Сестры и брат. “Лоскут”, 1951 г.

Я победила туберкулез, скарлатину, корь, свинку и ветрянку, но в пандемию азиатского гриппа подхватила вирус A (H2N2). Казалось, враг теснит меня на всех фронтах. Дома снова объявили карантин, брата и сестру спешно переселили к соседке. Вирус, точно божество мести, был вооружен целым набором мечей. Меня лихорадило, тошнило, все тело ломило, оставалось только лежать и молиться о забытье. Откуда-то доносились голоса: педиатр разговаривала с моей мамой. Мама плакала. Помню слова врача: “Не знаю, Беверли, выкарабкается она или нет”. Я хотела возразить, но губы не слушались. Чудилось, что разговаривают где-то далеко, хотя они стояли прямо у кровати. Мое сознание пыталось докричаться до них, сказать им, что я выкарабкаюсь, но я не могла ни пошевелиться, ни открыть глаза.

Мои воспоминания об этой болезни – вроде обрывков полуистлевшей кинопленки: глотки воды, ледяные компрессы, мамино отчаяние, мой маленький череп в тисках кластерных мигреней. Помню, с какого-то момента мне все стало безразлично. На кухонной полке стояла стеклянная банка с мамиными чаевыми – деньги на продукты и непредвиденные расходы. У нас каждый цент был на счету. До меня донесся звон: мама высыпала деньги из банки, тихо вышла. В полузабытье я почувствовала, что на груди лежит что-то тяжелое. Открыть глаза не смогла – сил не хватило. Пощупала тяжесть рукой. Коробка. Внутри были пластинки, опера “Мадам Баттерфляй”, и либретто на двух языках – английском и итальянском. Я не могла даже выразить свою реакцию. Мама сказала: “Ты сможешь слушать эти пластинки в любое время, но только когда выздоровеешь”. И потянулась к коробке, но я ее не выпускала. Мама позволила мне еще немножко за нее подержаться.

Несколько дней и несколько ночей меня снедало желание сбежать из своего тела, и только одно желание брало над ним верх – жажда услышать Пуччини. Мамино условие, категоричное, но продиктованное любовью, сработало эффективнее, чем все дозы пенициллина и молитвы. Коробку мама поставила на тумбочку, чтобы мне ее было видно. Я то и дело впадала в забытье, голова опять гудела от мигрени, но я отчетливо ощущала, что крепну, клетки-целители в моих жилах множатся. Я пила воду, ела желе и засыпала. Изящный рисунок на коробке – Баттерфляй в японском головном уборе и кимоно – придавал мне сил.

После выздоровления я наконец-то смогла снова услышать арию “Un bel di Vedremo”[10], и тот самый голос – словно у небесного вестника – снова перенес меня в другую вселенную. В коробке было три пластинки с крылатыми херувимами на наклейках: их выпустила фирма под названием Angel. Я пыталась одолеть сложное либретто, но, если честно, понимала арию и так. Потратив все деньги из банки, мама, несомненно, много чем пожертвовала. Все это я помню. Моя жажда услышать Пуччини плюс мамина догадливость, подсказавшая, как докричаться до меня сквозь огненные валы беспощадной лихорадки, сделали свое дело. Брачный союз искусства и самопожертвования. Вот что вернуло меня с того света.

Приближался мой день рождения. Мне исполнялось десять. Больше всего на свете мне хотелось велосипед, чтобы передвигаться быстрее и странствовать одной, но родителям такой подарок был не по средствам. Мечта о велосипеде была иного порядка, чем мое жадное книгочейство и очарованность талисманами, – выражала инстинктивную потребность в свободе. Время после Рождества пробежало быстро, день рождения настал. Будничная жизнь шла своим чередом, и я разочарованно решила, что родным, наверное, безразличны мои желания. Вечером отец попросил меня помочь – надо, мол, установить в душевой кабине стеклянную дверь, на которую накопила мама. Я даже не попыталась скрыть свое отношение. Надула губы, замешкалась. Отец словно бы и не заметил. Попросил помочь ему вытащить дверь из громадной коробки. “Я подтолкну с одного конца, а ты засунь руку в коробку и тяни другой”. “Неужели кроме меня некому?” – думала я, засовывая руку в здоровенную картонную коробку. И, к своему изумлению, вытащила голубой “швинн” с двадцатиоднодюймовыми колесами и ножными тормозами. Я лишилась дара речи. Папа привинтил руль и подставку, и на следующее утро, второпях проглотив завтрак, я выскочила из дома и буквально полетела на велосипеде под горку. А спустя пару дней заметила, что в душе висит новая полиэтиленовая занавеска взамен такой же старой. Ради моего заветного желания мать пожертвовала своей мечтой о стеклянной двери.

Отец не разрешал мне гонять на велосипеде, но я обожала скорость. И однажды, когда я резво катила с крутого холма, навстречу устремилась целая туча мошкары. Окутала меня с головы до пят, я запаниковала, попыталась затормозить, задела правой ступней за цепь и грохнулась с велосипеда. Скорее всего, я сломала какую-то кость стопы: вспухла болезненная шишка. И все же сумела, еле ковыляя, забраться с велосипедом обратно на холм. “Включай голову”, – твердил мне отец. Мне не хотелось, чтобы он узнал, что я не послушалась. Я попросила брата замотать мне ступню пластырем. И, хотя я хромала, вроде бы никто ничего не заметил.

Позднее попробовала разобраться, в чем моя промашка. Я поддалась страху и отвлеклась от своей задачи. Надо было сохранять спокойствие, даже внутри тучи мошек, когда они лезут в глаза и нос. Мошки не ядовитые, просто надоедливые, надо было сохранить самообладание и просто проехать через тучу. Ведь грозы, например, я не боюсь, не то что некоторые дети. Часто тихонько выскальзываю из дома полюбоваться молниями. А тут сама себя разочаровала: отчего такая мелочь выбила меня из колеи?

Папа часто читал нам стихи, особенно поучительные. Однажды усадил нас на диван и прочитал “Заповедь” Киплинга. Первые строчки сразу отозвались в моем сердце: “Владей собой среди толпы смятенной”[11]. Эта мантра мне куда больше понравилась, чем папина личная “Включай голову”. Я задумалась о рыцарях в сказках: столько на них разом наваливается заповедь бед и трудных дел, а они побеждают, потому что сохраняют здравомыслие, не поддаются соблазнам, от которых их предостерегли, не отвлекаются на ерунду. Я сказала себе: “Нельзя терпеть неудачи из-за беспричинного страха. Храбро смотри опасностям в лицо, но не недооценивай их и проявляй смекалку”. Ступня в конце концов зажила, но под кожей всегда прощупывалась этакая маленькая костяная шпора, напоминала о моей промашке. “Не теряй голову”, – твердила я себе; любое препятствие – всего лишь мошкара.

Мама неожиданно забеременела. Грядущему прибавлению в семействе больше всех радовалась Линда. В начале августа 1957 года родилась Кимберли, щекастая жизнерадостная крошка, вылитая мама. Оправившись после родов, мать вышла на работу в вечернюю смену, вверив заботу о Кимберли нам троим. Кимберли лучилась жизнерадостностью, но страдала сильной астмой. Когда ее срочно отвезли в больницу, доктор велел устранить все аллергены. В доме устроили генеральную уборку, устранили наш фамильный беспорядок. Первым делом избавились от огромного дивана с зеленой штофовой обивкой, с ржавыми, выпирающими наружу, пружинами, заподозрив, что в нем живут пылевые клещи. Диван отправили в отставку и торжественно вынесли на придорожную помойку. Мы, дети, все вместе уселись на нем лицом к шоссе. Делились друг с другом воспоминаниями, а потом примолкли. Мы понимали: перемены необходимы. Диван, словно монументальная веха, символизировал: определенный период времени заканчивается, как мы чувствуем и сами, защитный панцирь детства начинает трескаться. Не факт, что детская невинность нас покидает, но аура и некий коллективный дух, сотворенные нами втроем, угасают. Появился новый ребенок. Новые тревоги и новые обязанности. Мое детство, каким я его знала, подходило к концу. Я знала: такова реальность, но придумала себе новую молитву: “Пусть я останусь десятилетней, со своей собакой, книжками и велосипедом”.

Начало игры. Дети, влюбленные во все на свете. Синхронно вертятся и, доведя себя до головокружения, падают друг другу в объятия. В глазах все плывет от радости. Но теперь это ощущение понемногу уходило. Однажды мы, раздухарившись, боролись на заднем дворе. Дело было летом, в жару. Мама позвала меня в дом, велела надеть рубашку. Я запротестовала: “Слишком жарко. И Тодди тоже без рубашки”. Мама сказала: “Ты должна носить рубашку. Ты ведь уже большая, скоро станешь взрослой барышней”. Это нежданное известие вызвало у меня шок и омерзение. Ведь я воображала, что смогу увильнуть от перемен, от следующей стадии физического развития. Для меня имели значение только развитие моего ума, моя свобода. Я остолбенела, гадливо скривилась. Но не могла же я сопротивляться маме. Поясню: я вовсе не хотела быть мальчиком, точно так же, как не хотела стать взрослой барышней. Хотела только одного – просто быть самой собой. Я надела рубашку, ушла в лес одна, села читать “Питера Пэна”. Страна Нетинебудет показалась мне своего рода религией – сулила детский рай, где можно жить, никогда не взрослея.

Я любила свою семью, но задыхалась в родном доме. Только преданная любовь к брату и сестрам удерживала меня от побега. Да и куда бы я сбежала? Костлявая девчонка, без гроша в кармане, с хроническим кашлем. И потому, оставаясь у всех на виду, я иногда исчезала. Сидела у ручья, подгоняя палкой головастиков. Торс не оголяла – ведь я постоянно, даже на большом расстоянии, ощущала на себе зоркий взгляд матери. Чувствовалось, что совершается какая-то перемена, незримая, но осязаемая. Словами я не могла ее назвать – было только ощущение. Мне абсолютно не хотелось выбирать между мальчиком Питером и девочкой Венди. Лучше носить в себе их обоих, жить в хижине в заповедном лесу, среди папоротников, которые колышутся на ветру, среди болот, среди ночных бабочек лунного цвета.

У Кимберли случился еще один серьезный приступ астмы, и ее снова отвезли в больницу. На этот раз нам пришлось пожертвовать нашими любимыми питомцами. Маминой кошкой Варежкой и нашей верной Бэмби. Никто из нас не был виноват, что так получилось, но мы все горевали. Мама обещала отдать Бэмби одной семье. Я знала их дочку по школе. Эта девочка напомнила мне Сюзанну: изводила меня заявлениями: “Скоро твоя собака станет моей”. Я подумывала сбежать из дома вместе с Бэмби, думала с горечью: если мне нельзя оставить ее у себя, пусть не достанется никому.

Утром в воскресенье встала рано, повела Бэмби на Красноглинье. Мы уселись у Радужного ручья, и я рассказала ей обо всех надвигающихся событиях. Она смотрела мне в глаза и, искренне верю, все поняла. Потом мы пошли на Томасово поле. День был погожий, бабье лето. Мы лежали на траве, смотрели на облака вместе. Она положила свою оленью мордочку мне на колени, мы обе задремали. Когда я проснулась, солнце поднялось уже высоко. Не понимая, который час, я помчалась домой через поле. Бэмби убежала, вырвалась вперед. На нее это было непохоже – она никогда от меня не отходила. Я окликнула ее: “Подожди”, и она остановилась прямо на середине шоссе. Добежав до обочины, я еще раз ее окликнула. Она замерла, уставившись на меня, мы смотрели друг другу в глаза, казалось, несколько минут, но, скорее всего, лишь две-три секунды. Вдруг, словно из ниоткуда, появилась пожарная машина. Вылетела на бешеной скорости из-за поворота, сбила Бэмби прямо перед моим носом. Водитель затормозил, подошел к нам. Я потянулась к Бэмби, вскрикнула.

Прибежал отец, за ним – сестра и брат. Он взял Бэмби, завернул в мягкое одеяло, и мы похоронили ее около дома. Несколько часов спустя приехала семья, которая хотела забрать Бэмби. Мой отец пояснил, что она погибла. Никто не проронил ни слова упрека. Было ощущение тихой скорби. Я много лет прокручивала эту сцену в своей голове, снова и снова, подозревая себя в бессознательном соучастии. Линда с ее даром сострадания сняла с меня обвинения. “Бэмби не хотела уходить от нас, – сказала Линда. – Она сама так решила”.

Приближалась осень, погода была безоблачная, но вдали слышались раскаты грома, небо рассекали внезапные вспышки сухих гроз. Молния, ударившая из ниоткуда, подожгла старый черный амбар. Все страшно оживились, Тодди помчался на поле, где скоро собрались зеваки, но я должна была остаться с Кимберли. Держа ее на руках, я стояла у нашего дома, удрученно наблюдала, как ветхий амбар уступает натиску пламени. Этот старый амбар я очень любила. Внутри не было ничего, кроме сов, летучих мышей, гигантских паутин и сломанных лопат, еле видных в сумраке, лишь кое-где пробивались тонкие лучи света, в которых кружились пылинки. Я злилась, что не могу присоединиться к зевакам, но тут посмотрела на Кимберли, она улыбнулась мне всем своим милым лунообразным личиком, и на меня снизошло что-то вроде умиротворения. Потом Тодди описал все в подробностях: массовый исход грызунов, истошный писк летучих мышей и, наконец, скрипучий последний вздох – амбар опрокинулся, словно раздавленный цилиндр Харпо Маркса.

По субботам я работала натурщицей в Филадельфийской академии художеств взамен на уроки рисования. Напротив автовокзала был лоток с книгами по 99 центов. Однажды я, как обычно, все там перерыла, и меня привлекло лицо молодого поэта на обложке “Озарений”. Раскрыла книгу, и его слова с первой же минуты очаровали меня не меньше, чем его нахальная красота. Доллара у меня не было, а если б даже был, я бы с ним не рассталась. Я просто сунула “Озарения” в карман. Совершила преступление, но в этом не раскаиваюсь. Его книга показалась мне отчасти непостижимой, но подарила новый поэтический язык. Я поискала другие вещи Рембо в библиотеке. И набрела на слова, которые сразу меня окликнули и долго находили во мне отклик, слова вечные и эфемерные: “Одно лето в аду”, путеводитель моего неистовства.

“Одно лето в аду” – в равной мере поэзия и исповедь о неблаговидном. Рембо поступается своей просто нечеловеческой властью над языком, изливает пламенную ненависть к самому себе. “Гиеной останешься ты”[15], – пишет он, раздирая себя надвое, ведя сам с собой гражданскую войну. В этой двуликости я узнала себя – демоничность рука об руку с милосердием. Меня поразило, что он это написал в девятнадцать лет, вложил свои страдания в книгу – словно загерметизировал, сохранил. Мне хотелось верить, что исповедь спасла его из пучины внутреннего раздора, я стремилась пройти с ним его испепеляющий духовный путь.

Затем, на мое шестнадцатилетие, мать подарила мне книгу “Необычайная жизнь Диего Риверы”. Первая биография художника, которую я прочитала. Книга о Ривере тоже глубоко меня потрясла, ее стрелы – правда, нисколечко не отравленные – попали в цель. Я узнала о его приключениях в большом мире и многочисленных этапах творчества, о том, чему он научился у Пикассо, а что отверг, как он ввязался в политические волнения, познакомилась с историческим наследием и национальным характером его родной страны. Меня заинтриговали образы главных женщин в его судьбе – волевое мужское лицо Гуадалупе Марин и облик художницы-революционерки Фриды Кало. Книга свидетельствовала о самопожертвовании, трудолюбии и эстетической цельности художника, качествах, к которым я сама стремилась.

Мама и не догадывалась, как на меня подействует такая книга или другие чудесные подарки, которые она по своей наивности для меня выбирала. Она изо всех сил старалась держать меня в узде, но, сама того не ведая, приносила мне карты путей к бегству. Сначала “Серебряные пенни”, затем книгу о Диего Ривере, а позднее – диск “Another Side of Bob Dylan” (“Другая сторона Боба Дилана”). Пластинку она купила на распродаже в аптеке, меньше чем за доллар. Сказала: “Судя по лицу, он должен тебе понравиться”. В семнадцать лет я переключилась с Рембо на Боба Дилана абсолютно плавно. Дилан тоже изобрел заново священную руку поэзии[16]. Даже их лица непокорных херувимов в чем-то похожи – они зеркало друг друга. Я была убеждена, что песня “A Hard Rain’s A-Gonna Fall” (“Будет страшный ливень”) многим обязана стихотворению в прозе “После потопа” из “Озарений”. И легко представляла себе, как Рембо, полеживая на поле, слушает “It’s Alright, Ma. (I’m Only Bleeding)” (“Все в порядке, мам. (Просто истекаю кровью)”). Отчетливо чувствуется, что слова обоих поэтов обращены к племени паршивых овец, изгоев, пытающихся выжить во времена, выпавшие им на долю. А еще – что оба поэта заточены в своем тягучем настоящем, но различают перспективы будущего – многогранника, который раскладывается и складывается, поворачиваясь разными сторонами.

В высших учебных заведениях, включая педагогический колледж, где училась я, студенты, сидя за длинными столами, анатомировали Рембо или анализировали треки с альбома “Highway 61 Revisited” (“Возвращение на 61-й хайвей”). Я не присоединялась: мне были неинтересны их методы дешифровки. Никто не сможет до конца постичь, что именно намеревались вложить Рембо или Дилан в многослойные “Алхимию слова” или “Desolation Row” (“Переулок Опустошения”). Совсем как один лишь Иоанн Патмосский мог полностью понять свое Откровение, хотя толкований тысячи и тысячи. Докапываться, о чем это стихотворение или песня? Я считала, что мои потенциальные задачи поважнее. Мне хотелось переселиться в их новообретенный язык, совсем как в детстве – попробовать мяса белой змеи, оно учит языку птиц, или говорить иными языками, как апостолы в Духов день. Иоанн Апокалиптик хранил ключ к Апокалипсису совсем как Рембо – ключи от жестокого цирка[17]. Что, если те же самые ключи мистическим образом попали в карман священных джинсов Боба Дилана и однажды он обронил один ключ? А вдруг я отыщу этот ключ в дорожной пыли, растоптанный тысячами копыт, – мой новый аналог серебряного пенни.

Детская невинность идет под снос, Питер Пэн, Тряпичная Энн и Мишка Смоки убраны с глаз долой, в пыльное святилище. Нашу “Страну игрушек” не выкупить даже за все пенни на свете. Порог испещрен зарубками, которые мы нанесли сами, ненароком. В девятнадцать лет я, третьекурсница колледжа, обнаружила, что беременна. Залетела по неопытности. Я прекрасно понимала, как сурово общество в таких ситуациях и сколько проблем на меня навалится. Поэтому я сделала первые мучительные шаги к самому трудному решению своей юности. В 1966 году материнство вне брака все еще сурово порицалось, и я втайне от своих родных, забросив все прочие дела, хлопотала о благополучной судьбе своего будущего ребенка.

Помолилась: “Пусть мое решение окажется правильным”, созвала всю семью – пора поставить их в известность. Я знала, что родители возлагали на меня большие надежды: думали, окончу педагогический колледж, получу место, стану помогать родным. Горько было их разочаровывать, но я верила, что их участливость и терпимость возобладают. Невозможно выразить все противоречивые чувства, которые тяготили меня накануне разговора. А после разговора они улетучились в раскрытых мне объятиях. Я стояла перед родными, сознавая, чем они ради меня пожертвовали, как направляли меня на правильный путь, от скольких болезней вылечили.

– Я беременна, – сказала я. – Я взяла на себя ответственность и нашла ребенку хорошую семью. А потом, если не устроюсь работать на фабрику, уеду отсюда.

Замерла в плотной атмосфере озадаченного молчания: родители не верили своим ушам. Брат раздавил сигарету.

– Вот это я и хотела вам сказать, – сказала я. И инстинктивно обернулась к Тодду. Он всегда мной восхищался. – Я беременна, – повторила я. – Что вы теперь обо мне думаете?

Прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, заговорил Тодд. Вверг нас всех в шок – признался, что тоже долго мучался над серьезной личной дилеммой. Много лет он тайно надевал женскую одежду, и все вещи, пропавшие из наших скудных гардеробов, спрятаны в его шкафу, под бейсбольной экипировкой и комиксами. Он обернулся, посмотрел на нас, не опуская глаз. Линда хранила сочувственное молчание, мама плакала, наш отец, хоть и смотрел на жизнь философски, сник. Тодд уставился на меня.

– Я наполовину женщина, наполовину мужчина, я трансвестит, – сказал он. – Что вы теперь обо мне думаете?

Ради меня он бросился на свой меч, отвел от меня бесчестье. Возможно, своим признанием я и для него открыла дверь. Но в те времена я не вполне понимала, как мучителен его внутренний разлад, сколько он уже выстрадал, как будет строить свое будущее. В любом случае, я без тени сомнения поняла: у меня есть свой рыцарь и, как бы он ни одевался, он всегда рядом, пробивает мне дорогу.

Мы забываем и думать о географических картах, оставляем дома компасы, которые носили в зюйдвестках, прокладываем курс по инопланетным морям. Мы отделяемся и начинаем путь к новому миру, который не дает нанести себя на карту. Берем с собой личные талисманы, клянемся совершить мучительный переезд, ловко собираем заново капризный хронометр. Песочные часы переворачиваются вновь, песок засыпает дороги, которые нам теперь закрыты. Тодд, не дожидаясь призыва в армию, завербовался на военный флот. Я накануне Дня независимости собрала волосы в неаккуратный конский хвост, надела свой плащ художника и не без жестокости бросила родных, педагогический колледж, ребенка и ежевичные стены обители Бога на краю Томасова поля. Отправилась выполнять клятву, которую безмолвно дала в тринадцать лет в зале Пикассо.

Мое “Платье Свободы”

В конце концов я остановила выбор на Джоне Кейле. Он был художник и композитор, не имел привычки, в отличие от Ротшильда, хвалиться своими талантами и ставить условия артистам. Вся наша группа восхищалась музыкальным наследием Кейла и высоко оценивала саунд его сольных альбомов. К сожалению, нам были не по карману услуги его блестящего звукорежиссера Джона Вуда, но Кейл согласился прилететь из Лондона в Нью-Йорк, чтобы с нами поработать.

На следующий день после Дня труда мы явились в студию, созданную Джими Хендриксом. Ленни, Ричард, Иван, Джей и я спустились по лестнице и переступили порог Electric Lady, прошли по коридорам, расписанным космическими пейзажами, вошли в студию “А”, где нас уже ждал Джон Кейл. Весь вечер ребята таскали и настраивали инструменты. В полночь мы записали свою версию “Gloria”, скрестив классическую вещь Вэна Моррисона с моим стихотворением 1968 года “Oath” (“Клятва”). Вряд ли найдется хоть одна начинающая рок-группа, у которой не было бы своего кавера на “Gloria”, но до меня вряд ли был хоть один кавер с женским вокалом. Работа над этой песней стала своеобразной инициацией, а заодно ответом тем, кто пытался загнать меня в угол или требовательно вопрошал: “Кем ты себя считаешь?” Ричард уверенно сыграл вступительные аккорды, а я произнесла – пение напополам с речитативом – строчку из “Oath”: “Jesus died for someone’s sins but not mine” (“Иисус умер за чьи-то грехи, но не за мои”). Провозгласила, что беру на себя ответственность за свой выбор в жизни и искусстве.

Студийная “Gloria” в точности повторяла нашу концертную аранжировку. Я мало что смыслила в процессе звукозаписи и хотела сохранить достоверную атмосферу живых выступлений. Я была еще салагой, иногда рассуждала неразумно, отчаянно старалась уберечь наше творчество, настороженно реагировала на любые изменения – хоть на чересчур рьяные наложения звука, хоть на предложения насчет струн. Иногда случались споры, Джон, как мог, старался удовлетворить наше стремление звучать правдиво, но параллельно убеждал воспользоваться еще неведомыми нам потенциальными возможностями, которые дает студия.

“Birdland” (“Страна птиц”) была, говоря словами Ленни, самой ослепительной вспышкой на всем нашем пути в музыке. Она пережила мутацию. Первоначально она называлась “The Harbor Song” (“Песня гавани”) и была метафорической историей о странствии птиц, летящих под водой. Мы исполняли ее под аккорды Ричарда, струящиеся рекой. У нее не было заранее заданного текста, и мы рассчитывали, что это будет идеальная импровизация в составе альбома. Джон оценил ее музыкальные достоинства, но идея безудержно импровизировать текст перед микрофоном вызвала у него сомнения. Я настаивала, а Джон потребовал, чтобы я доказала свою правоту делом. Понукал нас: глубже, еще глубже, мы выматывались, записывая дубль за дублем. Я вообразила по-своему сцену похорон отца из только что прочитанной “Книги снов” Питера Райха[24]; сыну чудятся огни звездолета, прилетевшего за отцом, и сын умоляет: “Заберите меня вместе с ним”. Текст перестал быть моим, теперь он рассказывал о преображении сына, излучал фосфоресценцию. Мы пронеслись по полю эмоций, словно природный пожар, рыдания отчаявшегося мальчика звучали громче всего, а “фендер-стратокастер” Ленни подражал крикам дроздов. Джон, заметно потрясенный, наконец-то заявил: “У вас все получилось”. После записи Джон стал допытываться, кто я по происхождению. “Частично ирландка, частично англичанка”, – сказала я. “Ты не ирландка, – сказал он, – ты валлийка, возможно, из рода валлийских проповедников”. Сделал мне большой комплимент – ведь Джон сам был валлиец.

“Land” (“Страна”), десятиминутная заключительная композиция, выросла из песни “Land of a Thousand Dances” (“Страна тысячи танцев”). Она представляла собой трудоемкий синтез простоты с импровизационным бедламом. Ее изменчивые извивы сохранили ауру места, где она по-настоящему сформировалась: мигающие тусклые светильники в “Си-би-джи-би”, поодаль неизменно маячит фигура Хилли Кристэла, воняет мочой и пивом, развеваются волосы Лиззи Мерсье, у слушателей вид озадаченный, а потом публика в горячечном темпе высыпает на Бауэри. Все они были нашим зеркалом, экзальтированным и оскверненным. Джонни с сияющей, как великие стремления, кожей блуждает в руинах своего столетия, из нескончаемого коридора путь приводит в школу танцев Криса Кеннера, а затем в видение о смерти на Портобелло – Джими Хендрикс уходит из жизни, убаюканный пульсом рок-н-ролла. Мне хотелось, чтобы в звучании сохранилась непосредственность игры вживую, но в то же время возник образ: хор серафимов указывает дорогу Джонни, а затем набрасывается на него. Мы спланировали работу: под терпеливым руководством Джона я записала и скрупулезно разметила несколько дорожек с вокалом. Мы вместе сводили их вручную. Эти часы сосредоточенной совместной работы – самое лучшее в интенсивном курсе обучения, который мы охотно прошли в студии “А” в Electric Lady.

“Elegy” (“Элегия”) – салют ушедшим. Мы записали ее в пятую годовщину смерти Джими Хендрикса. Безукоризненно внимательный Ричард аккомпанировал мне на фортепиано. В кабинке вокалиста я сфальшивила и невольно подумала, что, увы, не особо продвинулась по части пения, но Джон и группа меня подбадривали. Музыку написал Аллен Ланьер из группы Blue Öyster Cult. Он же добавил в композицию свои неземные гитарные партии. Я задумала, что последние ноты “Elegy” должен сыграть Чет Бейкер, но его гонорар никак не укладывался в наш бюджет. И все же зов его трубы каким-то загадочным образом остается со мной – на безмолвной территории, где пребывает все, что не свершилось.

Выстраивая последовательность композиций на альбоме, я стремилась хотя бы абстрактно создать иллюзию кинопросмотра. Решила, что альбом будет начинаться с нашей версии “Gloria” – декларации о праве творить, ни перед кем не извиняясь, с позиции, которая выше гендерных или общественно-социальных определений, но не выше долга делать свое дело на совесть. Сопроводительный текст служил своего рода поэтическим манифестом. Я писала его с мыслями о своем брате – он тоже разрывался между двумя гендерами. В детстве и юности я сокрушалась, что не родилась мальчиком. Но в действительности мне хотелось не быть мальчиком, а оставаясь самой собой, иметь выбор, который, как я полагала, есть у мальчиков. Я желала свободы, а в детстве это значило для меня, что можно носить фланелевые рубашки и синие, а не красные кеды, выбирать и отвергать одежду по моему собственному вкусу. В подростковом возрасте свобода означала, что можно обходиться без косметики и лака для ногтей, не брить ноги, не допускать, чтобы меня готовили к жизненному призванию, которое мне вроде как подобает. В двадцать лет свобода значила, что можно не считаться с любыми заранее заданными моделями женского поведения, которые нам предлагают. Именно этому я сопротивлялась, именно от этого бежала.

У Тодда конфликт был совсем другой. Из-за платья, которого не видели другие. Первое, стыренное из шкафа сестры, было спрятано под синими джинсами и комиксами, запретными сигаретами и бейсбольными карточками. Шло время. Куда-то задевалась блузка. И юбка с неподшитым подолом – ну та, темно-синяя, шов разошелся, ее положили в кучу вещей для починки, а потом юбка как сквозь землю провалилась. Никто из нас не знал, что его мужское начало борется само с собой. На игрока в бильярд, читателя спортивного раздела газет, с вечной сигаретой, свисающей из уголка рта, вдруг накатывала волна беспокойства, потребность надеть одежду Рейчел – это имя из “Бегущего по лезвию”, имя репликантки, в которую влюбился Декард, имя, выбранное им для себя. Тодд не мог убежать, потому что Рейчел была внутри него; ее женское сердце билось под его футболкой с надписью ART/RAT.

Мы воспитывались в атмосфере гуманизма, и наша потребность в открытости совпадала с жизненной позицией наших родителей. Я позвала его приехать в Нью-Йорк, где жило гораздо более благожелательное сообщество, и поработать с нашей группой. Вскоре он собрал свои пожитки и переехал, влился в нашу небольшую команду техников. На время повеселел с виду.

Мы доделывали альбом, сталкиваясь с новыми сложностями и атакуя их в лоб. Мой стиль самоподачи вселял сомнения, и художественный отдел отретушировал снимок работы Роберта Мэпплторпа, предназначенный для обложки: мне пригладили волосы, лицо подправили в соответствии со стандартами красоты. Я отвергла изменения, выразила протест Клайву; оригинальную работу Роберта моментально восстановили. Я все зорко отслеживала, сама переписала рекламную аннотацию, чтобы лучше соответствовала духу нашей группы: “Три аккорда, соединенные с силой слова”. Скоро эту фразу стали цитировать не меньше, чем тексты моих песен.

Да, я была признательна за возможность записать альбом, но должна была многое уберечь. Поэт живет обособленно, но, если уж поэт объединяется с группой музыкантов, приходится покориться чуду коллективного труда. Теперь я обзавелась верными союзниками, совсем как в детстве, когда моей армией были мои брат и сестра. Наша группа совместно произвела на свет альбом. При всех недостатках и недоработках мы не изменили своему желанию выковать нечто новое. Во время записи я понимала, что наш альбом не отвечает вкусам массовой аудитории, но чувствовала, что смогу найти понимание и отклик у тех, кто оттеснен на обочину общества: я же сама с обочины. Мы записали альбом не в погоне за славой и богатством. А для арт-крыс, известных и безвестных, тех, кто оттеснен на обочину, отвергнут, лишен наследства. Для девушек, которые держат транспаранты, для неомальчиков будущего, для тех, кто свалился с Венеры и Марса. Я решила назвать альбом “Horses” (“Кони”) – это из импровизационной композиции “Land”. Лошади символизировали поток мира, табун: его копыта топчут землю, он набегает со всех сторон, возвещая появление Джонни и все западни и возможности юности.

10 октября мы трудились ночь напролет – сводили “Redondo Beach”, работа шла к концу. Выйдя наружу, под рассветное небо, Ленни и я невольно призадумались: какой огромный путь мы прошли с первой встречи в церкви Святого Марка. “Horses” отдали печатать на фабрику Columbia Records в Питмане, штат Нью-Джерси – на ту самую, куда мне в 1967 году не удалось трудоустроиться. Моей матери позвонила с фабрики ее лучшая подруга, сказала, что мою пластинку будут печатать в ее смену. Увы, дефицит нефти повлек за собой дефицит винила, и выход альбома, назначенный на 20 октября, день рождения Артюра Рембо, пришлось отсрочить. Клайв Дэвис сообщил мне об этом по телефону лично, понимая, что я расстроюсь.

– А когда ж он выйдет? – спросила я.

– Ближайшая свободная дата – 10 ноября.

– Прекрасно, – сказала я. – Это день кончины Рембо.

– Как ты это сделала?!

– Я ни при чем, – рассмеялась я, – это все Рембо.

Когда-то я отправилась в Нью-Йорк с намерением стать художницей, но судьба привела меня на высокую кручу публичной жизни. В этом смысле я ощущала себя прежде всего трудящимся человеком и считала нашу борьбу привилегией. Повсюду возвышались стены, но они уже трескались под ударами других людей. Нам оставалось лишь изо всех сил пнуть эти стены, обрушить их, убрать обломки и расчистить простор для неких неокрыс, которые, как я чуяла, уже на подходе. Альбом “Horses” возвестил о свободе, о безыскусности новой эпохи.

Ребята упаковали аппарат, заперли репетиционную, и мы отправились в тур. “Просыпайтесь! Просыпайтесь!” Слова кружили вокруг планеты Земля, слова современного Пола Ревира[25]. У меня были новые темные очки, амулеты, на рукаве нашивка в виде приветливых ангелов. Гиена показывала влажные зубы.

Мы неутомимо гастролировали в поддержку альбома “Radio Ethiopia”; я чуяла, что пора сделать передышку, начала планировать встречу с Фредом в Детройте. Нас попросили включить в финал нашего и без того напряженного графика еще два выступления – в одной программе с Бобом Сигером в Флориде. Я неохотно согласилась: задача была нелегкая, но полезная. В первый вечер мы столкнулись с пренебрежительным отношением: нам выделили очень мало места на сцене, очень мало осветительных приборов. Вдобавок у меня боязнь высоты, а на первой площадке сцена была высокая. Второго вечера я ждала со страхом: на той площадке сцена была еще выше. Позвонила Фреду посоветоваться. “Давай я ему сам позвоню”, – сказал Фред. Но я считала, что должна поставить вопрос перед Сигером сама. “Просто скажи ему, что тебя тревожит, – посоветовал Фред, – он из Детройта, он поступит по-людски”. Надо сказать, иногда кому-то казалось, что я человек язвительный. Но в тот день я тщательно подбирала слова, разъясняя, что нам требуется чуть больше пространства и света. Сигер ничего толком не сказал мне, взглянул озадаченно и отошел.

Перед нашим выходом на сцену мой брат сильно нервничал. Тодд выкроил для нас неполных два фута дополнительного пространства, но техники Сигера переставили нашу аппаратуру и запретили Тодду появляться на сцене до начала нашего выступления. Тодд встревоженно хмурился, говорил мне: “Будь осторожна”. На сцене я двигалась очень энергично, но в тот вечер старалась себя по возможности сдерживать. Вот только в тусклом освещении было неясно, где находится край сцены. Зазвучала седьмая по счету песня, “Ain’t It Strange”, самая динамичная, и я, как всегда, закружилась на манер дервиша, а затем, чтобы остановить вращение, твердо уперлась ногой в свой напольный монитор. Но он частично выступал над краем сцены – его же переставили техники Сигера. И, когда я на него надавила, монитор опрокинулся, а я полетела со сцены вместе с ним. Ударилась головой и плечами. Мой брат немедля спрыгнул вслед. Никогда не забуду выражение его глаз, когда он поддерживал мою окровавленную голову. В больнице, в отделении экстренной помощи, мне вообще без анестезии промыли рану на голове, начали накладывать швы – сорок штук. “Просто думай все время о Гражданской войне, – повторял Тодд, – подумай, сколько вытерпели солдаты на поле боя, просто все время думай о Гражданской войне”. Я получила перелом черепа, сильное сотрясение мозга и множественный, в четырех местах перелом позвоночника. Мой менеджмент требовал, чтобы я подала в суд на организаторов концерта Сигера, но идея финансово нажиться на компенсации ущерба оскорбляла мое нравственное чувство. Такой позиции придерживались мои родители, по такому принципу жила и я сама. Однако пресса все переврала – сообщила, что я якобы так удолбалась, что в танце сорвалась со сцены. Защитить свое имя я была не в состоянии – травма подкосила мои силы. Тодд страшно горевал из-за моего падения. Но он все равно не смог бы ничего предотвратить – ведь ему не позволили выполнить его обязанности.

К себе домой я вернуться не могла – тогда я все еще жила на седьмом этаже в доме без лифта в Ист-Вилидже. Мне полагалось провести несколько месяцев в состоянии иммобилизации, а также носить шейный корсет. Это время я прожила в доме, где лифт был, – в квартире, где когда-то жила с Алленом Ланьером. Он как раз уехал в долгий тур с Blue Öyster Cult. Медицинской страховки у меня не было, и за мной круглосуточно ухаживали соратники. Энди Остроу налаживала быт. Роберт ежедневно проведывал меня, а Сэм Уэгстафф великодушно оплачивал все медицинские счета. Том Верлен приносил мне книги. Читать я не могла: в глазах все расплывалось, – но книги держала под рукой. Однажды группа Ramones принесла мне маленькую бутылку текилы в коричневом бумажном пакете и журнал Punk с двумя моими рисованными портретами на обложке. Джоуи Рамон, длинноволосый, в очках, в рваном комбинезоне, стоял в изножье моей кровати. Мы поговорили о происхождении слова “панк” и о переосмыслении его значения, которое тогда происходило: отрицательные коннотации сменились положительными. Об этом процессе я уже долгое время глубоко размышляла – о кардинальных переменах в коннотациях некоторых слов.

За долгий период выздоровления я проанализировала, к чему пришла в жизни и какое будущее мне светит. Хотя несчастный случай произошел не по моей вине, внутренний голос нашептывал, что это тень предостережения свыше. Пришел в гости Уильям Берроуз с рыбиной, завернутой в газету, приготовил нам обед. Подсел поближе к моей кровати, стал расспрашивать про несчастный случай, и я призналась, какие мысли меня посещают. Уильям сказал, что его лично сделал писателем ужасающий несчастный случай. Заговорил о грани, которая отделяет факты практической жизни от атмосферного или мистического вмешательства.

Со временем я поразмыслила и о положительных сторонах своего падения со сцены. Да, зрение у меня ослабло, физические возможности изменились, но сознание развернулось, словно сияющий свиток, и я восстановила контакт с мистическим потоком языка, с золотыми весами героических деяний[29]. С помощью Ленни я сочиняла устно длинные стихотворения в прозе, из которых сложилась моя первая большая книга стихов. Благодаря нашей дружбе и многолетнему опыту импровизаций вживую я могла диктовать, не тушуясь, а Ленни резво печатал на моей пишущей машинке “Гермес 2000”. Книгу я назвала “Вавилон”, предвосхитив некоторые темы нашего следующего альбома: поиск нового языка, излияния преданной любви и моя попытка, лежа плашмя, вскрыть раны поэзии.

Сэм Уэгстафф принес маленький черно-белый телевизор, и мы с Тодди вместе смотрели всякую всячину. Открыли для себя “Звездный путь” – сериал как раз повторяли в форме марафона. Когда капитан Кирк отдавал приказы экипажу, во мне разгоралось нетерпение вернуться к рулю. На канале “Фильм недели” беспрерывно показывали какую-нибудь одну малоизвестную картину. С Вербного воскресения до Пасхи в том году крутили “Евангелие от Матфея”. Я посмотрела его одна много раз, меня заворожила эстетическая красота документального стиля Пазолини, его верность тексту Евангелия. Пазолини явно изобразил Мессию в образе революционера, чье учение основано на любви. Я словно бы пробудилась: Пазолини побудил меня вспомнить, каковы были изначальные намерения Христа.

Шейный бандаж у меня был гипсовый. Неудобный, тяжелый. Сэм пригласил специалиста, и тот изготовил замену – съемный шейный воротник из прочного пенополиуретана. Однажды я сняла воротник, чтобы Роберт меня сфотографировал. Роберт остался доволен кадром: страх и непреклонность переданы с ошеломляющей четкостью. Я доверяла Роберту, но без воротника почувствовала себя слишком беззащитной. Осознала, что еще не скоро смогу нормально шевелиться и путешествовать. Когда Фред прилетел из Детройта меня навестить, я воодушевилась, но занервничала: не хотелось, чтобы он увидел меня в воротнике. А Фред, усевшись рядом, сам ловко его с меня снял, и я провела без воротника несколько минут. В обществе Фреда я приободрилась, впервые поверила, что смогу избавиться от воротника навеки.

Рано или поздно человек должен что-то предпринять, запустить процесс, который заставит его прикоснуться к открытой ране. На четвертом месяце иммобилизации, проводя бесценные часы и дни с Фредом, я жадно захотела снова стать полноценным человеком. Сэм Уэгстафф, друживший с Артуром Алленом Джонсом, основоположником методики силовых тренировок, договорился с его Институтом спортивной медицины “Наутилус”. Мне посчастливилось, что меня туда допустили – я ведь не имела отношения к спорту, а среди клиентов Института оказалась единственной женщиной. Я без пререканий выполняла их строгую программу тренировок. Перспектива вернуться на сцену немного страшила, но интенсивная физиотерапия подготовила меня к этой задаче. Под временным названием Basic Training (“Базовый тренинг”) мы дали несколько концертов подряд в “Си-би-джи-би”. Я выступала в шейном воротнике, а Тодди и Энди, сидя на корточках сбоку сцены, не спускали с меня глаз. Мне было отрадно находиться на знакомой площадке, но я осторожничала, почти не отходила от микрофона – для меня он стал вроде как союзником. Каждый вечер клуб был забит до отказа, и, хотя я стояла истуканом, зрители устраивали нам теплый прием.

Трудно выразить в словах все стремительные перемены на том этапе моей жизни. Я разрывалась между изнурительной физической реабилитацией, все более глубокой привязанностью к Фреду и пьянящим упоением от сочинения стихов. Иногда меня обуревали несовместимые картины будущего. Работа над “Вавилоном” вновь пробуждала жажду уединения: посвятить себя писательству, материализовывать с помощью слов тайны мира. Но выступления на сцене, пусть даже редкие, разжигали желание вернуться в строй, встать плечом к плечу с братьями по искусству, с электрогитарами взамен автоматов.

Мало-помалу я стала выбираться из дома, все еще в воротнике. Уильям пригласил меня аккомпанировать ему в “Готэм бук марте” – отпраздновать вместе с Алленом Гинзбергом и Карлом Соломоном переиздание “Джанки”. А чуть позже предложил мне сыграть Мэри в экранизации “Джанки” и познакомил меня со своим несколько эксцентричным продюсером. Жак Стерн, также известный как барон Ротшильд, после полиомиелита передвигался на моторизованной инвалидной коляске. Ниже пояса его тело было закутано пледом. Иногда плед сползал, обнажая тонкие, иссохшие ноги. Прическа Жака – каштановые волосы, ниспадающие на резко очерченное лицо – придавала ему сходство с Арто, как мне казалось. Сценарий фильма Жак заказал Терри Саузерну. Героя-повествователя романа, Билла Ли, должен был сыграть Деннис Хоппер. Мы все встречались в баре “Эль Кихоте” по соседству с отелем “Челси”. Я заглянула через окно в странный мир. Не сомневаюсь, я тоже выглядела довольно странно: девушка в шейном воротнике, не пьет, не курит, наркотиков не употребляет. Но меня выбрал Уильям, на единственную женскую роль в фильме.

Когда все было обговорено, мы решили отпраздновать это событие в великолепной квартире Жака около парка Грамерси. Жак, передвигаясь на инвалидной коляске, привел меня в свой кабинет и вручил мне ключ от старого сундука, якобы набитого письмами Арто. В этот миг в двустворчатые двери ворвалась с истошным воплем модно одетая дама. Оказалось, баронесса вернулась из Европы. Она немедля пригрозила упрятать Жака в лечебницу и набросилась на Уильяма с упреками – он, дескать, транжирит их деньги. Нас немедля вышвырнули за дверь. На том кинопроект и закончился, не успев начаться. Я даже сейчас отчетливо вижу, как Уильям, покачивая головой, засунув руки в карманы плаща, шаркая ногами, бредет по улице. Я больше никогда не видела Жака, но посвятила ему поэму “Ха! Ха! Гудини!”. Ее издал “Готэм бук март”, к книге прилагались крохотный замок и ключ.

Я крутила педали велотренажера в “Наутилусе”. Силу сопротивления выставили намного выше, чем обычно, и от натуги меня едва не стошнило. Догадалась, что меня проверяют – насколько я физически сильна. Успешно продолжила тренировку. Было это 16 августа. Песня, звучавшая по радио, прервалась, и ведущий сообщил о смерти Элвиса Пресли. Я опечалилась, но со дна этой скорби, сама не знаю почему, во мне взметнулась иррациональная ярость. Элвису было всего сорок два, и, несмотря на колоссальную славу, он сталкивался со злословием и непониманием. Меня обуяло всепоглощающее желание поскорее вырваться отсюда, вернуться в строй. Я попрощалась со своим терпеливым тренером Майком О’Шеем, поблагодарила его и покинула Институт спортивной медицины. День был погожий. Мне рекомендовали долгие пешие прогулки, и я протопала пешком две с половиной мили до Ист-Вилиджа. По дороге заглянула к французской художнице Лиззи Мерсье, неистовой маленькой дикарке, большой поклоннице Рембо. Я не колеблясь сняла шейный воротник, уронила на пол. Подожгла зажигалкой, которую протянула мне Лиззи.

Группа продолжала выступать в Нью-Йорке. Благодаря многомесячным тренировкам в “Наутилусе” я физически окрепла, но на сцене стала держаться с легкой опаской. В конце лета Ричард, Энди и я поехали на метро на Кони-Айленд. Ричард убедил меня рискнуть – прокатиться с ним на американских горках. Надеялся, на аттракционах я окончательно отброшу свой затаенный страх резких движений. На горках было жутко, но очень весело, и я сделала огромный шаг к новой, бесстрашной жизни.

Врачи пока не разрешали длительные поездки, и мы стали готовить еще один альбом. Когда мы в прошлый раз записывались на Record Plant, я подружилась с Джимми Иовином, молодым итальянцем с бойцовским характером. Он был звукорежиссером Брюса Спрингстина. Дотошность и неутомимое трудолюбие Джимми меня восхищали, и я пригласила его продюсировать наш альбом. В фирме Arista не обрадовались кандидатуре безвестного человека без продюсерских заслуг, но я точно знала: он подходит лучше всех. Я все еще ощущала легкую уязвимость и чувствовала, что на Иовина могу положиться – и как на продюсера, и как на заступника. Тодди и Джимми сразу нашли общий язык и стали идеальной технической командой.

Материала у нас было мало – как-никак, мы много месяцев бездействовали. Стали выстраивать альбом постепенно, песня за песней. В репетиционной было негде ступить от листков с неоконченными текстами песен, стихами, манифестами против цензуры. Это граничило с духовной алхимией, трансформацией отходов, искуплением, переосмыслением старых значений слов. Бодрая песня Ленни “Till Victory” (“До победы”) возвестила: “Мы вернулись”. Песню “Ghost Dance” (“Пляска духа”) мы сочинили в память о танце воскрешения мертвых – традиции племени хопи. “We Three” (“Мы трое”) я написала еще раньше в форме медленного танца, воспоминания о самых первых вечерах в “Си-би-джи-би”. Зажигательная композиция Ивана “25th Floor” (“25-й этаж”) воссоздавала мое первое романтическое свидание с Фредом на верхнем этаже детройтского отеля “Ренессанс”. Она открыла нам окрыляющий путь – вдохновила многослойные фидбэки и целый каскад образов.

На середине записи Ричард заболел, и ему прописали долгий отдых. Я очень расстроилась, но заверила его, что он сможет вернуться в группу, как только выздоровеет. Иван привел музыканта Брюса Броди. Броди в прошлом работал с Джоном Кейлом, был исключительно одаренным клавишником, в нашей деликатной ситуации уважительно отнесся к труду заболевшего коллеги, хорошо сработался с Джимми и группой.

Я решила назвать альбом “Easter” (“Пасха”), сочинила текст заглавного трека, но мелодия не появлялась. Я вообразила, как мать Рембо ведет своих детей строем в церковь, а непокорный маленький поэт совершает мистический побег в небесный колокольный звон. Однажды я пришла на нашу базу рано, Джей Ди уже играл – не на ударных, а на клавишных – какую-то неземную пьесу, идеально дополнившую мой текст. “Easter” стала первой песней, которую мы написали вместе.

Джимми, щадя меня, утаивал, что испытывал сильный стресс, стараясь доказать Клайву Дэвису свою профпригодность. Он близко дружил с Брюсом Спрингстином и припомнил одну песню, которую Брюс забраковал из-за недовольства текстом. Джимми выпросил у Брюса рабочую запись, чтобы дать мне послушать. Уговаривал меня настойчиво, но я упиралась: мне страшно хотелось, чтобы альбом состоял только из нашего собственного материала. Вдобавок один кавер мы уже записали – “Free Me” (“Освободите меня”) из фильма “Привилегия”, получилось очень эмоционально. Я положила кассету Брюса на каминную полку у себя дома, упрямо игнорировала неустанные просьбы Джимми все-таки ее послушать.

Из-за дороговизны междугородней связи Фред и я созванивались раз в неделю, в один и тот же день, в обговоренный час. Однажды Фред припоздал со звонком. Я ходила из угла в угол, варила кофе, пыталась отвлечься. Прошел час, другой, третий. Я уже на стену лезла. Смотрю: на полке та самая кассета. Думаю: надо ее послушать, чтобы Джимми не серчал. Ставлю и моментально осознаю весь ее потенциал. Песня в моей тональности, насквозь чувственная, непреклонно безотлагательный зов.

“Черт, да это же хит”, – сказала я себе. Около полуночи Фред наконец позвонил. К тому времени я, не устояв перед композиторским мастерством Брюса, уже написала текст “Have I doubt when I’m alone, love is a ring, the telephone” (“Возникают ли сомнения, когда я остаюсь одна, любовь – это звонок, любовь – это телефон”) – песню о любви, песню для Фреда.

“Because the Night” (“Потому что ночь”) мы записали самой последней. Джимми предложил трактовку в духе гимна, и мы его послушались. Я четко, без тени сомнения, поняла: мы получили подарок и, в свой черед, сослужили ему хорошую службу. Пока Джимми и Шелли Якус сводили наш альбом, меня окутало какое-то странное облако. Сильнейший адреналин, который раньше подпитывал меня на сцене, никуда не делся, но я ловила себя на желании умчаться прочь, туда, где природа, искрясь энергией, как в волшебной сказке, сама себя регенерирует. Туда, где можно повстречать Финна, поэта-воина, или свою настоящую любовь. Это состояние души возвещало о рождении заново. Его идеально высвечивает – можно сказать, озаряет – заглавный трек, возносясь ввысь, перерастая в какофонию колоколов и волынок.

Альбом “Easter” вышел 3 марта 1978 года. Рецензенты его похвалили. Фото для обложки сделала Линн Голдсмит. Линн и я с удовольствием взаимодействовали в состоянии потока. Отсняли в ее студии много кадров, которые отсылали к весне, к оттенкам, которые ассоциируются с Пасхой у ребенка. Но в итоге я предпочла кадр, где больше энергии. Я, в шелковой нижней сорочке, с голыми руками, поправляю заколки в волосах. Это бессознательное действие было мне не под силу, пока я не прошла курс физиотерапии. Что ж, этот снимок, к моему и Линн изумлению, подвергся резкой критике за то, что у меня под мышками видна скудная растительность. Некоторые музыкальные магазины отказались выставлять альбом на прилавках. Обложку расценили как вызов общественному вкусу. На самом деле я никогда не брила подмышки, а этот кадр выбрала потому, что он лучился жизненной силой, отражал мое нынешнее состояние.

Я подарила Джимми свою косуху. Моя вера в него подтвердилась и упрочилась благодаря его собственным достижениям. Спустя почти год вынужденного домоседства мы возобновили гастроли. Фред подарил мне две вещи со своего плеча, которыми очень дорожил: винтажную безрукавку в бело-зеленую клетку и заношенную футболку MC5. Вместе с потертой курткой из оленьей кожи они стали моей униформой возвращения на сцену.

В Германии мы сели в поезд и рано утром на Пасху прибыли в Париж. По этому случаю я надела то самое черное шелковое платье и тяжелые рабочие ботинки. Судьба временно отняла у меня способность самозабвенно носиться по сцене; я частично растеряла ловкость, больше не могла прогибаться назад с гитарой, но чувствовала себя как никогда крепкой. А вот на душе было неспокойно: меня терзала нежданная дилемма. В большой мир я вернулась охотно, меня окружали верные музыканты и техники, и все же было чувство, что я смотрю вокруг отстраненно. Возвращение на сцену давало мне невероятный прилив энергии, но временами казалось, что я не на своем месте, накатывало смирение, которое плохо уживалось с моим былым непринужденным вольнодумством. Когда мы исполняли “Gloria”, мне мерещились укоризненные глаза Пазолини и образ его Иисуса-революционера. Для моих нынешних устремлений были слишком тесны первые строки текста – отрывок из стихов, сочиненных мной в двадцать лет. Правда, я ничуть не собиралась от них отрекаться. Но эти строки я попросту переросла. В то же время я понимала: другие люди находят важный смысл в произведениях, которые я оставила за спиной. Пришлось балансировать по-новому – искать компромисс между потребностями и ожиданиями публики и моим обновленным, еще не сложившимся окончательно кодексом чести.

Возвращение к работе, всепоглощающие обязанности технического директора пошли моему брату на пользу. Под бременем долгожданной ответственности он расцвел, почти перестал упоминать о своем внутреннем разладе. В наших странствиях он познакомился с красавицей-художницей Тарой, крепко сложенной, непредвзято смотревшей на жизнь. С Тарой брат мог самовыражаться в полной мере. Ей уже доводилось работать с другими рок-группами, и скоро она нанялась к нам техником, отвечала за ударную установку Джея Ди.

Наш новый материал был как дуновение свободы, и публика принимала нас с безудержным энтузиазмом. Группа праздновала успех, а я возвращалась в свой номер одна и радовалась незамысловатым извещениям, подсунутым под дверь: “Звонил мистер Смит”. Зажмурюсь и чувствую: он рядом. Перед вылетом на родину мы заехали в Манчестер, сыграли “Because the Night” и “25th Floor” в прямом эфире, в передаче BBC TV “The Old Grey Whistle Test”. Я играла с полной самоотдачей, потрясая “дуо-соником”. Прежнее звериное неистовство отчасти вернулось. Песня стала гимном моей гитаре, включился радар, направленный на Детройт. Свою гитару я любила; она безотказно вдохновляла прилив физических сил. Струны у нее были тяжелые, словно из колючей проволоки, а я могла вырвать их одним рывком. Такого даже Фред не мог.

Тур был не такой уж длинный, но я рвалась домой – работы невпроворот. Роберт Миллер предложил устроить выставку моих рисунков в своей галерее на Пятьдесят седьмой. Я попросила сделать совместную выставку – мою и Роберта, и Миллер согласился. В туре я сделала много новых рисунков. Прикрепляла лист бумаги прямо к стене в номере, а рядом – фотоработы Роберта, откликалась ему своими интерпретациями. В передышке между турами мы сняли для показа в галерее двенадцатиминутный фильм “Still Moving” (“Еще двигаюсь”). Роберт поставил декорацию – каркас, затянутый белой сеткой, и больше ничего, кроме бронзовой статуи Мефистофеля. Чтобы фотографировать во время съемок, пригласил кинооператора – молодую талантливую Лизу Ринцлер. Я, в швейцарских солдатских ботинках, одежде с плеча Фреда и своем драном “Платье Свободы”, входила в кадр – во внутренний мир Роберта. Для этого наряда Роберт сделал мне ожерелье пляски духа – привязал белые перышки к длинной полоске белой кожи. Мой монолог был полной импровизацией, в нем трансформировались элементы мужского и женского, белое платье перетекало в мою концертную одежду. Я потянулась сорвать сетку – разодрать кокон. Но не смогла нащупать ее край, так как незадолго до этого завязала себе глаза рваным лоскутом. Роберт пришел мне на помощь: крупный план его руки с набухшими венами, крепко обхватывающей мое запястье, – идеальный миг, выражающий наше единение.

Мы вместе искали благосклонности незримого, совсем как в детстве мы оба приняли идею Бога. Художник стремится к бесконечному, но творит в земном мире. Пытается изловить летучий волосок божественного сознания, а затем возвращается на землю, создает материальные произведения. Мы оба считали, что этот грех – неотъемлемое условие трудового договора художника. Наша выставка стала вершиной десяти лет нашей совместной работы. Сэм Уэгстафф великодушно оплатил багетные работы. Мои рисунки, обрамленные сусальным золотом, обрели ауру средневековых иллюстрированных манускриптов. Роберт выставил мои крупноформатные портреты. Они ошеломляли. Я с шейным корсетом в руке, я с ножницами – стригу себе волосы, я с завязанными глазами хватаюсь за белую сетку. Нагая, у ребристого радиатора. В этих ню не было пошлости. Когда фильм “Still Moving” проецировали прямо на белой стене, он воспринимался как несомненное достижение. Роберт Миллер устроил прием у себя дома в окрестностях Центрального парка. Я стояла рядом с Миллером, когда в дверь позвонили. Пришли Джон Леннон и Йоко Оно, сказали, что не смогли прийти на вернисаж, но выставку посмотрели. Йоко улыбнулась, а Джон посмотрел на меня и сказал: “Вы хорошо поработали”. Моя единственная встреча с ним, слова, которые я сохранила в качестве амулета на будущее.

“Because the Night” снискала глобальный успех. В чартах журнала Billboard она поднялась на тринадцатое место, но взлететь еще выше, скорее всего, помешал мой отказ участвовать в некоторых эфирах для ее раскрутки. Я не согласилась шевелить губами под фонограмму в телешоу Дика Кларка, которое транслировалось на всю страну, и упустила успех, который, как заверял Кларк, его шоу нам гарантирует. Но я просто не могла заставить себя выступать под фонограмму, считала, что беззвучно шевелить губами на камеру – верх лицемерия. Сингл продержался в чартах недолго; должно быть, моя вера в то, что люди достигают успеха исключительно собственными заслугами, была несколько наивной.

Мы снова отправились в Европу, где наслаждались беспрецедентной творческой свободой. В Уэльс – страну древних кельтов, Мерлина и Дилана Томаса. В Германию, где молодые ребята в темноте пробирались ползком к Берлинской стене, чтобы разукрасить ее граффити. В Вену – вальсировать с призраками Витгенштейна, Моцарта и Гарри Лайма. Мы шли по следам своих кумиров и в минуты коллективного опьянения низвергали их одного за другим.

В парижском музее Делакруа висит полотно, на котором он изобразил Марию Магдалину. Нет ничего богаче, чем безыскусность человеческого лица, неустрашимого, ничем не украшенного. Оно не столько пылает скорбью, сколько светится лучезарностью. Склонив голову набок, Мария Магдалина смотрит вверх, на своего распятого Учителя. Ее черты излучают надежду и отчаяние. Учитель прикоснулся к ее лбу, и она видит все его глазами, человечество тысячу раз впадет в помешательство, совершая безумства его именем. Стоя перед ее портретом, этим скромным шедевром, я пообещала написать песню – для нее и для меня тоже. Для вдохновения приклеила на внутреннюю крышку гитарного футляра открытку с Марией Магдалиной, неспешно сочиняла строфы пока еще безымянной песни.

В октябре мы обсудили идею записать еще одну пластинку. В глубине души я знала, что для нас она станет последней. К счастью, Ричард в добром здравии вернулся, и мы приняли его с распростертыми объятиями. Мы вдвоем переправились на пароме на Стейтен-Айленд, направились к океану. Было свежо, Ричард сидел на берегу, закутавшись в дождевик, а я прогуливалась взад-вперед одна, сочиняла песенку, которую назвала “Фредерик”, телепатически ощущая, что он сейчас крепко спит где-то в Детройте, печалилась оттого, что он вдали, но радовалась, что он есть. Сочинила и слова, и мелодию, а когда мы возвращались на пароме назад, спела песню Ричарду. Пару дней спустя в репетиционной он сделал мне сюрприз – сыграл на пианино вариацию на тему “Фредерика”, колыбельную, под которую можно танцевать.

Ленни и я написали небольшой гимн, и Ленни сыграл его на своей автоарфе. Он также положил на музыку стихотворение, сочиненное мной лет десять назад, – протест против колониализма. Превратил этот маленький странноватый стишок в прощальный гимн. Иван и я написали “Citizen Ship” (“Гражданин корабль” или “Граждан-ство”), где объединены две темы – его личный опыт беженца из Чехословакии в 1968 году и народные волнения в Америке на политической и культурной почве. Иван дал мне кассету с несколькими идеями песен, гитарными риффами и мелодиями. Из одной пьесы родилась “Dancing Barefoot” (“Танцую босиком”) – та самая песня, которую я обещала написать, всматриваясь в лицо Марии Магдалины в музее Делакруа. Музыка у меня уже была, и я набросала трехуровневый текст: о преданности народу, о преданности своему возлюбленному-избраннику и преданности нашему Создателю.

Джимми теперь был нарасхват, и продюсировать “Wave” (“Волна”) согласился наш друг Тодд Рандгрен. Он работал в студии Bearsville, записал там альбом “Bat Out of Hell” (“Летучая мышь из ада”) Мит Лоуфа и свои сольные альбомы. Мы поселились все вместе в жилых комнатах над студией, спали на диванах и двухъярусных кроватях, а Ричард – на огромном, профессионального уровня бильярдном столе. Энди обеспечивала быт, Тодди и Тара остались в городе – работали в клубе “Хурра” вместе с техниками группы Skafish. В разгар зимы жизнь на отшибе, в Вудстоке, подкидывала проблемы; время от времени шоссе заносило снегом: никуда не поедешь. Я жила одной ногой в Детройте, другой в Нью-Йорке, но частенько застревала обеими в Берсвилле.

В начале декабря в клубе “Хурра” Сид Вишез напал на моего брата – ткнул в лицо разбитой бутылкой, чуть не угодил в глаз. Тодди наложили семь швов. Брат подал заявление в полицию – хотел, чтобы Вишеза ради его собственной безопасности взяли под стражу, советовал полицейским вести за ним особое наблюдение, так как он может покончить с собой. Увы, вскоре Вишеза отпустили, и через два дня он умер. Эти события не выходили у меня из головы, когда мы записывали песню Byrds “So You Want to Be a Rock ’n’ Roll Star” (“Ты, значит, хочешь стать звездой рок-н-ролла”). Сыграли ее во весь опор, нашим мотором был громоподобный салют Джея Ди в честь Кита Муна. Во время брейкдауна я проецировала окровавленный глаз Тодди и пристыженное лицо Сида Вишеза, размышляла о будущем рок-н-ролла как вида искусства.

Импровизация – наш способ вырваться за пределы того, что подвластно студийной звукозаписи. Исповедальная композиция “Seven Ways of Going” (“Семь способов ходить”) сложилась у нас еще раньше, при живом исполнении. Тодд Рандгрен счел, что в этом случае он у руля не нужен, предоставил нам свободу действий. Ленни – гитара, я – кларнет, Ричард – электропианино RMI, Иван – бас, Джей – барабаны, Энди – литавры. Я оседлала акустический вихрь, который создавала группа, и мне удалось излить противоречивые чувства, терзавшие меня после падения. Группа билась над треком всю ночь, пока мы не перестали быть отдельными сущностями, пока, после пронзительной коды Ричарда, мы не капитулировали перед несказанным чудом любви.

Утром мы записали заглавный трек, я сымпровизировала его на пианино. Ричард воспроизвел на синтезаторе шум океана, а Иван на виолончели – нечто, создававшее впечатление бестелесного голоса Папы Римского. Это была мелодекламация: на берегу, обвеваемом ветрами, маленькая девочка встречает Альбино Лучани, Папу Иоанна Павла I. Он умер всего через тридцать три дня после избрания, но завоевал мою симпатию своей душевной чистотой и любовью к “Пиноккио”. Девочка благодарит папу за улыбку, согревшую ее сердце, и машет на прощанье. “Wave”, мое обращение в прежнюю веру, возвращение к моему изначальному существу, завершила альбом.

Снимок для обложки сделал Роберт, в аскетично обставленной квартире Сэма Уэгстаффа, там же, где мы сделали снимок для обложки “Horses”. Я хотела позировать в белом, но пожалела “Платье Свободы” – оно уже расползалось по швам, и Тодди нашел мне другое в секонде в Остине. Один белый голубь – отсылка к строчке из “Фредерика” – отдыхал на моей ладони, другой, покружив, уселся на палец, указывающий путь. Словно символы того, что я искала раньше и что ищу теперь.

Альбом был готов, но выход отсрочили: я дралась с Arista из-за текста “Dancing Barefoot”. Слово вызвало сильные опасения, меня просили его заменить – иначе песня не попадет в ротацию на радио. Я всех заверяла, что имею в виду вовсе не наркотик, “heroine” здесь – это “героиня”, герой женского пола, а не “героин”, и моя героиня опьяняет себя только любовью, которая дороже славы и богатства. Я настояла на своем, текст остался прежним, и в Америке “Dancing Barefoot” почти не звучала на радио.

В июне мы полетели в Чикаго – сыграть последний концерт перед передышкой, в “Арагон боллрум” на пару с группой Sonic’s Rendezvous Band. Я страшно радовалась возможности сыграть всем вместе, но, пока мы спали, наш грузовик “райдер”, стоявший перед гостиницей, угнали. Пропало все, вся аппаратура. “Стратокастер” 1962 года и винтажные усилители Ленни, ящик с инструментами Тодди, превосходный “лес пол” Ивана. Меня удручал тот факт, что это случилось именно в Чикаго, городе, где я родилась. Я мысленно составила перечень всего, что лежало в моем металлическом чемодане. Безрукавка и рваная футболка Фреда, мой пиджак с обложки “Horses”, с маленькой золотой лошадкой на лацкане. Изодранный лоскуток алого шелка, которым я завязывала себе глаза – его мне принес Тодди. Крест Роберта, неопубликованные стихи, книга “Джанки” в мягкой обложке с автографом – старая, еще в издании “Эйс”. Потрепанный экземпляр “Озарений”. Я расценила это как бесспорное знамение. Я всегда была немного суеверной и никогда не расставалась с этими вещами. А теперь все, что согревало мне сердце на гастролях, утрачено. Все, кроме одного предмета. За несколько недель до поездки в Чикаго я решила дать своему первому “дуо-сонику” отдохнуть. Я любила эту гитару так же горячо, как Фред – свой “рикенбакер”. Теперь они вместе, на пенсии, покоятся в усыпальнице под моей кроватью.

“Палладиум”. Нью-Йорк, 1979 г.

Мы все разъехались кто куда, решили, что попозже придумаем, как восполнить украденную аппаратуру. Тодд и Тара обвенчались в католической миссии в Сан-Антонио, Ленни был у Тодда шафером. Путешествуя с Фредом по Европе, я осознала: одна из величайших наград за гастроли – настоящая любовь, которую нашли в странствиях и я, и Тодд.

Нелегко было смириться с утратой чемодана, моей рабочей одежды – заношенной и невосполнимой. Мне стало безразлично, что носить, я ходила в старых комбинезонах и футболках, которые публика швыряла нам на сцену. А еще меня обескуражила потеря “дуо-соника” с прибамбасами, которым я обзавелась, отправив первую гитару на заслуженный отдых. Мы с Энди потратили несколько недель: все спланировали, все купили. Металлическую накладку для гитары, звукосниматели “Дейнэлектро”, тремоло “Бигсби” и редкостный предусилитель, его мне установил один эксцентричный гений в окрестностях Чикаго. Это была самая громкая гитара на сцене. Зверь-гитара. Казалось, эти потери – знак, что мой путь пройден до логического конца. Я ведь за несколько месяцев не нарисовала ни одной картинки, не написала ровно ничего, даже дневник в дорогу не брала. Я сидела и слушала “Andmoreagain” “Иещесильнейопять” Артура Ли: “And I’m wrapped in my armor… but my things are material. And I’m lost in confusions… because my things are material” (“И я затянут в броню… но мои вещи материальны… И я теряюсь, я в смятении… потому что мои вещи материальны…”).

Где бы я ни была, я вырывалась наездами в Детройт, и каждое расставание оказывалось все мучительнее. Концерт за концертом, город за городом, интервью за интервью – и все абсурдные, нескончаемый чес по радиостанциям. Я тепло относилась к своему городу, к своим музыкантам и техникам. Но со временем, если не проявить благоразумие, превращаешься в кого-то, в ком сама себя не узнаешь. Я развернула во всю ширь ковер своего жизненного пути. Проанализировала, где протоптала себе путь и что растоптала. Поразмыслила о точках, где я спотыкалась, где обходилась с другими немилосердно, придирчиво, пренебрежительно. О том, чего по глупости желала, и о том, что презрительно отшвырнула. К чему пришла и куда мне предназначено идти. Пора призвать себя к ответу, надеясь, что я сама стану для себя самым суровым судьей и присяжными.

С начала до конца европейского турне я чувствовала себя беззащитной перед бешеной волной обожания, перед подростками, которые громко требовали внимания и выпрашивали пряди моих волос. Парни предлагали своих девушек. Девушки сбрасывали кофты. Телохранителей у меня, как всегда, не было, и в Каннах, Болонье и Флоренции я передвигалась по улицам бегом, а фанаты и папарацци наступали мне на пятки. Казалось, они готовы меня сожрать, словно юнцы на пляже в фильме “Внезапно, прошлым летом”. К нашему каравану присоединился поэт Грегори Корсо. В Болонье мы пошли в ателье, и я охотно исполнила его мечту о белом льняном костюме. Позднее, когда он, весь в белом, декламируя Шелли, заказал эспрессо в уличном кафе, мне вспомнилось, как в “Челси” он читал мои стихи и клевал носом, и сигаретный пепел сыпался на его брюки. Когда мы ехали из Болоньи во Флоренцию, несколько женщин перекрыли шоссе перед нашим автобусом, выкрикивая мое имя. Грегори и я вышли. Некоторые женщины поцеловали подол моего черного платья. Я пришла в ужас. Они, заламывая руки, что-то кричали мне по-итальянски. “Чего они хотят?” – спросила я в отчаянии. Грегори, свободно владевший итальянским, перевел: “Они хотят, чтобы ты освободила их мужей. Их мужья – политзаключенные, все до одного. Они верят, что это в твоей власти”.

Я почувствовала себя самозванкой. В тот момент я ничего не знала о невзгодах этих женщин, не понимала, как найти выход. Мне предстояло еще очень много узнать о нашем мире и своем месте в нем. Грегори записал, как зовут их мужей, предложил мне зачитать эти имена на пресс-конференции, которая уже была у меня запланирована. Я согласилась, но меня преследовало чувство, что тут я совершенно бесполезна. Я всего лишь лидер рок-группы, никакой политической властью не обладаю – а если и обладаю, то ее не сознаю. Я влезла в автобус, вернулась на свое место, подавленная. Во мне что-то бесповоротно изменилось.

Наше последнее выступление состоялось на футбольном стадионе во Флоренции 17 сентября 1979 года, перед восемьюдесятью тысячами человек. В кулисах находился Грегори Корсо, один из величайших ныне живущих поэтов. Тодд хотел поднять огромный американский флаг, оставшийся у него со службы на флоте. Поднять не в качестве политической декларации, а в знак уважения к рок-н-роллу – к тому, что Америка подарила мировой культуре. Тодд сказал: “Меня предупредили о возможных проблемах, но я хочу поднять его в последний раз”. Я кивнула, и он крикнул техникам: “Добро, давайте, давайте его поднимем, поднимем адский шум”. В итоге именно это мы и сделали, впихнули в два часа целое лето в аду.

Белую рубашку и галстук я забыла в отеле. Вышла на сцену попросту босиком, в подвернутых штанах и мешковатой полосатой фуфайке с вырезом. Брат торжественно протянул мне электрогитару, и я извлекла последний оглушительный фидбэк из оглушительно громкого “фендер-твина” с прибамбасами. Его мне одолжил Фред. Сказала свое слово, находясь в круге могущества, а затем уступила нашу сцену народу. Призвала: “Захватите ее, забудьте про нас и станьте самими собой”. Наш звукорежиссер Карл Корнелл сказал мне, что от пульта ему все было прекрасно видно и эту картину он запомнит на всю жизнь. “Что же ты увидел?” – спросила я. “Тысячи и тысячи молодых ребят и девчонок, – выпалил он. – Ринулись к сцене, стали подниматься на нее, волна за волной”.

Печать, скреплявшая мой безмолвный обет, начала трескаться. Во второй раз в моей жизни мне пришлось ради того, чтобы мое развитие не прекратилось, отказаться от того, чем я дорожила. Когда-то я отринула свою религию, отказалась от ребенка. По сравнению с этим отринуть мантию славы и богатства – легче легкого. Никто не знал, какие мысли зреют в моей голове. Знал только мой брат, человек, по которому мой уход со сцены должен был ударить всего больнее. Он все понимал по моим глазам. Я чувствовала: он плачет, не проливая слез.

В ту ночь мы с Грегори бродили по улицам Флоренции. Он умолял меня не бросать музыку. Вскрикнул: “Что ты станешь делать?” Мы стояли под огромной статуей Давида. Грегори плакал, но я его не утешала. Чтобы решиться, должна была оставаться твердой, как сталь. Я сознавала, в чем нуждаются мои соратники, как преданы мне музыканты, какие у них многослойные амбиции. Смысл песни “Dancing Barefoot” раскрылся в реальном времени, на всех трех уровнях одновременно. Я знала, что мое решение причинит людям боль и вызовет обиды, но сердцем чувствовала: мне необходимо вернуть себе свое “я”. Когда мы завершили работу над “Horses”, я полагала, что мое дело сделано. Но окружающие подбадривали и вдохновляли меня, и я продолжила работу со своей группой, и мы дали миру небольшой, но, надеюсь, значимый корпус произведений. Тут просится цитата из Второго послания апостола Павла к Тимофею в современном переводе: “Мы доблестно боролись, и я закончил свой забег”. Тодд спустил свой флаг – флаг, который больше никогда не будет поднят, – свернул, обвязал веревками и принес мне.

Прежде чем вернуться в Детройт, я сделала остановку в Нью-Йорке, навестила Уильяма Берроуза. Он тихо сидел, сложив руки, а я рассказывала, что сделала и куда направляюсь. Выслушав меня, он задал только один вопрос: “Что он может тебе предложить?” “Самого себя”, – ответила я. Попрощалась с Уильямом. Семью годами раньше он советовал: “Не запятнай свое имя”. Раньше я преследовала цели, о которых не просила; теперь пора преследовать мои собственные цели. Рок-н-ролл дал мне пространство, где я впитала, но затем отвергла наше музыкальное и духовное наследие. Со старым, обклеенным стикерами чемоданом, клетчатым, как шотландский килт, я вернулась в Детройт. Ради любви. Ради искусства. Но главное – ради себя самой. Мой старый плащ пора было сбросить. Бунтарский горб встрепенулся. Уход со сцены стал моей второй декларацией о существовании.

Мы с Фредом поженились в високосный год. Принесли друг другу обет верности в Церкви моряков в центре Детройта, где благословляли моряков перед плаванием. Накануне вечером, 29 февраля, светила почти полная луна, а рядом висели, казалось, два ярких светильника. “Это планеты”, – сказал он. “Это мы”, – подумала я. Утром я приготовила завтрак и по-быстрому оделась. Надела белое викторианское платье для чаепитий и белые колготки. Не сообразила купить белые туфли; это упущение меня не смутило, но я до сих пор помню, что моя новоиспеченная свекровь опасливо косилась на мои черные балетки. Фред был, как всегда, прекрасен. В черном костюме, белой рубашке с манжетами и черном шелковом галстуке. Мы проехали несколько кварталов по Ист-Джефферсон до церкви. Отель “Лафайетт Кони-Айленд”, где мы познакомились, отель “Ренессанс”, где мы впервые поцеловались, отель “Кадиллак”, где началась наша совместная жизнь, и наша квартира – все рядом, в нескольких минутах езды. Пять вершин нашей своенравной, но надежной звезды.

Свадьба была скромная, присутствовали только наши родители. Мой отец в парадном костюме, невозмутимо-спокойный, держался с тихой царственностью. Моя мать курила сигарету за сигаретой. Отец Фреда ходил из угла в угол. Его мать представляла собой комок нервов в безупречном розовом костюме. У священника, отца Инглза, на груди висел тяжелый золотой якорь вместо распятия. Цветы для церемонии выбрала я – белые хризантемы. Органную музыку выбрал Фред – хорал “Wohl mir, daß ich Jesum habe”[31] Иоганна Себастьяна Баха, токкату Шарля-Мари Видора, христианский гимн “Пребудь со мной” и еще один гимн, мой любимый, – “Приди, приди, Эммануил”.

Церемония была торжественной, но ничуть не чопорной. Мы преклонили колени перед отцом Инглзом и получили его благословение. Отрывок из Писания заранее выбрали сами – наставление из Послания к Евреям 13:16, и мой отец прочел его своим звучным голосом: “Не забывайте благотворительности и общения – именно такие жертвы угодны Богу”. Мы встали с колен, обменялись кольцами. У меня кольцо было золотое без изысков. Оно оказалось чуть шире, чем нужно, и Фред обмотал его черной тесемкой. У Фреда кольцо тоже было золотое, но старинное, внутри выгравировано “Фредерик”. Это кольцо я ему купила с тайной надеждой еще несколько лет назад на лондонском рынке Портобелло.

Мои родители подарили нам большой белый кубок – прямо-таки сувенир из Камелота. Когда мы вернулись в квартиру, я разогрела консервированный чаудер “Кэмпбеллс”, перелила в кубок, и мы пообедали, черпая суп из одного кубка. В аэропорт мы мчались стремглав, чуть не опоздали на рейс до Майами. Я была в старом пальто из верблюжьей шерсти, накинутом поверх свадебного платья. Вырвалась вперед – вдруг двери самолета задраят прямо у нас перед носом. Фред не побежал. Шел себе вперевалочку. Стюардесса крикнула ему: “Поторопитесь”, но он двигался в своем темпе.

Лайнер был набит под завязку. В середине полета случилась страшная гроза. Молнии били в иллюминаторы. От турбулентности становилось жутко, пассажиры испуганно вскрикивали. У Фреда была с собой маленькая бутылка коньяка, подарок моего отца, и мы сидели тихо, по очереди прихлебывая из бутылки. Он взял меня за руку и сказал: “Если упадем, то вместе”. Я любила его, но знала: мы прорвемся. Наш сосед сзади беспрерывно вопил: “Погибаем”, и его сын расплакался. Я встала, ухватилась покрепче за сиденье, повернулась лицом к соседу и громко объявила: “Ничего с нами не стрясется. Мы только что поженились, летим в свадебное путешествие. Ничего не бойтесь – это просто такое приключение”. Люди примолкли. За кормой светила полная луна в созвездии Девы – знаке, под которым родился Фред. Мы надеялись, если ничего не сорвется, той же ночью посмотреть лунное затмение. Где-то внизу, под нами, вздымались приливы, море бурлило. В конце концов мы приземлились в Форт-Лодердейле для дозаправки. Мало кто из пассажиров согласился вернуться в самолет после остановки, но мы согласились. В Майами мы приземлились в полночь, с почти что семичасовым опозданием.

Всего багажа у нас было только два маленьких чемодана. Фред арендовал машину в круглосуточном пункте проката, и мы выехали на шоссе. Мы ничего не планировали заранее, гостиниц не бронировали. Ехали в лучах полной луны, от одного гостиничного табло “Мест нет” к другому. Примерно в два часа ночи я заметила табло “Есть места” со стрелкой. Мы съехали с шоссе на грунтовую дорогу. Эта длинная дорога привела к небольшому офису. Напротив офиса стоял одноэтажный мотель, словно бы из фильма “Психо”. Стены беленые, вывеска нарисована от руки: “Мотель «Нирвана»”. Фред разбудил хозяина. Тот заворчал, но, возможно, при виде нас: два маленьких чемодана на двоих, я в обвисшем викторианском платье, озаренная луной, – озадаченно призадумался. Он выдал Фреду ключ, и мы пошли к воде – до берега было совсем близко. Посмотрели вверх, на триангуляционную кривую: наша Луна, Марс и Юпитер. В мои балетки набился песок, и я вымыла ноги в океане. Номер был непритязательный, кровать низкая. Я сняла платье, и мы впервые провели ночь как муж и жена.

Возможно, меня уберегли планеты, луна и сила любви. Казалось, на мне несокрушимая броня. Никаких опасностей я не предчувствовала, знала: мы прорвемся. Совсем как когда мы вальсировали посередине детройтской автострады. И это чувство, пережитое в самолете, не оставляло меня на заре, когда мы мчались на скорости 140 миль в час к островам Флорида-Кис, по мосту длиной семь миль. Вдруг лопнула покрышка, машина ушла в резкий занос, а Фред, крепко удерживая руль, виртуозно выполнил разворот и остановился. Вылез, осмотрел покрышку; промолчал, но чувствовалось, что моей реакцией он доволен.

– Все нормально?

– Да, – сказала я, – я ни секунды не сомневалась, что ты справишься.

Фред пошел по мосту пешком, нашел будку с тревожной кнопкой, сообщил в автопрокат, что у нас лопнула покрышка. Да, жуть, нет, мы не пострадали, но нам нужна машина взамен – у нас свадебное путешествие. Через некоторое время нам принесли извинения и пригнали спортивный красный кабриолет – машину классом выше за те же деньги.

– Скажи мне честно, – сказал он, – ты испугалась?

– Нет, – ответила я, – водить я так и не научилась, в этом полагаюсь на тебя. Но, по-моему, из тебя бы вышел отличный автогонщик.

– Я твой гонщик, – сказал он.

Когда мы наконец-то добрались до островов, Фред первым делом повел меня в ювелирный магазин и купил уменьшитель для моего обручального кольца. А черную тесемку, священную реликвию, положил в крошечное отделение своего бумажника. Мы сходили в дом-музей Эрнеста Хемингуэя, и Фред сфотографировал меня в залитой светом белой комнате, когда я остановилась перед старинным родильным креслом. Знамение, в которое мы тогда не вдумывались.

Срок аренды у нас заканчивался через несколько месяцев, и мы прочесывали весь город в поисках нового жилища. Случай привел нас на узкую тупиковую улицу, когда мы исследовали закоулки в Сент-Клер-Шорс. В этом пригороде есть система каналов, скрытая от посторонних глаз. По чистой случайности мы обнаружили просто идеальный дом: каменный, построенный на рубеже веков, увитый плющом. Наподобие загородных домов в Бельгии. Миниатюрная копия первого в моей жизни замка, который я разглядывала в раннем детстве с крыльца на улице Баринг. Или тихий отголосок грандиозных усадеб, мимо которых мы с Линдой ходили пешком в школу. “Когда-нибудь я буду жить в таком доме”, – говорила я Линде. Правда, когда выросла, эти амбиции куда-то делись: меня вполне устраивала квартира в Ист-Вилидж на седьмом этаже без лифта. И все же мое сердце встрепенулось, когда в тот зимний день мы, подыскивая себе жилье, проехали мимо этого дома. Он не продавался, но я предчувствовала: однажды мы будем здесь жить.

Идея поселиться на берегу канала нас заинтриговала. На острове Кленк на крайнем востоке Детройта нашелся участок у канала. На лодке мигом доплывешь до места, где из озера вытекает река Детройт. Фред решил построить там небольшой дом, и по ночам мы все планировали. Несколько недель вели переговоры, но сделка сорвалась. Втайне у меня отлегло от сердца – я подумала о доме на улице Бич. Куда бы мы ни ехали, нас почему-то вновь заносило на эту тупиковую улицу под сенью деревьев, без тротуаров. Заканчивалась она там, где канал впадал в озеро Сент-Клер. Мы парковались там, никем не замечаемые, и начинали воображать свое будущее.

Нашли небольшой дом на улице Олив, недалеко от железной дороги. Мимо шли поезда, а мы сидели в машине, слегка скорбя, силились вообразить, как будем здесь жить. В Страстную пятницу мы отправились на долгую автомобильную прогулку, свернули на Бич – взглянуть напоследок на тот дом прежде чем начнем серьезные переговоры о покупке другого. Наши тихие, но горячие молитвы не остались без ответа. На газоне перед домом появился столбик с табличкой: “Выставлен на продажу собственником”. Договориться с собственниками оказалось непросто, но в конце концов мы пришли к соглашению и наметили переезд на 1 апреля. Но уже заканчивался май, а прежние хозяева даже не собирались съезжать. Фред несколько раз вступал с ними в перепалки, и они нехотя согласились выехать не позднее 1 июля. 2 июля мы подъехали к нашему новому дому и обнаружили, что газон завален мусором, а в доме полно хлама. Два дня, трудясь с утра до заката, мы расчищали завалы. Выбившись из сил, ложились спать: вместо простыней – наши плащи, расстеленные на матрасе.

И вот мы проснулись – а уже День независимости. Возни с домом было много, и мы нарекли этот период “Наше лето физического труда”. На верхний этаж с тремя комнатами и небольшой ванной вела винтовая лестница. Кованый балкон нашей спальни обвивали побеги “розы прерий” – это такой декоративный шиповник. Весь дом зарос плющом. Обнаружив гигантские кучи земли, мы перекидали их обратно в яму: там прежние хозяева думали сделать бассейн, но не доделали. Я выкопала из земли старую каменную скамью – под ней в последующие годы любили сидеть наши дети. Сплошные упоительные открытия: хотя работа требовалась немалая, для нас дом был полон романтики.

Мое сердце пело оттого, что у нас теперь есть свои деревья – будем за ними ухаживать. Вдоль канала росли высокие старые ивы. На заднем дворе, позади кухни, был лодочный сарай, где хранились мешки с песком, швабры и водоотливные насосы. Насосы работали – ведь подвал постоянно заливало. До меня дошло, что я плохо понимаю, как надо налаживать хозяйство. Во всех предыдущих жилищах импровизировала по ходу дела. Находила применение всему, что осталось от прежних жильцов, что-то докупала, а потом почти все бросала и начинала с нуля. Мало-помалу хозяйство мы наладили. Готовить и стирать я выучилась в детстве, помогая маме. А расстановку мебели взял на себя Фред. Прежний хозяин покрасил все стены в красный. Потолки были высокие, и Фреду пришлось раздобыть гигантскую лестницу, чтобы все перекрасить.

Мне хотелось подержанное пианино, чтобы импровизировать, как в вестибюле прежней квартиры. Мы нашли старое пианино “Чикеринг”, водрузили на почетном месте в нашей домашней студии, рядом с маленьким телевизором на задрапированном тканью сундуке и тремя подставками: для моего кларнета, а также для саксофона и акустической гитары Фреда. Мой письменный стол в георгианском стиле, доставленный Тоддом из Нью-Йорка, мне больше не подходил. Мы назначили его кабинетным столом Фреда. На столе стояли часы, фотография его матери в детстве, а также наш первый в жизни телефон и приставка-автоответчик.

Моей любимой комнатой стала кухня. Маленькая, но достаточно большая для того, чтобы раскладной ломберный столик у двери, обтянутой москитной сеткой, превращался в мое личное кафе. Я варила себе кофе, усаживалась за столик и начинала что-нибудь писать – в любое время, очаровываясь плющом, ивами, башенкой, дверью с москитной сеткой в боковой стене. Мы сознавали, что планировка непрактичная – санузел всего один, маленький, на верхнем этаже. Кладовки тесные, ни стиральной машины, ни сушильной машины. Что ж, раньше я о таких вещах вообще не задумывалась. Поселившись рядом с озером, я начала вести другую жизнь. Какую же – монашескую? Да нет, разве что по своему собственному монашескому уставу. Идеи появлялись и исчезали. Если одна срывалась, в наши головы влетала другая, вроде одномоторного самолетика, сбрасывающего листовки. Какой следующий ход сделаем? Чему еще поучимся? Зимы были холодные, сумрачные. Канал замерзал. Дом был, мягко говоря, не роскошным, но в нем все было романтичное, уникальное, наше, и каждая весна приносила аромат сирени и роз, воркование голубей, а осенью к моим ногам падали груши.

Когда у нас еще не было детей, я обустроила себе отдельную комнату, полностью свою. Она примыкала к нашей спальне – маленькая, квадратная, с одним окном. Вдохновляясь “Тысячей и одной ночью”, я четко обдумала, какую службу она мне сослужит. Фред нашел дешевый магазин, и мы купили несколько увесистых рулонов широкого черного войлока, маленький молоток, несколько коробок гвоздей и двустороннюю черную изоленту. Я работала в одиночку: раскатала войлок, постелила на пол, прибила гвоздями. Стена была белая, оштукатуренная, с единственным окном, выходившим на наш дикий двор, весь заросший сиренью.

Я отыскала в секонде низкий столик, обмотала широкую диванную подушку плотным марокканским полосатым шелком. Заварила свежий мятный чай, выпила его из своей персидской чашки, поставила перед собой чернильницу и перьевую ручку, села работать. Мне казалось, что я во всей точности передала атмосферу из прочитанных книг: загадочная комната из “Тысячи и одной ночи”, для чаепитий и размышлений. В этой комнате я безраздельно чувствовала себя собой. В ней я могла сидеть и писать в лучах рассвета или ночью при свечах. Иногда даже не брала авторучку, но мое сознание наколдовывало длинные истории, которые словно бы нашептывал кто-то другой. Текучие, истории с продолжением. Я выходила из комнаты, чтобы приготовить обед или убрать высушенное белье, а истории затем возобновлялись. В эту комнату я отправлялась бродяжничать. Фред иногда останавливался в дверях, заглядывал внутрь, но никогда не входил. Ни разу не вторгся в ее атмосферу, его пыльные ковбойские сапоги ни разу не ступили на черный войлок.

Вскоре после свадьбы Фред поделился желанием – ему хотелось иметь сына. Раньше я даже не думала, что у нас могут появиться дети, ожидала, что мы будем вести богемную жизнь, как перекати-поле. Фред пообещал: прежде чем мы обзаведемся ребенком, он отвезет меня в путешествие в любую точку планеты. Я выбрала Сен-Лоран-дю-Марони, приграничный город на северо-западе Французской Гвианы. Мы продумали сложный маршрут, нарисовали карты, сосредоточились на своих целях. Он читал книги по истории. А я – “Дневник вора”[32].

На следующий год после того, как мы поженились, в феврале, мы вылетели в Майами, а оттуда – в Суринам с пересадками в Гваделупе и на Гаити. На пристани в Парамарибо Фред нанял двух мальчишек, и нас переправили на деревянной пироге через реку Марони, кишащую пираньями. Высадили на берег под проливным дождем. Мы еле-еле вскарабкались по крутому склону. Тропинка привела нас в город Сен-Лоран. Когда-то по его улицам водили, словно на парад, закованных в кандалы каторжников. Мы нашли какой-то бар, сидели и пили кофе с коньяком, дожидаясь, пока дождь перестанет. Неподалеку, в идеальном месте – в самой середине чертовых куличек – находился скромный отель “Галиби”.

Тюрьма. Сен-Лоран-дю-Марони

В Валентинов день я стояла перед дверью общей камеры в заброшенной тюрьме Сен-Лоран. Раньше там обитали очерствевшие надзиратели и закоренелые преступники. В этом и была цель моей поездки – оказаться в том самом месте, которое воспел, подобно рапсодам, Жан Жене. Сверкнула догадка: возможно, со следующей такой экспедицией придется обождать – мы долгое время будем слишком заняты. Отныне буду странствовать мысленно – совсем как с сестрой и братом в детстве, когда, проворачивая ручки комода, мы улетали в страну Нетинебудет или к кольцам Сатурна. За всеми этими мыслями я даже не заметила, что Фред меня сфотографировал. Глядя на этот незамысловатый снимок, я безмолвно проживаю заново внутреннюю фабулу этого мгновения. Я вошла в общую камеру, опустилась на колени, выбрала на земляном полу три камешка, положила их в огромный спичечный коробок с рекламой сигарет “Житан”.

Первую годовщину свадьбы мы с Фредом отпраздновали в Куру. Было погожее воскресенье. На Чертов остров мы не попали – не было билетов. Мы проводили паром взглядом, сидя на скамейке, держась за руки. Он ушел к острову, где находилась исправительная колония. Именно там отбывал заключение Альфред Дрейфус и замышлял свой чудо-побег Мотылек[33].

Вернувшись домой, продолжили странствия: нам помогали книги. Вечерами Фред читал о морских путешествиях или изучал штурманские карты. А я тем временем вела воображаемый дневник путешественника, который никогда не путешествовал, но его ум, подобно сапогам-скороходам, переносил его в Дамаск, отдаленные монастыри и аравийские пустыни. Фред нашел для меня книгу с аэрофотоснимками Каира, а я для него – несколько пожелтевших, неведомых широкому читателю дневников, которые вели безвестные моряки. Он восхищался великими капитанами – и реальными, и вымышленными. Отправляясь навестить моих родных на Восточное побережье, мы заезжали в прибрежные города Новой Англии – ходили в исторические музеи, осматривали порты, откуда отправлялись в плавание китобойные суда янки. Я была внутренне далека от всех кораблей, кроме воображаемых деревянных лодок в Нетинебудет. Но Фред любил корабли, надеялся когда-нибудь приобрести подержанную яхту или катер фирмы “Крис-крафт”, чтобы ходить по озеру Сент-Клер.

По вечерам Фред читал о Сайласе Толботе, который из деревенского мальчишки стал капитаном “Железнобокого старины”[34], и о голландце Якобе Лемере, который первым обогнул мыс Горн. Но больше всего он преклонялся перед капитаном Джошуа Слокамом. Слокам родился в Новой Шотландии. Его отдали в ученики к сапожнику, но он рвался в море. В четырнадцать лет этот целеустремленный упрямец сбежал из дома, стал юнгой, в шестнадцать завербовался рядовым матросом на торговое судно. Он первым в истории совершил кругосветное плавание в одиночку – притом, что плавать не умел. А однажды, выйдя в море, пропал без вести. Фред зачитывал вслух длинные куски из записок Слокама, начиная с бессмертной фразы: “Я твердо решил совершить путешествие вокруг света”. Фред подумывал отправиться в Аргентину – посмотреть на мыс Горн своими глазами. Поскольку я не умею плавать, мысль о долгих путешествиях в каюте парусника меня как-то не прельщала. Но я вообразила, что поеду с ним, чтобы посмотреть на овец на Фолклендских островах – и в очередной раз изыскала способ составить компанию моему Капитану. А Капитан – не кто иной, как командир безупречного корабля, тот, кто подаст тебе хороший пример, всему научит и убережет от бед.

В конце зимы мы исколесили всю округу, подыскивая старый “крис-крафт”. Я исследовала лодочные стоянки. Меня влекло к старым буксирам и самодельным суденышкам – пристанищам бродяг и сквоттеров. Однажды, в городке Харрисон, примерно в четырнадцати милях от нашего дома, я увидела лодку, которая покорила мое сердце. Маленькая, деревянная – точь-в-точь башмак, на котором плыли “Мигун, Моргун и с ними Зевок”[35]. Для двух человек места хватит. Ручная резьба по дереву, сияющая патина. Синий парус, одна штука. Практичности – ноль, цена слегка завышенная, но мне сразу представилось, как мы идем под парусом по нашему каналу, к озеру и обратно. Фред понял, что я в нее влюбилась, и мы вместе стояли и восхищались, пока я не налюбовалась. Если Фреду казалось, что я приуныла, он садился за руль пикапа, и мы ехали в Харрисон, в магазин подержанных лодок. Я сочинила короткую песенку: “Плыви к нам, лодочка, плыви / Плыви, не подведи / Мы всегда мечтали как раз о такой, как ты”.

“Навадир”

Однажды после обеда Фред сказал, что у него дела в Анн-Арборе, и уехал на пикапе. В подробности меня не посвятил, но вернулся какой-то меланхоличный. За столом признался, что, получив аванс за грядущий концерт, поехал в Харрисон. Хотел купить мне ту лодку, но ее там больше нет. Мы молча посочувствовали друг другу. Меня растрогало, что он готов такое для меня сделать, и лодочка заняла место в сокровищнице наших воспоминаний, словно ребенок, которому не суждено было родиться. Я и сегодня могу представить ее себе во всех деталях: лодка, где хватит места для двоих, с одним синим парусом, единственная лодка, о которой я мечтала. Она пробиралась в стихи и рассказы, на мои водные пути, затянутые туманом. Несколько недель спустя Фред сделал мне неожиданный, еще более ценный подарок. Это был рыжий золотоглазый котенок абиссинской породы. Предсказал: “Из нее вырастет великая охотница”. За живость и грациозность мы назвали ее Балло – по-латыни это значит “танцую и прыгаю”. Мыши нам очень докучали, а кошка оправдала ожидания Фреда. В ней было что-то мистическое, и я чувствовала, что я и она – одного поля ягоды.

Со временем Фред нашел нам подходящий кораблик – в Сагино, штат Мичиган. Его по дешевке продал Фреду отставной моряк-выпивоха. Это был тридцатифутовый катер “крис-крафт констеллейшн” 1957 года выпуска, видавший виды, но все еще красивый. Фред с приятелем приволокли его в Сент-Клер-Шорс на прицепе. Обратный путь занял у нашего Капитана несколько часов: с прицепом не очень-то разгонишься. Домой он добрался только в сумерках. Катер занял чуть ли не половину нашего двора. Сбежались любопытные соседи. У Балло появилось еще одно тайное убежище.

В первое же утро мы сразу после завтрака принялись мыть, ошкуривать, красить, чертить ватерлинию. В катерах я ничего не понимала, но работала прилежно. Правда, эти работы были мне непривычны, да и я для них плохо годилась; в воздухе повис укоризненный мамин голос: “Когда ты вытрешь посуду, сколько же можно копаться?” Мне никогда не удавалось найти в себе ту особую энергию, без которой невозможно выполнить свои обязанности быстро и эффективно. “Мне тридцать три, – размышляла я, – но много в чем я до сих пор та же двенадцатилетняя копуша”.

Той весной цвела сирень, качались, развевая свои длинные космы, ветки наших старых ив. Каюта катера пришлась нам по вкусу. Столешница там была из ламината в крапинку – словно в джаз-клубе. За этим столом мы составляли список всего, что еще требовалось купить: корабельный компас, спасательные жилеты, ткань для штор – я их сама сошью, вручную. По вечерам посиживали на катере, я – с термосом кофе, Фред – с бутылкой “Будвайзера”, слушали по транзистору трансляции с бейсбольных матчей “Тайгерс”. Фред раскладывал свои штурманские карты – изучал озеро Сент-Клер и лучший путь для перехода по реке Детройт на ту сторону, в провинцию Онтарио. Учился прокладывать курс, читать компас, пользоваться штурвалом, знакомился с путями судоходства. Я читала о Египте, Фивах и Сахаре, и мы часто смеялись: ведь ни он, ни я не могли не подмечать, что наш столик разделился на две стихии – море и пустыню.

Наш Капитан

В конце лета мы нарекли наш катер “Навадир”, по-арабски – “нечто редкостное и ценное”, слово из “Каирских женщин” Жерара де Нерваля. Фред вызвал инспектора для осмотра катера; деревянные части блестели, имя сияло в лучах солнца. Восхищенные соседские дети толпились перед домом – хотели посмотреть, как катер отвезут на марину и спустят на воду. Инспектор потратил много времени. Затем отвел Фреда в сторонку для конфиденциального разговора. Оказалось, у нашего лодочного прицепа сломана ось, и теперь его с места не сдвинешь. Но были и другие серьезные проблемы, без устранения которых катер нельзя было спустить на воду. А чтобы их устранить, пришлось бы потратить много денег. Фред отнесся к новости стоически, но “Навадир” остался на приколе в нашем дворе, покачиваясь на звуковых волнах от бейсбольных трансляций и музыки Бетховена. Моря он так и не увидел.

В январе 1982 года в наших местах был побит рекорд холода. Мы решили сбежать от стужи на юг. Прихватили гитару Фреда, кое-какую одежду и книги, проехали через Цинциннати и Кентукки, через болото Окефеноки в Джорджии до самой Флориды, до Джексонвилла. Мотели сливались воедино. Желтая лампочка иногда мигает, а потом начинается дождь. Номер, где все работает от двадцатипятицентовиков – словно ночуешь в прачечной самообслуживания. Скармливаешь двадцатипятицентовики телевизору, ледогенератору, кровати с виброматрасом. На белом комоде – накрахмаленная накидка и стеклянная ваза с искусственными цветами – я их, обмишурившись, полила.

Остров Амелия нас заворожил. Береговая линия, казалось, вот-вот уплывет, но у нее были якоря – устья каналов и бухточки, траулеры-креветколовы, ржавые буксиры и переделанные рыболовецкие суда. Фреду стало интересно, как тут налаживают быт: “Может, и нам пожить зимой в небольшом плавучем доме?” В Валентинов день мы катались верхом по пляжу. У меня лошадь была белая, у Фреда – серая в яблоках. Тогда я единственный раз увидела его верхом. Его лошадь пустилась вскачь, и я помчалась вслед. Будь это сцена из фильма, я была бы рада смотреть ее бесконечно.

По дороге в Сент-Огастин мы случайно свернули в Америкэн-Бич. Выглядел он совсем заброшенным, всеми позабытым. Место как раз по нам – город, где можно спрятаться у всех на виду. Постояли на покатой дюне, разглядывая руины когда-то грандиозного дансинг-холла, где бурно развивался джаз – кипучий, не знавший границ. Поздно вечером это было похоже на рождественское перемирие на войне Севера и Юга. Пируй да танцуй, всех объединяет крик саксофона – возносится ввысь, расплескивается по морю.

В Сент-Огастине мы набрели на маяк в красно-белую полоску, возвышающийся над заливом. Он был выставлен на продажу, его было бы несложно приспособить под жилье. Цена посильная, маяк уже некоторое время пустовал. Мы загорелись, решили: покупаем, будем жить в нем зимой. Фред будет исследовать море, а я писать. Но чуть ли не накануне сделки вмешались местные власти, объявили маяк историческим памятником, и покупка сорвалась. В последние дни на море я четко почувствовала, что уже вынашиваю нашего ребенка. На обратном пути домой мы удостоверились в том, о чем я уже догадалась. Распрощались с морем, с идеями насчет буксиров и траулеров-креветколовов, насчет маяка у смотровой площадки. Снова заехали в Америкэн-Бич. Было довольно прохладно, я надела плотный белый свитер. Фред озирал все такими глазами, словно это его захиревшее королевство: постройки заброшены, дюны поросли травой.

– Теперь это мир Дж. Г. Балларда, – сказал Фред.

В долгом обратном пути мы часто надолго замолкали. Это было уютное, доверительное молчание: мы оба размышляли о переменах, которые нас непременно ожидают. Раньше, воображая свое будущее, я никогда не думала, что буду растить детей. Никогда не думала, что проживу долго. Надеялась просто успеть сделать что-то стоящее и найти спутника, кого-то, с кем возможна любовь и совместная работа. Теперь я дополняла эти надежды размышлениями о новых обязанностях и предвкушением появления ребенка. Я нимало не сомневалась, что у нас будет сын, о котором мечтает Фред.

Фреду хотелось сочинить симфонию нового типа, части которой будут вдохновлены Колтрейном, Сан Ра и особенно Бетховеном. Мы посещали цикл концертов – все девять симфоний Бетховена, Детройтский симфонический оркестр под управлением Антала Дорати, а в дождливые дни слушали фортепианные концерты на кассетнике, сидя в каюте катера, навечно пришвартованного во дворе. Иногда, в грозовые ночи, слушали на виниле Третью, Героическую симфонию. Ее вторая часть – слияние скорби с экстатическим восторгом – была любимым музыкальным произведением Фреда. Мы воображали, как Наполеон, перед которым Бетховен одно время преклонялся, встает с походной кровати: генерал без армии, одинокий изгнанник на зубчатом утесе. Силой музыки перед нами возникал человек, предавший свои идеалы, – противник монархистов, который сам себя короновал и объявил императором, тот, кто теперь бредет, пошатываясь, над обрывом в чистилище. Потом Фред менял пластинку, ставил иглу на вторую часть Седьмой симфонии – мою любимую, протягивал ко мне руки и говорил: “А ну-ка, Триша, потанцуем”.

Сент-Клер-Шорс, Мичиган

Наша жизнь обходилась без громких событий, возможно, некоторым казалась не самой интересной, но для нас в этом вся жизнь и была. Порой бывало нелегко, но я чувствовала, как эволюционирую, медленно, но в реальном времени. Мучительно: словно отдираешь многовековые наслоения кожи, праха, мусора с выкопанного из земли корабля, и он наконец-то вступает в свои права. “Бунтарский горб бунтарский горб”. “Я все та же, – говорила я себе, – только лучше”. Шаг стал легче, здоровье окрепло, возросла уверенность в призвании, которое я предпочла всем остальным, – в писательском.

Жажда странствовать, ходить по другим улицам в иных краях подталкивала мысленно преображать кусочки действительности. Угол рыболовного магазина в конце квартала – белые оштукатуренные стены, пустырь – стал моим Марокко. Я заваривала мятный чай, шла в конец квартала, усаживалась, прислонясь к стене, особенно в жару, воображала себя в Танжере, где море встречается с пустыней. На другом конце квартала был мой Марсель. Вдали на озере Сент-Клер виднелись лодки. На причалах были большие бетонные блоки с массивными латунными круглыми крюками, где раньше швартовались маломерные суда. Трансмутация преображала эти незамысловатые приспособления в целый портовый город – город моряков, город, где умирал Рембо.

В моей комнате, устланной черным войлоком, стоял столик, лежал мой семитомник в переплетах из темно-синего, военно-морской расцветки, шелка – “Тысяча и одна ночь” в переводе Ричарда Бертона. Читать текст мне было уже не обязательно – достаточно водить пальцами по золотому названию на корешке, словно бы ловко читая по Брайлю, и надежды вырывались на волю. Мой ум никогда не дремал, развлекал меня во время тягомотного мытья посуды, приготовления обедов, стирки. Работу по дому я делала так же медлительно, как в детстве. Маму это дико раздражало, но теперь я хозяйничала в своем доме, и никто мне не выговаривал. Я вела хозяйство в своем темпе.

Я никогда не видела величественную ступу, которая возвышается над Катманду. Я никогда не плавала по Нилу на двухмачтовой парусной лодке. Но описание воображаемой зимы в Египте, мой “Фиванский дневник”, впиталось во все клетки моего организма, и изучение этих мест по книгам, казалось, породило воспоминания. Воссозданная песня Колоссов Мемнона. Когда я по телефону читала своей сестре отрывки, она страшно удивилась. Там рассказывалось, как я играла сомнамбулу в малобюджетном фильме и стала свидетельницей убийства в тени пирамид. “Ты мне никогда не рассказывала, что с тобой такое было”, – сказала она, а я удовлетворенно подумала: “Да, на определенном уровне это и правда со мной было”. Линда была моим спасательным кругом. Она жадно выслушивала мои истории и поощряла продолжать. Мы делились своими комментариями к книгам Библии. Читали вместе “Городок” Шарлотты Бронте, обсуждали по телефону мир его героини Люси Сноу, дышали его атмосферой. Расстояние для нас ничего не значило; мы вместе переносились из мира в мир, не спотыкаясь на их рубежах.

На последнем месяце беременности я уже не могла сидеть за низким столиком на полу. Иногда просто стояла в дверях и наблюдала, как меняется освещение, созерцала комнату, словно потайной коридор в своем сознании. Когда пришло время приготовить место для нашего сына, мы все демонтировали и вынесли, свернули черный войлок. Фотографий моей комнаты не сохранилось, но в воспоминаниях я вижу ее крупным планом, вплоть до мельчайших пористых волокон черного войлока. На эти волокна, покружившись в лучах света из окна, садились пылинки. Комната вдохновила меня на множество мысленных приключений, а в итоге была переделана в жизнерадостную, хоть и скромную, игровую. В последующие годы я, выглядывая из-за дверного косяка, смотрела, как Джексон играет со своими солдатиками, роботами и динозаврами. Он сидел на полу, совсем как я когда-то, в полной тишине творил свои миры. Выстраивал солдатиков в шеренгу на подоконнике – не перед битвой, а чтобы посмотрели на ночное небо. Прежде чем лечь спать, собирал их в мешочек.

Мы устраивали свою жизнь, никогда не сверяясь с часами, но теперь мне приходилось подчиняться потребностям ребенка, и мы с Фредом впервые стали жить не совсем синхронно. Теперь мое время строже регламентировалось, и я выработала новую трудовую этику. Около пяти утра вставала, спускалась на первый этаж, варила кофе и усаживалась за ломберный столик. Сначала просто сидела в ступоре. На заре выходила во двор. Цветы распускались, голуби ворковали, длинные космы ив слегка покачивались над темным каналом. Меня завораживали мелочи – какое чудо, что на нашем дереве растут груши, падающие мне под ноги, побеги шиповника, взбираясь по шпалере, цепляются за наш балкон, одни и те же голуби возвращаются каждую весну, чтобы свить на балконе гнездо, ипомеи из посаженных мной семян расползлись по сетчатому забору на задах участка, бутоны у них просто невероятной синевы. Я любила сушить белье во дворе, как когда-то делала моя мама, а потом убирать в корзину прищепки, прогретые солнцем пеленки и простыни. Любила смену времен года, тихие зимние снегопады. Мое тридцатишестилетие совпало с полным лунным затмением. Фред спал рядом с колыбелью Джексона. Я накинула зимнее пальто Фреда. Балло увязалась за мной по невысокой каменной лестнице, которая вела на плоскую крышу нашего пустого лодочного сарая. Наблюдая за затмением, я думала о будущем с оптимизмом. Наш малыш здоров, Фред читает книги по истории авиации, а я работаю над циклом рассказов, задуманным еще во Французской Гвиане. Подумала, что затмение на день рождения – добрый знак, и мы вступили в относительно мирный период.

Я полюбила это время спозаранку, когда наш малыш спал, а я садилась писать. Через несколько месяцев распорядок стал казаться даже естественным; я охотно просыпалась по своему внутреннему будильнику. На рассвете дыхание Джексона синхронизировалось с дыханием отца, кокон сна окутывал весь дом. Я тихонько спускалась на первый этаж и принималась записывать новые приключения путешественника, который никогда не путешествовал.

Однажды рано утром раздался стук в кухонную дверь. Я открыла, и Балло вытряхнула что-то из своей пасти. По полу покатилась голова голубой сойки – той самой, которая нацелилась разорить гнездо голубей на нашем балконе. Балло сделала мне подарок, но во мне шевельнулась тревога – предзнаменование сбивало с толку. Немного погодя все небо окрасилось в цвет разбавленного ликера “шартрез” – желтовато-зеленый; таких явлений я еще не видала, и его зловещая красота вызывала смешанные чувства. Фред сказал, что такая погода сулит торнадо. Торнадо обошел нас стороной, но вспыхнули сухие молнии, ударили в самую старую из наших ив. Я увидела это с балкона и ужаснулась: ива треснула, повалилась во двор. Вокруг, любопытствующие, опечаленные, собрались наши соседи. Глядя, как она лежит, словно сраженный великан, я невольно содрогнулась. Оплакивала ее, всматриваясь в широкий прогал на берегу канала, где эта ива когда-то загораживала нас от ветра и словно бы оберегала наш мирок, похожий на материнскую утробу.

Фред дочитал “Дух Сент-Луиса”, автобиографию Чарльза Линдберга, и объявил, что хочет научиться летать. В свое время он так и не закончил среднюю школу. Поэтому теперь он с умопомрачительным прилежанием доучился в школе, а затем блестяще сдал экзамены по высшей математике и всему, что что требуется будущему пилоту. В феврале 1985 года мы отдались новому приключению. Сначала поехали в Килл-Девил-Хиллз – отдать дань уважения братьям Райт, а затем вместе с сыном – ему тогда было два с половиной года – снова отправились в Сент-Огастин. Сняли в мотеле близ пляжа недорогой номер с мини-кухней. Фред занимался в летной школе. Я сидела на пляже. Джексон тихо играл рядом. Я писала, Фред летал, и мне казалось, что такая жизнь не прискучила бы мне целую вечность. Читала роман Уильяма “Пидор” – он мне его прислал. Его предисловие к новому изданию, исповедь писателя, пробудило во мне то упоительное беспокойство, которое охватывает, когда даешь обет. В тот миг я всем своим существом поняла, что больше всего на свете хочу быть писательницей.

Когда мы вернулись домой в Мичиган, ломберный столик на кухне, у двери, затянутой москитной сеткой, стал моим постоянным письменным столом. Я прикрепила к стене открытку с портретом Альбера Камю. На этом месте она провисела так долго, что наш сын решил, что это портрет его дяди, и смастерил для портрета глазурованную зеленую рамку. Рамку в виде головы робота, с портретом в зубах. Когда-то я мечтала об изящном письменном столе с потайными ящиками, столе с блестящей вековой патиной. Но именно за этим складным столиком понимала, как дорог мне этот священный процесс работы, почувствовала, что могу называть себя писательницей. Иногда все стопорилось, казалось, за ночь родник иссяк. Если это затягивалось, для меня наступало самое трудное время: воображение ополчалось само на себя, и даже природа с ее всепобеждающей невинностью оставляла меня равнодушной. Отложив пустой ежедневник, я неохотно вставала из-за ломберного столика, шла готовить завтрак, а потом мы с Джексоном совершали прогулку до конца улицы, где она упирается в озеро Сент-Клер. Сидели на бетонных ограждениях и смотрели в сторону Канады. А потом я неожиданно замечала его, далеко-далеко: мой бунтарский горб неспешно отбывал в неизвестном направлении, а меня с собой не брал. Мне казалось, что я теряю сознание, и это ощущение проникало так глубоко, что казалось, нет уже никаких чувств, кроме жажды странствий. Затем маленькая рука Джексона сжимала мою. “Пора домой”, – говорил он, и мы шли обратно, мимо маленького гипсового оленя, приютившегося среди цикория и сосен. Джексон отпускал мою руку, вырывался вперед – приветствовать отца, стоящего в дверях черного хода.

– Куда ходили? – спрашивал Фред.

“В неизвестном направлении”, – думала я.

– Да так, дошли до конца квартала, наш мальчик поздоровался с оленем.

Фред всегда замечал, что я мыслями в других местах. Возможно, предполагал, что я снова на гастролях с группой или брожу по парижским бульварам. Но я была вовсе не там и не среди своих воспоминаний. Я уносилась намного дальше, увязывалась за той геометрической фигурой, тем треугольным контуром, который зовет меня время от времени, но преданно. Дыхание, циркулирующее в моих ноздрях, было дыханием драконов, и не простых, а придуманных детьми, а мое сердце – существом, которое я хорошо знаю. Я носила в себе облик вещей, которые не появлялись, пока я им не прикажу, персонажей рассказов, которые не спешили рождаться, пока я не встряхивала клетку своей фантазии, чтобы они, перепугавшись, сами выскочили на волю: пусть сеют хаос, собирают желания и топчут копытами время.

Внезапно начался ливень. Я вышла во двор снять белье. Балло юркнула в дверь вслед за мной. Исчезла в кустах, на мой зов не вернулась. Я накинула дождевик, поискала ее, не нашла, подумала, что она где-нибудь спряталась или пошла охотиться на опоссумов. К ночи она не вернулась. Я забеспокоилась, Фред взял фонарик, вышел ее искать. А вернулся с Балло на руках. Наш сосед все видел: ее задавила машина, проезжавшая на полной скорости по нашей темной улочке. Мне вспомнилось с беспощадной четкостью, как она пробиралась сквозь траву, моя грациозная охотница. Необыкновенно независимая, но бесспорно моя. Утром я завернула свою абиссинскую воительницу в эфиопское покрывало, и мы похоронили ее у каменной скамьи под кустами сирени. После Бэмби я не отдавала свое сердце ни одному животному-компаньону. Мою скорбь многократно усиливало воспоминание о том, как отец завернул Бэмби в одеяло и похоронил ее около нашего дома. Какое-то время мне было тревожно и неуютно без Балло: она больше не шествовала вслед за мной – удалилась в царство исчезнувших, на тайное кладбище в моем сердце.

Фред изучал историю авиации и очень серьезно относился к урокам в летной школе. Вместо того чтобы бороздить океаны в кругосветке, решил бороздить небо. Налетал с инструкторами нужное количество часов, чтобы получить разрешение на самостоятельный полет. Мы бывали на авиашоу в Детройте и Огайо, он познакомился с дожившими до тех времен пилотами из Таскиги[36], счел это большой честью для себя, скромного новичка. Фред получил удостоверение пилота, выписанное 30 ноября 1985 года, налетав без малого девяносто часов – часть с инструктором, часть самостоятельно. Чтобы отметить это событие, он арендовал “пайпер чероки”, и мы совершили полет над Детройтом. Фред гордился своим достижением, но вскоре с горечью осознал, что аренда даже самого маленького самолета для нас непосильна. Он брал меня в небо только по особым случаям, и мы пролетали над береговой линией и дюнами севера Мичигана.

Немного погодя Фред сказал, что ему хотелось бы иметь дочь, и мы тихо стали лелеять надежды. Мы были бережливы, но надежда на появление второго ребенка обязывала увеличить доходы – надо содержать семью. У нас накопилось много песен, порожденных нашими общими музыкальными интересами, и мы решили записать собственный альбом. Клайв благословил затею, и Фред трудился с полной самоотдачей, готовился продюсировать альбом сам на пару с Джимми Иовином. В начале октября я почувствовала недомогание. Наш врач, ливанец Дахер Рахи, человек с тончайшей интуицией, не стал меня осматривать – просто заглянул в глаза, взял за руку и сказал: “То, чего вы желали, сбылось”. И пояснил: делать тест пока рано, но он уверен, что я беременна.

Мы никак не ожидали, что нашу жизнь вскоре поглотит водоворот. Роберта положили в больницу с воспалением легких на почве ВИЧ. Фред покидал вещи в машину, мы завезли Джексона к моим родителям, а сами поехали в Нью-Йорк. К тому времени Роберта уже выписали, он надеялся на лучшее. Мы вместе навестили в больнице Сэма – у него был СПИД в последней стадии. Сэм попросил меня ему спеть, и я выбрала колыбельную, только что сочиненную мной и Фредом для Джексона. Я пела, четко сознавая, что наш друг, когда-то здоровый и энергичный, смотрит в лицо смерти, а я ношу под сердцем новую жизнь.

Дух того времени – неудержимый ураган душераздирающих событий. У Роберта вскоре диагностировали СПИД, и мы снова приехали в Нью-Йорк, чтобы навестить его в больнице. Мы верили, что он сможет победить вирус. В Мичигане пресса мало писала о СПИДе, но чуть ли не каждую неделю на странице некрологов появлялись имена моих старых друзей: танцовщиков, модельеров, музейных кураторов. Ричард Сол приносил мне новости о ситуации в Нью-Йорке и оставался ночевать, чтобы поработать с Фредом над фортепианными аранжировками. Фред иногда бывал замкнут, но с Ричардом сдружился. По вечерам, когда я ложилась спать, Ричард играл Фреду фортепианные концерты Мендельсона.

В январе умер от осложнений СПИДа Сэм Уэгстафф. Роберт, потрясенный утратой, попросил меня написать стихотворение о Сэме – хотел прочесть его на гражданской панихиде. В тот вечер я сосредоточилась на одном из любимых произведений Сэма – фотоработе Роберта: на черном фоне изящно склоняется белый, резко очерченный тюльпан. “В этом оттенке черного можно заблудиться”, – сказал когда-то Сэм. Также мы с Фредом сочинили мелодичную “Paths That Cross” (“Пути, что пересекаются”) – песню утешения для Роберта и множества людей, у которых СПИД отнял близких.

Наша дочь, Джесси Пэрис, родилась в той же больнице, что и Джексон. Ее появление приветствовала двойная радуга. Фред ликовал, Джексон первым взял ее на руки. Моя сестра прилетела в Детройт мне помочь. Я была очень измотана, и Линда ухаживала за мной. Именно она в самый первый раз искупала Джесси, а когда Джесси плакала, носила ее по комнатам, пела ей песни. Подменяла меня, пока я не окрепла и не смогла делать все сама. Наша молчаливая маленькая медсестра выросла, у нее появилась собственная дочь, она всем сердцем приняла свою веру и шла своим путем. Но наше “мы” никуда не делось, в наших отношениях ничего не менялось, время не было над ними властно. Неизменная, непоколебимая любовь и преданность окружали нас особой аурой.

Выход альбома “Dream of Life” (“Мечта о жизни”), отложили из-за рождения трех девочек: Джимми Иовин и наш звукорежиссер Том Панунцио тоже сказали своим дочерям “Добро пожаловать в мир”. Вдохновившись рождением Джесси, мы написали заглавную песню в честь нее. А завершала альбом песня “Looking for You” (“Высматриваю тебя”), светлая песня любви в честь Фреда и Детройта. Клайв был под большим впечатлением от альбома, прислал нам поздравительную телеграмму. Но даже Клайв Дэвис не смог предвидеть, как примут альбом, и оградить нас от нападок с переходом на личности, от жестокой критики. А нападки не заставили себя ждать. Тем не менее Клайв верил в потенциал песни “People Have the Power” (“Власть принадлежит народу”) – призыва сплотиться в будущем. Arista выпустила ее в качестве сингла, с моим фото работы Роберта на обложке. Фред восхитился снимком, но заметил, что на портретах Роберта я почему-то выгляжу похожей на него. Роберт многозначительно улыбнулся; я отошла в сторонку, а они разговаривали и пересмеивались: любовь всей моей жизни и художник всей моей жизни. Сингл мало крутили в эфире, что стало еще одним ужасным разочарованием, особенно для Фреда. Концепция “People Have the Power” принадлежала Фреду, он горячо надеялся, что песня выразит мнение народа и поможет в мировом масштабе всем борцам за правое дело. Для нас начались тяжелые месяцы: мы пытались прийти в себя после провала альбома и видели, что у Роберта прогрессирует болезнь.

Разговоры по телефону с Робертом становились все тяжелее: он больше надрывно кашлял, чем говорил. В феврале мы навестили моих родных, оставили у них Джека и Джесси, а сами опять поехали на машине в Нью-Йорк. Я отправилась навестить Роберта одна. В его квартире не было никого, кроме сиделки. Визиту благоволило небо: Роберт ни разу не кашлянул, и мы провели вместе мирный день наедине. Я чувствовала, что произнести слова прощания мне будет нестерпимо трудно, дождалась, пока он задремлет, но в дверях обернулась – хотела еще раз на него посмотреть. Стояла тихо, а он открыл глаза и улыбнулся, совсем как при нашей первой встрече. И тогда сердце подсказало мне: я его больше никогда не увижу.

Когда убили президента Кеннеди, я еще училась в школе. Я горевала, смотрела по телевизору похороны вместе с моими родными и всей Америкой. Я была безутешна, ничего не ела, и на ужине в День благодарения мне стало плохо, я потеряла сознание на руках у отца. Меня отвезли в больницу, снова и снова брали кровь на анализ. В больнице мне исполнилось семнадцать, Новый год я встречала одна под голос Рэя Чарльза из транзистора – он пел “Ol’ Man River”. Еще в больнице я узнала, что парень, с которым я тогда встречалась, нашел себе новую девушку. Кажется, я рыдала, но не так горько, как во время похорон президента. Не так горько, как при виде Джон-Джона: мальчик, которому в тот день исполнилось три года, салютовал на похоронах убитому отцу. Не так горько, как при виде лица Джеки Кеннеди, полузакрытого черной вуалью. Я плакала по Джеки, по нашей стране и по всем нашим ребяческим надеждам. Врачи не могли понять, что со мной неладно. Сказали: наверное, что-то не так с кровью. Но я была искренне уверена, что заболела с горя. А теперь, потеряв Роберта, когда словно бы часть меня вырвали с корнем, я изо всех сил пыталась не провалиться в ту же бездну. На пасхальные каникулы мы поехали в Северную Каролину. Я сидела на пляже и смотрела, как Джек учит Джесси строить песочные замки. Накатил прилив, смыл замок маленькой Джесси, и я стала ее утешать.

В мае мы снова приехали в Нью-Йорк, на панихиду по Роберту. Фред надел новый костюм. Я чувствовала гордость, знакомя его, моего мужа, со старыми друзьями и знакомыми. И только тогда потрясенно осознала, скольких людей больше нет с нами – их сразил СПИД. Почти в самом конце панихиды я спела маленькую песенку, которую сочинила на море для Роберта. Потом поцеловала его мать, и мы все распрощались. Под безоблачным небом мы с Фредом шли, держась за руки, по Центральному парку. Вернувшись в Мичиган, я изо всех сил постаралась развеять пелену печали, окутавшую наш дом. Расцвели сирень и ипомеи, и нас приободрила лучезарность природы, переборовшая мрачное дуновение бренности. Наш двор полнился смехом соседских детей, а я тихо сидела на кухне и с лихорадочным рвением писала “Коралловое море”, метаморфический цикл стихотворений в прозе в честь Роберта.

Всю зиму Фред работал над новым материалом для следующего альбома, который должен был называться “Going West”[37] (“Еду на Запад”). Стержневой должна была стать песня, которую он назвал “Gone Again” (“Снова в отъезде”). Фред изучал историю племени киова, попросил меня написать текст от лица праматери: она рассказывает своему народу, что времена года бесконечно возвращаются, снова и снова. Работа шла споро, и окрыленный Фред позвонил Ричарду, сговорились через два-три месяца вместе поработать над песнями и, может быть, сыграть что-нибудь из Мендельсона. 1 июня я содрогнулась, увидев в газете некролог художнику Карлу Апфельшнитту. Когда-то Ричард был в него пылко влюблен. Два дня спустя позвонила, рыдая, Энди Остроу, сообщила, что на Файр-Айленде у Ричарда стало плохо с сердцем. В детстве он переболел ревматической лихорадкой, и, видимо, сердечный клапан с тех пор барахлил. Больниц на острове не было, и Ричарда отправили в Нью-Йорк вертолетом. Ричард умер в небе, на руках нашего друга Дэнни Филдса. Фред тихо заплакал. Вышел наружу, долго сидел один у канала. Ричарду было всего тридцать семь; он бросил курить, остриг кудри, был как никогда жизнерадостен. Я вспомнила, как Ричард повел меня в лофт Карла, как я стояла, вся в черном, перед своим портретом в натуральную величину – его написал Карл. И брызги краски повсюду – на полу, на комбинезоне Карла, на его ботинках. Теперь нет ни Карла, ни Ричарда, и, явственно припомнив эти забрызганные краской ботинки, я почему-то залилась слезами. Плакала обо всех сразу: о Сэме, о Роберте, о многих других – как знать, сколько их было. Слезы прожгли еще одну дырочку в моем сердце.

Все четырнадцать лет с тех пор, как мы поженились, Фред был рядом со мной неотлучно, за исключением нескольких часов в больничных палатах, когда я рожала сына и дочь. Мы обитали под часами без стрелок, уживались в одной шкуре, плыли на одном катере, никогда не покидавшем сушу. Джесси рисовала в моих дневниках жизнерадостных мышек и цветы. Джексон по вечерам обычно посиживал у канала с удочкой и бумбоксом, слушал Паваротти. Бессонными ночами или рано утром я занималась писательством. Босиком тихонько спускалась по мраморной лестнице, проскальзывала в деревянную дверь с витражом в виде восходящего солнца, входила в нашу скромную кухню. Газовая плита с четырьмя конфорками, мойка деревенского типа, массивные дубовые буфеты, мой ломберный столик с раскрытым ежедневником и авторучками в маленькой стеклянной банке. “Пиши то, что невозможно написать”, – призывал мой метеор, мой перевернутый парус, упавший в море.

Осенью 1991 года бывший вокалист группы MC5 Роб Тайнер умер от обширного инфаркта. Фред —он уже какое-то время держался отрешенно – не изменил своему стоицизму, но все же эта смерть его потрясла. Он пришел на панихиду по Тайнеру и прочел вслух “Лучше укрыться на небесах – взять да умереть”[38] Джека Керуака. Про свой период в MC5 Фред почти ничего не говорил, но смерть Роба воскресила воспоминания об экстатическом и трагическом пути, проделанном Фредом в тот судьбоносный период жизни. Он открыл потрепанные футляры с самыми дорогими ему гитарами, теми, что уцелели, – “мосрайт” середины шестидесятых, окрашенная перламутровым лаком, и любимейший двенадцатиструнный “рикенбакер”. Погладил пальцами грифы, но играть не стал. Оба инструмента излучали ауру революции, которую совершили в культуре MC5 и другие группы.

Фред был крутым парнем с тонкой душой. Боксер, революционер, шортстоп – то есть бейсболист, который обороняет сразу две базы, летчик. У него был какой-то груз на сердце, но истинных причин я так и не узнала – не суждено было. Он, словно вернувшийся с войны солдат, никогда не говорил о пережитом, но чувствовалось, что он с этим опытом никогда не расстается. Это как в любую погоду не расставаться с тяжелой шинелью. Правда, Фред не был на войне. Но война происходила у него внутри. Трудное детство, в юности борьба с наркозависимостью. Когда мы познакомились, ему было всего двадцать шесть. К тому времени он отбросил эту сторону своей жизнь, но здоровье было подорвано, урон оказался необратимым, как в случае его любимого Колтрейна и многих других. Испытания и сложности, которые обрушивались на нас с Фредом, были для нас общими. Его угасание стало трагедией моей жизни, а подробности внутренней борьбы человека, который никогда не распространялся о своей внутренней жизни, разглашать не стоит – от них не будет проку никому.

Летом 1994 года Джесси исполнилось семь, а Джексону – двенадцать. Мы поехали на машине на озеро Энн, но на рыбалку не отправились: Фред так ослаб, что не мог отшвартовать лодку. Просто сидели ночью на воздухе, держась за руки, почти не разговаривали. Вернувшись, обнаружили в почтовом ящике извещение о полном погашении ипотеки. Наш замок-развалюха окончательно стал нашим. Я сидела во дворе, и маленькая Джесси, возможно, почуяв, что мне грустно, принесла мне подарок. В Джесси соединялись радуга и дождь: она часто плакала, но улыбалась, словно само солнце. Она сорвала созревший одуванчик. Его львиная голова серебрилась. “Загадай желание, – сказала Джесси, – дунь”. Сколько желаний я могла бы загадать в тот миг, важных и неотложных, но я загадала первое, что мне пришло на ум: “Воспарить бы над травой снова, хоть раз, как бывало, когда я была ровесницей Джесси и верила во все”.

В сентябре мы тихо отпраздновали дома день рождения Фреда. Вкатили в столовую его любимый красный “харлей”, чтобы он с ним повидался. Когда Фред спал, я сидела на кухне, писала и переделывала одни и те же абзацы; свет, льющийся в окно нашей деревенской кухни, смешивался с лучезарным мерцанием пригоршни слов. Бесконечно перерабатывала рукопись, которую никогда не закончу. Историю путешественника, который никогда путешествовал, кроме как мысленно. Это была моя единственная меланхоличная отрада. Осенью груши упали на землю, и я их собрала.

Однажды в конце октября, под вечер, Фред надел пальто. Я хотела спросить: “Ты куда?”, но не спросила. Он не сел в машину, а пошел пешком, мимо белых оштукатуренных стен, которые я называла своим Марокко, к магазину, где торговали рыбой и наживкой. Там ему повстречался старый рыбак, только что поймавший рекордно крупного маскинонга[39]. Рыбина лежала на брезенте в кузове его пикапа. Они пошли в бар напротив, выпили вместе, и рыбак рассказал Фреду историю своей жизни. Оба праздновали его достижение, но горевали по маскинонгу и его свободе. “Был – и нету”, – сказал старик Фреду.

Незадолго до Рождества мне позвонил Джимми Иовин, спросил с беспокойством, как дела. Он получил письмо от Тодди – просьбу помочь мне снова стать на ноги. Тодди, не имевший обыкновения писать письма, отправил это послание всего за несколько дней до своей смерти. Мне пришлось самой рассказать Джимми, что случилось с братом. Джимми страшно расстроился, прислал Джеку и Джесси кучу подарков, решил все наши неотложные проблемы, заверил, что всегда подставит нам плечо. Я была признательна Джимми и вообще всем, кто предлагал помощь, но иногда не отвечала им – просто не могла собраться с духом. Какое-то время чувствовала себя опустошенной и никчемной. Солнце казалось слепящим, мир – придирчивым и жестоким. Я не перестала считать себя писательницей, но бросила писать; способность претворять чувства в поэтические образы меня, казалось, покинула. Пропала тяга проецировать свой образ на дальние края – в моря, в пустыню, и я забросила “Фиванский дневник”. Теперь мне были ни к чему гул базаров, чужестранные небеса и мифические созвездия. Замкнувшись в безмолвии, изнывая от клаустрофобии, я ждала какого-нибудь знака от Фреда.

Однажды ночью, в середине февраля, начался слабый снегопад. Джек и Джесси спали. Я хотела выйти во двор, уже накинула пальто, и тут задребезжал телефон. Звонил Майкл Стайп, из Испании, смущенно признался, что немножко подшофе. До этого я не была знакома с Майклом, но любила его песни. Удивилась, услышав в трубке его голос. Он сказал, что опечален смертью Фреда, что в этом году я, наверное, впервые провожу Валентинов день без Фреда, и робко вызвался стать моим Валентином. Его участливый поступок подарил мне радость, которая всю ночь согревала меня в одиночестве.

Пришла весна, розы расцвели рано, голуби вернулись, свили гнездо, как и каждую весну уже шестнадцать лет. Сквозь москитную сетку на окне нашей спальни я видела, как они порхают. В рассеянном освещении наша комната казалась какой-то неземной. Однажды утром я заметила на полке, рядом с книгами Фреда по истории парусного флота, про путешествия Джошуа Слокума и Дональда Кроухерста, его фотоаппарат “полароид”. Внезапно меня обуяло желание что-нибудь сфотографировать. Я расположила на фоне сетки тибетскую поющую чашу, а затем балетные туфли, в которых репетировал Нуреев. Почувствовала удовлетворение – что-то сделано, и в следующие месяцы иногда фотографировала. Могла подержать в руках то, что создала сама, не скованная ни горем, ни радостью. Эти эмоции ненадолго сворачивались в трубочку, как флаги, отступали на второй план.

Мама и дедушка. Аппер-Дарби, Пенсильвания

Несколько месяцев спустя, в день рождения Пруста, я и мои друзья Ален Лахана, Энди Вуллискрофт и Анн Демельмейстер приехали на фестиваль “Солидейс” на окраине Парижа. Прямо на фестивальной площадке министр культуры Рено Доннедьё де Вабр вручил мне Орден искусств и словесности. В молодости я восхитилась розеткой этого ордена, которую гордо носил на лацкане Уильям Берроуз. “Когда-нибудь и у тебя такая будет”, – сказал он убежденно. Когда министр надел мне на шею орден командорской степени на широкой зелено-белой ленте, я подумала о нежданном-негаданном пророчестве Берроуза, а еще – о Сьюзен, удостоенной той же награды. Но в основном – о восьмилетней девочке и ее клятве когда-нибудь самой получить медали.

Потом я навестила Николь Стефан в ее парижской квартире. Пришла с гитарой, спела для нее. А она сделала мне два подарка: книгу, которая принадлежала ее матери, “Поэтические произведения Мильтона” на английском, и маленькую подушку со своим портретом, рисунком Жана Кокто. Но самым большим подарком стали ее доверие и радушие. Она чувствовала себя неважно, но уделила мне время и рассказала о своей жизни. Она с рождения имела титул баронессы, родилась в семье Ротшильдов, в мире богачей. А выросла из белокурой девочки “паршивая отца” с точки зрения семейства: отбилась от стада, связала свою жизнь с дебрями искусства. В войну вступила в ряды французского Сопротивления, сидела в тюрьме. Рассказывала о своих отношениях со Сьюзен, о своих горестях. Когда мы прощались, она сказала, что один ее друг недавно умер. “По нему прочли кадиш, но я осталась одна, кто прочтет кадиш по мне?” Я не знала толком, что такое кадиш, но молча поклялась найти способ почтить ее память, когда пробьет час.

Первое десятилетие нового века пронеслось в бешеном темпе: работа, путешествия, смерти, панегирики. Вернувшись на сцену, я первое время подстраивала свои гастроли под школьные каникулы Джексона и Джесси. Теперь дети выросли, гастролей и поездок прибавилось. Памятное событие – мое участие в качестве куратора в лондонском фестивале “Мелтдаун”. Вообще-то он ежегодный. В том году мы назвали программу “Невинность и опыт” – в знак уважения к нашему культурному наследию от Уильяма Блейка до Джими Хендрикса. Решили, что наша главная задача – упрочить солидарность, собрав вместе ветеранов и неоперившихся новичков. Пригласили музыкантов, поэтов и военных корреспондентов; разнообразные по стилю, яркие выступления длились две недели. Для проекта, с которым я участвовала в программе, я надеялась на сотрудничество с Кевином Шилдсом, прозорливым основателем группы My Bloody Valentine. Спросила, не согласится ли он сымпровизировать вживую трек, под который я прочту цикл своих стихов “The Coral Sea”, написанный для Роберта вскоре после его смерти. Мы проговорили несколько часов, небесный вышел разговор, а репетировать вообще не репетировали. Наше выступление держалось на взаимном доверии. Я никогда раньше не читала “Коралловое море” со сцены, и вскоре меня захлестнула буря чувств – вспомнилось, как я писала эти строки за столом на кухне, в состоянии подвисающей скорби. Зацикленные звуковые фрагменты Кевина, многоярусные, словно соборы, окутали меня, и я капитулировала перед ними, уронила текст на пол. Теперь текст мне был без надобности: я поняла, как выразить на языке поэзии преображение Роберта. Это выступление превзошло все мои надежды на слияние поэзии с чистым звуком, этим самостоятельным языком искусства. В последний вечер выступил Джон Кейл, а затем мы впервые сыграли альбом “Horses” целиком. Я решила, что для этого самое время: “Horses” – детище времен невинности, а теперь мы изо всех сил постарались вложить в его исполнение опыт.

Группа гастролировала по Европе, Южной Америке, Австралии, Японии, играла в Стамбуле, Марокко, Сеуле. Во все поездки я брала с собой рукопись, которая впоследствии стала книгой “Просто дети”. Сверяясь со своими яркими воспоминаниями, с бесчисленными дневниками и ежедневниками, я писала и переделывала, часто изнемогала, понимая, какую большую ответственность несу перед Робертом и городом, где развернулась наша история. Когда нам было двадцать, мы придумали игру с продолжением, назвали ее “Наша история”. По ночам я часто читала Роберту книги или рассказывала истории про свое детство. Однажды ночью, когда шел снег, он сонно сказал: “Расскажи мне нашу историю”. Начиналась она с девушки с клетчатым, как шотландский килт, чемоданом. Девушка искала ночлег, а нашла спящего юношу. Каким-то чудом почувствовав ее присутствие, он открыл глаза, улыбнулся. Каждый раз, когда он просил рассказать эту историю, я добавляла к ней наши новые приключения, пока он не засыпал. Когда за несколько часов до своей смерти он попросил меня написать нашу историю, я четко поняла, чего он от меня хочет.

На шестьдесят первом году жизни меня включили в Зал славы рок-н-ролла. Я выразила благоговейное почтение товарищам по группе, брату, Фреду и особенно своей матери за ее преданность нашей музыке и народу. Стивен Себринг закончил фильм, кропотливо собрал мозаику, которая отражает десять лет моей жизни. Как росли мои дети в наших странствиях – мелькают перед глазами города и страны, сливаясь в лучезарное пятно. Лондон. Токио. Иерусалим. Могилы Уильяма Блейка, Китса, Шелли, Артюра Рембо. Антивоенные протесты в Вашингтоне. Мы с Сэмом Шепардом поем блюзы. Мы с Фли смеемся на пляже, и тут же мичиганский пейзаж, исчезающий на глазах. Десять лет Стивен снимал, как разрастается во все стороны наше лоскутное одеяло. Фильм “Мечта о жизни” представили публике на Берлинском кинофестивале, показали по каналу PBS, номинировали на премию “Эмми”. Фонд “Картье” в Париже устроил мою первую крупную персональную выставку “Земля 250” с работами, представляющими пять родов искусства: фотография, график, инсталляции, исполнительское искусство и поэзия. На выставке была и инсталляция памяти Роберта, где звучал трек “The Coral Sea”. Но, несмотря на свое обещание, я никак не могла дописать нашу историю. По-прежнему таскала с собой рукопись в металлическом чемоданчике. При жизни мы с Робертом никогда не выезжали из города, но теперь везде ездили вместе.

В 2009 году после напряженных гастролей я на некоторое время осталась в Париже. Отыскала в еврейском секторе кладбища Пер-Лашез гробницу барона Анри де Ротшильда, где похоронена Николь. Выполнила ее желание – прочла по ней кадиш, еврейскую молитву за умерших. Снова заглянула и на кладбище Монпарнас, навестила Сьюзен, подметила, что в ее глянцево-черной могильной плите отражаются облака. Завернув за угол, нашла место упокоения Сэмюэля Беккета. На его надгробии лежала одинокая роза.

Спасибо за то, что вы сделали, спасибо за Годо. Все мы ждем-пождем ответа от Вселенной.

– Ну, ответ будет, – отозвался какой-то голос, – но ждать еще долго.

– Ничего, я подожду, – сказала я.

Мне не терпелось дописать книгу, и я решила пожить в Европе. Мне помогли выкроить время, дали возможность поработать в уединении. Поселилась я в перестроенной часовне, в усадьбе на юге Франции, принадлежавшей моим хорошим друзьям. Часовня была маленькая, вроде монашеской кельи: витражные окна, кровать да письменный стол. Заскучав, я пошла исследовать усадьбу, набрела на древние оливы и цыганскую кибитку. А в кибитке был маленький столик с церковными свечами и портретом Артюра Рембо. Я трудилась над последними правками книги, которую обещала Роберту, шлифовала ее, как мраморную статую, отсекая все лишнее. И, наконец, запорошила всю часовню мерцающей пылью: точка поставлена. Близился час отъезда; в ту ночь я просидела за работой до зари, писала то, что было абсолютно необходимо написать, радовалась, что день, должно быть, будет радостным. На каменном полу засияла дуга розового света. Мой бунтарский горб все-таки меня не бросил. Он словно бы обратился в чернила и перетек на бумагу с моего пера, когда оно, поскрипывая, дописывало последние страницы.

Мы сражаемся с изнурительной лихорадкой разочарований, осознав: башня твоего вчерашнего дня рушится не в фантазиях, а взаправду, ты тоже Князь Аквитанский, ветер сорвал тебя с башни и швырнул, словно живую карту Таро. Как же снова запрыгнуть наверх? Встань на ноги, бери тачку и собирай обломки – материальные и обломки сердца. Раздроби в щебенку, сотри эту щебенку в порошок и, пока оседает пыль, станцуй, растопчи пыль каблуками. Как же это проделать? Вернуться к своему “я” детских лет, прилежно перетерпеть трудности. Ведь дети живут нескончаемым настоящим: оставляют беды в прошлом, заново отстраивают свои замки, отбрасывают костыли и гипсовые бандажи, снова начинают ходить.

Все эти факты – из семейных преданий, которые мы хорошо знали. Но в эти предания не попала история о красивом летчике-еврее. Я могу лишь предполагать, что мама намекала на нее, когда обещала рассказать мне историю о генетике. Все эти крупицы информации, словно хлебные крошки на тропинке в дремучем лесу, собрали я и мой старший ребенок. А затем их приумножил мой новообретенный двоюродный брат, видный архитектор и ученый Энтони Алофсин. Его мать, красавица Элинор, сестра Сидни, была классической пианисткой, концертировала. Энтони питал большую приязнь к моему отцу, и я смогла дополнить его воспоминаниями замысловатый пазл своей родословной. Когда я нашла Энтони – а он почти ровесник Тодда, родился всего неделей позже, – это было как обрести еще одного брата, пусть и брата наполовину. Его мать и мой биологический отец выросли вместе; Энтони, как и я, был глубоко тронут тем, что мы вошли в жизнь друг друга.

Отец Сидни умер в пандемию испанки, когда мальчику было шесть. Сидни любил путешествовать, ценил изящные искусства и джаз. Учился на инженера-электротехника, но властная мать обязала его заняться семейным бизнесом – успешным кожевенным производством. А еще Сидни воспрещалось, под угрозой лишения наследства, ухаживать за женщинами, которые не принадлежат к его вероисповеданию. Так что он в любом случае не смог бы построить серьезные отношения с моей мамой.

Однажды он познакомился с девушкой-католичкой, франкоязычной канадкой Мари. Она стала его милой преданной спутницей, но взять ее в жены он не мог. И все же после похорон его матери Сидни и его милая Мари поженились в январе 1965 года. Они обрели долгожданное счастье. Детей у них не было, но они были друг у друга. Сидни исполнилось пятьдесят три года, они отпраздновали его день рождения у моря, но судьба их не щадила. У Сидни со времен войны были проблемы с почками. В ноябре того же года он умер. Не дожил, увы, даже до первой годовщины свадьбы. Мари, овдовевшая спустя одиннадцать месяцев в законном браке, дожила до девяноста лет. Узнай я о ней пораньше, я бы, конечно, попросила бы ее меня принять, принесла бы ей цветы, внимательно выслушала бы ее воспоминания о муже, моем биологическом отце. Задумываюсь: как только она доживала, когда его уже не было рядом? Но, несомненно, она чувствовала его присутствие в воздухе, которым дышала. Я, овдовевшая в сорок семь лет, чувствую родство с Мари, родство по стоицизму. Помещаю ее на свою стену настоящих героинь – тех, кто взваливает на плечи жестокие подарки судьбы и находит в себе силы жить дальше. Мне удалось найти ее скромное надгробие с простой надписью – только ее имя и фамилия, взятая после замужества.

Нам с сестрой пришлось смириться с тем, что мы сестры лишь наполовину. Некоторое время безутешно грустили, но неизменно мудрая Линда сказала, что ее вдруг осенило. “Вспомни: ты именно такая, какой я тебя люблю, только потому, что тебя зачали наша мама и Сидни. И если бы не он, тебя бы не существовало”. Возможно, от него я унаследовала черты, за которые Линда меня обожает: его темные волосы, его дерзкую поступь, его любовь к путешествиям, культуре, искусству, Парижу и морю. Мы стали любоваться Сидни вместе. Я бережно храню несколько бесценных фотокарточек: на одной он в военной форме, стоит у Эйфелевой башни, на другой запечатлен с Мари. Со временем я не только смогла почувствовать его характер, но и прониклась уверенностью, что мой отец любил меня, несмотря ни на что. Я восхищалась маминым молчанием; она знала, что отца я люблю больше, но не стала обижаться на это – наоборот, оберегала меня, таила, что он мне не отец. Итак, в конце концов мы возблагодарили судьбу за мамино послевоенное злоключение.

Никто не тянет рук, никто не пускает стрел, ни одна стрелка не описывает круги на главных часах памяти. Вижу людской караван: вереница людей ковыляет по бескрайним равнинам, народ моего отца скитается с места на место. Я им сочувствую, как и тем, кто изгнан из Тибета, Сирии, Палестины. И, возможно, именно в этом истинная ценность крови моих предков – в способности сопереживать изгнанникам. Киль перевернутого судна, еле различимый в море – то ли замершем, то ли вообще мертвом. Как же мне хочется остановить это мгновение – заснять его старой “лейкой”, прикрепить снимок с его нечетким силуэтом на стену в пустой комнате, из которой открывается вид на руины доходного дома в стиле ар-нуво. Послевоенная Европа, голодные, смятенные, бездомные беженцы останавливаются, поднимают глаза – словно чуют мое присутствие.

В моей комнате не было бы ничего, кроме ломберного столика и единственного стула перед ним, а в углу подстилка из сена и пшеничных стеблей, достаточно широкая, чтобы спать. У меня было бы одеяло из серо-коричневого войлока – того же материала, которым Йозеф Бойс укрывался, укладываясь спать рядом с койотом[53] в углу комнаты, довольно похожей на мое воображаемое убежище. Я сидела бы за столом, делала бы заметки в дневнике. Карандаши, кувшин с водой, маленький стакан и один бутерброд, завернутый в пергаментную бумагу. Когда стемнеет, пила бы холодный кофе. Ходила бы из угла в угол, а потом ложилась бы на подстилку, завернувшись в одеяло.

Я проследила бы судьбы женщин, с которыми мне не суждено увидеться: Мари, Джесси, моей бабушки Маргериты – миниатюрной, заводной, зеленоглазой, музыкально одаренной, легкой на ногу. Она была из Новой Англии, единственное дитя респектабельного семейства. Сбежала из дома с молодым военным, не уступавшим ей по красоте. Отец отрекся от нее, и своих родителей она так больше и не увидела. Как же это было больно для жизнерадостной хрупкой женщины, веселой и доброй, любившей немое кино и нарядные платья. Однажды утром Маргерита перестала узнавать родную дочь, бросилась на нее с кухонным ножом. Ее отвезли в больницу, а затем перевели в психиатрическую лечебницу. Там семья бросила ее на произвол судьбы, оставила в психиатрическом отделении старой Норристаунской государственной больницы, как в западне. Та же судьба, что и у Антонена Арто или Фрэнсис Фармер[54]. Лечили ее в духе эпохи – проводили новомодные эксперименты с электрошоком или инсулином. Тогда всех больных шизофренией пытались лечить, вводя в инсулиновую кому. Домой она так и не вернулась, в сорок два года умерла в лечебнице. Открываю футляр ее мандолины, сделанной сто лет назад. Мандолина и книга “Серебряные пенни” – все, что удалось сохранить моей матери из вещей Маргериты – проливают свет на короткую жизнь, которая была отдана поэзии и музыке. Возможно, во мне живет одно-единственное дуновение безумия моей бабушки – от большего судьба меня уберегла, но способность претворять это дуновение в творчество пошла мне на пользу.

Все, что происходит за много лет до нашего рождения, готовит сцену, на которой разыграется наша жизнь. Как я рада, что игральные кости, брошенные издалека и наудачу, сложились в обстоятельства моего рождения. Перекладываю куски пазла, приоткрываю крохотные обрывки правды. Стоя на лоскуте засохшей травы, среди кактусов и цветов пустыни, под небом, где созвездия – как блевотина, повторяю нараспев те же слова, которые повторяли мои предки, ощущая преемственность с человечеством.

База ВВС. Бари, Италия

В один спокойный день я сидела за письменным столом. Мысли блуждали. Именно в этот миг я увидела его. Он был в темном костюме, в галстуке. А я – в синем пальто, купленном к Пасхе, на воротнике кружева. В Филадельфии дядя Бобби повел меня в зоопарк. Усадил на скамейку у озера Бёрд, пообещал, что сейчас придет. Затем кто-то взял меня за руку, и мы пошли гулять. Я подметила, что все встречные улыбаются нам, и почувствовала гордость от того, что иду рядом с таким человеком. Мы покатались на лодке в виде лебедя; счастье захлестывало меня, как волна. Лодка вернулась к причалу. Там меня уже ждал мой дядя. Помог вылезти, но я оступилась, промочила туфли. Я завертелась, оглянулась и увидела лицо, свое лицо: брови темные, волосы темные, пристальный взгляд устремлен в иные дали. “Я – твоя походка, – выдохнула я слова, – твоя улыбка, твой неотцентрованный глаз. Последний штрих, капля крови, которая довершила мою мозаику”.

Детский маяк

Не пишется. Иду разведать местность. Никем не замеченная, прохожу сквозь вестибюль и террасу отеля. Вдали маячит остров Чаппакуиддик, над которым до сих пор витает печальная тайна: утонувшая девушка, будущий сенатор, последний из братьев. Авось слабый луч детского маяка укажет мне, как вернуться к мыслям о хорошем. Что будет, если я остригу волосы и стану поститься? Что будет, если я всецело посвящу себя своим детям? Что будет, если мир развернется на сто восемьдесят градусов и все грехи будут заглажены?

Иду прогуляться, инстинктивно выбирая дорогу по пересекающимся тропкам, вдоль которых растут взморники. Вижу приметы болот, но не таких грозных и таинственных, как в Саут-Джерси, где были стаи мошек, зловещая высоченная трава и длинноногие насекомые. Тут ландшафт одомашненный, но, по крайней мере, хоть чем-то мне знаком. Лодка с вертикальными парусами, длинные черные паруса, орущий ребенок, песок и шлепанец, болото, слишком аккуратное, чтобы быть настоящим. Подмечаю, что в небе пусто. Приближаюсь к маяку сзади. Он стоит на широком стилобате, вымощенном, как кажется на первый взгляд, плиткой. Перед маяком собирается семья. Отец говорит: “Встань рядом с мамой”. “Отлично, а теперь улыбочки пошире”, – говорит он. Маленькая девочка говорит: “А я не хочу получиться с улыбкой”. “Почему?” – спрашивает мать. “Не хочу, чтобы в будущем меня увидели с широкой улыбкой”, – говорит она. Ей лет шесть, никак не больше.

Подойдя ближе, обнаруживаю, что маяк – копия, скромный памятник. Замечаю табличку: “Эдгартаунский маяк. Мемориал детям”. Плитки – на самом деле плоские камни, на которых высечены имена безвременно ушедших детей. Задерживаюсь у маяка, думаю о Стефани Холт, решаю посвятить ее памяти один из этих камней. Возможно, для этого я сюда попала – чтобы Стефани присоединилась к хороводу детей вокруг маяка.

Позже, в номере, меня одолевает усталость. Но все равно сажусь с блокнотом за стеклянный стол. Одинокий комар пищит, задевает мою щеку. Говорю: “Не принуждай меня убить тебя”. Опять крутится у моего лица, пронзительно пищит. “Не принуждай меня убить тебя”, – повторяю медленно, напористо. Вроде понял – перестал пищать. А скорее всего, нас обоих одновременно сморило. Жилистый молодой парень листает мой дневник. Говорит: “Несколько путей заблокировано, дайте-ка расчищу, я это хорошо умею. Всего делов – закупоренные артерии, длинное уравнение c аспектами, которые надо докрутить”. “Ладно, валяй”, – отвечаю. Интересно посмотреть, что он обнаружит. Он внимательно читает мои страницы, делает почти незаметные пометки карандашом.

Глухой вой сирены издали. Просыпаюсь, не понимая, где я. Оказывается, все еще за стеклянным столом. Осоловелая, но голодная. Детский маяк сияет красным. Подает один-единственный тусклый сигнал, совсем как синтетический рубин в космическом кольце. Когда-то мы заказывали такие кольца по почте, соблазнившись рекламой на задней обложке комиксов. Выскользнув наружу, удивляюсь – виден Млечный путь. И луна, разрезанная пополам – то ли инь-ян, то ли печенье “Черно-белое”. Одна из извилистых тропинок приводит меня прямо в город. Все кафе уже закрываются, но в проулке, этаком шанхайчике из самодельных лачуг, нахожу ларек. Жареные мидии в бумажном пакете, черный кофе в стаканчике – я вполне довольна. Сижу на высоком бордюре под луной-печенькой, спрашиваю себя, как жизнь завела меня в эту точку.

В детстве я воображала, что происхожу из кочевого племени, бегала стремглав в бесшумных мокасинах по красной земле – разыскивала инопланетные корабли. Пусть приземлятся, пусть найдут меня, свое потерянное дитя, и увезут отсюда. В крови моего отца – те, кого выслеживали, как добычу, и те, кого изгоняли. А в крови моей матери – исследователь новых земель и охотница. Внутри нас есть все: мокасины, которые рвутся прямо у меня в руках, молитвенное колесо, шаманские колокольчики, реликварии, тысячерукие богини, кровь в жилах внучки моего брата и кровь разума, который в эту секунду складывает вот эти слова.

Рассветает. Возвращаюсь тем же извилистым путем. Поднялся ветер, наблюдаю, как колышутся ветки на фоне бледного неба, как машет взморник из-за линии горизонта. Колорит Брайса Мардена[58], 1971 год, бледно-желтый, серебристый ветер. Парнишка – внутри меня, как и комар, маяк, камни мемориала. Я из числа падших. Мы не умерли, просто упали. Нас не вышвырнули, просто застигли врасплох. Я не принадлежу к избранным и, возможно, никогда уже не смогу примириться со своими прегрешениями. Загладить их нельзя; остается только ждать, пока рассосутся швы. Ко мне снова и снова приходят жертвы моего невнимания. Выслушать других мне было недосуг, погружалась в свои дела, свои мысли. А теперь поздно – эти люди незаметно ушли.

Мне не хватает Сэма Шепарда. Наших долгих прогулок, нескончаемых разговоров в кафе, наших дуэтов – мы играли и пели старинные блюзы. “На старости лет будем хромать по жизни вместе, – обещал он. – Приеду за тобой на пикапе. Уедем в Мексику, будем писать книги, два приятеля, повидавших виды”. Как бы я хотела попросить прощения у Сэма. Когда он угасал, надо было все бросить и поехать к нему, уделить ему побольше времени. Но тогда я была слишком непоседлива, мне все еще казалось, что времени у нас полным-полно.

Надеялась: на “нижнем острове” что-нибудь напишу. А вместо этого – череда бесконечно микроскопических экстатических восторгов, которые одновременно расцветают и тут же вянут, необъяснимая печаль, которую отчасти развеивает природная эйфория. Наше сознание – это что-то. На каких аттракционах мы сами себя катаем. Телескопическая стрела переносит меня вспять: можно снова поискать Сэма. Можно найти отпечатки ног моих предков во время их бегства, и людей из семьи Харт, с руками прачек и пастухов, и маму моей мамы: с мандолиной в руках, на веранде. Мы натыкаемся на тропу, которая направляет нас к потерянным возлюбленным, умершему ребенку, незаменимому незнакомцу. Тянемся сквозь время в поисках руки, которая нас ободряла, лица, увиденного лишь мельком, ночи испытаний, внушавших надежду. “Не сдавайся, – говорит какой-то голос, – сегодняшняя ночь – это только одна ночь, впереди еще тысяча”. “Не сдавайся”, – повторяю, вступая в диораму какого-то сновидения, входя в кованые ворота знакомого зоопарка. Семимильными шагами спешу поздороваться с недостижимым, с лицом отца, которого никогда не знала, умоляю поделиться его секретами, чтобы я смогла узнать свои.

3

Чайки Триеста пикируют сольно, дразнят, приближаясь, но никогда не позволяя утолить мое желание – коснуться краешка их целомудренных крыльев. Когда-то я так мечтала о Триесте, городе печали, которую я разделяла. Знала, что там есть живописная площадь с драматичным видом на Адриатику. И историческое кафе “Томмазео”, где радушно встречали писателей: Итало Звево, Умберто Сабу. Знала о замке на холме и странствиях Джойса, о том, как Рильке обращался к чинам ангельским, знала “Дуинские элегии”. Но ничего не знала о страшных преступлениях этого города, о громадных зданиях рисозавода Ризьера-ди-Сан-Сабба, где осенью 1943 года устроили пересыльный лагерь для узников-евреев. Оттуда их отправляли в Аушвиц.

В Италии это был единственный концлагерь со своим крематорием. В конце войны, прежде чем сбежать, нацисты уничтожили крематорий и прочие улики содеянного. Но следы его дыхания можно найти вдоль кирпичной стены и в границах прямоугольного пятна на месте цинкового пола. Неподалеку, в загонах, где держали обреченных, и в большом зале, где установлены кресты, царит тишина. Вхожу в узкую дверь небольшого музейного зала. Три металлических ложки. Карманные часы на цепочке, их стрелки остановила жестокая рука: в двадцать пять минут восьмого время оборвалось. Выцветшая матерчатая звезда и две пары очков в проволочной оправе с пожелтевшими бирками, подписанными от руки. Роба в лиловую полоску, вроде пижамы: пижама для кошмара, который начинался с пробуждением и прерывался на сон.

Ощущаю тяжесть, ту же беспомощность, как несколько лет назад в Мемориальном музее мира в Хиросиме. Там повсюду скромные пожитки жертв атомной бомбы: обугленный трехколесный велосипед, ошметки пальто, изодранное платье, детский ботиночек. Тогда почти весь город сгорел дотла, а нынешняя Хиросима восстала из пепла. Направляясь к выходу, я вдруг поняла, что от старой Хиросимы осталась, в сущности, только земля. И тогда я опустилась на колени, поцеловала землю. Шепотом попросила прощения от имени своего отца.

Полное ощущение, что пикируешь, совсем как чайка, головой вниз, в нечеткое, словно на зернистом фотоснимке, море. Куда ни приезжаешь, в памяти всплывают другие места, другие страны. Но ничего: укладываю свой скудный багаж, наскоро прощаюсь с туманной атмосферой Триеста, с его улицами, где на каждом шагу кофейни. Еду поездом в Болонью, к ее величественным, но обветшавшим башням, думаю о Грегори Корсо, оттуда отправляюсь во Флоренцию – созерцать неоконченных “Рабов” Микеланджело, а под конец делаю крюк в Рим – дала себе небольшое задание.

Из книг я узнала, что в Риме Гоголь проводил много времени в мастерской мятущегося русского художника Александра Иванова. Почти двадцать лет Иванов усердно бился над грандиозным, странно непостижимым полотном “Явление Христа народу”. Мне очень хотелось увидеть его мастерскую: вдруг там еще витает аура его труда, вдохновленного духовными поисками? Переписала в свой блокнот несколько адресов, но названия ключевых улиц изменились. Виа Феличе, где собирались русские художники, теперь называется виа Систина. В кафе “Греко” есть длинный список его скандально известных посетителей и мемориальная доска Гоголю, но мне так и не удалось отыскать дорогу к легендарной мастерской Иванова, где были самодельные строительные леса и широкое окно в потолке. Что ж, пожалуй, это была нелепая затея – окунуться в атмосферу непоколебимой одержимости, цели, затмевающей все остальные.

В кофейне “Тацца д’Оро” недалеко от Пантеона, когда я неторопливо пила кофе стоя, вспомнился молодой художник, которого я разыскивала много лет назад. Вокруг запястья снова обвились исподтишка нити времени. Я отчаянно разыскивала Ховарда Майлза. Познакомились мы, когда нам обоим было по восемнадцать и мы оба были начинающими художниками. Под дождем часть его адреса, записанного на бумажке, размазалась, бесследно исчезла. Ценой огромных усилий я отыскала его дом у обветшавшей эстакады, по которой бегали поезда линии “Мёртл-авеню”. Ржавые балки тянулись параллельно зданию. Майлз жил один в огромной комнате, она содрогалась, как от землетрясения, когда мимо шел поезд. Тогда нам обоим едва исполнилось двадцать два года. Он вытер мои мокрые волосы полотенцем, испачканным краской. Его холсты высотой от пола до потолка напоминали работы де Кунинга, но одновременно отшвыривали аккорды чужих влияний. При виде его работ, нависавших надо мной, я поняла сердцем, что в живописцы не гожусь: не хватает мускулатуры, физической воли. Душевная рана была глубокая, но зарубцевалась бесследно. В тот миг я поняла, что нужно различать мечту и призвание. Какая-то сила отбросила меня вспять, к маленькой девочке, умолявшей: “Мама, научи меня читать”. Слово – первое, к чему меня соблазнительно потянуло, и в конце концов я вернулась к слову.

Мы находимся на этой шахматной доске – планете Земля, пытаемся делать ходы, но порой кажется, что ручища равнодушного великана хаотично толкает нас на траекторию, где нельзя не спотыкаться. Что нам тогда делать? Попятиться, найти внутри себя что-то, что необходимо сделать, из всех сил служить своему призванию. Хочу написать книгу, которая все искупит, наподобие “Пиноккио”, истории о том, как столяр Джепетто смастерил себе сына – нескладную самодвижущуюся марионетку. У деревянного озорника совесть просыпалась нечасто: он то и дело сбегал, дурное влияние сбивало его с пути истинного. Но в финале Пиноккио жертвует собой ради Джепетто. Получив чудесное прощение, из безжизненного деревянного тела восстает самый настоящий живой мальчик. Пиноккио научился хорошему, найдя доброту в себе самом и в преданной любви своего отца. У меня было два отца: тот, кого я знала, и тот, кого я не знала, оба посылали мне знамения – перья, падающие с небес, дары неоспоримой любви.

4

Город надземный, город изумрудов, расположенный на высоком плато. Богота, грандиозная, обширная столица Колумбии. Я лечу туда ради выставки и одного выступления в маленьком и бесподобно-прекрасном оперном театре “Колон де Богота”. В первом часу ночи приземляюсь в аэропорту Эль-Дорадо. Его назвали в честь мифического потерянного золотого города. Меня встречают Стефан, основатель группы Soundwalk Collective, и Сантьяго, куратор Национального центра искусств. Самочувствие странное: трудно держать равновесие, сердце бешено колотится, начинаю задыхаться – такого со мной никогда не бывает. Утром добавляется новый симптом – жуткая пульсирующая боль в голове. Мне вызывают врача. Прописывают кислородный баллон и какие-то таблетки. Похоже, моему организму не нравится, что Богота находится так высоко в горах. Придется дышать кислородом из переносного аппарата, побольше отдыхать и надеяться, что все-таки акклиматизируюсь. Уныло сижу, подложив подушку под спину, гляжу в окно. Снаружи – район Ла-Канделария с мощеными улицами, где архитектура колониального периода – испанское барокко соседствует с ар-деко, соборы XVI века, кафе, знаменитая библиотека, где хранится больше двух миллионов книг.

Все приходят меня проведать, приносят лекарства из целебных трав, горячие кукурузные лепешки и кофе из кафе “Робуста”, маленькие подарки – бусы и талисманы ручной работы. Когда головная боль утихает, раскрываю книгу – надо же чем-то утешиться. Стефан волнуется: нам завтра выступать. Я заверяю, что справлюсь. Сантьяго приносит книги и укрепляющие травяные чаи. Он человек утонченный и энергичный. Стефан готовит нашу инсталляцию в музее; меня оставляют в одиночестве, в теплой комнате, с тихо жужжащим аппаратом, который принес доктор.

Невольно ощущаю ностальгию. Выздоравливающая несостоявшаяся путешественница с книгой на коленях. Читаю “Это мое письмо миру” Эмили Дикинсон, размышляю о ее изоляции, чувстве отчуждения, пустом почтовом ящике. Ее сознание затихло, ее сердце колотилось. Возникает неодолимая потребность тоже написать письмо. Но кому я напишу? Может быть, другой эпохе или временам, когда никого из нас уже не будет. Моему поколению – читай, моему нелепому племени. Письмо тем, кто посещал библейскую школу, читал классиков, заполнял прописи, макая перо в чернильницу, тем, кто учился писать по-письменному, часами играл на улице без присмотра, ночевал в лесу. А если случалось поранить ноги битым стеклом, никому об этом не рассказывал. Письмо, адресованное далекому будущему, призрачным теням вымерших животных, птиц и насекомых, пустым ульям, замшелым соборам, пульпе былых знаний. Умирая, я вспомню о вас, ведь мы вот-вот утратим столько драгоценных вещей, не за горами времена, когда леса заменит изысканная голограмма, когда плоды будут созревать только на радиоактивных деревьях. Когда двухкилометровые акведуки и пешеходные мосты будут оклеивать оскверненными портретами диктаторов нашей эпохи. Я пишу письмо коровам на ярко-зеленых пастбищах. Пишу высокой белой кукурузе и алым тяжелым помидорам, свисающим с перепутанных пышных побегов. Пишу фигуристке, которая вдали от людских глаз кружится на подтаявшем льду пруда. Пишу морю, ветеранам на параде, некогда гордым. Пишу корюшке и тем, кто ее ловит, хот-догам у озера, маршмеллоу на палочке над костром. Содранным коленкам, мухобойкам, ключам от роликовых коньков и флакону синих чернил, который школьница опрокинула на свою парту.

Обмакиваю перо в стеклянную чернильницу, пишу каракулями слова: я – память. Я – кролик, чучело мультяшного персонажа, падающее сквозь пространство. Серебряный слиток, обжегший цепкие пальчики ребенка. Я – полированный спинет, на котором играла бабушка-англичанка, та, что больше не моя бабушка по крови. Я – ее рука, плетущая кружева, ее пальцы и ласки, которых я никогда не знала. Я – комок волос, застрявший в маминой расческе. Я – лодыжки, запястья, ноги и руки непомерной длины. Я – зеленый диван, который раскладывался, превращаясь в кровать. Я – вранье, плодившее другое вранье, я – синие васильки и маргаритки наших увядших венков. Я – свод отцовской стопы, набухшие вены длинных ног матери. Я – веранда вздохов. Узкий пустырь между тротуарами, колючие сорняки, липкая смолка, млечный сок, жимолость. И шершень, чье жало – как благословение.

Незнакомая женщина приносит мне теплый куриный суп. Здесь все так добры, что невольно испытываешь смирение. Приходит врач, говорит, что я смогу выполнить трудовые обязанности, обещает дежурить в кулисах с кислородным баллоном. И все же, полагает он, мой организм не сможет полностью акклиматизироваться в горах. Вспоминаю свои горячие детские мечты о Тибете – как буду здороваться с шерпами на базах альпинистов и вращать молитвенные колеса на Крыше мира. Врач говорит, что состояние здоровья вряд ли позволит мне посещать высокогорные районы. Я существо приземленное, мое место в болотах и не выше уровня моря. Я создана для того, чтобы любоваться горами снизу, но не для того, чтобы на них взбираться.

Свет в Боготе угасает. Мы преодолеваем все трудности. Я обрела новых друзей, которых никогда больше не увижу. Домой везу частичку сердца Боготы, маленький сувенир в золотой оправе – малюсенький осколок изумруда правосудия. Осколок зеленый, как глаза горы, на которую мне не взобраться. Отправляю свое письмо в воздух, помню, что необходимо благодарить природу, почтительно кланяться, сострадать тем, у кого нет ни куска хлеба, ни постели для ночлега, – усталым бродягам, которые все равно находят способ ощутить высшую радость бытия.

5

Последний день года. Играем музыку втроем – сын, дочь и я. Сын засыпает в кресле. Мерцает экран телевизора. На Тихоокеанском побережье высота волн достигла двенадцати метров. Въезд в Вифлеем закрыт. Я сижу на диване с дочерью. Светит синяя луна, и нас омывает свет оттенка индиго, оттенка сапфира – талисмана Фреда по зодиаку. У нас общее сознание. Вот и еще один год прошел. Моя дочь Джесси красива, но сама того не знает. Мой сын плетет ажурные узоры из мелодий, которых не помнит. Внезапно накатывается волна сожаления. Эх, унесла бы она меня в прошлое, с детьми на руках, в наш двор: синий пикап, груша, дверь с москитной сеткой, отец моих детей сонно таращится на нас.

Капитан нашей лодочки с одним синим парусом отправился в путь без меня. Он был мой Капитан, а наша лодка – словно голуби: они ведь отправляются в путь поодиночке, но вместе, все дальше и дальше, всякий раз уходя, чтобы вернуться. Со стихами, с песней, с ребенком, еще с одним ребенком. Теперь я расхаживаю вдоль моря, туда-сюда, совсем как в тот давний день, но песни у меня нет – одни слова. И даже слова не проговариваю и не пишу, а лишь шепчу, а настырные волны их топят. Я совсем как миссис Мьюр[59], когда она напряженно пыталась все вспомнить, шла по жизни в одиночестве, как казалось со стороны, но в назначенный час ее встретил призрак ее Капитана, дождался.

Он тоже здесь, и мы вальсируем на той самой автостраде, а машины проносятся мимо, и появляются звезды, одна за другой, одобрительно подмигивая. Он улыбается той самой улыбкой, означающей, что мы все те же, есть еще порох в пороховницах. Оглядываюсь по сторонам: никто ничего не заметил; ухожу своей дорогой, качая головой, возвращаюсь в так называемую реальную жизнь. Ради этого и живу – ради тумана, с которым он возвращается. Он дотягивается до меня сквозь все миры, все миры “Божественной комедии”, все стадии метаморфоза у людей, всю пыль сущего, а от меня требуется только одно – затаить дыхание и поверить, и он оказывается рядом на одно мгновение ока, на час, на один такт трепета, в огромном танцзале, где вместо люстры – ледяной хвост тускло сверкающей кометы.

6

В “Солнце и стали” Юкио Мисима пишет о сладострастной жажде вознестись ввысь. Она выражена в его стихотворении “Икар”. Возможно, он говорит и о сладострастной жажде озарений – пожалуй, самом большом грехе художников. Так архитекторы Вавилонской башни стремились достичь царства Божьего, проникнуть в него, искупаться в нем, попробовать его на вкус. Художник, не довольствуясь естественной красотой природного мира, ищет царство неестественного, царство разума, выхватывая что-то из высших сфер, анатомируя составные элементы полотен кубиста или ноты непостижимой фуги. Раз так, получается, что Ева, желавшая познания, – потенциально первая художница. Какие же произведения она создала? Доброту Авеля, злобность Каина. Есть великолепие, а есть великолепные фиаско. Возможно, именно такое фиаско нравилось Мисиме в Икаре – гордыня, подзуживающая потягаться с Солнцем. Художник ищет рай при жизни – то, чего искать не полагается.

Мчим вслед за солнцем. Перо перестает скрипеть. Опускается занавес лесного бархата, приветливое сияние манит меня к письменному столу. Я обязательно допишу то, что начала в Ницце, в отеле “Сюисс”, том самом, где у Джеймса Джойса впервые возник замысел “Поминок по Финнегану”, толстенной непостижимой книги, которая отворила дверь перед ХХ веком. Кстати, это и мое столетие. Иногда я оплакиваю миры, которые мне довелось знать, надежды своего поколения, цветы в волосах, танцы под The Grateful Dead, поиски общечеловеческой музыки, “языка миролюбия”, как сказал бы Джими Хендрикс. Эти мысли приходят и уходят, пока из стереосистемы в кафе звучит кавер-версия колыбельной Брамса. Едва начавшись, смешивается с заунывными рождественскими гимнами; композиторы сочиняли их со светлыми надеждами и ликующей радостью, но в замедленном темпе они смахивают на заупокойную молитву. Словно ты на пастбище, где бродят овцы, потерявшие пастуха.

– Ты в нас веришь? – спрашивают они.

– Я верю во все, – отвечаю им с улыбкой.

Я верю, что моя мать отыщет в раю свою мать и троих потерянных сыновей. Верю, что моя сестра ступит на землю Нового Мира. Верю в параллельный разум, который сам себе параллельно на уме. Верю в свои личные мифы, в линии и стрелки на самодельных картах забытых стран, которые когда-то начертила моя детская рука. Верю: они существуют, все эти места есть, их находишь, теряешь и снова возвращаешься, их лучезарные контуры тускнеют, но, что показательно, возвращаются, словно шелковые бумеранги.

Бухта Ангелов

Память восстанавливается, течет по извилистым венам географической карты, разодранной в клочья. Свой голос я обрела благодаря странствиям. Свой певческий голос и свой писательский голос. Путешествуя по Восточной Европе, в конце концов оказалась в Польше, в месте под названием “Долина Шарлотты”, со странным лесом, с небольшим зоопарком, который охранял старый монгольский верблюд с лохматой шерстью, двумя горбами и длинными ресницами, обрамляющими огромные печальные глаза. Я хотела что-нибудь написать, но ничего не получалось, почувствовала отчаяние, перед глазами маячило фарфоровое лицо куклы, которая видит все, но ничего не предлагает. Мой тур с группой завершился, и один друг пригласил меня составить ему компанию в Ницце, в отеле у бухты Ангелов. Номер у меня был маленький, залитый светом. На балконе, откуда видна бухта, стояли стол и стул. День был непогожий, но я видела, как солнце набирается сил по ту сторону серебристой вуали, готовясь ее пронзить. Зато для фотосъемки свет идеальный: мир внизу смотрелся совсем как на ротогравюре XIX века. Но у меня уже не было фотоаппарата. Мой блокнот и ручка еще дремали. Я наблюдала, как вуаль, уже пронзенная, распалась надвое, улетучилась. Сама не сознавая, что делаю, начала делать записи и проработала весь день до вечера.

Меня осенило: примерно на таком же балконе, с видом на ту же бухту сидел Джойс; захлестнула волна заговорщической радости. В следующие несколько дней я усаживалась за стол рано утром и в сумерках, сидела и писала. Передо мной тек поток слов. Я слышала их в голове, наблюдала, как они складываются из букв – словно приходят из другого источника, не от меня. Погода изменилась, дождь и сильный ветер не пускали меня на балкон. “Что все это значит?” – гадала я, но продолжала писать. Правый глаз сотрясала стреляющая боль, словно ошметки электрических разрядов, но я не могла прекратить работу, воображала, что получила в дар немножко джойсовской энергии. Но я подключилась не к Джеймсу Джойсу, а к великим поминкам, к энергии бдения, которая сопутствует возникновению новой идеи и сосредоточению. Все струилось, ментальный ток циркулировал по коридорам. Была ночь, а другая ночь колотила молотом; возможно, эти слова когда-нибудь породят целую книгу. В те дни я влюбилась в отель “Сюисс” и круговую панораму бухты Ангелов. Именно там я спаслась от засухи, внезапный словесный ливень вскрыл все раны. Там бунтарский горб восстал из вод, словно плавник древней амфибии. Всматриваюсь в безмятежную синеву, где дрейфует лодка, дрейфует уже восемьсот лет, несет останки совсем маленького святого с изящными ручками и ступнями. Замечаю перевороты в небесах: крутятся деревянные корабли, колеса, руки, отделенные от тел. Ну, а реальность – дождь и ветер, несколько страниц с заметками, которые, надеюсь, найдут себе место в более масштабной работе. Хожу в клеенчатом плаще с капюшоном, сильно заношенном, неотразимо легким. Передвигаюсь, совсем как Гоголь в карете, углубляясь в черноту, которая никому еще неведома, кроме меня самой, в черноту чернил в полном стеклянном флаконе. С этими мыслями, с этими безумными параллелями я могу делать все, что вздумается, сама не зная, что отражает знамение, восстающее из вод бухты. Может, регенерацию великана? Или золотой холм равнодушного верблюда? Или возвращение некого мифического существа, мизантропичного мутанта-инопланетянина, в чьих жилах течет серебряная кровь эльфов и фей? Сижу на корточках с братом и сестрой перед старым комодом, и мы медленно проворачиваем разболтанные ручки. Проходим мимо исполинских деревьев – темно-зеленых елей, отважно направляемся в темное небо, испещренное сияющими облаками. “Погода для радуги!” – кричу я, когда мы следуем за кораблями: их паруса надувает ветер, за конными конкистадорами: седла у них тяжелые, отделанные серебром.

Внезапно оказываюсь совсем одна в центре чудесной бури. Пусть она начнется! Пополни наши реки, позволь нам забросить сети под осетровой, цвета детского чепчика, луной. В лужах на красной земле образуется целебная глина, и я зачерпываю ее, чтобы обмазать волосы и лицо. Сыплется град. Не знаю, куда подевалась моя обувь, и дороги, пожалуй, тоже не знаю, но это неважно. Над головой порхают самодельные географические карты, показывают мне хребты неизвестных континентов и диковинные острова, где живут не менее диковинные животные с когтями, чешуей и широко разверстыми ноздрями. “Бунтарский горб, бунтарский горб, проламываясь сквозь камыш, сквозь бескомпромиссные папоротники, шарахаясь от дурмана вонючего, от стай мошкары”. Босиком иду вслед за ручьями: в воде, как кружева, – водоросли и юркие головастики, высматриваю во все глаза – не блеснет ли монета, блудный пенни, осколок мозаики или карманное зеркальце с подобием меня.

В каком-то смысле я не так уж сильно изменилась. Но пламя непоседливости горит уже не так жарко, а внутренние образы всего, что я люблю, впитались так глубоко, что я могу спроецировать перед собой “Гернику”, не видя, слушать Ascension и My Bloody Valentine, не слыша, листать “Игру в бисер”, не читая: чувствую их всем своим существом. Все на свете непременно увядает. Драгоценные лоскутки, сложенные в маленьком сундуке, словно недособранное приданое, книги моей жизни, ордена в футлярах. Сбрасывание старой кожи – одна из сложнейших задач в жизни. Мы решаем, кому раздать свои талисманы, один за другим. Но я оставлю себе обручальное кольцо и любовь своих детей.

Кожа постепенно будет сброшена, а честь останется. Мы развиваемся, спотыкаемся, учимся на своих прегрешениях, а затем грешим повторно. Снова срываемся в бездну, из которой выбрались ценой гигантских усилий, обнаруживаем себя на том же месте в колесе Фортуны, совершающем новый оборот. А потом, набравшись стойкости, запускаем болезненный, но восхитительный процесс – постепенно отпускаем ситуацию. Воцаряется светлое спокойствие, очень похожее на естественное освещение. Вокруг все лежит в руинах, но мы ходим на цыпочках, опасаясь ступить на угасающий силуэт, свою же первозданную кожу.

Какую грань своего существа я покажу миру? Ту, которая чеканит громоподобный шаг, созывает воображаемые войска, вместе с братьями по оружию подняла голос против тирании правительств, лжепророков, политиков, корыстолюбивых поэтов. А может, ту, у которой была череда возлюбленных, или ту, которая хранит черный бархатный футляр с жемчугами, подарком любимого мужа. Или девочку, которая читала наизусть Священное Писание, но таскала монетки из отцовских карманов и лгала матери. Каждый из нас таит в душе свои весы Фемиды. Гири и противовесы прожитой жизни – секрет каждого человека.

Так ли уж важна кровь, когда голодный ребенок нуждается в пище? Какое деление на шкале благородства соответствует нашим усилиям? Свиток разворачивается, мою лодочку направляют ангелы. Вытягиваю невод, вытаскиваю из приливной волны своего водоема все, что успела отбросить и сбросить: плащ художника, прежнюю кожу, влюбленности, отмирающие клетки организма. Вижу себя на том же балконе отеля “Сюисс” – всего лишь писательница на отдыхе, в белом, пристально разглядывает треугольную крапинку посреди бухты. Внутренний голос снова тихо зудит. О чем я должна написать и в чем должна поклясться? Обещаю быть хорошей. Напишу о девочке, которая нашла в траве маленькое карманное зеркальце. Подает им сигнал треугольной крапинке – такой далекой, но совсем близкой. Восторженно подпрыгивает, зависает в воздухе, а затем, широко расставив руки, опускается на землю. “Добро пожаловать, бунтарский горб, – кричит она. – Я – это ты”.

Стр. 174, 188, 192, 198: фото Фреда Соника Смита

Фото на с. 178 (единственная фотография с нашей свадьбы) было сделано в Церкви моряков матерью Фреда, Кэтлин Байэс-Смит.