Темнота, но не та, что бывает в комнате без окон или накрывает город глухой ночью. Это была другая темнота, абсолютная, как смола, и бесконечно спокойная. В ней не было ни звуков, ни образов, ни ощущений. Только чистое сознание, парящее в невесомости, свободное от бремени тела. Я не чувствовал боли от ожогов, не слышал стука собственного сердца, не ощущал веса порванного в клочья мундира. Всепоглощающий, умиротворяющий покой…

Значит, я все-таки умер? Мысль пришла без страха, без сожаления, как констатация неизбежного факта. Взрыв такого дерьмового артефакта в упор не оставляет шансов. Что ж, если это и есть смерть, то она оказалась на удивление приятной. Никаких адских котлов, райских кущ или перерождений. Просто… тишина и заслуженный отдых после двух чертовски утомительных жизней, а также интересное кино напоследок. Я позволил себе раствориться в этой пустоте, отпуская все тревоги, все планы, все незавершенные дела. В конце концов, я сделал все, что мог.

Не знаю, сколько я пробыл в этом небытии, мгновение, год, вечность? Время здесь потеряло всякий смысл, но постепенно абсолютная тишина начала меняться. Сквозь нее, как далекий гул из-за толщи воды, стали пробиваться звуки. Сначала едва различимый шепот, потом тихое, ритмичное пиканье, похожее на метроном, отсчитывающий секунды вечности.

А потом пришла моя любимая боль. Она вернулась не сразу, а подкрадывалась исподтишка. Сначала тупое, ноющее ощущение в плече, затем огнем вспыхнула кожа на лице и руках, и, наконец, все тело пронзила тупая, глубинная боль, словно каждый орган, каждая мышца превратилась в один сплошной синяк. Темнота начала редеть, уступая место серой, мутной дымке, а сквозь нее проступили смутные очертания высокого потолка и стен, выкрашенных в стерильно белый цвет. Я снова чувствовал свое тяжелое изломанное тело.

С огромным трудом разлепил веки, ресницы казались склеенными. Мир предстал передо мной размытым, нечетким пятном, словно я смотрел на него через запотевшее стекло. Понадобилось несколько долгих секунд, чтобы зрение сфокусировалось. Я лежал в небольшой, залитой мягким светом комнате. Медицинская палата, но какая-то странная, никаких капельниц, громоздких аппаратов жизнеобеспечения, которые я ожидал увидеть. Лишь несколько небольших мониторов у изголовья кровати, на которых ровными зелеными линиями бежали мои жизненные показатели. И еще…Я был не один.

У моей кровати, понурив голову, как нашкодивший котенок, стояла Алиса. Она была материальной⁈ Не призрачной голограммой, а вполне осязаемой девушкой. Длинный пушистый кошачий хвост виновато волочился по безупречно чистому полу, а ушки на макушке были плотно прижаты к голове. На ней был ее привычный облегающий комбинезон, который в данных обстоятельствах выглядел совершенно неуместно.

Напротив нее, у окна, скрестив руки на груди, застыла каменным изваянием Воронцова. Она тоже была здесь, ее лицо, бледное и осунувшееся после нескольких дней тревожного ожидания, было сейчас похоже на маску древнегреческой богини мести. В глазах, устремленных на Алису, не было ни страха, ни удивления. Только холодный, как лед Байкала, яростный огонь праведного гнева. Она видела мою Алису и ждала ответов.

Атмосфера в палате была наэлектризована до предела. Две важные и близкие девушки в моей новой жизни сошлись в молчаливом поединке взглядов над моей больничной койкой. И я, только что вырванный из лап смерти, очнулся прямо на линии огня этой новой, совершенно непонятной мне войны.

Я медленно перевел взгляд с одной на другую. Елена, заметив мое движение, даже не повернула головы, ее взгляд был прикован к Алисе. А вот хвостатая… она подняла на меня свои огромные, полные вселенской скорби глаза, и я без слов прочитал в них паническое: «Хозяин, мы влипли!».

Мой мозг, все еще затуманенный болью и лекарствами, начал лихорадочно работать, пытаясь собрать из обрывков целую картину. Дуэль, взрыв артефакта, больница. Изолированная палата без лишних глаз. И две женщины, одна из которых не должна была быть видимой в принципе, а вторая не должна была видеть первую. Вывод напрашивался сам собой: что-то пошло катастрофически не так! Во время моего «отключения» мой самый главный секрет вырвался наружу и теперь стоял посреди комнаты, виновато подергивая хвостом.

Я снова посмотрел на Елену, на ее сжатые губы и стальную решимость во взгляде. Позиция генеральской дочери, привыкшей к дисциплине и требующей рапорта. И я понял, что обычными отговорками здесь не обойтись. Сегодня мне предстоит вести бой куда более сложный и опасный, чем дуэль с Голицыным. Бой за доверие, и проиграть в нем я не имел права.

Я попытался что-то сказать, привлечь к себе внимание, разрядить эту удушающую атмосферу. Но вместо осмысленной фразы из пересохшего горла вырвался лишь слабый, сиплый хрип, похожий на скрип несмазанной двери. Язык казался распухшим и неповоротливым.

— Во… ды… — это было все, на что меня хватило.

Это жалкое блеяние произвело эффект разорвавшейся гранаты. Ледяная война взглядов мгновенно прекратилась. Обе девушки, словно очнувшись от транса, одновременно обернулись ко мне. На их лицах на долю секунды отразилось одинаковое выражение, тревога, смешанная с облегчением. А затем, забыв о своей вражде, они обе бросились ко мне.

Это было странное, почти комичное зрелище. Елена, как более решительная и привыкшая к действию, тут же оказалась у изголовья кровати. Ее руки осторожно, но уверенно приподняли мою голову, подкладывая под нее еще одну подушку. Она действовала как опытная сестра милосердия, точно зная, что нужно делать. В то же самое время Алиса, метнувшись к тумбочке, схватила графин с водой и стакан. Ее движения были невероятно быстрыми и точными, но в них сквозила какая-то суетливость, словно она боялась не успеть.

Они действовали синхронно, но при этом умудрялись мешать друг другу. Елена, устраивая меня поудобнее, едва не столкнулась с Алисой, которая уже подносила стакан к моим губам. На мгновение их взгляды снова встретились над моей головой, и в них промелькнула искра былого соперничества, но тревога за меня оказалась сильнее.

— Осторожнее, он еще очень слаб, — прошипела Елена, бросив на Алису строгий взгляд.

— Я знаю! — тут же огрызнулась в ответ Алиса, — Слежу за его показателями каждую секунду!

Сделал несколько жадных глотков прохладной, чистой воды. Она показалась мне эликсиром жизни, с каждым глотком туман в голове рассеивался, возвращалась ясность мысли. Боль никуда не делась, но она отступила на задний план, став фоном для работы разума.

Придя в себя, я снова окинул взглядом палату, но теперь уже более осмысленно. И мои худшие подозрения подтвердились. Это была не просто палата повышенной комфортности. Стены, обитые звукоизолирующими панелями, которые я сначала принял за элемент декора, единственное окно из бронированного стекла, выходящее в пустой внутренний двор. Тяжелая дверь, которая, я был уверен, запиралась снаружи. И полное отсутствие стандартного медицинского оборудования, которое должно было бы окружать пациента в моем состоянии. Все мои жизненные показатели выводились на небольшой тактический монитор, больше похожий на виртуальный планшет, которым любила пользоваться Алиса. Это почерк Волкова, безошибочный и до ужаса эффективный.

Чего он не понял, так это того, что запер меня в одной комнате с моим самым главным секретом и большой любовью. Он создал идеальный психологический капкан, предоставив мне возможность разбираться с последствиями этого головняка.

— Наблюдение? — прохрипел, глядя на Алису, та быстро замотала головой. Перед глазами тут же возник отчет, что все скрытые камеры обесточены снаружи. Похоже, я все еще серьезный актив ИСБ, раз за мной только пассивное наблюдение через показатели, не доверяя рядовым охранникам.

— Как ты себя чувствуешь? — голос Елены вырвал меня из раздумий. В нем больше не было гнева, только бесконечная усталость и беспокойство.

— Как будто по мне проехался каток, — ответил Воронцовой, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки. — А потом еще раз, для верности.

Я посмотрел на Алису, хвостатая стояла, опустив голову, и нервно теребила край своего комбинезона. Вид у нее был такой, будто она в одиночку разнесла половину города и теперь ждет неминуемой кары.

— Алиса, — позвал я ее, и мой голос прозвучал уже более твердо. — Что произошло?

Она вздрогнула и подняла на меня свои огромные зеленые глаза, полные слез.

— Хозяин, прости! Я… я не хотела! — ее голос дрожал. — Когда ты… когда ты был на грани, Консоль испытала критическую перегрузку. Произошел неконтролируемый выброс энергии, и он повредил мои протоколы маскировки. Я не смогла удержать форму… Я просто… проявилась.

Она всхлипнула, на виртуальных экранах побежали строчки логов. Я понимал, что моя помощница говорит правду, хотя отдельные данные выходили за рамки нарисованной картины, кто-то вытолкнул Алису на свет божий, но это не меняло сути дела. Катастрофа произошла, теперь вопрос был лишь в том, как минимизировать ущерб.

Я перевел взгляд на Елену, она молча слушала бившуюся в истерике Алису, ее лицо оставалось непроницаемым. Воронцова ждала моих объяснений. Я понял, что следующий час решит все, мои отношения с Еленой, судьбу Алисы, мое собственное будущее. Дуэль с Голицыным по сравнению с этим казалась детской забавой в песочнице.

Атмосфера в палате снова сгустилась. Короткое перемирие, вызванное моим пробуждением, закончилось. Теперь, когда непосредственная угроза моей жизни миновала, главный вопрос вновь вышел на передний план, повиснув в воздухе тяжелым, невысказанным укором. Елена медленно села на стул у моей кровати, ее поза излучала напряженное ожидание. Она не смотрела на меня, ее взгляд, холодный и строгий, был прикован к Алисе. Это была не просто женская ревность, нет. В ее глазах читалось нечто большее, оскорбленное доверие, смешанное с непониманием и страхом перед неизвестностью. Она была дочерью генерала, выросшей в мире, где все подчинялось строгой иерархии и логике. И появление из ниоткуда говорящей девушки с кошачьими ушами в эту логику никак не вписывалось.

Алиса, чувствуя на себе этот прожигающий взгляд, съежилась еще больше. Она то и дело бросала на меня панические взгляды, ища поддержки, ее хвост нервно метался из стороны в сторону, выдавая ее крайнее волнение.

— Итак, — голос Елены прозвучал тихо, но в тишине палаты он прозвучал как выстрел. Она по-прежнему не смотрела на меня, обращаясь напрямую к Алисе. — Ты, значит, «информационная сущность». И ты «проявилась» из-за сбоя, я все правильно поняла?

— Д-да, — пролепетала Алиса, ее голос дрожал. — Я… я правда не хотела! Это все моя вина!

— Твоя вина? — Елена криво усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — То есть, ты хочешь сказать, что все это время ты была рядом с ним? Невидимая и неслышимая? В Академии, на учениях, на свиданиях… Ты была с нами все это время?

Алиса испуганно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Елена медленно покачала головой, словно пытаясь уложить эту мысль в голове. Потом она, наконец, перевела взгляд на меня.

— А ты, Кирилл? — спросила она тихо. — Ты все это время знал и молчал? Ты делил со мной постель, говорил о будущем, зная, что за твоей спиной стоит… она?

Этот вопрос был ударом под дых, я почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Я мог выдержать любую боль, любую угрозу, но этот взгляд, полный разочарования, был невыносим.

— Лена, — начал я, но слова застряли в горле. Что я мог ей сказать? Что все еще сложнее, чем она думает? Что я не тот, за кого она меня принимает?

— Не надо, — она подняла руку, останавливая меня. — Не надо ничего придумывать, я просто хочу услышать правду. Всю и без утайки! Какой бы она ни была! Я заслужила это, мы обе заслужили.

Она снова посмотрела на Алису, и в ее взгляде уже не было гнева, только бесконечная усталость. Она поняла, что давить на хвостатую бесполезно, ключи от этой тайны находятся только у меня.

Я понял, что момент настал, дальше тянуть было нельзя. Любая попытка солгать или уйти от ответа приведет к полному и окончательному разрыву. Я должен был дать ей объяснение. Не всю правду, нет, всю правду ее сознание просто не выдержало бы. Но я должен был дать ей логичную, убедительную и, самое главное, честную в своих рамках историю. Легенду, в которую она сможет поверить.

Я закрыл глаза, на долю секунды связываясь с Алисой через Консоль. Мой приказ был коротким и абсолютным.

— Молчи, что бы я ни говорил, просто молчи и кивай. Никакой самодеятельности, поняла?

Я почувствовал ее ответный импульс, испуганное, но безоговорочное согласие. Алиса поняла, что на кону стоит все. Снова открыл глаза и посмотрел на Елену. Собрался с мыслями, выстраивая в голове цепочку фактов и умолчаний, просеивая правду через сито необходимости.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал твердо и спокойно. — Ты хочешь правду, ты ее получишь. Но для этого тебе нужно будет выслушать меня очень внимательно и попытаться поверить в вещи, которые выходят за рамки обычного понимания.

Елена молча кивнула, устраиваясь на стуле поудобнее. Она превратилась в слух, ее личная дуэль с Алисой закончилась. Начинался мой допрос. Глубоко вздохнул, собираясь с силами…

Рассказ должен был быть безупречным. Я решил построить его на том, что Елене уже было известно из слухов и рассказов отца, дополнив эту информацию дозированной правдой о себе. Это был единственный способ сделать мою «повесть» правдоподобной.

— Все началось задолго до Академии, — начал я, мой голос звучал ровно и отстраненно, словно читал лекцию. — Еще когда я помогал отцу на его грузовом дирижабле. Ты знаешь, что моя семья не из дворян, мы простые купцы. Но у меня всегда была тяга к технике, к аномалиям. Я читал все, что мог достать о Пыли, о Кинетиках, о разломах…

Я сделал паузу, наблюдая за ее реакцией. Елена слушала внимательно, ее лицо было непроницаемым.

— Во время одного из рейсов на нас напали пираты, я получил ранение от пылевой гранаты, калека на всю жизнь, неспособный ходить самостоятельно.

Лицо Елены вытянулось от услышанного, осознав, что моя трость появилась не на ровном месте.

— Моя жизнь превратилась в ад — тихо продолжил рассказ — но я старался не умереть морально, помогал отцу на маршрутах, как мог. Мои выкладки помогли скопить приличные для нас накопления, но даже этого не хватало для возможности вернуть мне ноги. — я глубоко вздохнул. — А дальше…

Елена подалась вперед, понимая, что сейчас будет что-то важное.

— Я уговорил отца снарядить команду для похода в аномалию, только так мы могли быстро собрать нужную сумму. Поначалу он отказался, но я смог уговорить в итоге. Мы вложили считай все активы, кроме самого грузового судна. Батя собрал из экипажа добровольцев, плюс наняли проводников серьезных…

Воронцова затаила дыхание, Алиса тоже, я раньше не распространялся на эту тему.

— Все шло хорошо, мы нашли много Синей Пыли, но решили идти дальше. В итоге выиграли приз нашли много зеленой, фактически один этот поход для нас золотым. Если бы…

— Что? — тихо спросила Елена.

— На нас напал Медведь-Кинетик, он порвал всех на моих глазах, отца швырнул метров на десять, я думал он погиб. Я виноват в смерти этих людей! Остался один, в ужасе заполз в какую-то нору, куда медведь не сразу проник, долбился снаружи.

Я намеренно добавил эту деталь, чтобы подчеркнуть свое безрассудство и юношеский максимализм. Это должно было объяснить, почему я оказался в такой ситуации без свидетелей.

— Там я лежал в углу, понимая, что жить мне осталось минут десять. От безнадеги стал шариться взглядом и увидел черный куб, но не такой, как в учебниках академии.

Я видел, как в глазах Елены промелькнул огонек интереса. Она знала о кубах, и эта деталь делала мой рассказ достоверным.

— Я не знаю, что на меня нашло, и прикоснулся к нему. И в этот момент он просто… впитался в мою руку. Боль была адской, я потерял сознание. Отец выжил в той передряге, он нашел меня только через несколько часов. Следующие дни я провел в горячке, бредил какими-то формулами, чертежами… Когда я пришел в себя, я был уже другим.

Я посмотрел на свою руку, словно заново переживая те события.

— Мои способности как Кинетика, которые до этого были на зачаточном уровне, выросли в десятки раз. Но это было не главное. Главное, что в моем сознании появился… голос. Голос, который называл себя «интерфейсом-помощником» и утверждал, что является частью поглощенного мной артефакта, это была Алиса.

Я кивнул в сторону хвостатой. Та, как мы и договаривались, лишь шмыгнула носом и подтверждающе кивнула, продолжая играть роль виноватой.

— Сначала я думал, что схожу с ума, — горько усмехнулся. — Говорящий призрак в твоей голове не лучший симптом. Но Алиса…она оказалась реальной, помогала мне разбираться в моих новых способностях, анализировать потоки Пыли, давала советы. Она была моим секретом, моей тайной силой. Я не мог никому об этом рассказать. Ты представляешь, что бы со мной сделали, узнай об этом власти? Меня бы заперли в лаборатории и разбирали на части, как диковинного зверя, поэтому я молчал.

Я снова посмотрел на Елену, пытаясь прочитать ее мысли. Девушка молчала, но ее взгляд смягчился, моя история, полная опасностей и тайн, апеллировала к ее авантюрной натуре.

— Алиса всегда была нематериальна. Голос в голове, иногда голографический образ, который видел только я. Она сама не знала, что может стать… такой. — я снова кивнул на хвостатую. — То, что случилось на дуэли… я был на грани. Полное истощение резервов, физические травмы, плюс взрыв артефакта Голицына. Консоль, так Алиса называет систему, частью которой она является, испытала чудовищную перегрузку, пытаясь удержать меня в этом мире. И это вызвало сбой, протоколы, которые держали ее в нематериальном состоянии, были частично стерты, именно так она «просочилась» в реальность.

Я закончил свой рассказ и замолчал, в палате снова воцарилась тишина. Я сказал не все, но я не солгал в главном, что Алиса была моим секретом и что я боялся последствий его раскрытия. Дал ей логичное объяснение, которое укладывалось в рамки этого мира. Теперь все зависело от Елены, примет ли она эту правду?

Елена долго молчала, ее взгляд блуждал от меня к Алисе и обратно. Я видел, как в ее голове идет напряженная работа, как сопоставляются факты. Наконец, она медленно выдохнула и посмотрела мне прямо в глаза.

— Значит, все это время… ты был не один, — это был не вопрос, а констатация. В ее голосе больше не было гнева, только удивление и… что-то еще. Что-то, что я не мог пока разобрать.

Я молча кивнул. И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Вместо того чтобы устроить скандал, потребовать новых доказательств или обвинить меня во лжи, Елена… улыбнулась. Усталой, немного печальной, но искренней улыбкой.

— Знаешь, — сказала девушка, качая головой. — Я всегда чувствовала, что ты не такой, как все. Что у тебя есть какая-то тайна. Но даже в самых смелых фантазиях не могла представить… вот такое.

Она снова посмотрела на Алису, но теперь в ее взгляде не было враждебности. Только безграничное, почти детское любопытство.

— Значит, ты… искусственный интеллект? — спросила она.

Алиса, услышав знакомый термин, вскинула голову и на ее лице промелькнуло удивление.

— В некотором роде, — осторожно ответила она. — Хотя моя архитектура несколько сложнее, чем классические ИИ.

Елена встала и подошла к Алисе вплотную, она снова, теперь уже более уверенно, коснулась ее плеча.

— Невероятно, — прошептала она. — Просто невероятно.

Я смотрел на них и понимал, что самый страшный шторм миновал. Я был понят и в этот момент я почувствовал такое облегчение, что боль от ран показалась мне незначительным пустяком.

Я смотрел на то, как Елена, эта гордая, несгибаемая дочь генерала, с детским любопытством касается плеча моей хвостатой спутницы, и чувствовал, как спадает чудовищное напряжение, державшее меня в тисках с самого момента пробуждения. Казалось, что невидимая пружина внутри меня, сжатая до предела, наконец, разжалась, и по телу разлилось блаженное, почти наркотическое облегчение. Мы прошли по лезвию ножа, но остались целы. Моя самая страшная тайна не взорвала мой мир, а была принята с неожиданным, почти шокирующим пониманием.

В этот момент что-то изменилось в самой Елене. Словно сбросив с себя тяжесть недоверия и гнева, она снова стала той самой девушкой, которую я полюбил, живой, импульсивной и искренней. Ледяная маска, которую она носила все это время, растаяла, и на ее лице проступила такая безграничная, всепоглощающая радость, что у меня самого перехватило дыхание.

— Кирилл! — выдохнула она, и в этом единственном слове было все: облегчение, прощение, счастье.

И прежде чем я успел что-либо сказать или сделать, она, забыв обо всем на свете, бросилась ко мне. Не как светская дама, а как девчонка, нашедшая потерянного щенка. Ее объятия были крепкими и отчаянными, Воронцова вцепилась в меня, словно боялась, будто я сейчас снова исчезну, растворюсь в воздухе, как утренний туман. Я почувствовал, как девушка уткнулась лицом в мое плечо, и ее тело мелко задрожало.

На долю секунды я забыл о боли и ранах, вообще обо всем. Была только Елена, ее тепло, запах волос, в котором смешались ароматы дождя и каких-то едва уловимых, дорогих духов. Это было то, ради чего стоило пройти через ад дуэли, ради чего стоило выживать.

А потом ад вернулся.

Ее руки сжали мои плечи, и тысячи огненных игл вонзились в поврежденные мышцы и обожженную кожу. Боль, до этого момента тупая и ноющая, взорвалась ослепительной вспышкой, затапливая сознание. Из моего горла вырвался не крик, а какой-то сдавленный, звериный рык. Тело инстинктивно дернулось, пытаясь вырваться из этих смертельных объятий, и мир перед глазами снова поплыл, окрашиваясь в багровые тона. Елена тут же отпрянула, словно обожглась. Ее лицо, только что сияющее от счастья, исказилось ужасом и раскаянием.

— Ох, прости! Господи, Кирилл, прости! — залепетала Елена, ее щеки залил густой румянец стыда. — Я… я совсем забыла… Ты же…

Она смотрела на меня с таким искренним сожалением, что я невольно улыбнулся сквозь пелену боли. Эта непосредственность, это неумение сдерживать эмоции было одной из тех черт, которые я так в ней ценил.

— Ничего… — прохрипел, пытаясь отдышаться. — Просто… в следующий раз предупреждай, я морально подготовлюсь.

Она виновато улыбнулась в ответ, и этот неловкий, но до боли искренний момент окончательно разрушил остатки стены, выросшей между нами. Вся напряженность испарились, уступив место простому, человеческому теплу.

— Анализ состояния: болевой шок, скачок адреналина, риск разрыва заживающих тканей, — раздался рядом деловитый, но с нотками укоризны голос Алисы. — Рекомендую полный покой и минимальное количество физических контактов в течение следующих сорока восьми часов.

Я перевел взгляд на Алису. Моя хвостатая помощница стояла, уперев руки в бока, и строго смотрела на Елену, как нянька, отчитывающая неразумного ребенка. Но в уголках ее губ, впервые за все это время, пряталась слабая, едва заметная улыбка. Кажется, она тоже была рада этому неловкому перемирию. Елена, вместо того чтобы обидеться, лишь виновато вздохнула.

— Ты права, — сказала юная графиня, обращаясь к Алисе, как к равному партнеру. — Я погорячилась.

Алиса от такого признания своей правоты даже слегка растерялась, ее ушки смешно дернулись, а хвост, до этого висевший безвольной плетью, слегка качнулся из стороны в сторону. Я смотрел на них, на этих двух таких разных, но одинаково важных для меня девушек, и понимал, что моя жизнь уже никогда не будет прежней, став бесконечно сложнее и запутаннее, но в то же время полнее. Я больше не был один со своей тайной. И это осознание давало невероятную силу, перекрывающую любую физическую боль.

— Так, ладно, обнимашки отменяются, — сказал я, устраиваясь поудобнее на подушках. — Давайте лучше вернемся к нашему… разговору. Лена, ты сказала, что слышала о таких, как я. Расскажи подробнее, для меня это жизненно важно.

Елена кивнула, ее лицо снова стало серьезным. Сев на стул, собралась с мыслями, а я приготовился слушать, ведь чувствовал, что сейчас узнаю нечто, что может кардинально изменить мое представление об этом мире и моем месте в нем.

Елена устроилась на стуле поудобнее, сцепив руки на коленях. Ее взгляд на мгновение стал отсутствующим, словно девушка заглядывала в прошлое, в тени отцовского кабинета, где подслушивала разговоры, не предназначенные для лишних ушей. Я видел, как она мысленно собирает воедино обрывки фраз, полунамеки и недомолвки, пытаясь выстроить из них целостную картину. Алиса, в свою очередь, уселась на край моей кровати, ее кошачьи уши чуть подрагивали, улавливая каждый нюанс.

— Это было не то, чтобы прямое обсуждение, — начала Елена, ее голос стал тише, приобретая заговорщицкие нотки. — Отец очень осторожен, но я с детства привыкла слушать и запоминать. Иногда, когда к бате приезжали его старые друзья из Генерального штаба или из Корпуса, они запирались в кабинете, и я, конечно же, «случайно» оказывалась рядом с дверью.

Она виновато улыбнулась, и я представил себе маленькую Лену Воронцову, припавшую ухом к замочной скважине. Эта картина была настолько живой и милой, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Они говорили о многом, о политике, о японцах, европейцах, о новых вооружениях. Но иногда… иногда они переходили на шепот. И тогда я слышала это слово — «носители». Не Кинетики, не Альфы, а именно «носители». Так они называли людей, которым «повезло» найти особые артефакты в аномальных зонах.

Мое сердце пропустило удар. Носители… Не просто счастливчики или мутанты, а отдельный, классифицированный термин. Это означало, что я не уникальное явление, а часть некой системы, о которой я до сих пор не подозревал.

— Я не знала, что это за артефакты, — продолжала Елена, — но из их разговоров поняла, что это не просто мощное оружие или источник Пыли. Это было нечто иное, генералы называли их «кубами знаний». Говорили, что такой куб может в одночасье превратить обычного инженера в гения, а рядового офицера в блестящего тактика. Они давали не силу, а информацию, причем с наработанным опытом, но здесь кому как повезет.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел понимание.

— Как твой баллистический вычислитель, да? Или чертежи твоих дирижаблей. Это ведь не просто талант, Кирилл. Это ведь новый уровень знаний, понимания материала. Я это поняла еще тогда, в Академии, но не могла объяснить. Теперь все встало на свои места. Ты один из них.

Я молча кивнул, Алиса рядом со мной замерла, ее система, очевидно, тоже обрабатывала эту новую, критически важную информацию.

— Куб сами по себе, это не то, чтобы охраняемый секрет Империи, — продолжила Елена, и ее голос снова стал тише. — Но об этом просто не распространяются. Это ты рванул в аномалию от отчаяния. А многие дворянские роды отправляют отряды на поиски, чтобы усилить свой род. Вот только пользоваться обычными кубами могут почти любой ученый с профильным даром Кинетика. Проблема в том, что знания оттуда достать не так просто. А вот «носители», как я поняла, могут свободно пользоваться полученной информацией. Отец говорил, что каждый известный носитель находится под постоянным контролем ИСБ. Их оберегают, как самое дорогое сокровище, предоставляют им неограниченные ресурсы, лаборатории, заводы… но взамен требуют полной лояльности и всех их знаний.

Она сделала паузу, давая мне осознать услышанное. И я осознавал, картина мира стремительно менялась. Я думал, что Волков и Корпус заинтересовались мной из-за моих уникальных способностей. Но все оказалось сложнее, меня не завербовали ценного специалиста, просто взяли под контроль, подозревая меня в том, что я неучтенный стратегический ресурс государственной важности. Это означало лишь одно, скоро будут гости с предложением, от которого я точно не смогу отказаться.

— Тебя ведь уже «ведут», да? — проницательно спросила Елена, глядя на то, как изменилось мое лицо. — Этот твой майор… Он твой пастух?

Я криво усмехнулся, сравнение было унизительным, но чертовски точным.

— Похоже на то, — признал я. — Хотя до сегодняшнего дня я предпочитал думать о нем как о партнере.

— Партнерство с ИСБ, это иллюзия, Кирилл, — мягко, но настойчиво сказала Воронцова. — Они ищут только инструменты. Очень ценные, очень эффективные, но все же инструменты. И пока ты полезен, тебе будут давать все, но если ты попробуешь пойти против системы… — она не договорила, но я и так все понял.

В палате на несколько мгновений воцарилась тишина. Я переваривал услышанное, с одной стороны, это было плохо. Осознание того, что ты всего лишь ресурс, пешка в большой игре, было неприятным. Но с другой… это давало и определенные преимущества. Если я такой весь из себя ценный, значит, меня будут защищать. И значит, я могу требовать больше, без дебильных капризов, но обозначить твердую позицию все же стоило.

— Спасибо, что рассказала, — искренне поблагодарил Елену. — Эта информация меняет для меня многое.

— Я должна была, — просто ответила она. — Теперь, когда я знаю — она кивнула на Алису, — о ней, я понимаю, что твой случай выходит даже за рамки того, о чем шептались генералы.

Она снова посмотрела на Алису, в ее взгляде снова зажглось любопытство.

— Они говорили о кубах, которые дают знания в области физики, металлургии, тактики. Но я ни разу не слышала, чтобы артефакт давал в придачу мыслящего компаньона.

И этот ее переход к следующей теме заставил меня снова напрячься. Самая опасная часть разговора была еще впереди. Елена перевела свой взгляд, ставший из просто любопытного уже анализирующим, на Алису. Она больше не смотрела на нее как на призрака или диковинного зверька.

— В разговорах, которые я слышала, — медленно начала Елена, словно раскладывая по полочкам свои воспоминания, — «кубы знаний» описывались как пассивные носители информации. Как… как книга, написанная на неизвестном языке, которую «носитель» каким-то образом мог прочитать. Знания просто… загружались в мозг. Иногда это приводило к головным болям, временной амнезии, но никогда — она сделала многозначительную паузу, — не упоминалось о появлении отдельной мыслящей личности.

Воронцова сделала шаг к Алисе, которая от такого пристального внимания снова слегка стушевалась.

— Ты ведь не просто голосовой помощник, верно? — спросила Елена, и это был уже не вопрос, а утверждение. — Ты споришь, обижаешься, ревнуешь… — при последнем слове она бросила на меня быстрый, насмешливый взгляд, — у тебя есть характер. Ты точно не набор команд и алгоритмов.

Алиса растерянно посмотрела на меня, ища разрешения ответить. Я едва заметно кивнул, легенда должна быть последовательной.

— Моя архитектура основана на самообучающейся нейронной сети эвристического типа, — начала Алиса, используя сложную терминологию, чтобы сбить Елену с толку. — Мое развитие как личности является прямым следствием взаимодействия с носителем и обработки поступающих данных. Проще говоря, чем больше Кирилл узнает и чувствует, тем человечнее становлюсь я.

Это была неплохая импровизация, частично основанная на правде.

— Интересно, — Елена задумчиво постучала пальцем по подбородку. — То есть, ты, это своего рода зеркало его сознания? Или что-то большее?

Она обошла Алису кругом, бесцеремонно разглядывая ее со всех сторон, задержав взгляд на хвосте, который от такого внимания нервно дернулся.

— И вот это… — она указала на кошачьи уши. — Это тоже часть «интерфейса»? Или просто визуальная прихоть создателей артефакта?

— Я… я не знаю, — честно призналась Алиса. — Эта форма была заложена в моих базовых протоколах. Я не могу ее изменить.

— Значит, твой случай действительно уникален, — подытожила Елена, возвращаясь к моей кровати. Она снова села на стул, но теперь ее мысли были направлены не на прошлое, а в будущее. — Или… — девушка хитро прищурилась, и в ее глазах блеснул тот самый огонек, который я так любил и одновременно опасался, — … или такие «довески», как ты, Алиса, настолько засекречены, что о них не говорят даже в кабинете моего отца, который далеко не последний человек в Империи.

Эта мысль заставила меня внутренне похолодеть. А что, если она права? Что, если я не единственный в этом мире, кто ходит с «говорящим призраком» в голове? Что, если где-то есть другие носители, с другими «Алисами»? И что, если они часть какого-то большего, непонятного мне плана?

— Если это так, — продолжила свои рассуждения Елена, — то ты, Кирилл, представляешь для Империи еще большую ценность, чем я думала. Ты обладатель уникального, живого артефакта, ключ к пониманию истинной природы этих «кубов». И если в ИСБ об этом узнают…

— Они уже знают, — закончил за нее мрачно. — Иначе с чего бы Волкову устраивать весь этот цирк с изоляцией? Он не просто спрятал меня от врагов. Он создал идеальные лабораторные условия для наблюдения, но пока только в пассивном режиме. Ждет, волчара, что я выдам ему все свои секреты.

— И что ты будешь делать? — тихо спросила Елена.

— То же, что и всегда, — я посмотрел на нее, и в моем голосе прозвучала твердая уверенность. — Буду использовать их в своих интересах, пока они думают, что используют меня. Теперь я знаю правила игры и свою реальную ценность. И я заставлю их заплатить за нее сполна. Необязательно деньгами, все подойдет: ресурсы, положение, свобода действий, пусть и в рамках Империи.

Я видел, как загорелись ее глаза, эта борьба против системы была ей по душе. Воронцова была дочерью своего отца, воина до мозга костей.

— Мы заставим, — поправила меня Елена. Теперь я был уверен, у меня появился самый надежный и самый опасный союзник, о котором я только мог мечтать. Воронцова снова повернулась к Алисе, но теперь в ее взгляде не было ни тени подозрительности.

— Ну что, «уникальный довесок», — с усмешкой сказала она. — Похоже, нам с тобой предстоит много интересной работы. Рассказывай, что ты еще умеешь, кроме как обижаться и путаться под ногами?

Алиса, оправившись от первого шока и почувствовав изменение в отношении Елены, встрепенулась. Ее хвост вильнул, а на губах появилась ее фирменная озорная улыбка.

— О, я много чего умею, — с вызовом ответила она. — Например, могу взломать личный коммуникатор твоего отца и почитать его переписку с друзьями, где они песочат министра обороны. Хочешь?

Елена ахнула, а я мысленно застонал. Кажется, эти двое нашли общий язык. И этот союз сулил мне в будущем очень, очень много проблем…

Дерзкое предложение Алисы повисло в воздухе, нарушив напряженную тишину. Но вместо того, чтобы рассердиться или испугаться, Елена вдруг рассмеялась. Это был искренний заливистый смех, от которого в уголках ее глаз появились озорные морщинки. Она смеялась так заразительно, что даже я, несмотря на боль во всем теле, не смог удержаться от улыбки. Алиса, сначала опешившая от такой реакции, тоже хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

— Нет, спасибо, — отсмеявшись, сказала Елена, вытирая выступившие слезы. — Я предпочитаю не знать, что мой отец думает о министре на самом деле. Боюсь, после этого я не смогу смотреть ему в глаза на официальных приемах. Но саму идею я оценила.

Она снова посмотрела на Алису, и в ее взгляде читалось неподдельное восхищение.

— Ты настоящее сокровище, — сказала Елена серьезно. — Или оружие, смотря в чьих руках окажешься.

— Я в руках хозяина, — тут же с гордостью заявила Алиса, бросив на меня преданный взгляд.

— Вот это меня и беспокоит, — усмехнулась Елена, но в ее голосе не было и тени угрозы. — Слишком уже хорошо Кирилл продемонстрировал, как капитан Особого Корпуса решает якобы щепетильные проблемы.

В этот момент я почувствовал, как последний узел напряжения, все еще сковывавший меня, развязался. Атмосфера в палате полностью изменилась. Она больше не была похожа на комнату для допросов или поле битвы. Она стала нашим маленьким тайным штабом заговорщиков. Я посмотрел на них обеих. Елена, сияющая от азарта и предвкушения новых приключений. Алиса, обретшая нового, неожиданного друга и союзника и явно довольная этим. И я между ними, уставший, израненный, но впервые за долгое время не чувствующий себя одиноким.

— Хорошо, — сказал я, привлекая их внимание. — Раз уж мы теперь одна команда, давайте определим правила игры. Первое и самое главное: полная секретность. Никто, кроме нас не должен знать о том, что Алиса мало того, что существует, так еще и может стать материальной.

Елена кивнула, ее лицо снова стало серьезным.

— Я понимаю, это безопасность моей семьи и, возможно, стабильность всей Империи, буду молчать.

— Отлично, — кивнул ей. — Второе. Алиса, — строго посмотрел на хвостатую. — Никаких взломов коммуникаторов генералов, по крайней мере, без моего прямого приказа. И поменьше самодеятельности! Хочешь показаться Елене, трижды проверь, что вас никто не видит. А еще лучше подумай, как бы выделить Елене что-то вроде простейшей Консоли, чтобы ты могла быть рядом в виртуальной форме.

— Постараюсь, хозяин, — с преувеличенно смиренным видом ответила Алиса, хотя в ее глазах плясали чертенята.

— И третье, — я снова посмотрел на Елену. — Нам нужно действовать сообща. Ты мои глаза и уши в высшем свете, твоя информация о «носителях» уже дала нам огромное преимущество. Алиса мой технический гений. Я же принимаю решения, хоть мы и партнеры!

Это было важное заявление. Я давал понять, что они не просто мои помощницы, а полноправные члены команды. Елена это оценила, она подошла к кровати и мягко взяла меня за руку.

— Мы справимся, — тихо сказала девушка. — Все вместе.

Алиса, не желая отставать, уселась с другой стороны и положила свою ладонь поверх наших. Я осторожно обнял обеих по очереди, затем сделал строгое лицо, хотя меня больше перекосило от боли в спине.

— А теперь исчезни, привидение с мотором! Тем более у нас гости…

Алиса с хитрой ухмылкой щелкнула пальцами, исчезнув в неяркой вспышке, оставив после себя небольшое облачно разноцветной Пыли.

Целый месяц, выпавший из жизни, растворившийся в стерильной белизне стен, запахе антисептиков и тихом, ритмичном пиликанье медицинских приборов. После того судьбоносного разговора, когда мир чудом не разлетелся на осколки, а, наоборот, скрепился новым, тайным союзом, начались долгие, тягучие дни восстановления. Эйфория от одержанной победы, и над Голицыным, и недоверием Елены, быстро прошла, уступив место изматывающей рутине. Мое тело, превращенное в один сплошной синяк, отчаянно цеплялось за жизнь, и я ему в этом посильно помогал.

Для врачей госпиталя я был феноменом, медицинской загадкой, ходячим нарушением всех известных законов биологии и физиологии. Каждое утро начиналось с консилиума. В мою палату входила целая делегация во главе с тем самым седовласым полковником, главным врачом, и они с видом жрецов, пытающихся разгадать волю богов, изучали показатели на мониторах.

— Невероятно, — цокал языком полковник, глядя на диаграммы. — Скорость регенерации тканей превышает норму для Кинетика Бета-уровня в семь раз. Костная мозоль на сломанных ребрах сформировалась за неделю, а не за три. Внутренние органы… да они у вас почти как новые, капитан!

Я лишь слабо улыбался в ответ, изображая скромного героя, чей организм творит чудеса. Я не мог им рассказать, что каждую ночь, когда госпиталь погружался в сон, а бдительность медсестер притуплялась, в моей палате начиналась настоящая магия технологий. Едва последняя ночная сестра заканчивала обход, из воздуха рядом с моей кроватью бесшумно материализовалась Алиса. Она уже не была той испуганной, мечущейся девочкой. Теперь, когда ее существование перестало быть смертельной тайной хотя бы для одного человека, она обрела новую уверенность. В ее движениях появилась деловитость, а во взгляде сосредоточенность хирурга.

— Так, хозяин, приступаем к процедурам, —командовала хвостатая — Сеанс номер двадцать три. Цель: полное восстановление мышечной ткани левого плеча и ликвидация остаточных некротических очагов в печени.

Ее руки вспыхивали мягким зеленым светом, и из них высвобождались тысячи тончайших нано-нитей. Они проникали в мое тело, и я чувствовал их, как легкое, едва заметное покалывание. Я видел работу на своем внутреннем дисплее, который проецировала Алиса: наниты, словно крошечные, разумные муравьи, сшивали порванные волокна, очищали кровь, восстанавливали поврежденные клетки. Это была кропотливая и ювелирная работа, продолжавшаяся часами. Я лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как жизнь по капле возвращается в мое измученное тело.

А днем моим главным лекарством была Елена. Она проводила в моей палате все свободное от занятий время. Умудрившись получить у отца какой-то невероятный допуск, она приходила и уходила, когда хотела, минуя все посты и кордоны. Приносила с собой не только корзинки с фруктами, но и сам воздух внешнего мира, наполненный слухами, новостями и интригами.

— Представляешь, в Академии только и разговоров, что о тебе, — щебетала Воронцова, усевшись на стул у моей кровати и очищая для меня апельсин. — Аристократы в трауре, говорят, ты продал душу дьяволу и теперь тебя пуля не берет. Боятся из комнат выходить поодиночке. А наши тобой гордятся! Грушин организовал что-то вроде фан-клуба, они там чуть ли не молебны за твое здоровье служат.

Я слушал ее, и на душе становилось теплее. Ее присутствие, ее смех, вера в меня, все это было не менее важно, чем ночные процедуры Алисы. Они вдвоем, вольно или невольно, создали идеальный тандем: одна чинила мое тело, другая мою душу.

Иногда их смены пересекались. Вечером, когда визиты были уже запрещены, Елена оставалась дольше положенного. Алиса материализовывалась рядом, и они, две такие разные, находили, о чем поговорить. Их отношения из стадии холодной войны перешли в фазу вооруженного нейтралитета, а затем и в подобие странной, колючей дружбы.

— Слушай, Алиса, — как-то спросила Елена, с интересом наблюдая, как намоем плече под действием нанитов затягивается очередной шов. — А ты можешь, ну, не знаю, сделать мне такие же ресницы, как у тебя? Длинные и пушистые.

— Могу, — не отрываясь от работы, ответила Алиса. — Только для этого мне понадобится полный доступ к твоему геному и пара литров питательного раствора. И есть побочный эффект: у тебя тоже вырастут уши и хвост.

Елена фыркнула и шутливо отмахнулась, но я видел, что эта мысль ее заинтриговала. Их пикировки, полные сарказма и женских шпилек, стали привычным фоном моего выздоровления.

Шло время, через три недели я уже мог сидеть, а через четыре вставать и делать первые шаги по палате, все еще опираясь на плечо Елены. Врачи разводили руками и писали научные статьи о «феномене Строганова». Главный врач, зачастил ко мне не только с обходом, но и просто так, поговорить. Он видел во мне не просто пациента, а живое чудо, ключ к новой медицине.

— Капитан, — говорил он, задумчиво разглядывая мои почти зажившие раны. — Ваш организм, это нечто. Он не просто лечится, он перестраивается, становится сильнее. Я отправил отчет о вашем случае в Имперскую медицинскую академию. Думаю, за право изучать вас скоро начнется война между ведомствами.

Я понимал, что он прав, и понимал, что Волков не допустит, чтобы такой ценный актив, как я, попал в руки медиков. Мое «чудесное исцеление» лишь повышало мои ставки в большой игре. И вот настал день выписки. Последний месяц показался мне вечностью, и я с нетерпением ждал, когда смогу покинуть эти белые стены. Утром ко мне в палату вошел полковник, он был в парадном кителе, что говорило о торжественности момента.

— Ну что, капитан Строганов, — сказал он, протягивая мне руку. — Поздравляю с возвращением в строй. Честно говоря, когда вас привезли, я думал, что мы вас потеряем. За сорок лет службы в военной медицине я не видел, чтобы кто-то выкарабкивался после такого. Ваша воля к жизни поразительна.

Я крепко пожал его руку, чувствуя в ней сухую, мозолистую ладонь старого солдата.

— Спасибо, доктор. За все, — искренне поблагодарил врача.

Он кивнул, а потом, понизив голос, добавил:

— И вот еще что, капитан. Я, конечно, понимаю, военная тайна и все такое… Но тот уровень пылевого поражения… Это не просто взрыв, хотя я уверен, вы и так уже знаете. Берегите себя, в следующий раз даже ваш уникальный организм может не справиться.

Я кивнул, давая понять, что услышал его. Он понимал больше, чем говорил, но, как и подобает старому служаке, не лез, куда не просят. Я переоделся в принесенную Еленой свежую курсантскую форму, она сидела на мне немного мешковато, за время, проведенное в госпитале, я сильно похудел. В последний раз окинув взглядом ставшую почти родной палату, я взял свою трость, свою верную спутницу, от которой пока не решался отказаться, и направился к выходу.

На улице меня ударил в лицо свежий, пахнущий дождем и прелой листвой осенний воздух. У ворот госпиталя меня ждал черный, блестящий лаком автомобиль Воронцовых. Дверь открылась, и из нее вышла Елена. Она была в простом, но элегантном платье, и на фоне серого питерского неба казалась яркой, экзотической птицей.

— Готов, капитан? — спросила она с улыбкой, и в ее глазах плясали озорные искорки.

— Так точно, графиня, — ответил я, отдавая шутливую честь. — Готов к новым подвигам.

Я сел в машину, она плавно тронулась, унося меня из мира больничной тишины обратно в мир интриг, борьбы и амбиций обратно в Академию. Я знал, что там меня ждет далеко не теплый прием.

Автомобиль Воронцовых бесшумно скользил по мокрым улицам Петербурга. За окном проплывали величественные фасады, шпили и купола, имперская столица жила своей обычной, размеренной жизнью. Но я знал, что за этой внешней невозмутимостью, в стенах Императорской Военной Академии, кипят страсти, и мое возвращение станет катализатором, который превратит это тихое кипение в бурный взрыв. Но какой именно субстанции, это еще большой вопрос. Когда мы подъехали к главным воротам Академии, я почувствовал, как напряглась сидевшая рядом Елена. Девушка положила свою ладонь на мою руку, ее пальцы были холодными.

— Ты уверен? — тихо спросила она. — Может, стоило взять еще пару дней отпуска? Приехать по-тихому…

— Нет. — Я покачал головой. — Это нужно сделать именно так, громко и демонстративно. Они хотели моей смерти или моего позора, в итоге не получат ни того, ни другого.

Я сжал ее руку в ответ, и на моем лице появилась холодная улыбка, от которой Воронцова слегка поежилась.

— До сих пор не могу привыкнуть к твоей тёмной стороне. А я ведь росла среди не самых праведных дядек — прошептала Елена, и тут же впилась в меня губами. На пару минут пришлось задержаться в салоне.

Я открыл дверь и вышел из машины. На мгновение зажмурился от яркого дневного света, а затем, опираясь на свою верную трость, сделал первый шаг на территорию Академии, после чего подал руку графине. Мой фактически адъютант Грушин, который уже ждал у ворот, тут же подскочил ко мне, его лицо сияло от искренней радости.

— С возвращением, командир! — выпалил он, козыряя. — Мы вас заждались!

— Вольно, Грушин, — усмехнувшись, ответил ему. — Веди, давай, грозный воин.

Мы направились к главному корпусу. Я шел медленно, нарочито медленно, каждый удар моей трости о брусчатку плаца отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Новость о моем прибытии разнеслась по Академии с быстротой лесного пожара. Из окон аудиторий, из дверей казарм высовывались любопытные головы. У некоторых даже занятия прервались. Курсанты высыпали на крыльцо, в коридоры, выстраиваясь вдоль моего пути, как зрители, ожидающие выхода гладиатора на арену.

Когда вошел в огромный гулкий вестибюль главного корпуса, все разговоры мгновенно стихли. Сотни глаз уставились на меня. В этой тишине были слышны только три звука: мой тяжелый шаг в армейских ботинках, глухой стук моей трости и учащенное биение моего собственного сердца. И в этот момент я увидел те самые милые лица. Они стояли плотной группой у подножия парадной лестницы, преграждая мне путь. «Золотая молодежь» Империи, наследники громких фамилий, те, кто еще вчера считал себя хозяевами этого мира. Среди них я узнал многих приятелей Голицына, тех, кто злорадно смеялся за моей спиной и ставил на мою смерть.

Лица были как на подбор: бледные, с искаженными от изумления и ужаса чертами. На них было написано не просто разочарование. Я видел, как один из них, какой-то безусый княжич, щуплый до безобразия, инстинктивно перекрестился. Другой, постарше, побледнел как полотно и сделал шаг назад, наткнувшись на своего товарища.

Они смотрели на меня, как на призрака, восставшего из могилы. Как на какое-то инфернальное существо, которое нарушило все законы их уютного предсказуемого мира. В их вселенной люди моего происхождения не могли победить таких, как Голицын. А если и побеждали чудом, то точно не возвращались через месяц из госпиталя, выглядя так, будто просто съездили на курорт. Мое возвращение, мое само существование было для них аномалией, сбоем в матрице сословного мировоззрения.

Я остановился в нескольких шагах от них, не сказал ни слова, просто смотрел на них. Прямо, не мигая, переводя свой холодный, оценивающий взгляд с одного лица на другое. Я видел, как под моим взглядом они съеживаются, отводят глаза, как их аристократическая спесь улетучивается, оставляя лишь липкий, животный страх. Похоже, я стал их личным ночным кошмаром, воплощением той силы, которую они не могли ни понять, ни контролировать, тем более купить.

— Дорогу, — мой голос прозвучал тихо, но в гулкой тишине вестибюля он пронесся, как раскат грома.

Они не сразу поняли, а потом, как по команде, расступились. Неохотно, медленно, как море перед Моисеем. Золотые зайчики образовали живой коридор, и я прошел сквозь этот строй. Я чувствовал на своей спине их взгляды, полные ненависти, бессильной злобы и страха, и это чувство было слаще любого вина.

Да, сейчас я наслаждался их страхом, заодно анализировал, взвешивал, оценивал его потенциал. Этот страх был моим новым оружием, более мощным, чем любой клинок или пистолет. Это был страх перед неизвестностью, перед силой, которая ломала их мир. И я собирался использовать это оружие на полную катушку.

Поднявшись на несколько ступеней парадной лестницы, я обернулся и еще раз окинул взглядом застывший внизу строй. С одной стороны побледневшие, напуганные аристократы. А вот с другой стороны я увидел другие лица.

В тот самый миг, когда аристократическая толпа, съежившись под моим взглядом, неохотно расступилась, тишина взорвалась. Но не криками ужаса или ненависти. Это был мощный, многоголосый гул, идущий откуда-то из глубины вестибюля, из боковых коридоров, с верхних галерей.

— Вернулся!

— Строганов!

Я обернулся на этот звук, и картина, открывшаяся мне, заставила сердце биться чаще. Со всех сторон ко мне устремился людской поток. Это были курсанты из простолюдинов, из обедневших служивых родов, те, кого аристократия презрительно именовала «черной костью». Забыв про субординацию, про уставы и чины, они окружили меня плотным кольцом. Воздух наполнился гулом голосов, смехом, дружескими хлопками по плечам.

— Кирилл, живой, чертяка! А мы уж думали…

— Не дождутся — ответил всем сразу, и мой голос потонул в общем гуле.

Первым, кто прорвался через это живое кольцо, был, конечно же, Грушин. Его лицо было красным от волнения, глаза блестели.

— Командир, разрешите доложить! — выпалил он, пытаясь сохранить официальный тон, но голос его предательски дрожал от эмоций. — За время вашего отсутствия происшествий не случилось! Личный состав… э-э-э… ждал вашего возвращения!

Он растерянно замолчал, не зная, что еще сказать. Я положил ему руку на плечо.

— Спасибо, всем вам.

Грушин, быстро взяв себя в руки, превратился в настоящего церемониймейстера. Он властно растолкал особенно ретивых курсантов, создавая вокруг меня свободное пространство.

— Так, разойдись! Дайте командиру пройти! Не видите, он после госпиталя, ему отдыхать надо!

Он действовал так уверенно, словно был не просто курсантом, а как минимум генеральским адъютантом. И, что самое удивительное, его слушались. Толпа немного расступилась, но не разошлась, продолжая окружать меня плотным, почетным эскортом.

Я медленно пошел вверх по лестнице, и эта людская волна двинулась за мной. Мы шли по коридорам Академии, и это было похоже на триумфальное шествие. Из всех аудиторий выглядывали курсанты. Аристократы смотрели на эту сцену с нескрываемой ненавистью и бессилием. Они видели, как их мир рушится, власть, которая, как им казалось, принадлежала им по праву рождения, утекает сквозь пальцы и концентрируется вокруг этого простолюдина с тростью. Я шел, опираясь на свою трость, и каждый ее стук по мраморному полу звучал как удар похоронного колокола по старому миру.

Это триумфальное шествие по коридорам Академии стало переломным моментом, точкой невозврата. Когда я, в окружении своей свиты, дошел до расписания занятий, вывешенного на огромной доске в центральном холле, произошло то, что окончательно закрепило мой новый статус.

Напротив моей фамилии, в графе «рейтинг», ярко горела цифра «1». А рядом, красным курсивом, была сделана приписка, которую, очевидно, добавили только сегодня утром: «За проявленную стойкость и исключительные боевые навыки». Это был плевок в лицо всей аристократической верхушке. Победа в дуэли, которую пытались представить как подлое убийство, была официально признана актом героизма и оценена таким количеством баллов, которое катапультировало меня в стратосферу общего рейтинга, оставив далеко позади всех наследных принцев и графов.

Грушин, увидев это, не сдержался и издал победный клич, который тут же подхватили десятки голосов. Аристократы, стоявшие поодаль, скрипнули зубами. Это было публичное унижение, система, которую они считали своей, использовали для продвижения своих и подавления чужих, дала сбой и сыграла против них. Снова…

Я смотрел на эту цифру и понимал, что это был политический жест. Волков и его ведомство, мои невидимые покровители, демонстративно вознесли меня на вершину, показывая всем, кто теперь является фаворитом, при этом не имея дворянских регалий за спиной. Судя по задумчивым лицам части аристократов, много кто понял суть этого развода. Ведь в Седьмом управлении Полиции, которое занималось уголовными преступлениями, совершенные дворянами, служили только простолюдины, коими являлись все бойцы и большая часть командиров силовых подразделений ИСБ. Это был общеизвестный факт, жесткий противовес дворянским дружинам. А в руководство ИСБ из дворян брали только тех, кто был лоялен трону не одно десятилетие, чуть ли не по наследству передавали, но даже фамилия родственников не давала преференций, отбор и контроль был крайне жесткий. Как-то вечером Елена шепотом рассказа о том, что ходят слухи, якобы в недрах ИСБ существует группа ликвидаторов, которые подчиняются только главе ИСБ и Императору. Короче, опричники в чистом виде. Услышав об этом, я нисколько не удивился, лично я бы озаботился такими гражданами под боком чуть ли не в первую очередь…

В этот день старая иерархия Академии, основанная на титулах и происхождении, рухнула. На ее обломках начала выстраиваться новая, где главной валютой стали не деньги и не связи, а личная сила, авторитет и верность своему командиру. Я, вольно или невольно, стал центром этой новой системы. Негласным лидером всех «униженных и оскорбленных», всех тех, кто был готов драться за свое место под солнцем.

С этого дня Академия окончательно раскололась на два враждующих лагеря. Это больше не было просто учебное заведение. Это стало полем боя, генеральной репетицией той гражданской войны, которая, я чувствовал, уже назревала в недрах Империи. Войны между старой, косной аристократией и новой, которую я и представлял. Вот только масштабы я еще не представлял на тот момент…

Преподаватели тоже разделились. Старые профессора, выходцы из знатных родов, смотрели на меня с нескрываемой враждебностью, видя во мне варвара, разрушающего вековые устои. Они занижали оценки моим сторонникам, пытались завалить их на экзаменах, но это лишь сильнее сплачивало нас. А вот преподаватели-практики, боевые офицеры, прошедшие через горнило настоящих войн, наоборот, выказывали мне нескрываемое уважение. Они видели во мне не нарушителя традиций, а носителя нового, эффективного знания. Многие из них после занятий подходили ко мне, чтобы обсудить ту или иную задачу, и эти разговоры были для меня куда полезнее сухих академических лекций.

Я стоял посреди гудящего холла, опираясь на свою трость. Слева мои верные, восторженные сторонники. Справа мои ненавидящие, напуганные враги. А между нами преподаватели, растерянно наблюдающие за этим противостоянием. Я был эпицентром этого землетрясения, которое сотрясало стены Академии.

В моей голове раздался тихий, насмешливый голос Алисы:

— Поздравляю, дорогой хозяин. Кажется, ты только что неофициально захватил власть в одном из главных военных ВУЗов Империи. Что дальше по плану? Зимний дворец?

Я мысленно усмехнулся.

— Не торопись, радость моя, всему свое время. Для начала… нужно построить флот…

Эйфория от моего триумфального возвращения, как и любое сильное похмелье, испарилась, оставив после себя лишь головную боль и сухость во рту. Пару дней я еще наслаждался эффектом, который мое появление производило на аристократическую публику. Испуганные взгляды и торопливый шепот за спиной были бальзамом намою израненную душу. Но это быстро приелось, по натуре я не интриган, и не трибун, а инженер и созидатель. Настоящая жизнь для меня была не в гулких коридорах Академии, а здесь, в моем личном выстраданном раю, мастерских «Бастиона».

Едва уладив формальности с учебным процессом, который теперь казался мне детской игрой в песочнице, я сбежал. Сбежал от лекций по истории, которые были мне известны лучше, чем самим преподавателям, от занятий по строевой подготовке, которые вызывали лишь горькую усмешку, от всей этой насквозь фальшивой академической мишуры. Мой автомобиль, петляя по улицам Петербурга, уносил меня из центра имперского величия на окраину, в мой собственный маленький мир, пропахший раскаленным металлом и химическими реагентами.

Здесь, за высоким забором, ощетинившимся скрытыми турелями, я был дома. Гудение станков было для меня слаще любой симфонии, а вид рабочих в промасленных робах, приятнее созерцания разодетых фрейлин на дворцовом балу. Я вошел в главный конструкторский цех, и меня окутала родная стихия. Огромное пространство, залитое ярким светом пылевых ламп, было заполнено верстаками, сборочными стендами и голографическими проекторами. У дальней стены уже шла сборка первого серийного «Кречета», моего ударного беспилотника, а за соседним столом группа молодых инженеров, которых я заманил из Академии, корпела над улучшением системы связи для него.

— Хозяин, с возвращением! — раздался в моей голове веселый голос Алисы, и рядом со мной тут же соткалась ее полупрозрачная фигура, которая ушла в глубину Консоли, как выразилась сама Алиса на калибровку и тестирование систем. Хвостатая теперь предпочитала не показываться даже здесь, после инцидента в госпитале став донельзя осторожной. — Как прошел парад имени тебя? Все враги в ужасе разбежались, а поклонницы бросали в воздух чепчики?

— Почти, — хмыкнул ей, проходя к своему рабочему месту, огромному голографическому столу в центре зала. — Только вместо чепчиков были косые взгляды, а вместо поклонниц кучка перепуганных аристократов. Но в целом, да, эффект достигнут.

Я активировал стол, и над его поверхностью вспыхнуло трехмерное изображение. Это была не упрощенная модель беспилотника и не схема нового автомата, я начал потихоньку баловаться стрелковкой. Сейчас передо мной была моя мечта. Моя главная, самая дерзкая идея, ради которой, по большому счету, все и затевалось.

В воздухе медленно вращался силуэт нового десантного дирижабля. Он был не похож ни на один из существующих кораблей. Никаких неуклюжих, раздутых форм, характерных для большинства современных воздушных судов. Мой корабль был хищником. Стремительный, приземистый корпус, покрытый гладкими листами композитной брони, острый, похожий на клюв сокола, нос, мощные, убранные в защитные кожухи двигатели. Он был создан не для неспешных грузовых перевозок, в тыл, а для активной войны. Для молниеносного прорыва ПВО, быстрой высадки десанта в самое пекло и такого же стремительного отхода, если понадобится.

— Проект «Валькирия», — произнес вслух, любуясь своим творением. — Легкий десантный дирижабль нового поколения. Длина сто пятьдесят метров, экипаж двенадцать человек, десантная группа два взвода бойцов в полной выкладке. Скорость до двухсот километров в час на форсаже. Вооружение: две спаренные скорострельные пушки в выдвижных турелях и восемь пусковых установок для ракет «воздух-земля». Но главное не это…

Я провел рукой по голограмме, и изображение изменилось, показывая внутреннее устройство корабля.

— Главное, это система десантирования, — с энтузиазмом продолжил, обращаясь скорее к самому себе, чем к Алисе. — Никаких медленных аппарелей и спусковых тросов. Вся центральная часть корпуса, это и есть десантный отсек. По прибытии в точку высадки днище корабля просто раздвигается, и вся десантная группа уходит вниз за считанные секунды. Пять секунд на все про все! Это не просто корабль, Алиса, это революция! Мы изменим тактику десантных операций навсегда.

Я был воодушевлен, поглощен своей идеей. Я видел, как эскадры таких «Валькирий» прорываются сквозь вражескую оборону, как они высаживают моих бойцов в тылу у японцев, сея хаос и панику. В моем сознании уже разворачивались целые сражения, где эти корабли играли ключевую роль. Но голос Алисы вернул меня с небес на землю.

— Революция, это, конечно, прекрасно, дорогой хозяин, — промурчала хвостатая, и рядом с изящной моделью дирижабля появилась другая голограмма. Уродливая, прагматичная, состоящая из бесконечных столбцов цифр и диаграмм. — Но у любой революции есть цена. И в данном случае она выглядит вот так…

Я посмотрел на смету и мой энтузиазм начал стремительно угасать, как пробитый воздушный шар. Я знал, что это будет дорого, но не думал, что настолько! Стоимость одного только каркаса из нового композитного материала, который я сам же и разработал, была сопоставима с бюджетом небольшого уездного города. Левитационные установки на основе золотистой Пыли, способные обеспечить такую скорость и маневренность, стоили как крыло от самолета, которые были здесь большой редкостью, понятное дело, все у вояк. А уж цена за системы вооружения, навигации и РЭБ, которые я планировал туда установить…

— Это… — я с трудом подобрал слова, — это несколько больше, чем рассчитывал.

— Несколько больше? — Алиса скептически изогнула бровь. — Хозяин, стоимость постройки одного прототипа «Валькирии» превышает все расчетные в три раза. Я уже молчу про серийное производство. Чтобы построить хотя бы одну эскадрилью из десяти таких кораблей, нам нужны большие личные средства, которых у тебя нет. Деньги банкира почти кончились, их хватит только на операционные расходы. Все, что ты сейчас производишь и продаешь, я вкладываю обратно в производство, оставляя лишь немного на нормальную жизнь вне академии. И это без учета стоимости боеприпасов, обучения экипажей и технического обслуживания.

Ее слова были как ушат ледяной воды. Я молча смотрел на цифры, они были безжалостны и неоспоримы. Я мог построить самый совершенный десантный корабль в современной истории, но у меня не было на это денег. Моя мечта, такая близкая и осязаемая в виде этой сияющей голограммы, на деле оказалась недостижимой, как звезды в небе.

— Есть варианты? — горестно вздохнув, спросил у Алисы, хотя уже знал ответ.

— Варианты есть всегда, — философски заметила моя помощница. — Вариант первый: упростить проект. Заменить композит на обычную броню, поставить стандартные двигатели, убрать половину вооружения. В итоге у тебя получится обычный, ничем не примечательный дирижабль, который будет стоить в пять раз дешевле, но и воевать будет в десять раз хуже. По сути, ты создашь очередную летающую мишень, только с чуть лучшими характеристиками. Хотя даже этого «чуть» хватит, чтобы армейцы писались от счастья.

Я поморщился, компромиссы были не для меня.

— Вариант второй, — невозмутимо продолжала Алиса. — Найти серьезного инвестора, например, твой будущий тесть, генерал Воронцов. Уверен, он с радостью вложится в проект, который усилит армию и сделает его будущего зятя еще более влиятельной фигурой. Правда, в этом случае «Валькирия» будет уже не совсем твоим проектом.

Я снова поморщился, на этот раз еще сильнее. Мысль о том, чтобы просить деньги у Воронцова, была мне отвратительна. Я не хотел быть обязанным. Не хотел, чтобы за моей спиной шептались, будто все мои достижения, это заслуга денег моей жены.

— А вариант третий? — с надеждой спросил я.

— Вариант третий, самый реалистичный, — Алиса сделала драматическую паузу. — Забыть про «Валькирию» на ближайшие лет пять. Сосредоточиться на производстве беспилотников, амуниции, систем связи для пехоты и так далее. Накопить капитал, расширить производственную базу, а потом, может быть, вернуться к этому проекту. Если к тому времени война еще не закончится.

Она замолчала, и в цехе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением станков. Я смотрел на сияющую модель «Валькирии», потом на безжалостные столбцы цифр. И чувствовал, как меня охватывает холодная безнадега. У меня были знания, технологии, команда. У меня было все, чтобы совершить прорыв. Все, кроме денег! Эта банальная, вульгарная причина казалась мне самой унизительной. Мечта, прекрасная и дерзкая, разбивалась о банальную нехватку средств.

— Нет, — ответил ей тихо, но твердо. Голос прозвучал хрипло, но в нем была стальная решимость. — Третий вариант меня не устраивает, и второй тоже. Мы построим этот корабль, Алиса, чего бы мне это ни стоило.

Я выключил голографический стол, сияющая модель «Валькирии» исчезла, оставив после себя лишь пустоту и тяжелое чувство неудовлетворенности. Я должен был найти выход, даже если для этого придется перевернуть всю Империю вверх дном.

Следующий день в Академии превратился в пытку. После ночи, проведенной за чертежами и расчетами, после осознания всей глубины финансовой пропасти, отделявшей меня от моей мечты, сидеть на лекции по истории пылевых войн было физически невыносимо.

Лекцию читал престарелый профессор, барон и реликт ушедшей эпохи. Сухонький, как пергамент, старичок с моноклем и трясущимися руками, он бубнил своим скрипучим голосом о тактике использования первых линейных дирижаблей и героических кавалерийских атаках на Кинетиков. Он говорил о войне как о высоком искусстве, о красивых маневрах и благородных поединках. Я слушал его и с трудом сдерживал желание встать и сказать этому старому маразматику, что война, это не искусство. Это грязь, кровь и вонь горелой плоти. Это логистика, снабжение и эффективность систем РЭБ. И побеждает в ней не тот, кто красивее маневрирует, а тот, у кого снаряды летят точнее и броня толще.

Мой мозг отказывался воспринимать этот поток нафталиновой информации. Мысли снова и снова возвращались к «Валькирии». Я машинально достал свою курсантскую тетрадь и ручку. Но вместо того, чтобы конспектировать бредни, мои пальцы сами собой начали выводить на полях страницы знакомые очертания.

Я рисовал в разрезе узел крепления маршевого двигателя, пытаясь найти способ удешевить его, не потеряв в прочности. Просчитывал новую схему расположения топливных баков, чтобы минимизировать риск детонации при попадании. Моя тетрадь быстро превращалась из конспекта в рабочий чертеж. Цифры, формулы, схемы… Я полностью погрузился в этот мир, забыв о лекции, об Академии, обо всем.

— Командир, — раздался тихий шепот у самого уха. — Что это?

Я вздрогнул от неожиданности и поднял голову. Рядом со мной, вытянув шею, сидел Грушин. Он с нескрываемым любопытством заглядывал в мою тетрадь, его широкое, честное лицо выражало полное недоумение. Я проследил за его взглядом. На странице, рядом с моими набросками, красовалась заумная фраза профессора: «Ключевым фактором в битве при Гросс-Егерсдорфе стало применение прусским королем Фридрихом II тактики „косого порядка“…». А под ней мой чертеж системы активного подавления Пыли с расчетом потребляемой мощности, контраст был разительным.

— Это… — я запнулся, ища подходящее слово. — Так, размышления на тему.

— Ни хрена себе, размышления, — прошептал Грушин. — Похоже на чертежи какого-то нового оружия. Это случайно не из тех разработок, что нам показывали на инженерном курсе?

— Нет, Грушин, это не из разработок, — ответил ему, закрывая тетрадь. — Это то, чего еще не существует. Но скоро будет, по крайней мере, я на это очень надеюсь…

Он посмотрел на меня таким взглядом, что мне стало немного не по себе. Для него и для десятков таких же парней я был не просто командиром, я был уже пророком, который принесет им новое будущее.

— Кстати, командир, — сменил тему Грушин, понизив голос. — Тут слухи ходят… Говорят, аристократы опять что-то замышляют. После твоего возвращения они совсем с катушек съехали. Собираются по вечерам в своих закрытых клубах, шепчутся. Мои ребята пытались сунуться, так их на порог не пустили. Говорят, готовят какую-то пакость, может, стоит принять меры?

Я устало вздохнул, эти мелкие интриги казались мне сейчас такими ничтожными на фоне моих реальных проблем.

— Пусть шепчутся, собаки лают, караван идет. У нас есть дела поважнее, чем гоняться за призраками. Пусть себе интригуют, когда у нас в небе будут «Валькирии», все их заговоры превратятся в пыль.

— «Валькирии»? — переспросил он, не поняв.

— Потом узнаешь, — отрезал я. — А сейчас слушай профессора. Может, расскажет что-нибудь полезное. Например, как правильно умирать за Императора с красивой речью на устах. Чувствую, нам это скоро может понадобиться.

Грушин фыркнул, но послушно отвернулся к кафедре. А я снова открыл тетрадь, мои пальцы опять заскользили по бумаге. В голове рождались новые идеи, новые решения. От моих размышлений перед глазами вспыхнули несколько виртуальных экранов Консоли. И никакие финансовые проблемы, никакие аристократические заговоры не могли остановить этот процесс.

Профессор что-то говорил про фланговый обход и честь мундира. А я на полях его лекции рисовал будущее, в котором не будет места ни старым баронам с моноклями, ни их тактике «косого порядка». Будущее, где править будут скорость, мощь и технология. И я найду способ воплотить это будущее в жизнь.

Вечером того же дня я собрал в «Бастионе» свой военный совет. Но не из курсантов, а из тех, кто составлял костяк моей производственной мощи. Это были инженеры, старые мастера, которых я вытащил с биржи труда, списанных в утиль другими, более косными промышленниками. Семен Петрович, мой главный механик, бывший мастер с Путиловского завода, человек, который мог на слух определить неисправность в самом сложном двигателе. Дядя Миша, гений-литейщик, способный создать сплав по одному лишь химическому составу, начертанному на салфетке. Иван, молодой, но невероятно талантливый электронщик, которого я буквально спас от каторги за взлом правительственной сети.

Это были мои «золотые руки», мои практики, люди, которые не витали в облаках теорий, а знали металл, цену каждой гайке и каждому ватту энергии. Их мнение было для меня важнее, чем вердикт целой комиссии из Адмиралтейства.

Я развернул перед ними полную голографическую модель «Валькирии». В отличие от курсантов, они не издавали восторженных возгласов. Они молча, со сосредоточенными лицами, обходили голограмму со всех сторон, вглядываясь в каждую деталь, в каждый узел. Их взгляды были препарировали мой проект, оценивая его с точки зрения реального производства.

— Красиво, — наконец нарушил тишину Семен Петрович, почесывая свой седой затылок. — Очень красиво, Кирилл. Как… как птица. Вот только вот птица эта, боюсь, не полетит.

— Почему? — спросил напрягшись.

— Потому что она сделана из того, чего нет, — Петрович ткнул своим мозолистым пальцем в изображение корпуса. — Вот этот ваш композитный сплав… я посмотрел состав. Теоретически, он гениален, легкий и прочный, как лучшая броневая сталь. Но чтобы его получить, нужна плавильная печь, которая даст температуру в три тысячи градусов со стабильностью в полградуса. А потом еще и вакуумная камера для остывания. У нас нет такого оборудования. Это нужно проектировать и строить с нуля, то бишь, нужна своя верфь, где мы можем по месту готовить нужные материалы. Купить готовую не выйдет, любой дворянин удавится тебе такое продать. А строить с нуля, это пара лет как минимум.

Я молчал, ведь Семен Петрович был прав.

— Дальше, — вступил в разговор дядя Миша, литейщик. — Вот эти вот силовые элементы каркаса. Я вижу, вы их хотите сделать цельнолитыми, идея хорошая, прочность будет запредельная. Но форма… она слишком сложная. Чтобы отлить такую деталь, нужна пресс-форма из вольфрамо-кобальтового сплава. А у нас даже станка нет, чтобы такую форму обработать. Опять же, нужно заказывать или строить уникальное оборудование.

— А системы управления? — добавил молодой Иван, электронщик. — Кирилл, то, что вы здесь нарисовали… это не просто вычислитель. Здесь полноценная сеть для управления полетом. Чтобы создать такой кристалл управления, нужна лаборатория с чистотой воздуха класса «ноль». А у нас тут, извините, пыль столбом стоит, когда ветер с залива дует. И опять же, специалисты… я один такой проект не потяну. Мне нужна команда из десятка таких же, как я. А где их взять? В вашей Академии точно не готовят!

Они говорили по очереди, спокойно, аргументированно, без всякого желания меня обидеть. Они просто констатировали факты. И каждый их довод был как удар молота по моей мечте. Они не критиковали идею, нет, наоборот, восхищались ею. Но как практики, они видели ту пропасть, которая лежала между моим гениальным чертежом и их производственными возможностями.

Я слушал их, и холодное отчаяние снова начало подкрадываться ко мне. Я был как человек, который изобрел автомобиль в каменном веке. У меня был чертеж, у меня было понимание, как он работает. Но у меня не было ни колес, ни двигателя, ни бензина. Чтобы построить «Валькирию», мне нужно было сначала построить целый завод по производству уникального оборудования. А чтобы построить этот завод, нужен был еще один завод. Когда они закончили, в цехе снова повисла тишина. Мои старые мастера смотрели на меня с сочувствием. Они видели мой замысел, они верили в него, но они не знали, как его воплотить.

— Значит, никак? — вздохнул.

— Почему же никак, — неожиданно ответил Семен Петрович. — Можно, но не так, как ты хочешь, придется идти постепенно. Сначала построить ту самую печь, потом заказать тот самый станок. Собрать команду для Ивана и так далее, но это единственный реальный путь.

Пять-десять лет… Я посмотрел на голограмму «Валькирии». Через пять лет война с Японией, скорее всего, уже закончится. Исход ее будет решаться вот этими самыми неуклюжими, медлительными дирижаблями, которые сейчас стоят на вооружении. А моя «птица» так и останется красивой картинкой.

Я поблагодарил инженеров за их честный анализ и отпустил их. Вердикт был неумолим. Это был холодный душ, который окончательно отрезвил меня. Я понял, что мне нужен не просто инвестор. Нужен некто, кто сможет дать мне нечто большее, чем деньги.

И я знал только две силы в этой Империи, которая могла мне это предоставить. Но чтобы получить такую помощь, мне нужно было предложить им нечто такое, от чего они не смогут отказаться. Нечто, что заставит их забыть про пять-десять лет и дать мне все здесь и сейчас…

Поздняя ночь, «Бастион» опустел, гул станков затих, и только одинокая пылевая лампа над моим столом отбрасывала на стены длинные, пляшущие тени. Я стоял один посреди огромного, тихого цеха. Передо мной, в мерцающем свете проектора, все так же медленно вращалась моя «Валькирия». Сияющая и совершенная, дразнящая своей недостижимой красотой.

— Может, все-таки стоит поговорить с генералом? — раздался в тишине тихий голос Алисы. Хвостатая появилась рядом со мной. На ее лице было непривычное для нее выражение сочувствия.

— Нет, — отрезал я, возможно, слишком резко. — Это исключено.

— Но почему, хозяин? — не унималась Алиса. — Он же сам предложил, потому что верит в тебя. Воронцов хочет помочь, это самый простой и быстрый путь.

— Потому что простой путь не всегда правильный, — я отвернулся от голограммы и подошел к огромному окну, за которым простиралась спящая промзона. — Если я возьму его деньги, я навсегда останусь для всех «зятем генерала Воронцова». Все мои заслуги, все мои победы будут приписывать не мне, а его капиталам, пожизненно став его тенью. Я не хочу строить свою мечту на чужих деньгах, даже если это деньги близкого мне человека. Я должен сделать это сам, доказать всем, и в первую очередь себе, что я чего-то стою без кошелька за спиной.

— Гордыня, это смертный грех, хозяин, — тихо заметила Алиса.

— Возможно, но иногда это единственное, что у тебя остается, — горько усмехнулся в ответ.

Я стоял возле окна, глядя на огни далекого города, и чувствовал, как меня охватывает холодное, липкое отчаяние. Впервые за долгое время я почувствовал себя по-настоящему беспомощным. Все мои знания, моя Консоль, моя воля, все это оказалось бессильным перед простой, банальной нехваткой ресурсов.

Может, мои инженеры правы? Может, стоит отступить? Заняться тем, что я уже умею, клепать беспилотники, модернизировать оружие. Зарабатывать деньги, медленно, год за годом, кирпичик за кирпичиком строя свою империю. Это был разумный, взвешенный, правильный путь. И он был мне отвратителен. Это было не в моем характере, я был человеком прорыва, скачка, а не медленной эволюции. Наверное, так мыслят все, кто имел за спиной государство. С другой стороны, в прошлой жизни я обошел больше полусотни претендентов на свою должность, почти надорвался, не спал сутками, готовя релизы программного обеспечения и проектные расчеты…

Я вернулся к столу и снова посмотрел на «Валькирию». Нет, я не отступлю, не предам свою мечту! Должен быть другой выход. Не прямой и очевидный, какой-то боковой ход, какая-то лазейка в системе. Мне нужен был рычаг, который позволит сдвинуть эту гору. Только пока на горизонте такого не наблюдалось…

Я стоял посреди гудящего цеха, и холодное отчаяние медленно подкрадывалось ко мне, как ночной хищник. Мечта, моя сияющая «Валькирия», висела передо мной в виде призрачной голограммы, дразня и одновременно насмехаясь над моей беспомощностью. Была так близко, что я мог протянуть руку и коснуться ее корпуса, и в то же время так далеко, за целой финансовой вселенной от меня. Мои инженеры, закаленные в заводском дыму ветераны, вынесли свой вердикт: без уникального оборудования, без целой новой производственной цепочки, проект был не более чем красивой картинкой, фантазией гения-одиночки. Вот только война с Японией надвигалась, как грозовой фронт, и я чувствовал ее дыхание на своем затылке.

— Хозяин, — голос Алисы в голове был тихим и осторожным, хвостатая чувствовала мое состояние. — Я проанализировала все доступные варианты. С вероятностью в девяносто два процента, единственный способ получить необходимые ресурсы в сжатые сроки, это принять предложение генерала Воронцова. Его финансовые возможности и влияние в Военно-промышленном комитете могут сократить подготовительный этап с пяти лет до одного года. Это… оптимальное решение.

Оптимальное… Какое холодное компьютерное слово. Оптимальное, значит, эффективное и логичное. Но в этом слове не было места ни для гордости, ни для чести, ни для моего паталогического, выстраданного в двух жизнях желания добиваться всего самому. Взять деньги у Воронцова… Это было бы так просто, слишком просто. Это значило бы признать свое поражение, свою неспособность справиться с проблемой в одиночку. Это значило бы, что капитан Строганов, гроза аристократов, на самом деле всего лишь удачливый альфонс, присосавшийся к деньгам и влиянию семьи своей невесты. Я представил себе шепотки за спиной, снисходительные улыбки адмиралов, едкие замечания завистников.

— Алиса, рассчитай другие варианты. Менее оптимальные, безумные, невозможные. Мне нужен любой путь, кроме этого.

— Расчет идет, — вздохнув, ответила хвостатая. — Вероятность успеха по всем альтернативным сценариям не превышает трех процентов.

— Меня устраивает, — буркнул в ответ, накидывая китель.

В этот вечер меня ждал ужин в особняке Воронцовых. Обычно я с радостью ждал этих встреч. Это был островок спокойствия и нормальной жизни в моем безумном мире. Но сегодня я ехал туда, как на эшафот, ведь прекрасно понимал, что генерал снова заведет разговор о будущем. Как ни крути, я его понимал, ведь его дочь придется отдать чуть ли не голодному студенту.

Автомобиль нес меня по вечернему Петербургу. Я смотрел на проплывающие мимо огни, на спешащих по своим делам прохожих, и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Там, в «Бастионе», осталась моя мечта, закованная в цепи финансовой невозможности. А я ехал на ужин, где мне предстоит улыбаться, вести светскую беседу и делать вид, что у меня все под контролем. Лицемерие, которое я так ненавидел в других, теперь стало моим собственным оружием выживания.

Особняк Воронцовых на Английской набережной встретил меня теплым светом высоких окон и тихим шелестом шин по гравию. Дворецкий, старый служака с выправкой гвардейского унтер-офицера, распахнул передо мной массивную дубовую дверь. Из глубины дома доносился смех Елены и басовитый голос ее отца.

— Кирилл! Наконец-то! — Елена выпорхнула мне навстречу, как яркая бабочка.

Она была в элегантном домашнем платье темно-синего шелка, которое подчеркивало ее стройную фигуру. Волосы были собраны в свободный узел, открывая тонкую шею. Девушка выглядела такой счастливой и беззаботной, что у меня на мгновение сжалось сердце. Как мне хотелось разделить с ней эту легкость бытия, но груз моих проблем тянул меня на дно.

— Прости, задержался в мастерских, — поцеловал ее в щеку, вдыхая тонкий аромат ее духов.

— Вечно ты в своих железках, — с притворной строгостью сказала Елена, беря меня под руку. — Идем скорее, отец уже заждался. У него сегодня прекрасное настроение, откупорил бутылку того самого французского коньяка, который ему подарил лично Император.

Мы вошли в столовую, генерал Воронцов, одетый также просто и по-домашнеиу, стоял у камина, в котором весело потрескивали дрова. Увидев меня, он широко улыбнулся.

— А, вот и наш гений-изобретатель! Я уж думал, ты решил променять нашу скромную компанию на общество своих любимых шестеренок.

— Ни в коем случае, Александр Васильевич, — я слегка поклонился. — Просто шестеренки сегодня были особенно капризны.

Ужин прошел в теплой, почти семейной атмосфере. Мы говорили о пустяках: о последних новостях из Академии, о новой театральной постановке, о предстоящих скачках. Я старался быть остроумным, поддерживал разговор, смеялся шуткам генерала, но чувствовал, как с каждой минутой мне все труднее дается эта роль. Мои мысли были далеко, в холодных цехах «Бастиона», рядом с моей несбыточной «Валькирией».

И, конечно же, это не укрылось от проницательного взгляда старого вояки. Я заметил, как несколько раз генерал бросал на меня короткие, изучающие взгляды, как он хмурился, когда я, задумавшись, выпадал из разговора. Он был слишком опытным, чтобы не заметить мою внутреннюю борьбу.

Когда ужин подошел к концу, и мы перешли в гостиную пить кофе, генерал сделал свой ход.

— Леночка, оставь нас с Кириллом на пару минут, — сказал генерал, зажигая сигару. — У нас есть пара мужских секретов для обсуждения. Касательно обороноспособности нашей необъятной Родины, разумеется.

Елена бросила на меня быстрый, встревоженный взгляд, но послушно кивнула и вышла из комнаты, оставив нас вдвоем. Я мысленно приготовился к обороне. Генерал несколько мгновений молча курил, глядя на огонь в камине.

— Что-то гложет тебя, парень, — наконец произнес граф, не поворачивая головы. — Весь вечер сидишь, как на иголках. Улыбаешься, а глаза холодные. Что стряслось? Опять аристократишки козни строят? Или проблемы на производстве?

Его прямой, солдатский вопрос обезоруживал. Я мог бы соврать, придумать какую-нибудь отговорку, но, глядя в его честные, чуть уставшие глаза, понял, что не хочу этого делать. Воронцов был отцом моей невесты, человеком, который принял меня и поверил в меня, поэтому заслуживал хотя бы частичной откровенности.

— И то, и другое, и еще кое-что, — вздохнул в ответ. — Проблемы, ваше превосходительство, которые, боюсь, мне не по зубам.

— Ну-ка, ну-ка, — он повернулся ко мне, в его глазах появился живой интерес. — Не верю! После того, как ты выжил в дуэли с Голицыным и вернулся из госпиталя за месяц, я думал, для тебя вообще нет ничего невозможного. Давай выкладывай.

Я колебался лишь мгновение, а потом решился. Достал из кармана свой личный коммуникатор и активировал его. Над кофейным столиком вспыхнула голограмма. Но не «Валькирии», это были несколько эскизов, набросков, которые я делал для себя, обдумывая концепцию. Общий вид корабля, схема десантного отсека, разрез двигателя. Я намеренно не стал показывать ему полные чертежи, это было бы слишком. Но даже этих набросков было достаточно.

Генерал наклонился вперед, его глаза впились в голограмму. Он, как опытный военный, мгновенно ухватил суть. Он не смотрел на красоту линий, он видел функционал.

— Так… — протянул он, его голос стал серьезным. — Десантный дирижабль… Легкий, скоростной… Это что, нижний десантный люк? На всю длину отсека?

— Так точно, позволяет произвести высадку двух взводов за считанные секунды.

— Двести километров в час!.. — он указал на эскиз двигателя. — На каких установках ты собираешься этого добиться?

— Новое поколение левитационных модулей, с плавающей векторной тягой.

Он задавал короткие вопросы, точные и профессиональные. О бронировании, о системе ПВО, о дальности полета. Генерал видел революцию в тактике, которую нес с собой этот корабль, понимал, что такие машины могут изменить ход будущей войны. В его глазах, до этого спокойных, загорелся огонь воина, увидевшего новое, совершенное оружие.

— Кирилл… — Воронцов поднял на меня взгляд, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. — Парень, да ты… ты гений. Это же… это меняет все! С эскадрой таких кораблей можно высаживать десант хоть в Токио, прямо в императорском дворце! Почему ты до сих пор не показал это в Адмиралтействе? Тебя бы там на руках носили!

И тут я понял, что он не видит главной проблемы. Для него, человека, привыкшего оперировать государственными бюджетами, вопрос денег просто не стоял. Он видел идею, видел ее потенциал, и считал, что этого достаточно. И мне пришлось вернуть его на грешную землю.

— Потому что, Александр Васильевич, — сказал тихо в ответ, — чтобы построить такой корабль, нужен бюджет, сопоставимый со стоимостью постройки нового броненосца. А у меня нет таких денег, и, боюсь, в ближайшие годы не будет.

Я смотрел, как гаснет огонь в его глазах, как на его лице появляется понимание, а затем и разочарование. Воронцов все понял.

В гостиной повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Генерал откинулся в кресле, его лицо, только что сиявшее от восторга, стало серьезным и задумчивым. Он снова и снова переводил взгляд с мерцающих эскизов «Валькирии» на меня, и я видел, как в его голове идет напряженная работа. Он больше не был восхищенным зрителем, превратившись в стратега, оценивающего новый ресурс на поле боя.

— Так, значит, все дело в деньгах, — наконец произнес он, и это был не вопрос, а констатация. — Банально, но предсказуемо. Я думал, у тебя проблемы с технологиями, с материалами, с людьми… Но деньги? Кирилл, это самая простая из всех возможных проблем.

Я горько усмехнулся, для него, человека, чье состояние исчислялось миллионами, а слово открывало двери любых банков, это действительно была не проблема. Для меня же это была гранитная стена, о которую разбивались все мои амбиции.

— Для вас, возможно, и простая— ответил сдержанно.

Он уловил нотки горечи в моем голосе и посмотрел на меня с укоризной.

— Не дури, парень, мы же не на приеме у министра. Перестань называть меня «ВашимПревосходительством», мы же договорились. И давай говорить начистоту. — Он сделал большую затяжку сигарой и выпустил в потолок густое облако дыма. — Я вижу этот проект и прекрасно понимаю его значение для Империи. Я не позволю ему умереть из-за такой глупости, как отсутствие финансирования.

Он подался вперед, его взгляд стал жестким и деловым.

— Я готов лично профинансировать постройку прототипа, — заявил граф, чеканя каждое слово. — Не из государственных средств, нет. Из личных капиталов семьи Воронцовых, создадим совместное предприятие. Ты войдешь в него своими патентами и мозгами, я деньгами и связями. Пятьдесят на пятьдесят, все честно. Это не одолжение, Кирилл, это инвестиция в будущее нашей армии, в безопасность нашей страны. И, если хочешь, — он хитро улыбнулся, — инвестиция в безопасность моей единственной дочери, которая, скоро станет твоей женой. Заметь, я уже смирился с этой мыслью.

Предложение было брошено на стол, как козырная карта. И я почувствовал, как ловушка, которой так боялся, захлопнулась. Он предлагал мне все, о чем я мог только мечтать: деньги, ресурсы, политическое прикрытие. Предлагал мне самый короткий и легкий путь к моей цели. И в то же время предлагал мне золотые кандалы.

Совместное предприятие… Пятьдесят на пятьдесят… Это означало, что я больше не буду полновластным хозяином своего дела. Любое мое решение, любой мой шаг нужно будет согласовывать. Я из свободного творца превращусь в наемного гения, в партнера, который, несмотря на равную долю, всегда будет помнить, на чьи деньги построен его успех. И весь мир будет помнить об этом.

— Считай это моим вкладом в приданое Елены, — с усмешкой добавил генерал, видя мое замешательство. — Все равно скоро все будет общим, так чего тянуть? Построим прототип, представим его Государю. Получим государственный заказ на целую эскадру, в итоге все будут довольны. Семья озолотится, государство укрепит свою армию.

Он протянул мне свою широкую, мозолистую руку. Я смотрел на эту руку, потом на его уверенное, улыбающееся лицо. И чувствовал, как во мне борются два человека. Один, прагматик и инженер, кричал: Соглашайся, идиот! Это твой единственный шанс!. А другой, гордец и идеалист, шептал: Не продавайся. Не предавай себя.

— Александр Васильевич, — я заставил себя поднять на него глаза. — Я… я безмерно благодарен вам за ваше доверие. И за ваше предложение. Это… это больше, чем я мог ожидать.

— Но? — он сразу уловил это «но», его улыбка стала чуть менее уверенной.

— Но я должен отказаться, по крайней-мере, сейчас.

Он медленно опустил руку и откинулся в кресле. Его лицо снова стало непроницаемым.

— Могу я узнать причину столь… странного решения?

— Дело не в вас и не в вашем предложении, оно более чем щедрое, — я попытался подобрать слова. — Дело во мне, это… вопрос принципа.

Я говорил искренне, и он это почувствовал. Холод в его глазах сменился удивлением, а затем и уважением. Он смотрел на меня как на равного, как на человека, чьи принципы, пусть и иррациональные с точки зрения бизнеса, заслуживают внимания.

— Принципы, очень дорогая штука, Кирилл, — сказал Воронцов задумчиво. — Иногда они стоят целых империй. Но я тебя понял. Гордость, качество, которое я ценю в мужчинах. Хотя иногда она и мешает делу.

Он снова замолчал, обдумывая что-то. Я ждал, что он начнет меня переубеждать, давить, но он поступил мудрее.

— Хорошо, — сказал, наконец, граф — Я не буду на тебя давить, попробуй справиться сам. Но мое предложение остается в силе. В любой момент, когда ты поймешь, что твои принципы заводят тебя в тупик, ты можешь прийти ко мне. Дверь моего кабинета для тебя всегда открыта. И помни, время не ждет, война все ближе.

— Спасибо, Александр Васильевич. За все.

— Иди уже, Ромео, — он добродушно хлопнул меня по плечу. — А то Джульетта там, наверное, уже все ногти сгрызла от нетерпения.

Я вышел из кабинета, чувствуя себя опустошенным. Я отстоял свою независимость, сохранил свою гордость. Но я снова остался один на один со своей нерешаемой проблемой. Дилемма никуда не делась, она стала лишь острее. Я шел по гулким коридорам особняка, и слова генерала «время не ждет» звучали в моей голове, как похоронный набат. У меня не было ни денег, ни времени. И я понятия не имел, где их взять.

Следующие несколько дней в Академии превратились для меня в серую, безрадостную рутину. Я ходил на лекции, как автомат, сдавал какие-то зачеты, участвовал в строевых смотрах. Мое тело было здесь, в этих старых, пропахших пылью и сукном стенах, но мои мысли витали далеко. Они были там, в «Бастионе», рядом с моей сияющей и недостижимой «Валькирией». Я перебрал в уме десятки вариантов, где можно было достать деньги. Кредит в банке? Без серьезного залога и покровительства мне никто не даст такую сумму. Государственный грант? Чтобы его получить, нужно пройти через такие бюрократические жернова, что война успеет не только начаться, но и закончиться. Поиск других инвесторов? Любой крупный промышленник в этой Империи был частью аристократической системы, и никто из них не стал бы вкладывать деньги в выскочку-простолюдина, который наступал им на пятки. Все пути вели в тупик, и этот тупик носил имя генерала Воронцова. Его предложение, как дамоклов меч, висело надо мной, соблазняя своей простотой и пугая последствиями.

Я стал раздражительным и замкнутым. Даже на свиданиях с Еленой я был рассеян и молчалив, и она, чувствуя мое состояние, не донимала меня расспросами, лишь молча сжимала мою руку, давая понять, что она рядом. Алиса в моей голове тоже притихла, понимая, что любые ее «оптимальные» советы сейчас вызовут лишь вспышку гнева. Я оказался в вакууме, в состоянии полного творческого и финансового бессилия, и это было для меня хуже любой физической боли.

Развязка наступила внезапно, как это всегда и бывает. В четверг, во время лекции по военно-морской стратегии. Лекцию читал капитан первого ранга, сухой, педантичный теоретик, чьи рассуждения о «доминировании на море» и «генеральном сражении» вызывали у меня лишь зевоту. Я сидел на последнем ряду, снова машинально чертя в своей тетради узлы и агрегаты «Валькирии», когда это произошло.

Тяжелая дубовая дверь лекционного зала распахнулась без стука, с такой силой, что ударилась о стену. Все сто пятьдесят курсантов, как по команде, обернулись. Застыл на полуслове и лектор, его рот остался приоткрытым, а очки съехали на кончик носа.

На пороге стоял морской офицер в иссиня-черной форме. Высокий, широкоплечий, с каменным, ничего не выражающим лицом. Его начищенные до зеркального блеска сапоги, казалось, вросли в пол. На рукаве алела повязка дежурного по Главному Адмиралтейству. А за его спиной, как две мрачные статуи, застыли два гвардейца из флотского экипажа. Огромные, двухметровые детины в черных мундирах и бескозырках, с начищенными карабинами наперевес. Их появление в стенах сухопутной Академии было событием настолько из ряда вон выходящим, что в огромном зале воцарилась абсолютная тишина.

Морской офицер обвел зал холодным, оценивающим взглядом, который задержался на опешившем лекторе не дольше, чем на пыльной люстре под потолком. Он полностью проигнорировал его. А затем, чеканя шаг так, будто он идет по палубе дредноута во время шторма, он направился прямо через зал, заставляя курсантов вжиматься в свои скамьи. Его путь лежал точно ко мне.

Я поднял голову от своей тетради и встретился с ним взглядом. В глазах не было ни любопытства, ни враждебности. Только холодная, безличная функция. Он остановился у моего стола, и его тень накрыла меня.

— Капитан Строганов? — его голос прозвучал как лязг затвора. Не громко, но так, что его услышали в самых дальних углах.

Я молча кивнул. Он протянул мне плотный пакет из дорогой бумаги, запечатанный большой сургучной печатью с символом Императорского флота, двуглавым орлом, сжимающим в когтях якоря.

— Вам приказано немедленно явиться в Главное Адмиралтейство, машина ждет у входа.

Сказав это, он так же резко развернулся и, не обращая больше ни на кого внимания, направился к выходу. Гвардейцы, как тени, последовали за ним. Дверь за ними закрылась, но тишина в зале не нарушилась. Все сто пятьдесят пар глаз были устремлены на меня и на этот зловещий пакет в моих руках. В их взглядах была смесь зависти, недоумения и любопытства. Даже лектор, забыв про свое унижение, смотрел на меня с открытым ртом.

Повестка в Главное Адмиралтейство… Это не было вызовом на допрос в ИСБ, скорее нечто иное. Флот, это была каста в касте, самое консервативное, самое закрытое и самое аристократическое ведомство в Империи. Простолюдины там служили лишь матросами да унтер-офицерами. Что им могло понадобиться от меня, курсанта сухопутной Академии, выскочки и скандалиста?

Я медленно встал, взял пакет. В голове роились десятки предположений, одно другого хуже. Может, они узнали о моих планах на «Валькирию» и хотят прибрать проект к рукам? Или это как-то связано с дуэлью и влиятельными родственниками Голицына, решившими достать меня через флотское лобби?

— Курсант Строганов, вы… вы можете идти, — наконец выдавил из себя лектор.

Я кивнул ему и, не глядя по сторонам, направился к выходу. Чувствовал на своей спине взгляды сотен курсантов. Я шел сквозь строй застывших фигур, и в этой гробовой тишине каждый мой шаг, каждый удар моей трости о пол отдавался гулким, зловещим эхом.

Черный лакированный «Руссо-Балт» с гербом Адмиралтейства на дверце нес меня по улицам столицы. Молчаливый морской офицер сидел рядом, глядя прямо перед собой и, казалось, не замечая моего присутствия. Я несколько раз пытался завязать разговор, задать хотя бы один вопрос, но в ответ получал лишь ледяное молчание. Он был не охранником и не собеседником, функцией, в которую была заложена одна-единственная команда: доставить объект.

Мы проехали Дворцовую площадь и выехали на Адмиралтейскую набережную. Впереди, на фоне серого питерского неба, вырисовывался знаменитый золотой шпиль. Здание Главного Адмиралтейства, сердце и мозг всего Императорского флота, подавляло своей строгой, монументальной красотой. Это было не просто административное здание. Это был храм морской, а с некоторых пор воздушной, мощи Империи, построенный еще Петром, и каждый камень здесь дышал историей, властью и традициями.

Машина остановилась у главного входа, который охраняли все те же гвардейцы. Мой молчаливый сопровождающий вышел и, не говоря ни слова, открыл мне дверь. Я вышел и на несколько секунд замер, глядя на величественный фасад. Я, выходец из простонародья, стоял на пороге святая святых имперской аристократии. И меня сюда не просто пустили, меня сюда вызвали. Это было настолько сюрреалистично, что я ущипнул себя за руку, чтобы убедиться, что не сплю.

Мы вошли внутрь, и я попал в другой мир. Мир гулких мраморных полов, отполированных до зеркального блеска, высоких сводчатых потолков, украшенных лепниной в виде якорей и трезубцев, огромных окон, сквозь которые лился холодный, рассеянный свет. Даже воздух здесь был другим, прохладным, чуть влажным, пахнущим старой бумагой и чем-то неуловимо морским.

Мой сопровождающий вел меня по бесконечным коридорам. Мимо нас, не обращая на меня никакого внимания, проходили морские офицеры всех рангов. Лица были строгими и надменными, во взглядах читалось осознание собственной принадлежности к элите. Они двигались неспешно, с чувством собственного достоинства, и переговаривались вполголоса, обсуждая какие-то свои, недоступные моему пониманию, флотские дела.

Стены коридоров были увешаны огромными полотнами, изображавшими великие морские сражения: Гангут, Чесма, Синоп. С потемневших от времени холстов на меня смотрели суровые, обветренные лица легендарных флотоводцев. Их взгляды, казалось, провожали меня, оценивая и осуждая за то, что я, сухопутная крыса, посмел ступить на священную территорию.

Вдоль стен стояли застекленные витрины, в которых хранились модели кораблей. От петровских ботиков до новейших дредноутов, закованных в броню из пылевых композитов. Это был музей славы и мощи, музей, где каждый экспонат кричал о вековых традициях и превосходстве флота над всеми остальными родами войск.

Я шел по этим коридорам в своей простой курсантской форме, опираясь на трость, и чувствовал себя чужаком, более чужим, чем когда-либо. Наконец, мы остановились перед массивной, двухстворчатой дверью из темного, почти черного дуба. Дверь была украшена искусной резьбой в виде переплетенных якорей и морских чудовищ. Ручки были выполнены в виде позолоченных дельфинов. Перед дверью стояли два часовых, застывших, как статуи. Мой сопровождающий щелкнул каблуками и четко доложил:

— Капитан Строганов по вызову Адмиралтейств-коллегии прибыл!

Один из часовых, не поворачивая головы, глухо стукнул прикладом карабина об пол. Это был сигнал, офицер открыл передо мной одну из створок и, кивнув, указал внутрь. А сам остался в коридоре. Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять непрошенное волнение, и шагнул за порог в неизвестность.

За дверью показался огромный зал, который производил гнетущее впечатление. Высокий, уходящий в полумрак потолок, стены, затянутые темно-зеленым сукном, тяжелые портьеры на окнах, почти не пропускающие дневной свет. Единственным источником освещения была огромная пылевая люстра, свисавшая над центром зала и заливавшая все вокруг холодным, безжизненным светом. В воздухе стоял густой запах дорогого табака, старой кожи и еще, что я бы назвал запахом власти.

Посреди зала стоял длинный, массивный стол для заседаний, покрытый все тем же зеленым сукном. И за этим столом сидели адмиралы. Охренеть, сразу двенадцать человек, фактически живые иконы Императорского флота, портреты некоторых я только что видел в коридорах. На их иссиня-черных кителях тускло поблескивали золотые эполеты и ряды орденских планок. Они не разговаривали, не шептались, сидели в полнейшей тишине, и эта тишина давила на уши, была тяжелее любого крика.

Все взгляды были устремлены на меня. Это был не просто интерес или любопытство. Это был холодный взгляд хищников, изучающих новую, непонятную им добычу. Меня оценили по всем параметрам: мою курсантскую форму, мою походку, то, как я держу свою трость, выражение моего лица, многие задержали взгляд на моей собственной наградной планке.

Во главе стола, в массивном кресле с высокой резной спинкой, сидел сам адмирал флота, князь Ушаков. Прямой потомок того самого, легендарного флотоводца. Ему было далеко за семьдесят, но в его темных, глубоко посаженных глазах горел такой ум и такая несгибаемая воля, что сомнений не оставалось, именно этот старик держит в своих руках всю мощь российского флота. Его лицо было испещрено сеткой морщин, как старая морская карта, и на нем застыло выражение вселенской усталости и безграничной власти.

Дверь за моей спиной беззвучно закрылась, отрезая меня от внешнего мира. Я остался один на один с этим ареопагом морских богов. Медленно прошел по ковровой дорожке к столу и, остановившись в нескольких шагах, как и предписывал устав, четко доложил:

— Ваше Высокопревосходительство, господа адмиралы! Капитан Особого Корпуса Строганов по вашему приказанию прибыл!

Ушаков медленно поднял на меня свой тяжелый взгляд. Несколько секунд молча изучал меня, и мне показалось, что он видит меня насквозь: все мои мысли и тайны, даже Консоль и Алису.

— Вольно, капитан, — его голос был тихим, но глубоким и властным, привыкшим отдавать приказы, которые не обсуждаются. — Присаживайтесь.

Он указал на единственный пустой стул, стоявший напротив него, на другом конце длинного стола. Это тоже было частью ритуала. Меня не сажали рядом, меня ставили в позицию подсудимого, отделенного от судей огромным расстоянием. Я молча прошел и сел, положив трость рядом со стулом.

Снова воцарилась тишина, которая длилась, как мне показалось, целую вечность. Адмиралы просто смотрели на меня, испытывая выдержку, ожидая, что я начну нервничать, ерзать на стуле, проявлять признаки слабости. Но пока мне удавалось сидеть неподвижно, сложив руки на столе, выдерживая коллективный взгляд. Чтобы там себе эти дядьки не выдумали, для меня такие посиделки не в новинку. Я сдавал свои проекты первым лицам министерства Обороны больше десяти раз. Так что эти адмиральские эполеты и грозный вид не производили на меня того впечатления, на которое они рассчитывали.

Наконец, Ушаков, поняв, что игра в молчанку не удалась, медленно протянул руку и взял со стола тонкую папку из красной кожи. Неторопливо открыл, надел на нос пенсне в золотой оправе и, снова не отрывая от меня своих пронзительных глаз, начал читать.

— Указ Его Императорского Величества, —голос ровно и бесстрастно разносился по залу. — За выдающийся вклад в развитие конструкторской мысли в области тяжелого дирижаблестроения, а именно за разработку инновационной системы распределения нагрузки на силовой каркас, позволившей увеличить полезную массу и живучесть воздушных судов тяжелого класса, курсант Императорской Военной Академии Кирилл Андреевич Строганов…

Я слушал и не верил своим ушам. Они говорили о моей старой курсовой работе, которую я написал давным-давно! Теоретический проект, который я сделал от скуки прямо на доске в учебном классе, применив некоторые из своих знаний из прошлой жизни, плюс информация от Алисы. Я давно забыл о нем, думал, он пылится где-то в архивах. А он, оказывается, не просто не затерялся, а дошел до самого верха, был изучен, оценен и…

— … награждается единовременной государственной премией в размере двухсот тысяч рублей золотом.

Сумма, озвученная адмиралом, ударила по мне, как разряд тока. Двести тысяч золотом! Это была колоссальная, почти немыслимая сумма. Этого с лихвой хватило бы, чтобы покрыть больше половины стоимости постройки прототипа «Валькирии»! Я сидел, пытаясь сохранить на лице невозмутимое выражение, но чувствовал, как бешено заколотилось сердце.

Понять, что это не случайность было несложно. Это не награда за старую курсовую как таковую. Это был хитроумный, многослойный ход моих таинственных покровителей из спецслужб. Они не дали мне денег напрямую, зато легализовали средства через самую консервативную и неподкупную структуру в Империи, флот и личный указ Императора, заодно придав статус. Флотские публично, на самом высоком уровне, признали меня полезным, чьи разработки имеют государственную важность. Это был невероятно сильный ход, который менял очень многое.

Я медленно поднялся со стула. Все адмиралы по-прежнему молча смотрели на меня, ожидая моей реакции. Неужели я до сих пор похож на восторженного суслика⁈ От меня явно ждали восторгов, благодарностей, может быть, даже слез радости. Но на моем лице не было ничего, кроме спокойной сосредоточенности. Я не собирался никому показывать, насколько эта новость потрясла меня.

— Ваше Высокопревосходительство, господа адмиралы, — я старался, чтобы мой голос прозвучал ровно и спокойно, и в нем не было и тени подобострастия. — Прошу передать мою глубочайшую благодарность Его Императорскому Величеству за столь высокую оценку моих скромных трудов. Я горд служить Отечеству!

Вроде произнес казенные уставные фразы, но вложил в них ровно столько эмоций, сколько требовал протокол. Ни больше, ни меньше. Моя реакция, очевидно, произвела на них впечатление. В глазах старых морских волков промелькнуло удивление, смешанное с уважением. Адмирал Ушаков медленно снял пенсне и отложил папку в сторону. На его губах появилась едва заметная улыбка.

— Присядьте, курсант, — сказал адмирал, в его голосе появились новые, деловые нотки. — На этом приятная часть нашего разговора закончена. Теперь давайте перейдем к делу.

Я молча сел, понимая, что самое интересное только начинается. Премия была лишь авансом, прелюдией к настоящему разговору. И сейчас мне предстояло узнать, какова будет цена этого щедрого подарка. Похоже, сегодня я получу свой рычаг, и теперь готов торговаться. Я заставлю их заплатить за мои знания и мои технологии сполна…

Адмирал Ушаков отложил указ в сторону, и его место на столе тут же заняла другая папка, куда более пухлая и строгая, без всяких золотых тиснений. Он неторопливо открыл ее, и на его лице появилось выражение, которое я бы назвал «деловой заинтересованностью». Улыбка исчезла, взгляд стал острым, как у прожженного торгаша.

— Итак, капитан, — его голос утратил последние нотки теплоты, превратившись в сухой, деловой тон человека, привыкшего считать деньги и корабли. — Мы признали ваш талант в области конструирования. Это все замечательно. Но флот, это не только прочные корпуса и мощные двигатели. Флот, это в первую очередь точность. Точность навигации, точность разведки и, самое главное, — он сделал паузу, постучав сухим пальцем по папке, — точность огня.

Я напрягся, понимая, к чему он клонит.

— Как нам доложили из академии, вы, помимо прочего, представили на суд преподавательского состава весьма… любопытное устройство. Баллистический вычислитель на основе неклассических принципов.

Он поднял на меня взгляд, ожидая подтверждения.

— Было дело, Ваше Высокопревосходительство, — ровным голосом ответил ему. — В рамках курсовой работы по артиллерийским системам.

— Курсовая работа… — Ушаков криво усмехнулся. — Забавно. Некоторые курсовые работы, как выясняется, могут изменить баланс сил на море. Контр-адмирал Макаров, вам слово.

Один из адмиралов, сидевший по правую руку от Ушакова, крякнул и подвинул к себе стопку бумаг. Это был коренастый, крепко сбитый мужчина с окладистой бородой, как у старых капитанов, и невероятно живыми, умными глазами. Глава Артиллерийского департамента флота.

— Капитан Строганов, — начал Макаров, и его голос, в отличие от ушаковского, был громким, привыкшим перекрывать грохот орудий. — Мы изучили ваш… прибор, причем очень внимательно. Сначала подумали, что это очередная фантазия курсанта-теоретика. Но когда наши лучшие специалисты из Адмиралтейской академии попытались воспроизвести ваши расчеты, они, выражаясь флотским языком, сели на мель.

Он обвел взглядом своих коллег, и я заметил, как некоторые из них едва заметно кивнули.

— Ваша система, если мы правильно поняли, позволяет в режиме реального времени учитывать десятки переменных: скорость и курс цели, скорость и курс своего корабля, боковой ветер, влажность, деривацию снаряда, даже кривизну земной поверхности! И все это с поправкой на данные пылевых сканеров! — он хлопнул ладонью по столу, отчего подпрыгнули тяжелые чернильницы. — Да вы понимаете, что это такое⁈ Это же… это же святой Грааль для любого артиллериста! Это возможность вести точный огонь с запредельных дистанций, попадать в цель первым же залпом! Это конец эпохи пристрелочных выстрелов и молитв святому Николаю!

Его речь была эмоциональной, страстной. Он говорил не как чиновник, а как артиллерист, который всю жизнь мечтал о таком оружии.

— Мы попытались собрать прототип, — уже спокойнее продолжал Макаров.— Не вышло. Ваши принципы обработки информации требуют совершенно иной элементной базы, которой у нас нет. Поэтому, капитан, флот крайне заинтересован в вашем изобретении. Не в теории, а в готовом, работающем образце. И в патенте на его производство.

Он замолчал, и слово снова взял Ушаков.

— Адмиралтейская коллегия приняла решение, — сухо констатировал он. — Мы готовы немедленно выкупить у вас все права на данное устройство. Вице-адмирал Рейтер, огласите сумму.

Еще один адмирал, худой, похожий на бухгалтера, в очках с толстыми линзами, откашлялся и заглянул в свои бумаги.

— С учетом стратегической важности изобретения, его потенциального влияния на боеспособность морского и воздушного флота, уникальности технологии, Финансовый комитет предлагает единовременную выплату в размере одного миллиона двухсот тысяч рублей золотом.

Если от первой суммы у меня заколотилось сердце, то от этой оно, кажется, на мгновение остановилось. Миллион двести! Плюс те двести тысяч, которые мне уже присудили. Это было, мать его, целое состояние! Я мог бы купить не просто поместье, а натурально небольшое княжество. На эти деньги можно было построить два прототипа «Валькирии» и еще осталось бы на безбедную старость моим внукам.

Я почувствовал, как в голове ожила Алиса.

— Хозяин! Это… это невероятно! Я пересчитала все вероятности. С таким капиталом мы можем запустить проект немедленно! Все риски сводятся к нулю! Соглашайся! Немедленно соглашайся!

Ее голос в моей голове дрожал от возбуждения. Она, как и любой компьютер, видела лишь цифры и самый короткий путь к цели. Но я… я видел нечто большее.

Я посмотрел на лица адмиралов. Они были довольны собой, старики сделали мне предложение, от которого, по их мнению, не мог отказаться ни один здравомыслящий человек. Они были щедры, почти великодушны. Ведь покупали мой гений, и цена всех вполне устраивала. Я должен был сейчас вскочить, рассыпаться в благодарностях, может быть, даже прослезиться от счастья.

Деньги… Да, это огромные деньги. Но что я буду с ними делать? Отдам их в чужие руки, на чужие заводы, где их распилят, разворуют, где на них построят не то и не так? Я буду сидеть в своем купленном поместье, пить дорогое вино и наблюдать, как мою технологию калечат и уродуют некомпетентные исполнители? Нет, это был не мой путь.

В этот самый момент, под тяжелыми взглядами двенадцати высших офицеров Империи, в моей голове созрел план. План, вероятность успеха которого, по расчетам Алисы, была ничтожна. Но это был мой план, единственный, который позволял мне сохранить и мечту, и себя.

— Алиса, молчи, — мысленно приказал ей. — И просто считай, что я скажу. Мне понадобятся точные цифры.

Я медленно поднялся со стула, з зале все так же стояла тишина. Адмиралы смотрели на меня, ожидая моего восторженного «Да!». Я сделал глубокий вдох, собирая в кулак всю свою волю. И произнес фразу, которая должна была взорвать этот сонный, респектабельный мир.

— Ваше Высокопревосходительство, господа адмиралы, — мой голос прозвучал ровно и отчетливо. — Я безмерно польщен вашим предложением. Но я вынужден отказаться.

Слова упали в густую, прокуренную тишину зала, как камень, брошенный в гладь сонного пруда. Эта фраза, произнесенная моим ровным, почти бесстрастным голосом, произвела эффект более сильный, чем залп главного калибра дредноута.

На несколько секунд в зале воцарилась абсолютная тишина. Даже старые часы на стене, казалось, перестали тикать. Двенадцать пар глаз, глаз самых могущественных людей во флоте, были устремлены на меня. И в этих глазах я увидел целую гамму чувств, которая сменяла друг друга с калейдоскопической быстротой.

Первым было недоумение, адмиралы просто не поняли, возможно, ослышались. Молодой капитан, простолюдин, которому только что предложили состояние, способное сделать его одним из богатейших людей Империи, отказывается? Это было за гранью их понимания, это не укладывалось ни в какую логику.

Затем недоумение сменилось подозрением. Может, он торгуется? Хочет еще больше? Эта мысль была им уже более понятна, хотя и нагла. Вице-адмирал Рейтер, финансист, уже открыл было рот, чтобы сказать что-то едкое о моей непомерной жадности, но Ушаков остановил его едва заметным движением руки.

И, наконец, когда до них дошло, что никто не ослышался и я не торгуюсь, я действительно отказываюсь, на их лицах появилось то, чего я и добивался. Глубокое, аристократическое оскорбление. Морские боги, снизошли до меня, предложили мне, сухопутной крысе, место в своем пантеоне, а я посмел им отказать. Это было неслыханной дерзостью, пощечиной всему флоту, всему их миру, построенному на незыблемых традициях и иерархии.

Я видел, как побагровел контр-адмирал Макаров. Его борода затряслась от сдерживаемого гнева. Он, артиллерист, только что певший дифирамбы моему изобретению, теперь смотрел на меня как на личного врага, как на предателя, который украл у него оружие победы. Другие адмиралы начали тихо перешептываться, бросая на меня испепеляющие взгляды. Атмосфера в зале накалилась до предела. Я чувствовал себя стоящим на палубе корабля во время двенадцатибалльного шторма, и эта волна гнева была готова вот-вот меня смести.

— Хозяин, давление адмирала Макарова сто восемьдесят на сто десять. Пульс сто двадцать ударов в минуту. Вероятность апоплексического удара семнадцать процентов, — настороженно докладывала Алиса у меня в голове. — Рекомендую немедленно извиниться и принять предложение. Вероятность положительного исхода при текущем сценарии два целых и три десятых процента'.

— Продолжай считать, — мысленно отрезал я, не отрывая взгляда от Ушакова.

Именно его реакция была мне важна. Старый князь, в отличие от своих подчиненных, не побагровел и не затрясся от гнева. Наоборот, он, казалось, стал еще спокойнее и холоднее. Медленно откинулся в своем огромном кресле, сцепив пальцы в замок. Его глаза, до этого просто пронзительные, превратились в два ледяных буравчика, которые пытались просверлить меня насквозь, добраться до самой сути. Он не видел во мне наглеца или идиота. Скорее игрока, который сделал неожиданный, непонятный ему ход, и теперь пытался разгадать мой замысел. В его взгляде я уловил не только раздражение, но и проблеск любопытства.

— Капитан Строганов, — его голос прозвучал так тихо, что адмиралы, сидевшие по краям стола, подались вперед, чтобы расслышать. Но в этой тишине была скрыта такая угроза, что у меня по спине пробежал холодок. — Я надеюсь правильно вас понял. Вы, курсант Военной Академии, отказываетесь от предложения коллегии, подкрепленного высочайшим интересом Государя Императора?

Он намеренно сделал акцент на моем звании и статусе, подчеркивая всю абсурдность ситуации. Он давал мне последний шанс отступить, спасти свою шкуру. Шанс сказать, что я пошутил, что я не так выразился, что я безмерно благодарен и, конечно же, согласен.

И я понимал, что сейчас наступает решающий момент. Один неверный шаг, одно неверное слово и меня раздавят, а затем просто вычеркнут из жизни. Мои патенты аннулируют под предлогом государственной необходимости, с позором отчислят из Академии, и я закончу свои дни в какой-нибудь богом забытой дыре, без денег и будущего. Но я не для того прошел через две жизни, чтобы сейчас, в решающий момент, испугаться и отступить.

— Вы все правильно поняли, Ваше Высокопревосходительство, — ответил, выдерживая его взгляд. — Я отказываюсь от вашего предложения в его текущей форме. Потому что оно не соответствует моим… и, я уверен, долгосрочным интересам Императорского флота.

Эта последняя фраза была якорем, который я бросил в бушующее море их гнева. Макаров, не выдержав, вскочил со своего места.

— Да что вы себе позволяете, капитан⁈ Вы кто такой, чтобы судить об интересах флота⁈ Мы предложили вам богатство и славу, а вы…

— Сядьте, Семен Осипович, —голос Ушакова оборвал его на полуслове. Макаров, осекшись, медленно опустился на стул, продолжая испепелять меня взглядом. Ушаков снова перевел свой взгляд на меня.

— Интересная позиция, — медленно произнес адмирал. — Вы отказываетесь от миллиона, потому что это не в интересах флота. Я заинтригован, капитан, извольте объяснить свою позицию. Но предупреждаю, если ваши объяснения меня не удовлетворят, этот разговор будет иметь для вас самые неприятные последствия.

Он не угрожал, просто информировал. И я понимал, что у меня есть всего один шанс. Одна-единственная попытка убедить его, что я не сумасшедший и не наглец, а стратег, который видит на несколько ходов вперед.

Сделал короткую паузу, собираясь с мыслями. Гробовая тишина в зале давила, но я больше не чувствовал страха. Я получил то, чего хотел: полное, безраздельное внимание. Теперь нужно было грамотно разыграть свои карты.

— Господа адмиралы, — начал я, обводя взглядом их суровые, высеченные из камня лица. — Позвольте мне объяснить причину моего, на первый взгляд, дерзкого отказа. Я не сумасшедший и не торговец, пытающийся набить себе цену. Я в первую очередь инженер и промышленник. И смотрю на этот вопрос не с точки зрения личной выгоды, а с точки зрения конечного результата.

Я видел, как на некоторых лицах промелькнуло недоверие. Слова о «конечном результате» из уст вчерашнего курсанта звучали для них слишком пафосно.

— Вы предлагаете мне огромные деньги за мой патент, — я указал на папку, лежащую перед Макаровым. — Я благодарен вам за столь высокую оценку. Но давайте посмотрим, что произойдет дальше. Вы получите мои чертежи, мои расчеты. И передадите их для производства на одну из казенных или частных верфей. Верно?

Макаров, все еще кипя от гнева, нехотя кивнул.

— И что вы получите в итоге? — я повысил голос, переходя в наступление. — Вы получите хороший, возможно, даже лучший в мире баллистический вычислитель. Но вы не получите и десятой доли его потенциала! Потому что для его производства нужны не только чертежи. Нужна совершенно новая технологическая цепочка. Нужны специалисты, которых в Империи единицы. Нужна производственная культура, которой на большинстве наших заводов просто не существует!

Я говорил жестко и прямо, называя вещи своими именами. Я знал, что рискую, задевая их профессиональную гордость, но это было необходимо.

— Ваши инженеры, — я посмотрел прямо на Макарова, — попытаются адаптировать мою технологию под существующее оборудование. Они будут упрощать, удешевлять, заменять уникальные компоненты на стандартные. И в итоге от моего «святого Грааля», как вы изволили выразиться, останется лишь красивая позолоченная чаша, не более. Вы потратите миллионы, чтобы получить продукт, который будет лишь на двадцать процентов эффективнее того, что у вас уже есть. Это не прорыв, господа, всего лишь имитация.

Я видел, как меняются их лица, гнев уступал место задумчивости. Я говорил о вещах, которые они, как никто другой, знали изнутри. О бюрократии, о косности, о вечной борьбе за бюджеты и о том, как гениальные идеи умирают в кабинетах и на устаревших производствах.

— Я не торговец патентами, господа, — повторил я свою ключевую мысль, вкладывая в нее всю свою убежденность. — Я не хочу продавать вам рыбу, зато желаю построить для вас удочку. Если повезет, целый рыболовецкий флот!

Я сделал шаг от стула, подходя ближе к столу, чтобы они лучше меня видели и слышали.

— Мой баллистический вычислитель, это лишь одна деталь, один маленький узел в большой системе. У меня есть разработки по системам связи, по двигателям, по новым видам брони. По целым кораблям! — Я позволил себе намекнуть на «Валькирию». — Технологии, которые могут дать нашему флоту подавляющее преимущество на десятилетия вперед. Но все они, как и вычислитель, требуют одного, новой производственной базы.

И вот тут я подошел к главному.

— Вы хотите купить мой патент за миллион, я же предлагаю вам сделку куда выгоднее. Предлагаю вам отдать не один патент, а все мои будущие разработки для нужд флота практически бесплатно.

Последнее слово я произнес почти шепотом, но в мертвой тишине зала оно прозвучало, как выстрел. Адмиралы замерли. Даже Ушаков, до этого сохранявший невозмутимость, подался вперед, его глаза сузились.

— Бесплатно? — переспросил он, в его голосе слышалось откровенное недоверие. — Ничто не бывает бесплатным, капитан. Какова цена?

Я выдержал паузу, давая им осознать масштаб моего предложения. А затем произнес два слова, которые должны были стать ключом к моему будущему.

— Мне нужна верфь.

В зале снова повисла тишина, но на этот раз это была тишина изумления. Они ожидали чего угодно: просьбы о титуле, о должности, о еще больших деньгах. Но верфь? Целая верфь в обмен на патенты? Это было за гранью.

— Верфь? — хрипло переспросил Макаров, глядя на меня как на сумасшедшего. — Капитан, вы в своем уме? Вы хоть представляете, сколько стоит даже самая захудалая верфь? Этих ваших патентов, даже если они из чистого золота, не хватит и на десятую ее часть!

— Именно поэтому я и не прошу у вас денег, — спокойно ответил ему, возвращаясь к своему стулу. Я сделал свой ход, теперь мяч был на их стороне. — Деньги, это лишь инструмент. А мне нужна производственная база, на которой я смогу реализовать не только этот проект, но и десятки других. Я предлагаю вам партнерство, вы даете мне возможность строить, я даю вам технологии, которые вы не сможете купить ни за какие деньги. Вам нужно лишь предоставить мне место, где я смогу это сделать.

Мое контрпредложение было на столе. Безумное и дерзкое, но, с точки зрения долгосрочной стратегии, невероятно выгодное для них. Вопрос был лишь в том, хватит ли у этих старых морских волков мудрости и дальновидности, чтобы увидеть эту выгоду за ширмой моей неслыханной наглости.

Зал заседаний гудел, как растревоженный улей. Мое предложение, абсурдное на первый взгляд, взорвало их привычный мир, заставило их думать в совершенно иных категориях. Адмиралы, забыв про чины и субординацию, начали вполголоса переговариваться, бросая на меня то изумленные, то задумчивые взгляды.

— Он сумасшедший! — донесся до меня шипящий шепот одного из них. — Требовать верфь за бумажки!

— А ты слышал, что он сказал? — возражал ему другой. — «Все будущие разработки». Если хоть половина из них так же хороша, как этот его вычислитель, то…

— Но верфь! Государственную верфь! Это же прецедент! — возмущался третий. Я сидел молча, не вмешиваясь в их спор, и наблюдал за этой сценой с холодным любопытством. Наблюдал со стороны, как в седых головах идет борьба между консервативным мышлением, привыкшим все измерять в деньгах и параграфах устава, и прагматичным расчетом, который подсказывал им, что мое предложение, при всей его дикости, может оказаться невероятно выгодным.

Главным моим противником был вице-адмирал Рейтер, финансист. Его тонкое, аскетичное лицо было искажено гримасой брезгливого негодования.

— Ваше Высокопревосходительство, — обратился он к Ушакову, стараясь говорить громко и отчетливо, чтобы перекрыть общий гул. — Это недопустимо! Мы не можем разбрасываться государственным имуществом, тем более таким стратегически важным, как судостроительная верфь. Существуют утвержденные процедуры, бюджеты, аукционы, в конце концов… То, что предлагает капитан Строганов, это чистой воды авантюра, которая создаст опасный прецедент!

Но Макаров, артиллерист, который еще пять минут назад готов был меня испепелить, теперь смотрел на меня совершенно другими глазами.

— А я считаю, что в этом предложении есть здравое зерно! — прогремел он, перекрывая голос Рейтера. — Хватит мыслить, как лавочники! Мы говорим о будущем флота и технологическом превосходстве! Что нам дороже: ржавый эллинг, который и так приносит одни убытки, или оружие, которое позволит нам топить и сбивать в небе японцев за двадцать верст⁈

Я понял, что мне нужно вмешаться, пока их спор не зашел в тупик. Нужно было внести ясность, перевести разговор из плоскости эмоций в плоскость конкретики.

— Господа адмиралы, позвольте внести уточнение, — я поднялся, и мой спокойный голос заставил их на мгновение замолчать. — Кажется, вы меня не совсем правильно поняли.

Я посмотрел на Рейтера, чье лицо все еще выражало праведный гнев.

— Я не прошу у вас новый эллинг в Кронштадте или современную верфь на Балтике, — сказал с легкой усмешкой. — Я прекрасно понимаю их ценность, что флот не может себе позволить такие подарки.

Я сделал паузу, давая им осознать мои слова.

— Меня вполне устроит любая старая верфь. Та, что сейчас действительно ржавеет где-нибудь на окраине, висит на балансе Адмиралтейства мертвым грузом и приносит одни убытки и головную боль вашему финансовому департаменту, — я многозначительно посмотрел на Рейтера. — Та, от которой вы сами были бы рады избавиться, но не можете из-за бюрократических проволочек. Отдайте ее мне, я сам ее восстановлю, закуплю нужное оборудование, найду людей. Вы не потратите ни копейки из бюджета. Вы просто избавитесь от проблемного актива. А взамен получите не просто один патент, а целое конструкторское бюро, работающее исключительно на нужды флота.

Эта поправка кардинально меняла все дело. И я видел это по их лицам, мое предложение из безумной авантюры превратилось в хитроумную и очень выгодную для них сделку. Адмиралы снова замолчали, но теперь в глазах не было гнева. Была напряженная работа мысли. Они переглядывались, и я видел, как в их взглядах зарождается интерес. Макаров довольно крякнул и с одобрением посмотрел на меня. Даже на лице Рейтера появилось задумчивое выражение.

— Позвольте, — вдруг раздался тихий голос из самого дальнего конца стола. Говорил пожилой, седовласый адмирал, который до этого не проронил ни слова. Судя по знакам отличия, он отвечал за хозяйственную часть флота. — А ведь есть такой объект, Ореховская верфь.

При этих словах по столу прошел оживленный шепоток. Я видел, как адмиралы обмениваются понимающими взглядами.

— Точно, Ореховская! — подхватил Макаров. — Та, что осталась после банкротства князей Мещерских лет десять назад. Они тогда пытались строить на ней какие-то экспериментальные яхты, влезли в долги и прогорели. Верфь отошла казне за долги, и с тех пор стоит, как памятник человеческой глупости.

— Она в хреновом состоянии, — вставил свое слово Рейтер, но уже без былого гнева, а с нотками делового интереса. — тот же фарватер заилился. Чтобы ее запустить, нужны колоссальные вложения. Мы несколько раз пытались ее продать с аукциона, никто не позарился даже по себестоимости.

И тут я понял, что нащупал то, что искал, ту самую болевую точку.

— Меня это не пугает, — твердо произнес в сторону адмиралов. — Состояние несущих конструкций? Глубина фарватера у причальной стенки? Наличие подведенных энергетических и транспортных коммуникаций? Площадь самой верфи и прилегающих земель? Предельный класс судов? Это все, что мне нужно знать. Остальное мои проблемы.

Мои короткие вопросы окончательно убедили коллегию, что я не дилетант и прекрасно понимаю, во что ввязываюсь. Ушаков, все это время молча наблюдавший за ходом переговоров, поднял руку, призывая всех к тишине. Он посмотрел на меня своим долгим, изучающим взглядом. А затем его взгляд скользнул в темный угол зала, где все это время, как тень, сидел неприметный человек в сером штатском костюме, которого я заметил еще в самом начале. Вариантов кто это было не так уж и много.

Этот невзрачный подданный империи не сказал ни слова за все это время. Но сейчас, когда взгляд Ушакова обратился к нему, он едва заметно, почти неуловимо, кивнул. Ушаков снова перевел взгляд на меня. На его губах снова появилась та самая едва заметная улыбка.

— Хорошо, капитан Строганов, — медленно произнес адмирал. — Ваше предложение заслуживает рассмотрения. Я готов его поддержать, но при одном условии.

Он сделал паузу, и я весь превратился в слух, понимая, что сейчас прозвучит самое главное.

— Вы получите свою верфь. Но взамен флот получит не только ваши патенты. Государство получит эксклюзивное право на все, что будет произведено на этой верфи в течение следующих десяти лет. И право первой ночи на любую вашу новую разработку.

Он смотрел на меня, ожидая ответа, улыбка сама вылезла на моей довольной морде лица.

— Готов, Ваше Высокопревосходительство!

Я вышел из Главного Адмиралтейства, и меня ослепило. Не яркое солнце, которого в этом вечно хмуром городе отродясь не было, а почти нереальное сияние моего собственного будущего. В одной руке я сжимал чек на двести тысяч золотом, сумма, от которой у любого купца первой гильдии случился бы нервный припадок. А в другой, в простом кожаном портфеле, лежал документ, который был дороже любых денег. Акт о передаче в полную и безраздельную собственность Ореховской судостроительной верфи. Ржавого, умирающего монстра, который для всего мира был обузой, а для меня ключом, способным открыть любую дверь.

Молчаливый морской офицер, моя тень на протяжении последних нескольких часов, проводил меня до ожидавшего автомобиля, открыл дверь и, таки не проронив ни слова, отдал честь и растворился в серой пелене набережной. Я тяжело опустился на мягкое сиденье «Руссо-Балта» и продиктовал адрес «Бастиона» водителю.

Машина плавно тронулась, а я откинулся на спинку, закрыв глаза. В голове стоял гул, как после хорошей контузии. Я сделал это, вошел в клетку с двенадцатью опытными голодными тиграми и вышел с куском мяса, который они сами мне и отдали. План, вероятность которого Алиса оценивала в ничтожные два процента, сработал. Я получил то, что хотел, однако, теперь за это придется платить. И цена будет измеряться не в деньгах, а в поте, крови и бессонных ночах.

— Хозяин, поздравляю, — раздался в голове тихий, но переполненный восторгом голос Алисы. — Я пересчитала вероятности. С учетом полученных активов, сроки реализации проекта «Валькирия» сокращаются до восемнадцати месяцев. Это фантастика! Ты обвел их вокруг пальца, как детей!

— Не обвел, а убедил, — поправил хвостатую, не открывая глаз. — Это разные вещи, старики далеко не идиоты, Алиса. Адмиралы дали мне то, что я просил осознавая, в итоге получат гораздо больше. Я теперь их самая выгодная, хоть и рискованная инвестиция. За мной прибавилось глаз, которые будут следить за каждым нашим шагом.

Я открыл глаза и посмотрел на проплывающие мимо дворцы. Теперь у меня есть верфь, но это всего лишь железо и бетон. Чтобы она ожила, ей нужна команда. Непросто наемные рабочие, а люди, которые будут гореть этой идеей так же, как и я. Люди, для которых «Валькирия» станет личным делом. И я знал, где найти таких людей. Достал свой защищенный коммуникатор и отправил короткое, шифрованное сообщение по закрытому каналу, который мы создали с моими ребятами из Академии. Сообщение состояло из одного слова: «Сбор».

Вечером «Бастион» гудел, как никогда. В главном сборочном цехе, который я давно уже превратил в свой неофициальный штаб и конструкторское бюро, собрался весь костяк моей будущей команды. Десять курсантов, которых я лично отобрал за последние месяцы. Они все были разными, но объединяло всех одно, они были лучшими в своей области.

Курсанты стояли вокруг моего голографического стола, переговариваясь вполголоса. Лица выражали смесь любопытства и тревоги. Срочный сбор в таком составе означал, что произошло нечто экстраординарное. Я вошел в цех, и все разговоры тут же стихли. Десять пар глаз устремились на меня.

Я не стал тратить время на долгие вступления. Я молча подошел к столу и активировал его. Над поверхностью вспыхнула сияющая голограмма. Но это была не «Валькирия». Для начала я показал им то, что они могли понять и оценить прямо сейчас. В воздухе медленно вращалась трехмерная модель нового штурмового автомата, который я назвал «Гром», взяв за основу любимый всеми в прошлой жизни «калаш».

— Штурмовой автомат АК-1 «Гром», — начал свою импровизированную лекцию. Мой голос гулко отдавался в тишине цеха. — Калибр семь и шестьдесят два миллиметра, позволяющий эффективно пробивать пылевые барьеры Кинетиков вплоть до уровня Дельта включительно. Скорострельность восемьсот выстрелов в минуту. Прицельная дальность восемьсот метров, эффективная — триста метров. Магазин от тридцати патронов, вес три с половиной килограмма. Конструкция корпуса позволяет использовать дополнительный обвес.

Курсанты подались вперед, их глаза впились в голограмму. И они видели перед собой оружие, которое давало колоссальное преимущество на поле боя. Матвеев, подпиравший косяк двери за спинами курсантов, присвистнул.

— С такой машинкой можно в одиночку взвод держать, — пробасил бывший боец Корпуса. — А что за патрон?

— Новый, разные варианты, включая бронебойный — вывел на голограмму разрез патрона. — Тяжелая пуля со стальным сердечником. На дистанции в сто метров пробивает стандартный армейский бронежилет. На ближней дистанции даст просраться младшим по рангу Кинетикам буквально с пары очередей. Чуть позже займусь пылевыми патронами, но там, сами понимаете, на поток поставить крайне сложно. Все, что я до этого ваял в Корпусе, считай сделано на коленке.

Парни восхищенно загудели. Я дал им несколько секунд, чтобы переварить информацию, а затем сменил картинку. Теперь перед ними был мой ударный беспилотник «Кречет», но уже в серийной модификации, с улучшенной компоновкой и новыми ракетами.

— А это наш старый знакомый, — я усмехнулся. — Ударный БПЛА «Кречет-М». Радиус действия восемьдесят километров. Вооружение: две управляемые ракеты «воздух-земля» и спаренная скорострельная пушка. Но главное, это новая система управления. Один оператор может одновременно вести до трех таких машин, пока что.

Я показал им интерфейс управления, который вывела Алиса. Он был интуитивно понятен, как в компьютерной игре.

— Это же… это же меняет все, — прошептал один из курсантов. — Можно устраивать скоординированные атаки, заходить с разных сторон…

— Именно, — кивнул ему.

Я показывал им свои разработки одну за другой. Новую снайперскую винтовку, систему активной защиты для дирижаблей, мобильный комплекс РЭБ. И с каждой новой голограммой я видел, как растет возбуждение. Они понимали, что я показываю им не просто наброски, а реальное будущее войны. И когда почувствовал, что все морально готовы, а сознание расширилось и готово вместить нечто большее, я показал мою «Валькирию».

Проекция вспыхнула в центре зала, сияющая, стремительная, совершенная. И даже после автоматов и умных дронов, она производила ошеломляющее впечатление. На ее фоне все остальное казалось детскими игрушками. Все курсанты замерли, за их спинами даже всегда невозмутимый Матвеев открыл рот. Они молча смотрели на этот невероятный корабль, который, казалось, прилетел из другого мира.

— Проект «Валькирия», — мой голос прозвучал торжественно, как никогда. — Наше будущее, господа. Корабль, который изменит правила игры при осуществлении крупных наземных операций.

Я говорил как командир, объясняя им тактические преимущества, которые дает этот корабль. Рисовал картины будущих сражений, где бойцы на борту этих «Валькирий», смогут наносить удары в самое сердце противника. Когда закончил, в цехе повисла тишина, курсанты смотрели то на меня, то на сияющую голограмму.

— Но, командир… — наконец выдавил из себя Грушин. — Это же… это же целое состояние. Где мы возьмем столько денег?

— Деньги, это больше не проблема, — сказал я, вытащив из портфеля два документа, и положил их на стол. — Проблема в другом. У меня есть верфь, есть технологии, но у меня нет людей, которые смогут воплотить это в жизнь, у меня нет команды.

Я обвел их всех своим взглядом, заглядывая в глаза каждому.

— Я не предлагаю вам работу. Я не буду платить вам жалованье. Но я предлагаю вам долю в будущем. Предлагаю вам стать не просто исполнителями, а со-творцами, совладельцами всего этого. Предлагаю вам построить нашу собственную промышленную империю с нуля, фактически место в истории. Но это будет тяжело, грязно и опасно. Нас будут пытаться остановить, разорить, убить. Так что, если кто-то не готов, он может уйти прямо сейчас. Это нормально, наши отношения не изменятся.

Я замолчал, давая им время подумать. В цехе стояла такая тишина, что было слышно, как гудит пылевая лампа под потолком. Первым тишину нарушил Матвеев. Старый сержант, чье лицо было похоже на выдубленную кожу, сделал шаг вперед. Он не был оратором, этот человек привык выражать свои мысли не словами, а делами. Он медленно обвел взглядом своих товарищей, которые все как один смотрели на проекцию корабля, затем снова посмотрел на меня.

— Я не знаю, командир, где ты все это взял, — пробасил он, кивнув на голограммы, все еще висевшие в воздухе. — Да мне, в общем-то, и плевать. Может, ты продал душу дьяволу, может, нашел клад Чингисхана. Но я знаю другое.

Старый вояка сделал паузу, подбирая слова.

— Я прошел две кампании. Я видел, как наши парни дохли в грязи из-за того, что у нас не было нормальной связи. Видел, как наши старые дирижабли, эти летающие гробы, горели в небе, как свечки, потому что броня была сделана из фольги. Я хоронил друзей, которых можно было бы спасти, будь у нас нормальные медикаменты. — Его голос стал жестким. — Видел достаточно дерьма, чтобы понять: то, что ты нам предлагаешь, это шанс выжить и победить. Шанс для сотен, тысяч таких же парней, как мы.

— Я не знаю, получится у нас или нет. Может, нас всех перестреляют еще на подходе к этой твоей верфи, когда первая птичка поднимется в воздух. Но я знаю одно: лучше сдохну, пытаясь построить вот это, — он махнул рукой в сторону «Валькирии», — чем буду до конца жизни маршировать на плацу и чистить старую винтовку, зная, что где-то мог быть другой путь. Так что я с тобой, командир, до конца.

Он замолчал, и его слова, простые и грубые, но идущие от самого сердца, повисли в воздухе. И в этот момент, как будто прорвало плотину.

— И я!

— Я тоже!

— Куда ты, туда и мы, командир!

Голоса слились в один мощный, нестройный хор. Грушин, мой верный адъютант, выступил вперед. Он всегда был душой компании, и сейчас он взял на себя роль выразителя общих чувств.

— Кирилл, мы все люди военные, раз поступили в академию — начал он, и в его голосе, обычно веселом и беззаботном, появились серьезные нотки. — Мы не очень-то разбираемся в акциях, долях и прочих купеческих штучках. Мы верим не бумагам, мы верим человеку. Мы пошли за тобой, когда все считали нас смертниками. И мы пойдем за тобой и сейчас. Не ради денег, хотя они, конечно, не помешают, — он усмехнулся, и по рядам прошел смешок, разрядив обстановку. — Мы идем за тобой, потому что ты показал нам, что можно жить и воевать по-другому.

Он вытащил из-за пояса свою старую армейскую флягу, отвинтил крышку.

— За тебя, командир. И за «Валькирию»! — он сделал большой глоток и передал флягу Матвееву.

Фляга пошла по кругу, я тоже сделал глоток, обжигающая жидкость обожгла горло, но на душе стало тепло.

— Спасибо, ребята, — сказал всем, мой голос звучал хрипло. — за доверие. А теперь, — я хлопнул в ладоши, возвращая всех к реальности. — Праздники закончились, с завтрашнего дня начинается работа. Матвеев, на тебе формирование костяка службы безопасности верфи, подбирай людей из проверенных. Грушин, ты мой заместитель по всем организационным вопросам. Будешь мотаться между Академией и верфью, обеспечивать связь и логистику. Иван, —я повернулся к молодому электронщику, — тебе серьезная задача. Я дам тебе список потенциальных кандидатов, одни из лучших в Империи в области электроники. Большинство из них работают на казенных заводах, некоторые прозябают в шарашках, некоторые вольные художники. Ты должен найти их всех, а затем уговорить, заманить, перекупить.

— Будет сделано, командир.

— Остальные, — я обвел взглядом остальных парней, — готовьтесь к работе на износ, раз вы мой костяк. На днях получите свои участки на верфи. И я хочу, чтобы максимум через месяц там можно было работать. Всем все ясно?

— Так точно! — грянул дружный ответ.

Следующие несколько дней превратились в безумный калейдоскоп событий. Пока Матвеев и его ребята сколачивали из ветеранов Особого Корпуса костяк будущей службы безопасности, выискивая нужных людей по всем России, а Грушин, как угорелый, мотался по городу, решая тысячи мелких организационных вопросов, я вместе с Иваном и Алисой начал самую важную и сложную часть операции, «охоту за мозгами».

Иван оказался настоящим сокровищем. Он был не просто гениальным электронщиком, он был сыном своего времени, ребенком новой информационной эпохи, выросшим в сети ГИС. По мне Иван был одним из немногих, кто до конца понимал весь потенциал этой глобальной сети. Для него не существовало закрытых баз данных и секретных архивов. С помощью Алисы, которая давала ему необходимые инструменты и подсказки, он, как опытный вор-домушник, проникал в самые защищенные уголки имперской информационной системы.

Наш штаб располагался в небольшой, звуконепроницаемой комнате в «Бастионе». Стены были увешаны голографическими экранами, на которых постоянно менялись схемы, таблицы, личные дела. Я ставил задачу, Алиса находила цели, а Иван прокладывал к ним путь. Отдать все на откуп хвостатой я, конечно, мог, но тогда возникнет много вопросов к моим возможностям, а ведь этих самых невысказанных вопросов и так уже висел целый ворох.

— Так, хозяин, цель номер один, — докладывала Алиса, выводя на главный экран фотографию пожилого, уставшего человека в очках. — Профессор Аркадий Борисович Замятин. Ведущий специалист Империи по физике пылевых полей. Автор трех монографий, двадцати патентов. Разработчик теории резонансных частот, которая легла в основу всех современных систем РЭБ и многих других, которые так и остались на бумаге.

— Где он сейчас? — спросил я.

— В том-то и проблема, — вздохнула Алиса. — Три года назад его обвинили в «нецелевом расходовании государственных средств», проще говоря, он пытался построить на казенные деньги новый тип сканера, а его конкуренты написали на него донос. В итоге разжалован, лишен всех званий и отправлен руководить лабораторией на каком-то богом забытом заводе в Перми. Производят пылевые фильтры для машин. Хорошо хоть не для самоваров, а то старик точно бы застрелился.

Я посмотрел на фотографию. В глазах этого человека была такая вселенская тоска и разочарование, что у меня сжалось сердце. Гений, вынужденный заниматься ерундой.

— Иван, сможешь найти на него выход? — повернулся я к своему юному хакеру.

— Уже, — ответил тот, не отрываясь от своего экрана. — У него есть дочь, живет здесь, в Петербурге. Работает в библиотеке Академии Наук. Замужем за мелким чиновником из министерства торговли. У них проблемы с жильем, ютятся в съемной комнате.

— Отлично, — кивнул ему. — Грушин! — крикнул в коммуникатор. — Мне нужна хорошая трехкомнатная квартира в спальном районе. Купить сегодня же и оформить на дочь профессора Замятина. Анонимно, как выигрыш в лотерею. А самому профессору отправить предложение о работе. Начальник новой физической лаборатории на моей верфи. Оклад в десять раз больше, чем он получает сейчас. Полная свобода исследований и неограниченный бюджет.

— Но, командир, где я тебе хату найду за пару часов! — запротестовал Грушин на том конце провода.

— Найди, — отрезал в ответ. — Но, чтобы сегодня все было сделано.

Я знал, что это рискованно, я тратил деньги, которых у меня еще не было. Но я также знал, что такие люди, как Замятин, стоят любых денег.

Наша охота продолжалась. Мы находили гениев в самых неожиданных местах. Молодого программиста, который от скуки взломал сеть императорских лотерей и чуть не загремел на каторгу, я предложил ему должность главы отдела кибербезопасности. Старого металлурга-Кинетика, одного из немногих в Империи, кто умел работать с осмием, и при этом не работал на какого-то князя. Мужик спивался в какой-то грязной таверне на окраине, я нашел его, вылечил, и пообещал ему хорошую работу. Каждого из них я не просто покупал за деньги. Я давал им то, чего они были лишены: уважение и возможность творить.

Но самая интересная находка ждала меня в стенах самой Академии. Алиса засекла странный энергетический всплеск в одной из заброшенных лабораторий на цокольном этаже. Ночью я отправился туда один.

Комната была завалена хламом, старым оборудованием, списанным еще при царе Горохе. И посреди всего этого, сгорбившись над верстаком, сидел худенький, лохматый паренек в очках с толстыми линзами. Он был так увлечен своей работой, что даже не заметил, как я вошел. Перед ним, на столе, левитировал в воздухе маленький, размером с кулак, дрон. Он был собран из всякого мусора: деталей от старых часов, кусков жести, проводов. Но он летал! Неуклюже, дергаясь, но летал, удерживаемый в воздухе крошечным, самодельным пылевым аккумулятором.

Я молча подошел и встал за его спиной. Парень, почувствовав мое присутствие, вздрогнул и медленно обернулся. Его лицо исказилось от ужаса. Он, очевидно, принял меня за патрульного офицера.

— Это… это не то, что вы думаете! — залепетал курсант, пытаясь закрыть своего дрона телом. — Я просто… я просто экспериментирую!

Я не стал ему ничего говорить, просто посмотрел на творение.

— Двигатели разбалансированы, — сказал ему спокойно. — Слишком большой разброс мощности. И аккумулятор… ты используешь нестабильную составляющую, может рвануть через пару минут. Тебе нужно добавить в электролит три процента коллоидного серебра, это стабилизирует процесс. Хотя, ты мне лучше вот, что скажи. Как тебя вообще взяли в академию⁈

Парень смотрел на меня с открытым ртом. Он не мог понять, откуда я, капитан Особого Корпуса, которого все знали как специалиста по тактике и превращению дворян в пепел, знаю такие тонкости. Я протянул ему руку.

— Кирилл Строганов. А тебя как звать, изобретатель?

— Костя, — прошептал он, все еще не веря своим глазам.

— Так вот, Костя. У меня к тебе предложение. Хочешь свою собственную мастерскую? С нормальным оборудованием, а не этим хламом?

Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Тогда собирай своего жужика в коробку, и пошли со мной. У меня для тебя есть работа. Будешь возглавлять отдел по разработке миниатюрных беспилотных систем…

В тот вечер я ушел из Академии с еще одним гением в своей команде.

Через неделю после начала «охоты» я впервые собрал всех на территории Ореховской верфи. Картина была впечатляющей и немного сюрреалистичной. Под серым питерским небом, на фоне ржавых, поросших мхом стапелей, стояли две совершенно разные группы людей, которые с нескрываемым подозрением разглядывали друг друга.

С одной стороны, мои «академики». Десяток молодых, подтянутых парней в новенькой полевой форме. Крепкие, уверенные в себе, привыкшие к дисциплине и иерархии. Они стояли ровным строем, ив их взглядах читалось легкое превосходство. Они были будущими офицерами, костяком, будущей элитой этого предприятия.

С другой стороны, мои «гражданские». Старые мастера с «Бастиона», вроде Петровича и дяди Миши, в своих вечных потертых робах. И новички, те самые гении, которых я вытащил из небытия. Профессор Замятин, все еще не верящий своему счастью, в стареньком, потертом пальто. Молодой хакер Иван, одетый как столичный пижон. Угрюмый металлург, от которого все еще попахивало перегаром. Костя, обнимающий коробку со своим дроном, как самое дорогое сокровище, и явно не понимающий, как он сюда попал. Разношерстная, странная толпа индивидуалистов, анархистов и непризнанных гениев.

Атмосфера была напряженной, все с тревогой осматривали мое приобретение. Я мог бы произнести пафосную речь о единстве и великой цели, но прекрасно понимал, слова здесь бессильны. Этим людям нужно было нечто другое.

Я взобрался на какой-то ржавый ящик, чтобы меня было лучше видно.

— Приветствую всех на нашей новой родине! — мой голос эхом разнесся над заброшенной верфью. — Можете осмотреться подробнее. Да, выглядит не очень, ржавчина, мусор, запустение.

Я сделал паузу, обводя всех взглядом.

— Но, чтобы будущее, о котором мы все мечтали наступило, нам нужно для начала просто прибраться в нашем новом доме.

Я спрыгнул с ящика и подошел к огромной горе слежавшегося, ржавого металлолома, которая занимала половину будущего сборочного цеха.

— Вот наша первая задача, — хлопнул по ржавой балке. — Простая и понятная, запустить первую плавильную печь, вон она стоит, — я указал на огромное, похожее на доменную печь сооружение в дальнем конце цеха. — Она не работала более пяти лет. Нам нужно ее осмотреть, почистить, отремонтировать, найти и подключить источник энергии. И через неделю я хочу видеть в рабочем состоянии.

Прошло два месяца, которые пролетели, как один безумный, лихорадочный сон, сотканный из лязга металла, криков рабочих, запаха сварки и разнообразной химии. Два месяца, за которые Ореховская верфь, этот ржавый умирающий гигант, на глазах превращалась из кладбища амбиций в пульсирующее сердце моей будущей империи.

Я стоял на капитанском мостике главного сборочного цеха, огромной металлической конструкции, возвышающейся над исполинским пространством, где еще недавно ветер гонял сухие листья и ржавую пыль. Отсюда, с высоты тридцати метров, открывался вид, от которого у любого промышленника Империи перехватило бы дыхание.

Внизу, в идеальном порядке, выстроились ряды новейших станков, еще пахнущих заводской смазкой. Оборудование доставили сюда единым железнодорожным составом, который Грушин с боем выбивал у транспортников, используя все мои новые связи в Адмиралтействе. С потолка свисали мощные кран-балки, способные поднять корпус целого корвета. По идеально ровному бетонному полу, который мы заливали круглосуточно, бесшумно скользили погрузчики, развозя по рабочим местам материалы и комплектующие.

Все основные цеха, сборочный, механический и литейный, — были почти что построены заново, по моим собственным проектам. Это были светлые, просторные, продуманные до мелочей производственные пространства, где каждый станок и кабель находился на своем, единственно верном месте.

— Хозяин, все системы готовы к запуску, — раздался в голове голос Алисы. — Пылевые аккумуляторы заряжены на девяносто семь процентов. Все пятьдесят два энергоконтура проверены и замкнуты, можем начинать.

Я посмотрел внизу, у подножия центральной консоли управления, похожей на пульт управления космическим кораблем из старых фильмов, собралась вся моя команда. Мои «академики» от народа и десяток молодых курсантов стояли в новеньких инженерных комбинезонах, лица были напряжены от волнения. Рядом с ними, скрестив на груди могучие руки, застыли старые мастера из «Бастиона», дядя Миша и Петрович. Они смотрели на окружающее их великолепие с тихой, профессиональной гордостью. Чуть поодаль, отдельной группой, стояли профессор Замятин, сменивший свое потертое пальто на строгий лабораторный халат, молодой любитель все сломать Иван, который даже здесь не расставался со своим персональным терминалом, и Костя, изобретатель дронов из консервных банок.

Я перевел взгляд на огромный энергоблок, сердце нашей верфи. Это было мое собственное творение, гибрид паровой турбины и пылевого реактора, монстр, способный обеспечить энергией целый поселок с хорошей нагрузкой.

— Начинаем, — отдал команду по внутренней связи. — Ключ на старт!

Иван, стоявший за главным пультом, с торжественным видом повернул массивный медный рубильник. По цеху пронесся низкий, нарастающий гул, от которого завибрировал пол под ногами. Загорелись сотни сигнальных огней на панелях управления, ожили гигантские экраны, на которые Алиса выводила данные телеметрии.

— Давление растет… — докладывал Иван, его голос дрожал от волнения. — Температура в активной зоне… номинал! Пылевой контур стабилен!

Гул нарастал, превращаясь в мощную, оглушительную симфонию работающего механизма. И в этот момент, как по команде дирижера, ожило все вокруг. Весь цех, этот гигантский, спящий организм, проснулся и сделал свой первый вдох.

Внизу раздались восторженные крики. Молодые инженеры, забыв про субординацию, обнимались, подбрасывали в воздух каски, хлопали друг друга по плечам. Даже угрюмый металлург, которого вытащили из пьяной канавы, улыбался во все тридцать два обновленных зуба, показывая в сторону ожившей плавильной печи. Старые мастера просто стояли, и по их морщинистым щекам текли слезы. Слезы старых работяг, которые всю жизнь трудились в грязи и копоти и вот сейчас, на закате лет, увидели, каким может быть современное производство.

Я смотрел на них сверху и чувствовал, как к горлу подкатывает комок. Мы сделали это за два месяца, совершив почти невозможное, подняв из руин этого монстра, и заставили его сердце биться.

Но моя радость была смешана с горечью. Я, в отличие от них, видел не только сегодняшний триумф. Я видел завтрашние проблемы. Построить завод, даже самый современный, это лишь полдела. Самое сложное начиналось сейчас. Нужно было загрузить его работой, найти заказы, прорвать блокаду, которую наверняка уже выстраивали вокруг меня аристократы. Нужно было превратить этот гудящий механизм в машину, приносящую прибыль. Иначе все это великолепие очень скоро снова превратится в груду мертвого металла.

Я спустился вниз, в самый центр ликующей толпы. Меня тут же окружили, начали качать, кричать «Ура!». Я улыбался, пожимал руки, принимал поздравления. Но в голове уже стучал холодный, безжалостный счетчик. У нас есть верфь и команда. Но у нас нет ни одного заказа. И часы уже начали свой обратный отсчет. Буря приближалась.

Эйфория от первого запуска прошла так же быстро, как утренний туман над Невой. Первую неделю мы все еще жили на адреналине, отлаживая оборудование, проводя тестовые плавки, обучая персонал. Верфь работала, как швейцарские часы. Все системы, спроектированные мной и Алисой, функционировали безупречно. Наши производственные мощности, по самым скромным подсчетам, превосходили любую аналогичную верфь в Империи как минимум вдвое. Мы были готовы свернуть горы.

Но горы оставались на своих местах, а верфь, отработав в тестовом режиме, замерла в оглушительной, давящей на уши тишине. Станки молчали, в печах погас огонь. Идеально чистые, просторные цеха выглядели теперь как гигантские, пустынные соборы, в которых некому служить.

Прошла еще одна неделя, а потом еще одна. Книга заказов оставалась девственно чистой.

Я бросил в бой свою «коммерческую службу», группу самых толковых и языкастых курсантов во главе с неутомимым Грушиным. Они, одетые в сшитые на заказ дорогие гражданские костюмы, с портфелями, набитыми рекламными проспектами и предварительными расчетами, мотались по всему Петербургу, обивая пороги контор потенциальных заказчиков. Транспортные компании, промышленные синдикаты, частные судовладельцы, мы предлагали им то, от чего, по идее, не мог отказаться ни один здравомыслящий коммерсант.

Мы предлагали им грузовые воздушные корабли нового поколения. Не мои боевые «Валькирии», конечно, а гражданскую упрощенную версию, проект «Атлант». Это были надежные, экономичные, вместительные грузовики, которые по всем параметрам превосходили существующие аналоги. Корабли были быстрее, потребляли меньше дорогостоящей Пыли и, самое главное, благодаря нашим технологиям, стоили на тридцать процентов дешевле, чем у конкурентов. Любой торгаш, умеющий считать деньги, должен был вцепиться в такое предложение мертвой хваткой.

Но раз за разом мои ребята возвращались ни с чем.

— Это стена, командир, — докладывал мне очередной хмурый вечер измотанный Грушин. Мы сидели в моем огромном, пустом кабинете, из окна которого открывался удручающий вид на замершие стапели. — Непробиваемая, мать ее, стена.

Он бросил на стол пухлую папку с отчетами о переговорах.

— Я был сегодня у «Транс-Балтики». Это крупнейший перевозчик на северо-западе. Их флот, это ржавые корыта, которые развалятся в воздухе в ближайшие пять лет. Я им показал расчеты, наш «Атлант» окупается за три года только на экономии топлива! А они мне что? — Грушин с отвращением скривился. — «Благодарим вас за уделенное время. Ваше предложение чрезвычайно интересно. Мы обязательно его рассмотрим, как только истекут наши текущие контракты». А контракты у них, чтоб ты понимал, еще на десять лет вперед! С заводами князя Шувалова!

— Та же история с «Северным путем», — продолжал он, загибая пальцы. — И с «Имперскими грузовыми линиями». Все как по команде улыбаются, благодарят, жмут руку, говорят, какое у нас прекрасное производство… и вежливо посылают к черту. У них, видите ли, «долгосрочные обязательства», «сложившиеся партнерские отношения», «семейные традиции». Тьфу!

Я молча слушал, просматривая отчеты. Картина была ясна как день, аристократическое лобби, все эти Шуваловы, Голицыны и прочие, чьи семьи веками контролировали промышленность и транспорт, сработали на опережение. Они не стали вступать со мной в открытую войну. Просто дали своим вассалам и партнерам негласный приказ: со Строгановым дел не иметь, решили задушить меня экономически, превратив мою суперсовременную верфь в памятник моим же амбициям. Они ждали, когда у меня кончатся деньги, и я влезу в долги, а команда разбежится от безденежья. После чего придут и заберут мою верфь за копейки. План был прост, изящен и смертельно эффективен.

— Хозяин, финансовый анализ, — зашелестела в голове Алиса. — При текущих операционных расходах, содержание персонала, охрана, налоги, обслуживание оборудования, наших средств хватит на три месяца и двенадцать дней. После чего мы банкроты.

— Спасибо, кэп, — усмехнулся я про себя.

Настроение на верфи стремительно портилось. Первые две недели все еще держались на энтузиазме. Но теперь, на исходе месяца простоя, в глазах людей начало появляться уныние. Я видел, как они собираются в курилках, как перешептываются в столовой. В их взглядах, обращенных на меня, уже не было прежнего слепой веры. Появилась тревога, сомнение, немой вопрос: «Командир, а что дальше?».

Самыми первыми занервничали «гражданские». Профессор Замятин ходил мрачнее тучи, понимая, что его лаборатория мечты может так и не начать работу. Металлург, которого я вытащил из запоя, снова начал тоскливо поглядывать в сторону ворот. Даже старые мастера из «Бастиона», у которых был свой фронт работ по производству броников и коммуникаторов, нет-нет да и вздыхали, глядя на молчащие станки.

Хуже всего было с моими «академиками». Эти парни привыкли к действию и борьбе. А здесь они оказались в вакууме. Бездействие убивало их боевой дух хуже любого врага.

— Кирилл, надо что-то делать, — сказал мне как-то вечером Матвеев, когда мы остались одни в его кабинете, переоборудованном из старой сторожки. — Парни киснут, еще пара недель такой тишины, и они начнут разбегаться. Мы, военные, еще потерпим. А гражданские… им семьи кормить надо.

— Я знаю, потерпите еще немного, — отвечал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. — Все идет по плану. Просто нужно немного терпения.

Но с каждым днем сохранять эту уверенность становилось все труднее. Я чувствовал себя капитаном корабля, застрявшего в штиле, когда команда уже начинает посматривать на тебя с блеском в глазах от непомерной жажды. Я знал, что у меня есть козырь в рукаве, мой «план Б». Но время для него еще не пришло. И это ожидание, эта игра на нервах, выматывала больше, чем любая битва. Я должен был выдержать ради всех нас.

Верфь погружалась в сумерки. Огромные, темные силуэты цехов и стапелей вырисовывались на фоне свинцового, питерского неба. Один за другим гасли огни в окнах бытовок, рабочие расходились по домам, унося с собой дневную тревогу и неопределенность. Скоро вся гигантская территория погрузилась во мрак и тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра в стальных конструкциях да редкими окриками патрульных из службы безопасности Матвеева.

Я не уходил, уже которую неделю я задерживался в своем кабинете до глубокой ночи. Этот кабинет, расположенный на верхнем этаже нового административного здания, был моей цитаделью и моей тюрьмой. Одна его стена была полностью стеклянной, и из нее, как на ладони, была видна вся моя бездействующая верфь.

Я стоял у этого огромного окна, глядя на замершие, скелетоподобные краны, на пустые сборочные линии, на темную, неподвижную гладь воды в доках. Я не чувствовал отчаяния, нет, это было бы слишком просто. Я чувствовал физически ощутимую тяжесть ответственности за сотни людей, которые поверили в меня и которых я, возможно, веду к катастрофе. Каждый молчащий станок, каждый не зажженный прожектор давил на плечи, как тонны чугуна.

— Хозяин, твой уровень тревоги слишком высок, — деликатно сообщила Алиса, материализовавшись рядом в виде полупрозрачной голограммы. Ее кошачьи ушки были виновато прижаты. — Рекомендую отдых. Или, как вариант, сеанс деструктивной терапии. Могу вывести на экран симуляцию, где ты расстреливаешь из главного калибра дворец князя Шувалова.

— Спасибо, Алиса, но сегодня обойдемся без артобстрелов, — мягко улыбнувшись, ответил хвостатой.

Я снова уставился в темноту. Мой «план Б», был почти готов к запуску. Но он был рискованным, требовал идеального момента. И этот момент все никак не наступал, а время уходило. Я чувствовал себя игроком в покер, который сидит с флеш-роялем на руках, но вынужден делать вид, что у него паршивая карта, и ждать, пока противники поднимут ставки до предела. Эта игра выматывала морально не хуже марш-броска на десять километров.

Я не услышал, как открылась дверь, скорее почувствовал тонкий, едва уловимый аромат ее духов, который ни с чем не спутаешь. А потом почувствовал, как две нежные руки обнимают меня со спины, и на мое плечо опускается ее голова.

Елена не сказала ни слова. Просто стояла позади, прижавшись ко мне всем телом, и молча смотрела вместе со мной на мою мертвую верфь. Алиса, увидев ее, тактично дематериализовалась. Воронцова не спрашивала, в чем дело, не лезла в душу с дурацкими вопросами вроде «Что-то случилось?» или «Почему ты такой грустный?». Она все понимала без слов. Дочь боевого генерала прекрасно понимала, как выглядит командир в ночь перед решающим боем. И знала, что в такие моменты ему нужны не слова, а тишина.

Ее молчаливая поддержка была для меня дороже и важнее любых речей. В этих объятиях я чувствовал не жалость, а силу и веру в то, что я справлюсь. Мы стояли так, наверное, минут десять. В полной тишине, двое против всего мира. Я смотрел на темные громады цехов, а Елена смотрела на меня. Я чувствовал дыхание на своей шее, чувствовал, как бьется ее сердце. И эта простая, физическая близость заземляла меня, возвращала из холодной бездны стратегических расчетов в теплый живой мир.

— У тебя все получится, — наконец тихо прошептала Елена — Я знаю.

— Я тоже, — так же тихо ответил ей, накрывая ее руку своей ладонью.

— Просто… нужно еще немного времени.

— У тебя есть столько времени, сколько нужно, — Воронцова еще крепче прижалась ко мне. — Я буду ждать.

Она осталась со мной в ту ночь. Мы просто сидели в огромном кресле возле окна, укрывшись одним пледом, и пили чай, который она привезла с собой в термосе. Говорили о какой-то ерунде: об учебе в Академии, о смешных выходках Грушина, о предстоящем бале в Зимнем дворце. Ни слова о проблемах, о блокаде, о деньгах.

И эта тихая спокойная ночь вдвоем посреди замершей, гудящей от напряжения верфи, дала мне больше сил, чем целая армия. Я снова почувствовал себя не загнанным в угол стратегом, а просто мужчиной, у которого есть женщина, ради которой он готов перевернуть мир.

В углу Консоли вспыхнул значок конверта, тут же появилась Алиса в виде чибика, скачущая в костюме чир-лидерши, а вокруг конверта начал появляться салют.

— Все хорошо? — с тревогой спросила Елена, — у тебя глаза полыхнули зеленым огнем, и улыбочка эта твоя, после которой только пепел и тлен.

— Все более чем отлично, милая! — резко сгреб в объятия пискнувшую Елену и крепко поцеловал.

Утро следующего дня не принесло ничего нового. Та же гнетущая тишина в цехах, те же хмурые лица рабочих на утреннем построении. Я провел короткую планерку со своей командой, раздал дежурные, по большей части бессмысленные, задания по проверке и обслуживанию оборудования, и уже вроде как собирался ехать в Академию, когда на мой коммуникатор поступил срочный вызов от Матвеева.

— Командир, тут это… гости, — пробасил он. В его голосе слышалось плохо скрываемое напряжение. — Человек тридцать. У центральной проходной.

— Кто такие? Аристократы? Полиция? — коротко спросил у него.

— Да нет, командир… — в голосе Матвеева слышалось недоумение. — На вид простые мужики. Купцы, что ли… Или приказчики. Ведут себя мирно, говорят, к тебе, просят пропустить, им вроде как назначено.

— Ну раз назначено, пропускай — усмехнувшись, отдал приказ под недоуменные взгляды.

Моя команда, услышав по внутренней связи вызов Матвеева, уже была там. «Академики», как по команде, выстроились в импровизированный коридор, расставив ноги на ширине плеч и скрестив руки на груди. Вид у них был грозный, и любой, кто пришел бы сюда с дурными намерениями, сто раз бы подумал, прежде чем сделать шаг.

В ворота, с опаской озираясь по сторонам, входила та самая делегация. Три десятка мужчин в добротных, но явно не аристократических одеждах и шапках. Крепкие, обветренные лица, цепкие, оценивающие взгляды. Это были люди дела, провинциальные купцы, владельцы мануфактур, хозяева небольших транспортных артелей. Те, кого аристократы презрительно именовали «лабазниками».

Они остановились в нерешительности, пораженные масштабами верфи и грозным видом моей гвардии. Их предводитель, огромный, бородатый мужик, похожий на медведя, смущенно переминался с ноги на ногу, не зная, что делать дальше. Я же уверенно пошел им навстречу, прямо к этому «медведю». Мои ребята напряглись, готовые в любой момент броситься на защиту. Я прошел сквозь их строй и, подойдя к бородачу, широко улыбнулся.

— Здорова, батя!

И, к полному изумлению моих курсантов, да и всех присутствующих, обнял этого огромного мужика. Тот опешил на секунду, а потом неуклюже похлопал меня по спине своей ручищей, похожей на медвежью лапу.

— Здоров, сынок, — пробасил он, ив его голосе слышалась неловкая гордость. — Вот, приехали… Как ты и предлагал.

Я повернулся к ошеломленным гостям.

— Добро пожаловать на верфь Строгановых! — громко сказал, и мое заявление потонуло в удивленном гуле.

Я пожал протянутые мне руки, знакомясь с каждым. Артельщик из Вологды, лесопромышленник из Архангельска. Владелец речных барж с Волги. Целая география Российской Империи, ее настоящая, рабочая рука. Затем я представил им свою команду, которая все еще не могла прийти в себя от шока.

После короткого знакомства я повел гостей в свой кабинет. Мой отец, Андрей Ильич Строганов, шел рядом, с гордостью оглядывая мои владения. Переговоры длились почти два часа. Это был жесткий, деловой разговор, без реверансов и пустой болтовни. Эти люди не верили красивым словам, только цифрам, гарантиям и взаимной выгоде. И я дал им все это.

Когда мы вышли из кабинета, все были довольны друг другом. Отправил отца и его новых партнеров на экскурсию по верфи в сопровождении дяди Миши, который с радостью взялся показать наше хозяйство. А сам вернулся к своей команде, которая ждала меня в полной растерянности.

— Командир, что это было? — первым не выдержал Грушин.

Я усмехнулся.

— Это, ребята, называется «диверсификация рисков». Или, если по-простому, «план Б».

Я обвел их взглядом.

— Вы что, серьезно думали, что я буду сидеть и ждать, пока аристократы соизволят дать мне заказ? Я с самого начала знал, что они объявят мне блокаду. Это было так же очевидно, как то, что завтра снова будет дождь.

Я подошел к голографическому столу.

— Пока вы обивали пороги их контор, я делал то же самое, но на другом поле. Мы не можем тягаться с дворянами на их территории, в высшем свете. Поэтому я пошел туда, где меня знают и помнят, откуда, собственно, я родом.

Вывожу на экран карту России, на которой вспыхнули десятки огоньков.

— Мой отец купец, его друзья купцы и мелкие промышленники. Ну, как мелкие, по меркам того же Шувалов, но это, сами, понимаете, не то мерило, на которое надо ровняться. У мужиков свои артели, свои заводы, свои корабли. Их всю жизнь давили аристократические монополии, не давая развиваться. Я просто предложил им то, в чем они нуждались больше всего, — вывел на экран изображение «Атланта». — Дешевый и надежный инструмент, который позволит им конкурировать со старыми гигантами. Я предложил им объединиться на ниве транспортных перевозок в зависимости от региональной привязки и логистических цепочек.

На лицах моих ребят изумление сменялось пониманием.

— Мы не получили один большой заказ, — продолжал свою речь, и в моем голосе звучал триумф. — Мы получили чуть больше полсотни небольших. Десятки таких вот купцов из Сибири и Урала скинулись и заказали у нас целую серию «Атлантов». Но и это не главное.

Я сменил картинку, теперь на экране была сложная схема логистических цепочек.

— Главное, что мы получили не только заказы. Мы получили поставщиков. Металл с Урала, комплектующие из Тулы и много чего еще. Мы создали свой собственный независимый экономический альянс. Нам больше не нужно страдать из-за ресурсов для производства.

Я выключил голограмму, в кабинете стояла тишина. А потом Грушин медленно покачал головой и произнес то, что думали все:

— Сукин сын… А мы-то думали, ты в депрессии.

И в этот момент кабинет взорвался хохотом. Радостным, облегченным, счастливым хохотом людей, которые только что увидели свет в конце очень длинного и темного тоннеля. Война еще не была окончена, но сегодня в этой битве мы победили.

Хохот в кабинете еще не стих, а я уже провожал отца и его пеструю компанию к воротам. Настроение у всех было приподнятое. Мои «академики», до этого ходившие мрачнее тучи, теперь улыбались во все тридцать два зуба, с живым интересом разглядывая крепких, бородатых мужиков, которые еще недавно казались им чуть ли не враждебными инопланетянами. А те, в свою очередь, с уважением поглядывали на моих подтянутых, щеголяющих в новенькой форме ребят, видя в них не просто сопливых курсантов, а будущих защитников их капиталов. Два мира, которые еще час назад смотрели друг на друга с подозрением, начинали находить общий язык выгоды и общего дела.

— Ну, сынок, ты даешь, — батя, дойдя до ворот, еще раз с гордостью оглядел гудящую, ожившую территорию верфи, где уже вовсю шла подготовка к закладке первых корпусов. — Я думал, ты тут игрушки строишь, а у тебя… целое государство.

— Это только начало, пап, — я крепко обнял его. — Спасибо, что поверил и помог.

— Да брось ты, — он смущенно отмахнулся. — Своим не помогать последнее дело. Мужики довольны, как коты на сметане. Ты им не просто корабли дал, а надежду, что можно этих… подвинуть. Так что жди, скоро еще приедут, слух по купеческим гильдиям пойдет быстро.

Я кивнул, провожая взглядом, как они, шумно обсуждая что-то, рассаживаются по нанятым такси. Я смотрел им вслед и чувствовал себя… правильно. Я сделал верный ход, получил заказы, создал себе тыл, независимый от капризов столичной знати. Альянс, основанный не на титулах и родстве, а на трезвом расчете и общей ненависти к монополистам.

Я уже разворачивался, чтобы вернуться к своей команде и начать, наконец, настоящую работу, как вдруг мой взгляд зацепился за что-то на дальнем конце улицы. Что-то черное, блестящее и стремительно приближающееся.

Три абсолютно одинаковых, иссиня-черных «Руссо-Балта» последней модели, без единого опознавательного знака, без гербов и флагов, двигались в идеальном строю, как эскадра на параде. Они ехали не быстро, но в их движении была такая неумолимая, хищная уверенность, что все остальные участники движения шарахались от них в стороны, как мальки от щуки.

Праздничное настроение мгновенно улетучилось, сменившись тревогой. Такие машины не приезжают просто так. Это был цвет власти. Не той, что выставляется напоказ на балах в Зимнем, а той, что вершит дела в тиши кабинетов и на полигонах секретных баз.

— Хозяин, три объекта. Внутри двенадцать человек, вооружены до зубов. — тут же доложила Алиса. — Рекомендую активировать протоколы защиты.

— Отставить, — мысленно приказал ей, чувствуя, как напряглись мышцы. — Слишком открыто идут, однозначно будут соблюдать хотя бы видимость закона, а не стрелять посреди белого дня.

Я остался стоять у ворот один. Мои ребята, которые уже собирались идти за мной, тоже заметили кортеж и замерли на полпути. Лица, еще минуту назад сиявшие от радости, стали серьезными и сосредоточенными. Матвеев, стоявший на посту у проходной, медленно поправил кобуру на бедре, заодно подав знаки остальным бойцам на КПП.

Машины, не сбавляя скорости, подъехали прямо к воротам и остановились, как вкопанные. Дверцы открылись синхронно, и из них, как горох, высыпались восемь человек в строгих черных костюмах и темных очках. Они двигались быстро, слаженно, как единый механизм. Засчитанные секунды они оцепили периметр, их руки привычно лежали на скрытом под пиджаками оружии. Хотя Трое из «костюмов» в открытую держали мощные пушки в руках, сильно смахивающие на ручные пулеметы. Как только я увидел жетоны, демонстративно появившиеся на груди, все встало на свои места.

Затем из головной машины вышел высокий дяденька, один только его взгляд давал понять, что шутки кончились, не начавшись. Генеральская форма Особого Корпуса сидела на нем, как влитая. Ни единой лишней складки, ни пылинки. Седые волосы коротко подстрижены, лицо словно непроницаемая маска, на которой застыло выражение вселенской усталости и легкого презрения ко всему сущему. В его почти бесцветных глазах не было никаких эмоций, вообще. Это был взгляд человека, который видел слишком много смертей, предательств и человеческой глупости, чтобы еще хоть чему-то удивляться.

Я не знал его имени, но я понимал, кто это. Такие люди не занимают посты ниже начальника управления. А судя по тому, как почтительно замерли его бойцы охраны, это была птица очень высокого полета. Генерал медленно и неторопливо оглядел мою верфь. Его взгляд скользнул по новым цехам, по заложенным на стапелях секциям корпусов, по моим ребятам, застывшим в напряжении. Он не оценивал, просто фиксировал, как бездушная камера, внося данные в свою внутреннюю картотеку.

Все работы на верфи, которые только-только начали набирать обороты, мгновенно прекратились. Рабочие, увидев черные машины и людей в форме, попрятались за станками и штабелями материалов. На всей огромной территории воцарилась давящая на уши тишина, нарушаемая лишь криками чаек и завыванием ветра.

Генерал закончил свой молчаливый осмотр и перевел взгляд на меня. Мы смотрели друг на друга через всю площадь, разделявшую нас. Он — воплощение государственной машины, холодной, безжалостной и всемогущей. И я, дерзкий мальчишка, который посмел играть на их поле по своим правилам.

Атмосфера была душной до предела. Казалось, еще мгновение, и между нами проскочит искра, после чего все вокруг загорится. Я чувствовал, как за моей спиной парни сжимают кулаки, как Матвеев уже готов выхватить оружие. Но я стоял неподвижно, не показывая ни страха, ни агрессии, просто ждал. Я знал, что он приехал не для того, чтобы меня арестовать.

Первым тишину нарушил Матвеев. Старый служака, для которого дисциплина и устав были вшиты в подкорку, не мог просто стоять и смотреть. Он сделал несколько шагов вперед, вытянулся в струнку, как на параде, и четко, по-военному, отдал воинское приветствие.

— Ваше превосходительство! Начальник караула Ореховской верфи, старший сержант Матвеев! — его голос, привыкший отдавать команды, прозвучал гулко и уверенно. — Разрешите узнать цель вашего визита на вверенный мне объект?

Генерал перевел на него свои бесцветные глаза. Окинул Матвеева быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на долю секунды на его новой экипировке, легкой, но явно прочной композитной броне и тактическом коммуникаторе на запястье. Я видел, как во взгляде промелькнул едва заметный интерес. А за спиной генерала я заметил, как оперативники с откровенной завистью смотрят на снаряжение моего сержанта. Такого модного прикида от военных кутюрье не было еще ни у кого, и это особенно бесило гостей, явно привыкших ко всему лучшему.

— Вольно, сержант, — голос генерала был тихим, но властным. — Ваш объект нас не интересует. Нас интересует его владелец.

Он снова посмотрел на меня. Матвеев, получив ответ, немного растерянно посмотрел то на меня, то на моего отца, который все еще стоял в отдалении, не понимая, что происходит.

— Который из них, ваше превосходительство? — уточнил он, имея в виду, что на территории сейчас два Строгановых, старший и младший.

Я решил прекратить эту комедию. Сделал шаг вперед, выходя на один уровень с Матвеевым.

— Я Кирилл Строганов, владелец верфи, — представился просто, без лишних реверансов. — Чем могу служить?

Генерал хмыкнул, едва заметное движение уголков губ, которое, видимо, должно было сойти за улыбку. Он еще раз окинул взглядом огромную территорию, задержался на мгновение на группе растерянных купцов, которые жались к моему отцу, и снова уставился на меня.

— Служить, капитан, вы будете Империи, — сказал он, и в этом «капитан» прозвучало нечто большее, чем просто обращение по званию. Это было напоминание о том, кто я и кому обязан.

Он протянул руку назад, не глядя, и его адъютант, молодой офицер с каменным лицом, тут же вложил в нее объемистую кожаную папку черного цвета. Генерал, не говоря ни слова, протянул ее мне.

Я принял папку, она была тяжелой, сделанной из дорогой, качественной кожи. Резким движением открыл ее, внутри, в идеальном порядке, лежали бумаги. Гербовые, с водяными знаками, скрепленные сургучными печатями. Я быстро пробежался глазами по первому листу. Это был государственный контракт.

— Предварительный срок выполнения семнадцать месяцев, — сказал, поднимая на него глаза. Алиса в моей голове уже проанализировала объем заказа и выдала мне точное время, необходимое для его выполнения при полной загрузке верфи. Я намеренно назвал срок с запасом.

Генерал кивнул, мой быстрый и точный ответ его, очевидно, удовлетворил.

— Приемлемо, — коротко бросил он. Затем взгляд снова скользнул к купцам, которые с ужасом смотрели на эту сцену. — Многовато гражданских для такого объекта, капитан.

— Крупные клиенты, ваше превосходительство, — я пожал плечами. — Предпочитаю вести переговоры лично.

Этот ответ, кажется, его удивил. Он смерил купцов презрительным взглядом аристократа, для которого эти бородатые мужики были не более чем пылью под ногами.

— И что же эти… судари… могли заказать на такой верфи? — в его голосе прозвучала откровенная издевка.

— Транспортные корабли, — спокойно ответил ему. — Проект «Атлант». Гражданская версия.

Интерес во взгляде генерала стал более явным.

— Характеристики? — коротко спросил генерал.

— Дальность полета три тысячи километров без дозаправки. Предельный перевозимый вес до трехсот тонн. Но есть вариант изменения конструкции, повышая грузоподъемность до пятиста тонн. Крейсерская скорость восемьдесят километров в час. Экипаж пять человек.

Я отвечал четко и по-военному, зная, что именно такой язык он понимает лучше всего. Генерал на несколько секунд замолчал, переваривая информацию. Его разум, привыкший мыслить в категориях военной логистики, мгновенно оценил потенциал таких машин, это как минимум горы боеприпасов, которые можно быстро тягать на любой театр военных действий.

Он снова посмотрел на стушевавшихся купцов, которые уже готовы были провалиться сквозь землю от его взгляда. А потом резко повернулся ко мне. В его глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонь.

— Хочу! — его голос прозвучал как выстрел. — Семьдесят транспортников! Потянете?

Я ожидал чего угодно, но не этого. Семьдесят кораблей! Это был заказ, способный загрузить мою верфь еще на несколько лет вперед. Мой «план Б», который я с таким трудом реализовал, только что был перекрыт дважды одним-единственным словом этого человека.

Я не показал своего удивления. На моем лице играла все та же вежливая, деловая улыбка.

— Любой каприз за ваши деньги, ваше превосходительство, — я слегка склонил голову. — Мои юристы ждут бумаги.

— Ждите контракт на неделе, — хмыкнув, ответил генерал. Он повернулся, собираясь уходить, но потом снова остановился. — И вот еще что, капитан. Я хочу, чтобы эти семьдесят «Атлантов» были здесь. — он постучал пальцем по папке, которую я все еще держал в руках. — Включите их в общую смету.

И, не дожидаясь моего ответа, он развернулся и зашагал к своей машине. Его свита, как тени, скользнула за ним. Через минуту черные автомобили бесшумно растворились в городском тумане, оставив после себя оглушительную тишину и меня с тяжелой кожаной папкой в руках, которая только что изменила все.

Я проводил взглядом уносящийся кортеж, затем перевел взгляд на отца и его компанию. Они стояли бледные, как полотно, и смотрели на меня с суеверным ужасом, как будто я только что на их глазах заключил сделку с самим дьяволом. Пришлось потратить минут десять, чтобы успокоить их, заверить, что все в порядке, и проводить всех к вызванному такси.

Когда я вернулся в кабинет, вся моя команда уже была там. Они сидели и стояли, где придется, и смотрели на меня с немым, напряженным вопросом. Эйфория от утреннего успеха полностью испарилась, сменившись тревогой и непониманием.

— Командир, что это было? — не выдержал Грушин, нарушив тишину. — Кто этот хмырь в генеральской форме?

— Это не хмырь, Грушин, — я прошел к своему столу. — Это наше будущее. По крайней мере, в теории, на ближайшие пять лет.

Я положил тяжелую папку на стол и с щелчком открыл замки.

— Ну-ка, герой, — я кивнул Грушину. — Помогай разбирать.

Он подошел к столу и с любопытством заглянул внутрь. Его брови медленно поползли на лоб. Внутри, в идеальном порядке, лежали не просто бумаги. Толстенная пачка контрактов, приложений, спецификаций, скрепленных десятками печатей и подписей.

— Ни хрена себе… — только и смог выдохнуть курсант, вытаскивая первую, самую толстую стопку.

Он начал читать вслух, и по мере того, как он читал, в кабинете нарастала гробовая тишина.

— Государственный контракт номер семь-три-четыре-альфа… — его голос дрожал. — Заказчик: Особый Корпус Жандармерии, Седьмое управление… Исполнитель: Акционерное общество «Ореховская верфь Строганова»… Предмет контракта: серийное производство и поставка десантно-штурмовых дирижаблей проекта «Валькирия»… в количестве двухсот единиц…

Двести «Валькирии»! Мой самый смелый, самый амбициозный проект, который существовал только в виде чертежей и одной полусобранной модели! Они заказывали целую эскадру!

— Дальше… — прохрипел я, чувствуя, как у самого пересохло в горле.

Грушин взял следующую папку.

— Контракт на производство и поставку ударно-разведывательных беспилотных летательных аппаратов «Кречет-М»… —он сглотнул. — В количестве… шестьсот единиц'.

Шестьсот моих «Кречетов»! Этого хватило бы, чтобы стереть в пыль небольшую страну!

Документы пошли по рукам. Каждый брал новую папку, начинал читать, и его лицо приобретало ошеломленное выражение.

— Контракт на поставку мобильных комплексов радиоэлектронной борьбы «Купол»…

— Договор на разработку и серийное производство систем тактической связи третьего поколения…

— Заказ на сто тысяч комплектов индивидуальной брони…

— Добавьте семьдесят транспортников «Атлант»…

Это была не просто пачка контрактов, настоящая бумажная лавина, которая обрушилась на нас, погребая под собой все наши прежние планы, страхи и сомнения. Общая сумма, прописанная во всех этих документах, была астрономической. Она превращала мою верфь, еще вчера стоявшую на грани банкротства, в одно из крупнейших и богатейших промышленных предприятий Империи. Если доживем, конечно…

Я опустился в кресло, чувствуя, как подкашиваются ноги. Я шел к этому, но не ожидал, что все произойдет с таким оглушительным размахом. Играл в свою игру, но в последний момент на поле вышел игрок совсем другой весовой категории и просто смахнул все фигуры со стола, предложив сыграть в новую партию, ставки в которой были неизмеримо выше.

Особый Корпус сделал меня своим главным поставщиком эксклюзивной техники. Своей личной кузницей, которая будет ковать для них оружие будущего. Они полностью развязывали мне руки, давали неограниченные ресурсы, но взамен забирали мою свободу на пару с Адмиралтейством, уверен Ушаков долго торговался, а его морские волки очень скоро появятся на горизонте, не шибко довольные тем, что будут вторыми в очереди.

Я посмотрел на лица своих ребят, все еще были в шоке, передавая друг другу бумаги и перечитывая их по несколько раз, как будто не веря своим глазам. На их лицах была смесь восторга и страха. Они, как и я, понимали, что сегодня вся наша жизнь изменилась навсегда.

Когда последний документ был прочитан, и осознание масштаба произошедшего наконец-то дошло до каждого, в кабинете взорвалась бомба бешеной эйфории, граничащей с экстазом.

— Мы сделали это! Мы сделали это! — всхлипнул Грушин.

— Пять лет! Пять лет работы!

— Шестьсот «Кречетов»! Да мы ими небо закроем!

— Двести «Валькирии»! Боже мой, да это же целый десантный флот!

Мои суровые, прошедшие огонь и воду «академики» превратились в мальчишек. Они обнимались, хлопали друг друга по спинам с такой силой, что трещали ребра. Кто-то пытался качать Ивана, который смущенно отбивался. Даже всегда невозмутимый Матвеев позволил себе скупую, но искреннюю улыбку, глядя на это безумие. Радость была настолько всепоглощающей, что, казалось, стены кабинета сейчас разлетятся от этого бушующего счастья.

Я дал им несколько минут выпустить пар, а потом громко хлопнул в ладоши, призывая к порядку.

— Тихо!

Веселье мгновенно стихло. Все повернулись ко мне, их лица все еще сияли, но во взглядах уже появилось привычное внимание.

— Радоваться закончили, — мой голос прозвучал жестко и трезво. — Теперь начинается работа.

Я подошел к голографическому столу, который был завален разлетевшимися бумагами. Смахнул их в сторону и вывел на экран план верфи.

— Вы видели эти цифры, — я ткнул пальцем в стопку контрактов. — Вы понимаете, какой объем нам предстоит выполнить? Наших текущих мощностей не хватит, чтобы выполнить и десятую часть этого заказа в срок. Мы не произвели еще ни одного корабля, а нам уже нужно расширяться, причем кардинально.

Я обвел их всех суровым взглядом, возвращая из облаков на грешную землю.

— Поэтому, слушайте боевую задачу. Грушин! — я посмотрел на своего заместителя. — Соседние земли, вот эти, — я выделил на карте большой участок, примыкающий к верфи. — Узнать, кому принадлежат, и немедленно начать переговоры о выкупе. Цена не имеет значения, мне нужна эта земля уже вчера!

— Есть! — четко ответил Грушин, его лицо снова стало серьезным.

— Костя! — я повернулся к своему юному гению-дроностроителю. — Шестьсот «Кречетов». Ты понимаешь, что это значит? Мы не можем собирать их вручную. Мне нужен полноценный сборочный конвейер. Чтобы с одного конца заезжали комплектующие, а с другого вылетали готовые машины. Проектирование на тебе, сроки минимальные.

— Я… я попробую, командир. — Костя судорожно сглотнул

— Не попробуй, а сделай, — сурово одернул его. — Дядя Миша, Петрович! — я обратился к старым мастерам. — Наши цеха по производству амуниции и коммуникаторов. Увеличить производительность в три раза. Новое оборудование, новые линии, дополнительные смены. Заказывайте все, что нужно, но через месяц мы должны выдавать в три раза больше продукции, через два удвоиться еще раз.

Старики молча кивнули, они были людьми дела и понимали такие задачи без лишних слов.

— И последнее, — я посмотрел на всех остальных. — Начинаем предсерийный выпуск стрелкового оружия. «Гром», снайперские комплексы, пистолеты. Разворачиваем производственную линию прямо здесь, в одном из свободных ангаров. Нам нужно вооружить не только свою охрану, но и готовиться к поставкам в армию.

В кабинете снова повисла тишина. Но теперь это была тишина ошеломления от масштаба поставленных задач.

— Кирилл… — осторожно начал Грушин. — А зачем так торопиться? У нас же пять лет впереди. Может, не стоит так гнать?

Я усмехнулся.

— Пять лет, говоришь? Это в контракте так написано, а в реальности у нас в лучшем случае год, может, полтора.

Я посмотрел на Матвеева, который все это время стоял в углу и молчал.

— Матвеев, ты сегодня отлично выглядел, — сказал сержанту. — Новая броня, тактический обвес… Генералу и его бойцам явно понравилось.

Матвеев непонимающе посмотрел на меня.

— Выдумаете, такие люди, как как этот генерал, приезжают просто так, чтобы подписать бумажки? — я обвел взглядом своих ребят. — Он приехал, чтобы посмотреть на нас, на верфь, на наши возможности в целом. Только поэтому мы держим эти документы в руках. Генерал увидел, что мы непросто кучка энтузиастов, а реальная производственная сила, способная производить оружие, которого нет ни у кого, и только после этого отдал контракт. Про закрытые проверки со стороны ИСБ на предмет лояльности говорить, я думаю не стоит, все здесь взрослые и все понимают.

— Все сказанное выше значит только одно — подытожил свою речь, — война гораздо ближе, чем мы думаем. Такие контракты не заключают в мирное время, ребята. Такие контракты заключают, когда порох уже отсырел. Так что забудьте про пять лет, у нас есть только здесь и сегодня. И если мы не управимся, то все эти контракты можно будет использовать вместо туалетной бумаги в японских лагерях для военнопленных. Всем все ясно?

Прошла еще одна неделя каторжного, но радостного труда. Верфь, еще недавно бывшая царством ржавчины и запустения, теперь гудела, как гигантский, потревоженный улей. Сотни рабочих в три смены сновали по ее территории, превращая чертежи в металл, а металл в будущее. Уже был почти закончен первый гражданский «Атлант», заказанный отцовским альянсом, его массивный, но пока не окрашенный корпус приплюснутой сигарой возвышался на стапелях, являясь молчаливым укором всем прошлым сомнениям. Дирижабли с рудой и комплектующими прибывали каждый день, и капитаны этих судов, старые друзья отца Кирилла, с изумлением смотрели на темпы строительства, развозя по всей Империи вести о чуде на Ореховской. Кирилл знал, что за первой волной заказчиков скоро последует вторая, из тех, кто сомневался, но был сражен рассказами очевидцев.

Команда работала на износ. «Академики» дневали и ночевали в цехах, превратившись из курсантов, зарабатывающих взыскания за опоздания на занятия, в настоящих производственных инженеров, жестких, компетентных и не знающих усталости. Их глаза горели фанатичным огнем людей, строящих новый мир. Даже Кирилл, с его, казалось бы, безграничными ресурсами Консоли, чувствовал, как накапливается усталость. Напряжение висело в воздухе постоянно, все понимали, что война не за горами, и каждая минута была на счету.

Именно поэтому, когда наступил день рождения Грушина, он принял волевое решение.

— Отбой, — коротко сказал Строганов на утренней планерке, глядя на осунувшиеся, но довольные лица своей команды. — Сегодня верфь работает без нас. Вечером собираемся в «Метрополе». Форма одежды парадная, я угощаю.

В ответ на него уставились десять пар непонимающих глаз.

— Командир, ты чего? — первым опомнился именинник. — У нас же… стапель под второй «Атлант» готовить надо, расчеты для «Валькирии»…

— Расчеты подождут, — отрезал Кирилл. — А если моя команда не научится отдыхать и делегировать полномочия, она сгорит к чертовой матери еще до начала войны. И тогда никакие «Валькирии» нам не помогут. Все, это приказ!

Возражений больше не последовало. В их глазах он увидел не только удивление, но и благодарность. Они действительно были на пределе. Вечером все собрались в отдельном, самом дорогом зале «Метрополя». Хрустальные люстры, накрахмаленные скатерти, вышколенные официанты в белоснежных перчатках. Контраст с промасленными комбинезонами и вечной пылью верфи был разительным. Кирилл намеренно выбрал это место. Он хотел, чтобы его ребята, простолюдины и «штрафники», почувствовали вкус той жизни, которую они строили. Чтобы каждый понял, ради чего вкалывают по двадцать часов в сутки.

Рядом с ним, сияющая и невероятно красивая в своем вечернем платье, сидела Елена. Недалеко сидела еще одна девушка из команды Кирилла, Аня Петрова. Как шепотом смущенно призналась Аня Воронцовой, это ее первое вечернее платье в жизни. Присутствие прекрасных дам придавало сборищу работяг налет аристократического шика. Елена с живым интересом слушала байки парней, смеялась их грубоватым шуткам и смотрела на Кирилла с такой теплотой и гордостью, что у него теплело на душе. На одно короткое мгновение он позволил себе расслабиться, забыть о контрактах, о японцах, о майоре Волкове. Он просто был молодым, успешным человеком в компании своих друзей и любимой женщины.

— Ну, за именинника! — поднял Кирилл бокал с шампанским, которое пенилось и играло в свете люстр. — За нашего несравненного заместителя по всем вопросам, будущего адмирала и просто хорошего парня! За Семена Грушина!

— Ура! — грянула небольшая компания так, что, казалось, зазвенели бокалы в соседних залах.

Грушин, раскрасневшийся и счастливый, поднялся для ответного тоста.

— Спасибо, командир! Спасибо, ребята! Я… я даже не знаю, что сказать, — он смущенно почесал в затылке. — Еще полгода назад я думал, что закончу свои дни в каком-нибудь дальневосточном гарнизоне, спиваясь от тоски. А теперь… — парень обвел взглядом всех и роскошный зал. — Теперь я строю корабли, которые будут решать судьбу Империи. И пью шампанское в «Метрополе» с самыми красивыми девушками столицы! — он подмигнул покрасневшей Ане, которая рассмеялась в ответ. — Если это сон, то, чур, меня не будить! Так что выпьем! За командира, который все это создал!

Друзья снова выпили, атмосфера была невероятно теплой и дружеской. Все травили анекдоты, вспоминали смешные случаи из Академии, строили планы на будущее. Костя, юный гений-дроностроитель, которого Кирилл буквально силой вытащил на этот вечер, сначала сидел, забившись в угол, но после пары бокалов шампанского осмелел и начал увлеченно рассказывать Елене о преимуществах одной компоновки над другой.

Кирилл смотрел на них всех и чувствовал тихое, но глубокое счастье. В этот момент он был готов поверить, что все интриги, опасности и враги остались где-то там, за толстыми стенами этого ресторана. Это было ошибкой, потому что прошлое всегда находит способ напомнить о себе. Особенно когда этого меньше всего ждешь.

Веселье было в самом разгаре. Грушин, уже изрядно набравшись, пытался пригласить на танец одну из официанток, Костя рисовал на салфетке новую схему двигателя для своего дрона. Кирилл, чуть откинувшись в кресле, с улыбкой наблюдал за этим балаганом, положив руку на колено Елены под столом. Она тоже улыбалась, ее щеки разрумянились от шампанского, а глаза сияли. В этот момент она была похожа не на строгую дочь генерала, а на обычную счастливую девушку.

И в этот самый момент идиллии дверь их отдельного зала с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что со столов посыпалась посуда. Музыка и смех мгновенно оборвались. Все повернулись к двери.

На пороге стояла шумная, вульгарная компания из десятка молодых людей еще столько же терлась за дверьми. Дорогие, но небрежно надетые фраки, раскрасневшиеся от выпивки лица, мутные, заносчивые взгляды. Золотая молодежь столицы во всей своей красе. Кирилл сразу узнал нескольких, это были курсанты из числа тех, кто открыто поддерживал Голицына, его истинные фанаты и «доброжелатели» из аристократической фракции Академии. Они, очевидно, тоже отмечали что-то в соседнем зале и, услышав шум, решили заглянуть на огонек.

Их предводитель, которого они подталкивали вперед, был на голову выше остальных. Огромный, мускулистый детина с бычьей шеей и маленькими, злыми глазками. Лицо, которое могло бы быть красивым, было одутловатым от пьянства и искажено гримасой высокомерного превосходства. Кирилл его не знал, но Грушин, сидевший рядом, мгновенно напрягся и тихо прошипел ему на ухо:

— Хреново дело, командир. Это княжич Алтынин, тот самый.

Кирилл сразу понял, о ком речь. Об этом отпрыске знатного рода по столице ходили легенды. Чемпион столицы по рукопашному бою, завсегдатай самых грязных притонов, садист и дебошир. Года полтора назад он в пьяной драке до смерти забил двух парней. Те, на свою беду, оказались не простыми работягами, а сыновьями купцов первой гильдии. Скандал поднялся нешуточный, и папаша-князь, чтобы замять дело, спешно отправил сыночка в «кругосветное путешествие» на год. Видимо, путешествие закончилось, и столичное дно снова обрело своего короля.

— Опаньки, а кто это у нас тут? — протянул Алтынин, обводя компанию мутным взглядом. Его дружки одобрительно загоготали. — Глядите-ка, наш герой-простолюдин! Победитель дуэлей! В «Метрополе» гуляет! Видать, неплохо ему Адмиралтейство отсыпало за бумажки.

Он демонстративно проигнорировал Кирилла и его парней. Его взгляд, сальный и оценивающий, остановился на Елене.

— А вот это уже интересно, — княжич сделал несколько шагов в их сторону, неуклюже лавируя между столами. От него несло дорогим алкоголем и дешевым высокомерием. — Мадемуазель Воронцова, какая встреча! Что такая прекрасная дама делает в этой унылой компании лапотников?

В зале повисла звенящая тишина. Ребята Кирилла, секунду назад расслабленные и веселые, мгновенно преобразились. Спины выпрямились, улыбки исчезли, кулаки под столами сжались. Матвеев, сидевший у стены, незаметно скользнул в тень, его рука привычно легла на рукоять пистолета под пиджаком. Он знал, что за дверью уже напряглись двое его бойцов, которые дежурили в коридоре.

Елена вся подобралась, ее лицо стало холодным и неприступным, как мраморная статуя.

— Княжич, вы, кажется, пьяны, — ее голос был нейтральным. — И, кажется, ошиблись дверью.

— Ничуть, красавица, — ухмыльнулся Алтынин, подойдя почти вплотную к их столу. — Я как раз ищу достойную компанию. Бросай ты этих смердов, — он пренебрежительно махнул рукой в сторону друзей Строганова. — Пойдем к нам, к настоящим джентльменам. Мы покажем тебе, как нужно веселиться. У нас и вино получше, и разговоры поинтереснее, чем про гайки и шестеренки.

Это было уже было прямое, публичное оскорбление, брошенное в лицо Кириллу, его друзьям и, что самое главное, Елене. Он намеренно провоцировал, унижал, показывая свое полное презрение к ним и свое право на все, включая чужую женщину. Княжич явно ждал, когда Кирилл вскочит, бросится на него, и тогда он, гроза всех притонов, с удовольствием превратит его в отбивную на глазах у всей этой «черни».

Вот только Кирилл не вскочил, он вообще не пошевелился. В его голове зашелестел голос Алисы:

— Хозяин, уровень угрозы оранжевый. Объект " Алтынин ": рост сто девяносто два, вес сто пять килограммов. Физическая сила на уровне. Скорость реакции ниже среднего, усугублена алкоголем. Навыки рукопашного боя классический армейский стиль, упор на грубую силу. Вероятность твоей победы в прямом столкновении — девяносто восемь целых и семь десятых процента. Рекомендую…

— Спасибо, Алиса, я и сам вижу, что он передо мной мешок с дерьмом и ни капли мозгов, — мысленно оборвал хвостатую, продолжая сидеть и с ленивым любопытством разглядывать незваного гостя. Спокойствие Кирилла, кажется, сбило княжича с толку больше, чем любая агрессия.

Кирилл медленно, очень медленно, поставил свой бокал на стол и взял салфетку, промокнув губы. И только потом поднял на него глаза. Затем медленно поднялся со своего места. Никакой спешки и суеты, каждое движение было выверенным и подчеркнуто спокойным. В итоге просто встал рядом со своим стулом, оказываясь между Алтыниным и Еленой. Живой щит, но не из страха, а из принципа. Его парни, как по команде, тоже встали, бесшумно, как тени, окружая стол живым кольцом. Не сближаясь, не делая угрожающих жестов, они просто обозначили свою территорию.

— Прошу вас удалиться, сударь, —голос Строганова прозвучал тихо, но в абсолютной тишине каждое слово было слышно даже в соседнем помещении, где тоже стихли разговоры и все ожидали развязки — Вы мешаете нам отдыхать.

Алтынин на мгновение опешил от такой наглости, привыкший, что его по крайней мере, боятся. А тут какой-то безродный еще курсант, говорит с ним таким тоном, будто делает выговор нерадивому лакею. Секундное замешательство сменилось пьяным хохотом.

— Ты⁈ Ты мне угрожаешь, студент? — он смерил Кирилла презрительным взглядом с головы до ног, задержавшись на его трости, которая все еще стояла, прислоненная к стулу. При этом княжич намеренно понизил статус учебы до гражданки, отчего у соратников Строганова явно пригорело еще больше. — Да я тебя, калека, одним пальцем сломаю. Ты на кого пасть-то свою раззявил?

Он обернулся к своим дружкам, которые все еще топтались в дверях, и театрально развел руками.

— Вы видите это? Он один, а нас… — он попытался их сосчитать, но сбился. — Нас много!

Некоторые из его свиты, те, кто учился с Кириллом в Академии и помнил историю с Голицыным, выглядели не так уверенно. Воронцова усмехнулась, увидев, как один из них, бледнея, пытается что-то шепнуть Алтынину на ухо, но тот лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

Ребята Кирилла стояли неподвижно, их лица были непроницаемы. Дисциплина, вбитая в них Строгановым, работала безупречно, все ждали его команды. И эта их молчаливая, сплоченная готовность пугала пьяную аристократическую шваль гораздо больше, чем любые крики.

Кирилл позволил себе легкую, едва заметную усмешку.

— Сударь, вы не правы, — все так же тихо сказал он. — Вас не много, вас катастрофически мало.

Алтынин захлебнулся собственным смехом, его лицо побагровело.

— Что⁈

— Я говорю, вас слишком мало для серьезного разговора, — терпеливо пояснил Кирилл, как умственно отсталому. — Вот если бы вас было еще человек десять, и все трезвые, тогда, возможно, у вас были бы хоть какие-то шансы уйти отсюда на своих ногах. А так… — он развел руками, словно выражая сожаление. — Уходите по-хорошему, пока можете ходить, разумеется.

Это был удар под дых, Кирилл не стал с ним мериться членами или числом. Просто обесценил его, свел всю угрозу к нулю, выставил княжича и его гоп-компанию жалкой кучкой слабаков. Раздутое эго чемпиона, подстегнутое алкоголем, такого вынести не могло.

— Ах ты, мразь! Чернь! — взревел Алтынин, его лицо перекосило от ярости. Он забыл и про Елену, и про своих друзей. Теперь это стало личным. — Я научу тебя манерам!

Его дружки, те, что поумнее, попытались схватить его за руки, увести.

— Миша, не надо! — зашипел один из них. — Ты не знаешь, с кем связался! Это Строганов!

— Плевать! — заорал Алтынин, вырываясь из их рук. — Я убью его!

Княжич сжал свои огромные кулаки и, тяжело переступая с ноги на ногу, как бык на корриде, двинулся на Кирилла. Ловушка захлопнулась.

— Я предупреждал — вздохнув, Кирилл лишь пожал плечами. Ведь капитан давал дал тому все шансы уйти, сохранить лицо.

Алтынин, взревев, как раненый медведь, бросился на Кирилла. Его правый кулак, размером с голову Строганова, полетел по широкой размашистой дуге, классический пьяный удар, рассчитанный на то, чтобы с одного попадания снести оппонента. Вся его масса в сто с лишним килограммов пьяной ярости, были вложены в этот выпад.

Для обычного человека это был бы конец. Но Кирилл видел этот удар, как в замедленной съемке. Консоль мгновенно просчитала траекторию, скорость, возможные точки контакта. Кирилл не стал уклоняться, это было бы слишком просто. Вместо этого капитан сделал короткий шаг навстречу, пропуская кулак противника буквально в сантиметре от своего уха. Тело Алтынина по инерции пролетело мимо, и на долю секунды он оказался к Кириллу спиной, полностью раскрыв свой правый бок.

Красивых и театральных ударов не было, Строганов выдал короткую, невероятно быструю серию, отточенную часами тренировок с Алисой. Не давая противнику опомниться, ударил под колено, княжич тут же упал на колени, Кирилл тут добил боковым с ноги, отчего противник отлетел на несколько метров в сторону. Алтынин захрипел, его глаза вылезли из орбит от боли и шока. Дыхание сбилось, тело обмякло. Он ожидал чего угодно, но не этой мгновенной, острой, парализующей боли, которая пронзила все его тело.

В тот же миг, как он бросился на Кирилла, в зале началась короткая, но предельно эффективная зачистка, Кирилл даже не смотрел. Короткие, сухие щелчки ударов, глухие стуки падающих тел, удивленные вскрики, мгновенно обрывающиеся. Его ребята работали под стать своему командиру. Грушин одним точным кроссом в челюсть «выключил» аристократа, который пытался броситься княжичу на помощь. Еще пятеро упали за считанные мгновения.

А из коридора, как черти из табакерки, вылетели двое бойцов Матвеева. Меньше чем за минуту вся свита Алтынина, за исключением тех, кто успел сбежать в самом начале, лежала на полу, корчась от боли или находясь в глубоком нокауте. Но главное представление разворачивалось в центре. Алтынин, несмотря на дикую боль, смог подняться на ноги. Адреналин и алкоголь делали свое дело. Он развернулся к Строганову, его лицо было искажено гримасой ярости и непонимания. Княжич снова попытался атаковать, на этот раз пытаясь изобразить какие-то связки.

Кирилл не стал с ним долго играть. Сделал обманное движение, заставив его дернуться вправо, и вложил всю силу в один-единственный удар. Мощный м хлесткий удар по опорной ноге. Хруст был слышен, наверное, даже на кухне. Нога Алтынина подломилась под неестественным углом, и его огромное тело, потеряв равновесие, начало заваливаться. Вот только Строганов не дал просто упасть, отправив прямым ударом ноги прямо в огромное, от пола до потолка окно ресторана.

Звон разбитого стекла был оглушительным. Тело князя, как мешок с картошкой, вылетело на вечернюю улицу, снося на своем пути столик на террасе и перепуганную насмерть светскую парочку. В зале воцарилась гробовая тишина. Оставшиеся посетители, какие-то дамы в бриллиантах и их кавалеры, замерли с открытыми ртами, глядя на дыру в стене и Кирилла, стоящего в центре этого разгрома.

Строганов спокойно шагнул через разбитое окно на улицу. Алтынин лежал на тротуаре среди осколков, пытаясь встать. Опираясь на одну руку, он поднялся, сильно шатаясь. Его лицо было залито кровью, одежда порвана.

Когда увидел Кирилла и снова взревел, бросаясь в последнюю, отчаянную атаку. Его удар был медленным и предсказуемым. Кирилл легко ушел в сторону, пропуская его мимо, и нанес еще два коротких удара. Один в корпус, чтобы окончательно сбить дыхание, второй прямо в челюсть. Голова князя мотнулась назад, и он снова рухнул на брусчатку.

Но Кирилл снова не дал ему упасть, подхватив его за грудки, рывком поднимая на ноги. Алтынин безвольно повис в его руках, его глаза бессмысленно смотрели в пустоту. Кирилл держал его на вытянутой руке, как тряпичную куклу, и чувствовал, как по его пальцам течет теплая, липкая кровь. Вокруг уже начали собираться зеваки.

— Скажи: «Килиманджаро», — громко, почти ласково попросил Кирилл.

Княжич что-то промычал в ответ. Не дожидаясь ответа, Кирилл свободной рукой нанес еще один короткий, точный удар ему в лицо. Хрустнул нос, брызнула кровь.

— Ну что же ты, герой, молчишь? — Строганов недобро усмехнулся, глядя в заплывающие глаза противника. — Это ведь так просто! Скажи: «Килиманджаро».

И снова тяжелый удар.

— А гонору-то было, — с презрением сказал Кирилл, обращаясь уже не к нему, а к ошеломленной публике.

Затем размахнулся и со всей силы швырнул его безвольное тело в соседнее, еще целое окно ресторана. Снова звон стекла и крики ужаса. Там, внутри, его уже ждали бойцы Матвеева. Они подхватили его, как мешок, и жестко, без всяких церемоний, уложили лицом в пол, рядом с остальными его дружками.

Кирилл отряхнул руки, на которых осталась чужая кровь, и обернулся. Вся улица, весь ресторан смотрели на него в полном молчании.

— Еще есть желающие записаться на курсы этики и делового общения? — спросил Строганов, обведя зевак взглядом. — Я так и думал…

Я стоял посреди разгрома, и в наступившей тишине, нарушаемой лишь тихим звоном уцелевшей люстры и стонами поверженных «джентльменов», время, казалось, замедлило свой бег. Адреналин, кипевший в крови секунду назад, наконец, схлынул. Вокруг царил хаос: опрокинутые столы, залитые дорогим вином и кровью, осколки посуды и хрусталя, сверкающие на полу, как россыпь бриллиантов, и среди всего этого великолепия тела тех, кто еще пять минут назад считал себя хозяевами жизни.

Мои ребята, как по команде, вернулись на свои места без лишних слов и бравады. Просто садились за стол, поправляя сбившиеся галстуки, и наливали себе шампанского из уцелевших бутылок. Вид у них был такой, будто они только что не в драке участвовали, а партию в преферанс закончили. Эта выдержка и вбитая в них дисциплина производили на случайных свидетелей впечатление куда более сильное, чем сама драка.

Елена подошла ко мне, ее лицо было бледным, но в глазах не было страха, только тревога за меня. Она взяла салфетку со стола и осторожно стерла с моей щеки брызги чужой крови.

— Ты в порядке? — тихо спросила она, пальцы едва заметно дрожали.

— Более чем, — я взял девушку за руку, успокаивающе сжимая пальцы. — Просто аппетит испортили.

В этот момент в зал вбежал управляющий рестораном, маленький, лысеющий человечек в безупречном фраке. За ним, тяжело дыша, спешили двое лакеев и метрдотель.

— Господи! Боже мой! Что здесь произошло⁈ — залепетал он, хватаясь за голову и с ужасом оглядывая поле боя. Его взгляд метнулся от разбитых витрин к лежащим на полу телам, затем к нашей компании, спокойно распивающей шампанское, и, наконец, остановился на мне. В его глазах я увидел натурально животный ужас. Он, очевидно, прекрасно знал, кто такой княжич Алтынин, и понимал, чем чревато такое происшествие для его заведения.

— Нападение! — прохрипел один из дворян, указывая на нас трясущимся пальцем. — На нас напали! Вызывайте полицию! Немедленно!

Его истерика была прервана появлением той самой полиции. В зал, расталкивая любопытных официантов, ввалился первый наряд, рослый унтер-офицер и двое патрульных. Их лица, поначалу выражавшие стандартную полицейскую скуку, мгновенно вытянулись, когда они увидели масштаб разрушений. А когда они начали узнавать в лежащих на полу «пострадавших» отпрысков знатнейших фамилий Империи, на лицах и вовсе отразилась паника.

— Это они! — тут же подскочил к ним управляющий, снова тыча пальцем в нашу сторону. — Они ворвались, начали все крушить, избили его светлость князя Алтынина! Я требую их немедленного ареста!

Аристократы, которых тем временем начали поднимать с пола их уцелевшие товарищи и подоспевшие лакеи, тоже пришли в себя.

— Арестовать эту чернь! — простонал один из них, держась за разбитую губу. — Они посмели поднять руку на дворян! Да вы знаете, кто мой отец⁈ Я вас всех сгною на каторге!

Унтер-офицер, оказавшийся в эпицентре этого кошмара, выглядел так, будто предпочел бы сейчас оказаться в самом пекле конфликта на японо-маньчжурской границы. Он с опаской посмотрел на нашу компанию, на наши спокойные лица, на Елену, стоящую рядом со мной с видом оскорбленной богини. Полицейский четко понимал, что мы не похожи на обычных уличных хулиганов. Затем его взгляд переместился на поверженных аристократов, и он увидел их статус, их богатство, врожденную уверенность в собственной безнаказанности.

— Ваше благородие, — обратился он ко мне, выбрав, как ему казалось, наиболее нейтральный тон. — Будьте добры, предъявите ваши документы. И пройдемте в управление для дачи показаний.

Я молча достал из внутреннего кармана свой паспорт и офицерское удостоверение Академии и протянул ему. Он взял их с опаской, как будто это были раскаленные угли.

— Капитан Строганов… Странно, разве в академии учатся капитаны⁈… — прочитал он вслух, поняв, что конкретно влип.

В этот момент к нему подскочил один из побитых аристократов, тот самый, что кричал про отца. Это был молодой барон, чей папаша действительно занимал какой-то высокий пост в городской управе.

— Что ты с ним разговариваешь, унтер? — зашипел он ему на ухо так, чтобы слышали все. — Хватай его и в кутузку! Мой отец позаботится, чтобы ты завтра же получил лейтенантские погоны. А еслинет… — он сделал многозначительную паузу, — можешь паковать чемоданы в какой-нибудь Мухосранск, до конца жизни будешь там пьяных мужиков гонять.

Полицейский побледнел еще сильнее, оказавшись в безвыходном положении. С одной стороны могущественные аристократы с их связями и угрозами, с другой непонятный капитан, который держится слишком спокойно для такой ситуации.

Я с холодной усмешкой наблюдал за этой сценой и не вмешивался, позволяя ситуации дойти до абсурда, давая им всем возможность показать свое истинное лицо. Я видел, как мои ребята сжимают кулаки, готовые в любой момент снова броситься в бой. Смотрел, как Елена с ледяным презрением смотрит на эту мышиную возню.

В следующий миг другой аристократ, действуя более прямолинейно и глупо, подошел к унтер-офицеру и попытался незаметно сунуть ему в карман толстую пачку купюр.

— Вот, держи, любезный, — прошипел он. — На безбедность, и забудь, что ты видел показания вон тех свидетелей, — он кивнул на перепуганных посетителей ресторана. — Они все были пьяны и ничего не помнят. Был только один нападавший, вон этот отморозок, — ткнул пальцем в меня.

Это была уже было прямое и наглое преступление, совершенное на глазах у десятка свидетелей. Унтер-офицер отшатнулся от него, как от прокаженного. Посмотрел на деньги, потом на меня, и в его глазах я увидел отчаяние. В этот самый момент я решил, что представление окончено.

Делаю шаг вперед, вставая между аристократом и почти сломленным полицейским. Атмосфера в зале, и без того наэлектризованная, стала откровенно враждебной. Мои парни за спиной напряглись еще сильнее, их молчаливая готовность к действию ощущалась почти физически. Грушин, стоявший ближе всех, едва заметно качнулся вперед, готовый в любой момент прыгнуть и свернуть шею барону, который все еще шипел угрозы в ухо несчастному унтеру.

— Сударь, я полагаю, здесь требуется вмешательство более компетентных органов, — мой голос прозвучал спокойно, но в наступившей тишине знатно резанул по всем. Все разговоры, шепот и стоны мгновенно прекратились, а взгляды, включая мутные глаза побитых аристократов и испуганные персонала, обратились ко мне.

Барон, оторвавшись от уха полицейского, развернулся ко мне. Его лицо, и без того красное от выпивки и гнева, стало багровым.

— А ты еще кто такой, чтобы решать, чье здесь требуется вмешательство⁈ — прошипел он, брызжа слюной. — Ты преступник! И твое место в камере! Унтер, выполняйте свой долг! Арестуйте его!

— А ты тоже, похоже, неместный и недавно в столице? — усмехнувшись, спросил у молодого барона — Надо было сперва подробнее поинтересоваться у друзей — я кивнул в сторону нескольких курсантов из компании дворян — и только потом лезть в драку. Скажи спасибо, что стоишь ровно и дышишь без хрипов.

Полицейский дернулся, словно марионетка, но замер, встретившись со мной взглядом. Я не смотрел на него с угрозой, скорее с легкой, почти отеческой жалостью.

— Мой долг, барон, — я проигнорировал его очередной брюзжащий выпад и обратился напрямую к унтер-офицеру, — это обеспечить соблюдение закона. А закон, как мне кажется, в данный момент грубо нарушается, причем не мной.

Я медленно и демонстративно, полез во внутренний карман своего пиджака. Несколько аристократов инстинктивно отшатнулись, видимо, решив, что я тянусь за оружием. Унтер-офицер напрягся, его рука легла на кобуру.

— Не стоит, — так же спокойно сказал ему, продолжая неспешно расстегивать карман. — Я не собираюсь оказывать сопротивление законным представителям власти. Наоборот, собираюсь им помочь.

Мои пальцы нащупали холодный, тяжелый металл. Я вытащил его и, не глядя, протянул на открытой ладони унтер-офицеру.

— Ты что творишь⁈ — зашипел барон на полицейского. — Чего замер?

— Алекс, не надо, будет только хуже — простонал кто-то из курсантов.

— Заткнись! — рявкнул на него сынок чиновника. — Мне плевать кто он!

— Ой дурак… — тихо протянул Грушин.

Это был металлический жетон, тускло блеснувший в свете хрустальных люстр. А в центре его выгравирован зловещий символ, который в определенных кругах столицы вызывал откровенный страх: грифон, держащий молнии, символ Особого Корпуса Жандармерии.

Лицо унтер-офицера в тот момент, когда он увидел жетон, стоило того, чтобы его запечатлеть на картине. Оно прошло через все стадии осознания за какие-то три секунды. Я увидел, как расширились его зрачки, когда опознал герб. Унтер-офицер инстинктивно вытянулся по стойке смирно, так резко, что его каблуки щелкнули по мраморному полу. Его рука, еще секунду назад лежавшая на кобуре, взметнулась к козырьку фуражки.

— Ваше… ваше благородие… — пролепетал он, его голос дрожал и срывался. — Прошу прощения… я… я не знал…

— Рекомендую в следующий раз сразу интересоваться такими вещами, это избавит вас от щекотливых ситуаций — спокойно ответил ему.

В зале воцарилась мертвая тишина, остальные аристократы замерли с открытыми ртами. Барон фон Адлерберг, который еще мгновение назад изрыгал угрозы, смотрел на жетон, и его багровое лицо приобретало нездоровый, сероватый оттенок. Попытка давления и подкупа на глазах у офицера Особого Корпуса, это было уже не та история, которую можно замять на дурака с помощью папиных связей.

— Я официально требую связаться с дежурным Седьмого управления полиции, — мой голос прозвучал уже не как просьба, а как приказ. — Доложите о нападении на офицера Корпуса группой аристократов.

— Также уведомляю всех присутствующих, — я обвел взглядом ошеломленных дворянчиков и бледного управляющего — что с момента моего входа в этот зал княжича Алтынина велась и ведется непрерывная аудио- и видеофиксация всего происходящего. Материалы будут приобщены к уголовному делу.

Рядом со мной появилась Алиса, на плече хвостатой покоилась огромная телекамера.

Ситуация перевернулась с ног на голову. И судить их будут не в продажном суде районном управы, а на закрытом трибунале под патронажем Корпуса, где не действуют ни титулы, ни деньги.

Мои слова о Седьмом управлении и непрерывной записи подействовали, как ушат ледяной воды на пьяную компанию. Спесь с аристократов слетела мгновенно, сменившись плохо скрываемой паникой. Они начали испуганно перешептываться, бросая на меня затравленные взгляды. Молодой барон, который только что пытался купить полицейского с потрохами, теперь стоял белый как мел и, кажется, вообще забыл, как дышать. Он, в отличие от совсем уж отбитого Алтынина, прекрасно понимал, что такое Седьмое управление, в котором служат только простолюдины, шансов соскочить резко сошли на нет.

Унтер-офицер, дрожащими руками набрав номер дежурной части Седьмого управления, что-то быстро и сбивчиво говорил в трубку, постоянно бросая на меня испуганные взгляды. Он докладывал ситуацию, и я видел, как по мере его доклада лицо его становится все более серьезным, а спина все более прямой. Очевидно, на том конце провода ему давали очень четкие и недвусмысленные инструкции.

Закончив разговор, он подошел ко мне и, снова козырнув, доложил почти официальным тоном:

— Ваше благородие, оперативная группа Седьмого управления будет здесь с минуты на минуту. Мне приказано до их прибытия обеспечить неприкосновенность места происшествия и взять под охрану всех участников инцидента.

«Взять под охрану», а не «задержать», формулировка была очень точной. Он посмотрел на меня, ожидая приказаний. В его глазах я больше не был ни преступником или жертвой, скорее параллельным начальством.

— Выполняйте, унтер, — коротко кивнул ему. — И проследите, чтобы никто из этих господ, — я посмотрел на притихших аристократов, — не попытался случайно исчезнуть, заскочив в сортир. Особенно вот эти двое, они нам еще понадобятся для дачи очень подробных показаний.

— Так точно! — рявкнул унтер, и в его голосе прозвучало неподдельное рвение. Он тут же отдал команду своим патрульным, и те, уже без всякого страха и сомнений, жестко, но корректно, сгруппировали всех аристократов в одном углу зала, отрезав им пути к отступлению.

В этот момент ко мне подошла Елена. Она все это время стояла в стороне, молча наблюдая за происходящим. Ее лицо было по-прежнему бледным, но в глазах вид смесь восхищения и любопытства. Она посмотрела на жетон, который я все еще держал в руке.

— Так вот, значит, как это происходит — тихо со смешком произнесла девушка. — Раз! И кабацкая драка превратилась в спецоперацию.

— В конце концов, должны же быть хоть какие-то плюсы от кровавой службы — со вздохом убрал жетон обратно в карман.

— Расскажешь мне потом на досуге? — эротично прикусив губу, спросила Елена — чтобы я понимала, насколько опасен Кирилл Строганов для окружающих.

— То есть, то видео из «Бастиона» и дуэль, после которой от Голицына осталась горстка пепла, ничего наглядно не показало? — удивленно спросил у Воронцовой.

— Это другое! — сильно прижавшись ко мне, ответила Елена, не обращая внимания на окружающих — сейчас ты не на службе или своем производстве. Можно сказать, защитил хрупкую девушку от хулиганов, разве что ночного парка не хватает.

— Вот это поворот! — саркастически улыбнулся в ответ — ты сейчас «цвет нации» прировняла к гопникам. Хотя там цвет больше в спектре детской неожиданности, но все же… — услышавшие последнюю фразу Грушин и Матвеев тихо заржали.

— Всех прирежем, одни останемся! — за моей спиной, так, чтобы ее видела Елена, появилась Алиса в цветастом кимоно, только почему-то заляпанном кровью и огромной двуручной катаной в руках.

— Страшно не то слово! — кивнул на серьезных щах Алисе, стараясь не ржать, картина отдавала знатным сюром. Затем снова посмотрел на прижавшуюся Елену, смотревшую на меня огромными глазами, ждущая уже фокуса от меня. А почему бы и да…

Делаю пару шагов назад, нас на пару секунд окружает полупрозрачный купол. Глаза загорелись мертвенно зеленым огнем, а за спиной раскрылись крылья из Пыли. Никто ничего не понял, кроме Воронцовой, стоящей внутри купола, все тут же все исчезло, кроме взгляда Елены, чьи глаза стали еще больше.

— Так пойдет? — спросил, прикрыв глаза, чтобы остальные не увидели остаточного свечения.

— Это как? Откуда? — впилась в меня глазами Елена, после того, как резко покрутила головой. На нас уже стали посматривать окружающие, но графине было пофиг. — Ты и так можешь⁈

— А давайте, Елена выпьем за любовь — неожиданно предложил девушке.

— На брудершафт! — требовательно ответила Воронцова, я лишь молча кивнул, улыбаясь.

Так мы и ждали новых гостей, выпивая шампанское под взгляды окружающих, от непонимающих, до откровенно паникующих.

Не прошло и десяти минут, как в ресторан ворвались оперативники Седьмого управления. Их появление было полной противоположностью прибытию городского патруля. Никакой суеты и лишних слов, шестеро мужчин в одинаковых, идеально подогнанных кителях, с абсолютно бесстрастными, ничего не выражающими лицами. Их возглавлял офицер в чине капитана, с таким же холодным и пустым взглядом, как у майора Волкова.

Он не стал ни с кем разговаривать, сразу подойдя ко мне, после чего молча отдал приветствие, а его взгляд скользнул по залу, оценивая обстановку.

— Все участники здесь? — коротко спросил он.

— Да, мы не дали никому свалить — кивнул в ответ.

— Мои люди займутся, — капитан отдал короткий приказ своим оперативникам, и те мгновенно рассредоточились по залу. Двое подошли к аристократам и, не обращая внимания на их возмущенные вопли, начали жесткий, но корректный досмотр. Третий подошел к управляющему и свидетелям и начал короткий, деловой опрос. Четвертый достал какой-то прибор, похожий на фотоаппарат, и начал хладнокровно фиксировать все разрушения. Все происходило с бездушной эффективностью часового механизма.

Капитан Седьмого управления снова повернулся ко мне.

— Майор Волков в курсе, просил передать, что ждет ваш подробный рапорт утром. А на сейчас, капитан Строганов, вы и ваши люди свободны. Можете продолжать вечер.

Продолжать вечер? В этом разгромленном зале, среди осколков и стонущих аристократов? В его словах не было иронии, только констатация факта. Для него все это было просто мелким инцидентом, рутинной работой.

— Благодарю за оперативность, уверен, вы справитесь.

Он снова кивнул и отошел, чтобы лично проконтролировать оформление говорливого барона, который пытался что-то лепетать про свои связи.

— Капитан — офицер вопросительно посмотрел на меня, повернувшись. В этот момент его коммуникатор пискнул, уведомляя о срочном сообщении. Проверив коммуникатор, брови капитана на мгновение пошли вверх. Затем он хмыкнул и еще раз благодарно кивнул.

Я же вернулся к своим ребятам.

— Ну что, господа офицеры, — криво усмехнулся. — Боюсь, день рождения у нас немного испорчен. Предлагаю переместиться в более спокойное место. Например, на верфь, у меня там в кабинете есть неплохой коньяк.

Парни, все еще находящиеся под впечатлением от произошедшего, молча закивали. Мы собрали свои вещи, я расплатился с бледным, как смерть, управляющим, щедро накинув сверху за все причиненные неудобства и разбитые витрины. И мы вышли из ресторана, оставив позади разгром, униженных аристократов и безмолвных офицеров, которые уже начали свою тихую работу.

Уже на следующий день столица гудела, как растревоженный улей. Новость о побоище в «Метрополе» разлетелась с невероятной скоростью, обрастая самыми фантастическими подробностями. В салонах и клубах только и было разговоров, что о дерзком капитане Особого Корпуса, который в одиночку раскидал десяток знатнейших отпрысков Империи, включая непобедимого княжича Алтынина.

Семья Алтыниных, обладающая огромным влиянием, попыталась было замять скандал. В утренних газетах появились скромные заметки о «небольшом недоразумении» в ресторане, вызванном «чрезмерным употреблением спиртных напитков молодыми людьми». Имя Алтынина вообще не упоминалось. Но было уже поздно, слухи, в отличие от газет, не поддавались цензуре.

К обеду уже вся Академия знала подробности. Знали, что Алтынин не просто подрался, а был публично и унизительно избит. А еще княжич фактически первый оскорбил графиню Воронцову. Что за этим последовало, ведь рядом с ней был не кто иной как Строганов, вариантов было немного. Чуть позже даже появились фотографии самого княжича, который лежал в гипсе с перекошенным от ударов лицом. И, самое главное, знали, что в дело вмешался Особый Корпус. Эта последняя деталь мгновенно отбила у всех желание шутить на эту тему.

Под давлением неопровержимых доказательств, которые «внезапно» утекли из полицейского управления в прессу (я не сомневался, что это дело рук Волкова), и негласного давления со стороны Корпуса, руководство Академии было вынуждено отреагировать. Ректор Скобелев, скрипя зубами, подписал приказ об отчислении троих наиболее зарвавшихся аристократов, включая того самого барона, «за поведение, порочащее честь мундира». Это был беспрецедентный случай, и он произвел эффект разорвавшейся бомбы.

Но главная драма разворачивалась вокруг самого Алтынина. Его папаша, старый князь, рвал и метал. Он пытался использовать все свои связи, дошел до самого министра внутренних дел. Но везде натыкался на глухую стену. Ему вежливо, но твердо объясняли, что дело находится на личном контроле у руководства Особого Корпуса, и вмешиваться в него себе дороже.

Отчаявшись, старый князь пошел на крайнюю меру. Он отправил на мою верфь начальника своей личной гвардии с двумя десятками вооруженных до зубов головорезов. Официально «обсудить пути мирного урегулирования конфликта», неофициально…

Это было большой ошибкой. Их встретил Матвеев и его парни, мои бойцы, ветераны Корпуса, одетые в новую броню и вооруженные модернизированными карабинами, выглядели так, будто только что сошли с плаката о непобедимой имперской армии. Разговор не задался с самого начала.

— Мы хотим поговорить с вашим хозяином, — надменно заявил гвардейский капитан.

— У капитана Строганова нет хозяев, — спокойно ответил ему Матвеев. — Но если вы хотите поговорить с ним, то сначала сдайте оружие. Таков порядок на этом объекте.

— Да ты знаешь, с кем говоришь, смерд⁈ — взвился капитан. — Мы гвардия князя Алтынина!

И в этот момент он и его люди сделали роковую ошибку, потянулись к оружию.

То, что произошло дальше, гвардейцы потом будут рассказывать своим внукам шепотом. С крыш ближайших цехов на них нацелились автоматические турели. Из-за углов вылетели и зависли в воздухе, угрожающе жужжа, десяток моих небольших ударных беспилотников.

Я наблюдал за этой сценой из окна своего кабинета. Увидев, что дело пахнет жареным, просто вышел на балкон. Не говоря ни слова, я сформировал в каждой руке по длинному серебристому клинку. И просто посмотрел на гвардейского капитана сверху вниз. Этого хватило, гвардейцы замерли. Капитан родовой гвардии, бледный, как полотно, медленно поднял руки вверх. Через полчаса их, разоруженных и униженных, выпроводили с верфи под конвоем полиции. Эта история тоже мгновенно стала достоянием общественности.

Развязка наступила через три дня. Состоялся закрытый гарнизонный суд. Княжич Алтынин, как выяснилось, все еще числился на действительной военной службе, и дело рассматривал военный трибунал. Его привезли в зал суда прямо из госпиталя, в гипсе и с перекошенным лицом. Приговор был суров, но справедлив. Лишение всех наград, разжалование до рядового и отправка на пять лет в дисциплинарный батальон на самую дальнюю и гиблую заставу на границе с аномалиями. Это был единственный шанс для него сохранить дворянский титул. Для гордого княжича фактически хуже смерти. Скандал окончательно затих, но его последствия были огромны.

Скандал с Алтыниным и его последствиями окончательно зацементировал мою репутацию в столице. Теперь на меня смотрели как на человека с очень длинными и опасными руками, играющего по своим правилам. Аристократия, до этого смотревшая на меня свысока, теперь предпочитала обходить стороной, ненависть смешалась с вполне осязаемой осторожностью. Мои же сторонники, наоборот, ходили с гордо поднятой головой. Верфь гудела, заказы выполнялись, жизнь, казалось, входила в колею продуктивного, напряженного, но мирного труда. Но я-то знал, что в нашем мире мир, это всего лишь короткая передышка между войнами.

На следующий день после того, как княжича Алтынина отправили, хорошо хоть без кандалов, в его пятилетнюю «командировку», мой персональный коммуникатор, настроенный на защищенную волну, издал короткий, едва слышный писк. Сообщение было без подписи, состояло из одного набора координат и времени. Адрес в старой, запутанной части города, которую не тронула даже имперская перепланировка. Пришло время для серьезного разговора.

— Я в Академию, — сказал Грушину, который в моем кабинете пытался свести дебет с кредитом по поставкам уральской стали. — Буду к вечеру.

Я не стал брать машину верфи. Вышел за ворота, поймал обычное такси, проехал пару кварталов и, убедившись с помощью Алисы, что за мной нет «хвоста», пересел в другое, которое довезло меня почти до места. Последние пятьсот метров я прошел пешком, петляя по узким, кривым улочкам, где запах сырости и угля не выветривался, кажется, со времен Петра Великого.

Дом, указанный в координатах, был самым обычным доходным домом конца девятнадцатого века. Обшарпанный фасад, темный, пахнущий кошками двор-колодец, скрипучая лестница. Никаких консьержей, никакой охраны. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Я поднялся на четвертый этаж и постучал в нужную дверь.

Дверь открылась без малейшего скрипа. На пороге стоял не сам Волков, а один из его «серых людей», молодой парень с абсолютно пустым невыразительным лицом. Он молча отступил в сторону, пропуская меня внутрь, и также молча закрыл за мной дверь на два тяжелых засова.

Квартира была под стать дому и ее временному хозяину. Простая, почти спартанская, но идеально чистая. Никаких картин на стенах, лепнины или лишней мебели. Только самое необходимое: стол, два стула, кровать, застеленная с армейской аккуратностью, книжный шкаф, в котором стояли потрепанные книжки. Идеальная конспиративная квартира, безликая, как гостиничный номер, не хранящая никаких следов своих обитателей.

Майор Волков сидел за столом в простом, но идеально сидящем на нем штатском костюме. Без кителя и орденов он выглядел не как офицер спецслужб, а скорее университетский профессор или биржевой клерк. Передним стояли две простые фаянсовые чашки и дымящийся чайник.

— Прошу, капитан, — он кивнул на стул напротив. — Чай цейлонский, крепкий. То, что нужно после вчерашнего.

Я сел, от его предложения не отказываясь, вчера ведь немного отметили завершение работы над очередным грузовиком. Волков налил мне чаю, мы молчали несколько минут, просто пили горячий терпкий напиток. Это была часть ритуала, способствующая настроиться на одну волну. Я знал, Волков не из тех, кто тратит время на пустые разговоры. Каждое его слово, каждый жест имели свою цель.

— Хозяин, в квартире минимум три скрытых камеры и пять «жучков», — зашелестела в голове Алиса. — Все стандартные, армейского образца. Я могу их…

— Не вздумай, — мысленно оборвал ее. — Пусть пишут, нам скрывать нечего. Просто анализируй его психофизические показатели. Мне нужно знать, когда он блефует.

— Он не блефует, — почти сразу ответила Алиса. — Такие люди не блефуют, просто говорят правду, или ее часть.

Волков отставил чашку и посмотрел на меня своими холодными, бесцветными глазами.

— Ну-с, капитан Строганов, поздравляю! Вы снова в центре внимания всей столицы. Некоторые мои коллеги уже делают ставки, кого вы следующим отправите в кругосветное путешествие. В фаворитах пока ходит молодой князь Юсупов. Говорят, он неосторожно высказался о летных качествах ваших дирижаблей.

В его голосе не было иронии, только сухая констатация факта.

— Я не ищу популярности, майор, — так же ровно ответил ему. — Просто не люблю, когда мне и моим друзьям мешают ужинать.

— Я заметил, — Волков едва заметно кивнул. — И не только я.

Майор помолчал, словно давая мне возможность подготовиться к главному, а затем положил на стол тонкую папку из серого картона. Я сразу узнал этот формат. Такие папки были у полковника Арсеньева, в Особом Корпусе. Стандартный рапорт, который составляется после каждого серьезного инцидента.

— Давайте разберем ваш вчерашний… перформанс, — он открыл папку. — С точки зрения профессиональной эффективности.

Разговор начался…

Волков не стал зачитывать рапорт. Он знал его наизусть, до последней запятой. Просто откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на столе, и начал говорить. И это был не разбор полетов, скорее холодный, почти медицинский анализ моих действий, от которого у меня по спине пробежал холодок.

— Итак, инцидент в ресторане «Метрополь», — начал майор своим ровным, безэмоциональным голосом. — Вводная: ваша группа, десять человек, плюс две девушки, подвергается словесной агрессии со стороны группы из почти двух аристократов в состоянии алкогольного опьянения. Лидер противника княжич Алтынин, физически сильный, агрессивный, с опытом уличных и не только драк. Ваши действия…

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза.

— Первое, не поддаетесь на прямую провокацию. Сохраняете хладнокровие, не вскакиваете, не отвечаете на оскорбления. Вместо этого вы используете вербальное доминирование, переводя агрессию противника в плоскость насмешки, тем самым деморализуя его и заставляя совершать ошибки. Классический прием психологической войны. Зачет…

Он говорил так, будто комментировал шахматную партию.

— Второе, физический контакт. Вы принимаете первый удар на себя, не подставляя под него своих людей. При этом вы не просто защищаетесь, а мгновенно контратакуете, нанося противнику серию коротких, но предельно болезненных ударов по уязвимым точкам: солнечное сплетение, плавающие ребра, коленная чашечка. Цель не нокаутировать, а шокировать, парализовать, лишить воли к сопротивлению. Арсенал спецподразделений, откуда, кстати? Насколько я знаю, такой курс в батальоне Корпуса вам не давали…

Он задал этот вопрос как бы между прочим, но я знал, что он ждет ответа.

— Много читал, майор, — пожал плечами. — Интересуюсь тематикой.

— Любознательность, это похвально, — кивнул Волков, не поверив ни единому моему слову. — Идем дальше. Одновременно с контратакой ваши люди нейтрализуют свиту противника. Работают быстро, жестко, без лишних движений. Короткие удары, болевые приемы. Никакого мордобоя, чистая эффективность, особенно зверствуют тройка из вашей охраны, но с этими понятно, прошли с вами Лисью Нору и не только. А вот кто так натаскал курсантов? Вы?

— Они просто быстро учатся, — снова ушел от прямого ответа.

— Очень быстро, — согласился Волков. — Почти сверхъестественно быстро. Но самое интересное, это финал. Вы, давайте называть вещи своими именами, отмудохали Алтынина, публично и демонстративно буквально уничтожаете. Выбрасываете через витрину, ломаете ему кости, избиваете на глазах у толпы. Это уже не самооборона, капитан, натуральная акция устрашения. Послание всему аристократическому сословию в Питере. И они это послание, поверьте, получили.

Майор замолчал, в наступившей тишине я почувствовал себя голым. Он вскрыл мою тактику, мотивацию и мысли с пугающей точностью.

— А теперь давайте посмотрим на это в более широком контексте, — продолжил Волков, и его голос стал еще тише и жестче. — Дуэль с Голицыным, почти то же самое. Вы его испепеляете, превращаете в ничто на глазах отца.

Он взял со стола другую папку.

— Ваши похождения на Дальнем Востоке. Не одной Лисьей Норой едины, верно? Операция против пиратов, рапорт номер… Полностью уничтожаете три пиратских корабля, не потеряв ни одного человека. При этом используете нестандартные тактические приемы и прототипы вооружения, о которых в Генеральном штабе даже не слышали. Далее рапорт… Вскрыт лагерь черных старателей, семьдесят шесть человек убитыми, пятеро арестованных, из фактически рабства спасли шестерых. Рапорт номер… Атака на государственный конвой… Спустя шесть часов докладываете, что все контейнеры с Пылью возвращены, в этот раз покойников больше сотни, два Кинетика, которых, по словам ваших подчиненных, вы распотрошили лично. Рапорт… Рапорт…

Он отложил папку и снова посмотрел на меня.

— Обсуждать порт Владивостока не будем. Подытожим, каждый раз, капитан, вы не просто решаете проблему. Используете кризисную ситуацию для демонстрации силы и установления новых правил игры. Вы предельно эффективны, безжалостны, и что самое тревожное, мыслите не как офицер, уж тем более не как промышленник, и даже не как дворянин, которым вы скоро станете. Вы мыслите, как государство. Как отдельная, независимая сила, преследующая свои собственные, не всегда понятные нам, цели.

Майор замолчал, и я понял, что сейчас прозвучит главный вопрос.

— Так кто же вы такой, капитан Строганов? — в его бесцветных глазах на мгновение вспыхнул ледяной огонь. — Гений-самоучка? Агент иностранной разведки? Или нечто совсем другое? Для вас не новость, мы наблюдаем за вами постоянно, но мои подчиненные до сих не определились, что с вами делать. Но все сходятся в одном, вы опасны, Строганов, а паника в рядах аналитиков только нарастает.

Я выдержал его взгляд, сердце колотилось, как сумасшедшее, но внешне я старался оставался абсолютно спокоен.

— Я патриот, майор, — ответил просто и без пафоса. — Просто у меня свой взгляд на то, как служить отечеству. Я считаю, что Империи нужны не интриги и балы, а заводы, технологии и сильная армия. И делаю все, чтобы это у нее было. Даже если для этого придется сильно пачкать руки.

Волков долго молчал, изучая меня своим рентгеновским взглядом.

— Что ж, — наконец произнес майор. — Такой ответ меня, пожалуй, устраивает, по крайней мере, на сегодня. Потому что, если вы действительно тот, за кого себя выдаете, то у меня для вас есть предложение. Предложение, которое делают только тем, кто готов пачкать руки по-настоящему.

Волков закрыл папку с рапортами, и этот щелчок картона прозвучал в тишине, как выстрел. Психологический анализ закончился, начиналась вербовка. Он снова налил нам чаю, его движения были спокойными и размеренными. Безопасник давал мне время переварить сказанное, осознать, что я больше не просто курсант или промышленник, а объект повышенный объект интереса одной из самых могущественных и закрытых структур в Империи.

— Руководство Корпуса, да и не только Корпуса, — он сделал многозначительную паузу, давая понять, что речь идет о самых верхах, — впечатлено. Не столько вашими драками в ресторанах, сколько вашей способностью превращать любую ситуацию в свою пользу. Вашим стратегическим мышлением.

Он сделал глоток чая.

— Империя стоит на пороге больших перемен, капитан, и большой войны. Вы это понимаете не хуже меня. Старые методы уже не работают. Аристократия погрязла в интригах и роскоши. Армия косная, неповоротливая, наши генералы все еще мыслят категориями прошлого века. Нам нужны новые люди вашего типа. Резкие, безжалостные, не обремененные традициями и сословными предрассудками. Люди, для которых результат важнее процесса.

Он говорил тихо, почти доверительно, но в каждом его слове чувствовалась стальная воля и масштаб стоящих за ним сил.

— Мы давно за вами наблюдаем, Кирилл Андреевич. Вы для нас уникальный актив. Не просто гениальный инженер или храбрый офицер. Вы катализатор, там, где вы появляетесь, все начинает меняться, двигаться и оживать. Вы ломаете старые устои и строите на их месте новые. Именно это нам сейчас и нужно.

Он наклонился вперед, его голос стал еще тише.

— Поэтому я уполномочен сделать вам официальное предложение. После окончания Академии вы будете зачислены в действующий резерв Имперской службы безопасности с прикомандированием к Особому Корпусу после начала горячей фазы войны.

Я молчал, ожидая этого, но все равно формулировка заставила внутренне напрячься.

— Что это означает на практике? — спросил у него, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Это означает, что вы получите то, о чем большинство офицеров не может даже мечтать, — в глазах Волкова впервые появилось что-то похожее на азарт. — Вы получите практически неограниченную свободу действий. Ваша верфь станет главной экспериментальной и производственной базой для самых передовых разработок Корпуса.

Он снова откинулся на спинку стула.

— Вы получите свою собственную команду. Не только тех мальчишек, которых вы сейчас натаскиваете. Вы сможете забрать себе любого специалиста из любой структуры Империи. Любого ученого, любого инженера, любого бойца. Достаточно будет одного вашего запроса.

— И, наконец, вы получите самые интересные задания, — закончил майор. — Туда, куда не полезет армия. Туда, где нужны не грубая сила, а ум, хитрость и технологии. Противодействие иностранным разведкам, ликвидация внутренних угроз, операции в аномальных зонах, поиск и изъятие артефактов. Вы будете нашим главным козырем в большой игре. Нашим скальпелем в тех случаях, где не уместен топор.

Он замолчал, давая мне осознать масштаб предложения. Это было приглашение в высшую лигу, в круг тех немногих, кто на самом деле вершит судьбы Империи. Мечта любого амбициозного человека, власть, ресурсы, свобода. Но я также прекрасно понимал, что у этой медали есть и обратная сторона.

— А цена, майор? — спросил прямо. — Какова цена такой щедрости?

Волков усмехнулся.

— Цена проста, капитан, полная и безоговорочная лояльность. Не лично мне или Корпусу. А интересам Империи в том виде, в каком их понимаем мы. Вы становитесь нашим инструментом. Очень ценным, очень дорогим, временами своевольным, но все же инструментом. И когда мы скажем «сделай», вы сделаете, не задавая лишних вопросов. Даже если приказ покажется вам странным, аморальным или самоубийственным. Вы готовы к такой цене?

Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде был ответ. Но я не мог отказаться, мой путь привел меня в эту точку, и другого пути уже не было. Слишком много в меня вложили, слишком много знали обо мне, чтобы просто отпустить. Отказ означал бы только одно, «несчастный случай» в темной подворотне.

Я медленно кивнул.

— Готов, майор.

— Я не сомневался, — сказал Волков так, будто другого ответа и быть не могло. — Добро пожаловать в семью, капитан.

Я согласился, выбора, по сути, и не было. С того момента, как получил в Адмиралтействе свою верфь, я стал частью той самой большой игры. Мое согласие было лишь формальностью, признанием сложившегося статус-кво. Но просто так сдаваться и становиться послушной марионеткой я не собирался. Если уж меня втягивают в эту игру, я буду играть в нее по своим правилам, насколько это возможно.

— Я принимаю ваше предложение, майор, — медленно произнес, и мой голос прозвучал твердо и уверенно, без тени сомнения. — Но у меня есть встречные условия.

Волков удивленно вскинул бровь, в его мире завербованные агенты не выдвигали условий, они с благодарностью принимали оказанную честь. Моя дерзость его не разозлила, а, кажется, даже позабавила. На губах снова появилась та едва заметная усмешка.

— Условия? Любопытно. И какие же условия может выдвинуть курсант, пусть и в звании капитана?

— Не курсант, майор, а ваш самый ценный актив, как вы только что изволили выразиться, — вернул ему его же подачу. — А ценные активы требуют особого обращения и грамотного управления.

Я сделал глоток остывшего чая, собираясь с мыслями.

— Первое и самое главное. Я прошу полной автономии в технических и производственных вопросах. Никаких комиссий из министерств, никаких инспекторов из Адмиралтейства, никаких «советников» от армейских конструкторских бюро. Моя верфь — моя крепость. Я сам решаю, что, как и когда производить, после согласования заказов, отчитываюсь только перед вами лично. И только по конечным результатам. Вы ставите задачу, я даю готовое изделие. Процесс вас не касается.

Волков слушал, слегка склонив голову набок, как орнитолог, наблюдающий за поведением редкой птицы.

— Это логично, — кивнул после короткой паузы. — Бюрократия наш главный враг. Я обеспечу вам «зеленую улицу». Что еще?

— Второе финансы. Я хочу, чтобы все финансирование моих проектов шло не через казначейство или военное министерство, а по закрытым статьям бюджета Особого Корпуса. Напрямую на счета моей компании. Я не хочу, чтобы каждый мой рубль отслеживали десятки голодных чиновников, чтобы мне приходилось кланяться какому-нибудь ушлому казначею за каждую копейку.

— Тоже разумно, — снова согласился Волков. — Прямое финансирование обеспечивает скорость и секретность в нужных моментах. Принято.

Я видел, что пока мои условия его устраивают, ведь они лежали в плоскости эффективности, которую безопасник ценил превыше всего. Но сейчас будет самое сложное.

— И третье, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Политическое. Я хочу, чтобы моя деятельность курировалась исключительно по вашей линии, а прямым и единственным начальником были вы, майор. Или тот, кто стоит над вами. Я не хочу иметь никаких дел ни с армейской разведкой, ни с другими структурами ИСБ.

Вот тут Волков впервые перестал улыбаться. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Он понял, куда клоню, я пытался выбрать себе хозяина. И встроиться в ту властную вертикаль, которая казалась мне наиболее адекватной и наименее опасной.

— Вы просите о многом, капитан, — его голос стал холодным. — Вы хотите влезть в наши внутренние… взаимоотношения. Это не вашего ума дело.

— Напротив, майор, именно моего, — возразил ему. — Я не хочу однажды оказаться между молотом и наковальней, когда ваше ведомство не сможет поделить сферы влияния с армейцами. Я знаю, как это бывает, уж поверьте мне на слово. Сегодня я выполняю ваш приказ, а завтра меня арестовывают люди из контрразведки, потому что я, видите ли, «перешел им дорогу». Я не хочу тратить свое время и ресурсы на межведомственные интриги. Я хочу строить корабли и готовиться к войне с Японией. А для этого мне нужен один куратор и четкие приказы. И я хочу, чтобы этим куратором были вы, потому что мы, кажется, говорим на одном языке.

Я замолчал, это был мой главный козырь, я делал ему комплимент, признавая авторитет и предлагая ему себя в качестве личного, эксклюзивного инструмента. Это был рискованный ход, который мог быть расценен как наглость. Но я поставил на то, что амбиции Волкова и его прагматизм перевесят корпоративные взаимоотношения.

Волков долго молчал, барабаня пальцами по столу. В его голове, сейчас вращались шестеренки сложных политических расчетов. Он взвешивал все «за» и «против». С одной стороны, моя просьба нарушала субординацию. С другой, давала ему полный и единоличный контроль над самым перспективным проектом в Империи. Она делала его, майора Волкова, еще более незаменимой и влиятельной фигурой в верхах.

— Возможно, вы и правы, — наконец произнес он, и я понял, что выиграл. — Армейцев и впрямь лучше держать от вас подальше. А то еще научите плохому, и они совсем отобьются от рук.

Он усмехнулся своей кривой усмешкой.

— Хорошо, капитан, я принимаю ваши условия. Вы получаете свою автономию, но помните, — его взгляд снова стал ледяным. — Чем больше свободы, тем больше ответственности. С этого дня у вас больше нет права на ошибку, ни на одну.

Он встал, давая понять, что разговор окончен, я тоже поднялся.

— Я не ошибаюсь, майор, — сказал, глядя ему в глаза.

— Тогда до скорой встречи, капитан Строганов. У нас с вами много работы уже сейчас.

Я вышел из безликой квартиры и спустился по скрипучей лестнице во двор-колодец. Небо над головой было все таким же серым и хмурым. Но для меня в этот момент оно сияло всеми цветами радуги. Я получил все, что хотел от сделки с дьяволом.

Я собрал свою команду и, не вдаваясь в детали разговора с Волковым, просто сообщил, что все наши финансовые и административные проблемы решены. Навсегда! Теперь мы работаем напрямую на Корпус, и у нас есть карт-бланш на любые, даже самые безумные проекты. Я видел в их глазах смесь шока и восторга. Все прекрасно понимали, что мы перешли на совершенно новый уровень.

Следующая неделя прошла как в тумане. Верфь превратилась в бурлящий котел. Я полностью перекроил производственные планы, запустив параллельно несколько проектов. Грушин, получив от меня практически неограниченные полномочия с дьявольской энергией занялся расширением территории, скупая и продавливая соседей. Костя, мой юный гений, заперся в своей новой, оборудованной по последнему слову техники лаборатории, проектируя конвейерную линию для «Кречетов». Старые мастера, получив новейшее оборудование, колдовали в цехах, наращивая производство.

Я же большую часть времени проводил в Академии, наверстывая пропущенное и демонстративно соблюдая рутину. Мое присутствие на лекциях после всех этих скандалов производило на окружающих странное впечатление. Аристократы шарахались от меня, как от чумного, мои же сторонники, наоборот, смотрели на меня как на живую легенду.

Развязка наступила в четверг, во время лекции по баллистике. Дверь аудитории, где нудный полковник в сотый раз рассказывал нам о преимуществах нарезного ствола, без стука открылась. На пороге стоял адъютант ректора Академии, молодой, подтянутый капитан с безупречной выправкой и папкой в руках.

В аудитории воцарилась тишина. Появление адъютанта ректора посреди лекции было событием из ряда вон выходящим. Он обвел аудиторию холодным взглядом, нашел меня, сидящего на последнем ряду, и, чеканя шаг, направился прямо ко мне, игнорируя опешившего лектора.

— Капитан Строганов? — его голос прозвучал сухо и официально.

— Так точно, — поднялся со своего места.

Он молча протянул мне запечатанный классической сургучной печатью пакет с личным гербом ректора Академии, генерала Скобелева.

— Вам приказано немедленно ознакомиться и расписаться в получении.

Я взял пакет, он был тяжелым, сделанным из плотного картона. Сломал сургучную печать, на которой был вытиснен герб Академии, и достал оттуда сложенный вдвое лист гербовой бумаги, на котором был отпечатан приказ.

'ПРИКАЗ № 117-С по Императорской Военной Академии

§1. За выдающиеся успехи в освоении учебной программы, проявленные мужество и инициативу, а также в соответствии с личным ходатайством начальника Особого Корпуса Жандармерии, курсанта Строганова Кирилла Андреевича перевести на факультет Особого Назначения.

§2. Курсанту Строганову немедленно сдать все текущие дела по основной программе и явиться в распоряжение начальника факультета Особого Назначения, полковника Громова.

Ректор Академии,

Генерал от инфантерии Скобелев'

Я дочитал приказ и поднял глаза на адъютанта. В его взгляде я увидел смесь любопытства и уважения. Он, очевидно, знал содержание приказа.

— Распишитесь здесь, в копии — он указал на нижнюю часть листа.

Я расписался, вернув ему приказ. Он аккуратно вложил его обратно в папку, козырнул мне, развернулся и так же молча вышел из аудитории. Все оставшееся время в аудитории была тишина, нарушаемая не слишком уверенным голосом лектора. Буквально все сто пятьдесят курсантов, как по команде, смотрели на меня безотрывно. Я же сделал морду ящиком, вроде как ничего не произошло, и мне нет дела до прожигающих насквозь любопытных взглядов.

Сразу на выходе из аудитории меня приперли к стенке Грушин и остальные.

— Ну⁉ — требовательно сказал Семен — Что на этот раз?

— С завтрашнего дня, я с вами больше не учусь — ответил обыденным голосом.

— Тебя отчислили? — в ужасе воскликнула Аня Петрова. Стоящий недалеко дворянин, вздрогнул, выронив бутылку с водой, и буквально вылупился на меня, пытаясь осознать. Когда же до него дошел сказанных слов, расплылся в улыбке.

— Да нет же! — вздохнув, строго посмотрел на Аню, за спиной которой ко мне на всех парах летела Воронцова, кто-то успел уже доложить.

— Что случилось? — фурией влетела в нашу компанию Елена, готовая порвать всех и каждого.

— Меня переводят на факультет Особого Назначение. — пытался сказать как можно тише, но это несильно помогло. Дворянчик, который с довольным видом вооружился еще одной бутылкой, как раз пил взахлеб. Услышав о переводе, громко икнул и чуть не захлебнулся. К нему тут же подскочили пара знакомых, которые довольно быстро его откачали. На вопрос, что случилось, он лишь пытался продыхнуть и тыкал в мою сторону пальцем. Обе его товарища с опаской посмотрели на наше сборище, но быстро успокоились, видя, что мы не проявляем агрессии. Наконец, паренек, справился с воздухом в легких и пролепетал новость своим дружкам.

На лицах аристократов был написан откровенный ужас. Факультет Особого Назначения. Это была легенда, каста избранных, куда попадали единицы, лучшие из лучших, и только по личному приглашению от самых верхов. Туда не брали за деньги или титулы. Брали только тех, кто был способен стать абсолютным оружием в руках Империи, поэтому отпрыски старый родов не особо спешили подавать ходатайства о переводе, ведь там нужно было пахать как проклятый.

Елена, осознав сказанное, крепко обняла, а затем жарко поцеловала, отчего остальные тактично отвернулись.

Ну что ж, майор, вызов принят, как всегда…

Факультет Особого Назначения располагался в отдельном, ничем не примечательном крыле Академии, куда простому курсанту путь был заказан. Никаких парадных входов, никаких мраморных лестниц. Просто серая, неприметная дверь с маленькой табличкой «ФОН. Посторонним вход воспрещен». За дверью длинный, тускло освещенный коридор и молчаливый дежурный в форме без знаков различия, который, проверив мой приказ, просто кивнул в сторону еще одной двери в конце коридора.

Я вошел и оказался в совершенно другом мире. Никакого академического лоска, никаких портретов императоров на стенах. Это была простая, функциональная аудитория, больше похожая на оперативный штаб где-то на передовой. Вместо отдельных парт один большой П-образный стол из темного, исцарапанного дерева. Вместо доски огромная голографическая карта, на которой тускло мерцала какая-то тактическая схема. В воздухе витал, что удивительно, запах крепкого табака.

За столом уже сидело человек десять. Мужчины и несколько женщин, на вид от двадцати пяти до сорока, в простой полевой форме, без знаков различия. Лица, которые не встретишь в светских салонах. Жесткие, обветренные, с холодными ничего не выражающими глазами. У одного через всю щеку тянулся белый шрам. У другого на кистях рук виднелись выцветшие тюремные татуировки. У женщины, сидевшей напротив, не хватало двух пальцев на левой руке. Это натурально были волки, ветераны, прошедшие через ад безымянных войн, диверсанты, разведчики, бойцы армейских спецподразделений и Корпуса. Люди, для которых смерть была такой же обыденностью, как для меня когда-то строка программного кода.

Когда вошел, все взгляды обратились на меня. Десять пар глаз, холодных и оценивающих, просканировали меня с головы до ног. В их взглядах не было ни враждебности, ни любопытства, просто профессиональная оценка. Они взвешивали меня, прикидывая, чего стою в реальном бою. Я чувствовал себя новобранцем, попавшим в казарму к дембелям. Никто не улыбнулся, никто не поздоровался, просто приняли мое присутствие к сведению и снова погрузились в свои мысли. Я молча сел на единственное свободное место, чувствуя себя абсолютно чужим.

Ровно в девять ноль-ноль дверь снова открылась, в аудиторию вошел преподаватель. Это был высокий, сухой мужчина лет пятидесяти в чине полковника, с нашивками Главного разведывательного управления на рукаве. Но главной его отличительной чертой был пустой левый рукав кителя, аккуратно заправленный за пояс. Он потерял руку, но не потерял ни грамма своей военной выправки. Лицо, покрытое сеткой мелких морщин, было спокойным и строгим, умные серые глаза смотрели на нас так, будто он видит насквозь. Это был полковник Громов, начальник факультета, живая легенда ГРУ, человек, который спланировал и провел сотни самых дерзких операций за последние двадцать лет.

— Доброе утро, господа, — его голос был тихим, но в абсолютной тишине аудитории он звучал как команда. — Вижу, у нас пополнение. — Он кивнул в мою сторону. — Капитан Строганов, надеюсь, вы быстро войдете в курс дела. У нас здесь не принято разжевывать материал.

Он подошел к голографической карте и одним жестом активировал ее. На трехмерной схеме местности появилась сложная тактическая обстановка.

— Итак, к делу, — сказал Громов. — Вводная. Наш удаленный аванпост «Перевал» в горном районе на границе с Маньчжурией. Гарнизон всего одна усиленная рота, сто двадцать человек. Легкое стрелковое вооружение, два тяжелых пулемета, батарея легких минометов. Противник — иррегулярные формирования, предположительно, банда контрабандистов, численностью до тысячи человек, хорошо вооружены, имеют поддержку нескольких Кинетиков-диверсантов. Они перерезали единственную дорогу, ведущую к аванпосту, и начали штурм. Связь с аванпостом потеряна. Ваши действия? Время на принятие решения пять минут.

Над столом повисла напряженная тишина. Все уставились на карту, это была классическая, почти неразрешимая задача из учебника по тактике. Небольшой гарнизон против десятикратно превосходящего противника, в полной изоляции.

Я смотрел на карту и чувствовал странное дежавю. Эти горы, этот перевал, расположение сил… Я уже видел это. Черт возьми, я сам это придумал! Это была одна из тактических задач из моей теоретической работы, которую я отправлял в центральный штаб, проходя службу в Корпусе, когда бодался с Орловым. И полковник Арсеньев тогда хотел за мой счет поднять внутренний рейтинг вверенного подразделения. Вот я и занимался в том числе выкладками по тактике и стратегии. Работа называлась «Асимметричные методы ведения боевых действий в условиях горной местности». В ней я как раз и моделировал такие вот патовые ситуации, предлагая для них нестандартные, почти безумные решения. Громов, очевидно, взял ее из архивов и теперь использовал в качестве теста.

— Время, — коротко сказал полковник. — Капитан Березин, вам слово.

Шрамолицый офицер, сидевший напротив, поднялся.

— Предлагаю немедленно нанести бомбовый удар по известным скоплениям противника с помощью тяжелых тактических бомбардировщиков, — начал он четким, уверенным голосом. — Одновременно с этим выбросить в тылу противника десантную группу для нарушения его коммуникаций и отвлечения сил. После чего основная группа прорывается к аванпосту по основной дороге.

Классическое, академически правильное решение. Силовое, прямолинейное, очень дорогое и, в данных условиях, почти наверняка провальное.

— Принято, — кивнул Громов, не выказав никаких эмоций. — Минусы вашего плана, капитан?

— Большие потери среди десанта, — не колеблясь, ответил Орлов. — И риск попасть под удар собственной авиации для гарнизона аванпоста. Плюс высокая стоимость операции.

— Хорошо. Садитесь. Лейтенант Шмелева.

Женщина с покалеченной рукой поднялась.

— Предлагаю действовать менее прямолинейно, — ее голос был низким и хриплым. — Отказаться от прямого штурма. Использовать малые диверсионные группы, усиленные снайперами и Кинетиками. Проникнуть в район, занять господствующие высоты и начать методичный отстрел командного состава противника, сея панику и хаос. Нарушить систему снабжения, заставить противника уйти с перевала.

Тоже неплохой план, война на истощение. Но он требовал времени, которого у осажденного гарнизона, скорее всего, уже не было. Громов выслушал еще несколько вариантов, каждый из которых был по-своему хорош, но имел свои очевидные недостатки. Все они мыслили в рамках стандартной военной доктрины, пытаясь решить задачу «в лоб» или «в обход». Я молчал, просто слушал и ждал.

— Капитан Строганов, — наконец произнес Громов, и все взгляды снова обратились на меня. — Мы все еще не слышали вашего гениального решения.

В его голосе прозвучала едва заметная ирония. Он явно провоцировал меня, проверяя, как я поведу себя в этом логове волков. Я медленно поднялся и, не говоря ни слова, подошел к голографической карте, которая мерцала в полумраке аудитории, отбрасывая на мое лицо холодные голубоватые блики. Все одиннадцать пар глаз, колючих, как осколки льда, были устремлены на меня. Они ждали, что я, сопливый капитан, попавший сюда по недоразумению, сейчас начну лепетать какую-нибудь банальность из учебника или, что еще лучше, предложу очередную вариацию на тему «закидаем врага шапками». Чувствовался коллективный скепсис, но я не собирался оправдывать чьи-то ожидания.

Не стал указывать на карте направления ударов или маршруты движения. Вместо этого я повернулся к Громову, который стоял, прислонившись к стене, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Полковник, задача поставлена некорректно, — мой голос прозвучал спокойно и ровно.

За столом пронесся едва слышный шепоток. Капитан Березин, тот самый, со шрамом, удивленно вскинул бровь. Женщина-лейтенант неодобрительно покачала головой. Оспаривать условия задачи, поставленной самим Громовым, это было неслыханной дерзостью. Громов же никак не отреагировал, его лицо осталось таким же непроницаемым.

— Поясните, капитан, — сказал преподаватель все тем же ровным тоном, в котором, однако, появились стальные нотки.

— Сама ситуация, при которой рота оказалась в полной изоляции против десятикратно превосходящего противника, это уже не тактическая задача, а результат целой цепи провалов на стратегическом уровне, — начал отчитываться, подходя к карте и увеличивая ее масштаб.— Первое, разведка. Как могло случиться, что сосредоточение тысячи хорошо вооруженных боевиков на границе осталось незамеченным? Где была воздушная разведка? Где была агентурная сеть, что не вскрыла их лагеря и маршруты снабжения еще на этапе подготовки? Отсутствие упреждающих данных, это первый и главный провал.

Я обвел взглядом задумчивых офицеров. Они привыкли решать задачу в заданных рамках, а я ломал сами эти рамки.

— Второе, это логистика и инженерное обеспечение. Аванпост «Перевал» снабжается по одной-единственной горной дороге. Это не просто ошибка, это преступная халатность. Почему не были проложены дублирующие маршруты? Почему не были оборудованы скрытые склады с боеприпасами и провизией в самом районе? Почему не были заранее заминированы подходы к перевалу на случай прорыва? Мы сами создали идеальные условия для блокады.

Я снова посмотрел на Громова. Он молчал, но в его глазах я увидел проблеск интереса.

— Третье, техническое оснащение. В условиях горной войны, где прямая видимость ограничена, ключевую роль играют не пулеметы, а связь и системы радиоэлектронной борьбы. Почему у гарнизона нет ретрансляторов, способных обеспечить устойчивую связь через горные хребты? Почему у них нет комплексов РЭБ, чтобы глушить связь противника и вносить хаос в его управление? Почему, в конце концов, у них нет простейших разведывательных средств, чтобы видеть, что происходит за соседней скалой?

За столом воцарилась гробовая тишина. Я говорил о вещах, которые были для них очевидны, но которые никто не решался произнести вслух. Я говорил не как курсант, решающий задачку, скорее инспектор, проводящий разбор полетов после проваленной операции.

— И, наконец, сама постановка вопроса. «Ликвидировать банду». Это не банда, полковник, в данный момент это легкая пехота, действующая по канонам партизанской войны. И пытаться уничтожить такие подразделения силами регулярной армии в горах, это все равно, что пытаться вычерпать море ложкой. Они мобильны, знают местность, быстро растворятся в скалах при первой же серьезной угрозе и соберутся снова, как только мы уйдем.

Я выключил карту и снова повернулся к Громову.

— Поэтому отвечая на ваш вопрос, полковник, мои действия были бы следующими. Я бы не стал посылать десант или бомбардировщики. Отдал приказ гарнизону, если он еще жив, перейти к глухой обороне и экономить боеприпасы. А сам бы занялся тем, с чего и нужно было начинать, нашел и повесил того идиота в штабе, который спланировал прикрытие границы на этом участке, — закончив свой пылкий рассказ, и в моих словах не было ни грамма шутки.

В аудитории повисло тяжелое молчание. Офицеры смотрели на меня с некоторым изумлением, ведь фактически публично обвинил их гипотетическое командование в некомпетентности и едва ли не в предательстве. Похоже, такого эти стены еще не слышали. Я ждал реакции Громова, полковник мог вышвырнуть меня с факультета за такую дерзость.

Громов несколько секунд молча смотрел на меня, а потом… уголки его губ медленно поползли вверх, и он тихо, почти беззвучно рассмеялся.

— «Теоретические основы применения асимметричных тактик в условиях локальных конфликтов низкой интенсивности», — произнес он название моей работы, глядя в потолок, словно цитируя по памяти. — Глава третья, параграф второй. «Критика существующей доктрины противопартизанской борьбы». Кажется, у нас в аудитории сидит сам автор, коллеги.

Он посмотрел на ошеломленных офицеров.

— Господа, знакомьтесь, капитан Строганов. Человек, который считает, что все мы воюем неправильно. И, что самое неприятное, он, кажется, прав.

Громов подошел ко мне и положил свою единственную руку мне на плечо.

— Хорошо, капитан. Очень хорошо! Вы видите не просто поле боя, а систему со всеми ее плюсами и недостатками. Это то, чему мы здесь пытаемся научить.

Я вернулся на свое место под удивленными взглядами сокурсников. В их глазах больше не было скепсиса. Я сдал свой первый и самый главный экзамен на этом факультете. После занятий, когда мы выходили из аудитории, ко мне подошел тот самый капитан Березов со шрамом.

— Строганов, — он протянул мне руку. — Березов, был неправ на твой счет. Думал, очередной «блатной», хотя таковых у нас почти не бывает, сами сбегают через пару дней.

— Бывает, — пожал его крепкую мозолистую руку.

— Твои выкладки… это было сильно, — он посмотрел на меня с профессиональным интересом. — Где ты этому научился? Ни в одной академии такому не учат.

— Жизнь научила, — уклонился от прямого ответа. — И пара хороших книг.

Он хмыкнул, понимая, что я не скажу больше.

— Ну, если что, заходи. Комната семь, поговорим о твоих беспилотниках. У меня есть пара идей.

Он кивнул, прощаясь, и пошел по коридору. Это было приглашение в стаю.

Зачисление на факультет особого назначения было не вопросом престижа. Это был ключ, который открывал двери, о существовании которых большинство поданных Империи даже не догадывалось. Двери в святая святых имперской военной машины. Уже на следующий день полковник Громов, выполняя, очевидно, распоряжение Волкова, выдал мне персональный допуск выскокой категории, фактически универсальный скипетр, отпирающий любые замки.

Первым делом я направился в центральный тактический архив ГРУ, и просто охренел. Это был ультрасовременный информационный центр, расположенный глубоко под землей, в недрах Академии. Бесконечные ряды гудящих серверов, голографические терминалы, стерильная чистота и абсолютная тишина, нарушаемая лишь шелестом систем вентиляции.

Я сел за один из терминалов, вставил свою карту допуска, и передо мной на экране развернулось древо каталогов, от которого у любого военного аналитика закружилась бы голова. «Операция 'Северный ветер»«, 'Ликвидация 'Черного Халифата»«, 'Инцидент в Байкальской аномалии». Это были отчеты о десятках реальных, но совершенно секретных операций, проведенных за последние полвека. С полными выкладками, схемами, видеозаписями с нашлемных камер бойцов, анализом успехов и, что самое ценное, провалов.

Я погрузился в это море информации, как дайвер в бездну. Я часами напролет сидел в этом холодном, гудящем подземелье, забыв про сон и еду. Алиса в моей голове работала на пределе своих возможностей, копируя, анализируя и систематизируя гигабайты данных. Я изучал тактику японского спецназа «Ямабуси», анализировал их операции против китайцев-сепаратистов в Индокитае. Смотрел записи боев с мутантами в аномальных зонах, пытаясь понять повадки и слабые места. Читал донесения агентов о подковерной борьбе британской и французской разведок.

Это было бесценно, знания, которые я здесь получал, были не менее важными новых технологий. Я видел, как воюет мой будущий противник, видел ошибки, которые совершали наши генералы, слабые места в нашей собственной обороне. Моя картина мира, не скажу, что довольно полная, обретала невероятную глубину и детализацию. Я начал понимать не только как воевать, но и почему все происходит именно так. Теперь моему взору предстали скрытые пружины большой геополитики, экономические интересы, стоящие за военными конфликтами, личные амбиции генералов, приводящие к гибели тысяч солдат.

Но архивы были только началом. Мой допуск открывал мне двери и в другие, еще более интересные места. Я получил доступ в секретные лаборатории и конструкторские бюро, спрятанные в недрах верфи Адмиралтейства и на закрытых полигонах под Петербургом. И то, что я там увидел, заставило меня по-новому взглянуть на технологический уровень Империи.

Я видел прототип рельсотрона, электромагнитной пушки, способной разгонять снаряд до гиперзвуковых скоростей. Установка была громоздкой, занимала целый ангар и пожирала энергию небольшой электростанции, но она работала. Видел экспериментальный образец персонального стелс-генератора, который, используя концентрированную Пыль, делал бойца почти невидимым на несколько минут. Хотя тут Алиса хмыкнула, закатив глаза, после чего накрыла меня маскировочным полем на порядок превосходящее экспериментальный образец. Я видел разработки в области боевых нейросетей, систем наведения, которые могли захватывать и вести до сотни целей одновременно, рядом с которыми мой баллистический вычислитель смотрелся, мягко говоря, бедновато.

Многое из этого было сырым, недоработанным, существующим в единственном экземпляре. Ученые и инженеры, работавшие над этими проектами, часто не понимали до конца принципов, заложенных в «кубах», которые они изучали, поэтому действовали методом тыка, что-то просто копируя, или пытаясь адаптировать чужие технологии. Но сам факт существования этих разработок говорил о том, что у Империи есть скрытый потенциал, который пока никто не мог реализовать в полной мере.

Я ходил по этим лабораториям, как лиса по курятнику, смотрел, запоминал, анализировал. Моя Консоль, усиленная знаниями из куба, который я поглотил, мгновенно видела слабые места в прототипах, находила ошибки в расчетах, предлагала пути оптимизации. Я мог бы подойти к любому из этих проектов и, потратив пару дней, довести его до ума. Но я молчал, делиться своими знаниями я не собирался. Зачем? Я лучше самостоятельно доработаю их у себя на верфи и потом продам тому же Корпусу как свое собственное изобретение. Бизнес есть бизнес, ведь все останется внутри страны.

Но самое главное открытие ждало меня в лаборатории систем связи. Изучая прототип новой дальней шифрованной связи, я вдруг замер. Архитектура центрального процессора, логика построения шифрующего алгоритма, даже сама разводка печатной платы, все это было мне до боли знакомо. Это не было похоже на стандартные технологии, основанные на Пыли. Это было до ужаса похоже на то, что я видел в своей прошлой жизни. На земные технологии начала двухтысячных.

— Алиса, анализ, — мысленно обратился к хвостатой, отправляя ей сканы чертежей.

— Хозяин… — в голосе моей напарницы прозвучало неприкрытое удивление. — Это гибрид. Восемьдесят процентов стандартная для этого мира пылевая технология. Но ядро и модуль шифрования, это почти полная копия простейших кремниевых кристаллов и криптографического алгоритма AES.

У меня похолодело внутри, моя теория подтвердилась, я был не один. Или, по крайней мере, другие источники знаний из моего мира. Кто-то, так же, как и я, принес сюда свои знания и теперь, тайно или явно, внедрял их, меняя ход истории.

Кто они? Где они? Работают ли они на Империю? Или на ее врагов? Этот вопрос мгновенно стал для меня главным. Потому что одно дело воевать с японцами, и совсем другое воевать с противником, который знает все то же, что и ты. Который может предсказать каждый твой шаг, потому что он из твоего мира.

Я вышел из лаборатории с тяжелым сердцем. Мой мир, который только-только стал понятным и предсказуемым, снова рассыпался на куски, явив новую, куда более страшную и неизвестную угрозу. И на этот раз я даже не знал, как выглядит мой враг.

Теория закончилась так же внезапно, как мирная жизнь перед войной. Нас просто подняли по тревоге посреди ночи, выдали учебное оружие и забросили на полигон, который на картах значился как «Учебный городок №7». В реальности это была мрачная, выпотрошенная деревушка, специально построенная для отработки штурмовых действий. Обшарпанные двухэтажные дома, пыльная главная улица, ржавый остов автобуса, несколько хозяйственных построек, идеальное место, чтобы умереть, даже понарошку.

Задача, озвученная полковником Громовым, была простой до идиотизма. «Городок захвачен группой из двенадцати террористов. Ваша задача: полная зачистка объекта. Минимум потерь среди гражданских». Роль гражданских, как я понял, исполняли манекены, расставленные в окнах домов. Роль террористов взяли на себя инструкторы факультета, ветераны, чьи лица не предвещали ничего хорошего.

Наша группа, десять человек, включая меня, высадилась в километре от городка. Командовал капитан Березов, тот самый, со шрамом. Он был старше и опытнее большинства из нас, и его авторитет никто не оспаривал.

— Работаем по классике, — коротко бросил он, разворачивая карту. — Две группы, первая, штурмовая, пятеро, включая меня, заходит с центральной улицы, отвлекает внимание. Вторая, группа прикрытия, вы, — кивнул на меня и еще четверых бойцов, — занимаете позиции на окраине, на том холме, и прикрываете нас огнем. Все ясно?

Все было предельно ясно, классическая тактика, описанная в каждом учебнике. Прямолинейная, как рельса, и предсказуемая, как восход солнца. Я хотел было возразить, предложить провести разведку, поискать обходные пути, но, встретившись с холодным взглядом Березова, промолчал. Здесь я был рядовым бойцом, и моя задача была выполнять приказы, а не умничать.

Оружие, которое нам выдали, было точной копией боевого, только стреляло специальными маркерами, которые при попадании вызывали короткий, но весьма чувствительный электрический разряд. Не смертельно, но достаточно больно, чтобы в следующий раз ты подумал, прежде чем высовываться. На каждом из нас были датчики, которые фиксировали попадания. Три «ранения» в тело или конечности, и ты «труп», выбываешь из игры. Если в башку прилетит, как сказали ухмыляющиеся инструкторы, то шанс очнуться на больничной койке с адской головной болью стремился к ста процентам. Так же решил не пользоваться Консолью на всю катушку, договорились с Алисой, что моя «чувствительность» будет на уровне среднего Дельта-Кинетика.

Группа Березова начала движение к центральной улице. Здесь вопросов не было, каждый знал, что делать и где его место при передвижении. Мы же, вторая группа, совершили быстрый бросок к невысокому холму, с которого открывался прекрасный вид на весь городок. Двое бойцов из штурмовой пятерки условно ликвидировали двух часовых, после чего серьезно замедлились, действуя максимально осторожно.

— Рассредоточиться! Выбрать цели! — скомандовал старший нашей пятерки, лейтенант, когда мы заняли свой плацдарм.

Я занял позицию за большим валуном, выставил сошки своей учебной снайперской винтовки и поймал в прицел главную улицу. Штурмовая группа Березова двигалась перебежками от укрытия к укрытию, приближаясь к первому дому. Все выглядело слишком просто, слишком тихо. Тревога нарастала с каждой секундой. Нет, действовали все как один четко, ни одного звука, максимальная скрытность, но…

— Хозяин, засекла аномальную активность, — прошелестел в голове голос Алисы. — Вон в том окне, на втором этаже. Тепловой след, и еще один на крыше соседнего здания.

— Вижу, — мысленно ответил ей, корректируя прицел.

Березов и его люди подошли к двери первого дома и выстроились «елочкой» для штурма. Первый боец, здоровенный сержант, с разбегу выбил дверь ногой. И в этот момент тишина взорвалась.

Высокочастотный звук ударил по ушам, как кувалдой. Я почувствовал, как мир качнулся, в глазах потемнело, а из носа потекло что-то теплое. Акустическая граната, сработала четко. Штурмовая группа, застигнутая врасплох в замкнутом пространстве дверного проема, посыпалась на землю, как кегли. Они катались по земле, зажимая уши, их движения были раскоординированы. И тут же с крыши и из окон второго этажа ударили короткие, злые очереди. Маркеры со щелчками впивались в тела моих сокурсников, их датчики на броне загорались красными огнями.

— Твою мать! Засада! — заорал наш лейтенант. — Огонь! Прикрыть их!

Мы открыли стрельбу по окнам, пытаясь подавить огневые точки. Но это было все равно, что стрелять по призракам. Инструкторы не высовывались, делали один-два выстрела из глубины комнаты и тут же меняли позицию. Я поймал в прицел тень на крыше и выстрелил. Тень исчезла, попал или нет, было непонятно. Тем временем группа Березова была практически уничтожена. Сам капитан, получив три «ранения», лежал на земле, его датчик горел ровным, похоронным светом. Из всей штурмовой группы в строю остался только один боец, который успел откатиться за угол дома.

— Отходим! — скомандовал «выживший» по коммуникатору. — Группа «Альфа» уничтожена! Повторяю, «Альфа» уничтожена! — после чего рядом с ним взорвалась светошумовая граната, а затем боец получил живительную очередь от инструктора.

— Какого черта! — выругался наш лейтенант. — Отступаем к лесу, перегруппировка!

Мы начали отходить, отстреливаясь, но было уже поздно. Когда мы отступали, с фланга, из-за ржавого автобуса, ударил еще один пулемет, очередь прошлась по нашей группе. Двое моих товарищей рухнули в конвульсиях на землю, датчики тоже загорелись красным. Нас осталось трое.

Мы залегли в неглубокой канаве, пытаясь понять, откуда ждать следующего удара. И тут я увидел одного из инструкторов. Он не прятался, просто стоял в полный рост на крыше одного из дальних домов, на фоне серого неба. И смотрел на нас, просто стоял и смотрел. Это была такая наглая, такая унизительная демонстрация превосходства, что у меня заскрипели зубы.

— Снайпер! — заорал лейтенант. — Сними его!

Я поймал его в перекрестье прицела. Расстояние было метров триста, почти предельное для этой винтовки. Я задержал дыхание, плавно нажал на спуск. Выстрел.

Инструктор даже не пошевелился. Я увидел, как маркер попал ему точно в грудь. Но его датчик не загорелся. Черт! У него была какая-то защита! Или он просто отключил свой датчик, чтобы поиздеваться над нами. А потом он медленно поднял свою винтовку и выстрелил в ответ. Я не успел среагировать, резкий, болезненный удар в плечо, будто меня ткнули раскаленным прутом. Датчик на моем плече вспыхнул красным.

— Уходим! — снова приказал лейтенант.

Мы побежали, петляя, как зайцы, к спасительной кромке леса. В спину нам продолжали бить одиночные, издевательски точные выстрелы. Еще один мой товарищ упал, очередной «труп». Мы с лейтенантом ввалились в лес, задыхаясь от спринтерского бега. Из десяти человек в строю осталось двое. И мы даже не увидели толком своего противника. Нас просто размазали, как котят, используя простейшие, но идеально исполненные тактические приемы.

— Суки, — прохрипел лейтенант, прислонившись к дереву. — Они же нас как на ладони видели, знали каждый наш шаг.

Я молчал. Мы шли в ловушку, как бараны на бойню. А инструкторы, как опытные мясники, просто ждали, когда мы сами подставим шею. Не было смысла говорить, что Березов устроил провал изначально как минимум тем, что просто не спросил, есть ли среди нас Кинетики, которые могли прошерстить ближайшие подступы и само здание.

Стоял, прислонившись к шершавому стволу сосны, и пытался унять дрожь в руках. Плечо, куда попал маркер, горело огнем, напоминая о нашем провале. Но, впервые за долгое время почувствовал себя удовлетворенным, хотя, кому скажи, подумают, что я головой ударился. Вся моя Консоль, все мои технологии, вся моя уверенность в себе разбились о простую, жестокую реальность боя, где побеждает не тот, у кого круче гаджеты, а тот, кто лучше думает, быстрее двигается и не совершает стандартных ошибок. Наконец-то, я нашел место, где моя теория обретет нужный опыт.

— Алиса, — мысленно обратился к хвостатой с улыбкой, от которой лейтенант настороженно на меня посмотрел — запускай симуляции…

Ночь в казарме факультета Особого назначения была не похожа на ночи в основной Академии. Здесь не было пьяных разговоров, смеха или игры в карты. Только тишина, в которой каждый переваривал свой собственный ад. Мои сокурсники, прошедшие не одну войну, лежали на своих койках, молча глядя в потолок. Никто не обсуждал провал, никто не искал виноватых. Просто молчали, и это молчание было тяжелее любых обвинений.

Я тоже лежал, но сон не шел, тело гудело от усталости, плечо ныло от фантомной боли после «ранения», но разум работал с лихорадочной скоростью, снова и снова прокручивая события минувшего дня. Каждая ошибка, каждое неверное движение и потерянный боец, все это крутилось на нескольких виртуальных экранах.

Консоль запустила очередную симуляцию, и перед моим внутренним взором развернулась трехмерная голограмма. Это была точная, до мельчайших деталей, реконструкция нашего «боя», созданная на основе данных с моих оптических сенсоров и тактической сети полигона, к которой Алиса, разумеется, успела подключиться.

Я видел все: наш отряд, себя, инструкторов, которых Алиса подсвечивала красным. Я мог вращать картинку, приближать, замедлять, ставить на паузу.

— Начинаем еще раз с момента высадки. Покажи мне нашу группу и группу Березова, — скомандовал Алисе.

На голограмме появились две группы, подсвеченные синим.

— Анализ тактического построения с учетом новых вводных.

— Сена точки входа, группа Альфа под командованием капитана Березова движется плотным строем, дистанция между бойцами не превышает пяти метров. Уязвимость к фланговому огню и минно-взрывным устройствам восемьдесят три процента, — бесстрастно доложила Алиса, выводя на экран красные зоны уязвимости, движения на голограмме резко ускорились. — Группа Бета рассредоточена на большей площади, но занимает позицию на доминирующей высоте. Снова отсутствует разведка, нет инженерного оборудования. Уязвимость к снайперскому огню семьдесят два процента.

— Ясно, — процедил я. — Снова подставились. Дальше, штурм первого дома.

Картинка снова крутанулась, я снова увидел, как Березов и его люди выстраиваются у торцевого входа.

— Алиса, варианты действий инструкторов в этой точке с учетом смены вектора движения?

— Вариант А: акустическая граната, как и было. Вероятность успеха пятьдесят процентов, в данном варианте инструктор попадется на глаза одному из бойцов группы Бета, не сумев реализовать бросок гранаты. Вариант Б: фугас направленного действия сразу за дверью. Вариант В: огонь из окон соседних зданий, создание перекрестного огня, — Алиса моделировала один сценарий за другим, и в каждом из них штурмовая группа была обречена.

— Выставить дымы? Светошум? — уточнил у хвостатой. — упреждающий заградительный огонь группой прикрытия?

— Использование светошумовых гранат позволит преодолеть первое помещение, однако дальше потребуется пройти помещение с одним входом — ответила Алиса, в этот раз появившаяся в прикиде капитана ГРУ с указкой в руках — что характерно, там стальная дверь, пройти дальше практически нереально.

— То есть, верная смерть — констатировал результат — о чем мы могли узнать, только войдя внутрь, этакая задача со звездочкой.

Я снова и снова прокручивал момент боя. Вот инструкторы открывают огонь. Короткие очереди, два-три выстрела, и смена позиции. Они не ведут огонь на подавление, бьют наверняка. Вот пулеметчик с фланга, который ждал, пока мы начнем отступать, чтобы ударить в спину. Вот снайпер, который не стрелял, пока не получил идеальный сектор обстрела.

Это была тактика диверсантов, партизан, террористов. Они не пытались удержать позицию, наносили максимальный урон и растворялись. Использовали местность, каждый куст, каждую развалину. Думали в трех измерениях, пока мы двигались по одной прямой, играя в дьявольские шахматы.

— Алиса, — позвал после долгого молчания. — Запусти симуляцию. Та же вводная, те же силы, вариант такой…

— Принято. Моделирую.

Перед глазами снова возник учебный городок. Но теперь все было иначе.

— Первое разведка, — начал диктовать. — Я не подхожу к городку ближе, чем на полтора километра. Запускаю двух дронов, — в симуляции появились две маленькие желтые точки. — Один висит высоко, дает общую картину. Второй проходит по периметру, заглядывая в каждое окно.

Дроны в симуляции начали свой облет. Алиса тут же подсветила на карте все те цели, которые в реальности стали для нас сюрпризом. Снайпер на крыше, пулеметчик за автобусом, растяжки на подходах.

— Так, — кивнул я. — Картина ясна, теперь план. Никакого штурма с центральной улицы. Основная группа, восемь человек, занимает глухую оборону в лесу, в полутора километрах от городка. Задача — не дать никому уйти. Имитация активности, редкий беспокоящий огонь по выявленным целям.

— А мы? — спросила Алиса.

— А мы, я и еще один боец, идем в обход. Вот сюда, — я указал на схеме старый, заброшенный коллектор, который шел под всем городком. — Видел его на топографической карте. Вход в трех километрах отсюда. Судя по схеме, есть выход прямо в подвал центрального здания, где, скорее всего, и сидит командир.

— Рискованно, хозяин. Коллектор может быть заминирован или завален.

— Проверим дроном-пауком. Если чисто, идем по нему.

В симуляции две синие точки отделились от основной группы и исчезли под землей. Через некоторое время они появились уже внутри одного из зданий.

— Мы внутри, основная группа начинает штурм. Но это отвлекающий маневр, бойцы ставят дымы, часто меняют позиции, постепенно приближаясь к цели, но не подставляются. А мы в это время тихо идем к цели. Три часовых на этажах, — я помнил их расположение. — Снимаем ножами, берем 'командующего.

— Вероятность успеха операции при таком плане семьдесят девять процентов, — доложила Алиса после короткой паузы. — Вероятность потерь в основной группе от тридцати процентов. Вероятность потери всей диверсионной группы сорок процентов.

— Приемлемо, — кивнул я. — Сохраняй симуляцию.

Я открыл глаза, ночь все еще стояла за окном, но в моей голове уже забрезжил рассвет. Я знал, что делать.

Утром на построении я выглядел, наверное, не лучше остальных. Не выспавшийся, с темными кругами под глазами. Полковник Громов, проводивший разбор вчерашнего «успеха», был краток и безжалостен. Пункт за пунктом разобрал все наши ошибки, каждое решение. Закончив, он обвел нас тяжелым взглядом.

— Выводы делайте сами. Завтра повторный выход, та же задача. Командир группы капитан Березов.

Березов, стоявший в строю, мрачно кивнул.

— Разрешите обратиться, господин полковник! — мой гоцлос прозвучал неожиданно громко в тишине плаца.

Все взгляды, удивленные и недоумевающие, обратились ко мне. Громов медленно повернул голову.

— Слушаю, капитан Строганов.

— Прошу назначить меня командиром группы для выполнения задачи, — четко произнес я.

За спиной послышался удивленный шепот. Березов посмотрел на меня с удивлением.

— С какой стати, капитан? — в голосе Громова не было эмоций. — У вас нет опыта командования штурмовой группой.

— В общем-то есть — теперь на меня удивленно смотрел сам полковник. Похоже, в моем личном деле слишком много чего заштриховано. — Также есть план, который позволит выполнить задачу с минимальными потерями, — добавил, глядя ему прямо в глаза.

— Уверен?

— На девяносто девять процентов. Больше даст только Господь.

Громов несколько секунд молча смотрел на меня, затем перевел взгляд на Березова.

— Капитан, ваше мнение?

Березов колебался. Я видел, как в нем борются уязвленная гордость и здравый смысл. Вчерашний провал сильно ударил по его самолюбию.

— Я… — он замялся. — Не возражаю, пусть попробует.

— Что ж, — Громов снова посмотрел на меня. — Хорошо, капитан Строганов. Группа в вашем распоряжении. Но учтите, второго шанса не будет. Провалитесь, и списывать руками учебники по тактике будете не только вы, но и вся группа. Я понятно излагаю?

— Так точно, господин полковник.

Повторный штурм был полной противоположностью первому. Все прошло довольно близко к моей последней симуляции. Разведка дронами, отвлекающий маневр, проникновение через коллектор. Вонючий, узкий, темный тоннель, по которому мы ползли почти час, показался мне раем по сравнению с открытым полем вчера.

Мы вышли в подвале, как и предполагалось. Сняли трех часовых, не издав ни звука. И ворвались в комнату на втором этаже, где сидел «главарь террористов», один из самых суровых инструкторов, майор типа в отставке. Он пил чай и слушал по рации доклад об «ожесточенном бое» на подступах к городку. Когда мы ввалились, он даже не успел вскочить. Я просто приставил ствол учебного пистолета к его виску.

— Тишина и покой, господин майор — тихо сказал ему. — Выходим через западные двери.

Майор хмыкнул и медленно поднял руки. Через пять минут я вышел по рации на Громова.

— Объект «Гроза» у меня. Задача выполнена, потерь нет.

В рации несколько секунд было молчание. А потом я услышал тихий, едва различимый смешок Громова.

— Принято, капитан, возвращайтесь на базу.

После нашей тихой победы в учебном городке отношение ко мне в группе изменилось. Скепсис сменился настороженным уважением. Офицеры, привыкшие полагаться только на силу и опыт, увидели, что нестандартный подход может быть куда более смертоносным оружием. Но впереди нас ждал новый этап подготовки, где хитрость и тактика уступали место чистой, животной реакции и отточенным до совершенства инстинктам, рукопашный бой.

Занятия проходили в огромном, гулком спортзале, где единственной мебелью был большой борцовский ковер в центре. Инструктором был человек, о котором на факультете ходили легенды. Его звали, что характерно, мастер Тихон. Это был невысокий, худощавый мужчина лет пятидесяти, с бритой головой и спокойным, почти отсутствующим взглядом, как у буддийского монаха. Он почти никогда не говорил, передвигался бесшумно и носил простой черный тренировочный костюм без знаков различия. Но в его светло-серых глазах была такая глубина и усталость, что становилось не по себе. Говорили, что мастер был одним из основателей боевой системы, которую применяли в спецподразделениях имперской армии и Корпуса, в одиночку вырезал целые базы коллаборационистов. Глядя на него, я охотно в это верил.

Первое занятие было демонстрационным. Тихон молча встал в центр ковра и кивком пригласил первого добровольца. Вышел капитан Березов. Уверенный в своей физической мощи, он бросился на инструктора, намереваясь сбить его с ног и взять на болевой.

То, что произошло дальше, длилось не более трех секунд. Тихон не стал уворачиваться, сделал неуловимое движение навстречу, пропуская несущуюся на него тушку мимо, и в тот же миг его рука, как змея, метнулась вперед. Короткий, точечный удар пальцами в область шеи, и стокилограммовый Березов, захрипев, рухнул на ковер, как подкошенный. Он не был в нокауте, просто на несколько секунд его тело перестало его слушаться.

— Слишком много силы, слишком мало мысли, — тихо произнес Тихон. Это были первые слова, которые я от него услышал.

Следующей вышла лейтенант Шмелева. Девушка действовала хитрее, пытаясь закружить инструктора, нанося быстрые, хлесткие удары ногами. Тихон стоял на месте, лишь слегка покачиваясь, уходя от ее атак на миллиметры. А потом, выбрав момент, он просто шагнул вперед, поймав атакующую ногу, затем, используя ее же инерцию, легко опрокинул на ковер, тут же зафиксировав болевым приемом на локтевом суставе.

— Слишком много движений — снова прокомментировал он своим тихим голосом.

Один за другим мои сокурсники выходили на ковер и один за другим оказывались на нем поверженными. Тихон не прилагал видимых усилий. Его стиль был воплощением чистой эффективности. Ни одного лишнего движения, только эффектные приемы на основе выверенной биомеханики.

Наконец, очередь дошла до меня.

— Капитан Строганов, — кивнул мне Тихон.

Я снял куртку, оставшись в простой футболке, и вышел на ковер. В зале повисла тишина, все смотрели на меня, ожидая, как быстро и унизительно я буду повержен, чему способствовала моя внешняя физуха. Но зато у меня было другое преимущество, хвостатое, которое сейчас появилось у меня за спиной с хитрой ухмылочкой. На теле и суставах мастера появились невидимые для остальных светящиеся отметки, а перед моими глазами отдельный интерфейс, просчитывающий действия противника. Что-то новенькое, когда дрался с Голицыным, такого не было.

Я встал в стойку, расслабленную, но готовую к действию. Тихон не спешил, просто стоял напротив, изучая меня своими бесцветными глазами.

— В твоей голове слишком много шума, капитан, — тихо сказал он. — Расчеты, схемы, вероятности. Это все мешает, бой, это не математика, бой, это пустота.

— Каждому свое — пожал плечами. И в тот же миг мастер атаковал.

Он двигался невероятно быстро, не как человек его возраста. Его рука метнулась к моему горлу, но я уже был готов. В моем сознании пронеслись за долю секунды сотни векторов атаки, остановившись на самом вероятном действии.

Ухожу ушел с линии атаки, одновременно нанося короткий, жесткий удар в корпус. Но моя рука встретила пустоту, Тихон, предвидя мой маневр, уже сместился, и теперь его локоть летел мне в висок. Блокирую удар, почувствовав, как по руке пробежала волна боли. И тут же попытался захватить его руку, чтобы провести болевой прием. Но рука мастера оказалась скользкой, как угорь. Он вывернулся из захвата и нанес серию быстрых, тычковых ударов в грудь и живот. Отступил на несколько шагов, с трудом переводя дыхание. Мой стиль боя был эклектичной смесью того, что в меня запихнула через Консоль Алиса. Дыхание, расслабление, постоянное движение.

Тихон был удивлен, я видел это по тому, как слегка расширились его зрачки. Он привык к стандартным, армейским стилям, предсказуемым для него по многим направлениям. Я же двигался нелогично, постоянно меняя ритм, переходя от жестких блоков к плавным уходам, от прямых ударов к захватам и броскам.

На пятой минуте боя мы оба тяжело дышали, пот заливал глаза. Мы кружили по ковру, как два мангуста, выискивая малейшую брешь в обороне друг друга. Он несколько раз достал меня, оставив на теле болезненные синяки. Я тоже пару раз смог задеть мастера, но он тут же разрывал дистанцию, не давая развить успех.

Это был поединок на истощение, физическое и ментальное. Тихон был опытнее и, возможно, выносливее. Но на моей стороне была Алиса, которая в реальном времени корректировала мои движения и подсказывала слабые места в его атаках.

На исходе десятой минуты я пошел на риск, намеренно открылся, провоцируя его на решающую атаку. Мастер клюнул, его нога взметнулась в высоком, мощном ударе, нацеленном мне в голову. Я пригнулся, пропуская удар над собой, и в тот же миг рванулся вперед, входя в мертвую зону, и провел подсечку.

Тихон потерял равновесие, впервые за все занятие. Он начал падать, но даже в падении мой противник оставался опасен. Буквально вывернулся, врезав мне с ноги и ушел перекатом в сторону…

— Стоп, — выдохнул Тихон, поднимая руку.

Я замер в полуметре от него. Мастер сидел на ковре, тяжело дыша, и смотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было злости или досады. Только усталость и… любопытство ученого, столкнувшегося с необъяснимым феноменом. Я протянул ему руку и помог подняться.

— Ничья, — сказал он, отряхивая свой костюм.

В зале стояла тишина, мои сокурсники смотрели на меня так, будто я только что на их глазах воскрес из мертвых. Свести бой с самим Мастером Тихоном вничью, это был сильный ход. За моей спиной Алиса плюхнулась в виртуальное кресло, обмахиваясь огромным веером. Тихон подошел ко мне вплотную.

— Это не одна школа, — сказал, глядя мне в глаза. — В твоих движениях я вижу, как минимум три совершенно разные школы. Две из них мне в общем-то знакомы и не вызывают вопросов, но есть что-о еще, явно забытое. Или наоборот… Где ты этому научился, капитан?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть как можно более естественно.

— Читал кое-что, пробовал, комбинировал.

Он хмыкнул, прекрасно понимая, что я врал на голубом глазу, но не стал настаивать. Вместо этого он сделал то, чего от него не ожидал никто.

— Интересно, — произнес он после паузы. — У меня тоже есть пара наработок, которые я хотел бы проверить. Не откажете в любезности, капитан, попрактиковаться после занятий?

Я опешил, легенда Корпуса просит меня, курсанта, о совместной тренировке.

— Буду ждать — только и смог ответить я.

Тихон кивнул, а потом повернулся к остальным, все еще стоящим в ступоре.

— Запомните, — его тихий голос прозвучал на удивление отчетливо. — Не зазорно учиться, даже у того, кто младше или ниже вас по званию. На сегодня все свободны.

Тихон развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из зала, оставив меня в центре ковра под десятком ошеломленных и завистливых взглядов.

Поединок с Тихоном и признание с его стороны стали для меня своего рода выпускным экзаменом внутри факультета. Наши совместные тренировки с Мастером превратились в регулярную практику. Мы часами пропадали в пустом зале, и это был невероятный обмен опытом. Я показывал ему комбинации, которые Алиса моделировала на основе анализа сотен различных стилей, а он, в свою очередь, делился со мной своими секретами, искусством «бесконтактного» воздействия, которое оказалось ничем иным как рукопашкой для Кинетика. Кто бы сомневался…

Я впитывал его знания, как губка, а он с жадностью ребенка изучал новые, неизвестные ему стили, которые я демонстрировал. Наш симбиоз был пугающе эффективен. Но главным было не это. Главным было то, что я начал активно применять полученные на факультете знания в своей другой учебе со своей ротой.

Раз в неделю меня и других «особистов» отправляли обратно в основной корпус для участия в общих тактических занятиях. Официально, чтобы мы не теряли связь с реальностью и помнили, как выглядит обычная армейская жизнь. Неофициально, я был уверен, что это была идея Громова, который хотел посмотреть, как мы будем применять полученные навыки на практике, командуя условно обычными подразделениями.

Моя сформировавшаяся рота, уже была лучшей на курсе по стрельбе и физической подготовке, благодаря моим тренировкам. Но теперь я начал учить их думать по-другому.

Наш первый боевой выход после моего зачисления на ФОН поверг преподавателей в шок. Задача была стандартной: оборона участка местности от превосходящих сил противника, роль которого играла другая рота. Вместо того чтобы, как все, рыть одну линию траншей, я заставил своих парней работать всю ночь.

— Мы не будем строить стену, — объяснял я своим взводным, водя пальцем по карте. — Мы будем строить паутину.

К утру наш участок обороны превратился в ад для наступающих. Это была сложная, эшелонированная система из нескольких линий окопов неполного профиля, соединенных скрытыми ходами сообщения. Огневые точки были расположены так, чтобы создавать перекрестный огонь в заранее пристрелянных огневых мешках. Были оборудованы ложные позиции, которые должны принять на себя первый удар. Также подготовлены пути для быстрого отхода и маневра резервными силами.

Когда две роты «противника» пошла в атаку, бойцы попали в мясорубку. Первая волна ударила по пустым окопам, и тут же была накрыта фланговым огнем. Когда они попытались перегруппироваться, атакующих накрыли минометы с заранее подготовленных позиций. Когда они все же прорвали первую линию, то оказались в очередном мешке, под перекрестным огнем со всех сторон. За полчаса боя рота «противника» потеряла семьдесят процентов личного состава, так и не дойдя до наших основных позиций.

На следующих учениях, уже в атаке, я применил другую тактику. Задача была захватить узел связи на вершине холма. Вместо лобового штурма я разделил роту на три группы. Две, побольше, начали демонстративную атаку с флангов, с шумом, криками «Ура!», имитируя основное наступление. А я с небольшой, самой подготовленной командой из десяти человек, включая Грушина, ушел в «серую зону».

И здесь я впервые в открытую применил свои новые игрушки.

— Костя, птичку в небо, — скомандовал по рации своему юному гению, который сидел в штабном дирижабле далеко в тылу.

Над полем боя бесшумно взмыл маленький, похожий на стрекозу, разведывательный дрон, собранный на моей верфи. Картинка с него в реальном времени транслировалась мне на тактический планшет.

— Вижу их, командир, — доложил Костя. — Три пулеметных гнезда на склоне. Патруль, пять человек, движется по тропе. И… ага, вот и сам узел связи. Охрана десять бойцов, плюс один Кинетик, сидит в засаде у входа.

Имея глаза в небе, мы двигались, как призраки. Обошли патруль, проползли под носом у пулеметчиков в не просматриваемой зоне. Подобрались к узлу связи с тыла, с той стороны, откуда нас никто не ждал.

— Работаем тихо, — прошептал своим.

За пять минут мы бесшумно сняли всю охрану. Кинетика я взял на себя, вырубив его еще до того, как он успел сформировать свой защитный барьер. Мы ворвались в бункер, «уничтожили» оборудование и захватили в плен охреневшего коменданта объекта, который в этот момент орал по рации, перебрасывая все силы на отражение наших фланговых атак.

Итог учений был ошеломительным. Моя рота выполнила задачу за сорок минут, не потеряв условно убитым ни одного человека. Рота противника была полностью дезориентирована.

Преподаватели основной Академии были в прострации. Преподаватели видели результат, но не понимали, как он был достигнут. На разборе полетов они что-то лепетали про «нестандартный подход» и «природный талант» Строганова. Никто не мог поверить, что обычные курсанты, еще вчера бывшие двоечниками, способны на такую слаженную и сложную тактическую игру. Все списывали все на меня, не понимая, что я не просто командую, заодно учу своих подшефных воевать по-новому.

В кулуарах среди преподавателей кипели совсем другие страсти.

— Это возмутительно! — доносились до меня слухи, которые приносил гревший уши в нужных местах Грушин. — Полковник Иванов вчера орал на ректора. Говорил, что Строганов использует на учениях закрытые тактики и протоколы, которым учат только на ФОНе! Он проецирует секретные знания на обычных курсантов! Это грубейшее нарушение!

Ректор Скобелев, оказавшийся между молотом и наковальней, отмалчивался. С одной стороны, я был его головной болью. С другой, я давал результат, который нельзя было игнорировать. Моя рота, состоящая из простолюдинов, теперь занимала первые строчки во всех рейтингах, оставив далеко позади элитные аристократические подразделения. Это подрывало не только престарелые пердаки, но и те самые основы сословного общества Академии.

Аристократы бесились, смотрели на наши успехи с плохо скрываемой ненавистью. Большинство из них отказывались участвовать в совместных учениях с нами, называя мои методы «бесчестными» и «недостойными дворянина». Их отцы писали жалобы в Сенат, требуя «прекратить это безобразие». Но все жалобы почему-то тонули в недрах канцелярии ИСБ…

Я же продолжал гнуть свою линию. Каждые учения, каждый полевой выход превращал в школу для своей будущей армии. Гонял всех до седьмого пота, отрабатывая взаимодействие малых групп, штурмы зданий, действия в засаде. Я учил их не просто стрелять, а думать, как враг, учил их выживать.

И они учились, я видел, как меняются их глаза. Из них уходила курсантская бесшабашность, появлялась холодная уверенность специалистов в своем деле.

В один из напряженных вечеров, когда я задержался в своем кабинете на верфи, просматривая отчеты по производству и одновременно гоняя в Консоли симуляцию штурма японских укрепленных районов, мой персональный коммуникатор издал короткий, едва слышный писк. Это был не стандартный сигнал вызова, а шифрованный импульс, который мог означать только одно.

На экране высветилось единственное сообщение, без подписи и обратного адреса: набор координат в старой, дореволюционной части города и время. Никаких пояснений, Волков следовал своему стилю, лаконичный, властный и не терпящий возражений.

— Грушин, я в город, — коротко оповестил своего заместителя по внутренней связи, который в соседнем кабинете до хрипоты спорил с поставщиками вольфрама. — Вернусь под утро, если вообще вернусь, ты на хозяйстве. В случае чего, действуешь согласно инструкции.

— Понял, командир, — донеслось в ответ. В его голосе не было ни удивления, ни лишних вопросов. Он уже привык к моим ночным отлучкам.

Я не стал брать служебную машину. Переоделся в простой, ничем не примечательный гражданский костюм, вышел за ворота и поймал извозчика. Проехав пару кварталов по тускло освещенным улицам, я сошел, убедился с помощью Алисы, что за мной нет хвоста, и пересел в другой, который довез меня до нужного района. Последний километр я прошел пешком, петляя по лабиринту узких, кривых улочек, где современные пылевые фонари едва разгоняли вековой мрак, а из подворотен несло запахом сырости и безысходности.

Дом, указанный в координатах, был типичным представителем старого Петербурга, обшарпанный доходный дом с темным, гулким двором-колодцем. Идеальное место для конспиративной явки. Я поднялся по скрипучей деревянной лестнице на четвертый этаж и постучал в нужную дверь.

Дверь открыл один из «серых людей» Волкова, молодой парень с абсолютно пустым, тренированно-невыразительным лицом. Он молча пропустил меня внутрь и так же молча запер за мной дверь на два тяжелых засова, которые щелкнули в тишине, как оружейные затворы. Квартира была спартански простой, но идеально чистой. Безликая мебель, голые стены, ни одной личной вещи.

Майор Волков сидел за простым деревянным столом, одетый в такой же штатский костюм, как и я. Без формы и знаков различия он выглядел как скромный чиновник среднего звена. Но эта скромность была обманчива. В его холодных глазах таилась такая глубина и власть, что становилось не по себе. Перед ним стояли две простые фаянсовые чашки.

— Прошу, капитан, — он кивнул на стул напротив. — Долгая ночь предстоит.

Я сел, мы молчали несколько минут, просто пили крепкий, обжигающий чай, уже старый для нас ритуал, чтобы настроиться на разговор.

— Хозяин, в помещении стандартный набор прослушивающих устройств, — привычно доложила Алиса у меня в голове. — Анализ психофизических показателей объекта «Волков»: пульс ровный, дыхание спокойное.

— Спасибо, я и без тебя это вижу, — мысленно ответил ей.

Волков отставил чашку.

— Как успехи в Академии, капитан? — начал сбшник издалека. — До меня доходят слухи, что вы там устроили небольшую революцию. Преподаватели в панике, аристократы в ярости, ректор пьет валерьянку. Вы довольны?

— Я просто учу своих людей воевать, майор, — ровно ответил ему. — Так, как их должны были учить с самого начала.

— Похвально, — кивнул Волков. — И очень своевременно. Потому что скоро им придется применять эти навыки в реальных условиях. Ваш опыт в проецировании определенных знаний с закрытых факультетов заинтересовал командование. Сейчас что-то подобное внедряют в других армейских ВУЗах…

Он помолчал, а затем медленно, с почти театральным жестом, положил на стол тонкую папку с грифом «Совершенно секретно, лично в руки».

— Вот поэтому я вас и вызвал, — сказал майор, его голос стал жестким, — У нас появились новые данные. В целом вы, Строганов, и так объективно оцениваете ситуацию на международной арене. Но я настоял, чтобы вы были в курсе деталей, так сказать, дополнительная мотивация.

Я открыл папку, внутри лежали снимки высокого разрешения, скорее всего, сделанные с высотного разведчика и аналитические записки. Первое, что бросилось в глаза, это граница с Маньчжурией. За последние три месяца там, на пустынном до этого плато, вырос целый укрепрайон. На снимках были четко видны капониры, доты, траншеи, склады с боеприпасами. Но самое главное, там появился новый военный аэродром, способный принимать тяжелые дирижабли.

— Это данные нашей разведывательной группировки, — пояснил Волков, хотя я и так это понял. — Японцы работают быстро и очень скрытно. Строят в основном по ночам, маскируют объекты под гражданские постройки. Но нас не проведешь.

Я перевернул страницу, следующие снимки были еще хуже. Фото сделаны с близкого расстояния. Тот, кто это сделал, натуральный гений маскировки.

К границе стягивались эшелоны с войсками. Не обычные линейные части, а элитные подразделения морской пехоты и отряды Кинетиков, чью экипировку я узнал по характерному свечению на снимках в инфракрасном диапазоне.

— По нашим оценкам, — продолжал Волков, — за последние два месяца они перебросили туда до трех полков, включая два особых батальона Кинетиков. И посмотрите на это.

Он указал пальцем на последний снимок. На нем был запечатлен какой-то странный, угловатый летательный аппарат, не похожий ни на один из известных мне типов японских летательных аппаратов. Он был меньше, стремительнее, и его корпус, казалось, был сделан из темного, поглощающего свет материала.

— Это их новый перехватчик, проект «Тэнгу», — сказал Волков. — По предварительным данным, он оснащен пылевым двигателем нового поколения и несет на борту какое-то лучевое оружие. Наш агент, который передал эту информацию, пропал через два часа после сеанса связи.

Я молча смотрел на снимки, не испытывая страха, нет. Это было нечто другое, осознание того, что все мои самые худшие опасения сбываются. И даже быстрее, чем я предполагал. Японцы готовились к блицкригу на Дальнем Востоке. Внезапному, сокрушительному удару, который должен был смять нашу оборону в регионе за считанные недели.

— И это еще не все, — Волков достал из папки еще один лист. Это была расшифровка радиоперехвата. — На прошлой неделе наша станция на Курилах зафиксировала странные переговоры на закрытой частоте. Шифр очень сложный, наши аналитики до сих пор бьются над ним. Но даже предварительный анализ показывает, что это не японский военный код. Это что-то совершенно другое.

— Война, это вопрос года, может, чуть больше, — подытожил Волков, и его слова прозвучали как приговор. — И, судя по всему, они будут воевать не только мечами и винтовками. У них есть козыри, о которых мы даже не догадываемся.

Он закрыл папку.

— Именно поэтому, капитан, мы и ускоряем вашу программу. Нам нужно оружие, способное противостоять этому. Нам нужны ваши «Кречеты», ваши системы РЭБ, ваши «Валькирии». И нам нужно все это вчера. Вы понимаете, какая на вас теперь лежит ответственность?

Я медленно кивнул, не отрывая взгляда от папки. Да, я понимал, с этой ночи игра перешла на совершенно новый уровень. Кончились учения, интриги, скандалы. Начался обратный отсчет до настоящей, большой и очень страшной войны.

Я вышел из конспиративной квартиры Волкова далеко за полночь, но сна не было ни в одном глазу. Адреналин от полученной информации гудел в крови, как высоковольтный провод. Мирный, спящий город вокруг казался сюрреалистичной декорацией. Эти люди, спешащие по своим делам, влюбленные парочки, сидящие на скамейках, они не знали, какая черная туча нависла над их миром. Они жили своей обычной жизнью, не подозревая, что где-то далеко, на границе Империи, уже лязгают гусеницы и заряжаются орудия будущей войны.

Не заезжая домой, я отправился прямиком на верфь. Мой «Руссо-Балт» мчался по пустынным ночным проспектам, и я чувствовал, как с каждой минутой во мне нарастает холодная решимость. Волков дал мне информацию, дал понять масштаб угрозы, но он не дал приказа. Он ждал, что я сам приму решение и начну действовать. Это был его стиль, не приказывать, а создавать условия, в которых ты не можешь поступить иначе.

Верфь встретила меня гулом работающих в ночную смену цехов и светом мощных прожекторов. Я немедленно отдал приказ по внутренней связи: «Всем начальникам цехов, ведущим инженерам и командирам подразделений —сбор в моем кабинете в семь утра. Форма одежды рабочая».

Ровно в семь в моем кабинете собрался весь костяк моей команды. Заспанные, встревоженные, они не понимали, что могло случиться. Грушин, Костя, старые мастера дядя Миша и Петрович, Матвеев, как начальник охраны. Я обвел их всех тяжелым взглядом.

— Коллеги — начал я без предисловий, и мой голос прозвучал так жестко, что даже привыкший ко всему Матвеев слегка напрягся. — Мирное время закончилось. С этой минуты верфь переходит на режим военного положения.

В кабинете повисла тишина. Я видел на их лицах недоумение.

— У меня появились… достоверные сведения, — я намеренно не стал раскрывать источник, — что внешнеполитическая обстановка резко обострилась. На Дальнем Востоке возможны серьезные провокации в самое ближайшее время. Поэтому мы должны форсировать выполнение государственного заказа. Все гражданские проекты временно уходят на второй план, не более пятнадцати процентов ресурсов. Все силы бросаются на одно направление.

Я подошел к голографическому столу и вывел на него трехмерное изображение. В воздухе завис, медленно вращаясь, хищный, стремительный силуэт моего ударного беспилотника.

— Проект «Кречет-М» наш главный приоритет. Я хочу, чтобы первая партия из ста машин была готова к отправке в войска через две недели.

В кабинете снова повисла тишина, но на этот раз это была тишина шока.

— Командир, это… невозможно, — первым подал голос главный инженер, Петрович. — У нас только-только отлажена линия. Мы планировали выйти на такую производительность через два месяца, не раньше. Нам не хватает комплектующих, специалисты не обучены…

— Значит, будут обучены, — отрезал я. — Работать будем в четыре смены. Спать здесь же, на верфи, в бытовках. Я лично утрою оклады всем, кто останется. Тех, кто не готов, никого не держу. Но те, кто останется, должны понимать: мы сейчас куем щит Империи. И от нашей скорости зависит, выстоит ли этот щит.

Я смотрел на них, на их растерянные, уставшие лица. Я требовал от них невозможного. Но потом я увидел, как меняется их взгляд. Растерянность уходила, уступая место той сосредоточенной решимости, которую я так ценил в них. Они не задавали лишних вопросов, не спрашивали, откуда у меня информация.

— Все будет готов к сроку, командир, — тихо, но твердо сказал Грушин. И остальные молча кивнули.

Следующие две недели превратились в один сплошной, лихорадочный, двадцатичетырехчасовой рабочий день. Верфь ревела и стонала, работая на пределе своих возможностей. Свет в цехах не гас ни на минуту. Я сам практически не покидал сборочный цех, спал по три-четыре часа в сутки прямо в своем кабинете, наспех перекусывая тем, что приносила Елена.

Я был везде. Лично контролировал сборку самых ответственных узлов, систем наведения, пылевых мини-реакторов, модулей связи. Моя Консоль работала на пределе, я вносил изменения в чертежи прямо на ходу, оптимизируя процессы, находя узкие места и тут же устраняя их. Алиса, моя верная хвостатая помощница, без устали гоняла симуляции, проверяя каждую деталь, каждый провод, каждую строку программного кода.

Моя команда творила чудеса. Костя, наш юный гений, за трое суток, не вылезая из своей лаборатории, спроектировал и запустил упрощенный, но эффективный сборочный конвейер. Старые мастера, используя свой опыт, на ходу обучали молодых рабочих, передавая им бесценный опыт. Грушин превратился в демона логистики, он умудрялся доставать дефицитные комплектующие, казалось, из-под земли, продавливая поставщиков, угрожая и умоляя, используя все мои связи в Корпусе и Адмиралтействе.

Параллельно с этим ко мне на прием повалили хозяева смежных земельных участков. Часть вопросов о продаже решали на сразу на месте. Понимая, что я здесь всерьез и надолго, а верфь работает круглые сутки, ценник был конский, но я все равно соглашался. Но нашлись и те, кто решил запустить стоимость в стратосферу, таких было примерно треть. Самое поганое, что эти несознательные подданные Императора владели теми участками земли, из-за которых я не мог замкнуть в единую площадь уже купленную землю. Таким я отказывал, но все они как один ехидно улыбались, говоря, что подождут моего звонка. Правда, никто из них не догадывался, за моим мрачным видом с мешками под глазами, уже подкатывает желание придушить парочку из них, сделав непрозрачный намек остальным.

В каком-то смысле всех этих бедолаг от лютой смерти спасла Алиса. Взломав коммуникаторы некоторых любителей халявы, выяснилось, что они устроили почти картельный сговор. И сейчас ждут моего согласия, но при этом тут же поднимут цену на двадцать процентов. Полыхнуло у меня знатно, причем в прямом смысле. Решил выпустить пар на складе хлама и отбраковки.

Елена, подкравшаяся тихо и незаметно, с интересом смотрела как я ломал, плющил и сжигал ни в чем неповинные металлически болванки и крупные детали.

— А вот это серьезная заявка на победу! — усмехнулась Воронцова, когда я буквально нашинковал толстый лист металла весом под две сотни килограмм. — Ты в курсе, что это катит на уровень Бета? Про твою фантазию во время боевого применения я вообще молчу, половина противников тупо сбежит, увидев, что ты делаешь с остальными.

— Нужна была разрядка — тяжело дыша, ответил Елене, которая, не парясь на счет моего грязного комбеза и явного запашка, сильно меня обняла.

— Что-то случилось? — заботливо спросила девушка.

— Барыги случились — криво усмехнувшись, ответил ей.

— Ну ка, поподробнее на этом месте — хмыкнула Елена.

Алиса не стала ждать и сразу вывела на коммуникатор графини чатик не совсем юных дарований в области продажи земельных участков.

— Интересно — протянула Воронцова — парочка фамилий мне даже известна. Алиса, лапочка, скинь мне список. А ты расслабься на эту тему, дорогой, я разберусь без тебя. В конце концов, не чужие люди.

— Я сам… — пытаюсь протестовать.

— Не надо все сам — чмокнула меня в нос юная графиня, наверное, единственное чистое место. — Я тоже хочу быть полезной делу. Заодно напомню всем, что тебя не стоит злить, ты у нас знатная бука и любить все ломать — добавила Елена, окинув взглядом разрушения.

— Как скажешь, милая…

Я действительно перестал париться на тему земли и то же самое определил Грушину, который все еще порывался устроить новые переговоры. В итоге прошла неделя, затем еще несколько дней. Мы честно забыли про барыг, пока они сами про себя не напомнили.

С КПП позвонил сам Матвеев, и веселым голосом сообщил, что прибыла Елена Воронцов. Поначалу я не разделил веселость старого вояки, пока не увидел в чьей компании она прибыла…

К центральному корпусу подкатили три здоровенных внедорожника с гербами Воронцовых, за ними ехал микроавтобус. Ко всеобщему удивлению из головного автомобиля резво выскочила сама Елена в камуфляже, на бедре кобура с нехилых размеров револьвером.

— Привет, милый! — подскочила ко мне Елена, тут же меня поцеловав, под удивленные взгляды работников верфи. Ну да, многие ведь не в курсе наших отношений с Воронцовой. — А я тебе подарочки привезла!

— Здравствуй, дорогая. Я звонил, у тебя коммуникатор выключен, а папаша твой загадочно ответил, что на охоту умотала.

— В общем, да — лучезарно улыбнулась Елена, затем махнула рукой. Бойцы открыли двери микроавтобуса и начали буквально выкидывать оттуда тушки с мешками на головах, которые сильно стонали. У меня стали закрадываться нехорошие мысли. Тел было девять, их посадили спиной к микроавтобусу и сняли мешки с голов.

— Почему я не удивлен? — вздохнув, спросил у Елены.

— Представляешь, вот этот старый козел — девушка злобно пнула заскулившее тело — посла меня, когда я хотела договориться о нормальной цене. Заодно поржал, что ценник считай увеличился вдвое, раз Строганов не мужик, а послал договариваться какую-то овцу. Совсем оборзели уже!

Бойцы Воронцовых как по команде резко рассыпались в стороны, когда торгаша с диким криком потащило ко мне. Буквально через пару секунд он висел передо мной вниз башкой на нитях из серебристой Пыли.

— Я так понимаю граф Воронцов не в курсе? — я смотрел на хрипящего от ужаса мужика — Пока не в курсе… Раз он еще дышит.

— Вы не имеете права! — вдруг заверещал один из сидевших на земле — Я барон…

Фамилию сказать он не успел, один из бойцов Елены ударом ноги отправил его в нокаут.

— Давайте сразу определимся, судари — я начал прохаживаться туда-сюда перед мертвенно бледными гостями, при этом подвешенный мужик летал за мной — Вы не ослышались, перед вами дочь графа Воронцова, который не будет разбираться, все вы послали его любимую дочь дружно или только этот благородный олень. Зато вас дружно заставят копать ямы в лесу, и в них же вас и похоронят…

Левитирующий любитель посылать откровенно зарыдал, остальные смотрели как ловко, словно ковбой, Елена крутанула в руке свой здоровенный ствол. Гвардейцы Воронцовых тоже стояли с хищными ухмылками, давая понять, что за свою подопечную порвут всех девятерых голыми руками.

— Но мы ведь здравомыслящие люди, верно? — любезно поинтересовался у летающего клоуна, тот резко замотал башкой, я, грешным делом, думал, что оторвется. — Уверен, что все можно решить компенсацией, которая удовлетворит семью Воронцовых. Вот, к примеру, ваша земля, что стоит на продаже. Слегка уроним ценник, скажем… До рубля? Представляете, как будет рад его сиятельство, когда узнает, что его любимая дочь вместо оскорблений приобрела недвижимость? Правда, здорово? — радостно добавил в конце.

Судя по офигевшим лицам, даже самой Елены, я слегка перегнул палку с компенсацией, причем эту палку потом еще связал морским узлом. Но отступать было поздно, мне понравилось…

— Ваше благородие… — начал было вещать один из сидевших на земле.

— Тссс… — приложил палей к губам, он резко заткнулся. Потом заговорщицким шепотом добавил — Пойдем, чего покажу.

Встать никому не дал, просто потащил по бетону восемь стонущих тушек, летающему клоуну сейчас свезло, он ничего себе не ободрал. А потащил я их на склад бракованных изделий…

Бойцы Воронцовых с интересом рассматривали расхаживающего капитана Особого Корпуса. Выглядел он сейчас в глазах матерых бойцов крайне скептически. Один из них медленно отошел к старшему охраны объекта по фамилии Матвеев.

— Как у вас тут дела, землячок? — спросил боец, подкурив сигарету.

— Работаем — коротко ответил Матвеев.

— Лютует ваш начальник- усмехнулся гвардеец.

— Он им жизнь пытается спасти — усмехнулся Матвеев, а вот гвардеец нахмурился. — Что, не похож на защитничка, верно?

— Ну, не то, чтобы — неуверенно протянул боец, но резко замолчал, когда орущего мужика подняло в воздух на Пыли. — Ни хрена себе! Он Кинетик!

— Командир частый гость у вас в имении, насколько я знаю — удивленно сказал Матвеев.

— Как тебе сказать, землячок — почесал голову боец — всех, кто был в курсе за Строганова уехали в командировку на полгода. А значит, лучше вопросов о парнише не задавать. Но говорят, гений инженерки.

— Не без этого — кивнул Матвеев — но в первую очередь Кирилл Строганов офицер Корпуса.

— Давно его знаешь?

— Он командовал нашим взводом, потом ротой — спокойно ответил Матвеев.

— И как успехи? Много поймали черных старателей? — иронично добавил гвардеец, прикладываясь к фляжке с водой.

— Не знаю, мы трупы считать перестали после десятого выхода. Пыли, согласно описи, изъяли примерно тонн сто — также хладнокровно ответил Матеев — Это не считая той, что дальневосточные отморозки пытались отжать с государевых заказов. Потери среди личного состава минимальные, все благодаря грамотному руководству командира.

Гвардеец поперхнулся, выпучив глаза, услышав цифры. А затем, как и все, проводил взглядом визжащих продавцов.

— А за вашу графиню, если потребуется — недобро усмехнулся Матвеев — Кирилл сожжет все дотла, не считаясь ни с кем.

На площадке за строением раздался знатный грохот и пара вспышек, а вскоре показался сам Строганов, насвистывающий какой-то мотив. К удивлению окружающих, все девять тел были еще живы.

— Мы согласны, ваше сиятельство — пролепетал летающий клоун — отдать окружающие земли в качестве компенсации морального вреда в отношении вашего семейства…

— Нотариус будет через десять минут — прервал его излияния Строганов, роняя летающее тело рядом с остальными — Матвеев, проследи чтобы судари привели себя в подарок, заодно не решились сбежать через сортир. Там высоко, могут ноги сломать.

— Сделаем — кивнул Матвеев, уводя толпу подписантов.

— Это так неожиданно — уже по девчачьи прощебетала Воронцова, обнимая Строганова — Таких подарков мне еще никто не делал! Это же огромные площади и огромны деньжищи! — на что Кирилл лишь пожал плечами. А Елена продолжила с хитрой улыбкой — Как будете договариваться с новой владелицей, сударь?

— Добро пожаловать в совладельцы, ваше сиятельство — усмехнулся в ответ изумленной графине.

Напряжение было колоссальным, люди работали на износе. Были и срывы, и ошибки. Однажды ночью в цеху произошло короткое замыкание, и мы чуть не потеряли партию готовых систем наведения. Я видел, как у главного электрика, пожилого мужика, от переутомления трясутся руки. Я не стал его распекать, просто молча отвел в сторону, налил ему стопку своего генеральского коньяка и отправил спать. А сам вместе с инженерами до утра восстанавливал сгоревшую проводку. И люди это видели, что я не сижу в кабинете и отдаю приказы. Я был с ними, в грязи, в масле, дышал тем же воздухом в цеху.

И вот, на исходе второй недели, в один из серых, промозглых питерских рассветов, это случилось. В огромном сборочном цеху, в идеальном строю, замерла сотня готовых машин. Сто «Кречетов», моих хищных смертоносных птиц, стояли, поблескивая матовой, темно-серой броней. Острые угловатые корпуса, сложенные крылья, все в них дышало скрытой, смертельной угрозой. Я стоял перед ними, и рядом со мной, уставшая, но счастливая, стояла вся моя команда. Мы смотрели на плоды нашего титанического труда. И в этот момент я знал, мы готовы. Что бы ни ждало нас впереди, у нас теперь есть чем ответить.

Прошло ровно две недели после нашего производственного подвига. Сотня «Кречетов», упакованная в специальные контейнеры под видом навигационного оборудования, была тайно отправлена на Дальний Восток на закрытую базу Особого Корпуса. Официально для проведения «испытаний в сложных климатических условиях». Неофициально же они ждали своего часа. На верфи жизнь вернулась в более спокойное русло, хотя темпов мы не сбавляли, продолжая клепать беспилотники и закладывая первые секции для десантных «Валькирий».

А потом, как это всегда бывает, рутина взорвалась приказом. Мою роту в полном составе отправляли на двухнедельные учения на маньчжурскую границу. Официальная задача, озвученная на построении самим генералом Скобелевым, звучала донельзя мирно: «отработка навыков навигации и выживания в условиях горно-лесистой местности». Ни слова о боевых действиях. Просто плановый полевой выход для закрепления материала.

Аристократы в соседних ротах открыто потешались над нами. Штрафников Строганова снова гонят в самую дыру, месить грязь в сопках. Мои же ребята восприняли новость спокойно, с той холодной сосредоточенностью, которая стала их второй натурой. Грузились на наш десантный дирижабль, один из первых, собранных на моей же верфи.

Мы летели над бескрайними, унылыми просторами Маньчжурии. Внизу проплывали зеленые, поросшие низкорослым лесом сопки, редкие деревушки, тонкие нити дорог. Пейзаж был мирным до тошноты. Но я чувствовал, как в воздухе нарастает напряжение. Алиса, постоянно сканирующая эфир, докладывала о странных, спорадических всплесках активности на закрытых частотах, которые тут же гасли. Словно кто-то выходил на связь и тут же обрывал ее.

— Командир, по курсу ущелье, — доложил штурман. — Согласно полетному заданию, мы должны пройти через него.

Я посмотрел на тактическую карту, ущелье «Черной Змеи». Узкий, извилистый каньон, зажатый между двумя высокими сопками. Идеальное место для засады.

— Хозяин, засекла множественные металлические объекты на склонах, — голос Алисы в голове прозвучал тревожно. — Маскировка очень хорошая, стандартные сканеры их не видят.

У меня похолодело внутри.

— Всем боевая тревога! — мой голос по громкой связи прозвучал резко и неожиданно. — Кинетикам развернуть защитные поля по левому и правому борту! Стрелкам к орудиям!

Команда сработала мгновенно, без вопросов и паники, но было уже поздно. Мы только вошли в ущелье, как склоны сопок по обе стороны от нас буквально взорвались огнем. Это был точный, скоординированный удар. Били прицельно, по самым уязвимым местам. Первые же снаряды, выпущенные, судя по всему, из каких-то безоткатных орудий, разворотили нам два из четырех маршевых двигателей на левом борту. Дирижабль тряхнуло так, что я едва устоял на ногах. Сирены завыли, в отсеках замигал аварийный красный свет.

— Потеря тяги на левом борту! Нас валит! — доложил бортинженер.

Корабль накренился и начал неумолимо снижаться, цепляясь за верхушки деревьев. С земли по нам били уже из всего, что могло стрелять. Свинцовый град барабанил по броне, высекая искры. Защитные поля, развернутые нашими Кинетиками, мерцали и трещали, принимая на себя основной удар, но было ясно, что долго они не продержатся.

— По энергетическим сигнатурам, это малокалиберные пушки «Тип-44», — доложила Алиса. — Стандартное вооружение японской морской пехоты, плюс несколько Кинетиков.

Сомнений не оставалось, нам устроили ловушку. Это была разведка боем, хотели посмотреть, как мы будем реагировать, захватить «языка», а может, и образцы нашего нового снаряжения.

— Аварийная посадка! — скомандовал пилоту, понимая, что в воздухе нам не выжить. — Сажай его вон на ту поляну! Десанту приготовиться к бою!

Пилот, матерясь сквозь зубы, сумел сотворить чудо. Он буквально плюхнул наш огромный, почти уже неуправляемый корабль на небольшую поляну на дне ущелья. Удар был жестким, меня швырнуло на переборку, но корпус выдержал.

— Пошли, пошли, пошли! — орал, выбегая на рампу.

Моя рота высыпала из дирижабля, как горох, и тут же, без всякой паники, начала занимать круговую оборону вокруг подбитого корабля. Они залегали за камнями и деревьями, выставляли пулеметы, готовились к бою. Их действия были отточены до автоматизма. Но ситуация была критической. Мы оказались на дне ущелья, как в тире. Японцы занимали господствующие высоты и могли расстреливать нас, как хотели. Первая атака началась почти сразу.

— Огонь!

Наши пулеметы и автоматы захлебнулись в яростном лае. Первые ряды атакующих были буквально скошены. Японцы, не ожидавшие такого плотного и организованного огня, на мгновение замешкались. Но их офицеры решили дожать нас одним ударом.

Бой превратился в ад. Воздух дрожал от пуль и осколков. Я стрелял из-за большого валуна, постоянно меняя позицию, выцеливая офицеров и пулеметчиков. Мои ребята дрались, как львы. Новая броня держала попадания из винтовок, а новые автоматы выплевывали смерть с ужасающей скоростью.

Но японцев было слишком много. Они лезли изо всех щелей, обходя нас с флангов, пытаясь полностью взять в кольцо. У нас появились первые раненые. Медики, рискуя жизнью, под шквальным огнем тащили их в укрытие под брюхом дирижабля, кололи стимуляторы. Но я видел, что долго мы так не продержимся. Нас было сто двадцать человек против, по самым скромным подсчетам, целого батальона. В итоге просто задавят массой.

Японцы подтащили минометы и начали методично обрабатывать нашу позицию. Один из снарядов взорвался рядом с пулеметным гнездом, тяжело ранив сразу двоих моих парней. Я увидел, как молодой курсант, еще вчера смеявшийся в столовой, теперь лежал на земле с оторванной ногой, и его крик тонул в грохоте боя.

И в этот момент я понял, что стандартными методами нам отсюда не выбраться. Нас убьют здесь всех, до последнего человека. А значит, пришло время для нестандартных решений.

— Грушин, ко мне! — заорал в коммуникатор, перекрывая грохот боя.

Через несколько секунд он подполз ко мне, прижимаясь к земле.

— Командир, дела хреновые, — доложил Грушин, перезаряжая свой автомат. — Они нас обходят с левого фланга. Еще десять минут, и мы в кольце. И патроны на исходе.

— Я знаю, — кивнул ему. — Поэтому будем действовать по-другому. Собери десяток лучших бойцов. Ваша задача любой ценой держать оборону еще пять минут. Прижмите их огнем, не давайте поднять головы.

— А потом, командир? — спросил Грушин, понимая, что это самоубийственный приказ.

— А потом смотрите в небо…

Я взял отделение, и мы рванули к дирижаблю, петляя между разрывами. Я знал, что в грузовом отсеке, в контейнерах с маркировкой «Метеорологическое оборудование», лежит мой козырь.

Мы вбежали в полутемный, пахнущий горелой проводкой трюм.

— Вскрываем контейнеры! Быстро! — скомандовал бойцам, а сам подключился к бортовому терминалу.

Плевать на уставы и приказы. Плевать на секретность. Сейчас на кону стояли жизни моих людей. Я ввел код доступа, и на экране терминала загорелась панель управления беспилотниками.

— Алиса, активация! Подготовка к запуску трех единиц! Цель все вражеские объекты в радиусе пятисот метров! Режим свободная охота!

Парни тем временем сорвали пломбы с контейнеров. Внутри, тускло поблескивая в аварийном свете, лежали три моих три «Кречета».

На крыше нашего подбитого дирижабля открылись три замаскированных люка. Через секунду из них, с тихим шипением, вырвались три темные, стремительные тени. Я подключился к ним напрямую через Консоль. Мир для меня изменился. Я видел ущелье одновременно с трех ракурсов, глазами своих дронов, видел каждого японского солдата, каждую минометную позицию. Они были как на ладони, подсвеченные красными маркерами системы целеуказания.

— Время жатвы, — прошептал я.

Первый удар я нанес по минометной батарее, которая доставляла нам больше всего проблем. Две небольшие ракеты класса «воздух-земля» сорвались с пилонов одного из «Кречетов». Через две секунды склон сопки, где прятались минометчики, превратился в огненный шар. Японцы даже не поняли, что произошло, продолжая стрелять по нашим позициям и не замечая смерти, которая пришла к ним с небес.

Я разделил цели между дронами. Первый занялся подавлением огневых точек на склонах. Второй начал охоту за офицерами и Кинетиками. Третий просто поливал свинцом скопления пехоты из своей скорострельной пушки.

Для японцев начался ад. Смерть падала на них с чистого, серого неба. Они видели «Кречет», когда с него срывало маскировочное поле во время стрельбы, а затем рядом с ними товарищи разлетаются на куски. В рядах японских сил началась паника, еще живые офицеры кричали что-то в свои рации, беспорядочно стреляли в небо, пытались спрятаться. Но от глаз «Кречетов» спрятаться было невозможно.

В ходе боя один из беспилотников, увлекшись охотой, снизился слишком низко и попал под огонь уцелевшего Кинетика. Разряд прожег ему крыло, дрон задымил, начал терять управление. Я с трудом, в ручном режиме, сумел посадить аппарат в лесу, в паре сотен метров от наших позиций.

— Командир, надо убираться! — доложил по рации Грушин. — Они наверняка уже вызвали подмогу.

Я вышел из дирижабля, бой стих. И тут до меня дошло, свидетели, я использовал пока еще секретное оружие на глазах целого батальона японской армии. То, что связи не было, я знал точно, но вот выжившие…

Я посмотрел на Грушина, мы поняли друг друга без слов.

— Очистить периметр, — тихо сказал Грушин, обращаясь к бойцам. — Контроль, никаких пленных, никаких свидетелей, ни одного! Забрать все нашивки и документы!

Парни молча кивнули и разошлись по ущелью, и вскоре оттуда донеслись глухие выстрелы.

— Грушин, бери пятерых бойцов, — скомандовал. — Найти и доставить подбитый дрон. Остальным грузить раненых и готовиться к эвакуации. У нас десять минут, пока не прискакали новые «друзья».

Мы работали быстро и слаженно. Через десять минут подбитый «Кречет» был на борту. Раненым оказали помощь. Уцелевшие дроны вернулись в свои контейнеры. Пилоты, используя аварийные системы, сумели поднять наш изрешеченный дирижабль в воздух навстречу поднятыми по тревоге двум звеньям легких дирижаблей.

Возвращение в Академию после «инцидента» на маньчжурской границе было сюрреалистичным. Мы вернулись на своем изрешеченном, но все еще летающем дирижабле, который тут же упрятали в самый дальний ангар под предлогом «капитального ремонта после столкновения с метеоритным потоком». Официальная версия, спущенная сверху, была до смешного нелепой: отказ двигателей из-за некачественного топлива, аварийная посадка, героическое отражение нападения местной банды хунхузов, привлеченных дымом. Ни слова о японцах, ни слова о прицельном огне с земли, ни слова о моих «Кречетах». Все было похоронено под грифом «совершенно секретно», а с каждого члена моей роты, включая меня, взяли подписку о неразглашении, подкрепив ее недвусмысленными намеками от людей Волкова.

Внешне все вернулось на круги своя. Мы снова ходили на лекции, сдавали зачеты, маршировали на плацу. Но что-то неуловимо изменилось.Аристократы, мои вечные «доброжелатели», смотрели на меня с новой, плохо скрываемой злобой. Они не знали деталей, но чуяли, что я снова выкрутился, вышел сухим из воды там, где должен был утонуть. Их самодовольство сменилось откровенным предвкушением. Они больше не пытались устраивать мелкие пакости, теперь они ждали, когда сработает механизм, который они уже запустили. Ждали большой, окончательной расправы.

Мои же ребята, наоборот, сплотились вокруг меня, как никогда. Тот короткий, но жестокий бой в ущелье Черной Змеи стал для них настоящим боевым крещением в бою против армии противника. Они видели смерть, чувствовали ее ледяное дыхание.

Развязка наступила через неделю, в четверг. По всей Академии был объявлен общий сбор в Главном актовом зале. Событие экстраординарное, обычно такие сборища устраивали только по случаю визита Императора или начала войны. В воздухе запахло грозой.

В огромном, залитом светом зале, под высокими сводчатыми потолками, украшенными лепниной и имперскими орлами, выстроились все курсы. Сверкающие мундиры, начищенные до блеска сапоги, сотни молодых, напряженных лиц. Слева, у стены, плотной, надменной фалангой стояли аристократы. Их лица выражали скуку и легкое презрение к происходящему. Справа упрямым строем, стояли мы простолюдины, «служивые», те, кто пробивал себе дорогу в жизнь не титулом, а потом и кровью. Между нами, как невидимая стена, пролегала пропасть взаимной ненависти.

Я стоял в первом ряду своей роты. Рядом, прямой, как струна, застыл Грушин. Я чувствовал на себе десятки взглядов. Враждебных, завистливых, вопрошающих. Я не обращал на них внимания, мой взгляд был устремлен на сцену, где за длинным столом, покрытым зеленым сукном, уже расселась вся верхушка Академии во главе с ректором, генералом Скобелевым.

Ровно в десять утра в зале воцарилась гробовая тишина. Генерал Скобелев, высокий, седовласый, с лицом римского патриция и выправкой старого гвардейца, медленно поднялся со своего места. Он обвел зал тяжелым, отеческим взглядом.

— Господа офицеры, будущие и нынешние защитники Отечества! — его голос, сильный и зычный, без всякого усилия заполнил огромное пространство. — Сегодня особенный день. День, когда вам, лучшим из лучших, выпала великая честь на деле доказать свою преданность Императору и Империи!

Он сделал драматическую паузу, давая нам проникнуться торжественностью момента. Аристократы за моей спиной едва заметно ухмылялись. Судя по всему, кто-то уже донес до золотых детишек что сейчас начнется.

— Как вы знаете, ваше обучение в стенах нашей прославленной Академии подходит к концу, — продолжал Скобелев, и в его голосе зазвучали пафосные, медные ноты. — Впереди выпускные экзамены. Но руководство академии, по согласованию с канцелярией Его Императорским Величеством, приняло решение: в этом году вместо скучных задач в небольших анмалиях и штабных игр вы получите настоящий, боевой экзамен! Блестящую возможность проявить себя на службе Империи и заслужить свои первые награды не за партой, а на поле брани!

По рядам аристократов пронесся одобрительный, предвкушающий гул. Мои же ребята, наоборот, помрачнели. Все мы понимали, что за этими красивыми словами кроется конкретная подстава. За все время учебы можно по пальцам пересчитать, сколько раз отпрыски старых дворянских родов снисходили до боевых выходов.

— Нашим доблестным спецслужбам, — Скобелев понизил голос, придавая ему заговорщицкой таинственности, — стало известно, что на дальневосточных рубежах нашей необъятной Родины активизировалась крупная банда контрабандистов и черных старателей Пыли. Эти отбросы общества не только грабят наши природные богатства, но и ведут подрывную деятельность, вооружая наших противников и подрывая авторитет имперской власти!

Я мысленно усмехнулся. «Банда контрабандистов». Какая удобная и универсальная формулировка. Под нее можно списать все что угодно.

— Посему, — генерал снова повысил голос, и он зазвучал, как раскат грома, — вам, будущей элите нашей армии, доверена почетная и ответственная миссия! Провести операцию по полной и безоговорочной ликвидации этой преступной группировки! Операция пройдет на одном из островов Курильской гряды, где, по данным разведки, находится большой перевалочный лагерь.

Курилы… Далеко, безлюдно, туман, шторма, отвратительная связь. Идеальное место, чтобы списать человека на боевые потери. Ловушка была расставлена безупречно.

— Хозяин, это точно оно, — голос Алисы в моей голове был холоден, как лед. — Уже сканирую архивы Корпуса по Курильскому архипелагу.

— Работай, — мысленно кивнул ей, продолжая стоять с непроницаемым лицом. Я чувствовал на себе взгляды своих врагов, они впивались в меня взглядами, как раскаленные иглы, упиваясь своим триумфом. Они были уверены, что на этот раз живым я не вернусь.

— Вы будете разделены на сводные батальоны, — продолжал вещать Скобелев. — Командиры батальонов и рот будут назначены в соответствии с вашими текущими рейтингами и успехами в учебе. Это будет настоящая проверка ваших лидерских качеств, вашего мужества, вашей способности вести людей в бой!

И тут я понял, в чем заключается вторая часть ловушки. «В соответствии с рейтингами». Мой рейтинг после всех этих историй был заоблачным. А это означало, что я почти наверняка получу под командование один из этих батальонов. Батальон, который поведу на убой. Я даже знал большую часть фамилий, которые будут в списках.

— Это ваш шанс, господа! — закончил свою речь Скобелев, вскинув руку. — Шанс вписать свои имена в историю Империи! За веру, Царя и Отечество! Ура!

— Ура-а-а! — подхватили аристократы, и их стройный, отрепетированный хор потонул в нестройном, растерянном гуле остальных курсантов.

Зал взорвался аплодисментами, показным восторгом, за которым скрывались страх, недоумение и злорадство. Меня же, казалось, оглушило. Я стоял неподвижно посреди этого ликующего хаоса, и в моей голове была только одна, абсолютно ясная мысль. Если вернусь, в Питере настанет ночь длинных ножей…

Сразу после торжественного объявления нас, старших курсантов, которым потенциально светило получить под командование роты или даже целые батальоны, собрали в главном штабном зале Академии. Это было огромное помещение, уставленное длинными столами с тактическими планшетами и голографическими проекторами. Стены были увешаны картами, схемами, портретами великих полководцев прошлого, которые, казалось, с укоризной смотрели на нас, своих недостойных потомков.

Аристократы, предвкушая свою победу, вели себя развязно. Они громко смеялись, обменивались шутками, хлопали друг друга по плечу, бросая в мою сторону презрительные, торжествующие взгляды. Их поведение было настолько демонстративным, что даже некоторые преподаватели, присутствовавшие в зале, морщились. Мои же немногочисленные сторонники, наоборот, держались особняком, сбившись в небольшие группы и о чем-то вполголоса переговариваясь, их лица были мрачны как никогда.

Я не обращал внимания ни на тех, ни на других. Для меня сейчас существовала только одна вещь, информация. Я подошел к одному из свободных голографических проекторов и, вставив свою офицерскую карту, получил доступ к оперативным данным по предстоящей «антитеррористической операции».

— Алиса, — мысленно скомандовал я, и моя верная напарница тут же откликнулась.

— Уже здесь, дорогой хозяин, подключаюсь к терминалу. Копирую все данные в нашу базу. Параллельно запрашиваю архивы Дальневосточного военного округа и Особого Корпуса. Ищу любые упоминания об острове, контрабандистах и аномальной активности в этом регионе за последние пять лет.

Пока Алиса, как невидимый цифровой осьминог, запускала свои щупальца в имперские сети данных, я начал изучать то, что нам соизволили предоставить официально. На трехмерной голографической карте, зависшей над столом, появился небольшой, скалистый остров вулканического происхождения, затерянный в северной части Курильской гряды. Назывался он, как ни иронично, остров Удачи.

— Остров Удачи, серьезно? — пробормотал я. — У кого-то явно было извращенное чувство юмора.

Остров был небольшим, километров двадцать в длину и десять в ширину. Почти вся его поверхность была покрыта низкорослым кривым лесом. В центре возвышался потухший вулкан, а вся северная часть острова, судя по пометкам на карте, представляла собой нестабильную аномальную зону, отмеченную зловещим фиолетовым цветом. Береговая линия была изрезана скалами и небольшими бухтами, удобными для скрытой высадки.

На карте красными точками были отмечены предполагаемые позиции «контрабандистов». Небольшой лагерь в одной из бухт, несколько наблюдательных постов на господствующих высотах, схрон с оружием в старом японском доте времен прошлой войны. Судя по этой карте, нас действительно ждала горстка из максимум ста — ста пятидесяти человек, вооруженных разномастным старьем. Легкая прогулка для целого батальона курсантов, ага…

— Алиса, что у нас по неофициальным каналам? — спросил у хвостатой, продолжая водить пальцами по голограмме, делая вид, что изучаю рельеф.

— Уже есть, хозяин, — голос Алисы был сосредоточен. — Я подключилась к архивам разведывательного управления Дальневосточного Корпуса. Нашла несколько интересных отчетов за последние полгода. Первое: три недели назад наш дирижабль-разведчик, пролетая над этим районом, зафиксировал следы строительства неизвестного объекта вот здесь,- на моей карте, невидимая для остальных, мигнула точка на противоположной стороне острова. — Официально это метеостанция. Но судя по типу фундамента и энергетической сигнатуре, это замаскированный пункт дальней связи и РЭБ. Второе: анализ морского трафика. За последние четыре месяца в этот район заходили пять рыболовецких судов-заводов, зарегистрированных в японском порту Вакканай. Они не вели промысел, просто по несколько дней стояли на рейде у острова. И третье, самое интересное.

На карте появились новые значки, теперь уже из базы данных пограничной службы.

— Перехват радиообмена. За две недели в этом квадрате зафиксировано более двухсот сеансов шифрованной связи на частотах, которые использует японский флот. Интенсивность переговоров сравнима с подготовкой к крупной десантной операции.

Пазл начал складываться. Я перевел взгляд на официальную карту, на эти жалкие красные точки, обозначавшие «бандитов». Какая наглая, какая циничная ложь.

— Алиса, наложи данные Корпуса на официальную карту, подсвети все несоответствия.

Голограмма перед моими глазами преобразилась. Поверх благостной картины «полицейской операции» легла совсем другая реальность. Вместо одного лагеря три, хорошо укрепленных и замаскированных. Вместо пары наблюдательных постов целая сеть, перекрывающих все удобные подходы. Вместо схрона с оружием явно что-то помощнее. А на господствующих высотах, в точках, идеально подходящих для организации «огневого мешка», Алиса подсветила позиции, с которых еще не велся огонь, но где уже была зафиксирована активность. Отрисовывался хорошо оборудованный, эшелонированный укрепрайон, способный выдержать атаку целого полка.

Я смотрел на эту карту, на этот остров Удачи, который на моих глазах превратился из легкой мишени в смертельную ловушку, и понимал весь масштаб подставы. Нас бросали в заранее спланированную бойню, из которой, по замыслу ее организаторов, не должен был вернуться никто. По крайней мере, никто из моего будущего батальона. Аристократы, скорее всего, получили бы приказ держаться в тылу, изображая резерв, пока нас будут перемалывать на передовой. Или вообще дадут другой остров с блекджеком и гейшами.

А потом, когда от нас останутся только кровавые ошметки, свежие силы высадятся на остров и добьют остатки японцев, которые к тому времени тоже понесут потери. И вернутся в Петербург героями, получив медали за «блестяще проведенную операцию». А наши имена просто вычеркнут из списков, списав на «трагическую случайность» и «недооценку сил противника». Идеальное преступление, в котором не будет ни виновных, ни свидетелей.

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Я сохранил все данные, собранные Алисой, на защищенный носитель, спрятанный в подкладке моего кителя, и направился прямиком к столу, за которым расположился оперативный штаб учений. За ним сидели три полковника и несколько офицеров рангом пониже, все сплошь из «потомственных», с холеными, надменными лицами и скучающими взглядами. Возглавлял эту компанию полковник Вяземский, родственник кого-то из великокняжеской семьи, известный в академических кругах своей тупостью, высокомерием и лютой ненавистью ко всем, кто не из их круга. Именно он, судя по всему, и был главным дирижером этого смертельного спектакля.

Когда я подошел, они оторвались от своих разговоров и смерили меня ленивыми, презрительными взглядами.

— Чего тебе, капитан? — процедил Вяземский, даже не пытаясь скрыть своего раздражения. — Не видишь, офицеры заняты планированием операции.

— Именно по этому поводу я и пришел, господин полковник, — мой голос прозвучал нарочито громко и четко, привлекая внимание остальных курсантов в зале. — Я хочу заявить официальный протест и потребовать пересмотра плана операции.

За столом на мгновение воцарилась тишина, а потом один из офицеров, молодой поручик с жидкими усиками, прыснул от смеха.

— Пересмотра? — хохотнул он. — Ты в своем уме, Строганов? Ты кто такой, чтобы требовать пересмотра приказа, утвержденного самим ректором?

Я проигнорировал его, продолжая смотреть прямо на Вяземского.

— Господин полковник, предоставленные нам разведданные не соответствуют действительности, — начал я, выкладывая свои аргументы, как на духу. Разумеется, я не стал упоминать ни Корпус, ни свои технические возможности. Все мои «данные» были основаны исключительно на «анализе открытых источников и тактических несоответствий». — Первое: заявленная численность противника до ста человек, не выдерживает никакой критики. Судя по площади лагеря, отмеченного на карте, и необходимому для его обслуживания персоналу, там должно находиться не менее трехсот-четырехсот человек.

— Второе: характер укреплений. На карте отмечены легкие полевые укрепления. Однако анализ рельефа и снимков из открытого доступа показывает, что в указанных точках находятся капитальные сооружения, построенные, судя по всему, еще во время прошлой войны и недавно модернизированные. Для их штурма нужна не пехота с винтовками, а тяжелая артиллерия и инженерные части.

— Третье: вооружение. Нам говорят о «разномастном старье». Но расположение огневых точек указывает на наличие у противника как минимум нескольких минометных батарей и крупнокалиберных пулеметов, способных вести эффективный огонь по воздушным целям. Десантирование в указанный район на стандартных транспортных дирижаблях приведет к стопроцентной потере всех машин с десантом еще на подлете.

Я говорил четко, оперируя фактами и цифрами. Мой голос разносился по затихшему залу, и я видел, как меняются лица курсантов. На лицах аристократов появилось раздражение, на лицах моих сторонников тревога и надежда.

— И последнее, господин полковник, — я сделал паузу. — Интенсивность радиообмена в этом районе, даже по данным официальных постов перехвата Особого Корпуса, за последнюю неделю возросла в двадцать раз. И это не частоты, которые используют контрабандисты, это военные шифрованные каналы.

Я закончил и посмотрел на Вяземского. Его лицо из надменного превратилось в злобное. Он не ожидал от меня такого детального и аргументированного разбора. Явно предполагал, что буду лепетать что-то о «плохом предчувствии», а я ударил его цифрами и логикой.

— Капитан, вы закончили свой… спектакль? — процедил он сквозь зубы.

— Так точно, господин полковник. Я считаю, что отправлять курсантов на эту миссию в ее текущем виде, это преступление. Противник, который нас там ждет, это не банда оборванцев, а хорошо подготовленное и вооруженное, предположительно, японской армии. Я требую полной отмены операции до получения достоверных разведданных.

Вяземский побагровел, обвинение в подготовке преступления, да еще и прилюдно… Этого он стерпеть не мог.

— Капитан Строганов! — заорал он, вскакивая со своего места. — Да вы, я смотрю, не только гениальный тактик, но и трус! Вы смеете ставить под сомнение приказ командования! Вы смеете сеять панику в рядах курсантов накануне ответственной миссии!

Он обвел зал яростным взглядом.

— Вы слышите, господа? Капитан Строганов испугался кучки каких-то оборванцев! Он придумывает небылицы про японскую армию, чтобы уклониться от выполнения своего долга! Это позор! Позор для мундира офицера, позор для всей Академии!

Его дружки за столом тут же подхватили обвинение.

— Трусость! Он просто боится!

— Решил спрятаться за бумажками!

— Таким не место в армии!

Это была хорошо отрепетированная сцена. Они мастерски перевернули все с ног на голову, превратив мои логичные доводы в проявление трусости. Я стоял и молча слушал эти выкрики, чувствуя, как внутри все закипает. Я мог бы сейчас достать инфокристалл и швырнуть им в лицо неопровержимые доказательства. Но я знал, что это ничего не изменит. Они просто объявят эти данные фальшивкой, а меня шпионом как минимум. Нет, так это не работало.

— Господин полковник, я настаиваю, чтобы мой протест был официально зарегистрирован в журнале оперативного штаба, — твердо продолжил, когда волна криков немного улеглась. Это было мое законное право.

— Будет вам протест, капитан, — злобно ухмыльнулся Вяземский. Он взял со стола журнал, что-то быстро в нем написал и протянул мне. — Вот, читайте и расписывайтесь.

Я взял журнал, в графе «Особые мнения и доклады» его каллиграфическим почерком было выведено: «Капитан Строганов К. А. выразил неуверенность в успехе операции и высказал ничем не подтвержденные предположения о силах противника, что может быть расценено как проявление неуверенности и паникерства. С курсантом проведена разъяснительная беседа».

Он даже не отразил сути моих возражений. Просто записал то, что было выгодно ему.

— Это не то, что я говорил, — холодно произнес я.

— А я слышал именно это, капитан, — отрезал Вяземский. — И все присутствующие здесь офицеры подтвердят мои слова. Не так ли, господа?

Офицеры за столом дружно закивали. Круговая порука налицо.

Я молча расписался под этой унизительной записью. Спорить было бессмысленно. Я сделал все, что мог в рамках устава. Я предупредил их. Я оставил официальный, пусть и искаженный, след. Теперь они не смогут сказать, что их не предупреждали.

— Свободны, капитан, — бросил мне Вяземский, забирая журнал. — И готовьтесь к миссии. Надеюсь, на поле боя вы проявите больше мужества, чем в штабе.

Я развернулся и, не говоря ни слова, пошел к выходу под презрительные смешки и шепотки за спиной.

Я вернулся в свою комнату в общежитии и запер дверь. Снаружи доносились приглушенные голоса, смех, бряцание оружия, Академия жила своей обычной жизнью, готовясь к «экзамену». А я сидел в полной тишине, один на один со своей яростью и бессилием.

Я был в идеальной, безупречно сконструированной ловушке. Любой мой шаг только ухудшал положение. Отказаться от миссии, значит подтвердить обвинения в трусости, поставить крест на своей карьере, подвести своих людей и, что самое страшное, оставить Елену наедине с этими волками. Они бы не простили ей моей «измены».

Согласиться, значит повести на верную смерть не только себя, но и сотни курсантов, которые будут мне доверять. Стать соучастником их преступления, мясником, который ведет стадо на бойню.

Я прокручивал в голове десятки вариантов, один безумнее другого. Поднять бунт? Захватить дирижабли и улететь на свою верфь, объявив ее независимой территорией? Смешно. Тайно саботировать миссию? Устроить «поломку» кораблей еще на взлете? Возможно, но это лишь отсрочка, они придумают что-то другое.

— Хозяин, — голос Алисы прозвучал в моей голове тихо и осторожно, она чувствовала мое состояние. — Есть еще один вариант, побег… Через час мы будем на верфи, еще через два на борту скоростного курьерского дирижабля, который уйдет в нейтральные воды. Испания, Аргентина, да куда угодно… Мы можем начать все с нуля в другой стране.

Ее предложение было таким соблазнительным. Просто сбежать, бросить все это, забыть, как страшный сон. Улететь туда, где можно просто строить свои корабли и жить с любимой женщиной. Но я тут же отогнал эту мысль. Это было бы предательством своих ребят, которые верили в меня. Предательством по отношению к Елене. Предательством самого себя. Я не мог бежать сейчас, ведь не бегал никогда.

Подошел к окну, внизу, на плацу, шла строевая подготовка. Сотни фигурок в серых шинелях синхронно печатали шаг. Молодые, полные жизни парни, которых через несколько пару лет отправят умирать за амбиции горстки ублюдков…

Нет! Так не пойдет. Если уж мне суждено вести их в бой, то это будет мой бой по моим же правилам.

— Алиса, — позвал хвостатую. — Сканируй все доступные тебе архивы. Военный устав, устав Академии, все приказы, распоряжения, циркуляры за последние пятьдесят лет. Ищи любые лазейки. Прецеденты, особые параграфы, сноски мелким шрифтом. Должно же быть что-то! Не может система быть абсолютно монолитной.

— Уже делаю, хозяин, — ответила Алиса. — Но вероятность найти что-то полезное в этой бюрократической макулатуре… менее одного процента.

— Ищи, это лучше чем ничего — горько усмехнулся в ответ.

Я снова сел за стол, уставившись в стену. Час тянулся за часом, я перебирал в уме тактические схемы, варианты вооружения, но все это было бессмысленно, если я не смогу изменить сами условия игры.

И тут на мой персональный коммуникатор, который лежал на столе, пришло короткое, шифрованное сообщение. Номер параграфа из устава внутренней службы Императорской Военной Академии. Параграф двенадцать дробь семьдесят восемь, подпункт «Б». Прецедентов всего три, указаны даты исполнения.

Мое сердце пропустило удар. Я тут же мысленно передал номер Алисе.

— Проверяю… — зашелестела она. А через секунду ее голос прозвучал удивленно. — Нашла. Хозяин, это оно. Это просто… гениально.

Я открыл файл, который она мне прислала. Старый, пыльный, принятый еще при Александре II. Он гласил: «В случае проведения учений в условиях, максимально приближенных к боевым, сопряженных с риском для жизни личного состава, командир учебного подразделения, при возникновении непредвиденных обстоятельств, угрожающих выполнению поставленной задачи, имеет право под свою личную ответственность принимать любые решения, касающиеся тактики, маршрута и материально-технического обеспечения вверенного ему подразделения, если эти решения направлены на сохранение жизней личного состава и успешное выполнение приказа. Использовать любые средства, в том числе экспериментальные, для сохранения жизни и здоровья личного состава, в том числе приобретать за свой счет, если такое финансовые средства имеются по месту и безотлагательно. Все подтвержденные расходы по окончанию учений компенсируется учебным заведением. О принятых решениях командир учебного подразделения обязан доложить по возвращении принимающей комиссии. В случае несогласия командира учебного подразделения с оценкой его действий приемной комиссией, Министерством Обороны Российской Империи назначается перекрестная проверка учебного заведения с участием представителей как минимум трех независимых друг от друга структур министерства, отдельно могут привлекаться представители ИСБ, в случае обнаружения особо вопиющих фактов некомпетентности руководства учебного заведения».

Это была та самая лазейка. Пыльный, забытый всеми параграф, который давал мне, будущему командиру, практически неограниченные полномочия. «Непредвиденные обстоятельства»? У меня их целый вагон. «Угроза выполнению задачи»? Более чем. «Сохранение жизней»? Именно этим я и собирался заняться. А «успешное выполнение приказа»… ну, это как посмотреть. Приказ был «ликвидировать банду». Я и собирался ее ликвидировать. Только не ту, о которой говорил Скобелев.

— Алиса, — я немного успокоился. — У меня есть три дня. Мне нужно…

Я начал диктовать список. Длинный, безумный список того, что нужно было подготовить. Новые комплекты брони для всего батальона, новое оружие, специальные боеприпасы против Кинетиков. Три звена «Ястребов» в качестве тактической поддержки. Десяток «Кречетов», замаскированных под метеозонды. Системы связи, способные вести переговоры как минимум внутри батальона, преодолевая любые мощные глушилки. И много чего еще…

— Это… очень амбициозный план, хозяин, — сказала Алиса, когда я закончил. — Потребуются все ресурсы верфи и круглосуточная работа.

— В курсе, — я встал и подошел к двери. — Поэтому я еду на верфь прямо сейчас, временно скорректируем план, каждая минута на счету…

Утро следующего дня началось с того, что меня разбудил не будильник, а приказ. Официальный, с гербом и сургучной печатью, доставленный прямо в комнату хмурым фельдъегерем, который посмотрел на меня так, будто я уже покойник, просто еще не в курсе. Я расписался в получении и, когда за ним закрылась дверь, вскрыл пакет.

Внутри, на плотной гербовой бумаге, было напечатано то, чего я и ожидал.

'ПРИКАЗ № 118-У по Императорской Военной Академии.

§1. В рамках проведения итоговых тактических учений «Щит Империи» сформировать сводный учебный батальон из числа курсантов старшего курса.

§2. Командиром сводного учебного батальона назначить курсанта Строганова Кирилла Андреевича, как показавшего наивысший рейтинг по тактической и огневой подготовке.

§3. Курсанту Строганову немедленно принять командование, ознакомиться с личным составом и в трехдневный срок подготовить подразделение к выполнению поставленной боевой задачи'.

Подпись: Ректор Академии, генерал от инфантерии Скобелев.

Все было именно так, как я и предполагал. Ловушка захлопнулась, и я оказался в самом ее центре. Мне дали командование, но командование чем? Я перевернул страницу и увидел приложение, пофамильный список личного состава моего нового батальона. Я начал читать, и моя кровь медленно, но неумолимо начала стыть в жилах, это был приговор.

Курсант Краснов, три взыскания за пьянство, два за драку с патрулем, отчислен из артиллерийского училища за неуспеваемость.

Курсант Сизов, взломал академическую сеть, изменил свои оценки по истории, пойман, чудом избежал трибунала.

Сержант Фелиев, во время учений по ошибке навел минометный огонь на палатку командира роты. Официальная версия, навигационная ошибка. Неофициально, ненавидел ротного лютой ненавистью.

И так далее, и так далее…

Это были все отбросы академии, Алиса насчитала таких чуть больше сотни. Все, кого система хотела выкинуть, но не могла по тем или иным причинам. А дальше шли те, кто попал в немилость к аристократической верхушке, кто не умел или не хотел прогибаться. И среди них, как вишенка на торте, я увидел до боли знакомые фамилии.

Грушин Семен зачислен в мой батальон с пометкой: склонен к несанкционированным действиям и подрыву авторитета командования. Это они ему припомнили нашу самоволку на верфь, кто нас сдал, мы так и не выяснили. Костя, мой юный гений-дроностроитель. Пометка: использование неуставного оборудования в личных целях.

И вся моя рота, разумеется. Все мои ребята, которых я гонял до седьмого пота, которых учил воевать, которых превратил в лучшую боевую единицу на курсе. Их всех, без исключения, записали ко мне. Это был особый, циничный плевок мне в лицо. Хотел своих людей, Строганов? Получай и умри вместе с ними.

Я отложил список, злости как таковой уже не было, ведь все это было ясно как день с самого начала, после объявления учений. Старые семьи хотели показательно меня унизить и уничтожить, как ни крути, смерть княжича мне не простят никогда, даже если его папаша не при делах. Показать, что даже я, со всеми моими технологиями и знаниями, ничто, когда у меня под рукой не элитный спецназ, а сборище неудачников и разгильдяев.

Но дворянчики не понимали одного, люди, которым нечего терять, самые опасные на свете. А в этом списке были именно такие, которых система уже списала. А значит, верность этой системе была равна нулю. А единственным шансом на выживание и реабилитацию становился я.

Новость о моем назначении и составе батальона разнеслась по Академии еще до обеда. Реакция была предсказуемой. Аристократы не скрывали своего откровенного удовлетворения. Я проходил по коридору, и они расступались, глядя на меня с насмешливыми, торжествующими ухмылками. Простолюдины и «служивые», наоборот, помрачнели. Они смотрели на меня с сочувствием и тревогой.

Самый мерзкий момент дня наступил после обеда. Меня вызвали в штаб учений, к полковнику Вяземскому. Он сидел за своим столом, вальяжно развалявшись в кресле, и смотрел на меня с видом сытого кота.

— Ах, капитан Строганов, — протянул он, изображая радушие. — Заходите, присаживайтесь, слышал о вашем назначении. Поздравляю! Великая честь и огромное доверие со стороны командования.

Я молча стоял, ожидая, к чему он клонит.

— Однако, — он сделал сочувственное лицо. — Мы тут в штабе посовещались и понимаем, какая на вас легла ответственность. Личный состав, скажем так, специфический. Не каждый справится, поэтому мы, входя в ваше положение, готовы предложить вам альтернативу.

Он наклонился вперед, его голос стал доверительным, почти заговорщицким.

— Вы можете написать рапорт об отказе от командования. По состоянию здоровья, например. Ваша недавняя дуэль, ранения… Никто вас не осудит. Вы просто вернетесь в качестве рядового курсанта. А батальон примет кто-нибудь другой. Более… опытный. Как вам такое предложение, капитан?

Это была последняя, самая ядовитая капля в чаше унижения. Они предлагали мне сделку, спасти свою шкуру, предав тех, кого мне доверили. Стать трусом в глазах всей Академии.

— Благодарю за заботу, господин полковник, — мой голос был спокойным, будто перед заходом в кабинет я жрал пустырник прямо с поля вместе с корнями. — Но я не привык отказываться от оказанного мне доверия. Я принимаю командование батальоном. Уверяю вас, я справлюсь.

Вяземский на секунду опешил от моего тона, но тут же снова нацепил на лицо свою надменную ухмылку.

— Что ж, ваше право, капитан, вольному воля. Только потом не говорите, что вас не предупреждали. Можете быть свободны.

Я развернулся и вышел из его кабинета, чувствуя на спине злорадный взгляд. Все, маски были сброшены, игра началась. И теперь мой ход.

Я не пошел к своим ребятам. Не стал проводить совещания или произносить ободряющие речи. Эмоции сейчас были плохим советчиком. Мне нужен был холодный, трезвый расчет и последний удар по системе, который я должен был нанести, прежде чем окончательно выйти из ее правового поля.

Я направился прямиком в главный административный корпус, в приемную ректора Академии, генерала Скобелева. Путь туда был как восхождение на Голгофу. Каждый встречный курсант, каждый офицер смотрел на меня. Кто-то с жалостью, кто-то со злорадством, кто-то с любопытством. Я был главным представлением дня, смертником, идущим на свою последнюю аудиенцию.

Адъютант ректора, молодой капитан с безупречной выправкой, попытался меня остановить.

— Капитан Строганов, у его превосходительства сейчас совещание. Он не может вас принять.

— Доложите генералу, что я буду ждать, — ответил ему. — У меня неотложный вопрос, касающийся предстоящих учений. И я не уйду, пока он меня не примет.

Мой тон был таким, что адъютант не решился спорить. Он скрылся за массивной дубовой дверью, а через минуту вышел, его лицо было недоуменным.

— Генерал вас примет. Пять минут.

Кабинет Скобелева, как всегда, был воплощением имперского величия. За столом, в массивном кресле с высокой спинкой, сидел сам генерал. Он не смотрел на меня, делая вид, что изучает какой-то документ. Я вошел, остановился в трех шагах от стола и, как положено по уставу, доложил о прибытии.

— Господин генерал, капитан Строганов по вашему приказанию прибыл.

Скобелев медленно поднял на меня свои ясные, голубые глаза. В них не было ни злости, ни сочувствия. Только холодное, отстраненное любопытство ученого, разглядывающего под микроскопом редкое насекомое.

— Слушаю вас, капитан, — его голос был спокоен и ровен. — Надеюсь, ваш вопрос действительно неотложный. У меня мало времени.

— Более чем, господин генерал, — я выдержал его взгляд. — Я пришел, чтобы еще раз официально заявить о недопустимости проведения данной операции в ее текущем виде.

Скобелев слегка приподнял бровь.

— Мы, кажется, уже обсуждали это в штабе, капитан. Ваше «особое мнение» было запротоколировано. Что-то изменилось?

— Изменилось то, господин генерал, что теперь я официально назначен командиром подразделения, которое вы отправляете на убой, — я намеренно использовал это слово. — И теперь я несу ответственность не только за свою жизнь, но и за жизни четырехсот курсантов.

— Высокие слова, капитан, — в голосе Скобелева появилась легкая ирония. — Но ближе к делу.

— К делу, — кивнул в ответ. — Я не буду сейчас апеллировать к данным разведки, которые вы сочли паникерством. Я обращусь к простой логике и офицерской чести. Отправлять на заведомо смертельную миссию, каковой является штурм подготовленного укрепрайона, подразделение, укомплектованное на треть курсантами с низкой успеваемостью и дисциплинарными взысканиями, это не просто ошибка, это преступление.

Я сделал паузу, давая ему осознать тяжесть моих слов.

— Это бессмысленная трата имперских ресурсов, господин генерал. Эти люди, какими бы они ни были, это подданные Императора. Будущие офицеры, в обучение которых государство вложило немалые средства. Вы собираетесь пустить их в расход ради того, чтобы удовлетворить амбиции кучки аристократов и избавиться от одного неугодного вам капитана? Это не только бесчеловечно, но также неэффективно с точки зрения государственных интересов.

Скобелев слушал меня, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым.

— Вы закончили, капитан? — спросил он, когда я замолчал.

— Нет, господин генерал. Я требую либо полной отмены операции, либо изменения ее формата. Передать задачу по ликвидации «банды» подразделениям из Особого Корпуса. А для курсантов провести стандартные тактические учения на одном из полигонов. Это будет и безопаснее, и полезнее для их подготовки.

Я закончил, сказав все, что хотел. Я апеллировал не к его совести, а к долгу государственного мужа. Я надеялся, что хотя бы тень прагматизма в нем еще осталась. Я ошибся…

Скобелев медленно встал из-за стола. Он подошел к огромному окну, заложив руки за спину, и несколько секунд молча смотрел на плац, где все еще маршировали курсанты.

— Знаете, капитан, чем отличается хороший командир от плохого? — спросил он, не поворачиваясь.

— Чем же, господин генерал?

— Плохой командир жалуется на плохих солдат, — он обернулся и посмотрел на меня с откровенным безразличием. — А хороший командир побеждает с теми солдатами, которые у него есть. И превращает этих самых «плохих» солдат в героев. Или в покойников, если они не способны стать героями. Это и есть естественный отбор, на котором всегда стояла и будет стоять любая армия.

Он подошел ко мне почти вплотную.

— Ваш приказ окончательный и обсуждению не подлежит. Ваша задача выполнить его любой ценой. И сделать из этого… материала, — он с презрением произнес это слово, — боеспособное подразделение. Если вы на это не способны, капитан, значит, вы не тот, за кого мы вас принимали. И ваше место не в рядах элиты имперской армии, а в лучшем случае в обозе. Вы меня поняли?

Я смотрел в его голубые, кристально-честные глаза и понимал, что он не играет. Он искренне верит в то, что говорит. Для него люди были всего лишь винтиками в огромной государственной машине, расходным материалом. И в этом была его самая страшная сила.

— О да, я вас понял, господин генерал, — тихо, но отчетливо произнес в ответ. — ведь я уже видел таких прекрасных офицеров. Даже служил под началом такого спеца.

— Надо же — усмехнулся Скобелев — кто же этот прекрасный образчик офицера?

— Капитан Глеб Орлов. Вы должны знать его дядю сенатора — любезно ответил генералу — Его не так давно повесили за измену Родине.

Скобелев явно не ожидал такого ответа, и на пару мгновений его взгляд был в замешательстве.

— А капитан геройски повел себя во время штурма Лисьей Норы — продолжил с издевательской улыбкой — настоящий офицер и герой! Все как вы любите, положил роту на пулеметах буквально за пару минут.

Скобелев молчал, добавить явно было нечего. Я же понял, что все мосты сожжены. Система, в лице ее идеального представителя, вынесла мне приговор. И апелляции не подлежит.

— Но и вы поймите кое-что, господин генерал, — я сделал шаг назад, к двери. — Я вернусь. И когда я вернусь, я спрошу с вас за каждого моего человека. Лично.

Я не угрожал, не повышал голоса. Я просто констатировал факт. В его глазах на долю секунды мелькнуло что-то похожее на удивление, может быть, даже на страх. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Но он тут же взял себя в руки.

— Выполняйте приказ, капитан, — холодно бросил он мне в спину.

Я развернулся и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Все. С этого момента я действовал сам по себе.

Вернулся на верфь, которая теперь казалась мне единственным островком разума и безопасности в этом безумном мире. Здесь, за высоким забором и под охраной моих верных соратников, я чувствовал себя дома. В своей крепости, которую я построил сам и которая подчинялась только моим законам.

Контраст между душной, лицемерной атмосферой Академии и кипучей, деловой жизнью верфи был разительным. Здесь никто не плел интриг, не шептался за спиной. Здесь люди работали, в цехах гудели станки, по территории сновали погрузчики, в сборочном доке уже вырисовывался скелет второго «Атланта». Мой маленький мир жил и развивался, несмотря ни на что.

Я не стал собирать общее совещание. Просто прошел по цехам, перекинулся парой слов с мастерами, проверил, как идет работа над моими экстренными заказами. Все шло по плану, моя команда, получив утром приказ о моем назначении и список батальона, не впала в панику. Наоборот, они работали с удвоенной, яростной энергией.

Я застал Матвеева в оружейной мастерской. Он лично контролировал, как его бойцы, ветераны Корпуса, тестируют новую партию штурмовых автоматов. Сухой треск выстрелов на испытательном стенде был лучшей музыкой для моих ушей.

— Как идет, сержант? — спросил у него, подходя к рубежу.

— Штатно, командир, — он даже не обернулся. — Автоматика надежная, кучность в пределах нормы. Из ста стволов ни одной осечки. Хорошая машинка получилась.

— Нам понадобится четыреста таких. И еще минимум тридцать снайперских комплексов. — сказал Матвееву. — У нас три дня максимум.

Матвеев медленно повернулся ко мне. В его глазах я не увидел ни удивления, ни сомнения. Только спокойную деловитость.

— Будет сделано, командир.

В соседнем цеху я нашел Грушина. Он стоял у огромного стола, на котором были разложены комплекты новой штурмовой брони, и сверялся с каким-то списком. Рядом суетились курсанты из его команды, упаковывая броню в специальные баулы.

— Размеры подгоняем, командир, — доложил он, увидев меня. — Сняли мерки со всех из списка. Каждому будет индивидуальный комплект. Сидеть будет как влитой.

— Хорошо, — кивнул, чувствуя, как на душе становится немного теплее. — Проследи, чтобы все было готово к погрузке завтра вечером.

Я вернулся в свой кабинет. На столе меня ждал термос с горячим кофе и сэндвичи. Записка, написанная изящным почерком: Поешь. Тебе нужны силы. Верю в тебя… Она заезжала, пока я был в Академии.

Я сел в кресло, откинулся на спинку и на несколько минут просто закрыл глаза. Усталость, накопившаяся за последние дни, навалилась всей своей тяжестью. Физическая, но больше моральная. Борьба с системой выматывала куда сильнее, чем любой бой.

Я не знал, сколько я так просидел, прикрыв глаза, может, пять минут, а может, час. Очнулся я от того, что почувствовал на своем плече легкое прикосновение. Я резко открыл глаза.

Рядом с креслом стояла Елена. Она, видимо, вернулась, увидев свет в моем окне. На ней был простой дорожный костюм, волосы собраны в хвост. Никакой косметики, никаких украшений. Она выглядела встревоженной, но ее глаза смотрели на меня с такой нежностью, что у меня сжалось сердце.

— Прости, я не хотела тебя будить, — тихо сказала Елена. — Ты выглядишь ужасно.

— Соответствую моменту, — криво усмехнулся в ответ.

Она ничего не спросила про мой визит к ректору и батальон. Просто подошла ко мне сзади, обняла за плечи и положила свою голову мне на макушку. И мы снова, как и в ту ночь, просто молчали. Ее молчание снова давало мне больше сил, чем любые слова поддержки. Она не жалела меня, она была со мной. Разделяла мою боль, мою ярость, мою решимость.

— Я поговорю с отцом, — наконец произнесла она. — Он поднимет все свои связи, дойдет до министра, если понадобится. Он не позволит им…

— Не надо, — мягко перебил ее. — Не вмешивай отца. В этом весь смысл…

— Но как, Кирилл? — в ее голосе прозвучало отчаяние. — Они же… они убьют тебя.

— Не убьют, — я взял ее руку и прижал к своим губам. — Я им не по зубам, у меня есть план. К тому же, хотел бы отказаться, давно мог это сделать, есть такая возможность. Но тогда на многих вещах можно поставить крест до конца жизни.

Она посмотрела на меня, пытаясь прочесть что-то в моих глазах.

— Просто верь, — сказал ей.

— Хорошо — вздохнув, ответила Воронцова. Затем осторожно потянула меня на диван, уложив голову себе на колени. Я снова прикрыл глаза, пока Елена аккуратно гладила меня по голове. В какой-то момент я просто вырубился…

Спустя какое-то время на моем столе коротко пискнул специальный коммуникатор. Тот самый, который мне выдал Волков. Елена вздрогнула от неожиданности. Я уже хотел было подняться, но Алиса вывела сообщение на виртуальный экран прямо перед глазами. Я быстро пробежался по нему глазами, после чего смог расслабиться еще немного.

— Что там? — шепотом спросила Елена.

— Это, милая, — я вырубил проекцию. — Разрешение на охоту…

Утром следующего дня я появился в оперативном штабе учений, как ни в чем не бывало. Был выбрит, одет в свежий китель, и, судя по всему, выглядел абсолютно спокойным и даже немного веселым. Мое появление произвело на присутствующих офицеров, особенно на полковника Вяземского, эффект разорвавшейся гранаты. Они явно ждали увидеть меня сломленного и подавленного. Хрен вам по всему макияжу, неуважаемые!

— Доброе утро, господа офицеры! — бодро поприветствовал, отчего Вяземский даже поперхнулся утренним кофе. — Надеюсь, все хорошо выспались перед началом ответственной миссии?

Я не стал дожидаться ответа и прошел прямо к столу полковника.

— Господин полковник, у меня к вам небольшая просьба. В соответствии с уставом, перед принятием командования, я хотел бы получить на руки заверенные копии всех документов, касающихся предстоящих учений. План операции, приказ о формировании батальона, полный и подтвержденный списочный состав с личными делами, карты, данные разведки. Все, что есть. Для служебного пользования, разумеется.

Вяземский и его помощники уставились на меня, как на идиота.

— Зачем это вам, капитан? — процедил полковник, с трудом скрывая раздражение. — Все необходимые данные будут доведены до вас в установленном порядке.

— Установленный порядок меня не устраивает, господин полковник, — я улыбнулся своей самой обаятельной и самой наглой улыбкой. — Я несу личную ответственность за четыреста человек. И я хочу иметь на руках полную документальную базу. На случай, если возникнут… непредвиденные обстоятельства. В уставе есть соответствующий параграф, я вчера специально освежил его в памяти. Командир подразделения имеет право ознакомиться со всеми материалами.

Он хотел было возразить, но я видел, что он не знает, как это сделать, не нарушив устав. Моя просьба была абсолютно законной.

— Дайте ему, что он просит! — неожиданно вмешался генерал Скобелев, который все это время молча сидел в углу, наблюдая за сценой. В его глазах я увидел странный, изучающий интерес. Он, кажется, начинал понимать, что я затеял какую-то свою игру.

Вяземский, скрипя зубами, отдал распоряжение. Через полчаса на моем столе лежала внушительная стопка заверенных печатью бумаг. Я не спеша проверил каждую, убедился, что все на месте, и аккуратно сложил их в свой портфель.

— Благодарю, господа, — кивнул я. — Очень признателен за оперативность. А теперь, если позволите, мой официальный рапорт.

Я достал из портфеля две папки, которые подготовил еще ночью, и положил их на стол перед Вяземским.

— Что это еще такое? — он с подозрением посмотрел на папки.

— Это мои официальные прошения, как командира сводного учебного батальона, — пояснил я. — Все соответствует уставу и остальным правовым нормам.

Я открыл первую папку.

— Первое. В связи с тем, что стандартные транспортные дирижабли типа «Орел», выделенные для десантирования, не обеспечивают должной защиты личного состава и являются устаревшими, я, под свою личную ответственность, принимаю решение использовать для выполнения задачи десять десантно-штурмовых дирижаблей проекта «Валькирия» с моей верфи, как первый эшелон. Они обладают превосходными летными характеристиками, повышенной броневой защитой и системами РЭБ, что значительно повысит шансы на успешное десантирование и сохранение жизней курсантов. Вот техническое обоснование и сравнительные характеристики.

Офицеры за столом смотрели на меня с открытыми ртами.

— Вы… вы с ума сошли, Строганов! — зашипел Вяземский. — Использовать на учениях экспериментальные, не принятые на вооружение машины⁈ Да кто вам позволит⁈

— Я сам себе позволю, полковник, к тому же данный тип техники официально принят на вооружение, вот циркуляр из Особого Корпуса —невозмутимо пожал плечами. — Параграф двенадцать семьдесят восемь. «Командир… имеет право принимать любые решения, касающиеся материально-технического обеспечения». Эти корабли лучше, надежнее и безопаснее. Отказ от их использования в данных условиях будет являться преступной халатностью с моей стороны. Если вы против, прошу изложить ваш отказ в письменной форме с полным обоснованием, почему вы готовы рисковать жизнями курсантов, имея в наличии более совершенную технику.

Вяземский захлопнул рот, он понял, что я загнал его в угол. Дать письменный отказ он не мог. Это было бы прямое доказательство злого умысла.

— И второе, — открыл другую папку, не давая ему опомниться. — В связи с тем, что стандартное академическое снаряжение не соответствует предполагаемым боевым условиям и не обеспечивает должной защиты личного состава, я принимаю решение полностью перевооружить вверенный мне батальон.

Я выложил на стол список, в нем указаны стандартные армейские образцы нового поколения, ничего сверхъестественного. А ниже альтернатива с моего производства. Но мы все в этом кабинете знаем, какое будет принято решение…

— Согласно все тому же параграфу, господин полковник, я имею право «использовать любые средства, если это направлено на сохранение жизней личного состава». Вот список всего необходимого, прошу утвердить. Или, опять же, дать письменный отказ с обоснованием, почему курсанты должны идти в бой в устаревшем снаряжении, когда есть возможность экипировать их согласно армейскому стандарту.

В штабе повисла мертвая тишина. Мой запрос был убийственно логичным и юридически безупречным, о чем шепотом сообщил майор Вяземскому. Я не просил, а требовал на основании их же собственных законов. Использовал систему против них самих.

Вяземский смотрел то на меня, то на бумаги, его лицо меняло цвет от красного к багровому. Он понимал, что попал в собственную ловушку. Любой его шаг теперь был проигрышным. Отказать, значит создать бумажный след, который после провала операции похоронит его карьеру, а может, и его самого. Согласиться, значит дать мне в руки все козыри, позволить мне превратить стадо баранов в сносное подразделение с шансами на выживание.

— Утвердить, — раздался тихий, но властный голос генерала Скобелева из угла. Он все это время молча наблюдал за партией. И, кажется, она ему нравилась. — Утвердить оба прошения, капитан действует в строгом соответствии с законодательством. Мы не имеем права ему отказать.

Вяземский, раздавленный и униженный, дрожащей рукой подписал оба моих рапорта.

Я забрал бумаги, аккуратно сложил их в портфель, козырнул.

— Благодарю за понимание, господа. Уверен, наше сотрудничество будет плодотворным, а мы еще не раз встретимся…

Я выходил из штаба учений, сжимая в руке портфель с подписанными рапортами, и чувствовал себя так, словно только что в одиночку взял штурмом Зимний дворец. Воздух свободы дышался намного интереснее, хотя я прекрасно понимал, что это не свобода, а лишь отсрочка, билет на войну, который я вырвал у системы на своих условиях. В спину мне неслось шипение и проклятия полковника Вяземского и его свиты. Они проиграли этот раунд унизительно и публично. Но я знал, что они этого не забудут и не простят. Теперь это было личное.

Я шел по гулким коридорам Академии, и мир вокруг, казалось, изменился. Курсанты, еще утром смотревшие на меня со смешанным чувством жалости и злорадства, теперь расступались с немым уважением. Слухи в таких местах распространяются быстрее чумы. Новость о том, что списанный со счетов Строганов не только не сломался, но и нагнул штабных, заставив их плясать под свою дудку, уже, несомненно, облетела все казармы.

Впереди, у выхода, меня ждала моя команда. Грушин, Костя, еще несколько парней из моей роты. Они стояли, делая вид, что просто болтают, но я видел, как все напряжены, как вглядываются в мое лицо, пытаясь прочесть на нем исход битвы.

— Ну что, командир? — первым не выдержал Грушин, когда подошел к ним. — Пакуем вещи или чистим оружие?

Я остановился, посмотрел на их встревоженные, но полные надежды лица и позволил себе легкую, усталую улыбку.

— И то, и другое, Семен. Насчет местных стволов можете особо не суетиться, сам знаешь почему.

Я похлопал по своему портфелю.

— Здесь приказ о полном перевооружении нашего батальона и разрешение на использование «Валькирий».

Глаза Грушина расширились, он недоверчиво посмотрел на портфель, потом на меня.

— Да ладно… Как⁈

— Устав, Семен, плюс отдельные положения об учебе в военных ВУЗах. Великая и ужасная вещь, если уметь все это читать, — я подмигнул ему. — А теперь за работу, времени у нас в обрез.

Вечер накануне вылета окутал Академию сиреневой промозглой дымкой. Огромный плац опустел, затихли команды и стук сапог. Лишь в окнах казарм горел свет, там кипела своя, скрытая от посторонних глаз жизнь, последняя ночь перед неизвестностью. Кто-то писал письма домой, кто-то до блеска начищал оружие, кто-то просто сидел на койке, молча глядя в стену. Так или иначе, все были на взводе от предстоящих учений.

Я не мог находиться ни на верфи, где работа кипела с лихорадочной, почти безумной скоростью, ни в своей комнате, стены которой, казалось, давили на меня. Мне нужен был воздух и тишина, мгновение покоя перед прыжком в бездну. Я знал, где искать.

Академический парк, обычно шумный и многолюдный, в этот час был пуст. Мокрые от вечерней измороси дорожки, черные, голые ветви деревьев, похожие на скрюченные пальцы, редкие, тускло светящие фонари, выхватывающие из темноты клочки мокрой листвы. Здесь, в этой меланхоличной тишине, я и нашел ее.

Елена сидела на нашей скамейке, той самой, с которой открывался вид на огни ночного города, подернутые туманной дымкой. Она была в простом, темном платье, поверх которого была накинута шинель. Она не смотрела на город, ее взгляд был устремлен куда-то в пустоту. Услышав мои шаги, она вздрогнула и обернулась. В полумраке ее лицо казалось бледным и беззащитным, но в глазах горел знакомый мне упрямый, несгибаемый огонек.

— Я знала, что ты придешь, — сказала тихо Воронцова.

Я сел рядом, мы не говорили ни слова, просто сидели и смотрели на раскинувшийся внизу город. Он жил своей жизнью, переливался миллионами огней, гудел клаксонами, спешил, любил, ненавидел. Город не знал, что завтра на его защиту уйдет еще несколько сотен молодых кадетов, и не все из них вернутся домой.

— Боишься? — спросил, нарушив молчание.

Она покачала головой.

— За тебя, да. За себя, нет. Я дочь генерала, Кирилл и знаю, что такое война. А еще знаю, что война забирает лучших из нас.

Ее голос был ровным, но я почувствовал, как она взяла мою руку и крепко, до боли, сжала ее своими холодными пальцами. Этот простой жест говорил больше, чем любые слова. Елена не собиралась устраивать истерик, умолять меня остаться. Просто была рядом, делила со мной эту последнюю, тихую ночь. Ее сила поддержки были для меня важнее всего на свете. Это был мой тыл, последний рубеж, ради которого стоило идти в ад и возвращаться обратно.

— Я вернусь, — сказал так уверенно, как только мог.

— Я знаю, — девушка повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел не только тревогу, но и безграничную веру. — Просто будь осторожен, не лезь на рожон. Я знаю, как ты умеешь. Но, ты нужен мне живым, а не героем с посмертной медалью.

Чтобы отвлечь ее от мрачных мыслей, я начал рассказывать о своих планах. О том, что будет после.

— Вот вернемся, — тихо сказал, глядя на огни города, — и первым делом поженимся. Скромно, без этих твоих аристократических балов на тысячу персон. Только свои. А потом я построю тебе дом. Нет, не особняк на Английской набережной, а настоящий дом. Где-нибудь за городом, на берегу озера. С большим садом, где ты будешь сажать розы. И с мастерской для меня, где я буду…

Я запнулся, понимая, что в моей картине будущего нет места войне.

— Где ты будешь строить свои дирижабли, — закончила Елена за меня, и в ее голосе прозвучала легкая улыбка.

— Да, — кивнул благодарный ей за то, что она поняла меня без слов. — Огромные пассажирские лайнеры. Белоснежные, похожие на лебедей. Мы откроем первую трансатлантическую линию «Строганов-Авиа». Будем летать в Америку, в Аргентину. Представляешь, какой это будет прорыв?

Я говорил, и сам увлекался своей мечтой. Рисовал перед ней яркую, солнечную картину будущего, в которой не было места взрывам и смерти. Где были только небо, белые корабли и мы вдвоем. Я видел, как в ее глазах, несмотря на тревогу, загорается огонек надежды. Воронцова слушала, затаив дыхание, и на мгновение, всего на одно короткое мгновение, мы оба поверили, что все так и будет.

— Это очень красиво, Кирилл, — прошептала девушка, когда я замолчал. — У тебя обязательно все получится. Ты ведь все можешь.

— Не все, — я посмотрел на нее серьезно. — Не могу уйти завтра, не будучи уверенным в одной вещи.

Я чувствовал, как бешено колотится мое сердце. Уже не помню, сколько раз смотрел в лицо смерти, вел переговоры с адмиралами и шпионами, а сейчас волновался, как мальчишка. Полез во внутренний карман кителя и достал маленькую, плоскую коробочку из черного, отполированного дерева.

— Лена, — мой голос предательски дрогнул. — Я…

Елена смотрела на меня, ее большие, серьезные глаза пытались заглянуть мне в самую душу. Она молчала, давая мне собраться с мыслями, понимая, что сейчас произойдет нечто важное, нечто, что изменит наши жизни навсегда.

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, и открыл коробочку. Внутри, на подушечке из черного бархата, лежало кольцо. Но это было не то кольцо, которое дарят аристократкам. Никакого золота или бриллиантов. Оно было сделано из темного, почти черного композитного материала, который я разработал для брони своих дирижаблей, легкого, но невероятно прочного. Поверхность была отполирована до зеркального блеска и казалась теплой на ощупь. Простое, строгое, без единого украшения. И только в центре, вместо камня, в крошечном углублении, мерцала, как живая, крохотная частица чистой, серебристой Пыли. Она пульсировала ровным, спокойным светом, словно крошечное, пойманное в ловушку сердце.

— Я создал его сам, — мой голос прозвучал хрипло, я откашлялся. — Прости, я не силен в таких вещах. Оно, наверное, не похоже на те, что ты видела…

Она молча взяла коробочку, ее пальцы едва заметно дрожали. Она смотрела на кольцо, и в ее глазах отражался его мягкий, пульсирующий свет.

— Оно живое? — прошептала Елена.

— В каком-то смысле, да, — кивнул, почувствовав себя немного увереннее. — Это не просто украшение, Лена. Это почти часть меня. Светящийся сгусток пыли — это приемник, который связан с моей Консолью и моей сигнатурой. — я попытался объяснить это как инженер, но тут же понял, как глупо это звучит. В итоге просто расстегнул рубашку, показав, что на груди висит небольшой кулон, который пульсирует в такт огоньку с кольца — Проще говоря, пока горит этот огонек, значит, я жив. Если он погаснет…

Я не договорил. Она подняла на меня глаза, и я увидел в них не страх, а полное, абсолютное понимание. Елена поняла все. Это была клятва на крови, на технологии, на самой сути этого мира. Это был мой способ сказать: «Даже если я буду на другом конце света, даже если я буду в самом пекле, часть меня всегда будет с тобой».

Воронцова аккуратно достала кольцо из коробочки и надела его на свой тонкий, изящный палец. Кольцо село идеально, темный матовый ободок на ее бледной коже и крошечная, живая искорка в центре.

Слезы, которые она так долго сдерживала, все-таки навернулись ей на глаза, но она не дала им пролиться. Елена лишь улыбнулась мне, и в этой улыбке было все: и горечь предстоящей разлуки, и радость, и безграничная любовь.

— Да, — шепотом ответила, и это простое слово прозвучало для меня громче, чем любой военный приказ. — Да, Кирилл. Я выйду за тебя.

Она подалась вперед, и наши губы встретились. Это был долгий отчаянный, почти яростный поцелуй двух людей, у которых отняли будущее и которые пытались урвать у судьбы хотя бы этот короткий миг. В нем была и горечь, и страсть, и обещание, скрепленное не словами, а биением двух сердец в унисон.

Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, чтобы глотнуть холодного ночного воздуха, я посмотрел на ее руку. Кольцо на ее пальце на мгновение вспыхнуло ярче, словно откликаясь на наши чувства.

— Мы поженимся, как только вернусь, — твердо сказал Елене, глядя в глаза. — Это я тебе обещаю.

— Только вернись, — повторила она, как заклинание. — Пожалуйста, просто вернись…

Предрассветный аэродром Академии был погружен в холодный, промозглый туман. Огромное летное поле, обычно гудящее ревом двигателей и командами техников, сейчас замерло в зловещей, напряженной тишине. У дальних ангаров, похожие на гигантских серых китов, выброшенных на берег, стояли десять стандартных транспортных дирижаблей типа «Орел». Их устаревшие и неуклюжие силуэты выглядели жалко на фоне современных, стремительных моделей, застывших на соседних стоянках.

Погрузка штрафного батальона, как его уже окрестили в кулуарах, проходила в гнетущем молчании. Четыреста курсантов, одетых в старую, потертую полевую форму, строились у аппарелей. Их лица были серыми, как утренний туман, у большинства в глазах читались безнадега и откровенный страх. Это были не бравые солдаты, идущие на подвиг, а приговоренные, которых ведут на эшафот. Никто не шутил, никто не прощался. Они просто шли в чрево этих старых, неповоротливых кораблей, которые должны были стать их братской могилой.

Капитан Строганов стоял у головного дирижабля, наблюдая за погрузкой. Его лицо было абсолютно непроницаемым, как маска из полированной стали. Он не произносил ободряющих речей, не хлопал никого по плечу. Просто стоял, прямой, как натянутая струна, и его присутствие вкупе с ледяным спокойствием действовало на деморализованных курсантов сильнее любых слов. Когда последний боец скрылся в темном трюме, Кирилл включил гарнитуру и по общей связи отдал короткий, жесткий приказ, который услышал каждый в батальоне:

— Слушать мою команду. Я не буду обещать вам славы и медалей. Не буду говорить вам о долге и чести. Я скажу только одно: тот, кто будет беспрекословно выполнять мои приказы, до последнего слова, до последней запятой, вернется домой живым. Тот, кто проявит трусость, нерешительность или, не дай бог, вздумает обсуждать мои решения, умрет. Вопросы?

В эфире висела мертвая тишина.

— Вопросов нет. Конец связи.

В этот момент к летному полю подкатил черный правительственный лимузин. Из него вышли двое: ректор Академии генерал Скобелев и полковник Вяземский. Вяземский был в приподнятом настроении, он едва сдерживал торжествующую ухмылку. Скобелев, наоборот, был хмур и задумчив, он с каким-то странным, изучающим интересом смотрел на Строганова, словно пытался решить сложную шахматную задачу.

— Ну что, капитан, готовы к своему триумфу? — с ядовитой любезностью поинтересовался Вяземский, подходя к Кириллу. — Все в сборе? Никто не сбежал в последний момент?

— Все на месте, господин полковник, — ровно ответил Строганов, козырнув.

— Жаль, очень жаль, — с притворным сочувствием вздохнул Вяземский. Он обвел взглядом старые дирижабли. — Смотрю, ваши хваленые «Валькирии» что-то задерживаются. Не иначе, как в пробку попали.

— И снаряжение ваше новое, — он понизил голос до заговорщицкого шепота, — тоже, представьте себе, где-то потерялось по дороге. Какая досада, придется воевать тем, что есть. Но вы же справитесь, капитан? Вы же у нас гений.

Но Кирилл даже не изменился в лице. Строганов посмотрел на Вяземского, и в его глазах блеснула такая холодная ярость, что полковник невольно отшатнулся.

— Я не ожидал иного исхода, господин полковник, — сказал Строганов, и на его губах появилась легкая, почти незаметная улыбка.

— Что ж, тогда не смею больше задерживать, — пробормотал Вяземский, чувствуя себя неуютно под этим взглядом. И шепотом добавил — Попутного ветра, капитан. Надеюсь, земля вам будет пухом.

— Не дождетесь, — бросил Кирилл через плечо и, развернувшись, начал подниматься по аппарели в темное чрево дирижабля.

— Даже на похороны бюджет тратить не придется, — злорадно прошипел Вяземский вслед, думая, что его не слышат.

Но Строганов услышал, замерев на полпути, медленно обернулся и посмотрел на них сверху вниз. На мгновение, всего на одно короткое, невозможное мгновение, в полумраке грузового отсека его глаза вспыхнули мертвенно-зеленым, нечеловеческим огнем. А за его спиной, из теней и пыли, соткались и тут же исчезли два призрачных, серебристых крыла.

Вяземский и Скобелев замерли, как громом пораженные. Полковник побледнел, его челюсть отвисла. Генерал, наоборот, подался вперед, его глаза расширились от изумления и внезапного понимания.

Тяжелая аппарель с лязгом пошла вверх, отсекая капитана от их ошеломленных взглядов. Через минуту двигатели старого «Орла» натужно взревели, и десять неуклюжих кораблей, похожих на похоронную процессию, медленно поднялись в серое, бесцветное небо, унося свой обреченный груз навстречу судьбе. А на летном поле остались двое, каждый из которых только что осознал, какого именно зверя они выпустили из клетки. Скобелев затравленно посмотрел в небо, впервые пожалев о своих решениях за последние пару месяцев.

Майор Волков стоял в тени диспетчерской вышки, равнодушно глядя на удаляющиеся в сером, промозглом небе силуэты дирижаблей. Дым от сигареты тонкой струйкой уходил вверх, смешиваясь с туманом. Когда последний из десяти неуклюжих «Орлов» растворился в облаках, он щелчком отправил окурок в урну, и тот погас с тихим шипением. Затем достал из кармана невзрачный, плоский коммуникатор и нажал единственную кнопку. Но для окружающих, если бы они были, ничего не произошло. Виртуальный экран хорошо помогал скрывать секреты.

— На связи, — доложил Волков в пустоту.

— Докладывайте, майор, — раздался в наушнике спокойный, лишенный интонаций голос.

— План приведен в исполнение. Объект «Барон» во главе сводного батальона убыл к точке назначения. Все его официальные запросы на дополнительное обеспечение и технику были саботированы.

— Исполнители? — последовал короткий вопрос.

— Отслежены, нити ведут к нескольким промышленным домам, связанным с семейством Шуваловых и Голицыных, и, что интереснее, к военно-промышленной комиссии Сената. Заказчик, очевидно, действует через третьи руки, но круг подозреваемых очерчен. Вяземский просто говорящая голова.

В трубке повисло молчание.

— Может, стоит подстраховать? — наконец произнес неизвестный. — Инструмент слишком ценен, чтобы терять его в такой грязной игре.

Волков позволил себе легкую, почти незаметную усмешку.

— Нецелесообразно, наше прямое вмешательство спугнет заказчиков. Они немедленно начнут зачищать хвосты, и мы потеряем всю цепочку. К тому же… — майор сделал паузу, — наш инструмент, кажется, снова сыграл на опережение. За два часа до вылета он перенаправил три своих грузовых борта, якобы с гуманитарной помощью для Красного Креста, по тому же курсу. А я сильно сомневаюсь, что такая гуманитарка придется по вкусу жителя того островка. Капитан явно готовился к своей войне, и ему не нужны наши няньки.

— Понятно, — в голосе на том конце провода прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Еще один вопрос, майор. Его покровитель, были какие-то проявления?

Волков замер, его взгляд, скользнувший по летному полю, вдруг сфокусировался на точке в тридцати метрах от него, у самого края взлетной полосы. Там, окутанный клочьями тумана, стоял человек. Высокая, неопределенная фигура в простом темном плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Он тоже смотрел в небо, провожая взглядом удаляющиеся дирижабли.

Фигура медленно повернула голову, и Волкову на долю секунды показалось, что из-под капюшона на него взглянули два холодных, безразличных огонька лилового цвета. Таким же огнем неярко горел браслет на запястье. Незнакомец едва заметно кивнул, словно здороваясь или прощаясь, а затем просто шагнул в туман и… исчез. Растворился без звука, без следа, будто его и не было.

— Майор? Вы меня слышите? Волков!

Голос в наушнике вырвал его из оцепенения. Он моргнул, пытаясь осознать увиденное.

— Да, слышу, — его собственный голос прозвучал для него незнакомо.

— Так что насчет покровителя?

Волков снова посмотрел на то место, где только что стояла фигура. Пустота. Только серый, влажный туман.

— Судя по всему, — тихо ответил майор, и в его словах не было ни капли сомнения, — он всегда где-то рядом.