Академия Придворных Манер и Высшего Служения находилась на утёсе, откуда открывался вид на чёрные воды фьорда и шпили замка фон Карш. Считалось, что лучшее учебное заведение королевства Эрлэнд готовит аристократок к блистательному будущему.

На практике оно готовило их к браку.

— Ты слышала? В наш класс переводится кто-то из Восточных топей.

— Говорят, её отец — глава рода фон Кроу. У них там свои законы, даже король не вмешивается… хотя, этот старик уже не во, что не вмешивается...

— Тише, она идёт.

Лилия вошла в класс с таким видом, будто шла на собственное отпевание. Чёрные волосы стянуты в тугую плотную косу, до пояса — ни единого живого локона. Темно-серое, почти траурное платье сидело плотно. Облегая небольшую грудь, рукава доходили, до косточек запястья не закрывали руки, воротник плотно прилегал к горлу прикрывая его полностью. На груди висел серебряный крест.

Девушка семнадцати лет, но слишком серьезная и хмурая для такого юного возраста. С кристально чистыми темно-синимы глазами, словно океан, в пасмурный день.

Не обратив внимания, на присутствующих, коих было не много. Всего восемь девушек, её возраста. Лилия села за деревянную резную парту у окна, выходящего на кладбище. Прозвенел колокол. И все поспешили занять свои места.

Никто не занял место рядом с ней.

Лилия подняла глаза и рассмотрела кабинет, в котором, ей предстояло учиться год.

Высокие окна в пол, затянутые тяжёлыми портьерами из тёмно-изумрудного бархата.

Стены были обшиты тёмным дубом до середины, выше — обои с едва заметным узором: переплетённые розы и ключи, символы знания и женственности. Перед доской весела надпись:

«Знание — не свет. Оно — меч. Им можно спасти… или убить».

Шесть ученических парт, выстроенных в три ряда, — каждая из светлого ореха, с медной табличкой и встроенным пеналом для перьев.

Впереди — кафедра учителя. Не высокая, но властная. На ней — толстый фолиант в кожаном переплёте, и песочные часы.

По углам — стеллажи с книгами.

У дальней стены — стеклянный шкаф с экспонатами: в банках с формалином, плавали непонятные субстанции, толи останки животных, толи части людей.

Воздух пах воском, старой бумагой.

— Добро пожаловать, — произнесла наставница. Даже не взглянув на Лилию.

Голос её не был громким. Он вползал в тишину, как тень — ровный, холодный, без малейшего оттенка приветствия. Она стояла у окна, спиной к свету, в строгом платье тёмно-зелёного бархата. На шее — тонкая цепочка с крошечным ключом.

Женщина была лет тридцати. Её тёмно-рыжие волосы, были собраны в тугой пучок у основания шеи — аккуратно и элегантно.

Она медленно обернулась.

Глаза — светло-карие. Брови — чуть приподняты, не от удивления, а от оценки. Губы — тонкие, сдержанно сжатые, будто привыкли к молчанию или к тому, чтобы произносить только необходимое.

— У нас сегодня новая ученица, — сказала она, наконец глядя на класс. — Лилия. Из рода фон Кроу.

Имя прозвучало не как представление — как проверка. Как будто она бросила его в воздух, чтобы посмотреть, как откликнется тишина.

— Будьте любезны, — добавила она, и в этих словах не было просьбы, был приказ.

Будьте любезны. Никто не был любезен. Как и не были любезны никогда.

Лилия знала, что одноклассницы будут шипеть. Она знала, что за её спиной передают слухи о том, как её отец якобы казнил бунтарей с четырех районов, ближе к восточному порту.

Неправда.

Он казнил, только с двух.

Она выпрямила спину и раскрыла учебник по этикету для невест.

Когда в семь лет узнаёшь, что твоя семья — не просто графский род, даже не просто древняя вампирская раса, а одна из трех самых опасных семей королевства. Которая имеет колоссальное влияние на жизни не только просто вампиров, а в целом на любое сословие. Перестаёшь удивляться, что никто не хочет с тобой сидеть. И привыкаешь, что мальчики подходят знакомится, ко всем кроме тебя. И хотя, в этом крыле и классе никаких мальчиков не было вовсе. Все же, академия в целом, воспитывала отпрысков из разных финансовых сословий.

Для Лилии, это был последний год обучения. До совершеннолетия. И также до замужества.

— Лилия, к тебе гости, — поспешила «обрадовать», преподаватель на перерыве. Она проводила девушку, в переговорную.

Голос отца по зеркальному омуту, звучал ровно, как всегда. Но Лилия уловила напряжение — едва заметную паузу между словами, которую никто, кроме неё, не расслышал бы. Она выросла в доме, где паузы означали либо смерть, либо сделку.

— Кто? — спросила она, стоя в большом кабинете, в котором, кроме зеркала, больше не было ничего, даже окна.

— Глава рода фон Карш. Со старшим сыном. Прибудут на закате.

Лилия закрыла глаза.

Дом фон Карш. Северное графство. Их земли простирались до самого Ледяного моря, а слухи ходили ещё дальше: говорили, что они не просто пьют кровь — они пьют души.

— Обсудим условия. Приведи себя в порядок.

Приведи себя в порядок. Отец никогда не говорил «я люблю тебя». Он говорил «приведи себя в порядок», и это означало, что её жизнь снова превратилась в жертву на алтаре договора.

Отец больше не сказал ни слова и в зеркальном омуте пропал его лик.

Лилия не считала себя красавицей. Но и страшной не считала тоже. Скорее девушка с изюминкой. Хотя в последнее время, после слов отца «Я продам тебя выгодно», она чувствовала себя вещью.

А хорошая вещь должна выглядеть презентабельно — особенно перед теми, кто будет её покупать.

Они встретились в районе южных степей. Где возвышалось само королевство Эрлэнд, и считалось нейтральной территорией, для обеих семей. В тайном крыле королевского замка. Где ни один из родов не мог претендовать на главенство. Именно в этом тайном крыле, проходили все важные совещания, и подписывались, самые важные договора.

Её отец на вид — мужчина лет сорока пяти. Сколько ему точно Лилия не знала. Высокий, с прямой спиной военного, широкоплечий, но не грубый — благородный.

Лицо — не суровое, но недоступное. Скулы чуть подчёркнуты, взгляд — спокойный, но проникающий, будто видит не только слова, но и мысли. Улыбается редко. Но когда улыбается — всё равно не веришь, что он искренен.

Волосы — тёмные, с едва заметной сединой у висков, аккуратно зачёсаны назад. Ни единого волоска не выбивается — как будто даже ветер при встрече с ним знает своё место.

Одет в смокинг тёмно-серого оттенка, без излишеств, но сидящий идеально — пошитый на заказ, как всё в его жизни.

Голос — низкий, ровный, без резких нот. Он не кричит. Он говорит — и мир слушает.

Лилия вошла первой. На ней было её любимое серое платье до пят, расшитое серебряными нитями — от бледного света они казались лунной дорожкой на воде. Слегка приоткрывало грудь, на которой лежал крест. Однако, шею прикрывал небольшой кокетливый воротничок с пуговкой по середине. Волосы распущены — но пряди у лица убраны, и забраны в серебряную заколку в виде, летучей мыши.

Глава рода Теодор фон Карш сидел во главе длинного чёрного стола.

Его лицо — сухое, бледное, как пергамент. Глаза — цвета потухшего угля, глубоко посажены. В чёрном костюме. Волосы — седые. Лицо — острое, с высокими скулами и тонкими губами, сжатыми в линию.

«Старик!» — ужаснулась Лилия, и тут же перевела взгляд на его сына.

Себастьян фон Карш.

Светлые волосы, падающие на лоб. Светлая кожа. Очки в тонкой серебряной оправе. Лёгкая улыбка. На вид лет — двадцать. Белая рубашка, бежевый жилет, никаких украшений. И клыки — Лилия заметила их, когда он улыбнулся, чуть шире, при виде её.

Девушка бесшумно и облегченно выдохнула.

Настоящий аристократ, — подумала Лилия. — Утончённый, спокойный, изящный, красивый.

Он шагнул к ней и взял её руку. Медленно. С хрустом белых перчаток — тонких, накрахмаленных.

— Рад познакомиться, Лилия из рода вон Кроу. Меня зовут Себастьян фон Карш. — Он наклонился и замер над её пальцами. Не поцеловал. Вдохнул запах. — Вы прекрасны… на вкус.

Лилия дернула руку, но он задержал на долю секунды, затем поднял взгляд серых глаз, из под очков, серьезный… он тут же смягчил его улыбкой.

— На мой вкус, — он улыбнулся шире, сверкнул острыми клыками, отстранился и добавил. — Я слышал о вас много хорошего.

Голос. Холодный. Почти ласковый. Как лёд, которым можно разрезать горло.

Лилия кивнула, стараясь не выдать дрожи. От парня веяло угрозой. И она признала, ошибку: «Слишком рано я выдохнула».

— Взаимно, — сказала она в слух. — Хотя, признаюсь, я о вас не слышала.

Он посмотрел на нее внимательно, словно пытался разглядеть, врет она или нет. Затем произнес:

— Надеюсь, вы составите своё мнение сами.

Переговоры длились до полуночи.

Отец Лилии и старый фон Карш говорили о поставках, границах, торговли. Слова скользили мимо Лилии. Она сидела, сложив руки на коленях, и делала вид, что слушает.

А Себастьян смотрел на неё.

Не отрываясь. Взгляд — спокойный, почти невесомый. И ничего не значащий.

Именно это пугало девушку больше всего.

Вампиры, которые смотрели на неё с жаждой, всегда выдавали себя. И те, кто смотрел с презрением — тем более. Но этот взгляд...Лили поймала, себя на мысли, что не может понять, о чем думает этот вампир.

— Предлагаю брак, — сказал наконец старый фон Карш. Голос — скрип несмазанных петель. — Наш сын и ваша дочь. В обмен — мир между нами на три поколения вперед.

Отец Лилии кивнул, даже не взглянув на неё.

— Согласен.

Фон Карш, кивнул сыну и тот поднялся, поправил очки и протянул Лилии руку.

— Тогда позвольте сопроводить вас на ужин, — сказал он. — Мы должны узнать друг друга лучше.

Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони. Нежно.

Она поднялась со стула, и пошла с ним.

Парень тихо — так, чтобы не слышали отцы — прошептал:

— Не бойтесь. Я кусаюсь не больнее, чем щенок, — его голос был шутлив, Себастьян, посмотрел на Лили и мягко улыбнулся.

Лилия подняла на него глаза.

— Я не боюсь собак, — ответила она так же тихо. — Я боюсь бешенства.

Себастьян замер на секунду. А потом рассмеялся, и в этом смехе не было маски.

— Мне кажется, — сказал он, наклоняясь к самому её уху, — мы поладим.

Ужин проходил в центральном зале. Стол ломился от яств — фаршированные перепела в собственной крови, рыба под соусом из сердец, тушёные овощи и десерт, похожий на застывший рубин. В центре стола стоял хрустальный кубок, полный ещё тёплой субстанции.

Лилия ковыряла вилкой в тарелке.

Себастьян ел с аппетитом, но странно: каждый кусок он подносил к губам медленно, с какой-то бережностью, словно боялся пораниться о собственную еду. И не притронулся к кубку.

— Вы не голодны? — спросил он.

— Я нервничаю, — честно ответила Лилия.

— Из-за меня?

— Из-за всей этой ситуации.

Он отложил вилку и посмотрел на неё так, как смотрят на забавную ошибку природы.

— Вы знаете, почему ваш отец и дед согласились? — спросил он. Голос — всё такой же холодный. Но в серых глазах — блеснула красная глубина.

— Потому-что я — вещь, которую можно обменять на сделке, — иронично сказала Лилия, и сразу осеклась.

Себастьян посмотрел на нее секунду, словно переваривая слова и покачал головой.

— Нет. Потому что за последние полгода на вас было три покушения. Ваш отец и дед не могут вас защитить — один слишком стар, а другой слишком слаб. А я — могу. — Он улыбнулся, и клыки блеснули. — И ещё… Вы не вещь Лилия.

Девушка подняла бровь.

— Кто?

— Моя невеста.

В этом слове не было нежности. Оно было холодным, как лёд Ледяного моря, и тяжёлым, как гильотина, опускающаяся на шею. Моя невеста. Значит — моя собственность.

— Вы кое-что забыли, — произнесла Лили тихо.

Он с вопросом посмотрел на неё, не сказав ни слова. Лилия продолжила:

— Ваша жертва, — констатировала девушка.

Парень ухмыльнулся.

— Вы не согласны, на такую участь? — спросил Себастьян, смотря в свою тарелку, с полуулыбкой.

Лилия сделала глоток вина из отдельного кубка. В голове крутилась одна мысль: «Будь ты проклят, чертов монстр!»

Но вслух произнесла:

— Согласна.

— Я знаю, — ответил Себастьян. И снова эта улыбка — острая, как клык, спрятанный в бархат.

Ночь окутала поместье тишиной, словно сама природа затаила дыхание. Лилия сидела у высокого окна своей комнаты. Поджав ноги, обхватив колени руками. Будто пытаясь укрыться от холода, который исходил не столько от ночного воздуха, сколько изнутри.

За стеклом, внизу, спал фьорд — чёрное зеркало, в котором дрожало отражение луны, как последний огонёк надежды в бескрайней тьме. Казалось, время остановилось. Мир замер, ожидая рассвета, который принесёт перемены — неотвратимые, пугающие, но уже неизбежные.

Завтра. Всё начнётся завтра.

Завтра она покинет эти стены, эти знакомые коридоры, где росла, прячась от чужих глаз, и отправится в графство фон Карш — в дом, где её уже ждут не как гостью, а как… невесту.

Она знала свою судьбу с детства.

Лилия — человек. В этом мире, где власть принадлежит тем, кто охотится в ночи, кто пьёт кровь и живёт веками, человеческая жизнь — редкость. А человеческая кровь — дар, способный вернуть даже воистину мёртвого к жизни. Она — источник силы, исцеления, почти божественной энергии для вампиров. И в этом — её проклятие.

Она ненавидела свою сущность, всем сердцем. Ненавидела слабость. Ненавидела трепет в груди, когда кто-то слишком пристально смотрел на её шею. Ненавидела страх, что стал частью её, как тень, которую невозможно отогнать.

Обеими руками, она взяла крест на груди — не просто украшение. Защита. Он скрывает её запах, её суть. Но слухи всё равно проникли сквозь стены, как холодный ветер.

Она в этом мире — слишком ценный приз.

Я проснулась от того, что кто-то смотрел на меня.

Это не было параноидальным ощущением — я выросла в доме, где за тобой действительно могли следить из каждой трещины в стене. Это было физическое давление на затылок, холодное, как пальцы мертвеца. Знакомое каждому, кто хоть раз оказывался в прицеле чьих-то глаз.

Я резко села на кровати.

— Доброй ночи, — сказал Себастьян, сидя в кресле у окна.

Лучи солнца слабо светили ему прямо в лицо, и в этом свете его кожа казалась мраморной — прекрасной и пугающе неподвижной. В руках у него был мой молитвенник. С серебряным крестом на обложке. Он вертел его с видом существа, которое держит в руках святыню и не знает — то ли поцеловать, то ли сжечь.

— Ты как здесь оказался? — я натянула одеяло до подбородка. Я помнила, что закрыла дверь. И задвинула засов. — Дверь была заперта.

— Балкон, — Себастьян кивнул в сторону окна, за которым чернела бездна. — Ты забыла закрыть его. … Я не удержался.

Я не забывала. Но, что-то подсказывало, что спорить с ним бесполезно.

— Зачем ты здесь?

Он положил молитвенник на столик и улыбнулся. Та же идеальная улыбка, что и вчера. В уголках его губ мелькнуло что-то острое.

— У меня есть хорошая новость и плохая. С какой начать?

— С плохой, — решила я поиграть с ним в эти игры.

— Плохая: из графства фон Штайль, украли человека.

— Что?!

— А хорошая, — Себастьян поднялся, поправил очки и направился к двери, — ты переезжаешь ко мне. Немедленно! Собирайся у тебя двадцать минут.

Он вышел.

Я осталась сидеть на кровати, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Чтоб ты сгнил в земле, по которой ходишь, Себастьян фон Карш, — прошептала я в пустоту.

Но внутри, где-то глубоко, под рёбрами, шевельнулся страх.

Лилия стояла перед зеркалом в своей комнате, сжимая в ладонях подол платья, которое успела надеть, обычное, серое, то в котором она посетила школу в первый день. Остальные вещи так и остались лежать на кровати — свёрнутые, но не убранные в чемодан.

— Госпожа, вас ждут внизу, — тихо сказала горничная и скрылась за дверью.

Лилия глубоко вздохнула и вышла.

В холле, у мраморной лестницы, стояли двое. Отец — прямой, холодный, с руками, сцепленными за спиной. И рядом с ним — Себастьян. Её новоиспечённый жених. Он смотрел на неё спокойно, почти равнодушно.

— Я не успела собраться, — сказала Лилия тихо, но в тишине холла её голос прозвучал отчётливо.

— Твои вещи привезут завтра, — ответил отец. Ни тени сожаления. Ни капли тепла. — Ступай.

Это прозвучало не как прощание, а как приказ. Лилия поджала губы и начала спускаться. Каждая ступенька отдавалась в груди глухим ударом.

Себастьян шагнул вперёд и молча подал ей руку. Она положила ладонь на его локоть — он оказался твёрдым, как камень. Они вышли во двор, и холодный утренний воздух ударил в лицо.

Во дворе её ждал сюрприз.

Две кареты. Обе запряжённые, обе с закрытыми дверцами, с кучерами на козлах.

— Зачем так много? — спросила Лилия, оборачиваясь к Себастьяну.

— Много не мало, — улыбнулся парень, затем кивнул слуге, и тот свистнул — пронзительно, по-свойски.

Из-за угла дома вылетел чёрный конь. Крупный, горячий, с развевающейся гривой. Себастьян, не спрашивая позволения, подхватил Лилию за талию и в одно движение поднял в седло.

Он посмотрел на её испуганное лицо, в глазах блеснула небольшая грусть, которую парень прикрыл улыбкой.

— Не бойся Лили. Я просто хочу, чтобы ты была рядом, — она не успела ничего ответить на такую фамильярность. До этого только один человек в семье называл ее так.

Себастьян запрыгнул на коня следом.

Она оказалась впереди него — слишком близко, слишком неожиданно.

— Что вы делаете?! — выдохнула девушка со страхом.

— Трогай, — бросил Себастьян кучеру первой кареты. Тот дёрнул вожжи. Карета покатилась вперёд. Вторая, словно по сигналу, двинулась в другую сторону.

А сам Себастьян развернул коня и поскакал в третьем направлении.

— Я кажется задала вопрос! — раздражённо крикнула Лилия, пытаясь удержать равновесие.

— Простите. Я торопился, — ответил он ей в самое ухо, перекрикивая ветер. — Две кареты нужны, чтобы сбить со следа.

— Кого?

— Того, кто может нас преследовать.

Себастьян вез меня через лес. Было видно одну из карет, которая неслась на проселочной дороге.

— А вот и они, — произнес молодой вампир рода Карш. От этих слов мне стало не по себе.

Он замедлил коня и затаился, карета пронеслась, а за ней мчались четверо всадников, с повязками на лице.

Себастьян развернул коня, и помчался в глубь леса. Всю дорогу он был сосредоточен. Я от страха затаилась словно маленькая мышь, которая знает, где-то совсем рядом бродит дикий кот.

Мы пересекли водную преграду, и уже через несколько минут, были возле замка.

Он спрыгнул, оставив меня на коне, подошел к стражнику.

— Кареты, вернулись?

— Никак нет, — ответил тот.

— Отправь людей к ним на встречу, — распорядился молодой граф.

Я подняла глаза и увидела, как был впечатляющий этот замок. Он совсем не походил на наше поместье. У меня перехватило дыхание.

Передо мной возвышалось величественное строение, будто сошедший со страниц древней сказки. Его остроконечные башни упирались в свинцовое небо, облитые лучами рассвета.

На фоне хмурых скал и тихого озера, отражающего каждую башню, как в зеркале, он выглядел неприступным и таинственным. Флаги на зубчатых стенах едва шевелились в вечернем ветру, а в узких окнах — казалось — мелькали тени прошлого.

Я смотрела, затаившись, чувствуя, как мурашки бегут по спине.

Себастьян увидел мой взгляд и улыбаясь произнес:

— Добро пожаловать домой, Лили.

Он назвал меня сокращенно по имени, уже второй раз. И делал это специально, судя по его виду. Но с его уст оно слетело так нежно, что я на секунду почувствовала, как загорелись мои щеки. И опять, я не нашла в себе силы ему ответить.

Собрание в замке фон Карш началось без главы рода.

В комнате пахло старыми книгами и пылью — густым, тёплым ароматом пергамента, пожелтевших страниц и клея, что с годами стал чуть сладковатым, как мёд в старом бочонке. От него мне стало тошно, но я не подала вида.

Сама комната была удивительно живой.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие окна с лёгкой дымкой на стекле, ложился на полосатый ковёр, выцветший от времени, но всё ещё хранящий узоры далёких стран. У стены — стеллажи до потолка, набитые книгами в кожаных переплётах, некоторые с золотыми буквами, другие — с потрёпанными корешками, будто их читали по сто раз.

На старинном письменном столе из тёмного дерева — чернильница с засохшим пером, развернутый блокнот с заметками на полях, а рядом — чашка с остывшим чаем, будто хозяин только что вышел и вот-вот вернётся.

На диване — плед, слегка сдвинутый, подушка с вмятиной. В камине — пепел.

Вместо древнего графа в кабинете сидели двое: пожилой мужчина, с лицом, похожим на дублёную кожу мертвеца, в черном камзоле. И молодой, со взглядом, который я определила, как «палач, любящий свою работу». Сильный и накаченный мужчина с каштановыми очень коротко стриженными волосами. Темно-синий костюм, на нем сидел, словно вот-вот треснет.

— Господин занят, — сказал пожилой, которого назвали Мордрек. — Он поручил нам провести это совещание.

Себастьян сел рядом со мной. Слишком близко. Его бедро касалось моего.

— Пропал юноша, — начал Мордрек без предисловий. — Равен фон Штайль. Двадцать лет. Сын главы дома Штайль. Как выяснилось, он человек.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Человек. Еще один.

— Его похитили? — спросила я.

— Неизвестно. Мог сбежать сам. Могли украсть. Мог отдать себя добровольно — такие случаи тоже бывают. — Мужчина посмотрел на меня тяжело, как смотрят на провинившуюся прислугу, которую уже приговорили. — Но теперь ты — потенциальная цель. Фон Штайль, могут заподозрить наши дома в этом. Что вполне себе логично. Если учесть, наши отношения на грани войны. Они могут захотеть тебя. Пусть информация о твоей человечности не известна всем, однако высшие сословия уже в курсе.

Я перевела взгляд на Себастьяна. Он сидел неподвижно, с лёгкой улыбкой на губах. Ни тени удивления или страха. Только красный огонь в глубине зрачков.

— Поэтому, — продолжил Мордрек, — ты будешь находиться при Себастьяне или при мне всё время. Без исключений.

— Это темница, — воскликнула я.

— Это защита, — поправил меня молодой мужчина. Его звали Корвин. Он не улыбался. — Не путай, смертная. Темница — это когда тебя сажают на цепь и кормят раз в неделю. А тебе предлагают общество наследника древнейшего рода. Ты должна быть благодарна!

Себастьян вдруг взял мою руку под деревянным столом. Его пальцы были холодными, как лёд, сковавший фьорд.

— Не бойся, — шепнул он. — Я справлюсь... с собой, — он улыбнулся мило, по доброму.

— Я не боюсь, — соврала я.

— Вот и хорошо, — он сжал мою ладонь чуть сильнее, и я почувствовала, как ноготь — острый, как лезвие — проводит по моей вене. — Потому что веселье только начинается.

После собрания Себастьян пригласил меня на завтрак.

Мы сели за стол в углу гостиной. Чёрные свечи, бархатные скатерти в цвет запёкшейся крови, слуги с лицами, похожими на восковые маски. Себастьян попросил принести напитки и еду.

— Теперь спрашивай, — сказал он, когда принесли напитки. — Ты же хочешь узнать о Равене. Он же тоже человек. Какая неожиданность, — протянул Себастьян.

И я поняла, он знал.

— Так что спрашивай. Я не кусаюсь. Сегодня.

Я сделала глоток. Напиток оказался горьким — полынь и роза.

— Кто он?

— Равен фон Штайль. Я встречал его два года назад на балу Мёртвых Роз. Тихий, застенчивый и очень пугливый парень. — Себастьян задумался. — Почти не с кем не разговаривал, кроме… преподавателя из Академии Придворных Манер и Высшего Служения.

— Это там, где сейчас учусь я?! — сорвалось у меня с уст, и я тут же об этом пожалела.

— Знаю, — ответил Себастьян.

Я чуть не поперхнулась напитком.

Откуда?!

Мы познакомились вчера, только вчера он стал моим женихом. От этого парня, у меня холодели руки. Сказать, что мой парень оказался, жутким, не сказать ничего.

— А с кем он говорил? Что это был за преподаватель?

Себастьян поставил бокал и посмотрел мне прямо в глаза. Без улыбки.

— Серафима де Реннар.

Я молчала, переваривая информацию. Каждое слово впивалось в кожу, как серебряный гвоздь.

— Промолчишь, не скажешь? — ухмыляясь, Себастьян наклонил голову на бок и с любопытством смотря мне в лицо.

И я поняла он и это уже знает. Знает, что это мой преподаватель. Та самая женщина, с рыжими волосами и строгим взглядом. Я сглотнула.

— И поэтому ты будешь всё время рядом? Ты подозреваешь её?

— Не хочу, чтобы к тебе кто-то даже приближался, — поправил Себастьян. Его голос стал тихим, почти ласковым — тем страшным шёпотом, который предшествует убийству. — Я не позволю. Никто не вдохнёт твой запах. Потому-что если вдохнут — я вырву им лёгкие.

— Почему ты так заботишься обо мне? — спросила я. — Мы знакомы меньше суток.

Он улыбнулся — той самой сломанной улыбкой, в которой было что-то голодное и одновременно раненое.

— Потому что ты — моя. А своё я не отдаю никому. Даже смерти.

Разговор прервал звон колокольчика.

Себастьян извинился и вышел. Я осталась сидеть одна, глядя на танцующее пламя чёрной свечи.

Он следит за мной, и знает, про меня вероятно если не все, то многое. А я не знаю о нем ничего. Кроме того, что он безумен и опасен.

Почему я вообще здесь, с ним?

Почему я не сбежала?

Потому-что бежать некуда. И одной быть опасно.

Если меня поймают вампиры, они превратят меня в донора, а жизнь в ад. Ко всему прочему, от человека вероятнее родится еще один человек. Поэтому я знала, если меня похитят, то уж лучше смерть!

Себастьян вернулся через пять минут. Он выглядел спокойным, но я заметила, как побелели его костяшки — до синевы, до цвета мрамора.

— Плохие новости? — спросила я.

— Нашли вампиров рода Штайль. Воистину мёртвыми.

Я почувствовала, как комната качнулась. Свечи моргнули.

Воистину мертвыми, для вампиров, значило, как быть мертвыми для людей. Окончательно и бесповоротно. И убить ух могло, только оружие с серебром.

— Их убили?

— Да. — Себастьян сел на своё место. Взял мой кубок, отпил, поморщился. — Это те, кого послали на поиски Равена… и те, кто гнался за нами в лесу.

— И что теперь?

— Теперь мы будем очень осторожны. И ты будешь рядом. Всегда.

Он взял мою руку.

Его пальцы были холодными.

Вампиры рода Штайль, их глава, он вероятно решил, что к смерти его слуг причастен род Карш. «Жадный род, решил забрать двух людей сразу», — я легко могла представить мысли главы дома Штайль. Да, именно так… Пока они не получат парня назад, они будут охотиться за мной. В ушах, загудело… голова закружилась… сердце застучало… в зобу сперло.

Себастьян вдохнул воздух, и произнес:

— Ну, что ты делаешь со мной Лили, ты такая милая, когда боишься. А еще твой страх, он так сладко пахнет…

Я с силой выдернула руку

— Извращенец!

Себастьян проводил меня в школу, а после урока пришёл в мой класс.

Я сидела на своём обычном месте. Мои одноклассницы не обращали на меня никакого внимания. Но когда в дверях появился высокий силуэт в бордовом костюме, весь класс замер. Даже наставница Серафима де Ренар.

— Ты кто? — спросила учительница, чьи круглые зрачки на миг стали вертикальными и сузились.

— Себастьян фон Карш, — он вежливо поклонился, и в этом поклоне было что-то опасное. — Жених Лилии. Я пришёл проводить её до следующего урока.

Класс зашелестел. Кто-то хихикнул — нервно. Кто-то уставился на меня с новым, незнакомым выражением. Кажется, с завистью. Или с ужасом. В этом мире они часто были одним и тем же.

Я почувствовала себя реликвией на алтаре.

— Мы не на том этапе отношений, чтобы ты меня провожал, — прошипела я, когда мы вышли в коридор.

— А на каком мы этапе Лили? — поинтересовался Себастьян, поправляя очки. Из-под стекла блеснули серые глаза.

— На этапе «я ещё не решила, не заколоть ли тебя серебряным колом во сне».

— О, — он улыбнулся, и клыки блеснули под лучами солнца. — Это мой любимый этап. Предвкушение.

Мы прошли мимо расписания уроков, и я заметила, что Себастьян знает, куда идти. Лучше, чем я. Он сворачивал в нужные коридоры за секунду до того, как я соображала.

— Ты запомнил расположение кабинетов? — спросила я.

— Я запомнил всё, что касается тебя, — ответил он. — Твой пульс. Твой запах. Твой распорядок. Я даже знаю, в какой позе ты спишь.

— Жуть! — вырвалось у меня, Себастьян ничего не ответил, только улыбнулся глазами.

Вот «гаденышь», у него есть тридцать три улыбки на все случаи жизни. Интересно, это его защитная реакция?

Я решила не уточнять, сколько ещё жутких тараканов есть у него в голове.

Мои мысли прервал стук. По глухому коридору, я услышала, как раздались удары каблуков. Повернув голову в сторону шума, я успела заметить, краем глаз как Себастьян напрягся.

Повернув голову, я увидела, как по коридору шла девушка. Высокая, стройная. Тёмно- каштановые волосы, короткие. Каре чуть ниже уха. Челка заколота заколкой, в виде серебряных клыков вампира. Очки почти как у Себастьяна, только больше и круглее. На ней было надето темно- синее платье последней моды. Все закрыто, от шеи до пят. Девушка была невероятно красива.

Я обратила внимание, как Себастьян сглотнул, при виде нее, его кадык дёрнулся. И в совокупности с его взглядом, я поняла он, испытывает интерес, к этой девушке.

Что-то больно жгнуло меня в груди.

Все-же мы с ним вступаем в брак, не по любви, а по контракту.

И Себастьяну могут нравится и другие девушки.

Но все же.

У меня зародилось жгучее желание ударить его по лицу. Я закусила губу и отвернулась. К доске с расписанием. Делая безразличный вид, к объекту интереса моего жениха.

Меня коснулся еле слышный, но очень приятный аромат ландыша. Девушка прошла мимо. Боковым зрением я обратила внимание, на её грустное выражение лица.

Голубые глаза, смотрели в пол, вид был скованный и робкий.

Себастьян также незаметно проводил девушку взглядом.

— Мне пора на урок, — коротко бросила Лилия, и развернувшись поспешала в кабинет.

Парень положил руки в карманы и посмотрел ей в след. Его лицо не выражало никаких эмоций. Из одного кармана он достал маленькое зеркало, по предмету пошла рябь. В отражении появилось лицо старика Мордака.

Последний урок подошел к концу, я вышла в коридор. В нежелании сегодня видеть его и его чертову улыбку.

Однако, моё желание исполнилось. В коридоре меня встретил Мордак, пожилой слуга дома Карш.

— Господин велел мне сопровождать вас сегодня. Себастьян занят.

Пожилой вампир внешне вызывал уважение. Опрятен, в костюме, цвета мокрого асфальта. Добрая улыбка. Прищур хоть и помутневших, но очень мудрых глаз.

— Мы поедем в город, — сказал он. — Вам нужен новый гардероб. Ваш старый вам мал. Молодой господин заметил.

— Откуда он…?

Я вздохнула и почувствовала, как платье сжало ребра.

Мордрек не ответил на мой вопрос, он улыбнулся чуть шире и протянул мне плащ. — Одевайтесь госпожа, карета уже ждет.

Я вздохнула и накинула его. Серебряная нить внутри капюшона холодила затылок.

В карете было тихо. Только стук копыт по брусчатке да шелест дождя, царапающего стёкла, как будто кто-то пытается заглянуть внутрь. Королевство Эрлэнд проплывало за окном — серое, мокрое, мрачное. Небо нависало низко, тучи висели, будто пропитанные горем. Дома смотрели тусклыми окнами-глазницами, улицы извивались, как старые шрамы. Это был город, где у каждого камня — зубы. Где тени не просто следуют за тобой, а запоминают твои шаги, и в момент, когда ты наиболее уязвим, наносят свою удар.

Я сжала плащ сильнее.

«А сможет ли настолько старый слуга меня защитить?» — мелькнула мысль. По его виду защита нужна ему самому.

А за окном, в тумане, кто-то — или что-то — медленно обернулось и тут же исчезло, лик рассмотреть я не успела. Вздрогнув, я быстро и закрыла штору. И обратилась к моему новому телохранителю.

— Вы давно знаете Себастьяна? — спросила я, не из интереса, скорее, чтобы нарушить тишину.

— С тех пор, как он появился в графстве, — ответил Мордрек. — Это было… давно. Он был… совсем юным. Озлобленным… трудным подростком.

— В каком смысле?

Старик помолчал. Потом сказал:

— Он разорвал двадцать вампиров, когда ему было двенадцать. Включая одного старейшину.

Я замерла.

— За что?

— За то, что они казнили его родителей, — Мордрек покосился на меня. — Он не рассказывает подробностей. Но после того случая глава рода смог замять это дело. Он ведь его дядя. И Себастьян оказался у нашего господина.

Слова слуги вышли спутанные, словно вырванные частями из контекста. Я ничего не поняла, но очень заинтересовалась.

— Глава дома не его отец?

— Нет. Госпожа, он названный сын господина. Поскольку у главы нет приемников. Себастьяна забрали в семью фон Карш в обмен на… его силу. — Мордрек говорил ровно, без эмоций, как читал некролог. — Себастьян стал членом нашего дома не по рождению. По крови. И по долгу. По чужой вине.

Отец Себастьяна из рода древнего, но ныне забытого рода фон Рей. Мать из не менее древнего, но значительно менее знатного, на то время, рода фон Карш. Как и его дядя, нынешний глава графства Карш.

Графство, в котором вам предстоит стать хозяйкой, раньше принадлежало роду фон Рей.

Однако, королевские вампиры рода Эрлэнд с южным степей, обвинили семью Рей, в измене. И казнили их. Графство передали наследнику фон Карш. Себастьян пропал.

И до нас дошли уже слухи о том, что почти весь знатный род Эрлэнд, за исключением старого короля, перебил наследник рода Рей. И это в двенадцать-то лет! Мальчишка обладает невероятной силой. Наш граф нашел его и усыновил.

— А как такое возможно?

— Где-то убыло, — кивнул Мордак на меня, затем поднял брови и внимательно посмотрел в глаза, — где-то прибыло.

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Вы родились человеком. Слабейшее существо в нашем мире… почитай еда. Не ваш крест на шее… и вы бы были не больше чем жертва для хищника.

А он наоборот, один их сильнейших. Если не самый сильный. Потому, ваш дед и согласился отдать вас в невесты Себастьяну, — Мордак усмехнулся.

— Потому его глава и сделал названным сыном. Нынешний глава рода Карш, ни из добряков. Парень был воспитан в строгости, жесткости… жёсткости… — добрые глаза старика погрустнели. И я увидела, а них-то, что он не хотел вспоминать. Боль.

— Парень выживал, — продолжил Мордрек. — По-своему. Вы не представляете, сколько ему пришлось пережить, чтобы научиться улыбаться.

И тут меня осенило.

— Мордак, вы слуга рода фон Рей?

Старик улыбнулся, но не ответил.

Ну, конечно, он его слуга. Поэтому Себастьян доверил меня ему.

Разговор был закончен. Я смотрела в окно, но ничего не видела перед собой. Мои мысли занял Себастьян. Я узнала его лучше. Узнала, с другой стороны. Он не выбирал эту жизнь. Как и я он старается выжить. Я хотела его ненавидеть. Но теперь я не уверена, что имею на это право.

Мы подъехали к месту. Я вышла из кареты.

Улица, утопающая в вечерних сумерках, вела к узкой арке, почти незаметной между двумя старинными домами. За ней — тихий дворик с булыжной мостовой, покрытой мхом, и в самом углу — маленькая лавка с вывеской из чёрного дерева: «Тени и бархат». Слова были вырезаны тонким шрифтом, напоминающим старинные рукописи, а по краям извивались узоры в виде лилий и вьюна, будто выросшие сами собой.

Внутри — полумрак, нарушаемый лишь мерцанием свечей в подсвечниках из чёрной кованой стали. Воздух пах ладаном и ванилью. По стенам висели платья: длинные, с кружевными рукавами и глубокими вырезами, ткани — бархат, атлас, тончайший креп-шифон. Чёрные, бордовые, тёмно-фиолетовые, с серебряной вышивкой в виде паутин, крестов, роз и полумесяцев.

На витринах — аксессуары: кожаные корсеты с металлическими шнуровками, перчатки до локтя, чокеры с подвесками в форме капель крови или ворон. На полках — флаконы с духами с названиями вроде «Поцелуй вампира», «Ночь в аббатстве», «Слёзы благородной дамы».

В углу — старинное зеркало в резной раме, обрамлённой чёрным плюшем.

Вещи мы купили быстро, одно чёрное платье — для светских приёмов и выходов в общество, и второе — сдержанно-серое, с лаконичным кроем, идеальное для академии и будней. Простое, но изящное. Мне приглянулся гребень. Чёрный, с серебряными зубьями. Я потянулась за ним, моей руки коснулась рука девушки. И тут же отстранилась.

— Простите! — пискнула та. И я увидела перед собой девушку из академии, которая приглянулась моему жениху.

— Ты там скоро? — раздался знакомый голос. Я обернулась и увидела наставницу Серафиму де Ренар. Та, стояла выбирая ткани.

— Да, уже иду, — обращаясь к наставнице. Затем опять ко мне — Простите.

Девушка слегка поклонилась и быстро удалилась. Серафима меня не заметила. А вот мне показалось, это каким-то странным. Нереалистичным. К тому же Себастьян подозревал де Ренар, в похищении человека.

В общем, я решала тихонько проследовать за ними.

— Госпожа вы куда? — спросил слуга.

— Хочу проследить за ними, — выдохнула я.

Мордрек напрягся. Его кожа стала ещё бледнее, если такое возможно.

— Для чего?

— Думаю, они могут быть связаны с похищением человека.

Он из запазухи, быстро достал зеркальный омут и вызвал Себастьяна.

Я посмотрела на него с укором. Девушки стояли у тканей о чем-то переговариваясь.

— Мордак, неужели моя невеста соскучилась по мне? — услышала я игривый голос Себастьяна.

— Госпожа, решила проследить, за возможными похитителями человека, — с волнением отозвался слуга.

Я закатила глаза.

Из омута, раздался другой голос, который выл от боли. Затем заздались удары. И наконец снова голос Себастьяна.

— Передай ей зеркальце.

В омуте появился Себастьян, он был в белой рубашке заляпанный кровью. Без очков.

Его вид вызвал волнение, но краем глаза я увидела, как девушки стали удаляться.

— Я следую за Серафимой, — сказала я.

— Лилия, нет!

Девушки вышли, и я вышла за ними.

Помещение куда они направились было рядом.

— Называется… — я пригляделась, — «Серый клык».

— Жди меня, — сказал Себастьян. — Я буду через десять минут. И ничего не делай.

— Я тихонько, — я пряталась по углам. — Вдруг пропустим что-то важное.

— Лили!

Я сунула в руку Мордаку зеркало, прервав Себастьяна.

— Госпожа!

Но я уже шла. Азарт захватил.

Ветер трепал волосы, когда я шла к бару, чувствуя, как внутри поднимается холодная решимость. Мордак направился за мной.

Внутри бара висел тяжёлый воздух — смесь табачного дыма, свежей мяты и едва уловимой, но неотступной горечи крови.

Пространство тонуло в полумраке: свет едва сочился сквозь тусклые абажуры и узкие прорези между шторами.

Барная стойка, чёрная, как смола, тянулась вдоль стены, а за ней — ряды тёмных столиков, будто расставленные по военной линейке.

Посередине — диваны с высокими спинками, выстроенные спиной к спине, будто создавая островки тайных разговоров и запретных признаний. Сидя в одном, можно было чувствовать дыхание незнакомца за спиной — близко, но недостижимо. Я прошла мимо охранников, увидев рыжую и темную голову.

— Сядь у бара, на всякий случай. Я подберусь ближе, — слуга не стал спорить.

Я села на диван близко к выходу. Спиной к девушкам, чтобы было лучше слышно. Подобрав подал, я взяла меню и сделала вид, что читаю.

Женщина и девушка сидели в компании трёх мужчин.

— …документы, и человек ваш, — говорила Серафима.

— Вы убили вампиров дома Штейль? — спросил один из мужчин.

— Да. Они напали на наш след — Серафима затянулась сигаретой, и дым пополз к потолку. — Нам нужно покинуть, это королевство. Навсегда.

— Человек в обмен на спокойную жизнь, у вас есть, то, что нужно нам, а у нас то, что нужно вам? — спросила Серафима с вызовом в глазах.

Мужик грязно облизнулся, а затем протянул руку и взял ученицу за подбородок:

— А, если мы захотим еще кое-что?

Но, в этот момент, в его руку с мертвой хваткой, вцепилась, Серафима. И мужика перекосило от боли.

— Господа. Не наглейте, — улыбнулась она и её клыки сверкнули в полумраке.

Мужчины напряглись, но отступили.

Я почувствовала, как внутри закипает гнев. Холодный, чистый, как лёд фьорда.

Себастьян был прав. Она, наставница украла человека. Она — причина.

Она втянула меня в эту историю. И теперь спокойно собирается сбежать, оставив других разгребать. Других — умирать.

— Лилия.

Я вздрогнула. Себастьян напротив, бесшумный, как сама смерть.

— Ты что здесь делаешь? — прошептала я.

— Пришёл за тобой. — Он посмотрел мне за спинку.

— Тут опасно!

— Она замешена! Серафима украла человека.

Себастьян кивнул, поправил очки и — улыбнулся.

Затем он закрыл мне рот ладонью и ловко подхватив за талию и понес на выход из бара, как вещь.

Вытащив меня на улицу, он не остановился, несмотря на то, что я вырывалась. Себастьян донес меня до кареты и запихнул в нее. И запрыгнул следом.

— Какого черта Себастьян, что ты делаешь?!

Мокрые пряди волос упали парню на лоб, он снял запотевшие очки и протер их.

— Лилия, больше никогда не смей уходить, без моего разрешения.

— Но…

Он смотрел на меня, и я увидела, что в первый раз на его лице не было улыбки.

Он злится.

Себастьян отвернулся.

Мне стало не по себе. Я в первый раз почувствовала горечь во рту. Не просто описание состояния, нет. Вполне реальное ощущение. Внутри меня бушевала злость и обида и в тоже время печаль и грусть. Из какого состояния начать общение я так и не решила в этот вечер.

Мы ехали в тишине до самого графства фон Карш.

Лилия проснулась от того, что кто-то гладил её по голове.

Это было неправильно. Не потому что прикосновение было грубым — наоборот, слишком нежным. Слишком осторожным. Словно кто-то пытался погладить дикую кошку, боясь, что она проснётся и укусит.

Она открыла глаза.

Никого не было.

В дверь постучали.

— Входите.

В дверь вошел Себастьян.

— Доброе утро, — сказал он, он держал поднос с завтраком.

Лилия медленно села. Глаза слипались, в голове было пусто, но одно чувство перекрывало всё остальное.

Бешенство.

— Зачем ты здесь… — начала она.

— Я, — кивнул он.

— …ты в моей комнате. В пять утра.

— В половине пятого, — поправил он. — Я пришёл в четыре, но ты спала так крепко, что я не решился тебя будить.

Лили посмотрела на тумбочку. Там лежал серебряный кинжал, который она приготовила на всякий случай. Если люди Штайль доберутся до неё.

Себастьян проследил за её взглядом.

— Это для меня? — спросил он с искренним любопытством.

— Для тебя, — соврала девушка. — Зачем ты здесь? — повторила она вопрос.

Он задумался. Серьёзно. Словно она спросила его о чём-то глубоко философском.

— Думаю, между нами произошло недопонимание — сказал он наконец и поставил поднос на столик.

— Да не ужели! А я-то как раз все поняла, когда ты меня словно мешок нес по улице, — Лилия сложила руки на груди и нахмурилась.

— Ты просто человек, Лили…

Себастьян не успел договорить.

Девушка сжала кулаки и зубы.

Следующие десять секунд были наполнены движениями, которые сложно было назвать грациозными. Она попыталась ударить его кинжалом, Себастьян лениво перехватил руку, потом — локтем, он увернулся, потом — просто головой, он поймал её за затылок и мягко усадил обратно на кровать. Держа её руки, он сел, обнимая её на кровати сзади.

— Успокоилась? — спросил он.

— Нет, — прошипела Лилия, тяжело дыша.

— Тогда я подожду.

Он устроился поудобнее, крепко держа её руки, с выражением лица терпеливого учителя, который ждёт, пока первоклассник перестанет истереть.

— Не смей Себастьян, больше никогда не смей, считать меня слабым человеком! Я и так устала бояться. Устала от того, что у меня никогда нет выбора, что мне делать, когда и с кем! Я и сама устала считать слабой себя…

Лилия ненавидела его. Искренне. Глубоко. Всем сердцем.

— Милая Лилия, я же сказал, между нами произошло недопонимание.

— Что?! — скорчила она мину.

— Я хотел сказать, что ты человек Лили, и тебе нужно оружие, — улыбнулся Себастьян. Эта улыбка была почти безобидной.

— О каком оружии идет речь?

— Ооо, этом мой предсвадебный сюрприз. После академии можно будет потренироваться.

Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

— Договоримся? Ты не входишь в мою комнату без спроса, я не пытаюсь тебя убить, из этого же оружия.

— Если постучусь — войду, — Себастьян встал. — Ещё я хотел убедиться, что ты в порядке. Твой родственник волнуется.

— Мои родственник? — Лилия нахмурилась.

— Тот парень, — Себастьян направился к двери, но на пороге остановился. — Он приезжал сегодня ночью. Я сказал, что ты спишь.

Лили призадумалась, затем её осенило.

— Ты разговаривал с Августом? — девушка почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Да, вроде так он представился. Хороший парень. — Себастьян обернулся. В его глазах не было ничего, кроме спокойного любопытства. — Он, кажется, очень за тебя волнуется.

Себастьян вышел и захлопнул дверь.

Лилия осталась сидеть на кровати, сжимая в руках подушку, и думала о том, что сегодня будет очень длинный день.

Август ждал её у входа в академию.

Он стоял у ворот, прислонившись спиной к чугунной решётке. На нём был длинный сюртук из чёрного бархата, с высоким воротником и тонкой серебряной вышивкой по краю лацканов. Под ним — белоснежная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывая бледную, почти мраморную шею. Чёрные брюки из тонкого сукна облегали стройные ноги, а на ногах — полусапоги из тёмной кожи, отполированные до зеркального блеска.

Волосы, длинные, густые и тяжёлые, как траурный шелк, ниспадали по плечам, касаясь воротника, а одна прядь упрямо падала на лоб, скользя по брови. В ухе — маленький серебряный крест.

Когда он увидел Лилию, в черных глазах, появился блеск. Его лицо осветилось улыбкой.

Такой настоящей, что у девушки защемило в груди.

— Лили, — он быстро подошёл к ней. — Ты в порядке?

— В полном порядке, — солгала она.

Они не виделись несколько месяцев. Дед и брат уехали по срочным делам до её помолвки.

Август был её старшим братом. Любимым сыном отца. Для него он не жалел ничего. Ни внимания, ни денег. Лилии порой даже казалось, что именно Август уговаривает отца, дать той хоть капельку тепла и заботы.

В графстве фон Кроу, Август был для Лили тенью. Охраной. Другом.

— Дедушка просил передать, — Август протянул ей небольшой конверт.

В конверте лежала фотография. Старая, выцветшая по краям. Двое мужчин в чёрных костюмах стояли на фоне старинного особняка.

— Кто это? — спросила девушка.

— Не узнала? Наш дед и глава дома Штайль, — Август указал пальцем на двух мужчин в центре.

— Они знакомы?

— Они были… партнёрами. Давно. До того, как всё пошло не так.

Лили спрятала фотографию в карман.

— Август, — сказала она тихо. — Ты ночью говорил с Себастьяном?

Он кивнул.

— И что он тебе сказал?

— Сказал, что ты спишь, — Август помолчал. — И что если я хочу тебя видеть, мне стоит приходить в более приличное время.

Лили закрыла глаза.

— Он не причинял тебе боли? — спросила она.

— Нет, — Август посмотрел на свои руки. — Но он странный. Я не знаю, как это объяснить. Он смотрит так, будто… ищет, где ударить. Но при этом говорит вежливо. Как робот, который учится быть человеком.

— Он и есть робот, — буркнула Лилия. — Сломанный.

— Ты его боишься?

Вопрос застал её врасплох.

— Нет, — ответила она после паузы. — Но, кажется, должна бы.

Август кивнул. Что-то промелькнуло в его глазах — беспокойство, граничащее с тревогой.

— Дед просил тебя кое о чём, — сказал он. — Он хочет, чтобы ты приехала к нему на выходных. С ним. С Себастьяном.

— Зачем?

— Хочет посмотреть на него вблизи. — Август покачал головой. — Говорит, что доверять на слово — не в его стиле.

Лилия вздохнула.

— Я поговорю с Себастьяном.

— Он согласится?

— Он согласится на всё, что позволит ему быть ближе ко мне. — Лили горько усмехнулась. — Это самая жуткая его черта.

Уроки тянулись бесконечно.

Лили сидела на своём месте у окна и пыталась слушать наставницу, но мысли возвращались к вчерашнему вечеру. Когда она слышала разговор Серафимы. Но Себастьян, так и не дал его дослушать до конца.

Так же мысли кружились вокруг её брата, и той фотографии которую ей передал дед.

Себастьян, сегодня за место себя оставил Мордека, который дремал в коридоре.

На перемене к ней подошла одноклассница — та, которая обычно делала вид, что Лилии не существует.

— Лилия, — девушка теребила край юбки, не поднимая глаз. — Тот парень, который сегодня утром был у ворот... кто он?

Лили вытаращилась на неё.

Девушка была в светло-голубом платье с распущенными пшеничными волосами и темно-зелеными глазами. Не высокого роста. Похожая на ангелочка.

— Он... мой брат.

— Понятно, — одноклассница выдохнула. — А тот, другой? Который ходит с тобой? В очках?

— Жених, — сказала Лили.

— Они оба, выглядят… — Девушка покраснела. — Такие... опасные.

Лилия хотела сказать, что опасность — не то, к чему стоит стремиться. Что оба этих парня способны на вещи, от которых у нормального человека или вампира, волосы встанут дыбом.

Но вместо этого она пожала плечами.

— Привыкаешь.

Одноклассница ушла, оставив Лилию наедине с её мыслями. Коридор опустел, и тишина стала тягучей, как мёд.

Края уха коснулся знакомый стук каблуков — ровный, уверенный. Лилия повернула голову и снова увидела ту девушку, которая была в баре с наставницей. Та, словно тень, скользнула к Серафиме, и они обе, не проронив ни слова, двинулись по коридору. Слишком быстро. Слишком слаженно.

Лилия перевела взгляд на Мордека. Тот спал стоя, бессовестно облокотившись о колонну. Голова чуть набок, дыхание спокойное — ему бы хоть бы что.

«Ну и пусть», — подумала Лилия и двинулась вслед за удаляющимися фигурами. Шаг бесшумный, взгляд будто рассеянный. Внутри, однако, всё звенело от напряжения.

«Никто меня не заподозрит. Даже если увидят — что с того? Я обычная студентка. Заблудилась среди кабинетов. Или специально пошла за наставницей, чтобы спросить что-то важное. А вот со слугой мы сразу бросились бы в глаза».

Женщины зашли в кабинет. Дверь за ними мягко щёлкнула, но не закрылась до конца — осталась едва заметная щель, тёмная, как зрачок.

Лилия подкралась вплотную. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Она осторожно коснулась двери кончиками пальцев и приоткрыла её чуть шире — ровно настолько, чтобы впустить взгляд.

Изнутри не доносилось ни голосов, ни шёпота. Только странное, едва уловимое шуршание ткани — шёлк терся о шёлк, кружево цеплялось за кружево. Дыхание. Прерывистое.

Лилия заглянула одним глазком в щель — и мир вокруг перестал существовать.

Наставница Серафима и та девушка целовались.

Это был не тот неловкий школьный поцелуй в щёчку и не быстрый «чмок» украдкой. Нет. Это было нечто иное — взрослое, жадное, красивое в своей запретной нежности.

Серафима, всегда такая строгая и неприступная, сейчас стояла, запрокинув голову, и её длинные пальцы тонули в волосах студентки, перебирая пряди, словно чётки. Студентка же — та самая тихая девушка с печальными глазами — прижималась к наставнице всем телом, будто боялась, что та исчезнет. Их губы встречались медленно, но стоило им сомкнуться — и поцелуй взрывался страстью. Нижние губы чуть прикусывали, головы наклонялись то в одну, то в другую сторону, дыхание смешивалось, и в этом смешении рождалась такая интимная, такая хрупкая магия, что у Лилии перехватило дух.

Ресницы обеих были опущены. Щёки пылали. А в воздухе между ними будто искрило — так пахло терпкими духами, нагретой кожей и чем-то сладким, томным, запретным.

Лилия смотрела, затаив дыхание, но тело предало её. Нога затекла, ладонь скользнула по гладкой двери — та подалась вперёд с сухим скрипом. Равновесие лопнуло, как мыльный пузырь.

Толчок — и Лилия влетела в кабинет, запутавшись в собственных ногах. Она упала прямо к ногам ошеломлённых женщин, больно ударившись коленями о каменный пол, и замерла, глядя снизу вверх на две пары расширенных, полных ужаса и страха глаз.

— Простите… я не видела… как вы целуетесь, — выдохнула Лилия и тут же осеклась, поняв, как глупо это прозвучало.

Она медленно поднялась с колен, чувствуя, как каменный пол больно отдаёт в кости. Ладони горели от трения — при падении она успела выставить руки вперёд.

Женщины молчали.

Тишина была тяжёлой, как свинцовое одеяло. Лилия ощутила, как воздух в кабинете стал густым и липким, а взгляды, направленные на неё, — ледяными.

— Извините… п-ро… продолжайте, — голос девушки дрогнул и зазвенел, словно тонкое стекло на грани трещины. Она развернулась к выходу, чтобы уйти, сделать вид, что ничего не случилось, забыть этот кошмар и провалиться сквозь землю.

Но уйти не смогла.

Пальцы ног ещё не коснулись порога, как шею обожгло холодом. А следом — давление. Резкое, точное, неумолимое.

Чужие пальцы сомкнулись на её горле. Пять стальных прутьев, на концах которых — острые, как бритвы, когти. Они не впились в кожу — пока лишь угрожающе замерли в миллиметре, обещая боль при любом неверном движении.

— Серафима! Стой! — крик девушки прозвучал резко, грубо и бархатисто. Это был не приказ — это была мольба.

Наставница держала Лилию за шею.

Крепко. Грубо. Так держат за шкирку нашкодившего котёнка — или волчонка, случайно забредшего на чужую территорию.

Серафима оскалилась. Зубы обнажились в звериной усмешке, губы растянулись в неприятной, почти безумной улыбке. Она напоминала сейчас бездомную псину — дикую, загнанную в угол и готовую рвать любого, кто приблизится. Глаза её сузились, ноздри раздувались, вдыхая запах чужого страха.

— Она следит за нами. — Голос Серафимы звучал низко, с хрипотцой, как наждак. — Я видела её в баре. И её чёртова женишка. Он не просто так тут трётся.

Она говорила это той девушке — своей любовнице, своей сообщнице, — но ледяной взгляд не отрывался от Лилии. Словно та была мышью, которую поймали, но ещё не убили.

— Ведь так? — спросила Серафима, медленно, почти ласково. А затем сжала пальцы сильнее.

Горло Лилии стиснуло железным обручем. Воздух перестал поступать — сначала маленькими глотками, потом и вовсе. В ушах зашумело, перед глазами заплясали чёрные точки. Она попыталась сделать вдох, но вместо воздуха в лёгкие ворвалась только паника — холодная, липкая, всепоглощающая.

Она убьёт меня, — пронеслось в голове. — Прямо здесь. Никто не узнает.

— Серафима, нет! — голос «девушки» вдруг стал низким, грудным, совсем не женским. В нём звучала не просьба — приказ, подкреплённый чем-то большим, чем просто страх за случайную студентку.

Она — подошла вплотную к задыхающейся Лилии и осторожно, почти нежно, взялась за крест, висевший у той на шее. Пальцы дрожали — едва заметно, но Лилия, задыхаясь, почувствовала эту вибрацию на своей ключице.

— Ты тоже человек? — спросил этот странный, двойственный голос уже тише, почти шёпотом. — Да? Ведь это ты?

Глаза Лилии заметались, как загнанные зверьки. Она хотела ответить, но горло сжимал невидимый обруч — то ли от пальцев Серафимы, то ли от ужаса, расползающегося по телу липкой, ледяной волной. Губы открывались и закрывались, как у выброшенной на берег рыбы.

— Говори, — голос резко охладел, стал жёстким, металлическим. — Или я сниму его немедленно. Тогда ты знаешь, что будет.

И Лилия знала.

Знала, потому-что каждой клеткой ощущала когти на своей шее. Знала, потому-что видела, как Серафима оскалилась — не человек, а хищник, готовый рвать. Если крест упадёт — или если его сорвут... Серафима разорвёт её. Не задумываясь. Не моргнув. Просто в клочья, как тряпичную куклу.

— Да! — вырвалось из Лилии хриплым, сорванным криком. Она сама не узнала свой голос — такой он был чужой, испуганный. — Да!

Она зажмурилась. Плечи втянулись, словно в ожидании удара. Тело мелко задрожало — от холода, от страха, от безысходности.

Но вместо смерти пальцы на горле чуть ослабли. А крест... крест остался на месте. Девушка медленно положила его на грудь Лилии.

— Я тоже, — тихо, с какой-то щемящей, усталой печалью произнёс обладатель странного голоса.

Лилия медленно подняла глаза.

Ещё один человек? — пронеслось в голове у Лилии. Ещё один! Что происходит?!

Девушка — нет, уже не девушка — сняла очки одним плавным, почти театральным жестом. Затем запустила пятерню в волосы и взъерошила их, стряхивая остатки женственного образа, как змея сбрасывает старую кожу. Пальцы дёрнули воротник, расстёгивая пуговицу — одну, вторую, — и Лилия увидела.

Кадык.

Чёткий, мужской, невозможный для той, кого она принимала за студентку.

А затем этот человек достал из-за пазухи крест. Точно такой же, как у Лилии. Та же форма, тот же металл, даже та же потемневшая от времени цепочка.

— Знаешь, кто дал тебе этот крест? — спросил он уже совсем другим голосом — спокойным, ровным.

И только сейчас Лилия по-настоящему его увидела.

Перед ней стоял молодой парень. Черные волосы падали на лоб, черты лица были приятными, чуть мягкими — именно поэтому его так легко было принять за девушку. Но теперь, без очков и с открытым воротом, сомнений не оставалось: это точно был парень.

Лилия облизнула пересохшие, шершавые губы — язык будто наждаком прошёлся по ним.

— Серафима, отпусти её, — сказал парень.

— Но, Равен... — голос наставницы звучал недовольно, рычаще, как у собаки, у которой отнимают кость.

— Отпусти.

Одно слово. Без крика, без угроз. И этого хватило.

Серафима разжала пальцы — сначала чуть-чуть, будто проверяя, потом резко, словно обожглась. Рука упала вдоль тела. Лилия, наконец, смогла сделать полный, глубокий вдох — воздух ворвался в лёгкие солёным, живительным потоком, и она почти закашлялась от облегчения.

Равен.

Имя человека из рода Штайль.

Это и есть он?

— Этот крест на меня надел мой дед Генрих фон Кроу, — выдохнула Лилия, ещё массируя покрасневшую шею.

Равен — или тот, кто так себя назвал — криво, почти грустно улыбнулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие — или, может быть, на усталую насмешку.

— Небольшая ошибка, — сказал он негромко, но каждое слово отдавалось в висках тяжёлым, свинцовым эхом. — Этот крест на тебя надел твой дед Люциус фон Штайль.

Лилия замерла.

Мир вокруг перестал существовать. Исчезли стены кабинета, исчезла Серафима за спиной, даже воздух будто выкачали из лёгких заново.

Люциус фон Штайль.

Она посмотрела на свой крест — на тот, что висел на груди всю жизнь, который она считала родовым символом Кроу, знаком защиты, подаренным дедом...

— Что? — прошептала Лилия одними губами. Голос отказал окончательно.

Лилия закрыла глаза — и перед внутренним взором всплыла та самая фотография, которую дед передал ей вместе с Августом. На нём стояли двое: её дед Генрих фон Кроу и... другой мужчина. Граф фон Штайль. Одинаково прямые спины, одинаково холодные взгляды.

— То есть моя мать из рода Штайль? — голос Лилии прозвучал глухо, будто из-под толщи воды.

— Этого я не знаю, — Равен покачал головой. В его глазах мелькнула тень — усталость? жалость? — но тут же исчезла. — Но то, что в тебе течёт кровь Штайлей, — это точно.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Пальцы машинально теребили край собственного креста.

— Я помню, когда был маленьким... Все в поместье радовались. Ещё один человек родился. Ещё один. Такая редкость — почти чудо. — Голос его стал тише, словно он говорил сам с собой. — А потом... потом девочку выкрали. И больше её никто не видел.

Лилия почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Вероятно, глава рода Кроу — и выкрал тебя, — продолжал Равен. — И именно этот крест помог тебя спрятать. От вампирских глаз. — Он криво усмехнулся. — Тебе повезло.

В его взгляде вдруг появилось что-то растерянное, почти детское. Будто он сам только сейчас, говоря эти слова, до конца осознал, какую судьбу она избежала. А какую — не смог он.

Серафима, до этого стоявшая молча, как каменное изваяние, шагнула вперёд и положила руку ему на плечо. Жест был нежным, немного собственническим. Она не утешала его. Она просто... была рядом.

— Что это значит? — спросила Лилия, хотя боялась услышать ответ.

Равен медленно, очень медленно — словно готовил её к чему-то — закатал рукав.

Сначала Лилия увидела просто кожу. Бледную, почти прозрачную, с синеватыми прожилками вен. А потом...

Его руки были все в шрамах.

Не в порезах от битв, не в случайных царапинах. Маленькие, круглые, похожие на следы от укусов — но ровные, аккуратные, будто оставленные инструментом. Шрамы от игл. Десятки. Сотни. Они покрывали предплечья плотным частоколом, накладываясь друг на друга, заживая и снова открываясь, белые полосы на бледной коже, как карта чужой боли.

— На ногах то же самое, — голос Равена был пустым. Бесцветным. Он говорил о себе так, будто речь шла о ком-то постороннем. — Мне только исполнилось шестнадцать, и они...

Он сглотнул. Кадык резко дёрнулся.

— Они превратили меня в донора. Я сидел на цепи целыми днями. И они приходили... каждый день. Или почти каждый. Качали из меня кровь. Сначала просто брали — сколько нужно. Потом начали брать больше. А когда я падал в обморок... они просто ждали, пока очнусь.

Лилия не могла дышать. Она смотрела на его руки — на этот лес шрамов. В глазах потемнело. Девушку немного замутило.

— Серафима была моей учительницей, — продолжал Равен, всё тем же ровным, мёртвым голосом. — Меня одевали перед её приходом. Приводили в надлежащий вид — причёсывали, отмывали, надевали чистую рубашку. Чтобы она не догадалась. Чтобы думала, что я просто... просто обычный ученик. — Он горько усмехнулся. — Но мне всё же удалось. Раскрыть ей тайну. Показать правду.

Он посмотрел на Серафиму — и в этом взгляде было столько благодарности, сколько словами не выразить. Но не только, Лили увидела во взгляде нечто большее… любовь.

Вот как она выглядела.

— Она согласилась помочь. Бежать.

Пауза. Тишина. Слышно только дыхание — чужое и своё.

— За неделю до того... — голос Равена дрогнул впервые за весь рассказ, — за неделю до того мне сказали, что начнут приводить женщин. Для... — он запнулся, словно слово застряло в горле. — Для оплодотворения.

В кабинете стало невыносимо тихо.

Лилия знала, что это значит. Если ребенок рождался вампиром, его умертвляли. И так до тех пор, пока не родится человек.

Серафима сжала пальцы на его плече так сильно, что побелели костяшки.

А Лилия смотрела на крест у себя на груди и впервые чувствовала его тяжесть — не символическую, а самую настоящую, физическую. Словно свинцовую гирю повесили на шею.

Я могла быть на его месте, — пронеслось в голове холодной, ледяной мыслью. Если бы не дедушка... если бы не Кроу...

Она не знала, что страшнее: правда, которую она только что узнала, или та правда, которую ей ещё только предстояло узнать.

— Я не вернусь туда, — голос Равена был тихим, но в нём звучала такая непоколебимая решимость, будто он клялся на крови. — Никогда. А они... они откроют охоту на тебя.

Он шагнул ближе. Осторожно, как к раненой птице, взял её руку в свои — прохладные, покрытые шрамами от игл — и заглянул прямо в глаза. В его взгляде не было ни обмана, ни корысти. Только усталая, почти отчаянная надежда.

— Бежим с нами, — сказал он твёрдо. — Я обещаю: мы убежим. И будем в безопасности.

Лилия стояла, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

— Я... я... — начала она, запинаясь. Губы пересохли, язык прилип к нёбу.

— Она останется со мной. Навсегда.

Голос — холодный, стальной, не терпящий возражений — раздался у неё за спиной.

Лилия резко обернулась.

В дверях, заложив руки за спину, стоял её жених. Себастьян. Но это был не тот мягкий, учтивый молодой человек. Сейчас он выглядел иначе — серьёзным, собранным, опасным. Челюсть напряжена, плечи расправлены. А глаза...

Его глаза горели алым. Тем самым ровным, пульсирующим огнём, который Лилия никогда не видела, но всегда догадывалась.

— Равен фон Штайль, — голос Себастьяна звенел, как лезвие, вынутое из ножен. — Вы обязаны вернуться в своё графство. Немедленно. — Затем он перевёл взгляд на Серафиму, и в его тоне появилось презрение. — А вы, Серафима де Ренар, будете казнены. За кражу человека. И за убийства вампиров рода Штайль.

Серафима оскалилась. Её лицо исказилось в зверином оскале — губы вздёрнулись, обнажая острые зубы, из горла вырвалось низкое, вибрирующее шипение, похожее на предсмертный крик раздавленной змеи. Она подалась вперёд, готовая броситься.

Но Равен молниеносно выбросил руку в сторону, останавливая её. Широкая ладонь легла на плечо наставницы, и та замерла — дрожащая, кипящая от ярости, но послушная.

— Нет, Себастьян, — голос Лилии сорвался на умоляющий шёпот. — Всё не так, как кажется. Прошу тебя... они не враги. Они...

— Лили, — перебил её жених ледяным тоном. — Иди-ка сюда.

Он не просил. Он приказывал.

И в этот же миг в коридоре зазвенели шаги — тяжёлые, слаженные, множественные. В кабинет вбежали стражники королевства. Кожаные доспехи, стальные наручи, забрала опущены — холодные, безликие, как палачи.

Тишина лопнула.

Серафима не стала ждать. Её тело двинулось с той же нечеловеческой скоростью, что и раньше: она оказалась за спиной у Лилии прежде, чем та успела моргнуть. Холодная, твёрдая рука обхватила её за плечи, прижимая к себе, а вторая — та, с длинными, как бритвы, когтями — легла прямо на горло.

Лилия почувствовала металлический холод у самой кожи. Одно движение — и когти войдут в плоть.

— Ещё шаг, — прошипела Серафима, и в её голосе не было ничего человеческого. — И я разорву ей глотку.

Стражники замерли.

А Себастьян... Себастьян улыбнулся.

Это была не его обычная вежливая улыбка. Губы раздвинулись, обнажая клыки — длинные, белые, смертоносные. Улыбка вышла злой, хищной, опасной. Улыбка палача, который нашёл оправдание для казни.

Секунда.

Одна короткая, звенящая секунда — и мир вокруг Лилии разлетелся на осколки.

Она почувствовала, как ветерок пронёсся мимо — странный, тёплый, почти ласковый. А затем мир замедлился. Каждый миг растянулся в бесконечность, как вязкий сон.

Краем глаза, в замедленной съёмке, Лилия увидела:

Как Себастьян оторвался от земли — без разбега, без усилия, просто исчез с одного места и возник в другом.

Как его ладонь — врезалась в горло Серафимы.

Как когтистая хватка Серафимы разжалась и отлетела в сторону, не успев даже поцарапать кожу Лилии.

Как наставницу отбросило в сторону — на три шага, — и она, потеряв равновесие, рухнула на пол.

А затем Себастьян накрыл её собой. Одной рукой он прижал женщину к каменным плитам — так, что та хрипела, не в силах вдохнуть. Его пальцы сомкнулись на её горле с той же лёгкостью, с какой человек берёт яблоко со стола.

Серафима извивалась, шипела, пыталась полоснуть когтями по его руке — но он даже не вздрогнул. Он просто смотрел на неё сверху вниз — спокойный, почти скучающий.

— Не смей, — произнёс он одно слово.

В этом слове было всё. И угроза. И презрение. И смерть, подписанная заранее.

Серафима замерла. Даже шипение стихло. Она смотрела на него снизу вверх — и впервые в её глазах мелькнуло то, что Лилия никогда там не видела.

Страх.

Тем временем стражники не теряли времени даром. Они набросились на Равена — двое схватили за руки, третий за шею. Парень закричал — не от боли, от отчаяния. Он вырывался, бился, пытался сбросить их с себя, но стражников было слишком много.

— Пустите! — голос его сорвался на хрип. — Не трогайте её! Серафима!

Не прикасайтесь к ней!

Но Серафима лежала под рукой Себастьяна и не могла пошевелиться.

И вдруг — в этой суматохе, в этом хаосе криков и лязга металла — Равен перестал сопротивляться. Повернул голову — резко, до хруста в шее — и посмотрел прямо на Лилию.

Их взгляды встретились.

Он не кричал больше. Не звал на помощь. Он просто смотрел — тихо, спокойно, — и одними губами, беззвучно, чтобы никто больше не услышал, произнёс два слова:

— Вильям Флекс.

Она услышала.

Сквозь шум крови в ушах. Сквозь собственное прерывистое дыхание. Сквозь страх, сковавший всё тело. Она услышала — и запомнила. Каждый звук. Каждое движение губ. Каждую букву.

Вильям Флекс.

Кто это? Имя? Кодовое слово?

Она не знала. Но она никогда его не забудет.

Стражники выволокли Равена из кабинета. Его ноги волочились по полу — он не сопротивлялся больше, но и не шёл сам. Просто смотрел на Лилию до последнего, пока дверь не захлопнулась.

Себастьян поднялся с колен. Отряхнул руки — будто прикоснулся к чему-то грязному. На Серафиму он даже не взглянул.

— Увести, — бросил он стражникам.

Затем повернулся к Лилии. Его глаза всё ещё горели красным, но в них — на секунду — мелькнуло что-то человеческое. Беспокойство? Ревность?

— Ты в порядке? — спросил он. И протянул руку.

Лилия смотрела на его ладонь — чистую, без единой царапины, — и не могла заставить себя принять её.

В голове пульсировало одно слово:

Вильям Флекс.

Все ушли, в кабинете остались двое.

— Себастьян, они не враги! — голос Лилии сорвался на крик, в нём звенело отчаяние.

— Знаю. Я всё слышал, — спокойно ответил парень. Он неторопливо протирал очки мягким платком, который только что достал из кармана пиджака. Каждое движение было подчёркнуто размеренным, почти ленивым.

Выражение лица Лилии изменилось в одно мгновение: мольба исчезла, уступая место холодной, колючей злости.

— Что?! Ты… ты всё слышал?

— Разумеется. Лили, неужели ты правда думала, что я оставлю тебя одну в опасности? — В его голосе не было и тени упрёка, только тёплая, немного снисходительная нежность.

— Тогда какого чёрта ты позвал стражников?! — Лилия снова сорвалась на крик, пальцы сжались в кулаки.

Себастьян посмотрел на неё долгим, любящим взглядом. Она уже научилась читать это выражение — не каждому дано увидеть в мужских глазах такую сильную привязанность.

Он слегка склонил голову набок, не отрывая от неё своих серых, почти прозрачных глаз, и произнёс тихо, но твёрдо:

— Потому что твоя безопасность для меня превыше всего.

Лилия замерла. Внутри — пустота и шок. Она медленно замотала головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение.

— Да при чём тут это?! Они казнят Серафиму, а Равена сделают донором!

— Ну и что? — Себастьян пожёл плечами с нарочитым безразличием. — Зато теперь дом Штайль от тебя отстанет… по крайней мере на время.

Лилия смотрела на него, и в голове не находилось ни одного нужного слова. Только горький ком в горле.

— Лили, дорогая… — Он нежно взял её руку, поднёс к губам и поцеловал кончики пальцев. — Они нашли своего человека. И того, кто к этому причастен. Всё закончилось удачно.

Лилия улыбнулась. Точно такой же улыбкой — мягкой, спокойной, почти ласковой, — какой только что улыбался он. Медленно, почти невесомо провела ладонью по его галстуку. А затем резко схватила его и дёрнула на себя, сократив дистанцию.

— Удачно закончилось, говоришь? — прошипела она ему в лицо. — Ты чёртов психопат! Тебе не понять, что чувствуют живые люди!

Он не сопротивлялся. Наоборот — подался ближе, вторгаясь в её личное пространство до хрустальной хрупкости границы. Руками мягко, но властно обнял за талию, и ладони скользнули чуть ниже, на бёдра, закрепляя захват.

— Мне всё равно, что чувствуют люди, — прошептал он, почти касаясь губами её виска. — Мне есть дело только до того, что чувствуешь ты, Лили. Скажи… ты злишься на меня?

Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко — не больно, но неотвратимо.

— Скажи, Лили, — его голос стал ниже, в нём зазвучала странная, пугающая нежность. — Ты бы хотела сбежать с ними? Бросить меня?

Лилия молчала. Губы дрожали, но ни одного звука не вырвалось наружу. Она не знала, что ответить. Или боялась себе, признаться.

И в этот самый миг в дверях возник Мордак — грубый, неуклюжий, почти гротескный в своей внезапности. Он прервал их разговор.

— Господин… госпожа… — его голос прозвучал неловко. — Вас хочет видеть директор.

Себастьян исчез на три дня.

Лилия сначала обрадовалась. По-настоящему, почти до звона в ушах. Тишина в графстве стала густой, как сливки. Никто не сидит в её комнате по ночам — тихо скрипя креслом в углу. Никто не провожает до школы, следуя в двух шагах позади, как живое напоминание о клетке. Никто не смотрит на неё своими серыми глазами во время завтрака, отчего чай становится горьким, а бутерброд застревает в горле.

Она могла дышать.

В первый день Лилия почти летала по коридорам — заглянула в библиотеку, искала информацию про Вильяма Флекса. Без успешно. Посидела на подоконнике в восточном крыле, даже позволила себе спуститься в сад без сопровождения. Ветер был холодным, но это был её холод в одиночестве.

— Госпожа, — Лилия услышала басистый голос. Обернувшись она увидела перед собой Корвена. Она так и не могла понять, что он делает в поместье. Толи он телохранитель главы. Или просто слуга… Она его видела крайне редко. Лилия смотрела на него вопрошающе.

— Господин Себастьян, велел вас обучать самообороне. Прошу пройдемте за мной.

Лилия проследовала за громилой. Оказалось, он тренирует охрану и стражу графства. И теперь по указу молодого графа, будет тренировать её.

Он достал, арбалет и спросил:

— Вы когда-нибудь стреляли?

— Нет, — ответила Лилия честно.

— Себастьян пришел ко мне и спросил: «Какое лучшее средство для хрупкого, слабого человека (на этих словах Лилия опустила брови), против вампира?». Я сразу понял, он говорит о вас. Дак вот госпожа, вам подойдет арбалет. В ближнем бою с вампиром от вас толка не будет совсем, и без разницы какие навыки самообороны вы освоите. А вот если из арбалета вы попадете в вампира серебряной стрелой. Толк будет.

И после этих слов, начались изнурительные тренировки для Лилии. Но она не жаловалась. Наоборот, когда девушка взяла арбалет, почувствовала силу… и даже какую никакую власть.

Во второй день она заметила, что прислуга поглядывает на неё с лёгким недоумением. Слишком часто, слишком открыто. Словно ждали, что она начнёт задавать вопросы.

Она не задавала. Она все так же упорно тренировалась. И находила в этом занятии отдушину. Корвин, который по началу казался ей грубым мужланом. На деле оказался хорошим, терпеливым и добрым тренером. С которым она нашла общий язык и даже подружилась.

Но к концу третьего дня тишина стала тяжёлой. Как мокрое одеяло, которое набросили на плечи. Лилия поймала себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Что замирает на мгновение, когда скрипит дверь. Что ловит своё отражение в зеркале и видит там не себя, а вопрос: «Где он?»

— Где он? — спросила она у Мордака, когда тот принёс ей чай.

Пожилой мужчина поставил поднос на стол с идеальной, отточенной годами аккуратностью. Фарфор звякнул о фарфор — и этот звук показался Лилии слишком громким в мёртвой тишине гостиной.

Мордак выпрямился и посмотрел на неё. Его лицо оставалось непроницаемым, как дубовая дверь, — ни тени эмоций, ни намёка на участие.

— Господин занят делами семьи, — ответил он ровно, словно зачитывал пункт устава. — Вам не о чем беспокоиться.

Лилия почувствовала укол раздражения. Именно это слово — беспокоиться — она ненавидела больше всего.

— Я и не беспокоюсь, — отрезала она, взяв чашку с таким видом, будто разговор уже закончен. — Мне просто интересно.

— Понятно.

Мордак вышел. Бесшумно, как тень. И всё же Лилия успела заметить — или ей только показалось? — крошечную тень сочувствия в складках его век. Или насмешки. С этим человеком никогда нельзя было понять наверняка.

Она осталась одна в гостиной.

Сумерки уже выползали из углов, обволакивая комнату серо-синим полумраком. Лилия сидела на диване, поджав под себя ноги, и глядела на пустой стул, напротив. Тот самый, на котором обычно сидел Себастьян. Она могла воссоздать эту картину по памяти с пугающей точностью: он откидывается на спинку, подпирает голову рукой, пальцы — длинные, тонкие, с идеальными ногтями — слегка касаются виска. И смотрит. С лёгкой улыбкой, которую невозможно назвать ни доброй, ни злой. Просто его.

Я не скучаю, — сказала она себе. Голос в голове прозвучал слишком громко, слишком нарочито уверенно. — Я просто привыкла.

Но привычка — это тоже своего рода зависимость.

Тишина в ответе не нуждалась.

К вечеру Лилия настолько вымотала себя этим внутренним монологом, что тело гудело, как натянутая струна. Она уже собиралась уходить спать — расчёсывала волосы перед зеркалом в спальне, когда услышала шаги.

Сердце пропустило удар.

Нет. Это не он. Просто кто-то из прислуги.

Но шаги остановились прямо за дверью.

Стук. Три удара — коротких, усталых. Без той насмешливой вежливости, с которой Себастьян обычно барабанил по косяку.

Лилия замерла. Ладонь всё ещё сжимала ручку расчёски.

— Войдите, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. Словно она не разговаривала несколько дней, хотя на самом деле только, что перебросилась парой фраз с горничной.

Дверь открылась.

На пороге стоял Себастьян.

Она узнала его не сразу. Не потому, что он изменился до неузнаваемости — нет. Просто… в нём исчезло то неуловимое «лощёное» спокойствие, которое он носил как доспехи. Вид у него был уставшим до изнеможени. Под глазами залегли глубокие тени — сине-фиолетовые, почти как синяки. Рубашка — тонкий хлопок, обычно безупречный — оказалась мятой, словно в ней спали несколько ночей подряд. На воротнике — тёмное пятно. И на костяшках правой руки: свежие ссадины, ещё влажные, с запёкшейся кровью по краям.

Себастьян не улыбался.

Это, пожалуй, было самым тревожным.

— Можно войти? — спросил он. Голос оказался хриплым, низким, почти неузнаваемым — таким, будто он либо кричал, либо молчал слишком долго.

Лилия смотрела на него, не моргая.

— Ты поцарапан, — сказала она вместо ответа. Рука с расчёской медленно опустилась.

Себастьян перевёл взгляд на свои костяшки, словно видел их впервые.

— Всего лишь. Могло быть и хуже.

— Ты выглядишь как труп, — выдохнула Лилия. В голосе смешались тревога и переживание.

Он поднял на неё глаза. Серые, усталые, но живые — слишком живые для того, кто утверждает, что «могло быть хуже».

— Спасибо, — уголок его губ дёрнулся вверх — привычная, почти автоматическая улыбка. — Значит, выгляжу обычно.

Лилия вздохнула — тяжело, всем телом, так что плечи опустились — и отошла от двери. Широким жестом указала в комнату, не говоря ни слова.

Себастьян переступил порог. Походка его была ровной — он не хромал, не шатался, — но Лилия заметила, с какой осторожностью он ставит ноги. Словно каждое движение стоило ему усилия.

Он прошёл к креслу у окна, по пути снял очки — привычным движением сложил дужки — и рухнул в кресло, как подкошенный. Не сел, не опустился — именно рухнул, отдавшись мягкой обивке всем весом. Голова откинулась назад, глаза закрылись. Он потёр переносицу пальцами — теми самыми, с разбитыми костяшками — и поморщился.

— У тебя кровь, — Лилия кивнула на его рубашку. — На воротнике.

Он не открыл глаз.

— Это не моя.

Тишина повисла в комнате — другая, не такая, как последние три дня. Плотная, почти осязаемая. В ней можно было утонуть.

Лилия помолчала. Потом произнесла, очень тихо:

— Я не хочу знать подробностей.

Себастьян медленно открыл глаза. Даже в полумраке спальни — горел только светильник у зеркала — они казались двумя пятнами пепла.

— Я и не собирался рассказывать, — сказал он ровно. Затем нашарил очки, надел их обратно — и это движение вернуло ему часть прежнего облика. — Я просто хотел тебя увидеть. Перед тем как уснуть.

— Где уснуть? — Лилия скрестила руки на груди. Оборонительный жест. Она это понимала, но ничего не могла с собой поделать.

Он снова закрыл глаза.

— Моя комната пахнет смертью, — произнёс он медленно, словно вытаскивал каждое слово из глубины усталости. — А твоя… — голос стал тише, почти сонным. — Пахнет тобой.

— Что? Эй, ты чего? — Лилия сделала шаг вперёд, потом второй.

Но ответа не последовало.

Себастьян уже спал.

Вот так — прямо в кресле, не разувшись, не сняв рубашку с чужой кровью на воротнике, не попросив подушку или одеяло. Дыхание стало ровным, глубоким, даже слегка храпящим. Ресницы — длинные, почти девичьи — дрожали во сне.

Лилия стояла в двух шагах и смотрела на него.

Тёмнота сгущалась, и в этом приглушённом свете он выглядел почти безобидным. Мятные складки рубашки, синяки под глазами, ссадины на пальцах, которые лежали на подлокотниках кресла безвольно, по-детски. Уставший парень. Просто уставший парень, который пришёл туда, где… где чем пахнет? Мной!

Жаль, что это всего лишь маска, — подумала Лилия. И в этой мысли не было горечи. Только холодная, трезвая констатация. — Жаль, что под ней прячется монстр.

Она отошла к кровати, взяла первое, что попалось под руку — тёплый плед, — и накинула его на спящего Себастьяна. Стараясь не касаться его. Стараясь не вдыхать запах крови и ветра, который он принёс с собой.

Потом легла в свою кровать. Отвернулась к стене.

Спальня наполнилась чужим, неровным дыханием. И Лилии показалось — или это действительно было так? — что впервые за три ночи тишина перестала быть тяжёлой.

Утром Себастьяна в кресле не было.

— Лилия! Там, на улице, тебя ждут!

Я нахмурилась и подошла к окну. Во дворе академии, среди серой летней дождливой слякоти, стояли два черных коня — словно вырезанные из ночи. Рядом с ними застыли двое мужчин в строгих костюмах, черном и бежевом. Обоих я узнала сразу. Август, мой брат. А второй… был Себастьян. Тот самый, с которым мы вот уже неделю играем в странную игру под названием «помолвка».

Я спустилась вниз, и каждый шаг давался мне тяжелее предыдущего. В груди зарождалось дурное предчувствие — липкое, холодное, как первый снег. Зачем они приехали вместе?

— Что происходит? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала.

Август, как всегда, был краток и деловит:

— Дед велел привезти вас в графство Кроу. Немедленно.

Вас? Я перевела взгляд на Себастьяна. Он стоял, слегка прислонившись к шее своего коня, и улыбался той самой насмешливой улыбкой, от которой у меня всегда смешивались раздражение и смущение.

— Ты тоже едешь? — спросила я.

— Разумеется, — ответил он так легко, будто речь шла о прогулке в парке. — Я не могу отпустить невесту одну. Вдруг она сбежит?

Я почувствовала, как щёки вспыхнули. Сбежит? От него?

— Я не собираюсь сбегать, — бросила я резче, чем хотела. Но внутри себя я не была уверена. Потому что именно сейчас, глядя на этих двоих, я отчаянно хотела понять — куда я на самом деле еду и что меня там ждёт.

Август протянул мне руку. Его ладонь была тёплой и надёжной, как в детстве, когда он водил меня через тёмный двор.

— Поехали. Время не ждёт.

Я села на коня позади брата, чувствуя под пальцами жёсткую гриву и тепло его спины. Себастьян легко вскочил на второго коня — я краем глаза заметила, как изящно он это сделал, и почему-то это меня разозлило. Ветер свистел в ушах, когда мы мчались по дороге в графство фон Кроу. Мимо проносились деревья, дома — всё сливалось в одну серо-зелёную полосу. Я думала о том, почему дед вызвал нас обоих.

Поместье встретило нас запахом старого дерева — терпким, чуть сладковатым, как в библиотеке, где книги не открывали десятилетиями. И вдруг сквозь этот запах пробился другой — нежный, пьянящий, цветущей сирени. Я вдохнула глубоко, и на миг мне показалось, что всё не так страшно. Что, возможно, этот визит — не ловушка, а просто… встреча. Но холодок в груди не проходил. Я слезла с коня, посмотрела на Августа, потом на Себастьяна, и поняла: что бы ни задумал дед, эта поездка изменит всё. Я чувствовала это каждой клеткой.

Я выросла в этом доме. Каждая доска пола, каждая трещина в стене были мне знакомы до боли — я помнила, где скрипит половица на лестнице, где отстают обои в коридоре, где в детстве я прятала свои тайные дневники. Здесь я училась ходить, держась за тяжёлые дубовые перила. И здесь же, в этой самой гостиной, я впервые услышала, что моя мать погибла. Мне было тогда пять, и я не могла понять, почему воздух вдруг стал таким плотным, а все взрослые — такими чужими.

Когда я вошла, дед уже сидел в гостиной. Напротив него — мой отец. Между ними, как поле битвы, стояла шахматная доска. Они играли, не поднимая голов, не обращая внимания на приближённых слуг, застывших у стен, как серые тени. Я всегда поражалась этому — они умели быть невидимыми, растворяться в тяжёлых бархатных портьерах, сливаться с позолоченными рамами портретов предков. Огонь в камине мерцал, и его свет плясал на стенах, оживляя лица старых графов и графинь, которые, казалось, следили за мной с немым укором.

Воздух здесь пах старыми книгами, табаком и едва уловимым ароматом ладана. Этот запах я помню с детства — он всегда казался мне запахом самого времени. Как будто в поместье время остановилось, застыло в смоле и янтаре, и живёт по своим, вековым законам, которые мне ещё только предстоит понять.

— Лилия, — дед поднял голову, и его лицо смягчилось. Я видела это так редко, что каждый раз терялась от неожиданности. Как будто солнце на мгновение пробилось сквозь тяжёлые тучи.

— Иди сюда.

Я подошла. Он взял меня за руку — его ладонь была сухой, морщинистой, но всё ещё сильной, как дубовый сук. Пальцы, унизанные печаткой с гербом рода, слегка сжали мою ладонь. По-отечески. Я почувствовала тёплую волну в груди и тут же подавила её — нельзя было показывать слабость перед ним.

Граф Генрих фон Кроу. В официальных бумагах он значился именно так. Но в поместье, в деревнях, за его спиной люди шептались иначе: старый болотник, хозяин восточных топей. Совсем дед, но его осанка оставалась прямой, как шпага. Взгляд — острый, будто видит не только перед собой, но и в прошлое, и в будущее. Я часто думала: что он там видит? Какие тайны хранит его память? Седые волосы, тщательно зачёсанные назад, блестели в каминном свете, как серебро. А глаза — серые, с лёгкой дымкой возраста — они хранили в себе память о войнах, о потерях, о людях, которых уже нет.

Он никогда не кричал. Никогда не повышал голос. Достаточно было одного взгляда — и слуги исчезали, как туман на рассвете. Он говорил мало, но каждое его слово ложилось в душу тяжело, как камень в пруд, и расходилось кругами по всей семье. Я иногда завидовала его умению молчать — я всегда говорила слишком много и слишком быстро, особенно когда нервничала.

Я взглянула на шахматную доску. Его чёрный король стоял на краю, окружённый белыми фигурами отца. Казалось, позиция безнадёжна. Но я знала деда. В уголке его губ дрожала тень улыбки — он уже видел ход, который никто не заметил. И в этом была вся его суть. Он играл в жизнь и никогда не проигрывал. Всегда был на шаг впереди. И это одновременно восхищало и пугало меня.

— Как тебе графство фон Карш? — спросил он, и его голос прозвучал спокойно, будто мы обсуждали погоду.

— Могло быть лучше, — честно ответила я. Я не умела лгать деду, да и не видела смысла. Он всё равно знал правду.

— А жених? — его глаза чуть прищурились, и я поняла, что он проверяет меня.

— Тоже, мог быть лучше, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение при одном воспоминании о Себастьяне.

Дед усмехнулся — коротко, сухо, но в этой усмешке было что-то тёплое.

— Умная девочка. — Он отпустил мою руку и повернулся к Себастьяну, который всё это время стоял в стороне. — Ваша семья приняла мою внучку хорошо. Я благодарен.

— Она делает честь нашему дому, — ответил парень. Голос у него был ровный, спокойный, но я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза.

— Дедушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Я ждала, что он согласится. Что он поймёт по моему лицу, по моему голосу, как это важно. Но дед лишь покачал головой и перевёл взгляд на шахматную доску.

— После игры. У нас новая партия. Он сделал свой ход. И отец хлопнул ладонью по лбу. Этот жест ознаменовал, что старый болотник выиграл. — Затем он поднял тяжелый взгляд на Себастьяна. — Я хочу поиграть с тобой, молодой человек. — А затем снова ко мне: — Внученька, ты пока иди, погуляй. Сад сегодня прекрасен. Сирень в самом цвету.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что меня не интересует сирень, что я приехала не для прогулок. Но я знала деда — спорить с ним было бесполезно.

Я вышла в сад, и, когда дверь за мной закрылась, я почувствовала, как внутри закипает злость. Горячая, колючая, как крапива. Он сделал это специально — пригласил Себастьяна, затеял эту игру, отправил меня гулять. Он что-то задумал. Что-то, о чём мне не говорят. Я остановилась у старого дерева, вдохнула запах сирени, и подумала: если дед играет в свою игру, значит, мне тоже придётся стать игроком. Но для начала нужно понять правила. А правила мне пока не объяснили.

— Ты как? — раздался спокойный голос Августа, и я вздрогнула от неожиданности. Он прервал мои мысли так внезапно, что я на мгновение потеряла нить рассуждений.

Я подняла на него глаза. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня с той мягкой тревогой, которую я так часто замечала в последнее время.

— Со мной всё в порядке, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

— Врёшь, — сказал он просто, без осуждения.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Не той дежурной улыбкой, которую я надевала, как маску, а тёплой, искренней.

— Вру, — призналась я. И почувствовала, как камень на душе чуть сдвинулся.

Август подошёл ближе, сел рядом на скамью. Я чувствовала его присутствие — тёплое, надёжное, как огонь в камине. Он всегда был моей опорой, моим тихим убежищем. Но в последнее время я замечала в нём что-то странное. Что-то, что заставляло меня нервничать.

— Лили, я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, и голос его стал тише, серьёзнее. — Если ты будешь против… то я тоже смогу тебя защитить.

Я посмотрела на него с удивлением. Защитить? От кого? От деда? От Себастьяна? От всего этого мира, который вдруг стал таким чужим и опасным?

— Август, — вздохнула я, — этот брак не только для защиты. Он ещё и для союза. — Я говорила медленно, стараясь, чтобы он понял. — К тому же я не могу так с тобой поступить. Все три дома, и скорее всего королевство, уже знают, что я человек. И если бы не Карш, я бы уже тут не стояла. А тебя просто убьют, и всё. — Я сглотнула ком в горле. — Не хочу, впутывать тебя и не могу рисковать тобой.

Он молчал, глядя на меня своими тёмными глазами. В них было что-то такое, что заставляло моё сердце биться быстрее. Что-то, что я не хотела замечать.

— Лилия, послушай, — сказал он, и его голос стал почти шёпотом. — Если ты захочешь… только одно твоё слово…

Я замерла. Август смотрел на меня. В груди что-то дрогнуло.

Почему?..Почему я не заметила это раньше?

Я уже видела такой взгляд… взгляд Равена к Серафиме — когда он смотрел на неё так, будто она была единственным светом в его тёмном мире. Взгляд Себастьяна — когда он смотрел на меня с той странной нежностью, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. И теперь я видела это у Августа.

Нет. Нет, нет, нет.

Я моргнула, несколько раз подряд, словно пытаясь стряхнуть наваждение. В горле пересохло, ладони вспотели.

Мне это только показалось! Я просто устала. Я слишком много пережила за последние дни. Это всё нервы, напряжение, страх. Я неправильно поняла его взгляд. Он же мой брат! Мой старший брат, который всегда защищал меня. Который растил меня. Это просто… это просто моё воображение.

Я отвела глаза, делая вид, что рассматриваю узор на своей юбке. Сердце колотилось где-то в горле. Надо было сменить тему, сказать что-то обычное, нейтральное, чтобы разрушить эту странную, тягучую тишину между нами.

Но тишину разорвал смех…

Дед стоял в дверях и, смеясь. Я вздрогнула — так неожиданно прозвучал его голос в повисшей между мной и Августом. Я даже не заметила, как он подошёл. Старый болотник всегда умел появляться бесшумно.

— Лилия, — позвал он. — Подойди. Ты хотела поговорить.

Я обернулась и увидела, как из-за спины деда выступает Себастьян. Серьёзный, напряжённый, с острым взглядом, устремлённым на Августа. В нём не было привычной насмешливой улыбки — только холодная настороженность. Август ответил ему тем же — их взгляды скрестились, как клинки, и между ними проскочила какая-то искра, которую я не могла понять.

Дед же, казалось, ничего не замечал. Или только делал вид, что не замечает — я никогда не могла понять, когда он притворяется, а когда говорит искренне. Он смеялся — легко, по-стариковски, с доброй хрипотцой в голосе.

— Видать, стар я стал, — протянул он с изумлением. — Твой жених обыграл меня в два счёта… даааа…

Я удивилась. Себастьян — обыграл деда? В шахматы? Я знала, что дед не проигрывал никогда. Он говаривал, что забыл вкус поражения, что партии для него — лишь формальность, игра с самим собой. И вдруг этот мальчишка… этот наглый, самовлюблённый Себастьян… обыграл хозяина топей?

В голосе деда не было обиды. Только изумление — чистое, почти детское. И лёгкая искорка уважения, которую я видела в его глазах крайне редко.

Я подошла к нему. Дед взял меня за руку — его ладонь была сухой и тёплой, как всегда. Мы зашли в кабинет, и он прикрыл дверь, оставив Себастьяна и Августа снаружи. В кабинете пахло старым деревом, воском и сухими травами. Огонь в камине тихо потрескивал, и я почувствовала, как напряжение чуть отпускает меня.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. Его глаза — серые, мудрые, с дымкой возраста — смотрели на меня с той особенной теплотой, которую он показывал только мне. — Этот брак… он не только ради мира. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. А с ним ты в безопасности.

Я сглотнула. В горле пересохло, и слова давались с трудом. Внутри всё кипело — обида, страх, отчаяние.

— Но я не хочу быть замужем за монстром, — прошептала я. Я противоречила своим же словам, сказанным Августу. Там, на скамье, я говорила о долге, о союзе, о королевстве. А теперь… теперь я была просто девочкой, которая надеялась, что дедушка всё решит. Как в детстве, когда я приходила к нему с разбитой коленкой или обидой, и он гладил меня по голове и говорил, что всё будет хорошо. Ведь только он мог исправить всё — так я думала тогда. Так я думала и сейчас.

Но дед лишь усмехнулся — сухо, горьковато.

— Монстры лучше всего защищают, — ответил он. — Потому что они ничего не боятся.

Я смотрела на него, и понимала: он не шутит. Он говорит это серьёзно. И в его словах была та же старая мудрость, которая всегда пугала меня в нём. Он знал, что говорит. Он видел таких монстров. Он сам был таким — в молодости.

Он отпустил мою руку, и я почувствовала, как тепло его пальцев исчезает. В груди разлилась пустота. Я поняла: дед не в силах мне помочь. По крайней мере, не так, как я хочу. Он не отменит брак, не скажет: «Всё, оставайся дома, моя девочка». Он играет в свою игру, и я в ней лишь фигура, пусть и важная.

Но в одном я могла на него положиться. У старого болотника были большие связи и чертовски крепкая память. Он помнил имена, даты, лица — всё, что когда-либо слышал. И если кто-то и мог знать о Вильяме Флексе, то только он.

— Дедушка, — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — кто такой Вильям Флекс?

Дед ответил, не задумываясь — так быстро, будто ждал этого вопроса.

— Это мой очень хороший старый друг. — Он говорил спокойно, но в глазах мелькнула искорка — тёплая, почти ностальгическая. — Хранитель родов, легенд, историй. Провидец. — Он посмотрел на меня с лёгким любопытством. — А ты откуда знаешь его?

Я схватилась за последние его слова, как утопающий за соломинку. Сердце забилось быстрее. Провидец. Значит, он может видеть больше, чем другие.

— Да, так слышала о нём, — ответила я, стараясь говорить небрежно. — Хочу узнать про свой брак.

Дед прищурился. Я знала этот взгляд — он видел меня насквозь. Но он не стал допытываться. Вместо этого он улыбнулся — той самой хитрой улыбкой, от которой у меня всегда мурашки бежали по коже.

— Ну, девчонка! — сказал он с лёгким укором, но в голосе слышалась гордость. — Хорошо. Завтра вечером вас могут к нему отвести. Он отшельник, но не будет против. Я за вас попрошу.

Я выдохнула — медленно, глубоко. Наконец-то. Наконец-то хоть что-то прояснится. Завтра вечером я увижу этого загадочного Вильяма Флекса. И, может быть, он ответит на те вопросы, которые мучают меня уже так долго. Но внутри всё равно остался холодок — дед слишком легко согласился. Слишком быстро. Как будто сам хотел, чтобы я пошла к этому провидцу. Как будто это тоже часть его игры.

Я вышла из кабинета, и первое, что увидела, — Августа и Себастьяна, стоящих друг напротив друга. Между ними всё ещё висело напряжение, как натянутая струна. Я не знала, что они сказали друг другу за эти несколько минут. Но по их лицам я поняла: что-то изменилось. Что-то важное, о чём мне пока не говорят. И от этого на душе стало ещё тревожнее.

Вечерний воздух уже начал остывать. Лёгкий ветерок, бегающий от окна к окну, касался моего лица, принося с собой запах сирени и влажной земли. Я чувствовала, как Себастьян идёт рядом — его присутствие ощущалось почти физически, как тепло от камина, даже когда он молчал.

— Как прошёл день? — спросил он, и его голос прозвучал так обыденно, будто мы были просто знакомыми, встретившимися случайно на улице.

Я вспомнила, что с самой ночи мы ещё ни разу не разговаривали.

— Ты знаешь. — Ответила я сухо. Мне не хотелось говорить. Не хотелось вести эти светские разговоры.

— Не знаю, — возразил он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Поэтому… интересуюсь.

— Как обычный день. — Бросила я через плечо и ускорила шаг, не дожидаясь его.

Но Себастьян легко догнал меня — его шаги были бесшумными, как у кошки. Я удивлялась этой его способности появляться рядом неслышно, словно он был частью тени.

— О, чем говорили с Августом, — начала я.

— Твой брат передал, что уедет. И завтра его не будет, — сказал он, и я почувствовала, как его голос стал чуть тише, серьёзнее. — Сказал, что у него дела.

Я шла молча. Себастьян, врал, и что хуже, он знал, что я знаю это.

— Он тебе нравится? — спросил вдруг Себастьян. И я остановилась так резко, что чуть не споткнулась.

— Что? — Я обернулась к нему, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Август. Он тебе нравится? — повторил Себастьян, и я увидела в его глазах искреннее любопытство. Ни ревности. Ни злости. Только холодный, оценивающий интерес, как у учёного, рассматривающего новый вид жука. Меня это взбесило ещё больше.

— Что ты несёшь? — выпалила я. — Мои отношения с Августом — не твоё дело.

— В смысле? — В его голосе появилась та самая насмешливая нотка, которую я ненавидела. — Ты моя невеста. Всё, что касается тебя, — моё дело.

— Я тебе не жена и не твоя собственность — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает злость. Горячая, обжигающая, как расплавленный металл.

— Я знаю, — сказал он, и его голос вдруг стал мягче, почти ласковым. — Но я хочу, чтобы ты была ею. — Кинул он двусмысленный ответ.

Я отвернулась и пошла дальше, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Себастьян снова догнал меня и пошёл рядом, засунув руки в карманы. Со стороны мы выглядели как обычная пара — юноша в очках и девушка, идущие по коридору.

— Знаешь, — сказал он, — мне кажется, я начинаю тебя понимать.

— Правда? — фыркнула я, даже не глядя на него.

— Ты злишься, что тебя лишили права выбора.

— А тебя разве нет? — отрезала я, чувствуя, как каждое слово пропитано горечью. — Тебя разве не заставили купить меня?

— Нет, — сказал он, и в его голосе послышалась странная задумчивость. — Я купил мир между нашими семьями. Ты была бонусом. — Он посмотрел на меня, и его глаза блеснули в свете ламп. — Приятным бонусом.

Я почувствовала, как внутри всё вскипело от ярости. Бонус? Приятный бонус?! Я захотела отвесить ему звонкую пощёчину — такую, чтобы он запомнил надолго.

Я замахнулась, не думая о последствиях. Вся ярость, вся горечь, всё отчаяние последних дней сконцентрировались в этом движении. Моя ладонь рассекла воздух, готовая обрушиться на его наглое, самодовольное лицо.

Но Себастьян поймал мою руку.

Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья с молниеносной скоростью — быстрее, чем я могла моргнуть. Я даже не увидела движения, только почувствовала, как моя кисть застыла в воздухе, зажатая в стальной хватке. Он не сжал больно, но держал крепко, не давая мне вырваться.

— Ты действительно думала, что сможешь меня ударить? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только странное, почти хищное любопытство.

— Отпусти меня! — прошипела я, дёргая руку. Но он лишь сильнее притянул меня к себе, и я оказалась в опасной близости от его лица. Чувствуя его дыхание на своей коже — прохладное, с лёгким металлическим привкусом.

— Нет, — сказал он тихо.

Его глаза потемнели. В них больше не было холодного интереса. Я увидела в них… голод. Сердце сжалось. Я словно оцепенела. Он наклонился к моей руке, к тому месту на запястье, где тонкая кожа просвечивала, обнажая голубоватые вены. Я видела, как он смотрит на них — заворожённо, почти благоговейно. Как будто они были самыми ценными сокровищами в этом мире.

Замерла. Воздух застрял в лёгких. Моё сердце билось так сильно, что я была уверена — он слышит его. Чувствует каждый удар, каждую пульсацию крови под моей кожей.

Я попыталась вырвать руку, дёрнулась, но его хватка была железной. Он держал меня так, что я не могла двинуться, не могла убежать. Я чувствовала себя дичью, попавшей в капкан. И эта мысль пугала меня до дрожи.

— Пусти, — прошептала я, и мой голос дрогнул. В нём больше не было злости. Только паника. И что-то ещё. Что-то тёмное, пугающее, что я не хотела ощущать.

— Не пущу, — ответил он играючи, и я почувствовала, как его дыхание коснулось моего запястья. Лёгкое, почти невесомое. Но этого было достаточно, чтобы по всему моему телу пробежала дрожь. — Я не хочу тебя пугать Лили. Я лишь хочу, чтобы ты ощутила, что и я… Каждый раз, когда ты рядом.

— Что я должна ощутить? — пискнула я. Затем зажмурилась, когда почувствовала, как острые, опасные клыки коснулись моей кожи.

Я ждала укуса.

Ждала боли.

Всё моё тело напряглось, готовое к удару.

Но вместо укуса я почувствовала, как его губы прижались к тому месту, где он только что касался зубами. Мягко. Почти нежно. Он поцеловал мою руку — прямо над веной, где пульсировала моя жизнь. Необычное, приятное ощущение, за которое мне стало стыдно. Оно прошло волной по всему моему телу.

Вторая рука скользнула по моей талии, притягивая меня ближе к нему. Я открыла глаза. Мы стояли лицом к лицу. Его взгляд был тёмным, горящим, с алым отливом в глубине. Его рука всё ещё сжимала моё запястье. Я чувствовала каждую линию его тела — твёрдого, сильного, опасного. И моё тело отвечало на это прикосновение, несмотря на мой разум, который кричал, что это неправильно.

— Ты дрожишь, — прошептал он, не сводя с меня глаз. — Боишься меня. Но ты хочешь этого. Я вижу. Я чувствую это.

— Нет, — выдохнула я, но слово прозвучало слабо и неубедительно.

— Лгунья, — сказал Себастьян, и мягко улыбнулся. — Ты хочешь этого, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. Его губы легко коснулись мочки, и я вздрогнула, выдохнув. — Твоё тело говорит громче слов. — От уха он стал спускаться к шее, словно изучая её. Он продолжил говорить, и его дыхание горячее касалось меня, отчего пришлось закусить губу, что бы не вырвался предательский стон.

— Сердце бьётся быстрее, дыхание сбилось, кожа горит. Скажи, что я неправ.

Я не могла сказать. Потому что он был прав. Чёрт возьми, он был прав. Моё тело предавало меня, откликаясь на каждое его прикосновение, на каждое слово.

— Сделай это для меня Лили, — шептал он и его голос был низким, хриплым, сорванным страстью.

Он сделал шаг вперед. Заставив меня шагнуть назад. Спиной я почувствовала опору. Себастьян прижал мою руку к стене и вытянул на уровень с головой. Затем переплел свои пальцы с моими.

Наши взгляды снова встретились. В его глазах горел огонь. Я видела в этом огне отражение своего собственного желания — запретного, грешного, пугающего.

— Скажи правду. Я хочу знать, что ты чувствуешь то же, что и я.

Я замерла на мгновение. Лицо горело, словно на него вылили кипяток.

Затем резко дёрнула руку, вырывая её из его хватки. Увидела удивление в его глазах — на мгновение, всего на мгновение, он потерял контроль. Этого было достаточно. Я упёрлась ладонями в его грудь и оттолкнула его с такой силой, на которую была способна. Он не сдвинулся с места — но я смогла снизить градус накала.

— Ты думаешь, что знаешь меня? — сказала я, и мой голос был холодным, как лёд. — Ты думаешь, что можешь читать меня, как открытую книгу?

Я смотрела на него, чувствуя, как между нами всё ещё вибрирует напряжение, как натянутая струна. Он стоял напротив, и его глаза всё ещё горели, но теперь я видела в них что-то новое — любопытство, смешанное с лёгким замешательством.

Вдруг он улыбнулся.

Широко, почти мальчишески, открыто. В его глазах заплясали чёртики, и я почувствовала, как моя напускная уверенность даёт трещину.

— Знаешь, — сказал он, убирая руки и засовывая их в карманы, — а ведь ты права. Я действительно думал, что знаю тебя. И знаешь, что?

Я нахмурилась, не понимая, куда он клонит.

— Что?

— Я ошибался, — сказал он, продолжая улыбаться. — Ты не просто книга. — В его глазах, промелькнула задумчивость. — Ты — энциклопедия. В кожаном переплёте. С золотым тиснением. И с секретным разделом, который открывается только после того, как прочитаешь все остальные страницы.

Я моргнула. Это было так неожиданно — его шутливый тон, его лёгкая, почти дурашливая улыбка. Я готовилась к битве, а он… он превратил это в комедию.

— Ты издеваешься? — спросила я, чувствуя, как моя злость начинает таять, уступая место замешательству.

— Нисколько, — ответил он, и в его глазах блеснула искра. — Я серьёзен, как никогда.

Он сделал шаг назад, и я напряглась, готовая дать отпор снова. Но он остановился, поднял руки в примирительном жесте.

— Стой, стой. Я не собираюсь нападать. Я просто хочу сказать, что ты меня заинтриговала. — Он наклонил голову, рассматривая меня так, будто я была редким экспонатом в музее. — Ты первая, которая сказала мне «нет».

— Так ты привык, что тебе говорят «да»? — спросила я, скрещивая руки на груди.

— О, да, — усмехнулся он. — Это моё проклятие.

Я фыркнула. Просто фыркнула, как рассерженная кошка, и тут же прикусила губу, поняв, что он выбил меня из колеи. Он заметил это — я видела по тому, как его улыбка стала шире.

— Ты знаешь, что ты очаровательна? Твои глаза сверкают, как молнии. Ты похожа на бурю в человеческом обличье. Дикая Лилия.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Но это была не злость. Это было смущение. Чёрт возьми, он заставил меня покраснеть.

— Прекрати, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал строго. — Не называй меня так! И ты не можешь просто взять и… превратить всё в шутку.

— Почему нет? — спросил он с искренним любопытством.

Он протянул руку — медленно, давая мне время отстраниться. Я не сдвинулась с места. Его пальцы коснулись моего лица, убрали прядь волос за ухо. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обожгло меня.

— Ты хочешь выбирать, — сказал он тихо, и в его голосе больше не было шутки. — Хорошо. Я предоставлю тебе право.

— Какое право? — спросила я, чувствуя, как моё сердце снова начинает биться быстрее.

— Право, решать. — Он отступил еще на шаг, и я выдохнула с облегчением и с разочарованием одновременно. — Каждый день я буду делать что-то, чтобы ты улыбнулась. Если мне это удастся — я получаю право на один поцелуй. В щёку, — добавил он, заметив моё возмущение. — Только в щёку. Если нет — ты получаешь право требовать от меня что угодно. Абсолютно всё Лили… даже разрыв помолвки. И то, чтобы после разрыва, семья фон Карш, взяла тебя под свою опеку, сохранив мир между семьями.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Это было настолько абсурдно, что я не знала, плакать мне или смеяться. Внутри боролись интерес, недоверие и… странное, щекочущее чувство, которое я не хотела признавать.

— Ты серьёзно? — спросила я.

— Абсолютно, моя дикая Лилия — ответил он, и в его глазах была такая искренность, что я невольно поверила. — Итак, согласна?

Я открыла рот, чтобы сказать «нет». Чтобы послать его ко всем чертям. Чтобы сказать, что я не собираюсь играть в его глупые игры.

Но вместо этого я услышала свой собственный голос:

— Договорились.

Он выпрямился, и его лицо осветилось триумфальной улыбкой. Но в этой улыбке не было надменности — только радость, почти детская.

— Отлично! — сказал он. — Тогда с этого момента я начинаю. — Себастьян сделал паузу, прищурился и сказал с серьёзным видом: — Знаешь, почему вампиры не любят клубнику?

Я уставилась на него. Это было настолько неожиданно, что я не нашлась с ответом.

— Почему? — спросила я, подозревая подвох.

— Потому что у неё есть семечки, и они всегда застревают в зубах! — сказал он с такой гордостью, будто рассказал величайшую шутку в мире.

Я моргнула. Пару секунд я просто смотрела на него, пытаясь осознать, что это только что было. А потом — не знаю, от чего — я почувствовала, как мои губы дрогнули. Уголки губ поднялись. Против воли. Вопреки всему.

Я улыбнулась.

И увидела, как глаза Себастьяна засияли.

— Ты улыбнулась, — сказал он тихо, почти благоговейно. — Это засчитывается?

Я тут же стёрла улыбку с лица, но было поздно.

— Нет, — ответила я, стараясь казаться серьёзной. — Это была не улыбка. Это был спазм лицевых мышц.

— О, нет, — сказал он, качая головой с притворной серьёзностью. — Правила есть правила. Ты улыбнулась. И я требую свой поцелуй.

Он наклонился ко мне, движением одной руки, снял очки. Я замерла, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Но вместо щеки он коснулся губами моего лба — быстро, легко, почти по-дружески.

— В щёку, как и договаривались, — сказал он, отступая и улыбаясь.

Он развернулся и пошёл прочь, на этот раз с явной довольной походкой. Я стояла, прижимая руку к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Что я только что сделала? Я согласилась на игру с монстром. Я улыбнулась ему. Я позволила ему коснуться себя.

Но почему тогда внутри так тепло?

Я закрыла дверь и прислонилась к ней, чувствуя, как на моих губах снова появляется улыбка. Чёртов вампир, что он со мной делает?

За завтраком дед объявил так спокойно, будто речь шла о прогулке в саду:

— Сегодня вы поедете к старому другу нашей семьи. Он покажет тебе то, что ты хотела узнать. И ещё я попросил его показать вам кое-что другое.

Я подняла голову от тарелки, чувствуя, как внутри всё напряглось. Наконец-то. Наконец-то я узнаю, кто такой этот загадочный Вильям Флекс. Но что за "кое-что другое"? Почему дед говорит так туманно?

— Что именно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дед улыбнулся той своей хитрой улыбкой, от которой у меня всегда бежали мурашки по коже.

— Историю, — загадочно ответил он. — Историю ваших семей. И то, почему этот брак так важен.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. История семей? Но я уже знаю историю своей семьи. Или думаю, что знаю. После того, как Равен сказал мне, что я часть семьи Штайль, я ни в чём уверена. Может быть, дед собирается рассказать мне правду? Ту самую, которую он скрывал все эти годы?

Я перевела взгляд на Себастьяна. Он сидел напротив, спокойно пил чай, и в его лице не было ни тени удивления. Он просто кивнул, не задавая вопросов. Как будто он уже знал, что нас ждёт. Или как будто ему было всё равно.

Мне хотелось возразить. Сказать, что я устала от загадок, от тайн, от того, что меня всё время держат в неведении. Но я посмотрела в глаза деда и поняла: спорить бесполезно. Старый болотник никогда не говорит больше, чем считает нужным. Если он решил, что я должна это увидеть — значит, я увижу.

Дом друга встретил нас дождём. Тяжёлые капли стучали по крыше кареты, когда мы подъезжали к древнему особняку у подножия горы. Он выглядел так, будто вырос из самой земли — старый, мрачный, покрытый мхом и плющом. Окна его были тёмными, как глаза мертвеца, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Вильям Флекс оказался именно таким, каким я его представляла. Он был таким же старым, как сам дом — морщинистый, сгорбленный, с прозрачными глазами, которые смотрели сквозь тебя, а не на тебя. Когда он посмотрел на меня, мне показалось, что он видит не моё лицо, а мою душу. И это было жутко.

— Генрих говорил, что вы придёте, — прошептал он голосом, похожим на скрип старой двери. — Проходите.

Мы прошли в комнату, которая больше походила на музей или библиотеку. Стены были увешаны старыми фотографиями, свитками с каллиграфией, гербами. Я чувствовала запах пыли, старой бумаги и времени. Здесь пахло историей. Пахло тайнами.

— Здесь история ваших родов, — сказал он, и его голос эхом разнёсся по комнате. — Начиная с самого начала.

Он показал на первую фотографию — трое мужчин в чёрных костюмах, стоящих на фоне старинного здания. Я подошла ближе, вглядываясь в их лица. Один из них был моим дедом — я узнала его даже в молодости. Второй был незнакомым мне человеком. А третий…

— Ваши деды, — сказал Вильям, кивая на меня. — Глава рода фон Кроу Генрих. Глава рода фон Штайль Люциус. И третий — глава рода Александр фон Рей, которого убили двадцать лет назад. На место этого рода встал род во главе дома фон Карш.

— Убили? — переспросил Себастьян, и его голос был спокоен, но я заметила, как побелели его костяшки. — Мой отец говорил, что он умер в море. Это был несчастный случай.

— Ваш отец много чего говорит, — усмехнулся Вильям. Его голос стал суше, острее. — Александра убили. И убийца до сих пор на свободе.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Кто? — спросил Себастьян. Его голос был напряжён, хотя он старался сохранять спокойствие.

— Тот, кто сейчас пытается уничтожить и вас, — ответил Вильям. — Если вы не будете слепы, то увидите, кто это сами! — последнее старик ответил с нажимом.

Я сглотнула. В горле пересохло.

— Равен фон Штайль, вам это имя о чём-то говорит? — спросила я, чувствуя, как сердце бьётся быстрее.

Старик усмехнулся. Его губы скривились в странной, почти грустной улыбке.

— Сын главы дома Штайль. Знакомо.

— Его недавно схватили и заперли в поместье, — сказала я, не сводя глаз с его лица. — Он мой друг.

Старик покачал головой — медленно, с горечью. Затем он подошёл к комоду, его шаги были тяжёлыми, будто каждый шаг давался ему с трудом. Он достал оттуда старый, пожелтевший свиток и протянул его мне.

— Это последнее, чем я могу помочь своему внуку.

Я дёрнулась. Слова застряли в горле.

— Что? — выдохнула я. — Он ваш внук?

— Да, — ответил Вильям, и в его голосе послышалась усталость, которую он, казалось, носил в себе всю жизнь. — Моя дочь вышла замуж за главу рода Штайль Демьяна, одного из братьев Штайль.

— Одного из братьев? — переспросила я, чувствуя, как в голове начинает складываться картина. — А в этом роду были девочки?

— Нет, — сказал старик, качая головой. — Только два брата. Двойняшки. Демьян и Дэмиан.

Я вспомнила слова Равена. Он говорил, что во мне есть кровь рода Штайль. Он был так уверен в этом, так настойчив. И я мечтала, что найду хоть какую-то память о матери. Но сейчас я не могла ничего понять. В роду Штайль не было женщин. Только мужчины. Только братья.

Как же тогда во мне есть их кровь? Если моя мать была из рода Штайль, то она должна была быть дочерью. Но старик сказал, что в роду не было девочек. Значит, моя мать — не из рода Штайль?

Я смотрела на свиток в своих руках. Он был старым, пожелтевшим, с потёртыми краями. Я чувствовала под пальцами его шершавую поверхность. Внутри меня боролись сомнения и надежда.

— Идите, — сказал Вильям, указывая на дверь. Его голос был тихим, уставшим. — Вам пора.

Я хотела спросить ещё что-то. Хотела сказать, что не понимаю, не хочу уходить, пока не получу ответы. Но я посмотрела на его лицо — измождённое, старое, с глазами, которые видели слишком много — и поняла, что он сказал всё, что мог. По крайней мере, сейчас.

Я сжала свиток в руках и вышла из комнаты. Себастьян шёл рядом, молчаливый и серьёзный. Мы оба нашли ответы. Но, что хуже, эти ответы породили ещё больше загадок. Дождь всё ещё стучал по крыше, и я чувствовала, как внутри меня разрастается холод, который не имел никакого отношения к погоде.

Мы сели в карету. Дождь создавал ритмичный, убаюкивающий шум. Я сжала свиток в руках, чувствуя, как мои пальцы дрожат от нетерпения и страха одновременно. Что там? Что скрывает этот старый, пожелтевший пергамент?

Я развернула его, и моё сердце пропустило удар. Это были не какие-то записи, не родословная. Это были карты. Тайные ходы. Схемы поместья Штайль. Тонкие линии, пунктиры, обозначения потайных дверей и подземных коридоров.

Вильям дал мне ключ к спасению Равена.

Он там, в этом подземелье. Он страдает. Он ждёт помощи. И теперь у меня есть карта. Я смогу пробраться к нему. Я смогу вытащить его.

— Я знаю, что ты задумала, Лилия, — раздался голос Себастьяна. Спокойный, ровный, но с металлическими нотками, которые я уже научилась распознавать.

Я подняла на него глаза. Он сидел напротив, сложив руки на колено, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я ненавидела — смесь насмешки и превосходства.

— Не смей меня останавливать, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Я чувствовала, как внутри меня растёт решимость. Я не позволю ему снова встать у меня на пути.

— Если я достану Равена, — сказал он медленно, и в его глазах мелькнула странная искра, — ты улыбнёшься?

Я моргнула. И от неожиданности на мгновение потеряла дар речи.

— Я пойду с тобой, — сказала я серьёзно, игнорируя его слова про улыбку.

— Исключено, — отрезала он. — Лилия, это опасно. Ты не понимаешь, что там.

— Я пойду с тобой! — повторила я, чувствуя, как голос становится громче. — Ты слышал наш разговор, там в академии? Я из рода Штайль! Вильям сказал, что женщин в роду Штайль нет. Это мой шанс. Вдруг я смогу что-то найти. Какие-нибудь зацепки про моё происхождение.

Я замолчала, переводя дыхание. Мои глаза горели, и я чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Я не хотела плакать перед ним. Не хотела показывать слабость. Но он должен был понять. Должен был увидеть, как это важно для меня.

— Умоляю, Себастьян, — сказала я тише, и мой голос дрогнул. — Я буду улыбаться месяц! Я прошу тебя!

Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. И я увидела, как его лицо меняется — насмешка исчезает, уступая чему-то другому. Чему-то, что я не могла прочитать.

— Что ты делаешь со мной, Лилия, — сказал он тихо, почти прошептал. В его голосе не было злости. Только странная, почти беззащитная усталость.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Но я не могла позволить себе размякнуть. Не сейчас.

— И ещё, — сказала я, возвращая себе контроль над голосом. — Прошу, узнай про казнь Серафимы. Когда она будет. Есть ли у нас время?

Себастьян усмехнулся — коротко, сухо.

— Сама у неё и спроси.

Я нахмурилась.

— Не поняла?

— Серафима сейчас в нашем подвале, — сказал он, и его голос был таким обыденным, будто он говорил о погоде. — В оборудованной комнате. Приходит в себя.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Серафима? Здесь? В поместье Карш?

— Что? — выдохнула я.

— Я отсутствовал три дня, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая гордость. — Потому что организовал её спасение.

Слова застряли у меня в горле. Я смотрела на него — на этого самовлюблённого, наглого, невыносимого вампира — и не могла поверить. Он спас Серафиму. Он рисковал собой ради неё. Ради меня?

Я открыла рот, чтобы сказать что-то — поблагодарить, спросить, как — но он не дал мне договорить.

Себастьян резко сорвался с места. Я даже не увидела движения — только почувствовала, как он оказался рядом, как его рука коснулась моего подбородка, приподнимая моё лицо. И прежде чем я успела отстраниться, он поцеловал меня в щёку, задев немного кончик губ.

— Что ты делаешь? — дернулась я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Он отстранился, и я увидела его улыбку. Тёплую, почти нежную.

— Ты улыбнулась, моя дикая Лилия, — сказал он тихо. — И я взял своё.

Я провела пальцами по губам, всё ещё ощущая его прикосновение. Внутри всё смешалось — злость, смущение, благодарность. Я хотела ударить его. Хотела обнять. Хотела сказать, что он не имеет права так делать. Но слова застряли где-то в груди.

— Ты… — начала я, но голос предательски дрогнул.

— Я? — переспросил он с притворным невинным видом. — Я просто выполняю условия. Ты улыбнулась. Я поцеловал. Всё честно.

— Это была не улыбка, — пробормотала я, отворачиваясь к окну. — Это был шок.

— Шок, улыбка, спазм лицевых мышц, — сказал он весело. — Мне всё равно. Я выиграл.

Я чувствовала, как мои щёки горят. Но внутри, глубоко-глубоко, росло странное, тёплое чувство. Он спас Серафиму. Он согласился помочь мне с Равеном. И он смотрел на меня так, будто я была самым важным человеком в его мире.

Я повернулась к нему, стараясь, чтобы голос звучал серьёзно.

— Мы пойдём вместе с Серафимой? — спросила я, чувствуя, как сердце бьётся быстрее при мысли о том, что она уже здесь, в поместье, что она жива.

Он посмотрел на меня. Его улыбка стала мягче, теплее, и я заметила, как исчезло напряжение с его лица.

— Да, — сказал он тихо. — Как только ей станет лучше. Она ещё слаба, но я приставил к ней лучших лекарей. Через пару дней она сможет говорить, ходить. И тогда мы решим, как действовать дальше.

Карета мерно покачивалась на ухабах дороги. Дождь стих, и сквозь затянутое пеленой небо пробивались первые лучи солнца. Я смотрела на Себастьяна, который сидел напротив, слегка покачиваясь в такт движению экипажа. Он смотрел на меня, и я чувствовала, как в его взгляде есть что-то новое. Что-то, чего я не видела раньше. Он был… сбит с толку. И это было так непохоже на него, что я не выдержала.

— Что? — спросила я, чувствуя, как в груди зарождается странное беспокойство. — Что ты так на меня смотришь?

Он помолчал, словно собираясь с мыслями. Затем спросил тихо, с искренним любопытством:

— Откуда такая смелость, Лили? — Он наклонил голову, рассматривая меня так, будто видел впервые.

Я замерла. Его вопрос попал в самое сердце. И правда. Откуда? Я всегда была трусишкой. Всегда пряталась за спину отца, брата, деда. Всегда позволяла другим принимать за меня решения, защищать меня, спасать меня. Но теперь…

Я знала ответ. Он был внутри меня, горячий и пугающий. Причина моей смелости — он. Себастьян фон Карш. Этот наглый, самоуверенный, невыносимый вампир. Он заставил меня увидеть себя по-новому. Рядом с ним мне было не страшно, наоборот я хотела познать эту жизнь.

— Сама не знаю, — произнесла я вслух, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. И демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что разглядываю проплывающие мимо деревья. Но я чувствовала его взгляд на себе. Он не верил мне. И это было страшно.

Я заметила, что с того времени, как мы вышли от Вильяма, Себастьян был сам не свой. Он скрывал это, но я видела. В том, как он сжимал челюсти, как его пальцы барабанили по колену, как его взгляд становился отсутствующим. Он был другим. Напряжённым. Словно внутри него шла борьба, которую он не хотел мне показывать.

— Ты уже понял, кто это? — спросила я, разрывая тишину. Мой голос прозвучал громче, чем я ожидала, и я сама удивилась своей настойчивости.

Себастьян поднял на меня глаза.

— Нет, — ответил он, и его голос был глухим, почти безжизненным. — А вот старый болотник понял…

Я не ожидала, что он ответит сразу. Думала, он начнёт уходить от вопроса, скажет что-то вроде «О чём ты?». И уж точно я не ожидала, что дед знает, кто хочет уничтожить Себастьяна.

— Мой дед тебе об этом сказал? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна страха.

Себастьян улыбнулся. Это была его базовая, привычная улыбка — та, которую я уже научилась называть бытовой. Простая улыбка, чтобы показать своё расположение. Но я видела, что она не касается его глаз.

— Скорее намекнул, — ответил он. — В игре в шахматы. Знаешь, мне кажется, что он мне поэтому поддался.

Я фыркнула, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение.

— Дед никогда не поддаётся, поверь мне, — сказала я твёрдо. — Я знаю его. Даже в мелочах.

— Скорее я поверю, что он никогда не проигрывает, — сказал Себастьян, и в его голосе послышалась странная смесь уважения и тревоги. — Но в этот раз… я думаю, он использовал фигуры, чтобы указать на врага. Он расставлял их так, что каждая говорила о ком-то. И когда я спросил его прямо, он только улыбнулся и сказал: «Ты и сам скоро всё поймёшь».

Я нахмурилась. Это было так похоже на деда — говорить загадками, не давая прямых ответов. Но если он намекнул Себастьяну на врага, значит, он не знает, точно ли так, но точно знает, что лучше насторожиться и присмотреться.

— Кто это? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты понял?

Себастьян посмотрел на меня. Его лицо стало серьёзным, и я увидела в его глазах что-то тёмное, что он пытался скрыть. Он медленно покачал головой.

— Не скажу, — ответил он тихо, но твёрдо.

Я фыркнула и демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что он меня совершенно не интересует. Я не хотела показывать, как сильно он меня волнует. Как сильно его слова задевают что-то внутри меня.

Мы ехали по горной дороге, и за окном кареты открывался чудесный вид. Мы поднимались на пригорок, и внизу, в долине, расстилался фьорд — зеркальная гладь воды, отражающая серое небо и далёкие горы. Вдали виднелся старый замок, окутанный туманной дымкой, а сквозь рваные облака пробивались золотые лучи солнца, освещая вершины скал. Контраст был поразительным: у нас всё ещё шёл мелкий, слабый дождь. Капли стучали по крыше кареты, создавая убаюкивающий ритм, и я почувствовала, как меня начинает клонить в сон. Тяжесть в веках становилась всё сильнее, мысли начинали путаться, и я поняла, что больше не могу бороться со своим постоянным недосыпом.

Я задремала. Не знаю, сколько времени прошло — минуты или часы, — но сквозь дремоту я почувствовала чьё-то твёрдое, надёжное плечо. Моя голова лежала на нём, и это было тепло. Приятно. Безопасно. Я слышала ровное дыхание, чувствовала лёгкий запах — древесный, пряный, с металлическим оттенком. Это был он. Себастьян.

Сквозь сон я услышала его голос. Мягкий, тихий, почти шёпот. Он, наверное, думал, что я сплю. Думал, что я его не слышу.

— Если бы я мог выбирать… — сказал он, и в его голосе была такая уязвимость, которой я никогда не слышала раньше. — Я бы всё равно выбрал тебя. Даже зная, что ты меня ненавидишь. Даже зная, что ты никогда не будешь счастлива рядом со мной.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

Я чувствовала, как его пальцы касаются моего плеча, поправляя накидку. Затем он касается головы и гладит.

Но карету вдруг сильно качнуло, и я услышала голос кучера:

— Приехали!

Я открыла глаза. Свет ударил в лицо, и я зажмурилась, пытаясь сообразить, где я. Карета уже стояла, и я поняла, что Себастьян держит меня на руках. Он нёс меня в поместье, осторожно переступая через лужи. Я чувствовала тепло его тела, слышала ровный стук его сердца под своей щекой. Оказывается, я уснула прямо в карете — моя голова лежала на его плече, и он, похоже, так и просидел всю дорогу, не двигаясь, чтобы меня не разбудить.

— Ты… — начала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Не благодари, — ответил он, и в его голосе снова появилась та привычная насмешливая нотка, которую я так хорошо знала. — Просто не хотел, чтобы ты замёрзла.

— Я тебе не говорила, чтобы ты меня согревал, — проворчала я, чувствуя, как внутри поднимается волна смущения и благодарности, которые я пыталась скрыть за ворчанием.

— Ты и не говорила, — сказал он, и я увидела его улыбку. Тёплую, почти нежную. — Я сам решил.

Внутри меня боролись два чувства: желание прижаться к нему и желание вырваться.

Я почувствовала, как он перешагивает порог поместья, как тёплый воздух окутывает нас. Его руки были надёжными, сильными. Он поставил меня.

Я развернулась и пошла в свою комнату. За моей спиной было тихо. Но я знала — он смотрит на меня.

Перед тем как Лилия и Себастьян должны были вернуться в графство Карш, Август протянул девушке конверт.

— Лилия, дед велел открыть его, как только прибудешь в графство Карш, — сказал Август, и в его голосе послышалась та самая деловая нотка, которая появлялась у него каждый раз, когда речь заходила о делах семейных.

Она послушно кивнула головой, принимая конверт. Он был легкий, слегка утяжеляла печать, на которой красовался фамильный герб. Лилия сунула его в карман плаща, даже не пытаясь угадать содержимое.

Девушка обратила внимание на то, что между братом и женихом буквально искрило. Они смотрели так, будто каждый из них пытался взглядом испепелить другого. Словно между ними пробежала кошка. Чёрная, злая, с острыми когтями и явным намерением расцарапать всех вокруг.

Лилия уже открыла рот, чтобы спросить, в чём дело, но Август опередил её:

— Себастьян, ты проследишь, чтобы с ней ничего не случилось. Я ведь правильно понимаю?

Голос Августа звучал ровно, но в нём слышалась сталь. Тот самый тон, которым он разговаривал с подчинёнными или с теми, кому не доверял. А он не доверял Себастьяну. Это было очевидно. Даже слишком.

Себастьян усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.

— Можешь не сомневаться, Август. Я позабочусь о твоей сестре. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула насмешка. — В конце концов, она скоро станет моей женой. Или ты забыл?

Август сжал челюсть так, что на его скулах выступили желваки.

— Я не забыл, — ответил он холодно. — Я просто хочу убедиться, что она будет в порядке.

— Не сомневайся, — бросил Себастьян, затем легко коснулся её талии, произес уже обращаясь к девушке. — Лили, милая, — он её поднял, помогая усесться в седло. Его голос обращенный к ней был мягким, почти ласковым, — нам пора. Солнце уже на закате.

Себастьян сел позади неё, обхватив руками поводья. Она чувствовала его дыхание у своего уха — тёплое, ровное, уверенное. И в этом дыхании была та самая близость, которая должна была бы успокаивать, но почему-то заставляла её напрягаться.

Они тронулись в путь. Август стоял на крыльце и смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Его взгляд был тяжёлым — таким же тяжёлым, как тот конверт, который лежал в кармане Лили.

— Твой брат не любит меня, — сказал Себастьян, когда лес начал смыкаться вокруг них, скрывая поместье.

Лилия усмехнулась, чувствуя, как ветер играет с её волосами.

— Он никого не любит, — ответила она.

— Неправда Лили. С тобой он всегда мягок, — послышалась насмешка в голосе. — Может он боится, что я сделаю тебя несчастной?

— А ты можешь это? — спросила она тихо, и её голос прозвучал мягче, чем она ожидала.

Себастьян не ответил сразу. Он смотрел вперёд, на дорогу, которая петляла среди деревьев, и его лицо казалось задумчивым. Ветер играл с его светлыми волосами, и в этом движении было что-то гипнотическое. Он молчал так долго, что Лилия уже начала думать, что он вообще не собирается отвечать.

— Могу, — сказал он наконец, ей на ушко, и его голос был таким тихим, что она едва расслышала его сквозь шум ветра.

Лилия почувствовала, как внутри неё поднимается волна — не гнева, не страха, а чего-то более острого. Она резко повернулась к нему, так, что их лица оказались на расстоянии одного дыхания.

— Знаешь, Себастьян, — сказала она, и её голос прозвучал неожиданно резко, с металлическими нотками, которые он никогда раньше не слышал, — ведь и я могу это сделать. Я тоже могу сделать тебя несчастным.

Глаза Себастьяна округлились. На его лице появилось выражение, которое она не могла прочитать — смесь удивления, замешательства и чего-то ещё, возможно, восхищения.

А потом он улыбнулся. Широко, искренне, от души.

— Я не против, Лили — сказал он, и рассмеялся.

По приезду в графство Карш, Лилия наконец смогла остаться одна. Она закрыла дверь своей комнаты, чувствуя, как напряжение последних часов постепенно отпускает плечи. В руках она сжимала конверт — тот самый, который передал Август перед отъездом. Тот, который дед велел открыть только здесь.

Она села на край кровати, провела пальцами по сургучной печати. Внутри неё поднималось странное волнение, смешанное с любопытством. Дед никогда не делал ничего просто так.

Лилия сломала печать. Бумага хрустнула под пальцами, и она вынула содержимое.

Внутри лежала фотография.

Она смотрела на неё, чувствуя, как внутри неё что-то сжимается. Девушка на снимке была красивой — по-настоящему красивой, той особенной красотой, которая не тускнеет даже на старой фотографии. Русые волосы мягкими волнами обрамляли овальное лицо, голубые глаза смотрели с лёгкой, едва заметной грустью. Она улыбалась — но в этой улыбке было что-то, что заставляло сердце сжиматься от необъяснимой тоски.

Лилия нахмурилась. Что-то в этом лице было знакомым. Не так, чтобы она узнавала его — нет, она никогда не видела эту женщину раньше. Но черты… что-то в этих чертах отдалённо напоминало ей другого человека.

«Она похожа на отца, — подумала Лилия, всматриваясь в фотографию. — Те же скулы, тот же разрез глаз. Или, может быть, это просто совпадение?»

Но она не знала наверняка.

Лилия перевернула фотографию. На обороте было написано одно-единственное слово, выведенное аккуратным, старомодным почерком:

«Элена».

— Элена? — прошептала Лилия вслух, и имя показалось ей странным, почти чужим. — Кто ты?

Она снова перевернула снимок, вглядываясь в лицо незнакомки. Русые волосы, голубые глаза, лёгкая улыбка. В этой улыбке было что-то тёплое, почти родное, но Лилия не могла понять, почему она так на неё действует.

И зачем дед передал мне это фото? — думала она, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Почему именно сейчас? Почему он не мог отдать его раньше?

Она провела пальцем по лицу девушки на фотографии, словно пытаясь прикоснуться к ней, понять её историю. Но снимок молчал, храня свои тайны.

«Элена», — снова повторила она про себя, пытаясь найти в этом имени хоть какой-то смысл.

Её размышления прервал резкий стук в дверь. Лилия вздрогнула и инстинктивно спрятала фотографию обратно в конверт, сунув его под подушку, прежде чем дверь открылась.

На пороге появился Себастьян. Он выглядел встревоженным, но при виде неё его лицо смягчилось.

— Готова? — спросил он, и в его голосе послышалась та самая деловая нотка, которая появлялась у него каждый раз, когда предстояло что-то важное.

Лилия закатила глаза, но улыбнулась. Она не стала припоминать ему, что она не сказала «войдите» — какой в этом смысл, если он всё равно уже вошёл? Да и настроение у неё было слишком приподнятым, чтобы портить его мелочными претензиями. В конце концов, они ехали сюда не для того, чтобы соблюдать церемонии.

— Иду, — ответила она, поправляя платье и чувствуя, как внутри разливается предвкушение.

Они вышли из комнаты и направились по коридору. Себастьян шёл впереди, уверенно и быстро, словно знал каждый закоулок этого дома. Лилия едва поспевала за ним, чувствуя, как её любопытство разгорается с каждым шагом.

Они спустились вниз, в подвал. Воздух стал холоднее, влажнее, и Лилия почувствовала, как по коже пробегают мурашки. Стены здесь были каменными, грубо обтёсанными, и в тусклом свете факелов они казались почти живыми.

Они прошли по длинному коридору, и вдалеке Лилия услышала звук. Сначала она не поняла, что это — ветер? Эхо? Но потом звук повторился, и она узнала его. Это был голос. Полный боли и отчаяния. Кто-то плакал. Или кричал. Или умолял о пощаде.

Лилия остановилась, чувствуя, как внутри неё поднимается холодная волна тревоги.

— Кто это? — спросила она испуганно, и её голос прозвучал тише, чем она ожидала.

— Узники, — ответил Себастьян, и в его голосе слышалось ленивое спокойствие. — Враги главы. Или те, кто просто оказался не в том месте в не то время.

Лилия почувствовала, как её сердце сжалось. Она хотела спросить больше, но голос застрял в горле. Она просто смотрела на Себастьяна, на его спину, и чувствовала, как внутри неё борется желание узнать правду и страх перед тем, что она может услышать.

— Не бойся Лили, — парень протянул ей руку, которую она приняла.

Они подошли к заветной двери — массивной, кованой, с тяжёлым замком. Себастьян достал ключ, и металл скрипнул, когда он повернул его в замке. Дверь открылась с глухим, тяжёлым звуком.

Перед глазами Лилии предстала комната — не камера, как она ожидала, а скорее небольшая спальня. Скудно обставленная, но чистая. У стены стояла кровать, на которой сидела женщина.

Она была вовсе не доброй — это Лилия поняла сразу. Её глаза, когда она подняла их на вошедших, были полны такой злобы и ненависти, что Лилия невольно сделала шаг назад.

Серафима выглядела потрёпанной. Её платье было измято, волосы растрёпаны, на лице виднелись следы усталости и, возможно, голода. Но даже в таком состоянии она не потеряла своей привлекательности. В ней чувствовалась порода — та самая, которую не спрячешь ни за грязью, ни за усталостью.

— Ты... — прошипела Серафима, и её голос был полон такой ярости, что Лилия вздрогнула. — Чёртов ублюдок! Что ты задумал, сволочь?!

Лилия посмотрела на Себастьяна. Тот стоял с лёгкой улыбкой на лице — не злой, а скорее задумчивой, будто он наблюдал за спектаклем, который давно знал наизусть.

— Подожди, Серафима, — Лилия подняла руку в мирном жесте, чувствуя, как её голос становится твёрже, чем она ожидала. — Мы здесь, чтобы помочь. Он спас тебя от казни.

Серафима скривилась, и в её глазах мелькнула искра удивления.

— Помочь? — переспросила она, и её голос был полон сарказма. — Чем вы мне поможете?

Лилия вытянула руку и показала карту поместья, которую держала с собой.

— Мы вызволим Равена, — сказала она, и в её голосе послышалась твёрдость, которой она сама от себя не ожидала. — И нам нужна твоя помощь.

Серафима замерла. Её глаза расширились, и на лице появилось выражение, которое Лилия не могла прочитать.

— Что?! — переспросила она, и в её голосе послышалось изумление. — Зачем вам это? Не вы ли его туда заперли?

Лилия вздохнула.

— Произошло недопонимание, — сказала она.

Следующий час Лилия провела за разговором с Серафимой. Она рассказывала о том, что узнала. И о плане спасения.

Серафима слушала. Иногда она смотрела подозрительно, иногда срывалась на ругательства, иногда просто молчала, вглядываясь в лицо Лилии, стараясь в мимике разглядеть подвох. В конце концов, Серафима оценила план. И он ей не понравился. Однако, либо так, либо ничего.

— Глава ждёт, — сказал Корбен кратко. Охранник встретил пару, когда они возвращались обратно от Серафимы. В его голосе послышалась такая стальная нотка, что Лилия поняла без лишних слов: её жених не станет провожать её до комнаты. Дела были важнее.

Корбен бросил взгляд на Себастьяна, и тот коротко кивнул. Между ними произошёл безмолвный разговор, который Лилия не могла понять.

Себастьян повернулся к ней, и его лицо стало мягче. Он взял её руку, поднёс к губам и поцеловал — легко, почти невесомо, как обещание.

— Прости, Лили, — сказал он, и в его голосе послышалась искренняя вина. — Дойдёшь одна? Или вызвать Мордака? Он проводит тебя до комнаты.

— Я дойду, — ответила девушка, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Не беспокойся. Я уже большая девочка, чтобы найти дорогу в собственном доме.

Себастьян усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень беспокойства. Он хотел что-то добавить, но Корбен уже ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Граф коротко кивнул, развернулся и скрылся в тени коридора вместе с телохранителем.

Лилия осталась одна.

Она пошла по коридору, и её шаги эхом разносились по каменным стенам. С каждой секундой тишина становилась всё более тягучей, почти осязаемой.

Коридор был длинным и узким, с высокими арочными окнами, которые выходили в сад. За ними открывался ночной пейзаж, который завораживал и пугал одновременно.

Ночной сад был похож на сцену из старой легенды. Луна, полная и бледная, висела низко над горизонтом, заливая всё вокруг серебристым, почти призрачным светом. Деревья стояли неподвижно, их ветви тянулись к небу, как руки, молящие о пощаде. Кусты были усыпаны белыми цветами, которые в этом лунном свете казались фарфоровыми — хрупкими, нереальными, словно сотканными из тумана и снов.

Где-то вдалеке ухал филин, и его крик разрезал тишину, как острый нож. Лилия почувствовала, как по спине пробегают мурашки. В этом саду было что-то неправильное, что-то, что заставляло кожу покрываться гусиной кожей.

Она попыталась отогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова. Её тревожил план. План, который она строила вместе с Себастьяном. План, который казался таким простым днём, но теперь, в этой ночной тишине, выглядел безумным и опасным.

А что, если он не сработает? — думала она, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна страха. — Что, если мы попадём в ловушку? Что, если он уже ждёт нас?

Мысли Лилии прервал голос за окном.

Она вздрогнула, чувствуя, как сердце пропускает удар. Это был не ветер. Не ночная птица. Это был голос — тихий, почти шепчущий, но отчётливый, словно кто-то стоял прямо за стеклом и звал её.

Она медленно, почти нерешительно, подошла к окну. Сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как ладони становятся влажными.

В саду, у самого забора, стояла девушка.

Она была невероятно бледной, почти прозрачной, словно сотканной из лунного света и теней. Длинные чёрные волосы струились по плечам, падая почти до пояса. Бледная кожа светилась в лунном свете, и на ней не было ни кровинки — только холодная, почти мраморная белизна.

Но самое пугающее были её глаза.

Они светились в темноте жёлтым светом — как у ночного хищника, как у волка, который вышел на охоту. И они смотрели прямо на Лилию, прямо в душу, сквозь стекло и расстояние.

Лилия замерла, боясь пошевелиться. Она знала, что должна испугаться. Должна отшатнуться, закричать, позвать на помощь. Но вместо этого она просто смотрела на эту странную, почти нереальную фигуру, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Не страх. Не ужас. Любопытство. Что-то, что тянуло её к этой девушке, как магнитом.

— Кто ты? — прошептала она, хотя знала, что её не услышат. Стекло было толстым, и голос был слишком тихим.

Но девушка услышала. Или, может быть, она просто знала, что Лилия спросит.

— Ты в опасности, — прошептала она одними губами. Её голос был тихим, почти невесомым, но он проник сквозь стекло, сквозь ночь, сквозь саму реальность. — Он идёт за тобой. Берегись.

Лилия почувствовала, как по спине пробегает холодок. Внутри неё всё сжалось, и она хотела спросить: «Кто? Кто идёт за мной? О чём ты говоришь?»

Но девушка не дала ей сказать. По её призрачным щекам полились слёзы — прозрачные, как роса, как хрусталь. Они стекали по бледной коже, падая на белое платье, и исчезали, не оставляя следов.

Затем она опустила лицо в руки — и растворилась в воздухе, словно туман, как мираж, как видение, которое никогда не существовало. Ни звука, ни движения — просто исчезла, оставив после себя лишь лёгкое дуновение ветра, которое прокатилось по кустам.

Лилия отшатнулась от окна, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Её руки дрожали, и она прижала их к груди, пытаясь успокоиться.

Мне показалось, — сказала она себе, прижимая руки к груди всё сильнее. — Просто игра света и тени. Я устала. Дорога была долгой. Это просто игра воображения.

Но когда она вернулась в свою комнату и легла в кровать, сон не шёл. Она ворочалась с боку на бок, сбила одеяло, переложила подушку, но мысли всё возвращались к той девушке в белом.

Кто она? Почему смотрела прямо на неё? И о какой опасности она говорила?

На следующий день в академии был выходной. Но для Лилии этот день начался с тревоги: Себастьян ушёл еще вчера ночью, после того как его вызвал Ковин.

Лилия спустилась в столовую, чувствуя, как внутри неё разрастается пустота. Она села за стол, и перед ней поставили завтрак — свежие булочки, масло, мёд и травяной чай, от которого пахло мятой и лимоном. Но еда казалась безвкусной. Её мысли были заняты другим.

Она решила спросить у Мордака — старого слуги, который знал этот дом лучше всех. Он появился с чайником в руках, его шаги были тихими, почти бесшумными, словно он ступал по воздуху.

— Мордак, — начала она осторожно, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, — в саду кто-то есть по ночам?

Пожилой мужчина замер. Чайник в его руках дрогнул, и Лилия заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали ручку. Его лицо стало непроницаемым — хорошо намороженная маска, за которой скрывались годы опыта, и привычка молчать о том, что видишь.

— Почему вы спрашиваете, госпожа? — переспросил он, и его голос звучал ровно, но в нём слышалась та самая осторожность, которая появляется у людей, когда они пытаются скрыть правду.

Лилия посмотрела ему в глаза. В них мелькнула тень — короткая, почти неуловимая вспышка, которую она не могла не заметить. Это было похоже на страх. Или на воспоминание, которое он пытался похоронить глубоко внутри.

— Я видела девушку, — сказала она, и её голос стал твёрже. — В белом платье. У забора. Она смотрела на меня. И говорила со мной.

Мордак поставил чайник на стол с такой осторожностью, будто это был хрупкий сосуд, наполненный секретами. Его руки, обычно такие уверенные, чуть заметно дрогнули, и он отвёл взгляд, не в силах смотреть на неё.

— Вам показалось, госпожа, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Это была просто игра теней. Или, возможно, вы устали после долгой дороги.

— Я не спрашиваю, показалось мне или нет, — ответила Лилия, и в её голосе появилась та самая стальная нотка, которую она унаследовала от деда. Та, которая появлялась у него каждый раз, когда он сталкивался с ложью. — Я спрашиваю, кто она.

Мордак молчал. Он смотрел на свои руки, на свои морщинистые пальцы, которые знали этот дом лучше, чем кто-либо.

— Вам показалось, — повторил он, и его голос прозвучал почти умоляюще. — Пожалуйста, госпожа, не спрашивайте больше.

Он вышел из столовой, даже не обернувшись. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и в этой тишине было столько напряжения, что Лилия почти чувствовала его кожей. Она сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри неё поднимается холодная решимость.

Он врёт, — поняла она, и её пальцы сжались в кулаки. — Он знает больше, чем говорит. Гораздо больше. И он боится. Он боится говорить об этом.

Она отодвинула тарелку, чувствуя, что больше не хочет есть. Её мысли были заняты тем, что она видела ночью. Девушка в белом платье. Её лицо. Её глаза. Её слова.

Она ждала Себастьяна до обеда. Он появился, слегка после. Лилия увидела его издалека, когда он переступил порог столовой.

Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, которые говорили о бессонной ночи. Его лицо было бледнее обычного, и на нём застыло выражение, которое Лилия научилась читать: он что-то скрывает. Что-то, что тяготит его.

— Ты выглядишь паршиво, — сказала Лилия, когда он сел напротив неё. Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, словно она пыталась скрыть свою тревогу за маской беззаботности.

— Спасибо за комплимент, — ответил Себастьян, и в его голосе послышалась слабая усмешка. Он потёр переносицу, снял очки и положил их на стол. — Не спал. Всю ночь был занят.

— Был занят чем? — спросила она, и в её голосе послышалось любопытство, смешанное с тревогой.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его серых глазах было что-то, что она не могла прочитать. Что-то тёмное, почти болезненное.

— Были дела, — ответил он коротко, и его голос прозвучал так, будто он пытался закрыть эту тему раз и навсегда.

— Какие? — спросила Лилия, и её голос стал твёрже, почти резким. — Я хочу знать, почему твой взгляд стал таким тяжёлым. Почему ты смотришь на меня так, будто прощаешься. Почему ты уходишь по ночам и возвращаешься с этим выражением на лице.

Она сделала паузу, чувствуя, как внутри неё закипает злость. Злость на его скрытность. Злость на его секреты. Злость на то, что он продолжает прятаться от неё, даже когда она стоит перед ним и просит правды.

— Правда в том, что наш мир опасен, — сказал он, отводя взгляд. Он смотрел на свою чашку, на остывший чай, как будто она могла дать ему ответы, которых у него не было. — И чем меньше ты знаешь, тем безопаснее для тебя.

— Это не правда, — возразила Лилия, и в её голосе послышалась сталь. — Это отговорка. Это способ избежать разговора. Ты боишься, что я не справлюсь? Или ты боишься, что я узнаю что-то, что изменит моё отношение к тебе?

Себастьян промолчал. Он просто смотрел на свою чашку, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска. Но Лилия видела: он сжимает пальцы так сильно, что костяшки побелели.

Он ушёл, даже не попрощавшись. Поднялся из-за стола, развернулся и вышел, оставив её одну с её вопросами и гневом.

Лилия смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. Злость на него. Злость на его секреты. Злость на то, что он продолжает прятаться от неё, когда она нуждается в его поддержке больше, чем когда-либо.

Он что-то скрывает, — думала она, сжимая кулаки под столом так сильно, что ногти впились в ладони. — И это что-то связано с той девушкой в саду. Я знаю это. Я чувствую.

У Лилии были запланированы уроки стрельбы, и она решительно направилась к Ковену. Этот высокий сильный мужчина с вечно хмурым лицом и пронзительными глазами был единственным, кто мог научить её обращаться с оружием. Но сегодня у неё была другая задача, по мнению девушки. Её интересовали секреты.

Лилия шла по коридору, и её шаги эхом разносились по каменным стенам. В руках она сжимала арбалет — подарок деда, после посещения его поместья. Сделан из тёмного дерева и украшенный серебряной гравировкой. Это оружие давало ей чувство уверенности, которого ей так не хватало в последние дни.

Ковен ждал её на стрельбище — открытой площадке за главным зданием, окружённой высокими каменными стенами. Солнце немного спустилось, однако его лучи заливали площадку золотым светом, но Лилия не чувствовала тепла. Внутри неё всё сжималось от предвкушения.

— Ты сегодня рано, — сказал Ковен, когда она подошла. Его голос был сухим, безэмоциональным, как у человека, который привык говорить только по делу.

— У меня есть вопросы, — ответила Лилия, вставая на позицию и натягивая тетиву стрелой. — И я хочу, чтобы ты ответил на них честно.

Ковен усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.

— Ты всегда такая прямолинейная, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Или это только со мной?

— Только с тобой, — ответила она, прицеливаясь в мишень. — Потому что ты единственный, кто говорит правду.

Она выстрелила. Стрела вонзилась в мишень, чуть левее центра. Не идеально, но достаточно хорошо.

Это была её легкая манипуляция. Которая, как и стела попала в цель. Ковен довольно ухмыльнулся:

— Ты видела ту девушку, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом. Это был не вопрос. Он знал.

Лилия замерла, чувствуя, как её руки задрожали. Она опустила арбалет и повернулась к нему, вглядываясь в его лицо.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

Ковен пожал плечами, и в его движении было что-то усталое, почти обречённое.

— Мордак сказал, — сказал он.

«Вот же гадкий дед» — пронеслось в мыслях девушки.

— Кто она? — спросила Лилия, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее.

Ковен выдержал паузу. Он смотрел на неё спокойным взглядом, что Лилия почувствовала, как внутри неё всё сжимается.

— Её зовут Изабель, — сказал он наконец. — Она была первой невестой Себастьяна.

Лилия почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. У Себастьяна была невеста до нее? Почему она слышит об этом только сейчас. В груди резко заныло. В горле сперло. Эта новость ударила Лилию сильнее, чем любая другая до неё.

— Что случилось? Почему она мертва? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло.

Ковен помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Она была выпита, — сказал он, и его голос стал тише, почти беззвучным. — Её нашли мёртвой в саду. Все думают, что это сделал Себастьян.

Лилия почувствовала, как внутри неё всё оборвалось.

— Почему все думают на него? — спросила она, и в её голосе послышалась дрожь.

— Потому что он был... другим, — ответил Ковен, и его глаза потемнели. — Когда ему было восемнадцать, он был более опасным, чем сейчас. Он был диким, неуправляемым. Все думали, что он способен на всё. На любое безумство.

— Но ты не думаешь так, верно? — спросила Лилия, и в её голосе послышалась уверенность.

Ковен усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.

— Я думаю, что он способен — сказал он. — Но не смотря, на то, что он способен, все же я не верю, что это он.

— Тогда кто её убил? — спросила Лилия.

Ковен покачал головой.

— Я не знаю, — сказал он. — Но я знаю, что она продолжает возвращаться. Слуги видели её в саду. Да, что там я и сам её видел. Она подошла к окну, и я слышал её… Она кричала: «Это он убил меня, он!». Но кто я так и не смог понять. Мордак слышал, как она просила найти её и похоронить по-человечески. Многие слуги, слышали, что ее душа не находит покоя. А, что слышала ты?

Лилия почувствовала, как по спине пробегает холодок.

— Она предупредила меня, — сказала она. — Она сказала, что я в опасности.

— Значит госпожа Лилия, вам лучше поберечься, думаю убийца еще тут — ответил Ковен, и его голос стал очень серьёзным.

Лилия сжала арбалет в руках, чувствуя, как внутри неё поднимается новая сила.

— Я не позволю, никому так просто отнять мою жизнь, — сказала она твёрдо.

Ковен посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Тогда продолжай стрелять, — сказал он. — Потому что тебе понадобится это умение. Рано или поздно.

Лилия снова подняла арбалет. Стрела полетела в цель и вонзилась точно в центр.

Я медленно открыла глаза, чувствуя, как мягкий утренний свет просачивается сквозь веки. Но вместо потолка своей комнаты я увидела небо. Бледно-голубое, с лёгкими облаками, которые тянулись к горизонту, словно пушистые пальцы, пытающиеся дотянуться до солнца.

Моргнула. Где я?

Вокруг меня раскинулся сад. Тот самый сад, который я видела из окна каждую ночь. Тенистые аллеи, ухоженные кусты роз, фонтан в центре, из которого струилась прозрачная вода, сверкающая в лучах солнца. Воздух был наполнен ароматом жасмина и свежести, словно только что прошёл дождь.

Я стояла на дорожке, выложенной белым камнем, и чувствовала, как лёгкий ветер играет с моими волосами. Внутри меня разливалось странное спокойствие — не то, которое бывает от усталости, а то, которое приходит, когда ты чувствуешь, что всё на своих местах.

Я пошла по дорожке, и мои шаги были лёгкими, почти невесомыми. Я была довольна — не знаю почему, но внутри меня разливалась радость, предвкушение. Будто я шла на встречу, которую ждала всю жизнь.

Я увидела скамейку под рядом со старой сиренью. Присела.

— Здравствуйте, — сказала я, и мой голос звучал мягко, почти по-детски. — Меня зовут Изобель. — А меня зовут Себастьян, — сказала я же, репетируя встречу с будущим женихом. Мне почему-то казалось, что я должна это сказать. Что я готовлюсь к чему-то важному. — Красивое имя. Очень приятно.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри меня разливается тепло. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть.

— Госпожа, — раздался голос за моей спиной.

Я обернулась и увидела Мордака. Он стоял на дорожке, его лицо было серьёзным, почти печальным. В руках он держал поднос с чайником и двумя чашками.

— Молодой граф будет только через неделю, — сказал он, и его голос звучал мягко, но в нём слышалась та самая осторожность, которую я замечала в нём каждый раз, когда он говорил о делах главы. — У него важное задание от главы. Он должен выполнить его, прежде чем сможет встретиться с вами.

Я почувствовала грусть. Она нахлынула внезапно, как холодная волна, и я ощутила, как внутри меня всё сжимается. Неделя. Целая неделя, прежде чем я увижу его. Это казалось вечностью.

— Но глава приглашает вас на чай, — добавил Мордак, и его голос стал чуть теплее. — Он ждёт вас в малой гостиной.

Я обрадовалась. Грусть ушла, уступив место предвкушению. Чай с главой — это было важно. Это означало, что меня принимают. Что я часть этой семьи.

Я весело пошла по дорожке, чувствуя, как мои шаги становятся быстрее. Сад вокруг меня словно ожил — птицы запели громче, ветер стал тёплее, и солнечные лучи пробивались сквозь листву, создавая на земле причудливые узоры.

Я вошла в малую гостиную. Она была уютной — с камином, в котором горел огонь, и мягкими креслами, обитыми тёмно-зелёным бархатом. За столом сидел глава. Он пил чай из маленькой фарфоровой чашки.

— Изобель, — сказала он, и её голос звучал мягко, как колыбельная. — Садись, выпей чаю.

Я села напротив него, и он налил мне чай. В нём пахло мятой и мёдом, и я почувствовала, как тепло разливается по моему телу.

Мы пили чай молча, и это молчание было приятным.

Но вдруг мир вокруг меня изменился. Стены поплыли, и я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Я попыталась встать, но не могла пошевелиться. Моё тело стало тяжёлым, как камень.

— Ты должна уйти, — раздался голос настоящей Изобель. — Тебе здесь не место.

Я хотела спросить, почему, но слова застряли в горле. Я попыталась встать, но не могла.

А затем я почувствовала, как кто-то тащит меня за ноги. Грубо, резко. Каменный пол царапал мою спину, и я чувствовала, как холод проникает сквозь одежду. Я попыталась закричать, но звука не было.

— Какая же ты молоденькая и свеженькая! — раздался мужской голос, грубый и насмешливый. В нём не было ничего человеческого — только удовольствие от чужой боли.

Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть, кто это, но тело не слушалось. Я просто лежала, чувствуя, как меня тащат по холодному полу, и внутри меня разрастался ледяной ужас.

Я почувствовала, как чья-то рука сжимает мою лодыжку. Пальцы впивались в кожу так сильно, что я чувствовала, как они оставляют синяки. Я попыталась вырваться, но не могла.

И в тот момент, когда я уже думала, что умру от страха, я проснулась.

Я резко села на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Моя рубашка прилипла к спине, и я ощущала, как капли пота стекают по вискам. В комнате было темно, и я несколько секунд не могла понять, где я.

Сон. Это был просто сон.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Комната была моей. Моя кровать, мои вещи, мой стол. Всё было на своих местах. Всё было в порядке.

Но в груди всё ещё бился тот ледяной ужас. Я чувствовала, как он пульсирует в такт с моим сердцем, и не могла от него избавиться.

Что это было? — подумала я, прижимая руки к груди.

Я решила, что мне нужно встать и привести себя в порядок. Спокойствие вернётся вместе с привычными действиями.

Утром, когда я спустилась в столовую, Мордак уже ждал меня. Он стоял у буфета с чайником в руках, и его лицо было таким же непроницаемым, как всегда.

— Госпожа, — сказал он, и в его голосе послышалась та самая осторожность. — Молодой граф был отправлен на задание главой. Он вернётся только через неделю.

Я замерла, чувствуя, как внутри меня всё сжимается. Это было то же самое. Точно как во сне. Неделя. Целая неделя, прежде чем я увижу Себастьяна.

— Что за задание? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Он не говорил, — ответил Мордак. — Но он просил передать, что всё будет хорошо. И что он вернётся.

Я кивнула, но внутри меня разрасталась тревога. То же самое, что во сне. Та же неделя. То же ожидание.

Всю неделю я ходила в академию, стараясь заполнить каждый день чем-то, чтобы не думать о нём. Я занималась стрельбой с Ковеном, и каждый раз, когда я натягивала тетиву, я чувствовала, как мои руки становятся твёрже. Я навещала Серафиму в подвале, слушала её рассказы о прошлом, о их знакомстве с Равеном, о романтике.

Но по ночам, когда я оставалась одна, тревога возвращалась. Я не могла избавиться от ощущения, что надвигается что-то страшное, что тучи сгущаются надо мной, и я не знаю, как их разогнать. Сон повторялся каждую ночь: сад, скамейка, чай, и этот голос, который шептал: «Какая же ты молоденькая и свеженькая».

Я тренировалась. Я готовилась. Я пыталась быть сильной.

Но я чувствовала, как тишина становится всё тяжелее, как тревога проникает в самые глубины моего сознания, и я не знала, сколько ещё смогу это выдерживать.

Себастьян должен был вернуться через день. Я считала часы, минуты. Но с каждым днём я всё больше боялась, что он вернётся слишком поздно.

В последний день перед возвращением Себастьяна я проснулась в холодном поту. Сон был настолько реалистичным, что меня колотила крупная дрожь, и я не могла остановиться. Я сидела на кровати, прижимая колени к груди, и чувствовала, как сердце всё ещё колотится где-то в горле.

Я не пошла в академию. Я просто не могла. Я осталась в своей комнате, заперла дверь и села у окна, глядя на сад, который теперь казался мне зловещим.

Целый день я провела в тишине. Я пыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Я пыталась писать письмо деду, но рука не слушалась. Внутри меня росло предчувствие, что сегодня что-то случится. Что-то, что изменит всё.

Вечером, когда солнце уже начало клониться к закату, в дверь постучали. Я вздрогнула, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Госпожа, — раздался голос Мордака. Он звучал ровно, как всегда, но в нём слышалась та самая осторожность, которая появлялась у него каждый раз, когда он говорил о главе. — Глава приглашает вас на чай.

Эти слова ударили меня словно обухом по голове. Я почувствовала, как внутри меня всё оборвалось, и на мгновение мне показалось, что я сейчас упаду.

Чай. То же самое, что во сне. То же приглашение. Тот же голос.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как мои руки начинают дрожать. Я знала, что на предложение главы не могу отказаться.

— Хорошо, — услышала я свой голос, и он звучал ровно, почти спокойно. — Я спущусь через минуту.

Я подошла к шкафу и достала арбалет. Я проверила тетиву, убедилась, что стрела заряжена, и сунула его обратно. Затем я поправила платье, провела рукой по волосам и вышла из комнаты.

Коридор был пустым. Свечи горели в настенных подсвечниках, и их свет отбрасывал на стены длинные, причудливые тени. Я шла медленно, считая каждый шаг, и чувствовала, как внутри меня разрастается холодный страх.

Малая гостиная была освещена мягким светом камина. Глава сидел за столом, и на его лице застыло выражение, которое я не могла прочитать. Он выглядел довольным — слишком довольным, — и это настораживало меня больше, чем если бы он выглядел злым или расстроенным.

— Садись, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти по-отечески. — Я хотел поговорить с тобой до возвращения Себастьяна.

Я села напротив него, стараясь держать руки на коленях, чтобы он не заметил, как они дрожат. Он налил мне чай — тот самый, с запахом мяты и мёда — и молча показал на чашку.

Как и во сне. То же движение. Та же чашка. Тот же запах.

Я взяла чашку в руки, но пить не стала. Я просто делала вид, что собираюсь сделать глоток, но чай оставался нетронутым. Я смотрела на главу, и в моей голове проносились обрывки сна, которые теперь казались не просто сном, а предупреждением. Пророчеством.

Глава молча пил свой чай, и его глаза были полуприкрыты, словно он наслаждался каждым глотком. Он не смотрел на меня, и это было странно — он всегда смотрел на меня, всегда изучал.

— Ты знаешь, что я хочу для тебя только самого лучшего, — сказал он наконец, ставя чашку на блюдце. — Ты — часть нашей семьи. И я хочу, чтобы ты была в безопасности.

— Я знаю, — ответила я, и мой голос звучал ровно, хотя внутри меня всё кричало о том, что нужно бежать.

Он улыбнулся, и в его улыбке было что-то, что заставило меня содрогнуться.

— Ты очень похожа на свою мать, — сказал он. — Она тоже была... упрямой. Никогда не слушалась. Всегда шла своей дорогой. И это стоило ей жизни.

Я замерла. Мои пальцы сжались на чашке так сильно, что я почувствовала, как фарфор начал нагреваться от тепла моих рук.

— Что вы знаете о моей матери? — спросила я, и в моём голосе послышалась сталь.

Глава усмехнулся, и в его усмешке не было ничего хорошего.

— Я знаю всё, — сказал он. — Я знаю, как она умерла. И я знаю, кто в этом виноват.

Я хотела спросить больше, но он поднялся, и его движение было резким, почти агрессивным.

— Сегодня поздно, — сказал он. — Мордак проводит тебя до комнаты.

Я встала, чувствуя, как мои ноги подкашиваются. Я вышла из гостиной, и Мордак уже ждал меня в коридоре.

— Пойдёмте, госпожа, — сказал он, и его голос звучал тихо, почти беззвучно.

Мы шли по коридору, и я чувствовала, как внутри меня поднимается паника. Когда мы дошли до моей двери, я остановилась и повернулась к нему.

— Мордак, — сказала я, и мой голос прозвучал почти умоляюще, — прошу, останься сегодня у моей спальни. Охраняй меня. Пожалуйста.

Старый вампир замер. На его лице появилось выражение, которое я не могла прочитать — смесь удивления, тревоги и чего-то ещё.

— Госпожа, я не могу покинуть свой пост, — сказал он, но в его голосе слышались колебания.

— Себастьян просил тебя защищать меня, — напомнила я, и я видела, как он колеблется.

Он помолчал несколько секунд, а затем кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я посторожу вашу дверь. Всю ночь.

Я почувствовала, как часть напряжения отпускает. Я зашла в комнату, закрыла дверь и заперла её на засов. Затем я подошла к шкафу, взяла арбалет и проверила, заряжена ли стрела.

Я не легла в кровать. Вместо этого я зашла в шкаф. Внутри среди моих платей было достаточно места.

Я залезла внутрь, прикрывая дверцу так, чтобы через щель видеть комнату, но чтобы меня не было видно.

Сжала арбалет в руках, чувствуя, как холодное дерево придаёт мне уверенности. Я сидела в тишине, и каждый звук, каждый шорох казался мне угрозой. Время тянулось медленно, и я считала минуты, пытаясь не провалиться в сон.

Наконец я услышала шаги в коридоре. Кто-то подошёл к двери, и я услышала приглушённые голоса.

— Глава зовёт, — раздался голос Ковена. Он звучал сухо, официально.

— Хорошо, — ответил Мордак, и в его голосе послышалось облегчение. — Я сейчас.

Я услышала, как его шаги удаляются в сторону лестницы. Тишина снова воцарилась в коридоре, но она была другой — тревожной, опасной.

И через несколько мгновений я услышала, как открылась дверь в мою комнату.

Я замерла, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Сначала я ничего не видела — только тень, которая двигалась по комнате, приближаясь к кровати.

— Молоденькая, свеженькая, — раздался голос, и теперь я узнала его. Этот голос принадлежал главе. Тот самый, который я слышала во сне. Грубый, насмешливый, полный такой злобы, что у меня до сих пор мурашки бежали по коже.

Он подошёл к кровати и, не раздумывая, накинулся на неё. Он рвал одеяла, сбивал подушки, его движения были резкими, почти животными — с особой жестокостью он срывал покрывало, пытаясь добраться до того, кто, как он думал, лежал там.

Но там никого не было.

Он замер, и я видела, как его тело напряглось. Он злобно огляделся, рыская по комнате, и его взгляд остановился на шкафу.

Я поняла, что он знает. Он чувствует, что я здесь.

В два прыжка он добрался до шкафа. Его руки схватились за дверцы, и он распахнул их с такой силой, что они ударились о стену.

Я смотрела ему прямо в глаза. В его холодные, пустые глаза, которые ещё секунду назад горели жаждой, а теперь заполнились удивлением.

Я выстрелила.

Стрела вонзилась прямо ему в лоб, и я увидела, как его глаза расширились. На мгновение он застыл, словно не веря в то, что произошло.

А затем он рухнул на пол, как подкошенный.

Я смотрела на его тело, чувствуя, как арбалет выскальзывает из моих дрожащих рук. Я вылезла из шкафа и подошла к нему, чувствуя, как мои ноги подкашиваются.

Он лежал лицом вверх, и стрела торчала из его лба, словно какое-то жуткое украшение. Его глаза были открыты, но в них уже не было жизни — только холодная, пустая пустота.

Я сделала шаг назад, чувствуя, как меня накрывает волна шока. Я смотрела на свои руки, которые дрожали, и не могла поверить в то, что сделала.

Я убила его. Я убила главу.

А затем я услышала шаги в коридоре. Они становились всё громче, приближаясь, и я поняла, что сейчас в комнату войдут другие.

Я оглянулась, ища, куда бы спрятаться, но было поздно. Дверь открылась, и на пороге появилась фигуры.

Ковен и Мордак и еще несколько слуг.

Они стояли на пороге, их глаза были широко раскрыты, и они смотрел на тело главы, затем на меня, затем снова на тело.

— Лилия, — сказал Мордак, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Что случилось? Что ты сделала?

Я смотрела на него, и слова застревали в горле. Я открыла рот, чтобы объяснить, но не могла выдавить ни звука. Вместо этого я упала на колени, чувствуя, как внутри меня разрастается пустота. Я убила вампира. Я убила главу своего дома.

И теперь я не знала, что будет дальше.

Я сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на дверь. Арбалет лежал рядом со мной, но я не прикасалась к нему. Не могла. Мои руки всё ещё дрожали, и я чувствовала, как внутри меня разрастается холодная пустота.

Я убила главу.

Эта мысль билась в моей голове, как птица, пытающаяся вырваться из клетки. Я убила главу дома Карш. Главу, который пытался убить меня. Главу, который, что-то знал про мою мать. Но это не имело значения. Я всё равно убила его.

Они умертвят меня за это. Я знала. Я слышала, как слуги бегают по коридору, их шаги были быстрыми и паническими. Шёпот, который доносился из-за двери, был полон страха и замешательства.

— Она убила главу! — слышала я чей-то голос. — Эта девушка убила нашего господина!

— Что теперь будет? — отвечал другой, и в его голосе слышалась паника. — Кто теперь возглавит дом?

— Тише! — шипел третий. — Её охраняют. Никто не войдёт.

Я сидела в тишине, и время тянулось медленно, как вязкий мёд. Я не знала, сколько прошло — час, два, целая вечность.

Я боялась. Боялась, что меня казнят за то, что я защищала свою жизнь. Боялась, что это был конец. Что моя новая жизнь, которую я только начала строить, оборвётся так же внезапно, как и началась.

— Они убьют меня, — прошептала я в пустоту, и мой голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Они убьют меня за то, что я защищала себя. За то, что я не дала ему...

Я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и боль помогла мне отогнать панику.

«Нет, — сказала я себе, закрывая глаза. — Я не сдамся. Я не позволю им сломать меня. Я — дочь главы рода фон Кроу. Я — внучка деда. Я — сестра Августа. Я — невеста Себастьяна. Я — человек, черт его возьми! И будучи им, я понимаю, что в мире вампиров кроме силы духа, никакой больше силы у меня нет. Но, если есть сила духа, то остальную силу можно нарастить, пусть и искусственно. Поэтому я знаю точно: Я — сильная. А это значит, что я — точно справлюсь».

Где-то за дверью я слышала шаги. Кто-то бежал по коридору, кто-то кричал, кто-то приказывал. Голоса были громкими и паническими, и в них я слышала страх. Страх перед тем, что произошло. Страх перед тем, что будет дальше.

— Она убила главу! — снова донеслось до меня. — Эта девушка!

— Она — внучка болотника, — отвечал другой голос, и в нём слышалось что-то похожее на уважение. — Она защищала себя.

— Защищала себя? — возмутился первый. — Она убила нашего господина! Его нужно наказать!

— Глава сам виноват, — сказал третий голос, и я узнала его. Это был Ковен. — Он хотел выпить её. Он хотел сделать с ней то же, что сделал с госпожой Изабеллой.

Я замерла, услышав это имя. Изабелла. Первая невеста Себастьяна. Девушка, которую убили. Девушка, которую я видела в саду. Девушка, которая предупредила меня об опасности. Девушка, которая посылала мне предупредительные сны.

— Что ты говоришь? — спросил кто-то.

— Я говорю правду, — ответил Ковен. — Глава убил её. И он пытался убить госпожу Лилию фон Кроу. Но она оказалась сильнее.

Тишина. А затем я услышала новый голос — громкий, властный, который заставил всех замолчать.

— Где она?

Этот голос я узнала мгновенно. Дедушка. Мой дед приехал.

— Она в своей комнате, — ответил кто-то. — Заперта. Её охраняют.

— Откройте дверь, — приказал дед, и его голос был холодным, как сталь.

— Но, господин...

— Я сказал: откройте дверь! — рявкнул он, и я услышала, как его голос эхом разносится по коридору.

Замок щёлкнул, и дверь медленно открылась. Я подняла голову, чувствуя, как моё сердце начинает биться быстрее.

На пороге стоял дед. Он выглядел так же величественно, как всегда, но в его глазах я видела гордость. За его спиной стоял Август — мой брат, с таким же лицом.

— Лилия, — сказал дед, и его голос стал мягче. — Ты в порядке?

Я кивнула, чувствуя, как слёзы начинают душить меня. Я хотела встать, но ноги не слушались.

— Я убила его, — сказала я, и мой голос дрожал. — Убила главу. Он хотел... он пытался...

— Я знаю, — сказал дед, подходя ко мне и присаживаясь рядом. Он взял мои руки в свои и сжал их. — Я знаю, что он пытался сделать. Я знаю, что он хотел убить тебя. Ты защищала себя. Ты не виновата.

— Но они говорят...

— Они ничего не скажут, — перебил меня дед, и в его голосе послышалась сталь. — Ты защищала себя. Что ты была права. Ты — героиня.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня разливается тепло.

И в этот момент я услышала шаги в коридоре. Громкие, уверенные. Кто-то приближался к двери.

Дверь открылась, и на пороге появился слуга. Он поклонился и объявил торжественно:

— Глава дома, Себастьян фон Рей!

Я почувствовала, как моё сердце пропустило удар. Себастьян вошёл в комнату, и его лицо было серьёзным, но в его глазах я видела тепло. Дед и брат вышли, оставив нас наедине.

Он приблизился и обнял меня. Я почувствовала тепло и это тепло разливалось по моему телу, согревая меня изнутри.

— Лилия, — сказал он, и его голос был мягким, почти нежным. — Я здесь. Я обещал, что вернусь. Прости. — сказал он.

— Ты не мог знать, — ответила я, чувствуя, как слёзы начинают душить меня. — Ты не мог знать, что он попытается...

— Я знал, — перебил он меня, и его голос стал твёрже. — Я знал, что он убийца.

Мои слёзы вдруг застыли. Я смотрела на него, пытаясь осознать то, что он только что сказал. В его глазах я видела что-то новое — тень, которая раньше была скрыта. Тень боли и правды, которую он носил в себе.

— Что? — переспросила я, словно не расслышав. Мой голос звучал глухо, как будто доносился из-под воды.

Себастьян обнял сильнее, и в его взгляде я увидела ту самую уязвимость, которую он так старательно прятал за маской уверенности.

— Твой дед предупредил меня, — сказал он тихо, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду. — Это всё был наш план. Твой дед и я. Мы знали, что глава попытается убить тебя. И мы подготовились.

Я почувствовала, как мои руки начинают дрожать. Пол, медленно уходит из-под ног. Внутри меня поднималась волна, которую я не могла контролировать. Гнев. Боль. Предательство.

— А ну как повтори?! — сказала я, и мой голос был резче, чем я ожидала. В нём слышалась сталь, которую я унаследовала от деда. — Повтори то, что ты только что сказал.

Себастьян выдержал мой взгляд, и его глаза оставались тёплыми, даже когда он видел мой гнев.

— За игрой в шахматы, болотник выставил фигуры так, что я всё сразу понял: это глава дома, — продолжил он, и его голос стал тише, но в нём появилась уверенность. — Вильям Флекс дал мне вторую догадку, когда мы были с тобой. Позже я ездил к нему один. И старик поделился мыслями, о том кому выгодна была смерть моего деда и родителей. Кому досталось все.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня поднимается ледяной холод.

— Глава фон Карш, это он подставил моих родителей, — сказал Себастьян, и в его голосе впервые послышалась та самая боль, которую он так долго скрывал. — Их казнили по его наводке. А за тем он взял меня в дом и стал главой рода, переименовав дом Рей в фон Карш. Он хотел уничтожить всё, что было связано с моей семьёй.

— Но зачем? — спросила я.

— Чтобы заполучить власть, — ответил он, и его лицо стало жёстким.

Я сделала шаг назад, чувствуя, как мои ноги подкашиваются. Я оперлась рукой о стену, пытаясь удержать равновесие.

— Почему ты не сказал раньше? Почему вы не посвятили меня в этот план? — мой голос дрогнул, сорвавшись на шепот, в котором отчаяние пульсировало сильнее, чем я могла себе позволить.

— Потому-что я хотел тебя защитить, — ответил Себастьян, и в его тоне не было ни тени сомнения.

Я резко оттолкнула его, и из моей груди вырвался смех — сухой, истеричный, почти чужой. Этот звук метался между нами, как загнанная птица.

— Защитить? Каким образом? Этот монстр едва меня не выпил! Если бы не...

— Не арбалет, который подарил тебе дед? Если бы не уроки стрельбы, в которых тебя обучал Ковен? — перебил он.

Я замерла, слова застряли в горле, а мысли запутались в тугой клубок. Я потеряла нить, утратила саму суть происходящего.

— Да, но при чем здесь это?! — выкрикнула я, чувствуя, как жар поднимается к лицу. — Я ведь могла просто выпить тот отравленный чай и уснуть! И не воспользовалась бы арбалетом вовсе. А там, в постели... — я ткнула пальцем в сторону кровати, которая еще хранила следы когтей вампира, — эта тварь меня бы разорвала! — Мой голос окончательно сорвался на крик, сорванные связки отозвались болью в горле.

— Мордак заменил чай, — парировал Себастьян, его голос оставался пугающе спокойным, как ледяная гладь. — Тебя бы не отравили.

При упоминании этого старого недотепы я почувствовала, как гнев затапливает сознание, выжигая остатки самообладания.

— Мордак?! — я почти прорычала это имя. — Он ушел и бросил пост! Бросил меня! Именно поэтому ко мне пробрался этот кровопийца! А позвал его Ковен!

— Ковен специально его позвал, Мордак специально ушел, — отрезал Себастьян, делая шаг ко мне. — Это была ловушка. Нам нужны были неоспоримые доказательства, что он покусится на тебя. Без приманки, без живца, это было бы невозможно. Он — глава дома, ему сошло бы с рук любое покушение. Любое, кроме покушения на тебя. Твой род слишком знатен. А вот род Изабеллы был из низшего сословия. Даже если бы правда вскрылась, за неё никто бы не заступился. Более того, никто даже не стал разбираться.

Я прижала ледяные ладони к глазам и слегка надавила, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Давление немного спало, но когда я убрала руки, перед глазами на секунду потемнело. Я выдохнула — тяжело, с хрипом, — развернулась и обессиленно рухнула в кресло. Ноги больше не держали меня.

— Для чего ему это всё было нужно? — спросила я, глядя в пустоту перед собой. — Зачем он выбрал в жёны меня, если мой род такой знатный?

— Потому что он хотел подставить меня.

Я зажмурилась, вскинула голову к потолку, глубоко вдохнула, выдохнула. Сердце бешено колотилось, но я заставила себя податься вперёд, сжать подлокотники и встретить его взгляд.

— Для чего? Ты же его преемник.

Себастьян улыбнулся — тонко, почти опасно. Он подошёл ближе и едва заметно коснулся моего подбородка, приподнимая моё лицо к себе.

— Я не его преемник, Лили. Я — глава дома фон Рей. Он был всего лишь моим регентом. И пока мне это было выгодно, я позволял ему считать себя временным главой.

Его голос звучал вкрадчиво, почти интимно. Он смотрел мне в глаза так глубоко, что я почувствовала себя пойманной, загнанной в угол его взглядом. Я отдёрнула подбородок, резко, почти грубо, и отвернулась.

— И всё же, — выдавила я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, — я могла не брать арбалет. Я могла просто лечь спать.

Себастьян бесшумно опустился на подлокотник моего кресла, нависая надо мной. Его близость обжигала, воздух между нами стал плотным, тягучим. Он медленно протянул руку и провёл костяшками пальцев по моей щеке — легко, едва ощутимо, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки. Затем другой рукой он снял очки, не сводя с меня глаз, и наклонился.

Я замерла, не в силах вздохнуть.

Его губы коснулись моих — сначала мягко, почти робко, но в этом касании чувствовалась сила, которую он сдерживал с трудом. Поцелуй углубился, и мир перестал существовать. Я растворилась в нём: в терпком запахе его одеколона, в теплоте его дыхания, в том, как его пальцы скользнули мне в волосы, притягивая ближе. Мои руки, будто сами собой, легли ему на грудь, чувствуя биение его сердца — оно стучало так же бешено, как моё. Его губы были прохладными и настойчивыми, они дразнили, заставляя забыть, где я, кто я и зачем мы говорили. Мгновение растянулось в вечность, а когда он отстранился, я всё ещё чувствовала это тепло на своих губах, дрожащую поволоку в глазах и пустоту там, где только что был он.

Себастьян провёл большим пальцем по моей нижней губе, стирая невидимую каплю, и тихо произнёс:

— Я был рядом, Лили. Всю эту ночь.

Я смотрела на него и никак не могла понять, что только что произошло. Он поцеловал меня. В моей голове всё смешалось — гнев, растерянность, это дурацкое тепло, всё ещё пульсирующее на губах. Я опустила глаза и почувствовала, как щёки заливает предательским румянцем.

— Это был твой первый поцелуй? — спросил он, и в его голосе послышалась едва уловимая хрипотца. Я услышала в ней то, чего он не сказал вслух: он хотел продолжения. Хотел так же сильно, как я пыталась отрицать, что хочу этого сама.

Я подняла на него взгляд, но слова застряли где-то в горле. Откуда-то из глубины поднялась злость — на него, на ситуацию, на себя за то, что не оттолкнула его сразу. Мне захотелось ударить его. Сильно. Чтобы стереть эту самодовольную улыбку, чтобы вернуть себе контроль.

Себастьян, будто прочитав мои мысли, мягко усмехнулся.

— Бей. Я ведь сам напросился.

И эта улыбка — дерзкая, тёплая, опасная — стала последней каплей.

Я занесла руку, но вместо того чтобы ударить, вцепилась пальцами в его рубашку, притянула к себе и сама впилась в его губы. Жадно, зло, вымещая всю свою растерянность. Он ответил мгновенно — его руки обхватили мою талию, рывком приподняли меня, и я оказалась у него на коленях, прижатая к его груди. Поцелуй стал глубже, грубее, в нём больше не было той робкой нежности, с которой он начал — только голод, только тлеющий огонь, который мы оба так долго сдерживали.

Его пальцы запутались в моих волосах, чуть оттягивая голову назад, открывая шею, и я почувствовала, как его губы скользят по моей челюсти вниз, оставляя горячие, влажные дорожки. Я выдохнула его имя — или только подумала, что выдохнула, — и сама потянулась к нему, вцепившись в его плечи. Сердце колотилось где-то в горле, кровь шумела в ушах, и всё, что было до этого момента, — все вопросы, все обвинения, — исчезло, растворилось в этом бешеном ритме.

Себастьян снова накрыл мои губы своими, и я почувствовала, как его руки скользнули ниже, сжимая мои бёдра, притягивая ещё ближе. Я застонала — тихо, почти неслышно, но он услышал. Его дыхание сбилось, стало тяжелее, и он оторвался от моих губ лишь на мгновение, чтобы прошептать хрипло:

— Лили...

Моё имя в его устах прозвучало как мольба. Или как предупреждение.

Я не слушала. Я сама потянулась к его шее, целуя горячую кожу. Его руки сжались сильнее, он поднялся с подлокотника кресла, прижимая меня к себе, и я обхватила его ногами, не разрывая поцелуя. Он сделал несколько шагов, и я ощутила спиной что-то твёрдое — должно быть, стену. Он вжал меня в неё, нависая сверху, и его тело было горячим, напряжённым, дрожащим от сдерживаемой силы.

Его ладонь легла на мое бедро, скользнула под край ночной рубашки, касаясь обнажённой кожи, и я вздрогнула, выгнулась ему навстречу. Он тихо зарычал — не то от удовольствия, не то от того, что терял контроль, — и его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы.

— Если ты сейчас не скажешь "нет", — его голос превратился в низкий, хриплый шёпот прямо у моего уха, и я почувствовала, как его губы касаются мочки, — я не смогу остановиться.

Я открыла глаза, с трудом фокусируя взгляд на его лице, и увидела, что его зрачки расширены, дыхание сбито, а на скулах — лихорадочный румянец.

Я облизнула пересохшие губы, чувствуя их припухлость, и, глядя ему прямо в глаза, выдохнула:

— А кто сказал, что я хочу, чтобы ты останавливался?

Он замер на долю секунды, будто проверяя, не ослышался ли. А затем его улыбка стала тёмной, почти хищной.

— Безрассудная, — прошептал он, но в этом слове не было осуждения — только обжигающее, всепоглощающее желание.

Схватив меня за бёдра, с грубой силой, он оттолкнулся от стены и понёс меня — я даже не заметила, когда мы пересекли комнату, — и вдруг я почувствовала под спиной прохладный шёлк постели, сбитой с рваной. Он опустил меня на неё медленно, но в его движениях чувствовалась пульсирующая энергия, едва сдерживаемая. Его руки скользнули вверх, чуть приподнимая мою рубашку, и он замер, глядя сверху вниз, разглядывая меня так, будто я была чем-то драгоценным и запретным одновременно.

Его пальцы осторожно коснулись моего лица, провели по линии скулы, по шее, спустились к ключице. Я чувствовала каждое его прикосновение как электрический разряд. Он наклонился, и его губы задели мою шею, спускаясь ниже, туда, где бился мой пульс.

— Я хочу запомнить каждую секунду этой ночи, — выдохнул он.

И его голос — низкий, срывающийся — был единственным, что я слышала, кроме собственного бешеного сердца.

Наши губы всё ещё горели друг от друга, дыхание смешалось в один прерывистый ритм, а пальцы Себастьяна уже начинали расстёгивать пуговицы на моей рубашке — медленно, мучительно, будто смакуя каждое мгновение, — когда тишину комнаты разорвал дикий, пронзительный крик.

Он врезался в воздух, как битое стекло, и в одно мгновение разбил ту хрупкую, пьянящую иллюзию, в которой мы только что утонули.

Мы замерли одновременно. Я видела, как расширились его зрачки, как напряжение мгновенно сменило желание, как мышцы под моими пальцами закаменели. Себастьян замер надо мной, всё ещё тяжело дыша, но в его глазах уже полыхала тревога. Я приподнялась на локтях, прислушиваясь — и где-то в глубине дома, в коридоре, крик повторился: тоньше, истеричнее, срываясь на вой.

Мы встретились взглядами. Одно мгновение — и всё между нами, весь этот жар, вся эта почти случившаяся близость, — отступило на второй план, вытесненное холодным осознанием.

И, не сговариваясь, в один голос выдохнули:

— Серафима!

Себастьян уже был на ногах. Он рывком натянул сбившуюся рубашку, но даже не взглянул на пуговицы — они остались расстёгнутыми, открывая его грудь, вздымающуюся от резкого перехода между возбуждением и тревогой. Он протянул мне руку, и я схватила её, вскакивая с постели, чувствуя, как уходит в прошлое тот обжигающий миг, оставляя только липкое послевкусие незавершённости.

— Быстро, — бросил он, хватая с тумбочки очки, но даже не надевая их, просто сжимая в кулаке. — Её нашли!

Серафима сидела посреди зала, и её лицо было бледнее, чем я когда-либо видела. Она дрожала, её глаза были полны такого отчаяния, что у меня перехватило дыхание. Она подняла взгляд, посмотрела на Себастьяна с ненавистью, которая обжигала воздух.

— Он при смерти, черт тебя дери! — закричала она, и голос её сорвался на хрип. Её пальцы вцепились в ткань так сильно, что костяшки побелели. — Ты обещал помочь! Ты обещал, что мы спасём его!

Она рыдала. Я видела, как слёзы текут по её щекам, как её плечи сотрясаются от беззвучных всхлипов. Эта женщина, всегда такая сильная, такая несгибаемая, сейчас казалась сломленной, раздавленной горем.

Себастьян шагнул вперёд, но Серафима отшатнулась, будто он был огнём.

— Что всё это значит? — раздался голос деда из-за моей спины.

Я обернулась и увидела, как он спускается по лестнице, опираясь на свою трость. За ним следовал Август, его лицо было мрачным, настороженным. Мордак и Ковен замыкали процессию, и их лица были непроницаемы, как каменные маски.

— Что случилось? — я подошла к Серафиме, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко. — Откуда ты знаешь, что он при смерти?

Серафима подняла на меня глаза. В них было столько боли, что я почувствовала, как моё сердце сжимается.

— Потому что мы были вместе, — прошептала она, и в её голосе было только отчаяние. — Потому что я пробовала вкус его крови. Я чувствую его. Каждый удар его сердца. Каждый вздох. Каждую секунду его боли.

Я почувствовала, как внутри меня всё сжимается.

— Если вампир пробует вкус крови человека, — сказала я, и мой голос дрожал, — он чувствует его?

Себастьян подошёл ко мне и склонился к моему уху. Его голос был тихим, но я слышала в нём ту же самую уязвимость, которую он показывал только мне.

— Она не просто пробовала его кровь Лили, между ними была особая связь — прошептал он. Я округлила глаза и все поняла. А он тихо добавил. — Связь, которой я хочу с тобой.

Я почувствовала, как жар заливает мои щёки.

Но я не могла позволить себе слабость. Не сейчас.

Я повернулась к Себастьяну и встретила его взгляд.

— Что мы будем делать? — спросила я. Игнорируя его флирт.

Он выпрямился, и в его глазах снова загорелся тот стальной огонь, который я так хорошо знала.

— Господа, — сказал он, и его голос разнёсся по залу, заставляя всех замереть, — у меня к вам есть разговор. Прошу в мой кабинет.

Он повернулся ко мне, и его лицо стало мягче, почти нежным.

— Лили, прошу тебя, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём слышалась просьба, которую я не могла игнорировать. — Позаботься о Серафиме. Скажи ей, что мы выступим немедленно. Скажи ей, что я спасу его. Скажи ей, что я обещаю. Тебя она послушает. А меня пошлет. — Себастьян улыбнулся. Улыбка вышла мягкой.

Главный зал поместья никогда ещё не выглядел таким торжественным и одновременно тревожным.

Я кивнула, чувствуя, как внутри меня разливается решимость. Я подошла к Серафиме и взяла её за руку. Её пальцы были ледяными, и я чувствовала, как они дрожат.

— Пойдём, — сказала я, и мой голос был мягким, как шёпот. — Пойдём, Серафима. Я позабочусь о тебе.

Она подняла на меня глаза, и я увидела в них слабую искру надежды.

— Ты веришь, что он сможет это сделать? — спросила она, и её голос был тихим, почти беззвучным.

Я сжала её руку.

— Я верю, — сказала я, и я чувствовала, как мои слова придают ей силы. — Я верю в него. И я верю в нас.

Серафима заплакала, но в её слезах уже не было отчаяния. Только надежда. Только вера.

Я повела её в гостиную, где она могла отдохнуть. Я усадила на диван, укрыла пледом и налила ей чаю. Она всё ещё дрожала, но её дыхание стало ровнее, и я видела, как постепенно к ней возвращается спокойствие.

— Я боялась, что потеряю его, — сказала она, и её голос был тихим. — Я так боялась, что он умрёт, а я не успею сказать ему, как сильно я его люблю.

— Ты скажешь, — ответила я, и я улыбнулась. — Мы спасём его. Я обещаю.

Себастьян стоял во главе длинного дубового стола. Его лицо было серьёзным, без тени улыбки.

Вокруг стола собрались все, кто был важен. Генрих сидел слева от Себастьяна, его осанка была прямой, как шпага, и в его глазах горел холодный огонь. Август стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на Себастьяна с выражением, которое трудно было прочитать. Мордак и Ковен стояли по бокам, их лица были непроницаемыми, как каменные маски.

— Господа, — начал Себастьян, и его голос разнёсся по залу, заставляя всех замереть, — мы с вами объединились, но у нас остаётся один враг. Дом Штайль.

— Эта угроза — не просто для моей невесты, — продолжал он, и его голос стал твёрже. — Эта угроза — для всех нас. Для вашей внучки, и сестры. Штайль не остановится. Они будут убивать, пока не уничтожат всех.

Я стояла у двери, прислушиваясь к каждому его слову. Внутри меня разливался холод, который не имел ничего общего с ночным воздухом. Я знала, что он прав. Я знала, что мы должны действовать.

Себастьян достал карту дома Штайль, которую получил от Флекса.

— По моим сведениям, — сказал он, водя пальцем по карте, — в доме Штайль держат человека. Равена фон Штайля. Он же — истинный наследник дома.

Себастьян сделал паузу, давая своим словам осесть в сознании присутствующих.

— Человек в доме Штайль, делает сам дом опасным врагом для нас — продолжал он. — Но, если мы спасем, этого человека, и убьем главу Штайль, делая парня главой, мы получим союзника. И возможно получится наконец объединить все три дома.

Он выложил на стол схему поместья Штайль — подробную, с обозначениями всех входов и выходов, всех коридоров и потайных ходов.

— Однако действовать нужно немедленно, — сказал он, и в его голосе послышалась сталь. — Равен умирает. Каждая минута промедления приближает его смерть. И если мы не спасём его, мы можем потерять нашего союзника.

— Почему он — наш союзник? — спросил Август, и его голос был холодным, почти враждебным. — Почему мы должны рисковать жизнями наших людей ради человека, которого мы даже не знаем?

Себастьян посмотрел на него, и в его глазах мелькнула тень понимания. Он знал, что Август не доверяет ему. Он знал, что Август сомневается в его намерениях. Но он не отступил.

— Потому что Равен — это ключ к миру, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Если мы спасём его и поставим во главе дома Штайль, то ваш внук, — Себастьян, посмотрел на Генриха. — Вероятнее будет благодарен, вам и своей сестре. К тому же, мы поможем ему воссоединится с его невестой. Которую сейчас приводит в порядок Лилия.

Моё сердце пропустило удар: «Что значит, брат? Внук? Себастьян был в курсе, того, чего не знала я». И дедушка, он смотрел на него словно все понимал. И Август, он и бровью не шевельнул. У меня голова пошла кругом.

Себастьян сделал паузу, и я увидела в маленькую щель, как его взгляд скользнул по лицам присутствующих.

— Если же мы не успеем, — продолжил он, и его голос стал тише, но в нём появилась та же стальная нотка, — Штайль нападёт первым. Они не будут ждать. Они будут убивать. И тогда потери будут неизбежны.

Тишина повисла в кабинете. Я видела, как дед сжал трость, как Август скрестил руки на груди, как Мордак и Ковен обменялись взглядами. Все они думали. Все они взвешивали.

— Согласен, — сказал дед, и его голос был твёрдым, как скала. — Мы выступим. Дом Кроу будет с вами, Себастьян. Но я хочу, чтобы моя внучка осталась в безопасности.

Себастьян повернулся к нему, и я увидела, как его лицо смягчилось.

— Она будет в безопасности, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Я обещаю это. Клянусь своей кровью.

Они долго обсуждали детали. Говорили о маршруте, об оружии. Но я не слышала их слов. Я смотрела на Себастьяна и чувствовала, как внутри меня разливается странное чувство, недоверия.

Совет закончился, и все разошлись. Дедушка подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Ты уверена, что хочешь идти с ними? — спросил он, и его голос был мягким, почти нежным. — Ты можешь остаться здесь, в безопасности.

Я посмотрела на него, и я улыбнулась.

— Я должна идти, — сказала я, и мой голос был твёрдым.

В глубине своей души, я знала, что в доме Штайль, смогу найти все ответы, которые от меня скрывают все. И как выяснилось, мой жених тоже.

Болотник кивнул, и я увидела, как в его глазах блеснули слёзы.

Я обняла его, чувствуя, как его руки сжимают меня, как его дыхание согревает мою кожу.

— Я люблю тебя, дедушка, — прошептала я.

— Я тоже люблю тебя, моя девочка, — ответил он.

Я повернулась к выходу, и я увидела, как Себастьян ждёт меня. Он стоял у двери, и его лицо было серьёзным, но в его глазах горел тот огонь, который я так хорошо знала.

— Ты готова? — спросил он, протягивая мне руку.

— Я готова, — ответила я, не беря его руку.

Мы вышли из зала, и за нами закрылась тяжёлая дубовая дверь. Мы шли по коридору, я злилась. И он это знал.

Мы шли вдоль утесов уже три часа, и ветер хлестал по лицам, как острые лезвия. Слева от нас простиралось бескрайнее море, его тёмные волны с грохотом разбивались о скалы, поднимая в воздух солёные брызги. Справа возвышались отвесные скалы, поросшие мхом и колючим кустарником. Тропа была узкой — всего два шага шириной, — и каждый неверный шаг мог стать последним.

Я шла в середине отряда, чувствуя, как мои пальцы сжимают арбалет. Впереди — Себастьян, его фигура была твёрдой и уверенной, даже когда ветер пытался сбить его с ног. За мной — Август. Он почти не отрывал от меня взгляда, и я чувствовала его тревогу — она висела в воздухе, как этот солёный туман, который поднимался от моря. Рядом со мной шла Серафима. Её лицо было бледным, но в глазах горел тот же огонь, что и у меня. Она была готова. Она была сильной. Я видела, как её пальцы сжимают кинжал, как она смотрит вперёд, в туман, ища следы своего любимого.

Вокруг нас двигались воины дома Рей и Кроу. Их было около ста. Молчаливые, сосредоточенные, с лицами, которые не выражали ничего, кроме холодной решимости. Они несли арбалеты и мечи, и каждый из них был готов умереть. Их шаги были тихими, почти бесшумными, и я чувствовала, как их присутствие придаёт мне сил.

— Держи карту перед глазами, — сказал Себастьян, не оборачиваясь. — Нам нужно найти вход к северной стене. Он должен быть скрыт за скалами.

Я развернула карту Вильяма Флекса, стараясь не дать ветру вырвать её из рук. Пергамент был старым, пожелтевшим, с потёртыми краями, но линии на нём были чёткими — тонкими, как паутина. Я провела пальцем по пунктирной линии, которая вела к поместью Штайль, и почувствовала, как внутри меня поднимается холодная волна.

Мы были близко.

— Там, — сказала я, указывая на едва заметный просвет в скалах. — За теми камнями. Должен быть вход.

Себастьян остановился, и я увидела, как он напрягся. Его ноздри раздулись, вдыхая воздух, и я знала, что он чувствует запах крови. Запах Равена фон Штайль.

— Осторожно, — прошептал он, и его голос был тихим, как шёпот смерти.

Мы двинулись вперёд, и я чувствовала, как моё сердце начинает биться быстрее. С каждым шагом ветер становился сильнее, а воздух — тяжелее. Я сжала арбалет в руках, чувствуя, как холодное дерево придаёт мне уверенности.

Вход в подземелье оказался именно там, где указала карта. Тяжёлая каменная плита, почти полностью скрытая мхом и грязью, которая прилегала к скале. Себастьян сдвинул её с такой лёгкостью, будто она была сделана из картона, и перед нами открылся тёмный проход, уходящий вниз.

— Мы на месте, — сказал он.

Я шагнула в туннель и почувствовала, как холод обнимает меня. Запах сырости и плесени ударил в нос, смешиваясь с едва уловимым запахом крови. Где-то в глубине капала вода, и её звук отдавался эхом, как отдалённый барабанный бой.

— Здесь кто-то есть, — прошептал Август, и я увидела, как он сжал меч.

— Чувствую, — ответила Серафима, и её пальцы сжали кинжал сильнее.

Из темноты вынырнула фигура. Стражник в чёрной кожаной броне, с факелом в одной руке и мечом в другой. Он не успел даже моргнуть — стрела Ковена вонзилась ему в горло, и он рухнул на каменный пол, издав лишь тихий хрип.

Я выдохнула. Мои руки дрожали, но я не опустила арбалет.

— Хороший выстрел, — тихо сказала я Ковену. Тот улыбнулся, и в его глазах мелькнула искра одобрения.

Мы шли по туннелю, и я считала шаги. Один, два, три… Где-то впереди я услышала голоса — приглушённые, далёкие. Они говорили о чём-то на непонятном языке, и я чувствовала, как внутри меня поднимается тревога.

— Стойте, — прошептал Себастьян, поднимая руку. — Мы почти у цели.

Я замерла, чувствуя, как моё сердце колотится где-то в горле. Туннель выходил в небольшой зал, освещённый факелами. В центре зала стояла клетка — железная, массивная, с ржавыми прутьями. И внутри неё, скорчившись в углу, сидел Равен.

Я хотела броситься к нему, но Серафима, к моему удивлению остановила меня. Она кивнула в сторону двери

И в этот момент из тени вышел человек. Высокий, массивный, с красивым лицом Черными волосами и голубыми глазами. Очень похож на Равена. Я поняла сразу кто, это. Глава дома Штайль. На нем была черная накидка. Его глаза были холодными, как лёд, и в них не было ничего человеческого. Он держал в руках цепь, которая была прикована к шее Равена, и я видела, как он дёрнул её — грубо, жестоко, заставляя Равена подняться на колени.

— Твоя сестра, — сказал он, и его голос был низким, скрипучим, как несмазанная дверь. — Это она? Отвечай, сопляк! Эта девка из рода Кроу? Новая невеста сына главы Карш? Отвечай, это она — человек?

Равен молчал. Его голова была опущена, и я видела, как его плечи дрожат от напряжения.

— Отвечай! — закричал мужчина, и его голос эхом разнёсся по залу. Он дёрнул цепь так сильно, что Равен упал на колени, и я услышала, как он застонал от боли.

— Отец, не надо, умоляю! — крикнул Равен, и в его голосе было столько отчаяния, что у меня защемило сердце.

Мужчина усмехнулся, и в его усмешке было что-то звериное, почти безумное.

— Я не твой отец, — сказал он, и его голос стал тише, но в нём появилась та же стальная нотка, которая заставляла всех замирать. — Я никогда не был твоим отцом.

Он отпустил цепь и подошёл к Равену ближе. Его лицо было искажено ненавистью, и я видела, как его пальцы сжимаются в кулаки.

— Позволь мне рассказать тебе историю, — сказал он, и его голос был тихим, почти ласковым. — Историю о двух братьях. Демьяне и Демиане. Близнецах, которые родились в доме Штайль.

Я почувствовала, как внутри меня всё сжимается. Я знала эту историю. Я слышала её от Вильяма Флекса. Но сейчас, в этом зале, она звучала иначе.

— Демьян женился на дочери главы рода Кроу, — продолжал мужчина, и его голос был ровным, как сталь. — На Элене. Она сбежала с ним в дом Штайль. И родила ему близнецов. Девочку и мальчика. Оба — люди.

Он сделал паузу, и я увидела, как его глаза блеснули в свете факелов.

— А я женился на бездетной дочери Вильяма Флекса. Ангелине. — Он усмехнулся, и в его усмешке было столько горечи, что я почувствовала, как по моей спине пробегает холодок. — Глава дома Штайль объявил, что у меня родился мальчик, а у Дэмияна — девочка. Формально это был раздел близнецов. Чтобы дом Кроу имел право только на одного ребёнка.

Он наклонился к Равену, и его голос стал тише, почти шёпотом.

— Но я убил всех, — сказал он. — Я убил брата. Я убил Элену. Я убил свою жену. Я убил отца. — Он усмехнулся, и в его усмешке было столько злобы, что я почувствовала, как внутри меня всё холодеет. — А девочку вероятно выкрал, этот проклятый болотник, с этих чертовых топей фон Кроу. Но мальчик... мальчик остался у меня. И этот мальчик — ты, Равен. Ты — мой пленник. Ты — моя пешка.

Равен поднял голову. В его глазах я увидела слёзы — слёзы боли, слёзы отчаяния, слёзы осознания.

— Ты... ты убил мою мать? — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты убил моего отца?

— Да, — ответил мужчина, и в его голосе не было ни тени сожаления. — И я убью тебя, если ты не скажешь мне правду. Она — человек? Эта девка из рода Кроу? Отвечай!

Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна ярости. Я шагнула вперёд, и мой голос разнёсся по залу, как звон колокола.

— Да, — сказала я, и мои слова повисли в воздухе, как предупреждение. — Я — человек. И я — его сестра.

Глава Штайль обернулся ко мне. Его глаза расширились, и я увидела, как на его лице появляется улыбка — злая, холодная, почти безумная.

— Так это ты, — сказал он, и его голос был тихим, как шёпот смерти. — Та самая девочка, которую выкрали. — Он усмехнулся, и в его усмешке было столько злобы, что я почувствовала, как внутри меня всё сжимается. — Ты выросла. И ты — человек. Как и твой брат.

Он подошёл ко мне, и я почувствовала, как его взгляд проникает в самую мою душу.

— Ты не знаешь, что я задумал, — сказал он, и его голос был тихим, почти ласковым. — Ты не знаешь, что я хочу уничтожить дом Кроу. И дом Карш. И всех, кто встанет у меня на пути.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как внутри меня поднимается холодная решимость.

Он засмеялся — сухо, хрипло, как карканье ворона.

— Что? Что ты мне сделаешь соплячка? — сказал он, и он дёрнул цепь, заставляя Равена подняться на ноги.

Равен, которого я помнила, был хрупким, но живым. В его глазах горела искра, которую невозможно было погасить. В его голосе была страсть, когда он говорил о своей свободе, о своей любви к Серафиме.

Этот Равен был другим.

Голова была опущена так низко, что я почти не видела его лица. Его руки были скованы цепями, и я видела, как они впиваются в его запястья, оставляя глубокие следы. Его рубашка была разорвана, вся в грязи и запёкшейся крови.

— Равен, — прошептала Серафима, и ноги понесли её к клетке.

Он поднял голову. Его глаза были мутными, почти пустыми. Я видела в них усталость — такую глубокую, что она, казалось, проникла в самую его душу.

— Серафима? — его голос был хриплым, почти беззвучным. — Ты… ты здесь?

— Я здесь, — сказала она, и её пальцы сжали прутья клетки. — Я пришла за тобой. Мы пришли, чтобы спасти тебя.

Он попытался улыбнуться, но его лицо исказилось от боли. Его руки дрожали, когда он попытался подняться, но ноги не слушались.

— Я думал… я думал, что умру здесь, — прошептал он, и в его голосе послышалась такая боль, что у меня защемило сердце. — Я думал, что они… что они убьют меня.

— Никто тебя не убьёт, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Я не позволю.

Я оглянулась, ища ключи. Себастьян уже был рядом. Он отвлек на себя Демьяна. Его движения были быстрыми и грациозными — он двигался как хищник, каждое его движение было рассчитано на смерть. Где-то позади я слышала, как сражается Август и воины, их мечи звенели о сталь, и крики умирающих стражников эхом разносились по залу.

Я должна была сосредоточиться на клетке.

Я нашла ключи на поясе убитого стража, и мои пальцы дрожали, когда я вставляла их в замок. Металл скрипнул, и дверь клетки распахнулась.

— Идём, — сказала я.

— Идём, Равен. Ты должен встать, — говорила Серафима беря любимого под руку.

Он взял её руку. Она помогла ему подняться, его тело прижалось к её, он опирался, чтобы не упасть. Сделал шаг и обнаружил, что может идти.

— Спасибо, — прошептал он, и в этом слове было столько благодарности, что я почувствовала, как слёзы подступают к моим глазам.

— Не благодари, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Мы ещё не выбрались.

— Уводи его, — крикнул Себастьян, и его голос был хриплым от напряжения. — Я прикрою.

— А ты? — спросила я, чувствуя, как внутри меня поднимается тревога.

— Я догоню, — ответил он, и его глаза на мгновение встретились с моими.

Я кивнула, и мы повели Равена к выходу. Серафима и Равен выходили, а я задержалась. Что-то внутри меня говорило беги. Но я встала, сняла с пояса арбалет и стала целится.

Штайль выпил склянку с кровью Равена.

Себастьян и Демьян столкнулись. Их мечи звенели, и я видела, как искры разлетаются в стороны. Себастьян двигался с невероятной скоростью, но глава Штайль был сильным — слишком сильным. Каждый удар Себастьяна встречал сталь, и я видела, как его лицо становится напряжённым. Я не могла прицелится, как следуют… их скорость я не успевала…

— Ты думаешь, что можешь победить меня? — кричал глава Штайль, и его голос был полон злобы. — Ты — никто! Ты — ничтожество!

Себастьян не отвечал. Он просто сражался, и я видела, как его движения становятся быстрее, как он пытается найти брешь в защите врага.

Но глава Штайль был хитрее. Он сделал ложный выпад, и Себастьян, пытаясь парировать, открылся. Меч главы Штайль вонзился ему в бок, и я услышала, как Себастьян застонал от боли. Закусив губу. Из нижней позиции, он размахнулся мечем и попал по ногам Демьяна. Тот упал на колени и в этот момент, я смогла прицелится и выстрелить. Прямо в цель… Прямо в лоб.

Глава дома Штайль в полном удивлении упал, как подкошенный.

Я кинулась к Себастьяну. Он лежал на полу, его руки были прижаты к ране, и я видела, как кровь сочится сквозь его пальцы.

— Себастьян! — крикнула я, падая на колени рядом с ним. — Себастьян, держись!

Он посмотрел на меня, и его глаза были мутными от боли.

— Лили... — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Я... я люблю тебя...

— Я тоже люблю тебя, — сказала я, и я сжала его руку. — Ты не умрёшь. Я не позволю тебе умереть.

Себастьян лежал на полу, и я видела, как его дыхание становится слабее. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и я чувствовала, как его кровь сочится сквозь мои пальцы.

— Себастьян, — прошептала я, и я прижала его к себе. — Держись. Держись, пожалуйста.

Я сидела рядом, сжимая его руку, и чувствовала, как его дыхание становится слабее. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и я видела, как рана в его боку всё ещё кровоточит.

— Себастьян, — прошептала я, и я чувствовала, как слёзы текут по моим щекам. — Ты не умрёшь. Ты не умрёшь, слышишь меня?

Я знала, что должна сделать. Я слышала о том, что кровь человека может исцелить вампира.

Я взяла кинжал, который лежал на столе, и сделала надрез на своём запястье. Кровь потекла по моей руке, и я поднесла её к его губам.

— Пей, — сказала я, и мой голос был тихим, но твёрдым. — Пей, Себастьян. Ты должен выжить.

Он открыл глаза, и я увидела, как в них мелькнула искра осознания. Он взял мою руку своими пальцами — слабыми, но тёплыми — и прижал её к своим губам. Я чувствовала, как его губы касаются моей кожи, как он пьёт мою кровь, и в этом прикосновении было столько нежности, что у меня защемило сердце.

Я улыбнулась сквозь слёзы, чувствуя, как его дыхание становится ровнее.

Он притянул меня к себе, и я упала на его грудь. Я чувствовала, как его руки обнимают меня, как его дыхание согревает мою кожу.

Я подняла голову и посмотрела на него. Его глаза горели, и я видела в них тот же огонь, что и в моих.

Я стояла перед зеркалом в своей комнате, и моё сердце билось где-то в горле. Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя.

На мне было белое платье — длинное, с кружевными рукавами и глубоким вырезом на спине. Оно было из тонкого шёлка, который струился по моему телу, как вода. Мои волосы были распущены, и в них были вплетены маленькие белые цветы — символ чистоты и новой жизни. На шее висел крест — тот самый, который когда-то подарил мне дед.

Я уже собиралась выйти, когда в дверь постучали.

— Лилия, — раздался голос Августа. — Можно войти?

— Да, — ответила я, и я почувствовала, как моё сердце начинает биться быстрее. Что-то в его голосе было странным — напряжённым, почти виноватым.

Он вошёл, и я увидела, как он замер на пороге. В его глазах отразилось удивление — такое искреннее, что я почувствовала, как внутри меня разливается тепло.

— Ты выглядишь прекрасно, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты самая красивая невеста, которую я когда-либо видел.

Я улыбнулась, чувствуя, как слёзы снова подступают к моим глазам.

— Спасибо, Август, — сказала я, и я подошла к нему. — Ты всегда был со мной. Ты всегда защищал меня. Я никогда не забуду этого.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела, как его лицо меняется. Напряжение исчезло, уступив место чему-то другому — чему-то, что я не могла прочитать.

— Лилия, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Важное.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри меня поднимается тревога.

— Что случилось? — спросила я. — Ты меня пугаешь.

Он сделал шаг вперёд, и я увидела, как его пальцы сжимаются в кулаки. Он смотрел на меня так, будто собирался сказать что-то, что могло разрушить всё между нами.

— Это я приносил тебе те фотографии, это был не дед — сказал он, и его голос дрожал. — Все те снимки. Твоей матери. Твоей семьи. Я хотел, чтобы ты знала правду. Чтобы ты знала, что я не родной твой брат.

Я замерла, чувствуя, как внутри меня всё сжимается.

— Что? — прошептала я, и мой голос был почти беззвучным. — Ты... ты знал?

— Да, — ответил он, и он подошёл ко мне ещё ближе. — Знал.

Я почувствовала, как мир вокруг меня начинает рушиться. Я смотрела на него, и я не могла поверить в то, что он говорит.

— Но... как? — спросила я, и мой голос дрожал.

Он сделал глубокий вдох, и я увидела, как его лицо становится серьёзным.

— Я люблю тебя, Лилия, — сказал он. — И всегда любил.

Я почувствовала, как мои ноги подкашиваются, и я оперлась рукой о стену, чтобы не упасть.

— Что ты говоришь? — прошептала я. — Август, ты... ты любишь меня?

— Да, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что я почувствовала, как слёзы подступают к моим глазам. — Я люблю тебя, Лилия.

Я смотрела на него, и я чувствовала, как внутри меня борется целый мир эмоций. Я любила его. Как брата. Как друга. Как того, кто всегда был со мной. Но я не могла дать ему то, что он хотел. Не сейчас. Не после всего, что произошло между мной и Себастьяном.

— Август, — сказала я, и мой голос был мягким, почти нежным. — Ты для меня — самый дорогой человек. Ты — мой брат. Ты — моя семья. Но я люблю Себастьяна. Я люблю его так сильно, что не могу представить свою жизнь без него.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как его глаза наполняются слезами.

— Я знаю, — сказал он, и его голос дрожал. — Я знаю, что ты любишь его. И я не хочу вставать между вами. Я просто хотел, чтобы ты знала правду. Чтобы ты знала, что я чувствую.

Я подошла к нему и обняла его. Я чувствовала, как его руки сжимают меня, словно не хотят отпускать.

— Ты всегда будешь моим братом, — сказала я, и я чувствовала, как слёзы текут по моим щекам. — Всегда. Никто не сможет изменить это.

Он отстранился и посмотрел на меня. В его глазах я увидела боль, но я увидела и принятие.

Я шла по аллее, и каждый шаг давался мне с лёгкостью. Вокруг меня стояли гости, родные: дед, Август, Мордак, Ковен, Серафима, которая держала Равена за руку, и многие другие. Все они улыбались, и я чувствовала, как их любовь обнимает меня.

В конце аллеи стоял Себастьян. Он был одет в чёрный костюм с серебряной вышивкой, и его лицо было серьёзным. Он смотрел на меня, и я чувствовала, как его взгляд проникает в самую мою душу.

Когда я подошла к нему, он протянул мне руку. Я взяла её, и его пальцы сжали мои.

— Ты прекрасна, — прошептал он, и его голос дрожал от эмоций. — Ты самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел.

— Ты тоже выглядишь неплохо, — ответила я, улыбаясь сквозь слёзы.

Он засмеялся, и его смех разнёсся по саду, как колокольный звон.

Церемония началась. Священник говорил слова, которые я слышала в своих мечтах тысячи раз, но сейчас они звучали иначе — они были настоящими, живыми, наполненными смыслом.

— Себастьян фон Рей, — сказал священник, — ты готов взять в жёны Лилию фон Кроу?

— Да, — ответил он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я готов.

— Лилия фон Кроу, — сказал священник, — ты готова взять в мужья Себастьяна фон Рей?

Я посмотрела на Себастьяна. Я видела его глаза — серые, с алым отливом, которые больше не пугали меня. Я видела в них любовь, нежность, преданность. Я видела в них свою судьбу.

— Да, — сказала я, и мой голос звучал громко и ясно. — Я готова.

Себастьян взял кольцо — и надел его на мой палец.

— Я обещал защищать твою жизнь, Лилия, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Но теперь я клянусь защищать твою душу. Ты не просто человек. Ты — моя сила. Ты — моя семья. Ты — моя любовь.

Я почувствовала, как слёзы текут по моим щекам. Я смотрела на него, и я знала, что это правда. Он любил меня. Он всегда любил меня.

— Я люблю тебя, Себастьян, — прошептала я, и в этом слове было столько чувств, что я не могла сдержать слёз.

— Я люблю тебя, Лилия, — ответил он, и он наклонился ко мне.

И мы поцеловались. Медленно, нежно, как человек и вампир, которые нашли друг друга.

Гости зааплодировали, и я услышала, как дедушка всхлипнул от счастья. Август стоял рядом, и я видела, как его глаза блестят — он улыбался, и в его улыбке было столько тепла, что у меня защемило сердце.

Мы повернулись к гостям, и Себастьян поднял наши руки вверх.

Гости закричали и захлопали. Я улыбалась, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам. Я была счастлива. Впервые в жизни я была по-настоящему счастлива.

Ночь опустилась на поместье, и воздух стал прохладным и свежим. Мы стояли на пороге нашей комнаты — моей и Себастьяна, — и я чувствовала, как моё сердце бьётся быстрее.

Я смотрела на Себастьяна, и слова сами срывались с моих губ, прежде чем я успела их обдумать.

— Я хочу кое-что спросить у тебя, — произнесла я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.

Он взял мою руку и поднёс её к своим губам. Медленно, почти благоговейно, он поцеловал мои пальцы — один за другим, словно пробуя на вкус каждое мгновение. Я почувствовала, как по моей коже пробегают мурашки, как внутри меня разливается странное тепло. Его губы были прохладными, но это прикосновение обжигало.

— Я всё знал, моя дорогая Лили, — сказал он, и его голос был мягким, как шёпот. В нём не было ни тени удивления или растерянности — только спокойная, тёплая уверенность.

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает мои плечи.

— Почему ты не сказал мне? — спросила я, и в моём голосе послышалась лёгкая обида.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я так любила. Тёплой, чуть насмешливой, но бесконечно нежной.

— Я сказал, — ответил он.

— Когда? — я нахмурилась, перебирая в памяти все наши разговоры.

— Когда ты подслушала под дверью, — сказал он, и в его глазах мелькнула искра.

Я почувствовала, как кровь приливает к моим щекам.

— Ты знал, — прошептала я, и это был не вопрос — утверждение.

— Я же сказал, — он наклонил голову, и его взгляд стал серьёзным, почти пронзительным. — Я знал всё. С самого начала.

— Откуда ты мог знать, что у моего деда, кроме сына, была дочь Элена? — спросила я, и мой голос дрогнул. — Откуда ты мог знать о ней? Откуда мог знать, что мы с Равеном близнецы?

Он помолчал, и я увидела, как его лицо становится серьёзным. В его глазах промелькнула тень — тень воспоминаний, которые он, казалось, носил в себе долгие годы.

— Когда убили мою семью, я пропал, — сказал он, и его голос стал тише. — Я был совсем ребёнком. Один. Беззащитный. Я не знал, куда идти, кому доверять.

Я сжала его руку, чувствуя, как внутри меня поднимается боль за него.

— Где ты был? — спросила я шёпотом.

— Меня подобрали Элена и Демьян фон Штайль, — ответил он, и в его голосе послышалась горечь. — Они нашли меня в лесу. Полумёртвого. Я пробыл у них три года. Три года, Лили. Они стали моей семьёй. Они научили меня доверять. Они дали мне надежду.

Я почувствовала, как слёзы подступают к моим глазам.

— А потом их убили, — сказала я, и это был не вопрос.

— Да, — ответил он, и его голос был пустым. — Их убили. Как и всех, кто был мне дорог.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту же боль, которую он носил в себе все эти годы.

— Как думаешь, кто рассказал твоему деду про тебя? — спросил он, и его голос стал мягче.

Я замерла. В моей голове проносились мысли, одна за другой.

— Ты? — прошептала я. — Это был ты?

Он кивнул, и в его глазах мелькнула искра тепла.

— Я знал о тебе с самого начала, — сказал он. — Она хотела, чтобы ты была в безопасности. Она просила меня. Защитить тебя.

— Но почему ты не рассказал о Равене? — спросила я, чувствуя, как внутри меня поднимается волна вопросов. — Почему ты скрывал это?

Он сделал паузу, и я увидела, как его лицо становится серьёзным.

— Потому что он официально был сыном Демьяна, — сказал он. — Формально, по всем документам, он был наследником дома Штайль.

Я смотрела на него, и я чувствовала, как моё сердце бьётся быстрее.

— Значит, ты задумал это ещё с тех пор, — сказала я, и в моём голосе послышалось осознание.

— Да, — ответил он, и в его глазах мелькнула та же стальная решимость, которую я так хорошо знала. — Я знал, что рано или поздно мы встретимся. Я знал, что судьба сведёт нас вместе. И я готовился к этому моменту. Готовился к тому, чтобы защитить тебя.

Я почувствовала, как слёзы текут по моим щекам. Я смотрела на него, и я знала, что это правда. Он любил меня. Он всегда любил меня.

Я обняла его.

— Люблю тебя, — прошептала я, и я чувствовала, как внутри меня разливается тепло.

Он улыбнулся — той улыбкой, которую я любила — и наклонился ко мне. Его губы коснулись моих — нежно, почти робко, — и я почувствовала, как его руки обхватывают мою талию.

— Я хочу тебя, Лили, — прошептал он, и его голос был полон страсти. — Я хочу тебя всю.

Он поцеловал меня снова, и я почувствовала, как его поцелуй становится глубже, как его руки скользят по моей спине, как его пальцы расстёгивают пуговицы на моём платье.

Я не сопротивлялась. Я хотела этого. Я хотела его.

Ткань дрогнула, скользнула вниз, открывая мою кожу прохладному воздуху спальни. Свечи мерцали, отбрасывая на стены танцующие тени, и в этом полусумраке я видела только его — его глаза, горевшие алым, его руки, дрожащие от сдерживаемой страсти, его дыхание, которое сбивалось так же, как моё.

Я потянулась к его рубашке, расстёгивая пуговицы одну за другой. Мои пальцы дрожали, и я чувствовала, как он смотрит на меня — с таким обожанием, что у меня перехватывало дыхание. Когда я коснулась его кожи, то почувствовала, как он вздрогнул, как его мышцы напряглись под моими пальцами.

Он подхватил меня на руки и уложил на кровать. Шёлк простыней был прохладным, но его тело, нависающее надо мной, горело огнём. Я чувствовала, как его дыхание касается моей шеи, как его губы скользят по моей ключице, оставляя за собой дорожку из поцелуев.

— Ты так прекрасна, — прошептал он, и его голос был полон страсти. — Ты самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел.

Я обвила его шею руками, притягивая ближе, и наши губы встретились. Поцелуй был глубоким, жадным, как будто мы пытались поглотить друг друга. Я чувствовала, как его руки скользят по моим бёдрам, приподнимая их, и я обхватила его ногами, чувствуя его желание, его напряжение.

— Хочу тебя, — прошептала я, и мой голос сорвался на стон. — Хочу тебя, Себастьян.

Он вошёл в меня медленно. Я чувствовала каждое его движение, каждое прикосновение, каждый вздох. Боль была острой, как вспышка молнии, но она прошла так же быстро, как и началась, оставив после себя только тепло, только желание.

Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его плечи, и он замер, давая мне время привыкнуть.

— Всё хорошо, — прошептал он, и его голос был мягким, как шёпот. — Я здесь. Я с тобой. Я буду аккуратнее.

Я посмотрела в его глаза, и я увидела в них такую любовь, что моё сердце разрывалось от счастья. Я кивнула, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам — слёзы боли, слёзы радости, слёзы осознания того, что я наконец-то принадлежу ему.

— Я готова, — прошептала я. — Я хочу чувствовать тебя. Всего.

Он начал двигаться. Медленно, ритмично, и каждый его толчок был как музыка, которая играла в моей душе. Я чувствовала, как он заполняет меня, как мы становимся одним целым. Его руки сжимали мои бёдра, его губы касались моей шеи, и я теряла себя в этом вихре страсти.

Он наклонился к моей шее, и я почувствовала, как его дыхание касается моей кожи. В тот момент, когда он вошёл в меня до конца, я почувствовала, как его клыки пронзают мою плоть. Острая вспышка боли смешалась с невероятным удовольствием, и я вскрикнула — от боли, и наслаждения, от того, что было глубже, чем просто физическое ощущение.

Я чувствовала, как моя кровь течёт по его губам, как он пьёт её, и в этом моменте я знала — мы связаны навечно. Я чувствовала его душу, его мысли, его желания. Я чувствовала, как он любит меня — бесконечно, безоговорочно, навсегда. Это была особая связь, которая выходила за пределы физического. Это было единение душ.

Он оторвался от моей шеи, и я увидела, как его глаза горят алым. Его губы были влажными от моей крови, и это зрелище было таким интимным, таким запретным, что я почувствовала, как внутри меня разливается жар.

— Я чувствую тебя, — прошептал он, и его голос был полон изумления. — Я чувствую твою душу, Лили. Ты — часть меня. Навсегда.

— Я тоже чувствую тебя, — ответила я, и мои пальцы скользнули по его щеке, стирая каплю моей крови с его губ.

Он начал двигаться быстрее, и я чувствовала, как его страсть растёт с каждым мгновением. Его движения были глубокими, ритмичными, и я чувствовала, как он входит в меня всё глубже. Я теряла себя в нём, в этом вихре эмоций, боли и любви. Мои пальцы впивались в его спину, мои губы шептали его имя, и я знала, что этот момент навсегда останется в моей памяти.

Мы двигались в едином ритме, и я чувствовала, как нарастает волна удовольствия. Я сжимала его плечи, притягивая ближе, и я чувствовала, как он входит в меня опять и опять. И в тот момент, когда я достигла пика, он снова укусил меня — нежно, почти благоговейно, — и я почувствовала, как он пьёт мою кровь, как он принимает меня в себя.

Я чувствовала, как его тело дрожит, как он кончает внутри меня, и в этом моменте я знала — мы связаны навечно. Навсегда.

Мы лежали в объятиях, и я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим. Я чувствовала его мысли, его чувства, его любовь. Я чувствовала, как он заполняет каждую клетку моего тела, каждую частицу моей души.

Два года пролетели, как один миг. Или как вечность — я так и не научилась различать, когда речь шла о времени, проведённом с Себастьяном.

Поместье фон Рей больше не казался мне мрачным и чужим. Оно стало моим домом.

Я стояла у высокого окна комнаты и смотрела, как солнце опускается за горизонт, окрашивая небо в золотисто-багряные тона. Ветер играл с моими волосами, и я чувствовала, как внутри меня разливается то спокойствие, которого я так долго искала.

Себастьян подошёл сзади и обнял меня за талию. Я почувствовала, как его губы касаются моего виска, как его дыхание согревает мою кожу.

— О чём ты думаешь? — спросил он, и его голос был мягким, как шёпот.

— О том, как всё изменилось, — ответила я, и я улыбнулась. — О том, как мы изменились.

Он усмехнулся, и я почувствовала, как его руки сжимают меня крепче.

Мир, который мы построили, был хрупким, но крепким. Как стекло, которое выдержало бурю.

Дом Штайль возглавил Равен. Мой брат-близнец, с которым мы были разлучены с самого рождения. Он стал сильным правителем, справедливым и мудрым. Серафима была рядом с ним — его опорой, его любовью, его тихой гаванью. Они поженились через год после нашего спасения, и теперь Серафима ждала ребёнка. Я видела, как она светится, когда говорит об этом, как Равен смотрит на неё с таким обожанием, что у меня перехватывало дыхание.

Дом Кроу перешёл к Августу. Моему двоюродному брату, который ко всему прочему еще был мне братом по духу. Он принял правление с достоинством и мудростью, которые унаследовал от деда. Он был занят делами семьи, но в последнее время к нему всё чаще приезжала одна девушка — моя бывшая одноклассница из академии. Та самая, с пшеничными волосами и зелёными глазами. Я видела, как он смотрит на неё, и я знала — он нашёл своё счастье. Мой ненастоящий отец, а точнее дядя сначала потерял дар речи, когда узнал, что девушка из знатного дома проявляет интерес к его сыну. И стал тихонько планировать свадьбу.

А мой дед, старый болотник восточных топей, на удивление всех, встретил женщину. Она была тихой, скромной, с добрыми глазами и мягкой улыбкой. Он, всю жизнь привыкший командовать и быть одиноким, вдруг стал мягче, спокойнее. Я видела, как он смотрит на неё, и я знала — он решил скоротать с ней старость.

Мы все нашли своё счастье. Каждый по-своему.

А я стояла у колыбели и смотрела на наших близнецов.

Они лежали рядом, такие маленькие, такие беззащитные, и я чувствовала, как моё сердце переполняется любовью. Девочка — с белыми волосами, как у отца, и голубыми глазами, как у меня. Она была вампиром.

Мальчик — с чёрными волосами, как у меня, и серыми глазами, как у Себастьяна. Он был человеком.

— Они такие разные, — прошептала я, и мои пальцы коснулись пухлой ручки малышки.

Себастьян подошёл и встал рядом со мной. Его рука легла на моё плечо, и я почувствовала, как его тепло разливается по моему телу.

— Но они — одно целое, — сказал он, и его голос был полон гордости. — Как и мы.

Я подняла на него глаза, и я улыбнулась.

— Как и мы, — повторила я.

Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, нежно, как в тот первый раз, когда мы поняли, что не можем жить друг без друга.

За окном садилось солнце, и его лучи заливали комнату золотым светом. Я смотрела на наших детей, на своего мужа, на этот мир, который мы построили, и я знала — это только начало.