В зале Совета стоял такой гвалт, что собственного голоса было не разобрать. Все орали разом, перебивали, вскакивали с мест. Кто-то колотил кулаком по подлокотнику так, что дерево трещало. Знак молота на центральной плите едва угадывался — настенные жаровни чадили, тени ходили ходуном.

— Выброс! — гремел мастер Гор. — Сейчас, пока корабли в открытом проливе! Половину спалим, остальные побегут!

— Сорок вымпелов, Гор! — оборвала его леди Сильвия. Голос у неё был ровный, но лицо побелело. — Сорок, и это только то, что успел сосчитать Винченцо до того, как ему пришлось убраться с гребня. Он видит во тьме как никто, и клянётся, что флаги альдорийские. Они прошли через заслонку кораблей. Прошли, не задержавшись.

— Значит, заслонка не сработала, — буркнул кто-то из младших мастеров.

— Значит, кто-то знал, как она устроена, — поправила Сильвия, не оборачиваясь. — Но это уже не важно.

Гор тяжело сел, скрипнув деревом.

— Если высадятся, нам конец, — сказал он, и голос зазвучал глуше. — У нас на острове мастера, а не воины. Куют, льют, гранят. Я сам ставил руку на молот сорок лет, я её на меч не поставлю с тем же толком. Их там целая армия с десантом.

— И ядро Левиафана, — добавил Октавио, до сих пор молчавший. Худое лицо неподвижно, только жилка на виске билась туда-сюда. — Если зверь всплывёт на их сторону пролива, его возьмут они. И тогда у альдорийского старика появится ещё двести лет, чтобы строить новый флот.

Снова поднялся гвалт. Кто-то из артефакторов выкрикивал расчёты по контуру выброса, кто-то спорил о том, выдержат ли узлы на южной оконечности, кто-то требовал немедленного голосования.

Гор поднял ладонь, и шум подсел.

— Контур готов. Я проверял лично три дня назад. Заряд держится. Если ударим сейчас, по дуге от Мыса Ветров до Ржавых Деревень, накроем головную линию. У них корабли деревянные, обшивка не выдержит. Да, заряд нестабилен, да, часть уйдёт в остров. Прибрежные деревни тряхнёт, кому-то из угольщиков прилетит в спину. Но другого выхода я не вижу.

— Прилетит не только угольщикам, — тихо сказала Сильвия. — На внешних причалах сейчас наши же люди — корабельщики, грузчики, гарнизон. Заряд их зацепит.

— Зацепит, — согласился Гор. — Но если мы их не зацепим, утром их зацепят альдорийские стрелы. Разница есть?

Сильвия не ответила, только опустила глаза на свои руки.

Грандмастер Иль-Примо сидел в центре полукруга, прямо над знаком молота. Сухой старик в белом фартуке, тонкие пальцы сцеплены на коленях, взгляд опущен в пол. За весь спор он не пошевелился. Только дыхание, ровное и медленное, чуть подымало плечи под полотном.

Он слушал не слова, а страх Гора. Мастер привык решать всё силой, а сейчас упёрся в собственный потолок и не знал, что делать. Слушал холодную выдержку Сильвии. Она считала в уме потери и не могла довести счёт до конца. Слушал сухой расчёт Октавио, которому проще говорить о ядрах, чем о людях.

И ещё одно — дрожь камня под ногами. Тук. Тук. Тук. Не так, как два дня назад, а чаще, глубже.

Сольфар.

Защитный выброс уйдёт по всему контуру острова. Пройдёт через скалу. Через те самые жилы, через которые Великие Горны двести лет тянут чужое дыхание. Через узлы старой печати. Мастера в этом зале не знают о ней ничего. А он, Иль-Примо, знает теперь ровно столько, чтобы бояться.

Шесть из восьми столбов сколоты.

Седьмой ещё стоит. Восьмой стоит. Замок цел.

Выброс пойдёт встречной волной, и эти два столба не выдержат.

Старик поднял голову.

— Хватит, — сказал негромко.

Гор замолчал на полуслове. Сильвия повернулась к нему. Октавио сложил ладони на коленях. Младшие мастера, ещё минуту назад спорившие в углу, осели в кресла, словно из них выдернули стержень.

— Я слушал вас, — продолжил грандмастер сухо. — Я слышал каждое слово. Уважаю ваш страх, мастера, потому что страх ваш разумен. Сорок кораблей под чужими флагами в нашем проливе. Каждый из вас прав, когда говорит, что нужно действовать. Нужно, я не спорю.

Он помолчал.

— Но я прошу вас об одном. Прежде чем мы поднимем руки и проголосуем за выброс, давайте посмотрим, что мы будем делать после.

Гор открыл рот, но Иль-Примо чуть приподнял ладонь, и мастер промолчал.

— Под нашими ногами, — сказал старик, — лежит то, о чём в этом зале говорить было не принято. Мы жили в неведении, но сегодня вынуждены говорить. Серый Спящий. Кальцифер-Тхун. Можете называть как угодно. Дыхание его кормит наши Великие Горны двести лет, и это же дыхание держит печать — ей две тысячи лет, и последние десятилетия она рассыпается без нашего ведома.

В зале стало очень тихо. Где-то в углу скрипнуло чьё-то кресло, и звук прокатился по своду, как удар.

— Защитный выброс, — продолжил Иль-Примо, — это волна. Она пойдёт по контуру, по жилам. По тем самым жилам, через которые мы кормимся. Я не знаю, выдержат ли два оставшихся столба. Подозреваю, что нет. Подозреваю, что они падут одновременно, и замок пойдёт следом. Вся эта конструкция дрожит уже сейчас. Любой сильный толчок может стать последним.

Он обвёл их взглядом.

— И тогда у нас на острове будет духовный лорд.

Сильвия медленно опустилась обратно в кресло. Она этого даже не заметила, кажется. Рука её машинально потёрла белую полоску ожога на запястье.

— Вы предлагаете… ничего не делать? — выговорил Гор хриплым голосом.

— Я предлагаю задать себе один вопрос, — отозвался Иль-Примо. — Что хуже? Враг в проливе, которого, при всех его силах, можно встретить, ослабить и измотать? Или враг под горой, которого нельзя ни встретить, ни ослабить, ни измотать, потому что он сам есть гора? Лига идёт. Я знаю, что идёт. Дож Вальери не оставит нас, потому что без Иль-Ферро у него не будет оружия. Значит, нам нужно одно — время.

— Сколько? — спросил Октавио.

— Может до утра, может до полудня. — Иль-Примо чуть наклонился вперёд. — Достаточно, чтобы вы, мастер Октавио, довели свои алхимические заготовки. Вы говорили мне о двух направлениях днём, я помню. Что у вас сейчас?

Октавио распрямился. Лицо его на мгновение стало живее, как всегда, когда разговор сворачивал к материалу.

— Три линии, — сказал он. — Первая: разложить состав из цилиндров Маэстро Ферро. Образцы должны доставить с минуты на минуту. Разберём связку — к рассвету сварим большую порцию. Вторая: мастера печатей нащупали способ перекрыть нижние придаточные каналы. — Он запнулся на долю секунды. — По совету одного стороннего мастера. По их оценке, это даст существенное замедление. Третья: пробуем нарастить внешнее кольцо печати встречным резонансом от Великих Горнов. Самое сомнительное, но если получится — неделя или две передышки.

Он перевёл дух.

— Все три линии работают только при одном условии — последние столбы не должны упасть. Собьёт их — и усыплять будет нечего.

— Кто на месте сейчас?

— Двое наших мастеров печатей. Четыре практика. Охотники Гильдии Ядра, три или четыре человека, под старшим из ветеранов Вальмонте. Держат периметр. Не пускают никого, в том числе того беглого… Торна, если он туда сунется.

Иль-Примо кивнул, обдумывая.

— Значит, время есть. Значит, надо его дать тем, кто работает.

Он выпрямился в кресле. Сухие плечи под белым фартуком расправились, и в зале на мгновение показалось, что старик стал выше.

— Защитный выброс оставляем в запасе. Контур держать заряженным, мастер Гор. Если в течение трёх, ну, скажем, четырёх часов наши люди не получат результата и враг встанет на якоря у причалов — я первый подниму руку за выброс. И мы все вместе примем то, что после него останется. Но не раньше.

Гор тяжело выдохнул через нос.

— А корабли? — спросила Сильвия.

— Корабли встретим на воде, — сказал Иль-Примо. — И на берегу. Сколько у нас сейчас вымпелов в гавани и в готовности?

— Около двадцати, — отозвался Октавио. — Шесть тяжёлых, остальные лёгкие. Полностью укомплектовано четырнадцать. На остальных не хватает экипажа, ставим из портовых.

— У них сорок, — пробормотал Гор. — Вдвое.

— У них сорок чужих, — поправил Иль-Примо. — У нас двадцать своих. Это разные двадцать и разные сорок. Этот остров кормит наших моряков и наших мастеров двести лет. Камень под нами даёт жар нашим горнам, ветер на гребне ведёт наши паруса лучше, чем чьи бы то ни было. Мы отбивали и более тяжёлое. Я лично помню две таких ночи, и одну из них пережил не в этом кресле, а на палубе.

Он поднялся медленно, опираясь обеими руками на подлокотники.

— Мастер Гор. На побережье всех, кто способен держать Ци против десанта. Расставить по бухтам, начиная с восточной и южной. Не давать высадиться, пока флот не встанет. Каждая лодка с веслом против них. Каждый молот, если нужно, против них.

Гор поднялся вслед, кивнул коротко.

— Леди Сильвия. Артефакты резерва, всё, что есть в нижних хранилищах, на гавань. Распределить по тяжёлым кораблям в первую очередь.

— Сделаю.

— Мастер Октавио. Вы остаётесь со мной и с алхимиками. До рассвета у нас должен быть рабочий способ, хоть один. Идите.

Октавио наклонил голову и пошёл к выходу, на ходу подзывая двоих своих помощников.

— И ещё, — сказал Иль-Примо, уже глядя в спину уходящим. — Кузнецу у северных ворот не мешайте. Что бы он ни делал, что бы ему ни понадобилось. Если попросит человека — дайте. Если попросит уголь — дайте. Если попросит молчания — дайте и молчание. Его болты могут оказаться важнее всего, что мы решим в этом зале. Они могут сыграть важнейшую роль чуть позже.

Старик стоял посреди опустевшего полукруга, и тонкие пальцы чуть дрогнули. Потом он сцепил их перед собой и пошёл к выходу мерным шагом.

Едрить налево.

Брок застёгивал штаны на ходу, отступая от осыпи, где только что отливал. Минута, полторы, не больше. Отошёл к краю, чтобы не вонять у поста, и сразу двинул обратно, потому что не любил оставлять напарника одного дольше необходимого. Особенно ночью, особенно здесь.

Хруст услышал шагов за двадцать, сухой и короткий, будто кто-то наступил на гнилую ветку. Только веток вокруг не было, один голый камень и серная корка под подошвами. За хрустом пошёл другой звук, какой Брок ни с чем не путал никогда — так трещит шейный позвонок, когда его проворачивают.

Он рванул к проходу.

Молодой охотник лежал поперёк входа в каверну лицом вверх, и при этом животом в землю, потому что шею ему свернуло так, что подбородок смотрел не туда, куда надо. Глаза ещё были живыми — не успели остыть. Седьмая ступень, парень из второго десятка Вальмонте, тонкий, ловкий, с быстрым клинком и привычкой улыбаться. Стилет валялся в полушаге от пальцев, не вынутый до конца из ножен.

Брок присел на корточки, провёл ладонью над лицом охотника, закрывая ему веки. Кожа была тёплой.

— Эх-эх, парень, — сказал негромко, вздохнув.

Из глубины каверны донёсся звук шагов — быстрых, с неправильным ритмом. Шаги уходили вниз.

Брок выпрямился. Снял со спины топор, провёл большим пальцем по лезвию, проверяя.

«Проворонили, идиоты», — подумал он, и подумал это про себя в первую очередь. Один отошёл по нужде, второй не увидел, не распознал, отвлёкся.

Охотник шагнул в каверну.

В лицо ударило жаром. Воздух стоял плотный, желтоватый, с привкусом серы на языке. Брок выдохнул через зубы, собрал Ци из Нижнего Котла и пустил слоем по коже. Огненный контур лёг плёнкой, и серный воздух перестал лезть в лёгкие напрямую. Дышать всё равно тяжело, как через шерстяную тряпку, но жить можно.

Под ногами хрустнуло. Брок глянул вниз. Корка свежая, тонкая, а под ней пустота. Где-то рядом потолок уже ходил ходуном от подземных толчков.

Он ускорил шаг.

Впереди, в каменном изгибе, мелькнула тень — высокая, ссутуленная, движется рывками, плечи неподвижны, голова чуть набок. Пепельная макушка успела показаться на секунду и пропала за поворотом.

Просьба Кая всплыла сама собой. Не убивай, мол, если выйдет. Брок прикинул на ходу скорость уходящих шагов, вспомнил вывернутую шею парнишки у входа и хмыкнул.

— Не знаю, кузнец, не знаю. Похоже, что не выйдет.

Эйра сидела на табурете у верстака, ссутулившись, и держала в ладонях два готовых тела болтов. Перекатывала их в пальцах медленно, будто взвешивала. Свет от лампы ложился ей на скулу с той стороны, где запеклась тонкая ссадина, и тень от ресниц падала на щёку мягкой линией.

Я смотрел на неё и собирал в голове следующий ход.

— Смесь готова, — сказал. — Вон, под тряпицей. До утра нанесу слой на оба, потом поверх смеси Инь-Ци, тонким слоем, чтоб запереть. Сразу за этим — амальгама по кромке зубилом. На каждом болте по дуге. Если не буду тормозить с кварцем, может, до света успею ещё один. Может, два.

— Значит, моё масло не понадобилось, — выговорила она тихо.

— Вальмонте надавил, — сказал я. — Сама понимаешь.

Она кивнула. Положила болты обратно на верстак медленно, по одному, будто железо жгло пальцы.

— Зря ходила, — сказала.

— Не зря. Ты добралась до южных осыпей и обратно живой. Это уже не зря. Неизвестно что было бы, если бы осталась в каверне.

Эйра не ответила. Я постоял, потом потянулся за тряпицей, под которой стояла плошка со смесью, проверил, не дала ли паста плёнки сверху. Не дала. Накрыл обратно.

— Что случилось? — спросил, не оборачиваясь. — В штольне.

— Я подошла осторожно, со стороны верхнего лаза, не по тропе. — Она говорила медленно, подбирая слова. — Там стояли люди, не наши. В плащах, при оружии, с лампами. Я сначала подумала, что вас взяли или хуже. Постояла за камнем, послушала. По разговору поняла — из Цитадели, мастера печатей и охрана. Тогда отступила и пошла вниз к Арно.

— И Арно сказал.

— Сказал, что ты в городе. Назвал улицу и дом. — Она помолчала. — И про Торна сказал.

Я обернулся.

— Что про Торна?

— То, что в Цитадели болтают. Что он очнулся в лазарете и убил целителя. Сломал шею, как соломинку, и ушёл из бойницы вниз, будто и не заметил.

— Одержимый, — сказал я.

— Так его и называют. — Она подняла на меня глаза. — Я думала, ты знаешь больше.

— Не больше твоего. Знаю, что вышел из лазарета, что идёт куда-то в горы. Что в нём что-то чужое. Вот и всё.

Она кивнула сама себе, помолчала. Глаза её скользнули по углу верстака и зацепились за рыжий комок шерсти.

Пых поднял мордочку, повёл носом в её сторону.

Лицо у Эйры дрогнуло. Углы губ приподнялись на секунду, и за этой секундой я увидел, какой она была бы, если бы её жизнь сложилась по-другому — светлой и очень молодой.

— Тот самый зверёк? — спросила.

— Зверь из Глотки. Прибился. Ульф, мой молотобоец, ему имя дал — Пых. На имя откликается, понимает речь, не балует. С нами теперь.

— Пых, — повторила она, и зверёк дёрнул усами.

Она вытянула палец и осторожно поднесла к нему. Пых обнюхал, ткнулся носом в подушечку и потёрся боком о её ладонь, оставив на коже короткий тёмный росчерк сажи. Эйра посмотрела на этот след, не стирая.

Я ждал. Видел, что она собирается с чем-то, и видел, что это что-то мне не понравится.

— Кай, — сказала она наконец. — Бухту блокируют. Сейчас начнётся такое, какого этот остров не видел. Корабли уже у горловины пролива, к утру выйдут на дистанцию. Цитадель готовится наверняка, раз бьют в колокола. Город сегодня спать не ляжет.

— Знаю.

— Ты хочешь в этом всём быть?

Я молчал не потому, что не было ответа, а потому что чувствовал, к чему она ведёт, и хотел дать ей сказать всё до конца.

Эйра встала с табурета. Прошла два шага, остановилась напротив меня, через верстак. Лампа стояла между нами, и пламя в ней покачивалось.

— Арно сказал мне ещё одно. У него есть лодка. Не у него — у деревенских, рыбаки с малой бухты, что в трёх часах пешего хода отсюда вдоль берега. Они уходят сегодня ночью. Договорённость уже есть, места оплачены, два или три. Можно успеть, если выйти сейчас.

— Уплыть, — сказал я.

— Уплыть.

— Куда?

— Куда угодно. — Она пожала плечами. — У меня дома, на Гряде, есть деревни, где не спросят, кто ты и откуда. Можно туда, но можно дальше — в обход, к Лиге. Сейчас многие будут искать, как уйти. Один корабль больше, один меньше.

Она помолчала, потом добавила тихо:

— Остров обречён, Кай. Что бы Цитадель ни делала. Что бы ты ни ковал. Эти десятки кораблей — только то, что видно. За ними ещё пойдут.

Я смотрел на неё через лампу. Свет дрожал у неё на скуле, на ссадине, и в глазах стояла усталость, какую не сгонишь сном.

— И ты что предлагаешь? — спросил тихо. — Уйти сейчас, вдвоём?

Она кивнула.

— Я не хочу в этом быть, Кай. Я и так в жизни мало хорошего видела. Семь лет у Хальвара, четыре года по островам, два года в портовых каморках Ферро-Акудо. Я всё это пережила, чтобы прийти к наковальне и стоять у неё. А здесь меня поставят к стенке вместе с ней. — Она перевела дыхание. — И я боюсь, что если мы с тобой ввяжемся в эту мясорубку… то немногое, что между нами только начало быть… оно сгорит. Просто сгорит, и от него ничего не останется.

Голос у неё не дрогнул. Глаза заблестели сильнее — я увидел в них слёзы.

Я молчал долго. Глядел на её лицо, на тень от ресниц, на полоску сажи поперёк ладони.

— Болты почти готовы, — сказал наконец. — От них зависит многое. От этих двух, и от тех, что я ещё не выковал. От них зависит, кому достанется ядро, от ядра зависит…

— Ты сам мне говорил, — выговорила она с непривычной для себя горячностью, перебивая. — Там, на обрыве. Что важен твой путь, а не жизни других. Что пока ты слаб, ты никого не защитишь, и поэтому не должен пытаться. Ты говорил это, Кай. Я помню каждое слово.

— Говорил.

— И теперь?

— Теперь. — Я подбирал слова медленно, потому что говорил не столько ей, сколько самому себе. — Дело не в том, чтобы спасать остров. Я ему ничего не должен. Дело в том, что мне платят золотом за то, чего я давно не делал — настоящую работу на пределе. Против настоящего противника. Это не геройство — это хорошо сделанное дело за достойную плату.

— Ты думаешь, на болтах это закончится?

Я не ответил.

— Если останешься, тебя втянут глубже, — сказала она. — Глубже, и глубже, и глубже. А когда захочешь выйти, выхода уже не будет. А если уйти сейчас… можно начать заново. Где угодно. Поставить кузню маленькую, для двоих. Ковать вместе. Я у второй наковальни, ты у первой. У нас разные руки, разные стихии — мы это уже видели. Можно учиться друг у друга годами. Жить тихо. Совершенствовать мастерство.

Она замолчала, потом спросила тише:

— Разве ты не этого хотел? Спокойной, мирной жизни?

— Нет, — сказал я. — Не этого.

Она опустила глаза.

— У меня была мирная жизнь, — продолжил я. — Пять лет. Бухта Солёного Ветра, рыбаки, крючки, ножи, скобы. Я её собрал по гвоздю. И сам её бросил, когда стало ясно, что больше не могу в ней оставаться. Не потому что плохо, а потому что во мне другое. Я не для тихой кузни. И ты… если посмотришь на себя честно… тоже.

Она не подняла глаз.

— Значит, ты не поедешь со мной, — сказала, не глядя.

Я открыл рот ответить и осёкся.

— Погоди, — выговорил, и собственный голос мне не понравился. — Погоди. Ты что, хочешь уехать? Даже… одна?

Эйра не ответила. Только опустила голову ниже, так, что свет лампы перестал доставать до её лица.

— Ответь, — сказал я.

Девушка медленно подняла глаза.

Я смотрел на неё и ждал.

— Не знаю, — выговорила она наконец. — Может быть.

— Значит, может быть, — повторил я.

Она провела ладонью по лицу, отвела от щеки прилипшую светлую прядь. Пальцы у неё подрагивали, и она это видела, и от этого, кажется, злилась на себя сильнее.

— Просто я не уверена, что это моё, Кай. Что между нами, это вот… моё. И не уверена, что ты не уйдёшь. Поэтому проще уйти самой, пока ты не сделал больно. Я привязываюсь. Понимаешь? Привязываюсь. В моей жизни было слишком много тех, кто уходил, и тех, кто относился ко мне так, что лучше бы ушёл сразу. Если я привяжусь к тебе, а потом…

Она не договорила. Опустила голову, и волосы снова сползли ей на щёку, прикрыли половину лица. Свет от лампы лёг на её скулу косой полосой.

Я стоял и думал.

Уйти. Мог ли я просто взять и уйти из её жизни? Наверное, мог. Путь у меня свой, и я его выбрал ещё до того, как услышал её имя в Зале ожидания. Только мысль о том, что этот путь станет стеной между нами, скребла внутри тупым зазубренным краем, будто кто-то медленно вёл ножом по железу, и звук стоял в голове.

С другой стороны, я достаточно взрослый, чтобы не лезть в крайности. Она боится. Она сама это сказала, и по лицу видно. И задача моя сейчас не доказать ей что-то, а развеять страх.

— Эйра, послушай.

Она не подняла головы.

— Могу ли я уйти? Да, могу. Каждый может уйти в любой момент. Я говорю не про лодку и не про море — я говорю про то, что никто из нас не знает, что случится завтра. И сегодня к утру, и через час. Но это не значит, что я хочу, чтобы ушла ты. Понимаешь разницу?

Она молчала.

— В моей старой жизни… — начал и тут же оборвал себя. Не туда. — Если ты сядешь сегодня в лодку с рыбаками, я тебя больше не найду. Слышишь меня? Не найду никогда. Гряда большая, островов сотни, и никто там не скажет приезжему чужаку, где живёт девушка по имени Эйра. Это не то, чего я хочу. Слышишь меня? — повторил настойчивее.

Она подняла глаза, и в них было то самое, чего она по всей видимости боялась показать — надежда на конкретные слова, которые она хочет услышать, и страх, что я скажу совсем другие.

— Я не собираюсь бросаться в пекло, — выговорил медленно. — Не собираюсь изображать героя. У меня есть заказ. У нас есть заказ. Хороший, тяжёлый, оплаченный золотом. Мы стоим в эпицентре того, о чём будут писать в книгах через сто лет, и тут уж как ни поверни, а под ноги уже постелили. Мы доделаем эти двадцать болтов, заберём деньги и тогда уже будем решать, что дальше. Может, уедем вместе. Может, останемся. Если останемся, никому в Цитадели в ножки кланяться не будем. И в герои нас никто не запишет, потому что я в герои не собираюсь. Понимаешь?

Она смотрела, не моргая.

— Ты хочешь уехать прямо сейчас, — продолжил я тише. — Я понимаю это желание. Я через него уже проходил пять лет назад. Сел и поехал. И в итоге всё равно пришёл сюда, в эту кузню, к этой наковальне, потому что внутри был зов, и я его пять лет затыкал, а он всё равно вылез. У тебя он тоже есть. Ты уникальна, Эйра. Не как девушка у горна, на которую все таращатся, а как мастер. У тебя стихия, какой ни у кого из тех, что я тут видел, нет. У тебя руки, которыми ты вытягиваешь из дрянного железа то, что мастера Цитадели не вытянут из звенящего. Тебя ждут заказы, которых другие не возьмут. Тебя ждёт работа, какой другие сделать не смогут. И мне очень хочется быть рядом, когда ты за это возьмёшься. Слышишь? Хочется быть рядом.

Замолчал. Смотрел на неё, и в груди стучало неровно.

Эйра не двигалась. Лицо у неё застыло, только глаза жили, и в них шло какое-то медленное движение, будто на дне колодца поворачивалась вода. Потом она сделала маленький, осторожный шаг ко мне.

— Ты правду говоришь? — выговорила тихо. — Ты хочешь, чтобы я была рядом?

Я сделал паузу, сам не знаю зачем — может, проверял себя, может, прислушивался, не отзовётся ли внутри что-то, что скажет «нет». Не отозвалось.

— Да, — сказал твёрдо. — Хочу, чтобы ты была рядом. И пропадать из твоей жизни я не собираюсь. Если только сама не прогонишь. Или если не случится того, чего ни ты, ни я уже не отыграем.

— Этого и боюсь, — прошептала она. — Те, кто за силой идет, Кай… они уходят. Про одних потом сказы складывают, других забывают за зиму. Копят, копят, а после — раз, и нет ничего. Призрачная это дорога. Знаю, как глупо звучит из моих уст, я ведь сама её ищу. Слаба против тебя, и всё равно тяну. У каждого свои причины. Мне-то нельзя было слабой оставаться, вот и пришлось.

Запнулась.

— А ты… ты будто…

— Что? — спросил.

— Будто ею одержим.

Хмыкнул. По-своему она права. Камень за пазухой жил ровным теплом, и я знал: пойду дальше до восьмой, до девятой, до того предела, за которым про «человека» уже и говорить-то смешно. Стоял у порога и он уже звал меня к себе.

Вместо ответа шагнул. Потом ещё шаг. Между нами осталось пол-локтя, и я почувствовал её тепло и то, как её мелко-мелко потряхивает — то ли холод не отпустил после ночной дороги, то ли усталость, то ли вот этот наш разговор.

— Эй, — позвал тихо. Тронул её за руку чуть выше запястья.

Она снова подняла глаза.

— Останься.

Тишина долгая. У неё в глазах что-то переливалось, и я не успевал разобрать, что именно. Потом губы дрогнули.

— Хорошо.

Вот и всё.

Переспросить хотел — не послышалось ли. Не стал. Подался ближе — так, что между нами осталась ладонь, не больше. Дыхание у неё шло тёплыми короткими толчками. По серому от усталости лицу вдруг прилило краской — по скулам и по виску, веснушки на переносице проступили резче — мелкие и рыжеватые, как искры на тёмной стали.

Поднял руку, тронул щёку. Большим пальцем провёл вдоль скулы, обогнул ссадину. Под кожей бился пульс. Наклонился и поцеловал.

Первые мгновения губы её были сжаты — будто разучилась, что с ними делать. Потом отпустила. Длилось коротко, на счёт до трёх. Сам и отстранился, потому что хватило. Дальше не надо.

Эйра застыла. Дыхание у неё сорвалось. Глаза заметались по кузне — к горну, к верстаку, к Пыху на полке, что сидел и смотрел на нас, не моргая.

Не сдержал усмешки — таким смущённым было её лицо.

— Значит… смесь готова? — выговорила она. Голос вышел выше обычного.

— Готова, — отозвался, всё ещё улыбаясь.

Шагнула к верстаку резко, будто именно в эту минуту понадобилось туда заглянуть, не раньше и не позже.

— Тут?

— Тут.

Эйра приподняла тряпицу. Уставилась в плошку. Так и стояла секунд двадцать, разглядывая тёмную пасту с золотистым отливом, словно в ней были выложены ответы на все вопросы разом. Потом обернулась, а лицо уже стало другое.

— Образцы поскорее доделать надо.

Я смотрел и думал: какое же хорошее у неё лицо. Не «красивое», как в книжках про девушек пишут, а хорошее, своё такое.

— Со мной значит? — спросил её.

Глаза улыбнулись раньше губ.

— Кай, я устала. Так устала, что не вспомню, когда в последний раз спала по-человечески. А пропустить это… нет уж. И так уж много пропустила.

Губы дрогнули, она улыбнулась.

Следующие два часа мы работали бок о бок.

Первое, во что упёрлись — как удержать пасту на гранях болта до того, как я запру её ледяной коркой. Смесь шла вязкая, но текучая — под собственной тяжестью сползала с наклонной плоскости минуты за полторы. Намажешь, потянешься за Инь-Ци — половина уже на полу.

Эйра додумала первой. Сходила к верстаку, схватила мою старую тряпицу, обмакнула в закалочное масло и отжала.

— Подложку, — говорит. — Брюхом вниз. Чтоб не катался, а лежал ровно. И сверху вниз обмазывать, тонким слоем в три захода, каждому давая подсохнуть. Не потечёт тогда.

Кивнул. Сам бы дошёл конечно, только дольше бы соображал. Ловко она придумала.

Уложили первый болт в углубление чугунной плиты, по бокам подбили влажными тряпицами, чтобы не ёрзал. Я взял деревянную лопаточку, зачерпнул пасты и потянул вдоль гранёного тела от хвостовика к носку. Тонкий мазок, затем лёгкий нажим. Эйра ловила наклон, докручивала клещами на четверть оборота, как только я заканчивал одну сторону.

Первый слой схватился за полминуты: масло частью ушло в подогретый металл, частью обмёрзло коркой. Второй лёг уже полегче. Третий — и того легче. К концу болт сидел в пасте как влитой.

Тогда я призвал Инь.

Холодная ниточка пошла из Нижнего Котла вверх, по правой руке и оттуда я вёл её над поверхностью болта медленно, как кисть. Лёд садился на пасту ровным слоем толщиной в волос. Хватало, чтобы запечатать. Эйра поворачивала клещами, я вёл ладонью. Она угадывала, когда повернуть, по моему дыханию. Я угадывал, когда остановиться, по её взгляду.

Иногда мы переговаривались.

— Тут пузырик, — сказала она тихо, кивая на впадинку у основания наконечника. — Снизу. Видишь?

— Вижу.

Я подогрел грань ладонью точечно — пузырь лопнул, паста подтекла, и я подморозил.

— Хорошо.

Иногда не переговаривались вовсе. Я тянулся за зубилом, она уже подавала. Я кивал на лампу, она пододвигала ближе. Между нами шло что-то такое, как ток через хороший провод.

Один раз она спросила:

— Кай, как ты вообще додумался… вот до этого. Огонь и лёд в одном болте. У нас на Гряде о таком не слыхали, и в Цитадели я не слыхала тоже.

Соврать пришлось, особенно про Систему. Слишком много откровений на один вечер, она и без того держалась на пределе.

— Видел во сне тогда, когда с камнем возился, помнишь, — сказал. — Несколько раз подряд. Один и тот же сон, разные углы. Просыпался и записывал. Потом сложилось.

Она посмотрела на меня внимательно, кивнула и не стала допытываться.

Работали осторожно, ибо прекрасно понимали, какую дрянь держим в руках. Если уронить плошку на пол — половина кузни выгорит. Если переборщить с Инь-Ци — паста треснет, и при ударе по болту в баллисте всё рванёт в стволе. Каждое движение шло выверенным шагом.

Со вторым болтом дело пошло вдвое быстрее. Подложка под брюхо, три слоя пасты, потом лёд. Эйра поворачивала, я вёл. Внутренний резерв Инь у меня просел заметно — холод в Нижнем Котле, который я нажил в третьей сессии поглощения, уходил тонкими ручейками через ладонь и не восстанавливался. К концу второго болта я ощутил, что ледяной запас в Котле растаял процентов на семьдесят. Запас был, но не бездонный.

За стенами кузни тем временем менялся звук города.

Если в начале нашей работы были слышны только редкие шаги да крик сторожевого с верхнего яруса, то позже под окном протопал отряд — шагов десять-пятнадцать, в кованой обуви, с лязгом ножен. Кто-то отрывисто командовал. Дальше, ниже по склону, заголосил рог — длинный, протяжный, потом два коротких — сигнал к сбору. Через полчаса прошёл ещё отряд, потом ещё. Где-то у казарм заржала лошадь, и сразу несколько голосов её осадили.

В кузне у нас стояла тишина, в которой потрескивал горн, шипел лёд под моей ладонью и тихонько посапывал на полке Пых.

Странно. За стеной готовились убивать и умирать, а у нас рождалась штука, которая, если выйдет как задумано, разделается с тварью, какую ни одна армия не возьмёт. И между этими двумя мирами лежала плотная дверь из старого дуба, и мы по эту её сторону работали так, будто никакого того мира нет.

Я глянул на Эйру.

Она сидела на табурете, плечи опустились. Под глазами легли тёмные провалы. Веки тяжелели, она моргала медленнее, чем нужно.

— Эйра.

Она подняла глаза.

— Иди домой.

— Я доделаю.

— Образцы готовы. Осталось амальгамы по кромке выжечь, а с этим ты мне не помощник. С рунами у тебя сама знаешь, говорила же.

Она поджала губы.

— Я могу подавать.

— Подавать там нечего. Один контур по одному болту. Я справлюсь за час, понесу их в Цитадель сам. Иди, поспи хоть несколько часов. Завтра нужна будешь свежей, а не падающей с ног.

Она помолчала. Видно, что упрямство в ней борется с усталостью, и усталость берёт верх.

— Ладно, Кай. Может, ты и прав. С рунами я тебе не помощница, не учили меня им. — Голос виноватый. — На Гряде из рун только Альгиз знают, да и тот криво.

— Ничего, я быстро. Образцы донесу лично, чтоб быстрее.

— Хорошо.

Она встала, нашла свой плащ на гвозде у двери. Накинула, затянула шнуровку у горла. Взяла капюшон в руку, но не надела сразу, а постояла у порога, глядя на меня.

— Кай, знаешь…

— М?

Я уже взял в руку штихель и поворачивался к верстаку.

— Мне сегодня было очень хорошо. — Замолчала на секунду, подбирая слова. — Это был один из самых хороших вечеров в моей жизни.

Сказала и улыбнулась, будто стесняясь собственной улыбки. Накинула капюшон, толкнула дверь и быстро вышла, не дав мне ответить.

Я остался стоять со штихелем в руке.

Услышать такое от неё — не пустяк. Эйра не из тех, кто бросается словами. Если сказала «один из лучших», значит, на её весах это лежит очень тяжело. И во мне самом дрогнуло что-то ответное — понял, что мог бы сказать ей то же самое. Что вечер, наполненный совместной точной работой, тёплым плечом рядом, парой коротких касаний и одним коротким поцелуем, для меня тоже встал куда-то очень высоко.

Любовь это или ещё не она, я разбираться сейчас не стал. Когда занимаешься любимым делом рядом с тем, кто тебе близок, время исчезает и остаётся только маленький мир в четырёх стенах. И вот в чем штука: ничего, кроме этого мира, не нужно в этот момент.

И тут же другая мысль — уже неприятнее:

Если такое потерять, в груди останется дыра, какую ничем не заткнёшь. Зачерствеешь, перестанешь верить, что вообще бывает такое. Эйра уже один раз так замыкалась, и вот, открылась мне, и если сейчас её обмануть, второй раз она уже не откроется скорее всего. Все потеряется.

Значит, беречь и защищать надо, для этого нужна сила. И опять всё упирается туда же. В ступени и Камень, в ковку и долгую тяжёлую работу.

Ладно, к делу.

Разогрел штихель в горне — кончиком до тёмно-вишнёвого. Подошёл к верстаку, наклонился над первым болтом. Корка льда держала смесь матово-белым налётом, по граням слегка пузырилась. Под корой ровным глухим блеском просвечивала запертая паста.

Амальгама «Вскрытие». Три знака. Кеназ — направленный жар. Хагалаз — разрушение цели. Уруз — удержание энергии до контакта. Лечь должны по кромке наконечника дугой и замкнуть друг друга в кольцо.

Подтянул Огненную Ци к подушечкам левой руки. Засветились ровным красным. Правая повела штихель к кромке, нашла точку под первым знаком. Прижал. Кончик вошёл в лёд, и повёл медленно, мягко. Ци прожигала канал в корке точно по линии. Лёд не таял и не парил, а расступался под инструментом, оставляя за собой отполированную борозду с зеркальным дном.

Кеназ лёг.

Поднял штихель, отвёл руку, выдохнул. Передохнул секунд пять. Сосредоточился.

Хагалаз сложнее. Семь штрихов, два пересечения, нужно держать угол наклона строго в сорок градусов от продольной оси болта, иначе руна заработает на разрушение того, на чём она лежит, и болт треснет ещё в ложе баллисты.

Прижал штихель, повёл первый штрих. Второй. На третьем чуть дрогнула рука — устал. Остановился, подождал и снова повёл. Четвёртый, пятый, шестой. Седьмой замыкающий — самый ответственный, через всю руну наискось.

Получилось.

Уруз — простая и замыкает остальные. Прошёл её одним длинным движением, безотрывно.

Амальгама запечатала контур. На кромке наконечника засветились тонкие красно-оранжевые жилки, которые пробежали по дуге и потухли. Ци ушла внутрь и замерла в ожидании удара. Система коротко мигнула в углу зрения.

[Амальгама «Вскрытие». Образец № 1. Запечатано. Травление не требуется. Качество контура: 96 %.]

Очень хорошо.

Со вторым образцом из дикого железа пошло жёстче, потому что на дикой породе лёд сел неровно: где гуще, где тоньше. Так что штихель местами цеплялся за бугорки. Пришлось поддать Ци в кончик, резку сделать горячее.

[Образец № 2. Запечатано. Качество контура: 94 %.]

Распрямился. Пальцы отвердели, а в глазах стояла рябь, будто смотришь через нагретый воздух над горном.

Положил оба болта рядышком на верстак, на чистую тряпицу. Корка льда матово отсвечивала, по кромкам темнели тонкие дуги амальгам. Снаружи — два болта как болты, ничего особенного, если приглядываться лень.

Пых на полке свернулся клубком и спал. Огоньки на шерсти у него дышали в такт.

Постоял минуту, потом сполз на пол, привалился спиной к наковальне. Холодный чугун между лопатками. Закрыл глаза — дать им отдохнуть хоть на пару вдохов.

Когда я в последний раз спал по-людски? Так же бывало в Чёрном Замке: сутками у наковальни, забываешь, какой нынче день.

Веки слипались.

Я открыл глаза рывком. Если усну сейчас на полу — просплю до утра, и образцы Цитадель получит уже после рассвета, когда, может, поздно будет. Поднялся, опираясь рукой о наковальню. Собрал болты, обернул каждый в чистую тряпицу, уложил в плоский деревянный короб, какие у Гуннара были припасены под клинки. Остатки дроблёного кварца ссыпал в кожаный мешочек, плотно стянул. Плошку с остатками пасты накрыл тряпицей, поставил в самый дальний угол верстака.

Понёс короб через двор в дом. Ульф спал на лежанке у печи, лицом к стене, и храпел так, что дрожала створка ставни. Я сунул мешочек с кварцем под лежанку, от греха подальше, ценный все таки материал. На лежанку положил руку Ульфу на плечо и потряс.

— Старина. Старина, очнись на минуту.

Великан повернулся, моргнул сонно.

— А?

— Я иду в Цитадель, понёс работу. Ты запри за мной снаружи… тьфу, изнутри. Засов задвинь. Никому не открывай кроме меня. Понял?

— Понял, Кай. Засов. Никому. — Он помотал головой, наконец проснулся. — Готово всё?

— Готово. Спи. Если стучать будут не по-моему, не открывай. Я по-особому стукну — три, потом два.

— Три-два, — повторил он.

Я вышел, услышав, как за спиной Ульф сполз с лежанки, протопал к двери, и засов ударил в скобу.

На улице чернота отступила к западу, а на востоке, за плечом горы, тянулась длинная серо-сизая полоса. Звёзды у горизонта смазались, как будто кто-то провёл по ним мокрой тряпицей. Воздух стоял сырой и плотный, с привкусом соли и угольной гари. Где-то с моря тянуло влажным холодом.

И ни одно окно в улочке не было тёмным. Жёлтые квадраты горели в каждом доме. За закрытыми ставнями двигались тени: кто-то наспех собирался — слышался стук сундучных крышек да женские голоса, понукающих детей. Кто-то наоборот, никуда не собирался — сидел и пил, и я уловил из ближнего окна низкий мужской смех, какой бывает у людей, решивших встретить беду в одной комнате с бутылкой.

По верхней улочке протопал отряд в кольчугах с короткими копьями. Шли вразвалку, как идут по тревоге, когда решительно не хотят бояться. Командир на ходу резко выкрикивал что-то про южную бухту. Они спустились ниже моего поворота и скрылись.

Со стороны порта тянуло гулом — там работали все разом. Стучали топоры, скрипели вороты, ругались грузчики. Может, готовили вторую линию причалов — баррикады, обводы для огня, может, цепи поперёк горловины. Запах смолы и подгорелого дерева доходил даже сюда.

С Цитадели несколько раз ударил колокол, будто кто-то наверху отмерял время — сколько ещё осталось до того часа.

Я повернул вниз по склону, придерживая сумку на боку и короб в руках, и пошёл к среднему ярусу — туда, где над крышами поднимались чёрные башни Цитадели.

От автора:

Перед гибелью рода мой портрет перевернули. И обнаружили инструкцию, как меня возродить

https://author.today/reader/435067

Шёл вниз по склону. Короб с болтами держал перед собой, на боку постукивала сумка. Голова работала.

Если нести образцы в Цитадель к Иль-Примо, придётся пройти через приёмные палаты, дождаться, пока кто-нибудь из младших мастеров доложит, потом стоять и смотреть, как старик в белом фартуке вертит мой болт в пальцах и думает о чём-то своём. Это всё хорошо, только заказчик у меня не Иль-Примо, и даже не мастер Октавио. Заказчик Гильдия Ядра. Вальмонте брал на себя ручательство, и платить будут они. Поэтому логичнее было бы заскочить сперва туда. Если там Вальмонте не будет, тогда уже идти в Цитадель.

Логика ясная. Если у Ядра уже расписано, из какой машины эти болты будут лететь, я хочу видеть машину. Хочу посмотреть на ложе, на спусковой узел, на длину направляющих. Хвостовик у меня выточен под стандартный паз, но «стандартный» в одной мастерской и в другой может расходиться. Если расходится, я лучше узнаю об этом сейчас, чем потом, когда первый болт криво сядет в желобе.

Ещё хочу услышать, есть ли тактика. Бьют залпом? Бьют по очереди? С какой дистанции? Под каким углом ждут попадание в чешую? От этого зависит, как я доделаю следующие восемнадцать.

И ещё одно: хочу, чтобы заказчик увидел работу своими глазами и сказал «да, годится».

Свернул на узкую улицу, идущую вдоль стены среднего яруса. Бывший торговый дом семьи Корренти, трёхэтажный, из чёрного камня, вместо вывески клык на цепи. Дом стоял на пересечении двух улочек, и горело в нем все три этажа. Окна забраны решётками, ставни не закрыты. Над дверью медный фонарь, и в его свете на цепи поскрипывал клык, длиной с руку взрослого мужика, желтоватый, с тёмными бороздами.

Перед входом топтались четверо, охотники, какими их рисуют в портовых байках. Один сидел на ступеньке, точил нож. Второй стоял, привалившись плечом к косяку, и дымил короткой трубкой. Двое других о чём-то тихо переговаривались поодаль.

Подошёл, остановился в трёх шагах от ступеней.

— Магистр Вальмонте у себя?

Тот, что с трубкой, повернул ко мне голову неспешно. Глянул на короб. Лицо обветренное, шрам через подбородок.

— А ты кто такой?

— Не важно. Дело срочное.

Сидящий перестал точить, поднял глаза. Двое у фонаря замолчали и тоже посмотрели.

— Срочное у всех нынче дело, парень, — сказал с трубкой ровно. — Срочное у всех, важное тоже и неотложное — это уж и подавно. Магистр на месте, но к нему не каждого пускают, особенно ночью. Так что давай попробуем ещё раз. Кто ты и зачем?

— Пришёл с заказом. Он поймёт.

Шагнул мимо него к двери, решил не разговаривать, ибо было видно, что это не охрана, а просто охотники, которые решили поиграть в важных птиц. Дверь у Гильдии Ядра оказалось довольно тяжелой. Окованна железной полосой. Я толкнул её плечом и вошёл.

Внутри стоял свет ламп. Прихожая просторная, с каменным полом, выстеленным широкими плитами. На пороге медная полоска, врезанная в камень, отполированная подошвами. Передо мной поднималась лестница на второй этаж. По бокам два прохода, из одного шел запах оружейного масла, из другого тянуло сухим воздухом от какой-то жаровни.

В углу, за конторкой, сидел писарь, молодой, в фартуке с десятком карманов. Поднял голову.

Сзади хлопнула дверь.

— Эй! — Голос охотника с трубкой. — Ты куда лезешь, я тебя спрашивал.

Развернулся к нему.

— Мне нужен магистр. Где его комната?

Писарь у конторки положил перо и встал. Охотник остановился на полпути, и за его спиной из-за двери просунулись ещё двое любопытных лиц.

— Парень, — выговорил охотник медленно. — Ты, видать, не понял, куда зашёл. Магистр на втором этаже, его комната по коридору налево, в конце. Только он сейчас занят, и ходить к нему без доклада…

— Доложите, — сказал. — Дело важное, отлагательств не терпит.

За спиной у охотника один из тех, кто заглянул в дверь, потянул другого за рукав и шепнул, не понижая голоса:

— Слышь. Это вроде тот самый кузнец, что заказ берёт. Видал, жар от него идёт?

Второй прищурился, всмотрелся.

— Точно. Похож. Брок про него говорил, помнишь, северянин.

Охотник с трубкой обернулся, переглянулся с ними. Потом снова посмотрел на меня. Что-то у него в лице сместилось.

— Ладно, — сказал, прежнего напора. — Идём. Провожу.

Поднялись по лестнице. Ступени стёртые посередине, перила в выщерблинах. На втором этаже коридор пошёл влево, освещённый редкими лампами на стенах. Двери справа и слева, на одной табличка «Реестр», на другой «Сухой Док», ещё на одной просто номер. В конце коридора дверь без таблички, с медной ручкой.

Охотник постучал. Изнутри коротко отозвались. Толкнул створку.

— Магистр. К вам пришёл этот.

— Кто «этот»?

— Кузнец. Парень с заказом.

Из-за двери секунду молчали. Потом голос Вальмонте, неподдельно довольный:

— Зови.

Охотник посторонился, кивнул мне.

Я вошёл.

Комната просторная, с одним большим окном, забранным решёткой. Стол у стены, заваленный картами, свитками и парой кружек. На стене гарпун с обломанным древком, явно как память, а не для дела. В углу низкий шкаф с шеренгой кожаных папок. Камин не топили, но в комнате стояло тепло от настенной жаровни.

Вальмонте сидел в одном из двух кресел, придвинутых к маленькому круглому столику посередине. Напротив него в другом кресле сидел человек, какого я тут совершенно не ожидал увидеть.

Молодой. Может, на три-четыре года старше меня. Высокий, стройный, с прямой спиной. Волосы льняные, светлее, чем у Эйры, забранные за уши и стянутые тонким кожаным шнурком. Лицо такое, будто он манекенщик или что-то вроде этого, в общем как с журнала: правильные скулы, прямой нос, светлые брови. Одежда дорогая и при этом без украшений, тёмный кожаный колет с двумя рядами тонкой прошивки, плотные штаны, мягкие сапоги по колено.

И аура ветра — лёгкая, прозрачная, и при этом такой плотности, что в комнате будто слегка повело сквозняком, хотя окно закрыто. Восьмая ступень, никак не ниже. Может, девятая. На пороге пробуждения, тот предел Закалки, за которым уже стучатся в следующую дверь.

В нём не было того тяжёлого давления, какое идёт от Вальмонте. Воздух вокруг парня скорее звенел, чем давил.

— Кай. — Вальмонте поднялся, и лицо у него было живее обычного. — Проходи. Надеюсь, ты с новостями.

— С новостями, магистр.

Поставил короб на круглый столик между ними, открыл крышку. Достал обе тряпицы, развернул. Лёг на тёмное дерево первый болт, рядом второй. Корка льда матово блестела, по кромкам наконечников угадывались тонкие дуги амальгам.

— Два образца, — сказал. — Один из дикого каменного железа с пепельным флюсом мастера Арно. Второй из обычного железа высшей пробы. Закалка проведена, заряд установлен, контур запечатан. Дальше за ночь думал догнать ещё один, может, два, но прежде хотел увидеться с вами и понять, в какую машину их класть и как они полетят.

Вальмонте наклонился над столом. Не торопясь, прошёлся взглядом по граням и по кромке наконечника.

— Толково, — выговорил тихо. — Ты не представляешь, парень, сколько паршивой работы прошло через этот стол за последний день. Алхимики тащили склянки, оружейники гарпуны без баланса, какой-то мастер с нижнего яруса принёс «секретный сплав», от которого пахло помоями. А ты пришёл и положил вот это. Молодец. Я не спец конечно, иду за верой Брока. Но и без всего вижу. Работа достойная.

Светловолосый тоже глянул на болты сбоку, не наклоняясь, и я заметил, как его глаза задержались на дуге амальгамы у первого образца чуть дольше, чем у второго.

Вальмонте обернулся ко мне.

— Кай. Время прижимает. У нас, по докладу с порта, есть шанс взять зверя до полудня. Дальше он уйдёт за блокаду, к альдорийским вымпелам, и тогда либо доставать его из чужих сетей кровью, либо смотреть, как «Слеза Океана» уплывает на север к их королю. Сейчас он на нашей стороне пролива, это точно. У нас в порту парень, какого мы зовём Слухач. Чует Ци, как собака след. Выжил в первой охоте, теперь сидит на молу с подзорной трубой и слушает воду. Зверь рядом, и ему скоро всплывать дышать.

Кивнул, давая понять, что слушаю.

— Двадцать болтов, — продолжил магистр, — ты до полудня не выкуешь, как ни старайся. И не нужны они теперь.

— Не нужны? — переспросил я.

— И баллисты не нужны. — Вальмонте взял первый болт в руку, прикинул на весу. Положил обратно. — Расскажу. Знакомься. Это Лейв из Северного Чертога. Он не из нашей Гильдии. Он сам по себе. Но он согласился сделать ту работу, какую кроме него никто на этом острове сделать не сможет.

Светловолосый чуть наклонил голову. Жест короткий и точно отмеренный.

— Лейв.

Голос ровный и спокойный.

— Кай, — отозвался я.

Что-то в лице Лейва на секунду изменилось. Уголок рта приподнялся, в глазах мелькнуло что-то такое, чего разобрать не успел. Через миг лицо снова стало спокойным. Так будто он хотел открыто хмыкнуть, но не показал этого.

Мне это не понравилось.

— Можно сесть, магистр? — спросил. — Подумать надо.

— Садись.

Подтянул к себе третье кресло что стояло у стены. Сел и положил локти на колени.

Вальмонте начал.

— Лейв возьмёт твои болты и пойдёт в воду. Будет бросать руками. Бросок у него прицельный и сильный, такой, какого ни одна баллиста не даст. Машина бьёт по прямой и в ту точку, где зверь был полсекунды назад. Лейв бьёт туда, где зверь будет через полсекунды. Разница, как ты понимаешь, огромная.

Я смотрел на светловолосого.

Лейв поднял со стола первый болт, повертел в пальцах. Делал это как человек, привыкший держать оружие и быстро понимать, на что оно годится.

— Работа нестандартная, — выговорил он. — Ковка чистая, граней не повело, переход на хвостовик ровный. Лёд лёг тонко. — Он повернул болт другой стороной, кивнул сам себе. — Кромка под амальгаму прорезана аккуратно. Знаки видно даже под корой. Хагалаз под нужным углом.

Помолчал секунду.

— Но это болт. Под желоб баллисты. У него хвостовик длинный, центр тяжести смещён назад. Грани сорок пятого порядка, четыре, для стабилизации в пазе. Бросать такое руками, как метательное копьё, можно, но прицельность упадёт. Геометрия не та.

Я хмыкнул в ответ устало.

— Задача была сделать болты. Под баллисту. Не копья. Если бы с самого начала определили, что бросать нужно будет руками, я бы взял другую длину, перенёс центр на пол-ладони вперёд и поставил три грани вместо четырёх, чтобы шла винтом в полёте.

— Понимаю.

— Сделаю ещё несколько до полудня, под удобный хват, — сказал я. — Только не нравится мне, магистр, что задача меняется в час, когда работа уже частично сделана, а срочность запредельная

Перевёл взгляд на Лейва.

— И как ты на меня смотришь, мне тоже не нравится. Не люблю, когда люди темнят.

Лейв снова едва заметно хмыкнул. Положил болт обратно на тряпицу.

Вальмонте раскрыл ладони, будто разводя огонь.

— Понимаю, Кай. Понимаю, как это выглядит. Тебя дали ковать одно, ты сделал, а тебе говорят теперь будет другое. Гильдия это видит и Гильдия это ценит. Поверь, ты не первый и не последний мастер, кому в последний час говорят «давай иначе». Война идёт, парень. Зверь не ждёт. Мы делаем то, что можем сделать сейчас.

Кивнул. Понимаю, конечно.

Только пока он говорил, я смотрел на Лейва и слушал его Ци. Я представил, как Лейв замахивается и кидает болт. Раскручивает его перед броском, оборачивая воздух вокруг древка. Снаряд уходит, ведомый Ци Ветра, входит в скорость, какой баллиста не даёт. На лету ветер обхватывает древко плотным жгутом и вертит болт вокруг продольной оси.

И тут у меня в голове что-то стукнуло.

Лёд на грани наконечника лежит тонким слоем толщиной в волос. Корка эта запирает пасту, какая под ней. На баллисте болт идёт почти без вращения, по пазу, и вышел из паза в полёт с минимальным проворотом. Лёд успеет дойти до цели целым.

Если же снаряд закрутить, лёд расколется. От центробежной силы, от трения о Ци ветра вокруг древка, от микроскопического разогрева кромки на скорости. Корка треснет ещё в воздухе. Паста под ней начнёт жить раньше срока. Хагалаз с её сорокаградусным наклоном, заточенная под определённую ось вращения, при чужом вращении начнёт работать криво и пожрёт сам наконечник.

Снаряд рванёт в полёте. В худшем случае в руке метателя.

Глянул на Лейва ещё раз. Опасность есть и серьёзная.

— Магистр, — сказал. — Есть опасность.

Оба подняли на меня глаза.

Я объяснил им свои опасения прямо.

Вальмонте нахмурился. Светловолосый молчал.

— Кварц в пасте, — продолжил я, — ждёт удара. Ему всё равно, как именно его раскроют, давлением или вращением. Закрутишь сильно, он откроется раньше. Это первое. Второе. Хагалаз я ставил под угол от продольной оси, рассчитывая на минимальный проворот в полёте. Сменишь ось, руна пойдёт против себя. Сделаешь хуже.

— И что предлагаешь? — спросил магистр.

— Лучше будет вот эти два болта переделать под конкретный бросок. Не с нуля ковать. Снять корку, изменить раскладку рун, проложить дополнительный замыкающий контур поперёк, какой выдержит проворот. Заново заморозить. Я успею, если возьмусь сейчас. Один на пробу, второй боевой. И с пробного посмотрим, как Лейв с ним обращается, прежде чем класть остальные.

Лейв коротко улыбнулся.

— Магистр, — сказал он Вальмонте, не глядя на меня. — Парень додумался сам. Я ждал, додумается или придётся подсказывать.

— Проверял? — спросил я.

— Проверял.

Хмыкнул в ответ. Ладно. Раздражение во мне поубавилось, не до конца, но настолько, чтобы не лезть в спор.

— Тогда так и сделаем, — сказал Вальмонте, заметно повеселев. — Лейв, твоя задача собрать снаряжение и быть у меня через два часа. Кай, твоя задача переделать оба образца. Время, до рассвета успеешь?

— Успею.

— Хорошо.

Откинулся в кресле, выдохнул.

— Магистр. Если по работе вопросов больше нет, я бы хотел получить аванс.

Вальмонте чуть наклонил голову набок.

— Аванс.

— Хороший аванс. Треть от полной суммы.

Магистр прищурился на меня. Я выдержал взгляд.

— Боишься, что кинем, кузнец?

— Не боюсь. Считаю, что будет честно. Часть работы я уже сделал, и она перед вами на столе. За эту часть я хотел бы получить деньги. Сейчас или потом, для Гильдии разницы нет. А для меня очень даже есть.

Вальмонте смотрел секунды три. Потом коротко кивнул.

— Логично. Брок говорил о пятидесяти золотых за всю партию. Объёмы сократились, но торговаться я не стану. Сумма остаётся прежней, пятьдесят. Аванс пятнадцать прямо сейчас. По рукам?

— По рукам.

— Жди. Это я улажу в Реестре, тут вопрос десяток минут.

Поднялся, кивнул нам обоим и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась негромко.

В комнате остались я и Лейв.

Светловолосый не двигался. Сидел в кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел на меня. Без открытой враждебности и любопытства, ровно глядел — будто рассматривал старую вещь, которую давно искал.

Я молчал. Он тоже.

Тишина такая, в какой слышно, как за окном кто-то прошёл по улочке, и как в коридоре скрипнула половица под чьим-то шагом.

— Ну, — сказал я наконец. — О чём ты не договариваешь, Лейв?

Он чуть приподнял бровь.

— Вижу, как ты на меня смотришь. С момента, как я вошёл. И на имя моё среагировал. И вот сейчас сидишь и думаешь о чём-то, что меня прямо касается. Говори. Не люблю когда недомолвки висят в воздухе.

Лейв усмехнулся открыто, улыбка вышла не насмешливая, а скорее горькая.

— Да ничего, — сказал он. — Просто смешно как получилось.

— Что именно?

Он помолчал. Потом подался чуть вперёд, локти на колени, ладони сцепил.

— Пять лет назад, Кай. Мне очень хорошо заплатили, чтобы я тебя нашёл. Нашёл и прикончил. Заказ был дорогой, с задатком. У меня тогда не получилось. Хорошо ты затаился, ничего не скажешь. Я три месяца ходил по Срединным Землям, проверял каждый слух про северного кузнеца, и каждый слух оказывался не тем. В конце концов задаток вернул и снял заказ. Решил, что либо ты мёртв, либо ушёл за море.

Помолчал, потом добавил тише:

— И вот теперь мы сидим в одной комнате. Я буду бросать твои болты в зверя, и если смогу его прикончить, получу сильно больше чем тогда не получил за тебя. Ирония судьбы, не находишь?

Я постучал пальцем по подлокотнику, прикинул, как спросить, и решил, что спрашивать всё равно надо и лучше уж прямо.

— Заказ, я так понимаю, пришёл от Конрада? Барона фон Штейна.

Лейв улыбнулся мягко, без насмешки, но тепла в улыбке не было. Такая улыбка, какую держат на лице люди, привыкшие, что им задают вопросы, на которые отвечать они не собираются.

— Кай, имён своих заказчиков я не называю никому. Ни тогда, когда заказ в работе, ни тогда, когда он закрыт, ни тогда, когда заказчик уже в земле, а кости его уже мхом обросли. Это, если хочешь, единственное, что у меня вместо герба. Не задавай этот вопрос, и я не задам тебе встречный.

— Какой?

— Зачем ты тогда понадобился кому-то на севере настолько сильно, что за тебя пятьдесят золотых вперёд положили?

Я хмыкнул. Понятно. По рукам, значит.

Внутри, впрочем, стало чуть тревожно — подумал, не может ли быть так, что договор у Лейва с тем заказчиком хитрый. Бывают такие. Если жертва найдётся живой, договор оживает обратно, задаток возвращается на стол, и охотник снова при деле. Лейв сейчас сидит спокойно в одной комнате со мной, по-приятельски посмеивается, а через неделю, если война утихнет и Левиафан окажется на дне, он меня прикончит, затем найдет человека с печатью и тот положит на стол ту же сумму.

С другой стороны, зачем бы Лейв вообще говорил мне про старый заказ? Молчал бы. Узнавал бы исподволь, кто такой, как зовут, где живёт. Подождал бы случая — в темноте, в толкотне, на войне многое случается.

Сказал ведь. Значит, скорее всего, рассказал и закрыл. Опасаться нечего, ну или почти нечего.

— Ирония, согласен, — выговорил я ровно. — Хорошо, что мы теперь по одну сторону, иначе пришлось бы прямо здесь и сейчас, через пять лет после тех событий, устраивать побоище. А я, признаться, устал, и побоище это было бы для нас обоих не очень приятным.

Лейв чуть наклонил голову.

— Побоище никогда не поздно устроить, если за него хорошо платят, — сказал тихо.

— Наверное.

И снова замолчали.

Я сидел и смотрел в стену напротив, где висел тот гарпун с обломанным древком. Лейв смотрел в окно, забранное решёткой. За окном начинало светать, серая полоса по краю чёрного стекла стала шире. Где-то внизу, через два этажа, стукнули входной дверью. Потом проскрипели половицы коридора.

Шаги остановились у нашей двери хозяйской поступью. Дверь отворилась и вошёл Вальмонте.

Я поднялся.

— Сиди, — буркнул он. — Держи.

Он протянул мне кожаный мешочек, перетянутый шнурком. Я взял, в ладонь лёг с увесистостью. Я ослабил шнур и заглянул внутрь — монеты лежали ровными столбиками, золото отливало тёплым светом, у каждой монетки прослеживалась свежая чеканка. Высыпал на ладонь верхний столбик и пересчитал глазами. Пятёрка. Проверил вторую горсть, затем третью. Пятнадцать итого.

— Всё, — сказал я.

— Так и должно быть, — отозвался Вальмонте без улыбки. — Слушай дальше. К полудню у тебя в кузне будут двое моих и человек от Иль-Примо. Заберут всё, что успеешь сделать к этому часу. Корабли к этому моменту встанут на рейд, и больше тянуть нельзя. Ясно?

— Ясно. Постараюсь выжать максимум.

— Не геройствуй, парень. Сделай столько, сколько сделаешь хорошо. Один годный болт лучше трёх кривых.

Я кивнул.

Лейв со своего кресла подал голос.

— Магистр, один вопрос.

Вальмонте повернулся к нему.

— Допустим, я попал точно в цель. Под пластину, в шов, куда надо. А он, — Лейв чуть приподнял подбородок, имея в виду зверя за тремя стенами и проливом, — даже не дрогнет. Чешуя выдержит. Что тогда?

Вальмонте глянул на меня тяжело.

— Брок, мой ветеран, — сказал Вальмонте Лейву, не отрывая от меня глаз, — за этого парня поручился головой. Кай сам говорит, что сработает. Я в железе не разбираюсь, но в людях разбираюсь. Когда мастер так говорит, как он говорит, я ему верю. Этот вариант про «не дрогнет» мы сегодня в расчёт не берём. Так, кузнец?

Я подумал секунду.

Видел я брюхо зверя через Камень. Видел плиту, шов, питающий канал. Знал, как Хагалаз грызёт хитин, как Кеназ выгрызает дыру в плотной ткани, как Уруз держит заряд до контакта. На бумаге всё сходилось, в голове сходилось. На двух образцах, что я нёс сейчас за пазухой, контур лёг ровно.

Но никаких испытаний не было — ни на куске чешуи, ни на болванке, ни на чём. Я сделал по чертежу из видения, по своему расчёту и творческой воле. И послать это в шкуру духовного лорда без проверки — рискованный шаг.

— Сработает, — сказал. — Я делал так, как нужно. Внутри я в этом уверен.

Вальмонте кивнул.

— Но, — добавил я.

Магистр поднял бровь.

— Жизнь редко даёт идеальные гарантии, магистр. Если оружие не сработает, если Лейв попадёт точно туда, куда надо, а зверь не дрогнет, и я ошибся в чём-то, чего сам не вижу, я верну деньги. Возьму немного за время и всё. Остальное вернётся в кошель Гильдии. Тестов мы не делали. Я, по сути, продаю вам кота в мешке.

Лейв коротко фыркнул, словно одобряя.

Вальмонте чуть прищурился.

— Кота в мешке? — переспросил он.

— Поговорка с севера. Бывает, что нечестный торговец на ярмарке продаёт под видом поросёнка полудохлую кошку в мешке. Снаружи мешок шевелится, человек платит, приносит домой, развязывает, а там кошка еле живая кошка. Вот это называется «купить кота в мешке». Когда платишь за вещь, не проверив её.

— Дохлых кошек нам не нужно, — сказал Вальмонте без улыбки, но плечи у него на мгновение опустились. Видно, что он напрягся сильнее, чем хотел показать. — Пусть духи, или кто там этим заведует, сделают так, чтобы оружие оказалось тем самым. И тогда выиграют все.

Он помолчал, потом продолжил тише, словно говорил уже больше с собой:

— Если возьмём ядро, у Иль-Примо в руках окажется тяжёлая монета. Этой монетой можно играть на нескольких столах сразу. Можно зажать королевскому флоту глотку. Условие простое: не уберёте паруса из пролива, ядро мы расколем у вас на глазах, и старик ваш на троне останется доживать своё в обычном порядке. Можно торговать ядром с Каганатом против Альдории, или с Альдорией против Каганата, если они опять перегрызутся. Можно положить его в подвал Цитадели и сидеть на нём сто лет, как наседка. Эта штука, парень, способна перевернуть исход войны. От твоего железа зависит больше, чем ты, может быть, готов на себе тащить.

Я молча кивнул.

Слышать такое в момент, когда у тебя в коробе лежат два болта с тонкой коркой льда, не очень помогает работать. Я отметил это в голове и отложил подальше — эмоциям сейчас места нет, эмоции потом, когда партию сдам и за пояс мешочек заткну поплотнее. Сейчас одно: дойти до кузни и закончить переделку.

— Магистр, — сказал я. — Если ничего срочного больше нет, я пойду. Времени мало.

— Иди, — отозвался Вальмонте и махнул рукой к двери, и в жесте было видно, что он сам хочет, чтобы я уже шёл.

Он кивнул, не настаивая. Я обернулся к Лейву, который так и сидел в кресле, спокойно положив руки на подлокотники.

— Рад знакомству, — сказал ему.

Лейв улыбнулся, и на этот раз улыбка вышла теплее.

— Взаимно, Кай.

Я взял короб со стола, проверил рукой через тряпицу, что оба болта лежат как положено, и вышел в коридор.

Лестница вниз показалась длиннее, чем была на самом деле. Ступени стёртые, под подошвами поскрипывало. У конторки писарь уже не сидел. В прихожей пахло маслом для оружия и угольной пылью с улицы.

Я потянул входную дверь на себя и вышел на воздух.

На крыльце всё так же топтались охотники. Тот, что с трубкой, теперь сидел на ступеньке, а сидевший раньше стоял. Двое других пристроились ниже, у фонаря, и говорили вполголоса. Меня заметили все сразу, как заметил бы любой охотник чужое движение. Разговор оборвался. Тот, что с трубкой, проводил меня глазами молча, а двое у фонаря наклонили друг к другу головы и зашептались.

Прошёл мимо них, не оборачиваясь.

Улица за пределами двора жила другой жизнью — не такой, как пятнадцать минут назад. Если по дороге к Гильдии я слышал отдельных людей, отдельные шаги, отдельные крики, то теперь это сложилось в общий гул. Гул шёл снизу, от порта, и сверху, от Цитадели, и сходился на уровне средних ярусов, где я и стоял.

По соседней улочке протопал отряд в кольчугах. Мимо меня, не глядя, прошёл человек с двумя вёдрами кипятка на коромысле, спешил куда-то вверх. У стены чужого дома сидела женщина, прижимая к груди узел, и что-то быстро говорила ребёнку лет шести, тот молчал и смотрел в землю. Из распахнутой двери харчевни вывалились двое мужиков, один помогал другому идти, у того по рукаву расплывалось тёмное — выглядело как кровь, но вряд ли конечно, скорее всего вино. Кто-то и в такое время делает то, что умеет делать лучше всего.

Прошёл мимо колодца с медным жёлобом. Бабка набирала воду молча — крутила ворот, доставала ведро, выливала в кадку, опускала пустое.

Свернул в свою улицу. Третья от Северных ворот.

Над крышами на востоке полоса уже выцвела до серо-молочного, край неба обозначился. Час до восхода, может меньше даже. Времени до прихода людей Вальмонте от силы семь часов — на снятие льда с двух образцов, на пересмотр раскладки, на поперечный замыкающий контур, на повторное запечатывание. И, если карта ляжет, на ещё один или два свежих болта под ручной бросок.

Подошёл к дому Гуннара. Зашёл внутрь кузни, прикрыл дверь, задвинул засов.

В кузне всё стояло, как оставил. Тёплый запах остывающего горна, тонкая нотка кислого металла от пасты под тряпицей. Пых на полке спал клубком, шерсть едва-едва тлела огоньками в такт дыханию.

Выложил короб на верстак, развернул тряпицы. Оба болта легли рядом, корка льда матово отсвечивала. Постоял над ними секунду, потом вытащил из-за пазухи кожаный мешочек.

Развязал шнурок, высыпал монеты на тряпицу рядом с болтами, пятнадцать кружочков тёплой горкой.

Постоял, глядя на них.

За пять лет в Бухте я скопил чуть больше четырёх золотых, и то с учётом того, что у меня в загашнике ещё лежало кое-что из переданного Родериком в ту ночь побега. Четыре золотых за пять лет ежедневной работы у наковальни, а тут пятнадцать за одну ночь. И ещё тридцать пять причитается, если партия пойдёт как надо.

Пятьдесят золотых — сумма, на которую можно открыть мастерскую в городе с горном, наковальней, двумя помощниками и годовым запасом угля. И еще очень долго жить безбедно. Сумма, на которую можно нанять учителя для прорыва.

Прорыв на Пробуждение — самая высокая стена, какая стоит перед практиком, если не считать того, что дальше, но о том, что дальше, я и не слыхивал даже. Не знал, какие там ступени, какая последовательность стадий, так что пока меня интересовало лишь Пробуждение.

Я слышал об этом ещё в Чёрном Замке от мастеров Горнила. Слышал в Бухте от заезжих травников. Слышал от Брока. Все говорили примерно одно: барьеры Закалки, даже самые тяжёлые, рядом с этой стеной кажутся кочками на ровной дороге. Многие умирали в момент перехода, разрываясь изнутри. Многие сходили с ума, превращались в безмолвные оболочки. Многие просто застревали и до старости топтались на девятой ступени, не в силах сделать последний шаг.

С деньгами этот шаг проходишь не один — с учителем, с подготовленной алхимией, с правильным местом. Без денег его проходишь голым перед лицом собственного предела.

Я ссыпал монеты обратно в мешочек, затянул шнурок и сунул за пазуху, под рубаху, во внутренний карман. К серебру и меди, что уже лежали там. Всё при мне. Восемнадцать золотых на руках, ведь одну монету я оставил Ульфу. Серебра горсть.

Где это хранить дальше — отдельный вопрос. В Лиге есть банки, в Валь-Ардоре они принимают вклады под расписку с печатью. В мирное время это надёжно, но сейчас, когда альдорийцы стоят в проливе, а Каганат развернул паруса сюда, лучшие банки Лиги могут оказаться пустыми коробками к зиме. Так что пусть пока всё лежит у груди — думать про сохранность буду после полудня, когда сдам партию.

Теперь нужно переходить к делу. Подошёл к двум масляным лампам у верстака, проверил уровень в каждой. В одной фитиль уже плыл по поверхности, так что я снял колпачок, долил из глиняного жбана, затем по привычке обтёр пальцы тряпицей. Вторую долил тоже на всякий случай, чтобы потом не отвлекаться.

Взял первый образец — тот, что из дикого каменного железа. Положил на плиту и подбил по бокам тряпицами, чтоб не сдвинулся.

Снять лёд оказалось сложнее, чем нанести. Корка тонкая, но под ней спит паста с дроблёным кварцем, а в кварце спит огонь, которому только повод дай. Если перегреешь точку — кварц рванёт, ну а если зацепишь Ци руну, особенно Хагалаз, амальгама проснётся раньше срока и съест наконечник вместе с пальцами.

[Рекомендация: метод направленного нагрева открытой ладонью. Дистанция 2–3 см, температура 60–80°C, длительность плавления одного сегмента — 4–5 секунд.]

Сам шёл в эту сторону мыслями — конечно нельзя греть сильно. Поднёс ладонь над первой гранью, подтянул тонкую струйку Огненной Ци ладони. Лёд стал терять матовость, поплыл, и я успел вовремя приподнять ладонь, чтобы вода не побежала по пасте.

Промокнул тряпицей. Сухим краем ткани собрал капли, не задев слоя пасты.

Следующий сегмент, потом еще один. На четвёртой пришлось остановиться: чувствовал, как Хагалаз под коркой начинает откликаться на тепло. Пальцы ушли в сторону, я выдохнул, переждал десяток секунд, а когда руна успокоилась, продолжил.

Через минут десять корка сошла. Под ней лежала паста, ровно как я её клал. Хорошо. Затем вновь осторожно нанес Ци льда, как делал это в прошлый раз. Мне нужна новая, свободная от рун, чистая корка. Все прошло хорошо и времени потратил сильно меньше, чем в прошлый раз — видимо, приноровился.

Теперь руны. Вспомнил дугу амальгамы вдоль кромки. Кеназ здесь, Хагалаз под сорока градусами, а Уруз замыкает. Под прежний полёт по желобу баллисты — идеальная раскладка, а вот под бросок Лейва — приговор.

Перебрал в голове весь список знаков, какие знал. Двенадцать базовых из библиотеки, плюс пара десятков, что встретил в книгах. Нужен знак, который бы стабилизировал контур при кручении и при этом не вступил в конфликт с уже стоящими тремя. Альгиз — защита, но мягкая, рассеется при вращении. Иса — лёд, замораживает в том числе и связи между рунами, не пойдёт. Райдо — движение, путь. Райдо подходит для стабилизации направления, но даёт ось линейную.

Наугиз. Знак нужды и сдерживания. Закладывается поперёк основной дуги, замыкает контур кольцом, не даёт энергии прорваться раньше времени. И главное — Наугиз держит структуру под напряжением, а вращение для контура как раз и есть напряжение.

Подходит.

Если поставить Наугиз поперёк, узкой полоской по экватору болта, кольцом вокруг тела, она свяжет три основные руны воедино и не даст центробежной силе раскидать их. Лёд под коркой получит дополнительный обруч, который удержит корку от трещин в первые секунды разгона.

Взял штихель, разогрел кончик. Подкрутил ближнюю лампу, чтобы свет ложился ровно. Наклонился над болтом.

Углубил Хагалаз на четверть оборота: при новой оси вращения старый угол сорок градусов уходил в сторону, и пришлось переориентировать руну так, чтобы её ось совпала с новым потоком. Тонкая работа. На несколько штрихов потратил полчаса, потому что после каждого приходилось отводить руку и проверять, не пошла ли амальгама раньше срока.

Затем повёл Наугиз. Поперёк, узкой ровной полосой по экватору, от Кеназа до Уруза и обратно, замыкая кольцо. Штихель вёл медленно, миллиметр за миллиметром, дыхание задерживал на длинных участках.

Когда замкнул кольцо, контур моргнул красным, потом холодно блеснул и затих. Прижился.

[Контур стабилизации. Образец № 1. Раскладка под вращение. Совместимость: 97 %.]

Очень хорошо.

Заметил, что ледяной запас просел заметно. После двух образцов и и повторного запечатывания сейчас осталось двадцать процентов. На другую работу не хватит. Значит, без новой сессии с Камнем не обойтись. И затягивать с этим нельзя: чем ниже резерв, тем хуже контроль. Уже сейчас, когда я повёл ладонь над пастой, тонкая нить Инь шла не идеально ровно, а с лёгкой пульсацией. Лёд лёг, но если буду работать в таком состоянии дальше, корка выйдет рваной.

Значит Камень.

Достал из внутреннего кармана-кошеля прозрачно-голубой кристалл, ладонью прикрыл от прямого света ламп. По прожилкам внутри пробежали голубые отблески, отвечая на касание.

Сел на табурет у наковальни, прижал кристалл к груди под рубахой и попробовал открыть малую заслонку без отвара Алекса. Думал, что на седьмой ступени организм справится без алхимического буфера, что плотность тканей и Костный Очаг возьмут на себя то, что раньше брал на себя отвар.

Холод вошёл в грудь резким клином, будто кто-то всадил под рёбра ледяной шип и провернул. Меридианы правого предплечья сразу свело судорогой, дыхание сбилось, в висках стукнуло.

Закрыл заслонку. Холод отступил, оставив жжение в груди, как от долгой работы на морозе.

Нет. На семёрке всё ещё слишком жёстко. Без буфера нельзя.

Поднялся, убрал кристалл обратно за пазуху. Запер кузню, прихватил ключ. Через двор перешёл к двери дома.

Постучал, как договаривались — три коротких, потом два. Подождал.

Внутри загремело — Ульф спросонья, видно, задел что-то, потом тяжёлые шаги, скрип половицы у двери. Засов отодвинулся не сразу, великан возился с ним вслепую.

— Кай? — голос из-за створки низкий, ещё не проснувшийся.

— Я, открывай.

Засов наконец вышел из скобы, дверь приоткрылась. В щели показалось сонный глаз и кусок русой щетины.

— Три-два, — пробормотал Ульф удовлетворённо, будто отчитываясь сам перед собой.

— Молодец, спи дальше.

Я протиснулся внутрь, и Ульф толкнул дверь обратно и задвинул засов, после чего дотопал до лежанки, рухнул лицом к стене и через десяток секунд уже похрапывал.

В доме было полутемно, только лампа на рыбьем жиру тускло горела у дальней стены. Великан занял почти всю длину лежанки, ноги в шерстяных носках свисали с края.

Печь стояла остывшая со вчерашнего вечера. Возиться с растопкой, щепой и трутом не хотелось. Подбросил новые угли, протянул внутрь ладонь и подал в холодные угли тонкую струйку Огненной Ци. Угли раздались изнутри, прихватились, через полминуты в печи стояло ровное жёлтое пламя.

Снял с крюка котелок, наполнил водой из бадьи у двери. Поставил на печь.

Пока вода грелась, достал из поясного кошеля свёрток с порошками Алекса. Развернул бумагу. Порошки лежали в шести бумажных пакетиках, подписанных уверенной рукой ученика целителя. Подготовительные — три штуки, основные — четыре, бычий желчный камень в отдельной баночке.

Положил под язык первую порцию подготовительного. Горький, с едва уловимой нотой мяты. Запил парой глотков прохладной воды из ковша.

Сел на пол у печи спиной к каменной кладке. Тепло от плиты пошло через рубаху в лопатки. Достал Камень, зажал в ладонях у солнечного сплетения.

Открыл заслонку Кузни Воли медленно.

Холод пошёл в грудь, но на этот раз встретился с теплом порошка. Подготовительный успел добраться до меридианов — я почувствовал, как по краям каналов лёг теплый буферный слой. Лёд из Камня вошёл, ударился об этот слой и, распределившись по поверхности, потёк дальше ровным потоком.

[Внимание: сессия инициирована вне протокола «Горнило». Заварной отвар отсутствует. Рекомендуется ввести в течение 5 минут.]

Знаю, знаю. Жду воду.

Лёд шёл медленно. Я топил его внутренним теплом, удерживая Нижний Котел на половине мощности — больше нельзя, иначе плавление пойдёт слишком резко и Инь-Ци не успеет распределиться по нижним каналам, где она и должна осесть.

В медитацию я не уходил. Времени не было. Стоило только дать сознанию провалиться в глубину, как в нижних слоях начинались всякие видения, которые затягивают. Один раз провалюсь — выйду через два часа.

Поэтому я держался на поверхности, как пловец, не давая себе нырнуть. Глаза прикрыл, но не закрыл. Слышал, как трещит огонь в печи, как посвистывает закипающая вода, как ровно похрапывает Ульф на лежанке.

Вода закипела. Я поднялся, бросил в котелок щепоть основного порошка, добавил растолчённый кончик бычьего камня. Снял с печи, поставил на каменную плиту у пола остывать. Через пять минут отвар станет мутным и тёплым, готовым к питью.

Сел обратно. Снова открыл заслонку.

Со второй порцией пошло легче. Холод входил ровным потоком, оседал в нижних каналах. В груди стало холоднее, в висках яснее. Жжение от первой неудачной попытки растворилось.

[Резерв Инь: 42 %… 51 %… 60 %…]

Минут через двадцать резерв подполз к восьмидесяти — этого хватит на повторное запечатывание второго образца и ещё на пару свежих болтов.

Камень, будто почуяв, что я останавливаюсь, будто зашептал, что хочет продолжать впитываться. Тёплая волна расслабления пошла по плечам, веки потяжелели и картинка перед прикрытыми глазами поплыла.

Я выдернул себя силой. Сжал зубы, дёрнул внимание из транса к ламповому свету.

— Потом, — сказал кристаллу. — Попозже вернусь еще и мы дойдем до конца.

Связь оборвалась мягко, как будто Камень сам отступил, согласившись подождать.

Убрал кристалл обратно за пазуху.

На лежанке заворочались. Ульф сел, протёр лицо обеими ладонями, прищурился на меня в полутьме.

— Кай? — голос низкий. — Закончил уже?

— Не до конца, дружище. Кое-что переделать надо. Заказчик передумал, как ему нужно.

— Заказчики, — буркнул Ульф с пониманием. — Они всегда так.

Сел поудобнее, свесил ноги с лежанки. Большие пальцы шевельнулись в шерстяных носках.

— Ульф помогать?

— Скоро понадобишься. Сейчас сам справлюсь. Отдыхай ещё, пока время есть.

Он почесал подбородок, посмотрел на меня внимательно, потом на котелок.

— Кай голодный?

Я задумался на секунду. Желудок дал о себе знать сразу, как только я о нём подумал.

— Поел бы.

Ульф просиял.

— Тогда Ульф приготовит. У старухи внизу хлеб свежий по утрам, ещё яйца есть. Ульф сходит, купит, принесёт в кузню горячее. Каю работать надо, Каю силы нужны.

— Купи, — согласился.

Он поднялся, занял почти весь проход между лежанкой и печью. Натянул куртку, обул сапоги. Я поднялся следом, отряхнул штаны от пыли.

— Я в кузню. Принесёшь хлеб — стучи как условились.

— Три-два, — кивнул Ульф серьёзно. — Никому. Кай хороший, Ульф помнит.

Я вышел во двор, Ульф следом за мной и направился вниз.

Над небом поднималась заря. От моря тянуло сыростью, по плечам прошёлся озноб от свежей Инь-Ци, что осела в нижних каналах и теперь искала, куда девать избыток.

Дошёл до двери кузни, достал ключ.

И тут земля под ногами пошла — на этот раз тряхнуло так, будто кто-то взялся за остров снизу обеими руками и встряхнул, как мокрую тряпку. Меня бросило плечом на дверной косяк, ключ выпал из руки и звякнул по камню. С крыши соседнего дома сорвалась черепица, разбилась о землю в полушаге. Где-то выше по склону раздался треск ломающегося дерева — балка крыши, не иначе. С грохотом обрушилась стена через две улицы.

Из домов закричали — женский визг, детский плач, мужская ругань. По верхней улочке кто-то побежал, не разбирая дороги. В коптильне рядом грохнула кадушка с водой.

Я устоял на ногах, упираясь спиной в стену кузни. Стена дрожала под лопатками, в швах кладки скрипел раствор. С крыши над дверью посыпалась труха, что-то сухое и пыльное.

Поднял взгляд к вершине острова.

Цитадель над городом стояла на чёрной скале, и от её южной башни в этот момент откололся кусок с хорошую телегу. Я видел, как глыба соскользнула с зубчатой стены, повернулась в воздухе и пошла вниз, цепляя по дороге выступы породы. До нижнего яруса города долетели щебень и пыль, которые забарабанили по крышам средних кварталов.

Чёрт, это рвалось что-то внутри горы. Что-то большое.

Тряхнуло ещё раз, короче, но злее. Дверь кузни хлопнула о косяк. Над крышей дома что-то скрипнуло — балка, удерживающая скат.

Через минуту где-то всё прекратилось.

Остался гул, идущий из-под земли. Крики снаружи слились в общий стон. Где-то совсем близко, в соседнем дворе, плакал ребёнок, и женский голос монотонно повторял: «Тише, тише, тише».

Я нагнулся, поднял ключ. Пальцы дрогнули от остаточной волны Ци, какая прошла через камень снизу и зацепила нижние каналы. Стряхнул и выпрямился. Нужно возвращаться к работе, что бы там ни рвалось под горой, иначе всё это станет бессмысленным.

Шагнул к двери, вставил ключ в замок.

— Эй, кузнец.

Голос негромкий и спокойный, явно не местный.

Я обернулся медленно, левую руку оставив на ключе в замке, правую опустив вдоль бедра. Из-за угла кузни, оттуда, где между стеной и соседним сараем тянулся узкий проход, шагнул человек.

Худощавое городское лицо. Аккуратная эспаньолка, тёмные глаза с длинными ресницами. Шёлковая куртка тёмно-бордового цвета, припорошённая каменной пылью с крыш. Сапоги из тёмной кожи. На мизинце левой руки массивный перстень с чёрным камнем. От человека едва уловимо тянуло дорогими духами, теперь перемешанными с запахом серной пыли.

Я его узнал сразу — этот самый столичный хлыщ, которого я уже видел в Бухте Соленого ветра, в трактире. Он тогда интересовался Левиафаном очень навязчиво, еще до того, как Альдория напала на Вольные города.

— Что надо? — спросил ровно я.

Столичный остановился в трёх шагах, поднял ладони раскрытыми наружу в мирном жесте. На лице держалась та же вежливость, с какой он сидел в Бухте в таверне.

— Узнал. Хорошо, — сказал он. — Это сэкономит нам обоим время.

— Ты что тут делаешь? — выговорил я. — Ваши корабли стоят в проливе. Сегодня может начнут высадку, а ты разгуливаешь по нашему городу и подходишь к моей двери. Одно моё движение, и я тебя ломаю прямо здесь, на этом камне, а потом сдам в Цитадель. Тебя там ждут.

Он не вздрогнул. Только появилась улыбка человека, который пришёл сюда, заранее просчитав именно этот разговор.

— Можешь, — согласился он спокойно. — Только сперва выслушаешь.

— Говори. Быстро.

— По городу слух идёт. Кузнец у северных ворот куёт оружие против морского зверя. Особенное оружие. Такое, какого Гильдия не сделала. Слух дошёл до тех, кому надо, через нужных людей.

— Слух, — повторил я.

— Слух обычно ходит впереди правды, — сказал он. — Но иногда они идут рядом. Я предпочитаю работать с тем вариантом, когда они рядом.

Он сделал короткий шаг ближе. Я не двинулся, но Ци в правой ладони уже собралась плотным узлом, готовая выйти в любой момент. Он это, конечно, почувствовал и остановился.

— Лига богата, — продолжил он тем же ровным голосом. — Знаю, что они умеют платить. Гильдия Ядра расщедрилась, наверное, по местным меркам прилично. Сколько они тебе положили за всю партию?

Я молчал.

— Это не твоё дело, сколько мне платят.

— Моё, кузнец. Потому что я предлагаю больше наверняка. Король готов заплатить столько, сколько эта работа стоит на самом деле — двести золотых, если продашь прямо сейчас.

Цифра повисла в воздухе между нами, и я не сразу сообразил, как её удержать в голове, не выдав лицом.

— Двести, — продолжил он, понизив голос ещё. — Если есть готовый образец — достаточно одного. Больше ковать не нужно. Передаёшь мне один и я ухожу. Ты получаешь мешок, какой не каждый поднимет одной рукой, и забываешь, что мы виделись. Делай с этими деньгами что хочешь. Двести золотых — это другая жизнь, кузнец. Совсем другая.

Стоял, смотрел ему в лицо и чувствовал, как внутри ходит на весах гиря.

— Уточню, чтоб без двусмысленностей, — сказал ему. — Я передаю тебе один готовый образец сразу. Здесь и сейчас. Ты передаёшь мне двести золотом. Так?

Столичный чуть склонил голову.

— Так. Один готовый болт, если мои источники правильно передали мне информацию. По моим сведениям, у тебя за дверью лежит как минимум один. Может, два. Сведения у меня хорошие, я за них плачу дорого. Возьму один, второй останется тебе, делай с ним, что хочешь. Хоть Гильдии относи, хоть на полку клади.

— Двести золотом у тебя с собой?

— С собой такие деньги по вашему городу не носят, тем более на такую встречу. Возьмёшь свой образец, поднимемся к северной стене. Мои люди оттуда посмотрят, нет ли хвоста, и убедятся, что я цел. Потом передам сумму прямо тебе в руки, в кожаном поясе под подкладку. Дело десятка минут.

Помолчал, посмотрел мне в глаза ровно.

— А если хочешь уйти с острова прямо сегодня, это тоже решим. В двух часах ходьбы по тропе стоит лодка. Рыбаки наши. Возят кого надо, куда надо, за плату. Отчалим, дойдём до флотилии. С кораблём снабжения переберёшься на континент, и оттуда уже куда душа ляжет — столица, Срединные Земли, дальше, какая разница. С двумя сотнями золотых тебе любой город откроется.

Я слушал и складывал в голове по кусочку.

Лодка в двух часах ходьбы. Рыбаки, что возят за плату. То самое, куда Эйра звала сесть и уйти. Значит, к этим рыбакам уже ходят разные люди. Промысел у них налажен и сотрудничают они со всеми. Нормальные такие рыбаки.

Хорошо продумано — вежливо, чисто, по-купечески. Подходит человек, кладёт перед тобой такое предложение, что глаза в кучку. А если согласишься, всё уже готово: люди, тропа, лодка, корабль.

— А с чего ты так уверен, — спросил я, — что у меня тут вообще есть готовый образец? Может, я только начал.

Он мягко улыбнулся.

— Кузнец, у меня свои уши. Слух идёт впереди тебя, и слух точный. Я плачу за такие слухи золотом в Мариспорте и здесь. Знаю, что вчера к тебе шли возчики Гильдии с углём и железом. Знаю, что у тебя в кузне горело всю ночь. Знаю, что ты вернулся из «Якорного Дома» с тяжёлым коробом и деньгами. Гадать мне не приходится. Готовое у тебя есть, и не одно. Иначе разговор был бы другой.

Чуть наклонился вперёд.

— А ещё знаю про тот вопрос, который ты сейчас себе задаёшь. Я их много раз видел на лицах. Все задают примерно одинаковое.

— Слушай, каково жить так? — выговорил я.

Он моргнул.

— Не понял?

— Каково жить так, столичный? Идти в сумерках в чужой город, на остров, который твой король собрался брать штурмом и уничтожить, подходить к двери по сути незнакомому кузнецу, к тому же практику, от которого ты ноги не унесешь и предлагать ему сумму, какую не у каждого барона в сундуке найдёшь? Ради куска железа в локоть длиной. Ты тут один или с прикрытием, мне всё равно. Один промах, и тебя могут кончить — не я, так свои, если что не так сделаешь. Каково жить вот так?

Он рассмеялся тихо, будто человек, услышавший детский вопрос, на который у него заготовлен взрослый ответ.

— Кузнец, у тебя в голове картинка кривая, давай поправлю. Корона остров не уничтожать пришла. Зачем уничтожать стратегический ресурс? Великие Горны, мастера, верфи, кварц, каменное железо. Это богатство, какое в землю не закапывают, его себе под крыло берут. Иль-Ферро войдёт в состав королевства, и в первый же год здесь станет спокойнее, чем при Гильдии. Меньше поборов, больше дорог, гарнизон от пиратов, прямой выход к рынкам Альдории без посредников из Валь-Ардора. Местным мастерам жить лучше станет, не хуже. А таким, как ты, и подавно. Тебе, если хочешь, грамоту дадут на собственную мастерскую в Соль-Арке, с подмастерьями и заказом от двора.

Он развёл руками.

— Ведь всё это не твоя забота, по правде. Ты этому острову ничего не должен. Не присягал, к Гильдии не приписан, в горн их не вкладывал и за стенами их не стоял. Ты приезжий мастер. Тебе тут случайно повезло заработать, и тебе же сейчас везёт повторно только еще более по крупному. Не понравится Альдория, поедешь куда глаза глядят. С двумя сотнями золотых тебе везде дом найдётся, сам понимаешь.

Мужчина сделал ещё полшага ближе, а я стоял как стоял.

— И последнее. Левиафан ведь Короне нужнее, чем Лиге. Сам посуди: Для Лиги это игрушка, способ показать гонор и хоть что-то противопоставить в безвыходной ситуации. У Короны это лекарство для умирающего правителя, который ещё может вытащить страну из ямы, поэтому Корона и платит больше. Сколько тебе Гильдия Ядра обещала за всю партию? Полсотни? Я не знаю конечно точную цифру, но уверен, что меньше двух сотен. Теперь посмотри: это, кузнец, и есть мера справедливости — тот, кому нужнее, платит больше. Простое правило, на нём весь рынок стоит со дня основания.

Мужчина чуть склонил голову набок и проговорил тише, даже ласково, я бы сказал:

— Двести золотых. Один болт. Полная свобода. Дальше делай что хочешь. Решай кузнец, решай.

Я молчал, пока внутри шла такая работа, какую с работой в кузне в жизни не сравнить. Непросто было в этот момент, ведь по сути деньги огромные. Ну и две чаши на весах:

На одной чаше Брок, Эйра, Гуннар в лазарете Цитадели, с которым только что свиделись опять, остров, который через несколько часов может начать гореть от того, что в море десятки кораблей и сильных практиков, а под островом просыпается нечто. На другой чаше безумная цифра двести, и я понимал, чёрт побери, насколько это число тяжёлое.

Двести золотых — это та самая свобода, о которой я думал, когда сыпал монеты на тряпицу у себя на верстаке. Только эта свобода практически абсолютная.

И мозг уже начинал внутреннюю борьбу, складывал кирпичики, прикидывал, где остановлюсь в Соль-Арке, какую мастерскую возьму, как объясню Ульфу все. Брок поймёт, может быть… может. Брок ветеран, выживет и без меня, он говорил, что у него своя дорога. Да и сам Брок возможно на моем месте так же бы поступил, взял бы эти деньги и уехал. Эйра… Эйру можно забрать с собой. Можно сходить к Арно за ней. Можно зайти в кузню, разбудить Ульфа, выйти через тайный ход, дойти до тропы, и через два часа быть на лодке. И всё, больше никаких Цитаделей, болтов и спящих зверей под горой. Чистая страница.

Стоял и чувствовал, как эта картинка собирается в голове, и каждый её кирпичик ложится складно.

И где-то под всем этим тянулось слово.

Я дал слово старому волку, который ходил со мной по Костяному Яру, по дорогам Срединных Земель, который вытащил меня из Чёрного Замка и не спрашивал ничего взамен. Который поручился за меня головой перед Вальмонте. Я взял у Гильдии аванс. Пятнадцать монет лежат за пазухой, тёплые от тела. Если сяду в эту лодку, Брок узнает, что меня нет. Что заказ сорван, что зверь ушёл к альдорийцам. Мужик вряд ли пойдёт меня искать и не будет проклинать, просто молча выпьет за то, что ещё одного потерял.

Да хрен с Броком даже. Я сам с собой так не договорюсь больше.

Закроешь эту дверь один раз, и обратно не откроешь. Изменишься. Станешь тем, кто за двести продал себя. И сколько потом ни куй, сколько ни прорывайся, в любом разговоре с собой будешь возвращаться к утру у северных ворот, где взял мешок и ушёл по тропе, пока за спиной горело прошлое. Да и к тому же, и что не маловажно, все это было как то чересчур складно, чтобы быть правдой.

Столичный смотрел на меня и ждал. Видно — привык он к таким паузам и знает, как у людей в голове в эти секунды ходят весы.

Я обдумывал быстро.

Если сейчас прыгну, схвачу его за горло и потащу в Цитадель, в кузне останутся два болта на верстаке. Ульф в доме за стеной, дверь на засове, но Ульф не боец. Кто-то подойдёт, выломает створку, заберёт образцы и уйдёт раньше, чем я дотащу этого франта по верхней улочке до башен. Если потащу и его, и короб с болтами разом, не унесу. Руки будут заняты, спина открыта, а с коробом не размахнёшься. Да и нельзя, чтобы коробы падали на землю, тогда может случиться плохое — что-то типа взрыва.

Огляделся одними глазами. Улочка пустая. Та сторона, где живёт сапожник, ставни закрыты. Колодец с медным жёлобом в десяти шагах, у него никого. Коптильня тёмная, дверь притворена. За углом, в проходе, откуда столичный вышел, темнота.

Подтянул «Зрение Творца» и посмотрел им по округе.

Две точки метров за сто, в стороне нижней улочки за коптильней. Один поток ровный, держится экономно, как человек, привыкший терпеливо не давать Ци ход, когда нужно. Восьмая ступень, может, выше. Второй жёстче, рваный по краям, но плотнее в Котле. Девятая, или на самом её пороге. Стоят рядом, не шевелятся. Слушают. Возможно, видят отсюда силуэт столичного и ждут сигнала.

С такими двумя я в открытую не выйду. Один на один может, при удаче, да и то с риском огромным. С двумя — нет. Положат меня и образцы заберут.

Значит, по-плохому не получится. Остается надеяться, что можно разрулить без кулаков. Пока что.

— Слушай меня, столичный, — сказал я ровным голосом. — Если бы я был тем, за кого ты меня держишь, я бы, может, и подумал ещё. Цифра у тебя славная, врать не буду. Только я не тот. Так что забирай свою цифру обратно и катись отсюда той же тропой, по какой пришёл. И катись быстро, пока я не передумал. А то решу всё-таки, что тащить тебя по лестницам в Цитадель не так уж и тяжело. Сядешь в их подвал, и будут там тебя кормить рыбьими головами, пока ты не сгниёшь у стенки.

Мужик не шевельнулся, только в глазах что-то тонко переменилось.

— Глупо, кузнец, — выговорил он мягко. — Очень глупо. Я в этом ремесле давно. Видел многих, кто шёл с принципами, и видел многих, кто шёл с головой. Первых хоронят рано, вторые доживают до старости в собственном доме с виноградом во дворе. В этом мире решает сила, а не эти твои идеалистичные представлении о чести и прочем. Если хочешь силы, нужно и решения принимать основанные на стремлении к ней. Ты сейчас идешь явно не по той дороге.

— Давай я сам буду решать, по какой дороге мне идти, и сам буду определять для себя, что значит эта дорога, — сказал я. — Если в тебе покопаться, можно столько нарыть, что вывернет наизнанку, хлыщ ты столичный. Но я этого делать не буду — просто распрощаемся здесь.

Мужик еще постоял, глядел на меня пристально, словно ждал, что я, может быть, еще передумаю. Но я просто стоял, сложив руки на груди и глядел на него прямым взглядом, которым давал понять, что разговор окончен точно. Чувствовал, как Ци в нижнем котле бурлит, готовая вырваться наружу по первому требованию. Огонь слабыми порциями доходил на моему предплечья и оно начало чуть светиться. Мужчина бросил взгляд на мою горящую кожу, затем улыбнулся, когда видимо понял, что я не отступлю и не поменяю решения. Потом проговорил сухо и спокойно:

— Жаль, кузнец. Правда жаль. Я думал, мы поговорим как два разумных человека.

— Поговорили уже.

Он улыбнулся, повернулся и пошёл туда же, откуда вышел — в узкий проход между моей стеной и сараем шорника. Шёл шагом размеренным, как будто прогуливался по саду. Сапоги мягко ступали по каменным плитам, и пыль почти не поднималась.

Я стоял и смотрел ему вслед, пока тёмно-бордовое пятно куртки не растворилось за углом.

Потом сразу бросил взгляд к точкам, которые приметил ранее. Две метки в «Зрении Творца» дрогнули и сместились — перешли чуть поближе ко мне и остановились.

Сел в голове холодный расчёт: они переставились. Возможно, посмотрят, не дёрнусь ли я сейчас, не побегу ли в Цитадель с криками. Возможно, когда поймут, что вежливо не сторговались, придут уже не вежливо. Этот заказ оказался куда тяжелее, чем я прикидывал у Вальмонте в комнате.

Здесь оставаться нельзя. Кузня маленькая, дверь одна, окна узкие. Двое практиков восьмой и девятой ступени, плюс столичный с непонятной начинкой под бордовой курткой, вломятся и положат меня за полминуты. Образцы заберут. Ульфа порежут, потому что он встанет на пути и не сдвинется.

В Цитадель сейчас же. Образцы, флюс, масло, всё своё с собой. Доложить про альдорийских людей на острове, передать Вальмонте. Под стенами «Якорного Дома» эти двое уже не сунутся, там охотники с клыками на шеях.

Дёрнул засов, шагнул в кузню.

Внутри было тихо. Пых на полке свернулся клубком, шерсть тлела медленно, в такт дыханию.

Подскочил к верстаку. Открыл деревянный короб, проверил — оба болта на месте, в тряпицах, лёд держится. Закрыл крышку и прижал ладонью. Сумку на бок — туда баночку «Пепельного флюса» от Арно, лозу так же. Штихель в боковой карман сумки, зубило тоже. Ну и, конечно, образцы.

Подошёл к полке.

— Пых. Ну-ка.

Зверёк приоткрыл один глаз-бусину, потом второй. Поднял мордочку, сонно фыркнул маленьким снопом искр.

— Сюда. Быстро. Идём.

Похлопал по плечу. Пых сообразил мгновенно. Перекатился по полке, прыгнул на верстак, оттуда на мой рукав, по предплечью пробежал и устроился на плече, у шеи.

Короб в левую руку. Сумка на правом бедре.

Ульф как раз возвращался с едой. Увидел меня, улыбнулся широко.

— Кай?

— Слушай меня внимательно, друг. Времени мало. Прямо сейчас собирайся и уходи. Повиляй по городу, там где людно и где есть стража, затем приходи в цитадель. Все время где людно держись. Поднимешься по верхней улочке, мимо башни с двумя фонарями, дальше прямо до ворот. На воротах скажешь: «Я молотобоец Кая-кузнеца, того, что для магистра Вальмонте куёт. Он меня ждёт». Запомнил?

— Молотобоец Кая, Кай ждет, — повторил он медленно. — Запомнил.

— Я иду с тобой, но не рядом — со мной сейчас опасно. Я по нижней улочке, ты по верхней.

Ульф моргнул и кивнул серьёзно. Лицо у него стало то самое, какое бывало в Чёрном Замке, когда мы заступали на ночную смену — собранное.

— Понял.

— Молодец. Если в доме есть что то ценное, быстро бери, если нет — пошли.

— Ничего ценного, Ульф все с собой. Монетка. Еда.

Я глянул в сторону точек.

«Зрение Творца» дало картинку. Две точки сдвинулись ещё. Теперь одна стояла у поворота на нижнюю улочку, метров за восемьдесят. Вторая забрала выше и оттуда могла видеть мой двор сверху, через крыши соседей. Один впереди, другой сверху.

Выглядело все это так, будто окружали аккуратно.

— Тогда иди первым налево, вверх по улице. Иди ровно, не оглядывайся. Шагом обычным. Ты идёшь по делам. Вперед.

Великан шагнул, повернул налево и пошёл вверх по улочке тяжёлой поступью. Сапоги глухо стучали по плитам. На фоне разгорающегося рассвета его широкая спина уходила в сторону башен.

Я подождал, считая до десяти. На «семь» одна из меток дрогнула, словно проводила Ульфа взглядом, но все таки осталась на месте. На «десять» я понял, что им он не нужен. Они ждут меня.

Хорошо, пошел и повернул направо, вниз по склону.

Пошёл размеренно, как ходит человек, у которого в коробе обычный заказ, а в голове обычные заботы. Левую руку с коробом отвёл чуть в сторону, чтобы баланс не выдавал тяжести. Правая свободна. В правой кисти узлом сидела Ци, готовая прыгнуть в ладонь по первому требованию.

Пых на плече прижался к шее и затих.

Прошёл колодец. Первая метка пошла за мной. Метров за шестьдесят, по той же улочке, чуть отставая. Шагает мягко и неторопливо — держит дистанцию. Вторая метка над крышами свернула, побежала по верхней параллельной улице — обгоняла меня, чтобы перехватить ниже.

Зажимали в клещи.

До поворота на широкую улицу, что выводила к среднему ярусу и дальше к Цитадели, оставалось шагов сто пятьдесят. Сто пятьдесят шагов по узкой пустой улочке между глухих стен, где никто не услышит и не поможет.

Прибавил шагу. Короб держал крепко в левой, чтобы болты не елозили по тряпицам и лёд не давал трещин на гранях. Правую держал свободной. «Зрение Творца» развернул на полный охват, прощупывал улочку впереди и крыши вокруг.

Метрах в восьмидесяти впереди, у выхода на широкую улицу, три ровные точки. Спокойные потоки Ци — гвардейцы Ферро-Акудо, видимо, патруль. То, что нужно. Если успею до них раньше, чем меня обойдут, дальше уже на людях не сунутся, скорее всего.

Метка девятой ступени по крышам шла мягко. Я видел его поток как тонкую серую нить, скользящую по черепице параллельно мне, чуть впереди. Он держал темп, выжидал точку, где улочка сужалась перед выходом и, по всей видимости, собирался прыгнуть оттуда сверху. Восьмая ступень шла за спиной, шагах в шестидесяти, и тоже подтягивалась.

В клещи зажимали грамотно.

Прибавил ещё, но шаг растянул так, чтобы каждое движение шло от бедра и пятка ставилась мягко. Огненную Ци в Нижнем Котле держал зажатой. Взрывное Ускорение здесь не вариант — тёплая волна на ладонь, на сумку, и кварц в пасте откликнется. Мне сейчас только реакции в коробе не хватало.

Пых на плече прижался плотнее.

Метка по крышам ускорилась.

Я почувствовал, как её Ци сложилась в готовый бросок, нить натянулась, и в ту секунду, когда я ждал, что он шагнёт с края черепицы прямо мне на голову, в «Зрении» вспыхнула ещё одна точка.

Эта шла иначе — лёгкая, прозрачная и плотная. Я узнал её мгновенно, потому что чувствовал такую же в комнате у Вальмонте.

Это точно Лейв. Он шёл по крышам с такой скоростью, что в зрении его поток размывался в светлую полосу. До противника оставалось метров пятнадцать, и их он прошёл быстрее, чем я успел вдохнуть.

Над головой ударило. Хлопок, потом треск черепицы и следом тяжёлый звук, какой бывает, когда два тела сцепляются на скорости. Я вскинул глаза. По скату над улочкой две фигуры пронеслись смазанным пятном, одна врезалась в другую и обоих понесло куда-то вбок, через конёк, на соседнюю крышу. Посыпались осколки.

Сзади по улочке стукнули шаги.

Обернулся на ходу. Второй уже шёл, оставив всякую скрытность. Высокий, плечистый, в тёмной плотной куртке, с короткими тёмными усами и подбритым подбородком. Шёл размашисто, и под подошвами у него камень дрожал, как от груза. Каменная Ци по ощущениям. Крепкий, зараза.

Я дожал шаг до предела того, что позволял короб.

Выход на широкую улицу открылся справа от меня светлой полосой. Я вышел на неё боком, развернулся плечом и сразу увидел гвардейцев — их трое, в кольчугах поверх плотного сукна, с короткими мечами на бедре и копьями. Все трое смотрели вверх, на крыши.

Народу на улице было больше, чем я ожидал в такой час. Кто стоял с вёдрами, кто с узлами, женщина с ребёнком на руках застыла у стены. Все задрав голову смотрели туда, где над двумя домами шёл бой.

Я тоже глянул.

Лейв двигался так, что глаз не успевал держать его в одной точке. Прыжок, удар, шаг в сторону, новый удар. Льняные волосы за спиной светлой лентой. Враг его, тот самый с крыш, оказался крепким мужиком в чёрном — лицо я разглядел плохо, только увидел, что он держится, парирует, но не успевает. Тоже Каменная Ци — надёжная против любого обычного клинка, и при этом медленная против ветра. Лейв обходил его то слева, то справа, бил короткими тычками открытой ладонью, и каждый удар сносил кусок черепицы.

Враг попробовал ответить. Замах вышел плотный. Лейв ушёл под руку, поднырнул, оказался у него за плечом и ударил пяткой в висок.

Я отвёл взгляд. Времени смотреть не было.

Шагнул к гвардейцам.

— Слушайте сюда, быстро. Я кузнец, выполняю особый заказ для Цитадели. У меня в коробе образцы. За мной погоня.

Старший из троих повернул ко мне голову. Лицо загорелое, обветренное, в коротких рыжих бакенбардах. Глянул на короб, на меня, на улочку, из которой я вышел.

— Стоять за нами, — сказал он коротко.

Я отступил им за спину, и в тот же миг из устья улочки вышел второй — тот, с усами. Сделал два шага, увидел гвардейцев, увидел копья, опущенные в его сторону, увидел сверху на крыше Лейва и осёкся.

Постоял секунду, прикинул что-то у себя в голове и подал плечо назад. Развернулся и пошёл быстрым шагом, наверняка зная, что сейчас за ним побегут.

Гвардейцы переглянулись. Один из них дёрнулся, но старший поднял руку.

— Не лезь. Возьмём с подмогой.

Сверху над домом раздался ещё один удар, на этот раз тяжёлый и сухой. Я снова поднял глаза.

Лейв нанёс удар, какой я уловил только по концу движения — ладонь Лейва коротко вспыхнула и ушла под рёбра врагу. Тот в чёрной куртке отлетел назад спиной и врезался в каменную кладку трубы соседнего дома. Кладка треснула, посыпались куски, мужик безвольно сполз по стене на скат.

На улице вскрикнули. Женщина у стены прижала ребёнка лицом к плечу.

Лейв шагнул следом, не торопясь. В правой руке у него теперь блестел узкий клинок. Подошёл к лежащему, наклонился, поднёс клинок к горлу.

Сказал что-то, я не услышал.

Потом ухватил его за шиворот левой рукой, дёрнул на себя и шагнул с края крыши вниз. Спустился, как сходят со ступени. Подошвы коснулись брусчатки без звука. Враг повис у него на руке как мешок.

Лейв повернул ко мне голову. На лице сидела та же спокойная улыбка, с какой он сидел в кресле у Вальмонте.

— Ну что, Кай. Ещё одна ирония судьбы, не находишь?

Я выдохнул через нос. Под рубахой мокро от лопаток до пояса.

— Магистр прислал?

— Магистр прислал. Сказал, поглядеть, как ты дойдёшь до кузни. Я думал, лишнее. Оказалось в самый раз.

Подтащил усатого ближе к гвардейцам, бросил его на колени перед старшим. Тот глянул на пленного, потом на Лейва, потом снова на меня.

— Этот человек, — сказал Лейв ровно, обращаясь к гвардейцу, — пытался убить мастера, какой по личному поручению магистра Вальмонте и распоряжению грандмастера Иль-Примо кует оружие против Лорда. Под стражу. Сам отведу в Цитадель, потому что ваши его не удержат — парень крепкий, может уйти, если очухается. У меня не уйдёт.

Старший гвардеец кивнул коротко.

— Их было больше, — сказал я. — Второго, которого вы тоже видели, ушёл по улочке назад, в сторону северных ворот скорее всего. И ещё третий, помельче, четвёртая или пятая ступень, переговорщик. Городское лицо, эспаньолка, шёлковая куртка тёмно-бордового цвета, сапоги дорогие. На мизинце перстень с чёрным камнем. От него духами пахнет. Этот опаснее двух первых, мозг у них он.

Гвардеец дёрнул бровью.

— Из столицы Альдории?

— Похоже на то.

Старший повернулся к двоим своим, кивнул им через плечо. Один тут же сорвался куда-то по широкой улице, второй сложил ладони рупором и крикнул в сторону соседнего двора. Через десяток секунд из подворотни выскочили ещё четверо.

— Так, — выговорил старший, развернувшись ко мне. — Куда они могли пойти?

— У них налажена линия отхода. Где-то в двух часах ходьбы от города стоит рыбацкая лодка — местные рыбаки. Возят с острова и на остров кого угодно за плату. Сегодня они работают со столичными, завтра будут работать с альдорийскими гонцами, послезавтра со своими же, кому нужно тихо уйти.

Гвардеец кивнул тяжело.

— Знаю, о ком речь. Займёмся. Описание этих двоих сейчас разойдётся по постам.

— Хорошо.

Лейв перехватил усатого поудобнее, забросил его руку себе на плечо, как пьяного, и кивнул мне.

— Двинули, Кай. На крышах сегодня может быть ещё кто-нибудь, кого я не заметил. Лучше под стенами идти в сопровождении.

Пошёл рядом с ним. Короб переложил под левую руку плотнее. Гвардеец рядом сказал что-то своим, двое из подоспевших пристроились к нам слева и справа, чуть отстав.

— Это, — выговорил Лейв, не глядя на меня, — цена твоей независимости, кузнец. Ты хотел работать не в стенах Гильдии. Имеешь право, никто не спорит. Только запомни — раз не в стенах, значит, охранять свою работу и свою спину должен сам. Сегодня магистр меня послал, и сегодня обошлось. Завтра магистр меня не пошлёт, потому что у него своих дел по горло, и послезавтра тоже не пошлёт. Соображай.

Я кивнул.

Спорить не с чем. Я и так это знал. Просто в комнате у Вальмонте, с пятнадцатью золотыми за пазухой и двумя готовыми образцами на столе, всё выглядело иначе, чем сейчас.

— Благодарю, — сказал ему ровно.

— Работа, — отозвался Лейв. — Не более того.

Мы повернули к подъёму на средний ярус, и пошли вверх, к Цитадели.

Дошли до поворота на подъём, и тут усатый зашевелился. Голова его на плече Лейва дёрнулась, веко вздрогнуло, пальцы свободной руки сжались в кулак. Каменная Ци в его меридианах начала собираться плотным комком, готовая выйти наружу одним толчком.

Лейв этого ждал, кажется — не сбавив шага, перехватил его руку, развернул так, чтобы плечо открылось, и коротко ткнул двумя пальцами куда-то под ключицу.

Удар был такой, какого я и в «Зрении» не успел разложить на части. Просто короткое касание, и поток Ци у усатого сорвался и рассыпался, как нитка бусин, у какой развязали узел. Тело обмякло, голова уронилась на грудь.

— Не время ещё, — выговорил Лейв ровно, не глядя на него. — Поспи.

Перехватил тело поудобнее, закинул руку покрепче себе на плечо.

— Видишь, кузнец. Ты несёшь короб — это твоя работа. Я тащу тело — это моя. И каждый своё делает так, чтоб второму не пришлось переделывать.

Я кивнул. «Зрение Творца» оставлял развёрнутым по округе. Крыши, переулки, проёмы между домами. Если в городе шла такая охота, бить могли откуда угодно.

— Свою я делаю хорошо, — продолжил он негромко. — Это, кузнец, я тебе говорю не для красного словца — просто факт. А вот ты, если решил ковать вещи, за какие столичные готовы устраивать такие диверсии, должен думать не только о наковальне — должен думать о тех, кто эту наковальню тебе охраняет, пока ты по ней молотом стучишь. Делегировать. Тащить всё одной парой рук в этом мире не выйдет, как ни старайся.

Покосился на меня сбоку.

— Независимость, какую ты выбрал, это, по сути, государство в государстве. А у любого государства должны быть стены, привратники и пара клинков на жалованье, иначе соседи придут и заберут всё, что в этом государстве лежит.

Говорил он спокойно — видно, что предмет ему близок. На лице у него проступило выражение человека, какой давно про это думал и рад, что попался случай высказаться.

— Чего тебя это так заботит, Лейв? — спросил я. — Про государство в государстве и про стены.

Он усмехнулся уголком рта.

— Заботит, потому что цель есть — своя гильдия. Не такая, как Ядро, поменьше, но своя. Под мой устав и мою клятву, свой собственный реестр. На это нужны деньги, люди и навыки, какие пальцами в воздухе не нарисуешь. Поэтому я читаю старые уставы, смотрю, как у других выстроено, где трещины, а где швы держат. И работаю охотником за головами, пока другого пути нет. Работа пыльная, мараться приходится чаще, чем хотелось бы, но руки у меня для неё подходящие, а значит, грех не пользоваться.

Перехватил тело усатого получше. Тот не шевелился.

— Левиафан и есть мой ключ, — добавил Лейв тише. — Доля от ядра, доля от премии, репутация. После этого можно открывать вывеску. Поэтому я на тебя смотрю, кузнец, не как на постороннего, а как на свой инструмент в этом деле. Не обижайся за слово, я не в дурном смысле, просто так оно есть. Если ты сегодня лёг бы там, в улочке, под камень того усатого, мне завтра пришлось бы охотиться на зверя с обычным гарпуном. А обычным гарпуном его не возьмёшь, сам понимаешь.

Я хмыкнул.

— Доходчиво.

— Я стараюсь говорить ясно, когда есть время.

Прошли мимо лавки сапожника, у какой ставни уже открыли. Хозяин стоял в дверях, держал в руке кусок хлеба и смотрел на нас круглыми глазами.

— Слушай, Лейв, — выговорил я. — Если уж разговор пошёл, спрошу. Как ты тогда меня не нашёл? Пять лет назад. Я не один уходил, нас было четверо, и наследили мы, по-моему, хорошо. Через Срединные Земли шли не самой тихой тропой. Тебя, по идее, любой попутный кабатчик мог навести.

Он коротко фыркнул.

— Дела давно минувших дней, кузнец. Опыта у меня тогда было меньше, чем самомнения. Меня повело по ложной нитке с самого начала. Кто-то подсказал, что северный кузнец с группой ушёл в столицу. Я туда. Прошерстил столицу вдоль и поперёк, потратил месяц. А когда понял, что в столице вас нет и не было, на юге след уже остыл, дожди прошли, кабатчики имена забыли. — Он пожал плечом. — Бывает. Промашки случаются у всех, и с ними важно не браниться, а извлекать урок. Я с тех пор сначала проверяю наводку с трёх концов, а потом уже срываюсь с места.

Я глянул на него сбоку. С этой его льняной косицей и правильным лицом он больше походил на сына какого-нибудь патриция, попавшего по молодости в дурную компанию. А разговор вёл, как ветеран, дочитавший не одну книгу.

— Разумно, — сказал я. — Согласен с тобой по всем пунктам, если честно. И за сегодняшний урок отдельно. На наковальню сесть один могу, но стены вокруг наковальни построить не выйдет.

— Хорошо, что слышишь, — отозвался Лейв. — Многие в твоём положении начинают спорить и доказывать, что справятся сами. Мол, я такой мастер, у меня вон какие заказы, а через пару недель их находят с ножом в спине и пустой мастерской.

Подъём пошёл круче. Под ногами широкие плиты среднего яруса, а впереди, выше по склону, начала проступать чёрная громада Цитадели. Снизу было видно, что южная башня обломана у зубчатого края, где утром откололся кусок. По террасе под стеной двигались люди — кто-то тащил носилки, кто-то перекидывал ведро через парапет.

К главным воротам подошли через минут пять.

Ворота стояли закрытыми. Перед ними дугой выстроилась дюжина стражей в полных кольчугах с длинными щитами, ещё четверо стояли по бокам с короткими арбалетами в руках. Особое положение, судя по всему. Просто так никого не пускали.

Старший из тех, что у ворот, шагнул нам навстречу. Высокий, с седой щетиной, да в плаще поверх кольчуги. Глянул на тело на плече Лейва, потом на меня, потом на короб у меня в руке.

— Стой. Кто такие и по какому делу?

Лейв подал тело чуть вперёд, голова вырубленного альдорийца качнулась.

— Лейв из Северного Чертога, на острове по найму Гильдии Ядра. Этот, — кивнул на пленного, — альдорийский шпион, практик девятой ступени. Охотился на ценного кузнеца у северных ворот. Тащу под стражу, для допроса.

Старший перевёл взгляд на меня.

— Я кузнец, — выговорил ровно. — Выполняю заказ магистра Вальмонте и грандмастера Иль-Примо. Северянин. Кую оружие против Морского Зверя. В коробе образцы.

Он окинул меня взглядом внимательно, потом обернулся через плечо. Один из стоявших у ворот шагнул к нему и наклонился, затем что-то быстро сказал на ухо. Старший выслушал, кивнул и повернулся обратно к нам.

— Про тебя знаем, — сказал он мне коротко. — Приказ Иль-Примо доведён, всякая помощь без проволочек. Про этого, — глянул на альдорийца, — тащите внутрь, дальше его заберут. Также нужно будет все объяснить подробнее.

Последние слова он сказал Лейву, затем мужчина махнул рукой назад. За его спиной два стража взялись за засов.

Ворота открылись со скрипом, и нас пропустили внутрь. Лейва с его ношей повели в одну сторону, меня в другую. Перед поворотом он коротко кивнул мне через плечо. Альдорийца у него забрали двое в кольчугах с отличительными нашивками, подхватив под руки. Лейв передал тело и пошёл следом за стражей.

Меня повели вверх по широким лестницам Цитадели. Коридоры стояли пустые, только у поворотов держали посты по двое. Каменные плиты под подошвами вибрировали слабым гулом, идущим откуда-то снизу. Воздух стоял сухой, с привкусом горячей меди.

Поднялись на третий ярус, прошли длинной галереей и встали перед двойной дверью из тёмного дерева, окованной железной полосой. Секретарь, сухой человек в сером, скрылся внутри.

Ждал минут десять. Стоял с коробом у стены, Пых на плече прижался к шее и не шевелился.

Дверь приоткрылась.

— Заходи, — сказал секретарь.

Я зашёл.

Иль-Примо сидел за широким столом из чёрного базальта, заваленным свитками и какими-то схемами. В одной руке перо, в другой кусок хлеба, рядом стояла чашка с тёмным питьём. Лицо у старика было серым от усталости, под глазами тени, но взгляд оставался ясным.

Не стал тянуть. Поставил короб на стол сбоку, чтобы видел, и коротко выложил всё. Альдорийские агенты в городе. Двое практиков восьмой и девятой ступени, переговорщик с эспаньолкой. Двести золотых за один образец. Засада у самой кузни, бой на крышах, помощь Лейва. Связной канал через рыбацкую лодку в двух часах ходьбы от города, выход вероятный на материк или к флоту блокады.

— Магистр, — сказал в конце. — Кузня у северных ворот для этой работы больше не годится. Меня там возьмут или возьмут заказ, поэтому прошу одно из двух — либо мастерскую здесь, в стенах, на время выполнения заказа. Без условий о дальнейшей работе с Гильдией, без вступления и присяги. Только под текущий контракт по Левиафану. Либо полное прикрытие моей кузни и дома Гуннара охраной такого уровня, чтоб никто туда не сунулся. Знаю, что раньше требовал другое, мой недочет — ситуация изменилась.

Иль-Примо отложил перо. Молчал секунд десять, глядя на меня поверх свитков.

— Гордости в тебе много, кузнец, — сказал тихо. — И хорошо, что ты её сегодня переступил и пришёл сам. Слышу тебя ясно. Без обязательств перед Гильдией.

Кивнул один раз.

— Будешь работать здесь под охраной, потому что заказ касается безопасности острова и Вольных Городов. Контракт остаётся с Гильдией Ядра, отчёт перед магистром Вальмонте, как договорено. Великие Горны не предлагаю, туда чужих не пускаем. Есть мастерская внутри Цитадели, во внутреннем дворе. Бронника старого, какой ушёл из Гильдии аккурат перед тем, как паруса показались. Без объяснений ушёл, дверь запер и сдал ключ. Мастерская в порядке, инструмент частично остался. Бери и работай.

— Беру.

— Сейчас тебя проводят.

— Магистр, — добавил я. — Молотобоец мой, великан, должен подойти к воротам сегодня. Пропустите его сразу, отведите в мастерскую. И ещё. У старого Арно работает девушка, Эйра. Пошлите за ней, пусть тоже придёт. Без неё работу не закончу в срок.

Иль-Примо мотнул головой секретарю. Тот черкнул что-то на восковой табличке.

— Сделаем. Что с образцами?

— Один готов под ручной бросок, второй ещё переделываю. Подробности позже, сейчас работать надо.

Старик коротко улыбнулся уголком рта и снова взялся за перо.

— Иди.

Секретарь вывел меня обратно в коридор и передал двоим в кольчугах. Повели вниз, через боковую галерею, наружу во внутренний двор.

Двор был небольшой, шагов двадцать в поперечнике, замкнутый с четырёх сторон стенами Цитадели. По периметру шла узкая полоса земли с какой-то жёсткой травой и парой кривых кустов, посередине каменные плиты. У дальней стены под широким навесом из тёмного шифера стояла мастерская: горн, наковальня на каменной тумбе, верстак вдоль стены, полки с инструментом, ящики, бочка с водой, аккуратно сложенные мешки с углём в углу.

Зашёл под навес и огляделся.

Хорошее место. Горн сложен грамотно, дымоход уходит в стену Цитадели и дальше через какую-то систему наружу. Наковальня большая, рабочая. Верстак чистый, на полках лежат клещи разного размера, зубила, штампы и гвоздильницы. Бронник, видно, держал хозяйство в порядке до самого ухода.

Поставил короб на верстак. Развернул тряпицы, проверил оба болта. Лёд держится, контуры целы.

Пых спрыгнул с плеча на доску, пробежал по верстаку, обнюхал бочку, заглянул в горн. Шерсть распушилась, искры по бокам ожили, будто место ему понравилось.

И тут до меня дошло — три молота с амальгамой «Жароупор» остались у Гуннара в кузне. Без них работать с огненным кварцем нельзя.

Чёрт.

Обернулся к стражу, какого приставили к мастерской «на случай поручений». Молодой, лет двадцати пяти, в лёгкой кольчуге, с коротким мечом на бедре.

— Слушай. В кузнице мастера Гуннара, у северных ворот, на стойке у наковальни лежат три молота с тёмной амальгамой по обуху, они немного светятся, не ошибешься. Тяжёлый, средний и лёгкий. Нужны мне здесь срочно — идите туда, забирайте все три и тащите сюда. Еще наковальня — понятно, что унести это трудно, запрягите лошадь покрепче, да тоже сюда как можно скорее. Время не терпит, быстрее.

Парень кивнул и пошёл.

Я выдохнул, снял куртку, повесил на крюк у верстака. Закатал рукава.

До прихода Эйры и Ульфа есть время. За это время второй болт можно довести до того же уровня, что первый. Сел на табурет у верстака. Подтянул лампу ближе, поднёс ладонь к корке второго болта и начал снимать лёд сегмент за сегментом.

Снял корку со второго образца тем же приёмом, что и с первого. Ладонь над гранью, тонкая нить Огня, четыре секунды, тряпица. Сегмент за сегментом. На третьем Хагалаз дёрнулась под пальцами, я приподнял руку, переждал немного и продолжил. К концу работы понял, что времени ушло вдвое меньше, чем в первый раз.

Нанёс свежую корку Инь. Ледяной запас просел до шестидесяти, но на ближайшую работу хватит.

Взял штихель, разогрел кончик. Подкрутил лампу так, чтобы свет ложился вдоль кромки. Углубил Хагалаз под новый угол, поправил Кеназ на пол-оборота, провёл Наугиз по экватору.

[Контур стабилизации. Образец № 2. Раскладка под вращение. Совместимость: 95 %.]

На два процента ниже, чем у первого. Виноват штихель — в одном месте цеплялся за неоднородность породы. Хотя чего там, лучше все-таки предметы не винить, а искать возможность самому сделать лучше, несмотря на обстоятельство и техническое оснащение.

Завернул оба болта в тряпицы, уложил обратно в короб. Закрыл крышку.

Со двора донёсся скрип колёс и грубое мужское хеканье. Кто-то пыхтел, другой ругался вполголоса, еще один командовал «давай-давай, не клади на ногу мне». Вышел из-под навеса.

В воротах двора стояла тележка с высокими бортами, и трое в кольчугах поверх плотного сукна пытались закатить её внутрь через узкий проём. На тележке боком лежала наковальня, судя по всему, обмотанная мешковиной, а сверху навалены холщовые чехлы — в них, наверное, молоты, и ещё какие-то мешки — видно, решили взять весь инструментарий из той кузни. У колеса топтался Ульф, ростом выше всех троих стражей вместе взятых, мял в руках шапку и не знал, куда себя приткнуть.

Увидел меня и просиял, как мальчишка.

— Кай!

Я шагнул к нему. Свалилось с плеч то, чего сам за работой не замечал — холодный комок под рёбрами, что сидел там с минуты, как Ульф ушёл по улочке вверх.

— Дошёл. Молодец.

Он схватил мою ладонь обеими лапищами и потряс. Лицо довольное, но в глазах сидело что-то тревожное.

— Ульф дошёл, как Кай сказал — мимо башни с фонарями, прямо до ворот. У ворот сказал, что Ульф — молотобоец Кая-кузнеца, и Кай ждёт. Пустили. Привели сюда.

— Тебя не зацепило ничего по дороге?

Он мотнул головой, потом тут же замялся.

— Не зацепило, но Ульф слышал. На крышах дрались, Кай. Сильно дрались, черепица сыпалась. И Ульф подумал, что это Кай дерётся, потому что Кай пошёл вниз, а вниз нельзя было, там плохо. Ульф хотел вернуться, помочь. Но Кай сказал идти, и Ульф пошёл. Шёл и думал. Плохо думал, Кай.

Я хлопнул его по плечу.

— Не я там дрался, дружище. Меня прикрыл человек магистра. Я даже не ударил никого, до меня не дошло.

Великан выдохнул так, что у него плечи опустились.

— Хорошо. Очень хорошо. Ульф плохо думал, теперь Ульф хорошо думает.

Стражи тем временем кое-как закатили тележку под навес, к мастерской. Старший из них, рыжий бородач с короткой шеей, отёр пот рукавом и оглянулся на меня.

— Куда наковальню ставить, кузнец?

Я подошёл, откинул мешковину. Под ней лежала наковальня из кузни Гуннара, с амальгамой по северной четверти, и три молота в чехлах, как и думал.

— Сюда, под навес. Старую сначала уберём.

Подошёл к наковальне бронника. Та стояла на каменной тумбе, прихваченная клиньями. Выбил клинья молотком, обхватил рог, упёрся ногами. Великан подскочил с другой стороны, подхватил, и мы вдвоём сняли её с тумбы и отнесли к стене. Тяжелее, чем думал, но раньше бы я ее вообще не поднял.

Установили Гуннаровскую на тумбу ровно, проверили клинья.

— Спасибо. Быстро управились.

Рыжий мотнул головой.

— Приказ сверху. Велено не тянуть.

В этот момент со двора донёсся звук шагов, лёгких и быстрых. Я выглянул из-под навеса.

У ворот стояла Эйра в сером дорожном плаще, очищенном от прошлой грязи. Выглядела она уже лучше — видно, выспалась и отдохнула. Огляделась по двору, увидела меня и встала на месте.

Я шагнул к ней. Просто увидел её и обрадовался.

Она кивнула один раз. Лицо каменное, но в светло-серых глазах я узнал тревогу и облегчение.

— В городе говорят, у северных ворот дрались. Что северный кузнец замешан. Я подумала, что это ты.

— Я не дрался — меня хотели купить, не вышло. Потом хотели убить, тоже не вышло. Один охотник вовремя оказался на крыше. Так что я весь тут, целый, и Ульф со мной, и ты пришла. Лучше уже не будет.

У неё дрогнули губы, она улыбнулась.

Рыжий за моей спиной деликатно кашлянул.

— Кузнец, если ничего больше не надо, мы пойдём. Дел много.

— Надо. Мне нужен лучший огненный кварц, какой есть в запасе у Гильдии, и поскорее — времени мало.

Он коротко кивнул. Двое его подхватили пустую тележку и потянули к воротам.

Эйра проводила их взглядом, потом снова повернулась ко мне.

— Что значит «хотели купить»?

— Альдорийский переговорщик. Двести золотых за один образец и лодка до материка в придачу. Я отказался. У него за углом сидели двое практиков. Охотник от Гильдии Ядра снял одного, второго упустили, ищут по городу.

Она помолчала, перебирая в голове сказанное.

— Двести…

— Двести.

— И ты отказался?

— Отказался.

— Хорошо, что отказался.

— Я тоже так думаю.

Кивнула в сторону мастерской.

— Зайдём. Покажешь.

Вошли под навес. Ульф в углу уже сидел на корточках перед верстаком, и Пых сидел у него на колене, а великан осторожно гладил зверька одним пальцем по спинке. Шерсть у мыши отзывалась на касания тёплыми всполохами. Огоньки бежали по бокам ровными волнами, словно зверёк мурлыкал.

Эйра глянула на эту картину и едва заметно качнула головой, мол, что за дом, что за жильцы. Я выложил короб на верстак, развернул тряпицы. Оба болта легли рядом.

Она наклонилась над ними — смотрела глазами кузнеца, по очереди прошлась взглядом вдоль кромки. Подняла глаза.

— Красивые.

Сказала она это сухо, как говорят люди, не привыкшие к таким словам. Будто сделала признание под пыткой.

Я хмыкнул.

— Главное, чтоб сработали. Красота — дело десятое. Если эта штука пойдёт по чешуе как надо, я её обмажу хоть навозом и продам, лишь бы зверь упал.

Эйра взяла один из болтов, повертела в пальцах. Подняла к лампе, поймала свет на грани, чуть провела ногтем у кромки Хагалаз.

— Когда мастер вкладывает себя, выходит красиво, даже если он гвоздь куёт. Согласен?

Я задумался на секунду. Вспомнил первый свой гвоздь у Гуннара — колченогий, перекошенный, со сбитой шляпкой. И второй. И третий, когда наконец после десяток попыток у меня вышел ровный гвоздь с правильной формой, я тогда сидел на земляном полу в углу кузни и смотрел на него с таким же чувством, с каким мать смотрит на новорождённого.

Тот гвоздь был красивый. Самый красивый гвоздь на свете.

— Согласен.

Она положила болт обратно в тряпицу.

Я выпрямился.

— Хватит лирики. У нас есть несколько часов до полудня, и я хочу попробовать выковать ещё два болта. Уже сразу под ручной бросок.

Эйра подняла бровь.

— Под ручной?

— Гильдия меняет тактику. Болты будет метать Лейв — тот самый охотник, что меня прикрыл. Они закручиваются в воздухе, и старая раскладка под желоб баллисты не годится. Эти два я уже переделал, корка снята и наложена заново, контур пересобран. Добавил Наугиз поперёк, кольцом, держит при вращении. Теперь надо то же самое сделать на новых заготовках. Хотел бы, чтобы ты вела формовку второго болта, пока я наношу амальгаму на первый.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Я не уверена, что смогу — не доводилось делать ничего подобного.

— Поэтому сначала посмотришь, как кую я. Один раз. Потом начнёшь сама. Иначе не успеем. Я бы и третьего попросил, да его у меня нет.

Помолчала, потом коротко кивнула.

— Ты понимаешь, что это для меня значит? Приложить руку к такой работе.

— Понимаю. Сам горжусь, что есть возможность делать такого рода оружие.

Прошла секунда. Я отвернулся к горну, потому что взгляд у неё стал слишком прямой, а времени не оставалось.

— Кстати, насчёт денег. Аванс я уже получил — пятнадцать золотых. Когда сдам всю партию, дадут ещё тридцать пять. Подумай, сколько ты хочешь за участие.

Она посмотрела на меня как на человека, который сказал глупость.

— Я мало сделала. Три золотых, и это уже слишком. Не заслужила.

— Три?

— Три.

— Эйра, привыкай ценить свой труд. Тебя обманывали слишком долго. Подумай ещё раз, по дороге к наковальне.

Она дёрнула плечом, отвернулась.

— Начинаем.

Подошёл к мешкам у стены. Развязал верхний, с дикими каменными болванками, и выложил все в ряд.

«Зрение Творца» развернул на структуру металла. Системные строки тут же поползли по краю восприятия. Я на них поглядывал, но уже и сам довольно хорошо ориентировался в структуре металла.

[Болванка № 1. Каменное железо. Плотность 94 %. Включения серы: 0.3 %. Внутренние пустоты: отсутствуют. Пригодность для проекта: 98 %.]

[Болванка № 3. Каменное железо. Плотность 92 %. Включения серы: 0.7 %. Внутренние пустоты: одна, диаметром менее миллиметра, в нижней четверти. Пригодность для проекта: 91 %.]

[Болванка № 7. Каменное железо. Плотность 95 %. Включения серы: 0.2 %. Внутренние пустоты: отсутствуют. Пригодность для проекта: 99 %.]

Взял первую и седьмую, положил на верстак.

Эйра подошла, посмотрела на лежащие болванки, потом на оставшиеся в мешке.

— Я бы взяла вторую и пятую.

— Почему?

— У второй цвет ровнее. Пятая в руке тяжелее на ощупь и плотнее.

Я кивнул.

— Цвет может обмануть, потому что вторая лежала ближе к верху мешка и подкоптилась от угольной пыли, потемнела равномерно. Вес пятой выше, согласен, но она с глубокой жилы, в ней больше серы. Серу из дикого железа я выжигаю флюсом, но чем её меньше изначально, тем меньше уходит сил. Эта первая, у неё края подсохли, чуть в матовину ушли. Так бывает, когда болванку правильно отковали и она выстояла в сухом месте. И вот эта седьмая, у неё едва заметная сетка по торцу, мелкая, словно паутина. Это значит, что под ковкой металл сел плотно и раковин внутри нету.

Она наклонилась к торцу седьмой болванки и прищурилась. Прошла пальцами по едва заметной сетке.

— Вижу. Не замечала раньше.

— Я тоже не сразу научился.

Она хмыкнула и помолчала, потом ткнула меня локтем в бок коротко.

— Хотела бы я с тобой больше ковать, чтобы учиться у тебя.

— Будем, куда денемся.

Я улыбнулся.

— Только знай — ты у меня тоже кое-чему научишься. Я в металле слышу то, чего ты не слышишь.

— Не сомневаюсь даже.

Ульф у горна, услышав про ковку, уже взялся за рукоять мехов. Угли у него под рукой ожили, пошли краснеть от нижнего ряда вверх. Зверёк перебежал с великановой ладони на плечо, оттуда на стропило над горном и устроился там, свесив хвост.

Я положил первую болванку в горн, на горячую точку, рядом с воздуходувом. Эйра следила, как я её укладываю и поворачиваю.

— Зачем под этим углом?

— Чтобы прогрев пошёл от ребра внутрь равномерно. Если положить плашмя, верх перегреется раньше, чем середина дойдёт.

Подсыпал щепоть «Пепельного флюса» Арно прямо на металл. Тёмно-серая пыль на красном железе тут же зашипела, дала тонкий пахучий дым с нотой жжёного дуба и серы.

— Флюс лежит сверху, потому что мне нужно, чтобы он работал на пограничье воздуха и металла. Если кинуть в горн снизу, под угли, половина уйдёт в трубу зря, а так он сходит вниз по болванке и стягивает с поверхности всё лишнее. Я делал до этого во время ковки, но подумал, что на этапе нагрева будет не лишним его тоже использовать.

Эйра кивнула, не отрывая глаз.

Подождал. Болванка прошла малиновый, потом тёмно-вишнёвый, потом ровно вишнёвый. Кивнул Ульфу, и тот сбавил темп мехов. Достал клещами, перенёс на наковальню.

Великан перехватил тяжёлый молот, я взял средний. Встали по двум сторонам наковальни.

— Первый удар мой, по центру. Сажаю заготовку. Дальше Ульф протягивает по длине, я веду грань.

Ударил. Молот сел с тем особым кратким звоном, какой даёт амальгама «Жароупор» по болванке высокой плотности, словно ударили в маленький колокол. По металлу пошла светлая волна, и под ней проступило то, что и должно проступить — чистое тело без раковин.

Ульф пошёл протяжкой, ровными тяжёлыми ударами через раз. Я вёл грань, поворачивая болванку клещами после каждой пары его ударов.

— Видишь, угол наконечника я держу как? Это новая геометрия. По идее, это даёт прирост пробития, но риск разрушения вырастает тоже немного. Штука в том, что игра стоит свеч. Для зверя такого ранга риск приемлем, потому что без дополнительного пробития мы вообще не пробьём чешую.

Эйра кивнула, тонкими движениями повторяя в воздухе угол, который я держал.

— И хвостовик короче, чем у обычных болтов.

— Короче. Центр тяжести смещён на пол-ладони вперёд. Иначе у Лейва в воздухе пойдёт болтанка.

Подкинул на наковальню вторую щепоть флюса в горячую часть. Пошёл едкий пар, я отвёл лицо, выдохнул через нос. Эйра отступила на полшага, прикрыла нижнюю часть лица рукавом, но глаза от работы не отвела.

— Флюс кладу второй раз, потому что после первого прогрева верхний слой уже расщепил серу, а вторая порция собирает то, что вылезло на новую поверхность под молотом. Если поленишься, под рунами потом пойдут раковины и выкрошится контур.

— Поняла.

Ульф вёл протяжку как часы. Я переворачивал заготовку, направлял удары на грань, подсыпая флюс. Отвёл клещами в горн на второй прогрев. Эйра следила за каждым движением. Время от времени я ловил краем глаза, как у неё подрагивают пальцы правой руки, будто она держала невидимый молот, и тот ходил у неё с моим в одном ритме. Раз или два я услышал, как она едва слышно проговаривает себе под нос: «вишнёвый, потом флюс, дальше грань вот так, а затем поворот». Запоминала, видимо, повторяя вслух.

В углу под навесом потрескивали угли. Над крышей мастерской уплывал дым через каменный дымоход в стене Цитадели. Зверёк на стропиле тихо посвистывал в такт ударам. Город за стенами Цитадели шумел низким гулом, в котором мешались беготня по улочкам, звон сбора по дворам, да крик глашатаев на верхней площади. Но у нас под навесом всё это было где-то далеко, за слоем чёрного базальта.

Когда заготовка вышла из второго прогрева, я перенёс её обратно на наковальню и взялся за дело сам. Ульф отступил, опершись на рукоять кувалды, и стал смотреть.

Поднял средний молот, затем прицелился. В этот момент вошёл в Нижний Котёл и потянул оттуда узкую тёплую нитку. Огонь поднялся по правому предплечью, дошёл до запястья и остановился у пальцев. Земля поднялась снизу и встретилась с Огнём в плечевом суставе. Под кожей у меня прошла короткая дрожь, мышцы стали тяжелее, и в той же секунде слилось то и другое в плотный поток.

Опустил молот, и в момент касания вылил Магму в металл через обух.

Болванка отозвалась тёплым звоном. Поверхность дрогнула волной, какую глазами не увидишь, разве что почувствуешь через клещи. Тело будущего болта стянулось внутрь, плотность пошла вверх, и микроструктура легла так, как мне нужно.

Ударил ещё раз, и ещё, ведя поток ровно. На каждом ударе металл садился под молот мягче и плотнее, и угол наконечника я держал теми же пятьюдесятью пятью градусами.

Когда поднял глаза, Эйра стояла, чуть приоткрыв рот.

— Что ты сейчас сделал?

— Вливание Магмы. Огонь и Земля вместе, через ударный импульс. Уплотняет металл изнутри за счёт того, что части металла садятся ближе друг к другу. Болт станет тяжелее на ощущение, но не на вес.

— Это вообще можно повторить?

— Можно, если в тебе уживаются обе стихии. Воздуха в тебе больше, и с ним свои возможности, я бы сам поучился.

Ульф у горна закивал большой головой и проговорил с тихим восторгом, будто открывал тайну:

— Кай — волшебник.

Эйра тихо рассмеялась.

— И вправду волшебник.

— Не прибедняйся. Видел, как ты грань тянула Воздухом. Я бы так не сумел.

— У меня всё через ветер. Через жар напрямую, как у тебя, никогда не выйдет, мне дорога не туда.

— Ты, может, ещё не дошла до края своих способов. Каналы у нас открываются медленно, и иногда то, что казалось чужим, оказывается своим. Я думал, что у меня один Огонь, а потом нашёл Землю, потом Лёд. Каждый раз сперва казалось, что это не моё.

Она помолчала и кивнула.

Закалил, сделал отпуск, прогрел заготовку до тёмно-вишнёвого и медленно остудил её в сухом песке.

Вытер руки тряпицей, отёр пот со лба тыльной стороной ладони. Зачерпнул ковшом из бочки у стены, выпил залпом, зачерпнул ещё. Подал ковш Ульфу, тот отложил кувалду, принял двумя руками, выпил так же залпом, потом ещё раз.

Посмотрел на Эйру.

— Ну вот. Теперь твоя очередь.

Она дёрнулась, будто я толкнул её в плечо.

— Моя?

— Твоя. Болванку я тебе отложил, она лучшая из мешка. Куй так, как чувствуешь, не как я. Не буду тебя поправлять. Этот болт твой — какой выйдет, такой выйдет. Если бы тебя сегодня тут не было, его бы не было вообще. Так что лучше с твоим почерком, чем без него.

— Кай.

— Иди.

Она посмотрела на меня прямым взглядом, и я понял, что прямой взгляд у неё бывает в двух случаях — когда злится и когда боится показать, что значит для неё то, что сейчас сказано.

— Только поглядывай иногда. Не критикуй. Просто если увидишь, что я ухожу в сторону, скажи слово и направь. Когда рядом мастер, я не такая дура, чтобы отказываться от ориентира.

— Поглядывать буду.

Внутри я уже решил, что не вмешаюсь, если только она не пойдёт прямо в брак. Болт её, и почерк её. Если выйдет хуже моего, Лейв всё равно бросит. Если выйдет лучше, тем и хвала.

Эйра подошла к стойке у верстака, где лежали молоты с амальгамой. Взяла средний, повернула обухом туда-сюда, опустила. Взяла лёгкий, подержала дольше, чуть качнула кистью. Вернула на стойку. Снова взяла средний, переложила хват ближе к обуху.

— Этот.

Ульф уже отошёл от горна, плеснул себе на ладони воды из ковша и отёр лицо. Привалился к стене, давая отдых плечам.

В этот момент в воротах двора снова застучали шаги, на этот раз сразу нескольких. Я вышел из-под навеса.

Через двор шли двое в простых серых рубахах с подносами. На подносах под полотенцами что-то горкой, и от этого «чего-то» вкусно тянуло хлебом и мясом. За ними, чуть отстав, шёл мастер Октавио — бледный, с серыми тенями под глазами, и руки у него заметно подрагивали, когда он придерживал полу длинного халата, чтобы не зацепить порог ворот.

Двое в рубахах поставили подносы на свободный край верстака, поклонились и отступили. Октавио шагнул под навес. Огляделся, задержал взгляд на двух образцах, что лежали в раскрытом коробе.

— Кузнец.

— Мастер.

— Как у вас?

— Два готовы под ручной бросок, лежат в коробе. Третий в песке остывает, скоро ляжет под руны. Четвёртый начнёт мастерица сейчас. К полудню будет четыре болта.

Он коротко кивнул и сразу спросил снова, тем же сухим голосом:

— Четыре точно?

— Должны быть.

— В порту все на ногах. Корабли на воде. Слухач у мола говорит, зверь поднимается с глубины. У нас одна попытка, кузнец. Если он уйдёт под альдорийские паруса, нам его не вернуть.

Эйра, что стояла у стойки со средним молотом в руке, повернула ко мне голову. Я увидел, как у неё сошлись брови, и как пальцы сжали рукоять.

— Постараемся. Четыре болта к полудню. — повторил я.

Октавио постоял ещё. Глянул на Ульфа, на огненную мышь, что свесила хвост со стропила и на меня. Лицо у него не разгладилось.

— Хорошо. Я доложу.

Развернулся и пошёл к воротам той же шаткой походкой.

Я подождал, пока он скроется за створкой, и подошёл к Эйре. Положил ладонь ей на плечо.

— Слушай. У нас тут своё дело, и всё, что снаружи, пусть остаётся снаружи. Если будем работать с их шумом в голове, всё запорем. Самое плохое, что может случиться, твой болт не успеет к полудню, и Лейв возьмёт три моих вместо четырёх. Три тоже хватит, так что выдохни. Куй, как чувствуешь.

Она кивнула, и плечо под моей ладонью чуть опустилось.

— Я выдохну. Только знаешь, для мастера нет ничего ценнее, чем когда его вещь идёт в работу. Я пять лет точила чужие ножи и латала чужие крючки. Сегодня моя вещь может пойти в Духовного Лорда.

— Знаю. Поэтому и хочу, чтобы это было твоё.

Я повернулся к Ульфу.

— Дружище, слушай. Сейчас мастер у тебя Эйра. Ты её молотобоец. Слушай её, как меня. Темп, угол, повороты, всё с её голоса. Понял?

Великан выпрямился у стены, отёр ладони о штаны, подобрал кувалду. Глаза у него засветились тем светом, какой бывает, когда ему дают понятное и хорошее задание. Я ещё подумал, что ему, кажется, даже не терпится поработать с ней, проверить, как у нового мастера лягут его удары.

— Понял, Кай. Ульф слушает Эйру, как Кая.

Эйра коротко улыбнулась ему, и Ульф просиял в ответ.

Подошли к подносам. Сдёрнул полотенце. Горячий хлеб, ломти запечённого мяса, варёные яйца, головка сыра, кувшин с тёплым взваром. Гильдия не поскупилась.

Я отломил хлеба, положил между двух кусков мяса, откусил сразу половину. Эйра взяла яйцо и сыр, ела быстро, не садясь. Ульф управился с двумя ломтями мяса и куском хлеба за то время, пока я допивал кружку взвара. Запили, отёрли губы рукавами.

Эйра поставила пустую кружку на верстак, взяла средний молот со стойки, развернулась к горну. Голос у неё стал ровный.

— Ульф. Меха.

— Меха, мастер.

Великан шагнул к горну, взялся за рукоять, и угли пошли краснеть от нижнего ряда вверх.

К тьме он привык ещё мальчишкой.

Все ушло, оставив одну глухую тягу, похожую на подземную воду, что катит камни и не спрашивает их согласия. Он шёл туда, куда тянуло, и делал то, что велела эта тяга.

Изредка, где-то под этой волной, проскальзывали отголоски-картинки:

Холодный камень под спиной и чернота. В его деревне на южном склоне Глубоких Руд так делали испокон веков: каждого мальчишку в двенадцать уводили вниз и оставляли одного на три месяца. Так пробуждали то, что спит в крови у всякого, кто рождён под горой — зрение, которому не нужен свет. На сороковую ночь чернота вдруг переставала быть чернотой. Проступали очертания. Он впервые увидел во тьме собственные руки.

Но теперь среди этих отголосков серых очертаний дрожало едва заметное: «я».

Я… что я делаю? Почему не могу остановиться?

Голосок бился где-то на дне и тонул, не успевая оформиться. Его придавливало, и он гас.

А наверху тело уже донеслось до пещеры на той скорости, какую человеческие ноги выдержать не должны. До того места, куда так невыносимо хотелось попасть, что сводило кости.

Теперь оно стояло здесь. Торн или то, чем он стал.

Дыхание выходило с шипением, будто из трещины в породе сочились серные испарения. Тело время от времени дёргалось вбок, словно у заведённого механизма сорвало шестерню. Пепельные волосы слиплись от пота. Серебристо-серые глаза, всегда видевшие во мраке, теперь светились мутнее, с масляным налётом по краям радужки.

Пещера встретила багровым сумраком и утробным гулом. Восемь обелисков кольцом. Шесть стояли холодными, со сколотыми бороздами, а два последних ещё пели — от них к огромной туше в дальнем конце каверны тянулись тонкие нити силы, прошивая чешую и кость.

Туша дышала. Каждый вдох разрежал воздух, а каждый выдох выкатывал жёлтую волну пара.

Торн повернул голову рывком и оглядел тот обелиск, к которому ещё недавно был прикован. Каменный алтарь под грудью спящего. Место, где в него вошло нечто куда древнее и могущественнее его самого.

Сбить два оставшихся столба, а потом лечь на холодный камень и отдать ту тёплую искру жизни, что ещё теплилась в Нижнем Котле, чтобы Лорд разорвал последнюю петлю и поднялся.

Но за спиной шёл другой, Торн знал это ясно. Крепкий и седой, с запахом дыма, что катился впереди него. Все это время он шел по следу и был уже близко. Нужно спешить.

Тело сжалось. Ци собралась внутри, сдавливая мышцы и кости.

Два прыжка нечеловечески длинных к основанию бокового обелиска. Сила вышла из плеча в кулак. Удар пришёлся в корень камня, где руны сплетались плотнее всего. Ци прошла по прожилкам, заполнила выбитые борозды и захватила столб изнутри.

И тут древнее знание, что текло в нём вместо мыслей, остановило руку в камне.

Печать нельзя просто сбить. Расколешь столб, и обратная волна освобождённой силы хлынет в пустоту. Ударит по соседним узлам, и вся вязь сорвётся разом. Багровый огонь из щелей под тушей выжжет каверну вместе с тем, кто с ним рядом. Тело сгорит, не дойдя до алтаря. Жертвы не будет.

Поток нужно принять в себя, стать тем сосудом, в который уйдёт сорванная с камня сила и удержать её в склеенных меридианах. Донести до алтаря и на последнем вдохе отдать всё: силу столбов, собственную жизнь и гаснущий на дне голосок.

Торн раскрыл ладонь, прижал её к гудящему камню и потянул поток на себя.

Что-то за спиной шевельнулось.

— Эй! Чудище!

Хриплый окрик ударил в спину раньше, чем нечто внутри Торна успело это просчитать. Седой догнал быстрее, чем полагалось человеку его лет. А сила уже шла — текла по перепаханным меридианам, наполняя их горячей тяжестью, а тело била мелкая дрожь.

Голос приблизился неторопливо и спокойно, будто говоривший зашёл в таверну, а не в брюхо горы, где спит бог.

— Чего ты там удумал, пепельный, мне без надобности. Скажу одно — не успеешь. Брось эту возню и повернись по-людски. Сперва меж собой разберёмся, а уж потом, коли силёнки останутся да жив будешь, доделаешь, что хотел. Хотя в этом я сильно сомневаюсь.

Нечто внутри не понимало половины слов, но понимало суть. Сейчас, когда поток вошёл в тело, оно сковано и уязвимо. Камень держал его на привязи. Чтобы убить седого, нужно освободиться. Поставить заглушку, отдать сорванной силе назад то, что взял, развязав себе руки.

Так Торн и поступил. Ладонь толкнула поток обратно. Сила нехотя ушла из жил в выбитые борозды, свернулась там тугим узлом. Он отнял руку.

Торн обернулся.

Седой стоял шагах в десяти, у входа в каверну, где багровый сумрак боролся с тенью. Невысокий и коренастый, словно вырубленный из пня. Усы лихо закручены кверху, в руке топор. Где-то на самом дне, под спудом чужой воли, всплыла картинка, и с ней все-таки прорезалась мысль.

Брок. Его зовут Брок.

Слово не имело смысла — имена для тех, у кого есть «я». А у того, что заняло сейчас тело, имени не было. Но голосок на дне всё же вздрогнул, узнав, и пришло холодное понимание.

Брок сейчас умрёт. И я не вернусь. Лягу на этот камень, и иначе не будет.

Понимание упало в пустоту и не отозвалось ничем.

— Ты ищешь смерти? — вылетело из уст Торна.

Звук вышел шипящим и булькающим, будто говорили двое: один сухим человечьим горлом, второй откуда-то из утробы горы.

Брок только повёл бровью.

— Хотел тот же вопрос тебе задать, чудо пепельноволосое. Давай уж без церемоний.

Торн пошёл вперёд. После каждого шага тело сводило резкой судорогой, плечо и шею простреливало, голова дёргалась вбок. Но он сокращал расстояние.

— Это место свято, — говорилось его ртом на одной ноте. — Ты осквернил его бранью и непочтением. Пришёл к спящему богу с топором и грязью на сапогах. — Шаг и судорога. — И ты из тех, кто лишил его воли. Из рода тех, кто заковал. Умри.

А настоящий Торн, тонущий на дне, хотел теперь только одного — чтобы это поскорее кончилось, чтоб голос этот замолчал, а руки перестали быть его руками.

Брок чуть присел, развернул плечо и перехватил топорище. Стойка вышла привычная — человека, что простоял в таких больше, чем иные прожили. И напряжения в нём не было — стоял почти расслабленно, будто смерть, что шла на него судорожными шагами, была старой знакомой.

Торн не стал хитрить. Нечто внутри не выдумывало обманных движений и не примеривалось к брешам. Просто подойдёт, переломает руки, потом ноги, следом шею и спину. Тому, наверху, у входа в нору, он сломал шею одним движением и тот толком не охнул. С этим будет немногим больше мороки.

— Болтаешь ты много, — выговорил Брок, и в хриплом голосе прорезалась насмешка. — Для одержимого так и вовсе непристойно много. У нас в весёлой компании за балабольство один человек отвечает. И человек этот — я. Должность занята. Так что закрой пасть и иди сюда.

Он перехватил топор поудобнее и выдохнул.

Дикая огненная Ци ветерана хлынула по меридианам, как прорвавшая запруду река. Воздух у плеч задрожал и пошёл маревом. Под кожей вспыхнуло, проступило сквозь поры, и в следующий миг Брок занялся огнем с ног до головы, обратившись в полыхающего голема из живого пламени.

Багровый сумрак каверны отступил. Спящий в дальнем конце сделал тяжёлый вдох.

Торн лишь чуть ускорил шаг. Тело сводило, но воля внутри гнала вперёд, не зная усталости.

Огненный человек прыгнул резко, высоко и неожиданно для такого приземистого тела. Жар лизнул лицо Торна, по чужой плоти пробежали оранжевые всполохи, заплясали по слипшимся волосам. Серебристо-серые глаза проследили дугу — седой шёл вверх, к низкому своду, чтобы обрушиться сверху.

Нечто внутри придало телу скорости. Торн оттолкнулся от спёкшейся корки и пошёл навстречу стрелой, целя пробить человека собственной тушей и впечатать в камень потолка. Расстояние схлопывалось. Огонь обжигал кожу даже сквозь уплотнённый покров, когда в мареве блеснуло острие.

Топор шёл ему в голову.

Торн вскинул руки перехватить лезвие. Воля сжала Ци в ладонях плотнее каменной; кость и мышца спрессовались в железо.

Удар пришёлся в правую кисть.

Боли не было — её отключили за ненадобностью. Но удар оказался сильнее, чем рассчитало нечто. Дикая Ци ветерана, вложенная в обух, прошила уплотнённую кожу, как раскалённый прут прошивает воск. Кисть отлетела, кувыркаясь, в сумрак.

Левой Торн потянулся седому к горлу, но того уже не было на пути. В самом полёте Брок вывернулся, выдохнул сноп пламени в лицо Торну. Огонь ослепил. Торн пронёсся мимо, врезался плечом в стену, и его потащило вниз, приложило о выступы, и тот рухнул на корку пола.

Поднял голову и глянул на правую руку. Ровный обрубок, где из жил сочилась тёмная густая капля.

Нечто внутри не могло поверить. Этот невысокий седой смертный оказался куда сильнее, чем полагалось его роду. Древняя осторожность шевельнулась на дне — та, что сидела в нём с тех пор, как семеро заковали Кальцифер-Тхуна в скалу: люди непредсказуемы. Слабые поодиночке, они порой творят то, чего не сделать и зверю. Но воля, что была выше тела, отступить не позволила. Значит, придётся думать. Перехитрить.

Брок приземлился у дальнего обелиска — у того, к которому ещё недавно был прикован Торн, когда он ещё был Торном. Поднялся с колена, всё так же полыхая, и оперся на топорище.

— Коли ты думаешь, чудо, что самое умное удумал, — выговорил он, и сквозь рёв пламени голос вышел хриплым, — то ошибаешься крепко. Я хоть рожей не вышел в грамотеи, а кое-что в рунах смыслю. И в амальгамах ваших тоже. — Он мотнул бородой в сторону центрального столба, что испещрён сеткой знаков плотнее прочих. — Ты ведь тут висел? Вон там, на цепях. Так?

— Ты… — прошипело из горла Торна. Внутри поднялись человеческие нетерпение и злоба. Торн дернулся вперёд и осёкся. Седой что-то задумал. Вопрос про обелиск был неспроста. Связь тела с волей Лорда держалась через ту руну. Но откуда смертный мог знать?

— Учитель у меня был хороший, — усмехнулся полыхающий Брок. — Много чему меня выучил — думал, не пригодится, а оно вон как. Так вот, чудо — коли ты тут висел, стало быть, через эту руну к парню и подсосался. Через неё и держишь. Перешибу её — и тю-тю твоя ниточка.

Тело Торна дёрнулось вперёд изо всех сил.

Нечто внутри просчитало мгновенно: если усатый перебьёт амальгаму, его выбросит из тела. А ещё это собьёт печать не по правилам, и грянет взрыв такой силы, что выжжет каверну дотла. На гибель этого тела нечто было плевать, как и на гибель седого. Но преждевременное снятие узла могло спутать тончайшую вязь, которую много лет распускал служитель. Этого допустить нельзя.

А настоящий Торн, тонущий на дне, вдруг почувствовал уже забытую надежду.

Тело пепельноволосого неслось на Брока рваными скачками. А Брок уже заносил топор — наотмашь, со всей дури, целя в сердце сетки рун. Решали мгновения. Торну оставался метр, рука уже тянулась к горлу седого, когда обух с гулом вошёл в амальгаму.

Камень брызнул осколками. Руны на столбе полыхнули разом и тут же погасли, рассыпавшись с каменной крошкой.

Зверь в дальнем конце взревел утробно, так, что задрожала вся гора.

И случилось то, чего ждало нечто. Ослепительная вспышка, а следом взрыв: сорванная с привязи сила хлынула в пустоту, ударила по соседним узлам и прошила тело Торна насквозь раскалённой волной.

В этот самый миг Торн почувствовал, как контроль возвращается, и этим мгновением он распорядился сам. Воля внутри гнала на смерть, а он стиснул то, что от него осталось, сжал Ци родным «Давлением», уплотнил плоть в панцирь и заслонился от огненной волны.

Взрыв отшвырнул его, прокатил через всю каверну к проходу. Удар затылком о камень принёс темноту — ту самую, что когда-то была домом в его родной пещере.

Качка в эту ночь не унималась — «Длань Короля», флагманский галеон с золочёным грифоном на корме, валился с волны на волну, и каждый такой провал отзывался в животе у лорда-командора Адельберта фон Грайфенхорста тоской, какую он за тридцать лет на суше так и не научился перебарывать.

Море он ненавидел всем существом. Двадцать с лишним лет он водил тяжёлую конницу Дома Железного Кулака, чувствовал под собой круп боевого жеребца, как чувствуют собственную ногу, и знал, что земля под копытами всегда там, куда её положили предки. А тут вокруг плескалась чёрная и чужая вода, которая шевелилась под килем по собственной воле и плевать хотела на штандарты, грамоты и королевскую печать. Командор сидел за привинченным к полу столом, упёршись локтями в столешницу, и смотрел на карту пролива так, будто хотел прожечь в ней дыру взглядом. Свеча в медном стакане кренилась вместе с кораблём и отбрасывала на переборки качающиеся тени.

Он был большой человек — широкий в кости, с тяжёлой нижней челюстью, поросшей седой щетиной, и лбом, изрезанным двумя глубокими складками, что не разглаживались ни во сне, ни в гневе. Левую бровь надвое рассекал старый шрам — память о валь-ардорском копье под Спорными Холмами, ещё в молодости. Руки у него были крупные, привычные к рукояти меча и к узде, и совсем не привычные к перу, какое он сейчас вертел в пальцах, не зная, куда его деть.

В дверь каюты стукнули три раза.

— Входи, — бросил командор, не поднимая головы.

Дверь отошла, впустив солёный сквозняк и человека в тёмном дорожном плаще, мокром по подолу. Лицо у вошедшего было невзрачное, какое забываешь и одет он был так, как одеваются те, кому по роду занятий нужно растворяться в любой толпе. Связной. Тот самый, кого три дня назад спустили с борта в рыбацкую скорлупку и отправили на Железный остров плести свою тонкую паутину.

— Господин лорд-командор, — выговорил он, поклонившись низко и торопливо, и с плаща его на доски натекла лужица. — С Иль-Ферро вести.

Адельберт наконец оторвался от карты. Молча указал перстнем на табурет напротив. Связной остался стоять и мял в руках край плаща.

— Говори. И не криви, как уж на сковороде. Я по лицу твоему вижу, что добрых вестей ты мне не привёз.

— Оружия не будет, господин, — сглотнув, ответил человек, инстинктивно вжимая голову в плечи. — Того самого, что островитяне куют против Морского Владыки. Мы подобрались к кузнецу, как было велено. Сулили золото, двести золотом за один лишь образец и лодку на материк в придачу, но он даже торговаться не стал — смерил брезгливым взглядом и отказал.

— Двести золотом, — устало отозвался командор, откладывая перо в сторону. — За такие деньги иной барон родную мать в трюм продаст и сдачи попросит. А этот кузнец, стало быть, нет.

— Не из таких он по всей видимости, господин, к своим привязан крепче золота, — торопливо облизнув губы, продолжил связной. — Двое наших стояли на углу — практики, восьмой да девятой ступени, обоих с самого Соль-Арка везли для такого дела. Думали взять мастера силой, коли деньги не возьмёт. Только Гильдия его прикрыла. Откуда ни возьмись — охотник по крышам, быстрый как ветер. Девятого нашего он скрутил живьём и поволок в Цитадель, восьмой ушёл, да я с ним связь потерял. Маркус, тот что с кузнецом беседу вел ушел, да его потом схватили. А меня самого едва вынесло. По переулкам уходил, под чужой личиной. Из всей закладки только я и остался, господин. Прочих похватали видно.

Адельберт надолго замолчал. Корабль тяжело повело на очередной волне, заставив тень от свечи метнуться по переборке.

— Скверно, — ровно выговорил он, не выказывая злости. — Но за то, что живым дошёл и доложил, — благодарю. Иной на твоём месте сгинул бы и весточки не подал. Это я ценю.

Связной отвесил поклон, однако остался на месте, что сразу приметил командор.

— Что ещё? Выкладывай всё. Недосказанное на войне горше любой правды.

— Есть ещё одно, господин… — переступив с ноги на ногу, человек понизил голос, хоть в каюте, кроме них, никого не было. — Пока я по острову прятался, у портовых да у кабацких болтунов кое-что выловил. Те шептались, что у Гильдии под горой есть древняя защита, о которой говорить вслух боятся. Будто бы в самом нутре вулкана сидит запертая сила, и Гильдия, коли припрёт, может её спустить с цепи единым выбросом. Ци такой плотности, что способна прожечь любой рунный кожух. И если наши корабли подойдут слишком близко, выброс накроет флотилию подчистую.

В каюте воцарилась тишина.

Адельберт откинулся на спинку кресла, потирая ладонью щетину. Это меняло очень многое.

— Вот, значит, как, — пробормотал он, еще больше хмуря лоб. — Выходит, остров — это котёл, под которым разожгли ад нижнего мира.

— За что купил, за то продаю, господин, — торопливо вставил связной. — Может, и врут портовые. Языками-то они чесать горазды. Да только среди портовых старики есть, что в Цитадель ходили, и предков имели, ведающих тайны.

— Хм. Может, и врут. — Командор смерил его тяжёлым взглядом. — Да только как ты доложил, говорят они об этом шепотом и боятся. По опыту сужу, о пустом говорят обычно со смехом, а если говорят тихо и шепчутся, значит вероятно так и есть. — Он махнул рукой. — Ступай. Обсушись и поешь, а как понадобишься позову.

Связной выскользнул в коридор, оставив командора наедине с раскинутой картой и подкатывающей тошнотой.

Мужчина провёл пальцем по проливу. Сорок вымпелов под золотым грифоном, бóльшая часть — торговые посудины, обшитые рунными пластинами и набитые солдатами Железного Кулака. Восемнадцать настоящих боевых, и среди них — три, чьи трюмы хранили то, ради чего все затевалось. Секретное королевское оружие. Гарпуны с сердечниками из звёздного железа, способные, как клялись придворные алхимики магистра Корнелиуса, пробить шкуру даже Владыки Глубин. Клялись. А вероятность называли — две трети. Две из трёх. На суше Адельберт за такие шансы помолился бы и пошёл в атаку не задумываясь. Здесь же, где одна промашка топила тысячи, две трети звучали как насмешка.

Вдобавок сам зверь держался на той стороне пролива, куда ближе к острову, чем к флагману. А это значило, что Иль-Ферро, у которого нашёлся-таки кузнец с правильным железом, мог взять Владыку первым, причём ещё до полудня. И если островитяне вырвут из туши то самое ядро — «Слезу Океана», ради которой угасающий король поставил на кон всё королевство, — тогда весь поход и вся пролитая кровь обратятся в дым. Умирающий лев на троне такой неудачи не простит.

Напасть на остров сию минуту он не мог из-за таящейся под горой угрозы. Стоять и ждать — значило отдать ядро врагу. Любой ход вёл в пропасть, и выбирать приходилось лишь, в какую именно.

Тяжело поднявшись и придержавшись за стол, когда палуба ушла из-под ног, Адельберт накинул плащ с грифоном и вышел из каюты.

В тёмном коридоре у трапа маячил вестовой — бледный от недосыпа мальчишка.

— Советников. Всех. Ко мне в кают-компанию. Сей же час, — велел командор своим тихим, но непререкаемым тоном, заставившим юношу сорваться с места ещё до окончания фразы.

К тому часу, как все собрались, командор успел разложить перед ними и весть о неудаче связного, и весть о спящем под горой котле, ничего не утаив. Он не любил держать своих людей в полузнании — наслушался в молодости, к чему приводят командиры, что играют с подчинёнными втёмную.

Теперь они сидели вокруг длинного стола в кают-компании — пятеро, не считая его самого, — и думали. Лампа под потолком раскачивалась, и лица их то выступали из полумрака, то снова в него уходили.

Первым не выдержал магистр Эрхард — сухой и желчный человек в чёрном, королевский интендант, приставленный к флоту следить за казной и провиантом и потому почитавший себя вправе судить обо всём.

— Я скажу то, что прочие проглотят из вежливости, — проскрипел он, постукивая костяшкой по столу. — Затея эта с самого начала была безрассудством. Мы шли сюда, зная, что Владыка поднялся. Шли в логово, где у каждого второго в жилах течёт огонь, на посудинах, что от доброго шторма расходятся по швам. Понадеялись на счастливый случай — а случай, как всегда, повернулся к нам спиной.

— Это было не безрассудство, магистр, а необходимость, — отозвался Адельберт, и не повысил голоса, но в комнате стало тише. — Король стар. У короля нет двух лет на то, чтоб мы выстроили настоящий флот и обучили настоящих мореходов. У него есть месяцы, а может, и недели. Окно открылось сейчас — Владыка всплыл сейчас. Захлопнется — другого не будет ни при этом короле, ни, может статься, при нас с вами вовсе. — Он обвёл их тяжёлым взглядом из-под рассечённой брови. — Так что прибереги своё «я же говорил» для тех, кто вернётся живым и пожелает слушать, а мне нужны конкретные ходы. Я хочу слышать, что мы можем сделать — давайте, каждый по очереди.

Желчный интендант поджал губы и умолк.

Подал голос капитан Гесслер. Это был кряжистый наёмник с каменным лицом, единственный за столом, кто и впрямь смыслил в морском деле, потому его и наняли за тройное жалованье.

— Диверсия, господин, — сказал он по-солдатски. — У них в гавани корабли стоят кучно. Снарядить десяток отчаянных голов на смоляных лодках, дать им зажигательной смеси и крючьев, потом пустить тихо ночью. Спалить им флот у причалов. А большую нашу часть тем временем отвести из-под удара. Покуда они со своим пожаром возиться будут, мы зверя перехватим и сами целы останемся.

— Складно, — кивнул командор. — Да только одно слово ты сам и сказал — «ночью». А до ночи ещё полдня с лишком. И эти полдня Иль-Ферро терять не будет. Они нынче же, по свету, попробуют достать Владыку — пока он у их берега и не ушёл под наши паруса. К ночи может статься, что зверь убит, ядро в их сундуке и жечь нам останется одно своё горе. Диверсия хороша, да поздно поспевает.

Гесслер хмыкнул и развёл руками, признавая правоту.

Следующим заговорил полковник Лотар — тот, что командовал тремя сотнями латников Железного Кулака, томившихся в душных трюмах. Человек прямой, в железе чувствовавший себя куда вольготнее, чем на воде.

— Тогда высадка, господин. Быстрая и дерзкая. Подойти под прикрытием на малых судах, выбросить людей на берег у Ржавых Деревень, где гарнизона нет, и ударить изнутри. Перерезать тропы, поджечь склады, посеять смуту. Остров крепок, пока един. А запусти ему червя под рёбра — затрясётся весь.

— И сколько твоих латников доплывёт до берега, Лотар? — Адельберт подался вперёд, упёршись кулаками в столешницу. — Связной нынче своими глазами видел, как один-единственный охотник скрутил нашего практика девятой ступени голыми руками да поволок, как кутёнка. Один. А их там — целая Гильдия. Это я не говорю уже про их древнюю защиту о которой связной говорил. Думаешь, они слепы? Они каждое движение наших килей считают, как ростовщик медяки. Едва твои лодки отвалят от борта — их накроют прежде, чем половина вёсел воды коснётся. Высадим мы не войско, а покойников.

Полковник насупился, но спорить не стал.

— Приманка, — негромко произнёс штурман Бранд, человек молчаливый, с обветренным лицом и глазами, вечно прищуренными. — Зверь голоден после спячки. Уведём его. Пустим судно с китовым жиром да живой рыбой в трюмах, со снастями, что бьют по воде, как раненая туша. Поведём его от острова, в открытое море, подальше от их гарпунов и защитной магии. А там, на просторе, где никто не мешает, всем флотом и возьмём.

Командор задумался над этим дольше, чем над прочим. Постучал пальцем по широкому синему пятну за проливом на карте.

— Вот это, Бранд, уже ближе к делу, — проговорил он медленно. — В этом есть здравое зерно. Увести зверя — значит вырвать его из их рук, не пролив своей крови на их берегу. Одно меня держит. — Он поднял палец. — Коли приманка сработает и зверь пойдёт за нами, а взять мы его не сумеем — а две трети шанса, господа, это это игра в кости, тогда разъярённая туша окажется посреди нашей же флотилии. И разнесёт половину вымпелов прежде, чем мы успеем развернуть гарпуны. Чтоб этого избежать, надо стоять не кучей, а врозь, рассыпавшись по морю широко, тактически. А такое построение — дело долгое. Покуда мы расставим сорок посудин как должно, и день минует, и зверя у нас под носом уведут.

Бранд молча наклонил голову — он не привык настаивать.

В наступившей тишине желчный Эрхард не утерпел снова:

— Стало быть, всё негоже. Диверсия — не время, высадка губительна, приманка медлительна. Так что же, господа стратеги, сидеть и ждать у моря погоды?

— Хуже того, что мы сейчас можем сделать, — это именно ждать, магистр, — ровно сказал Адельберт. — Промедление здесь худшая смерть из возможных. Затем я вас всех и позвал.

И тут с дальнего конца стола, где до сих пор молчал самый младший из них, раздался голос — звонкий с той дерзостью, какую дают человеку молодость да знатная кровь, не разбавленные пока поражениями.

— Дозвольте, господин лорд-командор.

Адельберт перевёл на него взгляд без особой охоты. Альбрехт фон Зольден. Двадцати двух лет, сын одного из столпов Дома Золотой Руки, посланный к флоту учеником придворных рунознатцев — а на деле, как полагал командор, затем, чтобы знатный папаша мог после хвастать, что и его кровинка ходила бить Владыку Глубин. Тонкое лицо, холёные руки, никогда не державшие ничего тяжелее пера да рунного резца. Адельберт за всю кампанию не ждал от него ничего, кроме изящных манер да помех под ногами.

— Говори, коли есть что, — буркнул он.

Юнец не стушевался. Придвинул к себе карту, обмакнул палец в пролитую на стол каплю вина и принялся чертить быстро, и движения выдавали в нём человека, что и впрямь знал своё ремесло.

— Каждый наш корабль несёт защитный рунный кожух. Поодиночке — слабый, верно. Такой выброс, о каком донёс лазутчик, ни один из них в одиночку не переживёт, рассыплется кожух, как лёд под кувалдой. — Он провёл линию, соединяя нарисованные точки. — Но руны, господа, тем и хитры, что складываются. Свяжите контуры между собою в верном порядке, плотным строем, борт к борту, по выверенной фигуре, — и отдельные кожухи сольются в один. В большой щит на всю флотилию. То, что раздавит одну посудину, такой щит примет на себя и устоит. И вот что важно. — Альбрехт поднял испачканный вином палец. — Такая древняя махина под горой не бьёт раз за разом, как лучник из колчана. Это единый выброс — выдох. Зарядить его наново — дело не быстрое. Стало быть, нам надо пережить один-единственный удар. Выстоять под ним — и руки у нас развязаны. Котёл пуст, крышка сорвана, а остров гол. Тогда хоть высаживайся, хоть жги, хоть зверя бери — нам никто не помеха.

За столом зашевелились. Гесслер подался вперёд, прищурившись. Бранд медленно поднял голову.

— И что ты предлагаешь? — спросил Адельберт, и в голосе впервые дрогнуло что-то, кроме усталости.

— Выстроить корабельную амальгаму как можно скорее, господин. Не ждать ночи, не плести приманок. Связать флот в единый контур, а потом самим же и спровоцировать их на удар — подойти к черте, заставить Гильдию спустить свою силу с цепи нынче же, пока мы готовы её принять. Они наверняка думают, что выброс — их последний козырь, так сказать погибельная карта для всякого, кто сунется. А мы обратим эту карту против них. Примем удар и заберём всё.

Командор долго смотрел на юнца через стол. Лампа качнулась, и тень от неё проползла по гладкому и дерзкому лицу.

— Знаешь, фон Зольден, — проговорил наконец Адельберт, и на его лице залегла усмешка. — Когда мне тебя приставили, я грешным делом решил, что прислали хлыща для красоты да ради отцовских заслуг. Чтоб после при дворе было кому пыль в глаза пустить — мол, и наш Альбрехт зверя бил. — Он качнул головой. — Удивил ты меня, парень. Каюсь, недооценил.

Юнец чуть склонил голову, но щёки его всё же тронул румянец.

— Скажи мне одно, — продолжил командор, и усмешка с его лица сошла, уступив место прежней тяжести. — Это наверняка сработает? Щит выдержит?

Альбрехт ответил не сразу — и тем понравился Адельберту ещё больше, потому что юнцы, не знающие сомнений, обыкновенно врут.

— Когда дело касается рун, господин лорд-командор, наверняка не скажет никто, — выговорил он твёрдо. — Мы не знаем, какова сила их контура под горой. Может, мой щит примет удар и устоит. А может, треснет и тогда нас всех развеет по проливу пеплом. Честно — не поручусь. — Он поднял глаза, и в них была холодная ясность. — Только выбора-то у нас нет. Чтоб развязать руки, надо принять удар, а чтоб принять удар, надо рискнуть. Иного пути я не вижу, да и никто за этим столом, сдаётся мне тоже.

Командор обвёл взглядом своих советников. Эрхард сидел, поджав губы и мрачно глядел перед собой. Полковник Лотар хмурился, видно переваривал сказанное. А вот Гесслер и Бранд, два старых морских пса, глядели на юнца с угрюмым воодушевлением.

Внутри Адельберта всё противилось. Тридцать лет командования конницей научили его не ставить тысячи жизней на чертёж, наспех выведенный вином на столе. Любая осечка с рунами грозила флоту полным уничтожением.

Но король оказал ему великую честь — доверил поход, от которого зависела его жизнь и судьба всей Альдории. А ни одно сражение, стоящее того, чтоб его помнили, ещё не было выиграно без риска. На суше или на воде — это оставалось неизменным. Кто хочет верную победу, тот пусть сидит дома и считает медяки, как магистр Эрхард.

Адельберт фон Грайфенхорст выпрямился во весь свой немалый рост, и плечи его заслонили качающийся свет лампы.

— Согласен, — коротко ответил он. — Строим амальгаму. Фон Зольден отвечает за чертёж. Бранд рассчитывает фигуру, Гесслер расставляет вымпелы. Лотар готовит людей к высадке сразу после удара. — Он упёрся костяшками в карту пролива. — Времени нет. Выполнять.

До полудня оставалось всё меньше времени. Я безостановочно гнал работу. Третий болт лежал на тряпице, и я покрывал его кромку льдом. Тонкая нить Инь ложилась ровно, пряча прослойку кварца под прозрачный панцирь. Запас в Нижнем Котле ополовинился, виски ломило от холода. Но поток прерывать было нельзя — малейшая трещина в корке приведёт к детонации снаряда в полёте.

За спиной у горна стучал молот Эйры.

Она вела четвёртый болт хорошо, но вдруг принялась командовать резко и отрывисто, в манере армейского десятника.

— Ниже. Ещё ниже бери, не по верху колоти. Поворот. Держи, держи угол, не уводи. Меха — тише, тебе сказано тише, не печь топим, великан

Ульф у наковальни послушно орудовал кувалдой, с готовностью ловя каждое её слово. В голосе Эйры звучала не злость, а тщательно скрываемое волнение. Она до смерти боялась испортить работу, о которой мечтала последние пять лет, и прятала свой страх за резкими командами. Я ничего не сказал. Поправлять её сейчас — значило отнять у неё этот болт, а я ей его отдал. Пусть кует, как чувствует.

Закончил последний сегмент, накрыл корку тряпицей. Затем вывел амальгаму и влил в неё Ци. Развернул «Зрение Творца» вдоль изделия и поймал системную строку.

[Пробойник Глубин. Образец № 3. Качество: 98 %. Совместимость контура: 97 %. Запечатывание: стабильно.]

Девяносто восемь. Хороший вышел болт.

Я отложил его в короб и обернулся.

Эйра как раз доводила закалку. Сунула раскалённую форму в масло, придержала клещами, отсчитывая про себя, и металл осел в зерно ровно. Она выпрямилась, отёрла лоб ладонью, размазав по виску угольную полосу, и постояла так секунду, глядя на заготовку.

Потом бросила взгляд на меня. Потом на Ульфа.

Её лицо вдруг переменилось, потеряв жёсткость.

— Ульф, — выговорила она тихо, и в голосе уже не осталось ни одной железной нотки. — Я не перегнула? Я с тобой… резко. Ты ведь не мой молотобоец, я не вправе так на тебя гавкать.

Великан опустил кувалду, вытер ладони о штаны и улыбнулся ей широко, без обиды.

— Эйра строгая, — пророкотал он, будто сообщал ей приятную новость. — Очень строгая. Но Ульф не сердится. Строгий мастер — хороший мастер.

Она неуверенно кивнула, а затем опустилась на табурет у верстака и глухо проговорила, спрятав лицо в ладонях:

— Плохо вышло. Хуже, чем у тебя. Я видела твою форму, Кай, она ровная и дышит, а у меня — кривобокая. Угол повело на третьем прогреве, я почувствовала и не выправила, не смогла.

Я подошёл к её болту, что остывал в песке, и склонился над ним. Развернул восприятие.

[Пробойник Глубин. Образец № 4. Качество: 93 %. Дефект: незначительная асимметрия грани, неравномерность зерна в средней трети.]

Девяносто три. Я увидел и кривизну, о которой она говорила, и пару мест, где зерно легло чуть рыхлее, чем стоило, и тот самый увод на третьем нагреве, чётко отпечатавшийся в структуре металла.

— Эйра, — сказал я. — Хочешь честно? Покажу, где и что можно было сделать иначе.

— Сейчас-то зачем? — с досадой отозвалась она. — Болт закалён, отпуск сделан, готов. Раньше надо было говорить, в работе. Теперь твои «иначе» — что мёртвому припарка.

— Вот сейчас как раз самый срок, — я присел на корточки рядом. — Скажи я тебе в процессе, ты бы поправила механически. Теперь болт готов, исправить его нельзя, и ты воспримешь мои слова как урок. В следующий раз рука сама сделает верно, опираясь на этот опыт.

Обдумав сказанное, она неуверенно согласилась:

— Хочу услышать.

И я показал мягко, где она передержала в горне и оттого зерно пошло крупнее, где стоило развернуть заготовку раньше, чтобы грань села симметрично, где флюс надо было подкинуть второй щепотью, а она поскупилась. Эйра слушала, не отрывая глаз от металла, иногда повторяя в воздухе движение пальцами. Выслушав меня, она едва слышно пробормотала слова благодарности.

И тут же, словно вспомнив, повернулась к великану.

— Ульф. Прости меня. Я обычно молотобойца уважаю, не лаюсь так в работе, это последнее дело — на того гавкать, кто тебе металл держит. Просто я… — Она запнулась. — Я слишком сильно нервничаю.

Ульф отставил кувалду, шагнул к ней и осторожно обнял обеими руками.

— Эйра волнуется, — пробасил он ей в макушку. — Эйра хочет быть хорошим кузнецом. Ульф видит. Ульф не злится.

Она застыла у него в руках, не шевелясь, и по лицу её я прочёл, что к такому она не привыкла вовсе — что её, может вот так никогда и не обнимали. Руки у неё висели, не зная, куда деться.

Я усмехнулся про себя. Картина вышла трогательная и смешная разом — великан, тискающий ощетинившуюся островитянку, которая не понимает, обижаться ей или таять.

И в этот самый миг ударило что- то большое и страшное. Небо над двором беззвучно треснуло ослепительной вспышкой, такой, что свет пробил даже сквозь сомкнутые веки и отпечатался под ними, а уже следом накатил всеобъемлющий гул, от которого заходили ходуном стены Цитадели и с навеса посыпалась чёрная пыль. Меня швырнуло на колени, я успел только подхватить Эйру за плечо и завалить нас обоих под верстак. Ульф рухнул рядом, накрыв собой и её, и меня широкой рукой.

— Что это⁈ — вскрикнула Эйра, голос потонул в реве.

Земля под двором ходила волнами, как палуба в шторм, плиты скрипели и тёрлись краями, бочка с водой опрокинулась и покатилась, расплёскивая по полу. Я вжался спиной в каменную тумбу, держал Эйру и ждал. Когда не понимаешь, что происходит, и ничего сделать не можешь, остаётся одно — переждать и не сдохнуть в первую секунду.

Тряска тянулась мучительно долго, наполняя нутро тем же гудением, что стояло в воздухе.

Внезапно она прекратилась, сменившись давящей тишиной и разлитой в пространстве тяжестью, от которой по телу пробежал озноб. Я кое-как поднялся, держась за тумбу. На темя давило, а лёгкие при каждом вдохе цепляли что-то чужеродное — плотную Ци висящую в воздухе обрывками, словно где-то наверху лопнул огромный сосуд и брызги его осели на всём вокруг.

— Кай! — Эйра выбралась из-под Ульфа, бледная, цепляясь за мою руку. — Что это было? Я… я отродясь такого не видела. Что это⁈

— Не знаю, — хрипло выдавил я. — Но это не само вышло. Слишком ровно ударило, слишком разом. Будто кто-то спустил с цепи разом всё, что годами копил.

Мы оба задрали головы к узкому квадрату неба над двором, и там в сером дыму острова что-то переливалось и ползло — живое сияние, как разлитая по воде нефть под солнцем, дрожащее всеми оттенками огня и холода. Оно медленно сворачивалось и таяло, оставляя за собой ту самую гудящую наэлектризованность.

Ульф поднялся следом, и лицо у него было детское и перепуганное.

А Пых сходил с ума.

Зверёк сорвался у него с плеча с пронзительным писком от которого закладывало уши. Он заметался по кузне огненной кляксой, прыгал с верстака на стропило, со стропила на наковальню, обратно, искры сыпались с него снопами, и в этом писке мне почудилось отчаяние, будто он силился что-то прокричать и не мог, не было у него слов.

— Пых! Пых, тихо! — Ульф ловил его огромными ладонями, но зверёк проскальзывал между пальцев и снова кидался метаться, не слыша, не видя никого. — Пых, не бойся, Ульф тут…

Зверёк его не слушал.

Я не стал тратить время. Метнулся к остывшему болту Эйры, выхватил его из песка. Отпуск делать уже некогда, к чёрту отпуск — разом наносить прослойку кварца, заряжать, запечатывать. Что бы ни случилось там, наверху, оно гнало меня сильнее любых сроков.

Я заканчивал четвёртый болт на чистом упрямстве. Растёр в крупный песок кварц, замешал с «кровенцем» — едкий пар защипал глаза, наложил пасту послойно, на масляную подложку, как придумала сама Эйра, и принялся намораживать сверху ледяную корку. Запас Инь скрёб по дну, ладони сводило, но я выжимал из себя последнее. Затем приступил к нанесению рун. Осталось нанести последнюю.

Эйра сидела на табурете, привалившись к стене, и всё никак не могла прийти в себя. Пальцы у неё подрагивали.

— Кай, — выговорила она наконец. — А если это он? Сольфар. Если зверь проснулся и это его силу мы видели?

— Не похоже, — я не отрывался от работы, ведя руны по льду. — Зверь бы давил, я бы почуял это нутром, как в каверне. А этот удар казался сухим и рукотворным.

Она хотела что-то ответить, но не успела.

В ворота двора влетел мастер Октавио, едва не цепляясь полой халата за створку, и за ним ввалилось ещё несколько человек, гвардейцы и кто-то в серых одеждах Цитадели. А следом, тяжело опираясь на руку секретаря, вошёл сам Иль-Примо.

Оба выглядели совершенно потерянными, а старый грандмастер казался бледнее обычного — впервые за всё время нашего знакомства я заметил мелкую дрожь в его руках.

— Готово оружие? — сорвавшимся голосом выдохнул Октавио.

— Последний штрих на четвёртом, — сказал я, не поднимая ладони руны. — Сейчас вольётся Ци и всё. Скажите лучше, что это был за взрыв. Полнеба разворотило.

Иль-Примо качнул головой, и в горле у него что-то сухо щёлкнуло, прежде чем он заговорил.

— Не в небе, кузнец, — он говорил тихо, явно с трудом подбирая слова. — Это мы. Нам пришлось спустить защитный контур острова. Древний. Тот, что копили под горой. Альдорийские корабли вдруг пошли на сближение всей громадой прямо на нас, и мы ударили на упреждение — единым выбросом, чтобы стереть их флот разом. — Он сглотнул. — Удар не сработал. Как должно — не сработал. Сожгли мы лишь горстку вымпелов, а прочие… прочие выстояли. Заслонились будто. А силы на второй выброс уже нет, она вся ушла в этот один. И теперь они идут. Идут в бой, как ни в чём не бывало. Война началась, кузнец. И посреди этой войны будет война за Левиафана.

Я медленно выпрямился, оставив болт на верстаке, и уставился на него во все глаза. По спине пополз холодок. Но я смотрел на старика и видел — это ещё не всё. Лицо его говорило о чём-то худшем, что он держал на самом дне.

— Это не всё, — сказал я. — Что ещё мне нужно знать? Договаривайте.

Иль-Примо прикрыл на миг глаза. И когда заговорил, голос превратился в шёпот.

— Нужно, да. — Он перевёл дыхание. — Тот выброс… он встряхнул всю гору. И разбудил то, что под ней спит. Зверь в недрах пробудился окончательно, кузнец. Он бьётся в камне и пробивает себе путь наверх. Мы слышим его сквозь скалу. — Старик поднял на меня глаза, и в них стояло то, чего я не ждал увидеть у человека такой силы — неприкрытый страх. — Его надо усыпить любой ценой. Теперь это не просьба совета, не торг, а огромная нужда. Нужно оружие, какое погрузит его обратно в сон. И нужно скоро.

Я опустил взгляд на четвёртый болт, лежащий передо мной.

— Дайте закончить, — сказал я. — Вольётся амальгама и партия готова. После поговорим.

— Подождём, — кивнул Иль-Примо, и все они застыли и стали ждать, пока я доделаю работу.

Я сел обратно на табурет. Внутри всё клокотало от услышанного — корабли, выброс, проснувшийся в горе Сольфар, — но руки я заставил успокоиться, потому что трясущимися руками в амальгаму Ци не вливают. Потянулся к остаткам резерва, нащупал русла рунного контура и повёл по ним силу. Контур налился и засветился ровно.

[Пробойник Глубин. Образец № 4. Запечатывание завершено. Совместимость контура: 95 %. Партия укомплектована: 4/4.]

Готово.

Я положил болт на тряпицу, рядом с тремя остальными. Четыре снаряда лежали в ряд, тускло отсвечивая ледяными корками.

Октавио шагнул к верстаку, склонился над коробом, оглядел изделия быстрым взглядом и принялся бережно укладывать их одно за другим.

— Времени нет, — бросил он, не глядя на меня. — Расчёт с тобой проведёт магистр Вальмонте, после.

Иль-Примо подошёл ближе. Встал напротив.

— Кузнец, — повторил он. — Оружие, чтобы усыпить зверя. Один день. Больше нет. Не сделаешь — острову конец.

— А если не выйдет? — Я смотрел ему в глаза. — Усыпить тяжелее, чем убить. Намного. Убить — это пробить да рассеять. А усыпить — это попасть в нужные узлы, погасить волю, не оборвав жизнь. Я могу не успеть. Могу не суметь вовсе. Куда вернее было бы убить.

— Нельзя лишить Иль-Ферро силы Кальцифер-Тхуна! — с отчаянием выкрикнул старик, стискивая кулаки. — Ты не понимаешь, кузнец. Не понимаешь, на чём всё стоит.

Он перевёл дыхание и заговорил тише, но не менее настойчиво:

— Если ты выкуешь такое оружие — Гильдия не поскупится. Проси что хочешь. Золото, материалы, мастерскую, защиту, имя в наших книгах — всё, чего ни пожелаешь, будет твоё. Только сделай.

Я молча обдумывал услышанное. В голове крутилось разом всё — и проснувшийся в скале зверь и корабли в проливе, и Торн где-то в горах, и цена, которую запросить, и то, можно ли вообще усыпить бога молотом и руной за один день.

— Мне нужно всё обдумать, — сказал я наконец.

Иль-Примо кивнул. Он задержал на мне долгий уставший взгляд обречённого человека и тихо добавил:

— Спасибо, кузнец. За эти болты. И да будут к нам милостивы Духи, чтобы они сработали.

Иль-Примо уже развернулся к воротам, опираясь на руку секретаря, когда я окликнул его.

— Магистр, погодите.

Он остановился, медленно повернул голову. В лице читалась усталость, что давила на него с порога.

— Расскажите мне про зверя. В каком он сейчас состоянии. Бьётся в камне — значит, пробивает себе ход. Сколько у нас есть, прежде чем он выйдет наверх? Сутки?

Старик помолчал, подбирая слова, и заговорил тихо:

— Сутки — это лишь догадка, кузнец. Никто не скажет тебе наверняка, с какой скоростью он прогрызёт скалу. Может, день. Может, меньше. Может, и больше, коли наткнётся на твёрдую жилу. Оттого я и говорю — усыпить его надо там, покуда он ещё в камне и не вырвался на простор. Тогда мы успеем восстановить столбы вокруг сонного и запечатать заново.

— А если не успеем? — Я смотрел ему в глаза. — Если он выйдет раньше?

Иль-Примо прикрыл веки, и по сухому лицу прошла тень.

— Тогда у нас останется три-четыре часа, чтобы свалить его уже на поверхности. — Он перевёл дыхание. — И это худшее из возможного, кузнец. Свалив его наверху, мы не утащим тушу обратно под гору. Не запихнём такую громаду в каменный мешок. А значит, Великие Горны останутся без его дыхания. Остров обескровит. — Старик качнул головой. — Оттого и говорю — сутки, а лучше меньше. Куда меньше.

Я кивнул, переваривая услышанное. Картинка складывалась скверная со всех сторон.

— Я не взваливаю всё на тебя одного, — добавил Иль-Примо, верно прочитав что-то на моём лице. — Мои мастера уже сидят над чертежами. У нас есть рунознатцы, есть алхимики, есть те, кто всю жизнь возится с печатями. Решения будут — не одно, так другое. Мы не повиснем на одной твоей задумке.

— Тогда зачем вам я?

Он не ответил сразу. Стоял, глядя на меня тем долгим взглядом, каким старики глядят на молодых, когда видят в них то, чего те сами в себе ещё не разглядели.

— Сам знаешь зачем, кузнец.

— Не знаю, потому и спрашиваю.

— Ни один из моих мастеров не делал того, что сделал ты. — Голос его остался тихим, но в нём прорезалась железная нота. — Ты убил тварь, пропитанную Скверной. Существо, какое не берёт ни сталь, ни огонь, ни руна. Гору ожившей гнили. Это не выучка и не везение — это опыт, которого нет ни у кого на этом острове. И подвиг, какого здесь не совершал никто на моей памяти.

Я молчал.

— Я и помыслить не могу, — продолжил он, и в прозрачных глазах мелькнуло что-то живое, почти жадное, — как ты в свои годы пришёл к такому решению. Хотя, признаюсь, всех подробностей я не знаю. Всё, что доходит до нас с Каменного Предела, обросло домыслами да чужими враками так густо, что правды под ними не сыщешь. Один сказитель поёт одно, другой купец божится в другом, а где там было дело — поди разбери.

«И хорошо, что не знаешь, — подумал я. — Меньше знаешь — крепче спишь. А правда там такая, что её и самому-то вспоминать тошно».

— Я подумаю, что тут можно сделать, — сказал я вслух. — Не обещаю чуда, но подумаю.

— Большего и не прошу. — Иль-Примо кивнул, и плечи у него опустились чуть ниже. — Я оставлю человека у ворот. Понадоблюсь — скажешь ему одно слово, и я узнаю. В любой час.

Он развернулся и побрёл к выходу, секретарь придерживал его под локоть, а двое в сером шли позади.

Мы остались втроём. Вчетвером, если считать Пыха, который перестал метаться и теперь сидел на стропиле, прижав уши и не сводя с меня глаз-бусин.

Тишина под навесом сделалась плотной. Я опустился на табурет у верстака, упёрся локтями в колени и уставился в пол, прокручивая в голове всё разом.

Краем глаза поймал, что на меня смотрят. Эйра стояла у наковальни, сведя брови, и кусала уголок губы. Рядом приоткрыл рот Ульф. Даже зверёк на стропиле свесил хвост и не сводил с меня глаз, будто тоже ждал готового ответа.

А ответа не было.

Под их взглядами табурет вдруг стал неудобным — жёсткое сиденье впивалось, спина не находила опоры. Поёрзал, потом встал, подхватил табурет за ножку и вынес из-под навеса на середину двора. Поставил под открытым небом, сел снова.

Над головой, в узком квадрате между чёрными стенами Цитадели, всё ещё расползалось то странное сияние — переливчатая плёнка всех оттенков огня и стужи, что осела после выброса. Она медленно таяла, сворачиваясь к краям, оставляя в воздухе гудящую тяжесть, от которой першило в горле.

Усыпить лорда — громадину в двадцать с лишним метров. И сроки, как водится, людоедские.

«Вот всегда так, — подумал я, запрокинув голову. — Стоит подвернуться по-настоящему интересной работе, и тут же откуда ни возьмись горящие сроки. Будто кто-то наверху следит, чтоб я не дай бог не поработал в своё удовольствие, без ножа у горла».

Проси что хочешь, сказал старик — золото, материалы, мастерскую, имя в книгах. Чёрт, заманчиво. Только толку с того, если в голове пусто.

Я перебрал в уме всё, что знал. Чтобы свалить тварь такого порядка в сон, нужно одно из двух. Либо токсин — что-то, что войдёт в кровь и погасит сознание, не оборвав жизнь. Либо точное знание того, как устроена эта громадина изнутри — где сходятся каналы, где узлы, по которым можно ударить, чтоб отключить волю и оставить дыхание. Ни того, ни другого у меня не было. В алхимии я не смыслил дальше простых отваров. А руны…

Перебрал все связки, что держал в голове. Защита, поражение, укрепление. Амальгамы. Прогнал их одну за другой, прикидывая, что из этого можно вывернуть в сторону сна, стазиса, оцепенения. Ничего похожего.

Хотя…

Там, в Костяном Яре, мертвецов держал в неподвижности рунный барьер. Огромная сеть знаков, выбитых Древними в столбах, что прижимала к земле даже сильных цзянши. Стазис. Покой. То, что мне сейчас и нужно.

Только барьер тот строился веками, был рассчитан совсем на иную дрянь, и всех его тонкостей я не знал — мы с Броком тогда лишь подлатали один узел. Проложить под горой нечто подобное, да за сутки — пустая мечта.

А ведь Алекс тогда заморозил их. И мощных Вождей, и себя самого. «Стылая Печать», цветок, резонанс с мёртвой энергией склепа. Целый зал ушёл в лёд. Парень знал толк в том, как остановить живое и неживое, не убивая.

Я скосил взгляд на ворота, где у створки маячил человек, оставленный Иль-Примо — молодой, в сером, с лицом, готовым сорваться с места по первому моему слову. Послать за Алексом? Без него я тут точно ничего не выкую.

— Ну. — Голос Эйры выдернул меня из раздумий. Она подошла неслышно, встала рядом, скрестив руки. — Что ты обо всём этом думаешь?

Я поднял на неё глаза. Брови сведены, губы сжаты в нитку — она ждала ответа.

Молчал я дольше, чем стоило, просто потому, что сказать нечего, и врать ей не хотелось.

Поднялся с табурета.

— Если честно, — выговорил я осторожно, — задача на грани с невыполнимой. Усыпить, а не убить. За сутки, а то и меньше.

— Так ведь не впервой тебе, — сказала она, и в голосе прорезалось упрямство. — Ты сам рассказывал. Про ту… про гору тьмы. Про…

— Про Мать Глубин, — закончил я за неё. — Да. Только тогда у меня были подсказки. Я нашёл старые источники — записи, обрывки знаний Древних. Они навели меня на мысль. Я их расшифровывал, складывал по кусочку. А тут — пусто. Голые стены и горящий срок.

Эйра помолчала, перекатывая что-то в голове.

— Так и здесь наверняка есть источники. — Она кивнула в сторону Цитадели. — В книгах, в свитках. Сольфара ведь кто-то запечатал. Практики древности нашли к нему подход — значит, остались следы. Кто-то да записал.

— Одно дело — запечатать рунным барьером, — возразил я. — Обнести стеной, прижать к месту. И совсем другое — обезвредить оружием. Уложить в сон одним ударом. Это разные ремёсла, Эйра.

Она снова замолчала, и я видел, как она думает по-настоящему, постукивая большим пальцем по предплечью в кузнечном ритме. И я думал вместе с ней, гоняя по кругу одни и те же тупики.

— А ведь его как-то завели туда, — сказала она вдруг. — Под гору, когда строили эту печать.

Я поднял голову.

— Не могли же они просто обнести его рунами, пока он был жив и в полной силе, — продолжала она, разгораясь от собственной мысли. — Бешеного лорда не обведёшь мелом по полу. Значит, сперва его как-то усмирили. Свалили, или усыпили, или сковали, а уж потом ставили столбы. Стало быть, способ был. Кто-то его уже находил.

Я молчал. Мысль зацепила.

— А ведь верно, — сказал я медленно. — Барьер — это уже потом. А чтобы поставить его, зверя сначала надо было утихомирить. И вот это — как раз то, что мне нужно. Не печать. То, что было до печати.

Где-то в глухой стене наметился узкий проход.

— Только время. — Я провёл ладонью по лицу. — Времени катастрофически мало, чтобы рыться в древних завалах.

— Знаешь, — Эйра чуть склонила голову, и уголок рта у неё дрогнул, — каждый раз, как ты произносишь эту фразу, времени становится ещё меньше.

Я уставился на неё, и только через пару секунд дошло, что меня поддели с этой её каменной островной прямотой.

— Ах ты дерзкая девчонка. — Я невольно усмехнулся. — Провоцируешь меня на гениальное решение?

— Я тебя призываю не тратить остаток суток на сомнения. — Она пожала плечом. — Ты сам сказал — мы в эпицентре. Так давай этим воспользуемся, раз другого пути всё равно нет.

Я хмыкнул, потёр шею. Меня скребло глухое раздражение на старика, на гильдию, на всю эту проклятую затею разом.

— Знаешь, что меня бесит во всей этой истории? Пришли, забрали четыре болта, над которыми мы горбатились, и ни медяка не оставили. «Расчёт после, кузнец». — Я передразнил сухой голос Октавио. — Тридцать пять золотых где-то у Вальмонте, а я тут думай, как им бога усыпить. Хреновое отношение. Так и тянет плюнуть на всё, пойти выбить свои монеты, а уж потом ломать голову над их зверем.

Эйра подошла ближе. Лицо у неё смягчилось.

— Я понимаю. — Сказала она негромко. — Когда долго живёшь впроголодь, начинаешь ценить плату за свой труд. Это не жадность, а память тела. — Она помолчала. — Так что будем делать?

Я выдохнул и принялся раскладывать всё по полкам.

— Будем делать так. Первое — я бы всё-таки залез в их книги. Если в Цитадели есть хоть что-то про Сольфара — легенды, сказания, старые записи — там может затеряться зерно. Люди любят приплетать к правде небылицы, но иногда под слоем вранья лежит настоящий факт. Кто-то когда-то видел, как его усмиряли, и записал, пусть и коряво.

Эйра кивнула.

— Второе — Алекс. — Я повернулся к воротам, где ждал человек Иль-Примо. — Мой друг. Алхимик. Он сейчас при Целителях Духа. Если кто и сообразит что-то по части сна и стазиса, то он. Парень умнее, чем кажется — в своей деревне он вытворял такое, что иным гильдейским алхимикам и во сне не снилось. Заморозил однажды целый склеп с мертвецами, и себя в придачу, и все выжили. Мне нужна его голова.

— А дальше? — Эйра смотрела на меня внимательно.

— А дальше… — Я выдержал паузу и поймал себя на кривой усмешке. — Дальше я бы всё-таки сходил и забрал свои деньги, чёрт подери.

Так я и поступил.

Подошёл к воротам, бросил человеку Иль-Примо пару слов — пусть приведёт алхимика из лазарета, того рыжего, что при Целителях Духа, и пусть прихватит из библиотеки всё, что найдётся про островного зверя древности. Парень кивнул и сорвался с места бегом.

Вернулся он скорее, чем я ждал — минут через двадцать. За ним, спотыкаясь о порог ворот, шёл Алекс, а следом двое молодых в серых рубахах волокли стопку книг — толстых, в потрескавшейся коже, с медными уголками.

Алекс выглядел так, будто его выдернули из горячей воды и забыли обтереть. Рыжие волосы торчали колтуном, под глазами залегли тени, а взгляд был мутный, обращённый куда-то туда, где он, видно, всё ещё гонял по кругу какую-то свою задачу и никак не мог из неё вынырнуть.

— Книги сюда, на верстак, — указал я парням. — Аккуратнее, не свалите в окалину.

Они сложили стопку и попятились к выходу. Я повернулся к Алексу, хлопнул его по плечу.

— Рад тебя видеть. Как там Гуннар?

— Очнулся, — выговорил он сипло. — Старик пришёл в себя.

У меня отлегло. Комок, что сидел под рёбрами с той минуты, как возчики увезли Гуннара с лицом в расползающихся тёмных нитях, ослаб.

— Очнулся, — повторил я. — Чёрт возьми. Это хорошо. Это очень хорошо. Я думал, его уже не вытащить из этого забытья.

— Вытащили. — Алекс качнул головой. — Выкачали из него заразу почти всю. А самое главное… — Он осёкся, скосил глаза на парней, что мешкали у ворот. — Погоди. Дай этим уйти.

Я выждал, пока двое в сером скроются за створкой и человек Иль-Примо снова застынет у своего поста, неслышимый отсюда. Кивнул в глубину навеса. Мы зашли под крышу, к горну.

Эйра, уловив, что разговор пошёл о чём-то тайном, оставила наковальню и подошла ближе, скрестив руки на груди. Ульф остался у мехов, но повернул к нам большую голову. Пых на стропиле перестал чистить усики и навострился.

— Так что за самое главное? — спросил я тихо.

Алекс облизнул губы. Огляделся ещё раз, будто стены могли подслушать.

— Я не просто выкачал заразу из старика — я её собрал. Свёл воедино, выпарил лишнее, оставил суть. — Он понизил голос до шёпота. — Получил концентрат. Экстракт.

— Какой ещё экстракт? — Я нахмурился. — Из болезни?

— Из того, что было болезнью. — Алекс поднял на меня глаза, и в них горел огонёк, какого я не видел у него в Бухте за все пять лет, — холодный, дотошный, с искрой безумия. — Кай, эта «чёрная хворь» — никакая не хворь. Это живое. Точнее — неживое, но множащееся. Оно ползёт по каналам, знает, где у человека слабина, обходит барьеры тела, как вода обходит камень. Оно жрёт Ци и растёт. А когда я начал его выводить из Гуннара, оно сопротивлялось. Понимаешь? Упиралось, как упирается зверь, которого тащат из норы.

Я молчал, обдумывая услышанное. В голове сама всплыла картинка из прежней жизни — мелкая дрянь, что плодится делением, расползается по телу, не живая и не мёртвая, ждущая своего часа. Зараза, у которой нет своей воли, кроме одной — множиться.

— Оно похоже, — медленно сказал я. — На то, что было в Матери Глубин — на Скверну.

— Один в один. — Алекс кивнул, и в голосе прорезался азарт. — Я слушал твои рассказы про неё все эти годы и думал — небыль, страшилка для детей. А теперь подержал эту дрянь в склянке и понял: то же самое, только в зародыше. Та же природа. Нежизнь, которая хочет стать всем.

— А почему Гуннар впал в забытьё? — спросил я. — Это удалось понять?

— В этом вся суть. — Алекс шагнул ближе. — Свойство этой заразы — не быть живой и гасить жизнь вокруг себя, останавливать её. Она не убивает сразу, а усыпляет, замедляет и вводит в спячку, а уж потом разрастается без помех. — Он обвёл нас взглядом. — Я думаю, потому-то твоя Мать Глубин и спала тысячи лет, прежде чем проснуться для жатвы. Это не сон зверя, а сон самой Скверны, которая копит силу.

Под навесом стало тихо. Только за стенами Цитадели гудел осаждённый город.

Алекс выпрямился, расправил плечи и посмотрел на меня в упор.

— Я знаю, что творится с Сольфаром, — сказал он. — Слухи по лазарету ходят громче набата. Он проснулся, печать сорвана, он рвётся наружу, и велено его усыпить. — Он сделал паузу. — Так вот. У меня в склянке лежит то, что усыпит его на тысячи лет.

Я не ответил сразу. На грудь будто легла холодная плита, и под ней стало нечем дышать.

— Введём экстракт в зверя, — продолжал Алекс, понизив голос, отчего слова падали ровно, — и он начнёт менять его изнутри. На самом глубоком уровне, в крови и каналах. Эти тёмные частицы примутся множиться внутри него, гасить волю, замедлять дыхание. Лорд впадёт в спячку — глубокую, как смерть, только не смерть. И проспит столько, сколько спала твоя Мать Глубин. Остров получит, что хочет — тело под горой и дыхание для Горнов. А вы — решение.

Я смотрел на него, и меня начало мутить.

— Постой, — выговорил я. — В глубокий сон на тысячелетия. А что потом? Что будет, когда он всё-таки очнётся? Если к тому времени эта твоя дрянь расплодится в нём так, что он станет как Мать Глубин? Огромным и голодным, как сама гниль? И полезет жрать всё, что окажется на пути?

— Так это ж через тысячу лет будет, — мягко сказал Алекс. — А решение нужно здесь и сейчас.

Я мотнул головой.

— Это будет подлость, Алекс. Худшая из возможных. Посадить в гору тьму вроде той, что перекосила половину Предела. Заложить заряд, который рванёт, когда нас всех давно сожрёт земля. И всё ради чего? Чтобы сейчас выкрутиться?

— Чтобы сейчас выкрутиться, — повторил он, и ни один мускул не дрогнул на его лице. — И получить за это деньги. илу. Имя. Уважение.

— Ты спятил?

Я сказал это резко, ожидая, что он дрогнет, отшутится или отступит. Но Алекс глядел на меня серьёзно, как смотрят на решённое. Явно продумал заранее и теперь просто ждал, пока я это пойму. И от этого спокойствия меня пробрало.

— Нет, — сказал он, и голос зазвучал ниже. — Я говорю совершенно серьёзно. Я делаю то, что проникнет в существо. Ты делаешь то, благодаря чему оно туда проникнет. Снаряд, носитель — что угодно. Вместе у нас выходит ключ, какого нет ни у одного гильдейского мастера. Они там корпят над своими рунами, а у меня уже есть готовый ответ в склянке.

Эйра рядом застыла, переводя взгляд с него на меня. Ульф у мехов нахмурился — явно чуял неладное.

— Ты подумал, — заговорил я, заставляя себя держать голос ровным, — что станет с дыханием лорда? С тем, на котором держится весь остров? Эта Ци уйдёт в Великие Горны искажённой. Понимаешь? Скверна в нём начнёт сочиться вместе с дыханием. Просочится в Ци острова, в металл и людей. Не через тысячу лет, Алекс, а через год или два, может еще меньше. Последствия лежат куда ближе, чем твои тысячелетия.

— Так мы его сперва усыпим, — отозвался он, не моргнув. — А потом, в спокойствии, найдём способ выкачать из него эту дрянь. Так же, как я выкачал её из Гуннара. Свести всё воедино и запечатать. Зверь спит — времени у нас сколько угодно. Подобрались бы тихо и по чуть-чуть вытягивали бы заразу из спящего, как занозу. — Он развёл руками. — Это хорошее решение, Кай. Чистое. Здесь и сейчас.

— Остановись, Алекс, — я поднял руку. — Не спеши. Просто выдохни и дай себе несколько минут, чтобы посмотреть на эту затею со стороны.

Под навесом висела угольная пыль. Дышать было тяжело, но может вовсе не из-за неё, а скорее из-за самого неприятного и тяжелого разговора.

— У этого решения нет дна, — продолжил я, стараясь говорить ровно, чтобы не сорваться на крик. — Мы не знаем последствий. Мы понятия не имеем, в какие сроки эта дрянь проявит себя в полной мере и удастся ли потом хоть как-то купировать заразу. Впустить чистую Скверну в лорда, питающего целый остров — это слишком темный ход, Алекс. Это все равно, что сознательно черпать силу из гнили, отравляя собственные меридианы. Должно быть другое решение, а если его нет, то мы хотя бы не станем марать в этом руки.

Глаза у Алекса были воспалённые, в сизых тенях. И ни капли сомнения. Он всё уже решил, это было видно сразу.

— Ты никогда не знаешь о последствиях, Кай. — Он говорил сухо, почти без выражения. — Когда ты ковал свой шедевр, то самое оружие, что упокоило Мать Глубин. Ты знал, к чему это приведет? Знал, что ее убитая туша начнет разлагаться, источая Черную Гниль, которая отравит колодцы Нижнего города и выкосит половину провинции этой самой хворью? Мог ли ты такое предположить, когда вручал клинок тому охотнику? Нет. Но, тем не менее, эта катастрофа стала возможной именно потому, что тварь убили твоим оружием.

Слова ударили наотмашь, точнее и больнее любого клинка. Я стиснул челюсти, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а Внутренний Горн отзывается гулом внизу живота.

— Если бы ее не убили, — процедил я, подаваясь вперед, — Рой сожрал бы Чёрный Замок вместе со всеми, кто прятался за его стенами. Уничтожены были бы все, и последствия оказались бы куда более ужасными.

Алекс выдержал паузу, глядя на меня с каким-то снисходительным сожалением.

— Никто этого не знает, Кай, — ответил он тихо и невозмутимо. — Никто не знает, какие были бы последствия. И точно так же никто не знает, какие последствия будет иметь моя «черная хворь» в масштабах столетий. Может, она сожрет остров. А может, просто истлеет вместе с богом в каменном мешке.

Мне нечего было ответить. В своей логике он в чем-то прав — заглянуть за горизонт веков не дано никому. Меня лишь продирало от того, как спокойно он это произносит. Я смотрел на лицо лекаря и понимал: передо мной уже не тот сломленный аптекарь из лачуги на холме. Алекс сделал свой выбор, шагнув на путь силы и прагматизма так радикально, как я со всеми своими прорывами никогда бы не смог. Старые привязанности и желание оставаться человеком не пускали меня выковать оружие из подлости.

— Я не готов, — глухо проговорил я. — Какие бы правильные доводы ты ни приводил, идея вызывает у меня отторжение. И если ты забыл, Алекс, я тебе напомню: однажды ты уже наколотил дров в Костяном Яре, когда попытался пролезть за барьер к Древним Вождям, чтобы озолотиться, и заморозил самого себя Стылой Печатью.

Я увидел, как дернулся кадык на его осунувшемся лице, но остановиться уже не мог — слова рвались наружу, подгоняемые яростью.

— Если бы не мы с Броком, ты бы давно уже кормил червей в том склепе. И если бы не это твое гениальное решение… Вальдар был бы сейчас жив.

Лицо Алекса побледнело так стремительно, что рыжие волосы показались потеками ржавчины на белом камне. Желваки на его скулах заходили ходуном, на шее вздулись пульсирующие вены — я ударил в самую больную, так и не затянувшуюся рану.

Внезапно его плечо дернулось. Он замахнулся, выбрасывая кулак мне в лицо.

С седьмой ступени Закалки и реакцией, разогнанной переплавленными костями и магматической кровью, его движение шло для меня медленно. Я успевал заметить, как натягивается рубаха на плече, как уходит вес с задней ноги. Стойка у него была дырявая, бить можно было хоть в висок, хоть под рёбра. Мне не составило бы ни малейшего труда просто отклонить голову или перехватить его запястье, сломав кости двумя пальцами.

Но я остался стоять неподвижно.

Костяшки Алекса врезались мне в скулу. Удар слабого практика второй ступени о плоть, уплотненную до состояния вулканической породы, не принес никакой боли — лишь легкий толчок, от которого даже голова не дернулась. Алекс отшатнулся, тяжело втягивая воздух сквозь стиснутые зубы; пальцы дрожали от ушиба, а в расширенных глазах плескалась ярость.

— Стойте! Успокойтесь оба! — Эйра бросилась между нами, отталкивая Алекса.

— Все нормально, Эйра, — процедил я, не сводя глаз с алхимика.

Алекс стряхнул ее руки, шагнул ближе, тяжело дыша, и уставился на меня снизу вверх.

— На тебе, Кай, свет клином не сошелся, — прошипел он. — Если ты слишком чист, чтобы сделать это, то на острове уж точно отыщется тот, кто будет готов получить все, что захочет. Власть, золото, место в Совете. Я найду другого кузнеца.

Во дворе стало тихо. Только с дальних ярусов города пробивался стук молотов.

— Алекс, не нужно, — произнёс я тихо.

Он не ответил. Развернулся на каблуках, ссутулил плечи и зашагал прочь.

— Алекс! — крикнул ему вдогонку, подаваясь вперед. — Мы можем найти другое решение! Слышишь? Вместе найдем!

Но рыжая макушка уже скрылась в каменной арке, ведущей из внутреннего двора в лабиринты Цитадели. Он даже не замедлил шаг.

Я остался стоять у верстака. Воздух в кузне понемногу остывал.

— Им сейчас движет что-то другое, Кай, — голос Эйры прозвучал тихо, когда она подошла и встала рядом со мной. — Это даже не желание спасти остров, и не жажда силы. Тут что-то своё, личное. Я не понимаю, что именно.

— Я и сам это чувствую, — ответил ей, не отрывая взгляда от пустой арки. — И мне это совсем не нравится.

Я замолчал, невидяще глядя на разложенные по верстаку инструменты, а затем с силой потер лицо.

— А может… может, он прав? — слова сорвались с губ прежде, чем я успел их взвесить. — Может такое быть, Эйра? Может, я просто близорук? Алекс сделает то, что задумал, у него все получится, лорд уснет, и остров уцелеет. А я лишь осторожничаю, прячась за мораль, потому что не способен поступить с холодной головой, когда на кону стоят тысячи жизней?

— Нет, — Эйра резко мотнула головой, и светлые волосы мазнули по плечам. В ее серых глазах светилась уверенность. — Ты принял верное решение, Кай. Отказаться от такого — правильно, потому что если бы ты сковал снаряд для этой гнили, ты бы потом не отмылся от этого до конца своих дней. Это хуже любой Скверны.

Она перевела дыхание, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь согреться.

— Но он наверняка воплотит задуманное. У него на руках есть готовое решение. И, скорее всего, он преподнесет его Магистрам так, что те сами дадут добро. Сейчас страх давит на умы и ломает волю. Когда земля трясется под ногами, а в проливе стоит чужой флот, людям очень сложно принимать трезвые решения.

Я обернулся к переплетенным в кожу книгам, которые притащили слуги Иль-Примо. Фолианты лежали на краю верстака, пахнущие пылью и пергаментом.

— Если он все равно это сделает… — я провел пальцем по уголку верхнего тома, — есть ли вообще смысл искать что-то еще?

— Правильного решения нет, — тихо ответила Эйра, проследив за моим взглядом. — Можно попробовать искать свой путь, а можно отступить, сложить руки и дать свершиться тому, что собирается сделать Алекс. Железо всегда рассудит, кто был прав.

Я шагнул к верстаку, и в этот момент из-за мехов вынырнула огромная фигура. Ульф подошел неслышно для своих габаритов, остановился рядом и нахмурил светлые брови, отчего его лицо сделалось непривычно серьезным. Пых, сидевший у него на плече, тревожно пискнул.

— Ульф многого не понял, — пророкотал он басом, переминаясь с ноги на ногу. — Но Алекс был злой. Нет, не так… Алекс был не Алекс. Чужой.

— Это сидело в нем уже давно, Ульф, — я вздохнул, глядя в простодушное лицо друга. — Просто мы слишком долго не обращали на это внимания, привыкнув к его вечному ворчанию.

Великан медленно протянул огромную ладонь и бережно опустил ее мне на плечо. От руки исходило тепло.

— Кай поступил правильно, — сказал Ульф убежденно, глядя мне в глаза с той обезоруживающей прямотой, на которую не способны умные и хитрые люди. — Кай хороший.

— Кай хороший, да, — я устало усмехнулся. — Но мог бы быть очень и очень богатым, Ульф. Могли бы вытребовать у Совета столько золота, что хватило бы на сотни кузниц.

Великан серьёзно покачал головой. Иронии он не принял.

— Монетки — это тяжесть, — ответил он, говоря так, как говорят дети, когда ещё не научились врать себе. — Мы не сможем взять их с собой, когда поплывем на деревянной лодке туда, где нас ждут предки. Лодка утонет, если золота будет слишком много.

Я замер, вглядываясь в его глаза. Ни жадности, ни хитрости. Тяжесть последних часов — проснувшийся бог, расчёт Алекса, страх — на секунду отошла в сторону.

— Если бы не ты, Ульф, — я накрыл его ладонь своей и крепко сжал, чувствуя под пальцами мозоли, — я бы уже наверняка наколотил таких дров, что вовек бы не разгреб. Спасибо тебе. За то, что ты рядом, когда я сам перестаю соображать.

Я посмотрел на Эйру и Ульфа, глубоко втянул воздух, сбрасывая с себя оцепенение.

— И ты абсолютно прав, дружище. Шестьдесят золотых мы с тобой уже заработали. Это огромные деньги. С ними мы точно не пропадем и уж как-нибудь успеем потратить их все до того, как придет время садиться в ту самую деревянную лодку к предкам. А пока… — я рывком придвинул к себе первый фолиант, откидывая обложку, — пока давайте посмотрим, что эти мудрецы древности знали о спящих богах.

Я разделил стопку надвое, сдвинув половину кожаных переплетов в сторону Эйры.

— Ищем всё, что касается устройства этого зверя, — проговорил я, перебирая пальцами страницы, чтобы оценить объем работы. — Любые упоминания особых точек в сплетениях меридианов, любые рассказы о том, как его плоть или энергия взаимодействуют с реагентами, металлом или рунами. Если глаз цепляется хоть за что-то стоящее — закладывай страницу обрывками кожи и читай дальше, а потом мы соберем все эти куски в одну идею.

Эйра молча кивнула, подтягивая к себе первый том, всем видом показывая, что задача ей ясна. Работать за верстаком было неудобно, поэтому мы спустились на землю и расстелили на прогретых плитах двора кусок чистой парусины, найденный в углу мастерской, и уселись друг напротив друга.

Ульф, переминавшийся рядом, вдруг виновато вздохнул, живот его отозвался урчанием.

— Ульф хочет есть, — сообщил великан, опускаясь на корточки и почесывая Пыха за ухом.

Я поднял голову, выискивая взглядом человека Иль-Примо, топтавшегося у кованых ворот, и махнул ему рукой, приказывая тащить сюда хлеб, мясо и воду. Слуга поклонился и растворился в тенях коридора, а мы погрузились в тишину текстов. Ее нарушал лишь далекий гул проснувшейся горы — толчки шли из-под земли, и в них все отчетливее слышалось что-то живое.

Я раскрыл книгу, пробегая глазами по страницам, и обратился к Системе, чтоб она помогла разбирать строчки и отмечать все, что годится для ковки или хоть как-то описывает устройство чудовища. Сетка восприятия развернулась перед глазами, подсвечивая термины.

Но первый том оказался пустым. Около получаса я копался в витиеватостях, описывающих ящероподобного бога, который властвовал над островом задолго до прихода людей. В тексте было полно восхвалений и метафор. И ни слова о том, что Сольфара заточили или сковали. Похоже на сказку или на миф, который сочинили летописцы, намеренно убрав из истории всё страшное, либо банально раздули байки до эпоса.

— Ничего полезного, — выдохнул я и захлопнул переплёт. В воздух поднялась пыль. — Будто писали слепцы для глухих — одна вода. Что у тебя?

Эйра потерла переносицу, не отрывая взгляда от своего фолианта.

— Сказание о братстве, — отозвалась тихим голосом. — Пишут, что остров основали ссыльные благородные, семеро самых сильных практиков своего времени, обладавшие особым Даром. Заметь, тогда еще даже система Закалки не сложилась в нынешнем виде. Они пришли сюда, увидели, что земля непригодна для жизни из-за буйствующего существа, и очистили ее.

С шелестом перевернув страницу, она нахмурилась:

— Ученый муж, чьим пером это писано, считает существо метафорой. Обычной выдумкой для описания ядовитой природы самого вулкана. Якобы семеро рудознатцев и мастеров рун попросту обуздали подземный огонь, прорубили каналы Великих Горнов и подчинили стихию. Никакой твари для сражений. Лишь камень да лава.

— Значит, еще одна пустышка, — поморщился я, ощущая, как сквозь пальцы утекает время.

Отложив книгу, Эйра потянулась за следующей. Второму моему документу больше подходило определение «сшитая стопка рыхлых пергаментов», нежели полноценная книга. Без названия на обложке, датированная временами тех самых Семерых основателей. Однако на первых же листах взгляд споткнулся о дикий шифр. Чужие буквы, вывернутые наизнанку обороты и совершенно незнакомые слова не складывались ни во что, оставляя на странице лишь набор звуков — смысл окончательно терялся.

Осознавая безнадежность попыток взломать этот язык самостоятельно, я попросил Систему. Заставил ее вгрызаться в текст и вытаскивать из мертвого наречия чистый перевод.

Перед глазами мигнуло зеленоватое свечение.

[Анализ архаичной структуры. Сопоставление с архивами Глубин. В связи с активной задачей «Создание оружия» загружены лингвистические матрицы. Адаптивный перевод запущен.]

Крючки на пергаменте обрели осмысленность и я впился в текст.

В руках оказался дневник. Записи человека, стоявшего рядом с Семерыми в момент усмирения твари. Упоминаний о рунных печатях или кавернах тут не водилось, речь шла именно об «уничтожении». Зато внешность монстра передавалась с точностью: именуемый Кальцифер-Тхуном, зверь описывался как порождение ядовитой серы и огня, сплавленных в чешуе.

Среди долгих восхвалений предков нашлись куда более важные сведения. Если верить записям, разум громадины многократно превосходил человеческий благодаря незримой привязи к другим существам своего порядка. Вся эта братия сливалась в общую сеть с единым сознанием, подчиненным главному. Имя его писавший вывел явно дрожащей рукой — Шар-Кадэн.

По спине пробежал холодок: в точности то жуткое видение с золотыми жгутами из Каверны Спящего. Сквозь путаные фразы проступала ясная суть. Без питающей коллективной воли такие твари лишались способности существовать самостоятельно; оторванные от сети, они погружались в безвременный покой до нового призыва.

Слегка подавшись вперед, я перечитал абзац. Если всё так — зверя не требуется ни убивать, ни заливать гнилью. Достаточно отрезать от глобальной паутины, вырвав энергетический штекер.

Оставалось понять как.

Хрупкая страница перевернулась с таким хрустом, что чуть не порвалась. В сплошной стене текста упоминался специфический орган каждого Связанного лорда — духовный канал для связи с Шар-Кадэном. Узел без физической плоти существовал лишь на высшей ступени восприятия, оставаясь невидимым даже для практиков. Разглядеть якорь в теле зверя могли лишь практики стадии Пробуждения, да и то наделенные редчайшим Даром чтения тонких потоков Ци.

И таким Даром, судя по дневнику, обладал один из Семерых основателей.

Опустив пергамент на колени, я уставился в стену. Может быть древние мастера заперли Сольфара в скале не сразу — ослепление стало их первым шагом. Отрезав тварь от сети, они загнали её в искусственную кому, а уже поверх выстроили рунную тюрьму для надежности. А может все было как то иначе.

Может быть Ферро за восемь лет долбежки столбов умудрился повредить не только физические кандалы. Разрушая якорные амальгамы, он каким-то образом восстановил этот канал связи — вернув лорду доступ к Шар-Каден. Теперь проснувшийся бог вновь слышал зов своей сети и бился в камне, отвечая на резонанс того самого огромного существа, которого я слышал в видении.

Я смотрел на эти строки, а голова уже перебирала и сопоставляла, стыковывая прочитанное с тем, что я видел в каверне своими глазами. Если Ферро за годы долбёжки восстановил связь Сольфара с сетью, он должен был знать о ней. А раз знал, в пещере наверняка остались следы. Может, голос вёл его так же, как тогда явился мне — через камень и видения. Шептал, какие узлы рушить, да в каком порядке и что сделать, чтобы вернуть нить на место.

Закрыл глаза и стал восстанавливать картину.

Восемь столбов кольцом вокруг туши и борозды резьбы по граням. Шесть сколоты, на двух руны горели жёлтым. Система тогда развернула сетку и выдала сводку: составная руна высшего порядка, центральный знак вне библиотеки и пять малых узлов вокруг него из которых опознаны два: Наутиз и Иса.

Тогда мне было не до раскладов, я думал лишь о том, как снять Торна живым. Теперь эти два знака встали передо мной во весь рост. Наутиз. Сковывание, подавление воли. Иса. Стазис, остановка потока. Я гонял в памяти всю свою библиотеку и не находил в той вязи ни следа Уруза или Альгиз, ничего из того, чем давят плоть и гасят напор. Чтобы удержать в камне тушу в двадцать метров, я бы сам строил контур на плотности и рассеивании. Древние видимо строили на другом.

И расположение. Нити, что шли от столбов, не расползались по всему телу зверя. Я помнил, как жгут тянулся к груди Торна, к тому месту, где у практика сидит воля. Помнил и центральный замок, руну под грудиной Сольфара, с осколком его же сердца в середине. Под ногами там шли концентрические круги знаков, выбитых в полу, я зацепил их краем глаза, когда тащил парня, и все каналы этой постройки сходились в одну точку. К груди. Туда, где возможно, если верить дневнику, и сидит бесплотный узел связи.

Картина складывалась криво, на обрывках, но закономерность проступала. Столбы держали тело, спору нет. А вот сердце всей постройки целило мимо плоти. Подавить волю. Остановить поток. Древние знали о нити, летописец писал о ней прямо, и печать они ставили с оглядкой на неё. Похоже, первым делом они заткнули зверю уши, отрезали от зова, а камень и руны вокруг были уже оградой поверх главного.

Пока это была только догадка. Размытая, без единого расчёта. Но она впервые за день походила на зацепку.

— Что-то нашёл? — голос Эйры выдернул меня из раздумий.

Поднял глаза, всё ещё наполовину оставаясь среди столбов в каверне. Она ждала, и повторять вопрос явно не собиралась.

— Возможно, — ответил тихо.

Она поглядела вопросительно. Я подвинул к ней стопку пергаментов и выложил всё. Про нить, про сеть с единым голосом наверху, про то, что сам видел в каверне: столбы, жгуты, замок под грудью зверя. Показал пальцем строки, где летописец писал о привязи. Про Систему смолчал. Признаться подмывало, и уже не в первый раз. Но одно дело объяснять такое человеку из моего старого мира, там я бы нашёл слова. Здесь же рассказ о строках перед глазами походил бы на голоса в голове, а с голосами в голове людей обычно держат подальше от горна и острых предметов. Как бы дико и смешно это ни звучало.

— Откуда ты знаешь этот язык? — Эйра нахмурилась, глядя то на меня, то на древний язык, который я умудрился прочесть, в глазах стояло искреннее недоумение.

Вопрос застал врасплох. Ответа у меня не было. И вновь та же мысль: плюнуть, рассказать, если она мне близка и я ей доверяю. Одёрнул себя.

— Я не знаю языка. Знаю отдельные знаки, может, около сотни. Из них складываю картину, а пробелы заполняю догадками.

Прозвучало неуверенно, я сам это слышал. Она прищурилась. Не поверила видно, во всяком случае не до конца.

— Эйра. Есть вещи, которые я пока не могу тебе рассказать. Пока. Хорошо?

Сказал это со всей искренностью, какая нашлась. Кажется её проняло. Плечи у неё чуть опустились, она на секунду отвела глаза, потом подняла снова.

— Значит, думаешь, главный канал у этой твари в груди. Там же, скорее всего, и ядро. Выходит, канал центральный, только идёт он куда-то… куда?

Растерянность в её голосе была понятна. Это шло поперёк всего, что здешние практики знали о природе Ци. Нижний Котёл качает энергию по телу, в него же идёт забор извне, и каналы пронизывают плоть от макушки до пят. Но чтобы канал уходил из тела куда-то ещё, в пустоту, за кромку…

— Это только предположение, Эйра. Видишь, тут написано: канал иного толку, тоньше прочих. Я даже не представляю, как такое устроено. А главное, как это нам поможет. По сути, его нужно перерубить или воткнуть в него что-то. Но если он тоньше телесного и на уровне плоти его не достать, то… В общем, пока не знаю.

Она покачала головой. Видно было, что и сама не понимает, с какого конца за это браться.

— Есть и ещё одна сложность, — добавил я. — Канал рядом с ядром, и бить туда опасно. Даже если выйдет оружие, способное пройти броню, придётся ещё умудриться не разнести само ядро. Иначе мы всё усугубим для Цитадели. Хотя, будь моя воля, когда на кону тысячи жизней, я бы просто уничтожил его и не мучился.

— Но мы не знаем последствий для острова.

— Не знаем. И раз Иль-Примо так держится за дыхание зверя, значит, оно и впрямь того стоит.

Мы помолчали, давая всему этому улечься в головах.

Эйра вздохнула.

— Знаешь… выглядит это сложным. — Она посмотрела на меня, и глаза у неё были растерянные, словно что-то ищущие. — Времени слишком мало, а условий, которых мы пока не знаем, слишком много.

Я только кивнул, потому что чувствовал ровно то же.

И в этот момент со стороны пролива докатился протяжный рёв сигнальных рогов. Один, за ним второй, ниже тоном. Следом пришёл далёкий сухой треск, дерево било о дерево, и ветер донёс до двора обрывки многоголосого крика. Глухо ухнуло, раз, потом ещё, баллисты на внешних стенах отвечали кому-то в воде. Звуки шли издалека, размытые расстоянием, но различимые.

— Действительно началось, — тихо сказала Эйра, и в голосе звучала тревога.

— Ну а ты? Нашла что-нибудь? Может, есть что-то, что дополнит картину.

Она опустила голову к своему фолианту, пробежала пальцем по строчкам.

— Вот это. «Семь рассуждений о боге острова». Тут семеро учёных мужей, каждый со своей правдой, и все под одной обложкой. Каждый строил догадку на том, что находил: на устройстве жил острова, на токах его Ци, на старых камнях. Язык тяжёлый, я половину продираюсь наощупь. Но одно рассуждение… — Она перевернула лист, прижала ладонью. — Слушай. «Зверь сей не плотью жив, но зовом. Отыми у него зов, и станет он камнем среди камней, и дыхание его будет дыханием горы».

Я подался вперёд.

— Дальше.

— Дальше автор пишет, что существо было заточено, но место заточения утрачено. И вот тут главное. Он рассуждает, какой печатью можно было бы взять такую тварь. — Эйра повела пальцем по строке и стала читать медленно, спотыкаясь об архаичные обороты. — «Перво надлежит замкнуть слух его, дабы не дозвался сородичей из-за кромки. Опосля сковать кости столпами, числом по мастерам. И в сердцевину положить замок от его же сути, ибо чужое он отторгнет, а своего не превозможет».

Я взял у неё книгу и впился в страницу сам. Сетка восприятия развернулась, подсвечивая начертания на полях, и по спине прошёл холодок узнавания. Автор не видел каверны. Он не мог её видеть, место было утрачено за века до него. Он просто сопоставил всё, что накопали его предшественники, и выдал догадку. И догадка эта легла на то, что я видел под горой, с пугающей точностью. Все как в жизни: столбы вокруг тела и замок из камня-сердца в центральной руне. Расхождения тоже были конечно: столпов он насчитал семь, а вот я своими глазами видел восемь и замок помещал этот ученый муж на лоб твари, «где гнездится разум», тогда как на самом деле он был под грудью. Угадал почти всё — для человека, работавшего вслепую, это было чертовски сильно.

Но главным оказалось то, что было нарисовано на полях. Автор приводил начертания знаков, какими, по его разумению, надлежало замыкать слух. Два из них я не знал совсем. Первый походил на петлю, рассечённую поперечной чертой: «знак Глухоты, иже тонкую привязь сечёт», а второй напоминал двойной крюк, развёрнутый остриями вниз: «якорь, что держит бесплотное, как цепь держит лодку».

[Анализ начертаний. Сопоставление с библиотекой рун. Внесены эскизы двух неопознанных знаков: «Рассечение Привязи» (рабочее имя), «Якорь Бесплотного» (рабочее имя). Геометрия неполная. Требуется уточнение углов и глубины русла.]

Я перечитал абзац ещё раз, складывая данные в голове. Древние первым делом глушили зов и только потом городили камень и руны. Печать в каверне строилась на Наутиз и Исе, на воле и потоке, и целила в грудь, а этот книжник, не видевший её ни разу, своим умом дошёл до того же порядка и вдобавок оставил мне начертания, которых не было в моей библиотеке.

— Эйра, — сказал я, не отрывая глаз от страницы, — кажется, твой учёный муж только что выковал нам половину ответа.

Сделал паузу, вчитываясь в текст ещё раз.

— Или, во всяком случае, подтвердил главную догадку.

— Но догадка… — Эйра качнула головой. — Догадка и её подтверждение, по большому счёту, ничего не решают.

— Нет, Эйра. Не совсем так. Тут не только подтверждение. — Я постучал пальцем по полям страницы. — Вот эти знаки, которые он приводит. Я их раньше не знал. И, похоже, именно они отвечают за то, чтобы существо оглохло к нитям, что тянутся к нему извне. И я думаю, они могут сработать не только на обелисках. Они сработают, если вонзить в существо что-то, на чём эти знаки будут правильно высечены. Пусть на время, но зверя должно сковать, так как без внешнего зова Сольфар уснёт.

Поднял глаза на Эйру. Она задышала чаще, а зрачки расширились, кажется известие разволновало её не на шутку.

— Но если это так… — сказала она тихо. — Если это и вправду возможно… Как сделать такое оружие? Чтобы попасть им к сердцу и не пробить ядро?

— Во первых, я все таки думаю, лорд настолько силён, что ядро выдержит, даже если мы его зацепим. Главное, чтобы сработали руны. Но конечно лучше подстраховаться. Пробитие пусть остаётся. Наконечник проходит броню, а дальше дело за знаками на металле. Конечно, это всё ещё только теория. Уверенными мы быть не можем. Но это уже огромная находка.

Руки чесались сесть за проектирование и развернуть Систему на полную. Я откинулся назад, дыша размеренно, и уставился в небо над двором, где дотаивала переливчатая плёнка выброса. Думал и проговаривал вслух.

— Основа уже есть. Берём «Пробойник». Геометрия наконечника отработана, прошивает броню высшего порядка, а вот начинка меняется целиком. Никакого кварца и заряда. Старый болт рассчитан войти в плоть полностью и разорваться внутри, а этому рваться нельзя. Ему нужно войти и остановиться неглубоко, чтобы тело снаряда легло в каналы, но до ядра не достало…

— Остановиться? — переспросила Эйра. — Как ты остановишь болт, который пробивает такую броню?

— Поставить ограничитель, типа пояска на теле снаряда: широкий упор позади наконечника. Наконечник проходит, упор встречает броню и гасит остаток хода, ну как гвоздь со шляпкой. — Я прикрыл глаза, прикидывая нагрузки. — Удар придётся на поясок, значит, там нужна максимальная плотность, Вливание Магмы по всему кольцу. А руны нельзя ставить на наконечник, так как их сорвёт при пробитии. Поставить их на тело болта, под упором, чтобы при остановке оказались в контакте с плотью и каналами.

Перед глазами развернулась сетка.

[Запрос: модификация чертежа «Пробойник Глубин».]

[Концепт: «Жало Глухоты» (рабочее название). Тип: проникающий снаряд с ограничителем хода.]

[Компоновка: наконечник 55° (без заряда), упорный поясок (Вливание Магмы), рунный контур на теле снаряда.]

[Контур: «Рассечение Привязи» + «Якорь Бесплотного». Геометрия знаков неполная. Требуется уточнение углов начертания.]

[Расчётная глубина входа: 0.8–1.2 локтя. Вероятность контакта с ядром: 11 %.]

Я смотрел в пустоту перед собой и кивал собственным мыслям. Со стороны это наверняка выглядело странно: человек глядит в воздух и беззвучно шевелит губами, как читающий невидимую книгу. Чёрт с ним. Я был так увлечён, что мне стало всё равно. Даже если она спросит в лоб, куда я там смотрю и что вижу такого, чего не видят другие.

— Кай… — Голос Эйры был взволнованным. — Звучит… звучит очень интересно. И, кажется, вполне рабоче.

Я повернулся к ней. Самого потряхивало от этих открытий.

— Думаешь?

— Да. Почти уверена. Вот только… нужно скорее представить эту идею Совету и Иль-Примо. Пока они не запустили работу Алекса.

— Ты права, Эйра. Права… Но почему-то мне кажется, что работу Алекса они не остановят в любом случае. В таком деле, с такими рисками, они захотят держать у себя несколько вариантов. Не сработает один, пустят в ход другой. Вопрос только в том, какое оружие будет первым в очереди на использование.

Я встал. Сидеть уже не было сил, тело требовало движения. Принялся расхаживать по двору, продолжая говорить вслух.

— Есть один момент. Прошлая работа, «Пробойник»… геометрия там была половиной дела. Вторую половину делали руны. Амальгама «Вскрытие» на кромке. Хагалаз рвала структуру чешуи, Кеназ давал направленный жар, и болт входил в панцирь, как нож в тёплое масло. А здесь так не выйдет.

Эйра следила за мной молча. В рунах она не смыслила и не лезла, просто ждала.

— Если оставить наконечник голым, одной стали не хватит на броню лорда. Я видел его чешую. Слои поверх слоёв, плиты под плитами. Магма уплотнит металл, угол сделает своё, но гарантий никаких. Значит, режущий контур нужен. — Я развернулся у стены и пошёл обратно. — И вот тут затык. Поставь «Вскрытие» рядом со знаками Глухоты, и они сожрут друг друга. Хагалаз не разбирает, что рвать. Её поле кромсает любую тонкую вязь, до которой дотянется, и новый контур для неё такая же добыча, как чешуя. Один выстрел, и вместо двух работающих печатей получим кашу из сорванной Ци в теле зверя.

Разнести контуры по длине болта? Мало. При срабатывании поле Хагалаз накрывает весь снаряд, я помнил это ещё по расчётам для Лейва, когда вращение грозило сорвать печать в его же руке. Нужна не дистанция. Нужна глухая стена между знаками.

Сетка мигнула зеленоватым.

[Анализ конфликта контуров.]

[Вариант: каскадная компоновка. Контур «Вскрытие» размещается на кромке наконечника как жертвенный. Расчётное время жизни: полное прохождение брони, далее выгорание до инертного состояния.]

[Контур «Глухоты» изолируется упорным пояском. Рекомендация: разделительное кольцо с руной Иса для гашения остаточного поля.]

Я вцепился в эту мысль и потянул дальше. Жертвенный контур. «Вскрытие» и так умирало при ударе, выжигая себя в момент пробития, на том оно и строилось. Пусть умирает и здесь. Болт проходит броню, амальгама на кромке сгорает дотла, и к тому мигу, когда упор встретит чешую и остановит ход, от неё останется мёртвый пепел. А поясок… поясок с Вливанием Магмы сам по себе глухая зона, плотность там такая, что чужое поле вязнет. Добавить в кольцо Ису, лёд и остановку, и она съест любой остаточный всплеск. Знаки Глухоты за этой стеной даже не почуют, что впереди что-то горело.

— Чёрт возьми, я понял! Понял!

Я ходил по двору, наверное, как полный псих, размахивая руками перед пустотой. Пальцы зудели, не терпелось взяться за работу.

В этот момент через арку в колодец двора вошёл человек Иль-Примо, а за ним двое молодых парней с подносами и кувшинами. Ульф у кузни оживился и радостно пророкотал, что сейчас наконец-то поест. Я подорвался к провожатому.

— Послушай. Мне нужно срочно говорить с Иль-Примо. У меня есть мысли по оружию, которое сейчас всем очень нужно. Дело безотлагательное.

Мужчина окинул меня взглядом, задержался на секунду, словно взвешивая, потом кивнул.

— Могу отвести вас к нему тотчас, коли дело и впрямь спешное.

Я бросил взгляд на Эйру, потом на Ульфа.

— Ульф, ешь пока. Мы поедим позже. — Повернулся к ней. — Пойдём. Пойдём вместе и всё объясним.

Девушка улыбнулась и поднялась, и мы последовали за провожатым в глубину замка.

От автора:

Уважаемые читатели, предлагаю ознакомиться с моей новинкой:

Бытовое фэнтези про чайную лавку и культивацию. Уникальная система трав, верный зверек и суровый мир, где знания мастера — залог выживания.

https://author.today/reader/603316

Провожатый вёл нас уже по третьему ярусу Цитадели, и с каждым поворотом коридоры становились шире, а факелы — реже. Здесь их заменяли жаровни с белым алхимическим пламенем. Чисто и пахнет горячей медью.

Наконец, упёрлись в высокие в два моих роста двери с железной оковкой. За ними глухо бубнили голоса.

Провожатый поднял руку, мол, погодите, и прижался ухом к створке. Постоял так пару секунд. Поморщился.

— Там спор идёт, — сказал он вполголоса. — Жаркий. Лучше бы обождать, пока господа мастера…

— Времени ждать нет, — оборвал я. — Совсем.

Сказал негромко, но так, чтобы он понял: это не просьба. Мужик нервно дёрнул щекой, оглянулся на дверь, снова на меня. Взвесил, видимо, что страшнее — прервать совет или объясняться потом, почему мастер с оружием против лорда простоял под дверью час.

— Ждите здесь, — выдавил он и потянул створку на себя.

Дверь приоткрылась, выпустив наружу обрывок чьей-то фразы на повышенных тонах, и закрылась за его спиной.

Голоса внутри смолкли. Пауза. Потом заговорили снова, но уже тише, короче. Характер разговора за дверью переменился — это слышалось даже через дерево. Тише стало, отрывистее.

Эйра стояла рядом, вытянувшись в струну. Постукивала пальцами по бедру — нервничает.

Створка приоткрылась. Провожатый высунул голову, кивнул сразу обоим.

— Если по оружию — Иль-Примо вас выслушает. Заходите.

Я повернулся к Эйре. Она выдохнула, подобралась, и лицо у неё в один миг стало деловым.

— Говоришь ты, — шепнула. — Это всё твоя задумка. Я просто постою рядом.

— Сойдёт, — ответил я так же тихо, и мы вошли.

Зал был поменьше того, круглого, где меня когда-то судили. Не зал даже — переговорная. Длинный стол тёмного камня, кресла с высокими спинками. Жаровни по углам. И люди.

Иль-Примо — посередине, в своём неизменном белом фартуке поверх рубахи. По обе руки Совет: сухопарый Октавио и Сильвия с гладко зачёсанными волосами. Гора не было.

А напротив сидела делегация.

Алекс. Рыжий вихор ни с чем не спутаешь. Серый балахон он сменил на приличную тёмную куртку. Сцепил пальцы на столешнице, хмурый, упрямый. По бокам — двое целителей. Эти мне знакомы: светловолосая женщина с уставшими глазами и лысый, бледный, ну до того похожий на Ориана, что хоть смейся, только отмытого от южного загара. Оба были там, в круглом зале, когда меня вынимали из каморки.

И ещё один, кряжистый. В годах, седой, волосы зачёсаны назад, борода в две короткие косицы. Руки лежали на столе спокойно, и эти руки я прочёл прежде, чем он поднял на меня глаза. Ожоговые мозоли. Белёсые проплешины старых подпалин — от запястий и выше, туда, под закатанные рукава. Полумесяц шрама на предплечье. Такой остаётся, когда тебя прижмёт заготовкой к краю горна.

Кузнец из тех, кто у огня не год и не два — десятки лет.

Что-то в нём было от Брандта. Словно взяли Ржавого Беса, состарили, высушили да вытряхнули из него всю злость. Глаза не злые — тихие, усталые даже. Смотрел он на меня без задора — просто смотрел, как глядят на чужую поделку, прикидывая, чего она стоит.

Ну вот. Всё понятно. Алекс зря времени не терял — склянку свою уже показал, и кузнеца успели притащить. Шустро.

Я прошёл к центру зала. Эйра встала на полшага позади.

Иль-Примо поднялся.

— А, Кай! — старик махнул рукой, и в голосе его было что-то почти радостное. — Входи, входи. Ты очень вовремя.

— Грандмастер. — Я кивнул ему, потом остальным, по кругу. Делегация начала подниматься следом за стариком — видно, неприлично сидеть, когда он стоит. Следом за делегацией начали вставать и члены совета, картина получилась странной. — Мастера.

— Добрый день, — тихо сказала Эйра за моей спиной.

На Алекса я посмотрел отдельно. Тот взгляд выдержал — не отвёл глаз, не дёрнулся. Только желваки на скулах обозначились чуть резче.

— Садитесь, прошу, — Иль-Примо повёл ладонью над столом. — Все садитесь. Выслушаем.

Делегация и члены совета опустились обратно. Мы с Эйрой остались стоять — садиться я не стал, да и не хотелось. На ногах говорить проще.

Старик опёрся сухими пальцами о столешницу.

— Признаюсь, Кай, я ждал тебя. Сильно ждал. Был уверен, что первым с предложением по Спящему придёшь именно ты. — Он чуть наклонил голову. — И был удивлён, когда тебя опередили.

Я кивнул ещё раз, снова глянул на Алекса.

— Я мог быть первым, Грандмастер. Мог прийти даже не один, а вместе с ним. — Я повёл глазами в сторону рыжего. — Мы с Алексом давно знаем друг друга. Он талантливый целитель и алхимик, один из лучших, кого я встречал. И со своей идеей он сначала пришёл ко мне.

В зале стало тихо. Сильвия медленно повернула голову — сначала ко мне, потом к Алексу. Лысый целитель сложил пальцы домиком.

Иль-Примо поднял брови.

— Вот как. Отчего же ты отказался? — Он прищурился. — Раз ты пришёл отдельно и позже, иного вывода я сделать не могу.

Я посмотрел старику в глаза.

— А вы сами не понимаете причину, Грандмастер?

Пауза. Иль-Примо переглянулся с Октавио. Тот сжал губы в нитку. Потом взгляд старика ушёл на Алекса — мрачного, неподвижного — и вернулся ко мне.

— Решение нравственного толка, надо полагать, — проговорил он медленно.

— Так и есть.

Седой кузнец коротко фыркнул — то ли прыснул, то ли просто выдохнул через нос — не разберёшь. Косицы бороды качнулись. На меня он при этом не смотрел — смотрел куда-то в стол, и по лицу его невозможно было понять, что это: насмешка над моим чистоплюйством или что-то другое.

— Вопрос этот имеет место быть, — сказал Иль-Примо, не дав тишине загустеть. — Он трудный. И именно его мы сейчас и обсуждаем с Советом и с мастерами. — Старик повёл ладонью в сторону седого. — К слову. Ты, верно, не знаком. Мастер Раньеро, с южных горнов. Сорок два года у огня. Когда тридцать лет назад треснула опорная плита Третьего Великого Горна, и никто не брался её варить на живом жаре — потому что глушить Горн нельзя, он остывает раз в столетие — Раньеро проработал в жерле одиннадцать дней. Сменщики выгорали за полдня. Он остался один и довёл шов до конца.

— После того и оглох на левое ухо, — спокойно добавил Раньеро, не поднимая глаз. Голос у него был под стать рукам — низкий, прокалённый. — Говорите громче, молодой мастер, коли что важное скажете.

— Учту, — ответил я.

Хм. Одиннадцать дней в жерле работающего Горна. Это не похвальба и не легенда для подмастерьев — такое не выдумывают, такое видно по коже. Понятно, почему именно его позвали. Если Совет решит ковать носитель для дряни Алекса, нужен кузнец, способный работать с материалами высшего порядка. И вот он сидит. Уже здесь.

— Остальных, полагаю, ты знаешь, — продолжил Иль-Примо. — Старшие Целители Духа.

— Знаю. — Я кивнул женщине и лысому. — Спасибо, что представили, Грандмастер.

Иль-Примо откашлялся в кулак. Сел обратно в кресло, положил руки на подлокотники и разом подобрался. Светский тон кончился, это было видно по глазам.

— Что ж. Раз ты здесь, Кай, и раз ты отказал своему товарищу… — он чуть подался вперёд, и взгляд его стал тем самым, цепким, каким он когда-то рассматривал трещину в моей заготовке, — следует ли понимать, что у тебя есть иной вариант? Другое сонное оружие против Кальцифер-Тхуна?

— Есть, Грандмастер, — сказал я. — Но прежде я хотел бы сказать пару слов о том, что предлагает Алекс.

— Риски нам известны, мастер Кай, — Октавио даже не дал мне закончить вдох. Голос ровный, размеренный. — Мы взвесили их все. Как взвесили и то, насколько действенным может оказаться это средство. Возвращаться к началу спора нет нужды.

Я помолчал, глядя на него. Опять этот мужик включил свой гонор. Ладно. Не время беситься. Спокойно.

— При всём уважении, мастер Октавио, я не уверен, что хоть кто-то из присутствующих понимает до конца, о чём речь. — Я обвёл взглядом стол. — Никто из вас не был свидетелем тех событий, включая Алекса.

Рыжий дёрнулся, но смолчал.

— Никто из вас не видел, что такое Чёрная Гниль на самом деле. Не видел Мать Глубин. А это существо пострашнее отдельно взятого духовного лорда. Барон Каменного Предела погиб, пытаясь её уничтожить. В руках у него было оружие, какого тот край не знал ни до, ни после — говорю это честно, без ложной самопохвалы. И он умер, лишь ранив тварь. — Я говорил негромко, но в зале было так тихо, что хватало. Видел, что Раньери тоже все прекрасно слышал, не смотря на глухоту, о которой он сказал — А дальше начали умирать люди. Сначала кашель. Потом чернеют жилы. Потом человек гниёт заживо на глазах, и зубы у него выпадают в миску с похлёбкой. Зараза ушла в колодцы, в воду, в землю. Я сам застал не всё, но я знаю, чем это кончается. И я видел вот что: эта дрянь так перестроила ядро Матери Глубин, что его было почти невозможно уничтожить. Скверна не просто гасит жизнь — она встраивается. И мы понятия не имеем, что будет, когда эта хворь поступит в тело существа настолько высокого порядка, как Кальцифер-Тхун. В тело, которое дышит в ваши Великие Горны.

Я перевёл дыхание.

— Поэтому я считаю, что это оружие нельзя даже рассматривать, каким бы действенным оно ни казалось на первый взгляд.

— И всё же, — Октавио сухо постучал пальцем по столу, — сидящие здесь — далеко не глупцы, мастер. Мы прекрасно понимаем риски. Но понимаем и другое: под этой крышей собраны сильнейшие Целители Духа материка и островов. Заразу, которую в вашем Пределе, судя по всему, так и не научились лечить за годы, здешний подмастерье, — кивок в сторону Алекса, — купировал за несколько дней. Благодаря ресурсам Грандмастера и школе Цитадели. Так что я прошу вас взвешивать слова, когда вы сомневаетесь, что Совет осознаёт угрозу.

Он откинулся на спинку кресла. Раздражён и не скрывает.

— Мастер Октавио прав, Кай, — голос Иль-Примо прозвучал мягче, и от этого спор как-то сам собой осел. — Чтобы взвесить угрозу, в лицо её знать не обязательно. Хватает разума, трезвой головы и ремесла. У тех, кто сидит здесь, это есть. — Старик качнул головой. — Но за прямоту тебя уважаю. Слово твоё на обсуждении не пропадёт, обещаю. А теперь… — он приподнял сухую ладонь, — выкладывай, что у тебя за вариант.

Я помолчал. Стена не глухая, но всё-таки в каком-то смысле стена. Старик умён, его страшилками про гниющие колодцы не проймёшь — он будет считать. Стало быть, и давить надо туда, где моё оружие берёт числом, по счёту. А решать… решает пусть сам. Лишь бы решил правильно.

— Ладно, — кивнул я. — За основу берём «Пробойник Глубин». Геометрия выверена, образцы вы видели — наконечник броню высшего порядка пробьёт. Но начинку меняем подчистую. Ни кварца, ни заряда. Этому болту рваться внутри нельзя. Ему надо войти неглубоко и встать.

— Встать? — Сильвия повела бровью. — Снаряду, что прошивает такую чешую?

— Ограничитель хода. Позади наконечника — широкий упорный поясок, уплотнённый Вливанием Магмы. Наконечник проходит броню, поясок встречает её и гасит остаток хода. Тело болта ложится в мягкие ткани, в слой каналов, и не достаёт до ядра. Расчётная глубина — от восьми десятых до полутора локтей. Ядро остаётся целым. Горны остаются целыми.

Раньеро медленно поднял голову. Впервые посмотрел на меня по-настоящему цепко.

— А дальше — главное, — продолжил я. — На теле снаряда, за пояском, идёт рунный контур. Не боевой. Два знака, которых нет в ходовых библиотеках: один рассекает тонкую привязь, второй удерживает бесплотное. Мы с Эйрой подняли их сегодня из книг, что прислал Грандмастер. «Семь рассуждений о боге острова» и дневник современника Семерых основателей.

— И что же эти знаки делают? — спросил Иль-Примо тихо.

— Глушат зов. — Я выдержал паузу. — В дневнике прямо сказано: существа этого порядка не живут сами по себе. Они связаны в общую сеть, в единую волю, и у каждого есть канал — бесплотный узел в груди, через который идёт связь. Отрежь зверя от сети — и он уснёт сам, естественным сном. Без яда и скверны. Без заразы в дыхании, которым топятся ваши Горны. Семеро основателей, судя по всему, именно так и поступили: сначала оглушили, потом сковали. Я видел печать в каверне своими глазами — столбы держат тело, но сердце всей вязи целит не в плоть. Наутиз и Иса. Воля и поток. В грудь. Книги это подтвердили слово в слово.

В зале молчали. Лысый целитель перестал держать пальцы домиком.

— Конфликт контуров я решил, — добавил я, опережая вопрос Раньеро, который уже открыл было рот. — Пробивная амальгама на кромке — жертвенная, выгорает при проходе брони дотла. Поясок с Исой стоит между ней и знаками Глухоты стеной, гасит остаточное поле. К моменту, когда снаряд остановится, на нём живым останется только то, что должно работать.

Я положил ладони на спинку пустого кресла перед собой.

— Теперь по срокам и рискам. Риска это оружие не несёт. Худшее, что может случиться — оно не сработает, и зверь просто получит дырку в шкуре, какую он и сам не заметит. Я даже предлгаю сделать его чуть короче, чтобы наверняка не задеть ядро. Изготовить его можно быстро: основа отработана, руки набиты. Сегодня болт будет готов. — Я обвёл глазами стол. — Я понимаю, что Совет, скорее всего, оставит оба оружия. Это разумно — иметь запасной ход, если первый не сыграет. Но я прошу об одном: первым должно идти моё. Снаряд, который не несёт заразы, против снаряда, последствий которого не возьмётся предсказать никто в этом зале. По сути, это самое разумное из всех возможных решений. И поступи вы иначе — я бы крепко задумался, с кем вообще имею здесь дело.

По залу прокатились возмущённые шепотки — я слышал, как кто-то из целителей втянул воздух сквозь зубы, как Сильвия что-то коротко бросила Октавио.

Раньеро снова фыркнул, на этот раз отчётливо.

— Дерзкий малый, — проговорил он вполголоса, ни к кому не обращаясь. Косицы качнулись.

Иль-Примо поднял руку. Не сказал ни слова — просто поднял ладонь над столом, и зал потихоньку смолк.

Грандмастер откашлялся в кулак. Потом положил обе ладони на стол.

— Признаюсь, Кай, я впечатлён. — Он говорил медленно, как будто взвешивал каждое слово. — Провести такое исследование за неполный день… По книгам, которых до тебя никто толком не открывал десятилетиями. — Старик покачал головой. — Я всё больше убеждаюсь, что мы тогда едва не совершили огромную ошибку. Там, на испытаниях. Когда чуть не отказали тебе в праве стоять среди претендентов у горнов Цитадели.

Он помолчал.

— Я вижу, как всё продумано. Поясок, жертвенный контур, изоляция знаков. И то, что ты нашёл уязвимую точку в теле существа… это прекрасная новость. Как нельзя кстати.

— Он дерзок, — негромко произнесла Сильвия. Руки её лежали на столе неподвижно, белые полоски старых ожогов выделялись на коже. — Позволяет себе говорить с Советом так, будто…

— Он говорит то, что считает нужным, — голос Иль-Примо стал твёрже. — И это правда. Разве нет, Сильвия?

Он посмотрел на неё прямо.

— Если есть два оружия, и одно несёт в себе угрозу, а второе — нет… разве можно помышлять о том, чтобы первым пускать в ход то, что с угрозой? Разве здесь вообще есть предмет для обсуждения?

Я смотрел на старика и понимал, к чему он клонит. Он не давил — он бил по разуму, потому что в зале сейчас говорили в основном самолюбие да усталость. День слишком длинный, страха слишком много. Люди держались за своё уже не оттого, что верили, а оттого, что отступить было бы стыдно.

Сильвия, похоже, это уловила. Плечи у неё опустились.

— Верно, — проговорила она потише. — Вы правы, Грандмастер. Простите мне эту глупость.

Иль-Примо кивнул без всякого торжества.

Да уж. Старик держал их всех в кулаке. Не будь его — тут бы всё расползлось, к гадалке не ходи: Совет грызся бы до рассвета, Алекс дожимал бы своё, Октавио укладывал бы слова кирпич к кирпичу, и к утру остров остался бы ни с чем, не считая сорванных глоток.

Грандмастер молчал секунд тридцать, никак не меньше. По углам потрескивали жаровни. Где-то в глубине, через всю толщу камня, глухо ухнуло — гора напомнила о себе.

Потом поднял голову. Прошёлся взглядом по всем подряд — Октавио, Сильвия, целители, Раньеро, Алекс. И встал на мне.

— Впервые, — сказал он тихо, — даю добро без всякого совета. Под свою личную ответственность. — Пауза. — Куй своё оружие, Кай. Не теряй ни часа. Приступай прямо сейчас.

У меня внутри что-то отпустило.

Затем старик повернулся к Алексу.

— Что до твоего средства… Совет уже высказался по нему достаточно. И я, как и Совет, понимаю: если иного выхода не останется — придётся использовать и его. Время подумать, как быть дальше, у нас будет. Поэтому я принимаю и это оружие. — Он поднял палец. — Но оно будет вторым в очереди. Охотники пойдут к Спящему с двумя снарядами. Сперва — Кая. И только если оно не сработает — второе.

Раньеро оживился. Распрямился, развернул плечи, и косицы бороды качнулись — видно было, что у старого кузнеца зачесались руки. Сорок два года у огня, а глаза загорелись, как у подмастерья перед первой самостоятельной поковкой. Ему было плевать на споры, просто хотелось ковать.

А вот Алекс помрачнел пуще прежнего. Скулы заострились, пальцы на столе сжались в замок. Уязвлён. Его «гениальное решение» только что задвинули на вторую полку при всех. Он не смотрел ни на кого. В стол смотрел.

Мне даже на секунду стало его жаль.

— Вопрос оплаты вашего труда остаётся неизменным, — продолжил Иль-Примо, обводя взглядом нас обоих. — Когда оба оружия будут готовы, вы получите всё, о чём попросите. В рамках разумного, конечно. Но рамки эти крайне широки, сами понимаете почему.

Ещё бы не понимать. Когда под горой ворочается бог, а в проливе стоят сорок чужих вымпелов, торговаться о цене как-то глупо.

Старик ещё раз оглядел зал, потом повернулся к членам Совета.

— Если есть возражения — можете высказать их сейчас.

Он ждал. Октавио молчал, глядя поверх стола. Сильвия молчала. Целители не шевелились.

Иль-Примо удовлетворённо кивнул.

Потом поднял руку и вытер лоб. И я увидел — ладонь у него подрагивала. Мелко, едва заметно. Старик держал на себе остров, Совет, войну и проснувшегося бога разом — и держался, кажется, уже на одной воле. Сколько ему? Никто не знал. Но сегодняшняя ночь старила его быстрее любых лет.

— В таком случае, все свободны, — сказал он. — Приступайте к работе.

Уважаемые читатели. Автор с семьей уехал в долгожданный отпуск. Следующая неделя будет без прод. Спасибо что остаетесь с нами. До встречи через неделю.

Во двор мы вернулись тем же путём, каким уходили — через лабиринт коридоров, мимо жаровен с белым огнём и хмурых стражей на поворотах. Провожатый довёл нас до арки, кивнул и канул в полумрак. Дальше дорогу мы и сами знали.

Времени было в обрез, это я чувствовал кожей — гора под ногами не унималась, толчки шли один за другим, глуше и чаще, чем утром. Где-то в проливе рога уже отгудели, и теперь оттуда доносился размазанный расстоянием гул. Шла война, и теперь уже взаправду.

Но в брюхе урчало так, что хоть стой, хоть падай, а впереди — ковка, и не абы какая. На пустой желудок такую работу не вытянешь, тут хоть какой ты мастер. Сначала поесть, хоть наскоро.

Эйра шла рядом молча. Мы вышли из-под арки, и я остановился.

Ульф уже отобедал. Поднос с объедками стоял у стены, а сам великан носился по двору за Пыхом. Здоровенный детина, под потолок ростом, согнулся в три погибели, растопырил ручищи и крался за мелким огненным комком, что-то приговаривая себе под нос. А Пых, мелкий хитрец, нырял то под опрокинутую бадью, то в щель между плитами, потом взлетал по стене и снова срывался вниз, оставляя в воздухе оранжевый росчерк. Ульф хлопал ладонями по камню, а там уже пусто. И смеялся низко, как ребёнок, который никак не победит в любимую игру, оттого не теряя удовольствия.

Я смотрел на это, не торопясь окликать.

— Ульф для меня — больше, чем молотобоец, — сказал я тихо, не оборачиваясь к Эйре. — Думаю, ты это уже поняла. Ещё в кузне, когда он тебя в охапку сгрёб так, что рёбра пискнули.

Эйра не ответила сразу. Тоже глядела на великана.

— Скажи мне честно. — Я повернул к ней голову. — Что ты в тот миг почувствовала? Я ведь за лицом твоим следил. Неловко тебе было, это ясно. А ещё что?

Она помолчала. Постучала большим пальцем по указательному…

— Ульф — редкая птица, — проговорила наконец, не глядя на меня. — Большая и добрая. — Она перевела дыхание. — Удивляет меня вот что. Он с тобой столько прошёл, по твоим же рассказам выходит — и Замок, и Рой, и дорога через полмира. А не озлобился. Другой бы давно зачерствел.

— Раз было, — сказал я. — Видал я его злым. Всего разок за всё время.

Эйра наконец повернулась.

— В Чёрном Замке. Большая кузня, где гнули рядовых мастеров. Чуть кто норму недотянул или шов повёл — бригадиры за плеть. Лупили тут же при всех. — Меня и сейчас передёрнуло. — И тогда Ульфа… перекосило. Я уж думал, переломит он главного пополам. А у самого мороз по хребту от того, какими глазами он на ту плеть глядел.

Она молчала долго, потом сказала:

— И всё-таки Ульф… — и осеклась. Хотела сказать что-то, да удержала. Губы поджала.

А после всё же выговорила ровно, не сводя глаз с великана:

— Ты спрашивал, что я почувствовала. Так вот — будто домой попала. — И сама, кажется, опешила. — Чудно́. Не хотелось, чтоб он меня отпускал.

Я хмыкнул. Чего уж, понимал её.

— Дело знакомое. У меня то же.

Вот таким он мне и был — домом. Добрым балластом в лодке: швыряет тебя на волне, валит набок — а кверху килем не даёт перевернуться как раз та тяжесть, что лежит на дне.

— Меня вот что грызёт, Эйра. — Я снова смотрел на великана, а он как раз промахнулся мимо Пыха и плюхнулся коленями на плиты, ничуть не расстроившись. — С одной стороны — сила. Хочется дойти до края до самого и перешагнуть. А с другой…

Я замолчал, подбирая слова. Они выходили коряво.

— А с другой вопрос. А в этом ли вообще суть? Может, кто-то или что-то так всё хитро устроило в этом мире. Подсунуло приманку — силу — и сидит, глядит: клюнет дурак или нет. Может, вся эта сила — наживка на крючке. А настоящее — вот оно. — Я кивнул на Ульфа. — Остановиться и понять, что больше тебе ни черта не надо.

Эйра повернулась ко мне всем телом. В серых глазах застыло что-то среднее между недоумением и упрямством.

— Я тебя не понимаю до конца, Кай.

— В каком смысле?

— Чувства твои понимаю. А вот зачем ты сам себе перечишь — нет. — Она нахмурилась. — Ты же сам говорил, что прошёл уже через этот покой. Пять лет в той своей рыбацкой деревне. И не нашёл там того, что ищешь. Сам ушёл. А теперь говоришь, что покой и есть главное. Где правда-то?

Хороший вопрос. Я задумался. По-настоящему замолчал, перебирая в голове те пять лет.

— Да какой там покой, Эйра, — выговорил я не сразу. — Это снаружи так смотрелось. А внутри каждый день одно и то же ворочалось. Чинить каналы. Дотянуть до ночи и переползти на шаг вперёд. Жгло, как уголёк за пазухой, ни днём не отпускало, ни ночью. С ним ложился, с ним и вставал. — Я мотнул головой. — Тот же голод, что и теперь, никуда он не делся. Та же жажда и тяга за край. Только в рыбацкую одежду обряженная. А покоя — настоящего, такого, как у Ульфа — там и духу не было.

Эйра слушала, не перебивая.

— Без тебя он бы, может, и не выжил, — сказала она тихо. — Ты ведь за него отвечать взялся. Тогда, в самом начале. И он сейчас может вот так за мышью гоняться, дурачиться, только потому, что ты рядом. Потому что спокоен. Знает, что ты прикроешь.

Я задумался. В словах был свой резон, что и говорить. Но не совсем. Что-то тут не так.

— Знаешь… а ведь нет. — Я качнул головой. — Этот себе мышку где хочешь найдет. Посади его в клетку — и там кого-нибудь приручит, хоть таракана, да и тому рад будет. Так устроен. Нету в нём этого желания всё под себя ломать и грести. Живёт и живёт, и хорошо ему.

Мы оба замолчали, а во дворе всё шуршало и топало — Ульф зашёл на новый круг.

Потом великан вдруг остановился. Выпрямился, упёр руки в бока, отдуваясь, грудь ходила ходуном. И заметил нас.

Лицо его расплылось.

— Кай! — гаркнул он на весь двор, тыча пальцем себе под ноги, где как раз притаился Пых. — Ульф не может поймать Пыха! Не может! Он юркий! Шмыг — и нету его. Шмыг — и опять нету!

— Вижу, Ульф! — отозвался я, и сам не заметил, как улыбнулся. — Вижу, что не выходит у тебя.

— Совсем не выходит!

— Так а как ты его поймаешь? — Я развёл руками. — Пых-то вон какой мелкий по сравнению с тобой. Да к тому же огненный зверь, духовный. Такого голыми руками не возьмёшь — тут хитрость нужна.

Ульф задумался над этим всерьёз, наморщив лоб.

А я стоял и ловил себя вот на чем. Вся эта болтовня — про рыбок и мышку, про то, кто кого не словил — отчего-то меня согревала. Будто с груди скатывался камень. После всего, что навалилось за день — Совет, Алекс с его склянкой гнили, проснувшийся под горой бог, будто кто-то приоткрыл окно. Дышать стало легче.

Ульф потопал к нам, и Пых, бросив прятки, рванул следом. Вскарабкался по штанине великана, перебрался на широкое плечо и уселся там, обвив хвостом-уголёчком его шею. Будто и не он только что водил здоровяка за нос по двору.

— А что мы будем делать теперь? — спросил Ульф, остановившись перед нами.

Я глянул на Эйру, потом на великана.

— Теперь, дружище, мы будем ковать оружие. — Я кивнул в сторону навеса с горном. — Самое важное, какое нам пока выпадало. Ну или почти самое важное. Тут уже мерить не получается.

— Большое?

— Не очень. Но хитрое.

— А потом?

— А потом заберём всё, что нам причитается. До последней монетки.

Тут меня кольнуло. Усатый ведь так и не вернулся. Ушёл со своими охотниками к восточному склону, гонять одержимого Торна, и с тех пор ни слуху ни духу. А ведь в каверне, по словам Октавио, теперь и находиться нельзя из-за жара. Где он сейчас? Цел ли?

Я придавил эту мысль. Брок — мужик крепкий, не первый год по диким землям мотается. Восьмая ступень, ветеран с мандатом Гильдии. Если кто и выкрутится из любой передряги, так это он. Цел он. Точно цел.

— А потом, — повторил я уже тверже, — сядем и решим, что дальше.

— Дальше? — Ульф наклонил голову, как пёс, услышавший незнакомое слово.

— Цель-то прежняя. — Я машинально тронул кошель под рубахой, где лежал Камень с тлеющим внутри огоньком. — Мне камень нужно в себя вобрать до конца. А где это делать — пока не знаю. Не здесь же, под боком у проснувшегося бога и чужого флота.

Сначала заказ. Болт для Спящего. А там…

Я посмотрел на них двоих — на простодушного великана с огненной мышью на плече и на жилистую девчонку с Гряды, что глядела на меня зимними глазами и ждала. Поймал себя на том, что говорить не хочется громких слов, а сказать всё равно надо.

— Чувствую я, — проговорил негромко, — что жизнь меня дальше зовёт. — Я перевёл дыхание. — И я бы хотел, чтобы в это приключение мы отправились вместе.

Под навес мы зашли втроём — Ульф топал следом, Пых покачивался у него на плече.

— Ну всё. — Я прихлопнул в ладоши глянув на Эйру. — Есть живо! И ты, и я. Голодным к горну не встану и тебя не пущу.

Эйра спорить не стала. Примостилась на краю каменной лавки, подтянула поднос, что принесли с собой со двора. Хлеб, холодное мясо, шмат жёлтого сыра, кувшин со взваром.

Ели быстро, без церемоний. Я переломил хлеб, натолкал туда мяса и, жуя, говорил.

— Слушай. Времени у нас не «в обрез», его попросту нет. — Я ткнул куском в сторону ворот, откуда долбило. — Зверь прёт наверх, флот в проливе, каждый час на вес золота, так что про двадцать болтов и думать брось.

— А сколько вытянем? — Эйра хлебнула из кувшина.

— Два. — Я выставил пальцы. — И то если сработаемся быстро, без лишних движений и переделок. Кую один сам, на нём и проверю всё, нащупаю, где какая болячка вылезет. А ты рядом.

— Чего делать-то?

За это я её и люблю — по делу спросит, без долгих «а чего это ты», «а давай и я сама».

— Греешь да подаёшь. — Я отложил недогрызенный кусок, потёр ладони. — Держишь горн ровным. Я тебе уже говорил — у тебя жар через воздух идёт лучше, чем у любого из нас. Вот и держи мне болванку в одном тепле, пока я бью. Чуть остыла — ты её своим коконом обратно подхватываешь, не дожидаясь, пока я крикну. Флюс под рукой, кровенец под рукой. Я руку протянул — оно уже там. Понятно?

— Понятно. — Кивнула. — А Ульф?

— Ульф на кувалде. Куда ж без него.

Великан, услышав имя, заулыбался во весь рот.

— Ульф бьёт! — гордо сообщил он.

— Бьёшь, бьёшь.

Доели. Я смахнул крошки с верстака, разложил инструмент. Снаружи темнело — небо над двором из серого становилось чернильным, и только багровые сполохи великих горнов подкрашивали его снизу. Где-то ухнуло раз, другой. Баллисты, что ли. Или гора. Не разобрать.

— По форме, — начал я, пока Эйра выгребала угли в горн. — Этот не как прошлые. Прошлым надо было войти и разорваться внутри, а этому рваться нельзя — ему надо войти неглубоко, и встать намертво.

— Поясок, — сказала она. — Уже поняла.

— Да только есть проблема, до которой я раньше не додумался. Этот упор всё на себя примет. Наконечник-то нырнёт, а поясок упрётся, и в этот самый миг по нему так саданёт, что простое кольцо в лепёшку сплющит. И болт уйдёт глубже, чем нужно. К ядру.

Эйра разогнулась, смахнула пот со лба. Помолчала, прикидывая.

— Тогда упору плоским быть нельзя, — проговорила с расстановкой. — Плоский — да, сомнётся. А вот если не кольцом его, а… — она поводила в воздухе рукой, подбирая слово — клином. Конусом. Чтоб не в лоб бил, а как бы растекался по броне. Развозил тяжесть в стороны. У нас на Гряде так лемехи чинили, чтоб о камень не крошило. Не стенкой ставишь, а скосом.

А ведь верно говорит. Я-то всё про плотность гадал — навалить Магмы, кольцо уплотнить, чтоб не далось. А она зашла совсем не оттуда.

— Скос — это хорошо придумано, — сказал я. — Да только одним скосом не обойдёшься. Прикинь сама: конус упрётся, тяжесть разведёт — а вот на кромке, где он в чешую упирается, всё одно найдется точка, в которую вся сила стечётся. Вот там и лопнет.

— И как тогда?

— А вот как. — Я отложил зубило, ухватил уголёк и принялся чертить по закопчённой плите верстака. — Скос твой делаем, но не сплошняком. Под него, в тело болта, пущу Магму вглубь, прямо под конус. Чтоб конус не сам по себе торчал, а на уплотнённую сердцевину опирался. Скос тяжесть разводит — сердцевина её под собой держит. Поодиночке — грош цена обоим. А вот вместе…

Эйра склонилась над моими каракулями. Стукнула большим пальцем по указательному.

— Вместе — лемех на наковальне, — договорила.

— Во-во. Оно самое.

Она глянула на меня снизу вверх. В серых глазах что-то промелькнуло. Вроде как одобрила. А может, удивилась, что я её задумку не отмахнул в сторону, а подхватил и до ума довёл.

Взялись.

Болванку выбирал не просто. Переворошил то, что валялось в углу — мешок с диким каменным железом да другой, с железом высшей пробы. Дикое потяжелее, поплотнее, для упора в самый раз, но капризное, без флюса с ним намаешься. Взял дикое. Этому болту нужна тяжесть в пояске — его ж не вдаль метать, а в упор вгонять, так что пусть будет оно.

— Это? — Эйра вскинула бровь, оглядывая тёмную болванку.

— Это. Готовь пепельный флюс. Возни с ним больше, но без него порода расползётся.

Сунул болванку в горн. Эйра свела над ней ладони и воздух вокруг железа задрожал, потёк маревом. Жар не расходился по всему горну, как обыкновенно бывает, а сбивался вокруг заготовки тугим коконом. Болванка взялась вишнёвым, после оранжевым. Очень полезный в работе навык!

Я косился на это краем глаза и не мог насмотреться. Вот так запеленать металл воздухом, как одеялом, чтоб с краёв не остывал!

Развернул перед собой сетку Системы.

[Заготовка: дикое каменное железо. Чистота 81 %. Неоднородность структуры — высокая. Рекомендация: пепельный флюс перед проковкой, иначе раскол по жиле при осадке.]

Так и есть. Кивнул сам себе, зачерпнул флюса на кончик ножа, бросил на раскалённый металл. Зашипело, выгорело синим. Запах пошёл горький, с серой пополам.

Вытащил болванку на наковальню.

— Ульф. По моей руке.

Великан перехватил кувалду поудобнее, расставил ноги. Я ткнул клещами, легонько кивнул, и кувалда ухнула вниз. Раз. Болванка села, пошла шире. Я повернул, снова показал. Снова удар. Мы били тело будущего болта, гнали металл от середины к концам, оставляя в середине утолщение — будущий поясок.

Дело шло. Но дикое железо есть дикое. На третьем десятке ударов по краю утолщения поползла волосяная трещина — Система высветила её раньше, чем глаз бы поймал.

[Микротрещина. Развитие по жиле. Через 4–6 ударов — раскол пояска.]

— Стой! — Я вскинул руку. Кувалда замерла в верхней точке.

Эйра вскинулась:

— Что?

— Жила пошла. Тут. — Я ткнул клещами, хотя сама трещина была ещё не видна. — Если сейчас бить дальше — поясок лопнет.

— Где? Не вижу я ничего.

— Чутье у меня. Доверься. — Растолковывать было некогда, да и незачем. — Грей мне вот тут, отдельно. Жарче давай. Надо проварить, жилу заварить, пока не разбежалась.

Эйра переспрашивать не стала. Сдвинула кокон, согнала весь жар в одну точку — куда я показал. Металл там полыхнул ярче, добела почти. Я лёг левой ладонью поверх клещей, потянул из Нижнего Котла и погнал Огненную Ци в кромку. Чтоб зерно металла поплыло, сошлось краями и затянуло намечавшийся надрыв. Внутренний Горн отозвался низким гулом, в висках застучало.

[Проварка. Жила затягивается. Структура в зоне — 71 %… 78 %… 84 %.]

Пошло. Трещинка-намёк растаяла, металл сросся.

— Теперь флюса. Самую малость. — Я отнял руку, переводя дух, а Эйра уже совала мне нож с порошком, команды не дожидаясь. Умница.

Бросил, зашипело. И опять — Ульфу кивок, кувалда вниз.

За стенами так грохнуло, что с навеса труха посыпалась. Земля под наковальней вздрогнула. Пых на стропилах тревожно пискнул, рассыпав сноп искр. Ульф задрал голову.

— Бей, Ульф. — Я от заготовки не оторвался. — Не слушай. Гора сама по себе, мы сами по себе.

Великан выдохнул и саданул ровно туда, куда я хотел.

Мы так ушли в работу, что весь свет отвалился куда-то за край. Грохот, рога, чужой флот — всё осталось за стенами двора, а тут лишь горн, наковальня, оранжевый ком железа да три пары рук, что ходили как одна. Эйра гнала жар воздухом. Я держал форму и Ци. Ульф бил. Удар, поворот, ещё удар. Эйра подхватывала остывающий край раньше, чем я успевал понять, что он остывает. Я тянул из Котла, заваривал шов, и снова под молот.

Конус под пояском дался не сразу — дважды пришлось угол править, Система говорила, что скос крут и кромка стянет всю тяжесть в одну точку. Я сбавлял угол и гнал Магму под основание. На третий раз сетка наконец мигнула:

[Геометрия упора — в допуске. Сердцевина уплотнена. Расчётная стойкость пояска — удовлетворительно.]

Я разогнулся. Пот заливал лицо, рубаха на лопатках присохла. Ульф отдувался, навалившись на кувалду. Эйра отвела со лба прилипшую прядь, размазав по коже чёрную полосу, и не сводила глаз с болванки на наковальне.

Перед нами лежала первая форма. Болтом её ещё не назовёшь — заготовка корявая, тёмно-вишнёвая, ещё дышащая жаром. Но уже с телом, с клином-наконечником и пузатым скошенным пояском под ним.

— Есть, — выдохнул я. — Начальная форма готова.

Лаз сужался, и Брок полз на локтях, волоча за собой обмякшее тело пепельного, которое цеплялось плечами за выступы и оттого шло тяжелее любого мешка с рудой, какие он таскал в молодости на спор.

Торн опять отключился. Голова его моталась по камню, а из горла лез тихий хрип. Брок напевал песню, чтоб не терять боевого духа, так он делал всегда, когда было совсем туго.

— … Где ляжет зверь, там встанет вьюга, и сгинет тропка за предел… Тьфу ты, — выдохнул Брок, упираясь сапогом в породу и подтягивая ноющее тело напарника ещё немного на себя. — Я и сам уже на хреновом пределе, пепельный. Лежишь тут, понимаешь, без памяти, а я тяни.

Он замер, привалившись щекой к тёплому камню.

Обрубок Торновой руки он перетянул ремнём ещё у выхода из каверны, и кровь спеклась под коркой тёмной Ци, которой плеснуло в парня при взрыве. Эта же Ци, видать, и держала пепельного на свете, потому что обычный человек с такой раной давно бы остыл.

Брок и сам обгорел. Левый бок куртки спёкся в твёрдую коросту, прилипшую к коже, и каждое движение тянуло за собой эту коросту, отчего по рёбрам шла мелкая резь. После того, как Брок саданул по якорной руне и амальгама разлетелась, его подбросило и протащило через всю каверну, а потом обвалило половину сводов, и проходы, которые он помнил, завалило один за другим. Он сунулся в один — глухо. В другой — камень. В третий полез наугад, и вот ползёт по нему уже невесть сколько, и не понимает теперь, ведёт этот лаз наверх или в утробу горы.

Серой било отовсюду — из трещин в полу, из щелей в своде, жёлтой взвесью, оседавшей на губах горьким привкусом.

Дыхание не восстанавливалось. Грудь ходила, а толку с того было мало, и в голову уже полезла поганая мысль — что в этой кишке он и подохнет, седой дурак, который полез в гору за чужой бедой.

Брок усмехнулся в усы.

Подохнуть. Сразу после того, как взял девятую.

— Да хрена с два, — прорычал он и налёг с новой силой, и тело Торна сдвинулось, скрипнув по камню.

Серы становилось гуще, и Брок, не останавливая хода, выпустил Ци под кожу, окутал себя огненным коконом. Жёлтая взвесь вокруг лица зашипела, отступая от жара. Сделалось легче дышать. Он прислушался к тому, как сила идёт по жилам — полнее, ровнее, чем неделю назад, гудит в Нижнем Котле даже сейчас, на сухом остатке.

— А силушки-то прибавилось, — пробормотал он. — Гляди-ка.

Говорил он, понятное дело, не Торну, а тому, с кем до сих пор разговаривал, пока никто не видит и не слышит.

— Ну что, Йорн, — выдохнул Брок, переваливая напарника через горбатый выступ. — Не ждал ведь, признайся. Думал, усатый твой пьянчуга так и сдохнет на седьмой, у бочки, под лавкой. А он вон — девятую взял, старый чёрт. Ты-то, поди, на том свете крякнул от удивления.

Камень держал его, и Брок держал камень, и так он тянул себя вверх.

— Я ведь теперь, Одноглазый, может, и сам бы ту Мать завалил, кабы тогда силёнок таких имел. Скакал бы по тварям к ядру, как ты скакал, и помер бы красиво, чтоб бабы выли да песни складывали. — Он перевёл дух, упёршись лбом в породу. — А мне вон чего судьбина выкатила. Ублюдка этого пепельного тащить по норе. Геройство, мать его.

Лаз пошёл круче, и Брок остановился совсем.

Сил не было. Ци не было — кокон погас сам собой, и серная вонь снова налезла на лицо. Котёл пустой. Руки тряслись, и он смотрел на разбитые костяшки, и не узнавал.

— Ну ничего, — сказал он тихо. — Ничего. Повоюем ещё. Есть еще кого на этом свете прибить, чтоб и про меня сложили, как про тебя, одноглазая твоя рожа…

Он осёкся.

— Прости. Прости, Йорн. Это я так, по-братски.

Брок кое-как извернулся в тесноте и поглядел вперёд, туда, куда тянул всё это время. Свод там опускался, стены сходились, и проход скукоживался в щель, в которую и кошка прошла бы с трудом.

Ползти было некуда.

— Конец, похоже, — выговорил Брок совсем уже тихо. — Конец.

Он опустил голову.

— Свидимся, выходит. Коли сила наша опосля куда-то нас уводит, к предкам там или куда она всех нас тащит.

Брок лёг щекой на камень, рукой поверх неподвижного Торна. Сера садилась на ресницы.

Что-то шевельнулось под ладонью.

Брок вскинул голову. Торн смотрел на него — глаза открыты, серебристо-серые, мутные, но живые.

— Пепельный, — хрипнул Брок. — Ты опять очухался, что ли? Крепкий же ты, паршивец, я гляжу. Тебя убивать — и то намаешься.

Торн смотрел, и на лице у него лица не было. Брок знал, отчего. Парень уже дважды просил бросить его в завалах, сипел еле слышно, чтоб седой не возился, шёл налегке, спасался сам. И понятно было, из-за чего просит. Руки нет. А с одной рукой у наковальни не встанешь, и весь смысл, какой у пепельного был, видать, вытек вместе с кровью в спёкшийся ремень на обрубке.

Брок снова ухватил его покрепче.

— Ничего, ничего, — забормотал он, перехватывая поудобнее. — Сейчас выберемся, слышь? Сейчас.

— Нет там… — Торн дышал со свистом. — Выхода нет. Чую. Порода глухая.

Брок замер.

На секунду стало тревожно по-настоящему, до холода в животе. Кротовье чутьё у пепельного крепкое, это он знал по рассказам Кая.

Он тут же стряхнул с себя это.

— Все ошибаются, — буркнул он, отпуская Торна и разворачиваясь. — Даже такие кроты, как ты, парень. Бывает.

Назад ходу не было. Брок повёл ладонью по стене, по своду, надавливая, простукивая костяшками. Рудокопом он сроду не был, кайло в руках держал разве что по молодости, на каторге, два года, которые лучше не вспоминать. Но рука кое-что помнила.

— Тут рыхлая, — сказал он сам себе, нащупав участок, где порода поддавалась под нажимом, крошилась песком. — Ага. Тут.

Он собрал в кулак последнее, что нашлось в пустом Котле, плеснул на костяшки огнём и ударил.

Камень охнул, посыпался.

— Давай, сволочь.

Второй удар. Кожа на кулаке лопнула, и Брок этого не заметил.

— Можешь не… — засипел Торн за спиной. — Не выйдет. Нет там ничего…

Он закашлялся, не договорив, и кашель его был сухой.

Брок ударил третий раз и остановился. Лежал в тесноте, опустив разбитую руку, и слушал собственное дыхание, которое не желало выравниваться. За рыхлым слоем шла глухая, мёртвая твердь. Он это уже чуял. Пальцами чуял и тем местом под ложечкой, которое у старого охотника редко врёт.

Всё.

Не выбраться им отсюда.

Брок медленно сполз на бок и лёг.

Молчали оба. Сера сыпалась с потолка тихо, как снег в Пределе зимой.

— Слышь, пацан, — сказал Брок в темноту.

Торн не ответил. Брок его и не видел отсюда, только чувствовал.

— Думал ты когда, что вот так помрёшь? — спросил Брок. — В норе, под горой, серой надышавшись? Скажи по совести.

Торн молчал.

— А я вот не думал, — сказал Брок, и говорил он теперь медленно совсем. — Я думал, меня в лесу где-нибудь приберут. Тварь какая-нить, по старости, когда нога подведёт. Ну или, край, на море. Раз уж к рыбьей этой гильдии прибился, к охотникам, что всё больше по воде промышляют. Вот думал — захлебнусь когда-нибудь в солёной, и ладно. А оно вон как, видишь? До самого конца, выходит, не угадаешь. Не перестаёшь дивиться.

Он повернул голову. Торн лежал с открытыми глазами и смотрел в одну точку на своде, не моргая.

— Чего молчишь-то? — Брок пихнул его ногой легонько. — Давай хоть потолкуем напоследок. Вдвоём помирать веселее.

Торн молчал.

Брок ждал.

И тогда пепельный шевельнул губами, силясь что-то сказать, и видно было, что слова даются ему тяжело.

— Ну? — подтолкнул Брок. — Чего там у тебя?

— Я… — Торн остановился. Сглотнул со свистом. — Я думал… что мне всё скучно. Что не нужно мне ничего. Думал, понятно мне всё в этом мире… А теперь…

Он стиснул губы, зубы у него скрипнули, и видно было, как трудно ему это всё выговаривать.

Брок не отвечал.

Он понимал его до самого донышка, оттого что сам через это прошёл не раз и видел не раз, как у людей перед самым краем глаза вдруг распахиваются и они начинают глядеть на прожитое иначе, будто впервые.

Потому что пожить хочется.

Так оно и бывает.

Лежали так — Брок не считал, долго ли. Гора над ними не унималась. Толчки шли один за другим, глухие, и с каждым с потолка ссыпалась струйка серной пыли, и где-то в глубине, за мёртвой твердью, ухало что-то большое, ворочалось во сне или уже не во сне.

Торн молчал. Брок лежал на боку, смотрел в полутьму перед собой, в ту щель, куда не пройти, и сам не заметил, как губы зашевелились.

— И куёт кузнец, и поёт металл, и встаёт заря над горой…

Замолчал. Кашлянул.

— Тьфу. Гляди-ка, чего в башку лезет.

Торн не отозвался, и Брок повернул к нему голову, хотя в темноте видел разве что блеск открытых глаз.

— Это я про пацана нашего, — пояснил Брок, будто кто спрашивал. — Про Кая. Сам не знаю, чего вдруг про него запелось. Думаю себе — как он там, чёрт лохматый. Сковал своё железо или нет ещё. Дотянул до срока или гора его раньше нас всех приберёт. Интересно вдруг стало. — Он помолчал, сглатывая горечь с губ. — Песенку-то я сам про него сложил давно ещё. Только ему не пел — ни к чему. Засмущается, да и зазнается, чего доброго.

Он снова замурлыкал, тихо и нескладно:

— Бьёт молот в лад, поёт металл, что в горне жило — не остыло.

А кто железо презирал — тех то железо схоронило…

Закашлялся, не дотянув, грудь свело, и пришлось переждать, пока отпустит.

— Вот так примерно, — выдохнул он. — Дальше не сложилось.

Сера сыпалась. Толчок прошёл по скале, и под спиной что-то крякнуло.

— Тебе небось обидно, — сказал Брок, отдышавшись. — Я тут про чужого пою, а ты рядом подыхаешь. Давай и про тебя сложу, а? Только расскажи о себе чего. Я ведь про тебя, пепельный, ни шиша толком не знаю. Кувалда да молчанка.

Торн долго не отвечал, потом сипнул:

— Нечего про меня петь.

Брок вздохнул тяжёло, с присвистом из спалённой груди. Совсем парень руки опустил. Оно и понятно — кисти нет, гора заперла, серой травит. С таким раскладом и у крепкого внутри всё гаснет.

— А я всё одно спою, — сказал Брок упрямо. — Каждый человек песни стоит, хоть какой. А ты, пацан, не промах, я погляжу. Одержимый был, тварь чужую в себе таскал, а всё ж за каждый камень цепляешься. Я ведь за тобой сюда полез, дурак седой. Стало быть, и сдохнем тут на пару. А раз так — споём.

Он откашлялся, набрал серного воздуха в обожжённую грудь и затянул, перевирая мотив старой охотничьей:

— Шёл во тьме пепельный, не просил огня,

Был он духом крепче, чем старикашка я.

Руку гора вырвала — да не вырвала корень,

Будет его молот ещё с небом спорить…

Брок перевёл дух.

— И куда его Ци поведёт — кто бы знал,

Только чтоб наш крот Кая перековал.

Сыщет он долю, сыщет он дом,

А помирать нам рано — сдюжим вдвоём…

Он засмеялся, хрипло, и смех перешёл в кашель.

— Вот тебе и песня. Складно вышло, а?

Торн молчал, а потом окликнул:

— Брок?

Седой повернулся. В темноте глаза у пепельного светились серебром, как угольки под золой.

— Прав ты, — выговорил Торн со свистом. — Кроты тоже… ошибаются. Я ошибся. Назад. — Он сглотнул, силясь набрать воздуха. — Сзади есть рыхлая порода. Проползти назад… метров пятьдесят, может, шестьдесят. И там справа, понизу. Под выступом. Глухой камень тонкий идёт, а за ним пустота. Чую.

Брок нахмурился, приподнялся на локте.

— Не врёшь, пацан? Так прямо и чуешь сквозь камень? И на таком-то расстоянии⁈

Торн дышал тяжело, и в этом дыхании впервые за долгое время будто шевельнулось что-то живое.

— А то. Я ведь из Глубоких Руд. Нас мальцами в темень спускают на три месяца. Кто породу не услышит — тот наверх не вернётся. Я слышу.

— Назад-то доползёшь? — Брок уже подбирался к нему, цеплялся за обмякшее плечо. — С одной клешнёй, по этой кишке. Сможешь? Мне ведь тут назад не провернуться и тебя тянуть не выйдет.

Торн молчал, набирая силы. Потом сказал совсем тихо:

— Смогу. Чтоб ещё пожить — смогу.

Брок ожил. Хлопнул бы пепельного по спине, кабы смог дотянуться.

— Ну так ползи, кротовья твоя душа! — рыкнул он, и в голос вернулась прежняя напористость. — Ползи, а я ту стену обрушу, хоть лбом её прошибу! Поживёшь ещё, слышь? Поживёшь!

Торн кивнул. Еле заметно и упираясь здоровой рукой и обрубком, поволок себя назад, в темноту, по которой только что ползли сюда.

Ветер шёл с северо-запада, ровный, плотный, и Лейв ощущал его на лице, чувствуя кожей каждое изменение в потоке. Палуба под ногами ходила, лёгкий шлюп, посаженный в воду едва ли по ватерлинию, подбрасывало на встречной волне, и от этого подбрасывания человек послабее давно бы согнулся у борта. Лейв стоял прямо, опустив руки вдоль тела, волосы, стянутые шнурком, не трепало — воздух вокруг него лежал смирно, послушный и придавленный волей практика.

Шлюп назывался «Стриж». Команда подобрала имя сама, ещё до того, как Гильдия сняла с корабля всё лишнее, оставив голый корпус с одной мачтой да косым парусом, и теперь корабль оправдывал прозвище, скользя по проливу впереди всего флота налегке, без брони и баллист.

Позади, далеко за кормой, гремело.

Лейв слышал это через толщу ветра, который сам же и держал чистым около себя. Там у пролива стояла заслонка — два десятка вымпелов Иль-Ферро, сцепившихся с куда большим числом альдорийских кораблей, и командор Дзанетти, чей флагман держался в середине этой свалки, делал единственное, ради чего флот вообще вышел в воду этой ночью — не пускал чужие корабли дальше, к месту, где поднимался зверь.

— Идёт, — сказал слухач.

Старик сидел на корточках у мачты, прижав ладонь к палубе. Пьетро слушал воду ладонью.

— Знаю, — отозвался Лейв тихо.

Он чуял Левиафана сам. Плотность под водой росла, давила снизу на киль, и это давление он ощущал тем же чутьём, каким различал струю ветра — огромная и медленная масса Ци поднималась из глубины, и от неё расходилась по проливу низкая дрожь.

Впереди мчал второй корабль. Этот шёл ещё легче «Стрижа», совсем уж скорлупка, и на корме его двое алхимиков Гильдии раз за разом вышвыривали за борт глиняные шары, которые лопались в воде, выбрасывая облако той самой смеси, над которой колдовали в Цитадели последние сутки. Облако расходилось в толще воды плотным пятном нарочито громкой Ци, и зверь, поднимавшийся снизу растерянным и не понимающим, отчего вокруг него рвётся привычный покой, шёл на это пятно как на соперника, забредшего в его воды.

Приманка делала свою работу. Корабль-наживка плясал на волнах над зверем, в самом гиблом месте, которое только можно выбрать, и команда его знала, на что подписалась, выходя.

— Меж ними должен встать, — пробормотал слухач, не открывая глаз. — Промеж двух, аккурат посерёдке.

Лейв кивнул, понимая.

Замысел держался на простом расчёте: зверь вынырнет в коридоре между наживкой и «Стрижом», ослеплённый, ткнувшийся мордой в фальшивого врага, и в этот короткий миг, пока он будет соображать, его обнажённый бок окажется на расстоянии броска. Дальше работа Лейва.

Вода впереди начала расходиться.

Сперва это была долгая горба на поверхности, отчего волны разбежались по сторонам гребнями и «Стриж» резко повело, подкинуло носом так, что у мачты крякнуло, и слухач упёрся обеими руками в палубу, чтоб не покатиться к борту.

— Сейчас, — выдохнул Пьетро. — Господин Лейв, сейчас он…

— Тихо, — сказал Лейв, и старик смолк.

К нему по палубе, цепляясь за натянутый леер, добрался сигнальщик — молодой ещё парень, которого выворачивало последние полчаса, и теперь он держался за канат и говорил, давясь ветром:

— С кормы передают… Четыре чужих прорвались краем, обошли заслонку с правого крыла. Идут сюда. — Парень сглотнул. — Скорость у них малая, гружёные. Командор отрядил наперехват — должны срезать прежде, чем доберутся.

— Пусть срезают, — ответил Лейв, не оборачиваясь и не сводя глаз с расходящейся воды.

Он прикинул в уме. Вынырнуть, поразить зверя, дождаться, пока тот осядет — это половина дела, и половина лёгкая. Дальше начиналось долгое и грязное: на борту «Стрижа» лежали в ящиках длинные крючья, костяные пилы, цепи с воротом и две дюжины приспособлений, в которых Лейв не разбирался, а команда мясников из Сухого Дока разбиралась хорошо, и им предстояло вскрыть тушу, дойти до сердца, вырезать ядро и поднять его на палубу, не дав ему уйти на дно вместе с оседающим телом. Часы. На это нужны были часы, которых им не давали ни четыре прорвавшихся корабля, ни весь альдорийский флот за горловиной.

— Времени надо много, — проговорил он тихо, для себя. — Чтоб взять и вынуть.

И в этом был весь смысл сегодняшней ночи. Ядро Левиафана в трюме Иль-Ферро меняло всё. С ним в руках Гильдия получала то, ради чего Корона погнала через море сорок вымпелов, и держала это над водой, готовая утопить, расколоть, обратить в прах одним движением. Под такой угрозой даже Дзанетти со своей жидкой заслонкой получал право сесть за стол и говорить с командором чужого флота на равных.

Главное, чтоб сработало железо северянина.

Лейв опустил взгляд на болт, который держал в правой руке.

Тяжёлый, с укороченным телом и трёхгранным остриём. Лейв чувствовал, как по рунному пояску идёт тихое биение — Ци, запертая внутри ледяной коркой, ждала своего часа и не рвалась наружу. Он провёл большим пальцем вдоль кольцевой руны — той, что кузнец добавил последней, под его бросок, и почувствовал, как поток под пальцем стянулся, выровнялся, ложась по оси.

Хитрая работа.

Он не метнул ещё ни одного из этих болтов, и ему не нужно было метать, чтоб понять цену. Северянин, которого пять лет назад заказали ему мёртвым и которого он не сумел тогда сыскать, знал своё ремесло.

Вода впереди вздулась горбом в последний раз, и тогда заорали разом.

— Поднимается! — крикнул кто-то с носа, и почти в тот же миг слухач вскинул свободную руку, не отрывая ладони от палубы, и прохрипел то же самое, только себе под нос.

— Близко! — выдохнул Пьетро, голос его сорвался. — Господин Лейв, слишком близко он, прямо под нами почти…

— Сбавляй ход! — рявкнул капитан с кормы, перекрывая ветер, и матросы кинулись к парусу, отпуская шкот, заваливая косое полотно набок, чтобы выбить из него тягу.

Лейв стоял и понимал, чем это пахнет.

Зверь, поднимавшийся под килем, мог разнести «Стрижа» одним движением спины, и сам Лейв уцелел бы в любом случае — прыгнул бы заранее, лёг бы на ветер и ушёл от падающей воды, выплыв потом, а вот корабль уцелеть был обязан. В трюме «Стрижа» лежало всё то, чем команда Сухого Дока станет вскрывать тушу и доставать ядро и без этого железа вся ночь шла псу под хвост, сколько бы болтов он ни всадил зверю в бок.

«Стриж» дёрнулся, теряя ход.

Вода впереди поднялась холмом, потом холм пошёл вверх, превращаясь в гору, и эта гора росла из моря, расталкивая воду в стороны валами. Шлюп успел сбросить скорость ровно настолько, чтобы его не вздёрнуло на этой поднимающейся туше.

— Держи-и-ись! — заорали сразу несколько голосов.

Палубу повело. «Стрижа» закрутило на расходящейся воде, развернуло боком к валу, накренило так, что мачта пошла к воде. Каждый на борту вцепился во что попало. Слухач опрокинулся на бок и поехал, цепляясь ногтями за доску. Сигнальщика мотнуло к борту, и он повис на канате.

Лейв перехватил кормовой планширь левой рукой, болт сжал в правой намертво, и из этого перекошенного положения смотрел на зверя, прикидывая, где у того что и как короче добраться до нужной точки.

Левиафан вынырнул, зацепив пастью облако наживки, хапнул фальшивого врага вместе с водой и поднялся над поверхностью наполовину, выставив наружу горбатую спину с грядой шипов вдоль хребта. Длинный череп с гребнями над глазницами и часть тёмного бока, уходящего обратно под воду. И этой половины хватало, чтобы понять, что туша эта больше любого корабля в проливе, да и вообще больше всего, что Лейв видел живым за свою жизнь.

«Стрижа» к этому мигу почти положило на воду.

Вал, поднятый зверем, обрушился сверху, окатил палубу и Лейва с головы до ног холодной тяжестью, и сквозь эту воду он видел, что прыгать пока рано, суетиться нельзя и надо дождаться, пока корабль выровняется, а зверь осядет в воде поустойчивее.

Бам! — корабль качнуло обратно, киль ухнул вниз, мачта пошла к небу.

Кого-то на носу сорвало и покатило по палубе к шпигатам. Кто-то удержался, обхватив банку обеими руками. Слухача завалило окончательно, и старик лежал, кашляя водой. Лейв устоял, мокрый насквозь, не выпустив из руки ни планширь, ни болт, и едва «Стриж» поймал равновесие, рыскнув носом и осев ровнее, он крикнул через плечо:

— Сюда! Остальные — сюда, живо!

К нему по залитой палубе, скользя, пробрался один из людей Сухого Дока с длинным чехлом, и вдвоём они в четыре руки приладили Лейву за спину три оставшихся болта, закрепив чехол ремнями накрест, остриями вниз, рукоятями вверх, чтоб выдёргивать через плечо одним движением.

— Ладно, — выдохнул Лейв, повёл плечами, проверяя, как сидит. — Ладно.

Он смотрел на тушу и уже видел дорогу.

Туда — первый прыжок, на покатый горб, где чешуя ложилась плотнее. Оттуда — перебежка вдоль хребта, под шипами. Ещё прыжок — и он у места, где под бронёй проходила жила, ведущая к тому узлу, о котором толковали мастера в Цитадели.

— Готов! — крикнул он.

Корабля-наживки он больше не видел — то ли его накрыло волной, то ли отшвырнуло за гору зверя, это уже не имело значения. Зверь был перед ним и всё прочее перестало быть.

— Удачи, господин Лейв! — крикнул сзади капитан. — Во спасение Иль-Ферро!

Лейв усмехнулся.

До Иль-Ферро ему не было никакого дела. До острова, до Гильдии, до её Великих Горнов и её спящего бога. Был зверь и бросок, который предстояло сделать, а затем была доля и своя гильдия, которую он когда-нибудь поднимет на этом золоте. За этим он сюда и пришёл.

Он забрался на край кормы, встал на планширь, поймал ногами качку, согнул колени, и выпустил из себя ветер.

Прыгнул высоко, вложив всю силу в ноги, потому что до туши было прилично, и в этот миг, когда ноги перестали держать его и он повис между кораблём и зверем, накрытый шумом воздуха, Лейв поймал то самое чувство, ради которого вообще научился летать. Свободный полёт, когда тело сливается с потоком, когда сам гонишь из себя струю, подхватываешь чужую, идущую над водой, и идёшь по ним, как по невидимым ступеням. Ветер ревел в ушах, и этот рёв был самым любимым его звуком.

Десять метров до зверя. Лейв собрался, стиснул болт крепче, чтоб не вышибло из руки при ударе.

И — приземление.

Нога поехала по мокрой чешуе, скользнула вбок, он качнулся, и тут же зацепился, впившись стопой в стык брони.

Нога зацепилась, и Лейв на миг замер, прислушиваясь к тому, как ходит под ступнёй огромное живое тело, понял, что времени у него почти нет, ведь зверь способен уйти под воду в любое мгновение, утянув с собой единственный шанс на бросок. Он подтянул себя выше по покатому боку, упёрся, выпустил из ног струю воздуха и оттолкнулся.

Снова прыжок.

В полёте он подправил себя потоком, поймал восходящую струю над гребнем волны и развернул тело так, чтобы лечь стопами туда, куда метил. Глыба под ним шла быстро, он видел это по воде, расходившейся от туши валами на обе стороны, и приземлился он на ходу, точно в намеченное место. Затем побежал.

Бегом это назвать трудно. Стопы его едва касались чешуи, потоки ветра несли тело над хребтом, и Лейв собрал себя вокруг одного, к чему шёл — дойти до точки и ударить. Всё вокруг расплывалось в смазанную полосу, гребень шипов мелькал справа, тёмная вода неслась слева, и в этом хаосе он держал направление чутьём, каким обычно различал ветер. Всю тушу он прошёл за несколько ударов сердца.

Узел сидел ниже. Чтобы достать до него, надо было спуститься на бок, над водой. Потому что бить в упор неудобно, наискось, против руки. К тому же, снаряд не наберет достаточную скорость, чтобы войти.

Лейв сделал рывок вбок.

Он угадал поток раньше, чем тот пришёл, дождался его и резко прыгнул, повиснув над водой, паря на струе, увидел сбоку зверя то самое место, где бронированная жила подходила ближе всего к груди. Он ударил собственной Ци ветра в противоход естественной струе, идущей от туши, и застыл в воздухе, выровнявшись.

Вот она.

Болт лежал на изготовке, и думать было некогда, рука работала на чутье и на даре. Лейв метнул, вложив в бросок весь поток. Ветер обхватил снаряд, поволок, и руны на пояске вспыхнули разом — этот кузнец сделал всё верно, потому что без рун болт разорвало бы прямо в полёте, а он шёл по дуге, как и было задумано.

Держаться в воздухе дольше Лейв не мог. Он оттолкнулся от струи, разворачивая себя обратно к спине зверя, и ветер понёс его, а болт в это время дошёл до точки и вошёл.

Лейв видел это.

Снаряд не встретил сопротивления, погрузился в чешую мягко, ушёл целиком, и над тем местом сомкнулась тёмная броня, словно он канул в воду. Лейв опускался на хребет, успел вдохнуть, выдохнуть, прислушался к тому, что сделает железо.

Сперва тишина.

Потом ударило гулко и глубоко. Лейва подбросило с хребта вверх, и он поймал поток, чтобы вернуться. Левиафан издал пронзительный рёв, от которого все струи в воздухе сорвало с привычных мест и понесло вкривь, Лейв ощутил эту перемену кожей.

Ждать он не стал.

Уверенности в том, что болт лёг точно в узел, у него не было — снаряд мог войти рядом, мог зацепить край. Он прыгнул снова, ветер подхватил его, и тут струи от дыхания зверя, бешеные и неподвластные ничьей воле, поволокли тело дальше, чем он рассчитывал, собственная Ци не справилась.

— Чёрт, — выдохнул Лейв.

Он выбросил мощный толчок воздуха, удержался на месте, и рука уже тянулась через плечо за новым болтом. В боку зверя, там, где вошёл первый, набухало огромное красное пятно, пульсирующее и живое. Море под ними кипело, и Лейв увидел впереди корабль-наживку у самой пасти. Левиафан в ярости смял эту скорлупку, обратив её в щепу одним движением челюстей.

Лейв занёс второй болт.

Он метил в ту же точку, чуть левее, потому что теперь сквозь красное свечение различал прозрачные нити, тонкие русла Ци, сходящиеся к одному месту, видел узел, и понимал, что в первый раз промахнулся, хотя промахом этим разворотил зверю всё нутро.

Бросок.

И снова огромное усилие, чтобы вернуться на спину. Левиафан выбросил из себя столько Ци разом, что по чёрному небу на миг прошёл странный отблеск, фиолетовый. Лейв не дотянул до хребта, схватился за чешую обеими руками и повис.

— А-а-агх! — вырвалось у него.

Под ладонями ударило новым взрывом, чешуя завибрировала, и Лейв удержался с трудом, вжимаясь в стык брони всем телом.

— Держать! — заорал он сам себе, потому что больше ничего сделать не мог.

Только держаться, только досмотреть, что будет дальше. Наверх было не забраться. Надо ждать. Зверя трясло, нутро его ходило ходуном. Лейв повёл глазами в сторону и увидел, что пульсирующее свечение в боку растёт, ширится, доползло уже почти до него самого.

Уходить.

Этот взрыв, или чем оно станет, зацепит и его. Лейв прыгнул вправо, поток ветра тут же сшиб его с задуманной дуги.

— А-а! — он снова вцепился в чешую.

Наверх. Только наверх. Прыжок, ещё прыжок. Чешуя Левиафана горела под ним, переливаясь фиолетовым, ходила волнами. Лейв карабкался вверх, всё дрожало под стопами, и он погнал вдоль хребта от расползающегося пятна. Два болта за спиной, и в голове мелькнуло, что они уже не пригодятся.

Сзади ухнуло опять. Рёв Левиафана поднялся выше прежнего, и Лейв ощутил, как спина зверя кренится набок.

Бежать. Только бежать.

Три секунды, четыре, всё расплылось в сплошную смазь. Впереди мелькнул «Стриж». Прыжок. Ветер ударил в спину, и Лейв понял, что потоков под собой больше не чует совсем. «Стрижа» от ударной волны заваливало набок, и Лейв летел прямо на парус, выставив перед собой руки. Плечо его, колено врезались в мачту, парус он пробил собой насквозь, а дальше осознавать он уже ничего не успел.

Только падение.

Затем удар.

Работа шла тихо. Первая форма остыла, я обжал её начисто, вывел упор под конус, и теперь оставались только руны. Я склонился над телом болта, штихель в руке, свет от горна ложился на металл косыми полосами, а Эйра держала над заготовкой свой воздушный кокон, гоняя жар туда, куда я показывал подбородком, потому что руки у меня были заняты.

— Ниже держи, — сказал я, не поднимая головы. — Тут остыть должно, а тут греть.

Эйра свела ладони теснее, и тепло сместилось. Ульф сидел на корточках у стены, Пых свернулся у него на плече угольком. Великан следил за моими руками, приоткрыв рот, как всегда, когда я вырезал тонкое.

Я вёл первую борозду — «Рассечение Привязи», ту самую петлю с чертой, которую мы с Эйрой вытянули из фолианта Ферро. Штихель шёл ровно, зерно металла поддавалось, и я уже примерялся к углу для второго знака, когда снаружи, поверх городского гула и далёкого грохота у пролива, прошёл звук.

Я замер.

Штихель повис над бороздой. Эйра тоже подняла голову, кокон её дрогнул, жар пополз в сторону.

Звук шёл откуда-то с моря, размазанный расстоянием и ветром. В первое мгновение я принял его за баллисту или за очередной толчок горы. Потом он изменился, поднялся, надломился где-то в середине, и тут меня будто окатило холодной водой из бочки Гуннара.

Я слышал этот голос раньше, когда видел Левиафана лично, издали. Через через ту серную каверну — рёв, что резонировал под самой скалой. Только тогда в нём была ярость, а сейчас в этот вой намешана боль.

Я стоял с занесённым штихелем, слушал, и понимал, что кричит Левиафан. Кричит зверь, которому вспороли нутро, и кричит он так, как кричит существо, которое понимает, что с ним делают, что с ним будет, что это конец. Не воет как скотина под ножом мясника, а воет кто-то, кто соображает, помнит столетия и чувствует, как гаснет внутри огромная жизнь.

Значит, сработало. Значит, Лейв дошёл, метнул и попал. Болты мои легли куда надо.

Я должен был обрадоваться, ждал ведь этого, работал ради этого, не спал ради этого. А в груди вместо радости что-то стянулось в комок и дышать стало трудно.

Вой долго шёл, не смолкая, перекатываясь через город, и в нём слышалось что-то такое, отчего хотелось зажать уши и одновременно нельзя было, потому что это моя работа.

Выбора-то не было. Я это твёрдо знал каждой жилой. Зверь поднялся бы, и не мы, так его взяла бы Альдория, и всё равно вспороли бы, только ради умирающего короля. Кто-то должен был это сделать. Мы сделали первыми.

Я поднял глаза на Эйру.

Она глядела на меня через дрожащий жар, и в серых её глазах, подсвеченных снизу оранжевым, стояло ровно то же, что и во мне — понимание и печаль. Она тоже слышала, что в этом вое.

Мы молчали оба, а зверь кричал.

Потом вой пошёл на убыль — опустился, потерял высоту, дотянул до долгого и хриплого звука, будто выдох из огромной груди, который всё не кончался и не кончался, и оборвался.

Стало тихо. Осталась война у пролива, безразличная ко всему. Кто-то там ещё дрался и выполнял приказы.

Я положил штихель на верстак. Постоял, опустив руки.

— Рыбка, — сказал Ульф.

Я обернулся. Великан поднялся с корточек, Пых скатился с плеча ему на руку.

— Большая рыбка, — повторил Ульф совсем тихо, глядя в темноту за навесом. — Умерла.

По щекам у него текли слезы. Он поднял ладонь, стёр, размазал сажу, а слёзы шли снова, катились крупные, и с носа тоже текло. Он утирался рукой, и всё утереть не мог.

Я молчал. Слова не находились.

— Сработало, — сказала Эйра.

— Да, — ответил я.

Голос вышел чужой. Я попробовал улыбнуться, потому что радоваться-то надо было, и что-то с лицом сделал, а внутри осталась пустота.

— Сработало, — повторил я и отошёл от верстака. Сел на табурет у стены, упёрся локтями в колени. — Слышал я. Всё как надо сработало.

Эйра обошла горн. Подошла тихо, шагов её я почти не услышал, и положила руку мне на плечо осторожно, будто на что-то горячее.

— Здорово, — выговорил я. — Правда здорово. Получилось.

Радости в словах не было ни на грош. Я сам это слышал.

Эйра руку не убрала.

— Знаю, что ты чувствуешь, Кай, — сказала она негромко. — Вижу.

Я поднял на неё голову.

И вот тут до меня дошло по-настоящему, что я, собственно, делаю — кую железо, которым убивают. И убивают им не всегда тех, кто это заслужил — например, тварь, что пришла жрать людей. Иногда убивают вот такое — то, что кричит с болью и разумом.

— В этом крике, — сказал я, подбирая, — было столько… — Я запнулся. — Не знаю, как назвать. Души, что ли.

— Я слышала, — сказала Эйра. Присела на корточки рядом с табуретом, чтоб глаза вровень. — Оно умное было очень. — Она помолчала. — Может, и мудрее нас. Всех нас вместе взятых.

Я опустил голову, глядел себе под ноги, на утоптанную золу двора.

— Оно не заслужило этого.

Эйра не ответила.

А у меня в памяти повернулось что-то давнее, из другой жизни, которую я почти уже и не вспоминал. Люди, что когда-то тоже гнули спины над оружием. Хотели сделать самое сильное, какого свет не видел. Совершенное. И сделали. А от него после сгинули тысячи, что ни в чём не были виноваты — старики, бабы, дети, которые и не знали, за что их. Люди, которые создавали ту силу, тоже, поди, гордились работой, пока не увидели, что вышло.

Я втянул воздух глубоко, чтоб отпустило.

— Такая у нас работа, — сказала Эйра.

— Такая у нас работа, — повторил я за ней. — Куём оружие. За это нам слава и деньги. — Я потёр лицо ладонью. — Одним железом бьют тварей, которых и жалеть-то не о чем. А другим… другим достаётся вот это. То, что ни в чём не виновато. Просто зверь. Огромный, высокого ранга. Хотя я и сам толком не знаю, что оно значит — высокий ранг. Духовный Лорд.

Я замолчал, и всплыло вдруг совсем далёкое.

— Отец мой охотником был, — сказал я тише. — Дома, в Вересковом Оплоте. Большим охотником, вожаком. Арвальдом звали. Умер, когда я мальцом был совсем, едва его помню. — Я сглотнул. — А вот это помню. Рассказывал он про таких. Про Лордов. Говорил, зверь, который живёт долго, сотни зим, в месте, где сила густая, где Ци копится и копится — он не просто силу набирает. У него внутри жилы, по которым сила ходит, делаются всё тоньше, всё запутаннее, и чем их больше, чем они сложнее сплетены, тем больше у зверя ума. Тем больше в нём чего-то… человеческого. А может, и выше человеческого. Отец говорил, старый Лорд горы или реки помнит больше, чем целая деревня стариков, и понимает такое, чего нам и не понять.

Я поднял глаза.

— Так он мне говорил. Мальчишке. Я тогда думал — сказки.

Эйра слушала, не перебивая, постукивала большим пальцем по указательному.

— А с другой стороны, — я мотнул головой, — в каверне, у спящего этого, у Сольфара, было видение. Паутина какая-то. Жгуты через весь мир, а в узлах — эти Лорды. И над ними что-то сидело большое. Всеми ими вертело. — Я нахмурился, вспоминая тот холод. — И вот чего я не пойму до сих пор: добра оно нам хотело или наоборот? Своё что-то. Не могу сказать, что желало нам добра. Скорее уж наоборот, если по правде. Так что, может, и хорошо, что мы этот узел из паутины вырвали.

Я развёл руками.

— Не пойму, а паршиво всё равно. Только сейчас вот прочувствовал, что натворил. Пока не услышал — не думал.

— Ты жалеешь? — спросила Эйра.

Поглядел на неё и молчал.

— Нет, — сказал наконец. — Наверное, нет. Это моя работа. То, что я умею делать хорошо. И людей это спасёт, много людей. — Я перевёл дух. — Просто не думал об этом, пока крик не услышал.

Встал с табурета.

Ульф так и стоял у стены, тёр глаза кулаком. Слёзы уже не текли, но лицо было мокрое, и он всё водил по нему рукой, размазывая грязь, и глядел в пол.

Я подошёл к нему. Положил руку на плечо — высоко пришлось тянуться, как всегда.

— Эй, старина.

Он не поднял головы.

Я не убирал руку, стоял и ждал, пока он глянет на меня. Он глянул наконец исподлобья красными глазами.

— Мне тоже больно было это слышать, Ульф, — сказал я. — По-честному. Больно.

Он смотрел.

— Но это нужно было сделать. — Я сжал его плечо. — Если эту рыбку не убить, если бы она поднялась… и ее убили другие, тогда умерли бы люди. Тысячи. И дети умерли бы. Такие, как Брик. Помнишь Брика?

Ульф моргнул и кивнул медленно.

— Больно, — сказал я. — А деваться некуда. Такая жертва. Так наш мир устроен, дружище. Мы хорошее дело сделали. Просто у хорошего дела бывает оборотная сторона, тяжёлая. Вот она.

Ульф молчал, глядел на меня внимательно, шмыгал носом. Пых у него на руке пискнул тихонько, потёрся о великана боком, и Ульф прижал зверька к себе ладонью.

Долго молчал. Я уж думал, не дошло до него может?

Потом он заговорил тихо и с расстановкой, подбирая каждое слово, как всегда подбирал, когда думал о сложном.

— Рыбка, — сказал он. — Большая рыбка. Она отдала свой плавник, и хвост, и глаза. — Он запнулся, зашевелил губами. — Чтобы… чтобы…

Слова кончились. Он свёл брови, силясь.

— Чтобы дети жили, — договорил я за него негромко. — И были счастливы.

— Да, — Ульф закивал, ухватившись за это. — Чтобы дети жили и были счастливы. — Он снова замолчал, глядя на меня, а потом сказал вдруг совсем тихо: — Как когда Ульф режет рыбку из деревяшки. И отдаёт детям. Пьетро. Бьянке. И больше никогда её не видит. Отдал — и нету. — Он повёл плечом. — Так и тут. Почти так. Только… сложнее немножко.

У меня что-то дрогнуло в горле.

— Так, Ульф, — сказал я. — Ты хорошо сказал.

Он смотрел на меня ещё, будто проверял себя, потом кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — Кажется, понимаю, Кай.

Помолчали ещё. Огонь потрескивал в горне, за стенами двора всё катился глухой шум боя, а над ним, ни с того ни с сего, снова забил сигнальный колокол Цитадели, который за этот день бил уже столько раз, что я перестал считать. Я стоял, слушал этот звон, и вдруг во мне поднялось желание подойти к тому, кто рядом.

Я повернулся.

Эйра глядела на меня. Стояла у горна, руки опустив, и смотрела так, что от этого взгляда, принимавшего меня целиком, вместе со всей моей пустотой, сделалось теплее в груди, где ещё минуту назад ныло.

Я подошёл к ней. Взял за за жилистую руку, в мелких белых шрамах ладонь, к которой привык за эти дни. Она опустила глаза вниз, на моё касание, и не отняла руки.

Шагнул ближе. Обнял её, и она уронила голову мне на грудь. Мы так стояли, и я слышал, как за стеной ухает что-то тяжёлое, чувствовал под ладонями, как она едва заметно дрожит.

— Спасибо, что ты рядом, Эйра, — сказал я тихо, ей в льняные волосы, пахнущие дымом и окалиной. — Знаешь… я давно хотел сказать, но всё не выходило как-то.

Она замерла. Дышать перестала почти.

— Что? — выговорила она совсем тихо, не поднимая головы.

Я чуть отстранился. Тронул пальцем её подбородок, повёл вверх, чтоб встретиться с ней глазами.

— Я люблю тебя, Эйра.

И замолчал. Глядел ей в серые, влажно дрожавшие в свете горна глаза.

Дыхание у неё шло редкое, я его почти не улавливал. Она сглотнула. Губы шевельнулись, а звука не было. Потом всё же выговорила совсем тихо, и видно было, что даётся ей это трудно не оттого, что неправда, а оттого, что она такого, наверное, никогда никому не говорила за всю свою жизнь.

— Я… — Она перевела дыхание. — Я тоже… люблю тебя, Кай.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза, и тепло разливалось у меня в груди. Я почти телом чувствовал, как мой центр под грудиной сходится с её центром, и Ци наша будто перемешивалась, сливаясь в одно.

За спиной раздался низкий бас.

— Ульф тоже любит Кая и Эйру.

Довольный, радостный и детский по-настоящему, будто радуется малец, увидевший, что у взрослых, за которых он держится, всё хорошо. Я не выдержал и засмеялся, и Эйра засмеялась тоже, Ульф сзади загудел, вторя нам, прижимая к себе Пыха.

Вот так. От мёртвой рыбины к тому, ради чего, может, и стоит топтать эту землю.

— Работаем дальше? — спросил я, когда отсмеялись.

Эйра кивнула. Глаза у неё искрились, и я кивнул ей в ответ.

Тут я услышал много шагов разом, тяжёлых, идущих от арки.

Я обернулся.

Из-под навеса было видно, как во двор входят люди — несколько человек, крепкие, а впереди глава Гильдии Ядра, Вальмонте, кряжистый, с обветренным своим лицом в шрамах. Мы глядели на них, они на нас. Вальмонте держался сурово, а в полутьме глаза его поблёскивали.

Помолчали. Потом Вальмонте пошёл вперёд, ступил под навес, а остальные остались сзади, у арки. Он оглядел новую заготовку на верстаке, покосился на неоконченную борозду, перевёл взгляд на Эйру, на Ульфа, задержался на Пыхе, устроившемся у великана на руке.

Я молчал. Ждал, что дальше.

— Сработало, — сказал Вальмонте.

Голос его был ровный, а лицо начало ломаться.

— Чёрт возьми, парень. — Он качнул головой. — Ты это сделал.

И вдруг гаркнул торжественно уже, во весь голос:

— Сработало, северянин! Ха! Сработало!

Он шагнул ко мне и сгрёб в охапку, ударил ладонью по плечу крепко, так, что кости хрустнули.

— Держи своё золото, пацан. — Он полез за пазуху, вытянул тяжелый мешочек, и сунул мне в руки. — Заслужил.

— Мы заслужили, — сказал я, кивнув на Эйру и Ульфа. — Мы.

— А, — Вальмонте махнул рукой. — Хрен там разница. Ты, вы. — Он снова хлопнул меня по плечу. — Всё сработало! Зверь брюхом кверху, наши уже подошли, ядро из него тащат! — Он ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону моря. — Ты спас чёртов остров, парень! А может быть и все Вольные города!

Я держал мешочек в руке, чувствуя, как оттягивает ладонь тяжесть, которой в прошлый мой аванс не было и близко.

Вальмонте отступил на шаг, глазами повёл по навесу и остановился на верстаке, где лежала недоделанная первая форма «Жала» с той единственной бороздой, которую я успел вывести до крика зверя.

— Для Цитадели, значит, куёшь уже, — сказал он, кивнув на заготовку. — Спящего усыплять.

— Начал, — ответил я.

Он хмыкнул в бороду, потёр пальцем шрам на щеке и снова ткнул подбородком в мешочек в моей руке.

— Ты сперва погляди, чего я тебе там отсыпал. Погляди-погляди. — Он говорил ворчливо, а в голосе сквозило что-то ещё, чего я не разобрал. — Помню я, парень, чего тебе Альдория совала. Двести золотых за один болт да лодку до материка. И помню, чего ты им ответил. Гильдия про это тоже помнит. Не в наших правилах на такое глаза закрывать.

Я взвесил мешочек на ладони.

Тяжёлый. Тяжелее, чем должно быть за оговоренные тридцать пять, что оставались от пятидесяти после аванса. Пальцами через ткань я чувствовал, что монет там куда больше положенного.

Эйра подошла ближе, встала у плеча, глядя на мою руку.

Я развязал шнурок, разжал горловину. Внутри тускло блеснуло золото, и его было много.

— Пересчитать? И так вижу, что больше чем надо — сказал я.

— Не больше, чем надо, — сказал Вальмонте. — Ровно столько, сколько эта работа стоила по-настоящему.

Я прошёл к верстаку и ссыпал монеты на доску. Они раскатились по столешнице, звякая, и несколько скатились к краю, я придержал их ладонью.

— Монетки! — Ульф подался вперёд от стены, Пых у него на руке вскинул голову на звон.

— Хочешь, сочту? — Эйра уже тянула руку к рассыпанному золоту. — Быстро выйдет.

— Сочти, — сказал я. Считать самому не хотелось.

Она принялась перебирать монеты, сдвигая их пальцем в стопки по десять, и делала это ловко. Вальмонте стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня, и я понял, что он ждёт, как у меня переменится лицо.

Я стоял спокойно.

А внутри крутились мысли, что вот оно наконец случилось по-настоящему. В прошлый раз, в Чёрном Замке, я выковал клинок, которым свалили Мать Глубин, и заслугу приписали фон Штейнам, а меня заперли под стражей, а после я бежал через тайный ход с чужим золотом в кармане и чужим именем на языке. Тогда меня оценили петлёй и подозрением. А сейчас на моём верстаке лежало то, что признавало сделанное открыто.

Эйра сдвинула последнюю стопку, выпрямилась и склонилась к уху.

— Сто, — шепнула она тихо, чтобы Вальмонте не слышал. — Тут сто золотых, Кай.

Я перевёл дыхание.

Сто. Да пятнадцать аванса, что уже лежали у меня. Сто пятнадцать за один заказ.

— Значит, сто пятнадцать всего за эту работу, — проговорил я вполголоса, больше себе, чем кому.

Сердце застучало чаще, и я ничего не мог с ним поделать. Я стоял перед грудой золота, которого хватило бы деревне в Пределе лет на десять-пятнадцать, и всё не мог уложить в голове, что это моё, что я сделался в одну ночь тем, кем не был ни разу за две прожитые жизни.

— Ну⁈ — не выдержал Вальмонте, и в скрипучем голосе прорвалась усмешка. — Доволен, кузнец? Или тебе всё мало, северянин?

Я не дал лицу дрогнуть.

Постоял ещё, глядя на монеты, потом подошёл к старику.

— Благодарю, — сказал я. И сказал это так, как редко что говорю — от самого сердца. — Чертовски приятно, мастер Вальмонте, когда работу оценивают вот так. По правде.

Он крякнул, будто я его смутил, отвёл зоркий взгляд в сторону горна.

— То-то, — буркнул он. — Считай это знаком. Гильдия с тобой работать хочет и дальше. Не обещаю, что всякий раз столько отсыплем, ты пойми. — Он поднял корявый палец. — Этот заказ был особый. Судьбоносный, чтоб его. От него зависели не только Великие Горны, а, может, и все Вольные города разом. Оттого и цена. Другие заказы будут проще и дешевле. Но знай одно, парень: ежели тебе работа понадобится — Гильдия Ядра в первых рядах встанет, чтоб её тебе дать. Уговор?

Я подумал.

— Хорошо, — сказал я. — Если буду там, где будет Гильдия — приду к вам первым. Такое не забывается.

Вальмонте вытянул руку в мозолях и старых рубцах. Я сжал её, и он тряхнул мою крепко.

— Вот и добро, — сказал он и, не отпуская сразу, шагнул ближе, понизив голос. — Ты мне вот чего скажи. Цитадель-то тебе чего посулила за второе железо? За то, чтоб Спящего усыпить.

— Цену не обговаривали, — ответил я. — Иль-Примо сказал — проси, что хочешь.

Вальмонте отпустил руку и цокнул языком, недовольно поведя головой.

— Не обговаривали, — повторил он. — Тьфу. Так дела не делаются, парень. Сколько работа стоит — всегда наперёд уговаривай, до последней монеты, покуда за молот не взялся. После уже поздно.

— В суматохе всё вышло, — сказал я, пожав плечом. — Война, зверь, толчки эти. Не до торга было.

Он помрачнел, потёр косу, свисавшую на грудь.

— Не до торга, — проворчал он. — Оно понятно. А ты всё одно с ними держи ухо востро. — Он мотнул головой куда-то вверх, в сторону Цитадели, чьи колокола только-только отбили новый набат. — Там разный народ сидит. Мастера, Совет, Искры эти. Иные тебя со свету сживут и не поморщатся, а ты и не поймёшь, откуда прилетело. Пообещать пообещают, а после найдут, как слово повернуть.

— Я заметил уже, — сказал я тихо.

Вальмонте глянул на меня искоса, будто прикидывая что-то.

— Ну коли заметил, — сказал он, — то и ладно. — Он помолчал, пожевал губами. — Иль-Примо, впрочем, слово держит. Старик крепкий, старой закалки. Коли обещал — сдержит, тут я за него поручусь. Только держится всё на нём одном. Пока он тут сидит — и порядок какой-никакой есть. А не станет старика — многое переменится на острове. И, помяни моё слово, не к лучшему.

Мы помолчали.

За стеной двора всё ещё катился глухой гул боя у пролива, ухало тяжёлое, и колокол Цитадели никак не унимался. Эйра стояла у верстака, положив ладонь на золото, будто караулила его, и слушала.

Вальмонте вздохнул, поднял голову.

— Ну, — сказал он, — не буду тебе больше глаза мозолить. Работай. Тебе твоё оружие ковать, а мне ещё с ядром возиться, его из туши тащат сейчас, дело долгое, грязное. — Он повернулся идти.

Дошёл до края навеса, а там задержался, положив руку на камень, и оглянулся.

— И вот ещё что, северянин. — Он говорил уже вполоборота, глядя куда-то в темноту двора. — Гильдия Ядра тебе не только тут открыта. У нас представительства во всех Вольных городах стоят — в Мариспорте, в Валь-Ардоре, где хочешь. Занесёт тебя куда — сыщи наш дом, там клык на цепи у дверей висит, не спутаешь. Скажешь — я, мол, северянин, что для Иль-Ферро железо ковал — и тебе дверь отопрут. Понял меня?

— Понял, — сказал я. — Спасибо, мастер.

Вальмонте кивнул и вышел к своим людям, ждавшим его во дворе.

Я стоял и смотрел ему вслед, пока широкая спина в кожаном колете и те двое, что ждали у арки, не растворились в дворах.

Странно было внутри у меня — поверх всего этого золота на верстаке и заслуженной наконец платы, поднималось что-то мутное, тревожное, чему я не мог найти причины. Будто кто-то тянул меня за рукав и шептал, что на этом бы и остановиться, что дальше, если браться за второе железо, за то, чем усыпить Спящего, всё может свернуть не туда, поехать криво, и после уже не выправишь.

Я потёр лицо ладонью, отгоняя это.

Откуда ему взяться, этому чувству? Оружие против Сольфара я уже придумал и начал ковать, первая борозда легла на теле болта, и бросить сейчас значило оставить Цитадели один-единственный путь — то, что предлагал Алекс, экстракт хвори, Скверну в нутро острова. Такого я допустить не мог. Тревога сидела под ложечкой и не желала уходить, и я понимал, откуда её ноги растут — это слова Вальмонте про Цитадель, про то, что там наверху сидит разный народ, что могут пообещать, а после повернуть слово так, что и не заметишь, как остался с носом или того хуже.

Память этого во мне ворочалась. Чёрный Замок, стража у дверей, награда, обернувшаяся клеткой.

Я не провидец. Не гадалка на бобах, чтоб нутром судьбу читать. Просто намешалось всё разом — вой зверя, война за стеной, эти горы золота, усталость. Оттого и муторно.

Отступать некуда, да и незачем. Работу надо доделать.

А деньги эти всё меняли. Огромные деньги, я и слова другого подобрать не мог. На острове мне оставаться незачем, это я знал твёрдо, тянуло дальше, за воду, может, в Мариспорт, может, ещё куда, в тот же Валь-Ардор с его менялами и виноградниками. После обдумаю, время будет.

— Кай.

Я обернулся. Эйра стояла у верстака, ладонь так и держала на золоте, и смотрела на меня.

— Поздравляю, — сказала она. — Я таких денег отродясь не видела. И не думала, что увижу.

— И я, — ответил ей.

Подошёл к ним, к верстаку, к золоту. Постоял, глядя на всё это.

Потом снова стал отсчитывать.

— Всё по-честному поделим, — сказал я, откладывая монеты столбиком. — Ты выковала один болт из четырёх. Стало быть, четверть твоя.

— Так нельзя. — Эйра шагнула ближе, и в голосе у неё прорезалось что-то резкое. — Ты их придумал, Кай. Чертёж твой, руны твои, весь замысел. Я железо под молот подставила, и всё. Четверть — это нечестно.

Я поднял на неё глаза.

Она говорила это всерьёз и я видел, что если сейчас разделю по-своему, отвалю ей четверть просто так, она может и обидеться по-настоящему, потому что для неё это дело чести, а честь на Гряде, видно, дороже золота ценят.

— Ладно, — сказал я. — Тогда так посчитаем. Положим, сама придумка оружия стоила тридцать пять золотых. Это моё, за голову. Остаётся восемьдесят. — Я подвинул отсчитанное. — От восьмидесяти четверть — двадцать. Твои двадцать золотых. За работу, которую ты сделала руками. Честно заработала.

Отсчитал ровно двадцать и придвинул к ней.

Эйра поглядела на эту стопку, и дыхание у неё пошло чаще, я видел, как поднимается грудь под рубахой, как она сглатывает.

Потом подставила обе ладони, сложив их лодочкой, и я ссыпал в них золото. Она свела руки, ощутила тяжесть, взвесила её, качнув ладонями вниз-вверх, и подняла на меня взгляд.

— Всё равно нечестно, — выговорила она тихо. — Ты мне их даёшь столько потому, что это я. Потому что я тебе… — Она осеклась. — А не потому, что заслужила.

— Ты мне дорога, — сказал я. — Это правда, тут не спорю. Но болт ты сковала сама, я рядом стоял и не подсказывал даже. Деньги твои. И они тебе нужны, Эйра. С ними ты жить будешь, не выживать. Захочешь — кузню откроешь, хоть две. Своё клеймо поставишь.

Она молчала, держа золото в горсти.

— Это твоё, — добавил я. — И больше я возражений слышать не хочу.

Она кивнула медленно, будто через силу.

Потом отошла к своей дорожной суме, что висела на гвозде у стены, распустила горловину и ссыпала монеты туда, придерживая.

— Спасибо, Кай, — сказала она, не оборачиваясь. — Это всё для меня меняет. Всё.

Я не ответил. Отвечать было нечего.

Пых прыгнул с руки Ульфа на верстак, прошёлся по доске, обнюхал оставшееся золото, ткнулся носом в крайнюю монету и пискнул требовательно.

— Ты даже не думай, усатый, — сказал я ему, придержав кучку ладонью и не сдержав улыбки. — Красть надумал? Знаю я вашу породу.

Зверёк фыркнул искрами, отскочил и уселся, обвив себя коротким светящимся хвостом.

Я отсчитал ещё пять золотых, собрал их в кулак и подошёл к Ульфу.

Протянул ему.

— Держи, старина.

Ульф глянул на монеты в моей ладони, потом на меня, приоткрыв рот.

— Ты мне больше, чем молотобоец, — сказал я. — Сам знаешь. Возьми. Захочешь однажды пойти своей дорогой — этих денег тебе хватит. Дом поставишь или мастерскую плотницкую заведёшь, будешь дерево резать, обереги свои делать. И обереги у тебя лучше всех выходить будут, потому что ты в них что-то вкладываешь, я это в твоих рыбках чую. Хорошее что-то. Такое, что от тёмного заслонить может.

Ульф смотрел на золото.

— Мне монетки? — Он поднял на меня глаза.

— Тебе, Ульф. Тебе.

Он свёл брови, и лицо у него сделалось непонимающее и тяжёлое.

— Ульф без Кая не хочет, — сказал он. — Где Кай, там и Ульф. — Он мотнул большой головой. — А рыбки — они просто рыбки. Ульф их где хочешь наделать может. Для чего этого монетки?

— Возьми, — сказал я. — На всякий случай.

И вот тут, выговорив это, я вдруг почувствовал под словами что-то, чего сам от себя не ждал. Потому что я не знал, что со мной может статься. В этом мире случается всякое, и с кем угодно, и когда угодно, и никого от этого не уберечь — ни зверя высшего ранга под водой, ни барона в его каменном замке, ни кузнеца, что кует железо на пределе. Пусть будут у Ульфа эти пять монет на всякий случай.

Ульф, видно, уловил эту перемену в моём голосе. Он поднял голову, и лицо его помрачнело, губы дрогнули.

Помолчал.

Потом кивнул медленно, и протянул ладонь. Я ссыпал ему золото, он зажал монеты в кулаке, поглядел на них ещё раз и сунул в карман штанов, пропихнув пальцем до самого дна.

— На всякий случай Ульф возьмёт, — сказал он тихо. — На всякий случай.

— Ладно, — сказал я и провёл ладонью по краю верстака, сгребая оставшееся золото ближе. — Одна плата есть. Давайте второе железо делать. А там поглядим, как ляжет.

Я ссыпал оставшиеся монеты в свой карманный мешок, придерживая его снизу, чтобы шов не разошёлся под тяжестью — семьдесят пять золотых, и с тем, что уже было у меня прежде, выходило под девяносто с лишком. Мешок оттягивал руку, и я сунул его глубоко за пазуху, под рубаху. При себе держать буду, пока не осмотрюсь. Так спокойнее.

Потом подошёл к работе.

Первый из двух болтов лежал на верстаке, обжатый начисто, с выведенным упором под конус, и та единственная борозда, «Рассечение Привязи», которую я начал перед криком зверя, темнела на теле снаряда ровной петлёй с чертой. Склонился, повёл пальцем вдоль неё, проверяя глубину. Осталось немного — второй знак, изолятор, основной контур за пояском.

— Дальше я сам доделаю, — сказал я, не разгибаясь. — Тут тонкое пошло — руны. А ты начинай форму под второй болт. Ты уже всё видела, справишься.

Эйра шагнула к горну, тронула клещами остывшую болванку дикого железа, что мы отложили загодя.

— Опять хуже сделаю, — сказала она тихо, глядя на металл.

— Сделаешь как сделаешь. — Я выпрямился, размял пальцы. — Ты свои ошибки теперь знаешь. Перегрев по краю, асимметрию. Знаешь — значит, можешь не повторить. Вот и не повторяй.

Она помолчала, покатала болванку в клещах, потом кивнула, и в плечах у неё прибавилось твёрдости.

— Ульф, — сказала она уже ровнее. — Меха разгоняй потихоньку, до вишнёвого мне надо, не выше пока.

Великан сунул Пыха на балку над горном, поплевал на ладони и взялся за рычаг. Мехи засопели, нагоняя воздух в угли. Я отошёл к дальнему концу верстака, где свет от горна ложился ровнее, разложил штихель и зубило, поднёс болт к глазам и вернулся к борозде.

Так оно и закрутилось снова. Я вёл руны, всякий раз перепроверяя угол резца, Эйра держала над второй заготовкой свой воздушный кокон, гоняя жар туда, где ему нужно быть, Ульф качал меха, а Пых сидел наверху и следил за искрами, вздрагивая хвостом.

Работа шла хорошо.

Адельберт фон Грайфенхорст стоял на полубаке «Длани Короля» и смотрел в темноту, где на воде дрались.

У горловины пролива горели огни, метались тени по палубам, свистели в чёрном воздухе арбалетные болты, и время от времени вспыхивало короткое белое пламя, когда сходились практики. Ветер доносил обрывки криков, лязг, треск ломающегося дерева. Флагман держался в отдалении, за спинами своих, и командор чувствовал под сапогами тошнотворную качку, которую ненавидел всеми жилами тридцать лет.

Рядом, придерживаясь за леер, стоял Альбрехт фон Зольден, молодой рунознавец, чей голос ещё не огрубел от команд.

— Не пускают, лорд-командор, — говорил он, вглядываясь в свалку. — Те четыре корабля, что прошли краем с правого крыла, их перехватили и вяжут боем. Держатся слаженно. Признаться, я не ждал от них такой стойкости. У них ведь не воины на палубах — кузнецы да гвардия. Практиков немного, но крепкие. И, видимо, охотники еще наемные.

Адельберт молчал.

Он всё понимал и без советника. Зверь мёртв, это было ясно ещё час назад, когда над водой прокатился тот долгий вой, оборвавшийся в тишину, и теперь остров тащит из туши ядро, ради которого Корона гнала через море сорок вымпелов. Вытащат — и всё кончено. Другой такой возможности не будет. Останется садиться за стол, склонять голову, вести переговоры с торгашами и отводить корабли обратно, к позору и умирающему королю, которому он не привезёт ничего.

Тяжесть эта легла ему на плечи и давила к палубе, которую он ненавидел.

— Лодка с острова! — заорали с носа. — Лодка! Наши идут, лазутчики!

Адельберт поднял голову.

— Поднять на борт, — сказал он, и в голосе шевельнулось что-то, чего уже не ждал сегодня. Сведения. Может, хоть какая-то ниточка, за которую ещё удастся ухватиться.

Через десять минут он был у себя в каюте.

Дверь отворилась, и стражник впустил человека, с которого текло на пол ручьями — лазутчика мотало на волне всю дорогу, рубаха облепила тело, а волосы висели сосульками. Человек переступил порог, глянул вниз, на растекающуюся под ним лужу, и торопливо поклонился.

— Простите, лорд-командор, наследил тут у вас. Знаю, вы порядок любите…

— Говори, — оборвал Адельберт, и то, что человек помнил про его чистоплотность и лез с этим сейчас, кольнуло раздражением. — Есть с острова, о чём мне знать надобно? Быстро.

— Есть, лорд-командор. — Человек утёр лицо мокрым рукавом, отчего оно чище не стало. — Есть новости.

— Садись. — Адельберт кивнул на привинченный табурет и, сам себе дивясь, снял с полки глиняную бутыль и плеснул вина в оловянный стакан. — Пей и рассказывай. Зубами вон стучишь.

Человек взял стакан обеими руками, отпил, и дрожь у него пошла тише, а на щёки полезла краска.

— На острове ещё одна беда, лорд-командор, — заговорил он, согреваясь. — Помимо нас. Под горой у них дух проснулся. Древний Лорд. Проснулся в ярости и ход себе из скалы пробивает. Пробьёт — пойдёт на город, а удержать его им нечем. Да и убить не могут, боятся. У них от этого зверя горны работают, вся их сталь. Убьют — останутся без силы. Вот и мечутся, ищут, как его усыпить, чтоб и живой был, и спал.

Адельберт слушал, стоя у стола, и молчал, прикидывая, как это ложится на общий расклад и можно ли из этого хоть что-то выкроить.

— Ещё что?

— Ещё есть. — Человек глотнул вина, поставил стакан. — На нас вышел человек из Совета ихнего. Из тех, кто наверху сидит, в Цитадели.

— Чего хочет?

— Власти, лорд-командор. — Лазутчик подался вперёд, понизив голос, будто в тесной каюте кто-то мог подслушать. — Тесно ему там, под их стариком. Хочет наместником стать от Альдории. И за это помочь берётся.

Адельберт повёл рукой, показывая продолжать.

— Сам он не вышел — побоялся. Через доверенных людей передал. И записку с ними. — Человек полез за пазуху, вытащил сложенный вчетверо лист, разбухший от воды, и осторожно, боясь порвать, расправил его на столешнице. — Вот. Велено вам в руки.

Он отодвинулся и снова взялся за стакан.

Адельберт наклонился над бумагой. Чернила местами расплылись, но написано было хорошим почерком человека грамотного.

Он взял лист и стал читать.

Писавший начинал с того, что остров ведёт борьбу пустую и обречённую. Даже если Иль-Ферро отобьётся от королевского флота нынешней ночью, следом придут корабли Каганата, и уж они не оставят острову ни единого шанса, и тогда всё достанется степнякам, а не Короне. Оттого выход остаётся один — острову должно немедля отдаться на волю Альдории, покуда не поздно, и тогда Корона, что стоит с Каганатом в союзе, сможет его оборонить. Дальше человек, имени своего не открывший, предлагал услуги. Когда из туши достанут ядро, он берётся устроить его тайную передачу королевскому флоту. И тут же — о втором. Что на острове куют оружие против проснувшегося под горой Лорда, оружие усыпляющее, и это оружие он тоже может изъять и доставить Альдории. Тогда зверь не уснёт, вырвется наружу и пойдёт на город, и когда он расшатает оборону, пожжёт и передавит сильных практиков, королевские войска войдут на остров, тем самым оружием сами усыпят Лорда и возьмут всё под руку. Всё это писавший брался подготовить, если его поставят наместником острова от имени Короны. В залог своей верности он поминал ещё одну защиту, скрытую на острове — удар по всему живому за стенами Цитадели. Ежели Альдория его обманет и слова не сдержит, он этот удар пустит в ход, а потому обманывать его Короне невыгодно. И кого же, спрашивал он под конец, ставить здесь наместником, как не члена Совета, потомственного мастера острова, который в такой час оказался столь полезен? Ответ он просил дать скорее. Податель записки знает, к кому её нести.

Адельберт дочитал. Отложил лист на стол, разгладил его ребром ладони.

Помолчал.

Потом сам взял бутыль, налил себе в оловянный стакан, отпил, чувствуя, как кислое тёплое вино прокатывается по горлу, и снова опустил взгляд на расплывшиеся строки.

Он не мог этого обещать. Наместников на завоёванных землях назначает Корона, король и Великие Дома, а не лорд-командор флота, и посулить чужому человеку такую должность значило превысить всё, что ему дано. Он потёр большим пальцем шрам на левой брови, старую память о валь-ардорском копье, и стоял, глядя на бумагу. Ночь складывалась хуже некуда, ядро уходило из рук, зверь был мёртв, и он вёз королю пустоту. А тут, на разбухшем от морской воды листке, лежала возможность повернуть всё разом, войти в ту гавань, куда флот его не пускали триста сорок лет, и оправдать доверие умирающего старика на троне.

— Что скажете, лорд-командор? — подал голос лазутчик, грея руки о стакан.

Адельберт поднял на него тяжёлый взгляд.

Он должен пообещать этому человеку из Совета должность. Дать слово. А после, когда всё сладится, когда ядро и оружие лягут в трюмы королевских кораблей — убедить короля, что назначение это необходимо, покуда они не дознаются, что за защиту тот прячет в рукаве и как её обезвредить.

Я довёл последнюю линию основного контура, отвёл штихель и разогнул спину, чувствуя, как в поясницетянет от долгого стояния над верстаком, даже не смотря на ступени, а пальцы, державшие резец без отдыха, свело, и я разжал их с усилием.

— Всё, — сказал я.

Второй болт лёг рядом с первым. Оба тёмные и тяжёлые, с рунами Глухоты за пояском. В глазах у меня стояла рябь от того, как долго я вглядывался в тонкую работу.

В воздухе проступили две строки.

[ «Жало Глухоты». Образец № 1. Качество: 98 %.]

[ «Жало Глухоты». Образец № 2. Качество: 96 %.]

Я постоял, глядя на эти цифры, пока они не растаяли.

— Хорошо вышло, — сказал я.

Сил на что-то большее не было. Я обошёл верстак, дотянул до табурета и сел, упёршись локтями в колени и свесив руки. В голове стоял гул.

Эйра отошла от горна к стене и сползла по ней вниз, обхватив колени, и осталась сидеть на корточках, уронив голову. Ульф давно уже пристроился в углу, привалившись плечом к каменной кладке, и сопел тихо, а Пых сидел у него на коленях.

Никто не говорил.

Под навесом стоял покой, что бывает после большого дела, когда всё сделано и говорить не о чем, хочется просто сидеть и слушать своё дыхание.

От арки шевельнулась тень.

Человек от Цитадели, которого прислали дожидаться готовой работы, отделился от стены, где стоял в полутьме. Он подошёл ближе, оглядывая верстак и два болта на нём.

— Готово, — сказал я ему, не вставая. — Оба. Можешь докладывать.

— Доложу, — отозвался он, голова качнулась в коротком поклоне. — Магистру скажу сейчас же.

Он ещё раз повёл глазами по болтам, потом развернулся и ушёл к арке, шаги стихли во дворе.

Я снова остался со своими.

Мы молчали. Я поглядел на Эйру, она подняла голову и поглядела на меня. Я кивнул ей, а она кивнула в ответ. На этом общение у нас кончились, потому что всё, что можно было сказать про эту работу, мы уже сказали руками.

За стенами двора всё катился глухой гул боя у пролива, ухало за водой, а поверх этого, в трещинах старой кладки, завёл ночную песню местный сверчок. Ему откликнулся второй. Я сидел, слушал их, и оба этих звука мешались в голове — далёкая война и домашняя тишина.

Пых спрыгнул с колен Ульфа, взбежал по ножке верстака и прошёлся по доске к болтам. Обнюхал упор, ткнулся носом в поясок, фыркнул искрами и отскочил, обвив себя хвостом.

— Как думаешь, — сказала Эйра тихо, не поднимаясь с корточек, — сработает?

Я помолчал.

— Должно, — сказал я. — По всему выходит, что должно. Геометрия верная, руны легли чисто. Изолятор жертвенный контур удержит. — Я потёр глаза ладонью. — Если Лорд там, где мы думаем, и узел у него, где мы думаем, — сработает.

— А если нет?

— Тогда не знаю. И пока думать об этом нет сил. Поспать бы.

Она кивнула, подобрала с пола щепку, покатала её в пальцах.

— А дальше что? — спросила она. — Отдадим эти два, и что?

Я задумался.

— Не знаю, — сказал честно. — С острова сейчас не уйдёшь, война кругом, ни одна лодка нас не возьмёт, пока в проливе рубятся. Значит, ждать. — Я поглядел на болты. — И хочется всё-таки узнать, что там с Торном. Как ни крути, он к нам прибился, из нашей кузни человек. Бросить его совсем — нехорошо. Да и с Броком тоже непонятно, как он там.

Эйра перестала катать щепку.

— Ты хочешь, чтоб Торн потом с нами пошёл, если он цел все таки и не одержим уже? — спросила она. — Когда уедем.

Я подумал над этим дольше, чем стоило бы.

— Не думаю, — сказал наконец. — Торн к нам прибился, верно. Спину прикрывал, кварц добывал, дело своё знает хорошо. Но чтоб рядом жить, изо дня в день… — Я качнул головой. — Не тот он человек, с которым уживёшься. Слишком сам по себе. Я хочу, чтоб рядом были те, кто мне по-настоящему близок. А Торн — не из таких. Помочь ему выкарабкаться — да. А тянуть за собой дальше — нет.

Эйра ничего не сказала. Она смотрела в пол перед собой, водила щепкой по золе, чертила какие-то бороздки, и я видел, что мысли у неё ушли куда-то в сторону от Торна.

— Ты о чём думаешь? — спросил я.

Она не сразу ответила. Отбросила щепку, свела руки на коленях крепче.

— Об Арно, — сказала. — Если мы однажды всё-таки уедем отсюда — как он тут один останется. Я об этом думаю. — Она подняла на меня глаза. — Он ведь меня за дочку держит, Кай. Не говорит такого, у него язык не повернётся, а по всему видно. Мастерскую свою на меня оставить хотел. Надеялся, что я останусь, приму её, буду при нём.

Она замолчала, потёрла запястье, где под наручем прятался старый ожог.

— Он сам меня гнал с острова, — продолжила тише. — Когда началось всё это, война, зверь. Говорил, уезжай, покуда можешь, чего тебе тут гибнуть. А я чувствую — не хочет он этого на самом деле. Одному ему тяжело будет. Он хоть и практик, хоть и за сотню ему перевалило, а смерть-то всё равно подходит помаленьку, к каждому подходит, и каждому хочется, чтоб рядом кто-то был, когда она придёт. Не в пустой мастерской.

Слушал и чувствовал, какая тяжесть под этими словами, как она её несёт, и понимал, что старик стал ей больше чем наставник, стал тем отцом, которого у неё сроду не было, тем, кто подобрал её у своей наковальни и позволил остаться.

Я ничего не ответил сразу. Покрутил в голове её слова, прикинул так и эдак, стараясь понять, что для неё будет лучше, а не что сказать ей в утешение.

— А ты сама, — спросил я, — уверена, что хочешь уехать?

Эйра поглядела на меня внимательно, и во взгляде у неё что-то дрогнуло и ожило, будто вопрос застал её врасплох и вместе с тем разволновал.

— В хорошей своей жизни, — сказала она медленно, подбирая слова, — я бы осталась. Осталась бы тут, чтоб беда на остров не приходила, чтоб Арно был жив-здоров, чтоб ты рядом был. — Она перевела дыхание. — Так бы я хотела. Только жизнь такого не даёт. Жизнь заставляет выбирать. И я… я хочу выбрать дорогу с тобой. А за это, видно, придётся отдать другое. То, что тоже дорого.

В голосе была горечь, и она её не прятала.

— Понимаю, — сказал я. — Старик для тебя много значит. Да и мне он, по правде, пришёлся по душе с первого разу. Ворчун, скупердяй, а добрый.

Я поймал себя на странном чувсве. Подумалось вдруг, что старик Арно мог бы стать мне вроде родни, что мы сидели бы с ним вечерами на лавке перед его мастерской, тянули бы пиво, спорили про закалку и про капризное железо. Он бранил бы меня за какой-нибудь шов, а я бы отбивался. Простая картина встала передо мной так ясно, что от неё в груди защемило — потребность, о которой я и не знал в себе, потребность в доме, в семье, в тех, к кому можно возвращаешься.

Не про меня всё это, подумал я следом..

— Первым делом, — сказал я вслух, отгоняя это, — я хочу выйти из Цитадели. Не по мне тут, за стенами. Давит. Мне лучше там, где воля, где выйти можно, куда захочешь, пусть даже там кто-то ждёт с ножом. Всё лучше, чем в каменном мешке под постоянным надзором.

Эйра кивнула, и лицо у неё собралось.

— Деньги теперь большие, — сказала она. — Главное, чтоб про них не узнали те, кому охота их прибрать. С такими деньгами ходить надо с оглядкой. Не выставлять. Продумать наперёд, куда шагнём, чтоб не влипнуть, — где остановимся, кому покажемся, кому нет.

Я поглядел на неё с удивлением. Не ждал от неё такого расчёта, такой холодной ясности после всего, что было за ночь.

— Права, — сказал я.

Я и сам об этом думал, пока она говорила.

Девяносто с лишним золотых за пазухой. Целое состояние, которого хватило бы, чтоб жить безбедно всю жизнь, и оно же было петлёй на шее, потому что стоит кому узнать — не важно, головорезу какому, практику, что оголодал по чужому добру, или просто человеку с гнильцой внутри, — и на меня начнётся охота почище той, что вели альдорийцы за болтами. В прошлый раз, когда меня обкладывали у кузни, рядом оказался Лейв, а до того с любой бедой помогал управиться Брок. А ведь могло выйти иначе. Мог я остаться один, с мешком золота, против того, кто сильнее.

И снова всплыла та мысль, что не давала мне покоя всё это время.

Надо становиться сильнее.

Настолько, чтоб никакой охотник до чужого золота, никакой практик высших ступеней не мог мне навредить, чтоб я любому мог дать отпор, встать против самого крепкого. До той поры хорошо бы держать под боком того, кто сам чего-то стоит. Своего человека, что прикроет спину, покуда я дорасту. Такого, как Брок. И кто, если не он, на это сгодился бы. Я подумал о старом волке, о том, где он теперь, жив ли, цел ли после охоты на восточном склоне, и в груди зашевелилась тревога, которую я загнал поглубже.

— Ты чего? — Эйра вырвала из мыслей. — Ушёл куда-то.

Я усмехнулся.

— Да вот про то самое, о чём ты сказала. Про дальнейшие шаги. — Я развёл руками. — Все эти дни у меня перед глазами только работа стояла. Болты, руны, флюс. А теперь их нет и как будто дыра образовалась. Пустота. И её чем-то заполнить хочется. Планами какими-то, шагами. Чтоб понять, как жить теперь.

— И что надумал? — Она чуть подалась вперёд, обхватив колени.

Я собрал мысли, прежде чем ответить.

— Сперва, — сказал я, — надо убедиться, что с Сольфаром выйдет. Что зверь не пойдёт из горы на город нас топтать. Пока это не решится, никуда мы не денемся, тут судьба острова на волоске. — Я поглядел на болты, тёмные на доске. — А коли сработает и это железо, как первое сработало, тогда надо место, где жить. На время. Пока не поймем, как с острова выбраться, потому что дальше в этом котле вариться желания у меня нет.

Она поглядела на меня, и что-то смягчилось у неё в лице.

— А ещё, — продолжил я, — можно дом снять. Крепкий, хороший. В городе всегда найдется, кто такие сдаёт купцам, мастерам заезжим. Дома добротные, каменные, с крепкими ставнями. Возьму такой, поставлю защитные руны на дверях и окнах, на всякий случай, и будем сидеть тихо, пока лодка не найдется. И камень я всё это время впитывать буду. Дальше тянуть с ним нельзя.

Эйра слушала, кивала, и я видел, что она прикидывает вместе со мной и взвешивает.

— Что скажешь, если снять дом на всех? Для тебя, для меня. Ульф тоже с нами, дадим ему комнату на первом этаже, ему так спокойнее, он высоты не любит. А сами…

Я запнулся. Сглотнул. Слова застряли, и я сказал их через силу.

— А сами возьмём комнату. Одну. С большой кроватью.

Эйра вспыхнула вся разом, до корней волос, и я увидел, как она заволновалась, как рука её дёрнулась к запястью, к старому ожогу.

— Хотя… — заторопился я, — можем и порознь. Первое время. Пока привыкнем друг к другу, пока…

— Нет, — сказала Эйра твёрдо, хоть голос у неё и подрагивал.

— Ты сказал, что любишь. И я сказала. — Она перевела дух, глянула искоса на Ульфа. — Чего теперь порознь.

Ульф в углу слушал, весь расплывшись в улыбке, и щёки у великана горели не хуже, чем у Эйры. Он прижал к себе Пыха, вернувшегося к нему на колени, и переводил счастливый взгляд с меня на неё и обратно.

Эйра снова поглядела на меня.

— Я… — начала она и осеклась. — Я за. Чтоб вместе.

Сердце застучало чаще, и я поймал себя на том, что гляжу на её льняные пряди, выбившиеся из-под ремешка, на серые глаза, на веснушки, проступившие на скулах, и что она, вся потная, чумазая от окалины и вымотанная до предела, кажется мне сейчас до того красивой, что дышать трудно.

Чтоб сбить это и не ляпнуть лишнего с колотящимся сердцем, я заговорил снова, торопливо:

— А можно и у Арно осесть. Оно бы и лучше даже. Не то чтоб денег на дом жалко, ты пойми. Просто чтоб старик при нас был, чтоб ты рядом с ним побыла, пока не уехали, пока время есть. И кузня под боком. — Я перевёл дыхание. — Да и незаметнее так. Нам сейчас тихо надо сидеть. Деньгами не сорить, не выказывать, как разжились. Снимешь хоромы, поставишь охрану, руны развесишь — люди сразу поймут, что у тебя завелось. А поживём у старого ворчуна, как жили, — и никому в голову не придёт, что у беглого кузнеца за пазухой баронство лежит. Для нашей безопасности так лучше будет.

Минут через десять во дворе снова застучали шаги, много шагов, и я поднялся с табурета, тронув Эйру за плечо, чтобы встала тоже. Ульф в углу закряхтел, сгрёб Пыха в ладонь и встал, привалившись к стене.

Под арку вошёл мастер Октавио, высокий, сухой, с лицом, что собиралось в глубокие борозды у глаз, когда он щурился, а за ним — двое или трое чиновников Гильдии державшихся позади. Октавио прошёл под навес неспешно и размеренно, остановился у верстака, склонившись над двумя болтами.

— Стало быть, готово, — сказал он, ведя длинным пальцем над упором, не касаясь металла.

— Всё, как обговаривали, — ответил я. — Два болта. Только конструкцию малость поменял. Поставил конус под поясок, чтоб при ударе о броню шляпку не сшибло и руны в целости дошли до узла.

Октавио наклонился ниже, разглядывая скос упора, пожевал губами.

— Вижу, — проговорил он веско. — Чисто выведено.

Я обошёл верстак, встал напротив.

— Что с оружием алхимика? — спросил я. — С Алексовым. Он всё-таки сделал своё?

— Сделал. — Октавио выпрямился, потёр запястье. — Он своё довёл до конца раньше твоего. Лежит наготове, снаряжают уже под него охотников. — Он глянул на болты. — А это твоё очень кстати придётся. Первым в дело пойдёт оно.

— Хорошо, — сказал я.

Октавио кивнул своим людям, и те шагнули к верстаку, разворачивая промасленное сукно, и один потянулся к первому болту.

Я положил ладонь поверх обоих, придавив к доске, и сделал это резче, чем хотел.

— Про оплату бы обсудить, — сказал я. — Прежде чем возьмете и унесете.

Люди Октавио замерли, поглядели на своего мастера. Октавио поднял на меня зоркие глаза, и в них ничего не дрогнуло.

— Иль-Примо ясно сказал, кузнец, — проговорил он ровно. — Плата будет, и будет достойная. Хочешь — я сейчас же сведу тебя с ним и с казначеем, там всё и решите, до последней монеты. — Он выдержал паузу. — А железо забрать надо сейчас. Времени нет вовсе. Зверь почти вышел из камня, гора ходит ходуном, и всякое промедление нам смерти подобно.

Я поглядел на Эйру.

У неё в лице стояло то же, что было во мне, — сомнение, которому я не мог подобрать причины и которое сидело под ложечкой с той минуты, как ушёл Вальмонте.

— Ладно, — сказал я наконец, не убирая руки с болтов. — Ладно. Только встречу с Иль-Примо мне сейчас. Прямо сейчас.

Октавио прищурился, и борозды у его глаз сошлись глубже.

— Дам распоряжение немедля, — сказал он и качнул головой чиновнику, что стоял ближе.

Я снял ладонь с металла. Люди Гильдии тут же взяли болты, обернули каждый сукном, уложили в короб, переложили ветошью, чтобы не бились друг о друга, и понесли к арке. Октавио пошёл следом, бросив мне через плечо, что за мной пришлют, и вскоре двор опустел, остались только мы трое да Пых, притихший на руке у Ульфа.

Я постоял, глядя на верстак, где ещё минуту назад лежала работа целой ночи.

— Не по душе мне это, — сказал я тихо. — Сперва железо отдай, а плата — не пойми когда, не пойми сколько.

Эйра подошла, встала рядом.

— Да и другое гложет. — Я потёр шею. — Что, если они его не так пустят в ход. Промахнутся мимо узла, воткнут не туда, и руны лягут впустую. Тогда всё зря, и в дело пойдёт Алексово. — Я замолчал, чувствуя, как во мне тянут в разные стороны два чувства: одно говорило бросить всё, дескать, заказ выполнен, а дальше уже чужая забота, другая не давала покоя, цеплялась за то, чем всё это кончится. — А может, я лишнего себе надумал.

— Тут мы уже ничего не сделаем, Кай. — Эйра тронула пальцами край верстака, повела по доске. — Сделали, что могли. Дальше не наше дело.

Я поглядел на неё и выдохнул.

— Права, — сказал я. — Опять права.

Она чуть повела плечом, будто ей неловко было это слышать.

— А что просить думаешь? — спросила она. — Иль-Примо сам сказал — проси, чего хочешь. Не одни монеты ведь. Всё что угодно.

Я подумал.

— Завышать не стану, — сказал я. — Начнёшь думатьпо-крупному, дескать, всё сразу и побольше, — так и спятить недолго. Работа была того же порядка, что «Пробойники» для Левиафана, стало быть, и цену попрошу ту же, что за них дали. — Я поймал её взгляд. — Не хочу, чтоб золото мне глаза ослепило. Честный заработок, крупный, а его и так с лихвой хватит на всё, что нам нужно.

Эйра помолчала немного, потом кивнула.

— Верно, — сказала она. — Я бы на твоём месте так же поступила. Чего под себя грести без меры.

Через полчаса за нами пришли, и нас повели наверх, через сводчатые коридоры Цитадели, где под ногами гудели плиты от работы Великих Горнов, а вдоль стен горели жаровни с бледным белым пламенем, не дающим дыма. Ульфа мы взяли с собой — после этого разговора я твёрдо решил уйти из Цитадели, и великана тащить обратно во двор кузни, а потом снова сюда, не было никакого смысла.

У высоких дверей, за которыми сидел Иль-Примо, нас остановил караульный в доспехе из матового тёмного сплава.

— Ты обожди тут, старина, — сказал я Ульфу, кладя руку ему на локоть. — Разговор не долгий. Как выйдем, сразу двинем отсюда.

Ульф закивал, устраиваясь у стены поудобнее, и поднял ладонь, на которой сидел Пых, тускло рдеющий в полумраке.

— Ульф подождёт, — прогудел он тихо. — Мы с Пыхом тут. Никуда не денемся.

Дверь отворилась изнутри, и человек в тёмном платье отступил в сторону, придержав створку.

— Проходи, кузнец, — сказал он. — Грандмастер ждёт.

Караульный придержал створку, и я шагнул через порог, оглянувшись на Эйру. Она вошла следом, тихо ступая по каменным плитам.

Внутри стоял полумрак. Одна жаровня с белым пламенем горела у стены, света от неё хватало на стол и на кресло, а углы кабинета тонули в темноте. Стол был завален книгами, которые лежали раскрытыми, одна на другой, из страниц торчали кожаные закладки, и поверх всего этого лежал лист пергамента, наполовину исписанный, с недосохшей строкой. Пахло старой бумагой и воском.

У края стола, сбоку от Иль-Примо, сидел человек — лысый, с тяжёлыми мешками под глазами, в тёмной мантии. Руки он держал сложенными на коленях, и они были костлявые, с крупными суставами. Он поднял на меня взгляд, усталый и невесёлый, и снова опустил.

Я прошёл вперёд и остановился.

— Здравствуйте, грандмастер, — сказал я.

Иль-Примо сидел, склонившись над столом, и в первое мгновение мне показалось, что он не услышал. Потом он поднял голову. Лицо у него было серое, под глазами залегли тени, и я подумал, что старику всё это дорого обходится. Слишком много свалилось разом на его годы, и я видел, чего ему стоит держать спину прямо.

— А, Кай. — Голос у него сел, вышел хриплым. — Проходи. Проходи ближе.

Я подошёл. Эйра встала рядом, у моего плеча.

Иль-Примо посмотрел на нас двоих, и по лицу его прошло что-то тёплое, разгладило на миг тяжёлые морщины.

— Герои Иль-Ферро, — проговорил он, и я слышал, что говорит он это всерьёз. — Зверь убит. Чудесная весть для острова. Чудесная. — Он перевёл дух. — Работы ещё много, не буду скрывать. Главное теперь — чтобы наши успели вытащить из туши ядро прежде, чем флот Альдории продавит пролив. Но тут я доверяю своим людям. Потомственные моряки, они с большими тушами не первый год возятся. Не с такими, ясное дело, но дело своё знают крепко.

Он помолчал, потёр пальцами висок.

— Вас это уже не касается. Вы своё сделали. Сделали отлично. — Он глянул на меня из-под седых бровей. — Вальмонте с тобой расплатился?

— Расплатился, — ответил я. — Более чем.

Иль-Примо чуть подался вперёд.

— Накинул сверху? — В голосе прорезалось приятное удивление.

Я кивнул.

— К его чести, он меня тоже удивил.

Старик усмехнулся довольно.

— Значит, нужды теперь ни в чём у тебя не будет, — сказал он, и что-то в этих словах прозвучало почти по-отцовски.

Я промолчал. Только улыбнулся ему, а внутри всё было натянуто, потому что ждал от этого разговора чего-то, чего пока не мог назвать.

Иль-Примо отложил перо в сторону.

— Хочу, чтоб ты понял одно, — сказал он ровнее. — То, что ты хорошо заработал у Вальмонте, к плате Цитадели касательства не имеет. Ты сделал всё, что мог. Сделал в срок. А я тебе обещал — проси у Цитадели чего пожелаешь, кроме невозможного. Слово это в силе.

Он сцепил руки в замок и поглядел на меня поверх них.

— Чего ты хочешь за свою работу, Кай?

Я перевёл взгляд на человека в мантии. Тот сидел, глядя в пол, и по лицу его было видно, что он казначей и что хорошего от меня он не ждёт. Он готовился к тому, что я сейчас заломлю цену, и заранее от этого кис.

Взвесил слова.

— Вальмонте отдал мне за оружие против морского зверя сто пятнадцать золотых, — сказал я. — За четыре «Пробойника». Тут я отковал два. И считаю, что просить у Цитадели больше, чем взял за ту работу, у меня права нет.

Казначей поднял голову, и в глазах у него шевельнулось что-то похожее на надежду.

— Но работа была тяжёлая, — продолжил я. — Своего рода единственная, других таких не делали, и значит она немалая. Так что сто пятнадцать золотых за неё будет в самый раз.

Иль-Примо смотрел на меня внимательно, не разжимая рук.

— Только золото? — спросил он.

Я понял, что вопрос с подвохом. Старик напоминал мне про то, что предлагал раньше — доступ ко всему, что есть в Цитадели, место у Великих Горнов в числе лучших мастеров острова. Может, и ещё что-то, о чём я даже не думал.

Только мне это не нужно, как и с самого начала. Честная плата и воля уйти, куда захочу.

— Да, — сказал я. — Этого хватит мне и моей команде.

Иль-Примо молчал. По лицу его прошла тень, и я видел, что он огорчён.

— Жаль, — проговорил он наконец. — Очень жаль. — Он откинулся в кресле. — Вижу, ты твёрдо решил не оставаться на Иль-Ферро. А ведь это обитель лучших мастеров, Кай. Со всего света сюда тянутся. Кто не считает Иль-Ферро пустой байкой — почти всякий мечтает ступить на этот берег. И редко кому выпадает.

— Понимаю, — сказал я. — Но чувствую, что мой путь здесь окончен.

Старик пожевал губами. Помолчал, глядя на разложенные книги, потом снова поднял на меня глаза.

— Знаешь, — сказал он, — я ведь на днях виделся с твоим учителем. Сам его позвал. — Он говорил медленно, и я не сразу сообразил, к чему это. — Гуннар. Поправился он, выглядит лучше. Меня, признаться, это порадовало — думал, не вытянет старик. А он ожил. И как он о тебе говорил, Кай.

Иль-Примо чуть подался ко мне.

— С такой радостью говорил, что вы наконец свиделись. Что теперь у него будет случай видеть тебя чаще. Он к тебе, я так понял, почти как к сыну прикипел. Благодарен без меры за то, что ты его спас. Кузню вернул, долг с него снял, от хвори излечил. — Старик выдержал паузу. — Я думал, тебе самому захочется побыть с ним подольше после всего, что вас связывало. Правду сказать, был уверен, что ты останешься на острове хотя бы до конца этой заварухи.

Я молчал.

Старик манипулировал мной, и делал это грубовато — от него я такого не ждал. Мне это было неприятно. И всё же слова его куда-то попадали, доставали до дна. Я ведь совсем забыл про Гуннара за эти сутки. За воем зверя, за войной, рунами и золотом старик вылетел у меня из головы начисто.

Вздохнул.

— Для меня честь, грандмастер, — сказал я. — Правда честь, что вы так хотите оставить меня при себе, у Великих Горнов. И про Гуннара вы верно говорите — он для меня много значит. — Я помолчал, подбирая слова. — Только это человек из моего прошлого. Он для меня когда-то кое-что сделал. Я перед ним в чём-то виноват, он передо мной тоже. Но мы уже поговорили обо всём и всё друг другу отпустили. И теперь я выбираю то, что важно мне здесь и сейчас. А не то, что было важно пять лет назад.

Иль-Примо слушал, опустив голову.

— Но уехать прямо сейчас всё равно не выйдет, — добавил я. — Война, пролив закрыт, ни одна лодка меня не возьмёт. Так что на острове я ещё побуду, пока не сыщу способ отсюда выбраться.

Старик снова вздохнул. Огорчение в нём никуда не делось, но к нему подмешалось и понимание — я видел это по глазам. Он поглядел на казначея сбоку и коротко кивнул ему.

— Раз так, — сказал Иль-Примо. — Где ты думаешь остановиться?

— Пока не решил, — ответил я.

— Если нужна помощь устроиться — скажи. — Он повёл костлявой рукой над столом. — У Цитадели есть дома на склоне, у самых врат. Держим их для гонцов, для заезжих купцов, для людей, что приходят с поручениями. Могу распорядиться, отдадут тебе один во временное пользование. Тихое место, крепкие стены.

Я слушал и уже знал, что откажусь. Не хотел я привязывать себя к Цитадели ничем — ни домом, ни благодарностью, ни малейшим долгом. Стоит взять один раз что-то из их рук, и потом это тебе припомнят.

— Я откажусь, Иль-Примо, — сказал твёрдо. — Думаю, вы понимаете почему.

Старик поглядел на меня долгим взглядом, потом кивнул, и в этом кивке была только усталость.

— Понимаю, — сказал он тихо.

Иль примо выпрямился в кресле, повернулся к человеку в мантии.

— Ансельмо, — проговорил он. — Ступай, принеси то, о чём условились. Отсчитай сам.

Казначей поднялся, придерживаясь костлявой рукой за край стола, коротко склонил лысую голову и пошёл к боковой двери. Мантия его шаркнула по плитам, и он вышел, притворив за собой створку.

Дверь за казначеем закрылась, и в кабинете повисла тишина. Только пламя в жаровне тихо шипело, съедая масло, да где-то далеко, за толщей камня, гудели Великие Горны, и от их работы едва заметно дрожали плиты под ногами.

Иль-Примо сидел, глядя на разложенные книги. Я стоял и не знал, чего теперь ждать.

Старик поднял руку.

— Сядь, Кай. — Он показал на скамью у стены. — И ты садись, девочка. Больше я тебя ни к чему склонять не стану, слово даю. Наскучил уже, поди, старик со своими уговорами. Просто посиди со мной, пока Ансельмо считает. Он это дело быстро не делает, любит каждую монету на зуб проверить.

Я поглядел на Эйру.

Она чуть склонила голову.

— Благодарю, грандмастер, — сказала она негромко. — Честь для меня сидеть рядом с вами.

Иль-Примо усмехнулся, в усмешке этой прошло что-то живое.

— Честь, — повторил он. — Гряда вас учит манерам, что ли. Садитесь уж.

Мы сели. Скамья была холодная, каменная, застеленная тонкой волчьей шкурой. Эйра пристроилась на краю, спину держала прямо, руки сложила на коленях, и я видел, что ей не по себе. Старик был для неё величиной, о какой на Штормовой Гряде рассказывали у горна вечерами, и вот теперь она сидела с ним под одной крышей, в трёх шагах.

Иль-Примо молчал. Потёр пальцами переносицу, поглядел на пергамент с недосохшей строкой, отодвинул его в сторону.

— Неспокойные времена, — проговорил он. — И откуда только эта напасть полезла разом со всех сторон? Альдория с моря, Каганат в спину, зверь под горой. — Он покачал головой. — Прошлый грандмастер сидел на этом месте шесть десятков лет. Шесть десятков, Кай. И всё при нём шло в гору. Горны расширял, защиту крепил, руны на стенах подновлял. Артефактов при нём наковали столько, что их до сей поры по всему свету носят и не нахвалятся. А как я сел — так и посыпалось. Одно к одному.

Он замолчал, поглядел на свои руки, на крупные суставы и пятна старых ожогов.

— Остаётся надеяться, что как-нибудь выпутаемся, — сказал он тише. — А самое главное…

Иль-примо не договорил. Помолчал, и в этой паузе воздух в кабинете будто сгустился. Словно старик собирался сказать что-то, чего до сих пор вслух не говорил, я это чувствовал, и оттого стало не по себе. Я глядел на него и ждал.

— Самое главное, — выговорил он наконец почти шепотом, — что кругом люди. — Он поднял на меня глаза, потом перевёл взгляд на Эйру. — Люди, от которых в любой час можно ждать ножа в спину.

Я не ждал от него такого. Стиснул руки между колен, промолчал.

Иль-Примо смотрел на меня.

— Думаешь, не знаю? Не вижу? — сказал он. — Всё видно, парень. Если уж вам, со стороны, кое-что видать, то мне и подавно. Я на этом острове почитай всю жизнь. Каждого из Совета помню ещё подмастерьем. Знаю, кто чем дышит, у кого что за пазухой.

Он повёл рукой над столом.

— А сделать с этим ничего не могу, вот в чём беда.

— Вы же грандмастер, — сказал я.

Старик усмехнулся невесело.

— Грандмастер, — повторил он. — Так-то оно так. Первый среди Искр. Слово моё весит больше прочих. А только власть тут, Кай, хитро устроена. Давно, ещё до меня, до моего наставника, до его наставника. Гильдия Огня и Стали не одним человеком держится и никогда одним не держалась. Есть я, а есть Совет. И меж нами такое разделение, что писано не на бумаге, а в самом устое, в том, как всё тут заведено испокон.

Он поднял костлявый палец.

— Горны — не мои. Понимаешь? Великие Горны, сердце острова, тянутся на шесть направлений, и над каждым сидит свой мастер из Совета. Гор держит бронников, Сильвия артефакторов, Октавио оружейников. И так по всем. Каждый в своём деле хозяин, и в своё дело меня не пустит. По праву не пустит, по старому праву. Я могу собрать Совет, могу говорить, могу гнуть свою линию. А вот приказать мастеру, как ему ковать и с кем ему знаться — не могу, не дано мне такого. Захочу через голову перешагнуть — Совет встанет стеной, и правда будет за ними, а не за мной.

Я слушал и понемногу понимал, к чему он клонит, и от этого понимания холодок прошёл по спине.

— Заведено это неспроста, — продолжал Иль-Примо. — Мудро заведено, если вдуматься. Один человек, сколь угодно светлый, состарится, выживет из ума, польстится на золото или на власть — и погубит всё разом, если вся сила в его кулаке. А так — нет. Так один дурить начнёт, прочие удержат. Гильдия пережила дюжину грандмастеров — и хороших, и дрянных, а стоит до сих пор. Оттого и стоит, что не на одном человеке висит.

Он потёр висок.

— Только у всякой доброй задумки есть оборотная сторона, тяжёлая. И вот она. — Он поглядел на меня в упор. — Знаю я, что в Совете гниль завелась. Чую. Кто-то там ведёт свою игру тайком, во вред острову. А ухватить не за что — доказательств нет, а без доказательств я мастера из Совета и пальцем тронуть не смею. Тронь — и завтра меня самого объявят выжившим из ума тираном, и будут в своём праве. Так что сижу, гляжу и жду, кто первым откроется. Паршивое дело, парень. Паршивее не придумать.

Он замолчал.

Эйра рядом со мной сидела не шевелясь, и я чувствовал, как она напряглась, слушая. А у меня в голове само собой поднялось то мутное чувство, что не давало покоя с той минуты, как ушёл Вальмонте, и слова старика ложились в него, как ключ в замок.

Мы помолчали. Я глядел на старика и видел, что он подавлен по-настоящему — не играет, не давит больше, а сидит перед нами разбитый.

— Вы говорите — гниль, — сказал я тихо. — И ухватиться не за что. Откуда тогда сами подозрения? И почему вы открылись нам сейчас? Мы вам чужие.

Иль-Примо перебрал костлявыми пальцами по краю стола, поглядел на меня.

— Оттого и открылся, — проговорил он, — что понял: к Гильдии ты приставать не хочешь. Ты со стороны. А доверять я тебе могу. Ты мне уже много доказал за эти дни, парень, больше, чем иные за годы. Оттого и жалею, что уходишь. — Он помолчал, пожевал губами. — Пока у меня ещё есть слово, я бы тебя далеко провёл. В твоих руках Гильдия не пропала бы.

Я не сразу понял, что он сказал.

А когда понял — сердце стукнуло и замерло. Старик указал мне, куда мог бы меня привести. На это самое кресло. На своё место. Он говорил, что видел во мне того, кому однажды не стыдно передать остров, и говорил это единственный из Совета, кого я по-настоящему уважал. От такого доверия внутри всё сжалось.

Я молчал, оглушённый.

— И всё-таки, — выговорил я, когда собрался, — есть у вас на кого-то подозрение? На кого именно? И чем это может обернуться сейчас — для острова, для войны?

Иль-Примо не ответил.

Молчал так долго, что я решил — не скажет и отмолчится. Пламя в жаровне шипело, плиты дрожали под ногами от работы Горнов, а старик сидел, опустив голову, и глядел в темноту у своих ног.

Потом поднял глаза.

— Подозревать можно всякого, — сказал он. — Каждого. У любого в Совете своя мысль в голове, и вслух он её не скажет. Каждый по-своему видит, каким острову быть. И каждый втайне примеряет на себя это кресло. Так что нынче я не поручусь ни за одного. Жди от кого угодно чего угодно.

Он развёл руками.

— Я не вижу всего, что творится под этой скалой — стар уже, за всем не углядеть. Но предположить могу. Остров могут сдать. Вот так, прямо. Оружие может не дойти до бойцов. Ядро — уйти на полдороге не туда. Защита в нужный час могла не сработать оттого, что кто-то заранее подгадил. Всё может статься.

Голос у него сел ещё ниже.

— Ты сам видел, какие дела делались на предварительном круге. Когда тебя чуть не убрали в самом начале, с бракованным сырьём, с порченым горном. Гниль это была, парень. А ведь там мелкая мошка орудовала, не член Совета. Помощничек, шестёрка. Если уж внизу так гнило, что ж наверху творится?

Он вздохнул тяжело.

— Оттого и жалею, что уходишь. Чувствую — уйдёшь, и останусь я тут один. Некому будет доглядеть, чтоб всё делалось как надо. А мне нужен рядом такой — молодой, крепкий. С головой и с руками. И чтоб я ему верил.

Я сидел и не знал, что сказать.

Это меня подкосило. Всё, что я держал в голове про лодку и Мариспорт — всё это разом качнулось. Отказать старику вот так было трудно, и я решил не хитрить.

— Иль-Примо, — сказал я. — Не ждал я такого. Честно, не ждал. И то, что вы мне доверяете — это дорогого стоит. Особенно мне. Меня уже раз предали сильно. Молодой Барон, которому я служил, отплатил стражей и петлёй за спасённый мной замок. Я это помню каждый день. Так что ваше доверие я ценю больше, чем вы думаете.

Старик слушал, не перебивая.

— Только у меня были другие планы, — продолжил я. — Не за власть здесь драться. Не это. Я такого сроду не хотел. — Я перевёл дух. — А теперь вы так всё повернули, что я и сам засомневался. Сижу вот и сомневаюсь.

Иль-Примо смотрел на меня, и в глазах у него виделись разом три вещи — надежда, усталость и что-то тёплое, отчего мне сделалось не по себе.

— Стало быть, — проговорил я медленно, — вы думаете, что оружие, которое я сковал, и ядро зверя тоже может уйти Альдории?

Иль-Примо не отвёл взгляда.

— Да, — сказал он. — Это самое и может случиться, судя по тому, как настроен нынче Совет.

Я опустил глаза.

Слова ощущались тяжело, и я не сразу нашёл, что на них ответить. Поглядел на Эйру. Она сидела на краю скамьи, сжав руки на коленях, и в лице у неё было беспокойство, которое она не пыталась спрятать. Она глядела то на меня, то на старика, и я видел, что ей самой хочется что-то сказать, вот только не решается.

Потом всё-таки решилась.

— Но зачем, — проговорила она тихо. — Зачем сдавать остров захватчикам? Зачем предавать Гильдию, которая держится тут веками? Я не понимаю, грандмастер.

Иль-Примо повернул к ней голову, по губам его прошла усталая улыбка.

— Не понимаешь, — повторил он. — Оно и хорошо, девочка, что не понимаешь. Значит, гнили в тебе нет. — Он перевёл дух. — А только то, что в твоих глазах предательство, в глазах другого человека может выглядеть спасением. Великой мудрой миссией даже. Он себе так и скажет: я один вижу верно, я один спасаю остров, а прочие слепцы. И будет спать спокойно.

Он откинулся на спинку кресла, сцепил костлявые пальцы в замок. Помолчал, глядя в темноту, собираясь с мыслями.

— Каганат, — сказал он наконец. — Вот в чём беда. Сила, которая не посчитается ни с чем. Об этом на Совете говорили не раз. Придут степняки и поставят тут свой порядок, жёсткий, железный. Своих мастеров приведут к Великим Горнам, а наших — кого вниз, к мехам да к углю, кого под стражу, а кого и в землю. Им остров нужен, а люди острова — помеха. Так они это видят, и, боюсь, недалеко от правды.

Он повёл рукой над столом.

— А Альдория, — продолжал он, — Альдория может обойтись мягче. Ей довольно наместника. Подставного правителя, которого она и среди здешних сыскать может, из тех, кто ей верен. Так Корона издавна и делает. Возьми ваш же Север, Кай, Каменный Предел. Тамошний барон нынче играет при Короне марионетку, и рад этому, и сыт, и цел. А прежний барон, тот, что до него, фон Штейн — тот радел за независимость, за то, чтоб край жил своим умом, по своим законам. И были у этого свои изъяны, край тяжёлый, без Короны ему туго приходилось. Но своё было своим.

Голос у него сел ниже.

— Но Иль-Ферро всегда так стоял, — сказал он. — На вольности. На самоуправлении, взаимной выручке, и уговоре, а не на палке сверху. И вот теперь иные в Совете смекнули, что ждать Каганата нельзя. Что лучше отдаться Альдории самим, загодя, и купить себе защиту, пока не поздно.

Эйра нахмурилась.

— Разве это лучше, — сказала она. — Разве тогда всё не переменится? Всё, что складывалось столько лет.

— В том и дело, что переменится, — ответил Иль-Примо. — И мне самому от этого больно, девочка. Больнее, чем ты думаешь.

Он потёр висок.

— Я ведь понимаю, как мыслят те люди. Ими движет страх и жажда власти, куда без неё. Кто-то из Совета наверняка задумал перевернуть всю игру таким манером. Может, и не один. Может, они уже и власть промеж себя поделили, обо всём сговорились, а мне осталось сидеть и не мешать. — Он помолчал. — А может, я просто выживший из ума старик, которому всюду мерещится нож. Только чутьё меня редко подводило за долгую жизнь, а сейчас оно кричит.

— Почему вы так решили? — спросил я. — Что за игра. Откуда знаете?

Старик поглядел на меня.

— Совет стал скрытен, — сказал он. — Прежде мастера собирались при мне, спорили в открытую, ругались, но всё на виду. Теперь пошли тайные сходки в обход меня. Уставом это не запрещено, право такое у них есть. А только раньше нужды в этом ни у кого не было. Сходятся втроём, вчетвером, где-то в стороне, и о чём говорят — мне не докладывают. Вот и суди, парень, к добру это или к худу.

Он замолчал, потом поднял на меня глаза, и во взгляде появилось что-то острое.

— Оружие у тебя Октавио забрал?

— Забрал, — сказал я. — Оба болта. При мне обернули и унесли.

— Вот. — Иль-Примо кивнул медленно. — И теперь никто тебе не скажет, что с этим оружием станется дальше. Пойдёт ли оно в Сольфара или свернёт куда на сторону. То же и в море сейчас творится. Там у каждого мастера в Совете свои люди на кораблях. А ядро зверя тащат из туши, и куда оно двинется, когда его вытащат — того никто не ведает.

Я подался вперёд.

— Но у вас-то есть там доверенные, — сказал я. — Среди моряков, среди тех, кто пойдёт колоть Спящего. Свои люди. Не может не быть.

Иль-Примо не ответил сразу. Помрачнел, перебрал пальцами по краю стола.

— Старость — не лучший союзник в таких делах, Кай, — проговорил он тихо. — За молодым и крепким, за тем, у кого сила бьёт через край, идут охотнее. Он и повести может, и спросить, и пугнуть. А за увядающим телом — нет. Мне могут в лицо клясться, что верят и пойдут за мной хоть в самое пекло, а выйдут за эту дверь — и я уже не знаю, что у них на уме. Что они делают на самом деле. С кем говорят по ночам.

Я слушал и вспоминал.

Почти везде, откуда я что-то знал, у правителя была своя тайная служба. Люди, что подчинялись ему одному, следили, доносили, держали руку на пульсе. Здесь, выходит, такого заведено не было. Гильдия строилась на доверии и на уговоре, в мирные годы это работало, а как прижало — оказалось, что глядеть за своими некому.

Меня это злило. Мы всю ночь ковали на пределе, придумали, как усыпить зверя не отравив остров, фактически спасли Иль-Ферро от гибели, а теперь выходило, что несколько ублюдков со своими расчётами могут всё это взять и пустить прахом ради кресла. Ради того, чтоб сесть повыше.

Я выдохнул.

— Тяжёлая ситуация, — сказал я. — Что говорить.

Помолчал, собираясь с мыслями.

— Но вопрос с Каганатом, Иль-Примо. Тут ведь они в чём-то и правы, те, кто хочет сдаться. Драться сейчас за остров против Альдории, положить на это людей и силы, а после всё равно проиграть врагу пострашнее — есть ли в этом смысл? — Я поглядел на него. — И есть ли у вас самого мысль, что делать, если Альдорию всё-таки сейчас одолеть? Что дальше-то?

Иль-Примо молчал. Опять перебирал пальцы, глядя в стол.

— Решение есть всегда, Кай, — сказал он наконец. — Всегда. Другое дело, что иных оно пугает, и они хватаются за первое, что под руку легло, лишь бы не думать. А думает такой человек только о том, как бы сегодня уцелеть, а что завтра — плевать. Страх им правит да своя корысть.

Он поднял костлявый палец.

— Первое. Альдорию можно склонить не к захвату, а к союзу. Сесть за стол, дать ей что-то, чего она хочет, и связать её обороной острова от Каганата. Тогда против степняков мы встанем уже вдвоём. Дипломатией, торговлей, а понадобится — и силой. Врагу это дороже обойдётся, чем он думает.

Палец согнулся, разогнулся снова.

— Второе. До Каганата ещё месяц ходу. Месяц, парень. За это время можно укрепить защиту так, чтоб разнести их флот ещё на подходе, у самых проливов. Учесть всё, что мы худо сделали против альдорийцев, залатать дыры. Когда есть время — есть и выход. А эти хотят отдать остров, ещё и месяца не выждав.

— Согласен, — сказал я. — Целиком согласен. Сдаваться, когда борьба ещё и не завязалась толком… — Я не договорил. Опустил взгляд в стол.

Втянулся я во всё это по самые уши. А ведь были совсем другие планы — дом, тихая жизнь у Арно, лодка на юг, камень впитывать в спокойствии. И вот сижу в кабинете грандмастера, а он говорит со мной о судьбе острова, о войне, предателях в Совете, а я слушаю и киваю, будто это моё дело.

Я поглядел на Эйру.

Она смотрела на меня, и во взгляде у неё было видно, что она примет всё, что я решу, что бы это ни было. И мне до зуда захотелось отвести её в сторону, и обмозговать это вдвоём, наедине. Только место было неподходящее для такого. Старик сидел в трёх шагах и ждал.

Я поднялся.

Прошёлся по кабинету мимо стола с раскрытыми книгами, мимо жаровни с белым пламенем. Плиты под ногами гудели от работы Горнов. Дошёл до стены, постоял, потом повернулся к старику.

— Иль-Примо, — сказал я. — Я на вашей стороне, правда. Вижу человека, которого можно уважать. Вижу, как вы преданы своему делу и как вас подкосило то, что вокруг творится. Это не наиграно, я такое чую.

Он слушал, не перебивая.

— Но я не уверен, — продолжил я, слова давались с трудом. — Не уверен, что хочу во всё это влезать. Потому что стоит начать — и назад уже дороги нет. Да и смысла идти назад не будет. Если я принимаю вашу сторону, откликаясь на ваш зов, то кладу на это всё. Всю жизнь кладу. А это слишком крупное решение, чтоб принимать его вот так, наскоро, за одну ночь.

Иль-Примо вздохнул.

Оперся ладонями о стол и стал подниматься. Ему это давалось нелегко, я видел, как напряглась старая спина и дрогнули руки. И всё же в самом движении чувствовалась та сила, что сидела не в теле, а глубже.

Он выпрямился и поглядел на меня через стол.

— Понимаю тебя, Кай, — сказал он. — Такое решение с наскоку не принимают, ты прав. Вот только времени у нас нет вовсе. Если не решить сейчас — после уже поздно будет, всё сложится без нас, и не так, как надо.

Он перевёл дух.

— А решись ты — стал бы мне главным доверенным лицом. Я бы двигал тебя дальше, и двигал быстро, покуда у меня ещё есть на то слово. И сейчас бы ты мне помог, крепко помог. Я дал бы тебе полномочия быть оком грандмастера. Проследить, чтоб исполнилась моя воля и воля Совета. Чтоб ядро доставили сюда, а не увели на сторону. Чтоб оружие твоё пришло в руки тем, кто вонзит его в Сольфара, а не сгинуло по дороге. И чтоб всё это было сделано непременно.

Он замолчал, дыша тяжело.

— Без тебя, — сказал он тише, — боюсь, всё пойдёт худо.

Я шёл сюда за золотом. За платой, которую заслужил, и всё. Ульфу уже сказал, что дела наши тут кончены и уходим. Прикинул в голове, где снимем дом или затаимся у Арно, как буду впитывать камень в тишине. А теперь, если соглашусь на это, окажусь в самом пекле. Следить за ядром, спускаться в каверну, глядеть своими глазами, чтоб зверя усыпили как надо. И как это в одиночку? Тут нужна команда крепких людей под боком, чтоб, если что-то пойдёт криво, силой заставить сделать то, что должно быть сделано.

Сел на скамью и тут же спохватился — старик-то стоит, а я расселся. Начал было приподниматься, но Иль-Примо качнул головой и повёл рукой вниз, дескать, сиди, не думай о таком. Я кивнул и опустился обратно.

Выдохнул. Вышло тяжело.

Поглядел на старика. Он стоял, опершись костяшками о стол, и смотрел на меня внимательно. Внутри у меня всё рвалось на части, и я не знал, что ему сказать, да куда себя деть.

Перевёл взгляд на Эйру.

Она смотрела на меня, и в глазах у неё стояло нечто странное, будто она уже видела, к чему я приду, ещё раньше меня самого. Уголки губ у неё чуть дрогнули, и весь этот взгляд говорил: соглашайся, ты ведь хочешь этого, вот он, твой зов. Просто пришёл он в другом обличье, чем ты ждал.

Я всё равно сомневался. Нельзя так. Нельзя разом, за одну ночь решать то, что перевернёт всю жизнь.

Кинул взгляд на грандмастера.

— Иль-Примо, — сказал я. — Это дорогого стоит, ваше доверие. И важность я понимаю, и то, что времени в обрез. Но подумайте сами. Удастся ли мне уследить за всем разом? Без надёжных людей за спиной? Пусть я молодой, пусть упёртый, а всё одно — не разорвусь. Проследить, чтоб и ядро дошло, и оружие пошло куда надо — на это одной пары рук мало. Да и кузнец я, в конце концов, а не надсмотрщик.

Старик слушал, не перебивая.

— Нужны люди, — продолжил я. — Команда нужна крепкая. И сила нужна за ней, потому что если силы нет, с тобой никто и считаться не станет. Пообещают в лицо, а сделают по-своему, и не спросишь.

Иль-Примо смотрел на меня долго и молча. Потом кивнул едва заметно.

— Прав ты, — проговорил он. — До последнего слова прав. Сила нужна, и люди нужны, и всё это верно. — Он потёр висок, помолчал. — Одного нет — времени. Совсем нет, парень.

Он оттолкнулся от стола, выпрямился.

— Мне нынче доложили, — сказал он, — что вернулся твой охотник. Ветеран.

Внутри у меня что-то дрогнуло и отпустило. Брок живой, значит. Выбрался с восточного склона. Я до этой минуты и не знал, как крепко сидела во мне тревога за старого волка, а тут она вдруг ушла, и стало легче дышать.

— Он мог бы стать твоей опорой, — говорил Иль-Примо. — Доверенным лицом. Взял бы на себя одну сторону дела — собрал бы наскоро людей, тех, кто чего-то стоит, приглядел бы за морем и ядром. А ты бы держал другую сторону — за оружие, каверну и Сольфара. Вдвоём вы бы смогли там, где один надорвётся.

Он перевёл дух, и я видел, чего ему стоит держаться прямо.

— А как уляжется первая горячка, — добавил он тише, — будет время собрать и твою собственную силу. Настоящую. Заявить о себе так, чтоб за тобой пошли не по моему слову, а по твоему. В этом я тебе подсоблю сам, лично, покуда меня ещё слушают.

Он поднял на меня глаза, и в них не было уже ни уговоров, ни хитрости. Только усталость и что-то, что притягивало меня сильнее любых доводов.

— Мне нужен ответ, Кай, — сказал он. — И нужен он сейчас.

Я молчал долго, прокручивая всё это в голове, и оно не прокручивалось. Стояла глухая стена, за которую мысль не шла. Я перестал думать головой и попробовал прислушаться к тому, что внутри, в груди — как оно отзывается на слова старика, чего хочет само.

— Если я соглашусь, — сказал я тихо. — Пути назад уже не будет?

Иль-Примо не ответил сразу.

Я поднял на него глаза. Он медленно опустился обратно в кресло. Помолчал, положив руки на подлокотники.

— Ежели я назначу тебя оком, — проговорил он, — то ставлю на кон своё слово, парень, а это не пустяк. Так что назад дороги не будет. Разве что уйти не простясь, бросить всё на самотёк. Только это уже не по совести выйдет.

Я опустил взгляд на раскрытые книги.

Начать свой путь к креслу грандмастера. Навести порядок там, где я видел один бардак, что меня злил и печалил, начиная с Чёрного Замка и кончая этими отборочными в Цитадели, с бракованным сырьём и порченым горном. Кажется, я бы справился. Только вот многие ломаются на этом. Многие меняются в худшую сторону, когда в руках оказывается власть и груды чужих ресурсов. Это испытание. Пройти его достойно, не сгнить изнутри — такое ещё поискать.

И тянуло, чего уж там. Тянуло оказаться у самых истоков огромной Гильдии, крупнейшей в этих краях. Быть рядом со стариком. Быть его оком, а после, может, и чем-то большим. Представится ли ещё когда такое? Вряд ли. Такое выпадает раз.

А нужно ли оно мне?

Может, это просто соблазн, что тянет прочь от того, чего я хочу на самом деле. А чего я хочу на самом деле?

Воли. Я хочу воли.

— Иль-Примо, — сказал я тихо. — А что такое свобода, по-вашему? Как вы её видите?

Старик поднял брови. Вопрос его застал врасплох, я это увидел, но он не отмахнулся — задумался всерьёз, глядя куда-то мимо меня, в тень у стены.

— Свобода, — повторил он ещё тише, будто пробуя слово на вкус. — Думается мне, что она как всякое слово и всякая мысль. У каждого свой смысл в неё вложен. Что сам в неё положил, тем она для тебя и станет. Один в темнице теряет всю свою свободу до последней капли, а другой в той же темнице её находит.

Я молчал, обдумывая.

— Боишься её потерять, Кай? — спросил Иль-Примо. — Свободу свою.

Я поглядел на него.

— Боюсь, — сказал я. — Боюсь, что выберу сейчас то, о чём после буду жалеть. Я ведь много об этом думал в последнее время — о том, что мне на самом деле нужно от жизни. И так до конца и не решил, потому что всё вокруг будто подталкивает желать власти и силы, а где-то глубоко сидит тихий голос и говорит совсем о другом — о простых вещах.

— Как в той деревне, где ты жил? — спросил старик. — На Лазурном Берегу.

Я понял, что спросил он неспроста. Раз я уже жил так, тихо, у моря, почему тогда я здесь, а не там?

— Не совсем, — сказал я. — Я о том, чтобы такой берег был внутри. Не вокруг, а внутри. Понимаете?

Я смотрел на него и ждал, поймёт ли он это или нет.

Иль-Примо помолчал.

— В старости, Кай, — проговорил он наконец, — понимаешь такое как никогда прежде. Либо понимаешь, либо с ума сходишь — третьего нет. И, кажется, я тебя понял. Разум мой давно уже требует такой гавани, оттого и нужен мне тот, кому можно оставить всё это. — Он выдохнул. — Ответ, Кай. Мне нужен ответ.

Я откинул голову, поглядел в тёмный свод потолка.

Стояли передо мной две дороги. По одной я сейчас выйду за эти ворота, дождусь лодки, отправлюсь в странствие. Найду свою гавань, заведу своё дело, дорасту до Пробуждения. А дальше? Дальше туман. Одна муть, в которой ничего не разобрать.

А было что-то живое и насущное, будто сама жизнь окликнула меня. Иди сюда, всё для тебя приготовлено. Тут случай сделать что-то хорошее и большое.

Я вздохнул тяжело, всей грудью, этот вздох прошёл через горло, осел где-то внутри, и давил. Решение так давило, что мне захотелось, чтоб рядом оказался кто-то, кто помог бы и направил. Самое трудное распутье за всю мою жизнь, а может, и за обе.

И вдруг всплыл Гуннар.

Сам собой, где-то в самой груди. Его лицо. Старик, оживший, глядящий на меня с той радостью, о которой говорил Иль-Примо. И от этого лица шло что-то странное, чему я не мог подобрать названия. Ощущение дома. Что оно значило, я не понимал.

Я перевёл взгляд на старика.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо. Я согласен.

Помолчал.

— А к чему это приведёт — время покажет.

Некоторое время Иль-Примо молчал, потом выдохнул всей грудью, и я увидел, как с него сходит что-то тяжёлое, что он держал на плечах всё это время. Лицо у него обмякло, разгладилось, старые морщины легли иначе.

— Хорошо, Кай, — сказал он. — Я рад это слышать. Ты и не представляешь, до чего рад.

Он помолчал, глядя на меня.

— Я ведь нутром чуял, что ты должен быть тут. Рядом. И как подумаю, что уйдёшь — внутри делалось больно. Будто вот-вот совершится ошибка, а как её после исправить, я, старый мастер, уже и не знаю. — Он перевёл дух. — Спасибо, что откликнулся и услышал.

Я кивнул. Говорить было нечего, слова тут ничего не прибавили бы.

Помолчал, собираясь с мыслями, потом спросил:

— Что делать теперь? Кто такое это ваше око грандмастера? Не могу же я просто прийти к людям и объявить, что отныне буду глядеть за тем, как они работают. Меня в первый же час пошлют куда подальше, и будут правы.

— Да, — сказал Иль-Примо. — Верно мыслишь.

Он щёлкнул пальцами.

Дверь отворилась, и в кабинет вошёл тот самый лысый в тёмной мантии — Ансельмо. Он нёс перед собой мешок, оттягивающий руку, и опустил его на стол, отодвинув книги.

— Вот, — сказал Иль-Примо, кивнув на мешок. — Для начала — плата за твою работу, как условились. Пересчитай.

Я поглядел на Эйру. Она поняла без слов, придвинулась к столу и принялась перебирать монеты, сдвигая их в стопки, руки у неё чуть подрагивали от волнения, но считала она ловко.

— Ансельмо — мой человек, — проговорил старик, пока она работала. — Держит казну и бумаги, самые важные бумаги. Ему я верю, а верю нынче немногим.

Он повернулся к секретарю.

— Составь бумагу, Ансельмо. И печать дай. Ту, с оком.

Лысый склонил голову, сел к дальнему краю стола, придвинул чистый лист, обмакнул перо. Из складок мантии он достал печать и положил рядом. Я разглядел на ней вырезанный глаз, простой, без завитушек.

— Эту печать носи при себе, — сказал мне Иль-Примо. — На груди лучше. Она скажет за тебя, кто ты теперь. А следом я созову Совет и представлю тебя всем, чтоб знали в лицо и по имени.

Он откинулся в кресле, потёр висок.

— Око грандмастера — должность старая, — продолжал он. — Её вводят в самые тяжёлые времена, когда одному со всем не управиться. Право такое у грандмастера есть. И бывало не раз, что око после само садилось в это кресло, потому что оком грандмастер ставит того, кому верит без оглядки. — Он помолчал. — Бывали и предательства, чего скрывать. Люди так устроены — всегда сыщется тот, кто продаст. Только в тебе я уверен, Кай. Вижу твоё сердце. Вижу разум. Само дыхание горы мне говорит, что я не обманулся.

Я вертел печать в пальцах, разглядывая глаз.

Иль-Примо поднялся, придерживаясь за стол, прошёл к дверям и приоткрыл их. Сказал кому-то за порогом, чтоб срочно созывали Совет. Чтоб оружие покуда никому не передавали и держали под рукой. И чтоб Вальмонте прислал сюда охотника по имени Брок, немедля.

Потом повернулся к секретарю.

— Как закончишь с первой — составь ещё одну, — сказал он. — Что Брок, ветеран Гильдии Ядра, отныне поручитель ока грандмастера. Правая рука его в делах Гильдии.

Ансельмо оторвался от письма, кивнул и снова склонился над листом.

Эйра тем временем сдвинула последнюю стопку, выпрямилась и подняла на меня глаза.

— Всё верно, — сказала она тихо. — Сто пятнадцать.

Она собрала монеты обратно в мешок, затянула горловину и подала мне. Я принял его, взвесил на ладони и убрал за пазуху, к тому золоту, что уже было.

Иль-Примо вернулся к столу, опустился в кресло. Пока Ансельмо скрипел пером, мы молчали. Пламя в жаровне шипело, плиты под ногами гудели.

— На сердце у меня теперь спокойно, — проговорил старик, глядя куда-то в стол. — Остров ждут новые времена. И перемены эти нужны как никогда, давно нужны. — Он поднял глаза. — А совет тебе такой, Кай. Теперь, как никогда прежде, ты должен практиковать. Медитация, набор силы, управление Ци — всё это тебе понадобится. Нужна концентрация, нужна крепкая аура, чтоб с тобой считались с первого взгляда, ещё до всякого слова. — Он помолчал. — А остров тебе поможет. Гора сама тебя поднимет, если примет. И я чую, что примет.

Караульный шёл впереди, и мы двигались за ним по сводчатому коридору, где под ногами дрожали плиты от работы Великих Горнов, а вдоль стен горели жаровни с белым бездымным пламенем. Я держался чуть позади провожатого, Эйра шла у моего плеча, Ульф топал сзади, пригибая голову под низкими арками, и Пых тускло сидел у него на плече, обвив себя хвостом.

Брок держался рядом со мной.

Он вернулся с восточного склона всего пару часов назад, весь обугленный по левому боку, с закопчёной бородой и повязкой на предплечье, от него разило гарью и усталостью. Я ещё не успел толком расспросить его про Торна, про то, чем всё там кончилось, как нас подхватило и понесло в Цитадель, едва я вышел от Иль-Примо и сказал старику своё слово.

Своё «да».

Оно теперь лежало на мне, и я всё ещё не до конца понимал, как с ним быть.

— Ульф, — сказал я, оглянувшись на великана. — Тут такое дело… Мы задержимся, не уедем пока.

Ульф свёл брови, поднял на меня взгляд.

— С острова? — спросил он. — Совсем не уедем?

— Не знаю пока, Ульф. — Я подбирал слова так, чтобы ему было понятнее. — Сперва тут надо кое-что доделать — порядок навести. Меня старик просит помочь, и я согласился.

Ульф пожевал губами, глядя себе под ноги, потом кивнул.

— Раз Кай сказал — Ульф подождёт, — прогудел он тихо. — Мы с Пыхом подождём. Тут тепло, мышке тут хорошо.

Пых на его плече встрепенулся, фыркнул искрой и снова притих.

Брок слушал всё это молча, шёл, потирая забинтованное предплечье, и по лицу его гуляло что-то, чего я сразу не разобрал. Он покосился на меня, потом придвинулся ближе, сбавил шаг, чтобы отстать от караульного, и заговорил вполголоса, почти на ухо:

— Я правильно понял, парень? — Голос у него был хриплый, посаженный дымом. — Старик тебя своим оком делает. Око Грандмастера. Меня при тебе поручителем. А это ж, коли по-старому считать, второй человек на острове после самого Иль-Примо получается.

— Выходит так, — сказал я.

Брок хмыкнул довольно и живо.

— Ну и ну. — Он покрутил головой, косясь на стены и охрану у дальней арки, на всё это чёрное отполированное величие. — Пять лет назад мы с тобой были голью перекатной, четверо оборванцев с загнанной клячей. А тут, гляди-ка. — Он присвистнул тихо. — Второй после Грандмастера. Это ж какие двери разом открываются, ты соображаешь? С такой-то печатью мы тут порядок наведём. Своих поставим где надо, чужих подвинем.

Он придвинулся ещё ближе, понизил голос до шёпота, оглянувшись на караульного:

— И заработать на этом можно гору. Гору золота, Кай. Не то, что тебе Вальмонте отсыпал, а настоящее богатство. Кто у власти сидит, у того и мошна полнится, так везде заведено. Подрядчики, поставки, кому какое место у Горнов дать. Люди сами понесут, только руку подставляй.

Я остановился на полушаге и поглядел на него.

— Нет, — сказал я. — Не для этого.

Брок вскинул седые брови.

— Чего «нет»?

— Не ради золота я согласился. — Говорил тихо, чтобы не слышал провожатый, но твёрдо. — И грести под себя не буду, и тебе не дам. Если уж я тут за глаза старика встал, чтоб доглядеть за гнилью, то самому гнить нельзя. Всё должно быть по-честному, Брок, иначе я от этой печати завтра же откажусь и уйду.

Брок пожевал ус, глянул на меня искоса.

— Да не кипятись ты, — проворчал он. — Кто говорит грести? Я к тому, что дурак был бы, кто на таком месте с голым задом сидел. Ну ладно, ладно. По-честному так по-честному, тебе видней, ты у нас совестливый. — Он помолчал, потёр повязку. — Только ты пойми и меня, старого. У меня ведь ещё с Гильдией Ядра уговор висит с Вальмонте. Я к ним охотником прибился, на Левиафана шёл ради доли с ядра. А теперь мне, стало быть, из этого выпутываться, коли я к тебе поручителем встаю. А порвать с ними договор — то ещё дельце, они за такое по головке не гладят. Ну да разберусь, не впервой.

— Разберёшься, — сказал я. — Помогу, если надо.

— Помоги, помоги. — Он усмехнулся в усы. — Ты теперь большой человек, тебе и карты в руки.

Мы дошли до конца коридора, где стояли высокие двустворчатые двери, окованные тёмным матовым сплавом, с выбитыми по железу защитными знаками. Двое караульных в доспехах расступились, и передний толкнул створку.

Из зала пахнуло горячим камнем и воском.

Зал Совета Искр открылся передо мной — круглый, с высоким сводом, весь из чёрного полированного базальта, с огромной плитой посреди пола, на которой был выбит знак молота и пламени. Голоса под сводом множились и возвращались резким эхом, и оттого казалось, что народу тут вдвое против того, что было на деле.

А народу и так собралось порядком.

Совет уже сидел на своих местах в центральном полукруге. Я узнал их всех — леди Сильвия слева, прямая, с гладко убранными тёмными волосами и неподвижным собранным лицом; массивный Гор справа, заполнявший собой кресло с избытком, с квадратной челюстью и тяжёлым взглядом; сухой, высокий Октавио с краю, тот самый, что забрал у меня болты час назад. И ещё двое или трое, кого я в лицо знал хуже — мастера направлений, каждый хозяин своей части Горнов.

Иль-Примо сидел по центру, чуть подавшись вперёд, положив костлявые руки на подлокотники. Серое лицо, тени под глазами. Он один молчал.

Остальные — нет.

Они перешёптывались. Наклонялись друг к другу, роняли короткие слова, косились на меня, отводили глаза, снова переговаривались. Весть их уже настигла, это было ясно, и теперь они её обсуждали, не в силах удержаться — то ли ещё не веря, то ли примеряя, чем это для каждого из них обернётся. Гор что-то буркнул соседу, кивнув в мою сторону. Сильвия сидела прямее прочих, но пальцы её постукивали по подлокотнику, и я видел, чего ей стоит эта неподвижность.

Мы вошли и встали у края большой плиты. Эйра рядом, чуть позади. Ульф остановился у двери, не решаясь пройти дальше на священный камень, и правильно сделал. Брок шагнул вперёд, встал у моего плеча, расправил плечи, и, несмотря на закопчёный вид и повязку, держался так, будто ему тут самое место.

Шёпот погас не сразу.

Иль-Примо не торопил — сидел, глядел перед собой, ждал, и это молчаливое ожидание давило на зал сильнее любого окрика. Один за другим голоса стихали. Сильвия перестала постукивать пальцами. Гор замолк на полуслове. Последним умолк кто-то в дальнем конце полукруга, и под сводом повисла тишина, в которой слышно было только шипение жаровен да глухой гул Горнов под плитами.

Старик выждал ещё немного, до окончательной тишины, потом заговорил.

— Знаю, — сказал он, и хриплый голос его разошёлся по кругу, — что вести на этом острове бегут быстрее, чем я успеваю их обдумать. Стало быть, вы уже слыхали, зачем я вас собрал. Оттого повторяться не стану, а скажу прямо, как оно есть.

Он повёл рукой, обводя зал.

— Есть в Гильдии старая должность. Каждый из вас про неё только в хрониках читал, потому что живьём её не видали. Око Грандмастера. — Он выговорил это медленно и веско. — Её не держат всегда, а призывают тогда, когда сидящий на этом месте чувствует, что одному ему уже не углядеть за всем, что творится под скалой. Когда нужна опора. Нужен человек, которому можно доверить то, чего не доверишь никому другому. В тяжёлые времена без такого ока не обойтись.

Он помолчал.

— А времена нынче тяжелее некуда. Война у порога, зверь под горой, и кругом, — он поглядел по кругу, и взгляд его прошёл по каждому, не задерживаясь, но и не минуя никого, — кругом дела, за которыми в одиночку не поспеть, оттого я призываю Око. И ставлю на это место его.

Костлявая рука поднялась и указала на меня.

— Кая. Мастера, что сковал оружие против морского Лорда и против того, кто ворочается в скале под нами. Того, кто делом доказал, что руки у него чистые, а голова светлая. Отныне он говорит и смотрит моим глазом. И слово его в делах острова весит, как моё.

По залу прошёл шорох — вдох, шевеление, чей-то короткий выдох сквозь зубы. Гор насупился ещё тяжелее. Сильвия глядела на меня в упор, и в неподвижном её лице ничего не читалось, и это было хуже открытого недовольства.

Иль-Примо переждал шорох.

— А при нём, — продолжил он, и рука сдвинулась на Брока, — поручителем встанет вот этот человек. Брок. Ветеран, охотник девятой ступени, из тех, кто нынче ночью не дал одержимому дойти до последних столбов Печати. Правая рука Ока. Его слово — продолжение слова Кая.

Он повернул голову к Броку.

— Ты ведь согласен, охотник?

Брок не спешил отвечать.

Выдержал паузу, обвёл взглядом весь полукруг, каждого по очереди, неторопливо, с той хитрой прищуркой, что появлялась у него, когда он чуял выгодное дело или хорошую драку. Потом усы его дрогнули, и он хмыкнул коротко и довольно, на весь притихший зал.

— А как тут откажешься? — сказал он.

Иль-Примо принял этот ответ спокойно, кивнул один раз и откинулся в кресле. Довольство прошло по его серому лицу, разгладило на миг тяжёлые складки у рта. Он выдержал паузу, дав ей повиснуть под сводом.

Совет заговорил снова вполголоса, наклоняясь друг к другу, роняя короткие слова уголком рта. Кто-то из дальнего края полукруга обронил соседу, что Око призывают от бессилия, что за этой должностью всегда стояла слабость сидящего в главном кресле. Другой отозвался ещё тише, и слов я не разобрал, но тон уловил — тот же самый, кислый, осторожный. Слова эти старались держать при себе, а базальт под сводом ловил их и возвращал, множил, разносил по кругу, и оттого шёпот, который должен был остаться между двумя, слышали все.

Я поглядел на Иль-Примо.

Он смотрел прямо перед собой, и по глазам его я понял, что он ловит каждое слово. Слышит про бессилие. Слышит про слабость. И сидит, не подавая виду, что серому лицу его это стоит немалого.

Брок придвинулся к моему плечу.

— Слыхал? — выдохнул он мне на ухо, едва шевеля губами. — Вот тебе и весь их порядок, парень. Старика при нём же самом обсуждают, будто его тут и нету. Не уважают совсем. У нас на Севере за такое перед вожаком язык бы укоротили в тот же час.

Я промолчал.

Иль-Примо переждал ещё немного — просто сидел и ждал, а когда заговорил, голос его переменился — из усталого, домашнего, каким он говорил со мной в кабинете, сделался жёстким.

— Вижу, кое-кому память отшибло, — сказал он. — Так я освежу.

Шёпот осёкся.

— Око Грандмастера — не милостыня и не игрушка, — продолжил старик, хриплый голос его пошёл по кругу ровно. — Это должность, что старше половины родов, сидящих сейчас в этих креслах. Её носил Ансельмо Каменнорукий при Грандмастере Дитрихе, когда остров едва не сгинул в Год Пепла, и Око тогда удержало Горны, покуда Грандмастер лежал в горячке. Её носила Вельда Тихая при Грандмастере Ольгерде, и это она вывела на чистую воду тех, кто торговал схемами с материком. Их имена высечены на плитах внизу, у Великих Горнов. Иные из вас по этим плитам каждый день ходят и голов не наклоняют.

Он повёл рукой над полукругом.

— Так вот, чтоб впредь никто под этой крышей не бормотал глупостей про слабость. Слушайте, что Око может, и запоминайте крепко, потому что это будет касаться каждого из вас лично.

Совет притих окончательно. Даже Гор, тяжёлый и набыченный, перестал ёрзать в кресле, уставившись на старика.

— Око надзирает за Советом, — сказал Иль-Примо. — За всеми вами. Оно вправе войти в любой цех, в любую мастерскую, к любому из Горнов, будь то бронники Гора или артефакты Сильвии, и спросить отчёта. И ему этот отчёт дадут, потому что за ним стою я. Око сидит в Совете и имеет там голос наравне с мастерами направлений. Око говорит в делах острова — в казне, в поставках, в том, кому какое место у Горнов держать, кому какой заказ вести, с кем острову торговать, а с кем нет. И слово Ока в этих делах — моё слово.

Сильвия шевельнулась в кресле. Гор набрал воздуха, будто хотел что-то сказать, но старик поднял костлявый палец, и великан промолчал.

— А теперь про то, что вам всего важнее, — сказал Иль-Примо. — Про то, как это слово отменить, коли оно вам поперёк горла встанет. Отменить его могут двое. Я сам — потому что Око говорит от меня, и я вправе своё слово взять назад. И вы — Совет, всем кругом, сообща. Но заметьте себе одно, и заметьте накрепко.

Он подался вперёд, и тени под глазами легли глубже.

— Ежели Совет отменяет слово Ока, Совет тем самым идёт против меня. Открыто. Потому что Око и есть я, мой глаз и мой голос. Отвергнуть его слово — то же, что отвергнуть моё. И это будет уже не тихий шепоток по углам, а прямой раскол — Совет против Грандмастера, при всех, под запись в хронику. Кто на такое пойдёт — пусть идёт с открытым забралом. А кто не готов встать против меня в лицо — тот пусть слово Ока чтит, как чтил бы моё.

Тишина в зале сделалась плотной. Я стоял на краю большой плиты и чувствовал, как эта тишина давит, и как давят взгляды Сильвии, Гора, Октавио, тех двоих в дальнем краю. Никто не возражал, но и покорности в лицах я не видел — понимал уже, что старик разом сделал меня и защищённым его именем, и мишенью для всех, кому это имя стояло костью в горле.

Иль-Примо откинулся назад и заговорил ровнее.

— И вот ещё что для вашей памяти, — сказал он. — Раз уж вы забыли. Из Ока чаще всего и выходили те, кто садился после в это самое кресло. Лучшие Грандмастеры Иль-Ферро начинали с того, что были чьим-то глазом. Дитрих, Ольгерд, Марта Железная — все они прежде носили эту печать. Так повелось, потому что Око видит остров целиком, а не свой один цех, и учится держать в руках больше, чем молот. Помяните это, глядя на человека, что стоит сейчас перед вами.

Он перевёл взгляд на меня, и я увидел, что для него эти слова — не пустой звук, что он и вправду видит меня на этом месте когда-нибудь.

— А теперь к делу, ради которого всё и затеяно, — сказал старик. — Первое поручение Оку и его поручителю. Слушайте, чтоб после недомолвок не было.

Он поднял руку и стал загибать корявые пальцы.

— Ядро морского Лорда. Его сейчас тащат из туши в проливе, под огнём альдорийских вымпелов, и когда вытащат — его надо доставить на остров целым и схоронить надёжно. За это отвечает Око. Чтоб на всём пути, от воды до Цитадели, за ядром был пригляд, и чтоб оно не сгинуло по дороге, не ушло не туда и не оказалось вдруг в чужих руках. — Он загнул второй палец. — Оружие, что сковал этот мастер против того, кто ворочается под нами. Два болта уже унесли снаряжать. Око проследит, чтоб их пустили в дело как надо, по цели, а не растратили попусту и не подменили. Чтоб Спящий уснул, а не вырвался нам на головы оттого, что кто-то дрогнул или схитрил.

Он опустил руку.

— На это Оку даётся право, какого прежде у мастеров не было. Око может призвать людей из гвардии Цитадели — столько, сколько нужно для дела, и собрать из них свой отряд под свою руку. Отряд этот будет при Оке, покуда идут нынешние дела, и слушать будет Око и его поручителя, а не кого-то из вас.

Иль-Примо поглядел на меня.

— Назови его, отряд этот, — сказал он. — Всякая сила на этом острове носит имя. Как назовёшь свою?

Я не ждал такого вопроса и не готовил ответа. Постоял, покрутил в голове. В зале было тихо — все ждали, Брок у плеча чуть повернул ко мне голову.

Мне не нужно ничего громкого. Люди, что пойдут за ядром и встанут у оружия, будут делать простую тяжёлую работу — стеречь, тащить, не спать ночами, держать в целости то, от чего зависит остров. Я подумал про Горны, про то, что здесь всё держится на калёном железе, и слово пришло само.

— Калёные, — сказал я. — Пусть будут Калёные.

Иль-Примо чуть склонил голову — кажется, слово ему по нраву пришлось.

— Калёные, — повторил он. — Быть по сему.

Он снова обвёл взглядом полукруг, и в этот раз задержался на каждом — на Сильвии, на Горе, на Октавио, на тех двоих, что молчали в углу.

— Вот моё слово, и вот моя воля, — сказал старик. — Ежели у кого из Совета есть, что против сказать, — говорите теперь. Здесь. В лицо мне и в лицо этому человеку. После будет поздно, и молчание ваше я сочту за согласие.

Тишина держалась.

Стоял на краю большой плиты и смотрел на них. Старик сказал мне про гниль в Совете, про то, что кто-то тут ведёт свою игру и готов сдать остров, и вот теперь, в эту минуту, когда над кругом висела прямая угроза и каждому дали право открыть рот, самое время было разглядеть, у кого дрогнет лицо.

Я вглядывался.

Гор сидел набычившись, подобрав тяжёлую челюсть, и по всему было видно, что назначение ему поперёк горла. Он этого не прятал. Такой злится в открытую, и злость его понятна — приходит чужак, встаёт над его цехом, и приходится терпеть. Октавио щурился, собрав борозды у глаз, и держал руки сложенными на коленях. Двое в дальнем краю переглядывались недовольно, но недовольство это было мелкое и обиженное, из тех, что стихает за неделю.

А потом я поглядел на Сильвию.

Она сидела прямее всех. Лицо неподвижное, гладкое, руки лежали на подлокотниках спокойно, пальцы больше не постукивали. Со стороны — сама выдержка. Только глаза выдавали её. В глазах у неё шла работа и я поймал это на короткий миг — взгляд человека, которого застали врасплох и который под ровной маской лихорадочно прикидывает, как теперь быть, куда шагнуть, что делать с тем, что рухнуло на него без спросу.

Это длилось недолго. Она почуяла, что я смотрю, и глаза её погасли, сделались пустыми и холодными, она перевела их на Иль-Примо.

Может, я себе всё это надумал. Устал, наслушался стариковых слов про измену, и теперь мне в каждом лице мерещится тайна. Такое бывает. Я это понимал и всё же зарубку в памяти сделал. Сильвия. Её глаза в ту секунду, когда она думала, что на неё не глядят.

Первым нарушил тишину Октавио.

Он поднялся с кресла, высокий, сухой, разгладил ладонью полу одежды и склонил голову перед Грандмастером.

— Прошу простить меня, Иль-Примо, — сказал он размеренно. — И меня, и прочих. Негоже нам было бормотать по углам, покуда ты говорил. Погорячились, засуетились. Времена такие, что у всякого нервы на пределе. — Он выпрямился. — Устав острова я чту, как чтил всю жизнь. Волю Грандмастера принимаю. Раз ты призвал Око — стало быть, острову оно нужно.

Слова были правильные, гладкие, а под ними шевелилось что-то ещё. Октавио говорил то, что положено говорить, и ни на грош больше, а покорность его была из тех, что надевают на людях и снимают за дверью.

Иль-Примо принял это кивком.

Гор заворочался, крякнул, поднялся тяжело, упершись кулаками в подлокотники.

— Что уж там, — пробурчал он. — Раз надо — значит, надо. Принимаю. И новое это твоё Око, и власть, что ты ему даёшь. — Он мазнул по мне взглядом из-под насупленных бровей. — Пущай глядит. Мне скрывать в моих цехах нечего, у меня всё как на ладони, любой брусок пересчитан. Пусть приходит, коли охота.

Он сел обратно. Согласие его было той же выделки — сказанное, чтоб отвязаться, а не оттого, что пришлось по душе.

Сильвия молчала.

Иль-Примо поглядел на неё, задержал взгляд, потом отвёл и повернул голову к человеку в тёмном платье, что стоял у стены — помощнику, дожидавшемуся распоряжений.

— Ступай, — сказал ему старик. — Подними гарнизон. Собери мне тех гвардейцев, что сейчас в Цитадели и свободны от постов, и держи наготове — Око будет из них набирать своих Калёных. Нынче же. — Он поднял палец. — И вот что передай страже у оружейной — покуда Око не собрало свой отряд, оба болта, что унесли на снаряжение, из Цитадели не выпускать ни под чьим приказом. Захотят вынести — пусть ждут дозволения Ока или моего. И ещё. Ежели Око спросит ввести его в дела — по ядру, по обороне, по любому вопросу — оказать полное содействие. Двери перед ним не запирать. Ступай.

Помощник склонил голову и вышел быстрым шагом.

Старик снова обернулся к Сильвии.

— Леди Сильвия, — сказал он. — Ты молчишь, а я тебя знаю не первый десяток лет и вижу, что молчание твоё — не согласие. У тебя есть, что сказать — скажи. Я для того и звал говорить в лицо.

Сильвия чуть повела головой.

Помолчала ещё, собираясь, потом заговорила негромко. Голос у неё оказался таким же гладким и холодным, как лицо.

— Раз ты просишь, Грандмастер, я скажу. — Она сложила руки на коленях. — Око — должность высокая, тут спору нет. И древняя. Ты нам её напомнил, спасибо. Только напомнил ты не всё. — Она подняла на него светлый неподвижный взгляд. — Ты верно сказал, что из Ока выходили Грандмастеры. Из этого прямо следует одно, о чём ты умолчал. Назначая Око, ты, по сути, указываешь на своего преемника при живом Совете. При тех, кто сидит в этих креслах не один десяток лет.

Она обвела рукой полукруг.

— Каждый из нас прошёл долгую дорогу, Иль-Примо. Мы поднимались от подмастерьев, теряли зрение у горнов, жгли руки, ставили Гильдии имя по всему свету. И каждый в глубине души держал надежду однажды сесть в твоё кресло по праву, заслугами, а не по чужому указанию. Ты же берёшь человека со стороны, которого мы видим третий день, и ставишь его выше нас всех разом. Тем, кому мы через год-другой, может статься, будем кланяться как Грандмастеру.

В зале стало совсем тихо. Гор смотрел на Сильвию исподлобья, и я не понял, злит его её речь или, наоборот, ложится в масть.

— И это ещё полбеды, — продолжила Сильвия. — Я напомню Совету и другое, раз уж мы вспоминаем хроники. Ты помянул Ансельмо Каменнорукого и Вельду Тихую — тех, кто спасал остров. Хорошо. А я помяну тех, кого ты назвать забыл. Око при Грандмастере Хагене, что, пользуясь своим положением и отрядом при себе, свёл старика в могилу и три года держал остров под своей единоличной рукой, покуда Совет не собрался с силами его скинуть. Око при Грандмастере Луке, что чужими руками сажал и убирал мастеров, пока не прибрал под себя всё. Таких случаев в хрониках не меньше, чем светлых. Око, оно ведь глядит в две стороны сразу. И на Совет, и на само кресло Грандмастера.

Она перевела дух и повернулась к креслам.

— Я не о том, что этот человек дурен. Я его не знаю. Может, он честнейший из живущих. — Взгляд её скользнул по мне, пустой и оценивающий. — Я о том, что должность эта опасна сама по себе, кто бы её ни носил. И потому прошу Совет об одном — помнить устав. Устав ставит нас, шестерых, вровень с Оком, а не под ним. При всём моём уважении к тебе, Грандмастер, и к твоему праву. Быть бдительными. И не забывать, что глаз, поставленный смотреть за нами, кто-то должен сторожить в свой черёд.

Она умолкла и сложила руки.

Сказано так умно, что я не сразу нашёл, к чему прицепиться. Она ни разу не пошла против Иль-Примо в лоб, ни словом не обмолвилась против меня прямо, а вышло, что она разом и напомнила Совету про их обойдённые надежды, посеяла в них опаску ко мне, и подвела под всё это устав, к которому не подкопаешься. Одной речью она настроила против меня пятерых и осталась чиста.

Иль-Примо слушал, опустив голову. Потом поднял её и кивнул.

— Благодарю, леди Сильвия, — сказал он. — За честность.

И вот тут я снова его почувствовал.

То же самое, что уже ловил в кабинете, когда он заговорил про Гуннара — несовпадение слов и того, что под ними. Старик говорил «за честность», а глаза его говорили обратное. Он глядел на Сильвию, и в глазах у него видно было тяжёлое знание, что честности в её речи не было ни на волос, что всё это ловко сплетённая ложь, что он это видит насквозь и всё равно связан по рукам, потому что придраться не к чему, а вслух назвать её лгуньей без доказательств — значит сделать ровно то, о чём она предупреждала — показать себя выжившим из ума тираном.

Он это понимал. И я понял, что он понимает. И, кажется, она тоже.

— Ты права, — сказал Иль-Примо ровно. — Устав есть устав. Совет стоит вровень с Оком, и Око не выше вас. Я этого и не отменял. Слово Ока весит, как моё — а моё слово Совет вправе отвергнуть сообща, я это сам нынче сказал вслух. Так что никакой единоличной руки тут нет и быть не может. Око — глаз, чтобы видеть. Не кулак, чтобы бить. Бить ему нечем, покуда за ним стою я, а Совет держит устав. Всё честно, леди Сильвия. Всё в рамках старого права.

Он говорил это ей, а метил, я чувствовал, шире, чтобы успокоить тех, кого она растревожила, вернуть им ощущение, что их не обходят и власть их при них.

И меня заодно ставил на место между строк. Давал понять, где я оказался. Не над Советом, а вровень с ним, шестым среди шести, с одним только преимуществом — за спиной у меня стоял он сам, старый, серый, уставший, единственный, кто держал весь этот хрупкий порядок на своих плечах. Пока он жив, у меня есть вес. Не станет его — и я останусь один против пятерых, которым сегодня прищемили гордость, а печать Ока обернётся мишенью на груди.

Я стоял и складывал это всё в голове.

Выходило, что власти мне дали ровно столько, чтобы делать дело, и ни на палец больше, чтобы я не смог этой властью злоупотребить. Умно устроено. И тесно. Чтобы работать по-настоящему, чтобы за что-то ухватиться и сдвинуть, одной печати мало. Нужны свои люди, которых не отберут — Калёные, что старик мне сейчас позволил собрать. Они должны стать верными. Нужен Брок с его девятой ступенью за плечом, кстати говоря, то что он взял девятую в то каверне, было очень кстати. Девяток очень мало даже на острове. И нужна сила во мне самом, такая, чтобы со мной считались не из-за чужого имени за спиной, а из-за меня.

Камень за пазухой я вспомнил не случайно. Тридцать четыре процента. Дальше тянуть нельзя.

Брок у плеча переступил с ноги на ногу, и я услышал, как он тихо, себе под нос, проворчал что-то про змею в шёлковом платье.

Иль-Примо выпрямился в кресле, поглядел на меня и повёл рукой над плитой.

— По старому обычаю, — сказал он, — тому, кого призывают в Око, дают слово. Чтобы Совет услыхал из его уст, с чем он встаёт над делами острова. Говори, Кай. Тебя слушают.

Я вышел чуть вперёд, на край большой плиты и обвёл их всех взглядом. Сильвию с её гладким холодным лицом. Гора, набыченного в кресле. Октавио. Двоих в углу. Иль-Примо по центру. Я дал молчанию продержаться немного, чтобы собраться с мыслями и не частить.

— Я тут человек новый, — начал я. — Пришёл на остров чужаком, три дня назад, условно говоря, как сказала Леди — вы меня в глаза не видели. Своих дел у меня здесь не было и своей выгоды я не искал. Мне это важно сказать вам сразу, чтобы после не гадали, как я тут оказался и какие имею виды на это место. Никаких личных видов у меня не было и нет. С этого часа мои дела — дела Грандмастера. Его слово я буду нести, его глазом смотреть, и другого умысла у меня нет.

Я перевёл дух.

— С иными из вас у меня выходили тёрки. Из-за камня, что при мне. Из-за испытаний. Кто помнит — тот помнит. — Я поглядел на Гора, потом на Сильвию. — Так вот, я это оставляю в прошлом. Прямо тут, при вас. Мне с вами дело делать, а старые обиды делу помеха. Не стану их тащить за собой, прошу и вас о том же.

Гор хмыкнул в кресле, но смолчал.

— Скажу вам честно, как оно было, — продолжил я. — Меня это назначение застало врасплох. Я не шёл к нему, не метил, даже в мыслях не держал. Я сюда пришёл ковать. Сковал оружие против морского Лорда, сковал железо против того, кто ворочается под нами, и был готов уйти. Лодку сыскать и уйти, как только пролив откроется. А потом Иль-Примо позвал, и я остался. Не за золото — золото мне уже отсыпали, и хватит его с лихвой. Остался потому, что позвал человек, которого я уважаю.

Я помолчал.

— И вот что ещё держите в уме — тем оружием, что вышло из моих рук, убили Левиафана. Час назад он ещё выл в проливе, теперь его нет. Я стоял в этом самом зале и говорил, что сделаю это железо, и сделал. Слово своё держу. Кому надо будет иметь со мной дело — пусть знает это про меня наперёд.

Тон я переменил, заговорил жёстче.

— Годами я молод, тут не поспоришь. А повидал, может, поболе иного седого. Видел, как живёт простой люд в деревнях, где буханку хлеба на троих делят. Видел и то, как власть заведена в больших замках — как за парадной дверью душат, как за спасённую крепость платят стражей и петлёй. Меня самого этим когда-то отблагодарили, так что про изнанку я знаю. И намерения у меня всегда были одни — уберечь, подсобить, сделать что-то стоящее. От этих намерений я отступать не собираюсь. Скажу больше. Я и сам, покуда шёл сюда, засомневался было — а нужно ли всё это, может, разумнее просто идти своей дорогой и растить свою силу, ни за кого не отвечая. Засомневался. А потом понял, что не по мне это. Оттого и стою тут.

Я снова умолк, дольше на этот раз. В зале было тихо, только жаровни шипели.

— Я внимательно изучу всё, что даёт мне устав, — сказал я. — Каждое право и каждую обязанность. И следить буду твёрдо, чтобы обязанности эти исполнялись строго. Покуда я здесь и покуда за мной стоит Грандмастер, бардака вокруг не будет. Всё станет делаться во благо тех, кто на этом острове живёт, и во благо общей нашей заботы. Я не против друзей. Буду рад тем из вас, с кем сложится по-доброму. И к врагам готов, если у кого дойдёт до вражды. — Тут я задержал взгляд на Сильвии ровно столько, чтобы она поняла, что я запомнил её слова.

Сильвия смотрела на меня, и лицо её не дрогнуло.

— Скажу, отчего мне это место близко, — продолжил я. — Я вижу людей, насквозь порой вижу — кто чем дышит, что у кого на уме за гладким словом. Это со мной с малых лет. Долго было мне и проклятием, и даром разом, потому что видеть — оно тяжело, не всегда рад тому, что разглядишь. А теперь выходит, что этому есть применение доброе. Око для того и ставят, чтобы видело. Стало быть, я на своём месте.

Я обвёл их снова.

— И вот ещё что запомните — должность новую я принял, а главного своего дела не брошу. Я — кузнец, им и останусь. Считайте, что в Цитадели теперь одним мастером больше — таким, что готов встать к горну, когда понадобится работа, которую больше некому сделать. Понадобится железо — приходите. Скую.

Я почувствовал, как Брок за плечом переступил с ноги на ногу.

— И последнее, — сказал я. — Чтобы Совет зря не тревожился раньше срока. Тут говорили, будто Око — это наречённый преемник, будто я через год-другой сяду в это кресло и вы мне станете кланяться. Так вот, метить в Грандмастеры я не мечу. Нет у меня такой охоты. По крайней мере сейчас, пока я сам не пойму, надо оно мне вообще или нет. Я откликнулся на зов человека, которого чту, и только. — Я поглядел на Иль-Примо, потом опять на круг. — Грандмастер — не король, верно. И не дож. Но само слово это говорит, кто он таков — великий мастер. Про это стоит помнить всякому. Прислушиваться к нему, учиться у него, брать его опыт, пока есть у кого брать. Я вот намерен брать.

Перевёл дух и закончил тише:

— Грандмастер сказал — Око это глаз, чтобы видеть, и бить ему нечем. Так и есть. Только взглядом иной раз можно сделать больше, чем кулаком. Бывает, чтобы выиграть бой, и заносить руку не надо — довольно того, что тебя разглядели и поняли, что ты видишь. Я обязуюсь быть честным до конца. А честность требует твёрдости, иначе она пустая. Вот с этим я и вступаю в Око. Таковы мои намерения, и других у меня нет.

Я замолчал и отступил на шаг назад, к своим.

В зале держалась тишина. Я поглядел на лица и по ним понял, что речь воспринялась тяжело, каждому по-своему. Октавио щурился и что-то прикидывал. Гор глядел на меня с угрюмым любопытством, и в этом любопытстве было больше уважения, чем прежде. Двое в углу переглянулись, и на этот раз в переглядывании читалась опаска. Сильвия сидела прямо, неподвижно, и по тому, как замерли её сложенные руки, я догадался, что мои слова про то, что я вижу людей насквозь, она приняла на свой счёт и запомнила.

И я понял главное, ради чего, может, и стоило всё это затевать. Мне теперь надо разобрать их поодиночке. Понять каждого. С кем из этих шестерых можно иметь дело, а от кого держаться подальше и глядеть в оба. Вот это настоящая работа, что ложилась на меня с печатью Ока, и куда потяжелее любой ковки.

Иль-Примо смотрел на меня, и на сером усталом лице его проступило что-то живое и довольное. Он медленно склонил голову.

— Благодарю тебя, Кай, — сказал старик.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.