— Скальпель, — раскрываю ладонь, и в операционной наступает та благодатная тишина, ради которой люди вообще идут в медицину.

Ну или в киллеры, тут уж кому что ближе. Я же — хронический пацифист.

Ассистентка Анечка вкладывает мне в руку инструмент с таким благоговением, будто это не кусок хирургической стали, а святой Граал, и я её понимаю.

На операционном столе сегодня не просто пациентка, а Наталья Юрьевна, тридцати шести лет, с таким анамнезом, что три профессора из НИИ махнули рукой и посоветовали ей усыновление.

Наталья Юрьевна пришла ко мне с последней надеждой. Точнее, приползла в слезах, потому что некто шепнул ей: «Иди к Колоде. Если Тамара Колодина не соберёт твою репродуктивную систему заново, то не соберёт никто».

И вот я собираю. По пикселям. По миллиметрам.

Во мне сто десять килограммов чистой, харизматичной, сертифицированной Минздравом уверенности в себе, и, когда я подхожу к операционному столу, даже пространство вокруг меня сжимается от уважения.

Да, гормоны после моих собственных — неудачных, чтоб их подкинуло и прихлопнуло — пяти попыток ЭКО десять лет назад знатно перекроили мой силуэт. Но вместо того, чтобы завернуться в саван свободного кроя и ползти в сторону кладбища женского счастья, я решила нести свои объёмы как королевскую мантию.

В конце концов, хорошего репродуктолога должно быть много. Пациенткам чисто психологически легче утыкаться носом в мою монументальную грудь пятого размера, чем в сухую ключицу какой-нибудь фитоняшки.

— Так, сосуд коагулируем. Аккуратнее, Анечка, не дыши на меня, у меня от твоего ультрасвежего дыхания левый глаз дёргается, а нам ещё яичник вылущивать.

— Извините, Тамара Игоревна, — сипит из-за маски Анечка и действительно затаивает дыхание.

Я ювелирно обхожу спайку. На мониторе всё выглядит как космическая одиссея, только вместо звёзд — фолликулы. Моя задача сейчас — сделать так, чтобы через год эта женщина пришла ко мне на ведение беременности.

И я это сделаю. Потому что в операционной я — царь, бог и властная госпожа с манией величия.

Здесь всё подчиняется мне. Инструменты ложатся в руку вовремя, мониторы пищат в идеальном ритме, а капризная человеческая плоть послушно поддаётся моим пальцам.

Вот за это я и обожаю свою работу. Она предсказуема. Если ты врубаешь мозги и делаешь всё правильно, на выходе получаешь результат, а не статус «всё сложно» в соцсетях.

— Ну вот и всё, красавица, — бормочу я, накладывая последний шов. — Иди к мамочке. Точнее, становись мамочкой. Анечка, зашивайте, я умываться.

Снимаю перчатки с характерным шлепком. Пальцы слегка подрагивают — операция шла три часа, спина тихо матерится на латыни, но в груди разливается это дебильное, абсолютно потрясающее чувство выполненного долга.

Мы победили. Ещё одна галочка в списке спасённых надежд.

В предоперационной сдираю с себя маску и с наслаждением разглядываю в зеркале свою физиономию. Ну ладно, физиономия слегка помятая, чепчик съехал набок, на лбу след от завязок.

Но глаза горят.

Тридцать восемь лет — прекрасный возраст.

Мужчины? Дети?

Ой, умоляю.

Мой график дежурств расписан на четырнадцать месяцев вперёд, включая государственные праздники и предполагаемый конец света.

Моя личная жизнь — это кот Иннокентий, который обладает редким даром не лезть к женщине, пока она не насыплет ему премиум-корм, и огромная кровать с ортопедическим матрасом.

Мне отлично спится в пустой постели. Никто не храпит под ухом, не ворует моё одеяло, не спрашивает в два часа ночи: «Том, а где мои синие носки?».

Мой бывший муж Олег десять лет назад наглядно доказал, что мужчины — субстанция крайне нестабильная.

Когда после трёх лет совместной жизни, пяти кругов ада по клиникам и моих раздувшихся от гормонотерапии килограммов выяснилось, что забеременеть я не смогу, Олег совершил классический кульбит. Нашёл молодую, звонкую и, главное, фертильную.

Любовница забеременела с полпинка, Олег покаянно поплакал, стоя на коленях, а потом собрал вещички и отчалил в туман строить новое гнездо.

Я погоревала ровно две недели. Посмотрела на весы, поплакала над результатом ХГЧ, а потом заперла своё разбитое сердце в самый дальний сейф, выбросила ключ в медицинские отходы и ушла в работу с головой.

И это было лучшее решение в моей жизни.

Работа меня не предаёт. Пациентки, конечно, иногда чудят, но они хотя бы не уходят к другим репродуктологам, сняв все деньги с моей карты.

Выхожу в коридор отделения. На часах половина десятого утра, жизнь в клинике бурлит. Мимо проносится интерн с безумными глазами и уткой в руках — романтика, как она есть.

— Тамара Игоревна! — из-за поста дежурной медсестры выныривает Людочка. — Там к вам в тринадцатую палату поступила новенькая, посмотрите?

— Людочка, я только из операционной. Мой мозг сейчас состоит из кофеина примерно на ноль процентов, а должен хотя бы на пятьдесят. Дай мне дойти до кабинета.

— Так это же Савина пришла, — заговорщически шепчет Людочка и косится на дверь заведующего. — Настаивает на осмотре.

— Савина пусть посидит, отдохнёт, ей полезно, — беспечно отмахиваюсь я. — У неё двадцать вторая неделя, всё штатно, просто её муж — паникёр, который при каждом её чихе ищет в поисковиках симптомы родильной горячки у мужчин и трезвонит Вадимычу.

Иду дальше по коридору, и моё тело весом в центнер с гаком плавно покачивается в такт шагам. Медицинский халат мне размера XXL сидит на мне как влитой.

Навстречу попадается пара будущих родителей — папаша держит жену за руку так, будто она хрустальная ваза эпохи Мин, и бледнеет при виде меня.

Величественно киваю им. Успокойтесь, смертные, Тома в здании, все родят, никто не уйдёт обиженным.

Но сейчас я закроюсь в своём кабинете, включу старую капсульную кофемашину, которая кряхтит как столетний дед, но выдаёт сносный эспрессо, достану из заначки шоколадку (да-да, ту самую, с орехами, которую мне вчера презентовала благодарная пациентка), устрою свои роскошные формы в шикарном кожаном кресле, подаренном одним из счастливых отцов, и целых пятнадцать минут побуду в абсолютной, звенящей, обалденной тишине.

Ка-а-а-йф!

Никаких криков, никаких жалоб, никакой семейной драмы.

Только я, кофе и моё прекрасное, стабильное одиночество.

До двери кабинета остаётся буквально пять метров, и я уже мысленно чувствую обалденный первый глоток горячего, горького напитка.

Жизнь определённо удалась. У меня есть статус, уважение, любимое дело и полное отсутствие чужих проблем за пределами больничного забора.

Высшее благо, доступное взрослой женщине!

Я решительно берусь за ручку двери и толкаю её от себя…

Толкаю дверь своего кабинета, предвкушая пятнадцать минут блаженного одиночества, делаю шаг внутрь и… застываю со скоростью цемента, в который бахнули тройную дозу закрепителя.

Внутри мгновенно закипает чисто профессиональное праведное возмущение.

Мой стерильный и тихий кабинет превратился в филиал детского сада. В моем любимом кожаном кресле сидит пацан лет семи, — хмурый, лохматый и одетый в куртку явно на размер больше.

Он сосредоточенно грызет ноготь и смотрит на меня как на Годзиллу, которая только что вышла из моря разрушать Токио.

Но это, как выясняется через секунду, еще цветочки.

Ягодки — точнее, два увесистых кабачка — обнаруживаются на моей кушетке для осмотра. Там, где обычно лежат одноразовые простыни, сейчас громоздятся две пластиковые детские автолюльки, из которых доносится отчетливое, слаженное и очень ритмичное кряхтение.

Хмурюсь, упираю руки в свои роскошные бедра — а это, на минуточку, сто десять килограммов чистой административной мощи — и оглядываю комнату в поисках виновника этого безобразия.

Картина ясна.

Какая-то дамочка решила, что отделение репродуктологии — это бесплатная игровая комната. Типичная, блин, «яжмать» в естественной среде обитания. Наверняка бросила выводок на кушетке, а сама убежала сдавать анализы или забыла соску в машине.

Ну беспредел же. Безответственность чистой воды.

— Так, молодой человек, — строго говорю я. — А где, собственно, ваша мамочка?

Пацан вздрагивает, перестает грызть ногти и медленно сползает с кресла на пол и тихо, заикаясь, произносит:

— Мама… мама умерла…

Осекаюсь и мысленно даю себе подзатыльник. Краем глаза замечаю, что дверь закрылась не до конца, и в щели отчетливо видны три пары любопытных глаз наших акушерок.

Чего это они? Сплетни в нашей клинике распространяются быстрее, чем ротавирус в детском саду, поэтому внутри начинает зарождаться нехорошее предчувствие. Смутное такое ощущение, что на горизонте моей стабильной жизни замаячили тучи.

— А папа? — уже мягче спрашиваю я.

Пацан подходит ко мне, шурша огромными бахилами, лезет в карман куртки и протягивает мне листок, вырванный из школьной тетради в клетку, а поверх него — потрёпанную, до дыр затертую пластиковую карту «Мир».

— Папа велел отдать вам. Сказал, что теперь вы — наша новая мама. И что вы хорошая.

Растерянно беру листок и холодею. Меня накрывает то самое прекрасное чувство, когда реальность ласково берет тебя за загривок и макает лицом в таз с ледяной водой.

Почерк Олега я узнаю из тысячи — кривой, размашистый, как у курицы с тяжелым сотрясением мозга.

Мой официальный, прости господи, муж.

Человек-катастрофа, который десять лет назад просто сбежал к любовнице, оставив меня разгребать последствия гормональной терапии, и все эти годы благополучно жил в гражданском браке.

У нас руки не дошли даже до того, чтобы штамп о разводе поставить — некогда было, я карьеру строила, а он новое гнездо вил.

И вот, законный супруг напомнил о себе таким экстравагантным образом.

Разворачиваю лист.

«Томка, прости. Полина умерла при родах семь месяцев назад. Меня прижало долгами так, что дышать нечем, квартиру забирают. Я ушёл на контракт, другого выхода заработать просто нет. Если не ты, пацанов заберут в приют, у меня никого не осталось. Это Денис, ему семь, а в люльках Пашка и Сашка. На карте все мои деньги, триста тысяч, пин-код — год, когда я от тебя ушел. Буду переводить всё, что получу со службы. Умоляю, Том, сбереги их».

Перечитываю записку дважды. Потом трижды.

В кабинете повисает такая тишина, что слышно, как один из малышей на кушетке начинает пускать пузыри. Слюни, судя по звуку, текут весьма активно.

Пин-код — год, когда он ушел к другой.

Какой тонкий, блин, психологический ход!

Какая потрясающая мужская наглость, завернутая в обертку из полной безысходности.

Десять лет назад этот гений свалил в туман, потому что я после неудачных попыток ЭКО и гормонального сбоя раздалась до размеров приличного комода и не могла родить. Растворился на десятилетие.

А теперь, когда его неофициальная идеальная жизнь дала течь, снова бежит?

И не просто дезертирует, а опять приносит мне кучу проблем!

Мне хочется орать. Хочется найти Олега прямо сейчас, на каком бы полигоне он ни находился, и лично, собственным весом в центнер с гаком, вколотить его в землю по самые погоны.

— Мама Тома? — тихонько зовет пацан — Денис, кажется... Ну того самого…

Смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах столько первобытного страха, что мой внутренний бронепоезд на секунду притормаживает.

Ситуация — полный аут.

И тут дверь моего кабинета распахивается с таким грохотом, будто её вынесли штурмом.

Сплетницы в коридоре с писком разлетаются в стороны, ведь на пороге стоит Пётр Вадимыч — наш главврач.

Мужчина пятидесяти пяти лет, с внешностью утомленного римского сенатора и хваткой голодного питбуля. В руках у него зажат какой-то бланк.

Он по-доброму подмигивает лохматому Денису, скользит довольным взглядом по автолюлькам, из которых как раз в этот момент раздается первый, пока еще робкий, но многообещающий младенческий писк.

Один малыш проснулся и явно намерен властно потребовать замены подгузника.

— Слышал, здесь твои дети, — веским басом произносит Пётр Вадимыч. На его лице не дрожит ни один мускул. Медицинский цинизм высшей пробы — это когда тебя не удивляет даже появление троих детей в кабинете бездетного репродуктолога. — Вижу, демографическая ситуация в стране налаживается стахановскими темпами. Поздравляю, Тамара Игоревна!

— Пётр Вадимыч, это… это недоразумение, — я наконец обретаю дар речи. — Это муж. Ну, то есть бывший по факту, но законный по паспорту… Он совсем свихнулся! Я сейчас вызову опеку, или полицию, или…

— Какая опека, Тома? — главврач делает шаг вперед, бесцеремонно отбирает у меня из пальцев записку Олега, пробегает по ней глазами и победно усмехается. — Какая полиция? Юридически это твои дети, ну почти. Ты у нас кто? Ты у нас ведущий специалист, гордость клиники и главный трудоголик, который три года не был в отпуске. Ты мне всю статистику по выгоранию портишь, министерство регулярно строчит выговоры, что у меня люди на работе дохнут.

— При чем тут мой отпуск?! — рявкаю я, а тем временем младенческий писк на кушетке перерастает в уверенную сирену первой категории.

К первому малышу подключается второй, и в два голоса они выдают такое сопрано, что у меня начинает вибрировать фонендоскоп в кармане.

— А при том! — Пётр Вадимыч с размаху шлепает на мой стол бланк, и я вижу размашистую подпись синими чернилами. — Вот твой приказ на отпуск. С сегодняшнего дня. Накапливала? Получай. Полтора месяца с учетом всех переработок и вредности. Максимум, что смог выбить.

— Вы с ума сошли?! У меня Савина на двадцать второй неделе! У меня завтра три пункции! У меня…

— У тебя декрет, Томочка! — главврач нагло улыбается, берет меня за плечи и начинает аккуратно, но непреклонно разворачивать в сторону кушетки с орущими младенцами. — Настоящий, полноценный, заслуженный декрет. Как его оформить, я посоветуюсь с нашими юристами, Савину я забираю себе, пункции отдадим Анечке, она справится. А ты — шагом марш познавать радости материнства, о котором так много рассуждаешь на лекциях. Забирай свое ОПГ, ценные карты платежной системы «Мир» и шуруй домой к законному семейному очагу. Шагом марш!

Денис смотрит на нас как на сумасшедших.

Младенцы орут.

Главврач подталкивает меня к кушетке.

А я всё ещё пытаюсь противиться внезапно исполнившейся мечте о многодетной семье…

Бойтесь мечтать. Мечты сбываются.

Штурм такси класса «эконом-плюс» — а на «минивэн» в нашем спальном районе, разумеется, повышенный спрос и режим «ждите тридцать минут» — заслуживает отдельной премии.

Желательно из чистого золота и лично по голове водителю по имени Журабек, который прямо сейчас пытается уехать задним ходом, едва завидев меня, трёх несовершеннолетних граждан, две пластиковые люльки и баулы…

— Уважаемая, куда столько? У меня багажник не резиновый! — Журабек выставляет руку в окно, словно защищая корейский автопром от нашествия варваров.

— Драгоценный мой, — я решительно опускаю одну автолюльку прямо на капот его сияющей «Оптимы», отчего Журабек испуганно икает. — У меня в руках будущие налогоплательщики. В багажник легко войдут вон те три баула с детскими шмотками, а мы с ребятами занимаем заднее сиденье. Поверь, сто десять килограммов живого веса и три орущих младенца — не самое страшное, что может случиться с твоей подвеской за триста рублей по тарифу.

— Их двое! — подаёт голос Денис и хмуро прижимает к себе огромный пакет с памперсами.

— Младенцев двое, а орут за троих, — отрезаю я и запихиваю упирающегося старшего на заднее сиденье. — Журабек, дорогой, трогай, пока нас не штурмовала детская комната полиции!

Кое-как, с матюками на трёх языках и хрустом пластика, мы всё-таки доезжаем до дома.

Мой идеальный, вылизанный до состояния операционной коридор встречает нас зеркальным блеском паркета и звенящей, стерильной тишиной.

Мир, в котором даже пылинки падают строго по расписанию и исключительно мимо моего дизайнерского ковра.

Был...

И нету мира.

Теперь здесь, с лёгкой руки Олега, властвует хаос!

— Так, штаб, дислокация здесь, — я выгружаю обе люльки посреди гостиной. — Денис, куртку на вешалку, бахилы — в утиль, слава богу, мы вышли из клиники. Садись на диван и изображай элемент декора. Режим «не отсвечивать» активирован?

Денис молча стягивает огромную куртку, усаживается на край моего безупречно серого дивана и утыкается взглядом в пол.

Прямо партизан на допросе. Ни звука, ни слезинки, только пальцы в кулаки сжимает.

— Эй, боец, — осторожно присаживаюсь рядом, отчего диван ощутимо качается, как шлюпка во время шторма. — Ты как?

— Нормально, — буркает он, но глаз не поднимает. — Папа сказал, вы строгая, но не сдадите нас в приют. Вы ведь не сдадите?

— Я? Сдать государству законных детей моего официального мужа? Да меня жаба задушит, я за него ещё налоги недоплатила, — пытаюсь пошутить, но пацан даже не улыбается.

Зато просыпается тяжёлая артиллерия.

Пашка и Сашка (или наоборот, хрен их разберёт, они абсолютно одинаковые, как два шприца на два кубика) открывают глаза одновременно.

Синхронность у парней потрясающая.

Один выдаёт короткое «У?», второй тут же поддерживает ультразвуковым «Уа-а-а!», и через секунду моя элитная двухкомнатная квартира превращается в зону испытания сирен гражданской обороны.

— Денис! — кричу, отчаянно перекрывая децибелы. — Инструкция по эксплуатации этих кубиков имеется? Почему они так орут? Им больно, скучно или они требуют адвоката?

— Они есть хотят, — затыкая уши руками, отвечает Денис. — Папа им смесь варит. В бутылках!

Я, женщина, которая десять лет лечит чужое бесплодие и знает анатомию женского малого таза лучше, чем свои пять пальцев, застываю перед коробкой с детским питанием в полнейшем ступоре.

На пачке написано: «Развести три мерные ложки на девяносто миллилитров воды температуры тридцать семь градусов».

— Тридцать семь градусов? Они издеваются? — лихорадочно кручу в руках пластиковую бутылочку, чувствуя, как по спине течёт вполне себе настоящий пот, будто я на сложнейшей операции. — Денис, у твоего отца был лабораторный термометр? Как я пойму, что тут тридцать семь, а не тридцать восемь с половиной? Я репродуктолог, а не бариста!

— Папа на запястье капает, — глухо доносится с дивана. — Если горячо — разбавляет водой из крана.

— Из-под крана?! Боже, Олег, ты дремучий человек, — рычу я и трясущимися руками насыпаю порошок мимо узкого горлышка. — Блин, промазала... Значит, воды нужно меньше лить? Так, один, кажется, готов. Держи, Денис, суй тому, который громче орёт!

— Это Пашка, — Денис послушно берёт бутылочку и ловко вставляет её в рот орущему младенцу.

Звук наполовину выключается. Остаётся Сашка, который за это время успевает выбраться из переноски, доползти до ножки моего журнального стола и сейчас пытается дотянуться до хрустальной вазы с яблоками.

— А с тобой что делать, чудо в перьях? — я подхватываю Сашку на руки, чтобы исключить катастрофу.

Сто десять килограммов против семи — весовые категории разные, но удержать этот скользкий, извивающийся кусок первобытного хаоса оказывается сложнее, чем удержать крупную роженицу во время схваток.

Из недр Сашкиного памперса раздаётся характерный, очень громкий и отчётливо влажный звук, и по комнате мгновенно ползёт аромат, далёкий от парфюмерных новинок Парижа.

— О нет… нет-нет-нет, только не это, — в панике зажмуриваюсь. — Денис, скажи, что это был ложный вызов!

— Нет, он покакал, — старший, не отрывая взгляда от сосущего Пашки, констатирует очевидное. — Надо мыть попу. Или салфетки… Там в синей сумке.

— Мыть? В раковине? Он же скользкий! Если я его уроню?! — я несу орущего, пахнущего Сашку в ванную на вытянутых руках, как сапёры несут неразорвавшийся снаряд. — Так, включаем воду. На ощупь… вроде тридцать семь. Сашка, прекрати крутить хвостом, я тебе не снайпер!

В этот момент Сашка делает тактический манёвр ногой, и фонтан тёплой воды из-под крана рикошетит мне прямо в лицо, попутно заливая зеркало, кафель и мою парадную блузку.

Младенец замолкает на секунду, удивлённый собственной меткостью, а потом заводит сирену с новой силой.

— Прекрасно. Просто зашибись, — я вытираю лицо рукавом, пытаясь одной рукой нацепить на этот вертящийся зад чистый памперс. — Зад передом, перед задом… Какая разница, где у него липучки?! Главное — зафиксировать…

Возвращаюсь в гостиную с Сашкой, завёрнутым в моё лучшее махровое полотенце для лица.

На полу лежит рассыпанная смесь, — коробка свалилась со стола! — Денис кормит Пашку, а я выгляжу так, будто только что вышла из рукопашного боя с медведем.

В этот самый момент, когда градус безумия пробивает взлетает до небес, а из полотенца чудесным образом вылетает жёлтая струйка, — Как так-то?! Я же памперс зафиксировала?! — в кармане жужжит телефон.

Экран мигает неизвестным номером.

— Если это Савина с её паникующим мужем, я за себя не ручаюсь, — прошиплю, зло тыкая в экран мокрым пальцем. — Алло!

— Том… Томка, это я, — раздаётся из динамика хриплый, далёкий голос Олега, перекрываемый каким-то гулом и шумом моторов на загородном плане. — Как пацаны? Денис не плачет? Том, умоляю, скажи, что ты их не выгнала!

Отключается…

Что?!

Экран смартфона вибрирует в моей руке, да так неистово, словно сам аппарат пытается депонироваться из этого эпицентра детского апокалипсиса.

Видеозвонок.

Смахиваю зелёную трубку с таким выражением лица, с каким обычно иду на консилиум по поводу запущенного миоматозного узла — то есть сейчас кто-то будет очень громко и очень больно ампутирован.

Без анестезии!

— Ну привет, стратегический гений отечественной космонавтики! — рявкаю в динамик, даже не глядя на видео. — Надеюсь, ты звонишь с Марса. Потому что если ты на Земле, то моя левая пятка весом в сорок килограммов уже вылетает в твоём направлении!

Камера ловит фокус, и я жду увидеть привычного Олега — лощёного, смазливого, с этой его вечной улыбочкой «я напортачил, но ты же меня простишь, Томка».

Но вместо этого с экрана на меня смотрит… нечто.

Какая-то серо-зелёная стена, палаточный брезент, а на его фоне — мужик в камуфляже. Похудевший так, будто его три месяца держали на диете из перловки, приправленной только уставом.

Щёки ввалились, под глазами такие тени, что моя Анечка в операционной приняла бы их за гематомы от прямого удара кирпичом. По лицу — разводы какой-то копоти или грязи.

Олег смотрит на меня через камеру, и его кадык совершает судорожный кульбит.

— Том… — хрипит он. Голос звучит так, будто горло сплошь покрыто наждачкой. — Как они? Господи, Томка, дети живы?

— Нет, блин, я их уже сдала на опыты в НИИ педиатрии! — мой внутренний бронепоезд даже не думает сбавлять обороты. — Олег, ты вообще в своём уме?! Ты соображаешь, что сделал? Подбросить троих детей в гинекологическое отделение бабе, которую ты десять лет назад бросил из-за отсутствия фертильности? Это что, новый вид психологического абьюза? Квест «проверь бывшую на человечность»?

Перевожу камеру на гостиную.

Картинка — чистый триллер!

Мой дизайнерский ковёр усыпан белым тальком, как подмосковный пляж в январе. На диване сидит Денис и, сжавшись в комок, невидяще смотрит на экран.

Рядом с братом спят два малыша — один завёрнут в моё парадное полотенце, у второго памперс надет задом наперёд, но застёгнут намертво скотчем, потому что липучка не выдержала моих хирургических узлов.

Олег смотрит на эту разруху, на спящих близнецов, на лохматого Дениса, и вдруг его лицо просто… плывёт.

Человек-катастрофа, который ушёл от меня к молодой и звонкой, мужчина тридцати девяти лет от роду, одетый в армейскую форму, закрывает лицо ладонью и начинает тихо, со всхлипами, рыдать прямо в экран.

Мажет эту чёртову грязь по скулам, плечи ходят ходуном, а из динамика доносится такое жалобное, бабское шмыганье носом, что у меня на секунду заклинивает в груди.

О, нет… Только не плачущие мужчины!

Это мой самый нелюбимый жанр после индийских мелодрам.

— Так, отставить плач Ярославны! — ледяным тоном командую я и врубаю режим «железобетонная Колодина». Сто десять килограммов административного авторитета плавно перетекают в голос, и я наполняю его властными нотками. — Олег, кончай разводить сырость на государственном имуществе! Возьми себя в руки, ты солдат или где? У меня тут двое грудничков только-только заткнулись, если ты мне их сейчас своим ультразвуком разбудишь — я найду твоего командира и лично попрошу отправить тебя на передовую чистить картошку до конца трибунала!

— Том… я не мог по-другому, — всхлипывает он и вытирает нос рукавом бушлата. — Квартиру… квартиру за долги описали. Коллекторы к подъезду приходили. Полиночка когда… когда умерла, думал, сам сдохну. А тут пацаны. Если бы их в приют забрали… я бы с ума сошёл. Я знал, что ты… что ты не бросишь. Прости меня, Томка. Прости, если сможешь. Я подонок, я знаю!

— Отличный самодиагноз, — отрезаю я и с трудом удерживаю на лице выражение абсолютного медицинского пофигизма. Никакой жалости к предателям. Плавали, знаем. — Степень твоей подлости мы обсудим, когда ты вернёшься. И если останешься вменяемым, после разговора этим похвастаться не сможешь. А сейчас слушай мой рапорт, боец. Дети у меня. Старший укомплектован, накормлен, сидит на диване. Мелкие покакали, отмыты, упакованы в суррогатные подгузники и временно обезврежены смесью. Твоя карта «Мир» у меня. Пин-код я заценила — очень оригинальный способ напомнить о своей измене, прям зачёт!

— Деньги снимай… все снимай, — быстро говорит Олег, преданно заглядывая в камеру. — Там триста тысяч, это подъёмные. Я ещё пришлю, как первая зарплата капнет. Том, Дениска как? Слушается?

Я перевожу взгляд на притихшего пацана.

— Денис, — строго командую я. — Подойди к аппарату, помаши отцу ручкой и доложи, что Колодина тебя ещё не съела, хотя была близка к этому.

Денис несмело подходит и заглядывает в экран.

— Пап… мы нормально, — говорит тихо, едва слышно. — Мама Тома строгая, но добрая, как ты говорил. Она Сашку в раковине мыла, а он струю пустил. Но она не ругалась. Только громко говорила слова.

— Какие слова, сынок? — сквозь слёзы пытается улыбнуться Олег.

— Латинские термины, Олег, исключительно латинские термины анатомического характера! — перехватываю инициативу и возвращаю камеру на своё лицо. — Так, свидание окончено. Мне нужно отмывать гостиную от твоих алиментов, пока они не засохли на паркете. Короче. Дети живы. Я в официальном отпуске — Пётр Вадимыч постарался, чтоб ему икалось. Занимайся там своим делом, крути гайки, стреляй куда надо, но чтоб живой вернулся. Мне твой труп в качестве компенсации за моральный ущерб нафиг не сдался, его в декрет не оформишь.

Олег смотрит на меня из экрана — помятый, грязный, с красными глазами, но в этих глазах вдруг появляется какая-то сумасшедшая, собачья надежда.

— Спасибо, Тома, — шепчет он, и голос у него снова срывается. — Я знал… я знал, что ты человек. Настоящий.

На заднем плане у него кто-то громко кричит: «Колодин, на построение! Кому сказано, телефон сдал!».

— Всё, Том, бегу… — успевает выдохнуть мой законный недомуж.

Экран резко моргает, и картинка сменяется серым системным сообщением: «Связь прервана».

Опускаю руку с телефоном, и в гостиной снова воцаряется звенящая тишина, только Пашка во сне чмокает губами, досасывая воображаемую бутылочку.

Я замираю посреди разбросанных вещей, в мокрой блузке, а сто десять килограмм моего уязвлённого, запертого на десять замков прошлого, кажется, только что бесцеремонно взломали без всякого пин-кода.

— Ну и что мы стоим? — оборачиваюсь к Денису, который всё ещё смотрит на меня как на командира полка. — Неси веник, партизан. Будем ликвидировать последствия визита твоего воинственного папаши в мою мирную жизнь.

— Так, шкет…

— Денис, — тихо, но твёрдо перебивает он.

— Верно, Денис, — смягчаюсь я. — Зови меня тётей. Хорошо? Не мамой…

«А то у меня мурашки по всем моим килограмм уверенности».

На том и порешили.

Пусть лучше тётей меня зовёт, а не мамой, как велел бывший муж…

А вот вывших врачей не бывает. Это такая же непреложная медицинская аксиома, как и то, что бахилы всегда рвутся в самый неподходящий момент, а чашка чая остывает ровно в ту секунду, когда ты, наконец, улучила минутку между пациентами и подносишь её к губам.

Мой телефон практически бьётся в конвульсиях, раскаляясь до температуры обшивки космического корабля, входящего в плотные слои атмосферы.

Пациентки плевать хотели на мой официальный отпуск, выбитый Петром Вадимычем. Для них я не «женщина с тремя чужими детьми», а — Колода, последняя надежда городского масштаба.

— Да, Надежда, слушаю, — зажимаю смартфон между ухом и плечом, попутно пытаясь левой ногой совершать маятниковые движения, укачивая Пашку в автолюльке. Качаю так усердно, отчего мои сто десять килограммов живого веса создают в гостиной лёгкую сейсмическую активность. — Что значит «живот потянуло»? Где потянуло? На сколько пальцев ниже пупка? Надя, выдыхай. Твой муж уже ищет в интернете адреса круглосуточных моргов для мужчин? Передай ему, что если он не перестанет мерить тебе давление каждые сорок секунд, я приеду и лично измерю ему уровень IQ сковородкой. Набери ванну. Нет, не горячую. Тёплую. Лежи десять минут и в койку, завтра утром Анечка тебя посмотрит. Всё, отбой.

Сбрасываю вызов и тут же перехватываю Сашку. Этот мелкий диверсант за последние пятнадцать минут развил скорость реактивного снаряда и сейчас целенаправленно ползёт к кошачьей миске.

Мой кот Иннокентий сидит на кухонном гарнитуре и взирает на этот триумф чужой генетики с выражением глубокого экзистенциального ужаса.

— А ну стоять, криминальный элемент! — я подхватываю Сашку за шиворот бодика, свободной рукой хватаю влажную салфетку и ликвидирую под носом младенца подозрительный пузырь. — Нам ещё кошачьего корма в рационе не хватало. Кеша и так на меня в суд по правам животных подать собирается за подрыв его личного суверенитета.

Сашка в ответ выдаёт радостное «Бу-э!» и пытается схватить меня за цепочку на шее. Пальцы у семимесячного человека — это, я вам скажу, тиски похлеще хирургических зажимов.

Из угла гостиной доносится тихий, едва слышный смешок.

На краю серого дивана, забаррикадировавшись подушками, сидит лохматый семилетний партизан, который первые сутки вообще передвигался по квартире исключительно вдоль стеночки и общался со мной междометиями.

— Что смешного, Денис? — я усаживаю Сашку себе на колени, чувствуя, как моё махровое полотенце, временно заменяющее блузку, стремительно покрывается детскими слюнями. — Твоя мачеха сейчас похожа на индуистское божество Кали, только вместо черепов у меня на шее висят использованные подгузники.

— Вы смешно ногой качаете, — выдаёт пацан, и на его хмурой мордашке впервые за все дни появляется вполне человеческая, несмелая улыбка. — Как робот. А папа, когда Пашка орал, просто прыгал с ним на фитболе. Долго-долго! Только слова плохие говорил…

— Твой папа и за это от меня получит, — авторитетно заявляю я, вытирая Сашке второе пришествие пузырей из носа. — Но твой совет мне не пригодится. Если буду прыгать на фитболе со своими габаритами, мы провалимся к соседям снизу на три этажа вместе с котом. Так что нога — стратегический выбор. Иди лучше, помоги.

Денис несмело сползает с дивана и вставляет маленькие ступни в мои огромные тапки. Я не разрешаю ему ходить босиком — паркет после атаки детской смесью и тальком напоминает каток в Парке Горького. Скользко до жути!

— Чего делать? — останавливаясь в метре от меня, спрашивает он.

— Держи бутылочку. Твоя задача — вовремя вставить её в принимающее устройство, как только Сашка откроет рот на угол более сорока пяти градусов. Справишься, замкомвзвода?

— Справлюсь, — Денис берёт тёплую пластиковую тару, подходит ближе и аккуратно присаживается на ковёр рядом с моим монументальным бедром.

Смотрит на меня снизу вверх, но уже без первобытного страха, с которым встретил в клинике. В его глазах появляется доверие, ради которого люди, собственно, и идут в акушерство.

Спокойствие.

Если эта большая, громкая женщина здесь — значит, небо на голову не упадёт.

Я обвожу взглядом свои некогда стерильные, идеальные апартаменты. По дизайнерскому торшеру сиротливо стекает капля яблочного пюре. Мой любимый шёлковый халат пахнет смесью «НАН-1» и лавандовым детским мылом.

Мой тихий, предсказуемый, выстраданный годами одиночества мир разрушен. Причём не просто разрушен, а раскатан в блин тяжёлой гусеничной техникой в виде трёх пацанов Колодиных.

И самое страшное, товарищи… мне внутри этого погрома почему-то совершенно не хочется выть.

В кармане халата снова врубается вибрация. Я инстинктивно тянусь к нему, ожидая очередную порцию жалоб на изжогу от беременных со всего района, но на экране высвечивается прямой номер ординаторской.

— Колодина на проводе, — рявкаю, перекрывая победное чавканье Сашки, которому Денис ювелирно внедрил бутылочку.

— Тамара Игоревна! — в трубке раздаётся панический, устремляющийся в заоблачные выси голос Анечки. Из динамика отчётливо доносится писк мониторов и суета нашей предродовой. — Тамара Игоревна, беда! Савина! Двадцать вторая неделя, помните? У неё отслойка! Пётр Вадимыч на операции с тяжёлой роженицей, я одна, тут… тут кровит сильно, Савина в истерике, муж её в обмороке прямо на кафеле лежит, я не знаю, за кого хвататься! Она орёт, что подпустит только вас! Тамара Игоревна, умоляю… Вы где?!

Внутри мгновенно, со щелчком тумблера, отключается «мачеха Тома» и включается «хирург Колодина». Адреналин бьёт в кровь с такой силой, что я забываю и про мокрую блузку, и про сопливые носики.

Двадцать вторая неделя. Савина. Моя сложная, выстраданная пациентка, которую мы собирали по кусочкам.

— Анечка, заткнись и слушай меня, — мой голос падает до ледяного, командного баса. — Врубай инфузию гинипрала, Савину на стол, ноги приподнять. Никого к ней не подпускать. Я буду через пятнадцать минут.

Сбрасываю вызов и резко поднимаюсь. Диван жалобно скрипит.

— Денис, — смотрю на притихшего старшего пацана. — Командование штабом временно переходит к тебе. Братьев одеть, боевой запас памперсов и смеси приготовить. Мы выезжаем спасать человека. Настоящий вызов, понял?

Денис смотрит на меня круглыми глазами, но тут же подтягивается, как солдат перед генералом.

— Понял, тётя Тома.

Хватаю сумку, на ходу натягивая пальто прямо поверх заляпанного халата. А Денис подтаскивает автомобильную люльку. Отпуск отпуском, но Колоду в городе пока ещё никто не отменял.

Если вы когда-нибудь думали, что собрать троих детей за четыре минуты и долететь до клиники в режиме «форсаж» — нереально, значит, вы просто никогда не работали со мной в одной смене.

Я стою перед зеркалом в прихожей и критически осматриваю получившуюся конструкцию. На моих роскошных ста десяти килограммах харизмы намотано примерно шестнадцать метров трикотажной ткани защитного цвета. В этот импровизированный кокон на моей груди пятого размера ювелирно упакованы Пашка и Сашка.

Выгляжу я как штурмовая матрона времён Полтавской битвы или очень крупный, сертифицированный Минздравом кенгуру с двойным боекомплектом. Из складок ткани торчат четыре пятки в крошечных носках и две абсолютно лысые макушки.

— Денис! — командую, затягивая последний узел на пояснице (позвоночник в этот момент издаёт звук сухого хвороста). — Памперсы в сумку, пакет со смесью в зубы, побежали! Если опоздаем, Анечка в операционной родит от страха раньше нашей Савиной.

— Тётя Тома, а мы точно в больницу? — едва успевая перебирать ногами, Денис семенит за мной. — Вы похожи на танк.

— Можно сказать, что я танк, который едет спасать репутацию отечественной медицины, замкомвзвода, — бросаю я и вылетаю из квартиры. — Так что держись фарватера и не отставай!

Штурм родного отделения репродуктологии проходит с грохотом, свистом и лёгким оцепенением персонала. Когда автоматические двери клиники разъезжаются, и в холл вкатываюсь я — в пальто нараспашку, с намотанными на фасад близнецами и хмурым семилеткой на буксире, — администратор на ресепшене роняет ручку прямо в чашку с остывшим кофе.

— Мать пресвятая репродукция… — тихо шепчет Людочка, медленно поднимаясь со своего стула. — Тамара Игоревна? Это… это вы? Вы же в отпуске всего сорок восемь часов! Откуда столько детей?! Вы их почкованием разводите?

— Людочка, некогда объяснять, включай режим «ясли-сад»! — на ходу скидываю пальто, оставаясь в своём боевом, слегка заляпанном яблочным пюре халате XXL. — Анечка где? Савина в третьей смотровой?

— Там! Там! — Людочка бежит за мной, пытаясь на лету заглянуть в мой нагрудный кокон. — Господи, какие милые! Ой, это же близнецы… Тамара Игоревна, а с ними что делать?!

— Дениса посадить на пост, выдать ему сушки и медицинские шпатели, пусть строит забор. Близнецов распутать и выдать дежурной смене! Кто у нас сегодня филонит? Интерн Петров? Вот пусть познаёт азы педиатрии на практике. Если хоть один заорёт — Петров будет сдавать зачёт по анатомии лично мне, без права на пересдачу до следующего пришествия!

Я практически на ходу вытряхиваю близнецов из слинга прямо на руки ошалевшей Людочке и выскочившему в коридор растрёпанному от сна Петрову. Интерн принимает Пашку так, словно ему вручили противопехотную мину с выдернутой чекой. Глаза у парня круглые, халат колышется от ужаса.

— Тамара Игоревна, но я же… я же по контрацепции реферат писал! — заикается этот гений науки.

— Вот и проверишь на практике эффективность барьерных методов, Петров! — отрезаю, уже толкая ногой дверь смотровой. — Всё, ушла в работу!

В смотровой атмосфера напоминает финальные сцены «Титаника», только без айсберга и хорошей музыки.

На кресле рыдает Савина, в углу на кушетке отдыхает без сознания её муж, лицом подозрительно напоминающий свежевыстиранную простыню, а вокруг них с в ужасе мечется Анечка, одновременно тыкая нашатырём в нос мужчине и судорожно набирая в шприц раствор.

— Отставить истерику в благородном семействе! — мой командный голос Колоды мгновенно заполняет помещение, и пациентка от неожиданности затыкается на полувздохе. — Анечка, шприц мне. Савина, руки за голову, дышим глубоко, как на пляже в Анапе. Муж! Эй, папаша на кушетке! Ноги выше головы поднимите, не портите мне статистику обмороков в приличном отделении.

Я привычным, отточенным до автоматизма движением натягиваю перчатки. Шлепок латекса звучит как выстрел стартового пистолета.

Всё.

Абсурдный мир с памперсами, смесями и беглым мужем Олегом мгновенно улетает куда-то на периферию сознания.

Здесь я — бог, царь и главная инстанция.

— Так, смотрим… — ювелирно, по миллиметру оцениваю ситуацию. — Анечка, паника отменяется. Никакой катастрофы нет. Локальный тонус, сосуд чуть лопнул, отслойка краевая, минимальная. Савина, прекрати хоронить младенца раньше времени, твой пацан сидит крепко, как партизан в окопе. Сейчас вкатим магнезию, полежишь три дня в стационаре под моим личным присмотром — и пойдёшь домой донашивать свой законный триместр.

Савина шмыгает красным носом и преданно смотрит на меня снизу вверх:

— Тамара Игоревна… правда? Вы не уйдёте? Анечка сказала, вы в долгосрочном отпуске…

— Я контролирую ситуацию на обоих фронтах, — усмехаюсь и накладываю салфетку. — Всё, отдыхай. Анечка, переводи её в палату, мужа отпаивать крепким чаем.

Выхожу в коридор, стягиваю перчатки и тут же останавливаюсь как вкопанная.

Картина маслом «Возвращение блудного доктора».

Возле поста дежурной медсестры стоит тишина, нарушаемая только мерным, довольным сопением. Интерн Петров сидит на стуле, боясь пошевелиться, потому что на его тощем плече, пуская слюни на форменный логотип клиники, спит Пашка.

Сашка устроился на коленях у Людочки и сосредоточенно пытается отгрызть пуговицу от её халата. А Денис — мой верный замкомвзвода — сидит рядом и авторитетно объясняет старшей акушерке правила сборки автолюльки.

— …и вот тут надо защёлкнуть, тётя Люда, а то папа один раз не защёлкнул, и Пашка чуть в багажник не улетел, — серьёзно вещает семилетка.

У меня вырывается нервный смешок, и все оборачиваются.

И тут меня внезапно прошибает странная, совершенно несвоевременная мысль.

Все эти десять лет после пяти кругов ада ЭКО я ведь как думала?

Олег унёс с собой моё право быть счастливой. Что та молодая и фертильная Полина отобрала у меня то, что должно было принадлежать мне по праву. Я заперла своё разбитое сердце в сейф и думала, что работа — это моя единственная броня.

А сейчас смотрю на лохматого Дениса в огромных бахилах, на спящую малышню, которых моё отделение нянчит всей сменой, и понимаю…

Эти дети, подброшенные наглым и отчаявшимся бывшим мужем, принесли мне кучу проблем, разгром квартиры, бессонные ночи, сумасшедшие дни и… внезапное излечение.

Моя личная, шоковая терапия от прошлого.

— Ну что, банда? — я упираю руки в свои роскошные бёдра и громко заявляю на весь коридор. — Пациент спасён, интерн Петров досрочно сдал зачёт по педиатрии. Забираем наши баулы, грузимся в такси и едем домой. У нас по плану — штурм ванны! Петров, неси слинги, будешь работать подъёмным краном!

Когда мы триумфально возвращаемся из клиники домой, мой кот Иннокентий как раз ужинает.

Точнее, пытался... Но при виде нашего цыганского табора, вваливающегося в прихожую с криками и баулами, Кеша испуганно давится премиум-кормом и по-пластунски, прижав уши, уползает под кровать.

Всё, суверенитет животного растоптан окончательно.

Я без лишних предисловий тащу младших в ванную. Организация водных процедур для двух семимесячных малышей — это вам не спайки в малом тазу разделять, тут нужна особая тактика.

Купаю я их конвейерным методом, растопырив свои сто десять килограммов живого веса над акриловым бортиком так, что спина снова начинает тихо материться на латыни.

Старший в это время занимается ужином.

Да-да, мой семилетний замкомвзвода Денис берёт на себя тыловое обеспечение и авторитетно заказывает еду через приложение в моём телефоне.

Судя по доносящемуся из кухни запаху, нас ждёт гастрономический разврат из пиццы и наггетсов.

Ну и ладно.

Моему фартуку от Гуччи уже всё равно терять нечего, он и так в разводах от детской смеси.

Ближе к одиннадцати вечера, сытые, чистые и смертельно уставшие, мы наконец валимся спать.

Ну, как валимся…

Лично я обрушиваюсь на свою огромную кровать с ортопедическим матрасом, как уставшая тюлениха на лежбище — монументально, бесповоротно и с глухим вздохом облегчения.

А вот у мелких диверсантов внезапно открывается второе дыхание. Дети ещё какое-то время используют мои роскошные формы в качестве батута. Пашка пытается переползти через мой правый бок, Сашка усердно прыгает на животе, а Денис устраивается под мышкой, как под крылом стратегического бомбардировщика.

Но мне после сорока восьми часов без сна и экстренной операции в клинике уже абсолютно по барабану.

Пусть прыгают.

Главное — периметр зафиксирован, все живы, а Колода в режиме энергосбережения практически непробиваема.

Экран смартфона начинает ползать по журнальному столику, вибрируя в такт какому-то маршевому ритму, ровно в одиннадцать вечера.

В этот момент я как раз нахожусь в блаженном состоянии полураспада — сижу на ковре и, вытянув свои монументальные ноги, пытаюсь сообразить, почему на левом колене у меня след от яблочного пюре, а на правом — отпечаток детских зубов.

Вспыхивает видеозвонок. Снова тот самый засекреченный номер, от которого у меня внутри каждый раз невольно включается режим «сейчас Колода будет командовать парадом».

— Живая сила на связи, — принимая вызов, бурчу в динамик и лениво подпираю голову рукой. — Надеюсь, ты звонишь сообщить, что тебе досрочно выдали премию за взятие штурмом полевой кухни, Олег?

Экран моргает. Картинка сегодня на удивление чёткая, без прошлых помех. Олег сидит на каком-то ящике внутри тёмного блиндажа, на заднем плане тускло горит светодиодная лента.

Выглядит он уже не так катастрофически, как в прошлый раз — копоть с лица смыл, бушлат застёгнут на все пуговицы, но глаза… Глаза уставшие, как у первокурсника меда перед экзаменом по анатомии.

— Привет, Том, — он пытается улыбнуться, и от этой улыбки у него вокруг рта собираются такие глубокие складки, каких я у него за все три года нашего брака не видела. — Как вы там? Извини, что так поздно. Только до точки связи добрался.

— Для матери троих детей одиннадцать вечера — это глухой полдень, Олег, так что не извиняйся, — зевнув, я перевожу фронтальную камеру на диван. — Наслаждайся панорамой.

На безупречно сером велюре, который до появления этой банды не знал, что такое человеческие жидкости, сейчас царит полная идиллия.

Два близнеца спят валетом, синхронно задрав четыре пятки к потолку. Пашка умудрился зажать в кулаке ухо спящего рядом кота Иннокентия, и Кеша — этот гордый, кастрированный британский аристократ — безропотно терпит насилие над своей личностью.

Видимо, понял, что против лома в виде младенца нет приёма.

Денис спит тут же, положив голову на диванную подушку и обнимая учебник по математике за первый класс.

— Пашка сегодня совершил эволюционный прорыв, — сухо, как на утренней пятиминутке, рапортую я. — Научился стоять без поддержки. Скоро этот снаряд станет обладать повышенной маневренностью, и приходится обкладывать периметр подушками. Сашка сожрал кусок картонной коробки от детской смеси. Живой, весёлый, стул регулярный, консистенция в норме. Справку о составе стула высылать не буду, поверишь на слово.

Олег на том конце провода издаёт короткий, хриплый смешок. Смотрит на экран так, будто ему показывают трансляцию с другой галактики.

— А Дениска? — тихо спрашивает он.

— А твой старший сегодня принёс из школы первую пятёрку по чистописанию, — я не без гордости хмыкаю, вспоминая, как мы три часа подряд выводили эти несчастные палочки с завитками. — Учительница написала в дневнике: «Прекрасная работа, Денис!». Пацан гордый, и я выдала ему премиальные — три шоколадные конфеты и законное право не мыть за собой тарелку после гречки.

Олег молчит. Долго. Я вижу, как у него в экранном свете блестят глаза. Он сглатывает, трёт переносицу и качает головой.

— Томка… Ты невероятная. Я смотрю на тебя и поверить не могу. Другая бы на твоём месте уже инспекцию по делам несовершеннолетних вызвала, орала, проклинала меня. А ты… Ты как скала, Тань. Какая скала? Колода ты. Железная.

— Меньше пафоса, Колодин, — холодно обрываю я его комплименты в зародыше. — Я просто прагматик. Орать — это нерациональный расход кислорода. Мне проще выстроить эту ОПГ по росту и заставить их функционировать в заданном режиме.

— Прости меня, — вдруг говорит он, и голос у него падает до какого-то совсем интимного, старого регистра. Того самого, из нашей прошлой жизни, когда мы ещё верили, что у нас всё будет хорошо. — За то, что тогда… десять лет назад. Я ведь испугался, Том. Ты стала такая… сильная, вся в этой своей работе, в расстройстве после неудачного ЭКО. А я почувствовал себя лишним. Дурак был. Трусливый, наглый дурак. Понял это, только когда всё потерял.

У меня внутри на долю секунды что-то коротко покалывает — старая, заржавевшая игла нашей общей семейной драмы. Но я — Тамара Колодина, у меня за плечами сотни экстренных операций, и я умею купировать кровотечение одним движением зажима.

— Так, стоп, — сузив глаза, смотрю прямо в объектив камеры. — Сеанс самобичевания и воспоминаний о делах минувших дней объявляю закрытым. Прошлое в прошлом, Олег. Оно сдано в архив и списано за истечением срока давности. Мне твои извинения сейчас ни к какому месту не пригодятся — ими ни Пашке, ни Сашке попу не вытрешь и смесь не оплатишь. Ты мне тут нужен не кающимся грешником, а живым биологическим объектом. Так что ты главное — выживи там. Слышишь меня? Выживи и вернись в целости и сохранности, чтобы забрать эту свою группировку обратно под личное командование. А то я к твоей демобилизации расширю жилплощадь и выставлю тебе такой счёт за услуги няни, что ты до конца дней будешь на меня работать.

Олег смотрит на меня — серьёзно, без улыбки, и в его взгляде через тысячи километров проступает такое глубинное, мужское уважение, какого между нами не было даже в самый лучший год нашего брака.

— Я вернусь, Тома, — негромко, но твёрдо говорит он. — Теперь точно вернусь. Спасибо тебе.

На заднем плане у него снова раздаётся глухой стрёкот рации, картинка начинает идти кубиками.

— Всё, связь падает. Береги их, Том. Я люблю вас.

Экран гаснет. «Вызов завершён».

Я выдыхаю, бросаю телефон на ковёр и прислоняюсь спиной к дивану.

Вокруг снова воцаряется мирное, домашнее сопение. Кот Кеша на диване осторожно высвобождает ухо из Пашкиного кулака и перебирается поближе к моему плечу.

Вдруг сзади раздаётся шуршание. Денис, оказывается, уже не спит.

Он тихо сползает с дивана, заспанный, лохматый, в своей неизменной пижаме с динозаврами. Подходит ко мне, садится прямо на ковёр рядышком, поджав колени, и утыкается лбом в моё плечо. Прямо туда, где у меня пять секунд назад сидел кот.

— Ты чего, замкомвзвода? — шёпотом спрашиваю я, осторожно, чтобы не напугать, приобнимая его своей пухлой рукой. — Кошмар приснился?

— Нет, — так же шёпотом отвечает он, и его маленькие пальцы робко цепляются за ткань моего домашнего халата. — Папа ведь вернётся, да? Ты же сказала ему вернуться.

— Если Колода сказала вернуться, у него просто нет других вариантов, пацан, — уверенно хмыкаю я.

— Хорошо, — Денис вздыхает, расслабляясь, и затихает, засыпая прямо у меня под боком. — Спасибо… Тома.

У меня внутри в этот момент что-то испуганно замирает. Не «тётя Тома», не «новая мама», как он лепетал поначалу. Просто — Тома. Как будто я для него теперь кто-то свой. Настоящий.

Своя Колода, которая защитит от любого шторма.

И мне — бабе весом в центнер с гаком, прошедшей огонь, воду и медные трубы городской гинекологии — становится до умопомрачения, до дрожи в коленях страшно.

Страшно, потому что я ловлю себя на мысли: а я ведь к ним привязываюсь.

Если завтра их придётся отдавать… у меня же внутри никакие хирургические швы не удержат то, что сейчас начинает оживать под этим заляпанным кашей халатом.

Слухи в нашей клинике распространяются со скоростью звука, опережая даже внутрибольничную инфекцию и распоряжения Минздрава.

Я всегда это знала.

Но одно дело — знать, а другое — лично стать главным блюдом на этом празднике чужого любопытства.

Я прибегаю в отделение на пару часов — чисто проконтролировать Савину после её краевой отслойки и подписать пачку отчётов для Петра Вадимыча. На моих роскошных ста десяти килограммах веса сегодня красуется новенький халат (прежний, увы, пал смертью храбрых в неравном бою с тыквенным пюре).

Я величественно плыву по коридору, мысленно настраиваясь на тихий, стерильный час в кабинете, как вдруг из ординаторской выплывает ОНА.

Ирина Сергеевна Зубова работает у нас в архиве, обладает зорким глазом стервятника и языком, который перед употреблением явно вымачивают в серной кислоте.

— Надо же, Тамара Игоревна! — Зубова останавливается посреди коридора, картинно прижимая к груди папку с историями болезней. Вокруг нас мгновенно, как по команде, замирают две медсестры и интерн Петров. Все делают вид, что очень увлечены разглядыванием бахил, но локаторы настроены на максимум. — В кулуарах-то шепчутся, а я не верила! Неужели правда? Наша бесплодная Колодина теперь воспитывает детей любовницы своего бывшего? Какая… ирония судьбы! Какое библейское всепрощение!

У меня внутри нехорошо ёкает. Вспышка чистой, неразбавленной ярости — нормальная реакция организма на чужую глупость. Но портить новый халат об архивных стервятников не входит в мои планы.

Останавливаюсь и разворачиваю к Зубовой все свои сто десять килограммов сертифицированной уверенности в себе. Пространство вокруг нас ощутимо сжимается от уважения окружающих и предвкушения эффектного зрелища.

— Ирина Сергеевна, — ласково, как тяжелобольному на обходе, улыбаюсь я. — Во-первых, слово «бесплодная» оставьте для своего дачного участка, будете его вашему крыжовнику говорить. Во-вторых, насчёт «детей любовницы». Мальчики — законные сыновья моего официального, юридически подтверждённого мужа. То есть — мои законные пасынки. Так что моё «всепрощение» подкреплено Семейным кодексом РФ, в отличие от вашего сомнительного присутствия в этом коридоре в рабочее время. И в-третьих: если я ещё раз услышу, как вы обсуждаете мою личную жизнь в «кулуарах», я устрою вам такую ревизию архивных фондов, что вы у меня до пенсии будете пыль с картотек тридцать восьмого года кисточкой смахивать. Вопросы есть?

Зубова поспешно бледнеет, втягивает голову в плечи и, бормоча что-то про срочный вызов к заведующему, трусливо эвакуируется в сторону лифта. Медсестры на посте синхронно выдыхают. Интерн Петров преданно и восторженно смотрит мне в рот.

— Что встали, как фолликулы перед овуляцией? — рявкаю на публику. — Петров, марш в палату к Савиной, мерить ей давление. Если оно будет выше ста двадцати — пойдёшь переписывать историю болезни от руки. Три раза!

Коридор мгновенно пустеет, а я решительно захожу в свой кабинет, закрываю дверь на защёлку и… прислоняюсь спиной к косяку.

Броня-то у меня в сто десять килограммов железная, спору нет, и ядовитые слова Зубовой отлетели как от скалы. Но внутри сейчас вскипает такая буря, что никакие латинские термины не помогают успокоить пульс.

Сплетни — хрен бы с ними.

Проблема в другом.

Зубова права в одном: юридически вся эта ситуация очень шаткая. Мать детей умерла. Отец в учебке за тысячу километров, связь с ним односторонняя и по расписанию.

А я кто?

Официальная жена, которая десять лет не видела супруга и не имеет на руках ни одной официальной бумаги, подтверждающей, что я имею право мыть попы этих малышей в своей раковине.

Если завтра об этой истории пронюхает официальная опека — пацанов у меня отберут за пять минут. Сдадут в распределитель и Дениса, и Пашку, и Сашку…

От одной мысли, что мелкого Сашку, который вчера так метко целился в меня жёлтой струёй, заберут чужие тётки в синих пиджаках, у меня в груди что-то болезненно сжимается.

Нет. Мои малыши. Моё ОПГ.

Я за них уже триста рублей Журабеку на «Оптиме» отдала и фартук от Гуччи угробила, и их теперь никому не отдам.

Решительно шагаю к столу, хватаю стационарный телефон и набираю внутренний номер главного врача.

— Пётр Вадимыч, — без лишних прелюдий выдыхаю в трубку. — У меня ЧП юридического характера. Мне нужен лучший адвокат по семейному праву в этом полушарии и юристы нашей больницы в придачу. Срочно!

Через двадцать минут в моём кабинете разворачивается штаб по спасению многодетной мачехи. Пётр Вадимыч, святой человек, лично притащил за шиворот нашего главного юрисконсульта Михаила.

Мы зарываемся в документы, которые Олег оставил в сумке вместе с памперсами.

— Так, Тамара Игоревна, спокойно, — Михаил, очкастый циник со стажем, быстро перебирает бумаги своими длинными пальцами. — Смотрите, что у нас тут. Ваш Олег, при всей его дремучести, перед уходом на контракт сделал одну умную вещь. Вот. Генеральная нотариальная доверенность от отца на ваше имя. С правом представления интересов детей во всех инстанциях, включая медицинские и образовательные учреждения.

Я выхватываю листок. Точно. Синяя печать нотариуса, подпись Олега. Успел-таки, сообразил, беглый мой гений.

— Это хорошо, — Михаил протирает очки. — Но есть нюанс. Доверенность — это не опека. А поскольку Зубова уже наверняка накатала телегу куда надо из чувства патологической зависти, ждите скорых гостей. В органы опеки уже поступил сигнал, что трое несовершеннолетних детей находятся под присмотром посторонней женщины в условиях, потенциально опасных для жизни.

— Посторонней?! — я аж приподнимаюсь в кресле, отчего стол жалобно вздрагивает. — Да я им такую «постороннюю» устрою, они у меня строем ходить будут!

— Тамара, тихо! — Пётр Вадимыч поднимает руку, призывая к порядку. — Михаил прав. Люди из опеки приедут оценивать твою способность содержать и воспитывать детей. Твоя задача — лететь домой опережающим темпом, навести там подобие стерильности и встретить комиссию при полном параде. Михаил поедет с тобой как твой законный представитель. Мы эту Зубову вместе с её опекой в порошок сотрём, поняла? Ты наш лучший специалист, мы за тебя горой.

Хватаю сумку и на ходу натягивая пальто.

— Михаил, бегом! Такси за мой счёт. Если эти тётки в синих пиджаках напугают мне Дениса — я им лично устрою внеплановый демографический взрыв!

Мы вылетаем из клиники. Впереди — рукопашный бой с бюрократией, и Колода к нему стопроцентно готова.

Встреча с органами опеки на моей территории подозрительно напоминает экстренный запуск ядерного реактора силами младшей группы детского сада.

Мы с юристом Михаилом влетаем в квартиру ровно за три минуты до назначенного времени. За эти сто восемьдесят секунд мои сто десять килограммов чистой паники успевают совершить невозможное: распихать по шкафам горы подозрительных тряпок, швырнуть под диван кошачий лоток и выдать Денису кодовое указание — «сидеть, молчать, при попытке заговорить — изображать глухонемого ботаника».

Звонок в дверь звучит как гонг на боксёрском ринге.

На пороге стоят две дамы. Обе в строгих синих жакетах, с одинаковыми пучками волос и с такими выражениями лиц, будто они пришли изымать у меня не детей, а как минимум партию санкционного сыра.

Главная — Маргарита Степановна, судя по бэйджику, — сразу водит носом, пытаясь уловить запах беспризорного детства и антисанитарии.

— Ну, показывайте ваши жилищно-бытовые условия, Тамара Игоревна, — строго говорит она и, переступая порог, сразу наступает на резинового поросёнка, который выдаёт истошное «Уи-и-и-и!». — Нам поступил сигнал…

— Сигнал ваш, Маргарита Степановна, страдает дефектом мозга, — ласково перебиваю я и принимаю у неё из рук пальто, а потом демонстрирую свои идеальные, зеркально вымытые сто квадратных метров. — Проходите в гостиную. У нас тут как раз тихий час. Полная стерильность, температура воздуха двадцать семь градусов, пылинки строго регламентированы.

Всё идёт просто зашибись. Михаил с умным видом раскладывает на столе нотариальную доверенность от Олега, свидетельства о рождении и справку с моей работы с таким количеством нулей в графе «доход», что у второй дамы из опеки начинает дёргаться левый глаз.

Маргарита Степановна методично заглядывает в холодильник (оценивает запасы индейки и брокколи), проверяет высоту бортиков у детских кроваток и уже почти готова признать меня матерью года.

Как вдруг из спальни доносится характерный, сочный звук «Пф-ф-ф-р-р». И по квартире начинает медленно, но уверенно распространяться амбре, способное заставить задохнуться даже бывалого скунса.

— Это что? — Маргарита Степановна резко оборачивается и, сузив глаза, уточняет. — Проблемы с канализацией?

— Это Сашка, — вздыхаю я, понимая, что маневр провален. — У него плановый метаболизм. Пойдёмте, граждане инспекторы, зафиксируете процедуру ликвидации последствий в прямом эфире.

Сашка, завидев суровую комиссию, с перепугу решает выдать расширенную культурную программу, переполняя памперс.

Стоит мне опустить его вертящийся, липкий зад под струю воды, как этот мелкий террорист делает тактический толчок ногой, и фонтан из-под крана рикошетит точно в синий жакет Маргариты Степановны, попутно заливая её папку с актами обследования.

Дама испуганно охает, Михаил пытается закрыть её своим телом, а Денис из коридора авторитетно комментирует:

— Вы не бойтесь, тётя. Сашка всегда так балуется. Он в прошлый раз Томе прямо в блузку от Гуччи попал, так она потом три часа на латыни ругалась.

— Денис, — шиплю я, пытаясь одной рукой удержать скользкого младенца, а второй нацепить на него памперс. — Режим «глухонемой ботаник» кто отменял? Михаил, выдайте пострадавшей стороне моё лучшее полотенце. Маргарита Степановна, это не девиантное поведение, просто у ребёнка отличный тонус нижних конечностей!

Слава богу, у Маргариты Степановны оказывается нормальное чувство юмора, скрытое под тремя слоями бюрократического налёта. Вытирая лицо полотенцем, она смотрит на то, как ловко я, баба весом в центнер, упаковываю младенца в подгузник одной левой, и внезапно усмехается.

— Ладно, Тамара Игоревна. Вижу, что навыки у вас спартанские, но эффективные. Пиши, Людочка… Условия признаны удовлетворительными, угрозы жизни не обнаружено. Оформляем временное официальное опекунство до возвращения отца.

Следующий месяц моей жизни превращается в бесконечное рандеву с государственными инстанциями.

Если бы мне кто-то полгода назад сказал, что я буду проводить утренние часы не в операционной, а в МФЦ, я бы ввела этому человеку двойную дозу успокоительного.

Сначала мы с Михаилом штурмуем ЗАГС и опеку, выбивая заветную бумажку с гербовой печатью. Теперь я — официальный опекун этого трёхголового ОПГ. Имею полное юридическое право покупать им кабачковое пюре и запрещать коту Кеше спать на их вещах.

Следом идёт штурм отдела кадров родной клиники. Моё заявление на официальный декретный отпуск начальник кадров подписывает с выражением лица полководца, сдающего Бородино.

— Тамара Игоревна, ты же понимаете, что специалистов вашего уровня днём с огнём не сыскать? — скорбно вопрошает он. — Может, наймёте няню?

— Малыши уже лишились одной мамы, — отрезаю я и забираю копию приказа. — Я не допущу, чтобы история повторилась. Выйду, как положено. Вовремя!

Потом начинается эпопея с переводом Дениса в школу поближе к моему дому. Директор местной гимназии — сухопарая дама с поджатыми губами — долго рассматривает мои сто десять килограммов харизмы и временное опекунство.

— У нас лицейские классы, Тамара Игоревна. Программа сложная. Мальчик потянет? Семья-то у вас… специфическая.

— Семья у нас отличная, — я опираюсь ладонями о её стол так, что канцелярский прибор с ручками испуганно звякает. — Мальчик у меня считает быстрее, чем ваш бухгалтер, и чистописание у него на пятёрку. Так что оформляйте личное дело, пока я не начала задавать вопросы вашей школьной медкомиссии по поводу комплектации кабинета доврачебной помощи.

Директор почему-то сразу соглашается. Сила авторитета, что тут скажешь.

И вот наконец — апофеоз нашего декретного марафона. Пашке и Сашке стукнул ровно год. По этому поводу мы всем табором штурмуем детскую поликлинику. Цель — плановые прививки.

В коридоре нас встречает педиатр — хрупкая, пугливая девочка Мариночка, которая работает тут первый месяц. Когда в её маленький кабинет заваливаюсь я со своим боекомплектом, Мариночка инстинктивно вжимается в спинку стула.

— Ой… Колодина? Тамара Игоревна? — заикается она. — Из центра репродукции?

— Она самая, Мариночка, — я усаживаю близнецов на пеленальный стол. Парни за набрали вес и теперь напоминают два упитанных, очень подвижных бройлера. — Пришли сдаваться на вакцинацию. Коли свой АКДС, только быстро, пока они не устроили тебе тут выставку детского творчества.

Мариночка трясущимися руками набирает шприц. Пашка, почуяв неладное, делает бровки домиком и выдаёт предупредительный ор на восемьдесят децибелов. Сашка, как истинный брат и соратник, тут же подхватывает на ультразвуке.

— Ой, они плачут… я боюсь, — шепчет педиатр и бледнеет. Руки дрожат, шприц ходит ходуном.

— Мариночка, отставить панику! — я врубаю командный бас, отчего мелкие на секунду затыкаются от удивления. — Денис, хватай Пашку за левое крыло. Я фиксирую Сашку. Мариночка, коли давай, шприц под углом сорок пять градусов, быстро, как тренировалась на манекене!

Шлепок, писк, второй шлепок, ультразвук выходит на максимальные обороты. Через тридцать секунд всё кончено. Мелкие сидят на столе, обиженно сопя и размазывая слёзы по щекам, но уже уплетают выданные Денисом сушки.

Я вытираю пот со лба рукавом своего необъятного худи. Всего-то две прививки, но адреналина как после хорошего кесарева.

— Ну всё, ОПГ, программа максимум на сегодня выполнена, — я сгребаю малышей в охапку. — Денис, снимай бахилы. Едем домой, праздновать успешно пройденное испытание!

Олег не выходит на связь три недели.

Три недели — это двадцать один день, пятьсот четыре часа или примерно сорок пять банок съеденного кабачкового пюре, если мерить время в нормальных, декретных величинах.

Я, конечно, убеждаю себя, что мне абсолютно фиолетово.

Мои сто десять килограммов железобетонного пофигизма исправно функционируют в штатном режиме

Перевожу Дениса через дорогу в его новую школу, ювелирно качаю Пашку левой ногой и периодически отбираю у Сашки шнурки от моих парадных кроссовок.

Жизнь течёт по расписанию. Но каждый раз, когда телефон на журнальном столике издаёт хоть какой-то звук — даже если это банальное уведомление от «Вайлдберриз» о том, что приехали три тонны подгузников со скидкой, — у меня внутри что-то коротко и противно сжимается, а кардиограмма в эти секунды выдаёт такой ритм, будто я бегу марафон в гору с Иннокентием под мышкой, близнецами в слингах и Денисом не шее.

И вот в четверг, когда Сашка как раз совершает очередную попытку разобрать кухонный гарнитур на запчасти, телефон взрывается незнакомым городским номером. Но не видеозвонок. Обычный. Густой, аналоговый треск в трубке.

— Тамара Игоревна Колодина? — раздаётся официальный, сухой мужской голос с лёгким эхом, характерным для больших помещений с кафельным полом. Этот звук я узнаю из тысячи, сама в подобном помещении работаю.

У меня мгновенно падает давление, и мои сто десять килограммов веса вдруг кажутся невесомым пухом, который сейчас просто сдует сквозняком в форточку. Привет, гипотония, давно не виделись.

— Да, я, — отвечаю, и собственный голос кажется мне чужим, словно я его у кого-то одолжила на полставки. — Слушаю вас.

— Из госпиталя беспокоят. К нам поступил ваш муж, Колодин Олег Петрович.

В эту секунду в моей голове проносится такая лавина мыслей, какой не бывает даже на самом сложном консилиуме.

Перед внутренним взором загорается гигантский красный транспарант с надписью: «Сироты».

Трое пацанов.

Хмурый Денис со классами лицея, два годовалых малыша, которые только-только научились не падать при виде кота… Они же останутся совсем одни. Государственные дети. Приюты, распределители, тётки в синих пиджаках из опеки. И я — посторонняя баба с генеральной доверенностью, которую можно аннулировать одним щелчком чиновничьих пальцев.

Господи, Олег, только не это.

Ну нельзя же быть таким катастрофически невезучим подонком!

— Что с ним? — хриплю и упираюсь свободной рукой в кухонную столешницу так, что дерево жалобно поскрипывает. Врубаю весь свой латинский вокабуляр, готовясь услышать худшее. — Степень повреждений? Локализация? Транспортабелен?

— Да вы не паникуйте, Тамара Игоревна, — голос в трубке вдруг теплеет, мужчина на том конце провода явно понимает, с кем имеет дело. — Ранение лёгкое. Осколочное в предплечье, кость не задета. Мягкие ткани. Плюс лёгкая контузия, ухо заложило. Полежал в ПИТе, сейчас перевели в общую палату. Жить будет, внуков ещё вырастит. Сам позвонить не может, телефоны в отделении под запретом, попросил меня набрать. Передаёт, что всё в порядке, скоро на поправку пойдёт.

Закрываю глаза. Выдох получается таким громким, что Сашка у моих ног испуганно замирает с зажатой в кулаке оторванной мебельной петлёй.

Живой. Мягкие ткани.

Предплечье — это ерунда, заживёт как на собаке, у меня в отделении после эпизиотомии швы сложнее бывают. Главное — кости целы, и голова на месте. Ну, насколько она вообще может быть на месте у человека, который ввязался во всю эту авантюру.

— Спасибо, доктор, — тру лоб дрожащей рукой, чувствуя, как к лицу возвращается нормальный, здоровый цвет. — Передайте этому ди… пациенту, что если он решит ещё раз так симулировать ранение ради трёх дней отдыха на госпитальных харчах, я приеду и лично вколю ему кубик магнезии в правое полупопие.

Сбрасываю вызов и сползаю по стенке прямо на кухонный линолеум. Сашка тут же подходит, держась за остатки кухонной стенки, и с преданным взглядом выплёвывает мне на колени откуда-то добытые шурупы.

— Ну что, малыш? — я машинально проверяю, все ли шурупы он выдал, не ждать ли остальные с другой стороны, а потом треплю этого живчика по редким волосам. — Твой папаша снова подтвердил статус главного везунчика этой осени. Живой!

Внутри всё ещё мелко подрагивает от остаточного ужаса.

Напугало меня не то, что придётся и дальше тащить эту лямку, а то, что этих пацанов у меня могли отнять. Ловлю себя на этой мысли и внутренне матерюсь.

Всё. Пропала Колода. Железная броня дала течь, и туда хлынула банальная, пугающая привязанность.

— Так, штаб! — поднимаюсь на ноги, возвращая телу привычную монументальность. — В ружьё! Денис, бросай свои прописи, у нас спецзадание повышенной важности. Михаил говорил, через волонтёров можно передать видео-привет в госпиталь. Будем записывать контент для раненого бойца.

Через полчаса в гостиной разворачивается съёмочная площадка. Я устанавливаю смартфон на штатив, предварительно вытерев объектив от следов детского пюре. В кадре — весь наш наличный состав ОПГ.

— Так, все смотрят в чёрный кружочек, — командую, включая запись. — Денис, улыбайся, ты не на допросе в НКВД. Пашка, убери палец из носа брата, отец и так контужен, не надо добивать его визуальным шоком.

Денис выступает первым. Он выходит вперёд, усердно машет рукой в камеру и выдаёт чёткий, как на параде, рапорт:

— Пап, привет! У нас всё нормально. Я получил две пятёрки по математике. Тома научила меня варить пельмени, они почти не развалились. Мы тебя ждём, выздоравливай!

Следом в кадр вваливается тяжёлая артиллерия. Близнецы, завидев мерцающий экран, устраивают форменный штурм штатива. Пашка радостно агукает, демонстрируя камере свои два беленьких нижних зуба, а Сашка усердно дует пузыри и пытается отодрать защитное стекло.

Синхронность у парней по-прежнему потрясающая — орут не по делу, но исключительно командно. Кот Иннокентий тоже попадает в кадр, и его пушистый хвост величественно проплывает на заднем плане, символизируя стабильность домашнего очага.

В конце записи в кадр вхожу я. Мои сто десять килограммов домашнего трикотажа заполняют собой примерно две трети экрана. Беру близнецов под мышки, смотрю прямо в объектив своим фирменным, врачебным взглядом, от которого у интернов обычно подкашиваются коленки, и сухо говорю:

— Ну привет, Колодин. Ранение мы твоё заценили, справку из госпиталя примем к сведению. Парни, как видишь, укомплектованы, досмотрены и готовы к дальнейшей эксплуатации. Короче, Олег. Мы тут ждём. Так что давай без глупостей там. Залечивай свои мягкие ткани и возвращайся в расположение части. Конец связи.

Выключаю запись и отправляю файл по нужному номеру.

Дело сделано.

Жизнь продолжается, и декрет Колоды переходит в стадию ожидания главного раненого.

Мой официальный декретный отпуск приказал долго жить ровно три недели назад.

Пётр Вадимыч встретил меня в дверях клиники со слезами на глазах и бутылкой элитного коньяка, которую он, кажется, прятал в сейфе со времён защиты своей докторской диссертации.

Отделение без Колоды, как и следовало ожидать, начало медленно сползать в пучину экзистенциального хаоса и бумажной анархии.

Так что теперь моя жизнь напоминает безумный логистический квест повышенной сложности.

Утром мои сто десять килограммов административной мощи строят интернов в смотровой, днём я принимаю сложные роды, а вечером лечу домой, попутно отслеживая по камере видеонаблюдения, как наша новая няня справляется с моим домашним партизанским отрядом.

Няня, к слову, оказалась бывшим майором внутренней службы в отставке, так что близнецы у неё ходят по струнке, а Денис безоговорочно капитулировал перед её умением собирать автомат Калашникова из подручных средств.

Я полностью переписала свою личную матрицу. Мой идеальный, стерильный мир без детских криков и разбросанных подгузников разрушен окончательно, бесповоротно, и — самое страшное — мне это чертовски нравится.

— Тамара Игоревна! — Анечка влетает в мой кабинет, когда я как раз пытаюсь заполнить тридцать четвёртую за день историю болезни. — Там… там к вам пришли. Прямо в приёмный покой. Мужчина. Сказал, из расположения части.

Я медленно поднимаю голову. Календарь на стене упрямо напоминает, что сегодня пятница. Тот самый день, когда Олега должны были официально комиссовать после госпиталя и финальной проверки документов.

— Поняла, Анечка, — неторопливо поднимаюсь и оправляю свой неизменный халат формата XXL. — Иду.

Каравеллой плыву по коридору отделения, и мои сто десять килограммов веса почему-то кажутся мне непривычно лёгкими. Перед автоматическими дверями приёмного покоя на секунду замираю и нервным жестом поправляю, а потом решительно толкаю створку.

Он стоит у окна, спиной ко мне.

Первое, что бросается в глаза — Олег стал шире в плечах. То ли армейский бушлат визуально добавляет ему монументальности, то ли эти месяцы на контракте действительно выбили из него всю прошлую, лощёную смазливость.

Когда муж разворачивается на звук шагов, я едва не присвистываю.

Никаких коротких трусливых смешков и бегающих глазок.

Лицо обветренное, на щеке бледнеет тонкий шрам — привет от того самого госпиталя, — а взгляд стал тяжёлым, спокойным и каким-то… правильным, что ли.

Мужским.

В правой руке Олег держит огромный, совершенно нелепый букет из каких-то диких гербер, а в левой — увесистый кожаный портфель.

— Ну привет, Колодин, — я останавливаюсь в трёх шагах от него и, скрестив руки на груди, включаю защитный сарказм. — Смотрю, мягкие ткани предплечья восстановились в полном объёме? И даже сил хватило удержать букет. А где камуфляж потерял, герой?

Олег смотрит на меня не так, как десять лет назад, когда уходил к молодой и фертильной, и даже не так, как во время наших истеричных видеозвонков из блиндажа.

Он смотрит на меня сверху вниз — с таким глубинным, искренним уважением и особым совершенно новым для нас обоих чувством, что у меня на несколько секунд включается лёгкая тахикардия.

— Привет, Тома, — голос у него тихий, густой. Олег делает шаг навстречу и протягивает мне этот веник из гербер. — Камуфляж в каптёрке остался. Вот… это тебе. И ещё кое-что.

Он приподнимает портфель.

— Тут подъёмные, боевые и компенсация. Полный расчёт. Хватит, чтобы полностью закрыть все долги по той квартире, выплатить тебе за услуги няни по самому высокому тарифу и ещё останется на нормальный отпуск для всей нашей… для детей, короче. Я всё верну, Том. До копейки!

Я не бросаюсь к нему на грудь, и мы не целуемся (как ждут прилипшие к стеклу сослуживцы).

Во-первых, Колода слишком гордая баба, чтобы по первому свистку падать в объятия бывшего. Во-вторых, мои сто десять килограммов цинизма требуют чёткой инвентаризации чувств, а не латиноамериканских соплей.

— Цветы приму в качестве компенсации за моральный ущерб моему ковру в гостиной, — забираю букет и, покосившись на медсестёр и интернов, чьи локаторы сейчас работают на полную мощность, понижаю голос: — Насчёт денег — поговорим дома. Бухгалтерское образование у меня отсутствует, но чужие алименты я умею считать виртуозно!

Олег вдруг улыбается, и в этой его улыбке нет прежней наглости — только чистая, тёплая радость от того, что я стою здесь, ворчу и строю его, как зелёного новобранца.

— Не сомневался, — тихо говорит он. — Дениска как? А мелкие?

— Твоё ОПГ сейчас под командованием майора в отставке штурмует песочницу во дворе, — я смотрю на часы на запястье. — И если мы не поторопимся, Инна Валерьевна научит их строить оборонительные редуты из детских лопаток. Поехали, Колодин. Хватит мозолить глаза моему персоналу, у Людочки от любопытства сейчас давление подскочит до критических отметок.

Через полчаса мы уже сидим в семейном кафе «Малыш и Карлсон», расположенном прямо напротив моего дома. Выбор места, я считаю, концептуальный.

За длинным деревянным столом расположилась вся наша сумасшедшая семья.

На одном конце стола Денис увлечённо демонстрирует отцу свой дневник с пятёрками, попутно пытаясь запихнуть в себя огромный кусок пиццы.

На другом конце Инна Валерьевна авторитетно дискутирует с Олегом по поводу тактико-технических характеристик детских колясок-тростей.

Пашка и Сашка сидят в высоких детских стульчиках по бокам от меня и устраивают форменный гастрономический террор. Пашка усердно размазывает яблочное пюре по брату, а Сашка сосредоточенно пытается засунуть пластиковую ложку в ухо Олегу.

Я сижу посередине этого хаоса, пью свой заслуженный латте и чувствую, как Олег под столом случайно — или не совсем случайно — задевает своим коленом моё бедро.

Задевает и не убирает.

Мы смотрим друг на друга поверх детских макушек. Оба понимает, что ситуация у нас сложная. Но мы в ней как-нибудь разберёмся.

Год — это триста шестьдесят пять дней, четыре полных сезона смены детской резины на колясках и примерно полтонны съеденных сырников.

Если бы мне кто-то полтора года назад сказал, что я буду измерять счастье в количестве успешно донесённых до горшка младенцев, я бы лично выписала этому сказочнику направление в психиатрический стационар.

Но факты — вещь упрямая, как и весы в моём кабинете, которые сегодня утром неподкупно зафиксировали мои законные, монолитные сто десять килограммов.

Пашке и Сашке бахнуло по два года.

Эти два упитанных бройлера теперь не просто перемещаются по квартире со скоростью звука, они официально освоили горшок (аллилуйя!) и полным ходом готовятся штурмовать ясли.

Кот Иннокентий по этому поводу даже перестал круглосуточно жить на кухонном гарнитуре и иногда снисходит до того, чтобы милостиво позволить почесать себе пузо.

Понял, хитрец, что у парней сменился вектор интересов.

Денис уже перешёл во второй класс. Лохматый партизан вытянулся, поумнел и теперь взахлёб, размахивая руками, рассказывает мне на кухне о своих школьных приключениях и первой любви к девочке с соседней парты.

И знаете, что самое крутое? Он больше вообще не заикается. Ни одной заминки, ни одного потерянного слога. Слова летят легко, как из пулемёта.

А ещё он всё чаще называет меня мамой. Не «тётей Томой», не «мачехой», и уж точно не потому, что папа так велел.

Нет. Оно у него как-то само вырывается, между делом, когда он просит добавки запеканки или кричит из коридора, что забыл сменку. «Мам, а где мои синие брюки?».

И у меня в груди в этот момент каждый раз становится тепло.

Мой пацан.

Мой старший.

Олег после того ранения и лёгкой контузии вернуться на контракт, естественно, не мог — военно-врачебная комиссия у нас строгая, на кривой кобыле не объедешь.

Но он не сломался. Нашёл себе работу по душе — заведует теперь логистикой в крупной строительной компании, командует мужиками и фурами так, что любо-дорого посмотреть.

Долги Полинки выплатил до последней копейки, арестованную квартиру полностью выкупил и теперь сдаёт её в аренду, пополняя наш общий семейный бюджет.

Правда, живёт по-прежнему у меня. Ну как — у меня? У нас. Наших ста квадратных метров пока хватает, хотя я уже присматриваюсь к загородному дому (сто десять килограммов харизмы требуют простора для манёвров).

Всех всё устраивает, и мы честно не мыслим другой жизни.

За этот год мы с Олегом будто заново открыли друг друга. Пересобрали наши отношения с нуля, без оглядки на уродливое прошлое.

Он стал совершенно другим — надёжным, спокойным, с тем самым внутренним стержнем, которого мне так не хватало в мужчинах.

Да и я, чего уж греха таить, изменилась. Стала чуть мягче (внутри, конечно, на людях я всё та же железная Колода).

И новые мы… чёрт возьми, вроде как идеально друг другу подходим. По всем параметрам и медицинским показаниям.

Теперь Олег больше не плачет в экран смартфона. Он возмужал, покрепчал и научился искренне, в голос хохотать над моими ехидными шуточками.

А я наконец-то расслабилась. Потому что точно знаю: у меня теперь есть ещё одна стена. Настоящая, железобетонная, которая не рухнет от первого же жизненного шторма.

Я — врач-репродуктолог и реалист. Прекрасно знаю свой анамнез и свой возраст. Своих биологических детей у нас с Олегом уже не будет, медицина тут бессильна, и обманывать себя я не собираюсь.

Но знаете что? Мне плевать. Потому что дети у меня уже есть.

Целых трое.

Мои.

Наши!

Вон они, сидят в гостиной и увлечённо строят из Лего базу для кота Кеши.

А вчера мы с Олегом приняли одно очень важное, стратегическое решение — мы решили обвенчаться. Без жуткого предсвадебного пафоса, лимузинов и кринолинов формата XXXL (боже упаси, я в белом платье буду похожа на парадный айсберг).

Просто соберём близких, Пётр Вадимыч обещал быть свидетелем, Анечка уже шьёт себе платье.

Мы сделаем это тихо, для себя.

Чтобы официально зафиксировать наш новый, окончательный статус.

Статус абсолютного, неразрушимого семейного счастья.

Зачёт, Колодин. Мы справились.