Лежа в полумраке сарая, куда меня забросили хунхузы, решив заработать серебра на моей тушке, я размышлял.

Что-то слишком часто я оказываюсь в подобных ситуациях, вроде бы совсем недавно французы готовились вздернуть меня на рее «Метеора», и думалось, что, попав на Родину, я от всего этого оказался далеко.

А вот поди ж ты! Здесь на окраине империи спокойствием тоже не пахнет. Хоть дядя Аркадий меня о том и предупреждал, но столкнувшись со всем этим лично, начинаю понимать, куда меня занесло.

И все же сейчас я воспринимал свое положение спокойнее, чем тогда, в Абиссинии. Не от того, что жить расхотелось. Жить я как раз хотел, и до старости дотянуть тоже был не против. Просто связь с Добрецовым стала проявляться сильнее. Его опыт из будущего не просто всплывал в голове, он менял меня самого. Давал навыки, знание, выдержку, да много еще чего. До обстрела форта Новой Москвы я был одним человеком. Теперь стал другим. Кем именно, черт его знает, время покажет.

Мысли мои прервала головная боль, я прокашлялся, попытался перевернуться на бок. Очень хотелось пить, прям чертовски пересохло в горле.

Порезы, что оставил мне Чжан Фэн, вместе с ушибами ныли и саднили. Садист этот поиздевался знатно.

Приоткрыв глаза, я осмотрел себя. Грязные подранные штаны, рубаха не лучше. Ноги босые, замерзли уже порядком. У стены сидел Илька. Такой же разутый и ободранный, с багровыми отеками на скуластом лице. Грудь у него была перетянута каким-то тряпьем.

Ощупал себя и понял, что хунхузы все же удосужились меня перевязать. Повязки были на голове, груди и правой ноге. Воняло от них знатно, карболкой, кажется, с камфорой вперемешку.

Заметив, что я очнулся, Илька подался вперед. Разбитые губы метиса растянулись в улыбке.

— Очухался, Андрей, слава духам, — выдохнул он. — Три дня без памяти валяешься. Я уж думал, к праотцам собрался.

Я сглотнул вязкую слюну и сипло спросил:

— С катера... кто-нибудь кроме нас жив остался?

Улыбка сошла с лица парня.

— Никого, Андрей. Все погибли. Кого в бою посекли, кого после добили. А уж когда в эту деревню приволокли, то еще и издевались.

Перед глазами всплыло лицо матроса Мишки Лосева, на котором Чжан Фэн вымещал ярость перед тем, как приняться за меня.

— Храни Господь их души, — я попытался перекреститься, но руку резануло болью там, где был порез.

— Да чтоб тебя, — выругался я. — Что это за дрянью нас намазали? Карболкой несет за версту.

— Не, Андрей, тут другое. Старуха ихняя, Линь ее зовут, зелье какое-то мешает. Карболку туда, видать, тоже добавляет. Я знаю такую мазь: медвежий жир, красная смола и, кажется, змеиный корень. Ранам гноиться не дает. Только странно, что ее на нас тратить стали. Да и старую Линь, целительницу, специально притащили.

— Специально для нас?

— Угу. Она далеко отсюда живет, я про нее от стариков слыхал. Чтобы тебя выходить ее и притащили. А еще, когда она тебе раны обрабатывала, амбой звала. Говорила, дух в тебе не человеческий, а звериный.

— Что за бред, Илька? Какой еще звериный? И ты разве по-ихнему разумеешь?

Я закашлялся.

— Немного. У нас в стойбище на зимовке и китайцы останавливались, и корейцы. Тут мы на всех языках помаленьку говорим. Но я сам видел тебя в бою на катере. Со старухой, знаешь ли, согласен. Ты будто зверь дрался. Почитай, четырнадцать хунхузов на тот свет спровадил. В деревне их родня теперь твоей смерти хочет. Если б не лаода, тебя бы уже на ремни порезали.

Он помолчал и спросил тише:

— Где ты так выучился тесаком махать да стрелять, почитай, не целясь? Не видывал такого никогда.

— Батя мой, царствие ему небесное с малых лет учил.

— Угу, угу, — кивнул Илька, чуть прищурив раскосые глаза.

Снаружи раздались тяжелые шаги и злые выкрики. Там начинался спор. Странно, но я и вправду понимал почти все, о чем они говорят. Похоже, знания Добрецова опять делали свое дело.

По голосу я узнал Чжан Фэна. Здоровяк требовал у охраны выдать ему маоцзы, чтобы взыскать долг крови за убитого племянника.

Звякнул железный засов, створка со скрипом распахнулась. Но вместо мстительного бандита на пороге показалась старая Линь, сгорбленная китаянка с морщинистым лицом. Увидев, что я открыл глаза, она ойкнула и визгливо крикнула охраннику:

— Маоцзы очнулся! Передай лаода, маоцзы пришел в себя!

Шаркая ногами, бабка подошла ко мне, зацокала языком и споро принялась менять повязки, обрабатывая раны новой порцией своей вонючей мази. Закончив, так же быстро удалилась.

Как только дверь закрылась, я подполз ближе к Ильке.

— Ну что, братка, хорош прохлаждаться. Надо думать, как отсюда уходить.

— Тише ты, — зашептал он. — Там за стенкой еще сарай пристроен. Сегодня ночью туда двоих кинули, то ли старатели, то ли варнаки какие. Хунхузы их с золотишком в тайге сцапали. Было трое, но ночью одного прирезали. Для сговорчивости наверно.

Илька подался чуть вперед, понизил голос:

— Так вот, те двое от страха теперь на все пойдут, лишь бы шкуру свою спасти. Так что тсс...

Я не успел переварить его слова, как засов снова лязгнул. На пороге появился давешний щуплый толмач в сопровождении двух хунхузов. Меня подхватили под руки и потащили на свежий воздух.

Первым делом я наткнулся взглядом на Чжан Фэна. Здоровяк стоял шагах в десяти, скрестив руки на груди. Поймав мой взгляд, он медленно провел большим пальцем по горлу. Морда у него и без того была не дружелюбная, а сейчас ее еще и перекосило. Толмач визгливо ругнулся на него, пригрозил гневом лаода. Чжан Фэн сплюнул себе под ноги и пошел прочь.

Пока конвой толкал меня в спину, я примечал, что и как здесь устроено. Деревня хунхузов пряталась на дне глухого распадка. Десяток низких полуземлянок и фанз с дерновыми крышами сливались с тайгой. У костра сидели китайцы и провожали меня ненавистными взглядами. Каждый, похоже, уже знал, сколько их соплеменников недавно погибло от моей руки.

Меня втолкнули в просторную фанзу. На шкурах восседал старый лаода с костяной трубкой. На низком столике перед ним лежали мои документы и рапорт капитана Шестакова.

— Мы знать, кто ты такой, Громов, — усмехнулся толмач. — Ты идти в станица Лончаково. К свой крестный, Кравцов. Хороший станица. Богатый.

Он придвинул ко мне склянку с чернилами и перо.

— Ты сейчас сидеть и писать письмо для свой крестный. Если напишешь хорошо, поживешь еще и добра наживешь. Так у вас говорить?

Толмач растянулся в ехидной улыбке.

Я попытался переварить ситуацию. Выходило, эти паразиты хотят отправить письмо Степану Анисимовичу и потребовать выкуп. Но крестный ни сном ни духом не знал, что я вообще где-то в этих краях. Мы с ним даже не виделись ни разу в жизни. О моем рождении батя ему, конечно, писал, но сколько лет назад это было, уж и не сосчитать.

Нет, писать было нельзя. Да и в то, что письмо спасет мне жизнь, я не верил. Я потянулся к чернилам и рухнул прямо на стол, опрокинув склянку. Чернила растеклись по листу. Я как смог, сымитировал обморок: обмяк, дыхание почти остановил, тело стало ватным.

На секунду все замолкли. Потом закричал старый лаода, но я понял лишь часть его слов.

— Где старуха?! — чеканил главарь. — Скажи этой черепахе: если маоцзы не сможет стоять на ногах через два дня, я закопаю ее по пояс в тайге рядом с муравейником. А рядом к деревьям привяжу ее сына, невестку и всех внуков, чтобы глядели, как ее жрут заживо. Так и передай!

Меня подхватили и поволокли обратно в сарай. Вскоре туда влетела старая Линь. От ее недавнего спокойствия не осталось и следа. Бабку трясло от страха. Она рухнула передо мной на колени и, всхлипывая, принялась хлопотать.

Лечение больше походило на пытку. Запуганная до смерти, бабка уже меня не жалела. Снова сдирала присохшие тряпки, сыпала в глубокие порезы какой-то порошок. Как потом сказал Илька, это был перетертый сухой мох. Потом опять пошли вонючие мази и ее сердитое бормотание.

Закончив со мной, она переключилась на Ильку. Я лишь частично понимал ее брюзжание.

Потом она притащила горшок с бульоном и деревянной ложкой стала вливать мне его в рот, придерживая голову. От горячего наваристого бульона сил и правда прибавилось.

— После обеда сварю вам еще, — сказала она, скорее Ильке, потому что я по-прежнему изображал беспамятного.

И не обманула. После полудня охранник просунул в приоткрытую дверь две миски с дымящимся варевом.

— Глухарь, — тихо хрипнул Илька, принюхиваясь. — С можжевеловыми ягодами. Хунхузы такой суп любят.

В этот раз я приподнялся, и вместе с Илькой мы выхлебали все до последней капли. Потом я осторожно потянулся, проверяя тело. Раны еще саднили, но жить можно.

— Добре, со мной все понятно, — произнес я негромко. — Меня как бычка на заклание готовят. А к тебе у них какой интерес?

— Прав ты, Андрей, взять с меня нечего, — вздохнул Илька. — Стойбище наше крохотное, денег у родичей отроду не водилось. Родня моя: дед-шаман да сестренка малая. Вот я и подался к купцу приработать. Надо же сестре на приданое собирать, да и ружье себе хотел.

Он помолчал, глядя в пол.

— Думаю, меня не прибили, чтобы в случае чего на твоих глазах прирезать. Или убивать медленно, чтобы ты посговорчивее стал. Вот увидишь, если упрямиться начнешь, они станут от меня по куску отрезать. Они в этом деле толк знают.

Тишину после этих слов нарушил глухой стук в стену.

— Эге, слыхал, по-русски баете. Стало быть, наши, — раздался сквозь щели хриплый простуженный голос. — Эй, хлопцы, чего заглохли?

Илька замер. Я тоже сразу понял, что нас слушали.

— Да не прячьтесь вы эвон там, — насмешливо продолжил невидимый сосед.

— Слыхали мы уж, чё вы по нашему толкуете!

За стеной раздался сухой лающий смешок, больше похожий на кашель.

— Да ладно вам, будет уже. Мы ж теперь одним миром мазаны. Малой, который Илька, я за тобой почитай с самой ночи пригляд держу. А ну-ка присмотрись сюды, ближе к углу.

Илька вопросительно глянул на меня и, дождавшись кивка, осторожно пододвинулся к указанному месту. В узкой щели между тускло блеснул глаз.

— Ну шо, считай, познакомилися, — удовлетворенно хмыкнул голос. — А второй чего сидит, будто маку объелся? Ты, казачок, который. Как у вас там? Здорово дневали, Андрей, что ли?

Не дожидаясь ответа, невидимый наблюдатель продолжил:

— Ты, значит, узкоглазых энтих знатно проредил. А с виду и не скажешь: сухоребрый какой-то, кожа да кости. Ладно, давай чин по чину. Гаврилой меня звать, с Вятки я. Для вас можно просто Сипа. Со мной тут Яшка кукует, для вас просто Ягель, он з Тамбовских будет. Но когда это было, почитай, все мы тут уже местные. Ну и за вас теперь тоже знаем маленько.

— Мы тут с Яшкою кумекаем, чё вы в бега удариться хочите, — как ни в чем не бывало продолжил сосед.

Илька нахмурился:

— Ты, Сипа, думать можешь что угодно, то не возбраняется. Только мы с тобой не одним миром мазаны. Ваши каторжные прошлой зимой на наше стойбище налетели, выждав, когда охотники в тайгу уйдут. Рассказать, что они там творили, или сам догадаешься? А теперь ты мне брататься предлагаешь?

Сипа словам Ильки внимания не придал.

— Та погоди ты кипятиться, малой. Мы с приисков, свою каторгу честь по чести отбыли и должок закрыли. Почитай, уже как два года вольные. Рыжье в тайге моем да продаем, а на стойбища мирные сроду не хаживали. Так што не ставь нас в одну упряжь с теми душегубами, што вам жизнь попортили. Ты лучше сейчас глянь, дела у тебя, да и у меня худые. Сам знаешь, чего стоит жизнь твоя нынче. Видел, как эти нелюди уши отрезают?

Он кашлянул и продолжил уже тише:

— Да и товарищу твоему тоже придется несладко, как тольки за него выкуп ляжет. Шо с выкупом, шо без выкупу, один хрен дорога вам на тот свет прописана. Только сперва в кандалах на прииске кайлом помашете, золотишко помоете. А как мухи белые полетят, если доживете, конечно, всех под нож. Им зимой лишние рты кормить не с руки.

Я понимал, что этот варнак прав. Примерно то же самое и сам предполагал.

— Ну чё, продолжим нашу сходку обездоленных? — снова заскрипел за стеной смех Сипы.

Я медленно выдохнул:

— Ты, Сипа, раз уж голова работает, говори по делу. Что предлагаешь?

За стеной на секунду повисла тишина. Потом каторжник тихо загоготал, хлопнув ладонью по дереву.

— Ягель, ты чуешь? — сквозь кашель выдавил он. — А хлопчик этот не прост, ой не прост.

Отсмеявшись, Сипа резко сменил тон:

— Казачок, вижу, ты с характером будешь. Но пыл-то свой поубавь. Нам теперя вместе кумекать надо, как на тот берег перебираться. Мы в этих местах все тайные тропы знаем, да только нужно сперва на них выскочить. А если я правильно слыхал, стреляешь ты хорошо и в деле этом дюже пригодиться можешь.

Я молча отломил щепку от доски, кивнул Ильке в дальний угол и, выровняв место на земле, начертал корявые буквы: «Что думаешь?»

— Э, вы чё там творите? План какой малюете? — тут же раздался голос Сипы, и он снова хрипло заржал.

Илька перехватил у меня щепу и, кусая разбитые губы, торопливо вывел на песке: «Сдадут».

Я задумался, а Сипа, словно почуяв наши сомнения, стал выкладывать козыри:

— Я ж чую, робяты, чё вы там мнетесь. Эти манзы косоглазые в нашем каземате бочки старые хранят. По запаху чую, рыбу в них на зиму солят. Так мой Яшка парень рукастый. От тех бочек обруч железный оторвал, об угловой валун до блеска обстрогал да кончик в щели загнул. Выдра знатная вышла! Как время придет, он аккурат железку меж косяком просунет, занозу наружную подтолкнет да засов скинет. Ну и заточку мы из остатка полосы сварганили. Так что ключик и оружие какое-никакое имеются. Но главное даже не в том. Вы на себя посмотрите. Два живых покойника, в одних портках. Кто из вас на весла сядет? На реке течение бешеное, а вы з отбитой грудиной и полсотни саженей не выгребете. А по тайге босиком пойдете? До первых камней? А мой Яшка здоровый, как тот лось. Он один лодку вытянет. Да и обувку, где манзы прячут, мы приметили.

Довод был верным. С переломанными ребрами Ильки и моими ранами грести мы нормально не сможем.

Я подошел вплотную к щели и тихо спросил:

— Мягко стелешь, Сипа. Но на кой тебе тащить с собой двух калек? В случае погони мы ж для вас обузой станем.

За стеной одобрительно хмыкнули, явно оценив прямоту.

— Мы народ простой, Андрей. Нам рыжье нужно или на крайний случай серебро. Судя по тому, что манзы тебя для выкупа держат, за тебя богато дают. Глядишь, у твоей станице мы как-нибудь за твое спасение тоже получим. Как думаешь, казачок? Нам медали не нужны. Нам бы так, чтобы было на чё зиму в тепле прожить. Ну, ударим по рукам али как?

Мне все было понятно. Люди, движимые выгодой, в таких делах часто надежнее тех, кто внезапно предлагает помощь бескорыстно. Я обернулся к Ильке. Тот молчал, но по лицу его видел: веры каторжникам у него нет. Других вариантов, впрочем, не имелось и я ответил:

— По рукам, Гаврила.

— Ну, коли сговорились, слушай сюда, казак, и товарищу своему растолкуй, — Сипа притиснулся к самой щели, и шепот его стал похож на шуршание сухой травы. — Бежать будем в самую глухую пору, перед зарей, когда манзы спать крепко будут. Щасз сидим тихо, как мыши в подполе.

— Охрана и собаки? — тихо спросил я.

— Собак у манз всего две, волкодавы лохматые. Они их у фанзы на привязи держат, чтоб чужие не совались. Как вам вечернюю баланду принесут, мясо с костями не жрите. Нас-то мясом не потчуют. Все подчистую сныкайте. Кобелям под нос бросить нужно будет и пока те жрать будут, мы и проскочим.

— А лодки? — спросил я и покосился на свои босые пятки. — И обувь?

— Обувку нашу и вашу, с одежей, они в сарай возле кухни свалили. То я днем видал. Туда бы Ильку надо направить. У него шаг тихий должен быть.

Я посмотрел на Ильку. Он держался, но сломанные ребра давали о себе знать. Поняв мой немой вопрос, парень пожал плечами.

— План верный, Сипа, — негромко произнес я. — Только в тишине у Ильки сейчас может не получиться. Он крепкий, но ребра поломаны. Не до беготни ему теперь.

За стеной понимающе хмыкнули.

— А на этот случай пусть Илька у бабки, шо вам лекарства мажет, настойку цаоу выпросит. Для тебя, мол, от боли спать мочи нет. Корень у них такой, ядовитый. Манзы его на спирту костоправам варят. От цаоу любая боль враз немеет, кости будто примораживает. Будет Илька бегать да горя не знать.

Сипа на секунду затих, потом продолжил:

— Дальше на бате пойдем. Лодка у них такая долбленая, здоровая. Мы приметили, они ее недалече прячут, в заводи камышовой, надо только вытащить. Яшка на весла сядет, да я ему подмогну. Сначала по течению пойдем, а там уже к нашему берегу потянем.

Да еще, глядишь удастся один карабин раздобыть. Так што ты, казачок, на корме сядешь, коль стреляешь хорошо. Будешь назад поглядывать, чтоб спину прикрывать, уразумел?

— Все у тебя складно, Сипа, — негромко ответил я. — Только с охраной не ясно. Слишком много всего на удачу.

За стеной раздался сиплый смешок.

— С охраной разберемся, не бойся. Ночью один стражник остается, он у костра греется. Вот его Яшка тихонько прирежет, а карабинчик приберет. Без фарта, казачок, нам тут правда не обойтись. Так што будем выбираться и надеяться на удачу.

Я прикрыл глаза, обдумывая услышанное, понимая, что план Сипы держится на соплях, но выбор черт возьми и правда не было.

— Добре, — глухо сказал я. — Других вариантов все равно нет. Станем пробовать.

Спустя час засов на дверях сарая тяжело заскрипел. На пороге возникла сгорбленная фигура китайской бабки. В руках у нее было чистое сукно и склянка с вонючей мазью. Следом охранник занес миски с супом, поставил подле нас и остался на пороге.

Старуха молча опустилась на корточки сперва возле меня, меняя тряпки на ранах, потом пересела к Ильке. Он тихо зашипел, когда ее пальцы коснулись ребер. Караульный отвернулся к костру, и Илька, едва шевеля губами, попросил настойку цаоу. Для меня, чтобы опять от боли в беспамятство не провалился, а то бандиты с нее же и спросят.

Бабка недовольно фыркнула, прервав его на полуслове. Потом что-то отрывисто забормотала, качая головой. Смысл я понял сразу: настойки мало, да и нам такое не положено.

Я чуть подвинулся и негромко сказал:

— Илька, переведи ей. Скажи, что без нее опять свалюсь от боли, а муравейников в тайге много. Она поймет.

Илька удивленно вскинул брови, но тут же перевел.

Взгляд бабки изменился мгновенно. Руки задрожали. Старуха резко поднялась, сердито прошамкала что-то себе под нос, подхватила снадобья и спешно вышла.

Мы с Илькой переглянулись. Ночь предстояла не из легких. Без этой настойки Ильке будет совсем худо, а побег превратится в чистую авантюру.

Прошло около двух часов. Уже стемнело, когда у двери снова послышались шаги. Старуха вернулась и сердито объясняла караульному, что у нее приказ лаоды выходить нас, потому раны надо обработать на ночь.

Хунхуз нехотя уступил. Засов отодвинулся, бабка вошла. Прошла мимо Ильки, не взглянув на него, опустилась рядом со мной, будто поправляет повязку. Широкие рукава коснулись земли.

Едва заметным движением она вытащила из складок одежды маленькую склянку и сунула мне в руку. Через пару минут уже выходила, оставляя нас одних.

Я протянул склянку Ильке. Если это и правда сильное обезболивающее, то у нас появился шанс спастись.

Ожидание было долгим. Ночью похолодало, несмотря на май, тайга как-никак. Если днем солнце уже грело, то ночью сырость и холод в этом распадке пробирал до костей.

Я осторожно придвинулся к стене, через которую мы переговаривались с Сипой, и тихо поскреб ногтем по доске.

— Сипа, спишь там? — едва слышно позвал я.

За стеной зашуршали.

— Який там сон, казачок. Околеть можно, чуть дуба не дали, — просипел он. — Шо у вас?

— Бабка зелье все-таки принесла. Цаоу, кажись, — шепнул я.

Повисла пауза, а потом раздался шепот Богдана:

— Ты погодь радоваться, казачок. Манзы народ хитрющий. Может, старая вам яду какого подсунула. Ну-ка, поднеси сюда. Понюхать трэба. Оно вонючее, я зараз пойму.

Я вытащил деревянную пробку из склянки, из нее тут же пахнуло спиртом и резкой травяной горечью.

— Нюхай. Как по мне, мерзость какая-то.

Подставил горлышко к щели. Сипа шумно вдохнул раз, потом еще.

— Ты гляди-ка, не объегорила старая, — воодушевился он. — Вот те крест, Андрюха, це воно и есть. Но пить все одно не спешите. Ты плесни чутка Ильке на ушиб. Ежели то цаоу, он вмиг скакать будет, яки русак.

— Илька, давай.

Метис молча вытянул ногу с воспаленным кровоподтеком. Я капнул из бутылки прямо на ушиб и растер ладонью. Прошла минута, другая. Илька удивленно глянул на ногу, потом на меня.

— Не болит, Андрюха. Совсем не болит.

Я снова прильнул к щели.

— Работает, Сипа, будто заморозило.

— То-то же, — едва слышно просипел Богдан. — Зараз ждем. Когда Яша засов ковырять начнет, я дам знать. Тогда отмерь Ильке пять капель прямиком в горло. Больше не лей, а то сердце екнет. Все, ховайтесь покуда.

За стеной послышалась возня. Потом Сипа добавил:

— Постучу два раза, як время приде.

Я подобрался к стене, выходившей во двор, и приник глазом к расщелине. У тлеющего костра сидел один хунхуз, кутался в стеганую телогрейку и прихлебывал что-то из деревянной плошки. На коленях у него тускло поблескивал ствол старой берданки.

«Оружие у этих бандитов, похоже, сплошь трофейное. Эх, а как жаль своих винтовок с канонерки… Ну да теперь не до жиру».

Время тянулось очень медленно. И наконец дождались, по стене глухо стукнули два раза.

— Илька, пора, рот разевай!

Я зажал край горлышка пальцем и сцедил ему примерно пять капель настойки. Он покатал их на языке, сглотнул и замер.

— Ну? Как?

— Работает, кажись. Боль уходит помаленьку. — Илька глубоко вдохнул. — И дышать стало легче. Готов я, Андрей, готов!

Снаружи раздался тихий царапающий звук металла. Следом лязгнул отодвигаемый засов. Дверь соседнего сарая чуть скрипнула. Этот звук услышал не только я.

Смотрю в щель и вижу, как хунхуз у костра подымается, берет берданку и осторожно двигается в сторону сараев.

Что происходит у соседней двери, я видеть не мог, но по звуку понял, что хунхуза вырубили и затащили внутрь. Яшка сработал как надо. Китаец не успел ни вскрикнуть, ни поднять тревогу.

Через пару секунд засов на нашей двери скользнул в сторону. Створка отворилась, и Илька бесшумно метнулся к кухне. Гольд двигался мягко, словно тень.

Я стоял у приоткрытой двери рядом с Сипой и смотрел, как на пути Ильки поднялись два огромных волкодава. Цепи брякнули металлом. Илька бросил им куски мяса, что мы еще вечером выловили из своей похлебки.

Один пес жадно вцепился в приманку. Второй подачку проигнорировал, прижал уши и оскалился. Пока только глухо рычал, но, если бы эта тварь зашлась лаем, нам всем была бы крышка.

Илька не отступил. Чуть присел, медленно подался навстречу собаке, растопырил пальцы, словно когти, и издал странный звук, похожий одновременно на шипение и волчий рык. Матерый волкодав продержался еще пару мгновений, потом вдруг заскулил, попятился и скрылся в будке.

Через пару минут Илька вернулся и бросил на холодную землю четыре пары чужих сапог. Мы торопливо натянули их. Мне достались на размер, а то и на два больше. Хорошо, у старухи-лекарки удалось умыкнуть тряпок. Намотал их на ноги, иначе далеко бы не ушел.

Едва мы углубились в кустарник, как прям передо мной из темноты вырос маньчжур. Думать и анализировать времени не было, пришлось действовать сходу.

Я выбросил правую руку вперед, вбив костяшки в кадык. Хунхуз захрипел, схватился за горло. Еще для верности пробил ему двойку в живот, и тот стал заваливаться на землю.

Яшка, оказавшийся рядом, ударил ногой по голове, прилетело ему не хило. Может, очухается, а может, и нет.

Я быстро обшарил хунхуза и поднял с земли однозарядный Маузер, как мне подсказала память Добрецова. Вот с патронами была труба, всего один в стволе и три в кармане.

— Ну ты дал, — прошипел Сипа, хватая меня за плечо. — Давай бежим уже. Ничего у него боле нет.

За спиной, со стороны костра, раздался крик. Похоже, кто-то наткнулся на тело хунхуза в сарае. Форы по времени у нас почти не осталось.

Мы рванули сквозь кусты к реке, и кто на заднице, кто кубарем скатились по скользкому глинистому обрыву к привязанным на берегу оморочкам.

Яшка бросился к ближайшей лодке и навалился на нее всем весом, пытаясь столкнуть в воду. Но, как назло, вытащили их на берег почти целиком. Я смотрел на верх и уже скоро на краю обрыва мелькнули первые силуэты хунхузов. Не дураки, поняли, куда мы рвемся, и уже орали остальным. Минута-другая, и тут будет вся банда.

Я ждать не стал. Приклад уперся в плечо. Выбрал цель и нажал на спуск.

Маньчжур, вскидывавший было винтовку в нашем направлении, будто оступился и полетел вниз с обрыва. Почти сразу нам ответили двумя выстрелами. Одна пуля высекла искры из камня возле моей ноги. Вторая достала Яшку.

Здоровяк, толкавший лодку, нелепо вскинул руки, даже попытался выпрямиться, но куда там. Пуля вошла аккурат промеж лопаток, и он начал оседать прямо на берег.

Я перезарядился, чуть замешкавшись. Оружие было незнакомое, хоть по принципу от берданки не сильно отличалось. От второго выстрела на обрыве сложилась пополам еще одна темная фигура. Кажись, там остался только один. Но это ненадолго, подмога уже скоро поспеет.

Снова перезарядил винтовку. Один патрон в стволе и один в запасе, больше нет.

Выстрел хунхуза ударил в борт лодки рядом с Сипой. Я попытался выцелить стрелка по вспышке, но тот дураком не был и откатился в сторону. Хотел забрать карабин у малоросса, подумал, что у него патронов всяко больше. Я прикрыл бы нас, пока Илька с ним будут сталкивать оморочку в воду.

— Все, казачок, правила меняются! — надрывно выкрикнул Богдан.

Я повернулся и увидел дуло карабина, взятого у охранника. Сипа направил его прямо мне в лицо.

— Теперь жизнь дороже серебра, извиняй! А ну, руки на виду держи, шоб я бачил!

— Ах ты ж сука, — сплюнул я.

До него шагов пять. На рывок не успею. Да и Илька стоит сбоку. Богдан вмиг может перенести ствол на него.

А Сипа уже надрывал связки, орал, что поймал беглецов и хочет сдать их лаоде.

Впрочем, предательство для него самого ничего не поменяло. Не прошло и минуты, как хунхузы, вооруженные кто чем, стали скатываться с обрыва к нам.

«Все, амба. Тушите свет», — успел подумать я.

Потом мне прилетел удар прикладом под дых. Воздух вышибло разом. Нас заломали, связали и потащили обратно.

Скоро я уже лежал на холодной земле перед навесом лаоды, освещенным костром, и смотрел, как Сипа ползет к ногам старика, бормоча оправдания.

Когда до расшитых сапогов лаоды оставалось около сажени, двое стражников брезгливо схватили Богдана за шиворот и потащили обратно, к нам с Илькой.

— Панычу хороший, пощади! — истошно заголосил Сипа, срываясь на хрип. — Я все покажу! Тайный прииск золота в тайге знаю. Хутор один покажу, где девок много. Служить тебе буду! Меня заставили. Вон эти! Не хотел я бежать! Это казак и гольд, да Яшка, истинный крест! Не губи!

Старик выслушал эти жалкие мольбы без всякого интереса. Лицо его осталось холодным. Лаода бросил фразу подручным и лениво откинулся на шкуры. Щуплый толмач оскалился, предвкушая зрелище.

— Большой лаода говорить: предатель всегда продавай будет, твоя язык сладко петь, — с удовольствием перевел он, подходя ближе к скулящему Сипе. — Сегодня ты своя брат продал, завтра наша продавай будешь. Ты бешеная собака. Значит, сдохни как шелудивая пса.

По жесту лаоды два крепких хунхуза навалились на Сипу и заломили ему руки за спину. Из толпы вышел третий. В одной руке у него был плотный джутовый мешок. Внутри что-то дергалось и попискивало.

Богдан понял, какую смерть ему приготовили. Из его глотки вырвался скулящий вой, но хунхузы не обратили на то внимания. Его рывком положили животом на бревно.

Мешок развязали. Несколько здоровых крыс вытряхнули в большой глиняный горшок. От мерзкого писка грызунов меня аж передернуло.

Голову Сипы сунули в тот горшок, сверху накинули мешковину и туго завязали.

Крик был такой, что даже несколько хунхузов поморщились.

Мы с Илькой молча смотрели, как наш недавний напарник выгибается дугой. Деться ему было некуда. Двое хунхузов держали крепко.

Казнь тянулась долго. Слишком долго. Когда Сипа почти перестал дергаться, лаода коротко приказал заканчивать.

— Большой лаода жалеть твоя, — торжественно объявил толмач в наступившей тишине. — Твоя мука закончен.

Огромный Чжан Фэн все это время стоял в стороне, будто происходящее его не касалось. Теперь он сделал широкий шаг к затихшему телу, отвязал мешок с головы Сипы, приподнял ее и одним движением перехватил горло, окончательно обрывая тому жизнь.

Щуплый толмач угодливо закивал, показал пальцем на мертвого Сипу, а потом повернулся к нам.

— За кровь наша твоя плати будет много, — с издевкой выплюнул он. — Но Большой лаода умный. Твоя жизнь дорого стоит, пока не убивать. Чжан Фэн твоя пятка жила ножом резать, а потом ты письмо писать и до выкуп ползать будешь. Зато в тайга бегать больше не думай.

По его команде двое мордоворотов навалились на меня и вдавили в землю. С ног стащили сапоги, ступни жестко зафиксировали. В паре шагов то же самое проделывали с Илькой. Метис рычал в бессильной ярости, понимая, что после такого его жизнь не будет стоить и ломаного гроша.

— Андрей… я им живым так просто не дамся! — затравленно шипел гольд, извиваясь и пытаясь дотянуться зубами до руки державшего его хунхуза. — Глотки рвать стану, но не дамся!

Чжан Фэн неторопливо двинулся ко мне. Опустился на одно колено у моих ног и ухватил за лодыжку. Пяткой я почувствовал холод стали. Стиснул зубы, готовясь к боли, и повернул голову в сторону этого изверга.

Но тот не торопился. Наслаждался, что может исполнить месть вот так. Чжан оскалился, занес тесак, готовясь сделать надрез, но лезвие так и не опустилось.

Наказание прервал слитный залп из леса.

Голова моя как раз была повернута к тайге, и я разглядел двадцать, а может, и больше вспышек.

Пара хунхузов рухнула сразу. Мордоворот, державший меня, осел и опрокинулся прямо сверху. Его туша придавила меня к земле. На голову и шею тут же хлынула горячая кровь.

Грянули новые выстрелы. Еще один хунхуз глухо охнул и рухнул рядом, и хватка на моей ноге ослабла.

Над импанем взметнулись крики:

— Нападение! К оружию!

Но оборону хунхузы организовать уже не успевали. Из тайги с диким многоголосым воем вывалилась толпа. Прямо у моей головы пробежали несколько ног. Загремело железо. Стреляли с обеих сторон, но все быстро смешалось в одну большую свалку.

Пороховой дым, запах крови и гарь от разнесенного костра забили горло.

Я напряг все силы, столкнул с себя тело хунхуза и перекатился на бок. Приподнялся и увидел, что вокруг творится сущий ад. В отблесках горевших фанз метались тени. В пяти шагах от меня один из налетчиков рубанул наискось замешкавшегося молодого хунхуза. Другой молча добивал копьем раненого, лежавшего на земле.

Это был не налет ради добычи. Другая банда пришла вырезать конкурентов подчистую.

Пленных пока никто брать не собирался. Я лежал со связанными за спиной руками и понимал, что любой из этих чертей может походя ткнуть копьем или мечом, даже не разбирая, кто я такой.

Илька в этот момент вывернулся из-под тела хунхуза и стал откатываться к тесаку, оброненному одним из наших палачей. Упал спиной на лезвие и начал ерзать, стараясь попасть веревкой на острую кромку.

Секунда, другая. Путы на его руках ослабли. Илька освободился и метнулся ко мне, без слов полоснул по веревке, стягивавшей мои запястья.

Я не успел даже спасибо сказать, как Гольд уже рванул к псам.

Огромные волкодавы, захлебываясь лаем, рвались с цепей. Илька дернул за хитрые крепления на ошейниках, и собаки оказались на свободе. Одного он успел схватить и прижать к себе. Второй примостился рядом. Мне показалось, что гольд что-то шепчет им, объясняет. Волкодавы на миг замерли.

Я выдернул нож у лежащего рядом хунхуза. Ему он больше без надобности. Поднялся на ноги и крикнул:

— Илька, пора уходить!

Парень обернулся, но ответить не успел. Прямо на него неслись два разъяренных хунхуза с занесенными клинками.

Илька выкрикнул что-то короткое, и два волкодава сорвались с места. Огромные мохнатые туши влетели в нападавших. Первый чужак рухнул от удара, выронил меч и теперь бестолково пытался отодрать пса, вцепившегося ему в горло. Второй волкодав валял на земле другого, крепко схватив за предплечье.

Я почти добежал до Ильки, когда справа раздался выстрел. Один из обороняющихся хунхузов стал заваливаться навзничь. Я успел перехватить винтовку, выпавшую у него из рук.

— Вот же ж черт, вот так встреча, — выругался я и невольно усмехнулся.

Это оказалась моя бывшая винтовка Лебеля с трубчатым магазином. Видать, досталась этому бандиту при дележе трофеев.

С патронами, правда, было негусто. По карманам нашел четырнадцать штук. Еще шесть оказалось в магазине, но и то хлеб.

Передернул затвор, приклад привычно уперся в плечо. Первую цель долго искать не пришлось.

Со стороны горящей фанзы вынырнул китаец, тащивший за собой девчонку лет одиннадцати-двенадцати. Она кричала, пыталась вырваться. Платок съехал с ее головы, и на плечи упали светлые волосы. Черты лица и глаза ясно говорили, что она не местная. Скорее всего, увели в полон во время какого-то набега на одну из приграничных станиц или хуторов.

Бандит нагнулся, собираясь закинуть девчонку на плечо. Я целился в корпус, чтобы наверняка, но он как раз дернулся вниз, и пуля угодила ему в голову.

Девчонка поняла, что хватка ослабла, юркнула под навес ближайшей фанзы и растворилась в темноте, скрываясь от шальных пуль.

Тем временем бойня распалась на несколько рукопашных схваток. Огнестрел отошел на второй план. В ход пошли ножи, тяжелые топоры, копья и китайские клинки.

Лаода, который до этого пытался удержать хоть какое-то управление своей толпой, выхватил из-за пазухи револьвер. Со своих шкур он уже давно поднялся и кажись теперь пытался как мог изменить ситуацию.

Но нападавшие, смяв первые ряды, добрались до него. Лаода успел дважды нажать на спуск, вроде даже кого-то зацепил, после чего получил заряд в грудь из ружья.

Его отбросило назад, к шкурам. На этом жизнь вожака местных бандитов закончилась.

— Лаода мертв! Убили! — истошно завопил еще недавно ухмылявшийся толмач.

Уцелевшие хунхузы, потеряв предводителя, начали откатываться с боем в один конец деревни. Огрызались яростно, пытаясь выстроить круговую оборону.

Огромный Чжан Фэн, еще недавно собиравшийся резать мне жилы, теперь отчаянно отбивался от налетчиков. Его широкий нож-дао со свистом рассекал воздух. Но здоровяк то ли оступился, то ли поскользнулся, от чего рухнул на спину.

Над ним с гортанным воплем вырос чужак с мясницким тесаком. Не знаю, почему я это сделал, но перенес прицел и выстрелил.

Чужак выронил тесак и схватился за бок.

Чжан Фэн своего шанса не упустил. Не поднимаясь с земли, подался вперед и по рукоять вогнал клинок в живот оседающего врага.

Потом огромный китаец поднялся, тяжело хрипя. Вытер кровь с лица рукавом, внимательно глянул на меня и рванул на подмогу своим.

Он орудовал клинком мастерски. Успел вывести из строя троих противников, когда со стороны обороняющихся донесся крик. По всему выходило, что это их боевой клич.

Уцелевшие хунхузы после смерти прежнего хозяина было дрогнули, но теперь Чжан Фэн рвал противников одного за другим, и у них снова появилась надежда. С диким воем они ринулись к нему.

На меня со спины бросился рослый бандит с копьем. Вовремя разглядеть его я не успел. Стрелять было поздно. Я лишь выгнулся, пропуская выпад мимо ребер, схватил левой рукой древко и потянул на себя.

Копейщик оказался не особо опытным. По инерции он провалился вперед. Тут подскочил Илька и рубанул его тесаком по спине. Хунхуз стал заваливаться на землю.

Долго эта мясорубка продолжаться не могла. Налетчики рассчитывали вырезать сонный лагерь и взять легкую добычу, а наткнулись на поднятый двор, кровь и сопротивление.

Когда Чжан Фэн одним ударом свалил очередного их крикуна, над двором разнеслись панические выкрики. Чужаки побежали. Они спотыкались о трупы, скользили в кровавой грязи, бросали оружие и с воплями растворялись в темной тайге.

Шум битвы стих, во дворе импаня были слышны лишь стоны раненых. Хунхузы начали организовано добивать врагов и оказывать помощь своим.

Нам нужно было уходить прямо сейчас. Но мы оказались в самом центре разворошенного улья.

Я только успел об этом подумать, как увидел, что в нашу с Илькой сторону идут два хунхуза в окровавленной одежде, с китайскими мечами в руках.

Я перехватил винтовку, передернул затвор. Мы с Илькой встали рядом. На всех патронов у меня точно не хватит, но проредить этих бандитов из Лебеля я смогу, конечно: если сразу не прибьют.

Я уже начал поднимать ствол навстречу прущим китайцам, когда со злобным рыком дорогу им преградили два волкодава. Шерсть на загривках вздыбилась. Оскаленные пасти не сулили ничего хорошего любому, кто решит приблизиться.

Два хунхуза с окровавленными дао замерли, глядя на оскаленных волкодавов. Псы стояли перед ними как вкопанные, готовые рвануть в любую секунду. Я держал карабин наготове, но уже понимал, что если сейчас сорвемся в новую бойню, нас тут же поднимут на копья.

— Илька, уйми собак. Довольно. Иначе вместе с ними тут и поляжем.

Он бросил на меня отчаянный взгляд. Расклад он понял не хуже моего. Коротко свистнул и гортанно гаркнул:

— Индасал! Симчиэмсу!

Волкодавы перестали рваться вперед, но шерсть на загривках у них по-прежнему стояла дыбом. Нехотя, пятясь, они отошли к своей конуре.

Хунхузы тут же взяли нас в кольцо.

— Бросать оружие, маоцзы! — визгливо заорал толмач, вынырнув из-за их спин. — На землю! Быстро!

Я разжал пальцы. Мой «Лебель» с глухим стуком упал в грязь. Илька швырнул тесак под ноги. Нас мгновенно скрутили и поволокли обратно к печально знакомому сараю.

— Твою ж мать... — прошипел я сквозь зубы.

Порезы и ушибы сразу отозвались болью. В бою я про них успел забыть, а теперь все вернулось как-то разом. Голова раскалывалась, напоминая про удар кистенем по многострадальной башке. Рядом тяжело втягивал воздух Илька. Настойка старой Линь, на время притупившая боль от сломанных ребер, уже престала действовать. Теперь каждый шаг давался гольду большим с трудом.

— Илька, ты что собакам крикнул?

— Успокоиться велел, Андрей. Эти псы, по всему видать, еще щенками со стойбища угнаны. С такими волкодавами только гольды по-настоящему управляться могут. Не место им тут. Собаки это и сами чуют.

Я подполз к стене и приник к щели между досками. Илька пододвинулся ближе и замер рядом.

Во дворе импаня хунхузы заканчивали собирать тела убитых. С чужаками-налетчиками не церемонились. Раздевали до нитки, волокли к воротам и грузили на телеги штабелями, как бревна.

— Куда они их? — шепнул я.

— В тайге в овраг сбросят. На корм зверью. По их вере, неприкаянные души чужаков потом по тайге выть будут да за живыми охотиться. А своих, гляди, как обхаживают.

И правда. Под навесом выжившие хунхузы бережно укладывали убитых товарищей на чистые доски. Обмывали от крови и грязи, закрывали лица пожелтевшей бумагой.

У одного мертвеца за посиневшими губами тускло блеснул медяк.

— А монеты зачем в зубы суют?

— Ханькоу, — прошептал Илька. — Дорожные деньги. Чтобы подземный судья на тот свет пустил. У них и там, Андрей, все почти как у живых: законы, стража, судьи. Без платы мертвец до суда не дойдет. Останется бродячим духом между миром живых и мертвых.

Посреди импаня на небольшой алтарь водрузили медную чашу. Из нее чадили благовония. Над алтарем, на двух древках, трепыхалась большая холстина. С нее на двор хмуро взирал грозный старец с седой бородой, в зеленых одеждах.

— Гуань Ди, ихний бог войны, — тихо сказал Илька. — Сейчас нового лаоду на кровь венчать будут.

— А мертвые? — я покосился на навес. — Почему сперва не схоронят?

— Нельзя. Импань сейчас как змея без головы. Сначала хозяина выбрать надо. А мертвые подождут, некуда им спешить.

Выжившие хунхузы выстроились плотным полукругом. В стороне от толпы, у деревянной бадьи, здоровенный Чжан Фэн смывал с широких ладоней чужую кровь. Закончил, стряхнул воду и неторопливо пошел к алтарю.

Вперед вышел толмач. В руках он держал петуха, тот отчаянно бил крыльями. Коротко блеснул нож. Голова птицы упала на землю, а темная струя крови ударила в широкую деревянную пиалу, доверху наполненную ханшиной, ихней водкой.

Чжан Фэн шагнул ближе и принял пиалу из рук толмача. Поднял ее над головой, обращаясь к богу войны. На миг во дворе стало тихо. Потом китаец припал к краю, сделал несколько больших глотков и выплеснул остатки багровой жидкости перед алтарем.

Толпа взревела. Не просто радостно, а с какой-то одержимостью. Импань принял нового лаоду.

Но ритуал еще не закончился.

Из соседнего сарая, где недавно сидели Сипа и Яшка, вытащили двух пленников. Тех самых налетчиков, что не успели уйти в тайгу. Ударами по ногам их поставили перед Чжан Фэном на колени.

— Теперь, как полноправный вожак, он должен принести жертву духам павших, — прошептал Илька.

Новый лаода взял у подручного широкий дао. Два резких взмаха, и головы пленников покатились по земле. Импань снова содрогнулся от криков.

Я отпрянул от стены и сел на циновку.

— Все, Илька. Чжан Фэн нас не пощадит. Теперь власть у него в руках. И шанс поквитаться с нами он не упустит. Никакой выкуп уже не спасет.

Илька посмотрел на меня с отрешенным спокойствием.

— Да, Андрей. Духи предков, похоже, уже ждут нас с тобой. Хорошо хоть попробовали. Не будь Сипы, может, и вышло бы у нас.

Я смотрел на него и думал о том, что это последний человек, с которым я могу поговорить перед смертью. В какой-то мере я рад, что сейчас рядом со мной оказался именно он.

— Ты хоть и не казак, Илька, но я бы хотел, чтобы у меня был такой брат как ты.

Он поднял на меня карие глаза. Страха в них не было. Только спокойствие. Даже боль будто отступила.

— У нас, таких называют «анда», тихо сказал гольд. Побратим, по-вашему. Тот, с кем души связаны крепче чем кровное родство. Когда шаман будет петь над рекой, он назовет наши имена. И мы встретимся в Буни, в царстве мертвых, где нас не достанет ни один враг.

Я подвинулся и обнял его, стараясь не задеть сломанные ребра.

— Ты славный воин, Андрей...

Илька хотел добавить еще что-то, но в этот миг лязгнул засов. В сарай один за другим вошли четверо хунхузов.

Нас выволокли на лобное место. Земля там еще не успела просохнуть от крови казненных налетчиков. Новый лаода возвышался на знакомом постаменте, застеленном шкурами. Лицо у него было каменное. Он посмотрел на нас и поднял руку, собираясь отдать приказ.

Во мне закипала кровь. Злость, бессилие, жажда хоть напоследок вцепиться кому-нибудь в горло. И снова из глубины прорвался холодный голос Добрецова.

Мой взгляд остановился на стражнике рядом. В руках у него был тесак. Единственное оружие, до которого я мог сейчас дотянуться. Если вырвать его, ударить в шею, уйти под второго...

Дальше, скорее всего, нас изрубят. Но хотя бы не на коленях, а в бою.

Я уже напрягся, но взгляд зацепился за толмача. Тот метнулся к Чжан Фэну и вцепился ему в рукав. Быстро зашептал на ухо, тыча в мою сторону кривым пальцем.

Подходящий миг. Надо действовать.

Я едва дернулся, но голос Добрецова внутри будто прижал меня к земле, мол не спеши.

Шансы и так были мизерные и я его послушал.

Чжан Фэн рявкнул на толмача и оттолкнул его, но тот не унимался. Уже громко, почти с надрывом, повторял:

— Бао-энь! Бао-энь!

Лаода сплюнул под ноги, выкрикнул что-то толмачу и резко отвернулся. Потом зашагал к своей фанзе.

Хунхузы, собравшиеся на судилище, ошалели от такого поворота. Стояли молча, ожидая, чем все закончится.

Толмач поднялся, натянул на лицо мерзкую улыбку и подошел к нам.

— Маоцзы! — громко начал он, чтобы слышала вся банда. — Твоя слушать внимательно. Наш великий лаода человек чести. Он чтит древний закон бао-энь. Долг благодарности. Жизнь за жизнь. Сегодня твоя убил врага, который хотел отрубить голову нашему лаода. Твоя спас ему дыхание. Лаода не может убить того, кто сохранил ему жизнь. Иначе духи проклянут его, удача отвернется от импаня.

Он еще что-то говорил, но я слушал вполуха. Мысленно благодарил Добрецова, который вовремя остановил мою дурную попытку.

Толмач продолжал оглашать решение Чжан Фэна:

— Долг крови исполнен. Вас идти на другой берег Уссури. Но запомнить, маоцзы и гольд: бао-энь один раз. Если твоя тень снова упадет на нашу тропа, вас убить. И резать долго. Понял?

Я кивнул. Что тут скажешь? Стечение обстоятельств спасло нам жизнь. Или хотя бы дало еще один шанс и упускать его я не собирался.

По распоряжению толмача нам швырнули старые сапоги и два дырявых зипуна с запекшейся кровью. Видать, сняли с покойников. Один из бандитов бросил к моим ногам охотничий нож в потертых деревянных ножнах.

— Бао-энь, — повторил толмач, указывая на нож. — Все. Ваша убираться отсюда.

Под прицелом пятерых конвойных нас погнали к реке. Шагать было тяжело. Раны кровили, Илька на каждом шагу с трудом втягивал воздух. Но мы шли. И на наших разбитых мордах, как ни странно, появилась улыбка.

У самого берега маньчжуры грубо спихнули нас на дно широкого тяжелого бата, длинной лодки, выдолбленной из цельного кедрового ствола. Двое провожатых встали на носу и корме, ухватив тяжелые весла.

Весна на Уссури пора суровая. Река, скинув лед, неслась мощным мутным потоком. Крутила воронки, тащила коряги, вырванные с корнем деревья, серую пену. Ветер пробирал до костей, швыряя в лицо ледяные брызги.

Бат подхватило течением и понесло вниз. Гребцы, широко расставив ноги, налегали на весла. Жилы на шеях у них вздулись от натуги. Они держали лодку наискось, заставляя саму реку гнать нас к русскому берегу.

Главное было не дать воде развернуть бат поперек волны. Чуть зазеваешься, и лодку перевернет вверх дном. А на такой воде спасаться не просто трудно, почти невозможно.

Волны били в низкие борта, вода захлестывала внутрь, холод насквозь пробирал через нашу и без того драную одежду. Я сидел на дне, стараясь лишний раз не шевелиться. Прижимал к груди выданный нож и смотрел на маньчжурский берег, где остался хунхузский импань.

Выжили в этой кровавой резне и слава Богу.

— Живы, анда... — простучал зубами Илька. — Живы.

— Живы, Илька, — ответил я, глядя, как в серой дымке вырастает спасительный русский берег Уссури. — Повоюем еще, братка.

У самой отмели кормовой резко стал разворачивать бат носом против течения. Лодка погасила ход и ткнулась в камни. Маньчжуры, не говоря ни слова, тычками весел вытолкали нас в ледяную воду.

Сами тут же оттолкнулись, уводя бат обратно на китайскую сторону.

Мы с Илькой остались одни на узкой полоске земли. Холодный ветер бил в лицо. Мокрая одежда липла к телу, вытягивая последние остатки тепла.

— Ну вот мы и дома, — проговорил я, стуча зубами. Оглядел тайгу, вплотную подступавшую к берегу. — Что дальше, Илька? Понимаешь, где мы? До станицы лесом дойдем?

Метис тяжело задышал, держась за грудь. Окинул взглядом изгиб реки.

— Места понимаю. Но пешком не дойдем. До станицы отсюда верст тридцать, не меньше. Я с такими ребрами по бурелому не ходок. Да и ты крови много потерял. В тайге мы сейчас верную смерть сыщем. Надо проходящий катер или пароход ждать. Найти стоянку недалеко от реки, чтоб с китайского берега нас не видали. Мало ли хунхузы передумают.

— Твоя правда. В тайгу углубляться не след. Пойдем берегом, найдем место, так и следов за собой почти не оставим.

Мы побрели вдоль кромки воды по скользким валунам. Сапоги с чужой ноги натирали пятки. Илька часто останавливался, согнувшись и прижимая руку к ребрам.

Во время одной такой остановки он нагнулся и поднял с галечника небольшой желтоватый камень с острыми краями.

— Кремень?

— Он самый, — кивнул Илька и спрятал камень за пазуху.

Мы прошли еще с полверсты, прежде чем друг окончательно выбился из сил. Привалился плечом к выброшенному на берег дереву и медленно осел на камни.

— Все, анда... Дальше не могу. Оставляй меня здесь. Сам стоянку ищи.

— Замолкни, — грубо оборвал я. — Анда своих не бросают. Сам говорил. Надо только придумать, как тебя тащить.

Илька закашлялся, скривившись от боли.

— На руках далеко не утащишь. Нужны две березки в полторы сажени или жерди подходящие. Волокушу сделаем. Так таежники добычу таскают, да раненых порой.

Я присмотрел в низинке пару молодых берез. Нож оказался хлипковат для такой работы, пришлось повозиться, но я управился.

— Снимай ветки, — подсказывал Илька. — Сложи углом. Тонкие концы впереди, толстые по земле волочиться будут. Для поперечин ветки покрепче нужны. Стянуть лозой из ивняка, она будет крепко держать.

Я сделал, как он велел. Получилась грубая, но прочная волокуша. Поперечины густо устлал пихтовым лапником, помог Ильке забраться, впрягся и потянул волокушу вперед.

Сзади зашуршали по камням концы жердей. Тащить было тяжко. Очень скоро пот начал заливать глаза.

Мы двигались вдоль кромки леса еще около двух верст, останавливаясь через каждые двести саженей. Наконец наткнулись на подходящее место.

Распадок, укрытый лапами вековых деревьев, выходил к высокому обрыву над Уссури. Отсюда река просматривалась на пару верст в обе стороны. А с воды нашу стоянку было почти не разглядеть, деревья закрывали.

Я втянул волокушу в ложбину, рухнул рядом и вытащил нож.

— Слушай меня, Илька. Давай так: ты теперь голова, я руки. В здешней тайге я как слепой котенок.

— Идет, — слабо улыбнулся он. — Перво-наперво раны обиходить надо. И тебе, и мне. Поищи в низинке мох салатовый, пушистый. Он по сырым местам ковром стелется. Наши шаманы им кровь останавливают, он ранам гнить не дает. По пути живицу с пихты или сосны собери.

Мох нашелся быстро, целая полянка во влажном овражке. Там же с нескольких пихт я наскреб смолы.

Дальше требовался костер. Иначе в мокрой одежде мы быстро окочуримся и ночь не переживем, ну и тряпки, которыми сейчас раны перевязаны, простирнуть и высушить надо.

Илька накрошил берестяной трухи на плоский камень. Я перехватил нож режущей кромкой к себе и стал бить обухом по острому краю кремня. Вышло не сразу. Содрал костяшки, пока пара тусклых искр не вцепилась в труху.

Илька склонился и осторожно раздул тлеющий огонек. Вскоре в низинке уже трещал костерок, давая первое спасительное тепло.

Только теперь дошел черед до одежды. Дрожа на ветру, я стянул с себя тряпье, которым меня заматывала китайская старуха. Потом аккуратно размотал слипшиеся лоскуты на груди Ильки.

С охапкой грязных тряпок я спустился к тихой заводи. Вода была ледяная, пальцы сводило, словно в проруби. Запекшуюся кровь оттирал долго. Вернувшись к костру, развесил мокрые лоскуты на рогатинах у огня. От них сразу повалил густой пар.

Пока тряпье сохло, я занялся ранами. Размял мох в мягкую губку, обмыл порезы водой, густо замазал края тягучей живицей. Смола липла к пальцам, стягивала кожу, зато кровь понемногу унималась.

Когда лоскуты просохли, я обложил раны мхом и туго перевязался. Потом занялся Илькой. Грудь стянул ему потуже, чтобы не мог глубоко вдохнуть. Пусть лучше хватает воздух мелкими глотками, зато боль от сломанных ребер меньше будет беспокоить.

— Теперь вот что, Андрей. Поищи, где старицу затопило или низину какую. Вода там тихая должна быть. Утка сейчас гнездится. Авось кладку найдешь.

Я поднялся и побрел вдоль берега, высматривая распадки. Вскоре и впрямь набрел на глухую старицу. Половодье загнало сюда воду, да так и оставило. Течения почти не было, только тонкий ручей подпитывал заводь.

Припав к камням, я напился ледяной воды, отдающей лесом. Умыл лицо и полез в низину. Осторожно запрыгал по осоковым кочкам, пробираясь сквозь стену прошлогоднего камыша.

Илька не ошибся. Почти из-под ног вспорхнула утка. С кряканьем сорвалась с насиженного места и унеслась прочь. В гнезде, устланном серым пухом, лежали семь крупных, еще теплых яиц.

Я бережно сложил их за пазуху.

С такой ношей не побегаешь. К костру возвращался осторожно, словно нес фарфоровый сервиз. Яйца мы испекли в горячей золе, у самого края костра.

Голод они полностью не утолили, но сил немного добавили.

Сумерки уже скоро, а дел еще хватало. Сначала я натаскал сухостоя на всю ночь. Потом собрал десятка два крепких булыжников и свалил их прямо в костер. Следом наломал пихтового лапника для лежанки.

Покончив с этим, выбрался ближе к обрыву. Река отсюда просматривалась хорошо.

— Далеко видать? — крикнул Илька.

— Пару верст в обе стороны, даже чутка побольше.

— Сигнальный костер думаешь сделать?

— Надо. А то проскочат и не заметят.

На открытом месте я сложил высокий шалаш из сухого валежника. Рядом навалил гору сырого лапника. Если пламя разгорится, брошу сверху и пойдет густой дым. С палубы должны углядеть.

Солнце тем временем спряталось за сопки. От реки потянуло холодом, пробирающим до самого нутра.

— Андрей, — хрипло окликнул Илька. — Пока камни калятся, яму рой. На пол-аршина глубиной. В длину и ширину так, чтоб вдвоем лечь смогли.

Копать одним ножом да палками, то еще удовольствие. Но почва оказалась песчаная, под мхом мягкая, так что управился быстрее, чем думал.

— Теперь булыжники выкатывай и на дно клади, — просипел Илька. — Плотно. Один к одному. Потом землей да песком засыпь. Слой в ладонь, не меньше, иначе бока прожжем.

Я разложил раскаленные камни, засыпал землей. Снизу сразу пошел жар, как от печи. Сверху лег лапник в три слоя. Его я заготовил с запасом, чтобы и укрыться хватило.

Стоило нам забраться в яму, холод начал отступать. Горячая земля грела спину. Густой запах нагретой хвои кружил голову и клонил в сон.

Но спать приходилось вполглаза, по очереди. Нужно было слушать реку и не дай Бог не пропустить судно.

Утро выдалось зябким и промозглым. Над разливом Уссури стоял плотный туман, напрочь скрывший противоположный берег. Я сидел у костра, подламывая мелкий сушняк и бросая в огонь.

Сырой воздух далеко разносил любой шорох над водой. Потому сквозь ровный шум реки я отчетливо уловил посторонний звук парохода.

Я выхватил из костра пылающую ветку и помчался через кусты к самому краю обрыва.

Белесый туман над рекой как раз начал расползаться. И я увидел его. Крупный колесный пароход уверенно молотил мутную воду Уссури, двигаясь по течению.

Я ткнул горящую ветку в сухой валежник. Дождался, пока полыхнет, и навалил сверху гору сырого лапника. Через минуту густой белый столб поднялся в небо.

Скинув свой зипун, я выскочил на самый урез обрыва и замахал им над головой.

— Эй! Сюда! На помощь! — заорал я, срывая голос на холодном ветру.

Пароход шел мимо. На палубе мелькали темные фигуры, но никто не смотрел в сторону тайги. Судно неумолимо проходило ниже нашего распадка, оставляя за кормой бурлящую пену.

Я продолжал орать, пока голос не сорвался в хрип.

Неужели белый дым слился с туманом? Расстояние росло. Пароход уже ушел саженей на сто вниз по течению. Я обессиленно рухнул на колени, понимая, что придется ждать следующего.

И вдруг над рекой раздался протяжный гудок.

Колеса стали замедлять ход, вспенивая плицами мутную воду. Судно пошло по дуге, медленно разворачиваясь к нашему берегу.

— Илька! Они нас заметили! Сюда идут! — крикнул я сорванным голосом.

С парохода кто-то закричал, но слов я пока не разобрал.

Плицы заработали в реверс, гася ход. Пароход замер саженях в двадцати от берега, борясь с течением Уссури.

На его темном борту я прочитал крупную надпись:

«Сунгача».

На мостике застыла фигура капитана. Он внимательно разглядывал нас с высоты.

Матросы на палубе резво перекинули шлюпбалки за борт, и шлюпка на талях, визжа блоками, соскользнула в речную воду. Один за другим матросы сошли в нее по штормтрапу.

Четверо в полотняных форменных рубахах дружно налегли на весла. На носу шлюпки примостился рослый усатый унтер в суконном бушлате с золотыми нашивками на рукавах. В руках у него был укороченный карабин Бердана, направленный прямо на меня.

Впрочем, я его прекрасно понимал. Видок у меня был как у беглого каторжника, что тут поделать! Стою на берегу, в рваном тряпье, с ножом в руке, чистой воды душегуб.

— Эй, на берегу! — зычно, перекрывая плеск речной волны, гаркнул унтер. — Бросай нож, а не то пулю враз схлопочешь! И руки держи кверху, шоб я видел!

— Свои, братцы! Свои! — крикнул я и откинул нож в сторону. — Русские мы! От хунхузов ушли! Со мной еще один, раненый, из местных он!

Я поднял руки и осторожно стал спускаться по крутому глинистому откосу к воде.

Шлюпка ткнулась носом в прибрежный галечник. Двое матросов выскочили на берег, подтянули ее и вскинули винтовки.

Унтер тяжело спрыгнул следом и подошел, оглядывая меня с ног до головы.

— Свои, говоришь? — недоверчиво прищурился он. — А обряжен как макака закордонная. Кто таков будешь? Живо отвечай!

— Андрей Громов, из казаков, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Шел на попутном катере по реке. В Лончаково должен был сойти, там крестный мой живет. Купец с оказией подрядился ящики с пантами китайцам доставить, а там на нас засада была. Из живых только я да Илька, матрос с того катера. Остальных поубивали. Вторые сутки, как из плена вырвались. Стоянку тут соорудили, ждали какой пароход. Самим иначе не добраться до станицы, берег больно болотистый, а мы почитай без сил.

Унтер нахмурился, переваривая услышанное, и чуть опустил ствол.

— Громов, говоришь... А где второй, матрос который?

Я махнул рукой в сторону распадка.

— Там, на волокуше его сюда притащил. Идти не может, ребра ему крепко поломали. Если врач имеется, глянуть бы его надо.

Унтер кивнул своим. Двое матросов закинули винтовки за спины и побежали за мной.

Когда они увидели Ильку, укрытого лапником, недоверие мигом улетучилось. Вид у него был такой, что краше в гроб кладут: лицо бледное, дыхание тяжелое, прерывистое.

Матросы помогли спустить его к воде и переложили в шлюпку. Я забрался следом, уселся на банку. Только сейчас, когда мы оказались среди своих, напряжение, не отпускавшее меня все эти дни, начало спадать.

И сразу навалилась усталость. Пока надо было бороться за выживание каждую минуту, я еще держался. Теперь же организм будто понял, что можно не рвать жилы, и стал выключаться. Глаза сами собой закрывались. Тупая боль в кое-как перевязанных ранах уже почти не волновала.

Шлюпка быстро добралась до парохода. Возле трапа нас уже ждали. На палубе толпились любопытные пассажиры: купцы, чиновники, бабы в платках, еще кто-то. Все внимательно разглядывали нашу ободранную пару, переговариваясь промеж собой.

— Расступись! Нечего тут пялиться! — стал разгонять их унтер.

Тут же появился щуплый человек в очках, с саквояжем в руках. Врач опустился перед Илькой на колени.

— Господи помилуй, — пробормотал он, осторожно ощупывая ребра парня. — Тут живого места нет. В тепло его, быстро! Несите в свободную каюту!

Матросы подхватили Ильку. Я, слегка пошатываясь, двинулся следом. Оказавшись на ровных, чисто выскобленных досках палубы, вдруг понял, что и сам держусь на ногах из последних сил.

А запахи вокруг! Уголь, машинное масло и, Господи, свежий хлеб с камбуза. От последнего аромата даже закружилась голова.

«Эвакуация прошла успешно, выдыхай, Андрюха», — как-то совсем по-отечески прозвучал на задворках сознания голос Добрецова.

Мы с Илькой оказались в тесной, но чистой каюте. Эскулап времени зря не терял. Илька, очутившись на узкой кровати, прикрученной к полу, совсем затих, только слегка похрипывал. Врач достал из саквояжа блестящую никелированную коробочку. В ней лежал стеклянный шприц.

Он накрутил толстую иглу, смочил тряпицу спиртом, тщательно обтер металл, потом осторожно перевернул Ильку на бок. Тяжелыми медицинскими ножницами разрезал заскорузлую от крови рубаху и слои тряпок, которыми мы делали последнюю перевязку.

Освободив спину Ильки, врач быстро мазнул спиртом по коже, набрал из небольшой склянки желтоватую жидкость и заговорил, обращаясь ко мне:

— Так, парень, Андрей, кажется? Не бойся. Товарищу твоему сейчас камфору под кожу пустим. Сердце у него совсем слабо стучит, переохлаждение сильное. Надо поддержать, чтоб от болевого шока не помер. Ну-ка, придержи его за плечо.

Он всадил иглу Ильке под лопатку и медленно вдавил жидкость. По каюте разнесся резкий, знакомый с детства запах камфорного масла. Илька дернулся, громко выдохнул, но хрип в груди стал тише, а на щеках проступил едва заметный румянец.

— Вот и ладно. Пульс есть, жить будет, — хмыкнул врач. — Так, надо его поднять.

Мы помогли Ильке присесть. Только после этого врач окончательно срезал окровавленные лохмотья.

— Ну-ка, попробуй выдохнуть до конца, — велел он. — Сильнее. Весь воздух из груди, до капли.

Илька выдохнул. Врач тут же, кряхтя, принялся туго стягивать ему грудь широкими холщовыми полосами, фиксируя сломанные ребра.

Закончив, он вытер лоб тыльной стороной ладони и повернулся ко мне.

— Ну, теперь твоя очередь, помощничек. Скидывай свое отрепье, посмотрим, что там у тебя.

Я с трудом стянул через голову остатки рубахи. Врач шагнул ближе, всмотрелся в плечи и грудь, брезгливо поморщился.

— Эк тебя угораздило. Это что еще за художества? Смола?

— Живица, — глухо ответил я. — И мох таежный. Чем Бог послал, тем и лечились. В тайге аптеки не имеется.

— Лекари таежные, грех один, — проворчал врач, потянувшись к саквояжу. — Мох-то ладно, кровь держит. А вот смолу вашу теперь только скипидаром отмывать. Придется потерпеть, молодой человек.

Он смочил марлю резкой жидкостью и прижал к моей груди. Раны полоснуло такой болью, что я едва не вырубился следом за Илькой. Врач, однако, действовал осторожно: промакивал кожу, давал скипидару размягчить липкую живицу и отделял присохшие волокна мха.

Потом отбросил грязную марлю, взял свежую, смоченную в каком-то растворе, и стал бережно обмывать порезы. Вдруг замер, разглядывая раны в упор.

— Живучие же вы, Андрей, с твоим другом, — пробормотал он. — Другой бы от таких ран давно Богу душу отдал. А у тебя гной лишь сверху. Мох, похоже, хорошо вытягивал. Под ним уже затягивается, шить не придется. Ну-ка, снимай порты. Гляжу, и там кровь запеклась.

Он быстро обработал рану на ноге, наложил плотную повязку и туго завязал. Собрал инструменты в саквояж, коротко кивнул нам и вышел, притворив дверь.

Не успели мы перевести дух, как в каюту заглянул молодой матрос. В руках у него были медный таз с теплой водой, кусок мыла, полотенце и две стопки чистого казенного белья.

— Умывайтесь, братцы, да переодевайтесь проворней, — бросил он, ставя таз на рундук. — Капитан к себе требует. Я жду за дверью.

Я сначала смыл грязь с себя, потом помог Ильке. Мы натянули старенькие чистые матросские рубахи и, приведя себя в более-менее божеский вид, вышли из каюты.

Матрос провел нас по узкому коридору и распахнул крашеную дверь кают-компании. Внутри было тесновато, пахло табачным дымом. За небольшим привинченным к полу столом, покрытым потертым зеленым сукном, сидел капитан «Сунгачи», тот самый статный офицер с мостика.

Сбоку, едва помещаясь на узком диване, примостился, видимо, помощник капитана или писарь. В руках у него был раскрытый журнал и химический карандаш.

— Садитесь, — капитан указал на стулья напротив и окинул нас изучающим взглядом. — Я командир этого судна, лейтенант Сапожников. Семен Павлович, внесите их данные в судовую роль. Рассказывайте, молодые люди. Все и по порядку. Кто, откуда, как попали на этот берег.

— Ваше благородие, Громов Андрей Васильевич. Я с Кубани, из станицы Червленой. Прибыл во Владивосток на пароходе Добровольного флота «Кострома», оттуда добрался с обозом до Платоно-Александровской, а когда навигация открылась, пошел на катере «Раздольный», купца из Хабаровки Фролова Владимира Павловича. Направлялся в Лончаково, к крестному, Кравцову Степану Анисимовичу. Да вот не добрался, выходит, — слегка развел я руками.

Сапожников кивнул, убедился, что Семен Павлович все записал, и перевел взгляд на Ильку. Тот выглядел паршиво. Признаться, я бы его сюда никак не потащил, дал бы отлежаться. Но мой друг по несчастью все же стал отвечать:

— Илларион Степанович Морозов, ваше благородие. Вольнонаемный матрос с разграбленного катера «Раздольный».

Я едва не поперхнулся. Илларион? Ничего себе. Все эти дни звал его просто Илькой и даже не задумывался, что у него есть полное имя.

Тем временем Илька, не обращая внимания на мое удивление, продолжал:

— Катер купца Фролова Владимира Павловича шел в Хабаровку с товаром. На приграничном посту Турий Рог какой-то китайский торговец договорился с нашим приказчиком, чтобы тот доставил ящики с пантами на китайский берег. Нам было по пути. Да и денег, видать, посулил. А когда добрались, попали в засаду.

Он перевел дыхание.

— Из команды после нападения остались мы с Андреем, да еще матрос Михаил Лосев. Но его в импани хунхузской живьем резали.

Сапожников слушал, не перебивая. Рука на столе сжалась в кулак, желваки заходили.

Я решил добавить:

— Так все и было, заманили нас в ловушку, ваше благородие. Приказчик Фролова на легкую наживу позарился, не смог барыш мимо себя пустить.

Дальше я рассказал, что происходило в деревне хунхузов: про Яшку с Сипой, про нападение другой банды и про бао-энь, который, как оказалось, спас нам с Илькой жизнь. Илька иногда дополнял, но больше кивал. Говорить ему было тяжело.

— Из-за легкой наживы, значит... — процедил лейтенант. — Но сути это не меняет. Нападение на русское судно без внимания генерал-губернатора не останется.

Он перевел строгий взгляд на Ильку.

— А тебе, Морозов, придется со мной до самой Хабаровки идти. На берег я тебя сейчас отпустить не могу. Без твоих показаний следователю и на тебя может подозрение в сговоре с хунхузами лечь. Понял меня?

Илька кивнул и тяжело вздохнул.

— Ну а Громова в Лончаково высадим, — Сапожников перевел взгляд на меня. — Документы-то у тебя есть какие?

— Были, ваше благородие. Конечно, были. Да все вместе с вещами у хунхузов осталось.

— Понятно, — лейтенант побарабанил пальцами по столу. — Семен Павлович, готовьте рапорт для атамана станицы Лончаково. Может, так Громов быстрее утерянные документы восстановит. Совсем бандиты китайские распоясались, уже на Уссури наши суда грабить начали. Ладно, с этим разберемся.

Офицер поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Ступайте, отдыхайте. До Лончаково еще два часа ходу.

Матрос проводил нас с Илькой обратно в каюту. «Сунгача» уже продолжила путь. Это подтверждали ровная вибрация и глухой стук машины.

Почти сразу к нам заглянул молодой матрос и принес медную кастрюльку, от которой шел одуряющий аромат. Поставил ее на маленький столик, рядом две железные миски, ложки и половину каравая. Вероятно, того самого, чей запах я уловил, едва ступил на палубу.

— Держите, хлопцы, поснедайте. Хорошая маканка у Михалыча сегодня выдалась, на жирной солонине сварена.

Дверь за ним закрылась, а мы ждать не стали. Несколько дней впроголодь давали о себе знать.

Мы поделили хлеб, я разлил маканку по мискам, и мы принялись работать ложками. Картоха с кусками разваренного мяса была сказочно вкусной. Я с удовольствием макал хрустящую корку в густой солоноватый бульон. Минут пять в каюте было тихо. Только ложки стучали о миски, да мы с другом почавкивали.

— Илларион Степанович, значит? — спросил я, откинувшись к стене. — А я тебя все Илька да Илька. Хоть бы поправил.

— То не страшно, Андрей. Почитай привык уже.

— Слушай, — вспомнил я слова лейтенанта, — а что это за судовая роль такая?

— Бумага почитай, как паспорт для парохода. В нее каждый человек на борту вписан, от капитана до кочегара. Кто таков, откуда, в какой должности, куда направляется. Без судовой роли в рейс выходить не положено. Вот нас сейчас и внесли как спасенных пассажиров. Чтобы потом отчитаться как положено.

Два часа хода пролетели незаметно. Под мерный стук паровой машины я задремал и, наверное, на часок прикорнул, пока протяжный гудок «Сунгачи» не оборвал сон.

Я поднялся. Почти сразу к нам зашел знакомый матрос.

— Все, братцы, прибыли в Лончаково. Можно выходить.

Я помог проснувшемуся Ильке подняться, и мы выбрались на палубу, на свежий речной ветерок. Был сейчас он по-летнему теплым. С берега он приносил ароматы цветущей черемухи, перебивая угольную гарь парохода.

По левую сторону лежал маньчжурский берег с серыми сопками. Мы подходили к правому, нашему. На русском берегу показались избы Лончаково.

После родных кубанских станиц Лончаково казалась крошечной. Я насчитал около трех десятков дворов. Но выглядели они справно. Избы рублены из толстенных бревен, дворы жались в тесную линию вдоль берега, видать, на случай обороны.

Послышались команды капитана. «Сунгача» сбавила ход. Скоро загремели якорные цепи, и мы пришвартовались к добротной деревянной пристани.

Для небольшого поселения приход такого судна был событием. Не успела «Сунгача» причалить, как на берег стали высыпать станичники и внимательно нас разглядывать.

Матросы перекинули сходни. Лейтенант Сапожников первым сошел на берег. К нему навстречу вышел крепкий казак с рыжей окладистой бородой и шикарными усами. Он был подпоясан широким ремнем, на плечевой портупее висела шашка. На другом боку виднелась кобура с револьвером. Это, по всей видимости, и был атаман станицы Лончаково.

— Денис Иванович? — отрывисто спросил офицер, козырнув. — У меня к вам дело важное. Времени в обрез.

— Все верно, Огородник Денис Иванович, атаман здешний, — степенно отозвался тот. — Рассказывайте, ваше благородие, что за дело. Поможем чем сможем.

Он обернулся и окликнул кого-то:

— Степан, ступай сюда.

Из толпы вышел высокий широкоплечий казак в годах, в безупречно пригнанном темно-сером чекмене. Казачья фуражка с желтым околышем чуть сдвинута на лоб. Обветренное лицо украшали густые темные усы с проседью.

Когда он уверенной походкой двинулся к нам, у меня в груди екнуло. Неужели это он? Мой крестный?

Степан подошел, взял под козырек, кивнул атаману и стал слушать. Сапожников принялся рассказывать о нападении хунхузов на катер у маньчжурского берега, о двух чудом спасшихся, активно жестикулируя и указывая на нас.

Крестный, а теперь я отчего-то был уверен, что это именно он, слушал и хмурился, бросая взгляды на китайский берег.

— Денис Иванович, нужно оказать помощь спасенным! — Сапожников обернулся к пароходу и махнул нам.

Мы с Илькой спустились по сходням на пристань.

— Вот они, выжившие. Из команды катера матрос Илларион Морозов и пассажир Андрей Громов, — сказал Сапожников и повернулся ко мне. — Андрей, ты ведь в Лончаково направлялся на том катере?

— Так точно, ваше благородие.

Кравцов после этих слов стал разглядывать меня особенно внимательно. Цепкий взгляд остановился на лице. Он нахмурился, замешкался, потом почесал затылок. Кажись, признал сходство с батей, своим побратимом, хоть они и не виделись уже не один десяток лет.

— Громов, чаем, не Васильевич? — спросил он.

— Так точно, Степан Анисимович. Я ваш крестник, сын Василия Громова из станицы Червленой. Громов Андрей Васильевич. Сюда, в Лончаково, и пытался добраться. Да только спокойно не вышло, — вздохнул я, но на лице все равно появилась легкая улыбка.

Толпа вокруг притихла.

— Во так дела, — удивленно цыкнул атаман и перевел взгляд на крестного.

Кравцов молчал. Эмоции на его лице были видны невооруженным глазом. Он шагнул ко мне вплотную, положил ладонь на плечо и похлопал.

— Вижу, что Громов, — произнес он. — Сразу признал, да думал, померещилось.

Никаких объятий. Может, потому что рядом офицер и дело срочное, а крестный все-таки на службе.

— После наговоритесь, Степан, — степенно произнес Огородник, оглядев нас. — Сперва дело решим.

Он повернулся к офицеру:

— Лейтенант, пройдемте в правление. Степан Анисимович, и ты с нами будь. Будем бумаги составлять и решать, что со всем этим делать.

Атаман развернулся и зашагал прочь от пристани. Крестный коротко глянул на меня:

— Зови товарища своего, матроса, и давай за нами.

Станичное правление располагалось в крепкой просторной избе под тесовой крышей, посеревшей от дождей, возле небольшой площади. Атаман Огородник, Степан Анисимович и лейтенант Сапожников прошли внутрь, а нам с Илькой велели обождать снаружи.

Мы присели на широкую деревянную лавку у входа. Окно было приоткрыто, и хорошо слышно, о чем они там говорили.

Сапожников еще раз, теперь в деталях, описывал произошедшее.

— Значит, у двух сухих кедров стояли... — задумчиво, с хрипотцой, спросил атаман. — Знаю я тот затон. Глухое место. Да по берегу они бы долго сюда добирались, там местами болото.

— Именно так, — сказал лейтенант и повысил голос с явным возмущением: — Так отчего же, Денис Иванович, вы порядок в этих местах не наведете?

— А ну остыньте, ваше благородие, — сходу осадил его атаман. — Не вам здесь и сейчас мне указывать. Сами же говорите, катер зашел на китайский берег. По-вашему, мне на всем их берегу секреты рассадить, чтобы какой обалдуй из наших туда не приставал да в засаду не угодил? Сами-то как себе это представляете?

— То есть как? Русских людей режут, а вы на берегу сидеть будете? — не унимался офицер.

Я услышал скрип стула и глухой удар кулаком по столу.

— А так, лейтенант! — голос атамана стал жестче. — Нападение было на том берегу. Граница по фарватеру Уссури проходит. Все, что за рекой, это уже другое государство. Мы туда сами переправляться права не имеем.

Атаман выдохнул и продолжил уже тише:

— Думаете, я казаков поднять не могу? Да будь моя воля, мы бы за пару часов за кордон перемахнули и вырезали этих хунхузов к чертовой матери. Думаете, не знаем, где их искать? Прекрасно знаем. Да только права такого у нас нет. Мы здесь службу служим, границу охраняем, а не в бирюльки играем.

— Но хунхузы же бандиты, выходит, они вне закона, — попытался возразить флотский.

— Хунхузы такие же подданные китайского богдыхана, — отрезал атаман. — Пекинский и Айгунский трактаты читали? Вооруженный отряд казаков, перешедший за кордон даже ради погони за разбойниками, сразу становится нарушителем государственной границы. Случись что, да будь у той стороны доказательства, вони будет столько, что мало не покажется. И в Пекине, и в Петербурге быстро узнают. Нам строжайше предписано такие дела решать только через официальные запросы и пограничных комиссаров. Самим за реку ни ногой. Иначе с меня первого чин снимут и под военный суд отдадут за самоуправство.

В горнице повисла тишина.

— Алексей, — голос атамана снова стал спокойным. — Готовь спешное донесение в Козловское окружное правление. И приписку поставь: требуется немедленно представить рапорт в Хабаровку, на имя наказного атамана барона Корфа. Под сургуч ее и отправим казачьей эстафетой. А там уж как в окружном правлении решат.

Я знал, что казачья эстафета значит, когда гонец скачет от станицы к станице во весь опор, лошадей меняют на свежих, а при нужде и самих гонцов. Почитай самый быстрый способ доставки срочных донесений, если телеграфа нет.

— Один пакет пойдет в округ и дальше в Хабаровку, — продолжал атаман. — А второй вы, лейтенант, с собой на пароходе заберете. Для вящей надежности.

Дверь распахнулась. Вышел раскрасневшийся лейтенант Сапожников, а следом атаман Огородник с моим крестным. Мы с Илькой поднялись со скамьи. Денис Иванович остановился и посмотрел мне в глаза.

— Как, говоришь, тебя звать, крестник Степанов?

— Громов Андрей, — вытянулся я.

— Тут в рапорте сказано, будто ты четырнадцать хунхузов на тот свет в одиночку спровадил. Не сбрехал?

— Никак нет. Так и было.

Атаман на мгновение замер, потом улыбнулся и обернулся к моему крестному.

— Ох, сказочники нынче пошли среди малолеток! Слыхал, Степан? Один и сразу четырнадцать разбойников. Такого бойца нам в отряд ставить надо без испытаний, а то и сразу в урядники производить.

Тон атамана мне не понравился. Но лезть в бутылку я не стал.

— Да ладно тебе, Андрей, не кипятись, — атаман заметил мой взгляд и похлопал меня по плечу. — В первом бою всегда страшно. Оттого и байки такие рождаются, со страху-то. Будет еще у нас время посмотреть, на что ты способен, раз уж в нашу станицу прибыл. А пока ступайте на пристань. Товарищу твоему, Морозову Иллариону, скоро на Хабаровку отходить.

Лейтенант Сапожников уже был у пристани. Матросы таскали какие-то ящики.

Мы с Илькой спустились к воде чуть в стороне от причала и примостились на штабеле прогретых солнцем досок. Илька сидел, опустив голову на руки, тяжело дыша.

— Что теперь делать будешь? — спросил я.

— Известно что, — глухо отозвался он. — В Хабаровке меня следователи дознавать будут. Катер купеческий, груз ценный. Пока все бумаги не выправят, не выпустят. А потом к своим вернусь, в стойбище. Буду рыбу ловить, зверя бить, на суда-то меня теперь вряд ли возьмут.

Илька поднял на меня усталые глаза и усмехнулся.

— Матросы народ особый, суеверный. Вся команда погибла, а я один живой остался. Дурная слава в наших краях быстро расходится. Станут шептаться, будто я катер сглазил или у хунхузов жизнь свою выторговал. Ни один боцман после такого в команду не возьмет, чтоб бучу не подымать меж своих. Хватит, похоже, кончился матрос Морозов.

Было шумно. «Сунгача» готовилась к отправке, боцман раздавал команды матросам на характерном диалекте. И в этот момент раздался незнакомый звук. Он пронесся над рекой, перекрывая шум пароходных котлов. Следом ударил второй такой же.

Илька вздрогнул, поднял голову и, превозмогая слабость, встал с досок. Я поднялся следом.

Голоса на пристани стихли. Все лица повернулись к реке. Из-за крутого изгиба, прямо по границе фарватера, медленно выползало незнакомое судно. Таких я, кажись, еще не видывал.

— Пограничная джонка, маньчжурская. Гляди, Андрюха, глазастая какая, — подсказал Илька, заметив мое удивление.

На широком носу и правда были намалеваны два огромных раскосых глаза. На высокой мачте развивался треугольный желтый флаг с извивающимся синим драконом и красным солнцем. Длинные весла ритмично били по воде. Вдоль бортов, плечом к плечу, стояли вооруженные люди. Похоже, цинская пограничная стража.

Они были в синих куртках и круглых шляпах. У многих в руках блестели стволы винтовок. На носу тускло поблескивала небольшая пушка. На высоком кормовом помосте стоял офицер в шелковом халате и рассматривал Лончаково в подзорную трубу.

Я оглянулся на станицу. Местные сориентировались мгновенно. Бабы похватали детей и погнали в сторону дворов. К берегу стягивались казаки. Шли спокойно, но все с оружием.

На пристани встал атаман, рядом крестный. Огородник заложил пальцы за портупею и, прищурившись, разглядывал проходящую джонку.

— Без моей команды за оружие не хвататься, — сказал атаман негромко, но услышали, кажется, все казаки на берегу.

Степан Анисимович продублировал команду. На нашем берегу стало тихо. Слышны были только плеск волн, удары весел о воду и шум машины «Сунгачи», которую готовили к выходу. Казаки замерли у кромки воды, показывая полную готовность ответить на провокацию.

Илька, стоявший рядом, неотрывно смотрел на джонку.

— Смотри на них, Андрей, — процедил он сквозь зубы. — Эти черти днем стража ихнего императора, флагом прикрываются. А как ночь придет, одежду сменят, да и превратятся в тех самых бандитов, от которых мы с тобой недавно ноги унесли. А некоторые и вовсе на нашу сторону золото мыть пойдут.

Джонка медленно проходила мимо станицы, офицер опустил трубу. Ни одного слова не прозвучало ни с нее, ни с нашего берега. Наконец быстрое течение Уссури подхватило китайское судно и стало уносить вниз, к лесистому мысу. Желтый флаг с драконом еще мелькал над кронами деревьев, а потом пропал.

По команде атамана казаки стали расходиться, переговариваясь о только что пережитом стоянии. Напряжение спало так же быстро, как и появилось.

С пристани донесся раскатистый гудок. Из высокой трубы «Сунгачи» повалил густой дым.

— Пора, — коротко бросил Илька, глянув на судно.

Мы подошли к сходням. Лейтенант Сапожников нетерпеливо прохаживался по палубе, поглядывая на берег.

Говорить долгие речи я не умел. Да и не нужны они сейчас нам были. Я просто протянул другу руку.

— Спасибо тебе, Илька, возвращайся!

Илька крепко пожал ее, шагнул ближе и обнял меня:

— И тебе спасибо, Андрей.

— Эй, на берегу! Заканчивай! — гаркнул боцман с палубы. — Сходни сейчас уберем!

Илька развернулся и быстро поднялся на борт.

— Наше стойбище тут рядом, недалеко от Лончаково! — крикнул он, пытаясь переорать шум закипающей воды. — Из Хабаровки я сразу домой. Мы обязательно свидимся, Андрей!

Сходни с грохотом втянули на палубу. Плицы пароходных колес с шумом ударили по воде, и «Сунгача», дав короткий гудок, стала медленно отчаливать от пристани, забирая к фарватеру.

Провожая пароход взглядом, я не заметил, как рядом оказался крестный. Пока атаман и лейтенант Сапожников были рядом, Степан Анисимович держался сдержанно, официально, почти без эмоций.

Но теперь на берегу мы остались вдвоем.

— Ну что ж, здорово дневал, крестник? — он положил мне руку на плечо и добродушно улыбнулся.

— Слава Богу, крестный, — сказал я, устало улыбнувшись в ответ.

— Я и не думал, что ты уже таким большим вымахал, Андрей! Вишь, как оно вышло: уехал из Червленой по молодости, а крестника ни разу и не видел. Письма от Василия приходили, конечно. — Он тяжело вздохнул и крепко обнял меня. — Но что те письма…

Я не сразу нашелся, что сказать. Просто обнял в ответ этого могучего казака, сразу ощутив какое-то родство и теплоту. Наверное, этого мне больше всего и не хватало в моих скитаниях с того самого дня, как погиб отец.

— И как Вася тебя отпустил-то в такую даль? — Крестный чуть отстранился, продолжая меня разглядывать.

— Нет больше бати, Степан Анисимович. Погиб он в феврале.

— Как нет? — Голос его дрогнул. — Где?

— Долгая история. Как-нибудь подробно все расскажу. А если коротко, погиб он в Африке, на Красном море. Мы там форт обороняли от французской эскадры, да не сдюжили. Родни близкой в Червленой у меня не осталось. Думал, что дальше делать. А тут судьба свела с дядей Аркадием, братом бати.

— Угу, помню Аркашу. Еще мальцом помню, — кивнул крестный, все еще не отошедший от вести про гибель друга.

— Вот он и подсказал, что можно сюда податься, раз уж на Кубани меня особо ничего не держит. Тем паче он и сам покамест на Дальнем Востоке по своей линии служить будет. Так я и решился. С ним на пароходе «Кострома» из Адена до Владивостока добрался. Там много переселенцев было.

Крестный молча снял фуражку, размашисто перекрестился и посмотрел в небо.

— Царствие небесное, Василий. Эх, брат… Так и не свиделись мы с тобой.

Вернув фуражку на голову, он повернулся ко мне.

— Идем, Андрей. Стою тут, расспрашиваю, а ты кое-как на ногах держишься. Вот тебе и крестный. Прости уж меня, просто…

— Все хорошо, Степан Анисимович. Пустое.

Станица разительно отличалась от кубанских, к которым я привык. На родине наши курени чаще белили известью, крыши крыли камышом, а кто побогаче, тот и черепицей, а то и жестью. Оттого станица казалась светлой, почти праздничной.

Тут все выглядело иначе. Улицы тоже широкие, подворья большие, с землей видно проблем нет. Здесь же курени — одноэтажные срубы из толстенных брёвен. Углы сходились внахлест, окна небольшие, высоко над землей. Дворы обнесены глухими заборами. Не подворья, а маленькие крепости. Но тут и понятно: граница, хунхузы, тайга, как говориться, всегда будь готов.

Мы подошли к добротному забору. Крестный толкнул тяжелую калитку. Во дворе залился лаем здоровенный цепной пес, но, заслышав шаги хозяина, тут же смолк и застучал хвостом по конуре.

Степан Анисимович поднялся на крыльцо, но в сени заходить не стал. Повернулся к распахнутой двери и зычно гаркнул:

— А ну, Кравцовы, подь на крыльцо! Полюбуйтесь, какого гостя нам Бог нынче послал!

Первой на пороге показалась статная дородная казачка со смуглым лицом и яркими голубыми глазами. На ходу она вытирала руки о холщовый передник, повязанный поверх темного распашного платья. На голове темно-синий платок, концы туго стянуты на затылке. Ни одной пряди не выбилось.

— Знакомься, Андрей, — крестный с теплотой кивнул в ее сторону. — Жена моя, Пелагея Александровна. Для тебя, стало быть, тетка Поля. Принимай, Пелагея, Андрей это. Сын кума моего, Василия Громова. С самой Кубани, из Червленой, к нам добрался.

Пелагея Александровна всплеснула руками, разглядывая мою казенную матросскую рубаху в пятнах сукровицы и громадные сапоги с чужой ноги.

— Господи Иисусе, крестник твой? Громов, с Кубани? Да на тебе ж живого места не осталось, соколик! Как же это так? Проходи в хату, чего на пороге стоять.

Следом за матерью на крыльцо выскочил паренек. На вид лет пятнадцати. Широкий в плечах, сразу видно, в отца.

— Сын мой, Олег, — с гордостью представил его крестный. — Олег, это Андрей, мой крестник с Кубани.

Олег с любопытством смерил меня взглядом и с ходу выпалил:

— Здорово дневали, братец!

Я не успел и рта раскрыть, как из-за плеча Пелагеи Александровны выглянула светлая девичья голова. Девчушка лет девяти робко прижималась спиной к стене и смотрела на меня круглыми голубыми глазами.

— А это наша последышка, Татьянка, — сказал крестный, и лицо его расплылось в улыбке. — Не бойся, мышка. Это Андрей, с югов к нам пожаловал.

— Прямо с самой Кубани, из Червленой? — спросила девочка.

— Угу, оттуда, — кивнул я с улыбкой.

— Так поди, и шашка серебряная у тебя имеется? — не выдержал Олег.

В дверях показалась сухонькая, но еще крепкая старушка в темном платке. Похоже, это и есть Акулина Никитична Кравцова, матушка крестного. Она, услыхав слова внука, смерила всех нас строгим взглядом и пробурчала:

— А ну цыц, окаянный! Чего пристал к гостю? Али не видишь, израненный он, умаялся в дороге весь, а ты ему удумал допросы чинить!

Степан Анисимович покивал:

— Матушка дело говорит. Давай, Олег, беги за станичным фельдшером. Скажи, что я просил поскорее прибыть, Андрея надобно посмотреть. А как воротишься, баню топи, да пожарче чтобы, гляди! Андрюшке кости погреть хорошенько надо с дороги.

Олег кивнул и унесся выполнять поручение отца, а Акулина Никитишна тем временем подошла ближе, вглядываясь в мое лицо.

— Вылитый Василий, — тихо произнесла она. — Он так же в молодости выглядел... Я ж всю семью твою, Андрюша, хорошо знала. И отца, и матушку, и дядьку, и деда Игната. Мы ж в Червленой рядом жили. Семьями крепко дружили, почитай, до того самого дня, как нас сюда отправили.

Старушка тяжело вздохнула, но тут же вскинулась:

— Да что ж это мы все на пороге-то толкуем! Проходите в хату, а мы с Пелагеей сейчас быстро сообразим, все как полагается. Коль уж Громов из Червленой у нас в гостях. Батюшки, день-то какой!

— Спаси Христос, Акулина Никитична, — поклонился я.

Но бабушка, похоже, уже не слушала. Унеслась хлопотать по хозяйству.

Станичный фельдшер Роман Васильевич Юдинцев оказался сухощавым, с большим шрамом на лбу. Один глаз у него, кажется, был стеклянным: неподвижный, тусклый. На вид я дал бы ему лет тридцать пять или сорок.

Он разложил саквояж на лавке, велел мне скинуть матросскую форменку и принялся тщательно ощупывать ребра, осматривать ссадины да промывать раны.

— Жить будешь, Андрей, — наконец произнес он, вытирая руки чистой марлей. — Переломов нет, кости целы. Крови потерял изрядно, но это дело поправимое.

Он замолчал, вглядываясь в частые надрезы на моей груди. Осторожно коснулся пальцами розового рубца на плече, потом перевел взгляд на крестного:

— Парень двужильный, Степан Анисимович. Но ты глянь, как порезы идут. Аккурат пластами кожу снимали. По всему видать, китайская работа.

— Спасибо, Роман, — сказал крестный, шагнув ближе. — О том мы с Андреем завтра потолкуем. Покуда надо дать крестнику отдохнуть с дороги.

— Да вы, Степан Анисимович, и ты, Андрей, не переживайте. До свадьбы заживет, даже шрамов крупных не останется! — хмыкнул фельдшер, укладывая инструменты обратно в саквояж. — Старые повязки я с тебя снял. Покуда без них походи. Только вот что, парень, в баню если собрался, в парной долго не сиди. Охолонись теплой водой, грязь смой, и будет. Рано тебе париться, с такими ранами аккуратнее надо. После бани обработай вот этой мазью.

Он достал из саквояжа небольшую баночку и поставил на стол.

— Нанесешь щедро, потом повязки наложи. Дня три повторяй, а на четвертый уже должны затянуться, можно и не мазать. По утрам ко мне захаживай, я тут недалеко. Олег ежели что покажет. — Он хлопнул меня по плечу.

— Ну бывай, Андрей. Выздоравливай.

Когда за фельдшером закрылась дверь, Степан Анисимович прокряхтел, отчего-то по-стариковски и поднялся:

— Ну, раз Юдинцев так сказал, значит жить будешь, а мясо нарастет. Давай-ка, Андрей, пока бабы хозяйничают да баня топится, я тебе наше хозяйство покажу. Чего тут сидеть-то?

Дом у Кравцовых был просторным пятистенком, рубленным из толстой лиственницы. Запах дерева внутри чувствовался сразу. Убранство простое, но чем-то похоже на наш курень в Червленой.

В красном углу темнели лики икон, печь большущая, беленая известью, деревянные полы выскоблены до желтизны. На стене, на видном месте, висела казачья шашка в ножнах, украшенных серебром, да старая нагайка.

Мы вышли на просторное подворье и сперва крестный показал курятник с амбаром. Потом десяток упитанных хрюшек, которые чуть поодаль копошились в загоне.

— Летом мы их тут не держим, — пояснил Степан Анисимович, кивнув на свиней. — Скоро пустим в дубняк на выпас. Они там желудями да кореньями кормятся, к осени сальца нагуливают.

Потом подошли к огороду. Грядки были нарезаны аккуратно, словно по линеечке. Между ними глубокие борозды, чуть ли не по колено.

— Крестный, а чего земля так странно нарезана? — не удержался я. — У нас в Червленой такого не припомню.

— Удивляешься? Тут без глубокой борозды никак, с Кубанью-то не сравнивай. Там с неба так не льет, как в этих краях. Если низкие грядки сделать, то как ливни зарядят, вмиг весь огород в болото превратится. Потому и задумано так, чтобы лишнюю воду отводить.

Он указал в сторону леса, за ограду, где у самой кромки стояли ряды пчелиных ульев.

— Пасеку два года как завели. Места тут для пчел благодатные. Знаешь, какой липовый мед получается? Душистый. Зимой от хвори лучшего средства не сыскать. Да и так полакомиться милое дело.

Потом он провел меня в небольшую конюшню на шесть денников. По три с каждой стороны, между ними проход чуть больше сажени. Денники квадратные, просторные, лошади в них свободно развернуться могут.

Пять были заняты, а в одном хранилась сбруя, развешенная аккуратно.

— Гляди, Андрей, забайкальская порода. Они только тут, на Амуре да на Уссури встречаются. На Кубани таких отродясь не увидишь. Неприхотливые, таежный гнус их не берет, зиму хорошо переносят. Эх, и с норовом черти!

Крестный похлопал по крупу коренастого густошерстного жеребца.

— Трое у меня таких. Вот этот чалый Гром, там Рыжий, ну и его брат-погодок Буран. Да кобылка молодая, справная, Вьюгой кличем ее.

Крестный подвел меня к последнему деннику. В нем, прядая ушами, переступал точеными ногами высокий вороной жеребец.

— А вот это наша черноморская порода, — с теплотой сказал Степан Анисимович. — Год назад он с переселенцами пришел. Как я прознал, то не поленился и во Владивосток за ним сам съездил. Не пожалел ни денег, ни времени. Жеребец видный, а нрав горячий, разбойничий. За то и назвал его Абреком.

Я протянул руку и погладил вороного по бархатному храпу. Конь шумно выдохнул мне в ладонь.

— Дело знакомое, крестный, — тихо ответил я, не отрывая взгляда от умных лошадиных глаз. — Я ведь на «Костроме» в денниках за лошадьми присматривал всю дорогу.

— А это славно! Не сомневаюсь, что Василий тебя делу этому хорошо научил. Да и дед твой Игнат, помню, тоже лошадник был знатный.

В конюшню просунулась голова Олега:

— Батя, баня поспела уже!

— Сейчас будем.

В предбаннике было жарко, пахло распаренным пихтовым веником. На лавке лежала приготовленная для меня чистая смена одежды: холщовая рубаха, темно-синие шаровары да мягкие кожаные ичиги.

— Ты пока, Андрей, в этом походи, — сказал крестный, скидывая чекмень. — Твои-то лохмотья бабы в печи сожгут. Там и стирать нечего. Позже разберемся, справим тебе одежду. Сначала с Денисом Ивановичем поговорить надо, в правление сходим. Тебя приписать нужно, по уму все сделать, да с документами разобраться. Тебе же еще учебная команда по возрасту положена. Только теперь в нашем Уссурийском пешем полубатальоне лампасы на шароварах желтые будешь носить, — улыбнулся он.

Помня наказ фельдшера Юдинцева, я лишь обмылся теплой водой из деревянной шайки. Осторожно прошелся по ранам, смыл въевшуюся грязь. Очень хотелось пропариться хорошенько, тем более Олег баньку натопил от души, но я и сам понимал: пока нельзя.

После бани, хоть двери из-за меня и держали приоткрытыми, меня знатно разморило. Пока я, одевшись в чистое, ждал крестного на лавке, то и сам не заметил, как задремал.

— Ну все, крестник, полно рассиживаться, — добродушно скомандовал Степан Анисимович, выпуская в предбанник клубы пара. — Пора за стол, там уж, поди, Пелагея с матушкой все приготовили.

Мы зашли в дом, и я ощутил аромат свежей выпечки, смешанный с чесночным духом. Кажется, это были пампушки, такие моя матушка раньше готовила к борщу.

Посреди горницы стоял крепкий дубовый стол, накрытый скатертью с вышивкой по краям. Он ломился от съестного, Пелагея Александровна и Акулина Никитична постарались на славу.

В центре красовалась миска соленых груздей, сдобренных домашней сметаной. Рядом парил чугунок с вареной картошкой в мундире. На глиняном блюде лежали куски жирного балыка из красной рыбы. Крупными ломтями было нарезано сало с темными мясными прожилками. Еще пышный каравай, по всей видимости, только из печи достали. Его заботливо укрыли рушником, чтобы не остывал раньше времени.

Пелагея Александровна, раскрасневшаяся у печи, поставила на стол большой закопченный чугун. По запаху я признал борщ. Помню у нас на Кубани он всегда был густой, наваристый, с хрустящей капустой, фасолью и растёртым середённым салом.

Степан Анисимович оправил рубаху и обвел всех взглядом:

— Ну, Андрей Васильевич, как говорится, прошу к столу.

Он взял меня за плечо и усадил прямо под образа.

— Садись, Андрюша, в красный угол. Гость в дом — Бог в дом, а ты нам больше, чем гость, теперь считай, член семьи.

Я опустился на широкую лавку, справа сел сам Степан Анисимович, напротив, поправив платки, разместились Акулина Никитична и тетка Полина. Последними присели Олег и Татьянка.

Едва мы уселись, как крестный встал, поправил фитилек в лампадке и начал читать «Отче наш». После молитвы он перекрестил каравай, отломил от него хрустящую горбушку и протянул мне:

— Ешь с Богом, сынок, дома хлеб всегда слаще, а теперь это и твой дом тоже.

Напряжение стало спадать. Тетка Поля поставила на стол запотевшую четверть немного мутноватой водки. Степан Анисимович откупорил и налил себе в чарку. Пелагея Александровна налила Акулине Никитичне и себе рубиновой наливки на таежных ягодах. А Олегу, мне и Татьянке достался узвар.

Крестный поднял чарку и обвел всех взглядом:

— Ну, семья, день у нас сегодня особенный. Пополнение, можно сказать. Вы про моего побратима Василия Громова из Червленой не раз слыхали. Матушка вон и лично его знала. Крепкая дружба у нас с Васькой была, царствие ему небесное.

Он перекрестился, вздохнул и продолжил:

— Мы с ним перед расставанием дали слово, что станем крестными отцами для своих первенцев. Вот, Олег, — глянул он на сына, — не довелось тебе, да уже и не доведется со своим крестным отцом повидаться. Но слава Богу, Андрей решился на такой путь и до нашего медвежьего угла добрался. Так что ты, крестник, считай сегодня приехал домой. И по-другому думать не смей. За твой приезд!

Мы потянулись над столом и чокнулись. На лицах домашних появились улыбки. Бабушка Акулина тут же что-то по-стариковски пробурчала. Я сперва не понял, а потом дошло: беспокоилась, чтобы у меня тарелка не пустовала.

— Кушай, Андрюшенька, кушай, соколик, — приговаривала она, всплескивая сухими руками. — Щеки-то вон впали, одни глаза остались. Но ты погоди, я тебя откормлю. И как ты такой оголодавший добрался только?

— Не переживайте, бабушка Акулина. Добрался нормально. Добрых людей хватает. Но то, что без приключений не обошлось, верно. Главное, добрался, спасибо за заботу. А борщ словно у моей матушки, ум отъешь, какой вкусный.

— Сначала с обозом от Владивостока шел? — спросил Степан Анисимович.

— Да. Дядя Аркадий договорился, меня прикрепили к обозу из двух телег. Кстати, вел тот обоз Поправко Виталий Андреевич. Он говорил, что вы знакомы.

— Поправко Виталий? — Крестный посмотрел на меня и, дождавшись кивка, продолжил: — Как же, знаю. Он в Платоно-Александровской на Ханке живет. Было дело, доводилось познакомиться.

Когда первый голод уже отступил, Степан Анисимович придвинул ко мне небольшую глиняную плошку.

— А ну, попробуй вот это, — лукаво усмехнулся он в усы. — На Кубани такого отродясь не едали. Ты не гляди, что по виду неприглядное. Испробуешь, потом за уши тебя будет не оттащишь.

Я с любопытством заглянул в миску. Там лежали скрученные зеленые стебли, обильно политые пахучим маслом и пересыпанные красным перцем.

— Отчего же, Степан Анисимович. Шакшуку я в Адене едал, кокосы пробовать доводилось. Теперь можно и травы пожевать.

Я взял пару стеблей и сунул в рот. Стебельки хрустнули, и дали приятную кислинку, а потом по языку ударила острота.

— Ох, забористо как! — выдохнул я, потянувшись за узваром. — Что это за трава такая диковинная?

— Лесной папоротник-орляк, Андрей! — рассмеялся крестный. — Мы у китайцев эту хитрость переняли, его заготавливать. По весне, как он стрелки пускает, бабы наши в тайгу идут, собирают. Потом солят с чесноком да перцем. Особливо под жареную или печеную дичь он хорош.

— Да, необычный вкус, — я взял еще несколько стебельков. — Хороший.

Ко мне придвинулась Акулина Никитична. В ее морщинистых руках подрагивала чарка с наливкой. Лицо в этот миг показалось удивительно светлым, а в глазах блестели слезы.

— А матушку твою я совсем молодой помню, упокой Господь светлую ее душеньку, — тихо произнесла старушка, глядя куда-то чуть в сторону. — Какая была дивчина! А как Васька, батя твой, за ней ухлестывал… Справная казачка она была. Рукодельница, каких поискать. А уж голос какой! Когда песню заиграет, бывало, на праздник, все разом затихали.

Она перевела взгляд на меня.

— Ты, Андрейка, главное, близко к сердцу тоску не подпускай. Она теперь, да и батюшка твой там, — старушка приподняла глаза к потолку, — видят, небось, тут нас сейчас. Радуются, что ты не один остался, а с нами теперь.

Акулина Никитична обняла меня за плечи и по-матерински прижалась сухими губами к моему виску.

Беседа потекла оживленнее. Крестный хитро прищурился, посмотрел на Олега, потом перевел взгляд на меня:

— Вот так и живем, Андрей. В тайге нашей, правда, совсем не как на Кубани в степи. Места суровые, дикие. И зверя полным-полно, и хунхузы, будь им неладно, пошаливают.

— Охотой, наверное, промышляете?

— А то, как же. Охота тут дивная, да и рыбы в реке хватает. Ежели не лениться да с умом, на стол всегда будет чего поставить. Опять же хозяйство у всех имеется.

Он усмехнулся и продолжил:

— Тут, пару седмиц назад, к нам секач повадился. По ночам под оградой, с глухого края, подкопы копал. Не знаю уж, чем он на нашем базу разжиться решил, овощи-то еще не поспели, весна только. Но вот поди ж ты.

— Ну батя, — вздохнул Олег.

— А чего «батя»? — Крестный повернулся к сыну. — Это ж надо было удумать такое.

— Что случилось? Прорвался секач на баз? — спросил я.

— Да то и случилось, что Олег взрослый уже детина, а голова как у ребенка. Приготовил рогатину, герой, и стал его выслеживать. Пока я в ночном секрете стоял, решил сам с ним сладить. Собрался один, в темноте, на зверя идти. Герой, мать его ити-ть!

Олег покраснел и уставился в тарелку.

— Да понял я уже, — пробормотал он.

— Так вот, выследил же. Да и всадил рогатину ему в бок. Только, видать, не смертельно. Потом самому удирать пришлось. Благо рядом кривая береза росла, вот он на нее и вскарабкался.

Крестный постучал пальцами по столу.

— А секач тот, скажу тебе, матерый был. Размером с небольшого теленка, клыки огроменные. Мы его потом три дня с Макаром Завьяловым по распадкам выслеживали. Хитрый зверюга, следы путает не хуже косого. Нашли в камышах у заводи. Хоть и раненый был Олегом, а свалился только с третьего выстрела. Живучий оказался, чуть Макара не зашиб, так прытко рванул.

Степан Анисимович взял блюдо с темным мясистым салом и пододвинул ко мне.

— Угощайся, Андрей. Это не от домашних свиней сало. Рубанина соленая, вымоченная да хорошенько прокопченная. Тот самый лесной секач и есть. Ешь, набирайся силы.

Мясо оказалось жестковатым, но невероятно ароматным, с привкусом дыма. Я с уважением глянул на Олега. Парень безрассудный, но, видать, с характером.

Когда с едой было покончено, тетка Поля убрала пустые миски, оставив рыбу, кабанину да выпечку. В какой-то момент Степан Анисимович молча взял бутыль и налил поминальную. В этот раз плеснул и мне.

— Знаешь, Андрей, я же с Васькой все детство бок о бок. Лучшие друзья. Потом и Бог сподобил вместе служить, односумами стали. Еще тогда, давно это было, мы поклялись: коли одного из нас не станет, второй его семью в беде не оставит. Жизнь непростая была, служба на Кавказе дело такое… Так что клятву, Васе данную, я выполню. В том не сомневайся.

Мы поднялись с лавок и, по казачьей традиции, чокнулись и выпили. Потому как пока мы их помним — они среди живых. Оттого и чокаемся.

— Пока мы их помним, они среди живых —Третью чарку, налитую до краев, крестный накрыл горбушкой хлеба, отнес в красный угол и поставил возле икон, отцу на помин души.

Я опустошил свою. Горло мгновенно обожгло, дыхание перехватило. Пришлось глубоко дышать, чтобы не закашляться.

За окнами повисла глухая таежная ночь. На столе горела керосиновая лампа, фитиль слегка покачивался, заливая горницу мерцающим желтым светом. Крестный сделал короткий знак жене:

— Все, пора уже отдыхать. День непростой выдался. Поля, уводи Татьянку спать. Да и сами ступайте. Нам чутка потолковать надо.

Пелагея Александровна и Акулина Никитична поднялись и вместе с сонной Татьянкой ушли за стенку, отделявшую женскую половину.

— Завтра, думаю, Денис Иванович добро даст. Запишем тебя, определим в учебную команду, и с документами разберемся. Правда, к учебе приступишь, только когда фельдшер Юдинцев добро даст. А там земли пай выделят. Может, выморочную какую, а может, на краю станицы. — крестный задумался и продолжил.

— Тогда сперва корчевать тайгу придется, не просто это, но справимся. Земля тут хорошая, много чего растет хорошо. Но это уже опосля, когда на действительную службу поступишь, не скоро еще. А пока знай, что дом твой тут твой. — постучал он не громко по столу.

Степан Анисимович поднялся и подошел к тяжелому сундуку. Откинул крышку, покопался и вытащил что-то из него.

На стол передо мной легла старая портупея из толстой кожи, украшенная серебряными вставками.

— Мы с отцом твоим портупеями поменялись в тот самый день, когда я с семьей из Червленой уезжал. Все это время берег ее как память. А теперь, Андрей, она твоя по праву.

Я провел рукой ссохшейся коже, давно, видать, она в сундуке хранится.

Прикрыл глаза, и мне показалось, что я вижу лицо отца в тот самый последний миг в форте Новая Москва. Только в этот раз на лице его не было ни боли, ни тревоги.

Отец улыбнулся мне.

А значит, я все делаю правильно.

— Андрей, вставай!

Чужая ладонь опустилась мне на плечо. Тело среагировало моментально. Левой рукой я перехватил запястье, сразу выворачивая его на излом. Правая в тот же миг нырнула под подушку, пальцы судорожно начали искать рукоять револьвера. Пусто.

— Ай! Пусти, братуха, ты чего, ошалел?! — вскрикнул знакомый голос.

Я открыл глаза. Никаких хунхузов не было, надо мной стоял Олег, таращился испуганно, скривившись от боли. Я выдохнул и разжал пальцы.

— Прости, брат. Сон дурной приснился.

Олег потер покрасневшее запястье.

— Ну и хват у тебя, Андрюха. Ты, чаем, в кузне не работал? Подымайся, батя тебя велел будить. Идем умываться, да поснедать сядем.

Он выскочил, а я откинулся на подушку. Сегодня выспался по-настоящему. Впервые за эти дни подо мной была не мерзлая земля, не качающаяся палуба «Костромы», не пропахший потом постоялый двор и не почтовая станция, а настоящая постель.

Сел на край, и раны сразу напомнили о себе тянущей болью. Немного размялся, накинул рубаху со штанами и вышел во двор.

За порогом было свежо. Вчера я бродил по двору, от усталости почти ничего не замечая. Только кивал крестному, когда тот показывал хозяйство. А сегодня разглядел: курень у Кравцовых устроен ладно.

Под навесом, на чурбаках, стояла долбленая лодка. Видать, смолить приготовили. На высоких жердях сохли сети, рядом лежал здоровенный невод. Тут же на вешалах сушилась красная рыба.

В сарае виднелись сложенные аккуратным рядком рогатины, для охоты, должно быть, а рядом две остистые остроги для лучевой рыбалки и широкие снегоступы, обтянутые камусом.

В углу двора чернела громадная кедровая колода. Вся израненная, по всему видать, ножи и топоры в нее метали не первый год. Но меня удивили две стрелы, торчавшие из дерева. Выходит, у крестного и лук имелся? Или арбалет?

Я подошел ближе, выдернул одну стрелу. Оперение сделано недурно, древко ровное.

«Хвостовик», — всплыло в голове само по себе.

Раньше я такого слова не знал. Похоже, опять память Добрецова наружу просится. В последний раз тезка из будущего крепко ворвался в мою жизнь в хунхузском импане. Видать, для этого опасность нужна, а может, и еще что. Кто его разберет.

Я покрутил стрелу, подспудно почувствовал, что Добрецов и в этом деле что-то да понимал. Надо будет как-нибудь стрельнуть. Авось еще и лучником окажусь, вот потеха-то будет.

— Андрей, ты чего тут застрял? На-ка вот.

Олег протянул мне тряпицу и щепотку черного порошка.

— О, толченый уголь с солью? — я принюхался. — Моя матушка так же делала. Только она из вербы уголь пережигала.

— А у нас березовый, батя научил, — закивал Олег. — Потом, как поснедаем, живицы лиственничной пожуешь. Бабка говорит, от нее зубы словно китайский фарфор блестят.

— Уголек дело знакомое, а вот про живицу раньше не слыхал.

Обмакнув палец в угольную крошку, я прошелся по деснам и прополоскал рот. Толкнул вверх медный шпенек рукомойника. Ледяная струя окончательно смыла остатки сна. Я растерся жестким льняным рушником, осторожно обходя повязки, и пошел в дом за Олегом.

У печи, гремя ухватами, хлопотала Пелагея Александровна. За столом, набросив на широкие плечи суконный чекмень, сидел крестный. Из своего угла, кряхтя, поднялась бабка Акулина. Она зыркнула на Олега, тот уже шмыгнул мимо нее к лавке.

— Чего завертелся, егоза? Пошто Андрея ни свет ни заря поднял?

— Матушка, кто же службу нести будет? — усмехнулся крестный. — Некогда бока отлеживать, дел полно.

— Какая ему служба-то, Степан? Ты глянь, он же еле живой до нас добрался, прости Господи.

— Никто Андрея сегодня на коня сажать не собирается. Только к Денису Ивановичу все ж сходить надобно.

Бабушка перевела взгляд на меня.

— Ну, слава Богу, одна ночь, гляди, уже и на человека стал похож. Садись к столу, чего стоять-то. Вон Олег наш не зевает.

— Спаси Христос, Акулина Никитишна, — я почтительно поклонился всем домашним и сел на лавку.

Крестный мне подмигнул.

Посреди стола в глубоком глиняном горшке парила сдобренная маслом пшенная каша. Я отломил ломоть каравая и спросил:

— Степан Анисимович, я во дворе колоду приметил. То, что ножи да топоры метаете, дело понятное. А стрелы откуда? Неужто из лука стреляете?

— Глазастый ты, — усмехнулся крестный. — Ножи метать это я Олежку приучаю, а стрелы уж его баловство.

Он кивнул на сына.

— Наслушался баек про времена Ермака, да у гольдов-охотников насмотрелся. Поверье у них есть: ежели первого зверя не пулей взять, а стрелой, удача охотничья и воинская с тобою на всю жизнь останется. Вот он и стругает себе палки, хан уссурийский.

Олег не смутился, только усмехнулся. С самоиронией у него, похоже, все было в порядке.

— Андрей, а скажи… Правда, что ты с маньчжурами в рукопашную сходился? Страшно было, когда они на катер лезли? — вдруг спросил он.

— Было дело. Да особо рассказывать не о чем. А страшно, конечно, было. Много их на нас тогда неслось, на всех свинца не хватало.

— Отставить пустой треп! — осек его Степан Анисимович и нахмурился. — Ешь давай, не мели языком лишку.

Олег зарделся и принялся работать ложкой. Крестный озвучил план на день:

— Как поснедаем, дуй к фельдшеру Юдинцеву на перевязку. Потом ступай в станичное правление.

Он окинул взглядом мою рубаху и покачал головой.

— Только в таком виде по станице шастать не след. Олег, дай пока брату свою справу.

Крестный снова посмотрел на меня:

— Пока в этом походишь, а там закажем по размеру. Сначала с Огородником переговорить надо.

Я переоделся в бешмет и шаровары. Одежда была чистая, Олегу шитая на вырост, потому пришлась мне почти впору. На голову надел черную папаху с темно-зеленым суконным донцем, затянул ремень, натянул ичиги. Видок получился тот еще, но уже не оборванец. После тряпья, в котором я ступил на этот берег, и это было почти роскошью.

Во дворе бабка Акулина, повязав голову темным платком, колдовала над грядками. Татьянка носилась с лубяным решетом, полным зерна. Кормила кур, утят и гусей, особенно яростно отгоняя самых наглых от пернатой молоди. На одного гусака, норовившего ущипнуть ее за босую ногу, девчушка прикрикнула так звонко, что тот отпрыгнул в сторону, захлопав крыльями.

Я спустился с крыльца и направился к конюшне. Олег сидел на чурбаке, зажав коленями пересохший кожаный хомут, и усердно натирал его жиром.

— Благодарствую, Олег. Одежда села тютелька в тютельку, словно под меня шили.

— Добре, Андрей, носи. Только ты в ней хунхузов резать не собирайся. Я ее еще сам толком не успел походить.

— Ежели соберусь, мясницкий фартук прихвачу, чтобы кровью не заляпать, — отшутился я. — Ладно, к вечеру увидимся. Лук-то покажешь?

— Конечно! — Олег подорвался и уже шагнул куда-то вглубь конюшни.

— Да погоди ты, это вечером. Мне же к фельдшеру пора.

Станица Лончаково жила обычной жизнью. Я шел один по широкой, еще не просохшей улице. Навстречу попадались казаки верхом, еще были две телеги. На меня оглядывались с любопытством, здоровались, но вопросов не задавали.

Подворье станичного фельдшера Юдинцева я узнал издалека. Во дворе была суматоха. У распахнутой калитки стояла телега, запряженная взмыленной кобылой. Еще на подходе я расслышал могучий петровский загиб и невольно вспомнил боцмана с «Костромы» во время шторма.

Я ускорил шаг, взбежал на крыльцо и заглянул в открытую дверь.

Прямо на полу, на окровавленной дерюге, лежал бледный человек. Правая штанина располосована, из глубокой рубленой раны на ноге толчками била кровь. Артериальное кровотечение. Я понял это сразу. Вернее, понял, что в этом разбираюсь.

Двое казаков топтались рядом в растерянности. Сам Роман Васильевич судорожно пытался наложить тугую повязку, прикрывая рану сложенной в несколько слоев тряпкой. Но кровь мгновенно пропитывала ткань и струилась по его пальцам.

— Держи его! Ногу держи, говорю, бьется же! — кричал фельдшер.

Раненый истекал кровью, и времени на раздумья не было. Юдинцев пытался перетянуть бедро выше раны кожаным ремешком, скручивая его палкой. Но повреждение, похоже, уходило к самой паховой складке, и кровь продолжала хлестать.

Я шагнул вперед, упал на колени рядом с раненым. Память Добрецова пришла вовремя.

«О, это что-то новенькое. Ну давай, подсказывай, авось спасем».

— Роман Васильевич, дозвольте подмогну!

Не дожидаясь ответа, я отстранил руку опешившего фельдшера. Рана действительно была высоко, почти у паха. Скрутка тут не поможет. Я сместил ладонь выше, уперся кулаком в живот мужика, чуть левее пупка, и с силой вдавил вглубь, навалившись всем весом.

— Ты что творишь, кишки же выпустишь ему! — крикнул Роман Васильевич, пытаясь оттолкнуть меня за плечо.

Но в тот же миг алый фонтан из раны иссяк. Пережатая у самого позвоночника брюшная аорта остановила кровь. Раненый застонал и обмяк. Фельдшер уставился на рану, потом перевел на меня ошалелый взгляд.

— Ты… как это? — выдохнул он. Потом спохватился: — Держи, вьюнош! Ради Христа, держи так, не отпускай!

Схватив пинцет, он выудил конец разорванной артерии. Роман Васильевич ловко накинул на него петлю из шелковой нити, намертво затянул узел на сосуде, а затем, подхватив иглу, принялся быстро ушивать разорванные мышцы.

— Готово! — наконец выдохнул фельдшер, отрезая нить. — Отпускай помалу, проверим.

Я медленно ослабил нажим. Рана оставалась почти сухой. Кровотечение остановилось.

Когда раненого, как выяснилось, лесоруба, перенесли на топчан в соседнюю комнату, Юдинцев наконец занялся мной. Снял старые повязки, осторожно обработал раны.

— Ишь ты… Как понял, где давить надо? — бормотал он, протирая пинцет. — Спас ты его, паря. Еще б пара минут, и все.

— Да это… случай у нас в Новой Москве похожий был. Там доктор наш, из Петербурга, Лапшин Федор Анциферович, и не такие пируэты выписывал.

— Смотрю, заживает хорошо, — поставил он свой вердикт. — Как ты сказал? Новая Москва? Та самая, что в Абиссинии?

— Верно, Роман Васильевич. А вы откуда про то знаете?

— В газетах писали. Месяц назад читал. К нам они, конечно, с запозданием приходят, но и то связь с большой землей. Ты, Андрей, особо никому про то не рассказывай. Много там нехорошего понаписали про Ашинова. Раз выбрался из этой мясорубки, значит, Господь тебе еще один шанс дал. А Новая Москва нынче не в почете. Но послушать из первых уст мне крайне интересно.

— Если интересно, обязательно расскажу, — улыбнулся я.

— Хорошо. Про мазь не забывай.

Поблагодарив эскулапа, я натянул бешмет и вышел со двора.

Степана Анисимовича я встретил у входа в станичное правление.

— Ты где это уже изгваздался так? — он указал на рукав бешмета.

«Твою ж… Обещал же Олегу не пачкать».

Видать, когда артерию зажимал, кровью и обляпался.

— Да у Романа Васильевича изгваздался, — развел я руками.

— Вон кадушка с водой стоит. Сходи оботри, пока не присохло, не то потом замаешься.

Я кое-как отмыл следы крови и отряхнулся. Крестный все это время стоял рядом.

— Давай сядем. Немного обсохнешь, а заодно расскажешь поподробнее, как сюда добрался. И про хунхузов тех, а после я к атаману зайду.

Мы присели на скамью. Я выложил Степану Анисимовичу свою историю. Не в мельчайших подробностях, только главное, иначе быстро бы не вышло. Выдал ту часть, что стала официальной легендой: путь от Африки до Владивостока, «Кострома», Раздольное, катер, китайский берег. О службе дядьки Аркадия Игнатьевича благоразумно умолчал, назвав его торговым представителем Доброфлота. Про Уссури и хунхузский импань рассказал в деталях.

— Значит, старый лаода убит, — пробормотал крестный, теребя ус. — Теперь у них новый вожак, Чжан Фэн?

— Да. И людей они много потеряли после стычки с другой бандой.

— Добре. Пойду в правление.

Крестный зашел к Денису Ивановичу один, попросив меня обождать на крыльце. Через приоткрытую створку окна до меня долетела часть их разговора.

— Да кто ж нам такое дозволит-то в открытую, Степан?

— В открытую никто, — усмехнулся крестный. — А если взять десяток пластунов и все по-тихому сделать? Ночью придем да вырежем импань под корень, пока бандитов не шибко много. Иначе, Денис Иванович, они новых наберут и опять начнут безобразить. А кто там отметился, потом попробуй разбери. Эти банды промеж собой режутся постоянно.

— Не кипятись, Степан. Бумага губернатору только вчера ушла. Ответ дождаться нужно, чтобы дров не наломать. Как ты все и описал, дело рисковое. Вскроется, шапки у всех полетят. Вот если они на наш берег сунутся, тогда другое дело. Потому можно подумать, как им приманку подсунуть. А там и поквитаться, глядишь, получится.

— Тоже дело, — согласился крестный. — Надо покумекать.

— Приговор вчера со стариками состряпали, печать свою поставил. — веско обрубил Денис Иванович, — поэтому ты давай с крестником побыстрее в Козловскую обернитесь. Дел у тебя и в Лончаково хватает, а ему с документами решать нужно.

— Добре, Денис Иванович. Надеюсь, дня за два управимся.

Крестный вышел из правления задумчивый. Мы направились на окраину станицы. Там, на утоптанном пустыре, местном плацу, собиралась учебная команда.

Степан Анисимович велел мне посидеть в теньке, а сам на ходу из заботливого дядьки превратился в строгого вахмистра. Над пустырем разнесся его раскатистый голос.

Увиденное я невольно сравнил со сборами малолеток в Червленой. Там в учебной сотне было почти полторы сотни сабель. А тут станица крохотная, от силы полтора десятка парней подходящего возраста. Зато каждому Степан Анисимович мог уделить внимание, и филонить не дозволял.

Примерно через час он загонял парней в хвост и в гриву, затем скомандовал передышку. Казачата, тяжело дыша, потянулись к бочке у ограды воды испить. Меня тоже заметили, перешептывались, бросая любопытные взгляды. Вчера многие видели, как «Сунгача» приставала к берегу и как я в рванье спустился на пристань.

Наконец двое направились ко мне. Один сухощавый, рыжий, с конопатым лицом. Второй, наоборот, плотный, крепкий, с курчавым чубом.

— Здорово живешь, — первым подошел рыжий и протянул руку. — Я Саня Меренский. А это Илюха Бортеньев. Слыхали, ты аж с Кубани к Кравцовым приехал. А еще говорят, у хунхузов в плену побывал. Брешут, поди?

— Слава Богу, братцы, — я спрыгнул с ограды и пожал руку. — Андрей Громов. Не брешут. Было такое, верстах в двадцати отсюда.

— И как ушел? — басом подал голос Илья. — Они ж, нехристи, говорят, глумятся над пленниками.

— Есть такое. Но нам случай помог, — спокойно ответил я, не вдаваясь в подробности. — Просто повезло.

— Ишь ты, «повезло», — раздался насмешливый голос за спиной Меренского.

К нам протиснулся рослый, плечистый казак лет восемнадцати, с проклевывающимися усами.

— Вы на руки его гляньте, братцы. Он, поди, и шашку-то никогда не держал. Хунхузы его, видать, сами отпустили, чтоб не ныл там. Неужто только языком молоть и можешь?

Вокруг повисла тишина.

Я прищурился, разглядывая новое лицо. Степан Анисимович стоял шагах в двадцати. Он прекрасно слышал задиру, но даже не собирался вмешиваться. И правильно делал. Авторитет среди молодежи мне самому зарабатывать надо.

Я перевел спокойный взгляд на рослого дурня.

— Могу и языком. Но им одним много не навоюешь. А если сомнение в словах моих имеешь, можешь прогуляться к тем хунхузам. Я тебе подробно объясню, куда идти.

Задира такого ответа явно не ждал и на миг оторопел.

— Да полно тебе, Прохор, — вполголоса вмешался Сашка Меренский. — Чего пристал к Андрею? На раны его погляди.

— Добре, — не унимался Прохор. — Давай проверим, каков ты в деле. Небось на Кубани чему-то да научился.

Он достал из ножен на поясе метательный нож и кивнул в сторону кедра, к которому был приколочен щит.

— С пяти шагов в яблочко попадешь? Или только языком чесать умеешь?

Прохор зыркнул на парней, сделал пять размеренных шагов от кедра и почти без замаха послал нож вперед.

Клинок провернулся в воздухе и с плотным стуком вошел точно в центр щита, где углем был нарисован круг размером с ладонь. По плацу прошел одобрительный гул. Прохор выдернул клинок и протянул мне.

— Нож метать тебе раны не помешают? Давай, покажи, чего стоишь.

Я молча взял нож, взвесил на ладони. Клинок сбалансирован неплохо. Шагнул к отметке, вскинул руку. Рану на груди потянуло, но терпимо. Темный круг на щите встал перед глазами. Расстояние плевое. Три оборота клинка.

Я понимал, что могу всадить его ровно в центр. Но зачем? Чтобы уязвить самолюбие в первый же день знакомства?

До встречи с дядькой Аркадием я, наверное, так бы и поступил. Но после случая на «Костроме», когда в горячке ударил ротмистра, стал думать раньше, чем махать руками. И тут лишнее внимание было ни к чему.

В момент броска я чуть увел кисть вправо. Лезвие с глухим стуком плашмя ударило в щит, звякнуло и отлетело в траву.

Прохор победно ухмыльнулся, но промолчал. А Сашка Меренский хлопнул меня по плечу.

— О! Наш человек! Не тужи, братец. Я уж год как пытаюсь, а все больше в белый свет как в копеечку. Научимся!

Парни одобрительно загомонили, и напряжение рассеялось.

— А ну смирно, желторотики! — рявкнул крестный. — Развели балаган, словно на ярмарке!

Малолетки мгновенно вытянулись и построились. Степан Анисимович обвел их взглядом и зыркнул на меня.

— А тебе, Громов, отдельный приказ нужен? На плацу у меня все равны. Раненый или крестник, без разницы. Ты в учебную команду еще не зачислен, оттого оружие хватать права не имеешь.

Он развернулся к строю:

— По местам! Коли силы лишней много, берданки в руки и три малых круга по-пластунски. Марш!

Парни дружно сорвались с места, а я остался наблюдать за ученьем. То, что поблажек не будет, я уже понял.

Солнце клонилось к верхушкам сопок, когда мы вернулись домой. Степан Анисимович умылся у рукомойника и изложил план на завтра:

— На рассвете выезжаем в Козловскую, Андрей. Здесь, в Лончаково, я тебе только временные бумаги выправить смог, а этого мало. Чтобы тебя в учебную команду внесли да на довольствие поставили, к окружному начальству надо. Заодно на телеграфе весточку дядьке Аркадию отбить сможешь.

— Вдвоем поедем? — уточнил я.

— С нами еще Макар Завьялов пойдет. Я тебе про него говорил.

Мы повечеряли. Степан Анисимович вышел на крыльцо, неспешно набивая табаком трубку. Я присел на ступеньки рядом, вдыхая прохладный вечерний воздух.

Со стороны улицы послышался дробный перестук копыт. У калитки спешился Юдинцев Роман Васильевич.

— Здорово вечеряли, Степан Анисимович, Андрей! — бросил он, подходя ближе, и уставился прямо на меня. — Слушай, Андрей, лесоруб тот живой остался. Уже в сознании. Я твою методу зафиксировал, и вот, держи. Это тебе.

Он открыл кожаный саквояж и протянул мне тяжелый сверток. Я развернул холстину. Внутри лежал хороший охотничий нож в кожаных ножнах. Сталь тускло блестела в сумерках, деревянная рукоять заканчивалась набалдашником в виде копыта какого-то зверя. Лося, кажется, или изюбря. В руке нож лежал отлично.

— Лесорубы просили передать, — улыбнулся Роман Васильевич, глядя, как я разглядываю подарок.

Крестный приподнял бровь и перевел взгляд с фельдшера на меня.

— Ты чего там учудил, Андрей?

— Да так, ничего особенного, Степан Анисимович. Помог кровь остановить.

— Ну, бывайте тогда. Мое почтение, — улыбнулся Юдинцев и откланялся.

Из конюшни вынырнул Олег. В одной руке он сжимал лук, выструганный из гибкого тальника, в другой две стрелы с гусиным оперением.

— Ну что, Андрюха? — глаза у него азартно блестели. — Пойдем постреляем, как сговаривались?

— Темно уже, долго не задерживайтесь, — сказал крестный, выбивая трубку о перила. — Утром чуть свет в Козловскую ехать. Выспаться надо.

Степан Анисимович ушел в курень. Из приоткрытой двери доносились голоса тетки Поли и Акулины Никитишны. Они собирали нам харчи в дорогу.

Мы с Олегом подошли к колоде. Он встал боком, наложил стрелу на тетиву. Натянул и плавно отпустил. Глухой хлопок, и стрела вонзилась в дерево, примерно на ладонь от центра.

— Эх, малость снесло, — с досадой выдохнул Олег.

— А ну-ка дай и мне попробовать.

Олег передал мне лук и вторую стрелу. Едва пальцы сомкнулись на рукояти, как снова отозвался Добрецов. Теперь я уже понял почему.

Оказывается, дело это он любил. Даже первый юношеский разряд по стрельбе из лука имел. Моя ладонь словно сама вспомнила правильный хват.

Я потянул тетиву и едва сдержал улыбку. Для меня этот лук казался детской поделкой. Натяжение было слабоватое, плечи выгибаются неровно. Доработки он требует тщательной, а лучше бы новый сделать. Да и дерево выбрано не самое удачное. С таким луком только ворон пугать.

Вслух я Олегу, конечно, этого не сказал.

— Вот что, братец, —произнес я, проверяя стрелу на баланс. — Если выйдет, то раздобудь рога изюбря или сохатого. Еще рыбьего клея и сухих жил хорошо бы, лучше со спины лося. Будем с тобой кумекать, как лук до ума довести.

Олег удивленно на меня глянул, согласно кивая, стараясь мою просьбу.

Я встал на изготовку. Левую руку вытянул вперед, правой плавно потянул тетиву к подбородку, ближе к уголку губ. Дыхание замерло на полувыдохе. Взгляд намертво прилип к цели. Пальцы расслабились и чисто выпустили тетиву.

Треньк.

Тетива хлестнула по рукаву. Стрела со свистом влетела в дерево, попав точно в цель.

— Вот это да… — Олег восхищенно потер затылок.

Я опустил лук и шагнул к колоде, чтобы выдернуть стрелу.

Но едва рука потянулась к древку, как донесся переливистый свист рябчика.

Вот только солнце уже скрылось за сопками. А по ночам в тайге рябчики не поют.

Я выдернул стрелу из колоды, наложил хвостовик на тетиву и натянул, уперевшись ногами в землю. Направил в темноту, туда, откуда неизвестный заливался рябчиком.

— Олег, быстро в избу, — процедил я. — Зови батю. Чую неладное. Поспешай!

Но тот даже не шелохнулся. Краем глаза я заметил, как вытянулась от удивления его физиономия.

— Ты чего, Андрей? Сбрендил? — шепотом отозвался он. — Какие чужие? То ж Сашка Меренский!

Олег полез в карман шаровар, выудил маленькую костяную свистульку и, прижав к губам, выдал такую же трель. Из-за плетня тут же прилетел ответный посвист.

За забором шевельнулись кусты, и показалась вихрастая голова Меренского. Я медленно опустил лук, снял стрелу с тетивы и только тогда выдохнул. Вот же ж черт, чуть не продырявил его. Еще бы миг, и беда случилась бы.

Мы с Олегом подошли ближе. В темноте блеснули зубы улыбающегося Сашки.

— Здорово вечеряли, братцы! — весело сказал он. — Я уж думал, вы давно дрыхнете. А тут иду мимо, слышу: Олег опять наиграться со своим луком не может.

— Тебя, Саня, Андрей сейчас чуть не продырявил.

Меренский перевел взгляд на меня и тихо рассмеялся.

— Да не боись, Олег, в темени-то поди не попал бы. Хотя... кто вас знает? Ты же сегодня, когда с Прохором нож метал, нарочно промазал? Я это сразу углядел.

Я не стал ни отрицать, ни подтверждать. Только улыбнулся.

— Чего хотел-то, Саня? — спросил Олег, пряча манок в карман. — Батя велел спать ложиться. Они завтра с Завьяловым в Козловскую на рассвете едут.

— Вот потому и пришел! — Сашка оживился и перевел просящий взгляд на меня. — Слыхал я про Козловскую. Подсобишь мне в одном деле, Андрей?

Он пошарил за пазухой чекменя и протянул мне небольшой холщовый сверток, аккуратно перевязанный ниткой.

— Зазноба у меня там есть, Любка Агафонова, дочка тамошнего урядника. Передай ей гостинец от меня.

— Дело нехитрое, передам. А на словах что сказать? — взял я сверток.

— Скажи, что скоро свидимся, — прошептал Сашка. Даже в сумерках уши у него, кажись, покраснели. — На Троицу приеду, пусть ждет.

— На Троицу, значит? Добре. Только станица большая, поди. Где я твою Любку искать буду? Я там ничегошеньки не знаю.

— Да о том не думай. У Степана Анисимовича спроси. Он Агафоновых знает, двор покажет. Батя у нее строгий, так что постарайся, чтобы он тебя не приметил.

— Не боись, как-нибудь сделаю.

— Благодарствую, братцы! — Сашка пожал мне руку. — И, Андрей, как обернешься, давай с нами. Мы тут на выгоне в лапту гоняем. С Олегом приходи, коли желание будет.

— Обязательно придем! — обрадовался Олег.

— Ну, бывайте! — Меренский махнул рукой и скрылся в темноте.

— Пошли спать, — я легонько толкнул Олега в плечо, возвращая ему лук.

Утро выдалось прохладным. Все низины заполнил густой туман.

Пелагея Александровна поставила на стол горячие лепешки и крынку парного молока. В дорогу сунула нам подорожников, яйца, шмат сала и еще что-то положила в котомку.

Я собрался быстро. Примерил отцовскую портупею, повесил на пояс вчерашний подарок лесорубов и вышел во двор. Олег уже выводил к воротам двух забайкальских лошадок.

— Здорово ночевали, Анисимыч! — раздался низкий голос, и к нам приблизилась тяжелая поступь копыт.

— Слава Богу, Макар, мы уж готовы, — отозвался крестный, подтягивая подпругу.

У калитки, верхом на мохнатом мышастом мерине, сидел Макар Завьялов. Вместо форменного чекменя на нем был зипун из грубо выделанной кожи. Сухощавый, жилистый казак. Обветренное лицо пересекал шрам от виска до подбородка. Из-под папахи, надвинутой на самые брови, Макар разглядывал меня с интересом.

— Это, стало быть, крестник твой кубанский? — он кивнул в мою сторону. — Ну, поглядим. На реке слыхал, он не оплошал.

— Не оплошал, Макар. Трогаем, путь неблизкий, — ответил крестный.

Я привычно вскочил в седло, подобрав повод. Гнедой чуть качнулся подо мной, переступил копытами и замер. Давно в седле не сидел, но навыки, вбитые батей с детства, никуда не делись.

— Сразу видать, Василий тебя выучил хорошо, — одобрительно кивнул крестный.

Мы пустили коней рысью и скоро оставили Лончаково за спиной. Дорога на Козловскую шла по тайге. Туман еще не рассеялся, видимость была ни к черту.

Снег сошел давно. На открытых местах земля подсыхала, но в низинах грязи хватало. Ручьи, петляющие между сопками, превратились в бурные речушки. Гнедой то и дело увязал по бабки, всхрапывал, прядал ушами. Но когда я стал идти по следу Завьялова, то почти перестал попадать в грязюку.

Макар знал этот путь как свои пять пальцев. Где надо, сворачивал в чащу, обходил вывороченные деревья, находил броды через разлившиеся ручьи и снова выводил нас на дорогу.

Верст через десять Макар поднял руку, осаживая коня. Молча спешился, бросил поводья на луку седла, прихватил моток тонкой стальной нити и нырнул в заросли.

— Чего он там углядел? — вполголоса спросил я.

— Звериная тропа, — тихо ответил крестный. — Макар даром время не теряет. Сейчас пару петель поставит, а на обратном пути проверит. Глядишь, со свежатиной вернемся в Лончаково.

Завьялов появился минут через десять. Бесшумно вынырнул из кустов, отряхнулся и вскочил в седло.

— Наследили тут манзы, — мрачно бросил он, когда мы снова тронулись. — Чужие силки снял. Точно хунхузы поставили. Совсем страх потеряли, за Уссури шастают как к себе домой, Анисимыч.

— Женьшень, может, ищут? — нахмурился крестный.

— Кабы так, — Завьялов сплюнул в траву. — Корень сейчас только в рост пошел, рано его собирать. Тут другое. Думаю, они тигра выслеживают. Вчера на Черном ключе лежку нашел. И кровь на траве была. Видать, ранили зверя, но не добили.

Макар повернулся ко мне:

— Знаешь, Андрей, что манзам от тигра надо?

— Шкура, наверное?

— Шкура тоже, только не она главное. Им кости нужны. Варят из них свои снадобья. За костяк китайские купцы золотом платят. Вот хунхузы и лезут к нам. У себя-то, почитай, всех давно извели.

— На Черном ключе, говоришь? — спросил Степан Анисимович. — Раненый амба дел натворить может. Бывало уже. На человека обозлится, за легкой добычей двинет, скот начнет таскать, а то и на людей кинется. По-хорошему прочесать там все надо.

— Вернемся из окружной, займусь, — кивнул Макар.

К полудню тайга наконец расступилась. Дорога пошла под увал, открывая широкую долину Уссури. Впереди показались крыши Козловской. По сравнению с Лончаково, растянутым вдоль берега одной широкой улицей, окружной центр выглядел основательно.

Куреней здесь было под сотню, несколькими ровными порядками. Имелись и казенные здания: почтово-телеграфная контора, провиантский магазин, соляной склад, винная лавка. За глухим забором виднелся бревенчатый цейхгауз, у реки разгружали пароход. Под звон колоколов Николаевской церкви мы въехали в станицу.

— Макар, ты по своим делам ступай, а мы пока бумажной волокитой займемся.

Оставив коней у коновязи, мы вошли в здание окружного правления. Табачный дух смешался с запахом чернил, сургуча и типографской краски. Канцелярией пахло, одним словом.

За дощатыми перегородками, среди вороха бумаг, возились три писаря. Урядник Семен Иванович сидел за крайним столом. При виде крестного он тут же приподнялся и отложил журнал.

— Здравия желаю, господин вахмистр! Какими судьбами в округ?

— Здорово был, Семен Иванович. Дело важное имеется, — крестный кивнул на меня. — Вот, принимай. Мой крестник с Кубани к нам в Лончаково переехал, да беда по дороге случилась. Катер, на котором он по Уссури шел, хунхузы в засаду заманили. Побили там почитай всех, Андрей только с Божьей помощью выбрался.

Семен Иванович приподнял бровь, разглядывая меня, и кивнул: мол, продолжай.

— Документы, да и все, что при нем было, в импане остались. Теперь надо их восстановить, чтобы в учебную команду зачислить и пай земли выделить. Приговор лончаковского схода имеется.

Крестный выложил на стол лист, заверенный печатью и подписью атамана Огородника. Урядник изучил документ, почесал затылок и отодвинул лист в сторону.

— Да мы тут уж наслышаны о той истории. Выходит, это один из тех двоих, что уцелели на катере купца Фролова? Ну дела...

Он задумался.

— Знаешь, Степан Анисимович, рад бы помочь, но быстро сам ничего не решу. С таким делом вам прямиком к окружному атаману надо, к Петру Петровичу. Пойдем сразу, пока он на месте.

Семен Иванович постучал в тяжелую дубовую дверь и, приоткрыв ее, доложил о нас.

Кабинет окружного атамана был просторным, но прокуренным до рези в глазах. За массивным столом сидел Петр Петрович Эпов, крепкий жилистый казак лет пятидесяти с загорелым лицом и шикарными усами.

— Здорово дневали, Петр Петрович, — поприветствовал его крестный.

— Слава Богу, заходите, — пробасил Эпов, отодвигая бумаги. — Как там Денис Иванович поживает?

— Все путем-чередом.

— Ну рассказывай, с чем пожаловал.

Крестный начал повторять историю, которую минутой раньше выложил уряднику.

— Стало быть, это и есть твой крестник?

— Так точно, господин атаман, Громов Андрей Васильевич! — вытянулся я.

— Да не тянись так, Андрей Васильевич, — чуть хмыкнул Эпов. — Хорошо, что сами явились, Степан. Я уж собирался за твоим крестником нарочного посылать. Дело вышло нехорошее, оформить все требуется как следует. Приговор из Лончаково имеется?

— Так точно, Петр Петрович, — крестный положил документ на стол.

— Значит, рапорт от Огородника и бумага от лейтенанта Сапожникова с «Сунгачи» уже у меня. И уйдут они в Хабаровку не казачьей эстафетой, а на пароходе, что сейчас аккурат под разгрузкой стоит.

Крестный шагнул вперед:

— Петр Петрович, парня надо бы приписать по-людски. Документы все сгинули, я за него головой ручаюсь. Ему в учебную команду пора.

Эпов усмехнулся:

— Будет тебе, Степан. Я тебя давно знаю. Но гляди, отвечать за этого вьюношу тоже тебе придется.

— Так точно, господин атаман, — не моргнув глазом, ответил Степан Анисимович.

— Угу, — Эпов кивнул уряднику, замершему у дверей. — Давай, Семен Иванович, оформляй Громову бумаги.

Крестный повернулся ко мне:

— Ступай, Андрей, с урядником, оформляйся. А мне Петру Петровичу кой-чего с глазу на глаз рассказать нужно.

Эпов коротко кивнул.

Я вышел вслед за Семеном Ивановичем и притворил тяжелую дверь. Судя по всему, крестный решил доложить атаману про хунхузский импань. Наверняка хотел посоветоваться, как с ним быть и как при этом самому по шапке не получить. Но о чем они там говорили, оставалось только догадываться.

Мы вернулись к столу. Семен Иванович уселся, придвинул лист гербовой бумаги.

— Слушай порядок, кубанец, — глянул он на меня и продолжил уже приказным тоном. — Сейчас я напишу официальный запрос и отправлю в Хабаровку. Оттуда он уйдет в Благовещенск, а потом на Кубань. Там сверят по ревизским сказкам, что ты не в бегах да в уголовном сыске не состоишь. На этот срок выдам временный проходной билет. Справка о выяснении личности, но с ней из округа пока никуда не суйся.

— И долго эти бумаги туда-сюда мотаться будут?

Семен хмыкнул, бережно выводя строки.

— Долго. Полгода, а то и поболе.

Я взял плотную бумагу.

— А учебная команда? Довольствие как же?

Урядник ухмыльнулся:

— Губа, гляжу, у тебя не дура. Пока бумаги не выправятся, придется ждать. Степан Анисимович поди прокормит. И еще: оружие, пока личность твоя полностью не подтверждена, носить ты права не имеешь. Про огнестрельное говорю. Если с винтовкой какой разъезд тебя встретит, то вправе будет арестовать. Понял ли?

— Понял, — вздохнул я, убирая проходной билет за пазуху.

В этот момент подошел Степан Анисимович с задумчивым лицом.

— Семен Иванович, прекращай мне крестника стращать. Все сделаем по закону. Пошли, Андрей. Дела у нас еще имеются. Надо в церковь, на почту и на базар успеть.

Оставив коней у правления, мы пошли к деревянной Николаевской церкви. Стояла она на увале, выделяясь среди других строений потемневшим от времени лиственничным срубом. Мы переступили порог, и крестный направился к аналою. Там стоял батюшка, уже в годах, с седой окладистой бородой, в черной рясе.

— Благословите, отче, — Степан Анисимович чинно поклонился.

— Бог благословит, Степан, — отец Филарет привычным движением перекрестил крестного. — Какими судьбами в округе? Все ли здоровы в Лончаково?

— Слава Богу, батюшка, все живы-здоровы, — Степан Анисимович выложил на сукно несколько монет. — Вот от Дениса Ивановича Огородника тебе поклонение. Просил помянуть рабу Божью Марию. Да в станицу к нам зовет, заждались мы вас в Лончаково.

Отец Филарет тяжело вздохнул:

— Нехай Денис Иванович не кручинится. Помяну как положено. А в Лончаково к вам к концу июня выберусь, если Бог даст.

Он приметил меня у входа и вопросительно глянул на Степана Анисимовича.

— Крестник мой, отче, с Кубани приехал. Теперь в Лончаково осядет.

Крестный махнул мне рукой. Отец Филарет благословил и меня.

— Лицом ты юн, Андрей, — тихо произнес он, — а глаза уже не юнца. Многое, похоже, пережить тебе довелось. Давно ли исповедовался, сын мой?

— Давно, батюшка, — тихо ответил я.

Отец Филарет кивнул и посмотрел на крестного.

— Оставь нас, Степан. Пойди помолись покамест.

Степан Анисимович поклонился, отошел к иконе Николая Чудотворца и замер спиной к нам. Я опустился на колени у аналоя. Батюшка набросил мне на голову ленту епитрахили.

От него я почти ничего не скрывал. Рассказал, как за несколько месяцев в боях пришлось много врагов побить. Про память Добрецова, что появилась в Сагалло, говорить, конечно, не стал. Пока не стал. Отец Филарет слушал, не перебивая.

— Гнев праведный от ярости слепой отличить трудно, — тихо произнес он. — Оружие дано воину, чтобы слабых защищать, а не душу свою калечить гордыней да жестокостью. Сердце свое слушай, Андрей. Человека убить недолго, в бою такое случается. Главное, чтобы сердце твое не черствело и человечность в душе оставалась.

Батюшка замолчал, положил руку мне на затылок поверх епитрахили и прочитал разрешительную молитву, отпуская грехи. Напоследок я приложился к лежащим на аналое кресту и Евангелию.

— Ступайте с Богом, — напутствовал священник подошедшего Степана Анисимовича. — Будьте здоровы, а панихиду по Марии я отслужу в срок.

После церкви мы дошли до почтово-телеграфной конторы. Крестный принимал у почтмейстера казенные пакеты и газеты на все Лончаково, а я заполнил бланк.

«В Хабаровку, до востребования, Ивану Сергеевичу Назарову. Прибыл, жив и здоров, крестного нашел».

Почтарь пересчитал слова, включая адресные, и назвал сумму.

— Двенадцать слов, шестьдесят копеек выходит.

Своих денег у меня не было. Крестный, не отрываясь от разбора писем, молча выложил серебряную полтину и гривенник. Телеграфист сгреб монеты и защелкал ключом аппарата.

Выйдя на шумную улицу Козловской, Степан Анисимович хлопнул меня по плечу.

— Идем на базар заглянем. Негоже в гости с пустыми руками возвращаться.

Я нащупал в кармане бешмета сверток, перевязанный ниткой.

— Степан Анисимович, дозвольте спросить. Где тут двор Агафонова? Он вроде как урядником служит.

Крестный удивленно поднял брови.

— Агафоновых? Знаю, отчего не знать. А тебе-то Игнат Агафонов на кой ляд сдался?

— Да вот просили кой-чего передать... Дочке его, Любови Игнатьевне.

Крестный остановился посреди улицы, сдвинул фуражку на затылок и расхохотался.

— Ох, Андрюха, едва приехал, а уже к дочке урядника дорожку торить начинаешь? Ну пойдем, покажу тот двор. Только смотри, как бы Игнат тебе за твои посылочки нагайкой по спине не перетянул.

Он указал вдоль улицы.

— Мне еще на базар надо, кой-какой струмент прикупить. А двор Игната вон там, в конце, с резными воротами. Иди, передавай гостинцы, а потом встречаемся у правления, у коновязи.

Двор Агафоновых был добротным: высокий забор, большой пятистенок под тесовой крышей, амбар и конюшня в глубине. Я подошел и постучал в калитку.

Через минуту внутри лязгнул засов. Створка приоткрылась, и на меня выглянула миловидная румяная дивчина с толстой русой косой, перекинутой через плечо.

— Доброго здравия. Вам кого? — звонко спросила она.

— Доброго, красавица. Мне Любовь Игнатьевна нужна.

— Ну, я Люба, — смущенно потупилась девушка.

— Просили вам гостинец передать из Лончаково, — я достал холщовый сверток. — Сашка Меренский кланяться велел. Сказал, на Троицу в гости его ждите.

Щеки Любки вспыхнули. Она робко протянула руку за свертком, но тут дверь дома с грохотом распахнулась.

На крыльцо вышел здоровенный кряжистый казак в расстегнутом чекмене. Усы врозь, фуражка набекрень. Урядник Игнат Агафонов, похоже, собственной персоной.

— Это что тут за хороводы?! — рявкнул он. — А ну марш в дом! А ты кто таков будешь? В обход меня к Любке клинья подбиваешь?!

Люба исчезла в доме. Урядник быстро спустился с крыльца, на ходу снимая с пояса нагайку.

— Ну-ка сюда иди, женишок. Много тут таких крутится!

Нагайка засвистела в воздухе. По движению руки я определил направление удара и пятиться не стал. Шагнул вбок и вперед, чутка разрывая дистанцию. Нагайка прошла аккурат рядом с правым ухом.

— Погодите дядька Игнат, — поднял я раскрытые ладони, — я к вашей Любе по случаю зашел, попросили меня ей гостинцы передать, так что с женихом вы поспешали.

Урядник замер и уставился на меня.

— Вон оно как... Ловкий ты, паря. Гляди, как ушел. А просильщику своему передай, чтоб сватов засылал, а не вот это все.

— Добре, передам.

— А сам-то, гляжу, не из пугливых. Чьих будешь?

— Громов Андрей, крестник Степана Анисимовича Кравцова из Лончаково.

— А-а.… — урядник убрал нагайку за голенище. — Ну бывай, Громов. И больше девку мне смущать не надо.

***

Солнце уже клонилось к закату, когда мы тронулись в Лончаково. Ехали не спеша, обсуждая прошедший день. На полпути Макар натянул поводья.

— Тпру-у... Анисимыч, постойте тут покуда. Пойду петли утренние проверю.

— Давай, Макар, я с тобой схожу, — отозвался Степан Анисимович, спешиваясь.

— Андрей, за лошадьми пригляди. Вон к тому кедру кривому привязать можешь. Мы быстро.

Когда я привязал поводья к стволу, крестный и Макар уже скрылись в чаще. И тут моя чуйка забила тревогу. Стало слишком тихо. Только гнус монотонно зудел над ухом.

Гнедой тревожно всхрапнул. Следом запрядал ушами мышастый мерин Макара. Лошади занервничали, натянули поводья.

— Стоять, тихо-тихо, — попытался я их угомонить.

Но все три животины резко шарахнулись в сторону, кося глазами в кусты. Затрещали ветки, и из чащи, ломая кустарник, вывалились крестный с Макаром. Завьялов на ходу скинул с плеча тушку добытой в петле козы.

— Отвязывай лошадей, уходим! — крикнул крестный, сдергивая с плеча берданку.

Я кинулся к дереву, ухватился за натянутый повод. Гнедой попробовал подняться на дыбы, резко развернулся и сбил меня с ног крупом.

Поднимаясь, я уже понял причину и вытаскивал охотничий нож. Шагах в пяти, из темноты густых кустов, на меня уставились два блестящих желтых глаза.

Сжимая нож в правой руке, я вглядывался в эти глаза и понял, что тут определенно кой чего не сходится. Они были почти прижаты к земле, а вместо грозного рыка из кустов доносилось еле слышное шипение.

Завьялов, подоспев, вскинул берданку и направил ствол на зверя.

— Стойте, дядька Макар! Не стреляйте! — Я бросился к нему и ладонью увел ствол к земле.

— Андрей, охолони! — Зло процедил промысловик. — Шары свои разуй, это же тигр.

— Это котенок, дядька Макар, — выдохнул я и направился к кустам.

Медленно, я опустился на одно колено и раздвинул ветви. Передо мной, вжавшись в землю, лежал тигренок. Худой, кожа да кости, с грязной свалявшейся шерстью. На передней лапе запеклась кровь. Он попытался оскалиться на меня, но сил не доставало даже на это. Только и смог, что обнажить маленькие клыки, после чего уронил голову на лапы.

Слабый, изможденный, он не представлял никакой опасности для нас.

Макар убрал винтовку за спину, подошел ближе и хмуро вгляделся в полосатый шерстяной комок.

— Вот оно что... — протянул он, почесав шрам на щеке. — Видать, детеныш той самой тигрицы, чью лежку я давеча на Черном ключе нашел. Знать, не выжила мать, раз это чудо тут одно скитается. Ему бы сейчас молоко сосать, а он с голодухи на инстинктах к нам вылез. За ночь тут и околеть может.

— Я заберу его, — не раздумывая сказал я.

— Сдурел, Андрюха?! — Степан Анисимович шагнул вперед. — Ты в своем уме? На кой нам в станице такой зверь? Он хоть маленький, но это же тигр, и он вырастет. Станичники увидят, пересудов не оберёмся. Оставь его тут и дело с концом.

— Он не выживет, крестный, — обернулся я, глядя ему в глаза. — Погибнет же, к гадалке не ходи. Дай хоть пару недель его выхожу, окрепнет немного. Потом сам в тайгу снесу. Не бросать же сейчас этого котенка.

— Андрей, головой подумай. Это зверь лютый, только беззубый пока, — отрезал Степан Анисимович. — Я за тебя поручился, а ты удумал в станицу тигра тащить?

Я попытался еще что-то сказать, чтобы убедить крестного, но тут на мою сторону встал Завьялов.

— А пущай берет, Анисимыч.

Крестный аж поперхнулся:

— Ты-то куда, Макар?!

— Куда-куда... Котенок этот сиротой остался. Один он тут, помощи ждать неоткуда. И Андрюха мать с отцом потерял. Вот, наверное, и не может просто взять и бросить. Пусть берет да мается, раз жалость взыграла. Все лучше, чем хунхузы его на снадобья разберут. А то и вовсе кто схарчит.

Степан Анисимович перевел взгляд с Макара на меня, потом уставился на свернувшегося клубком тигренка.

— Ох, чует мое сердце, хлебнем мы полной ложкой с твоими затеями, Андрей... Ладно. Бери своего приемыша. Но чтобы в станице о нем никто ни сном, ни духом. Узнаю, что болтаешь, сам утоплю.

— На вот, держи, — Макар достал из переметной сумы мешковину. — Заверни его.

Я расстелил ее на траве и осторожно положил туда тигренка. Котенок слабо пискнул, попытался дернуться, но быстро замер, видимо, почувствовав тепло.

Степан Анисимович перехватил у меня сверток. Мой гнедой, едва учуяв звериный дух, захрапел, занервничал и натянул повод.

— Полно тебе, Буран! Полно, не дури! — прикрикнул я.

Уселся в седло, намотал повод на кулак, осаживая мерина. Гнедой недовольно загарцевал, но все же смирился. Крестный протянул мне полосатого задохлика. Я прижал его левой рукой к груди, а правой удерживал Бурана.

В станицу мы въехали уже за полночь. На улице ни души. Только где-то на дальнем конце тихо подвывала собака.

Спешившись у ворот, крестный сразу махнул на амбар:

— В дом даже не думай тащить. Неси в амбар. Завтра поутру решим, что с ним делать, а пока молока дай, небось жрать хочет.

В амбаре было свежо. Когда глаза привыкли к темноте, я принес охапку сена, устроил в углу лежанку и положил туда найденыша. Собирался идти за молоком, но в проеме уже показался силуэт Степана Анисимовича. Крестный протянул мне глиняную крынку и плошку:

— На. Накорми зверя да сам спать ступай. Поутру дел много.

Я принял посудину, опустился на колени и отлил немного молока. Сначала тигренок никак не реагировал, отворачивал мордочку от незнакомого запаха. Но стоило осторожно ткнуть его носом в плошку, как сон мигом слетел с малыша. Он начал взахлеб лакать, разбрызгивая молоко вокруг.

Скоро пришлось подлить еще. Со второй порцией тигренок тоже расправился в два счета. Его впалые бока заметно округлились. Он потоптался чутка, свернулся калачиком и утробно затарахтел. Спустя пару минут притих и крепко заснул.

Я поднялся, собираясь уходить в курень, но малец вдруг заворочался на сене и жалобно всхлипнул во сне.

— Да как же тебя тут одного оставлять? — буркнул я. — Ну что ж, двигайся, будем вдвоем ночевать.

Притащил еще пару охапок сена, устроился рядом, захватил старенький овчинный зипун и накрылся вместе с рыжим.

«А может, и вправду назвать тебя Рыжим?» — подумал я.

И тут же вспомнил Семена, которого чаще всего так и величали. Надеюсь, он уже добрался до своей станицы, как и Чугунов.

Или вовсе Сенькой? Хотя какой ты Сенька? Ты, можно сказать, хозяин тайги, и имя должно быть соответствующее. Может, Андрей Добрецов? Как там его в прошлой жизни звали, А. Д.? Тоже так себе. В будущем может, и нормально, но сейчас точно не годиться.

С этими мыслями я провалился в сон. Последнее, что мелькнуло в голове уже в полузабытьи, это какой-то Эдгар. То ли Замашный, то ли Заквашенный... Видать, память Добрецова опять шалит.

Утро началось не с пения петухов и запаха свежего хлеба.

Я проснулся от того, что над самым ухом кто-то жалобно сипел. Распахнул глаза, резко сел на сене. Сквозь щели в амбар уже пробивались первые солнечные лучи.

Тигренок топтался на краю лежанки. Поджимал задние лапы, спина сгорбилась колесом. Увидев, что я проснулся, он посмотрел на меня желтыми глазами, пискнул, а в следующую секунду...

— Твою ж.… — хекнул я.

Тигренок переступил намоченное сено, отполз подальше от своей лужи и снова пискнул, укладываясь на живот.

Я сгреб мокрое сено в сторону, переложил тигренка на сухое место, а сам пошел по-быстрому оправляться. Потом подхватил приемыша и, даже не позавтракав, побежал к фельдшеру Юдинцеву.

Побарабанил в окно, пока на крыльце не появился взлохмаченный Роман Васильевич.

— Громов, ты чего? Случилось что?

Я молча отвернул край бешмета.

— Матерь Божья... — Юдинцев поперхнулся зевком и сразу проснулся. — Это где ж ты его раздобыл, Андрей? И чем от него так несет?

— В тайге нашел. А несет... Я его коровьим молоком вчера накормил. А сегодня он... вот.

— Эх, Андрей, дурья твоя башка! Неглупый вроде парень, а таких простых вещей не разумеешь. Коровье молоко ему почитай, что яд. Ему козье надо, да утиных яиц можно. Иначе к вечеру издохнет от рези в кишках и обезвоживания. Заходи, чего стоишь? Обожди меня немного.

— Роман Васильевич, — вздохнул я, — тут дело такое... Просьба никому про него не рассказывать. Я крестному пообещал. Выхожу немного, оклемается и отпущу. Не смог я его в тайге оставить помирать, но станичникам знать не стоит. Мало ли...

— Хорошо, Андрей, — быстро сказал он, уже собираясь. — Вон в углу его размести.

Мы пошли по просыпающейся станичной улице. Возле одной калитки Юдинцев остановился, откинул щеколду и вошел во двор. Нас встретила старушка в фартуке с закатанными рукавами по локоть рукавами. От нее за версту пахло парным молоком.

— Здорово ночевали, баба Серафима! — Юдинцев сунул ей в руку пару мелких монет. — Козьего молочка надобно.

Бабка обтерла руки о подол и скрылась в сенях без лишних разговоров. Вернулась быстро, неся целую крынку с утрешней дойки.

— На вот. А прошлую крынку отчего не принес, лекарь? Верни обе, не забудь, а то в следующий раз в пригоршнях молоко домой понесешь! На вот еще, сыра вчера наварила. Поснедаешь, да и хлопца этого покорми, а то тощий какой-то, — перевела она взгляд на меня.

— Верну, баба Серафима, все верну, — отмахнулся Юдинцев. — А яйца утиные есть?

— Есть, отчего не быть. Да только пошто они тебе сдались? Тебя же от них воротит, сам не раз говорил.

— Да то не мне. Просто нужны.

Старуха оживилась, приподняла бровь и опять глянула на меня:

— Ишь ты... нужны ему. Этого, что ли, кормить?

— Это Громов Андрей, крестник Степана Кравцова. После плена хунхузского восстанавливается, лечу его.

— Да, слыхала, слыхала. А может... — задумалась она, — тебя, Андрейка, с Нюркой моей свести? Она тебя мигом выходит. Вдовая уж лет пять, но баба справная, кровь с молоком. А то я все внуков не дождуся...

Юдинцев прыснул в кулак и подтолкнул меня локтем:

— Баба Серафима, дашь яичек-то утиных? А ты, Андрей, и правда подумай. Нюрка хозяйка что надо.

— Андрюша, а ну подь сюды, — попросила бабка.

— Доброго здравия, баба Серафима.

— И ты не хворай, вьюнош, — довольно прищурилась она. — Расскажи-ка, откель же ты такой тут взялся?

— Баба Серафима, — Юдинцев вмешался, — времени в обрез. Бежать нам надо. Яйца-то дашь?

Старушка махнула рукой и скоро принесла узелок и небольшую крыночку.

— На вот, Роман Васильич. И поговорить не даешь старухе, — пробрюзжала она, протягивая узелок фельдшеру. — А ты, Андрюшенька, сметанки возьми. Нюрка ее сама взбивала, а завтра поутру крынку верни. Я на выпасе со своими козочками буду, вот Нюрке и передашь, не забудешь?

— Уговор, баба Серафима, — принял я глиняный горшок.

— Ну, ступайте с Богом, — бабка Серафима перекрестила нас и удивленно покачала головой. — Ишь ты, яйца утиные ему нужны...

Едва мы переступили порог фельдшерского дома, как услышали истошный вопль. Малой проснулся и мяучил во всю глотку.

Юдинцев снял с печи чугун с теплой водой, плеснул воды в таз, а сам отпер массивный сундук в углу. Достал склянку с сулемой и корпии.

Мы принялись приводить тигренка в порядок. Сначала обмыли чистой водой. Я больше держал, и процедура ему точно не понравилась. Он пытался вырваться, укусить, царапнуть здоровыми лапами, но мы все же сделали свое дело.

Особенно не по душе найденышу пришлось, когда Роман Васильевич принялся вычищать гной из лапы. Тут он снова заорал.

— Тише ты, тише... Потерпи, — Юдинцев осторожно прижал его ладонью к столу, обработал рану сулемой и заложил дегтярную мазь. — Как звать-то его, Андрей?

— Да я еще не придумал, Роман Васильевич, — ответил я, вытирая тигренка ветошью. — Вернее, нарочно кличку не даю, чтобы не привыкать. Как на ноги встанет, отпущу обратно в тайгу.

Фельдшер взял крынку с козьим молоком, перелил часть в плошку, разбил туда утиное яйцо и тщательно взбил мутовкой.

— Ишь ты, в тайгу... — задумчиво протянул Юдинцев, передавая мне плошку. — Чтобы его в тайгу отпустить, ему сперва охотиться надо выучиться. Иначе какой толк? Его самого быстро схарчат. А охоте его только мать могла натаскать, больше некому. Да и к людям если привыкнет, от станицы к станице будет слоняться, пока не пристрелят.

Я поставил плошку и ткнул тигренка носом. Он начал лакать, а я задумался над словами фельдшера. Ведь прав тот по сути. Может, природа и возьмет свое, вырастет из него хищник, но шансов не так уж и много.

Осушив плошку, тигренок потерся о мою ногу. Я взял его на руки, и тот почти сразу засопел.

— Давай-ка, Андрей, оставляй его пока у меня в чулане от греха подальше, — Юдинцев вытер руки полотенцем. — Кормить его по часам надо, пока не оклемается. Да и за лапой пару дней понаблюдать стоит. Кормить сам приходи, у меня дел и без него полно. А как поймем, что оклемался, заберешь. Дальше решай сам.

— Благодарствую, Роман Васильевич.

— Пока не за что. А теперь давай и твои раны глянем.

После того как Юдинцев обработал мои раны, я поблагодарил его и поспешил к Кравцовым. Солнце уже поднялось над сопками, в станице кипела жизнь. По улице бабы гнали стадо коров на выпас. Трое вооруженных казаков проехали к выезду из Лончаково. Может, в разъезд или в секрет какой их Огородник послал.

На подходе к нашему куреню я едва не столкнулся лоб в лоб с Сашкой Меренским. Он шагал навстречу, за спиной был ствол какого-то ружья. Похоже, шел к плацу.

— О, Андрей, здорово ночевал! — обрадовался он, притормаживая. — Ну как, был вчера в Козловской? Передал мой гостинец?

— Слава Богу, Саня. Передал из рук в руки. Только батя ее, как назло, на крыльцо выскочил. Даже нагайкой меня перетянуть попытался, еле увернулся.

— Елки-палки, Андрюха, как так-то? И чего ты ему сказал?

— Сказал, что гостинец для Любки меня передать попросили. Кто, не сказал. А он велел, чтобы жених-просильщик сватов засылал, а попусту дочь свою смущать он не дозволяет. Так что сам думай, я в этих делах тебе точно не советчик.

— Сватов?! На Троицу?! — сдавленно, срываясь на фальцет, прохрипел он, хватая меня за рукав.

— На Троицу, на Покров или еще когда, это тебе решать.

— Ты сдурел совсем, Андрей?! Да мне ж семнадцать лет всего! К тому ж в доме три сестры на выданье, надо сначала на ноги встать. Батя, ежели узнает, меня со свету сживет за такие шутки, да еще и с урядником Агафоновым!

— Деньги, Саня, дело наживное. Разживешься еще. Любке я сказал, что ты на Троицу в Козловскую приедешь, а дальше смотри сам, — я ободряюще хлопнул его по плечу и пошел к дому, оставив Сашку переваривать новости.

Едва толкнул калитку, стараясь не шуметь, как увидел Степана Анисимовича.

Крестный стоял на крыльце, заложив руки за спину. Лицо хмурое, рядом виновато отводил глаза сонный Олег.

— Я уж думал тревогу подымать, — процедил крестный, глядя на меня сверху вниз. — Где болтался с раннего утра?

— Дык к Юдинцеву на процедуры ходил. Да воздухом подышал, — спокойно сказал я.

Степан Анисимович спустился по ступеням и шагнул навстречу.

— Значит так, Андрей. Слушай мой прямой приказ, и чтобы дважды не повторять. Отныне каждое утро, едва глаза продрал, докладываешь мне, чем занят. И без моего дозволения по станице не шарохайся. Уразумел?

— Уразумел, крестный, — кивнул я.

— Воздухом он дышал... — пробурчал Степан Анисимович. — Так, оба два, дуйте подсобите матушке на огороде.

Олег вскинул голову.

— Батя, мы ж с тобой уговаривались! Я сегодня на плац должен был идти. Смотреть, как учебная команда конную рубку отрабатывает.

— А ну цыц! Поговори мне еще. Сказано делать, значит делай. Да за братцем своим приглядывай, чтобы опять не потерялся.

С этими словами крестный поправил портупею с шашкой и широким шагом направился со двора.

Олег с досадой процедил:

— Удружил, братец. Из-за твоих гулянок нам теперь вместо науки воинской в земле ковыряться.

— Да ладно тебе. Бабушке помочь дело доброе.

Акулина Никитишна уже была на ногах. Ловко разрыхляла землю тяпкой на небольшом пятачке, готовясь высаживать чеснок. Увидев нас с лопатами, старушка распрямилась.

— Ох, касатики мои! Подмога пришла! — обрадовалась она, всплеснув руками, и отложила тяпку. — А я уж думала, спину тут надсажу, пока управлюсь. Степушка молодец, что вас прислал.

Она указала рукой от тропинки к дальнему столбу:

— Вот отсель берите в ширину и во-о-он туда, до конца двора. Земля за зиму слежалась, сырая, тяжелая. Надо перекопать, чтобы дышала, да грядки сразу сладить. И глядите, комки большие не оставляйте, разбивайте помельче. Подсобите бабке?

— Да то мы мигом, Акулина Никитишна, — отозвался я.

Она улыбнулась, а мы принялись за работу.

Но мигом не вышло. Земля была суглинистая, липла к лопате. Приходилось постоянно счищать, иначе та быстро становилась неподъемной.

Олег, сопя и утирая рукавом пот со лба, работал рядом.

— Земля тут жирная, родит хорошо, если не лениться, — пыхтя, сказал он, разбивая лопатой очередной ком. — Только горбатиться приходится знатно.

К полудню мы закончили перекапывать два клина и сформировали глубокие борозды, чтобы в дождливое время грядки не превратились в болото. На руках появились мозоли, спина ныла, но Никитишна, оглядев плоды нашего труда, дала добро:

— Добре сработали. Ступайте отмывайтесь да за стол. Дневать уже пора.

После сытного обеда Олег потянул меня в сарай.

— Вот, Андрей, все как ты просил. Я достал! — Олег с гордостью откинул старую рогожу.

Под ней стоял потемневший от времени верстак, сработанный из кедровой плахи. На столе лежали две тонкие ровные планки без единого сучка, пучок высушенных сухожилий, кусок рыбьего клея и рог изюбря.

— Молодчина, Олег. Глядишь, и выйдет у нас гожий лук, — обрадовался я.

Взял деревянные заготовки, приложил друг к другу и попробовал чуть согнуть.

— Где ж ты их раздобыл? Я думал, дерево подходящее долго искать придется. А это то, что надо.

— Когда я к деду Игнату за клеем ходил, он расспрашивать принялся, мол, на кой тебе. Ну я и сказал, что мы лук мастерить надумали. Так старик загорелся и сам эти болванки обточил. Сказал, из одной палки только гольды тальниковые луки гнут, а лучше две использовать. Дед Игнат просил потом показать, что у нас выйдет. Березу лучше на спину пустить. А потемнее, то кремлевая лиственница, на живот пойдет, под рог. Сжатие хорошо держит. Так дед Игнат и сказал.

— Верно, Олег, все правильно, — одобрил я. — Покажем ему непременно.

Я достал нож и принялся подгонять стыки планок под будущую склейку. Сформировал рукоять, начал выводить плечи. Олег присел рядом на чурбак и не сводил с меня глаз.

— Андрей, а рог-то на кой ляд? Дерево же и так гнется. Батя сказывал, у гольдов-охотников луки простые, из цельного тальника или березы.

— Простые-то простые, Олежка, да бьют не далеко, — ответил я, не отрываясь от работы. — Смотри внимательно. Когда тянешь тетиву, спина лука растягивается, а живот, та сторона, что к тебе, сжимается. Сделаешь слишком туго, дерево не выдержит и треснет.

Я отложил нож и постучал пальцем по рогу.

— Рог мы выварим, распустим на пластины и наклеим на живот лука. Он сжатие хорошо держит, не ломается и пружинит. А на спину уложим жилы, вымоченные в рыбьем клею. Когда высохнет как надо, все стянет намертво. Это будет уже не палка с веревкой, а составной лук. Одно худо, клей воды боится. Потому сверху берестой обматывают и маслом покрывают.

— Андрей, а ты где такому выучился? Неужто у вас на Кубани из луков стреляют?

Я на секунду замер. Не скажешь же, что навык стрелять из лука и делать такую штуку пришел из памяти Добрецова. Видать, тот в свое время всерьез этим озадачился.

— Да случилось познакомиться с одним абадзехом, — выдал я наспех слепленную легенду. — Он этим делом сильно увлекался. И стрелять учил, и делали мы с ним такие штуки.

— Здорово! — уважительно протянул братец. — А тетиву из чего сладим?

— Из сыромятной кожи сплетем, да шелковой нитью по краям усилим. Но это еще не скоро. Хлопот с ним будет много.

Ближе к вечеру мы с Олегом, вспомнив уговор с Сашкой, пошли на широкий выгон за станицей, где уже собрались местные казачата играть в лапту.

Всего было человек двадцать. Прохора Мельникова, который недавно пробовал меня задирать, я увидел сразу. Он стоял среди пятерки товарищей и что-то обсуждал, активно жестикулируя и косясь в нашу сторону.

Я не стал обращать на него внимания, пошел сразу к Сашке Меренскому, который радостно замахал нам рукой.

Дальше поделились на две ватаги. Начали жребий кидать, кому первыми в «городе» стоять, а кому в поле бегать. Сашка взял вытесанную из березы лапту и кинул ее Мельникову. Тот ловко поймал биту одной рукой.

Их ладони стали по очереди перехватывать лапту снизу вверх, чтобы определить, чья рука окажется последней. Вышло, что Сашкина взяла, значит, наша команда начинает в «городе».

Прохор с товарищами разобрали места на поле.

Играть начали с ходу, без разминки. Тугой мяч, сшитый из сыромятной кожи, был плотно набит овечьей шерстью. Если таким прилетит со всего маху, мало не покажется. Я перед началом на всякий случай уточнил правила. Мало ли, вдруг тут свои причуды. Но как оказалось, ничего нового. Один игрок накидывает, ты бьешь лаптой что есть силы. Пока мяч летит, нужно сорваться с места, добежать до линии «кона» на другом конце поля, а потом вернуться в «город». Игроки в поле стараются поймать мяч и осалить бегущего.

После Семена Истомина подошел мой черед бить. Я перехватил лапту поудобнее, дождался броска и вложил всю силу в удар. Мяч свечой улетел далеко за поле, аккурат в высокий бурьян.

Я бросил биту на землю и рванул. Противники заметались, ища мяч. Им было не впервой, и уже скоро меня попытались выбить. Но я вовремя пригнулся. Мяч просвистел над головой и ушел за пределы поля.

Когда вернулся, поймал угрюмый взгляд Прохора. Не устраивала его моя прыть. Команда полевых заметно проигрывала.

Некоторых все же выбивали. Олега, например, осалили быстро. Когда очередь вновь дошла до меня, я отбил мяч, сознательно уводя его далеко влево, и сорвался с места, набирая скорость. До спасительной черты оставалось шагов десять.

В этот момент Прохор, которому по-хорошему надо было бежать за мячом, внезапно кинулся мне наперерез. Он сымитировал удар плечом, я вывернулся, но Мельник исподтишка выбросил ногу мне под колено.

Я потерял равновесие и кубарем полетел на землю, больно проехавшись плечом и скулой. Еще не до конца зажившие раны на груди отозвались режущей болью.

— Осален! — истошно и радостно заорал Прохор, хотя мяча в руках у него не было.

Игра остановилась. Парни замерли.

Я не спеша встал, отплевываясь от пыли. Прохор стоял в двух шагах, уперев руки в бока. Ждал, гаденыш, что я в драку кинусь.

— Чего зенки вылупил, кубанец? — с издевкой протянул он и толкнул меня двумя руками в грудь. — Знай свое место.

Внутри у меня кипела злость, но я обещал крестному ни во что не ввязываться.

И тут из-за моей спины выскочил Олег. Лицо раскраснелось, кулаки сжаты.

— Прошка, ты сдурел вконец?! — крикнул братец. — Это подножка! Не по правилам. Ты даже мяча не коснулся!

— А ну брысь отсюда, мелкота! — крикнул Прохор и толкнул Олега в грудь.

Пацан отлетел назад, споткнулся и рухнул на спину, приложившись затылком о землю.

Оскорбления в свой адрес я бы стерпел. Тем более сейчас, без документов, я тут, по сути, на птичьих правах. Но такой фортель в сторону своего, почти брата, вывел меня из себя окончательно.

Я шагнул вперед. Сознание Добрецова где-то на задворках опять включилось.

Без деревенского замаха, коротко, от бедра, я впечатал кулак Прохору под дых. Он осунулся, жадно хватая воздух. В ту же секунду я двумя руками обхватил его затылок, рванув на себя и всадил колено ему в лицо.

Раздался хруст. Мельников повалился на землю, судорожно зажимая разбитый нос, из которого уже хлестала кровь.

— Еще раз, — мой голос прозвучал странно в повисшей над полем тишине. — Еще раз ты его тронешь, я тебе голову откручу. Уяснил?

Тот начал что-то мычать. Никто из его дружков не сделал пока ни шагу в мою сторону.

Я протянул руку и помог Олегу подняться и отряхнуться.

— Идем домой, брат. Хорош на сегодня. Игры кончились.

Первым отмер Сашка Меренский.

— Ты хоть понимаешь, Андрей, кого сейчас в землю вколотил?! Его батя второй в станице после атамана. Тебя ж за это….

Да что же это за напасть такая. Влез в драку еще и не абы с кем. В голове сразу всплыли наставления окружного атамана Эпова. Потом вспомнил, что крестный за меня поручился, и карцер на «Костроме» тоже вспомнил.

— Конец тебе, — с недобрыми лицами ко мне двинулись трое товарищей Мельникова. — Сейчас...

Продолжить свои угрозы они не успели. Со стороны Козловского тракта послышался приближающийся топот копыт.

К нам на выгон вылетел Макар Завьялов. Он кренился набок, цепляясь рукой за луку седла. Его кожаный зипун на левом боку потемнел, пропитанный кровью.

— Засада... — выдохнул Макар, сплевывая кровавую слюну на землю. — На Черном ключе... Возле брода... Человек тридцать хунхузов.

Он качнулся, выпустил повод и стал вываливаться из седла. Я подскочил, подхватил Макара. Мы с Олегом спустили Завьялова на землю.

Мальчишеские разборки забылись в ту же секунду. Кто-то рванул за фельдшером Юдинцевым. Завьялову срочно нужна была помощь.

А через пару минут ударили в набат. Над станицей, разрывая спокойную вечернюю тишину, понесся звон, возвещая о беде.

Лончаково вскипело мгновенно. Через несколько минут перед станичным правлением уже стояли казаки в боевой готовности.

— По коням, братцы! Живее, живее! — командовал атаман Огородник.

Степан Анисимович, увидев нас с Олегом, осадил лошадь прямо перед нами, подняв тучу пыли, и свесился с седла.

— Мы с атаманом и двумя десятками к Черному ключу. В станице, кроме баб да детей, остаются старики и малолетки. Гордеев сейчас всех из учебной команды к берегу погонит, да у выездов рассадит. Есть опасность, что могут в разных местах ударить. А наше подворье на отшибе. Если хунхузы в обход сунутся, могут аккурат на наш курень выскочить.

Он резко перевел взгляд на сына:

— Бегите к нашему дому. Там и сидите, Олег!

— Да, бать.

— Возьми винтовку Крнка, Андрею берданку дай. Знаешь, где лежат. И глядите там в оба. Сами на рожон не лезьте.

— Сделаем, — разом подтвердили мы.

Степан Анисимович рванул с места, переходя в намет, догоняя выдвинувшиеся два десятка казаков во главе с атаманом Огородником. Улицу заволокло пылью.

— Ходу, Олег, ходу! — хлопнул я братца по плечу и сам сорвался в сторону куреня, как и велел крестный.

Едва мы с Олегом забежали на наш двор, на крыльцо вышла Пелагея Александровна и бабка Акулина. За их спинами, как тень, жалась Татьянка. В сгущающихся сумерках лица у них были встревожены. Набат, всполошивший Лончаково, слышали в каждом курене.

— Сколько их, Андрюша? — спросила Пелагея Александровна.

— Никто не знает, — бросил я на ходу, взбегая по ступеням.

— Батя с атаманом и двумя десятками ушли в тайгу на перехват. Нам велено здесь быть начеку, на случай если манзы соберутся и по станице ударить. — добавил Олег.

Бабка Акулина шагнула вперед, оперлась сухой рукой о перила и по-хозяйски прикрикнула на сноху:

— Поля, чего столбом встала?! Татку в дом, а сама бегом к колодцу! Все ведра наполнить и сюда, на крыльцо. Не дай Бог аспиды курень поджечь удумают. Как натаскаете, окна ставнями закрывай. Живее, Пелагея!

Никитишна повернулась ко мне.

— А ты чего, Андрейка, замер?

— Акулина Никитишна, я знаю, что делать. Вы в курене запритесь, керосинку гасите и не выходите, а мы с Олегом здесь будем.

Младший Кравцов метнулся в сени и скоро вышел, таща оружие и припасы к нему. Мне сунул берданку и подсумок с патронами. Себе оставил массивную винтовку системы Крнка.

— Патронов немного, Андрей, по десятку на ствол, — быстро сказал он. — Может, батя остальные переложил куда или с собой забрал…

— Добре. Даст Бог, и эти не израсходуем.

Я перекинул ремень берданки через плечо, спокойно выдохнул, собираясь с мыслями, Суета до добра не доводит, нужен сухой расчет. Глянул на высокий бревенчатый забор, тени от сараев, штабель подсохших чурбаков у стены. Позиция хорошая, если с умом встать. Здоровый пес, почуяв неладное, выскочил из конуры и залился басовитым лаем.

— Олег! — крикнул я брату. — Собаку в амбар запри. Нам тишина нужна!

Он бросился к конуре, схватил кобеля за ошейник и кое-как утащил упирающегося пса под засов. Через минуту вернулся ко мне.

— Что дальше, Андрей?

Ответить я не успел. Со стороны улицы донесся топот. Кто-то быстро подбежал к воротам и настойчиво постучал. Олег было вскинул винтовку, но я опустил ствол к земле.

— Кто? — негромко спросил я, подойдя к воротам.

— Свои, кубанец, открывай! — раздался запыхавшийся голос Сашки Меренского.

Я подвинул засов и толкнул створку. Во двор вбежали Сашка и Прохор Мельников. У обоих в руках были винтовки Бердана. Нос Прохора все еще напоминал о недавней встрече с моим коленом.

— Вы чего здесь? — удивился Олег, запирая ворота.

— Гордеев нас развернул, — выдохнул Меренский. — Сказал, с этой стороны станицы оборону усилить. Никто ведь не знает, откуда они полезут. Всех наших по разным концам разослал. Нам велел к вашему куреню бежать: если хунхузы решат обойти по дуге, то через Гнилой лог пойдут.

— Олег, рассказывай, — повернулся я к брату. — Что еще за лог?

Он присел, подобрал сухую щепку и принялся чертить на земле.

— Гляди. Вот наш курень. Прямо за забором небольшая полянка, саженей пятнадцать-двадцать открытого места, за ней тайга начинается. Там овраг глубокий, а по дну ручей течет. Это и есть Гнилой лог. По нему можно почти вплотную подобраться. Но как только из оврага вылезут, им придется через поляну идти, другого хода нет.

— Стало быть, выйдут на открытое место. Добре. В заборе бойницы есть?

— А как же. — Олег махнул рукой и повел показывать. — Две понизу, чтобы лежа бить. И еще три для стрельбы стоя. Сейчас все мхом забиты.

— Добре. Саня, Олег, тогда забор на вас. — Я окинул парней взглядом. — В людей стрелять доводилось?

Мельников усмехнулся:

— А ты что ж думаешь, Андрюха, такое первый раз на нашей памяти? Мы тут с малых лет так живем. Я своего первого еще в четырнадцать положил. Правда, то в тайге было, с батей.

— Все в порядке, — негромко произнес Меренский, похлопав по ложу винтовки.

Олег замялся.

— А я… стрелял много, в зверя стрелял. В человека пока не доводилось.

Я положил руку брату на плечо и посмотрел ему в глаза.

— Тогда мы с Прохором двинем в подлесок, к тем деревьям. Если они сунутся на поляну, накроем с двух сторон.

— А ты чего тут распоряжаешься? — недовольно процедил Мельников. — Мы сами разберемся, где сидеть. Тебя даже в учебную команду еще не зачислили, а уже оборону держать нас учишь.

Я шагнул к нему вплотную, грудь в грудь.

— Слушай сюда, Прохор. С обидами потом разберемся. До утра про них забудем. Если хунхузы из лога полезут большим числом, забором их остановить будет непросто. Они знают, что его оборонять станут. Может, и про бойницы знают. Потому нужна засада. Мы вскарабкаемся повыше и с верхотуры ударим. Вдвоем сподручнее будет. Не хочешь, оставайся здесь, я один пойду.

Прохор глянул исподлобья. Обида его все еще не отпускала.

— Добре. Будь по-твоему.

— Олег, дай манок.

Он пошарил в кармане и вложил мне в ладонь свистульку.

— Запоминайте, братцы. Свистну раз, значит, хунхузы вышли из лога на поляну. Цели разбираете, но огонь не открываете. Ждете. Нам надо, чтобы они все вылезли. Второй свист — бьете. Длинный протяжный — прекратить пальбу.

Олег с Саней кивнули.

— Парни, первыми по сигналу бьете вы, из нижних бойниц. Выстрелили и сразу к другой бойнице. Кто откуда стреляет, сами разберите. Если хоть парочку приземлите, и то хлеб. Главное, на одном месте не задерживайтесь. Даже если они залягут, мы с Прохором сверху достать сможем.

— А если во двор прорвутся? — спросил Меренский.

— Отходите в баню. Сруб у нее крепкий, бревна толстые. Там два оконца, разбейте или откройте, как выйдет. Но лучше до этого не доводить.

Я еще раз прокрутил в голове наш наспех собранный план. Лучше в такой спешке не придумать. Взгляд зацепился за летнюю кухню и печурку.

— За мной, Прохор.

Я опустил руку в кадушку с водой, открыл поддувало и сунул ладонь в зольник. Вытащил черную пятерню и стал натирать лицо и тыльные стороны рук.

— Прохор, ты тоже. Нам отсвечивать нельзя. Луна сегодня светить будет хорошо. Не жалей, потом отмоемся.

Прохор одобрительно хмыкнул и полез руками в сажу. Через минуту нас было уже не узнать. Вылитые чертенята.

— Пора, — кивнул я Мельникову.

Мы споро двинули к воротам. За нашими спинами Олег снова запер засов.

Пригибаясь, прошли вдоль высокого забора, опоясывающего баз, обогнули угол и нырнули в глухую тень подлеска. К Гнилому логу заходили с фланга. Пробирались сквозь заросли, стараясь не хрустеть ветками. Наконец добрались до удобного места, откуда хунхузы должны были вылезать на поляну.

Я жестом велел Прохору пригнуться.

— Видишь кедр на той стороне лога? — шепнул я. — Полезай туда. На высоте двух саженей есть толстая ветка. Найди упор для локтей, чтобы винтовку не на весу держать. Патроны приготовь под руку. И заранее глянь, как быстро слезать, случись что.

— Хорошо. А ты где будешь?

— На той лиственнице, шагах в пятнадцати от тебя. Мы друг дружку должны видеть, хоть и плохо.

Мельников кивнул и скользнул к кедру. Я подошел к лиственнице, подпрыгнул, ухватился за сук и подтянулся. Полез выше, пока не нашел две толстые ветки, образующие удобную площадку. Широкий ствол закрывал спину. Я устроился так, чтобы видеть поляну, забор и кедр Прохора. Три патрона положил в углубление на ветке, остальные оставил в подсумке. Клапан расстегнул заранее.

Потянулось муторное ожидание. Сидеть было не удобно, еще и нога затекала. Может, зря мы здесь все это затеяли? Может, группа, с которой встретился Завьялов, и была единственной, а вовсе не отвлекающей, как мы решили?

Мысли оборвались, когда снизу донесся хруст веток. Потом шаги. За ними глухое бормотание явно не на русском.

Из темноты Гнилого лога на поляну стали выползать темные фигуры. У каждого в руках виднелась винтовка или ружье. Один, по всему видать главный среди них, махал рукой, распределяя порядок нападения.

Два, три, еще двое. Семеро выходит. Пора.

Я зажал манок в зубах, и тишину нарушил посвист рябчика.

Манзы услышали, закрутили головами, но, пригнувшись, продолжили движение к забору. Тянуть дальше было нельзя. Я свистнул второй раз.

Через пару ударов сердца раздался выстрел. За ним сразу второй.

Шедший впереди бандит запнулся и стал заваливаться на землю. Его товарищу пуля, кажись, попала в плечо. С такого места точнее не разобрать. Он выронил оружие, схватился за рану и вскрикнул.

Остальная пятерка с криками отпрянула в стороны, припадая к земле. По забору вразнобой ударили ружья и винтовки.

Манзы лежали к нам спиной на расстоянии пятидесяти-семидесяти шагов. Дистанция плевая, только ночь вносила свои поправки. Луна помогала, но не настолько, чтобы освещать все как днем.

Пули выбивали щепу из забора. Надеюсь, парни не ослушались и сейчас меняли позиции, перезаряжаясь на ходу.

Пришел и наш черед. Я поймал на мушку затылок рослого хунхуза, распластавшегося на земле. Тот копошился с перезарядкой винтовки. В последний миг сместил прицел на широкую спину и плавно выбрал спуск. Грохнуло. Бандит дернулся и уткнулся лицом в траву.

Почитай сразу громыхнула берданка Прохора. Еще один хунхуз остался лежать на земле.

Я перезаряжал винтовку, когда со стороны реки прокатилась серия выстрелов. Видать, Гордеев с другими парнями из учебной сотни встретил вторую группу и вступил с ними в бой.

На нашей поляне осталось трое раскосых гостей. Они уже смекнули, что угодили в клещи, и поспешили отступить. Двое вскочили разом и припустили к оврагу, намереваясь вернуться в Гнилой лог.

Олег и Саня не сплоховали. Не дали этой паре пробежать и десяти шагов.

Последний вскочил и, словно рысак, стал петлять по поляне, прыгая из стороны в сторону. Понимал он, что сейчас находиться на мушке. Я попытался взять упреждение, но Прохор оказался проворнее.

Хунхуз дернулся в очередном прыжке, будто запнулся за корягу, и кубарем полетел в траву. До спасительного оврага ему не хватило каких-то пяти-семи шагов.

Над поляной повисла тишина. Вся семерка нападавших лежала в траве. Слышалось только подвывание раненого в плечо. Тот, поняв расклад, никуда не спешил.

Я достал манок и выдал один долгий свист.

— Прохор, — шепнул я в сторону кедра. — Сидим. Не шевелимся.

Спускаться с деревьев сейчас было глупо. Кто его знает, сколько хунхузов бродит рядом.

Мы замерли на ветках, вслушиваясь в каждый шорох. Пальба со стороны реки вскоре тоже стихла. Время тянулось медленно, но расслабляться никто не спешил.

Наконец тишину нарушил конский топот. К нашим воротам подлетело шестеро всадников во главе с крестным.

— Олег! Андрей! — раздался басовитый окрик.

— Тут мы, батя! — отозвался Олег. — Андрюха с Прохором с той стороны, на деревьях!

Я расслышал скрип ворот и понял, что можно слезать.

— Проша, спускаемся. И гляди в оба, там один раненый должен быть.

С дерева слезать оказалось куда труднее, чем забираться, ноги шибко затекли.

Взяв берданку на изготовку, я показал Прохору направление. Мы стали заходить на поляну, чтобы проверить недобитого хунхуза. Шли с двух сторон. Я помнил, где он сверзился в траву, да и тихое подвывание все еще слышалось.

Я уже прикидывал, как связать его для допроса, но хунхуз вдруг вскочил и бросился на Прохора, до которого было шагов пять. В здоровой руке блеснул клинок.

Мельников, не раздумывая нажал на спуск, но то ли из-за темноты, то ли от неожиданности промазал. Я прицелился, стараясь не зацепить Прохора, и выстрелил. Последнего из нападавших бросило вперед. Он растянулся прямо перед ногами Мельникова.

— Пойдем, Прохор. Наши уже поспели.

Я хлопнул парня по плечу.

— Мы заходим! — крикнул я, прежде чем войти в ворота, ведь все на взводе, темнота еще эта проклятущая, мало ли.

— Тьфу ты, пропасть! Андрюха, ты, что ли? Чего ж вы черные такие?

— Я, Степан Анисимович, я, — чуть улыбнулся, отвечая ему.

— Все нормально, батя, — заговорил Олег, переводя дух. — Мы семерых положили. Там они, на поляне. Матушка, Татьянка и бабушка в доме.

Только тут я заметил, что на правой руке Степана Анисимовича наложена повязка, уже потемневшая от крови. Зацепило крестного.

Скоро на нашем базу появился урядник Гордеев, а с ним еще пара казачат.

— Анисимович! Стреляли тут, как вы?.. Ишь ты. Сколько было? Семеро?

— Тут да, — кивнул Кравцов.

— Со стороны реки тоже переправлялись. В темноте не разглядеть, сколько на лодках шло, но на нашем берегу пятеро осталось. Остальные обратно поспешили убраться. Видел, пару лодок течение унесло. Может, там раненые или убитые, кто ж его теперь знает.

— Ну, пойдем поглядим, кто к нам сунулся, — скомандовал Степан Анисимович.

Мы двинули к поляне и скоро стояли у здоровяка, которого я пристрелил.

— Хитрые твари. Выходит, на три группы разделились, — крестный поднял с земли винтовку хунхуза. — Самая большая была в верстах трех от станицы.

— Все целы у вас? — спросил Гордеев.

— Тем, что с Макаром Завьяловым были, крепко досталось. Лешка Орлов да Петька Минюхин ранены, но живы, слава Богу. Они из бурелома отстреливались. Когда мы добрались, у них по два-три патрона на брата оставалось. А Мишке Звягину не свезло. Пуля в грудь попала, там уж не спасти. — Крестный тяжело вздохнул.

— Атаман с остальными там остался, распадки прочесывать. Высматривают недобитков. А когда стрельбу со стороны станицы услыхали, он меня сюда погнал на подмогу. Только вы, выходит, и без нас управились.

Он повернулся к уряднику:

— Семен Афанасьевич, бери казачат и ступай к правлению. Нужно телеги на Черный ключ отправить. Своих забрать. Верхом раненым тяжко будет. И Юдинцева предупреди: двое раненых у нас. Если он с Макаром закончил, тогда с собой бери. Кстати, как там Завьялов?

— Доктор говорит, жить будет, — ответил урядник. — Два пулевых, крови много потерял, штопает он Макара сейчас.

Гордеев козырнул и торопливо ушел. Казаки, прискакавшие со Степаном Анисимовичем, обходили поляну, собирая трофеи. Винтовки, ружья, патронташи сносили на двор. Мы помогали.

Крестный обвел взглядом нашу четверку и остановился на мне.

— Андрей, поди умойся, а то еще баб перепугаешь.

— Успеется, Степан Анисимович. Давайте сперва с этими гостями разберемся. Может, помощь еще понадобится.

Я махнул рукой на тела хунхузов и поймал взглядом Олега. Он уже бродил среди убитых, осматривая поле боя. Остановился возле одного с развороченной грудью, потом подошел ко второму. И я двинулся к нему.

— Вот в этого… и вон в того я стрелял, — отстраненно пробормотал брат.

Олег сглотнул, пытаясь удержаться, но не смог. Его вырвало на траву.

Степан Анисимович подоспел к сыну и тихо похлопал по спине.

— С боевым крещением тебя, сынок, — негромко сказал крестный, когда Олег утерся рукавом. — Молодец, не сплоховал. Наша, Кравцовская порода. А людей убивать, оно да, всегда тяжко. Только мы на границе не просто так живем. Такая уж наша казачья доля.

Оставив Олега переводить дух, крестный повернулся ко мне и приобнял.

— Любо, Андрей. Все правильно сделали.

Прохор стоял чуть в стороне и разглядывал убитого им в начале боя хунхуза.

— Андрей, глянь-ка.

Я подошел ближе и всмотрелся в траву, куда показывал Мельников. Там лежал черный шар. По всему видать, самодельная китайская пороховая бомба. Торчащий фитиль подпалить и забросить ее хунхузу так и не довелось.

— А ведь прав ты был насчет засады, Андрей, — сказал Прохор. — Сидели бы мы все за забором, и прилети туда эта бомба…

— Бед бы натворила немало, — закончил я.

Мельников протянул мне руку, а я крепко пожал ее в ответ.

— Олег, ступай в курень, умойся и баб наших успокой, — распорядился крестный. — Скажи, мол, обошлось, отбились, но пущай пока не выходят. Нечего им на это любоваться.

Олег поднялся и пошел к дому.

Белесый туман полз с Уссури, играя в лучах восходящего солнца, а мы сгружали тела хунхузов на подводу.

— Андрей, отгоните ее за околицу. Пусть пока там постоит, чтобы здесь не смердело. Как с делами управимся, их в распадок свезут да прикопают, дабы зверье не растащило.

Когда мы оставили подводу, уже совсем рассвело. В голове шумело, спать хотелось до одури. Ночка выдалась беспокойная, будь неладны эти манзы.

По дороге мы с Прохором задержались возле станичного правления, где уже начал собираться народ. Все ждали вестей от основного отряда, который во главе с атаманом принял бой в нескольких верстах от станицы.

Вскоре со стороны Козловского тракта послышался скрип телег.

Первым к правлению, ведя коня в поводу, шел атаман Огородник. За ним двигалась подвода, укрытая серой грубой холстиной. Следом верхом ехали казаки из тех двух десятков. Замыкала колонну еще одна телега с ранеными. Не доезжая до площади, она свернула к дому фельдшера Юдинцева.

За ней тут же бросились жены и старшие дети Алексея Орлова да Петра Минюхина.

Атаман спешился и снял фуражку. Станичники замерли. Под серым пологом остановившейся подводы лежало тело Михаила Звягина.

Утреннюю тишину разорвал вскрик Настасьи, жены Михаила. Не найдя среди вернувшихся казаков мужа, она все поняла и бросилась к телеге. Платок слетел с головы, рыжие волосы разметало ветром.

— Миша-а-а! Мишенька! Да как же ж…

Она схватила его ладонь обеими руками.

К ней кинулись два мальчишки лет шести-семи, погодки, видать. Кто-то из соседок бережно подхватил на руки младшего пацаненка.

Атаман перекрестился, глядя на убитого, затем обвел суровым взглядом притихшую толпу.

— Отбились, станичники, но без потерь не обошлось! — произнес Огородник. — Царствие небесное. Справный казак был Михаил. Погиб как герой.

Казаки один за другим стали снимать папахи. За моим плечом появился крестный. Раненая рука теперь висела на перевязи.

— Одного не сберегли, — глухо произнес он, глядя на Настасью Звягину. — Молодой еще совсем. Жить бы ему да мальчишек своих растить. А оно вона как…

— Как теперь они, Степан Анисимович? — тихо спросил я.

— Как-как? Жить будут, — сказал крестный. — Помогать станем всем миром. И мальчишек Мишкиных на ноги поставим. Не впервой такое. Случается порой, ты не забывай, где мы живем, Андрей.

Он помолчал, глядя на телегу, потом тяжело выдохнул.

— Ладно. Пойдем в правление. Мне рапорт в Козловскую написать надо и до полудня с нарочным отправить. Окружному атаману доложить положено обо всем. А от меня сейчас как от козла молока. — Он кивнул на висящую на перевязи руку.

— Поможешь?

— Сделаем, Степан Анисимович.

Крестный одобрительно кивнул и зашагал к крыльцу правления.

Я вывел последнюю надиктованную строчку, присыпал чернила песком и пододвинул рапорт Степану Анисимовичу. Крестный пробежал глазами по тексту, поморщился от боли в простреленной руке и поставил размашистую подпись.

И тут меня словно кольнуло. За всей этой ночной пальбой я напрочь позабыл про своего найденыша. Он же у фельдшера в чулане, почитай, со вчерашнего дня не кормлен.

Степан Анисимович глянул на меня исподлобья:

— Андрей, чего это с тобой? Раны опять беспокоят?

— Никак нет, Степан Анисимович. Дело есть одно, я же тигренка к Юдинцеву пристроил, чтобы тот понаблюдал за ним. Проведать бы надо, как он там.

Крестный убрал рапорт в кожаную папку и вздохнул.

— Ох, Андрюха, неугомонный ты. Ну коли надо, ступай, а после прямиком домой. Отдыхать. На ногах вон еле стоишь.

— А вы как же?

— А я тут управлюсь. Еще с Денисом Ивановичем поговорить нужно. Пелагее скажи, чтоб не маялась. Все у меня хорошо.

У крыльца Юдинцева переминались две казачки, жены Лешки Орлова да Петьки Минюхина. Переживали за своих мужей и то и дело поглядывали в окна.

Дверь скрипнула. На пороге появился Роман Васильевич. По лицу было видно, что ночь у него выдалась жаркая, как и у всех в Лончаково. Рукава рубахи закатаны по локоть, на ткани засохли темные пятна крови.

— Роман Василич, батюшка... Как там наши-то? — сунулась к нему Орлова.

— Сказал же вам русским языком, по домам ступайте! Жить будут ваши мужья. Пули достал, раны зашил, дурманом опоил, чтоб мучений поменьше. Спят теперь. Чего под ногами путаться? К вечеру приходите, поглядим, как оно будет. Может, и отпущу.

Казачки повздыхали, но все же откланялись. Тут Юдинцев приметил меня. Усталость на его лице сменилась улыбкой.

— О, Громов... Я уж, грешным делом, думал, ты в тайгу сбежал, — хмыкнул он, вытирая руки о тряпицу. — За зверем своим пришел? Или за сметаной, что бабка Серафима тебе от Нюрки передала?

— Тьфу ты, точно, — я с досадой мотнул головой. — Роман Васильевич, не серчай. Сам знаешь, что этой ночью творилось.

— Да уж знаю. Почитай до утра Завьялова пользовал. Главное, что жив остался.

— Как Макар?

— Тяжелый. Крови больно много потерял, жар то подступает, то отпускает. Месяц ему лежать, не меньше.

— Главное, жить будет. Вот Мишке Звягину не свезло.

Юдинцев перекрестился. Мы помолчали. Потом он встрепенулся и глянул на меня:

— Добре, пути Господни неисповедимы. А жизнь продолжается, Андрей. Нечего лясы точить. Сметану твою я в ледник спустил. А котенка по-прежнему козьим молоком отпаиваю. Жрет твой оглоед за троих. Возьми-ка в сенях пустые крынки и дуй к бабке Серафиме. Надо еще молока козьего да яиц утиных, с десяток. Иначе мы этого проглота усатого не прокормим.

Фельдшер скрылся в сенях, а я двинулся к подворью бабки Серафимы. Толкнул приоткрытую калитку.

У колодца, спиной ко мне, стояла женщина. Она как раз вытаскивала ведро, перехватила дужку и, услышав скрип калитки, обернулась.

Я даже оторопел.

Никакая это была не Нюрка. Передо мной стояла статная казачка лет двадцати пяти. В строгих, правильных чертах лица было что-то притягательное, но вовсе не девчачий задор. Темные волосы аккуратно забраны под платок, только маленькая прядь выбилась у виска и норовила попасть в глаз. Руки у женщины были заняты. Поправить прядь она не могла, а потому смешно дунула снизу вверх, отгоняя ее в сторону. Я невольно улыбнулся.

Она поставила ведро на землю, выпрямилась и внимательно меня оглядела.

— Вам кого?

— Доброго здравия. Я Андрей Громов. Крестник Степана Анисимовича Кравцова.

— А... Тот самый Андрей. — Настороженность в ее взгляде пропала. — Слышала. Матушка говорила, что ты крынку из-под сметаны должен принести. Так чего встал? Проходи, чай не кусаюсь.

— Сметана ваша хороша, Анна... Не знаю, как вас по батюшке.

— Григорьевна я.

— Анна Григорьевна, крынка под сметану еще занята. Не успел всю осилить.

— Да уж, — вздохнула она. — Не до сметаны сейчас. Слышала, что на ваш курень ночью с Гнилого Лога нападали. Соседка сказала, будто вы там с десяток хунхузов...

— Да какой уж десяток, Анна Григорьевна. Столько их и не было. Я по делу. Бабка Серафима говорила, что на выпасе будет, а мне бы молочка козьего да утиных яиц немного.

Анна тяжело вздохнула.

— Какой сейчас выпас, Андрей. Серафима у Мишки Звягина. Вдове помочь пошла, поддержать надо. До самых похорон сказала с ней будет. Давай крынки, сейчас налью утрешнего.

— Рассчитаюсь чуть позже. Скажите, сколько буду должен.

Просить в долг было стыдно, но куда деваться? С деньгами надо что-то решать. Хунхузы обчистили, приварка пока на горизонте не видать, а сидеть у крестного на шее прихлебателем тоже не по мне.

— Добре, Андрей, яйца и молоко соберу сейчас. — Анна посмотрела мне прямо в глаза. — Но про деньги и не заикайся. Вы ночью станицу с одного края отстояли. Обожди здесь, я мигом.

Крынки она наполнила до краев. К ним добавила холщовый мешочек с яйцами. К Юдинцеву шел не спеша, чтобы не расплескать все по дороге.

В сени вошел тихо. Дверь в горницу была плотно закрыта. Из-за нее доносился приглушенный голос Романа Васильевича и чей-то стон. Мешать эскулапу не стоило. Я аккуратно поставил крынки с молоком и узелок с яйцами на широкую лавку, затем прошел дальше по коридору.

Дверь в чулан поддалась с едва слышным скрипом. Я заглянул внутрь и невольно улыбнулся. Юдинцев устроил в углу лежанку из старого овчинного тулупа. Рядом стояла неглубокая глиняная плошка с чистой водой.

Полосатый завозился на тулупе, услыхав мои шаги. Поднял голову, сонно моргнул. Потянул носом воздух раз, другой, оценивая запах. Узнал. Неуклюже перебирая лапами, выбрался со своей лежанки и, прихрамывая, засеменил ко мне.

Я опустился на корточки и бережно подхватил его на руки. Тигренок ткнулся влажным носом мне в шею, шумно посопел и вдруг заурчал.

В сенях я отыскал чистую деревянную миску. Разбил туда пару утиных яиц, плеснул козьего молока и быстро взболтал палочкой, как делал это Юдинцев.

Стоило поставить миску на пол, как звереныш накинулся на еду. Лакал жадно, окуная мордочку, отфыркивался, когда молоко попадало в нос. Сразу видно, бродяга немного оклемался. Силенки стали появляться.

Держать его безвылазно в чулане было жалко. Я закутал найденыша в холстину, вышел со двора Юдинцева и скоро добрался до ближайшего подлеска.

Там, среди густых кустов и папоротника, опустил тигренка на землю. Звереныш еще был неловок, то и дело спотыкался. Но стоило какой-нибудь пичуге вспорхнуть с ветки или крупному жуку зашуршать в листве, как он тут же припадал к земле, замирал и пытался красться. Охотничий дух в этой крохе мал-помалу просыпался.

Я сидел на поваленном дереве, смотрел на его возню и сам не заметил, как начал клевать носом. Пора было возвращаться. Крестный велел выспаться, и мой организм с ним был полностью согласен.

У дома Юдинцева я застал фельдшера на завалинке. Он привалился к бревенчатой стене, увидал меня и устало потер глаза.

— Нагулялись? — хрипло спросил эскулап, доставая кисет и разглядывая сверток, из которого торчала усатая морда.

— Ага, Роман Васильевич. Воздухом подышал, теперь дрыхнет.

Фельдшер скрутил самокрутку, чиркнул спичкой и выпустил облако сизого дыма.

— Послушай меня, Андрей. Молоко — это хорошо, конечно. Но зверь растет быстро. Не успеешь оглянуться, как мясом прикармливать придется.

— Да найду я мясо, — пожал я плечами, придерживая тигренка. — Обрезков каких-нибудь, свинины, требухи домашней.

— И думать забудь! — оборвал меня Роман Васильевич. — Накрепко запомни: ему нужна только дичь. Кабанятина, оленина, лосятина, на худой конец зайчатина.

— А разница какая? Мясо оно и есть мясо.

— Разница огромная. Дашь распробовать домашнюю скотину, он этот запах и вкус навсегда запомнит. Как в силу войдет, начнет на скот смотреть как на законную добычу. И не отучишь. Казаки его мигом на вилы поднимут и будут в своем праве. Это зверь, Андрей, а не дворовой кот. Уясни накрепко.

Я кивнул, потрепал сонного полосатого кутенка за ухом, перенес в чулан и уложил на тулуп. Потом забрал свою крынку с холодной сметаной, что дожидалась меня в леднике, и пошел к себе.

Солнце над Лончаково уже припекало, словно в июльский день у нас на Кубани. Только влажность здесь была выше, и воздух казался плотным, тяжелым.

В сенях на широкой лавке посапывал Олег. Видать, совсем ухайдакался, раз до постели не дошел. Я подложил ему под голову сложенный вдвое чекмень. Из горницы на цыпочках вышла тетка Пелагея, ничего не сказала, только махнула к столу.

Я присел, шепотом передал слова Степана Анисимовича. Быстро слопал порцию гороховой похлебки, поблагодарил Пелагею Александровну и вышел во двор. У колодца меня перехватила Акулина Никитишна.

— Андрей, я тебе спасибо сказать хочу, — негромко заговорила она. — За то, что Олежку уберег да сам цел остался. Он уже рассказал, как вы ночью с хунхузом воевали.

— Спаси Христос, Акулина Никитишна. Полно вам. На границе всякое случается. Может, теперь, когда они укорот в Лончаково получили, не сунутся более.

Старушка перекрестила меня и кивнула в сторону дома.

— Ступай отдыхать, Андрюша.

— Да. Сейчас обмоюсь и сразу.

Я скинул бешмет, достал ведро ледяной воды из колодца и стал обмываться. Вода была холодная, аж дух перехватывало. Зато после такого я завалился и вырубился сразу, едва голова коснулась подушки.

***

Три дня после происшествия станица была на взводе. С виду все шло своим чередом, но какое-то напряжение все же висело в воздухе.

На второй день из Козловской добрался ординарец окружного атамана. Сдал Огороднику запечатанный пакет. После этого атаман собрал реестровых казаков в правлении. Что именно они обсуждали, неизвестно, но по обрывкам разговоров я понял: приказано усилить разъезды на трактах и увеличить секреты по берегу Уссури.

На третий день похоронили Мишку Звягина. На поминки собралась почти вся станица.

Сгоряча говорили разное. Все же погиб боевой товарищ, друг, муж. В таких маленьких станицах на краю империи потеря даже одного человека очень заметна. И на душе такой удар рану оставляет, и на обороне сказывается. Тут каждый боец на счету.

Молодые рвались этой же ночью перейти на китайский берег и поквитаться за Мишку. Огородник крикунов утихомирил. Хотя видно было, что сам бы сорвался, будь его воля. Но начальство в Хабаровке раскачивалось слишком долго.

Поутру крестный был немногословен. Едва умывшись, дал задание Олегу:

— Абрека готовь и во двор выводи.

Сам сел к столу, достал шомпол, ружейное масло и принялся перебирать берданку. Несмотря на ранение, с винтовкой управился быстро.

Я подошел к лавке, где была разложена его справа.

— Степан Анисимович, дозволь помочь?

Крестный глянул на меня и кивнул:

— Вон шинель, Андрей, в скатку крути.

Пелагея Александровна суетилась у печи, собирая харчи в крепкий сидор.

— Куда направляетесь, крестный? — спросил я, затягивая кожаные пряжки на скатке.

Степан Анисимович лязгнул затвором, проверяя его ход.

— Выдвигаемся сегодня отрядом в дальние разъезды по Козловскому округу. С других станиц тоже казаков пришлют, сначала мы дождемся отряда из Хабаровки, потом общий сбор в Козловской, а там кто его знает куда нас пошлют. Точно не на один день все это. Думаю, окружной атаман решил тайгу хорошенько прочесать.

Во дворе перебирал копытами Абрек, Олег подвел его прямо к крыльцу.

Степан Анисимович расправил темно-зеленый чекмень, поправил портупею с шашкой. Я подал ему скатку и помог с переметными сумами.

На крыльце крестный приобнял Пелагею Александровну, затем наклонился и поцеловал в макушку Татьянку. После подошел к матери.

— Значит так, Олег, Андрей. На вас остается дом и хозяйство. Что делать нужно, сами знаете, а ежели чего, Пелагея подскажет. Оружие на месте лежит, но без надобности не доставать. Дай-то Бог, и не придется. Уразумели?

— Уразумели, бать, — ответил Олег.

— Ну, бывайте.

— С Богом! Ангела хранителя в дорогу! — сказала Акулина Никитишна и перекрестила сына.

Крестный, несмотря на не до конца зажившую руку, лихо вскочил в седло и, не оглядываясь, выехал со двора.

Проводив его, мы с Олегом направились в конюшню. Нужно было почистить денники. Вдвоем управились быстро. Я как раз перекладывал подстилку в последнем стойле, когда Олег, ходивший к колодцу за водой, влетел обратно в конюшню.

— Андрюха, там! Сотня из Хабаровки пришла!

Мы выскочили наружу, обмылись из ведра, накинули снятые перед грязной работой бешметы и двинули к станичному правлению. Со стороны хабаровского тракта поднимались клубы пыли от множества копыт.

Вся сотня втягиваться в станицу не стала. Большая часть свернула под уклон к Уссури, чтобы коней напоить да смыть дорожную пыль. К крыльцу подъехал незнакомый мне подъесаул с парой десятков казаков. Все при оружии. Темно-зеленые чекмени с желтыми погонами, фуражки набекрень, шаровары с желтыми лампасами. К седлам приторочены шинельные скатки.

За плечами у казаков висели укороченные карабины системы Бердана, на портупее у каждого имелась шашка. У подъесаула и двух урядников я приметил револьверы. Смит-Вессоны, кажись.

В толпе лончаковских зевак я сразу заметил Сашку Меренского и Прохора Мельникова. Мы с Олегом подошли к ним, поздоровались.

— Видали? — вполголоса начал Прохор, косясь на приезжих казаков. — Батя мой сказывал, зачем они тут. Это все из-за пограничных комиссаров история.

— Каких еще комиссаров? — навострил уши Олег.

— Таких. На тот берег бумагу передали для цинских чиновников, — пояснил Прохор. — Срок китайцам дали неделю. Если своих хунхузов не угомонят, то наши сами реку перейдут, все разбойничьи рассадники пожгут да порубят. А эта сотня пока на нашем берегу будет мелкие банды гонять.

— Эх, братцы! — Сашка Меренский поправил папаху. — Вот бы и мне в таком отряде в поход двинуться. А чего, я б хоть до самого Пекина дошел!

Олег хмыкнул, похлопал Саню по плечу и повернулся к правлению. На крыльце как раз появился атаман Огородник. Наши лончаковские казаки вливались в колонну. Подъесаул переговорил с Денисом Ивановичем, и уже объединенный отряд стройным порядком двинулся к Козловскому тракту.

Пыль за ними еще не осела, когда оставшийся за старшего в Лончаково урядник Гордеев скомандовал:

— А ну, подготовительный разряд! Стройся!

Мы подтянулись к правлению. Гордеев окинул взглядом наш немногочисленный разношерстный отряд и стал распределять казачат из учебной команды по дозорам и пикетам вокруг станицы. Сашку с Прохором сразу отрядил на ближний секрет у протоки. Потом дошла очередь до нас с Олегом.

— Я бы вас с радостью на пикет выставил, — сказал Гордеев. — Видал, что в деле вы не спасовали. Но вы пока в учебной команде и не числитесь. Громов по документам не может, Кравцов по возрасту.

Он поправил ремень на поясе и указал рукой в сторону нашего куреня.

— Потому слушайте приказ. Вы по-прежнему держите край станицы возле своего куреня. Ежели набат ударит или выстрелы услышите, сами знаете, что делать. А мы на помощь подоспеем. Думаю, хунхузы не сунутся, но пока основные силы отбыли в поход, нужно начеку быть.

— Сделаем, Степан Осипович, — твердо ответил я.

Дни потекли в обычных хлопотах. Я и сам понемногу восстанавливался. Рекомендации Юдинцева помогли: раны почти не беспокоили. По крайней мере, теперь я не кривился, беря вилы, лопату или топор.

Дел хватало. Мы с Олегом подлатали крышу на конюшне, помогали бабке Акулине на огороде. А по вечерам, когда выдавалась минута, возились с луком. Хотелось все же довести его до ума. Меня совсем не устраивало, что огнестрел носить при себе пока нельзя. Да и тяга к оружию предков тоже была. Что уж тут говорить.

В один из вечеров я озадачился безопасностью со стороны Гнилого Лога. Не нравился мне этот заросший распадок. Мы взяли большой моток бечевки, растянули ее на подходе, а к краям привязали жестяные банки, наполненные камушками. Получились погремушки, звонкие, почти как ямские колокольчики.

Если кто ночью полезет, то зацепит. И мы будем знать, что к нам идут гости.

За всеми этими заботами я все же выкраивал время проведывать найденыша. В один из дней Юдинцев встретил меня на крыльце, вытирая руки полотенцем.

— Все, Андрей, забирай своего зверя. Рана на лапе затянулась, окреп он. Теперь только мясо подавай, а у меня дичи не имеется. Не до охоты мне, сам понимаешь. Так что помог чем смог, и будь здоров.

Я вздохнул. Делать было нечего. Поблагодарил фельдшера и ближе к сумеркам перенес тигренка в холщевом мешке на наш баз. В амбаре обустроил ему лежанку из тулупа, который отдал Юдинцев. Котенок к нему уже привык, так что на новом месте освоиться должен был быстро.

Сначала думал попридержать зверя в тайне, но Никитишна с теткой то и дело шастали в амбар за припасами. Если в полутьме наткнутся, крик подымут на все Лончаково.

Пришлось сознаваться. Я позвал Пелагею Александровну, Акулину Никитишну, Татьянку и Олега к амбару.

— Вы только, чур, не голосите. Я сейчас одного гостя покажу, — предупредил я, приоткрывая тяжелую дверь. — Он тут ненадолго, как окрепнет, я сам в тайгу его снесу.

Из полутьмы, смешно переваливаясь на толстеньких лапках, на свет выполз тигренок. Желтые глаза с любопытством уставились на нас.

Татьянка ахнула и прижала ладошки ко рту. Пелагея Александровна отшатнулась назад.

— Батюшки святы! Андрей, это ж... Это ж тигр! Зачем ты в дом-то его приволок?

Никитишна перекрестилась, глядя на зверя, но страха в ее взгляде я не заметил.

— Ох, шельмец ты, Андрюшка. Степан узнает, шкуру с тебя спустит.

— Да не спустит, — вздохнул я. — Он к людям привыкает. А когда подрастет, лучше любой собаки двор стеречь будет. Я уж его воспитаю как надо. Ни один хунхуз к нам не сунется. Ну или все-таки в тайгу… То еще решим.

— Вот это да... — Олег смотрел на тигренка с восхищением. — Настоящий амба, только махонький! Андрей, а гладить его можно?

— Можно, если осторожно.

С того дня забот прибавилось, но и веселья тоже. Вместе с Олегом мы повадились выгуливать тигренка на тропе у Гнилого Лога, выходя с ним за нашу сигнальную линию. Звереныш уже уверенно бегал по траве, гонялся за бабочками и точил когти о кору деревьев. Вот только запасы дичи на леднике таяли.

Благо лук, который мы все это время доводили до ума, был готов. Древесина подсохла, набрала нужную упругость. Я знал, что составной лук должен сохнуть около полугода, но увы такого времени не было. Тетиву из сыромятной кожи, подумав решил все-таки не делать. Шибко уж она боится влаги, подумал, что намаемся с ней. Свили отличную из хребтовых сухожилий она уж точно получше будет. Древки для стрел я вытесал из прямослойного сухого кедра. Ровные, без сучков. Оставалось решить вопрос с наконечниками.

— Собирайся, Олег, — сказал я утром. — Пойдем к дядьке Архипу в кузню. Может, поможет.

Кузня стояла с другого края станицы, у самой реки. Внутри был полумрак, жар и запах окалины.

Здоровенный Архип, увидев нас, опустил клещи и вытер лоб тряпкой.

— Здорово дневали, Архип Федорович, — поздоровался Олег.

— И вам не хворать, — буркнул тот. — Надо чего? Никак Абреку подковы сбили?

— Бог в помощь, дело имеется, — сказал я. — Нам бы несколько наконечников для стрел сладить.

Кузнец хохотнул.

— Для стрел? Ишь, вояки какие выискались. Возьми жестянку любую, вырежи да примотай. Рябчика бить хватит. А ежели путные нужны, ковать надо. Пятак за штуку. Только кто ж теперь с луком охотится? Из ружья сподручнее.

— Нужны именно наконечники. Вот, — я протянул ему кусок обода от бочки. — Из этого хотя бы пяток можно сделать? За работу рассчитаюсь, только чутка попозже.

Кузнец покрутил железку в руках и глянул на меня.

— Шустер, гляжу, у Степана крестничек. Ой шустер. И какие же тебе ковать?

Я поднял обломок прута и быстро начертил на земляном полу две формы.

— Нужно два вида. Парочку вот таких, узких, как шило. И три срезня пошире, чтобы на ивовый лист походили.

— Срезня, говоришь, — одобрительно хмыкнул кузнец.

— Угу. Только делать их буравчиком не надо. Не должен наконечник стрелу закручивать, байки это.

— Байки? — Кузнец слушал с явным интересом, и Олег рядом тоже глаза округлил.

— Угу, вращение даст правильное оперение, когда перья ставят под небольшим углом. Они в воздухе как крылья сработают, заставят стрелу закрутиться, и пойдет она ровно, без кувырков. Главное, хвостовик сделать прямым штырем, чтобы в дерево хорошо сел. Потом мы его жилой обмотаем, будет держать на славу. Да, еще лезвие нужно ровное по весу, иначе стрелу в сторону поведет.

Кузнец с минуту молча изучал рисунки на земле, потом перевел взгляд на меня.

— Кто ж тебя такому учил, Андрей? Старики-то уж не все помнят про такое.

— Люди знающие сказывали, Архип Федорович, — уклончиво ответил я. — Поможешь?

— Дядька Архип, ты сделай, — подал голос Олег. — Мы с Андреем отработаем. Или деньгами рассчитаемся, как заработаем, или по хозяйству поможем, только скажи.

Архип махнул рукой.

— Пустое. Покуда ничего не надо. Зацепил ты меня, Андрей. Самому интересно стало, что выйдет. Завтра заходите, поглядим.

— Спасибо, Архип Федорович, — довольно улыбнулся я.

— Топайте уж, — добродушно буркнул кузнец.

Прошло пять дней, когда наконец вернулся отряд во главе с Огородником. Степан Анисимович въехал во двор еще засветло. Уставший, запыленный, но целый и без новых ран. Даже казалось, что простреленная рука за это время успела затянуться и беспокоила его меньше прежнего.

Крестный спешился, взял на руки выскочившую навстречу Татьянку. Мы с Олегом поручкались с ним и занялись конем, а тетка Пелагея захлопотала вокруг мужа, собирая на стол.

— Ну, рассказывай, бать, как сходили? — не выдержал Олег, когда все успели покушать.

Крестный вздохнул, отодвинул пустую миску и потянулся за кружкой с узваром.

— Да некого там бить было. Мы весь округ мелким гребнем прочесали, все станицы и заимки объехали, по распадкам разъезды пускали. А черти эти как сквозь землю провалились. Ни единого манзы за все время не встретили. Только зазря пыль глотали.

— Как так? — удивился я.

— А вот так. — Степан Анисимович вытер усы тыльной стороной ладони. — Взяли в лесу пару варнаков беглых, оборванных да голодных, ну и все на этом. То ли китайцы на том берегу бумагу генерал-губернатора всерьез восприняли и прижали разбойников своих сами, то ли кто-то хунхузов упредил, и они за кордон удрать успели.

— Степан Анисимович... Тут такое дело, пока вы в разъездах были, — начал я, стараясь подбирать слова. — Тигренок наш совсем оклемался. Юдинцев сказал забирать. Я его пока у нас в амбаре поселил.

— В амбар, значит? — Степан Анисимович тяжело взглянул на меня. — Я, Андрей, такому соседству со зверем, прямо скажем, не рад. Самим тигра во дворе держать да растить... Это ж из ума выжить надо.

Он отбил пальцами дробь по столу.

— Так ведь не выкидывать же его было, бать! — вступился Олег. — Он смышленый, мы его...

— Да тятя, он... — наперебой заголосила Татьянка.

— А ну цыц! — оборвал ее крестный, но тут же смягчился, переведя взгляд на меня. — Уговор наш помнишь, Андрей? Как на ноги встанет, ты обещал его самолично в тайгу спровадить.

— Помню, Степан Анисимович. Слово сдержу. Но ему бы еще окрепнуть.

— Ладно, пускай пока в амбаре будет, подумаем ещё где его лучше пристроить. — отрезал Кравцов.

— Благодарствую, — в один голос ответили мы.

За разговорами да чаем из самовара не заметили, как сгустились сумерки. Тетка Пелагея зажгла керосиновую лампу.

Я потянулся за куском пирога, когда через открытое окно с улицы донесся тонкий, сбивчивый звон.

Дзинь-дилинь-дзинь!

Это был наш сторожок.

Первыми вскочили мы с Олегом, едва не опрокинув лавку.

— Вы чего это?! — вскинулся Степан Анисимович, глядя, как Олег открывает сундук, где хранились винтовки.

— Батя! Это наш сторожок звенел. Кто-то со стороны Гнилого Лога опять ползет! — ответил Олег, протягивая мне берданку.

Мы пулей выскочили во двор. Скоро стемнеет окончательно, и тогда ни черта не разглядишь. Но пока в сумерках еще был шанс.

Я припал к бойнице, выдергивая из щели мох. Олег пристроился у соседней, тяжело дыша. Сзади подошел крестный.

— Где? — коротко шепнул он.

— На выходе из кустов шиповника, кажись, — тихо ответил я, пытаясь выцелить гостя.

Крестный отодвинул Олега от бойницы и сам всмотрелся в потемки.

Кусты у распадка шевельнулись. Снова звякнул сторожок. Из колючих зарослей, раздвигая ветки руками, вышел человек в странной одежде, вовсе не похожей на хунхузскую.

Палец сам лег на спусковой крючок. Я прищурился, вглядываясь сквозь сумерки. За спиной у незваного гостя блеснул ствол ружья или винтовки.

Степан Анисимович опустил берданку.

— Не пойму... Гольд, что ли? Погодите стрелять.

Путник сделал еще пару шагов на открытое место.

— Так это ж Илларион Морозов!

— Кто?! — не понял Степан Анисимович.

— Илька! — во весь голос крикнул я прямо в бойницу.

Я не стал дожидаться, пока Илька подойдет. Выскочил из ворот, обогнул угол забора и едва не налетел на своего друга.

Он замер. На скуластом лице сперва мелькнуло удивление, а потом расползлась такая широкая улыбка, что у меня самого на душе потеплело. Мы шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись.

— Живой, бродяга! — Я отстранился и оглядел его внимательно.

Ильку было не узнать. После расставания он заметно окреп, словно тайга вдохнула в него жизнь. Одет по-таежному: суконный кафтан прямого кроя подпоясан узким ремнем, по вороту узор, шитый красными нитками. Штаны заправлены в мягкие кожаные сапоги, пригнанные точно по ноге. На поясе болтались два битых зайца, за плечом висел холщовый мешок, а из-за спины торчал ствол новенькой берданки, показавшейся мне немного странной.

За мной следом вышли Степан Анисимович и Олег. В тот день, когда мы прибыли в Лончаково на «Сунгаче», крестный с Илькой толком и познакомиться-то не успел.

— Степан Анисимович, это Илларион Морозов. Помните, Илька, я рассказывал про него. Мы с ним с катера тогда одни выжили. Теперь он мой побратим.

Крестный окинул гольда внимательным взглядом.

— Ну, коли побратим, то здрав будь, Илька! — улыбнулся он, слегка похлопав гольда по плечу.

— Здравствуй, хозяин, — Илька уважительно склонил голову и прижал ладонь к груди.

— А это Олег, мой брат, — сказал я. — Олег, вот тот самый Илька.

Олег шагнул вперед и протянул руку.

— Андрей рассказывал, что ты назвал его анда?

— Так и есть, — улыбнулся Илька и пожал ему руку.

Крестный хмыкнул.

— Нечего тут у ворот стоять. Гость пожаловал, идем в дом.

Илька подошел к крыльцу, снял с пояса зайцев и протянул их Степану Анисимовичу.

— У нас с пустыми руками в гости не ходят. Вот прими хозяин, дар тайги!

Крестный перехватил добычу за задние лапы, довольно взвесил на руке и улыбнулся.

— Ай да молодец. Пелагея сготовит, знатная жареха выйдет.

Мы вошли в горницу, и крестный кивнул мне:

— Ну, Андрей, представляй гостя как положено.

Здесь дожидались взволнованные Пелагея Александровна и бабка Акулина, а за ней и Татьянка. Убежали-то мы всполошенные еще и с оружием в руках. А теперь вот гостя привели на ночь глядя.

— Акулина Никитична, Пелагея Александровна, познакомьтесь, — сказал я. — Илька пришел, тот самый, с которым мы из импаня спасались.

Акулина Никитична окинула парня взглядом с головы до ног.

— Ишь ты... Это как же такой щуплый гольд с целой сворой разбойников управился? Со слов Андрея мы уж думали, что ты богатырских кровей будешь, а ты худенький такой.

— Матушка, чего ж вы гостя смущаете? — покачала головой Пелагея Александровна.

— Как у нас говорят, мал золотник, да дорог, — ответил я.

— Именно, — подтвердил Степан Анисимович и протянул жене зайцев. — Как видишь, не с пустыми руками пришел. Пожаришь или потушить можно будет.

Илька поклонился женщинам.

— Добра вашему дому, хозяйки.

Было уже поздно, почитай ночь на дворе, но как Илька не пытался отнекиваться, его усадили за стол. Тетка Поля с бабкой Акулиной загремели посудой с интересом высунулась зевающая Татьянка.

— А вот и Танюшка, сестренка наша, — улыбнулся я.

Илька встал и принес свой мешок, оставленный в сенях. Покопошился в нем и достал деревянную свистульку в виде птички, расписанную черными и красными завитками.

— Держи. — Протянул игрушку притихшей Татьянке, — это непростая свистулька, а волшебная. Меня бабушка Нянва учила, что, если злые духи близко к дому пожалуют, свиснуть в нее три раза нужно. Добрый дух Сэвэн услышит, прилетит и всю нечисть прогонит прочь.

Девчонка приняла деревянную птичку, улыбнулась и тут же ускользнула в свой угол, лишь босые пятки сверкнули.

На столе уже появился тушеное мясо с картошкой, квашеная капуста, остаток вечернего хлеба и кружка узвара. Нам Акулина Никитична поставила чай и тарелку с баранками.

— Еще теплое, остыть не успело, кушай, Илларион, — сказала бабушка.

— Благодарствую, — приложил Илька руку к груди.

— Как добрался-то? — спросил я, сделав глоток чая.

— Да я Лончаково еще пять дней назад прошел, — ответил Илька, отламывая горбушку хлеба. — Ночью, на купеческом катере. Он у вас не останавливался, да и я хотел побыстрее в стойбище попасть, к сестре да деду. Сошел в Козловской, а оттуда уже к своим. Давно их не видел, соскучился шибко. Вот там отдохнул, а потом вот решил тебя навестить.

— Пешком что ли?

— Наше стойбище, ежели смотреть от Уссури, то в глубине тайги стоит, аккурат меж Козловской и Лончаково. Через тайгу примерно полдня ходу. Думал на тракт выйти, да сбился малость. Вышел прямиком к вашему куреню. Видно, так и должно было быть. Тайга сама привела.

Степан Анисимович с интересом слушал, молчал и накручивал ус.

— А в Хабаровке как все прошло? — спросил я. — Допрашивали долго тебя?

— Долго держали, начальство все выпытывало, как да что, — кивнул Илька. — Но капитан Сапожников за меня слово замолвил. И купец Фролов, хозяин наш, не обидел. Жалованье за рейс выплатил сполна. За то, что вещи мои в плену сгинули, тоже возместил честь по чести.

Крестный обернулся к двери в сени, где Илька оставил свое оружие.

— Справная винтовка у тебя. Сразу не разглядел, а теперь вижу, что из казенной пехотной берданки переделана. Ствол, поди, рассверлен, мушку охотничью припаяли? Сколько нынче такая переделка стоит?

— Десять целковых отдал в Хабаровке, Степан Анисимович, — ответил гольд. — Боевая винтовка нарезная, патрон к ней для промысловиков больно дорог. Да и без бумаги из правления нарезной ствол нам носить не положено. А эта гладкоствольная, легкая. Гильзу порохом да дробью сам набиваю. Бьет хорошо, для тайги самое то.

— Всяко лучше, чем совсем ничего, — подтвердил крестный, а Илька кивнул.

— Фролов и с бумагами мне подсобил. Сам в канцелярию ходил, выправил проходные документы временные. Только они на три месяца всего. Сказали, как срок выйдет, снова явиться в Хабаровку, тогда уж и постоянные выдадут.

— Нам с крестным в окружном правлении то же самое объявили, — сказал я. — Раньше, чем через полгода своих документов я не увижу скорей всего.

— Фролов еще и к себе на службу звал, в охранение, — продолжил Илька. — Там же в рапорте Огородник, атаман ваш, расписал, будто мы отважно бились с хунхузами, оттого и выжили. Фролов о том прознал, стал к себе уговаривать, но не мое это. Он купец расторопный, обещал, пушнину всю, что набью, скупать у меня. Да панты еще просил, будь они неладны.

Илька смутился, будто понял, что слишком затянул со своим рассказом.

— Ладно, Андрей, не за тем пришел.

Он потянул к себе холщовый мешок и развязал горловину. Достал длинную деревянную курительную трубку с узкой чашкой и тонким мундштуком. На наши казачьи люльки она была совсем не похожа. Илька протянул ее Степану Анисимовичу.

— Хозяину дома. Из корня маньчжурского ореха дед сам резал и костью сохатого украшал.

Крестный принял подарок, повернул в ладонях, разглядывая резьбу, и одобрительно кивнул.

— Спаси Христос, Илька. Добрая работа, дедушке от меня поклон, от всей души.

Затем гольд достал прочный кожаный шнурок. На нем висел крупный коричневый изогнутый коготь, его протянул мне.

— Дед мой заговорил, это коготь медведя, Андрей. От злого глаза защитит. Носи на груди и удача тебе будет.

— Спасибо, друг, сберегу, — принял я оберег.

Еще он вытащил длинную, ровную камышовую трубку, обмотанную тонкими ремешками, и небольшой кожаный кисет. Протянул Олегу, у которого округлились глаза.

— Сначала думал это Андрею подарок будет, но раз у него брат есть…. Это духовая трубка, мой дед мастерил. В мешочке катаные глиняные шарики. В лесу притаишься, дунешь посильнее, бурундука или рябчика взять можно. И порох зря тратить не надо. Стреляй на забаву, или для дела.

Олег бережно принял, приставил к губам и с восторгом улыбнулся.

Илька вытащил два небольших замшевых мешочка из выделанной оленьей шкуры и расшитых синими узорами. Передал их тетке Поле и Акулине Никитичне.

— Хозяйкам под иголки да нитки.

Женщины всплеснули руками от такой красоты, любуясь вышивкой.

Илька словно волшебник какой бережно, обеими руками, выудил большое деревянное блюдо. Края его были расписаны черно-красными волнами и завитушками. Осторожно поставил на стол и погладил гладкий край.

— Ну а это на всю вашу большую семью. Дед из крепкого корня резал. Пусть это блюдо у вас на столе всегда полным стоит, чтобы был достаток в доме.

Мне даже неловко стало.

— Ох и удивил ты братец, — похлопал я Ильку по плечу, — а я ведь и не знал, что ты сегодня объявишься, не готовился совсем. Но ты не думай, в долгу не останусь. Найду, чем отдариться.

— Брось, Андрей. Ты для меня уже все сделал, когда из импаня вытащил. Считай, что три раза жизнь мне спас.

Он аккуратно свернул мешок, словно собирался откланяться.

— А ты энто куда собрался, на ночь глядя? — спросила его Акулина Никитишна.

— Оставайся у нас, — сказал я. — Темно уже.

— Чего мне стеснять вас? Стойбище рядом, к утру как раз поспею. Ночью в лесу прохладно, пойду быстро.

Степан Анисимович отодвинул чашку.

— Оставайся, никуда мы тебя не отпустим. Ты же побратим Андрея, как у вас говорят, анда. А потому в этом доме ты, Илларион, гость уважаемый, и в любое время им будешь. Нечего ночью по тайге шастать, — он повернул голову к жене, — Поля постели гостю на лавке у печи.

Когда разговоры в хате чуть утихли, я поднялся из-за стола, запалил масляный светильник и махнул другу.

— Пойдем, Илька, кой-чего хочу тебе показать, а потом и спать сразу.

Олег тут же подхватился с лавки и увязался следом. Мы подошли к амбару, и я приоткрыл створку.

Тусклый свет от лампы выхватил из полутьмы охапку сена. Тигренок поднял голову, сморщил нос и забавно чихнул, принюхиваясь к моему запаху. Немного прихрамывая на переднюю лапу, он выбрался с рогожи и уставился на нас.

Илька замер на пороге, широко открыв глаза.

— Откуда он у тебя, Андрей? — вполголоса спросил он.

Я рассказал, как мы подобрали раненого на тракте. Илька все внимательно выслушал.

— Амба... — выдохнул он. Потом перевел взгляд с тигренка на меня. — Старая Линь в импани говорила... Вот оно. У нас верят, что амба это знак. Тайга всегда передает знаки, и сама выбирает через кого. Он похлопал меня по плечу.

Я не до конца понял, к чему он вспомнил бормотание старухи из хунхузского импаня, но расспрашивать не стал. У местных свои счеты с духами, я в них пока не в зуб ногой.

Долго задерживаться во дворе не стали, время уж к полуночи приближалось.

— Андрей, а что это за колокольчики у вас по краю оврага развешаны? — когда мы уже поднимались на крыльцо, спросил меня Илька.

Я рассказал ему про недавний ночной налет, про отбитую атаку и сотню из Хабаровки.

Илька выслушал, помолчал.

— В нашем стойбище тоже к их встрече готовились. Через дозорных с берега знали, что большая банда пришла на этот берег. Слыхал, что часть постреляли, но часть на лодках обратно переправились.

— Погодь, Илька. Какая другая часть? — я даже фонарь опустил от удивления. — Наши рапортовали, что всех до единого положили. На тракте пятнадцать манз, да мы тут и на реке двенадцать насчитали, ушло только несколько лодок.

— Больше их было, Андрей, много больше. Те, что к вам сунулись, это только разведка была. Прощупывали, и примерялись. Хунхузы сейчас на той стороне собираются. Перемирие промеж собой объявили, в один большой отряд сбиваются. Еще слыхал, что заправляет этим новый лаода одного из импаней. По описанию тот самый Чжан Фэн. Но то, что вы передовой отряд постреляли, хорошо. Из-за этого меж банд конфликт случился. Не все пока Чжан Фэну доверяют.

Он говорил тихо, но слова эти были очень важны. Это уже не байка у костра, а серьезные сведения.

— Наши люди говорят, что они Лончаково и вовсе хотели сжечь, — продолжил Илька. — Расчет Чжан Фэна был простой: показать силу и на этом объединить под себя все импани по Уссури, а после по Козловской ударить. Но пока у него не получилось. Но, думаю, он не отступится и к осени сможет силы набрать. Это второй повод, по которому я пришел. При крестном твоем говорить не стал. Боюсь, мои слова не воспримут всерьез.

— Спасибо, Илька, — негромко ответил я. — Правильно сделал, что пока не сказал. Без доказательств что твои слова, что мои, больше на выдумку похожи будут. Надо покумекать, что с этим делать. А тебе отдохнуть надо.

— И то верно, — ответил он с устало.

Мы вернулись в дом. Илька стянул сапоги, скатал кафтан валиком под голову и устроился на лавке.

***

После завтрака Степан Анисимович стал собираться на службу.

— Крестный, — я поднялся из-за стола, — мы до кузницы дойдем. Я Архипу Федоровичу наконечники для стрел заказывал, забрать пора. Заодно Ильке станицу покажем.

Степан Анисимович, поправляя портупею, ухмыльнулся.

— Наконечники для стрел? У кузнеца? Ишь ты, чего удумал. Ну, то уж и мне интересно поглядеть, что вы там затеяли. Только сперва лошадей на выпас отведите. Пусть со станичным табуном пасутся. А Вьюгу в деннике оставьте, не ровен час, кобыла загуляет. Потом уже по своим делам идите.

— Сделаем.

Проводив взглядом крестного, мы с Олегом и Илькой направились к конюшне. Взяли с крючьев ременные недоуздки с длинными чембурами и вывели на свет застоявшихся лошадей. Молодая Вьюга, поняв, что ее оставляют в полутьме, недовольно заржала и ударила копытом в доски денника.

Я взял Бурана, Олег повел Рыжего, а Илька перехватил чалого Грома.

За околицей мы спустились к пойменным лугам. В сырой низине у протоки уже пасся станичный табун. На краю выгона верхом нас встретил Илюха Бортеньев, который сегодня был поставлен главным на выпасе, и Митька Медведовский.

— Здорово дневали, братцы! — поздоровался Олег, подводя Рыжего. — Принимайте пополнение, три головы.

Бортеньев кивнул, поздоровавшись в ответ.

Мы отстегнули чембуры и отпустили лошадей. Буран и Гром сразу направились к табуну, а Рыжий всхрапнул, мотнул головой и потянулся губами к траве.

Убедившись, что кони в порядке, а Бортеньев с Митькой приняли их под присмотр, мы смотали чембуры и двинулись обратно. Нужно было еще покормить и выгулять тигренка.

На прогулке Олег бросал полосатому обрубок толстой ветки. Тот неуклюже прыгал, ловил ее передними лапами, катался по траве и забавно припадал к земле. Но как только мы приблизились к кромке леса, малой вдруг замер. Шерсть на загривке поднялась дыбом. Он бесшумно прыгнул в папоротник.

На трухлявой коряге испуганно пискнул бурундук, но уйти не успел. Тигренок одним рывком придавил грызуна лапой.

Я хотел было высвободить бурундука, но Илька перехватил меня за руку.

— Не трогай, Андрей, это его добыча.

Тигренок вытянул морду, втягивая ноздрями запах жертвы, уперся лапами в землю и намертво зажал бурундука в пасти. Выпускать его он не собирался.

Илька стоял в стороне и молча смотрел на полосатого. Ничего не сказал, но по его нахмуренным бровям я понял, что гольд о чем-то крепко задумался.

Оставив тигренка в амбаре, мы втроем вышли за ворота и направились в кузницу.

Станица жила привычной жизнью, но наше появление на улице не осталось незамеченным. Гольд в суконном кафтане с красными узорами по воротнику был здесь редким гостем. Мы то и дело ловили на себе удивленные взгляды станичников. Но Илька шел спокойно, казалось, он вообще не замечает чужого любопытства.

— У вас каждый двор словно острог, — негромко произнес он, разглядывая высокие глухие заборы и массивные ворота.

— Батя рассказывал, что были времена, когда тигры прямо со дворов собак таскали, а еще соседи у нас не самые мирные, — пояснил Олег. — Вот и строимся, давно уж так заведено.

Архип Федорович заметил нас не сразу. Он, тяжело дыша опустил ручник на наковальню и перекинул клещами готовую поковку в бочку с водой. Когда шипение прекратилось, кузнец обернулся.

— Здорово дневали, дядь Архип, — поздоровался я.

— Слава Богу, вояки, — кузнец вытер лоб тыльной стороной ладони и задержал взгляд на Ильке. — Это что ж, даже гольда ради своих забав привели?

Он развернулся к верстаку, сдернул мешковину и выложил десять новеньких черешковых наконечников.

— Гляди, Андрей. Все как просил, кажись ровно вышло, перекашивать не должно.

Я взял сперва один граненый наконечник, повертел перед глазами. Кузнец сделал даже больше, чем мы просили. Пять штук четырехгранными шильями, и пять срезнями. Я кивнул и протянул наконечник Ильке.

— Глянь, что скажешь?

Илька взял его в руки, оценил вес, потом провел большим пальцем по лезвию срезня. Архип внимательно следил за движениями Гольда. Кузнецу явно было интересно, что скажет знающий промысловик.

— Хорошая работа, — наконец кивнул Илька, возвращая мне наконечник. — Добрый мастер, сразу видно. У нас такие ровные редко выходят, да и умельцев мало, а потому все больше костяные точим. Черешок сделан тонкий, правильный.

Архип Федорович довольно ухмыльнулся в густую бороду. Похвала местного промысловика пришлась ему по душе.

Вернувшись на подворье, мы устремились к верстаку. Я достал заранее подготовленные кедровые веретена и баночку с рыбьим клеем. Вымоченные сухожилия уже дожидались своего часа.

Мы сели вокруг верстака. Я хотел ножом пропилить торцы под железные хвостовики, но Илька остановил меня.

— Не пили, Андрей. От удара он расколется, гляди как надо.

Он взял тонкое шило, аккуратно наколол торец кедровки по самому центру, капнул туда рыбьего клея и осторожно вогнал черешок наконечника. Потом взял влажную жилу и ловко обмотал дерево, переплетая крест-накрест. Жила легла как влитая, виток к витку.

— Просохнет, сверху дегтем обмажь, чтоб от маревой сырости клей не поплыл.

Я повторил эту процедуру на своей другой стреле.

Олег сопел рядом, стараясь не отставать. Но пальцы его не слушались. Скользкая от клея жила то и дело сползала, парень начинал злиться. Илька подошел к нему.

— Не тяни так сильно сразу. Сначала оборот дай, зафиксируй, потом уже вяжи.

Мы собрали все десять стрел, но использовать их сразу было нельзя. Нужно хорошо просушить сначала.

Время уже близилось к вечеру, пора было забирать наших коней. Мы разложили сушиться стрелы и отправились в сторону луга, посреди улицы встретили Сашку Меренского, который бежал навстречу с сияющим лицом.

— Андрей! Здорово!

Увидав Ильку, Саня ничуть не смутился и сразу протянул руку.

— Александр! А ты, знать, тот самый гольд, про которого рассказывали?

— Илька, — спокойно ответил он на рукопожатие, слегка хмыкнув.

Сашка схватил меня за локоть и оттащил на пару шагов.

— Андрей, представляешь, батя мой добро дал! На Троицу к Любке Агафоновой свататься идем. Сказал, за лето деньжат подкопим, бычка-двухлетка на мясо сдадим, а осенью, на самый Покров, свадьбу сыграем. Ну, если Агафонов не взбрыкнет. Но батя говорит, сваты такие будут, что Агафонову никуда не деться.

Я хлопнул друга по плечу.

— Да ты что! Ну слава Богу, взял свое не мытьем так катаньем!

— Угу. Слушай, Андрюха... — Сашка замялся. — Будь моим старшим дружкой, а?

Я Прохора позову, Илюху Бортеньева, Мишку. А тебя главным над нашей ватагой. Ты ж фартовый, и за словом в карман не лезешь. Пойдешь, а?

— Конечно пойду, Саня, сочту за честь!

— Ну все, бывай тогда! Мне еще до Прохора и Мишки успеть сегодня.

Вечером, когда спала жара, мы с Илькой ушли со двора в сторону Гнилого Лога. Тигренок трусил следом, путаясь в майской траве. На краю леса разместились на толстом поваленном ветром кедре. Полосатый сначала потерся о мою ногу, потом подошел к Ильке и стал настороженно обнюхивать его сапоги.

Илька долго смотрел на него, следя за каждым шагом. Потом заговорил:

— Андрей, мы же оба все понимаем. В тайге он один не жилец. К людям привык, запах наш знает, еду с рук берет. Охоте его мать толком научить не успела. А в станице вам жизни не дадут. Гольды с Амбой веками рядом живут. Мы его не боимся, он нас без нужды не тронет, было уж такое, дедушка мне рассказывал. У нас в стойбище ему место найдется. Собаки со временем привыкнут, люди обижать не станут. И мясо в тайге всегда есть. А ты навещать будешь, тут ходу-то всего ничего. Чего ему в амбаре сидеть. А как подрастет, вместе в чащу на охоту ходить попробуем, посмотрим, каков он в деле.

Я опустил взгляд. Полосатый уселся у моей ноги, поднял морду и смотрел на меня большими желтыми глазами. Отдавать его было очень жалко, успел привязаться я к этому мохнатому. Но Илька был прав во всем. Держать растущего тигра в станице не самый лучший вариант. Кто его знает, как оно дальше будет, когда он вырастет.

Я тяжело вздохнул.

— Ну что ж, Анда. Стало быть, переезжаешь.

Илька вскинулся.

— Ох ты ж. Анда... Лучше и не придумать для него имени.

Тигренок, будто все понял, ткнулся носом мне в ладонь и заурчал. Я почесал его за ухом.

— Значит, Анда. Я хочу тебя к нам в стойбище свести, — продолжал Илька. — С дедом и сестрой познакомлю.

— Дело хорошее, — ответил я. — Но надо у крестного спросить.

Дождавшись возвращения Степана Анисимовича, я изложил ему нашу задумку. Крестный снял фуражку, сел за стол и долго молчал.

— В тайгу, значит собрались? — нахмурился он. — А из оружия у вас что? Гладкоствол да два ножа охотничьих? Неспокойно нынче в лесу, сам знаешь, Андрей.

— Мне и ножа хватит, Степан Анисимович, — спокойно ответил я. — Да и не пойдем мы по тракту. Илька тропами проведет.

Кравцов-старший посмотрел на меня, и наконец заговорил:

— Добре. Пелагея вам в дорогу харч соберет. Но слушай внимательно, Андрей. От Ильки ни на шаг. Геройствовать и лезть куда и не вздумай. Тайга ошибок не прощает.

— Добре, крестный!

— Не переживайте, Степан Анисимович, справимся, не впервой, — улыбнулся Илька.

— Когда идти собираетесь?

— Так на рассвете и пойдем, — ответил гольд. — Меня уже тоже дома поди заждались. Засиделся я у вас в гостях дольше положенного.

— Чтоб через три дня дома был, Андрей.

Олег тут же подскочил с лавки.

— И я с вами! Я тоже в стойбище хочу! Батя, отпусти, а!

— Сядь, — резко обрезал Кравцов. — Хозяйство на кого оставить хочешь?

Олег надулся и вернулся на место.

За вечерними хлопотами время пролетело незаметно. Но отчего-то сон никак не приходил, гоняя в голове разные мысли, сам уже запутался мои они, или Андрея Добрецова. Ну и когда наконец сомкнул глаза, то считай сразу прокричали первые петухи.

Станица еще спала, укрытая плотным туманом, словно одеялом. Пелагея Александровна сунула мне в руки узел с хлебом, салом и вареными яйцами. Крестный вышел на крыльцо в одной рубахе, перекрестил нас и молча кивнул.

Мы с Илькой переглянулись, притворили створку ворот и молча направились в тайгу, собирая росу на сапоги. Тигренка я нес на руках.

Отошли за околицу шагов на сто, когда Анда задергался. Я поначалу и не понял в чем дело, глядя на него, но он пытался вскарабкаться мне на плечо и куда-то глянуть. Тогда я повернулся вместе с ним.

Тигренок замер, разглядывая нашу станицу, словно пытался запомнить место, давшее ему спасительный кров.

Мы постояли так немного и направились дальше, растворяясь в утреннем тумане.

Утренний туман стелился по распадкам. Сапоги быстро намокали от росы, но с вечера мы обработали их бабушкиной ваксой из сажи, воска и жира. Вотрешь как следует, и вода какое-то время не берет.

Мы углубились в лес и двинулись охотничьими тропами. Анда послушно семенил, между нами, отфыркиваясь от мокрой травы.

Илька шел впереди мягко, почти бесшумно. Я старался ступать след в след и по сторонам глядеть, но все равно в тайге чувствовал себя неуклюжим: то ветка под сапогом хрустнет, то плечом зацеплюсь за сучок. Надеюсь, что это временно. У Ильки в этой науке было чему поучиться.

Гольд безошибочно находил путь даже там, где мне виделся сплошной непролазный бурелом. Он быстро угадывал звериные тропки, обходил заболоченные места, словно сам лес подсказывал ему дорогу.

Солнце едва пробивалось сквозь кедровые кроны, когда мы поднялись на небольшой хребет. Илька остановился у вывернутого пня, показал на едва заметные зарубки на коре и объяснил, как они с малых лет определяют направление в тайге.

— Русские обычно наши селения стойбищами кличут, будто мы кочевники, — негромко сказал он, поправляя ремень винтовки. — Старикам это не по нраву. Мы не кочуем с места на место, веками на одной земле живем. Деревню свою зовем гасян, а дом в ней — дё. Это, Андрей, наша земля. Земля наших предков.

— А почему сам все время говорил про стойбище?

— Так проще. Чем каждому объяснять да время тратить. Ваши уже привыкли. А тебе рассказываю, потому как ты мне не чужой человек.

— Добре, — кивнул я. — Может, привал небольшой? Оправимся чутка.

— Хорошо. Вон туда пошли, — махнул Илька рукой.

За спиной у меня висел новый лук. Повозиться с ним пришлось немало. Колчан для стрел сделать я еще не успел, да и опробовать толком не вышло. А руки уже чесались.

Мы скинули поклажу на землю. Я выбрал сухую лиственницу, натянул тетиву, наложил стрелу и плавно потянул к щеке.

Добрецов в этот раз не объявился, не подсказал, но я все равно чувствовал, что умею стрелять. Как и многое другое. Будто его знания лежали где-то рядом и сами всплывали, когда требовалось.

Плечи ровно. Дыхание спокойное. Полувыдох.

Тетива мягко тренькнула. Стрела вошла аккурат рядом с сучком, в который я целил.

Илька одобрительно покачал головой, попросил лук и тоже выстрелил. Его стрела легла рядом с моей, ладони на две левее. Лук вышел легким и почти бесшумным. Для тайги доброе оружие, если в умелых руках, конечно.

Двинулись дальше. Примерно через час Илька вдруг замер, поднял сжатый кулак и медленно опустился на одно колено. Я тоже присел, вслушиваясь в лес. Как ни напрягал слух, ничего подозрительного не разобрал. Только редкие капли с листьев да дятел где-то далеко.

Гольд плавно снял с плеча переделанную берданку и повел стволом в густой орешник. Лишь тогда я разглядел среди листвы рыжеватый бок. Молодая косуля спокойно жевала побеги, не чуя опасности.

Выстрел разорвал утреннюю тишину. Коза дернулась и рухнула в траву.

Анда сперва шарахнулся от грохота, но к туше подскочил первым. Втянул носом запах горячей крови, и вся его детская неуклюжесть разом исчезла. Шерсть на полосатом загривке поднялась дыбом, из маленькой пасти вырвался уже не писк, а настоящий рык.

— Кровь почуял, — спокойно сказал Илька. — К парному мясу не пускай. Отрежь кусок жилы и брось в сторону. Он должен знать, Андрей, что это не его добыча. Таков закон.

Я срезал небольшой кусок жилы и швырнул под куст. Анда жадно вцепился зубами, глухо заворчал и оттащил добычу в сторону.

— Хорошая коза, пуда на полтора потянет, — прикинул я на глаз. — Тут разделаем, чтобы легче тащить? Потроха да мослы в лесу оставим.

— Не след добычу в лесу бросать, — качнул головой Илька. — До гасяна уже недалеко. У нас в хозяйстве от зверя ничего не пропадает. Шкура, жилы, требуха, каждая кость сгодится. На волокуше утащим.

— Добре. Нам не впервой, да? — улыбнулся я, похлопав друга по плечу. — Командуй, лесовик.

Пока Анда возился под кустом, я срезал ножом пару толстых веток. Волокушу собрали, как и в прошлый раз: гибкие ивовые прутья, поперечины, тугая вязка. Илька крепко привязал тушу косули.

Впряглись вдвоем и пошли вперед, волоча добычу по мху.

К гасяну Ильки мы вышли, когда солнце перевалило за полдень. Но в лесу все равно не было жарко, даже свежо было, я бы сказал.

Тайга расступилась, открыв небольшое ровное плато на высоком берегу речушки, что петляла внизу меж галечных кос.

Я замедлил шаг, разглядывая селение. На нашу станицу оно походило мало. На утоптанной земле стояли несколько строений: пара основательных фанз с обмазанными глиной стенами и покатыми камышовыми крышами, рядом низкие летние шалаши. По виду здесь жили давно, и вовсе это были не кочевники.

Вдоль берега тянулись длинные деревянные вешала с распластанной вяленой рыбой. Под навесом пластами сушилось темное мясо, скорее всего, перед тем прокопченное. У стены ближней фанзы стояли нарты, рядом висели связки сушеных трав, а на жердях были растянуты большие шкуры сохатых.

Первыми нас учуяли собаки. Свора мохнатых псов с лаем вылетела навстречу. Я уже готов был бросить волокушу и отбиваться чем придется, но Илька опередил. Громко крикнул что-то на своем языке, и собаки, признав хозяина, остановились.

Стоило им учуять тигра, лай поднялся с новой силой. Анда прижался к моей ноге и зашипел. Мы бросили волокушу. Илька шагнул в ощетинившуюся свору, ухватил за загривок самого крупного кобеля и силой прижал его морду к земле рядом с тигренком.

Пес рвался, хрипел, потом замер и принюхался. Илька разжал пальцы. Кобель обнюхал Анду уже без злобы, ткнулся носом в мои сапоги и завилял хвостом. Стая тоже угомонилась. Теперь псов больше занимала косуля.

Мы подхватили волокушу и спокойно вошли в гасян. Свору это не смутило, а тигренок жался к моим ногам.

На шум из фанз и от реки стали выходить люди. Для них я был чужак, но встретили меня не враждебно. Скорее настороженно. Пожилой гольд, чинивший у порога рыболовную снасть, отложил костяную иглу и глянул на нас из-под кустистых седых бровей. Чуть поодаль старушка, сидевшая на корточках перед растянутой шкурой, замерла со скребком в руках.

Из-за угла дальней постройки высыпала чумазая ребятня. Глядели, разинув рты, и явно были готовы в любой миг дать деру.

Илька выступил вперед, что-то сказал старику и показал на меня. Настороженность на лицах сменилась интересом. Старик кивнул мне, а старушка у шкуры одобрительно зацокала языком.

Со стороны плеса долетел девичий крик:

— Ила!

От реки во всю прыть бежала девчонка лет двенадцати, бросив на гальке плетеную корзину с рыбой. Синий суконный халат, узкие кожаные штаны, мягкие замшевые сапожки. Две черные косы с вплетенными полосками кожи.

Она подскочила к Ильке и замерла в двух шагах. Ни объятий, ни поцелуев. Только улыбнулась, почтительно склонила голову и быстро защебетала на гольдском. Илька ответил так же сдержанно. Даже не коснулся.

— Сестра моя, Аси, — обернулся он ко мне. — Младшая.

Услышав свое имя, девчонка едва слышно обронила мне какое-то «мэнди» и уставилась в землю. Робела, но любопытство все равно тянуло взглянуть краем глаза.

Я кивнул ей в ответ.

Заметив тигренка, Аси опустилась на корточки и протянула к Анде раскрытую ладонь. Тихо, нараспев, принялась приговаривать что-то ласковое. Тигренок настороженно повел носом, потом вытянул мордочку и ткнулся в ее пальцы.

— Гляди-ка, признал, — усмехнулся я.

Аси заливисто засмеялась и самыми кончиками пальцев погладила полосатого по загривку. Хищник, час назад рвавший зубами мясо только убитой косули, теперь смешно жмурился и урчал под рукой девчонки.

Когда Аси убежала помогать у вешал, я спросил Ильку, отчего сестра встретила его так сухо. Тот лишь усмехнулся, сказав, что у гольдов взрослому брату и сестре невместно обниматься на людях и даже касаться друг друга. Такой уклад.

Косулю мы притащили к странной постройке у самой кромки леса. Это был небольшой бревенчатый амбар, поднятый высоко над землей на четырех гладких столбах. Ближе к верху на опорах были вытесаны круглые оголовки, похожие на перевернутые грибные шляпки.

— Такто, — пояснил Илька. — От мышей да бурундуков. Чтобы снизу к припасам не пробрались.

Он поднял с травы тяжелое бревно с вырубленными уступами и прислонил к помосту вместо лестницы. Мы уложили косулю на настил, а Илька припер тяжелую деревянную дверь амбара на засов.

— Ну что, Андрей, пора тебе с нашим шаманом познакомиться. А как вернемся, косулей займемся. Вечером сородичей угощать станем, как у нас заведено. Добычей делиться нужно, иначе тайга удачу заберет.

Мы пошли к шаману. Анда понуро семенил рядом, то и дело прижимая уши и оглядываясь по сторонам.

У низкого входа в фанзу, прямо на камышовой циновке, сидел старик. Лицо ссохшееся, изрезанное морщинами, словно кора векового кедра. Седые волосы заплетены в косу. В сухих руках он держал глиняную пиалу, от которой тянуло терпким отваром.

Шаман поднял глаза, только когда мы подошли близко. Мутный от старости взгляд на миг остановился на Ильке, потом перешел на меня. Старик что-то спросил у внука, кивнув в мою сторону.

Илька тотчас опустился перед дедом на колени и заговорил. Старик выслушал, ни разу не перебив. Потом отставил пиалу и снова уставился на меня.

— Внук про тебя много говорил, Андрей.

Илька поднялся и легонько подтолкнул меня плечом вперед.

— Андрей, это дед мой, Пасса. Великий шаман нашего рода.

Я поклонился, выказывая уважение старейшине. Дед Пасса медленно протянул ко мне сухие руки ладонями вверх.

— Дай руку, казак, — негромко сказал он.

Я шагнул вперед и вложил свои ладони в его. Старик прикрыл веки и замер. На миг показалось, что вокруг наступила полная тишина.

Наконец он открыл глаза, но ладони не отпустил.

— Особенный ты человек, Андрей. Не простой казак. Глубоко в тебе сила сидит. И сильный, грозный сэвэн стоит за твоим плечом. Не враг он тебе, пока не враг, скорее друг. Духи не зря вывели тебя к нашему очагу. Старый мир уходит, новый наступает. Раз предки послали тебя в такой час, значит, не бросили нас.

Старик разжал пальцы и опустил взгляд к моим сапогам. Почуяв чужого, тигренок испуганно прижал уши.

Пасса осторожно положил ладонь Анде на полосатый загривок. Наш приемыш вздрогнул, но не отпрянул.

— Привести дитя Хозяина тайги в гасян — дело небывалое, — произнес дед. — К злому или трусливому человеку такой зверь не пойдет. К тебе пошел, Андрей, потому что сэвэна почуял. Первым он твою силу признал.

Старик убрал руку с тигренка и вдруг заговорил громче, уже не только для нас двоих:

— Слушайте, что старый Пасса скажет. Тяжело было нашему гасяну последние годы. Я думал, отвернулись предки, ушла наша каса, охотничья удача. Но тигр пришел неспроста. Того, кто спасет Амбу, сам Хозяин возьмет под защиту. А ты, Андрей, отныне связан с нашим родом.

— Завтра важный день будет для всех нас. А теперь ступайте.

— Чудной у тебя дед, — тихо сказал я Ильке, когда мы отошли. — Глядит так, будто насквозь все видит.

— Это для тебя он чудной, — отозвался друг. — А для нас шаман — проводник к духам предков.

Мы вернулись к такто, сбросили косулю на траву и достали охотничьи ножи.

— Раз вместе добычу взяли, то и разделать ее должны вместе, — сказал Илька. — И тебе поучиться не лишне. Все же в тайге жить собрался. Запоминай.

Мы быстро освежевали тушу, стараясь не попортить шкуру. Илька позвал ту самую старушку, что выскабливала шкуры у фанзы. Она подхватила ее и унесла к вешалам.

Мясо порубили на большие куски. Потроха и ливер женщины тут же прибрали в деревянные корыта. Желчь Илька аккуратно вырезал и отнес шаману. Обрезки и мослы швырнули собакам.

Анду завели в фанзу Ильки. Тигренок поначалу жался ко мне, но, получив кусок мяса, урча принялся набивать брюхо.

— Тут пока поживет, — сказал Илька. — А мы похлебку варить будем.

К вечеру посреди гасяна над костром закипал большой закопченный котел. В кипятке томились куски косули, дикий лук и черемша. Когда мясо разварилось, Илька сыпанул туда китайской чумизы, крупы вроде нашего пшена. Получалось что-то похожее на шулюм, только по-таежному. Запах быстро стянул к костру людей.

Ели вместе, рассевшись вокруг огня на камышовых циновках. Мне, как гостю, первым поднесли деревянную чашу с большим куском мяса на кости. Сородичи Ильки хлюпали похлебкой молча. Пламя выхватывало из темноты скуластые лица, а над гасяном загорались первые звезды.

— Пойдем, ополоснемся перед сном, — кивнул мне Илька, когда мы повечеряли.

Смыв с себя накопленную за день усталость ледяной водой из местной речушки, мы вернулись в фанзу. Илька расстелил на глинобитных нарах шкуры изюбря, выдал плотный кожаный валик, набитый мхом, и протянул одеяло.

— Накройся, Андрей. Ночи в конце мая уже не такие холодные, но к рассвету тайга сырость нагонит. Замерзнуть можешь.

Я разулся, бросил поверх шкур свою скатку и вытянулся на лежанке. Тигренок тихо посапывал, свернувшись клубком у моих ног.

А утром меня разбудил негромкий голос.

— Вставай, Андрей. Дед уже ждет. Обряд проводить будем.

— Какой еще обряд?

— Анда — это не только имя для зверя, — сказал гольд, стоя у порога. — Когда шаман связывает судьбы, души сплетаются в одну нить. После обряда мы станем братьями не только перед людьми, но и перед тайгой, перед ее духами. Моя удача станет твоей, а твоя боль — моей. Понимаешь?

— Понимаю.

Я уже успел увидеть достаточно, чтобы уважать обычаи этих людей.

— И еще, Андрей. Что бы дед сейчас ни делал, как бы ни выглядел и ни звучал, не пугайся. Он предков кликать будет, духа-помощника в себя впустит. Для чужого глаза это непривычно. Ты будь спокоен и делай, как я. Вреда не будет.

Когда мы вышли из фанзы и подошли к реке, оказалось, что гасян уже не спит. Сородичи Ильки стояли поодаль в строгом молчании, образуя широкий полукруг.

У самой воды рос древний вяз. Узловатые корни уходили прямо в каменистый берег. На ветвях трепетали выцветшие лоскуты ткани.

У корней священного дерева сидел старый Пасса. Перед ним на плоском камне тлели пахучие травы. Тонкая струйка дыма тянулась ровно вверх.

Мы с Илькой подошли ближе. Шаман усадил нас на колени друг против друга, закрыл глаза и начал нараспев бормотать. Язык не был похож на гольдский. Старик покачивался все сильнее, дыхание стало прерывистым. Сухие пальцы подхватили обтянутый кожей бубен.

Пасса ударил в него колотушкой раз, другой. Резко распахнул глаза. Зрачков почти не было видно.

И тут он запел.

Песня его не была похоже человеческую. Низкий рокот опускался до медвежьего рыка, затем поднимался до тоскливого воя. В этом пении было что-то древнее и дикое.

Не прерывая песни, шаман на ощупь достал костяной нож. Сделал короткий надрез сначала на ладони внука, потом перехватил мою руку. Илька подался вперед, и мы крепко сцепили окровавленные ладони.

Пасса подставил деревянную чашу с водой, где плавали темные коренья. Багровые капли сорвались вниз. Дед протянул чашу Ильке. Тот сделал глоток, не размыкая нашей хватки, и передал сосуд мне. Вода была терпкой, отдавала смолой и горькой травой.

Шаман ударил в бубен в последний раз. Голова его опустилась на грудь. Он тяжело выдохнул и окинул нас усталым взглядом.

— Теперь вы анда, — хрипло произнес дед по-русски, откладывая бубен. — Духи тайги тому свидетели.

Со стороны реки донесся одобрительный гул голосов. Люди радовались завершению обряда и тому, что приняли в род нового человека.

Гольды стали расходиться, возвращаясь к хозяйственным заботам. Илька тоже поднялся. Я собирался двинуться за ним, но Пасса остановил меня.

— Внук пойдет к себе, — хрипло произнес шаман. — А ты, казак, пойдешь со мной, в мое дё.

Илька коротко кивнул: иди, мол, все хорошо, и направился к своему дому.

Фанза шамана была полутемной, пропахшей сухими травами. Дед по-стариковски тяжело опустился на циновку у очага и рукой указал мне на место напротив.

Долгое время мы сидели в полной тишине. Только дрова негромко трещали да сквозняк гулял под камышовой крышей. Пасса смотрел не на меня, а будто сквозь.

— Я скажу тебе сейчас то, о чем никто не должен знать. Даже твой анда, — наконец произнес он. — В тебе живут двое, Андрей. Два человека.

Я замер. Холодок прошел по спине.

— Один молодой, горячий, — продолжал старик. — Второй видел то, чего не видел ты и никто здесь не видел. Оттого тебе порой страшно закрыть глаза. Боишься, что уснешь ты, а проснется уже тот другой.

Я опустил голову. Впервые с пятого февраля кто-то вслух и так уверенно сказал о моей тайне. Я уже давно понял, что это не безумие и не последствия контузии. В моем сознании и правда уживались двое.

Юлить перед шаманом смысла не было. Возможно, он единственный человек на белом свете, который способен хоть что-то объяснить.

— Твоя правда, дедушка, — почти шепотом ответил я. — Двое. И бывают минуты, когда я не знаю, кто из них я.

Шаман кивнул. Потянулся к кожаному мешочку на поясе, достал щепотку серого снадобья и бросил в пиалу с водой. Смесь забурлила и быстро окрасилась в розовый цвет.

— Чтобы два духа в одном теле жили в мире, надо дать им встретиться, — сказал старик, протягивая мне пиалу. — Пей, Андрей. Пей, не бойся.

Я колебался лишь секунду. Принял пиалу и сделал несколько больших глотков. Напиток был сладковатым, отдавал незнакомыми ягодами и терпкой корой.

Через несколько минут пламя в очаге стало расти, заполняя собой все пространство. Стены фанзы поплыли, растворяясь в сером тумане. Звуки исчезли, потом где-то далеко снова ударил бубен.

Попытался проморгаться, но, открыв глаза, понял: я уже не на циновке в доме шамана. Я сидел на поваленном дереве в ночном лесу.

Передо мной горел костерок. Дрова трещали, постреливая искрами в звездное небо. Напротив, по ту сторону огня, на таком же поваленном стволе сидел человек. Я узнал его сразу.

Андрей Добрецов. Тот, кто приходил на помощь в минуты смертельной опасности.

Он сидел в пятнистой зеленой куртке. На коленях лежал вороненый ствол АК. Лицо немолодое, усталое, под глазами глубокие тени. Добрецов прикурил сигарету от тлеющей головешки и улыбнулся.

— Ну здравствуй, тезка.

— Здравствуй, Андрей, — сказал я странным, словно чужим голосом.

— Страшно тебе? — спросил он, стряхивая пепел. — Думаешь, с ума сошел? Или боишься, что я заберу себе твое тело?

— Думал об этом, — честно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Мое время вышло. Свое я отвоевал. А у тебя все только начинается. Не знаю, как это произошло. В момент смерти мое сознание, видать, оторвалось и пришло к тебе. Но все это догадки, не более того.

Добрецов подался вперед.

— Ты можешь брать и использовать мои знания, а их много, поверь. Мне не жалко, что уж теперь, я хоть со стороны смогу посмотреть за твоей жизнью. Не знаю, как долго это продлиться, но сколько бы высшие силы не отвели времени, я буду рядом и постараюсь прийти на помощь, когда понадобиться.

Я кивнул, не найдя, что ответить.

— Но главное запомни: это твоя жизнь, Андрюха. Тебе решать, как поступать, кого любить, за кого кровь проливать.

Он чуть заметно улыбнулся, затянулся в последний раз и бросил окурок в костер.

Пламя полыхнуло, обдало меня жаром. Я зажмурился, резко выдохнул. В этот миг голову словно разорвало изнутри.

Я видел быстро сменяющиеся картинки.

Серые коробки высотных домов, асфальтовые улицы, шумные и такие непонятные. Чужие отец и мать, школьный класс с черной доской, университетские коридоры, плац военной части. Чертежи оружия, тактические схемы, лица погибших друзей.

Все это больше не было мутным расплывающимся знанием, что появлялось лишь в минуты опасности. Ощущение было такое, словно я сам прожил часть жизни Добрецова. Словно он пытался таким образом побольше рассказать о себе.

Воспоминания кружились бешеной круговертью, пока в глаза не ударила ослепляющая вспышка. Такая же, как пятого февраля на африканском берегу.

Я открыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул и огляделся.

Старый Пасса сидел на своем месте и невозмутимо раскуривал длинную костяную трубку. Посмотрел на меня так, будто ничего особенного не произошло.

— Теперь ты знаешь, кто ты, — произнес он. — Ступай к брату, Андрей.

***

Обратный путь до Лончаково мы проделали почти в молчании. Шли втроем: я, Илька и Анда. Тигренок охотился на бабочек, кидался на шорохи в кустах, но стоило нам отойти чуть дальше, бросался догонять.

В голове после встречи с Добрецовым стало как-то тихо. Не пусто, а скорее упорядочено. Знания, что раньше были обрывками теперь уложились по полочкам стройными рядами.

Когда мы вышли на знакомую сопку, Илька снял с плеча походную суму, покопался в ней и достал тугой сверток, перевязанный сыромятным ремешком. Развернул. Внутри оказалась красивая соболиная шкура отличной выделки. На солнце она искрилась серебром.

— На сватовство, — сказал гольд, протягивая мех мне. — Дружке твоему, Александру. Или тебе, если девицу какую приглядишь. На воротник или на шапки пойдет. Пусть ваши знают, что у тебя в тайге друзья. За такой подарок сразу уважение получишь.

— Благодарствую, Илька, — сказал я, принимая дар. — От всего сердца.

За пару верст до станицы мы остановились и пожали друг другу руки.

— Не прощаемся надолго, — сказал я. — Совсем рядом живем-то оказывается. — Да и с Андой надолго расставаться не хочу, — добавил я, потрепав прижавшегося к моей ноге тигренка за ухом.

— Верно, — кивнул Илька. — Я буду ждать встречи.

Он улыбнулся и глянул на тигренка.

— Мы вместе будем ждать.

Я развернулся и зашагал по натоптанной тропе, ведущей к Лончаково. Спину обдувал легкий ветерок. Перед тем как спуститься в низину, я не выдержал и оглянулся.

Илька стоял на том же месте, провожая меня взглядом, а рядом с ним сидел мой полосатый друг.

Станица встретила меня привычным, размеренным гулом. После тишины гольдского гасяна лончаковская шумиха сперва показалась избыточной: над крышами тянулся печной дымок, бабы у реки полоскали белье и звонко перекликались меж собой. Где-то заливисто брехала собака, стучал топор. Станица готовилась к лету, а недавний ночной бой с хунхузами, казалось, уже забылся и остался в памяти еще одной тревожной страницей приграничья.

Едва я скрипнул калиткой, как с крыльца выскочил Олег.

— Андрей! Вернулся! — Он подлетел ко мне с горящими глазами. — Ну как там? Дошли без приключений? Шамана видел? Илькина родня как встретила? Из лука стрелял? А Анда как же?

Вопросы сыпались один за другим.

— Тпру, оглашенный, — усмехнулся я, стаскивая с плеча лук. — Все по порядку. Дошли хорошо. Шамана видел. Из лука постреляли. Козу с Илькой в распадке взяли.

На крыльцо вышел Степан Анисимович, вытирая руки рушником.

— Здрав будь, крестник. Вернулся в срок, это ты молодец.

— Доброго здравия, Степан Анисимович.

— Что со зверем решили?

— Анду оставил в гасяне у Ильки, в тайге ему лучше будет.

Крестный выдохнул с заметным облегчением и кивнул.

— Вот и слава Богу. Ступай в дом, Пелагея тебя покормит.

До Троицы оставалось всего два дня, приходился он в этом году на 28 мая. Для уссурийских казаков это был не просто церковный праздник, а одно из главных событий весны. Полевые работы уже почти отгремели, тяжелый сенокос еще не начался. Была короткая передышка. В станицах ждали ярмарку, гулянья и праздничные службы.

В кравцовском курене кипела жизнь. Бабушка Акулина и тетка Поля скоблили полы, белили печь, таскали в горницу пахучий аир и свежие березовые ветки. Зелень уже лежала охапками во дворе.

На следующий день ближе к обеду на наш баз влетел Сашка Меренский, словно за ним черти гнались. Обычно веселый и разбитной, сейчас он выглядел так, будто собирался не свататься, а идти в штыковую атаку.

— Андрей дома? — крикнул он, заскакивая на крыльцо.

Я вышел из сеней. До того мы с Олегом правили лавку.

— Дома, Саня. Ты чего бледный такой?

— Так приближается уже! — выдохнул он, озираясь. — Через два дня, на саму Троицу, свататься едем в Козловскую. К Любаше. Батя мой со Степаном Анисимовичем уже обо всем сговорились, он говорит обещался помочь.

Крестный, сидевший у окна в горнице, услышал шум и позвал нас внутрь. Там уже собрался малый военный совет: Степан Анисимович и Пелагея Александровна.

— Садись, жених, — усмехнулся крестный, указывая Сашке на лавку. — И ты, Андрей. Дело важное, порядок обговорить надо.

Сашка присел на самый краешек.

— Здорово дневали, Степан Анисимович.

— Здорово, Александр. Значит, так. Родители твои, как обычай велит, дома останутся. Самому отцу ехать — честь ронять, ежели Игнат Агафонов от ворот поворот даст. Главным сватом поеду я, с твоим батей о том уже сговорились. Пелагея Александровна свахой будет.

Тетка Поля чуть приосанилась.

— Лучшей свахи и не сыскать, — сказал крестный. — Едем открыто, поутру. На лучших конях, в гривы зеленые ленты вплетем, Троица как-никак. Игнат Агафонов упрежден. Добро дал, сказал: «Ворота запирать не стану». Но это еще ничего не значит. Торг будет серьезный.

Он перевел строгий взгляд на Меренского.

— Ты, Александр, слушай и запоминай. Одеться надо с иголочки. В дом зайдешь без оружия. Шашку в сенях у Агафоновых оставишь. С железом к будущему тестю идти — кровную обиду нанести. Весь обряд будешь стоять у порога. Глаза в пол опусти и рот не открывай. Заговоришь, только ежели хозяин напрямую спросит.

Сашка быстро закивал.

— Теперь подарки, — вступила Пелагея Александровна. — Отцу невесты повезем бутылку казенки и хороший китайский листовой табак. Матери — шелковый платок с бахромой да фунт кирпичного чая. Самой Любаше — отрез доброго атласа и сукна на парочку (кофту и юбку) в приданое, и голову сахара, чтобы жизнь сладкой была.

— Все собрано уже? — спросил Степан Анисимович.

Тут я вспомнил про подарок Ильки. Поднялся, подошел к своей дорожной суме и достал перевязанный ремешком сверток.

— Дозвольте добавить, Степан Анисимович.

Я развернул сверток и достал соболиный мех. Он заискрился на свету, Пелагея Александровна ахнула, а крестный прицокнул языком, проведя рукой по меху.

— Царский мех, — выдохнул Сашка. — Андрюха, откуда?

— Илька передал. Сказал, на сватовство моему другу.

Степан Анисимович одобрительно посмотрел на меня.

— Любо, Андрей. С таким подношением Игнат Агафонов точно согласиться.

Он отодвинул мех в сторону и посмотрел мне прямо в глаза.

— А теперь о твоей роли, крестник. Раз уж Сашка тебя просил, назначаю тебя старшим дружкой.

— Справлюсь, Степан Анисимович.

— Тут голова холодная нужна, — отрезал Кравцов. — Твоя задача — свитой жениха командовать. Ты будешь говорить от имени Александра. Когда я с Агафоновым по рукам ударю и нас в хату позовут, начнется ваша работа. Козловские парни, родственники невесты, просто так места за столом не отдадут. Будут косу выкупать, шутками поддевать, на слабо брать. Тебе нужно застолье поддержать, не дать ватаге в разные стороны расползтись и самому в грязь лицом не ударить. Шутку отбить шуткой, магарыч на стол выставить, место лучшее для лончаковских занять. Понял ли?

— Сделаю. Постараюсь изо всех сил, — ответил я, уже понимая, во что ввязался.

— Вот и добре. С тобой еще Прохор и Илюха пойдут?

— Угу.

— Это хорошо. Прохор парень крепкий, Илюха тоже не промах. Все, теперь ступайте. Собирай ватагу да поговори с ними заблаговременно.

Ближе к вечеру я нашел Прохора. Он сидел у забора своего подворья и точил топор. Нос почти зажил после моего удара, только едва заметная горбинка осталась на память. Услышав шаги, он повернул голову.

Вражды между нами больше не было. После того как мы вместе отбивались от хунхузов в темноте Гнилого Лога, появилось взаимное понимание. До дружбы еще далеко, но уважение уже имелось, и то хлеб.

— Здорово, Прохор.

— Здорово живешь, Громов, — ответил он, откладывая оселок. — Чего пришел? Меренский сказывал, ты старшим дружкой будешь на сватовстве.

— Верно. Через два дня в Козловскую едем. Ты с нами?

Мельников внимательно посмотрел на меня.

— В Козловской казаки задиристые. Просто так Любку Сашке не отдадут. Могут и за грудки прихватить.

— Ну, посмотрим еще, кто кого. В тебе я уверен. Если до кулаков дойдет, будем стоять стеной. Если до песен, тоже будем играть так, чтоб у них в Козловской стекла дрожали. Ну как? По рукам?

Прохор поднялся и широко ухмыльнулся.

— По рукам, Андрей, это по мне. Чего ж не поехать, коли так? Покажем козловским, какие нынче в Лончаково казаки. Илюха Бортеньев тоже согласен, мы с ним уже говорили. Коней справных приготовим.

— Добре.

Я протянул ему руку. Прохор ответил крепким рукопожатием. Команда жениха была собрана, а это уже половина дела.

***

Утро Троицы выдалось праздничным. Станица преобразилась. Курени, заборы, наличники, ворота — все утопало в свежей зелени. С вечера казаки нарубили молодых березовых веток, и теперь Лончаково походило на лесную слободу. В воздухе стояли запах нагретой листвы, речная сырость и резкий дух скошенного аира.

На станичной площади собирался наш свадебный поезд.

Степан Анисимович восседал на вороном Абреке: парадный темно-зеленый чекмень, желтые погоны, медали на груди, фуражка с околышем чуть набекрень. На боку покоилась шашка в черненом кавказском серебре. Кажись, родовая, от деда ему осталась.

В легком тарантасе устроилась Пелагея Александровна. На коленях она держала укутанный в рушник каравай, а в ногах лежали подарки для Агафоновых. На козлах сидел довольный Олег.

Сашка Меренский был на своем гнедом. Новый чекмень сидел как влитой, сапоги начищены до блеска, на голове красовалась отцовская фуражка. Мы, трое дружек, выглядели его боевой свитой. У всех папахи, на поясах клинки, у Прохора и Илюхи за спинами имелись берданки, в гривы коней красиво вплетены зеленые ленты.

Вместе с нами в Козловскую на праздник потянулись и другие лончаковские: кто верхом, кто на телегах, с женами в ярких ситцах и шумной ребятней.

— С Богом! Трогай! — скомандовал Степан Анисимович.

Кавалькада двинулась по тракту. Земля уже просохла после весенней распутицы и вскоре крестный перешел на резвую рысь. Олег на козлах коротко свистнул, увлекая погодков. Мы пристроились следом, придерживая коней. Тракт загудел под десятками копыт, из-под колес тарантаса вились облака пыли. Кони всхрапывали, ловя весенний свежий ветерок. От такой скачки кровь сама закипала в жилах.

До Козловской добрались быстро.

Прибыли к началу службы. Оставив лошадей у длинной коновязи возле Николаевской церкви, мы шагнули под деревянные своды. В храме пахло разнотравьем. Пол был устлан аиром и луговой зеленью, иконы украшали березовые веточки. Толпа заполнила церковь так плотно, ближе к иконостасу мы протолкнулись с трудом.

Как раз началась Троицкая вечерня с особыми коленопреклоненными молитвами, которую служили сразу после литургии. Батюшка Филарет в зеленых ризах затянул первую молитву, и станичники опустились на колени.

После службы на залитой солнцем площади уже вовсю шумели гулянья.

Купцы из Хабаровки развернули длинные ряды. На прилавках пестрели отрезы чесучи и ситца, рядом лежали топоры, пилы, подковы, домашняя утварь. Из-за соседних прилавков тянуло запахом свежей выпечки.

Под дубами звенела гармонь-тальянка, козловские девчата водили хоровод. На другом краю площади молодежь затеяла забавы: сбруя звенела, казачата гоняли коней, а прямо перед нами собрался плотный круг зрителей. Оттуда доносились азартные крики.

— А ну глянем, чего там? — кивнул Прохор, поправляя ремень.

Сашке с крестным по статусу полагалось держаться степенно. Они остались у тарантаса, а мы втроем протиснулись сквозь толпу.

В кругу шли перетяжки. Двое садились друг напротив друга, упирались ступнями в дубовую доску, брались за крепкую березовую палку и по команде тянули. Кто кого оторвет от земли или заставит выпустить палку, тот и победил.

Сейчас развлекался здоровенный казак со шрамом на скуле. Он легко перекинул очередного соперника через доску и победно глянул на толпу.

— Ну, кто еще рискнет? Или уже перевелись охочие? — крикнул он, утирая пот с лица. — О, никак лончаковские пожаловали! Чего жметесь, гости дорогие?

Друзья за его спиной загоготали.

Прохор дернулся вперед, но я положил руку ему на плечо, остановив Мельникова.

— Обожди, дай сначала я попробую.

Я скинул чекмень, отдал Илюхе Бортеньеву и остался в одной рубахе. Шагнул в круг. Козловский здоровяк ухмыльнулся, оценив мою сухую фигуру.

Мы уселись на землю, уперев подошвы в доску. Я перехватил гладкую палку. Толстые, как сардельки, пальцы здоровяка легли рядом.

— Держись, лончаковец, да гляди не порвись, — хохотнул он.

— Давай, потяг! — крикнул судья из стариков.

Козловский рванул сразу, со всей дури, рассчитывая выдернуть меня первым рывком. Я не стал тянуть на себя. Чуть подался вперед, дал слабину и в ту же секунду резко откинулся назад, включая ноги и спину.

Здоровяк потерял равновесие, дернулся, а встречный рывок вырвал его с места. Он нелепо кувыркнулся через голову, подняв пыль.

Лончаковские взвыли от радости. Козловские притихли.

Я поднялся, отряхнул шаровары и протянул руку здоровяку. Тот, красный как рак, руку проигнорировал, вскочил сам и сплюнул в сторону.

— А ну, дай я! — в круг шагнул еще один местный, шире первого в плечах, настоящий медведь.

Я собирался сесть снова, но меня отодвинула крепкая рука. Прохор Мельников скинул чекмень и шагнул к доске. Обернулся ко мне и подмигнул.

Они уселись. Сцепились руками в палку.

— Потяг!

Тут уже никаких хитростей не было. Тянули на силу. Два молодых быка уперлись ногами в доску так, что она затрещала. Мышцы на руках Прохора вздулись, лицо побагровело, на шее проступили жилы. Козловский хрипел, пытаясь перетянуть его на себя, но Прохор сидел как вкопанный.

Секунда, другая, еще. Прохор с глухим рыком начал медленно отгибаться назад. Козловский медведь заскрежетал зубами, спина дрогнула, руки ослабли. Он выпустил палку.

В толпе раздался восхищенный свист. Прохор тяжело поднялся, бросил палку и протянул руку поверженному сопернику. Тот, к его чести, ухватился и встал.

Мельников также забрал свой чекмень из рук Илюхи.

— Годится, старшой, — выдохнул он, утирая пот.

Мы уже собирались уходить к своим, как путь преградила тройка местных парней. Среди них был тот самый первый, со шрамом, которого я перекинул через доску.

— Ловкие вы, лончаковские, на площади-то, — процедил он. — Только мы вас приметили. К Агафоновым, небось, свататься намылились? За Любкой?

— А хоть бы и к Агафоновым, — спокойно ответил я. — Тебе какая печаль?

— Печаль такая, что Любка нам не чужая. Я ей брат двоюродный. Просто так мы свою девку вам не отдадим. Поглядим, каковы вы будете, когда до дела дойдет. Готовьте спины, пришлые. Попотеть им сегодня придется знатно.

— Попотеем, не сахарные. Главное, чтобы вы лавки своими спинами не продавили, когда мы вас двигать будем. Бывайте, хозяева.

Я аккуратно отодвинул его плечом, и мы втроем прошли сквозь расступившуюся толпу.

— Слышал? — тихо спросил Прохор, когда мы отошли. — Братья ее это. Ждать нас там будут.

— Слышал, — кивнул я, надевая чекмень. — Значит, не дадим им скучать.

До Агафоновых дошли быстро. Над резными воротами их двора красовались березовые ветви. Возле коновязи уже стоял наш тарантас.

Степан Анисимович, расправил парадный чекмень, бережно принял из рук Пелагеи Александровны каравай на вышитом рушнике. Сашка Меренский, бледный как полотно, судорожно выдохнул.

— Ну, с Богом, — негромко произнес крестный.

Они втроем поднялись на высокое крыльцо и скрылись за тяжелой дубовой дверью.

Для нас началось томительное время. Мы с Илюхой и Прохором остались у забора. Вокруг двора собиралась местная молодежь. Козловские парни перешептывались и бросали на нас оценивающие взгляды.

— Гляди, Андрюха, пасут нас, — вполголоса процедил Илюха Бортеньев.

— Пущай пасут, — ответил я. — Мы гости. Стоим смирно, в занозу не лезем.

Время тянулось. Я пытался уловить хоть что-нибудь за закрытой дверью, но слышал только глухой шум голосов. А ну как дело не выгорит? Вдруг Игнат упрется?

Щеколда звякнула. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился Степан Анисимович. Лицо у него было довольное. Каравая в руках не было. Значит, хлеб разрезали, согласие получено.

— Заходи, честная дружина! — зычно, на весь двор крикнул вахмистр.

— Ну, братцы, началось, кажись, — бросил я Прохору с Илюхой. — За мной.

Мы поправили пояса и быстро взлетели на крыльцо.

В горнице стоял густой запах свежеиспеченного хлеба, аира и казенной водки. Я поднял глаза на красный угол и перекрестился. Затем отвесил глубокий поклон хозяину дома, суровому Игнату Олеговичу Агафонову, сидевшему во главе стола, и его супруге Оксане Петровне. Прохор с Илюхой повторили мои движения.

Сашка Меренский, как и было велено, истуканом застыл у самого порога, опустив глаза в пол.

Путь к столу нам перекрыли. На длинной дубовой лавке, плечом к плечу, сидели козловские парни. Тот самый здоровяк со шрамом устроился в центре и нагло улыбался.

— Места заняты, лончаковские, — протянул он, даже не думая вставать. — Чего пожаловали-то? С пустыми руками за чужой стол не садятся.

В горнице повисла тишина.

Я сделал два шага вперед и остановился перед заводилой.

— Мы не на пустые доски смотреть пришли, хозяева. Мы пришли за сладкой ягодой, чтобы рода наши соединить да станицы сблизить. А коли место занято, так мы потесним. Дайте дорогу дружкам жениха.

— Ягода наша дорогого стоит, — хмыкнул парень со шрамом. — Коса у девки тугая, в нее много вплетено. Выкупать место придется. А силой вы нас тут не сдвинете.

— Силу мы на площади показали. Повторять нужды нет.

Я не отвел взгляда и сунул руку за пазуху. С глухим стуком поставил на стол запечатанную сургучом бутылку казенки.

— Вот вам ключ, братцы, от всех ваших замков. Отведайте-ка за здоровье молодых.

Я чуть наклонился к здоровяку и понизил голос так, чтобы слышал только он:

— Или у вас в Козловской все не эдак, да не так происходит? Бери магарыч, казак, и двигайся. Не порть девке праздник.

Здоровяк на миг опешил. Глянул на бутылку, потом на мое лицо. Игнат Олегович едва заметно хмыкнул в усы.

Парень со шрамом сгреб бутылку со стола и хрипло рассмеялся:

— А ты дерзкий, старшой дружка. Ну что ж, годится. Сидайте, лончаковские.

Они дружно сдвинулись, освобождая нам край стола. Мы с Прохором и Илюхой уселись плечом к плечу. Место было отвоевано. Я чуть повернул голову к Мельникову и едва заметно кивнул.

Прохор набрал полную грудь воздуха и таким басом затянул, что, казалось, дрогнули стены:

Ой, на Усури, да на реке широкой,

Повстречал казак девчину чернооку.

И в станице нашей, под зарёю новой,

Застучало сердце поступью суровой.

Пел он с чувством, заполняя голосом всю горницу.

Эх, вокруг неё он ходил три года,

Но казачья служба — дальняя дорога...

И простился парень, обнимал у двери:

«Только жди, родная, жди меня и верь мне».

Прохор сделал паузу, набирая воздух, и бросил на нас с Илюхой короткий взгляд. Мы были готовы и дождавшись нужного места, ударили в три голоса.

А на Усури! В станице Лончаково!

С похода я вернусь, пусть и не так скоро.

Я построю баню, построю дом дубовый,

Потянется дымок к зореньке багровой.

Вырастим мы сына, воспитаем дочку,

И не будем ставить мы на этом точку.

Когда песня сошла на нет, в горнице повисла тишина. Оксана Петровна уже утирала слезы уголком платка. Игнат Агафонов поднялся из-за стола. Взял чарку, до краев налил себе и Степану Анисимовичу.

— Добрые голоса. Крепкие, как погляжу, у вас хлопцы, — произнес урядник, признавая наше право сидеть за этим столом. Потом перевел взгляд на жениха. — Ну что ж, Александр, заходи и ты в дом.

Сашка наконец поднял глаза, дело было сделано.

Степан Анисимович подошел к столу. Игнат протянул ему широкую мозолистую ладонь. Вахмистр размахнулся, и раздался звонкий хлопок. Рукобитье состоялось.

После этого на стол легли наши подарки. Когда Пелагея Александровна развернула соболиный мех от Ильки, в горнице ахнули. Игнат бережно провел рукой по искрящейся пушнине и одобрительно посмотрел на Сашку. Такой зять выглядел уже не только желанным, но и состоятельным.

Из-за цветастой занавески, с румянцем на щеках, вышла Любаша. Она робко поклонилась сватам и быстро окинула взглядом расцветшего Сашку.

Застолье вышло недолгим. Старшие выпили по чарке и решили главное: свадьбу сыграют по осени, на Покров.

Когда мы выходили со двора Агафоновых, местная молодежь уже расступалась перед нами с уважением. Костя, тот самый главный заводила из местных, со шрамом на лице, стоял, разглядывая нас. Он окликнул меня, когда я проходил мимо.

— Бывай, кубанец. На свадьбе еще погуляем.

— Бывай, Константин. Погуляем непременно.

Мы сели на коней, Пелагея Александровна устроилась в тарантасе. Олег звонко присвистнул, и наша кавалькада двинулась в обратный путь.

Сашка Меренский ехал рядом со мной. Он то и дело снимал фуражку, подставляя разгоряченное лицо весеннему ветру.

— Выгорело, Андрюха! Выгорело! — шептал он, постоянно улыбаясь.

— А ты сомневался? — усмехнулся Прохор, подгоняя коня. — С такими-то дружками да песнями.

Домой ехали неспешно. Солнце клонилось к западу, небо над Уссури густело золотом и багрянцем. Шутили, вспоминали сватовство, перебрасывались подначками.

У поворота, за которым должны были показаться крыши нашей станицы, Степан Анисимович вдруг поднял руку. Олег на козлах натянул вожжи, тарантас остановился со скрипом, а мы разом притихли.

Посреди дороги стояли трое. Двое были мне незнакомы, зато третьего не узнать я не мог.

— Илька, — негромко выдохнул я и направил коня вперед.

Степан Анисимович нахмурился, чуя неладное.

— Здравствуй, таежник. С чем пожаловал в такой день?

Илька подошел, коротко кивнул Степану Анисимовичу и повернулся ко мне.

— Худые вести, Андрей.

Гольд перевел взгляд на шумную толпу радостных парней, потом снова глянул на вахмистра.

— Степан Анисимович, Андрей, разговор с глазу на глаз есть. Важный очень.

— Стойте здесь, ждите команды, — обернулся крестный к парням.

Он спешился, и я соскочил на землю. Мы отошли чуть в сторону, к густому тальнику у дороги.

— Говори, Илларион, — сказал Степан Анисимович.

— Наши дозорные из гасяна на рассвете тропу проверяли, на том берегу Уссури. Хунхузского посыльного взяли. Он шел от импаня к импаню.

— И где он? — помрачнел вахмистр.

— Посыльного больше нет, — развел руками Илька. — А вот то, что он нес, при мне.

Гольд достал из-за пазухи сложенный в несколько раз лист плотной желтоватой бумаги и протянул Степану Анисимовичу.

Крестный развернул его. По листу сверху вниз бежали ровные столбцы иероглифов. Внизу алела круглая печать и несколько красных знаков.

— Тьфу ты, пропасть, — сплюнул Степан Анисимович, вглядываясь в текст. — Ни слова не разобрать. Это ж надо в Хабаровку везти, толмача в управе искать.

— Крестный, дозвольте глянуть. Может, хоть пару знаков узнаю. Мы у манз все-таки не один день провели, — я протянул руку.

Степан Анисимович удивленно взглянул на меня.

— Ну посмотри, коли не шутишь.

Я взял лист шершавой бумаги, пропахшей дымом. Часть знаков не поддалась. Другие вдруг сложились в слова. Добрецов, видать, и письменность ихнюю знал, пусть не очень и хорошо. Мне хватило, чтобы понять общий смысл.

«Малые реки, текущие порознь, теряются в песке. Но когда воды их сольются воедино, рождается великая река, которой не преградить путь ни камнем, ни берегом. Так и нам должно стать Великим Драконом, чтобы испепелить тех, кто пришел с севера и занял нашу землю».

Я пробежался взглядом до красной печати.

«Приходи в полнолуние седьмого месяца, и мы станем единой силой».

Если это не пустой треп, то хунхузы задумали против нас что-то скверное.

Я отдал бумагу обратно крестному, стараясь не показать, что смог прочесть.

— Ну и? — приподнял бровь Степан Анисимович.

— А шут их разберет, крестный. Одни каракули.

P.S.: Дорогие читатели, для этой главы мы написали саундтрек, он выложен в комментариях под книгой, заранее благодарим за Вашу обратную связь. С Уважением и любовью, С. Насоновский и С. Щербатых

СЛУШАТЬ: https://author.today/work/599100?c=42025001&th=42025001

Степан Анисимович аккуратно сложил плотный лист вдвое, потом ещё раз и убрал за пазуху.

— Ладно, Илларион. Спасибо за службу. Теперь уж в Хабаровке пусть с этим делом разбираются. Там толмачи есть, мигом эти каракули на наш лад переложат. Завтра передам атаману Огороднику. — Он помолчал и добавил: — А ты про это больше ни с кем не говори. И про то, что ваши на ту сторону ходили, я тоже не слышал.

Илька кивнул. Степан Анисимович развернулся к ожидающей на тракте свите.

— По коням! Трогай к дому!

Сашка, Прохор и Илюха стали разворачивать лошадей, Олег натянул вожжи. Кавалькада медленно пришла в движение, поднимая пыль с дороги.

— Степан Анисимович, — негромко окликнул Илька. — Мне бы ещё с Андреем переговорить.

Крёстный придержал Абрека.

— Добре. — Он махнул мне. — Только затемно не задерживайся, Андрей.

— Скоро буду, крёстный.

Степан Анисимович тронул коня и рысью догнал тарантас. Мы с Илькой остались на дороге одни. Его сородичи молча ждали чуть поодаль.

Едва пыль осела, Илька повернулся ко мне:

— Ты же понял, о чём там написано, Андрей?

Отпираться смысла не было. Откуда у меня эти знания, гольду знать не обязательно, но суть дела от побратима скрывать глупо.

— Да. Ровно о том самом объединении, про которое ты у нас на базу намедни говорил. Верно?

— Верно. Только я говорил, что в сентябре, а тут выходит в начале июля. Почитай, на носу!

— Почему июль? До сбора урожая далеко. Провианта в тайге на большую ораву не напасёшься.

— Потому что в июне в наших краях дожди идут почитай целый месяц, — пояснил Илька. — Уссури разольётся, мари вспухнут так, что пешему не пройти. Тракт развезёт, телеги по самую ступицу в грязь сядут. Отряд казаков на подмогу из Хабаровки или даже из соседней Козловской по земле быстро не поспеет. А хунхузы на лёгких плоскодонных лодках по протокам пройдут. Им распутица не помеха.

Расклад выходил скверный.

— Так отчего же ты сейчас, раз понял всё, Степану Анисимовичу не рассказал? — удивился Илька. — Сам ведь понимаешь, беда в станицу прийти может.

— Илька, сам посуди. Мы с тобой одни с разграбленного купеческого катера чудом выжили. Ты для них чужак. Я пришлый казак, пока без документов. Выбрались из самого бандитского логова, а теперь вдруг маньчжурские грамоты переводим. Да ещё тобой добытые. Чуешь, чем это пахнет?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Как это будет выглядеть для окружного правления? Даже у моего крёстного вопросы появятся, и у атамана Огородника тоже. Нас первыми в шпионы и запишут.

— Твоя правда, Андрей, — кивнул Илька.

— Письмо до Хабаровки дойдёт быстро. Там люди головастые, с большими чинами. Без нас разберутся. Я видел сотню из Хабаровки, да и не одна она там, наверняка ещё отряды подтянуть могут. У Чжан Фэна ничего не выйдет. Только зубы себе обломает.

— Хорошо. Так тому и быть. Нам пора в гасян возвращаться.

— Бывай, Илька. Скоро свидимся. Анде от меня дополнительный кусок мяса докинь.

— Обязательно, — усмехнулся гольд.

Он махнул своим сородичам, и тройка таёжников бесшумно растворилась в зарослях, словно их здесь и не было.

Я вскочил в седло и пустил Грома намётом к Лончаково, вдогон своим.

Вечером, когда суета улеглась, Степан Анисимович собрал нас во дворе. Крёстный снял парадный чекмень, остался в простой холщовой рубахе и по-хозяйски оглядел подворье.

— Значит так, братцы. Праздники отгуляли славно, пора и честь знать. — Он присел на чурбак. — Крыши на сараях, да и на бане прохудились. На конюшне только и успели поправить. Зиму пережили, а в летние дожди потечь могут. Завтра струмент готовить будем. Пойдём артелью в тайгу корьё заготавливать. На всю станицу одним махом.

Олег тут же оживился:

— Батя, а ружья возьмём? Может, постреляем кого в тайге? Зайца там или козу выследим!

— Я тебе постреляю. Мы работать идём, кору драть, а не по лесу ради потехи шастать. Ружья возьмём для порядка. Но без моей команды или урядника чтоб ни-ни. Понял?

— Понял, бать, — вздохнул Олег.

Вечером, накануне выхода, я устроился под навесом и достал из холстины свои стрелы. Их нужно было довести до ума. Развёл в жестянке немного дёгтя и щепочкой аккуратно обмазал жилы у самых наконечников.

Таскать стрелы за поясом тоже не дело. Решил сделать себе колчан уже в лесу, если на привале выкрою минуту. Сейчас не успевал. В сидор сложил куски плотной сыромятной кожи, цыганскую иглу, шило и моток вощёной нити.

В тайгу собирались основательно. Степан Анисимович с Олегом готовили телегу. Я укладывал на дно топоры, двуручные пилы да широкие скобели, которыми кору со стволов драть будем. Следом крёстный закинул свёрнутые холстины для шалашей, походный чугунный котёл, полпуда соли и мотки верёвки.

Тётка Пелагея хлопотала в доме, собирая нам харч на несколько дней.

Наутро Лончаково проснулось раньше обычного. Мы с крёстным и Олегом вышли к правлению, где собирались казаки. У крыльца толпилась кучка пришлых: человек десять китайцев в синих куртках и коротких штанах, с длинными косами, заплетёнными на затылках. Рядом на земле лежали коромысла с плетёными с корзинами.

— Это ещё кто такие? — спросил я у Олега.

— Манзы-отходники, — ответил брат. — За работой пришли.

На крыльцо вышел атаман Огородник. Старший из китайцев, седой, с лицом, похожим на печёное яблоко, шагнул вперёд. Кланялся, лопотал вперемешку то на своём, то на русском. Просил дозволения на работу наниматьсся.

Атаман выслушал, окинул взглядом колпаков. Так у нас казаки на Кубани, Тереке и Дону крестьян называли, которые приходили в станицы на отхожий промысел.

— Добре. — Огородник махнул рукой. — Ставьте лагерь у старой протоки. За порядок головой отвечаешь. Чуть что не так, выгоню всех взашей, а с тебя спрошу в три счёта.

Манза снова начал бить поклоны.

Степан Анисимович подошёл к атаману.

— Что-то поздно в этом году пришли, — заметил крёстный, глядя на китайцев. — Обычно со сходом снега уже тут как тут.

— Видать, своих бандитов боятся, эти-то мирные, — ответил атаман. — Ну да нам рабочие руки, глядишь, будут не лишние.

— Тоже верно. Как из тайги вернёмся, найму парочку. Навоз из конюшни покидать, заборы подправить, плотницкие дела накопились. У них это споро выходит, и берут недорого.

— Крёстный, а эти манзы не хунхузы часом? — спросил я. — Переоденутся работягами, выведают, кто где живёт, а ночью учинят что-нибудь.

Степан Анисимович махнул рукой и добродушно усмехнулся:

— Окстись, Андрей. Эти, почитай, четвёртый год к нам ходят. Знаем их давно, всех и каждого. Вон тот, с мотыгой на плече, это Ли. Мы его Лёшкой кличем. У нас на базу не раз работал. Добрый мужик, работящий. Тут без подвоха.

У правления строилась наша артель. Шли не все. Границу оголять никак нельзя. Часть казаков оставалась в дозорах, секретах и в самой станице. Старшим над артелью атаман назначил крёстного, а урядника Гордеева определил ему в помощь. Малолеток приготовительного разряда набралось шестеро: мы с Олегом, Сашка Меренский, Прохор Мельников, Илюха Бортеньев да Митька Медведовский.

— Ну, братцы, не зевать! — гаркнул нам урядник Гордеев, поправляя портупею.

Артель двинулась со станичной площади к лесу. Впереди шли старшие казаки с берданками за спинами, за ними, поднимая пыль, катились пустые телеги под корьё, а мы замыкали колонну и сдерживали коней.

Едва углубились в тайгу, навалился гнус. Жара стояла сильная, ветра почитай не было. Мы наглухо завязали вороты исподних рубах под рабочими чекменями, шеи обмотали пропитанными дёгтем холстинами, порты туго заправили в голенища сапог. Лица и руки измазали дёгтем, смешанным с медвежьим салом. Дышать было тяжко, зато мошка не лезла в глаза и рот.

Только после полудня мы вышли к месту заготовок: в глухой лиственничник вперемешку с ельником, раскинувшийся в распадке у безымянной речушки.

— Стой! Приехали! — скомандовал Степан Анисимович, осаживая Абрека. — Телеги в круг. Коней распрячь, стреножить, пусть пасутся. Малолетки, айда за лапником и дровами.

Урядник Гордеев велел запалить по краям лагеря дымокуры. В огонь бросили сухой трутовик-чагу. Едкий дым отбивал мошкару от лошадей.

Полевой кухней у нас ведал хромой казак дядька Семён. Он соорудил костровище, подвесил чугунный котёл и наполнил его водой из ям-отстойников у еловых корней. Вода была чистейшая, не то, что речная, ещё мутная после половодья.

Как закипело, он бросил в котёл куски солонины, а потом засыпал чумизу. Улучив время, Семён Семёнович сделал надрез на коре большой берёзы, вставил деревянный желобок, примотал его к стволу и подставил берестяной туесок под берёзовый сок.

Старшие казаки, не теряя времени, взялись за топоры. Валка леса пошла лихо. Строевой лес не трогали. Степан Анисимович лично выбирал подходящие деревья.

Казаки подрубали стволы так, чтобы те падали, не ломая соседние. Звонкие удары топоров эхом разносились по распадку, а потом очередная лиственница с протяжным треском рушилась на землю. Наша задача была проще: обрубать со сваленных лесин сучья. Работа вроде нехитрая, но руки с непривычки быстро наливались тяжестью.

Пока на костре томилась пшённая каша, дядька Семён взял себе в подмогу Митьку Медведовского, и они сложили на берегу речушки походную баню. Из гладких голышей вывели каменку, набили внутрь пихтового сушняка и развели огонь, чтобы к вечеру камни накалились докрасна.

Когда спина уже промокла от пота, крёстный скомандовал остановить работы.

— Любо, братцы, потрудились! Пора и кости пропарить! — ухмыльнулся Гордеев.

Угли длинными жердями выгребли в реку, золу присыпали песком. Над раскалённой каменкой поставили низкий шалаш, накрыли его холстинами, привалили лапником, края прижали камнями. Внутри тоже устелили пихтой. Степан Анисимович первым протиснулся под полог. Гордеев плеснул ковш воды на красные камни, и из щелей повалил густой пар. Парились по очереди, быстро, чтобы жара хватило на всех. Потом вываливались наружу и с разбегу прыгали в холодную речушку.

На второй день началось самое тяжёлое: пластание.

Старшие казаки делали на очищенных стволах продольные и поперечные надрезы. Мы следом вгоняли под кору деревянные лопатки-клинья и отдирали её от влажной древесины, помогая себе широкими скобелями. Корьё шло длинными, до двух метров, полукруглыми пластами, похожими на желоба.

Работа выматывала быстро. Смола липла к ладоням, въедалась в одежду, руки к обеду покрылись ссадинами и занозами. Снятые пласты сразу укладывали под гнёт, иначе скрутятся. Переслаивали сухими ветками, сверху накатывали брёвна. Так корьё должно было лежать дня три, чтобы лишний сок вышел и пласт принял форму.

Но тайга не только выматывала, она и кормила. По утрам, пока старшие правили инструмент, мы с Олегом и Сашкой Меренским проверяли силки. За два дня сняли пяток зайцев. В заводи сплели из тальника верши, натаскали ленков да хариуса. Рыбу сразу просаливали, перекладывали крапивой и листьями черёмухи, чтобы муха не села. Митька Медведовский и вовсе на току глухаря снял.

По вечерам коптили рыбу на густом ольховом дыму. В эти часы я ладил свой колчан и к третьему дню управился. Теперь стрелы не растеряются даже на бегу.

К вечеру выдался свободный час до заката. Я достал лук, отошёл на край поляны, выбрал толстую лиственницу шагах в сорока и пустил пару стрел. Обе легли кучно, глубоко пронзив кору.

Олег, крутившийся рядом, выпросил лук. Первый раз стрельнул мимо. Я поправил ему хват, показал, как тянуть тетиву к скуле. Со второго раза брат всадил стрелу в ствол.

Следом прибежал Сашка Меренский. У него почти получилось: стрела чиркнула по коре. А вот Митька Медведовский с непривычки так отпустил тетиву, что та хлестанула его по щеке, оставив красную ссадину.

За нашей вознёй наблюдал Прохор Мельников.

— С виду-то лук простецкое оружие, — усмехнулся Прохор, кивая на потирающего щёку Митьку. — Палка да верёвка. А вижу, в неопытных руках кусается крепко. Ну-ка, Андрей, покажи, что тут да как.

Я объяснил, как вставать, показал, как крепить стрелу. Прохор натянул тетиву, выстрелил. Стрела впилась в край дерева.

— Ишь ты! — глаза у Прохора загорелись. — А можно ещё?

— Можно.

Второй выстрел вышел лучше.

— Слушай, Андрей, а за сколько сможешь мне такой сладить? Занятная игрушка.

— За сколько... — хмыкнул я. — Вон с Олегом договаривайся. Почитай, он этот лук и мастырил. И тебе сладит.

Я подмигнул Олегу.

Тот подхватил с ходу:

— За десять целковых сделаю! В лучшем виде!

Прохор аж поперхнулся.

— Ну и запросы у вас, братцы! Я за такие деньжищи себе берданку-переделку под охоту куплю, ещё и на патроны останется.

— Берданка в тайге шумная, — не унимался Олег, войдя во вкус, — А тут сам видишь, можно по-тихому бить. Для тайги лук завсегда лучше ружья будет!

— А давай проверим! — хохотнул Прохор. — Если Андрей положит стрелу точно туда, куда я пулю всажу, заплачу за новый лук. Только не десять, а два целковых. А ежели нет, ты мне, Олег, за так сладишь такой же. По рукам?

Олег замялся, а я улыбнулся:

— Дело интересное. Разбивай.

Спор быстро дошёл до взрослых. Казаки во главе со Степаном Анисимовичем и урядником Гордеевым побросали самокрутки и с интересом потянулись на поляну.

— Поглядим, чья возьмёт! — посмеивался Гордеев. — Давай, Мельников, выбирай мишень.

Прохор подошёл к делу серьёзно. Отмерил шагов сорок и указал на сухую ель с приметным белым пятном содранной коры.

— Вот в это бельмо и бью.

Он тщательно прицелился из винтовки. Грянул выстрел, разорвав таёжную тишину. Эхо прокатилось по распадку. На белом пятне появилась чёрная точка от свинцовой пули.

— Добре! — одобрительно загудели казаки. — Тут уж луку точно не достать. Далече будет. Силёнки не хватит у Андрюхи.

Прохор посмотрел на Олега:

— Ты, когда мне лук делать будешь, сделай его тёмного цвета.

Я вышел вперёд, оценил расстояние, прикинул ветер, тот дул слева. Достал стрелу, наложил на тетиву, поднял лук и натянул до самого уха. Он чутка скрипнул и я взял поправку чуть выше и левее пробоины от пули, замер на полувдохе и плавно разжал пальцы.

Тетива щёлкнула. Стрела с отчётливым «тук» вонзилась точно в центр пулевого отверстия, расщепив края древесины.

Над поляной повисла тишина.

— Ну дела-а-а... — протянул Гордеев.

Казаки одобрительно загудели. Семён Семёнович даже подошёл, взял у меня лук, покрутил в руках, попробовал натянуть упругую тетиву.

— Не, мне с ружьём сподручнее, привычнее как-то, — сказал старый казак, возвращая оружие. — Но вещь достойная.

Прохор уважительно кивнул и повернулся к сияющему Олегу.

— Два целковых, как уговаривались. Но чтоб тёмного цвета. И стрел пяток в придачу!

— Сделаем! — просиял брат, уже мысленно подсчитывая барыш.

На четвёртый день, оценив количество очищенных от коры брёвен, Степан Анисимович собрал казаков.

— Чего добру пропадать? Брёвна неплохие. Срубим-ка мы, братцы, тут зимовье. Места богатые, речка рядом. Летом за рыбой ходить будем, зимой за пушниной.

Казаки быстро разметили прямоугольник и принялись рубить чашки, укладывая венцы для небольшой заимки. Остатки лесин пилили двуручными пилами на чурбаки.

Пользуясь суетой, я подошёл к крёстному.

— Степан Анисимович, я тут неподалёку свежие тропы приметил. С луком сходить хочу. Глядишь, не с пустыми руками вернусь.

— Беги. К вечеру чтоб в лагере был.

Я пошёл по тайге, стараясь ступать бесшумно. У небольшой лесной поляны уловил едва заметный треск веток и тут же затаился в валежнике. Комары жрали нещадно, но я замер, даже дыхание придержал.

Наконец кусты на противоположной стороне шевельнулись, и из чащи прямо на меня вышел огромный изюбрь. На голове красовались покрытые нежным бархатом панты.

Я плавно натянул тетиву. Расстояние плёвое, шагов двадцать. Тяжёлая стрела ушла с глухим щелчком и вошла аккурат в основание шеи. Изюбрь рванулся обратно в лес, сделал всего несколько шагов и рухнул.

Подойдя к добыче, я обомлел. Пудов пятнадцать живого веса. В одиночку из тайги такого не вытащить. Бросить тушу и бежать в лагерь тоже нельзя. На свежую кровь со всей округи сбегутся хищники, потом только кости грызть останется.

Действовать надо было быстро. Первым делом я срезал панты, пока кровь внутри них не запеклась. Потом нарезал елового лапника и завалил им тушу.

Рядом развёл небольшой костерок. Накидал сырого мха да трухлявых веток, чтобы огонь не полыхал, а дымил как можно дольше. Убедившись, что ветер гонит дым на поляну с тушей, подхватил лук с пантами и во всю прыть побежал к стоянке.

Казаки быстро смекнули, что к чему. С телегами через чащобу не пробиться, нужны верховые с вьюками. Но пока лошадей приготовят, время уйдёт.

— Прохор, Сашка! — крикнул я. — Хватайте ножи с топорами, бежим обратно. Пока суть да дело, уже свежевать начнём!

Остальным троим казакам, которых отрядил Гордеев, я на ходу объяснил ориентиры: держаться сухой гривы, потом к кривой ели, дальше на дым идти.

Добрались вовремя. Костерок уже догорал. Минут за сорок освежевали тушу, беря только мясо. Потроха да кости решили оставить зверью.

Вскоре рядом захрапели лошади. К их приходу мы уже заканчивали.

Тяжёлую добычу в мешках погрузили на конские спины. Обратно к лагерю двинулись пешком. Лошадей вели под уздцы, то и дело настороженно вглядываясь в тайгу. Казаки держали ружья наготове. В любую секунду могли встретить хищника свинцовым гостинцем.

На стоянке артель одобрительно загудела. Кто-то поздравлял меня с первой добычей, кто-то расспрашивал, куда столько мяса девать стану. Почитай семь пудов вышло, панты, да ещё шкура.

Жаль, на меха её сейчас не пустить. Изюбрь линял, волос лез клочьями. Зато кожа крепкая. Я отдал её казакам. Те быстро раскинули шкуру на бревне, острыми ножами начисто соскоблили шерсть, засыпали мездру солью и свернули в тугой тюк. В станице из неё выделают отменную сыромятную ровдугу. На ремни, на сбрую и на обутки пойдёт.

Степан Анисимович, осматривая панты, уважительно покачал головой:

— Ну, Андрей, даёшь. Сам лук сладил, почитай без копейки, а на пантах этих теперь и на новое ружьё заработать можешь.

Мяса было много, и я вызвался кашеварить на всю артель. У весеннего оленя мясо суховатое. Закладывая куски в котёл, я вспомнил, как Сенька Рыжий рассказывал, что малолетком кашеварил на сенокосе. Для сочности бухнул в котёл хороший кусок сала, который нам в дорогу дала Пелагея Александровна.

Потом, вспомнив поход в стойбище Ильки, сходил к реке. В сырых низинках росла дикая черемша и острый таёжный лук-манги. Я нарвал охапку, мелко порубил тесаком и бросил зелень в кипящий котёл в самом конце, чтобы не выварить аромат. Перед этим от души добавил пшена уже в готовый бульон.

Наши казаки траву в суп обычно не кидали, считали это баловством. Но когда я снял крышку, над поляной поплыл такой дух, что Степан Анисимович скомандовал закончить работы пораньше. Получился не просто саломаха, а новый таёжный деликатес.

— Ну, Андрюха, всех ты сегодня удивил! — вытирая усы, оценивал крёстный мою кухню.

— B вот что-то крутиться в памяти, а вспомнить не могу, а хотя нет! — он хлопнул он себя по ноге ладонью и, обернувшись к казакам, добавил:

— Помню, ещё на Кубани, односум мой, Василий Игнатьевич , Царство ему Небесное, — крестный перекрестился, — стало быть батюшка Андрея, так тот тоже кашеварить умел знатно. Он лук как-то по-особенному сначала зажаривал, потом мясо добавлял, и только потом воды. Томил это все, а под конец уже пшена засыпал, да тоненько так сверху сало нарезал. Так что, Андрей, это у вас семейное! Духовито вышло, порадовал крестник! Громовская саломаха, стало быть.

Все засмеялись, продолжая уплетать наваристую похлёбку.

Утро пятого дня выдалось пасмурным. Небо затянуло серой пеленой, ветер сменился, потянуло сыростью. Верный признак, что скоро начнутся затяжные дожди.

— Вовремя мы, братцы! — скомандовал Степан Анисимович, поглядывая на небо. — А ну, сворачивай лагерь!

Подсохшие под гнётом пласты корья вытащили из-под брёвен. Теперь это были ровные листы, отличный материал для крыш. Мы плотно укладывали их пачками и накрепко увязывали верёвками, чтоб не рассыпались в дороге.

Грузили телеги основательно. На дно шли тяжёлые пачки корья, сверху бочонки с рыбой и солёным мясом дичи, да завёрнутый в холстины копчёный хариус. Последними закинули котлы.

Тяжело гружёные телеги скрипнули, колёса покатились по земле. Я ехал верхом на Громе в голове колонны, рядом с крёстным. Мы оставляли позади свежий сруб зимовья и увозили с собой дары тайги, добытые тяжёлым трудом. Артель возвращалась в Лончаково.

К станице подошли ближе к вечеру. Сразу направились к станичной площади. У правления нас встречал Огородник со стариками.

Стопки коры аккуратно сгрузили под навесы. Позже атаман сам распределит заготовленное по дворам. Дичь и рыбу сгрузили в ледник. Утром Огородник рассудит по справедливости и наделит семьи по числу едоков.

Когда подводы опустели, Прохор Мельников, утирая пот со лба, подошёл к нам с Олегом.

— Ты про уговор не забудь, — усмехнулся он, по-дружески хлопая брата по плечу. — Тёмного цвета чтоб!

— Сделаю, не боись, — устало, но довольно ответил Олег.

— А за кулеш, Андрюха, отдельное спасибо.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

Сашка Меренский, проходя мимо, шутливо ткнул меня кулаком в бок:

— Бывай, повар таёжный!

Загнав опустевшую телегу во двор, мы принялись распрягать коней. Стояла странная тишина. Обычно стоило подъехать к воротам, как кто-нибудь выходил навстречу, а сейчас двор был пуст.

Степан Анисимович озадаченно огляделся.

— Не понял... Поля! — позвал он.

Ответа не последовало.

— Дома, что ли, нет никого? А ну, пошли глянем.

Мы втроём поднялись на крыльцо и прошли в сени. Переступив порог хаты, так и замерли.

Здесь словно царя-батюшку поджидали. На столе красовалась белоснежная накрахмаленная скатерть, накрытая угощеньями. Пелагея Александровна и Никитишна стояли у печи, обе наряженные в праздничные платья. И улыбались, на нас глядя.

Степан Анисимович растерянно стянул с головы фуражку.

— Это что за повод такой? — спросил он, переводя взгляд со стола на жену.

Пелагея Александровна шагнула навстречу с улыбкой.

— День сегодня особенный, Стёпушка, — мягко ответила она.

Никитишна, стоя чуть позади, закивала и смахнула платком набежавшую слезу.

— Да что за день-то такой, Поля? — Крёстный нахмурился, окончательно сбитый с толку новостями. — Вы чего удумали?

Вместо ответа Пелагея Александровна молча указала рукой на край стола.

Степан Анисимович проследил за её жестом. Мы с Олегом тоже вытянули шеи. Там, на самом углу белоснежной скатерти, лежал желтоватый конверт.

Первое, что бросилось мне в глаза, была надпись:

— От Громова Василия Игнатьевича.

Я так и застыл, не сводя глаз с конверта.

Степан Анисимович еще раз окинул стол взглядом.

— Тю, Поля... Ты из-за старого письма Василия все это удумала, что ли? Ничего не пойму. Чего празднуем-то?

Пелагея Александровна только улыбнулась, подошла к столу и протянула конверт крестному.

— Степа, ты открой письмо да прочти, да вспомни какой нынче день.

Крестный бережно взял конверт, достал пожелтевший лист, прищурился, вглядываясь в выцветшие чернила, и начал читать вслух:

— «Здравствуй, дорогой будущий кум Степан! Радость великая в наши дома пришла. Сын у меня народился, пятого июня сего года... Жду тебя на крестины...»

Степан Анисимович осекся. Поднял глаза на меня, снова посмотрел в письмо и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Да что ж ты! Как это я... — Он шагнул ко мне, широко разведя руки. — Как же я мог забыть! Андрей, принимай поздравления!

Я стоял, оглушенный простой мыслью. Пятое июня, мне ведь сегодня исполнилось Восемнадцать лет. За навалившимися испытаниями, которые с февраля месяца шли за мной по пятам иногда обгоняя, иногда чуть приотстав, и совсем и забыл об этом дне.

— Честно признаться, что и вовсе как-то потерял счет времени, особливо в тайге, — сказал крестный, крепко обнимая меня за плечи. — Ой как хорошо, что Поля у меня есть, голова!

Пелагея Александровна и Никитишна рассмеялись.

Степан Анисимович протянул мне старое письмо отца.

— Держи, Андрей, твое оно теперь. Память от отца.

Я взял письмо, на сухой бумаге желтого цвета чернила уже потускнели, н почесть все же еще можно было.

— Можно я ненадолго? — спросил я, глядя на домашних.

— Ступай, сынок, ступай, — понимающе кивнула Никитишна.

Я вышел в сени, сел на лавку возле небольшого окна.

«Здравствуй, брат Степан! Полевые работы мы успели провести вовремя, слава Богу. Теперь до сенокоса да сбора урожая главная забота у нас мальца выходить. Дед Игнат не нарадуется, мать с Катериной квохчут над люлькой как наседки, все живы-здоровы...»

Дальше батя писал про жизнь Червленой, станичные новости, общих знакомых. А потом снова возвращался ко мне.

«Нарекли сына Андреем. Гляжу на него и верю, что вырастет из него добрый казак. Да нам с Катериной подмога на старости лет. А как Андрей подрастет, хочу его на учебу отправить в Екатеринодар. Хочу, чтобы он в люди выбился, может и офицером станет, сам знаешь как нам грамотных офицеров из своих не хватает. Обнимаю тебя, брат Степан. Понимаю, что на крестины ты скорее всего не поспеешь, но все же ждать буду!»

Я опустил письмо на колени.

Офицером...

Батя начал мечтать об этом, когда я только в первый раз в жизни открыл глаза. Верил в меня с первого дня. Писал о том своему побратиму и надеялся, что их дружба свяжет и меня с этой семьей. Так оно и вышло, хоть и такой ценой.

Я глубоко вдохнул и тыльной стороной ладони вытер щеку.

В тот же миг со двора грянула гармонь. Знакомые голоса дружно подхватили залихватскую песню, даже наш пес подвывал им из конуры.

Я свернул письмо, убрал за пазуху и толкнул дверь.

Во дворе полукругом стояла моя ватага. Сашка Меренский растягивал меха гармоники, Прохор Мельников держал именинный пирог, а Илюха Бортеньев прижимал к боку холщовый мешок. Все нарядные, в чистых рубахах, и когда только успели?

— Здорово вечеряли, именинник! — нараспев крикнул Прохор, выступая вперед.

— Братцы... А вы-то как прознали?

Сашка Меренский хохотнул, подбоченившись:

— А ты что же, Андрей, думал такой день от нас утаить? Не выйдет!

— Да не именины это, братцы, ведь они еще не скоро. Сегодня день, когда я просто на свет появился. У нас на Кубани его и не празднуют толком никогда.

— Ну, то в вашем медвежьем углу, — хохотнул Прохор. — А у нас каждый день в радость, лишь бы повод добрый был. Пелагея Александровна еще до того, как мы в тайгу ушли наказывала, чтобы сегодня в праздничном к вам прибыть. Мы слово сдержали, так что хватит нас во дворе держать, давай приглашай в дом!

Пока мы смеялись и хлопали друг друга по плечам, скрипнула калитка. Во двор шагнул Илька, в руках он держал резной туесок.

— Так ты тоже все знал и смолчал?

Илька ухмыльнулся:

— Анда, у меня уговор был с Пелагеей Александровной. Слово держать надо.

— Дай Бог здоровья вам, братцы. Благодарствую, — я обвел парней взглядом и улыбнулся. — Ну чего во дворе топтаться? Проходите в дом, а я мигом.

Парни гурьбой повалили в горницы. Мы со Степаном Анисимовичем и Олегом задержались у колодца, смывая дорожную пыль. В сенях переоделись в чистые рубахи, заранее приготовленные Пелагеей Александровной.

Когда вошли в горницу, все гости уже расселись по лавкам. Акулина Никитишна ставила в центр стола большое блюдо с запеченной рыбой, которую принес Илька, а Пелагея Александровна расставляла чарки.

Степан Анисимович прошел в красный угол, под самые иконы, махнул рукой, и тальянка стихла. Мы все поднялись с лавок, крестный перекрестился, прочитал молитву и обернулся к нам:

— Ну что, казаки! За сына моего крестного. С Богом!

Чарки зазвенели, по телу разлилось тепло, прогоняя остатки усталости.

Стол, стараниями Пелагеи Александровны и Никитишны, был накрыт богато. Румяные круглики с капустой и мясом, соленые грузди со сметаной, запеченное мясо, квашеная капуста и, конечно, большое блюдо с рыбой в центре.

Рядом крутилась маленькая Татьянка. Наряженная в светлое платьице, она звонко смеялась, таскала со стола пироги, то и дело забиралась ко мне на колени.

Степан Анисимович взялся за плетеную сулею с наливкой. Дойдя до Сашки Меренского, вдруг остановил руку.

— Погоди-ка, Меренский. А тебе-то чарку не рано ли?

Сашка насупился и покосился на пустую стопку.

— Дядь Степ... Так ведь месяц всего остался. Да и повод какой...

За столом грохнул смех, и крестный выдержал паузу и все-таки плеснул ему наливки.

— Ладно уж. Праздник особый, делаю исключение. Но чтоб меру знал, ежели опозоришься, то батя с тебя шкуру спустит.

— Не извольте сомневаться! — просиял Сашка.

Когда сняли первую пробу, парни переглянулись. Прохор Мельников поднялся из-за стола и достал холщовый мешок, что держал во дворе Илюха Бортеньев.

— Мы тут, Андрей, долго думали, чем тебя порадовать. — Он чуть замялся, — в общем это от нас от всех: от меня, Сани и Илюхи… В общем, держи, и владей.

Он вытащил из мешка и протянул мне добротную нагайку. Туго сплетенную из черной кожи. Деревянная рукоять была искусно оплетена и украшена резьбой, видно сразу, что работа мастера.

— Братцы... — я провел пальцами по тугому плетению. — Уважили, век помнить буду.

Следом поднялся Илька и придвинул ко мне туесок, открыл крышку. Внутри, на слое сухого мха, лежала широкая защитная крага на предплечье. Толстая кожа, лицевая сторона вся покрыта теснёнными гольдскими узорами. Для стрельбы из лука вещь нужная, это я сразу понял, улыбнувшись. Шнуруешь ее на левую руку, и тетива при спуске не хлещет по предплечью, не сдирает кожу.

— Анда, это тебе от меня.

— Анда? — переспросил Сашка Меренский. — Это что за слово мудреное?

— Побратим, Саня, — ответил я. — Мы с Илькой у хунхузов в плену, когда думали, что живыми не выйдем, друг друга братьями назвали. А давеча его дед, шаман Пасса, обряд провел по их обычаю. Ладони надрезал, кровь смешал. Перед его родом, перед их духами мы теперь братья.

Над столом повисла тишина. Парни переглядывались, осмысливая услышанное.

Степан Анисимович отложил ложку, вытер усы рушником.

— Чужой обычай хулить не стану, — наконец произнес крестный. — Раз гольды тебя приняли и братом назвали, значит честь большую оказали, это уважать надо. Только ты казак православный, крест носишь. А коли вы и впрямь побратимами стали, то одного гольдского обряда мало.

Он перевел взгляд на Ильку, тот лишь пожал плечами.

— Послушай, Илларион. Парни наши станичные сызмальства знают, что такое крестовые братья, а тебе я растолкую. Раз уж я крестный Андрея, а отец его, Василий, мне побратимом был, то я за вас крестовым отцом встану. Завтра на заре выйдем на сопку, чтоб далеко видать было. Встанете на колени, как солнце краем покажется, поменяетесь крестами, землю поцелуете и «Отче наш» прочтете. Потом руки друг другу на плечи положите и трижды поцелуетесь.

Степан Анисимович помолчал и продолжил уже тише:

— Побратим у нас иной раз ближе родни. Коли одному лихо, второй рядом встать должен. И про дом его помнить, и про семью, и про детей, если нужда прижмет. А после обряда в часовню ступайте, перед Спасителем крест целуйте. Как приедет батюшка, первыми на исповедь и к Причастию идите. Ибо на Страшном суде вместе стоять будете и за грехи друг друга ответ держать тоже вместе.

Илька внимательно выслушал крестного.

— За честь сочту по кресту братом стать. — похлопал он меня по спине.

— Вот и добре, — кивнул Степан Анисимович. Но вдруг нахмурился, вглядываясь в распахнутый ворот рубахи парня. — Только вот что, Илька... А ты крещеный ли? Что-то креста на тебе не видно. Какой же тогда обряд?

Илька ничуть не смутился.

— Крещеный, Степан Анисимович. Я хоть и гольд по крови, но еще Морозов.

Он потянулся к шее, снял кожаный амулет, распустил тесемки и раскрыл. На грубой коже, тускло поблескивая в свете лампы, лежал медный крестик.

Степан Анисимович одобрительно кивнул.

— Ну слава Богу, что православный! — Крестный хлопнул ладонью по столу. — А теперь … Меренский, чего меха сушишь? Давай нашу, заводи!

Сашка растянул тальянку, и застолье потекло своим чередом.

Гости разошлись глубоко затемно, навеселе, но все в меру. Илька остался ночевать на лавке у печи.

А под утро, еще до того, как станица проснулась, мы втроем поднялись на невысокую сопку у реки.

Когда солнце первым огненным краем коснулось горизонта, мы с Илькой опустились на колени в траву, мокрую от росы. Я снял с шеи свой крест и протянул ему. Он так же молча достал из амулета свой и передал мне. Мы поцеловали землю, прочитали «Отче наш», положили руки друг другу на плечи и троекратно поцеловались.

— Ну вот и с Богом, — тихо сказал стоявший позади Степан Анисимович. — Теперь вы и по кресту братья, запомните этот день.

Вернувшись в станицу, мы, как и наказывал крестный, направились в часовню. Батюшки в нашей глуши не было. Мы помолились , приложились к образу Георгия Победоносца и закрепили наше с Илькой побратимство теперь и перед Богом.

Уже дома крестный распределил дела:

— Ну, духовное дело сладили, пора и за мирские дела браться. Перекусите да к делам. Ты, Андрей, со мной в правление пойдешь. Олег, запрягай подводу и дуй на площадь.

Илька обратился к нему:

— Как солнце на убыль пойдет, хочу с Андреем на рыбалку сходить.

— Дело хорошее, — одобрил Степан Анисимович.

— Андрей, одолжи мне свой лук, — попросил гольд. — Чего без дела сидеть? Схожу в тайгу поблизости, пока вы своими хлопотами заняты.

Я вынес ему из сеней лук и колчан со стрелами.

Вскоре мы со Степаном Анисимовичем зашагали к правлению для важного дела. Я про него не забывал, но как-то зазорно было напоминать и клянчить, сами небось не дети малые.

После боя с хунхузами мне полагался приварок, законная доля из трофеев. У атамана все руки не доходили подсчитать добро да наделить казаков, но вчера он сам передал крестному, чтобы мы являлись поутру. Заодно сегодня станичникам распределяли заготовленное дубильное корье и добытую дичь.

У здания правления толпился народ. Огородник что-то втолковывал писарю на крыльце, но, заприметив нас, окликнул:

— Степан! Давай сюда с Андреем, заходите, вовремя поспели.

Мы поднялись на крыльцо и вошли в прохладные сени.

— Здорово ночевали, Денис Иванович!

— Слава Богу, Степан, слава Богу. — Огородник улыбнулся, пожал крестному руку.

Атаман оправил чекмень и оперся ладонями о столешницу, где пристроился писарь со шнуровой книгой.

— Ну что. Тряпки да ремни хунхузские вам за ненадобностью. Хлам там один. А вот это... — Он обернулся, взял прислоненную к стене берданку и протянул мне. — Думаю, тебе, Андрей, в самый раз будет. По такому поводу, который вчера у вас приключился. Наслышан о празднике, поздравляю. Ну и в бою ты ее заслужил.

Он вложил винтовку мне в руки, а следом подал холщевый мешочек.

— И патронов с десяток, держи.

Крестный похлопал меня по плечу.

— Но пока документы не придут, давай-ка пусть она пока дома полежит. Помнишь слова окружного атамана.

— Да как тут забудешь, Степан Анисимович, — вздохнул я.

Что тут спорить, винтовка моя по праву, но до получения документов на руки придется подождать, разве что в крайнем случае, как например при нападении хунхузов, никто и слова сказать не решит против.

Пока мы решали дела в правлении к нему на подводе подъехал Олег. Анисимович получил от атамана распределительную бумагу и направился к общественным амбарам. На нашу долю выписали десять пудов сухого корья, три здоровых шмата изюбра, да еще хариуса.

Управившись с погрузкой, мы двинулись к дому.

Когда перетаскали все по своим местам, со стороны леса показался Илька. Отсутствовал он недолго, чуть больше часа, но возвращался не с пустыми руками. На поясе у него висела тушка тетерева.

— Это вам, Пелагея Александровна, в благодарность за кров, — протянул он дичь вышедшей на крыльцо хозяйке.

Ближе к вечеру стали собираться на реку.

— Вы чем промышлять надумали? — поинтересовался крестный, раскуривая гольдскую трубку на крыльце. — Снасти какие нужны?

— Не надо, Степан Анисимович, — отозвался Илька, поправляя пояс. — У меня долбленка в камышах припрятана. И снасти свои тоже имеются: острога, морды из тальника, леса с крючками, управимся.

Вышли, когда солнце еще было довольно высоко. Надо было успеть на место засветло, до темноты. А туда идти примерно часа два. Илька повел меня в сторону тракта на Хабаровку, в той стороне мне бывать еще не доводилось.

Рыбалка выдалась на славу, хоть и без долгих посиделок с удочкой на берегу. Илькина долбленка, легкая и верткая, бесшумно скользила по заросшей протоке. Гольд ловко управлялся острогой, словно та была продолжением его руки. Морды тоже порадовали. До полной темноты мы успели натягать с десяток крупных серебристых сигов, трех омулей да всякой мелочевки.

Закинув мешки с рыбой за плечи, двинулись обратно в станицу. Вечерний воздух над протоками был наполнен ароматом цветущей черемухи.

Вдруг Илька, шедший впереди, обернулся:

— Андрей, тут такое дело... Раз уж мы в этой стороне, давай-ка зайдем на выселок к Семену Петровичу Горючкину, тут отвернуть с полверсты всего.

— А кто это такой?

— Старовер, пасечник, — пояснил гольд. — Единственный, кто в округе бархатовый мед с пробкового дерева собирает. Сменяем на пару хвостов. И воск мне нужен, в гасян на свечи, да нити вощить.

— Ну, раз дело такое, то пошли.

Мы свернули с тропы и углубились в густой ельник. Вскоре меж деревьев показался двор, огороженный высоким забором.

Но едва подошли ближе, сразу стало понятно, что тут происходит что-то нехорошее. Калитка была распахнута настежь, одна петля сорвана.

Мы осторожно шагнули во двор и замерли.

Пчелиные колоды разбиты, мед из сот местами вытекал прямо из них. Огляделись и на пороге избы увидели старика в косоворотке;

Седая борода залита кровью, на груди рубленые раны.

Илька подбежал к нему, но по всему было видать, что уже ничем помочь не сможем.

— Мертв, кровь еще не свернулась, недавно это случилось, — глухо сказал он.

Гольд вскочил и стал кружить по двору, вглядываясь в истоптанную землю.

— Налет был, Андрюха, кобылу его увели. И скарб похоже выносили, и… — замер он, — Сашку увели.

— Сашку?

Илька не смотрел на меня, вглядываясь в следы.

— Нам надо успеть, если на ту сторону уволокут, то все, пропадет Сашка.

— Хватай за плечи, — коротко бросил я, скидывая мешок с рыбой и подхватывая убитого за ноги. — В сени пока занесем. Не бросать же зверью на растерзание. И ходу.

След груженой кобылы вперемешку со следами ног читался легко.

— Четверо их, — на ходу выдохнул Илька. — К реке спешат.

Шум воды мы услышали минут через пятнадцать.

— Илька, к земле, дальше на брюхе.

Мы поползли меж кустов тальника, стараясь передвигаться бесшумно. С края обрыва открылся вид на галечную косу.

У самой воды покачивалась длинная плоскодонка. Двое маньчжур в синих куртках торопливо сгружали в нее узлы с вынесенным добром пасечника. Чуть поодаль, переступая копытами, стояла кобыла Горючкина. Около нее суетились еще двое, один держал под уздцы, а второй таскал тюки и мешки к лодке. А поперек седла был перекинут человек, обернутый какой-то дерюгой.

— Мои те, что у кобылы, — шепнул я Ильке. — Твои у лодки. Бьем на счет три.

Илька кивнул. Достал из подсумка несколько патронов и разложил на траве рядом с собой.

Я вытащил из колчана стрелы, воткнул их перед собой в землю и приподнялся на колено. Шагов сорок. Выдох и тетива пошла к уху, лук чутка скрипнул от напряжения. Взгляд зацепился за спину хунхуза, державшего кобылу под уздцы.

— Три! — выдохнул Илька.

Выстрел берданки и хлопок тетивы слились в один звук. Стрела с треском вошла маньчжуру промеж лопаток, тот начал оседать на прибрежную гальку. В ту же секунду один из хунхузов у плоскодонки рухнул лицом в воду, настигнутый пулей побратима.

Илька рванул затвор на себя, выкинул пустую гильзу. Рука машинально выхватила с травы новый патрон, загнала его в патронник, и гольд с лязгом дослал затвор вперед.

Второй у кобылы успел только и повернуться. Моя следующая стрела пробила ему грудину, и бандит повалился навзничь.

Последний хунхуз бросился к лодке, пытаясь столкнуть ее на глубину. Снова грохнула берданка. Пуля перебила бандиту ногу. Тот покатился по камням, воя от боли. Илька не стал тратить третий патрон. Спрыгнул с яра, выхватил тяжелый тесак и в два прыжка оказался рядом с подранком. Короткий взмах, и его вой оборвался.

Бой занял от силы секунд десять.

Я сбежал по склону следом, держа лук наготове. Кобыла испуганно всхрапнула и попятилась от трупов.

— Тпру, милая, стой, — я перехватил поводья и погладил лошадь по шее.

Илька торопливо резал веревки, стягивавшие пленника. Я помог снять Сашку с седла на землю, тот отчаянно мычал и извивался.

— Тихо, Сашка, тихо, свои! — приговаривал Илька, вспарывая плотную ткань.

Я потянул за край тряпки, разматывая ее с головы парнишки.

Тряпка спала, и я отшатнулся, едва не выронив лук.

Это был не мальчишка.

Из-под дерюги вырвалась копна густых растрепанных темных волос. Молодая и очень красивая девушка, с огромными карими глазами, полными слез. Во рту у нее был кляп, на щеке багровела ссадина.

Илька перерезал путы на ее руках и осторожно вытащил тряпку изо рта.

Она всхлипнула и, не сказав ни слова, с отчаянным плачем бросилась гольду на шею. Илька замер, неловко обняв ее в ответ.

— Так это... — выдавил я, переводя ошарашенный взгляд с хрупких девичьих плеч на Ильку. — Это что же... Это вот это вот — Сашка?! Александра?!

Я отступил на шаг, чтобы не смущать девушку. Через пару минут Саша, всхлипывая, уже рассказывала, как всё было.

— Мы с дедушкой из лесу шли... Травы собирали, коренья разные. Только к заплоту подошли, а они из кустов. Мы и калитку закрыть не успели. Дедушка крикнул: «Беги в дом! За ружьём!» А я не успела. Один меня по лицу ударил. Я упала, а дедушку к избе отволокли и на пороге... прямо у меня на глазах зарубили.

Голос у неё сорвался. Илька притянул Сашу к себе.

— Тише, Саша. Тише. Они за деда поплатились. Все четверо больше никому зла не причинят. А Семёна Петровича мы не бросим. Вернёмся, схороним как положено. Слово даю.

Девушка подняла на него заплаканные глаза.

— Илька... мне страшно туда возвращаться. Они дедушку убили. Как мне теперь жить? Я же совсем одна осталась.

Она снова заплакала, уже беззвучно. Я подошёл ближе.

— Александра, послушайте, — негромко сказал я. — Мы идём в Лончаково, и вы пойдёте с нами. В станице вас в беде не оставят. А дедушку вашего станичники заберут и похоронят как положено.

Она вытерла слёзы рукавом и посмотрела на меня так, будто только теперь заметила.

Илька спохватился:

— Саша, это Андрей Громов, мой побратим. Он из Лончаково. Ему можешь верить, как и мне.

Александра робко кивнула.

— Нам идти надо, — сказал Илька, вглядываясь в ночную темень. — Пойдём по телеграфной просеке. Так быстрее выйдем. Через тайгу плутать не станем и выйдем прямиком к твоему куреню, Андрей. Как я тогда.

Мы подошли к кобыле. Я придержал поводья, а Илька шагнул к девушке и подставил сцепленные в замок руки.

— Давай, Саша, подсоблю в седло забраться.

Александра мотнула головой.

— Я сама.

Она ухватилась за луку седла, вставила ногу в стремя и ловко, одним махом, оседлала лошадку. Для девчонки, только что пережившей такое, держалась она крепко. Не истерила, не висла на руках. Только губы подрагивали.

Мы тронулись.

Шли молча. Сквозь сгустившиеся тучи на узкую телеграфную просеку падал редкий лунный свет. Под сапогами хрустел валежник, на кобыле тихо поскрипывали ремни. Лес по обе стороны стоял чёрной стеной.

Илька, шедший впереди, вдруг остановился у телеграфного столба. Столб этот накренился, а с белого фарфорового изолятора свисал оборванный конец проволоки, длинный кусок ее, что должен был к другому столбу идти похоже и вовсе смотали и унесли с собой.

Гольд присел, провёл ладонью по земле, разбирая следы.

— Это ведь линия, что Козловскую с Хабаровкой соединяет? — спросил я.

— Она самая, — ответил Илька. — А дальше связь и на Владивосток уходит.

Он указал на примятую траву и глубокие отпечатки возле столба.

— Гляди, Андрей, те же самые следы, кажись та четверка хунхузов здесь побывала. По всему видать, сперва провод порубили, а после к Горючкину на выселок зашли.

Илька выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Андрей, они связь режут. Чжан Фэн и его люди не просто так суетятся. То объединение, про которое в маньчжурской грамоте писали, может начаться и раньше, чем мы думали.

Я почувствовал, как неприятно кольнуло под ложечкой. Вчера еще казалось, что в Лончаково после недавнего разгрома хунхузских банд стало спокойнее, а теперь оказывается над станицей висит реальная угроза и куда серьезнее, чем прошлое столкновение.

— Ходу, Илька. Надо крестного предупредить.

Мы ускорили шаг.

К нашему забору вышли уже за полночь. Станица спала. Только у нас на крыльце, несмотря на поздний час, стояли Степан Анисимович и Олег.

Илька взял кобылу под уздцы, но во двор заходить пока не стал. Остановился за калиткой вместе с Александрой. Я толкнул створку и шагнул внутрь.

Олег попытался разглядеть, кто остался снаружи. Луна как раз вылезла из-за облаков и высветила девичью фигуру верхом.

Увидав меня, братец тут же оживился:

— Вот так рыбалка у вас вышла! Где вы, Андрюха, такую русалку словили?

— Олег, охолони! — осадил его Степан Анисимович. — Не время балагурить.

Крестный спустился с крыльца.

— Чего стряслось, Андрей? Что за барышня с вами?

— Налёт на выселок Горючкина, Степан Анисимович. Деда Семёна зарубили прямо во дворе. Мы пошли по следу, у реки настигли четверых хунхузов. Побили там же, живых не осталось. А это Александра, внучка Горючкина. Её на тот берег увезти хотели, спеленали знатно.

Крестный резко повернулся к сыну:

— Олег, живо в хату! Буди мать и бабку.

Через пару минут в доме началась суета. На крыльцо вышли Пелагея Александровна с Акулиной Никитичной.

— Поля, матушка, — заговорил Степан Анисимович, — хунхузы пасечника Горючкина зарубили. Внучку его Андрей с Илькой у них из рук вырвали. Вы уж как-нибудь по-своему, по-бабьи, утешьте её. Да решить надо, как с ней быть. Вам-то сподручнее.

Тётка Поля сразу кинулась к Александре, обняла за худенькие плечи и повела в дом.

Пока женщины хлопотали, я подошёл к крестному.

— Степан Анисимович, это ещё не всё. Хунхузы телеграфный провод оборвали. Тот, что на Хабаровку идёт. По следам видно, что это та же четвёрка там была, которую мы на берегу пристрелили.

— От те ж, псы маньчжурские... — процедил он. — К атаману надо. Обождите тут.

Он скрылся в сенях, а я отошёл к Ильке.

— Слушай, — тихо спросил я, сам толком не понимая зачем, — Саша тебе кто? Не зазноба ли, часом?

Гольд удивлённо посмотрел на меня, потом улыбнулся краешком губ.

— Какая зазноба, анда? Невеста у меня Анинэ. Далеко живёт, в гасяне близ Турьего Рога.

Он перевёл взгляд на светящиеся окна куреня.

— А Сашка... Дед Семён с ней к нам в гасян часто хаживал. Торговали, менялись. Мы к ним на выселок заглядывали. С малых лет вместе по тайге бегали, понимаешь? Почти как сестра она мне.

Я вдруг поймал себя на том, что словам побратима обрадовался. И уши у меня отчего-то загорели. Ну или мне так показалось.

«Окстись, Громов. Девчонка единственного деда потеряла, круглой сиротой осталась, а ты о чём думаешь?»

На крыльцо вышли Степан Анисимович и Пелагея Александровна.

— Значит так, — сказала тётка Поля. — Девочка страху натерпелась, ей покой нужен. Никитишна уже травки успокоительные заваривает. Только куда мы её на постой определим? Не на лавку же у печи. К братьям в комнату негоже, девка взрослая. А больше и некуда, Стёпушка.

Она задумалась на миг.

— Сведём-ка мы её к Нюрке с бабой Серафимой. Курень у них просторный. С бабами девке в таком деле проще будет.

Степан Анисимович, уже стоявший у калитки, кивнул:

— Дело говоришь, Поля. Так и сделайте. А ты, Олег, займись кобылой Сашки. Я к атаману.

Крестный скрылся в темноте. Мы с тёткой Полей, Александрой и Илькой пошли по улице спящей станицы. На стук в калитку из дома, немного ворча, вышла Анна Григорьевна. Переговоры взяла на себя Пелагея Александровна.

Выслушав её, Анна прижала руки к щекам, потом молча шагнула к Александре. Сняла с себя вязаную шаль, накинула девушке на плечи и повела в сени.

— Всё, ступайте с Богом, — сказала она. — Мы тут сами управимся. Поздно уже.

Дверь за ними плотно притворилась. Мы направились домой. Илька остановился и глянул в тёмную полосу тайги за станицей.

— Я в гасян пойду, Андрей. Неспокойно на сердце.

— Погодь, брат. Я с тобой.

Илька покачал головой.

— Нет, анда. Ты тут нужнее. Тётка Пелагея, спасибо за кров да хлеб.

Он повернулся и тихо растворился в ночи.

Мы с Пелагеей Александровной проходили мимо станичной площади. Там уже горели несколько факелов. У крыльца правления стоял конный разъезд из трёх казаков. Атаман Огородник что-то втолковывал старшему, передавая пакет с бумагами.

— В Хабаровку, братцы! Гоните во всю прыть, дело важное! — услышал я голос атамана.

Всадники сорвались с места и сразу перешли в намёт. На площадь по одному и небольшими группами подтягивались вооружённые казаки, что называется, в полной боевой.

Скрипнула дверь правления. На крыльце появился Степан Анисимович. Увидев нас в свете факелов, он подошёл быстрым шагом.

— Ну что, Поля, как Александра? Приняла Нюрка сироту?

— Приняла, Степан. Как же не принять, когда горе такое.

— Вот и славно. Дай Бог здоровья Анне. Андрей, как придёте, достаньте винтовки. С Олегом организуйте дозор у заплота нашего. Шут их знает, чего от этих манз ожидать. Ставни в курене тоже закройте. От греха подальше.

Пелагея Александровна испуганно охнула и вцепилась пальцами в рукав мужа.

— Стёпа... Господи помилуй, да что ж это делается? Беды ждать?

Крестный сразу переменился в лице. Накрыл её дрожащие пальцы своей ладонью.

— Полно тебе, Пелагея. Ничего страшного не случилось. Сама знаешь, где живём. Граница рядом, потому обычное дело, не впервой. Но подготовиться надо. Целее будем.

Он говорил спокойно и уверенно:

— Вишь, хунхузы на выселке лютовать вздумали. Мы по уставу обязаны караулы усилить да дозоры выставить. Никто к нам в станицу не сунется. А коли и вздумает, укорот дадим, не сомневайся. Было уже. Идите домой, всё хорошо будет. А мы тут сами решим.

Домой мы вернулись быстро. Ставни закрыли наглухо, как велел крестный. Женщин отправили в горницу, а сами с Олегом достали оружие и устроились у заплота, как и в прошлый раз. На деревья сегодня не полезли. Дежурили по очереди: один вглядывался в темноту леса, другой дремал рядом, на принесённой охапке сена.

Ночь выдалась длинная. Но, слава Богу, обошлось.

Утром пришёл Степан Анисимович. Крестный устало опустился на чурбак у крыльца, закурил, потом напился колодезной воды из ковша, который тут же подал ему Олег.

— Значит так, орлы. Из Хабаровки вестей пока нет. Что со связью в Козловской, тоже непонятно. Гонцов с депешей отправили, у начальства сотню на усиление запросили. Как там связь с Платоно-Александровской, пока неясно. Наши разъезды к полудню должны из Козловской вернуться, может, чего поведают.

Он затянулся и посмотрел на меня.

— Андрей, при таком положении дел атаман дал добро на ношение оружия всем станичникам. Но только до прихода усиления. Сейчас все, кто способен ружьё держать, должны быть начеку. Так что берданку свою можешь носить открыто.

Потом перевёл взгляд на сына.

— Олег, тебя тоже касается. Из дома без ружья даже не вздумай выходить. Понял?

Олег только кивнуть успел, как в калитку настойчиво постучали.

Я открыл и увидел Анну Григорьевну и Сашу.

Девушка сильно переменилась за ночь. Волосы прибраны, на голове чёрный платок. Лицо бледное, глаза красные от слёз, но спина прямая.

— Здорово ночевали, Степан Анисимович, — поздоровалась Анна Григорьевна, проходя во двор. — Надобно бы Александре помочь.

— Слава Богу, Нюра. Какое там ночевали, с такими-то делами. А помощь, конечно, будет, — он повёл подбородком в сторону дороги. — Казаки уже с утра с телегой вышли на выселок к Горючкину. К полудню привезут Семёна.

Крестный помолчал, затянулся ещё раз и с сожалением добавил:

— Да уж, обеднеет станица без его мёда. Сколько раз говорил ему, чтобы в Лончаково перебирался. У Филарета даже прошение просил на разрешение к переезду. Так ведь тот ни в какую. Упертый дед у тебя был, Сашенька, царствие ему небесное.

Он перекрестился.

— Пасеку нашу, кстати, он мне и сладил. Да науке обучал два года. Ну да ты и сама помнишь. А теперь внучка Семёна сиротой осталась. Нюра, тебе не в тягость будет пока Сашку приютить? Мы с харчами поможем.

— Окстись, Степан. Забыл, как я своего Петра два года назад оплакивала? Знаю, каково это. А тут девка совсем молодая, одна осталась. У меня поживет. Как слезы выльет, там и решим, что дальше делать станем, одну поди не бросим в беде.

Александра, теребя край черного платка, робко спросила:

— Извините, Степан Анисимович... Я там подслушала, что дедушку сегодня привезут. У меня на выселке вещи остались памятные. От батюшки моего да от мамы. Сходить бы... А то растащат ведь всё варнаки какие. Или того хуже...

Дальше Саша не смогла продолжить. Слёзы снова подступили к глазам.

Степан Анисимович нахмурился.

— Саша, сама понимаешь, сейчас лишний раз в тайгу соваться всё равно что смерти искать. Не ровен час, маньчжуры и сюда нагрянуть могут. Не пущу я тебя, девонька.

— Степан Анисимович, дозвольте я с Сашей схожу? — сказал я раньше, чем успел толком подумать. — Мы Илькиными тайными тропами пройдём, прямо до избы. Берданка у меня теперь есть. Патроны тоже. Пойдём тихо, ни одна собака нас не учует.

Крестный чуть повернулся ко мне, оказавшись спиной к женщинам. Посмотрел прямо в глаза, спрятал в усах лёгкую улыбку и едва заметно подмигнул. Потом мигом сделался серьёзным и обернулся к Саше.

— Ну... добро. Только по таёжным тропам, которые Илька Андрею показал. Александра, слушай Андрея беспрекословно. И до вечера обернитесь. Неспокойно сейчас.

Он помолчал, подбирая слова.

— И ещё, Саша... Дед твой, Семён Петрович, так ведь в старой вере и остался?

— Да, Степан Анисимович, — тихо ответила она, опустив глаза.

— Ну... ты ж понимаешь, положим мы его на холмике недалеко от станицы, ты это место знаешь. Тут уж не обессудь.

— Понимаю, Степан Анисимович, — едва слышно прошептала Александра.

— Вот и ладно, — вмешалась Анна Григорьевна. — Ты, Андрей, собирайся пока. А мы пойдём, я Сашке одежду для леса справлю. Как будешь готов, заходи за ней на мой баз.

Женщины скрылись за калиткой. Я только бросился в дом собирать походную сумку, как в ворота снова забарабанили.

— Да чтоб вас всех! — в сердцах ругнулся крестный, который только-только хотел прилечь хоть на часок. — Кого там ещё нелёгкая принесла?

Олег распахнул калитку. На пороге топтались двое китайцев: Ли, которого в станице звали Лёшкой, и с ним ещё совсем молодой. Как звать, я не знал. Лёшка, кланяясь, быстро залопотал, просясь на работу.

Гнев Степана Анисимовича как рукой сняло.

— А, работники? Это хорошо, что пришли. Олег, проведи их к бане. Пусть крышу посмотрят, да в конюшне за навоз возьмутся.

Он подождал, пока они отойдут, и повернулся ко мне.

— Андрей, Богом прошу, не вляпайся никуда. Атаман строго-настрого приказал с полудня из станицы никого не выпускать. Но девке и правда лучше забрать ценные вещи, а то и след их простынет... В общем, береги себя и ее, и чтобы одна нога здесь, другая тоже здесь.

— Благодарствую, крестный, мы налегке быстро обернемся.

Я закинул за плечо берданку, проверил патроны в подсумке, прихватил сидор с припасами на один день и двинул к дому Анны Григорьевны. Сердце отчего-то стучало чаще обычного. То ли от предстоящей дороги, то ли от того, что идти мы будем вдвоем с Сашей.

У Анны Григорьевны я дождался Александру, и мы выскользнули огородами к лесу. Шли тайгой, тропами, которые когда-то показывал Илька.

Сначала молчали. Под сапогами хрустел сухой валежник, в кронах шумел ветер. Молчание давило, и я, чтобы хоть как-то его разорвать, кашлянул.

— Саша... А дед твой неужто так и не думал от старой веры отказаться? Крестный сказывал, что с отцом Филаретом о нём договаривался.

Сказал и тут же мысленно обругал себя. Господи, ну что за дурень. Деда её вчера зарубили, ещё земле не предали, а я с такими расспросами лезу.

Но Александра не рассердилась. Она шла рядом, глядя под ноги. Потом заговорила тихо, будто продолжая давний спор сама с собой.

— Дед Семен не то, что сам отказаться не хотел, так он, Андрей, до последнего дня и меня к старой вере привести пытался. А я не могла никак. Матушка моя, перед тем как Богу душу отдать, накрепко мне наказала: «Память отца своего, Сашенька, не предавай».

Она остановилась, аккуратно перешагнула через поваленную осину и продолжила, глядя куда-то сквозь стволы деревьев:

— Матушка ведь сама из староверок была. Дед её так с детства и воспитал. А как пришли на Уссури забайкальские казаки станицы рубить, она батюшку моего там и заприметила. Красивый он был, молодой, из первых переселенцев в Казакевичевой. Любовь у них приключилась большая. Дед Семён, как прознал, что дочь к никонианцу уходить собралась, лютовал страшно. Отрёкся от неё, проклял и на порог больше не пускал. Никогда не пускал.

Саша поправила сползший платок.

— Ушла матушка к отцу в Казакевичеву, обвенчалась в храме, всё как положено. Потом меня родила. Только недолго счастье её длилось. Когда мне третий год шёл, хунхузы совсем обнаглели. Из Маньчжурии тогда целыми бандами переходили по всей границе: посты жгли, людей резали, в полон угоняли. Батюшка мой строевым казаком был. Его сотня в верховьях реки китайскую фанзу-крепость брала. Там он и погиб, домой так и не воротился.

Она замолчала, словно снова увидела перед собой то, чего сама помнить не могла, но слышала, наверное, сотню раз.

— Матушка меня одна тянула, сколько сил хватало. Станичники, конечно, помогали, но тяжко было без хозяина в доме. Шибко она по батюшке тосковала, а к семи моим годам хворать начала. Чахотка её свалила. Из отцовской родни в Казакевичевой никого в живых не осталось, податься было не к кому. Поняла матушка, что до зимы не дотянет, взяла меня за руку и пешком на пасеку к своему отцу пошла.

Саша сглотнула.

— Дед как увидел её исхудавшую, слабую, не устоял. Сказал тогда: «Бог един, дочка. А то, как мы крест на себя кладём, двумя перстами аль тремя, за то уже на Большом Суде перед Ним Самим ответим». Принял он нас. Матушка ещё полгода в его избушке помучилась. Угасала на руках у деда и умерла.

Она прошла между двумя низенькими пушистыми пихтами.

— С тех пор мы с ним вдвоём на выселке и куковали. Он в своём углу по старым книгам молился, я в своём, по матушкиному наставлению. Чашки у нас разные были, ложки разные, чтобы посуду не пачкать. А жили справно. Любил он меня, Андрей... А теперь и его хунхузы извели.

Она замолчала, склонив голову, но шаг не сбавила.

У меня внутри как-то сжалось. Я смотрел на ее тонкий профиль, на выбившуюся из-под платка прядь волос, и видел перед собой красивую девушку. Даже сейчас, заплаканная, бледная, с горем в глазах. Судьбы-то у нас с ней очень похожи, оба мы, горя хлебнуть уже успели.

Хотелось найти нужные слова. Обнять ее, сказать, что она больше не одна, что я ее защищу от всех бед.

Но язык не поворачивался, я словно в ступор впал. Раньше и девушки-то у меня не было. Выходит, встань сейчас передо мной враг, я не спасую, и то уже проверено неоднократно. А вот как утешить девчонку, и не знаю совершенно. Во рту отчего-то пересохло. Мысли спутались. Нужно было сказать хоть что-то правильное, ободряющее, но ничего толкового в голову не лезло.

Я набрал в грудь воздуха, повернулся к ней и выдал, выдыхая:

— А у меня... тигр есть.

Александра замерла. Подняла на меня покрасневшие от слёз глаза и непонимающе хлопнула ресницами.

— Что?

Господи, как же мне захотелось провалиться сквозь землю прямо здесь. Девчонка душу мне наизнанку вывернула, рассказала про гибель всей семьи, а я ей: «Тигр есть». Вот не дурень ли? Дурень, первостатейный.

Я почувствовал, как мое лицо вспыхнуло и покраснели уши. Открыл рот, чтобы сказать, что сморозил глупость, но Александра, глядя на мою пунцовую физиономию, вдруг шмыгнула носом.

Уголки ее губ дрогнули и сквозь слезы пробилась едва заметная, живая улыбка.

— Смешной ты, Андрюша, — сказала она, — Спасибо тебе.

Светлая искорка в глазах Саши смахнула с меня всю неловкость. Я улыбнулся ей в ответ, и дальше мы шли молча.

Лес редел, сменяясь подлеском из орешника и колючего шиповника. До выселка Горючкина оставалось всего ничего. Мы заходили от огорода, где покосившийся забор почти вплотную смыкался с тайгой.

У самой ограды из-за досок донеслось глухое рычание. Я остановил Сашу, сам осторожно заглянул во двор сквозь широкую щель.

Вот так сюрприз. Посреди разорённой пасеки, у расколотой колоды, сидел медведь. Не матерый, а крепкий пестун года в полтора-два. Морда от носа до ушей в мёде, к шерсти прилипли труха, травинки и куски сот. Вокруг гудели ошалевшие пчёлы. Зверь жмурился, отмахивался лапой и всё равно лакомился.

Я плавно вскинул берданку и осторожно потянул затвор.

— Не стреляй, Андрей, — едва слышно шепнула Саша. — Это Тишка. Он свой.

— Что за Тишка? Сосед ваш, что ли? — спросил я и опустил винтовку.

— Сосед, — так же тихо ответила она. — В прошлом году повадился к нам на пасеку ходить, колоды драть. Дед сначала хотел его пристрелить, а потом пожалел. Глупый ещё, молодой. Сказал: раз Бог послал дитя тайги, то и обижать его не след.

Она шмыгнула носом и продолжила:

— Дед каждый вечер на лесной поляне, у старого пня, то мёд оставлял, то рыбу с реки. Тишка уговор принял: гостинец забирал, а к нам во двор не совался. Дед верил: раз он надел своим запахом пометил, ни волки, ни другие медведи к нам не сунутся. Думал, вырастет, хозяином тут станет...

Саша замолчала. Медведь громко чихнул, обтёр лапой липкую морду и ещё сильнее размазал мёд по шерсти.

— А вчера дедушки не стало, — сказала она почти беззвучно. — На полянку гостинец никто не отнёс. Вот он, видать, на запах сам и пришёл.

Тишка снова полез в расколотую колоду, а я убрал палец со спуска.

— Давай двор обойдём, Андрей, — Саша осторожно потянула меня за рукав. — Через ворота зайдём, а не здесь полезем.

У ворот я остановился. На примятой траве отпечатались свежие следы конских копыт и колеи от телеги. Развернулись прямо тут и ушли, похоже, в сторону тракта. Стало быть, станичники уже наведались и забрали тело Семёна Петровича.

Я посмотрел на Сашу. Она всё поняла без слов.

Дверь в избу была распахнута настежь. Мы шагнули внутрь. Жильё пасечника делилось на две просторные половины: тёсаные поставцы по углам, широкие лавки вдоль стен, тяжёлый стол посреди горницы.

В красном углу, под выцветшими рушниками, темнели старые иконы. Под ними на полке лежали богослужебные книги в потемневшей коже, с медными застёжками. Налётчики их почему-то не тронули: то ли побоялись чужой веры, то ли не заметили.

Всё остальное хунхузы перевернули вверх дном. Искали припрятанное золото, порох или ещё какое добро. Сундук выпотрошен, дверцы с поставцов сорваны, под ногами хрустели черепки битой посуды.

Александра перешагнула через перевёрнутую прялку и направилась в дальнюю комнату. Я двинулся следом, но остался в дверях.

Саша опустилась на колени у кровати, почти с головой забралась под неё. Скрипнула половица. Через минуту девушка выбралась обратно, сжимая шкатулку с потемневшей защёлкой.

Она села на край кровати, щёлкнула замочком и откинула крышку. На куске поблёкшего бархата лежали два венчальных кольца: массивное серебряное и совсем тонкое золотое. Рядом пожелтевшая фотографическая карточка. Сбоку тускло поблескивал серебряный Георгиевский крест на истрёпанной колодке.

— Батин крест, — тихо сказала Саша, поймав мой взгляд.

Она коснулась награды подушечкой пальца.

— За манзовский бунт, ещё в шестьдесят восьмом году даденный. А кольца их с матушкой. Дед Семён берег их шибко. Говорил, как замуж пойду, отдаст. А оно вон как вышло.

Она бережно закрыла шкатулку и спрятала за пазуху. Встала, отряхнула юбку от гусиного пуха и обвела взглядом разгромленную горницу.

— Только за этим и шла, — вздохнула она. — Сейчас кое-что из одежды заберу, а остальное пусть пока так лежит. Дедушку схороним, вернусь, порядок наведу. Может, и заберу чего. Только телегу надо раздобыть.

Саша принялась собирать вещи в узел.

— Надо заднюю дверь проверить, — сказал я. — Ту, что к ульям выходит.

В сенях Саша пошарила на полке и сняла три тяжёлых замка. Два положила на лавку, третий оставила в руке.

Я отодвинул засов и приоткрыл дверь на задний двор. У расколотой колоды было пусто. Тишка убрался в тайгу.

Александра отдала мне узел с одеждой, опустила засов на место, продела дужку замка в железные проушины и вдавила до щелчка. Забрав с лавки два других замка, мы пошли к выходу. На крыльце она притворила дверь амбарным замком.

Во дворе я помог ей задвинуть в пазы тяжёлую закладную доску. На улицу выбрались через калитку, и Саша заперла последний замок.

Усадьба была запечатана. Разорённое подворье осталось за спиной.

Мы снова углубились в лес, забирая чуть правее, к телеграфной просеке. Там идти легче: деревья вырублены, светлый коридор тянется почти ровной дорогой.

Вскоре впереди послышались голоса, звон инструмента и чей-то петровский загиб. Мы вышли на открытый участок и увидели артель наших, лончаковских казаков. Они чинили оборванную хунхузами линию связи.

Пётр Строганов, жилистый казак, нацепив на сапоги стальные когти-лазы, висел под верхушкой смолистого столба, обхватив его широким кожаным ремнём. Он скручивал концы медной проволоки. На земле двое распутывали бухту, а третий придерживал натянутую жилу длинной деревянной рогатиной.

— Вверх давай! вверх, едрит твою налево! — кричал сверху Пётр. — Тяни ровнее, Митрий, сейчас выскользнет!

— Бог в помощь, казаки! — негромко, чтобы не напугать верхолаза, окликнул я.

Они обернулись. Митрий утёр пот со лба рукавом и кивнул:

— Слава Богу, Андрей. А мы тут, вишь, после ночных гостей порядок наводим.

— Сильно попортили? — кивнул я на свисающие куски провода.

Со столба свесился Строганов:

— Да чтоб у них руки поотсыхали, у иродов! В трёх местах, почитай, жилу перехватили. Да ещё кусок саженей в десять с собой уволокли. Полдня возиться, пока скрутки надёжные сделаем да на изоляторы натянем.

Он прищурился, разглядев мою спутницу.

— О, никак Семёнова внучка с тобой? Здравствуй, Александра. Соболезнуем твоему горю. Почитали мы Семёна Петровича, хороший был старик. Упокой, Господи, его душу.

— Спаси Христос на добром слове, дядь Петь, — тихо ответила Саша.

— Да, дядька Пётр, на выселок к ней ходили, — сказал я. — Бог вам в помощь, казаки. Мы дальше двинем, пока атаман за самовольную прогулку не приложил.

— Бывайте, бывайте! — махнул рукой Строганов. — И береги девку-то, за такой глаз да глаз.

Мы снова нырнули на лесную тропу.

После пасеки и встречи с казаками Саша немного отпустила плечи. Но я постарался ее отвлечь и заговорил о первом, что пришло в голову.

— А знаешь, Саша, — начал я, прокладывая путь через высокий папоротник, — я ведь до Уссури много, где побывал. Сам с Кубани, из станицы Червленой. А ещё в Африке был, в Абиссинии. Форт там стоял, Новая Москва назывался.

— В Африке? — недоверчиво переспросила она. — Это где арапы живут?

— И арапы, и абиссинцы, и кто только не живёт. Жарища там, как в бане, когда на каменку плеснёшь, только круглые сутки и топить не надо. А Красное море совсем не красное. Синее-синее, аж глаза слепит. Люди там другие: высокие, кожа тёмная, зубы белые.

Саша шла следом и молчала, но слушала внимательно.

— А какие пальмы, там высоченные... Наверху вместо веток зелёные перья, а на них орехи висят. Кокосы называются. Здоровенные, почитай с голову ребенка, зеленые они на пальме, но когда высохнут, то становятся волосатые, словно маленькие медвежата.

— Орехи в волосах? — на лице Саши появилась улыбка.

— Ага, правда говорю, мохнатые такие, честное слово. Я первый раз увидал, думал, зверь какой сидит. Покрутил, потряс, а внутри булькает. Рубанул тесаком пополам, а из него сок брызнул, сладковатый и свежий. А внутри мякоть белая, хрустящая.

— Вот бы у нас в тайге такие орехи росли, — вздохнула она.

Я покосился через плечо, увидев, как Саша улыбается.

— Нельзя у нас. Представь: вот идёт твой Тишка по лесу, морду задрал, мёд ищет, а ему сверху такой орех — бабам по кумполу. Он же испугается и из тайги навсегда убежит.

Саша не выдержала и тихо рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. Звонко, искренне. И от этого смеха в лесу будто посветлело.

— А потом мы на пароходе шли, — продолжил я, сдерживая улыбку. — «Кострома» называется. Громадина, как полстаницы нашей. Вокруг вода, берегов неделями не видать. Качка такая, что палуба из-под ног уходит, особливо в шторм. Я там в трюме при лошадях состоял.

Я замолчал, перешагивая через ручей.

— А потом? — тихо спросила Саша.

— А потом мы с Илькой к хунхузам в плен попали, когда по Уссури сюда добирались. Но случай подвернулся, и мы дали деру.

Я обернулся. Она смотрела на меня большими карими глазами.

— Спасибо тебе, Андрей, — вдруг сказала Саша.

— Да за что? За кокосы эти?

— За то, что пошёл со мной, и за то, что рассказываешь. Ты прямо как баснописец Крылов, ей-богу. Слушаешь тебя, и будто не здесь, а там, на море этом красном находишься.

Я отвернулся, чувствуя, как горят уши. Крылов, надо же. Хорошо хоть не Пушкин, тогда бы и вовсе язык проглотил.

— Пойдём, Саша, — сказал я. — До Лончаково уже рукой подать.

Вскоре лес поредел, и мы вышли на наезженный тракт к станице.

Когда поравнялись с широким плёсом Уссури, я приметил у самой воды странную парочку. Двое китайцев в синих куртках, с туго заплетёнными косами, тыкали в реку длинными жердями. Похоже, те самые рабочие-отходники, которым атаман разрешил разместиться на постой у старой протоки.

Один опускал шест в воду, делал отметку мокрым пальцем, что-то лопотал напарнику, а тот записывал. Добрецов, давно не проявлявшийся, снова дал знать: дело тут нечистое. Глубина реки нужна не только чтобы рыбу ловить. Но доказательств никаких не было, одни подозрения.

— Погоди-ка, Саша, — сказал я. — Интересно, чего это они тут вымеряют? Неужто брод ищут?

Сделав несколько шагов вниз по каменистому склону, я крикнул:

— Бог в помощь! Чего в воде высматриваете?

Китайцы обернулись. Завидев меня, заулыбались и принялись кланяться.

— Здрася, здрася! — закивал старший. — Мы рыба ловить хотеть. Смотреть, какой глубина есть. Какой сеть вязать, чтоб рыба хорошо шла.

Для убедительности он похлопал себя по животу и изобразил, как тянет тяжёлую сеть из реки.

Я невольно усмехнулся. После кровавой резни с их соплеменниками, вылезшими из Гнилого Лога, эти двое казались безобидными. Но на границе лучше дважды проверить, чем потом локти кусать.

— А, вон оно что, — кивнул я. — Дело стоящее. Ну, бывайте, рыбаки.

Я уже повернулся, чтобы уйти, как китаец радостно засеменил следом по гальке.

— Хорошо, казак! Спасибо! Ты скажи, где твой двор стоит? Мы поймать много, уловом поделимся. Свежий рыба принесём, вкусный!

Я на секунду запнулся. Объяснять пришлым, как найти подворье Кравцовых, было долго, да и не с руки.

— Вы у Лёшки спросите... — сказал я и тут же поправился, вспомнив настоящее имя старшего их артели. — То есть у Ли спросите, где я живу.

— А-а! Ли! — китаец просиял, будто я назвал имя родного брата. — Ли знает. Ли всё знает. Жди рыба, хозяин!

Он ещё раз поклонился и вернулся к напарнику, который снова тыкал шестом в мутную воду Уссури.

— Вот ведь народ, — сказал я, поправляя сбившуюся на плече лямку сидора. — Кругом пальба, хунхузы рыщут, а этим лишь бы сеть правильную связать да рыбы натаскать.

— Они смешные, — отозвалась Саша.

— Смешные, — согласился я. — Только про это место я крестному всё равно скажу. Пусть знает, где они глубину мерили.

Мы двинулись дальше. Впереди из-за поворота показались первые крыши Лончаково.

Доведя Сашу до подворья бабки Серафимы, я передал её с рук на руки Анне Григорьевне. Та встретила нас, всплеснула руками, но лишних вопросов при Саше задавать не стала, только обняла девушку за плечи и увела в дом.

А я направился к крестному, которого застал на крыльце правления.

— Вернулся, — сказал он и окинул меня быстрым взглядом. — Как там дела?

— Спокойно, Степан Анисимович. Подворье заперли. Наши лончаковские телеграфную линию чинят, в трёх местах порублено. Ещё у Уссури видел китайцев-отходников. Глубину мерили, сказали, что сети ставить хотят. Но глянуть бы: странными они мне показались.

— Людей Ли? — крестный прищурился.

— Похоже на то.

— Скажу Огороднику, он казаков отправит проверить. А теперь слушай. Деда Семёна пока в холодном амбаре положили. Он хоть старой веры был, но вроде как наш, станичный. Атаман распорядился схоронить его по-людски. Дуй к Апанасу, он вызвался домовину сколотить. Саня Меренский там уже помогает, и ты подсоби.

Я кивнул и быстрым шагом направился к реке.

В сарае у плотника пахло свежеструганным деревом и дёгтем. Апанас Михалыч склонился над толстыми досками. Саня Меренский, сопя, орудовал пилой.

— Бог в помощь, — сказал я, скидывая чекмень. — Степан Анисимович меня в помощь прислал.

— Добре, Андрей, а то, — заговорил Апанас, сметая стружку с верстака. — Староверы народ строгих правил, им обычная домовина не годится.

— А в чём разница-то, дядька Апанас?

— В гвоздях, паря. Ни единого железного гвоздя в домовине быть не должно.

Плотник взял деревянный колышек и забил его обухом в заранее просверленное отверстие.

— Они мыслят: Христа гвоздями к кресту прибили, железом мучили, а стало быть, человеку с железом в землю ложиться негоже. Только деревянные шипы да клинья дозволяются. Я уж не раз такое делал. Раньше-то кержаков по заимкам много жило. Почитай, Семён Петрович последним в нашей округе оставался.

Работа спорилась. Мы с Саней подгоняли доски, Апанас стягивал их деревянными шипами. На крышке он вырезал старообрядческий погребальный крест. От станичников долетали новости: Акулина Никитична и бабка Серафима вызвались читать Псалтырь, где-то в сундуках раздобыли старую дониконовскую книгу.

Атаман Огородник выделил из станичной кассы денег и нанял китайцев-отходников помочь с могилой. Копали её на холмике примерно в полутора верстах от станицы. Видал я его: там ещё молодая берёзка растёт.

Вечером, когда стемнело, я не выдержал. Ноги сами понесли к подворью бабки Серафимы.

У калитки меня встретила Анна Григорьевна.

— Здравствуй, Андрей. Не спится? — тихо спросила она.

— Как там Александра?

Анна Григорьевна вздохнула.

— Спит. Я её травами напоила, пустырником да мятой. То сидит спокойно, в одну точку смотрит, а потом горюет... Тяжело ей, Андрей. А завтра, на похоронах, и совсем худо может быть. Пережить это надо, что уж тут. Только время лечит, да и то не сразу. По себе то знаю.

— Ты ступай-ка, Андрей, сам отдохни. А утром приходи, вместе поведём её прощаться с дедушкой.

Я кивнул, поблагодарил Анну Григорьевну и пошёл домой.

Заснуть долго не мог. Мысли всё крутились вокруг Саши. Завтра она схоронит деда. А дальше? Родни нет. Изба разграблена. Кто отпустит девку туда жить одну? Может, останется у Анны Григорьевны. Бабка Серафима добрая, Анна заботливая, но всё же чужие люди.

Я ворочался, сбивая валик подушки. Заснул только под утро.

Спозаранку, немного перекусив кашей, я оделся и побежал к Анне Григорьевне.

Они уже собирались выходить. Саша была в чёрном: длинная юбка, тёмная кофта, глухой платок низко надвинут на лоб. В таком одеянии она казалась ещё меньше и стройнее. Анна Григорьевна поддерживала её под руку.

Дорога до полянки, где решили хоронить Сашиного дедушку, тянулась очень уж долго.

Похороны были немноголюдными. Пришли несколько лончаковских старух, Степан Анисимович, кузнец Архип да пара казаков-соседей. Акулина Никитична читала по старой книге. Из церковнославянских слов я понимал дай Бог половину.

Архип и Степан Анисимович подвели под домовину верёвки.

— Тихо, братцы, — шёпотом сказал кузнец. — Пущайте помалу.

Домовина легла в землю без стука, только верёвки скрипнули.

Поминки провели у Анны Григорьевны. В небольшую горницу набилось человек семь. Посидели недолго, скромно. Помянули Семёна Петровича, поблагодарили хозяек и разошлись.

* * *

Проснулся я позже обычного. Никто не поднимал, а молодой организм, видать, сам отмерил положенное. Солнце уже поднялось над Уссури, Степан Анисимович ушёл в правление.

Я вышел на крыльцо. У бани кипела работа. Олег командовал двумя китайцами, которых нанял крестный. Манзы ловко перемещались по стропилам, а братец подавал им снизу широкие пласты коры.

Заметив меня, Олег отложил очередную пластину и расплылся в улыбке:

— Здорово ночевали, братец!

— Слава Богу, Олег, — отозвался я.

— Давай умывайся, снедай да собирайся. Скоро на станичную площадь идти надо. Сегодня на рассвете лошадиный ремонт привезли. Сходим, посмотрим, кому по жребию в этот раз свезёт.

Я быстро ополоснул лицо студёной водой, перекусил оставленным на столе хлебом с молоком и, накинув чекмень, вышел к Олегу. Мы быстрым шагом направились к центру Лончаково.

На площади перед станичным правлением вовсю гудел народ, казаки обсуждали последние новости.

На крыльцо вынесли крепкий дубовый стол. Появился писарь с кипой бумаг и чернильницей, а следом вышел Денис Иванович. Шум на площади стих.

Атаман окинул станичников взглядом, поправил ремень и заговорил громко:

— Здорово, казаки! По нашей заявке наконец-то прибыл лошадиный ремонт. Коней пока сгрузили в станичную конюшню. Бумага о распределении у меня. Вскрывать буду при вас, чтоб без недомолвок и пересудов.

Денис Иванович взял со стола плотный пакет, сломал сургуч, развернул и, прокашлявшись, начал зачитывать:

— Жеребец гнедой, на левом бедре тавро «АКВ» восемьдесят седьмого года. Направляется для нужд пикета для почтовой гоньбы. Кузьмич! — Огородник нашёл глазами старого казака. — Подойди к писарю, распишись. Примешь коня под свой догляд.

Пока Кузьмич, улыбаясь, выводил свою подпись, атаман продолжил:

— Мерин саврасый, рабочий. Тавро на крупе: «АКВ» и сороковой номер по войсковой описи стоит. Отрядить его Медведовским для пахотных работ. Ссуда будет на два года, согласно приговору схода!

Из толпы вышел отец Митьки Медведовского, Павел Никанорович.

— Теперь по жребию, — Огородник взял следующий лист. — Кобыла каурая, под седло, трёхлетка. Тавро тоже амурское, к строевой службе годная. Писарь, тяни ярлык.

Писарь, отвернувшись, достал из деревянного короба свёрнутую бумажку.

— Семья Найденовых! — объявил он.

— Да как же ж, батюшки?! — взвизгнула упитанная вдова Овсянникова Наталья, проталкиваясь к столу. — Опять Найденовым свезло?! Денис Иванович, сколько ж можно ждать? Уже год обещаете хоть какую лошадёнку выделить! Как нам жить-то? По соседям каждый раз клянчить?

По толпе пошёл гул. Кто-то Наталью поддерживал, кто-то призывал к порядку.

Огородник грохнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула.

— Цыц, Наталья Александровна! Не на базаре, чай! — рявкнул он. — Думаешь, одной тебе надо? Казаков хватает, а ремонт с Одессы идёт медленно. В первую очередь строевых коней везут, для охраны границы. Вон, сказывают, под Никольск-Уссурийским, в Галенках, уже место приглядывают: государственный конезавод строить будут. А пока потерпеть придётся, и до тебя очередь дойдёт.

Наталья отступила обратно в толпу. Атаман перевёл дух и взял последний лист. Взгляд его пробежал по строчкам, и Огородник вдруг замялся, сдвинув брови.

— Ну и дела... — пробормотал он себе под нос, а затем прочитал громко, на весь сход: — Жеребец вороной, кличка «Беркут». На левой ноге тавро частного одесского завода в виде графской короны, казённых клейм не имеет. Отрядить... Громову Андрею Васильевичу.

Площадь охнула, а я замер, не веря своим ушам.

— Причина, — атаман поднял глаза на меня, — дарственная от Назарова Ивана Сергеевича. Подписи, печати, все по форме имеются.

Я стоял ошарашенный, ведь Иван Сергеевич Назаров — это имя, на которое я в Хабаровку дядьке писал телеграмму.

Вокруг зашумели, кто-то хлопал меня по плечу, поздравляя. Кто-то недовольно заворчал.

— Громов, подойди опосля к правлению, — сказал атаман.

Когда народ стал расходиться, мы со Степаном Анисимовичем поднялись на крыльцо, крестный выглядел задумчивым.

— Андрей, — тихо спросил он, пока Огородник отдавал поручения писарю. — А что это за Назаров Иван Сергеевич такой? Откуда у тебя знакомцы богатые выискались, чтоб коней дарить?

Врать ему не хотелось, но и правду сказать я не мог.

— Да купец один, Степан Анисимович, — быстро нашёлся я. — Мы когда на «Костроме» шли, я у него при лошадях состоял. Ухаживал, кормил, в качку успокаивал. Все в целости пришли, ни одна ног не поломала. Вот он, видать, и расщедрился. Да и Беркута я хорошо знаю, вместе с ним шторм сильный пережили.

К нам повернулся атаман.

— Вот так дарственная, Громов, — усмехнулся Огородник, качая головой. — Коня ты, конечно, по ней отхватил на загляденье. Однако есть одно «но».

— Какое, Денис Иванович? — напрягся я.

— Придётся твоему Беркуту пока в станичной конюшне постоять. Документов-то у тебя нет. Мы тебя в собственники вписать и акт передачи составить не можем. А как придут бумаги, что запросили, тогда сразу коня в твою собственность и переведём.

— А до того?

— А до тех пор будет числиться станичным. Но навещать своего друга, обихаживать его да объезжать тебе никто не запрещает. Беги уж, хозяин.

Я пулей слетел с крыльца и, не разбирая дороги, понёсся к длинной станичной конюшне.

Внутри было темновато, пахло сеном и конским потом. Я шёл вдоль денников. Лошади фыркали, переступали копытами.

Из самого дальнего денника раздалось знакомое короткое ржание, и я бросился туда.

— Беркут!

Я протянул руку, а жеребец, к которому я так привязался, ткнулся мордой мне в ладонь и всхрапнул.

— Вот и свиделись, братец! Вот и свиделись!

— Беркут... вот так встреча, — сказал я, гладя его по голове.

К недоуздку по-прежнему был приторочен тот самый чумбур, что я купил для него на Цейлоне. Улыбка сама расползлась по лицу.

— Ну, пойдем, брат. Пройдемся, разомнешься после дальней дороги.

Я вывел жеребца из темного денника на свет. За воротами конюшни Беркут шел рядом, прядал ушами, втягивал незнакомые запахи. Во Владивостоке, видать, следили за ним на совесть: шерсть аж лоснилась. Я отпустил чумбур. Беркут раскатисто заржал, сделал круг вдоль ограды и вернулся ко мне, тыкаясь мордой в плечо.

— Ох и хорош! — раздался сзади голос Макара, лончаковского конюха.

Тем временем над китайским берегом сгустились темные тучи. Ветер крепчал. За сопками прокатился гром, молния рассекла небо, и через пару ударов сердца новый грохот ударил так, что дрогнули стены конюшни.

Беркут насторожил уши, подбежал ко мне, ловя мордой первые тяжелые капли.

— Пойдем, пока нас не накрыло.

Мы едва успели зайти под крышу, как ливень обрушился сплошной стеной.

— Ого, ну и ливануло нынче, — выдохнул Макар.

Я завел Беркута в денник, наскоро обтер пучком сухого сена, проверил овес и бросился к дому.

Станица вымерла в одно мгновение. Ни души на улице. Собаки попрятались по будкам, ставни почти у всех закрыты. Дорога под ногами быстро превращалась в месиво.

Я ввалился в сени, снял промокший чекмень и вошел в горницу. У окна стоял Олег.

— Ну все, Андрюха, — философски протянул брат. — Это, считай, до конца месяца. Теперь лить будет изо дня в день.

Акулина Никитична, перебиравшая что-то в лукошке у печи, перекрестилась:

— Слава тебе, Господи, хорошо хоть грядки поднять успели. А то бы поплыл наш огород, как у Овсянниковой в прошлом годе. Сгнило бы все на корню.

Олег повернулся ко мне и замялся:

— Андрей, тут такое дело... Китайцы-то наши, Лешка со своим молодым, крышу немного не доделали. Как тучи пошли, они, черти, инструмент побросали и убежали.

— Как убежали? Куда?

— К себе, на маньчжурский берег. Сказали, через месяц придут, как дожди отпустят. Мол, в лагере у протоки в такую погоду не выжить, смоет к чертям. А у нас над сенями и краем горницы крыша не доделана.

— Где именно?

— Над клетью, со стороны заднего двора.

— Олег, одевайся.

— Куда? В такой ливень? Мы там на мокрой крыше убьемся.

— Если сейчас не закроем, к утру сени поплывут. А за ними и все остальное.

Мы натянули рабочие чекмени, обвязались веревками и выскочили на задний двор. Пласты кедрового корья лежали под навесом.

— Я лезу наверх! — проорал я сквозь шум дождя. — Веревку к трубе привяжу. Будешь цеплять корье снизу, а я тянуть.

Крыша была скользкая, словно ее салом намазали. Я добрался до трубы, обмотал вокруг нее веревку, завязал на поясе страховочную петлю и свесил конец вниз. Олег, хлюпая в грязи, обвязывал двухметровые пласты. Я втаскивал их наверх, упираясь сапогами в мокрые доски. Потом брат поднялся ко мне, и мы стали укладывать корье внахлест, снизу вверх. Последнюю прореху все же закрыли.

В сени ввалились грязные и промокшие до нитки.

— Господи Иисусе! А ну скидывайте это тряпье. Олег, возьми в печи чугун с горячей водой. Обмоетесь и за стол, — скомандовала Пелагея Александровна, встречая нас с сухой одеждой.

Когда переоделись и уселись за стол, то принялись наворачивать горячий борщ. Рядом хозяйка поставила чашки с чаем.

Ливень не унимался.

Я сидел в сенях, слушал глухой шум дождя и чистил трофейную берданку. Оружие хорошее, но память Добрецова подсказывала, что далеко не лучшее. Вспомнил оставшиеся в импане Лебель и Кропачек, и с досадой вздохнул. Обе винтовки были многозарядные. А тут пока достанешь патрон, пока перезарядишься...

Когда счет идет на доли секунды, расторопность может стоить жизни. Я покрутил винтовку в руках, глянул на цевье, и пришла дельная мысля.

— Олег! — крикнул я. — Пошли в мастерскую. Дело есть.

Я выложил на верстак винтовку и несколько патронов.

— Если снова придется с хунхузами схлестнуться, нужно стрелять быстрее.

— Подсумок поудобнее размести и пользуй.

— Медленно больно. Хочу, чтобы патроны были под рукой. Прямо на винтовке. На цевье, с правой стороны. Целиться мешать не будет, зато руке за новым патроном тянуться удобнее.

Мы нашли старый дырявый сапог, отпластали от голенища кусок крепкой дубленой кожи. Олег размечал и резал, а я орудовал шилом и цыганской иглой с вощеной нитью. Выкроили накладку, нашили петли, каждую вымеряя по гильзе впритык. Уже спустя пару часов я натянул готовую манжету на цевье, стянул ремешки и вставил шесть тяжелых патронов на свои места.

Вскинул винтовку к плечу, дернул затвор, скользнул пальцами по цевью, выхватил патрон. Движение вышло коротким и быстрым.

Олег присвистнул:

— Здорово, Андрюх. Голова! Слушай, а давай и мне такую примастырим?

— Давай. Кожа еще осталась.

Так за работой и пролетел день. Мы сшили второй скорозарядник и подогнали его на винтовку Олега. Успели до темноты, которая при таком ливне накрыла станицу раньше обычного.

Когда крестный зашел в горницу, мы с гордостью показали ему наше изобретение. Степан Анисимович взял мою берданку, покрутил в руках, провел большим пальцем по кожаным петлям с патронами и одобрительно кивнул:

— Толковая приспособа. В бою время экономить должна. Но проверять надо в деле, а по-другому никак.

Он опустился на лавку и кликнул Пелагею Александровну:

— Поля, собери-ка харч в дорогу.

— Куда собрались в такой дождь, Степан Анисимович? — спросил я.

— В Козловскую. Наш посыльный с депешей должен был еще засветло вернуться. Ждали до последнего, но его все нет. Ливень стеной, дороги развезло, а он еще и с телегой туда пошел. Если до ночи не объявится, придется с разъездом идти ему навстречу. Вы с Олегом спать ступайте, а мне еще дождаться вестей надо.

— Я пока не хочу спать, — сказал я, усаживаясь напротив. — Посижу с вами.

Олег, подумав, тоже устроился рядом. Женщины ушли к себе. В курене стало непривычно тихо.

— Степан Анисимович... расскажи мне про батю. Как вы с ним дружили? Он много говорил, но все больше урывками. Может, ты чего добавишь?

Крестный улыбнулся.

— Да чего там рассказывать, Андрей? С малолетства мы с Васькой не разлей вода были. Почитай, как братья росли. Хулиганили шибко. И пороли нас вместе. Помню, начитались мы сказок про гусей-лебедей. И втемяшилось нам, что у бабки Томки, соседки нашей, гусыня не простая. Уж больно жирная была. Решили мы с Васькой ее спереть. Думали, если гусыня и правда из сказки, то полетать на ней сможем.

Он тихо рассмеялся, качая головой.

— Сперли, ага. Только баба Тамара сразу так заголосила, что полстаницы сбежалось. Мы ж малые совсем были, а она нас хворостиной отходила так, что больше недели с Васей на задницу присесть не могли...

Крестный еще хохотал, вспоминая детство в Червленой, когда курень тряхнуло от сильного взрыва. С потолка посыпалась сухая глина, стекла зазвенели.

Я бросился к окну. Сквозь пелену ливня и отсветы молний было видно, что угол нашей бани порядком разворотило.

Оцепенение длилось долю секунды. В свете очередной молнии я увидел над высоким заплотом перекошенную рожу хунхуза.

Не раздумывая, подхватил берданку, толкнул створку окна. Клацнул затвором, прицелился и нажал на спуск.

Голова хунхуза дернулась и исчезла по ту сторону забора.

— Пелагея! Мать! С Татьянкой живо в подполье! — закричал Степан Анисимович, выхватывая из угла свою винтовку.

Женщины и испуганная Татьянка бросились к люку в полу.

Олег уже стоял у соседнего окна. Выстрел. Перезарядка. Еще выстрел, снова перезарядка. Наша наспех сработанная приспособа оказалась сейчас очень кстати.

Крестный выскочил в сени, ногой отворив дверь. Сквозь ливень почти не было видно, что творится в другой части станицы. Но скоро донеслись частые удары набата. За ними крики с разных сторон, выстрелы и еще два взрыва, похожих на наш.

— Прижимают, гады! Со всех сторон жмут! — крикнул вернувшийся Степан Анисимович, перезаряжая оружие. — Олег, Андрей, тащите патроны.

Мы втроем выскочили во двор и отбили от нашего заплота первую волну. Человек десять откатились в темноту к Гнилому Логу. Из кустов со стороны тайги по двору то и дело летели пули, выбивая щепу из бревен дома и забора. Неужели кто-то и на деревья сподобился влезть? Сколько их там, в этой темени, понять было невозможно.

— Кажись, вся станица по куреням в оборону села, — выругался крестный. — Манзы не дают выйти и в один кулак собраться. Решили поодиночке выбить. И погоду какую выбрали, суки!

Сквозь дождь виднелись вспышки выстрелов. Где-то истошно закричала женщина. Похоже, какой-то курень на окраине уже взяли. Крестный рванулся к калитке, хотел выйти на улицу, но по воротам ударили пули. Зажали нас крепко.

И тут меня словно обухом по голове огрело.

Курень Нюрки. Там же Саша и сама Анна Григорьевна. Ружье-то у нее, может, и есть, но что баба одна навоюет? Что с ними станется, если узкоглазые черти до них доберутся?

Голова прояснилась разом. Растерянность и паника испарились. Обострились навыки и чутье Добрецова, которому не раз доводилось выпутываться из заварух и похуже. Мысли закрутились с бешеной скоростью. Меня даже чуть повело. Я оперся рукой о стену, и понимание сложилось четко: нужен дым. Определить позиции врага, найти мертвую зону и идти перебежками под прикрытием.

Я заскочил в дом, достал банку с дымным порохом из сундука и сыпанул в пустую жестяную банку. Туда же набил влажной пакли, тряпья и кусок промасленной ветоши, которой чистил берданку.

— Ты что удумал? — крикнул Степан Анисимович, влетая в дом.

— За Сашей и Нюркой иду. Их спасать надо, пропадут ведь.

— Дурень! — Крестный схватил меня за плечо. — И баб не выведешь, и сам там поляжешь. Смотри, как эти черти взялись. Не ясно, сколько их.

Снаружи раздался выстрел. Это Олег, видать, опять ссадил кого-то с забора.

— Не полягу, Степан Анисимович. Я дымом выход прикрою, чтобы проскочить, но сначала надо понять, откуда они палят.

Я сбросил чекмень, остался в черной рубахе, наспех заправил ее в штаны. Руки измазал печной сажей, прошелся по лицу. Крестный смотрел молча. Видимо понял: Сашку я бросить не смогу. Да и не до ругани сейчас было.

— Я через щель у ворот погляжу. Над забором какой-нибудь папахой на палке помотать надо. Они точно стрелять станут, вот их и срисую.

Крестный вытащил из-за печи старую папаху. На палку надел глиняный горшок, сверху ее нахлобучил и выскочил во двор.

Я, взяв жестянку и берданку, кинулся следом.

— Давай, — крикнул я Олегу. Он уже стоял у калитки с наспех сляпанной «куклой».

Над заплотом поднялась голова в папахе. Тут же грохнул выстрел. Пуля звякнула, прошла вскользь по горшку, вторая разнесла его на черепки. Я успел приметить обе позиции стрелков.

В ту же секунду запалил свою поделку и швырнул за забор. Порох вспыхнул. Густой едкий дым, едва прибиваемый проливным дождем, пополз по земле, накрывая забор, калитку и постепенно просачиваясь на наш баз.

Я перемахнул через угол забора справа от ворот, кувырком перекатился в грязь и пригнувшись прошел сквозь дымное облако в три рывка. Еще два рывка, и добрался до них.

Они лежали в мокрой густой траве, прикрытые кустами смородины. Один торопливо перезаряжал ружье, второй пытался что-то разглядеть в дыму.

Первому я вогнал охотничий нож, подарок дровосеков, аккурат под основание черепа. Тот даже пикнуть не успел. Второй тут же среагировал, но повернуть ствол на меня я ему не дал. Вложив в удар всю массу, сверху вниз пробил ему в висок.

Он на миг потерялся, и этого мне хватило. Я выхватил у него из-за пояса нож и вогнал хунхузу в грудь.

Наступила короткое затишье, и только дождь нарушал. По крайней мере, с этой стороны удалось обезопаситься. Я вернул себе тесак, прихватил нож хунхуза и перебежками рванул к дому Нюрки.

Сюда хунхузы, слава Богу, еще не добрались, но счет шел на минуты. Заметил, как из соседнего куреня двое казаков выводили стариков и детей, уводя их куда-то дальше. Видимо, разбирали соседей по дворам. Далеко не все смогут свои семьи защитить в такой ситуации.

Перемахнув через забор, я рывком добрался до стены дома и постучал в стекло.

— Анна Григорьевна! Это Громов. Откройте.

Через несколько секунд дверь приоткрылась. Из темени на меня смотрели испуганные глаза Анны Григорьевны. За ее плечом стояла Саша с ножом в руке.

— Я это. Громов Андрей, не пугайтесь. Надо идти. Что-то темное, лучше черное накиньте, лица сажей помажьте, как у меня, и ходу. Времени нет, иначе здесь и останемся.

— Тю ты, леший. Напугал как, — выругалась Нюрка. Видок у меня и правда был тот еще.

— Нюра, время. Шевелитесь, если жить хотите, — сказал я уже грубее. Голос мой отказа не предполагал.

Через три минуты из их калитки вышли три тени. Нюрка волокла старенькое ружье и холщовый мешок. Она, по ее словам, еще от мужа осталось, да и патронов у хозяйственной бабы немного имелось.

Мы начали продвигаться огородами к нашему куреню. И тут, выглянув из-за угла очередного забора, я увидел, что с дальней улицы прямо к нам бегут пятеро хунхузов с дао в руках.

— Лежать и не дышать, — шепнул я женщинам. — К забору прижмитесь и головы не подымайте.

Выхватил у Нюрки ружье. А оно, видать, поржавело. Слишком давно не чистили. Я выругался про себя, отбросил бесполезное железо и вытащил нож.

Пятерка приближалась. Я отступил в глухую тень под раскидистым кустом.

Оставалось надеяться на реакцию Добрецова и его умение владеть ножом. В считаные секунды разобрал ситуацию по полочкам. Бить надо по ногам. В темноте, грязи и под таким дождем это может сработать.

Первый поравнялся с моим кустом. Я ушел перекатом ему под ноги и резанул по сухожилию. Маньчжур стал заваливаться в грязь. Короткий колющий в шею. Кувырок в сторону от взмаха дао второго.

В темноте, измазанный сажей и грязью, я был для них черной тенью. Подрезал одного под коленом, следующего по внутренней части бедра, надеясь зацепить артерию. Второй осел, я добил его. Третий успел ударить. Дао просвистел над головой, зацепив край папахи. Я поднырнул ему под руку и вогнал нож под ребра.

Четвертый и пятый дрогнули, попытались отскочить. Один поскользнулся на раскисшей глине и упал на четвереньки шагах в трех от меня. Второй устоял, подхватил товарища за шиворот, и они рванули обратно.

Я вытер нож о штаны убитого и оглянулся. Около десяти хунхузов в этот миг лезли через забор во двор Нюрки.

— Встали и бегом, — негромко сказал я женщинам.

Мы все-таки добежали до Кравцовых, Олег открыл нам. Мы вошли на баз теперь уже бе дыма.

Я огляделся, проверяя двор. Со стороны тайги, на наш забор лезла какая-то тень.

Вскинул винтовку, но, когда уже начал нажимать на спуск, громыхнуло. Молния выхватила из темноты перепачканную физию Ильки.

— Да чтоб тебя... — выдохнул я, опуская берданку.

— На землю все! Головы не поднимать! — скомандовал крестный, потом оглядел нашу перемазанную грязью и кровью компанию. — Живы... Слава Богу. Нюрка, бабка где? Почему вы вдвоем?

— Она ж еще вчера в Хабаровку на «Сунгаче» ушла, на ярмарку, — всхлипнула женщина.

— Добре. А я уж, грешным делом, думал, не уберегли Серафиму. Так, орлы, баб в подполье. Сами во двор. Бой только начинается.

Женщины юркнули в дом, а мы рассыпались вдоль заплота.

— Первая волна прошла, кажись, — хрипло произнес крестный, припадая к щели между бревнами. — Пока отбились. Но они по дворам засели, обложили, кажись, каждый курень. Если б не дождь, станицу уже подожгли бы.

Тут он резко обернулся и уставился на гольда. В суматохе боя не сразу понял, кто именно заскочил с нами.

— Илларион? Ты-то откуда взялся?

С противоположного угла двора грохнул выстрел. Это Олег пальнул, давая засевшим в кустах понять, что с той стороны к дому тоже не подобраться. Звякнула гильза.

— Получайте, твари! — крикнул брат во тьму, перезаряжаясь.

Илька, тяжело дыша, припал спиной к бревнам.

— Дозорные наши вечером в гасян прибежали. Сказали, большая вылазка началась. Мы своих в глубь тайги увели. Я сразу к вам кинулся, да не успел предупредить. Круги тут наматывал, думал, с какой стороны к вашему заплоту пробраться сподручнее.

— Что там творится вообще? — спросил Степан Анисимович, не отрываясь от бойницы.

— Худо дело. Со стороны Козловской подход наглухо закрыли. Часть прямо в станицу зашла, часть на тракте закрепилась. Со стороны берега подкрепление у них еще идет. Сам видел пару плоскодонок причаливших. Я оббежал по тайге, думал со стороны Хабаровки зайти, но там тоже хунхузы цепью стоят. В круговую они взяли Лончаково.

Илька перевел дыхание и продолжил:

— Решил к вам прорываться. Расчистил тут немного, парочку со спины. Думал тихо перемахнуть, а тут Андрей меня встретил.

Снаружи хрустнула ветка. Я вскинул берданку поверх забора и выстрелил на звук. Крик за заплотом сорвался в хрип и умолк. В ответ по бревнам ударил свинцовый град, выбив фонтан щепок прямо над головой Ильки. Олег с другого фланга ответил выстрелом.

— На окраине, что к Хабаровке ближе, полыхает вовсю, — продолжал Илька. — Похоже, там кузницу Архипа спалили.

Снаружи не прекращалась стрельба. Хунхузы пытались нащупать слабое место.

— Так, — Степан Анисимович перезарядил винтовку. — Сейчас перегруппируются и второй волной пойдут. До утра захотят станицу смять окончательно, пока помощь не подоспела.

— Да вот только я не уверен, что отряд быстро поспеет, — сказал я. — Гонцов послать не можем, река точно перекрыта. Добираться не ближний свет, а уж по нашим дорогам в дождь...

Илька шагнул к крестному, пригибаясь.

— Я могу до Козловской попробовать дойти. На звериных тропах меня не выследят.

Степан Анисимович покачал головой.

— Тебе туда тридцать верст топать. По такой грязи в лучшем случае за шесть часов управишься. Потом пока они сотню поднимут, пока до нас дойдут — еще часа три, а то и все пять. Тракт-то дождь уже в кашу превратил.

— Это лучше, чем просто ждать, — ответил гольд. — Хоть понимание будет, что делать.

Крестный вздохнул.

— Добре, Илька. Верно говоришь. А мы тут оборону держать станем. Если не сплошаем, выживем. Дождь нам в помощь. Илларион, да поможет тебе Господь.

— Погоди, Илька, — крикнул я и принес еще одну жестянку, дожидавшуюся меня на крыльце. — Когда брошу, сигай через забор и уходи сразу в сторону тайги. Глаза немного пощипет, и все, потом обмоешься.

Я чиркнул спичкой, прикрывая ее от дождя, подпалил фитиль и швырнул жестянку за забор. Дым смешался с дождем. Илька легкой тенью перемахнул через наш заплот и растворился в ночи.

— Вроде ушел, — сказал Степан Анисимович. — Андрей, держим оборону у заплота. Олег, у тебя там как?

— Нормально, батя, пока. Манзы по кустам лежат, огрызаются редко.

Началась ночная осада. Курень Кравцовых превратился в крепость. Мы менялись возле бойниц, берегли патроны, слушали дождь, выстрелы и чужие шаги. Иногда хунхузы подползали ближе, пробовали перебраться к нам, швыряли камни, чтобы выманить на выстрел. Иногда просто лежали в темноте и ждали. Благо, кажись, запаса жутких бомб у них не было.

Под утро дождь не унялся, только стал мельче и холоднее. Двор накрыла серая хмарь и туман. Пяток хунхузов попытались внаглую зайти к нам на баз.

Три наших ствола рявкнули из-за заплота по очереди, как и сговорились, разбирая цели. Двое, оставшиеся на ногах, рухнули в траву и ползком стали удирать. Одного крестный все-таки зацепил, успев первым перезарядиться, но, кажись, только ранил.

Осада продолжалась. Не было уже такой заполошной стрельбы, как в самом начале, но выстрелы то и дело грохотали в разных краях станицы. В утреннем свете стало понятно, как они расположились. Среди мокрой листвы мелькали лица. Только с нашей стороны, из Гнилого Лога, я насчитал не меньше двух дюжин. Кольцо вокруг станицы эти черти сомкнули плотное.

Один вылез из-за поваленного дерева. В руке у него шипел фитиль. Он размахнулся, чтобы закинуть бомбу к нам. Я плавно нажал на спуск.

Маньчжура развернуло в обратную сторону, и смертельный подарок упал ему же под ноги.

Взрыв разнес мокрые ветки, грязь и куски его тела. На какое-то время желающих лезть на рожон поубавилось.

И тут из тайги выскочил всадник на низкорослой лошадке. Он плотно прижимался к шее скакуна, укрываясь от наших пуль, в правой руке держал винтовку.

— Собака... — процедил я.

— Андрей, в лошадь бей! В лошадь пали! — крикнул крестный.

Степан Анисимович сам выстрелил первым, но мимо. Больно умело петлял этот наездник среди кочек. Следом за ним из кустов посыпали манзы. Они бежали напролом, что-то яростно крича на своем языке, не боясь ни черта, ни Бога, словно приняли что-то для храбрости.

Я уже почти поймал всадника на мушку, как из-за ушей испуганной лошади вынырнуло знакомое лицо.

— Андрей, не стреляй! — заорал он.

— Илька это! — прокричал я крестному. — Бей по манзам!

Пока хунхузы соображали, почему их «соплеменник» несется прямо к казачьим бойницам, мы слаженным залпом положили с пяток нападающих. Остальные залегли в грязь и ползком попятились обратно.

Я бросился к воротам, скинул засов и ушел с линии огня. Илька на взмыленной кобыле залетел во двор. Я вернул створку на место и тут же отскочил от двух пуль, выбивших из нее щепу.

Илька спешился. На затылке у него нелепо болталась длинная черная хунхузская коса.

— Илька! Ну ты дал, — выдохнул я, переводя дух.

— Махнулся, не глядя, с одним в малиннике, — заговорил гольд, пытаясь отдышаться. — Плотно сидят эти собаки. Пришлось одним из них прикинуться. Коней они там, в глубине тайги, держат. Немного, но как-то переправили со своей стороны.

Он закашлялся, сглотнул и продолжил:

— Караульного подрезал, куртку накинул, косу его себе приладил. А как к опушке выскочил, гаркнул им по-китайски: «В атаку, вперед!» Они все и повскакивали, дурни. Одного боялся: что ты меня же первого и снимешь. Все ждал, пока ближе подойду, чтобы голос мой узнал.

К нам подбежал Степан Анисимович.

— Илька, не томи. Что с сотней из Козловской? Будет подмога-то нам?

Гольд поднял на крестного глаза и тяжело выдохнул:

— Нет подмоги, Степан Анисимович. Козловская горит...

— Козловская горит? — перебил Ильку крестный и задумался.

— Да, Степан Анисимович, горит, — подтвердил гольд.

— Так, орлы. Сидеть и ждать помощи больше нельзя. Времени нет. Если прямо сейчас не начнём действовать, нас тут перещёлкают, как кутят. Патронов у нас тоже не шибко много, да и заплот не железный. Придётся вылезать, другого пути нет...

Договорить он не успел.

Со стороны Гнилого Лога прозвучал выстрел. Крестный дёрнулся и осел на землю, хватаясь за левое плечо. Между его пальцев сразу стала просачиваться кровь.

— Батя! — заорал Олег и бросился к нему.

Илька метнулся к бойнице и ответил.

— С дерева стрелял, собака, — коротко сказал гольд.

Мы оттащили Степана Анисимовича под навес. Я метнулся в дом, схватил чистые тряпки. Перевязку делал сам, а Олега отправил к бойницам.

— Пустяки... кость цела, — тяжело выдохнул крестный, когда я затягивал последний узел.

Он попытался пошевелить пальцами, но левая рука висела плетью.

— Как там батя? — донёсся от забора голос Олега.

— Жить буду, — крикнул крестный. — Только сегодня, похоже, пострелять уже не выйдет.

Он здоровой рукой откинул клапан кобуры и вытащил Смит-Вессон.

— Нормально, Олег, — крикнул я брату. — Кости целы, а мясо нарастёт.

— Степан Анисимович, дозволь, договорить надо, — подскочил к нему Илька. — Там сейчас в распадке, за Гнилым Логом, два десятка гольдов сидят. Ждут моего сигнала. Ударят в тыл маньчжурам, что ваш заплот обстреливают.

— Вот это дело, — крестный поморщился от боли. — Хорошо, Илларион. Тогда так: сначала наш двор обезопасим, а потом дальше надо.

— Батя, Там Албазов с Терентьевым! К воротам скачут! — донёсся крик Олега.

Он вскинул винтовку и выстрелил сквозь бойницу, прикрывая всадников. Я оставил крестного у столба и рванул брату в помощь.

За воротами закипела пальба. Сквозь дождевую пелену увидел, как наперерез несущимся к нам казакам выскочили несколько маньчжур. Поймал на мушку переднего и нажал спуск. Тот сделал по инерции ещё три шага и завалился лицом в грязь.

— Скидывай доску! — крикнул я.

Олег рванул засов. Мы навалились на створку. Во двор буквально влетели Денис Албазов и Микола Терентьев. Олег тут же захлопнул ворота и вернул засов на место.

— Ха! Прорвались, Микола! — выдохнул Денис Павлович, осаживая взмыленного коня.

Оба держали берданки. У Албазова из-за пояса торчала ещё и рукоять револьвера.

— Мы уж думали... — Терентьев спрыгнул с коня. — А вы живы. Повоюем, значит, ещё.

— Здорово, братцы, — сказал Денис Палыч. — Степан Анисимыч, чует моё сердце, всё это шибко похоже на манзовское восстание шестьдесят восьмого. Опять эти твари решили нас под корень извести. Да как лихо принялись-то.

— Что там за воротами, Денис? — спросил крестный.

— У Медведовского держатся, — ответил Албазов. — Манзы со стороны тайги к ним лезут. Мы с Архипом всю ночь перекрёстный огонь вели, головы им поднять не давали. Пяток точно положили. Но под утро они заплот с тайги керосином забрасывать начали. Занялось так, что не потушишь. Кузня сгорела. Мы вырвались, пришлось разделиться. Я вот к вам прорвался, с Миколой уже на улице встретились.

Терентьев кивнул.

— Я тоже всю ночь отбивался. Мы с Трофимовыми перекрёст держали. Только я-то в курене один был. Поняли это псы и с тыла забор жечь начали. Гляжу, Албазов скачет. Братья Трофимовы меня из окон прикрыли, пришлось свой курень оставлять. К вам подался. Объединяться надо, поодиночке не сдюжим.

— Добре, глядите расклад, — крестный здоровой рукой указал в сторону Гнилого Лога. — Там их пара дюжин, может больше. Мы за ночь постреляли немало, но чёрт знает, сколько ещё осталось. По двое-трое нас атакуют постоянно, мы отбиваемся. А с той стороны лога сидят гольды, два десятка. Ждут, когда Илька сигнал подаст. Они ударят манзам в тыл, а мы с этой стороны прижмём. Когда наш угол очистим, пойдём к Трофимовым вдоль заплота. И так, баз за базом, станем казаков собирать, силу накапливать и станицу освобождать. Другого пути не вижу. Вот только...

— Чего, Степан? — спросил урядник Албазов.

— Да чего уж. Ранили меня только что. Какой я теперь вояка...

— Ничего, сдюжим. А ты с Олегом двор свой обороняй, хоть с револьвером, — подбодрил его Терентьев.

— Сейчас полежу чутка да встану, — проворчал крестный, устраивая раненую руку поудобнее. — Из пистоля пострелять смогу, случись чего. А вот командовать лёжа точно не выйдет. Так что ты, Денис Палыч, бери уж на себя эту ношу.

— Сделаем, Степан Анисимыч, — уверенно кивнул Албазов.

Всё обсудили быстро. Илька достал из-за пазухи костяную свистульку, приложил к губам и выдал три коротких звука. Не рябчик, не кукушка, а что-то хриплое, сразу и не поймёшь.

Ответ пришёл не сразу. Сначала слышно было только дождь. Потом из-за Гнилого Лога донёсся такой же звук.

— Услыхали, сейчас начнут, — сказал Илька.

Мы проверили оружие. У меня оставалось не так много патронов, чтобы палить от души. На поясе в ножнах висел подарок дровосеков. Берданка вымокла, но, даст Бог, не подведёт.

— Слушайте сюда, братцы, — негромко сказал Албазов. — Как начнём движение, пригибаемся. В траву упасть незазорно. Нас немного, и вместе с гольдами этих прижать будет самое трудное.

— Добре, — ответили мы почти разом.

Олег оставался с крестным, а наша группа из четырёх человек готовилась выдвинуться. Мы только ждали, когда гольды ударят, разобрав бойницы у заплота.

И тут не слитный залп ударил, а разрозненные выстрелы пошли один за другим. Если таёжники подкрались к хунхузам вплотную, то должны были крепко их проредить. Пришло время и нам поработать.

Тут и там из Гнилого Лога стали вылезать манзы, бегущие от нежданной атаки с тыла. Мы разбирали цели и оставляли их лежать на поляне мёртвым сном. Так продолжалось, наверное, пару минут. Кто-то из хунхузов, скорей всего, схоронился под корягами в самом логу. Несколько криков дали понять, что гольды приближаются.

— Пора, братцы, — скомандовал Денис Палыч.

К заплоту с нашей стороны была приставлена лестница. По ней мы забрались наверх, спрыгнули в траву с другой стороны и сразу рассредоточились.

Когда перебрались все, двинули к Гнилому Логу. Пройти надо было немного, и скоро мы уже подошли к первым телам манз, которых сами же недавно приземлили.

Впереди земля резко обрывалась к ручью. Гнилой Лог отсюда казался не таким уж глубоким, но ночью эта яма стала для манз отличным укрытием. Сидели за корягами, подмытыми берегами, в кустах у воды. Оттуда и ползали всю ночь к нашему заплоту.

Я узнал место. Вон те деревья, на которых мы с Прохором в прошлый раз сидели и били по нападавшим сверху.

Снизу донёсся резкий крик на китайском. Потом второй. Кто-то там пытался собрать бегущих и дать отпор гольдам. Я прижался к стволу сосны и вскинул берданку.

Внизу, у самой воды, высокий хунхуз в синей куртке махал дао и орал что-то своим. Выдох. Палец выбрал спуск. Манза дёрнулся и сел прямо в ручей.

— Добре, Андрей! — хрипло бросил Терентьев.

С той стороны лога снова начали палить. Гольды били сверху вниз, как только видели цель. Вспышки выстрелов мелькали между стволами на противоположном скате. Хунхузы метались между нами и ими, загнанные в угол.

Денис Палыч присел неподалёку и выстрелил. Один манза рухнул лицом в грязь. Другой закрутился на месте, выронил винтовку и, волоча ногу, пополз к коряге. Я тоже перезарядился и снова поймал цель.

Манзы падали один за другим.

Некоторые пытались бежать вдоль ручья, но там их встречали гольды. Другие лезли вверх, к нам, и здесь мы не подкачали. Один молодой, почти мальчишка, выскочил из кустов и вскинул ружьё в сторону Албазова, но я успел первым.

После выстрела меня на миг передёрнуло. Слишком уж юное лицо.

«Потом думать станешь», — сухо подсказал Добрецов.

— Левее! — крикнул Илька.

Я перевёл ствол и увидел сразу двоих. Они пригибались у поваленной берёзы, таща с собой раненого. Албазов выстрелил. Я следом. Раненого бросили, один упал рядом с ним, второй сорвался вниз по склону, но там его приняли гольды.

Пальба стала стихать. Ещё минута, может меньше, и внизу остались только стоны, плеск ручья да выкрики на китайском.

— Не лезем. Ждём ещё, — негромко сказал Денис Палыч.

Он что-то прикинул, потом махнул рукой:

— Теперь пошли.

Мы осторожно стали спускаться. Главное, не поскользнуться, а то можно легко до ручья на заднице доехать по сырой земле и корням.

Я держал берданку наизготовку, водя стволом от одного куста к другому. У ручья стало ясно, что мы справились.

Тел было много. Больше двух дюжин, если считать тех, кого видно здесь. Кто-то лежал на склоне, кто-то в воде, кто-то погиб прямо в укрытии. Не было им спасения, когда попали в такой огневой мешок.

Кого убили мы, кого гольды, кого ещё во время ночной стычки, теперь уже чёрт разберёт. Да и не до счёта было сейчас.

С противоположного берега показались гольды. Низкие, мокрые, они шли спокойно, проверяя каждый куст и пригорок. Илька поднял руку и что-то крикнул им на своём.

Гольды спустились к ручью и стали перебираться по камням на нашу сторону. Один остановился возле раненого хунхуза, что лежал на боку. Гольд шагнул ближе, наклонился и добил его охотничьим ножом.

Так делали и остальные. Не оставляли раненых противников за спиной. Раздался выстрел: видно, кто-то из хунхузов пытался схорониться под корнями, но и его достали.

После того, что хунхузы творили этой ночью, у меня даже мускул не дрогнул.

— Андрей, правее, — сказал Илька.

Я повернулся. Ещё один манза приподнялся из-под завала веток. Лицо в грязи, глаза бешеные. В руке какой-то пистоль. Я уже вскидывал берданку, но гольд, что шёл ближе всех, походя метнул нож. Клинок вошёл хунхузу под ключицу, и тот вернулся туда, откуда и вылез.

— Вот теперь, кажись, всё, — сказал Терентьев и перекрестился.

Гольды поднялись к нам. Илька быстро переговорил со старшим, которого я прежде не видел. Тот выслушал, кивнул и тут же отправил двоих вниз собирать трофеи. Законное дело: что с бою взято, то свято. У гольдов это правило тоже работало.

Ружья, ножи, подсумки, патроны, фляги. Парочка стала снимать с хунхузов всё ценное и стаскивать в одно место.

Я видел, как молодой гольд поднял хунхузскую винтовку, осмотрел затвор, глянул на нарезы ствола, сунул своё старое ружьишко товарищу и забрал трофей себе. Другой нашёл берданку, улыбнулся и стал перебирать карманы убитого, видно, искал патроны.

— Живые у тебя все? — спросил я Ильку.

Он быстро пересчитал своих взглядом.

— Двоих зацепило вскользь, их оставим с трофеями, остальные с нами.

Денис Палыч подошёл, вытирая лицо рукавом.

— Сколько вас теперь?

Илька обернулся к гольдам, снова спросил на своём и ответил:

— Восемнадцать пойдут. Двое тут останутся. Соберут трофеи, да и подранили их.

Албазов кивнул.

— Значит, нас двадцать два. Уже какая-никакая сила.

Я перезарядил винтовку. Патронов оставалось мало, потому окликнул Албазова. Тот отсыпал мне ещё десяток.

— Возвращаемся к Кравцовскому заплоту, идём дальше.

До Трофимовского куреня было рукой подать. Двигались вдоль заплота короткими перебежками, пригибаясь по привычке. С этой стороны по нам уже никто не стрелял. Только дождь моросил не переставая, да где-то дальше шла перестрелка.

Гольды растеклись впереди и по бокам. Шли пригибаясь, почти без звука, скользя по мокрой траве.

Денис Палыч жестом остановил нас у угла Трофимовского заплота. Я присел возле щели между брёвнами и заглянул внутрь.

Во дворе было тихо. На крыльце валялась разбитая кадка. У амбара темнело тело манзы в синей куртке. Ещё один лежал в огороде. В самом курене осторожно сдвинулась ставня, и из тёмного провала на нас глянул ствол берданки.

— Свои! — негромко бросил Албазов. — Денис Албазов! Слава, не стреляй!

Засов на массивной калитке сдвинулся, и нас впустили.

Слава Трофимов встретил у самых ворот. Лицо серое от усталости, на скуле ссадина, чекмень на плече порван. За ним стоял его брат Олег Трофимов с берданкой в руках.

— Живы? — спросил Денис Палыч.

— Живы, — выдохнул Слава. — Бабы, малые и дед в погребе сидят. Мы с Олегом отбивались. Манзы лезли с огорода, потом вроде отхлынули. Слыхали стрельбу у лога, думали, что сейчас на нас двинут, а Олег увидал, как вы туда подходите. Мы уже собрались выходить вам навстречу.

— Лог очистили, — сказал Албазов. — Давай ваших к Кравцовым отправим. Там Степан Анисимыч раненый и Олег. Гольды проводят, потом нас нагонят. А мы дальше пойдём.

Из погреба вывели женщин, ребятишек и старика. Дед Трофимов был уже старенький казак, сухой как жердь, но всё равно забрал с собой ружьё.

Женщины торопливо накинули платки на головы детям. Одна прижимала к груди узелок с иконой, другая держала за руку мальца лет трёх, который всё пытался оглянуться на отца. Илька переговорил со старшим гольдов, и вся эта группа двинулась к нашему базу.

А нас прибыло. Слава и Олег Трофимовы были крепкими казаками, не вчерашними малолетками. Уже год как из подготовительного разряда в реестр перешли и винтовки в руках держать умели.

— Патроны? — спросил Албазов.

— По два десятка на брата, может, чуть больше, — ответил Слава.

— Экономьте. Всё, братцы, двигаем на баз Завьялова.

От Трофимовых мы вышли уже не той малой кучкой, что перелезала через наш заплот по лестнице, чтобы зажать врагов в Гнилом Логу вместе с гольдами.

Завьяловский баз отбили почти сходу. Манзы, засевшие в огороде, дали два выстрела и рванули к воротам на улицу. Одного снял Олег Трофимов. Второго гольды догнали у малинника. Третий бросил ружьё и полез через заплот, но не судьба.

Так один курень за другим мы вычищали станицу от супостатов. Всё реже нам попадались хунхузы. Не дураки они были. Поняли, что их давят, и стали откатываться к тракту на Козловскую. Где-то ещё огрызались, где-то просто бросали наворованное и уходили мелкими группами.

К тому времени нас набралось уже под четыре десятка казаков. Плюс два десятка гольдов, мокрых и обозлённых на хунхузов. Почти половина казаков успела оседлать лошадей.

Курень атамана Огородника отбили одним из первых. Теперь Денис Иванович принял командование у Албазова.

— В клещи их, братцы! Половина к реке, половина верхом прочешите станицу и выходите к тракту на Козловскую. Перекрывайте его! Пешие со мной, вдоль заплотов идём к реке. Надо отсечь им пути отхода.

На подходе к берегу, сквозь серую пелену ливня, мы увидели, как со стороны Козловского тракта в группу сбившихся хунхузов влетел отряд на полном скаку. Казаки рубили направо и налево, не жалеючи.

Манзы метнулись между нами и попали в те самые клещи, что запланировал атаман.

— Дожали, братцы! — крикнул кто-то рядом.

Поняв, что почти окружены, хунхузы кинулись к реке. В камышах их ждали плоскодонки. Вот ведь предусмотрительные твари. Ещё до налёта дорогу назад себе приготовили.

Они прыгали в лодки, набиваясь кучно, и шестами пытались отчалить от берега. Кто-то не успевал и получал пулю меж лопаток. Кто-то нёсся вдоль берега, понимая, что ему места не достанется.

Мы двигались и расстреливали этих грёбаных десантников. В этот миг мне вспомнилось, как я бил по французским шлюпкам с башни форта. Только тогда нам так и не удалось развернуть лягушатников. Да что уж теперь.

Вода вокруг плоскодонок вскипала от пуль. Один манза, стоявший с шестом, дёрнулся и перевалился за борт. Шест перехватил его уцелевший сосед. Второй упал на колени прямо в лодке, уронив голову на борт. Но основная масса всё же полегла на берегу.

Мы палили почти из шестидесяти стволов. Спасения от этого свинцового ливня у хунхузов не было.

Прорвалось всего три или четыре лодки. Я видел последнюю. Её подхватило течение. Хунхузы налегали на вёсла, стараясь поскорее убраться к китайскому берегу.

Достать их уже почти не было шансов. Я выстрелил, целя в широкую спину хунхуза на корме, но промазал. А он обернулся, будто почуял опасность, и, казалось, посмотрел мне прямо в глаза.

Я узнал его. Чжан Фэн.

Он молча глядел на меня, удаляясь к своему берегу. Потом перевёл взгляд на станицу, которую так и не смог взять даже превосходящими силами.

Бой стих не сразу. Мы разбились на группы и принялись прочёсывать дворы, курени, сараи, заглядывая в каждую щель. Кто его знает, где ещё могли прятаться эти черти.

То и дело раздавались редкие выстрелы, но часа через два стихли и они. Мы стали собираться на станичной площади. Туда же привели десяток связанных бандитов. Это были те, кто сам решил сдаться. Все, кто продолжал держать оружие, лишились жизни.

В это время в станицу со стороны тракта на Козловскую стал въезжать летучий отряд, подоспевший на подмогу. К сожалению, появились они поздно, но и за то спасибо.

Мы грязные, уставшие, мокрые до нитки, стояли и ждали команды. Тревогу ещё никто не отменял.

— Андрюха! Андрей Громов! — услышал я знакомый голос и обернулся.

На усталом гнедом коне сидел Поправко. Лицо в саже, на щеке запеклась кровь, фуражка с жёлтым околышем сбилась набок. Но Виталий Андреевич улыбался, глядя на меня.

— Виталий Андреевич? Ты-то как тут оказался? — пробрался я к нему.

— Да вот так, — он сплюнул в грязь и устало усмехнулся. — Телеграф же не работает. Нас в Большом Камне в сводный отряд подняли. Из Владивостока приказ пришёл: дойти сотней до самой Хабаровки и проверить линию. Мы как в Козловскую вошли, там уже бой вовсю. Помогли, отбились. Ну и половину отряда сюда. А вы, гляжу, и сами тут с усами.

— Ещё с какими, Виталий Андреевич, — устало улыбнулся я.

Со стороны Хабаровки на площадь начала втягиваться ещё одна конная колонна. Похоже, сотня шашек точно есть. Вид у них был потрёпанный: многие с повязками.

По обрывкам разговоров я понял, что на станицу Венюкова, ниже по течению, тоже был налёт. По моим прикидкам, сегодня границу перешло не меньше трёх сотен хунхузов. Ударили разом в нескольких местах. Потому хабаровская сотня и пробивалась к нам так долго.

Мы с Поправко сместились ближе к правлению. Старший офицер отряда из Хабаровки, атаман Огородник и командир полусотни, с которой пришёл Поправко, направились в чудом уцелевшее правление. Туда же пошёл и мой крестный с рукой на перевязи.

Заседали долго.

На площади тем временем расходиться не торопились, несмотря на моросящий дождь.

Наконец двери правления открылись. На крыльцо вышел есаул из Хабаровки.

— Слушай приказ, казаки! — крикнул он. — Объединённый отряд выдвигается маршем вдоль Уссури, вплоть до Сунгачи. Будем зачищать вдоль границу. В Лончаково на временное усиление останется пятнадцать казаков.

Поправко подъехал ближе ко мне.

— Ну всё, Андрюха, отбываем мы дальше, — сказал он, поправляя фуражку. — А ты, как сможешь, обязательно навести меня. Слышишь?

— Приеду, Виталий Андреевич. Обязательно приеду.

— Гляди, я запомню! — подмигнул он и развернул коня.

Сводный отряд медленно втягивался на тракт, покидая Лончаково. Для них этот короткий бой закончился. А для нас только начинался. Работы было очень много.

Гольды как-то незаметно исчезли. Особо не попрощались и даже благодарности не приняли. Я увидел, как они двигаются группой по тому же тракту, а потом сворачивают в тайгу, на свои тропы.

Ждать не стал. Оседлал Грома, на котором крестный приехал в правление, и рванул за ними.

— Илька, послушай меня. Тебе надо остаться, — сказал я, догнав побратима.

— Зачем, Андрей? — он устало посмотрел на меня.

Я заметил, что на волокуше гольды тащили одного убитого, а ещё троих раненых держали с двух сторон, помогая идти. Им тоже пришлось несладко.

— Сейчас там, в станице, начальство бумажную волокиту разведёт. Отчёты, рапорты. Нужно, чтобы там прописали участие гольдов в обороне Лончаково. Если бы вы не ударили вовремя то, нас бы просто задавили. Пусть это зафиксируют официально.

Илька долго смотрел вслед уходящим в чащу соплеменникам. Потом кивнул.

— Твоя правда, анда. Пойдём, ежели надо.

Мы вывели коней из тайги и вернулись к правлению. Степан Анисимович стоял на крыльце, отдавал распоряжения урядникам. Завидев нас, оборвал разговор и спустился навстречу.

— Илларион, вы сегодня, можно сказать, спасли станицу, — он без чинов поклонился гольду. — Мы это не забудем. Все целы среди ваших?

— Нет, Степан Анисимович. Не все.

— Найдём, как вас отблагодарить. И в Хабаровку рапорт составим.

— Степан Анисимович, мы уже больше пятидесяти лет тут стоим плечом к плечу против этих супостатов. Зачем нам награды?

Крестный крепко пожал гольду руку.

— Ещё раз благодарствуем от всех нас.

Потом повернулся ко мне.

— Вот что, Андрей. Ступайте в дом. Женщин успокойте и меня дождитесь. Дело к тебе, похоже, будет.

Мы направились к нашему подворью.

Станица выглядела жутко. Изломанные заборы, выбитые окна, частично погоревшие дома, дым над крышами. Если бы ещё не дождь, всё могло быть куда хуже.

— Ну что, Андрюха? Отбились? — выскочил Олег. — Слава Трофимов заходил за своими, говорит, всё.

— Всё, Олег. Выдыхай, брат, отбились. Отворяй подпол.

— Так они уже вылезли. Поснедать готовят.

Мы с Илькой умылись и вошли в дом. Там были все женщины, включая Сашу и Нюрку.

— Слава Тебе, Господи... — выдохнула Пелагея Александровна и обняла меня. — Все живы?

— Отбились, — устало кивнул я. — А кто как... пока толком не знаю.

Нюрка ахнула, прижав ладони ко рту.

— Тю ты, леший... Сашка, пойдем-ка скорей, поглядим, что от нашего куреня осталось. Дай Бог, чтоб хоть стены устояли.

Саша молча кивнула и поспешила за Анной Григорьевной.

Мы сидели на лавке у крыльца, когда появился Степан Анисимович.

— Значит так, орлы. Старший из хабаровских, есаул, ни в какую не хотел переходить на ту сторону. Упёрся рогом в циркуляры: мол, не имеем права нарушать границу, без приказа нельзя. И по-своему он прав.

Мы с Илькой синхронно пожали плечами.

— Так ведь их сейчас бы додавить надо, — продолжил крестный. — Знатно мы их потрепали. Они в свой импань убежали, раны зализывать. Мы с Денисом Иванычем поговорили и решили Албазова с его десятком пластунов отправить, чтобы точку с супостатом поставить. Если их там немного будет, справятся.

— Мы справимся, крестный, — ответил я, не раздумывая.

— Да, Степан Анисимович, за это можете не переживать, — добавил Илька. — Иначе как они тот импань искать станут? А мы там недавно бывали. Что где стоит, тоже знаем.

— Тогда у вас ровно четверть часа на сборы. Берите только оружие. Одежду местную Албазов готовит. Нельзя там как казакам нам показаться, а то мало ли.

***

— Точно он? — спросил меня Албазов.

— Он это, Денис Палыч. Импань, где Чжан Фэн заправляет. Мы из него не так давно выбрались, — ответил я уряднику. — Такое не забывается.

Мы и правда добрались. Больше двадцати вёрст на своих двоих вдоль берега. Десяток Албазова, да мы с Илькой.

На привале набросали план строений в этом поселении, и теперь урядник сравнивал его с тем, что открылось перед глазами.

Он разбил десяток на двойки. Каждой поставил свою задачу. Самую важную, добраться до главаря, взял на себя и двух самых опытных пластунов. Остальные пары должны были идти по фанзам и сараям, не давая манзам собраться в кучу.

Была ещё одна напасть: сторожевые собаки. Тут вызвался Илька. Сказал, что уведёт их со двора. А меня Албазов поставил у пролома в частоколе, на подстраховку.

— Если кто рванёт, бей без разговоров, — сказал он. — А пока приляг, Андрей, вздремни. Часа три до ночи есть. Пойдём, как стемнеет.

Поспать и правда удалось часа два. Почти сразу после этого мы двинули вперёд. Ни одного дозора не встретили. Видать, после налёта на Лончаково хунхузы уверовали, что русские за реку не сунутся. Или ставить уже было некого.

У лагеря казаки начали растекаться вдоль ограды. Первым взялся за дело Албазов. Он скользнул к зазевавшемуся часовому у ворот и уложил его лицом в грязь.

Следом за забор шмыгнул Илька.

Потянулись томительные минуты. Наконец я увидел, как гольд выводит двух здоровенных псов. Они шли рядом с ним, низко опустив головы. Илька увёл собак за ограду и направился ко мне.

— Андрей, я с противоположной стороны импаня зайду, там выход закрою, — прошептал он и исчез.

По условному сигналу, глухому уханью филина, казаки вошли в импань.

Это не было сражением в привычном смысле. Скорее кровавая расплата. Пластуны расходились по фанзам. Хунхузов и правда осталось немного. После налёта вернулись далеко не все. Да и не ждали они, что возмездие придёт этой же ночью.

Первые принимали смерть молча. Вторые уже с хрипом. Потом кто-то всё-таки успел закричать.

И начался ночной кошмар.

Часть хунхузов выскочила на площадь импаня, хватаясь за оружие. Одна фанза полыхнула и быстро разгорелась. Из главного дома грохнули выстрелы.

Я держал свой выход, водя стволом берданки. И тут увидел в двух десятках шагов высокую фигуру в тёмном шелковом халате.

Чжан Фэн.

Он уходил в тайгу.

Я прицелился и уже собирался выбрать спуск, когда из темноты с визгом на меня бросилась тень. Что-то тяжёлое обрушилось на винтовку. Удар был такой силы, что ложе треснуло, и переломанное оружие вылетело в грязь.

Я едва успел отшатнуться и разглядел знакомую морду толмача. В его правой руке блеснул тесак.

— Маоцзы! — прошипел он и кинулся вперёд.

Я ушёл с линии атаки круговым движением, но китаец оказался юрким. Тяжёлое лезвие свистнуло у шеи и распороло левое плечо. Хлынула кровь, руку обожгло болью.

Да чтоб тебя.

Я стиснул зубы, выхватывая нож. Когда толмач налетал со вторым ударом, я шагнул навстречу, поднырнул под руку и вогнал клинок ему аккурат в живот. Левой схватил за шиворот и помог осесть в грязь.

Стрельба за частоколом усиливалась. Я отрезал кусок ткани от рубахи толмача и наскоро перевязал плечо.

Не знаю, на кой чёрт, но я рванул за Чжан Фэном. Причём с одним лишь ножом, так и не смог потом себе ответить на этот вопрос.

Скоро, углубившись шагов на триста в тайгу, вышел на небольшую полянку, саженей двадцать в диаметре.

На её краю стоял здоровый хунхуз, он словно ждал меня.

В его руке тускло поблескивал тяжёлый маньчжурский палаш.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Дождь стекал по его лицу, капал с подбородка. В глазах не было ни злости, ни страха. Только решимость.

— Бао-энь кончился, маоцзы, — сказал он по-русски, ломая слова.

— Я помню.

Издав гортанный рык, он ринулся на меня.

Я попытался увернуться, разорвать дистанцию, но из-за раны на плече движение вышло смазанным. Нога поехала в раскисшей глине, я рухнул на одно колено.

Китаец оскалился. Понял, что я никуда не денусь. Стал обходить меня по кругу, явно намереваясь закончить начатое.

Чжан Фэн увидел, что я едва держусь. Вскинул палаш над головой для последнего удара.

И в этот миг я бросился вперёд. Поймал открытую грудь во время замаха и со всей дури всадил в неё клинок по самую рукоять.

Чжан Фэн понял, что это конец, но откуда-то собрал последние силы и всё-таки обрушил палаш.

Я стоял слишком близко и успел заблокировать удар рукоятью своим предплечьем. Рука хрустнула. Я вскрикнул, выпустил нож и стал оседать на землю.

Чжан Фэн рухнул рядом.

Я остался стоять на коленях. Руку, кажется, сломал. Дождь хлестал по лицу, смывая кровь. Ярость и адреналин уходили, а вместо них накатывала тяжёлая, глухая боль.

В какой-то момент все звуки вокруг слились в один гул. Перед глазами поплыло, и я начал заваливаться на бок.

***

Открыл глаза от того, что меня подбрасывает на ухабах. Каждый толчок простреливал сломанную руку так, что дыхание перехватывало.

Я с трудом разлепил веки. Надо мной склонилось чумазое лицо Ильки. Он что-то отчаянно кричал и тряс меня за здоровое плечо, но слов я никак не разбирал.

Меня напоили из фляги. Я нашёл в себе силы оглядеться.

Рядом, сжавшись в комочек, сидела маленькая исхудавшая девочка. Та самая русская пленница, которую я когда-то видел в импане. Та, за которой хотел вернуться.

Получилось не сразу. И если бы не это нападение, кто его знает, что с ней было бы.

На этой мысли я снова стал проваливаться в небытие, услышав на самом краю сознания:

— Роман Васильевич, он жить-то будет?

— Будет, Степан. Такие, как он, так просто не умирают.

***

Я с трудом раскрыл глаза. Надо мной темнел знакомый потолок, пахло лекарствами, мокрой шерстью и дымком от печи. Я попробовал пошевелить левой рукой, но она не слушалась: от локтя до запястья руку зафиксировали лубками и туго стянули бинтами. На груди и бедре тоже повязки имелись.

— Слава Богу, Андрей, очнулся, — раздался голос крестного.

Степан Анисимович склонился надо мной. Рядом тут же появилось лицо Юдинцева. Роман Васильевич проверил пульс и хмыкнул.

— Жить будет. Организм у него крепкий, — констатировал он. Заметив, что я пытаюсь приподняться на локте, тут же прикрикнул: — А ну лежать! Даже не думай вставать. Швы свежие, лежи, покуда не разрешу.

Он собрал склянки в саквояж, кивнул крестному и направился к двери.

— Вечером еще зайду, перевязку сделаю. А вы его разговорами шибко не утомляйте.

Как только за доктором закрылась дверь, Степан Анисимович придвинул табурет ближе к моей кровати.

— Долго я валялся?

Крестный поднес к губам чашку с водой и дал напиться.

— Вторые сутки пошли, как тебя из тайги вынесли. Ох и заставил ты нас понервничать, крестник. Если б не Албазов, лежать бы тебе на китайском берегу.

— Албазов?

— Он самый. Казаки тащили тебя на себе двадцать верст по тайге. Илька вперед умчался, первым в станицу прибежал. Юдинцев навстречу к вам направился, перевязывал прямо на том берегу, под дождем.

— Что с нашими? — спросил я. — Десяток Албазова как?

— Слава Богу, все живы. Пара ранений легких, но ничего серьезного. Албазов доложил, что импаня того больше нет. Ну а Чжан Фэна этого ты упокоил на поляне.

Крестный помолчал, и тихо продолжил:

— А вот в станице без потерь не обошлось. Анатолий и Настасья Михеевы погибли. Когда хунхузы бомбы через заплоты кидали. Вчера схоронили, царствие им небесное.

— Храни Господь их души, — прошептал я и перекрестился здоровой рукой. — Крестный... Там, на телеге, мне девочка привиделась. Или это в бреду было?

Степан Анисимович чуть улыбнулся.

— Не в бреду, Андрейка, живая она, это ж Стася Архипова. Ее хунхузы год назад из станицы Венюкова скрали, тогда еще батю ее убили. Братья уже забрали девку домой. Она рассказала, как ты ее спас, когда хунхуз ее за волосы тащил. Запомнила она тебя. Братья Архиповы просили передать, что как на ноги встанешь, обязательно придут отблагодарить.

— А Илька?

— Жив-здоров твой побратим. В порядке полном, к своим в гасян ушел.

Крестный глянул на прикроватный столик и будто невзначай добавил:

— Саша заходила. Я ее не пустил, нечего ей на тебя такого смотреть. Но гостинец вот оставила.

На столике, рядом с лекарствами, лежал подвядший венок из полевых цветов.

— А еще крынку козьего молока принесла, — крестный усмехнулся в усы. — Сказала: «Нюрка говорила, что Андрей шибко такое любит».

Я невольно улыбнулся, вспомнив своего полосатого Анду.

— А Гром как? — вспомнил я про коня. — Не загнал я его?

— За это не переживай, накормлен, напоен, обихожен. Все в порядке.

В этот момент по крыше ударил сильный порыв ветра с дождем.

— Все еще льет?

— Льет, не переставая, — подтвердил крестный. — Сводный отряд еще не пришел, дороги-то развезло шибко. Огородник велел тебе благодарность передать. Официально-то, сам понимаешь, ничего не было, за кордон мы не ходили. Но атаман сказал, что из приварка тебе доля положена.

Степан Анисимович похлопал себя по коленям.

— Планов на лето теперь целая прорва. Кузницу Архипу заново отстраивать надо, сгорела ведь. Для Юдинцева решили отдельный фельдшерский дом рубить. А пока он и Завьялов у Архипа на постое.

— Слухи тут по станице ходят, Андрей. Казаки болтают, что ты в рукопашную уложил чуть ли не восемь хунхузов, когда Нюрку с Сашкой выводил. Говорят, не видали, чтобы у нас кто-то так ножом управлялся. Причем пластуны о том гуторят, все ждут тебя, как оклемаешься.

Я пожал плечами и тут же пожалел, потому как рука заныла.

— Чего ж, крестный, языки они такие, гляди завтра скажут, что там десяток был, а через седмицу и до двух дюжин дойдет. Но было то, да, приходилось узкоглазых резать, а сколько я и сам не помню толком.

В комнату влетел Олег.

— Андрюха! Слава Богу, очнулся! — выпалил он с порога. — А то лежишь и лежишь, я уж думал... Слушай, у меня тут затык вышел! Лук для Прохора лажу, как уговаривались, темного цвета, а рог никак к животу не клеится. Отходит и все тут. Что я не так делаю-то, подскажи?

— Неси сюда, братец, поглядим, — улыбнулся я.

— Куда неси?! — возмутился Степан Анисимович, поднимаясь. — Олег, Андрею покой назначен, а ты к нему со своими палками лезешь, обождет твой Прохор!

— Я это... потом, значит. — стушевался он и испарился, прикрыв за собой дверь.

— Отдыхай, Андрюша, сил набирайся, навоевался покуда, — улыбнулся Степан Анисимович и оставил меня одного.

Следующие две недели я восстанавливался. Первые трое суток почти не вставал: Юдинцев держал меня под присмотром, тётка Пелагея с бабушкой Акулиной отпаивали бульоном и травяными отварами.

Только на четвёртый день Роман Васильевич, осмотрев швы и пощупав сломанную руку в лубках, дал добро:

— Можешь помаленьку расхаживаться. Только помаленьку, Громов! — строго предупредил он.

Дом Кравцовых в эти дни напоминал проходной двор. Казаки заходили проведать, приносили гостинцы. Часто забегал Сашка Меренский и в красках пересказывал ночной бой с хунхузами.

Я ходил по горнице до сеней и обратно. Раны на бедре и боку ещё тянули, особенно в дождь. Хуже всего было с рукой: она всё время в лубках и на перевязи.

— Кость срастётся не раньше, чем через месяц, — заявил Юдинцев, меняя повязки. — Так что покуда ходи как есть.

Вечерами Степан Анисимович садился рядом и чистил оружие, или чинил сбрую. Тётка Поля пряла, Акулина Никитична иногда негромко играла старые песни, а Олег бегал ко мне за советами по луку.

Потом крестный с Огородником на «Сунгаче» ушли в Хабаровку. За старшего в станице оставили Албазова. Собираясь, Степан Анисимович хмурился и говорил, что в Хабаровке затеяли что-то большое.

После очередного осмотра Юдинцев разрешил мне пройтись по станице. Дожди всё не прекращались, улицы раскисли, колеи превратились в ручьи. Но сидеть в курене больше сил не было. Я решил навестить Сашу. Двигался уже сносно, без чужой помощи.

Накинул чекмень. Левая рука была под ним, пустой рукав заправил за пояс. Так и побрёл по раскисшей дороге к дому Нюрки. Ещё издали заметил, как Саша хлопочет у колодца.

— Бог в помощь! — крикнул я.

Она обернулась и подошла к забору.

— Андрей! — радостно выдохнула она, оглядывая меня с головы до ног. — А Степан Анисимович запретил тебя навещать. Мы с Нюркой каждый день вам козье молоко носим, чтобы ты быстрее поправился.

— Да уж, молочка я столько за всю жизнь не пивал, спасибо!

Мы постояли у забора. Дождь пошёл на убыль, потом стих. Ветер потянул тучи к сопкам, и на землю легли лучи летнего солнца.

— Представляешь, Андрей, я до сих пор в дедовом доме не была, — сказала Саша тише. — Сначала бой, потом слякоть эта. Да и Нюрка не пускает. Говорит, вот Андрей выздоровеет, тебя проводит. Так что давай поправляйся скорее.

— Стараюсь. Как ты тут обустроилась?

— Хорошо. Юдинцев сказал, что может меня в помощницы взять, лекарскому делу учить станет. Казаков-то он и сам обиходит, а я с казачками лучше управлюсь, коли толк из меня выйдет. А Нюрка просит ей с пчёлами помогать. Может, несколько дедушкиных ульев сюда перенесу.

Она улыбнулась, поправила выбившуюся прядь и собралась уходить.

— Обещала Нюрке с козами помочь. Баба Серафима себя неважно чувствует.

Попрощавшись с Сашей, я пошёл дальше, мимо пепелища, где раньше стояла кузница. Там вовсю кипела работа: казаки уже укладывали первый венец.

Ноги сами принесли меня к конюшне. У денника Беркута хлопотал станичный конюх Макар.

— О, Андрей! Живой! — обрадовался он. — Слушай, ты видел, какой у твоего Беркута чумбур? Я такой первый раз вижу. Расписан-то он не по-нашенски.

— Видел, Макар, — улыбнулся я, вспомнив вязь на коже. — Я его сам выбирал.

— Гожий чумбур!

Я погладил Беркута по шее. Жеребец ткнулся мордой мне в плечо и фыркнул, будто сердился за моё долгое отсутствие.

— Макар, оседлать его сможем? — спросил я.

— Отчего ж не сможем? Только ты, Андрей, смотри не падай. С такой рукой тебе, может, и не стоит в седло?

В тот день я впервые сел на Беркута верхом. Забирался я по приставной лесенке. Закинул ногу, скривился: бедро и бок ещё не до конца заросли. Уселся, взял поводья правой рукой и шагом выехал из конюшни.

Беркут шёл мягко. На станичной улице навстречу выскочил Сашка Меренский. Увидев меня верхом, он остановился как вкопанный и обошёл нас кругом.

— Ух ты! Вот это жеребец! — восхитился он. — Слушай, Андрей, мы тут с нашими сговаривались: как только дождь кончится, сразу на вечерку. Стало быть, сегодня и соберёмся. И ты приходи!

— Где решили?

— Да хоть бы и в реке! — рассмеялся Сашка. — Надоело всем киснуть по домам.

— Добре. А можно не одному?

Сашка захохотал.

— И Олега бери!

Мы проехали станицу из конца в конец. Я привыкал к Беркуту, а он, чуя моё состояние, шёл спокойно. За этот час у меня будто сил прибавилось.

Дома я переоделся в чистую рубаху, Олег прошёлся щёткой по чекменю и помог его натянуть. Небо расчистилось. Станица заулыбалась в вечернем солнце, воздух пах мокрой травой.

Я снова направился к подворью Нюрки.

— Пойдёшь со мной на вечерку? — спросил я Сашу у калитки. — Меренский сказал, молодежь собирается.

Она сперва отнекивалась: мол, не к месту ей веселье, да и людей пока стесняется. Но после недолгих уговоров всё же согласилась.

Вскоре мы шагали к выгону. С реки тянуло свежим ветерком. Левая рука была плотно примотана к груди под одеждой.

— Стой-ка, — Саша аккуратно подвернула пустой рукав и поправила его за поясом. — Вот. Так лучше.

— Благодарствую.

На выгоне, под старыми ивами, уже кипела жизнь. Парни дымили самокрутками и шутили. Девчата в ярких платьях и пёстрых платках смеялись и стреляли глазами на молодых казаков. На толстом бревне устроился Меренский с тальянкой.

Я поздоровался с нашими: Прохором, Илюхой Бортеньевым, Олегом. Саша осталась чуть в стороне, прислонилась к иве и стала поправлять платок.

Я встал неподалёку, осторожно опёрся плечом о дерево, чтобы не тревожить раны, и стал смотреть за ней.

Меренский сменил песню на более быструю. Молодёжь с визгом пошла в пляс. После «Ручейка» перешли на «Горелки»: пары разрывали руки, неслись вперёд, уворачивались от водящего. Грязь летела из-под каблуков, но никого это не смущало.

Потом гармонь перешла на хороводный мотив. Девчата начали собираться в круг, плавно ступая и заводя песню. И тут одна из них, бойкая, румяная сестра Прохора, пробегая мимо, ухватила Сашу за руку.

— А ну пойдём к нам! Чай, не чужая, чего стоять-то?

Саша попыталась отступить, но девчата сомкнули круг и втянули её в хоровод. Поначалу она опускала глаза, но круг двигался, песня лилась, голоса сплетались единый узор. Шаг за шагом скованность покинула ее, и Саша наконец улыбнулась.

Внезапно воздух разорвал грохот.

Музыка смолкла. Небо, ещё недавно подсвеченное закатом, быстро почернело. С Уссури налетел ветер, сверкнула первая молния, и ударил гром.

— Ой, мамочки!

— Тикаем, братцы!

Под визг и хохот девчата подхватывали подолы юбок и неслись к ближайшим дворам. Парни не отставали, помогая подняться тем, кто поскользнулся на мокрой траве.

— Саша, бежим! — я шагнул к ней, здоровой рукой поймал за локоть и увлёк за собой.

Мы понеслись к подворью Нюрки, промокшие до нитки. Саша бежала чуть впереди, оступилась, но я успел перехватить её почти в падении, притянув к себе правой рукой.

Девушка оказалась совсем близко. Она тяжело дышала и смотрела на меня, не отводя глаз. Мы застыли на пару мгновений, будто не замечая, как с неба льёт вода.

— Держись за меня. Скользко!

— Держусь, Андрей!

Дальше уже не бежали. Я довёл её до калитки бабы Серафимы, всё ещё держа за руку. Саша толкнула ее и шагнула во двор, а я остался снаружи. Повисла пауза.

— Доброй ночи и Ангела ко сну, Андрей, — сказала та, опуская глаза.

— И тебе, Саша. Беги уже, а то простудишься.

Я развернулся и сделал несколько шагов, когда сквозь шум дождя услышал её голос:

— Обожди, Андрей!

— Что случилось? — обернулся я.

— А покажешь мне своего тигра?

— Покажу, — улыбнулся я. — Обязательно покажу.

***

Через три дня в станицу пришёл паровой катер.

Я сидел на крыльце, когда со стороны реки показался дым. Станичники потянулись к пристани.

— Говорят, это батя с атаманом прибыли! — забежал во двор улыбающийся Олег.

Не прошло и получаса, как по дворам разнесли приказ атамана:

— Всем строевым явиться в парадной форме на общее построение через два часа.

Степан Анисимович влетел в курень с улыбкой. Глаза его светились.

— Ну, Поля, доставай парадную справу! — велел он жене.

На станичной площади собралось всё Лончаково: бабы в нарядных платках, старики, мальчишки, молодежь. Ровным строем стояли казаки в тёмно-зелёных чекменях, на солнце желтели амурские лампасы. Рядом замерла учебная команда. Мы с Олегом стояли в толпе.

На крыльцо правления вышел атаман Огородник. Он обвёл площадь взглядом, дождался, пока стихнет гомон, и развернул лист бумаги с двуглавым орлом.

— Казаки! — голос атамана торжественно разнёсся над площадью. — Довожу до вашего сведения Высочайший указ Государя Императора от 26 июня 1889 года! Слушай!

Площадь замерла.

— Государь Император Высочайше соизволил утвердить Положение об образовании из Уссурийского пешего полубатальона Амурского казачьего войска самостоятельного Уссурийского казачьего войска, с присвоением оному особого округа в составе Приморской области...

Толпа сперва ахнула, а потом взорвалась радостными криками. Случилось то, о чём раньше только слухи ходили: теперь мы были не частью Амурского войска, а отдельной силой на восточных рубежах империи.

— Тихо! — Огородник поднял руку, хоть и сам едва сдерживал улыбку. — В связи с образованием нового войска грядут изменения. Будем формировать новые десятки и сотни. На днях в нашу станицу прибудут новые переселенцы-казаки с Кубани.

— Любо! — прокатилось по толпе.

Огородник не спешил уходить. Взял папку, откашлялся и, найдя меня взглядом, продолжил:

— Казак Громов! Встать в строй учебной команды!

— Андрюха, чего застыл? Иди давай! — Олег ткнул меня локтем в бок.

Я шагнул вперёд и, придерживая раненую руку, встал рядом с Прохором. Тот ободряюще подмигнул.

Атаман наконец раскрыл папку.

— Вот рапорт капитана второго ранга Петра Алексеевича Шестакова, командира парохода Добровольного флота «Кострома». В нём сказано, что казачий сын Андрей Васильевич Громов проявил исключительную храбрость при обороне форта Новая Москва в Абиссинии против французских войск. Будучи приговорённым к смерти, вместе с другими пленными захватил французскую канонерку «Метеор». А следуя на Дальний Восток, проявил бдительность и самоотверженность, лично выявив и обезвредив убийцу гвардейского ротмистра на борту судна.

Над площадью повисла тишина. Казаки в строю переглядывались, бабы за нашими спинами заохали. У меня даже щеки краской налились.

Ещё и Добрецов на краю сознания съерничал: «Терпи, Андрюха. Медные трубы они такие».

— На основании вышеизложенного и по представлению военного ведомства приказано: за выдающуюся храбрость и заслуги перед Отечеством наградить Громова Андрея Васильевича серебряной медалью «За храбрость» для ношения на груди на Георгиевской ленте!

По толпе прокатился гул удивления и восторга. Мне всё же восемнадцать лет, а тут такая награда.

— Также приказано, — продолжил атаман, — восстановить казака Громова во всех правах в связи с подтверждением его личности. Вернуть личное и трофейное оружие согласно проходному удостоверению. Кузнецов!

Из-за спины атамана вышел магазейщик Пал Палыч Кузнецов. В руках и на ременной перевязи у него было моё оружие, изъятое у хунхузов: французский револьвер Шамело-Дельвиня, винтовки Кропачека и Лебеля, а еще морской французский тесак. Пал Палыч спустился с крыльца и передал мне связку. Прохор подскочил помочь, а то одной рукой было несподручно.

— И последнее! — поднял голос Огородник. — Зачислить казака Громова в учебную команду станицы Лончаково!

— Любо, братцы! — выкрикнул из строя Сашка Меренский.

— Любо! — подхватил строй малолеток, а за ним и вся станица.

Я стоял с винтовкой Лебеля в правой руке и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Знал, что вопрос рано или поздно решится, но вот так, сейчас, при всей станице, никак не ожидал.

Вечером в курене Кравцовых яблоку негде было упасть. Степан Анисимович закатил пир. Стол ломился от дичи, рыбы, пирогов и разносолов.

— За царя-батюшку! И за Уссурийское казачье войско! — провозгласил крестный, поднимая чарку.

Мы дружно сдвинули кружки.

Выпив, Степан Анисимович закусил солёным груздем и повернулся ко мне.

— Ну что, крестник, объясню, как оно вышло. А то ты, поди, на атамана обиду держишь, что он тебя столько времени в подвешенном состоянии держал.

— Да какая там обида, Степан Анисимович.

— Вот и слушай. Когда Албазов со своим десятком фанзу лаоды брал, они там всё вверх дном перевернули. Сгребли бумаги, шмотки, твой ранец и свезли атаману в правление, чтобы потом дуван по-честному разделить. Ох и неохота было Албазову твой французский револьвер отдавать! Шибко он ему приглянулся.

Олег рядом тихонько хмыкнул.

— Атаман сел бумаги сортировать, — продолжил крестный. — И наткнулся на конверт со сломанным сургучом. Прочитал рапорт капитана Шестакова.

— А почему сразу не сказали?

— Так граница же! — развёл руками Степан Анисимович. — Тут всякого люда хватает: беглые, шпионы, контрабандисты. Атаман не имел права на слово верить. Мало ли, бумаги поддельные? Вот он и прихватил рапорт в Хабаровку, а там подлинность подтвердили.

Крестный вздохнул и похлопал меня по здоровому плечу.

— Я сам узнал обо всём, когда мы уже к Лончаково подходили. Так что ты на Иваныча не серчай. Как только подтверждение из штаба получил, он сам за тебя хлопотать стал: и чтобы в учебную команду зачислили особым порядком, и чтобы награду по канцеляриям не замылили.

— Я и не серчаю, крестный, — искренне ответил я. — Спасибо вам всем. Если бы не вы...

— Не начинай, — мягко оборвал он. — Награда твоя скоро придёт, с оказией доставят. А как рука срастётся, сразу учебу начнёшь со своими товарищами. И ещё, — он улыбнулся, — это твоё, Андрей. Береги.

Крестный протянул мне наш родовой Громовский крест. Последнее, что осталось от отца и деда. Я уж думал, он пропал на китайском берегу.

— Благодарствую, — только и смог ответить я, надевая крест на шею.

Жизнь снова пошла своим чередом. Ранним утром я отправился на пристань провожать Александру. Она собиралась на купеческом катере в Хабаровку, на ярмарку с бабой Серафимой.

На причале толпился народ. Кто-то, как и Александра, ждал оказии до Хабаровки, кто-то пришёл к пароходу продать свежей рыбы да дичи.

За спиной раздался перестук копыт. Я обернулся и увидал Ильку на взмыленной лошади. За спиной у него висел здоровенный туго набитый мешок.

— Илька! — обрадовался я, шагнув навстречу. — А ты как здесь?

— Здравствуй, брат! — Он спрыгнул на землю и крепко пожал мне руку. — Посылку для Фролова приготовил. Оказия же как-никак.

Илька хитро усмехнулся, чуть развязал горловину мешка и приоткрыл его. Внутри плотными связками лежали богатые меха: соболь, лисица, колонок.

— Вот ты даёшь, — присвистнул я.

— Схожу в Хабаровку, сдам добро, — кивнул Илька, завязывая мешок. Помялся секунду и попросил: — Андрей, пристрой лошадку, пока я обернусь.

— Добре, будь покоен, — без раздумий ответил я и взял повод.

В этот миг над гладью Уссури разнёсся басовитый гудок. Паровой катер, шлёпая плицами, начал разворачиваться к нашему причалу. Матросы на носу готовили швартовы.

Я с интересом глядел на судно и вдруг замер.

На палубе, облокотившись на леер, стоял капитан. Рядом с ним — человек в строгом чёрном чиновничьем вицмундире. Эту выправку и прищур я узнал бы из тысячи.

Мой дядька, Аркадий Игнатьевич Громов.

Но не успел я толком осознать, что дядя Аркадий заявился в наш медвежий угол, как из кубрика на палубу повалили казаки. Среди них мелькнула знакомая фигура. Широкие плечи, вихрастая голова... Ба! Да это же Сашка Моренченко, здоровяк-кубанец, с которым мы на «Костроме» матросов мутузили.

Он сдвинул папаху, окинул взглядом причал и наткнулся на меня. Лицо Сашки мгновенно расплылось в широченной улыбке. Моренченко перевесился через борт и, перекрывая шум машины, радостно проорал на всю Уссури:

— Здорово дневали, Абиссинец!

___________________________

КОНЕЦ КНИГИ

Продолжение, Абиссинец 1889 том 3. https://author.today/work/614116