© С. Авилов, 2026

© ИД «Городец», 2026

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена

ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

— Поцелуй меня, — попросила она с доверчивостью маленького ребенка, и голос ее звучал чуть громче шелеста прошлогодних листьев. Двор, где мы стояли, был наполнен ранней весной. В лужах плавали окурки. Стены вокруг нас уходили вверх, почти касаясь неба цвета грязного снега. Она стояла, опустив вниз руки, в тонких пальцах обреченно роняла пепел тающая сигарета.

— Нет, Света, — ответил я ей, глядя сверху вниз на крашеную ярко-рыжую макушку. — Я знаю, чем это закончится.

— Извини, если я смутила тебя, — отвела она влажный взгляд и медленно двинулась обратно к двери студии, где я уже год занимался у нее живописью. В лохматом полупальтишке ее фигура казалась совсем маленькой.

Ей было тридцать четыре, и она в девятнадцать лет приехала в Питер с Урала. Мне — сорок три, и я родился в Петербурге. Итак, начнем с начала.

К своим сорока трем я имел за спиной четыре написанных книги, семнадцатилетнего сына, разваливающийся брак и левосторонний инсульт. Весь этот багаж стоит пояснить по отдельности. Инсульт, страшный, геморрагический, свалился на меня в достаточно юном для инсульта возрасте. Мне исполнилось тридцать два. В то несчастное, позорное для меня время я сильно пил. Не просто лихо выпивал, изображая из себя подгулявшего гусара, нет. Я пил серьезно и целенаправленно, уничтожая свою жизнь, мне казалось, что я делал это от несбывшихся надежд, на деле это была обыкновенная, знакомая каждому наркологу зависимость. Как-то, проснувшись ранним утром, я не нашел примитивного опохмела — больше обращаться было не к кому. Зная эту мою беду, соседи не давали мне денег. Я нервничал. Меня трясло, и я курил на лестнице одну сигарету за другой. Какая-то по счету оказалась роковой для одного из сосудов головного мозга. Он лопнул, как камера в перекачанном мяче. Этого я не помню. Первое воспоминание после — реанимация, где над моей головой врач произнес такую фразу: «Допился до инсульта». «Вот, — подумал я, — теперь ты прошел и это». Потом были нелепые, но очень четкие оранжевые сны и паралич правой половины тела. Рука скрючилась, как сухая ветка. Нога за несколько дней сделалась тонкой и неуправляемой. Из угла рта тонкой, липкой ниточкой текла слюна. На моем теле не было никакой одежды, кроме памперсов, застегивающихся на шершавые липучки по бокам. Подробности, мне кажется, можно опустить. Первое время мне виделось, что будущее не состоится. Вернее, оно состояло для меня из завтрака, обеда, ужина, пахнущих отчаянием, и снотворного укола на ночь в ужасающей больнице, больше похожей на барак, с хамскими пергидролевыми санитарками, одна из которых с видом барыни, жалующей шубу, достала для меня где-то ходунки. Раму с четырьмя ногами для инвалидов с повреждением двигательного аппарата. Она не учла одного — того, что я не мог держаться за раму обеими руками. Не желая казаться обреченным, я спустил ноги с кровати, кое-как схватился за ходунки и тут же с грохотом оказался на полу, едва перенеся тяжесть тела на неустойчивую раму. Эту картину мне уже, наверное, не забыть никогда. Я, метр девяносто три ростом, лежу на полу больницы в одном подгузнике.

А после я понял, что время лечит даже тех, кто этому сопротивляется. Моя надежда на то, что все функции сломанного тела восстановятся, таяла с каждым днем. И вместе с тем крепла надежда на то, что люди вполне могут жить и с такими увечьями. В конце февраля, во время санаторного лечения, где я закрутил трогательный и безобидный роман с санитаркой, рука уже не скрючивалась, как раньше, и ходил я по снегу, густо лежащему возле корпуса, похудевший и растроганный маленькой влюбленностью, с определенной уверенностью. На Восьмое марта я подарил санитарке фрукт помело из санаторной лавки. Это было самым небезобидным поступком в наших с ней отношениях.

Вернувшись домой в середине марта, я, протрезвевший, снова бросился в литературу, хотя слово «бросился» здесь звучит несколько преувеличенно. Как броситься в лужу. У меня было пять-шесть скверных рассказов, из которых один напечатали даже в толстом журнале. Это был аванс, выданный мне мэтром на литературной конференции, куда меня занесло лет в тридцать. Тогда мне казалось, что деньги и слава много ближе, чем смерть. Как жестоко я ошибался! Уже потом, когда литература стала для меня делом каждодневным и серьезным, стало понятно, что и деньги, и славу на литературе делают единицы, а вот смерть… Ну понятно.

Вернувшись домой в середине марта, я принялся дописывать свой первый осмысленный рассказ под названием «Живое и мертвое». Он состоял из двух частей, первую из которых — «Живое» — я писал до инсульта. После инсульта я дописывал «Мертвое». Жизнь зачастую занимательней литературы.

Рождение сына сделало меня лучше. Я вдруг стал понимать, что мой эгоизм распространялся и на него. Я хотел, чтобы сын был первым в учебе, спорте и даже в бестолковых детских играх. От этого своего, личного эгоцентризма как будто бы становилось меньше. Так и случилось, но об этом позже. Однажды мы с ним, еще совсем крошечным, неуверенно выговаривающим многие слова, поехали на трамвае в местный Дом культуры. Когда-то, еще в моей юности, в фойе этого учреждения был огромный вольер с желтыми, зелеными и синими волнистыми попугаями. Трепеща крыльями, попугаи перелетали с одной искусственной ветки на другую, при этом во всем фойе стоял веселый щебет. Я надеялся на то, что птички так и живут на своем месте, и хотел показать их сыну. Когда я открыл тяжелую дверь Дома культуры, нас встретила холодная тишина пустых помещений. Мы вошли внутрь. Никаких попугаев, конечно, не было. Я даже не смог определить место, где находился вольер.

— Нет попугаев, — извинительно сообщил я сыну.

— Нет попугаев, — повторил он с той же растерянной интонацией и развел руками.

Подкатило.

Так я понял, что я не только ответственен за сына, я понял, что я его люблю.

Разваливался брак. Как будто с каждым годом домик, выстроенный на берегу океана, понемногу подмывала вода и он достиг того состояния, когда вот-вот может рухнуть в морскую пучину. Последней каплей стал секс. А точнее, его отсутствие.

— Поцелуй меня, — попросила она с доверчивостью маленького ребенка.

Не знаю, с чего все началось. Все шаталось, как трухлявое дерево на ветру. Океан лизал ступени хрупкой лачужки.

Я все больше пропадал в студии, куда пошел скорее для самоутверждения, чем от желания научиться рисовать. Попробуйте-ка заново выучиться живописи левой рукой, когда едва умели делать это правой. Я всегда любил вызовы — после инсульта я бросил курить и записался в спортивный зал.

За год занятий в студию приходили заниматься и заканчивали курс множество разных людей. Некоторые из них становились друзьями. Да что там — скорее подругами. Курсы живописи пользовались особой популярностью у женского пола. Я чувствовал там себя как рыба в воде.

С моей инвалидностью и крошечной пенсией я приобрел самое важное — свободное время. И тратил его так, как мне заблагорассудится. Работал я на дому. Расписывал военную миниатюру на заказ, выучившись этому тоже с нуля и тоже под предлогом вызова самому себе.

Короче, студия стала моим вторым домом. Я все реже смотрел в глаза жене.

Не знаю, с чего и когда все началось. На праздновании Нового года в студии, когда мы со Светкой вдвоем, немного пьяненькие, ходили за вином? А потом я продолжил празднование в караоке-баре, в компании ужасно глупой, но офигительной красавицы, при этом все время с теплом думая о Светке.

Или когда я выходил со Светкой, чтобы она покурила, в начале марта? На ней был надет свитер с длинным рукавом, и один из рукавов, левый, задрался, обнажив Светкино ломкое запястье. Там, на тыльной стороне запястья, там, где голубыми ручейками протекают вены, я увидел грубый шрам, перерубающий ручейки. Я поймал ее руку, потом зубами подтянул свитер на своей левой руке. Шрам-близнец перерубал и мои вены. Времена юношеского максимализма и максимальной дури в голове одновременно. И еще: я знал ту, у которой был третий точно такой же шрам-близнец. Точно такой же! Обладательницей шрама-тройняшки была моя самая первая, самая-самая трагическая любовь, после которой мне было уже ничего не страшно.

Позже, уже в середине марта, когда я за неимением лучшего варианта поехал праздновать выход книги «Капибару любят все» к ней в студию? Празднично нагрузившись по дороге пивом, я припер на нашу низенькую кухню с коротконогими обеденными столами и мя­чом-­пу­фом три бутылки шампанского? Потом мы со Светкой бегали за водкой и ели винегрет из одной тарелки, а потом я упал на капот такси, которое вызвала мне она. Не знаю. Но что-то настаивалось между нами, непонятное, как брага, поставленная на томатной пасте.

Она и понравилась-то мне не сразу. Разве что на круглом лице с узким подбородком обитали невероятно живые, быстро меняющие выражение зеленые глаза — еще минуту назад они смотрели с глубокой печалью куда-то вдаль (непременный антураж этого выражения глаз — сигарета у рта), и вот уже от них расходятся морщинки смеха, и глаза приобретают задорный блеск. Особый, чистый блеск глаза приобретали с приемом алкоголя. Этот чистый блеск мне потом пришлось видеть слишком часто, и он перестал вызывать у меня умиление.

Вся ее остальная фигурка — анорексичная фигурка худенького, тоненького подростка. Из женского — большая грудь, будто бы слепленная Создателем для другой, более крупной женщины. Достоинства фигуры я понял позже, а тогда, в студии, в брюках, замасленных краской, в непонятном балахоне, мне было скорее жаль того, что для такого лица не нашлось более знакомых глазу, женственных форм. Особенно меня смущало отсутствие таза — в брюках это как-то особенно бросалось в глаза. Через полгода нашего знакомства, когда я узнал, что у Светки есть муж, я даже удивился, наивно полагая, что с таким узким тазом женщина обречена на одиночество.

Преподавала она здорово. Так здорово, что спустя два месяца посещения школы я стал посещать только ее занятия, благо посещение было свободным. Сначала мы даже немного стеснялись друг друга. Пройдя неудобство, побросав кисти в растворитель, вели долгие беседы о живописи на кухне, уничтожая дармовой кофе. Она неплохо разбиралась в стихах, зная наизусть что-то из Бродского. С ней было интересно, как ни с кем другим. А после Нового года началось вот что: она появлялась в студии к одиннадцати пятнадцати, давя ровными зубками мятную резинку, и за запахом мяты легко читался запах свежего перегара. Я недоуменно молчал, тем не менее замечая, что резинка и запах сопровождают каждое ее появление.

Как-то мы сидели на кухне вдвоем, и я мягко спросил ее об этом. С моим алкогольным опытом я знал, что это звоночек и это серьезно. Она высокомерно огрызнулась: «Я что, должна отчитываться?» Я улыбнулся ей в ответ. Светка смягчилась: «Пахнет?»

Пахло. Каждый раз. Мне было ее жаль.

В моем доме тоже было несладко. Если мы с женой встречались глазами — тут же отводили их, словно ожегшись. Жена не задавала вопросов так, будто ответы мои ее не интересовали. Секс между нами, и так дышавший на ладан, пропал совсем. Я стал забывать о том, как выглядит ее тело без ежевечерней пижамы.

Лечь в постель в пижаме, отвернуться и ждать, что мое желание, которое должно было возникнуть непонятно откуда, пробудит нашу общую страсть, — теперь ей хотелось, чтобы было только так. Я честно пытался с ней говорить. В припадке злости вынес на помойку все ни разу не надеванное белье, что я покупал ей последнее время. Я стал скрытен и придирчив.

Довершая неурядицы, настоящим несчастьем стала фатальная болезнь нашей не старой еще собаки. Жена называла Феню домовенком. Домовенок породы чихуа медленно, очень медленно приближался к гибели, хотя тогда еще лекарства и уколы поддерживали в нем вполне полноценную жизнь. У меня останавливалось сердце, когда я думал о том, что должно случится с Феней в скором времени. Впоследствии все так и случилось — если болезнь домовенка совпала с началом наших с женой конфликтов, то смерть — с полным распадом семьи.

Только психически уравновешенный сын спокойно готовился к выпускным экзаменам. Отношения родителей — это отношения только родителей, так мы его научили, и он усвоил урок на «отлично».

От этого ужаса я бежал в студию. Пока еще не к Светке, нет, и к другим преподавателям, Светка работала два раза в неделю. Скоро я буду ходить только к ней.

К тому же стал понемногу выпивать, прячась в водке от неконтролируемого мною хаоса. Это, понятное дело, тоже не укрепляло наших с женой отношений. А пока на дворе был март — мы со Светкой стали делиться личным.

Она накидывала на худенькие плечи бесформенный пуховик, и мы выходили курить. Точнее, выходила она — я просто стоял рядом. Светка прикуривала сигарету, глубоко затягивалась со звуком «с-с-с-с» и, выдохнув, говорила:

— Ты мне рассказывал про свою жену. У меня же то же самое. Меня, Серёжа, муж не хочет.

— Это как? — честно недоумевал я, топчась у входа в студию в мартовской луже.

— Он говорит, что мое тело его совершенно не возбуждает.

Она снова затягивалась, смотрела куда-то вдаль, и глаза ее были теми самыми, что я полюбил сразу и сильно, — глубокими и печальными.

— И как вы живете? — допытывался я, чувствуя внутри подлую радость от такого ее несчастья.

— Я уже смирилась, что я для него не женщина. Мы друзья.

Тогда еще даже такого факта мне было не понять. Потом же я узнал о том, что это были цветочки. Васильки небольшого размера.

— Понятно, — врал я.

— Вот так вот, — помедлив, отвечала она и снова делала «с-с-с-с».

Мою «Капибару…», которую я ей, конечно, подарил, она, по ее признанию, проглотила за три дня. Пришла на работу, принеся на губах пахнущую перегаром, загадочную улыбку.

На обложке стоял комментарий: «Под обложкой — Генри Миллер с русской хтонью». И если с Генри Миллером я бы поспорил, то вот «русской хтони» там было хоть отбавляй! И слово «хтонь» сразу стало нашим со Светкой словом!

«Капибара…» писалась кровью. Герой в романе был моим двойником, разве чуть более холодным. Герой уходил из семьи и ехал с молоденькой проституткой на Север, где пытался обрести временное счастье. Книга заканчивалась групповым сексом — ничего такого, даже в описании этого я попытался держать себя в общепринятых нравственных рамках. Но! Герой предает свою проститутку, и Светкины васильки небольшого размера вдруг, удобренные книгой, стали немного распускаться.

Она курила, нервничая, я это заметил. Потом спросила, стараясь не смотреть на меня:

— У тебя в книге последняя сцена — это все мужчины такие?

Вопрос был неловок, задан топорно, у нее бы хватило ума сформулировать его как-то иначе, но между нами до сих пор было расстояние, пусть оно и сократилось даже не до вытянутой руки, а до того, что мне стоило нагнуться, и я мог бы дотронуться губами до ее щеки.

— Нет, — ответил я, логично ожидая следующего вопроса.

Светка помялась, выпустила дым.

— Когда у нас с мужем был секс, — и продолжила смело, словно сделав важный шаг в пропасть между нами, — он мне всегда шептал, что хочет посмотреть, как меня трахают несколько человек.

Сказав это, она заняла рот сигаретой и нервно ожидала моей реакции.

— Это чудовищно.

Васильки понемногу расцветали, но были еще васильками.

— А мне это противно слушать.

— Неудивительно! — Теперь топтался на краю пропасти я, понимая, что еще чуть-чуть — и расстояния между нами не останется.

— Как же ты с ним живешь?

— Он мой самый близкий друг!

Хорош друг, нечего сказать. В моем окружении друзья вели себя иначе.

Как-то она пришла в студию, и на лице ее была написана очевидная тревога. Я долго допытывался, в чем дело, пока Светка не произнесла:

— У меня первый муж умер.

Нынешний муж, понятное дело, был вторым.

— Держись, — коротко ответил я.

На большее тогда я не имел права.

— Поцелуй меня.

Это было в апреле, сразу после моего дня рождения. За полдня до этого, с утра, когда она открыла дверь своими ключами, мы вошли в ставший родным полупод­вал. Как и всегда, в нос ударил химический запах уайт-спирита и — сладковатый — непросохшего масла. И еще третий, ставший постоянным, который доносился от Светы.

Мне уже было ее не просто жаль, как любого человека, мне стало жаль ее как женщину, а жалость к женщине во мне очень похожа на жалость к ребенку.

Светка была хмурая, тяжело похмельная, сидела на кухне, держа кружку с кофе обеими руками. На тонких белых пальчиках с обрезанными ногтями виднелись следы засохшей краски.

— Я читала рецензии на твою «Капибару…», — сдержанно поделилась она. От постоянного курева у нее всегда был очень хриплый голос. — По-моему, чушь.

Той весной редакция подала мою книгу на крупную премию, и в интернете то и дело появлялись рецензии на мое детище. На одну из них мой приятель отреагировал так: «По-моему, когда этот критик пишет — он пьет». «Мне кажется, что он пьет даже тогда, когда не пишет», — отреагировал я.

— Ты думаешь, чушь? — Приятно, когда тебе говорят, будто ругань в твой адрес несостоятельна.

— Конечно. — Светка поежилась, поставила кружку на стол, вынула из кармана пачку сигарет. — Такое впечатление, что критики читают начало и конец.

Отчасти это было правдой, я немного знал эту кухню.

До окончания курсов мне оставалась финальная работа. Конечно, научиться живописи за год практически невозможно, так же невозможно, как сделаться, например, врачом или музыкантом, но у меня появились определенные навыки, с которыми жизнь в прямом смысле обрела новые краски. Финальной работой был натюрморт: лампа, ваза с засохшими цветами, мобильный телефон, пара женских серег и кухонный нож, никак не вязавшийся с прочими предметами. Создавалось ощущение того, что на картине сейчас произойдет что-то нехорошее. Среди кухонной утвари нож был бы просто ножом для нарезания овощей или фруктов. В ноже рядом с мобильным телефоном было много зловещего. Идею подсказала, конечно, Светка.

Работа была выполнена на треть. Мне она нравилась.

Светка сидела, нахохлившись, на преподавательском месте. Я и еще три или четыре человека с переменным успехом писали свои нетленки. Время от времени она выходила курить, и я стоял вместе с ней.

— Ты чего такая грустная? — спросил ее я.

— С мужем поругалась опять. Сплошная хтонь, — невесело и отчужденно ответила она.

— Помиритесь, — фальшиво успокоил ее я. По неясной причине меня радовали ее супружеские раздоры.

— После ссоры я вчера ушла из дома, сижу под окном на лавочке, пью пиво. Хоть бы вышел.

— Так и не помирились?

— Нет.

После обеда я заметил, что Светка зачастила в учительскую каморку. И запах перегара стал превращаться в запах только что выпитой водки.

Мы снова вышли курить.

Она смотрела на меня — невысокий подросток с чудесными, почти мокрыми от накатывающих слез глазами. Там, где у меня было сердце, стремительно теплело.

— Поцелуй меня.

Целовать я ее не стал. Тогда мне показалось это слишком жестоким — как подобрать на улице умирающего котенка и, накормив, выбросить его обратно.

— Извини, если я тебя смутила, — извинялась она зря — смущена была она.

В десять вечера студия закрывалась. К девяти мы остались с ней вдвоем. Между нами поселилось какое-то неудобство, заместившее собой расстояние. Я чувствовал свое сердце, чувствовал, как оно сжимается в груди на невидимых нитях. Писать я уже не писал, так — возился у мольберта, добавляя картине ненужные штришки.

Светка, еще хорохорившаяся в присутствии других людей, теперь совсем притихла. Я не знал, как сломать ее отчуждение.

— Хочешь выпить? — вдруг предложила она, хрипло и тихо.

И я знал — этот способ растопить неудобство самый действенный.

В низких окнах студии была чернота, как если бы кто-то заклеил окна черной бумагой. Наш с ней мирок сузился до ярко освещенной маленькой студии, где мы остались одни, и между нами что-то происходило.

Светка принесла из учительской маленький рюкзачок, поставила на преподавательский стол. Когда молния рюкзачка разъехалась, я увидел на дне две четвертинки водки — одна из них была пустой. Светка со знанием дела решительно отвернула пробку и сделала глоток, даже не поморщившись. Сделал глоток и я.

— Как ты ее без запивки-то, а? — глупо спросил я.

— Нормально. Это как горькое лекарство — просто принял и проглотил.

Я-то знал, какое это лекарство.

— У меня есть комната в коммуналке, — рассказывала она, когда мы сидели нос к носу за столом, — но муж не хочет жить отдельно, он не хочет уходить из своего дома, поэтому мы живем с его родителями и братом. Коммуналку можно было бы сдавать, а квартиру снимать. А так тусим все вместе на «Старухе».

— Где? — не понял я.

— На «Старой Деревне». Серёжа, я бы сделала в коммуналке ремонт, если бы он мне помог, но ему вообще фиолетово. А так она стоит пустой и только каждый месяц ест квартплату. О господи, как все надоело.

Губы ее были очень близко, но я не смел к ним прикасаться. Я еще врал себе, будто фатального можно избежать.

Ровно в десять мы поставили студию на сигнализацию и вышли во двор. Вокруг было тепло и тихо. Освещенные окнами верхних этажей тополя выглядели так, будто их силуэты нарисовали углем. Спала бездетная школа напротив. Блестели лужи. Расходиться казалось невозможным.

— Может, возьмем еще и посидим на лавочке? — просто предложила она.

— Уже десять. Не продадут, — грустно ответил я.

— Пойдем, продадут, меня там все знают.

И я взял ее за руку, чувствуя по отдельности каждый пальчик, перемазанный краской.

Мы молча шли вдоль забора школы, потом пересекли площадку с лавочками, белеющими вокруг почти невидимой в темноте клумбы. Лавочки были пусты — местные алкаши еще не отреагировали на резкое потепле­ние.

Магазин находился метрах в ста, под аркой, и да, ее там все знали. Молодой нерусский продавец поприветствовал ее как знакомую.

— Пол-литра «Алтайской», пачку Winston — скороговоркой выдала она. — Мы запивать будем?

Я кивнул.

Создавалось ощущение, что это ее ежедневный рацион. Хотя, скорее всего, так оно и было. И еще я заметил интересную штуку: в магазине она вдруг стала уверенной женщиной, которую жалость может даже оскорбить.

— По карте, — бросила Светка, пикнул и зашипел, выдавая чек, терминал, она сложила покупки в рюкзачок, и мы вышли на улицу.

— Пойдем на лавочки?

— Ага.

Я вливал водку, пытаясь заглушить в себе ощущение того, что все происходящее — правда. Потом выдохнул, осторожно взял Светку за затылок и провел языком по ее мокрым, холодным губам. Она откликнулась. И даже тогда, когда почувствовал ее жаркий язык, в случившееся верилось с трудом.

Я помню, что мы болтали и целовались одновременно. Такого опыта у меня еще не было. Вокруг стояли нарисованные углем тополя и желтым светились окна домов. Скудный свет человечьих жилищ не достигал того места, где мы со Светкой творили большое и важное дело поцелуев.

Стоял апрель.

Нам было жарко.

— Пойдем в студию, — предложила она. Глаза ее светились в темноте, вокруг губ поблескивала моя слюна.

— А сигнализация?

— Главное — свет не включать.

Как так?

Мне было наплевать, что закроется метро и как я попаду домой на другой край города, мне было наплевать, что правая моя рука висит, как плеть, наплевать на хромоту и подло наплевать на то, что дома ждет жена и, конечно, беспокоится.

Мы проделали обратный путь по укладывающемуся спать кварталу, по дороге, блестящей от луж, мимо спящей школы и вернулись в теплую, темную теперь студию. Мы почти на ощупь, освещая путь фонарем телефона, пробрались на кухню, где кроме мяча-пуфа для сидения был еще угловой топчан, на котором теоретически можно было устроиться лежа, и, едва скинув верхнюю одежду, набросились друг на друга с пьяной яростью. Фонарик телефона, лежащий на столе, своим синеватым светом придавал нашим действиям какую-то нереальность.

Я почти не видел ее тела тогда, в студии. Все было темно и тесно. Прихотливая память оставила лишь ощущение моей ладони на ее груди — Светка лежала на спине, и грудь растеклась по грудной клетке в разные стороны.

То, что Светка знает толк в любви, я понял уже тогда.

Было тесно, пьяно, жарко. По всем вышеперечисленным причинам ничего полноценного не получалось.

Мы сели на топчан и допили водку.

Расставаться казалось невозможным.

— Поехали ко мне в коммуналку! У меня есть ключи! — предложила она, ставя на стол пустую бутылку. Бутылка нежно звякнула в темноте.

— Поехали, — ответил я. Мне было все равно, куда ехать, лишь бы с ней.

— Только там ничего нет.

Мне было наплевать. Только бы с ней.

— Ерунда.

— Серёжа, ты не понял — там вообще ничего нет. Только шкаф. Придется спать на полу.

— И трахаться на полу?

Она кивнула.

Вдруг воцарилась полная тьма — экран ее телефона потух. Села батарея. Минут за пятнадцать до этого села она и у моего аппарата. Источников света больше не было — мы сидели нагие, как пещерные люди, в абсолютной темноте, и я различал только тепло, излучаемое ее близким телом.

Через некоторое время из темноты абсолютной мы выбрались в темноту относительную.

— Надо вызвать такси. — В Светке, пьяной, вдруг прорезался уральский говорок, о котором она как-то рассказывала: гласные буквы произносятся с почти сомкнутыми губами. Впоследствии я наблюдал это очень часто.

— У нас нет телефонов, — заметил я.

— Тогда пойдем на проспект.

И мы, обнявшись и немного пошатываясь, двинулись прочь от студии.

Такси мы поймали легко. Недолго ехали по ярко освещенному ночью проспекту, потом свернули на тихие улицы возле Фонтанки.

— Серёжа, нам надо купить алкоголя, — со знанием дела сообщила Светка, когда мы, расплатившись, вывалились из автомобиля.

И я, конечно, согласился, совершенно не представляя, где можно купить алкоголь в такое время.

Улица была узкая, пустая, по обеим ее сторонам плечом к плечу, как солдаты какого-нибудь канувшего в прошлое Семёновского полка, несли службу красивые старые дома. Пятна фонарей, мокрый асфальт и черные, кротовьи норы арок.

— Вот в этом доме моя коммуналка, а нам туда. Тут есть ночник — попробуем договориться.

Я выпил не так уж много, но весь день ничего не ел, водка была единственным питанием, а после инсульта я вообще стал быстро пьянеть.

Мы снова шли обнявшись. Нет, не так — левой ру­кой я обнимал ее маленькие плечи, а она просунула свою лапку мне под куртку в районе поясницы. Полноценно обняться мы не могли — мешала огромная разница в росте.

Поддерживая друг друга, мы спустились в подвал, над которым ядовито сияла надпись «24 часа». Мы были так пьяны, что алкоголь нам продали без вопросов, и Светка опять со знанием дела купила две бутылки сразу.

— На утро!

И мы двинулись в обратный путь.

— Знаешь, почему так произошло? Это из-за «Капибары…».

— Почему? — А ведь я понимал почему. Эта дурацкая, наигранная наивность — отвратительная черта моего характера, вредящая в первую очередь мне самому.

— Она у тебя такая чувственная, эта книга.

— Я и сам чувственный, — усмехнулся я.

— Очень, — доверчиво пробормотала она и покрепче обняла мою поясницу.

— Когда я читала, как твой герой занимается сексом, я представляла, что это ты.

— Я не мой герой.

— Я знаю. Но это происходит невольно.

— Всегда так, — проворчал я, эти параллели еще принесут мне в будущем дурную славу.

Светка приставила ключик к домофону, и мы вошли в парадную. Тут же — прямо у двери — стояла инвалидная коляска.

— Может, поедем? — предложил я.

— Далеко не уедешь, а нам на последний этаж.

На этаже втором логичным продолжением антуража стоял стул с прорезанным в середине сиденья отверстием. Я засмеялся.

Мы медленно взбирались на пятый этаж. Я держался за стенку, которая была слева от меня. Перила, которые были справа, оказались бесполезны для больной руки.

Между этажами нас приветствовали одинаковые низкие подоконники с облупленной краской, открытым для курения окном и банкой, в той или иной степени заполненной окурками.

— Покурим? — Уральский говорок Светки съел букву «о», получилось «пкурим».

— Дай и мне сигарету! — попросил я.

— Серёжа, не надо.

— Дай!

В открытом окне был виден колодец двора. В похожем колодце, недалеко отсюда, я очнулся, выпрыгнув с третьего этажа дома любимой тогда девушки. Мне было двадцать лет. Из четырех конечностей сломал три. Чудом уцелела правая рука, которая станет увечной позже. Жизнь.

Курилось хорошо. Со Светкой все было хорошо — о том, что наступит утро, я старался не думать, и это тоже неудобная черта моего характера.

— Хочешь, я расскажу тебе одну хтонь?

— А если я скажу «не хочу», ничего не изменится?

— Наверное, мне надо тебе рассказать. В двадцать семь лет я очень хотела ребенка. Я была готова стать матерью. А муж не захотел — он сказал так: «Вам бы только отрожаться».

Меня передернуло. Скажи я такое жене. Моему скудному уму это было непостижимо — сказать такое этой худенькой девочке с рыжими волосами и огромными глазами.

— Чудовищно, — пробормотал я, но она не стала ничего комментировать.

Образ ее мужа-друга рисовался мне омерзительным. Знал бы я тогда, сколько чудных подробностей добавится к нарисованному мною образу.

Прокуренными, в засохшей краске пальчиками она затушила окурок о край банки. Выбросил сигарету и я.

— Только тихо!

За обшарпанной, залапанной многими руками дверью мне открылся длинный коридор коммунальной квартиры. В коридоре горел тусклый свет.

— Тс-с! Проходи.

Она отомкнула ключом замок своей комнаты, и мы попали внутрь Светкиной комнаты.

— Света нет, — сообщила она.

Не было также ничего другого, кроме огромного древнего шкафа, хранящего скелеты прошлых владельцев, металлического стула, маленького ящика-холодильника и коробки из-под него, валяющейся на полу. Сам пол был в какой-то белой субстанции — мелу или известке. Какое-то минимальное освещение шло с улицы.

— Миленько, — сказал я ей.

— Я тебя предупреждала, — хихикнула она.

Я поднял с пола картонку, отряхнул ее и положил в угол.

— Будем сидеть здесь.

— Давай.

Верхнюю одежду мы побросали на крышку ящика-холодильника, достали бутылку из ее рюкзака, приспособили банку из-под краски, обнаружившуюся в шкафу, под пепельничку, и сели на картонку бок о бок.

Я увидел себя как будто со стороны, мужчину сорока трех лет, сидящего на картонке в грязной коммунальной комнате с девочкой тридцати четырех, у которой до сих пор спрашивают паспорт при покупке сигарет. Между нами — бутылка водки. И уже нет никакой пропасти.

— Классная комната, правда? — Светка почему-то шептала, хотя можно было спокойно говорить в полный голос.

— Очень!

— Я серьезно, ее отремонтировать, сдать. Место хорошее. Я когда приехала ее смотреть, меня повели в ванную. Свет включили — а там тараканы врассыпную бросились. Риелторша мне говорит: «Не переживайте, они сюда попить приходят».

— То есть если бы они приходили за чем-нибудь другим, то стоило бы переживать?

Мы рассмеялись.

— Иди ко мне. — Я обнял ее и притянул к себе.

Через минуту она уже ерзала на попе, стаскивая джинсы. При этом опрокинула бутылку водки. Та, к счастью, была закрыта.

Потом мы возились на картонке, и Светка очень шумела. Она тоже была чувственная, эта девочка с огромными глазами. А потом, натерев бедро о паркет, я ласкал ее пальцами.

Мы опять сидели нагие, в темноте, в своем углу на картонке, и курили. Наша совместная попытка доставить друг другу удовольствие ни к чему не привела — мы были слишком пьяны. К тому же Светка очень шумела, что не могло не быть замечено соседями в их коммунальной скученности и при наличии достаточно условных стен.

— Серёжа, как ты это делаешь пальцами? — прозвучал ее вопрос в потрескивающей от горячих затяжек темноте. — Раньше мне никто так не делал.

— Много было тех, кто так не делал? — спросил я с интересом, хотя ответ меня не волновал. Трое так трое. Тридцать — пусть будет тридцать.

— Больше, чем ты думаешь.

Васильковое поле.

Мы по очереди глотнули из бутылки, до этого катавшейся у наших ног. Запивать было нечем, я скривился.

Тогда я знал, что на этом ничего не закончится, знал точно, чувствовал нутром, она же после признавалась, что просто хотела провести со мной ночь. Магическое влияние литературы.

— Может, поспим? — предложила Светка, и я был с ней согласен. Хотя я знал, как только она уснет, я буду бояться утра.

Я принес свою кожаную куртку, на спине которой был нарисован советский самолет И-16, она бросила рядом свое пальто, и мы неудобно устроились на картонке, обнявшись. Моя куртка смогла укрыть нас двоих, такой маленькой была Светка. Ее волосатое пальтецо мы подложили под головы.

Засыпая, я понимал, что так безумно и стремительно в моей жизни уже не будет никогда.

Согласно ожиданиям, утро пришло тяжелое. Во сне мы оба разметались, с благодатной картонки я съехал на пол. Болело бедро. Я нащупал рукой сигареты, кое-как встал, сел на подоконник и закурил.

За окном, выходившим на улицу, клубился апрель. Было солнечно, и дома в солнечном свете как будто бы полиняли. Я открыл окно. За ночь подсох асфальт, на улице появились автомобили, а где-то рядом, может быть, на крыше, бормотали голуби.

Светка еще спала — во сне я каким-то невероятным образом отдал всю куртку ей. Она лежала на спине, приоткрыв рот, куртка косо закрывала ее грудь и живот, дальше все ее женское было напоказ. Ее бедро, а, как я увидел позже, икру и ягодицу украшало еще несколько шрамов, таких, будто Светка втыкала в себя острое, что впоследствии подтвердилось. И несмотря на все, в этой взрослой женщине, спящей душным хмельным сном, было столько трогательного и детского, что внутри меня снова обдала волна жалостливого участия к этой девочке. Она была цветком, поникшим под жестокими ударами ночного ливня, который с его, ливня, окончанием вновь поднимет свою нежную головку.

Светка лежала на спине, а я чувствовал, какими тревожными толчками сейчас бьется ее маленькое сердце.

Словно услышав мои мысли, она зашевелилась. Сделала несколько судорожных глотков и произнесла сонным голосом:

— Серёжа. Принеси водички.

— В чем? — логично спросил ее я.

— А где у нас водка?

— В рюкзаке.

Она резко села на нашей постели-картонке, груди оформились и закачались. Длинные волосы ее были спутаны.

Потом, вскочив, сделала несколько шагов к рюкзаку, стуча пятками по паркету. Сзади она выглядела как мальчик-подросток, темная линия разделяла таз на две тощие ягодицы. Сдвинув молнию рюкзака, Светка достала бутылку, хрустнула пробкой.

Шумно выдохнув и скривившись, она проглотила наше лекарство и передала бутылку мне.

Я занюхал водку Светкиными волосами. Страх утра отодвинулся на какое-то время.

Светка, кое-как завернувшись в полотенце, вышла в уборную, и я вдруг почувствовал тревогу и отвращение. В окно бил жизнеутверждающий и при этом раздражавший свет. Перепачканный известкой пол украшал бомжеватый натюрморт: банка с окурками и картонка с брошенной на ней курткой. Невдалеке стояли мои военные ботинки сорок седьмого размера. В солнечном луче, объемный и осязаемый, медленно плавал дым. И еще руки — когда я курил, я это почувствовал — они пахли Светкой. Пахли незнакомо — понятно, что к запаху жены я давно привык, а ее, Светки, запах был совсем иной. Запах хвойного леса никогда не перепутаешь с запахом лиственного. Так и тут.

С помощью еще одного глотка и сигареты я отодвинул утренний страх дальше.

Вернувшись, она аккуратно повесила полотенце на стул и, сев рядом со мной, закурила. Наше бесстыдство казалось мне естественным. Я погладил ее коленку. Коленная чашечка ее была чуть больше пятирублевой монеты. Сквозь головную боль во мне шевельнулось природное.

Заметив это, она приподняла брови.

— Башка трещит, — оправдался я.

— Да я же не настаиваю.

— Но и не против? — уточнил я.

— Ну конечно, не против, — ответила Светка без улыбки.

Я выкинул окурок в окно. Протянул руку и обнял ее за шею.

— Нас видно, — шепнула Светка.

— Пусть смотрят.

Я наблюдал темные и одинаковые окна дома напротив, Светкину тощую спину с бугорками позвонков и спутанную рыжину волос на плечах и затылке.

Светка утерла меня туалетной бумагой и бросила липкие комочки на пол, обогатив палитру бомжеватого натюрморта.

Надо было отдышаться, к тому же дрожали ноги, и мы снова переместились на картонку.

— У меня так давно не было секса, спасибо тебе, — тихо и грустно говорила она. — Я тебе сейчас расскажу: однажды мы с мужем были в гостях у его друга. Напились, естественно. А я, когда собиралась в гости, себе плечи блестками намазала — в платье была с голыми плечами. Ну, короче, мы напились — и я уснула. Ну и друг, при муже, снял с меня трусики. Потом Мишка винил во всем меня и эти блестки. Ох, Серёжа.

Я был несколько озадачен. Мне казалось, что в силу возраста и определенного опыта я могу пугать ее такими вот историями, а не наоборот. Портрет мужа ужасал. К тому же дураку понятно, что в случившемся надо винить мужа, а не Светку.

— Да-а, — неопределенно произнес я. — Он вообще нормальный?

— Он? Нет, — отрезала она.

— Нет?

— Ну а как. Бухает, меня и не хочет. Первое время секс был, даже много, а потом реже и реже. Последнее время я уже думала о том, что в моей жизни секс закончился. Хотя я еще молодая баба.

— Боже мой, — произнес я, подвинув даже свой воинственный атеизм.

Однажды, еще зимой, мы с ней отправились из студии в магазин купить чего-нибудь перекусить. Шли навстречу метели, втянув головы в плечи. Светка рассказывала:

— У меня нет подруг — здесь, в студии, подруг завести невозможно. Да, привыкаешь к некоторым девочкам, ну пива попьешь раз-другой. А потом они через три-четыре месяца выпускаются — и все! Нет подруг — только одна Витка.

— Что за Витка? — спросил я, чтобы заполнить паузу.

— Витка? Да мы с ней подружки с восемнадцати лет. Я только в Питер приехала. Мы одну комнату в коммуналке снимали. Денег не было совсем. Я всех ее мужиков знала, она — моих. Понятно — в одной комнате. То я делаю вид, что сплю, то она. Сейчас она вебкамщицей работает. С ее талантами. Правда, у нее такая задница — ух!

Даже тогда мне казалось, что это слишком. Слишком многое в жизни Светки было связано с сексом — хотя тогда она рассказывала это по касательной. Теперь же от васильковой синевы некуда было спрятать глаза. Сколько чувственности в этой невесомой, печальной девочке. Я не мог, не имел ни права, ни желания ее упрекать — я видел в ней свое отражение.

— Видишь, как я тебе открылась, — продолжала Светка спокойно, прикуривая от моей сигареты. — Догадываешься, что он все еще бухает?

В контексте всего вышеперечисленного это было уже как маленький довесок.

— Понятное дело. А дальше? — подталкивал ее я. Мне хотелось расставить все точки над ее заветными тайнами, осознать их и дальше читать Светку с чистого листа, не глядя в ее сумасшедшее прошлое.

— А? Ну вот: когда я от первого мужа ушла, мы с Мишкой жили на «Старухе» у его родителей. Потом мне это надоело, две хозяйки в одной квартире — это перебор. Сняли на Уделке. И Мишка как забухал. Каким-то бомжом сделался. Я тогда уходить собиралась. Сказала ему об этом. И Мишка одумался! Привел себя в порядок, с алкашкой подвязал. Спать с кем попало перестал.

— Изменял?

— А то!

— И как тебе?

— Не знаю. Я ему тоже по пьяни несколько раз изменяла, — просто продолжала Светка. — Потом приходила — плакалась. Он вроде прощал. Квиты.

— Квиты, — эхом отозвался я. Казалось, что по-настоящему ее никто никогда не любил, бедную Светку.

— Подожди-ка, я тебя никогда не спрашивал, а с пер­вым-то мужем что случилось?

— С Ромкой-то? У него болела нога, давно болела, начала болеть, когда мы еще вместе жили. А потом больше, больше. Он к врачу не ходил. Ну и вот — началась гангрена. Ему соседи скорую вызвали, все думали, что ногу отрежут. А он в реанимации умер.

— Пил?

— Пил. Но в последнее время вроде бы завязал, на денежную работу устроился. Я за него замуж в девятнадцать лет выскочила — он тогда сессионным гитаристом подрабатывал.

— Хорошо играл? — зачем-то спросил я. Сложно представить сессионного гитариста, играющего кое-как.

— Хорошо. Я им гордилась, когда на концертах он соло минуть на пять запиливал, а девки визжали от восторга.

— А чего разбежались?

— Он сам из Красноярска был — ни работы толковой, ни жилья. А я тогда на кладбище работала — гравировщицей портретов.

— Это что-то новенькое!

Светка затушила сигарету о край банки.

— А я тебе не говорила? Портреты выбивала на камне. Целый год, наверное.

— А кто научил?

— Сама научилась. Я же из Челябинска девочка — мне тогда любая работа была по плечу, в двадцать лет. Нашла объявление и пошла работать. Там такие металлические прутики и молоточек. Самая главная проблема в том, что ничего не исправить.

— Нормально на кладбище-то?

— Да по-разному. Одна баба памятник сыну заказала, принесла фотку — тогда еще старые фотки были на пленочный фотоаппарат. Он там где-то в кустах и с пивом. Я кое-как сделала, а она мне и говорит: у него взгляд какой-то не такой был. А как там увидеть этот взгляд — на мутной фотке? А ничего ведь не скажешь — у нее горе! Студия тогда находкой оказалась.

— Первый муж, — напомнил ей я.

Осторожно отодвинув Светку от себя, я приподнялся, взял свою куртку и, снова садясь, набросил ее нам обоим на плечи. Из окна тянуло прохладой. Вот к чему я пришел в свои сорок три — голый и в куртке.

— Я зарабатывала нормально, а он целыми днями, если не репетировал, за компом сидел и водку пил потихоньку. Я приходила с работы, туда-сюда, поужинаю, собираюсь спать. А он играл в стрелялки до утра — потом ложился, когда мне через час вставать, и начинал приставать. Пока я просыпаюсь, он уже свое дело сделал и храпит. Я и ушла.

— Немудрено!

— Он потом, когда понял, что я ухожу, на коленях стоял, просил, чтобы не уходила. Но было поздно. Я тогда Мишку встретила.

Странные у нее мужья — сначала ноги вытирают о Светку, потом на коленях стоят. Плохо, что ей такие нравятся. Я, например, не умею ни того, ни другого.

— Серёжка, что же делать? — растерянно произнесла она, гладя меня по груди ладошкой.

— Жить дальше, — вздохнул я и встал.

На то, чтобы проанализировать такую тяжесть противоречивой информации о Светке, нужно было время. И как она, эта информация, изменила тот образ, который я создал себе, когда только узнал Светку — ломкую льдинку-девочку, девочку-трагедию с большими глазами. Зай­ку бросила хозяйка. Зайка — Светка. Под дождем осталась зайка.

— Тебе, наверное, надо домой?

— Пойдем-ка прогуляемся. Надо что-то поесть.

Жена беспокоилась дома. Мне было на это мстительно наплевать.

Мы кое-как оделись и вышли в коммунальный коридор. Мои брюки были перепачканы известкой. Волосы торчали в разные стороны. Светка была не лучше — в рабочих, заляпанных краской джинсах, в лохматом полупальтишке, из которого торчали худенькие ножки в черных ботиночках. Нетрезвые уже несколько дней автостоповые подростки в чужом городе. Как подтверждение этого — странная вписка с картонкой вместо матраца. От автостопщиков, впрочем, мы отличались наличием денег.

Пока мы топтались, закрывая на ключ нашу каморку, распахнулась дверь напротив и из соседней комнаты появился не то узбек, не то таджик — парень с добродушным и заспанным лицом, с голым торсом и полотенцем, перекинутым через смуглое плечо. Робко поздоровался.

Я кивнул ему, Светка произнесла короткое «здрасте». Узбек-таджик боком прошел мимо меня в ванную, а Светка закатила глаза.

— Я им два месяца назад мужа представляла, — шепнула она мне, когда таджик-узбек скрылся.

Я усмехнулся.

— Здесь, кроме хозяйки, одни чурки живут. Она тут всю жизнь прожила, она у нас за старшего, — рассказывала Светка уже на лестнице, убирая ключи в рюкзак. — Она их строит ого-го! Записки им гневные под двери сует.

— Рабовладелица, — рассмеялся я, заметив в грубом смехе пьяные нотки.

— Ну да.

На дырявом стуле на втором этаже сидела огромная женщина в халате, с опухшими ногами. Она молча курила. Пройти мимо нее и не поздороваться было невозможно. Инвалидная коляска на первом этаже отсутствовала.

Мы вывалились из дома на коммунальную улицу, разогнав голубей.

— Пойдем в шаверму, — предложил я.

— Если там будет фалафель, — ответила Светка. Я и забыл, что она не ест курицу.

Под припаркованной к обочине машиной сидел испуганный полосатый кот, проводивший нас оловянными глазами.

— Мы так страшны, что черные кошки уступают нам дорогу! — продекламировал я.

— И полосатые тоже, — подтвердила Светка со смехом.

Шумно завалившись в дешевое кафе с пластиковой мебелью, мы потребовали телефонную зарядку. Потом, пока заряжался телефон, медленно ели пересушенный фалафель, запивая его пивом. Белый, полупрозрачный соус я слизывал с пальцев, так и не помыв руки после всего, что было.

— Надо купить еще пива, — предложила сытая Светка после того, как мы составили пустые бокалы один в другой.

— Лучше водки — пиво уже не влезет.

У меня не было ощущения, что я делаю что-то не то. Наверное, слишком много за последние годы я делал то и теперь мстил самому себе за эти годы. Ведь в моем возрасте вроде бы проще быть взрослым. Ну уж нет.

Бутылку и лимонад мы убрали в рюкзак. Пересекли площадь перед «Технологическим институтом», и на этом наши силы кончились.

Остановившись возле памятника Менделееву, мы прошли за черные пустые клумбы, окружающие памятник, и сели на корточках сбоку, прислонившись к стене дома, на котором во всю стену простирается всемирно известная таблица. Я взял у Светки рюкзак и извлек бутылку.

Если бы бронзовый Менделеев скосил глаза влево, он бы с удовлетворением увидел, с каким увлечением употребляется его детище. Спросите у сотни человек, что изобрел не бронзовый, настоящий Менделеев, и вам ответят — водку. И только потом вспомнят про таблицу.

Как только я поставил бутылку, в кармане запел свежеподкормленный энергией из шавермы телефон.

Я достал трубку. Светка озабоченно произнесла:

— Жена?

Женой, впрочем, оказался писатель Соколов. Так сообщил экран телефона.

— Ну я тебя поздравляю, старик! — бойко начал он, не дав мне даже произнести «алле».

— С чем? — не понял я. Со Светкой? Писатель Иван Соколов жил на острове, в Кронштадте, и вряд ли мог быть в курсе моих амурных приключений. С чем еще можно поздравлять? С тем, что я с утра если и вяжу лыко, то какое-то некачественное. С чем?

— Как?! Ты не в курсе! Ты финалист.

Это да! Но финалист чего?

Я недоуменно молчал.

— Финалист «Российской книги». Ты уже отмечаешь?

— Да, — ответил я. — От тебя только сейчас узнал, но отмечаю со вчерашнего дня.

— Ну, с нами это бывает, — не удивившись, реагировал Ваня. — Только я тебя сейчас огорчу!

Он выдержал паузу, чтобы я подготовился огорчаться.

Всегда одно и то же — не без ложки дегтя.

Я подготовился.

— Финала не будет! Денег тоже не будет.

Про финал со Светкой я, конечно, забыл. Издательство, напечатавшее «Капибару…», подало книгу на престижный конкурс. В финал вышли пять книг — как оказалось, в том числе и моя. И за это уже должны были дать какую-то премию. Теперь премии не будет. Хотя пять минут назад еще не было и финала. Могу повесить себе невидимую медаль на грудь. Мне стало смешно, когда я подумал о том, что жюри премии «ограничилось выдачей грамот».

— Это нормально, с нами это бывает, — ответил я Ване.

Оценив шутку, Ваня хлюпнул в трубку.

— Я тут у памятника Менделееву. С девушкой, — раз­откровенничался я.

— Всё понял, старик. Много не пей.

«Мало тоже», — чуть не отшутился я, мгновенно поняв, что шутка банальна.

— Ну вот, Светка. Я в финале.

Светка была в курсе моих литературных дел. Более того, читала в сети рецензии на мою книгу. Когда ругали меня, она ругала рецензентов. Когда хвалили — радовалась, и это было заметно.

— Поздравляю!

Она, Светка, тоже была немного причастна к успеху! Она была моей верной болельщицей, а после проведенной на полу коммуналки ночи — еще и музой. Это вообще самый короткий путь в музы. Писатели любят храбрых девчонок.

— Вот и пришла знаменитость! У меня, по-моему, оторвался карман.

Карман на брюках и впрямь оказался порван, и я убрал телефон в куртку.

— Ты доволен?

— Тем, что порвался карман? Еще бы!

— Да я поняла, ты это любишь. Я про финал, — отреагировала Светка без улыбки.

— А финала не будет. И денег не будет. Как обычно.

— Почему?

— Не знаю, — легкомысленно ответил я и здоровой рукой обнял Светку за плечи. — Денег бы хотелось. Получить миллион и свалить в теплые страны.

— В Колумбию, — уточнила моя храбрая муза. — Скоро почки полезут! — невпопад добавила она.

— Как бы у нас не полезли, если будем так пить. — Я поднял бутылку.

— Да, пора завязывать. К лету надо себя в порядок привести. Пошли спать?

— Согласен. Только напишу жене, что я жив.

Звонить ей не было никакого смысла.

Дома я появился вечером. Два алкогольных дня отобрали у меня все силы, и я устало пошатывался. Проснувшись у Светки на полу, мы первым делом допили водку. Потом пошли за пивом той же коммунальной улицей, а потом горько и жадно целовались у метро. Нам завидовали подростки.

Жена не сказала ни слова. Когда я бесхитростно принялся бормотать о каких-то плохо выдуманных посиделках с собратьями по перу, она рявкнула:

— Иди спать.

Мои оправдания ей были неинтересны.

Сын укоризненно поднял глаза от учебников и вздохнул. Экзамены у него, к счастью, были на первом месте. И только бедная моя собака не имела ко мне никаких претензий. Она просто радовалась тому, что я вернулся. Описав вокруг моих ног круг и другой, она нехотя поднялась на задних лапах навстречу моей ладони и прикоснулась горячим языком к пальцам, пропитанным табаком. Уже больше месяца мы всей семьей смотрели на то, как из резвого, гавкающего зверя Феня превращалась в медлительное, вынужденное двигаться, больное животное. Всякий раз, когда я смотрел на нее, приходя домой, меня охватывала трусливая дрожь.

Сын готовился поступать в московский вуз, мы с женой все больше отдалялись. Собака готовилась... Нет, Феня, к счастью, не готовилась, она просто недоумевала, почему вдруг стала такой неповоротливой и невеселой. Все шаталось, как трухлявое дерево на ветру, готовое рухнуть в любую минуту. Океан лизал. Впрочем, я повторяюсь.

Проснулся я посреди ночи. Хотелось курить. С таким трудом оставленная привычка вернулась легко, как будто не было тех шести лет, что я провел, не мучая легкие дымом и кашлем. Мне было все равно, я чувствовал, что вчера в моей жизни случилось что-то более важное, чем коварное возвращение нелепой привычки. С обычной изменой, вызывающей чувство вины, это важное не имело ничего общего. Ласковые и непечатные слова, море слов, произнесенных Светкой во время нашей странной близости, были сегодня важнее и реальнее, чем почти двадцать лет моего брака, которые я готов был перечеркнуть. Бедная жена. Бедная Феня. Бедный я. Вляпался.

Я пускал дым в апрельскую холодную ночь холодной пока весны. На небе, высветленном заревом города, виднелись какие-то крупинки неизвестных мне звезд. Капельки. Бисеринки. Бусинки. Как глаза-бусинки у Фени. Кривая аналогия образов. Я затянулся еще и заплакал облегчающими похмельными слезами. Огонек сигареты задергался в темноте. Душа — слово пошлое, я писал об этом в «Капибаре…», но чем тогда плачет счастливый в своем несчастье человек? Вспомнилась зафиксированная вкось фраза из записной книжки, которую я в двадцать лет постоянно носил с собой в кармане куртки: «Душа — это то, что плачет». Фраза догнала спустя двадцать три года. И нет уже того юноши, который придумал такую на­ивность.

Я вернулся в постель. Жена спала совсем неслышно, во всей квартире было темно и тихо. Между нами, под одеялом, свернулась Феня, пока что объединяющая нас с Леной. Учеными доказано, что собакам не снятся сны. Но то, что доказано учеными, давно опровергнуто поэтами. Спи Феня, спи, пусть тебе снится резвый бег по лесной тропке, испуганно вылетевшая из-под твоих лап птица и еловые шишки, устилающие тропинку.

Я нащупал крошечную, похудевшую Феню под одеялом и провел ладонью по ее спине. Мне не хватало нежности, и я опять всхлипнул.

Не спалось. Спиртного дома мы давно не держим. Я взял телефон и увидел, что экран бледно подмаргивает мне своим телефонным глазком, сообщая о пропущенном звонке или сообщении. Это было Светкино сообщение. Там было коротко написано: «Серёжа, ах…». В этом телефонном возгласе, лишенном почерка и другой индивидуальности, мне было понятно все, до запятой. В этом телефонном возгласе я прочел «поцелуй меня на весеннем ветру», прочел головокружение от моих слишком откровенных движений, когда я целенаправленно и грубовато раздевал Светку просто потому, что нам было все понятно, прочел мятый изюм ее сосков с бежевыми ареолами, искусанную губу и вкус дикой, хмельной свободы, когда все закончилось.

Серёжа, ах…

Многоточия заменяли толпу ненужных, банальных слов на слова важные и несуществующие.

Я ответил ей, написав: «Светка…», — и поставил столько сердечек, на сколько хватило залипнувшей кнопки телефона. Я подумал о том, что и ей будет все понятно. Седеющий хахаль, придумавший себе любовь. Эти пошлые сердечки, способные заменить цветы. Вляпался.

Лежать в тишине было невыносимо. Я тихонько, стараясь не шуршать, надел брюки. Выйдя в прихожую и не создавая шума, влез в ботинки. Накинул немало повидавшую за предыдущие сутки куртку с самолетом. Неловко лязгнув ключом, открыл дверь на мертвую лестницу, протягивающую острый язык света в коридор. Оставалось спуститься на лифте вниз и пересечь детскую площадку. Там был ночник, продающий круглосуточно то, продажа чего заканчивается ровно в 22:00. Мне продадут. Как тут не вспомнить Светку.

Обремененный добычей, я сел на лавочку во дворе. Здесь, как и в квартире, было совсем тихо.

Я повертел в руках тяжеленькую, полновесную бутылку, открыл ее зубами и жадно забулькал. Через минуту меня бросило в жар и в теле ослабло напряжение. Провалилось. Еще через несколько минут и глотков ко мне стало потихоньку возвращаться ощущение волшебства, и я поплыл мыслями обратно к Светке.

Интересно, что она сказала мужу, когда вернулась спустя сутки? Или ему уже все равно? Вряд ли. Ладно, сейчас мне достаточно того, что маловероятной кажется их обоюдная страсть — тут я был почти уверен. Об остальном я подумаю завтра.

Через некоторое время сидеть сделалось скучным. Я еще раз перечитал Светкино сообщение «Серёжа, ах…» так, будто бы я что-то в нем пропустил. Потом, посидев еще, написал в записной книжке телефона: «Я хочу быть для тебя больше, чем друг».

Полтора месяца назад я написал ей поздравление с днем рождения. По каким-то причинам я в студию не пошел, а вот поздравить Светку хотелось. И я отправил ей текст, где были такие слова: «Ты мой самый хороший друг, Светка». Самым хорошим другом она была названа из соображений субординации. Нельзя же в лоб говорить замужней женщине, будто она интересует тебя куда больше нейтрального «друга».

Я хочу быть для тебя больше, чем друг!

Я хочу быть тем, с кем тепло живется, дышится, сладко спится.

Я смотрю на все, что происходит вокруг,

Как ребенок смотрит на растерзанную кем-то птицу.

Стихов я не писал двадцать лет — мне, я знал, не хватало образности, да к тому же мешала излишняя начитанность — начинаешь мыслить штампами — такое бывает. Тут же — как током ударило. В этом несчастье прозаика — за одну ночь не напишешь даже рассказа. Об одной девушке, в которую я имел честь крепко влюбиться в юности, я написал незадолго до «Капибары…». К этому времени девушка превратилась в мать троих детей и значительно подурнела. Начиная писать о ней, я планировал месть! Когда я закончил, мстить располневшей красавице было незачем. Отомстило ей время. Да и месть — блюдо, которое подают холодным.

Здесь стихи — дело другое!

В течение получаса я быстренько навалял бледноватое начало стихотворения. Мне было не до начала, с таким-то концом. Да и хотелось как можно скорее отослать стихо­творение Светке. Пусть и ночь. Вдруг она проснется попить и прочтет. Бред! Даже с рукописью романа носишься, как с горячей картофелиной, — кому бы сунуть свежачок, как будто все так и ждут, когда там Серёга его допишет. Таких у меня — человека три-четыре. И почему-то женщины.

Допив третью бутылку пива, я начал зевать. Хороший знак. Осталось отослать стихотворение Светке и идти спать. Завтра будет тяжко. А что, если попить проснется ее муж и услышит писк или заметит мерцание телефонного глазка? Об этом я подумаю завтра. Или услышу от Светки. Конспиратор из меня хреновый. Я нажал «Отправить» и, выбросив окурок, поднялся со скамейки.

Встретились мы спустя два дня и несколько сот сердечек. Что-то серьезное писать было глупо. Самым содержательным сообщением, пришедшим от Светки, было: «Я уже пишу тебе в туалете. Совсем с ума сошла». С ума, видимо, в тот момент сошел и я, хотя мне такой конспирации не требовалось. Я просто следил за телефоном, как за живым существом, которое, попискивая и подмаргивая глазком, сообщает, что с ним все в порядке. Когда существо долго мучило меня молчанием — я огорчался, предполагая, что существо приболело. Повелитель же существа на том конце связи, видимо, не мог так часто бегать в уборную, как бы мне этого хотелось.

Зная и привыкнув к тому, что Светка всегда опаздывает, я все равно пришел к заветной двери, где сладко маялся, как молоденькая поклонница в ожидании рок-звезды. Потом, подумав, пошел обратно к метро — навстречу Светке.

До дырки в земле, озаглавленной «М», было метров двести, через садик, где мы со Светкой в последний раз сидели на скамейке. Недолго думая, я остановился в садике и плюхнулся на лавочку. Подумав, достал первую за день сигарету. Я все еще рассчитывал, что моя новая-старая зависимость вдруг пропадет, например, завтра. В моей «Капибаре…» главный герой тоже закуривал, обретая новую, не менее острую привязанность. Почему так? Ведь когда я писал книгу, о существовании Светки даже не предполагал. Да все просто: уже тогда мне хотелось Светки, неважно, какое у нее было бы имя. А где чувства — там нервы, а где нервы — там… Ну понятно. Пока все идет по сценарию.

И вот она показалась с другой стороны садика — тонкие ножки торчали из-под бесформенного пальто, дымя, по ветру порхала сигаретка. Она тоже заметила меня сразу, и я встал Светке навстречу. Мы приближались друг к другу, и я молчал. Молчала и она. Потом аккуратно, выдохнув дым, то ли растерянно, то ли смущенно сказала: «Привет». Словно и не было прошедших дней и проклятых сердечек.

— Ну иди сюда, — и я раскрыл ей объятия.

— Серёжа. Милый.

Пока мы шли до студии, она, взяв меня за руку, говорила:

— У меня дома какой-то треш. Мне все время кажется, что мой муж что-то заподозрил.

Неудивительно. Любой нормальный муж. Ах да — этот вроде ненормальный. Но даже он мог что-то заподозрить, если жена взяла и не пришла домой ночевать. Светка перепрыгнула лужу, а я, как оставивший после травмы привилегию прыгать в прошлом, обошел лужу стороной. Нам пришлось расцепить руки.

— Мне кажется, что он так и хочет подглядеть, кому я пишу.

— Мало ли кому ты пишешь. Ты же не должна давать ему в этом отчет.

— При желании он может посмотреть все на компе.

— Это как? — Я настолько не разбирался в компьютерах, что связь между двумя устройствами, телефоном и непосредственно компьютером, была мне неочевидна.

— У меня нет никаких паролей. Понимаешь, Серёжа, мне все эти восемь лет нечего было от него скрывать.

Представить то, что я или моя жена будем когда-нибудь шпионить друг за другом, показалось мне омерзительным. Такое может начаться только в том случае, если мы потеряем друг к другу последнее уважение.

— Да брось, Светка, не будет он этим заниматься.

— Ты его не знаешь.

Тогда я его еще не знал!

Сколько же обид таило в себе ее маленькое, не иначе с ее кулачок, прокуренное сердечко на свою вторую половину.

— Ну-ка, расскажи, как тебе стишок понравился, а? — поддразнил ее я, чтобы как-то перевести тему со Светкиных тяжелых мыслей, кажущихся мне тогда фантастичными.

— Я тебе говорила — я визуал.

— В смысле? — не понял я. Вместо загадки я ждал обычной, как мне казалось, похвалы.

— Когда я читаю, я привыкла видеть!

— Ну и что ты видишь? — совсем растерял я былую уверенность.

— Последняя фраза очень неожиданная. И емкая.

— Это про растерзанную кем-то птицу? — наивно спросил я. Как будто бы спокойненько мог позабыть написанное накануне. Снова вылезшая из своей норы непонятно для чего наигранная наивность.

— Да. Очень классный образ. Хорошо.

Это «хорошо» с необъяснимым, круглым, покорно-детским «ша» будет ласкать мне слух до тех пор, пока Светке будет со мной «хорошо». Потом это слово, с каким бы то ни было «ша», вовсе исчезнет из ее лексикона.

Пока мы разводили амуры в садике, к двери студии уже сползлась пара учениц. Увидев их, Светка ускорила шаг. Нет бы выйти на пятнадцать минут пораньше — и не пришлось бы бежать бодрой рысью финальные сто метров.

Поздоровавшись впопыхах, Светка на ходу загремела ключами.

Впервые с того, того — того! — дня («день икс» — стала потом называть его Светка) я увидел нашу кухню и глядел на нее уже другими, оценивающими глазами. В тот вечер, превратившийся в утро, можно было бы лечь поудобнее. Вот здесь и вот так. Можно было бы. Тогда бы все кончилось здесь, Светка вытерла бы следы страстей, взяв из пачки салфеток, лежащей на микроволновке, несколько штук. И коммунального приключения уже бы не случилось. Приключения, которое сблизило нас больше, чем местное изучение тел друг друга в кромешной темноте.

Перед началом занятий мы всегда пили кофе на кухне — это был почти ритуал. И все новенькие, приходившие впервые, уже со второго раза тут же включались в эту нехитрую традицию. Поделиться новостями, обсудить работы друг друга и перекинуться спонтанными, легкими шутками.

— Если бы у меня были деньги, я бы уехала в Колумбию, купила бы себе дом на берегу Тихого океана и чилила бы себе, — это Светка.

Ученицы — одной едва восемнадцать, другой — за пятьдесят — немного заискивающе заулыбались. Улыбки их были странно похожи.

— Что делала? — не понял я.

— Эх ты, Серёжа. Чилила — отдыхала. От слова «чилл». Какой ты несовременный!

— Несвоевременный? — переспросил я.

— Да нет, — поняла она шутку, которая предназначалась только ей.

— Почему же в Колумбию, Светка? Почему именно в Колумбию?

— Ну а где пьют дайкири на берегу океана?

— Зайку бросила хозяйка, — пробормотал я и ласково провел ладонью по ее волосам.

— Ты о чем?

— Неважно, — ответил я и пошел разбирать рабочее место.

Это было о нежности. Знать этого Светка не могла.

Тот день прошел в сладкой муке. Нам было хорошо, и мы знали, когда все уйдут, на час-полтора нам будет еще лучше. Когда она, худенькая, склонялась надо мной, сидящем на стуле, чтобы что-то подсказать или подправить, ее грудь почти касалась моей щеки. Мне казалось, что раньше она была более осторожной. Потом выяснилось, что казалось так не мне одному.

— Во-от. Другое дело, — восклицала она у меня над ухом, и я слышал аромат ее духов и чувствовал, как под свитером и под кожей трепещет Светкина невесомая душа, полная весной, романтикой с табачным дымком вперемешку.

— Самый яркий контраст, Серёжа, по перелому формы. Опять забыл?

— Вот мы и живем по этому перелому, — вздыхал я, грустно улыбаясь.

Светка украдкой дарила мне понимающий длинный взгляд.

Вечером ученики уходили очень долго. Я как-то раньше не замечал, что выпроводить учеников — целая история. У кого-то остался несъеденный банан, о котором вспоминается только без пяти минут десять, кто-то не вымыл за собой посуду аж с самого обеда. Были девчонки, которые просто не хотели возвращаться домой, к мужьям. Теперь категорию последних полноправно пополнила и сама Светка.

Наконец, уже в одиннадцатом часу, Светка захлопнула дверь за последней ученицей, и мы остались одни.

— Серёжка, я устала.

Светка присела на край скамьи на кухне и положила локти на колени. Я подошел и погладил ее по голове. И это было опять о нежности. Внешне моя нежность проявлялась довольно убого, внутри же плюшевые зверята резвились меж ромашек и васильков. Хотя стоп! Ни слова о васильках.

Она достала из маленького рюкзачка бутылку вина. Из кармана того же рюкзачка — штопор. Я сел рядом со Светкой и обнял ее за плечи.

У нее был тугой лифчик, который мы с трудом стащили под грудь.

Целовалась она глубоко, а возбуждалась быстро.

— Хватит! — сказали мы одновременно, очередной раз несильно стукнувшись зубами.

Захохотали. Неудобство и торопливость — плохие помощники в любом деле. К тому же они, неудобство и торопливость, исключали романтику. Романтики хотелось не меньше, чем Светки.

— Пора собираться, — выговорила она, озабоченно вздыхая.

— Пора, — согласился я, невольно думая о том, что возвращаю Светку ее мужу, на их постель, которую он за ночь нагреет своим телом.

Она, как будто читая мои мысли и одновременно с этим переливая оставшееся вино из стеклянной бутылки в пластиковую, рассказывала:

— Я тут картину писала, там подмышку надо было нарисовать. Я и разделась, лифчик сняла, чтобы видно было. Дома никого не было. Ну только разделась, встала в позу, собралась писать, а тут муж входит.

Наверное, Светка хотела меня рассмешить, но вышло у нее неловко.

Я промолчал, и она, приводя кухню в порядок, не заметила этого.

Мы вышли в темный пустой двор, и она замкнула замок тяжелыми ключами. Потом мы снова шли той же, что и утром, дорогой с блестящими лужами.

— Серёжка, пройди немного вперед.

Я не понял. Вернее, понял тогда, когда она стала доставать телефон.

— Я вытряхиваюсь, — говорила она, а потом я уже не слышал.

Потом это станет моим кошмаром. «Я вытряхиваюсь». Долгое время — апрель и май — с переменным успехом, то больше, то меньше я слышал обрывки ее разговора, начинавшегося с непременной фразы: «Я вытряхиваюсь!» И все время представлял, как его, мужа, рука с черными волосками переворачивает какую-то бутылку, узкогорлую емкость, откуда кубарем летит Светка, растопырив руки и ноги, похожая на силуэт, вырезанный трудолюбивым ребенком из картона на уроке труда. Вытряхивается она.

Спустя пару минут она догнала меня и взяла под руку.

— Порядок? — неестественно бодро спросил я.

Она ответила что-то невнятное и еще крепче сжала мою левую руку.

«Девчонка сломана вконец. Оттого и пьянка, — думал я рассеянно. — Светке не хватает тепла, которое я, кажется, ей предлагаю».

— Покурим здесь? — спросила она меня перед входом в нору метрополитена. Был двенадцатый час. Я с охотой согласился, уже отдавая себе отчет в том, что во мне проснулась никотинозависимость. Мне было наплевать. Привычный окружающий меня мир рушился в слишком даже логической последовательности. Я уже знал, что, придя домой, пойду на ссору с женой по любому несущественному поводу, что завтра с тоской буду вспоминать Светку и ждать следующего занятия.

«Поцелуй меня». Я бы никогда не решился сказать ей это первым.

Мы шли по безлюдной кишке подземного перехода, взявшись за руки. Под низкими сводами подземки, где-то впереди, гнусавила плохая гитара. Потом мы увидели грязного и лохматого, как старая зубная щетка, источника музыки. Перед ним лежал тряпичный чехол, в котором по-нищенски убого блестело пять или шесть монеток. На битом, дешевом инструменте я увидел крупную наклейку «Анархия». Не поспоришь!

Потом мы со Светкой будем множество раз проходить этой дорогой, и почти каждый раз наш путь будет озвучен каким-то музыкальным сопровождением. Музыканты будут меняться, один раз мы увидим даже сгорбленного и пьяного саксофониста, но уровень исполнения всегда будет один и тот же. И в разных чехлах будет примерно одинаковое количество мелких монет.

Расставаться было грустно. Вагон метро был почти пуст, я приобнял Светку за плечи, но она стряхнула мою руку со словами:

— Я боюсь. А вдруг тут где-то свекровь едет?

Представить свекровь, которая зачем-то едет с другого конца города почти в полночь, мне было невозможно, но возражать я не стал. Страх свекрови мне был неведом хотя бы по гендерному признаку.

Так мы и ехали, прижавшись боками и слишком близко пододвинув лица друг к другу, так что гипотетическая свекровь все равно что-то бы заподозрила.

Я проводил Светку до ее станции метрополитена, поднялся с ней наверх, и там мы торопливо перекурили. Потом так же торопливо расцеловались. И потом я остался под начинающимся дождем один на один со своей правдой: я влюбился.

До начала мая мы со Светкой играли в какую-то дикую и безжалостную для всех игру. Только лишь расставшись, мы писали друг другу бесконечные письма. Телефон подмаргивал уставшим глазком и давился от сообщений. Если у нее был рабочий день, я встречал ее в метро, у последнего вагона — так мы условились. Я всегда приходил раньше — Светка, по обыкновению, опаздывала, и я пропускал поезд за поездом, подпирая плечом колонну. Через некоторое время я стал узнавать то место, где я прижимался, — оно стало едва заметно поблескивать. Как-то Светка предложила установить на этом месте памятную табличку: «Колонна отполирована до блеска плечом известного писателя Авилова». Я был не против. К сожалению, дальше предложения эта идея почему-то не пошла.

Наконец поезд привозил мне Светку — со спутанными огненными волосами, с ножками, торчащими из-под черного пальто, с рюкзачком за спиной и кислым водочным перегаром. Тогда перегар вызывал во мне досаду, но не более того. Я видел, что и так сломанная Светка ломает себя еще больше. Такое было и у меня. Это как сжать ноющий зуб так, чтобы боль стала огромной и невыносимой. Сжать и держать до тех пор, пока на глазах не выступят слезы. Разожмешь челюсти — и становится легче!

— Привет, — басила она.

— Све-етка, — радовался ей я и приобнимал за талию, чувствуя под пальцами искусственный рыбий мех.

Мы не томились до вечера, нет. Напротив — в студии вдруг стало как-то радостно, и работа пошла куда шибче. Теперь я должен был своей преподавательнице показать в лучшем виде те знания, которые усвоил. Светка же, в свою очередь, помогала и подсказывала мне куда больше, чем другим ученикам. У нас появились общие друзья — то есть те, кто видел, что происходит, и одобрял это. Девчонки, конечно.

Когда в десять вечера мы закрывали дверь за последними учениками, все развивалось по одному и тому же сценарию. Измучив друг друга поцелуями, мы останавливались в одном движении от. Что-то мешало нам обоим заняться любовью на неудобной кухне. Нам хотелось сделать это по-другому, красиво, что ли? Я ухмыльнулся, когда Светкины разноцветные трусики пошли по второму кругу.

Иногда она срывалась и принималась быстро собираться. Потом следовало убийственное «я вытряхиваюсь». И какая-то надуманная ложь. После этого мы обычно шли молча, и мое недовольное молчание создавало физическое неудобство.

Но было и по-другому: я глотал из ее бутылки немного вина, и мы шли на скамейку, под сирень, покупали пива и целовались там, как подростки. Как-то раз, в начале мая, когда сирень над нами перестала быть путаницей прутиков, обретя крошечные почки, я сказал Светке:

— У меня через три дня презентация «Капибары…» в книжном. Ты придешь?

— Серёжа, я очень хочу, но не знаю, что я скажу мужу, — призналась Светка. В ее огромных глазах и до этого было много вины. Как будто бы перед жизнью. Вот теперь добавилось — вина готова была превратиться в слезы.

— Ну посмотрим, — решил за нее я и приобнял понадежнее.

Она молча согласилась.

До презентации и вправду оставалось три дня, со Светкой я даже позабыл об этом. Жену на презентацию я не звал и видеть там ее не хотел.

За полчаса до того, как стали появляться гости, Светка написала, что не придет, и праздник для меня превратился в муку. Еще не стемнело, я курил, стоя у входа в магазин, лил дождь. Я ощущал по-дурацки огромное, несоразмерное с простым отказом Светки, чувство пустоты. Как будто дождь лил не только снаружи, но и у меня внутри. Городская весна, зажатая между домами улицы, тревожные сумерки — все это так соответствовало моему состоянию, что я стал частью этого грустного пейзажа. Почти невидимой. Хотя тут меня окликнул женский голос. Послушать меня пришла моя школьная учительница. Мы расцеловались. Учительница привела выводок юношей и девушек — человек шесть или семь, будущих выпускников. Выводок многоглаво кивнул мне. Я ответил. Сумерки сгущались. Огонек сигареты мерцал все ярче.

Народу пришло больше, чем я ожидал. В маленький книжный отдел набилось так, что некоторые мои слушатели даже стояли. А я рассказывал — стеклянным голосом, голосом утопленника или удавленника, как угодно, раз от раза повторяя одну и ту же таинственную фразу: «Тут такие события произошли», не раскрывая суть событий. Мне кажется, публика была заинтригована. Отбомбив положенный час и прихватив кусочек незапланированного второго, закончил я раздачей автографов. Мне впервые в жизни подарили цветы — красивый букет багровых ромашек величиною с ладонь. Хорошо, не васильков.

Потом мы с приятелями сидели в баре. Немного выпив, я не успокоился — напротив, ощутил смятение. Когда рядом не было Светки, мне казалось, что мир, в котором я существую, распадается на тоску, ложь жене и острые осколки прошлого, того, где Светки еще не было. Сделавшись осколками, прошлое ранило. Сплошная хтонь! И пиво, щедро подливаемое мне моими друзьями, заставляло меня напрягаться все сильнее и злиться на происходящее. Друзья тогда и не подозревали, что происходило у меня внутри.

Была почти ночь, когда мы с шумом покинули бар. Ветер косил прохожих диагональным дождем. Я пожал семь или восемь одинаковых ладоней. Нехотя расцеловался с девушками — женами приятелей. Потом я и еще двое, с которыми по пути, загрузились в такси. Домой! Это слово вдруг почему-то перестало быть спасительным. Спать! А вот это, пожалуй, да.

Я сидел на переднем сиденье, рядом с водителем — тот упирался взглядом в освещенную фарами и фонарями дорогу. Мы выехали на Литейный мост. Слева, чем-то напоминая огромную корону, царственно расположилась подсвеченная Петропавловка.

И тут я молча заплакал. Я не издавал ни звука, но слезы текли ручьями, и несколько капель довольно слышно ударили о целлофан букета, который я прижимал к груди. Я оплакивал прошлое, которое вдруг забрала у меня Светка. Казалось бы — оплакивать пока что было нечего. Как бы не так! Чувства, которые я испытывал к ней, были сильнее чувства долга, ответственности и самосохранения.

Литейный мост остался позади, сменившись полутемными пустыми улицами, а я все плакал, молча, даже не меняясь в лице, только слезы текли и текли, изредка срываясь с подбородка на злосчастный букет цветов.

Сердечки я сменил на собачек. Так было трогательнее. «Как все прошло?» «Молодец, Серёжа!» Потом через день, где-то в полдень, рвануло: «Приезжай. Я очень пью» — в письме было вложение, я открыл. С фотографии, сделанной самой Светкой, на меня смотрело Светкино растерянно-злое лицо, под правым глазом был фиолетовый свежий синяк, от самого же глаза осталась крохотная влажная щелочка.

Я набрал ее номер.

— Я в са-дике. Вот выходишь с Т-хноложки, и налево, кажется. Я сейчас тебе человека дам, он все объяснит.

В трубке что-то загремело, как будто Светка уронила телефон, потом скрипучий мужской голос мне сообщил:

— Она тут, через квартал. В N-ском садике. На скамейке.

— Дайте ей трубку, — потребовал я. — Света, ты меня дождешься? Я сейчас приеду.

— Да-авай, — уплывающим, растянутым голосом отреагировала она.

Наскоро одевшись, я выскочил из дома. Ехал в метро, нервно постукивая ногой по полу — мне казалось, что так состав доедет быстрее, и строил версии происхождения синяка. Если на Светку не напали грабители, что маловероятно, то ответ казался мне очевидным. Компьютерный гений мужа вкупе с любопытством и ревностью победил уважение к Светкиным тайнам и, увидев сердечки и собачек, прочитав то, что читать не полагалось, распустил руки.

Выйдя на «Техноложке», торопливо захромал в сторону, указанную мне ее попутчиком.

В садике, который и вправду оказался через квартал, было пусто и мрачно. В воздухе висела сырая взвесь. Я поозирался, потом прошел чуть глубже и увидел на скамейке Светку. Она сидела на лавочке, вытянув вперед ножки-спички в темных колготках и черных ботиночках. Рядом по одну руку стоял ее рюкзачок, по другую приютился вислоусый мужичонка лет семидесяти. Я подошел, брезг­ливо поздоровался с ее спутником. Светка подняла на меня единственный глаз.

— Серёжка.

Одного слова было достаточно, чтобы понять, что она «сильно пьет». Даже мое имя она произнесла с натугой.

— П-знакомься. Это Володя. Он тоже из Ч-лябинска, прикинь.

Готовый ко всему Володя уже протягивал мне руку. Я достал из кармана свою левую.

— Серёжка, п-шли домой. Володя тоже из Ч-лябинска, прикинь.

— Мы случайно познакомились. Смотрю: она на скамейке сидит. На наших похожа девчонок, челябинских, — суетливо оправдывался Володя, то и дело косясь на Светкин рюкзак.

Светка разомкнула руки на груди и медленно-неуверенным жестом расстегнула молнию рюкзака. Достала оттуда бутылку крепленого, держа ее за горлышко. Бутылка была початая почти наполовину.

Глотнула сама, пролив красного вина на подбородок, вытерлась рукавом и передала вожделенную бутылку Володе.

— Это мы Володе оставим. Пошли. — И она протянула ко мне руки.

— Ты звони, если что, — пробормотал довольный обломившимся лакомством ловелас из Челябинска.

Светка кое-как поднялась, и я взял ее под руку.

— Видишь, что со мной муж сделал! Ты видишь? — шипела она, когда мы шли к воротам садика. — Пришел пьяный, с Никитосом. Я ему курочку приготовила. А он все пр-читал, всю нашу пи-са-ни-ну. П-шли на лестницу курить, и вот. А я в домашних тапках была. Он передо мной дверь и захлопнул. Что он со мной сделал! — патетично закончила она и зарыдала без слез.

— Как я теперь на работу пойду с таким фингалом? — причитала она, делая ударение в слове «фингалом» на последний слог. Ноги-спички ее в ботах на высокой платформе то и дело подламывались, и она повисала у меня на руке. Потом вдруг стала энергично стаскивать рюкзак, наверное, для того, чтобы шваркнуть его о землю. Я вовремя перехватил этот жест и забрал у нее рюкзак. Судя по весу, там была еще одна бутылка.

Признаться, меня это утомляло. Ничего ободряющего сказать я ей не мог, она бы просто не стала слушать. С настолько пьяными женщинами я имел дело только давным-давно, еще в институте. Но те, могу ошибаться, кажется, не закатывали истерик. Тем более случай остаться с пьяной девушкой наедине в молодости сулил нередко какие-то перспективы.

— Надо к-пить сигарет, — вдруг осенило Светку, когда мы шли мимо магазина.

— У меня есть.

— Се-рёжка, надо к-пить сигарет. На деньги. — И Светка вытащила из заднего кармана скомканную купюру.

— Постой здесь, — перестал возражать я.

Не хватало еще, чтобы Светка пошла со мной в лавку и, споткнувшись где-нибудь, перебила там выставленные бутыли.

Я прислонил Светку к стенке у входа.

Выйдя, застал ее, к счастью, в том же положении.

Она долго, матерясь, искала в рюкзачке ключи. Потом выронила телефон, и тот с сухим треском щелкнулся об асфальт.

Инвалидная коляска была на своем месте, когда мы вошли в подъезд.

На пятый этаж мы поднимались долго, напоминая сломанный, рассинхронизированный механизм: я хромал и одной рукой поддерживал вконец поплывшую Светку. Она бормотала что-то матерное себе под нос, злоупотребляя буквой «х», и махала руками. Преодолев наконец ступени, она чуть не упала перед дверью в квартиру. Опять стала доставать ключи из рюкзака, которые она зачем-то убрала обратно внизу. Долго смотрела на связку, перебирая ключи по одному тонкими пальцами.

— Дай я, чучело. — Я взял у нее ключи и сунул нужный в замок.

— Почему это я чучело? — взвилась она на мгновение, но тут же опять обмякла.

В комнате было тихо и чисто. На полу откуда-то возникло старое розовое одеяло, крошечная детская подушка с нарисованными на ней машинками.

— Давай п-курим.

Она прямо в пальто сползла по стене и села на одеяло. Я приютился рядом.

— Всё! Я больше туда не вернусь! Есть у меня гордость, — икнула, — или нет? Я вывезу!

Я молчал. Откуда мне было знать, до каких пределов распространяется ее гордость? На «чучело», впрочем, она отреагировала мгновенно!

Светка курила, свесив руку с коленки, и смотрела перед собой. Нижняя губа ее сложилась в уточку. Эту уточку я потом увижу многие и многие разы, я буду ненавидеть эту уточку, потому как уточка говорила о том, что любые разговоры со Светкой уже бесполезны.

Она затушила сигарету в банке с краской и вдруг начала раздеваться, вылезать из одежды, выворачивая наиз­нанку свитер, ерзая, освобождаться от брюк, как змея от старой кожи.

— Раздевайся, — жарко зашептала она, обдавая меня винной кислятиной.

И я повиновался, совсем не желая Светкиного пьяного тела, бледного и помятого, как промокшая одежда, с красными следами от лифчика на спине, перепутанной рыжиной и сивушным вкусом на пересохших губах. С белым налетом на языке и пьяно-похабным одним глазом и заплывшим вторым.

Когда Светкины волосы щекотали мои бедра, я уже передумал.

А потом она вдруг заснула в моих объятиях. Как-то примолкла, переставая отвечать на мои ласки, и ослабла.

Ладно.

Я осторожно вытащил из-под Светки руку, опять накрыл ее своей курткой и сел на единственный в комнате стул. Одеваться не хотелось.

Соблазн самоудовлетворения казался выходом.

И тут я испугался того, что после вышеуказанного, пусть и на некоторое время, Светка опротивеет мне совсем. Не останется даже нежности. Я перебрался на подоконник, приоткрыл окно и занял руку сигаретой.

«Сломали девчонку», — думал я, глядя на то, как уменьшается и опадает моя страсть. «Сломали девчонку». Зайку бросила хозяйка.

Не брошу ее — чего бы мне это ни стоило!

Женщину я ударил один раз в жизни, мне было девятнадцать лет, и женщина, которая была, по сути, девочкой, была моей первой любовью. У нее была масса поклонников, один из которых был слишком назойлив. В тот день моя первая любовь в приступе откровения призналась в том, что накануне была у него, поклонника, в гостях и даже с ним целовалась. Приманкой для моей первой любви тоже стал алкоголь. Мы сидели на диване. Кулак вылетел сам, как стрела из арбалета, где тетивой были мои расстроенные поклонниками нервы. Это был спонтанный, потому оправдываемый акт. Я этого не хотел! А хотел ли он, Светкин муж? Кто его знает! Притом что получила-то Светка за переписку, несчастный муж не знал всех головокружительных подробностей.

Во сне Светка громко стонала.

Проснулась она часа через два, когда я уже оделся и успел заскучать.

— О, как мне плохо, — баском прокомментировала Светка, не отрывая головы от подушки. Потом пошарила ладонью по своему телу и, не обнаружив одежды, спросила: — Мы что, трахались?

— Ну а как же, — насмешливо отозвался я со стула.

— Надеюсь, ты в меня не кончил? — озабоченно сказала она и тяжело поднялась, не дожидаясь ответа.

Поискав единственным глазом рюкзак, она притянула его к себе и достала вино. Из кармашка на рюкзаке был извлечен штопор.

— Света, — попытался я придать своему голосу оттенок укоризны, хотя по себе знал: с алкоголиками этот номер не проходит.

Она деловито, торопясь, скусывала пластмассовую пробку с горлышка. Бросив ее на пол, углубила штопор. После вожделенного хлопка забулькала.

— О-ох.

— Сразу много не пей.

— Я потихонечку.

После того как ей немного полегчало, она произнесла:

— Дай хоть лифчик надену.

Трусы для нее были одеждой второстепенной.

— Я сильно пьяная была?

— Ну а как ты думаешь?

— Да уж. Серёжа, что мне делать?

Светка себя как будто бы заводила! Вместо того чтобы немного успокоиться, посмотреть на все другими глазами, она раскачивала в себе внутренний маятник, амплитуда его увеличивалась, и Светка совсем теряла ощущение реальности. Такое я наблюдал потом много раз. И вот сейчас.

— Давай подумаем вместе! — солгал я. Думать-то должна была она!

— Я к нему не вернусь! Он думает, что у меня нет гордости? Я буду жить здесь. — Она как бы мимоходом опять взялась за горлышко, после чего в «потихонечку» я верить перестал.

— Это твое решение.

— Он меня оставил на лестнице в тапочках. Я звоню, а он не открывает! И куда я пойду в этих тапочках?

На фоне преступления с тапочками фингал, кажется, отошел на второй план.

— Хоть на работу надо позвонить, отпроситься! Я же не пойду с этим фингалóм!

Светка окончательно узурпировала вино, глотая, как из пивной бутылки. Я молчал, отмечая про себя, что так вина ей хватит ненадолго.

— Завтра позвонишь! Не надо говорить с коллегами заплетающимся языком.

— Хоть бы муж позвонил. — Светка выругалась и бросила телефон на одеяло.

— Зачем? — безжалостно спросил я. Пусть муж окончательно рухнет в ее глазах.

— Ну что мне делать? — снова качнула она маятник, и истерические нотки в ее голосе появились снова. — Как он так со мной поступает? Как мне все надоело! — повторилась она, взяла телефон и второй раз бросила его на одеяло. — Почему все так?!

Я сел с ней рядом, обнял ее за плечи. Может быть, она хочет поплакать?

— Я такая несчастная! Что мне делать? Повеситься? — заводилась Светка. — Се-рё-жа, мне повеситься? Я измучена.

— Тихо, тихо, — уговаривал я ее и крепче сжимал плечо, водя ладонью по его мякоти.

— Сходи мне еще за вином, — вдруг попросила она, взвесив бутылку. И на фоне всего остального эта мысль мне казалась наиболее трезвой.

— Ты опять уснешь, — полувопросом ответил я, поднимаясь на ноги.

— А что? Купи две бутылки.

— Жди.

— Возьми ключи.

Я спускался по лестнице, не зная тогда, что лестница станет мне почти родной, что я буду здороваться с инвалидной коляской на первом этаже, приветствовать стул с дыркой на втором, что много раз я буду здесь смеяться и один — плакать.

Я все думал о Светке — как быстро она из хрупкой девочки-художника, немного таинственной оттого, что держит учеников на расстоянии, превратилась в живую, трагическую, сломанную Светку, при этом сделавшуюся мне очень близкой. И сейчас ее проблемы — это и мои проблемы тоже. Ее слезы вызывают слезы во мне. Ее сердце… Нет, слишком пафосно и красиво.

Я шел к магазину и думал о Светке. Как-то она мне поведала, что постоянно ходила за бухлом для мужа. Бедная Светка ходила за бухлом для мужа! Для мужа! Хотя, если подумать, вот я иду Светке за вином, а не за цве­тами.

В магазине и по пути обратно я тоже думал о Светке. Вернее, о себе. Пока еще не о нас двоих. Я думал о том, кем являюсь ей я. Жилеткой? Нет, не похоже.

Когда я вернулся, Светка сидела на одеяле, уже сложив губы уточкой. Здоровый глаз ее был заплакан. Бутылка, естественно, выпита.

Когда она снова уснула, убаюканная вином, я понял, что останусь с ней до тех пор, пока я нужен Светке. Знал бы я тогда, как окажусь прав!

До следующего утра она пила и спала. Я знаю, как это называется. У самого случалось в здоровый, доинсультный период. Светка просыпалась только для того, чтобы глотнуть вина, задать пару вопросов, один из которых непременно был: «Сейчас утро или вечер?» — и, обернувшись полотенцем, сходить в уборную.

Пока она спала, я скучал, курил или смотрел в окно, если отвлекался от нее самой.

Она опять стонала во сне — низко и недовольно, как если бы злилась на что-то. Увы, это тоже станет ее фирменным стилем, как и губы уточкой. Об этом я узнаю потом.

К утру я утомился совсем и прилег рядом с ней на полу.

За окном тихо, по-майски, светало.

Светка открыла глаза и резко села, протягивая руку за вином.

Я посмотрел на нее одним глазом.

— Ты не спишь? — хрипло спросила она.

Я помотал головой.

— Тебе, наверное, домой надо?

Я помотал головой еще раз — но уже сверху вниз.

— Серёжа, милый, спасибо тебе. Ты со мной тут возился.

Я вздохнул.

— Светка, послушай меня, — произнес я, глядя на нее из-под полуопущенных век. — У меня к тебе нежность.

— У меня к тебе тоже, — подарила она и, поставив бутылку, медленно опустила голову мне на грудь и прижалась всем телом.

Мы лежали молча, я видел Светкину рыжую макушку и кусочек бледного плеча, а стену напротив деловито пересекал таракан, двигавшийся по своим делам.

Откуда она взялась, нежность?

Я не помню, как прошел день. Вернее, я помню, что, вернувшись, уже не застал никого дома. Сын был в школе, жена уехала на работу. Не до работы было только мне. Феня, тогда еще оживлявшаяся при слове «гулять», вылезла из-под дивана, где она проводила большую часть времени. Одной рукой я ловко прицепил ей поводок, и мы долго, в задумчивости, бродили по едва забрызганному капельками зелени двору. Феня нюхала в кустах, я понуро глядел себе под ноги. Когда я был дома, я не находил себе места — мне все время, даже будучи в одиночестве, казалось, что я лгу и, соответственно, меня за этим делом могут застукать. Чувство вины, постоянное, как зубная боль, не давало мне покоя.

Вернувшись с прогулки и перекусив, я неожиданно уснул. Организм бежал от чувства вины любым способом, и этот способ был самым лучшим. И мне приснилось. Да ничего мне не приснилось — провалился как в теплую, беззаботную яму!

Как-то мы с приятелем и его женой разговорились на тему того, что происходит, когда один из супругов неожиданно и сильно влюбляется. Я выступал адвокатом влюбившегося. Мой приятель утверждал, что ходить налево надо бесшумно, — он не понимал разницы между понятиями «влюбиться» и «сходить налево». И только его кроткая, молчаливая супруга произнесла: «Это трагедия». Да, теперь-то я был с ней согласен, хотя тогда безответственно молол что-то о счастье! Получилось же и то и другое, хотя неудавшийся секс с нетрезвой обладательницей фингала сложно назвать даже намеком на счастье. Счастье было у меня внутри — вне зависимости от Светкиного состояния! Снаружи же все происходившее было трагедией! За моей спиной, едва шевеля крыльями, еле держался в воздухе заплаканный ангел с растерянным лицом и собачьим поводком в руке.

То, что я уснул, было неудивительно. Тут давала о себе знать бессонная, разделенная на штрихи Светкиным пробуждением ночь, нервы, обретенное наедине с собой, очень временное спокойствие.

Проснувшись, тяжелый и помятый позвонил Светке.

— Ну как ты?

— Да не очень. — Голос ее был трезв и грустен.

— Хочешь, я приеду? Погуляем. Сходим кой-куда.

— Хочу.

Я повел ее большим, просыпающимся весной парком.

— Куда мы идем? — спрашивала Светка и наивно моргала одним глазом.

— Пойдем-ка к «Анонимным алкоголикам» сходим.

Она согласно вздохнула и произнесла:

— Интересный опыт.

«Анонимные алкоголики» и скорая, быстро приехавшая на вызов, когда я упал с инсультом на лестнице, спасли мне жизнь. Просто «Анонимные алкоголики» делали это пролонгированно.

Мы дошли до знакомого мне адреса, поднялись на третий этаж по темной лестнице.

Светка, естественно, произвела фурор на местную публику мужского пола. Красивая пьющая девушка даже для завязавших мужчин — ценный экземпляр.

— Здравствуйте. Меня зовут Света, и я алкоголик, — волнуясь, произнесла она тихо, когда до нее дошла очередь.

— Мне эта группа не понравилась, — виновато произнесла она, когда мы оказались на улице.

— Бывает, — спокойно ответил я.

То, что она хотела именно сладкого и радостного лекарства, которым почему-то не явилась группа, я понял потом.

Мы шли по парку, находившемуся в нескольких остановках от ее пристанища. Светка была молчалива — молчал и я. Влажная посыпка дорожек упруго прогибалась под ногами, и уже пахло весной.

— Я возвращаюсь, — негромко и спокойно произнесла Светка.

— Ну что ж, — немногословно отреагировал я, чувствуя, как под сердцем тоненько звенит, натянувшись, первая «ми», готовая порваться, и по спине пробегает противный мятный холодок. Хотя к этому я был готов.

— А как я буду здесь? На полу спать? Ни мебели, ни посуды.

Я кивал.

Потом вдруг раздался звонок ее телефона. Она вытащила аппарат из кармана пальто, произнося: «Пройди вперед, я тебя догоню».

На этом мне надо было остановиться.

Спустя несколько дней мне позвонил издатель и предложил выступить на книжной ярмарке в грядущие выходные. Предложение оказалось приятным и неожиданным. Записать себе в актив презентацию книги на Дворцовой площади, где проходила ярмарка, казалось лестным. Кроме того… Нет, в первую очередь — надо было вытащить туда Светку.

На приглашение — после двадцати минут ожидания на станции, полировки колонны плечом я нырнул к ней в вагон — Светка отреагировала так:

— Ну я не знаю. А что я мужу скажу?

Мы ехали в студию. Светка замаскировала синяк тональником и присыпала пудрой. Самой пока, по ее словам, не исчезнувшей синевы не было видно, глаз открылся, но глухая тонировка лица вызывала недоумение. Так, я видел, гримируют актеров перед спектаклем. Или покойников. Обойдемся без этого.

Загримированной Светка была некрасива. Как будто прибавила в возрасте лет на десять, причем на десять лет алкогольной, разгульной жизни. К такой Светке очень подходил ее прокуренный, низкий голос, не вызывая обычного диссонанса.

— Придумай что-нибудь. — Я так и не спросил ее тогда, как гордая Светка примирилась с мужем, сохраняя на своем маленьком лице с болотными глазами последствия им, мужем, содеянного.

— Да ничего я не буду придумывать. Скажу как есть!

В благодарность храброй и решительной Светке я прижал ее к себе, и она покорно спрятала голову у меня на груди. Целую остановку мы ехали молча.

С утра Светка написала мне, что сегодня придет на Дворцовую. Я вернул ей в ответном письме: «Жду» — и несколько собачек-сердечек.

Мне пелось.

Пелось и маю. Погода наконец вынудила горожан оставить дома надоевшие куртки и достать уже позабытые за зиму солнечные очки.

Бриться я не стал, трехдневная щетина, по моим расчетам, очень шла к прическе, что я сделал накануне — обрил голову, оставив только недлинный, вполне индейский ирокез. Обдал себя туалетной водой. Я хотел соответствовать красивой Светке.

Выйдя на улицу пораньше, я улыбался. Даже светился, как пыльная, но вполне рабочая лампа. И в эти минуты все было хорошо — невзирая на ложь, на болезнь Фени, на то, что плохо будет уже тогда, когда я вернусь.

И в субботу вагон метро был полупустым, я сидел, наслаждаясь предвкушением короткого, часового счастья. Счастьем хорошо выполненной работы, результатом которой стала хорошая книга. Счастьем выступить с этой хорошей книгой на главной площади города, пусть и перед двумя десятками зрителей. Счастьем, которое без Светки было бы неполным. И когда в кармане запищал телефон, сигналя о сообщении, я вздрогнул. До того момента, как я заполучу Светку в свои зрители, мне не надо было никаких сообщений.

«Я не приду. Ругаемся», — коротко и отчаянно. Спустя несколько секунд подкатил тошнотворный прилив адреналина, как если бы я сидел на ветке и она вдруг хрустнула подо мной. В вагоне померк свет — так мне показалось. И я представил ее, в футболке с короткими рукавами, с ее худыми руками, ее мужа, которого я знал по фото, тоже худосочного, чернявого человека, представил словесную дуэль между ними, где Светка обреченно проигрывает своему мужчине. Нарисованная картина, похожая на залапанную жирными пальцами черно-белую фотку, казалась чересчур живой и отвратительной. И мое выступление внезапно обнулилось.

Я вышел на «Техноложке», чтобы пересесть на другую линию. Я сделался так возвышенно-несчастен, что весь мир, казалось, был у меня за спиной, невзирая на копеечную стоимость несчастья.

«Я не приду. Ругаемся», — одинаково колотилось в моей голове, и лезла и лезла черно-белая, жирная фотография, когда я шел по Невскому к Дворцовой.

«Я не при…» — зазвонил телефон. И я, клянусь, ждал этого звонка и знал, что это звонит Светка.

— Привет, — хмуро прозвучало в трубке — Я приеду. Где тебя там искать?

И все опять встало на свои места, на те места, на которых это «все» было утром. Книжная ярмарка напоминала детский аттракцион с надувными батутами и па­латками с сахарной ватой, разве что народу на этом аттракционе было намного меньше. Приосанившись, ходили какие-то дамы в широкополых шляпах, похожие на самок индюка. Туда-сюда сновали жидкие стайки молодежи с сумками на плечах. Что-то жевал у палатки со снедью полный, густоволосатый человек и его спутница, при этом человек, раз за разом залезая лапой себе в потайной карман куртки, доставал флягу и, наклонившись, но при этом запрокинув голову, вставлял горлышко в бороду. В общем, понятно. И уже разочаровавшись во всем этом, я встретил Вику.

Вика, которую я видел раз пятый в жизни, тем не менее сыграла в этой жизни большую роль доброго ангела. Она была знакомая знакомого, прочитавшая каким-то образом мою первую книжку, вышедшую убогим тиражом в сто единиц. Мы заобщались в соцсетях. Когда была готова следующая, сырая, в рукописи, Вика попросила меня ее прислать, и я с радостью согласился. Можно и нужно обкатывать невышедшие книги на своих знакомых, при том условии, что никогда не нужно их предлагать самому. Добрый ангел Вика, не будучи еще таковой, прочла рукопись удивительно быстро и быстро же написала мне ответ: «Сергей, это хорошая книга. Ее ждет большое будущее». Ее предположения оправдались. Книга попала в лонг-лист жирной литературной премии, где если мне и не досталось денег, то чуточку славы я все-таки ухватил. Пил херес в ГУМе с представителями цвета русской современной литературы. С тех пор каждую следующую рукопись, видимо, в надежде на дармовой херес, я присылал Вике. И мой добрый ангел никогда не ошибался.

— Серёга! Я к тебе! На первую презентацию прийти не смогла, зато вот сейчас вырвалась! Ну как ты? Еще выше стал.

— Похудел, — скокетничал я, хотя это была чистая правда.

Вика широко улыбалась. За ней мне было не угнаться.

— Ну ты как? Молодец, все пишешь!

— Влюбился, — потупил я взгляд. А что мне было сказать? Сказал как есть!

— Ну вы без этого никуда! Серьезно?

— У меня всегда серьезно, — серьезно ответил я.

— Да ладно! У тебя же жена!

— Жена.

— Ладно. Главное — детишек не наделайте!

— Это нет, — испугался я и только через несколько мгновений проанализировал природу своего испуга.

Я представил Светкины внутренности. Не что-то конкретное — печень там или сердце, — а как будто бы Светка — сосуд, стенки которого впитывают вливаемый алкоголь. И если внешне Светка выглядит молодо и даже здорово, то вот выдыхаемый ею по утрам воздух отчаянно пахнет табаком и сивухой. Какие дети? Тем более тот единственный раз, там, в коммуналке, я был привычно осторожен.

Вика продолжала говорить что-то еще, а я вдруг увидел Светку. Она тоже заметила меня и двинулась в мою сторону.

— Вот, — я протянул руку в Светкину сторону, — это Света.

Светка приблизилась, и я представил Вику.

Я досадовал на Светкину внешность. Загримированное лицо было какого-то неестественно бледного цвета, хотя я и понимал, что это из-за синяка. Но и во всем остальном — в походке, осанке — было что-то чужое, как будто бы Светка ошиблась мероприятием. Исчезла независимость, которая мне в ней так нравилась. Ну что ж.

— Пошли, — говорю Светке, — кофе выпьем.

И мы двинулись в сторону кофейни.

— Рассказывай, — пытал я ее, когда картонный стаканчик утвердился в моей руке и я закурил.

— А, — обреченно махнула рукой Светка. — Чего рассказывать? Орали друг на друга.

Мы помолчали.

— Ну как, чувствуешь себя звездой?

— Ага! Свечусь и излучаю энергию!

— Я вижу, — усмехнулась она. — Серёжа, мне так плохо!

Я не знал, отчего ей плохо и что ей сказать в утешение, но она выручила меня сама.

— Я сегодня всю ночь кроссовки заказчику рисовала. Сегодня утром сдавать надо было. Ну я выпивала по чуть-чуть, чтоб не уснуть.

«Бедная…» — подумал я и не сказал ей об этом. Опять в голове нарисовался образ Светки-сосуда. Дети!

— Думала, сегодня отходняк страшный будет, но вроде ничего. Хотя плохо.

— Кроссовки-то отдала? — дежурно и фальшиво спросил я. Взять бы ее, дуру, в охапку и увезти куда-нибудь подальше.

— Ну. На другой конец города ездила. — Она глотнула кофе и тоже прижгла сигарету. — Потом вернулась, и началось.

— Из-за чего?

— Из-за тебя! — усмехнулась она. — Я ему сказала, что к тебе на презентацию поеду.

— Нормально!

— Да нечего мне было выдумывать.

— Ну и?

— Ну что?! Он, естественно: «Ты никуда не поедешь». Ругались потом, я заплакала. Куда я заплаканная поеду? Тебе написала. А потом плюнула. Накрасилась и поехала. Я ничего? — вдруг спросила она.

— Хороша, — солгал я. Попробуй скажи женщине иначе.

Времени до моего выступления оставалось достаточно. Мы пошлялись по книжным прилавкам, где на сами книги я смотрел невнимательно, опасаясь того, что Светке станет скучно. Потом зашли на выступление мэтра, которое как раз заканчивалось. Я опять ничего не слушал, то и дело озираясь на Светку, по лицу которой было ничего не понятно. Словно бы она сама не знала, что чувствует. Мы скоро ушли.

Шатер «Е», где мне предстояло развлекать зрителей, был полон, наверное, на четверть, что было уже хорошо. Светка заняла место с краешку, а я поднялся на трибуну.

Вежливые зрители смотрели на меня с молчаливой готовностью. Я потрогал микрофон. На щелчки микрофон не реагировал. Я молча сидел, чувствуя себя голым. Тут подошла ведущая, и все встало на свои места.

Говорить я любил и люблю. Теперь же, в присутствии Светки, на меня вообще напало красноречие. Я представлял, что рассказываю ей, хотя половину того, что я рассказывал, Светка уже слышала.

— Сергей, ну а что же такое русская хтонь? — с коварной улыбкой спросила меня ведущая.

Я посмотрел на Светку. Вот она — моя русская, уральская хтонь, с большими болотными глазами и рыжиной. Ломкая льдинка и пожар одновременно. И я сказал:

— Это тоска. Тоска, которая возникает из ничего.

«Как Светка», — подумал я, но продолжал другое:

— Тоска, возникающая оттого, что есть мир. Есть люди. И они грустные. — Я помолчал, смакуя трагическую паузу, и обрушил на зрителей тяжелый, усиленный микрофоном вздох. — Как от нее лечиться, я не знаю.

Зрители понимающе закивали.

— Вот, — продолжал я, зная, что в этом месте нужна улыбка. — Пытался лечиться алкоголем, заработал инсульт.

Зрители опять понимающе закивали.

— Наверное, любовью! Ну а чем еще?

И снова зрители. К тому же еще и заулыбались!

А я все поглядывал на Светку. Вот она — моя русская, уральская хтонь, тоска, возникающая из ничего. Мой ответ на вопрос о том, как усложнить жизнь женатого человека.

После выступления я щедро раздал три или четыре автографа. Женщина, представившаяся сотрудником библиотеки, пригласила меня в Архангельск. Вот вроде и все.

Подошла Светка.

— Ну молодец!

— Я звезда?

— Ну еще бы.

С Дворцовой мы шли под ручку. Я предложил Светке немного погулять, но телефон отвратительным стаккато заиграл в рюкзаке.

— Я догоню, — пробормотала Светка, глядя на экран.

Сейчас произнесет: «Я вытряхиваюсь». Ах да, не тот случай.

— Пойдем пройдемся, — повторил я предложение, когда она поравнялась со мной снова.

— Только недолго.

Мы свернули на Мойку и шли вдоль ее медленной воды. Я хотел показать ей дом, где жили мои родственники, ставшие героями моего лучшего пока рассказа.

— Вот, смотри! Видишь первый этаж — вот там все и происходило.

Мы глядели во двор через решетчатые черные во­рота.

Интересно ли все это было Светке? Наверное, нет.

Все родственники той истории умерли.

Я делал что-то не то.

— Серёжа, мы идем на метро?

— Давай еще крючок сделаем.

— Я Мишке сказала, что я еду домой.

Ах, вот в чем дело.

И я засуетился, заторопился, чтобы Светке не досталось от ее мужа, захромал чуточку быстрее. При расставании мы глубоко поцеловались.

— Ну беги, — подтолкнул ее я.

— Я позвоню, — шепнула она. И пошла вдоль платформы, закинув за спину рюкзак и гордо вытянув голову. Походка ее опять приобрела независимость.

Дни без нее тянулись, как давно потерявшая вкус жевательная резинка. Существование скрашивалось эсэмэсками. Хоть их, как я узнал от Светки, не отслеживает ни один компьютер. Однажды я шел по центру города, сделал свою фотографию и отослал Светке со словами: «Влюб­ленным быть лучше, чем невлюбленным».

Темнело поздно. Я курил на балконе, досадуя на сигареты и наблюдая, как медленно гасло освещение во дворе и с очередной попойки возвращался сосед, то и дело теряя равновесие. Тогда до его смерти оставалось меньше месяца.

— Ты не хочешь в субботу на дачу съездить? — спросила меня жена, когда я вернулся в комнату.

Внешне у нас с ней было все так же, как и до. До чего? До Светки? Разваливаться-то начало все гораздо раньше!

— Нет, — ответил бы я коротко, если бы не умел врать. Я умел. И потому пожал плечами — отчего бы и не съездить.

— Там надо воду включить, да и Феню возьмем.

Я прочел то, что говорила жена. Врать не умела она. Она умела только недоговаривать.

«Да и Феню возьмем. Может быть, в последний раз», — вот что говорила жена.

И я ответил: «Конечно».

Мне было жаль всех, и ничем помочь я им не мог, ни Фене, ни ей — Елене.

Ночью был дождь. В постели Феня грела мне бок своими косточками.

И вот настала суббота. Молчаливый завтрак. Минимальные сборы. Услышав «Феня, на дачу!», собака вылезла из-под дивана и медленно зашевелила потерявшим пышность хвостом. Я поднял ее одной рукой, невесомую уже наполовину, и аккуратно опустил в сумку. Поехали, Фенька.

В электричке Лена читала. Я делал вид, что занимаюсь тем же самым. Феня дремала у меня на коленях, и я чувствовал исходящее от нее больное тепло. Мысли крутились в голове, словно грязные тряпки в стиральной машине. Какая уж тут книга!

Я украдкой, оторвавшись от малопонятных строк, поглядывал то на Феню, то на жену, и если с Феней все было, увы, понятно, то Лена, углубившись в чтение, казалась почти безмятежной. Неужели она не видит, что происходит? Неужели она не слышит мощный гул океанских волн, которые вот-вот смоют нашу покосившуюся лачугу? Когда я подозревал в ней такую бесчувственность, я тоже лгал, но на этот раз уже себе, и от этой лжи барабан стиральной машины увеличивал скорость. Все мелькало, а я растерянно смотрел на это и никак не мог остановить барабан.

Нет, Лена из тех, кто пройдет сквозь волны, только лишь отряхнув рукав от попавших на него капель. Или я ошибаюсь?

Мы вышли из поезда, и я поставил Феню на землю. Феня фыркнула, отряхнулась и неторопливо засеменила знакомой ей дорогой, то и дело нюхая что-то на пыльной обочине. Жена догнала ее и пристегнула ей поводок.

Я шел чуть сзади и смотрел туда, где дорожка исчезает в соснах, обшаривал глазами их оранжевые стволы и нестройный график верхушек. Выше было спокойное и голубое. Хоть здесь спокойное и голубое. И воздух. Воздух был свеж, как первая любовь, узнанная мною в семнадцать лет.

А ведь так мы ходили каждую весну — десять лет подряд! Феня гоняла ворон, лая до звона в ушах и припадая на передние лапы, жена доверчиво вышагивала рядом со мной. Ну и сын, которому сейчас не до нас! А сегодня я проделывал этот привычный путь один — Феня и Лена были уже за какой-то гранью, каждая за своей.

Феня отворотила морду от чашки с предложенной ей водой. Это было плохо. Врач, ветеринар, сказал нам, что с ее болезнью Феня должна много пить. Пока еще она пила, но уже не много. Жена спросила меня, что делать, и я ответил:

— Оставь. Захочет — попьет. — Сказано было не жестоко, а обреченно, и чуткая жена и тут все поняла, как обычно не комментируя услышанное.

Для начала надо было растопить печь.

К обеду дела по перезапуску дачи на лето закончились. Жена предложила дойти до озера. Почему бы и нет!

В хлопотах невидимый лед между нами немного растаял. Мы медленно разгоняли температуру общения, которая достигла плюсовых величин. Мы шли по дороге с черными дырками луж, вдоль дачных участков, каждый из которых был хорошо знаком, я говорил:

— Мне кажется, что в сорок пять надо что-то менять. Профессию. Место жительства.

Я не помню, как мы вырулили на этот разговор, но мне хотелось как-то сказать Лене о моем состоянии, не вмешивая, конечно, никаких посторонних женщин. И при этом мне снова показалось, что жена чувствует направление разговора.

— Тебе же не сорок пять, — поддразнила она.

— Через год! А что я за этот год сделаю? Что поменяю? Профессию? Так я вроде не хочу ее менять! Место жительства тоже не хочу! Разве что влюбиться в двадцатилетнюю оторву! — Я деревянно усмехнулся.

— Все вы хотите влюбиться в двадцатилетнюю оторву, — парировала жена, и я уже не знал, какой процент шутки в этих ее словах.

— Понимаешь, Лена, ну уже ничего не хочется! Дима вырос. Я ему вроде бы больше и не нужен! Стимула нет.

— Во-первых, ты ему очень нужен, — здраво рассуждала жена. — А во-вторых, какие тебе нужны стимулы?

— Ну конечно, деньги и женщины!

— Мелко, — серьезно отозвалась Лена.

— Ну хоть как-то, — продолжал шутить я, уже понимая, зачем завел весь этот разговор.

Тогда я в последний раз хотел того, чтобы жена бросилась мне на шею, сказала бы никогда не произносимое ею «люблю», сделала бы хоть что-нибудь вопреки рассудку. Но вместо этого жена произнесла:

— Скучно!

— Пожалуй, — завял я, и мы замолчали.

По крутому склону, заросшему молодой рябиной и усыпанному бобровыми опилками, мы спустились к темной неподвижной воде. Я вдруг подумал о том, что неплохо было бы, чтобы жена взяла меня за руку. И тут же осекся, понимая, что за руку мог бы взять ее я, но не сделаю этого.

Все Ленины действия были хорошо продуманы и не подчинены порывам. Если бы мы, например, поругались в конфетно-букетный период, а ночью раздался бы звонок в дверь моей квартиры, я бы больше поверил в то, что ко мне явилась покойная прабабка, нежели охваченная чувствами и легким безумием Лена.

Внизу, у самого берега, ощутимо тянуло холодом. Под ногами лежали подгнившие прошлогодние листья. Хотелось кричать.

Подошла Феня и тихонько села у моей ноги. Так она делала тогда, когда утомлялась.

На обратном пути Феню стошнило.

— Серёга, она, наверное, устала. Да, моя хорошая? Ну, иди на ручки.

Жена приподняла Феню одной рукой и усадила ее к себе на грудь. Феня глотала слюну и пригибала голову.

У меня больше не было сил. Бедная Феня. Бедная Лена. Пусть будет только голубое небо. И хотелось кричать.

«Я... нет. — В этот раз Светка не вытряхивалась. — Я в баре с девчонками с работы».

Девчонка с работы — это я. Во множественном числе.

Целый день живопись отходила на второй план. На ее место пришла — мы улыбались — прокрастинация. «Прокрастинировали, прокрастинировали, да не выпрокрастинировали», — смеялся я, сидя в очаровательном обществе учениц, во главе с преподавателем Светкой, на кухне. Мы пили кофе и по большей части хохотали. Коллектив охотно сплачивался вокруг меня и Светки, и наши с ней отношения превратились в тот самый секрет Полишинеля. Трудно было не заметить то, как мы, например, выпроваживали учеников вечером, чтобы остаться в студии вдвоем. Или как мы сидели напротив друг друга у учительского стола, едва не соприкасаясь носами. Слухи о наших амурах дошли даже до хозяина студии, появлявшегося на работе раза два в неделю.

Они со Светкой остались вдвоем в кабинете, бывшим одновременно директорской, магазинчиком с красками и просто местом хранения всякой околохудожественной дряни.

— Света, у тебя с Серёгой роман? — спросил директор в лоб, пытаясь застать Светку врасплох.

— А тебе какое дело? — парировала смелая уралочка.

Ответа на этот вопрос у директора не нашлось. Он замялся и невнятно промямлил:

— Смотри, чтобы Мишка не узнал.

Со Светкиным мужем они были даже знакомы — ездили как-то вместе со Светкой и с ним то ли за ягодами, то ли по грибы.

— Он мне кто? — зло говорила потом Светка, возмущенная такой бесцеремонностью.

«Я с девчонками в баре».

Ни то, ни другое.

Да и с пришедшим теплом ни в каком баре мы не нуждались. И если не дом, то стол был готов под каждым кустом.

— Ну что, под сень сирени? — спросил я, когда мы покинули магазин, в Светкином рюкзаке позвякивало.

— Под сень сирени! — подтвердила Светка, лихо забрасывая за спину рюкзак.

Она открыла пиво, я ограничился минералкой.

Стояли теплые молочные сумерки.

Пока мы по заведенному нами графику целовались в студии, Светка выпила целую бутылку вина, припасенную с утра. Светкин язык был кисл и жаден.

Когда-то мой непьющий и не терпящий табака отец, увидев школьниц, курящих за гаражами во дворе, обронил фразу: «Ну что же они курят, от женщин должно пахнуть молоком». Я плохо усвоил этот урок. Запах молока мне кажется пресным.

— О-о, — произнесла она, падая на скамейку и закуривая.

На ней была надета короткая косушка из кожзама, узкие джинсы и высокие ботиночки, отчего Светка становилась похожей на шестнадцатилетнюю приверженку какого-то популярного рок-движения.

— Наконец-то отпустило.

— Пила вчера?

Этот вопрос я тогда старался задавать непринужденно, и с каждым днем делать это мне становилось все сложнее. Хорошо скрываемая еще, сквозь непринужденность на лице моем проскальзывала гримаса, которую очень чувствовал я сам.

Она покивала.

— Я в пять утра проснулась, у меня похмелье. А у меня немного оставалось в рюкзаке. Я туда — а там пусто. Мишка все вылил.

Зайку бро-си-ла хо-зяй-ка. Оказывается, алкоголик печется о судьбе алкоголички!

— Мило, — ядовито бросил я, не желая слушать о муже даже в таком контексте.

— Серёжа, да его не понять. Как-то мне было очень плохо, очень. Я лежала, и меня рвало. Знаешь, когда места себе в кровати не находишь, ерзаешь, устраиваешься, и все не то, и все не так. Сутки мучилась, потом кое-как уснула ненадолго. Потом проснулась — вроде более-менее. Мишка и говорит: «Пойдем прогуляемся». Выползла кое-как, и уже на улице он говорит: «Пойдем возьмем». Я отвечаю: «Мишка, я только что из такого кошмара вылезла, не надо». А он мне: «Ну тогда пойдем домой, так скучно».

— Пошли?

— Пошли.

Жалость к ней подступала к горлу и готова была выплеснуться через край.

— Светка, я тебя не брошу, — обнял я ее, обнял крепко, ладонью прижимая голову к своей груди.

— Серёженька, — прошептала Светка из-под мышки и доверчиво поглядела на меня снизу вверх. Дымила сигарета, которую она держала на отлете.

— Так он спасает тебя или нет?

— Серёжка, я не знаю! Он тут опять зимой забухал по-жесткому, похудел. Со спины вообще — ребра и позвоночник. Как-то приходит домой, принял уже. Я его усадила, положила голову на колени, говорю: «Мишенька, давай что-то делать! Ты погибаешь!» А ему по хрену, он уже выпил. «Давай, — говорит, — ноутбук разберем».

Понятно.

Они спасали друг друга. Или топили друг друга. Или он топил ее? Комбинации могли быть различными. Исключалась только комбинация «топила она его».

Такая вот «ячейка общества».

Бедная Светка!

У меня зазвонил телефон. Беспокоил приятель по какому-то пустяковому вопросу. Когда я довольно быстро отбоярился от разговора и собирался убрать телефон в карман, Светка вдруг задержала мою руку.

— У тебя собачка на экране? Серёжка, как это мило.

Да, я не из тех, кто украшает экран телефона логотипом любимой команды, портретом знаменитого певца или, того хуже, полуобнаженкой. До собачки у меня долгое время стоял жираф, и мне было жаль с ним про­щаться.

— Серёжка, ты вообще такой милый.

— Стараюсь, — вздохнул я, не переставая прижимать к себе Светку.

Я знал, что эта нежность непременно куда-то заведет: ее было слишком много, и она била и пузырилась, как только что открытое теплое шампанское. Опять алкогольные аналогии! Да! Но не напрашивалось никаких других. Запах молока мне, увы, кажется пресным.

Уже стемнело, когда мы снова пошли в магазин. Светка допила свое пиво и захотела еще. Мы, не сговариваясь, перестали проверять время. Как будто только и ждали того, чтобы развести руками тогда, когда метрополитен до утра закроет стеклянные двери и можно будет не считать проклятые минуты.

Возле магазина, буквально через дверь, я вдруг заметил открытый бар. При свете дня он казался мне обыкновенной забегаловкой. Предложить Светке пойти туда, тем самым декларируя мое желание опоздать на метро? Нормально ли это по отношению к Светке? Да! В любви мы эгоисты, и самым лживым рассказом о любви я и по сей день считаю купринский «Гранатовый браслет». Самый лживый рассказ, написанный по мотивам реальных событий. Забавная штука эта литература.

Она согласилась сразу. Мы прошли в пустой, скупо освещенный зал. Я тоже заказал себе пива. Как писал мэтр, «пропадать, так с музой»!

Ах, как сладко было говорить с ней о стихах. Я изголодался по этим разговорам — мне было просто не с кем поболтать об этом, Светка же понимала стихи каким-то шестым чувством, как немузыкальный человек с хорошим слухом, который слышит фальшивую ноту просто потому, что она режет ему ухо. И пусть ей нравились мрачные, остро-алкогольные стихи Терентьева и занудный, многоумный Бродский, она вполне уверенно отстаивала свою позицию. Спор с ней был увлекательным делом.

— Вот, послушай! — предлагала она, и доставала телефон. — «Хорошо бы вина и в кино, одному это пресно, земно. Облака, я беру два билета, о, невидимый спутник поэта, отчего не смешно».

Она читала тихим, четким голосом, по-челябински глотая гласные, почему-то торопливо, бегло, как будто ее могли застать за таким странным занятием какие-нибудь знакомые люди.

Стихи были хорошие, и я повторял: «Облака, я беру два билета».

Потом мы взяли еще пива. Потом еще. А потом сонный бармен сообщил, что они закрываются.

В пластиковых бокалах еще оставалось пиво. Мы вышли на улицу и уселись на первую попавшуюся лавочку. Поверх домов, на небе уже ощущалась проливающаяся в темную синь серая краска востока. Даже ранние дворники пока еще досматривали свои предрабочие сны на родном языке.

— Спать не хочешь? — спросил я.

— Да нет пока, — бойко отвечала Светка. — Холодно только. Жаль, ключей от коммуналки нет.

Я опять обнял ее, желая согреть. Забрался ладонью ей под куртку, нащупав мягкий бок, приподнял водолазку. И, все уже поняв или просто повинуясь желанию, она расстегнула пуговицу джинсов.

Это был очень странный секс. Моей руке было тесно. После я облизал пальцы.

Впервые в этом году я почувствовал, что прохладный воздух пахнул сиренью.

— Серёженька, — льнула ко мне ласковая Светка.

Я чувствовал себя застрявшим в трубе, где ползти вперед — страшно, а назад уже невозможно.

Как говорила жена моего приятеля, «это трагедия».

Когда совсем рассвело, мы вызвали такси, и в его тепле Светку развезло.

Такими пустыми я проспектов не видел очень давно.

Пролетел Московский — как взлетная полоса в аэропорту, уютная Лиговка, чопорный Литейный. И перед нами возникла преграда.

— Еще питнацать минут, — напирая на несуществующую «и», сообщил нерусский водитель.

Я и забыл про разводные мосты — в последние годы было не до романтики.

Одна половинка Литейного моста чернела, как стена, на фоне рассветного ленивого неба.

Светка притихла — я обнимал ее, она согрелась и притихла.

«Почему все так и почему мы здесь? — спрашивал себя я, глядя в черную стену моста. — Как это могло произойти? Мы — это неверная жена и неверный муж. Два неверных человека. А главное — как быть дальше, если, даже отпуская ее домой, я испытываю тошноту?»

Я уперся в черную стену.

Теперь я узнал, что такое двойной цугцванг, на практике, хотя и терпеть не могу шахматы.

Мы подъезжали к Светкиному дому, и она попросила высадить нас за квартал. Расплатившись, мы снова вылезли в зябкое, безлюдное утро.

— Пойдем к Сафе! — потребовала Светка.

Про Сафу я уже знал. Человек с таким именем был продавцом ночника, который Светка повадилась посещать после того, как в обычных магазинах продажа алкоголя заканчивалась до утра.

И возражать Светке было бесполезно. Это я знал по себе.

Через несколько минут бородатый воин джихада, смешно смотревшийся за прилавком, выдавал Светке требуемый алкоголь.

Мы разместились на лавочках за ее домом.

— Муж-то не выйдет тебя искать?

— Да пошел он. — И Светка коротко назвала всем известный короткий и точный адрес.

— Так, на утро я купила. Сигареты тоже, — пыталась сосредоточиться Светка, хлопая себя по карманам и потрясая рюкзачком.

— Что будешь делать, когда проснешься?

— На кладбище гулять пойду. Давай поцелуемся?

Теперь я ехал в такси к себе домой. Капкан захлопнулся, и я попал в него целиком. Жена даже не позвонила узнать, куда я пропал. Хотя чего узнавать — она и так знала.

Днем, когда я проснулся, мучимый жаждой, сразу же схватил телефон. Тот обнадеживающе моргал. В квартире, кроме Фени, никого не было. Я взял сигарету, вышел на балкон и только потом открыл сообщение. На экране долго прогружалось что-то гитароподобное. В ярком свете экран бликовал. Я присмотрелся повнимательнее.

Гитароподобной оказалась стоящая напротив зеркала Светка. Домашний халат на ней был распахнут. Белья под халатом не было. Под фотографией была подпись: «Посмотри, как красиво падает свет».

Храбрая Светка.

Я еще долго вглядывался в телефон, пытаясь высмотреть на фото детали, оказавшиеся в тени. Тогда, в коммуналке, все произошло так пьяно, спонтанно и неудобно, что я толком не успел понять ее тела. Между нами как будто еще ничего не случилось, тот раз не считается. Мы вынужденно обрезали прелюдию и послевкусие. Да и чувства были не те.

Подумав, я отослал Светке обратно что-то подобное.

Теперь она пойдет гулять по кладбищу.

Живем!

Позвонила она через час. И такое же обычное, как «вытряхиваюсь»: «Можешь говорить?»

— Ага! — промычал я, придерживая плечом трубку у уха. Рукой я вытряхивал в блюдце специальный лечебный корм для Фени.

— Серёжка, я тут н-пилась! — сообщила она, хотя, чтобы это понять, мне было достаточно одного «Серёжки».

— Ну что ж ты так, — ответил я, чувствуя, как недовольно сжимается мое сердце.

А в голове вертелось: «Ты не имеешь права ее укорять. Пока ты ей никто, Серёжа. У тебя есть только два выхода: пожалеть ее или бросить трубку. Второй вариант жесток!»

— Я тут на кладбище.

— Ты вернешься? — пошутил я.

— Думаю, — отдала она тоже шуткой. — Пр-езжай ко мне домой. Я покажу тебе к-ртины.

— Нет, Света. А муж?

Муж, по ее словам, все-таки отправился по короткому адресу.

Ехать к ней не стоило. Мало того, что анекдотического появления мужа никто не отменял, Светке сейчас доверять было никак нельзя, было еще третье — которое перевешивало все остальное. Я не хотел видеть реквизит Светкиной семейной жизни, начиная с мужниных тряпок и заканчивая их постелью, на которой они бессчетное количество раз делали то, что мы со Светкой единожды и только на занозистом, грязном полу. Я живой, мне так больно.

— Нет, — говорю. — Да и поработать надо.

— У меня хтонь, — сообщила она.

— Да я вижу.

— Ладно, Серёжка! Можно я тебе еще позвоню?

— Конечно, — с облегчением ответил я, нажимая «Отбой».

А ведь это запой. Применимо к молодой особе женского пола это звучало непривычно.

Не я ли тому виной? Нет, не я. И самое страшное, что даже не муж. Я с ужасом вспоминал себя пятнадцатилетней давности, и то виноват был только я сам.

Работалось плохо. После выпитого и выкуренного накануне очень болела голова и немного тряслись руки, одна из которых была моим рабочим инструментом и источником скудного дохода.

На следующий день, ближе к вечеру, я получил от Светки недвусмысленную эсэмэску: «Я еду в коммуналку красить батарею».

Когда мне едва исполнилось девятнадцать, я встречался с девушкой, которой стукнуло двадцать два. Это была огромная разница — если не в возрасте, то уж точно в опыте. Жарким июлем родители уехали на дачу. Я остался дома один. Я тут же позвонил своей ненаглядной.

— Хочу, — говорю, — тебя видеть.

— А без «видеть»? — тихо сказала ненаглядная.

Я напрягся.

В девятнадцать лет эта фраза казалась мне очень откровенной. Снимая запретность, фраза убивала романтику, а я был очень романтичным юношей. Ходил с удавкой на шее и писал ужасающие стихи — чем не романтик?

Ненаглядная приехала в чулках, короткой юбке, сверкающая, как новенький автомобиль. Она очень старалась и была довольна собой. Я встретил ее перед своим домом. Она обернулась вокруг себя раз и другой и с хитрой улыбкой спросила:

— Хороша?

Не то слово. Она была само лето! Но я замешкался. Мне казалось, что ненаглядная прямым текстом сказала мне по телефону о том, что едет на случку! Я был романтичным юношей, любящим удавки, а не лето.

Через полгода она бросила меня, выбрав менее чувствительного персонажа, хотя это к делу и не относится.

Так вот «я еду в коммуналку красить батарею» было куда как конкретнее игривого «без „видеть“».

И если Светка, хотевшая, по ее словам, со мной просто переспать, начала эту кампанию с трогательного «поцелуй меня», то старт нашим серьезным отношениям положила некрашеная батарея! С первого же дня мы собирались снять гостиницу на пару-тройку часов, все мечтали об этом и как-то откладывали, а вот некрашеная батарея решила эти проблемы с первого раза.

И я в свои сорок три опять напрягся, хотя повод был другой.

Я очень боялся того, что вчерашний день только усугубил ее состояние.

Отступать же было просто невозможно!

И я написал ей коротко: «Еду».

Ответ был краток и не менее однозначен: «Быстрее же, ЧОРТ возьми».

Тональность в письме была алкогольной. Да и трезвой Светка вряд ли решилась бы сделать свою беспостельную норку местом наших романтических встреч!

Я собрался быстро, как солдат. Подумав о том, что через час мне придется раздеться, поблагодарил себя за то, что принял душ накануне.

Сказал сыну, что поехал по делам.

И сейчас мороз по коже.

Дела.

Нет, я не летел на крыльях любви — я тащил за собой тяжелый груз противоречий. Одно дело — случайная связь, после которой только стыдно. Здесь — другое!

Выйдя на «Техноложке», я даже заскочил в магазин и зачем-то купил себе коробочку сока с трубочкой. Как будто отдаляя уже неизбежное! А неизбежное приближалось.

С каждым коммунальным домом ее коммунальной улицы, с каждым коммунальным ее метром. Я позвонил в домофон, и Светка сразу открыла, словно дежурила возле аппарата.

Неизбежное приближалось с инвалидной коляской на первом этаже, с дырявым стулом на втором.

Дверь в ее квартиру была приоткрыта.

— Проходи! — коротко сказала Светка, ведя меня коридором. Мы очутились в кубе ее почти пустой комнаты, полной дневного майского света. От Светки сильно пахло вином. А мне стало все равно. Неизбежное на то и неизбежное. Я поехал по делам.

У меня — дела!

Светка без слов подошла ко мне и опустилась на колени. При этом она смотрела мне в глаза. Это было красиво.

Спустя какое-то время мы лежали на одеяле, я целовал ее в рот, пахнувший вином и семенем.

— Тебе хорошо? — тихо спросила Светка между поцелуями.

Я кивнул.

Было ли мне хорошо? Хорошо ли человеку, чей дом смыт океаном и океан безудержной волной хлынул ему за шиворот?

Мне было хорошо.

На полу возле нас была как попало разбросана одежда, как будто после бомбежки — когда в человеческое жилье проникает чужая, непреодолимая сила и внутренности жилья становятся вывернутыми наизнанку.

У нас океан.

У меня океан!

И тоже все наизнанку.

Светка приподнялась, подтянула к себе рюкзак. Достала пластиковую бутылку.

— Водка с лимонадом, — пояснила она чуточку виновато.

Бедная Светка.

— У тебя очень красивые глаза, — шепнул ей я, отпуская подкатывающую нежность.

— Знаешь, что мне муж сказал уже после того, как мы поженились? Он сказал: «А ты, оказывается, красивая».

Светка шумно забулькала, запивая сказанные слова. Я тоже не стал бы терпеть такое без запивки.

— Ты будешь красить батарею?

— С тобой — что угодно!

Выводов я сделал много, хотя не озвучил Светке ни одного из них. Маленькая Светка очень любит секс и знает, как сделать его незаурядным. Если этот незаурядный секс продолжится, то мы еще больше притремся друг к другу, в этом не было сомнений. Маленькая Светка — личность. Храбрая, авантюрная личность. С личностью всегда интересно, и если что-то будет дальше, то нам с ней будет не скучно. Маленькая Светка — алкоголик. И если так будет дальше, то нам с ней…

Светка встала, закутываясь в полотенце, чтобы выйти в коммунальную уборную, я приподнялся на локте.

Маленькая Светка — худенький подросток с тоненькими, точеными ногами, истыканными ножом, и чужой, украденной у большой женщины грудью.

«Нож — ложь» — очень часто рифмуют в стихах несостоявшиеся поэты и рок-звезды.

Что ж?

Я, кажется, пошел по «Капибаре…». Только в партнерши по «Капибаре…» мне досталась не юная куртизанка, а вот Светка. Осталось увезти ее на Север! Жаль, что мне известен финал собственной книги. Увы!

Когда мы принялись одеваться, Светка достала из шкафа, древнего обитателя комнаты, банку медной, китчевой краски и несколько новых, невскрытых даже кистей в шуршащих упаковках.

Водка с лимонадом переехала из рюкзака на подоконник.

— Крась в трусах, — посоветовала Светка, когда я окунул кисть в поблескивающую красноватую густоту.

Интересно, что без них, трусов, я чувствовал себя как-то увереннее.

Светка заботливо подстелила под батарею старые газеты и ловко забралась на подоконник.

— Давай ты снизу начинай, а я сверху.

— Сверху ты уже была, — ответил я.

— Так мне и понравилось.

Говоря это, она даже не взглянула в мою сторону. И, конечно, не улыбнулась. Она тоже знала, что так смешнее.

Жирная капля меди упала мне на голое колено.

Пройдет какое-то время, и мы со Светкой разъедемся по домам, увезя с собой новые ощущения и запахи друг друга.

Моя жена, увы, ничего не заметит. Ее муж тоже — но к счастью.

Неверная жена и неверный муж — это мы!

— Это хорошая коммуналочка, — говорила Светка, вытягиваясь во весь свой маленький рост, чтобы покрасить трубу под потолком. Черная футболка на ее груди натягивалась, открывалась белая полоска живота. — Я, когда приехала, на Петроградке жила — вот там был треш! Сумасшедшая баба-соседка и еще алкаш. Хотя алкаш был ничего, нормальный. Он у меня водку от жены прятал. Однажды, правда, пьяненький зашел, спрашивает: «Как ты тут одна, не скучаешь? А то смотри!» А на что смотреть-то? Маленький стареющий мужичок!

— Ну может, просто хотел утешить? Душить, например, или вешать?

— Серёжа. — Светка посмотрела на меня с фальшивой укоризной. Эту игру мы играли с ней уже давно, целый год мы ее играли.

— А однажды я пьяненькая заснула и дверь забыла за собой закрыть. Проснулась от того, что кто-то меня за сиськи трогает. Оказалось — баба сумасшедшая! Трогает меня и плачет. А за две недели до того за волосы меня из ванной вытаскивала!

— За что? — спросил я, хотя отчаялся уловить логику в Светкиных персонажах.

— Да кто ее знает.

— Тебе сколько лет-то было?

— Девятнадцать.

Какие-то куски своего прошлого Светка рассказывала мне и раньше. Но только сейчас я вдруг увидал пугливую девочку с растерянными болотными глазами, попавшую с Южного Урала в одну из столиц. Пугливая девочка, однако, была девочкой смелой, не уехала обратно домой, стойко перенесла все неприятности, освоилась в негостеприимном городе.

— Я же тогда приехала в Академию художеств поступать. Денег не было, мать совсем немного высылала. Первый год стала вольнослушательницей. Думала, подготовлюсь и поступлю на бесплатное. А потом мать сказала так: «Света, денег у меня больше нет, чтобы тебе посылать, возвращайся!»

— А ты?

— Куда уже возвращаться! Питер! Пошла работать.

— А академия?

— Да какая академия. Хотя мне все говорили: «Света, ты можешь».

Светка увлеклась своим лимонадом, и я стал замечать, как она начала проглатывать гласные.

— Тебе-то нравилось?

— Ну конечно! Пили, конечно, там безобразно! Как-то пошли всей группой на какой-то чердак. Потом я проснулась без трусов на матрасе у подружки.

Светка легонько спрыгнула с подоконника, прикурила сигарету.

Легкий ветерок шевелил ласковое васильковое поле. Я люблю васильки.

Я усмехнулся — не зная подробностей личной жизни Светки, я что-то почувствовал в ней задолго до того, как она попросила ее поцеловать. Я почувствовал: то, что я искал последние годы, где-то рядом. Секс без оглядки. Жизнь без лицемерия. Или наоборот?

Мне же было хорошо!

— Потом с Виткой комнату снимали — но там уже лучше было. А потом я замуж за Рому вышла.

— Храбрая ты девчонка! — с улыбкой произнес я.

— А-а, — махнула она рукой. — Очень возвращаться не хотелось! Там у меня была первая любовь, сейчас расскажу. — Светка села на подоконник и приосанилась. — Толей его звали. Он приехал в Челябинск из деревни, там два часа ехать. Мы уже собирались пожениться, и я его спросила, какая у нас будет свадьба. А он говорит: «Мы возьмем в деревне лошадей, вплетем им в гривы ленты». А меня как раз в Питер преподаватели сватали — талантливая, говорили, девочка. Ну и в тот момент я поняла: надо ехать!

— Не понравились лошади? Или ленты?

— Серёжка, ни то, ни другое! Наверное, не в лентах и дело. Тем более не в лошадях. Просто я поняла, что, если ничего не поменяю, так там и останусь. Никем.

— Я тебя понимаю. По Толе-то скучала?

— По Багрову? Не! У меня уже другая любовь была. Я в Питере по нему сильно скучала. Очень сильно! А с Багровым мы до сих пор дружим.

Странное это дело! И дружба неестественна. Неужели друзья могут с легкостью вспоминать, кем они были друг для друга раньше и чем они занимались.

От воспоминаний или лимонада Светка раскраснелась, как ягода.

— Первое время здесь думала: «Что я здесь делаю? Должна же дома с Димой трахаться!»

А вот это уже точно действовал лимонад. Светка становилась развязной и даже неприятно вульгарной, впрочем, абсолютно честной.

— Я тут даже анорексией заболела!

— А ей можно заболеть? Я думал, что анорексия возникает по своей воле.

— По своей. Только ты худеешь, и тебе это нравится. Думаешь: съем сейчас ложку каши, а завтра поправлюсь на несколько килограммов. А у меня вон какая кожа белая, все венки видны.

— Что за бред? — удивился бесчувственный я.

— Да, Серёжа, да! Это с головой, с головой. Я весила тридцать шесть килограмм.

— И зачем?

— Ну вот так.

— Какие же у тебя минусы? — спросил я.

— Ты о чем?

— Вены резала, ножи втыкала. Анорексия! — перечислил я, деликатно убрав из этой цепочки алкоголь.

— Ну ты же говоришь, что у меня нет жопы!

— Я?

— Ну а кто?

— Я только думаю. Разве я это озвучивал?

— Было.

Через час батарея блестела, как доспехи римского центуриона. Со своей работой таких центурионов я нарисовал достаточно!

За этот час Светка совсем поплыла. С ней было уже неинтересно, и я натужно улыбался ее ставшим пошловатыми шуточкам.

Мы сидели на полу и курили.

— Всё, Серёжа, кажется, п-ра д-мой! Меня муж хватится.

— Ты не боялась, что он сюда за тобой приедет, а?

— Нет. Они вчера с Никитосом где-то гуляли, он пр-шел в два часа ночи и се-дня болеет.

— Ясно.

— Подожди, надо пр-браться!

Мы вышли на коммунальную улицу. У входа в метро Светке приспичило «еще покурить», а мне хотелось скорее сесть на свою метрополитеновскую ветку, остаться в одиночестве и понять наконец, что произошло. Пьяной Светка меня утомила.

Безбашенная девчонка. Увы, я такое люблю.

Я ехал в метро, думая о том, что мы не предохранялись. Я не боялся того, что Светка забеременеет или мы обменяемся с ней какой-то половой дрянью, нет. Против первого я сделал все от меня зависящее, второе было маловероятно. Просто наш секс нельзя было назвать безопасным. Наш секс опасен! В первую очередь для тех близких нам людей. Неверная жена и неверный муж.

Стремительно холодало. Так можно было охарактеризовать наши отношения с женой. Погода же устремилась в противоположном направлении. Я тоже был в диссонансе.

Мне казалось, что мои мысли, чувства и нижнее белье сгрузили в огромный барабан стиральной машины и он крутится все быстрее.

Машинально работая кистью, я вспоминал вчерашний день, вспоминал его по кадрам, словно бы в замедленном ритме, я прокручивал некоторые детали десятки раз, особенно тогда, когда стало красиво.

Я и не заметил, как с работы вернулась Лена. Феня, увы, даже не вышла к ней из-под дивана.

— Привет, — сдержанно поздоровалась она из коридора.

Я кивнул, хотя Лена не могла этого видеть. Потом выдавил из себя аналогичное слово.

— А Димки нету?

— Не-а, — пробормотал я, делая вид, что увлечен работой.

Мы с Леной слишком долго прожили вместе, чтобы за обычным и коротким «привет» усмотреть недовольство и даже неприязнь.

Жена протопала на кухню. Через минуту я услышал:

— Я есть буду.

Означало это то, что за стол она меня не приглашает, но если я захочу, то тогда…

— Ешь, — отозвался я. — Я пойду погуляю.

Разговаривали мы так, будто слали друг другу короткие телеграммы.

— Там дождь.

— Не страшно.

За своими воспоминаниями я и не заметил, что тучи сгустились не только внутри квартиры, но и снаружи.

Открыв дверь парадной, я понял, что идти мне некуда. С неба лило. Я долго мялся под козырьком подъезда, выбирая между бесперспективным возвращением домой и перспективой вымокнуть до трусов, совершая прогулку. В своих раздумьях я курил уже вторую сигарету, когда зазвонил телефон.

Звонила Светка.

— М-жешь говорить?

— Могу.

— Привет. Ну ты как?

Вообще-то это должен был спросить ее я!

— Нормально, — ответил я. — Бодро, весело.

— А мы вчера опять п-ру-угались. — Она так спотыкалась на согласных, что со всего маху тут же летела в гласные. — Се-рёжка, а тебе вчера х-р-шо было?

— Хорошо, — подтвердил я. Хоть тут можно было не врать.

— А мы с т-бой молодцы, что вчера батарею выкрасили. С мужем я за полгода ничего не п-красила. П-чему все так? П-чему мы несчастны? А я дома тут. У.

Я начинал тихонько закипать. Удержу Светка не знала ни в чем, но целый год я знал ее как внимательного и умного преподавателя живописи.

— Светка, давай я перезвоню, в метро спускаюсь.

— Х-рошо.

И даже ее миленькое, смягченное «ш» на этот раз не спасло меня от злости. Хотя бы потому, что все сказанное, тем более услышанное Светка вряд ли припомнит.

В майском тепле лил дождь. Мне хотелось куда-то бежать. И я сделал шаг под тяжелые, шумные струи.

Плохо жить одним днем. Но я уже не жил даже этим. Мне хотелось хотя бы пару часов не думать о будущем. Хоть бы час. Час забытья стоил недешево. Дороже алкоголя, который бы тоже сгодился, но назавтра мне нужно было быть в форме и доделывать работу.

Я проехал несколько остановок в метро, вышел в центре города. Центробежная сила увеличивала ценник и улучшала качество тех, у кого я хотел найти тот самый час забытья, но на деньги было почти наплевать, деньги были.

Мое настроение улучшалось. Я помню те времена, когда оно так же улучшалось перед хорошей выпивкой.

Я шел через Литейный проспект, а с неба сек и пахнул свежими листьями парной майский дождь.

П-чему мы несчастны?

Я миновал дом, где находилась редакция журнала «Звезда», — тут я впервые показал коллегам по перу свою непричесанную тогда «Капибару…». Спасибо Ване Соколову — он одобрил рукопись, и, заручившись его одобрением, коллеги помельче тоже начали сдержанно меня хвалить. Этих похвал мне было достаточно, чтобы обрести уверенность. Помню, вышли из редакции в густой снег чуть пьяненькие. Долго шли до метро, а мне так нравился снег, покрывавший поздние пустые улицы.

Сегодня мне дальше, буквально через два дома.

Я зашел в дорогую, пахнувшую выпечкой кофейню — надо было написать о своем визите администратору. К тому же я позабыл номер квартиры.

«У нас всегда в продаже свежие булочки» — гласила вывеска.

И здесь всегда в продаже свежие булочки, как и там, куда я иду.

Я выпил кофе, глядя на дождь.

«Ждем», — написала мне администратор и поставила улыбчивую скобку. Как будто все обитатели огромной квартиры ждут одного меня. Там тоже «Капибару любят все», кто готов выложить нужную сумму, и капибары там — одна стройнее другой.

— Посидите, девочки сейчас подойдут.

Я сидел, гладя свои мокрые волосы, и слушал, как снаружи капли выбивают одну и ту же ноту по металлическому карнизу. В комнате, куда меня проводили, было чисто и тепло. Потом по очереди появились Снежаны, Илоны, Майи, Евы и всякие другие диковинные имена в нижнем белье.

С одной из них мне захотелось изменить любовнице.

Конечно, все это было назло Светке, назло жене, назло миру, в котором я не находил себя. Так, в отчаянии, бросаются в алкоголь. Может, в таком отчаянии находится Светка?

П-чему мы не счастливы?

Меня всегда коробило от того, как счастливые в браке приятели, подмигивая, по пьянке делятся тем, как они «отдохнули».

«Там баня, бабы. Ну ты понял»!

Я — нет! Не понял!

Хотя вот Еве, Снежане, Илоне или Майе, протягивавшей мне полотенце, едва ли перевалило за двадцать. У нее чистые длинные волосы, падающие на грудь, и детская, трогательная губка девочки, собирающей землянику.

Но это не отдых.

У нее чистая кожа и ладно скроенная фигурка-мечта, центробежная сила улучшает ассортимент, от Евы-Снежаны не пахнет ни вином, ни табаком, как от Светки, разве что Ева-Снежана может дымить ароматным айкосом, неумело выпуская синенькую струйку, но я точно знал, что отчаяние придет тогда, когда белой мутью наполнится глупый пупырышек презерватива.

И я опять разделся быстро, по-солдатски, чтобы пройти в душ.

Позже, через несколько месяцев, я рассказал Светке об этом случае, когда мы выпивали, выгодно повернув историю. Я сказал Светке о том, как не смог предать свои чувства к ней и отказался от положенных услуг, просто проведя час в болтовне. Это было неправдой. Правда заключалась в том, что в тот день я ненавидел Светку так, как может ненавидеть только влюбленный мужчина, но объяснить этого я бы не сумел.

Капли выбивали одну и ту же ноту по металлическому карнизу. Все было кончено.

— Давай я тебя оботру.

— Я сам, — хмуро произнес я. — Принесешь кофе?

Когда Ева удалилась, оставив своего неизвестно какого по счету Адама в одиночестве, я встал и стал рассматривать книжную полку, видимо, сохраненную для антуража. Среди десятка книг я сразу узнал одну из них, советского еще издания: «Река жизни» Куприна. Приятно тяжелый кирпичик порадовал руку. Эту книгу я читал еще в свои безоблачные двадцать лет.

Река жизни оказалась порожистее, чем я рассчитывал. В двадцать лет я мечтал о вечной любви, с годами же пришел к почасовой.

Улица в окне очень напоминала Светкину коммунальную улицу, была почти ее близнецом, и я подумал о том, что и эта улица вполне может быть коммуналь­ной.

Что-то я зачастил.

На прощание я поцеловал Еву в розовую губку, разочарованно поймав себя на том, что запаха земляники ждать не приходится.

— Приходи еще, — осмелев к моему уходу, пригласила она.

Лифт в старом доме очень гремел. Дождь не утихал.

Через день, на занятиях, Светка была похмельная и очень ласковая.

А лето все приближалось. Царствовала сирень. И мечты у нас со Светкой были такие же розовые или же нежно-фиолетовые.

Удерживать ее от выпивки было бесполезным делом, и я тоже включил в свой рацион вечернее пиво.

После занятий мы сидели на лавочке. Я сорвал си­ре­не­вую кисть и сунул Светке за ухо. Мы поцелова­лись.

— Серёжа, милый, давай поедем в Челябинск, а? Я не была там восемь лет, я восемь лет не видела маму.

Я осторожно молчал, не представляя себе, как можно поехать в Челябинск двум людям, находящимся пока еще в своих несчастливых браках и скрывающих свои отношения.

— Я покажу тебе «Таганай». Мы поедем на Тур­гояк!

Первое название я знал по песне несчастного в своем однообразии барда Митяева, второе мне не говорило ничего, но головокружение от самой идеи я почувствовал, головокружение с запахом сирени.

— Это новый гештальт? — улыбнулся я.

Это была наша со Светкой шуточка. Сперва нашим безобидным гештальтом мы провозгласили совместную выпивку после занятий еще в апреле. Выпили. Закрыли. После мы мечтали погулять в белую ночь. Ну почти! Считаем — закрыли, несмотря на то что до белых ночей была еще пара недель. Потом.

— Ну мы же потрахались нормально! — хрипло засмеялась Светка.

Да, это тоже был гештальт. Я вот только не уверен в том, что это было нормально. Ну предположим. Еще был гештальт — Русский музей. Пока открыт! Хотя он куда реальнее мифических «Таганаев» и… Второе название тут же выскочило из головы.

— Да, потрахались, — подтвердил я. — Но твой «Та­га­най»-то посерьезнее будет.

— Посерьезнее, — отозвалась она, грустно глядя вдаль. — Что нам делать?

— Пока не знаю.

— Ты хочешь, чтобы я ушла от мужа? — спросила она вдруг в лоб.

— Да! — ответил я, помолчав долю секунды, которую Светка никогда бы не смогла заметить. За эту же долю секунды у меня перед глазами пролетело все. И со скрежетом ахнуло в пропасть.

Не спроси меня она, предложил бы я это ей сам?

Да!

Очевидными мне были ее проблемы с алкоголем?

Да!

Знал ли я, чем все закончится?

Наверняка.

Но если был хоть один процент того, что я буду счастлив, я готов был рискнуть. Я устал сидеть в ожидании счастья, которое, если и случится, будет, скорее всего, счастьем предпенсионного старикана. Ставки были высо­ки! Доля секунды иногда стоит очень дорого!

Бедная Лена.

Был ли я счастлив с Леной?

Был! Мы строили дом, основательный, большой дом, и никто не знал, что для всесильного океана этот дом окажется крошечной лачугой. Океан — это мы сами.

Доля секунды иногда стоит очень дорого!

Кем бы я оказался, если бы ответил «нет»?

Мы со Светкой сидели молча, обдумывая каждый свое. Аромат сирени плыл в теплом воздухе. Плыл и убаюкивал.

— Серёжа, — потянулась ко мне Светка всем телом, — я тут маме все рассказала.

— Все? — переспросил я со смехом.

— Да. Про коммуналку в первую очередь.

— Ну а серьезно? Мама-то чего сказала?

— «Света, не смей» — сказала мама.

— Ну а Света, конечно, посмела.

— Как обычно, — произнесла Светка, прикуривая и покачивая ногой, обутой в высокий ботиночек.

— Ты знаешь, а Мишка как будто что-то почувствовал.

— Если он прочел нашу переписку, то это неудивительно, — предположил я.

— Нет, что-то большее. Он как будто почувствовал, что я вью себе гнездышко.

— А ты его вьешь?

— Будто ты сам не видишь.

Я не нашелся, что ответить, и обнял Светку.

Я все понял гораздо раньше. Аналогия с трубой усиливалась: нужно было как-то протискиваться вперед — пути назад уже не было.

Домой я вернулся ночью. Лена не спала, с равнодушным видом разбивала на компьютере разноцветные цепочки дебильных шариков — это ее способ сосредоточиться. Шарики беззвучно схлопывались на экране, объединяясь в маленькие салюты.

Она не спросила меня, где я был, я тоже не стал оправдываться, отчаянно осознав, что она уже все поняла.

Когда-то мы с ней были крепкой семьей, хотя в наших отношениях никогда не было страсти. Так бывает — зачастую это и есть залог крепкой семьи. Нежность с моей стороны и внимательность с ее как-то замещали собой недостаток камасутры. Лена считала наши отношения полноценными, я же как-то мирился с таким положением вещей.

После рождения Димки я начал тихонько порыкивать, понимая, что тогда Лене было не до того. Время шло, рос Димка, но Лене по-прежнему было не до того. Мои намеки, потом просьбы, а потом и требования купить себе духи или сменить хлопковое белье на что-то менее будничное, с кружавчиками, жена игнорировала. Духи и белье казались ей излишествами, капризами моей неуравновешенной психики. Тем более что у меня начались серьезные проблемы с алкоголем. Какие уж тут кружавчики.

Димка вырос, алкоголь отступал, и только белье и духи остались в том же бесперспективном, нулевом состоянии. А с возрастом этот факт бесил меня все больше. Я несколько раз советовал сходить ей к психологу, чтобы врач разъяснил ей, что секс — это норма. Она в свою очередь посылала меня в лапы антиалкогольных эскулапов. Я, в отличие от нее, ходил.

Я полюбил секс за деньги. И не отдыхал я там — мстил.

При этом женой в быту и матерью она была замечательной. Друзья и соседи любовались нашим безупречным браком, не подозревая, какой нарыв созрел внутри видимого благополучия.

За месяц до злосчастного коммунального происшествия я демонстративно выкинул несколько комплектов один раз надеванного красивого белья и еще кое-что из невостребованных символов моей половой распущенности.

Океан уже делал свое дело. Океан в нас самих.

Но Лена очень любила Димку, а потом появившуюся в семье Феню. Я их тоже очень любил. И до какого-то момента общей любви, как топлива, хватало на то, чтобы тащить семью. Я знал: топливо может закончиться. Лена полагала, что оно бесконечно.

Бедная Лена.

Наутро была суббота. Я как-то привык просыпаться в одиночестве и, обнаружив рядом с собой спящую Лену, досадовал. Во рту было скверно от выпитого со Светкой.

— Ты помнишь, что в понедельник у Димы выпускной? — холодно спросила жена за завтраком.

— Помню, — так же скупо ответил я.

— Я думала, тебе уже на все наплевать.

— Мне не наплевать, — начал закипать я.

Когда мое наплевательство касалось Димки, меня начинало трясти. Лена отлично знала мои болевые точки.

— Может, ты квартиру снимешь? — В голосе Лены стали проскальзывать издевательские нотки. — В соседнем доме. Будешь к нам приходить, как воскресный папа.

Светкин муж тоже что-то подозревает.

У меня не было сил даже на скандал. Я вышел из-за стола и спустился на улицу.

Я помню один разговор с приятелем, мы не виделись много лет, случайно встретились. Приятель рассказывал о женщине-сотруднице, умирающей от онкологии. Умирала она дома, в одиночестве. Сердобольный приятель в последний месяц ее жизни носил ей яблоки.

— Я прихожу, а она уже не здесь. Представь, разговаривает со мной, реагирует, но я чувствую, что она уже там.

Я не вспоминал этот разговор много лет, до того утра, когда мы с женой собрались идти к сыну на выпускной. Заретушировали нашу ссору, совместно вышли из дома. Сын олицетворением новой жизни летел впереди сквозь утекающий май, в белой парадной рубашке и с букетом цветов. Мы с Леной шли рука об руку, молча, ощущая торжественность дня и момента.

И я уже был не здесь! То есть я разговаривал, реагировал. И чувствовал себя так, будто между мной и всем остальным миром существует какое-то прозрачное стекло, за которым я — один. И специально вымылся и оделся так, чтобы выглядеть за стеклом торжественно.

Одиннадцать лет мы с Леной ходили этой дорогой каждое первое число сентября. Это была чуть ли не единственная традиция в нашей семье. Последний раз пройти этой дорогой, провожая сына в последний класс, было уже немного грустно. Тогда впереди нас на поводке бежала веселая Феня. Сегодня Феня осталась дома, погулять я с утра выносил ее на руках.

Где-то в квартире, одна или под присмотром недовольного мужа, по мне скучала Светка.

— Идите, я покурю, — пробормотал я, когда мы подошли к школьным воротам.

— Ты знаешь, куда идти? — спросила жена.

— В актовый зал, куда же еще.

— Хорошо.

Чего же хорошего. Ни сын, ни даже жена не знали о том, что не только Димка, но и я сегодня прощался с прошлой жизнью.

Димку с большой вероятностью ждет московский вуз, в родном городе он не нашел ничего подходящего под его запросы. А что ждет меня? Я не знал. И не хотел об этом думать.

Возле школы рос небольшой яблоневый сад — гордость школьного руководства,. И я подумал о том, что вижу его цветущим впервые в жизни, — нередко после сентябрьской линейки сын приносил в рюкзаке пару-тройку плотных ярко-зеленых яблок с побитыми боками и угощал меня. Сегодня же сад цвел бело-розовыми мелкими цветками, похожими на мотыльков. И, скорее всего, мне больше не придется попробовать местных плодов. Кое-где лепестки уже начали опадать, жизнь цветков-мотыльков скоротечна. Один лепесток уезжает в столицу, один лепесток меняет женщину, один лепесток — Феня: не могу этого произнести. Остается один лепесток, трепещущий на ветру. Нет, не так: пока еще все части цветка на месте, но цветок обречен.

Я вошел в бурлящий, заполненный зал, нашел пристроившуюся в задних рядах жену. Подошел к ней и встал рядом.

Никогда не любил, не люблю и не буду любить подобные сборища. Здесь я чувствовал себя за стеклом уже по другой причине — мне не нравились мамы выпускников с ранними морщинами, искренними, но глупыми улыбками, отцы с камерами мобильных телефонов на изготовку, одноклассники сына, гудящие прорезавшимися басками, и одноклассницы, вступившие в репродуктивный возраст, растревоживающие неуместные части тела седеющих папаш вроде меня.

Я не любил мать Димкиного одноклассника, находившуюся между экстазом и истерикой, подлетевшую к нам с поздравлениями и твердящую:

— Ах, ваш Дима. Ну и Дима.

От нее пахло потом и косметикой.

Дима окончил школу с золотой медалью. Я всегда твердил ему одно и то же: «Димка, учеба — это твое будущее». Димка просто прислушался ко мне, и все!

Ему было пять лет, когда в детском саду затеяли какой-то праздник с маскарадом. Теща купила ему костюм — дорогой и к тому же подозрительно девочкин. Когда Димка померил его накануне, мы с женой, да и он сам были смущены. Довольной осталась только теща. Между ней и женой вышла негромкая ссора. Я молчал. Когда теща ушла, маленький Димка подошел к Лене и произнес:

— Мама, не переживай. У меня есть маска. На празднике я буду слоном.

Так же уверенно, как когда-то слоном, Димка сделался медалистом.

Когда потянулось бесконечное представление выпускников пофамильно, я устал, хотя мне было приятно, когда после слов «все время улыбающийся, всегда готовый прийти на помощь» на сцене появился Димка.

Но я был уже не здесь.

Под гитарный аккомпанемент выпускники скучно затянули песню про «Изгиб гитары желтой». Оригинально, чего уж там. Снова несчастный Олег Митяев.

Все кончилось так, словно развалилось. Выпускники бросились к своим родителям, улей снова нестройно загудел. Завелся микрофон, посылая в зал длинную высокую ноту, похожую на зубную боль.

Подошел сын. Я пожал ему руку, мы сфотографировались втроем — я, он и Лена.

Потом на фотографии я увидел подтверждение того, что мне казалось: я был уже не здесь — высокий, растерянный человек, глядящий куда-то в сторону.

Я выходил в цветущий двор, чувствуя ветер, обрывающий лепестки яблони.

Я вспомнил о том, как ежедневно водил сюда сына в первый класс. Была зима, на обочинах проспекта лежали грязные сугробы, желтоватые от фонарей. Я прощался с Димкой на пороге школы и возвращался домой писать свою первую книжку. На обратном пути я всегда садился на автобус вместо того, чтобы пройтись, так мне хотелось скорее оказаться в домашнем тепле.

Когда автобус долго не приходил, я рассматривал товары в газетном киоске, стоящем на остановке. Помимо газет киоск торговал шариковыми ручками, бижутерией и какими-то детскими игрушками. Однажды среди стеклянных зайцев, куколок размером с две фаланги и прочей дешевой чепухи я разглядел несколько оловянных рыцарей. В другой жизни, именуемой детством, я довольно ловко раскрашивал густой гуашью маленькие фигурки и собрал целую настольную армию. Сейчас же я только оживал от алкоголя и инсульта, вживался в непростую роль трезвого, заботливого отца, у меня, кроме пенсии, нет ни работы, ни профессии. Я смотрел на эти фигурки долго, еще не понимая того, как мне хочется их нарисовать.

— Можешь говорить?

Это был первый день лета.

Было утро.

— Конечно, — подтвердил я, выходя на балкон. Дома был сын.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Ты хочешь увидеться?

— Давай? — вопросом на вопрос ответила Светка.

Жили мы достаточно далеко друг от друга, но между нашими жилищами курсировал автобус с длиннющим змеевидным маршрутом.

— Приезжай, — просто сказал я и объяснил, как доехать.

Я знал Светку достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в том, что Светка приедет. И еще я знал Светку уже достаточно хорошо, чтобы предположить, что желание разговора продиктовано алкоголем.

Сын собирался в школу — у него начинались выпускные экзамены. Лена работала.

Это было некрасиво — пускать в нашу квартиру Светку, ведь притом, что в мои семейные отношения хлынул океан, уважать Лену я не перестал. Но мне так хотелось показать Светке, профессиональному художнику, расписанные мной миниатюры. Да и прекрасный, самый большой в городе парк находился рядом с домом.

— Позвони, — говорю, — когда подъедешь.

Светка позвонила раньше, чем ушел Димка. Я велел ей ждать на скамейке перед домом. Через пять минут после того, как сын захлопнул за собой дверь, набрал Светку.

— Подымайся!

На ней вместо кожаной ее обычной куртки было волосатое черное пальто, висевшее колокольчиком, продолжавшееся ножками в черных джинсах и черными высокими ботинками. Глаза были красные, как будто Светка провела бессонную ночь, красным был и нос, и подведенные помадой губы. В чуть нетрезвых глазах, как и всегда от выпивки, дрожала влага.

— Замерзла! — прижалась ко мне Светка на пороге, зарываясь носом в футболку. — На улице дубак и ве­тер.

Она задышала мне в грудь, выдыхая алкогольные теплые пары.

И вообще вся она была какая-то нездоровая, смятая, обняв ее, я почувствовал ладонями, что к спине приклеилось несколько липких тополиных почек. Видно, нацепляла их, сидя на скамейке.

— Серёжа, ну ты исполин! — пробормотала стиснутая мною Светка.

— Из каких, извините, Полин? — спросил я.

— Из тех самых.

— Ладно, раздевайся.

— Ишь какой. Раздевайся! — грубовато пошутила Светка.

Я смутился.

Как только Светка пересекла порог комнаты, из-под дивана показалась Фенина морда. Феня за секунду оценила гостью и встретила ее отчаянным лаем. Феня уже не нападала, как это было раньше, еще зимой, она лишь из последних сил защищала подкроватную территорию, выбранную ею своей берлогой.

Тут Светка упала на колени, громко стукнув ими о паркет, и тоже тихонько залаяла.

— Погладь меня! — шепнула она уголком рта, продолжая глядеть на Феню.

Эту фразу я слышал от женщин сотню раз, в таком контексте — впервые!

— Ну же!

Мне показалось это глупым. Оглядываясь назад теперь — глупым вдвойне. Тогда же мне было жаль обеих, Феню и Светку, и я потянулся к рыжим Светкиным волосам. И чувствовал, что этим жестом предаю перед умирающей Феней Лену. Она видела, как я гладил по голове только одного человека — ее хозяйку. И вот теперь…

— Гладь! — требовала Светка под хриплый больной лай.

«Бедный ребенок», — думал я не то о Фене, не то о Светке.

— Света, встань, — потребовал я, но Светка не вела и ухом, сменяя лай на скулеж.

Как только она пыталась сделать хотя бы одно движение в сторону собаки, та с головой скрывалась под кроватью, задыхаясь от ненависти.

— Ладно, хватит, — пробормотал я, просовывая руку Светке под мышку, чтобы помочь ей подняться.

Она встала на ноги с неохотой. Укротить мою собаку — тоже гештальт?

Как только Феня показалась из-под дивана, я перехватил ее рукой и поднял.

— Иди-ка, собачина, посиди у Димы. — И отнес Феню в Димкину комнату.

Светка сидела на моем рабочем стуле, с интересом вертя в руках почти готовую миниатюрку оловянного индейца.

— Откуда у тебя столько терпения? Я бы не смогла, такое все мелкое. Жилеточка хорошо проработана, — забубнила она под нос, — волосики. А вот обувь бы поконтрастнее! Знаешь, как говорила наша преподавательница в училище? От художника требуется поступок, а не хоровод сомнений! Вот жилеточка — поступок. А обувь — ну камон, Серёжа. Бахни на кончиках еще желтенького! И на плечах — помнишь, как я говорила тебе: по перелому формы? Тут потемнее. И вот смотри: носик у него слишком светлый, а посмотри, как у людей — у них носик красненький, там сосуды подходят близко к поверхности кожи. И на коленочках. Посмотри!

И Светка начала задирать штанину.

Узенькие джинсы не хотели задираться до колена, Светка тянула штанину вверх, потом выругалась, встала и резким движением опустила брюки до пола, оставшись в одних из знакомых трусиков.

На белых ногах, еще не впитавших и так редкого питерского солнца, отчетливо выделялись красные пятна коленей, тем более что Светка только что стояла на четвереньках, облаивая Феню.

Никакого подтекста в этом оголении я не видел, Светка просто хотела научить меня рисовать.

Хорошо, что ей попался безобидный индеец, а не гологрудая амазонка — нередкий гость на моем рабочем столе.

Когда она в подробностях продемонстрировала мне свои колени и оделась, мы вышли покурить на балкон.

— Серёжка, что-то мне плохо.

Пора бы. И от этого я устал. Только вот жена за много лет так и не смогла назвать меня ни Серёжкой, ни — ласково — Серёжей.

— Есть немного водки.

— Давай.

Водкой я разбавлял краску, и там оставалось что-то на донышке.

— Пойдем погуляем, мне все-таки у тебя неудобно. Вдруг жена придет? — забеспокоилась Светка, проглотив спасительную рюмку.

— Давай, — согласился я, тоже чувствуя себя не совсем уютно.

Пока она одевалась, ругая ботинки, я снял ее куртку с вешалки.

— Держи свою доху.

— Кого? — переспросила наивно Светка.

— Доху. Ну доха — шуба с мехом.

— А-а, — недоверчиво произнесла она. — Шуба с мехом? Кто бы мне подарил шубу с мехом, Серёжа!

Я захохотал.

— Дари тебе. Ты мясо не ешь, кожу не носишь, какой тебе мех.

— Да, — подтвердила Светка, просовывая ручонки в рукава.

— А, погоди! — вспомнил я. — Первую книжку тебе обещал!

Три моих книги Светка уже прочла, а вот с самой первой как-то не сложилось.

Пока я запирал дверь, она закинула книжку на дно рюкзака.

На улице и в самом деле было не по-летнему холодно, даже надрывающееся солнце совершенно не прогревало воздух. Пока мы стояли в лифте, я снял с ее дохи еще несколько липких, ароматных тополиных почек.

— Где у вас тут магазин? — поинтересовалась Светка, едва выйдя из парадной.

Если бы я не знал Светку раньше, все бы благополучно закончилось в тот же день. Алкоголь уродует даже самых распрекрасных людей. Ежедневное пьянство тем более уродует их, гарантированно и неизбежно. Эти эксперименты я ставил на себе. Не мне судить про мою распрекрасность, но алкоголь изуродовал меня капитально!

Если бы я не знал Светку внимательным, чутким преподавателем и хорошим товарищем, если не был бы знаком с ней уже больше года, если бы не узнал ее месяц назад совсем близко, я бы записал девчонку в синяки. Мне, ра­зумеется, показалось, что виновен в ее пьянстве кто угодно, кроме нее самой, — муж или просто невыносимое окружение, что это не более чем протест и вызов. Тогда я забыл собственный печальный опыт. Хотя что бы изменилось, если бы я был уверен в диагнозе? Я ведь обещал Светке, что не брошу ее в беде.

Отстояв небольшую очередь, в которой Светка заметно маялась, мы купили выпивку и уселись на лавку прямо за магазином! По пути Светкины боты жестоко сбивали желтые головы одуванчикам.

— Серёжа, мне нужен помощник! — заговорила Светка, глотнув. — Есть работа в пригороде, возле Сертолова! Там стену надо расписать в бассейне!

— Еще раз.

— Ну там хозяйка, у нее бассейн в частном доме! Чего непонятного? — разгорячилась Светка.

— А я-то тебе зачем? — начал я, понимая, что Светка просто хочет провести побольше времени со мной — я же липовый художник, да еще и однорукий!

— Ты прокрасишь самые неудобные места, — не слишком уверенно принялась объяснять она. — Вдвоем быстрее.

— Я понял! — ответил я, умолчав, что понял я куда больше, чем она думает.

А еще я понял, что все это можно было сказать и по телефону, не изнуряя себя похмельным путешествием. Разумеется, я готов был прокрасить все неудобные места.

— Посмотрим, как буржуи живут! — Светка снова полезла в рюкзак за бутылкой. Глотнув, вытерла губы.

— Когда начинаем?

— Не знаю, Натаха должна позвонить!

— Какая Натаха? — спросил я, хотя хотел спросить про бутылку.

— Какая Натаха, — тут же передразнила меня Светка. — Хозяйка! Она этот свой бассейн уже лет десять рисует. Давай нарисуем ей за две недели.

Темные наши одежки яростно нагревало солнце. При этом ледяной ветер не давал согреться. Очень странный он был — первый день лета!

У Светки зазвонил телефон. Она выругалась, но потянулась за трубкой и приложила палец к губам. Этот жест, вернее, его смысл я уже успел возненавидеть. Ненавидел я тогда и мелодию Светкиного звонка — обычную заводскую трель, тогда как все взрослые абоненты, кроме древних старушек, давно поставили вместо звонка любимую музыку.

Светка тем временем поднялась со скамейки и, держа телефон у уха, резким шагом отошла подальше, так, чтобы мне было не слышно, о чем она говорит. В ее позе чувствовалось напряжение. Потом она отчаянно закричала в трубку. До меня долетала только матерная брань и частое «Миша».

«А ты…» — разносилось по двору. И снова неразборчиво.

Пару раз она взмахнула рукой с такой яростью, будто готова была расколотить телефон об землю. Потом опять материлась. И наконец, дрожа от злости, вернулась ко мне.

— Пошел он. Пошел. Вот, Серёжа, вот! — Она показала мне свою маленькую бледную руку и вдруг принялась свинчивать с нее обручальное кольцо из белого золота. — Вот, смотри! Я делаю это для тебя!

Сорванное кольцо упало и беззвучно покатилось по земле. Светка нагнулась за ним.

И, подняв, сунула его в карман.

Мне только и оставалось, что обнять ее покрепче и надеяться на лучшее.

— У нас сегодня годовщина свадьбы, — обиженно пробормотала она.

— А у нас — знакомства, — отозвался я, не уточняя с кем.

Все было понятно. Вообще все было понятно — только я пока не знал, как это все воплотить.

Бутылка мелела.

— Я хочу тебе спеть! — воскликнула Светка.

Безумное то лето только начиналось, и главные его безумства были еще далеко впереди. Но в первый же день его для меня сняли обручальное кольцо, а теперь еще и поют! Что ж! Если раньше женщины и пели для меня, то это случалось еще до женитьбы.

Поковырявшись в телефоне, Светка запустила фонограмму. Из убогого динамика донесся упругий бас.

Исполняла она театрально! То прикладывала руку к голове, то резко выбрасывала ее вперед. Закатывала глаза. К тому же у Светки оказалось неплохое английское произношение.

Я не знал, радоваться мне или нет. Я окончательно перестал понимать, чего сейчас в Светке больше — Светки или спиртного.

— А знаешь, про что песня? — спросила она, выключив фонограмму.

— Нет.

— Про алкоголь! Там припев: «Почему мы не можем быть трезвыми».

— Актуально, — усмехнулся я, а Светка, пребывая в трагических чувствах, даже не заметила иронии.

Потом она вытащила из рюкзака мою книжку.

В тридцать четыре года, когда она вышла, я был настолько глуп, что любил все черное. И книга была — траурнее некуда. Редактор с боем отстоял темно-серый цвет обложки, сам же я хотел, чтобы книга была чернее ночи.

— Ну, писатель Авилов, давай посмотрим, чего ты там понаписал.

Я усмехнулся.

Светка открыла наугад, пробежала глазами по строчкам, потом раскрыла в другом месте.

— Оформление ужасное! Я бы лучше сделала! Да, я не говорила тебе, что твою «Капибару…» пишу?

Я поднял брови.

— Пока набросок сделала. Там будет твоя Лика на качелях — а сзади горы!

Я был польщен.

— А почему я узнаю только сейчас?

— Ну так дуракам полработы не показывают, — захохотала Светка. — Говно оформление!

И с этими словами она бросила книжку на землю.

— Подними!

— Не буду.

— Света!

— Нет!

Я со вздохом поднял книгу сам. Моя первая любовь нередко поступала подобным образом, ее бешенство распространялось даже на деньги. Первую любовь я тоже жалел, хотя за такие фокусы колотят.

— Извини.

— Ладно. — Я сел рядом, протянул к ней руки.

— Сейчас, сейчас. — Она поспешно сделала очередной глоток и юркнула ко мне.

Из сдержанной, печальной преподавательницы живописи со своими тайнами за полгода Светка превратилась для меня в человека, одновременно не боящегося жизни и убивающего себя о жизнь, сопротивляющегося ее течению и не замечающего, как вспенившийся поток уносит ее все дальше. В человека, разбивающего в кровь лицо о жизнь, но идущего ей навстречу с распростертыми объятиями.

Сейчас она, как озябший птенчик в теплой ладони, утопала в моих руках, и я старался не делать резких движений, чтобы ее не спугнуть. Алкогольные проповеди — на потом! А пока ей надо было хоть немного согреться.

— О, Натаха звонит! — оживилась она, когда телефон снова разразился ненавистной мелодией.

— Не бери, — посоветовал я. — У тебя язык заплетается.

Светка нажала «Сброс» и послала Натаху на. Получилось в рифму. Этот адрес она выучила давно, при мне она уже с десяток раз посылала туда своего мужа. Наверное, хотела, чтобы неизвестная мне Натаха и муж Светки жили по соседству.

Она вытянула ладонь вперед, грустно любуясь на руку без кольца. Я молчал. Нельзя с ноги вламываться в такие чувства.

— Хочешь, расскажу тебе про сиськи?

— Про сиськи всегда готов, — бодро, нет, скорее бодренько отозвался я.

Светку откровенно вело, и мне все сложнее было делать вид, что мы просто болтаем, что я как будто не замечаю того, как она добивает бутылку.

— Я тебе рассказывала, как мы с мамой жили в частном доме?

— Мельком, — поманил ее я, надеясь, что сегодня она расскажет побольше.

— Да. С бабкой, с дедой Колей, пока он не умер! С Рексом!

— Рекс — пес? — уточнил я.

— Да. На Плановке жили.

— Света, а отец-то был? Извини, что спрашиваю. — Нельзя с ноги, нельзя.

— Да был. Только мама с ним даже не расписывалась. Алкаш! Я лет в двенадцать узнала, что он на соседней улице жил, знал, кто я такая, и ни разу даже не подошел!

Мне становилось все интереснее. История «про сиськи» обрастала неожиданными подробностями.

— Дальше? — У меня в голове, судя по всему, понемногу зрел замысел будущего романа. По крайней мере, знать мне хотелось больше.

— А я про что? Мама, бывало, чистит рыбу, отрежет мне головы, я положу их в таз и играю с ними.

— Ну-ка? Как ты с ними играла?

— Они у меня разговаривали. А иногда накопаю червей под яблоней, в таз сложу и мою.

— Моешь? — искренне рассмеялся я. — Зачем ты их моешь?

— Не знаю, — тоже улыбнулась Светка, но улыбка съехала на щеку. — Чтобы чистыми были! Я хотела ветеринаром стать. А как-то у подружки, в соседнем саду, я увидела рыбок в бочке. И все, Серёжа, я прямо в ступор вошла, так это было здорово. Прибежала домой, маме рассказала. Ну и что ты думаешь? — Светка посмотрела на меня хитро. — Дед поехал на озеро, наловил карасей, посадил их в старую ванну, которая во дворе валялась.

— Было круче, чем у соседки?

— Еще бы! Дед любил выступить. Я была королевой Плановки! Мальчишки смотреть приходили!

— Сколько же тебе было лет?

— Лет шесть! Да, шесть лет. Дед в том году умер. Знаешь, его в больницу положили, а как-то ночью Рекс стал выть. Прямо вот так: у-у-у! у-у-у!

Наверное, Светке понравилось, как удачно она изобразила Рекса, и, любуясь собой, выла она довольно долго. А утром лаяла! Удачно я влюбился.

— А утром сказали, что дед умер.

— Мистика, — проворчал я.

У каждого в загашнике есть подобная история, ловко подогнанная под те или иные обстоятельства. Даже у меня.

— Рекс классный был. Огромный такой. Черный. Я когда с ним по Плановке гуляла, вела его на поводке, а он других собак ненавидел! На людей внимания не обращал, а собак ненавидел. Я смотрю: вдалеке тоже кто-то с собакой гуляет — и кричу: «Уходите с собакой».

— Если бы он дернул, он тебя бы унес!

— Ну.

Светка так живо рассказывала о своей семье, что про сиськи мне стало уже неинтересно.

— А потом мы переехали в квартиру. Мне уже лет двенадцать исполнилось. Я в последний день прихожу до­мой, смотрю — Рекса нет. Маму спрашиваю, а она молчит и плачет.

До сих пор я так и не посмотрел до конца «Белый Бим Черное ухо».

Бесшумные слезы капали из пьяных Светкиных глаз. Она отвернула от меня лицо.

Алкоголь — не игрушки. Но ведь и Светка тоже не игрушка! Как с ней могли так поступить?

Светка заерзала на скамейке, схватила себя за рукав пальто и выдрала из него приличный клок черных синтетических волос.

— Почему все так? — зарыдала она. — Почему она так сделала?

Я уже знал, что ей надо просто дать прореветься.

Второй клок, подброшенный в воздух в приступе пьяной злости, полетел вдогонку первому.

— Ну все, все, — твердил я, жалея ее, не злясь на алкогольную истерику.

Эти истерики, я знал, никогда не возникают на ровном месте. Так наружу выходит боль, ошпаренная спиртным. И не за случай двадцатилетней давности зли­лась Светка на маму. Вот такое состояние и приводит к то­му, что появляются на запястьях корявые белые шрамы.

Еще через один клок и несколько судорожных всхлипов Светка наконец начала затихать.

— Пойдем пива купим? — спросила она, громко шмыгнув носом. Глаза ее тонули во влаге.

— Ну вставай.

Сильно выпив, Светка сутулилась, походка ее становилась мужской, размашистой и прямолинейной. Я устал от этого.

Я мог бы сказать ей «хватит», но это не имело смысла. «Хватит» должна была сказать себе она сама! Я знаю, я сам уже прошел этот путь. И женские слезы для меня — это страшно. Я боюсь женских слез с самого детства. Психологам тут было бы где разгуляться. Все оттуда. Здесь они совершенно правы.

В магазине Светка стояла, покачиваясь. Я со страхом думал, как она в таком состоянии поедет домой.

Купив две банки пива, мы вернулись на лавочку.

— А! Про сиськи-то! — вдруг вспомнила она, прикуривая. Порожняя жестянка стояла на земле между ее ног.

— Ну давай, — подбодрил ее я. Слез, наверное, на сегодня уже хватит.

— У нас на Плановке была баня. Дед сам поставил! А я всегда последняя мылась, чтобы не так жарко было. А у меня уже сиськи выросли, а я все еще маленькая.

— С тех пор ты заметно подросла! — заметил я, глядя на ее фигурку. Черная пешка с ножками.

— Ну и выхожу из бани вечером, завернутая в полотенечко, а во дворе, представь, в темноте, какой-то мужик. Я испугалась, полотенце отпустила, сиськи наружу выпрыгнули! А мужик так охренел, что стоит на меня пялится и шагу не может сделать!

— Трахнул?

— Пр-дурок, — беззлобно отозвалась Светка. — Это сосед за какой-то солью з-шел.

Спустя еще полчаса пиво было выпито. Теперь я думал уже скорее о том, где мы будем искать уборную, если Светкино пиво попросится назад.

Последние десять минут говорила Светка уже в основном об отеле, который мы обязательно снимем, чтобы по-человечески заняться сексом.

— С-рёжка, я чего-то все, — сделала она наконец вывод, который мне пришел в голову еще час назад. — Вызови мне такси.

Пока мы ждали машину, Светка притихла. Когда такси подъехало, я поддерживал ее за руку.

— Она пяная? — спросил меня нерусский водитель, выходя из машины.

— Пяная, — мрачно подтвердил я. — Сам, что ли, не видишь.

Светка позвонила мне часа через три — видимо, немного отоспалась.

— Серёжка, я, кажется, потеряла телефон. Может, на скамейке оставила?

— Посмотри в руке, — посоветовал я.

Так начиналось лето.

Через неделю распогодилось настолько, что куртку можно было оставлять дома. Я ждал Светку возле конечной станции метро, почти на выезде из города, сидя на бетонной тумбе и попивая кофе. Мы отправлялись к Натахе, о которой я уже успел услышать массу историй. Натаха была сорока с чем-то летней барынькой, разведенкой, обладательницей особнячка, доставшегося ей от мужа-программиста, матерью пятилетнего сына и пианисткой. Знакомство Светки с Натахой произошло, когда Светка нарисовала Натахе на ее многомиллионном автомобиле Натахин портрет. На автомобиле Натаха была изображена по пояс, Светка показывала мне фотографии.

— И ты не боялась его испортить? — спросил я.

— После кладбища, Серёжа, я ничего не боюсь! — высокомерно заявила Светка и кончиком ботинка наступила на окурок.

На крышке капота и на обоих боках машины была изображена обольстительная блондинка, но если на капоте было только ее лицо, то вот на боках довольно агрессивно вздымались груди, прикрытые полупрозрачной тканью. За плечами блондинки распахнулись почти осязаемые крылья. Зеленые глаза смотрели мне прямо в пах, куда бы я ни поворачивался, отчетливо различимые даже на нечетком телефонном фото.

Огонь замысла и талант воплощения дали ошеломительный результат.

Когда же я увидел живую Натаху, поблекшую, с заметным животиком и обвисшими грудями, я поразился ее самоуверенности. Светка рисовала авто год назад, и вряд ли за этот год Натаха подурнела настолько резко.

«Света, тут должны быть пальчики пианистки!» — смеялась Светка.

Явилась Светка в дохе, совершенно не подходящей к погоде, рот ее занимала мятная жевательная резинка, которая должна была по идее маскировать резкий запах, но по факту его только подчеркивала.

Полчаса мы тряслись в автобусике с немногочисленными бабками-дачницами, потом вышли на пустой остановке. С обеих сторон нас окружал лес, и звенели птицы.

Мы шагали сквозь него по какой-то тропинке, когда Светка приказала мне:

— Стой!

Я остановился.

— Давай поцелуемся.

На вкус Светка была так себе — перегар ее выветрился в тот день только к обеду.

Посмеиваясь внезапной страсти, мы вышли на грунтовую дорогу, ведущую в поселок. Потом пошли сплошные заборы с бесчисленными видеокамерами — я почувствовал себя телезвездой.

— Вот сюда!

Светка подошла к участку, где над бронированным забором торчала верхняя часть бревенчатого дома. Позвонила в звонок.

Железные створки разъехались в стороны. Мы осторожно сделали несколько шагов вперед.

Створки ворот сомкнулись у нас за спиной.

Перед нами высился трехэтажный дом безо всяких признаков жизни. Когда я уже начал тревожиться, из маленькой сторожки сбоку от ворот появился лысеющий человек с неуловимой печатью подобострастия на лице, оказавшийся Натахиным управдомом. Едва ли он был сильно старше меня.

— Здравствуйте! Пойдемте! Здесь аккуратно, трубы. Осторожно, кусты.

Мы проследовали за ним в здание, находящееся в глубине сада.

— Пока вход через окно. Ноги вытирайте!

Через низкое окно мы попали в гулкое помещение, заполненное лесами и большими кусками полиэтилена. По пути я специально наступил кроссовкой на подоконник. Все-таки не подсобные рабочие пришли — художники! Сам ноги и вытирай, раз через дверь не пускаешь.

В центре зала, напоминавшего какие-то римские термы, располагалась пустая чаша бассейна, по размерам не уступавшая маленькому пруду. Воды в бассейне, естественно, не было.

Я огляделся по сторонам. Три стены из четырех и высоченный потолок, изнутри похожий на церковный купол, причудливо глушивший звуки, были уже расписаны. От «нашей» же стены пока существовал только фон — кусок моря, перила балкона и невнятные островки, а мы должны были оживить его пальмами, дельфинами и всем, чего пожелает Натаха. Прямо к стене, над пропастью бассейна с цементным полом, была перекинута шаткая доска. Другого прохода не было.

Тема ангелов накрепко засела в Натахином мироощущении. Весь потолок-купол представлял собой безоблачное глубоко голубое небо, где тут и там, отлично отрисованные, будто приехавшие из царских покоев, на облачках качались ангелы. При этом стены никак не вязались с сюжетом потолка. На стенах жил и цвел какой-то приморский южный город, цвели мелкие розы и висел виноград.

— Краски вот здесь, и там тоже краски, — поднимал полиэтилены лысеющий, представившийся мне Антоном. — Наталья велела, чтобы я с вами все согласовал. Все краски можно брать, это краски Эдика, но он больше сюда не придет!

«Наверное, бедный Эдик забыл слово „сезам“», — подумалось мне.

Имя Натахи Антон произносил так, как если бы вместо «Наталья» он говорил «королева»!

— Китч! — припечатала Светка работу сгинувшего Эдика. — Ярко, как напомажено. Сейчас, Серёжа, мы покажем класс!

— «Наталья велела», — передразнил я Антона.

— Ах, Наталья велела, — продолжила Светка.

— Вели мне, Наталья, вели, — подключился я.

— Да, милый, еще, — закатила глаза Светка.

Мы расхохотались.

Переодевшись и побросав вещи, мы по доске перебрались к «нашей» стене.

— Начнем с дельфинов? — Светка засучила рукава, вынула из принесенной с собой папки картинки-референсы, согласованные заранее.

Я был в недоумении. Одно дело — резвиться на бумаге в студии, и совсем другое — на чужой стене, где уже набросаны зачатки будущего моря.

— Держи маленького, я намечу больших, — просто сказала Светка, протянув мне распечатанный листок, на котором готовый уже дельфин, самый маленький из троицы, дельфин-ребенок, выпрыгивал из воды вслед за своими родителями.

Спрашивать Светку ежеминутно о том, все ли я делаю правильно, было непозволительно — это бы ее только отвлекало. Рисовать с нуля самому — рискованно. «Назвался груздем, — решил я, — полезай в груздевоз». Художник так художник!

Светка рисовала почти машинально, не отрывая глаз от картинки, тыкая кисть в палитру и не глядя, бросала храбрые, жирные мазки. Мои сомнения водили хороводы.

— Серёжа, смелее! — изредка подбадривала меня Светка. — Глазик-то ребенку пониже опусти! Во-от!

Я то и дело отходил подальше, балансируя на доске, и смотрел на свои художества. Сходство дельфина с коровой пугало.

— Норма-ально! — махала на меня рукой Светка и продолжала колдовать над палитрой.

Через окно мы выходили курить. В отражении я увидел, что мое лицо пересекает большая синяя полоса.

— Вот, — улыбнулся я, — дельфиний след.

Светка рассмеялась.

Мы обедали макаронами, принесенными Светкой в пластиковом контейнере, когда за окном, во дворе, появилась Ее Величество. Образ, который Натаха руками Светки перенесла на автомобиль, существовал только у нее в голове. Похоже, Натаха до сих пор считала себя той красоткой, что соблазнительно и высокомерно смотрит с капота ее автомобиля. Это было ошибкой. Может быть, если бы она запустила воду в бассейн вместо того, чтобы рисовать его десять лет, и погружалась туда каждый день, она смогла бы затормозить время? Волосы Натахи были забраны в косички. Под футболкой на уровне живота тяжело круглилась грудь. Зад Натахи был обтянут блестящими лосинами.

— Здравствуй, Света. — Оказалось, что пианистка Ее Величество Наталья еще и грассирует.

Светка кивнула, не отрываясь от макарон.

На меня пианистка Ее Величество даже не взглянула.

— Ну как тут у тебя? — Натаха, просунув голову в окно, оглядела нашу работу. — Ну с малышом надо еще поработать.

— Так мы только начали. — Светка наконец отложила контейнер и встала.

— Мне очень важно, чтобы ты поработала с малышом! Для меня дети — это символ.

«Для меня дети — это дети», — подумал я.

Натаха занесла ногу над подоконником и перевалилась внутрь, брезгливо осматриваясь.

— Мне хочется больше солнца! Ведь солнце — это тоже символ!

Натаха все сильнее напоминала персонажа плохого сериала, речь которому прописали чудовищными штампами.

— А давай солнце перенесем вправо, а?

Так я и думал. Если потребуется, Натаха охотно примет на себя и роль Бога. Ух, владычица морская!

— Может быть, сделать рассвет, а не закат?

Может, вообще нарисовать вместо дельфинов картину «Ленин в Октябре»? Достаточно немного сдвинуть светило, и все тени, весь свет, нарисованный еще Эдиком, придется переделывать. Не говоря уже о том, что цвета восхода и заката несколько разнятся.

Светка молчала, давая хозяйке выговориться, а я понимал, что, если слова Натахи выглядят глупостью даже в моих глазах, что же о ней должна думать Светка!

— Света, я еще хотела поговорить о второй машине. Просто пока совсем нет денег. Да, и когда ты планируешь закончить? Я бы хотела к июлю — Тёме пора купаться!

Денег у нее не было совсем, но закончить надо было срочно, да и рисовать вторую машину при отсутствии денег проблематично! При отсутствии денег экономят на еде, а не малюют ангелов! Тёме, сыну ее, как я понял, пора купаться — так запускай! Запускай воду, а в нее Тёму! Тёма-то, наверное, проживет без дельфинов?

— Постараемся к июлю, — коротко ответила Светка.

Разговор о второй машине она дипломатично проигнорировала. Рассветы и закаты тоже.

Со стороны дома появился Антон. Ссутулившись, он подошел к открытому окну и, тихонько постучав пальцами по стеклу, позвал:

— Наталья Викторовна!

Натаха обернулась.

— Антон, ты снял Артёма с горшка?

Пусть она даже не подумала стесняться нас со Светкой, но постесняться за сына, который по каким-то загадочным причинам вместо посещения обычной уборной пользуется горшком, с которого его к тому же надо снимать, мозгов Наталье Викторовне не хватало тоже.

— Да, — тихо выговорил Антон, как мне показалось, слегка покраснев.

Я бы тоже покраснел, если бы в числе моих трудовых обязанностей значилась эвакуация с ночных горшков пятилетних детей. Интересно, а содержимое. Нет, стоп! Стоп! Стоп! Стоп!

— Там электрик приехал, с ним по деньгам надо решить!

— Ой, все, я побежала. Светочка, работай!

И, смешно отставив в стороны руки, Натаха полезла через окно.

Последнее, что я от нее услышал, когда они с Антоном скрывались из виду, было унизительное:

— Скажи им, чтобы на подоконник не наступали.

«Уже», — подумал я с усмешкой.

— Ну ты видел? Серёжа, а как она на тебя смотрела!

— Я не заметил.

— Смотре-ела. Видимо, Антон ее не удовлетворяет.

— Может, она ему не велит?

— Антон невелик, а стоять не велит, — задумчиво произнесла Светка и выдержала нашу любимую миллисекундную, но очень важную паузу перед тем, как улыбнуться.

— Ты покушал, все? Убираю.

«Шапочка», «хорошо», вот теперь «покушал» — в этих словах мне так нравилось, как Светка произносила букву Ш. И я попросил ее:

— Скажи «хорошо».

— Хорош-ш-шо, — послушно повторила она, зная мою слабость к особенностям ее дикции.

— До июля ей надо, — ворчала она, вытирая тряпкой, смоченной растворителем, кисть. — А что ей надо — непонятно. Тёмика с горшка снять. Ах-ах. Ты заметил, как она про деньги начала? Нет у меня денег! А зачем тогда амуров тут навела?

— Ладно, — ответил я. — Будем ждать пролетарской революции. Кому суп жидок.

Светка выругалась.

Тем временем на улице темнело и начинался дождь. И я вдруг вспомнил, как летом во время дождя мне нравилось сидеть в большом, возведенном отцом стеклянном парнике. Внутри пахло влажной землей и огуречной зеленью, стояла духота. Капли колотили по парнику снаружи, выбивая приятный монотонный ритм. И мне казалось, что я прячусь от мира не то в землянке, не то в стеклянном шалаше. Огромный опасный мир был отделен от меня стеклом, огромный опасный мир не мог пробить стеклянную стену.

Сейчас наше убежище напомнило мне тот парник. К тому же в помещении воцарилась полутьма — мы со Светкой не знали, где включить электричество, даже если оно здесь было. Рисовать стало темно.

Светка сунула кисть в банку с водой, отряхнулась и подошла к окну. Я последовал за ней. Подойдя сзади, обнял ее и, согнувшись, положил подбородок ей на плечо. Светкины волосы пахли масляной краской. Наш парник отделял нас от мира, полного опасностей.

— Хорошо, — тихо сказала Светка.

Я промолчал и только в подтверждение немного нажал подбородком на птичье плечико.

Мы долго смотрели на дождь и молчали.

Это было глубже, чем секс.

— Надень хоть полиэтиленовый пакет на голову, — заботилась обо мне Светка, когда мы собирались в обратный путь.

Дождь приутих, но и не думал кончаться. В ответ на ее предложение я только смеялся.

— Ну как хочешь, — фыркнула она. — Волосы повыпадают. — И сама нацепила на голову мешок.

Мы вылезли через окно — я подхватил ее, легонькую, одной рукой и поставил на землю. Угрюмый Антон выпустил нас через ворота. Стоит один раз представить, как он снимает с горшка ребенка, и горшок уже становится неотъемлемой частью Антона. Я сказал об этом Светке.

— А где у нас Антон? Ну тот, что снимает детей с горшка, — усмехнулась она.

Я взял ее за руку.

На узенькой улице не было ни души.

— Странно, — произнес я. — Мне кажется, я всегда об этом мечтал. И вот на тебе.

— Да, Серёжа, ты романтик, — незло съязвила Светка. Капли дождя были и на пакете, и на ее лице.

— Слушай, а правда, что женщина понимает, что готова переспать с мужчиной, после восьми секунд знакомства? Где-то я такое прочел.

— Пф-ф-ф! — Она скорчила презрительную гримасу. — Я за четыре секунды это поняла, когда ты только вошел в студию. А через восемь я уже думала где.

В леске возле шоссе я скомандовал:

— Стой!

Светка остановилась.

— Давай поцелуемся.

Пока мы целовались, полиэтиленовый пакет совсем сполз ей на глаза.

— Светка! Я написал стихи!

Я раскрыл объятия, и она влетела в них, как гоночная машина в гараж. Мы поцеловались.

— Ну читай!

Светка была свежая и в хорошем настроении. Вчерашняя поездка за город придала и мне, и ей каких-то сил. И сегодня я встречал ее на той же бетонной тумбе возле метро.

— Погоди! Здесь не торжественно!

— Да! — светилась она. — А где торжественно?

— Вон в том леске.

— Мы сегодня там не целуемся?

— Отчего же! Придется совместить.

— Я вчера так устала! — жаловалась Светка в автобусике. — Видимо, надышалась. Пришла домой, вина выпила и упала спать.

— Хватит к Сафам по ночам шляться.

— Да, хватит.

Дело было еще зимой — я только выходил иногда постоять со Светкой, когда она курила. Речь зашла об алкоголе. Сдержанная, чуть таинственная Светка коротко выдохнула, по-уральски пропуская гласные: «Знаешь, какие у меня проблемы с алкоголем?» Возникла пауза. Вряд ли она ждала, что я действительно спрошу: «Какие?» Но у меня засело! Как у этой девчоночки, которую едва не сдувает ветер, вообще могут быть подобные проблемы с таким могучим соперником? Но понимание у нее тогда было. Сейчас, казалось бы, проблема стала очевидной. И потому «выпила вина и легла спать», сказанное мимоходом, царапало!

Через полчаса мы были на месте. Трава в леске была еще влажной после ночного дождя.

Мы остановились.

— Стихи для дохи!

Светка заулыбалась.

— Я вроде сегодня в курточке!

— Ну, — ответил я, — значит, доха не явилась на собственное чествование!

— Читай уже, — заранее смеялась Светка.

Я поковырялся в заметках телефона, разыскал нужное и начал:

— А дальше? Серёжа! Это так смешно!

Последняя фраза — лучшая Светкина похвала.

— Дальше все! Я из троллейбуса вышел.

Эту импровизацию я сочинил вчера, пока ехал в троллейбусе после того, как посадил Светку в метро. Я писал и смеялся в голос, а пассажиры смотрели на меня как на идиота.

— Ну все! — заключила Светка. — Придется теперь отдать доху в музей Авилова.

— Осталось только этот музей организовать. Хотелось бы знать, где я жить буду.

— Так это уже после смерти!

— А-а. Успокоила. Ну давай целоваться?

— Подожди, — прошептала Светка, прежде чем коснуться языком моих губ.

Неверная жена и неверный муж! Человек, снимающий детей с горшка. Антон в тот день был поприветливее. Да и мои художества уже не казались настолько чудовищными, как вчера.

— Ну че! — Светка окинула взглядом наше совместное вчерашнее творчество. — За один день смотри, сколько наваляли.

— Я не валял, я творил добросовестно!

— Вот поэтому такое говно и получилось!

Светка была в отличном настроении.

Смеясь собственным шуткам, пачкаясь в масле, я закончил своего ребенка к полудню. От меня требовалась туша малыша — на большее я был не способен. Вся остальная работа ложилась на Светку. Впереди были еще контуры островов и пальмы, но к ним Светка пока не сделала даже эскизов. Мое участие в процессе можно было считать на время приостановленным.

— Я, кажется, все!

Я перебрался по доске на другой берег бассейна, сделал, как называют это художники, отход и оглядел свои художества издалека.

— Нормально, — одобрила Светка, даже не особо приглядываясь: все равно перерисовывать и дорисовывать придется ей. Как художник Светке здесь я был совершенно не нужен. — Посиди пока, сейчас пойдем покурим.

За кустами смородины и сирени, неподалеку от того места, где мы курили, потихоньку врастала в землю крошечная времянка времен еще Наполеона Бонапарта. Желтая краска на ней давно выцвела и облупилась. Ветхое жилище дурачка Ниф-Нифа, готовое рухнуть от сильного ветра. Сторожка Антона возле ворот в сравнении с ним могла показаться строением капитальным.

— Может, рабочие жили? — предположила Светка, когда я указал ей на это недоразумение.

— Тогда почему не снесли? Непонятно.

На фоне сада с дорожками, посыпанными белыми камешками, стрижеными кустами и гипсовыми статуями времянка смотрелась как дыра, прожженная сигаретой, на вечернем платье красавицы.

Затушив окурки в специально прихваченной банке, мы вернулись на рабочее место.

— Сейчас я доделаю родителя номер два, и подумаем, куда дальше. Может, тебе кофе сделать?

— Иди работай. Я сам, — ответил я и, сделав кофе, принялся листать в телефоне ленту литературных новостей.

Премии, конкурсы, рецензии — обо всем этом можно было узнать из ленты. Я радуюсь, когда встречаю в числе номинантов своих друзей и знакомых. Нередко — сокрушаюсь. Талантливы из моих знакомых далеко не все, да и литераторы — завистливые люди. Но тут… С телефонного экрана на меня смотрело рябое знакомое лицо. «Победитель поэтического фестиваля „Эбонитовая чернильница“, лауреат конкурсов поэзии „Шепчи как Пушкин“ и „Маленькая лира“ Олег Дмитриенков», — прочел я.

Олежку я знал хорошо. Мы выпивали с ним в Подмосковье, на литературной конференции лет десять назад. Потом задружились в сети. Неплохой парень и неплохой собеседник, Олежка обладал тем не менее очень дурацкой, на мой взгляд, чертой — в социальной сети он публиковал свои стихи чуть ли не ежедневно. Это было бы вполне нормальным, если бы стихи не повторялись по кругу. То есть стихотворения юношеского периода Олежкиной жизни он вывешивал по пять-семь раз в году в течение многих лет и, конечно же, совершенно не стыдился их, как большинство авторов. Смешить меня это начало уже довольно давно, а вот то, что более чем посредственный поэт Дмитриенков является еще и победителем престижной «Эбонитовой чернильницы», — это стало для меня и откровением, и ощутимым ударом.

Оказывается, Олежка опять где-то и кого-то победил. Я нажал на подборку его стихотворений и спустя минуту понял, чем я буду заниматься остаток дня. Я буду читать Светке стихи знаменитого победителя «Эбонитовой чернильницы».

Через полчаса Светка, вытирая слезы, попросила меня:

— Прекрати. Я не могу работать!

Это было очень смешно. Дмитриенков, наверное, был бы доволен. Из того, что я помню до сих пор: «Каплей цветка отпечатались завязи в заводи», например. Я не понимаю и, наверное, уже не пойму, что же он хотел изобразить! Или эпичное, пафосное и оттого ужасно смешное: «… И стелется в поле забытая песня о том, как неволя приснилась невесте. Поджав под себя свои ноги босые, рыдает Россия!» Не хватает только креста православного. Может, рифмы не нашел? Так я подскажу: «мест», например. «Нет во всей России тех мест, где бы нам не сиял крест»! Или «блеск». «На груди я заметил блеск — это был православный крест»! Ну, короче, покрутить надо. А лучше не надо!

Мы смеялись так, что даже не заметили, как в окне появился Антон.

— Вы не могли бы потише? — спокойно попросил он — наверное, завидовал тому, как вольно мы вели себя в этом заповедном царстве. А потом добавил: — Дедушка отдыхает!

Светка, как ученица, пойманная за курением, вытянулась и, потупив глаза, почти прошептала:

— Извините.

Я тем временем принялся оглядываться в поисках места, где отдыхает неизвестно откуда взявшийся дедушка. Наш смех разносился по всему пустому бассейну, уходя в вышину купольного свода, но вряд ли он долетал до слуха тех, кто находился в доме. Поместье хранило свои тайны!

Загадка разрешилась ближе к вечеру.

Когда мы, не прочтя еще и одной пятой дмитриенковского наследия, выбрались курить, дверь в сторожку внезапно приоткрылась и из нее выступил сам Наполеон Бонапарт в синем трико и водолазке. Он появился на крыльце, осмотрелся и шаркающей походкой устремился к нам. Дедушке было уже за восемьдесят. На розовом бритом лице плавала причудливая детская улыбка, яркая, как желток в яичнице.

— А вы рабочие? — Голос дедушки был глух и шершав, но в нем сквозила вполне живая заинтересованность.

— Вроде того, — дружелюбно ответил я.

— А? Я не слышу. — В подтверждение этих слов дедушка оттопырил ладонью серое крупное ухо в нашу сторону.

— Рабочие, — коротко подтвердил я, пригнувшись в сторону деда и его уха.

— М-м-м, — неопределенно протянул Наполеон и деловито пожевал выцветшие губы. Потом мелкими шагами приблизился еще.

— Строите? — он кивнул на здание бассейна.

— Да, — еще короче согласился я.

Дед завис, перезагружая перфокарту.

Мы со Светкой давно докурили, но уйти прямо сейчас было бы неудобно.

Дед, прочитав наконец перфокарту, пригладил волосики и оживился:

— Мы из Казани приехали!

— М-м, — неразборчиво пробормотал я. Ценная информация.

— В пятьдесят третьем. Как раз Сталин умер.

— В марте, — я поспешил блеснуть знаниями.

— В апреле приехали, — сухо возразил он. — Потом дочка родилась. А потом, не то в пятом, не то в седьмом, сюда перебрались.

Жизнь пунктиром.

— Погодите, я сейчас. — И, не дожидаясь ответа, дед зашаркал в свою нору.

— Может, пойдем? — робко предложила Светка.

— Неловко.

Мы снова закурили.

Дедушка скоро возвратился. В руках его была тонкая брошюрка. Он протянул ее почему-то не мне, а Светке.

— Тут вся жизнь моя.

Тощая какая-то у него жизнь, страничек тридцать. И смешно, и печально.

— Ну, я до дому, — виновато усмехнулся он и, показав сутулую спину, двинулся прочь.

Ничего лишнего.

В очередной раз преодолев подоконник, мы сели на доски, покрытые полиэтиленом, и Светка прочла заглавие:

— Всеволод Пономарь. «Моя жизнь».

Дед Всеволод и вправду был информативен и краток. Книжка выглядела очень дешево, я же говорю: ничего лишнего!

Светка открыла книгу на первых страницах.

О неожиданность! Дедушка Пономарь и победитель фестиваля «Эбонитовая чернильница» были коллегами.

— «Меня гнетут воспоминания о детстве в Каза­ни», — замогильно начала Светка, как всегда при чтении стихов, переходя на уральский говорок.

Неопытный в стихосложении дед пропустил слово «городе». Тогда было бы в размер. Но рифма-то неожиданная. Но, по правде говоря, дальше дед стух. Первые две строчки были лучшим из того, что он сочинил. Встретилась даже неприличная рифма — «вдыхаю — выдыхаю». Пять-шесть неуклюжих стихотворений о детстве мы пролистали. За ними следовал большой цикл, посвященный Наташеньке.

Значит, девичья фамилия Натахи — Пономарь!

Натаха выступила на все деньги! Тёмик отлучен от воды до тех пор, пока ангелы, дельфины и пальмы не зай­мут свои места. Про отца и говорить нечего. В начале осени, когда ветер усилится, его, скорее всего, завалит рухнувшей конструкцией.

Ах эти «маленькие ножки, бегущие по дорожке»! Перед моими глазами тут же возник образ Натахи нынешней, с располневшими ляжками в блестящих лосинах.

«И ручонки у моей девчонки»! Анатомия 0+.

К двадцатой странице Натаха подросла и пошла в школу. «Изучив учебник от корки до корки, принесла пятерку».

Так держать, Натаха!

Юношеские годы дочери постепенно перестали вдохновлять автора. Я ожидал в финале что-нибудь вроде «выросла дурила, тут же закурила», но нет!

Мы со Светкой молча простили Пономарю «в детстве были кори, а теперь другие хвори» и прочее любование старостью.

Жизнь заканчивалась. По признанию деда, «в молодости была ярость, вот и пришла старость»! Книга тоже заканчивалась.

Все стихи были написаны одинаковым размером!

— Дочка дом купила, и меня в нем завалило, — подытожил я, когда Светка закрыла книжку.

В отличие от виршей Дмитриенкова, все это было почему-то совершенно не смешно.

К вечеру опять собирался дождь. Манная каша с черничным вареньем клубилась на небе с юга, было душно. Мы со Светкой закончили работу и спешно засобирались.

— Расстаться немыслимо, — выдохнул я, когда мы уже шли в сторону нашего леска с местами для поцелуев.

— Я видела кафе на входе в поселок. Пойдем туда?

В кафе мы оказались одни.

Цены в кафе были лютые, как цепные собаки. И кусались соответственно. По деревянным столам возила тряпкой пожилая женщина с Кавказа.

— Кушать?

— Кофе! — обменялись мы с ней короткими репликами.

Мы со Светкой сидели напротив друг друга и молчали. За ее спиной, на стене, беззвучно работал телевизор. За большими окнами до пола тужилось небо, рожая дождь.

— Серёжка, что нам делать-то?

Труба, по которой я полз последние месяцы, внезапно кончилась. За ней оказался обрыв в неизвестность. И выбора — прыгать или нет — уже не осталось: это только вопрос времени.

— Жить вместе! — произнес я, и это оказалось очень легко.

Светка щелчком гоняла по столу пачку сигарет, нервничала.

— Мне надо уходить от мужа.

— А мне от жены.

— Выпить хочется.

— И мне тоже.

Нам принесли кофе.

— Сначала придется пожить в коммуналке, пока не найдем квартиру. — Светка была грустна.

— Так и сделаем.

— Мне нужна неделя на то, чтобы поговорить с Мишей.

— Све-етка. — Я сгреб ее маленькую прокуренную ладонь, которой она терзала невинную пачку. — Успокойся!

Мы неловко поцеловались через стол.

— Ай, какая красивая пара! — всплеснула руками кавказская женщина за стойкой.

Я думал, что под этим предлогом она предложит мне что-то купить для Светки, но восхищалась она совершенно искренне.

И начался дождь.

В обратном автобусе я уже не пытался ее веселить. Просто сгреб левой рукой, чтобы она могла спрятаться. Автобус, шелестя шинами, несся по пустому шоссе. На встречке, наоборот, образовалась пробка. Человечество на своих автомобилях возвращалось с работы за город.

Когда мы вышли у метро и спрятались под козырьком остановки, Светка тут же предложила:

— Пойдем купим вина?

В первозданном хаосе мира элементарные частички слиплись. Им было не оторваться друг от друга.

Для вида я, конечно, укоризненно вздохнул. Но, с другой стороны, если Светка не купит вина со мной, она выпьет его где-нибудь в другом месте.

Да, крепко слиплись они, эти частички.

Мы шли в магазин, перебегая от одного навеса к другому. Когда мы оказались возле надписи «Секонд-хенд», там, под крышей, обнаружилась одутловатая, румяная продавщица пенсионного возраста с сигаретой.

— Заходите, молодежь! У нас шикар-рная новая коллекция! — И, выдыхая дым в сторону, добавила: — Какая красивая пара!

Мы со Светкой расхохотались. Что мы «красивая пара», нам напоминают уже на каждом шагу! Может, и правда, в секонд-хенде приодеться? Красивой паре так надоели Armani.

Когда мы вышли из магазина с двумя бутылками вина в рюкзаке, я понял, что мы не продумали. Мы так хотели отметить нашу неразлучность покупкой, что не спланировали, где будем пить. Дождь не прекращался, хотя и под­утих, и окружали нас неприветливые панельные многоэтажки.

Мы отошли за магазин, под густую крону неизвестного дерева. На Светкином носу, на самом кончике, висела тяжелая блестящая капля.

— Вот походишь без пакета на голове и облысеешь! — Светка дотянулась рукой до моих волос и разворошила мокрое гнездо.

— Лучше бы напугала импотенцией!

— А я же лысая ходила! — вдруг оживилась Светка. — Сейчас покажу, погоди.

Она достала вино, извлекла из кармашка рюкзака штопор, буднично открыла бутылку.

Мы сделали по глотку.

Светка поставила бутылку на траву и принялась копаться в телефоне.

— Это не то, это тоже не то. Да где же? А-а, вот!

Пока она листала фотографии, я смотрел на экран сверху вниз. Мимо моих глаз пролетели десятки разных Светок: Светка в студии, Светка на фоне деревьев, милая фотография Светки в лодке — я ее уже видел, и перед тем, как она воскликнула «вот», серия из пяти-шести очень странных снимков. Насколько я успел разглядеть, на них Светка была одета в простенькое платьице, а волосы заплетены в две школьные косички.

— Смотри! Узнаешь меня?

Как ее было не узнать? С фотки смотрела стайка лысых подростков, но Светку я сразу узнал по глазам. Глаза не сбреешь. И тут же я вспомнил, как пару раз стриглась под ноль моя первая любовь! Не слишком ли много совпадений?

— Хорошая, — произнес я.

— Хорошая? — уточнила Светка.

— Повтори!

— Хорош-ш-шая…

— Ах!

Зубами она снова открыла вино.

— Слушай, а что у тебя там за фотки, где ты в пла­тьице?

— В платьице?

— Ну с косичками!

— А-а, это. Это Миша делал. Это он тогда сильно забухал, и я как-то отвлечь его хотела. Купила ему зеркалку, записала на курсы фотографии. Это его дипломная работа.

Светка протянула мне телефон с теми самыми фотками с косичками.

Когда-то, еще до начала отношений, мы спорили с ней о фотографии. Она утверждала, что фотография намного сложнее живописи. Надо отстроить свет, поймать нужный момент и еще, и еще, а живопись что — посмотрел и пиши. Может, отстаивала права бесталанного мужа на творчество?

Я листал фотографии, пытаясь что-нибудь в них понять. Дипломная работа! Люди дипломную работу годами пишут.

Ненормального в снимках было слишком много! Наигранная, но при этом на первый взгляд кажущаяся естественной напряженность лица Светки-модели. Ни грамма косметики. Узкий подбородок, болотные растерянные глаза. Платьице в бежевый цветочек. Острые коленочки с монетками-пятачками, чуть прикрытые худенькими ладошками. Светка сидела, глядя мимо объектива, а глаза ее были большими и растерянными.

— Ненормальные, — пробормотал я, возвращая Светке телефон.

— Крутые! Ужасный был день! Я с похмелья, переодеваюсь туда-сюда по десять раз. И потом секс был ужасный.

— Чего же ужасного? — уточнил я.

— Да он чего-то подергался и затих. А я лежу в этом платьице.

Девочка-трагедия!

За разговорами мы выпили вторую бутылку, а заодно промокли до нитки. К тому же было уже поздновато.

— Пойдем в метро, милый. — Чем ближе становилось расставание, тем больше грустнела Светка. — Только сперва надо в магазин — не хочу к Сафе!

— Не надо к Сафе. Кстати, у меня ведь завтра выпускной!

За нашими со Светкой делами я незаметно успел закончить свою картину, и как раз назавтра Светка при всех должна была вручить мне диплом об окончании курсов и сделать пару фотографий. Я почти не придавал этому значения: у меня уже родились дальнейшие планы на студию и живопись по окончании курсов.

— О! Я и забыла!

— Плохо с похмелья приходить.

— Да мы же по чуть-чуть.

— Еще не вечер, — возразил я, а потом добавил: — Хотя, конечно, вечер.

Уже возле метро, на маленькой площади, в преддверии расставания нас охватило какое-то безумие! Вокруг не было ни души, даже бродячие собаки прятались от непогоды, а мы со Светкой стояли, впившись друг в друга губами, не замечая, как холодная вода хлещет нам прямо за шиворот. И кислые виноградные поцелуи убеждали нас в том, что впереди сбудется все, что мы захотим. И даже больше!

— Серёжа, милый, я вся намокла, — шептала Светка.

То ли еще будет!

Потом мы ехали в метро, храня нашу тайну, — неверный муж и неверная жена.

— Я люблю читать твою улыбку, — сказал я.

Потом я вызвался ее проводить, и уже наверху, во дворике, мы открыли вино и целовались, стоя по щиколотки в луже и вымокнув до трусов.

— Серёжа, милый.

Стемнело. Я ехал домой в автобусе и очень хорошо помню, какое отчаяние владело мною тогда. Что все решено, я понимал и раньше. Может быть, даже раньше Светки. Но что все наконец произойдет — вот что было страшно. Я бросил спорт, я снова стал курить и вернулся к выпивке. Это было отчаяние обреченного человека — собрать от жизни последние плюшки, а там хоть трава не расти. Будущего со Светкой я пока не представлял. Хотя чего его, будущее, представлять? Его надо делать!

Лепестки облетали с яблони. За день до этого сын сдал профильную химию на «отлично».

А утром я спускался в метро. Вчера, приехав от Светки, я, конечно, зашел в тот ночник, где продают алкоголь после полуночи. И сегодня чувствовал себя отвратительно. Болела голова, а после инсульта у меня еще и правая нога от выпивки слушалась хуже обычного. Я было думал никуда не ехать, но ведь я обещал Светке.

Войдя в вагон и не увидев свободных мест, я пристроился в его конце. Хромал я очень ощутимо. Сбоку от меня расселись, увлеченные телефонным сражением со стрельбой, двое парней лет двадцати. Я терпеливо переминался с ноги на ногу, а потом наклонился к ним и произнес:

— Парни, уступите место инвалиду.

Уж очень тяжко было стоять. В доказательство своей инвалидности я вытащил из кармана брюк скрюченную руку, похожую на мороженого судака.

— Мужик! Места для инвалидов вон там! — фыркнул один из них и махнул куда-то в сторону, где и в самом деле висела над сиденьями скромная табличка с синим крестиком.

Тон его голоса, как и выражения, мне совершенно не понравились. Я не думал о последствиях. Здоровой рукой я отвесил молодцу короткого, тяжелого тумака. Дальше должна была быть драка, но ее не было. Мои способности защищаться инсульт свел практически к нулю. Да и пареньки отнюдь не были очкастыми студентами. Последовала серия толчков и тычков, в результате которой я был схвачен двумя парами рук и обездвижен.

А вот дальше было смешно, как сказала бы Светка.

— Мужик! Мы сейчас тебя в милицию сдадим! — обратился ко мне тот, что пониже.

Хватки они не ослабляли.

И тут я засмеялся! Я представил, как два пацана дембельского возраста сдают в милицию хромого однорукого инвалида со словами, что мужик дерется!

Чем не сюжет для рассказа?

Они, видимо, и сами осознали всю нелепость ситуации и как-то смягчились. Принялись мне что-то объяснять, а потом и вовсе вышли. Место-то я отвоевал! Сейчас приеду в студию и расскажу все Светке!

По дороге я, как и всегда в последние полтора меся­ца, купил цветы. Светка всегда оставляла букет в студии, но мне приятно было приносить зелень в мрачноватое полуподвальное пространство хотя бы пару раз в не­делю.

Череда циклонов этой ночью наконец прошла, и в городе воцарилось настоящее лето! Я не без удовольствия ожидал прихода Светки, сидя на поребрике и греясь на солнце. Похмелье хоть и не отступило до конца, но мучило уже гораздо меньше.

Мы пили кофе на кухне. Когда мы встали, маленькое зеркало над столом отразило нас двоих.

— Красивая пара! — заключила Светка.

Тем вечером, отмечая мой диплом, мы едва не опоздали на метро. Я, стойко переживший похмельную маету, на этот раз довольствовался квасом. Светка — другим напитком. На завтра у нас с ней была запланирована Натаха и ее недоделанные дельфины.

Я, как обычно, ждал Светку на тумбе.

Она прилично опаздывала, я даже начал тревожиться. Опять бегала к Сафе?

Наконец я увидел ее. На Светке было пестрое летнее платьице и открытые туфли на высокой платформе. Образ роковой красавицы дополняли черные очки. Ярко накрашенные губы ее лакомились сигареткой.

Светка напоминала хрупкую статуэтку балерины из советского серванта.

Увидев меня, она не ускорила шаг, как обычно, а, напротив, как-то ссутулилась и замедлилась.

— Серёжа, мы никуда не едем, — вместо приветствия виновато произнесла она.

Я даже не стал спрашивать почему. Причину я услышал в голосе.

— К Сафе ходила?

— Ну.

— Ну давай уже, — говорю ей. — Выкладывай!

— Так а че! — взвилась она на мгновение. — Поскандалили.

Роковая красавица прикурила сигарету от сигареты, бросила бычок мимо урны и поставила на тумбу рюкзачок.

— Сил моих больше нету. Погоди, надо Антону позвонить, сказать, что мы не приедем. — Вместо телефона она тем не менее достала пластиковую бутылку из-под колы.

— Вино?

— Ну.

Смочив губы, вытащила телефон.

— Алло! Здравствуйте!

Потом я это услышу еще много раз — если Светка согласовывала что-то с работодателем, будучи нетрезвой, ее голос становился высоким и излишне вежливым. Сочиняла она без репетиций, плела кружево причин прямо на ходу, даже не задумываясь о том, что можно было обойтись без лжи. Просто сообщить о том, что не приедет.

«Конечно! Конечно! Конечно!» — прозвучало, как «соль, ля, си». Светка никогда не упоминала о своих актерских данных, ее вполне устраивало быть художником, но в такие моменты врала она вдохновенно. Потом так же вдохновенно она будет врать по телефону своей матери.

— Да мать его, — выдохнула она хрипло, попрощавшись с Антоном и нажав «Отбой».

— Ну ты и лиса, — восхитился я.

— Я твоя лиса? — Светка вытянула вперед ручонки и прижалась ко мне тоненьким тельцем. — А ты мой писатель.

Глоток вина вернул ей хорошее расположение духа.

— А поехали купаться? — вдруг предложила она.

— Это мысль! Тем более что ехать три остановки.

По пыльной траве мы со Светкой шли к берегу. До этого мы завернули в магазин, купили ей большую футболку, доходящую до колен. И, как само собой разумеющееся, почему-то много холодного пива.

Мне было хорошо сейчас — а там хоть трава не расти. Но вот же шагаем — растет!

Белые телеса человеков ловили солнце. Чем ближе мы подходили к озеру, тем человеков становилось больше. Мы отошли в сторону от пляжа и сели на песок. Светка сбросила туфли.

— Я люблю плавать! — тут же начала она. — Я однажды в Астрахани с шахматками плавала! Знаешь, кто такие шахматки?

— Маленькие шахматы? — предположил я.

— Ну почти. Это змеи!

— Ядовитые?

— А как же!

— Не повезло им с сибирячкой плыть.

— Я скорее уралочка.

— Ты скорее переодевайся и лезь в воду.

— Так вот, шахматки!

Последовал рассказ о том, как они с Мишей были в Астрахани, Светка купалась, а рядом с ней плыли две змеи. Но неприятной частью этой истории оказались вовсе не они.

— А Мишка дурак.

— Иди уже, — прервал ее я.

Муж, снова ставший частым гостем в ее рассказах, был мне неприятен.

Светка послушно подхватила обновку и направилась к раздевалкам.

Сброшенные туфли сиротливо остались лежать на песке.

Я поймал себя на том, что смотрю на них с нежностью.

— Ну давай! — подбодрил я Светку, когда она вернулась, одергивая на себе импровизированный купальник.

Сибирячка-уралочка вошла в воду по колено, потом по пояс и тут же нырнула с головой. Питерские барышни топтались бы у кромки воды полчаса.

«Сигареты забыла», — машинально подумал я.

Рыжая голова то появлялась, то пропадала где-то вдалеке. Мои глаза устали щуриться на солнце.

Выбралась из воды она запыхавшись и тяжело дыша. С нее стекали ручьи.

— Сиськи просвечивают, — не сдержался я.

Светка махнула рукой, собрала одежду и пошла переодеваться.

Мы прошли вдоль берега подальше от пляжа, в заросли юной зелени, и уселись на поваленное бревно.

— Ну что, писатель, готов жить с художницей, у которой нет жопы? — дерзко поинтересовалась Светка, прикуривая.

— Если бы у тебя не было глаз.

— Ишь какой. — Светка на мгновение прищурила глаза и вдруг принялась меня щекотать, прекрасно зная, как я этого боюсь.

— Не надо! Не надо! — нарочито громко завопил я, но Светка не останавливалась.

— Скажи еще раз «ишь какой», — попросил я, отсмеявшись.

— Хорош-ш-ш-шо.

Иногда мы чувствовали друг друга очень тонко. Очень. Так и сейчас: мы замолчали разом и вдвоем уставились на воду. С пляжа доносились крики и стук волейбольного мяча. Невесомые водомерки царапали поверхность озера. Изредка от ветра сухо шевелилась болотная трава, торчащая над водой.

— Ты думаешь о том же? — тихо спросил я.

— Ну это же шаг.

— Еще какой!

— Надо уходить! — твердо заявила Светка. — Я сего­дня с ним поговорю, а завтра поеду в коммуналку. Задолбало! А ты приедешь, как у себя разберешься!

— Я сегодня разбираться ни с чем не буду. Жена со мной выпившим разговаривать не станет!

— Это понятно, — кротко сказала Светка. — Давай Натаху дорисуем и поедем в Челябинск, а? Я отпуск возьму!

— Нет, Светка, в Челябинск мы поедем, а вот Натаху ты дорисовывать будешь одна! Мне надо поработать как следует, чтобы в Челябинск поехать. И еще: мне в будние дни надо два раза в день кормить Феню, пока жена на работе. Ее надо кормить по часам.

— Серёжа, милый, разберемся. Давай сначала сделаем шаг.

— Чтобы потом делать следующие шаги, — закончил я за нее.

Светка обняла мое предплечье ладонями.

— Сложный ты, писатель Авилов, человек. Я люблю сложных мужчин.

— Тьфу на тебя. Простой, как валенок!

— Не-ет. Сложный ты человек, — грустно произнесла Светка.

Не так его и много оказалось, купленного пива. А еще мы очень предусмотрительно ушли с пляжа — там в уборную толпилась очередь. Светка предложила гулять дальше, и мы пошли в сторону метро.

— А поехали в Лысый Мыс? Одна остановка на метро и десять минут на электричке, — предложил я.

Из ближайших пригородов — а хотелось лета и воздуха — этот был самым достижимым. Тем более что у меня, вернее, у моих родителей там когда-то была дача, и я знал Лысый Мыс как свои пять пальцев.

— Поехали! — тут же согласилась Светка. — Только мне надо купить сверчков!

В первую минуту я вообще не понял, что она имеет в виду.

— Ты забыл? У меня же паук! А еще писатель…

Точно. Просто об этом пауке она упоминала слишком давно, еще до начала нашей с ней истории, и, естественно, я успел все позабыть.

А рассказывала Светка смешно.

— Я была одинока и никому не нужна в чужом городе. И вот я решила купить себе друга. Друга, а не подругу! Паучий друг живет один год, а самочки — до пятнадцати лет. Ну я и подумала — друга! А когда они маленькие, их не различить. Обычно на одну самочку попадается с десяток самцов. И мне, конечно, повезло. Тринадцатый год вместе.

Паук, то есть паучиха была к тому же еще и ядовита.

Были еще и рыбки в нескольких аквариумах — аквасах, как выражалась Светка, но среди обитателей аквасов ни акул, ни пираний вроде бы не водилось.

После зоомагазина мы стояли на железнодорожной платформе. Светкин рюкзак громко стрекотал, особенно если она его не трогала.

Сверчки сидели в пластиковом контейнере и трещали довольно жизнерадостно. За компанию к ним мы запихнули внутрь две баклаги пива, и маленький Светкин рюкзак проглотил их безо всяких проблем.

— Серёжа, лето! — восхищалась Светка.

Я довольно кивал. Не так уж часто в одной человеческой жизни ловко совмещаются лето и влюбленность.

Засвистела электричка, и спустя двадцать минут мы очутились за городом.

— Эх, Серёжка, я так давно не была на пленэре, — размышляла Светка, когда мы по длинной прямой дороге спускались прямо к заливу. — Какой-то год, конечно… — Светка осеклась, выбирая для года подходящее прилагательное. — Мне в училище так пленэры нравились. Мы по дереве-енькам уральским ездили. Там знаешь какие бабушки! «О, худозницки приехали! Доча, на блинки заходи!» — по-старушечьи заговорила она. — Там зайдешь — тебя и накормят, и напоят! Мы там для них были как кино.

— Избы рисовали?

— Да че сразу избы? Все рисовали! Природу. Я помню, как-то кисти забыла дома, папку раскрыла, а кистей нет. Препод подходит — я ему так-сяк. А он говорит: «Ну снимай носок». Я не поняла, покраснела. Девки смеются. А он повторяет: «Снимай носок!» Я, как дура, снимаю носок дрожащими руками. Препод: «Рисуй!» Вот таким комочком и рисовала. В красочку ткнешь, на палитре размажешь — и вперед! А ты чего думал!

— Как ты вообще в училище-то попала? Рисовать любила или мама запихала?

— Не. Ну как все, конечно, принцесс рисовала сперва. Потом все червей мыла, мечтала зверей лечить. Как-то матери картинку принесла — «Мама, угадай, что это». А на картинке — веревка какая-то. Мама задумалась, а маленькая Света назидательно говорит: «Это, мама, кишечник червя!»

— Ну стыдно не знать!

— Ага! Училась плохо — так, тройки, четверки. Ветеринария отвалилась, когда узнала, что надо химию сдавать. С химией у меня вообще засадос. А потом как-то подходит подружка с Плановки: «Света, я хочу в училище художественное поступать, пойдем со мной экзамены сдавать за компанию». Ну а мне-то че? Любой кипеж, кроме голодовки!

— Тебя взяли, а ее нет, — тут же угадал я.

— Точно! Очень литературно! До меня потом только дошло: я всегда хорошо рисовала, просто мне это ничего не стоило. Я думала, что все так рисуют! Вон бери да срисовывай — ничего сложного.

— То есть у тебя абсолютное зрение? Как абсолютный слух? Ах-ах, неужели вы в этой капели не слышите совершенно явный си-бемоль?

— Конечно, абсолютное! Даже на мужиков, — фыркнула Светка.

В отлив залив был гладким и спокойным. После Калининграда я перестал считать эти места настоящей Балтикой. В отличие от городского озера, народу здесь прак­тически не было, только какие-то белые и пухлые, как пельмени, мамы в цветных лифчиках пасли своих малолетних отпрысков, неуверенно бродивших среди песчаных барханов.

Выбравшись на песок, Светка тут же сбросила туфли и под воздействием выпитого яростно отшвырнула их прочь.

— Вода! — выдохнула она.

— Лужа, — брезгливо отозвался я.

— Пойдем побродим?

— Это лозунг дрожжей?

— Душнила!

Я сел на песок и закурил. Водоплавающая Светка рванула к воде, оставляя за собой мокрые ямки острыми пятками.

Прибыл к местам боевой славы.

О! Этот пляж не раз играл в моей жизни очень важную роль. Он остался ярким воспоминанием о семейных вылазках на залив в далеком детстве. Мне лет семь. Непременный атрибут отдыхающих тех лет — летающая тарелка. Ею удобно ловить сухих коричневых кузнечиков, звенящих в траве. Кассетный магнитофон на батарейках — это уже роскошь, как и сифон для изготовления газированной воды. Пледы. Бутерброды. Я так и не постиг этой романтики вещизма — до сих пор езжу по стране с бежевым рюкзачком, а на пляж этот с тех самых пор не приносил ничего тяжелее бутылки.

На этом пляже были написаны первые стихи — я хорошо это помню. Я приезжал на дачу осенью, когда уже было прозрачно и зябко, пил сладкий чай и, прихватив тетрадку и пару холодных яблок, шел на пляж в поисках вдохновения. А дальше начиналась басня про мартышку и очки. «То их понюхает, то их полижет». Я не понимал, почему большое, важное и трагическое ощущение жизни не хотело сразу проливаться на тетрадный лист. Я был одухотворенным неандертальцем, не умеющим писать. У меня не хватало слов.

Потом — в течение года — первая любовь с короткой стрижкой, я — мужчина восемнадцати лет, соловьи, обитающие в густых кустах, не жалевшие для нас предутренних песен. Бутылка портвейна, торчащая из песка. И сама ночь — белая и волшебная, как все ночи в таком возрасте.

Мы с коротко стриженной первой любовью любили это место. Любили дом в десяти минутах ходьбы от пляжа, любили подснежники в затопленном по колено весеннем лесу и любили местную тихую осень.

Как раз тогда в мою жизнь вошла литературщина, сделавшись потом литературой.

В доме была большая кровать, но подруга все время забиралась к стенке, я же устраивался с краю. Однажды утром до меня дошло, о чем надо было писать выпускное сочинение на тему «Мой родной край». Дорогу гротеску!

Ах да, пляж.

Слайды сменились, спутница поменялась. Но прятаться от родительских глаз, чтобы заниматься молодостью, мы ездили сюда же. Мы загорали на краю пляжа, пятна цветов стелющегося шиповника расползались по песку, как узоры по девичьему сарафану. Где-то вдалеке, в районе Кронштадта, загоралась сухая гроза. Я указал на запад рукой.

— Там дождь.

— Скоро и здесь будет.

Как в воду глядела.

Тем летом она ненадолго уехала отдыхать, а вернулась совсем другой. Я больше не был ей нужен.

Осень я встретил в больнице. Уходя от нее, я вышел в окно, хотя дверь была совсем рядом. Я вспоминаю тот шаг в пустоту, в темный двор дома на Фонтанке, и у меня до сих пор перехватывает дыхание. Это был третий этаж. После этого девушки, живущие выше первого этажа, долгое время меня не интересовали.

Но тогда мы загорали, курили и болтали. Потом она решила загорать топлес, и вышло именно то, что и должно было из этого выйти в двадцать лет. И я пальцем счищал с ее бедра песчинки, прилипшие к остывающему семени.

Именно отсюда, с дачи, я ехал, когда познакомился с женой в электричке.

Потом дачу продали. Но мы с женой не прекращали время от времени наведываться сюда.

Как-то несколько лет назад мы приехали вдвоем. За нами на тоненьком поводке семенила Феня. Когда мы вышли на простор, простор пляжа и залива, она перепугалась, не зная, как вести себя на таком широченном пространстве, и только смотрела по сторонам ореховыми глазами и виновато махала хвостом.

Теперь вот Светка в невесомом платьице топтала тощими ножками мягкое дно залива, войдя в воду по колено, а я, как старый дед, мусолил воспоминания.

Светка уходила все дальше, а вода доходила ей до колен и только иногда чуть выше. Сколько бы Светка ни брела в серебрящуюся под солнцем даль, глубже здесь не будет.

Вернулась она с горстью какой-то дряни — парой почти черных, покрытых зеленым скользким налетом мидий и крупной улиткой.

— Вот! Наловила! — удовлетворенно заявила она.

— Нам они зачем?

— Ну интересно!

Светка покупала меня с потрохами всякий раз, когда ей что-то было интересно. Не сериальчик, не музычка, а вот такие примитивные вещи. Меня всегда привлекало в людях любопытство. Человек умирает, когда признает, что ему больше ничего не интересно.

— На суп-то наковыряла? Или с пивом съедим?

— Я их выпущу!

— Мыть не станешь?

— Это же не черви.

Рассматривая свою добычу, она сидела на корточках. Светкины коленки подернулись белыми мурашками.

Пока что, пьяненькая, она была совершенно очаровательна.

Тогда меня не оставляло ощущение того, что все это я где-то уже видел. Но перебирая прошлое, я не находил в себе подобных воспоминаний. Все похожее, что случалось еще до женитьбы, не в счет. Там я сам напоминал жизнерадостного щенка, выпущенного на свободу. С женой — по-другому, но тоже не так. Потом… Потом вот Светка. Где же это?

Да вот же где — в злосчастной «Капибаре…». Там герой выгуливал свою нимфетку по побережью Баренцева моря! Там он по-отечески любовался ею и укорял ее за пристрастие к выпивке. И пусть Светка почти в два раза старше моей героини, но есть бесспорное сходство в жизнелюбии, упрямстве и алкоголе.

В желании испытать эту жизнь на вкус, цвет и потенцию!

Пока идем по «Капибаре…», значит. Жалкий у нее конец.

— Я как-то ходила на лекции про трилобитов! — бормотала Светка, раскладывая перед собой ракушки.

— Уже смешно.

— Да ну тебя. Достань лучше пива.

В рюкзачке ее стрекотали сверчки. Наверное, им было душно.

На обратном пути мы поспешили в магазин у станции. Понятно было, что никакого ночного и никакого Сафы здесь не водится. Когда мы поняли, что с моей хромотой никуда не успеем, Светка побежала вперед.

Уже подходя к магазину, я увидел ее на лавочке. Кроме рюкзака с ней теперь был большой полиэтиленовый пакет.

— Есть электричка прямо сейчас и есть последняя. Как поедем?

— Догадайся, — подмигнул я ей и достал из пакета звонкую баклагу.

На улице было тепло, как в предбаннике. Вокруг нас не было ни души. Мы уже даже не целовались — облизывали друг друга. При мысли о том, что Светка вернется в супружескую постель, я лишь потихоньку надеялся, что для ее мужа моя слюна окажется ядовитой.

— Завтра я еду в коммуналку! — напомнила мне Светка, вдруг оторвавшись от моих губ и как будто бы даже дрожа.

— Договорились.

Когда я вернулся домой, все уже спали. И больная Феня не вышла меня встречать. Я шел до кровати, пошатываясь, боясь упасть и обронить свое излохмаченное, колотящееся сердце, полное боли, которое я нес на вытянутых руках.

Давно, на заре наших с Леной отношений, когда мы еще не были женаты и я жил в ее квартире на птичьих правах, произошла такая история: тогда я еще колебался в своем выборе. После омута сменяющих друг друга оторв, познакомившись с Леной, я почувствовал вдруг, что попал в спокойное, тихое озеро, и не знал, как себя вести. Часть моей натуры инфантильно бунтовала, другая же, успевшая повзрослеть, была преисполнена благодарности. Лену не приходилось ждать, Лена не опаздывала. Лена не зависала у подруг, тем более у друзей — у нее их и не было. Лена не задавала судьбоносных вопросов вроде «Ты меня любишь?» в сильно нетрезвом виде, потому как сильно нетрезвой Лену я не видел ни разу почти за двадцать лет. Наконец, Лена не ждала от меня подвигов, а просто предложила строить жизнь вместе. И вот спустя пару месяцев совместного житья я взбунтовался. Повода не было — была августовская ночь, в которую хотелось нырнуть, и невероятное желание сидеть с пивом на лавочке, обжигая взгляд о стройные ноги ночных таинственных красавиц, смех которых доносился из приоткрытого окна.

Лене я сказал, что поехал к матери, на другой конец города, и это была почти правда — просто цель была совершенно другая. Мне становилось душно, и Лене как-то удалось это прочесть.

Когда она поняла, что аргументы вроде «куда ты на ночь глядя» или «мы же завтра хотели» не действуют, она обреченно и жалобно произнесла:

— У нас еще репка осталась.

Накануне мы с ней купили горсть свежей репы у старушки возле метро. Лена начистила репу, разрезала на четвертинки, уложила в кастрюльку и поставила в холодильник. Репу с солью я грыз с удовольствием.

Я вышел в ночь, но ощущение было незнакомое. Сотни раз я уходил от девушек в ночь с чувством ненависти, раздражения или обиды. Нередко — разочарования. Но так было впервые: мне казалось, что я наступил на птенца. Что растоптал чужую нежность и доверчивость.

Я остановился и закурил. Гипотетические ноги ночных красавиц показались глупостью, и глупостью мерзкой. Я даже вздрогнул.

У нас еще репка осталась!

Да, у нас еще репка осталась.

Я повернулся и пошел обратно, не зная еще, что смешные желтоватые кусочки репы на долгие годы станут для меня тайным символом наших с Леной отношений.

Репы хватило почти на двадцать лет. К тому же мы, в отличие от сказочных героев, должны были не вытягивать несчастную репку из земли, а наоборот — держаться за нее обеими руками.

— Лена, я ухожу, — проговорил я, когда, вернувшись с работы и разувшись, Лена вошла в комнату.

Она подняла на меня потемневшие, усталые глаза.

— Уходи. — Интонация балансировала на тонкой грани между ненавистью и равнодушием.

И можно было не заглядывать в ковшики и кастрюльки, чтобы понять, что репки больше нет.

— Ты про собаку помнишь? — спросила она, не меняя тона.

— Да, я буду приезжать.

Лена ничего не ответила.

Часом раньше мне позвонила Светка:

— Можешь говорить?

Можно подумать, я хоть раз отвечал ей «нет».

— Я собрала вещи и жду машину. — Голос ее был одновременно трезвым, грустным и строгим. — Когда ты приедешь?

— Сегодня, — ответил я, понимая, что откладывать просто незачем. — Я, наверное, буду поздно.

Она так была занята своими мыслями, что даже не обрадовалась вслух. Я ее понимал. От длинного прошлого непросто уехать даже навстречу счастью, не говоря о коммуналке и моей странной персоне.

Непросто было и мне, хотя я это тщательно скрывал. Не хватало еще заразить хтонью Светку, что и говорить, на сердце было тяжело, хотя при Светке я и изображал из себя легкого на подъем и перемены, беззаботного человека. Но ведь и я уходил в никуда из гнезда, которое мы с Леной вили много лет, вырастили здесь Димку, вырастили здесь Феню. Я хорошо помнил, как вез ее домой за пазухой щенком, как вся она помещалась у меня на ладони.

Когда Лена отправилась в кухню, я вошел в комнату сына. Тот уже который час глодал свои учебники, Москва маячила на горизонте.

— Дима, — помедлил я. — Мы с мамой решили пожить отдельно друг от друга.

Сын оторвался от учебников, посмотрел на меня и низким баском коротко ответил:

— Понял.

В этом не было равнодушия: мы с Леной с самого детства внушали ему, что мы любим его независимо от того, в мире мы или в ссоре, вместе или по отдельности.

— Мы об этом потом еще поговорим. Ты завтра как?

— Целый день в школе.

— Ну, значит, я приеду Феню кормить.

При упоминании Фени голос мой задрожал.

Яблоня опадала. Ветер становился все сильнее.

Было уже достаточно поздно, когда я, побросав в рюкзак первые попавшиеся шмотки, вышел из бывшей еще утром нашей квартиры. В прозрачных сумерках утопал двор, на который я так любил глядеть как на чудо, когда выпадал первый снег. Каждый год. Или когда за несколько дней, обычно после майских праздников, опушались крошечными листочками тополя. И самое трогательное и немного страшное — красно-желтый двор в последние солнечные дни осени.

Все это было частью моего мира, в который я никого не пускал, потому что не смог бы никогда его объяснить, описать словами. Ведь невозможно описать словами запах, например.

А ведь Лена иногда умела понять меня так, как мне хотелось.

Бедная Лена.

Вдоль дорожки, по которой я шел, буйствовала сирень. Голубая, фиолетовая и белая — все вперемешку. Как-то я сказал Светке: «Каждый раз нюхаешь первую сирень как второй раз в жизни». И Светка меня поняла, поняла то, что я хотел до нее донести.

Я поймал себя на том, что пока еще еду не «туда», пока я еду «оттуда».

На площади перед метро бледно светились вывески, которые я помнил наизусть. Теперь надо было сделать над собой усилие, чтобы начать их забывать.

Но ведь не получится — уже до самой смерти.

Крохотная собачка за пазухой, оловянные солдатики на остановке. Синяя дутая курточка сына, когда мы с ним, маленьким, выходили гулять во двор. Смеющееся лицо Лены. Нет, это слишком больно.

Понемногу начало отпускать меня только в метро. Вагон был полупустой, и я сидел, внимательно изучая свое отражение в стекле напротив.

«Ты счастлив?» — спросил я самого себя и сам же отрицательно покачал головой.

Спустя несколько остановок я вовсе загрустил, но, спроси меня тогда, не лучше ли отыграть все назад и вообще не встретить никакой Светки, я ответил бы решительно: «Нет». Пока мы встаем и падаем — мы живы.

Крохотная собачка за пазухой.

И ничего не забыть уже — до самой смерти.

Выйдя из метро, я позвонил Светке.

— Ты вылез? Купи вина.

— Я не знаю местных ночников. Мне не продадут.

— Помнишь, куда мы заходили в день икс?

— Когда? — не понял я.

— В день икс — когда в коммуналку приехали, — засмеялась Светка.

— Понял.

Коммунальная улица, которую я ничем не выделял из других улиц этого района еще три месяца назад, начиналась с ночного магазина, находившегося в подвале. Тут у Светки уже был новый Сафа.

Хромая, я поднялся на последний этаж. Светка открыла мне дверь, и мы обнялись. Бутылки в пакете, проданные новым Сафой, дружно звякнули.

— Ну что, писатель, готов спать на матрасике? — спросила Светка, вталкивая меня в комнату.

— Однажды я спал в подъезде на шарфике.

— Тогда нет проблем!

Нашего терпения хватило всего на несколько глотков вина.

Хотя можно было никуда не спешить. Теперь можно было вообще никуда не спешить.

У нее был жадный рот и наглые губы. И многочисленные мужчины из прошлого, которые научили ее многому. Мне это нравилось. И рот, и губы, и прошлое. Ближайшее будущее мне тоже нравилось, о прочем же я не думал. И когда я, смяв хрупкое Светкино тельце, разбрызгивал семя, попадая на себя, Светку, на застиранную смятую простынь, я рычал на весь мир о том, что вот это теперь — мое!

Провалившись в негу, с минуту мы лежали молча. Потом я произнес, разлепив губы:

— Жаль, нет яблочка, — и глотнул вина.

— Почему яблочка?

— После секса мне всегда хочется яблочка.

— А мне курить. Чему ты улыбаешься?

— Эндорфины же. Или дофамины. Я их все время путаю.

— Серёжа, милый мой, — вздохнула Светка и пролезла ко мне под мышку. — Ты всегда веселый после секса?

— Конечно! Эндорфины же. Или дофамины?

— А у меня муж все время затихал. Такой печальный становился.

— И так печалей в жизни хватает, — беспечно ответил я, дыша Светке в макушку.

Мы закурили.

— Тебе не мешают сверчки? — спросила она. — Муж заставлял меня выносить их в коридор.

Только после того, как Светка это сказала, я смог выделить из других звуков, наполнявших коммунальную жизнь, тоненькое потрескивание.

— Ты и паука привезла? — удивился я.

— Ну конечно. В уголке, в аквасе.

Мы помолчали.

— Светка, а ты хороша, — выдохнул я вместе с дымом.

— Да ты тоже о-го-го. Может, между нами химия такая?

— Или физика.

— Придурок, — прошептала Светка ласково.

Я думал потом об этом. И наутро думал, и позже, когда мы узнали друг о друге гораздо больше, — в любви мы хотели одного и того же. Вот и все «о-го-го»!

— Ты мохнатый, и от тебя пахнет медвежатиной! — заявила Светка, поглаживая мой живот.

— Чем? — расхохотался я. — Медвежатиной? Ты знаешь, как медвежатина пахнет?

— Вот так! — И Светка потерла меня носом по груди.

— В душ-то некогда идти было. Так противно?

— Нет. Даже немного возбуждает.

Мы болтали о ерунде до тех пор, пока в комнате не стало светло. Я даже этого не заметил, пока Светка не сказала:

— Серёжа, милый, спать пора! — А потом, устроившись поудобнее, прошептала: — Иди ко мне, глупыш.

В нежности, как в реке, бегущей с чистых ледников, растворилось все: глупость и предательство, неуют и непонятные перспективы. Чтобы где-то в будущем, в стоячей воде, выпасть в ядовитый осадок.

— Ребенок ты мой, — прошептал я, раз за разом проводя ладонью по ее волосам.

И стали мы жить.

Теперь каждое утро Светка уходила рисовать заказы в студию — здесь, в отличие от ее прошлой жилплощади, мы пока не оборудовали ей рабочее место, да и работать в студии оказалось просто удобнее.

Я тоже уезжал — кормить Феню и потом работать, к Лене. Мы со Светкой решили, что снимем квартиру, а там уже займемся оборудованием рабочего пространства.

Лену я, естественно, не встречал. Димку — тоже нечасто. Хотя сердце болело и за нее, и за него.

По вечерам мы со Светкой гуляли — шли на Фонтанку или просто болтали, сидя на скамейках бульвара рядом с домом. Быстро выяснили пивные и винные предпочтения друг друга. Последнее не радовало. Я надеялся, что это пройдет, когда мы наконец наговоримся вдоволь и обретем нормальное жилище. Обманывал ли я себя? И да, и нет. С одной стороны, пивная вечерняя болтовня была слишком притягательна, чтобы решительно поставить на ней крест, с другой — я понимал, что вот сейчас, на чемоданах, на стрессе от всего пережитого и скоротечного, вряд ли Светка так легко откажется от спиртного. Я надеялся только на свой алкогольный опыт — в нужный момент я могу завязать накрепко и надолго.

В доме не переводились яблоки. Следить за их наличием стало Светкиной обязанностью. Каждую ночь перед сном я сгрызал яблоко вместе с огрызком, оставляя только сухой черенок. Светка смеялась.

Питались мы в основном яйцами. Иногда Светка, нацепив фартук, жарила какие-то рыбные полуфабрикаты. В неудобной коммунальной жизни странно было бы грезить о гастрономических чудесах.

Светка, пока несмело, строила планы на Челябинск. А еще размышляла, что надо перевезти от мужа два больших аквариума с коллекцией тропических рыбок. Паук как домашний питомец не удовлетворял Светкины запросы. Я ее понимал. Паук был бесполезен даже в эстетическом плане. Паук просто был. Он не реагировал на внешние раздражители, не издавал звуков и почти не двигался. Только беспощадно убивал веселых, глупеньких сверчков. И к тому же, по словам Светки, был ядовит.

За первые две недели мы немного обставили наше нищее логово. Я купил стол, телевизор, подержанную стиралку, нашел по объявлению в сети диван.

— Только не с клопами! — причитала Светка.

— Их паук сожрет! — шутил я.

— Ты с клопами не жил! Они сами кого угодно со­ж­рут.

Диван оказался без клопов. Но второго такого дивана в своей жизни я не видел ни до, ни после. Это были две раскладушки, выдвигающиеся наружу из общего каркаса. Поверх раскладушек укладывались подушки. Если на этом диване приходилось активно двигаться — один из нас неизбежно проваливался между подушками. Для наших целей он не совсем подходил. Ладно — временно! Порой мы засыпали в обнимку, провалившись между подушками вдвоем. На подлокотнике дивана каждую ночь оставался сухой яблочкин хвостик.

Засыпали, утомленные любовью, мы обычно под утро, когда уже совсем светало. В кустах пыльной сирени на той стороне улицы просыпались птицы. Их голоса были слышны через открытое окно. Сверху же, с крыши, как и весной, царапали коготками жесть грязные городские голуби.

Жаркий июнь подходил к концу. С утра Светка, выдув бутылку пива, оставшуюся со вчера в холодильнике, отправилась на работу. Я досыпал. Феню должен был накормить Димка, а работы у меня в тот день не было. Проснувшись и сев на кровати, я подумал, что вчера мы опять перебрали. Полночи сидели на скамейках на бульваре. Спорили о музыке, потом о живописи, матерились, ели орешки и целовались. Надо было идти в магазин — так велела Светка.

Я покряхтел, оделся и в шортах и шлепанцах спустился вниз. Дошел до ближайшего магазина, побросал в корзину рыбные полуфабрикаты, хлеб, поставил рядом несколько обжигающе-ледяных бутылок пива. Облизал пересохшие губы. Потом вспомнил, что Светка просила купить сметаны.

Домой идти не хотелось.

Зубами я открыл пиво и упал на теплую от солнца лавку на бульваре.

Прекрасный летний день был обезображен похмельем. Так никакого лета не напасешься. Хотя в последние дни Светка все более активно изучала цены на билеты в Челябинск. Может быть, надо просто немного потерпеть? Как она там, бедная? Хотя сегодня она рисует там заказ — не возится с учениками — и, если что, может уйти в любой момент.

Чтобы как-то поддержать Светку, я отстучал ей сообщение: «Веленое купил. Даже не забыл сметану». Экран отсвечивал, и вместо буквы Е в слове «сметана» ее заменила буква К. Это я понял только тогда, когда пришел ответ: «Сколько ты уже выпил, моя смКтана?»

На сегодня я — ее «смктана». И Светка — тоже моя «смктана». Я «смктана» Светку, и она меня, кажется, тоже.

«Полбутылки тебя», — написал я в ответ.

«Держись, скоро приеду».

Уже веселее!

Она появилась через пару часов, когда я был уже дома, на удивление свежая, в светлом легком платье.

— Да ну его, там сидеть в такую погоду! — и, извлекая из рюкзачка пластиковую бутылку из-под лимонада, в которой, конечно же, плескалось вино, протянула мне: — Будешь? Пойдем меня подстрижем, а? Я все утро думала! Ты же меня с короткой стрижкой не видел?

Я согласился. Мне всю жизнь нравились девушки с короткой стрижкой.

Светка приняла душ и вернулась в комнату с обмотанной полотенцем головой. У Светки очень выразительные глаза — ей пойдет короткое.

Высушив волосы, Светка закинула за спину рюкзак, и, допив остатки из лимонадной бутылки, мы захлопнули дверь коммуналки.

На улице она взяла меня под руку.

— Красивая пара! — сказал я, и Светка хихикнула.

— Пойдем возьмем вина?

— Да придется, раз уже начали.

— Ты посидишь там, меня подождешь. Хорошо?

— Повтори.

— Ты поси…

— Я не об этом.

— А-а! Хор-р-ро-шо.

Настроение улучшалось.

В винном мы взяли бутылку белого муската.

— Зря пустую бутылку не взяли. Перелили бы, — огорчилась Светка.

Издалека я увидел впереди вывеску «Аптека». В воздухе запахло абсурдом.

— Давай зайдем! — всполошился я.

— Для чего? — забеспокоилась Светка.

— Увидишь!

В аптеке я попросил у фармацевта капельницу. Светка продолжала недоумевать. Мы вышли на улицу, нашли лавочку.

— Открой вино!

Пока Светка колдовала со штопором, я зубами открыл упаковку с капельницей. Оставил только трубку, выкинув остальное в урну.

Спустя пять минут мы со Светкой шли в парикмахерскую, поочередно присасываясь к трубке. Саму бутылку мы укрепили у Светки в рюкзаке, подоткнув ее нашедшейся там же Светкиной кофтой. Текло хорошо, да и напор был что надо.

Конечно, это было ребячеством. И многое еще было и будет ребячеством, и я боялся того времени, когда на смену ребячеству возникнут скучные желчные люди среднего возраста.

Наполненная алкоголем, источающая винный запах Светка исчезла в катакомбах парикмахерской, разделенной на мужской и женский залы. Со своего дерматинового стульчика я ее не видел. На коленях у меня стоял ее рюкзачок, становясь незримо легче каждый раз, когда я незаметно присасывался к трубочке.

Я ждал ее долго, из глубин салона, где находился женский зал, вышли уже три или четыре свежеостриженные красавицы, а Светки все не было. Потом вышла и четвертая или пятая, так похожая на…

…Мою первую любовь.

Общими у них были не только шрамы-близнецы и черты характера.

Теперь еще и глаза, поднятый на лбу вихор и нежная шея.

— Какая ты хорошенькая-то! — вырвалось у меня.

По моей же теории Светка должна была ревниво ответить: «А что, раньше была не хорошенькая?» — и я бы угодил в тупик. Но Светка пробасила:

— Нравится? Ну во-от! — и закурила, еще даже не вый­дя из парикмахерской.

Тем вечером дневная жара и духота разразились ожидаемым ливнем, и мы, конечно, остались дома.

Я сидел у открытого окна, глядя, как пустеет коммунальная улица, потерявшаяся в дождливых сумерках. Только редкие машины наматывали на колеса мокрую мостовую. В окно то и дело залетали брызги от капель, разбивающихся о карниз. Водосточная труба дома напротив едва справлялась с потоком.

Ветер и вода сбивали с веток последние цветы сирени.

Полускрывшись в шкафу, Светка молча искала какую-то шмотку.

В стакане, как и в холодильнике, было вино.

Мне казалось, что коммунальный дом медленно качается на реке коммунальной улицы, а мы со Светкой, спрятавшейся в шкафу, — капитаны коммунальной посудины.

За дверью, в коридоре, шумело и стучало — мне было наплевать. Может быть, многочисленные южные жители огромной квартиры вышли в коридор на несанкционированный митинг против плохой погоды?

Спустя минут десять — Светка еще не вылезла — все стихло. Еще через минуту послышался неуверенный стук в дверь, а потом ее робко открыли снаружи.

Когда-то это должно было произойти. Вряд ли мы со Светкой могли откинуть прочь многолетние браки, как ненужную чепуху, как опустевшую скорлупку.

На пороге, мокрый, неловко топтался Светкин муж!

— Привет, Света! — выдавил он.

Я уже видел его на фотках — и вживую только убедился в своем первом впечатлении. Черная ветровка, черная куртка. Очки. Худой, но ладный паренек. Он прямо производил впечатление паренька.

У меня внезапно промелькнула мысль, что Светка не сказала ему, что живет со мной. Скорее всего, сделала вид, что просто ушла. Промелькнула и исчезла. Куда я смотрел тогда?

Появившаяся из недр шкафа Светка смотрела на него и молчала. Молчали все. «Ревизор».

— Света, я привез тебе твою косметику, — жалко выдавил опешивший муж.

— Спасибо, — холодно отозвалась Светка.

Я замер с бокалом в руках, продолжая ощущать биение брызг на лице и голой груди.

И вдруг поймал себя на том, что ставлю себя на его место.

Муж-то рассчитывал, что Светка одна. Что она впустит его, и они поговорят. Может, даже примирятся. Я в его планы не входил. Не из-за мешочка-же со Светкиной косметикой он приперся сюда в ливень через весь город.

Я поставил себя на его место и тут же его пожа­лел. Я поставил себя на его место и тут же увидел в нем себя.

Не то чтобы я уже попадал в такие ситуации, нет. Я понимал его по-другому — по ощущениям. Как если бы ты пришел к бывшей жене, а по квартире ходит человек в твоем халате.

Впрочем, как будет понятно потом, зря я рассентиментальничался. Муж знал, что месть нужно есть холодной. Да и жалеть человека, постоянно предлагающего жене выпивку, — глупо.

«Ревизор» тем временем продолжался.

— Я пошел, — обреченно произнес Миша.

— Иди, — бледно ответила Светка и вышла с ним в коридор.

Буквально через минуту, когда она вернулась, я иезуитски резюмировал:

— Пришел. Увидел, — и, помолчав: — Проиграл.

Светка захохотала. В этом было что-то нервное.

«Пришел, увидел, проиграл», — повторяла она хохоча.

Миша был хреновый спринтер — он попортит мне нервов позже, на стайерской дистанции.

В ту ночь я не знал, о чем думала Светка перед тем, как я попросил яблоко.

За несколько дней с вина мы как-то ловко перескочили на чай и кофе. И нам было очень хорошо. Единственное, что меня стало доставать по-настоящему, — коммунальная жизнь. Я торопил Светку снять квартиру.

Мне, с моей парализованной рукой, коммунальная жизнь была тяжела. Чтобы приготовить себе что-то без Светки, мне надо было нести весь набор продуктов на кухню. Приготовив, вернуть все назад, а потом плестись через полквартиры с шипящей сковородой и ставить ее себе под ноги, открывая дверь в нашу комнату. А ее приходилось постоянно держать закрытой — открытая дверь производит впечатление торчащего исподнего.

Было еще и смешное: население квартиры, как я говорил, состояло сплошь из жителей юга. Исключением была одна пожилая женщина — учитель географии. Она обитала прямо за стенкой, и мы, я думаю, сильно вгоняли ее в краску нашей предъяблочной суетой. Пожилая женщина родилась в этой квартире, в ней прожила всю жизнь, и если ее не увезут в больницу… Все местное народонаселение, кроме Светки, называло ее «хазяэка». Пытаясь поддерживать в квартире порядок, «хазяэка» завесила все места общего пользования лозунгами.

«Чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят», «Поел — помой за собой посуду», «Убирайте свои волосы из раковины и ванны». Такого было много, лозунги звучали не страшно и были просты в выполнении, но был один…

В уборной старуха повесила лист А4 с информацией следующего содержания: «Если вы сделали мимо в туалете, вытрите за собой пол и ободок унитаза». Надо думать, что надпись адресовывалась исключительно мужчинам, да еще и тем коварным тварям, которые вы­тирают за собой только ободок унитаза, оставляя позорно забрызганным пол.

Напоминало это знаменитое «Не стой под стрелой — убьет», расположенное точно под этой стрелой.

Надпись приковывала взгляд и мысли. Где бы я ни бывал раньше, у меня никогда не случалось этой проблемы. Когда же весь твой мозг, вся точность движений сосредоточена на том, чтобы не сделать мимо…

Потом, когда я позорно возил туалетной бумагой по полу, а еще по ободку унитаза, меня жгло от мысли о том, что сейчас в уборную постучат или просто подумают обо мне: «Ах, как этот русский мэдлэнно вытираит пол! И абадок унитаза!»

Светка все твердила: «Серёжа, милый, ну подожди еще немного». Я недовольно ворчал.

Как-то вечером я вернулся домой и, открыв дверь, сразу почувствовал крепкий запах винной кислятины. На разобранном диване, спиной ко мне, сидела Светка, уставившись в окно. Я не сразу заметил, как трясутся ее плечи.

— Серёжа, — она повернула ко мне опухшее от слез лицо. — Он убил всех моих рыбок.

— Кто убил? — спросил я, все уже на самом деле понимая. Но женские слезы всегда делают меня растерянным.

— Миша.

— О господи, — произнес я первое, что пришло в голову.

Для Светки это было сродни смерти близкого кого-то. Как для меня… Нет, Феня еще жива, жива. И сегодня даже что-то покушала. О господи.

— Как их можно убить?

А действительно, как? По одной достать из аквариума? На это надо как минимум кучу ненависти и терпения. Или слить аквариум в унитаз? Но до унитаза его невозможно допереть!

— Он просто выключил им систему обеспечения. — Светка окончательно разрыдалась.

В тот же момент всплыло и мое неуместное воспоминание о семейной ихтиологии. Может быть, если я изложу его на бумаге, мне будет не так тяжело его переживать.

Мы с братом были еще очень маленькими, когда красные с сильного мороза родители принесли домой несколько глупых рыб-меченосцев в баночке, которую мать достала из-за пазухи. Мы посадили рыб в большую миску. Следует понимать: о наличии кучи литературы по аквариумистике и тем более о хитрых системах обеспечения никто из нас не имел тогда ни малейшего понятия. Мы считали, что рыба должна быть сыта, как и человек, — это главное. К баночке с меченосцами была куплена сухая дафния.

Родители просто хотели нас порадовать, и я помню, какими волшебными казались нам те яркие рыбы с черными глазами, окруженными ободком, испуганно мечущиеся в миске. Таинственными, как новогодние шары на праздничной елке. И миска та казалась уже не миской, а целым маленьким прудом.

Мы попробовали покормить рыб, и они, о чудо, склевали те две маленькие щепотки, которые я и брат по очереди насыпали в воду.

Через сутки они так же плавали в своем пруду, но уже кверху брюхом.

Потом, когда мать уже купила и умную книгу с красивыми картинками, и аквариум, когда глупые меченосцы принялись плодиться и пожирать своих мальков почем зря, меня почти перестало все это интересовать. Я полюбил рыбалку и безжалостно колотил плотву и лещей башкой о банку лодки, чтобы те не мучились. Но вот за тех, первых рыбок я до сих пор чувствую вину. Мы в ответе за тех, кого… А еще потому, что рыбки те были символом родительской заботы.

Светкина боль была мне знакома и понятна. А Светка очень живая, она плохо переносит боль.

— Рыбки, Серёжа, рыбки! Мои рыбки. В чем они виноваты? — бормотала она, на четвереньках ползая по дивану и чем-то напоминая обезьянку.

Между подушками стояла ополовиненная бутылка вина.

Я не нашелся, что ей ответить. Зато проблема перевоза аквасов была решена. Хотя это и жестоко.

Такая неумелая месть оказалась вполне в духе неуравновешенного алкоголика, коим и являлся Миша. И все-таки одно дело — изрезать, например, гардероб неверной жены, а живые существа — совсем другое.

Светка протянула мне бутылку. И я глотнул.

— Я боюсь, что он выложит в сеть мои голые фотографии. У него столько моих фотографий!

— Эка невидаль, — улыбнулся я и погладил ее по макушке.

Мы снова заснули на рассвете. Пьяная Светка спала очень шумно. Разбрасывала по постели ноги и руки, разговаривала и похрапывала во сне, то и дело облизывая губы. Потом как-то находила меня, обнимая, просовывала ладонь мне в пах и успокаивалась. Так было и сейчас. В холодильнике скучало очередное яблоко, нетронутое, наверное, впервые за всю нашу совместную жизнь.

Проснулся я от того, что услышал, как Светка делает шумные глотки. Открыл глаза. Она, одетая, сидела на краю дивана с бутылкой пива в руке. Пива мы вчера не покупали. Значит — сходила.

Комнату заливало высокое солнце — был уже день.

— Серёжка, мне надо с ним встретиться! — поспешно произнесла Светка, увидев, что я открыл глаза.

Несмотря на алкоголь, она выглядела внутренне собранной. И даже успела накраситься.

— Ты уверена? — хмуро спросил я, нащупывая на тумбочке сигареты. Редкой дурноты привычка — курить в постели.

— Думаю, да! — храбро произнесла она и снова сомкнула тонкие губы. — Плохо?

— Ну не так, чтобы замечательно.

— На, возьми, чего мучиться?

Губами я почувствовал на горлышке бутылки ее помаду.

— У тебя на сегодня были планы? — спросила Светка, цедя фразы сквозь зубы.

— Уже не знаю.

— Ну тогда, если хочешь, посиди дома, я вечером приеду.

— Светка, может, не надо?

— Нет. Надо точки поставить. Хватит с нас этой хтони.

Когда она уехала, прихватив рюкзачок, мне сразу же сделалось беспокойно. Тем более что пить она начала уже с утра. В том, что они с Мишей продолжат, я не сомневался. Но не убьет же он ее, в конце концов.

Я не спеша выпил бутылку пива, оставленную мне Светкой. Помня про «Убирайте свои волосы из раковины и ванны», сходил в коммунальный душ — в квартире не было ни единого жильца и стояла странная, скрипучая тишина. Поняв, что не хочу завтракать, я надел шорты и белую футболку и спустился на улицу.

Над асфальтом стояло марево. В недвижимом воздухе висела пыль. В соседнем дворе-колодце, через который я шел, смердел мусорный бак.

Раньше в такое время мы с Димкой уезжали на дачу, где дорожная пыль сменялась зеленью, а дневную духоту можно было пересидеть в ближайших озерах или переждать в прохладном даже в полдень доме, попивая местный квас. Пока Димка не вырос. Что теперь об этом говорить? Теперь Димку ждет его собственная, Димкина жизнь. Люди стареют, когда вырастают дети.

В последний раз мы всей семьей были на даче еще зимой. Так мы решили встретить Новый год. Заботливая Лена купила для Фени синенький плюшевый костюмчик, чтобы собака не мерзла на длинных прогулках. Когда мы с трудом просунули маленькие Фенины лапы во все отверстия, застегнули комбинезон и поставили Феню на пол, растерянная Феня отказалась идти. Мы тянули ее на поводке, подталкивали сзади — все было бесполезно. Феня только поджимала хвост и тихонько кряхтела. Она чувствовала себя виноватой.

В конце концов собачье упрямство победило наш энтузиазм, и на длинные расстояния Феня гуляла на руках у жены или сына. Она смешно вертела головой и фыркала и облизывалась, если ей на нос падала снежинка.

Спустя месяц она заболела.

И нежность к Лене, к Фене и сыну подступила к горлу, холодная и честная, как стакан воды.

За что мне это?

Вместо того, чтобы быть с семьей, с Леной, Димкой и пока еще с Феней, я бреду за пивом, даже не надеясь на будущее.

Скамейки на бульваре пустовали. Даже отчаянные алкаши, завсегдатаи этих скамеек, где-то пережидали дневную жару. Солнце нещадно лупило по кустам, стенам и коже ядовитыми лучами.

Холодное пиво от жары не спасало — только пьянило больше обычного. Пока Светка не остыла к идее Челябинска — надо хватать ее и бежать. Надо что-то ломать в этом бессмысленном заплыве, в котором не видно берега.

Я просидел на скамейке часа два. Мне просто лень было возвращаться домой. Потом, совсем сомлев, я перебрался в пустой и бессмысленный в такой день бар. От Светки не было ни слуху ни духу. Я начал волноваться. Еще через полчаса набрал ее номер. Светка долго не отвечала. Потом я услышал вялый, заикающийся, как старая патефонная пластинка, голос:

— С-рёжка, мы еще рзг-вариваем.

Слишком быстро я выучил все Светкины интонации, чтобы понять, что разговор сопровождается серьезными возлияниями.

— Может, хватит? — не без иронии спросил я.

— Я т-бе п-звоню.

В трубке что-то зашуршало и брякнуло. Телефон отключился.

Я сидел в прохладном баре, наблюдая, как на беззвучном экране один за другим меняются видеоклипы. Лица гитаристов чередовались с бесстыдными попами певичек. От нечего делать я разговорился с официантом. Краснорожий дядька с большими руками оказался еще и басистом никому не известной метал-группы. Начинающему музыканту было, увы, глубоко за сорок.

Время лилось медленно, как пиво из пустеющей кеги.

К вечеру в баре стали появляться посетители, и мой собеседник вернулся за стойку. Мне стало совсем скучно. Однако когда в числе посетителей появились голоногие девушки, я немного приободрился.

Я звонил Светке еще два раза — и оба раза телефон гудел долго и бесплодно.

Я злился. Сочинял обвинительные речи, которыми я непременно выведу Светку на чистую воду. Я не ревновал, нет. Просто злился на то, что к нашему безумию Светка добавляла еще больше беспорядка. Где она?

Тем временем за окнами начали сгущаться короткие кофейные сумерки.

Когда я уже было собрался домой, вдруг зазвонил телефон. Я держал его перед собой на столе, наготове.

— С-рёжка, пр-езжай, забери меня отсюда, — на том конце провода Светка громко икнула.

— Ты где? — на всякий случай переспросил я.

— У Ми-миши. Возьми т-кси.

— Ладно. Жди.

Я встал, понимая, что тоже успел поднабраться. И стоило столько лет бороться с этим недугом, чтобы снова рухнуть в безумие.

О том, чтобы спускаться в полночное метро, не могло быть и речи. Меня запросто могли бы забрать в кутузку, и тогда я бы точно не вызволил Светку.

Я вызвал такси, как и велела моя непутевая подруга.

«Машина будет подана через шесть минут». Потом заказ почему-то отменился. Я вызвал снова.

В машине я вспомнил вдруг, как весной мы со Светкой ехали в такси на рассвете. «Еще питнацать минут», — говорил нерусский водитель, когда вереница автомобилей уперлась в вертикальную створку Литейного моста. Светка была тихая и теплая. И поймал себя на том, что все это кажется мне совсем далеким.

Совсем стемнело. Мы пересекли перевозбужденный, сияющий Невский, и только на набережной Невы снова погрузились во тьму.

Я приоткрыл окно. Ночной ветер, почти горячий, шевелил мне волосы.

Автомобиль с негромким шуршанием нарезал город на тихие, спящие кварталы, а потом замер почти что у того дома, который был мне нужен.

Я попросил остановить, расплатился и вышел в теплую тишину. Отсюда мне видна была парадная, из которой должна будет выйти Светка, и площадка рядом с домом, полная пустых скамеек.

Я достал телефон.

В этот раз Светка ответила мужским голосом:

— А, Авилов, это ты? Жди, я сейчас выйду.

Я уселся на скамью и принялся ждать. Больше ничего мне просто не оставалось.

Он, Миша, выскочил минут через пять. Повертел головой и, увидев меня на скамейке, тут же направился в мою сторону.

Странный у него был вид! Наброшенная на голое тело расстегнутая косушка, под ней бледная грудь, по которой от шеи до живота стекала черная, блестящая струйка.

«Неужели кровь?» — не поверил я.

Миша лихо приземлился рядом со мной.

— Ну привет, Авилов! — нагло произнес он.

Оценив положение, я понял, что у меня, если что, есть один удар. О дальнейшем я даже пытался не думать. К тому же лицо противника украшали очки, а значит, область атаки круто сокращалась. Кому охота сидеть в тюрьме за выбитый глаз соперника? Да и не по-мужски как-то. Этому я был обучен в школе, наряду с другими, менее важными дисциплинами.

— Где Светка? — спросил я его.

— Света спит, — ловко уничтожил он мою «Светку» своей «Светой».

Мы оба молчали, но напряжение между нами все нарастало. Еще немного, и вокруг нас начнет тлеть свежая трава.

Тогда я протянул руку, собираясь снять с него очки. Другого выхода не было.

И тут он резко вскочил, заслонив собою фонарь, и в его правой руке появилось что-то, чем он слишком медленно замахивался, целя мне в голову.

В молодости я серьезно занимался футболом. Играл в воротах. Остаточные навыки быстрой реакции, возможно, спасли мне жизнь. Я тут же выставил левую руку и крепко перехватил предмет, оказавшийся обыкновенной монтировкой. Больше защищаться мне было нечем. Правая моя, как обычно, висела плетью.

Посыпались удары по голове, еще и еще. А я все держал монтировку, пытаясь хоть как-то уворачиваться. По лицу потекла теплая кровь. Он опрокинул меня на землю и все бил, а я только и сумел, что выговорить разбитыми губами: «Хватит».

В нем, видно, пробудилась какая-то частичка разума, удары стали слабее, а потом и вовсе прекратились.

Я даже не видел, как он ушел, вырвав-таки у меня монтировку. Глаза заливала кровь. Я кое-как встал и снова сел на скамью. Испачканными в крови пальцами достал сигарету и… расхохотался.

Кому расскажи, что меня, успевшего разменять пятый десяток, избил муж любовницы, — засмеют, даже зная о том, что я инвалид, к дракам совершенно не способный. А впрочем, имея в руках монтировку, со мной бы с легкостью расправилась даже сама Светка.

Храбрец хорошо подготовился к бою, напрасно я простодушно подозревал в нем благородство. О моих увечьях он знал, в этом нет сомнений.

Я хохотал, повторяя про себя: «Приключения продолжаются».

Я вспомнил недавний случай в метро, когда двое героев-подростков хотели доставить меня в милицию за драку. Тогда я тоже смеялся. А что еще оставалось делать? Те парни оказались намного человечнее.

Какой-то особой вины Светки в случившемся я не чувствовал. Почему?

Ладно. Надо было как-то добираться до дома. Однако какой таксист возьмет к себе в салон перепачканного кровью человека? Но и идти пешком через весь город тоже не представлялось возможным. К тому же опьянение понемногу проходило, уступая место похмелью, а незнакомым посетителям ночью не продаст алкоголя ни один Сафа.

Позже Светка укоряла меня в том, что я не пошел в милицию и не снял побои. И в мыслях не было! Парни должны разбираться сами! Этому вроде тоже ведь учат в школе!

К счастью, второй таксист сжалился надо мной и все-таки посадил в машину. К этому времени кровь, заляпавшая лицо, футболку и шорты, уже успела подсохнуть.

Ненависти во мне не было. А вот презрения — сколько угодно!

Мы ехали по ночному городу, и пейзаж проматывался в обратную сторону.

В такси меня укачало, похмелье усиливалось, болела голова. Из машины я вышел, пошатываясь. На лбу выступили капли противного пота, мешавшиеся с подсыхающей кровью. Хорошо, что у нас здесь был свой, дрессированный Сафа, продающий все и всегда.

— Споткнулся, — из последних сил пошутил я, когда местный Сафа, привыкший, казалось, ко всему, поглядел на меня в ужасе.

— Может, умыться? — робко предложил он.

— Дома умоюсь, — беспечно ответил я, забирая звенящий мешок анестезии. Анестезии от всего — от боли физической, от растерянности и злости и анестезии от человеческой глупости.

Когда через долгие пять этажей — коляска на месте, стул с дыркой тоже — я вошел в квартиру, я был совершенно без сил. Меня хватило только на то, чтобы стащить с себя заскорузлую футболку, открыть бутылку и пить, пить. А потом провалиться в страшный сивушный сон с гарантированно тяжелым пробуждением.

Я проснулся под утро, когда уже было светло. Вспомнив вчерашнее, ужаснулся и, выпив еще, уснул обратно. А потом пришла Светка.

Выглядела она как драная кошка. Опухшая, растрепанная и уже успевшая приложиться к моим запасам.

— О-о, Серёжа, — взвыла она, когда я пошевелился.

Первое, что мне бросилось в глаза, — моя драгоценная белая футболка, висящая на сушилке, выстиранная дочиста.

— Что это было? — спросил я, с трудом переворачиваясь на бок.

— Миша пришел и сказал, что чуть тебя не убил.

— А ты где была? — глупо переспросил я.

— Да мы только пили и спали.

Я промолчал.

— А потом он пришел… после тебя, — замялась Светка, — а у него кровь хлещет из шеи. Это он еще при мне себя порезал.

«О, идиот», — подумалось мне. Я-то суицидник тот еще. Хотя прыжок с третьего этажа дома на Фонтанке вряд ли сравнишь с демонстративным порезом, пусть даже и жизненно важной кровяной магистрали.

— Я ему говорю: давай скорую вызовем. Вызвали. А со скорой приехал наряд ментов. Там баба какая-то мне говорит: «Проедемте с нами». Я сперва не поняла, села в машину. Приехали — а они меня в камеру! Думали, что это я его порезала.

Даже жесточайшее похмелье не помешало мне расхохотаться в голос. Вот они — страсти! Покушение на жизнь, попытка суицида, менты, камера.

— Мишу вообще в психушку забрали!

А-ха-ха. Еще и психушка!

Но Светка, очевидно, не видела в этом всем ничего смешного.

— Ну и что дальше? — выдавил я сквозь смех.

— А что дальше? Две бабы меня в камеру запихивают, я ору и сопротивляюсь! Я же пьяная! А потом, представь, воды нет, похмелье жуткое. И до утра. Потом там где-то Миша подтвердил, что он сам себя порезал, бумага пришла, и меня отпустили. Вышла — сигарет нет, телефон разрядился.

— Дядю Мишу-то отпустили? — я никак не мог успокоиться, все смеялся и давился кашлем.

— Какое там! Сказали, что теперь всех суицидников надолго запирают!

— Погуляли, — резюмировал я, уняв наконец хохот.

— Да вообще. — Светка надолго присосалась к бутылке, потом кисло выдохнула. — Серёжа, а если бы он тебя убил? Чего ты смеешься?

— Если бы он меня убил, я бы лежал сейчас в другом месте.

— Я не знаю, что я бы делала, если бы он тебя убил. Я бы, наверное, сидела в коммуналке и пила, пока не умерла.

Вот только еще одной суицидницы мне и не хватало! Но как небезынтересно устроен мозг пьющего человека: Светка готова была даже смерть принять, если у нее при этом будет достаточно алкоголя!

— Давай по-быстрому, — сказал я, заметив, что Светка сидит слишком близко, и принялся стягивать шорты.

Уснули мы уже в обнимку. Грязные, измазанные кровью и семенем, дурно пахнущие перегаром и потом. Неверный муж и неверная жена.

Мы отходили два дня. По чуть-чуть пили разбавленное минералкой пиво. Спали урывками. Много курили. Разговаривать не хотелось.

Мою собачью вахту я перепоручил Димке.

Все происходящее было отвратительно и уродливо. Красивая пара развалилась, осталось два измученных алкоголем существа.

За пивом мы ходили попеременно. Нам даже не хватало мозгов купить сразу много.

— Что-то осталось? — спрашивал я, просыпаясь.

— Совсем мало, — отвечала сонная Светка.

Возрождение началось, когда я таки дополз до душа, а Светке потребовалось выбраться на работу, пасти начинающих художников и художниц. К счастью, еще до нашего заплыва она закончила Натахин бассейн, и наши похождения не ударили по ее репутации. Хуже было другое: сославшись на трудности, Натаха пока не заплатила ни копейки.

С этого дня я начал с опаской смотреть на принесенный Светкой алкоголь. Мягко отговаривал ее, когда она доставала штопор. Вода камень точит! Нет, я врал сам себе. В роли воды были не мои слова, а сам алкоголь. Чтобы уснуть, Светка принимала еще и какое-то снотворное. Безумный коктейль, который меня откровенно пугал. При этом каждое Светкино утро начиналось с того, что она доставала какие-то сладко пахнущие крема, натиралась ими с ног до головы, стоя голой у зеркала, и просила меня помочь ей намазать спину. Эти крема призваны были сохранять Светкину кожу в тонусе.

Я смотрел на нее, белую, сутулящуюся под тяжестью груди, и думал о том, что за последнее время мы смогли найти «наш» секс, такой, который нравился нам обоим. Без условностей и намеков. Взрослый, жесткий, с крепкими словечками. Я вспоминал, на что я променял этот секс, и понимал, что не только он стал причиной моего ухода от Лены. Светка принесла в мою жизнь нежность, которая у нас с женой расплескалась и утекла за последние годы.

Мы выходили из дома, и Светка шла на работу, а я отправлялся рисовать очередную порцию оловянных болванов, кормить Феню и общаться с Димкой, если заставал его дома. С Леной я не пересекался.

Как-то, придя домой, Светка с порога заявила:

— Я в психушке была.

— Поздравляю.

— Да так. Книжки Мишке отнесла. Там даже сигареты запрещены.

В ее поступке, как мне тогда казалось, не было ничего странного: нельзя же просто так вычеркнуть из жизни восемь лет брака, пусть даже и неудачного.

— Там ужас! — заключила Светка.

Нет, ужас был бы, если бы я написал тогда заявление в милицию. А это так — прогулка.

— Ужинать будем? — спросила она, доставая из рюкзачка вино.

— Я только чай.

С девчонкой надо было что-то делать.

За ужином Светка наконец заговорила о съеме квартиры.

— В центре, наверное, дорого, — размышляла она, качая ногой и отведя руку с бокалом в сторону.

— Еще как, — подтвердил я.

Никогда не понимал нездоровой тяги приезжих к жизни в самом сердце Петербурга. Какая-нибудь ротовая полость или кишочки намного пригоднее. Не говоря уже о том, что они гораздо дешевле.

— Н-да-а, — подкидывала Светка ногу в розовой тапочке. — А где ты хочешь?

— Мне надо Феню каждый день кормить. Поближе бы.

— Можно и так, — неожиданно согласилась она. — Тем более мы с Мишей там когда-то жили. Как раз когда он запил. — Светка хмыкнула.

Весь остаток вечера мы провели, валяясь на диване и изучая подходящие варианты жилья. Остановились мы в конце концов на трех адресах.

— Ну вот завтра и поедем. Ты с утра позвони, пока я на работу съезжу.

— Завтра. Завтра. А сейчас?

— А что ты хочешь сейчас?

Светка приблизила ко мне лицо, ее ладонь уверенно проникла мне под шорты. Белый, с нехорошим налетом язык потянулся к моим губам. Очень тяжело сосредоточиться на любви, когда от Светки пахнет, как из винного погреба. Но я терпел. Не хотел обижать человека, у которого и без моих напоминаний не жизнь, а все тридцать три несчастья.

Утром мы проснулись бодрые. Светка, проспав, не успела совершить ни одну из своих оздоровительных процедур, включая опохмел, только наскоро оделась и тут же ускакала в студию.

Я же, умывшись, принялся звонить по адресам.

Двое из троих хозяев согласны были показать жилье сегодня вечером.

Первая квартира нам не понравилась — она была совсем крошечной, а главное — без шкафа.

— Ну и где мы будем зимнюю одежду держать? — резонно поинтересовалась опытная в этих делах Светка, когда мы сидели на парапете перед вторым домом. Светка жевала купленный по пути блинчик с начинкой, роняя лук на асфальт.

Этот дом я хорошо знал. Прямо напротив дома — школа и футбольное поле, где я с крошечным Димкой еще до инсульта играл в футбол. За домом — детский сад, куда я водил Димку по утрам. Мое бывшее жилище — всего в одной остановке. Это соседство, к счастью, было совсем не опасным. Да и, в конце концов, жилье можно поменять, когда кормить Феню станет уже не нужно. Я притих и задумался. Все это происходило будто бы не со мной! Казалось, что я сейчас проснусь, Лена позовет завтракать, а Феня с разбегу запрыгнет на постель, бросится лизать мне лицо, а я буду уворачиваться от ее быстрого язычка.

— Здравствуйте! Сергей и Светлана — это вы?

— Мы! — с готовностью подтвердила Светка, встала и спрятала за спину недоеденный блин.

Немолодая хозяйка квартиры окинула нас тревожным взглядом. Я улыбнулся. Производить хорошее впечатление я умею.

— Ну пойдемте.

На лифте мы поднялись на шестой этаж. Хозяйка, назвавшаяся Мариной, отворила видавшую виды дверь. Знал бы я тогда, чем это все обернется.

Квартира понравилась нам, а мы — Марине. Квартира была обычной бабушкиной квартирой с минимальным набором пошарпанной мебели. Ценник — минимальный для такого района. Памятуя о том, что лучшее — враг хорошего, мы согласились. Марина переписала наши паспорта, взяла оплату за два месяца вперед и оставила нас одних, отдав два комплекта ключей.

Мы, как кошки, попавшие в новое место обитания, осторожно ходили по квартире, принюхиваясь.

— Вот сюда мы поставим паучиху! А сюда и вот сюда — два акваса!

— Я не хочу аквасов, — легкомысленно ответил я. — Рыбы дохнут, а мне их жалко!

— Ну Серёжка. Рыбы не дохнут. Если замечаешь больную, ловишь ее сачком, кладешь в тряпочку — и в морозилку. Она там просто засыпает. Такова жизнь! — заключила она.

В комнате было два дивана. Я разложил один из них, тот, что стоял у окна.

— Надо обновить! — произнес я, расстегивая ре­мень.

Светке даже не пришлось раздеваться.

— Ну нормально, — спустя десять минут я со смехом повалился на спину.

— Интересно, стены тонкие? — постучала по стенке Светка, одергивая на себе одежду.

— Тебе не все равно?

— Ну конечно! Пусть знают, что за стенкой теперь живет писатель, который рычит и пахнет медвежатиной!

— Конечно! У тебя нет салфеток?

— Да где-то были.

Светка принесла салфетки.

— Давай здесь покурим? — предложила она.

— Хозяйка же просила.

— Плевать. Выветрится, — и Светка отворила старую раму. На пол посыпалась засохшая краска.

Я лежал и курил. Ветер из оконной щелки приятно холодил мою наготу. Светка вытирала салфетками мой живот и при этом хихикала. А всего в остановке от нас медленно умирала любимая моя Феня, превращаясь из веселой, рыжей зверушки в жалкую, еле передвигающуюся тень. Окно нашего нового жилища выходило прямо на ветлечебницу, куда мы с Леной водили Феню.

— Красивая пара! — подмигнула мне Светка, глядя в зеркало в лифте, когда мы ехали вниз.

— Красивая пара, — подтвердил я.

Через два дня мой друг, драматург Грановский, перевез нас в наше новое жилище. Светка вышла к его машине, держа обеими руками аквариум с пауком.

Коммунальная улица с коммунальным домом и коммунальной квартирой наконец осталась в прошлом.

Новая квартира мне решительно нравилась. В конце концов, наконец-то можно было завтракать, обедать и ужинать на кухне. И готовить что-то сложнее яичницы.

Вот тут-то и появились первые нехорошие звоночки, которые звенели пока очень тихо, и потому я не придавал им значения. Светка была против мяса. Когда мы вместе шли за покупками и я останавливался у прилавка с расчлененкой, Светка обреченно вздыхала:

— Ну давай купим тебе мяса.

Проблема заключалась в том, что с моей одной левой мясо мне было не порезать и эту непростую миссию пришлось брать на себя Светке. Когда я впервые увидел, как она это делает, я обомлел! Светка трудилась над мясом в полиэтиленовых перчатках! Что могло случиться, если ее кожа соприкоснется с вполне съедобной плотью, я так и не узнал. Я не засмеялся ее чудной выходке, как это делал обычно. Мне было не до смеха. В этой ее брезгливости к мясу мне вдруг почудилась брезгливость ко мне самому! Да и живем мы, чай, не в Средиземноморье, где мясо можно заменить каким-нибудь лангустином или омаром! Замороженная еще в прошлом веке магазинная горбуша вряд ли могла считаться полноценным источником белка.

Когда я бросил нарезанное уже мясо на сковородку и оно зашипело, Светка пожаловалась на отвратительный запах и ушла курить в открытое окно комнаты. А ведь помнится, рассказывала, как Мише готовила курочку! Интересно, тоже в перчатках и хлопчатобумажной масочке?

Я был зол, но виду не показал. До какого-то предела я совершенно не конфликтный человек.

Как-то я залез в ванну. Светка вызвалась потереть мне спину.

— Надо тебе купить вехотку!

— Кого? — не понял я.

— Вехотку! — ошарашенно выговорила Светка, не понимая причины моего удивления. — Ты что, такого слова не знаешь?

Я не знал.

— Эх ты, а еще писатель, — усмехнулась Светка. — Вон — мочалка! — и показала на свою, сухую, скрючившуюся на краю ванны.

— А эта не пойдет? — наивно переспросил я.

— Это моя, — ответила Светка. Потом помолчала и спросила: — Ты не обиделся?

Скорее удивился. Я впервые встречал женщину, которая вообще ничем не брезгует в сексе, но при этом не способна поделить на двоих одну мочалку. Ах да. Вехотку, конечно.

Это была скорее забавная мелочь.

В остальном все было ровно! Она утром ездила работать, я — тоже уходил работать и кормить мою несчастную собаку. Вечерами мы курили на кухне и спорили об искусстве. Мы находили любую тему, будь то кино, музыка, книги или живопись, и, вцепившись в нее, спорили до рассвета. В живописи хуже разбирался я. Она — в книгах. Мы могли ругаться, ругаться до хрипоты, но постель примиряла нас неизменно. Как-то Светка сказала: «История — это не наука». Я даже ничего не ответил.

Я стал замечать интересную и одновременно удручающую деталь — вдвоем мы не могли молчать! Жизненный опыт мне подсказывал, что это плохой признак. Я убеждал себя: притремся! Наговоримся! Но звоночек номер два продолжал звенеть, пусть пока и ненавязчиво.

Как-то я шел домой. Позвонила Светка — в тот день она как раз работала пастухом своих несчастных недохудожников.

— Серёжа, я все нашла! Мы летим в Челябинск?

— Конечно!

Я обрадовался. Это путешествие будет интересно мне и порадует Светку! В Челябинске она, по ее признанию, не была лет десять. И, какая странная штука жизнь, когда-то она мне писала эсэмэску: «Серёжа, милый. Я покажу тебе „Таганай“ и Тургояк». Тогда то, что это произойдет в самом деле, невозможно было даже представить! Эта эсэмэс­ка напоминала что-то среднее между бредом и истерикой! Теперь эти бред и истерика стали вполне реальными перспективами.

— Переведи мне денег на билеты.

Эта Светкина фраза стоила нам двадцать пять тысяч рублей. В этот раз Светка поступила очень по-моему, а именно — поторопилась. Она что-то нашла в интернете, куда-то заплатила. И это «что-то» и «куда-то» перепутало наши имена и фамилии и прислало два билета на имена Авилов Сергей Юрьевич и Шабашова Светлана Юрьевич. Как можно догадаться, Юрьевичем Светка не была, нося вполне обычное отчество Андреевна.

Светка вернулась домой обнадеженной и обескураженной одновременно.

— Ничего. Завтра поедем в аэропорт и поменяем! — успокоил ее я.

Назавтра мы отправились в Пулково. Долго ехали в метро, потом тряслись в автобусе, потом искали дирекцию. Часа через два томлений, перекуров и мата в адрес администрации мы поняли, что никто и ничего здесь менять нам не будет. Оставалось одно — отправиться в фирму, продавшую нам билеты. Еще полтора часа пути — и перед нами помаячила железная дверь без ручки, окрашенная глухим черным цветом.

В лавке рядом мы купили безалкогольного пива и сигарет. Устало сели на парапет, закурили.

— Ничего, — сказал я. — Давай купим другой билет. Что делать?

— А если уже нету? — задумчиво сказала огорченная Светка.

— Прилетишь следующим рейсом. Они, кажется, два раза в день летают.

Светка с усталой нежностью посмотрела на меня и выдохнула:

— Серёжка, спасибо тебе. Мишка бы тут орал и топал ногами.

— А чего орать-то? Смысл? — удивился я.

— Да ты не понимаешь — его вообще было с места не сдвинуть, если мы куда-то ездили, я все сама искала в интернете, откладывала деньги, покупала билеты. Я все держала в своих руках.

Я пожал плечами, где-то глубоко внутри понимая, что это тоже звоночек. Третий звоночек! А после третьего звонка, как известно, начинается действие.

Вечером мы купили новые билеты на тот же рейс. Улетали мы через неделю. В отпуск пошла Лена, взяв на себя заботы о Фене. Еще через два дня Мишу выпустили из психушки.

— Я ему сказала, что мне все надоело и я улетаю в Челябинск! — рассказывала Светка, когда мы поздно вечером в метро ехали в аэропорт.

— А он? — спросил я, хотя вопрос, шевелившийся во мне, был куда объемнее.

Я хотел спросить: «Почему ты не сказала с кем? Ты жалеешь его психику?» Были и другие варианты, но я не стал признаваться в них даже себе. Вот же Светка, рядом, в легком коротком платьице, в накинутой на плечи курточке, в туфлях на толстой платформе, сидит рядом со мной и обнимает мою больную руку.

— А он спросил, не надо ли меня проводить! Я сказала: «Нет, я сама».

И опять во мне что-то болезненно шевельнулось.

Улетали мы ночью. Пулково светилось и напоминало огромный торговый центр. Автобус взлетел на второй этаж эстакады и выпустил нас перед входными дверями. Времени был еще вагон.

Мы прошли к местам для курения, откуда открывался вид на игрушечные, маленькие самолеты, в беспорядке разбросанные по летному полю. Над городом клубилось черничное небо, а где-то у горизонта еще были заметны розовые закатные отблески.

— Смотри! — указала мне Светка. — Я такими цветами писать люблю.

«Ты и жить такими цветами любишь», — чуть не вырвалось у меня.

— Может, еще по одной? — спросила она, когда мы побросали окурки.

— Ну что? Вперед, покорять Южный Урал? — шлепнул я ее по отсутствующей попе, когда мы оказались перед светящимися дверями аэропорта.

В зале ожидания, куда мы переместились после регистрации, я читал, а Светка бродила среди дорогих магазинов с духами и сувенирами. Вскоре подали автобус, доставивший нас к молчаливому лайнеру.

— Жаль, что мы летим втроем, — вдруг сказала Светка, когда мы поднимались по трапу.

Я испугался. Хоть бы сейчас обошлось без сюрпри­зов!

— Не понял? — настороженно спросил я.

— Я, ты и эта… — Светка взяла паузу. — Светлана Юрьевич. На-ка, возьми! — И она протянула мне презерватив в квадратном конвертике.

Приглядевшись, я понял, что это не презерватив, а никотиновый пластырь. Ну уж нет, несколько часов без этого дерьма я вытерплю и на сухую.

Самолет стукнулся о землю и задрожал, подпрыгивая на посадочной полосе. Долго бежал, унимая дух. Потом наконец остановился под жидкие хлопки. За четыре часа мы перепрыгнули Уральские горы.

Мы вышли на летное поле. Светка, проспавшая весь путь, потягивалась. Я ежился от рассветного холодка.

Мы покурили на остановке автобуса, возле аэропорта. После, решив не спешить, купили воды. И только когда основная масса народа уже укатила, сели в почти пустой автобус.

Деревья по обе стороны дороги сменились полями. На остановках, где водитель всякий раз прилежно тормозил, было пусто, только на одной внутрь вошел мужик в резиновых сапогах, держа в руке заляпанную глиной лопату. Откуда можно ехать в шесть утра с лопатой? Вопрос! Мне стало не по себе. Может быть, для Челябинска такое явление — норма?

Уже когда мы въехали в город и вокруг замелькали первые пятиэтажки, мы угодили в смог. Когда вышли — желтоватый туман полностью затянул пустые пыльные улицы. Мы со Светкой двигались какими-то перебежками. Пересекли проспект, потом еще один, встали на трамвайной остановке рядом с переполненной сытой ур­ной.

— Серёжа, не все так плохо! — успокаивала меня Светка. — Это мы просто приехали с изнанки.

— Да-а. Изнанка так себе, — растерянно улыбался я.

По нашему плану мы сначала должны были посетить Светкину маму и только потом отправиться в гостиницу.

Мама у Светки, по Светкиным же рассказам, была женщиной властной и правильной. Вставала в пять утра, делала зарядку и шла на работу на танковый завод, где исполняла какие-то важные функции. По совету Светки перед вылетом я тщательно побрился — ее мама не любит усатых мужчин! Довольно странное деление мужского населения на усатых и безусых.

Мы вышли на пустынном перекрестке, прошли дворами и очутились перед самой обычной пятиэтажкой. По обе стороны от подъезда росли красивые розовые ромашки выше меня ростом.

— Это я, — проговорила Светка в хрипящий домофон и дернула железную дверь.

Светкина мать оказалась полновесной женщиной с короткой стрижкой, выкрашенной в черный цвет. Никогда бы не поверил, что полновесные мамы производят на свет таких хрупких созданий, как Светка.

Я и Светкина мама смотрели друг на друга с легкой опаской. Ее можно было понять. Но и меня тоже. Из щенячьего возраста я давно вышел и больше не обязан был вилять хвостом перед всеми человеками, попадающимися на пути.

— Ирина Александровна, — представила маму Светка.

Много лет не видевшиеся мать и дочь расцеловались. Но за этими поцелуями мне сразу почудился едва уловимый мятный ледок.

Квартира была продолжением самой Светкиной мамы — стандартный советский быт напополам с минимализмом одинокой женщины. Ничего лишнего — ни соринки, ни волоска. Из-под стола кухни на нас, незнакомых гостей, испуганно глазела черная аккуратная кошка.

Я топтался в прихожей, ожидая вопроса «Ну как долетели?». Когда он наконец прозвучал и Светка ответила «нормально», Светкина мама проводила нас на кухню.

— Сергей, ты все ешь? — выбиваясь из стандартного в таких случаях опросника, поинтересовалась полновесная мама.

— Все! — коротко ответил я.

— М-м. Вот оно че! А то Света у нас…

— Мама! — резковато оборвала ее Светка.

— А че «мама»?

Мне стало понятно все, что будет дальше. Взгляды матери и дочери на жизнь разнились даже в мелочах.

— Сергей, расскажи, чем ты занимаешься? — Ирина Александровна, стоя у раковины, часто стучала ножом по разделочной доске.

— Мама, Серёжа — писатель, — не дала мне ответить Светка.

— Ну писатель. Он же не этим деньги зарабатывает?

— Серёжа расписывает солдатиков.

Мне захотелось курить.

— Сергей, мне Света говорила, что у тебя инсульт был?

Взяла мама быка за рога!

— Двенадцать лет назад.

— М-м. А че случилось?

Светка подобралась за столом и даже опустила голову.

— Пил, — честно признался я.

Стесняться мне уже нечего. Вся моя прошлая жизнь — моя, и придумывать другую — глупо!

Ирина Александровна многозначительно вздохнула:

— Вот и у нас та же проблема.

— Мама!

— А чего я такого сказала?

Это хорошо, что я ничего не сказал! Ты не видела дочь столько лет и тут же начинаешь трепать ее при незнакомом человеке?

Пока Ирина Александровна стояла к нам спиной, я поймал Светкину лапку и крепко сжал ее в знак поддержки.

Добротой в этом доме и не пахло! Теплотой не пахло тоже! Пока что город Челябинск производил странное впечатление!

— А кто у тебя родители? — продолжала тем временем допрашивать меня Светкина мама, не меняя показного равнодушного тона.

Я изложил допустимые для нее частицы биографии отца и матери.

— М-м, — и тут же огорошила вопросом: — А какая у тебя группа крови?

Сурово! Вполне по-челябински, насколько я знаю этот город из Светкиных рассказов.

Свою группу крови я не знал. Знал только, что какая-то заурядная.

Расспросы закончились. Как мне показалось, я был не слишком информативен.

После завтрака мы были приглашены в комнату и усажены на диван. К моему ужасу, Светкина мама достала фотоальбом, дабы познакомить меня с ушедшими в мир иной Светкиными, а значит, потенциально и моими родственниками, строго смотревшими с черно-белых фотографий.

— А вот это наша бабушка. Это мы на Кременкуле. Помнишь, Света?

О, наивная мама! Если маленькую Светку я еще узнавал, то бабушки и дедушки, тети, дяди и прочая дальняя и ближняя родня была для меня на одно лицо. Сложно заинтересовать человека альбомом с фотографическими карточками абсолютно незнакомых ему людей.

Пугливая кошка поглядывала на нас из-под тумбочки, сузив глаза. У нее были правильные, одинаковые белые носочки на передних лапах.

Я представил, как одинокая, по рассказам Светки, не ведавшая мужчин после Светкиного отца мама делает на полу этой комнаты зарядку в шесть утра. Подкладывает поролоновый коврик, ложится на него и поднимает ноги: раз-два. Зная, что точно так же будет и завтра, и послезавтра. И через год, если позволит здоровье. Из заурядных проблем самая страшная для меня — одиночество!

О, наивная мама! Вместо того, чтобы интересоваться моей группой крови, спроси лучше Светку о том, не породит ли она, в случае чего, существо, по кровеносным магистралям которого уже с рождения течет алкоголь?

Перед выходом Светка протянула матери мою «Капибару…», прихваченную из Питера. Поступком это оказалось неправильным.

Потом мы втроем гуляли по ближайшему парку. Женщины шли сзади, а я увлеченно рассматривал танки, выставленные вдоль длинной аллеи. Челябинск же танкоград!

Я подходил по очереди к каждой машине, хлопал ее по стволу или по холодному стальному боку. Бесплатная история сама шла мне в руки, отчего было не двинуться ей навстречу?

Как-то Светка обронила при мне:

— Как можно любить оружие?

Сказано это было совершенно безапелляционно! Я не стал ей объяснять, что все это — история, которой, помимо меня, интересуются сотни тысяч людей, и среди них встречаются даже профессионалы.

Светка не любила ни мяса, ни оружия. У нее были свои методы уничтожения!

Я попросил Светку сфотографировать меня возле танков и буквально спустя час услышал от нее:

— Знаешь, что спросила меня мать?

— Нет, конечно.

— «Как ты с ним жить будешь, если он танки лю­бит?»

— А ты? — рассмеялся я.

— А я сказала, что обратного пути нет.

Динь-динь! Динь-динь-динь.

Съев по порции местного мороженого, мы распрощались. У меня больше не было сил.

— Ну как тебе Челобонск? — спросила Светка, когда мы отделались от Ирины Александровны и направились к остановке трамвая.

Только сейчас я заметил, что смог испарился, а жара на улице стала внезапно напоминать южную.

— Погоди! — ободрила меня Светка. — В центр поедем, там поинтереснее!

В трамвае она вдруг сообщила:

— Мать боится, что у тебя будет второй инсульт и я всю жизнь буду за тобой ухаживать.

Да уж, если Светкину маму считать воплощением Челябинска — очень неприветливый город!

— Где-то тут наша гостишка.

Мы шли по красивой улице, по обеим сторонам от проезжей части высились строгие сталинки. Челябинск внутри меня начинал порыкивать танковыми моторами и пестреть советскими флагами!

Континентальный июль вялил нас, как выброшенных прибоем на песок моллюсков. Мы надели темные очки, сквозь которые солнце казалось белым.

Гостиница называлась «Лондон»! Подходящее название для душегубки в центре Южного Урала. Бетонные ступени вели глубоко в подвал. В комнате, куда нас поселили, не было окна: она находилась ниже уровня тротуара. К тому же внутри пахло нагретым пластиком и было не­чем дышать. Почти всю площадь комнаты занимала кровать. Зато был санузел и душ — собственные, которые ни с кем не придется делить. Настоящая роскошь!

— Трындец! — резюмировала Светка.

— Нормально! — возразил я.

«Мишка бы разорался», — вместе с тем подумалось мне.

Мы вдвоем, толкаясь, приняли душ. Обновили диван, после чего Светка вытерла меня полотенцем для рук. Целовать свежую, чуть уставшую Светку я мог бесконечно. Потом мы уснули. Все эти перелеты, пересуды сделали свое дело!

А Челябинск-то оказался совсем другим, совсем не тем, который я убого рисовал в своей голове!

Мы шли в сторону центра сквозь фиолетовые сумерки, по красивому парку, притихшему в теплой тишине. Светка курила и негромко рассуждала:

— Надо бы Багрову позвонить, я ему обещала.

Багров, я помнил, — первая ее, Светки, любовь. Интересно ли мне посмотреть на Багрова? Пожалуй.

— Хочешь с ним встретиться?

— Да, наверное, хочу. Смешно будет!

— Ты его давно не видела?

— Тольку-то? Не-не-не. Он в Питер с женой приезжал. В студию заходил ко мне. Подожди, я не помню — он с третьей женой приезжал или с четвертой?

— Может, с обеими? — подсказал я.

— С третьей! — посчитала Светка, загибая пальцы.

— Он сразу из постели в ЗАГС бегает?

— Пф-ф. Он же местная звезда, — бросила Светка с усмешкой, но не без гордости. — Рок-музыкант!

— Тебя, я погляжу, в молодости только на рок-му­зы­кан­тов и тянуло!

— Ну а че! — вскинулась Сетка, тряхнув хохолком. — Девки завидуют!

Забавно, что рок-музыкантов и алкаша-фотографа сменил писатель. Что-то будет дальше? Я уже тогда подозревал, что дальше, после меня, будет кто-то еще? Но на то оно и «дальше», чтобы быть далеко!

— Тебе надо, чтоб девки завидовали?

— Конечно! — Светка округлила глаза, подведенные черными стрелками.

— Мне тоже, — вздохнул я. Речь шла не о девках, конечно.

— А че Багров? — продолжала она. Стоило попасть на родную землю, и Светка зачокала так, будто бывала в Питере лишь проездом. — Ну вот такой он влюбчивый. Мы когда комнату с ним в коммуналке сняли, к нам иногда моя подружка приходила. Ну и как-то заявляюсь из училища, а они там любовь замутили.

— Как в кино! — позавидовал я Багрову.

— Так эта подружка у меня потом летела кубарем по лестнице. Ну и Багрову досталось, конечно.

Боролась Светка за свое счастье!

Из-за деревьев, с наступлением темноты превратившихся в черные силуэты, доносилась музыка. И если голос и гитара были узнаваемы, то низко басил, задавая ритм, неизвестный мне инструмент. Мы вывернули с дорожки прямо на музыкантов. Вторым инструментом оказался контрабас. Молодой парнишка ловко скользил пальцами по грифу и легко щипал толстенные струны.

Челябинск — не только город танков и гопоты. С гопотой, кстати, я пока так и не познакомился.

Совсем стемнело. Мы вышли к огромной лестнице, ведущей вниз, туда, где находился самый центр города с его ночной жизнью. За нашими спинами, как объяснила Светка, остался драмтеатр.

За час или полтора мы прошли пешеходную улицу Кирова и вышли к реке Миасс, оказавшейся узкой, грязной и в придачу заросшей водорослями. Кировка же неуловимо напоминала квартал красных фонарей в Амстердаме, знакомый мне только по книгам и фильмам. С пивом ту­да и сюда сновали красивые голоногие девчонки. На скамейках целовались и не только целовались сразу несколь­ко пар. Отовсюду звучала музыка. Из баров доносились шумные ритмические композиции с запредельными децибелами. На лавочке рядом пели Цоя. «Группа крови на рукаве». Нету у меня ничего на рукаве, Ирина Александ­ровна!

Запахи бургеров и сахарной ваты смешивались с запахами женских духов! Здесь гуляет Челябинск!

А небо было черное-черное.

На набережной, возле моста, мы постояли в обнимку. Это было хорошо — стоять на набережной в обнимку, посередине между черным Миассом и черным небом.

Держась за руки, мы отправились в обратный путь, и на остановке, будто бы дожидаясь именно нас, стоял трамвай с открытыми дверями. В трамвае не было ни единого пассажира.

К ночи Челябинск был пуст — как будто все, кто вышел погулять этим вечером, скопились на Кировке. Хотя так оно и было. В ночном магазине, который мы отыскали с немалым трудом, я купил яиц и сыра. У скучающей продавщицы спросил сигареты. И тут Светка во весь голос воскликнула:

— Смотри — есть яблоки! Брать?

Продавщица удивленно вскинула на нее взгляд. Она же не знала нашей тайны!

— Бери шесть! — строго сказал я, пряча улыбку. — По количеству дней!

— Может, я тоже хочу яблоко? — жалобно произнесла Светка, подыгрывая мне.

— Тебе-то зачем? Обойдешься.

Первым не выдержал я и прыснул, едва мы вышли на улицу.

— Серёжа, ты придурок, — смеялась Светка.

— Еще какой!

Я грыз яблоко, раскинувшись звездой на чистой простыне. Дышать было совершенно нечем. Утомившаяся от прогулок, впечатлений и любви Светка клевала носом у меня на груди.

— Завтра я повезу тебя на Тургояк.

— Закрывать гештальт?

— Мой писатель, — повторяла она, проводя ладонью мне по животу. — Я люблю сложных мужчин.

— Чего же во мне сложного? — бормотал я. — Простой, как полено.

— Ты сло-ожный. И любишь сложных женщин.

Помолчав, я спросил:

— А ты сложная женщина?

Светка не ответила. Она спала.

Проснулись мы одновременно. Только раскрыв глаза, я принимался дурачиться.

— Тебе надо было ведущим на радио работать! Ты бы пользовался популярностью!

— И как мы назовем наше радио? — не унимался я.

— Радио «Авилов» — как же еще.

— Нет. Мы назовем его «Первое мимическое радио»! Итак, уважаемые слушатели, «Первое мимическое» ведет трансляцию из уральского города Челябинска.

— Ну болтун, — вздыхала Светка и улыбалась.

Асфальт плавился уже с утра. По дороге на вокзал Светка рассуждала:

— Если не успеем на эту электричку, через час следующая. Погуляем.

Путешествовать с ней было одно удовольствие. Светка не ныла. Никуда не спешила там, где спешить было незачем. И к тому же была легка на подъем.

— Погуляем, — подтвердил я.

На площади перед вокзалом я увидел памятник — высеченного из камня угловатого бородача, по-хозяйски озиравшего площадь.

— Кто это? — спросил я.

— Это «Сказ об Урале»! — торжественно проговорила Светка.

— Грузин, что ли?

— Серёжа, ну почему грузин?

— Имя и фамилия грузинские: Сказа Бурали.

На следующий день, да и потом, едва завидев этот памятник, мы вежливо здоровались с ним:

— Здравствуй, Сказа!

Сказа не отвечал. Неуютно чувствовал себя южный горец на уральской земле.

Из Челябинска в другие, маленькие города расползались, как гусеницы из гнезда, десятки почти пустых электричек. Златоуст, Миасс, Каменск-Уральский. Электричка на Миасс стояла у платформы, не подавая признаков жизни.

Мы со Светкой сидели друг напротив друга, беспечно болтая.

Когда состав медленно трюхал по каким-то полям, заросшим высокой травой и молодыми деревцами, Светка вдруг восхищенно произнесла:

— Смотри, какие пушинки.

По воздуху и впрямь плыли какие-то редкие пушистые семена. У нас так цветет иван-чай. Может, и тут он есть, свой, уральский?

В этих пушинках не было ровным счетом ничего особенного, это были просто былинки, но мне кажется, что в тот миг, в те несколько мгновений она ощутила счастье! Такое же, которое я почувствую днем позже, сидя на автобусной остановке города Златоуста.

Она наклонилась ко мне и, оглядываясь, прошептала:

— Еще мне вон та девчонка нравится!

Я обернулся. Обычная, годящаяся Светке в дочери девочка-подросток сидела через пару мест от нас, жевала резинку и качалась в такт персональной музыке, бубнившей в ее огромных наушниках.

И я понимал, почему она нравится Светке, эта девчонка! Девчонка напоминает Светке саму Светку в ее челябинской юности. Независимая девчонка-подросток едет в этом вагоне во взрослую жизнь.

Девчонка, трясущаяся в вагоне, пушинки, плавающие в солнечном поле. Пустынные перроны. Даже Челябинск с его многолюдьем был далеко-далеко.

До озера Тургояк мы добирались двумя автобусами. Сам Миасс выглядел пятиэтажным пригородом Челябинска. Я даже присел, когда, на остановке, мы увидели над ближайшим домом какую-то огромную хищную птицу, нарезающую медленные круги. Ястреб? Беркут? В черте города это казалось неожиданным вдвойне!

Тургояк встретил нас многолюдным пляжем, усеянным мелкими камешками. Со всех сторон его обступали голубые горы.

Хорошая погода и сотни отдыхающих, ловящих ясные деньки, лишили меня озера Тургояк, известного на весь Урал чистой водой уникальной прозрачности.

Туристы погружались в воду, что-то жевали, верещали счастливые, безбашенные дети, опоясанные надувными жилетами радостных цветов. Туристы слушали музыку.

Я тоже погружался в воду, запивал газировкой сухой чебурек, купленный в Миассе, и думал о том, каким счастьем было бы провести здесь октябрьский день один на один с озером и горами.

— Ну как тебе? — Светка заглядывала мне в глаза, с ее мокрых волос стекала вода, и я, переполненный нежностью к ней, показывал большой палец.

Когда Светкина субтильная фигурка снова и снова пропадала среди десятков других купальщиков, я думал о том, что «Капибара…» моя затянулась. Герой и его по­друга уехали, правда, не на Север, а на восток, и они счастливы на далеком берегу. Финский залив, где Светка купалась раньше, был фальстартом!

Я думал о финале романа, и у меня на доли секунды останавливалось сердце. Я надеялся, что финал романа был ошибкой, зная при этом, что ошибки быть не может! Все по «Капибаре…»! Но где же та сила, что потащит наш роман к финалу?

Нет ее здесь! Все счастливы!

— Давай кукурузу купим? — Светка обернулась полотенцем, и мы двинулись в сторону лотка, укрытого зонтиком.

— Я не буду! — вдруг уперся я, когда увидел ценник.

Вареный початок стоил как целых три килограмма кукурузы в Челябинске.

Светка протянула продавщице двести рублей. Я поворчал, и мы вернулись к своим вещичкам. Потом этот случай будет предъявлен мне как доказательство. Впрочем, обо всем по порядку.

Светка лежала, нацепив черные очки и выгрызая из початка янтарные зерна. Кукуруза махрилась. Солнце глиссировало по водной глади, и на нее невозможно было смотреть. Я чувствовал, как кожу покалывает от загара.

— Давай собираться? — предложила Светка, убирая кукурузный огрызок в пакет. Похоже, ей осенний Тургояк тоже был бы куда милее.

Когда мы уходили, я все оглядывался назад, пыта­ясь представить себе, какого цвета сделаются горы в ок­тябре.

Дорожка шла вдоль длинной канавы, поросшей камышами и облюбованной утками. Я опустил глаза. Прямо из-под наших ног выскользнул и нырнул в воду бесшумный уж и поплыл, извиваясь, держа над водой свою глупую голову. Он был очень похож на шнурок от ботинка.

Нет, я не суеверен.

Вечером на входной двери нашей гостишки-душегубки появилось объявление: пропал человек. Имя и фамилию я, конечно, не запомнил. Но с фотографии на нас глядело лицо разбойника, перед фотосессией не просыхавшего минимум неделю.

— Неудивительно, что пропал, — высказался я.

— Пока он пропадает, Челябинск может спать спокойно! — констатировала Светка без улыбки и толкнула дверь ногой.

Закрывали гештальты, которые еще весной казались безумием, мы стремительно.

Стоило Светке протрезветь, и в ней открылось столько жизни!

Весь следующий день мы провели в Златоусте. Точнее, не в нем самом, а в знаменитом национальном парке «Таганай», о котором так проникновенно пел гражданин Митяев.

Вход в парк находился на возвышенности, с которой открывался отличный вид на город. Весь Златоуст, как и озеро Тургояк, был окружен горами. Сверху он напоминал огромную ложку, наполненную битым сахаром одинаковых белых домиков.

Билетная касса была похожа на избу. Мы заплатили, и кассирша отметила в журнале время.

— Как фамилия старшего группы? — строго спросила она.

— Авилов! — сипло отозвалась младшая группы.

Так мы стали еще и группой.

Группа взяла хороший темп и двинулась вперед по единственной тропе. Где-то впереди тропы должны были расходиться.

Буквально через полкилометра дорога круто взяла вверх. По обеим сторонам ее был лес.

Под ногами стали попадаться камни. Их становилось все больше, и мы переступали с одного на другой. Светка то и дело протягивала мне, хромоногому, свою руку.

По пути нам встречались сыроежки и несколько вялых подберезовиков.

«Таганай» наблюдал за нами молча и, как мне казалось, снисходительно.

И было все, что должно было быть, когда я представлял себе эту поездку накануне: и высокие равнодушные сосны, и тишина, и неповторимый воздух, вдыхая который даже не хотелось курить. И подвесной шаткий мост над коричневой речкой, у берегов которой плавали огромные листья кувшинок. И даже цель, которой мы достигли, сверяясь с часами, чтобы не опоздать на последний автобус: скалистые «бараньи лбы». К сожалению, на «Таганай» мы заложили совсем мало времени.

До автобусного вокзала Златоуста мы доехали на такси. Светка убежала в магазин, а я сел на поребрик возле остановки.

Светило низкое, словно насаженное на верхушку горы, красное солнце. Вокруг не было ни души, а мои руки грел стаканчик с кофе. И вдруг — я не мог объяснить почему, что стало причиной, — но меня с головой накрыл приступ необъяснимого, всеобъемлющего счастья! Большого и ласкового, как меховая шуба. По спине пробежала дрожь раз, потом другой. Волосы на руках встали дыбом! Стоило преодолеть расстояние в две тысячи километров, чтобы найти счастье в столице черной металлургии. Я си­дел в оцепенении, боясь спугнуть редкое красно­книжное чувство.

Показалась Светка, и счастье, не терпящее чужих глаз, тут же скрылось, легко и бесшумно, как пугливый ангел, оставив солнце, автобусную остановку и нетронутый стаканчик с кофе.

— Держи! — Деловитая Светка достала из запотевшего целлофанового пакетика пирожок.

Я молча протянул руку.

Красное солнце, остановка.

Я откусил пирожок и глотнул кофе.

— Звонил Багров, — проговорила Светка, не прекращая жевать. — Предлагает встретиться!

— Сегодня? — удивился я.

Я думал, что после такой прогулки Светка едва донесет до кровати свои ходульки.

— Ну а че? Я сказала, что мы приедем и позвоним.

— Да. Мы приедем и позвоним.

В автобусе Светку сморило, а я сидел и все думал о загадочном приступе, что я пережил на остановке! Был ли я счастлив с женой? Да! Но это было какое-то локальное счастье, счастье деятельное и отнюдь не безоглядное. Здесь же такое, будто я принял какую-то волшебную пилюлю. А ведь писал в «Капибаре…»: «На эту девчонку можно было подсесть». Не влюбиться — подсесть!

И снова — шестым чувством, подсознанием, жизненным опытом я чувствовал приближение чего-то плохого. Такое счастье не дается бесплатно и не проходит бесследно!

Светка спала, прислонившись щекой к стеклу и приоткрыв рот. Я посмотрел на нее и улыбнулся.

Когда мы вышли из автобуса, было уже совсем темно. Черной глыбой впереди нас возвышался Сказа. Я подозревал, что Светка запросится домой.

— Ну че? — спросила она. — Звоним Багрову?

— Конечно! — ответил я.

Мне было интересно посмотреть на Светкино прошлое, тем более что историй о Багрове я уже успел выслушать не один десяток.

— Алле. Толя? Мы приехали.

Мнение о Багрове я давно составил: человек, сменивший десятки работ и считавший себя музыкантом, не записав почти к сорока годам ничего путного. К тому же точно неизвестное, но немаленькое количество бывших жен.

— Он придет с подругой, — сообщила Светка, отключив связь.

— Будущая жена?

— Возможно!

Когда мы зашли в магазин, чтобы купить воды, Светка вдруг занервничала:

— Выпить хочется.

— Завтра ты будешь счастлива, что удержалась сегодня, — ответил я и потрепал ее по макушке.

Мы пришли раньше времени. Сели на скамейку возле драмтеатра. Далеко вниз уходила парадная лестница, с которой я познакомился позавчера. Лестница была пустой. Внизу светилась главная городская площадь.

Светка глотала воду. Я понимал, как ей хотелось, чтобы вместо воды в бутылке оказалось вино.

Мне было хорошо оттого, что ни Багрову, ни кому-то еще не надо было ничего доказывать. Можно было просто молчать. Или подыграть — при желании. Желания не было.

— Вон они, — кивнула Светка, едва завидев внизу лестницы две крошечные фигуры.

Мужская фигура подымалась спиной к нам и размахивала руками.

«Как только он не спотыкается?» — подумал я.

Когда они поднялись до половины, Светка встала.

Багров тоже обернулся и, завидев Светку, рысью побежал по ступенькам.

Похититель женских сердец города Челябинска выглядел обычным блондинистым мужиком, помятым жизнью и алкогольными излишествами.

Он распахнул руки, и Светка на долю секунды пропала из поля моего зрения. Вынырнув, она подставила щеку для поцелуя.

— Ну как там «Таганай»? А мы туда весной ездили! С Винтом и Пашей. Помнишь Винта? Нет? Сейчас я тебя с Лизкой познакомлю! Лизка, давай быстрее. У тебя, кстати, водка! Светка, водку будешь? Нет?

— Это Серёжа, — вставила Светка, когда я сделал пару шагов Багрову навстречу.

— Серёга, привет! Ты будешь водку? Сейчас мы у Лизки отберем. Лизка, ну и где ты? Вот это Лиза! Светка, она ох-ре-ни-тельный музыкант!

Подошедшая Лиза улыбнулась, и я испугался, что в ее огромный рот сейчас провалится драмтеатр.

— Ты прикинь, Светка, меня ее бывший муж хотел избить! Ну! Пьянь обыкновенная, одна штука!

Какая-то очень близкая и знакомая история.

— А ты зачем к нему поперлась? — обернулся он к по­друге. — Все! На хрен так на хрен! Ну а вы где остановились? У вокзала? А чего не у мамы?

Между тем большеротая Лиза достала бутылку и, глотнув, передала ее Багрову.

— Серёга, ты не будешь? Нам, ха-ха, больше достанется! И-и, оп! — Он приложился к горлышку. — Калейдоскоп! — с этими словами он повернулся лицом к светящейся площади и театрально обвел ее рукой.

— Вы где живете-то? — втиснула вопрос Светка в секундную паузу.

— У Лизки! Я-то свою коммуналку продал. Деньги нужны были! Дочке синтезатор купил! Пусть музыкой занимается!

Я бы на месте его дочки, глядя на печальный пример отца, держался от музыки подальше. А то тоже в будущем продаст машину, например, и купит своему ребенку балалайку и ложки.

Багров никого ни о чем не спрашивал. Интересен Багрову был только сам Багров.

И, повторюсь, это было хорошо!

— О, Светка, смотри, я текст написал вчера — о-хре-ни-тельный! Лизка к нему уже гармонию придумала.

Широким жестом фокусника он достал из заднего кармана телефон.

Я одинокий, как мамонт, на этой планете.

Меня ковыряют палками дети,

И слазит с боков потемневшая шерсть,

И где-то с горы улыбается смерть.

Дальнейшая судьба мамонта интересовать меня перестала. Вот бы теперь послушать гармонию!

— Ну как тебе? — закончив, спросил он, очень собой довольный.

— Ну-у… — При мне Светка вряд ли стала бы рассыпаться в похвалах. Да даже и без меня — маловероятно.

— Хороший стих! — похвалил сам себя Багров. — Это я вчера за пятнадцать минут написал, пока Лизка посуду мыла.

Светка рассказывала, что в четыре года Багров что-то играл на фортепьяно, в детстве ему прочили большое будущее — в будущем же у Багрова оказалось большое детство!

Но ведь и в самом деле талант! Заболтать и одну-то женщину до замужества способен не каждый, а тут целый рой.

Они — дети конца восьмидесятых. И дети не столичные. В наследство от великой страны им досталось детство девяностых. Еще и поэтому каждый из них по сей день разматывает клубок своих неудачных браков, безденежья и алкоголизма. Это здесь, за Уралом, Толя — звезда. А у нас в институте, например, к таким, как Багров, относились со снисходительностью, граничившей с отсутствующей у нас, молодых, жалостью. Крутили бы пальцем у виска, цитировали «Мамонта» и ржали. И это если бы Багров был нашим ровесником, а не дядей, у которого «слазит с боков шерсть».

Когда девчонки отлучились в кусты, Багров принялся за меня!

— Светка сказала, что ты писатель?

Дальнейшее развитие сюжета такое:

— Чего пишешь?

— Прозу.

Дальше вариантов разговора обычно случалось два, короткий и подлиннее.

Короткий:

— А-а.

И длинный:

— О чем?

— О жизни.

— А-а.

Багров, естественно, двинулся по короткому пути.

— Не, я книг не читаю, — добавил он.

Он даже не подозревал, что о подобных фактах своей биографии в Питере предпочитают умалчивать даже сантехники. Полное быдло, которого и у нас хватает, я в расчет не беру.

Багров до сих пор считал себя уральским самородком! Самоцветом! Медведем, который спустится с Уральских гор и своим даром уберет всю московско-питерскую богемочку.

Багров был настолько типичен, что я окончательно успокоился. Нравиться ему мне было незачем, слушать меня он тоже не собирается.

— Я тебе сейчас Лизку поставлю, — тыкал он в телефон, дыша перегаром. — Вот!

Слов, доносящихся из динамика, разобрать я не смог. Музыки как таковой — тоже. Багров притоптывал в такт ногой и подпевал своей большеротой красавице.

Когда запись кончилась, он похвалил:

— Круто!

Я с легкостью промолчал.

Из-за кустов показались наши подруги. Багров присвистнул и вдруг упал на колени перед ними.

— Лизка, поцелуй меня! Ах, Елизавета, ты моя конфета, подожди до лета, будут нам… Дальше не придумал, — скосил он на Лизу доверчивые глаза глупого ребенка. Из него хлестало, как из дырявого пакета, наполненного дешевым пивом. — О-оп! Калейдоскоп!

Багров внезапно резким движением вскочил на ноги и на пятках провернулся вокруг себя. В заштатном театре ему подошли бы роли статистов.

— Давайте фотку сделаем, о-хре-ни-тельную!

«Оп, калейдоскоп», — чуть не добавил я.

И тут, посмотрев на Светку, я понял, что она устала. Трезвой ей было трудно в этой компании. На шутки Багрова она улыбалась натужно, как под дулом пистолета.

— Может, пойдем? — шепнул я ей, на мгновение выскользнув из-под внимания Багрова.

— Да я тоже об этом думаю, — бегло прошептала Светка.

— Толь! Мы, наверное, пойдем. Мы устали, а завтра нам на Чебаркуль ехать.

В ответ Багров произнес самое страшное, что только можно было сказать в этой ситуации:

— Мы вас проводим!

Вчетвером мы долго брели по темным челябинским улицам. Кусочки песен, декламации и прочие безумства Багрова распугивали редких прохожих. Пару раз он даже станцевал несколько па.

Понятно, чем он купил глупенькую семнадцатилетнюю Светку.

За квартал до гостиницы он увидел работающий киоск с шавермой, светящийся изнутри, как лампада.

— Подождете меня?

— Нет, Толь, пойдем, — решительно ответил я. Вдруг Светка побоялась бы ему возразить.

Мы обнялись. Багров и его спутница тут же рванули к киоску. Может быть, одинокий мастер шавермы будет более эмоциональным слушателем, чем мы со Светкой.

— Большой ребенок, — заключил я, когда мы подошли к дверям гостиницы.

— Он милый, — в оправдание Багрова выдохнула Светка.

Я не мог с этим не согласиться. Но в то же время — когда розовый новорожденный младенец пустил струйку и попал на ваш пиджак — это одно. И это, пожалуй, действительно мило. Но когда это делает младенец сорока лет…

Когда мы легли в постель, я недвусмысленно положил здоровую руку Светке на грудь.

— Может, не будем? Мы устали, — взмолилась она.

— Надо, — ответил я, разворачивая Светку поудобнее.

Поездку на Чебаркуль мы оставили на последний день. А пока мы просто гуляли, ходили в огромный краеведческий музей, где я сфотографировался с осколком того самого метеорита, что упал в Чебаркуль, сделав Челябинск городом всемирно известным, пили безалкогольное пиво на бесчисленных лавочках. Встретились со Светкиной подругой по училищу. Я при этой встрече с удовольствием выполнял роль статиста.

Когда-то, если верить фото, очень красивая подруга превратилась в румяную даму размера XXL с розовым, улыбчивым блином лица. Светка рядом с ней казалась девочкой. У Машки на руках был страдающий пожилой муж в последней стадии онкологии и два любовника в разных районах Челябинской области. Муж, знавший о ее похождениях, бранил ее последними словами и грозился убить, хотя сам уже почти не вставал с кровати. Знали ли любовники друг о друге? Может быть. Машка несла тяжелое бремя ее мужчин с улыбкой.

Когда мы уселись за столик в летнем кафе на Кировке, Машка спросила:

— Ну, что пить будем?

— Я не буду, — сказала вдруг Светка и, спрятав глаза, пробормотала: — У меня проблемы с алкоголем.

Она даже не догадывалась, что в тот момент я хотел сгрести ее в охапку и расцеловать. Признание проблемы — уже полдела! Может, случилось то, о чем я только мечтал, а проклятая «Капибара…» — больше не предсказание, а всего лишь почти сотня тысяч слов, упорядоченных мною?

Посидев немного, я оставил девчонок вдвоем — им наверняка было что вспомнить без меня. Купил в магазине «Уральские самоцветы» подарки Лене и сыну. Съел мороженое. Покурил на одной из лавочек.

Вернулся я как раз тогда, когда они прощались.

С Машкой мы аккуратненько расцеловались, хотя видел я ее в первый и совершенно точно в последний раз. Здесь, в Челябинске, так было принято: с Багровым — объятия, со Светкиной подругой — поцелуи.

— Эх, Машка! — сокрушалась Светка, доставая сигареты. — А была такой куколкой!

— Серёжка? — Светка вдруг изменила тон. — А давай съездим кое-куда. Я хочу побывать на Плановке. — Она говорила так, как стеснительный ребенок выпрашивает у строгого родителя невозможный и потому столь желанный поход в зоопарк.

— Ну конечно! — обрадовался я.

Мне было приятно сделать приятное Светке, да и хотелось, по правде говоря, понаблюдать Светкину сентиментальность. «Мишка бы разорался», — вдруг подумал я. Или нет? А может, перестать вообще думать о том, кто и что сказал, а тем более мог сказать в прошлом?

Низкое солнце оранжевым светом отражалось в окнах панельных пятиэтажек, когда мы вышли из маршрутки на краю города. Через два квартала начинались частные дома. Светка осторожно и медленно шла вдоль заборов.

— Вот по этой дороге я, Серёжка, ходила в школу.

Я хотел пошутить, что Серёжка — это я, но почувствовал, что это будет неуместно.

— Зимой тут сугробы, мама меня закутает. Шарф повяжет. И ползешь.

Я молчал. Пусть Светка выговорится. Если я просто представлял себе маленькую, закутанную Светку, то в ней каждый шаг по этой дороге рождал рой воспоминаний. Не стоило ей мешать.

Пройдя метров сто, мы свернули вглубь жилого массива, состоящего из низких домиков.

— Вот здесь я гуляла с Рексом. А в конце этой улицы была помойка. И кладбище.

Я не удержался и спросил, как помойка может соседствовать с кладбищем.

— Там кладбище еще с войны было. Когда-то здесь госпиталь стоял. Бабка помнила. А потом Плановка разрослась. Там на помойке ботву повыкидывают, а на следующий год помидоры с кулак!

Если со Светкин кулак, то не такие уж они крупные, эти помидоры.

Плановка была безлюдна и бесшумна. Я никак не мог представить того, что в каждом из этих домов сейчас находятся семьи.

— Ну вот мы и пришли, — неожиданно сказала Светка и резко остановилась, глядя на беленый одноэтажный дом за высоким забором. — Смотри, как сирень разрослась.

Через забор нам было не видно, что происходило во дворе. Но я почему-то очень хорошо представил себе, как по саду ходит крошечная худенькая Светка в летнем сарафанчике, собирая дождевых червяков для последующей помывки. А в ванне, поставленной в тень, плавают Светкины ручные караси с пустым рыбьим взглядом и огромными губами.

— Раньше тут где-то даже корова жила. И паслась почему-то на свалке.

Светка улыбнулась воспоминаниям, но мне показалось, что волновало ее что-то большее, чем примитивная корова.

— Мне нравится, — произнес я.

— Че тебе нравится? — отстраненно переспросила Светка, продолжая улыбаться.

— Читать твою улыбку, — помолчав, ответил я.

Заметив, что ее охватила неподобающая жителям сурового города сентиментальность, Светка выпрямила губы и фыркнула:

— Серёжа, ты становишься загадочным.

Нет, загадочной становилась она. У каждого человека свои скелеты в шкафу, и, если извлечь хотя бы часть, даже этого хватит на небольшое кладбище. Оставшееся еще со времен войны. С самим собой.

Солнце садилось, и Плановка приобретала синеватый оттенок.

Мы постояли еще немного.

Говорить Светке было нечего и незачем.

Мне же не хотелось разрушать ее молчание.

— Ну, пошли обратно? — наконец спросила она, словно вытянув из неприметного домика все возможные воспоминания.

И мы побрели назад так медленно, будто память имела вес и тащилась за Светкой незримым грузом.

— Ты знаешь, а у нас здесь жил домовой! Правду говорю. По ночам иногда в стакане стучали ложки, как будто там кто-то сахар размешивает. Не веришь?

А я, если и верил, думал о другом: что уже не могу представить себе ту длинноволосую, худенькую и пьяную Светку, какой она была тогда, в моем дворе, когда рассказывала мне про юность и Плановку. Я видел рядом с собой взрослую женщину с огромными глазами и с красивой печалью в этих глазах. И обычные для нее пограничные состояния отчаянного веселья или же черного отчаяния были далеки от невольно созданного ею нынешнего образа. Проще говоря, именно сейчас Светка была особенно прекрасна.

— Серёжка, — Светка обняла мою больную руку и прижала ее к себе, — я так благодарна тебе за Плановку.

— Мне самому было интересно.

Я не лгал. Так приоткрывают свое кучерявое прошлое только самым близким людям, значит, со мной можно не только заниматься сексом и хохотать. Между людьми есть вещи более интимные, чем секс.

И счастье чиркнуло меня опять, короткое, как хвостик падающей звезды.

Обратно мы ехали в почти пустом автобусе. Я сидел и держал Светку за руку.

Когда мы заходили в гостиницу, я заметил, что портрет разбойника кто-то попытался сорвать. Я не стал шутить по этому поводу.

Встречи закончились. Челябинск сделался привычным и узнаваемым. Теперь я, например, знал, чем ЮРГУ отличается от ЧелГУ, знал, что живем мы на улице Цвиллинга, и что во дворе на углу Цвиллинга и проспекта Ленина раньше собирались неформалы, и еще кучу как полезных, так и совершенно ненужных фактов.

Оставался Чебаркуль. Озеро с башкирским певучим названием, которое переводилось совершенно примитивно — «красивое озеро». Любое озеро в Челябинской области можно называть Чебаркуль.

Утром мы сели в электричку и два часа спустя вышли на станции Чебаркуль. Пройдя сквозь здание вокзала, спустились на проезжую часть. Минут пятнадцать метались вдоль железной дороги в поисках прохожих, у которых можно спросить дорогу. Потом я таки выловил из сонного уральского марева какого-то мужика.

— Извините, — спросил я его, — а как пройти к озеру? Здесь далеко?

Мужик хитро прищурился и неожиданно спросил:

— А вы откуда?

— Из Питера, — со скрытой гордостью ответил я.

— Тогда недалеко, — улыбнулся в седые усы мужик и принялся путано объяснять дорогу.

Мы быстро заблудились среди дачных домиков. Около одного из них нас облаяла рыжая собака.

Мы плелись по пыльной дороге. Я то и дело замечал, как под ногами хрустят маленькие осколки зеленого бутылочного стекла, как будто бы отшлифованные морем. Я поднял один из осколочков.

— О, змеевик! — походя бросила Светка.

— Это самоцвет?

— Самоцвет, — подтвердила она.

Видимо, челябинские жители как должное воспринимали дороги, на которых прямо под ногами валяются самоцветы.

— Уральские самоцветы идут по уральским самоцветам, — улыбнулся я.

Я спрятал змеевик в карман, нагнулся и поднял еще несколько штук.

Я не суеверен.

Дорога спускалась все ниже, пока не уткнулась прямо в камыши. За их полосой был виден крохотный кусочек озера Чебаркуль.

Мы нашли тропинку в зарослях и вскоре выскочили на песчаный берег.

На берегу не было ни души. И вдруг с воды, близко от нас, испуганная, взлетела здоровая серая цапля и, тяжело взмахивая крыльями, направилась прочь в поисках другого безлюдного места. Светка бросилась за ней!

— Смотри, смотри, — восклицала она и неслась по берегу, как охотничья собака, упустившая редкую дичь. — Ты видел? — задыхалась Светка. — Серёжка, ты видел? Цапля! Цапля!

Но я видел не только цаплю! Я видел живую Светку, которая по-детски радовалась маленькому приключению.

Поверхность озера, казавшаяся спокойной вдалеке, несла к берегу бурые невысокие волны. Вода была очень мутной, как будто ил и песок, поднятые со дна метеоритом, не улеглись до сих пор. Полная противоположность такого близкого Тургояка.

Высоко над Чебаркулем плыла хищная птица. Оглядевшись, Светка заметила вторую. На фоне неба они не производили такого впечатления, как на фоне пятиэтажки. Чебаркуль дал нам то, чего не смог дать туристический Тургояк с пляжными зонтиками и кукурузой. Мы были совершенно одни на длинном пляже, которому не было конца.

— Хочешь, потрахаемся? — спросила Светка.

Потом мы купались.

Дно у озера было песчаное, но на дне, прямо под ногами, обнаружилось столько скользкой растительной дряни, что я входил в воду с осторожностью. Когда я зашел по пояс, в шаге от меня выстрелила вверх из воды, изогнувшись в полете, огромная серебряная рыбина величиной с половину моей руки. Я вскрикнул от неожиданности.

— Светка! Ты видела? Видела? Рыба! Какая рыба!

Светка стояла на берегу и хорошо улыбалась.

И я впервые за всю поездку подумал о том, что нам надо возвращаться. Меня еще пока ждет Феня, пока ждет Димка. Мои лепестки осыпающейся яблони.

Про Лену я подумал тоже.

Мы лежали на песке и курили. Я заметил, что Светка неплохо загорела за эту неделю. Сквозь темные очки казалось, что наступил вечер. Когда я их снял, то понял, что так оно и есть.

От поездки оставался последний, завтрашний, дурацкий день на чемоданах. Хорошо хоть, не было чемоданов как таковых. Зато перед отлетом нам предстоял прощальный визит к полновесной маме Ирине Александровне. В полдень мы сдали ключи от номера.

Когда мы подходили к дому Ирины Александровны, я снова залюбовался исполинскими ромашками. Что-то похожее выращивают и у нас, но за короткое лето ромашки едва успевают вырасти мне по колено и несмело заявляют о себе среди сорняков розовенькими цветоч­ками.

Континентальный климат. Здесь все не так, как в Питере.

— Ну че? Отгуляли? — спрашивала нас Светкина мать, когда мы сидели на кухне.

— Да. Я Серёже все показала, — ровно отвечала Светка, и я слышал, как между ними — матерью и дочкой — снова сквозил мятный холодок.

Не виделись столько лет, и неизвестно, когда увидятся снова, а разговаривают точно о том же, о чем беседовали бы, живя на соседних улицах. Я ли тому виной? Может быть, и я тоже.

— Ты книжку-то прочитала? — поинтересовалась Светка.

В первые секунды после ее вопроса все почувствовали себя неловко. Хотя говорить за Ирину Александровну я бы, пожалуй, поостерегся. Может быть, она даже ждала этого вопроса.

— Прочитала! — И выдержала паузу, которую равномерно заполняли настенные часы. — Я не скажу, что мне понравилось, но надо еще раз перечитать.

Все, что мне хотелось узнать, я услышал. Во-­пер­вых, я понял, что она тоже легко отождествила меня с героем. Ну это ладно. А вот второе…

Можно смотреть человеку в глаза, а можно пониже спины. Человек вроде останется одним и тем же, а вот впечатления будут разными. Ирину Александровну, как и любую строгую мать, интересовало исключительно то, что находилось у меня сзади. Мой герой ходит по проституткам! И ей плевать, что делает он это от отчаяния. И тем более плевать, что герой очень крепко и мучительно любит своего сына.

Назавтра она проснется в пять утра по будильнику, накормит черную кошку, расстелет на полу коврик для зарядки, ляжет на спину, сдвинет лопатки. И будет вспоминать о том, что сожитель ее любимой дочери пользуется платным женским вниманием.

Ей даже в голову не придет, что разница между мной и другими воздыхателями ее дочери в первую очередь в том, что у меня есть талант и смелость вытащить свои скелеты из шкафа и выложить на всеобщее обозрение. У каждого человека есть свои скелеты, из которых можно составить кладбище.

Когда мы уже ночью сидели в аэропорту, я спросил Светку, рассказывала ли она матери о Мишиных фокусах. О пьянстве и побоях.

— Да, — ответила Светка.

Она лгала, но это я понял позже.

И тогда еще не знал, по ком звонит колокол.

Рейс снова был ночной, и вечером, когда стемнело, мы отправились попрощаться с Кировкой — улицей вечного праздника.

И мы снова медленно прошли ее всю, в очередной раз удивившись красному свету, который излучали окна второго этажа одного из домов. Шторы на окнах были задернуты. Красные фонари Урала. Но больно уж откровенно.

— Хочешь девочку? — кивнула Светка.

— Хочу!

— Понимаю.

Мы пили кофе в дешевой забегаловке, наблюдая за очень пьяными девочками-подростками панковского вида, покупающими пирожки!

— О, наша смена!

— Ты панком была, — рассмеялся я.

— Нет. Готом!

— Готом?

— Ну да! Мы все мрачные и черные. Мы все умрем!

— «Добро пожаловать, готы! Снимайте куртки и боты. Для готов сегодня льготы!» Это вон там было написано, где красные фонари.

— Ну и трепло же ты, Серёжка.

Когда мы вышли из забегаловки, Светка начала длинный рассказ про готическую молодость, по большей части сводившийся к тому, что они с компанией пили и где ночевали. Когда рассказ закончился, мы подошли к Миассу и спустились на набережную.

— Давай посидим на лавке? — попросила Светка. — Я устала.

Миасс в темноте снова был угольно-черным и недвижимым. Сверху на него давило точно такое же небо. И мы опять сидели, глядя на реку, застрявшие в полоске света между небом и рекой. После шумной Кировки здесь было тихо. Я обнял Светку здоровой рукой.

— Серёжка, я тебя люблю, — как-то смущенно выговорила она.

Я поцеловал ее в темя, чувствуя запах краски для волос.

— Чучело.

— Почему чучело? — спросила доверчиво Светка.

— Ну ладно — чучелко! Чучелко мое!

В аэропорт мы приехали на такси. Устав за день, дремали на скамейке. Выходили курить. На пустой площади перед аэропортом, словно пытаясь привлечь к себе внимание, истерично мигал светофор. Волосы шевелил теплый ветер. Было хорошо. Большеглазая, совиная ночь бесшумно моргала теплыми глазами с мохнатыми ресницами.

Потом подали борт. В самолете я дремал, а когда проснулся, в иллюминаторе под крылом увидел родной город. Самолет сделал круг, заходя на посадку. И с небес мы опустились на землю.

Дверь, обитая дерматином, заскрипела и впустила нас в душную квартиру. Светка бросилась к пауку, который с нашего отъезда даже не поменял позы, потом, сбросив туфли, упала на диван. Платье на ней задралось, Светка раскинула руки:

— Давай чего-нибудь поедим, а?

Я прошел на кухню, открыл холодильник, заранее зная, что я там увижу. На нижней полке завалялась сморщенная половинка огурца и банка консервированной кукурузы. В морозилке — полпачки моих пельменей с мясом.

— В магазин надо идти, — вздохнул я, жуя огурец.

— М-м, — недовольно промычала Светка.

— Чего купить?

— Я с тобой!

Мы вышли в цветущий двор. Магазин находился в соседнем доме.

В магазине, пока я набирал хлеб, сахар и какие-то печенюхи, Светка исчезла. А вернувшись, молча сунула мне в корзину бутылку вина, и я сделал вид, что так оно и должно быть.

Пока Светка не осознает сама, насколько губитель­но спиртное, сопротивляться ей бесполезно! Плавали — знаем!

Стоило купить алкоголь, и остальная еда тут же превратилась в закуску. В этот раз, как и почти во все пре­дыдущие, наш выбор пал на замороженные рыбные па­лочки.

— Я возьму пива! — неожиданно для себя произнес я.

Спустя полчаса мы, забросив уже неактуальные рыбные палочки под бок пельменям, разливали по бокалам напитки. За открытыми настежь окнами посвистывали птицы. С первым глотком пришла приятная усталость.

— Пошли ляжем, — предложила Светка.

Как только моя голова коснулась подушки, Светкина лапка принялась расстегивать мне шорты. Я тоже потянулся к Светке, но она тихонько возразила:

— Красные «жигули» приехали, — и отстранила мою руку.

Через несколько минут мир вокруг стал медленным и спокойным.

— Давай купим плетку? — вдруг предложила Светка и облизала губы.

— Давно пора! — поддержал ее я.

— Или стечку?

— И то и другое.

— Дай-ка телефон, можно через «Озон» заказать.

Мы с хохотом выбрали плетку и стек из кожзама. Дорогие развлечения были нам пока не по карману.

Светка вдруг резко села на кровати:

— А еще мне штанишки домашние нужны!

Хаос накрывал меня, но я его пока не замечал, болтаясь между плеткой, штанишками и рыбными палоч­ками.

Вечером, отоспавшись, я сходил к Лене и Димке. Вручил им подарки. Димка порадовался брелоку с уральским камешком. Его уже успели зачислить в московский вуз, и отъезд его стал неотвратимым.

Лена, почувствовав запах пива, отнеслась одинаково холодно и ко мне, и к маленькой пирамидке, выточенной из горной породы. Этого я ожидал. Феня. Вопрос был только в том, сколько ей осталось, моей Фене. Нашему домовенку. Хотя пока все еще было не так плохо.

Обвинить себя в бессердечности я не мог. Мое сердце заявляло о своем наличии ноющей болью за всех: за Лену, Феню и Светку. Причем за Светку сердце ныло чаще всего тогда, когда самой Светке было чересчур весело.

Через несколько дней, когда Светка вышла на работу, она позвонила мне днем.

— Серёга, я такие туфли нашла!

— Хорошие туфли?

— Погоди, я выйду.

Через полминуты послышался щелчок зажигалки.

— Классные туфли! Для секса самое то! И рядом с нами! Съездишь?

Ну еще бы, если для секса! Не съезжу — слетаю! Тем более что на днях к нам приедут стечки и плетки!

Туфли для секса оказались красными бархатными лодочками. Мне их вручила улыбчивая молодая девица. Оставалось только нарядить в них мою непутевую по­другу.

С работы Светка приходила с вином. Я морщился. К сожалению, не всегда. Пару раз мы серьезно заплыли, пили и спали несколько дней. Я проклинал себя, жалел ее и дрожащими руками вливал в себя остатки спиртного.

— Ты пойдешь? — спрашивала Светка.

— Я не могу, — бормотал я.

— Я тоже. Давай закажем водку на дом!

Когда выпивала одна Светка, я злился на нее, но не подавал виду. Я знал, что на выпивку человек может променять что угодно. Ее кислые винные поцелуи казались ненастоящими.

Вечерами мы смотрели по телевизору бесконечно длинный и бесконечно тупой сериал. Сюжет нам был не важен. И сюжет, и игра актеров были настолько примитивными, что нам то и дело становилось смешно! И мы хохотали, и время от времени разговаривали словечками из сериала.

Довольно регулярно по утрам работало «Первое мимическое».

Как-то Светка сказала:

— Знаешь, мне стало дальше ездить на работу, но зато я стала читать!

Мне тогда и в голову не пришло, что эту фразу следовало услышать наоборот! Читать-то она стала! Но вот ездить на работу приходится гораздо дольше!

А лето тем временем кончалось!

За все лето мы не написали ничего. Я — ни строчки. Она — ни единого мазка вне работы.

Засыпая, я шептал ей на ухо: «Светка. Мы можем столько друг другу дать. Но алкоголь может забрать у нас все».

Димка уезжал в Москву. Лена ехала с ним помочь как-то устроиться в общежитии. Я отправился их прово­жать.

Нам с Леной было неуютно друг с другом. Димка выглядел напряженным. На вокзале мы с Димкой пожали друг другу руки. Я, как обычно, протянул левую. С Леной только неловко раскланялись. Как будто двадцать лет семейной жизни были лишь поводом для взаимного равнодушия.

Про яблоню и лепестки я повторяться не стану.

Лето переходило в осень, и это чувствовалось.

Назавтра нас со Светкой пригласил на день рождения мой приятель. То есть пригласил-то он меня, но ехать без Светки было бы глупо. И снова нам предстояло ехать в Лысый Мыс.

Мы проснулись по будильнику, и, пока Светка принимала утренние ванны, я отправился готовить яичницу — наш обычный, почти единственный завтрак. Мимоходом заметил в холодильнике почти полную бутылку с вином.

О чем-то болтая, мы ехали в электричке. Потом шли поселком, отыскивая нужный адрес. Солнце спешило отдать последнее летнее тепло, которого оставалось совсем немного.

Открыв калитку, мы вошли на участок. Светка настороженно шла за мной. Казалось, что она боится оступиться. За накрытым на улице столом сидели гости. Именинник, увидев нас, приподнялся с плетеного кресла.

От мяса Светка, естественно, отказалась, только время от времени грызла то огурец, то дольку помидора. Я налегал на чудесный плов, приготовленный тут же. Маленькими порциями пил водку. Светке предложили вино.

Гостями именинника были обычные мужики, внимание которых довольно скоро обратилось к Светке. Они задавали ей какие-то вопросы, и всего через полчаса и два бокала вина я явственно услышал, как у Светки подрагивает голос и заплетается язык. А ведь два бокала для нее — тьфу!

И тут я вспомнил вино в холодильнике.

И еще подумал о том, что так привык к Светкиному перегару, что даже не обратил внимания, как она приложилась к бутылке, пока я был, допустим, в уборной. В этом я уже не сомневался.

Еще через полчаса Светка захотела домой.

— Ты оставайся, а я поеду! — махнула рукой она.

Я подумал, что бы я стал делать, окажись я в такой ситуации с Леной, и понял, что у меня нет ответа. Лена просто бы не смогла позволить себе подобное. Светку же я продолжал жалеть, одновременно досадуя на себя за то, что привез ее в Лысый Мыс, и на то, что ей оказалось здесь скучно. Разница в возрасте не оставляла мне права валить на нее наши беды. Я никак не мог уяснить для себя то, что моей девочке почти тридцать пять лет.

Хотя что — я бы наорал на нее? Нет. Для того, чтобы я на кого-то наорал, меня нужно было выводить из себя очень сильно, а главное — долго! Не разговаривал бы с ней? Вот это наверное.

И мне пришлось придумывать на ходу какой-то несуществующий повод, в который не верил ни именинник, ни я сам, чтобы, к разочарованию гостей, неожиданно покинуть их и увести за собой чуть пошатывающуюся Светку.

— Пойдем на залив! — тут же предложила она, стоило нам выйти за калитку.

На том пятаке со скамейками, где мы чуть не съели друг друга, целуясь в далеком июне, я подождал Светку, пока она бегала в магазин. Вернулась она сияющей, с бутылкой водки в рюкзаке и, уже зная дорогу, радостно полетела к заливу, сверкая голыми ногами.

— Я очень люблю воду! — много раз говорила она мне.

Если бы только воду — жидкость в принципе!

Залив был точно таким же гладким и спокойным, как тогда, в июне, но по деревьям сквозила какая-то неприметная бурая тень. Как будто лето подустало.

Я снова, как и тогда, расположился на песке, а пьяная Светка сорвалась мутить воду.

«Меры нужны радикальные!» — думал я, набрав горсть пыльного песка и высыпая его из ладони тоненькой струйкой. Я много раз пытался подать ей пример, но от этого не было никакого толку. Увы, пить со Светкой хорошо! Скучно нам не бывает, если даже мы просто сидим на кухне и болтаем. Я, в отличие от нее, могу сидеть в любом состоянии. Светку же можно терпеть только до второй бутылки! После того, как вторая бутылка выпита на треть, Светка начинает нести чепуху. Например, лезет в политику, не имея даже никакого представления об истории. Или расписывает, как в старости превратится в городскую сумасшедшую! Сумасшедшим, как настоящий поэт или музыкант, мне хотелось сделаться лет в двадцать. А потом, когда мне исполнилось тридцать, я попал в больницу с алкогольными судорогами. Судороги сняли быстро, и целую неделю я был занят тем, что помогал молоденьким медсестрам. Так, от нечего делать. В соседнем от нас крыле, в коридоре, в детской кровати с высокими бортами проживало существо. Существо звалось дядей Сашей. У существа не было ног. Причем не было их совсем — не по колено. Если на дяде Саше не было памперса, что случалось довольно часто, молоденькие медсестры, которых уже ничем нельзя было удивить, наблюдали мощнейшую эрекцию, сильнее всего докучавшую, наверное, самому дяде Саше.

Не соображал он почти ничего — только махал длинными руками, когда ему подносили миску с обедом. Дядя Саша допился — так говорили девчонки.

«Жалко его. Если отдать в дурдом, умрет же», — говорила старшая медсестра, и по каким-то неписаным правилам место в коридоре было закреплено за дядей Сашей.

Вот такие они — городские сумасшедшие!

В общем, Светка говорила много лишнего, хотя персонажей, которые бы мудрели после двух бутылок вина, я не встречал.

Дальше — только губы уточкой. «Серёжка, я все».

Меры нужны радикальные! Тем более что в Челябинске я видел, что не только алкоголь годится на роль топлива для ее непутевой жизни.

Меры нужны радикальные, хоть я и знал, что это может дорого обойтись! Отмена спиртного чревата не только временной скукой, но и депрессией. Ведь потеря привычного дофамина может подействовать как угодно. Но иного выхода нет! Опять пан или пропал. Опять распроклятая труба, из которой выход есть только впереди, и пятиться возможности уже нет.

А самое страшное — притом что ее пьянство пугает меня, сама она не считает алкоголь самой серьезной из своих проблем. «Организм вывозит», — беззаботно шутит она!

На обратном пути, едва мы вышли с пляжа, у нее зазвонил телефон.

— Да. Куда т-ты едешь? — Светка говорила так, будто бы с собеседником она рассталась полчаса назад.

— Иди сейчас же домой! — грозно рявкнула она, нетрезво размазывая букву Ж по всей фразе. Дальше следовало непечатное.

— Миша! — воскликнула Светка сердито, выслушав еще несколько фраз.

Ясно!

Я по привычке, появившейся весной, пошел вперед. Я никогда не стану унижать себя и ее подслушиванием. Мы вроде бы живем вместе только потому, что нам этого хочется!

Она догнала меня через несколько минут.

— Придурок! — ругалась Светка, недовольно встряхивая головой. — Зубы лечил, ему прописали обезболивающее, а он нажрался и на самокате куда-то поехал. Постой, я ему денег немного перешлю.

— А деньги-то ему зачем? — равнодушно поинтересовался я.

— На такси домой доедет.

Возвращались мы по темноте. В электричке Светка глядела на меня разъезжающимися глазами, улыбалась во весь рот блестящими от помады губами и сидя пританцовывала. Молодые самцы напротив нас, тоже навеселе, поглядывали на Светку вполне плотоядно.

Я все это знал и помнил: точно так же уже было двадцать пять лет назад, с моей первой любовью. Только теперь молодых самцов я не боялся — скорее мне было смешно.

Лето остывало медленно — и медленно остывала окружившая нас ночь, когда мы вышли из электрички.

Светка сбегала «за платформу». Потом мы долго ждали троллейбуса.

В салон поднабилось народу. Не мы одни возвращались с прогулки в последнюю субботу августа. Прижатые к дверям, мы стояли на ступеньках. Прямо над нами, на последнем сиденье, горбясь, сидел подвыпивший загорелый парень в белой футболке, с капельками-наушниками в ушах. Высокие частоты доносили до нас какой-то метал. С противоположной стороны протискивалась женщина-кондуктор, бормоча монотонное: «Карточки предъявляем!»

Мы со Светкой сунули ей свои. Парень, увлеченный своей музыкой, не обратил на нее внимания. Кондуктор громко запыхтела над меломаном. Он, естественно, не реагировал. Женщина тронула его за колено. Тот нехотя вынул левую капельку, возвращаясь в реальность.

— Я платил! — хамовато протянул он, уже собираясь вернуть наушник на место.

— Показываем! — упрямо повторила кондуктор.

— Он платил! — вдруг вмешалась Светка. Алкогольный протест вызывала в ней любая власть — от президента до контролера в электричке.

— О! — оживился парень, заметив заступающуюся за него симпатичную девчонку. — Я же говорю!

— Показываем! — настаивала женщина.

Парень нехотя достал проездной и демонстративно протянул ей:

— На!

Мы были прижаты к дверям. Нам было тесно. И вдруг Светка громко спросила:

— Че слушаешь?

Он ухмыльнулся и назвал какую-то группу, о которой я слышал впервые в жизни.

— Дай послушать!

Светка потянулась через меня, еще через чью-то голову. Парень протягивал ей наушник. И так они тянулись друг к другу до тех пор, пока я не закипел и не отвесил по колючей Светкиной голове мягкий, но отрезвляющий подзатыльник.

Через пару секунд троллейбус остановился на следующей остановке и открыл дверь.

Светка соскочила со ступенек и, гордо виляя недоразвитыми бедрами, направилась прочь, в темноту. Я сделал пару шагов за ней, понимая, что, если она хоть немного ускорится, мне ее не догнать. Что такое бег, я забыл со времен инсульта.

— Света, стой! — грозно зарычал я ей вслед.

Светка остановилась! Медленно повернулась и сделала несколько шагов ко мне.

— Иди сюда, чучело, — смягчился я.

Мы опять сидели на остановке, она курила и вытряхивала себе в рот последние капли из опустевшей бу­тылки.

— Се-рёжка, не отпускай меня, если я буду вот так уходить. Вот куда бы я сейчас в ночь пошла?

Подонки водки как будто бы сделали ее сообразительней.

А я вспомнил ее рассказы о том, как она изменяла мужу, поругавшись с ним. Если поводы были похожи на этот, то я его в чем-то понимал, этого мужа. Уйди она в ночь — обязательно оказалась бы в каком-нибудь баре! А где еще? Ну а дальше — понятно. Мы же поругались!

Потом мы снова ехали в троллейбусе. Потом долго шли до дома в обнимку по пустому проспекту.

— А у нас дома что-нибудь есть? — спросила Светка и громко икнула.

— Твое вино! — не сморгнув, ответил я.

— Я же его утром допила! — удивилась она.

Все правильно.

— Пойдем за пивом? — посмотрела она на меня искоса.

— Придется.

Мы сидели на лавке перед домом. Я гладил ее коленки. Когда мы поднялись в квартиру, она вдруг капризно попросила:

— Накажи меня, — и коротенький ее сарафанчик, расстегнутый невидимым движением, пополз вниз.

— Плеткой или стечкой? — спросил я.

— Плеточкой.

И я покрывал ударами ее теплую спину и узенький таз с тощими ягодицами, чуть сдерживая себя, когда вместо стона она выталкивала быстрое:

— Ай, больно.

Мы лежали совершенно обессиленные. В наш секс мы впускали ее истерики, несчастья и картины. Мои мысли, одиночество и моих книжных героев. Все тридцать три несчастья занимались сексом вместе с нами.

Завтра днем мне надо было ехать кормить Феню. Сегодня Лена попросила об этом тещу, жившую неподалеку.

Когда я проснулся, Светки рядом не было. С кухни, из телефонного динамика, доносилась тяжелая музыка.

Светка сидела в кресле, по-турецки сложив ноги. Из одежды на Светке были только темные очки. На столе стояло открытое пиво.

Я взял сигарету, сел напротив.

— Пиво еще осталось? — хмуро спросил я.

— Мы вчера запаслись! — хрипло ответила Светка.

В окно било солнце.

На верхушке березы, что дотягивалась до наших окон, орали воробьи.

— Смотри, какая красивая ветка! Ее надо написать. — Светка вдруг показала за окно.

Она изящно вытянула ногу и провела пальчиками по моему бедру, следя за моей реакцией.

Соседей мы уже не стеснялись, хотя разврат затянулся настолько, что мы выходили покурить, пили пиво, а потом смеялись и возвращались в кровать.

— Между нами химия, — предположила Светка, прикуривая очередную сигарету.

Мы еще немного поспали, а потом я ушел кормить Феню. «Купи вина», — донеслось мне вслед.

Я открыл ключами знакомую, да что там — родную дверь и сквозь собственное пивное дыхание почувствовал вдруг знакомый запах своей квартиры. Квартиры, где никто и никогда не курил на кухне, где Лена готовила полноценные обеды и ужины, где я знал, что будет происходить завтра. И даже через неделю или месяц. А если все будет нормально, даже через год.

В холодильнике оказалось много разной еды для Фени. Вареная курица, несколько банок с лечебными собачьими паштетами. От лечебных паштетов Феня вдруг резко отказалась и последнее время ела только курицу, и ту кое-как. Банки стояли открытыми и практически нетронутыми. И тут у меня затряслись губы! Мне стало жаль — не только Феню. Мне стало до слез жаль Лену. Ведь это она, уже осознавая близость финала, так старательно заботилась о нашем домовенке. Даже я покупал только то, что велела мне Лена.

Я согрел чайник, взял блюдечко и, накрошив немного куриных волокон с лапшой, разбавил получившуюся кашицу водой. Здоровой Феня слизала бы такое угощение, даже не заметив.

Теперь же я направился с блюдечком в комнату и поставил его у дивана.

— Феня, Фенечка, иди кушать, — позвал я собаку.

Сначала все было тихо, и только спустя какое-то время из темноты показалась Фенина мордочка.

— Феня, ну иди. Иди, — подбадривал ее я, подвигая блюдечко ближе.

Феня застыла над едой, понурив морду. Потом стала нехотя и осторожно лакать из блюдца, выбирая курицу и выплевывая лапшу.

Надрызгав так, съев полпорции, она вдруг остановилась и, попятившись, скрылась под диваном.

Помыв блюдце и убрав с пола объедки, я сел посреди кухни.

Стояла душная тишина. Громко стучала секундная стрелка на настенных часах.

Что я за человек?

На следующий день Светка, выпив пива, ушла на работу. Я же, от пива отказавшись, мучился в пустой прокуренной квартире. Мучился и готовился к разговору со Светкой.

— Еле дотерпела, — жаловалась она, придя с работы. — К вечеру еще народ повалил! А меня тошнить стало. Ух!

В коридоре Светка аккуратно положила на стул зазвеневший рюкзак. В руке у нее уже была зажата банка пива.

— Давай-ка, Светка, сядь, — произнес я. Целый день готовился!

Она приподняла бровь и села на краешек кресла на кухне.

— По-моему, нам хватит! Надо тормознуть! Давай соберемся.

То, что это может быть не так просто, я повторил раз восемь. Светка сидела, молча отхлебывая пиво, и изредка поддакивала. Раза три за время разговора она ходила к рюкзаку, пока он не опустел.

— Серёжка, я так устала, — наконец призналась она, зевая. — Сейчас приму таблетку — и спать.

Все лето она не прекращала принимать противотревожные таблетки, как выяснилось потом, считая, что это снотворное. Я спрашивал в аптеке — никакого усыпляющего эффекта они не имели.

— Светка, ты талантливый человек, — продолжал уговаривать я ее, уже когда мы легли.

Смягчившись совсем, я принялся гладить ее по го­лове.

— Ты хорошая, Светка.

— Ты меня плохо знаешь, — размыто ответила она как бы невпопад.

Нехорошо, когда женщина начинает говорить загадками. Значит, у нее появились тайны. Это я неплохо выучил по моей первой любви. Но я пока не мог сравнить взрослую Светку с той девчонкой-красавицей восемнадцати лет от роду. Я почти не сомневался, что прав в своем предположении, но очень надеялся, что все-таки ошибся.

С того дня мы начали вести трезвый образ жизни.

Деньги, накопленные мной за предыдущие годы и отложенные на черный день, заканчивались. Со дня на день я собирался перевезти наконец мой рабочий стол. А тем временем на город холодным циклоном обрушилась осень.

Первые числа сентября были зябкими и дождливыми. Еще год назад с Феней на красном поводочке мы с женой провожали сына в одиннадцатый класс. Традиция. Скользкие яблоки из школьного сада. Сладкий стол вечером.

Была суббота или воскресенье, когда мы со Светкой отправились покупать мне свитер.

Светка казалась мне обычной, но нет-нет, и я замечал на ее лице задумчивую, серьезную тень. В строгом сером пальто видеть ее я не привык. Весной я видел ее в дохе и кожанке из дерматина, летом — сплошные сарафанчики чуть ниже попы.

На остановке Светка курила, подняв воротник. Мне было как-то не по себе. Так, словно все нормально, но ненормально.

Мы молча проехали несколько остановок, а потом за окном показался парк, где мы любили гулять с Леной зимой. Я никогда не понимал, почему мы забредали сюда только тогда, когда выпадал снег, и прекращали эти прогулки весной. Так получалось само. Но я отчетливо помню, как мне нравилась уютная Лена с раскрасневшимися щеками, в шубе и смешной голубой шапке. И я ощутил что-то страшное, что, наверное, бывает у всех при тяжелом расставании с прошлым. Я осознал, что никогда больше не приду в этот парк с Леной. Ни-ког-да! И не увижу ее смеющегося лица под голубой шапкой. И маленьких рук в варежках. Сердце куда-то ухнуло и не сразу вернулось на свое место.

Уйти от пустоты легко. От вороха памяти, общих тревог и детей — куда сложнее.

Мне казалось, что, наевшись чумовыми красотками до женитьбы, в Лене я нашел покой и желал этого покоя. Я не рассчитал только одного — покой и мужская природа неожиданно вступили в противоречие друг с другом. Даже со Светкой я мечтал о том, как она будет писать картину, а я в это время — постукивать по клавишам. Врал я себе? Да, конечно, врал. Но ведь никто не мог запретить мне мечтать!

Рядом стояла хмурая, молчаливая и ничего не подозревавшая Светка.

Когда мы вышли, я сказал:

— Пойдем выпьем кофе.

Через час, найдя-таки для меня обновку, мы курили на остановке рядом с мужиком, который разложил на деревянном ящичке свежие, чуть помятые подосино­вики.

— Во! Опять сидит, — вдруг обратился ко мне бородатый лесовик, показав рукой на киоск.

Я сделал вид, что не расслышал.

— Целыми днями сидит, — не унимался тот, тыча в вывеску «Кофе».

— Кто сидит-то? — сдался я, вовлекая себя в ненужный разговор.

— Да вон же чайка, чайка!

На крыше киоска и вправду, как большой флюгер, торчала огромная бежевая чайка.

— Голубей ловит и потрошит! Вон, гляди.

Я посмотрел туда, куда указал лесовик.

На асфальте, немного в стороне от ларька, валялся сизый комок из перьев.

— Она у них сердца выклевывает!

— Бр-р, какая мерзость, — вздрогнула Светка.

Поздно вечером мы смотрели очередной сериал. Оттаявшая, размороженная Светка в тех самых штанишках, которые мы купили как дополнение к секс-игрушкам, бегала курить и много смеялась. Через не­которое время я заметил, что она то и дело написывает кому-то, взяв телефон, а тот поспешно пищит в ответ. Она даже не пряталась от меня, лежала рядом. Я почти случайно бросил взгляд на экран. Текста мне было не видно, адресата тоже, но на экране я увидел стикер в виде двух смеющихся вишенок. Розовые вишенки покачивались, улыбались друг другу и выглядели совершенно непристойно, чем-то напоминая мужские половые железы.

— Кому это ты? — спросил я.

— Мужу! — сухо ответила она, умудрившись в четыре буквы уместить столько всего.

Я молча встал и вышел на кухню. Дрожащими от негодования и ярости руками достал из пачки сигарету и сломал ее, пытаясь закурить.

Она пришла следом.

— Ну да! Мы с ним стали общаться последнее время! — Вызова в этих словах было совсем немного. Но и раскаяния — ноль.

Я ударил по столу кулаком. Ударил я не от гнева — от отчаяния! Ударил — и пожалел. Светка ведь тоже имеет право на прошлое, даже если это прошлое трусливо пыталось победить меня с помощью монтировки. Даже если прошлое это поднимало на нее руку и подкладывало под друзей!

Мы сидели и молча глядели друг на друга. У каждого была своя правда. Немигающий Светкин взгляд по твердости мог бы конкурировать с лучшей сталью Челябинского тракторного. Я же постепенно смягчился. Формально Светка была права. Лишь бы не впутывала опять Мишу в наши отношения.

У каждого из нас в характере есть черты, постоянно портящие жизнь. Мою больше всего портит доверчивость. Даже не доверчивость, а какая-то упрямая вера в людскую честность. Мне всегда кажется, что если человек, например, говорит «я этого не делал», то так оно и есть. Даже если этот человек — женщина.

«Да, я была у него в гостях! — говорила мне одна из моих подруг молодости. — Мы всю ночь лежали обнявшись. Ничего не было!»

И я верил просто потому, что у меня не было доказательств. Без них все аргументы — пыль и пух тополиный. Хотя представить, что молодые люди, нравящиеся друг другу, могут просто пролежать всю ночь в обнимку, и это в двадцать лет, почти невозможно.

Даже если после встречи с приятелем или приятельницей у меня пропадут из дома все деньги, я скорее поверю, что заначку забрали гуманоиды, хотя логика подсказывает другое. Но у меня нет доказательств! И на следующий день я буду здороваться с вором и жаловаться на то, что гуманоиды не оставили ни копейки.

И ведь вроде бы я делаю выводы! А потом опять.

Примирил нас, конечно, секс, после которого все опять было хорошо.

— Серёжка, хватит болтать, давай поспим, — шептала Светка, уплывая и по привычке просунув ладонь мне в пах.

— Засыпай, — отпустил ее я и закрыл глаза, услышав, как за окном начинается дождь и стучит по карнизу.

А поругались-то мы впервые!

Светка не пила уже две недели, но навскидку я не заметил в ней разительных перемен. Мы так же, как и раньше, пытались планировать бюджет, смотрели по вечерам бесконечную муть и занимались сексом.

В один из дождливых дней я впервые в совместной жизни сел что-то писать. История, поведанная Светкой, превратилась в шестистраничный симпатичный рассказ без особых достоинств, которых странно было бы ожидать после полугодового перерыва. Так оно всегда, потихоньку. Шаг за шагом.

Я был доволен.

— Мне надо купить антидепрессанты, — вдруг заявила за завтраком Светка.

— Зачем? — спросил я ее, жуя яичницу.

— Надо попить таблеток.

— Света, может быть, мы обойдемся без них?

— Я завтра съезжу в поликлинику, и мне выпишут рецепт.

— Да брось, — попытался возразить я. Алкогольную депрессию не стоило усугублять лекарствами.

Светка заупрямилась, и я махнул рукой. Лишь бы не пила.

На следующий день Светка отправилась в поликлинику по месту ее прежнего жительства, ее замужнего жительства. А меня, меня ожидала встреча с Мастером. Радуясь внезапному приступу творчества, я позвонил ему накануне и попросил о встрече. Своей жаждой жизни иногда стоит делиться с людьми, которые тебе небезразличны.

Опять шел дождь. Из той осени я только и помню: дождь, дождь и дождь.

Я курил возле метро в ожидании Мастера. Прохожие разворачивали над головой невеселые однотонные зонты. Из водосточной трубы лилась вода, смывая окурки. Не верилось, что еще полмесяца назад везде стояло лето.

— Серёга, ты что, опять закурил? — вместо приветствия поинтересовался у меня Мастер. Кепка его была надвинута на уши. В руке болтался портфель.

— Брошу! — отшутился я, но получилось мрачно.

Мы зашли в кафе. Молоденькая невзрачная официантка положила перед нами два экземпляра меню.

Мастер заказал пиво и чебурек, несмотря на свой почтенный возраст. Я — кофе, нисколько об этом не пожалев. Та стадия, когда без алкоголя общаться мне было некомфортно, давно миновала.

В кафе было уютно. Бесшумный вентилятор развеивал по помещению мягкий аромат индийских благовоний.

Мастер казался словоохотливым, как и всегда. Я же, напротив, молчал, хотя обычно в беседе с Мастером мы перебивали друг друга. Я чувствовал беспричинную тревогу, совершенно не осознавая ее природы.

— Пьет! — поделился я с Мастером, в общих чертах обрисовав перипетии последнего полугодия.

— Ну, Серёга! Если не можешь выбрать между двумя женщинами, найди третью! — посоветовал Мастер и смачно откусил от поданного к пиву чебурека.

— Я уже думал об этом, — сдержанно улыбнулся я.

— Все правильно ты делаешь. Знаешь, чем незнакомые женщины лучше знакомых?

— Незнакомых больше? — наугад предположил я.

— Незнакомые всегда вокруг тебя, а знакомые часто где-то там.

А ведь и правда! Вот и Светка сейчас где-то там, а я почему-то дергаюсь от этого. И ее трезвое несчастье стало и моим несчастьем тоже.

Я велел позвонить мне, когда она выйдет от врача. Светка не звонила. Забыла? Вряд ли. Сидит у кабинета? Но сколько можно сидеть?

Я поймал себя на том, что уже какое-то время слушаю Мастера вполуха, что для меня удивительно и почти кощунственно. Не каждому дано тет-а-тет пообщаться с живым классиком.

Но Светка…

Мы с Мастером расплатились и вышли под дождь, отыгрывающийся на горожанах за теплое лето. Ему до дома было всего пять минут. Мне — полчаса на метро.

Я курил уже вторую сигарету, все ожидая ее звонка. Звонить сам я не хотел. А вдруг она сейчас в кабинете?

Как раз тогда, когда я, злой, собрался зайти в метро, телефон проснулся.

— Ну ты где? Я начал дергаться.

— Да я тут по магазинам, — ответила далекая Светка. Ее было плохо слышно.

— Ты домой едешь?

— Да.

Причиной моего беспокойства все-таки был дождь, решил я. И осень. Осенью я всегда чувствую беспокойство.

Я добрался до дома раньше нее. Скинул мокрые кроссовки, розовым полотенцем вытер голову.

Услышав щелчок ключа в замке, я вышел ее встречать.

Светка бесшумно вошла в квартиру и с порога произнесла:

— Я ухожу.

Мне показалось, что в глазах ее отражается дождь.

На этом я бы хотел поставить точку. Жизнь же, не спрашивая меня, пихала в строку запятые и многото­чия.

В тот момент я почувствовал себя смертником, висельником, которому дали бесконечно длинное последнее слово, но стоило ему открыть рот, как из-под ног у него выбили скамейку.

«Я ухожу» — одна из немногих фраз, которые не требуют пояснений. В сущности, причина не важна — какая разница? Мне было понятно, что Светка приняла вполне обдуманное решение. Только вот как могло все перемениться буквально за месяц?

«Серёжка, я тебя люблю» — в Челябинске, на берегу Миасса, в полоске между черным и черным — это была не случайная фразочка, брошенная по пьяни или после хорошего секса, нет!

Как такое бывает?

Со мной подобного не случалось ни разу, и потому мне этого не понять.

Я сорвал куртку с вешалки.

— Ты куда?

— За водкой.

Как я шел до магазина — не помню. Как покупал спиртное — тоже.

Помню кухню, погруженную в осенние сумерки, освещенную маловаттной лампой, нас с ней, сидящих лицом к лицу, и тяжелое молчание под неровный стук надоедливых капель по карнизу.

Давлеными окурками была полна и пепельница, и сердце.

— Что ты будешь делать? — спросила Светка, прервав бессмысленное молчание.

— Пить, — просто ответил я, наплескав в стакан очередную дозу.

Ничего глупее ответить было нельзя. Но ничего умнее не пришло тогда мне в голову.

Я тогда даже не спросил: «Почему?» Я все понял, только она так этого и не узнала. Здесь слилось все сразу: розовые вишенки, стучащие друг о друга, поездка к врачу, в те места, где она жила, и, конечно, трезвость. А может, и мама. Скорее всего, я вообще стал ее пьяным капри­­зом.

— Я не была в магазине. Я ходила по местам, где мы с Мишкой сидели.

— А я? — спросил я, чтобы хоть как-то обозначить свое присутствие.

— Ты давишь!

И я опять ничего не стал спрашивать. Какая разница, чем я давлю? И на что.

В тот момент Светку мне было жаль.

Я пытался ее понять и почти преуспел в этом.

«Что же ты с собой делаешь, тоненькая, неприкаянная девчонка?» — думал я, глядя в ее глаза и понемногу накачиваясь алкоголем.

— Надо было подумать, что мы будем делать, если у нас ничего не получится, — холодно произнесла Светка.

Теперь пришел ее черед произносить глупости. Может быть, надо было составить «добрачный контракт»? Нет. Каждый должен быть уверен только в себе. Уходя от Лены, в своих чувствах я был уверен.

Я вдруг вспомнил о деньгах. Почти все свои сбережения я потратил на нее. Вернее, на нас с ней. Но забравший кучу денег Челябинск в мои планы не входил. Приличная сумма была угрохана на коммуналку, которую Светка так и не сдала. А теперь она решила просто исчезнуть, бросив все, что мы натворили вместе. Съемная квартира стоила недешево. Да что там — для меня одного почти неподъемно. Не говоря уже про необходимость вести хозяйство одной рукой.

Я молчал.

Сейчас мне кажется, что я даже ни о чем не думал — был не в состоянии.

Видеть я ее не хотел. Думать о ней тоже. Но она сидела так близко, и я боялся, что она вызовет такси и уедет прямо сейчас.

Наигралась?

Минут через сорок почти молчаливого сидения я ушел спать. Бутылка водки опустела. Вторая лежала в рюкзаке.

Уходя из кухни, я заметил, что в вазочке на столе оставались дешевые и уже неперспективные яблоки из ближайшего магазина.

«Заверни меня в тряпочку и положи в холодильник, чтобы я уснул, как рыбка из твоего акваса. Мне так больно», — подумал я перед тем, как зарыться лицом в подушку.

Уехала она на следующий день, собрав одежду и какие-то мелочи и оставив, теперь уже «у меня», свои книги, холсты и что-то из тряпок. Туфли для секса, которые я купил ей, она тоже забрала — видимо, они входили в число предметов первой необходимости. Как она собиралась, я почти не видел. Спал, выпив с утра полбутылки. Допил, проснувшись. Она ходила по комнате, мрачная и злая.

Когда Светка, обняв двумя руками аквариум с дурацким пауком, оказалась в дверях, я отчаянно выкрикнул ее имя. Дверь захлопнулась.

Всё!

И началась длинная, ноющая, как больной зуб, осень.

— Поцелуй меня.

— Нет, Света, — ответил я ей, глядя сверху вниз ей в крашеную ярко-рыжую макушку. — Я знаю, чем это закончится.

Хоть я и знал всё заранее, я никак не думал, что все случится так быстро.

Меньше чем за полгода я потерял все!

Некоторые второстепенные персонажи моей жизни потирали руки.

Надо было вставать, но на этот шаг пока не было сил. Меня съедало одиночество, алкоголь и мысли о будущем.

Я просыпался один и, выкурив сигарету, садился работать. Стол мне помог перевезти сосед по прежней квартире.

Глубокой ночью я шлепал за водкой по черным лужам, чувствуя себя брошенным псом, которому некуда при­ткнуться. Мы со Светкой приучили продавца ночника к нашим явлениям, и водку я мог достать в любое время суток.

Мы со Светкой… Словосочетание вдруг начало отдавать дешевой ностальгией. В двадцать лет, когда у тебя все впереди, ностальгия — это больно и сладко. В сорок три — глупо.

Когда сил дойти до магазина не было, пару раз я звонил Лене, и она приносила спасение.

Все время шел дождь.

Я не понимал ни причины Светкиных решений, ни самих решений.

Я долго отходил от пьянства, теща, которой приходилось кормить Феню, ворчала.

Мир рушился, покачиваясь в такт моим шагам.

И погибала Феня.

Даже на пороге смерти наш домовенок все-таки смог сблизить нас с Леной. Когда я ходил кормить собаку хоть чем-то, что она сможет съесть, я нередко дожидался Лену, сидя на диване в комнате сына.

Все было родное и чужое одновременно.

У меня больше не было дома, не было жены, а скоро не станет даже собаки. Оставался только Димка, ради которого стоило вставать.

Девочка-ветеринар рекомендовала носить Феню на капельницы, но я, однорукий, не мог взвалить на себя эту тяжелую обязанность. Я приходил к Лене вечером, она брала Феню на руки, и мы молча шли в лечебницу, где оставляли Феню до утра.

Лечебница располагалась у меня прямо перед окном. После того как Феню запирали в специальной клетке, мы выходили с Леной на улицу, и я, прощаясь, трогал ее за локоть.

Я приходил домой, курил, глядя на алую, мигающую и днем и ночью строку над входом в ветеринарку, дожидаясь, пока буквы поплывут перед глазами.

Я выл от отчаяния.

А спустя дня три-четыре опять шел в магазин, где за небольшие деньги можно было купить облегчение и надежду.

В конце сентября, одиноко пьянствуя на кухне, я прекратил себе врать и позвонил Светке.

— Привет, — ответила она совсем не так холодно, как я ожидал.

— Плевать на все! — сказал я. — Приезжай поговорить.

— Уже поздно, — грустно ответила она.

— Возьми такси.

— Ладно.

Я вышел во двор. Дул липкий от сырости ветер. Пятачок перед домом был освещен фонарем, в свете которого блестела мелкая дождевая муть.

Светка приехала через полчаса. Я расплатился с водителем.

— Ну как ты? — хрипло спросила она, когда мы зашли в лифт.

— Нормально. Ветка березы, которую ты собиралась писать, совсем пожелтела.

Ни в ней, ни во мне не было ни робости, ни неприязни. Мы как будто сговорились не вспоминать о том, что случилось раньше.

Увидев на моем столе водку, Светка достала свою пластиковую бутылку.

Нам опять было весело и смешно до тех пор, пока мы не пошли в постель. Наутро она фотографировала меня сзади, чтобы я мог посмотреть на багровые царапины, идущие через всю спину. Потом я оделся и ушел за пивом.

Я не спрашивал ее ни о чем. Мне даже казалось, что она жалеет о своем уходе. Мы пили пиво, потом вино, прерываясь только на секс.

— Мне завтра на работу.

В наброшенной на голое тело футболке Светка ползала по постели.

— Давай покурим здесь?

Я кивал, хотя терпеть не мог такого курения.

Утром она выпила пива и отправилась на работу.

— Ты приедешь? — спросил я ее.

— Нет.

Вечером она позвонила. Мы долго болтали, хотя мне было очень плохо.

— Послезавтра я поеду на дачу сливать водопровод на зиму. Поедешь со мной?

— Поехали, — уверенно пробасила Светка. Голос ее звучал нетвердо.

Глупо было бы признаваться, что от этой поездки я совсем ничего не ждал. Ничего чрезмерного — да! Но осенней трезвой Светки на берегу озера мне было достаточно. К тому же на моей даче мы так до сих пор и не побывали.

Сойдя с электрички, мы шли по тропинке, засыпанной негнущимися, прихваченными ночным заморозком листьями. Дачи вокруг были пусты. В невесомом воздухе пронзительно и одиноко разносилось воронье карканье. Откуда-то из обитаемого, но невидимого жилья слабо тянуло дымом.

Все это: воронье, печной дым или дым сгорающих листьев, дачки, лишившиеся хозяев, — каждый год погружает меня в бесконечную, прозрачную грусть, которую я много лет разделял с Леной. Когда было надо — Лена умела молчать. Светка так же молча шла рядом, но я не знал, как читать это молчание.

— Смотри, вот что надо писать, — вдруг сказала она, протянув руку к границе между холодным высоким небом и неровной линией сосновых верхушек. — Надо было взять мольберт, — добавила Светка, и я успокоился.

Я отпер калитку, открыл еще не выстывший, приветливый дом. Светка, нахохлившись, уселась на стул прямо на веранде. Я набрал воды и поставил чайник.

— Чай или кофе? — спросил я, открывая шкафчик, где кроме чая и кофе хранились крупы и пахучие приправы.

В шкафчике слишком открыто, чтобы ее не заметить, собиралась перезимовать едва начатая бутылка сливовой настойки, купленной когда-то женой.

— А это что? — приподнялась со стула заинтересованная Светка.

Говорить, что это уксус, было уже поздно.

Я бы мог сказать, что не дам ей выпивки, но, уверен, это отравило бы всю поездку. Слишком большой у меня опыт в этих делах. Поэтому я выставил сливянку из шкафа на стол. Зато теперь поездка уже удалась!

Глотнув, продрогшая Светка немного порозовела, и в ней проснулся интерес ко всему. Она даже забралась по крутой лестнице на второй этаж. Мне было жаль, что я не могу затопить ей печь — возиться ради нескольких часов было бы глупостью. Но ведь сидеть и смотреть в трескучее чрево топки с белыми углями — особое удовольствие.

Я не злился на нее, нет. И вместе с тем осознавал все больше, что девчонка тяжело больна. Я видел в ней себя за год-полтора до инсульта. Везде, где не было выпивки, мне было скучно, и это казалось мне совершенно естественным.

Пока я сливал воду из водопроводной системы, Светка грелась на лавке. Белесое октябрьское солнце, сворачивая в зиму, дарило последнее жиденькое тепло.

— Ну все, можно идти на озеро, — произнес я, вытирая руки старой футболкой.

— По местам «Капибары…»? — усмехнулась Светка. Большой кусок романа я писал про эти места.

— Пойдем-пойдем, — подбодрил ее я. — Эпические же места!

По дороге мы внезапно заспорили о современном искусстве. Здесь она была в гостях и хотя бы не махала руками.

Песчаный пляж резко уходил вниз. По его бокам застыли темно-зеленые молчаливые сосны. Само озеро, маленькое, лежало на дне впадины, процарапанной доисторическим ледником. Сосны умножались в его поверхности.

— И это надо писать, — прокомментировала Светка.

— Это местный Тургояк. Здесь мой герой купался ночью.

— Да я уж поняла.

— Пойдем к воде, я искупаюсь.

— Ну ты морж, — делано удивилась она.

После купания, когда кожа сделалась ментоловой, Светка принялась растирать меня футболкой.

— Замерзнешь. — И тут же спросила, не меняя будничного тона: — Здесь есть магазин?

Как будто забыла купить хлеб к обеду.

После магазина мы с ней долго бродили по опустевшему поселку, болтали, спорили. Дошли до второго озера, побольше. Постояли и покурили там на деревянных мостках и отправились в обратный путь.

Мы выглядели как муж и жена. Мы и были ими — неверным мужем и неверной женой.

В октябрьском воздухе всегда чувствуется тоска по лету.

Уезжали мы в сумерках. Сливянку Светка допила — полбутылки вина болталось в ее рюкзаке.

В теплом вагоне ее развезло, и всю дорогу обратно я ехал молча. Я думал о том, что не смог помочь ей, что, видимо, я просто не тот человек, который поможет ей выбраться.

— Ну что, к тебе или ко мне? — неожиданно бойко поинтересовалась она, когда мы входили в метро.

— Я — к себе, — ответил я.

Она молчала несколько секунд, размышляя. Потом лихо ответила:

— Поехали!

Ночью она была такой живой и горячей, что даже винная кислятина мне почти не мешала. Когда Светка устроилась сверху, я взял в ладонь ее грудь, и мне показалось, что из соска выступило несколько капелек красного вина.

С этого дня из взаимной любви мы упали в обыкновенный взаимный разврат.

Мы созванивались ежедневно. Подолгу болтали по видеосвязи. Она приезжала — каждую неделю. Всегда пьяная.

Как-то я вышел ее встречать.

— Я тут встречалась с мужем! Ха-ха. Ха-ха-ха.

Меня ничего больше не ранило. Впереди я предвкушал разврат. А еще, словно висельник, ждал, когда закончатся и эти встречи, ведь страшнее того, что происходило с нами, могло быть только одиночество.

Каждый раз, когда она собиралась приехать, я был готов к тому, что этот раз станет последним.

С началом регулярных заморозков обнаружилось, что старые окна квартиры просто не приспособлены к холодам. Я ходил по квартире в свитере и кроссовках и спал, не раздеваясь. Ранние сумерки укладывали меня в постель, и я мог часами изучать панельный, плохо выбеленный потолок.

Это продолжалось целый месяц. Моя нежность к ней была заляпана пятнами красного вина и засохшим семенем.

А потом я улетел в Пятигорск.

Мне досталась путевка от Союза писателей в творческую командировку на три недели. Перелет, гостиница и питание — все за счет писательской ассоциации. С меня только ежедневный отчет о проделанной работе.

С билетами на руках я зашел к Лене. Прятавшуюся где-то Феню я даже не увидел.

— Я не знаю, что делать, — начал я.

Уезжать, зная, что к Фене я могу не вернуться, казалось кошмаром. Оставлять Лену один на один с горем — страшно вдвойне. Но второго шанса повидать лермонтовские места вообще не случится.

Лена выслушала меня. И печально ответила:

— Поезжай! — И добавила: — Чего уж теперь.

Лена могла не продолжать. Она просто назвала вещи своими именами.

До самого отъезда я ходил кормить Феню и оставался с ней как можно дольше. За день до даты отлета, уходя, я сказал:

— Покушала немного? Ну и хорошо, завтра приду.

Самолет у меня был поздно вечером, и я надеялся покормить и погладить Феню еще и завтра.

Вернувшись домой, кроме кашля и насморка, му­чивших меня некоторое время, я почувствовал ломоту во всем теле. Через пару часов должна была приехать Светка.

— Я заболел, — позвонил ей я. — Не приезжай, а то заражу.

— Тьфу! Ну какой ты заразный? Тебе надо горчичники и носки с горчицей. Жди!

Светка приехала через час, кроме вина захватив с собой обещанные горчичники.

Эх, как не вовремя меня свалило!

Вещи были не собраны, горел лоб. Носовая полость превратилась в болото.

— Та-ак. Повернись! Есть чем тебя укутать?

Косо перевязанный свитером, в кофте и трусах, я лежал в постели и бледно улыбался.

— Ну во-от! Жить будешь, — прыгала вокруг меня неунывающая Светка.

Палочки ног ее были обтянуты узкими черными джинсами. Непомерная грудь натягивала черный свитер.

Поздно вечером она забралась ко мне в постель, и мы полночи смотрели наш бесконечно тупой сериал. От смеха я давился кашлем.

Что с нами происходило?

На следующий день мне стало еще хуже. Хотелось забиться поглубже под одеяло и не отвечать ни на звонки, ни на вопросы. Наверное, так же чувствовала себя Феня, кормить которую я снова попросил тещу.

Светка потихоньку накачивалась с утра. Затем днем завалилась спать прямо в одежде. Я тоже спал одетым, но все-таки в домашнем.

Вечером, когда мне пора было уходить, Светка уже успела не только выпить, но и опохмелиться.

— Я позвоню, когда сяду в самолет.

— Да. И когда долетишь — обязательно.

Громко шмыгая болотом в носу, я курил в аэропорту, на том же месте, где мы курили со Светкой всего полгода назад.

— Смотри, какое небо, — восхищалась она тогда.

Сейчас небо было лишено красок. Шел дождь, и было холодно.

Как мне хотелось еще раз пережить тот десяток минут с красивой, летней Светкой, предвкушение ее Челябинска, который был известен мне прежде только по хоккейной команде «Трактор» и танкам челябинского уралзавода.

Теперь вот Пятигорск, знания о котором в моей голове ограничивались исключительно «Героем нашего времени».

Готовясь к поездке, я взял томик Лермонтова в биб­лиотеке, собираясь его перечитать.

— Смотри, какое небо, — задумчиво сказал я сам се­бе, выбросил окурок и направился к дверям аэровок­зала.

Через четыре часа я приземлился в Минеральных Водах.

Увидев среди встречающих женщину с табличкой организации Союза писателей, я тут же спросил у нее: «А где здесь горы?», хотя уже успело стемнеть и ничего толком было не видно.

В Пятигорске, куда меня привез водитель, была уже почти ночь. Первое, что я сделал, когда вошел в номер, — набрал Светку.

— Долетел? — спросила меня она.

На экране за ее спиной виднелся кусок моих обоев и моя подушка. Глаза ее были красными и лишенными фокуса. Но решила остаться! Правильно, чем мы не муж и жена.

Всем!

Потом я набрал Лену.

— Вы как? — буднично спросил я, как в дни, когда не приходил кормить Феню.

— Поела совсем немного курицы.

Поговорив с женой, я вышел на балкон. Прямо напротив моих окон чернел Машук, а на его вершине мерцал красный глазок телевизионной вышки. Сухой теплый ветер гнал по улице желтые листья и срывал искры с сигареты. Стояла удивительная для жителя мегаполиса тишина, только где-то далеко глухо и лениво лаяла добрая собака.

Я сфотографировал Машук и послал снимок Димке, после чего, совсем раскиснув, заполз в постель.

Улетев из нашей еще не зимы, но уже и не осени, я попал в первую половину сентября. На скамейках перед гостиницей, где я курил, предаваясь невеселым мыслям, по утрам лежали первые опавшие листья какого-то незнакомого дерева, похожие на бабочек-капустниц. Отчаянно цвели высокие розы. В небе неспешно плыли кучевые безобидные облака. За шевелением людского муравейника у своего подножия снисходительно взирал молчаливый Машук, похожий то ли на спящего медведя, то ли на дикого яка с клоками грязной шерсти по бокам.

Таким мне и запомнился Пятигорск: пустая скамейка, на которой с каждым днем становилось чуть больше листьев-капустниц, куст роз возле нее и тягостные, бегущие по кругу мысли. И еще коротконогий крупный пес, что встречал меня каждое утро, лениво помахивая толстым хвостом.

Вечерами я звонил Лене справиться о состоянии нашей собаки, а потом Светке, с которой делился впечатлениями прошедшего дня.

— Да вот лежим, — говорила Лена, и голос ее подрагивал.

Перед каждым таким звонком я всякий раз курил, собираясь с силами. Ведь настанет день, когда Лена произнесет: «Все». И у меня всякий раз дрожали руки, когда я нажимал соединение. Лена сделала для Фени все возможное и невозможное, чтобы та протянула как можно дольше. Я — Феню предал. Даже не тем, что уехал, а тем, что не пришел попрощаться.

На душе лежал камень, сдвинуть который я не умел.

Я неловко прощался с женой, даже не пытаясь объяснить ей, что я чувствую, и, выкурив сигарету, набирал Светку.

Застать ее вечером трезвой было невозможно. Сеанс видеосвязи постоянно прерывался словами: «Погоди, я сейчас», а потом посторонними звуками и бульканьем. Даже когда я возмущался вслух, Светка этого просто не замечала. Через несколько дней по видеосвязи мы освоили секс, и это открытие подарило нам много приятных минут до самого моего возвращения.

Прошла неделя, за которую я кое-как выздоровел и написал что-то около десяти страниц того романа, что начал еще до появления в моей жизни Светки. Когда я стал замечать, что мысли бегут быстрее, чем рука стучит по клавишам, я понял, что просто необходима была так удачно свалившаяся на меня передышка.

Из дыр, ям и чужих нор меня не первый раз вытаскивала наверх привязанность к литературе. Эта привязанность заставила меня писать после инсульта, трагедии для молодого еще человека, эта привязанность вынудила меня на долгое время забыть про алкоголь, а сейчас она просто давала возможность почувствовать себя живым и востребованным!

Как-то после ужина в городском парке я набрел на торговавший однодневными экскурсиями киоск. Один из маршрутов назывался «Эльбрус».

В хорошую погоду Эльбрус был виден из Пятигорска и казался далеким кристаллом удивительной белизны. На фоне близких, невысоких и мохнатых гор он выглядел недосягаемым миражом и абсолютным совершенством. Возможность достигнуть его казалась чудом.

Плохо было то, что накануне поездки я не дозвонился до Светки. Я звонил ей весь вечер, но абонент отсутствовал в сети. Я не на шутку встревожился. Мне ли не знать, что может случиться с долго и много пьющим индивидом.

Не позвонила она и утром, когда вместительный рейсовый автобус медленно отплывал от Пятигорска. Светало. За окном бежали поля, речушки и крутые холмы. Когда показался Кавказский хребет, я на время забыл даже о Светке.

Льдистые вершины громоздились одна над другой. Поверх них — только бесконечно далекое, огромное небо. Ниже — серый шум, только оттеняющий их сахарную белизну.

От этих видов даже на расстоянии захватывало дух.

Когда мы въехали на территорию Кабардино-Балкарии, среди холмов показались одноэтажные дома из белого камня и плоские рыжие коровы.

Автобус остановился, и пассажиры шумно повалили к выходу. Экскурсовод показала нам кафе, где можно было перекусить.

Я вышел и закурил. Оторвавшееся от горизонта солнце ярким мячом катилось по голубому полю.

Телефон зазвонил.

— Привет, — немногословно и сонно поздоровалась Светка.

— Света! Твою мать, я уже извелся.

— Ко мне приезжал Миша. Мы напились. Я выпила таблетку и легла спать.

У меня тут же появилась масса вопросов, задавать которые я не стал. Где спал Миша, можно было даже не спрашивать. А вот чем кончилось совместное распитие, мне было интересно. Надежда была только на то, что Миша ее не хочет. А вдруг взял и захотел?

Так откровенно Светка врала мне впервые. Хотя почему врала? Там, где не обязательно лгать, женщины имеют свойство недоговаривать.

Да и кто она мне, чтобы отчитываться?

Я вздохнул и вернулся в автобус. Есть не хотелось.

До вершины Эльбруса я добрался на трех канатках. Ощущение — будто доехал на трамвае до многолюдного катка. Везде лежал снег. Вершина была полна лыжников и сноубордистов. Торговали заварным кофе и вином. Я готов был разочароваться и обернулся в противоположную сторону.

Из Грузии плыли облака. На их рыхлую, плотную поверхность я смотрел сверху, как из самолета.

Из Грузии плыли облака. Казалось, еще чуть-чуть, и в них можно будет погрузить руку. Здесь, на главной вершине Европы, не с чем было сравнивать размеры и расстояния. Все казалось одновременно маленьким и бесконечным. Таким иногда кажется счастье.

Из Грузии плыли облака. При виде этих облаков можно было превратиться в познавшего жизнь мудреца за одно мгновение. На вершине Европы в человеке не остается ни торопливости, ни страсти. И жизнь на несколько мгновений становится вечной.

Из Грузии плыли облака.

Мудрость приходит тогда, когда отступают страсти.

Я вспомнил наш со Светкой секс по телефону и понял, что становиться мудрым я не хочу.

На обратном пути мы посетили Долину нарзанов. В Германии с тем же одушевлением люди приходят на фестиваль пива. Я для порядка попробовал воды из пары источников, бьющих из ржавых кранов. Вкусы были действительно разными. Нерусские парни предлагали туристам сфотографироваться с огромными и спокойными не то орлами, не то беркутами, привязанными к их рукам в кожаных перчатках. И я неожиданно для себя согласился. Я хотел отправить фотографии сыну и подписать их так: «Смотри, какие звери».

«Смотри, какие звери!» Ведь у нас почти уже нет нашего зверя, а, Димка?

Вечером я позвонил жене:

— Ну как вы?

— Ты поужинал? — заботливо спросила Лена, и я все понял.

Из Грузии плыли облака.

Наутро коротконогий, упитанный рыжий пес с желтой биркой на ухе терся у моих ног, пока я скреб его за ухом. Сигарета во рту дымила в глаза. А Пятигорск медленно погружался в осень.

Вот и остался я один.

Феня была последней ниточкой, связывавшей меня с квартирой, где я прожил столько лет с Леной и с относительно беззаботным прошлым. Димка на ближайшие пять лет устроился в столице, а когда он вернется, мне будет почти пятьдесят. Ближайший год сметет и Светку, как ветер сметает со скамейки листья, похожие на капустниц. В этом у меня не было сомнений.

Впереди зима, холод и одиночество. И безденежье, от которого я отвык.

Пока же — серенькая пенка неба, сквозь которую проглядывало солнце, похожее на бледный яичный желток, холм Машука, кажущийся крохотным после Эльбруса, вот этот вот приветливый пес с желтой биркой и бордового цвета розы с подвядшими лепестками.

Маловато для счастья.

Теперь ни домовенка, ни дома.

Еще я думал о том, что никакой сложной женщиной Светка, конечно, не была. Если только не считать за сложность алкоголизм. Светка была не сложной, а сложносочиненной. Она сама сочинила себе свою сложность, и я почему-то поверил в ее фантазии.

Как-то после разрыва она довольно жестко ска­зала:

— Я же не могу жить с тобой из чувства вины.

Нет, конечно. Только выходит, что свою жизнь со мной она воспринимает как дорогой подарок?

Ничего себе подарочек.

Я вспоминал челябинскую Светку и все ее фокусы упрямо списывал на алкоголь.

Ох, Феня, Феня.

Мысли цеплялись друг за друга, одна тянула за собой другую, и так по кругу.

Чертово колесо.

Через несколько дней, когда мы со Светкой болтали по видеосвязи, я заметил на ее пальце обручальное кольцо. То самое, которое она сняла «для меня» в пьяном порыве в первый день лета. На мой вопрос она отмахну­лась:

— Настроение такое.

Впервые я повстречал вегетарианца, питающегося человечиной.

Мне хотелось спросить: «Я что, идиот?» Я не спросил. Мне было неважно, по какой причине ближайший год сметет Светку.

— Привези мне вина! Там есть местное вино? — спрашивала она, уже забыв о кольце.

— Поищу. Тогда ты встретишь меня в аэропорту!

— Хорошо.

— Трезвая.

Последние дни Пятигорска оказались тягостными. Возвращаться я не хотел. Весь вечер перед отъездом я просидел в одиночестве на лавочке перед гостиницей, а надо мной перемигивались и моргали, как блестки на костюме Снегурочки, южные звезды. И эти звезды казались мне понятнее, чем Светка, наверняка скрашивающая сейчас вином свое добровольное одиночество.

Провожал меня Пятигорск дождем и ветром. Ветер буквально сбивал меня с ног и не позволял прикурить сигарету, как я ни изворачивался.

Разговорчивый водитель довез меня до Минвод. Пока не подали борт, я читал книгу, подаренную местным писателем, с оригинальным названием «В ожидании любви». Автору исполнилось семьдесят пять. Книга была издана в прошлом году. Я позавидовал его оптимизму. В голове продолжало вертеться чертово колесо, и из прочитанного я не понимал ни слова.

В Питере шел снег. Светка ждала меня на остановке автобуса. Мы увидели друг друга и одновременно заулыбались.

Когда мы поцеловались, от Светки не пахло ничем, кроме табака.

Приблизившись, я уронил взгляд на ее пальцы, собранные в кулачки. Безымянный палец левой руки охватывало неброское колечко из белого золота.

— Я купила два акваса! — хвасталась Светка, когда мы ехали в метро. — Один большой и один маленький. В большой я куплю молинелл, а в маленьком уже живут цинцерроны.

«Молинеллы» и «цинцерроны» — именно так я запомнил незнакомые названия.

Светка все сильнее отдалялась и уже обустраивала свое жилище по собственному вкусу.

— А еще я подоконник на кухне отмыла и покрасила! Теперь совсем другой вид.

Понимала ли она, что этими рассказами делает мне больно? Хуже, наверное, было бы хвастаться только новым сожителем.

Тогда зачем она встретила меня сегодня и почему мы едем ко мне?

— Ты купил мне вина? — спросила она, когда мы проходили мимо магазина.

За соседней с магазином дверью была та самая ветлечебница, в которую я больше никогда не пойду.

Меня передернуло.

Я кивнул на рюкзак за спиной:

— Где-то там.

Светка курила на кухне, пока я распаковывал рюкзак. Где-то в глубине, завернутая во фланелевую кофту, была спрятана бутылка вина. «Ожидание любви» лежало сверху.

— Вот тебе подарки, — протянул я ей вино и книгу. — Открывай пока, я сыр достану.

— Это ты написал! — удивилась Светка, вертя книгу в руках. — И напечатал по-быстрому.

— Конечно! — согласился я, доставая бокалы. — Ожидание было тяжелым.

Глотнув, мы принялись целоваться.

— Погоди, — шепнула Светка и, зачем-то прихватив свой рюкзачок, исчезла в ванной.

Только не «красные „жигули“»!

Появилась она спустя несколько минут. За это время Светка успела переодеться в черное белье и темные чулки. «Красные „жигули“» благополучно остались в гараже.

— Ну как тебе? — вытягивая вверх руки, прогнулась назад Светка, демонстрируя себя.

— Ожидание любви, — ответил я, протягивая к ней руку.

Мужчины врут, когда говорят, будто любят умных женщин.

В этот раз мы даже не дошли до постели. Светка закинула ногу на стиральную машинку.

Весь следующий день мы вылезали из постели, только чтобы поесть и глотнуть вина, купленного ночью. Мы даже не одевались, так и жили голыми.

— Мать злится, что я не удалила тебя из соцсетей! Задолбала.

«А почему ты должна была это сделать?» — должен был спросить я, но Светку должен был смести ближайший год, и в подтверждение тому она уже купила два акваса. И я не спросил.

Утром я проводил ее на работу.

— Приедешь?

— Нет, у меня цинцерроны не кормлены.

— Алкоголь я больше тебе покупать не буду.

Прошла всего неделя, но за нее Светка умудрилась вой­ти в пике. Мы созванивались вечером, и к тому времени она уже не вязала лыка. Наконец приехала — и вот!

Вылакав на кухне две бутылки вина и сложив губы знаменитой уточкой, после которой ей можно было говорить что угодно и она ничего не запомнит, Светка попросила меня сходить.

— Я же тебе ходила!

Против правды не попрешь, но я заупрямился.

Пока она пила вино, она рассуждала так:

— Тебе нужно съезжать! Ты все равно не потянешь квартиру!

Это выглядело как хороший совет и было настолько нелепо и некрасиво, что я даже не стал возражать. С абсурдом, который несла Светка, спорить сложнее всего. Видимо, мое молчание все-таки выдавало брезгливость, и потому Светка перешла в наступление!

— Как только мы начали с тобой жить, ты принялся считать мои деньги! Кукурузу на Тургояке покупать запрещал.

Я не стал уточнять, что на сам Тургояк она попала на деньги, которые дал ей я, считая их уже общими. Да и некупленная кукуруза никак не сравнится с теми суммами, на которые я в одиночку снимаю квартиру.

— Ты снял квартиру далеко от работы!

С Мишей она жила еще дальше. Да и советовался я с ней, неужели она забыла?

— Я хотела жить в центре!

Пошлая провинциальная песня! Очень пошлая песня!

Я не верил своим ушам, даже не подозревал никогда Светку в такой мелочности.

— Я хоть не подкладываю тебя под друзей. И рыбок тоже не убиваю.

— Миша не виноват. У него был запой! — Светка косила глазами, но при этом говорила уверенно, как по нотам.

Если бы Миша засветил тогда мне монтировкой по голове, на суде, наверное, она говорила бы то же са­мое.

Впервые у меня мелькнула странная мысль: ну и семейка!

— Сходи мне за вином.

— Алкоголь я тебе покупать больше не буду.

— Пошли спать.

— Иди!

— Сейчас докурю.

Она наполняла кухню сигаретным дымом так, что ело глаза.

Обняв бутылку вина, она пошла в комнату, цепляясь за мебель.

Маленькое чудовище.

Вдруг у нее зазвонил телефон. А было-то поздно.

— Привет.

Голос Светки стал тише.

Я обо всем догадался.

Ну и что? Пусть.

— Да я что-то напилась сегодня.

Потом, через паузу:

— Сейчас приму таблетку и спать лягу.

Я дождался, когда она прекратит возиться в постели, и лег рядом. Уже отрубившаяся Светка намотала на себя все одеяло, и я начал мерзнуть под крохотным клочком, который она оставила для меня.

Мне пришлось ее растолкать.

Она что-то промычала во сне, и я смог развернуть образовавшийся кокон.

Светка повернулась ко мне лицом и, не различая явь и сон, по обыкновению, сунула руку мне в пах.

Проклятая природа.

Разбуженная Светка соображала слабо, но мышечная память у нее была отличная.

Она растолкала меня в пять утра. Вчера я даже не удосужился ее раздеть, и она сидела на кровати в том, в чем приехала ко мне, — в черном свитерке и черных же потертых джинсах.

— Серёжка, сходи, — жалобно попросила она.

Я откинул одеяло, сел на постели.

— А почему ты голый? Мы что, вчера трахались?

Я повернул голову и посмотрел на сидящую рядом Светку. Глаза — воспалены. Губы — искусаны. От нее кисло пахло перегаром и потом. Щетку волос, пока я был в Пятигорске, Светка перекрасила в розовый цвет.

— Нет. Как можно, — по привычке попытался сострить я, но на нее это, разумеется, не подействовало.

— А-а. Ну ладно, — вдруг произнесла Светка так, будто на кону стояла ее девственность.

Спала с Мишей? Возможно. Думаю, да. Видимо, он таки нашел в себе силы.

— Сходи, — повторила она.

Я вздохнул и принялся натягивать валяющиеся на полу одежки. Надел ботинки и накинул куртку.

— Давай деньги.

Все! Халява кончилась.

Она с непонимающим видом сунула ладонь в задний карман, достала сложенные пополам сотки.

Я вышел на улицу. В безветренном морозном воздухе медленно летел красивый снег. После прокуренной квартиры дышалось легко.

Я шел к магазину, оставляя на чистом полотне снега первые следы.

Светка чпокнула бутылкой, пробка отлетела на пол и со стуком скрылась где-то под столом. А, никаких условностей. Светка впилась в бутылку, глотала долго и шумно выдохнула.

— Сейчас полегчает, — сказала она сама себе и прикурила сигарету.

Мы сидели на кухне. Впервые я испытывал жалость и отвращение, глядя на нее. То есть жалость была всегда, а вот отвращение появилось, наверное, впервые.

Светка молчала, курила и глотала пиво. В ее зеленых глазах было мутно и влажно, как будто она готова была заплакать.

— Как мне все надоело! — произнесла она в никуда.

— Света, надо завязывать! — заметил я без нажима.

— Я поеду домой!

— Еще метро не открылось.

— Я вызову такси, — ответила она холодно, вскочила и стала одеваться, не попадая в рукава пальто. Потом, не надев ботинок, стояла в прихожей в одних носках и, матерясь, тыкала в телефон.

Я сидел на кухне и молчал, понимая свою ненужность. Ведь когда женщине плохо, она ждет помощи от своего мужчины. Светка бежала от меня. О моих чувствах она не думала вообще. С этой минуты никогда больше.

Когда она, не попрощавшись, хлопнула дверью, я лег на кровать и долго лежал, глядя в потолок до тех пор, пока в черную заоконную темноту с хаотичными квадратиками светящихся окон дома напротив не пополз синенький рассвет.

Мне ничего не оставалось, как встать и напечатать на чистом, как тот снег, который я испачкал, бегая Светке за пивом, листе слова:

— Поцелуй меня.

— Нет, Света, — ответил я ей.

Я начинал роман, конца которого еще не случилось.

Литература спасала меня уже не раз, может, спасет и теперь? Благодаря Светке я вновь начал писать стихи.

Темно было везде. И на душе, и на улице. Единственная рабочая рука заодно с одиночеством сузила мои возможности, а с ними и потребности до макарон и сарделек. Иногда я ходил к Лене ужинать. Лед между нами продолжал таять. При этом мы оба отлично знали: возврата не будет. Со стороны Лены в этом всем было определенное мужество.

Однажды я проснулся ночью в кромешной темноте. В квартире было очень холодно, из старых рам дуло так, что, лежа в постели, я чувствовал, как сквозняк обдувает лицо. Я прошел на кухню и взял сигарету. И заплакал. А потом среди ночи пошел за водкой.

Хорошо, что была работа. Предновогодние солдатики в приличных количествах. А еще на новогодние праздники я ждал Димку.

Мы с Леной купили ему подарок — дорогущую гитару, на которую я, плюнув, отдал последнюю заначку. Еще оставались деньги, которые я отсылал сыну. Из них, в конце концов, можно было что-то взять.

Гитару мы занесли к Лене домой. Теперь уже к Лене. Домой. На кухне я увидел чисто вымытые Фенькины красные мисочки, стоящие на своих местах. Я знал, что и у меня бы не хватило решимости их…

Светка позвонила в конце декабря. Даже робкое «привет» выдавало ее с головой.

— Ну привет, — ответил я. Как вести себя, я не знал, но звонку, дурак, обрадовался.

Тогда я радовался любому звонку, дававшему повод подать голос в моем немом царстве, но тут — особый случай.

— Ты как там?

— Нормально.

— Я беременна.

Повисла пауза. Естественно, Светка ждала моей реакции.

Всего ужаса она, очевидно, не понимала, чувствуя себя способной на любые подвиги. Только помимо подвига беременность предполагает под собой еще и ответственность. Мне тут же вспомнилась внимательная и строгая к режиму Лена, посещавшая гимнастику для беременных.

— Разберемся, — уверенно ответил я. А что тут еще скажешь, когда тебя ставят перед таким ужасающим фактом.

Светка шла по улице, это было слышно по посторонним звукам, доносящимся из динамика.

— Ха-ха-ха, — захохотала вдруг Светка. — Я пошутила. Но ты держался молодцом!

«Детский сад», — подумал я. Я все еще воспринимал ее девочкой.

— Приезжай ко мне, — снизошла она вдруг.

— Уже поздно.

— Возьми такси.

— Вина у меня мало, надо идти, если будешь.

У Светки в комнате стало уютно. В разных углах тепло светились аквасы с напущенными туда «молинеллами» и «цинцерронами». Кто из них кто — я так и не узнал. Рыбки были маленькие, одни просвечивали насквозь, другие же напоминали мальков плотвы. На столе, рядом с одним из аквариумов, стояли две бутылки вина и горой были навалены квитанции.

— За квартиру надо платить, у меня там долг — четыре месяца, — перехватила она мой взгляд.

— Может, тебе занять? Расплатишься, а мне потом отдашь. — Я посчитал в уме и прикинул, что сыновние деньги понадобятся мне не раньше, чем через два месяца.

— Ну если ты дашь, — потупила глаза Светка.

— Налей кофе.

Светка бегала с кастрюлькой на кухню и обратно, разогревая воду. А ведь не так давно и я делал то же самое, и вода не раз выплескивалась на пол, когда я открывал дверь в комнату той же рукой, которой держал горячую кастрюлю.

В бутылке на холодильнике я увидел несколько вялых гвоздик, стоящих там уже не меньше недели.

— Миша подарил? — усмехнулся я.

— Нет. Сама себе купила!

Я не мог уличить ее во лжи, у меня не было доказательств, хотя доказательства можно было заметить на каждом шагу. Она сменила письменный стол, отправив тот, что покупал я, в кладовку.

— Хочешь — забирай, — легкомысленно предложила она.

В углах нового стола обосновались большие колонки, которые Светка тоже вряд ли купила себе сама.

Светка налила вина в бокал и принялась разворачивать скрученную в трубочку картину, прислоненную к стенке.

— Смотри!

На картине была изображена обнаженная девушка, летящая на качелях. За ней виднелся кусочек моря и северные хмурые сопки. Обещанная «Капибара…». Стоило дожить до седых висков, чтобы увидеть иллюстрацию к своей книге.

— Нравится?

— Еще как!

Светкиному вкусу в живописи я доверял полностью — она доказала это и своими работами, и теоретическими знаниями. Она — моему в книгах — далеко не всегда. Хотя не ставить под сомнение квалификацию подруги было даже удобно.

Она поднесла картину поближе.

То, что Светка никогда не была на Севере, было заметно. Сопки и море были ярких, солнечных цветов. А может быть, я ничего не понимаю и Светка хотела посредством веселого моря и скал передать настроение книги?

Она скрутила картину обратно и взялась за вино.

— Как думаешь, почему я не могу забыть мужа? — вдруг спросила она, задорно качая ногой.

— Потому что вы похожи, — ответил я, скрывая ярость за равнодушием.

А главное — я говорил правду. И в уме очередной раз назвал их семейкой. Грязной и ядовитой семейкой.

Та красивая девчонка в легком платьице на берегу заповедного озера Чебаркуль еще стояла передо мной, но нынешняя Светка не была похожа на нее ни капельки.

— Он стал дарить мне дорогие подарки. Говорил: «Светочка, прости. Я, наверное, был плохим мужем». Я не могу с ним расстаться, он мой лучший друг. Серёжа! Он мой лучший друг!

«Поменьше патетики», — хотелось добавить мне.

Ей и нужен был именно такой лучший друг — подкладывающий ее под приятелей, бьющий ее по лицу и убивающий ее рыбок. Сложный мужчина. Я не такой — я прост, как полено. И, кстати, со мной можно не бояться, что я выложу в сеть ее голые фотографии и видео нашего секса, которых за это время у меня скопилось порядочно. Я же говорю — как полено.

— Как ты собираешься отмечать Новый год?

— Я мужу обещала.

Изменять любовнику с мужем — это и вправду смешно.

Через полчаса откровений нам это надоело, и мы принялись целоваться.

Между нами и вправду была химия, иначе как можно объяснить безоглядную тягу к дурно пахнущей перегаром пьяной девке? И опять я рычал, зажав ее в угол постели, а «хозяэка», учительница географии, наверное, нервно ворочалась и, краснея, закрывала уши.

Светка лежала расслабленная и довольная, закинув на меня белую ногу и перебирая пальцами волосы на моей груди.

— Я жалею о дне икс.

— О чем? — не понял я.

— О той первой ночи здесь, в коммуналке.

— А я — нет. Потому что я тебя люблю.

Секс размягчает меня не меньше, чем спиртное. Да и здесь я лгал — я любил не ее, не Светку, а ту чудесную девочку с заповедного озера Чебаркуль!

— Серёженька, я тебя тоже люблю! Что нам делать? Тебе хорошо, у тебя есть сын. А я променяла детей на алкоголь.

Слушать это было дико и жалко, и я молчал. Ей казалось, что она — сложная женщина, но сложным и непонятым считает себя каждый второй алкоголик, увы.

Мне захотелось в уборную. Я поднялся, стал надевать брюки. Запутавшись, потянул ремень, и тот выскользнул из шлевок.

Заправить ремень обратно однорукому человеку — не такое уж быстрое дело.

— Помоги-ка, — попросил я.

Светка лежала на спине, раскинув худые бедрышки.

— Вон возьми Мишкины шорты в шкафу.

— Может, и мне свои шорты принести? — ответил я, ничему уже не удивляясь.

— Принеси, — равнодушно отреагировала Светка.

Я с отвращением надел голубые Мишины шорты. Если уж окунаться в дерьмо, то по самые уши.

Когда я вернулся, Светка лежала на боку и грустно глядела в окно.

Крыша соседнего дома была белой от снега.

Так продолжалось почти полгода. Мы ссорились, мирились, и все так или иначе оканчивалось постелью. Конец трубы, по которой я полз, был плотно заварен, и мне никак было не добраться до него, чтобы убедиться в этом.

Еще один раз я отвел ее на собрание анонимных. Уже в другое место, но там Светке тоже «не понравилось».

Алкоголизм оказался заразным! Он передавался половым путем. От одиночества и ужаса я все чаще оказывался один на один с водкой. Кое-как на плаву меня держала работа и литература. От нее, девочки с озера Чебаркуль, не спасал ни алкоголь, ни проститутки. Я пробовал. Как только я выпивал — я звонил Светке. Несколько раз просил ее привезти. И она привозила. Когда шел к девчонкам — между нами не было никакой химии, и, выходя, я жалел о потраченных деньгах.

Мы со Светкой сцеплялись, как два репейника, — колючие оба!

— Приезжай, — говорил я ей.

— Тогда я не отдам тебе пять тысяч, — капризно отвечала пьяная Светка.

Это была последняя часть денег, что она занимала у меня на оплату коммуналки.

— Ладно, — согласился я.

И она приехала. И не отдала.

Плевать. Все одно — цена «часика» с девочкой.

Как-то весной ей позвонила мать — она лежала у меня в постели и что-то пила из горлышка.

— Ну и где твои мужики? — спросила мать, что я понял по контексту. Наверняка Ирина Александровна говорила это ехидным тоном.

— Миша работает, а Авилов — не знаю. Пьет где-то.

Мне захотелось ее ударить. Может быть, тогда я стал бы ей лучшим другом.

Мать же довольно быстро просекла, что Светка пьяна. Они ругались. Потом Светка заплакала, а я принялся ее жалеть, хотя мысль ударить ее была правильной.

Я слабею при виде женских слез.

Думаю, что уход от меня к своей матери она объяснила именно тем, что я пью. Сука.

Постоянно звонил Миша, и она при мне жаловалась, что пьет. И вчера пила. Наверное, и завтра будет пить.

— Ты все время ему врешь. Значит, и мне врешь?

— Тебе — нет.

Она была непосредственна, как ребенок. А дети зачастую бывают очень жестоки.

Если она давила на жалость Мише, то почему не вернулась к нему, а болтается со мной?

Потом были даже какие-то вспышки нежности. Ее ко мне, и мои — к девочке с озера Чебаркуль.

К концу мая я решил отвезти ее на дачу хотя бы на пару дней. Она совсем съехала с катушек. Светка подумала и сказала, что возьмет мольберт. Я подумал, что наконец-то увижу ее трезвой.

Наутро она и вправду явилась на платформу со складным мольбертом, висевшим на плече. За спиной болтался рюкзачок.

Светка была хмурой, хотя и делала вид, что все нормально.

На улице стояло юное лето. Цвела сирень, которая год назад стала непременным атрибутом наших со Светкой приключений. И в одиночестве, с началом цветения, я часто вспоминал ту скамейку возле студии, где мы болтали и целовались. За этот год мы сумели прожить маленькую жизнь и безжалостно ее загубить.

Светка была хмурой, зная ее, это легко можно было заметить. Меня не покидало ощущение, что я волоку ее насильно. А, пусть себе! Светка любит природу, может быть, два-три дня без алкоголя приведут ее в чувство.

Проведя час в пустой электричке за болтовней, мы вышли в июнь. Те же, что и осенью, деревья выглядели сейчас совсем иначе. Теплый, прилетевший с юга ветер шевелил зазеленевшие кроны, и в воздухе стоял шелест и шепот. Песчаная дорожка, начинавшаяся от самой платформы, была ярко-желтого цвета. Мы шли по тропинке вдоль железнодорожного полотна, утопая в море синих люпинов.

— Красивые, — радовалась Светка, и у меня разгоралась маленькая надежда на то, что наша прогулка покажется ей по сердцу.

— Я купила семена кабачков, — вдруг сказала она. — Давай посадим кабачки?

У меня в рюкзаке лежали четыре подсоленных для копчения скумбрии. Отличное занятие — рисовать, сажать кабачки и есть копченую рыбу. Со скуки не пропадем!

В душной тишине зигзагами, замирая в воздухе, летали синие стрекозы. С люпина на люпин порхали бледные бабочки. Когда мы поднялись на горку, в поселок, запахло сиренью.

И все равно Светка вела себя настороженно.

— Давай попьем кофе и пойдем писать. Мне нужен свет!

— Как скажете, гостья, — придуривался я, чтобы поднять Светке настроение.

Мой желтый дом тоже тонул в сирени. Раньше нее весной цветут только маленькие голубые цветки, которые Лена звала первоцветами.

Нет-нет, но на даче у меня возникало ощущение того, что Лену я предал. Она очень любила дачу, дача же принадлежала моей матери. То есть мне. Уйдя от нее, я забрал часть шмоток, документы и дачу! Утром она любила пить слабенький чай на этой скамейке. Она не любила крепкие напитки, острую еду и чрезмерные эмоции. Все это любил я. Ей нужен был другой человек. Хотя что теперь говорить — жизнь все равно одна.

И Феня тоже любила дачу. Как только сын произносил: «Феня, на дачу», Феня неслась, цокая когтями, в прихожую и ждала, когда сын достанет ее сумку для путешествий.

Больше никого — ни собак, ни детей. И любить больше, кажется, некого.

Выпив кофе, я повесил на плечо тяжелый Светкин мольберт, и мы отправились в лес.

Полчаса мы шли по пустовавшему в будние дни поселку, потом свернули под высокие сосны.

Здесь тоже были места «Капибары…», о чем я немедленно сообщил Светке.

Если бы я так же, как и в жизни, затянул концовку в романе, редактор заставил бы меня сокращать.

— Вот здесь, на пригорке, иногда греются гадюки, — вел я свою экскурсию, гадюки и вправду изредка появлялись здесь, хоть и не чаще раза в сезон. И, о чудо, металлическая вороненая змейка, потревоженная нами, подняла головку и нехотя отползла в траву.

Суеверия — суета.

Когда мы уткнулись в болото, Светка вдруг резко остановилась:

— Во-от! Буду эти пушинки писать. Здесь хороший свет.

Все болото было белым от маленьких пушистых метелок.

Мы устроились на зыбком берегу. Когда я сел в траву — шорты тут же намокли.

Свет бил сзади, и стволы тощих болотных сосенок были почти оранжевыми.

Не прошло и десяти минут, как Светка мелко замахала толстой кистью, как гример, напудривающий лицо артиста.

— На пленэре надо писать быстро, пока свет не поменялся! Тучка налетит — и привет!

— А белый? Ты же говорила, что в акварелях нет белого цвета?

— Ну Серё-ожа. А бумага-то какого цвета?

Пока Светка работала кистью, я выкурил сигарету, потом еще одну.

— Тебе не скучно? — поинтересовалась Светка, не поднимая глаз от работы.

Мне было не скучно. Я наблюдал ее за работой и узнавал ту Светку, которую знал с первых дней в студии.

Ей понадобилось минут сорок, может, час, чтобы сотворить маленький шедевр, которым она тем не менее осталась недовольна.

— Я так давно не писала натуру. Вот тут цвета неплохие и вот здесь. А так…

И она махнула рукой.

Вдруг у нее зазвенел звонок. Телефонная связь в пустом лесу казалась каким-то недоразумением.

— Привет. Да я выехала на пленэр. Да тут, за городом. Ну конечно, одна. Как ты?

Миша долго рассказывал ей, «как он».

Я ничего ей не сказал. Друг на друга у нас уже не было никаких прав.

Обратно мы долго шли молча. Потом заговорили о связи секса с творчеством.

Становилось жарко.

Дома я с облегчением поставил на пол мольберт.

— Светка, поставь чайник, — крикнул ей из комнаты.

Когда я вошел, Светка застегивала рюкзак. На столе стояла, как не подлежавший обжалованию приговор, бутылка пива.

— Жарко, — сыграла в естественность Светка.

Один из моих приятелей, которому я рассказывал потом эту историю, удивлялся, почему я не выгнал ее сразу. Потому! Потому что оставаться одному было бы еще хуже.

Я не подыграл ей, не стал весело кивать головой, да, мол, жарко. Я промолчал.

Надев передник, Светка склонилась над шипевшими на сковородке яйцами и прихлебывала пиво.

Пообедав, мы вышли курить.

— Я поеду домой, — вдруг сказала она голосом холодным, как вода в колодце.

— А с кем я буду коптить скумбрию? — так же холодно ответил я.

— Ну один.

Мы сидели на скамейке, в глаза било солнце.

— Поезжай.

Я знал, что ее не удержать. И знал, что вызывает у алкоголика банка пива, выпитая днем. Не останавливается никто! Ненависть, любовь, нравственные муки или скука — все решаемо, если появится еще несколько банок. Три или четыре! Пять! Шесть! Бессчетное количество банок!

Она курила и молчала, а я, неожиданно даже для нее, обнял здоровой рукой Светкины тонкие плечи. Мне было глубоко и по-настоящему ее жаль.

— Или я схожу, — неуверенно произнесла она, и я уб­рал руку.

Алкоголик всегда жуликоват и расчетлив, вот что!

Может быть, она думала, что обхитрила меня? Или вправду предвкушала поездку в электричке с бутылкой вина? Это ведь так трагично! Думать о мужчинах, которые теряют от нее голову, пить вино и смотреть на голубеющие под железнодорожной насыпью озера.

— Ну сходи.

И Светка не стала колебаться!

Через полчаса она напоминала маленький автомобильчик, выехавший с заправки. Достала из злосчастного рюкзака пакетик с семенами. Сходила в сарай за лопатой.

Ближе к вечеру мы отправились на большое озеро. Светка взяла рюкзак и, проходя магазин, не забыла купить на утро еще немного.

Искупавшись, мы сидели на корнях сосны. Озеро слепило. Потом Светка пошла собирать улиток. В купальнике она бродила вдоль берега и всматривалась в воду.

— Я нашла трех! — обрадовала она меня, сжимая находку в кулаке, из которого стекала грязная вода.

Она подошла к самой кромке воды и вывалила раковины на мелководье.

— Сейчас мы устроим забег! Как мы назовем улиток, а?

— Думаю, Металлопрокат — хорошее имя!

— Так, ты будешь Металлопрокатом.

Светка подняла какой-то прутик и расчерчивала на дне линию старта.

— А другие?

— Гонорея и Пуня, — серьезно предложил я.

— Хм, — задумалась Светка, почесывая ступней икроножную мышцу. — И кому из них мы дадим позорное прозвище?

После того как улитки повылезали из раковин и начали движение, Светка прутиком задавала им нужное направление.

Победила, естественно, Гонорея.

Зазвонил ее телефон, лежавший на берегу рядом со мной. Экран высветил злосчастное «Бонджорно». Так она записала в телефоне Мишу. Это была их семейная тайна, о которой я никогда не спрашивал.

— Ну ты купил? — Светка отряхнула мокрые руки и взяла аппарат. — Какого цвета? Синий? О-о, красивый! Ну я тебя поздравляю с самокатом!

Потом, послушав немного, ответила:

— Да я ниче! Домой собираюсь. Да, тут выкупалась. Да. Да.

Если бы беговая дорожка была чуть поближе, я бы раздавил всех трех участников соревнования! И Металлопроката, и Пуню, и победительницу!

Самое странное, что я не ревновал! Я захлебывался от Светкиной наглости!

Девочка с озера Чебаркуль не позволила бы себе таких фокусов.

— Он никогда мне так часто не звонит. Это сегодня что-то разошелся! — оправдывалась она, когда повесила трубку.

Мне было все равно — дело было не в нем, в ней!

— Интересно, а как я записан у тебя? «Бонджорно-2»?

— Ты у меня никак не записан. Ты у меня спам.

Так повелось еще с тех пор, когда она жила с Мишей. Она сама, видимо, даже не поняла, как точно выразилась.

Солнце заваливалось за елки. Было светло и тихо.

— Пойдем коптить рыбу? — мягко спросила Светка.

— Идем, — вздохнул я.

Копченую скумбрию мы ели на веранде уже ночью. Она запивала жирные кусочки пивом. Когда мы оскелетили вторую тушку, губы ее начали склеиваться в уточку.

— Серёжка, я пойду лягу.

Я кивнул. А что мне оставалось делать?

Я прибрался на столе и зашел в комнату. Беззвучно моргал телевизор. Светка спала в одежде, завернувшись в одеяло.

Ничего не меняется.

Утром мы проснулись рано. Светка приложилась к бутылке, оставленной ночью у кровати. Ее лицо цветом напоминало бледную японскую грушу, завалявшуюся в магазине. От нее пахло перегаром и копченой рыбой.

Глотнув, Светка потянулась ко мне. Ее копченая рука дрессированно и привычно легла на мой живот. Поиграв с волосами на животе, направилась ниже.

— Хочу кофе, — произнес я и встал.

Светка честно не поняла этого демарша. По-моему, подобное с нами случилось впервые!

— Ты меня не хочешь? — рассеянно проговорила она.

Жаль, у мужчин не бывает месячных, а то бы я ра­зыграл эту карту. Как объяснить партнерше, что запа­хи рыбы и перегара — сочетание малопригодное для любви.

— Поземка накануне сверлила перо. Дыбом. Ы-ы, — невнятно произнес я какой-то такой набор слов и звуков, чтобы Светка ничего не поняла. Даже тогда я не хотел ее обижать правдой!

— Ну и ладно, — пробормотала необидчивая Светка и глотнула из другого сосуда жизни. — Мне надо десять минут, чтобы раздуплиться! Где у нас сигареты?

Пока я наливал кофе, она дымила на скамейке, положив ногу на ногу и потягивая пиво.

— Смотри, как я тебе грядку разровняла! — кивнула она, когда я вышел с чашкой на улицу!

— Рабочая лошадка! — усмехнулся я.

— Ну, какие у нас планы?

— В августе и сентябре здесь можно собирать грибы. В остальное время — купаться. Или можешь разровнять еще одну грядку.

— Пойдем на пляж, — откликнулась Светка.

К полудню жара усилилась. Мы, пыля, шагали по узкой дорожке к ближнему озеру.

И снова зашел спор о современном искусстве!

— Смотри! — говорила Светка. — Один художник построил в лесу портал в другой мир.

— Натурально в другой мир? — перебивал я.

— Ну инсталляция такая. Разве это не интересно? Ты гуляешь по лесу и вдруг видишь вот это!

— Я больше радуюсь, когда вижу грибы! А твой художник — просто прощелыга!

— Сам ты прощелыга! Ты такое и не придумаешь!

— Не придумаю, — примирительно заключал я.

Когда Светка была трезвой или не сильно подшофе, спорить с ней было увлекательно. Она иногда даже соглашалась со мной и не проявляла агрессии.

В озере еще четче, чем когда мы были здесь осенью, отражались сосны. На поверхности его лежало второе небо с чуть менее ярким солнцем. И почти не было человечества, кроме тяжелой бабки в панамке и ее внука, дрызгающегося у воды.

Мы расположились в сторонке. Светка спрятала рюкзак в тень от сосны. Боялась, что нагреется пиво.

Кучерявый недоумок-внук, которого к тому же звали Сева, не реагировал на строгие окрики бабки, повторявшей, как заклинание:

— Сева! — как будто бабка обращалась сразу к небесам и Богу.

— И лова! — сказал я Светке.

— И пива! — заключила она, стягивая джинсы.

Светка решительно направилась к воде и, не раздумывая, нырнула в глубину, подняв маленькие волны.

Храбрая Светка!

Я наблюдал за тем, как она фыркает и отплевывается, показавшись на поверхности, как медленно рассекает руками воду, и думал о том, как горько все то, что с ней происходит. В тот день я пожалел ее в последний раз.

Ее голова сделала солидный круг по озерной глади. Я, как почетный инвалид, оставив плавание в доинсультном прошлом, окунулся у берега.

— Ну че? Давай еще!

Она зачерпнула воду горстью и обрызгала меня, уже стоящего на песке. С тяжелой груди, поднятой лифчиком, по ее животу и бедрам стекала вода.

Мокрый еж прически обрел некую покладистость.

Она курила, полулежа на песке, и стреляла озорными глазами в разные стороны.

Жара ускоряла и усиливала действие спиртного. Светкина улыбка поплыла на солнце, как эскимо.

Поковырявшись в телефоне, Светка завела музыку. Бабке музыкальное сопровождение явно не нравилось, и она принялась еще громче вымаливать сева. Светка добавила громкости.

Я наблюдал за их соревнованием сквозь темные очки.

Светка допила очередную банку и поднялась. Оказалось, что ей захотелось потанцевать.

Музыка из телефонного динамика жужжала, как кукольная бензопила. Следуя ритму, Светка лихо изгибалась и подпрыгивала. До полной победы над бабкой оставались считаные минуты, ведь казалось, вот-вот — и Светка начнет раздеваться догола. К ее умению двигаться у меня вопросов не возникало, а вот к уместности этих движений — целая куча!

А ведь это озеро было любимым Лениным озером. С того раза, как она увидела его в первый раз, она почти влюбилась в него.

— Пойдем? — говорил я, когда мы вдвоем в пропахших костром телогрейках сидели здесь осенью.

— Давай посидим еще немного, — тихо говорила Лена.

Вот так — либо вынужденное монашество и покой, либо секс с нагрузкой.

Солнце плавило Светку, но пока ей было хорошо. Тем более что бабка присовокупила к своему воплю еще два слова: «Пойдем обедать».

На пляже не осталось ни души. Стыдиться было некого. А меня жгло неудобство и неуместность Светкиных танцев. Мне было стыдно перед озером и темно-зелеными молчаливыми соснами.

Я поймал себя на том, что продолжаю натужно улыбаться! Высказать Светке? Не поймет!

Лена никогда не ставила меня в положение человека, который должен высказывать свое недовольство. Кроме разве одного случая.

Либо — либо.

Потом я рассказывал эту историю, всю, с самого утра, товарищу.

— Почему ты промолчал? — удивлялся приятель.

А потому! Потому что не хочу никого обижать и унижать себя и ее руганью. Если Светка не понимала очевидного — нам с ней не по пути! И не по пути нам уже давно. Вопрос времени.

Да и не хочу я — «либо — либо».

Только вот одиночества боюсь очень. До паники.

Натанцевавшись, она плюхнулась рядом. До стриптиза дело все-таки не дошло.

Из рюкзака она достала последнюю банку.

— Хорошо! Классная погода. Рядом — шикарный любовник.

«Любовника» надо было понимать не как хорошего партнера, а как противопоставление законному мужу, это я понял.

После пары глотков губы ее стали склеиваться.

Я выкупался еще раз, и, плавясь от зноя, мы пошли обратно. В том, что моя желанная гостья упадет спать, у меня не было сомнений.

— Серёжка, что-то я напилась, — пожаловалась она по дороге.

— Я вижу.

Проснулась она часов в пять. Я как раз зашел в дом и услышал, как она вздыхает:

— Серёжка, сходи.

— Света, нет.

— Ну я же тебе ходила!

Эта примитивная логика сбивала меня с ног, как кеглю в боулинге.

— Купи вина! Я отдам тебе деньги!

В магазине знакомая продавщица приподняла на меня нарисованную бровь:

— Чего это ты?

Я уже много лет бравировал тем, что даже в пятницу вечером не беру спиртного. Я уже лет пять не покупал алкоголя на даче. На этот раз я только развел руками.

Когда я вернулся, Светка поджидала меня со штопором в руках.

Мы договорились поехать домой вечером, когда спадет жара. Еще один такой день я бы не вынес, а Светка не возражала, ее и вообще сейчас интересовала только бутылка.

Когда мы закрыли дом и пошли на платформу, она сильно повеселела.

Я злился, продолжая вести себя с ней как с непутевым ребенком.

К середине пути электричка набилась так, что Светка пила прямо из рюкзака, не доставая бутылки.

Отпускать ее домой одну я уже не хотел.

— Паэ-хали ко мне! — расплывалась в пьяной улыбке Светка.

— Да.

По дороге к ее дому был магазин.

Она купила еды и еще вина.

— Денег за вино я тебе не отдам! — выговорила она, спотыкаясь на согласных.

Примерно так же хамски это звучало тогда, когда она решила не отдавать мне пятерку.

Она была настолько пьяна, что я решил довести ее хотя бы до дома и уложить в постель.

— Я думаю, мою анкету надо на сайт знакомств п-мес­тить! А чего, знаешь сколько мужиков напишет.

Меня тошнило, потому что говорила она вполне серьезно.

Мы прошли арку и застыли в проходном колодце, в двух шагах от ее парадной.

— Давай п-курим.

Я поставил тяжелый пакет.

— Серёжка, — изменила вдруг тон Светка так, будто протрезвела. — Я знаю, что ты хочешь со мной жить, но я пока не готова.

Впервые я услышал от нее предположение, что хочу жить с тем, во что она превратилась.

Не говоря ничего, я тотчас развернулся и пошел прочь.

Здравствуй, одиночество!

Вся дорога до метрополитена утопала в цветущей сирени, которая давала нам тень и приют всего год назад.

На следующий день я обнаружил, что она удалила меня из соцсети. Позже выяснилось, что мой номер телефона добавлен в черный список. Она подчищала меня, как трусливый школьник подчищает двойку в дневнике.

Она удаляла меня и до этого, еще зимой, но, побыв одна, опять просилась обратно. Тогда, мне кажется, влияла мать. Но не в этот раз. Ждать возврата не стоило. Я и не ждал.

В моей жизни полноценно и основательно обосновалась водка.

Каждый день я шептал себе, что встану. И откладывал подъем на завтра.

Очухавшись — писал роман, теперь уже твердо зная его конец.

Счастье пишущего человека в том, что он может пережить счастливые минуты своей жизни дважды.

Она написала картину по моему роману. Я — роман о ней. Чего же еще можно было желать?

Свою книгу, последний экземпляр, выданную ей еще в начале лета, назад я так и не получил.

Мы закрыли целый штат казавшихся фантастическими «гештальтов», но так и не сходили в Русский музей.

Если бы меня спросили, жалею ли я о том, что произошло, я бы ответил «нет». И в то же время, спроси меня, сломала ли она мне жизнь, я сказал бы «да».

Но большому кораблю тесно в тихой гавани, его влекут бури, а я — большой. Об этом говорила мне Светка, по обыкновению свистя буквой «ша» в слове «большой», когда обнимала меня и смотрела снизу вверх.

Самым трагичным во всем этом было то, что она даже не извинилась. Просто выкинула меня из жизни, когда я ей наскучил.

«Я тебя ненавижу», — написал я ей однажды, крепко выпив. Это был единственный способ связаться с ней.

«Если бы ты знал, как я страдала, ты бы не стал меня ненавидеть».

Она страдала и, возможно, даже плакала. А мне она всего лишь сломала жизнь.

«Давай встретимся, обнимемся и расстанемся как нормальные люди!»

«А как, по-твоему, расстаются нормальные люди?»

Вряд ли она смогла понять, как мне это было важно! Я не мог себе представить, что полюбил ничтожество!

Со спиртным я покончил так же легко, как к нему и вернулся. Надо было понять, что нельзя жить прошлым. На это потребовалось время. Все лето я смотрел в зеркало в лифте и долго еще видел там красивую пару.

Когда пришли холода и из близких людей у меня остался только сын, я захотел ее увидеть. Не ее — а девочку с озера Чебаркуль. Просто тогда я этого еще не знал. Зато твердо знал, что делать этого не надо.

Я испытывал к Светке такую ненависть, что не мог писать «наш Челябинск». Из моих воспоминаний, как важные документы из сейфа, пропали ее улыбки.

И я опять написал ей: «Давай встретимся». Может, в этом был шкурный интерес.

«Послезавтра я наверное могу», — написала она без заглавных букв и знаков препинания.

Накануне я сидел на лавке возле дома. Было холодно. Я думал о ней, мерз, но не подымался в квартиру.

А потом достал телефон и написал ей сообщение, где, помимо всего прочего, было написано так: «А за „Миша работает, а Авилов где-то пьет“, вообще-то, бьют морду». Не «морду» — грубее! Наконец-то можно было быть злым. Я это заслужил своим долготерпением. Нажал отправку, чтобы уже точно никуда не ехать за ее улыбками.

Спустя несколько минут пришел ответ: «Ты так и не понял, почему мы расстались. Я не смогла забыть мужа. Я расплачиваюсь сейчас за свои ошибки, чего и тебе желаю». Там было еще много неважного. Жаль, что она считает меня за идиота. Я так и не понял, чего она мне желает — «расплачиваться за свои ошибки»? Ей мало?

Но это было еще не все!

Дня через два я шел из магазина и услышал звонок телефона. Высветился незнакомый номер.

— Да? — ответил я.

В трубке повисло тяжелое молчание.

— Это Рома, — прорычал наконец низкий голос.

Я почему-то сразу все понял.

— Я молодой человек Светы!

Я чуть было не спросил, насколько молодой.

— Нам надо поговорить.

— О чем? — мне стало интересно. Вечное мое любопытство, побеждающее здравый смысл.

— Ты там кому-то морду хотел бить? Я сейчас приеду.

Светка дала ему мой номер телефона! Светка что, боится меня? Или обозначает, что за нее есть кому заступиться? Тогда зачем ему обязательно надо приехать?

Что за люди! Что это за чудовища! Люди, дерущиеся с инвалидом в метро потому, что он не может дать сдачи? Герой, нападающий с монтировкой на однорукого человека? Этот Рома, храбрец из храбрецов, которому надо гарантированно безнаказанно поговорить?

Защищаться перед этой ордой моральных уродов я могу только тридцатью тремя буковками!

Я сломал «Капибару…». Роман заканчивается словами «я отвернулся и заплакал».

Когда те, в метро, держали меня за руки, я смеялся! Когда сидел, измазанный в своей крови во дворе ее мужа ночью, я смеялся!

Я нажал «Отбой». И засмеялся.

Авилов Сергей Юрьевич. Мы были почти счастливы

18+

Шеф-редактор Анастасия Козакевич

Куратор серии Виктория Сафонова

Литературный редактор Наталия Небаева

Корректоры Ирина Семашкова, Светлана Луконина

Дизайн обложки, макет, компьютерная верстка

Татьяны Перминовой

Подписано в печать 10.10.2025. Формат 84 × 108 ⅓2

Усл. п. л. 16,8. Тираж 500 экз. Заказ 6227

ООО «ИД „Городец“»

105318, г. Москва, вн. тер. г. муниципальный округ

Соколиная гора, ул. Ибрагимова, д. 31, к. 9

тел.: +7 (985) 8000 366

www.gorodets.ru

e-mail: info@gorodets.ru, vvg@gorodets.ru

Книги по цене издательства в наших книжных магазинах:

«Во Весь Голос. Москва»

г. Москва, Трубная улица, 21

«Во Весь Голос. Санкт-Петербург»

г. Санкт-Петербург, улица Маяковского, 19

Отпечатано в полном соответствии с предоставленным

оригинал-макетом в типографии ООО «ТДДС-СТОЛИЦА-8»

Россия, 111024, г. Москва, ш. Энтузиастов, д. 11 А, корп. 1

тел.: +7 (495) 363 48 84 | www.capitalpress.ru