Дочь бежала по темному коридору, забивалась матери под бок, и мать учила: ты в яйце, ты в тугой скорлупе, и никто в нем тебя не тронет. Мать говорила: когда-то все было водой. И над водой летела птица, искала гнездо, искала, где приземлиться, снесла та птица яйцо, и однажды из верхней части яйца было создано небо, из нижней – земля, из желтка – солнце, из белка – луна, из скорлупы – звезды. И появились люди.

И дочь представляла себя в яйце, а мать включала медитации на телефоне. Вот они лежат рядом, и голос в комнате говорит: ваше тело – неподвижная устойчивая гора, ваше тело спокойное, река, ноги просто оставьте. Они смеются на этом моменте, она и дочь. А потом в тишине дочь говорит: я боюсь – у меня внутри темнота, я бы хотела, чтобы внутри у меня был свет, без него страшно, я бы хотела видеть то, что внутри меня, чтоб живот был прозрачным, может, свет попадет, когда я открываю рот. В темноте всегда тоже есть свет, отвечала ей мать. Звенящая морозная темнота. Всегда чуть розовая от снега и льда.

Все на севере живет недолго, здесь особенно ценно рождение, летом она любила каждое насекомое, сажала жужелиц себе на ладонь, смотрела, как пьет комар из ее пальца и как прозрачное пузо его наполняется алым. Ее удивляло маленькое, она была ближе к земле, к муравьям и траве. Она приседала на корточки, но все же держала мать за руку. Держи крепче, говорила она, еще крепче, еще, еще, моя рука выпадает. Меня нужно держать. И мать держала.

Одним летом пришел главный страх – ей было четыре – страх чужой смерти. Ты будешь всегда? – спросила тогда дочь у матери, и мать долго молчала. Я буду долго, сказала она. Но долго – это не навсегда. И я буду одна? Ты не будешь, ведь смысл в этом – в том, что есть вокруг нас, она посмотрела куда-то мимо. А смерть я видала однажды, она не страшная.

Когда ты родился, то тебя нет отдельно от материнского тела. Потом, словно лист, сорвавшийся с дерева, несешься быстрее прочь. Привыкнуть к свету даже сложнее, чем к тьме, дочь очень быстро привыкла к северной зиме. И шагнула она за порог, удлинилась нить.

Ничто не рождается в одиночестве, но все рождается в нем – так говорила мать. Рождаешься из тепла в холод и учишься сам себя согревать. Рождаешься и однажды обуваешь пимы, накидываешь шубу-шапку-шарф и ступаешь впервые один за порог. Во тьму. Рушишь яичную скорлупу. Чертишь вокруг себя новый круг. Идешь по хрустящему снегу, по стылой земле, и каждый шаг отзывается эхом. Теперь это ты и это твое. И больше тебе не страшно.

Пока смартфон скачивал приложение, я собрал квадрокоптер, прикрепил четыре вертушки, ножки, батарейки и поставил на зарядку. Минут через десять запустил.

Поворачивая смартфон и так и сяк, я управлял аппаратом. Приноровился мгновенно. Включил видеозапись, картинка передавалась на экран, помахал сам себе и стал кружить по комнате.

Когда постучалась мама, я чуть не врезался в люстру.

– Ой! – сказала она, увидев жужжащую штуку у потолка. Я опустил коптер. – Ну как тебе?

– Четко. Спасибо, но не надо было, мама. Я же и так копил.

– Ничего, теперь копи на машину или на свадьбу. Как раз за десять лет накопишь, – пошутила она, обняв меня. – Не обижайся на папу. Ты же знаешь его.

– Да нормально.

– У него в голове только барашки. Я уверена, он каждую ночь их считает, чтобы уснуть.

Мы оба посмеялись. Посерьезнев, я задал вопрос, скорее самому себе:

– При чем здесь я? У него своя жизнь. У меня своя. Я готов работать, помогать ему, я же сын. Но это не мой бизнес. Может, у меня другое призвание.

– Например, ты можешь быть мясником. Я даже знаю одного хозяина… «Медовые бараны что-то там».

– Хватит с меня. – Я усмехнулся.

– Мы что-нибудь придумаем. Что будешь делать завтра?

– Поедем в город с пацанами. В кинотеатр. Увижу мир в последний раз перед бараньим летом.

Мама подмигнула мне и ушла.

Я проснулся, как и планировал, в пять утра. Совершил утреннюю молитву. Отец в это время уже перекусывал на кухне, писал кому-то голосовое с указаниями, что в очередной раз напомнило мне, что его жизнь больше похожа на службу в армии. Он засыпает и просыпается рано. Не спит больше шести с половиной часов. Не ходит на встречи с друзьями; хотя у него крутая машина, не катается на ней с музыкой и мне никогда не предлагает сделать пару кругов. А еще он исправно ходит в мечеть и, как школьник, посещает два раза в неделю уроки чтения Корана. Горюет он лишь по тому, что в последний год не хватает времени заниматься в спортзале.

Папа – отличный мужик, надежный друг и нормальный отец. Реально нормальный. Он никогда на меня не кричит, и мой затылок удостаивался его шлепка всего два-три раза. Всегда по делу. Он не лезет с нравоучениями, потому что уверен, что мама справляется с моим воспитанием (я не объективен, но думаю, что она в этом смысле молодец, и поэтому я тоже молодец). Влезает с советами он только в серьезных делах: разборки с пацанами, особенности развития мужского организма и важные религиозные вопросы.

Такое на гугл он не оставляет, всегда справляется с возложенными мамой обязанностями на крепкую четверку. Короче, как правильно бриться, в какой момент давать в глаз и в какую сторону молиться – все объяснил мне отец и сделал это хорошо. Потому я не только молодец, но и хороший сын. В дагестанских семьях очень важно быть достойным сыном своего отца. Достойный сын – показатель, что и отец не зря родился. Достойный сын – это потенциально достойный внук. И так до скончания времен.

Об этом я и думал, глядя на свое отражение. Точнее, я думал, что, если попрошу разрешения переехать в Махачкалу, пожить год у дяди и там же закончить учебу в гимназии… останусь ли я в таком случае хорошим сыном? Наверное, да. Там еще и мама подхватит – она мой тайный агент в стане врага.

Я понял, что мне нужен план. Нужна подготовленная, не единожды отрепетированная речь с некоторыми актерскими вкраплениями – блогер я будущий или кто?!

Весь день, который я планировал праздновать шестнадцатилетие с дружбанами в Махачкале, я провел в таких размышлениях. И кинопросмотр прошел мимо: какой еще мужик с бензопилой и три глупые блондинки? Нет, мне было не до этого, я думал о своем будущем.

Только когда мы въезжали в село, медленно, в небольшой пробке из-за густейшего тумана, накрывавшего нас пару раз в месяц, я проснулся от мыслей, услышав вопрос Хамзы:

– В натуре ты потерянный. Что за думки?

Он, будучи водителем, протирал тряпкой стекло перед собой.

– Да… – я скривился, вместо того чтобы объясниться. И принялся рисовать машину на запотевшем стекле.

– По ходу, женить его будут, – пошутил сзади Тагир. – Шестнадцать. Все. Дядя.

– Да не… просто… движ хочу. Какой-нибудь. Любой.

– Сейчас лето начнется, подвигаешься с барашками. Вверх на гору, вниз с горы! – пошутил Хамза, и оба моих друга рассмеялись.

– Чё ржете? Ты будешь шины менять, – я ткнул пальцем в Хамзу, а потом в Тагира: – А ты на тракторе с прицепом сено и навоз возить. Наш навоз!

– А нам нормально! – продолжили гогот парни. – У нас нет этого… Как это? Планов на будущее.

– Амбиций, – подсказал я умное слово, а затем, посмотрев вперед, вскрикнул: – Стой!

Мы чуть не влетели в переднюю, тоже резко тормознувшую машину.

– Чё он встал… А, опа-опа, смотри, идут.

Наши машины неожиданно обступило стадо баранов. Пересекали они дорогу как попало, и, в зависимости от размера стада, мы могли прождать от минуты до пяти. Барашки благо пугливые, машины ловко обходили, не царапали, будто понимая свою вину, ускоренно перебегали на другую сторону.

Хамза махнул на «Ниву», которая, вместо того чтобы дождаться, медленно ехала, безостановочно сигналя и моргая фарами.

– Опаздывает, по ходу.

– Это наши бараны, – сказал я.

– А?

– Наши, говорю. Все стадо разделено. Эти девяносто ведет дедушка Рамазан. А так я должен был… Он заменил. По ходу, жалко стало меня.

– Дедушка Рамазан – легенда, – подтвердил Тагир и был прав. Он попытался выйти из машины. – Надо ему салам кинуть.

– И как ты это сделаешь? В тумане, ночью. Искать будешь? – спросил Хамза.

– Вряд ли мы его найдем тут. Сейчас позвоню, – сказал я и позвонил, но он ожидаемо не поднял. Переход трассы всегда дело нервное – возмущенные водители, встревоженный скот.

* * *

Одноклассник припарковался у наших ворот. Отцовский «лексус» почему-то был на улице. Да и рано как-то вернулся. Восемь вечера.

– Дедушку Рамазана видел? – спросил он, сразу как я вошел.

– Нет. Когда заезжали, мы видели барашков.

– Да, их сейчас загоняют. Дедушки нет с ними.

– А где он? – задал я глупый вопрос.

Следующий час родственники и соседи искали его в селе и вокруг него. На мне же была задача звонить раз в пять минут, и, пока гудок шел, я чувствовал, что все нормально. На десятый раз гудок прекратился. На секунду я представил, что именно в это мгновение он умер. Будто батарейка – его сердце.

– Не идет звонок! – крикнул я из окна во двор. Там уже собралось два десятка мужчин.

Мы изучили основной маршрут и несколько альтернативных, по которым в теории мог повести стадо дедушка. Хотя причин на то совсем не было.

Я догадался, что ему пришлось это сделать по другим причинам: выяснилось, что трех барашков не хватает. Это все неспроста.

Разделившись на команды, мы выдвинулись на поиски. В основном вокруг горы Махтуб. Нас, молодежь, отправили вдоль Трещины – так мы называли вытянувшуюся на семь сотен метров пропасть. Она разрезает гору, чрезвычайно опасна и полна разных мифов о погибших во время всевозможных войн горцах, о девушках, бросавшихся вниз, в бурлящую реку, от неразделенной любви, и о джиннах, завлекающих грешников в пропасть. Короче, детворе туда было нельзя, да и мы, те, кто постарше, не часто сюда забредали. А я ходил. Потому что любил делать фотографии, которые с самого верха получались отменными. Но не сегодня. Сегодня туман, и оттого нам всем тревожно.

Мы начали восхождение, сквозь колючки, кусты, нелюбимые мной ветви акации, низкие ветви диких яблонь и других деревьев. Кое-кто припомнил, что в мае в наших местах и змеи бывают агрессивные. Но сдаваться мы не планировали. Все в селе любили дедушку Рамазана, и никто не мог допустить и мысли, что с ним случилось что-то ужасное.

К полуночи мы забрались на самый верх. Стадо точно прошло здесь, но ближе к уступу ничего подозрительного мы не нашли. На следы, конечно, надежды не было, мы просто кричали – вдруг он отзовется или просто попадется на глаза. Но его не было.

Я стоял на самом верху, звоня ему в очередной раз. Выключен. Парни уже спускались – не по холму, а тем же путем по Трещине, как мы и взобрались. Нужно было использовать любой шанс.

Неожиданно зазвонил мой телефон. Это была мама. Я сразу принял вызов, надеясь услышать хорошие новости, но их не было. Не нашли и будут искать дальше. Взрослые сами поднимутся вдоль Трещины еще раз. Животные прошли недалеко отсюда. Если же до утра не найдут, то будут вызывать МЧС, спасательные службы и всех остальных.

Замерзший, исцарапанный и испачкавшийся в грязи едва ли не до колен, я вернулся домой. Попил чай с другими людьми, тоже вернувшимися с поисков. Наш дом превратился в штаб, с отцом-командующим, координировавшим действия остальных.

В три часа ночи я уговорил маму пустить меня на еще один круг поисков, уже со взрослыми. Какой-то знакомый отца, полковник, сказал, что попытаются отследить телефон дедушки через спецслужбы.

Не дождавшись утра, в четыре часа отец вызвал поисковую службу. Решено было отправить вертолет сразу в Трещину, но туман не рассеялся. Вертолет приземлился на лугу на самом верху горы. Пришлось обойтись людьми, которые к шести утра тоже ничего не добились.

Обессиленный, я повалился на кровать. Предательские веки падали, а с ними вместе и я упал в сон.

Почти упал.

Вскочив, я взял все это время заряжавшийся квадрокоптер, вышел с ним во двор. В это время отец как раз подъехал к воротам с главой районного МЧС. Я знал, что просто должен рвануть к Трещине. Ничего ни с кем не обсуждать. Не просить разрешения, иначе придется все объяснять, и я услышу, что опять лезу со своими детскими глупостями. Я должен это сделать, как делают в кино, – просто пойти и сделать. Ведь отец никогда меня не понимал и не понял бы сейчас.

– Ахмад, куда бежишь? – спросил он.

И тогда, вместо того чтобы сделать то, что собирался, я сказал:

– Квадрокоптер. В нем есть камера. Я могу пролететь над Трещиной. Через телефон можно все увидеть.

Отец, вместо того чтобы поругать меня за очередное упоминание моих съемок, кивнул и сказал:

– Едем.

И мы поехали.

Пока я запускал эту штуку, отец стоял на почтительном расстоянии. Может, потому, что боялся помешать, а может, потому, что считал ее шайтан-машиной. Не знаю.

Квадрокоптер взлетел и, управляемый мной, начал набирать высоту. Его бюджетность сказалась сразу: как только отдалялся на пятьдесят метров, он терял связь и искал хозяина. Решение было очевидным. Я поднимался параллельно и делал это так быстро, как мог, ведь заряда было не больше чем на полчаса.

Я падал, царапался, поскальзывался и поднимался вновь. Начался легкий дождь. Грязи стало больше. Деревья, вчера мешавшие мне, сегодня стали опорой. Я хватался за их стволы, за пробивавшиеся кучерявые корни. Каждые двадцать шагов останавливался, вытирал покрывшийся грязью телефон о спортивную шапку на лбу и всматривался в экран. Квадрокоптер терпеливо дожидался двуногого хозяина, за секунды поднимался выше и ждал опять.

Из-за тумана приходилось подлетать очень близко к скалистым участкам. Неприятно было видеть всякий мусор: пакеты, бутылки отвлекали внимание. Вновь и вновь я подлетал к чему-то черно-белому, похожему на спортивную куртку дедушки Рамазана, а потом отлетал обратно. Один раз ударился о заросли колючей малины. Квадрик упал на выпиравшиеся из глубин горы каменные плиты, но приземлился, судя по всему, на ножки. Я запустил его еще раз, и он полетел дальше, выше, пока не увидел дедушку Рамазана.

Оцепенев, я смотрел в экран телефона. Надеясь, что это он и не он. Если он, то пусть будет жив… Я подлетел ближе. Он лежал на земле, будто спрятавшийся под каменной плитой. У нас не было шансов разглядеть его, но и он точно оказался там не случайно.

– Дедушка Рамазан! – крикнул я вниз, поравнявшись с летательным аппаратом. Одной ногой я уперся в острый камень. – Дедушка!

Никто не ответил. На экране он так же лежал. Я попытался податься вперед и посмотреть в самый низ, но, соскользнув, крепко приложился бедром к выпиравшему острому камню. Заныл от боли, собрался с силами и крикнул еще раз:

– Дедушка!

– Эй! – крикнул кто-то выше. – Ищешь или нашел?

– Нашел! – крикнул я во все горло.

Тот принялся кому-то звонить, кричать что-то дальше, выше.

Непонятным образом из глубины леса ко мне продралось еще несколько человек.

– Кто нашел? Где он?

Я узнал в них его родню.

– Он тут, внизу, – я показал, хотя прекрасно понимал, как бредово бы это звучало, не будь у меня в руках доказательства.

– Рамазан! – кричали мужики, пробираясь ко мне.

Я пошел к ним навстречу, подал руку старшему, помог подняться.

Они уставились вниз, никого не увидели. Да и как? Сплошной туман.

– Где?

– Он там… Вот. – Я показал телефон, но там ничего не было. Оповещение о минимальном заряде аппарата, а через секунду и потери связи. То, что экран телефона разбился вдребезги от падения, меня совсем не волновало.

Мужики вопросительно посмотрели на меня.

– Он тут… – продолжил я. Оглянулся и понял, что указываю не совсем точно. Я испугался, то ли потому, что решил на секунду, что мне привиделось, то ли потому, что мог его не спасти.

– Я был там! – сказал я, поднялся выше, нашел камень, на котором поскользнулся, и топнул в это место подошвой, с намерением никогда не ступать отсюда, пока он не будет спасен. – Ровно отсюда вниз. Зовите спасателей!

Спасатели прибыли быстро, я все им объяснил и даже нехотя пропустил на охраняемое место.

Когда поднялся отец, они уже были внизу, нашли дедушку, уложили его на носилки и начали подъем. Отец протянул мне дополнительную батарейку для квадрика.

– Мама позвонила и сказала, что пригодится… – зачем-то объяснился он. Впервые я видел его в таком растерянном состоянии.

– Он там, – повторил я.

Отец напряженно кивнул, попытался посмотреть вниз, потом еще раз кивнул, будто сам себе. Еле слышно помолился на даргинском и сказал мне:

– Молодец… Да. Ты молодец. Ты увидел его через эту штуку?

Вместо ответа я вдруг всплакнул. Не знаю как, не знаю зачем. Какой стыд. Еще и перед отцом… А он приобнял меня и сказал:

– Ничего. Ин ша Аллах, все будет хорошо.

– Живой! – сказал эмчеэсник, отвечавший за крепления, установленные в месте, где я упал. Он поднял над головой рацию. Из динамика прозвучало что-то малоразборчивое. – Толик, повтори.

Ответ повторился.

– Да, живой, – выдохнул эмчеэсник и с улыбкой плюхнулся на камень.

Отец прошептал на даргинском: «Вся сила принадлежит только Ему».

У нас не было возможности подойти близко, разглядеть дедушку, когда его вытащили. Его обступила многочисленная родня, медики и эмчеэсники. Передавая друг другу носилки, они потащили его через лес.

– Красавчик, – сказал тот, что с рацией, выкручивая из скалы крепления. – Хорошо придумал с этой леталкой.

– Леталка? А… – я еле улыбнулся.

– А где она?

– Заряд сел, связь потерял. Упала, наверное, – пожал я плечами и, заметив, как это выглядит, сразу исправился: – Да ничего. Главное, пригодилась.

– Да, посмертно наградить надо, – усмехнулся эмчеэсник и ушел.

Мы с отцом посмотрели вдоль обрыва и решили, что не готовы спускаться тем же путем, каким поднимались. Прошли за всеми через лес, вышли на луг, где как раз взлетал вертолет с дедушкой Рамазаном. Мы потопали в село, подгоняемые ветром с мелким дождиком.

Кто-то позвонил отцу, тот покивал, положил трубку и объяснил:

– Там внизу следы баранов были. Похоже, они туда упали, а он полез за ними и тоже упал.

– А где барашки?

– Наверно, в реку упали или ушли вдоль. Поищем завтра.

Вечером того же дня, отоспавшись, я пришел на кухню. Мама собирала ужин. Отец пришел с работы, как всегда, минута в минуту. Я услышал его салам. Он умылся в ванной, но, вместо того чтобы обойти меня со спины, остановился. Я обернулся и увидел у него в руках свой теперь уже обзаведшийся боевыми отметинами квадрокоптер. Смущенно отец сунул его мне.

– Не знаю, работает или нет. Если не работает, я куплю новый. Еще лучше.

Он сел напротив меня и продолжил:

– Мне не нравятся твои планы с видеосъемками. Но Ахмедовы Ахмады побеждают во всех конкурсах.

Не знаю, шутка это была или он сказал всерьез. Только мама понимала его интонации.

– Кири бааб, – сказал я.

Он пожал плечами. Мама продолжила разговор о том, как хорошо, что дедушка пришел в себя и что завтра можно будет всем его навестить. Потом она стрельнула бровями так, чтобы это видел только я, напоминая о моем обещании поговорить с отцом как мужик с мужиком. Чтобы рассказал о своих мечтах, целях, планах. И я нерешительно, но сделал это. Наверное, длиннее речи я в жизни отцу не произносил. Может, целых две минуты. Он молча выслушал, кивнул, сказал, что все равно против, но понимает, что молодежь теперь другая. На мое желание уехать до начала лета, то есть провести его в Махачкале, отец ничего не ответил.

Когда он ушел спать, мы с мамой расценили это как то, что он оставил решение за мной. И всю ночь, возможно, из-за размышлений, а может, из-за нарушенного сна я думал о том, что буду делать завтра. Остаться тут, среди навоза и сена, или уехать за своей мечтой?

* * *

– Я думал, ты уедешь, – сказал отец, найдя меня на рассвете у ворот загона.

– Я тоже, – ответил я, поддевая лепешку навоза высокими ботами.

– Я не против. Можешь поехать, сделаешь разведку, чё-как там для твоих блогерских движений.

– Успею, – ответил я.

Мне хотелось сказать ему о том, что сказала мне бабушка Ами в тот день, когда меня поколотили мальчики и унизила девочка. О том, что отличает мальчика от мужчины: мальчик делает то, что хочет, а мужчина то, что должен. Я не сказал. Отец и без меня всегда знал это. Ему слишком рано пришлось стать мужчиной. Ведь его отец, тот самый советский Ахмед, умер в тридцать девять. Его сыну Ахмаду было уже сорок, а сыну Ахмада, тоже Ахмаду, теперь шестнадцать. Здесь, в наших местах, в шестнадцать ты уже мужчина, а значит, отвечаешь за свои слова и за свои дела, а еще лучше, если дела и слова будут об одном и том же.

Я открыл ворота, посмотрел на восемьдесят семь барашков. Трех потеряшек еще предстояло найти.

– Последняя маршрутка уезжает через час, – сказал отец.

– Скоро лето, – ответил я. – У нас много работы, дудеш.

Я включаю на колонке Ермека Серкебаева и вижу, что аже умирает от тоски. Мне становится страшно, что ночью она умрет взаправду. Мне хочется силой притащить Адиля и толкнуть его в ноги к аже. Но когда я прихожу на афтепати в отель, где ночуют сегодня молодожены, и вижу его счастливым, мне становится жалко и его.

Адилю всегда делали замечания. Однажды мы сидели на летней кухне за дастарханом вместе со взрослыми и ели жаркое из баранины. Мясо было огненное, а дети голодные. Мы набросились на блюдо, но Адиль обжегся и выплюнул кусок, аже дала ему подзатыльник и указала на меня, мол, смотри, она такая маленькая, а ест спокойно. А я просто чуть позже взяла кусочек в рот и тоже хотела выплюнуть, но не успела. Аже все отчитывала и отчитывала Адиля, а я еле сдерживала слезы; я тогда не знала, что значит геенна огненная, но решила, что у меня во рту именно она. Как только Дон Корлеоне отвлекся, я выплюнула в ладошку кусок, от которого все еще шел пар, и швырнула в огород. Адиль меня не сдал, но потом отвесил подзатыльник. Когда он уснул, я ударила его со всей силы по лицу, ладошка горела не хуже, чем у доярки, и сказала, если он еще раз тронет меня, я убью его во сне. А поспать он любит и поэтому все понял. Бывают дни, когда мне кажется, что мы с Адилем близнецы, просто наша мама родила его сразу, а меня решила какое-то время еще поберечь и поносить под сердцем.

На афтепати Три Б зовут моего брата Аделем. Мы с сестрами веселимся и каждый раз, когда слышим это имя, просим диджея включить Skyfall или Hello певицы Adele. Мира трясет Адиля за плечо и просит познакомить ее с Тремя Б. Мы это не обсуждаем, но как будто чувствуем, что после свадьбы Адиля и Марины в роду появятся и другие смешанные браки, словно теперь станет можно. Один парень, которого Адиль представляет Мире, напоминает мне мальчишку со двора. Его звали Сережка, и он мне нравился настолько, что иногда я фантазировала, как он принимает ислам и становится моим Серикбаем. С Сережкой у нас даже было маленькое неловкое переживание. Однажды он показал мне целую стопку вкладышей от жвачки Love is… и сказал, что отдаст мне все, если взамен я разрешу обнять себя. Я поглядела по сторонам, поглядела на вкладыши. Что там было написано? Может быть, «Любовь – это выбирать скромный махр…» или «Любовь – это быть вместе, даже если аже против…». Сложив трофей в карман джинсов, я раскинула руки для объятий и закрыла глаза. Сначала ничего не происходило, и я уже заподозрила розыгрыш, как сзади руки стиснули меня за талию и притянули к чужому телу. Он дернулся и тиранулся об меня, как кобель. Это было так странно, что я закричала. Подбежал Адиль, и больше Сережка со мной не заговаривал.

Кто-то из Трех Б пристает ко мне с расспросами, почему казахи так любят выпендриваться. Я только успела подумать, что сейчас прозвучит самая избитая шутка на эту тему, как Мира и Айслу тут же выдали в один певчий голос: «Казах без понтов – беспонтовый казах». Тот, кто напоминает мне Сережку, представился Борисом. Мы с сестрами переглядываемся: так звали нашего быка… Борька. Он спрашивает наши имена, держит их во рту и опять переспрашивает, как будто успел проглотить. Мы не обижаемся, потому что сами запомнили его имя только благодаря бычку.

На следующее утро друзья жениха поехали в баню по-черному к суровому деду Марины. Адиль рассказывал, что это развлечение, за которое можно брать деньги, как за экзотику: вместо печки блок от трактора, вместо камней фарфоровые изоляторы. Кто-то выбегал сам, весь в саже, кого-то выносили угоревшего, били по щекам и тут же отпаивали водкой. В ресторан я приехала после салона, где мне завязали платок, будто я арабская принцесса. Сама я так не умею, но другим об этом знать не обязательно.

На входе меня встречают Борька и Ерлан, переодетые в молодоженов. В роли невесты Борька. На нем белое платье с глубоким декольте, мятое и точно сшитое из больничных простыней. Он смеется накрашенным ртом и напирает на меня грудью – надутыми воздушными шарами:

– Девчонка из BTS!

Борька опять забыл мое имя, и я решаю отныне называть его Четыре Б – брезгливый, болтливый блондин Борька.

– В BTS одни парни вообще-то.

– А, точно! Значит, Адель у нас из BTS.

Все Три Б, и Четыре Б в частности, почему-то считают, что казахам приятно сравнение именно с представителями южнокорейской культуры, как будто у нас нет Димаша Кудайбергена, например. Ерлан показывает на бутылку водки, я отказываюсь, и он тут же переключается на следующих гостей.

В холле ресторана суета. Бегает Марина, бегает ее мама с ароматными блинами на тарелке. Туда-сюда снуют две официантки. Четыре Б шепчет:

– Представляете, кто-то прокрался ночью в ресторан. Мясо, главное, не тронули, а лапшу всю вынесли. Повар в шоке. Оплачено же все. А как второй день свадьбы и без лапши…

Мира таращит глаза-пуговки:

– И как выкрутились? В магазин, надеюсь, не в женском платье бегали?

– Да вроде Адель бабушку попросил помочь.

На какое-то время в ресторане повисла тишина. На наших свадьбах такая бывает, когда невесту вроде меня, у которой нет отца, приглашает на танец какой-нибудь старший родственник, типа Адиля, под песню «Жылама кызым».

Четыре Б подскочил с места, распахнул двери на кухню, пропустил выходящих оттуда аже и Адиля. Похожие друг на друга, с пунцовыми кругляшами на щеках, они выглядели примирившимися. На нарядном платье аже кое-где прилипла мука, у Адиля закатаны рукава…

Аже всегда повторяет, что я счастливая, потому что, когда надо было раскатывать тесто, это делали старшие сестры, а когда настал мой черед учиться, умные люди догадались вместо традиционных домашних лепешек для бешбармака отваривать магазинные листы для лазаньи. А вот Адиль застал это время. Может быть, его руки благодаря скалке и приобрели этот красивый рельеф, кто знает…

Марина улыбается, и аже садится рядом с ней. А Адиль идет ко мне. Я уже слышу, как он спрашивает, почему я вечно лезу в его жизнь. С чего я решила, сопля зеленая, что знаю, как лучше. А я отшучиваюсь, что он драматизирует, и, конечно, никакую лапшу я не крала. Но нет. Ничего такого он не произносит. Он берет меня за руку и ведет в центр зала, где уже качаются под живую музыку несколько пар. Я вдруг понимаю, что ему тоже страшно потерять и меня, и аже, и мы обнимаемся так, как очень давно не обнимались.

Тутовое дерево редко видело столько людей, сколько в этот день. Во дворе кучкой толпились соседи, ворота были широко распахнуты: в первые три дня так положено, чтобы всякий мог принести свои соболезнования. Часто они выражались не словами, а делами, например уборкой, приготовлением еды, раздачей садаки[5] бедным. Всем в доме руководила Фатима, в ее всегда улыбающемся лице даже появилась материнская строгость. Губы были поджаты, как чернослив, а глаза навсегда покрылись легкой нефтяной пленкой сиротства. Теперь матерью должна была стать она. Стол напоминал реку, в которую бросили мелкий камень, вокруг него на разном отдалении стояли люди, лица которых одинаково излучали ужас перед жадностью смерти и сожаление. Марал, конечно, нельзя было назвать любимицей села. Ее острые глаза, как шило, распарывали всякого зеваку, по неосторожности задержавшего взгляд. Если она замечала на соседке новое платье, то обязательно укалывала иглой своих тонких пальцев, щупала ткань и еле слышно бормотала, что сшито отвратительно, будто жаловалась Богу. Она знала толк в хорошей ткани, хотя и бессменно носила старое домашнее платье, в котором одинаково удобно было полоть сад и сидеть за машинкой. Перед смертью Марал часто чудилась чужая женщина в доме, она ругалась на мужа и просила, чтобы он поклялся именем пророка, что не женится после ее смерти. Из последних сил она бродила по комнатам, приговаривая выдуманные на ходу проклятия, пророчила незнакомке сто лет несчастья, плохих костей и зубов, слепых глаз и пустой утробы. Марал будто договаривалась с домом, что и после смерти она останется в нем, будет сидеть за любимым столом под тутовым деревом и каждый день провожать солнце в объятия ночи.

Армуд-стаканы черного чая, как маленькие луны, смотрели на ветвь тутового дерева, отражая ее листву и искажая человеческие руки, тянущиеся за поминальной халвой. Рыжеватая, золотистая, с плотными комочками, она особенно удалась, таяла во рту, подслащивала горечь утраты. На третий день готовили мясо: крутили саваны кюфты[6] с алычой-душой в центре, крупно нарезали картошку, всыпали предварительно замоченный нут, как черную землю на тело усопшего. Соседки тащили матрас, чтобы постирать его в реке и очистить для тел живущих. На сороковой день остатки халвы уносили в лаваше домой и ели уже без стеснения, причмокивая от удовольствия и отворачиваясь от Аллаха.

В то, что мать умерла, Абдулла не верил, как всякий ребенок. Когда ему было шесть, кто-то из соседских мальчишек сказал, что родители умрут. Пронзенный этой новостью, как раненое животное, Абдулла проплакал всю ночь. Он молился, выпрашивая у Всевышнего вечной жизни для мамы и папы. Густые брови, как ветви бука, прикрывали пуговичные глаза, наследство матери, пока те поливали сад родительского дома слезами.

Родительский двор уже позабыл детей: те, ставшие взрослыми, уехали как можно дальше, будто только этого и ждали. Фатима неудачно вышла замуж и родила дочерей, Абдулла развелся и нашел себе вечную собеседницу в виде бутылки водки по вечерам. Вначале он пил по чуть-чуть, затем все больше, пока, наконец, весь не стал состоять только из одного – из желания выпить. Оно было похоже на телесный зуд, и чем больше Абдулла старался его не замечать, тем сильнее ныло тело. Напившись, он хотел только одного – отправиться к отцу, тем более что каждый год он обещал ему, что вернется домой и поможет с хозяйством. Еще с момента, когда развелся с женой. Теперь ничто не держало его здесь, кроме прозрачной воды. По ночам Абдулле снилось одно и то же: как они собирают урожай, гуляют до речки и обратно, играют в домино, когда пропадает электричество. Отца он всегда любил чуточку больше, чем мать, тот был мягче. Легче уступал, чаще давал денег на лимонад и сладости, меньше ругался – словом, был как мед, покрывающий пахлаву. С каждым разговором Ахмед говорил все меньше и тише, плотная шишка выпирала на шее, мешая ему есть и говорить. Отец перебирал четки, а затем вешал их на железную спинку кровати, прежде чем попрощаться с сыном по видеосвязи.

Не дождавшись сына, Ахмед решил, что надо что-то делать. Его пугали напутствия Марал, по ночам она часто являлась к нему в сон и молча протыкала взглядом. Ахмед помнил о предостережении жены, но не мог один ухаживать за садом. Покрытый мхом раковых клеток, он едва мог встать с кровати и поступил как всякий вдовец: взял в жены старую деву. Свадьбы как таковой не было, сфотографировались под тутовым деревом, и то фотография оказалась испорчена. Выпили чай, съели покупной торт и стали жить. Два армуд-стакана смотрели карими зрачками прямо Богу в глаза, глазурь торта слегка помялась и сверкала от избытка масла, можно было и вовсе решить, что торт не настоящий. Брак вдовца и старой девы никогда не от избытка, всегда от немощи. Ахмеду хотелось, чтобы жена готовила пищу, приносила таблетки и периодически говорила с ним на сон грядущий, а главное – чтобы похоронила рядом с Марал. Та же, напротив, хотела всего, что упустила: радостных посиделок у соседок, прогулок вдоль реки, покупки новых платьев, настоящей любви. Казалось, она не понимала, что годы ее ушли, как потерянное стадо овец, и уже не вернутся. Воскресным утром, обнаружив, что тело супруга каменное и холодное, она первым делом ринулась к соседкам, впрыснув в их утренние лица скупые слезы. Затем написала Фатиме, та частенько помогала деньгами, а на этот раз ответила, что едет.

Ахмеда оплакивали все, от пожилых до юных, в его доброе сердце, как в хаммам, помещался каждый и, окутанный теплым паром, выходил чуть лучше, чем был. Не было дня, когда бы Ахмед кому-то не помог, даже будучи больным, он не жалел крошек оставшегося времени на других. Двор гудел от рыданий и всхлипываний, только новообретенная жена, казалось, не осознавала утраты. Деревья в саду и те оплакивали хозяина, опустив ветви почти до земли. Фатима выносила армуд за армудом и поочередно плакала с каждым, отец был как щедрое дерево, не жалел своих плодов ни для кого, и теперь те, кто хотя бы единожды кормился с его ветви, возвращал долг слезами.

Этот стол и тутовое дерево помнили, как жадно он ел первую взрослую пищу, а теперь видели, как он вернулся в дом с закрытым ртом. Людей было немного: лишь несколько преимущественно пожилых соседей, которые еще помнили Абдуллу ребенком, и то они не могли скрыть осуждения. Не подобает мусульманину умирать от алкоголизма – это знал всякий, кроме покойника. Многие и вовсе пришли из любопытства: хотели узнать, как удалось Фатиме довезти тело брата из другого города, и посмотреть, что с ней, первой красавицей, стало. Вторая жена Ахмеда готовила поминальную халву, в глубине ее сердца не было сожаления, ведь это не ее сын, но так полагалось. Между сном и бодрствованием, лежа в кровати, она обнаруживала в себе припрятанную радость – теперь он точно не сможет претендовать на дом, от этой мысли ее рот растягивался в улыбку, демонстрируя золотые коронки. Стол был уставлен армуд-стаканами и блюдцами для халвы, которую накладывали, пока та не остыла. Сладость наполняла рты гостей, на минуту они забывали, что оказались здесь не для совместного поедания сладостей, а для коллективного переживания горя. Опомнившись, все по кругу стали передавать воспоминания, стучать четками памяти, и хотя каждый видел Абдуллу в разное время: кто-то совсем мальчиком, радостно поедающим мороженое, кто-то школьником с огромным рюкзаком за спиной, кто-то юношей в военной форме, кто-то на свадьбе, танцующим с невестой, – одно было общим. Во всех воспоминаниях он был крепким, статным, сильным. Тем более удивительным казалось то, с какой легкостью он сгубил себя. Уже давно местные поговаривали, что это дело рук шайтана или порча. Фатима, теперь еще больше похожая на мать, осунулась и похудела, из-за чего скулы казались острыми, как ножницы для ткани. Всякий раз, когда кто-нибудь вспоминал брата, она загоняла слезы обратно и всеми силами старалась не упасть. На дне ее сердца глухо стучалась вина, ей было стыдно за те случаи, когда она нехотя отвечала на звонки Абдуллы или кричала, как на провинившегося ребенка, в очередной раз услышав пьяный голос.

Фатиме было не по себе оттого, что теперь в родительском доме живет женщина, которую она практически не знает. Было во второй жене Ахмеда что-то темное, какие бы сожаления ни извергал ее рот, глаза оставались безучастны, – так было и после смерти отца. Пока весь двор стенал от рыданий, она ковыряла старую дверь, будто пыталась оценить, стоит ли менять ее сейчас или немного подождать. В этот раз дверь и правда заменили, и Фатима еще больше убедилась в страшном подозрении. Уезжая из дома, она долго ходила по комнатам, поглаживая их, как гладят животное, которое ведут на убой. Здесь мать шила по вечерам и перебирала фасоль, здесь отец смотрел телевизор и читал книги, здесь Абдулла подолгу разглядывал свое еще совсем юное лицо, пытаясь обнаружить первую щетину. Дом уже не был таким, как при них, из него выпотрошили весь свет, и он погрузился в полумрак утраты. Перед тем как отправиться в долгую дорогу, Фатима села за стол и запрокинула голову. На минуту ей показалось, что она вновь маленький ребенок, которого вот-вот позовут обедать. Дерево как будто постарело, его листья с грустью смотрели на нее, словно вопрошая, куда делись хозяева и где Абдулла.

Вторая жена Ахмеда не любила это дерево, ей мерещилось, что под ним стоит его первая жена. Иногда ей и вовсе казалось, что за столом кто-то сидит. Чтобы обрести покой, она не придумала ничего лучше, как позвать садовника и вырубить тутовое дерево под корень. Все равно оно было огромным и некрасивым. В тот день, когда вместо тутовника осталась пустота, вторая жена Ахмеда легла в кровать радостной, как вдруг из бывшей комнаты Марал ей послышались шаги. Теперь и в доме ей стали чудиться звуки: то стрекот швейной машинки, то женское ворчание, то стук створок шкафа или крышки сундука. На месте срубленного дерева ей по-прежнему виделась Марал – точнее, ее силуэт, которого она всякий раз пугалась, задергивая занавески. Правда это или нет, известно лишь Всевышнему, но дом гнал ее прочь. Она все чаще и чаще захаживала к соседкам, каждые выходные ездила погостить к родственникам, а когда появлялись деньги, тут же собирала чемодан и улетала в Турцию, только чтобы не оставаться внутри. Соседи, а чаще соседки поговаривали, что это месть Марал: та ведь обещала, что не оставит в покое соперницу, а, как знал каждый житель их небольшого района, Марал никогда не бросала слов на ветер. Люди по привычке шли иногда к местной швее и могли поклясться именем пророка, что слышали ее голос за воротами.

Стоило второй жене Ахмеда выйти за ворота, как дом оживал. Марал, одетая в домашнее платье, выносила к столу сухие куски лаваша и смачивала водой перед подачей. Соленый сыр, кинза, базилик, лук с огорода, вареные яйца, конфетница с кусковым сахаром и армуды, наполненные горячим чаем. Почти всегда на столе теперь стояли блюдца с халвой, хотя Марал и не могла вспомнить, кто их принес. Близился рассвет. Ахмед и Абдулла усаживались за стол, поворачивали голову и наблюдали, как восходит солнце. Их лица, а вместе с ними и весь сад, озарялись нежно-розовым светом. Вот тутовое дерево щедро осыпает их ягодами от любви, вот фундук бросает под ноги орехи, вот черешня от волнения еле удерживает на тонких веточках плоды, вот крыжовник светится изнутри и будто звенит на свету, вот инжир опадает от жгучего желания прикоснуться к плечам Марал и Ахмеда. Всё цветет одновременно, вопреки привычному порядку, радуется возвращению хозяев, целует им руки. Завтрак не закончится больше никогда.

Я пришел рано утром. На улице никого не было, но воздух уже теплел в предчувствии нового дня. Я представлял, как люди выходят на работу. Гуляют. Казалось нечестным, что они просто продолжат жить, не заботясь, что меня здесь больше нет.

За спиной захлопнулась дверь военкомата, и мужчина в форме спросил мое имя. Я впал в такой ступор, будто он спросил, как зовут его.

Меня посадили за стол к остальным, и девушка раздала нам психологические тесты. Она была вежливой и красивой, и я говорил себе: а все не так плохо, а все не так плохо, а все не так плохо.

Мы просидели там целую вечность. Солнце жгло через пыльные стекла. Никто не разговаривал. Наконец сказали идти. Работники военкомата открыли окна, выставили колонки, включили марш «Прощание славянки», и мы вышли в нашем нелепом триумфе, гогоча все метров десять от выхода до автобуса.

Мы ехали в холодильник. Кто-то из пацанов это сказал, и теперь все повторяли. Мало того что это бессмыслица, так все еще и делали вид, что понимают, о чем идет речь.

– Что такое холодильник? – спрашивал я по сторонам, и казалось, что голос впервые оказался в моем горле. – Что еще за холодильник?

Никто толком не знал. Здесь призывники ждут, когда офицеры заберут их в часть. Этих офицеров называют покупателями. Где-то тут скрыта метафора, но что-что, а метафоры нас не интересовали.

Нас раздели, взвесили, измерили и выдали военную форму. Я пялился на стоящего впереди парня и, хоть и знал, что не стоит, ничего не мог с собой поделать. Два метра и два сантиметра. Выпуклые мышцы. И ни единого волоса! Только на голове росли короткие молочные кудри. Мне почему-то было его жаль.

Мы заняли койки в казарме и пришили погоны. Потом нас отвели в актовый зал. Я читал. К кому-то приходили родственники и друзья. Внутрь их не пускали, они стояли снаружи, и юноши забирались на подоконники, махали им. Это выглядело странно, потому что они не улыбались.

Другие находили предметы, на которые можно уронить взгляд, и сверлили их им до дыр. Я видел, как они испуганно оборачивались проверить, не заметил ли кто-то.

Меня взяли в ракетные войска.

На вокзал мы вместе со взводом шли пешком. Зеленые, в новеньких берцах, с черной сумкой «Армия России» в одной руке и пакетами с прошлой одеждой в другой. Самые шустрые называли ее гражданкой.

Нам сигналили машины. Из окон высовывались головы, кричали и улыбались. Я все думал, что мы этого не заслужили, но было приятно. На перроне нам дали попрощаться с близкими. Потом тронулся поезд. Несколько парней плакали, и никто им ничего не сказал. Большинство снимали берцы и залепляли стертые в кровь пятки пластырями.

В часть мы прибыли следующей ночью. Нас выстроили в шеренгу. Вскоре мы будем называть его взлеткой, но пока для нас это был коридор. Капитан осматривал наши вещи.

– Ебать, Хемингуэй в оригинале! – капитан достал из моей сумки книгу и держал ее над головой.

Я обрадовался, потому что решил, что это нас сблизит или что-то такое. Что мы поймем друг друга на каком-то уровне. А он просто ярко выразил удивление. И все.

Наши дни состояли из маленьких историй, которые приключались с нами, и мы потом рассказывали их и слушали, потому что делать больше все равно было нечего. А еще мы как будто боялись, что что-то произойдет без нас, и мы об этом не узнаем. Что жизнь пройдет мимо.

Мы еще не знали, что в армии все, что происходит, происходит сразу со всеми. Первые несколько недель кто-то упорно справлял нужду мимо дырки в полу. В итоге всю роту выстроили на взлетке, и мы по одному заходили в туалет, набирали ведро воды и выливали его в унитаз. Это было одно из тупейших занятий в моей жизни. Мы простояли так несколько часов. На следующий день кто-то все равно насрал в мусорку.

В другой раз Чеченец грубил младшему офицеру. Ефрейтор или младший лейтенант, не помню. Что-то мелкое и неважное. Он был крупным молодым мужиком, и достаточно было взглянуть в его глаза, чтобы понять, что у него добрейшее сердце. Никто не воспринимал его всерьез. Так что он делал самое глупое, что только можно было сделать, и прикидывался злым.

– Садись! – Его любимая команда. – Раз. Два. Ра-а-аз. Ра-аз. Раз. Два!

На раз мы садились. На два вставали.

– Полтора! Полтора! Пол-то-ра!

Нас было человек сто. Единственным, кто не сидел сейчас в планке, был тот самый Чеченец. Офицер типа хотел его воспитать. Пробудить в нем совесть или что-то вроде того. Мы орали, из наших судорог в коленях рождались одни из самых метких ругательств, которые я когда-либо слышал.

А что Чеченец? Он даже не моргнул.

В тот момент я ненавидел его всем своим естеством, самой своей сутью – не думаю, что я когда-то испытывал что-то более сильное. Я ненавидел его глубже, чем любил кого-либо за все свои двадцать лет. Это было одним из самых приятных ощущений на свете.

Раз в неделю у нас был банный день, и мы шли на другую сторону части мыться. Как таковой бани не было. То есть там не было парилки и всего такого. Обычная ванная комната, только размером со спортзал, и ничем не прикрытые душевые.

Однажды по пути туда, на аллее, ведущей к воротам наружу, среди цветов стояла женщина в гражданке. Лето было особенно щедрым в тот вечер. Было тепло, и мы ощущали сладкий запах каждой маленькой жизни. Женщина была в платье и на каблуках и опрыскивала кусты, стригла стебли.

– Рав-не-ние на-лево, – сказал кто-то в строю.

Мы и так все на нее смотрели. Не то чтобы мы совсем не видели женщин. В части был целый женский взвод. Но все они были из нашего мира. Она же была из другого. Она казалась нам ангелом. Мы пытались удержать само ее существование в своих бритых головах.

Перед входом в душевые стояла медсестра и осматривала наши мошонки и головки членов. Она проверяла, нет ли у кого-то из нас заболевания, которое может передаться другим и прикончить всю роту. Большинство из нас еще никогда не были так близко к женщине. Насколько мы могли судить, это и была любовь.

Чеченец то ли действительно профессионально занимался единоборствами, то ли я и все остальные просто так решили, потому что он с Кавказа. Связываться с ним никто, и я в том числе, не хотел.

Только вот прямо у моей койки была табуретка, и очень удобная табуретка – она стояла у столба. На лекциях можно было на него опереться, и это уже получался стул или даже кресло.

Чеченец просто взял и сел на нее.

– Это моя табуретка, – сказал я.

– И чё теперь?

– В смысле? Что это вообще значит? Иди на свое место.

Я еле стоял на ногах, но за ту табуретку был готов умереть. В конце концов я достал ее из-под него, и его приятель уступил мне свое место у другого столба. Все занятие я продолжал прокручивать в голове этот кошмар.

Когда очухался, офицер раскрывал секрет, как мы победим американцев. Весь последний час я был уверен, что лекция посвящена Пушкину. В начале точно зачитали стихотворение.

– Англосаксам, чтобы отдать команду, надо произнести минимум два слова. Обычно больше. А нам всего одно: «Ебашь!» – и ракеты уже летят через океан.

Это может показаться странным, но он был одним из нескольких офицеров, которых я уважал. Само слово «офицер» ему шло. Я думал, что, если когда-то будет война, мне будет спокойнее оттого, что в армии есть такой человек.

После присяги он напился и выпал из окна. Ничего смертельного, второй этаж. И все-таки. Наверное, это должно было изменить мое отношение к нему. Не знаю, после этого он нравился мне еще больше.

После лекции я выходил из туалета и в дверном проеме натолкнулся на Чеченца. Я надеялся, что он все забыл, и тогда и я смогу все забыть.

– Какие-то проблемы? – сказал он. Весь его вид кричал проблемой.

– Нет, – мой язык онемел. – У тебя?

– Петух.

Я был уверен, что он прибьет меня прямо там и тогда. Терять было нечего, так что я его послал. Он ничего не отвечал. По крайней мере, не словами. Мы пялились друг другу в черепную коробку.

– А глазки-то бегают, – наконец сказал он.

Бегают! Он и не догадывался, что каждая часть его лица была батутом, и мой взгляд прыгал на них, как в последний раз. Я не нашелся что ответить.

Он забил мне стрелку после присяги. Напоминал о ней весь месяц. Я пережил ее миллион раз в своих снах и ни в одном не выжил. Я даже не мог поднять руки. Ноги не двигались, я не мог убежать.

Мы так и не подрались. За неделю до назначенной даты Чеченец превратился в дружелюбного улыбаку, который хлопает по плечу и спрашивает, как дела. Он подарил мне чайный пакетик. Половина роты в тот вечер пила его чай. Мы могли отмудохать его всей толпой. Скорее всего, мы бы его прибили.

Мне кажется это грустным, несправедливым. Не то, что мы хотели с ним сделать. То, что его близкие никогда не узнают, что от верной смерти его спасла большая пачка чая.

В середине июля к нам подошел грозовой фронт, но с неба пока не падало ни капли, и редкие молнии сверкали в полной тишине. На языке стыло предчувствие, что грядет нечто гигантское.

Моего лопоухого соседа по кровати – его сразу прозвали Лопухом, и он не возражал, потому что понимал, что это ничего не изменит, – его трясло от наркотической ломки, и он жил тем, что придумывал, как вернуться домой.

Когда я думал о его жизни до армии, то представлял двухэтажную панельку среди других панелек и деревянных домов и поле, в котором они с пацанами сидели в машине и закидывались, ширялись, скуривались наркотой. Это было самое интересное и счастливое событие их дня. Скорее всего, он сам мне все это рассказал, но, если бы и не рассказал, я бы представил все точь-в-точь так же.

Мы то дружили, то отстранялись друг от друга. Но всегда спали на соседних койках. Мы были ближе друг другу, чем с кем-либо еще в роте, хоть нам толком и не о чем было поговорить.

Видимо, поэтому однажды, уже под конец курса молодого бойца, он пришел именно ко мне, чтобы сказать:

– Я придумал! Вот что я сделаю. – Надежда в его глазах. Он водил ногтем по вздутым венам рук. – Я поеду домой, и все кончится!

Я даже не попытался его отговорить. Он был прав.

А пока мы молча стояли в курилке в ожидании своей очереди на ужин.

– Как-то ты неправильно куришь, – сказал Лопух. Было ясно, что он уже давно хотел это сказать.

Я и сам догадывался. Еще с первых перекуров в холодильнике.

– Нормально я курю.

– Нет, – сказал он и что-то обдумал. – Ты куришь не взатяг.

– Ладно. А как надо?

– Вдохни полностью легкими и скажи: ма-ма.

– Ма-ма. – Я не чувствовал звук во рту. – Блять. Сука. Воу.

На несколько секунд тяжелые металлические облака расступились, и всю эту пустоту пронзил золотой свет. Прямо над нами, над зданием столовой явилась смуглая великанша. Она была в красной накидке с золотой каймой на капюшоне и рукавах. Она смотрела прямо на меня, и из моих глаз потекли слезы. Мне казалось, что я ее знал.

– Ты видишь это? Ты это видишь? – говорил я почти наверняка вслух. – Кто это?

– Богородица.

– Кто?

– Какой стыд! – сказал Лопух.

– Что?

– Руки. Посмотри, что она держит в руках.

Ее нежные, тонкие руки обнимали ядерную баллистическую ракету. Только теперь я заметил, что ее материнское изумление было направлено не на меня.

– Я ничего не понимаю.

– Вот теперь ты куришь правильно!

Лопух отошел выкинуть бычок.

– Ты нормально? – сказал он, когда вернулся. Я его забавлял. – Это просто плакат, брат. Они повесили новый плакат.

В последний вечер один парень, женатый, с ребенком, ушедший в армию, чтобы бросить наркотики и стать хорошим отцом, зачитывал рэп о нашей армейской жизни. Его звали Вова или Саша, но для меня он был Суперменом. Он всегда знал, как правильно поступать, что нужно говорить и все такое.

Все полтора месяца Супермен защищал своего манерного друга, с пустыми отвисшими тоннелями. Я не думаю, что они были знакомы до армии. Супермен просто увидел, что он ему нужен, и стал ему другом.

Он был лучше нас. Поэтому мы собрались вокруг него и слушали. Все, и я, и Лопух, и Чеченец. Даже капитан вышел из кабинета, чтобы послушать.

Не знаю, куда определили Супермена, но я слышал, что его друга отправили в кавказский полк и он вскрыл заточкой свои худые руки. Может, Лопух сделал то же самое. Нас разослали по разным городам и частям, и мы друг друга никогда больше не видели.

За день до этого мы приняли присягу. За нашими спинами растянули баннер с девизом РВСН «После нас тишина». Колонки сломались, так что пять рот на плацу размером с футбольное поле пели гимн России акапельно: пока одни начинали куплет, другие уже добрались до середины припева. На родственников церемония произвела удручающее впечатление. Нам было пофиг.

Все, кто проставился перед капитаном бутылкой коньяка, получили увольнительную. Видимо, мама купила хороший, самый лучший, потому что меня отпустили на целые сутки.

Мы съездили в какую-то знаменитую церковь, а потом в Иваново – поесть и сходить в кино. Переночевали в гостинице. Всюду были женщины, женщины. Улицы пахли ими. Я так хотел, чтобы одна из них оказалась в моем номере. Как они не понимали, что я бы отдал им всего себя? До каждого пальчика. Каждого органа. Мое тело принадлежало Российской Федерации. Они могли делать с ним что угодно. Пускай только дали бы прикоснуться. Полюбить их.

Мне было физически больно от свободы. Меня переполняла любовь. Я взорвался ей в одиночестве в сухой и холодной кабинке душа. Мне казалось, что это и есть сама жизнь. Что мы готовы испепелить целый мир ради мечты об обратном.

Говорят, что после присяги юноша становится мужчиной. Ничего такого я не почувствовал. Я даже не знал, что это значит.

Я просто хотел домой.

– Что это такое?

Илья охотно ответил:

– Папина живопись. Он называл это объемными картинами. Делал их из древесных грибов и коры.

– А глаза?

– А?

– Глаза из чего?

Илья как следует пригляделся к одной из картин, почти уткнувшись носом в коричневую материю. На секунду мне показалось, что она шевельнулась. Он потрогал пластмассовый глаз рукой.

– Наверное, от кукол, – Илья пожал плечами. Выражение его лица не изменилось. – Честно говоря, я не знаю, что это символизирует.

Я медленно переводил взгляд с одной картины на другую.

– И как это все называется?

– Что?

– Ну есть название у этой… коллекции?

– Папа называл ее «Тартар».

Илья на меня посмотрел. Казалось, он спал. Я вспомнил про полярную крачку, которая умеет спать на лету. Во сне она преодолевает огромные расстояния. Вот так и Илья, казалось, двигался, жил, говорил во сне.

Я чувствовал странную силу, исходившую от этих картин. Они были уродливы, несуразны, но что-то во мне откликалось на них, заставляло смотреть, и смотреть не отрываясь. Вот чем дядя Толя занимался тут долгими зимними вечерами. Я представил, как он сидит тут, среди этой темной глазастой материи, глушит водку «Народная», весь в грибах, во мху и земле. А потом подходит к окну и смотрит в сторону нашего дома. Свет уютно горит, он прижимается лбом к стеклу и тяжело дышит. Если б я знал, чем дядя Толя тут по вечерам занимается, я бы не приезжал из Москвы.

Но следовало признать, что его фигура в моем представлении слегка усложнилась, романтизировалась. Все-таки он был художником, и довольно своеобразным. В одном доме писатель, в другом художник – не банальная деревня под Петушками, а прямо-таки арт-резиденция. Я вспомнил, как однажды увидел дядю Толю выходящим из леса с полным мешком, каким-то очень старым, холщовым. Дядя Толя напоминал с ним крестьянина с лубочных картин.

– Нравится что-нибудь? Выбирай любую, какую захочешь.

Я на секунду представил, как повешу одну из этих картин у себя в спальне. Мороз по коже прошел.

– Я даже думаю, может, привлечь какого-нибудь оценщика, – сказал, облокотившись о стену, Илья. – А то мало ли, вдруг это что-нибудь ценное. Кажется, с Ван Гогом была такая история. И с кем-то еще. Есть у тебя какой-нибудь толковый знакомый?

Толковых знакомых у меня не было: ни в том смысле, который подразумевал Илья, ни, наверное, вообще. Мы стали спускаться обратно. Уходя, я почувствовал, как шею буравят два глаза с картины.

Отец Роман сидел за столом и смотрел что-то на телефоне. У него был «Самсунг», который не умещался в руке. Увидев меня, он спросил у Ильи:

– Ты ему показал?

– Что? Картины?

– Нет.

– А. Пока нет.

Илья подошел к холодильнику и открыл дверцу. Маленький холодильник ЗИЛ. Я заглянул Илье через плечо и увидел, что холодильник почти пуст. Илья достал из лотка в дверце пластиковую бутылку 0,5 из-под «Спрайта». Сразу было понятно, что в ней не спрайт. Из шкафчика он извлек пакет с пластиковыми рюмками, неумело разорвал, так, что рюмки оттуда высыпались, и поставил на столе три. Достал буханку черного хлеба, нарезал весь огромным армейским ножом с зазубринами, как у Рэмбо, а потом какое-то время просто стоял с этим ножом в руке, сонный, одеревенелый.

Я вспомнил, как дед привез однажды из командировки две банки икры. Икры было, наверное, полкило. Мы ели икру с белым хлебом и маслом. Зашел дядя Толя, чтобы занять двести рублей. Он стоял в сенях, покачиваясь. Дед ушел искать кошелек, и какое-то время мы провели с дядей Толей вдвоем. «Стол-то богатый. Богатый стол», – повторял дядя Толя сквозь зубы. Взгляд у него был холодный и пристальный. Я держал руку возле ножа. Надо было, наверное, сказать: «Угощайтесь, присаживайтесь» – все же это сосед. Но я ничего не сказал.

– Что еще ты хотел показать? – наконец спросил я у Ильи.

В моем голосе прозвучало что-то такое, что заставило и Илью, и Романа слегка улыбнуться. Улыбка Ильи была мрачной, а улыбка Романа какой-то игривой. Илья поднял рюмку, и мы подняли свои. Из рюмки разило спиртом и ржавчиной. Жидкость была мутно-желтой, и в ней плавало что-то волокнистое. Я выпил половину, в желудке все обожгло, и разум замутился. Я заметил, что в окно поочередно бьются, жужжа, две мухи.

– Нормальный он был мужик, Толик. Хороший, – как будто бы с кем-то споря, заметил отец Роман.

Илья достал телефон – обшарпанный айфон старой модели. Зашел в раздел «Фотопленка» и поманил меня рукой. Роман встал и тоже приблизился.

Я смотрел в испещренный царапинами экран. Илья сделал десять или двенадцать почти одинаковых фотографий белого пакета, лежавшего на полу, возле стула. Илья приблизил фотографию пальцами, и я разобрал на пакете изображение храма, вокруг которого вилась надпись стилизованным под церковно-славянский шрифтом. Я склонил голову и разобрал: «…но жизнь безконченая…». Выше рисунка на пакете была прорезь, что-то вроде окошка.

Я вопросительно посмотрел на Илью.

– Да вот, – Илья сделал паузу. Он не хотел произносить вслух. Почесал щетину и наконец проговорил: – Это отец.

Я посмотрел на Илью непонимающим взглядом.

– Ну мне просто в командировку надо было уехать, – сказал он с раздражением и бросил взгляд на Романа. – Ну и папа остался один на пару недель. Тогда все и случилось. Он был один, лежал на печи. Дней восемь-десять, похоже. Он просто лежал. А печка горячая. Ну и он долго лежал.

Еще несколько раз Илья повторил, что дядя Толя был долго один и что он лежал на печи, но я все так же не понимал.

– Короче, собирали по всему дому нашего Толика, – сказал отец Роман, положив руку мне на плечо. Другую он положил на плечо Илье.

Отец Роман поочередно смотрел то на меня, то на Илью. Взгляд у него стал испытующий. И тут я наконец понял. Хотя на подсознательном уровне я понял все сразу, еще до того, как зашел, но ясно представил ситуацию только сейчас.

В глазах у меня потемнело, и я схватился за спинку стула. Не то чтобы я собирался упасть в обморок, но все же схватился на всякий случай и крепко сжал дерево. «Запах. Так вот он откуда». Я почувствовал привкус желчи во рту и закашлялся. Отец Роман торопливо достал откуда-то из глубин рясы мутный замусоленный шарик. Что-то вроде сгустка смолы.

– Суй в рот поскорее, – отец Роман полез мне в рот мягкими белыми пальцами, и я почувствовал шарик на языке. Похоже, и правда смола.

– Жуй, интенсивней жуй, – наставлял отец Роман. – Это ладан.

Я уселся, сосредоточившись на жевании. Илья и отец Роман угрюмо нависли над головой, как пара деревьев.

– Таким вот образом, – добавил Роман.

Тошнота слегка улеглась, и я почувствовал раздражение. Зачем Илья меня звал, зачем заставил смотреть на пакет и уродливые картины. Зачем я сижу в этом доме, в котором… который только и остается, что сжечь.

Илья снова наполнил рюмки, а отец Роман вдруг стал рассказывать притчу. Она была о блуднице. Некий монах-подвижник обитал в своей келье, стремясь к покою и тишине, но его осаждали женщины. Одна из них, некая Зоя, решилась на спор совратить монаха-анахорета. Однажды она постучалась к нему и, сославшись на холод и дождь, попросила приюта.

– Настолько она была интересной и привлекательной, – заметил Роман, – что монах внутренне решился на грех. Он вышел на улицу, чтобы посмотреть, не идет ли кто. Перед ним оказалась пустыня, которая своим видом напомнила отшельнику, зачем он вообще здесь оказался. Тогда, чтобы совладать с похотью, он стал босыми ногами на горячие угли (видимо, от костра, где готовил еду). Он начал орать от боли, но не сходил с углей. Это увидела блудница Зоя, испугалась, закричала, стала просить прощения у него и у Бога. Она ушла со слезами и сама впоследствии стала не только монахиней, но и святой, прославленной Церковью.

Рассказав эту притчу, Роман замолчал. Мы молчали, держась за опустевшие рюмки. Каким образом эта притча соотносится с жизнью и смертью дяди Толи, со смертью вообще, я не уловил. Илья снова наполнил рюмки. Я перестал жевать ладан, и тошнота постепенно возвращалась. Возникла сюрреалистическая фантазия, что мы сидим внутри дяди Толи, пьем сделанный им самогон в тепле его внутренностей.

– Ну давай, скажи что-нибудь, – обратился ко мне Илья медленным сонным голосом.

Я откинулся на стуле и посмотрел в стену.

– Я и не знал, что твой папа художник, – произнес я и опять замолчал. Нужно было как-то развить эту мысль, найти утешительные слова для Ильи, сказать что-то комплиментарное о дяде Толе, но я не знал, что сказать. Самые банальные слова не приходили в голову. Илья явно ждал продолжения, но я почувствовал, что, даже если он приставит мне к виску пистолет, добрых и утешительных слов у меня не найдется.

– Папа тебя очень любил, – проговорил Илья мрачно. – Со всей душой относился. Помню, всё говорил, мол, погляди на Антона. Книги вон пишет. Книги он уважал. Он так про тебя и говорил: «Вон пошел Человек Книги».

– Книги – это хорошо, – заметил отец Роман. – Но книги бывают разные.

Еще недавно мертвенно-бледное, теперь лицо его горело. Отец Роман проговорил:

– В одном замечательном сказании описан такой случай…

После чего стал рассказывать еще одну историю про монаха, который встретил блудницу – на этот раз на пути в монастырь. Монах стал молиться, и какая-то сила перенесла его к монастырю, за многие километры. Бывают же чудеса!

Две мухи перелетели к другому окну, стуча по стеклу по очереди. После небольшой паузы Роман дотронулся до меня и спросил:

– Ты женат?

Я покачал головой. Он усмехнулся, сказав:

– Ну и правильно.

Илья все сидел и пыхтел, напоминая большого крота. Теперь примерещилось, что я внутри мрачной сказки, где компания насекомоядных зверей пришла навестить впавшего в меланхолию друга.

– Хороший он был мужик, – как будто спохватившись, Роман похлопал Илью по плечу. – Царствие небесное.

Я снова вспомнил про белый пакет с куполами и подумал, что в том, как умер Толик, есть что-то очень для него характерное. Ведь я всегда воспринимал дядю Толю не как человека, а скорее как стихию, от которой невозможно укрыться. Куда бы я ни пошел, в магазин или на прогулку по просеке, непременно встречал дядю Толю. Как огромная паутина, он раскинулся по поселку, был вездесущ и всеведущ, словно Пифия: как будто он заранее знал, когда я выйду из дома и в какой переулок сверну. Захотелось даже поделиться этим соображением с Ильей, но было понятно, что он его не оценит.

Мы сидели в молчании, с опустевшими рюмками и нарезанным хлебом. К хлебу никто не притрагивался. По лицу отца Романа было заметно, что он готов рассказать еще одну притчу о блуднице, но он, видимо, понимал, что это будет не очень уместно. Илья все чего-то ждал от меня, и я не вполне понимал, чего конкретно он хочет.

Я смотрел на руки мужчин. У Ильи были руки с тонкими пальцами, музыкальными, как иногда говорят. Контраст между грубым лицом и тонкими пальцами усиливал общее ощущение дисгармонии. У Романа руки были грубее, ногти пострижены очень неаккуратно, как будто садовыми ножницами. Вдруг с потолка что-то капнуло. На моем рукаве возникло пятно неопределенного цвета. Я смотрел, как оно разрастается. Перед глазами все поплыло. Захотелось подняться, но что-то удерживало, как будто на ногах были железные кандалы.

Илья почесал щетину. Николай почесал бороду. Они повздыхали. Минуты текли. Молчание становилось все более тягостным, и мужчины, похоже, упивались этим тягостным ощущением, пыхтели, смотрели на свои руки и на меня. Казалось, это все назло мне, они просто ждут, когда я сорвусь, скажу что-то резкое или, наоборот, что-то неловкое, странное, и тогда они надо мной посмеются. Рука, на которую капнуло с потолка, зачесалась. Зуд стал медленно и неравномерно распространяться по телу. Вдруг зачесались голени, потом зачесался лоб. Я ощущал на нем что-то инородное, липкое, хотя и хорошо понимал, что на нем ничего нет.

– У тебя все в порядке? – спросил, наклонившись ко мне очень близко, Роман.

Я кивнул и проверил подошвы. Показалось, к ним что-то прилипло.

– Ты чего ладан-то перестал жевать? Жуй ладан.

– Пойду воздухом подышу, – сказал я.

– Ты сиди, – вдруг сказал Илья с легкой угрозой.

Он как будто проснулся. Глаза, по крайней мере, уже не казались сонными, они были влажными, красноватыми, но при этом внимательными. Тут я заметил, что он двумя пальцами держит меня за рукав. Отец Роман смотрел на нас безучастно. Я аккуратно освободил свой рукав, медленно встал из-за стола и пошел в сени. За столом произошло движение, но никто не вставал. Меня окликнул Илья. Я не ответил и вышел.

Я постоял у крыльца, застегнул куртку, поправил шапку, оглядел груды мешков. Все мешки были черными, плотными, туго затянутыми. Руки зудели почти нестерпимо, и я стал их чесать. Расчесывая их на ходу, я быстром шагом шел к просеке. Прямо над ухом я слышал жужжание: похоже, за мной увязалась одна из двух мух, которые бились в стекло. Она покружилась, но через минуту отстала. Я услышал, как за спиной открывается дверь, но к тому времени уже скрылся за поворотом. Прошел метров двести по просеке, хлюпая грязью. Ботинки из черных стали коричневыми. В однотонном и тусклом свете деревья казались плоскими, точно картонными. Нужно было дойти до конца просеки, а потом начиналось поле – довольно живописное место, навевавшее элегические и сентиментальные думы. Но сейчас оказаться на широком поле, просматриваемом со всех сторон, совсем не хотелось. Я вдруг испугался, что Илья сядет в свой старый джип и устроит погоню. Почему-то представил отца Романа с ружьем и что он в меня целится.

Я свернул в лес и пошел через бурелом. Лес никто не чистил уже очень давно, и повсюду гнили толстые стволы старых деревьев. Я лез через них. Ветки хлестали меня по плечам, по лицу, и хлестали как-то слишком настойчиво, пришлось заслониться рукой и идти вслепую. Земля была топкой, почти как на болоте. Я смотрел, куда наступаю, но уже с первых шагов провалился почти по колено. Почувствовал, как что-то холодное, липкое поднимается по ноге, как большой слизняк. Это движение вверх, хваткое, быстрое, было как будто намеренным. Я задрал штанину и посмотрел – просто грязь.

В ботинках громко хлюпало, и в голове раздавалось эхо шагов, как будто кто-то идет за мной по пятам, ступая синхронно. Время от времени я останавливался, чтобы прислушаться. В лесу было тихо. Но как только я снова начинал двигаться, возникали и звуки шагов за спиной. Руки, лицо и спина сильно чесались. По шее что-то сочилось. И я шел и расчесывал кожу, поминутно проваливаясь. Чесались и ноздри. Запах хлорки и чего-то еще отвратительного так и стоял, как будто я все еще был у Ильи на кухне.

Вдруг мне показалось, что я иду не туда, и где дорога со станцией, не понимаю. Я знал эти места с раннего детства, но вот заблудился. Как будто все перевернулось с ног на голову. А еще каждый участок леса напоминал о странных картинах с глазами, которые сделал дядя Толя. Казалось, вот-вот нечто глазастое промелькнет в этих коричнево-черных изгибах. Что все это значит и почему «Тартар»? Наверное, лучше не знать. Я остановился у старого полумертвого дуба. На нем росла чага. К чаге я с детства питал неизменное уважение, бабушка с дедом говорили, что из этого гриба делают чай и он какой-то страшно полезный. Он так укрепляет иммунитет, что может спасти от самых тяжелых болезней. По крайней мере, они так говорили. Может быть, если бы дядя Толя употреблял его внутрь, а не использовал как материал для своих лавкрафтианских фантазий, его жизнь сложилась бы благополучнее.

Я немного постоял возле дуба, прислушиваясь. Вспомнил, как мы с дедом пошли за брусникой на дальний участок леса, где начинались болота, но по пути нас покусали пчелы и мы промокли, а потом долго сидели перед костром, лицо у деда было опухшее, губы как у фотомодели, и нам с бабушкой было очень смешно, я даже хлопал в ладоши от смеха, хотя, если подумать, смешного-то ничего не было. Вот и сейчас, несмотря на ситуацию, я слегка улыбнулся.

Прошел еще метров сто или двести и наконец заметил просвет. Это был дугой загибавшийся участок дороги, которая вела к станции. Когда я стал выбираться из леса, показалось, что он резко утратил ко мне интерес и наблюдал за моим уходом совсем безучастно. На остановке сидели две девочки-старшеклассницы, смеялись, листали картинки на телефоне, одна из них ела хурму. Щеки у девочки были оранжевыми. Я устроился рядом, сочащийся грязью и нервный, и продолжил чесаться. Они отодвинулись от меня. Хотелось сказать что-нибудь в свое оправдание, но я только вздохнул.

Я ощущал на себе слой муторной липкости, даже на глазах была пелена.

Я продолжил чесаться в автобусе, расчесал руку до крови, но липкое чувство не проходило. Вдруг я услышал, как Толин голос явственно произнес: «Ну что, по тапкам ударил, Человек Книги?» Интонация у него была глумливая. Я повернулся на звук: сзади усатый мужик говорил по телефону. На дядю Толю он был не очень похож, разве что усами. Я поднялся, пересел на два кресла вперед и опять стал чесаться.

Я надеялся, что стоит мне отойти подальше от дома, где жил дядя Толя, и это тревожное чувство, ощущение чего-то тяжелого, липкого на себе сразу отпустит, но этого не случилось. Нужно было как можно скорее помыться. Возникла мысль снять почасовой номер в гостинице у метро и там принять душ. Но я доехал до дома.

Визуально грязи на мне было немного, только ботинки изгвазданы, ну и брюки немного, но ощущалось, что я несу на себе слой грязи весом с себя самого. Что несу эту грязь на себе, как доспехи. Поднимаясь на лифте, я понял, что необходимо раздеться. Заходить в этих вещах в квартиру нельзя. Я поднялся к мусоропроводу, вытащил из карманов паспорт, ключи и телефон и, сложив их в углу, принялся стаскивать с себя вещи. После чего запихал их в ствол и захлопнул крышку. Затем я какое-то время стоял босиком на холодном полу в трусах и футболке. Поразмыслив немного, избавился и от них. Спустился на свой этаж и там встретил соседа, седого мужчину в пальто и со скрипкой. Раньше мы с ним никогда не здоровались, но тут он на меня посмотрел и сказал: «Добрый день». Взгляд у него был задумчивый.

Я сказал ему: «Добрый» – и вставил ключ в замок. Зайдя к себе, первым делом бросился в ванную. Я простоял под водой полчаса, до изнеможения натирая себя жесткой губкой. Вытерся полотенцем, но потом решил, что этого мало, и принял душ еще раз. Выбросил полотенце в мусорный бак. Затем достал хлоргексидин и обрызгал себя с головы до ног. Во многих местах я почувствовал жжение – там, где себя расчесал. Потом достал пемолюкс и принялся очищать ванну. Когда ванна заблестела, я вышел на кухню и заварил чай с чувством явного облегчения.

Из окна открывался вид на детский госпиталь. Штор на окнах там практически не было, и я пил чай с шиповником и наблюдал, как дети в больничных пижамах ходят туда-сюда по палатам. В одном окне я заметил крупный аквариум, стоявший в пустой хорошо освещенной комнате. Я долго смотрел на него, не в силах отвести взгляд, пока в этой комнате внезапно не погас свет. Тогда я пошел вымыть чашку, погасил свет у себя и лег спать под открытой форточкой.

Дома Ксюша бездумно повтыкала в телефон – подружки постили блины, новостная лента постила всякий адок – и вернулась к комментариям рецензента. А там и не заметила, как наступил вечер. Сумерки сгустились за окном. Алена подозрительно затихла у себя в комнате. Обычно она врубала музыку, что-нибудь энергичное и без слов, и даже подтанцовывала в такт, а старый пол их квартиры скрипел. А тут – ничего.

– Может, пиццу закажем? – спросила Ксюша, заглядывая через порог.

В спине неприятно хрустнуло от долгого сидения.

– Хрустит, – заметила Алена.

Она стояла у окна. Свет остался выключенным. Только снаружи горели фонари, и снег падал хлопьями.

– Да, надо в бассейн записаться, – Ксюша еще раз болезненно потянулась. – Так что думаешь? Пицца и сериал?

– Хрустит… – повторила Алена и обернулась.

В руках она держала мешочек с ярмарки. Глаза у нее лихорадочно блестели.

– И шепчется, – чуть слышно договорила она и протянула Ксюше мешочек.

Ксюша попятилась, но мешочек взяла. Под напряженным взглядом Алены поднесла к уху. Сушки внутри стукнулись друг о друга.

– Слышишь? – Алена требовательно схватила Ксюшу за запястье.

Кожа была сухая и горячая.

– Ты не простудилась, часом?..

Алена выхватила мешочек, вдохнула глубоко, словно с силами собралась, и дернула кончик завязки. Замерла так, разглядывая содержимое мешочка. Оттуда слабо пахло сухим хлебом.

– Давай, наверное, пиццу отложим, лучше я бульон тебе сварю, – растерянно пробормотала Ксюша.

На пороге ее догнал громкий хруст. Алена так и осталась стоять посреди комнаты. В пальцах она вертела надкусанную сушку и внимательно ее рассматривала.

– Перестань дурить и надень носки теплые, – попросила Ксюша, не стала дожидаться ответа и пошла размораживать курицу.

Бульон получился отличный. С кусочками мяса и свежим укропом. Пока курица размораживалась в микроволновке, а потом варилась, лениво булькая, Ксюша слушала лекцию по масленичным закличкам. Их записи, трескучие и шумливые, заполняли маленькую кухню женскими голосами: А мы Масленицу дожидаем-дожидаем. Мы в окошечко поглядаем-поглядаем. Сыр и масло в глаза увидаем-увидаем. У Ксюши даже мурашки бежали по рукам.

– Бульон готов! – крикнула она в коридор, когда мясо в кастрюле отошло от костей. – Тебе хлеб порезать? Или ты с сушками?..

Ответа не последовало. Ксюша выключила лекцию, и в кухне сразу стало мертвецки тихо. Да что там в кухне. Во всей квартире.

– Ален, иди давай, остынет же! – позвала Ксюша еще раз.

Но ее голос без поддержки голосов невидимых женщин утонул в густой тишине. Ксюша выглянула в коридор, попробовала позвать снова, но в горле пересохло. И она пошла так – хватаясь за стену, чтобы не оступиться. Знакомые четыре шага. Справа будет дверь в туалет и ванную. Потом еще два шага – спальня Ксюши. А через шесть шагов слева – спальня Алены. Дурацкая планировка, не квартира, а вагон. Алены в комнате не было. Все тот же зеленый плед на кровати, стопка книг прямо на полу, баночки-свечки, баночки-кремы. Серая плюшевая пижама, сброшенная на коврик у гардероба.

Пока Ксюша обдумывала увиденное, пальцы сами собой искали Алену в списке вызовов телефона. Раз – гудок, два – гудок, шесть – гудок, десять – гудок, абонент не отвечает, продолжаем вызов. Черт. Что-то жужжало под горкой одежды. Ксюша наклонилась, разворошила ткань, пахнущую знакомо и сладко, сунула руку в карман. Достала телефон, оставленный там. На экране светилась дурацкая фотка – селфи с плюшевой короной на голове и подпись: Ксюшик.

Она скинула сама себя и медленно села на край кровати. На кухне само собой щелкнуло и заиграло.

– А мы Масляницу дожидали-дожидали, душе, дожидали! Сыром, маслом гору укладали-укладали, душе, укладали! А мы Масляницу устречали-устречали, душе, устречали! Ой ты, Масляница, растянися-растянися, душе, растянися! А мы Масляницу дожидали…

До полуночи Ксюша пыталась выйти с Аленой на связь: звонила общим подругам; звонила подругам индивидуальным; писала Алене во всех мессенджерах; писала Алене во всех соцсетях, которыми она пользовалась; писала Алене в соцсетях, которыми она не пользовалась.

Сообщения закипали. От – Ты куда делась, коза? До – Ален, срочно позвони, это что за пиздец?! Ни одно сообщение прочитано не было. Подруги удивленно отнекивались: ничего не знаем, это вы вечно склеенные, мы-то тут при чем?

К полуночи сил в Ксюше не осталось. Она измочалилась тревогой так, что дрожали пальцы. Бульон в кастрюле покрылся жирной пленкой. Ксюша слонялась по пустой квартире. Включала свет то в ванной, то в туалете. Заглядывала в гардеробную. Вдруг Алена дурит и прячется? Было страшно, но Ксюша старательно злилась. У нее защита на днях, ей нужны поддержка и забота, а нервотрепка не нужна. За злостью легче было спрятать тревогу, но та проникала между раздраженными мыслями. Оставалось последнее, запрещенное средство поиска. С родителями Алена практически не общалась, но вдруг так перемкнуло, что взяла да и махнула в гости?

Ксюша поискала в списке контактов номер чужой мамы. Решительно нажала вызов. Вместо гудков из динамика донесся сухой хруст. Скрип. Шепот. Ксюша оборвала дозвон и швырнула телефон в угол. И себя тоже швырнула, только на кровать. Уткнулась в подушку лицом. И заснула раньше, чем удивилась – от наволочки ощутимо пахло костром.

Ксюше снился пожар. Тлело постельное белье – светлое в синюю полоску. Языки пламени поднимались тонкими лентами, ползли от кровати к тумбочке, по ножкам стула к столу и шкафу. Коврик у гардероба горел жадным огнем от краев к центру. Ксюша залюбовалась им и собой в отражении зеркала – волосы разметались, скулы заострились, припухли обожженные жаром губы. Оранжевые, желтые и красные блики плясали по лицу, искажали черты.

«Ярче! – подумала Ксюша. – Гори ярче!»

И дернула на себя дверцу гардероба. Внутри, там, где Алена хранила платья, прямо на плечиках висело лохматое чучело, огонь подбирался к его цветастому подолу, но медленно, слишком медленно.

– Гори! – приказала Ксюша. – Еще ярче!

Пламя нужно было покормить. Ксюша бросилась по коридору, заполненному дымом, к себе в спальню, схватила испещренные бессмысленным текстом листы и побежала обратно, пока огонь не потух. Чучело следовало сжечь! Ярче! Быстрее! Ксюша стояла на пороге пылающей комнаты и бросала листы в огонь, а тот пел ей и ластился к ногам.

«Диссертация, – подумала Ксюша, выныривая из сна. – Я сожгла свою диссертацию».

Через распахнутое окно в комнату лился прозрачный зимний свет. И морозный зимний воздух. Ксюша ойкнула. Подскочила, захлопнула форточку, вдохнула поглубже и на выдохе жалобно позвала:

– Алена-а-а!..

Никто не отозвался. На языке от вдоха остался горьковатый привкус. В комнате пахло гарью.

– Это от свечей, – объяснила она самой себе. – Алена вечно жжет свечи. Вот и пахнет. – Помолчала немного и попросила: – Перестань, пожалуйста.

Полезла в угол искать телефон. За ночь никаких сообщений от Алены не пришло. И чужая мама не перезвонила. Ксюша потерла виски, голову ломило, как при мигрени. И в ушах подозрительно шумело. Не шумело даже, а шептало. Ксюша отмахнулась от этого шепота. Присела у вещей Алены, принялась потрошить карманы. Вдруг записочка? Вдруг билет какой? Вдруг хоть что-нибудь?

Вместо билета среди одежды лежал мешочек. Чертов мешочек.

Ксюша взяла его кончиками пальцев, как опасную гадину. От сушек в мешочке остались только крошки. Раньше Алена не была замечена в любви к сухому хлебу. Ксюша вытянулась на полу, закрыла глаза. Куда бегут, когда пропадают люди? В поисковый отряд? В полицию? К бабке-гадалке? В памяти вспыхнула ряженая цыганка, похожая на язык пламени. Ксюша отмахнулась от нее и открыла глаза. Под кроватью в самом пыльном углу лежала одинокая сушка. Укатилась, наверное. Гадина такая. Ксюша извернулась червем, потянулась и схватила, вытащила наружу.

Сушка была кругленькая и румяная. Во рту мгновенно собралась слюна. Взять и попробовать сушку на зуб. Сгрызть до последней крошки. Вот только съедобные сушки не скрипят. А скрип их не оборачивается шепотом, не становится настойчивее и громче. Ксюша сглотнула слюну и поднесла сушку к уху.

– Агу, вясна, агу, красна… – доносилось из дырчатой сердцевины. – Пошто ты нам принясла?..

Хотелось кричать и выть. Хотелось раскрошить сушку зубами. Хотелось дозвониться до чужой мамы, до полиции и поискового отряда. Хотелось выпить холодный куриный бульон. Ксюша сунула сушку в карман пижамных штанов, поднялась, отряхнулась от золы, тонким слоем засыпавшей весь пол.

– Гадина рогатая, – заключила Ксюша и пошла собираться на ярмарку.

Пока она шла, стремительно темнело. А день только начался. Агу, вясна, агу, красна, пошто ты нам принясла? Ноги вязли в снежной каше, мимо проходили закутанные люди, прятали в шарфы лица, толкали с силой, не давали пройти. Ксюша не смотрела по сторонам, она даже глаза закрыла, чтобы не видеть эту несвоевременную темень. Закличка вела ее мимо двух «Пятерочек», одной мусорки, трех пунктов СДЭКа. Закличка вела ее по пешеходным переходам, тротуарам и лестницам. Закличка обогнула бар, в котором Алена брала сухой коктейль на джине, и ресторан, где Алене готовили пасту с пятью видами сыра. Закличка звала. Кликала, как и было задумано давным-давно. Агу, вясна, агу, красна, пошто ты нам принясла?

На площади горели костры. Ксюша почувствовала их жар, стянула с рук варежки, сунула шапку поглубже в карман. Воздух сгустился, он пах растопленной печью, тлеющими дровами, горячей сковородкой и вишневой настойкой, влажным мехом и разгоряченным телом. Пах праздником – жарким, духмяным, опасным. Пах скорой бедой.

Ксюша обошла ярмарку по кругу. Ряженые были повсюду. Их маски скрывали лица, но сквозь прорези блестели хмельные глаза. Ксюша вертела головой в поисках Рогатого. Но рога теперь были у каждого, кто раскатисто хохотал, свистел в дуделки и колотил трещоткой. Голову вело невыпитым, желудок требовал горячего блина со сметаной, а в кармане, как назло, не было ничего, кроме последней сушки.

– Найди Рогатого, – напомнила себе Ксюша. – Найди Алену.

Хоровод, безудержно кружащийся в центре площади, с хохотом распался, и в образовавшейся пустоте тут же начался кулачный бой. Парень в косматой маске медведя скинул тулуп, вынырнул из рубахи и остался стоять, упершись кулаками в бока. Редкие снежинки падали на его обнаженные плечи и таяли там. Ксюша видела это с удивительной четкостью. Видела и не могла отвести глаз. Вот медведю свистят и топают, он кланяется до земли, а когда поднимает взгляд, то навстречу ему выходит Рогатый. Рубаха на нем расстегнута, звенит колокольчик на бычьем роге. Ряженые поют: А мы старых стариков променяем на быков, а мы старых стариков променяем на быков, а мы старых стариков променяем на быков. И Ксюша поет вместе с ними, хотя такую закличку и не слышала еще, и не знала о ней, нужно будет добавить, вот только куда? Она же точно куда-то должна ее добавить, но ничего уже не помнит, ничего уже не знает. И не хочет знать, пока двое на площади сходятся в кулачном бою, и хохочут, и бьют друг друга вполсилы, и Рогатый валит Медведя почти сразу, а другие ряженые вопят и бросают в него снежки, а тот ловит один и отправляет себе прямо в раззявленную звериную пасть.

Ксюша вырвала себя из морока усилием, которое почувствовала всею собой, даже в животе заныло. Ряженые рассыпались по площади, забренчала балалайка, разгорелись огни.

– Найди Алену, – шептала Ксюша, опускаясь прямо на снег. – Найди Рогатого…

Мороз царапал разгоряченные щеки, ныла спина. Ксюши привалилась к столбу, обвитому красными лентами. Нельзя засыпать, нельзя засыпать, найти Алену, найти Рогатого.

– А чего меня искать? – раздалось сразу отовсюду.

Рогатый возник рядом, уселся, завалившись на Ксюшу раскаленным боком. Бычья маска скалилась нарисованным ртом.

– Где Алена? – выпалила Ксюша и даже за рукав его схватила, чтобы он не исчез.

Рогатый расхохотался так, что колокольчики зашлись переливом.

– Так ты за ней пришла? К столбу целовальному? Или за мной?

Он все хохотал и хохотал, и морда его, и рога его, и тело под распахнутой рубахой становились все ближе к Ксюше, все жарче к ней. И пахло то ли горячим молоком, то ли сухим сеном. И хотелось погреть руки под этой рубахой, пропитаться этим запахом, прижаться губами – быстро-быстро, незаметно почти, прямо к нарисованной пасти. Пламя из сна вспыхнуло в животе, расползлось по телу, Ксюше стало жарко до озноба, как в лихорадке. Она подалась к Рогатому, кончиками пальцев огладила дурацкую маску, потянула на себя – снимай скорее. Рогатый по-бычьи фыркнул, мотнул головой.

– А мы старых стариков променяем на быков, – прошептал он.

И маска на нем обратилась звериной мордой. Жесткая щетина оцарапала пальцы. Ксюша отпрянула, завалилась на снег, отползла, барахтаясь, как раздавленный жук. Поднялась на четвереньки, задохнулась собственным страхом, кое-как вскочила и побежала, не видя дороги. А Рогатый все хохотал и хохотал ей вослед.

Ксюша сгребала снег ладонями и прижимала его к щекам. Снег таял, оставляя на руках черные разводы. Все вокруг покрылось сажей. Воздух пах растопленной баней, воздух пах скорым огнем. За спиной у Ксюши сновали ряженые со звериными лицами. Они тащили связки поленьев, сухие ветки и вязанки хвороста. Они собирали исполинский костер в центре площади прямо там, где стоял целовальный столб. Ксюша старалась на него не смотреть. Жар, вспыхнувший было в ней, опал, оставив после себя жгучий стыд. Рогатого ты, допустим, нашла. А вот от Алены ни слуху ни духу. Только время потеряла, надо в полицию звонить, надо чужой маме звонить. Делать что-то надо, пока ты бэд-трип ловишь, дура ты дурацкая…

– Чего стоишь? – цыганка выскользнула из темноты и потащила Ксюшу за собой. – Сейчас начнется!.. – И запела громко и ясно: – А мы Масляницу провожали-провожали, дорогую свою потеряли-потеряли, а мы ямочку на ней притоптали-притоптали…

Ряженые подхватили песню, закачалось цветастое полотно их платков, подолов и рубах. Ксюшу подхватило общим движением, и вот она стоит у самого костра, а внутри у нее щиплет всешняя тоска.

– Лежи, Масляница, весь годочек – весь годочек, уж ты, Масляница, кривошейка-кривошейка, мы тебя хорошенько-хорошенько…

Двое парней с бараньими рогами привязали к целовальному костру чучело в дубленке, вывернутой наружу. Ленты трепал поднявшийся ветер. Через толпу к костру медленно вышагивал Рогатый. Факел в его руках трещал и плевался искрами.

– Ой ты, Масляница, обманщица! – затянули ряженые и Ксюша вместе с ними. – Обманула, провела! Нагуляться не дала! Ой ты, обманщица, ой ты!..

Ксюша бы пела еще, громче и звонче, но чучело у столба болезненно рванулось, запуталось в лентах и снова обвисло. За рогатой маской с зашитым ртом не разглядеть было лица, но волосы – спутанные кудри, запорошенные снегом, – выбились из-под шапки. Невозможно было не узнать их. Мучительно было узнавать.

– Алена!.. – вырвалось у Ксюши.

Цыганка зыркнула на нее гневно, но песню не оборвала.

– Ой ты, Масляница, ой, обманщица! – голосили вокруг, а Рогатый шел через толпу и нес факел.

Ему оставалась пара шагов. Один взмах могучей руки – и чучело на масленичном костре вспыхнет. Только искры поднимутся к небу.

Ксюша беспомощно огляделась – звериные морды ряженых неотрывно следили за Рогатым, сунула руку в карман: вдруг успеет дозвониться? Но кому? Куда? Не чужой же матери? Вместо телефона в кармане лежала забытая сушка. Ксюша вытащила ее, взвесила на ладони. Поднесла к лицу и глянула сквозь нее прямо на Рогатого. Тот сбился с шага. Обернулся на Ксюшу и застыл, как завороженный. Она рванула к столбу раньше, чем подумала, что нужно бежать.

Перепрыгнула через связку хвороста, приставленную для розжига. Рванула узел лент, освободила ледяные руки Алены, и они бессильно опали. Рогатый же скинул внезапный морок и заспешил к костру, размахивая факелом. Алена смотрела на него через толпу, и глаза ее заволокло снежной крошкой. Ксюша подхватила безвольную руку Алены, прижала к своей щеке.

– Ой ты, Масляница! Ой ты, обманщица! – все громче пела толпа. – Обманула! Провела! Ой ты, Масляница!..

Ксюша закрыла собой Алену, сжала кулаки. Во вспотевшей ладони недовольно хрустнула сушка. Ксюша вдохнула поглубже и надела ее на тонкий палец Алены. Сушка ловко скользнула по замерзшей коже. Алена вздрогнула всем телом, сонно потерла глаза свободной рукой.

– Ты чего?.. – спросила она.

Ксюша сжала ее руку еще крепче и дернула за собой. Они бежали через площадь, под свист Рогатого за спиной. Они бежали через площадь, и никто не посмел их остановить.

Пятьсот граммов пшеничной муки, триста граммов гречневой, размешать в полутора стаканах теплой воды пятнадцать граммов дрожжей, вылить на треть приготовленной мучной смеси. Поместить опару под полотенцем на ковшик с горячей водой, дать подняться, а через полчаса досыпать остальную муку, взбить тесто лопаточкой. Еще через полчаса можно будет развести его четырьмя стаканами теплого молока, добавить три яйца, соль и сахар. И вот тогда можно печь блины, обмазав сковородку кусочком несоленого шпика.

Шпик они так и не нашли. Ксюша отрезала от бруска сливочного масла половину, завернула в пакет и положила в морозилку. Станет потверже, заменит шпик. Главное – скорее испечь блины. Озноб еще пробегал по спине и бедрам, и щеки пульсировали жаром. Но это от холода. Ничего. Пара блинов с крепким чаем, и пройдет. Ксюша накрыла опару полотенцем и на цыпочках прошла по коридору шесть шагов до спальни.

Алена стояла у окна и задумчиво крутила сушку на пальце. Шепот стих. И следов неслучившегося пожара не осталось.

– Как думаешь, что там? – спросила Алена, не отрываясь от окна.

И сама ответила, Ксюша даже испугаться не успела:

– Там зима закончилась.

Снег снаружи тоже то и дело приходилось копать руками. Он был вроде и плотный, цепкий, с прослойками ледяных корок, а вместе с тем такой, что стоит влезть на хребет сугроба, и тут же проваливаешься.

Я копал его, бил по нему, давал ему сдачи коленом. Но мои победы были маленькими, без особой надежды на победу большую. И луна скалилась, наблюдая за моими ужимками. Я подумал – последними, но вслух не сказал. Пусть раньше срока не радуется.

Вместо этого я изобразил дружелюбие:

– Привет, давно не виделись! Как тут короче до трассы?

Луна продолжала молчать и скалиться.

– Невежливо, – сказал я, уже не глядя в ее сторону, и продолжил ползти и копать.

Руки постепенно начинали отваливаться. Перчатки-то дешманские, давно надо было купить что-нибудь потеплее. Всегда думаешь – ну, уже на следующий год. А потом – раз, и у тебя вместо рук замерзший пломбир.

Но ничего, я уже около эстакады.

Как-то влез, как-то отдышался и хрипло заорал на луну:

– Хрен тебе! Как и в прошлый раз!

Они и тогда охотились на пару. И сейчас, если бы не зима, луне бы меня не достать. Если бы она по-честному, один на один…

Сел. Надо бы наоборот, встать и по трассе – в сторону Сухобузимо, вдруг кто навстречу. Но что-то подсдулся. Сейчас, немного передохну, тогда. А пока надо вспомнить, кто меня все же вытащил из снега в детстве. Если вспомню, как было тогда, вытащу себя и в этот раз. Зуб даю.

Зуб. Смешно, конечно.

Зима не отзывалась. Я лежал на снегу, закутанный в шарф потеряшка. Луна висела так низко, что казалось, что она сейчас не удержится и свалится прямо на меня. И тогда, конечно, раздавит. Она слишком большая.

Снежные колючие зерна, тень на фонарном пятне света, холод. А потом сразу чьи-то руки. Лица не видно, но кто-то прижимает к себе, стряхивает снег и шепчет непонятное.

Нет, не помню кто.

Это не мог быть знакомый – я бы его знал. Это не мог быть отец – он ушел вперед. И не прохожие – они еще не завелись в утренней темноте.

Кто тогда? Кто ходит зимой в самую лунь – за детскими санками?

Я закрыл глаза. Еще немного, и пойду. Сейчас. Только перестану быть маленьким мальчиком в снегу.

Надо мной огромная луна, она светит прямо в лицо. И меня подхватывают чьи-то руки. Они баюкают и заново усаживают в санки.

Папа. Папа тянет меня к следующему фонарю – он и не заметил, что меня с ним не было целую жизнь.

Он не оглядывается. Это я хочу оглянуться – чтобы посмотреть на того, кто вернул меня из зимы. Нет, не разглядеть, лунный свет бьет в глаза. То ли я вижу какой-то нечеткий силуэт, то ли сам себе его придумываю.

Но даже если ничего не вижу, я все равно слышу звук. Что-то знакомое. Дорогое.

Кажется, это гул двигателя.

– Ты что, совсем долбанулся?! – орет испуганный голос того, кто на этот раз меня обнаружил.

Да, человек. Это я! Я долбанулся!

Скажи мне, пожалуйста, это еще раз! Можешь даже говорить не переставая.

Уже в кабине грузовика, когда снова стало можно думать, я как раз и подумал. Подумал: просто совпадение. Случайность. Две. Две счастливые случайности. Меня вытащили тогда и вытащили сейчас.

И луна здесь совершенно не при делах. Потому что, ведь если при делах, значит, кто-то идет за нами по пятам в лютые морозные ночи, когда на небе висит огромная, страшная и желтомордая.

А если так, я бы совершенно не хотел об этом помнить.

– Друг, ну представь, я прихожу и говорю: продай мне свою «Иринку». А ты чё?

– «Иринку» не могу, это мое основное дело. Но мне ларек потому и нужен, Наташку бесит «Ирина».

– Чё? Ты всерьез, что ли, из-за этого? Так поменяй название.

– Не могу название. Это бренд.

– Чё это?

– Ну короче, продашь или нет?

– Или бабу поменяй.

Виталик уходит расстроенный. Надо бы вломить этому Игорю арматурой, да у него временно ресурсов нет – за ним и так менты приглядывают.

Какой-то из ближайших вечеров – Иван Купала. Виталик до конца не уверен, что это за праздник, зачем прыгать через костер и почему нужно искать папоротник, но он подъезжает к ларьку накануне, достает лом с заднего сиденья и под одной отколупывает буквы под звонкий Наташкин крик.

– Ты чё, совсе-е-е-ем? – орет Наташка, а Виталик молча сбрасывает вниз «р», «а» и «ё», а «к» чуть Наташку не прибивает.

Потом берет аэрозольную краску (Наташка хватает его за рукав и виснет на нем, но Виталик ее отбрасывает на капот своей «девятки») и пишет прямо по канту ларька: Н А Т А Ш Е Н Ь К А.

– Все, – говорит он, закончив писанину, – теперь это твой ларек.

– Правда, что ли? – спрашивает она. – Ты правда купил его, и я могу больше не работать?

– Можешь, – говорит Виталик, но как-то не очень уверенно. – Но не сразу. Надо ж тебе замену найти.

Наташа кивает, она очень рада, елки-палки, наконец-то дельный мужик. Будет ее третьим мужем, она надеется, что последним.

В пролесок у реки в ночь Ивана Купалы Наташа с Виталиком идут вместе.

Он держит ее за руку, кожа шершавая. Футболка со стоячим воротничком. На ней написано «Лакоста».

Впереди в частоколе из черных стволов и ярко-синего неба горит оранжевый треугольник огня.

– Будешь прыгать? – спрашивает Виталик, но Наташа мотает головой: боится подпалить лошадиный хвост.

– А я попробую, – и Виталик сует ей трубу и торбу. – На, подержи.

– Жопу не подпали, – напутствует его Наташенька и сразу же вспоминает, что ей не нужно теперь работать в ларьке, ну разве что какое-то время, самое небольшое.

Виталик неуклюже прыгнул, чиркнул носом ботинка землю и растворился с другой стороны, как будто огонь прибрал его с лица земли. Наташа хотела искать его, но тут и конкурсы начались. «Кто папоротник найдет, тому счастье будет и справедливость», – сказала бабка какая-то беззубая и в платке. И Наташка пошла в лес с остальными девками. Сначала они шли и просто прихлебывали, бутылочек вроде было несколько, и все почему-то вспотевшие. Почему-то в таких анимациях, думала с досадой Наташка, только девки участвуют вечно, хотя, поди, за мужиками сюда и пришли. В груди у Наташи стало тепло, как водки выпила, от мысли, что хотя бы этой проблемы у нее уже нет. Немного бесило шляться по лесу с трубой и торбой, но можно было и потерпеть.

Задумавшись про все это, Наташа не заметила, как отстала и пошла, как казалось, на его голос. В ельнике мелькнуло что-то и тут же погасло, как ни светила она фонариком своего телефона. Еще два шага – и перед ней из тени вышла лисица. Наташа вздрогнула: как-то ее пытались задрать собаки. Но взгляд у этой был не собачий – не завистливый, но и не злой.

– Пых, – сказала лиса. – Пых, пых, пых.

Наташа почувствовала, как у нее во лбу вырастает пульсирующий третий глаз – где-то между лбом и сознанием, даруя способность увидеть то, что скрыто под покрывалом ночи.

– Ты ищешь истину, которой уже владеешь, – сказала лиса. – Эта ночь лишь напоминание о том, что всё тайное однажды становится явным.

Наутро башка гудела как колокол. Третий глаз гноился – наверное, в этом дело. Сначала пришел Игорь и спросил, дескать, что за дела, но невежливо. Наташка закинулась цитрамоном и невежливо указала, куда ему пойти. Игорь вскрылся невежливо от такого обращения и пообещал Виталика закопать. Тут Наташка вспомнила, что вчера потеряла Виталика на костре.

– Он же вообще-то купил мне этот ларек, – вдруг просияла Наташа. – Он потому его так и назвал, что вон там у него «Ирина» дурацкая, а тут «Наташенька», это я.

Головка от того самого, невежливо ответил Игорь, ничего я ему не продавал. Работай как работала, курица.

И засмеялся койотом. Наташка слышала, что есть такие животные, наверное, они как лисицы.

Ах ты оболочка, которая дает нам защиту от беременностей, невежливо вскричала Наташа, будет тебе Иван Купала.

Виталик пришел вечером и сунулся в окошко весь. Морда была побитая, но почти целая.

Глаза на месте, нос на месте, даже зубы в количествах.

– Детка, ну… – начал было Виталик, но, увидев злобные три глаза, осекся.

Наташа вышла из ларька, зная, что этот не отстанет, и гордой походкой пошла в сторону «Ирины».

Виталик ее догнал (на это и расчет).

– А давай мы знаешь что! – довольно выдал Виталик. – Мы ему этот ларек спалим к херам. Чтоб не мудился.

– Идиот, что ли, – сказала Наташа и покачала головой. – Уйди с дороги.

– Пых, – услышала она за спиной.

Игорь мудохал Виталика совсем немного, почти без души, устало, потом пацаны приехали и подожгли «Ирину». Та полыхала сильно. Ирина Сергевна приехала собственной персоной на тачке и села рядом с Наташкой на столбиках от остановки.

– Чё за нахуй, бля, – сказала Ирина Сергевна, подсобрав кардиган, перед тем как сесть.

А Наташка протянула ей железную банку с «Трофи»:

– Будете?

Немножечко выпили.

Когда пожарные заливали все это водой, постоянно мигала «И» или это отблески были, Наташка так и не поняла. Продуктовый быстро не сдался, выгорела половина.

Зато «Наташенька» вспыхнула как спичка. Вспыхнула и погасла. Остался железный остов, след от черного языка, «пых» и «нька» – черной аэрозолью.

– Стремный какой-то мужик, – Маша поворачивается к подошедшему Илье.

– Ты чего, испугалась? – Настя смеется, приобнимает ее. – Дрожишь, что ли? Да денег просто хочет заработать, у меня предок тоже бомбит иногда по ночам.

На пути в парк одна из хихикающих девушек вкрадчиво спрашивает Машу:

– А что за имя такое – Ариэль? Это из мультика?

– Нет, это я придумала, – отвечает Маша. – Оно такое светлое, воздушное…

– Ага, и чистое! Как порошок! – смеется вторая девушка и тыкает ее локтем. – Тетя Ася приехала!

Маша сбивается с шага и отстает от них. Настя берет ее за руку.

– Пришлось идти в мертвятник, – она громко продолжает свой рассказ, – хотя нас не убили, но там были уже и Торин, и Фарамир, и Витя с физфака, забыла его ник, и там даже было веселее, чем на игре, мы с Нимродель спели пару песен «Мельницы», парни на гитаре играли…

– А там дюраль был разрешен? – спрашивает ее парень с мечом. – Я Элронд, кстати.

– Нет, по их правилам были только текстолитовые мечи и деревянные…

– Я как-то у бати в гараже нашел лист кровельного железа и согнул… – увлеченно начинает Элронд.

Настя смеется, не давая ему договорить, но смотрит с интересом. Она отпускает Машин локоть и едва заметно толкает ее вперед.

Маша вполуха слушает их диалог и оглядывается по сторонам: в парке ночью она тоже впервые. Они сошли с дороги, тропинка, пересекающая подтаявшие лыжни, уводит в лес. Вокруг так тихо, их разговоры, наверное, единственные звуки на несколько километров вокруг. Маша тянется за телефоном, но, если написать родителям сейчас, ее больше никогда никуда не отпустят.

– Ты была на Мандосе до этого? – спрашивает Машу внезапно оказавшийся рядом Илья.

– Где?

– Ну тут, на Мандосе, в Царицыно то есть. – Он с недоумением смотрит на нее. – Ты тут что, реально в первый раз? Мандос – это владыка царства мертвых, ну и тут как бы его чертоги. Сначала был Эгл, ну то есть Эгладор, но сейчас он испортился, там бухают только, не подраться, есть еще Аэр в Филях, Айзенгард на «Бабушкинской», Валинор на Петрашке… Я там раньше тусовался, а потом началась учеба, и теперь у меня по всем предметам завал.

– А где ты учишься? – спрашивает Маша. – Мне поступать в следующем году.

– Я на историческом в МГУ, – отвечает Илья. – Хотел на филфак, но по баллам не прошел, а на истфаке был добор, и родаки сказали туда подавать, чтобы в армию не забрили. – Он пожимает плечами. – В следующем году переведусь. О, вот и замок, пришли.

– Я замки до этого только видела издалека, – шепчет Маша.

Из тьмы проступают развалины башен, высокие готические арки. Внутри еще темнее и тянет сыростью – Илья подсвечивает фонариком снег под ногами, подает Маше руку, она принимает ее и шагает в проем.

Этот парк он знает с детства, здесь отец учил его ходить на лыжах, вон с той горки он катался на санках и врезался в дерево, получив первый сотряс, около дворца играл в волейбол, прогуливая занятия в техникуме, и здесь же познакомился с первой женой. Она была в компании с подругами, выглядела скромнее всех, еле удалось заговорить. Ему всегда нравились такие, скромные, они не дерутся, не орут, не говорят без остановки так, что не заткнуть, не ржут как лошади, не требуют ничего и уж тем более не ставят ультиматумы: «Если мы не начнем жить настоящей супружеской жизнью, я с тобой разведусь».

Он наблюдает за девочками: две держатся вместе, другие две уже размагнитились, одна ушла вперед с парнем, другая отстала. У метро она ему понравилась больше всех, такая же скромная, как его первая жена. Вторая может и кричать, и драться, а эта как кролик.

Водку и вино разливают в пластиковые стаканчики, все чокаются. У Ильи в руках два стаканчика, один из них он выливает на землю. Настя недовольно спрашивает:

– Э-э-э, куда?

– Это духам, в честь праздника.

Элронд и лучник разламывают ногами толстую сухую ветку на несколько частей, ставят их шалашом, кладут внутрь какие-то обертки, обрывки бумаги и картона и поджигают. Настя раздувает огонь. Хихикающие девушки – Маша слышит, как их называют Гвиневра и Арвен, – садятся на груду кирпичей около костра, лучник устраивается рядом, достает мандолину и, неуверенно пощипывая струны, поет: «О Элберет Гилтониэль, что видит все мои пути… в темнице ночи, в черной мгле… надеждой ясною свети…» Элронд достает двуручный дюралевый меч, делает пару выпадов, разогреваясь.

– Ну что, файт? – предлагает он Илье.

Илья достает перемотанный скотчем кусок лыжи с перекладиной.

– Я с тренировочным сегодня.

Элронд первым же ударом выбивает деревяшку из его рук. Настя улыбается в ответ на его шутливый поклон. Илья лезет в сугроб, достает меч, долго отряхивает, не поднимая головы. Маша подходит к Илье, спрашивает:

– А ты сам его сделал?

Он кивает.

– А меня можешь научить? Я хочу поехать на игры весной.

– Девушкам это не нужно, ты можешь быть лекарем, залечивать зельями или готовить для воинов, – отвечает Илья и убирает меч в рюкзак.

Элронд подливает себе водки.

– Надо еще за ветками сходить, – говорит ему Илья, но он усмехается и привлекает к себе Настю.

– А нам и так тепло, да, Лориэн?

– Пойдем вместе? – предлагает Маша.

– Далеко не уходите, а то вас заберет Дикая Охота, – смеется Элронд вслед. – Красавица, он тебя не защитит!

Сегодня у него отсыпной после суток в аварийке – смена выдалась тяжелая, перед Новым годом всегда так, хорошо хоть, что в сам праздник не его дежурство. Под конец он качался, как пьяный, и мечтал только где-нибудь притулиться и заснуть, и чтобы не звонил телефон. Мать на ужин жарит котлеты, запах разносится по всей квартире. Он встает, в коридоре пару раз подтягивается на турнике, тот скрипит – еще дед прибивал, – но выдерживает. Мать шаркает тапочками по линолеуму, ставит ему тарелку жиденького супа: вроде щи, а вроде и рассольник. Он бухает ложку сметаны и начинает есть, как вдруг мать бьет его полотенцем – забыл помолиться. Он опускает голову, складывает ладони. На второе котлеты – такие вкусные умеет делать только мать, ни обе бывшие жены, ни все его случайные бабы на такое не были способны. Он разламывает котлету вилкой, выедает сочную сердцевину, потом корочку, промакивает тарелку кусочком хлеба. Мать сидит рядом на табуретке и теребит край закинутого на плечо полотенца, глядя в телевизор: новости, потом ее любимый аргентинский сериал – «Я не твоя собственность!», «Ты меня предал! Я застала тебя с другой женщиной!». Он отодвигает тарелку.

– Поставь чаю.

Газ под чайником зажигается не сразу. Выковыривая из зубов лук и мясные жилки, он берет конфету из вазочки, вполоборота досматривает серию: «Официально я не разведен, так что дело может дойти до суда», «Представляешь нас на скамье подсудимых?» Когда герои целуются, мать отвлекается от мытья посуды, а он отворачивается, странно смотреть с ней такое.

– Я пойду пройдусь.

Мать кивает. Начинается следующая серия, в заставке герои бегут по песку и целуются в лодке на фоне заката.

Спустившись к машине, он достает из багажника рабочие перчатки и мажет номера грязью. Руки дрожат – у него хорошее предчувствие, что сегодня все получится, а не порожняк, как в последние несколько ночей. Подъехав к метро, он паркуется неподалеку от гаражей за магазином и ждет.

– А ты знаешь, что Толкин писал «Властелина колец» во время Второй мировой войны?

Илья с Машей уходят все дальше от компании в поисках сухих веток. Небо светлое – над лесом висит половинка луны, но звезд не видно.

Не дожидаясь Машиного ответа, Илья продолжает:

– Он участвовал в Первой мировой в битве при Сомме, одной из самых больших битв в той войне, там впервые применили танки. А на другой стороне был Гитлер. То есть Толкин мог бы убить Гитлера еще в 1916 году, представляешь? И не было бы Второй мировой, и его сыновья бы…

Маша останавливается у поваленной ели, снимает перчатку и проводит рукой по чешуйкам коры, на пальцах остается темный след. Илья, увлеченный рассказом, идет дальше.

– И в той же битве участвовали еще Клайв Льюис, и Алан Милн, и дед Питера Джексона…

Взявшись за ветку двумя руками, Маша тянет ее на себя, раскачивает, но та не поддается.

Илья, подобрав тонкий длинный прут, несколько раз широким взмахом рассекает воздух, наслаждаясь звуком.

– А если бы их убили, то не было бы ни «Хроник Нарнии», ни «Винни-Пуха», ни «Властелина колец»…

Он ступает по проталинам, чтобы не хрустеть подтаявшим настом. Выжидает пару секунд в тени огромной старой липы. Дрожь в руках утихает, кончики пальцев наливаются теплом. Уши слегка закладывает, он открывает рот, видит в лунном свете облачко пара перед носом и приседает.

Маша замирает и оглядывается.

– Хотя фильмы я не люблю, там все порезали и извратили… Гэндальф долго искал информацию о кольце, а в фильме – будто пару дней прошло…

Чем ближе голос, тем сильнее у него сводит живот, и тепло опускается вниз, к паху, он чувствует позыв отлить. Ботан подходит к его девочке, несколькими неуклюжими рывками помогает отломить толстую ветку, и они уходят в сторону костра, откуда слышны пение и смех. Он наконец выдыхает, расстегивает штаны, на снег падают две-три капли, сколько он ни напрягается. Сплевывает горьким – слюна оставляет на снегу запятую. Он подбирает черную шерстяную перчатку, которую его девочка выронила, когда возилась с веткой, и принюхивается: духи, цветочные и сладкие, только что распечатанное мыло, материн крем для рук. Очень чистый запах, очень хороший. Именно так и должна пахнуть его девочка.

– Выпьем за наших прекрасных дам! – Элронд стоит покачиваясь, пьет уже из горла. – Чтобы всегда было «дам»! А за «не дам» пьем не чокаясь! – Он подмигивает Насте, она преувеличенно громко смеется.

Илья, недовольно поглядывая на него, подкладывает ветки в затухающий костер. Присев на корточки, Маша протягивает замерзшие руки к самому пламени. Гвиневра, с длинными черными волосами и густо подведенными глазами, целует эльфа-лучника, Арвен допивает вино из стаканчика и поднимает взгляд на Илью.

– Есть еще?

Илья шарит в пакетах, вынимает пустые бутылки и качает головой.

– Что-то не разгорается, – вздыхает Маша.

Элронд достает из рюкзака наполовину пустую бутылку жидкости для розжига и выливает ее в костер, пламя мгновенно взвивается на пару метров, и все, кроме Элронда, делают шаг назад. Он кидает в огонь пустую бутылку и несильно бьет Илью в плечо кулаком.

– Чё, слабо прыгнуть? – Он кивает на костер.

Настя улыбается из-за его плеча.

– Мне не слабо!

Илья пожимает плечами, щурясь, смотрит в огонь. Элронд отдает водку Насте, отходит на три шага, разбегается и прыгает, высоко задирая ноги. Пламя облизывает кончики его длинных волос. Приземлившись, он скользит «казаками» по кирпичам и земле, тормозит руками. Настя кричит и смеется, Элронд, улыбаясь, забирает у нее бутылку, целует. Настя снимает пальто, отходит подальше, тоже разбегается и прыгает.

Маша всматривается в огонь, искры разлетаются, она следит за одной и переводит взгляд на кирпичную стену. Тени отделяются от людей, изменяются. Пока Элронд, покачиваясь, распевает «И треснул мир напополам, дымит разло-о-о-ом», его подстриженная под ноль тень в каске и бронежилете и с автоматом куда-то бежит, слева от нее взметается земля – взрыв, догадывается Маша, – и тень, упав ничком, замирает. Раздается голос Ильи, и его тень, в костюме, поправляя галстук, встает из-за большого стола и в нацеленные на нее микрофоны что-то зачитывает с листка – ее стирают вспышки фотокамер: костер начинает стрелять, и все снова отшатываются. Маша делает глоток из своего стаканчика, голова у нее кружится, и она закрывает глаза.

– Когда Толкина спросили, имел ли он в виду под Мордором СССР, он ответил, что имел в виду Кембридж. Он же преподавал в Оксфорде, и между ними было соперничество…

– О, какой ты теплый, можно я об тебя погреюсь, а то я так замерзла?

Открыв глаза, Маша видит, что Арвен положила ладонь на руку Ильи, а Настя садится к Элронду на колени, он теряет равновесие и падает вместе с ней, сшибая пакеты с бутылками.

Звон стекла и женский визг. Парни пытаются поднять рокера в косухе – бесполезно, он-то знает, отец тоже вмиг отключался посреди застолья, а наутро ничего не помнил. Поняв, что ничего не получится, они оттаскивают тело от костра, и одна из девок подкладывает ему под голову рюкзак.

Тень Арвен превращается в змею и обвивается вокруг Ильи. Его тень поднимает правую руку – но кисти нет. Свою тень Маша разглядеть не может, она все время ускользает, прячется в рельефе стен.

– Некоторые мужики совсем не умеют пить. – Настя садится рядом с Машей. – А ты чего тут одна сидишь? Понравился Илюха? А эта лохушка его отбивает, смотри. – Она показывает на Арвен. – Ты давай не сиди, а то девственницей на всю жизнь останешься.

Маша пожимает плечами.

– Я пойду отойду, подержи пока мой бокал. – Настя отдает Маше стаканчик. – Только не пей, – усмехается она.

Маша смотрит на стаканчики, не понимая, какой из них Настин. Куда бы их поставить? Она озирается и встречает насмешливый взгляд Арвен. Элронд, лежавший без движения все это время, вдруг резко поднимается на ноги и, толкнув Арвен, идет на Илью:

– Э-э-э-э! Ты чё с моей девушкой, совсем берега попутал…

Одной рукой он хватает Илью за шею, кулаком другой бьет его по лицу. Илья, согнувшись, делает подсечку, и они оба падают. Арвен вскрикивает, Маша, попятившись, спотыкается о меч Элронда, поднимает его и выбегает из развалин.

Пройдя метров пятьдесят, она уже не видит дерущихся, только слышит хрипы и рев. Почему Элронд набросился на Илью? Маша прислушивается: Арвен и Гвиневра кричат, эльф-лучник, похоже, пытается разнять Элронда и Илью. Меч оттягивает ее запястье, Маша смотрит на него и вспоминает свой первый диалог на форуме. На вопрос Nasteen: «Почему Фродо не убил Горлума, когда мог?» – она тогда ответила: «Если бы он его убил, то кольцо бы не упало в Мордор и зло победило».

Он идет за размалеванной – девка отходит подальше, присаживается, – он совсем близко, чувствует запах мочи, натягивает шапку до подбородка. Он ее не выбирал, он даже ее не хочет, но она сама вышла прямо к нему. Слюна собирается во рту, уши закладывает. Девка вдруг встает, поворачивается, но он зажимает ей рот рукой, а другой бьет в живот. Намотав ее волосы на кулак, он тащит ее к припаркованной машине.

От лунного блеска наст выглядит более скользким, Маша ступает осторожно, всматриваясь в лес в той стороне, куда, она чувствует, пошла Настя, и наконец различает удаляющуюся фигуру. Человек в черном волочит за собой кого-то – она узнает Настины сапоги – к виднеющимся сквозь деревья домам. Маша набирает в легкие воздуха и кричит:

– Сто-о-ойте! Отпусти-и-и-ите! На помо-о-ощь!

Но человек только ускоряет шаг, не оглядываясь. Маша бросается за ним, чуть не падает, перехватывает меч как палку, он тяжелый и мешает ей. У каждого игрока, вспоминает она, полтора хита: первый удар, попавший в цель, лишает одного хита, второй – убивает. Кроны деревьев смыкаются над ней, но луна светит так ярко, что Маша видит, как срезать, и за несколько секунд настигает человека в черном, толкает его, и он, поскользнувшись и выпустив воротник Настиного пальто, падает в снег. Неловко замахнувшись правой рукой, она хватает рукоять меча и левой со всей силы опускает его на голову в черной шапке. Потеряв равновесие, падает сама.

В следующую секунду она чувствует, как кто-то поднимает ее на ноги. Она стирает снег с глаз и видит перекошенное лицо Ильи. Он уже тянет за руку порывисто всхлипывающую Настю, и вдвоем они помогают ей встать. У нее почему-то спущены джинсы, а руки так сильно дрожат, что не получается застегнуть молнию и пуговицу, и Маша делает это за нее.

– Дай-ка, – Илья кивает на меч.

Маша качает головой, не отводя глаз от неподвижного тела.

– Ладно, тогда держи его наготове.

Кряхтя, Илья переворачивает человека, но тот не шевелится. Лицо скрыто шапкой с прорезями для глаз, и никто не решается ее трогать.

– Я услышал твой крик, – говорит Илья Маше, потом с возмущением поворачивается к Насте. – Этот урод тебя утащить хотел, почему ты не кричала?

Настя не отвечает, только мотает головой и закрывает лицо руками.

– Давайте вернемся к костру, – говорит Маша. – Там безопаснее.

Путь назад оказывается еще страшнее, и Маша до боли сжимает рукоять меча. Они поддерживают Настю под руки, но быстро идти она не может – поминутно останавливается, подвывая и трясясь. Илья впервые за всю ночь молчит.

У замка они слышат чужие голоса – громкие, мужские. Люди в форме заламывают Элронду руки, он кричит:

– Суки, я вас всех… – заваливается назад и падает.

Гвиневра, эльф-лучник и Арвен убегают в темноту за развалинами.

– Там мой рюкзак… – шепчет Маша.

– Валим, – коротко говорит Илья.

Они наугад бегут через лес, Илья все время ждет, что его схватят за капюшон, Настя спотыкается и то и дело проваливается, Маша начинает задыхаться, но через несколько минут среди деревьев проглядывает светящаяся красная «М». Они протискиваются мимо милиционера, закрывающего последнюю дверь, Илья перемахивает через турникет, помогает Насте и Маше, вслед им что-то кричит женщина из будки.

Они слетают вниз по ступеням и заскакивают в крайний вагон пустого поезда. Маша успевает посмотреть на часы: ноль пятьдесят девять. Двери за ними закрываются, и, уезжая, они видят вбегающего на станцию милиционера. Поезд набирает ход, и они валятся на жесткую дерматиновую лавку. На них смотрят их грязные и мокрые отражения. У Ильи наливается синяк под глазом и из носа течет кровь. Настя все еще рыдает. Машу начинает трясти.

– Как я в таком виде вернусь домой? – говорит она. – Мама меня убьет.

Илья поворачивается к ней и спрашивает:

– Можно тебя поцеловать?

Даже когда он касается ее губ своими, она не выпускает меч.

Дома с такой же тоскующей по сну Матерью Настя лепила большие грибные пироги. Сушеные с лета грибы размачивались, тушились с луком. Мать была обычной, говорила: слишком толсто раскатала, слишком тонко раскладала, слишком крупно постругала, муки пересыпала, куда ты вообще смотришь? Настя привыкла, она у матери давно не удалась. Она и правда отвлекалась от пирогов – думала-думала-думала-думала-думала и не придумала, как всех спасти. Тогда Настя решила посчитать, кого может спасти. Закрывая грибно-луковую начинку крышей из теста, медведица делала когтями засечки.

Мама, брат, его жена Ульяна,

Их сынок годоваленький,

Ульянкины родители богачи-снобы,

Но возьму их тоже,

Тетя Маша, дядя Андрей, две кузины,

Один двоюродный брат,

Тысячу лет как не общаемся,

Но и его надо брать.

Дядя Свят, тетя Ангелина,

Не родня, но хорошие друзья,

Их одинаковые дочки – Аля и Нина,

Лис дядя Савва в дырявых валенках,

Лисиха тетя Оля,

Их вредная кровинушка Арина,

Мила, ее двадцать два родных зайца:

Раз-два-три-четыре…

Это еще не все. Каждый со своими звериным нравом и каждодневностью. Как их спасти? Даже вместе не собрать. Она увидела, как засечка на пироге пульсирует, расходится надвое, оттуда вылезает заяц-с-медвежонкин-палец из теста, потом еще один из другой засечки, еще один из третьей. Зайцы повалили из всех засечек, второй выводок, третий. Мучные косые лазали по столу, дрыгали ушами и хвостами. Настя очнулась от легкого удара по носу. Подняла бошку. Хорошо, что припирожилась в самый центр каравая и вмятину легко загладить. И большая удача, что заснула не на работе. Мать ходила в погреб и, хорошо, не заметила. Настя засыпала на ходу до этого пару раз за свое существование. Такой проигрыш телу считался плохим знаком для неспячковых медведей. Означало, что они не способны на работу и вовсе на жизнь. Настя разозлилась, себя даже не может сберечь от Недосыпы. В овраге ейные, значит, были проделки.

Мама сказала, что Настя весь пирог исполосовала, сделала некрасивым. Зато он вместе с двумя кривоватыми, неудавшимися пирожатами отправился к медведице домой, а не на подарки родственникам или в подвал до праздников.

Медведица решила зажить как прежде. Она ходила на завод. Топорила ложки и плошки. Поглядывала на медведя Гену. Дома любовалась своими фарфоровыми человедицами и человедцами. Навещала маму в ее берлоге. Настя с Милой гуляли на каруселях, смотрели театр на площади, ходили в кинематограф. Медведица отгоняла от себя Недосыпу монистами и кофием. Три раза даже прокосолапила через овраг и никого не встретила. Все высекалось как обычно. Прошло две недели. И вдруг потрескалось.

Сначала медведица Фекла на производстве угодила себе щепой в глаз. Лекарь бобер Аркадий дерево достал, прописал капли, пообещал, что глаз снова станет зрячим летом. С кем не бывает, Настя решила. Через два дня из-за наглеющей зимней весны проснулся Сашенька, медвежонок Настиного Братца. Ползал, плакал, но не разбудил родителей. Настин Братец счастливо женился на медведице Ульяне из спячкового сословия и сам стал спать зимой. Семья Ульяны наняла не нуждающихся в спячке бобрих и зайчих. Они и услыхали, что Сашенька вернулся в явь. Приехала Настина мать, неспячковая, в отличие от свекров. Зверихи забрали Сашеньку на слуговую часть дома, кормили его кашей, поили отварами, укачивали обратно в сон. На третий день убаюкали, закутали, положили рядом с родителями. Мать Насти поглядела на храпящего сквозь зиму сына, чтобы погордиться, но вместо этого почуяла кислую-прекислую зависть, смешанную с сонливостью. Это все Недосыпа, подумала старшая медведица и укосолапила из богатого чужого дома. Настя не волновалась, она знала, что по городу проснулось несколько медвежат, двое слишком взрослых, их не удалось убаюкать обратно.

Дальше вот что высеклось. В окончании этой же недели Настя на заводе рубила. Тут Мила вдруг вцепилась ей в лапу неожиданно жесткими пальцами и глазами покатала вокруг. Медведица поглядела и решила, что во сне, потому то, что она увидела, было чудны́м, проклятым и неправильным. За своими столами спали и захрапывали посредине рабоче-топорного дня трехлапая Марина, Слава, Фекла с повязанным через правый глаз платком, красивый Гена, еще несколько медведей, даже обливальщик-лис Паша. А еще Начальник храпел, свалился на свою конторку. Мила и незаснувшие вскочили и принялись тихо будить зверёв. Настя тоже поднялась, как во сне, подошла к краснорубашному Гене, уснувшему на полу головой в корыте и с топором в обнимку. Медведица ласково погладила его плечо лапой, потом тихонько потрясла. Гена открыл залитые страхом глаза. Начальник пробудился сам минуты через четыре, когда все работали и делали вид, что не замечали.

На обеде трехлапая Марина плакала, твердила про Недосыпу, а Настя знала, что это скачет Последний день зверёв. После смены она прикосолапила домой так быстро, что день еще жил и лез через маленькое окно. Срезала через овраг, но даже не подумала про Человедицу из Медведицы. В берлоге не сняла городские сапоги, не стащила фуфайку, подошла к столу с фарфоровыми людями под стеклянным колпаком, подвинула осторожно стул к ней, села. Настю всегда успокаивало, отвлекало смотрение на них.

Человедица стоит на плечах,

вытянула ноги вверх, сама в майке

и обтягивающих штанах.

Берёзит.

Человедица на велосипеде.

Велосипедица.

Катится по траве.

Колеса сделаны тонко,

но все же не фарфоровыми кругами,

а полуовалом.

Человедец в желтом комбинезоне,

куртке, в капюшоне,

в сапогах, с коробом-кубом

за плечами…

Лосиха Вера с проходной,

трехлапая Марина,

Один ее сын,

Второй сожран войной,

Лис Паша

Пусть и поливает

Медведей холодной водой.

Пьющий молчун-шатун Слава,

Лисенок Сева на новенького,

Фекла медведица теперь-одноглазая,

Красивый Гена,

Сережа медведь, как я, обвислый…

Аист Евгений,

Совица Таисия,

Бобер Аркадий,

Еще раз-два-три-

Четыре-пять-шесть-

Семь-восемь-девять

Цеховых зверёв,

Среди них Начальник.

Василий, тетерев-антикварщик,

Архип, дрыщ и книголавщик,

Варвара, бобриха-мороженщина…

Архип, дрыщ и книголавщик!

На следующий день после смены Настя прикосолапила в скрюченный между шерстяно-дерматологической больницей и бывшей счетоводной гимназией переулок. Совсем рядом с центральной площадью, но будто в другом городе. Учебу из гимназии всю перенесли в новое здание, звери не вмещались. Верхние этажи длинного дома сейчас были закрыты досками, не только по окнам, но и по кирпичному фасаду. Только первый и второй кирпичили: на втором вроде кто-то жил или устроились конторы, а на первом находилась кофийня, чесальня, магазин-ателье рубах и сарафанов, в дальний бок дома, на угол и в подвал закатилась книжная лавка. Медведица ходила сюда раньше часто, читать книги про людёв. Их здесь продавалось много, они не были записаны в противозаконные, но и не одобрялись. Здесь библиотеки не было, но рыжий владелец лавки Архип разрешал Насте читать в развернутом в стену кресле за самой далекой полкой. На людёвы книги или книги про людёв у Медведицы бы не хватило денег. Эта сшитая бумага, покрытая буквами, стоила серьезнее фарфоровых людёв и многих других людёвских артефактов. Некнижное человедское Архип тоже выставлял, но редко. Он книги любил, хотя их реже брали.

Архип вроде как приходился зверёвскому миру медведем, но не походил не него. Выглядел как пес: медвеже-высокий, но сильно худой, но без вислой шкуры, то есть будто с рождения такой, некрасиво-прямолапый, полностью и в любое время года рыжий. Ни нагрудника, ни подшерстка, ни пятнышка. А еще он носил очки. За глаза его звали Собакой. Иногда скандальные покупатели ругались так на Архипа. Ему было начхать.

Настя думала, что Архип ей дает почитать без покупки редкие, дорогие, сложные, мелкобуквые книги про людёв из-за уважения к ейной невероятной страсти к людёвской культуре, что его восхищает то, как легко она перелезла через мощное бревно между училищными и гимназитскими зверями, бедными и богатыми, бесспячковыми и спячковыми. Чуялось, что это правда, но была добавка. Однажды Медведица копалась на людёвской полке в новом завозе, а Архип подошел и пригласил ее на кофий. Он всегда с ней говорил мало и только про книги, а тут целый кофий. Настя опустила уши. Ей не нравился Собака. Псов, хоть те тоже звери, остальные чего-то не любили. Собаки обитали отдельно в других, собачьих городах. Может, из-за родственности к волкам, те тоже жили своими стаями. Поговаривали, что Архип полусобака-полумедведь, такие пересплетения строго запрещены. Ну или он медведь совсем иноземной породы. Или больной. Настя считала, что просто некрасивый. Еще и в костюмчике буром с белой рубашкой. Она не знала, чего ответить на кофий, гулять с Архипом не желала. Боялась, что он не разрешит ей больше читать. Но пробубукала, что не ходит на встречи. Архип вроде понял и отошел.

Тут Насте было от себя неприятно. Она выставляла из себя оригинальную, но ей иногда снился, как и всем заводским зверихам, Гена – большой, толсто-красивый. Всегда в алой или зеленой рубахе, на широкой шее с ожерельем из колокольчиков за работой. Они не помогли ему давеча, но прежде он всегда ходил бодрый. Гена топорил грубо, делал угрюмые корыта и ванны, но зычно пел и забавил цех на обедах и даже на смене. Гена был страшно смелый, его пороли два раза за распространяемое веселье, а он не переставал. Гена много и часто мигал и медведицам, и зайчихам, и лисицам, и лосихам, и бобрихам, и совихам. Мигал и улыбался, а зверихи хихикали. Гена приглашал некоторых заводских медведиц гулять, Настю никогда. Она не умела хихикать. И плакала у себя на печи.

Медведицы сердце,

Как рана в перце,

Милый зверь не

Зовет гуляться,

Шерстяно обниматься.

Давеча она погладила Генину лапу своей и ничего не почуяла – может, позабыла от большого страха перед Последним днем зверёв, что она по этому медведю сохнет. А может, и не сохнет вовсе.

В лавку к Архипу после истории с кофием Настя долго не спускалась. Потом все же не выдержала, соскучилась по людёвскому чтенью. Прикосолапила, Собака ухом не повел. Только поздоровался. Как прежде, вежливо, сухо, без сердца. Медведица обрадовалась. Она часто просила Архипа найти ей специальные книги. Как людёвы одевались, в каких домах размещались. Сейчас, когда день еще жил, пришла в подвал и попросила что-то людёвское про спасенье. Раз ей явилась Человедица из Медведицы, то у людёв надо спрашивать. Архип поискал на полках, поискал в кладовых, посидел за столом, позакладывал бумажек и притащил ей тонкие и толстые книжечки.

В тонких пестрили редкий текст и большие картинки. Постепенные. Один человедец лежит на фоне речки, вода течет с него, второй к нему подходит. Садится рядом и жмет ему на грудь лапами, и стрелочки вверх-вниз. Дальше первый же человедец сидит и за ногу держится. Второй опять к нему подходит с палкой. Прикладывает к выпрямленной больной ноге палку. Обматывает их тряпкой белой. И круговые стрелочки. Снова начальный человедец идет по лесу… У них, что ли, человедиц не было? Человедца кусает небольшая змея (у зверёв гадов уважали, но они жили в своей части города, в этой показывались редко, так как передвигались ползаньем и другие звери, особенно медведи могли наступить на них), второй человедец снова подходит…

Следующая книга толстовала. Настя открыла на закладке, подготовленной Архипом, там рассказывали про человедца, который решил спасти всех зверёв (но только по две штуки от каждого народа) и немного людёв. И построил огромный деревянный корабль с крышкой. Потом пошел бесконечный дождь, все на земле потонули, кроме тех, кто забрался в ковчег. Картинки напечатали тоже. Настя посчитала в голове, сколько надо на такой ковчег дерева и времени. Выходило дорого и долго.

Настя листала книги и отдельные листы дальше. Пыталась высечь смысл. Отдельные твердые листы, снова с постепенными картинками, где второй человедец снова спасал первого. Первый все время калечился. Какой-то дурак. Много увидела книг для людёвских лекарей: наверное, человедцы и человедицы постоянно болели и поэтому в итоге умерли. Настя не лекарка, не знахарка. Так ей не спасти. Звери-покупатели и звери-зеваки уже поднялись из подвала. И день, видимо, давно умер. Медведица зевала. Не заснуть бы тут. Она глядела на красивые дуги кирпичного подвала. Архип тут и живет. За второй дугой комнатка за дверью. Букинист будто не замечал Медведицы, сидел за своим столом, занудновато и беззвучно листал бумажки. Настя подумала, что если бы захотела, то могла бы тут жить, в кирпичной берлоге, не в полуземляной-полудеревянной. Читала бы книги каждый день, может, даже на завод бы не ходила. Подумаешь, Собака. Сидели бы вот так тихонько.

Нет уж.

Самая красивая крупная книжка была с цветными листами. На них пропечатаны фотографии с деревянными фигурками разной методы. Потоньше работа, потолще. Два деревянных медведя, один из них похож на Гену, сидят напротив друг друга и рубят. Топорная тоже была. Часто раскрашенная. Человедцы, человедицы. Этот с самоваром, эта с птицей. Эту книжку Настя знала хорошо, листала не раз, в первый раз, когда увидала, чуть не задохнулась, получалось, людёвы зверям были родня из-за одинакого труда. Настя тогда плакала от счастья, сейчас глядела спокойно. Все равно необычайно – думала она. Архип заложил тонкими бумажками три страницы, на которых фотографии с разных сторон двух деревянных людёв, крупных как памятники. Не ясно, человедцы они или человедицы. На бошках длинная вьющаяся шерсть. За плечами крылья. Из этих картинок Настя еще давно узнала, что некоторые людёвы, которых называли анхелами, летали. В вытянутых руках у крылатых – инструменты, прям как у них в цеху.

Медведица впервые разглядела меленький текст и нагнулась к нему. Худая рыжая лапа протянула ей выпуклое стекло на ножке. Архип, значится, за Медведицей наблюдает. Настя поблагодарила. Внутри абзаца жила история. Медведица прочла ее и поняла, что наконец-то найдено. Она вскочила и побежала из подвала, забыв поблагодарить Собаку.

Жил-был человедец,

На всю деревню умелец,

Однажды через сон

Узнал он

Про последний день людёв.

Решил каждой человедице

И каждому человедцу

В деревне

Стопорить по

Оберегу

Из деревьев.

Чтобы всех спасти.

Обереги получилися

Чудесными

Крылатыми людёвами

В полный рост,

Спокойно сидящие,

Перед собой

Смотрящие,

Краской малеванные.

Всего триста двадцать четыре,

По количеству человедиц,

Человедцев и человежонков.

И натопорил.

Чем Медведица Настя слабее?

Только двое анхелов спаслось,

Попало в книгу.

Наверное, и поэтому людёвы

Не выжили.

Настя неслась через начало дня до завода. Она полночи на печи думала, как все стопорить. Ей нужен Слава. Он пил, по-разному рубил, засыпал. Ругался. Но работал. У них с женой Татьяной народилось уже пять медвежат. Заводской платы не хватало. Слава предпринимал. Добыл из дальней родни разрешение на кусочек окраинного леса. Без птиц, расселенный, все по закону. Тихонько рубил его после смен и в воскресенье, делал топорную мебель. Жена и дети расписывали. Насте нравилось. Слава не хотел уходить с завода, от него медвежатам полагались ясли, и училище, и лекарская помощь.

До смены Настя не успела, на проходной скопилась очередина, лосиха Вера слишком ласково-медленно здоровалась, рассматривала морды зверёв, узнавала и пропускала. Медведица рубила, как всегда, ладно, но ее монисто звенело по-новому, нетерпеливо, отчаянно. На ейное поведение оглядывались цеховые звери. Начальник ходил мимо и вовсе смотрел на Настю свирепо. Мила спросила движением морды – чего такое? Настя мотнула башкой – мол, ничего. Медведица нагнала Славу только в столовой, прокосолапила впервые мимо Гены без боли – ни одна занозинка в сердце не дрыгнулась. Зато Гена охотно на Настю поглядел.

Слава пугал многих, он ел один. Медведица приставила короткую лавку, уселась рядом и начала рассказывать. Слава жевал капусту со слизнями и, может быть, слушал. Настя рассказывала, что ей надоели завод, Недосыпа, монотонная работа. Обрубание фантазии. Мастеров и мастериц не ценют. Хоть какие они умельцы. А у парсунщиков этих вон золото, и в спячковых их сразу переводят, что они частники, что они при гимназиях, заводах, учреждениях. Вот и Настя решила обратиться художницей по дереву, пока еще немного молодая. Для этого ей нужны деревья из его окраинного леса. И место под топор. И срочно успеть, там конкурс при дате. Медведица показала ему бумажку с расчетами на количество бревен. Слава вытер морду столовым полотенцем, встал и назвал цену. Лес в цене вырос к небу. Настя схватилась за морду. И у Братца не попросишь, он спит. Но она бы не стала. Лис Паша зазвенел колоколом. Мила потянула подругу за платок, надо идти на вторую половину смены.

Тут в столовую вонзились три медведя в форме. Они оглядели зверёв и обступили Гену, который смешил собравшихся вокруг него зверих и зверёв. Форменные будто присоединились к компании, но не смеялись. Они вывели Гену из общества. Трехлапая Марина сразу поняла и заголосила. Остальные зверихи заплакали-запричитали вслед. Гена бормотал и сувал им бамагу. Начальник достал папку из-за пазухи, рычал и сувал им три бамажки, словно по одной на каждого форменного. Кричал, что по закону права не имеют, и спрашивал их, кто тогда будет работать. Звери обступили форменных и тоже выли им, рычали. Настя застряла на лавке, как прибитая. Она поняла, что Последний день зверёв уже начался и тянется, что это не один какой-то особенный день, а много разных дней и происшествий. Слава стоял рядом и молчал. Гену утащили. Настя подняла себя на руках от стола. Стащила с себя серебряное монисто, отдала Славе, сказала, что задаток.

Смена продолжилась, цеховые плакали и рубили, щепки летели. Трехлапая Марина выла. Начальник матерился, чтоб все заглохли и работали. Настя рубила, возвела топор, но опустила его вместо полена на лапу. На дерево хлестала кровь. Мила визжала. Все прекратили плакать. Собрались вокруг Насти, трехлапая Марина затянула свой платок вокруг раны, кровь полилась слабее. Начальник разогнал зверёв на мастеровые квадраты и отвел Настю к лекарю. Старый желтозубый Аркадий в белой одежде промыл медведице рану, зашил, сказал, что жилы не задеты, но шкуры довольно срезано. Начальник все это время тяжело сопел в кабинете у двери. Лекарь отправляет ее на четырехдневный… Настя сидела спиной к Начальнику и замигала отчаянно. Бобер погрыз карандаш, снова оглядел рану и сказал, что неделю надо покоя, чтоб зажило. Начальник зарычал, что больничный лист неоплачиваемый. Не заслужила. Настя про себя согласилась: не заслужила.

Медведица прикосолапила в свою берлогу. Снова не сняла сапог, разодрала когтями одеяло, вынула оттуда солому, вытащила из кладовой корзину, напихала в нее сухие стебли. Сняла стеклянную крышу со стола и принялась складывать человедицу на велосипеде, человедицу-в-березке, человедца-в-желтом-комбинезоне и коробом за плечами, человедицу-с-белым-пластиковым пакетом с красным клеймом и остальных людёв в корзину. И завыла, зароняла на фарфоровых слезы.

Небо растрескалось, из него выползли чернила или смородиновое варенье, и высоту залило темным. Настя хоть и всюду бежала, но докосолапила до книжного подвала, когда уже день совсем пропал. Архип увидал ее промокшую шерсть на морде, почуял запах свежей крови и спросил, что такое стряслось. Она сунула в лапы ему любимых людёв и попросила хорошо продать как можно срочнее. Предложила ему процент. Написала адрес Славы, куда привезти деньги. Архип знал, как долго, сложно и дорого собирала Медведица свои фарфоровые сокровища – целый людёвский мир. Начал было с Настей разговаривать, но она убежала.

Следующим темным ранним утром, когда день еще не вылез, Настя наняла себе даже автомобиль, делала такое прежде раз в жизни, и приехала с котомкой на окраину города, к окраинному лесу, где хранились Славины семейный дом, рабочий ангар, сараи, баня, рубленая хозяином площадка для игр: горка, лестница и карусель с сиденьями. Слава встретил Настю, медвежата тоже повыбежали, трое из пяти, обнюхали Настю. Она расспросила их имена и погладила по головам. Хозяйка Татьяна посмотрела с крыльца недобро и позвала детей назад. Настя поприветствовала. Слава показал Насте ангар, отложенные ей бревна и мастерские четыре квадрата, инструменты, нужник с раковиной, печь, закуток с периной и одеялом и уехал на бурчащей мотоциклетке на завод.

Обычно Слава ходил в цеху растрепанный и равнодушный, а его ангар оказался разумно, сердечно и нарядно устроенным рабочим царством, пах деревом, потом темно-бурого медведя и вольным укладом. В его мастерских квадратах стояли, как на выставках в музеях, красивые доструганные и недоструганные, расписанные и недорасписанные мебеля. Помещение освещалось щедро електричеством. Настя, как в книгах про людей, прочла тут про Славу – как он ждет, что медвежата дорастут до училища или, может, самой гимназии, он уйдет из-под розог Начальника, и они будут в своем государстве трудиться с женой свободно.

Настя застелила свои простыни на перину, переоделась из обычного наряда в трудовые рубаху, сарафан, шушун, сапоги, надела монисты от Недосыпы, другие, простоватые, не серебряные, и вышла работать. Прибила гвоздем на балку имена спасаемых. Бревна в ангаре были заготовки, порубленные в три-четыре раза высоты дерева. Слава позаботился, вытащил их для Насти из колоды, поставил на вытянутой лапе друг от друга. Так они походили на безветвенный и безлиственный лес. Медведица выкатила из него самое толстое и высокое бревно. Выбрала себе топор и пару топориков.

Человедец из книги делал этих, анхелов, которые спасали людёв уже после их смерти. Насте надо при жизни. Анхелов у зверёв не было, у зверёв были только звери. Времени у Медведицы мало, она придумала просто. Стала топорить, двинулся первый ейный рабочий день вне завода. С непривычки сложно высекалось – не ложка и не плошка, треть дерева – не полено. Левая лапа болела от раны, Медведица радовалась, что правша. Она начала с того, кто скорее всего нуждался. Настя чуяла пузом, что главное – изобразить характерную позу, наклон бошки и одежу. Решила без подробностей, тело вырастало из бревна, нижние лапы только намечались, Медведица обтесала там кору, верхние лапы не выпирали, держались у туловища.

Настя привезла в мешочках кофия и хрустящих сушеных червяков. Она была готова есть только так, но в полдень Татьяна принесла на обед щи и гречку с грибами. Условились с мужем, что надо кормить наемщицу мастерских квадратов и леса. Настино монисто дорогое, оплачивало. Татьяна спрятала его в свой ларец. С ней прикосолапили медвежата, четверо, спросили Настю, кто она и что делает. Та ответила, что она Медведица и делает скульптуру. Татьяна взволновалась, когда Слава рассказал, что в их ангаре будет работать и жить молодая мастерица. Но, увидев Настю близко, сразу угомонилась, потому что приметила в ейных желтых глазах то, чего находила иногда у мужа и никогда не хотела найти у детёв, – одержимость. Эта медведица не думала мужьями. Татьяна сходила за бинтами и перевязала Насте налапную рану.

Топорить фигуру Настя закончила, только когда Слава вернулся со смены. Она досадовала и стыдилась своей медлительности. Слава поглядел и спросил: Гена?! Настя кивнула. Слава тоже кивнул и как-то замирился, успокоился. Насте стало от этого узнавания-признания полегче. Она смахнула с Гены стружку и деревянинки. Развела краску и сделала рубаху красным, прищурные глаза и брови бурым, кепку синим, пинджак и штаны приятно-серым. Клыки белым. Гена мигал и смеялся одновременно. Явилось семейство, принесли нанимательнице-внимательнице картошку с овощами на ужин и кашу на завтрак. И сами принялись работать: Слава топорить комод, Татьяна с детьми красить стол. Медведица-хозяйка подходила к Насте и показывала, как малевать правильно: как держать кисти, как густо их брать и накладывать на дерево.

Медведица сделала наметку Матери, вырубила сразу ейные нос и рот, поджатые от разочарованности не только Настей, но и всем миром. Умылась, переоделась и упала храпеть на свою перину. Следующим днем доделала Мать к обеду, который принесла Татьяна. Хозяйка-Медведица снова перевязала и намазила Настину лапу. Про фигуру спросила: это кто? Настя ответила, что мама. Татьяна сказала, что хорошая медведица, и ушла к детям. К приезду хозяина Настя дотопорила и выкрасила Мать, Милу, выстругала половину Братца. Настя чувствовала, что не успевает за неделю, но решила, что не выйдет больше на завод. После ужина семья снова пришла работать, и Татьяна предложила помочь Миле докрасить Братца, Медведица согласилась, рассказала про цвета. К ночи достругала Ульянку с сыночком. После завтрака на следующий день Татьяна с медвежатами их докрасили. А потом принялись за тетю Машу и дядю Андрея, которых Настя вытопорила из одного широченного бревна. Медведице было неловко, что хозяйка и хозяевата делают ее работу, но Татьяна сказала, что детёв все равно надо учить труду, а у отца новой мебели пока нет. Настя вытопорила двух кузин и кузена, этот совсем вышел наметкой, Медведица его плохо помнила.

Слава приехал с завода напуганный и словно проснувшийся, Татьяна встречала его ужином, есть он не стал, отправился в ангар. Скульптуры стояли свободным лесом и будто ждали свой выход. Настя взялась за заячью семью, высекала шерстяную шаль вокруг тощего тельца Милиной мамы. Делала засечки ромбами, изображающие вязанье. Слава сел на лавку и сказал, что Гену вернули. Потеряли егойную главную защитную бумагу в военном доме, завалилась вместе с парой других за шкап, уборщица полезла. Раз в месяц лезет, когда ей выдают пылесос. И пылесос вдохнул Гену и еще пару зверёв. Завтра тот выйдет на смену. Настя обрадовалась мощно, но решила не светиться от радости, отвернулась обратно к работе, заплакала, высекая уши младшему Милиному братцу. Вдруг Слава спросил, кого ему стопорить. Настя задумалась, что чегой-то это Слава будет ейную работу делать. А может, это ейная работа и есть – находить себе помощь. Она поглядела в список и ответила, что трехлапую Марину, ейного оставшегося сына и теперь-одноглазую-Феклу. И дальше остальных цеховых зверёв, которых Слава знает. Он кивнул, выбрал среднее бревно и сразу вырубил медвежье плечо без лапы. Татьяна и медвежата красили заячьих детёв и взрослых.

Следующим ранним днем со стороны леса к Славиной усадьбе вышла Мила. Ее сегодня утром зять довез до карьера, где работал, оттуда она сама проскакала десять верст. Вечером дня Настиного увечья Мила смотрела за младшими зайцами, после смены на следующий день прибежала с козинаками навестить подругу, той в берлоге не оказывалось. И на следующий день тоже. Мила волновалась, била нижними лапами, но решила не тревожить Настину мать, спрашивала на работе. Никто ничего не знал, уши опускались. Наконец Слава тихонько рассказал, что Медведица у него, работает над важным. Мила сегодня не пошла на завод, а добралась до окраинного леса. В ангаре Слава топорил фигуру лосихи Веры. Он тоже не помоциклетил сегодня на работу. А вписал еще пару медведей, друзей его медвежончества. Татьяна добавила своих родителей и подругу-лисицу. Она с детями докрашивала одноглазую Феклу. Трехлапая Марина и ее оставшийся сын (его Слава пару раз встречал) были уже готовы.

Когда Настя появилась из нужника, она увидела Милу, разглядывающую огромными косыми глазами себя и свою семью. Медведица и Зайчиха обнялись, прижались шерстяными телами. Настя из-за регулярного питания поплотнела, посильнела, шкура уже не висла. Мила вписала еще пять косых родственников, которых не вспомнила раньше, и пару зайчих-подруг. И принялась топорить лиса Пашу.

Настя закончила со своей родней и давными семейными друзьями, работала теперь над Славой, дальше в очереди были его жена и медвежата. Татьяне и детям очень понравилось себя красить. Вечером хозяева принесли ужин на всех в ангар. Зверих Татьяна пригласила в дом, поспать на медвежачьих кроватях, а те бы пошли к родителям. Медведица и Зайчиха сказали, что им важно спать в одном помещении с работой. Хозяйка выдала Миле перину и одеяло.

День перешагнул через другой, и к Славиной усадьбе приехали трехлапая Марина, одноглазая Фекла, молодые лисы Паша и Сева, медведь-худяк Сережа, аист Евгений, совица Таисия и даже лекарь бобер Аркадий. Все в цеху и многие на заводе шептались, что Настя топорит что-то очень важное. Гена не смог, боялся, что снова заберут, если уйдет с завода.

Лес фигур полнился. Слава отодвинул свои мебеля и уплотнил колоды, чтобы вместить всех топорящих и получающихся. Медведицы, Паша и лис Сева рубили, аист Евгений и совица Таисия выдалбливали клювами глаза, ноздри, головные уборы, бобер Аркадий выгрызал рельеф бошки, шеи, пальцев, пуговиц и шерсти. Татьяна, медвежата и лис Паша красили. Мила сказала, что, кажется, тут пока нет Недосыпы. Вечером в ангаре появился Начальник. Он, увидя, как все работают вне его власти, разозлился матом – и тут увидал толпу деревянных зверей. Среди них – свою фигуру. Подошел и со всей силы толкнул себя на пол. Деревянный Начальник раскололся надвое. Мясно-шерстяной Начальник ушел. Татьяна сказала, что у них есть хороший клей для дерева собственной варки.

Шестым днем с Настиного прибытия в ангар к окраинному лесу приехал Архип на велосипеде. Он подумал то, что всегда появлялось в его рыжей башке, когда он видел (или вспоминал) Настю, – что она очень красивая Медведица. Книголавщик продал фарфоровых людёв дорого, привез деньги. Настя отдала их Татьяне, та не знала, чего с такими делать, отнесла в свой ларец, заперла. Архип долго гулял по звериному лесу и рассматривал фигуры. Заметил свою и засмеялся. Настя впервые услыхала, как он может хохотать. Вполне по-медвежьи, не по-собачьи.

– Чего? – это спросила Медведица.

– Я правда похож! – это ответил рыжий.

Медведица не докумекала.

– На собаку! – книголавщик снял очки от смеха.

Настя тоже засмеялась, даже чуть-чуть захихикала. Ейные монисто зазвенели. За деревянными стенами понизу, в старой траве на поле, в окраинном лесу, в канавах, в ручьях, у корней деревьев рассаживалась темнота. День умирал, но завтра вроде собирался следующий.