Рыжеволосая Кассандра Лопухина только что вылезла из постели и теперь сонно ходила по небольшой кухоньке. Зевая, она всеми силами пыталась понять, где у нее кофе, турка, чашки и ложки. В окно так и заливало утреннее солнце, воспламеняя усыпанное конопушками заспанное лицо девушки, едва та попадала в потоки лучей, огненно вспыхивали волосы, но даже летнее солнышко пока оставалось бессильно. Кассандру буквально пошатывало от ночных бдений — до рассвета она стучала по клавиатуре ноутбука и к тому же гоняла чаи. Готовила новую статью — обещала успеть в номер.

Девушка в очередной раз зевнула и поежилась.

— Башка совсем одуревшая, — пробормотала она. — Ужас.

В лучшем случае ей удалось перехватить только два часа сна. Когда банка с молотым кофе была найдена, ожил на столе телефон. Кассандра взглянула на экран — номер был незнакомый. Сейчас начнут морочить голову разные типы. Да еще с утра — совести нет.

Но все-таки ответила:

— Алло?

— Привет, Касси.

Молодой женский голос был очень знакомым, только чересчур осторожным, даже немного заискивающим.

— Привет.

— Это я.

— «Я» бывают разные. Кто это?

— Анжелика.

— Какая Анжелика?

— А сама как думаешь?

Кассандра непроизвольно заморгала.

— Березкина?

— Эх, Касси, Касси…

— Березкина Анжелика?!

— Ну какая же еще? Или у тебя за эти годы развелось много разных Анжелик?

— Ого! — Кассандра так и застыла с телефоном и банкой кофе в руках. — Привет.

Она хотела добавить «подруженька», как они это делали раньше, но не решилась.

— Привет, — отозвался телефон теперь уже совсем не чужим голосом.

Кассандра Лопухина была озадачена:

— Сколько лет, сколько зим.

— Вот именно: сколько лет, сколько зим.

— Как снег на голову.

— Надо встретиться и поговорить, Касси.

— Ну точно как снег.

— Так что скажешь?

— Ладно, а ты где? Учти, я к тебе в Лондон не полечу.

— Нет, мы вернулись.

— Вернулись?

— Всей семьей.

— Ясно. — Кассандра выдержала паузу. — А почему?

— Срок командировки у отца закончился. Пять лет контракта.

— Значит, прошло пять лет?

— Пролетело, Касси, пронеслось.

Вот оно как случилось: воистину — на круги своя…

— А как же вожделенный лорд? — Вот теперь можно было подпустить издевку. — Не нашла? Замок, детки в колготках и костюмчиках с жабо?

— Увы. Хотя варианты были.

— Не сомневаюсь.

— Ты же знаешь, Касси, я всегда мечтала об особенном женихе. О таком, какого нет ни у одной другой женщины в мире. Или хотя бы в России.

— Помню я твои мечты, — с долей язвительности, но не зло усмехнулась Лопухина. — Человека-паука ты искала.

— Да ладно тебе…

Кассандра заботливо поморщилась:

— Голос у тебя странный.

— Какой именно?

— Озабоченный, напряженный, вот какой.

— Так и есть.

— Даже напуганный. Или мне так кажется?

— Не кажется.

— Ого.

— Есть чего испугаться, Кассандра, — очень серьезно произнесла старая подруга.

— Так что случилось?

— Говорю же: надо встретиться и поговорить. Не по телефону. Мне сказали, ты теперь крутая журналистка-расследовательница. Прямо детектив.

— Кто сказал?

— Люська Сечкина, она ведь рядом со мной живет.

— Это правда, врать не буду. Я — супер.

— К тому же «золотое перышко», как тебя называют. Так ведь?

Кассандра нарочито самодовольно усмехнулась:

— Возможно, и золотое.

— Какие у тебя планы?

— Сейчас приму душ, напьюсь кофе до безобразия и буду вычитывать статью, которую писала всю ночь, сверю все данные и отправлю ее в редакцию. К обеду, думаю, освобожусь.

— Где встретимся?

— У меня рядом с редакцией есть кафе «Ласточка» — приходи туда в час.

— Буду.

— Отлично.

— Ты все такая же рыжая?

— Нет, теперь я платиновая блондинка. Как Мэрилин Монро.

— Правда?

— Шучу я.

— Понятно… Так рада услышать твой голос. Честно.

Кассандра раздумывала, какой градус откровенности и сердечности выбрать. Но быстро сдалась:

— И я рада. Тоже честно.

— Тогда до встречи.

— Ага.

Кассандра дала отбой.

— Фантастика, — пробормотала она.

Минут через десять девушка подошла к окну с большой кружкой, над которой вился пар. Она потягивала кофе, глядя на проснувшийся летний двор и подставляя лицо золотым лучам, щурилась от солнца и рассеянно улыбалась.

Березкина Анжелика, красотка из красоток, была в школе ее лучшей подругой — водой не разольешь. В двенадцать лет стала принцессой красоты города. Окончила юношескую модельную школу, мечтала, когда повзрослеет, улететь в Париж. А потом отец Анжелики, крупный нефтяник, взял всю семью — жену, дочь и сына — и укатил в Великобританию. Прощаясь, красотка Анжелика сказала, что не вернется — выйдет замуж за лорда и станет хозяйкой усадьбы в предместьях Лондона. Или владелицей целого замка, как повезет. Так что пусть Касси учится на своем журфаке, зубрит английский и ждет приглашения на свадьбу. А там она и ей подберет жениха. Как же воодушевляюще было об этом мечтать! Но как это бывает, каждую из девушек захватили свои дела, новые знакомства, в том числе сердечные, — Анжелику в большей степени. Переписывались они все реже, и с каждым новым письмом Кассандра чувствовала этот нарастающий холодок со стороны подруги. Со временем она и подругой быть перестала — так, воспоминанием, призраком, эхом юношеской дружбы и счастья. Этот разрыв Кассандра Лопухина переживала долго и тяжело, а потом перестала мучиться. Совсем. Что тут поделаешь? Жизнь есть жизнь.

И вот теперь — явление Анжелики, блудной дочери, в родной дом. Буквально как снег на голову.

В обед они горячо обнялись у дверей кафе «Ласточка», куда приехали одновременно. Анжелика долго не выпускала ее из своих объятий и все шептала: «Как я рада, как я рада, милая моя Касси…»

А уже два часа спустя Кассандра Лопухина и Андрей Крымов ехали на его старом «Форде» на окраину Царева в Яблоневый поселок к великому старику Антону Антоновичу Долгополову. Буквально — неслись. Когда Кассандра рассталась с Анжеликой и набрала Крымова, а после ее рассказа детектив позвонил своему куратору, тот с привычной ему бешеной энергией воскликнул: «Немедленно ко мне, оба!»

Вот они пролетели по бетонному мосту через речку Полушку, ворвались в зеленый поселок, летом представлявший один яблоневый сад, разве что разгороженный заборчиками и утыканный домишками.

К этому времени погода испортилась, как и обещал прогноз, тучи набежали отовсюду, и уже стал накрапывать мелкий дождь. Наконец «Форд» Крымова остановился напротив одного из таких домиков, двухэтажного, аккуратно выбеленного, с красными и синими наличниками.

Когда они выходили из машины, дождик набирал силу. Торопливо шагая по тропинке, Кассандра и Крымов уловили, как колыхнулась шторка в открытом окне — их заметили. Когда поднимались по ступеням парадного, дверь распахнулась.

На пороге стоял грозный Антон Антонович в синем спортивном костюме. Маленький, но собранный, как кулак боксера. Пенная седая шевелюра расходилась двумя тучками от его висков, грозно торчали в стороны точно такие же бакенбарды.

— Ждал вас в саду, чайник вскипятил, но вы же тащитесь как черепахи, честное слово!

— О чем вы? — возмутился Крымов. — Да мы ракетой летели.

— Ну да, ракетой! С вами в космос мы бы после Гондураса полетели, Андрей Петрович, или Северной Кореи. То есть никогда. Здравствуйте, Кассандра! — поклонился он.

— Здравствуйте, Антон Антонович, — пролепетала девушка, не ожидавшая такого приема, и взглянула на Крымова, который буквально ртом хватал воздух от незаслуженной порки.

— Злой вы человек, — только и сказал Андрей, входя за Кассандрой в дом.

— Ну да, конечно, — огрызнулся Долгополов. — Добрее меня только Дед Мороз!

Сыщик не сдавался:

— Еще какой злой. Чаю хочу с наливкой и немедленно. Снять стресс.

— Да идемте, идемте, — топая в шлепанцах вперед, громко ворчал хозяин дома, — и чай для вас готов, и наливка, и даже пирожки с картошкой из местной пекарни. И с курагой пирожки! Все получите — полный паек ленивых искателей чудес.

— Ленивых?!

— Тсс! — Кассандра схватила Андрея за пальцы. — Видимо, моя новость оказалась очень важной, — зашептала она. — Он же как кипящий котелок на огне!

— Я уже понял, что мы его огорошили, — прошипел в ответ Крымов. — Стерплю. Но чего он так завелся?

— Сейчас узнаем.

Гости помыли руки и сели за стол. Тут уже были и пирожки, и чай, и наливка. Мужчины хмуро, словно перед дуэлью, выпили по рюмке сливовой, девушка пригубила абрикосовую.

— А теперь рассказывайте, Кассандра, — буквально приказал хозяин дома. — Только по порядку! Ничего не упуская!

— Конечно, Антон Антонович, — покорно кивнула та. — Сегодня утром мне позвонила старая подруга, которую я не видела пять лет, и рассказала вот что…

За окном шумел дождь, отдаленно звучал гром, непогода торжественно и грозно, как вражеская армада, приближалась к городу, ветер уже порывами самонадеянно разводил шторки. А Кассандра пересказывала недавние события, взволновавшие и растревожившие ее безмерно. Крымов, все это выслушавший, только утвердительно кивал.

Итак, после горячих и нежных объятий Кассандра и Анжелика вошли в кафе «Ласточка», высмотрели самый дальний пустой столик и направились туда. На стройную высокую шатенку в строгом белом брючном костюме и рыжую красотку в джинсе обернулись все мужчины. Они заказали кофе, сок и пирожные, по бокалу вина. Дождались, когда им все принесут и оставят в покое.

— За встречу, подруженька? — подняла бокал Анжелика.

— За встречу, — кивнула Кассандра.

Они тихонько, почти конспиративно чокнулись, сделали по глотку; но, подумав, Анжелика сосредоточенно выпила весь бокал разом.

— Ого, — сказала Кассандра. — Ловко ты. Если я так сделаю, то скисну — после сегодняшней-то бессонной ночки.

— А мне надо расслабиться, адреналин гуляет, — сказала ее подруга. — Я сейчас как бомба замедленного действия. Когда все это вспоминаю, до сих пор дух перехватывает… Ну что, Касси, готова?

— Готова.

— Хорошо, — выдохнула Анжелика. — Только не подумай, что я свихнулась… Точно готова?

— Да точно, точно.

— Год назад перед сном я принимала душ, потом вышла, встала у зеркала нагишом, взяла гребень. Зеркало запотело, и я стала протирать его рукой. Один раз махнула, другой, третий — и отшатнулась. Там, по ту сторону, в двух шагах от меня в сумраке стоял обнаженный молодой мужчина и смотрел — глаза в глаза.

— Супер.

— Если честно — красавчик. Знаешь, с продолговатыми зелеными глазами и черными волосами до плеч.

— Говорю же: супер, — улыбнулась Кас-сандра.

— Это не шутка, Касси.

— Ладно.

— Я остолбенела. Пугающий, опасный, он словно изучал меня. Я ведь была перед ним как на ладони. Как я в обморок не упала, не знаю. Только когда поняла, что это правда, он стоит и с жадностью смотрит на меня, отшатнулась назад, в стену влипла, закрылась руками, разумеется. А потом так заорала — самой страшно стало. Тут же затопали мои. В дверь забарабанил отец: «Анжелика! Анжелика!» Мать закричала: «Анжелика, что с тобой?! Девочка моя?!» А он — этот красавчик — стал отходить. Он как будто все услышал и понял. И тут я рассмотрела его всего. Вот это было супер, — кивнула Анжелика. — Зеленоглазый жеребец… А потом он повернулся и пошел в темноту. До сих пор помню его плечи и широкую спину с четкими лопатками, круглые накачанные ягодицы. Все, как мы любим.

— Мы — это кто?

— Женщины.

— Ясно.

— Но страшно было куда сильнее, поверь мне. Так он и скрылся в темноте. Картинка в зеркале исчезла. Я ответила родителям: «Все нормально, я увидела паука!» — открыла дверь, улыбнулась им, успокоила. А потом отодвинула зеркало — не удержалась. Стена, кафель. Еще рукой пощупала. И тогда подумала: а не схожу ли я с ума? Откуда у меня этот глюк? Потом вспомнила, что именно так приходили к несчастным женщинам в далеком Средневековье демоны.

— Инкубы, — подсказала Кассандра.

— Точно. Увидела бы я его во сне — все было бы нормально. Сексуальная фантазия. У меня тогда довольно долго мужчины не было. Я бы не удивилась, потому что он как раз и был мечтой, страшной своей привлекательностью. Но я точно не спала.

— Может, грезила наяву?

— Может быть, подруженька, может быть. Главное, я себя убедила, что это просто фантазия. Бзик. Ведь он был голый.

— Ну да, голый бзик.

— Не смейся. Но зеркал я стала опасаться. Оглядываться на них. Всматриваться. Со страхом, но искать его. И ты знаешь, мне было не только страшно, но и любопытно. Частица меня хотела увидеть его вновь, вот в чем все дело. Какая-то сила заставляла ждать нового появления незнакомца. Прошел год. Я шла по Пикадилли, вся такая нарядная, в коротком расклешенном пальтишке, в беретке, уверенная в себе, офигенно соблазнительная. Проходила Академию художеств — вот где на тебя мужики пялятся. С одним художником я роман закрутила, кстати…

— Значит, не только по лордам шастала?

— Не только. «Лорд» только звучит хорошо, а копни его поглубже, — Анжелика с улыбкой превосходства покачала головой, — беда…

Слушая ее, Кассандра улыбалась — подруга была в своем репертуаре. Не могла без бахвальства, самолюбования, эксцентрики, но в этом и была вся она — избалованная Анжелика Березкина. Только в этот раз она рассказывала обо всем нервно, напряженно, едва скрывая одолевавшую ее сильную тревогу, панику и даже страх.

— Ты специально оттягиваешь главное?

— Да, если честно, — кивнула Анжелика. — Ладно, прости. Как всегда, я вышла на площадь Пикадилли, обошла Амура, тогда в толпе туристов я и увидела его, Касси. Только живого, а не призрака в зеркале. Поначалу я не поверила своим глазам. Да и как тут поверишь? Но это лицо, продолговатые глаза и черные волосы ни с чем спутать нельзя. Господи, как он смотрел на меня! Стоял как раз под статуей Амура, выше других на ступенях. Я не сразу поняла, а потом догадалась, что этот проклятый Амур на тонкой ножке целится именно в меня. Он как будто посылал мне стрелу в сердце! А этот, внизу, руководил.

— И он был таким же красавчиком, как тогда, в зеркале?

— Еще каким! Глаз не отведешь. Только одетым. Высокий, стройный, с точеным лицом, в черном пальто, черной водолазке с высоким горлом, в темно-синем шарфе и кепи.

— Элегантно.

— Ну да, киногерой из далекой эпохи. Но я как увидела его, так и оцепенела. Это уже был не изучающий взгляд. Так смотрят, Касси, не на случайную прохожую, которая вдруг приглянулась и что-то у тебя там вздрогнуло и затрепетало. Так мужчины смотрят на тех, кого они выбрали, понимаешь? В кого решили вцепиться. Кого неотступно преследуют по пятам.

— Еще как понимаю. И что дальше?

— Знаешь, что я тогда подумала? Я вдруг увидела в зеркале свой идеал мужчины. И вот он — воплотился из эфира. Я бы поддалась, если честно. В другом случае. Но эти его глаза, Кассандра… Мне еще предстояло их рассмотреть поближе!

— Ну зацепила, подруженька. — Теперь уже Кассандра Лопухина выпила свой бокал одним махом. — Дальше, дальше, дальше!

— Я отвернулась и быстро пошла прочь по Риджент-стрит. Шагов через сто чувствую: он идет за мной.

— Боженьки!

— Именно. Ну а потом, как в детективных фильмах, встала у зеркала. Там бутиков не счесть, у одного шляпками торговали, и в отражении увидела его. И вновь зацепила его глаза! Он уже понял, что я обо всем догадалась и теперь сама ловлю его. Ну если птичка-невеличка может ловить кота, — усмехнулась Анжелика. — Теперь он шел прямо ко мне. Я видела, как он разрастался в зеркале и глаз с меня не сводил. Вот-вот дотянется! Я решила: пусть это будет на открытой улице, среди людей. Не съест же он меня? И тогда я обернулась к нему. Разом, с вызовом. Но его не было.

— Как это не было?

— А так. Я завертела головой и не сразу поняла, что он каким-то образом опередил меня. Словно все понял, почувствовал и просто шагнул на несколько секунд вперед. Я увидела только его спину, причем уже шагах в десяти от меня. Как и когда он проскочил? Он шел так же ровно в своем черном пальто, как будто его ничего не волновало в этом мире, и уж тем более я.

— И что, так и ушел?

— Так и ушел.

— Круто.

— Закажем еще вина?

— Разумеется.

Им принесли еще два бокала белого. Девушки сразу выпили по половинке.

— А потом была Лондонская библиотека, где у меня куплен абонемент на целый год, — продолжала Анжелика. — Неприятное, колкое впечатление от того случая на улице, который и случаем-то трудно назвать, успело частично выветриться. Я как-то успокоилась. Пришла искать редкую книгу, шастала вдоль полок в отдаленном уголке библиотеки. Вдруг чувствую, что за стеллажом, мимо которого иду, тоже кто-то идет. Целенаправленно и ровно, и тихо, как будто крадется. Я — направо, и тот — направо, я — налево, и тот — в ту же сторону. Может, думаю, кажется? И вдруг нахожу корешок нужной мне книги. Толстенный такой фолиант. Вытащила его — а он смотрит на меня оттуда!

— Кто — он?!

— Он, он! Смотрит своими продолговатыми изумрудно-золотыми глазами! Я вновь отшатнулась, как год назад в ванной. А потом набралась смелости, шагнула вперед и спрашиваю: «Кто вы? Что вам от меня нужно? Зачем вы преследуете меня?» Он не отвечает. Думаю, может, немой? Или просто псих? Мало ли кто таскается по улицам? Он смотрит и молчит. А у меня не то что мурашки по коже — я в обморок готова упасть. И вдруг вижу: с глазами его что-то не так!

— Что не так, Анжелика? Меня-то с ума не своди.

— С его глазами происходили страшные чудеса. Этого лучше не видеть вживую, только читать это в книгах или смотреть в фильмах.

— И чем они страшные, эти чудеса?

— Глаза у него были, я уже сказала, чуть продолговатые, изумрудно-золотые. Я еще подумала: может, линзы? Красавчик решил всех поразить? И вдруг его круглые зрачки стали сужаться…

— Как это?

— А так это! Стали узкими, как у змеи! Красавчик разве что не зашипел. Честно скажу, когда я все поняла — ну, что это не глюк, а взаправду, — то сердце у меня провалилось вниз, и я зажмурилась что есть силы. А когда открыла глаза, его уже не было. Я услышала только гортанный рокот. Это был не голос человека, поверь мне, наши связки на такое не способны. — Анжелика нервно пожала плечами. — Разве что у актера-имитатора.

— Гортанный рокот? Что это значит?

— Говорю то, что видела и слышала в тот день. А еще через неделю мы улетели в Россию. И вот я здесь. — Анжелика покачала головой: — Но то, что случилось три дня назад…

Она задумчиво допила вино и сказала:

— Надо было брать бутылку.

— И что случилось три дня назад?

— Я возвращалась домой поздно. Загуляла у родни, мне вызвали такси, я вышла у дома немного подшофе. Ты знаешь, рядом с нашим домом небольшой парк. Слышу, в кустах что-то шевелится. Причем огромное, не кошка, не собака. Я замерла, прислушалась, а потом как рванула! Стена была освещена, и вот на ней вдруг появилась тень — горбатая спина с шипами, вытянутая морда, угловатые крылья и длинный хвост. Тень разрасталась у меня на глазах, и весь этот ужас двинулся за мной. Я пролетела, через арку вбежала во двор, заскочила в подъезд. Кажется, на этот раз сердце мое выпрыгнуло по дороге. Очнулась только дома. Но внизу, клянусь тебе, перед тем как зайти в лифт, я услышала тот же гортанный рокот. Это был он — мой преследователь.

— Да ладно?

— Розыгрыш? Вряд ли. Покушение? Да кто я такая, чтобы на меня покушались? Что же это было?

— Сколько ты выпила? Там, в гостях?

— Достаточно. И, поверь мне, первые сутки решала: спятила я или нет? Что с моей психикой? Может быть, я того, ку-ку? Бывает же, и молодые сходят с ума, нечего дожидаться климакса и маразма. На вторые сутки я стала прокручивать все увиденное и услышанное. Как будто села перед экраном и стала гонять одно и то же видео по сто раз. Засевшее у меня в памяти, врезавшееся в нее. А на третьи сутки многое открылось. Мать сказала, что соседка с первого этажа, мучившаяся ревматизмом, видела в окошко хвостатое чудовище с крыльями. Оно вышло из парка и двинулось вдоль кустов, преследуя кого-то. Так что сегодня я вышла из дома первый раз. Позвонить в полицию с такой новостью я не решилась — не хочется выглядеть сумасшедшей. Видимо, рано или поздно придется. Но вначале я решила обратиться к тебе. Понимаю, мы глупо оборвали нашу связь, нашу дружбу, и я в этом виновата, может быть, нет мне прощения, Касси, но то, что случилось со мной, находится за гранью всех прежних обид. Мне просто нужна помощь. А еще мне сказали, что ты и сама не промах, прямо Индиана Джонс в юбке, знакома с какими-то таинственными людьми, с которыми вы сообща разгадываете фантастические ребусы. Это правда?

Подумав, Кассандра очень серьезно кивнула:

— Это правда, Анжелика. И люди такие есть, и ребусы мы разгадываем нехилые. Если я тебе расскажу, что это за ребусы, ты не поверишь.

— А ты расскажи. Правда, расскажи!

— Да не стоит.

— Почему?

— Потому.

Анжелика улыбнулась:

— А вдруг поверю?

— Точно?

— Точно.

— Ну, например, мы выследили и уничтожили Кощея Бессмертного. Самого настоящего. Веришь?

Анжелика скептически посмотрела на подругу.

— Не верю.

Теперь уже улыбнулась Кассандра.

— Ладно. А еще победили страшного демона Кучерема, который умел обращаться в ветер и превращать людей в пыль, у его священной пирамиды в далекой степи. Правда, не одни, а с помощью ангела. Веришь?

— Не-а, — подумав, покачала головой Анжелика.

Та пожала плечами:

— Я же говорила.

— Но мне вы помочь сможете? Хоть как-нибудь?

— Мы постараемся, — пообещала Кассандра. — Я сейчас же позвоню одному своему близкому другу и расскажу твою историю. И мы решим, как с тобой быть. А ты пока поезжай домой, подруженька, хорошо?

— Хорошо.

— Если кому-то расскажешь то, в чем я сейчас призналась, буду все отрицать.

— Ясно. — Анжелика потянулась и благодарно сжала пальцы Кассандры: — Как бы там ни было и кем бы ты теперь ни стала, хоть подругой Бэтмена, хоть Женщиной-кошкой, спасибо тебе.

— Пока не за что.

Вот такая история была рассказана в доме Антона Антоновича Долгополова в те часы, когда грозная непогода уже наползла на город Царев и его предместья, укрыв всю волжскую округу тяжелой свинцово-синей пеленой; когда за окошком домика старого мудреца уже вовсю лил дождь, а в небе сверкали молнии и грохотал близкий гром.

— Великолепно, великолепно, — повторял Антон Антонович, когда рассказ Кассандры был окончен. — Изумительно! Фантастично! И абсолютно естественно.

— Абсолютно естественно? — удивилась Кассандра.

— Да! Конечно! Разумеется!

Бодрый старик даже выскочил из-за стола и в крайней степени возбуждения стал прохаживаться по столовой туда-сюда. Крымов и Кассандра наблюдали за ним с чувством недоумения и легкой тревоги. Таким растревоженным они его не видели уже давно. Ветер в очередной раз бойко раздул занавески, остро пахнуло теплым летним дождем, одновременно полыхнула молния и над поселком Яблоневый прокатился оглушительный раскат грома.

Антон Антонович обернулся, его лицо было искажено и озарено одновременно:

— Да, мои друзья, драконы существуют!

— Драконы? — воскликнула Кассандра и взглянула на Крымова. — Те, что с крыльями? Это правда?

— Понятия не имею, — уже прихватив бутылку сливовой, покачал головой тот. — Первый раз слышу. А наслушался я от нашего предводителя всякого.

— Это правда! — кивнул бодрый старик. — Драконы существуют, но им строго-настрого запрещено соваться в мир людей.

— Кто им запретил? — с наивностью первоклашки спросила Кассандра.

— Догадайтесь сами, девушка, — снисходительно бросил Долгополов и коротко кинул взгляд вверх. — Ну?

— Но откуда они взялись? Каким образом? — возмутился откровению старика детектив Крымов и поставил бутылку сливовой на стол. — Вы знали об этом и ничего не сказали нам прежде?

— Давал подписку, — заявил Антон Антонович.

— Кому?

— Догадайтесь сами, Андрей Петрович.

— Ясно.

— Но как они вообще могли появиться на свет божий? — вопросил Крымов.

— Как бы вам это сказать, чтобы вы поняли, — пощелкал пальцами хозяин дома, — а, знаю! Существует такой металл, как медь, она была задумана природой, или Богом, если хотите, и милостью небес брошена в землю. И существует олово, которое тоже было брошено той же милостью туда же. Но человек однажды взял медь и взял олово, оба металла отправил в домну и получилась бронза. Ее Господь не дарил человеку — она стала продуктом слияния двух материалов и дала толчок для развития целой цивилизации — Бронзового века. — Вещая, Антон Антонович ходил по гостиной, время от времени останавливаясь и обращаясь к двум слушателям: — Так вот, драконов Господь не задумывал — они произошли путем скрещения многих сущностей, в том числе и грозных динозавров, разумеется. Но высокий разум и ангельская чистота в них тоже есть. Существует легенда, что один из могущественных древних богов, можете назвать его суперангелом, решил заняться селекцией и скрестил ДНК десятка существ, не забыв добавить в этот коктейль и частицу себя самого. Возможно, этим хитрым экспериментом он хотел добиться усовершенствования природы. Своеобразной «бронзы»! — Антон Антонович остановился и задумчиво поскреб щеку с пушистой белой бакенбардой. — И очень возможно, — он взглянул на молодых гостей, — что этого древнего бога звали Прометеем.

— Прометеем? — изумился Крымов. — Тем самым?

— Именно, именно, — оживленно кивнул Антон Антонович. — И совсем уже возможно, что именно за эту выходку, а не за подарок человеку огня, его потом пригвоздили к скале. Огонь-то был повсюду вокруг древнего человека, чего его дарить?

За окном огненной стрелой саданула еще одна молния, ярко и пронзительно осветив всю округу, так что и гостиной Долгополова досталось, а следом с треском покатился оглушительный и устрашающий гром.

— Ужас, ужас, — прошептала Кассандра.

Долгополов кивнул на окно:

— Пожалуйста, поразила молния дерево, вот тебе и огонь. Другое дело — манипуляции с ДНК. Одним словом, Прометей был тем еще новатором. Много чего понатворил могучий титан. — Долгополов выдержал долгую паузу. — Точный генезис драконов, разумеется, мне неизвестен. Это же вам не мул!

— А при чем тут мул? — поинтересовалась Кассандра.

— А при том, девушка. Люди всегда туда же, вслед за богами. Скрестили благородную лошадь со смешным туповатым ослом, вот и получился выносливый и упрямый мул.

— Ясно. А я и не знала.

— Но ведь это не значит, что Господь обиделся на людей, правда? Так сказать, проявили Божьи дети инициативу. Вот за ядерную бомбу Он может обидеться, но за мула?

— А за дракона, Антон Антонович? — вступил в разговор Крымов. — Пригвоздили Прометея к скале, как вы говорите, разве нет?

— Это правда, пригвоздили. Но так ведь он суперангел, мог бы и разрешения спросить. Нет! Куда там! Все сам, сам! Допрыгался, короче. Доэкспериментировался. Но жизнь продолжается. Одним словом, драконы жили сами по себе, люди сами по себе. Но, конечно, пути их время от времени пересекались. Откуда иначе у каждого народа мира существуют легенды о драконах, как вы думаете?

— Резонно, — кивнул Крымов. — Что скажешь, Касси?

— Согласна, — кивнула журналистка. — Но все равно жутковато.

— Жутковато, девушка, это когда Годзилла выбирается из-под земли и разрушает Токио или Нью-Йорк, — заметил Антон Антонович и вновь стал оживленно ходить по комнате. — А тут — безумно интересно. Но и опасно тоже, спорить не буду.

Гроза прошла над поселком Яблоневый и, громыхая и потрясая небеса, уплывала в сторону.

— Вы, может, сядете? — предложил Крымов. — А то бегаете как сумасшедший — в глазах рябит.

— Это он мне за нашу сегодняшнюю встречу мстит, — взглянув на девушку, пояснил Антон Антонович. — За мое гостеприимство. Вредный вы человек, Андрей Петрович.

— Ага, вредный. И выпить вам еще сто́ит, чтобы расслабиться.

— Нам сто́ит. — Долгополов уселся на свое место. — Наливайте!

Крымов разлил сливовую, взял бутылку абрикосовой, но Кассандра накрыла свою стопку ладошкой:

— Мне не надо, благодарю.

— Ладно.

Крымов и Долгополов выпили, на этот раз куда более по-дружески и тепло.

— Так вот, продолжаю, — сказал бодрый старик. — История с драконами может быть опасна, особенно для принцесс.

— Так-так, — оживленно кивнула Кассандра. — Дошли-таки до принцесс — это мне уже нравится. Для меня, как для потенциальной принцессы, это вопрос насущный.

— Полностью с вами согласен, милая Касси, — кивнул Долгополов. — И вот тут начинается самое интересное. В отличие от мула, созданного из семени лошади и осла, дракон — существо частично волшебное.

— Что это значит?

— Сказки в детстве читали, Касси?

— Читали. От вас хочу услышать.

Долгополов хитро прищурил глаза:

— Вот что самое главное: волшебная суть драконов позволяет им принимать разные обличья.

— Вот это уже по сути, — заметил Крымов.

— Но где они живут? — спросила Кассандра. — Они ведь, наверное, плодятся? Размножаются. Что-то я ни одного дракона не встречала, а живу уже двадцать три года, кстати. Только на картинках и в фильмах видела.

— Все верно, все верно, — слушая ее, с улыбкой кивал Антон Антонович. — Господь обрушил воинство ангелов на воинство демонов. Борьба идет до сих пор, и, скажу честно, ни конца ни края этой битве не видно. Наказывать драконов было не за что, и потому их выселили в один из магических миров, о существовании которых вам обоим хорошо известно, буквально в параллельное пространство. Отселили, но не забыли, — потряс пальцем в воздухе Антон Антонович. — Ни в коем случае! Разумеется, существуют особые врата, переход из нашего мира в мир драконов, но гулять туда-сюда опять же им строго запрещено. Однако как человек способен нарушить все возможные законы, так и дракон готов наплевать на угрозы Создателя. И произойти это может только в одном случае. Ну, Касси, догадайтесь, в каком?

— Если дракон влюбится в земную девушку?

— Верно! — Антон Антонович так хлопнул крепкой стариковской ладошкой по столу, что рюмки подпрыгнули. — Верно, милая, верно. В драконе часть божественного, а значит, и человеческого, и его безмерно тянет к представительницам противоположного пола.

— Ух ты, — пробормотал Крымов, — это многое объясняет в поведении драконов. Все это воровство принцесс, например.

— Еще как объясняет, Андрей Петрович, еще как!

— Теперь ясно, что понадобилось дракону от моей подруги Анжелики, — пробормотала Кассандра. — Если только он дракон, конечно.

— Можете не сомневаться, — снисходительно махнул рукой Долгополов. — Дракон, конечно, дракон!

— Он влюбился в нее?

— Несомненно, девушка! А если знать, как влюбчивы драконы, то, скажу я вам, дело — беда. Ведь они способны пойти на любое ухищрение, чтобы добиться своего. Если уж он проник в наш мир, изменил свою природу, превратился в человека, то не успокоится, пока не сделает свое дело. Он вожделеет ее всем своим существом!

— Но как он узнал про нее?

— В мире драконов есть волшебные зеркала. Еще один подарок Прометея, насколько я знаю. Если настроить их под определенным углом, можно заглянуть в любой из миров.

— Поэтому она увидела его в зеркале, когда была в ванной?!

— Именно! Он увидел ее из своего мира и влюбился в вашу капризную английскую вертихвостку. Она ведь была еще и голой плюс ко всему, вот и потекли драконьи слюнки!

— Да, чудненько, — заметил Крымов.

— И кошмарненько, — подхватила Кассандра.

— И что мы будем делать? — спросил детектив. — Если мы будем что-то делать. А мы будем?

— Конечно, будем, какие могут быть разговоры, Андрей Петрович! Мы воспользуемся этой Анжеликой как наживкой. Мне еще транквилизатор для драконов надо достать, а это не так просто. И помните, мы имеем дело с самым опасным видом — драконом-оборотнем.

— А сколько вообще этих видов? — спросила Кассандра.

— Тринадцать, — даже не задумываясь, ответил Антон Антонович и продолжал: — Сила дракона-оборотня и впрямь велика. В нем наибольшее количество человеческой ДНК, поэтому он так легко может изменять свою природу, превращаться из дракона в человека и обратно. А теперь выработаем диспозицию, коллеги!

Анжелика готовилась лечь спать, но все прислушивалась к шорохам, приглядывалась к теням, озиралась, подолгу смотрела в зеркала, а в ванную вообще заходить боялась. Кто его знает, какой сюрприз поджидает ее там? Видение, выплывшее из запотевшего стекла в лондонской квартире, не оставляло ее. Но хуже всего была встреча в парке у дома. И хотя она уже была не в Лондоне, а в Цареве, за тысячи километров, зверь, карауливший в ночной тени, заставлял ее трепетать.

Но одно дело — лечь спать, и совсем другое — суметь уснуть. Было уже поздно, когда она стала набирать номер своей подруги, но внезапный звонок прервал ее занятие. Анжелика даже отбросила телефон, как будто обожглась. Номер был неизвестный. Кто же ей звонил? Подмывало взять трубку и ответить, но сделать это было еще страшнее. Затем звонки прекратились — их было шесть. Новый прозвучал минут через пять. Анжелика вздрогнула всем телом, как будто через нее пропустили легкий заряд тока. «Так люди и едут крышей», — подумала она. Потом осторожно глянула на экран — там значилось «Касси». Какое счастье: Кассандра звонила сама!

Анжелика схватила трубку:

— Алло?

— Привет, ты как, держишься? — спросила журналистка чересчур бодрым голоском, каким обычно поддерживают тяжелобольных.

— Ты звонила только что? — быстро ответила вопросом на вопрос Анжелика. — Может, с другого телефона?

— Нет.

— Плохо.

— А тебе звонили?

— Да. Шесть раз. — Она перевела дух. — Знаешь, как я держусь? Тенью хожу по дому — от своего отражения шарахаюсь. Скажи мне, до чего ты договорилась со своими таинственными друзьями? Если вы договорились о чем-то.

— Зачем? Ты все равно не поверишь. Не поверила же в Кощея и демона Кучерема.

— За дуру меня держишь? Вы боретесь с Кощеем? Я такой околесицы в жизни не слышала, дорогая моя Кассандра.

— Ну вот, скажу я тебе сейчас, кто идет по твоим следам, и что толку? Опять скажешь — околесица.

— Не скажу: теперь это меня напрямую касается.

— Ладно. — Кассандра выдержала паузу. — Готова?

— Готова.

— Тебя преследует дракон.

— Дракон?

— Да, в человеческом обличии.

— Как из сказки?

— Ага.

— И откуда он взялся?

— Из другого мира, из другого измерения. Буквально из сказки.

— И зачем я ему понадобилась?

— Влюбился он в тебя, глупенькая.

Анжелика нервно рассмеялась.

— Класс! В меня влюбился дракон.

— Ну да. Это самая правдоподобная версия.

— А самая неправдоподобная?

— Ну что это маньяк, у которого изменяются по-змеиному глаза, который странствует за тобой по Европе и носит шкуру дракона по ночам… Что там было еще?

Анжелика задумалась, но всплеск скепсиса пересилил:

— А может, у тебя там секта? Фантазеров? У тебя и твоих друзей?

— Ну в общем да, почти секта. Только не фантазеров, а реалистов. Охотников за демонами. А вообще, не оскорбляй моих друзей.

— И не думала.

— Хорошо.

— А почему он человек, если это дракон?

— Это дракон-оборотень. Сейчас — человек, через пять минут — дракон. Или через час. Техники перевоплощения я пока не знаю.

— А я думала, ты знаешь все.

— Увы.

— Так что ему нужно?

— Говорю же: ему нужна ты. Он решил взять тебя в жены, как я понимаю. Посадить на спину и унести в свою драконью страну. Ну что-то вроде того.

— Шиза, — пробормотала Анжелика. — Надо в полицию позвонить — самое время.

— Тогда уж толкай им вторую версию — неправдоподобную, про маньяка.

— И как же он собирается заниматься со мной сексом? Этот дракон?

— А ты вспомни царевну-лягушку. Пока царевна — можно и в постель, а как лягушка — так сразу в аквариум. К рыбкам.

— Очень смешно.

— Да нет, совсем не смешно. Просто стараюсь не дать пасть тебе духом.

— Ну спасибо. А он богат, этот дракон?

— Понятия не имею. А это что-то меняет?

— А замок у него есть?

— Думаю, у такого элегантного дракона точно есть.

— Не верю, что задаю такие вопросы, и тем не менее. Кто он больше — дракон или человек? На взгляд твоих умников.

Кассандра задумалась.

— Не разберешь, пока не узнаешь его поближе. Но мой старый учитель магии говорит, что он больше человек. Видимо, с огромными физическими и интеллектуальными возможностями.

— Хорошо бы еще и с финансовыми, — опять нервно пошутила Анжелика. — Тогда бы я рассмотрела предложение руки и сердца. Может, мне самой в психушку съездить, а? Не дожидаться, пока я стану бить зеркала и рвать на себе волосы? Или бросаться из окна. А ты составишь мне компанию? Вдвоем оно веселее. Одна палата на двоих. Будем играть в слова.

— Ты, конечно, можешь и в психушку, но я — пас. А вообще, ты и до психушки не доедешь.

— Почему это?

— Дракон устроил на тебя охоту — он тебя не отпустит и без тебя, как я понимаю, не улетит. Ты же сама говорила, когда рассказывала об этой встрече еще в Лондоне: он тебя выбрал. А это у них навсегда, у драконов.

— Как у лебедей, что ли?

— Ну да. Однолюбы они.

Анжелика не знала, плакать ей или смеяться. Такой разговор уводил их в тьму кромешную.

— Вот что, подруженька, я пойду сейчас на кухню и тайком долбану отцовского вискаря, а потом сама перезвоню тебе. Хорошо?

— Ладно, но помни: он поджидает тебя. Где — не знаю, но поджидает. Это теперь, как мне сказал мой дедушка-маг, твой личный дракон. Ты ведь всегда считала себя принцессой — вот и получай награду. И много не пей — расслабишься и потеряешь бдительность. Тут тебя и сцапают.

— Ну тебя, болтушка. Я перезвоню, — сказала Анжелика и отключилась. — Безумие какое-то, бред сивой кобылы…

Она вышла в коридор. Родители смотрели телик. Двери в гостиную были закрыты. Анжелика тихонько прошла на кухню, зажгла свет и залезла в буфет. Взяла бутылку вискаря, подумав, налила треть бокала и, прислушиваясь к приглушенным голосам, выпила разом. Прошло десять секунд, и дорогой ароматный напиток, привезенный из старой доброй Англии, приятно саданул в голову и кипятком разлился по телу. Это был кайф! Сразу и дракон перестал быть таким уж страшным, и подруга с ее дикой болтовней показалась просто смешной.

— Чушь, чушь, чушь, — пробормотала Анжелика. — Чушь собачья.

Она вернулась к себе, осторожно подошла к окну. Открывать его в эти дни по ночам она боялась, но тут открыла — летняя ночь пахнула в лицо свежестью, все еще пронизанной недавно прошедшим дождем. Но облака давно рассыпались, открывая звездную Вселенную. В темно-синем небе, правее луны, Анжелику привлекла странная золотая полоса — неровная, рваная, тонкой молнией идущая вниз. Что за оптический эффект? Закрыв окно, как была в халатике, девушка легла на кровать, но скоро забралась под одеяло, съежилась в комок. В гостиной смолкли телевизор и голоса. Родители легли. Громко тикали часы. Время шло, но сон не приходил. Близилась полночь, все явнее ощущалось присутствие поблизости кого-то чужого. И в то же время знакомого. Нет, это просто ее страхи, очередной бзик. Так у нее скоро нервный тик начнется, заикаться еще станет.

Какой тут сон?

Ровно в полночь Анжелика встала и вновь подошла к окну. Смело открыла дверь на лоджию и шагнула вперед. Ночной ветер буквально окатил ее свежестью с головы до ног. В ее старом доме лоджии шли по верхнему пятому этажу между декоративных колонн.

— Хватит уже бояться, — сказала она. — Сколько можно? Хватит, хватит…

И тогда она услышала:

— Ты права: не стоит меня бояться.

Голос заставил ее шарахнуться в сторону. Ухватившись за парапет, она уставилась в темный угол глубокой лоджии, где у них стояло кресло. Там, за декоративной колонной, читался силуэт мужчины. Это был он, он! Ее преследователь!..

— Я жду тебя уже давно.

— Этого быть не может, — замотала головой Анжелика.

— Я уже слышал ваш язык прежде, — сказал незнакомец, — когда смотрел на тебя в зеркало. Но теперь я научился ему и могу говорить с тобой.

Она всматривалась в этот силуэт и все явнее видела горящие изумрудно-янтарные глаза.

— Не вставай. — Она выставила руку вперед, предупредив его желание.

— Хорошо, — ответил он. — Я сижу.

— Вот и сиди. Кто ты и откуда? Зачем преследуешь меня?

— Ты уже догадалась, кто я, подруга тебе рассказала.

— Откуда ты знаешь?

— Вокруг меня летает множество слов — это как сплошной гул, надо только их услышать. Вы к этому неспособны, я — да. Сотни тысяч лет научили нас тому, чего не могут люди. Говорю об этом так просто, потому что не хочу обидеть тебя ложью, напрасной игрой. Я хочу быть честен с тобой.

— Как великодушно.

— Я пришел не для того, чтобы завоевать твое сердце, а чтобы взять тебя с собой.

— Но с чего ты взял, что я захочу?

— Это судьба, Анжелика.

— Может, ты все-таки разыгрываешь меня? Спустился сюда с крыши, как Карлсон, и травишь байки? Пропеллера за спиной нет?

— За моей спиной только крылья, и скоро ты их увидишь.

Анжелика отрицательно замотала головой.

— Вот этого я точно видеть не хочу.

— Но ты все равно увидишь их, когда сядешь на мою спину.

— Нет-нет-нет, все это розыгрыш, или сон, или бред. И я на самом деле уже в дурдоме, в смирительной рубашке, обколотая сильнодействующими лекарствами, потому что искусала половину медперсонала. А ты сейчас превратишься в лечащего врача. Правда? Как вас зовут, доктор? Может, Айболит?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Твои зрачки, я видела, как они стали узкими.

— Это от гнева, потому что я не мог ответить на твои вопросы. Теперь могу. Но хватит разговоров — нам уже пора.

Она выставила указательный палец:

— Я никуда с вами не полечу. Мне родители не разрешат.

— Называй меня на «ты».

— Ты слышал, что я сказала.

На этот раз он встал.

— Ты уже взрослая женщина и сама распоряжаешься своей жизнью.

— Вот именно, и я не хочу никуда лететь.

Она попятилась, но он стал наступать на нее. Незнакомец оказался в джинсах и черном легком джемпере. Все такой же стройный, высокий, статный. С могучими широкими плечами и шеей борца, с резкими чертами лица. И янтарно-изумрудными глазами, чуть светящимися в темноте.

— Не подходите ко мне.

Но он встал почти вплотную.

— Поздно — я уже подошел.

— Как зовут тебя?

— Гагагил, — ответил он.

Он смотрел на нее с той же жадностью, что тогда, в библиотеке, но было и что-то иное в его взгляде. Уверенность и спокойствие. Девушка поняла, откуда это взялось: птичка была в клетке, и он, ночной гость, мог не опасаться, что она упорхнет от него. Он взял ее за плечи, и Анжелика сразу поняла, что это существо способно раздавить ее в мгновение ока, переломить, как спичку. Дунет, и она как перышко улетит прочь. А гость протянул руку и расстегнул первую пуговицу на ее халате.

— Что ты делаешь?

— Я хочу посмотреть на тебя.

— А замок у тебя есть? Посмотреть можно только за замок, Гагагил.

— У меня есть замок.

Бороться с его руками было бессмысленно. Кассандра права: если дракон хочет взять тебя, он сделает это, и ничто не помешает ему. Ни уговоры, ни слезы, ни полиция. Пуговицы были расстегнуты. Он развел полы ее халатика в стороны. Анжелика была без лифчика, только в тонких белых трусиках. Гость отступил.

— Ты ведь уже видел меня, тогда, в зеркале, — пролепетала она.

Ноздри его затрепетали, увлажнились губы, изумрудно-янтарные глаза заблестели совсем уже дико.

— Ты еще прекраснее, чем я думал, — гортанно пробормотал он. Гость провел горячими руками по ее плечам, груди, животу, бедрам. — Ты само совершенство…

— А если сейчас отец выйдет?

— Для него было бы лучше этого не делать, — цинично ответил гость.

— Это правда, — согласилась девушка. — Только я сейчас сброшусь вниз и разобьюсь. Не подумал об этом? Зачем мне жить, если я спятила? И уж тем более, зачем жить в рабстве?

— В замужестве, а не в рабстве.

— Я тебя предупредила, умник, — сброшусь и разобьюсь.

— Значит, такая твоя судьба. Но ты слишком любишь себя, чтобы разбиваться в лепешку.

— Может, и люблю, но ты все равно не знаешь, как я поступлю.

— Что ты хочешь?

— Оставь меня дома.

— Нет.

— Так я ничего не могу поделать? Сбежать? Упросить тебя отвязаться от меня?

— Нет.

— Тогда дай слово: если мне не понравится у тебя в гостях, ты отправишь меня домой.

Он подумал.

— Даю слово.

— Правда? — удивилась Анжелика.

— Правда.

— Ну ладно, Гагагил, кто не рискует, тот не пьет шампанское.

— А теперь закрой глаза, — он выдернул из кармана джинсов черный шелковый платок, — тебе не следует смотреть вниз.

— Хорошо. — Она выполнила его требование. — Вернусь — напишу книгу.

Он завязал ей глаза. Прошло секунд десять, а затем Анжелика услышала хрипы, хруст и треск, мучительные стоны и рычание. Что-то перерождалось, рвалось и срасталось рядом с ней. Ее обдавали волны жара. «Что это? Что это?» — в ужасе повторяла она, но стянуть с глаз повязку боялась еще больше. Вдруг что-то изменилось рядом с ней. Изменилась сама материя. Все смолкло.

— Закончилось, — сказал рядом гортанный, клокочущий низкий голос.

Затем ее легко, как пушинку, подняли и усадили на что-то плотное и горячее, вложив в руки крепкий, кожаный на ощупь ремешок.

— Что это? — спросила она.

— Узда! А теперь держись крепче, невестушка, и обними меня ногами.

Великая сила понесла Анжелику вверх. Дух перехватило. «Только бы не потерять сознание, только бы!..» — твердила она.

— А ты уже был женат? — громко прокричала она, чтобы спросить хоть что-то, и желательно полезное.

— Ты моя тысяча сто пятьдесят первая жена! — грозно протрубил голос.

— Что?! — переспросила она.

— Ты слышала!

Анжелика сорвала повязку с глаз и истошно закричала, потому что сидела на спине самого настоящего дракона, позади нее ровно хлопали его гигантские крылья и извивался длинный хвост в шипах. Но лететь на драконе было еще полбеды — под ней разверзлась бездна, и эта бездна пряталась не под стальным брюхом надежного авиалайнера и не за прочным иллюминатором, она была повсюду.

— Я не хочу в гарем! — завопила Анжелика. — Верни меня домой, ящерица! Слышишь? — забыв про испуг, взъярилась девушка. — Не хочу быть новой женой!

— Ты будешь единственной! — ответил дракон.

— А где остальные?! Еще тысяча сто пятьдесят?! Ты их сожрал?!

— Они ушли к предкам — их жизнь короче моей в сотни тысяч раз! — вполоборота ответил дракон. — Но они знавали счастливые дни!

Безумие, безумие!.. Анжелика глянула вниз. Там ярко горел огнями ее ночной город. Широкой серебряной змеей извивалась Волга и сотни ее притоков. Но и над ее головой картина была не хуже. Анжелика вцепилась в уздечку, глядя, как приближается золотая полоса — трещина в небе. Если бы она могла посмотреть на себя со стороны, то не пожалела бы — полуголая красотка оседлала дракона и теперь крепким поводом направляет его в рассеченное золотой молнией небо.

— Конечно, я сплю! — твердила она как заклинание. — Это просто кошмар! Навязчивый, из которого я никак не могу выбраться! Но я проснусь — рано или поздно я проснусь!

— Мы их упустили, — сказал Крымов, следя через бинокль за темным непривычным силуэтом, летящим по небу. — Он уносит ее с собой, чертов птеродактиль!

Совсем недавно они метались по ночному парку рядом с домом, где жила унесенная в небеса Анжелика Березкина, но поделать уже ничего не могли. Только наблюдать! Антон Антонович тоже устремил свой бинокль в указанном направлении. Высоко в ночном небе проходил четкий разрез, похожий на молнию, застывшую во тьме. Черные крылья улизнувшего дракона приближались к этой самой небесной трещине. А потом зверь из другого мира прошел сквозь золотую расселину, и та стала быстро стягиваться.

— Надо иметь нехилые возможности, Андрей Петрович, чтобы добиться такого эффекта, — заметил Долгополов, когда проход исчез. — Интересно, у кого и за какие коврижки этот похотливый дракон вытребовал такие привилегии? Идемте!

Кассандру они оставили в машине за углом, от греха подальше.

— Ну что? — спросила журналистка, когда Крымов открыл дверцу.

— Ничего, ушел, гадюка. Вместе с твоей Анжеликой. Но зверюга страшная, скажу я тебе. Размах крыльев — о-го-го! Как у кукурузника. Это самолет такой, — пояснил он, — удобрения по полям разбрасывает.

— Ясно, — разочарованно вздохнула Кассандра и тут же, всхлипнув, закрыла лицо руками. — Анжелика, как же так…

Антон Антонович плюхнулся на свое место рядом с водителем.

— Драконами у нас занимается Изольда Станиславовна Ростоцкая. У нее своя ячейка охотников за нечистью.

— Есть еще такие же чудаки, как мы? — удивился детектив.

— А вы думали, Андрей Петрович, что мы с вами единственные и неповторимые?

— Ничего я не думал. Так, смел надеяться. Но вы же вон какой у нас, оказывается, таинственный и скрытный! Что ни час — новость. То страна драконов существует, то свежие ячейки борцов с нечистью возникают.

— Но мы найдем ее? — спросила Кассандра.

— Один шанс из тысячи, — ответил Долгополов, доставая телефон. — Но будем стараться. — Он уже набирал номер. — Изольда, это я. Да, я! Да, старый хорек, гнилой желудь, трухлявый пень, незаживающая язва, — под удивленными взглядами коллег примирительно кивал он. — Да, да, да, и червивый мухомор… Изольда! Не бывает червивых мухоморов! Вот белый гриб может быть червивым, маслята — через одного, а мухомор — нет, его черви не едят. Почему ты такая невежественная в том, что касается самых обыкновенных вещей? Как облака двигать, ты знаешь, а вот грибы да ягоды… Да не хамлю я опять, а констатирую факт! Ну ладно, ладно, не с того мы опять начали. Слушай, у меня тут дракон появился на горизонте. Да, самый настоящий. Хуже того — дракон-оборотень. Наглый, деспотичный, возбужденный социопат, сексуально озабоченный, думает, что ему все позволено. Он тут одну девчонку с собой уволок, подругу моей сотрудницы, она вся такая, модельная, ну вот дракон и клюнул. Более того, он ее в зеркале увидел, в ванной, а она его, как он за ней подглядывал. Да. А значит, кто-то там опять зеркалами волшебными фарцует. Нам бы туда скатать, ну, в драконью страну. Конечно, опасно, а куда деваться? И этого нарушителя к ответу призвать — он структуру всего мироздания ломает своими прыжками. Небо распорол, а значит, и оружие соответственное получил. Проучить надо подлеца, а девчонку домой забрать. Ты поможешь? Благое дело сделаем. Отлично, буду обязан. — Антон Антонович дал отбой и с облегчением выдохнул: — Ну вот, дело сделано.

— Что именно сделано? — переспросил Крымов.

— Летим в страну драконов, Андрей Петрович, — ответил бодрый старик. — Что же еще?

— И когда?

— Да хоть сейчас. Только отвезем Кассандру домой. Да, милая девушка?

— Обижусь до конца жизни, — отрезала та. — Я лечу с вами, а то истерику устрою. Биться-колотиться начну, не выходя из машины.

— Сильный аргумент, — заметил с улыбкой Андрей.

— Открытого космоса не испугаетесь? — спросил Долгополов. — Перелета с планеты на планету в течение нескольких минут?

— Да уж как-нибудь справлюсь, и не такое видела.

— Что ж, тогда заправимся и едем в пригород, в Зарубино. Там есть местный клуб железнодорожников, он сейчас на ремонте, что очень кстати.

— А оружие? — поинтересовался Крымов.

— Будет вам и оружие, Андрей Петрович.

Старый «Форд» Крымова вылетел из ночного города и понесся по трассе в городишко Зарубино, что в двадцати пяти километрах от Царева. Кассандра затихла на заднем сиденье. Ей было не привыкать к таким поворотам судьбы в компании с двумя мужчинами, но этот выдался слишком лихой.

— Вы давеча сказали, что драконы бывают тринадцати видов, — вспомнил детектив. — Всех помните наизусть?

— А то, конечно, — зевнул Антон Антонович и стал загибать пальцы: — «Дракон обыкновенный огнедышащий», мерзость мерзостью, скажу я вам, настоящий динозавр, редкий вид, но очень меткий; «Дракон воздушный, или эфирный» — само изящество, беззлобный, витает в облаках, тоже редкая птица; «Дракон морской», этот на страже глубин, типа Лохнесского чудовища, увидишь нечасто; «Дракон ледяной», живет в горных ледниках, вниз не спускается, тоже раритет; «Дракон-пустынник, или отшельник», зарывается прямо в песок посреди пустыни, если видит опасность, совсем не подарок; «Дракон земляной обыкновенный», живет в ямах, пещерах, злобен и мрачен, летать почти разучился, самый распространенный вид; «Дракон-хранитель», эти — вечные сторожа артефактов, скрываются от мира; «Дракон-мудрец, или Маг», благородная порода, тоже с большим содержанием человеческой ДНК, эти преподают в Драконьей академии, интеллектуальный костяк, гордость Прометея…

— А существует Драконья академия? — спросила Кассандра.

— Ну не у нас, разумеется. Далее идет «Дракон-искуситель» — дьявольский корень, живет в тени, появляется из ниоткуда, подбивает на разные пакости, зубы заговаривает, тоже способен к своеобразному преображению; «Дракон-друг», эти бедняги очень привязываются к людям и страдают на родине, среди себе подобных, доброжелательное существо, — Антон Антонович пожал плечами, — может, они уже и вымерли все, не знаю; «Дракон-киллер», эти попросту жестокие убийцы, их нанимают для самых черных дел; и, наконец, наш с вами «Дракон-оборотень», с наибольшим содержанием человеческой ДНК, коварные, похотливые, властолюбивые. Пообещать и не выполнить — им раз плюнуть. Скажет своей жертве: буду тебя любить до конца жизни, а потом надругается и в темницу бросит.

— Такой украл Анжелику? — спросила Кассандра.

— Даже не сомневаюсь в этом.

— Мне это совсем не нравится, — заметила девушка.

— А кому бы понравилось, милая Касси? — усмехнулся Долгополов. — Тем не менее таков мир драконов.

— Вы только двенадцать перечислили, — заметил Крымов. — Я считал.

— А, забыл! «Космический дракон»! Этот летает в магическом пространстве куда хочет, от планеты к планете. Вольная птица в буквальном смысле. Этот от Прометея большую часть его свободной души взял. Разумеется, весь этот расплодившийся драконий род нужно было спрятать подальше от людей — вот и убрали на задворки магического мира.

Был третий час, когда они приехали в Зарубино — небольшой провинциальный городишко, в летнюю ночь гулявший под магнитофон, гармонику и гитару. Объехали клуб, остановились у черного входа. Крымов вооружился отмычками и необходимым инструментом. Всякую всячину возил детектив в багажнике своего старого «Форда», включая оружие, потому что разные обстоятельства поджидали на опасном пути охотников за нечистью. Крымов отпер дверь, и они вошли в темный сырой коридор, где пахло известкой. Долгополов шел с фонариком впереди, заглядывая в кабинеты. Вооружены были фонариками и его коллеги. Пенная седая шевелюра бодрого старика то и дело вспыхивала в ярких лучах, налетавших на его затылок.

— Что мы ищем? — спросил детектив.

— Несгораемый шкаф, — ответил Антон Антонович. — Большой несгораемый шкаф.

— Я видела его только что, — сказала Кассандра.

— Где? — обернулся их предводитель и стал отмахиваться от света.

— В комнате матери и ребенка, — ответила девушка.

Они вернулись. Лучи фонарей забегали по углам.

— Вот он! — воскликнул Долгополов. — И не подумаешь, где мог оказаться.

— Это что, проход? — поинтересовался Крымов.

— Его начало.

— Это вам ваша Изольда Станиславовна подсказала?

— Да, она, — потеплел голос старика. — Изольдушка Ростоцкая.

— Слышали мы, как она вас поносила, ваша Изольдушка, — заметила Кассандра. — Грибом, язвой и так далее.

— Ну что ж, значит, был повод, — едко рассмеялся бодрый старик и достал заветный ключ. — Приступим.

— И вот эта железная дверь приведет нас в Страну чудес? — спросила Кассандра.

— В Страну чудес, милая Касси, можно было попасть через каморку папы Карло, — вставив ключ в самую обычную замочную скважину, не оборачиваясь, заметил Долгополов. — А мы с вами идем в Страну монстров. Согласитесь — разница есть. — Он провернул ключ первый раз. — Еще не поздно остаться и подождать нас в машине. — Он провернул ключ второй раз и обернулся к Кассандре: — Если в течение суток не вернемся, можете заказывать поминальную.

— Да типун вам на язык, — не выдержал Крымов. — Открывайте уже!

Антон Антонович провернул ключ в третий раз, и замок щелкнул:

— Готово!

— Там сейчас будет открытая Вселенная, как прежде? — осторожно спросил детектив. — К чему быть готовым?

— Там может быть открытая Вселенная?! — затрепетала Кассандра.

— Не сразу, детки мои, — Долгополов осторожно потянул дверь на себя, — не сразу.

Все трое заглянули внутрь. Задней стенки несгораемого шкафа, где на полках должны были храниться документы, как не бывало — им открылся пустой темный коридор. Вдали бледно лучились фонари на стенах и начинался ряд дверей по обе стороны коридора.

— Ужас, — пробормотала Кассандра.

— Ужас будет впереди, — заметил Долгополов. — А может быть, даже «ужас-ужас». Ну что, Андрей Петрович, запустим вперед Кассандру, как кошку? Или как главную активистку-почемучку?

— Хватит, — отмахнулся от говорливого старика-шутника Крымов и первым шагнул в неизвестное пространство. — Будь что будет.

Они заперли за собой двери, прошли через стальное брюхо несгораемого шкафа, вышли в коридор и теперь приближались к первым дверям.

— Тут табличка, — заметила Кассандра. — Написано «Клоуны-убийцы».

— Нам точно не сюда, — сказал Крымов.

Кассандра прошла вперед.

— А вот еще табличка: «Големы».

— И точно не сюда, — подхватил Антон Антонович.

— Как это понимать? — поинтересовалась девушка. — Все эти надписи?

— Все, что создает человек в реальном мире, там и остается, — пояснил бодрый старик. — Если он построит дом или мост — те будут стоять на своем месте. Ну пока не рухнут. А если он придумает парочку-другую химер, то и они останутся, но в мире магии, где мы с вами и находимся. А мы сейчас только в предбанничке, Касси, мно-о-о-гих миров! Я тут первый раз, кстати.

— «Страна гномов», — прочитал Крымов.

— Оставим гномов в покое. А вон там что?

— «Драконы», — прочитала Кассандра.

— Нам сюда, дамы и господа. Вот и второй ключик!

— И мы сразу попадем к драконам? — поразилась девушка. — Вот так, без оружия?

— Не сразу и не без оружия, — откликнулся Антон Антонович. — Хватит задавать нелепые вопросы, честное слово. Что это такое? С мысли меня сбиваете, Кассандра. Кто вас отправит к драконам без оружия?

Долгополов открыл дверь с надписью «Драконы», и они вошли в маленькую комнатенку с рядами ящиков. Очень скоро бодрый старик обшарил их и вручил соратникам оружие.

— Крымову — огнемет, — приговаривал он, — Кассандре — дамский пистолет с отравленными пулями, действует практически на всех драконов, плюс три обоймы. Мне — «ледяной топор».

— Это что такое? — поинтересовался детектив.

— Чудная вещица, чтобы остудить любого дракона, кроме «Ледяного». Ну и оружие по мелочи тоже возьмем, на всякий пожарный случай. По арбалету — вдруг пригодятся?

— Охрану снять? — предположил Крымов.

— К примеру.

— Как мы все это провернем? — забросив за спину изящный арбалет, спросила Кассандра.

— Как-нибудь, — ответил Антон Антонович. — Все сладится само собой, милочка. — Он открыл еще один ящик. — А вот и карта «Драконьей страны» на всякий случай. — Развернул тонкий картон. — С остановками и указателями земель и замков этих тварей. Правда, карте двести лет, как я погляжу, но в общих чертах сойдет.

Когда они были собраны, все в ремнях и портупеях, с сумками напоясными и через плечо, с грозным оружием, Долгополов, ощетинившийся боевым ершом, подошел к третьей двери и отпер ее.

Андрей Крымов был готов к тому, что им предстояло увидеть, а вот Кассандра отшатнулась назад. Им открылся темный космос с мириадами сверкающих звезд, где проносились яркие пятнышки. Одно пролетело не так далеко, в нем можно было рассмотреть трамвайчик в один вагон.

— А вот и долгожданный космос, Касси, — заметил детектив. — То, о чем я тебе говорил.

К ним по невидимой дуге заторопился трамвайчик, остановился, и двери распахнулись.

— А где вожатый? — спросила Кассандра.

— Маршрут задан, — ответил Антон Антонович. — У него автопилот — довезет сразу до места. Заходить будем?

— Вы — первый, — ответила девушка.

— Как скажете, — пожал плечами бодрый старик, — просто хотел быть джентльменом.

Крымов первым взошел на борт и подал руку Кассандре.

— Ну, смелее! Сама напросилась.

— Страшно мне!

Он практически силком затащил ее в трамвайчик, за ней последовал Долгополов. Двери захлопнулись. Антон Антонович подошел к маршрутной карте и стал ее рассматривать.

— Садитесь, — не оборачиваясь, сказал он. — А то как тряханет!

Кассандра поспешно села. Рядом с ней уселся Крымов. Антон Антонович все рассмотрел, нажал на кнопку с надписью «Драконы-оборотни», и трамвайчик сорвался с места. Бодрый старик едва успел приземлиться напротив своих друзей. Вдруг звезды превратились в горизонтальные серебряные стрелы — трамвайчик стремительно набирал скорость.

— Что это?! — воскликнула Кассандра.

— Скорость света, — очень просто ответил Крымов. — Надо привыкнуть.

Пассажиров немного потряхивало.

— А чем мы тут дышим? — осторожно озираясь, спросила журналистка.

— Воздухом, разумеется, — ответил Долгополов. — Мы в магическом пространстве, девушка.

— Такого быть не может. Ведь не может, правда?

— Хватит уже, — очень ровно сказал бодрый старик. — Надо было вас оставить в машине. Куковать и ждать у моря погоды.

— Ну и ладно, — надула губы Кассандра. — Правильно ваша Изольда сказала: язва вы, Антон Антонович.

— Ага, — отозвался Долгополов. — Сибирская.

Крымов сжал ее пальцы:

— Все будет хорошо. Приедем, наведем шорох, выкрадем твою Анжелику, на что я очень надеюсь.

— Приедем или прилетим?

— Да без разницы. Доберемся.

Они прилетели очень скоро — планета стремительно разрослась в размерах, затем трамвайчик стал снижать скорость, и одна за другой замелькали станции. Наконец трамвайчик совсем замедлился, а потом и остановился. Дверцы открылись.

— Ну вот, «Драконы-оборотни» к нашим услугам, — сказал Антон Антонович. — На выход, капризная принцесса!

Чудесный летний пейзаж открывался им. Темнело, наступал вечер. И всюду, куда ни кинь взгляд, были горы — большие и малые. На каждой рос причудливый грубый замок с башнями. Один страшнее другого. Пара мрачных существ, чей силуэт был так непривычен, парили над этими вершинами.

— Хозяева осматривают свои владения, — заметил Долгополов.

— А кто строил им эти замки? — спросил Кассандра.

— Ну, многие из драконов довольно рукастые, — заметил их предводитель. — Их отлавливают, приручают, как правило, земляных, пещерных, учат самой примитивной работе; наиболее прытким подрезают крылья и заставляют работать лапами.

— Тут что, процветает рабство? — удивился Крымов.

— А где оно не процветает? — усмехнулся Антон Антонович. — Человеческое общество и сейчас даст фору любой драконьей стране. Я не про строительство пирамид говорю — про сегодняшний день. Одни владеют корпорациями, кайфуют на Мальдивах и летают на личных авиалайнерах, а другие пашут землю, доят коров, ходят за свиньями, горбатятся на заводах или в шахтах или просто унижаются в сфере обслуги. Или, скажете, нет?

— Да-с… Куда пойдем?

— Вот по этой тропинке, будем спрашивать по дороге.

— У кого?

— У драконов, Андрей Петрович, у кого же еще?

— А драконы нас поймут? — спросила Кассандра.

— Магическое пространство модифицирует языки в единый. Говорите, как думаете, и будете поняты.

Шагов через сто они увидели, как зеленый куст зашевелился при их приближении. Все остановились и потянулись за оружием.

— Выходи! — приказал Антон Антонович. — Кто бы ты ни был, покажись нам!

Из-за куста осторожно выполз яркий зеленый дракон размером с крупную собаку. Глаза его были полны восторга, пасть радостно приоткрылась, взметнулись зеленые перепончатые крылья.

— Люди! — восторженно воскликнул дракон. — Люди! Как живые!

— Мы и есть живые, — заметил Антон Антонович.

— Это дракон-друг? — догадался Крымов.

— Он самый, — кивнул Долгополов. — Да, мы люди. Тебя как зовут, красавчик?

От комплимента дракон разомлел еще сильнее.

— Ариэль! — поклонился он. — Это мужское имя, кстати. Пятьсот лет не видел людей! Да как хороши! А какая прекрасная с вами дама! Чудо, чудо!

Обалдевшая от неожиданности и восторга рыжеволосая девушка тоже поклонилась:

— Кассандра.

— Чудесное имя! Чудесное! А как зовут ваших благородных кавалеров?

Антон Антонович и Крымов вежливо представились.

— Чудесно! Чудесно! Возьмете меня в друзья? Буду служить верой и правдой.

— Возьмем, — кивнул Антон Антонович. — А теперь скажи-ка, милейший Ариэль, как нам найти замок дракона-оборотня по имени Гагагил?

Ариэль даже отступил и поежился, его крылья съехались за спиной и стали тереться друг о друга. Он осторожно оглянулся назад, где за низиной из голубой дымки поднимались горы с замками.

— Это опасный дракон, друзья мои! Гагагил-хан очень опасный!

— Так он еще и хан? — поморщился Крымов. — Вот чудеса!

— Отведешь нас к нему? — с ходу спросил бодрый старик.

— Судя по тому, что вы увешались столь непривычным для моих глаз оружием, могу догадаться: ваши намерения не самые дружеские. Это так?

— Скажи, мы-то с тобой друзья?

— Друзья! — выпалил Ариэль. — До самой смерти!

— С друзьями можно быть откровенными?

— Нужно!

— Этот Гагагил-хан украл нашу подругу и увез к себе, мы пришли ее спасать.

— Я так и знал, что вы — само благородство! — обрадовался ответу дракон-друг. — Вы рыцари и герои! Я покажу дорогу, придем затемно.

— Как скажешь, Ариэль, как скажешь, — усмехнулся довольный Антон Антонович и оглянулся на друзей: — Я же вам говорил: все сладится само собой.

Была ночь, когда они поднимались по тропинке к мрачному замку на горе. Черная глыба на фоне бледно-зеленой луны разрасталась все выше и шире, пока не закрыла почти весь ультрамариновый небосвод.

— Интересно, что у них зеленая луна, — сказала Кассандра. — Непривычно.

— Эта планета — проекция земли, милая, — ответил Антон Антонович. — Ну, в разумных пределах. У нас луна золотая, у них — зеленая. У нас океан Тихий, у них на том же месте — Лужа Дракона Тишайшего.

— Да ладно?

— Я на карте видел.

— Как бы я хотел посмотреть на вашу золотую луну! — сокрушенно вздохнул Ариэль, виляя длинным зубчатым хвостом. — Возьмите меня с собой, добрые господа. Если останетесь живы, возьмете?

— А что, в цирке будет выступать, — заметил Крымов. — Лишний доход. А то и в Голливуд попадет.

— Что такое Голливуд? — спросил Ариэль.

— Страна грез, — ответил Крымов.

— Нет, там он зазнается, — отмахнулся Долгополов. — Еще нас перестанет узнавать.

— Чтобы я?! — вскинув крылья, возмутился Ариэль. — Да я, да я!

— Тихо! — прошипел Антон Антонович. — Вон караул!

— О да, — тоже зашептал их дракон-друг. — Это они!

— Кто? — тихо спросил Крымов.

— Охрана Гагагил-хана, из беспощадных драконов-убийц. Эти никого не пожалеют. Любому горло перережут.

— Мне уже плохо, — прошептала Кассандра.

— Возвращайтесь в машину, она там, у клуба, — пошутил Антон Антонович.

— Злой вы человек.

Два изумрудно-черных дракона были в доспехах, при широких кривых мечах и в черных плащах с откинутыми капюшонами, долетали обрывки их фраз. Два монстра сыпали грубыми словечками и мерзко смеялись.

— Самое время воспользоваться нашими арбалетами, — прошептал Долгополов.

— Кто будет стрелять первым? — спросил Крымов.

— Я, конечно, — ответил тот.

— Почему вы?

— Потому что я стажировался у Вильгельма Телля. Ясно?

— Предельно, — кивнул детектив и рассмеялся: — А разбойничали на дороге вы тоже вместе?

— Разумеется, — как ни в чем не бывало ответил предводитель отряда. — Стариков, женщин и детей мы не трогали.

— Сейчас расплачусь.

— Зря вы засмеялись, — шепотом пропел Ариэль. — Они нас услышали!

Два дракона-убийцы впрямь насторожились и уставились в ту темноту, где сейчас прятались за кустами незваные гости. А потом, доставая ятаганы, двинулись в ту же сторону.

— Ваш выход, командир, — кивнул Андрей Крымов.

— Да ради бога, — ответил Антон Антонович, шагнул из кустов, направил арбалет на первого всполошившегося монстра и пустил в него стрелу.

Та пробила стальной панцирь дракона и его самого. Истошно зашипев-зарычав, тот встал на задние лапы и грохнулся наземь. Второй с ятаганом наперевес бросился на воинственного старика, но тут выступил из кустов Крымов и свалил врага второй стрелой.

— Неплохо, — заметил Долгополов. — Перезаряжаем.

Мужчины зарядили арбалеты новыми стрелами, сняли с пояса одного из драконов ключи и двинулись к замковым дверям. Открыв замок и двери, они двинулись вверх по лестнице, когда услышали голоса — ту же грубую урчащую речь. Крымов и Антон Антонович переглянулись, бодрый старик прислушался и прошептал: «Справа». Они кивнули друг другу и бодро вышли в новый коридор. Два охранника, два монстра, драконы-убийцы, как раз смеялись-гоготали над чем-то. Тряслись их длинные морды и перепончатые крылья. «Этот работяга все пищал: помилуй, помилуй! — весело сказал один. — Только косточки его на моих зубах хрустели!»

— Эй, задницы! — окликнул их Долгополов.

Драконы обернулись — и тотчас в них полетели две стрелы. Хрипя и рыча, хлопая крыльями, монстры повалились на пол. Охотники услышали еще один выстрел и стремительно обернулись. Кассандра успела выстрелить в третьего дракона-убийцу, что вышел к ним слева и приготовился к нападению.

— Останься в машине, останься в машине, — бросила рыжеволосая воительница. — Что бы вы без меня делали, интересно?

Антон Антонович кивнул Крымову:

— Богиня! Афина Паллада! Я ее обожаю!

— И я ее обожаю! — пропел прятавшийся за косяком Ариэль.

— Ну что, наверх? — спросил детектив.

Они перезарядили арбалеты.

— Пошли, — скомандовал Долгополов.

Охрана была перебита, путь свободен. Скоро они вошли в пиршественную залу — тут был огромный стол, а какие яства на золотых и серебряных блюдах дожидались гостей! Жареные и тушеные змеи, ежи, остроклювые запеченные птицы, тушканчики и крысы на вертелах, искусно засахаренные жуки, пауки и много другой драконьей вкусноты. В бутылках и графинах — синие, зеленые и ядовито-оранжевые вина.

— Ах, какое наслаждение! — оглядывая стол, проворковал Ариэль. — Вот бы попробовать! Хоть немножечко!

— Возьми и попробуй, — сказал Крымов.

— Можно?

— Да можно, можно, я разрешаю.

Ариэль осторожно прихватил засахаренного паука и, зажмурившись от удовольствия, предвкушая наслаждение, отправил его в открытую пасть.

— О, блаженство! О!..

— Я рад, что тебе нравится, — отреагировал Крымов. — И вот что, постой-ка в коридоре.

— Да, мой повелитель.

— Тут арбалета может не хватить, — прошептал Антон Антонович.

— Чьим оружием воспользуемся? — спросил Крымов.

— Начнем с моего, — уверенно сказал Долгополов. — Ваше — для массового поражения, Андрей Петрович. — Он огляделся. — Нам нужна спальня! Она — там!

Они на цыпочках подкрались к дверям с золотым кольцом-ручкой, и Крымов потянул его на себя. Гости вошли в спальню друг за другом, приготовившись увидеть самую устрашающую картину. Перед ними была огромная кровать, застеленная цветастым покрывалом. Под одеялом кто-то затаился.

— Эй! — тихонько позвала Кассандра. — Э-эй!

Появилась чудная женская головка, а затем одеяло слетело в сторону.

Анжелика подскочила с кровати в коротком земном халатике:

— Почему так долго?! Касси?! Где вы были?! У меня сейчас брачная ночь с драконом! Ты слышишь, Кассандра, с драконом!

— Ну ничего себе!!! — возмутилась Лопухина. — Это чудо, что мы добрались до тебя. А где твой жених?

— Где мой жених?! Сказал, что нужно вываляться в лечебной грязи, а потом уже и на брачное ложе! Меня хотел затащить в свою лужу! Придет сейчас!

— Тсс, — прошипел Долгополов. — Идем тихо!

Они друг за другом вышли в пиршественную залу. В этот самый момент из дальней двери появился вываленный в изумрудной грязи дракон Гагагил в человеческом обличии. Гагагил-хан уставился на непрошеных гостей и свою невесту, они на него. Янтарно светились продолговатые глаза на черном лице. Демон, да и только!

— Святые угодники, — пробормотал Антон Антонович. — Дитя ада!

Наконец до хозяина замка дошло, что к чему, хотя он и не верил своим глазам. Дракон зарычал-заревел — лицо его исказилось, кости стали ломаться, лицо превращалось в морду, на спине из лопаток полезли крылья, руки стали обращаться в когтистые лапы. Он разрастался в размерах, драконы-убийцы выглядели бы рядом с ним его малыми детками, не более. И рев его с каждой секундой становился звериным.

— Не могу на это смотреть, — сказал Антон Антонович и нажал на спуск своего ружья. — Получай, адская тварь!

Плевок жидкого азота, за ним второй и третий, четвертый и пятый превратили звероподобное существо в ледяную статую. Его застали врасплох, как раз в середине преображения, отчего Гагагил, уже утратив человеческий облик, так и не приобрел до конца облик дракона. Перед ними стоял ледяной устрашающий мутант.

— Круто, — пробормотала Анжелика.

— Интересно, сдох? — подходя, спросил Крымов.

— Да кто ж его знает, — ответил Антон Антонович, обходя ледяную статую. — Ну и мерзость! Как бы там ни было, когда он разморозится, вряд ли будет прежним. Так, калекой, инвалидом.

— Он папу и маму обещал съесть на завтрак, если я с ним не полечу! — готова была разрыдаться Анжелика. — И Дениса, братика моего! А ему только двенадцать! Меня всю излапал, скотина крылатая! Змею заставил жрать! И паука в сахаре! Сыночка, говорит, мне родишь, а то и десяток!

— Его глаз — он живой! — присмотревшись, воскликнула Кассандра и отступила на шаг. — Он следит за нами! Оживет еще!

— Я ему оживу! — бешено выкрикнула Анжелика. Она бросилась к столу, схватила серебряный половник и подбежала к замороженному жениху. — Вот тебе десять сыночков!

Девушка яростно ударила половником по заледенелой скульптуре — та, хрустнув и пойдя трещинами, рухнула, рассыпалась на десятки крупных и тысячи мелких осколков по полу.

— Очень круто, — одобрила ее порыв Кассандра Лопухина.

Заледенелая голова дракона оказалась у ног Анжелики. Изумрудно-янтарный глаз, кажется, все еще следил за ней.

— Он и сейчас на меня пялится, — отступив, сказала девушка.

Крымов направил на замороженные останки свое оружие:

— За мою спину, быстро!

— Не стоит, Андрей Петрович, — предостерег его Долгополов.

— Еще как стоит, Антон Антонович!

— Это оружие массового истребления.

— Вот и опробуем!

Девушки метнулись за спину Крымова.

— Готовы?

— Да! — выкрикнула за всех Анжелика.

Огненный шар вылетел из ствола ружья, увеличившись в размерах; жаром окатило всех. Огонь смел ледяные останки дракона, часть мебели и вылетел в окно. Тотчас вспыхнуло свечой дерево, отдаленно напоминающее кипарис. Даже угольков не осталось на полу от Гагагил-хана. Лишь развеянный пепел по углам.

— Вот это огнемет, — пробормотал Крымов.

— Хорош, нечего сказать, — подхватил Антон Антонович.

В залу осторожно заглянул Ариэль.

— Ну как все прошло, друзья мои?

— Супер, — ответил Крымов. — Прикончили деспота.

— Хочу обыкновенного мужика, — вдруг сказала Анжелика. — Самого обыкновенного. Без крыльев и когтей. Ясно?

— Ясно, подруженька, ясно, — примирительно закивала Кассандра, понимая, что состояние аффекта все еще владеет ее подругой.

— Вот что я вам скажу, — заметил Антон Антонович. — Ворвались на чужую планету, убили местного хана, покрошили его охрану. Нехорошо получается. Совсем нехорошо. Преступники, да и только. Висельники. Ну что, Андрей Петрович, уносим ноги?

— Уносим, Антон Антонович. Дамы, вы готовы?

Замок они покидали легко и с чистым сердцем. Повылезавшие отовсюду земляные драконы, горбатившиеся на Гагагила, махали им перепончатыми лапами. Анжелика послала им злой воздушный поцелуй.

Путь назад был стремительным. Под горку от замка, затем вновь на горку и лесную дорогу, по дороге к станции, где их дожидался трамвайчик.

Ариэль готов был заплакать:

— Возьмите меня с собой, друзья мои!

Крымов положил руку маленькому дракону на костистое плечо:

— Мы бы взяли тебя, дружище, но в нашем мире твоя жизнь превратится в ад. Тебя у нас отберут, над тобой будут ставить опыты и никогда не отпустят на волю.

— Правда?! — изумился дракон.

— Честное слово. Люди часто бывают хуже самых жестоких драконов. Будь свободен у себя дома. Может, еще пересечемся…

— И помни, — прихватив его дружескую лапу, добавила Кассандра, — что в другом мире у тебя есть друзья. Они никогда о тебе не забудут.

— Хватит лирики — нам пора уносить ноги, — сказал Антон Антонович. — Не ровен час…

А потом трамвайчик понес их через космос к пункту отправки…

У Фильчикова созрела клубника. У всех она созревала к концу месяца, а у дядьки Бори в самом начале июня, причем не в теплице, а прямо на грядке. Взрослые говорили, что фильчиковский огород стоит на теплотрассе, отсюда, дескать, и ранний урожай, но ребятам на это было наплевать, им хотелось лишь одного: проверить ягоду на вкус.

Набег был назначен на раннее утро, в тот час, когда дядька Боря выводил из хлева корову и гнал ее до реки, где собирал стадо наемный пастух Пашка Свиридов.

Лену с собой брать не хотели по причине глупости и неуклюжести. Глупой ее считали из-за возраста: им всем по двенадцать, а ей осенью только девять стукнет. Как будто в возрасте дело! А насчет неуклюжести они вообще все придумали. По деревьям и через забор Лена лазала не хуже, только немножко медленнее — из-за ног, которые были меньше и короче, чем у мальчишек.

Лена канючила и просилась с ними, а получив отказ, пригрозила наябедничать бабушке. Пришлось взять под честное слово, что не будет обузой, а если случится пораниться, перелезая через двухметровый забор дядьки Бори, не выть.

Выхода коровы Зорьки из ворот они дожидались за углом в зарослях бузины, и как только Фильчиков скрылся за поворотом, рванули к тому месту, где к забору примыкала верба. С нее спрыгнули по одному на участок.

Клубнику дядька посадил за домом, но прямо перед терраской, поэтому на всякий случай было заранее решено рвать не все ягоды подряд, а так, чтобы дядька Боря урон заметил не сразу.

Лена появилась на клубничных грядках последней. Она в самом деле больно ударилась коленом, спускаясь с высоты, поэтому хромала, в глазах стояли слезы. На нее никто не взглянул. Все были заняты.

Лена села возле самого края и принялась ощипывать пышные кустики. Клубника оказалась сладкой и от спелости прямо таяла во рту.

Мальчишки были уже на середине длинных грядок, как вдруг за домом раздался характерный скрип ворот.

— Шухер, ребята, — раздался Димкин свистящий шепот. — Вернулся, гад!

— Валим! — вскочив, испуганно крикнул Вовка, и пацаны дружно рванули к забору.

Лена кинулась следом, но запнулась за клубничный ус, упала, поднялась и поняла, что перелезть через забор не успеет.

От страха она почти не понимала, что делает, поэтому кинулась в противоположную сторону и, завернув за угол, увидела: Фильчиков бежит как раз туда, куда рванули мальчишки. Ужас окончательно лишил ее разума. Зажав рот рукой, чтобы не закричать, она заскочила на крыльцо, рванула ручку двери и, забежав в сени, заметалась, не зная, что предпринять. Наконец в глаза бросилась открытая дверца чердака. Не размышляя, Лена забралась по лестнице и захлопнула за собой люк.

Что делать дальше, она не знала, но страх подсказывал: убежище не надежно. Нужно поискать что-то получше.

К стене было приставлено несколько секций штакетника, за ним имелось пустое пространство. Лена юркнула в щель и замерла, почти не дыша и прислушиваясь к доносившимся до ее ушей звукам.

Собственно, ничего особенного она не услышала: ни криков, ни ругани. Наверное, мальчишкам удалось скрыться, и никто из них не попался.

Это утешало, но не слишком, потому что через некоторое время она услышала шаги хозяина уже в доме.

Осознать, что попала в ловушку, Лена смогла довольно быстро, и это открытие привело ее в состояние, близкое к панике.

Она была домашней девочкой, почти всегда слушалась маму с папой и в свои девять лет уже умела отличить хорошее от плохого. Теперь она понимала, что совершила ужасное преступление, которому нет оправдания. Бабушка, конечно, станет ее искать и не найдет. Ей и в голову не придет, что примерная внученька полезла в чужой огород воровать ягоды. Никто не знает, где она, поэтому ей суждено просидеть на чердаке до самой смерти.

В августе родители приедут в Александров ее забирать, и бабушка с плачем расскажет им, что девочка пропала без вести.

Представив эту картину, Лена заплакала, и плакала долго. В пыльном закутке было тесно и пахло мышами. Шевелиться Лена боялась, потому что Фильчиков все топал внизу, то заходя в комнату, то появляясь в сенях. Если услышит шорох, наверняка полезет на чердак проверять. Что будет, если ее обнаружат, Лена боялась даже думать.

Наконец сидеть, сжавшись в три погибели, стало совсем невмоготу. Лена осторожно разогнула ноги. Спина уперлась во что-то шуршащее, и девочка сначала испуганно вздрогнула, а потом догадалась, что позади стоит обычный целлофановый мешок. Ей стало любопытно, — немного отодвинувшись, Лена вытащила его из-за спины. Мешок был черный и пыльный и завязан узлом. Попыхтев, Лена развязала его и сунула внутрь руку. На ощупь это было что-то прямоугольное, вроде крышки от коробки.

Зачем дядька Боря сунул ее в мешок?

Лена потянула край и вытащила на божий свет нечто странное. Не крышку, а как будто доску, покрытую кожей, наподобие той, что висит у бабушки на стене в коридоре и называется «панно». Потерев поверхность смоченными слюной пальцами, Лена убедилась, что это и впрямь кожа. Старая, толстая, черная кожа, растрескавшаяся от времени, а на ней то ли написаны, то ли выдавлены буквы. Даже целые слова. Только на непонятном языке. А еще в кожаную поверхность вставлено несколько бусин. Мелких и побольше разноцветных бусинок. Темно-зеленая была самой крупной.

Казалось, бусинки приклеены к кожаной поверхности «панно», но стоило Лене ковырнуть темно-зеленую ногтем, как с одного края появилась щель. Лена ковырнула сильнее, и бусина выпала. Наверное, клей рассохся и перестал держать, решила Лена и поднесла бусинку к свету, падавшему из чердачного окна.

Бусинка слабо блеснула, и Лене показалось, что это ее так благодарят за спасение.

Зачем дядька Боря засунул «панно» в пакет? Да еще на чердак отнес? Наверное, не подошло. Или разонравилось.

Подумав немного, Лена засунула бусинку в кармашек шорт, который закрывался на пуговичку, поэтому бусинке не грозило потеряться.

Если дядьке Боре она не нужна, то почему бы не взять?

Бусинка ведь ненужная.

Увлекшись находкой, Лена совсем забыла, что сидит на чужом чердаке и не знает, как выбраться из западни, в которую сама же и забралась. Очнулась, только услышав, как хлопнула входная дверь, а затем по ступенькам крыльца протопали дядькины сапоги.

«В магазин пошел», — догадалась Лена.

Еще несколько минут она не шевелилась, прислушиваясь к звукам дома, а потом слезла с чердака, на цыпочках прошла к двери и, оказавшись на свободе, припустила домой так, что пятки сверкали.

Бабушке ничего рассказывать не стала, да та, намаявшись за день, ни о чем и не спрашивала. Пришла внучка живая и здоровая, вот и славно.

На ужин бабушка наварила картошки и намяла ее с тушенкой. Дух пошел такой, что у Лены потекли слюнки. Усевшись за стол, она, к бабушкиной радости, попросила положить побольше и съела все без остатка, а потом отправилась спать. Глаза стали слипаться.

— Ложись, конечно. Вижу, что набегалась с ребятами. На речку, что ли, ходили?

— Ага, — еле ворочая языком, ответила Лена.

Спала она крепко и проснулась поздно. Бабушка уже копошилась в огороде, а на плите стояла и дожидалась Лену кастрюлька с кашей.

— Пойду погуляю, а, баб? — выйдя на крыльцо, спросила она.

— Пойди погуляй, — разгибаясь и вытирая потное лицо, ответила бабушка. — Возьми деньги на столе. Зайдешь в магазин за хлебом на обратном пути.

— Ладно.

Лена вышла за калитку и побежала к школе. Там с самого утра обычно собирались знакомые мальчишки. Ей хотелось узнать, как все было вчера, на самом ли деле Фильчиков их не застукал.

Она уже повернула к калитке в школьный двор, как вдруг навстречу ей из-за поворота вышла стайка пацанов. Лена знала одного из них, Дениску. Его дом был через три улицы, но ему нравилось гулять возле школы. И не просто гулять, а задирать местных ребят. Дениска был старше Вовки с Димкой, а уж про Лену и говорить нечего.

С ним было еще трое, и все намного выше ее, поэтому Лене стало немного страшно. Она хотела уже повернуть назад, но ее заметили.

— Эй ты, малявка, куда собралась? — спросил Дениска, подходя.

Лена промолчала, думая: пристанут или нет? Была надежда, что девочку трогать не будут.

— В магазин, что ли, идешь? — поинтересовался Денис. — Конфетки покупать?

Сама не зная почему, Лена кивнула.

Дениска оглянулся на приятелей и засмеялся.

— Мы тоже конфеток хотим. Не поделишься денежкой?

— Конечно, поделится, — вступил в разговор второй, еще крепче и выше. — Давай их сюда, а то по асфальту так размажем, что легче будет закрасить, чем отскрести.

И они захохотали все вместе.

У Лены пересохло в горле и сильно застучало сердце. Деньги лежали в кармане. Лена достала и молча протянула их Дениске.

— А в другом кармане что?

— Ничего, — с трудом выдавила она.

— Покажи.

Расстегнув пуговицу, Лена сунула руку в карман и вытащила бусину.

— Это чего такое?

Взяв камешек, Денис посмотрел его на свет, хотел вернуть, но передумал и сунул себе в карман.

— Ладно, гуляй дальше, девочка. Мы сегодня добрые.

Ни жива ни мертва Лена повернулась и побежала прочь. Ей хотелось только одного: попасть домой к бабушке.

До обеда она просидела дома, никуда не выходя. Бабушка решила, что ребенок заболел, и немедленно взялась за внучкино лечение. Лена согласилась выпить молока с медом и лечь в кровать. Это было лучше, чем выйти на улицу и снова столкнуться с Дениской.

Про хлеб бабушка вспомнила вечером. Лена сказала, что деньги потеряла.

— Ну и ладно. Не велика потеря. Ты, главное, не болей, Леночка, — вздохнула бабушка.

Вечером мать собралась стирать.

— Дениска! — крикнула она из кухни. — Снимай штаны и футболку!

— Да не надо, мам, — ответил тот, не отрываясь от телефона. — Я похожу еще.

— Да они уже колом стоят от грязи! — появляясь на пороге, возмутилась мать.

Вздохнув, Денис стащил с себя одежду и сунул матери в руки грязный ком.

— И ты снимай, Вань, — повернулась та к отцу, вышедшему из спальни. — Воротник у рубашки сальный весь.

— Так весь день по городу мотался, немудрено, — виновато произнес отец, вынося форменную полицейскую рубашку.

— Ладно, идите ужинать, я машинку запущу и чай заварю, — сказала мать, скрываясь в ванной.

— Дениска, как дела? — спросил отец, подходя к дивану.

— Нормально, бать, — отозвался Денис.

— Отдыхаешь?

— Ага. Практики в этом году не будет. Пришкольный участок бульдозером перекопали. Трубы собираются менять.

— Видел сегодня, — кивнул отец и пошел в кухню.

Поздно вечером, когда сын уже спал, Иван решил еще раз посмотреть видео с места происшествия, которое случилось днем. Надо будет с самого утра доложить начальству.

Обычно перед стиркой Маша выгребала все из карманов и складывала в конфетницу на серванте, а они с Дениской потом разбирали свое добро.

Порывшись в вазочке, Иван выудил оттуда флешку, а вместе с ней пачку жвачки, круглую батарейку и зеленый камешек. Покрутил в руке и бросил обратно в вазу.

Вечно Дениска всякую всячину в карманах таскает!

Сев за компьютер, Иван стал изучать содержимое флешки, но неожиданно замер на секунду, а потом поднялся и, подойдя к конфетнице, достал Денискин камешек.

Камешек был похож на обычную стекляшку, которую обыкновенно таскают в карманах девчонки, но это на первый взгляд. А на второй… было в нем что-то странное. Во-первых, блестел он не как стекляшка. Красиво блестел и цвет имел глубокий, словно витраж в несколько слоев. А во-вторых, огранка у него необычная — грубоватая и очень простая с одной стороны, а с другой камешек был подпилен и казался поцарапанным. Ну а в-третьих, на просвет камешек выглядел не совсем прозрачным, будто подпорченным.

Наверное, Иван не зацепился бы за бусину взглядом, если бы уже не видел подобные раньше.

Тринадцать лет назад в бытность безусым лейтенантом он расследовал кражу старинных церковных книг. Было это не в Александрове, а на севере под Архангельском, куда его послали после окончания школы милиции. С украденным в храме варвары обошлись бесчеловечно. Со старинных книг содрали переплеты, серебро переплавили, а драгоценные камни из окладов продали оптом барыге. Тот ничего делать с камнями не стал, поленился. Толкнул несколько самых крупных местному бизнесмену, который собирался украсить ими раму для зеркала в прихожей на даче. На этой оправе воры и прокололись. Один из гостей бизнесмена имел отношение к драгоценным камням и сразу понял, что они натуральные и примерно века восемнадцатого. Не подумав, гость сболтнул кому-то, дальше — больше: дошло до ушей следователя, ведущего дело. Когда конфисковали зеркало с той самой рамой, Ивану поручили организовать экспертизу. Именно тогда он кое-что узнал о старинных книгах и о камнях.

Профессор, проводивший экспертизу, рассказал, что церковные рукописные книги «крылись» переплетами из деревянных досок, обтянутых кожей. Иногда вместо кожи использовали парчу, узорчатый бархат, атлас и другие дорогие ткани, а поверх прикрепляли металлические бляхи — жуки или «жуковины», угольники, средники. Переплеты некоторых роскошных рукописей заключали в золотые и серебряные оклады. Верхнюю крышку украшали драгоценными камнями. Те, что были украдены из храма, профессор определил как дорогие. Особо ценными были три колумбийских изумруда, ограненные примерно так же, как тот, что он теперь держал в руках.

— У изумрудов есть своя, только им свойственная огранка, но пришли к ней не сразу, — вещал профессор. — Ступенчатую огранку «изумруд» только в семнадцатом веке придумали. Грани располагались параллельно, одна над другой. Это придавало камню прямоугольную форму со скошенными углами и широкой верхней площадкой, от которой снизу спускались ярусы-ступени. До этого гранили проще, грубо, но тоже старались сохранить природную форму камня.

Иван тогда спросил, почему профессор счел самыми ценными именно изумруды, ведь все они не самой «чистой воды»: внутри каждого были то ли трещины, то ли сколы, то ли вообще муть какая-то.

— Это называется «включением», — пояснил профессор. — Удивительно, но то, что для других камней считается изъяном, для изумруда, наоборот, показатель подлинности камня. Натуральный изумруд почти всегда со «включением».

Все это вспомнилось сейчас, когда он смотрел на камешек, вынутый, как он полагал, из Денискиных штанов.

Интересно, откуда он взялся?

Иван поднялся и решительно прошагал в комнату сына. Дениска спал, разметав руки, и совсем по-детски посапывал.

— Эй, проснись. — Он растормошил сына и ткнул ему под нос бусину.

— Откуда она у тебя?

— Чего? Не знаю, — пробормотал Денис и хотел повернуться на бок.

— Отвечай, когда отец спрашивает! — рассвирепел Иван.

Денис сел и ошарашенно вытаращил глаза.

— Откуда взял камень? — повторил он.

— У девчонки одной.

— Сама дала? Выменял?

— Нет… забрал просто, — смутился Денис.

— Что за девчонка? Знаешь ее?

— Не очень. Она у школы живет. Вроде из Москвы. К бабке на лето приехала.

— Зовут как?

— Кажется, Ленка.

— Сколько лет?

— Маленькая. Второй или третий класс окончила примерно.

— Маленькая? — прищурился Иван. — Так ты, выходит, рэкетом занимаешься? Малышей обираешь?

— Да что ты, батя! Каким рэкетом? — задохнулся Денис. — Мы ж в шутку просто!

— Не ори. Мать разбудишь, — прошипел Иван. — Ладно, спи. Завтра поговорим.

Иван не задумывался, уснул ли после их разговора Денис, но сам он не сомкнул глаз до утра. И на то была веская причина.

Пять лет назад — он тогда уже служил в Александрове и перевез сюда семью — в городе случилось убийство. Жертвой стал шестидесятипятилетний старик по фамилии Рачков. Труп обнаружили в парке Свистуша на берегу реки Серой. Рачков был задушен и брошен в кусты. Деньги и документы остались в карманах. Кому и за что понадобилось убивать бедного пенсионера, никто так и не понял. Никаких богатств за Рачковым не числилось. Только ходили по городу слухи, что еще мальчонкой он вроде как попался на продаже камешков. А были те камешки из не найденных до сих пор сокровищниц Ивана Грозного, проживавшего в Александровской слободе целых семнадцать лет и отсюда правившего Россией с помощью своих верных псов — опричников.

Верно то было или нет, установить не удалось. Никаких следов преступления малолетнего Рачкова найти не удалось, да и какая продажа, когда на дворе семидесятые годы? В общем, никто в эти слухи не поверил, хотя проверку провели как положено. А занимался этим как раз Иван.

Он был не местным, поэтому про своего тезку почти ничего не знал. То есть знал, конечно, но в объеме школьной программы. Про то, что происходило в Александровской слободе, в учебниках не говорилось, а происходило многое. Здесь Иван Грозный основал опричнину, принимал иностранных послов, селил своих жен и хранил свои богатства. Среди них особенно славилась Либерия — библиотека, которую царь собирал долгие годы и охранял пуще зеницы ока.

Но самое интересное заключалось для Ивана в историях, связанных с пресловутыми подземными ходами, которых будто бы на территории слободы было нарыто великое множество, и вели они чуть ли не до самой Москвы. Местные жители с пеной у рта утверждали, что из подземелий шла «государева труба», по которой можно было проехать на лошадях и беспрепятственно покинуть царскую резиденцию.

Коренные жители также вспоминали свидетельства предков об «огромных подвалах в два ряда» и рассказывали, что уже после революции из Успенской церкви по одному подземному ходу водили школьников на экскурсию.

Именно в подвалах Успенской церкви, по легендам, хранились сокровища Ивана Грозного. Слухи поддерживались тем, что и ученые не сомневались в наличии на территории слободы разветвленных подвалов и тайных помещений.

Скептическое отношение ко всем этим «киношным» — как Иван их называл — историям исчезло в тот момент, когда в архивах МВД он нашел два похожих дела. В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом подросток из поселка Заря Анатолий Шелетов был задержан при попытке продать знакомому несколько книжных обложек с шитьем и каменьями. Пацана допросили, но толком указать, где находится подвал с книгами, парень не смог. В другой раз подросток вынес из подвала сундук с серебряными копейками, но вспомнить смог, лишь как провалился в подземелье в угловой башне храма. Там, в подвале, он нашел склеп со скелетами в облачении, снял с одного из них перстень, родители его продали и купили на эти деньги корову.

Все это заставило Ивана взглянуть на преступление под другим углом.

Он тогда задумал доказать связь между убийством Рачкова и сокровищами Ивана Грозного. Версия возникла сама собой. У Рачкова были какие-то ценности из царской сокровищницы. Некто узнал об этом и, убив старика, завладел ими.

Ради этой версии Иван разве что землю рогом не рыл, но доказательств не нашел. Дело об убийстве Рачкова осталось «висяком», а Ивану чуть было не пришили «служебное несоответствие».

И вот теперь его собственный сын притащил в дом камешек, подозрительно похожий на те, что находились в «царской сокровищнице». Ведь и тогда, много лет назад, камни находили именно дети. Им же пути не заказаны! Они всюду пролезут!

Откуда камешек взялся нынче? Из какого подвала? Или не из подвала, а, например, из сундука той самой бабушки, у которой гостит пока не известная ему девочка Лена?

А как он мог там оказаться? Не только прямиком из подвала, ведь так? Он мог быть украден у убитого Рачкова. Выходит, Ленина бабка и есть убийца?

Иван понял, что его воображение слишком разгулялось, и пошел в кухню выпить холодной воды.

Он был человеком азартным и знал за собой этот недостаток. Негоже оперативному сотруднику охотиться за призраками. Он должен апеллировать к фактам, а их сейчас ни одного.

Есть только странный зеленый камень. И больше ничего.

Выпив воды, Иван вернулся за стол и нашел в записной книжке адрес того самого профессора, который просветил его насчет драгоценных камней вообще и изумрудов в частности.

Тринадцать лет — срок немалый, но вдруг повезет!

С этой светлой надеждой майор Иван Комаров уже под утро лег немного вздремнуть и проснулся через полчаса с готовым планом действий в голове.

Профессор Каталов, сообщил голос по телефону, умер семь лет назад.

— А что вы хотели?

— Камешек один проверить, — кашлянув, сообщил Иван.

— На подлинность? — уточнили на другом конце сети.

— Ну вроде.

— Так это сейчас в любом ювелирном сделать могут.

— Мне не нужно в любом. Понимаете, я из полиции.

— Понятно. В таком случае запоминайте московский адрес. Сможете подъехать?

Иван подъехал через два часа. Адрес был частный, но человек, встретивший его, показался серьезным профессионалом. Представился геммологом, показал сертификат, лишнего не выспрашивал, взял камень и склонился над ним, пристроив на лоб лупу.

— Изумруд подлинный. Колумбия, — подняв глаза, сухо сообщил он через несколько минут. — Первая половина шестнадцатого века. Хорошие включения. Сохранность неважная. Процентов сорок надо реанимировать.

— А можете сказать хотя бы приблизительно, откуда он? Ну в смысле, из перстня или иконы?

— Не ювелирка точно, — уверенно заявил специалист. — Икона — возможно. Или книга. Характер царапин говорит, что камень был вправлен в кожу. Есть следы на задней стенке. И огранка специфичная. Это вставка, да.

У Ивана в горле пересохло, но попросить воды он постеснялся.

— Будете продавать? — осведомился человек, впервые взглянув на посетителя с интересом.

— Нет, не буду. А если продать, то сколько, по-вашему, он стоит?

— Ну, учитывая состояние камня и прочее…

— Прочее — это что?

— Происхождение, отсутствие документов.

— Понял. Так сколько?

— Несколько сот тысяч или больше. Все зависит от механизма продажи. Аукционы, например, берут комиссию…

— Спасибо вам огромное! Я что-нибудь должен за экспертизу?

— Ничего. Было интересно. Камню пятьсот лет, а он все еще дышит.

— В смысле?

— Живет своей жизнью, — непонятно пояснил человек. — И, как я понял, его жизнь полна тайн.

— Пожалуй, — согласился Иван.

Установить, кто такая Ленка, приехавшая на лето к бабушке, было делом пустяковым. Иван уже сорок минут наблюдал из окна машины, как девочка возится на огороде, дергая сорняки на грядке с морковкой.

По закону разговаривать с Леной допустимо только в присутствии бабушки, но это ему никак не подходило по многим причинам. Можно было не сомневаться, что буквально через полчаса сказанное станет известно всему населению города от мала до велика, а это загубит все дело.

Пришлось париться в автомобиле в ожидании, когда девочка выйдет за калитку.

Ждать пришлось еще час. Наконец бабушка отправила внучку погулять.

Лена вышла и долго стояла, поглядывая по сторонам, словно не решаясь отойти от дома.

«Не Дениску ли моего опасается?» — глядя на ее напряженное личико, подумал Иван и решил поговорить с сыном серьезно. Упустит парня, вырастет у полицейского вместо нормального человека — хулиган. И это в лучшем случае.

Постояв, Лена все же двинулась вдоль улицы. Иван пошел за ней и на повороте окликнул:

— Девочка, постой, не ты ли потеряла?

Лена оглянулась на дяденьку, протягивающего ей карманное зеркальце.

— Нет, — ответила она и на всякий случай сделала шаг назад.

Разговаривать с незнакомыми и подходить к ним слишком близко нельзя, это она помнила хорошо.

— Не бойся. Я полицейский. Дядя Ваня Комаров. Слышала, может? Я в школу приходил с беседой. Знаю твоих друзей Диму и Володю. А ты к бабушке приехала?

— Ага.

— Из Москвы или Владимира?

— Из Москвы.

Разговаривая, Иван подошел и присел на корточки.

— Так, говоришь, зеркальце — не твоя потеря?

— Нет.

— А это?

Иван раскрыл ладонь. Зеленый камешек блеснул на солнце.

Лена открыла рот. Глаза стали круглыми.

— Вот нашел у сына. Дениска у тебя бусинку отобрал?

Лена кивнула.

— Ну так я тебе ее верну. Только при одном условии: скажи, где взяла.

Она уставилась себе под ноги.

— Понимаешь, Леночка, я ведь полицейский. Я могу вернуть бусинку только настоящему хозяину. Она точно твоя? Только честно.

Не поднимая глаз, Лена покачала головой.

— Так где ты ее нашла? Мне можешь говорить без утайки. Я тебя не выдам.

— А бабушке не скажете? — выдавила девочка.

— Конечно нет. Ты же ее не украла, а нашла, так?

— Я думала: она ненужная.

— Ну так как все случилось?

Вздохнув и стараясь не плакать, она рассказала обо всем и, закончив, добавила:

— Я клубники всего три ягоды съела.

— Ты хорошая девочка, Лена. Не переживай. Только бусинку я тебе отдать не могу. Понимаешь почему?

Лена кивнула.

— Вот и хорошо. Дяде Боре Фильчикову я тоже ничего про тебя говорить не стану, но и ты пообещай, что не скажешь бабушке. Пусть это будет наш секрет. Договорились?

— Договорились.

— А Дениску ты не бойся. Больше он тебя не тронет. Веришь?

— Верю, — светлея лицом, заверила Лена.

— Ну беги, гуляй.

Вернувшись в машину, Иван включил кондиционер и задумался. Итак, неприметный и ничем не примечательный пенсионер Фильчиков прячет на чердаке нечто похожее на книгу, вернее, переплет от нее. Кожаную обложку, другими словами. И бусинок разного цвета на ней много. Какой из этого можно сделать вывод? Фильчиков когда-то тоже побывал в царском тайнике?

Придется проверить, и, в случае если экспертиза подтвердит, что ценности именно из хранилища Ивана Грозного, изъять их в доход государства.

Иван взглянул на часы и заторопился. В отделе, поди, уже хватились. Черт! Он же утром должен был отнести в приемную начальника рапорт по вчерашнему происшествию! Судорожно выхватив из кармана телефон, Иван уставился на экран и удивился, увидев, что входящих звонков было всего два — от жены и из автосалона, куда он собирался гнать машину на техосмотр.

Перезванивать Иван не стал. Помчался на работу, на ходу сочиняя отмазку. Впрочем, оправдываться не пришлось. Начальник еще с вечера предупредил, что утром уедет во Владимир, поэтому ругать Комарова никто не стал. Воспользовавшись паузой, Иван постарался узнать все, что возможно, о Борисе Фильчикове. Сведений было кот наплакал. В базе он не числился, потому что ни разу ни за что не привлекался. В этой части города жил пять лет, раньше обитал на улице Макарова, совсем в другом районе. Работал мастером на железной дороге, жена умерла десять лет назад, с тех пор не женился, жил бобылем.

— Не густо, — вслух констатировал Иван.

Зацепиться не за что, а так просто заявиться к Фильчикову нельзя. Может послать на три буквы. Скажет, что камень видит первый раз в жизни, и никакой книги у него никогда не было.

Посидев еще минут пять в задумчивости, Иван стремительно поднялся и, не глядя на коллег, вышел из кабинета.

Он, конечно, дурак, но ничего другого не остается.

Через семь минут Комаров припарковался напротив дома Фильчикова и выключил двигатель. Хорошо, что ждать в салоне пришлось всего час с небольшим. Фильчиков с хозяйственной сумкой вышел из ворот и отправился в сторону магазина. Проводив хозяина дома взглядом, Иван выбрался из машины и, забравшись на вербу, перелез через забор. Дверь Фильчиков запер на ключ, но на этот случай у Ивана, как у всякого опера, были свои примочки, поэтому уже через минуту он оказался внутри и направился прямиком к лестнице на чердак.

За приставленные к стене панели штакетника майор посветил фонариком телефона. Уж пластиковый пакет как-нибудь заметит.

Однако ничего он там не увидел. Не поверив глазам, Иван прополз в узкую щель и ощупал руками каждый сантиметр.

Пакета не было.

Девочка что-то напутала? Непохоже. А на что тогда похоже?

Фильчиков обнаружил пропажу, вот на что.

То, что он перепрятал свое сокровище, полбеды. Гораздо хуже, если догадался, кто стащил камень. Да нет, не может быть! Лена сказала, что ушла до того, как старик вернулся. Хотя это не значит, что он ее не видел. Или не ее, а мальчишек, которые залезли к нему в тот день. При любом раскладе это нехорошо. На что готов Фильчиков, чтобы вернуть свое?

Иван вылез из душной норы за штакетником и уже собирался спуститься с чердака, как вдруг заметил кое-что еще. В углу возле окна стоял спиннинг, а на нем — несколько слов по-английски.

Иван подошел и прочел написанное еще раз. Нет, ему не показалось. Это спиннинг знаменитой японской фирмы.

Сам он рыбаком не был, зато был хорошим опером, поэтому отчетливо помнил описание спиннинга, принадлежавшего Рачкову.

Жена убитого тогда сообщила следствию, что нигде не может найти дорогой японский спиннинг, подаренный мужу на юбилей внуком Сережей, проживающим в Америке. Женщина показала футляр. Иван сделал фото и запомнил название. Просто так, для себя. Еще удивился, что снасть могла стоить таких деньжищ — почти сто тысяч.

И вот теперь дорогущий спиннинг стоял в углу фильчиковского чердака.

Ничего себе поворот.

Спустившись с чердака, Иван вернулся в машину, но уезжать не торопился.

Спиннинг тот или не тот? Можно допустить, что Фильчиков тоже приобрел себе это чудо. Почему нет? Накопил! Родственников, которые могли делать такие шикарные подарки, у него, кажется, нет, но чем черт не шутит! Может, любовница расщедрились! Тогда с какой стати дядька Боря засунул классную вещь на чердак? Такими спиннингами нужно хвастаться, а не прятать от чужого глаза. Прятать следует лишь в одном случае: если именно Фильчиков убил Рачкова.

Хотя почему сразу убил? Рачков мог отдать спиннинг добровольно. Подаренный внуком на юбилей? Не катит. Скорее, Фильчиков его украл. Выходит, они были знакомы? Очень даже возможно.

Где жил дядька Боря раньше? На Максимова? Так и Рачков тоже. Могли вместе рыбачить, например.

А, кстати, труп Рачкова нашли недалеко от улицы Максимова, на берегу Серой. Фильчиков спер спиннинг, потом узнал, что Рачкова убили, испугался и спрятал его на чердаке? Почему не уничтожил? Пожадничал, скорее всего.

Интересный расклад получается.

Легко ли украсть спиннинг? Это не зажигалка, в карман не сунешь. Возможно, все было не так, и спиннинг Фильчиков не крал, просто забрал после того, как спрятал труп. Убивать из-за снасти, пусть даже очень дорогой и японской, глупо. Другое дело — драгоценные камни! Это тебе не сто тысяч, это миллионы. Рачков мог проболтаться. Вот, дескать, что у меня есть. Нашел царские сокровища.

Так, стоп! Предположим, слухи о том, что Рачков нашел сокровища в подвалах слободы, правда. Почему не воспользовался богатством? Хотя кто знает, может, и воспользовался, но продавал осторожно, по камешку. Много еще оставалось. За выпивкой похвастался приятелю, такому же заядлому рыбаку, а тот возьми да прикончи болтливого старика. Может такое быть? Еще как!

Тогда вопрос: как Фильчиков забрал то, что хранил Рачков? Не носил же тот свое сокровище с собой. Фильчиков мог напоить Рачкова так, что тот выложил все, но знать — еще не значит заполучить. Кроме того, среди свидетелей и знакомых, которых опрашивали пять лет назад, фамилия Фильчикова не значилась. Не было его тогда поблизости, и никто из приятелей Рачкова Бориса не упомянул. Фильчикова не вызывали и не допрашивали, и вот пожалуйста — сюрприз!

Но как же все было?

Иван так напрягся, пытаясь выстроить логическую цепочку событий, что вспотел.

В машине всегда была бутылка с водой. Залпом выпив половину, Комаров почувствовал, что вода, хоть и теплая, несколько остудила мозги.

— Эк ты разогнался, опер, — вслух произнес он и решил зайти с другой стороны: перспективы сбора доказательств для проверки версий.

По всему выходило, что ничего доказать он не сможет. К Фильчикову залез незаконно, но дело даже не в этом. Пакета нет, и найти его практически нереально. Связать с убийством спиннинг — тоже. Даже кражу и то вменить не получится.

Что остается?

Пожалуй, можно еще раз поговорить с Леной, теперь уже в присутствии бабушки. Девочка могла видеть или слышать больше, чем рассказала с перепугу.

Дом Лениной бабушки был в двух кварталах от Фильчикова. Оставив машину у ворот, Иван заглянул за забор. Бабушка копошилась в огороде. За деревьями мелькали спина в цветастом халате и белый платок на голове.

— Доброго здоровья! — крикнул Иван, открывая калитку.

— И вам не хворать! — крикнули в ответ, и пожилая женщина, оглянувшись, двинулась ему навстречу.

— Майор Комаров, — представился он, доставая удостоверение.

На документ женщина даже не взглянула, сразу уставилась Ивану в лицо.

— С Леночкой беда? — едва ворочая языком от ужаса, спросила она.

— Нет! Что вы! С ней все в порядке!

— Господи Иисусе! — выдохнула женщина и истово перекрестилась.

— Простите, если напугал, но мне как раз Лена нужна. Кое-что спросить надо.

— Так ее нет. А о чем спросить?

— А где она, не подскажете?

— Вы, что ли, с ней наедине говорить будете?

— Ни в коем случае. Только в вашем присутствии. Так куда она пошла?

— Сказала, что к школе.

— Давно?

— Да минут пять назад.

— Прошу вас поехать со мной, чтобы не пугать ребенка.

— А? Ах да, поняла.

Быстро скинув платок, женщина оглянулась на незапертый дом и махнула рукой.

— Да ладно!

И решительно шагнула за калитку.

Возле школы они обнаружили знакомых мальчишек — Вовку и Димку, но Лены с ними не было.

— Да она еще не приходила сегодня, — пожав плечами, сказал Вовка.

— Господи, — прошептала бабушка и посмотрела на Комарова.

— А к кому она могла еще пойти? — спросил тот. — Подруги у нее есть?

— Мы не знаем, — отозвался, переглянувшись с товарищем, Димка. — Она с нами всегда тусовалась.

От нехорошего предчувствия у Ивана заныло в груди.

— Идите домой и ждите меня, — отрывисто скомандовал он бабушке. — Если Лена вернулась, позвоните на этот номер.

Он протянул женщине визитку и не оглядываясь побежал к машине.

Собственно, Иван понятия не имел, где искать ребенка. Девочка направлялась к школе, это очевидно, но дойти не успела. Кто-то напугал и она убежала? Или увели насильно? Это вряд ли. Лена не младенец. Наверняка сопротивлялась бы, кричала.

В любом случае это мог быть только Фильчиков. Но как он узнал, что девочка была у него на чердаке и видела мешок?

Разгадывать эту загадку было некогда.

Вырулив на проезжую часть, Комаров медленно двинулся вдоль тротуара, всматриваясь в проулки и закутки, разбегающиеся в разные стороны от дороги.

Где она могла свернуть, когда увидела Фильчикова? Куда побежала?

Иван был готов к худшему, хотя в глубине души надеялся, что вот-вот позвонит бабушка и сообщит, что с девочкой все в порядке. Или она сама вдруг выбежит из переулка и скажет, что заходила в магазин за газировкой. Почему, собственно, он сразу подумал на Фильчикова? Может, Лена испугалась вовсе не старика, а, например, Дениску с мальчишками?

Не останавливаясь, Иван набрал номер сына.

— Ты где? — спросил, он, услышав Денискин голос.

— Дома мамке помогаю пылесосить, — отозвался сын недовольным голосом. — А что?

Не ответив, Иван нажал отбой и уже собрался звонить в отдел, чтобы установили номер мобильного телефона Фильчикова, но тут в траве перед поворотом в узкий проулок между двумя частными домами заметил то, что заставило его резко затормозить и выскочить из автомобиля.

В траве валялась девчачья туфелька. Розовая, с нарисованными собачками. Как раз такая была на Лене.

Чувствуя, как в горле колотится сердце, а в голове нарастает гул, Иван понесся по проулку.

Он хорошо знал город, поэтому сразу вспомнил, что проулок заканчивается забором, за которым находится заброшенная территория лодочной станции. Забор старый, со множеством дырок, через которые можно выбраться на заросший тростником берег с трухлявыми сходнями.

Место опасное и безлюдное.

Иван побежал вдоль забора, про себя молясь только об одном — успеть.

Он нырнул в первую же щель и рванул к берегу.

Он искал глазами девочку, но увидел спину бегущего Фильчикова.

Не помня себя, Иван заорал:

— Стоять! Не двигаться! Буду стрелять!

У него не было оружия, но Фильчиков об этом не знал, поэтому замер и медленно поднял руки.

Из-за его спины вывернулась Лена и кинулась к Ивану. Она не плакала и не кричала, просто была вся белая от страха.

Иван прижал девочку к себе.

— С тобой все в прядке? Он сделал тебе больно?

Лена потрясла головой, но потом все же сипло ответила:

— Бежал за мной.

Ощущая, как дрожат руки, Иван вынул телефон.

— Это Комаров. Наряд и «Скорую» к старой лодочной станции.

Лену отпустили из больницы почти сразу, но майор Комаров узнал об этом только на следующий день.

Ночь он провел, допрашивая Фильчикова. Все оказалось так, как он предположил. Рачкова убил именно он. На вопрос о том, как смог вынести сокровища из дома убитого, ответил просто:

— Начал его душить, он и признался, где схрон. Думал откупиться.

Лицо дядьки Бори не выражало никаких чувств. Ивана передернуло. Если бы Фильчиков не поторопился расправиться с девочкой, им нечего было бы ему предъявить. Убийца остался бы на свободе и продолжал выращивать клубнику.

— Как догадался, что девочка была на чердаке?

— Резинку от волос нашел. С цветочком.

— Почему решил, что это Лена?

— Видел мальчишек, когда они удирали. Не догнал. Она с ними всегда ходила. Увидел резинку, сложил два и два.

Фильчиков потянул носом и добавил:

— Надо бы и тех двоих придушить. Чтобы чужую клубнику не жрали.

Иван встал и вышел из допросной.

Встав у открытого окна, он закурил, пытаясь успокоиться, и неожиданно подумал, что в воскресенье обязательно сходит с Дениской на рыбалку.

Нельзя, чтобы мальчонка дичком рос.

А то вырастет из него незнамо что.

Время от времени — довольно часто, между прочим, — мы начинаем чувствовать себя «сиротами», обойденными судьбой. Мы — это Инка, Элли, Бэлла Александровна, домашнее имя Белик, и я.

Я называю такое состояние «Меня никто, никто!..».

Никто не обращает внимания. Никому нет дела. Никто не интересуется моей жизнью, что уж говорить про работу. Никто не говорит мне хороших и правильных слов. Ну то есть «никто, никто!».

Моя сестра Инка, когда я начинаю очень уж завывать на эту тему, всегда спрашивает у меня: «Никто — это кто?»

Ну и получается, что «никто» — это муж, конечно. И ведь чем дальше, тем хуже!

Помнишь, как раньше нам было весело вдвоем? Помнишь, как мы только и мечтали сбагрить куда-нибудь родителей и детей и побыть вместе?

Помнишь, как заранее начинали подъезжать к маме с папой, чтобы на время нашего отпуска оставить им Мишку? Он еще маленький был, все время орал — он и сейчас все время орет, хотя ему двадцать один год, — и с ним было трудно, но мама соглашалась, и у нас начиналась казацкая вольница! Особенно на любимом Балтийском море!..

А сейчас что?! Сейчас тоска зеленая! А все почему? А все потому, что ты не обращаешь на меня никакого внимания! Ну то есть вообще никакого! Тебе нет до меня дела. Ты все время занят своей наукой (аэродинамикой, хирургией, бизнесом — в зависимости от мужа такой же, как я, «сироты»). Я тебя почти не вижу, а когда вижу, ты или думаешь о своей науке (аэродинамике, хирургии, бизнесе), или засыпаешь сидя и оправдываешься тем, что смертельно устал и твое единственное желание за последние годы — выспаться хорошенько!.. Мы поздно приезжаем, тут уж не до разговоров, потому что нужно быстро или вяло, в зависимости от степени усталости, что-нибудь съесть, выгулять собаку и провалиться в сон, как в обморок, до той секунды, когда начинает звонить будильник, враг номер один, и подгонять, и торопить, душу вынимать, короче!.. Если ты вдруг дома и вдруг выходной, нужно переделать кучу дел, как-то поучаствовать в жизни детей, они ведь тоже, считай, «сироты», и в жизни родителей тоже нужно поучаствовать, тут уж не до разговоров!

А ты понимаешь, к чему все это приведет? Нет, ты не понимаешь! Потому что тебе все равно! Приведет это к тому, что в один прекрасный день дети вырастут окончательно и бесповоротно, и что мы с тобой станем делать?! Превратимся в истерических деда с бабкой, которые только и делают, что пристают к «молодым» с вопросом, когда же, когда будут внуки, чтобы занять себя хоть чем-то? Ну то есть внуками?! Друг от друга мы давно отвыкли, а все потому, что ты не обращаешь на меня никакого внимания, тебя не интересуют мои дела, а только твои собственные, которые и меня тоже почему-то должны интересовать!..

Поговори со мной! Поговори со мной, а?.. Помнишь, как раньше было интересно разговаривать?..

Помню, дым шел из какой-то трубы. Была зима, собачий холод, а у нас свидание и, стало быть, прогулки, вот мы смотрели на дым и разговаривали про него, и это было страшно интересно!..

А однажды в Питер поехали, это уже совсем недавно, лет десять назад или чуть больше!.. Тимофею было полгода, с ним осталась мама, спасибо ей, а мы с оставшимися детьми, Мишкой и Саней, племянницей, поехали на машине в Питер, и это было так здорово, так прекрасно!

Так интересно!..

Дорога между столицами и тогда была ужасной, но еще можно было проехать, и мы никуда не спешили, мы же в отпуск ехали! У нас впереди была целая огромная отпускная жизнь, дней пять, наверное, а то и все шесть. В багажнике мы везли корзину с едой и термос с чаем, плед и две подушки, желтую и синюю, красивые такие! Дети на них спали, устав ехать.

Под Тверью мы купались в Волге, и четырехлетняя Саня зашла далеко, оступилась, нырнула с головой, ты кинулся и вытащил, а я так испугалась, что для меня и сейчас это худший из кошмаров, как Санина голова скрывается под водой — на одну секунду только, потому что потом ты ее вытащил, но я успела перепугаться до смерти!..

А в Новгороде дети висели на решетке памятника «Тысячелетию России», а мы по очереди нудными голосами читали из путеводителя, чем знаменит этот памятник, какие именно на нем изображены события и фигуры, оставившие след в славной и великой истории нашей страны, а детей неудержимо тянуло на ярмарку, где продавали деревянные игрушки, вырезанные кое-как, но очень притягательные, именно потому, что деревянные, воздушных змеев и летающие тарелки, которые нужно было кидать. У нас было не слишком много денег, но мы покупали дурацких деревянных медведей и летающие тарелки тоже, а потом под стеной Новгородского кремля мы их кидали и ловили, прыгая на песке, как собаки!..

И мы все время разговаривали и никуда не торопились, и в сон нас не клонило, помнишь?!.

А Питер, лучший город на земле?.. Просторный, летний, широкий! Вольный ветер, «флаги на башнях», корабли на Неве, Стрелка, которую так парадно и торжественно омывает река?

А Трубецкой бастион, с которого открывается «Невская панорама» и можно посмотреть в подзорную трубу! Зачем смотреть именно в трубу, неясно, город на той стороне и так как на ладони, но мы смотрели, нам нравилось! И золотой купол Исаакиевского собора царит над городом, сияет, как второе солнце! А если повернуться спиной, мир сразу меняется — тень, мрачные стены, нагромождения каменных построек, Петропавловская крепость, что вы хотите!..

Отстояв немыслимую очередь в Эрмитаж, мы волоклись по знаменитым и прекрасным залам, и Сане было совсем невмоготу и ничего не видно, кроме ног впереди и ног сзади, и ты посадил ее на плечи, откуда ее моментально согнали — нельзя нести на плечах ребенка по этим знаменитым и прекрасным залам. Мы умоляющими голосами просили, чтоб разрешили, мы заглядывали в глаза, мы виновато повторяли, что девочка же маленькая совсем, ей ничего не видно, идти трудно, а ботиночки мы сняли, чтобы она никого не задела и не испачкала, но нельзя, нельзя, что вы!.. Снимите ребенка сейчас же!.. Мы сняли, конечно, и ребенок мужественно терпел экзекуцию несколько часов, приобщался к прекрасному, то есть к ногам экскурсантов, и вытерпел, и, освободившись от прекрасного, мы помчались на жаркую летнюю улицу мороженое есть. И все это было просто замечательно!..

И с Кунсткамерой тоже вышла история. Туда тоже была очередь и тоже немыслимая, и мы ее выстояли, ни Саня, ни Мишка не пикнули!.. Мы толковали им про этнографический музей, про всякие диковины, привезенные из разных путешествий разными путешественниками, и они слушали внимательно и очень заинтересованно и долго шли, путаясь в ногах экскурсантов!.. А потом оказалось, что все это время они надеялись на скунсов!.. И ждали, когда же будут скунсы. Они решили, что камера как раз «скунс». Скунс-камера — место, где будут показывать скунсов, они очень хотели посмотреть, они читали про них у Даррелла!..

А скунсов не было. И они страшно из-за этого расстроились, а мы с тобой развеселились, несмотря на то что нам так жалко их было!.. И остаток дня мы провели на пляже возле Петропавловской крепости — строили замки из песка и рассматривали великий город на той стороне.

И все время разговаривали, и это было прекрасно!..

А еще мы научили Саню играть в дурака. Игра в дурака — это ужасно глупое занятие, совершенно недопустимое, мама оторвала бы нам головы, если б узнала. Но мы научили. И в нашем номере на четверых в какой-то дальней гостинице в промзоне — на центральные и шикарные у нас не было денег, — мы играли по вечерам в этого самого дурака, и Саня все время выигрывала, потому что за нее играл ты, а мы с Мишкой все время злились и кричали, что это несправедливо!..

А сейчас что? Сейчас все по-другому! Нам некогда, некогда, и мы все время расходимся, разъезжаемся, разлетаемся — и все время в разные стороны!

На минувшей неделе я как раз впала в состояние «сироты», о чем и объявила Инке, Элли и Бэлле Александровне — домашнее имя Белик. Они посочувствовали, как могли. Им все это знакомо.

И тебе я тоже сказала, что «меня никто, никто!». Но тебе же на это наплевать, да?.. У тебя работа, нужно думать головой, а сейчас как раз не думается, нужно куда-то лететь, а сейчас как раз не получается, и… в общем, не до меня. Совсем.

И вдруг наступила пятница. Самая обыкновенная пятница, без всяких надежд и перспектив. По субботам у меня радио, а в воскресенье нужно выспаться, потому что выспаться на неделе никак не получается (см. выше).

И тут ты пришел с работы и спросил странным голосом:

— Ты еще способна на безумные поступки?

И я поинтересовалась, на какие именно.

— Ну… вот.

И выложил передо мной на клавиатуру компьютера два билета в Питер. На сегодняшний вечерний рейс. Чтобы успеть, нужно вскочить и бежать.

И я вскочила и побежала, и мы успели на рейс, и я совершенно позабыла, что только что была «сиротой», что меня «никто, никто!», что работы полно и дети брошены.

Лето впереди — целое огромное и прекрасное лето. Длинные дни, вольный ветер, отпуск и возможность поговорить. А это так важно.

Даша опустилась на шезлонг, с которого открывался вид на ровную гладь бассейна, и застыла, чувствуя, как солнечные лучи мягко, но настойчиво покалывают кожу. Вообще-то это было не лучшей идеей — сидеть на открытом солнце, не намазавшись солнцезащитным кремом.

Рыжеволосая и белокожая Даша быстро сгорала, становясь сначала красной, как свежесваренный рак, потом покрываясь волдырями, а потом отчаянно чешась и облезая. Крем у нее, разумеется, был. Мама положила, когда они собирали в поездку небольшой рюкзак, но он со всем содержимым остался в бунгало, на выделенном Даше диване, и вернуться туда сейчас она не могла.

В бунгало оставались отец и мачеха, взявшие ее с собой в отпуск, и недвусмысленные взгляды, которыми они обменивались, не оставляли сомнения в том, чем они будут заниматься, едва Даша шагнула за порог. В пятнадцать лет такие вещи понимаешь хорошо.

Даша ушла, потому что не хотела им мешать. В компании отца и его новой жены она вообще чувствовала себя третьей лишней, впрочем, как и рядом с мамой и ее новым мужем. Нет, в том, что мама и папа ее очень любят, она ничуть не сомневалась, просто себя они любили больше и жизнь свою выстраивали так, чтобы максимально удобно было именно им, а Даше оставалось приспосабливаться к обстоятельствам, которые никак от нее не зависели.

Ничего удивительного в этом не было. У многих ее одноклассников родители были разведены. Кто-то, как Даша, жил с мамой и отчимом, проводя выходные и отпуска с отцом и мачехой. Кого-то матери тащили в одиночку, колготясь с утра до вечера на нескольких работах. В худших случаях на алименты рассчитывать не приходилось, а в лучших их все равно не хватало.

Даше еще, можно сказать, повезло. И отчим, и мачеха неплохо зарабатывали, что позволяло маме вести комфортный образ жизни, не завися от алиментов, а отцу, помимо обязательных выплат, положенных первой семье, еще и не жаться с подарками дочери. У Даши еще был брат, старше ее на целых десять лет.

Он родился, когда папа и мама были беззаботными нищими студентами, идущими на поводу собственных гормонов и не очень смыслящими во всем остальном. Растить Даньку пришлось бабушке с дедушкой, папиным родителям, которые были согласны на все, лишь бы сын с невесткой окончили медицинский институт. Они получили дипломы об окончании ординатуры, когда сыну уже пора было идти в первый класс.

Рождение Даши, как они говорили, было уже их осознанным выбором, и когда она пошла в школу, то подавала первый звонок, сидя на плече брата-одиннадцатиклассника, наглядно показывая связь поколений. Данька в медицинский не пошел, предпочел выучиться на юриста, и пока он служил после университета в армии, родители как раз и развелись.

Причиной развода стало то неожиданное обстоятельство, что мама в свои сорок два года влюбилась в дядю Женю, да так крепко, что даже слышать не хотела о сохранении семьи. Дядя Женя подплыл к ним в море. Даша в тот год много болела, и летом ее вывезли в Турцию, чтобы прогреть на морском песочке. Папа, — уже и не вспомнить, по какой причине, — остался дома, и мама с Дашей поехали вдвоем.

Дядя Женя отдыхал с женой и двумя дочками, но подплыть к маме ему это не помешало, как и ей ответить на его неожиданный интерес. Обе семьи оказались из одного города и вскоре после возвращения из отпуска подали на развод. Искренне ошарашенный таким поворотом папа предлагал подумать, не пороть горячку, какое-то время пожить отдельно, уж если ее так сильно захлестнула неожиданная страсть, но мама и слушать ничего не хотела.

В общем, к возвращению Дани из армии Даша с мамой уже переехали в дом, купленный дядей Женей для своей новой семьи. Свое предыдущее жилье он благородно оставил первой семье, а мама оставила папе и Дане их общую трехкомнатную квартиру. А менее чем через год папа познакомился с тетей Людой, так же, как и дядя Женя, имеющей собственный бизнес, и теперь жил вместе с ней в ее комфортабельном таунхаусе.

Пикантность ситуации заключалась в том, что папа был на четыре года младше тети Люды, а дядя Женя на те же четыре года младше мамы. Но разница в возрасте ничему и никому не мешала. Сейчас маме и папе исполнилось по сорок четыре года, тете Люде — сорок восемь, а дяде Жене — сорок. Ну и что, если всем хорошо.

Взрослая дочь тети Люды давно жила отдельно, со своей собственной семьей, а дочки дяди Жени, — одна на год старше Даши, вторая на год младше, — вполне годились бы ей в подружки, только мама их не привечала. Общению любимого мужа с дочерьми она, конечно, не препятствовала, но встречи эти происходили сугубо вне дома, так что Даша в них не участвовала. И в отпуск их с собой тоже не брали. Впрочем, как и Дашу. На любые поездки она могла рассчитывать лишь в компании отца и тети Люды. Мама со своим новым мужем отдыхали всегда вдвоем.

Даша достала телефон и посмотрела на часы. С того момента, как она вышла из бунгало и расположилась у бассейна, прошло пятнадцать минут. Нет, возвращаться за купальником и солнцезащитным кремом еще рано. Эти двое еще точно не насытились друг другом. Да так и сгореть недолго.

Она встала с шезлонга и отправилась обходить территорию небольшого, но уютного отеля в Анапе, который тетя Люда выбрала местом их летнего отдыха. За деньги, которые пришлось заплатить за двухнедельный отдых, вполне можно было бы слетать в Турцию, может быть, не так «кучеряво», но все же. Однако тетя Люда не знала ни одного иностранного языка и с подозрением относилась ко всему заграничному. «Зачем нам, поручик, чужая земля?» — фальшиво напевала она в ответ на папины предложения рассмотреть другие варианты отдыха, причем необязательно пляжного.

Дашино мнение вообще не учитывалось. Берут с собой на море, и хорошо. Впрочем, ее действительно все устраивало. С самого первого раза, когда ее, пятилетнюю, родители привезли на юг, у Даши сложились особые, как ей казалось, отношения с морем.

При виде огромной, бескрайней синей глади, простирающейся до самого горизонта, на нее накатывал особый восторг, который рвался из груди бессвязными восклицаниями. Она вдыхала морской воздух, смешанный с ароматом нагретого солнцем песка, а еще пальм и кипарисов, и чувствовала, как разворачиваются, раскрываются внутри легкие, забитые зимним холодным смогом большого города.

Они приехали вчера вечером, и Даша, кинув рюкзак на диван, сразу же отпросилась у папы на набережную, чтобы поздороваться с морем. Вечером оно было совсем иным, чем утром. Спокойным, чуть таинственным. Закат окрашивал бирюзовую воду в другой цвет, местами нежно-розовый, местами фиолетовый. Садилось солнце, море заглатывало его, словно было огромным ленивым китом, чтобы утром выпустить на свободу.

Даша и с утра, проснувшись ни свет ни заря, с радостью поспешила бы на пляж, но папа строго-настрого запретил делать это в одиночку.

— Позавтракаем и вместе пойдем, — сказал он.

Даша пообещала, что не сделает ни шагу за территорию отеля. «Дача Ди Маре» — так называлось место, где они остановились. Отель представлял собой отдельные бунгало вокруг большого бассейна с прозрачной голубой водой. Располагался он на второй линии, до пляжа нужно было идти, и хотя Даша, — по ее разумению, достаточно взрослая, чтобы справиться с этим самостоятельно, тем более что вечером она уже прошлась по тому же маршруту, — спорить она не стала. Вместе так вместе.

Сейчас ее волновала немного другая проблема. Она не взяла с собой шампунь. При сборке не очень вместительного рюкзака, который и так прилично оттягивал плечи, мама заметила, что шампунь в пятизвездном отеле уж точно есть, и Даша не подвергла это заявление сомнению. Однако в ванной комнате его не оказалось.

Даша спросила у тети Люды, можно ли воспользоваться ее шампунем, но та ответила, что нет, поскольку ее косметика крайне дорогая, а шампунь попроще она не брала, потому что о ребенке и ее гигиене должна заботиться мать. Папа предложил помыть голову мылом, которое в ванной имелось, но любое мыло сушило кожу нещадно, так что Даша просто прополоскала волосы под душем и теперь, гуляя, вертела головой по сторонам, надеясь найти какой-нибудь маленький магазинчик.

Неожиданная сценка привлекла ее внимание. К девочке лет десяти, задумчиво кормящей рыбок в неправильной формы прудике с красивыми кувшинками, подошел высокий, довольно красивый седой мужчина, около пятидесяти, наверное, и завел какой-то разговор. Вначале Даша не обратила на это особого внимания — мужчина мог приходиться девочке дедушкой или даже папой. Однако она быстро подметила, что девочка вела себя с мужчиной, как с незнакомцем. Разговаривала вежливо, но настороженно, да еще и по сторонам оглядывалась, словно выискивала глазами родных. Даша тоже осмотрелась, но никого из взрослых не увидела. Тропинка, ведущая от бассейна к прудику, вилась между разросшимися пышными кустами и была практически незаметна со стороны. Сейчас, кроме девочки, мужчины и Даши, на ней никого не было.

Мысль развернуться и сбегать за папой мелькнула и сразу пропала. Тетя Люда точно не придет в восторг, что его отвлекли от важного и приятного занятия только ради того, чтобы спасти какую-то постороннюю девочку от преступника. В том, что седой красавец — преступник, у Даши даже сомнений не возникло. Кроме того, пока она бегает, девочку уже могут увести неведомо куда.

Даша ускорила шаг и пошла, почти побежала по направлению к прудику.

— Простите, вы не подскажете, как пройти в библиотеку? — выпалила она первое, что пришло в голову, когда до разговаривающей с незнакомцем девочки оставалась пара метров, не больше.

Ей показалось, или оба — и незнакомец, и девочка — посмотрели на нее недовольно?

— Какую библиотеку? — машинально уточнил мужчина.

Даша заметила, что у него изменилось выражение лица. Вместо легкого недовольства теперь на нем был написан живейший интерес, чуть ли не восторг. Это она вызвала у него такую реакцию? Может, он решил переключить свой интерес с девочки на нее, Дашу? Она невольно сделала шаг назад, обдумывая, стоит уже обращаться в бегство или пока не стоит.

— Есть же здесь какая-нибудь библиотека, — промямлила она. — Нам задали книги на лето. У нас обширная школьная программа, и я хотела взять в библиотеке что-нибудь из нее. А тебе задали что-нибудь на лето?

Последний вопрос предназначался девочке, на личике которой отразилось граничащее с отвращением недоумение.

— Задали, но я не знаю про библиотеку. Я же на море.

— А вы? — Даша, решившая, что лучший способ защиты — это нападение, требовательно уставилась на мужчину.

— Что я? — неожиданно развеселился тот. — Тебя интересует, на море ли я? Есть ли у меня программа на лето? Или не знаю ли я, где библиотека? Боюсь, до ближайшей пешком не меньше часа, девочка. Кстати, как тебя зовут?

Так, он уже интересуется ее именем. Что дальше? Предложит угостить конфетами? Хотя нет, с малявкой бы это сработало, а с ней, понятно, нет. Тогда что? Предложит стать моделью? Сняться в кино?

— Меня зовут Дарья Андреевна, — с достоинством сообщила Даша. — А вас?

— А меня Михаил Алексеевич Шахматов. — Мужчина еще больше развеселился. — Я продюсер и кинорежиссер.

Значит, все-таки кино. Даше даже стало немного скучно, что она так правильно все угадала. Все-таки у большинства людей нет никакой фантазии.

— А тебя как зовут? — спросила она у девочки, которая переминалась с ноги на ногу, явно ожидая, что Даша куда-нибудь исчезнет.

Понятно, повелась на россказни, размечталась, что будет сниматься в кино, а в ней, Даше, видит конкурентку, нацелившуюся на роль, которую девчонка уже считает своей. Даша вздохнула. Уж сколько раз, как говорится, твердили миру…

— Ира, — коротко бросила та.

— Вот что, Михаил Алексеевич, мы с Ирой, пожалуй, пойдем. А вы, пожалуйста, не ходите за нами, если не хотите неприятностей.

— Какие же неприятности меня могут подстерегать в столь прекрасном месте? — Глаза его открыто смеялись.

Он словно все про нее знал. И про немытую по причине оставленного дома шампуня голову. И про занимающихся сейчас любовью в бунгало папу с тетей Людой, которым не было до нее никакого дела. И про дядю Женю с мамой, тоже оставшихся наедине на две недели с изрядной долей облегчения. И про пятерки, которые Даша получала по всем предметам, чтобы доказать: она не просто хорошая, а лучшая, а значит, достойна любви взрослых, занятых лишь собой.

Он сделал шаг по направлению к Даше, и она отступила еще, не очень понимая, как далеко он готов зайти. Все-таки это отель, место не совсем глухое, и вряд ли им с Ирой прямо сейчас что-то угрожает.

— Я очень громко кричу, — на всякий случай предупредила она.

— Помилуйте, зачем же кричать? — удивился мужчина. — Но если сильно хочется, то покричите, конечно.

— Миша, я везде тебя ищу. — Из кустов вынырнул еще один персонаж — рыжеволосый, растрепанный, похожий на клоуна, пусть без носа и колпака, — он выглядел лет на пятнадцать моложе Шахматова. — Чего ты тут застрял. Пойдем, все ждут.

Пользуясь тем, что рыжий отвлек от них внимание, Даша схватила Иру за руку и поволокла за собой по дорожке. Девчонка сопротивлялась и пыталась вырваться, но Даша держала ее крепко и отпустила только тогда, когда они обе снова оказались у бассейна.

— Да чего ты ко мне пристала? — запальчиво спросила Ира. — Он же теперь меня в кино не снимет.

— А ты губу уже раскатала? — насмешливо спросила Даша. — Тебе разве взрослые не объясняли, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

Она ужасно любила роман «Мастер и Маргарита», прочитав его сразу после того, как посмотрела одноименный сериал с прекрасными актерами в главных ролях. В первоисточнике только что произнесенная ею фраза звучит по-другому: «Никогда не разговаривайте с неизвестными». Но большого значения это не имеет.

— Так он же сказал, кто он и как его зовут, — горестно вздохнула Ира и топнула ногой. — Ненавижу тебя. Ты все испортила!

Из бунгало, блаженно потягиваясь, вышел папа. Вид у него был как у кота, наевшегося сметаны. Даша невольно улыбнулась. Все-таки хорошо, что папа после развода не остался один. Тетя Люда действительно его любит, и за это Даша готова многое ей простить. Даже зажиленный шампунь.

— Дашка, ты чего тут торчишь? — спросил папа. — Беги переодеваться. На море пойдем.

— Я сейчас, папочка, — согласилась Даша и напоследок повернулась к Ире: — А ты бегом к родителям, никуда одна не ходи и ни с кем не разговаривай. А то до беды недалеко. Поняла?

— Дура! — Ира показала ей язык.

Из бунгало с другой стороны бассейна вышла молодая женщина, приложила руку ко лбу козырьком.

— Ира, доченька, иди сюда. Пойдем на море.

Девчонка побежала к матери, а успокоенная тем, что за нее можно не волноваться, Даша пошла собираться на пляж. Ее ждало море.

Сейчас оно опять оказалось совсем не таким, как вечером. Накануне они с Дашей лишь помахали друг другу издали, потому что, помня о наставлениях папы, она не рискнула соваться на пустынный и темный пляж. Сейчас же, едва ступив на бетонную лестницу, ведущую с набережной к пляжу, покрытому некрупной галькой, Даша скинула шлепки и блаженно зажмурилась, чувствуя под босыми ногами нагретые солнцем ступени. Как же хорошо!

Она поспешила к кромке воды, ускоряя шаг.

— Даша, ты куда? Надо лежаки занять.

Она даже не обернулась. Какие еще лежаки, когда море вот оно, совсем рядом! Все остальное может и подождать. Держа в руках вьетнамки, она шагнула в воду, почувствовав, как щиколотки обвивает прохлада. Море, как собака, на правах старого знакомого ласково лизало ноги.

— Здравствуй, море, — тихонько сказала Даша.

Она всегда разговаривала с ним, именно так, как с собакой, которая не может ответить, но точно все понимает. Здоровалась после долгой разлуки, тихонько рассказывала, как прошел год, а уже совсем перед отъездом прощалась, прося исполнить самые заветные мечты. Она никогда никому не рассказывала о том, что разговаривает с морем. Это была только их маленькая тайна.

— Ну что, отвечает? — услышала она и даже подпрыгнула от неожиданности.

Рядом с ней так же по щиколотку в воде стоял Михаил Алексеевич Шахматов собственной персоной. Даша нахмурилась. Следит он за ней, что ли? И тут же рассердилась. Ее разговор с морем был делом личным, не предназначенным для чужих ушей.

— Опять хочешь закричать? — деловито поинтересовался Шахматов. — Зря. Ты же не чайка, чтобы кричать над морем. Шепот действительно подходит больше. Должен тебе признаться, что тоже всегда с ним разговариваю. Отчитываюсь, что хорошего успел сделать с последней встречи, а прощаясь, прошу сил на реализацию новых планов.

— И что вы успели сделать хорошего за последний год? — В голосе Даши звучал скепсис, но неожиданно ей стало интересно, как он выкрутится.

— Да почему же год? Меньше. Я в марте в Каннах был, на фестивале, а там тоже есть море, вот мы с ним и поговорили. Но с марта я успел закончить фильм. Получился неплохой, я тебе скажу, хоть это и прозвучит нескромно.

Фильм? Неужели не врет?

— То есть вы действительно кинорежиссер?

Шахматов покачал головой, глаза у него опять смеялись.

— Уважаемая Дарья Андреевна, ну нельзя же настолько не доверять людям. Кроме того, если вы сомневаетесь, можете посмотреть в интернете. Вбейте мою фамилию в поисковик и лицезрите мои изображения. Их там много, и на некоторых я, как ни странно, даже на себя похож.

Даша с сомнением посмотрела на него и вытащила из кармана шортов телефон. Не то чтобы ей зачем-то был нужен Шахматов, но интересно же. Поисковик действительно выдал кучу ссылок на упомянутого режиссера. В фотографии Даша не полезла, кликнула верхнюю, где говорилось о получении Шахматовым престижной награды на Московском международном кинофестивале.

Правда, он говорил про Канны. Получается, соврал?

— Если вы ищете информацию о получении мною «Золотой пальмовой ветви», то напрасно, — словно подслушал ее мысли собеседник. — К сожалению, призы Каннского фестиваля пока меня миновали, но участие в нем я принимаю все равно.

Он достал телефон, поводил пальцем по экрану и сунул Даше под нос фотографию, на которой был изображен на красной дорожке, вместе, о боги, с Бенедиктом Камбербэтчем.

— Убедились, что я не вру?

Даша убрала телефон в карман и поболтала правой ногой в воде, словно спрашивая совета у моря. Море, в отличие от людей, никогда ее не подводило.

— Допустим. И что мне это дает?

Шахматов снова развеселился.

— А вы в столь юном возрасте уже считаете, что любое знакомство должно что-нибудь давать? Кстати, юная леди, вы, в отличие от меня, как раз сказали неправду.

— Когда же? — искренне удивилась Даша.

— Когда объяснили свой вопрос, как пройти в библиотеку, программой на лето. Но в вашей пляжной сумке я вижу «Анну Каренину», которая, как мне помнится, входит в список для внеклассного чтения при переходе в десятый класс. Так что книга у вас есть. И в библиотеку вам не нужно.

Даша замерла на мгновение. Ее пляжная сумка действительно была совершенно прозрачной, и в ней, помимо полотенца и крема от загара, того самого, выданного мамой, действительно лежал томик Толстого. Всю обязательную программу она прочитала еще в июне — июле. И «Бесприданницу» с «Грозой» Островского, и разбор Катерины, сделанный Добролюбовым в «Луче света в темном царстве», и гончаровского «Обломова», и Тургенева — «Отцы и дети» и «Записки охотника». И «Вишневый сад» Чехова вкупе с рассказами, и Салтыкова-Щедрина, и Лескова с его «Очарованным странником».

Не «зашло» ей только «Преступление и наказание» Достоевского, которое Даша отложила на учебный год. Зато «Войну и мир» Толстого проглотила всего за неделю, после чего решила прочитать «Анну Каренину», которую и взяла с собой на море. О чем еще читать под южным солнцем, как не о несчастной любви.

— Что же еще читать под южным солнцем, как не о несчастной любви, — озвучил ее мысли Шахматов, заставив вздрогнуть. — Ладно, не смущайтесь, барышня. Я вижу, что вы действительно не знали, кто я, значит, соврали не ради корыстного интереса, а по какой-то иной причине.

— Я думала, вы — маньяк, который хочет похитить Иру, — выпалила Даша и тут же отчаянно смутилась, так глупо это звучало по оттношению к стоящему перед ней маститому кинорежиссеру.

— И кинулись на помощь? Благородно, хотя и неосмотрительно. Но вы — молодец, барышня Дарья Андреевна. Характер боевой. Именно такой, какой мне и нужен.

Для чего нужен? Даша не успела задать этот вопрос, потому что с дальнего конца пляжа ей замахал руками папа.

— Даша, что ты там застряла? Иди сюда, мы свободные лежаки нашли!

— Кажется, вас зовут, — заметил Шахматов.

— Да. Это мой папа и его жена. Тетя Люда.

Даша терпеть не могла, когда жену отца принимали за ее мать, и старалась предотвратить возможную ошибку.

— Идите. Не заставляйте себя ждать.

— А вы тоже остановились на «Даче Ди Маре»? — выпалила Даша, которая вдруг испугалась, что они больше не встретятся.

— Да, мы еще обязательно увидимся, барышня, — пообещал он, опять легко прочитав ее мысли.

Даша побрела к дальним лежакам, которых оказалось только два. На одном уже возлежала тетя Люда в дорогом купальнике, подчеркивающем несомненные достоинства ее фигуры. Второй явно предназначался для папы.

— Мы тебе не стали лежак брать, — отец подтвердил ее мысли. — Ты все равно на них не лежишь, так чего деньги тратить. Если что, я тебя на свой пущу.

Даша действительно не любила лежать на пляже, предпочитая бродить по кромке воды, выискивая ракушки и обточенные морем цветные стеклышки, потом плавать, а еще покупать вареную кукурузу и есть ее, обжигаясь и слизывая с губ крупную соль, знакомиться с ассортиментом уличных палаток, предлагающих всякую мишуру. Даша ее никогда не покупала, но рассматривать любила. Кстати, может, там найдется шампунь?

Ничего не ответив отцу, она быстро разделась до купальника, пристроила на крючок пляжного зонта свою сумку с предусмотрительно убранным в нее телефоном, сложила туда же шорты и майку и побежала наконец купаться. Сначала ей показалось, что море прохладнее, чем ожидалось, но это ощущение быстро исчезло. Соленая вода мягко обнимала ее тело, словно Даша становилась частью моря, приятно покалывала успевшую слегка обгореть на солнце кожу.

Даша глубоко вдохнула пахнущий йодом воздух, задержала дыхание, нырнула, с головой уйдя под воду, и открыла глаза, чтобы увидеть, как над ней солнечные лучи, преломляясь в воде, создают причудливую игру света. Ах, как же она любила море! Тело наполнилось легкостью, мышцы расслабились, все тревоги и заботы, слегка нетипичные для пятнадцатилетней девочки, не исчезли, нет, но словно тоже ушли под воду, отступив хотя бы ненадолго.

Даша вынырнула на поверхность и поплыла, уверенно рассекая волны. Папа научил ее, когда ей едва исполнилось три года, и сейчас плавала она уверенно, не боясь ни волн, ни глубины. В море она провела не меньше часа. Никто ее, разумеется, не искал. У лежаков Даша вытерлась полотенцем, тщательно намазалась солнцезащитным кремом, немного постояла в раздумье.

Она собиралась изучить ассортимент палаток на набережной, а для этого следовало надеть шорты. Натягивать их на мокрый купальник не хотелось, а второго, запасного, у нее не было, что служило источником постоянного недовольства тети Люды. Та никак не могла взять в толк, как это мать может отправить ребенка на море с одним купальником. Даша была согласна с тем, что два купальника удобнее, но маме про это не говорила. Покупать купальник на деньги дяди Жени ей казалось неправильным. Он и так их всех содержит.

Папа же к разговорам о купальнике не прислушивался и своей помощи в его приобретении не предлагал. Ну и ладно. Просить она не будет, чтобы не видеть насмешливых ухмылок тети Люды. Даша сбегала в кабинку и натянула шорты прямо на голое тело, пристроив плавки сохнуть на крючок зонтика. Сунула в карман телефон, под чехлом которого лежала ее собственная банковская карточка. Все, готова к походу.

— Пап, я по набережной погуляю, — сообщила она отцу. — Мне надо шампунь купить.

— Хорошо, — кивнул тот. — Денег дать?

Одна бровь тети Люды выразительно поползла вверх.

— Не надо, у меня есть, — выпалила Даша, стремясь остановить движение брови. — Вам кукурузы взять?

Папа открыл было рот, чтобы согласиться: он любил есть вареную кукурузу вместе с Дашей. С детства это было их общее любимое пляжное развлечение. «Гилти плежэ», как называла его мама.

— Разумеется, нет. Это сплошная антисанитария, — отрезала тетя Люда, и рот папа закрыл.

Первая прогулка по набережной оказалась интересной. Даша с увлечением рассматривала сувениры и всю ту яркую мишуру, которой так богаты рыночные развалы. Продавщицы наперебой завлекали ее, обещая невиданные скидки, но Даша только улыбалась. Денег у нее немного, и тратить их на ненужную ерунду она не собиралась.

У одной из палаток она застыла как вкопанная — на манекене висел дивной красоты купальник. Обычно спокойно относящаяся к любым покупкам, Даша не могла оторвать взгляд от его лазурной синевы.

— Сколько стоит? — спросила она враз пересохшими губами.

Продавщица лениво окинула ее оценивающим взглядом.

— Этот три двести. Остальные по тыще семьсот.

Разумеется, мечта всегда стоит в два раза дороже. Даша огорченно пошла дальше. У нее на карточке было всего три тысячи, если весь отпуск экономить на всем остальном, даже на шампуне, все равно не хватит. Она сердито тряхнула головой. Нечего думать о том, что не суждено, а вот шампунь надо купить.

Ни в одной из палаток его не было. Даша поинтересовалась у продавщицы, выглядевшей более любезно, чем остальные, получила указание, как найти магазин, и свернула на нужную аллею, чтобы сократить путь. По сравнению с кишащей народом набережной аллея оказалась довольно пустынной. По крайней мере, сейчас здесь, кроме Даши, никого не было. Она невольно ускорила шаг.

Шум толпы с набережной становился все глуше, к нему примешивался, тоже отдаленный, шум машин с проезжей части улицы, которая и была конечной точкой маршрута. На мгновение в голове мелькнула мысль, что шортов и лифчика от купальника достаточно, чтобы совершать покупки в палатках, но этот наряд вряд ли можно счесть уместным в большом магазине. Хотя она ведь на юге.

Даша остановилась, чтобы хорошенько подумать, как поступить. Возвращаться на пляж за одеждой не хотелось. Уж лучше быстро купить необходимое и вернуться к волшебному морю, чтобы снова искупаться. Да, решено, она идет дальше. Даша сделала шаг и снова остановилась, привлеченная тихим стоном, который доносился из-за стриженых, но сейчас разросшихся кустов. Послышалось, наверное.

Стон повторился. Низкий, протяжный, он нес в себе страдание, от которого у Даши тут же похолодели кончики пальцев. Она не могла смотреть на страдания. Даже думать о них не могла. Позвать на помощь? Но она же не знает, что там, в кустах, и может оказаться в глупом положении. Тетя Люда опять будет насмешливо улыбаться, и неугомонная бровь поползет вверх, выражая все отношение к Дашиной недалекости и неловкости. Рядом с тетей Людой недалекой и неловкой она чувствовала себя практически всегда.

Нет, сначала надо убедиться, что помощь действительно нужна. Стон послышался еще раз, и, превозмогая страх, Даша полезла в кусты, царапая острыми ветками кожу на голых ногах и, кажется, животе. На земле, неподалеку от цветущей розовой клумбы лежал человек. Даше потребовалось время, чтобы осознать, что перед ней режиссер Шахматов.

— Михаил Алексеевич, — позвала она тихонько.

Голос прозвучал тонко, жалобно, как писк котенка. Шахматов не шевелился. Даша огляделась по сторонам. Никого и ничего, лишь странные отпечатки следов на недавно политой клумбе. Даша присела, разглядывая следы рельефной подошвы, какая бывает только у грубых ботинок, мало подходящих для жаркой летней погоды. Зачем-то она достала телефон и с разных ракурсов сфотографировала их.

Снова стон. Оторвавшись от своего необычного занятия, Даша вернулась к Шахматову, плюхнулась на землю, подняла голову лежащего мужчины, пристроила к себе на коленки, худые и острые. Все лучше, чем на голой земле.

Режиссер открыл глаза, уставился на Дашу. Взгляд у него был мутным, не сфокусированным, но постепенно приобретал ясность.

— Дарья Андреевна, вы что тут делаете?

— Нет, это вы что тут делаете? — сердито спросила Даша. Она всегда сердилась, когда была испугана или не знала, что делать. — Вы упали? Или вас ударили по голове?

— Кажется, ударили, — сообщил Шахматов после некоторого размышления, давшегося ему, сразу видно, с некоторым трудом. — По крайней мере, я точно не падал. Ноги меня пока еще держат, несмотря на мой преклонный возраст.

Даша посмотрела на него с сомнением. Шутит? Или серьезно?

— А сколько вам лет? — на всякий случай спросила она.

— Пятьдесят четыре.

— Ну какой же это преклонный возраст? Папина жена всего на шесть лет младше, а замуж вышла. Так что вы тоже можете.

— Выйти замуж?

Кажется, все-таки шутит. Даша сочла, что это хороший признак.

— Жениться. Или вы женаты?

— Женат. Был. Год назад развелся.

Надо же, все повально разводятся. А дети страдают. Хотя, может быть, у этого Шахматова уже взрослые дети. Впрочем, кто сказал, что взрослым детям не больно?

— А почему развелись?

Он, кряхтя и постанывая, сел на землю рядом с Дашей, ощупал свою многострадальную голову и поморщился, видимо, наткнувшись руками на шишку.

— Потому что моя жена полюбила другого. Так бывает.

Даша прекрасно знала, что так бывает, ведь ее мама тоже полюбила другого, дядю Женю, и они с папой развелись. А потом папа встретил тетю Люду, и теперь, кажется, все счастливы. Кроме нее, Даши. Но кого это интересует?

— А вы? Вас обидело то, что она полюбила другого? — требовательно спросила она. — Может быть, это он ударил вас по голове?

— Зачем же ему бить меня по голове? — удивился режиссер. — Он прекрасный человек и большой артист и не виноват в том, что моя жена его полюбила.

— Хорошо. Тогда у кого есть причины быть вас по голове?

— Да в том-то и дело, что ни у кого. — Шахматов снова поморщился, видимо, голова у него все же болела. — Я не криминальный авторитет, не политик, не чиновник. Просто снимаю кино. Большей частью хорошее.

— Но вас все-таки ударили.

— Все-таки ударили, — со вздохом согласился он. — Барышня, вы можете помочь мне встать?

Даша проворно поднялась с земли, пошире расставила ноги, чтобы послужить надежной опорой человеку, который весит в два раза больше, чем она, протянула тоненькие ручки, чтобы он смог на них опереться. Режиссер перевернулся на колени, постоял на четвереньках, дыша открытым ртом, видимо, прогоняя тошноту. Потом он оторвал от земли одну руку, вцепился в Дашу, с трудом, но все-таки встал на ноги, немного постоял в согнутом положении, восстанавливая силы, а потом выпрямился и перевел дух.

— Однако, — сказал он, отдуваясь. — Ох, тяжелая это работа — из болота тащить бегемота[1]. Да, Даша?

— Вы вовсе не бегемот, — запротестовала она. — Михаил Алексеевич, вы не дойдете никуда. Давайте я помогу добраться до лавочки, вон там, в глубине аллеи, вы видите? А сама сбегаю за помощью, позову, кого скажете. Вот только…

Она запнулась и замолчала, ошарашенная неожиданно пришедшей в голову мыслью.

— Только что?

— Пока я хожу, на вас снова могут напасть.

— Вы, конечно, крайне подходящий защитник.

В его голосе Даша расслышала сарказм, вполне понятный, учитывая ее сорок два килограмма живого веса.

— Но ходить никуда не надо, — продолжил он. — Давайте доберемся до лавочки и позвоним.

Ну конечно. Даша даже вспотела от мысли, что забыла про такую простую вещь, как телефон. Путь до скамейки, расположенной примерно в ста пятидесяти метрах от клумбы, оказался довольно длинен. Каждый шаг давался с трудом и Шахматову, собравшему все свои силы, и Даше, на которую он опирался все больше. Последние пару метров она практически тащила взрослого и довольно тяжелого мужчину на себе. Наконец они добрались до скамьи, Шахматов с шумом рухнул на нее, откинувшись на спинку и вытирая струящийся по лбу пот.

— Никогда не позволяйте бить себя по голове, барышня, — сказал он. — Это чревато чертовски неприятными последствиями.

— Кому будем звонить? — деловито перебила она. — Вам нужно к врачу. И чем быстрее, тем лучше.

— Вере, — сказал он странным тоном. — Звонить станем Вере. Черт, я, кажется, выронил телефон. Посмотри там, в клумбе.

— Мы можем позвонить с моего. Вы помните номер этой самой Веры?

— Номер помню, но мой телефон надо найти. В нем, как ты понимаешь, вся жизнь.

— Вас могли ударить по голове для того, чтобы украсть именно телефон, — сообщила Даша.

Шахматов вытащил из заднего кармана брюк — летних, льняных, широких, страшно модных и видно, что дорогих, — свой бумажник. Деньги — стопка пятитысячных купюр — и карточки были на месте. Нет, режиссера точно не хотели ограбить.

— Поищи, — повторил он просительно.

— Сначала позвоним, — упрямо сказала Даша. — Вам нужна помощь, а этой вашей Вере нужно время, чтобы сюда добраться. И пока она идет, я обязательно поищу ваш телефон. Обещаю.

— Вот ведь упрямая девка, — с некоторым восторгом в голосе сказал Шахматов. — Вере ты понравишься. Ладно, давай свой телефон.

Потыкав пальцами в клавиши, он набрал номер и сообщил невидимой собеседнице о том, что с ним произошло, а потом отправил ей координаты места, где они находились. Закончив разговор, режиссер протянул телефон Даше.

— Сейчас Вера все организует.

— А Вера — это кто? — с любопытством поинтересовалась она.

— Вера Алексеева. Актриса. Неужели не знаешь?

Алексеева? Звезда целой кучи сериалов. Детективы с ней даже папа смотрит, а он очень разборчив в плане хорошего кино. У Даши даже дух захватило, что она сейчас увидит саму Веру Алексееву.

— А она вам кто? — с чисто женским любопытством спросила она.

— Телефон, — повелительно приказал Шахматов, к которому, похоже, возвращались силы.

По крайней мере, лицо у него, до этого момента бледное до синевы, немного порозовело. Даша послушно отправилась обратно к клумбе, где в розах действительно сиротливо лежал телефон последней модели, немного испачканный мокрой после полива землей, но совершенно целый. Она принесла его режиссеру.

— Спасибо, — искренне поблагодарил тот. — Я бы без тебя совсем пропал. А у тебя, случайно, воды нет? Пить очень хочется.

Даша развела руками.

— Могу принести. Тут рядом палатка с водой. Только можно ли вас оставить одного?

— Со мной без тебя ничего не случится, — заверил Шахматов. — А вот без воды может.

И снова Даша послушно отправилась выполнять его распоряжение. Передвижной холодильник с соками и минералкой, как она помнила, находился рядом с палаткой, торгующей купальниками, и она снова на мгновение зависла, разглядывая тот, что поразил ее воображение. Вспомнила пачку денег в кошельке Шахматова, вздохнула. У одних людей есть больше, чем у других. Это аксиома, так было испокон веков, и нечего роптать на судьбу.

Она купила воду и вернулась к скамейке, где ее ждал режиссер. Он сорвал пробку с запотевшей бутылки, запрокинул голову и начал жадно пить, спеша и обливаясь.

— Миша! — со стороны улицы к ним стремглав бежала высокая стройная женщина, в которой Даша с ходу узнала Веру Алексееву. — Миша, господи, боже ты мой! Как же ты меня напугал.

Следом за Алексеевой спешила целая толпа людей, человек шесть или семь, среди которых Даша узнала человека, который сегодня утром куда-то звал Шахматова. Эту рыжую голову трудно было не узнать. Даша снова вспомнила: она сразу решила, что он похож на клоуна. Но, кроме рыжей лохматой головы, что-то еще вызывало подобную ассоциацию.

— Миша, ты видел, кто тебя ударил? — спросил «клоун».

— Понятия не имею. Он выскочил откуда-то сбоку, когда я возвращался с пляжа.

— Он? То есть ты видел, что это был мужчина? — уточнила Вера.

Голос у нее был напряженный, Даша бы сказала — звенящий. Ей почему-то пришло в голову, что это известная актриса огрела Шахматова чем-то тяжелым по голове. Может быть, ей надоели его ухаживания? То, что между режиссером и актрисой было что-то личное, она видела невооруженным глазом. Пятнадцать лет — достаточный возраст, чтобы замечать такие вещи.

У нее зазвонил телефон. Папа! Что ж, она ушла с пляжа почти час назад, вполне достаточный срок, чтобы начать волноваться.

— Да, пап, — сказала она.

— Ты где?

— Гуляю по набережной. Тут интересно, — сказала она. — Разглядывала купальники, искала шампунь, а теперь встретила группу известных артистов. Они тут кино снимают. И среди них Вера Алексеева, представляешь? Я тут еще побуду, ладно? Скоро вернусь. Не волнуйся.

Папа заверил, что совершенно не волнуется, и отключился.

Киношники тем временем суетились вокруг режиссера, решая, что с ним делать. Алексеева настаивала на вызове «Скорой», рыжий предлагал доехать до платного врача, а еще все время призывал Веру не волноваться. Даша опустила глаза, и взор ее упал на ботинки рыжего. Так вот почему он напоминает ей клоуна! Ботинки были грубые, с чуть расширяющимися полукруглыми носами, на толстой, так называемой тракторной подошве и действительно похожи на клоунские.

Летним утром в Анапе они смотрелись странно и неуместно, потому что выглядели слишком тяжелыми и жаркими. Стоп. Она уже так думала совсем недавно. О тяжести и неуместности обуви. Той, что оставила след на клумбе, возле которой напали на Шахматова.

— Простите, — сказала Даша и откашлялась, таким тонким и слабым прозвучал ее голос. Нет, она будет решительной и твердой, потому что не размазня. — Простите. А почему вы не хотите вызвать полицию?

— Полицию? — переспросила Алексеева. — Девочка, а ты вообще кто?

— Это моя спасительница, — заявил Шахматов. — Позвольте вам представить барышню Дарью Андреевну. Верочка, она будет твоей партнершей в нашем новом фильме. Я наконец нашел то, что искал.

— Партнершей? В нашем фильме? — Алексеева оценивающе и довольно бесцеремонно осмотрела Дашу с головы до ног. Как рентгеном просветила, честное слово. Взгляд ее, тяжелый и слегка надменный, вдруг посветлел. — А что? Пожалуй, типаж тот, что надо. Ой, Мишенька, глаз у тебя все-таки алмаз. Умеешь рассмотреть бриллиант в куче навоза.

Даша вообще не понимала, о чем они говорят, поскольку ее волновало совершенно другое.

— Надо сообщить в полицию, — сказала она настойчиво. — На Михаила Алексеевича же напали. И тот, кто это сделал, должен быть наказан.

— Душенька, так кто ж его будет искать? — огорченно покачала головой еще одна женщина, высокая, очень худая, с нездоровым, лихорадочным блеском в темных глазах.

Глаза эти практически неотступно следили за рыжим в ботинках. А еще женщина все время к нему прикасалась. Ненароком, словно случайно, то к рукаву, то к ладони. Руку рыжий отдергивал.

— Правда, девушка… Даша, — согласилась Вера Алексеева. — С Мишей, к счастью, все более-менее в порядке. Мы покажем его врачу, да и все. Просто ограбить хотели, и этих незадачливых воришек никто искать не станет, Майя Антоновна права.

— Его не надо искать, — заверила Даша. — Нужно просто сдать полиции. Дело в том, что я знаю, кто это.

— Дарья Андреевна, вы знаете, кто на меня напал? — поразился Шахматов. — Что же вы мне сразу этого не сказали? Видели, как это произошло?

— Нет, не видела, — честно призналась Даша. — Когда я повернула в аллею, вы уже лежали у клумбы. Я услышала ваш стон и двинулась на звук, поэтому вас и нашла.

— И Миша был один? — уточнила Вера.

— Да, Михаил Алексеевич был один. И все же я знаю, кто на него напал, и могу это доказать. А не сказала раньше потому, что догадалась только сейчас.

На лицах киношников читалось недоверие, и Даша отлично их понимала.

— Хорошо, и кто же это сделал? — спросила Вера.

Даша указала пальцем, пусть это и было верхом неприличия, на рыжего.

— Он.

«Клоун» отшатнулся.

— Я? Ты что, с ума сошла?

— Противная девчонка, да как ты смеешь обвинять Валерика в таком? — Майя Антоновна налетела на Дашу коршуном, только что в волосы ей не вцепилась.

Даша сделала шаг назад, но сохранила невозмутимость.

— Я могу доказать, — повторила она. — Скорее всего, ваш Валерик знал, что Михаил Алексеевич будет возвращаться этой дорогой. Он спрятался в кустах, выскочил из-за спины и ударил Михаила Алексеевича по голове. Не знаю, чем. А когда тот упал, ваш Валерик убежал, только он вынужден был пройти по клумбе, а там земля мокрая после полива, и остались следы его ботинок. Очень характерные следы. Никто, кроме него, не ходит в таких в жару. Полиция может провести экспертизу протектора и установить, что это был именно он.

Валерик затравленно озирался, видимо, отчаянно решая, что ему делать — бежать к клумбе и уничтожать следы или просто бежать со всех ног.

— Я сфотографировала отпечатки, так что можете особо не стараться, — предупредила его Даша.

Рыжий окончательно сник, а во взгляде Веры теперь так же, как и в глазах Шахматова, читалось полное восхищение.

— Она еще и фотографии сделала! Ну надо же. Алмаз, чистой воды алмаз! Ну, Мишка, поздравляю!

— За такое даже по кумполу получить не жалко, — развеселился режиссер. — Валерка, а ты зачем мне по голове-то съездил? В полицию я тебя, конечно, сдавать не буду, просто уволю, и все. Но ты объясни, интересно же.

— Да потому, что она должна быть моей! — патетически взвыл рыжий и воздел руки к небу. — Я ее люблю и добился бы, чтобы она ответила мне взаимностью. Если бы не ты! Вечно ты. Всегда первый. Всегда удачливый. Всегда в наградах и поощрениях. Но Вера… Это уже слишком.

— Валера, как ты мог? — Майя Антоновна со стоном протянула к нему руки. — Ты же клялся мне, что с этой пагубной страстью покончено! Ты же мне обещал!

— Что я тебе обещал? — бешено закричал рыжий. — Осточертела ты мне, старая кляча! Не понимаешь, что мне не только прикасаться к тебе противно, а даже дышать с тобой одним воздухом? Я женился на тебе из-за квартиры. Мне же надо было где-то жить в Москве, а тут ты, генеральская внучка с четырехкомнатной в центре Москвы. Старая дева. Страшилище, на которое никто не посмотрит. А она… Она… Да я бы жизнь отдал только за один ее взгляд. Вера…

— Тем более что у меня тоже есть четырехкомнатная квартира в центре Москвы, — брезгливо сказала Вера. — Валера, с чего ты вообще взял, что вызываешь у меня хотя бы мимолетный интерес? Да я бы на тебя не взглянула, даже если бы ты остался единственным мужчиной на земле. И Мишка тут совсем ни при чем. Так что зря ты хотел его убить.

— Ладно, тут все понятно, — вздохнул Шахматов. — Ребята, этого собрать и отправить в Москву ближайшим поездом. Преследовать я его не буду, но, Валерик, ты уж постарайся, сделай так, чтобы я больше никогда тебя не видел. Увижу — уничтожу. И про проекты в кино забудь. Не твое это. Как режиссер ты полное дерьмо, даже второй. Майя Антоновна, вам помочь?

— Нет, я с ним, я с ним. — Женщина проворно засеменила за мужем, которого под руки уводили из парка два дюжих молодца, до того стоявшие чуть в стороне и в разговоре не участвующие.

— Миша, тебе к врачу надо. — Вера заботливо взяла Шахматова под руку.

— Да не надо мне к врачу. Легкое сотрясение мозга и так пройдет. Отлежусь сутки в номере и стану как новенький.

— Тогда пойдем в гостиницу?

— Да, пойдем. Барышня Дарья Андреевна, я тут подслушал, как вы своему отцу про купальник говорили. И еще про шампунь, кажется. Так вот, купите себе какой хотите. Я вам должен за чудесное спасение, а в должниках ходить не люблю.

Он достал кошелек и протянул Даше несколько пятитысячных купюр, которые достал, не глядя. Та спрятала руки за спину, испытывая странную горечь. Папа не услышал ее слов про купальник, а Шахматов…

— Я не возьму.

— Разумеется, возьмете. Давайте будем считать, что это в счет вашего будущего гонорара.

Он бесцеремонно засунул купюры в карман ее шортов, и они с Верой ушли прочь, не оглядываясь на Дашу, которая осталась стоять посредине аллеи, глотая слезы, появившиеся откуда ни возьмись. Ясное дело, про кино он соврал. Даже не взял Дашиного телефона! Хотя Шахматов знает, в каком отеле она живет.

Запретив себе ждать появления режиссера и на что-то надеяться, Даша побрела обратно на пляж. Ее не радовал даже роскошный купальник, который она все-таки купила, обнаружив, что денег, оставшихся после покупки шампуня, еще целая куча. Шахматов оставил ей двадцать тысяч рублей. Для пятнадцатилетней девочки — целое состояние. Вернувшись к своим, она уселась на папин шезлонг, даже не спросив его мнения по этому поводу, и погрузилась в «Анну Каренину», заставляя себя не думать ни о чем другом.

На обед вернулись на «Дачу ди Маре», где питание входило в систему «Все включено». Даша надеялась увидеть там Шахматова с Алексеевой, но режиссер, видимо, отлеживался в своем номере, и она немного расстроилась, хоть и обещала себе этого не делать.

После обеда папа и тетя Люда ушли в номер отдыхать, а Даша, натянув новый купальник, снова расположилась у бассейна с книжкой, погрузившись в переживания Анны Карениной, не шедшие, разумеется, ни в какое сравнение с ее собственными, и сама не заметила, как заснула. Телефонный звонок вырвал ее из дремоты. Номер был незнакомый, но спросонья она все же взяла трубку, хотя обычно никогда так не делала. Боялась мошенников.

— Барышня Дарья Андреевна, могу ли я поговорить с вашим отцом? — услышала она в трубке голос Шахматова и громко рассмеялась от облегчения.

— Как вы нашли мой телефон? Михаил Алексеевич, я же вам его не давала, — спросила она, ликующе.

— Вы же детектив, Дарья Андреевна, — рассмеялся он. — Ответьте на свой вопрос сами.

Даша замолчала, напряженно раздумывая, и тут ее осенило.

— Вы с моего телефона звонили своей Вере, — сказала она. — И у нее во входящих сохранился мой номер.

— Бинго! — Шахматов снова рассмеялся. — Я восхищен вами, барышня, и хочу задать вам вопрос, который до меня в 1977 году задал советский режиссер Адольф Бергункер в одноименном фильме: «Девочка, ты хочешь сниматься в кино?»

На этот раз исчезла губка. Уже вторая за три дня!

Сева с досадой швырнул грязную тарелку, которую так и не начал мыть, в корыто с подогретой водой и пошел распаковывать новую — благо губки для мытья посуды продавались пачками, и он как раз вчера такую купил. Но если так будет каждый раз повторяться, ему этого запаса и на неделю не хватит.

А вчера он недосчитался тряпки. Такой нелепо-жизнерадостно розовенькой, тоже одной из нескольких в пачке.

Он просил продавца посмотреть, нет ли других расцветок, но девушка лишь пожала плечами, мол, завезли только такие.

Сева не стал упорствовать. В конце концов, кому какая разница, какого цвета тряпкой он стол протирает. Тем более что Сева в принципе не собирался приглашать гостей.

Но, видимо, гости нашли путь в его дом сами. Тряпка, губки — это был далеко не весь список. И если носков он регулярно недосчитывался и дома, в городской квартире, то щеточку для обуви, дорогую фирменную зубную щетку, которую он специально заказывал на маркетплейсе, и тапочек из новенькой, специально купленной для поездки в родительский дом пары на происки вероломной стиральной машины было не списать.

Сева помыл посуду, разложил ее сушиться на лавочке во дворе и вылил грязную воду под старую яблоню, как всегда делала мать. Мыльная вода вряд ли была полезна растению, но мать жила в этом доме больше семидесяти лет и поступала так каждый день, а яблоня была живее всех живых. Сева решил, что месяц его отпуска вряд ли как-то изменит ситуацию, а новые хозяева пусть поступают как хотят. Может, они и вовсе спилят дерево, кто знает. Хотя об этом Сева предпочел бы не знать — яблоню было жалко. Собственно, поэтому он и решился на продажу: после смерти родителей ухаживать за домом и садом было некому.

А приезжать сюда от силы раз в год и видеть, как некогда ухоженный дом скукоживается и ветшает, было еще больнее.

— В доме нужно жить, — раз за разом повторяла мать. — Без человека он не может.

Сева смеялся: ну надо же такое придумать. Его городская квартира без малого десять лет пустовала, пока Сева ее не купил, и ничего. Не развалилась. Но, приехав в отчий дом через год после смерти мамы, Сева ужаснулся, увидев, в каком он состоянии. Окна мутные, будто затянутые бельмами глаза старика, крыша пошла пятнами, краска на стенах полопалась. Входить внутрь было страшно, но было уже поздно выезжать обратно в город, пришлось бы петлять по проселочным дорогам в темноте. Сева с опаской, но открыл дверь и вошел внутрь.

А утром не поверил своим глазам — дом словно расправил плечи. И окна уже были не такие грязные, и ржавчины на крыше оказалось немного, больше было оставшихся с прошлой осени опавших листьев. А краска… она потрескалась, еще когда отец жив был.

Королевой дома была печка. Огромная, добротная. Ее возводил прадед-печник. Сейчас было лето, и топить необходимости не было, но Сева все равно разводил по вечерам огонь — с ним было веселее. Готовить в печи он не умел, да и зачем? Поэтому печка служила скорее камином да развлечением, добавляя уюта и колорита в его одинокие теперь вечера.

Днем же грустить было некогда.

— Ну ладно, начнем, — сказал сам себе Сева.

Собираясь в поездку, он прошерстил садоводческие сайты и закупился нужной техникой и химией. Он не был великим торговцем, но понимал: ухоженный сад прибавит стоимости, а времени прошло не так много, чтобы он совсем одичал. Удобрить деревья да кусты, опрыскать все от вредителей, покосить траву, обрезать все, где нужно… С помощью интернета да кузькиной матери должен был справиться.

Начал Сева с того, что нарезал роз. Ну просто потому, что они классно пахли и явно просились в любимую мамину вазу. Потом насобирал клубники. Она уже сходила и была сладкая-сладкая. Мало, но на его долю хватило. Нашел мяту, смородину и заварил чай с ароматными листьями. И только потом наконец-то взялся за новенькую ручную газонокосилку.

Стебли хрустели, брызгали соком. Скоро у Севы насквозь промокли легкие кроссовки, и ноги до колена стали ярко-зелеными. Не страшно. Он докосил, вытрусил измельченное травяное крошево в давно опустевший компостный ящик. Потянулся за тряпкой, чтобы протереть газонокосилку — раз уж оставлять технику в подарок новым хозяевам дома, так уж ухоженную, — и замер.

Старенькое полотенце из микрофибры, много лет верой и правдой служившее Севе в машине и замененное, потому что дырок в нем было больше, чем в дуршлаге, исчезло.

Да что ж за Барабашка-то тут завелся?!

— А ну, Дед Мороз, выходи… — пробормотал Сева себе под нос и внимательно огляделся.

Сад был небольшой, но старый, и поэтому казался очень густым. И все же дряхлый, хлипкий деревянный заборчик просматривался сквозь деревья. Сева прошелся вдоль него и убедился, что огромных дырок нет, а вот маленьких полно. В том числе и в той части, что выходила на тихую деревенскую улочку. Пока он занимался своими изысканиями, мимо, бренча колокольчиком, прошла чья-то корова, и Сева подумал, что неплохо бы купить у соседки молока. А заодно и разузнать, много ли этим летом приехало к бабушкам ребятишек.

Или все-таки Барабашка?..

Уже вечером, сидя на крыльце с кружкой молока и купленным в местной лавочке рогаликом, Сева вспомнил, как мать оставляла блюдечко молока под крыльцом.

«Хозяину», — поясняла со смешком, сама не веря во все это.

Сева откусил рогалик, запил молоком. Прожевал, посмотрел на выпечку. Точь-в-точь такие же он покупал много лет назад. Они лежали в деревянном поддоне на прилавке, румяные, пахнущие так, что живот подводило от голода, и буквально манили к себе. В магазин их привозили каждый день и еще задолго до закрытия распродавали все до единого.

А почему бы нет?.. Сева усмехнулся, но пошел искать блюдечко.

— А, гулять так гулять, — решил он. Налил молока не в блюдечко, а в пластиковую ванночку из-под плавленого сыра. И щедро накрошил в него рогалик.

Чувствуя себя немного глупо, Сева сунул подношение в пролом в досках, вернулся на крыльцо. Доел рогалик, допил молоко и ушел спать.

Утром исчезла прихватка. Сева варил себе яйца всмятку — местные, деревенские. Он предвкушал тягучий оранжевый желток, крутой белок и никаких соплей между ними. Но прихватки, чтобы схватить кастрюльку, вылить из нее воду в подготовленное ведро и залить яйца холодной водой из бутылки, вдруг не оказалось.

Переварятся же! — испугался Сева и схватил старенькое кухонное полотенце, ветхое, но чистое. Завтрак был спасен, но прихватка не нашлась даже после тщательных поисков.

В принципе, он сам был виноват: бросил ее вчера на столе после того, как жарил картошку в чернющей чугунной сковородке, которая больше подходила для печи, чем для новенькой электрической плитки. Но остальные сковородки были просто огромными, и пришлось пачкать плитку неотмывающейся сажей.

Картошка получилась вкусная, яйца — тоже, но с непонятным воришкой надо было что-то делать.

— Что, Барабашка, смешно тебе? — Сева залез под крыльцо.

Баночки не было.

Он сел на потертую ступеньку. Может, камеру поставить? Снова сунуть на ночь молоко и хлеб и принести из машины видеорегистратор?

И главное, ни дорогущий Севин телефон, ни кошелек, ни солнцезащитные очки недешевого бренда воришка не тронул. Даже на новые тряпки и губки в упаковках не позарился.

Он уже собрался было идти к машине, когда за забором вдруг раздался шорох. Не оборачиваясь, чтобы ненароком никого не спугнуть, Сева прислушался. Кто-то явно ковырял рассохшиеся доски. Ну или просто навалился на них, вот и трещали. Определив, откуда именно доносится звук, Сева вскочил с места и побежал к забору. Он слышал, как неведомый наблюдатель бросился бежать, и, врезавшись в жалобно хрустнувший забор, увидел, как по улице убегает светловолосый мальчишка в ярко-зеленой футболке.

Ага! Попался!!!

Сева не стал догонять мальца, еще не хватало его напугать. Свалится, обдерет коленки или разобьет нос — разбирайся потом с его матерью. Или что еще труднее — с бабушкой.

Вместо этого Сева вернулся в дом и устроился с книжкой в вытащенном в сад старом кресле. Мальчишка придет еще раз. Обязательно.

День прошел спокойно, вечер — еще спокойнее, и даже утром ничего больше не пропало. Правда, это скорее потому, что Сева убрал все, что плохо лежало, из своих вещей, а родительские не помнил так хорошо, чтобы понять, исчезло что-то или нет.

Сварив себе кофе в старенькой турке, он вышел с чашкой на крыльцо. В воздухе все еще пахло скошенной вчера травой и утренней росой. Наверное, мальчишка еще спал сладким сном после ночных промыслов. Интересно, зачем ему вообще все это барахло?

Хотя как зачем… Сева, конечно, уже давно вырос не только из «Севушки», но даже из «Всеволода», теперь его величали исключительно «Всеволод Андреевич». Но еще помнил, как сам лазил за яблоками в сад к тетке Антониде. Яблоня у нее была всего одна, причем антоновка. Мелкие, каменно-твердые и невозможно кислые яблоки не вызывали никакого гастрономического интереса. Но забраться к ней в сад, обшарить в потемках всю траву под яблоней и найти червивую, совсем неказистую падалицу — это был азарт. Рвать яблоки с дерева или трясти несчастную яблоню было «не по-пацански».

Так и тут. Может, пацан шалаш строит и всякими тряпками щели латает?

Но почему тогда один? Обычно такими делами занималась целая ватага. «Тимуровцы» наоборот. А хотя, может, там и была ватага, просто разделились по районам.

Так, может, пусть не таится? Вместе с Севой посмотрят, что ему пригодится?

Нет. «Просто» он у матери или бабушки спросить мог. Или купить, тряпки да губки много не стоят, карманных денег точно хватит. Тут все то же самое, что и с кислющими яблоками тетки Антониды. Уж сколько мать ругалась на Севу, когда Антонида приходила жаловаться, что опять огурцы да морковку потоптали.

— Вон отец уж не знает, сколько еще подпорок под ветки яблони в саду ставить, совсем согнулись от яблок, рвите, ешьте, сколько влезет, туда-то зачем? — спрашивала она.

Отец молчал, только ухмылялся в усы, видимо, вспоминая свое детство.

Ну хорошо. Играть так играть. По всем правилам!

С этой мыслью Сева допил кофе и пошел на разведку. Нужно было выбрать место для засады.

Внутри большого куста гортензии да еще и в камуфляжном рыболовном костюме в знойный полдень было невыносимо жарко. К счастью, Сева жару любил, а азарт охотника побуждал забить на все и сидеть тихо.

Правда, жутко хотелось спать: как выяснилось, Сева совершенно разучился бездельничать, и любое бездействие его организм расценивал как сигнал отхода ко сну. Нагретая солнцем земля так и манила прижаться к ней щекой.

Но Сева гнал прочь подобные мысли и не спускал глаз с дырки в собственном заборе, отлично видной из его укрытия. Куст очень удачно рос возле дороги метрах в десяти от самой большой прорехи в его ненадежной ограде.

Мальчишка появился вскоре после полудня. Пришел один, без ватаги соглядатаев-подстрекателей. Шел спокойно, только у самого забора огляделся, прежде чем приникнуть конопатым личиком к дыре. Лезть в дом среди бела дня он явно опасался, а вот разведать обстановку — милое дело.

Сева дал ему время присмотреться, потерять бдительность, а потом в лучших традициях всех хорроров выпрыгнул из куста.

Не учел он только одного: огромный, под два метра роста мужик в камуфляже, придававшем его и без того внушительной фигуре дополнительный объем, выпрыгивающий из кустов с треском ломящегося сквозь лес медведя, напугал парнишку до визга. Самого настоящего, будто поросенка кололи. От страха парень даже не пытался бежать: только стоял и орал до тех самых пор, пока не распознал в ужасном чудище человека.

— Ну все? — спросил Сева, когда мальчишка замолчал. — Проорался? Рассказывай давай, каким медом у меня дома намазано!

— Н-никаким… — Парнишка явно не понял намека. Или уже успел взять себя в руки и мастерски прикидывался, что не понял. — А вы новый хозяин? Дом сносить будете? Жалко…

— Не новый… — Сева не знал, можно ли его считать прям хозяином, и пожал плечами. А потом сурово нахмурился. — Ты мне зубы не заговаривай! Признавайся, куда вещи таскаешь? Или мне у родителей твоих спросить?

Пацан нахмурился. От испуга он явно оправился.

— Ничего я не таскаю, больно надо. — Он скрестил руки на тощей груди. — Там в малиннике гнездо. Вот-вот птенцы вылупятся. Я смотреть хожу.

— Да что ты?.. — Сева прищурился и хмыкнул. — А ну показывай. Где?

— Там, — показал мальчишка в сторону самых густых зарослей. — Идите гляньте, — предложил с улыбкой.

Ну да. Ищи дурака. Сева пойдет кусты осматривать, а пацана и след простыл.

— Не ходи сюда больше, понял? — сказал Сева уже серьезно и без улыбки. — Еще раз увижу — все родителям твоим расскажу. Даром, что тряпки таскаешь — нехорошо это. Воровство.

— Я не вор! — вскинулся мальчишка. — У кого хотите спросите, не вор!

— Спрошу, — кивнул Сева. — Обязательно спрошу, если хоть одна тряпка еще пропадет. И верни прихватку. — Он строго посмотрел на мальчика. — Все остальное — черт с ним, а прихватка у меня одна.

— Да не брал я прихватку вашу! — Мальчишка насупленно шмыгнул носом. — Не я это!

— А кто? — Сева приподнял бровь.

Мальчик молчал.

— Не говорите бабушке, — буркнул он наконец. — А я покажу, кто. Идет?

Светло-голубые, словно лед на картине умелого художника, глаза смотрели смело и даже с вызовом.

— Не вор, но ябеда? — Сева скрестил руки на груди. — Смотри, от бабушки получить не так страшно, как если друзья тебе бойкот объявят.

Глаза мальчишки распахнулись еще шире. Он несколько секунд буравил меня взглядом.

— Я вам покажу! — заявил затем. — Вот увидите!

— Ну-ну. — Сева с трудом сдержал улыбку и кивнул в сторону главной улицы. — Беги давай. И передай воришке, чтобы прихватку вернул.

— Это вряд ли! — неожиданно хмыкнул мальчик и припустил по залитой солнцем дорожке.

Догонять его Сева, конечно же, не стал. С прихваткой тоже простился.

Но теперь можно было быть уверенным, что больше у него не пропадет ничего, даже фантика от конфеты. Мальчишка, конечно же, «своих» не выдаст, но о случившемся расскажет. И дом Севы пацанва будет обходить стороной.

А жаль. Паренек Севе понравился. С ним, наверное, и на рыбалку можно сходить. Если хранившиеся на чердаке удочки еще не сперли. Или мыши не сгрызли.

Надо проверить. Вот прямо сейчас, пока Сева еще не снял с себя костюм. Его не страшно в пыли и паутине запачкать. А в том, что на чердаке полно и того, и другого, сомневаться не приходилось.

В саду в тот день поработать так и не довелось. До самого вечера Сева разбирал завалы на чердаке, а потом мастерил снасти к найденным удочкам. Пришлось сгонять в рыболовный магазин — дважды, потому что в первый раз Сева был уверен, что червей спокойно накопает все под той же яблоней. Но оказалось, что в сухой земле они не живут, а где найти мокрую, он не знал: дождей не было уже давно, а сад он полить пока не догадался. И вообще не был уверен, что деревья нужно поливать. Они же деревья! Мать и отец, правда, поливали сад, но Сева уже решительно не помнил, только ли огород и кусты или остальное тоже. В общем, червей тоже пришлось купить, и Сева остался в легком шоке, узнав, что даже у них есть породы.

В итоге он купил зеленых, каких-то импортных монстров с названием, похожим на сироп от кашля, и самого обычного мотыля.

— Кого ловить собираетесь? — поинтересовался продавец, пробивая пластиковые контейнеры с дырочками.

— А кого получится, — пожал плечами Сева. — С отцом раньше карася ловили. А сейчас… Даже не знаю, что в речке водится.

— Ну лет пятнадцать назад ничего не водилось, — заметил продавец. — А сейчас вроде восстановилась популяция. Даже сазан иногда ловится.

— Правда? — Сева обрадовался. — Тогда вот этих, от кашля которые, еще один лоточек давайте.

— Осторожней только, — продавец усмехнулся. — Из пакета не вытаскивайте. Они сбегать любят, когда темно.

Сева впечатлился, представил побег червей и дома на всякий случай замотал пакет скотчем. И завел будильник. Вообще-то здесь, на теплой Волге, рыба клевала не только с утра, и они с отцом частенько ленились вставать рано. Но хоть один раз за отпуск Сева считал себя обязанным встретить рассвет на речке.

Проснулся он даже раньше, чем услышал так надоевшую в городской жизни синтетическую мелодию. Полежал, слушая, как за окном стрекочут кузнечики, поднялся и вскоре уже шел по еще опутанным сумерками проулкам. Привычно перемахнул через забор, чтобы пройти через огород друга Кольки, а не давать крюка, и, лишь преодолев второй забор, понял, что дом-то давно не принадлежит Колькиным родителям.

Воровато озираясь, Сева прибавил шаг, чувствуя себя вчерашним мальчишкой, который так упорно не хотел отдавать прихватку. И уже дойдя до речки, он запоздало вспомнил, что оставил открытый чемоданчик со снастями на крыльце.

Ну вот и посмотрим, насколько хорошо мальчишка усвоил урок. Уж за снасти-то Сева не поленился бы разыскать его бабушку, даже если та жила на другом конце деревни.

Рыба клевала хорошо. И даже отлично! Видимо, заморские черви пришлись ей по вкусу. Что удивительно — почти вся крупная. Не огромная, но вполне достойная лечь на сковородку. А часов в десять даже клюнул сазанчик. На кило, не больше, но для слабенькой старенькой удочки это был настоящий монстр, и Севе пришлось основательно потрудиться, чтобы вытащить его на берег. Дальше возникла дилемма: рыбы наловилось неожиданно много, и нужно было выбирать, кого забирать домой. В итоге Сева подумал-подумал и выпустил сазана. Для него это, конечно, был трофей, учитывая, что в детстве река была в очень плохом состоянии — воду на дамбах по весне не пускали, Волга не разливалась, и рыбе просто негде было нереститься, а взрослое поголовье выловили браконьеры. Но сазан — крупная рыба, и даже такой увесистый, вполне годный на жарку экземпляр по сути был еще мальком. Пусть живет. А Севе хватит и пары больших карасей на жареху. Вот если попадется по-настоящему крупный сазан — вот тогда он его заберет и уху сварит. А пока Сева выпустил остальных карасей и твердо решил, что на рыбалку он будет ходить каждый день. Ну или хотя бы через день…

Довольный собой, жизнью и уловом, Сева отправился домой. Зашел в магазин, купил половинку буханки ржаного хлеба. По пути домой он, как в детстве, отщипывал кусочки хрустящей корочки и отправлял в рот, не опасаясь испортить аппетит, и сам не заметил, как умял добрую треть купленного.

Как раз хватит «топлива» до жареной рыбы. Севе не хотелось варить кофе или делать бутерброды. В то время, когда они с отцом ходили на рыбалку, кофе в их доме не было. Не потому что не хватало денег или негде было купить, просто никто его не пил. А «бутерброд» — это была «еда с друзьями». Схватить по-быстрому кусок хлеба, плеснуть на него душистого подсолнечного масла, сыпануть соли и умчаться на улицу, где уже ждут Колька, Санек, Рыжий, Сега и Митяй, тоже с толстенными ломтями хлеба в руках. Уехав в город, Сева много лет учился называть бутербродом хлеб с колбасой или сыром. Дома мама говорила о них исключительно «сэндвичи».

Так странно было слышать от нее, никогда не выбиравшейся дальше областного центра, это слово. Оказалось, мама прочла его в одной из книг, и ей понравилось.

И Севе нравилось. А потом оказалось, что «сэндвич» — это полдня готовки и куча грязной посуды. И с колбасой их не едят, это «прошлый век и вообще». Сейчас в моде конфитюр из лука, яйцо-пашот, авокадо и зерновой хлеб.

Хорошее настроение улетучилось, когда он еще от калитки увидел перевернутый ящичек и яркие приманки да поплавки, разбросанные по всему двору.

— Вот же! — досадливо цыкнул Сева.

Понять, украли ли что-то или просто отомстили ему за вчерашнюю выволочку, было невозможно, но и то и другое было одинаково неприятно. Хотя сам, конечно, виноват. Надо было убрать ящичек или хотя бы его закрыть.

Он начал собирать снасти, от души ругаясь, когда негромкий свист заставил его прикусить язык. За забором торчал тот самый белобрысый мальчик.

— Дядя! — позвал он. — Дядя, здравствуйте! Можно войти?

— Ну заходи, — буркнул Сева.

— Я помогу, — едва войдя в калитку, бросился к рассыпавшимся снастям мальчишка. Увиденный беспорядок его не удивил. Больше того, Сева был уверен, этот разгром пацан уже видел. — Ой какой, у меня такой же есть. — Он поднял с земли яркий воблер, сдул с него мусор и подал Севе. — Дорогой, я еле уговорил маму его заказать. Я сам заплатил, я копил. Просто заказывать в интернете не умею.

Сева мысленно усмехнулся. Времена меняются, а мальчишки все те же. По крайней мере, тут, за полторы тысячи километров от Москвы.

— И что, пробовал уже его в деле? — поинтересовался, забирая воблер. — Поймал что-нибудь?

— Нет… — Мальчишка сник. — Оказывается, для него спиннинг нужен, а у меня просто удочка.

— Ну скажи папе, пусть купит. — Сева не видел проблемы. Но понял, что сморозил глупость, когда парнишка погрустнел еще больше. Ну точно, это ему, столичному, купить спиннинг в любой момент не проблема, а для местных это целое событие. — Как тебя зовут-то? — сменил он тему быстренько.

— Саша. — Мальчишка набрал целую пригоршню блесен и сложил их в пустой отсек ящичка. — А вас?

— Всеволод Анд… Дядя Сева.

— Дядь Сева, а я знаю, кто снасти разбросал!

Голубые глаза горели радостью хорошо выполненной работы.

— Все-таки решил наябедничать? — по-доброму поддел его Сева. К рыболовным снастям он относился трепетно и к тому, кто просто так раскидал их, даже ничего не взяв, симпатии не испытывал.

Сашка глянул на него исподлобья и полез в карман за стареньким потрепанным телефоном.

— Вот! — потыкав пальцами в экран, он сунул телефон Севе. — Я все утро караулил, чтобы вы больше не ругались. Не делал я ничего. И ребята наши — тоже.

Сева увидел открытое приложение галереи. Куча фотографий светловолосой, как и сам Сашка, молодой женщины, каких-то развалин, палок, коряг и прочей милой сердцу мальчишки ерунды. А первым шел видеофайл, и на стоп-кадре был чемоданчик с рыболовными сокровищами Севы. Еще не перевернутый.

Первые несколько секунд ничего не происходило. Потом камера сдвинулась, сфокусировалась на здоровенном кусте давно отцветших пионов. Стебли зашевелились, будто кто-то продирался через них, разошлись в стороны…

Кот был светло-серый, почти серебряный, в тонкую четкую полоску, словно гигантский гребешок окунули в краску и прочесали разок поперек спины. Сначала показалось — вислоухий, но, присмотревшись, Сева понял, что кот обычный, с вытянутой мордой и без круглых пушистых щек, а уши порваны в многочисленных драках, вот и висят искривленными лопухами.

Кот шел по участку как хозяин. Ловко запрыгнул на окно, заглянул в дом, но потом увидел ящичек. О том, что будет дальше, Сева догадался, едва только увидел кота. Но все равно с интересом следил, как тот нюхает снасти, осматривает все внимательным взглядом и наконец находит тряпку, которой отец вытирал руки после того, как снимал рыбу с крючка.

Вот эта тряпка и стала причиной погрома. Кот схватил ее зубами, потянул. Сначала она послушно заскользила по пластику ящика, но потом дело застопорилось. Старая ткань натянулась, ящик покачнулся. Кот дернул сильнее, недовольно мявкнув. За камерой послышался сдавленный детский смешок.

Крючки воблеров и блесен крепко вцепились в ткань, не желая без боя отдавать тряпку, но кот оказался упрямым и бесстрашным. Его не напугали ни грохот упавшего ящичка, ни рассыпавшиеся снасти, ни даже вопль Сашки, который попытался-таки спасти Севино имущество. Он умчался все в те же кусты, победно задрав тощий хвост, и запись кончилась.

— Ясно-понятно… — протянул Сева, возвращая телефон. — А что сразу-то не сказал?

— Так вы решили бы, что я выдумываю, — буркнул Сашка. — Не так, что ли?

— Да уж… — Сева усмехнулся. Почесал в затылке. Вспомнил о брошенном улове. — Рыбу чистить умеешь? — кивнул на ведерко. — А я за сковородкой. Будем обедать.

— Рыбу?.. — Сашка заглянул в ведро и восхищенно присвистнул. Вполне умело. — Нет, не умею. — Он вздохнул. — Папа умел… А мама не умеет тоже. Поэтому мы редко рыбу едим. Только красную иногда. А это же карасики, да? Вы пожарить хотите?..

— Ага. — Сева подцепил большого карася под жабры и вручил мальчику. — Держи. И неси вон туда. — Он указал на сложенный в траве шланг. — Сейчас я тебя научу. Наука нехитрая.

За то время, что они возились с рыбой, было решено проследить за котом. Собственно, этим Сашка и пытался заниматься, дежуря у забора, но кот был ловчее.

— Я видел только, что он до тетки Зины добегает, — делился он, завороженно глядя, как шипит, поджариваясь на скороводке, обваленный в муке карась — один, потому что два на нее не помещались. — Надо теперь от нее дежурить, понять, где выбегает. Тетя Зина котов не любит, у нее он точно не живет.

— Не похоже, что он вообще у кого-то живет, — заметил Сева. — Худой больно, да повадки дикие.

И стало понятно, куда делось его подношение в виде молока с рогаликом. Кот сожрал, довольный неожиданной удачей. А что и тара пропала — ну так он тряпки ворует, может, и ее упер.

— А зачем ему тряпки? — спросил Сашка. — Не дом же он строит… Интересно, а еще у кого ворует? Я у пацанов поспрашиваю… хотя нет, лучше у бабушки. Она точно заметит, если у нее что-то пропадет. И тетка Зина. И баба Маруся, что в конце улицы живет.

— У мамы еще спроси, отпустит ли она тебя со мной на рыбалку, — улыбнулся Сева. — Скажем, завтра утром.

— А можно?.. — не поверил Сашка. Посмотрел на Севу по-детски огромными глазами. — А я сейчас спрошу. И заодно прихватку принесу, у бабушки их много.

И раньше, чем Сева успел его остановить, унесся, ловко перемахнув через невысокую калитку.

Вернулся, когда второй карась как раз дошел. С явно самодельной прихваткой, большой, основательной, с аппликацией в виде петуха — и небольшим бумажным пакетом.

— Мама сказала, негоже хозяина дома объедать, надо тоже что-то к столу принести, — пояснил Сашка, вытряхивая из пакета крохотные пупырчатые огурцы. — Это мы с ней и с бабушкой сами вырастили, вкусные! — И он сбегал до шланга, где ополоснул огурцы ледяной водой, после чего пристроил их на тарелку с нарезанным хлебом.

Огурчики были очень кстати. К рыбе — самое то. Караси тоже оказались божественные, хотя и костлявые. Сева рассказал Сашке, где искать мелкие косточки, а где их нет совсем, научил выбирать тоненькие острые «иголочки» из мяса и обсасывать хрустящие плавнички. А еще пожалел, что отпустил сазана. Ну да ничего, может, еще разок повезет.

Рыбалка удалась. И на следующее утро, и еще пару дней после. А вот охота на кота — не очень. Вещи продолжали пропадать, а Сева все никак не мог даже просто увидеть воришку у себя во дворе.

— Наверное, придется купить камеры, — сказал он Сашке, когда тот прибежал с очередным отчетом: кота в деревне почти никто не видел и ни у кого он не столовался и не гостил.

— А куда их вешать?.. — Сашка сидел на ступеньке крыльца, уперев локти в худые коленки и положив подбородок на ладони. — От тетки Зины он куда угодно может пойти, там тропинок куча. Вот если бы на него камеру повесить… жучок, как в фильме про Джеймса Бонда.

— Ну для начала — на забор тети Зины, — решил Сева. — Четыре штуки, чтобы во все стороны. А как узнаем, куда он дальше идет — туда перевесим. Как думаешь, предупредить ее надо или ночью тишком повесим?..

— Ой, не… — покачал Сашка головой. — Ее — точно не надо. Не поймет.

— Не надо так не надо. — Сева сходил за телефоном. Вышел в сеть, открыл страницу маркетплейса, задал параметры. — О, вот отличные, и доставят быстро, — показал экран телефона Сашке, благоразумно закрыв пальцем цену. — Берем?

Сашка не слишком охотно рассказывал о семье, но Сева успел понять, что с деньгами там не то чтобы совсем трудно, но и негусто. А все разговоры про отца он обходил дальней стороной.

Сева не настаивал. Сам не любил, когда в душу лезли.

Операция по установке камер прошла успешно. В тот вечер, когда Саша ушел, Сева подумал о том, что неплохо бы разжиться еще и рациями, и заказал их тоже. И вот теперь он чувствовал себя таким же мальчишкой, повесив на забор последний гаджет и негромко отчитавшись в маленькое переговорное устройство:

— Воробей, прием, это Орел. Птичка в клетке, повторяю, птичка в клетке!

Рация едва слышно фыркнула.

— Орел, это Воробей, — отозвался Сашка. Рация была дешевенькая и довольно сильно хрипела, но Севе так даже больше нравилось. Будто эти прямоугольные коробочки прямиком из его детства пришли. — Большая Сова еще в теплице.

Тетка Зина не была грузной. Сходство с обозначенной птицей ей придавали огромные очки с толстыми линзами, увеличивающими глаза, и курчавые короткие волосы с заметной проседью, торчащие во все стороны наподобие перьев.

— Понял тебя, Воробей. Уходим.

Потом они пили чай, чувствуя себя вернувшимися из настоящей боевой вылазки разведчиками, а наутро смотрели камеры, которые Сева уже снял безо всяких изысков, просто прогулявшись утром за хлебом мимо дома тети Зины.

— Ага! — Сашка первым увидел, как кот трусит по дорожке с чем-то круглым в зубах. Где он вылез с участка, искать не стали, но зато отметили, где свернул.

Следующие дни так и потянулись — поставить камеру, подождать до утра, отсмотреть, переставить. Совместно с рыбалкой, работой в саду и небольшим ремонтом в доме отпуск пролетал стремительно и незаметно. До его конца оставалась всего неделя, когда наконец-то путь кота завершился в пустом заброшенном недострое в конце улицы, что вела к реке. Таких недостроев здесь было много: деньги имели свойство кончаться внезапно, как и желание возиться с голым участком выжженной земли под палящим солнцем. Сюда многие приезжали, соблазненные теплом, фруктами и рыбой, но довольно быстро понимали: тут не Сочи. Суровая, почти московская зима, невероятно жаркое засушливое лето, а между ними — ветра, мошкара и блеклость.

Тот недострой, что выбрал кот, стоял уже очень давно. Забор прогнил и местами когда-то даже горел, весь двор зарос лебедой, а остатки кирпичной кладки уже начали осыпаться.

— Ну и что будем делать? — спросил Сашка. — Ставить камеры на участке? Или?.. — Он с надеждой посмотрел на Севу.

Еще бы, ведь впереди замаячила умопомрачительная перспектива вылазки в заброшенный дом. Пацанам, понятное дело, в такие места было строго-настрого запрещено соваться, еще не хватало провалиться в какую-нибудь яму или обо что-то пораниться. Но сейчас Сашка был со взрослым. Это же сколько потом можно парням рассказать!..

— Идем. — Сева не мог противиться азарту Сашки. С удовольствием позволил себе «заразиться» им и поднялся. — Куда-то же он наворованное таскает, значит, найдем. И я заберу у него прихватку. Обе!

Да-да, воришка умыкнул и подарок Сашкиной бабушки, воспользовавшись тем, что Севу отвлек телефонный звонок, а потом он про оставленную на улице прихватку забыл.

К счастью, на участке не было ничего опасного. Строить когда-то начали вполне добротно, а местная почва — сухая рыжая глина — хорошо держала фундамент. Пожалуй, на нем можно было возвести новый дом, и все было бы отлично. Если, конечно, избавиться от старых стен, мешков мусора и давно отсыревшего, превратившегося в камень бетона. И вокруг этих-то мешков и валялись самые разные предметы: губки, тряпки, носки, платки и еще бог знает что.

— И что это значит?.. — вслух поразился Сева, а Сашка подошел к мешкам, сложенным, словно крепость, и заглянул за них.

— Дядь Сев… — выдохнул он. — Дядь Сев, смотрите!

Сева быстро пересек пространство недостроенной комнаты. За мешками на голой земле лежала белая кошка. Худющая, длинноухая, пыльная и с огромным, словно шар, животом. Она уставилась на людей круглыми голубыми глазами — не льдистыми, как у Сашки, а насыщенного цвета утреннего неба — и едва слышно мяукнула.

— Во дела… — протянул Сева. — А это что — все, типа, дары счастливого отца?..

Или, скорее, дары отчаяния. То, что кошке плохо, было видно невооруженным глазом. Скорее всего, кот носил ей и еду, и то, что попадется на глаза. Игрушки? Лекарства?.. Мозгов хватало, чтобы понять: что-то не так. А сообразить, как помочь, — уже нет. Вот и делал, что мог.

— Надо отвезти ее к ветеринару, — решился Сева. Присел на корточки, чтобы рассмотреть кошку.

— Осторожно! — Сашкин вскрик совпал с шипением кошки. — Ее надо в коробку посадить. Или переноску.

— И перчатки. — Сева прикинул в уме, как лучше сделать. — Оставайся здесь, я сейчас принесу.

В конце концов, он приехал на машине. Положил крепкую картонную коробку в багажник и на всякий случай захватил скотч.

— Так, держи! — скомандовал, ставя коробку на пыльный пол возле мешков, расчистив его от кошачьих даров ногой. — Я положу ее в коробку, а ты сразу закроешь створки. Идет?

— Погодите, давайте подстелим. — Сашка выудил из кучи довольно большое полотенце, постелил на дно. — Все, кладите.

Брать кошку пришлось за шкирку — Сева помнил о бешенстве, и не в его интересах быть оцарапанным или укушенным. Но у несчастной не было сил сопротивляться. Жалобно мяукнула она, лишь когда неловко приземлилась на огромный живот.

— Есть, — обрадовался Сашка и, едва Сева убрал руку, закрыл коробку.

И тут же вскрикнул от испуга. Да сам Сева едва не заорал — заорешь тут, когда тебе на спину кидается несколько килограммов свирепой ярости.

Видимо, кот прятался в кустах за рассыпающейся стеной. Он набросился на Севу с утробным воем, но, к счастью, только повис на куртке, которую тот надел для защиты на случай, если кошка решит спасать свою жизнь. А потом и вовсе соскочил на землю и бросился к коробке.

— Вот дуралей… — протянул Сева, глядя, как кот пытается разодрать когтями плотный картон. — Саш, отойди.

Он осторожно присел и приоткрыл створку. Кот немедленно шмыгнул внутрь, и стало ясно, что к ветеринару сладкая парочка поедет вдвоем.

— Он вас поцарапал, дядь Сев?.. — испуганно спросил Сашка.

— Нет, когти в куртке увязли. — Сева обернулся к нему спиной.

— Порвал… — испуг сменился огорчением. — Жалко.

— Не страшно, она все равно старая. — Сева снял куртку. Поднял коробку и отнес ее в багажник. — Ну что, пойдем, доставлю тебя до дома? А сам поеду в клинику.

— Как это «сам»?! — Возмущению Сашки не было предела. — Это мой кот! Я за ним все лето следил!

— Тогда уж наш, — усмехнулся Сева. — Ладно, спросим у мамы твоей. Если отпустит — поедем.

Сашке явно не хотелось попадаться матери на глаза, но и уехать куда-то без ее разрешения он не осмелился. Сел на заднее сиденье, дисциплинированно пристегнулся, хотя по проселочной дороге невозможно было ехать быстрее тридцати-сорока километров в час.

Не возвращался он долго. Сева уже решил, что мальчишку не отпустили, но тут Сашка выскочил из дома. Умытый и расчесанный, одетый в чистые шорты и футболку, а на ногах кроссовки вместо растоптанных сандалий.

— Мама попросила ваш номер телефона, я ей сказал, ничего ведь? — спросил, снова пристегиваясь.

— Все правильно, — кивнул Сева и завел мотор.

Ветеринарная клиника была удивительно современная и с хорошими отзывами. Самая дорогая в городе, но оно и понятно. Хотя цены все равно не сравнить с московскими.

— Вы очень вовремя, — сказал немолодой врач. — Она уже на последнем издыхании. Сейчас оперируем, потом обязательно стационарное наблюдение — хотя бы сутки. Стоимость… — Он назвал сумму, которую Сева привык оставлять в ресторане за хороший ужин. — Если дорого, то можно попробовать почасово рассчитать, хотя бы до вечера понаблюдаем…

— Нет, все в порядке, — поспешил успокоить его Сева. Замялся, вспомнив о коте, сидящем в коробке. — Извините, я знаю, что так не принято и места в стационаре нужны настоящим больным, но вы не могли бы оставить и его здесь? Боюсь, без нее он не поедет.

Кот, насильно возвращенный в коробку после того, как из нее достали кошку, оглашал коридор бессильно-яростными воплями.

— Не волнуйтесь, я посажу их в парный бокс, — улыбнулся ветврач. — Кота будем осматривать, раз уж он тут?

— Конечно. — Сева кивнул. — Если сможем…

Смогли. Приблудный воришка оказался не таким уж и свирепым и, кажется, все-таки был когда-то домашним. Как и кошка, которая вполне смирно реагировала на людей.

— Абсолютно здоров, не считая царапин, — заключил врач. — Но лучше, пользуясь случаем, дать ему антигельминтное средство.

— Делайте все, что нужно, — кивнул Сева.

Потом он долго и упорно заполнял бумаги для стационара, подписывал разные соглашения, разрешения и все такое. Сашка все это время завороженно наблюдал за рыбками в большом аквариуме в коридоре.

— И что теперь? — спросил он, когда Севу наконец отпустили.

— Теперь поедем в зоомагазин, — решил Сева. — Надо же молодую мать из роддома встречать с приданым. А потом вернем тебя маме.

Сева решил обустроить парочку на своем участке. Пока не кончится отпуск, будет сам присматривать, а дальше оставит Сашке корма, чтобы тот приходил и кормил.

Потом надо будет что-то решать с котятами, но Севе все равно придется приезжать, чтобы показать дом покупателям, да и документы привести в порядок, когда придет время оформлять сделку купли-продажи. Он решил, что к этому моменту спросит, как лучше поступить. Может, в какой-нибудь приют или фонд обратиться. Или объявление дать.

Пока же они с Сашкой ходили по зоомагазину и выбирали, выбирали, выбирали. Оказалось, там можно купить даже домик для молодой семьи. По меркам Сашки, стоил он «ой, это дорого», но для Севы меньше чека с заправки. Правда, продавался в разобранном виде, как конструктор, но это как раз было хорошо — в машину поместится.

Загрузив покупки в багажник, они вернулись в клинику. Вышедший к ним врач сказал, что операция закончилась и все прошло хорошо.

— Правда, все котята, кроме одного, погибли, но выживший вполне бодрый. — И врач показал фото крошечного пятнистого комочка.

Сашка попросил переслать фотографию ему, чтобы маме показать. Говорил, что она вообще-то кошек любит и что тоже будет ходить кормить. А едва выехали на дорогу, уснул, утомленный длинным днем и убаюканный плавным ходом машины.

Вообще-то знакомиться в планы Севы не входило. С матерью и бабушкой Саши у них установились отношения «спроси — скажи — передай привет», и ему казалось, что этого вполне достаточно. Но теперь делать было нечего: Сашка спал, а его мать, увидев машину, вышла в сад.

— Э… Добрый вечер, — сказал Сева, выбираясь из-за руля. — А Саша задремал. Сейчас разбужу.

— О нет, если он уснул, это уже до утра. — Мама Сашки улыбалась, хоть в темноте Сева этого и не мог видеть. — Добрый вечер. Я сейчас его заберу.

— Я сам. — Сашка хоть и был мелкий и худой, но точно весил больше, чем следовало поднимать женщинам. — Покажете, куда его отнести?

— Да, конечно, — отозвалась женщина, и Сева пожалел, что ни разу не поинтересовался у мальчика, как ее зовут.

А потом был чай. Он и сам не понял, как оказался за столом и почему согласился.

— Мама тоже уже спит, — сказала мама Саши. — Она очень рано ложится.

— И рано встает? — улыбнулся Сева.

Мама Саши кивнула и достала из холодильника колбасу. Настоящую, «Любительскую». Сева ее обожал, но давным-давно не покупал: в Москве она вся была какая-то резиновая. Хотя, может, и можно найти нормальную, но Севе пока не удалось. А эта, нарезанная толстыми розовыми кружочками, с белыми капельками жира, казалась Той Самой.

— Меня Рита зовут, — запоздало представилась мама Саши. Достала из хлебницы большой «кирпич» пшеничного хлеба. — Как насчет дачных сэндвичей? В городе такого хлеба нет.

Его она нарезала тоже толстенькими ломтями. Не такими, как черный из «уличного бутерброда», но точно толще, чем для «модного» завтрака с авокадо и яйцом-пашот.

Колбасу Сева пробовал с опаской — больно много раз уже обманывался. Но не в этот. «Любительская» не только правильно выглядела, она так же правильно пахла и имела правильный вкус. Сева не сдержался: замычал от удовольствия и откусил большой кусок.

— Обожаю эту колбасу, — улыбнулась Рита. Глаза у нее были точь-в-точь, как у Сашки.

Точнее, конечно, наоборот. У сына были глаза матери. И волосы такие же светлые.

— Угу, — пробормотал Сева. Он тщательно прожевал и только потом рассказал про свои колбасные злоключения. — Так что вы совершили страшное: подарили мне надежду, что однажды я найду такую колбасу и дома, — заключил он с некоторым унынием. — Может быть.

— А это моя месть за рыбу, — с самым серьезным видом ответила Рита. — Я ее страсть как люблю, именно здешнюю, из Волги, свежую. А с тех пор как умер муж, мы ее и не ели ни разу. До вашего сазана.

Да, одного из трех пойманных сазанов Сева тщательно почистил, положил в пакет и передал Сашиной маме.

— Предлагаю сделку. — Сева утянул с тарелки еще один «дачный сэндвич». — Завтра утром мы с Сашей поймаем сазана, а когда поедем в клинику, вы скажете, где купить эту колбасу. Или поедемте с нами? Сами покажете?..

Рита покусала губы, а потом вдруг подалась вперед и спросила:

— А можно мне с вами на рыбалку?

Сева на секунду опешил от такого энтузиазма, а потом улыбнулся:

— Можно, конечно! Давно бы сказали…

И вдруг подумал, что можно попробовать договориться с шефом насчет удаленки. Хотя бы до конца лета. А дом… Дом же необязательно продавать прямо сейчас. В конце концов, можно договориться с кем-нибудь, чтобы присматривали за садом. А может, Сева даже справится сам. Вроде же неплохо получалось. И персики уже скоро начнут зреть… Обидно будет не попробовать.

— Тогда с меня завтрак с собой! — Рита, радостная, улыбающаяся, протянула ему руку, и Сева осторожно пожал узкую теплую ладонь с длинными пальцами. — А кошку мне привозите, — добавила Рита.

— Только если обещаете не кормить ее колбасой, — улыбнулся Сева.

— Торжественно клянусь. Колбаса только для вас.

От такого ответа стало почему-то очень смешно, и Сева быстро схватил еще один кусок колбасы — руками, без хлеба, как делал в детстве. И Рита, нисколько не смутившись, последовала его примеру.

Лето пришло в наш город на цыпочках, крадучись, с этим своим легким ароматом акаций, от которого скребет в горле и щемит сердце. Сразу стало как-то душно, хотелось сбежать из города и вернуться туда только с приходом осени. К счастью, чем дальше я отъезжала от цивилизации, приближаясь к тетушкиной даче, тем быстрее солнце сникало, а жара сменялась на речную прохладу. Небо заволакивало тучами с проплешинами. В висках нещадно щемило, будто вот-вот пойдет дождь.

Я ехала и представляла себя героиней приключенческого романа, которая отправляется в заброшенный замок на поиски сокровищ. Вот только я не была романтической героиней. Я была девушкой с планшетом, с телефоном и ежедневником, где встречи расписаны по минутам. Я верила в правила и в четкую систему. А моя тетя Анатолия Викторовна Светлова никогда в правила не верила. Она их придумывала, чтобы другие ломали голову, а сама в это время незаметно вытаскивала из рукава туза пик. Или голубя. Или чью-то тайну.

Начинала тетя свою карьеру в далекие восьмидесятые в качестве артистки оригинального жанра. К тому времени она окончила Всероссийскую творческую мастерскую эстрадного искусства. Анатолия всегда говорила, что почувствовала себя настоящей волшебницей, когда на фестивале в Карловых Варах получила Гран-при за номер «Иллюзия солнца». Вместе с ее другом и постоянным техническим ассистентом Виктором Леонидовичем они двадцать пять лет назад основали театр иллюзий «Мираж». Как раз в тот год мои родители, воздушные гимнасты, работавшие в паре, упали вместе с качелями, на которых раскачивались. В тяжелом состоянии они были госпитализированы в реанимацию, из которой не вышли. Мне было всего три года, и тетка, как единственная родственница, забрала меня к себе.

Я росла в атмосфере чудес и волшебства. Легко предположить, что у меня не было другого выбора, кроме как пойти по ее стопам. Но я от души ненавидела цирк и все, где скрывается хоть какая-то опасность. Игнорировала любые виды деятельности, где есть адреналин, и не дотрагивалась ни до одного теткиного рабочего аксессуара. В итоге на легальных основаниях сбежала из дома, как только мне стукнуло восемнадцать, потому что поступила на факультет менеджмента и уже много лет работала в отделе кадров крупной строительной фирмы.

Огромный дом показался не сразу. Кусок сада закрывала рыжая кирпичная стена со стороны соседей. Но вот он выплыл во всей своей нелепости: высокий, в три этажа, дощатый фасад, выкрашенный когда-то в салатовый цвет. Окна отражали низкое бледное небо и еловые макушки. Кованая табличка на воротах висела чуть криво и сразу предупреждала: «Смотри, но не верь глазам». Иллюзия во владениях тетки начиналась уже с порога. Она проектировала свою дачу как лабиринт-аттракцион, обставляя комнаты кривыми зеркалами, увешивая стены картинами-обманками и оборудуя шкафы потайными дверцами.

Надо ли говорить, что я не любила эту дачу: все в ней казалось иллюзией, обманом. Я считала фокусы тетки играми, которые плохо заканчиваются, а ее образ жизни — неприлично эксцентричным. Два года назад мы с ней рассорились вдрызг. Она называла меня бездушным роботом, а я выпалила, что тетка прожила свою жизнь в мире фантомов. С тех пор мы не общались. Когда полгода назад тетки не стало, мне сообщил об этом Виктор Леонидович. Он, как преданный сторожевой пес, всегда был рядом. В детстве я думала, что у них роман, но потом поняла, что это особая форма отношений. Он ходил за ней по пятам, а она год за годом выбирала кавалеров помоложе. Со временем их отношения превратились в братско-сестринские. Ни она, ни он так и не создали семьи: у Анатолии была я, а у Виктора Леонидовича случались несерьезные романы.

Сердечный приступ настиг тетку, когда они были в театре вдвоем. Надо сказать, Анатолия всю жизнь дымила трубкой, мало ела, чтобы не поправляться, и никогда не посещала врачей. Это была ее принципиальная позиция. Возможно, если бы она принимала препараты от давления, прожила бы дольше. Когда я приехала на похороны, Виктор Леонидович сообщил, что примерно год назад у тетки уже был приступ, о котором она запретила распространяться журналистам, зато в это же время активно занялась вопросами завещания. И вот сейчас это самое завещание должны были огласить.

Меня встречали у ворот. Чуть впереди стоял бледный молодой человек в очках без оправы и футболке поло. Его звали Федор, но я о нем мало что знала. Видела только на похоронах. Он появился в жизни тетушки в последние два года, как раз после нашего разлада. Федор был нанят как личный помощник, разбирающий дневники и мемуары, которые она писала всю свою жизнь. По словам Виктора Леонидовича, тетка хотела выпустить книгу о своей жизни, и Федор ей в этом способствовал. Правда, тот же Виктор Леонидович, когда Федор только появился, высказывал опасения, как бы он не втерся в доверие к нашей старушке и не женился на ней, прибрав все к рукам. Ведь у тетки, помимо дома с землей, в собственности была четырехкомнатная квартира в центре города, машина, драгоценности и счет в банке, о котором многие говорили с придыханием.

Я была склонна думать, что состояние тетки многие преувеличивают. Да, она была известной личностью: много гастролировала, выпускала в свет книги, посвященные фокусам, участвовала в съемках всевозможных кинофильмов, выступала в «Голубых огоньках», вела передачи на радио, владела театром. Но последние десятилетия из-за возраста и проблем со здоровьем карьера шла на спад. Потихоньку от былой славы остались только отголоски: уважительное отношение к приме, пенсия, поздравления на праздники. А жить тетка любила красиво, много путешествовала, жертвовала на благотворительность. Так что…

Виктор Леонидович стоял чуть позади Федора. Как всегда, изящный, в вельветовых брюках и рубашке навыпуск. Седой, с умным усталым лицом, с жесткими складками у рта, указывающими на то, что последние годы жизнь не часто баловала его радостными моментами.

— Оленька, рад, проходи, проходи… — обнял он меня. — Наконец покончишь с формальностями, вступишь в наследство…

Федор пожал мне руку и забрал чемодан.

— А вы продолжаете жить тут? — спросила я, чтобы как-то поддержать разговор. Молодой человек не казался особо общительным. — Не скучно?

— Напротив. Тут все пропитано духом Анатолии Викторовны, мне прекрасно пишется. Уже дошел до момента, когда она стала перед выбором профессии…

По лицу Виктора Леонидовича становилось понятно, что он думает обо всей этой истории с мемуарами, но он молчал, а я для приличия задала еще несколько вопросов, пока мы поднимались по ступенькам крыльца.

Дом сразу встретил меня привычным многообразием вещей: резные шкатулки, веера, маски с пустыми глазницами, витражи с яркими стеклами. И зеркала. Они висели повсюду. В золоченых рамах, в простых деревянных, круглые, как иллюминаторы, овальные, как замершие капли. В них дробилось и множилось пространство, создавая ощущение ловушки, из которой нет выхода.

Юрист, маленький и торопливый мужчина в дорогом костюме, уже ждал в гостиной. Возле него стоял какой-то объемный потертый кофр, похожий на дорожный сундук купца. Мы расселись вокруг зеркального столика. Юрист щелкнул кожаным портфелем.

Завещание, зачитанное им, оказалось коротким и жестким. Ольга Анатольевна Смирнова, то есть я, получала право проживать в доме и сто тысяч долларов «на первое обустройство». Остальное — коллекции, антиквариат, квартира, сбережения — переходило в мое распоряжение всего на месяц без права продажи, а дальше должно было быть передано в управление попечительского совета театра (Виктор Леонидович кивнул, будто принимая вахту) с последующей передачей государственному музею в случае закрытия театра. Федор по завещанию получал теткины бумаги и мемуары, над которыми работал, с правом издания книги. Еще несколько картин из коллекции и некоторые памятные, но не особо ценные вещи были завещаны конкретно упомянутым людям из окружения тетки.

Виктор Леонидович, разволновавшись, попросил Федора принести аптечку. Вдвоем они направились в сторону кухни, оставив нас с юристом наедине.

— Скажу, как есть, — сказал он, понизив голос, хотя кроме нас в комнате были только отражения, — я подозреваю, что речь идет о другом документе. Анатолия Викторовна говорила мне, что ее истинное завещание — это ключ к ее лучшему фокусу. Она сказала, что всегда хотела оставить все вам.

Он смотрел не на меня, а чуть левее, в пространство у моего уха.

— Мне?

— Да. Но есть условие. Она просила, чтобы вы не забывали заводить ее любимые часы. А еще вы должны, цитирую, в течение месяца «проявить здравость ума и найти твердую почву под ногами».

— Что, есть еще один документ? — встрепенулся Федор. Я даже не заметила, как он тихо подошел сзади.

— Документ, если он есть, не найден, — кашлянул юрист. — Пока мы действуем в рамках законодательства по тому документу, что у нас есть.

— А этот сундук… он зачем? — уточнил Федор, кивая на стоящий у ног юриста предмет.

— Анатолия Викторовна, составляя завещание, велела хранить его в этом кофре. Сюда же она сложила самые важные для нее документы: фото, афиши, дипломы и медали. Просила, чтобы это было передано наследнице.

— Извините, мне надо пройтись… — бросила я и, кивнув мужчинам, пулей выскочила из дома.

Меня охватила знакомая сухая ярость. Опять эти игры. «Прояви здравость ума» — это же про меня, про нашу с ней последнюю ссору! «Ты живешь в черно-белом мире, Оля, как компьютер! — кричала тогда тетка, размахивая мундштуком. — Вокруг тебя есть полутона!»

Я разулась и шла по саду, ступая босыми ногами по траве. Слезы застилали обзор. Ведь я любила тетку. Она заменила мне семью, и она любила меня, как могла. А я даже не помирилась с ней, пока была возможность. Не сказала, что просто живу с застегнутой на пуговицы душой, чтобы не было больно. И уже не скажу, не объяснюсь. Теперь эта дверь была для меня закрыта навсегда. Осталась только эта насмешка в виде бумажки с завещанием.

Виктор Леонидович нагнал меня, когда я уже подошла к забору, ограждающему сад от леса.

— Мы достали из кофра пачку с документами, я положил их на столик в твоей комнате. А это пыльное страшилище Федор отнес в мастерскую. Расстроилась?

— Не в этом дело… Черт с ними, с деньгами. Я жалею, что не помирилась с ней…

— Понимаю. Ты же знаешь, как я любил Анатолию. Это больше, чем любовь. Это…

— Знаю.

Мы немного помолчали, слушая перепевы лесных птиц.

— Хочешь, я побуду тут, пока ты будешь искать завещание? — уточнил Виктор Леонидович.

— А вас это не затруднит? — обрадовалась я, думая, что не хочу оставаться в доме одна или с Федором, которого почти не знаю.

— Это приятное разнообразие на фоне того, чем я вынужден сейчас заниматься. К сожалению, с уходом нашей Анатолии ушел и наш театр. Я закрываю дела, рассчитываюсь с долгами. Не знаю, в курсе ли ты, но большое здание мы уже не окупали, искали что-то поменьше. А люди, которые предлагали свои услуги, подвели. После смерти Анатолии все побежали, как крысы с корабля. За это время я потерял свою труппу — людей, которые ждали, что вот-вот нам дадут новое здание. Я отдал им реквизит, костюмы, часть декораций, чтобы хоть как-то компенсировать их растраты. Сейчас взял пару недель отпуска, чтобы привести в порядок нервы.

— Возможно, вам и правда стоит отдохнуть. А там… Руководителя вашего уровня везде будут рады видеть.

— Да, но и я уже не мальчик. Посмотрим. Меня зовут преподавать в Испанию, я пока не решил…

— Вы верите, что тетка оставила еще одно завещание? Или это просто ее очередная выходка?

— От нее всего можно было ожидать. Например, завещания, составленного на полчаса позже первого. Последний год она плохо себя чувствовала, отказывалась лечиться, все писала эти свои мемуары, не подпуская меня к ним. Боюсь, как бы наш друг Федор не понаходил там такого… Чтобы не пришлось краснеть на публике.

— По этому завещанию он в своем полном праве.

— Да, если ты не найдешь другое завещание, бумаги навсегда перейдут к нему. Федор, уверен, попробует выжать из этого максимум. Твоя тетка знала много о людях, работавших на эстраде. И тот несчастный случай с утоплением ее ассистентки Светланы… Ты тогда была еще ребенком и, возможно, плохо помнишь. Нам пришлось немало хлебнуть…

— Да, помню.

— Предлагаю вот что. Разделим поиски, я тоже подключусь. Если найдем завещание, ты все оставишь себе. Если завещание вступит в силу в том виде, в котором оно есть сейчас, деньги уйдут государству за покрытие долгов, а потом в музей. Ни ты, ни я с этого не выгадаем. А так я заберу коллекцию ее механизмов, пару любимых картин и мемуары. Поверь, я бережно распоряжусь этими сведениями и выпущу книгу, которой мы сможем гордиться. Пусть Федор остается соавтором, я не против. Но все должно идти под моим контролем. Деньгами я его не обижу. А ты откроешь свое кадровое агентство, как мечтала. Дом можешь оставить себе, а можешь продать. Право твое.

— Что же… Звучит неплохо.

— И еще. Совсем забыл сказать… Скоро приедет Игнат Иванович с супругой. Хотят побыть тут, сходить на кладбище… Ну ты понимаешь, они не успели попрощаться с Анатолией. И очень хотели повидаться с тобой, поэтому как раз приехали к оглашению завещания. Анатолия всегда обещала оставить Игнату ту картину, помнишь? Карибское море…

Я кивнула.

— Иначе и не знаю, когда бы мы все собрались.

Игнат Иванович Тенетников был директором театра, где тетка и Виктор Леонидович работали в молодости, долгое время они колесили вместе по миру с гастролями. Потом тетка, не без помощи Игната Ивановича, открыла свой театр, а бывший директор уехал работать в Штаты, да так там и осел. Но дружба их не прерывалась никогда. Игнат Иванович, тетка и Виктор Леонидович называли себя стариками-разбойниками и, собираясь, засиживались за разговорами о былом до утра.

Войдя в дом, я сразу уловила какие-то новые стуки и скрипы, будто наверху продолжался ремонт. Решив уточнить это потом, прошла на кухню. Там уже хлопотала домработница Катерина, пожилая женщина, нанятая еще при мне. Она жила на соседней улице, потому приходила только в дневное время. После смерти тетки Федор, наверное, сам оплачивал ее услуги, потому что со мной эту тему никто не поднимал.

— Оленька, а я же утром в город уезжала! Пришла, а тут такой сюрприз! Как ты, девонька?

Мы обнялись, я спросила про ее здоровье и внуков.

Федор сидел тут же, за столом. С чашкой кофе и бутербродом, вгрызаясь взглядом в пожелтевший листок, который он поспешно прикрыл блокнотом при моем появлении.

— Вы тоже слышите эти стуки сверху? — не выдержала я.

— Дом приветствует вас, — ответил Федор. — Это механизмы. Анатолия все завела перед смертью, и теперь никогда не знаешь, где и когда что выстрелит. Хорошо еще, если не в прямом смысле.

— Что за механизмы?

— Освещение, зеркальные заслонки, звуковые эффекты. Все то, над чем работала Анатолия последний год.

— Столько вопросов…

— Ой, Оленька, — Катерина поставила передо мной чашку с кофе, — наша Анатолия последний год все изобретениями занималась. Хотела автоматизировать все процессы в доме, тут постоянно в комнатах шли какие-то работы, но нам она ничего не рассказывала.

В этот момент со стороны черного хода послышался скрип, затем раздались тяжелые шаги. В дверном проеме возник мужчина в замасленных рабочих штанах и серой футболке, обтягивающей широкие плечи. В руках он держал старый ящик для инструментов. Лет тридцати, с лицом, которое не назовешь красивым — нос с горбинкой, твердый подбородок, — но при этом и не забудешь.

— Павел, — отрекомендовался он. Голос был низким, с легкой хрипотцой.

— Оля, племянница, — сказала я и тут же почувствовала глупость этих слов.

— Знаю, — подтвердил он, ставя ящик на пол. Его взгляд, быстрый и пристальный, скользнул по мне сканером.

В это время к дому подъехала машина с Игнатом Ивановичем и его супругой Эльвирой. Она вышла первой. Как всегда — эксцентричная, в шляпе с пером, в длинном развевающемся платье. Хоть и в возрасте, но все та же артистка. Ее муж выбрался из машины с другой стороны. В молодости Игнат Иванович был очень интересным мужчиной. Сейчас он уже постарел и немного сгорбился, но сохранял оттенки былой привлекательности.

Катерина заохала, потянула Федора открывать ворота и помогать с багажом. Мы с Павлом остались одни.

— Думаю, вам интересно, кто я такой и что тут делаю.

Я пожала плечами, а он продолжил:

— Анатолия Викторовна наняла меня на работу примерно год назад, когда задумала усовершенствовать некоторые механизмы в доме.

— Вы были знакомы раньше?

— Лично нет, меня кто-то порекомендовал, я занимался монтажом и постановочной частью многих цирковых программ.

— А сейчас что вы тут делаете? — удивилась я.

— Тут такое дело… Ваша тетя «оплатила» меня на год, то есть формально выкупила мое время. И я, как человек порядочный, просто не могу перестать приходить на работу. Вот, помогаю тут немного Екатерине по хозяйству, что-то чиню, что-то доделываю. В доме работы хватает. Иногда приглашаю специалистов, контролирую садовника. Сад нужно обрезать, иначе совсем одичает.

— Похвально, — кивнула я, хотя подумала, что другой бы на его месте давно слинял.

Пообедав с гостями, мы съездили на кладбище, навестили могилу тети.

— Ох уж эта ее прихоть — быть похороненной вблизи от дома, — бормотал Игнат Иванович, перешагивая лужи. — Теперь, чтобы навестить нашу Анатолию, нужно проделать такой путь… Что, Толик, веселишься, глядя на своих стариков-разбойников, которые пришли к тебе на поклон?

— Ворчит, чтобы скрыть слезы… Игнат же просто почернел, как узнал о ее смерти, — шепнула мне Эльвира, когда мужчины пошли впереди.

— Редко встретишь сейчас такую дружбу, — кивнула я.

— Такая их дружба поначалу меня пугала, я даже ревновала, а потом поняла, что есть вещи повыше мещанских интересов. Он же всегда ее называл Толиком! Как боевого товарища! Их объединяла страсть к иллюзии, к прошлому, которое у них было блистательным. Анатолия была дивой, примой, даже в последние годы…

Я вздохнула, а Эльвира потрепала меня по плечу.

— Ты так на нее похожа… Правда! Она очень тебя любила… Витя, скажи, как Оленька похожа на Толика!

Остаток дня я пыталась заниматься описью в голубой гостиной, но это было безнадежно. Каждый предмет — тяжелый фолиант в кожаной обложке, табакерка, фотография в золоченой раме, — тянул за собой очередное воспоминание. А это было болезненно. К тому же в дом нагрянули вызванные Павлом сантехники: старые трубы в подвале начали протекать, требовались замена и дорогостоящий ремонт.

После ужина Павел с Катериной распрощались с нами, Федор тоже удалился в свою «архивную келью», Виктор Леонидович отправился с Игнатом на веранду играть в шахматы, а Эльвира ушла отдыхать в гостевой флигель.

Я бродила по дому, понимая, что уже сама не помню, какая дверь куда ведет. Запутанные коридоры, потайные ходы, скрытые лестницы, выезжавшие при нажатии определенных кнопок. Мое тело, зажатое в джинсы и простую футболку, чувствовало себя инородным среди бархата, шелка и резного дерева. Почти случайно я забрела в одну из любимых комнат тетки — будуар. На туалетном столике все сохранилось в том виде, в каком было при ней. Все так же лежали пуховки, коробочки с блестками, стоял флакон духов с полустертой надписью «Шанель № 5». Трюмо с зеркалом, в детстве казавшееся мне громадным. Я поймала в нем свое отражение: грустные глаза, темные волосы, собранные в хвост, напряженная складка между бровей. Типичная серая мышь.

И тут мой взгляд упал на маленькое круглое зеркальце на цепочке, брошенное среди всего этого хлама. Солнечный зайчик? Вечером? Нет, просто отсвет заката от окна. Но память вдруг выдала картинку: я, маленькая, однажды потерялась в этом лабиринте комнат, и тетка, смеясь, пускала мне на стену зайчиков из такого же зеркальца. «Иди за светом, Оленька! Он всегда выведет!»

Я резко отвернулась от зеркала. Сентиментальность — это тоже иллюзия. Мне же нужна была четкая система. Осмотреть дом, составить опись, понять, как действовать дальше.

Когда я вышла в коридор, явственно услышала легкий сухой щелчок — как будто где-то внизу хлопнула дверца. На лестнице никого не было. Только в зеркале напротив мелькнуло мое лицо. А рядом с ним, на мгновение, словно наложившись на отражение, — чей-то другой, незнакомый силуэт. Я резко обернулась. За окном, в сыроватом мареве летнего вечера покачивалась верхушка старой ели.

Сердце застучало в районе горла.

— Кто здесь?

Из вентиляционной решетки над головой с тихим шелестом посыпалась пыль. Сверху, с чердака, донесся странный звук металлического шарика, который покатился по деревянному полу. И снова наступила тишина.

— Здравость ума, Оля, — сказала я себе вслух, и голос прозвучал чужим в тишине злорадно затаившегося дома. — Твердая почва.

Наверняка это была очередная иллюзия, просто игра света. Дом в жару рассыхается и скрипит. Только и всего.

Я проснулась в своей комнате на втором этаже от того, что кто-то тихо, настойчиво стучал. Сначала мне показалось, что в мою дверь, но потом поняла, что звук раздается где-то в глубине дома, в стене или в пустоте между этажами. Стук был механический, словно щелкала освобождаемая пружина. Следом за этим на весь дом зазвучало бодрое «Ку-ка-ре-ку». Еще одна шутка от тетки. Заснуть повторно не удалось. Поворочавшись в своей постели, я все-таки встала, натянула джинсы, свежую футболку, собрала волосы в гульку и спустилась.

На кухне еще никого не было, я решила заварить себе кофе и осмотреть шкафчики. Вряд ли тетка стала бы хранить что-то важное здесь, но никогда не знаешь.

— Ну, тетя, где там эти твои новые механизмы, — бормотала я, выдвигая кухонные ящики и прощупывая их на предмет двойного дна.

Федор появился в дверях бесшумно. Собранный, застегнутый на все пуговицы. Казалось, он не ложился. Под глазами красовались все те же темные круги, что и вчера. В руках у него был план дома.

— Вот, принес, чтобы облегчить поиски. Некоторые стены здесь всего лишь фальшпанели, ориентируйтесь на оригинальный план.

— То есть сначала вы прибрали бумажку к рукам, а теперь решили отдать? — догадалась я.

— Так будет честно. Ведь это было в сундуке, а значит, может быть важным…

В кухню по-хозяйски ввалился Павел с упаковкой питьевой воды и мешком картошки, который он поставил у окна.

— Случайно услышал, что вы говорили про сундук? — спросил он, направляясь к плите.

— Говорим, — отозвался Федор, наконец оторвавшись от чертежа и передав его мне. — Он в мастерской.

— Был, — поправил Павел, не оборачиваясь. — После ночи его не стало.

Я замерла с чашкой у губ.

— Что значит «не стало»?

— Значит, украли. — Павел грохнул чайником о плиту. Звук был громким, как выстрел в тишине. — Вообще-то, если вы хотели его сохранить, надо было искать место понадежнее. Я мастерскую не закрываю. Кроме нас всех тут вчера были сантехники, садовник иногда берет кое-какие инструменты. Да мало ли кто мог…

Федор побледнел.

— Это невозможно… Там же…

— Там же что? — резко обернулась к нему я.

Он сглотнул, снял очки, начал нервно протирать линзы краем рубашки.

— Кажется, я догадался, что это за сундук. В дневниках она называла его своим «черным ящиком». Она могла туда… что-то вложить. Не в сам сундук, а замаскировать это. Как раз хотел предложить вам осмотреть подкладку.

— Что, по-вашему, она могла туда спрятать? — настаивала я.

— Правду, — тихо сказал Федор. — Про то, что случилось много лет назад. Пойду спрошу у остальных, возможно, кто-то взял его шутки ради.

— Кажется, атмосфера накаляется, — заметил Павел. — Все заинтересованные лица собрались, не миновать беды.

Он с ухмылкой принялся заваривать свой растворимый кофе.

— Извините, вчера мы толком не поговорили, — протянула я. — Вы тут надолго?

— Осталось доработать две недели.

Этот Павел начинал казаться подозрительным. Я не успела даже бегло осмотреть сундук, а он пропал. Кто знает, не сам ли Павел его вынес? Тоже хочет помешать мне в поисках? Хотя какой у него мотив? Не все ли равно наемному работнику, кто получит наследство? Может, решил, что тетка могла там спрятать драгоценности. Все, кто знал тетку, покрутили бы пальцем у виска. Однажды в лихие 90-е в ее квартиру залезли воры, и с тех пор она принципиально не хранила в своих домах ничего дорогого. Все мелкое, что имело ценность, помещалось в банковскую ячейку. Разве что картины висели в городской квартире на сигнализации.

— Кстати, Виктор Леонидович сказал, вы ищете завещание?

— А вы знаете, где оно может быть?

— Наверное, кто-то считал, что в сундуке. На самом деле Федор прав, это был сложный механизм, при помощи которого можно было управлять домом.

— Так вот что вы делали для нее все это время…

— О нет! Ваша тетя была умной женщиной. Она постоянно нанимала разные бригады на разные виды работ. Когда я к ней устроился, большая часть работ была сделана. Сам не знаю до конца, какой пульт и какая кнопка за что отвечает. Я шутил, что Анатолия Викторовна готовит свой театр прямо тут, дома. И все это управлялось, надо думать, из сундука. Интересно, зачем его сперли?

— Может, кто-то боится, что при помощи сундука я смогу отыскать другой вариант завещания?

Павел приподнял бровь и задумчиво покивал головой.

— На вашем месте я бы осмотрел его еще вчера. Ну или…

Не дослушав его, я кинулась к лестнице, ведущей в мастерскую. Коридор внизу был темным, тут уже я шла на ощупь, пока не толкнула обитую кожей дверь.

Мастерская была поглощена сумраком, нарушаемым лишь бледными пятнами света из-за опущенных жалюзи. На длинном рабочем столе виднелись едва уловимые следы пыли, очерчивающие прямоугольник, где еще вчера стоял сундук. Включив свет, я присела на корточки. Не знаю, что надеялась увидеть — отпечаток обуви, окурок или какое-то послание.

Однако возле ножки стола заметила только короткий проводок со штекером. На нем была наклейка с подписью «аудио». Я сжала его в кулаке так, что края впились в ладонь. Боль была острой, реальной. Значит, игра началась. И играть придется по чужим правилам. Пока не пойму, как их сломать.

Проторчав пару часов в библиотеке вместе с Виктором Леонидовичем и Игнатом, которые помогали оценить книги, я изрядно устала. Во-первых, мне казалось, что они за мной следят. Причем как-то напряженно. Во-вторых, искать при них что-то мне было неловко. Я чувствовала себя алчной наследницей, готовой удавиться за кусок бумажки. А еще я так и не определилась со стратегией и из-за этого злилась.

Оставив мужчин за обсуждением пропажи сундука и курением трубок из коллекции тетки, я спустилась выпить чаю. Катерина занималась обедом и с кем-то болтала по телефону, поэтому я решила ее не беспокоить. Вполне можно было включить электрический чайник в гостиной.

Пока он закипал, я подошла к старинным напольным часам с лунным календарем. Как я могла забыть последнюю просьбу тетки! Она очень их любила и всегда заводила первым делом, если мы возвращались из длительной поездки. Похоже, после ее смерти часы и правда никто не запускал, потому что не знал секретика. В основании часов, замаскированный под вензель, хранился специальный ключик, которым я воспользовалась. Как только они затикали, внутри раздался тихий щелчок. Одна из панелей книжного шкафа рядом с часами распахнулась, и из узкой щели выпал белый конверт с надписью «Для Ольги».

— Неужели так просто… — пробормотала я, но почти сразу поняла, что ошиблась.

Внутри оказалось не завещание, а старая выцветшая программка: «Анатолия Светлова и Светлана Зайцева. Величайшее исчезновение Ариэль. 1997 год».

Поверх шариковой ручкой были написаны стихи:

«Свет первым лжет, тушите свечи, А тени знают, кто мы есть… Порою время нас не лечит И жизнью правит только месть…

P. S. Проверь сундук. Начинается самое интересное…»

Я стояла, прислонившись спиной к стене, и слушала, как бьют часы, обозначая время обеда. Что это было? Маршрут или ловушка?

После обеда все занялись своими делами: Федор стучал по клавишам ноутбука в архиве, Павел что-то пилил в мастерской. Старики снова засели за азартные игры. В этот раз выбор пал на нарды.

Эльвиру я нашла в саду. Они с Катериной пили чай в беседке и обсуждали розы тетки. Пусть и слегка запущенные, они цвели так пышно, что вызывали восхищение даже у далекого от садоводства человека. Да что там говорить, даже у меня.

Катерина, глянув на часы, заохала:

— Ох, у меня же тесто подошло уже… Пирожки буду печь. Анатолия их любила, хоть и держала себя в строгости. Такая тростиночка была, фигурка, что у девушки… Ну а вы сидите, сидите, болтайте.

Я опустилась в плетеное кресло и налила себе чашку чая.

— Игнат сказал, что с наследством вышла какая-то заминка… — робко начала Эльвира.

— Да, тетя решила меня проучить, — улыбнулась я. — За мое упрямство и нежелание верить в иллюзии. Но я хотела спросить о другом. Та смерть Светланы Зайцевой в театре… Ну она была не до конца расследована? Или что? Почему о ней до сих пор говорят…

— Кто говорит?

Вздохнув, я решилась рассказать о письме Эльвире. Она была лицом, не заинтересованным в наследстве, поэтому могла здорово помочь.

— Почему не спросишь у Виктора? — уточнила Эльвира, когда я закончила свои размышления вслух.

— Ну тетка всегда болезненно реагировала на эту тему. Мы никогда ее не подымали. Я, конечно, что-то иногда слышала от их коллег…

— Что правда, то правда. Тот номер мог поставить крест на их карьере. Хорошо, что все признали несчастным случаем. Я не была близко знакома со Светочкой, в тот год я работала номер с пистолетами на лошадях, мы репетировали в разное время. Но все с нетерпением ждали «Исчезновение Ариэль» с новой артисткой. Раньше трюк выполняла сама Анатолия, но у нее начались проблемы с давлением, и врач запретил. Да и возраст… Ей уже было хорошо за сорок. Как раз перед тем как им выделили театр. Они с Виктором должны были уходить, но отрабатывали последнюю программу. Она подготовила себе замену. Замечательную девочку Светочку.

— Я никогда не видела этот номер.

— Как сейчас помню это таинство. В центре темной сцены помещали аквариум необычайной красоты. Он напоминал ограненный аквамарин.

Эльвира, рассказывая, все больше входила в раж. Она приподнялась и стала ассистировать себе руками:

— Стенки из множества граней преломляли лучи прожекторов: все бликовало, играло. Вода светилась изнутри мягким голубым — эффект морской пучины. На дне — тонкий слой серебристого песка и черные камни.

— Я видела что-то похожее на фотографиях тетки.

— Под музыку Светочка выходила в блестящем костюме. При движении он переливался, как чешуя. Она грациозно обходила аквариум, позволяя зрителям убедиться в его целостности. Ее ассистенты — двое мужчин в черных костюмах — демонстративно открывали небольшую дверцу в верхней части аквариума. Светочка делала сальто и погружалась в воду. Она выполняла под водой завораживающий танец: кувыркалась, приближаясь к самым стенкам, смотрела сквозь стекло на зрителей, улыбалась. Создавалась полная иллюзия, что она заточена в этом сверкающем объеме воды, но при этом абсолютно свободна в нем.

Далее появлялась Анатолия и под овации зала совершала невозможное. Она взмахивала волшебной палочкой, свет на пару секунд затухал, музыка обрывалась, а когда аквариум снова загорался, Светочки не было. Зрители видели только пузырьки воздуха, всплывающие к поверхности.

— Как она успевала исчезнуть так быстро?

— Конечно, номер был отрепетирован до мелочей. В ключевой момент Светочка заплывала в один из углов аквариума, где сходились несколько граней. Одна из панелей на дне аквариума, идеально подогнанная и замаскированная под абстрактную тень от граней, была потайной дверью. Легкая прочная конструкция на малозаметных петлях с магнитным замком. Она вела в узкое сухое техническое пространство между внешней стенкой аквариума и декоративной отделкой сцены.

В момент, когда свет затухал, Светочка резко опускалась ко дну. Одним точным движением нажимала на черный камень, магнитный замок отщелкивался. Под давлением воды и ее толчка дверца открывалась внутрь технического отсека.

Она проскальзывала в проем. В тот же миг специальный механизм мягко и бесшумно закрывал дверь. Весь процесс занимал не более пяти секунд.

Спустя пару минут, пока в бассейн запускали пираний, Светочка спускалась по скрытой лестнице за декорациями и появлялась в самом конце зала, в сухом платье, чтобы принять финальные аплодисменты.

Ее исчезновение казалось абсолютно магическим — ведь она исчезала из замкнутого пространства на глазах у сотен людей.

— Так что же случилось тогда?

— Что-то с дверцей, она не закрылась вовремя, и вода хлынула в технический отсек. Заслонка закрылась, но позже. Светочка попросту захлебнулась, не успев выбраться. Когда она не появилась в конце зала, где ее ждали, туда кинулись все, чтобы помочь. Но было уже поздно.

Я сидела с приоткрытым от ужаса ртом, сильно моргала, не в силах стряхнуть оцепенение. Будто сама побывала в закрытом техническом отсеке без возможности его покинуть.

— Ужасная история. Бедная девушка… Представляю, какие проблемы начались в театре после…

— Слава богу, обошлось без тюрьмы для директора. Выяснилось, что она сама нарушила технику безопасности. Скорее всего, волосы застряли в проеме, не дав дверце закрыться. У нее волосы должны были быть собраны, а она в тот раз распустила их, чтобы покрасоваться. Она была очень красивой, видной девушкой. У нее хватало поклонников, и она хотела впечатлить всех, кто смотрел генеральную репетицию. А ведь Игнат очень заботился о том, чтобы номер прошел идеально. Он настаивал на личной проверке механизмов ради безопасности. Анатолия была первой, кто кинулся на помощь в технический отсек. У нее был шок, настоящий шок… Истерика… Да что говорить, мы все тогда сплотились, как семья, потерпевшая утрату.

Проснулась я с тяжелой головой. Вчера мы засиделись допоздна за столом, вспоминая тетку и разные забавные случаи из их жизни и работы. Проводок лежал на моей тумбочке, напоминая, что я все еще разыскиваю то, сама не знаю что.

Первым делом я решила навестить Федора, который работал в архиве. Он уже сидел за своим столом. Перед ним лежала толстая стопка листов, исписанных убористым почерком. Он что-то вычеркивал с таким остервенением, что бумага вот-вот должна была порваться.

— Как поиски? — первым делом поинтересовался он.

— Вот, вчера получила записку, — сказала я, наблюдая за его лицом.

— Записку… Какую?

— Афиша рокового выступления, а еще что-то про свет, который лжет. Мне было рекомендовано проверить сундук.

Он вздрогнул, как от удара током.

— Вы… уже знаете, кто это?

— Я знаю, что кто-то крадет сундуки и швыряет в меня подсказками. А еще это как-то связано с тайной смерти девушки Светланы. И вот что я думаю. Мне нужно изучить теткины записи.

— Вам нельзя… — начал Федор автоматически, но запнулся.

— Мне нельзя? Или вам невыгодно, чтобы я нашла завещание и в том числе получила в свое владение теткины мемуары?

В его глазах вспыхнула странная смесь — паника и голодный блеск.

— Никто не понимал ее так, как я.

Он прижал ладонь к стопке листов, как наседка, защищавшая цыплят.

— Она… диктовала мне в последний год. Отрывки. Мысль за мыслью. Я записывал, систематизировал… Она хотела издать книгу, но не успела. Я должен закончить.

Как по мне, у парня намечались явные проблемы с головой: он видел себя не просто литературным негром, но соавтором.

— Черт с вами. Пишите что хотите. Меня сейчас интересует та история с захлебнувшейся ассистенткой.

— Ладно. Вы все равно ничего не поймете. Это была ее большая боль. Вот, читайте.

Я взяла листы, которые он достал из отдельной папочки. Первая же строчка ударила в виски:

«…в тот день софиты непривычно били не в лицо, а в спину. Я помню, как дрожали ее пальцы, когда я застегивала ей пряжку на купальнике. И запах ее волос — детский шампунь и присыпка для рук, которой пользовались наши цирковые.

Случилось ужасное, у нее заклинила дверца. Она смогла ее закрыть, но потратила на это слишком много драгоценных секунд и кислорода. Когда мы поняли, что все пошло не по плану, ее попытались достать, но…»

Я листала, вылавливая отдельные слова. Воспоминания о «драгоценных секундах», о «бледном лице за кулисами», о «решении, которое приняли все, будто сговорившись». Внимание привлекла фраза, подчеркнутая дважды: «Мой лучший трюк был не в том, чтобы заставить ее исчезнуть. А в том, чтобы заставить всех поверить, что ничего не произошло».

— Думаю, она покрывала кого-то, — тихо сказал Федор. — Несла чужую вину. А перед смертью решила, что пора. Правда должна всплыть, как тело утопленника. Она всегда говорила: «Ложь — плохая иллюзия. Рано или поздно зритель увидит уши кролика, торчащие из шляпы…»

— Если человек, виновный в гибели девушки, до сих пор жив, он точно не захочет, чтобы правда всплыла, — протянула я.

Федор не стал отрицать. Его лицо осветилось внутренним нездоровым светом.

— Скажу больше. Думаю, этот кто-то сегодня находится в этом доме.

— Нет… Что вы такое говорите… И при чем тут сундук?

— В сундуке могли быть распечатки, схемы того номера, какие-то доказательства.

Я подумала про себя: записка — дело рук Федора, он хочет найти виновного, надеясь на выигрыш — право издать сенсацию. Наверное, думает, что я знаю больше, чем говорю. И таким образом надеется заставить меня шевелиться.

Пытаясь взбодриться, я потерла лицо руками. Эти зеркала вокруг высасывали из меня энергию. Я чувствовала себя вялой, мысли словно тонули в киселе. Наверное, так на меня действовала постоянно меняющаяся погода. Вчерашняя жара, сегодняшний дождь…

— Что же… Правда, какая бы она ни была, всегда лучше лжи. Если частью завещания тетки было обличить виновного — я готова.

— Будьте осторожнее. Вы не одна ищете. И не все хотят, чтобы это нашли.

— Вы намекаете на Виктора Леонидовича?

Федор промолчал, но это молчание было красноречивее любых слов.

Я шла по коридору, не замечая собственных размноженных отражений, и наткнулась на Павла. Он стоял, скрестив руки, в дверях кладовой, которую тетка использовала как склад старых декораций.

— У Федора были? Занятный тип, напоминает мне вампира. Такой же бледный и загадочный. И скоро заразит вас своим безумием, заставит работать на себя.

— Вы уже не первый, кто меня предостерегает. Я что, выгляжу так беспомощно?

— Вы выглядите, как тот, кто полез в темную воду, не зная, что на дне. Федор помешан на истории вашей тетки. Он постоянно болтает, что она была хранительницей великой тайны, которую никто не разгадал. И он готов вести вас к разгадке, лишь бы получить сенсацию.

— А на что готовы вы?

Он помолчал, его взгляд скользнул по листам в моих руках.

— Я готов вам помочь, пока тут. Можете на меня рассчитывать. Если что-то найду, скажу. Или можем объединить усилия.

— Интересно почему?

Он отступил, давая пройти.

— Скажем так… вы мне симпатичны. Вы похожи на свою тетю, а она была славной женщиной.

— Спасибо, — прошептала я, проходя мимо.

— Благодарить будете, если что-то найдем.

Я улыбнулась. Наверное, первый раз за все дни, что была тут, в Зазеркалье.

Вернувшись в свою комнату, разложила листы на кровати. Дождь за окном превратился в сплошную серую стену. Глаза устали, и я перевела их на шкаф, где еще со времен моей юности стояли сувениры из поездок и головоломки. Надо сказать, моя комната была единственным местом в доме, которое тетка не трогала. Здесь все было обычным: кровать, шкаф для книг, кресло-качалка у окна. Задумавшись, я подошла и машинально поправила одну из безделушек, что тетка привозила мне из Китая: статуэтка, символизирующая равновесие: шар положила в углубление, а кубик водрузила на подставку. Я всегда любила порядок, и тетка посмеивалась, называя меня любимой занудой.

Как только я это сделала, где-то внутри стены заскрежетало, и вперед чуть выдвинулась одна из книг. Теткина любимая — «Волхв» Фаулза. Взгляд зацепился за вложенную в середину книги бумажку. Потянув за кончик, я вытащила схему какой-то комнаты. Пометки, стрелки, условные обозначения. И в углу было что-то написано рукой тетки: мелко, но разборчиво: «Отражение в З. Г. не сходится с ракурсом. См. Летнюю в полдень. Сундук. Канал для аудио».

З. Г. — Зеркальная Галерея. Летняя — Летняя гостиная. Я схватила проводок со стола и убедилась: на нем была подпись «аудио». Как он связан с этим каналом? Что это за канал? И сундука тоже нет…

Однако первым делом нужно было проверить, что же скрывает Летняя гостиная в полдень. Я уже хотела бежать, но мне позвонили. Номер был незнакомый.

— Вас беспокоит редактор передачи «Звезды говорят» Анастасия Прозорова. Не могли бы вы дать нам комментарий по поводу выхода книги о вашей тете, Анатолии Светловой? Из секретного источника поступила информация, что в своих мемуарах она раскроет тайну прошлого. Смертельный случай во время репетиции ее номера «Исчезновение Ариэль».

Девушка еще что-то стрекотала, пытаясь в третий раз переформулировать вопрос. Не выдержав, я рявкнула:

— Без комментариев! Все слухи преждевременны!

И нажала кнопку сброса звонка. Рука слегка дрожала, но не от волнения, а от ярости. Кто-то планомерно загонял меня в угол с этой историей. Я не сомневалась, что анонимным доброжелателем, слившим информацию телевидению, был Федор. Кажется, у Федора и Виктора Леонидовича было свое противостояние: один стремился издать скандальный роман, второй всеми силами хотел этому помешать. Но только ли нежелание очернить образ любимой женщины двигало Виктором Леонидовичем? Что, если он боялся за что-то другое?

Летняя гостиная была самой светлой комнатой в доме. Три больших окна выходили в заросший сиренью сад, а на балкончике с чугунной решеткой было так здорово пить чай летними вечерами. Мебели было немного: кресла, диванчик, застеленный пледом, низкий столик из мореного дуба. И зеркало в деревянной раме. Одно-единственное, во всю стену. Оно отражало комнату, делая ее в два раза больше.

Полдень наступал медленно. Я сидела в кресле, закинув ноги на столик, и смотрела, как солнечный луч, пробиваясь сквозь кружево паутины, ползет по полу. В свете этого луча кружились пылинки. Я держала проводок в руке, перекатывала его пальцами. «Летняя. Полдень». Что должно было случиться? Включится скрытый механизм? Проявится надпись на стене? Из шкафа выскочит безумный клоун с запиской в руке?

Луч солнца в отражении падал на то же место, что и в реальности. Все было одинаково. Кроме… Я медленно подошла к зеркалу. В отражении луч солнца касался ножки столика. В реальности — не доставал до нее сантиметров на десять. Разница была едва заметной, но она была.

Присев, я аккуратно провела рукой по паркету в этом месте, постучала костяшками пальцев. Ни отметин, ни скрытых пазов. Я подняла глаза на зеркало. Отражение смотрело на меня с тем же вопросительным выражением.

Еще раз простучала паркет вокруг. Звук был глухим, сплошным. Никаких потайных ходов. Раздражение начало подкатывать комком к горлу. Я что, должна была ждать какого-то волшебного щелчка? Может, нужно было вставить проводок куда-то? Я осмотрела зеркальную раму, столик, плинтуса, но не нашла никаких разъемов.

Солнце сместилось, луч уполз в сторону и теперь лежал на полу, бесполезный и яркий. Я чувствовала себя идиоткой и уже собралась уходить, засовывая проводок в карман джинсов, когда взгляд снова упал на пол. И я замерла.

Теперь, когда солнце светило под другим углом, я увидела то, чего не замечала раньше. Досточки паркета в том месте, где еще недавно лежал луч, отличались оттенками. И если присмотреться, сами по себе формировали рисунок. Они образовывали стрелку, указывающую вниз и вправо.

Сердце застучало чаще. Я опустила взгляд туда, куда указывала стрелка. В угол комнаты, где пол и стена встречались с плинтусом. Плинтус был обычным, дубовым, местами потрескавшимся. Я провела пальцами по нему и почувствовала под слоем краски почти неощутимый шов: небольшая аккуратная вставка.

У меня не было инструментов. Я побежала на кухню, где мыла посуду Катерина, схватила первый попавшийся нож с широким лезвием. Вернулась, вставила кончик ножа в шов. Дерево поддалось с тихим скрипучим вздохом. Планочка размером с ладонь отскочила, открыв небольшую нишу.

Внутри лежал ключ. Старый, тяжелый, почерневший от времени ключ типа «бабочка». И свернутая в трубочку калька. На ней тушью был нарисован схематичный план части дома. Я узнала коридор второго этажа и несколько комнат. Одна из них была подписана: «Архив. Секция три. Полка верхняя». На полке был нарисован крестик.

Внизу стояла приписка: «Ключ от правды — в прошлом. Но прошлое открывается только тому, кто смотрит под правильным углом. Свет и тень — соучастники…»

Я сидела на холодном паркете, прижимая к груди ключ и кальку. Воздух в комнате теперь казался густым, заряженным. Захотелось распахнуть окно и впустить немного летней свежести. Она знала, что я приду. Или кто-то придет. И оставила маршрут.

Я вышла из Летней гостиной и чуть не столкнулась с Виктором Леонидовичем. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и курил тонкую папиросу. Дымок струился в луче пыльного света.

— Вы вернулись с рыбалки?

— Да… Эльвира сказала, ты пробегала мимо нее с ножом в руке…

— А, это… Не волнуйтесь. Я ищу завещание. Или твердую почву, Виктор Леонидович.

— Твердая почва… — Он усмехнулся, выпуская дым колечком. — Знаешь, я думаю, Анатолия вложила в это иной смысл. Она могла иметь в виду почву под ногами в метафорическом смысле. Опору. Стабильность. Которую может дать, например, определенная сумма денег и свобода от… всего этого.

Он широко повел рукой, очерчивая пространство дома с его тенями и тайнами.

— Ну вот я и начала с Летней гостиной. Кстати, вы обещали заняться кладовой с реквизитом.

— Займусь, займусь. Время еще есть.

— А сундук так и не нашелся, — вздохнула я.

— Всех опросили, никто ничего. Не будем же мы вызывать из-за этого полицию. В конце концов, мы все оттуда достали. А если Федору вздумалось поиграть с нами… Эксцентричный юноша.

— Ну хоть библиотеку уже осмотрели.

Он вздохнул:

— Ты же сама понимаешь, там столько бумаг, что жизни не хватит все перебрать. Мы тут посовещались с Игнатом Ивановичем… Может, стоит попытаться оспорить завещание? Последние месяцы она была нездорова… Оленька, пойми, я хочу помочь, но не могу. Разве что так…

Он говорил убедительно. И по-своему логично. Именно так, наверное, и поступил бы здравомыслящий человек.

— А что будет с пропавшим сундуком? С мемуарами, которые пишет Федор? С той историей, которая не давала покоя тетке?

Лицо Виктора Леонидовича на мгновение стало каменным.

— Федор зациклился на сенсации. А нам, ее родным, надо, чтобы память об Анатолии сохранилась в достойном виде. Желательно в музее, без спекуляций и сенсаций.

— Боитесь сенсаций, — сказала я не с вопросом, а с утверждением.

Он затянулся, прищурился.

— Я боюсь, что память о великой артистке превратят в дешевый детектив. Ладно… Поедешь с нами в Липатово? Тенетниковы хотят перед отъездом купить меда, молока, ну и на лодке прокатимся.

— Они уже уезжают?

— У них завтра вылет. А еще какие-то дела в городе перед отлетом.

— Отправляйтесь без меня, а я помогу Катерине с ужином. Что-то голова разболелась.

Его шаги мягко зашуршали по старому ковру, а я стояла, сжимая в кармане холодный металл ключа.

Павел был в мастерской, копался в ящике с радиодеталями. На верстаке дымилась чашка с кофе. Кажется, он поглощал его литрами.

— Привет, — окликнула я с порога. — Что может означать «канал аудио» в контексте сундука тетки? Микрофон?

Он обернулся, вытирая руки о тряпку.

— Насколько я понимаю, в ее устройстве были каналы для управления фоновым звуком, шумовыми эффектами. Гром, шум ветра, скрип двери. Запись могла воспроизводиться по таймеру или по нажатию кнопки. Что-то работает от батареек. А почему ты спрашиваешь? Кстати, ничего, если на «ты»?

Я рассеянно кивнула, но не стала показывать ему записку, хотя решила все же частично довериться.

— Кажется, этот проводок выпал из сундука. Интересно, куда это можно вставить?

Павел взял его в руки и задумался.

— Разъeм 3,5 мм. К нему можно подключить плеер, диктофон. Думаешь, она могла что-то для тебя записать?

— Возможно, ответ на этот вопрос и был спрятан в сундуке.

— Его нужно найти. Я пробовал поговорить с Федором, но он клянется, что не брал. Теоретически сюда мог зайти даже кто-то с улицы. С черного хода, к примеру. В этом хитросплетении коридоров мы даже друг друга отследить не в силах.

— Я бы уже плюнула на эти деньги. Но тетка зачем-то хотела, чтобы я снова вспомнила про ту историю. Значит, сдаваться пока рано.

— Знаешь, есть такой мем: «Ты не можешь сдаться сейчас, у тебя еще нет особняка с секретной библиотекой…» Сейчас он как нельзя кстати.

Я повернулась, чтобы уйти, но он окликнул меня:

— Будь осторожна с Фeдором. Он ведeт свою игру. И с Виктором Леонидовичем… он чего-то боится.

В архив я решила пойти уже после отъезда Игната Ивановича и Эльвиры. До этого там крутился Федор, ни в какую не желая покидать свой пост. Мне казалось, что скоро он и есть начнет там же, за книгами. Катерина уже просто смирилась и приносила ему обед прямо туда.

И только вечером, когда он отправился в свою спальню, я сумела быстро попасть в комнату, подставила стремянку и нашла то, что искала. В этом месте на стеллаже стояла картина, на которую я никогда не обращала внимания. Какой-то морской пейзаж, причем это, кажется, была репродукция. Повертев картину со всех сторон, я уже хотела было поставить ее на место, но обратила внимание на надпись сзади: «Глаза видят иллюзию, ткни пальцем — и все рассыплется…»

Разозлившись на эти иносказания, я ткнула пальцем в картину, и неожиданно она оказалась мягкой, словно принт нанесли на прорезиненное полотно. В образовавшуюся дыру можно было засунуть палец. И оттуда я, уже кое-что начав понимать, выковыряла сложенный вчетверо листок:

«Куда глядят глаза у безголовой девы, когда становится короче ее тень».

«Безголовая дева». Я стояла на стремянке и чувствовала, как по спине бежит мурашками не страх, а раздражение, смешанное с азартом.

Утром я быстро собралась. Обула кроссовки, взяла рюкзак, куда сунула бутылку воды, найденный ключ, проводок и этот дурацкий листок. Одной идти было страшновато. Павел уже пришел, но в мастерской его не было. Я нашла его в сарае за домом, где он курил, глядя на заросли крапивы. Увидев меня, приветливо кивнул.

— Утро недоброе?

Я протянула ему записку. Он прочитал, бровь поползла вверх.

— Безголовая дева?

— В лесу за усадьбой есть старая скульптура. Нимфа какая-то. Голову ей отбило еще лет двадцать назад. Тут рядом раньше был дом отдыха или санаторий, потом его закрыли, а сейчас там запустение. — Я махнула рукой в сторону леса. — Пошли!

— А я зачем, и так все знаешь.

— Нужна помощь, — сказала я прямо. — Ты же тут главный по механизмам и чертежам. Может, понадобится что-то разобрать.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Ладно.

Мы вышли за ворота. Я с наслаждением вдохнула запах нагретой травы и влажной земли, под ногами хрустели битый кирпич и прошлогодняя хвоя. Лес начинался сразу за аллеей кленов.

— Она часто тут гуляла? — спросила Павел.

— Она любила эту дачу в том числе и за лес. Ходила с блокнотом. Делала зарисовки. Говорила, что лес — лучший соавтор для иллюзий.

Свет среди деревьев казался прозрачно-зеленым. Под ногами теперь пружинил мох. И было тихо. Так тихо, что звенело в ушах. Я не любила лес. Он был полон жизни и скрытой опасности, а я не любила все опасное.

Мы шли минут двадцать, когда среди елей показалась небольшая поляна, залитая солнцем. В центре ее на постаменте из дикого камня высилась «безголовая дева». Потрескавшаяся, с изящными плечами и пустой, обломанной шеей, из которой росла трава. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Еe тень, длинная и чeткая, падала на траву, указывая длинной полосой в сторону бывшего санатория.

— Тень становится короче, когда солнце в зените, — заметил Павел.

Я посмотрела на часы. Мы уселись на валун у края поляны и стали ждать. Где-то далеко стучал дятел. Солнце пекло макушку. Я сама не заметила, как мы заболтались. Павел оказался интересным собеседником и забавно рассказывал о взаимоотношениях тетки с соседским котом и о Федоре, которого она безуспешно пыталась научить элементарным фокусам с картами.

— Даже у меня в какой-то момент получилось, — улыбался он. — Кстати, к твоей тетке часто приходили местные дети, и она никогда не отказывала, делала для них небольшие представления.

В какой-то момент тень от статуи и правда стала короткой. Она не просто лежала, а будто указывала куда-то. Как стрелка компаса. Остриe касалось корней огромной полузасохшей ели на опушке.

— Там, — сказал Павел и пошел к дереву.

У подножия ели валялась груда бурелома и старых шишек. Он первым начал разгребать ветки руками. Я присоединилась. Под слоем прелой хвои моя рука наткнулась на что-то твердое и гладкое.

Мы откопали плоский герметичный контейнер из чeрного пластика. На крышке была наклеена полоска скотча, а под ней — бумажка с надписью: «Имеющий уши, да услышит». Внутри лежала старая кассета в прозрачном корпусе. И листок бумаги, сложенный в несколько раз.

Я развернула его. Это оказался план, но не дома, а схема цирковой стены. Очень подробная. И на схеме была нарисована ярко-красным крестиком одна точка — у самого края сцены, рядом с пометкой «Декорация «Алмаз», задник». А ниже — несколько строк, написанных рукой тетки, торопливо, с сильным нажимом:

«Если ты это читаешь — час настал. Он до сих пор боится…»

Я передала листок Павлу. Он читал, и лицо его медленно каменело. Скулы напряглись, челюсть сжалась.

— Это… это координаты, — прошептал он хрипло. — Там, на сцене, где исчезла та девушка. Там что-то есть. Что-то, что твоя тетя спрятала, может быть, прямо тогда же.

— Мы должны это найти, — сказала я. — Но где эта сцена? Театр в городе?

Павел покачал головой.

— Тот театр давно закрыли и снесли. Но… — он посмотрел на кассету в моих руках, — сначала нужно услышать это.

Мы шли обратно быстрее. Лес казался уже не тихим, а настороженным. Каждая ветка хватала за одежду, каждый шорох за спиной заставлял оборачиваться. «Он до сих пор боится». Кто? Виктор Леонидович? Или кто-то еще?

В доме нас встретил Федор. Он стоял в прихожей, бледный, как филе пангасиуса.

— Где вы были? — спросил он.

— Гуляли, — холодно ответила я, пытаясь пройти мимо.

— Вы что-то нашли? — Он схватил меня за рукав. — Вы должны мне показать! Это важно для мемуаров!

Я вырвала руку.

— Это важно для меня, Федор. Вы получите свои мемуары, когда я стану хозяйкой. А пока — не мешайте.

Я пошла наверх переодеться, Павел направился в мастерскую. Федор остался стоять внизу, и я чувствовала его взгляд, впивающийся мне в спину как шило.

В мастерской у Павла нашелся старый кассетный магнитофон. Он вытер его от пыли, вставил кассету, которую я принесла с собой.

— На этом раритете я радио слушаю. Готова? — спросил он.

Сердце грохотало о ребра, но я сдержанно кивнула.

Он нажал кнопку. Сначала долго шумело: шипение плeнки, какие-то далeкие стуки. Потом послышались голоса. Сначала неразборчиво, будто запись сделана скрытно, издалека. Потом ближе. Я узнала голос тетки. Молодой, звонкий, но сдавленный:

— …не должен был заедать. Я проверяла утром.

Мужской голос, нервный, взвинченный. Виктор Леонидович. На десятки лет моложе, но узнаваемый.

— Я говорил, надо было закладывать на пару секунд больше! Но нет, эффектности вам не хватало! А теперь что? Теперь что?!

— Тише! Кто-то может услышать…

Пауза. Слышно тяжeлое дыхание. Потом голос тетки, полный ужаса:

— Боже… ты думаешь, он?..

— Не знаю!

— Нет! — Ее шепот стал резким, почти злым. — Нельзя. Ты знаешь, что будет? Расследование. Закрытие номера. Тюрьма. Для тебя. Для меня. Для всех.

— Ты с ума сошла?! Это же… Слушай, там… там не могло так просто заклинить.

— А если нет? Если сейчас поднимем панику — похороним всe. Себя. Театр…

Потом голос Виктора Леонидовича, сломанный:

— Ладно. Ладно, черт возьми. Делай как знаешь. Но я… я ничего не знаю.

— Понятно.

— Ты что, записываешь? Зачем?

— Чтобы ты не вздумал потом сказать, будто не знал. Тонуть — так вместе…

Щелчок — и запись оборвалась.

Мы сидели в гробовой тишине мастерской. Звук шипения пустой пленки казался оглушительным.

— Они что-то знали, — пробормотал Павел. Он сидел, уставившись в пол. Кулаки его были сжаты так, что побелели костяшки. — Но не подняли шум, а решили спасти свои шкуры. Не думаю, что ты захочешь копать дальше.

Я машинально положила руку ему на плечо. Мускулы под футболкой были твeрдыми, зажатыми.

— Мы найдeм то, что она спрятала, Павел. Мы найдeм правду. Всю правду.

— Зачем? — невесело спросил он. — Разве прошлое изменишь?

— Чтобы та девушка, Света… чтобы она наконец обрела покой.

В дверь постучали так резко, что мы вздрогнули. Я быстро достала кассету и сунула в карман.

Виктор Леонидович стоял на пороге. Не в бархатной жилетке, а в простой тeмной кофте. В руке он держал мешок, от которого воняло чем-то горелым.

— Что случилось?

— Принeс то, что ты ищешь. Сундук. Вернее, то, что от него осталось.

Я отступила, пропуская его. Он поставил мешок на верстак рядом с магнитофоном. Внутри лежали обугленные, сплавленные в уродливый ком обломки дерева, пластика и металла.

— Где вы это нашли?

— В камине в моeм флигеле. Видимо, кто-то решил, что самое безопасное место — под носом у подозреваемого. Понятное дело, его мне подбросили.

Виктор Леонидович говорил ровно, но его пальцы слегка дрожали, когда он положил руки на стол.

— Меня подставляют, Ольга. И тебя водят за нос.

— Кто? — спросила я, не отрывая глаз от того, который был когда-то оплотом теткиных надежд.

— Кто угодно! Фeдор, чтобы окончательно скомпрометировать меня в твоих глазах. Или… — его взгляд скользнул по Павлу, — … кто-то, кому выгодно, чтобы ты искала правду только в одном направлении. Я ни в чем не виноват.

— Мы нашли кассету, — сказала я вдруг. Решила сыграть ва-банк. — С записью, где вы с тeтей решаете, что делать после гибели Светланы.

Он не побледнел и не вздрогнул. Он просто обмяк. Его плечи опустились.

— Значит, она еe сохранила, — прошептал он самому себе. — И ты уже всe слышала. Значит, знаешь, что я… что мы…

— Что вы о чем-то молчали все эти годы, — закончил за него Павел. Он встал, и его тень накрыла Виктора Леонидовича. Тот закрыл глаза.

— Анатолия думала, если признаемся, то погубим театр. Десятки людей. Еe карьеру. Мою… Наверное, я был трусом, поэтому согласился.

— А потом? — спросила я.

— Она несла эту тайну как крест, и я знал, что рано или поздно она его сбросит. Но я не стал бы ей мешать. И сундук… я не жег его. Зачем?

— Чтобы уничтожить плeнку, например. Боялись, что в сундуке есть доказательства.

Он махнул рукой.

— У неe наверняка были копии. Она была умнейшей женщиной.

— Тогда кто это сделал?

— Фeдор! — выдохнул Виктор Леонидович. — Он фанатик! Хотел подставить, чтобы ты, Ольга, окончательно отвернулась и не слушала меня! Он хочет быть для тебя единственным проводником в еe мир!

В его словах была логика. И она совпадала с тем образом Фeдора, который я знала. В этот момент сверху раздался оглушительный грохот. Как будто упал тяжеленный шкаф. И сразу за этим последовал тонкий пронзительный крик. Женский? Катерина сегодня отпросилась. Хотя это мог кричать и мужчина, доведeнный до истерики.

Мы бросились к лестнице. Звуки доносились из архива. Дверь в комнату была распахнута, а внутри царил хаос. Один из стеллажей рухнул, как подкошенный великан, рассыпав по полу ворох папок, книг, фотографий. И под этим завалом, придавленный верхней полкой, лежал Фeдор. Он уже не кричал, а хрипел, пытаясь высвободиться, его очки валялись в стороне, лицо было искажено болью.

Павел и Виктор Леонидович бросились поднимать полку. Я стояла в дверях, ошеломлeнная, и смотрела на Фeдора. Мой взгляд упал на его руку. Ту самую, что была зажата под обломками. В ней он держал небольшой современный диктофон.

Мужчины с грохотом откинули полку. Фeдор выкатился из-под неe, судорожно хватая воздух. И почти рефлекторно засунул диктофон в карман штанов.

— Как ты умудрился? — спросил Павел, помогая ему встать. — Где очки?

— Тут кто-то был! — Фeдор тряс головой, его близорукие глаза бегали по комнате, не фокусируясь. — Я искал одну папку, услышал шаги… и всe рухнуло!

Он что-то скрывал. Это было видно по тому, как он избегал нашего взгляда и инстинктивно прикрывал карман рукой. Явно что-то нашeл. И, возможно, сам спровоцировал падение стеллажа в суматохе. Или… или здесь был кто-то ещe.

— Значит, есть кто-то пятый, — сказала я вслух. И все посмотрели на меня. — Кто-то, кто ищет то же, что и мы.

Мы стояли вчетвером в облаке пыли, среди обломков прошлого, и смотрели друг на друга. Наверняка каждый думал, кто мы друг другу: враги или союзники?

— Послушайте меня! — рявкнула я неожиданно для самой себя. — Понимаю, что каждый из нас что-то скрывает. Но если мы хотим понять, что происходит, нужно говорить правду.

Фeдор поднялся, пошатываясь. Его рука снова потянулась к карману, он достал диктофон.

— Это надо прослушать.

— Откуда он?

— Я видел бумагу с чертежом сцены. — Фeдор говорил торопливо, его взгляд прыгал от лица к лицу.

— Вообще-то, она была у меня в комнате. Вы что, обыскивали ее?

— Я заходил поговорить, но вы уже спустились в мастерскую… А она лежала на тумбочке.

— Допустим. Где вы нашли сцену? — удивилась я.

— В кладовой реквизита есть большой макет ее театра, его когда-то подарили Анатолии коллеги. Я сразу догадался, что речь о нем. Там и был припрятан диктофон.

— Так куда же вы лезли, когда на вас рухнул стеллаж?

— Хотел достать свои бумаги. Я прячу их на самый вверх, чтобы никто… Ну вы поняли. Я опасался, что запись может проиграться один раз и потом самоуничтожиться. Анатолия любила такие штуки. Нужно было все сразу же записать. Для мемуаров.

Павел, покачав головой, взял диктофон и осмотрел его. На боковой панели была наклейка с датой: 21.11.2022. За месяц до теткиной смерти.

Мы отправились в кухню. Стол, заставленный кружками, пепельница, полная окурков Виктора Леонидовича, и между нами — диктофон. Я открыла окно, чтобы продышаться. Нам всем нужно было успокоиться.

— Она знала, что умирает, — тихо сказал Виктор Леонидович. Он смотрел в окно, где сгущались летние сумерки. — И готовилась.

Он нажал кнопку воспроизведения, и мы услышали голос тетки. Но не молодой, как на первой кассете. Голос старой, усталой женщины. Сиплый, с хрипотцой, но пронизанный невероятной, стальной решимостью:

«Если ты это слышишь, скорее всего, я уже не в игре. Неважно. Важно то, что кто-то должен узнать. Я долго носила чужой грех. Носила, как свой. Думала, это искупит мою трусость. Не искупило. Только отравило мне жизнь. Виктор… он был ещe больше напуган. Он технарь, он боялся, что механизм заклинило по его вине. Мы приняли решение молчать о том, что случилось потом… Но правда всегда находит выход. Как вода.

Она… она пыталась выбраться. Царапала края люка. Мы нашли следы. И ещe кое-что нашла я. Ее кольцо, надпись внутри стала ключом к разгадке».

Павел вдохнул так резко, что это прозвучало как стон.

«Я молчала и хранила это кольцо столько лет. Как проклятие. Как доказательство, что мы убили еe дважды. Сначала — своим молчанием. Потом — нежеланием докопаться до правды.

Я старею и больше не могу нести это. Поэтому я начала писать мемуары. Не для славы, а чтобы выманить того, кто знает правду…

А настоящее завещание… оно не в бумагах. Оно в правде. Ключ… ключ там, где всe началось. На сцене. Той, что я построила здесь, в конце сада. Под тумбой для выступлений я спрятала капсулу с кольцом. Оно покажет правду…»

Запись оборвалась. Тишина в кухне была оглушительной.

— Сцена в саду… — первым выдохнул Виктор Леонидович. — Там у леса деревянный настил, на нем она иногда репетировала или давала представления для детей.

— Точно. Я никогда не понимала, зачем он нужен.

— Участок иногда затапливало в паводок, здесь такая глинистая, мягкая почва…

— Мягкая почва, но твердый настил… — начала я.

— Твердая почва, — синхронно закончили мы с Павлом и переглянулись.

— Так она знала… — прошептал Фeдор. Его лицо было серым. Вся его теория о «великой тайне» разваливалась, превращаясь в банальную, ужасную историю про трусость, равнодушие и, возможно, убийство.

— Если Федора и правда кто-то толкнул… Значит, этот кто-то знает, что мы близки. И пытается опередить. Или… запутать.

Я ринулась к приоткрытому окну. В глубине сада, в сгущающихся сумерках, среди зарослей сирени и бузины мелькнуло движение. Чeрный силуэт, скользнувший от дома к лесу.

— Там кто-то есть! — крикнула я. — Нас подслушивали!

Павел рванул к двери. Виктор Леонидович — за ним. Я буквально потянула слабого еще Федора за руку, не желая оставлять одного.

Сумерки синели. Павел бежал впереди, как гончая, исчезая в тени деревьев. Я пыталась не отставать, ветки хлестали по лицу. Виктор Леонидович тяжело дышал где-то сзади. Мы выбежали к лесу. В полумгле он выглядел зловеще. Павел стоял, замерев в десяти шагах от твердого настила. Перед ним, спиной к нам, стоял другой мужчина. Высокий, в тeмном плаще. Он держал в руках небольшой предмет.

— Стой, — сказал Павел.

Незнакомец обернулся. Свет угасающего дня упал на его лицо.

— Игнат… — выдохнул Виктор Леонидович.

— Представляешь, Витя, она меня все эти годы считала убийцей.

Мы стояли и пытались отдышаться, все еще ничего не понимая. Старики беседовали как будто между собой.

— А ты, Витя, тоже знал? — продолжал интересоваться Игнат Иванович.

— Знал, догадывался, но не хотел верить. Она нашла там кольцо.

— И что? — не выдержав, влезла я.

— Оно погнулось, когда Света пыталась открыть дверцу. Но внутри читалась надпись: «Моему солнечному зайчику от любимой Тени».

— Как это указывает на Игната Ивановича? — прошелестел Федор.

— Мы, свои, приближенные, называли его Тень. Тенетников. Да что мы, так его многие называли. Он был темным кардиналом, решал все деликатные дела. Анатолия была лицом театра, его душой, но мозгом был Игнат. А я так, верный паж… Ладно, не об этом сейчас. Мы догадывались, что между ним и Светланой были отношения. Наверняка она стала требовать, чтобы он ушел от Эльвиры.

— И вы решили, что это он ее… — Павел даже не смог закончить фразу, но Виктор Леонидович все понял и кивнул.

— Светлана была очень упрямой. Если она решила увести Игната из семьи, увела бы. Незадолго до случившегося Анатолия слышала, как они ругались.

— Все было не так! — возмутился Игнат Иванович. — Я, наоборот, готов был развестись. Я просил только, чтобы она перестала мне назло флиртовать с тем жонглером-итальянцем, помнишь, Витя? А она в ответ орала, что я женатый человек и могу указывать только своей жене.

— Подождите, я уже совсем ничего не понимаю, — жалобно простонал Федор.

— Вы… вы? — выдохнул Павел. Он сделал шаг вперед, и я увидела, как сжались его кулаки.

— Да, мы были любовниками, — кивнул Игнат Иванович. — Света видела во мне только способ подняться вверх по карьерной лестнице. А я любил ее по-настоящему. Хотел забрать в свой новый театр в Америке. Нас уже тогда позвали работать туда. Поэтому я так переживал за номер. Хотел, чтобы все прошло идеально, чтобы с этим номером она потом выступала уже там. Я не трогал ее. Я был в зале. Смотрел репетицию. Но я видел, как все произошло. Видел, как заклинило люк.

Он сглотнул, ссутулился, ему явно тяжело давались эти воспоминания.

— А потом Виктор с Анатолией придумали свою версию. Что волосы застряли, что это затормозило закрытие двери. И я просто ее поддержал.

— Теперь я понял все эти аллюзии в мемуарах Анатолии, — горячился Федор. — Она грозила вам разоблачением, и вы припугнули…

— Вздор! Анатолия никогда не говорила об этом вслух. Но я чувствовал, что она подозревает меня. И я, хоть и не был ни в чем виноват, купил еe молчание. Деньгами и положением. Помощью с открытием театра. У меня были связи. Она ненавидела меня за это. И ненавидела себя. Вот, затеяла всю эту игру с завещанием, чтобы вывести меня на чистую воду даже после смерти.

— Так чего же вы испугались? — недоумевала я. — Если вы не помогли Светлане умереть, бояться вам нечего. Разве что…

Что-то зашуршало сбоку. Из-за кустов, что росли возле сцены, вышла Эльвира, в руке у нее был пистолет.

— Разве что жены. Да, милый?

Федор вскрикнул от неожиданности, Павел инстинктивно задвинул меня за спину.

— Эльвира? — выдохнул Виктор Леонидович. Кажется, в тот вечер он уже устал удивляться.

— Не ожидали? Представляете, Игнат сказал мне, что забыл тут паспорт, думал, я не догадаюсь, что моему слабовольному муженьку нужна помощь. Ну раз у нас тут вечер разоблачений, почему бы и мне не выступить с эффектным номером.

Игнат Иванович попытался что-то сказать, но Эльвира взмахом руки приказала ему молчать.

— Знаете, когда ты положила молодость на заклание во имя карьеры мужа, жила в коммуналке, моталась по стране с грудными детьми… Прошла все тяготы, стала боевым товарищем. И вот уже муж получил звание заслуженного артиста, перспективы, у вас есть собственный дом и пушистая собака. А потом появляется молодая, гибкая, красивая… И ты видишь, как твой муж-идиот, развесив слюни, бегает за ней на поводке. И соглашается поехать в Америку, лишь бы забрать ее с собой. Мне он сказал, что нам с Надей и Коленькой лучше остаться здесь, пока он там устроится, закрепится. Я же понимала, что он просто хочет начать жизнь заново. И скоро это узнают все и будут унижать и сочувственно причмокивать.

— Ты… ты и это знала? — ошарашенно прошептал Игнат Иванович, глядя на жену со священным ужасом в глазах.

— Тогда я решила с ней поговорить. Мерзавка рассмеялась мне в лицо. Сказала, что беременна, и что они любят друг друга, и что он готов разводиться и усыновить ее ребенка от первого брака. Я попросила ее лишь об одном: не говорить Игнату, что я приходила. Сказала, что не хочу унижений, не буду мешать, но все должно пройти тихо и без скандалов.

— Так это ты… — протянул Виктор Леонидович, хватаясь за сердце.

— Не так уж сложно все это провернуть, если твой брат работает инженером в цирке. Слегка изменить натяжение пружины и угол срабатывания механизма автоматического закрывания, сделав его на две секунды медленнее. В условиях строгого лимита этой задержки хватило для трагедии.

— Выходит, Светлану убил не Игнат Иванович? — ошарашенно протянул Федор.

— Кстати, да, — хмыкнула Эльвира, презрительно глядя на мужа. — Чего ради ты кинулся за капсулой?

— Чтобы отвести от тебя беду, дура… — устало вымолвил он. — Я думал, у Анатолии есть какие-то доказательства, кроме кольца. Оно как раз ничего не доказывает.

— Хм… Даже интересно. Как ты узнал про меня?

— В театре готовили ретроспективную выставку к юбилею, и архивариус запросил у меня кое-какие материалы. Ты тогда была у сына в Канаде, а я обнаружил в твоих документах эскиз. Технический эскиз потайной дверцы аквариума. На нем оказалась пометка, сделанная рукой твоего брата. Вы планировали это…

— Я читал сканы всех ее дневниковых записей о той трагедии, — подал голос Федор. — И знаю имя сына Светланы, который рос сиротой. И которому, кстати, Анатолия анонимно переводила деньги. Она собирала доказательства годами. Чтобы однажды… предъявить миру. Или хотя бы тебе. — Он кивнул Павлу.

— При чем тут Павел? — удивилась я.

— Вы так ничего и не поняли? Он сын Светланы, — устало выдавил Игнат. — Я сразу догадался, как только его увидел. Те же глаза… А еще у него такое же родимое пятно на шее.

— Ладно, поболтали, и хватит, — вздохнула Эльвира, глянув на часы. — Ну что, неверный муж, нам пора.

Игнат Иванович неуверенно повернулся, чтобы уйти. Эльвира подошла и подхватила его под руку.

— Стойте! — крикнул Виктор Леонидович. В его голосе были и ненависть, и отчаянная надежда. — Это должно быть расследовано! Мы все виноваты!

— А что расследовать? Мы тут просто с вами фантазировали, так ведь? — Эльвира посмотрел на Павла. — Я понимаю ваше желание восстановить справедливость, но жизнь — не детективный роман. В ней не все преступления раскрывают. И на переговоры лучше приходить, хорошо вооружившись аргументами.

Она любовно погладила свой пистолет и потянула мужа за собой. Они шагнули в тeмный провал между кустами.

Виктор Леонидович, пошатываясь, держался за сердце. Павел рванул было за ними, но из-за кустов раздался выстрел. А потом голос Эльвиры:

— Я стреляла в землю. Но следующий выстрел будет в цель. Двадцать лет выступала, стреляя в яблочко на голове ассистентов. Спросите мужа, на что я способна…

Не отрываясь, я смотрела на место, где только что стоял Игнат. И думала о том, что тeтя всe продумала. Она знала, что он придeт? Она подбросила кольцо как приманку?

Летняя ночь опустилась на поселок плотной шторой. В доме мы включили свет только в кухне. Фeдор сидел, забившись в угол, и тихо то ли вздыхал, то ли всхлипывал. Его мир — мир красивых тайн и великих грехов — рассыпался, превратившись в банальную грязную историю о подлости и равнодушии. Его мемуары теперь не нужны были никому. Даже ему. Виктор Леонидович курил одну папиросу за другой. Его лицо в свете зажигалки казалось застывшей маской.

— Что теперь? — спросил он наконец, обращаясь в пустоту. — Они ушли. Завтра улетают, и мы ничего не сделаем. Даже если позвонить в полицию, у нас нет доказательств.

— Не факт, — сказала я. Мой голос прозвучал громко в тишине. Все посмотрели на меня. Я достала из кармана проводок. — У нас есть это. Мне кажется, игра еще не закончилась.

— Она сказала: «Ключ там, где всe началось. На сцене». Мы думали про театр. Но «сцена» для неe была не только местом. Это было состояние. Иллюзия. Всe началось не в павильоне. Всe началось здесь, в доме, когда она задумала эту игру.

— Но сундук сгорел! — хрипло сказал Фeдор. — Он был пультом. Без него ничего не работает!

— Он сгорел, — согласилась я, — но система-то осталась. Провода. Лампы, зеркала, источник питания. — Я посмотрела на Павла. — Где-то есть щиток. Распределительная коробка, куда сходятся все каналы.

Павел медленно кивнул, в его глазах вспыхнула искра понимания.

— В подвале есть щит на полсотни автоматов. Половина из них подписаны еe рукой.

— И что? — спросил Виктор Леонидович. — Ты думаешь, она заложила туда какую-то программу?

Мы захватили чемоданчик Павла из мастерской и спустились в подвал. Он оказался сухим и просторным, а на стене действительно висел огромный современный щит. Павел, вооружившись фонариком телефона, начал разбираться. Я помогала, подавая инструменты. Виктор Леонидович и Фeдор сидели на ступеньках лестницы и молчали, как на похоронах.

Десятки тумблеров, диммеров, реле, пучки разноцветных проводов. И на каждом бирка: «большая люстра», «бра в зеркальной галерее», «подсветка винного шкафа».

— Так, нам нужен не свет, — приговаривала я. — О, вот. Каналы аудио.

Рядом с надписями «Гром» и «Петух» на отдельной маленькой панели нашелся один-единственный порт, подписанный «Аудио 3,5 мм».

— Вот, — сказал Павел. — Сюда подключался внешний источник. Плеер или диктофон, а у нас просто проводок.

— Вставляй!

Павел взял провод, покрутил в пальцах и пожал плечами.

— Все может быть.

Как только проводок воткнули в разъем, прогремел раскат грома откуда-то сверху, и небольшая пластина на щите отъехала в сторону. В кармашке лежала микрофлешка.

Федор, оживившись, притащил из архива ноутбук. Мы вставили флешку и на экране появилась папка. В ней оказался один-единственный аудиофайл с названием «Финал. mp3».

— Не может быть, — прошептал Павел.

Мы посмотрели друг на друга и нажали «play».

Голос тети был еще более тихим, усталым, но с лeгкой, едва уловимой улыбкой в голосе:

«Молодец. Теперь слушай. Щелкни тумблер зеркала, и в галерее кривых зеркал загорится одно. Под ним дверь, в которую нужно вставить ключ-бабочку. За дверью найдешь сейф. Код сейфа — дата того самого дня. В сейфе лежит моe настоящее нотариальное завещание. Всe твоe. Там кое-что ещe. Для Павла. И пусть правда наконец перестанет быть иллюзией. Она должна стать фундаментом. Твeрдой почвой…»

Запись кончилась. А я чувствовала странную горькую пустоту. Это был конец. Конец игры. Конец иллюзии. Оставалось только нажать на кнопку. И получить приз.

Павел подошел к щитку и поднял тумблер. Мы поспешили в зеркальную галерею. Там царил полумрак, и только одна панель была ярко освещена. Ключ лежал у меня в кармане, дату с горечью в голосе нам напомнил Виктор Леонидович. Внутри сейфа я нашла два конверта. Один толстый, официальный, с гербовой печатью нотариуса.

Второй конверт я протянула Павлу. Он достал бумагу и начал читать вслух:

«Там, на поляне, велась видеозапись. Устройство на моей сцене сработало сразу после того, как капсулу достали. Камера установлена прямо напротив сцены и замаскирована под гнездо. Надеюсь, теперь у вас есть доказательства».

Он закончил читать и поднял глаза на нас.

— Как она…

— Я всегда знал, что Анатолия была волшебницей, — грустно улыбнулся Виктор Леонидович.

В это время свет во всeм доме мягко вспыхнул снова, как будто ничего не случилось.

Прошло две недели. Оказалось, Игнат Иванович остался в России, не улетел с Эльвирой. В аэропорту ему стало плохо с сердцем, и его увезли на «Скорой». Мне думается, он просто не хотел больше оставаться со своей женой. Виктор Леонидович, навещавший больного, сказал, что в его глазах появилось странное спокойствие. Груз наконец был снят. Эльвира улетела, и дальше этим делом предстояло заниматься полиции. И хотя я слабо верила в возможность привлечь ее к ответственности, понимала, что все не зря. Иногда отдушина уже в том, чтобы знать правду и помнить.

Павел в ту ночь ушел в лес, а вернулся на рассвете с пустыми глазами и побелевшими губами. Молча направился в мастерскую и снова начал что-то чинить. Мы не лезли с вопросами, видели, что работа ему помогает.

Фeдор собрал свои вещи и уехал в город. Сказал, что будет писать другую книгу. Не биографию великой иллюзионистки, а детектив-разоблачение. Не знаю, напишет ли.

Я решила не продавать дом, а с помощью Виктора Леонидовича подала заявку на создание арт-резиденции для молодых фокусников, иллюзионистов и работников цирка. Место, где можно искать новые формы, где магия будет встречаться с технологией. Где правда и вымысел могут сосуществовать, не убивая друг друга. Проект мы решили назвать «Солнечный зайчик» — в память о Светлане.

Лето шло на убыль. Воздух был ещe тeплым, но уже чувствовалась прохлада предосенних ночей. Мы сидели с Павлом на ступеньках крыльца, рассматривали старые фотографии тетки и пили ромашковый чай.

— Что будешь делать? — спросила я его.

— Не знаю. Останусь тут, наверное. Помогу вам с резиденцией. Механизмы надо поддерживать в рабочем состоянии. А то эти начинающие иллюзионисты чего-нибудь да сломают. Если ты не против, конечно.

— Не против, — тихо ответила я.

В свете фонарей на веранде кружили ночные мотыльки. Дом за нашей спиной был сонным и тeплым. Он исполнил свое предназначение и открыл нам тайну. И теперь мог отдохнуть.

Если бы мне год назад сказали, что в один из июльских дней я буду стоять посреди раскаленной приморской площади и спорить о степени уваренности черешни, я бы вежливо посоветовала человеку попить воды. Лучше холодной.

Но жизнь, как известно, любит редактировать наши планы без согласования с автором.

Вообще-то я приехала сюда зализывать собственные душевные раны и редактировать чужие романы. После расставания с мужчиной, который любил продумывать нашу общую старость, но не любил обсуждать настоящее, я внезапно обнаружила, что в тридцать восемь лет можно остаться не только без кольца, но и без внятного понимания, куда двигаться дальше.

Поэтому я уехала к морю, сняла крошечную квартиру с балконом, выходящим на крышу соседнего санатория, и пообещала себе три вещи. Первое: не проверять соцсети подлеца. Второе: не соглашаться на новые отношения, пока не заживет рана от старых. И, наконец, третье: не ввязываться ни во что сложнее редакторской правки.

С третьим пунктом, как выяснилось, я просчиталась уже на второй неделе.

Хозяйка квартиры, тетя Галя, оказалась двоюродной сестрой Зинаиды Петровны — женщины, способной организовать парад планет, если бы в райцентре вдруг решили его провести. Именно она и затащила меня на фестиваль домашнего варенья «Лето в банке», объявив всем знакомым, что редактор из столицы добавит мероприятию интеллектуального блеска.

Возражать Зинаиде Петровне я уже пыталась, а потому сразу поняла: придется соглашаться, так как спор я проиграю с очень большой вероятностью.

— Надо вам, Верочка, среди людей бывать, — сказала она. — А то сидите у себя, книжки пишете, а жизнь проходит.

Я уже несколько раз пыталась объяснить Зинаиде Петровне, что романы я всего лишь редактирую, но, похоже, ей очень хотелось видеть во мне романтизированный образ писателя, тем самым прикасаясь к чему-то столичному, неуловимому и прекрасному.

Вот так я и оказалась на площади: стояла и щурилась, окруженная банками, сахаром и чужими амбициями.

Солнце жарило так, будто решило за один день восполнить весь дефицит витамина D у населения. Воздух пах морской солью, горячей плиткой под ногами и карамелизированными ягодами. Над сценой был растянут баннер, под которым выстроились столы, накрытые скатертями разнообразных расцветок и уставленные сотнями банок всех размеров и оттенков: янтарные, малиновые, почти черные.

Зинаида Петровна металась между ними с видом полководца. Невысокая энергичная дама, в элегантном платье, она говорила так, словно каждое слово нужно было донести до соседнего района.

Рядом с ней стояла ее племянница Катя — худенькая студентка в очках с внимательным взглядом будущего психолога. Она наблюдала за посетителями так, будто каждый из них был ее дипломной работой.

— Вы только попробуйте, — тараторила Зинаида Петровна, активно подсовывая мне под нос ложку с густо-рубиновым содержимым. — Это не варенье, это песня!

Я осторожно приняла ложку, стараясь не капнуть на платье. Лен — вещь коварная, а черешня — тем более.

— Ну как? — спросила она.

— Очень… вкусно, — ответила я.

Тут к нам подскочила старушка в нелепом розовом наряде, увенчанном шляпой с широкими полями. Она резво открутила крышку на банке с вареньем и, зачерпнув густую субстанцию, фактически сунула ее мне в рот.

— Тамара Ильинична, — пожурила свою знакомую Зинаида Петровна. — Ну что ж вы так по-свойски? Вера — человек столичный.

Последние слова прозвучали особенно торжественно.

— Что ж там, какие-то другие люди живут?

— Приятно и сладко, — поспешила вынести вердикт я, прекрасно понимая, что от меня хочет эта женщина в розовом.

При упоминании сладости на соседнем столе демонстративно звякнула крышка. Тамара Ильинична тем временем прищурилась, решая, комплимент или критику она только что от меня услышала. Кажется, старушка приняла это за комплимент.

— Вот! А Люся говорит, что у меня сироп жидковат!

Яркая молодая брюнетка Людмила Крымова стояла у своей экспозиции так, будто это была не ярмарка, а красная ковровая дорожка перед важным кинофестивалем. Белое платье, крупные серьги, безупречный маникюр — все выглядело так, словно она варила варенье исключительно в перерывах между фотосессиями.

— Я всего лишь сказала, что классическая пропорция — килограмм сахара на килограмм ягоды, — отозвалась она мягким, но уверенным голосом. — А не «примерно на глаз».

— У меня глаз — как лаборатория! — тут же вспыхнула Тамара Ильинична.

— Я не сомневаюсь, — улыбнулась Людмила. — Просто в лабораториях обычно не носят розовых фартуков в рюшах.

Я мысленно вычеркнула последнее предложение как лишнее, не соответствующее образу красотки с обложки. Назревал конфликт, а разного рода споры я терпеть не могла: мне их и в издательстве хватало в работе с особенно упрямыми авторами.

Да и вообще, я приехала в этот город не для того, чтобы дегустировать варенье.

Тамара Ильинична то ли не расслышала реплику Люси, то ли предпочла пропустить ее мимо ушей, за что я мысленно ее поблагодарила.

— Редактор из столицы — это же идеальный член жюри! — тем временем объявляла Зинаида Петровна всем, кто не успел скрыться.

Я пыталась объяснить, что редактирую романы, а не сборники рецептов, но меня уже активно усаживали за стол с табличкой «Эксперты» и множеством креманок, вокруг которых кружили осы. Этих насекомых я побаивалась даже больше, чем пристального внимания к собственной персоне.

В компании еще пятерых членов жюри, которые выглядели куда более довольными, нежели я, мы продегустировали, кажется, литр варенья каждый. Вода в любезно предоставленной бутылке закончилась, я хотела было незаметно ретироваться, но деловой мужчина, сидевший справа от меня, протянул мне ручку и кивнул на бланк. Я вздохнула, придвинула к себе лист и нехотя принялась ставить оценки творениям участников фестиваля.

Вскоре сцена оживилась. Ведущий в белой рубашке и соломенной шляпе объявил финалистов конкурса.

— В этом году, — торжественно произнес он наконец, — победителем становится…

Толпа замерла, на площади вдруг стало тихо, даже чайки, кажется, решили сделать паузу и замолчали.

— …Людмила Крымова!

Аплодисменты вспыхнули как спичка. Брюнетка улыбнулась, причем сделала это театрально: не слишком широко, ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. Она поднялась на сцену, чтобы принять от ведущего главный приз: серебряный ковш с гравировкой и конверт с денежной премией.

— Спасибо, — сказала она в микрофон. — Я просто люблю делать то, что люблю.

Как редактор я не могла не отметить тавтологию. Вышло немного нарциссично, но эффектно.

Когда все немного улеглось, я решила уйти, так как жара делала из меня существо вялое и бесполезное. Однако Зинаида Петровна перехватила меня у сцены.

— Подождите, Вера! Сейчас будет общее фото.

Мы выстроились: победительница в центре, жюри по бокам, участницы позади. Я стояла слева от Людмилы и чувствовала легкий аромат ее духов — что-то цветочное, холодное.

— Скажите честно, — тихо произнесла она, не поворачивая головы. — Мое варенье правда было лучшим?

— Оно было… убедительным, — ответила я, все еще ощущая себя самозванцем на этом празднике.

— Это не одно и то же, — заметила она.

— А теперь фото нашей победительницы отдельно! С призом! — бодро объявил ведущий.

Людмила вышла вперед с легкой улыбкой человека, который знал, что это не просто фото, а материал для будущей истории успеха. Серебряный ковш она держала аккуратно, под правильным углом к солнцу, так, что металл эффектно поблескивал.

— И для районного портала, пожалуйста. Прекрасно! — крикнул фотограф. — Просто идеально.

Людмила, проходя рядом, почти не размыкая губ, обронила в пустоту:

— Главное — поймать момент.

Я снова подумала, что красотке самое место на ковровой дорожке, а вовсе не на фестивале приморского городка.

После фотосессии участницы разбрелись. Кто-то упаковывал банки, кто-то обсуждал, где продолжить празднование. Ведущий сообщил, что через час в Доме культуры состоится официальное вручение дипломов и интервью для прессы.

Людмила предупредила, что отойдет поправить макияж, и аккуратно поставила ковш на стол организаторов.

Я ушла к морю, хотелось проветрить голову и выпить чего-нибудь прохладительного на набережной. Когда вернулась, площадь заметно опустела. Скатерти шуршали на ветру, баннер слегка перекосился.

Зинаида Петровна стояла у сцены с озадаченным выражением на лице.

— Вы Людмилу не видели? — поинтересовалась она у меня.

— Она же должна быть в Доме культуры.

— Вот именно, что должна.

Оказалось, на вручение дипломов Людмила не пришла. Телефон сначала не отвечал, потом стал недоступен.

— Может, домой ушла? — предположила я. — Устала, перегрелась…

— Без диплома? — нахмурилась Зинаида Петровна. — И без интервью?

Ее племянница Катя подошла ближе.

— Странно, с ее-то тягой к всеобщему вниманию, — тихо добавила она. — Кстати, ковша тоже нет.

Мы все посмотрели на стол организаторов. Главного приза там не было.

— Его забрали в зал? — спросила я.

— Нет, — ответила Зинаида Петровна. — Людмила оставляла его здесь.

Я вспомнила, что и сама видела этот момент.

— Может, она его взяла, прежде чем отправиться домой? — осторожно предположила я.

— Возможно, — кивнула Катя. — Но проигнорировать вручение дипломов? Не похоже на нее.

В этот момент к нам подошел корреспондент с блокнотом.

— А где героиня дня? Мне сказали, она согласилась на комментарий.

Зинаида Петровна поджала губы.

— Она… скоро будет.

Но в ее интонации не было уверенности.

Я поймала себя на том, что слышу в голове голос победительницы: «Главное — поймать момент».

Кажется, кто-то действительно его поймал, вот только мы пока не понимали, кто и для чего.

Если бы Людмила просто ушла домой, максимум, что ей грозило бы, так это укоризненное замечание от Зинаиды Петровны и пара язвительных комментариев в чате фестиваля.

Я помогала Зинаиде Петровне с Катей разбирать инвентарь, провожать участниц, а сама думала о том, что сегодня я ни минуты не посвятила работе. Впрочем, к вечеру мои чаяния отошли на второй план.

Стало ясно: домой Людмила не возвращалась.

Первой это заметила Лариса из булочной, для которой распорядок клиентов был частью мироустройства. Заведение располагалось на первом этаже дома, в котором жила Людмила. После ее звонка Зинаида Петровна, кинув быстрый взгляд на нас с Катей, скомандовала следовать за ней.

Мы переглянулись, одновременно обреченно вздохнули и поторопились вслед за женщиной.

— Она всегда приходит в шесть ноль пять, — сообщила Лариса, уперев руки в бока. — Берет миндальный круассан и черный кофе, а сегодня не пришла. Хотя обещала зайти после фестиваля, поделиться впечатлениями и достижениями.

— Может, решила начать новую жизнь без глютена? — осторожно предположила я.

Булочница посмотрела на меня с той же снисходительностью, с какой терапевты смотрят на пациентов, уверенных, что у них редкая тропическая болезнь.

— Женщина, которая ежедневно выкладывает десерты в блог, не начинает худеть внезапно.

— Да, — деловито добавила Катя. — Сначала надо прогреть аудиторию.

— Вот именно, — кивнула Лариса. — А у нее сегодня вышел пост: «Иногда победа — это только начало».

Зинаида Петровна поспешила подняться в квартиру Крымовой, а мы проверили блог Людмилы с Катиного телефона, обновлений в нем не было. Районный чат напоминал тем временем роман авторства местных жителей в жанре абсурда.

«Ее увез черный внедорожник!» «Я видела белую машину!» «Ковш найдут на дне моря, вот увидите». «Слишком красивая она для честной победы», — прислал голосовое некий Виктор.

— Это аргумент? — удивилась я.

— Для нашего города — вполне, — серьезно ответила Катя.

Жара спадала, но напряжение, наоборот, сгущалось. Телефон Людмилы по-прежнему не отвечал. Как я успела выяснить, жила она в квартире одна. Родственников в этом городе у нее не было, сюда Крымова перебралась лет десять назад в гордом одиночестве.

— Может быть, нам стоит обратиться в полицию? — осторожно спросила Катя.

— Давай с Тамарой Ильиничной посоветуемся, — после некоторых раздумий ответила ей тетушка, успевшая вернуться ни с чем.

Старушку мы нашли у Дома культуры. Столы успели убрать, горожан на площади почти не осталось. Туристы предпочитали для прогулок набережную, а местные, должно быть, поспешили по домам к ужину.

Тамара Ильинична еле катила за собой внушительных размеров тележку, само собой, своего любимого ярко-розового цвета.

— Добрый вечер, — начала я.

— О, столичная гостья, — усмехнулась та, едва повернувшись в нашу сторону.

— Вы Крымову не видели? — без лишних сантиментов спросила Зинаида Петровна у приятельницы.

Та посмотрела на нас исподлобья и произнесла с укором:

— Она же пропала, как и ковш, еще вы тут ходите втроем, подозрительно это все.

— Вот про подозрения мы и хотели поговорить. Как считаете, может, в полицию пойти надо? — робко спросила Катя.

— Это еще зачем? — вскинула ярко прорисованные брови Тамара Ильинична. — Если вам есть, что им поведать, идите.

Она ухмыльнулась.

— Вы с ней разговаривали после награждения, — мягко сказала Катя.

— Разговаривала.

— О чем?

Тамара Ильинична оперлась о ручку тележки.

— О вкусе.

— Варенья? — уточнила я.

— Жизни.

Это прозвучало комично, старушка передо мной вряд ли не обладала вкусом в отличие от Людмилы.

— Конкретнее? — попросила я мягко.

— Люся сказала, что важно, не как и что варишь, а как это в результате выглядит. Я ответила, что важно, чтобы было вкусно.

Катя наблюдала за ней так внимательно, будто составляла психологический портрет.

— Звучит как зависть к чужой победе, — заявила она неожиданно прямо с интонацией эксперта.

Я мысленно поставила Кате плюс за смелость и минус за такт.

Тамара Ильинична усмехнулась.

— Деточка, я выиграла в прошлом году, да и было бы чему завидовать.

— Но вы зачем-то спорили.

— Не первый раз, — пожала сухими плечами старушка. — Людмила любит производить эффект, а я люблю порядок без лишней мишуры.

Я невольно посмотрела на три нитки бус на шее Тамары Ильиничны, которые выглядывали из-под объемного ворота блузки.

— Может быть, вы знаете, где ковш? — осторожно спросила я.

— Ковш? — Она нахмурилась. — Он был у нее в руках. Послушайте, — сказала она уже мягче. — Если Люся решила свинтить с награждения, отпраздновать победу с подругами или хахалем, это ее право. Взрослая девка как-никак. Но если кто-то думает, что я к этому причастна, то пусть думает аккуратнее.

Она обвела нас колким взглядом, полным презрения.

— Ладно-ладно, не злитесь. — Зинаида Петровна махнула рукой.

Тамара Ильинична, ничего не ответив, развернулась и покатила за собой тележку, направляясь в сторону аллеи.

— Вот что, — оживилась Катя. — А что, если Людмила у Аркадия?

Я нахмурилась, понятия не имея, о ком идет речь.

— Что ей там делать? — удивилась ее тетушка.

— Во-первых, он — главный спонсор фестиваля, серебряный ковш был куплен на его средства, а во-вторых, они же общались с Людмилой.

— И правда, он ей какую-то работу предлагал, — закивала Зинаида Петровна.

Набережная погружалась в рассеянный свет от заходящего солнца, морская волна шуршала о гальку, туристы бродили вдоль берега. Все это создавало ложное впечатление безмятежности.

Как оказалось, Аркадий был хозяином кафе «У причала». Сейчас оно манило желтоватым светом, как островок надежды в нашей маленькой детективной вселенной. Я шла рядом с Катей и Зинаидой, стараясь не споткнуться о торчащие корни деревьев на узкой дорожке, и думала, что еще утром ни одна из нас не представляла, что вечером окажется участницей самого настоящего квеста.

Прошествовав через террасу, где сейчас было шумно и многолюдно, мы вошли в кафе. Аркадий стоял прямо за стойкой, как будто только нас и ждал весь вечер: сутулый, лет сорока, с слегка растрепанными волосами.

Если по дороге сюда я мысленно примеряла его на роль любовника Крымовой, сейчас эти предположения казались абсурдными.

— Добрый вечер! — сказал он с легким удивлением. — Что привело вас ко мне, дамы? Желание отужинать, я надеюсь?

«Не надейтесь», — злорадно подумала я.

— Победительница сегодняшнего фестиваля к тебе не заходила? — проигнорировав его вопрос, обратилась к нему Зинаида Петровна.

— А как же, бывала здесь иногда, как-никак лучшее заведение в городе.

— Сегодня, — уточнила Катя, стараясь скрыть нетерпение в голосе.

— Нет, — легко ответил он.

— Она говорила, что вы ей работу предлагали, — настаивала девушка.

— Сотрудничество, — поправил Аркадий. — Но это было на прошлой неделе. С тех пор Людмила тут не была.

Он снял с крючка полотенце и принялся сосредоточенно натирать бокалы, не поднимая на нас взгляда.

— Ладно, — вздохнула Зинаида Петровна обреченно и повернулась к нам. — Говорила же, тратим время, в полицию нам надо.

— Они-то тут при чем? — встрепенулся хозяин заведения.

— Так пропала Люся-то, — удивилась чужой неосведомленности женщина. — Неужто ты в Доме культуры на награждении не был?

— Я ушел сразу после объявления победителя, — равнодушно пожал он плечами. — Работы пруд пруди.

Аркадий обвел взглядом многочисленные столики на террасе, которые отсюда хорошо были видны.

— А ковш вы случайно не прихватили? — сощурилась Катя.

— Ковш? — Он вскинул брови.

— Он самый, — живо отреагировала девушка. — Вместе с Людмилой пропал и приз.

— Логично, что победительница забрала его себе, он для этого и предназначался.

Внутри меня росло ощущение, что мы попусту теряем время. Маловероятно, что спонсор вдруг решил завладеть артефактом.

— Вот и нет, — поджала губы Зинаида Петровна. — Она оставила ковш у сцены и ушла. С тех пор никто ее не видел, а приз исчез.

— Вы уверены, что это не розыгрыш или глупая шутка? У нас народ с фантазией.

— Наверняка, — сказала я, стараясь быть убедительной, хотя внутри уже представляла сцену, как Аркадий прячет ковш под столом и смеется.

Вскоре мы простились, вежливо отказавшись от лимонада, который предложил нам хозяин.

Мы уже спустились к берегу с террасы, когда нас догнала симпатичная официантка и протянула пакет:

— Аркадий Иванович просил передать.

Я машинально вытянула руку, принимая презент. В пакете лежали три пластиковые бутылки с ярко-зеленым напитком. Неужели он решил нас подкупить?

— Я слышала ваш разговор, — затараторила девушка, опасливо оглядываясь. — Аркадий Иванович действительно предлагал Людмиле сотрудничество, хотел, чтобы она рассказала о нашем заведении у себя в блоге. Как я поняла, она назвала такую цену за услугу, что хозяин не на шутку разозлился. Рассказывал потом по телефону кому-то: понаехали, могла бы и бесплатно, по дружбе…

— А они дружили? — уточнила я.

— Почем мне знать? — развела официантка руками. — И вот еще что, смена моя полчаса назад началась. Я была на фестивале и видела, как Аркадий и Людмила о чем-то спорят за сценой.

— Когда это случилось?

— Сразу после вручения приза на площади.

— Ковш при ней был?

— Нет, — решительно замотала головой девушка. — Он на столе возле сцены стоял, я как раз после того, как их увидела, туда вернулась. Еще к ковшу подошла, очень уж хотелось посмотреть, на что хозяин раскошелился.

— Понимаю, — со всей серьезностью кивнула Катя.

Пока она включала режим психолога, я продолжала вести линию детектива:

— А кто там еще был?

— Да много кто: фотографы, участницы, организаторы.

— Ленка! — услышали мы высокий голос с террасы.

Нашу собеседницу звала коллега, посылая в ее сторону раздраженный взгляд.

— Мне пора, — бросила официантка и припустила в сторону кафе.

Я остановилась у кромки воды, прислушиваясь к мерному плеску волн и редким крикам пролетающих чаек. Катя и Зинаида Петровна переминались с ноги на ногу рядом со мной, обе с серьезными лицами, словно мы имели дело с международным кризисом, а не исчезновением одной из участниц фестиваля. Впрочем, и это событие было для городка из ряда вон выходящим.

— Значит, — решила подытожить я, — имел место конфликт с Аркадием. Он разозлился на отказ Людмилы сотрудничать на выгодных для него условиях, а тут она становится победительницей фестиваля, спонсором которого он является.

— И забирает главный приз, — согласилась Катя. — Обидно.

— Денег он, наверное, отдал за него немало, — задумчиво подхватила Зинаида Петровна. Мог сорваться после награждения, решил преподать ей урок, да и увезти Людмилу.

— Или ковш, — предположила Катя, слегка пожав плечами. — Ее саму трогать нет смысла, слишком рискованно.

— Ну да, а вернуть денежки-то хочется, — согласилась тетушка.

— А если случилось страшное? — предположила я.

— Убийство? — ахнула Зинаида Петровна.

— Или несчастный случай, — в ужасе добавила Катя.

Я замерла, чувствуя, как внутри что-то сжалось. И тут же отмахнулась от тревожной мысли: слишком драматично для этого городка и фестиваля, где убивает скорее жара и липкий сироп.

— Мы должны собрать больше фактов, — сказала я, — иначе любая гипотеза будет выглядеть как дырявая сетка для ловли рыбы.

Я покачала головой, пытаясь оценить все версии. У себя в голове я уже рисовала карту событий: площадь, сцена, фотосессия, разговор с Аркадием…

— Ладно, — подала голос Катя, — давайте рассуждать логически. Если Людмила ушла сама, решив не дожидаться награждения, зачем оставлять ковш?

— Может, кто-то из фотографов нам поможет. — Я все еще прокручивала в голове детали фестиваля. — Они всегда стояли рядом, пытаясь поймать кадр.

Вечер опустился на набережную. Свет включившихся фонарей отражался в морской воде, окрашивая гальку в золотисто-серебристые полосы, а шум прибоя создавал впечатление, что весь город замедлил дыхание. Фотографов на площади, конечно же, не было, все они разъехались по домам, уставшие, с рюкзаками за спиной, оставив после себя лишь отголоски щелчков затворов. Именно об этом я размышляла, когда услышала рядом голос Зинаиды Петровны:

— Ну что, нам повезло, что я — один из организаторов фестиваля. У меня есть контакты всех ребят.

Она победоносно посмотрела на нас, извлекая из потертой сумки телефон.

Набрав номер одного из фотографов и коротко объяснив ситуацию, мы получили приглашение в гости. Через двадцать минут Алексей уже встречал нас в небольшой квартире недалеко от набережной. Внушительных размеров ноутбук стоял на кухонном столе, а молодой мужчина, явно уставший после дня на фестивале, предложил нам кофе.

Пока он хозяйничал, мы засы́пали его вопросами. Оказалось, он был всецело сосредоточен на своей работе, а потому мало что замечал во время мероприятия.

— Но тут все, что удалось снять сегодня. — Алексей щелкнул клавишу на ноутбуке, и устройство ожило. — Я сам удивился, сколько кадров набралось.

Мы склонились над экраном, внимательно рассматривая фотографии. Первые снимки показывали стандартные моменты: сцена, награждение, аплодисменты. Но потом Катя замерла, широко распахнув глаза.

— Стоп… это же… — Она ткнула пальцем.

— Что? — прищурилась Зинаида Петровна, глядя на изображение.

С экрана нам улыбались две симпатичные девчушки лет семи, каждая держала в руке по баночке варенья.

— Сделал много снимков гостей фестиваля, — буднично пояснил фотограф.

— Вот. — Катя ткнула в экран. — Видите?

За спинами девочек, метрах в пяти мы увидели даму в розовом. Тамара Ильинична с невозмутимым видом прятала ковш в свою тележку прямо под носом у всех участников. Она, конечно, не подозревала, что ее поймал объектив.

— Ну вот! — выдохнула я. — Это и есть наш главный подозреваемый.

— Ага, — подтвердила Зинаида Петровна. — Теперь ясно, куда делся приз.

— И куда она его понесла, интересно? — усмехнулась Катя.

Мы попросили Алексея переслать снимок и направились к дому Тамары Ильиничны, желая застать ее врасплох.

— Может, полицию вызовем? — осторожно предложила я.

— Да жалко старушку, — отозвалась Зинаида Петровна, молодость которой также осталась где-то позади.

— Нет же, — перебила я. — Что, если Людмила у нее?

— В качестве пленницы? — ужаснулась Катя.

— Всякое может быть.

Немного посовещавшись, мы все-таки решили действовать без помощи стражей порядка. В конце концов, с расследованием мы пока справлялись неплохо. Кроме того, нас трое, а злодейка одна.

Тамара Ильинична с довольным видом поливала цветы из розовой лейки в огороде своего небольшого дома, словно героиня старого авантюрного романа. Свет фонаря падал на лицо так, что на мгновение показалось, будто перед нами таинственная незнакомка, однако длинный халат цвета фуксии выдавал хозяйку.

— И снова добрый вечер, дамы, — произнесла она с театральной интонацией, слегка поклонившись. — Чем обязана?

Катя невольно дернулась:

— А мы… хотели кое-что обсудить.

— Что именно? — Тамара Ильинична, казалось, играла с нами в кошки-мышки, слегка шагая из стороны в сторону, чтобы халат развевался и создавал эффект загадочности.

— Мы знаем, что ковш у вас, — выпалила Зинаида Петровна.

Тамара Ильинична сделала удивленное лицо, прикрыв рот рукой:

— Ковш? У меня? Да вы бредите!

— Скорее — вы, — парировала я. — Иначе как объяснить вашу забывчивость?

В это время Катя открыла снимок на экране телефона, приблизила фигуру в розовом и протянула воровке:

— Запамятовали, — усмехнулась девушка, — как вынесли главный приз с фестиваля?

Тамара Ильинична сделала паузу, вздохнула, а потом рассмеялась, как будто сама удивилась собственной рассеянности:

— Ах, это…

— Зачем? — сдержанно уточнила я. — Людмила выиграла, она его заслужила.

— Я подумала, — протянула старушка, словно силясь придумать правдоподобную версию, — что если я его сберегу…

Катя с Зинаидой переглянулись. Ирония ситуации и театральная манера Тамары Ильиничны делали ситуацию почти комичной. Если бы не одно «но».

— Где Людмила? — спросила я строго, не дожидаясь оправданий воровки относительно мотива кражи. — Она в порядке?

— Людмила? — Старушка напряглась. — Уж не думаете же вы, что она у меня?

— Думаем, — подбоченившись, ответила Зинаида Петровна. — И собираемся проверить это прямо сейчас!

— Может, дождемся полиции? — предложила Катя.

Хозяйка мигом сникла, закрыла лицо руками и зарыдала.

— Ну не умеет Люська хорошее варенье делать, только хвостом крутить и может! Мое-то куда вкуснее, а приз… Все ей. За что? За красивые глаза? — Она остановилась и добавила жалобно: — Черт меня попутал, девоньки…

Старушка продолжала всхлипывать, мы с Катей переглянулись, а Зинаида Петровна, повинуясь внезапному порыву, кинулась обнимать приятельницу.

Я почувствовала, как внутри меня смешалось облегчение с раздражением. Ковш-то нашелся, но все еще неизвестно, чем обернулась данная авантюра для победительницы.

— Значит, так, — скомандовала Зинаида Петровна, — сначала ковш возвращаем в Дом культуры на хранение, а потом продолжаем поиски Людмилы.

— Ну что ж, дамы, если уж искать приключений, то лучше вместе, не правда ли? Возьмете меня с собой?

Мы переглянулись и дружно кивнули. Когда Тамара Ильинична переоделась и вернулась к нам с призом, бережно обернутым несколькими слоями полиэтилена, мы нашей маленькой детективной командой отправились к площади.

Аккуратно неся ковш по набережной, словно это была ценнейшая реликвия, а не просто блестящий трофей фестиваля, мы молчали. Я шла первой, зачем-то прислушиваясь к любому шороху, Катя — позади меня, хмуро наблюдая за прохожими, а Зинаида Петровна тащила находку с такой серьезностью и важностью, словно несла бюст вождя.

— Как думаете, — тихо проговорила Катя, — Людмила сама куда-то ушла? Или ее все-таки похитили?

— Да кому она нужна, — начала было Тамара Ильинична, но быстро осеклась, поймав мой укоризненный взгляд.

— Оставить ковш без присмотра и просто скрыться — это уже целый сюжет для романа, — произнесла я, вспомнив, что сегодня так и не садилась за работу.

— Или как его… блога, прости господи! — фыркнула старушка.

— Хайп, — ухмыльнулась Катя. — Он правит соцсетями.

Женщины нахмурились и переглянулись.

— Долго объяснять, — отмахнулась девушка. — Так, неуместная шутка.

Мы вошли в Дом культуры, где сейчас было пустынно и тихо, пахло бумагой, пылью и ягодами. И именно запах варенья заставил меня остановиться.

— Погодите, — сказала я и подошла к коробкам, которые заметила в холле.

— Не все успели свое варенье забрать, — пояснила Зинаида Петровна.

Коробки стояли аккуратно, в ряд, на двух виднелись надписи крупными буквами: «Людмила Крымова».

Я осторожно открыла одну из них и убедилась, что коробка заполнена аккуратными баночками, кружевные салфетки на которых были перетянуты лентами кремового цвета.

Во второй также было варенье, а у дальней стенки виднелся краешек папки. Я осторожно потянула за уголок и раскрыла ее.

— Рецепты, — комментировала я, перелистывая бумаги.

Тамара Ильинична с любопытством выглядывала из-за моего плеча, вероятно, силясь украсть чужие секреты. Тяга к воровству, как мы уже успели сегодня выяснить, у нее явно имелась.

И тут в самом конце я наткнулась на то, что выбивалось из общей картины.

— Договор аренды квартиры, — прочитала я.

— Так у нее своя, купленная, — удивилась Зинаида Петровна. — Или она ее сдавать решила?

Вчетвером мы склонились над документом и вскоре выяснили, что Людмила сняла квартиру в этом городке на трое суток. Причем дата заезда совпадала с сегодняшней.

— Что это значит? — хмурилась Тамара Ильинична.

— То и значит, — возмутилась ее приятельница. — Прячется она там небось!

— От кого? — уточнила я.

— Ну вот, — вздохнула Катя. — Похоже, она ушла сама.

— А ковш? — не верила своим ушам старушка в розовом. — Как она могла его оставить?

— Значит, ей хотелось, чтобы ее исчезновение заметили. Если бы она ушла с призом, все решили бы, что Людмила просто покинула фестиваль пораньше и отправилась по своим делам.

— Инсценировка, — осторожно предположила Катя, не сводя взгляда с коробок. — Она оставила варенье и приз, чтобы мы забили тревогу.

— Кто это — мы? — возмутилась Тамара Ильинична.

— Горожане, — спокойно пояснила девушка. — Только вы вмешались в ее план, забрали ковш и едва ли не спутали Людмиле все карты. Хорошо, что тетушка — особа бдительная, пропуск вручения дипломов как организатор фестиваля она бы не оставила без внимания в любом случае: уйди победительница с ковшом или без него.

Не раздумывая долго, мы взяли договор и отправились по указанному в нем адресу. Было уже темно, фонари бросали длинные тени на растрескавшийся асфальт.

Когда мы подошли к двери, меня охватила смесь волнения и странной радости: наконец-то это закончится.

— А что, если она решила уединиться с мужчиной? — выдвинула предположение Катя.

— Боишься испортить им вечер? — усмехнулась я.

Девушка лишь пожала плечами.

Зинаида Петровна тихо постучала. Изнутри донесся едва различимый звук шагов, затем дверь приоткрылась, и перед нами предстала Людмила.

— И как это следует понимать? — подбоченилась Тамара Ильинична, глядя на конкурентку, как волк на овцу.

Она хоть и последней примкнула к нашему детективному кружку, но уже явно чувствовала себя важной частью коллектива.

— Это вы мне объясните, — невозмутимо отозвалась Люся. — Что вы тут делаете?

Зинаида Петровна сунула ей в руки договор аренды.

— Да мы тебя обыскались, дурында! А ты прячешься тут зачем-то. Мы ведь почти весь город на уши подняли…

— Ну не весь, — ехидно возмутилась Людмила.

Катя бросила на меня быстрый взгляд и покачала головой, а Крымова продолжила:

— Полиция-то еще не в курсе.

— Я же говорила, — радостно объявила Катя. — Хайп, все ради него!

— Ну да, — легко согласилась Людмила. — Небольшой инфоповод для блога. Вообще-то я рассчитывала, что к этому часу новости о моем исчезновении будут во всех городских новостях, но вы решили справиться своими силами, как я посмотрю!

Она откровенно возмущалась нашими действиями, а точнее, бездействием, если говорить о нежелании вмешивать стражей правопорядка, и это вызывало во мне бурю эмоций: хотелось встряхнуть красотку, а еще лучше и правда вызвать полицию, а то и «Скорую помощь». А ну как у женщины на почве соцсетей крыша поехала.

Людмила подняла брови, явно довольная произведенным впечатлением и нашей растерянностью:

— Я вообще-то много дней потратила на воплощение этой идеи. Как могли бы звучать заголовки… «Победительница фестиваля исчезла без следа, лишь приз — серебряный ковш остался на площадке как горькое напоминание о трагедии».

— Да вам книги надо писать, — заявила я. — Как профессионал советую.

— Лучше бы вы нашим местным дамам в полицию обратиться посоветовали!

— Между прочим, — усмехнулась Катя, — ковш вовсе не остался мерцать как память о героине… или как там, забыла точную цитату.

Крымова промолчала, но во взгляде читалось удивление.

— Неважно, — отмахнулась Зинаида Петровна, не желая подставлять приятельницу. — Сейчас он на надежном хранении в Доме культуры.

Мы переглянулись, с одной стороны, я чувствовала радость, что никто не пострадал. С другой — злость на нелепый авантюризм Людмилы.

— Ладно, — сказала я, — теперь уж точно не осталось никаких сомнений, кто настоящий герой фестиваля. И кто заставил нас всех поволноваться.

Крымова, не скрывая разочарования, скрылась за дверью, пообещав завтра же забрать ковш.

— Дамы, раз уж все живы, ковш найден, полиция не задействована, предлагаю завершить вечер цивилизованно. Чаем.

— У кого? — спросила я.

— У меня, разумеется.

Через полчаса мы уже сидели у Тамары Ильиничны на веранде. Ее шляпа покоилась на спинке стула, халат был аккуратно сложен тут же, а сама хозяйка, чуть смущенная недавним разоблачением, но все еще гордая, разливала чай в тонкие фарфоровые чашки.

— Я действовала импульсивно, — призналась она, подкладывая нам в розетки вишневое варенье.

Мы давно не держали на нее зла, выходка Людмилы своей абсурдностью затмила все события сегодняшнего дня.

Я попробовала варенье, потом еще ложку, затем третью и призналась, чувствуя неловкость:

— Оно… — начала я осторожно, — действительно потрясающее!

Катя попробовала и замерла.

— Там ведь не просто вишня?

— С базиликом, — сдержанно ответила Тамара Ильинична.

Мы переглянулись.

— Варенье Тамары Ильиничны все-таки лучше, — резюмировала Зинаида Петровна, запивая угощение чаем.

Никто не мог поспорить с ее выводами.

Мы сидели до глубокой ночи, а уже на пороге мне вдруг пришло в голову, что в этом и есть суть моего отпуска: немного драмы, немного тщеславия, ложный след, украденный приз, исчезнувшая победительница и чай с вареньем, которое в итоге оказывается лучшим, — все это складывается в идеальную картину лета, а то и целого романа.

— Знаете, — сказала я, глядя на остальных, — если бы это был детектив, то непременно для летнего сборника.

— С элементами саморекламы, — добавила Катя, хохотнув.

— Главное, — подвела итог Зинаида Петровна, — что никто никого не убил. Жуть как не люблю все эти смерти на страницах книг.

Мы засмеялись. И смех этот был уже не нервным, а теплым, как июльский вечер у моря.

А я подумала, что если Людмила и правда выложит в блог историю о своем таинственном исчезновении, то в комментариях обязательно найдется кто-то, кто напишет: «Сюжет неправдоподобный».

И я с удовольствием отвечу:

— Просто вы никогда не пробовали варенье Тамары Ильиничны.

К.Чуковский «Телефон».