Суббота, июнь в разгаре, утро. Народу на автостанции было пруд пруди. Горожане дождались выходных, и им не терпелось выбраться за город. Среди них была и моя Женька. Правда, стояла она со своей сумкой в отдалении от шумных платформ, на которых толпились пассажиры и провожающие. Женька — она такая: любит постоять в отдалении, понаблюдать, плохо переносит толпу и толкучку. Вот и теперь она стояла между маленькой частной аптекой и ещё более крохотной кофеенкой.

До Женькиного автобуса было ещё полчаса. В кофейне она купила булку с абрикосовой начинкой и кофе, чтобы немного взбодриться. Утром она уже пила кофе, но он прошёл как-то мимо неё, без толку: Пётр раздражённо ходил туда-сюда по кухне, шаркал тапками и за что-то её отчитывал. За что? Женька так и не поняла спросонья. Тёрку, что ли, не туда поставила или блендер на ночь не выключила из розетки? И хотя она особо в это не вникала, утренний кофе всё равно был выпит впустую. Всё-таки пить его нужно, наслаждаясь каждым глотком, замечая, как меняется его температура и раскрываются нотки горечи. Молоко, например, пьёшь, чтобы немного подкрепиться, чай — чтобы согреться или освежиться, а кофе — чтобы собраться с мыслями, послушать свою тишину. Такова философия кофе, не так ли, кофилософы?

Сейчас Женькина тишина говорила о том, как хорошо вырваться наконец из четырёх стен, в которых так много розеток и всякой бытовой утвари, из рабочего графика и всей этой суеты надоевшего города. И хотя город в начале лета был с иголочки одет в лазурь и зелень, от него хотелось сбежать, как от красивого кавалера с «душным» характером.

Женька почти допила свои кофе и уже собиралась двинуться в сторону платформы, когда неподалёку от неё остановился большой чёрный джип. Внушительный, блестящий. На фоне сновавших туда-сюда белых маршруток и бледных междугородних автобусов джип смотрелся холёной чёрной вороной. На нём хотелось задержать взгляд, посмотреть, кто же из него выйдет в эту вокзальную толкучку.

Мотор заглох, задняя дверца открылась — и произошло то, что в корне изменило Женькину жизнь. Я даже не знаю, как это правильно описать, ведь видела это не я, а Женька. Рассказывала она об этом взволнованно, а я не торопилась прерывать её речь уточняющими вопросами. Итак, по Женькиным словам, произошло следующее: из открытой дверцы вороньего джипа изящная женская ножка в модной туфельке… вытолкнула собаку. Маленькую овчарку, щенка. Не крохотного — месяцев пять, довольно упитанного. В чёрном кожаном ошейнике. Как только собака оказалась на асфальте, дверца джипа закрылась, и включился мотор. Щенок залаял на дверцу, запросился назад…

— Но… — что-то хотела сказать Женька, подняв руку с пустым кофейным стаканчиком. И не успела.

Так машина уехала, а собака осталась. Без багажа и билета на обратный рейс.

Теперь щенок испуганно оглядывался по сторонам. Женьке показалось, что лапы его, крупные, обещающие силу и стать, дрожат. И хвост дрожит. Вглядываясь в лапы, хвост и растерянный взгляд щенка, негодуя по адресу джипа, Женька не сразу вспомнила, что в детстве такая собака была её мечтой. Мечтой, для которой не было места в их небольшой квартире. А когда Женька об этом вспомнила, объявили её автобус. Его как раз подали на платформу. Что было делать? Мысли проносились в голове одна за другой. Женька подумала о том, что у Сергея, Полиного мужа, зимой погиб охотничий пёс — волки задрали. С тех пор Серёга так и не взял никого. Может, забрать щенка и отдать ему? А что, если этого «пассажира» кто-то должен тут встретить? Всё же поверить в то, что породистую собаку просто так выбросили на улицу, было трудно.

Женька, рискуя опоздать на автобус, всё ещё стояла на месте в надежде что-то сообразить или чего-то дождаться. Чуда не произошло, за щенком, который бегал туда-сюда и искал след знакомой туфельки, никто не пришёл и не приехал. И хотя Женька всё ещё негодовала, мысленно пинала ногой треклятый джип, кто-то в глубине её души совсем не хотел, чтобы щенок исчезал. До отправления автобуса оставалось десять минут.

— Эй, малыш! — подозвала Женька, сев на корточки. — Печенюшку будешь? На!

Почти никакого интереса. Короткий взгляд, полный надежды, тут же сменившейся на полную безнадёгу. И снова нос в землю — и след, след, след… Где? Но никакого следа не было и быть не могло. Чужие ноги, колёса, урны, бумажные пакеты от шаурмы, распотрошённые воронами… И тогда печенюшка, снова предложенная незнакомкой, была принята в качестве крохотной компенсации. Тут Женька и углядела: щенок — девочка.

— Поедешь со мной в деревню? — спрашивала Женька, осторожно проводя рукой по гладкой чистой шерсти.

Вот же — красивая, ухоженная. И вдруг стала не нужна. Как так? Впрочем, понятно: теперь многие уезжают за границу. Возиться с перевозом животных не каждому охота… А сейчас дачный сезон. Многим нужны собаки сторожить огород. Вот и привезли её сюда, чтобы какой-нибудь сердобольный дачник-пенсионер взял её с собой в качестве сторожа.

Этого объяснения, вполне резонного, Женьке оказалось достаточно для того, чтобы принять решение: этим дачником станет она. То, что она ехала не на дачу, а в гости к сестре, в большой дом с сигнализацией, дела не меняло. Если даже Поля и Сергей откажутся, в деревне собаке будет лучше, чем в городе, правда? А если бы у самой Женьки был такой же дом, как у Поли — пусть даже в два раза меньше, — Женька без раздумий взяла бы себе овчарку и каждый день гуляла бы с ней по лесу, не боясь даже самых укромных троп и оврагов…

Женькин автобус шёл не до самой деревни. Сестра Полина и её ребятишки должны были встретить гостью на автостанции небольшого районного городка, вблизи которого и находилась деревня. Езды до райцентра — около часа. И всё это время Женя проехала как на иголках, будто под её сиденьем находился не щенок, а дикобраз. Щенок то и дело поскуливал, трусливо выглядывая из-под кресла. От этого взгляда у Женьки всё сжималось внутри. Пассажиры-соседи, то и дело поглядывавшие на собаку, всё-таки возмутились, что она без поводка и намордника. Собака, почуяв недовольство, ещё глубже забилась под сиденье и затихла. Хорошо, что небольшая щенячья лужица появилась на полу за пару минут до Женькиной станции… Никто ничего не заметил, а после нас, как говорится, хоть потоп…

Сестре и племянникам Женька обрадовалась не только как любимым родственникам, но и как тем, кто поможет ей разобраться с ситуацией. Она и глазом моргнуть не успела, как совершенно незнакомый щенок оказался в центре её хлопот и мыслей.

Поля, расцеловав Женю, заметила неладное:

— Ты чего такая растерянная, Жень? Потеряла что-то?

— Не потеряла! Нашла!

— Что нашла?

— Вот, поглядите-ка!

— Это ваш? — весело спросила одиннадцатилетняя Даша.

— Какой карапуз! — обрадовался второклассник Стёпка. — Можно погладить?

— Не трогать, — строго сказала Поля.

По дороге к Полиной машине Женька, взволнованно и как будто не до конца веря в то, что говорит, рассказала всё сестре и детям. Щенок тут же оказался в центре всеобщего сочувствия. Слушатели несколько раз просили Женьку рассказать о том, как из-за двери чёрной машины показалась нога… На третий или четвёртый раз в это, кажется, поверили. Поверила и сама Женька — видно, для полного осознания произошедшего ей нужно было с кем-то этим поделиться. И Поля уже не запрещала детям гладить «отказничка». С детьми собака быстро освоилась и в бордовый Полин джип запрыгивала уже на правах доброго приятеля, неожиданно нагрянувшего в гости.

— Какие всё-таки люди бывают, — говорила Поля за рулём. — Неужели нельзя дать объявление, продать, подарить? Я не понимаю. Ты что-нибудь понимаешь?

— Не-а, — отвечала Женька. — Может, уезжают и оставить некому…

— А может, он больной какой-нибудь? Всё-таки лихо ты решила его присвоить…

— Да вроде не похож на больного… Или не похожа. Девочка, кажется.

— То ли Дина, то ли Диана, — уточнил Стёпка. — В общем, собака на букву Д.!

— Может, её так и зовут? — хихикнула Даша. — Собака на букву Д.!

— Дина! — чётко произнёс Стёпа.

— Почему Дина? — удивилась Поля.

— Мама, помолчи! Ди-на! Дина!

Собака — молчок. Просто смотрит, высунув язык. Никакой реакции. Тогда ещё проба:

— Диана!

Собака резко подняла голову и залаяла.

— Диана! — ещё громче отчеканил мальчик.

Лай, лай, лай — как будто «да, да, да, откуда ты знаешь?».

— Она Диана! — радовался Стёпка и гладил собаку. Собака тоже радовалась — поставила передние лапы на Стёпкины ноги и мотала хвостом, кончиком щекоча ему щиколотки. — Эй, Диана, шорты мне не испачкай!

— Да с чего ты взял-то, что Диана? — удивилась Женя.

Хотела ли она знать имя собаки? Без имени собака была совсем чужой — кем-то вроде временного попутчика…

— На ошейнике написано. Только две буквы видны, а я угадал! — с гордостью ответил мальчик.

— Ещё и написано! — сказала Поля. — Сначала пишут, а потом — пинком!

— Может, Серёга воспитает, на охоту брать будет? — с надеждой спросила Женька.

— Это вряд ли. Он после Джека на других собак смотреть не может. Сама помнишь, какой был Джек.

— Помню.

Немного помолчали о Джеке.

— В лес соберёмся, и ему с нами охота. Лезет в машину, — вспомнила Поля. — А дома дед с бабой остаются — оба после инсульта. Серёга скажет: «Так, Джек, остаёшься дома стариков охранять». И всё, больше слов не надо. Тот недоволен, но выпрыгивает из машины и занимает пост. Приезжаем — Джек так и сидит у ворот, сторожит… Где ты ещё такую собаку найдёшь?

— Но это тоже хорошая! — сказала Дашка. — Глаза какие умные! Может, папа согласится?

— Я тут не хозяйка, дети. Собаками не заведую, на охоту не хожу. Мне и котов хватает. Спросите — может, и возьмёт…

— Пристрелю. Забирай назад. Здесь она не останется, — сказал Сергей, исподлобья глядя на то, как дети возятся с собакой.

От Серёгиного «пристрелю» все вдруг замерли, будто невидимая пуля просвистела в пространстве, облетев каждого. Больше никто ничего не спрашивал.

— Ладно, хорошо, — согласилась Женька тоном человека, который всё понимает. Взгляд у неё между тем был недоумевающий и испуганный.

— Значит, так, — вмешалась Поля. — Пока Женька тут — собака будет с ней. Считай, что это её пёс. А потом мы его увезём. Что-нибудь придумаем.

— Пожалуйста, — смягчился Серёга. — Места много!

Когда селили Женьку в маленькой комнатке на втором этаже, Поля сказала:

— Ты не обижайся на него, Жень. Он до сих пор из-за Джека переживает… Друг уже привозил ему щенка. И то же самое: «Забирай, а то пристрелю». А так-то он человек не злой…

— Понимаю, — ответила Женька, разбирая сумку.

— Тринадцать лет с собакой душа в душу. А потом… Волки разодрали так, что только лапы от него остались. Приходят зимой в деревню. В лесу есть нечего… Да и сколько того леса осталось — повырубали…

— А он её не… того?

— Да брось ты! — махнула Поля. — Серёгу, что ли, не знаешь? Если сказал, что не тронет, значит, не тронет.

Женьке стало спокойнее.

— А ты сама-то её забрать не хочешь? Квартира у вас большая, рядом лесопарк. Может, это судьба, а? Ты в детстве так мечтала о собаке! Помнишь, письмо Деду Морозу писала?

— А подарили куклу и раскраску с «Черепашками-ниндзя». А если серьёзно, Петя даже на кота не соглашается. Пробовала уговорить — без толку. Про собаку он скажет то же, что и твой Сергей, — Женя улыбнулась и подошла к окну.

Под окном ребятишки бросали Дианке мяч, и собака, забыв, кажется, о своих злоключениях, весело носилась за ним. Неужели она действительно всё забыла? Ту машину, дом, тех, кто привёз её… Или не забыла, а просто притворяется, так же, как люди? В груди — ноет, болит, но этого никто не должен видеть. А может, и не поняла она ничего… Думает, что её отправили в гости, а вечером заберут, дадут привычную порцию еды, и подстилка в гостиной будет привычно пахнуть домом.

Но вместо привычной еды были кусочки шашлыка, который Дианке бросали из садовой беседки, печённый на гриле картофель (он ей совсем не понравился), а на ужин — позавчерашний суп из холодильника да несколько кусочков ветчины — тайная добавка от детей. И подстилку положили не в доме, а в сараюшке с дровами и всякой огородной утварью.

Жаркий день с утра заявил о своём нраве. «День воскресный, знойный, свободный, делайте, что хотите», — пел в окошко голубой ветерок, дувший с самой реки. Детей Серёга повёз в райцентр: Стёпке нужно было присмотреть новый велосипед, Дашке — сдать книги в библиотеку и взять новые, всем троим — посидеть в кафе на площади, поесть мороженого.

Почти до полудня Поля возилась с обедом, Женя ей помогала, а после было решено отправиться на речку. Поля купаться не любила (необъяснимый страх воды — речной, озёрной, даже морской), а Женьке не терпелось смыть с себя городское настроение и пыль всего этого долгого года. Хотя, если глядеть назад с речного берега, глядеть в то лето, год покажется не таким уж и длинным. Вот ты снова на том же зелёном берегу, как будто и не уходил никуда и не было этой длинной изнурительной зимы…

Женька была из тех, для кого лето начинается с первым купанием, а Дианка — из тех, кто постоянно нуждается в человеке. Ночь в сарае была для неё трудной и бесконечной, как та зима для Женьки. Оставаться во дворе наедине с тремя котами, которые поглядывали на неё искоса, Дианке совсем не хотелось, и она раньше всех вырвалась за ворота. Диана радостно бежала вперёд, незнамо куда, и при этом всё оглядывалась: идут ли за ней?

Поля и Женя шли не торопясь. Поле хотелось показать сестре улицу, новые дома, рассказать про соседей — старых и недавно поселившихся в деревне. Деревня всё больше напоминала теперь коттеджный посёлок. Ветхие избы, в которых ещё жили и уже не жили, перемежались с коттеджами, красивыми, добротными, разными по дизайну и отделке.

— Покупают старую избу, — объясняла Поля. — Или по наследству остаётся. Сруб не убирают, обкладывают газосиликатом или кирпичом. Окна новые ставят, делают перепланировку — и старую избу не узнать!

Женька смотрела на всё это с воодушевлением. Ей нравилось домостроительство, нравился запах свежих досок и даже краски, нравился стук молотка и даже сигаретный дымок строительского перекура. Хорошо становилось на сердце, словно где-то на свете и ей был уготован такой дом, просторный, под голубым небом.

— А вы с Петей не хотите свой дом?

— Я бы хотела, наверное…

— Мы, как из города переехали сюда, ещё ни разу не пожалели. И вы не пожалеете. Машина только нужна. Без неё здесь трудно…

Пройдя все бегущие к реке улицы и тропы, сёстры оказались на берегу. Берег был не безлюдным — жаркие воскресенья здесь любили проводить у воды и в воде. Поля, махнув кому-то рукой, повела Женьку и Диану за высокие кусты и заросли ивы, сказав, что там хорошее уединённое место, которое обычно не занято.

Так и оказалось. Поля расстелила на траве подстилку, достала из пляжной сумки журнал и, не снимая сарафана (загорать она тоже не любила), улеглась отдыхать. Женька тем временем скинула шорты и футболку и осталась в одном купальнике.

— Дно здесь хорошее, — заверила Поля. — Серёга с детьми тут постоянно купаются. Разве что скользко немного у воды, так что заходи аккуратнее.

Дианка тем временем уже подошла к воде и даже углядела на мелководье игривых мальков. Тонкие ветки ивы, стоявшей над рекой, бросали тени на дно, и трудно было отличить их от рыбёшек. Дианка мотала головой и всё разглядывала речные причуды.

— Тоже пойдёшь купаться? — усмехнулась Поля.

Купаться собака не отважилась. Отойдя от воды, она расположилась в теньке недалеко от подстилки и стала глядеть на воду, в которую, не торопясь и немного ёжась, заходила Женька. Холодной воды она не боялась и могла бы сразу окунуться прямо с головой, но в первый раз реку надо уважить, показать ей, что ты гость осторожный.

Река была неширокая. До того берега, на котором стоял смешанный лес, просвеченный солнцем, было почти рукой подать. Рукой уверенного, крепкого пловца. Неумёха выдыхался на середине. Женька относилась к первой категории. Эту категорию привечал лес, одаривая лучшими летними запахами северного края. Женьке этот лес показался лукоморьем, до которого непременно нужно добраться. Должна же сбыться детская мечта. Ну хоть одна. Не собака, не кот учёный — так лукоморье. Можно и без русалки.

Поля, убедившись в том, что сестра и река подружились, натянула почти до носа свою широкополую соломенную шляпу и погрузилась в чтение журнала. Рецепты, здоровье, забавные истории, мистика и советы мудрецов… Выйдет Женька из воды — Поля окатит её такой премудростью, зачитает вслух то, что больше всего понравилось. Серёга редко слушает такое Полино чтение, машет рукой, морщится, а ведь ей так хочется поделиться хорошим!

Поля подняла глаза только тогда, когда Женька позвала её с того берега и, счастливая, мокрая с головы до пят, помахала ей рукой. Поля помахала в ответ. Дианка зашевелила хвостом, тоже глядя на Женьку. И хотя Женька намеренно не набивалась ей в хозяйки (зачем собаке ещё одна обречённая привязанность?), Дианка уже чувствовала эту нарастающую нежность и покорность человеку.

Женька не торопилась назад. Она ходила по берегу и что-то рассматривала, наклонялась к каким-то травинкам, камням, стрекозам. Хотя больше всего её манил этот тайный дух летнего леса, в который она никогда бы не отважилась ступить в одиночку. Поля говорила, что этот лес за рекой — один из немногих в округе, до которых ещё не добралась прожорливая пила. А что там, за этим лесом? Что-то большое, бесконечное, о чём так хорошо думать в одиночестве; какой-то полёт и неуловимая жар-птица воля. Здесь, на этом берегу, тридцатитрёхлетняя Женька могла позволить себе «магическое мышление» и зачарованность образами старых сказок. Может быть, именно поэтому то, что произошло дальше, так похоже на сказку?

Чего-то Женька не заметила. Она слишком легкомысленно топала по берегу в сторону воды. Думала о лесе, дышала высоким воздухом сосен и елей, забыв о земле. Войдя в воду, сразу окунулась с головой и не торопясь поплыла в сторону берега.

Ей показалось, что Диана вскочила со своего места и залаяла от радости Женькиного возвращения. Неужто соскучилась, неужто уже привязалась? Женька улыбнулась. Поля подняла голову — сначала просто посмотрела, а потом присмотрелась. Дианка подбежала к воде и залаяла ещё громче, с каким-то взрослым собачьим надрывом. Поля резко поднялась с подстилки.

— Женя! — закричала она. — Змея! Сзади! Быстрее на берег!

Женька оглянулась. В полутора метрах от неё, подняв над водой страшную головку, плыла гадюка. Плыла не просто так, не по своим делам, а по Женькиным. Лютый страх лишь на долю секунды сковал Женькино тело, а потом зажёг внутри ту силу, о которой в себе до поры до времени ничего не знаешь. Воду, воздух Женька рвала руками и ногами, как в страшном сне о погоне, когда движения кажутся слишком медленными, враг — слишком быстрым, и ускориться никак не получается. Но это был не сон, и Женька неплохо справилась. Ей хотелось оглянуться, но что-то подсказывало: не стоит. И только невдалеке от берега Женька всё-таки обернулась назад — змея отставала, но всё так же плыла за ней, подняв над водой голову, как будто Женька нанесла ей какую-то смертельную, непростительную обиду.

Диана всё так же лаяла, содрогаясь от лая всем своим крепеньким тельцем. Люди на берегу тоже всполошились и все глядели в Женькину сторону. Поля кричала: «Только не останавливайся!» Ветер, видавший на свете и не такое, перенёс журнал на траву и беспечно его пролистывал.

На мелководье Женька, задыхаясь, вскочила на ноги и побежала. Споткнулась, чуть не упав. Поля рванулась к ней. Змеи уже видно не было. А Дианка лаяла на прибрежный камыш и никак не хотела успокаиваться…

— А чего ты ей не сказала, что в лесу змей много? Не первый же случай, — говорил за обедом Серёга.

На столе стояла маленькая, для особого случая припасённая бутылочка армянского коньяка.

— Забыла, дурёха! — согласилась Поля.

— На моей памяти несколько таких историй было. А отец рассказывал, что у Федосовых так зять погиб лет двадцать назад. Не успел выплыть. Она его в лицо несколько раз ужалила прямо в воде. Потом врачи сказали, что умер от разрыва сердца. От страха. Я Польке рассказывал как-то — она не поверила, что такое бывает.

— Охотно верю, — не без знания дела сказала Женька. На её щеках уже играл румянец, и сама она немного осоловела.

— Может, всё-таки оставим Дианку? — осторожно спросила Даша, доедая картошку. — Всё-таки это она змею заметила!

Все с надеждой посмотрели на Серёгу. Какой, действительно, ещё экзамен нужно сдать собаке?

Серёга помолчал, зная, что его ответ никому не понравится. Помотал головой:

— Суку не возьму.

Поля, чтобы не было за столом обиженной тишины, резко встала, начала убирать со стола. Женька тоже встала, собираясь помочь сестре.

— Иди, Женька, отдохни. Я сама тут управлюсь. Поспи немного. Женька поднялась на второй этаж.

Под окном дети возились с собакой. Собака снова забыла всё плохое и весело носилась то за мячом, то за ребятишками. Женькино сердце сжалось: и что теперь делать? Она легла на кровать и стала думать. Сначала она злилась на Серёгу, а потом поняла, что злится сама на себя. Это она привезла сюда Диану. Та могла остаться на вокзале, и добрые люди, увидев породистую собаку, обязательно взяли бы её себе. Она поторопилась. Потом она полезла в воду, переплыла реку, думала о какой-то жар-птице и случайно потревожила змею. Змея ведь просто так бросаться не будет. Всё, таким образом, от Женькиного легкомыслия, от вечного, как говорит Пётр, витания в облаках. Так при чём здесь Серёга?

Серёга ни при чём. Надо звонить Петру, решила Женя.

— Так, стоп, — сказал Пётр. — Я понимаю, что ты очень хочешь взять щенка. Но зачем придумывать эту дичь про змею? Змеи в воде не нападают.

— Не нападают?! Слушай, если ты мне не веришь, поговори с Полей или Серёжей. Поля всё видела своими глазами!

— Не буду я ни с кем разговаривать, — раздражённо ответил муж. — Может, вы там все сговорились! Собаки в моём доме не будет. Точка.

— Но я не могу её теперь оставить! — сказала Женя, зная, что этот аргумент прозвучит для мужа как детский лепет.

— Это твои проблемы.

— «Твои проблемы»? Эта собака спасла мне жизнь!

— Я больше не собираюсь это слушать. Если тебе так нравится сочинять небылицы, начни писать книги для детей. У тебя неплохо получится. А теперь мне пора. Заказчик ждёт.

— Но…

От бессилия Женька расплакалась. Она давно уже не была маленькой девочкой и всякого успела повидать в жизни, но в этот день равнодушие ранило её так, будто ей было тринадцать, а не тридцать три.

Пришла Поля. Женька ей всё рассказала. И про этот разговор, и про вчерашнее утро, и про многое другое. Она ничего не собиралась рассказывать, но слова сыпались и сыпались, как дождинки из большой набухшей тучи.

— Ну, то, что вы разные люди, всегда было понятно, — Поля подытожила сказанное. — Хотя как при этом ему удаётся быть настолько похожим на нашего отца, мне непонятно совсем.

Женьку как будто обрадовали слова «разные люди». Хотя что тут радостного? Ведь, оказывается, она не видела очевидного — разницы, пропасти, фатального несхождения!

— Мне ничего не было понятно. Когда мы поженились, он был старше меня всего на четырнадцать лет. А теперь кажется, что на все сорок… Ладно, не в этом дело. В конце концов, я сама заварила эту кашу с собакой. Что теперь делать?

— Была бы квартира твоя — привела бы домой, да и жили бы. А так… Может, у соседей спросим, нужен ли кому охранник?

— Правда? — обрадовалась Женька. — Как было бы хорошо!..

И всё-таки жизнь складывалась так, что решить Дианин вопрос должна была сама Женя. Никто из соседей не согласился взять собаку. История со змеёй, которую Поля, ища хозяев для Дианы, многим рассказала, наделала шуму. Деревенские родители наказывали ребятишкам купаться осторожнее, не переплывать реку и не ходить в лес. Сама собой, будто со дна реки, всплыла история про федосовского зятя. Её подхватили дети и стали рассказывать друг другу на вечерних посиделках. Дианка стала героем, все хотели её погладить, но никто не хотел взять себе, считая, что она по праву принадлежит тому, кого спасла.

До Женькиного отъезда оставалось два дня, и чем ближе был отъезд, тем тревожнее ей становилось. Быть предательницей — как та туфелька — ей не хотелось. Не такой радостной, как в первые дни, была и собака. Она по-прежнему бегала за мячом и раньше всех бежала за ворота, когда шли в магазин или на прогулку, но уже без того щенячьего веселья, которое так всех умиляло. Даже Серёгу, хотя он и старался не подавать виду. А хорошую идею — подал:

— Напиши про неё в интернет. Прямо сегодня. Неделю мы её подержим здесь — если никто не заберёт, отвезу на станцию. Там дачники подберут. Правда, дачник — такое дело: берёт собаку на лето сторожем, а осенью уезжает — и пёс снова на улице… А может, ей повезёт!

Женька обрадовалась. Она и сама думала об этом, но что-то как будто мешало ей написать пост в социальных сетях и ждать отклика. А отклик будет: обязательно найдётся тот человек, для которого, как и для неё в детстве, умная маленькая овчарка была мечтой. Где-то в глубине души, в той самой глубине, откуда пришла сила, научившая тогда её плыть на всех парусах, жила ревность: почему спасшая её Диана должна принадлежать кому-то другому? Но принадлежать Женьке было неразумно: у Женьки нет своего жилья, у Женьки — сорокапятилетний муж с несгибаемым характером, преподавательская работа три дня в неделю, и денег на её счету никогда не бывает достаточно. Она связана по рукам и ногам своим задержавшимся детством.

Этих аргументов оказалось достаточно, чтобы утишить ревность и спокойно, с надеждой глядя в виртуальное будущее, написать трогательный пост о чудесной собаке.

Когда Женька фотографировала Дианку с разных ракурсов, ей казалось, что каждая фотография — документ предательства. И в то же время — билет на спасательную лодку. Когда лодка качалась в одну сторону, Женька как будто намеренно делала неказистое фото, на котором Дианка получалась злой и глупенькой, а когда в другую — фото получались из разряда тех, глядя на которые хочется закричать: «Мама, хочу собаку!» Даже если тебе тридцать или сорок и у тебя дома три мяукающих толстопуза.

В конце концов, фотосессия прошла успешно, семейный совет одобрил и фотографии, и Женькин текст (целый рассказ!) — и вскоре пост улетел в сеть на поиски лучшей жизни для Дианки, которой, казалось, и без того всё вокруг нравилось…

На автостанцию Диану решили не брать. Решено было оставить её дома с детьми. Сев в Полину машину, Женька махала всем рукой, улыбаясь через силу. В этот момент она жалела о том, что вообще сюда приехала. Сидела бы дома, приехала бы на следующих выходных — и ничего бы не случилось! Случай — вот зачинщик и виновник всего. И почему теперь Женька должна делить ответственность с какой-то высшей волей, которая, между прочим, не делится планами с теми, в чью жизнь собирается вмешаться.

Пока Женька растворяла свою ответственность в мыслях о высшей воле, автоматически «угукая» в ответ на какие-то Полины речи, количество лайков под её постом о Диане росло как на дрожжах. Для сообщества, в котором Женька разместила свою историю, это был явный успех. Обычные «потеряшки» — Рыжики, Джессики, Ральфы — действительно терялись на Дианкином фоне. Впрочем, от выросшего за сутки количества подписчиков и им перепало чуть ли не вдвое больше внимания, чем обычно.

Своего имени Женька под постом не скрыла. К ней стали добавляться в друзья, писали сообщения: гневные, восхищённые, глумливые…

«Собака прикольная. Но зачем придумывать сказки про змею?»

«А почему вы не оставите собаку у себя?»

«Собака её от змеи спасла, а она… Только люди могут быть такими неблагодарными!»

Написанное в посте: «Оставить у себя нет никакой возможности» — многих не убеждало. Комментаторы на все лады писали о том, как бы они поступили на Женькином месте. В рейсовом автобусе, потом в троллейбусе, идущем до дома, Женька читала весь этот «контент», отвечала тем, кто писал ей личные сообщения, в надежде на то, что среди адресантов появится тот человек, который заберёт Дианку.

Когда Женька явилась домой и увидела Петра, нахмуренно глядевшего в экран ноутбука, она даже обрадовалась: этот-то человек не осудит её за оставление Дианки на произвол судьбы. Напротив, он похвалит её, скажет, что, она умная девочка и всё сделала правильно, как это обычно и бывало в ситуациях, когда она принимала удобное для него решение.

Кстати, за обедом он так и сказал. Она поступила «разумно», «по-взрослому». И хотя обычно эти слова разрешали Женькины сомнения, в тот день от них не последовало никакого облегчения. Наоборот, стало ещё хуже, будто вскрылся какой-то давний нарыв Женькиной совести.

И не удивительно: Женька жила свою тихую жизнь тридцатилетнего человека, которым в последнее время спамеры, рекламщики и телефонные мошенники интересуются чаще, чем друзья. И вдруг совершенно незнакомые люди начинают писать ей всё, что взбредёт им в голову, оценивать её поступки, навешивая на них пискливые гирлянды собственных мнений. Они лучше её знают, как ей следует жить, кого спасать и куда отправлять деньги. Или наоборот: они просят её дать номер карты, чтобы что-то перечислить «на нужды собаки». Одни готовы взять собаку на передержку прямо сейчас; другие пишут, что история со змеёй — выдумка, автор же — просто будущий релокант, которому некуда деть животное. Приехали. Осталось только туфельки надеть и начать ездить в джипе.

Женька никогда не мечтала стать знаменитой — и происходящее только упрочило её не-мечту. В одиннадцать вечера она выключила телефон с мыслями о том, что эта штука шипит и жалит не хуже змеи. Больше всего Женьке хотелось теперь снова оказаться в той атмосфере покоя и постоянства, из которой она уезжала в деревню. Пусть Пётр бурчит по утрам и шаркает тапками, пусть будет всё, что угодно, но только не это, не это, не… Прижавшись к мужу, Женька крепко уснула.

Пётр ушёл на работу ещё до пробуждения жены. Она встала, когда солнце было уже высоко над лесопарком, вид на который открывался из окна их спальни на восьмом этаже. И если раньше Женька почти сразу после пробуждения включала телефон, открывала любимые каналы и за приготовлением завтрака слушала подкасты или смотрела видео, то сейчас один вид этой штуки портил ей настроение. И Женька решила провести утро в тишине. Шум машин, соседские звуки за тонкими панельными стенами — всё это может быть куда интереснее, чем содержимое телефона!

Женька чувствовала себя воришкой. День был в разгаре, а она ещё не вышла на связь с миром. Она воровала себя у тех, кто ждал её ответа, она не спешила к раскинутым ею сетям, в которые за ночь попалось столько сообщений, уведомлений, заявок… Что она, в конце концов, себе позволяет? От мысли об этой дерзости красть себя было ещё приятнее. Подумать только: если вообще не включать телефон — жизнь изменится радикальным образом. Вот это была бы революция! Никогда раньше Женька не была так близка к баррикадам.

Но в половине двенадцатого консерватизм взял своё — и маховик цивилизации снова был запущен.

Поля сообщала, что у Дианы всё хорошо, и спрашивала, не нашлись ли на неё «добрые руки». Для того чтобы честно ответить на этот вопрос, Женьке нужно было зайти в сеть и начать разбирать «улов».

В мутной воде разнородной информации водились и хорошие «рыбы». Несколько человек спрашивали, где и когда можно посмотреть собаку. Женька открыла все профили, изучила страницы, всмотрелась в фотографии. Люди показались ей приличными, никого «отбраковывать» не пришлось. Тогда Женя решила, что первым поедет к Диане первый из написавших. Им оказался мужчина из Женькиного города, лет сорока пяти, семьянин, дачник. Женя отправила ему Полин адрес, дала телефон сестры и Сергея. Но не получилось: «Извините, передумали. Жена против».

Тогда Женька написала следующему кандидату — мужчине под сорок. А что, самое время воплощать детские мечты о собаках, не так ли? На странице было сказано, что он сотрудник лесхоза. И больше ничего примечательного. Но лесхоз Женьку обнадёжил. Как раз то, что нужно для собаки. В самом деле: какая из неё охотница и напарница для Серёги? Пусть лучше лес охраняет.

Женька написала «лесхознику» адрес и номера телефонов. Тот довольно быстро отреагировал, сказал, что сможет подъехать завтра или послезавтра. На том и сговорились. Другим желающим отправиться на Дианкины смотрины Женя пока не отвечала. Комментарии не просматривала, заявки в друзья не принимала — словом, не отпустило. Дело шло своим чередом, и наконец можно было спокойно заняться чем-то другим… Приготовить обед, ответить на сообщения учеников, писавших ей о вступительном экзамене, а потом прогуляться по магазинам.

Женька как раз стояла в очереди в магазине косметики, когда ей пришло сообщение от человека из лесхоза: «Почитал комментарии под вашим постом. Не обращайте внимания на тех, кто пишет, что история со змеёй — выдумка. Такие истории в той местности не редкость. И не всегда они заканчиваются так благополучно, как ваша. У меня там дом недалеко, по другую сторону леса, — я знаю, что говорю».

Отвечать сразу Женька не стала, словно боясь спугнуть какую-то удачу. Действительно, этот вариант казался ей очень даже подходящим. Пусть бы Дианка поселилась за лесом у доброго человека и стала спутником его добрых дел! Женька шла домой с радостью, будто это не для Динки, а не для неё самой открывались какие-то новые дороги и по-настоящему важные дела, которых так не хватает в повседневности.

Вечером следующего дня собаку забрали. Поля специально договорилась с Владимиром на шесть часов, чтобы дети смогли провести еще один день с собакой. Поля и сама привязалась к Дианке. Грустно от её отъезда было всем, не считая котов. Все прощались с Дианкой, жали ей лапы, желали счастливого новоселья, фотографировались на память с ней и её новым хозяином. Собака ему сразу понравилась, и он понравился ей, хотя ей, кажется, нравились все, кто глядел на неё с улыбкой.

Владимир сказал, что раньше у него уже была собака, но она умерла, и долгое время он даже думать не мог о том, чтобы кого-то взять. Полино семейство слушало его с пониманием. Однако, сказал Владимир в последнее время он всё чаще стал думать о новой собаке. И решил: если суждено ему снова стать хозяином, его собака сама его найдет, как нашла когда-то покойная лабрадорша Лаура. А еще он знал: у его собаки должна быть своя история, своя судьба. Холёного щенка из рук заводчика он брать не хотел.

В ту социальную сеть, где Женька разместила свои пост о Диане, он не заходил «сто лет». Женькину публикацию увидел благодари другу — тот отправил ему ссылку. Отправил просто так, без комментариев. Знал, что Володя интересуется необычными собачьими историями. И не прогадал…

Обо всём этом Поля рассказывала Женьке с воодушевлением. В конце концов, у Женьки сложилось впечатление, будто какой-то большой и важный семейный праздник отметили без неё. Она жалела, что уехала из деревни так рано, что не дождалась развязки. И почему не дождалась? Потому что Пётр не любит, когда она надолгo покидает дом без него. Аргумент, работавший ещё неделю назад, казался теперь нелепым.

Женьке было жаль, что она уже никогда не увидит Дианку, не узнает, какой она вырастет. Xoтя и так было ясно: хорошей, верной, совсем не злопамятной. И как всё славно для неё сложилось! Поля прислала прощальные фотографии. А вместе с ними — как ответ на Женькино «жаль» — ссылку на блог Владимира.

Оказалось, что новый Дианкин хозяин — блогер. Ведёт просветительский канал о лесе. В основном снимает короткие видео…

Женька сразу попалась на удочку: она смотрела ролик за роликом, читала пост за постом и не могла оторваться. То она попадала в лес весенний, то в зимний. Узнавала о соснах, ягодах, муравьях, о грибном мицелии… Присутствовала на посадках леса и на лесных субботниках, смотрела, как работают волонтеры. Натыкалась на следы кабана, косули, чуяла присутствие зверя в зарослях иван-чая и рассматривала лесную гвоздику. И всюду ее водил за собой обаятельный и простой человек в лесной форме и высоких сапогах, с хорошим чувством юмора. На старых видео он ходил по лесу в компании большой собаки Лауры; просмотров и комментариев под такими роликами было особенно много. Люди в комментариях называли Володю «современным Пришвиным» и уговаривали его писать книги о лесе… Но не всё в этом блоге был так идиллично. Рассказчик, не стесняясь в выражениях и не скрывая эмоций, говорил о незаконных вырубках леса, показывал мёртвые деревья и свежие пни. Он говорил о том, как быстро исчезают леса в регионе, рассказывал истории о хищных зверях, которые всё чаще стали выходить к поселениям, потому что дичи в лесах, как и самих лесов, становится меньше…

С тех пор как Женька подписалась на блог Владимира, она чаще и вдумчивей стала гулять по лесопарку, присматриваться к деревьям и птицам, прислушиваться к звукам, которые раньше просто сливались для неё в фоновый лесопарковый шум.

Каждый раз, открывая новое видео на канале, Женька ждала, что увидит Дианку, счастливо бегущую по лесу с высунутым языком. Но Дианка появилась не сразу. Женька гадала: почему? Разве блогеры не торопятся делиться интересными новостями из жизни? Разве не это их хлеб? Тем более Дианка уже, считай, звезда интернета. Под Женькиным постом было больше двух тысяч лайков и несколько сотен комментариев; новость о том, что овчарка нашла нового хозяина, тоже прогремела. О Дианке можно было снимать целый сериал!

Наконец (дело было уже в начале июля) в одном из видео Владимир сказал, что у него появился новый друг и что скоро он будет представлен аудитории. Женька, догадавшись о том, что это за друг, не пропускала ни одного обновления. И дождалась. В ролике, длившемся всего минуту, она увидела Дианку — немного подросшей, носящейся по лесной опушке и двору деревенского дома, смотрящей мультфильмы на диване и выполняющей команды. Всего одна минута — и новая счастливая Дианкина жизнь открылась Женьке с разных сторон. Смахивая с глаз слёзы, Женька читала комментарии к видео. Подписчики поздравляли Владимира с появлением нового домочадца, радовались, что хозяин Лауры наконец пережил свою утрату и завёл новую спутницу для странствии по лесу… Женька не удержалась и написала Владимиру, что она рада видеть Диану счастливой и будет продолжать за ней наблюдать.

Ответ был неожиданным: Владимир приглашал Женьку и её родственников (обязательно с детьми!) в гости — посмотреть, где и как устроилась Дианка. Деревня — по другую сторону «змеиного» леса, ехать недолго. Ну так как?

— Может, сама съездишь? — у Поли был самый разгар огородных работ.

— Ты что? К незнакомому человеку?

— К знакомой собаке. Ну Петю возьми.

— Шутишь? А разве детям не будет интересно увидеть Дианку?

Поля вздохнула. Дети уже все уши прожужжали о том, как бы им хотелось повидать собаку. Они тоже смотрели Володин канал и гордились тем, что Дианка — их друг. Более того, под влиянием Владимира они и сами завели свой канал, на котором рассказывали о деревенской жизни, показывали, как помогают родителям в огороде, ходят к колодцу за водой и покупают мороженое в автолавке. Поначалу Поля была против такого творчества, но заметив, что ради нового сюжета дети теперь сами рвутся поработать в огороде или собрать ягоды с куста, перестала противиться новым веяниям. Подражая Владимиру, дети показывали, как растут огурцы и спеет смородина, описывали повадки котов, наблюдали за улитками. То, что интересно рассказать можно о любой букашке, было для них настоящим открытием. Теперь они днями напролёт обсуждали идеи и сценарии новых роликов, записывали в блокнотик то, о чём хотели бы рассказать; под эту дудку родители ненавязчиво посоветовали им завести рубрику «Книги, прочитанные за лето», сославшись на то, что и Владимир нередко рекомендует своим подписчикам книги о лесе. Идея была встречена скептично, но попробовать — в порядке эксперимента — дети согласились. Ролик с Дашкиным рассказом об «Аэлите» А. Толстого, что называется, «залетел»: за минуту она с таким восторгом рассказала об этой книге, что не заразиться им было трудно. Стёпка решил во что бы то ни стало повторить успех сестры и начал читать рассказы из списка литературы на лето… Теперь срочно, срочно требовался мастер-класс от профессионала. Поля сдалась:

— Ладно. Напиши ему, что будем в воскресенье днём.

— Ура! — обрадовалась Женя. — Заберёте меня с автостанции — и поедем!

Это разговор состоялся в среду. Петру Женька ничего не говорила — собиралась сказать об отъезде лишь накануне. Говорить о том, что они с Полей и детьми едут в гости, она и вовсе не собиралась.

В субботу утром Пётр внезапно решил, что нужно ехать к матери в родной городок. Старушка держала огород и просила как-нибудь приехать помочь с прополкой. Обычно с огородом помогала Женька. Она никогда не отказывалась помочь, тем более с огорода им немало перепадало полезного. Но теперь в Женьке всё словно было перепахано по-новому. Грядки, на которых росли привычки да правила, спутались, заросли трын-травой. Что из этого вырастет, Женька не знала. И это было живительное, бодрящее незнание.

— А ты не мог предупредить меня раньше?

— А чего предупреждать? — удивился Пётр. — У тебя какие-то планы?

— Конечно! — Женька сказала это таким тоном, будто иметь отдельные от Петра планы — её хлеб насущный. — Скажи маме, что мы приедем на следующих выходных. Или я одна приеду на неделе.

— Но я уже сказал, что мы приедем сегодня вечером.

— Не спросив меня?

— У тебя же отпуск. Ты, кажется, свободна.

— Кажется! — с раздражением повторила Женька. — Завтра утром я уезжаю к Поле. Мы уже договорились.

— Опять?

Не дожидаясь ответа, Пётр вышел из кухни.

Если раньше Женька переживала и обдумывала каждую размолвку, то теперь ей просто было досадно оттого, что с самого утра уже испорчено настроение. Впрочем, была в этом испорченном настроении и своя изюминка: теперь Пётр перестанет думать, что с ней и её планами можно не считаться.

После завтрака Женька стала собираться по магазинам. Душой она уже была в завтрашнем дне, мечтала о встрече с Дианкой и собиралась накупить ей собачьих вкусностей и какой-нибудь мячик на память. Да и для человечьего стола чего-нибудь нужно припасти, и племянников не забыть порадовать. Женька уже почти вышла из дома, когда в прихожую выглянул Пётр.

— Слушай, может, я с тобой завтра поеду? Я давно там не был… Женька опешила.

— Ты же матери обещал приехать!

— А с тобой нельзя, да? Я думал, ты обрадуешься.

— Я-то ладно. Но с тех пор как ты сказал Поле, что она настраивает меня против тебя, она не очень-то хочет…

— Да брось. Когда это было!

— В общем, я не знаю. Решай сам. Хочешь — поехали.

Женькино настроение было испорчено окончательно. Где-то в глубине души её совершенно устраивало, что их с Петром отношения медленно движутся к разрыву; и каждый шаг навстречу друг другу она теперь воспринимала как ложь. Она и сама делала эти шаги, когда была в настроении и когда ей вдруг начинало казаться, что всё между ними, как раньше. Но этот обман она прощала только себе.

Придя домой с покупками, будучи готовой к любому решению Петра, Женька обнаружила, что тот принял лучшее решение: он уехал. Помните это пятничное подростковое чувство, когда родители уехали на дачу, оставив вам кастрюлю супа, гору котлет, залежи нежнейшего пюре в холодильнике, а главное — свободу? Женька в свои тридцать три испытала то же ликование. Разложив покупки, она всюду настежь распахнула окна. Недавно прошёл дождь, а после дождя из лесопарка доносился запах влажной земли, намокших сосен, какой-то сладкой лесной прели. Этот запах обещал счастливый летний вечер — вечер наедине с собой, с видом города в распахнутом окне, с чем-то таким, что ещё не сбылось, но, может быть, сбудется. Конечно, этот свободный вечер, вечер тишины, можно было потратить на то, чтобы разобраться со сбывшимся, зашедшим в тупик, но этого совсем не хотелось. Летний вечер напоён настоящим и медленно летит в сторону будущего. Лес, когда на него смотришь издалека, а ещё летние дороги, бегущие невесть куда, поднимают в душе предчувствие чего-то иного, возможного, открытого только тебе. Когда-то Женька думала, что это чувство, навеваемое дорогой и лесом, пройдёт вместе с юностью, улетучится, когда жизнь войдёт во «взрослые» берега. Но, к счастью, этого не случилось, и ей по-прежнему было о чём поговорить и с дорогой, и с городским лесом, который в омытом дождём пространстве словно стал ближе к Женькиному окну.

Городской вечер зажигал огни, включал фары, розово-разливался по району. Частный сектор, общежития, девятиэтажки — в закатном июльском свете ничто не осталось обыденным. Дорога у самого лесопарка, как всегда, была оживлённой. Она утихала лишь на считаные ночные часы, а потом легковушки, автобусы, фуры, как пчёлы, летящие к ульям-заводам, которых в Женькином районе было немало, привозили с собой шумный взъерошенный день. Но между вечером и утром было ещё целое море мыслей и снов, и Женька просто глядела на дорогу, переведя внутренние часы на самый медленный ход…

Деревня, в которой жил Владимир, была похожа на Полину и, пожалуй, на все современные деревни, расположенные не слишком далеко от больших и малых городов. Новые коттеджи стояли вперемешку со старыми избами, ветхие дома перестраивались, строились гаражи, и чуть ли не в каждом дворе, не считая уж совсем стариковских, стояла машина. Деревня оказалась совсем не маленькой: была здесь и школа, и небольшой детский сад, и магазинов путешественники насчитали по меньшей мере три.

Дом Владимира оказался из числа «стариков», которым новые хозяева подарили новую жизнь. О том, что это переоборудованная дедова изба, можно было и не догадаться, глядя на симпатичный современный дом со встроенным гаражом, большими ясными окнами, аккуратным крылечком и стриженым газоном. На участке, у забора, был большой собачий вольер, за домом — сарай и банька-бочка. Ни огорода, ни палисада, ни даже клумбы возле дома не было, а значит, подумала Женька, царство это мужское. Так и оказалось: хозяин встречал гостей один, если не считать весело бегавшей по двору Дианки, которая сразу вспомнила своих друзей.

— Ну что, изменилась? — кивая на собаку, спрашивал у Женьки Владимир.

— Подросла. Лапы стали больше. Дианушка… Помнишь меня? — Женька, сидя на корточках, гладила овчарку. — Как вам с ней живётся? Не безобразничает? А то Поля жаловалась, что она не всем собачьим делам обучена…

— Было такое дело, — согласился Владимир, — но мы с этим разобрались. А характер у неё хороший. Хотя поначалу всё равно притирались. Первые два дня скучала, почти ничего не ела. Лежала на крыльце. Машина мимо проедет — она аж вся встрепенётся: думает, что за ней едут… А потом ничего, освоилась. Ходит за мной хвостом, — усмехнулся Владимир. — По лесу гулять полюбила.

— Ну, это мы видели! — сказала Дашка. — Мы все ваши видео смотрим!

— Правда, что ли?!

— Ещё бы, — улыбнулась Поля. — Думаете, они к Дианке приехали? Им нужен мастер-класс по видео.

— Или коллаборация, — деловито уточнил Стёпка.

Все рассмеялись. Первые минуты встречи прошли тепло и весело. Дети не куксились, взрослые не чувствовали неловкости, собака, словно организатор праздника, бегала туда-сюда, всюду разнося свою щенячью радость. Владимир пригласил гостей в дом — выпить чаю, пока во дворе готовится мангал для шашлыка…

Кухня в доме была соединена с просторной гостиной. Женька старалась не слишком глазеть по сторонам, хотя новые интерьеры, тем более интерьеры таких современных домов, очень увлекали её. И всё же фотографии, которых на стенах оказалось немало, она, немного стыдясь перед собой своего любопытства и всё же не смея ему противостоять, рассмотрела, пока хозяин по просьбе Поли отводил детей мыть руки.

Почти на всех фото была красивая и, кажется, счастливая семья. Муж, жена, ребёнок. Любо-дорого посмотреть — кадры из образцового семейного альбома, зрелище не для слабонервных тоскующих одиночек. Женьке сразу бросилось в глаза внешнее сходство Владимира и его супруги. Они были похожи, как брат и сестра. Черты лица: крупные, но в меру, носы, выразительные губы, мягкие скулы, улыбки, мимика… Причём это было не столько приобретённое с годами взаимо-отражение близких людей, сколько явно изначальное природное совпадение. Удивительная рифмовка черт… И как это судьба сводит настолько похожих людей, как им удаётся обнаружить друг друга в этой глобальной толпе? Какой магнит тянет одного к другому? Это ведь даже не иголка в стоге сена. Это Бог знает что. Или, иначе говоря, провидение. Это вдруг показалось Женьке чем-то настолько природным и обнажённым, что, обратись сейчас к ней кто-нибудь с любым вопросом, она бы тут же залилась краской, как будто её застали врасплох. Тогда она перевела взгляд на фото улыбчивого ребёнка — мальчишки лет десяти. Но и здесь её пронзило это ощущение: сын был похож сразу на обоих. Вот так — посмотришь чужие фото, и кажется, что прочитал целую книгу, которую, вообще-то, читать не собирался, но затянуло… И тут — как перепад давления, как выход из лёгкой неловкости — ни на кого не похожая большая красивая собака Лаура на отдельном фото в лесу.

За чаем Женька как бы украдкой наблюдала за хозяином: всё же любопытно сопоставить экранный образ и образ живого человека, поглядеть, что отнимает и что прибавляет облику камера. Владимир — живой почти не отличался от себя экранного, разве что телосложение его оказалось крупнее и лицо — рельефнее, зрелее. А так это был совершенно тот же человек — рослый, большеголовый, с крупными чертами лица, с густыми, как бы приподнятыми тёмно-русыми волосами, уже седеющими на висках и затылке. Лицо очень живое. Улыбнёшься — он тут же улыбается в ответ. Удивишься — «отзеркалит» удивление, поднимет тёмные брови. Интересно было устроено это лицо! Есть лица цельные, с какого ракурса ни взгляни — видишь одно и то же. Лицо Володи было иным — как бы объёмным. Это ощущение объёма создавала лёгкая асимметрия: левый профиль чуть отличался от правого был мягче, миловиднее. В правом же было что-то резкое, тяжеловатое, даже нос смотрелся чуть иначе — крупнее, что ли. А в целом это лицо было настолько притягательным, что от него не хотелось отводить взгляд, а потому Женьке приходилось то и дело волевым путём пресекать своё физиогномическое любопытство.

За обедом — а обед был на улице, за столом на заднем дворе — дети попросили его рассказать, как он выбрал свою лесную профессию.

— О, друзья мои, это целая эпопея!

— Ничего, мы не торопимся. Шашлыка-то ещё много, — подбодрил хозяина Сергей.

Все снова улыбнулись.

— Профессию эту выбрал не сразу… — начал Володя. — Сначала окончил юридический. Стал работать. Вроде интересно и успехи были, но чувствовал: не совсем моё. Кабинеты эти, офисы. … Как вспомню — брр! А в лес тянуло всегда, с детства, просто я почему-то не думал, что это может быть работой… Почему? Не знаю. Но штука в том, что от себя не уйдёшь. Мать до сих пор на семейных посиделках рассказывает историю: ехали мы к бабушке в другой город на автобусе, я маленький был совсем. Ехали через лес, ночь уже была. И вдруг я ни с того ни с сего на весь автобус — песню «Не рубите, мужики, дерева». «Ради гнёздышка грача не рубите сгоряча», — напел Владимир. — Слышали такую?

— «Любэ»? — уточнил Сергей.

— Ага. Смеялся весь автобус. Я ещё тогда и «р» толком не выговаривал, а уже пел «не губите дерева». В три-то года. А в тридцать пошёл учиться на лесовода. И не пожалел — попал как к себе домой!

— А с юриспруденцией совсем завязали? — спросила Женька.

— Формально да. Но по сути она мне очень помогает.

— В лесу, что ли? — усмехнулся Серёжа.

— А вы думаете, у нас всегда законно рубят лес?

— Конечно, не думаю! Спрашиваете!.. Но что вы можете сделать с этим в одиночку?

— Говорить об этом. Это работает! Вот в том году лес хотели пилить недалеко от города, «человейники» на его месте строить собирались. А тот лес — вековые сосны… Понимаете, да?

— Там ещё митинги какие-то были? — спросила Женька.

Володя кивнул.

— В общем, решил я туда сунуть нос… Вроде всё согласовано но к краеведам, историкам никто по поводу этого леса не обращался. А в лесу, кстати, братская могила… Снял видео. А дальше — дело стихийное… Люди сами пошли на защиту леса — и, представьте себе, отстояли.

— И вам не страшно? — поинтересовалась Поля. — У нас же как? Рука руку моет, все со всеми связаны… Бизнес, власть…

— Не страшно. Хотя несколько предупреждений мне уже делали… Не твоё, мол, дело. А чьё тогда, спрашивается?

— И что?

— Ну что… Первый раз ничего. Сказал, что просто делаю свою работу — охраняю лес. Зубами поскрипели, но что тут скажешь? Отстали… А потом была ещё одна ситуация — с вырубкой и хищением, — и тогда начались проблемы посерьёзней, дошло до угроз… Жене моей, Тане, это не понравилось…

Владимир помолчал, будто ждал ещё вопросов.

Поля и Женька переглянулись.

— Ну и дела… — сказала Женя. — Прямо как в девяностые.

— Ну, в девяностые мне было бы достаточно одного выхода на публику. А потом — ищи-свищи мои рожки да ножки!

— Это как? — Стёпка, доедавший порцию шашлыка, поднял от тарелки свою измазанную кетчупом мордашку.

— Как в сказке. Про серого бычка, — ответила Поля. — Идите лучше умойтесь и с Дианкой поиграйте.

— А мастер-класс? — поинтересовалась Даша.

— Будет. Вместе что-нибудь «запилим», — пообещал Володя.

После обеда для детей настал звёздный час: вместе с Володей они стали рассуждать о том, какой ролик можно было бы снять командой. Володя говорил, что, прежде чем приступить к съёмке, всё нужно как следует продумать. Идея, сценарий, план — всё должно быть готово заранее. Исключение — экстраординарные события, которые требуют незамедлительного вмешательства камеры!

— Вы о чём хотите рассказать своей аудитории?

Дети с улыбкой переглянулись: какой смешной вопрос!

— О том, что мы приехали в гости к известному блогеру… — начала Дашка.

— И к Дианке, — добавил Стёпа.

— ….и он рассказывает нам, как снимать видео.

— Отлично, — одобрил Владимир. — Теперь нужно прикинуть, как мы это снимем и каким будет текст. Идеи?

Женька и Поля, убедившись в том, что в этом шумном блогерском закулисье им нет места, решили прогуляться к реке, что протекала неподалёку от дома. Дианку взяли с собой. А Сергей остался во дворе — следить за тем, чтобы дети не слишком злоупотребляли гостеприимством хозяина.

Обсуждение сценария длилось недолго — минут пятнадцать, и затем началась съёмка. Володя, его дом, Дианкин вольер, будка — всё попало на видео, в котором дети наперебой рассказывали о том, к кому и зачем они приехали.

— Сегодня мы приехали в гости к о-очень интересному человеку!.. — так начиналось видео. Эта фраза, горящие глаза детей, солнечный деревенский день на заднем плане не оставляли зрителю шанса не досмотреть ролик до конца. За тридцать секунд рассказать о новом друге и его профессии? С этой задачей Даша и Стёпка справились на все сто.

Конечно, в ролике должна была быть и Дианка, поэтому, отсняв первую часть, решили сделать перерыв — дождаться гуляющих…

К вечеру минутный ролик «В гостях у лесного блогера и Дианки» был готов. Владимир сам его смонтировал на глазах у соавторов — и прямо с его компьютера видео улетело в интернет…

В город Женька вернулась на последнем автобусе. Час был неранний, день был насыщенный, но на её лице не было ни тени усталости, и, казалось, она с удовольствием ехала бы в ночном автобусе да самого рассвета, перебирая взглядом дальние огоньки. Какое-то воодушевление поселилось в ней и отменило усталость. Да, после дня, проведённого на свежем воздухе, с собакой, детьми, нельзя не чувствовать прилив сил. Но это было другое — не только энергия хорошо проведённого дня. Проведя хороший день с друзьями или семьёй, с радостью возвращаешься к своей повседневности. А очень хороший день сам меняет твою повседневность. И хотя никаких новых планов и близко не было в Жениной голове, многое в тот вечер ощущалось по-новому. Дорога от вокзала до троллейбусной остановки оказалась вдруг слишком короткой, и Женька решила пройти ещё остановку пешком, чтобы сесть в транспорт на центральной площади. Никто не знал, во сколько Женька должна была вернуться домой в тот вечер, и она тоже решила не знать. В конце концов, июльские вечера случаются лишь однажды в году, а потому после площади была ещё одна остановка пешком, потом ещё — ведь в самом центре расстояние между ними совсем короткое, хочется идти и идти. Город, несмотря на то что кончались уже выходные, был полон людей и машин. Всё светилось, мерцало, варилось в долгожданном летнем соку; и ночи, казалось, долго придётся баюкать этот взбудораженный город…

Дома тоже что-то будто бы сдвинулось с места. Пётр не спросил, почему она так поздно и не следовало ли ей вернуться пораньше, чтобы приготовить обед на завтра. Он спросил только, как прошёл день и не устала ли она с дороги. Женька тут же отыскала в ногах небольшую усталость, и врать ей не пришлось:

— Устала немного, — сказала она, плюхнувшись на кухонный диванчик. — Выпьем чаю?

— Давай.

— С огородом я, как мог, разобрался. Мать говорит, ехать пока не стоит. Может, через неделю-две.

— Вот и хорошо! Какой ты молодец!

В этой тишине и ровности Женька чувствовала какой-то подвох — будто ещё чуть-чуть, и плёночка спокойствия лопнет. А потому для разговора с мужем она по привычке выбирала самые ровные и круглые слова без крючков и зацепок. Но ничего не случилось. Они просто выпили чаю с мёдом, поговорили о матери, огороде, поели немного смородины, привезённой Петром из материнского палисада. И пошли спать.

Вчера, сегодня днём, вечером Женька была слишком вольной, делала, что хотела, никого не спросив. Ночью ей захотелось сдаться; и она сдалась…

Во вторник вечером в одном из самых заметных домов пригородного коттеджного посёлка случился разговор. Прежде чем он произошёл, Аня, двенадцатилетняя девочка, с топотом сбежала по лестнице со второго этажа в гостиную. В руках у неё был телефон в красивом блестящем чехле.

— Мама! Вы что, отдали Диану какому-то блогеру?

Мать, ухоженная женщина под сорок, сидела за журнальным столиком, пила кофе и листала ленту новостей. Она подняла голову.

— Не поняла. Ещё раз.

— Вы отдали мою собаку блогеру?! — дочь села на диван рядом с ней.

— Какому блогеру? О чём ты? Совсем с ума сошла со своим телефоном!

— Я? Ты хоть знаешь, сколько у него подписчиков?

— Да какая разница, кому мы её отдали. Отдали — и всё. Ты всё равно за ней не смотрела.

— Какая разница?! Минимум четыреста тысяч просмотров у видео с моей собакой! И это «какая разница»?

— Покажи.

Аня показала. Один ролик, другой, третий…

— Ты уверена, что это Диана?

— Мама, ты слепая? Посмотри на ухо!

— Ну хорошо, будем считать, что ей повезло, — с улыбкой сказала мать. — Она не пропала. Попала в хорошие руки.

— Ага. А у меня еле пятьдесят просмотров набирается!

— Что ты хочешь этим сказать? Не всем же быть популярными.

Личико Ани скривилось — казалось, она вот-вот заплачет.

— Даже какие-то деревенские дураки с моей собакой набрали десять тысяч! Я могла бы так же! А вы всё испортили! — девочка почти кричала.

— Так, стоп, — жёстко ответила мать. — Кто просил собаку на Новый год? Кто говорил, что всему её научит? А потом? Ободранная мебель, загаженный дом? Нам с отцом некогда этим заниматься. Так что сама теперь отвечай за свои поступки.

— За какие такие поступки? — в гостиную вошёл отец. — Что ещё натворила моя малышка?

— Папочка! — бросилась к нему Аня. — Мы можем вернуть Диану?

— Диану?! Конечно, нет! Её и след простыл! И слава Богу.

— Не простыл!

И дочь снова всё показала и рассказала, только ещё жалобней, как настоящая папина крошка.

— Коля, даже не думай серьёзно к этому отнестись, — сказала мать, видя, что отец сочувственно слушает дочь и с интересом смотрит ролики про Диану.

— Мы сможем её вернуть? — с надеждой спросила Аня. — Ты же можешь, да?

— Дочка, собака теперь живёт у другого человека. И хорошо живёт. Тебе же она была не нужна, согласись.

— Но я исправлюсь, я всему её научу. Сама буду заказывать ей еду!

— Её уже всему научили, — усмехнулся отец. — Хорошо теперь говорить!

— Ну, папа! Мне и так скучно! Вас постоянно нет дома! — девочка заплакала. — Даже собаку вы у меня забрали!

— Мы тебя предупреждали. И не надо теперь ныть, — мать стояла на своём.

Отец вздохнул: Аня попала туда, куда нужно.

— Хочешь новую? Какую-нибудь маленькую. Шпица. С ним и хлопот меньше.

— Коля! Не сходи с ума, — раздражённо сказала женщина. — Не надо идти у неё на поводу.

— Мне не нужен шпиц! Мне нужна моя собака! — в слезах прокричала Аня, не обращая внимания на маму.

— Так, ладно, — отец снял пиджак и бросил его на спинку дивана. — Сейчас садимся ужинать. Поговорим потом…

Но разговор на повышенных тонах длился ещё несколько минут. Отцу не хотелось криком унимать истерику дочери, но всё-таки голос пришлось повысить. Отец умел делать это так, что нить разговора тут же перерезалась. Аня в слезах убежала наверх, в свою комнату. К ужину она так и не спустилась…

Ещё через два дня Поля написала Жене:

— Слушай, там Дашке кто-то под видео оставил комментарий… Сейчас скрин пришлю.

— Давай.

Женька открыла скриншот и прочитала комментарий, который Поля обвела маркером: «Это моя собака!!!!!!! Она потерялась!!!!! Мы вас найдём и заберём её домой!»

— Что скажешь? — спросила Поля.

— Да мало ли, что пишут… — не сразу ответила Женя.

— А если это правда? Дети уже всполошились!

— Ну кто её будет искать, Поль? Тот, кто её из машины вытолкал? Смешно!

— Володе писать не будешь?

— Да ну! Ерунда. Скажи ребятам, пусть не обращают внимания.

— Ладно, как знаешь…

За домашними делами — а домашних дел скопилось немало, да и Петра хотелось порадовать вкусным ужином — Женька сразу забыла об этом разговоре. Ей ли не знать, чего стоят все эти комментарии! Если всё это принимать за чистую монету, с ума можно сойти.

Ни смотреть видео, ни слушать подкасты ей не хотелось: она сама была полна каким-то лёгким летним разговором с собой. Ей по-прежнему не слишком верилось в гармонию, воцарившуюся между ней и мужем, но её хотелось продлить: а вдруг это действительно ещё не конец, вдруг она приняла за тупик просто перевал на пути?

Внезапно телефон, лежавший на подоконнике, завибрировал. От неожиданности Женька вздрогнула. Она сполоснула руки и подошла к телефону. Пришло сообщение от Владимира. О нём она тоже думала, и немало. Но сообщения не ожидала вовсе.

— Привет, Женя! — к концу воскресного вечера все взрослые в гостях у Владимира перешли на «ты». — Такое дело: мне тут одна девчонка комментарии пишет. Сейчас покажу…

— Давай.

О том, что будет в этих комментариях, Женька догадалась сразу. И точно: те же фразы — «наша собака», «она потерялась», «мы её заберём», куча восклицательных знаков. Правда, Володю ещё и забросали вопросами: «Где вы находитесь, как к вам добраться, чтобы забрать собаку????»

— Что скажешь?

— Детям она тоже пишет… Не знаю, что и сказать.

— Слушай, ты можешь мне ещё раз подробно рассказать, как ты нашла Диану. Буквально со всеми деталями. Я не знаю, как на всё это реагировать. Может, она действительно просто потерялась?

Ах, вот как! Женька села на табуретку. Если бы в это мгновение её спросили, на сколько процентов она уверена в том, что в тот день произошло на станции, она не дала бы «сотку». В самом деле, уж не придумала ли она этот джип и эту туфельку? Испугавшись неверия самой себе, она тут же, забыв о фаршированных перцах, которые пора уже было ставить в духовку, стала писать Володе всё как было.

Всё до мельчайших деталей. Кажется, в этот век камер, видеороликов и съёмок никто больше не верит в слова? Благодаря миллиардам комментариев мы узнали, что в мире — миллиарды правд и неправд, миллиарды сознаний, отличных от нашего. И скольким из них мы верим? Удивительно ли, что в Женьке тоже сомневаются? Она даже фразу на своём вокзальном кофейном стаканчике вспомнила. На нём было написано: «Здесь могло бы быть ваше вино». Пусть Володя улыбнётся, читая! Вспомнила Женька и то, как вороны таскали из урны бумажные упаковки от шаурмы и выискивали в них крошки мяса и лаваша… Жаль только, что номера машины Женька не запомнила. Она подумала об этом слишком поздно.

— Спасибо! — написал Владимир в ответ на её очерк, полный сочных подробностей. — Буду надеяться, что кому-то просто нечего делать, вот и пишет ерунду.

— А если нет? — ответила Женька, после того как всё-таки сунула свои перцы в духовку.

— Только этого не хватало!

— Ты понимаешь, что, в случае чего, её нельзя отдавать этим людям?

— Разумеется!

— Они опять её выбросят. Только это уже будет предательство с нашей стороны!

— С нашей? Не с моей?))

— Вообще-то, я тоже чувствую за неё ответственность…

— Хорошо, буду знать, кому её оставить, когда поеду в командировку)))

— Э-э-э…

— Шутка!))

На этой ноте разговор можно было закончить и ждать следующих новостей. Но перцы были в духовке, салат — в холодильнике, внутренний разговор сошёл на нет — и Женька продолжила:

— Значит, командировки? А куда отправляют?

— В другие области, в Академию наук, в университеты…

— А как же собака? Кроме шуток)

— Лауру отвозил родителям, у них тоже дом в деревне. Дианку с ними ещё не знакомил, но, думаю, всё будет нормально.

Женьке вдруг стало очень интересно всё, что связано с лесной работой. И она, видя, что собеседник не прочь ответить на её вопросы, стала их задавать, причём с таким жаром, будто она совсем юная девушка, примеряющая на себя интересную профессию. С Володиной стороны в ход пошли не только слова, но и ссылки на видео, а ещё фотографии из командировок. Женьку больше всего впечатлили фото из академической лаборатории, изображавшие стеклянные колбочки с крохотными ростками сосен внутри.

Из кухонного окна тоже был виден лесопарк с его высокими соснами. Женька смотрела на фото, потом переводила взгляд на деревья… Подумать только, какое чудо: такая хрупкая крохотка через много лет станет огромной сосной, которая по вечерам янтарно горит на солнце!

Погрузившись в эти мысли, Женька вдруг представила, как маленькая сосна прямо в этой колбочке начинает быстро-быстро расти, разбивает стекло, вырывается на волю на глазах у ошеломлённых учёных. Ветви раскидываются в стороны, как огромные жилистые руки, сметающие всё на своём пути, и это движение невозможно остановить… Думая об этом, Женька стояла у кухонного окна и неосознанно водила пальцем по стеклу. День был ветреный, и окно было открыто не полностью, только сверху…

Колбочку фантазии откупорил запах из духовки, свидетельствовавший о том, что перцы вскоре будут готовы. Телефон с открытым мессенджером лежал на столе рядом с луковицей, которая не пригодилась. Владимир написал что-то ещё, но уже не столь существенное.

Ничего более любопытного Женя в тот день уже не узнала бы, а потому она, поблагодарив собеседника, плавно завершила разговор. К тому же Пётр вот-вот должен был появиться дома…

Но «вот-вот» в этот вечер оказалось растяжимым понятием. Ожидание затягивалось, и вместе с ним росла тревога. Женька несколько раз звонила Петру. Он ответил только на первый звонок, сообщив, что его и ещё нескольких сотрудников задерживают на работе. Скоро отпуск, а у них серьёзные недоработки. Пётр говорил сухо, без подробностей. И хотя он почти всегда, звоня с работы, говорил с ней таким тоном, Женька почуяла неладное.

В следующий раз она набрала номер Петра часов в восемь, как раз тогда, когда сосны в окне горели тем самым янтарным светом, который ей так нравился. Правда, в этот раз он не принёс никакой радости. Пётр трубку не брал, на сообщение не ответил. Женька могла бы успокоить себя мыслью о том, что он и его команда ещё работают над отчётом, но опыт подсказывал иное…

Вернулся он к одиннадцати. Вид у него был почти такой же аккуратный, как и утром, когда он уходил на работу. Только льняной летний костюм немного измялся. По взгляду, выражению лица, даже по тому, как Пётр снял ботинки, Женька поняла, что вечер ничем хорошим не закончится.

Пётр молча прошёл в комнату и стал раздеваться. Женька пошла за ним.

— Что-то случилось?

Он молча продолжил раздеваться и аккуратно развешивать вещи — пиджак, брюки, сорочку; он снял часы и обручальное кольцо и положил их ровно туда, где они обычно лежали.

Женька сжалась так, будто не с ней были все эти хорошие, вольные, новые дни и мысли. Она сжалась по привычке, зная, что последует за этим молчанием. И это последовало. Тихо, медленно, без подъёма голоса Пётр излил на неё все свои обиды последних недель. Оказалось, на работе он теперь часто думал о её «изменившемся поведении» и потому невольно допустил несколько серьёзных оплошностей. Из-за этого вся команда сегодня, как группка двоечников на ковре у директора, держала ответ перед начальством, а после долго переоформляла данные, важные для производства.

Женька стояла в дверях спальни и слушала, как её, будто ненужную стену, разбирают по кирпичику и каждый кирпичик разбивают вдребезги. Уж если она не состоялась как личность, как профессионал, как мать, то как жена она могла бы, в конце концов, состояться? Но нет, ей было не доступно и это. Затянувшееся детство и не первая молодость — так себе комплект, не так ли?

Женька и сама не знала, зачем она стоит и всё это слушает. Раньше она почти сразу начинала плакать — чувство вины откликалось в ней так же легко, как маленький колокольчик откликается ветру. Потом она научилась одеваться и уходить, дослушав тираду до конца. Потом — уходить не дослушав. После — уходить ещё до первых слов, ведь у них было много предвестников. Но в этот раз ей нужно было услышать всё до последнего слова и только потом уйти. Выйти из дома, шагать по тротуару на виду у фонарей и сосен. Лес всё ещё виднелся в окне, он смотрел на неё из-за спины Петра, и она смотрела на лес, как на друга. И ей уже не было страшно стоять под словами, которые её перечёркивали.

Женька всё знала наперечёт: завтра утром он скажет, что погорячился. Но не произнесёт ни слова извинения. Виноватой всё равно окажется она. И искупать вину придётся ей. И когда она её искупит, в ней ещё что-то сгладится, отшлифуется, как будто её отправили на полировку или в химчистку — и вернули с заискивающим блеском в глазах…

Когда поток слов закончился, Женька, ничего не сказав в ответ, вышла в прихожую, сбросила с ног домашние шлёпанцы, обула босоножки, накинула ветровку прямо на домашнее платье…

— Давай только без этого цирка… Нечего обижаться! — прилетело ей в спину.

Пока она ехала в лифте, в ней (она сама потом сказала об этом), как рыба на берегу, билось и прыгало слово «всё». Оно многажды повторялось, отдавалось в ушах, пока Женя не вышла на улицу и не почувствовала тепло летнего вечера, запах леса и гул машин на дороге. Тогда это «всё» успокоилось и просто осело внутри тёплым камешком.

Была уже почти полночь, когда мой телефон зазвонил. Звонила Женька. Она сказала, что сильно поссорилась с мужем и теперь ей не хочется ночевать дома. Спрашивала, могу ли я пустить её к себе. Я спросила, где она находится. Она ответила, что стоит на остановке у своего дома; автобус придёт через двенадцать минут и доедет до меня за пять. Наши микрорайоны расположены совсем близко.

Конечно, я согласилась принять её. Но это было удивительно! Мы не общались полтора года, даже с праздниками друг друга поздравлять почти перестали. Если вдруг встречались на улице или в магазине, то просто здоровались на ходу, не останавливаясь поговорить. Всё спешили со своими спутниками, пакетами, делами в голове. А ведь в институте мы и одной перемены не могли прожить друг без друга. На посиделки нашей старой студенческой компании Женька тоже давно перестала ходить. Её муж был лет на пятнадцать старше нас, и на наших вечеринках чувствовал себя неуютно. А без него она ходить не хотела.

Пришла Женька. И, хотя повод для встречи был совсем не весёлым, я была рада её видеть. Я не видела Женю сто лет и рассматривала её с любопытством. Хотелось бы мне сказать, что за прошедшее столетие она ничуть не изменилась. Но мне показалось, что она сильно повзрослела — взглядом, осанкой, плечами. Впрочем, стоило в прихожей показаться моему старому недовольному коту, широко зевнувшему взамен приветствия, Женька улыбнулась — и я узнала её.

В ту ночь мы почти не спали. Выпив чаю, мы оделись и вышли на улицу, в дежурную аптеку. Женьке нужен был раствор для линз. Уходя из дома впопыхах, она не думала, что ей ужасно не захочется туда возвращаться. Я слышала, как настойчиво вибрировал в её сумочке телефон, видела, как она сомневалась — брать или не брать трубку, выключить или не выключить, а потом всё же выключила. Женька была возбуждена, она то и дело оглядывалась по сторонам, словно пятнадцатилетняя девчонка с первой сигаретой.

В аптеке она не сразу вспомнила, как называется её раствор. На обратном пути говорила без умолку, тараторила, и всё не о том.

— Женя, стой, — не выдержала я. — Ты так сильно боишься?

— Чего? — остановилась она.

Я помолчала, обвела взглядом пустынный двор за Женькиной спиной и детскую площадку.

— Хочешь, не пойдём домой? Посидим на качелях?

— Можно! — весело согласилась Женя.

Мы подошли к качелям и сели. Женька на одни, я на другие. Качели скрипнули, как в детстве.

— Хочется покачаться! Но они так скрипят! — сказала моя подруга, ёрзая на скользком сиденье.

— А почему бы и не поскрипеть?

— Скажут, тётеньки с ума посходили!

— Ну, посходили. И что? Давай, кто выше!

— Да ну!

— Давай! Когда, если не сейчас?

— Ладно, давай! — сдалась Женька.

Мы стали раскачиваться. Несмазанные качели скрипели нещадно, и мы еле сдерживали смех. Женька всё поглядывала на окна ближних домов: не выглянет ли кто, не заругается? Но никто не выглянул. Ночной шум здесь — дело привычное.

«Немножко» превратилось в целое качельное путешествие.

И когда мы прибыли туда, куда нужно — в детское состояние, из которого мир видится вольным и распахнутым, — можно было идти домой и разговаривать по-взрослому.

К рассвету мы с Женькой каким-то образом решили, что несколько дней она пробудет у меня, мы начнём подыскивать ей работу, составим и разошлём резюме, а на выходные она уедет к сестре, А там будь что будет… Сложность заключалась в том, что никакого своего жилья у неё не было. В последний раз она снимала комнату в студенческие годы, да и то за родительский счёт. Мысль о том, что она сможет жить одна и делать, что хочет, то приводила её в восторг, то пугала до жути. Но спать мы легли на хорошей ноте. И этой ноте подпели птицы в предрассветном дворе…

А наутро чувство вины и неправильности всего происходящего захлестнуло Женьку. Она боялась включать телефон, с замиранием сердца ждала сообщения о пропущенных звонках. Их было не так уж и много. Но достаточно для того, чтобы она побледнела и перестала отвечать на любые мои реплики. Механически жуя бутерброд с сыром, Женька смотрела в одну точку и вела с собой диалог, совсем не похожий на тот, что мы вели ночью. Она придумывала оправдания. Она готова была написать целую поэму извинения, только бы вернуть на место свою прежнюю жизнь. Она явно жалела, что находится здесь, со мной, и даже не смотрела в сторону кота, которого за минувшую ночь раз двадцать потискала. Кот не понимал такой перемены и всё ждал положенного ему внимания.

— Не всё так просто… Наверное, я не из тех, кто может взять и уйти, — сказала она в прихожей, застёгивая босоножки. Сказала — и ушла.

— Ты что-нибудь понял? — спросила я кота, вразвалку удалявшегося из прихожей.

Он смерил меня недовольным взглядом и пошёл дальше.

Едва ли не весь оставшийся день я думала о Женьке. Сидела за ноутбуком, пытаясь работать, и видела не экран, а вчерашнюю ночь. Обдумывала наш разговор. Пыталась понять её выбор, её саму. В сущности, кто такая Женька и почему мы расстались?

Да, после тридцати дружбы сыплются одна за другой. Постепенно ты превращаешься в человека, которым спамеры, рекламщики и телефонные мошенники интересуются чаще, чем старые друзья. В юности дружбы выдерживали даже большие штормы, а теперь достаточно одного неосторожного слова или даже интонации, чтобы мост, возводимый годами, сгорел за минуту. В шестнадцать лет свою лучшую школьную подругу я называла «дурой» тысячу раз в день и столько же раз слышала в ответ, что я «овца». И это давало нам пьянящее ощущение сестринства. Мы, «дура» и «овца», просто обожали друг друга. А в тридцать в одну из наших редких бесед по переписке я чуть резковато не согласилась с её анализом текущей политической ситуации — и всё.

Но с Женькой мы редко говорили о политике. Всё больше о личном. А потом — всё меньше о личном, пока это личное в наших разговорах не истаяло вовсе.

Кто такая Женька? В тридцать три она по-прежнему не знала, кем хочет стать, когда вырастет. Работа, которая у неё была и которая приносила совсем небольшой заработок, попалась ей случайно. Знакомая уезжала за границу, и ей нужно было найти кого-то на своё место в одном учебном центре. Женька согласилась: она как раз искала работу с небольшой нагрузкой. Она думала, что это будет временная занятость, а потом она найдёт работу своей мечты и оставит эту должность. Но работы мечты всё не было, и временная занятость растянулась на восемь лет. Каждый год после отпуска Женька возвращалась на работу с мыслью о том, что этот год точно будет последним. Но работа не отпускала её, и, в конце концов, Женька научилась видеть в ней немало преимуществ.

На зарплату, которую она получала, можно было месяц питаться не слишком привередливому взрослому человеку. Снять жильё на эти деньги было невозможно. И Женя, кажется, не верила, что сможет заработать больше. Она вообще не верила в себя — и при этом надеялась, что вот-вот, в скором будущем, для неё откроется некий портал возможностей. Сойдутся звёзды — и…

Мне показалось, что она немного потерялась во времени. Как и я, она, в сущности, не могла понять: тридцать три — это ещё мало или уже много? Для чего мало и для чего много? У неё было много хороших взрослых мечт — и она по-детски ждала, что они сбудутся сами собой. Что придёт случай, удача, раздастся какой-то важный телефонный звонок — и однажды солнечным днём всё изменится… И вот случай случился, звонок раздался, в аптеке был куплен новый раствор для линз — но солнечным июльским утром Женька топала от меня старой тропой и со старой тревогой думала, что вчера она, конечно, погорячилась…

Пётр не разговаривал с Женькой неделю. В эту неделю её бросало то в жар, то в холод, то в вину, то в протест, то в бесповоротный уход, то в ностальгию по добрым временам. Злейшим тираном оказалась именно последняя: в самые решительные минуты она подсовывала Женьке сливочные картинки из прошлого, которые та рассматривала через прибор, именуемый слезоскопом.

Пока Женька проходила эти круги, Пётр молчал и даже не притрагивался к приготовленной ею еде. Хорошо готовить его научила бывшая жена, и в эту неделю он с особым тщанием демонстрировал своё мастерство. Даже тот самый «фирменный» салат с кальмаром, которым он угощал Женьку в её первый вечер у него дома, оказался в этом меню.

Ни на одну попытку поговорить Пётр не откликался. Женька стала невидимой и неслышимой, её обходили, как шкаф, покрытый пылью.

Неизвестно, сколько бы ещё это длилось, если бы однажды вечером она не получила сообщение:

— Привет! Завтра едем с Дианой в город, к ветеринару. Потом собираемся прогуляться по парку в центре. Давно в свет не выходили!)) Может, хочешь присоединиться?

Женька тогда как раз находилась в «решительной» стадии. Она готова была в ту же секунду выпалить «хочу!!! где? во сколько?», но решила всё же выдержать время. Впрочем, недолгое: на смену стадии «протеста» могла прийти стадия «вины, покаяния, жалости» — и Женька, как честная жена, резко отказала бы другому мужчине во встрече. Чтобы не натворить таких глупостей, она, выждав целых десять минут, написала Владимиру о своём согласии.

Жизнь качала Женьку на качелях, беря за билетик не рубли, а эмоценты удивления. Ещё вчера Женька мучилась от навязанной ей роли предмета домашнего интерьера, шкафа, который не удостаивают даже случайным ударом большого пальца ноги и последующей руганью. А сегодня, солнечным летним днём, который с утра так легко принять за бесконечный, она неслась по городу на встречу с друзьями — Дианкой и Володей. И хотя Володю она видела вживую всего один раз, она давно воспринимала его как доброго товарища. И почему-то была уверена во взаимности, несмотря на то что он, в отличие от неё, не имел возможности породниться с ней через экран. Да, если бы у неё была такая же интересная жизнь, она, наверное, с радостью показала бы её всем на свете. Но показывать было нечего — разве что Дианка внесла в её будни некий переполох, волны которого до сих пор никак не улягутся.

Подросший «переполох» вместе с Владимиром ждал её у ворот Центрального сквера в два часа дня. Друзья прятались за колонной в тени: время было самое жаркое. Диана тяжело дышала, высунув длинный язык, и сил на весёлое приветствие у неё, кажется, не было. Зато Владимир очень рад был видеть знакомую. И Женька в своём светлом невесомом платье была рада всем.

Поздоровавшись, обменявшись мнениями о жаре, друзья вошли в сквер и двинулись в сторону тенистой аллеи. Разговор завязался с лёту, как это всегда бывает, когда в компании есть кто-то о четырёх лапах.

— Как сходили к ветеринару?

— Неплохо. Хотели его облизать с ног до головы, а он нам прививочку — рраз! Мы даже обиделись немного. Правда, принцесса?

Дианка оглянулась и с укором поглядела на смеющуюся над ней Женьку. Это вызвало ещё больший смех.

— А ещё ухи!

— Ухи?

— Ага. Какие у нас ухи? Правильно: одно — торчком, другое — ничком.

— Но это так мило!

— Согласен. Но так быть не должно.

— И что же делать? Заколочку приколоть?

— Ага, и сверху бантик. И в первый класс!.. Три раза в день массаж — и встанет, как надо. Так доктор сказал. Так что с сегодняшнего вечера начинаем упорно массажироваться.

Женька, словно журналист, ведущий программу о питомцах, задавала Володе вопросы про Дианкину жизнь, а тот рассказывал. Дианка по пути неустанно разнюхивала обстановку, но ушки держала на макушке: что-то там о ней говорят? И чего опять смеются? А, про обои? Ну, простите, сами понимаете…

Впрочем, темы были не только весёлые…

— Ещё хотела спросить: а та девочка тебе больше не писала? — Кто? Хозяйка якобы?

— Якобы.

— Писала! Говорит, папа знает, где вы работаете, скоро мы приедем за собакой. Представляешь?

— А если приедут? — Женька вспомнила тот жуткий джип и подумала: такому все дороги нипочём.

— Как приедут, так и уедут. Собаку я не отдам. Если будет нужно, поднимем камеры автовокзала.

— А это возможно?

— Вполне. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.

— Надо же, как в кино, — покачала головой Женя.

— Да, сюжет не для короткого ролика, — согласился Владимир.

— А фильм снять не хочешь? Какой-нибудь документальный. У тебя получится!

— Фильм нет, а вот книгу писать меня давно подбивают.

— Правда?

— Ага. Друзья, подписчики… Пиши, говорят, ты хороший рассказчик. Да и издательство одно со мной недавно связывалось… Предлагали сделать книгу для детей. Про лес.

— Так это же здорово!

— Ты считаешь?

— Ещё бы! Для многих писателей предложение от издательства — это просто мечта!

— Никогда не мечтал стать писателем.

— А я мечтала… Филфак окончила. Но писателем стала не я, а моя лучшая подруга, которая, кстати, тоже об этом не мечтала.

— Слушай, это интересно! Раз такой разговор, у меня к тебе предложение. За книгу я возьмусь. Только мне нужен редактор и литературный консультант. Я отблагодарю. Справишься?

— Ты серьёзно?!

— Вполне. Скоро отпуск — как раз будет время для работы.

Ну так как?

— Спрашиваешь! Конечно, да!

— Ух ты! Значит, я могу сообщить в издательство, что готов подписать договор?

— Естественно!

— С ума сойти. Честно говоря, вообще не ожидал такого поворота событий… Это определённо надо отметить! Поедим мороженого, обсудим подробности? — Владимир кивнул в сторону летнего кафе. — Ты, кстати, знаешь, что Диана у нас большая любительница мороженого?

— А ей можно? — уточнила захмелевшая от радости Женька.

— Можно немного по такому случаю.

— Тогда идём!..

Расставшись с Володей, она не сразу села в транспорт — несколько остановок прошла пешком. Несмотря на лёгкую усталость после долгой прогулки, ей хотелось идти и идти. Улицы города были залиты вечерним солнцем, мысли — тоже.

О домашних обстоятельствах Женька вспомнила только тогда, когда вышла из автобуса на своей остановке. И в тот момент ей было не так уж важно, а что там, дома. Молчат или говорят, ждут или нет… Домой идти не хотелось, но идти было некуда, и Женька пришла, не успев спрятать улыбку в маленький кармашек своей светлой кожаной сумочки. Точнее, почти успела, почти застегнула молнию, но Пётр, вышедший в прихожую из кухни, успел ухватить взглядом самый её кончик.

— Нагулялась?

Женька молча сняла босоножки, взяла с комода домашнюю резинку для волос и, молча глядя в зеркало, завязала высокий хвост. Молча пошла мыть руки…

— Значит, нагулялась? — повторил Пётр.

Женька не отвечала. Ей совсем не хотелось говорить и расплёскивать то хорошее, чем наполнил её день.

— Вещи сама соберёшь или помочь? — спросил Пётр, когда она переодевалась в спальне.

Ничего необычного в этой фразе не было. Пётр произносил её не в первый и даже не в десятый раз. Это ничего не значило. Никто никого не выгонял. Просто нужно было объясниться — виновато мямлить про встречу с подругой, задержавшийся транспорт или что-нибудь в этом духе…

— Сама, — так легко сказала Женька, будто это слово лежало за душой в ближайшем кармашке.

Так всё и решилось. Несколько дней после этого её мучила вина, готовность сорваться и всё вернуть, попросить прощения, подписать любое признание, только бы не чувствовать себя предательницей. Но она удержалась. Держалась изо всех сил — и всё это довольно быстро пошло на убыль.

Женька поселилась у сестры в деревне. К счастью, дел там оказалось много: хозяйство у Поли было большим, огород уже входил в пору урожая. Женька трудилась в огороде, занималась с детьми русским и литературой, а ещё искала подходящие ей вакансии и веером рассылала резюме работодателям. Сначала она искала работу по специальности, а потом вдруг что-то дёрнулось внутри — и ей захотелось чего-то нового. Например, чтобы на работе нужно было не говорить, а молчать. Молчать и делать что-нибудь полезное, имея возможность при этом вариться в собственных мыслях. И она, сама того от себя не ожидая, пошла за этим желанием, словно бы закрыв глаза, и отправляла резюме уже Бог весть куда. Наудачу, на авось, наобум…

Володя, как и обещал, начал работу над книгой. Уже через неделю Женька получила от него первый рассказ. Всего несколько страничек. Она перечитала их чуть ли не десять раз, исправила ошибки, текст «причесала», написала комментарии и дала несколько советов по композиции. Потом рассказы стали приходить чаще. Похвалит Женька один рассказ, наведёт в нём порядок — и уже послезавтра получает новый текст. Лохматый, не до конца заштопанный запятыми, свежий — с пылу с жару, с письменного стола! Приходится иногда и остудить этот пыл. Следующий тогда приходит позже.

Писал Володя почти так же, как говорил. Его голос слышался в тексте, ритм фраз повторял его интонации, и это было удачное творческое решение, подсказанное ему редактором издательства. Совет был «не быть писателем, а быть собой». И это была верная рекомендация для непрофессионала! Начни он писать как «настоящий писатель», придумывать обороты и средства выразительности, текст рассыпался бы, как труха. А главное — улетучилась бы «фирменная», уже полюбившаяся аудитории интонация. А так получалось очень даже хорошо. Написано просто, но дело не в этом — дело в опыте, которым делится человек. А такой опыт есть не у каждого. И как было бы здорово, думала Женька, если бы дети, прочитав книгу, заболели «лесной» идеей! Эти мысли ещё больше подогревали желание работать, а Женька «подогревала» Володю писать ещё и ещё. Теперь они часто созванивались — несколько раз на дню — и постоянно говорили о книге: переписка уже не вмещала всего, что они хотели сказать друг другу о своих делах и о своём деле.

Вскоре этой телефонной работы им показалось мало. Текстов становилось больше и больше — о животных, птицах, грибах, ягодах; и всем этим лесным обитателям будто бы не терпелось, чтобы автор и редактор встретились и обсудили их лично, с глазу на глаз.

Деловая встреча была назначена в центре районного городка, в кафе — в том самом, в котором Серёга и Женькины племянники лакомились мороженым по воскресеньям.

Погода стояла жаркая, почти все посетители кафе предпочли столики на улице, а Женька и Володя, приехавший в этот раз без Дианы, сидели в прохладном пустом зале. Поначалу они сели друг напротив друга, но потом Володя достал из рюкзака ноутбук, и Женьке пришлось пересесть к нему на диванчик. Она вся собралась, подтянулась, сосредоточилась, собрала волосы в хвост, чтобы они не мешали читать (даром что полчаса делала «небрежную» укладку перед зеркалом!). Укладка укладкой, но Женьке совершенно не хотелось, чтобы эти посиделки напоминали летнее свидание в кафе. Володя тоже был серьёзно настроен на работу. Он просил Женьку помочь ему отредактировать вступительное слово, а ещё — расположить рассказы в наиболее выигрышном порядке. Как-то в переписке Женька рассуждала о том, что в хорошо составленном сборнике рассказы как бы подсвечивают один другой, а потому так важно правильно их «расселить», расставить. Причём не следует идти на поводу у самого очевидного принципа расстановки текстов. Нужно услышать глубинный «перезвон» тем и образов. В теории это звучало неплохо. И сегодня Женьке предстояло оживить свою теорию практикой.

Володя открыл перед Женькой файл со списком рассказов. Поскольку они писались и отсылались редактору быстро, Женька хорошо помнила каждый из них. Всего рассказов получилось пятнадцать. Небольшая, лёгкая книга, которую будет приятно читать в дороге, на даче, лёжа на покрывале под яблоней, ходить с ней в лес и сверять увиденное с написанным.

Искусство компоновки — дело нетрудное, скорее — приятное, если хорошо знаешь компоненты. Стали обсуждать. Немного поспорили. Выяснили, какие тексты составят первую пятёрку. Женька говорила, что начать надо с одного из самых сильных текстов. Таким был рассказ о том, как Лаура нашла бельчонка, выпавшего из дупла; как ждали потом маму-белку, не решаясь трогать детёныша. Но белка, знать, оказалась кукушкой. И бельчонка взяли домой, затем отвезли знакомому ветеринару, тот решил оставить его у себя — и жизнь лесного зверька сложилась вполне удачно: из провинциальной белки он превратился в столичную звезду со своим «Инстаграмом». Впрочем, рассказ был не об этом, а о том, что делать, если в лесу вы нашли маленького беззащитного зверёнка… Женька с головой нырнула во все эти истории, но вдруг у автора зазвонил телефон.

— С работы, — сказал Володя, поднялся и вышел на улицу.

Минут через десять он вернулся озадаченным, совершенно будничным, как будто не он только что светился от радости, вспоминая о каком-то там бельчонке.

— Начинается… — сказал Володя и плюхнулся рядом с Женькой, ещё ближе, чем сидел до этого.

— Что случилось? — та не стала отстраняться ни на сантиметр.

— Начальнику звонили из областной администрации. Кто-то мной интересуется…

— А кто?

— Не знаю. Но шеф, по голосу слышно, не доволен. Сказал, жди звонка… Ладно. Мало ли!.. Что там у нас?

— Смотри: этот абзац можно разделить на два — так получится выразительнее.

— Какой?… А… Этот… Так, стоп! Подожди, пожалуйста, ничего пока не соображаю, сбил меня с толку этот звонок… Странное дело! В последнее время всё тихо было… Да и я не делал никаких своих вылазок…

— В теневое лесорубство?

— Ага.

— А с чем тогда это может быть связано?

— О! Опять звонит! — Володя нажал на кнопку. — Алло! Какой адрес? Это ещё зачем? Я могу на работе с ними увидеться… Как это — требуют? Кто?… Каких гостей? Алло! Константиныч!.. Бросил трубку. Говорит, жди гостей. Вообще ничего не понимаю.

— Слушай… А это с Дианой никак не может быть связано?

— Да вот я и сам думаю… Ну, пусть приезжают. Собаку я не отдам. В конце концов, дома есть отцовское ружьё. Припугну.

— Эй, ты чего? Надеюсь, до этого дело не дойдёт! — испугалась Женька. — Володя, прости меня. Это я тебя втянула в какую-то дурацкую историю. Ещё не хватало проблем на работе из-за этого! Что вообще позволяет себе эта Диана? Ворваться в чужую жизнь и устроить в ней Бог знает что!

Володя улыбнулся:

— Знаешь, я давно понял: если кто-то врывается в твою жизнь и устраивает в ней Бог знает что, значит, так оно и надо… Для чего? Не знаю. Обычно это становится ясно только потом. Я полюбил Диану. И я её не отдам. Веришь?

— Верю. Я и сама к ней привязалась.

— Потом закончим, — Володя закрыл ноутбук, немного помолчал, глядя на его немного поцарапанную крышку. — Сначала Таня забрала Андрея и уехала в другой город. Мол, нам нужно пожить отдельно. У меня она, конечно, не спросила, нужно ли это мне. Потом умерла Лаура. Если бы не лес и не канал, не знаю, как долго я сидел бы в этой яме… А потом — Дианка. И я стал оживать, понимаешь? Нас обоих вытолкнули из жизни на полном ходу. Потому-то она с ходу меня и понимает…

— Значит, всё это точно неспроста, — улыбнулась Женька.

— А ты сомневалась? По-твоему, собака, книга, мой личный редактор в твоём лице — это всё череда случайностей?

Женька как-то счастливо пожала плечами. Ей не хотелось ничего говорить, чтобы слова ненароком не вспугнули эту стайку неслучайностей и чтобы судьба вдруг не заподозрила, что её замысел разгадали, и не вздумала всё как-нибудь переиграть.

Женька не торопилась называть вещи своими именами. Ей нравилась и эта неопределённость, и ни к чему не обязывающая дословесность, и неназванность происходящего.

В большом Полином доме ей стало вдруг ужасно тесно. Просторно было только в маленькой гостевой комнатке на втором этаже, где она жила. И то ночью, когда все дела и все домочадцы засыпали. Женька тоже засыпала, но далеко не сразу — она купалась в ночном море своих мыслей, и они качали её, как беспокойную лодочку, которая так долго ждала на берегу нового странствия. Утром из этого моря выходила новая Женька — и за завтраком, наливая кофе из заварника, Поля задерживала на ней свой взгляд, а Дашка задерживала взгляд на Поле — и все три в эти моменты были подсвечены каким-то едва заметным удивлённым сиянием.

Все привычные деревенские дела, доверенные ей Полей, Женька делала всё так же хорошо, но уже будто бы не всерьёз, понарошку, играючи — как бы напоследок. Дела давались легко — и так же легка теперь была мысль о том, что нужно снять квартиру (хотя бы комнатку!) и переехать; мысль, которая ещё совсем недавно казалась ей неподъёмной. Почему? Женька пыталась возобновить в голове логическую цепочку, приводящую к этой «неподъёмности», но цепочка не складывалась — в ней больше не было никакой убедительности.

— Я всё отдам, обещаю. Не сразу — по частям, — говорила Женька сестре, когда они, сидя на Женькиной кровати, обсуждали переезд, оплату, варианты жилья…

— Не думай пока об этом, — отмахивалась Поля. — Сначала устройся, выйди на работу… А потом разберёмся…

— Страшно как-то, — радостно ёжилась Женька. — Я же никогда не жила одна.

— Да ну! Потом будешь говорить: «Почему я не сделала этого раньше?»

— Думаешь?

— Знаю!

— Откуда?

— Оттуда!.. Теперь начнётся у тебя настоящая молодость, жизнь забьёт ключом… Увидишь!

— В смысле — молодость? — смеялась Женька. — Мне уже тридцать три.

— Смешная ты! Потом поймёшь…

Потом пошли звонки — то одному арендодателю, то другому, то третьему; бесконечные фото интерьеров — скромных, ещё скромнее, скромнее некуда. На небольшой бюджет и лёгкую душу, не обременённую жаждой роскоши и «красивых уютов». Единственное, о чём жалела Женька, что таких «лесных» районов, как тот, где она жила с Петром, в городе больше нет. У хозяина каждой квартиры она спрашивала про вид из окна в надежде услышать: деревья, много деревьев во дворе. И наконец услышала.

Недорогая однушка в «сталинке», без особого ремонта, но чистая. Жила аккуратная пенсионерка, потом умерла. Умерла не дома, в больнице — не бойтесь. В квартире прописан инвалид — и коммунальные в два раза меньше обычных. «Сдадим только одинокой порядочной девушке без детей и домашних животных».

— Я как раз одинокая девушка без детей и животных! — радостно отрапортовала в трубку Женька.

— Отлично. Приезжайте смотреть!..

Через две недели Женька переехала в сталинскую «однушку» с видом на зелёный двор с качелями и песочницей, детский сад и налоговую инспекцию. Дом был трёхэтажный, и Женька поселилась под самой крышей — на третьем этаже. Интерьер её нового жилища был, что называется, «бабушкин»: «стенка» из прошлого века, старый низкий диван с узкими деревянными подлокотниками, кровать с цветастым синтетическим покрывалом, журнальный столик, стол-книга в углу, на нём — кружевная салфетка, на салфетке — кнопочный стационарный телефон. И, конечно, ковры — два на стенах (над диваном и над кроватью) и один на полу. Женька не хмыкала, не морщилась — ей всё здесь нравилось, даже ковры снимать не хотелось, хотя Поля сразу окрестила их «пылесборниками» и посоветовала убрать. Между тем Женька, хотя оплата была внесена ею сразу за два месяца, не чувствовала себя вправе тут что-то серьёзно менять, по крайней мере, в первое время. Это было как-то неловко — ведь тут прошла чья-то целая жизнь, а Женька пока только в гостях у этой жизни, и неизвестно, насколько она тут задержится.

Все Женькины вещи удалось перевезти за раз на Полиной машине. Потом вместе с сестрой и детьми они отметили новоселье весёлыми посиделками с тортом и воздушными шариками — и начались новые Женькины будни. Кто бы месяц назад сказал ей о том, что этим летом её ждут не новые отпускные впечатления, а новые будни с бесконечной уборкой, подклеиванием обоев, перестановкой старой мебели и мытьём высоких окон, чьё зрение изрядно помутилось от пыли? И кто бы сказал, что в этих хлопотах будет жить столько радости и свободы? Женька подняла бы на смех этого господина Кто! Та, другая Женька, которая ещё не знала, сколько простора может быть в маленькой квартирке, где ни один обойный цветок не смотрит на тебя оценивающим, словно бы проверяющим глазком.

Впрочем, иногда Женьке казалось, что смотрит и что само пространство временами недовольно вздыхает над ней. Вот она засиделась за ноутбуком, засмотрелась на ерунду в интернете, а обед не готов. Поначалу Женька тут же срывалась с места, закрывала ноутбук и бежала на кухню, как будто куда-то опаздывала, — делать себе обед, мыть посуду, расставлять по местам утварь и развешивать полотенца, точно кто-то следил за ней и ставил ей за это оценки. А потом Женька опомнилась. Тот, кто ставит ей оценки в её голове, даже адреса её не знает. Так что же она продолжает вытягиваться по струнке, особенно в районе шести часов вечера, вздрагивает, когда громко проворачивается ключ в соседском дверном замке?

И теперь, едва уловив внутри недовольство неприготовленным обедом, недомытой посудой и неубранными вещами, Женька буквально заставляла себя не вставать из-за компьютера, в котором, кстати, ждали правок новые Володины рассказы… Это «не вставать» поначалу было непросто, но она справилась: научилась спокойно сидеть сиднем и «бездельничать» сколько вздумается. Всё равно уже на следующей неделе ей нужно выходить на работу — в магазин одежды, консультантом. Почему-то она пока не говорила Володе (а переписка с ним не утихала ни на день), что устроилась в секонд-хенд неподалёку от дома. О том, что она ушла от мужа, он знает. О том, что сняла простенькую квартирку отнюдь не в центре — тоже. Секонд-хенд в этом списке достижений смотрелся весьма органично, но пока ей не хотелось об этом говорить, хотя ничего предосудительного в такой работе она не видела, как и в своей нынешней жизни вообще. Если смотреть на себя чужими глазами, глазами соцсетей и благочинной родни, думала Женька, то всё это — крушение семьи, отсутствие собственного жилья, накоплений, работа не по специальности в сетевом магазине подержанной одежды — кажется просто дном. Дальше некуда. И как вы докатились до такого в свои тридцать три? Долго катились?

Но за эти две недели в новом доме Женька разучилась смотреть на себя чужими глазами и была, по её словам, абсолютно счастлива в те дни. Нет, конечно, она иногда всё же подглядывала за собой в мутный глазок «нормальности», но по ту сторону двери видела молодую женщину, которой почти всё равно, как на неё смотрят.

Эта женщина мыла полы, стирала бельё, оттирала плиту, сражалась с кухонным карнизом, который пару раз едва не падал ей на голову, пока она вешала тюль, — и как бы не замечала этих хлопот, справлялась с ними играючи. Всё это теперь оставалось для неё там, где ему и положено быть, — в пространстве внешнем. Во внутреннем шла своя уборка — может быть, самая что ни на есть генеральная. Давно пора было её затеять! Взять веник и вымести наконец из себя весь залежалый сор. Но веника не было (был робот-пылесос), а сор казался хорошо декорированным интерьером. И вот же! Долгожданным веником стал… собачий хвост. Кому скажи — никто не поверит.

Женьке уже и самой вся эта история стала казаться какой-то сказкой. А точнее присказкой, а то и дивной увертюрой к тому, что происходило сейчас. Она была свободна (ещё не юридически, но об этом как-то не думалось), влюблена напропалую; с ней заодно были жара и дожди этого лета, деревья и скрипучие качели, утренний визг детского сада и ночные песни из проезжавших по двору машин… И если «у счастья нет завтрашнего дня», то день его сегодняшний пришёл. Женя быстро поняла, что это он, а потому полусознательно стремилась запоминать его в мелочах. Например, как вечером сквозь шторы падает солнечный свет в кухне, как внезапно темнеет в комнате перед грозой и как радостно звучат ключи, когда по возвращении бросаешь их на тумбочку старого трюмо в прихожей… Согласитесь, звук ключей — это целое дело. Как звучат ключи, когда приходит домой тот, кого любишь, и — когда тот, перед кем робеешь и становишься будто бы меньше себя? А те ключи, которые достают, когда ведут тебя в свой дом, чтобы впервые остаться с тобой наедине?… Ключи подруги, сестры, брата, мамы, отца — все они звучат по-разному. Дуэт ключа и брелока, оркестрик кожаной ключницы и короткое соло домофонной «таблетки». Неслышное падение в траву ключа потерянного; железное молчание ключа, висящего на веточке рябины (кто-то подобрал и повесил, чтобы ключ узнали и забрали домой)… Целая симфония ключей, целая ключесофия!

Впрочем, за две недели нового житья-бытья у Женьки сложилось много таких философий самых обыденных предметов. В привычном месте до этого трудно додуматься и домечтаться, а новый дом, особенно такой старый и скрипучий, отлично располагает к созерцательному вещизму. Этими размышлениями Женька не преминула поделиться с Володей. Ей вдруг показалось, что он, как писатель, обязательно это оценит и не пожурит её за впадение в какое-то андерсеновское детство, раздувающее радужный пузырёк сюжета из образов чашек, сахарниц и прочей утвари.

Так и вышло. Володя изумился тому, как изобретательно описала она кульминационное бульканье старого электрического чайника. Розового, женского, с цветочком на «брюшке», совсем небольшого — на одну персону… Не чайник, а целая история! Интерес собеседника и читателя раззадорил Женькино быто-писательство — и по вечерам, ближе к ночи, когда переписка разгоралась особенно ярко, Женя с таким жаром рассказывала о своём новом быте и его насельниках, что Володя даже и не знал, как лучше назвать это новоявленное направление литературы — «бытолиризм» или «лиробытизм». Когда в такие моменты, держа в руках телефон, она проходила мимо зеркала и бросала в него случайно-неслучайный взгляд, зеркало отражало Женьке её «лучшую версию». Впрочем, Женьке было не до этого. Она плюхалась на кровать и глубоко ныряла в разговор, а «лучшая версия», созданная старым трюмо, ещё несколько мгновений мерцала в темноте прихожей и потом исчезала.

В эти дни жизнь словно поставила на паузу поставку неприятностей в две отдельно взятые судьбы. Не случалось ничего выбивающего из колеи. Ничего не ломалось, не требовало ремонта, срочных решений и спешки. Непрошеные гости не являлись ни к Володе, ни к Женьке. Иногда ей, впрочем, снилось, что Пётр каким-то образом разыскал её адрес и открывает входную дверь громко бряцающим ключом, но утром эти сны казались ей просто издержками прошлого, от которого, конечно, не так-то просто «отсобачиться»…

Дела, даже самые нелюбимые, спорились и ладились. Документы на работу оформились в два счёта, зарплатную карту из банка прислали прямо на дом, и секонд-хенд, что находился в квартале от дома, рядом с парком у городской реки, ждал Женьку со дня на день в своё европейское графство вещей с историей. Внутренне Женька была готова к этой работе: она чувствовала, что философия старых вещей в этих обстоятельствах прирастёт новыми достижениями, идеями, а может быть, и последователями. Этот настрой радовал Женьку. Ведь для таких, как она, нет ничего хуже, чем идти просто на работу, не овеянную чем-то мифическим и немного сумасбродным. Единственное, о чём она жалела, — это переписка, которая уже успела едва ли не полностью наводнить её день. И откуда у двух людей «тридцать плюс» оказалось столько времени и легкомыслия на неистощимую писанину, львиную долю которой составляли шутки, улыбочки, остроты, мимолётные наблюдения? Бог его знает… Только всё это было для Женьки такой подзарядкой, что даже большой неспящий город уставал теперь за день раньше, чем она.

— Ты чего не звонишь? — спрашивала Поля.

— Дела, — уклончиво отвечала Женька, и сестра тут же понимала этот уклон.

— Виделись?

— Пока нет…

— А чего?

— Да как-то дел много… То одно, то другое… — лукавила Женька, не стремясь комментировать глубинные, интуитивно понятные ей ритмы их с Володей общения.

Встреча действительно как будто оттягивалась. Они не раз говорили о том, что пора бы уже увидеться; это «пора» вспыхивало на щеках, учащало пульс, но не торопилось обрастать реальными координатами, словно боялось развеять что-то такое, что потом, после встречи, уже не вернётся в разговор. Никаких сомнений в том, что эта встреча станет не просто дружеской, ни у кого не было. Женька ещё немного сомневалась, но участившееся «соскучился» в Володиных сообщениях не давало иллюзии «дружбы между мужчиной и женщиной» никакого шанса перехитрить сознание. На сердце то и дело обрушивалась тёплая, неотвратимая волна предчувствия счастья, она пробирала до озноба, обещала изменить всё на свете — утихала и скоро возвращалась. И в этих наплывах, когда океан ещё впереди, а ты — ещё на берегу, хотелось немного удержать это ощущение дружбы, безопасности, свободы и немного помедлить с нырянием.

Молодая (лет на десять моложе Женьки) сотрудница магазина, на место которой та и должна была выйти, послезавтра уходила в декрет. «Ещё два дня вольной жизни — и привет, жёсткий график!» — без задней мысли написала Женька Володе.

— Увидимся завтра? — не сразу ответил тот.

— Вечером? — зачем-то спросила Женька. Тоже не сразу.

— Можно и днём. Я свободен. Могу заехать за тобой, когда скажешь.

— Хорошо. В двенадцать?

— Отлично. Жду адрес.

Так «пора» обросло координатами. Сдержанно — как будто это не оно ещё вчера лопалось от сока, как переспелое яблоко. Теперь яблоко тихо упало в траву — и в письменном разговоре действительно тут же что-то переменилось. После Женькиного сообщения с адресом и ещё нескольких фраз переписка взяла большую, в несколько часов, паузу — отдышаться на берегу…

Без десяти двенадцать Женька отодвинула кухонную занавеску: тёмно-синий Володин «Рено» уже стоял у подъезда, сияя на ярком полуденном солнце. Женьке оставалось только застегнуть босоножки, взять сумочку, проверить, всё ли выключено (конечно, вспомнить об этом следовало тогда, когда уже застегнута первая босоножка). Женька так волновалась, что всё перепутала: сначала проверила, всё ли выключено, и только потом стала надевать босоножки. Трюмо тем временем отражало порозовевшую от волнения молодую женщину в лёгком длинном платье без рукавов, бледно-жёлтом в белую полоску, перехваченном в талии нешироким поясом. Это было любимое Женькино платье — и не праздничное, и не будничное, милое, не сковывающее движения. Теперь оно сидело на ней как-то по-новому — так, как и должно было сидеть. Оказывается, для того чтобы обрисовать Женькин силуэт идеально, ему не хватало чуть более округлой линии бёдер. Теперь она появилась (шоколадное мороженое в магазине у дома было вкусным и недорогим) — и платье село так, как надо. А когда платье наконец село, ему не терпится встать и выйти в люди. И Женька, и нетерпеливое платье думали, что им предстоит большой день, долгий разговор, бесконечная прогулка…

Но планы синего «Рено», сильно нагретого солнцем и внутри, и снаружи, несколько отличались от этих, жёлтых в полоску. Едва Женька оказалась на горячем пассажирском сиденье, бросив водителю радостный дружеский «привет!», та самая волна, то приходившая, то уходившая, накрыла её с головой. Сначала был просто взгляд — недолгий, пару мгновений, тёплый, долгожданный, ждавший её. Потом — без слов — объятия, в которые пытались вклиниться рукоять коробки передач и полупустая бутылка газированный воды, стоявшая рядом; потом — поцелуй, продолжившийся уже на третьем Женькином этаже, в королевстве памятливых вещей, которым так интересовался в переписке Володя…

…Выбрались из дома они только к вечеру — решили поехать в какой-нибудь ресторанчик в центре поесть пиццы или чего-нибудь ещё, а потом прогуляться. В конце концов, ещё тогда, в переписке, они не раз мечтали о долгой прогулке по набережной, о том, как не смогут наговориться, и о том, каким коротким для этого разговора покажется им любой летний день, тем более августовский. Но сейчас, на террасе ресторанчика, Женька сидела притихшая от счастья, говорила мало и много слушала, любуясь своим собеседником и украдкой вспоминая о нём то, что ей довелось сегодня узнать. Голубая Володина футболка поло свежо оттеняла его загар и как бы подчёркивала ясность светло-зелёных глаз, смотревших на Женьку с нежно-взбудораженным интересом. Володя резал пиццу, разливал по стаканам сок, раскладывал салфетки, о чём-то спрашивал официанта и много говорил. О Дианке, о канале, который «подзабросил в последнее время», но больше всего — о книге. Это было их общее детище — и говорить о нём было особенно приятно. Редактор издательства попросил несколько рассказов для ознакомления. Рассказы понравились. Договорились, что Володя «сделает» ещё страниц двадцать и отправит окончательный вариант рукописи.

— Понимаешь, я уже не знаю, о чём писать, — лучась, говорил он. — Я уже всё рассказал! Всё, что за эти годы случилось со мной в лесу интересного.

— Так уж и всё? — с улыбкой спросила Женька, заглянув цепким взглядом в какое-то тайное заволодье.

— Вроде да… Хотя… — Володя хлопнул себя по колену, словно что-то припомнив. — Про поросят-то ещё не было!.. Вот умеешь же ты меня раскрутить с ходу!

— Про поросят? Так-так, поподробнее!

— История, конечно, не совсем лесная, но всё-таки… Когда мы за город переехали, Таня огородик решила разбить. Картошка, капуста, кабачки… А забор не сразу поставили, только на следующий год. И вот, значит, конец августа. Пора эту самую картошку копать. Просыпаемся как-то утром — а она выкопана чуть ли не на половину. Там грядок-то раз-два и обчёлся! И кто-то то ли за ночь, то ли на рассвете хорошо так порылся! Таня в крик: «Воры!» А я по следам понял, какие там воры: свинка дикая с поросятами из леса приходила. Потом мы видели их разок в окно. Утром. Я воды попить вышел, вижу в окно — роются! И так усердно, значит, орудуют! Я смеюсь, а Таня прямо в пижаме швабру схватила и в огород с криком: «А ну-ка марш от моей картошки!» Написать об этом, что ли?

Женька рассмеялась.

— Напиши, конечно! Ты так здорово об этом рассказываешь! Что сказать — талант!

— Думаешь? — обрадовался Володя. — Хороший сюжетец для зарисовки?

— Более чем, — авторитетно подтвердила Женька.

Она не сводила с Володи глаз, наслаждалась его счастливым видом и вместе с тем чувствовала, что она не совсем здесь. Одна нездешняя Женька осторожно нажимала в памяти ноту «мы», несколько раз прозвучавшую в Володином монологе, исподволь прислушивалась к ней; другая — сопоставляла их беседу с перепиской, как танец, кружившей душу две волшебные недели; третья — мечтала скорее остаться наедине с собой, чтобы, вспоминая случившееся, дойти до «сердца аромата» этого удивительного дня, невесть откуда залетевшего в её жизнь…

А между тем дни следующие оказались ничуть не менее удивительными. Днём Женька порхала по магазину и, удивляя коллектив, на лету выполняла свои обязанности: развесить вещи, проконсультировать покупателей, пробить покупки, навести порядок. Вечером к ней приезжал Володя и оставался у неё едва ли не до самой ночи. Он оставался бы и на ночь, но Женька выпроваживала его «к Дианке», которая в это время оставалась одна и, по словам хозяина, грустила и просила передать, что ждёт в гости на выходные и жаждет совместной прогулки по лесу. Кто же устоит перед такими планами? Явно не Женька. Женька сразу же начала паковать рюкзак и даже сбегала в магазин за большой упаковкой собачьего корма.

Первые выходные этой счастливой рабочей недели были уже не за горами, если не иметь в виду горы одежды, которые Женьке приходилось «сворачивать» ежедневно в торговом зале и на складе. Но ей всё нравилось. Особенно то, что, в отличие от преподавательской работы, тут не нужно было много говорить — и мыслям, не требующим озвучки и строгого порядка, в голове было вольно и свежо. Физической усталости она почти не чувствовала или просто не обращала на неё внимания. Она вся была в себе, в своём. Не вникала в разговоры сослуживиц — и при этом у неё неплохо получалось поддерживать эти хитро-бесхитростные беседы: не нырять глубоко ни в какое обсуждение и всё же парой-тройкой метких фраз участвовать в диалоге. За глаза её почти сразу окрестили «странной». Вскоре она об этом узнала, но и это ничего для неё не значило и никак её не огорчило. Странная так странная! Со стороны она действительно такой и выглядела. Порхает тут, как под кайфом! Но разве печать странности на каждом из нас не ставят ещё при появлении на этот странный свет божий? Пока сослуживицы изучали её нрав, она с головой окуналась в мысли о человеческой странности, и чем больше думала об этом, тем больше ей нравилась её новая репутация, которая, кажется, в отличие от многих сущих репутаций, вполне себе честно схватывала её суть.

Пока она была на работе, Володя только писал ей, не звонил. Писал часто. Телефон постоянно жужжал, и, чтобы не отвлекаться на сообщения, Женька ставила его в режим «не беспокоить» — и потом, во время пятнадцатиминутного перерыва, перехватив на ходу какую-нибудь печенюшку, отвечала на сообщения с таким самозабвением, будто важнее этой переписки на свете ничего не было. Улыбка, с которой она в неё ныряла и которую невозможно было скрыть от коллектива даже во дворике магазина, тут же стала предметом толкований и интерпретаций. Если бы Женька хоть чуточку интересовалась своей неделовой репутацией, она почувствовала бы себя кем-то вроде Джоконды, перед которой стоит группа скептически настроенных женщин. Однако ничем таким она не интересовалась, и это банальное сравнение, к счастью, не пришло ей в голову.

В пятницу днём от Володи вместо сообщений было два пропущенных вызова. Это насторожило Женьку. Она знала: просто так Володя звонить не будет. Он, как и она, человек не телефонный — предпочитает писать, а не говорить. Женька с трудом дождалась перерыва, выбежала на улицу и перезвонила. Что же случилось?

— Тут приезжали ко мне… — с каким-то недобрым смешком сказал Володя.

— Кто?

— Да по Дианкину душу… Сиди-сиди, маленькая, сейчас пойдём гулять… — сказал Володя собаке. — Бывший хозяин.

— Чего?!

— А того! Серьёзный, между прочим, товарищ. Я как в окно этот чёрный джип увидел, сразу вспомнил твой рассказ про автостанцию. Жуткая машина! «Воронок» какой-то, ей-богу!

— И что? Что ты ему сказал?

— Сказал, чтоб проваливал подобру-поздорову.

— Так и сказал? — испугалась Женька.

— Ну… Почти. Говорю, камеры видеонаблюдения зафиксировали, как собаку вытолкнули из вот этой самой машины. Даже номера видны… Что поделаешь, пришлось схитрить.

— А он?

— А что он… Спокойно так говорит: пожалеете, мол. Лучше бы отдали собаку — да и дело с концом. Там, видите ли, ребёнок плачет.

— А ты?

— А что я? Дианку не отдам. Пусть хоть целый детский сад плачет. Раньше надо было думать.

— Ох…

— А что он мне сделает? Штурмом придёт брать нашу прекрасную даму? Да, принцесса Диана? — «принцесса» подала влюблённый голос.

— Да, может, и ничего не сделает. Будет он ввязываться в эти собачьи дела…

— Вот и я о том… В общем, ладно, Женя. Завтра заеду за тобой в десять. Соскучился по тебе стр-р-рашно!

— Ия!

— Ролик в лесу будем снимать. Сценарий я набросал… Побудешь оператором. Это не сложно.

— Здорово! — чуть не подпрыгнула Женька.

Этот почти-прыжок «взрослой женщины», сопровождаемый азартным блеском в глазах, видели сослуживицы, курившие во дворике. Таким образом, поесть во время перерыва Женька забыла, а приготовить пищу для новых обсуждений — нет.

В лес выбрались только под вечер — и не зря припозднились: такими погожими, ясными вечерами солнце превращало сосновый лес в подобие органа, горящего всеми оттенками меди. Эти световые чудеса Володя хотел показать Женьке — и показал. Провёл её тайными тропами, птичьими, буреломными и уже хорошо знакомыми Дианке, к холму, с которого вид на этот орган открывался особенно щедрый. Орган поскрипывал и посвистывал, иногда полаивал, ухал, шелестел. Свет менялся быстро, тени ползли по стволам всё выше и выше, и даже толковых фотографий не вышло — ни одна не схватила верно это медово-медное свечение закатной сосны. О том, чтобы снимать видео, речи уже не было. Всё шло не по плану, а по закону Дианкиного хвоста, то есть счастливого беспорядка, который вдруг оборачивался самым нужным порядком (если взглянуть на него под другим углом). Съёмку решили перенести на утро — благо, «утренних» сценариев в запасе хоть отбавляй: можно снять что-нибудь о пробуждении птиц и цветов — только проснуться придётся пораньше. Видела ли, например, когда-нибудь Женька лесную гвоздику? Она уже везде отцвела, но — неслыханное чудо для августа в этих местах! — совсем недавно Диана нашла под деревом цветущую полянку…

— Эта проныра ещё и не то найдёт! Не удивлюсь, если и трюфелей нам нароет, — сказал Володя.

— Она же не поросёнок!

— Но и мы не французы!

— Логично, — согласилась Женька.

Здесь, в летнем лесу, рядом с Володей, в этих разговорах, шутках и наблюдениях, в августовских паутинках, травах и ветках, цеплявшихся за толстовку, Женька чувствовала себя на своём месте. Она никогда раньше не была на этом месте, но сомнений, что это — оно, не было никаких. Лекала души и контурная карта реальности чудом совпали. А с этим совпадением обычно приходит чувство безвременья: время, наконец, оказалось там, куда оно шло, бежало, тянулось изо дня в день. Думаете, не наскучило ему идти и идти, скитаться по свету без всякой цели, забавляясь примеркой глаголов движения? Время тоже хочет домой — и время от времени туда приходит. Ложится под клетчатый плед и замирает, забывает о вас — и делайте тогда что хотите.

На лесном вечернем свету Женькино лицо переливалось всеми её возрастами. Она то смеялась и чудила, как «залюбленное» дитя, которое знает, что ему не скажут ни слова порицания — лишь умилятся в ответ; то смотрела на всё с той благодарностью, которой не знает ни детство, ни юность, ни ранняя молодость. А губы у неё краснели и немного пощипывали, как в тринадцать, когда на весенних каникулах до упаду бродишь с друзьями по мартовским дворам и большими глотками пьёшь прохладный ветер, именуемый Без-Шапки Нараспашку.

То ли утренний свет так падал, то ли это действительно был звёздный Женькин час, но в кадре лучше всего смотрелись не ягоды, не грибы, не Дианка с Володей, а именно она, Женька. Влажность рассветного леса немного завила ей волосы, на серо-зелёных зрачках ещё поблёскивала роса. Женька широко зевала, как ребёнок, и, как ребёнок, не прикрывала ладонью рот. Она шагала по лесу в высоких резиновых сапогах, заправленных в джинсы, в голубой толстовке с капюшоном и, вообще-то, была похожа на мальчишку из лесного лагеря. В руках у неё была большая палка — посох, и Дианка, бегущая впереди, всё оборачивалась, поглядывала: не бросят ли ей этакую палочку? Володя бросал короткую сырую палку, найденную в траве, и, пока собака за ней носилась, уговаривал Женьку сняться в ролике о запоздалой лесной гвоздике вместо него.

— Я же ничего не знаю об этих цветах! Что я скажу? Я не умею говорить на камеру, я начинаю нести несусветную дичь!

— Но дичь — это как раз то, что нужно для привлечения аудитории! Дичь — прекрасная маркетинговая стратегия. Ты этого не знала?

— А что подумает твоя аудитория?

— А это так важно? Я хочу показать тебя всем. Как-никак, ты редактор книги, выхода которой ждёт триста тысяч человек!

— Ох… Меня начнут узнавать на улицах, я не смогу спокойно съесть шаурму в моей любимой забегаловке!

— Да ладно, разве мы все хоть немножко не мечтаем об этом? — Мы все, но только не я.

— Трусишка.

— Ещё какая! А если мне нравится быть человеком неизвестным, неуспешным, неузнаваемым? Или это не предусмотрено твоей стратегией? Я интроверт. Я просто люблю быть в тени и думать… о старых вещах!

— Мы будем снимать видео как раз под деревьями, там хорошая тень. И старые вещи найдутся: вон бутылки валяются и банки от кильки…

— Килька — это прекрасно! Но в лесу мне больше нравится не тень, а солнце. Видишь игру света и хвои? Посмотри, какое тонкое плетение лучей! Снимай лучше это!

— Диана, ты слышишь? Она нас дурачит. Она хочет, чтобы я бегал за ней, как ты за этой палкой! — Дианка с уважением посмотрела на Женьку. — Значит, так: мы пришли. Поляна вон там — видишь? — под теми деревьями. Теперь слушай, что тебе нужно сказать на камеру… Повторяй за мной… У тебя всё получится, я в тебя верю, как в себя.

— Ладно. Будем выходить из тени, — лукаво покорилась Женька. — Что ж, режим попугая включён.

— Не ёрничай. Закрой глаза и повторяй: гвоздика лесная, dianthus deltoides…

— Чего-чего?

— Dianthus deltoides! Латинское название растения.

— Dianthus deltoides, — медленно повторила Женька, — правильно?

— Надо же! Почти без акцента!

— Два курса латыни на филфаке, экзамен на отлично. А зачем закрывать глаза?

— Как зачем? Чтобы лучше запомнить.

— Ладно, закрываю… Итак, гвоздика лесная, dianthus deltoides… — И тут — пауза, которой Женька не ожидала. — Гвоздика лесная! Ну? А дальше? Сам забыл свой сценарий?

В ответ — тишина, а потом вдруг голос, вынырнувший из неё неожиданно другим, более низким и тихим. Женька почувствовала на себе какой-то сгустившийся взгляд, но глаза — проверить — не открыла.

— Знаешь, это может прозвучать дико…

— Знаешь, это может прозвучать дико… — повторила Женька. — Гвоздика — дико! Прямо в рифму! У нас сценарий в стихах?

— Не отвлекайся! — строго сказал Володя и немного помолчал — Итак… Ты скажешь, что это слишком быстро, что это ещё невозможно, что это иллюзия…

— Ты скажешь…

— Не надо… Сейчас не повторяй.

— В смысле, «не повторяй»?

— Не открывай глаза, Женя! Просто дослушай до конца, — он положил руки ей на плечи. — Я говорил, что это может показаться иллюзией. Но это не так… В конце концов, мы взрослые люди, всё происходит быстрее, понятнее, глубже. Тянуть некуда. В общем. … Я полюбил те…

— Стоп! Не говори. Не надо… — Женька широко распахнула глаза (и полетели счастливые брызги!), отрицательно помотала головой и положила свои ладони на Володины руки.

— Не надо?

— Не надо… И я…

Когда видео, на котором Женька, как ботаник со стажем, уверенно тараторила о лесной гвоздике и не стеснялась импровизировать в жанре вольной «дичи», когда это видео было почти смонтировано, у Володи зажужжал телефон. Сообщение. Никакие сообщения в эти два дня не жужжали ни у Женьки, ни у Володи — как по заказу. Их все оставили в покое. Мир куда-то катился сам по себе. А может, он закатился под кровать в спальне на втором этаже, чтобы никому не мешать? Женька, Володя и Дианка сидели в тёмном кабинете, в иссиня-белом свете кольцевой лампы — и ничто не тревожило их счастливой фокусировки в моменте. Даже семейные фотографии на стенах, при дневном свете не сводящие с Женьки глаз, скрылись теперь в темноте, утратив к ней интерес. И вдруг… Прочитав сообщение, Володя резко встал со стула, нервно кашлянул.

— Ты чего?

— Смотри-ка, — он положил телефон перед Женькой. — От начальника.

— «Уволен»?! Что значит «уволен»?

— Так, ещё что-то пишет… — Володя взял телефон со стола.

— Что там? Читай!

— Ага, ага… «И мы люди подневольные, и ты, Вовка, сделал для этого всё, что мог. Приезжай писать по собственному желанию. По статье я тебя отказался увольнять. А требовали. Кому-то ты конкретно перешёл дорогу», — дочитал Володя и посмотрел на Дианку, лежавшую на ковре, положив морду на вытянутые лапы. — Ясно — кому… Э-э-э! Ладно, красавицы, что тут поделаешь! Не пропадём! В писатели подадимся. Правда? Да и рекламодатели пишут постоянно. То средство от комаров, то резиновые сапоги, то корзинки какие-то… Почему бы и нет? — Володя стал ходить по кабинету из стороны в сторону.

— Хорошо, что ты не теряешь оптимизма. Но это Бог знает что, — разозлилась Женька. — При чём тут собака к твоей работе? Какое они имеют право?

— Да всё тут — «при чём», — Володя сел на стул. Женька тут же к нему прижалась, ощутив: за эти пару минут разговора они будто стали ещё ближе. — Я же говорил, что в этой истории всё неспроста. А к тому, что меня рано или поздно уволят, я давно был готов: я же понимаю, что я делаю… Сколько они на меня шикали! Молчи, мол, лезешь — больше всех тебе надо в этом лесу… Только в последнее время всё спокойно как-то было, тихо… И вот — пришло, откуда не ждали. Правда, Дианушка?

— Это всё из-за нас, — с досадой сказала Женька, теребя пуговицу на рукаве Володиной домашней рубашки. — Весь этот кавардак из-за нас с ней.

Володя улыбнулся, поцеловал Женьку в висок:

— Если это налог на вас обеих, я готов заплатить его в тройном размере! Ну что, ты довольна тем, что получилось? — Володя кивнул на монитор ноутбука.

— Вполне!

— Выкладываем?

— Давай! — Женька словно нехотя «отлипла» от Володиного плеча.

Володя нажал на «Загрузить видео». Загрузка пошла.

— Всё! Как говорится, с Богом! Знаешь, а это надо отметить. Всё-таки твоё первое видео!

— Отметить? Мне завтра на работу!

— Ну, шашлыком ещё никто не напивался до беспамятства. Как думаешь?

— А мясо? Тогда в магазин надо ехать…

— И поедем. И мяса купим, и овощей, и фруктов! У нас же ничего нет — питаемся святым духом! И Дианке бы чего-нибудь! А ну-ка собирайтесь, хорош тут кукситься!

…И если шашлыком ещё и в самом деле никто не «напивался до беспамятства», то концентрированный сок настоящего (без примесей, без неорганических добавок вроде «Е-прошлое», «Е-будущее», «Е-ожидания», «Е-планы» и т. д.) может опьянить кого угодно.

Женькина захмелевшая голова, едва коснувшись подушки, улетела в глубокий сон. Сначала это была просто сладкая мягкая темень. Потом сквозь неё стал медленно проступать большой, как настенное круглое зеркало, фиолетово-розовый, оттенка холодной фуксии цветок лесной гвоздики с пятью зубчатыми лепестками. «Гвоздика лесная, dianthus deltoides…» — восхищённо шепнул сонный внутренний голос. От этого цветка, распустившегося в темноте сознания, не хотелось отводить спящих глаз — таким приятным и таким точным, с точки зрения какого-то внутреннего мерила, был его цвет. «Dianthus deltoides…» — повторилось опять. Потом цветок растаял, и Женя увидела себя — спускающейся по лестнице Володиного дома на первый этаж. Кажется, ей захотелось выпить воды. Миновав гостиную, Женька вошла в кухню и вздрогнула от неожиданности: возле стеклянной двери, ведущей из кухни на задний двор, сидело какое-то небольшое существо. Животное. Нет, это была не Диана: та мирно спала в коридоре на втором этаже, возле гостевой спальни. Женька пригляделась: два маленьких треугольника навострённых ушей чернели в лунной темноте. Кошка! Лунный луч скользнул по двери, и кошкины глаза засветились.

— Ты чего здесь? А ну! — Женька подошла к двери, открыла её и собиралась выгнать кошку во двор. Но кошка даже не шелохнулась. Она без страха и словно бы улыбаясь смотрела на Женьку.

Чёрная хитрая мордочка с заострённым подбородком, белое жабо на грудке…

— Уходи! — шёпотом сказала Женька и показала на дверь. — Уходи отсюда! Нечего тебе здесь делать! Тут собака!

Кошка склонила голову на бок и будто выжидающе поглядела на Женьку. Потом встала и мягко, чуть покачивая хвостом, двинулась к порогу открытой двери. Кошка вышла на крылечко и оглянулась на Женьку. Так оглядываются, когда зовут за собой, догадалась та. В открытую дверь пахнул запах влажной ночной травы, хвойного ветра, летящего из леса, а ещё — шум недальней железной дороги. В короткой пижаме было прохладно стоять на пороге, но Женьке вдруг нестерпимо захотелось выйти на улицу вслед за кошкой. Кошка пошла по двору. Женька не удержалась и направилась следом. Кошка ускорилась, побежала к забору, а добежав, приготовилась к прыжку и пружинисто прыгнула на забор. Это был просто сон, а потому Женька и сама в два счёта перемахнула через забор — и теперь они вместе, она и кошка, бежали по песчаной дороге куда-то в сторону леса. От восторга Женьке хотелось схватить милую кошечку, прижать её к себе и так, с ней на руках, бежать и бежать, пока не кончится ночь, не кончатся земля и небо… Но тут сквозь сон — и свой, и Женькин — заскулила Диана. И Женька проснулась. Она поднялась с подушки и оглядела комнату. Комната, которую она так полюбила, вдруг показалась ей не совсем уютной. Это была спальня Володиной матери, или гостевая спальня. Ещё минуту назад это не имело никакого значения — какая разница, в какой спальне стоит счастливая постель двоих? да хоть на крыше! — но теперь почему-то имело. Володя крепко спал, отвернувшись к стене. Женька тихо встала, надела тапки, вышла из комнаты (Дианка тоже спала, немного поскуливая во сне) и спустилась на кухню. Дверь на задний двор была закрыта. Никого не было. Только запах травы, стрекот насекомых да гул железной дороги лились в незакрытую форточку…

Понедельник, вторник и среду (всё это были дни серые, предосенние, дождливые) Женька прожила в воспоминаниях о выходных и в предчувствии ещё более упоительного будущего. Володя в эти дни был занят увольнением: оформлял документы, вывозил свои вещи из кабинета, беседовал напоследок с коллегами. Товарищи, как выяснилось, пытались повлиять на решение начальства, но без толку: надоели, мол, его выходки, надоело то, что из-за него имя уважаемого учреждения склоняют то тут, то там. Ты или окончательно уходи в журналистику, или тихо-мирно работай, занимайся делами, посадками, исследованиями. Пиши диссертацию. Езди в командировки, а не «интриги, расследования» затевай. Чего на рожон лезть? «Да я вроде давно уже не лезу…» — «Уже? Или ещё? Кто тебя знает! Ты теперь человек известный, имеешь влияние на аудиторию. Тебя боятся. А нам не надо, чтобы нас боялись. Мы сами боимся».

В четверг Женька и Володя уже начали планировать совместные выходные: субботу собирались провести у Володи в деревне, воскресенье — в городе. Обсуждали покупки и меню на субботний вечер, как вдруг — жужжание ещё одной новости (новости нынче прилетают, как жужжащие пчёлы на мёд тишины):

— Таня написала, — прочитала Женька во время перерыва.

— Так… И что?

— В середине сентября она уезжает на стажировку в Германию, в одну косметологическую клинику… Сына не с кем оставить.

— А бабушка с дедушкой?

— В другом городе. И работают оба. Да и зачем, если я теперь свободен? Я же Андрея всё лето не видел…

— Поедешь?

— Поеду, конечно!

— На сколько?

— Говорит, месяц примерно. До середины октября.

— Месяц?!

— Нуда…

— Понятно…

— Ты расстроилась?

— Да нет-нет, что ты! Конечно, поезжай! Я за это время смогу начать развод. Петя, как выяснилось, заявление не подавал. А сколько раз грозился! Сама теперь подам. А то всё некогда…

— Ты уверена?

— В смысле? В чём? Конечно, уверена!

Пауза.

— Таня говорит: Андрюшка спрашивает, что там за красивая тётя у папы на канале про цветы рассказывает.

— Ты сказал?

— Сказал…

— И что?

— Что?

— Ну… Как отреагировали?

— Да никак… Спокойно… «Ясно-понятно» — вот и всё.

— Ясно, понятно! Ладно! Побегу работать!

— Беги! И не забудь передать моё почтение старым вещам: кланяюсь костюмам преклонного возраста, снимаю шляпу перед шапками, дожившими до седин…

— Ага! И пожму рукав какой-нибудь старой «аляске»! А ты чмокни от меня Дианку в нос!

— Сама чмокнешь в субботу.

— Обоих!

— Ждём и уже до блеска натираем носы!

Свой секонд-хенд в спальном райончике Женька не променяла бы ни на какой бутик в центре города. Хотя, очевидно, бутиковая работа была бы куда спокойнее: в дни завоза, например, там вряд ли с самого утра ломится в дверь толпа желающих приодеться. Да и что такое вещь бутиковая? Вещь с коротким стерильным прошлым и предсказуемо блестящим будущим. Такие вещи, прошедшие цикл от стерильности до светского блеска и следующей за ним ненужности, Женька не раз находила в грудах поступавшей в магазин одежды. Некоторые из них действительно отличались отменным качеством и дарили весьма незаурядное настроение; многие же были просто рядовыми вещами и выделялись на фоне остальных только амбициями производителя, сконцентрированными в бирке. Впрочем, наблюдать за ними тоже было интересно, а ещё интереснее — за покупателями, верящими в бирочную магию. Подкараулить случайную встречу покупательских глаз с биркой было для Женьки чем-то сродни охотничьей удачи. Но это случалось редко. Перебирая некогда бутиковые вещи, Женька думала об их прошлом. Думать о нём можно было сколько угодно. Мысленно надевать их на выдуманных людей, отправлять их на выдуманные вечеринки, устраивать им выдуманные свидания где-нибудь под дождём в центре огромного города… Так изо дня в день Женька сочиняла рассказы, даже не думая о том, что в её голове сложилась уже целая книга историй. Их персонажами были люди в старых вещах, когда-то новых, когда-то нужных, когда-то радующих, счастливо найденных, а потом — ставших лишними и в старом шкафу, и в новом гардеробе, и в новой жизни…

А больше всего Женька любила винтаж. Интерес к этим вещам у неё был почти платонический — она, как правило, ничего себе не покупала, даже не думала об этом. Ей было достаточно того чувства, которое рождалось в ней от прикосновения к этим вещам. Это было будто бы приглашение к путешествию. Во Францию шестидесятых; в Нью-Йорк конца семидесятых, в который Женька с юности была влюблена по старым фильмам Вуди Аллена; в Баварию… О, винтажные сарафаны в баварском стиле! Только однажды Женька не удержалась и всё-таки примерила один. Почти новый. Чёрный, в пол, на широких бретелях, с квадратным, вполне целомудренным вырезом, узкий в талии и плавно расширяющийся книзу. Он как-то удивительно совмещал в себе лёгкость летнего сарафана и сдержанность, взрослость добротного платья. Большие чёрные вещи обычно утяжеляли Женькин облик «девушки-лето», но этот сарафан как-то деликатно, ненавязчиво окутал её своей сумеречностью. Женька не терялась в его черноте, наоборот: светлые глаза и волосы казались ещё светлее, улыбка — белее. Если волосы собрать в тугой пучок, а в уши вдеть большие серьги — можно хоть на ковровую дорожку выходить. Правда, пояска от него так и не нашлось. О том, что он должен быть, говорили маленькие петельки на талии. И Женька решила, что потом сама подберёт к нему поясок… Этот сарафан был настолько по ней и так подходил ей по духу, что даже любители перемыть косточки всем её странностям восхищённо открыли рты, когда она вышла из примерочной в конце рабочей смены.

— Бери, бери! Этот твой, на «Рено», увидит — обомлеет!

Женька уже даже не вникала, где, кто и когда видел их на «Рено», как и откуда узнали (а узнали и это), что она проводит выходные в деревне и в лесу… Как в век информации эта самая информация сочится во все щели бытия — ей было не так уж и интересно. В конце концов, это дело неизбежное. А вот восторг в глазах сдержанных на похвалу сотрудниц был бесценен. С тех пор в каждый новый завоз Женька втайне ждала винтажного привета из старой доброй Европы, из прошлого. Такие приветы приходили редко — и в этом была своя прелесть. Прелесть ожидания встречи, маленького чуда, которое, кстати, действительно могло оказаться слишком маленьким и быть не по фигуре. «Не судьба», — философски решала Женька и без сожаления отпускала такое чудо в большой мир — туда, откуда оно и пришло.

В тот день, когда Володя сообщил о том, что ему придётся уехать, Женька, уже после разговора, тоже думала о сарафанах, пытаясь отвлечь себя от какой-то лёгкой тревоги. О сарафанах она думала увлечённо, в деталях: об узорах, рюшах, подолах; о том, кто и когда мог их носить… Но вдруг мыслям пришлось кардинально переменить направление: её отправили развешивать вещи в секцию детской одежды. Развесить одежонку от самой маленькой до потрёпанной подростковой. Маленькие вещички, совсем крохотные, до того ни о чём не говорившие Женьке, вдруг залопотали, вдруг улыбнулись ей — и она стала улыбаться в ответ, тут же начав примерять их на выдуманных пузанчиков. Женька жалела эти вещи — как недолго они прослужили! — и представляла себе их будущее, такое же короткое, как и прошлое… Об этом будущем как-то особенно приятно и свежо было думать. Оно пахло стиральным порошком, вкусной кашей, чем-то молочным, ванильным, резиновым… Потом пошли вещи постарше. Потом — ещё старше. Вот — подростки. Женька сначала не поняла, почему подростковые вещи как-то косо и недоверчиво на неё смотрят. А ещё эти вытянутые колени, затяжки где ни попадя, нитки… А потом догадалась: Володин Андрей, двенадцатилетний мальчишка, говорят, совсем отбился от рук. Изводит мать непослушанием, стал зависим от гаджетов… Так что это даже хорошо, что Володя поедет, думала Женька, как-то нарочито округляя это «хорошо» в своих мыслях до настоящего альтруистического. Конечно, не хотелось бы расставаться в «медовый месяц», но что поделаешь — в конце концов, они не подростки, а взрослые люди и вполне способны выдержать несколько недель разлуки. К тому же — дела, дела! Развод, Поля, дети. Дети по ней соскучились, спрашивают, куда она пропала, и обижаются. Сын Полиной подруги просится к ней на онлайн-репетиторство. В общем, жизнь толкает в обыденную колею — не всё же леса да праздники. Мир выкатывается из-под счастливой кровати и возвращает себе свои права. А сердце хотело и праздника, и леса — как можно гуще, дремучее, безлюднее. Но мало ли, чего хочется сердцу. К тому же осень на пороге. Самое непраздничное и самое правдивое время года. Их первая осень. Дожди, зонтики, мокрый лес, дымки костров, голые сучья. Потом зима, Новый год… И как-то уютно было об этом думать. Календарь делился теперь на двоих. Но — «тс-с»… Даже во внутреннем монологе на этом «двое» Женька делала звук своих мыслей потише, словно боясь вспугнуть это числительное-счастлительное…

Когда мы с Женькой впоследствии говорили об этом, она сказала мне, как своему «летописцу», что именно после того Володиного звонка эта история как бы «переломилась пополам». Что-то бесповоротно изменилось. Володя стал чаще приезжать в город по делам — Татьяна просила его забрать те или иные вещи у друзей, родственников, бывших её коллег, что-то купить для Андрея, какие-то лекарства, как будто там, в городе, где они жили, ничего этого не было. Володя, казалось, даже не думал, было это там или не было. Он ездил по делам, а вечером приезжал к Женьке и задерживался у неё чуть не до самой ночи. Иногда приезжал с Дианкой — и та как-то послушно и грустно лежала на коврике в прихожей в ожидании, пока они наговорятся и натешатся друг другом. Дианкина деликатность была удивительна: собака как будто чуяла, что в этой маленькой квартирке ничего нельзя трогать — ни носом, ни лапой, ни хвостом, а потому тихо лежала у зеркала и только вздрагивала, вела ухом, когда соседи хлопали дверьми, щёлкали замками, поднимались и опускались по лестнице…

Было в этих вечерних встречах что-то по-осеннему щемящее. Стоял конец августа, и за окном быстро темнело. Во дворе было тихо, всё громче задувал ветер. Время от времени Женьке казалось, что в прихожей рядом с Дианкой стоит чемодан, а та его охраняет. Она как бы начеку: не сорвётся ли хозяин в бурную речку чувств, не вздумает ли остаться, нырнуть в это всё с головой? Дианка и сама была не против этого, но воля хозяина была для неё законом, и воля его была другая — а значит, нужно было стеречь именно её. Впрочем, всё это были не столько реальные отношения Дианкиной преданности и Володиной воли, сколько нити интуиции, прошивающие Женькино бессознательное. И всё же была в этом правда — правда о том, что с головой в этой речке Женька купалась одна. Стреляная воробьишка, она могла бы бдительнее глядеть по сторонам, не нырять так глубоко и не задерживать дыхание надолго. Но оперение стреляного воробья, как и бока тёртого калача, плохо к ней «прирастало»…

Через несколько дней после первого разговора об отъезде в магазин неизвестно зачем явился Пётр, причём накануне Женька что-то такое необъяснимо предчувствовала. Он вошёл в зал магазина и сразу выделился среди посетителей своим лоском. Дорогие часы на металлическом браслете как бы невзначай блеснули на запястье. Тонкий бежевый плащ, длинный, с поясом, заказанный когда-то за границей, на фоне «старых вещей» переливался мягким глянцем «стоящей» вещи. Увидев Петра, Женька почти мгновенно соскользнула в своё привычное состояние рядом с ним, почувствовала себя так, как в последние годы чувствовала себя всегда; она — до ужаса нелепая. Как она вообще оказалась здесь, в этом затхлом шкафу для неудачников? Пётр ещё не видел её, стоявшую за колонной в отделе одежды XXL, они ещё не столкнулись взглядами, но магия старых нейронных связей сработала как часы. Женька поникла, съёжилась: она уже привыкла к себе новой — она простилась с той собой! Оказалось — нет… Недалеко от входа в магазин висела одежда для беременных: комбинезоны, платья, джинсы с бандажом… Пётр протянул руку к одному комбинезону, попробовал «джинсу» на ощупь, усмехнулся краешком губ и поднял глаза, стал оглядываться. Женька на ватных ногах дёрнулась с места и, не зная, увидел ли он её, быстрым шагом направилась в подсобку. Там ещё несколько минут её била мелкая дрожь. А вдруг — войдёт? А вдруг — её позовут к нему? Она ни за что не выйдет! Между тем, как ни странно это было ощущать, в этой дрожи не обошлось и без ноток радости: он пришёл, не забыл её, как-то узнал о ней, она что-то для него значит… Зачем ей нужна эта радость, она не знала. Но было в этом что-то тёмно-сладкое: какой-то горделивый шёпот звучал в сердце при мысли об этом визите.

Об этом шёпоте сердца она сказала только мне. Володе Женька раскрыла лишь явную тональность своей «подсобочной» дрожи: неприятие, непонимание, «что ему здесь нужно»… Володя, в свою очередь, лишь коротко удивился, пожал плечами — не более. Этот рассказ не произвёл на него никакого впечатления, как будто Пётр был человеком настолько «прошлым», что и говорить о нём было нечего. Призрак в длинном плаще — подумаешь! Женька даже почувствовала укор совести за то, что не преминула описать Володе блистательный облик этого «призрака». Володе было всё равно. Женьку, с одной стороны, порадовала его уверенность — в них, в себе, в настоящем, с другой… Она не дала себе додумать эту «другую» мысль. Первая «сторона» была абсолютно правдива: это дело прошлое, нет ничего более прошлого, чем это. В одно мгновение, когда они пили мятный чай на тёмной кухне (свет горел только в прихожей, где спала Диана), Женьке захотелось рассказать Володе, как сильно она любила этого «человека из прошлого», какая ни на что не похожая страсть сотрясала её в первые годы отношений с ним. «Где это всё, куда ушло и почему теперь нет на свете никого более чужого, чем он? И не будет ли эта предельная чужесть особой формой близости?» — хотела спросить Женька, как будто Володя что-то об этом знал. Но она чувствовала: спрашивать было нельзя, говорить об этом тоже. Тогда, в переписке, ещё можно было. Теперь — нет. Уже — нет. Тот тайный диалог, который всегда рано или поздно завязывается между двоими, уже начался. В нём уже появились правила и своего рода разметка партитуры: это — можно вывести на поверхность, это — нет, «молчи, рано», «поздно», «не нужно», «можно обойтись и без этого», «зачем ты это сказала?», «почему молчишь?», «как хорошо молчать вдвоём», «какое странное молчание»…

«Знаешь, мне бы очень хотелось остаться — остаться в этом. Впервые за долгие годы у меня возникло ощущение, что я дома. Здесь, в этой чужой квартире, там — в твоём доме, в лесу, в этом моём магазине, среди этих старых вещей, которые теперь для меня — как соседи, которые вечно чем-то норовят поделиться, о чём-то поболтать… В трамвае, на дороге, ведущей от дома до работы. Даже на дороге — я дома. О, эти солнечные углы утренних зданий! Ты знаешь, как они теперь для меня светятся? И окна… Как светятся окна! Никогда со мной такого не было — и я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я прислушиваюсь к себе: как долго это продлится? Может ли всё это не заканчиваться никогда, а только менять золотистую шкурку, линять, каждый раз перерождаясь во что-то новое, ещё более удивительное? Когда в ответ на эти вопросы во мне поднимается волна, я слышу в её плеске счастливое «бесконечно», «всегда», «да»… Это «да» она перекатывает, как камешек, шлифуя его до блеска, каким не блестит и само золото. А в это время что-то в глубине — там, очень и очень глубоко — говорит иное. И это не столько «нет», сколько протест против самого вопроса, какой-то ропот, адресованный моему любопытству. И тогда я возвращаюсь в настоящее, изо всех сил держусь на плаву, как держишься ты (хотя так уверенно я не могу, признаюсь), но что-то то и дело тянет меня на ту глубину. А если не тянет, я как бы невзначай оборачиваюсь и вижу змеиную головку над водой… Возможно, это последствия пережитого стресса, возможно — тревожность, возможно — что-то ещё, с чем я в себе не знакома…

Но больше всего, больше даже чем этот «дом», чем «да» и «нет», меня волнует вот что: почему это письмо я не смогу тебе отправить?

Почему, поставив последнюю точку или последний вопросительный знак, финальное «люблю», я сложу этот листок вчетверо — и нет, не сожгу и не порву его, а положу в какой-нибудь блокнот. На память. Ты же знаешь, вероятно, эти случайные встречи со старыми письмами — полученными сто лет назад или неотправленными, с черновиками писем или выдержками из них. Спустя годы лезешь в комод или шкаф за чем-то простым, за книгой или какой-то квитанцией — и тут тебе приходит это письмо. В исписанном самолюбивой юношеской рукой блокноте, в конверте, не разрезанном, а разорванном, в студенческой тетради по исторической грамматике, в папке со старыми рисунками, в коробочке, где лежат шишки какого-нибудь давнего можжевельника, пробка от счастливого вина, старая банковская карточка из того времени, которое не хочется забывать. Удивительно, что эти письма всегда приходят вовремя… Я пишу это письмо тебе, но адресатом — знаю — окажусь сама. Что я себе отвечу тогда, стоя на стуле у открытых антресолей? Даже любопытно… Вот сейчас оно допишется и отправится в тот самый долгий ящик. Я даю тебе слово не перечитывать его до того момента, пока оно само вдруг не отыщет меня. А это случится, обязательно случится. И, чтобы это случилось, его нужно поскорее забыть. Таковы правила этой почты. А пока ещё помню, пока ещё здесь — знай: люблю… В добрый путь!

P.S. А если ты тоже пишешь себе такие письма?…»

Впрочем, наиболее животрепещущим вопросом всей этой предотъездной суеты был собачий вопрос. Где и с кем оставить Диану? Если бы Женьке не надо было ходить на работу, она смогла бы переехать к Володе и жить в своё и Дианкино удовольствие в деревне. Они гуляли бы по лесу без всякой опаски, снимали бы новые ролики для канала… «А где блогер?» — «Я за него!» — отвечала бы Женька аллюзией на старое кино. Володина публика приняла Женьку хорошо, в комментариях тут же пошли толки о том, в каких отношениях эта «гвоздичница» и автор канала. По счастливому Женькиному взгляду на видео было ясно в каких. И это тоже многих взбудоражило. Лесной блогер-одиночка, разоблачитель теневых лесопилок, суровый скиталец по дебрям и чащам, человек с таинственной грустинкой в глазах — и тут эта звонкоголосая, ладно тараторящая счастливица. Ух!..

Словом, медийные перспективы у этого проекта были. Но вольноотпущенницей герцогства старых вещей стать не так-то просто. Честно говоря, Женьке не очень-то этого и хотелось: находиться в доме, где повсюду висят эти счастливые фотографии, ей было бы трудно. С Володей она забывала о них, научилась их выключать, хотя на самом деле они никогда не выключались полностью. Чёрный экран, тишина, а красная кнопочка где-то внизу горит и не даёт забыть о предмете. Красный индикатор время от времени сменялся зелёным — от каких-то Володиных слов, от Женькиных мыслей, ассоциаций. Его включали вещи и запахи, интонации и сквозняки. Эти картинки, изображающие сцены из прошлого, как-то чувствовали её, знали, за что зацепиться в ней. Так мало-помалу между ними завязался почти не осознаваемый диалог. Стекло, деревянные рамки не мертвили эти картинки, не делали их артефактами прошлого. Они жили, хотели жить и как-то по-молодому требовали своего…

В общем, Женька решительно не ужилась бы с ними в этой многоречивой тишине, и даже всесильный Дианкин хвост, радостный артефакт настоящего, вряд ли бы спас ситуацию. Все эти аргументы, едва понятные самой Женьке, она, конечно, не озвучила Володе. Официальной причиной отказа от переезда была работа. А потому Диану решено было отвезти на дачу к Володиным родителям. По обыкновению, те собирались жить на даче до середины ноября. До этого времени как раз должна была вернуться со стажировки Татьяна. После её возвращения Володя «сдаст дела», вернётся домой и заберёт собаку.

И снова они втроём — Женька, Диана и Володя — заживут своей новой, так полюбившейся им всем жизнью. Будут ходить в лес, слушать сосновый орган, говорить, молчать, целоваться, лезть под ёлки и в овраги в поисках нового сюжета, вдохновляться корягами, грибами, улитками… Володя будет без устали рассказывать лесные истории и проводить экскурсии по буреломам, звериным тропам, болотцам… А Женька, как былинная скиталица, калика перехожая, будет ходить с посохом и чувствовать себя на своём месте, на том месте, где судьба счастливо фокусирует все свои лучики, — и в то же время, как настоящий странник, будет тревожиться: а что же дальше? Какое «там» за этим «здесь» и какое «потом» — за «сейчас»?

Женька и сама не заметила, как тургеневская мантра, такая понятная поначалу, стала казаться ей убедительной лишь наполовину. Всё, что разыгралось в ней, в Женьке этой, уже не умещалось в день сегодняшний. Оно как бы само летело туда, за горизонт, просило ответа, уверения, закона, по которому его, в силу некоей исключительности, вычеркнут из перечня преходящих явлений и дадут ему квоту на вечное самоосуществление. Зачем ей это было нужно? Это и сладкое, и тягостное взаимодействие с будущим в своей голове… Измерение его периметров; население его ещё не родившимися, потенциальными людьми, которым так славно подошли бы крохотные вещички из детского отдела; какая-то счастливая новогодняя ёлка в центре этого будущего, большой стол, суета, веселье; потом — что-то солнечное, морское, улыбчивое… Никто и не скажет, зачем человеку, аскетичному насельнику «сегодня», эта грёза о продлении, о всех этих вещах, названия которых начинаются с приставок без-/бес-. Безгранично, бесконечно, бессмертно… без… бес… с.

Дожди, всю последнюю неделю августа певшие псалмы о смирении с осенью, закончились. И как только все смирились, приняли осеннюю неизбежность, перевели свои внутренние таймеры на иное время, начался солнечный и жаркий сентябрь. Чёрный сарафан, висевший в Женькином шкафу, воспрял духом: оказывается, ещё не время погружаться в мечты о следующем сезоне! Сарафанное радио передало хороший прогноз на выходные, и Женька решила, что поедет на последние выходные к Володе именно в этом сарафане. Чтобы он не казался слишком меланхоличным и «прощальным», она решила купить к нему бирюзовый поясок, вполне легкомысленный и летний. Женька с детства любила бирюзу. Мама всегда говорила, что этот цвет очень ей подходит — её светлым глазам, волосам, всему её нежному облику. Что ж, это и впрямь было так. Женька была рождена для бирюзы. Но как редко она себе её позволяла, считая этот цвет детским, наивным, девичьим!

Готовясь к свиданию, она стояла у зеркала: чёрный сарафан без пояска всё же немного «взрослил» её. Если не улыбнуться, зеркало и вовсе примет тебя за статную даму, сделает акцент на чувственных плечах, на загорелой шее, на серёжках, на глазах, наконец. Впечатление будет двоякое: этот сарафан то ли прячет тебя, как скрипку в футляре, то ли, напротив, слишком раскрывает. Узкий поблёскивающий ремешок снимал эту антиномию в два счёта: он перетягивал внимание на себя, как бы заставляя сарафан улыбнуться и подчёркивая природную лёгкость его летней натуры. Поверх сарафана можно накинуть короткую джинсовую курточку с потёртостями на груди (Женька любила такие куртки, когда ей было пятнадцать), и наряд получался многоплановым, ни к чему не обязывающим всерьёз.

Налюбовавшись этими «планами», Женька сняла поясок и куртку и снова без улыбки посмотрела на себя в зеркало. Её улыбка была тем, во что неоднократно влюблялись, а влюбившись, старались вызвать её чаще и чаще — и влюблённая Женька, зная свою силу, сама улыбалась тысячу раз на дню. Улыбка смягчала небольшую асимметрию её лица. Без улыбки лицо казалось немного старше, было не таким чарующе миловидным. И если улыбающейся Женьке не давали её тридцати трёх лет, то такой, неулыбчивой и сосредоточенной, можно было дать все тридцать пять. Уловив это не совсем приятное «повзросленье», Женька хотела было вспугнуть его улыбкой, но удержалась и всмотрелась в своё отражение… Такое уж ли это достоинство — казаться моложе своих лет? Эта мысль, достигшая отметины «сто» на стобалльной шкале женской ереси, мелькнула в сознании и растворилась в зеркале. Старое трюмо, прочитавшее на своём веку не одну тысячу мыслей, изумилось этой крамоле и таки попробовало вызвать омолаживающую улыбку. Снова не вышло. Тогда оно переключилось на глаза: так странно и так интересно поймало солнечный свет в прихожей, что цвет Женькиных глаз вдруг заиграл в нём каким-то новым оттенком зелёного — что-то вроде цвета ещё не раскрытой почки тополя… Восхитившись этим ходом визави, Женька всё же улыбнулась — но как-то по-новому, с какой-то весенней хитрецой, с каким-то тайным зреющим замыслом… Так улыбаются то ли в Лувре, то ли в галерее Уффици, то ли в Эрмитаже… Зеркало зыркнуло на неё с ещё большим интересом. Ничья. Перед женщиной, сумевшей перехитрить его без косметики, без парикмахера, без дорогих вещей и украшений, зеркало снимает шляпу…

Весеннюю тему подхватил сон, и в эту же ночь, под утро, Женьке приснился весенний город. Это был не её город, а какой-то чужой. Да, он был похож на новые окраинные районы её города — хорошо благоустроенные, чистые, ровные, — но во сне Женька точно знала, что это другой город. Совсем новый, как будто недавно построенный среди незнакомых просторов. Город был ухоженный, ветреный, геометричный. Всюду стояли высотные здания с большими переливчатыми окнами. Вместе с тем здесь не было ощущения бетонного «муравейника» и тесноты, со всех сторон сжимающей тело. Здания отражали солнечный предвечерний свет и казались ласково-жёлтыми. Куда ни пойди — широкие улицы, по которым хотелось лететь с какой-то весенней надеждой в сердце, как это бывает солнечным апрельским днём, когда случилось долгожданное тепло и ты идёшь, идёшь по городу и не можешь остановиться, потому что силы не заканчиваются, а, наоборот, прибывают от этой ходьбы, у которой нет никакой цели, помимо неё самой. Однако в этом солнечно-голубом городе, продутом весенним ветром, Женька чувствовала себя противоречиво. Ей нравился этот город, нравилось идти по высокому мосту над проезжей частью, нравилось запрыгивать в троллейбусы и выпрыгивать из них там, где захочется. Но в этом городе она, кажется, никого не знала. Людей на улицах было совсем немного, и Женька не обращала на них никакого внимания — до того она была поглощена этим странным чувством новизны и весенней тревоги. Вместе с тем она как будто бы чувствовала, что вот-вот должны появиться какие-то знакомые — то ли новые, здешние, то ли старые и откуда-то спешащие к ней. Скоро она их встретит, и будут это люди такие же молодые, воодушевлённые этим городом и этой весной, как она. А где же Володя? Неужели она тут без него? Женька думала об этом, идя по мосту и глядя по сторонам не только любопытными, но и ищущими глазами. Женькины собственные шаги и ветер, продувающий мост, сказали ей, что Володи здесь нет и что он ничего не знает про этот город. Ей стало как-то одиноко от этих звуков, но не слишком, словно ей и так было понятно, что в этом городе Володи нет и он где-то очень далеко. В этот самый момент, когда звук одиночества легонько кольнул её сердце, ей встретились те самые знакомые. Двое мужчин, и с одним из них — молодая светловолосая женщина с грудным ребёнком, светловолосым зеленоглазым мальчиком, щекастым крепышом. Они стояли у перекрёстка, рядом с машиной. Женьке приветственно посигналили — и она проснулась, так не узнав, куда они все вместе, в том числе и этот малыш, поедут. Но, казалось, — туда, за город, где всё было голубым, ветреным, бесконечным…

Этому сну Женька не придала никакого значения, но запомнила его. Запомнила, как ей казалось, для того чтобы не терять это волнующее чувство весеннего ветра, солнечного дня и почти безлюдного городского простора. Неожиданное явление весны в осеннюю ночь она объяснила себе весенними мыслями у трюмо и больше ни о чём таком не думала. Последние выходные с Володей были уже на пороге, и нужно было спешить. Собраться. Собраться с мыслями — взять нужные, разобрать ненужные и оставить их дома, снять с себя и с происходящего все ожидания, разоблачиться до такой лёгкости, чтобы её хотелось заземлить, а она всё никак не заземлялась. И ради Бога, милая, достаньте из вашей дорожной сумки все маршрутные карты будущего, чтобы не было перевеса, за который на этой таможне можно очень дорого заплатить.

В пятницу днём Володя написал Женьке, что вечером собирается заехать в гипермаркет на кольцевой и хорошенько закупиться. Женька опротестовала эту идею: ей хотелось закупаться вместе. Володя не возражал. Он забрал её с работы, и они поехали туда, куда собирались. Женька сидела на пассажирском сиденье в своём сарафане, перехваченном голубым ремешком. Джинсовка лежала на заднем сиденье: вечер был тёплым, почти летним. По прогнозу, это были последние жаркие дни — потом тепло пойдёт на убыль, потом ещё немного подразнится, потом начнёт растворяться в дождях и тумане, пока не растворится без остатка. Все эти драгоценные перемены они встретят порознь. Печалит ли это Володю? Он спокойно смотрит на дорогу, время от времени поворачиваясь к Женьке и любуясь ею, любуясь с мягкой улыбкой, с аппетитом, с предвкушением… Женьке нравится это, и она, чтобы не отвлекать его от дороги ответной реакцией, отворачивается и смотрит в окно, удерживая улыбку краешками губ. Она ждёт чего-то ещё — какого-то другого взгляда, без улыбки, без предвкушения, без восхищения, но это секрет, почти не доступный её сознанию, мелькающий вдали огонёк, который так легко принять за то, чем он не является.

Пятничный магазин был, как водится, полон народу. На парковке («Вон! Вон там, смотри, выезжает!») с трудом отыскалось свободное место среди больших семейных машин, каршеринговых авто, блестящих «Тесл» и мотоциклов, догуливавших сезон. Находился этот гипермаркет за городом, и приезжали сюда в основном люди из ближайших коттеджных посёлков, быстро растущих за городской чертой. В этом магазине Женька уже пару раз бывала с Володей — и ей здесь нравилось. Ассортимент товаров был такой же, как и в других гипермаркетах этой сети, но атмосфера была иной — не такой обыденной и привычной. То, что магазин стоял у самой магистрали, с двух сторон очерченной пунктирными линиями фонарей, делало его похожим на аэропорт, в котором вместо чемоданов на колёсах возили тележки, а гейты вели в уютные частные «автоджеты».

В этой суете, похожей на предполётную, славно было наблюдать за Володей. За тем, как он выбирал молоко, всерьёз прикидывая, хватит им столько-то литров на два дня или не хватит. А блины? А коктейль? А просто попить? Так же озабоченно, с полным погружением он выбирал мясо, овощи, еду для собаки, салфетки в дорогу и сладости для Андрюшки. Женька во всём этом участвовала лишь малой частью себя, что, впрочем, не мешало ей давать Володе дельные советы и выбирать то, что действительно могло пригодиться. Ещё одна Женька, маленькая, почти незаметная, наслаждалась фантазиями об аэропорте; другая — с любопытством присоединялась к настроению семейного шопинга жителей коттеджных посёлков — ей нравились эти красивые благополучные люди с корзинами, наполненными всякой всячиной, без которой вполне можно обойтись. Можно, но зачем? Зачем чтить это аскетичное «без», которое, оглушаясь на конце, так и просит о «с»?

Женька-»поверхностная» глазела по сторонам, подмечала то да это. Например, то, как часто мужья и жёны (а супружеских пар в магазине было много) похожи друг на друга. В последнее время она всё чаще и чаще встречала на улицах, в магазинах, в городском транспорте такие пары — и это удивляло её и настораживало. С одной стороны, это чудо: внешне похожие люди, люди одной стаи, одного племени, разыскали друг друга и протянули друг другу руки. С другой… Какая-то пугающая природность, что-то дочеловеческое, какое-то тёмное, непостижимое «до» было в этом сходстве. Иногда, думая об этом, Женька представляла рядом с собой человека, очень похожего на неё — похожего во всех смыслах, — и ей становилось не по себе, как будто её личная эволюция зашла в тупик, плюхнулась на диван и включила телевизор.

«Глубинная» Женька продолжала наблюдать за Володей, ища ответ на некий незаданный вопрос. Она ходила за ним по пятам, притворяясь покупательницей, женой, хозяйкой, и в первую очередь обращала внимание на особенное: на потёртости кожаного коричневого ремня, на еле заметный отпечаток телефона на заднем кармане джинсов, на оттенок их синевы — это был тот самый оттенок синего, который она всегда искала в магазинах для себя; на то, как касается воротник рубашки его загорелой шеи; на часы, придававшие его и без того крепким рукам какой-то силы, за которую хотелось ухватиться. Все эти вещи лишь немного восхищали её и много — трогали. Даже эти сильные часы вызывали чувство столь нежное, что его тут же хотелось отогнать, чтобы ненароком не выказать, не выдать этой беззащитной впадинки сентиментальности. Какие-то негласные правила, под которыми Женька не подписывалась и ни за что бы не подписалась даже в нетрезвом уме, требовали именно этого. Что ж, и в этом была какая-то охлаждающая терпкая радость.

Самое большое испытание Женьке приготовила, конечно же, касса. Стоя в очереди, они походили на супружескую пару. Женька почти неосознанно «включила» будничное, как бы немного уставшее выражение лица человека, скучающего в очереди. Володя целовал её в нос, поправлял ей прядку волос, спадающую на брови, и ей приходилось силой удерживать это выражение лица человека, словно привыкшего и к этим совместным очередям, и к этим ласковым мужским жестам, и к этой одной на двоих корзине продуктов, и к этим сторонним взглядам действительно (хм, как знать?) скучающих покупателей. «Пик-пик-пик», — пищали электронные мыши, вгрызаясь в кошельки, реальные и виртуальные, в пластик карт и в медь монет. Пока кассир пробивал товары, Женька укладывала в шуршащий пакет то, что уже было пробито. Но и здесь её вторая жизнь «тайной покупательницы» не утихала. Она сливалась с этой внешней жизнью двоих, совершающих покупки; мгновение, другое, третье верила ей до конца, до основания, до сладкого абсурда нормальности — и потом отлетала от неё туда, где беспощадное, но почти незаметное зеркало подсознания отражало не двоих, а одного и одну.

Вернувшись в машину и сев на сиденье, она первым делом сняла с себя голубой ремешок и бросила его на заднее сиденье, к джинсовке. Он совершенно ей разонравился. В отделе косметики она бросила взгляд в высокое зеркало, и этот ремешок как будто издал какой-то неуместный детский крик… И зачем она его надела? Всё-таки у старого трюмо в её прихожей явно бывают вкусовые перебои…

«Рено» летело по тёмной магистрали в разреженном потоке вольных пятничных машин.

— И как она будет без тебя целый месяц? Она так к тебе привыкла…

— Дианка?

— Ага.

— Кстати, может, и не месяц, а дольше. Таня написала, что организаторы стажировки пока ещё не уверены в сроках — карантин там у них какой-то или что…

— Ничего себе! И ты говоришь об этом только сейчас?

— Так пока ничего неизвестно, говорить нечего. А насчёт Дианки… У отца когда-то была овчарка, он знает, как с ними ладить. Да и там у них тоже простор, лес рядом, озеро. Отец её на рыбалку брать будет, в грибы. Так что ничего страшного. Освоится. Она у нас умеет приспосабливаться к новым обстоятельствам.

— Это точно. И всё равно жалко. Скучать будет! Она же малышка ещё… Считай, щенок.

— И я буду скучать. Всё лето вдвоём — нос к носу. Но время быстро пролетит! — Володя сказал это тоном человека, у которого впереди большое интересное время, и сам он уже где-то там, на подлёте к нему.

Женька помолчала, посмотрела в окно. Далёкие жёлтые огоньки на мгновение перехватили её внимание. Как хорошо на них смотреть!

— А мы? — спросила она, когда огоньки растаяли.

— А что мы? — усмехнулся Володя. — Мы возвращаемся в наш любимый формат — насыщенной переписки. Представляешь, что будет потом, когда мы как следует соскучимся? — Володя потянулся к Женькиной щеке, чтобы её поцеловать.

— Ты что! — Женька подставила щёку. — Смотри на дорогу, ночь всё-таки.

Володя стал притормаживать и съезжать на обочину.

— Останавливаемся? — удивилась Женька.

— Я уже соскучился, — машина остановилась. — Обними меня.

— Знаешь, у меня такое чувство, что раньше я вообще не видела ноября, — сказала мне Женька. — Ничего о нём не знала. Считала его самым серым и нудным месяцем, месяцем-стариком.

— Понимаю! — я, честно говоря, была такого же мнения о ноябре.

— А сейчас я просто не могу на него насмотреться. Особенно здесь, в лесу. И теперь он не просто старик, а мудрый дедушка, с которым хочется говорить и говорить. Кажется, если за этим ноябрём будет ещё один, потом ещё и ещё — я буду только рада. Не хочется ни солнца, ни снега…

— Ну, судя по последним зимам, так оно и будет. Ноябрь, потом ещё один — с дождём на Новый год… И так до весны. А там и снежок выпадет.

— Точно!.. Стой-ка!

Женька остановилась у молодой, потемневшей от сырости берёзы, с тонких веток которой свисали капли недавно прошедшего дождя. Этот дождь мы переждали в покосившейся лесной беседке, весело ёжась от прохлады.

— Смотри! — показала мне Женька. — Через каплю виден целый лес! Видишь?

Я присмотрелась: точно — пасмурный сосновый лес с высоко стоящим в нём туманом виднелся в одной дождевой капле. И как он туда уместился — в эту холодную крохотку? Коснись — и лопнет целый мир… Через дождинку так же хорошо, как и лес, просматривалась поляна, по которой с какой-то собакой носилась Дианка. Сквозь дождевую призму она показалась мне героиней фильма, выхода которого я очень ждала, а почему ждала — не знала. Ждала — и всё. К тому же о Диане я уже была наслышана и давно мечтала её увидеть. Если бы можно было взять автограф (или лапограф?), я бы взяла, ей-богу.

— Диана! — позвала Женька. — Сюда! Идём!

Собака подбежала к нам. Запыхавшаяся счастливая девочка, большая молодая собака, благородная овчарка с чёрными глазами, добрыми и немного хитрыми. Уши у неё, к слову, стояли как надо: Володин массаж дал результат. А «лапограф» мне, кстати, таки захотели оставить — на пальто да ещё языком на щеке, но я вовремя увернулась от такой щедрости. Пока Женька крепила поводок к ошейнику, что-то приговаривая и отряхивая хвоинки с Дианкиных боков, я рассматривала их обоих — мою подругу и собаку.

Если Женька никогда раньше не видела ноября, то я никогда раньше не видела такой Женьки. Её как будто перезагрузили, перезарядили каким-то новым электричеством. Её движения, такие плавные ранее, теперь стали резче, энергичнее, а черты лица — тоньше. Лицо как будто сфокусировалось, раскрылось, стало самим собой — таким, каким оно и было задумано. Глаза смотрели пристальней и твёрже, словно с них слетела какая-то юношеская, давно изношенная поволока, немного удивлённая, немного жертвенная, обаятельная, но и самую малость раздражающая. Женькины зелёные глаза стали больше, ярче. Видимо, это было связано с тем, что кругловатые щёки, всегда бывшие отличительной чертой Женькиного обаяния, ушли. Женька объяснила их уход длительной, измотавшей её бессонницей, которая, к счастью, уже закончилась.

— Так как это случилось? — спросила я на ходу.

— Что?

— То, что собака теперь у тебя.

Женька вздохнула, как бы набрав в лёгкие побольше воздуха, потом дёрнула поводок и стала наматывать его на руку. Дианка обернулась и вопросительно на неё посмотрела. Женька, спохватившись, ослабила хватку.

— Когда Володя решил остаться со своими, его родители вроде как согласились подержать её у себя. Он им сказал, что скоро вернётся, что они все скоро сюда вернутся и будут жить в том доме вместе с собакой… Родители обрадовались: наконец-то семья воссоединилась!

— И что же пошло не так?

— Не знаю. Видимо, решили остаться пока там. Школа, работа и всё такое. В общем, Диана стала жить в городской квартире родителей. Очень скучала, выла, изгрызла там мебель. На отца Володиного как-то бросилась. Причём внезапно — ни с того ни с сего. И с яростью! Отец испугался, мать — ещё больше. Стали звонить Володе: приезжай, мол, пристраивай её куда хочешь, она к квартире не привыкла, тесно ей. Скучает. А у него там, — Женька как-то отчаянно улыбнулась, — второй медовый месяц. Стажировка внезапно отменилась — то ли самолёты перестали летать, то ли в той клинике объявили вечный карантин. Интересно, правда? Он мне пишет как-то: слушай, может, отдай ты её прежним хозяевам, я тебе контакты дам…

— Ну и ну! Вот же… — с досадой выпалила я.

— Ага. И если я до этого ещё пыталась держаться, как-то всё это понять, принять, то тут меня прорвало, как никогда в жизни. Я не сдержалась. Позвонила. Стала кричать на него… Знаешь, я с детства так не кричала! Всегда была воспитанной девочкой — обычно всё варила в себе, как самоварчик… Он молча всё это выслушал. Извинился. Прослезился даже. Сказал: поступай, как знаешь. Такие, мол, обстоятельства — прости. Спасибо за всё. А я это слушаю и просто не верю, что это произносит он. Он же с ней в одной кровати спал в обнимку, он эти уши каждый день выглаживал по полчаса… У меня тогда просто ноги подкосились. Это было как во сне… Ну и что дальше? Пришлось звонить хозяину квартиры и просить за доплату разрешить мне жить с собакой. Тот не сразу, но согласился… До лета дал добро. А потом квартиру продавать будут. Куда подадимся — не знаю… Тут ещё Петя недавно заявился в магазин, как раз в «счастливые полчаса»…

— Счастливые полчаса?

— Это у нас акция такая иногда проходит, — усмехнулась Женька. — Полчаса действует скидка — пятьдесят процентов на всё.

— А…

— И тут он, представляешь? Весь такой надушенный, печальный. Поля ему сказала, что я теперь и одна, и не одна. Так он предлагал вернуться — вместе с собакой.

— А ты?

— Нет, — Женька помотала головой. — Конечно, нет… А ещё Полин Серёжа вдруг к Дианке проникся сочувствием — давай, говорит, заберу. Созрел. «На охоту ходить с ней буду», А я уже не отдам. Трудно, но ничего, не пропадём! Живём мы хорошо. Много работаем, много гуляем, квартиру, слава Богу, не разносим…

Обои как-то подрала, так они и без того давно на стенах вздулись — мне и самой хотелось их оттяпать!

— Ты как-то говорила, что вы вместе работали над книгой… Книга-то вышла?

— Ещё нет, но скоро выйдет. Он ролик недавно выложил, сказал, что книга уже в типографии. Люди ждут, пишут, делают предзаказы. А значит, всё было не зря… Без меня он вряд ли бы решился. Кстати, я ведь тоже стала записывать свои истории — о старых вещах, о том о сём.

— Правда? — я остановилась, не веря ушам.

— Да. Сначала для того чтобы чем-то себя занять, забыться. А теперь уже не могу без этого. Второй блокнот пошёл! Работа постоянно подбрасывает новые сюжеты. Я уже не знаю, куда от них деваться. Особенно вдохновляет винтаж… Кстати, знаешь что-нибудь об аранских свитерах?

— Нет. А что это?

— Это такие свитеры из овечьей шерсти. К нам их иногда привозят — их тут же раскупают, потому что они очень тёплые. Как-то один такой свитер меня очень вдохновил. Я его купила, дома долго рассматривала, читала про эти свитеры в интернете… Родом они с Аранских островов, это Ирландия. Такие свитеры мужьям-рыбакам, уходившим в море, вязали жёны. У каждого рыбака был свитер со своим уникальным узором, который обязательно что-то значил, нёс какое-то послание… В общем, я, глядя на этот узор, расфантазировалась, размечталась… В итоге написала сказку о женщине, чей муж погиб в море во время шторма. Довязать ему свитер она не успела. А после его гибели забросила эту работу и даже смотреть не могла на пряжу, всё время плакала… И вот однажды ночью ей приснился муж — в этом свитере, только довязанном, и сказал, чтобы она связала точно такой же для себя и что этот свитер будет как бы «связным» между ними. Женщина проснулась в изумлении и всё утро думала об этом сне. Вечером, после домашней работы, она взяла ту незаконченную пряжу и стала довязывать свитер — не для кого-то, а для себя. С тех пор ей стало легче, и она понемногу начала возвращаться к жизни…

— Хорошая история… Кто бы мог подумать, что в одежде может быть столько вдохновения! Кажется, ты напала на золотую жилу.

— И не говори! В идеале самой иметь такой магазинчик с винтажной одеждой. В нём кофеенку — со стеллажами, с книгами, чтобы можно было сесть у окна и почитать…

Новость о Женькином писательстве перекрыла, простила, оставила внизу все остальные новости. Разговор вышел на новый виток, и мы ещё долго беседовали, бродя по тропинкам сырого ноябрьского леса. И хотя мои зимние кроссовки немного намокли, мне не хотелось идти домой. И пока Женька рассказывала о старых вещах и связанных с ними историях, я представляла себя в кресле у окна этой маленькой кофеенки дождливым осенним днём. Таким, как этот.

Всё, что рассказала Женька о случившемся, казалось мне настолько удивительным, что я ещё долго не могла «отмагнитить» своё воображение от услышанного. Мне хотелось побывать на месте каждого участника этой истории, увидеть всё изнутри, увидеть по-разному, как в старом японском фильме про ворота Расёмон. Когда мы попрощались и разошлись у входа в лесопарк, я, пройдя с десяток шагов, не удержалась и оглянулась. Мне захотелось ещё раз увидеть Женьку — в её длинном бежевом пальто в мелкую клетку, увидеть, как её светлые волосы, немного подвитые влажным воздухом, свободно и мягко лежат на спине и плечах. Увидеть Дианку и её знаменитый хвост. Посмотреть на него с надеждой, как на волшебную палочку. Что-то ещё она наколдует в Женькиной жизни?

А дождь снова зарядил — и вместо светлых Женькиных волос я увидела зонт насыщенно-розового, с лиловым оттенком цвета. На фоне серого ноябрьского дня этот зонт распустился красочным жизнелюбивым цветком, не боящимся ни этой осени, ни грядущей зимы. Пару мгновений — и цветок скрылся за поворотом. Дождь усилился, захлестал по лицу (зонта у меня не было а капюшон защищал только голову), и я двинулась в сторону дома — пить чай с имбирём и думать, думать об услышанном.

Этот маленький городок на окраине области давно был моей мечтой. После трудного рабочего дня, когда вечером едешь в автобусе в свой прокуренный заводами «спальник», мечтаешь о жизни именно в таком городке. Дом, домик, домишко, пусть даже просто теремок для тебя, кота и мышки, но чтобы сразу за крыльцом — трава, деревья, неподалёку лес и озеро и всюду можно добраться пешком или на велосипеде. Многие годы, многие автобусные часы, утренние и вечерние, эта мечта так и оставалась мечтой. Тёплой душегрейкой, миражом, праздной мыслью, дающей силы жить в размеренных буднях, когда вроде бы всё не плохо… Да, иногда для того чтобы наши давние ленивые мечты воплотились, нам нужно потрясение, взрыв, конфликт. Нужно порваться каким-нибудь старым добрым путам, чтобы у нас хватило злости и силы рвануть к заветной цели, потому что больше — некуда.

Так и случилось со мной. Эра автобусов наконец заканчивалась. Заводы стали отдавать последние залпы дыма в честь моего изгнания. Колючки всевозможных счетов, абонементов, акций, скидок нехотя отклеивались от меня. Правда, не произошло никакого особенного взрыва, атомного или ядерного… Просто я наконец решила сложить полномочия школьного учителя литературы. Полномочия эти оказались непосильными для моей души — слишком демократичной для того, чтобы повелевать школьниками. Одна девчонка из пятого «Б» так и сказала мне в мой первый рабочий день:

— Какая-то вы слишком добрая!

Не знаю, в чём тогда проявилась эта «доброта». В том, что я не повышала голос, не называла детей по фамилиям, не стращала их строжайшими требованиями и обращалась к ним как к существам разумным? Пожалуй… Как бы то ни было, моя доброта вызывала у них подозрения, развязывала им руки, делала их голоса неумолкаемыми… Впрочем, в скором времени почти во всех классах нашлись ребята, которые хотели именного такого отношения со стороны учителя. Они осаждали меня на переменах, показывали мне свои стихи и рассказы, просили дать им дополнительные задания. У некоторых из них даже появились «секретные» тетрадки «для творческих работ». Но таких ребят оказалось меньшинство… В общем, со школой — как я ни старалась — не сложилось. Это была явная неудача.

А если учесть то, что быть учителем литературы — моя давняя детская мечта (чему свидетели старый плюшевый мишка, свинка и кукла), так и вовсе получается: меня настиг большой карьерный провал. Благодаря ему мне о многом пришлось задуматься, покопаться на своём чердаке и сделать не самые приятные выводы о своей натуре…

Но это только «полвзрыва».

Другие прогремели в семье.

Мои родственники, кажется, окончательно убедились в том, что я хронически не в себе. Или, попросту говоря, схожу с ума и пускаю жизнь под откос собственной глупости. До этого они ещё питали иллюзии: вот я нахожу себе хорошую работу, вместо того чтобы регулярно «стрессовать» в школе, а в свободное время писать никому не нужную книгу. Вот я выхожу замуж (как-никак мне уже тридцать один) и неплохо устраиваюсь на свете. Но что-то пошло не так. Ненужная книга хотела писаться. Сердце, никого не спрашивая, полюбило человека, между мной и которым было расстояние — не только пространственное… Словом, никаких перспектив. Странное, непонятное, Бог весть куда ведущее странствие заблудшей души.

После того как на мой день рождения, в июне, все собрались на родительской даче за большим столом и каждый наперебой стал читать мне лекции о моей дурости, сначала шутливые, а потом и не очень, я вдруг почувствовала, что исполнение моей мечты не заторами. Это было прекрасное предчувствие, ещё не осознанное, тонкое, как первый предвесенний запах. Так я думаю сейчас, прокручивая в памяти то, что случилось. Правда, в те минуты мне казалось, что дня рождения ужаснее, чем этот, быть не может. И ослик Иа, тем вечером, на моём фоне, выглядел бы суперзвездой, даже без хвоста… Тост моего младшего брата Гриши, упитанного менеджера автосалона, главы небольшого семейства, звучал так:

— Дорогая сестра Ника! Сегодня тебе стукнул тридцать один год. В сущности, немало. Особенно для девушки… прошу прощения — женщины. При этом, в отличие от своих ровесниц и всех нас, взрослых людей, обременённых семейными…

— Ага, — негромко подбросила его супруга, такая же пышка, как он.

— …служебными и всякими прочими обязательствами, ты умудрилась сохранить в себе совершеннейшее дитя. Точнее даже — остаться им! Так вот, дорогая, желаю тебе поскорее расстаться с этим состоянием и наконец присоединиться к нашему клубу взрослых, — брат самодовольно улыбнулся. — При этом будь такой же красивой, как…

— Бла-бла-бла, — прокрякала я. — Спасибо, можешь не продолжать.

Помнится, как-то в детстве, когда родителей не было дома, этот будущий толстяк знатно меня достал. Мы подрались: сначала подушками, потом перешли к рукопашной, потом к пинкам. Когда отчаяние моё и терпение достигло предела, я побежала в кухню, достала из холодильника бутылку свежего кефира, полнёхонькую, сделала один глоток и вылила её содержимое на голову этого задиры. Как же весело он обтекал! Вспомнив об этом, я рассмеялась в голос.

— Говорю же — дитя! Хохочет, — пожал плечами брат и сел рядом со своей нарядной супругой.

— Так и есть, дочка, так и есть… И когда ты только повзрослеешь? — по-доброму вздохнула мать. — Ведь тебе уже далеко не пятнадцать…

— А, — махнула рукой тётя Наташа, — они сейчас все взрослеют поздно. — Моему Владику тридцать три, а он до сих пор смотрит японские мультики. Как там они называются?

— Аниме, — ответила Даша, Гришкина жена. В свои двадцать девять, будучи матерью двоих детей, она тоже по-прежнему продолжала смотреть аниме. А до появления детей они с Гришей регулярно пересматривали «Тимона и Пумбу».

— Ника думает, что ей всё ещё около двадцати, — уплетая салат мимоза, сказал брат. — Иначе как ещё объяснить то, что она встречается с двадцатиоднолетним парнем?

— Что?! — изумился отец. Он в это время разливал вино по бокалам и от неожиданности стал лить мускат на скатерть. — Ника! Это правда?

— Ника! — вскричала мать. — Ты с ума сошла?!

Такого от этого кефирного грибка я не ожидала. Жаль, что в холодильнике была только свежая простокваша, утром принесённая соседкой… То, что мой парень (куда более разумный homo, чем этот толстяк Гриша) младше меня, я сказала ему недавно, на свадебной вечеринке родственников, когда мы, выпив вина, сидели в беседке и секретничали, будто снова стали маленькими и доверчивыми братом и сестрой… Тогда Гришка поддержал меня, сказал, что возраст не главное, а главное — «любовь и взаимопонимание».

Я встала из-за стола, побежала в дом, быстро собрала рюкзак и под негодующие взгляды, вздохи и окрики ушла на остановку маршрутки. Увы, до большого торта, который я так долго выбирала в гипермаркете, дело для меня не дошло. Хотя его название — «Графские развалины» — неплохо импонировало ситуации, если сделать скидку на то, что чувствовала я себя отнюдь не графиней.

В маршрутке я думала: вот сейчас приеду в город и прямо в дачных джинсах забурюсь в лучший ресторан, закажу самый дорогой десерт. Но когда мы доехали до метро, я просто нырнула под землю, добралась до нашей городской квартиры, сварила кофе и плюхнулась на диван. Чтобы вернуться к себе, почувствовать себя в своей тарелке, а не в миске с праздничной мимозой, я включила любимый ютуб-канал о литературе, но это не спасло. Слёзы без остановки текли из моих глаз. И даже книжный шкаф, мой добрый друг, знавший ответы на многие вопросы жизни, тихо стоял у стены, не зная, чем мне помочь. Только Кузьма Кукушкин, свернувшись калачиком у меня под бочком, громко мурлыкал от радости, что он не один.

Рвались не просто старые добрые путы — рушилось моё ощущение дома, семьи, гнезда, в котором я, признаться, непростительно засиделась. Те, кто всегда любил меня, повинуясь инстинктам стаи, стали выжимать меня из неё. А что делать, если птенец давно вымахал, но крылья не расправляет, занимает полгнезда и никому не даёт покоя своим смутным будущим?

Это я сейчас понимаю.

А тогда, после нескольких бессонных ночей, проведённых на сайтах по продаже недвижимости, мне пришлось-таки принимать решение о покупке небольшого домика на окраине того самого городка. Это решение далось мне не легко. Во-первых, когда предстоят большие перемены, тебе вдруг становится не по себе. Городок мечты начинает казаться чужим и враждебным, а насиженное место — уютным, самым лучшим на свете. Да и как перебраться из столицы в провинцию! Мечтать об этом славно, но… Во-вторых, теремок теремком, а жить в покосившейся избе не очень-то хотелось. Я долго копила деньги на другое, более комфортабельное жильё. И, кажется, копила бы их ещё лет десять, пополняя счёт тем, что осталось от безбедной жизни, когда ни в чём себе не отказываешь.

В общем, пришлось собирать пожитки. Большую часть их составляли книги, старые тетради, студенческие конспекты, которые, конечно же, когда-нибудь ещё понадобятся — не мне, так моим потомкам в веке этак двадцать третьем. А ещё — обнулить счета, заключить сделку. И переехать. К счастью, в середине июня у меня начался отпуск с последующим увольнением.

И уже через неделю после дня рождения я ехала в тот городок, чтобы посмотреть пару домишек, понравившихся мне по цене и расположению.

Городок я помнила и знала хорошо. Дело в том, что когда-то здесь жили бабушка и дедушка, мамины родители, у которых я проводила каждое лето. Пятнадцать лет назад, то есть когда мне было шестнадцать, наши старики умерли — в один год, один за другим. Их квартиру в трёхэтажном доме на окраине решено было продать: мы в ту пору жили в небольшой квартирке недалеко от центра, и нам нужно было расширяться. Продав дедушкино и бабушкино жильё, мы купили новую трёхкомнатную квартиру, просторную и светлую, ту самую, в которую я и вернулась после дня рождения. Брат из неё давно выпорхнул во взрослую жизнь и теперь исправно платил кредит за собственное жильё на другом конце города, в новом районе-муравейнике…

Маршрутка быстро и легко, как по маслу, катилась по летним просторам — и чем дальше мы уезжали от города, от его амбициозных высоток и торговых центров, тем легче мне становилось. Леса, мелькавшие за окном, островки люпинов у самого шоссе, ухоженные деревенские дома, качели в частных дворах — всё говорило мне о том, что я, наконец, в кои-то веки, сделала правильный выбор и решилась шагнуть навстречу мечте. Чем дальше я уезжала, тем тише звучали в моей голове голоса любимых родственников:

— Что ты будешь делать одна в деревенском доме? Там нужен мужчина, чтобы сделать ремонт! Ты же ничего не умеешь!

— Там ты никогда не найдёшь хорошую работу и не выйдешь замуж за нормального человека!

— Там нет никаких перспектив!

Шум дороги глушил ненужную «музыку» и включал свою — музыку мечты и свободы. Моё путешествие длилось всего полтора часа.

Маршрутка шла и на окраину городка, однако мне захотелось выйти на городской площади, пройтись по центральной улице и своим ходом добраться до нужных мест. Тем более времени в запасе было достаточно.

Летом все города, даже самые неказистые, расцветают и становятся красавчиками. А этот, мой, так и вовсе годился теперь на всемирную выставку лучших населённых пунктов. Он хранил свою старину и неспешность, скрипел старыми велосипедами, распахивал двери магазинов, из которых по-деревенски пахло свежим хлебом-»кирпичом». И вместе с тем обрастал новизной, яркостью, сетевыми магазинами, в которые ходит теперь вся страна… Знакомые запахи — хлебные, полевые — сразу нависли надо мной приветливым облачком. Площадь радушно шагала мне навстречу, чтобы посекретничать о прошлом. Высокие туи, памятник солдатам, большой универмаг, ресторан с советским колоритом… «Помнишь?… А это помнишь?… А то?» — шептала она. И я вспоминала юность, свои пятнадцать: именно здесь местные мальчишки назначали свидания девочкам, здесь знакомились, допоздна сидели компаниями, играли на гитарах, перебрасывались остротами…

Немного посекретничав с площадью, я пошла вслед за главной улицей, идущей от центра к окраинам. Улица, несколько замедлив свой и без того неспешный ход, легко несла меня по неширокому тротуару… Погода стояла прекрасная, очень тёплая. Субботний день только перевалил за полдень, люди возвращались с ярмарки, и тихий городок приятно гудел и бурлил. Я вглядывалась в лица, искала знакомые — и, конечно же, находила. А помнит ли здесь кто-нибудь меня? Интересно… Подруги детства давно разлетелись по свету; парни, просившие номер телефона и назначавшие встречи на площади, давно уже отцы семейств, предприниматели, а то и вовсе директора серьёзных организаций…

Я расплачивалась за мороженое в молочном магазине, когда в моей маленькой сумочке завибрировал телефон. Звонил Миша. Он, конечно, знал, куда я еду и зачем; знал, что этому предшествовало. Узнав о случившемся на дне рождения, он очень негодовал и всеми силами меня поддерживал, даже тогда, когда я, по слабости душевной, уверовала в правоту своих близких и стала с ним ссориться по причине «бесперспективности» наших отношений. Миша был рядом со мной почти постоянно — даром что он находился на расстоянии двух тысяч километров, в другой стране…

Как вы уже догадались, Миша — это тот человек, о котором говорил мой брат. Чуть больше года назад мы познакомились в сети — и с первых же разговоров мне стало ясно, что между нами куда больше общего, чем между мной и всеми, кого я знаю в «реальности». Мы с Мишей начали вместе делать один литературный проект и вскоре сдружились так, что и часу не могли прожить друг без друга. Бессонные ночи за перепиской — до первых птиц, телефонные разговоры, споры, шутки, нескончаемые общие темы… Всё это привело к тому, что мы, когда появилась возможность, не смогли не встретиться. А когда встретились, стали ещё ближе. И каждая последующая встреча только убеждала нас в том, что мы ни в чём не ошиблись, кто бы там что ни говорил…

— Хочешь, покажу тебе город, где мы будем жить? — весело спросила я в микрофон наушников.

— Давай!

Я нажала на кнопку видеовызова — и передо мной на экране появился Миша, в оранжевой домашней майке. Немного лохматый (недавно проснулся), заросший самой уютной на свете бородой. Над ней под чёрными усами жила самая очаровательная улыбка. В маленьком окошке над Мишей появилась я: загоревшая, светловолосая, радостная. Переключив камеру на город, я пошла вперёд, показывая Мише улицу, горожан, магазины…

— Вон там — видишь? — продают самые вкусные глазированные сырки! — говорила я, зная Мишину любовь к сладкому. — А тут… О! Представь себе, в этом городе есть даже памятник сплетнице! Понятно, какие тут нравы? — смеялась я.

Здесь действительно был такой памятник: это была голова хитрющей старухи с длинным высунутым языком, на котором, как на скамейке, можно было посидеть. Медный язык был вбит в землю огромным гвоздём…

Миша, как всегда, очень живо на всё реагировал.

— Да, у тебя есть все шансы стать предметом сплетен и городской знаменитостью, — внушал мне Миша. — Во-первых, там точно нет таких красивых девушек, как ты. Во-вторых, я уверен, что именно там ты напишешь свои лучшие рассказы!

— В-третьих, я надеюсь, что здесь родятся не только рассказы некоей Н., но и стихи господина М.!

— Ну, всё зависит от плодородности местных почв…

— Видишь, мы, как литературная мафия, уже начинаем делить тихий городок на зоны своего влияния.

Миша стал по-гангстерски подкручивать усы и смотреть на меня с игривым прищуром:

— Иди-ка ты сюда!

Он «соскучился по мордочке подельника» и попросил переключиться с города на меня. Мы снова увиделись, и я, поглядывая то на дорогу, то на него, продолжила свою прогулку в направлении окраины, где ждали меня дома «на выданье».

Домик, который показал мне Сергей Иванович, понравился мне не сразу. Нет, место было прекрасным — выше всяких похвал. Картинка мечты. Рай интроверта. Самая-самая окраина, окна дома смотрят прямо в пшеничное поле, вдали виднеются деревенька и лес, стоящий за ней. И в то же время это не глушь: кругом дома, коттеджи, высокие фонари, рядом остановка автобуса, который трижды в день ходит отсюда на главную площадь.

Но сам домик… В нём жила покойная ныне матушка Сергея Ивановича — Сталина Леонидовна. Не сказать, что жила она совсем уж в деревенской обстановке: Сергей Иванович, как мог дотягивал её быт до современного. Домик не так давно был покрашен в ярко-синий цвет, в нём стояли хорошие окна, полы были, в общем, целые, и крыша, как сказал хозяин, не текла… Но атмосфера комнат всё же была печально-стариковской. Унылые старые обои, низкие потолки, печь, запах старой избы, ковры на стене и удобства — на улице… Из необычного было вот что: в самой большой комнате, в зале, на стенах висели акварельные рисунки, выполненные без особого мастерства, но милые: река, деревья, поле… Бумага была не новой, краски давно выцвели, и висели рисунки не в рамах, а просто так — были приклеены к обоям.

— Покойная матушка с молодости любила рисовать. Я многие рисунки забрал, а эти оставил… — пояснил Сергей Иванович. — Если захотите, потом уберёте…

Эта акварельная нотка как-то расположила меня к домику.

Во дворе имелся сарай и даже колодец, под окнами росли яблони и тонкая молодая вишенка. Раньше здесь явно были и огород, и палисадник… Но, когда матушке Сергея Ивановича перевалило за девяносто, она, как ни хотела, больше уже не могла заниматься грядками. И земля рядом с домиком одичала, заросла травой…

Я сомневалась. Как стану жить? Ночью выходить на улицу, чтобы… Но Сергей Иванович с таким теплом говорил об этом доме (он здесь вырос), так описывал здешнюю вечернюю тишину и полевой воздух, так нахваливал воду из колодца, ещё живого и чистого, что вскоре я и сама почувствовала себя здесь как дома. На старой электроплитке Сергей Иванович вскипятил воды, принесённой из колодца, и мы сели пить растворимый кофе с печеньем.

— Вы не смотрите, что дом старый! — говорил Сергей Иванович, пытаясь разбить ложкой сахар, затвердевший в фарфоровой сахарнице. — Вы поглядите, что теперь люди с этими старыми домами делают! Видели дом на повороте?

— Красного кирпича?

— Во-во. Думаете, недавно построили? А это изба деда Степана, обложенная кирпичом. Внук постарался, этаж пристроил. Живёт теперь как во дворце. А деревянные стены тёплые, сами понимаете… Внук этот говорит: «Чего я в столицу поеду? В съёмной клетушке ютиться?» Разве не прав? Главное, чтобы у вашего мужа руки росли откуда надо. Так что со временем обустроитесь… Да я и не каждому бы этот дом отдал. А ваше фото в «Вайбере» увидел — вы мне понравились.

— Спасибо! — отвечала я, макая в кофе очень сухую овсяную печенюшку. — Уютненько у вас тут…

— Так, что берите. Я и уступлю хорошенько… — говорил Сергей Иванович, и мне уже как-то хотелось ему верить, будто он человек свой, проверенный.

Второй дом был поближе к цивилизации — во всех планах. Правда, окна глядели не в поле, а на оживлённое шоссе и стоящую по другую его сторону новую пятиэтажку. Рядом была школа, вызывавшая у меня не самые приятные ассоциации. Невдалеке виднелась яркая крыша большого магазина, туда-сюда то и дело ездили машины. Цена этого дома была выше — и неспроста: тут было комфортнее, свежее, современнее. Разве что место совсем не вдохновляло… Я пообещала хозяйке в случае согласия связаться с ней в течение ближайшей недели…

— Вы, конечно, думайте, но у меня желающих много. Сегодня ещё две семьи смотреть придут… Кто быстрее согласится, тому и отдам. Дом хороший — перевозите вещи да живите, — сказала мне хозяйка.

Пейзаж или комфорт? Удобства или ежедневный заряд вдохновения, получаемый от летней, осенней, зимней — всегда разной — шири? Вы бы что выбрали? Как человек, всю жизнь проживший в квартире на всём готовеньком, я, после долгих раздумий и разговоров с Мишей, выбрала второй вариант. А вдохновением решено было заряжаться во время прогулок, пеших и велосипедных, по живописным окрестностям. Когда непростой выбор был сделан (а это случилось на рассвете в понедельник), я не могла дождаться утра, чтобы позвонить хозяйке. Наконец это время пришло. Стоя в пижаме над закипающей на плите туркой, кипя от волнения, я набрала номер…

— Продано, — сказала хозяйка. — Пара, которая приходила после вас, вчера вечером дала согласие.

Вчера вечером! Значит, всю ночь мы с Мишей делили медведя, убитого другими охотниками… Я расстроилась. Всё утро листала странички «недвижимых» сайтов, но ничего нового не было выставлено на продажу в интересующих меня местах. Так домик Сталины Леонидовны сам выбрал меня. И я, набравшись решимости со временем обустроиться там не хуже внука деда Степана, позвонила Сергею Ивановичу…

Мишка-оптимишка, как всегда, нашёл в этой ситуации множество плюсов и так расписал предстоящее мне окраинное житьё-бытьё, что я, не долго раздумывая, начала собирать вещи…

Конечно, я не стану рассказывать вам подробностей моего переезда и первого обустройства на новом месте. Всё это было не просто, хотя и интересно: этакая проверка на выносливость. Худо-бедно я её прошла. И Кукушкин, хоть и не сразу, стал привыкать к новому месту, к траве и деревьям во дворе, к мышам в подполье, к козьему молоку соседки. Особенно ему полюбилось сидеть на ветке старой яблони. Сядет вечером на суку, глаза как катушки, каждую птаху провожает взглядом, полным опаски, недоверия и пульсирующего инстинкта.

К июлю, когда поле за окном вовсю желтело, в домике Сталины Леонидовны были поклеены обои (рисунки бывшей хозяйки я поставила на шкаф), с полов содраны слои старой краски, и светлые доски, хорошо сохранившиеся, покрыты прозрачным лаком. О мебели и говорить нечего: почти всё пришлось менять, искать новое на скидках, барахолках, брать с рук и так далее… В конце концов, к середине июля, когда поле уже совсем налилось своим жёлтым маслом и хмельно дышало в окно, в моём доме был готов кабинет для работы, а рядом с ним — довольно приличная спальня с большим зеркалом и комодом. Конечно, не все комнаты (их в доме было четыре, не считая веранды) приобрели более-менее современный вид. Но для жизни пока хватало.

Вот июльский вечер, травный, тёплый, такой далёкий от ночи. Голоса соседских ребятишек на улице, свист мяча, лай собак вдали, молоточный стук недалёкой стройки… Я в лёгком домашнем платье расставляю на стеллажах книги, раскладываю старые блокноты, которые у меня рука не поднимается выбросить. И это не только конспекты по древнерусской литературе или психолингвистике, но даже и детские анкеты времён второго класса! Если вы росли в девяностые, у вас наверняка тоже были такие анкеты — с наклейками, нехитрыми вопросами для друзей и «секретиками» в страничках, загнутых наподобие конвертов. Эти детские забавы, бумажные прототипы соцсетей, я с радостью фотографирую и отправляю Мише. Он, конечно, интересуется, присылает мне в ответ смеющиеся смайлики, но куда больше его занимает расстановка книг на моих полках. В Мишиных книжных шкафах, в чём я не раз убеждалась воочию, царит поколенческий порядок, соблюдается хронологический принцип. Это я от нетерпения поскорее разобраться с расстановкой могу поставить Лермонтова сразу после Державина, а Тютчева перед Пушкиным. …Но с Мишей не забалуешь. Когда я дохожу до святая святых — поэзии XX века, он звонит мне, и мы вместе начинаем расстановку, обсуждая по ходу дела стихи и всё, что с ними связано.

Ближе к концу века я устаю и сажусь в старое кресло с томиком Василия Казанцева. Миша просит меня открыть стихотворение «Упало дереву в траву…». Я открываю, он читает по памяти. Слежу.

Сюжет этой детской повести имеет прямое отношение к сюжету книги, которую вы читаете, а потому я вкратце его расскажу. Компания детей и подростков от девяти до четырнадцати лет отправляется в путешествие на автобусе. Конечно, без родителей. Ребятишки умны и самостоятельны не по годам. А дело происходит в Америке. Ни в детстве, ни когда-либо ещё мне не доводилось бывать в этой стране, но мои герои жили именно там. В девяностые было трудно не очароваться Америкой, не мечтать хотя бы одним глазком увидеть всё это солнечное благополучие, которое нам день и ночь показывал телевизор. Так вот… В центре компании — я, двенадцати летняя девочка Тори, и мой младший брат Жорж. Другие ребята: Влад, Тим, Хелен, Натали, Кейт — мои реальные друзья по двору и одноклассники Владик, Виталик, Лена, Наташа и Катя. Кстати, некоторые «прототипы» были очень довольны тем, как «схватил» их писатель. Повествование ведётся от первого лица. Юные путешественники, странствующие без плана, внезапно оказываются в городке под названием Волфайн. В местной библиотеке эти любознательные дети узнают, что на месте городка когда-то был большой лес, в котором жила огромная стая волков. Пришлым людям настолько понравилось это место, что лес они решили вырубить, а волков прогнать или уничтожить. Волки не сдавались — и в итоге всех их пришлось убить…

Сидя вечером у костра неподалёку от леса, ребята знакомятся с восьмилетней девочкой, пришедшей невесть откуда. Девочка очень мила, но взгляд у неё холодный и отрешённый. Она назначает героям встречу в лесу на завтра, обещая показать им интересное местечко для игры. И исчезает. Герои заинтригованы. Ночью в гостинице они обсуждают предстоящий день, предвкушают приключения… Читатель, конечно, догадывается, что маленькая девочка — это волчонок из той самой стаи, который волей случая оказался невредим и теперь вынужден вечно скитаться по земле в поисках своей семьи. Ненависть к людям, погубившим сородичей, сделала его похожим на людей, и теперь этот волчонок — наполовину человек, девочка, которую зовут Джейн. Звери не принимают её, так как чувствуют в ней чуждое. К людям ничего, кроме отвращения и желания мстить, она не испытывает… Вечером в лесу она заманивает друзей в глушь и жаждет расправиться с ними, но им удаётся бежать… Накануне отъезда из Волфайна они знакомятся с мужчиной, который живёт на окраине города, проводят ночь у него в гостях, а наутро уезжают восвояси. Они полны решимости вернуться в этот город, разгадать тайну Джейн и помочь ей освободиться от невыносимого одиночества…

На этом повесть обрывается, дальше идут разрозненные кусочки текста, написанные в разное время, но внятного продолжения и тем более концовки у этой повести так и не оказалось…

Всё это Миша прослушал с большим интересом.

— Слушай, как ты всё это интересно придумала, а главное и написала неплохо, очень даже ловко! — отметил мой слушатель.

Честно говоря, я действительно могла по праву гордиться этой двенадцатилетней писательницей: и грамотности, и воображения, и упорства ей было не занимать. А главное, она умела писать так, как давно разучилась я: совершенно не думая о возможной критике, не подстраиваясь ни под чьи ожидания, не надеясь на публикации… Она просто самозабвенно создавала свой мир, свои законы времени и пространства, не боясь того, что кому-то они покажутся глупыми и надуманными. Помню, как она, то есть я, не могла дождаться конца уроков, чтобы прийти домой и открыть голубой блокнот, а после, вечером, прочесть Гришке новые главы… Обо всём этом мы поговорили с Мишей; обсудили мысль о том, что творческую свободу, в чём-то схожую с этой, первой, детской, дарит человеку любовь, ведь ты свободен, когда тебя слышат.

На этом мы и закончили наш разговор. Миша собирался вернуться к поэтам двадцатых годов, а мне, несмотря на то что было ещё не поздно, неодолимо хотелось спать. Улица моя уже была тиха, только, как всегда по ночам, где-то вдали беспокойно лаяли собаки. В доме время от времени что-то поскрипывало, шелестело — совсем не мистически, а так: мышка, ветерок, рассохшаяся доска… Кукушкин свернулся калачиком у меня в ногах, как бы свив гнездо из шерстяного клетчатого пледа. В открытую форточку летел запах позднего полевого вечера.

Мне кажется, я не долго спала к тому часу, когда у меня под ухом стал мяукать кот. Сначала это было вкрадчивое вибрирующее помуркивание, потом пошло крещендо. Несколько минут я в полусне отмахивалась рукой от наглого зверя, он замолкал на минуту, а потом продолжал. И чем дальше, тем несноснее. Я окончательно проснулась — и тут поняла, что Кукушкин шумит по праву. Дело в том, что, увлёкшись повестью и разговором с Мишей, я забыла положить коту еды на ночь. Так уж дурно воспитан мой Кузьма, что он ест по ночам. Лет ему целых десять, а потому перевоспитанию он уже не поддаётся. Надев шлёпанцы, я вместе с ним отправилась на кухню, открыла шкафчик. Пусто! Что называется, ни крошки для кошки. Забыла купить еды. А человеческую этот концертмейстер не признает вообще. Кукушкин недовольно заглядывал в шкафчик, отказываясь верить в то, что там для него ничего нет. Я глянула на часы — всего пятнадцать минут первого. Последний автобус заберёт пассажиров через десять минут, а потом почти сразу поедет обратно на автостанцию, путь к которой лежит через мою улицу. Если быстро одеться и выйти на остановку, можно успеть в один магазин, который летом работает всю ночь.

Автобус подошёл сразу, как только я пришла на остановку. Других пассажиров, кроме меня, не было. Кстати, вместо привычного старого зелёного автобуса, которым правил рыжеволосый «дядя Вася», известный на всю округу хохмач, приехал какой-то новый автобус голубого цвета. Водителя я не знала, но по привычке поздоровалась. Двери за мной закрылись, и мы поехали в сторону города. Пять минут неторопливой ночной езды — и я должна оказаться на площади.

Странно, но, когда мы выехали на шоссе, я заметила, что в округе не горят фонари, не светятся знакомые окошки, как будто улица враз оказалась обесточенной. Дорогу я знала хорошо — через метров пятьсот после моей остановки должен был быть поворот. Но его всё не было и не было. Водитель ехал по прямой, по тёмной дороге, на которой нам не попалось ни одной встречной машины.

— А как вы едете? — громко спросила я.

— Как надо, так и еду, — недовольно буркнул водитель. — Где вас высадить?

— На конечной.

— Понял. Скоро приедем.

Сколько я ни всматривалась в окно, я ничего не могла разглядеть. В салоне автобуса горел яркий жёлтый свет, как в ночной электричке, и в окне я видела только своё отражение. Наконец, спустя минут двадцать после моей посадки, автобус остановился.

— Приехали на конечную.

— Как приехали? Где мы находимся? Где площадь и где магазин?

— Мы на конечной. Вы сами сказали, что вам сюда. Давайте доллар и дуйте отсюда, я устал и хочу домой.

— С какой это стати проезд в вашем автобусе стал стоить целый доллар? Ещё вчера было пятьдесят копеек. Резкое подорожание в пять раз?

— А вы не видите, что автобус новый?

— Ладно, Бог с вами, — я отсчитала ему два рубля пятьдесят копеек, бросила их в нишу рядом с ручником и вышла.

Никакой площади тут и в помине не было. Наверное, это какая-то другая конечная, другой конец города. Водитель просто меня не понял! Я оглянулась, но автобуса уже и след простыл. Я двинулась вперёд, туда, где что-то светилось неоновым светом. Не иначе как окраинный магазин. В принципе, это то, что надо. А назад можно и на такси вернуться.

Я уже подошла к двери магазина, уже взялась за ручку, чтобы открыть дверь, но тут передо мной, по ту сторону стекла, появилась полная женщина в униформе продавца и перевернула табличку Open стороной Closed.

— Подождите, пожалуйста! Я только на минуту!

Женщина сурово посмотрела на меня и отошла от закрытой двери. В магазине стали выключать свет…

И всё-таки: как добраться отсюда до площади? Я пошла в сторону, где всё ещё горели огоньки домов. Надо сказать, дома тут были небедные, а заборы — непривычно низкие. На крыльце одного из коттеджей сидел мужчина и курил.

— Добрый вечер! Вы не подскажете, как отсюда добраться до площади?

— До площади? До какой именно?

Странный вопрос для города, в котором всего одна площадь.

— Мне нужен круглосуточный магазин. По-моему, он в этом городе только один такой.

— Интересно! До ближайшего круглосуточного магазина отсюда километров восемь, и, кстати, он сейчас на ремонте, — улыбнулся мужчина. Тут в одной из комнат на первом этаже включили свет. В этом свете лицо мужчины показалось мне знакомым.

— Стив! С кем ты там разговариваешь? — послышался молодой женский голос.

— Тут женщина! Кажется, она заблудилась, ей нужна помощь.

— Простите, уже поздно, я просто вызову такси и поеду домой, — я полезла в карман джинсов за телефоном. Но его при мне не было. — Ещё и телефон забыла! Господи, что за ночь!

— Стив, иди домой! Уже поздно. И угомони, наконец, этих ребят наверху, они никак не улягутся.

— Послушайте, где вы живёте?

Я назвала улицу.

— Всю жизнь тут живу, но такое название слышу впервые. Кажется, вы оказались довольно далеко от дома. Никакого такси вы сейчас не словите. Пойдёмте к нам, что-нибудь придумаем.

— Нет-нет-нет, мне пора, — стала отказываться я. Но ноги почему-то сами пошли за Стивом. Стив, наверное, был Степаном (как Облонский — Стивой), каким-нибудь айтишником на удалёнке, которого жена именует на западный манер…

Женой Стива оказалась Амелия, девушка лет двадцати пяти. Было похоже, что они жили вдвоём, без детей (ничто в доме не намекало на их присутствие). Но тут, когда Амелия ставила чайник, а я спутанно отвечала на вопросы, наверху, на втором этаже, раздался детский смех. И не просто смех, а не по-ночному бодрый хохот целой детской компании.

— Господи, Стив, — вздохнула Амелия. — Твои гости за сегодня меня просто достали. Мало того, что они едят, как кони, они ещё и шумят. Поднимись-ка наверх и успокой их!

— А где мы пристроим Нику?

Амелия всё ещё смотрела на меня с некоторым недоверием.

— Устроим её во второй гостевой комнате, прямо напротив этих… Может, в присутствии взрослого человека они и сами начнут вести себя по-человечески!

— Нет-нет, спасибо, — снова стала отказываться я. — Я должна ехать домой. Вызовите, пожалуйста, такси. Просто пару кликов в «Убере» или «Яндексе», может, всё-таки кто-то есть поблизости…

— Что, простите? Кажется, вы очень устали. Пойдёмте за мной.

— Нет, я здесь не останусь, — продолжала я и вместе с тем покорно топала по ступенькам за Стивом.

Услышав наши шаги, там, наверху, примолкли. Стив широко распахнул дверь гостевой комнаты: на полу, вокруг карты, сидели дети, мальчики и девочки. Хозяин дома полушутя отчитал их за шум, сказал, что если они не угомонятся, то завтра на его помощь могут не рассчитывать.

— Окей, — прогундосили эти наглые медвежата.

Стив стал закрывать дверь — и тут меня как током пронзило.

— Подождите, не закрывайте! — бросилась я к двери и снова распахнула её настежь.

В комнате на полу сидели… мои герои. Все до одного, включая меня, Тори, пухленькую, щекастую, светловолосую девочку двенадцати лет, и моего Жоржа, маленького блондина с частыми мелкими кудряшками на голове. Он был таким же ангелом, как и тогда, в детстве. Намного красивее меня — об этом тогда говорили все кому не лень.

— Привет! — поздоровался Влад. В этой шайке именно он был старшим. Мой одноклассник, который нравился мне с восьми лет. — А чего вы так странно на нас смотрите?

Дети хихикнули и переглянулись.

И тут я, наконец, поняла, что всё это сон. Мне никуда не надо возвращаться. Кукушкину не нужна еда, ведь на самом деле я вчера всё купила. Три пачки «Вискаса» — печёночный паштет, телячье рагу и какой-то замученный кролик вперемешку с лососем. Уф! Гора с плеч. Вот сейчас проморгаюсь — и проснусь в своём доме, с подушки полюбуюсь тем, как местная умелица Жанна хорошо поклеила обои в моей спальне. Я зажмуривала глаза и открывала их. Так делала несколько раз. Но сон не заканчивался. Ничего! Скоро всё пройдёт — иначе и быть не может… Ведь на самом деле я нахожусь в своей постели, а моя душа во сне странствует по Америке. Вообще-то не худший способ провести ночь.

— Ладно, им пора спать, — сказал Стив.

— Доброй ночи, — нестройным хором попрощались с нами ребята.

— Вам, кажется, тоже пора на боковую. Вы еле на ногах стоите. Мы рано просыпаемся, к тому же завтра вечером в лесу нас ожидает одно дело…

— В лесу одно дело… Как же! Вы собираетесь встретиться с Джейн, не так ли? — спросила я, стоя на пороге гостевой комнаты. Стив в это время уже расстилал мне постель.

— Простите? — выпрямился он. — Откуда вы знаете?

— Откуда? — рассмеялась я. — Положим, я тоже с ней встречалась. Лет этак в двенадцать…

— Но почему вы вспомнили об этом сейчас? Что вас натолкнуло? — кажется, он был очень удивлён. Он так и застыл с одним концом одеяла в руке.

— Не знаю, может, всё это потому, что я сплю. Это сон, Стив! Кстати, вы молоды. Сколько вам?

— Тридцать два.

— Надо же! А тогда вы казались мне очень взрослым.

— Когда тогда? — Он смотрел на меня с возрастающим недоумением. — Вы пьяны? Или под кайфом?

— Нет, это просто сон, — весело ответила я и с разбега плюхнулась на кровать. — Видите ли, дело в том, Стив, что я тоже хотела помочь Джейн… — я перевернулась на живот и посмотрела на Стива как на кролика, загнанного в угол. То, что всё это сон, продолжение выдуманной мною реальности, придало мне какой-то невиданной наглости. Я вела себя как хотела, так, как никогда в жизни не повела бы себя в чужом доме, будь всё наяву.

— Интересно, — Стив верхом сел на стул рядом с кроватью. — Значит, тоже хотели помочь. И что из этого вышло?

— Бросила это дело. Не довела до конца, как и многие свои дела… Не спасла Джейн, не защитила диссертацию, не нашла хорошую работу, не скапитила колотала… Тьфу! Не сколотила капитала… А что, эта Джейн по-прежнему бродит по лесу в поисках своей стаи и грибника пожирнее?

— Ну, это вы зря, Ника! Это несчастная детская душа, обречённая на одиночество, которого ни вы, ни я не можем себе представить. Но, в отличие от вас, мы с ребятами не оставим это дело. Вы не смотрите, что они такие шумные. На самом деле они добрые и довольно умные.

Ещё бы! А кто их придумал? Ладно, долго объяснять. Всё равно этот обитатель сна мне не поверит. Что толку доказывать своё авторское право вымышленному персонажу…

— Стив, хоть это и сон и я на самом деле сплю, я очень устала. Можно, я лягу?

— Да, конечно. Поговорим завтра. А то сейчас вы несёте Бог весть что…

— Завтра? Завтра я проснусь, и ни вас, ни вашего дома здесь не будет. Впрочем, вы об этом ничего не узнаете, — меня явно несла мутная неуживчивая волна. То, что в соседней комнате на полу сидело моё отрочество, питало меня какой-то ежиной энергией. И она мне нравилась!

— Да вы сами невоспитанная, как подросток. У вас лохматая душа. Потому вы и бродите одна по ночам. Ещё и предпочитаете бегство от реальности. Что ж, спите спокойно! Может, подоткнуть перинку?

— Спасибо, не надо! Кстати, видели в той комнате белокурого ангелочка, самого младшего из них?

— Кого? Жоржа?

— Именно. Так вот, когда он вырастет, он будет говорить мне так же: ты предпочитаешь бегство от реальности.

— Тогда я заранее с ним согласен. До завтра, Ника!

Стив по-доброму улыбнулся, выключил свет и закрыл дверь.

Да, умелица Жанна, бывшая продавщица сельпо из ближайшей деревни, замечательно помогла мне с обоями. Это были светло-бежевые, кремового оттенка обои с едва заметным набивным рисунком. Горница Сталины Леонидовны с этими обоями превратилась в истинную спаленку принцессы. Вот сейчас Кузьма Кукушкин на задних лапах принесёт своей принцессе тазик с колодезной водой для умывания и свежее вафельное полотенце…

— Кукушкин! — позвала я. Кот запрыгнул на кровать и лёг рядом. — Тебе ничего этакого сегодня не снилось, а? — Кузьма подставил голову для «глажки» и замурчал.

Комната моя светилась свежестью погожего летнего утра, обещавшего раздольный день, длящийся дольше века.

За завтраком я вспоминала и обдумывала свой сон. Интересно, что я помнила его в деталях. В нём не было почти ничего абсурдного. Напротив, сюжет его и по пробуждении казался последовательным. Конечно, причиной сна стало чтение повести — но не только. Накануне, занимаясь книгами, мы с Мишей говорили о стихах Казанцева, о том, что для души поэта ничто не уходит в прошлое бесследно, и оно как бы всегда незримо присутствует рядом для того, кто видит времена в их взаимной проникновенности. Напитавшись всем этим, бессознательное устроило мне своеобразное ночное приключение. Путешествие в прошлое, соседство взрослой Ники и совсем юной Тори под одной крышей… Кстати, замысел моей детской повести проступил для меня яснее. Так обычно бывает с книгами, когда читаешь их спустя время. Когда я писала эту историю, я вовсе не задумывалась об одиночестве бедной Джейн. Мне нужны были приключения — и функцией Джейн было их обеспечить. Но теперь дело представлялось сложнее… Ладно, что говорить. Не дописывать же эту книгу сейчас, в тридцать лет.

— Соседка! Ты газонокосилку просила? Косить будешь? — Это был сосед Володя, механик молочного завода. Он жил с матерью через дом и иногда приносил мне козье молоко. Совершенно бесплатно.

— Доброе утро, — улыбнулась я в открытое окно кухни.

— Ничего себе утро! Двенадцатый час.

— Косить буду!

— А пользоваться умеешь?

— Ты мне покажи, как там включать, выключать. А как косить, я в интернете смотрела.

Володя, опершись на мой старый забор, громко рассмеялся.

— А детей рожать тоже будешь по инструкции из интернета?

Мы посмеялись вместе. Володя открыл калитку и вошёл во двор.

— Иди, покажу, как это делается. Косить я за тебя не буду, но малость научу.

— Ага, только переоденусь!

— Давай.

Уже через полчаса под присмотром почти непрерывно курившего Володи я вполне уверенно, хоть и медленно, косила траву, соблюдая все правила безопасности.

— Во-от, молодца! А то интернет! В следующий раз уже без меня косить будешь.

Кукушкин тем временем сидел на своей любимой яблоне и глядел на происходящее, вытаращив глаза. В городе его главным врагом был, конечно, пылесос. К тому, что на свете существует монстры более страшные, жизнь его пока не готовила. А спрятаться дома под кроватью мешало природное кошачье любопытство…

После косьбы, здорово преобразившей мой участок, я пригласила Володю на кофе. Брать деньги за прокат газонокосилки он отказывался, а выпить кофейку с бутербродом оказался не прочь. Человек он был открытый, не любивший обиняков и дистанций, а потому сразу начал наш «ланч» с интересовавших его вопросов:

— Тебе одной тут не страшно-то?

— Знаешь, не страшно. Первые пару дней было непривычно.

Может, даже неделю. А потом ничего, освоилась.

— Без мужа дом не поднимешь! Я понимаю, что ты тут стройку разворачивать не собираешься, но всё-таки… Зимой надо печь топить. Парень-то хоть есть? Или ты, это, волк-одиночка?

Последнее слово будто куснуло меня за пятку, которой я собиралась сверкнуть, убегая от этого разговора.

— Почему же волк… Парень есть.

— А что-то я его не видел.

— А он и не приезжал. Может, приедет как-нибудь.

— Как это — «может»? Не понял.

— Долго объяснять, Володя. Не будем об этом. Приедет — познакомишься. Но ты знай, что всё хорошо…

— Понял. Точнее, ничего не понял, но на первый раз поверю. Будут обижать — где живёт дядя Володя, ты знаешь.

— Дядя! — усмехнулась я. — Тебе ведь и сорока ещё нет, поди.

— Тридцать восемь… Кстати, не знаешь, что тут за автобус ночью стоял?

— Автобус? Голубой, что ли?

— Да вроде.

— Не, не знаю, — пожала плечами я.

— Транзитный, может… Ладно, пошёл я! Пойду мамке помогу в огороде, а потом — на вторую смену.

— Хорошего дня! — попрощалась я каким-то неестественным «магазинным» тоном.

Автобус! Мало ли на свете голубых автобусов… Большого значения этому совпадению я не придала.

Был уже час дня, но мой телефон ещё не ожил от Мишиных сообщений. Миша спал после ночи, проведённой в любимых странствиях. Читал, дописывал статью, собирал для нас урожай интересностей.

— Знаешь, Никуш, — как-то сказал мне он, — сегодня ночью я думал о том, насколько мы с тобой богаты. Да если вдуматься, мы просто Крезы!

— Для кого-то мы просто «крэйзи», ха-ха! Так, продолжай!

— «Крэйзи» мы для бедняков. А у нас есть столько всего! Поэзия XX века, а ещё XIX, XVIII…

— И зарубежная поэзия. И проза! — весело добавила я. Кому не нравится быть признанным богатеем?

— Именно! Но богатство — это ответственность. Нам нужно блюсти его.

— Как это?

— Ну, например… Если я люблю поэта, мне очень хочется что-нибудь сделать для него, чтобы отблагодарить его за то, что он мне дал. Написать о нём, сказать то, что не скажут другие. Но перед этим узнать его как можно полнее…

— Мне кажется, этот принцип ты соблюдаешь в любви не только к поэтам.

— Правда? Может быть…

— Не «может быть», а точно. Ко мне ты относишься так же.

Знаешь меня со всех сторон как облупленную.

— Как облюбленную!

Возможно, вам будет трудно это понять (хотя кто вас знает), но именно этого человека я и ждала. Креза, который богат поэзией. Собеседника — как на знаменитой картине Магритта, когда двое, увлечённые беседой, парят в небе. Как объяснить Володе, Грише, родителям то, что нас связывает с Мишей? И что это не праздная связь людей, бегущих от реальности, как сказал вымышленный Стив, а «самая жгучая, самая смертная связь», по словам невыдуманного поэта. Это связь не только с другим человеком, близким по духу, но и связь с собой. С самым главным в себе, со своим ядром, со своей собственной, а не придуманной тебе кем-то судьбой. Разве другие связи более разумны? Мой опыт отвечает на этот вопрос отрицательно. Впрочем, всё зависит от вашей системы ценностей. И если она отличается от этой, не торопитесь смеяться над тем, что вы прочитали. Холодный душ у меня и так неплохо работает.

Кстати, он находится во дворе. За ночь вода охлаждается — и утром можно прекрасно взбодриться.

Когда я вышла из душевой кабинки, в кармане домашнего сарафана наконец завибрировал телефон. Миша проснулся и написал мне тёплое письмецо. Вот теперь начался наш день — тот, который действительно длится дольше века.

Июль — мой любимый месяц. Раньше были: май, октябрь, август. Теперь — никаких компромиссов. Зной, жара, зенит, спелость — мне нравятся эти слова, как нравится годность для июля всякой простой одежды. Вот я лечу на велосипеде в синей майке, которую мне подарили в четырнадцать, и шортах, сделанных из джинсов, купленных на третьем курсе. Июль — лучшее время для общения со своей лохматой детской душой. Только не вздумай брать в руки гребень и ленты для бантиков! В июне ты ещё не отряхнулся от обязательств, в августе уже готовишься их принять. В июле ты — это ты, загорелый, стройный, молодой и вечный одновременно… А ещё в июле родился Миша. Поистине мало что на свете может быть лучше июля!

Я лечу на велосипеде по шоссе — за город, к озеру, чтобы искупаться.

— «О доблестях, о подвигах, о славе…» — вспоминаю вслух.

— Е. «Есть в осени первоначальной…» — отвечает Миша. — Й пропускаем, тебе на О.

— На О, на о… О! «О знал бы я, что так бывает…»

— Отлично! «Талантам надо помогать…»

— Разве это первая строка? Хм…

— Зато крылатая!

— Ну, ладно… И мне на Т. «Ты и во сне необычайна. Твоей одежды не коснусь…»

— Опять Блок. Скольких поэтов я тебе открыл, а ты всё равно больше всего в игре цитируешь Блока.

— Первая любовь незабываема! Тебе на С.

— Да ты просто напитана им под завязку! В чём секрет такого влияния Блока на юность? И мне не на С, а на А. Первая строка заканчивается на А.

— Ах, да!

«А» — одна из наших нелюбимых букв. На «а» мы уже многое перебрали. А повторяться в этой игре нельзя. Если какая-то строка звучала, она сразу же выходила из игры. Суть была в том, чтобы вспомнить как можно больше стихов. Играли только первые строчки стихотворений. Конечно, можно было прочесть стихи целиком, мы нередко так и делали, но играла именно первая строка. Поначалу в нашей игре проигравшим считался тот, кто не мог найти нужную строчку по истечении десяти секунд. А потом мы стали играть не на победу, а на чистое удовольствие.

Как и всё у нас, игра превращалась в кипучий разговор, перемежалась шутками, Мишиными мини-лекциями и нашими семинарскими занятиями по разбору стихов.

— «А ночь мне шептала, что речка в тумане…»

— Ух, ты! Здорово! Это кто?

— Глеб, — под Глебом подразумевался любимый Мишей Глеб Горбовский.

— Понятно… Значит, мне на Е. О! «Если жизнь нас своим могуществом… «

— Круто! Мне на М… «Мы — волки // И нас по сравненью с собаками мало // Под грохот двустволки // Год от году нас // Убывало».

— Вот как! Высоцкий, что ли?

— Не поверишь. Солоухин!

На озёрном берегу в этот знойный день, пусть и будничный, людей было достаточно. Некоторые здешние завсегдатаи — семейные, холостые — уже успели стать моими добрыми знакомцами. Приземлившись на любимом месте и окинув побережье цепким глазом интроверта, я отметила, что никого из моих товарищей ещё нет. И славно! Никто, кроме Миши, не будет красть мою тишину. А когда мне захочется живого общения, я обязательно выйду из пены озёрной с кем-нибудь на связь.

Отдыхаю на пляже я не совсем правильно. Во-первых, в рюкзаке у меня лежит толстый том Достоевского. Роман «Подросток», который я начинала читать два раза, но так и не дочитывала. Сейчас был третий раз — и, кажется, дело должно было увенчаться успехом. Впервые эта книга захватила меня с самого начала и ни на йоту не показалась скучной. И хотя мои озёрные друзья считали, что читать Достоевского на пляже — чудачество, я наслаждалась чтением, если под наслаждением понимать сложную гамму мыслей, чувств и ассоциаций. Всё это было «во-первых». Во-вторых, вместо того чтобы сразу снять в прохладной воде ощущение пекла, я долго лежу под солнцем, следя за хитросплетениями «Достоевских» судеб и душ. Потом, когда солнечно-песочная баня раскаляет меня до предела, я иду в воду, доплываю до линии буйков и проплываю её всю. Такое моё плавание обратило на себя внимание здешних спасателей, и они стали, в глаза и за глаза, называть меня «знаменитой пловчихой». Один из них — жилистый мужчина пенсионных лет — говорил мне:

— Надо же! Такая худенькая девочка, а так хорошо плавает!

Слышала бы это Тори! В двенадцать она так переживала из-за своей медвежонковой полноты, что отказалась от любимых бутербродов с маслом и сладкого чая. А ещё как могла избегала свиных котлет и больших порций картофеля…

Выйдя из воды, я отправилась бродить по тропинке — ложиться на подстилку сразу не хотелось, хотелось походить босиком по земле. Миша бы вспомнил тут стихи Александра Яшина, но Миша был занят переводами и статьёй, потому за него вспомнила их я… Чем дальше, тем больше наша поэтическая память становится одной на двоих.

Обсохнув на солнце, я вернулась на своё место, немного ещё полежала с книгой. Теперь можно и в тени, под любимой ольхой, разместиться, тем более местечко освободилось. Я перенесла свои вещи и села под деревом. Стала читать…

День, каким бы бесконечным он ни был, уже клонился к вечеру. Удивительно, но народу становилось всё меньше, хотя обычно в это время как раз идёт прирост тех, кто возвращается с работы и кого дети, не дав доесть котлету, тянут на побережье. Я посмотрела на телефон. Пришло уведомление: «В течение часа ожидается дождь». Ага, вот оно что… Хотя откуда дождь? Такое солнце… Я снова уставилась в книгу, не особо поверив синоптикам из приложения.

— Здравствуйте! — послышался вдруг незнакомый тоненький голосок.

Я подняла голову.

— Здравствуйте! — ещё раз поздоровалась со мной девочка в платье лет девяти-десяти.

— Здравствуй!

— Скажите, а вы тут ещё долго будете лежать?

— С полчаса. А что?

— А можно я искупаюсь под вашим присмотром?

— А родители?

— Родителей здесь нет. Я одна пришла. Все очень заняты, а я так хочу искупаться? Просто там есть один охранник… Я его называю Карась… Он ругается, когда я купаюсь одна, без взрослых, — девочка, видимо, очень боялась, что я откажусь, и смотрела на меня совсем не смело.

Я огляделась по сторонам. Небо действительно стало сереть. Подул ветер. Людей на берегу осталось немного, и те отдыхали вдали. «Карась», о котором сказала девочка, возился с лодками у поста охраны. Удивительно, как метко она попала с этим прозвищем! Кстати, именно Карась называл меня «знаменитой пловчихой» и «худенькой девочкой».

— Ладно. Только договоримся: у самого берега. И не долго.

Я буду смотреть в оба. Как только скажу выходить, сразу на берег.

— Спасибо!

Девочка, не медля ни секунды, стала снимать через голову платье. Когда её голова вынырнула из-под него, она оказалась в одних плавках. Смуглая, чумазая. С каким-то талисманчиком на шее… Меня удивила перемена в её взгляде: он стал дерзким, мальчишеским. И я поняла, что из воды её так просто не вытащишь.

— Как тебя зовут? — крикнула я ей вслед. Но она, кажется, уже не слышала моего вопроса.

Девочка, как и обещала, плескалась у берега, искала ракушки и, найдя, показывала их мне. Движения её были ловкими, уверенными. Она не боялась нырять с головой, проплывать под водой несколько метров. Плавать она умела неплохо, но только по-собачьи.

На минуту я отвлеклась на Мишино сообщение. Он писал о своей статье и о встрече с заказчиком переводов. Я быстро ответила и снова стала смотреть на воду… Девчонки не было видно. Волны тем временем усилились, и стал накрапывать мелкий-мелкий дождь. Через несколько секунд, встревожившись, я крикнула:

— Эй, малышка! Мы так не договаривались! Давай на берег. Я сейчас уйду, и сама будешь разбираться с Карасём!

Ответа не последовало. Дождь усилился. Девочка так и не показалась из-под воды. Говорю же — дети меня не слушаются, даже если я пытаюсь быть строгой. Я подошла к озеру.

— Эй, ты! А ну выныривай!

— Что там такое? — крикнул мне спасатель.

— В воде ребёнок! — закричала я и сама бросилась в воду, туда, где видела девочку в последний раз.

Спасатель схватил жилет и, надевая его на ходу, рванул в нашу сторону. Вскоре он тоже был в воде, неподалёку от меня. Я выныривала из воды, делала глубокий вдох и снова ныряла. Как могла, шарила руками по дну… Девочки нигде не было. Краем глаза я видела, что спасатель делает то же самое. Но безрезультатно. В одно мгновение мы вынырнули лицом к лицу.

— Стив?

— Ника?

И тут меня съела акула.

— Ник! Так и солнечный удар получить можно. Чего спишь на самом солнцепёке? Пойдём к нам, под ольху.

— Как под ольху? — я подняла глаза и посмотрела в сторону дерева. Да, все наши, озёрные, сидели под ним. Одна я лежала на солнце, уткнув лицо в книгу. Господи, если эти сны и дальше будут такими реалистичными, я запутаюсь, где же я на самом деле обитаю. Усомнюсь в том, что Миша реален, а Стив — выдуман. Уверюсь в том, что я просто выросшая Тори, которой снится некая Ника, придуманная ею в двенадцать.

— Женя, ты мне скажи… — обратилась я к своему товарищу, молодому профессору психологии. Женя давно живёт в Америке. Поэтому в свои тридцать пять он не какой-нибудь кандидат наук, а самый что ни на есть PhD. — Ты сейчас где? Там, у вас, или тут, у нас? — Чтобы он, как и Стив, не подумал, что я под кайфом, я встала и, демонстрируя чёткость движений, стала собирать вещи для перемещения к друзьям.

— Ну вот, совсем перегрелась! И щёку на книге отлежала. Давай-ка в воду, вещи твои я сам отнесу.

— В воду? Ни за что!

— Ладно… Мороженое будешь? Сейчас Илья привезёт. На тебя мы тоже сделали заказ.

— Вы просто боги, ребята. Мне бы ещё холодного кофейку и такого же разума…

Потом мы с ребятами сидели под ольхой, пытались читать по-английски какой-то научный журнал, который Женя смеха ради взял с собой на пляж.

— Нет, ну почему читать на пляже Достоевского — это норма, а научные статьи на английском — нет?

— Юджин, ты совсем не прав. Чтобы понять Достоевского, надо немного пере…

— …пить? — подхватил Женя. Все предсказуемо засмеялись. Алкогольные шутки тут всегда были в тему.

— Да нет! Пере-греться! Ты вспомни, в какую погоду Раскольников придумывает свой план. Июль, жара. Если читать это под жгучим солнцем, ты сразу постигнешь всю эту маньяческую философию, — умничал Илья, айтишник из столицы.

— Слушай, я не думал, что ты так хорошо знаешь Достоевского. Даже помнишь, в какую погоду и что там было.

— Это потому, что я русский человек, а не американец какой-нибудь.

— O-о, ребят, только не начинайте политику, а то снова поругаетесь! — взмолилась Даша, девушка Ильи. — К тому же не ты ли, русский человек, уже три раза подавал документы на грин-карту?

Юджин заразительно загоготал.

Отсмеявшись со всеми, я почувствовала, что мне пора домой. От смеха, который то и дело сотрясал наши посиделки, у меня уже болели щёки. Но странное впечатление от сна так и не прошло до конца.

— Ладно, ребят. Мне пора, — стала собираться я.

— Уже уходишь? Кстати, а что там за девочка сидела рядом с тобой, когда ты спала? — спросила меня Даша, жуя кусок остывшей пиццы.

— Девочка? — я застыла с кончиком покрывала в руке, как Стив тогда, в гостевой комнате.

— Да, сидела рядом, сушила волосы, а потом оделась и ушла. — Одна ушла?

— Ага. Мы подумали, что это твоя знакомая.

— Не знаю… — пожала плечами я. — Крепко спала, не видела! Поеду! До встречи!

Я села на велосипед и уехала…

Автобус, девочка — кого можно удивить такими совпадениями?

Поздно вечером мне постучали в окно. Кухонное. Я тогда ещё не спала, хотя теперь трудно сказать об этом с полной уверенностью. Мы с Мишей долго читали вслух, по очереди — и не стихи, а повесть Виктора Астафьева «Звездопад». Надо сказать, что Миша почти никогда не плакал над прочитанным. Даже любимейшие стихи не отзывались в нём слезами. А военная проза Астафьева — отзывалась. Я как раз думала об этом, когда в окно два раза стукнули. Мысль о том, что там может быть не закрыта форточка, чуть не свела меня с ума. Я лежала в постели не шелохнувшись… И только минут через десять (стук не повторился) отважилась подняться и босиком, на цыпочках прокрасться в кухню, чтобы поглядеть в окошко, которое от страха показалось мне чёрным ночным порталом между мирами. Между прошлым и будущим, землёй и небом, кнутом и пряником, Тимоном и Пумбой… Какие там ещё существуют бинарные оппозиции?

Форточка «портала» действительно была открыта. А на столе, стоявшем прямо под ней, лежали ромашки на длинных — кое-где с корнями — стебельках и васильки. Целый букетик, рассыпавшийся в полёте. Цветы немного пахли табаком и ещё совсем тонко — второй заводской сменой…

На следующий день я собиралась съездить на велосипеде на кладбище — навестить родные могилки, прибраться там, отнести букетик цветов Сталине Леонидовне в благодарность за дом, в котором мне так странно и интересно жилось. В доме, конечно, то и дело что-то ломалось, требовало починки, поклейки, замены, но это говорило лишь о том, что дом жил, а потому я быстро смирилась с этими мелкими неурядицами и даже наловчилась с ними справляться.

В общем, поездку на кладбище решено было отложить: если я и там где-нибудь встречу Стива или потустороннего ребёнка, мне, боюсь, придётся остаться по ту сторону реальности насовсем. Но тогда не получится вести наших разговоров с Мишей! Об этом, признаться, я буду очень жалеть.

Полдня мы провели в разговорах. Если вы думаете, что при этом мы не успевали работать, а просто трутнями гудели друг над другом, вы ошибаетесь. Во-первых, мы вели работу над нашим литературным проектом и даже собирались подавать его на грант. Во-вторых, Миша продолжал трудиться над переводами и статьями. В-третьих, я приняла решение возобновить работу: а) над книгой рассказов, б) над презентациями для собственного онлайн-курса по русскому языку. И откуда столько сил взялось у человека, имеющего жуткие проблемы со сном? Жуткие — в прямом смысле.

В этот раз мы говорили с Мишей не о стихах. Я подробно рассказала ему всё, что со мной происходит. Он внимательно выслушал.

— Знаешь, Ник, с тех пор как мы прочитали твою повесть, я не раз думал о той девочке, Джейн. Меня удивило, что тогда ты не придала почти никакого значения этому персонажу. А ведь он там важнейший.

— Что такого в этой Джейн, Миш? Разве это не просто монстрик?

— Конечно, нет! Всё куда серьёзнее.

— Ты о чём? Я просто старалась придумать интересный сюжет — и всё. К тому же он навеян то ли детскими книгами, то ли американскими фильмами… Что тут такого?

— Послушай, но ведь ты знаешь, как часто замысел произведения оказывается куда уже, чем то, что получается в итоге? Мне кажется, не только Тори, но и Джейн — автобиографический персонаж. Они вернулись к тебе — и надо понять зачем…

То, о чём говорил Миша, вообще не приходило мне в голову. Я смотрела свои сны так же, как простак в кинотеатре смотрит очередной блокбастер.

— Но, Миша, я придумала эту Джейн двадцать лет назад я раз перечитывала эту повесть без тебя. И ничего подобного не было.

— А сколько раз ты читала её любящему тебя человеку?

— Хм… После Гришки — ни разу.

— И что, никто никогда этим не интересовался?

— Никто.

— А ведь любимые были…

— Были. Да сплыли.

— Знаю. Но вот мы с тобой нашлись на свете — и теперь с каждым днём всё больше оживаем. И все эти частички, которые, может быть, давно жили у нас на дне, хотят теперь соединиться…

— И что получится?

— Как что? Получишься ты. В полный рост.

— А ты?

— И я вместе с тобой. За компанию.

…После обеда я долго копалась в сараюшке в поисках маленьких граблей и тяпки. Потом налила бутылку воды, бросила в рюкзак резиновые перчатки. И без тени тревоги поехала на кладбище.

Был пасмурный вечер, как будто перед грозой. Мы сидели под ольхой и пили кофе из термоса. В кофе было добавлено несколько капель коньяка или виски.

— Ты так и не рассказал мне, что тогда было в лесу. Ну, после моего прихода…

— Что было… Мы её встретили. Действовать старались по плану. Не показывать страх. Хотя она, конечно, чует его за милю. А план был в том, чтобы поговорить с ней по-доброму, услышать её, хоть немного отвоевать её душу у того зла, что держит её в тисках. И это не мистическое зло. Это обида, которая не даёт ей обрасти шерстью и навсегда скрыться в зарослях. Знаешь, когда ты обижен, дуться в одиночку не слишком весело. Хочется, чтобы весь мир узнал о том, как раздуты твои щёки. Она ребёнок, и ей хочется того же. Как она только не ругала нас, какими проклятьями не осыпала! Жорж трясся от страха, уткнувшись мне в живот. Эти слёзы смешили её А потом тихо-тихо, в кулачок, заплакала Тори. Джейн замолчала остановилась, хотя до этого она колесом ходила по опушке, как акробат, и кричала, как бешеная. Мы стояли в ожидании. Жорж перестал плакать. Тори старалась успокоиться, но не могла. Как она потом сказала, «я представила, что эта девочка — я, и мне стало ужасно плохо». Она плакала от сочувствия. Джейн, кажется, не поверила ей. Она просто исчезла… Потом здесь, на берегу, когда тебя уже не было, она подошла ко мне, вся мокрая, в плавках, и сказала: «Эта женщина и та лицемерная толстушка должны поиграть со мной».

— Поиграть? — взволнованно спросила я.

— Да, поиграть. Не знаю, что это значит.

Я задумалась.

— Хорошо, Стив, я поняла. Спасибо… Ладно, что мы с тобой всё о детских делах. Давай о чём-нибудь другом.

— Давай… Можно спросить?

— Можно.

— Тот парень, о котором ты как-то сказала… У вас любовь на расстоянии, верно?

— Ну, вообще — да.

— А не вообще?

Иногда — не на расстоянии. Если под расстоянием подразумевать чисто физический параметр бытия.

— А ещё он может быть каким?

Ну как… Психологическим, мировоззренческим, социальным. … Мало ли каким… Всего этого между нами нет. Есть только две тысячи километров — и всё. То есть самая малость. Честно говоря, это самое малое расстояние между мной и мужчиной, которое случалось в моей жизни.

— Правда? Другие жили на Северном полюсе или на Марсе?

— Точно. Один на Северном полюсе. Другой на Марсе. Ещё один с Луны свалился, но с ним ничего вышло — сгорел в атмосфере френдзоны. И откуда ты только всё знаешь?

— Ты забавная. Я бы с тобой не соскучился.

— А с Амелией?

— С Амелией тоже. Но по-другому. Она всё время побуждает меня чего-то достигать. Ещё пару лет назад мы жили в каком-то дрянном съёмном домишке, а теперь… Ты видела наш коттедж.

— А чем ты зарабатываешь на хлеб, Стив? Я, кажется, забыла.

— Иногда подрабатываю в озёрной охране. Но вообще-то я писатель. Мои дела идут в гору — с тех пор как переключился с психологической прозы на приключенческую. Сама жизнь подбрасывает такие сюжеты.

— О Джейн ты тоже напишешь?

— Не только о Джейн. Вот ты, например, займёшь в моей повести вовсе не последнее место. Ты, кстати, не менее загадочна, чем она. Появляешься, исчезаешь, ведёшь себя распахнуто, ничего не стыдишься, живёшь, как хочешь. Для наших консервативных нравов это несколько нетипично. Виски будешь?

— Буду. Только немного. А то, чего доброго, усну прямо на берегу…

— И всё-таки… Тебе, наверное, бывает грустно без него?

Я сделала глоток.

— Ещё как, Стив, ещё как… Тебе я могу сказать, а ему почему-то нет: я очень боюсь, что когда-нибудь он исчезнет, выберет не меня. Иногда эта тревога изводит меня. Но я успокаиваю себя мыслями о том, что всё наше, что бы с ним ни случилось впредь, навсегда останется моим. Этот свет уже не погасить ничем. И он необходим мне, какой бы дорогой я дальше ни пошла.

— Слушай, ты так хорошо говоришь! Писать не пробовала? У тебя бы получилось, я уверен.

Я молча смотрела на него несколько секунд. Как ни прорисовывай себе героя книги, даже собственной, во сне или фильме он всё равно окажется другим.

— Чего ты? Я не шучу.

Я громко рассмеялась — и проснулась от собственного смеха.

День, таким образом, начинался радостно. Настроение у меня было отличным: жизнь била ключом во сне и наяву — и эти измерения причудливо сообщались между собой, как волшебные сосуды алхимика. Казалось, вот-вот произойдёт что-то непредсказуемое, явь внезапно окажется сном, а во сне всплывёт всё самое явное. Я читала книгу и не знала, по какую сторону своей реальности окажусь, когда переверну страницу. Выныривала из воды во время купания в озере — и среди своих друзей на берегу искала Стива. В детях, играющих на улице, улавливала черты Джейн.

С тех пор как мы с Мишей поговорили о моих снах и о Джейн, о том, что всё это нечто вроде инициации, я стала ждать продолжения, думать, к чему это всё приведёт. Что значит «поиграть»? Когда я вновь увижу Стива и посекретничаю с ним о любви и творчестве? Когда смогу вдоволь насмотреться на Тори и Жоржа, на остальных ребят? И как буду говорить с ними? Эти раздумья не могли не появиться, но, как оказалось, они только замедлили ход истории. Когда начинаешь ждать, ожидаемое прячется, запаздывает, заметает следы. Тем более, если его область — сон. Сон — тонкая штука: очень ждёшь — он не приходит. Он не любит рефлексии (только постфактум). Он — природа.

Ни в тот день, ни в семь последующих из моего Волфайна не было никаких вестей. Невзирая на то, что мне их не хватало, это было прекрасное время для того, чтобы заняться делами, домом, планами на будущее. Работа над книгой рассказов (это были новеллы, миниатюры, стихотворения в прозе) возобновилась — на радость Мише, он очень этого ждал. Стив бы тоже обрадовался, но, видимо, он был занят новым романом и не спешил ко мне.

Мы с Мишей трудились над нашим проектом — онлайн-антологией русской поэзии XX века. Мы мечтали о том, что это будет одно из наиболее полных собраний лучших стихов минувшего столетия. Попросту говоря, мы собирали сокровищницу, а начали это дело почти шутя, едва ли не на третий день знакомства. И несмотря на то что многое было уже сделано, труд ещё предстоял немалый: нужно было перелистать и обсудить горы поэтических сборников, пересмотреть другие антологии, перекопать груды старых журналов и так далее.

Здешняя библиотека, к слову, оказалась очень кстати. В мою «бессонную» неделю я нашла время записаться туда и даже стала самым активным читателем июля. Да и мне понравилось прятаться от действительности за стопками старых «Новых миров» и «Наших современников». Поначалу библиотекари в пустынном читальном зале прислушивались ко мне с недоумением: я постоянно что-то бормотала и даже жестикулировала. А потом они всё же разглядели в моих ушах наушник с микрофоном. Мы с Мишей часто вели работу вдвоём…

Одной девушке-библиотекарю, самой любопытной из всех, я даже рассказала о Мише, о моём компаньоне из другой страны, и она, восхищённая нашим дуэтом, стала постоянно передавать привет моему собеседнику, старалась нам помочь. Например, Надя отвоевала для нас от «списывания» целую россыпь старых «Октябрей» и «Звёзд». Миша передавал ей «поклон», «спасибо» и «тёплые приветы».

Признаться, я даже с некоторой ревностью смотрела на нашу Надю. Она только-только окончила библиотечный факультет, и это было её первое рабочее лето. Она была жизнерадостной и очень симпатичной девушкой, у которой впереди всё на свете. Такие же девушки, красивые, добрые и отзывчивые, окружали и Мишу в его городе. Иногда он с ними встречался, как друг и как «старший брат», читал им стихи, рассказывал о литературе, угощал мороженым в кофейнях и провожал до метро. И хотя в этом не было ничего странного, это порой вызывало у меня приливы лёгкой печали. Не всегда, впрочем, лёгкой, но я умела с этим справляться. Вернее, мои дела справлялись с этим вместо меня.

К концу года, в декабре, мы с Мишей хотели подать наш проект на конкурс грантов. В случае победы нашу антологию могли напечатать, а онлайн-проект получил бы неплохое финансирование.

Работа кипела… А потому очень кстати на нашу землю пришло похолодание. Днями шёл дождик, напоминая о том, что не за горами август. Пару раз в читальном зале, под стук капель, я засыпала на мягких обложках старых журналов. Но мне ничего не снилось.

Вскоре ненастье покинуло наш городок. Июльские радости снова стали оттягивать от работы. Глянешь в окно — как в Третьяковскую галерею сходишь на Шишкина и Мясоедова.

Возобновился купальный сезон и озёрные посиделки. Ребята по-прежнему собирались под деревом, травили байки, заказывали пиццу прямо на пляж и, невзирая на строгие выговоры Карася, ухитрялись подогреваться пивом и купаться «тёпленькими».

Я приезжала на пляж пораньше, когда там почти никого не было, читала, делала в блокноте наброски новых рассказов — и с каждым днём всё меньше вспоминала о Волфайне и его обитателях. Безусловно, это был самый яркий из миров, когда-либо придуманных мною, но мои новые герои были не менее интересны. Чтобы лучше их понять, чтобы им не так странно жилось на своих планетах потом, когда я буду создавать другие миры, я говорила с ними. Каждого из них расспрашивала о жизни, её тяготах, уроках и желанных переменах. Они много мне рассказывали — о себе, обо мне, о моих близких, о прошлом и настоящем…

— Пишешь книгу? — спросил меня как-то Женя, раньше всех компанейских пришедший на пляж.

— Да, пытаюсь. Делаю наброски.

— Удивляюсь тебе! Ты одна тут такая. Да и не только тут… Знаешь, я живу почти на берегу океана, часто прогуливаюсь по побережью. Да и вообще много где отдыхал. И как-то нигде не видел на пляже человека с книгой. Может, не обращал внимания, не знаю. А на тебя сразу обратил. Потому и решил познакомиться.

— Правда? Со мной тут в основном знакомятся из-за хорошей физической формы, — улыбнулась я. — Это приятно, но твой мотив приятней вдвойне.

— Хочешь историю «мотива»?

— Давай. Вострю перо — имей в виду!

— А что, я не против, чтобы об этом кто-нибудь написал… Ты мне напомнила одну девочку в Крыму. Мы познакомились в четырнадцать, в Коктебеле. Она была из Подмосковья, отдыхала, как и я, с родителями. Это было в июне. На восточном побережье тогда было холодно, вода — градусов пятнадцать, и никто не купался. Все просто сидели на берегу, ели фрукты, кутались в полотенца. А она купалась. Ныряла с головой, барахталась, как ребёнок, и выныривала такой счастливой! Мы дрожали, глядя на неё, мой папа даже называл её моржихой… Выходя из воды, она ложилась на подстилку, брала свою кепку, которая у неё была наполнена крупной черешней, доставала за хвостик по ягодке и так лакомясь, читала книгу. Это были стихи Эдуарда Асадова… Когда я всё-таки решился с ней познакомиться, мы потом подолгу сидели вместе на берегу, и она читала мне эти стихи. Они были намного интереснее, чем те, которые мы проходили в школе… Во всяком случае, я лучше их понимал. Осенью я пришёл на урок литературы и тут же стал спрашивать учителя об Асадове, которого никак не мог забыть. Никогда раньше я не интересовался стихами! Но наш тогдашний учитель, аспирант какой-то академии, как-то нехорошо улыбнулся, махнул рукой: «А, Асадов! Поэт для маленьких девочек. Ты лучше Пастернака почитай…» Пастернака я не стал читать, Асадова тоже вскоре забросил…

— Как грустно, Женя! А та девочка?

— Маргарита? Мы немного переписывались… Знаешь, читателем стихов я не стал, но к книгам именно тогда стал относиться иначе. Они стали для меня чем-то вроде символа. Символа смелости. Как купание в холодном море. Ты прости, я шутил о Достоевском, чтобы повеселить ребят, но именно через него пришел к своей профессии — психологии. Вот тебе и девочка с книгой Асадова на берегу…

— Ты не помнишь её фамилию?

— Помню.

— Искал?

— А что я ей скажу?

— Ну, для начала хотя бы «спасибо».

Женя задумался.

— Нет, Ника. Я хочу, чтобы она осталась моей легендой. Я ничего не сказала в ответ.

Длилась она недолго: в полтретьего за мной приехали. Сначала дали несколько гудков, а потом с остановки послышалось:

— Эй, пассажирка! Я тут долго стоять не буду.

Оторвав голову от подушки, я сразу узнала голос водителя голубого автобуса. Чувства мои были двоякими: с одной стороны, я ждала путешествия в Волфайн, с другой — мне бы с реальной жизнью разобраться.

Я оделась, вышла из дома и направилась к остановке. Зашла в автобус, поздоровалась с водителем — и мы поехали по знакомой ночной темноте, в которой ничего, кроме наших фар, не было видно… В этот раз автобус шёл не без остановок. На одной из них в салон вошли двое — парень и девушка. Кажется, они были очень увлечены беседой. Наверное, заговорились, загулялись допоздна и никак не могли расстаться. Свет в салоне в этот раз был намного глуше, и я с трудом могла разглядеть их лица. Молодой человек что-то увлечённо говорил девушке, она кивала — и тут до меня донеслось знакомое… Стихи Сельвинского о тигре, которые так любил Миша!

— Миша, — хотела позвать я, но губы не слушались. — Миш! — слово застревало в горле. А стихи продолжали звучать. Девушка восхищённо смотрела на парня, чуть приоткрыв рот. Мишка! — снова ни звука…

Внезапно мне стало не хватать воздуха.

— Водитель! — закричала я; тут мой голос сработал. Остановите сейчас!

Автобус резко затормозил.

— Пожалуйста.

Я выскочила из салона на землю и, глубоко дыша, обернулась, двое сидели как ни в чём не бывало, совершенно не интересуясь происходящим. Чтобы проверить речь, я тихо-тихо пробормотала: «Мы — волки, и нас по сравненью с собаками мало…» Молодой человек — кажется, он не мог меня слышать — резко поднял голову и посмотрел в мою сторону. Девушка оглянулась на меня вслед за ним. Она оказалась очень хорошенькой… Автобус тут же зарычал и понёсся вдаль. А я осталась стоять на обочине, у самого леса.

Недалеко в лесу горел костёр. Ноги повели меня туда. Я поняла, что наконец-то увижу своих, и тут же забыла неприятности моей поездки.

— А вот и вы, — улыбнулся мне Влад. — Мы ждали вас! Стив говорил, что вы появитесь со дня на день. Но вас долго не было.

— Ну вот, теперь все в сборе. Где пропадала, Ника? — Стив, как всегда, был спокоен, радушен. Он подбрасывал сучья в огонь, нанизывал кусочки грудинки на гладко обструганные сучья.

Тори, в тёплом спортивном костюме, какие недавно снова вошли в моду, сидела на джинсовой куртке и уплетала такой шашлычок из жареного мяса, хлеба и лука. Жорж облизывал сальные «усики» и ждал добавки. Кейт, Хелен и Натали, сидевшие на большом пледе, пили чай с бутербродами. Тим крутил кнопку какого-то переносного приёмника, как будто искал нужную радиостанцию. Влад, подсвечивая себе фонариком, исследовал карту.

— Да как сказать, Стив… — я села между ним и Тори. — Работала, сидела в библиотеке, отдыхала… А ещё — отбивалась от кавалеров! — сказала я тоном утомлённой принцессы.

Все посмотрели на меня с любопытством. Даже Влад оторвался от своей карты.

— А у вас их так много? — спросила вмиг повеселевшая Тори.

Я посмотрела на неё с нежностью: господи, видела бы она, какая она красивая! Светлые льняные волосы, которые уже к этой зиме невозвратно потемнеют… А потом она постоянно будет пытаться вернуть этот цвет красками и оттеночными бальзамами… Эти румяные щёки, пухленькие, может быть, немного даже слишком, если смотреть на них в отрыве от всего лица: от крупноватого носа, выразительных глаз и губ, которые всегда готовы расплыться в улыбке. В сентябре, уже в школе, одна подружка скажет Тори, что она толстая, и рай безусловной детской любви к себе навсегда закончится… Зимой мальчик, с которым она будет танцевать на школьном рождественском вечере, скажет, что ей нужно качать пресс и делать приседания. В это время Тим будет смотреть на них со скамейки — и чуть ли не плакать оттого, что она танцует не с ним. Но она поверит не Тиму, а тому мальчику, который уже через пять минут забудет свои слова… Мне хотелось сказать ей: пожалуйста, милая, не слушай их, никогда и ни за что, ни под каким предлогом не слушай тех, кто не любит тебя…

— Вырастешь — у тебя их будет не меньше. Ты довольно симпатичная, — сдержанно, чтобы она поверила, сказала я.

— Моя сестра — самая красивая на нашей улице, — с гордостью заметил Жорж. — Простите, девчонки, но это так!

Девчонки ухмыльнулись и пожали плечами. Их я долго не рассматривала — они были такими, какими я их помнила… Всё у них будет отлично, когда мы выберемся из этого леса. Я знала, что Натали выучится на архитектора, будет ещё долго жить с родителями, а потом её дела, карьерные и личные, резко пойдут в гору. Она этого заслуживает: серьёзная, вдумчивая и очень честная девочка. Хелен, её старшая сестра, станет чемпионкой по плаванию и довольно быстро покинет наши края. Из тоненькой смуглой девочки-пацанки Кейт превратится в пышную красавицу, мать двоих малышей — мальчика и девочки… Тим… К сожалению, с Тимом мы рассоримся в старшей школе, когда я решу перевестись в лицейский класс, а он останется в нашем, обычном. Влад… Женится раньше всех присутствующих ребят, в девятнадцать, то есть через семь лет. По большой любви. Уже в двадцать восемь будет многодетным отцом, совершенно лысым обожателем своих дочерей и сына. При встречах на улицах города мы не будем здороваться, но будем узнавать друг друга. Не знаю, почему мне так трудно будет сказать ему простое «привет».

— Не возражаете, если я с вами?

Все оглянулись: к нам приближалась Джейн. Подруга, сестрёнка, заклятый враг, тайна, объединившая нас.

— Присаживайся, — сказала я.

— Шашлык будешь? — предложил Стив.

— Если на один шампур насадить толстушку, малыша и этого зазнайку с картой, получится отменный шашлычок!

Бедный Жорж закрыл глаза руками. Все остальные ребята захихикали.

— Кажется, вы совсем перестали меня бояться, а зря. Если эти две, она указала на нас с Тори, — сегодня мне проиграют, вам всем конец.

Тори испуганно посмотрела на меня. Я улыбнулась.

— Все останутся здесь, а они пойдут со мной.

— Я никуда не пойду! — ответила Тори.

Я взяла её за руку и тихо сказала:

— Не бойся. Мы должны ей помочь. Именно мы. Я буду рядом… Куда идти, Джейн?

— Ко мне домой. Туда, где мои игрушки.

— Тори, — бросился к сестре Жорж, — пожалуйста, не уходи! Мама говорила мне не оставлять тебя одну!

— Но я не одна, Жорж! Со мной Ника. А маме мы ничего не скажем.

— Тори, — плакал мальчик. — Я боюсь за тебя. Я хочу домой!

— Я тоже хочу домой. Но мы должны помочь этой девочке. Мы же для этого сюда вернулись, ты помнишь?

Джейн поднялась с травы и двинулась в сторону зарослей.

— Идите за ней, — сказал Стив. — Чуть что, мы придём на помощь.

— Тори! — подошёл к нам Тим. — Пожалуйста, береги себя. Если что — кричи. Мой приёмник — волшебный, я настроил его, чтобы он услышал тебя в случае опасности! — мальчик улыбнулся.

— Спасибо, Тим! — Тори обняла его. — Я тебе верю! Ты сам волшебный!

— Вы думаете, я буду ждать, пока закончатся эти телячьи нежности? — послышалось из-за большого орехового куста.

— Удачи, Тори! Мы будем ждать! Пожалуйста, будьте осторожны! — говорили ребята. — У вас всё получится, мы в вас верим!

— Тори, ты помнишь, как я учил тебя ориентироваться в лесу недалеко от дома? Справишься, если что? — спросил Влад.

Тори пальцами показала ему знак «Всё в порядке». Мальчик кивнул.

Попрощавшись с друзьями, мы направились в самую чащу густого хвойного леса.

— Ты молодец, что выключила телефон. Он так ждал вашего обычного телефонного разговора. Переживал. Долго не спал. Он хотел рассказать тебе о том, что эта девочка, с которой он гулял, пишет талантливые стихи. Но совсем не верит в себя. А он в неё верит. К тому же у неё есть вопросы по истории поэзии.

Что почитать, на что обратить внимание… Но кто поверит в такую дичь? Просто она ему очень нравится, а стихи — так, предлог. Ты же понимаешь, что всё это когда-то должно было случиться!

Я молча шла за ней, ничему не удивляясь. Присутствие Тори придавало мне сил и уверенности. Я вела её за руку. Рука у неё была тонкая, как раз для игры на фортепиано, которое она так не любила. Тори была очень доброй, может быть, даже слишком доброй и покладистой девочкой. Жорж убежал из музыкалки после третьего занятия. Тори, имевшая проблемы со слухом, послушно и тяжело отучилась там восемь лет по настоянию матери… Она не могла осадить обидчиков, открыто обсуждавших её телосложение. Умолкала, терялась, а дома плакала и отказывалась от еды. Даже подругу, ту самую, школьную, не смогла поставить на место и сразу же ей поверила. Тори не была глупышкой — она была очень мягким ребёнком и как будто не могла поверить в то, что с ней можно обращаться плохо; что если ей больно, то виновата не она, а кто-то другой, невоспитанный и колючий. Она во всём винила себя. И такие девочки, как Джейн, с лёгкостью брали над ней верх. А ей не нужен был верх, ей нужна была дружба.

Джейн шла вперёд, легко пробираясь сквозь заросли. Она оборачивалась на нас — сначала глядела самодовольно, а потом, когда увидела, что меня куда больше интересует Тори, стала поглядывать с ревностью.

— Ты взрослая женщина, Ника. Неужели тебе интересно постоянно висеть на телефоне с парнишкой и говорить о литературе? Нормальным людям это ещё в школе наскучивает. В твои годы у тебя должны быть дети и дом… Хотя, если вспомнить твой учительский опыт, можно предположить, что ты и своих детей не сможешь как следует воспитать.

— Ника, вы не знаете, о чём она говорит?

— О, толстушка! Она прекрасно знает, о чём я. Просто всё это не для детских мозгов.

До чего же мне хотелось надрать эти волчьи уши! Но со мной была Тори, и я должна была держать себя в руках.

— Спокойно, Тори. Представь, что всё это просто понарошку, просто сон!

— Или какая-нибудь повесть, да, Ника? Ты сама ещё не запуталась?

— Малышка, нам ещё долго? — спросила я у неё.

— А ты не знаешь? Разве не ты всё это создала? Весь этот лес, эту ночь, мои муки, страх этой бедной овечки? Почему мы все должны нести на своих горбах груз твоих комплексов, обид, фантазий, тонны твоих розовых очков, ещё целых и уже разбитых?

— Прости, Джейн. Если хочешь, я сожгу тот блокнот. Или придумаю тебе другую судьбу.

— Не получится… Мы уже пришли, — она остановилась у какого-то скалистого возвышения с большим входным отверстием. — Полезайте за мной в пещеру.

Тори остановилась — я потянула её за собой. Мне не было страшно, потому что весь мой страх сидел в Тори. Я то и дело сжимала в руке её ладошку, чтобы она чувствовала присутствие рядом взрослого человека, способного держать ситуацию под контролем.

Тут Джейн пропала. Мы остановились. В глубине холодной пещеры загорелся огонь. По узкому коридору мы шагнули навстречу свету и оказались в «комнатке». На большом камне стоял керосиновый фонарь, рядом с ним — оплывшие свечи. Судя по всему, этот камень с плоским верхом заменял Джейн стол, на нём даже лежали листки бумаги, рваные журналы комиксов и огрызки цветных карандашей. Помимо каменного стола, в комнате находилась кроватка из досок, покрытых маленьким матрасом, какими-то тряпками и шкурками животных. Надо сказать, здесь неприятно пахло, воздух был затхлым и сырым… А ещё в самом углу пещеры стоял старый высокий сундук — такой только в винтажном магазине теперь найдёшь; в этом сундуке, стоя на цыпочках, озабоченно копалась Джейн. Как девчонка, к которой пришли в гости одноклассницы и теперь ждут показа интересных вещей и игрушек. Тут из сундука прямо к ногам Тори вылетел белый футбольный мяч. За ним — две женские бутсы. Тори смотрела на это с недоумением, а потом, взяв в руки мяч и одну бутсу, закричала:

— Ника! Это же мои бутсы! Дядя Алекс подарил мне их на восемь лет, зная, как я люблю играть с мальчишками в футбол!

Да-да, а потом мама забрала их и кому-то подарила, потому что девочке неприлично гонять мяч во дворе с мальчишками. Вслед за бутсами в нас полетели солдатики, машинки, кузова, напильник — всё казалось и мне, и Тори знакомым. Тори наклонялась к земле, поднимала игрушки и любовалась ими. Следом пошла одежда: шорты, фланелевые рубашки в клетку — всё, что мама не давала носить под предлогом: девочке следует чаще надевать юбки и платья.

— Откуда у тебя всё это, Джейн? — кричала Тори, не зная, за что схватиться.

— Собирала годами всё то, от чего ты так легко отказывалась. Лягушку помнишь? — в меня, квакнув, полетела живая маленькая лягушка, но я успела уклониться.

— Помню, — ответила Тори. — Как-то на море я познакомилась с мальчиком. В парке мы ловили лягушек. Мама увидела нас и сказала, что я не должна так делать — подражать мальчикам в их забавах. Она даже шлёпнула меня полотенцем. Но мне просто очень нравились лягушки, я их совсем не боялась! Какая славная игра, правда, Ника?

— А котёнка помнишь? Ты отказалась его мучить вместе с мальчишками. Вот он, — у наших ног оказался чёрно-белый котёнок. Он весело мяукнул и запросился на руки. Тори взяла его и прижала к себе.

— Он живой! Его звали Кенни! Правда, мне казалось, что мальчишки тогда совсем замучили его, а он, оказывается, жив. Как ты нашла его, Джейн?

Я ничего не понимала. Зачем всё это? Мы будем играть в солдатики, в машинки, возиться с котёнком? Признаться, я ожидала более увлекательной игры.

— Ты спрашиваешь, как я нашла Кенни? — Джейн улыбнулась. — Он умер — ия подобрала его, чтобы похоронить. Вы же бросили его просто так!

— Но он не умер, не умер! Смотри! — Тори повернула мурлычущего котёнка мордочкой к Джейн, и тот смешно запищал. Он был совсем маленьким и беззащитным, дрожал и смотрел растерянными глазёнками.

— Какая ты глупая, Тори! Посмотри-ка ещё раз.

Тори повернула к себе котёнка… Глазки его были зажмурены, рот немного оскален, полосатые лапки безвольно опущены.

— Холодный! — вскрикнула Тори, прижала его к своей груди и стала часто-часто на него дышать. — Живи, живи!

Но это было напрасно. Убедившись в том, что котёнка не спасти, Тори стала плакать — сильней и сильней с каждой минутой.

— Я опять не спасла его! — плакала девочка. — Тогда я испугалась мальчишек, но дала себе слово, что больше никогда не испугаюсь!

Я обняла её и стала гладить по голове. Моё сердце сжималось.

— Это и есть твоя игра? Забросать человека его кошмарами? Зачем?

Джейн, сидевшая на крышке сундука и сучившая голыми ножками, нахмурилась.

— Предупреждаю, тётенька. Если ты будешь себя неправильно вести, толстушка останется здесь, со мной, на веки вечные. Три предупреждения — не больше.

— Хорошо. Только давай поскорее. Мы все хотим домой.

— Домо-ой, к свои-им… — иронично протянула Джейн. — Толстенькой есть куда вернуться, а нам с тобой, одиночкам? Ах, да, прошу прощения, тебя ждёт кот… Начнём, пожалуй.

Джейн погасила фонарь.

— Ника, — вцепилась в меня Тори. — Я боюсь! Что сейчас будет?

— Не знаю. Что бы ни случилось, знай: я рядом, ты не одна.

В темноте, к которой стали привыкать глаза, я увидела, что Джейн сидит напротив Тори на коленках, выпрямив спину. Перед ней — на земле — какая-то светящаяся аппликация в виде шестиконечной звёздочки.

— Смотри на меня, Тори, — сказала она. — Прямо в глаза смотри.

Я ничего не вижу, тут темно, — Тори протянула руку и случайно коснулась Джейн. — Какая ты холодная!

— Зато ты горячая, как бабушкин пирожок. Давай, присмотрись ко мне.

Глаза Джейн вспыхнули жёлтым светом и стали всё больше разгораться. Тори ахнула — и больше уже не могла отвести своих глаз от них.

Поначалу она часто и тяжело дышала, а затем дыхание стало замедляться, рука, которую я держала в своей, обмякала, становилась будто плюшевая.

— Как ты, Тори? — спросила я.

Она не реагировала. Джейн молчала. Так они и сидели, глядя друг другу в глаза. Я поняла, что это гипноз. Но в чём смысл?

— У моей звёздочки несколько лучиков: «Вода», «Музыка», «Котёнок», «Утки», «Мальчик с книжкой про удава», «Волна». Лучик котёнка мы оторвём — будем считать, что этот раунд Тори уже отыграла. Какой выберешь сейчас? Крути!

Тори послушно протянула руку к звёздочке и крутанула её. Выпала «Музыка».

Джейн молчала. Пару мгновений ничего не происходило. Вдруг Тори снова стала чаще дышать, напрягаться, а потом и немного постанывать. Джейн не двигалась, но глаза её теперь горели в полную силу, как две маленькие фары в ночной тьме. Тут где-то рядом, глухо-глухо, послышалась музыка. Я узнала её. Это была «Сарабанда» Баха, которую разучивают едва ли не все второклассники-пианисты. Тори никак не могла с ней справиться — терпения не хватало или чего-то ещё… И вот однажды учительница так разозлилась на неё за плохую подготовку к уроку, что ударила нерадивую ученицу по рукам и по спине. Она кричала, в сердцах говорила, что более неспособного ученика стены её кабинета просто не видывали. Тори глухая, ленивая, нерасторопная, она просто издевается над инструментом! Тогда Тори слушала всё это в оцепенении, боясь шелохнуться, заплакать, хоть как-то обозначить своё ничтожное присутствие… Она не рассказала об этом маме. Во всём была виновата только она, Тори. Это она не выучила урок, это из-за её нерадивости вместо великой музыки звучал величайший позор… Учительница ещё не раз прибегала к своим методам. А потом Тори всё-таки рассказала об этом маме. Мама ещё не скоро в это поверила: нужно было, чтобы девочка, и без того не чуждая замкнутости и застенчивости, стала ещё более замкнута и застенчива. Тори перевели к другой учительнице…

Музыка всё ещё звучала. Тори прятала руки, вся изгибалась, будто пыталась уклониться от ударов. А потом зажала уши руками и завыла.

— Тори, милая, пожалуйста, скажи, что с тобой происходит?

— Я не могу сказать. Я не знаю слов. Я их не выучила!

— Как это не знаешь? Ещё чего!

Джейн бросила на меня яростный взгляд и моргнула. Один раз.

Это было первое предупреждение.

— Хорошо, милая, — выдохнула я, — ты не знаешь слов, я понимаю. Тогда кричи.

— Можно, Ника? Она не будет ругаться? Она не ударит меня?

— Конечно, нет! Не стесняйся! Я прогоню её!

Тори закричала — сначала несмело: она стеснялась, не хотела производить шум. Даже сейчас боялась отпустить себя, дать себе волю.

— Можно громче, — мягко сказала я.

И тут началось: крик пошёл по нарастающей — он рос и рос, мне казалось, что даже деревья в лесу слышат его и ветвями затыкают свои дупла. Поначалу меня даже охватило ликование: это было то, что нужно. Но потом выносить эту детскую истерику стало труднее. В конце концов, у меня так разболелась голова, что я еле удержалась от того, чтобы заорать — и на Тори, и на Джейн.

Тут всё стихло. Тори прижалась ко мне. Джейн улыбалась — без злобы, как будто радуясь тому, что произошло. Глаза её светились, но уже тусклее. Через пару мгновений отдыха они снова вспыхнули, но уже не так ярко. Тори без слов поняла, что это приглашение к новому раунду. Она не задавала вопросов, она просто хотела скорее пройти через всё. Звёздочка снова закрутилась…

— «Утки»! — со смехом выкрикнула Джейн. — Помнишь этих уток?

В пещере резко стал сгущаться холод… Изо рта Тори стали выходить струйки пара. Где-то далеко зазвучал мужской голос, голос отца, совсем молодого. Красивый голос… Они стояли у какой-то замерзающей реки, кажется, в начале зимы, и ждали маму. Гори была совсем маленькой. Папа молчал и смотрел вдаль. Кажется, он совсем не знал, о чём говорят с такими маленькими детьми, круглыми в своих шубках и меховых шапках, укутанными по самый нос. Внезапно ему пришла в голову мысль:

— Ты видишь, там, далеко за рекой, здание?

— Угу, — кивнула Тори.

— Это детский дом.

Тори уже знала, что такое детский дом. Ей рассказывали.

— Мы с мамой посовещались и решили: ты не убираешь за собой игрушки, капризничаешь — значит, мы должны отвезти тебя туда. Видишь этих уток? — спросил папа. — Они тоже детдомовские. Как ты думаешь, каково им тут, без мамы и папы?

Вскоре пришла мама — и все отправились на остановку автобуса. Тори ничего не спрашивала, боясь разозлить взрослых. Весь этот день и половину следующего она молча думала о том, как будет жить в детском доме, какие вещи возьмёт с собой, как грустно ей будет там. Никто не знал, что в этот день она умирала. А потом воскресла — когда сказали, что всё это была шутка. Папа давно забыл о ней, а мама просто посмеялась.

Тори цепенела, дыша холодом. Так же, как и тогда.

— Хочешь проиграть? Хочешь отправиться к уточкам? Может, тебе туда и дорога?

Тори сжала зубы и кулаки.

— Тогда играй! Вперёд!

Тори бросилась на Джейн и стала колотить её что было сил.

— Я ненавижу, ненавижу, ненавижу этих уток! — кричала она. — Я их ненавижу! А ты? — она обернулась ко мне. — Почему ты ничего не сказала? Почему не сказала, что никогда не отдашь меня туда?

— Тори, я не мама, — ответила я.

Джейн резко повернулась ко мне, оскалила зубы и моргнула два раза.

— Ладно… — вздохнула я и попыталась что-то придумать. — Я просто была занята другими делами. Я не видела, что тебе плохо.

Тогда меня больше всего волновало то, что мне было плохо с твоим отцом. Он не оправдал моих ожиданий, а я — его. Мы были на грани развода, хотя ты и твой брат были маленькими… Прости, пожалуйста. Родители не всевидящие боги. А очень часто они просто слепы. Слишком много ответственности… Когда-нибудь ты это поймёшь.

Тори сидела на месте и внимательно слушала. Вскоре она успокоилась. В глазах у неё была не только тревога, но и какая-то новая глубина.

— Крути, — Джейн не давала ей отдохнуть. Она вытирала разбитый нос и с каким-то наслаждением рассматривала пятна крови на своей руке. — «Мальчик с книжкой про удава».

— Пустяки! — рассмеялась вдруг Тори. — Я помню этого мальчика из детского сада! Я боялась его. Каким-то образом он стал верховодить мной. Поначалу показывал эту книжку. Я смотрела на удава. А потом стала делать всё, что говорил этот мальчик. Он был старше и намного выше, чем я. Во время тихого часа мне показалось, что я теперь в его власти навечно, что он никогда не отстанет со своими указаниями. Собери мои игрушки, отнеси книжку, делай, как я… Но после тихого часа он сам забыл про меня. А недавно я встретила его в нашей школе. Его к нам перевели. Он стал двоечником, и у него из носа по-прежнему текут сопли… В его новом классе с ним пока никто не дружит.

Джейн и Тори стали смеяться. Они громко и раскатисто хохотали, размазывая грязь по щекам.

— Какой же надо было быть овечкой, чтобы подчиняться какому-то сопляку, — не удержалась Джейн.

— Ты чего? — разозлилась Тори и со всей силы двинула ей локтем в бок.

— Ах вот как мы заговорили! Если бы не правила, по которым я не могу дать тебе сдачи, я бы изваляла тебя в грязи, как мышь, а потом съела!

Джейн потёрла бок и села на своё место, взглядом пригласив Тори занять своё. Та чувствовала себя куда увереннее.

— Крути давай! Ох и больно же…

Звёздочка остановилась. «Вода».

Тори пыталась что-то вспомнить — и вспомнила. От веселья не осталось и следа. Оно совсем растаяло, а на его место вернулся страх. Вместе с ним — отчаяние.

— Только не это, пожалуйста, милая Джейн, только не это! Прошу, не надо… — взмолилась Тори.

— Ты неплохо справляешься. Так и быть: последний лепесток — «Волна» — я уберу. Тогда, на море, со своей подружкой ты могла погибнуть, прыгая через волны, но это был бы несчастный случай. Никто не виноват. Здесь нечего вспоминать. А «Вода»…

Тори плакала:

— Не надо, Джейн! Ничего страшнее, чем это, со мной не случалось.

— Может, и правда — не надо? Ты мучишь её. Это игра в одни ворота, — сказала я и тут же получила третье «жёлтое» предупреждение.

— Ничего себе — в одни ворота! Она чуть не сломала мне нос, теперь у меня болит почка! От её крика у меня заложило ухо. Мои глаза стали хуже видеть. Неужели ты не видишь, что с каждом раундом я становлюсь слабее?

Вдруг послышался шум воды. Не речной, не морской — шум обычной воды из-под крана в ванной. Тори оцепенела, глаза её глядели в одну точку. Да, тогда тоже была ночь. Родители страшно поссорились. Отец сел в машину и уехал Бог весть куда. «Ну и оставайся там, можешь не возвращаться!» — кричала ему вдогонку мать. Когда всё стихло, Тори заснула, но вскоре проснулась именно от шума воды. Поначалу она просто прислушивалась. И чем дольше лилась вода в ванной, тем тревожнее становилось девочке. Жорж спал на соседней кровати и совсем не слышал воды. В какой-то момент Тори вскочила и побежала к ванной. Дверь была закрыта.

— Открой, открой! Мне нужно! — кричала она, стучась кулаком.

Никто не открывал. Тогда она стала ломать дверь. Нажимать всей собой, сильнее и сильнее. В конце концов, замок хрустнул, дверь поддалась. Толстенькая девочка смогла сломать её, а у худышки вряд ли бы вышло…

Мама была жива, ещё не успела наглотаться воды. Тори за волосы вытянула её из ванны — и она очнулась. Всю ночь Тори лежала рядом с ней, прижималась к ней, боясь хоть на минуту уснуть, стараясь не плакать. На эти несколько часов взрослой стала она, а мама тихо спала, прижавшись к ней. Папа так и не вернулся в ту ночь, он где-то пропадал ещё несколько дней… Наутро Тори и Жорж ушли в школу. Тогда-то Тори и получила первый в своей жизни ноль по геометрии.

В этот раз Тори не кричала. Она просто тряслась от беззвучного плача — и казалось, что этому горю и страху не будет конца. Чувства времени у меня уже давно не было. Было одно настоящее. Бесконечный пещерный век. Господи, какую вечность мы проживаем уже к двенадцати годам своей жизни! Но нам ещё до тридцати все кому не лень будут втолковывать, что у нас слишком мало жизненного опыта.

Я обнимала Тори, укрыв её своим телом, говорила, что никогда, никогда не оставлю её — так же, как мама — и плакала вместе с ней. Из глаз Джейн — уже совсем обычных, без света — текли жёлтые слёзы. Постепенно Тори стала утихать. Тело её разжималось из того комка слёз и напряжения, в который превратилось за ночь… Наконец она уснула. Я подняла её голову, положила себе на колени и укрыла своей курткой. Джейн улеглась на кроватке и, свернувшись клубком, как щенок, тоже уснула. Когда она засопела, я тихонько, чтобы не разбудить Тори, поднялась, села рядом с Джейн и долго-долго гладила её по голове. Было очень темно, но в какой-то момент я почувствовала, что глажу сопящего волчонка. Я ничему не удивлялась. И страха тоже не было. Моя рука делала своё дело, не уставая.

Я не знаю, сколько прошло времени, когда возле пещеры я услышала шаги. Кажется, уже рассветало. В пещеру изнутри струился тёмно-фиолетовый свет. Я встала с кроватки и двинулась к выходу. Я была уверена, что это Стив нашёл нас. Но это было не Стив, а какой-то юноша, показавшийся мне знакомым.

— Простите… Я искал вас всю ночь. Что вы тогда сказали возле автобуса?

Пока я пыталась понять, о чём речь, из пещеры выбежали и юркнули в росистую лесную траву котёнок Кенни, живой, невредимый, и маленький серый волчонок. Он оглянулся, что-то пролаял, глядя мне прямо в глаза… И тут же скрылся.

Я махнула вслед.

— Прощай, милая Джейн! Спасибо!

Юноша подошёл ближе и взял меня за руку.

— Я искал вас всю ночь и нашёл… Пойдёмте?

— Да, только надо разбудить ребёнка…

После всего этого я проснулась в своей постели ранним утром. Уже взошло солнце. Начинался один из последних дней июля. Кукушкин ещё спал у меня под боком, зато петухи уже вовсю перекликивались по округе. По шоссе в уверенном темпе молодого рабочего дня ездили машины; и наши окраинные хозяюшки уже переговаривались через свои заборы, кормили кур и собирались на работу. Я лежала на подушке, наслаждаясь игрой утреннего света в моей золотой комнатке, и чувствовала небывалую лёгкость. Как будто, не вставая с постели, я совершила в своей жизни нечто очень и очень важное… Мне не терпелось рассказать обо всём Мише, но было очень рано, и телефон включать не хотелось. Вскоре я опять погрузилась в сон, мягкий и солнечный…

— Я хотела спросить тебя, Стив…

Мы сидели на холме с видом на чудесные поля Волфайна. Над ними стояло предвечернее небо. Оно переливалось не только позолоченной синевой — в нём было что-то лиловое, розовое, и цвета играли, как при северном сиянии. Всё на свете, казалось, пахло спелой пшеницей. Даже мои волосы и волосы Стива, ветерок с которых то и дело долетал до моего носа.

— Спрашивай! Мне нравятся наши спонтанные интервью. — Твоя Амелия… Какой она была в детстве?

— Ну, на фото она, конечно, милашка. Косички, всё такое… Милая мордашка. Но её матушка не раз говорила мне, что всерьёз подумывала отдать её бродячим циркачам.

— Правда?

— Да! Это теперь Амелия — степенная домохозяйка и вся такая правильная, что на бельевой верёвке не повесит рядом носки из разных пар. А тогда это была та ещё сорвиголова! Наверное, как и все мы.

— Хотел бы ты встретить её маленькую? Хоть на минуточку.

— Только если на минуточку. Её старший брат говорит, что больше минуты выносить её поведение было невозможно! А я бы с ней церемониться не стал… Послушай, Ника, я ничего не знаю о твоих родителях. Ты часто с ними общаешься?

Я вздохнула.

— Стыдно сказать, Стив, но я давно им не звонила. В последний раз мы не очень хорошо пообщались… Мне показалось, что они совсем разочаровались во мне. После этого они, конечно, звонили, спрашивали, как у меня дела, не нужна ли мне помощь… А я переехала в новый дом и даже не позвала их на новоселье.

— Я всё понимаю, отцы и дети, все эти тёрки… Почему-то я так и думал, что у тебя нелады с семьёй. Но это не дело, Ника. Наши старики не вечные. Подумай об этом. Кстати, я тоже не прочь побывать на твоём новоселье.

— Я всегда тебя жду, Стив. Будет грустно, если после всего этого мы потеряем связь.

— Не потеряем, увидишь! Дай руку.

Я протянула Стиву ладонь, он крепко зажал её в своей, положил сверху другую. Так мы сидели молча и глядели в многоцветный полевой простор. Людей в округе совсем не было, только кое-где паслись барашки да козы; изредка мы слышали их детские, словно бы плачущие голоса. Планета пахла пшеницей и летним вечером — тем самым, когда ты молод, счастлив и согрет кем-то очень важным…

Придя в кухню, я увидела на столе конверт. Обычный, почтовый, купленный, похоже, довольно давно: вид у него был несколько помятый. На конверте ничего не было написано, но внутри лежал одиночный листок из простой ученической тетради в линейку. Я развернула и — в ожидании, пока согреется чайник — стала читать загадочную эпистолу. Конечно, сразу, только увидев конверт, я догадалась о моём адресанте. Но, согласитесь, приятно вообразить себя обладательницей загадочного письма, написанного от руки в век мгновенных сообщений.

«Дорогая малая! Если что, не обижайся на меня. Я человек деревенский — выпил вчера с друзьями после работы, ну и дал волю эмоциям. Нравишься ты мне, чего греха таить. Но вёл я себя плохо. Не знаю, простишь ли… В общем, даю тебе слово лучшего механика цеха: это не повторится. Там тебе мать молока от козы передала, я на пороге поставил. Извини, пришлось через забор перемахнуть, чтобы утром у тебя и твоего кота было свежее молочко. Не сердись на меня… Володя.

P.S. Сегодня я долго не спал, часто выходил курить на крыльцо. Слышал, как под утро ты возвращалась домой с каким-то парнем. Если этот тот самый, я рад, что он опомнился и приехал. Будет обижать — зови дядю Володю. Пока, малая. Давай!»

Кукушкин самозабвенно лакал столь полюбившееся ему молоко, я тоже сделала пару глотков — говорят, это полезно для лёгких. Остальное поставила створаживаться. Была бы здесь моя мама, она непременно оценила бы соседство столь замечательной козы… Допив кофе, я взяла телефон и набрала мамин номер. Говорили мы недолго. Я просто сказала, что уже обустроилась и готова принимать гостей. Мои родители думали, что я купила себе дачу, где буду проводить лето и раннюю осень; о своих планах остаться здесь насовсем я пока решила не говорить… Мама, обрадованная моим звонком, сказала, что они постараются приехать в ближайшие выходные. Она попросила меня составить список вещей, в которых я нуждаюсь в своём новосельном быту, и отправить ей в «Вайбере».

По правде говоря, у меня многого ещё не было. Быт мог бы налаживаться быстрее, но весь этот круговорот событий и забот то и дело выбивал меня из хозяйственной колеи, которая в моей жизни, признаться, и без того ухабистая, наполовину заросшая травой. Например, для того чтобы принять гостей, как следует их накормить и напоить чаем, у меня не было хорошей посуды. Так, пару тарелок, кружек и стаканов из местного магазинчика. Решено было отправиться по магазинам. Мой Мишка ещё не отвечал на сообщения и не звонил — значит, спал после долгой прогулки и ночных чтений. Моя вчерашняя обида на него растаяла на девяносто восемь процентов. Отчего-то с утра, когда было так легко и солнечно на душе, мне стала совершенно ясна напрасность моих тревог. А если так случится, что два обиженных процента всё-таки были правы — что ж, будь что будет…

Я припарковывала свой велосипед возле магазина вкуснейших сырков, когда из него с полным пакетиком оных вышел Женя.

— Решили устроить сырковую вечеринку, Евгений?

— Да нет, просто решил объесться напоследок.

— Напоследок?

— Ага… Послезавтра утром уже самолёт.

— Правда? — искренне удивилась я.

— Да! Догуливаю последние деньки на родине… Сегодня наши ближе к вечеру снова соберутся на озере, но, честно говоря, мне хотелось бы тишины. Проехаться на велосипеде вдоль полей… Не хочешь составить компанию?

— А я и так катаюсь почти каждый вечер. Присоединяйся! Я живу как раз возле поля, там есть дорога. Заезжай за мной в семь — и поедем куда глаза глядят!

— Ну что ж, отлично!

Я объяснила Жене, где живу, попрощалась с ним и, воодушевлённая этим вечерним планом, пошла в магазин за своим сырковым запасом и за всякой всячиной…

После пробуждения Миша устроил мне допрос: почему я не написала ему, перед тем как лечь спать? почему не отвечала на сообщения? почему у меня изменился голос — он стал как будто ниже — не такой девчачий и лёгкий, как обычно? Не знаю, стал ли он ниже, но всё утро мне хотелось петь — громко, никого не стесняясь! И я пела, пела, пела, ловко управляясь с домашними делами. Мишин допрос застиг меня на полуноте, стянул с высоких тональностей, до которых мне каким-то образом этим утром удалось допеться своим лёгким, «новым», как сказал Миша, голосом.

Я пыталась отбиться какими-то малоправдивыми словесами, но скрыть вчерашний приступ ревности мне так и не удалось. Замечено: тот, кто глубоко читает стихи, так же читает и в сердце человеческом. Факт! Делать было нечего, пришлось рассказать о своей грусти и последующем просветлении, купленном ценой удивительного сна-инициации.

— Честно говоря, я думал, мы свободны от подозрений, недоверия… Ведь нам всегда хотелось, чтобы они были как открытая книга… Разве нет?

— Ты прав! Но ведь открытая книга, если вдуматься, таит в себе куда больше загадок, чем закрытая…

— Решила побыть восточным мудрецом? Спрятать чувства за седой бородой? — усмехнулся Миша.

— Должна же моя инициация хоть как-то проявляться в обычной жизни! Иначе зачем это всё?

Рассказывать Мише подробности Володиного прихода я не стала — не хотелось отравлять этот день неприятным шумом недавнего прошлого. Зато сон я рассказала Мише во всей красе.

— Всё это только подтверждает мою теорию, — серьёзно, уже без шуток говорил Миша. — Это не просто сны и не просто сказка, которую ты придумала. Так собирается твоя мозаика.

— Интересная мысль… Но дело не только во мне… Без тебя всё это было бы невозможно.

— Ты хотела сказать — без нас.

— Да, без нас. Стихи, которые мы читаем и собираем, наши разговоры и планы, наше ребячество и даже наше расстояние… И это счастье. Но как с ним быть? Как воплотить его в реальности? Ведь оно из области снов, поэзии, воображения? Вот если бы мы с тобой могли остаться в моём Волфайне…

— Волфайн — это городок для тех, кто всерьёз решил найти себя и что-то по-настоящему своё в этом мире, правда?

— Пожалуй! Знаешь, я сейчас подумала, что прощаться с Волфайном рано. Кто знает, может, туда ещё придётся вернуться… В конце концов, волк — это зверь, которого нельзя приручить: свобода и смертельная опасность под одной шерстью. Не могу сказать, что слишком уж доверяю этой Джейн. Ртутная она какая-то.

— Ртутная? Это как?

— А так: ну-ка, рассказывай про свою вчерашнюю девчонку!

— Ах, вот что значит «ртутная»!

Перед тем как встретиться с Женей, я решила сделать уборку в книжном шкафу. После недельной работы над нашей онлайн-антологией его вид, как и вид всего кабинета, оставлял желать лучшего. Книги на полках стояли вкривь и вкось; а ещё они были замечены на подоконниках, на печи, на кухонном буфете, на веранде — словом, они блуждали по всему дому, как тихие коты невиданных пород. Уборку, впрочем, я затеяла не только с хозяйственным умыслом — был и другой. Мне хотелось, чтобы Женя, взглянув на полку с поэзией, почти сразу же увидел маленький томик Асадова. А когда он заметит его и, может быть, возьмёт в руки, я скажу, что это мой подарок ему. Если он начнёт отказываться, совру, что в городе у меня лежит точно такой же томик. Признаться, я не любительница стихов Асадова, но отчего же мне судить по себе о том отклике, который его стихи могут вызвать в душе друга? Кто знает, может, для того чтобы оставаться живым человеком, с памятью, кипящей смыслами, ему нужно именно это? И какое дело сердцу до того, что эти стихи бывают слишком просты, дидактичны и затянуты… Словом, я надеялась на дарение — а ещё на то, что наша дружба продолжится. Уверена: людям, у которых в анамнезе есть любовь к стихам, всегда будет о чём поговорить.

После ужина приехал Женя. С рюкзаком, в потёртых голубых джинсах, закатанных по щиколотку, белых кроссовках и растянутой синей майке. Как всегда, в небольших очках в тонкой оправе — он не расставался с ними даже во время купания. Женя остановился возле моего забора и, вместо того чтобы стучать-кричать, стал набирать мой номер.

— Ну что, выходи!

— Я чай пью. Заходи ко мне.

Так Женя, согласно плану, оказался в моей избе. Он сразу же стал с любопытством её рассматривать, принюхиваться к её сложному запаху.

— Пахнет, как в старом доме моей бабушки! Запах детства! Пропитаюсь им напоследок!

— А я, похоже, так им пропиталась за полтора месяца, что уже его не чувствую.

Я рассказала Жене о том, как купила этот дом, как воевала с бытом в первое время. А потом, наконец, пригласила гостя переместиться в мой кабинет. Конечно, как человек науки, Женя сразу двинулся к книжному шкафу. Увидев его, он даже присвистнул.

— Не думал, что у кого-то ещё остались такие домашние библиотеки. Там у нас такого не встретишь — все перешли на цифру.

«Интересно, — подумала я, — а у Стива есть библиотека? Как-никак он писатель — должна быть… Фолкнер, Стейнбек, Апдайк, Уитмен… Как было бы здорово порыться в его книжных шкафах!»

— О, Асадов! — встреча состоялась. Женя тут же снял книгу с полки.

Всё шло по плану. Мне хотелось, чтобы Женя оценил моё собрание книг по психологии и социальным наукам, но всё это для него вмиг померкло. Из моего дома он так и выходил — с томиком в руках, листая страницы, бормоча под нос знакомые строки…

Мы отдыхали от езды в яблоневом саду, неподалёку от соседней деревни. Мы приехали туда по пустынному просёлку, подняв за собой клубы золотой вечерней пыли, и сели под раскидистой яблоней. Ветви её были усыпаны недозрелыми зелёно-розоватыми плодами. Год был урожайным на яблоки — и уже в середине августа в этом саду можно будет сойти с ума от аромата.

Мы с Женей недолго говорили о пустяках и погоде — и вскоре перешли к самым волнующим темам. Признаться, Женина профессия давно не давала мне покоя — и мне хотелось узнать, как он смотрит на то, что меня волновало.

— Слушай, Жень… А вот если бы у тебя был выбор…

— Так…

— Человек, неблизкий по духу, но близкий во всех остальных смыслах. То есть он всегда рядом, всегда подставит плечо… И другой. Человек — близкий по духу, брат, ближе брата. Понимание с полуслова, единство во всём. Тот самый, искомый, с кем, кажется, и должно сложиться уравнение судьбы. И это не иллюзия, не проекция. Но быть рядом в силу каких-то причин он не может. Но и без него нельзя. Без него всё не так… Без него ты не ты. Ты бы что выбрал?

Женя задумался.

— Если бы я действительно был уверен в том, что этот дальний — не моя проекция, не порождение моей фантазии, я бы сделал всё для того, чтобы он стал ближним. Смешно говорить о непреодолимости расстояния в наши дни. Но, понимаешь, он должен сделать то же самое. Один шаг мой, другой — его. Если этого не происходит, если пазл не складывается, значит, я сам себе придумал эту головоломку… Возможно, чтобы развлечься или убежать от реальности. Возможно, я так боюсь ближних, что выбираю дальних, потому что это безопаснее. Тут тысяча вариантов. Я не знаю, что именно побуждает тебя задавать мне такие вопросы. Но, уверяю тебя, в последние годы я слышал об этом не раз — от моих клиентов и от друзей. Мир меняется. И таких историй любви, таких братств, когда человек, живущий на другом конце земли, вдруг становится самым близким на свете, всё больше и больше. Это, наверное, естественно, такова эволюция. Плохо то, что девять из десяти таких историй — это просто проекции, выдумки, мультики, которые смотрят взрослые люди.

— Получается, человек влюбляется в своё отражение?

— Да, в самого себя. Это что-то вроде нарциссизма.

— Но, Женя, разве в обычных отношениях не происходит то же самое? Там не девять из десяти?

— Там девять с половиной, Ника! Если хочешь, все мы герои чьих-то сказок и мультиков… В общем, знаешь, если всё это виртуальное — правда, оно обязательно обретёт плоть и кровь.

— А если не обретёт?

— Если не обретёт и вместе с тем превратится в зависимость, рано или поздно придётся обесточить все проводники связи. Отключить все гаджеты, по которым бежит этот ток. Отбросить себя назад, в пещерный век. И прислушаться к своему зверю, к инстинктам, которым не до сказок.

— А если это, как ты говоришь, электричество бежит по… стихотворным строчкам?

— Ты серьёзно?

Я пожала плечами.

— Не знаю, Ника, может быть, ты телепат, но вчера я ей написал. — Ей?

— Да, Маргарите, девчонке из Крыма.

— Правда? Здорово!

— Мы пообщались. Я сказал ей спасибо, рассказал о себе, расспросил, как сложилась жизнь у неё. Она много путешествует, и, может быть, когда-нибудь нам даже удастся встретиться. — Женя светился. Но тут он присмотрелся ко мне — и этот свет сменился недоумением. — Ника, что-то не так? Скажи, я ответил на твой вопрос?

— Да, вполне! Мне кажется, я знаю, что делать…

Ночью ни с того ни с сего со шкафа упала одна из акварелей Сталины Леонидовны. Упала с каким-то громким осмысленным шуршанием. Ночным чутьём сновидца я поняла, что это хозяйка вернулась проведать дом. Так и было. В платочке, длинной юбке и тёплой кофте на пуговицах показалась она на пороге моей спальни. Она молча, жестом вызвала меня к кухонному столу. На нём уже стоял целый сервиз, как будто тут должно было состояться семейное чаепитие. Все кружки, кроме одной, были пустыми. Я села за стол. Старушка сидела напротив и пила чай, не сводя с меня глаз. Эта встреча не показалась мне неприятной — наоборот, она взволновала меня. Мне ведь и правда, наяву, мечталось, чтобы Сталина Леонидовна знала: её дом в порядке, его любят и уважают…

Несмотря на то что мне было о чём рассказать, я молчала — говорить не хотелось. Вид пустых чистых кружек, натёртых до блеска ложечек стал внушать мне тревогу — и она постепенно росла. Мне становилось холодно в моей пижаме, но сдвинуться с места я не могла. Сталина всё так же смотрела на меня, поднося блюдечко чая ко рту и делая неслышные глотки. Я как будто чувствовала вкус этого сладкого, по-старчески жидкого, некрепкого чая. Казалось, что она ждала от меня каких-то слов. Я не знала, что именно ей сказать, с чего начать. И вдруг, будучи не в силах больше выносить это молчание, каким-то жалким тоном заговорила:

— Вы, наверное, хотите знать, почему я смею жить одна в вашем доме? Не такой судьбы вы хотели этим стенам, этим кружкам, ложкам, даже сахару, оставшемуся на столе после вас… Честно говоря, я прекрасно вас понимаю, но и вы поймите: в очаге не должно зажигать случайный огонь, а кружкам нельзя принимать чужую воду, пока не прольётся своя!

Всё стихло. Дыхание посетительницы, звуки чаепития, подрагивание ложечек, шелест скатерти — всего этого стало не слышно. Наступила полная тишина. Взгляд моей гостьи был суровым, она явно не торопилась разделять мои воззрения… Тут внезапно она обернулась кем-то вроде Яги. Я задрожала от страха и собралась было нырнуть под кровать, как это делает мой Кукушкин. Но тут сбылась моя странная детская фантазия, которую я, зажмуриваясь от сладкого ужаса, лелеяла в подпледном уединении в час послеобеденного сна. Меня, маленькую, как пирожок, сажают на лопату — и в раскалённую печь!

— Вот тебе и очаг, золотинушка! — слышу я за заслоном.

И так хорошо, так сладко мне в этой печи, что хочется спать. Так, как хочется спать замерзающему…

Уловив это сходство огня и смертельного холода, я словно проснулась и стала стучать в заслон. Маленькие мои руки были похожи на подрумяненные пирожки и силы никакой не имели. Старуха не открывала заслон. Я слышала, как она ходит по избе и чем-то постукивает — звук такой, как будто книги падают с полок на пол. Мне стало так страшно, как не было и в пещерке Джейн. Делать было нечего, бежать некуда. Тогда я приняла решение расти — стать таким пирогом, от которого рухнет печь и зашатаются стены дома.

— Дрожжи мои, дрожжи… — взмолилась я. — Тестушко милое…

Тут я стала пухнуть, расти во все стороны, сдобно шириться. Языки пламени отпрядывали от меня, как рыжие котята, и вот уж расступились вовсе. Затрещала печь, завыла труба, заколотился заслон. И вдруг всё-всё-всё огненно лопнуло…

На следующий день из города на машине приехали мои. Я ждала их с нетерпением, но и с тревогой: знала, что в глазах матери моя здешняя жизнь будет ещё более странной, чем городская. Мама как-то тяжело переживала моё «одиночество» — куда тяжелее, чем я сама. И мне, признаться, не очень хотелось, чтобы на моё здешнее бытьё, счастливое, несмотря ни на что, смотрели глазами жалости, сверяли его с каким-то другим, несбывшимся.

После долгих объятий и бурной радости во дворе мы отправились смотреть дом, смеясь, мыли руки в старом рукомойнике. Старые рукомойники напоминают деревенское детство, а ещё — поезда, потому веселье наше не гасло, а брызгало во все концы моей кухни.

Родителям понравился мой «летний домик». Отец и вовсе не нашёл в нём ничего «страшного» — бытовые «недочёты», отсутствие у меня тех или иных вещей его не пугали. Мама в этом, как всегда, была строже. «Где то? Где это? А как ты живёшь без этого? А тут неплохо бы так сделать! Вот тут не очень чисто! А в целом — неплохо!» — всё это звучало рефреном на протяжении застольных посиделок.

— Мам, со временем я всем обзаведусь! — не раз повторила я. Но это не унимало её любопытства и предприимчивости.

Папа посмеивался в усы, выходил с Кукушкиным покурить во двор — и вскоре уже обзавёлся несколькими знакомыми из соседских мужиков и ребятишек. Кого сигаретой угостил, кому мяч подбросил… Даже с Володей познакомился по инициативе последнего. Володя был как-то приятно взбудоражен и слишком радостно жал отцовскую руку…

— Что-то ты совсем похудела, — говорила мне мама. — Не ешь, наверное, ничего, не готовишь себе. Джинсы на тебе болтаются. А ну-ка покажись!

Я улыбалась и говорила, что прекрасно себя чувствую, лучше, чем когда-либо. Мама не верила, воспринимала мои слова как отговорки. О том, что я собираюсь остаться здесь не только на лето, она и слышать не хотела.

После обеда она решила немного вздремнуть на моей кровати, но долго не улежала: несмотря на жару, ей не терпелось прогуляться по родным местам, съездить на могилки бабушки и деда, а перед этим заехать в магазин за искусственными цветами.

— Зачем за искусственными? В траве возле поля столько васильков и ромашек! — сказала я.

Мама, не надев босоножек, вышла за калитку и босиком пошла в сторону поля упругим молодым шагом. Отец тепло глядел ей вслед. Время ссор, вспышек, обид осталось для них позади — и теперь они жили почти мирно, учились беречь друг друга, не изводиться по пустякам…

— Рад за тебя, дочка. Вижу, что тебе здесь нравится. Да и обустроилась ты неплохо! А мать не верит, думает, что ты тут как на выселках.

— Ничего, поверит! Мама есть мама.

— Тебе б ещё собаку большую, чтоб дом стерегла. Тогда б я совсем спокоен был… А с печью разберёмся ещё. Без меня ты там ничего не сделаешь.

— Точно! — я вспомнила свой сон и улыбнулась.

Никаких разговоров о Мише не было ни в этот день, ни на следующий, хотя комочек напряжённого ожидания жил у меня внутри. Видно, родители решили, что я начинаю жизнь с чистого листа. Мне показалось, что в их глазах я как-то немного поумнела, посерьёзнела, что ли… Уж не знаю, было ли так на самом деле. Жизнь на расстоянии всегда облагораживает человека в глазах его близких, делает его цельнее, однороднее по замесу, а сам замес не кажется таким уж ясным, как вблизи. Всё-таки интересное дело — расстояние…

В следующий раз я увидела Стива в самолёте. Я закрыла глаза, чтобы немного вздремнуть. Высота и скорость закружили меня — и я снова оказалась в Волфайне. Там, как и наяву, была осень, только уже поздняя; с наших холмов открывался вид на сжатые поля, а небо играло всеми оттенками серого. Облака двигались над нами, как живые и любопытные существа. Серые барашки в низине повернули к нам свои головы и, медленно пережёвывая свои жвачки из поздней травы, глядели на нас словно бы в ожидании. Дождя не было, и рядом со Стивом было тепло и уютно. Мы сидели на скамейке, которую кто-то поставил на самом высоком холме.

— Ты решила правильно, Ника. Конечно, тебе будет не просто, а иногда, пожалуй, и вовсе тяжело. Но это твой груз — ты выбрала его всем своим существом.

— Спасибо, Стив! Посмотрим! А как твои книги?

— О! В моей книге молодая женщина делает решительный шаг в неизвестное…

— И, конечно, просыпается счастливой.

— Кто тебе сказал? Достаточно того, что она просыпается собой. С ворохом собственных, а не продиктованных кем-то проблем. В своей, а не чужой пижаме. А со счастьем она как-нибудь разберётся… Честно говоря, мне не хочется делать её такой уж счастливой.

— Почему же?

— Мне нравится следить за её превращениями. Боюсь, как бы счастье не положило им конец.

— Но, возможно, это и есть самое важное превращение?

— Если и так, то путь к нему всё равно интереснее. Я думаю, ты тоже не задержишься на этой своей конечной.

— Вот чего ты мне желаешь, Стив!

— Сама увидишь: счастье, к которому ты решила рвануть, откроет внутри бездны, которые тебе и не снились… Но ты сама это выбрала. Другие возможности — попроще — роились вокруг тебя, как пчёлы.

— Может быть, ты и прав. Но мне кажется, я готова.

— Готова? Точно?

— Ну, если мне будет совсем не просто…

— Ну, если совсем прижмёт, мы вышлем автобус.

— Голубой? С сердитым водителем?

— Водители, как и цвета автобусов в Волфайне, меняются. Кто-то увольняется, кто-то уходит на пенсию. В конце концов, я и сам могу сесть за руль. Дело не в этом. Просто садись в автобус и возвращайся… Я буду скучать, хотя мне и кажется, что ты всегда где-то рядом.