Сегментум Обскурус. Сектор Эремор. Субсектор Кадмейский. Планета Восс-Прайм, северный материк, крепость-монастырь Святой Вероники Алой Купели.998.М41, шестой день траурной декады после прорыва на внешнем рубеже.

Я поймал каталку плечом, когда правое колесо соскочило с бронзовой полосы водостока, и мёртвый надзиратель пенитентной команды в саване медленно покатился к мешкам с репкой.

Саван держали три ремня. Четвёртый потеряли ещё на перевалочном посту у Пепельного моста — писарь решил, что мёртвому ремень уже ни к чему, а живому санитару лишняя работа полезна для смирения. Бог-Император любит смирение. Начальство любит его ещё сильнее, потому что смиренный человек молчит, когда тянет чужую ошибку на своём горбу. Сапог скользнул по мокрому скалобетону. Я вдавил каблук в стык плит, схватил край каталки и рванул обратно. За спиной кто-то ругнулся. На соседних носилках раненый захрипел и попросил воды. У мешков кладовщик завопил так, будто я уже залил мешки с семенным фондом трупной жижей.

— Кром, держи! — пискнул Тимон. Он ухватился за саван.

— За раму, сквигова задница, — зашипел я. — За раму держи. Саван оторвёшь, будешь потом сам святому начальству объяснять, почему герой Империума мордой в семенном фонде репы лежит.

Тимон переставил руки на стальные трубы каталки. Руки у него были длинные, худые, ещё мальчишеские, с острыми костяшками. Санитарный халат болтался на нём, как палатка, которую сносило штормом. Четырнадцать лет — возраст дурацкий. Уже хочешь быть мужиком, а тело пока не решило, выдавать тебе плечи или подождать до следующей поставки.

— М-семнадцать кормовая, — сказал Тимон, кивая на мешки. — Из неё же можно масек гнать?

— Из репки-то? Из всего можно масек гнать, если руки не из задницы…

— Матвей, а масек он вкусный?

Я пожал плечом.

— После первой стопки кажется, как будто орк нассал в дезраствор, а потом это благословили марсианские техножрецы.

Тимон скривился.

— Тогда зачем его пьют?

— Потому что дешёвый. Вот и пьют.

— Брикс говорил, что после третьей кружки на вкус уже всё равно.

— После третьей кружки у Брикса только пердёж громче обчного становится. Меньше его слушай.

— Почему, Матвей?

— Потому что ему под сорок, а он водит дружбу с четырнадцатилетними подмастерьями.

— Это что, так плохо?

— Само по себе… Нет. Но как-то настораживает. Между ушей у Брикса твоего пусто и без всякого масека, а уж когда примет на грудь пару стаканов…

— Что?

— В этой пустоте у него начинают заводиться мысли всякие. Не водись с ним, Тимон. Видел, чтобы в нашей казарме старшие специалисты водились с подмастерьями?

— Нет, не видел…

— То-то же. Со сверстниками дружбу води. Так оно всяко понятнее и безопасней.

Он меня слушал, но не слышал. Конечно, не слышал.

— Говорят, к гадкому вкусу быстро привыкаешь, и главное — высокий градус.

— Ко всему можно привыкнуть, подмастерье. К смене в восемнадцать часов, к мёртвым на каталках, к соседу, который храпит, как больной сквиг, а когда портит воздух, то сквозняком двери распахивает. Но, если у тебя есть выбор — привыкать к дряни или нет, лучше не привыкай.

Я помолчал и поинтересовался:

— А кто говорит-то? Твой новый дружок Брикс?

— Ага… А ещё он говорит, что однажды пил масек из почерневших семян репки.

— Балабол твой новый друг Брикс. Если семена репки чернеют, из них даже масек гнать уже нельзя. Если не хочешь чтобы у тебя из груди рука выросла, или появился глаз на заднице. Запомни, пригодится, когда вырастешь и начнёшь делать глупости уже не под мою ответственность.

— Мне вообще-то четырнадцать лет. Я уже…

— Ты уже держишь раму не той рукой. Прекращай гланды проветривать и давай работать.

Он переставил ладони, запоздало покраснел и сильнее упёрся ногами в скалобетон. Нормальный подмастерье. Сначала делает не то, потом обижается, потом всё-таки делает правильно. Молодые должны учиться на своих ошибках, без лишней помощи старших. Всё равно они слушают и не слышат.

Я выровнял каталку и проверил ремни. Надзиратель лежал спокойно. Сломанная челюсть бугром выпирала под серой тканью, на груди угадывались ремни пенитентного снаряжения, правая рука была обожжена почти до чёрных костяшек. При жизни он поднимал штрафников в атаку на орков, а после смерти стал обычным неудобным грузом на каталке.

Перед нами поднималась внешняя приёмная площадка крепости-монастыря. Три яруса роккритовых стен уходили вверх в серый морозный туман. На верхних галереях чернели бойницы. Над центральной аркой висела бронзовая аквила с крыльями шире грузового шаттла. Ближайший сервочереп спустился к моей каталке и уткнулся линзой в бирку надзирателя. В человеческий череп ввинтили окуляр, молитвенную пластину и пучок проводов, потом подвесили под арку следить за бирками, пломбами и живыми, которые пока ещё могли ошибаться. Даже после смерти человека можно было поставить на службу, если техножрецу хватало винтов, провода и терпения.

Вокс-динамики под аркой захрипели общим приказом:

— Верные служители Восс-Прайма, шестой день траурной декады продолжается. Рабочие смены нижних ярусов куполов обязаны явиться на выдачу пайки после подтверждения свинцовых пломб. Санитарным бригадам внешнего приёма приготовиться к передаче павших с Горловины. Слава Богу-Императору. Слава Святой Веронике Алой Купели.

После приказа певчие сервиторы вывели литанию. Металлические глотки пропели строку о святой крови, чистой жертве и стенах, которые стоят, пока люди готовы за них умирать. Звук ударил в свод арки и вернулся густыми низами. Под хорошую литанию и работать веселей — особенно когда день и ночь уже перепутались, а тело хочет лечь рядом с трупами героев и получить собственный номер.

Я толкнул каталку от мешков, но переднее колесо тут же упёрлось в край других носилок. На носилках лежал сквиг — коротконогая туша размером с крупного пса, обтянутая толстой серой шкурой с обломанными клыками и вздувшимся брюхом, в боку зияли две внушительные дыры, оставленные попаданиями из лазвинтовки, а горло и голова были обуглены до неузнаваемости из огнемёта.

Кто-то прикрепил к нему молитвенную табличку, как полагалось делать для людей, но та съехала к самому уху и жалко болталась на проволоке. От сквига тянуло грибной тухлятиной, палёной щетиной и едкой гарью. Я пнул носилки носком сапога, чтобы освободить заклинившее колесо, и махнул рукой младшему санитару, стоявшему у соседнего ряда.

— Эту радость в крематорный флигель, да побыстрее, — сказал я, — и сними проволоку, пока писарь не успел внести сквига в списки героев Империума.

Младший санитар коротко хохотнул, но, заметив рядом настоящего мёртвого гвардейца, тут же подавился смехом. Тимон, всё это время молчавший, уставился на сквига.

— Они далеко?

— Кто? — не сразу понял я, чего он спрашивает.

— Орки…

Я выровнял каталку, открутил флягу и дал раненому на соседних носилках один-единственный глоток — больше было нельзя, потому что он хватал воду ртом, как рыба воздух, и мог просто захлебнуться. Когда я убрал флягу, его пальцы слабо царапнули мой рукав и тут же бессильно разжались.

— Достаточно близко, чтобы наши печи не остывали, — спокойно ответил я, — и достаточно далеко, чтобы начальство продолжало называть нашу крепость тыловой.

Тимон снова посмотрел на сквига.

— Он с северной линии?

— С третьего редута. Вчера ночью орки пролезли по старому водостоку у шахт Кальдеры и загнали туда сквигов; пенитентов сожрали раньше, чем те успели искупить хоть что-нибудь. Потом наши перекрыли ход огнемётами, а обоз собрал то, что осталось. Вот поэтому у тебя сегодня не учебная смена, а нормальная. Радуйся, подмастерье: выучишься быстрее и будешь заступать на смены сам, без нудного наставника.

Он пожал плечами под чужим халатом, который откровенно на нём болтался.

— В учебке нам говорили, что кремация павших — это честь.

— А мне в учебке говорили, что смена длится двенадцать часов, и Империум будет мне за неё благодарен. Повзрослей уже, Тимон, и привыкай к сокращённым версиям правды.

— А у нас сколько?

— Что «сколько»? Смена? Восемнадцать, если печь не встанет, обоз не перевернётся и леди-регент не вспомнит вдруг про траурную красоту. А потом четыре часа сна.

— Всего четыре?

— Если сосед не храпит, не блюёт масеком в общий умывальник и не молится во сне так громко, будто Императору без него станет скучно.

Тимон хмыкнул, но тут же прикрыл рот рукой, потому что раненый на носилках снова закашлялся. Это было хорошо: значит, он ещё понимал, где заканчивается шутка и начинается человек, которому больно.

От крематорного флигеля потянуло гарью, золой и горячим дезраствором. Служители открыли боковой приёмник для заражённых останков, и запах хлынул к нам через распахнутый сервисный люк у правой стены. Там сервитор с закопчёнными манипуляторами принимал лотки, считыватель ритмично мигал красным, а техножрец в буром капюшоне выводил над печью короткую молитву Механикус. Он молился машине, мы же молились, чтобы машина не встала.

— Печи ведь только для людей? — спросил Тимон.

Я развернул каталку так, чтобы обойти носилки со сквигом.

— Печи для всего, что нельзя оставлять в земле. Для людей, орочьего мяса, сквиговой падали, грязных бинтов, заражённого грунта и плохих идей начальства, если бы Бог-Император был к нам чуть добрее. Орка плохо сожжёшь — через сезон из земли полезет зелёная дрянь, и всё начнётся сначала. Споры их как грибы прорастают. Человека плохо оформишь — начнутся вопросы. Печи решают все задачи круглосуточно.

— А у нас в крепости почему не прорастают? — спросил Тимон, и я заподозрил, что ему просто хотелось потрепаться.

— Холодно у нас…

Вокс-динамик под аквилой снова закашлял, и служитель объявил, что увольнения санитарных смен в нижние ярусы куполов переносятся до полного закрытия приёмки павших. Тимон поднял голову.

— Увольнения отменили? — и снова спросил, на этот раз грустно.

— Тебе туда зачем?

— Просто спросил…

— «Просто» он спросил, — повторил я и толкнул каталку дальше. — Взрослые санитары перед редкими увольнениями ведут себя хуже сервиторов после сбоя. Один скоблит сапоги, другой меняет рубаху, третий нюхает подмышки и врёт, что запах ещё терпим. Брикс однажды вообще натёр лицо дезраствором, потому что перепутал флакон с одеколоном, и всё равно ушёл довольный.

Тимон покосился на меня.

— А зачем они так делают?

— Чтобы в нижних ярусах куполов их не приняли за заразные останки.

Он задумался.

— И помогает?

— Иногда. Если девушка добрая, свет плохой и у неё тоже была тяжёлая смена.

Тимон покраснел, но взгляд не отвёл. — Ты тогда смотрел на них с таким видом, будто перед тобой открыли тайную книгу взрослой жизни, — сказал я. — Я тебе затрещину выписал и велел мыть кружки. Знаешь, почему?

— Почему? — насупился Тимон.

— Для профилактики. Чтобы ты знал, что тайная книга взрослой жизни написана кровью, потом, масеком и обычно подозрительно воняет чужими нестиранными носками.

— Я просто смотрел…

— Вот с этого всё дурное и начинается. Труд лучше всего избавляет от грешных мыслей.

Кладовщик у мешков с семенами снова сунулся ко мне. Это был плотный, плечистый мужик с туповатым выражением лица. На правой щеке у него белел старый ожог от обморожения, руки бугрились мозолями, а на поясе висела связка тяжёлых свинцовых пломб.

— Санитар, оттащи своих покойников от семенного фонда! — крикнул он. — Если кровь под брезент попадёт, я тебе эти мешки в госпиталь занесу. Вместе с докладом твоему начальству.

— Угу, — кивнул я. — Сейчас всё сделаю. Чего разошёлся-то?

Я упёрся в рукоять каталки и начал отводить её от мешков. Тимон помог, а затем нахмурился.

— Почему он тобой командует?

— Потому что, если семена репки промокнут или на них попадут споры, нижние ярусы куполов будут питаться одними литаниями, — ответил я. — А от них кишки крепче не станут. Так что меньше слов и помогай, чтобы твой новый друг не остался без масека.

Тимон взялся за боковую раму. Кладовщик сам подхватил край брезента и завернул его выше, чтобы вода из водостока не попала под нижний ряд мешков. Дело он крепко знал. К начальству относился без лишней нежности, зато мешки берёг, как собственные кишки, и я это уважал.

Репка линии М-семнадцать шла в нижние ярусы куполов. Там её варили, сушили, мешали с белковой кашей и скармливали рабочим сменам, а если кладовщик отворачивался достаточно надолго, из неё тайком гнали масек.

После трёх суток в обозе мешки пахли влажной землёй и дешёвым консервантом. Рядом с трупной химией этот запах почти примирял меня с жизнью.

У ворот писарь крепостной приёмки поднял голову от журнала.

— Центральная арка открыта только для мёртвых, — объявил он. — Почётные павшие проходят первыми. Госпитальный шлюз после споровой тревоги на обеззараживании. Раненые ждут подтверждения медикае-службы. Агри-груз держать у складской полосы до сверки свинцовых пломб.

Я посмотрел на носилки справа. Молодой гвардеец с развороченным боком держался за ремень так, будто тот был единственным поручнем над бездонной пропастью. Кожа на лице посерела, губы пошли синевой, а дыхание, цепляясь за каждый вдох, срывалось на мокрый свист. Ему нужно было попасть внутрь сейчас — до почётных павших, до складской пломбы и до того момента, когда писарь вспомнит, что живой человек ещё не является приложением к собственной посмертной ведомости.

— Этому надо срочно в госпиталь, — сказал я и кивнул на носилки.

Писарь заглянул в журнал.

— Госпитальный шлюз закрыт до окончания обеззараживания.

— Он к тому времени умрёт. Давай в обход его свезём?

Писарь провёл металлическим ногтем по строке, нашёл нужную колонку и даже не нахмурился.

— Этому придётся подождать.

Тимон рядом тихонько выругался. Это были хорошие слова, полезные для души, но совершенно бесполезные при общении с чиновниками. Я шагнул к носилкам, проверил повязку, прижал ладонь к краю раны и понял, что писарь уже выиграл. Гвардеец смотрел мимо меня на аквилу над воротами. Его глаза ещё видели, тело официально всё ещё было живо, но душа уже уходила к Богу-Императору. Пальцы на ремне разжались, дыхание стало тише, затем сделало короткую попытку вернуться и оборвалось.

Тимон наклонился слишком резко.

— Кром…

— Бирку давай.

— Может, ещё…

— Дай мне бирку, демоны варпа тебя дери.

Он достал из бокового кармана чистую мёртвую бирку, и я заменил живую отметку на посмертную. Рука у Тимона дрожала так, что он дважды не попал штифтом в отверстие. Я забрал у него бирку, защёлкнул её сам и медленно провёл большим пальцем по холодному металлу. Тело можно было не спасти и можно было потерять. Но его нельзя было назвать не тем словом, пока я держал его бирку. Я закрыл гвардейцу глаза, подтянул ремень на носилках и коротким жестом указал Тимону на следующий ряд.

Медикае-служба в этот раз получила на одного срочного больного меньше, а внутренняя приёмка — ещё одного павшего, и теперь писарю оставалось лишь вписать время, чтобы в ведомости всё выглядело аккуратно.

— Дальше, — приказал я, когда он сглотнул и попытался что-то сказать о том, что того, возможно, ещё можно было спасти. — Шевели костями. Пока ты раздумываешь над одним, следующий как раз перейдёт в удобную для транспортировки категорию.

Бог-Император простит мне эту сухость, если у Него найдётся свободная минута между тысячей войн и сотнями миллиардов таких же носилок. В Его расписание я не заглядывал — мне вполне хватало своего.

Следующим в очереди лежал мёртвый надзиратель — тот самый, которого я недавно удержал от падения на мешки с семенным фондом. В ведомости он значился как «пенитентный надзорный служитель, погибший при сопровождении штрафной группы»; формулировка была на редкость удачной, ибо она полностью скрывала и оторванную руку, и сломанную челюсть, и едкий запах палёной кожи, и те страшные ожоги, что угадывались под саваном.

Откинув край ткани у груди, я проверил ременную систему и заметил на левом боку, под обугленным плащом, грудной дозатор с красной предупреждающей меткой. Корпус оплавился, но запорный штифт уцелел, а это означало, что ни один здравомыслящий санитар не отправил бы такую вещь в крематор вместе с телом, где она могла бы лопнуть, отравить всю смену или, что ещё проще, исчезнуть в чьём-то кармане, чтобы какой-нибудь умелец решил, будто Император благословил его крепким сердцем и необычайно быстрыми ногами.

Я нажал на фиксатор, провернул штифт ножом и извлёк дозатор. Под треснувшим стеклом одну целую ампулу с надписью «ПЕНТАКОСТ-9». Буквы были мелкими, чёрными и сугубо служебными, безо всяких торжественных вензелей, поскольку обычный технический шрифт гарантировал, что боевой стим не перепутают по ошибке со слабительным.

Пентакост-9 не был предназначен для лечения, так как он просто разгонял сердце и подавлял боль, срывая мышечные ограничения, чтобы позволить штрафнику превратиться в супервоина. На несколько минут, но с гарантией и уже после той черты, за которой нормальный человек неизбежно ложится и помирает. Такая вот специальная химия, превращающая агонию в героический акт.

Тимон, увидев маркировку, отступил на полшага и тревожно взглянул на меня.

— Это надо сдать… — пробормотал он.

— Не суетись, — я даже не посмотрел в его сторону. — Сейчас не до того, да и вообще, я сдам её только под расписку, так что пока просто работаем.

Я достал из внутреннего кармана малую ведомость опасных изъятий и записал номер ампулы, номер тела, время и своё имя, хотя писать оказалось крайне неудобно, но я всё равно вывел строку до конца, поскольку любая опасная вещь, лишённая записи, быстро превращается в чужую возможность, а такие возможности обычно бьют по санитару.

— Ты её у себя оставишь? — спросил Тимон.

— Только пока не донесу до старшего медикатора.

— Это нарушение.

— Нет. Это называется «учёт», подмастерье. Сейчас нас ждут ещё живые и уже мёртвые герои Империума.

Я вложил ампулу в малый защитный пенал, зафиксировал его механическим зажимом и убрал под внутренний клапан санитарной сумки — туда, где лежали чистые бирки, запасные иглы и моя личная молитвенная пластинка с вытертым ликом Императора.

Пластинку я носил не ради красоты. Просто, когда руки по локоть в крови, полезно помнить, что кто-то однажды приказал этому миру хотя бы делать вид, будто он держится на каком-то смысле.

— Эти трое идут в зал подготовки павших, — сказал писарь. — Омовение, новый саван, проверка имплантов и почётная каталка к саркофагу. Этот, этот и этот.

Я посмотрел на выбранных. Два офицера крепостной стражи и один связист с уцелевшим горловым имплантом. Головы целы. Черепные коробки не пробиты. Горло связиста не разворотило. Импланты не выжжены и не разбиты.

Теперь я понял, почему писарь ткнул именно в них. Церемониймейстеру нужны были тела, которые не стыдно положить под новый саван. Медикае-службе — целые импланты, которые ещё можно снять и пустить в дело. Писарю — аккуратная строка в ведомости: павший выбран для почётного саркофажного обряда. Каждая служба получала своё, и все трое мертвецов слишком хорошо подходили сразу всем. Вот поэтому я поставил на бирки санитарные отметки сопровождения: номер смены, короткую метку осмотра и маленький крючок у нижнего края.

Писари такие метки не любили. С ними тело нельзя было тихо увести без старшего медикатора. Тимон заметил это.

— Ты зачем это делаешь? — спросил он.

— Чтобы без меня их не провели дальше.

— Почему?

Я затянул ремень на каталке и вытер пальцы о тряпку.

— Потому что связист с целым горлом, два офицера с целыми головами и рабочие импланты слишком удобны для почётного маршрута.

— Удобны для чего?

— Вот это и узнаем, если они не исчезнут раньше, чем мы с тобой.

Он ничего не ответил. Может, не понял. Может, понял и пожалел. Над воротами раздался удар медного церемониального колокола, и этот звук, в отличие от резкого и тревожного боя боевого набата, который гнал людей на стены, прозвучал ниже, гуще и как-то слишком уж аккуратно. Он не призывал нас идти на убой, а скорее требовал выпрямиться, принять благочестивый вид и, что самое важное, не мешать начальству проходить по своим делам.

Следом за колоколом певчие-сервиторы внутри крепости сменили литанию, из-за чего ритм стал торжественнее, а слова, поднятые на более высокую ноту, долетели до нас вместе с порывом ветра, принеся обрывки строк о святой крови, чистой жертве и вечном заступничестве. Охранники синхронно выпрямились, а писарь вдруг прикрыл журнал ладонью, хотя минуту назад он совершенно не заботился о том, чтобы защитить бумагу от мокрого снега.

Кладовщик, стоявший у мешков с семенным фондом, внезапно замолчал и поспешно подтянул живот, стараясь казаться стройнее. Из внутреннего прохода вышел церемониймейстер в тяжёлом чёрном плаще. Окинул приёмную плиту внутреннего атриума холодным взглядом и мгновенно обнаружил всё, что мог посчитать изъяном в общей красоте момента.

— Освободить центральную полосу, — распорядился он, даже не глядя на нас, — складской груз переместить к правой стене, санитарные каталки сдвинуть левее, а почётный проход подготовить к встрече леди-регента.

Я заметил, как кладовщик сжал кулаки, и перевёл взгляд с мешков на мертвецов, задержавшись на носилках с гвардейцем, которому госпитальный шлюз был уже совершенно не нужен. И в этот момент осознал, что смена стала ощутимо хуже именно тогда, когда вокруг начали наводить эту стерильную, выхолощенную красоту.

В проходе под аквилой мелькнула белая перчатка из атласного шлка на чёрном траурном рукаве, и следом за ней в арку вошла леди-регент Аврелия де ля Восс. Два стража в чёрных кирасах шли перед ней, грубо оттесняя носилки к стене, пока церемониймейстер вышагивал впереди, а сервочерепы приподнимались выше, чтобы не висеть у неё над плечом. Аврелия ступила на приёмную плиту с таким спокойствием, будто кровь на скалобетоне, едкий запах трупной химии и доносившиеся из госпитального шлюза крики были не грязью, а всего лишь плохо подготовленной частью торжественной церемонии.

Под траурной вуалью я разглядел волосы цвета спелой пшеницы. Чёрные глаза леди-регента смотрели на мир внимательно и бесстрастно. Её платье с декольте почти до пупка подчёркивало грудь и талию с такой безупречной строгостью, что я моментально вспомнил, как давно не видел ничего, кроме мертвецов, окровавленных бинтов и чужих носков.

Тимон поднял голову и застыл, отчего рама каталки в его руках дрогнула, и надзиратель, укрытый саваном, медленно съехал на палец к самому краю.

— Какая она… — едва слышно прошептал Тимон, продолжая смотреть на неё. — Какая она…

Я перехватил край каталки, вернул мёртвого в устойчивое положение и отвесил Тимону звонкий подзатыльник, потому как, если этот худой балбес сейчас уронит покойника прямо под ноги регентской свите, нас обоих отправят чистить отвал флигеля крематоров до конца декады.

— На саван смотри, балбес, — прошипел я ему на ухо, — красота начальства не повод ронять покойника с каталки.

Тимон клацнул зубами, покраснел до самых ушей и снова мёртвой хваткой вцепился в раму. Я посмотрел на белую перчатку Аврелии, понимая, что в нашем деле такая чистота среди крови почти всегда означает одно, а именно то, что сейчас грязную работу заставят выглядеть священной.

Я заметил, как рука Аврелии де ля Восс в белой атласной перчатке замерла над ведомостью, и тут же писарь у ворот перестал казаться обычным бюрократом с журналом — он вдруг стал частью чего‑то большего, почти священного. Он вытянулся в струнку, прижал стилус к груди и склонился так низко, что серебряная цепочка на шее звонко ударилась о край металлической подставки.

Аврелия даже не взглянула в его сторону. Её внимание было где‑то дальше, за пределами этого двора, заполненного носилками и каталками.

Двое стражей в чёрных кирасах шагнули вперёд и аккуратно, но непреклонно оттеснили носилки с ранеными к левой стене. Один взялся за раму, второй переставил заднюю ножку — и человек с перевязанным бедром тихо застонал, когда носилки дёрнулись на стыке плит. Служитель из свиты леди‑регента тут же положил ему на грудь молитвенную табличку, словно эта безмолвная реликвия могла заменить нормальную перевязку и бережную переноску.

Я перехватил переднюю ручку носилок.

— Ровнее, — бросил я стражу. — Он ещё живой.

Страж посмотрел на меня сквозь визор шлема. Его лицо было скуластым, скучным и каким‑то казённым, будто отлитым по единому шаблону. Спорить с ним не имело смысла — пока не вмешается тот, кому он подчиняется.

— Мне приказано освободить дорогу, — ответил страж.

— Даже если тебе придётся добивать наших раненых? — осторожно уточнил я, стараясь не выдать раздражения.

Он открыл рот, чтобы что‑то сказать, но Аврелия лишь слегка повернула голову. Этого оказалось достаточно: страж тут же поправил носилки, убрал заднюю ножку с трещины между плитами и отступил на полшага. Так и работает настоящая власть — без криков, без угроз, одним только взглядом.

Тимон рядом шумно выдохнул.

— Она ему даже ничего не сказала, — шёпотом произнёс он.

— Вот именно, — кивнул я.

— И он всё сразу понял.

— Страшные люди редко повторяют два раза, — добавил я, наблюдая, как страж отступает в сторону, освобождая проход.

Тимон проглотил ответ и уставился в пол. Молодец. Иногда подмастерье лучше хвалить молчанием — так не испортишь тот редкий момент, когда он действительно полезен.

Церемониймейстер выступил вперёд перед свитой. Тяжёлый чёрный плащ окутывал его плечи, серебряная цепь должности блестела на груди, а гладкое лицо казалось лишённым возраста. В руке он держал посох с маленькой аквилой — не боевой, не молитвенный, а предназначенный для указаний. Он коротко постучал им по скалобетону, и служители тут же начали двигать каталки с мертвецами и носилки с ранеными, освобождая путь для Аврелии.

Кладовщика оттеснили от мешков с репкой, но он не ушёл. Вместо этого он встал боком, поставил сапог на угол нижнего брезента и держал его так, будто это был не казённый семенной фонд, а его личный запас еды. Один из служителей потянул мешок к мокрому стоку.

— Туда нельзя, — резко сказал я.

Церемониймейстер медленно повернул ко мне лицо.

— Центральная полоса должна быть свободна, — произнёс он ровным голосом.

— Мешки наберут трупной воды, — возразил я. — Если в них попадёт кровь или споры, нижние ярусы жилых куполов будут голодать.

Кладовщик шумно втянул воздух и посмотрел на меня уже не как на идиота с покойниками, а как на того, кто понимает ценность семенного фонда.

Церемониймейстер смерил меня долгим взглядом, потом перевёл глаза на мешки и на лужу возле дренажного стока.

— К правой стене, — наконец распорядился он. — Одним рядом. Нижние мешки на сухую плиту, брезент подвернуть.

Двое служителей подхватили нижние мешки, переставили их и выровняли ряд вдоль стены. Я толкнул нашу каталку левее, чтобы колёса не цепляли нижний ряд. Тимон помог сзади и, к моему удивлению, почти не мешал.

— Видишь? — спросил я.

— Что? — не понял он.

— Когда человек прав по факту, даже церемониймейстер иногда вспоминает, что еда важнее красивого прохода по атриуму.

— Он всё равно на тебя смотрел, как на сквига… — прошептал Тимон.

— Главное, чтобы не велел меня сжечь вместе со сквигом, — усмехнулся я.

Тимон хотел улыбнуться, но не успел.

Певчие сервиторы внутри ворот грянули литанию. Их металлические голоса возвысились, заполняя пространство двора. Они пели о Святой Веронике Алой Купели, о крови, которой держится северная Горловина, и о Боге‑Императоре, который принимает павших без ошибки, даже если крепостной писарь иногда путает строку. Последнее, конечно, в литании не звучало — это я добавил уже для себя. Бог‑Император простит, если у Него не заняты обе руки войной.

Аврелия де ля Восс вышла на центральную полосу. Два стража в чёрных кирасах шли перед ней, церемониймейстер следил, чтобы край дорожной ткани не попал в грязную воду. Два сервочерепа поднялись выше, освобождая ей проход, и линзы в человеческих черепах развернулись к мёртвым. Они висели над её плечами, как и положено механизмам при церемониальном проходе власти.

Аврелия остановилась у первой каталки. Я увидел её ближе и удивился, почему Тимон от вида этой красоты не упал в обморок. Пшеничные волосы лежали под траурной вуалью ровно, без единой выбившейся пряди. Она была прекрасна настолько, насколько вообще может быть совершенна смертная женщина. Но мой взгляд то и дело возвращался к её перчаткам.

Белый шёлк. Тонкий шов. Чистые пальцы. Дорогая вещь. Вокруг — мокрый скалобетон, изгвазданный кровью, трупной химией и грязью с сапог, а её перчатки оставались безупречно белыми. Значит, кто‑то заранее думал, куда она поставит ногу и куда положит руку. Служители подкладывали ткань, отводили носилки, убирали мешки. Аврелия оставалась чистой не потому, что вокруг не было грязи. Просто грязь убирали с её пути чужими руками раньше, чем она доходила до неё.

— Верные слуги Императора, — произнесла Аврелия.

Её голос оказался под стать внешности — ровный, мягкий и вместе с тем сильный. Услышав его, писарь сам выпрямил спину, кладовщик опустил глаза, а раненый на носилках на пару вдохов перестал стонать. Этот голос позволял окружающим самим решить, что сейчас вокруг не грязная приёмка обоза, а часть великой службы, сродни священнодействию.

Кладовщик, минуту назад готовый бодаться за мешки, притих. Даже Тимон перестал ёрзать и топтаться на месте.

— Вы принесли к стенам Святой Вероники боль, верность и павших, — продолжила леди‑регент. — Крепость примет их имена. Святая услышит их у саркофага. Бог‑Император не оставит без взгляда тех, кто дошёл до Его порога даже после смерти.

Слова были правильные. К ним нельзя было придраться, не выглядя мелким, грязным и злым человеком, который спорит с утешением для мёртвых.

Но я обратил внимание не на слова и даже не на скрытый в них смысл, а на то, как служитель успел подложить чистую ткань на край ближайших носилок раньше, чем Аврелия положила туда пальцы. Писарь уже открыл новую страницу ведомости и поставил перо над новой строкой. Церемониймейстер двумя уверенными жестами выбрал тела с целыми лицами, и помощники сразу взялись за их каталки. Стражи тем временем оттеснили носилки с живыми к стене, чтобы центральная часть прохода осталась чистой для транспортировки погибших, которых можно было показать леди‑регенту.

Тимон тихо сказал:

— Как она красиво говорит…

— Красиво или нет, — пожал плечами я. — Только вон тот у стены сейчас не от некрасивых слов умирает.

Тимон повернул голову к раненому. Тот лежал тихо, слишком тихо, а повязка у бедра уже потемнела от крови.

— Ему в госпиталь надо срочно, — прошептал Тимон.

— Вот теперь ты понимаешь, о чём я, — кивнул я.

Тимон замолчал. На этот раз не обиделся. Смотрел на раненого и думал — что для него уже было почти подвигом.

Церемониймейстер раскрыл перед Аврелией список и двумя пальцами придержал верхний лист, чтобы ветер из арки не завернул угол.

— Миледи‑регент, три тела готовы к почётному обряду у саркофага Святой Девы, — произнёс он. — Их перенесут в зал подготовки павших. Омовение, новый саван, проверка имплантов, затем каталка до круга в зале саркофага.

Я сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает что‑то тяжёлое, кислое. Вот теперь слово «почётный» встало на своё место — мёртвым готовили омовение и путь к Святой Веронике, а живые ждали у стены, пока госпитальный шлюз проходил обеззараживание. Мёртвым — саван, живым — ожидание в грязи и крови. И все назовут это честью.

— Покажите, — коротко сказала Аврелия.

Писарь ткнул пальцем в три строки и заговорил громче, чтобы слышала свита:

— Офицер крепостной стражи Торий Валл. Офицер крепостной стражи Мартен Грис. Связист северного редута Иллар Дорн. Все трое доставлены с внешнего рубежа. Тела пригодны к подготовке для обряда.

Я посмотрел на выбранных. Два офицера лежали с целыми лицами, без пробитых черепов и крупных ожогов. Связисту повезло ещё больше: горловой имплант уцелел, кабельные гнёзда под челюстью не выгорели, шейная пластина держалась на месте. Для церемониймейстера это были хорошие лица под чистый саван. Для медикае‑службы — годные узлы, которые можно снять до кремации. Для писаря — аккуратная строка в ведомости. А на их бирки санитарные отметки сопровождения я поставить‑то и не успел…

Я потянулся к первой бирке. Писарь это заметил и окрикнул меня:

— Санитар Кром, тела уже выбраны! Что ты делаешь?!

— Вот поэтому я и ставлю отметку сопровождения, — процедил я в ответ.

— Для почётной партии достаточно и регентской печати.

— Для церемонии — может быть. Для санитарной ведомости — нет, — возразил я, не отводя взгляда.

Он открыл рот, чтобы продолжить спор, но Аврелия подняла ладонь в белой перчатке.

— Пусть санитар исполнит малую обязанность, — сказала она. — Великий порядок держится на точности малых служб. Как твоё имя, санитар?

Писарь тут же закрыл рот так быстро, что, казалось, щёлкнули его зубы.

— Матвей Кром, миледи, — быстро поклонился я.

И поставил на бирках номер смены и короткую метку осмотра.

Леди‑регент подошла к носилкам раненого с обрубком руки. Он лежал у стены, куда его отодвинули стражи, и держал культю у груди. Жгуты были наложены паршиво. Кровь сочилась уже сквозь бинты. Лицо у него посерело, губы растрескались, взгляд блуждал от меня к госпитальному шлюзу и обратно.

— Этому гвардейцу необходимо попасть в госпиталь, — пояснил я.

Церемониймейстер повернулся ко мне.

— Госпитальный шлюз закрыт до окончания обеззараживания после споровой тревоги.

— Тогда в обход через малый медикае‑вход.

— Малый вход затворён печатью Адептус Механикус.

— Значит, печать техножрецов необходимо снять, — сообщил я ему. — Иначе живые герои очень скоро станут мёртвыми.

Писарь вздохнул — тихо, едва слышно, но я уловил этот звук.

Аврелия подошла ближе к раненому.

— Ваше имя? — спросила она тихо, но её услышали все.

Раненый попытался ответить, но вместо имени вырвался лишь влажный, прерывистый звук, похожий на всхлип. Я наклонился к его шейной табличке.

— Артель Восс, боец крепостной стражи, третья стрелковая рота, — прочитал я.

— Артель Восс, — повторила Аврелия.

Она произнесла это так, будто знала его давно, будто это имя было ей дорого. От этого стало не по себе — человек, чьё имя произносят с такой интонацией перед смертью, словно прощается не с жизнью, а с какой‑то несправедливостью, и прощает тех, кто не успел ему помочь.

— Ты дошёл до порога Святой Вероники, — сказала она мягко. — Твоя кровь не потеряна. Твою боль услышат у саркофага Святой Девы.

Раненый перестал дёргаться. Я видел такое и раньше, только после хорошей дозы обезболивающего, когда боль отступает. Только сейчас никто ничего не вводил. Белая перчатка Аврелии легла рядом с его пальцами на чистую ткань, которую помощник успел подложить под её руку.

Тимон прошептал:

— Благословение…

— Быть не может, — прошептал я. — Как так‑то?

Тимон посмотрел на меня испуганно и зло. Ему хотелось верить в чудо. Я его понимал. Когда вокруг кровь, гарь, мёртвые и закрытый госпитальный шлюз, человек хватается за чудо обеими руками, даже если у чуда белые перчатки и регентская печать.

Артель Восс умер спокойно. Пальцы у него разжались. Лицо стало мягче. Дыхание сначала выровнялось, потом ушло совсем. Писарь нашёл нужную строку так быстро, будто ждал этого с самого начала.

— Стрелок крепостной стражи Артель Восс, павший у порога Святой Вероники, — произнёс он буднично.

Служитель рядом повторил имя. Певчие сервиторы подняли голос на одну ноту. Я сжал край носилок так, что костяшки побелели.

— Он был живой…

Аврелия повернула ко мне лицо. В её взгляде не было ни осуждения, ни оправдания, только тихая уверенность.

— Он был верен, — ответила она. — До конца.

— Ему нужен был новый жгут и госпиталь, — возразил я.

— Милость. Ему нужна была милость, — возразила она спокойно. — Иногда человек доходит не до лечения, санитар Кром, а до смысла.

Тимон застыл рядом. Церемониймейстер смотрел на меня так, будто пока не выбрал, в какую графу меня записать. Грубость? Может, нарушение сословных правил или недостаток благочестия.

Спорить дальше — значит дать им повод отстранить меня от службы. На секунду я даже задумался, чтобы продолжить и способствовать этому варианту развития событий. Тогда я отдохну. Артеля Восса я уже не вернул бы всё равно. Зато трое выбранных мёртвых ещё лежали с моими отметками на бирках. Иногда Бог‑Император даёт человеку не победу, а просто следующую возможность не провалить всё окончательно.

Аврелия словно услышала то, чего я не сказал.

— Санитар Кром, — произнесла она, — вы сопроводите почётную партию до зала подготовки павших. Ваши отметки должны быть сохранены в ведомости. Я не хочу, чтобы малая служба сказала потом, будто траурная церемония нарушила порядок проверки.

Писарь быстро поставил в журнале новую пометку.

Теперь всё выглядело законно. И это немного меня успокоило. Меня спокойно и добровольно пропускали внутрь, но не потому, что я настоял на этом. Меня просто вписали в маршрут потому, что так было удобнее для всех.

Тимон дёрнул меня за рукав.

— Кром, а мне?

— Что тебе?

— Мне с тобой?

Я посмотрел на его худую шею, чужой халат и принял решение.

— Нет, — отрезал я коротко.

Он побледнел.

— Почему?

— Потому что там не учебка.

— А здесь что?

Я оглянулся. Кровь уходила в дренаж, закручиваясь воронкой. Мешки с репкой были надёжно укрыты брезентом. Сквиговая туша лежала на носилках.

— Здесь тоже не учебка, — ответил я. — Но здесь тебе хотя бы есть чему учиться.

Он сжал губы. Мальчишеская обида отразилась на его лице.

— Я могу держать каталку.

— Уже можешь. Поэтому останешься здесь.

— Ты сам сказал, что без меня саван оторвётся.

— Я много чего говорю, чтобы ты работал.

Аврелия благосклонно смотрела на нас и не вмешивалась. И от этого мне стало окончательно ясно, что отказываться от компании Тимона сейчас уже поздно. Если я оставлю его снаружи, его всё равно возьмут с собой, а потом спросят. Кто что видел, кто что слышал, кто помогал с бирками, почему санитар Кром поставил отметки. Подмастерье будет отвечать один, без меня, перед людьми, которые умеют сплести из правильных вопросов удавку. Я выругался про себя.

— Встанешь сзади, — сказал я. — Раму держишь обеими руками. Глаза на колёса. Рот закрыт, пока я не спрошу.

Тимон кивнул слишком быстро.

— Понял.

— Не понял… Но ты меня услышал. Наконец‑то.

Внутренние ворота подняли не сразу. Сначала сервопривод потянул цепи, потом в глубине арки клацнули два запора, и только после этого створка поползла вверх. Изнутри крепости потянуло свечным дымом и пылью роккрита, по которому столетиями возили мёртвых к святыне.

Певчие сервиторы запели громче. Теперь я различал слова о Непрестанном Заступничестве, об Алой Купели и о святой плоти, которая хранит стены.

Служители развернули выбранные каталки к проходу.

Мёртвый надзиратель пенитентной команды. Два офицера крепостной стражи. Связист с целым горлом. Артель Восс, который минуту назад был раненым, а теперь стал павшим у порога. Все они получили новые места в моём новом распорядке дня.

Тимон встал сзади и взялся за каталку.

— Матвей, — тихо сказал он.

— Что?

— Она правда его благословила?

Я посмотрел на Аврелию. Рядом служитель держал чистую ткань наготове, если ей снова понадобится коснуться чужой боли.

— Не думаю, — ответил я и тут же себя поправил. — Не знаю…

Я не знал, что сделала Аврелия де ля Восс, но для всех вокруг это почему-то выглядело как милость. Я видел другое: вмешательство в состояние раненого без препарата, инструмента и допуска.

Обычная милость так не работает. В моём понимании леди-регент должна была приказать снять карантин с госпитального шлюза или вызвать техножреца, чтобы снять печать с малого медикае-входа. Я видел только её белую атласную перчатку, чистую ткань под пальцами и слышал спокойный женский голос.

А потом к раненому пришла смерть, которую все вокруг отчего-то приняли как благо.

Я толкнул каталку в крепостной шлюз.

После того как мы миновали шлюз и оказались внутри, стало заметно суше, холоднее и тише, чем во дворе у ворот, где мы принимали обоз. Там ругались кладовщики, кашляли раненые, скрипели каталки и тянуло гарью из крематорного флигеля. Здесь же звук гас в высоком коридоре с тёмными роккритовыми стенами, бронзовыми направляющими в полу и вентиляционными решётками под сводом.

Я вдохнул привычную крепостную смесь запахов: дезраствор после утренней промывки, свечной воск, копоть от прометиевых лампад и машинную смазку у дверных механизмов. Нормальные запахи внутреннего коридора. Если пахнет дезраствором и смазкой, значит, здесь что-то моют и какие-то двери ещё открываются. Пройдёт совсем немного времени, и я перестану их ощущать.

Тимон сзади взялся обеими руками за боковую рукоять каталки, на этот раз правильно. Чему-то я его всё-таки успел научить.

Перед нами шёл служитель леди-регента. Чистый кружевной воротник, массивная серебряная цепь должности на груди, узкие плечи человека, который не привык поднимать тяжести, если это не тяжесть ответственности за распоряжения. В руке у него была табличка допуска с регентской печатью. Он держал её так, чтобы на каждом посту первым видели печать Аврелии, а уже потом нас. Пожалуй, на этом практическая польза после того, как он к нам присоединился, и заканчивалась.

— Санитар Кром, не отставайте, — процедил он, не оборачиваясь. — До следующей литании тела героев должны быть в зале подготовки.

Переднее колесо каталки попало в стык между плитами. Я вывел его обратно на бронзовую направляющую и только потом ответил:

— Быстрее не получится. Если мы не хотим на повороте потерять почётного мертвеца.

Служитель остановился и посмотрел на каталку, на саван, а потом уже на мои руки. Мне стало стыдно из-за того, что они грязные.

Служитель поджал губы. Он понял, что упавший труп задержал бы церемонию намного сильнее, чем просто медленный санитар.

— Тогда держитесь направляющих, — сказал он. — Я пойду вперёд и постараюсь, чтобы церемонию не начали раньше времени. На первом посту скажете, что вы ответственный санитар. Я предупрежу о вас.

Он ушёл вперёд, а мы покатили носилки вдоль бронзовых полос, тянущихся от ворот к внутренним постам. По этим полосам колёса шли ровнее, но на поворотах они попадали в ограничители, а возле каждой арки считыватели проверяли бирки и свинцовые пломбы. В этих коридорах мёртвое тело нельзя было просто провезти вперёд. Стражи, сервиторы, писари и клятвенные защитники останавливали каталку, сверяли имя, проверяли печати и только потом открывали следующий проход.

На первой арке висела табличка:

ПЕРВЫЙ КЛЯТВЕННЫЙ ПОСТ

СЕРАФИМ ГОЛЬЦ

ПЕЧАТЬ ГЛАЗА

У первого поста стоял человек в серых доспехах крепостной стражи. Высокий, сухой, с коротко остриженными седыми волосами и старым ожогом на левой стороне шеи. На груди у него была клятвенная пластина с аквилой и знаком раскрытого глаза. На поясе висела связка массивных ключей, в руках он держал пломбир.

— Стоять, — окликнул он нас. — Кто такие?

— Санитары, — отозвался я. — Везём почётного мертвеца по распоряжению миледи-регента Аврелии де ля Восс.

Серафим Гольц посмотрел на печать, потом на меня.

— Регентская печать довела вас до первого поста, — сказал он. — Дальше я должен знать, кто отвечает за тела.

— Санитар Матвей Кром, — представился я. — Тела принял во дворе у ворот. Бирки проверил. Санитарные отметки поставил.

— Кто это с тобой?

— Тимон. Подмастерье младшей санитарной смены. Мой ученик. Помогал мне во дворе. У меня приказ обучить и сделать из него санитара.

Серафим перевёл взгляд на Тимона.

— Руки покажи.

Тимон растерялся, но промолчал. Хорошо. Иногда обучение всё-таки проникает в голову. Я коротко кивнул ему, подбадривая.

Тимон отпустил рукоять и показал ладони. Серафим посмотрел на руки, потом сделал запись в книге.

— Зачем он здесь, Кром? — задал резонный вопрос Серафим.

— Подмастерье участвовал в переноске. Идёт как стажёр при ответственном санитаре. У меня ответственность за него до конца смены.

Серафим спокойно поднял на меня взгляд, и я поразился, насколько ясные у него глаза. До того, что казалось, они светились изнутри.

— В распоряжении леди-регента подмастерье не указан.

Серафим поставил палец на свежую строку в книге.

Тимон посмотрел на меня.

— Значит, ты отвечаешь за моё обучение, Матвей?

— Значит, ты держишь каталку, не вякаешь и не превращаешься в лишнюю проблему.

Серафим проверил бирку первого тела, нажал считывателем на свинцовую пломбу. Потом повторил то же самое со вторым, третьим и надзирателем пенитентной команды.

После каждой проверки он ставил короткую отметку в книге и только потом переходил к следующему телу. Мне это понравилось. Серафим Гольц смотрел не на регентскую печать, а на то, что лежало перед ним на каталке.

Он остановился у связиста.

— На этом теле санитарная отметка незакрытого осмотра.

— Всё верно, клятвенный страж, — поспешил я с ответом. — Горловой имплант целый. Тело выбрали для обряда до полной проверки.

— Почему ты не снял отметку после распоряжения леди-регента?

— Потому что когда леди-регент отдаёт распоряжение, она не проверяет горло и не отвечает за санитарную ведомость.

— И?

— А я отвечаю.

Серафим впервые посмотрел мне прямо в лицо.

— Хороший ответ, санитар, если сможешь за него расписаться.

— Рад стараться, клятвенный страж.

Он поставил свою печать на сопроводительную строку.

— Первый пост пропустил.

Тимон всё это время смотрел на ключи у него в руке.

— Он правда мог нас не пустить? — тихо спросил Тимон, когда мы двинули каталку дальше. — Я думал, что клятвенная стража только за церемониал отвечает.

— Мог, — сказал я.

— Даже с печатью леди-регента?

Серафим услышал и закрыл книгу.

— Печать леди-регента открывает дверь до моего поста. Мой ключ открывает дверь после него. Так устроена клятва.

Тимон сглотнул.

— Вы один из семи?

— Я первый из семи, подмастерье.

— А почему у вас ключи, а не силовой меч, например?

Серафим ответил спокойно:

— Потому что у саркофага семь постов. Первый проверяет право войти. Если первый пост ошибётся, остальные шесть это исправят.

— А если кто-то прорвётся силой?

— Тогда дальше стоит сестра Эдна Рейк. У неё есть цепной меч и силовые доспехи. Терпения у неё намного меньше, чем у меня.

Я толкнул каталку вперёд и усмехнулся:

— Слышал, стажёр? На втором посту рот держишь закрытым.

— Слышал, — сказал Тимон.

Мы миновали первую арку.

За ней коридор стал уже. По обе стороны в роккрите стояли ниши с лампадами, табличками и старыми щитами крепостной стражи. На щитах были выбиты имена людей, погибших у Горловины до нашего рождения, до рождения наших отцов и, возможно, до рождения тех, кто сейчас считал себя начальством, хотя они живут неизмеримо дольше нас. Если читать все имена павших за крепость Святой Вероники, думаю, на это уйдёт не одна неделя.

Тимон всё-таки не выдержал.

— Матвей, а почему леди-регент не может просто приказать открыть все посты?

— Потому что леди-регент управляет планетой, — ответил я. — А саркофаг Святой Вероники ей не принадлежит.

— А кому принадлежит?

— Формально — Экклезиархии, Ордену Сороритас, крепости и клятвенному кругу. На деле — тем, кто стоит у постов и не выпускает из рук ключи.

Тимон нахмурился.

— Но она же регентша-губернатор.

— Вот именно. Регент. Не губернатор, не святая, не настоятельница крепости, не старшая сестра ордена и не клятвенный защитник у саркофага. У неё есть власть над дорогами, складами, гарнизоном, налогами и головами тех, кто не успел спрятаться за правильную печать. А здесь порядок другой, подмастерье.

— И она с этим мирится?

— Думаю, она женщина умная. Умные не ломают заведённый порядок вещей, а используют к своей выгоде.

Тимон посмотрел назад, туда, где за первой аркой остался Серафим Гольц.

— А если она прикажет страже?

— Крепостная стража у ворот подчинится. Клятвенный пост у саркофага спросит с неё. Тут всё держится не на доброте, а на страхе. Все помнят, что один неверный допуск у саркофага может стоить больше, чем один обоз мёртвых.

— Такое уже случалось?

Я перевёл каталку между двумя бронзовыми направляющими, дождался, пока заднее колесо пройдёт стык, и только потом ответил:

— Если бы не случалось, семь постов не поставили бы и стражу не связали бы клятвами.

Тимон некоторое время честно старался молчать и смотрел на щиты с именами. Потом всё-таки спросил:

— Матвей, а почему их так много?

— Кого «их»?

— Покойников. И имён. И обозов. Нас учили, что крепость стоит в тылу.

Я криво усмехнулся.

— В учебке любят такие слова. «Тыл» — хорошее слово. Сразу кажется, будто спереди кто-то воюет, а ты сзади спокойно таскаешь носилки.

— А на самом деле?

— На самом деле северный материк уже сорок лет как не могут нормально дочистить от орков. После старого падения орочьего рока их споры ушли в шахты, водостоки, ледяные трещины и старые промышленные полости. Больших орков выбивают, мелочь выжигают, сквигов гоняют огнемётами, гротов давят сапогами, а через сезон где-нибудь под шахтами Кальдеры опять кто-то находит зелёную дрянь.

Тимон помолчал и снова спросил:

— То есть они тут навсегда?

— Не думаю. Огнемёты неплохо справляются со споровым заражением. Рано или поздно мы от них избавимся. Иногда начальство объявляет сектор очищенным. И мы выдыхаем спокойно.

— И что?

— Потом присылают новый обоз.

Он помолчал, переваривая.

— А почему их всех сюда везут?

Я провёл переднее колесо между бронзовыми направляющими, чтобы оно не ударило о край ограничителя, и ответил только после поворота:

— Потому что крепость Святой Вероники стоит на Горловине и запирает её. Через неё идут дороги с северных редутов, шахт, пенитентных лагерей и малых постов. Здесь госпиталь, морг, крематорий, склады, клятвенный саркофаг и писари, которые умеют превращать мясо обратно в имена. Убили человека на третьем редуте — везут сюда. Нашли куски пенитентов после нападения сквигов — сюда. Принесли заражённый грунт с орочьими спорами — сюда. Сдох сквиг — тоже сюда, если рядом нет печи.

— Сквигов тоже?

— Сквигов особенно. Орочью падаль нельзя оставлять в земле. Плохо сожжёшь — потом из этой земли снова полезет зелень, и какой-нибудь дурак скажет, что зачистка прошла успешно, просто трава там странная. А это и не трава вовсе, а новая орда вызревает.

Тимон сглотнул.

— А героев зачем сюда?

— Для обряда, если семья ещё жива, и для начальства, которому нужно знать, сколько людей у него осталось. Герой без бирки быстро становится потерянным имуществом Империума. А потерянное имущество у нас не любят.

— Значит, покойников много, потому что орки близко? — перебил меня стажёр, поняв, что я завёл любимую тему.

— Потому что орки близко, а люди упрямые. Нам нужны шахты, дороги, редуты, а южные купола хотят есть три раза в день и греться под ласковыми лучами. Пока всё это нужно, кто-то будет сидеть на севере в крепости Святой Вероники, удерживать редуты и подниматься в штыковые атаки на орков. Победят — проведут зачистку и передвинут редут.

— А потом?

— Потом всё снова. Позиционные бои, атаки, а мы будем принимать обозы в крепости.

Он посмотрел на имя на ближайшем щите.

— А если северный континент, наконец, зачистят от орков?

— Тогда нам дадут несколько месяцев тишины, потом урежут пайки, переведут часть смен на ремонт и строительство, ещё через пару месяцев объявят победу в трёх литаниях.

— А после?

Я снова усмехнулся.

— Потом где-нибудь опять провалится водосток, из него вылезет клыкастый трёхметровый орк с чоппой, и всё начнётся сначала.

— Весело живём.

Казалось, Тимона наш разговор потряс. Но лучше пусть он всё это узнает от меня, чем от своих дружков за чисткой сортиров.

— Зато безработица нам не грозит, подмастерье.

— Это должно меня утешать?

— Капеллан тебя утешит, если сочтёт нужным, а пока толкай каталку.

Второй пост расположили за поворотом длинного коридора под высоким сводчатым потолком. На табличке было имя сестры Эдны Рейк, Печать Меча. Сама она стояла у решётчатой двери в силовой броне Сороритас без шлема. Я автоматически отметил широкое невыразительное лицо и сломанный нос, на правой щеке выделялся шрам до угла рта. За спиной у стража был цепной меч, на поясе — розарий, на правой руке — старая ожоговая перчатка.

Эдна сначала посмотрела на колёса каталки, потом на саваны, потом на руки Тимона.

— Мы по распоряжению миледи-регента…

— Печать вижу, — проворчала Эдна. — Не слепая. Кто вас пропустил через первый пост?

Я подал сопроводительную строку.

— Серафим Гольц. Я санитар Матвей Кром. Мы везём почётные тела с отметками незакрытого осмотра. Подмастерье со мной.

Эдна прочитала строку.

— Гольц пропустил подмастерье?

Тимон выпрямился.

— Я помогаю своему мастеру, сестра. Он отвечает за меня.

— Тогда помогай, а не докладывай раньше старшего. Я не с тобой разговариваю, юноша.

Тимон покраснел, но промолчал.

Я, едва сдерживая ухмылку, ответил:

— Он учится. Приношу свои извинения за его болтливость, страж. У него сегодня первая настоящая смена.

Эдна вперила в Тимона тяжёлый взгляд.

— На третьем посту техножрец. Он будет проверять тела приборами. Там не задают вопросы, не лезут руками и не вякают, пока старший не разрешит. Всё ясно?

— Я всё понял, сестра. Извините меня.

— Извинения приняты, но техножрец не настолько добрый, как я. Может для профилактики поджарить твою задницу разрядом движущей силы. Я одного такого видела, неделю у него волосы стояли торчком.

Тимон открыл рот, но я посмотрел на него в упор, и он закрыл рот сам.

Эдна заметила это и удовлетворённо кивнула.

— Уже лучше, стажёр.

Она проверила, не сдвинулись ли тела под саванами, постучала двумя пальцами по раме связиста и отступила от двери.

— Второй пост пропустил. На третьем говорите только по делу и когда спросят. Техножрец не любит лишней болтовни.

— Учту, сестра, — сказал я. — Да хранит тебя Бог-Император.

Эдна кивнула почти благосклонно.

— Держи мальчишку поближе.

Тимон хотел что-то сказать, но снова промолчал. Прогресс.

Мы миновали второй пост, но тишина, прерываемая поскрипыванием одного из колёс, продлилась недолго.

— Сколько идём, каждый щит исписан именами полностью, — сказал Тимон. — Их вообще сколько?

— Достаточно, чтобы ты перестал считать.

— А всех к Святой отправили?

— Кого-то к Святой. Кого-то в печи. Кого-то в ведомость и больше никуда.

— А кто решает?

Я кивнул назад, туда, где осталась Эдна, потом вперёд, к следующим аркам.

— Писарь записывает. Церемониймейстер выбирает тела для обряда. Медикае-служба смотрит, что можно снять до кремации. Семь клятвенных защитников решают, можно ли тело подвести к саркофагу. Я смотрю, чтобы тело не назвали не тем именем.

Третий пост стоял у низкой бронзовой рамы, вмонтированной в пол. На раме стояли три считывателя, маленький пульт и сервочереп с механическим ухом вместо левой височной кости. Техножрец в бурой хламиде с капюшоном не поднял лица, когда мы подошли. На груди у него висел знак Механикус, а из рукавов выходили две живые руки и четыре тонких механических манипулятора.

— Паломники, колёса тележек в пазы, — проскрипел он через горловой вокабулятор. — Бирки перевернуть. Сторонние разговоры прекратить.

Тимон удивлённо моргнул, но рот не открыл.

Я завёл первую каталку в пазы. Ограничители поднялись и зажали переднюю ось. Техножрец провёл считывателем по бирке, потом по свинцовой пломбе, потом по моей санитарной отметке. Красный окуляр под капюшоном задержался на маленьком крючке у края бирки.

— Санитарная отметка задерживает обряд…

— Почётная подготовка назначена распоряжением миледи-регента, — сказал служитель.

Техножрец наконец поднял голову. Под капюшоном я увидел бледную кожу, красный окуляр и второй глаз, живой, цепкий, внимательный, злой.

— Распоряжение регента не отменяет показаний прибора.

Я кивнул на связиста.

— Вот это тело и надо смотреть прибором. Горловой имплант цел, осмотр ещё не закрыт.

— Тело с горловым имплантом подай вперёд, мирянин.

Мы с Тимоном подвели каталку. Манипулятор техножреца поднял край савана у шеи, не касаясь кожи, и тонкий кабель вошёл в гнездо шейной пластины.

На пульте появились строки.

— Питание отключено, — прочитал техножрец. — Внутренний заряд равен нулю. Активность не зарегистрирована. Имплант полностью работоспособен, но не активен.

— Значит, тело можно вести дальше? — спросил я.

Техножрец нажал вторую клавишу.

— Память мембраны показывает два коротких срабатывания после отключения питания.

Я поднял руку, чтобы Тимон молчал.

— Вы можете прочитать это вслух полностью? — сказал я. — Мне это необходимо для заполнения ведомости. Такое поведение импланта необычно.

Техножрец помолчал, а потом проскрежетал:

— Это действительно нетипично для имплантов без внешнего источника движущей силы.

Тимон побледнел.

— При отключённом питании он не должен был сработать?

— Не должен, — подтвердил техножрец.

Я решил разрядить обстановку:

— После боя механизм мог дать сбой…

— Сбой требует питания, — сказал техножрец. — Заряда движущей силы нет. Данный горловой имплант дважды сработал уже после смерти носителя. Питания в нём уже не было, потому что он использует тепло живого организма для работы.

Я посмотрел на шейную пластину связиста.

— Значит, либо прибор врёт, либо на имплант подали сигнал снаружи.

— Прибор полностью исправен, — сказал техножрец.

Тимон тихо спросил:

— Снаружи — это откуда?

Я не дал ему договорить.

— Не угадывай. Сначала всё нужно проверить.

Техножрец отключил кабель и поставил на мою отметку маленькую печать Адептус Механикус.

— Это тело не проходит к саркофагу. Требуется дополнительная проверка.

Я возразил:

— Но миледи-регент ждёт эти тела у саркофажного круга.

— Миледи-регент получит причину задержки, — проскрежетал техножрец. — Я сам ей об этом сообщу. Третья печать не открыта.

— Мне придётся доложить об этом церемониймейстеру.

— Да, обязательно доложите в точности, что здесь произошло, — техножрец не испугался. — Питание ноль. Заряд ноль. Два срабатывания после смерти. Подпись третьего поста.

Служитель посмотрел на меня.

— Санитар Кром, задержка обряда будет отмечена.

— Отмечайте рядом с показаниями прибора, — сказал я. — Так будет понятнее, почему мы здесь стояли.

Больше приборы техножреца никаких аномалий не зафиксировали, и мы прошли проверку без приключений.

Теперь связиста нельзя было просто положить под новый саван и вести к саркофагу вместе с остальными. На его бирке стояла печать третьего поста, а рядом с ней моя санитарная отметка. Каждый следующий служитель должен был либо подтвердить задержку, либо взять на себя ответственность и пропустить тело дальше.

Четвёртый пост стоял у входа в зал подготовки павших. На табличке значилось:

ПЕЧАТЬ СВЕЧИ

За узким столиком сидел старый лысый капеллан с худым лицом и красными глазами. Перед ним горели семь тонких свечей, каждая с номером своего поста.

Капеллан посмотрел на отметку техножреца и сразу задул третью свечу.

Тимон вздрогнул.

— Это плохо?

Капеллан поднял на него глаза.

— Третья печать не дала проход. Значит, третья свеча для этого тела не горит.

— А если проверка всё объяснит?

— Тогда я снова зажгу её от первой свечи. Если проверка не объяснит, связиста отправят вниз, а не к саркофагу.

Я показал свою отметку на бирке.

— Нам в зал подготовки.

Капеллан поставил знак в ведомости.

— Идите. В зале слушайте старшего госпитальера. Она отвечает за тело после моей двери.

— Понял, святой отец.

— Не святой, санитар. Просто старый. Святые лежат, горят или ждут своей очереди.

Он открыл дверь.

Зал подготовки павших оказался длинным, низким и чистым. Справа стояли столы для омовения. Слева — подставки для новых саванов. У дальней стены висели полки с медными тазами, щётками, кувшинами дезраствора, ножницами, зажимами и чистыми бирками. Над каждым столом горела лампа под жестяным козырьком. Свет падал вниз, на руки и инструменты, а не в глаза.

Старший госпитальер встретила нас у первого стола.

Невысокая, широкоплечая, в белом переднике поверх серой рабочей рясы. На переднике было три бурых пятна. Одно свежее. Волосы она убрала под чепец, рукава закатала выше локтей, на запястьях виднелись старые ожоги от дезраствора. Глаза у неё были усталые. В общем, это, наверное, неплохо для того, кто работает у стола с мёртвым.

Она взяла ведомость, увидела печать третьего поста и коротко выругалась себе под нос.

— Третий пост не пустил тело к саркофагу?

— Не пустил, — ответил я. — Горловой имплант сработал дважды после смерти. Питания нет.

— Значит, красивый саван подождёт. Тело с имплантом переложить на стол. Шейную пластину открыть. К импланту руками не лезть.

Мы подвели каталку к столу. Сервитор поднял скобу и зафиксировал колёса. Госпитальер разрезала ткань формы у шеи связиста, не задев кожу.

— Имя?

— Иллар Дорн. Связист северного редута.

— Когда его последний раз видели живым?

— Это случилось не при мне, старший госпитальер. Он получил смертельное ранение на редуте этой ночью. На последнем перевалочном блокпосте он уже был мёртв.

— Кто выбрал его для обряда?

— Писарь показал. Церемониймейстер подтвердил. У леди-регента возражений не было.

— Конечно, не было. Лицо целое, горло целое, шейная пластина на месте.

Тимон тихо спросил:

— А если бы лицо было разбито?

Госпитальер даже не подняла головы.

— Тогда его побыстрее отправили бы в печь.

Мне она понравилась окончательно.

Госпитальер уже открыла шейную пластину горлового импланта связиста. Плоский корпус у гортани, два кабельных гнезда под челюстью, тонкая мембрана спереди. Я заметил, что кровь вокруг уже успела высохнуть. Ожогов не было. Провода не расплавились.

— Имплант целый, — сказала она. — Питания нет. Батарея или аккумулятор не предусмотрены конструкцией. Если он щёлкнул после смерти, значит, на него пришёл сигнал.

— Техножрец сказал то же самое, только длиннее.

— Техножрецы говорят для приборов. Я говорю для санитаров: на имплант пришёл сигнал извне. У вас есть с собой приборы на движущей силе?

Я потянулся к карману с фонариком, но потом вспомнил, что он сломался декаду назад.

— Нет, — ответил я. — А у тебя?

Тимон отрицательно покачал головой и посмотрел на шейную пластину.

— А кто мог подать сигнал?

— Тот, у кого есть передатчик, доступ к частоте или устройство, которое работает не как обычная вокс-связь. Но сначала прибор, потом догадки.

Она нажала клавишу на столе. Из стены выдвинулась тонкая дуга сканера, прошла лучом по горлу связиста и убралась обратно. На табличке появились строки.

Госпитальер прочитала:

— Питание ноль. Внутренний заряд ноль. Повреждений нет. Память мембраны показывает три коротких сигнала за последний час.

Я поднял голову.

— Три?

— Три.

— На третьем посту было два.

— Значит, третий случился после проверки.

Мы все замолчали.

В зале сразу стало слышно, как капает вода из крана у второго стола, как дальний сервитор скребёт щёткой по мёртвой руке, как за стеной певчие тянут литанию для леди-регента и двух офицеров, которых ещё не сняли с почётного обряда.

Горловой имплант щёлкнул.

Сухо и тихо. Прямо под открытой шейной пластиной. Я видел его в этот момент. К импланту никто не прикасался.

Тимон дёрнулся к каталке.

— Не трогай, — предостерёг я.

Он застыл с поднятой рукой.

Госпитальер медленно отложила ножницы на стол и нажала красную клавишу записи.

На табличке появилась новая строка:

ЧЕТВЁРТЫЙ СИГНАЛ

ПИТАНИЕ ОТКЛЮЧЕНО

ПРИКОСНОВЕНИЯ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАНЫ

ИСТОЧНИК СИГНАЛА НЕ ОПРЕДЕЛЁН

— Запись чистая, — сказала она. — Сигнал прошёл при свидетелях.

— Бой и раны здесь ни при чём, — заметил я.

— Это вообще не остаточный сигнал или нагрев. Кто-то снова послал сигнал на имплант.

Тимон прошептал:

— Техноересь или техночудо?

Я посмотрел на него.

— Ты сейчас хочешь угадать, подмастерье?

Он закрыл рот. Старший госпитальер накрыла горло связиста чистой тканью.

— Вниз его. В малую санитарную крипту.

— Почему вы не проведёте осмотр здесь? — спросил Тимон.

— Потому что здесь слишком близко к залу саркофага. Если имплант щёлкнет ещё раз, каждый служитель начнёт кричать про чудо, знак Бога-Императора, кощунство или техноересь. В крипте будут столы, приборы, журнал записи и закрытая дверь. Там каждый щелчок пойдёт в акт, а не в литанию.

— Кто ставит допуск на крипту? — спросил я.

— Пятый пост. Печать Крови. Старший медикатор крепости. Без его отметки тело вниз не уйдёт.

— Он знает, что мы привезём тело?

— Сейчас узнает. Я отправила сервочереп с показаниями третьего поста и записью четвёртого сигнала.

Она поставила на бирку связиста свою метку: маленький квадрат медикае-службы рядом с моим санитарным номером и печатью третьего поста.

— Тело остаётся под твоим сопровождением, Кром, — сказала она. — Я беру проверку на себя, но с каталки ты его не снимешь, пока старший медикатор не примет в крипте. Твоя отметка первая.

Я кивнул.

Две сестры-госпитальеры уже взялись за каталки с офицерами и повели их к обрядовым столам. Капеллан у двери снова зажёг третью свечу для почётного прохода. Их тела начали готовить для церемонии.

Погибший связист остался на нашей каталке, а на его бирке теперь стояли моя санитарная отметка, печать третьего поста и квадрат медикае-службы. Старший госпитальер ткнула пальцем в эти три знака.

— Видишь, Кром? Теперь ты везёшь не почётную партию. Ты везёшь тело, которое не пустили к саркофагу до проверки. С каталки не снимать, в чужие руки не отдавать, вниз вести только после допуска пятого поста.

Я кивнул. Офицеров забирали для подготовки церемонии. Связист оставался под моей ответственностью, потому что первая незакрытая отметка на его бирке была моя.

— Теперь его у нас не заберут? — спросил Тимон.

— Заберут, если появится кто-то с правом выше моей подписи.

— А такой есть?

Я усмехнулся.

— Конечно, такой всегда есть. Например, старший медикатор крепости.

— Тогда зачем мы вообще ставим свои отметки?

— Чтобы он пришёл сам, назвал себя и оставил свою подпись. После таких отметок мелкий служитель с чужим приказом уже не сможет просто увезти тело.

Тимон подумал.

— То есть подписи не защищают?

— Защищают. Просто не от всех.

— Удобная у нас служба.

Вывод был неожиданный, и я не нашёлся, что на него ответить, просто пожал плечами.

У двери к малой санитарной крипте стояли старший сервитор, красная пластина допуска и латунный замок. Сервитор вставил ключ в гнездо, повернул его на четверть оборота и дождался, пока старший госпитальер поставит ладонь на пластину. Только после этого створка ушла внутрь. Из прохода пахнуло холодом.

Тимон посмотрел через плечо. Я взялся за носилки.

— Тимон, смотри под ноги. На повороте не дёргай.

— Понял.

— Пошли тогда.

На первом повороте горловой имплант под тканью щёлкнул снова.

Тимон сразу остановился.

— Матвей…

— Я всё слышал. Не останавливайся.

— Это уже пятый раз?

— Пятый за последний час. Второй при нас.

— И что теперь?

Я посмотрел на закрытое тканью горло связиста.

— Мы довезём тело павшего героя до старшего медикатора, подмастерье, — ответил я. — И проверим, кто зовёт мёртвого через имплант.

Красная линия перед дверью малой санитарной крипты была вытерта сапогами до самого камня. Я остановил каталку перед ней. Дальше начинался пятый пост.

На створке висела круглая медная пластина с выдавленным знаком капли крови. Под ней крепилась короткая табличка:

Медикатор не дал нам долго пялиться на пульт.

— Дверь закрыть. Запись не стирать. Стол не двигать.

Сервитор у входа повернул голову к красной пластине допуска, вставил латунный ключ в гнездо и провернул его до упора. За створкой щёлкнул тяжёлый запор. Обычный звук, без литаний и постно-торжественных рож. И мне он понравился. После такого щелчка связиста уже не увезёшь наверх по первому требованию.

Тимон смотрел на горло Иллара Дорна так, будто ждал, что мёртвый сейчас опять начнёт говорить.

— Это он сказал?

Медикатор снял пальцы с края пульта.

— Прибор записал речевой обрывок.

— Но слова были… И мы все их слышали. И поняли…

— Были.

— Значит, он говорил?

Медикатор снял с катушки тонкую ленту записи, положил её на металлическую подставку и только потом повернулся к Тимону.

— Если ты сейчас скажешь «это голос связиста», тебе станет спокойнее. Минут на пять. Потом сверху придёт человек с толстой цепью и объяснит, что у тебя уши от страха слышали сквозняк. А вот если в протоколе будет «прибор записал речевой обрывок», ему придётся спорить не с тобой, а с лентой. С лентой спорить уже сложнее. Она не краснеет, не путается и не хочет жить.

Тимон уже набрал воздух для возражения, но глянул на пульт и проглотил слова.

— Вот, — сказал я. — Начинаешь приносить пользу.

— Я просто пытаюсь понять.

— Потом поймёшь. Сейчас стой, не трогай стол и запоминай, что видел.

Медикатор кивнул.

— Кром прав. Свидетель, который сразу всё понял, обычно приносит в протокол половину собственного испуга. А свидетель, который честно испугался и молчал, иногда ещё годится в дело.

Тимон прижал руки к бокам. Мальчишка понял хотя бы, что рядом со столом лучше не махать конечностями.

Медикатор открыл шкаф, достал плоскую вокс-пластину в свинцовой оправе и осмотрел край. Пластина была с ладонь, с пустым полем под служебную метку и старой молитвенной царапиной сбоку. Он вставил её в приёмник, нажал две клавиши. Красная строка на экране мигнула.

Ферр Вольт ещё стоял у вскрытой панели, когда вокс-решётка над дверью крипты снова захрипела.

Сервитор у входа повернул голову к красной пластине допуска. В груди у него щёлкнуло реле. Потом второе. Потом из решётки вышел сухой служебный голос:

— ЦЕРЕМОНИАЛЬНАЯ СЛУЖБА ТРЕБУЕТ ДОСТУПА К ТЕЛУ ИЛЛАРА ДОРНА. С СОПРОВОЖДЕНИЕМ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ЛЕДИ-РЕГЕНТА.

Старший медикатор закрыл журнал пятого поста одним пальцем. Улыбка с его лица не исчезла. Просто стала чуть тоньше.

— А вот и люди с цепями, — сказал он.

Ферр не повернулся. Его механодендрит ещё держал щуп у бронзовой жилы.

— Миряне быстро размножаются в закрытых помещениях. Это доказано опытом.

— Очень точное и своевременное замечание, друг мой, — заметил Ливий и снова повторил приказ. — Тело не двигать.

— Я уже сказал это под запись, мирянин-медикатор.

— Значит, повторю для тех, кто умеет слышать только человеческий голос. Кром, стой у бирки. Тимон, к стене. Рот закрыт, глаза открыты. Если тебя спросят — отвечаешь только на поставленный вопрос максимально кратко и по делу. Если не спросят — молчишь и выглядишь полезным.

Тимон сглотнул.

— А если я не знаю, как выглядеть полезным?

— Ты просто сделай вид, что у тебя внутри есть мозг, — подначил подмастерье я. — Обычно помогает.

Ферр щёлкнул вокабулятором.

— Непроверенное утверждение. Но педагогически допустимое.

Дверь открыли не полностью. Створка ушла в сторону ровно настолько, чтобы через проход могли войти трое. Первым вошёл церемониймейстер. Чёрный плащ, серебряная цепь должности, посох с маленькой аквилой. Лицо гладкое, усталое, но не помятое, а словно бы лощёное.

За ним вошёл человек в тёмной кирасе с регентским знаком на нагрудной пластине. Плащ был подбит алой тканью, на поясе висел короткий силовой клинок и дорогой лазпистолет ручной работы. Рука лежала на поясе рядом с оружием, но не касалась его. С ним вошли двое стражей в чёрных шлемах и остановились у двери.

Тимон едва заметно дёрнул плечом.

— Это кто? — чуть слышно прошептал он.

— Архимилитант леди-регента, — ответил я так же тихо. — Кастор Вейн. Если церемониймейстер говорит «надо», этот делает так, чтобы «надо» случилось максимально быстро и прямолинейно.

— Он может забрать тело?

— Может попробовать.

— А нам что делать?

— Исполнять приказы, подмастерье. Сейчас мы будем молчать и смотреть, как те, кто выше нас по положению, выбирают, кто первым полезет в печь.

Тимон посмотрел на меня с ужасом.

— Это шутка?

— Нет. Шутки обычно смешные.

Церемониймейстер остановился перед столом, посмотрел на тело Иллара Дорна, потом на пломбу Механикус на панели, на Печать Крови возле бирки и на открытый желоб в стене. Он даже не поморщился, но всем видом показал своё отношение к мизансцене, просто задержав взгляд на беспорядке чуть дольше, чем на мёртвеце.

— Старший медикатор Октавиан Ливий, — произнёс он ровным и чуточку торжественным голосом. — Тело связиста Иллара Дорна задержано вне обычной обрядовой цепочки. Рассветное свидетельство уже открыто. Мне необходимо вернуть тело в зал подготовки павших.

Ливий взял со стола ленту записи.

— Я ещё не закончил проверку, — спокойно пояснил Ливий. — Пока не закончу, это тело отсюда не вынесут.

— Пятый пост получил достаточно времени для первичного осмотра.

— Я обнаружил аномалию.

Церемониймейстер не изменился в лице, но его раздражение было заметно.

— Вы сообщили об этом.

— И поставил запрет, церемониймейстер.

— Обрядовая служба не может ждать бесконечно, Ливий.

Ферр Вольт повернул к нему жёлтую линзу.

— Механикус сообщает: бесконечность не требуется. Требуется не двигать тело, пока миряне не перестанут угрожать святыне своей торопливостью.

Церемониймейстер смерил техножреца взглядом.

— Почтенный Ферр Вольт, ваше заключение принято к сведению.

— Утверждение мирянина-церемониймейстера ложно, потому искажает факты. Моё заключение принято к исполнению.

Кастор Вейн сделал текучий шаг вперёд. Между ним и столом осталось меньше метра.

— Старший медикатор, почтенный техножрец, я понимаю вашу осторожность. Но вы задерживаете не мешок гнилой репы, а героически павшего бойца, выбранного для свидетельства у саркофага Святой Вероники.

Тимон опять шевельнулся у стены. Сдержался, но плохо. Церемониймейстер заметил.

— Ты хочешь спросить, подмастерье?

Тимон испуганно глянул на меня.

Я едва заметно кивнул. Вопрос всё равно уже висел у него на лице, как грязная тряпка на гвозде.

— А что изменится, если один мёртвый не дойдёт до саркофага? — спросил Тимон и окончательно стушевался. — То есть, если он уже и так мёртвый…

Церемониймейстер повернулся к нему полностью. Посох с аквилой коснулся пола.

— Павший у Горловины не должен исчезать в печи, как безымянное мясо войны.

Тимон слушал, разинув рот.

Красиво говорил. Чисто. Без запинки. Так обычно говорят те, у кого руки не пахнут дезраствором после трёх смен подряд. Но слова были не пустые. В этом и была беда. Пустую ложь легко ненавидеть и опровергать. Полуправда намного опасней.

— Но, если с телом что-то не так? — спросил Тимон.

— Тогда это пишут в акте, — сказал церемониймейстер. — Номер тела, причина задержки, кто остановил передачу, кто принял ответственность. Без этого у меня завтра в списке будет пустая строка.

Он вынул из-за пояса узкую дощечку с зажимом и показал Тимону верхний лист. Тот вытянул шею, но разобрал только печати и несколько имён.

— Видишь?

— Не очень…

— Вот и хорошо. Тебе пока рано. А мне с этим идти к клятвенному кругу.

Он постучал ногтем по строке Иллара Дорна. Будто и не по бумаге, а по крышке гроба.

— Связист Дорн должен быть передан до третьего удара колокола. Если его не будет, спросят, почему. Родня спросит позже. Певчие сервиторы оставят место в литании. И все будут смотреть на пустое место, а не на ваши сомнения.

Тимон перестал мять край халата.

Я посмотрел на лист в зажиме. Вот же гадство. Церемониймейстер не нёс святую чушь. Он принёс бумагу. Очередь. Имя. Время. Печати. Всё то, чем нормального санитара можно прижать к стене без крика и без угроз.

— Тело на столе, — сказал я. — И с телом проблема.

— Тогда дайте мне акт, Кром. Не вашу необоснованную тревогу, а составьте акт.

Кастор Вейн подхватил уже без мягкости:

— А если пустоту увидят в рассветный час, слух уйдёт на редуты быстрее боевого вокс-сигнала. Четырнадцатый северный уже опрокинут. Тринадцатый вгрызся и держится за обломки позиций зубами. Если бойцы услышат, что у саркофага задерживают павших из-за подозрений, они начнут думать не о стене, а о том, что Святая молчит.

Ливий постучал пальцем по ленте записи.

— Если я пропущу к саркофагу тело с неизвестной реакцией, вы получите не слух, а причину для настоящей беды.

— Настоящая беда уже идёт с севера, медикатор.

— Поэтому я не собираюсь добавлять дверь для новой угрозы изнутри крепости.

Вейн впервые посмотрел на него без служебной вежливости.

— Вы готовы объявить тело Иллара Дорна угрозой для саркофага?

— Я готов объявить, что проверка Пятого Клятвенного Поста не закрыта. А ваши требования, архимилитант, не являются медицинским заключением.

— Какая разница?

— Разница в том, что моя формулировка сейчас отделяет нас от паники и ошибок.

Архимилитант повернулся к открытой панели.

— Если тело в крипте может быть опасно… Не обязательно для саркофага, но и вообще, я имею право объявить общий карантин для всей крепости-монастыря. До выяснения.

Ливий выпрямился.

— Если вы объявите карантин без закрытого медицинского заключения, вы сами создадите панику, которую собираетесь остановить.

— Если вы удерживаете тело без окончательного основания, панику создаёте вы.

Тимон шепнул почти без звука:

— Карантин — это как?

Я ответил, не отрывая взгляда от Вейна:

— Так, что весь север узнает, что со Святой Вероникой, чьё имя они поднимают на знамёнах, что-то настолько не так, что закрыли целую крепость. Оркам даже штурмовать не придётся. Люди сами оставят позиции.

— Так нельзя…

— Вот поэтому они и спорят, подмастерье.

Вокс-решётка у двери щёлкнула. Потом ещё раз. Сервитор открыл внешний канал, и в крипту вошёл Серафим Гольц.

Он был в серых доспехах крепостной стражи, сухой, седой, с ожогом на шее и связкой ключей на поясе. На груди у кирасы клятвенная пластина с раскрытым глазом. За ним вошла сестра Эдна Рейк, Печать Меча. Силовая броня без шлема, коротко срезанные волосы, сломанный нос, цепной меч за спиной.

Следом встал у двери техножрец третьего поста в буром капюшоне. Его вокабулятор тихо потрескивал даже в молчании. Капеллан четвёртого поста вошёл последним из тех, кого я уже видел близко: худой, красноглазый, с маленькой лампадой в руке. Пламя в ней было узкое и синеватое.

Ещё двое не вошли внутрь полностью. У порога остановилась женщина с книгой в железном оплёте на цепи у пояса и связкой плоских ключей у бедра. Шестой пост. Печать Ключа. За её плечом, в глубине коридора, стояла молчаливая сестра в бело-красном плаще со знаком чаши на нагруднике. Седьмой пост. Купель.

Семь клятвенных стражей в сборе. Кастор Вейн это тоже понял.

— Вот мы и дошли до главного, — сказал он. — Семь постов действуют совместно, все вооружены и блокируют распоряжение регентской власти в святыне Министорума.

Серафим Гольц положил ладонь на связку ключей.

— Мы не блокируем распоряжение, просто не можем позволить открыть проход без всех печатей.

— Вы не будете отрицать того, что вы все вооружены?

— У любого ключа есть зубья, архимилитант. От этого он не становится мечом.

Вейн повернул голову к Эдне.

— Сестра Рейк, вы с цепным мечом у саркофага объясните мне, что это не вооружённая служба?

Эдна ответила спокойно:

— Это клятва. Мы на севере, архимилитант. Орки близко.

— Ваш обет сейчас очень похож на воинское формирование.

— Только для тех, кто видит меч и забывает смотреть, куда он направлен.

Тимон снова шепнул:

— Он может их распустить?

— Если докажет, что это войско Экклезиархии, — сказал я. — Сейчас все выбирают слова. Дыши тише.

Серафим услышал. Или просто решил ответить на тот же вопрос вслух.

— Семь постов не полк, рота или взвод. Мы даже не караул в прямом смысле. Семь клятвенных защитников не выходят в поле и не получают приказов гарнизона. Мы не служим леди-регенту, потому что мы семь ключей при одном саркофаге.

Вейн сказал:

— По Lex Imperialis и Decree Passive вооружённых людей Министорума, связанных одной структурой, обычно рассматривают как вооружённое формирование.

Капеллан четвёртого поста поднял лампаду.

— Свеча Иллара Дорна не горит, пока третья и пятая печати закрыты.

— Я не спрашивал тебя о свече, капеллан.

— Ты не спрашивал, — в тон ответил тот, — а саркофаг спросит.

Ферр Вольт щёлкнул синтезатором.

— Механикус сообщает: миряне спорят о формулировках. Объект не двигать. Панель не закрывать. Линию не трогать. Нарушитель получит предупреждение. Второй нарушитель получит ожог. Третий нарушитель будет записан, как пример разумного существа с отсутствием инстинкта самосохранения.

Страж шестого поста у порога открыла железную книгу. Листы были тонкие, металлические, на петлях.

— Изменение порядка допуска к саркофагу без открытых печатей недопустимо, — сказала она.

Из коридора, где стояла седьмая сестра, пришёл низкий женский голос:

— К Купели тело Иллара Дорна не войдёт без семи печатей стражей.

Вейн внимательно осмотрел их всех, словно решал, где ставить заряд, чтобы взорвать эту стену.

— Хорошо. Тогда до рассветного часа вы дадите мне основание. Медицинское, механическое, обрядовое. Любое, которое выдержит доклад леди-регенту и не развалится при первом вопросе арбитра. Если основания не будет, я вынесу вопрос о карантине крепости-монастыря и роспуске Круга Обета, как незаконного вооружённого формирования Экклезиархии.

— До рассвета? — с улыбкой уточнил Ливий.

— До рассвета, — сурово подтвердил Вейн. — Или тело вернётся на обряд, или крепость узнает, что семь постов скрывают опасность у саркофага.

Церемониймейстер тихо добавил:

— Иллар Дорн уже внесён в список рассветного обряда. Его имя прозвучит у саркофага. Если тела не будет, пустое место увидят все.

Эдна Рейк жёстко посмотрела на него.

— Трупов у нас хватает, церемониймейстер. Саркофаг один.

Церемониймейстер не ответил. Только сильнее сжал посох.

Ливий взял журнал пятого поста и вложил туда ленту записи.

— Тело остаётся в крипте до смены поста. Я поднимусь наверх. У меня раненые и медицинский доклад по карантинному риску. Без моего заключения карантин не объявлять.

— Вы не командуете регентской службой, — сказал Вейн.

— Зато я отвечаю за медицинскую службу крепости-монастыря. Странно, что вы об этом не подумали, прежде чем говорить о карантине.

Ферр отсоединил один щуп от панели, второй оставил на бронзовой жиле.

— Ферр Вольт идёт к нижнему счётчику и погребу для боеприпасов. Если источник технический, я найду след и обоснование.

— Что с открытой технической панелью линии подачи? — спросил Серафим.

— Под моей пломбой. Мирянам не трогать. Даже благочестивым мирянам. Особенно им.

Серафим Гольц кивнул.

— Всем вернуться на посты. Если мы останемся здесь, саркофаг будет без защиты.

Вейн отступил к двери.

— До рассвета, старший медикатор.

— До рассвета, архимилитант.

Дверь открывалась и закрывалась несколько раз. Церемониймейстер вышел первым. За ним Вейн и его стражи. Потом клятвенные посты разошлись по своим проходам. Эдна задержалась на мгновение, посмотрела на Тимона и коротко сказала:

— Руки не суй, куда не велено.

— Да, сестра, — мой подмастерье почтительно склонил голову перед сестрой битвы.

— И дыши не через раз, юноша, а то бледные мальчики очень шумно падают.

Тимон задышал ровнее.

Ферр забрал инструментального сервитора и тоже ушёл. Ливий взял журнал и остановился у двери.

— Кром…

— Да?

— Пока я занимаюсь ранеными, ты и твой подмастерье останетесь при теле.

— Я санитар, не клятвенный пост, старший медикатор.

— Сегодня ты санитар, который первым поставил отметку и слышал запись. Этого достаточно, чтобы испортить вам двоим ночь.

— Спасибо, утешили…

Он улыбнулся, и в крипте сделалось как будто светлее, напряжение — терпимее.

— Я медикатор, а не капеллан, Матвей. За утешением не ко мне.

Он ушёл. Дверь закрылась. Мы остались с Тимоном вдвоём. В крипте стало просторнее.

— Можешь присесть, — разрешил я. — И расслабиться. Похоже, что мы здесь застряли надолго…

— Матвей…

— Помолчи, пока я переживаю осознание, что мы остались без ужина.

Мы просидели на лавке не меньше четверти часа, каждый погруженный в свои мысли, а потом дверь отворилась снова.

Старший госпитальер Марта Кальн вошла боком, потому что в руках тащила тяжёлый серый ящик. За плечом у неё висели два свёрнутых спальника, под мышкой — плоская коробка сухого пайка и фляга. Она поставила ящик на малый столик так, что металл глухо стукнул о край.

— Ел сегодня? — деловито спросила она.

Тимон обескураженно моргнул, не веря своим глазам.

— Что?

— Ртом. Пищу. За последние шесть часов. Ты ел?

Я посмотрел на коробку пайка и почувствовал, что настроение у меня впервые за несколько часов стало чуть менее поганым.

— Марта, ты сейчас самая святая женщина в этой крепости.

— Вот… Только не богохульствуй, Кром. Святые же забывают сухой паёк обычно, а потом падают в голодный обморок и называют это видением.

Она сняла спальники с плеча и бросила их к стене, подальше от открытой панели.

— Пока один спит, второй бдит. Одновременно не спать. Жрать тоже по очереди. Флягу не прикладывать к губам, пока руки заляпаны дезраствором. Тимон, это я не для Крома говорю, а для тебя, так как прекрасно вижу твою тягу к суициду в раннем возрасте.

Тимон спрятал руки за спину.

— Я ничего не сделал…

— Ты ещё только собирался.

— Почему все это видят?

— Потому что тебе четырнадцать, — спокойно сказала Марта, и на её широком суровом лице появилась тень улыбки. — В четырнадцать лет все сначала делают, а потом мысли уже добираются до головы.

Она открыла серый кейс. Внутри лежали два лазпистолета, зарядные пакеты, кобуры и короткая бумажная ведомость выдачи. Обычные казённые лазпистолеты. Потёртые рукояти, номера на корпусах, царапины у предохранителей.

Тимон перестал дышать.

Марта взяла первый пистолет, проверила зарядный пакет, линзу, предохранитель и протянула мне рукоятью вперёд.

— Санитар Матвей Кром. До смены поста вы санитарный караул Экклезиархии при теле Иллара Дорна. Посторонних не пускать. Тело не двигать. К панели не подпускать. При попытке вынести тело без допуска — тревога. Если баззер боевой тревоги их не убедит — стреляете на поражение. Как поняли меня?

Я взял лазпистолет и защёлкнул ремень на поясе. Вес оказался знакомым. Слишком знакомым.

— Посторонних не пускать. Тело не двигать. К панели не подпускать. Сначала баззер. Если не остановились — стреляем на поражение. Я ничего не пропустил, старший госпитальер?

— Хвала Богу-Императору, что у тебя до сих пор отличная память, Кром. Это вселяет в моё сердце надежду.

Она взяла второй лазпистолет и повернулась к Тимону.

— Подмастерье Тимон. Инструктаж тот же самый. На людей не направлять, пока не собираешься кого-то пристрелить. Палец со спуска убери сразу, как возьмёшь.

Тимон осторожно взял лазпистолет обеими руками.

— Это правда мне?

— Правда тебе.

— Я же простой подмастерье.

— Сегодня ты заступил в караул, Тимон. Приказ боевой, оружие тоже.

— А если придёт служитель?

— Проверяешь его допуск.

— А если он скажет, что от леди-регента?

— Проверяешь его допуск.

— А если один из клятвенных стражей?

— Клятвенный покажет печать. Если не показывает — проверяешь допуск и жмёшь баззер.

— А если он рассердится на меня?

Марта посмотрела на него так, что Тимон сразу выпрямился.

— Тогда он сердится снаружи или с дыркой между бровей.

Я проверил заряд, предохранитель, линзу и ремень кобуры. Руки сделали всё сами. Я это заметил слишком поздно. Тимон заметил тоже. Марта посмотрела мне в глаза.

— Помнишь…

— У санитаров память плохая, пока не зальют в себя десятую кружку масека, — пожал плечами я. — Особенно плохая на то, что потом снится по ночам.

— На Двенадцатом северном у тебя была отличная память.

Я закатил глаза.

— Не начинай, Марта.

Тимон повернулся так резко, что едва не ткнул стволом лазпистолета мне в солнечное сплетение.

— Ты что… Матвей! Ты на Двенадцатом был? В смысле… тогда был?

— Предохранитель проверил, — сухо приказал я. — Оружие в кобуру убрал.

Он опустил лазпистолет. Марта закрыла оружейный ящик.

— Что «не начинай», Кром? Парнишке сейчас держать пост рядом с тобой. Самое время для увлекательных историй. Пусть знает, что ты умеешь не только ругаться и отвешивать подзатыльники.

— Не рассказывай сказки.

— Так это и не сказка…

— Так тогда и тем более не рассказывай.

Но, конечно, она меня не послушала.

— Полк Астра Милитарум держал осаду на Двенадцатом северном три месяца. Орки лезли через старые водостоки, шахтные сбросы, ледяные трещины неостановимой зелёной массой. Прямо по трупам и телам раненых лезли. Да, полк поддерживала тяжёлая артиллерия и авиация, но когда получилось перебросить подкрепление, от полка осталось два взвода. Кром таскал патроны, воду и раненых. Стрелял и дрался с орками в штыковых. Иногда просто стоял и не падал. И иногда одного этого уже хватало.

Тимон смотрел на меня теперь совсем иначе.

Я ненавидел этот взгляд. С таким выражением смотрят те, кто ещё не видел грязи, холода, обмороженных пальцев в мокрой перчатке, не стоял по грудь в воде в окопе и не помнил того, как взрослый гвардеец просит пятнадцатилетнего санитара пристрелить его в перевязочной. В этом взгляде был герой. Мне захотелось ударить Тимона чем-нибудь тяжёлым.

— Сколько тебе тогда было? — с невинным выражением лица спросила Марта. — Как твоему подмастерью?

— На год больше…

Она посмотрела на Тимона.

— Пятнадцать, значит. На год старше тебя.

Тимон сглотнул.

— А вы откуда знаете? — недоверчиво прищурился парнишка.

— Потому что тоже была там, конечно, — спокойно ответила старший госпитальер. — И была тогда не намного старше Матвея.

— Я… я ничего не знал.

— Потому что Кром не любит рассказывать всякое полезное и правильное, — сказала Марта. — Он предпочитает молчать или ругаться.

— Ругаться полезнее, — заметил я. — Меньше глупых вопросов задают.

— И безопаснее.

— Тоже верно, старший госпитальер.

Марта подошла ближе. Говорила она уже не для Тимона.

— Мне сейчас нужна вся сила твоей веры, Кром. И вся преданность, какая у тебя ещё осталась.

Я вставил лазпистолет в кобуру.

— Тогда дело плохо, Марта. Того и другого осталось не так много.

— А ты их экономно расходуй, Матвей. Так, чтобы до рассвета растянуть.

Она положила на столик коробку сухого пайка, флягу и два химсвета.

— Сухарь размочить водой. Жирную пасту Тимону не давать всю сразу, вырвет. Спальник ближе к стене, но не к панели. Кобуру не снимать. Сигнал тревоги включать здесь.

Она ткнула пальцем в красную кнопку у двери.

— Нажал — и половина крепости услышала. Если после баззера кто-то всё равно идёт к столу, это уже не гость, а нарушитель. Валите всех, Бог-Император признает своих.

Тимон посмотрел на кнопку, потом на тело Иллара.

— А если он… если мёртвый снова заговорит?

Марта не стала смеяться.

— Тогда слушаете. Ничего не трогаете. Оборудование техножреца и старшего медикатора должно всё записать.

Марта посмотрела на меня.

— У тебя есть Кром. Он умеет действовать по обстановке.

— Это должно меня успокоить? — спросил Тимон.

— Нет, — сказала Марта. — Это должно заставить тебя слушаться его приказов.

Она взяла пустой ящик и пошла к двери. Перед выходом остановилась.

— Кром…

— Что?

— До завтра и удачи.

— Это к Тимону. У меня возраст уже не тот, чтобы в удачу верить.

— У тебя как раз тот возраст, когда люди начинают думать, будто им нечего терять.

Я не ответил, а Марта ушла. Дверь закрылась. Тяжёлый засов мягко вошёл в паз.

В крипте остались два санитара и тело Иллара Дорна.

Тимон долго и задумчиво смотрел на дверь. Потом спросил:

— Ты правда был на Двенадцатом?

Я сел на край малого столика и открыл коробку пайка.

— Ты правда хочешь услышать это сейчас?

Он посмотрел на свой лазпистолет, на тело связиста, на открытую панель.

— Нет…

— Вот. Умнеешь прямо на глазах.

Я протянул ему сухарь.

— На вот. Погрызи. Только на пол старайся не крошить. Ферр вернётся, увидит и объявит, что мы оскорбляем Омниссию.

Тимон взял сухарь, но есть не начал.

— Матвей…

— Что?

— Если баззер их не убедит…

— Тогда стреляем.

— На поражение?

— У нас с тобой приказ. Приказы принято не обсуждать, а выполнять. Что не ясно?

— Всё ясно. Просто… Просто я боюсь, что не смогу. А ты сможешь? Это всё же не орки или какие-нибудь ксеносы, а такие, как мы с тобой… Люди.

Я посмотрел на тело Иллара Дорна. Горловой имплант молчал. Пульт шуршал чистой бумажной лентой. В стене под пломбой Механикус ничего не щёлкало.

— Смогу, конечно, — спокойно пожал я плечами. — Люди… Они, Тимон, очень разные. Пусть тебя успокоит то, что нас на караул поставили не от праведников защищать мертвеца. Но вопрос даже не в этом.

— А в чём?

Я не сразу ответил. Сверху через роккрит еле слышно тянулась литания. Слов не разобрать. Только ровный металлический гул, как будто крепость сама напоминала всем живым, что рассветный обряд ждать не любит.

— В том, кто первым решит проверить, насколько сильно мы хотим жить.

Тимон наконец откусил сухарь.

— Вкус, как у молитвенной таблички.

— Не жрал таблички, не сравнивай.

— А ты жрал?

— На Двенадцатом северном люди ели такое, что табличка показалась бы праздничным пирогом.

Он замолчал. Хорошо. Не каждый вопрос надо доводить до ответа.

Я незаметно проверил пенал под рабочим халатом. Пульт у стола мигнул индикатором. Внешнего сигнала не зарегистрировано.

Тимон надкусил сухарь, и крошки посыпались ему в ладонь.

Он посмотрел на еду так, будто она лично предала его и всех караульных крепости-монастыря Святой Вероники. Лазпистолет давно висел в кобуре у него на поясе: проверенный, поставленный на предохранитель и убранный, как велела Марта. Правильно. Оружие не игрушка и не молитвенная табличка, чтобы держать его в руках для храбрости. Но если бы лазпистолет был у него в руке, несчастному сухарю явно бы не поздоровилось.

— Руки над коробкой держи, — напомнил я. — И помни, что достопочтимый Ферр Вольт к врагам Омниссии беспощаден.

Тимон сглотнул крошки и поморщился.

— Сухарь, как скалобетон.

— Скалобетон хотя бы не портится.

— Это должно меня утешить?

— Нет. Это должно заставить тебя жевать.

Пару минут в крипте было слышно только сухой хруст, слабый ход ленты у пульта и потрескивание лампы над столом.

Я обошёл крипту и проверил дверь. Запор сидел в пазу. Красная кнопка баззера была под рукой. Пульт у стола показывал одну строку:

— Надо было жать баззер, — тихо произнёс Тимон.

Он сидел у стены. И выглядел бледно, с крошкой сухаря, прилипшей к губе, и с таким выражением лица, будто его только что вытащили из‑под завала, дали скудную пайку, а потом негромко сообщили, что завал держится на молитве и честном слове. Его лазпистолет оставался в кобуре на поясе, и руку к оружию он не тянул — это было хорошо. Марта хоть чему-то его научила.

— Ты ведь о баззере боевой тревоги? — спокойно уточнил я, хотя внутри у меня царило полное смятение.

Тимон бросил взгляд на красную кнопку у двери и тут же отвёл глаза.

— А какой ещё, Матвей? Она же сказала, что если случится что‑то серьёзное — тревога, — проговорил он.

— Марта велела нам стоять на посту, не пускать посторонних и стрелять, если кто‑то полезет к телу после предупреждения, — ответил я. — Боевая тревога переполошит вообще всю крепость-монастырь. Ты помнишь, сколько здесь расквартировано?

— Двенадцать дивизий стратегического резерва Северного фронта, — без запинки ответил подмастерье.

— Двенадцать дивизий, — повторил я и уточнил: — Двенадцать полнокровных дивизий, две на переформировании, три волонтёрских полка, гарнизон крепости и вспомогательные подразделения. Боевая тревога поднимет их всех на ноги и призовёт сюда добрую треть. Всех, кто рядом. Сюда прибегут не только те, кто нам нужен. Прибегут церемониймейстер, люди Вейна, может, сам Вейн… Мне продолжать?

Тимон сжал сухарь в руке, но вовремя опомнился и аккуратно положил его на коробку.

— Но если мы не нажмём, потом скажут, что мы всё скрыли, — возразил он. — Зачем нам это, Матвей?

— Обязательно скажут… А если нажмём, скажут то же самое, только ещё быстрее, — отрезал я. — Разница только в том, кто первым заберёт тело, пока мы будем объяснять, что Святая Вероника говорила через мёртвый имплант, а прибор вместо записи сожрал ленту.

— Ты сам сейчас сказал «Святая», — заметил Тимон.

— Я с тобой говорю, не с Вейном или церемониймейстером, — отозвался я.

— А с ними как? — не унимался он.

— С ними будем говорить так, чтобы нас не сожгли раньше, чем дослушают, — объяснил я терпеливо.

Тимон моргнул.

— Это должно было меня успокоить?

— Нет, подмастерье. Это должно было заставить тебя перестать тянуться к красной кнопке, как сквиг к открытой помойке, — сказал я без тени улыбки.

Я достал рапорт из пенала, развернул и ещё раз перечитал его. Почерк остался ровным. В двух местах перо продавило бумагу сильнее, чем надо. Аккурат на словах: «Запомни меня Вероникой» и «Ей нужна только боль».

— Слушай внимательно, — произнёс я. — Сейчас думаем вслух. Не потому, что ты вдруг стал старшим, а потому, что потом начнёшь спрашивать, почему я сделал именно так.

— Я не всегда спрашиваю… — буркнул Тимон.

— Ты постоянно болтаешь, хотя говорить в нашей работе в общем-то не о чем, — усмехнулся я. — Ливий наверху, в госпитале. Он занимается ранеными. Ферр ушёл в нижние погреба, от старой линии подачи. Марта отвечает за санитарный караул, но и она не ключ к саркофагу. Вейн — человек Аврелии. Церемониймейстер хочет вернуть тело в рассветный список. Аврелии мы не несём ничего, где написано «белые руки» и «сладкий голос».

Тимон сглотнул.

— А тело? Тело мы ей отдаём для церемонии?

— Сам-то как думаешь? — внимательно посмотрел я на подростка.

— Матвей, ты сам всё слышал. Может, даже лучше меня. Был-то ты возле тела почти.

— Слышал…

— Тогда понимаешь, что этого мёртвого связиста нельзя отдавать леди-регенту.

— Но и обратиться мы можем только к одному человеку…

— К тому, кто принёс обет? — нервно сглотнул Тимон.

— Нет… К твоему дружку-пьянице…

Но подмастерье, казалось, даже не заметил моего нервного выпада.

— Значит, Серафим?

— Он первый, кто принёс обет. Потому стоит на первом посте, — подтвердил я. — Только он и знает, что со всем этим делать.

— Почему именно он? Серафим же не медикатор и не техножрец, — недоумённо спросил Тимон. — Я слышал, что он простой пехотинец.

— Потому что голос говорил про рассвет, первое имя и семь свечей, — пояснил я. — Это не наша печь, не наш склад и не Ливиев журнал. Это дверь к саркофагу. Носитель Первого Ключа должен услышать это первым. Он скажет, как нам себя вести. Что говорить, а о чём молчать. И именно потому, что он из наших… Из простых, он поймёт нас лучше других.

— А если он не поверит нам?

Я пожал плечами.

— Тогда он не поверит. Но сначала прочитает, — твёрдо ответил я, показав исписанный лист. — И примет у меня рапорт.

— А если не примет?

— Так… Подмастерье…

— Чего? — насупился он.

— Ты говори, да не заговаривайся. Как это он не примет рапорт? Ну, не возьмёт, так канцелярия примет, а когда бумага наша дойдёт куда нужно…

Я подошёл к служебному вызову у двери — к маленькой чёрной клавише под защитной скобой. Такой клавишей вызывали старшего по посту, когда санитары ещё не устроили драку, не потеряли тело и не залили пол кровью, но уже понимали, что сами дальше не вывезут.

Нажал клавишу.

За вокс‑решёткой щёлкнул приёмник.

— Санитарный караул при теле Иллара Дорна вызывает первый клятвенный пост, — произнёс я чётко. — Лично Серафима Гольца. У нас есть новости по охраняемому телу.

Решётка помолчала несколько секунд. Потом сухой голос сервитора повторил сообщение почти дословно.

— Добавь: срочно, без общего вызова, — велел я.

— ФОРМУЛИРОВКА НЕ ПРЕДУСМОТРЕНА, — отозвался сервитор.

— Тогда пиши: первый пост нужен лично, без церемониальной службы, — повторил я.

Сервитор снова помолчал. Даже его железная башка, похоже, понимала, что мы начали ходить по краю не хуже эквилибриста под храмовым куполом.

— ЗАПИСАНО. ПЕРВЫЙ ПОСТ НУЖЕН ЛИЧНО. БЕЗ ЦЕРЕМОНИАЛЬНОЙ СЛУЖБЫ, — прозвучало в ответ.

Связь оборвалась. Тимон поднял на меня глаза — в них читалась тревога, смешанная с надеждой.

— А если он всё равно придёт не один? — спросил он.

— Значит, будем радоваться, что хотя бы попытались не звать всех сразу, — ответил я.

— Радоваться? — переспросил Тимон недоверчиво.

— Внутренне. Снаружи лучше не надо. Счастливые санитары ночью в крипте с мёртвым мужиком вызовут массу вопросов, — пояснил я.

Он кивнул и перевёл взгляд на Иллара. Мёртвый связист лежал тихо. Лента самописца висела перекошенной белой полосой с чёрными царапинами вместо слов — хорошенькая запись для чуда. Можно вешать на стену и подписывать: «Два санитара испугались и испортили казённый прибор».

— Повторяй, — велел я.

— Что? — не понял Тимон.

— Слова. Пока Серафим идёт, — пояснил я.

Тимон прикрыл глаза, собрался с мыслями.

— «Вы должны остановить до рассвета». Потом: «Никаких мертвецов не надо. Я больше не могу». Потом она сказала…

— Стоп, — прервал я. — «Она» оставь для себя. В рапорте был голос.

Он открыл глаза и нахмурился.

— Но она же назвалась.

— Назвалась. А ты сейчас будешь говорить так, чтобы твои слова нельзя было выкинуть в ведро как подростковые восторги пылкого верующего, — строго сказал я. — Голос сказал. Голос назвал себя. Голос не хулил Бога-Императора и Святую Веронику. Голос не назвал Аврелию. Это ты понял про Аврелию. Я понял про Аврелию. Серафим, может, тоже поймёт. Но в рапорт и в допросный лист должно попасть только то, что ты точно слышал.

— А если он спросит, кого я имел в виду?

— Скажешь: «Я понял, о ком речь, но имя не прозвучало». Это не трусость, Тимон. Это разница между свидетелем и очередным недалёким фанатиком, — объяснил я. — Поэтому балаболь меньше, факты излагай сухо и ничего не искажай.

Он вдохнул, собрался и повторил уже увереннее:

— Голос сказал: «Вы должны остановить до рассвета». «Никаких мертвецов не надо. Я больше не могу». Потом назвал себя Вероникой. Потом: «Сестра битвы Вероника из Кровавой Купели». Потом: «Мой обет запрещает сношение с погаными хаоситами, но…» Потом оборвалось. Потом сказал тебе: «Санитар, ты не отпускаешь мёртвых без имени». Потом: «Удержи и моё. Запомни меня Вероникой». Потом про первое имя, семь свечей, белые руки и сладкий голос.

— Уже лучше, — одобрил я.

— И что «ей нужна только боль», — добавил Тимон.

— Вот это отдельно, — предупредил я. — Если спросят — повторишь. Если не спросят — не суй первым. Понял почему?

— Потому что это сразу к Аврелии ведёт, — догадался Тимон.

— Потому что это сразу к костру ведёт. К Аврелии уже потом, если сильно повезёт, — поправил я.

Тимон побледнел ещё сильнее, но кивнул. Вот теперь он услышал.

Серафим пришёл быстро.

Дверной запор щёлкнул раз, потом второй. Створка ушла внутрь, и Серафим Гольц остановился на пороге и осмотрел нас с Тимоном, как старый кладовщик осматривает мешок, который вдруг сам шевельнулся. Не поверил, но уже прикидывает, как далеко лопата, чтобы прибить то, что там внутри, если шевельнётся ещё раз.

— Почему вызвали? — спросил он без приветствий.

— Потому что голос говорил про рассвет, первое имя и семь свечей, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Это не наш уровень доступа, Серафим, а ваша ответственность. Если кто‑то начнёт двигать тело или пытаться снять показания с импланта до того, как вы разберётесь, что это было, — мы потеряем единственную зацепку.

Серафим медленно кивнул, будто взвешивал каждое слово.

— Допустим. Но почему не объявить боевую тревогу? Почему не позвать всех, кто может решить вопрос?

— Потому что тогда сюда придут люди Вейна и церемониймейстер, — сказал я прямо. — И они заберут тело. Они заберут имплант. Они заберут рапорт. И мы с Тимоном останемся с пустыми руками и вопросом: «Почему вы не выполнили приказ поднять тревогу?»

Тимон едва слышно вздохнул, но промолчал. Молодец.

— Ты считаешь, что Вейн и церемониймейстер — угроза? — уточнил Серафим.

— Я считаю, что они — заинтересованные стороны, — поправил я. — Церемониймейстер хочет вернуть тело в рассветный список. Вейн — человек Аврелии. А Аврелия…

Я замолчал, давая ему закончить мысль самому.

Серафим прищурился.

— Аврелия хочет получить подтверждение чуда, — закончил он. — И если чудо связано с Кровавой Купелью, она захочет его присвоить. Или уничтожить. В зависимости от того, что выгоднее.

— Именно, — подтвердил я. — А мы с Тимоном — просто санитары. У нас нет права решать, чудо это или нет. Но у нас есть вера, долг и приказ. Мы не должны дать телу исчезнуть до того, как его осмотрит тот, кто может принять решение без оглядки на Аврелию.

Серафим снова посмотрел на рапорт в моей руке.

— Что стряслось? — спросил он флегматично. — Докладывайте…

Я почувствовал себя глупо.

— Имплант в мёртвом теле выдал не щелчки и отдельные слова, а почти связанное послание.

Серафим требовательно протянул руку, и я отдал ему рапорт. Тот быстро пробежал его глазами.

— Подмастерье, — обратился он к подростку, — ты читал малую молитву Святой Веронике. Почему?

— Потому что… — Тимон запнулся, но быстро собрался. — Потому что после того, как голос назвал себя, мне стало страшно. Я не знал, что делать, и начал читать то, что знал.

— И голос не прервал тебя?

— Нет. Он… даже велел продолжать, когда я сбился.

Серафим задумчиво постучал пальцем по связке ключей, и та звякнула.

— Значит, голос не отверг молитву. Но и не подтвердил святость.

— Да, — кивнул я. — И это тоже важно. Если бы это было настоящее чудо, разве оно не дало бы какого‑то знака? А здесь — только слова и сломанный прибор.

— Слова, которые ты записал, — Серафим перевёл взгляд на меня, — и которые могут быть истолкованы неверно. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответил я спокойно, хотя внутри это было совершенно не так. — Потому и вызвал вас. Если я не скажу их сейчас вам, их скажут кому‑то другому. И тогда мы точно не узнаем, что это было.

Серафим помолчал, потом резко выпрямился.

— Хорошо, — произнёс он твёрдо. — Я беру дело под личный контроль. Тело остаётся здесь под вашим караулом до рассвета. Никто, кроме меня и тех, кого я лично приведу, не имеет права приближаться к нему. Прибор — не трогать. Рапорт — передать мне.

Он протянул руку. Я отдал ему лист.

— Тимон, — Серафим повернулся к подмастерью, — ты остаёшься с Кромом. Продолжай читать молитву, если так спокойнее. Но теперь — вслух. Пусть все, кто пройдёт мимо, слышат, что здесь не просто караул, а караул с молитвой.

Тимон кивнул, сглотнул и начал тихо:

— «Святая Вероника, храни нас в час тьмы, направь руку нашу в час нужды…»

Серафим одобрительно кивнул.

— Кром, — он посмотрел на меня, — ты понимаешь, что теперь мы все в одной лодке? Если это окажется ложью или ошибкой — к стенке встанем вместе.

— Понимаю, — ответил я. — Но если это правда, то молчать — значит предать. Серафим на мгновение задержал на мне взгляд, потом кивнул.

— Тогда держимся до рассвета. И молимся, чтобы он наступил.

Он развернулся и направился к двери. Перед тем как выйти, остановился, положил руку на дверь и бросил через плечо:

— Если кто‑то или что-то попытается забрать тело — стреляйте сразу на поражение. Предупредительных не надо.

— Так точно, — кивнул я.

Дверь закрылась за ним, оставив нас с Тимоном одних — с мёртвым Илларом и повисшими в тишине крипты словами, которые могли стать либо спасением, либо приговором.

Тимон посмотрел на меня.

— Он нам поверил? — шёпотом спросил он.

— Не похоже на то, — ответил я. — Но он заинтересовался. А это уже немало.

Я посмотрел на Тимона. Тимон посмотрел на меня. В его глазах читалось одновременно облегчение и тревога. Будто он только что понял, что мы не просто переждали опасность, а ввязались в нечто куда более серьёзное.

— Он нам не поверил, — проговорил Тимон, словно пытаясь уложить это в голове.

Он провёл рукой по лицу, стёр со щеки остатки крошек от сухаря и вдруг усмехнулся — нервно, чуть ли не истерично:

— Значит, мы теперь… свидетели… чуда? Настоящего?

— Настоящего не бывает, — подтвердил я. — И это значит, что теперь за нами будут следить. Очень внимательно. Особенно если Вейн или церемониймейстер узнают, что первый пост закрыл ход к саркофагу из‑за слов двух санитаров.

Тимон побледнел.

— Думаешь, они…

— Думаю, что нам нужно быть просто поосторожнее, — перебил я. — Гораздо осторожнее. Серафим дал нам время, но это время не бесконечно. До рассвета осталось… — я бросил взгляд на хронометр, — меньше четырёх часов.

Тимон кивнул, сглотнул и огляделся, будто впервые по‑настоящему увидел, где мы находимся. Тесная крипта, тусклый свет вокс‑лампы, мёртвый Иллар Дорн, пульт с перекошенной лентой, один вход и один выход. И мы — два санитара, которые вдруг оказались в центре чего‑то большого и опасного.

— Что будем делать сейчас? — спросил он тихо.

— Я вот тебя не понимаю, Тимон… У тебя что? Выбор есть? Мы будем делать то, что велел Серафим, — ответил я. — Стоять на страже. Не трогать панель. Не пускать никого без разрешения. И следить за телом.

— А если голос вернётся? — Тимон понизил голос до шёпота.

Я задумался. Слушать мы можем и запоминать, но как записывать, если прибор не работает? Как слушать, если любой звук может быть галлюцинацией, страхом или чьей‑то злой шуткой?

— Если голос вернётся, — произнёс я медленно, — мы сделаем вот что: я буду диктовать, ты — записывать. Возьми блокнот и карандаш. И продолжай читать молитву — вслух, но негромко. Так, чтобы я слышал. Если голос появится, я дам знак, и ты начнёшь записывать каждое слово. Понял?

Тимон судорожно кивнул, достал из кармана санитарного халата потрёпанный блокнот и огрызок карандаша. Руки у него слегка дрожали, но он старался этого не показывать.

— Да, — сказал он. — Я готов.

Я подошёл к столу, на котором лежало тело Иллара Дорна.

— Слушай, — обратился я к Тимону. — Если заметишь, что мембрана шевелится, или услышишь какой‑то звук из импланта, сразу говори. Не жди, не раздумывай. Просто скажи: «Есть движение» или «Есть звук». Понял?

— Понял, — выдохнул Тимон.

Он сел на край коробки у стены, открыл блокнот, положил карандаш на страницу. Глаза его были широко раскрыты, сам он был сосредоточен. Он больше не выглядел испуганным мальчишкой — теперь в нём проступало что‑то от настоящего мужчины. Напряжение? Готовность? Ответственность? Не знаю… Но на мгновение я пожалел, что втянул его в это. Смог бы вчера и сам все носилки утянуть без подмастерья.

Я встал рядом с телом, положил руку на край стола. Хронометр тикал, отсчитывая секунды. Где‑то далеко, за стенами крипты, шла обычная жизнь крепости. Стража менялась, слуги разносили пайки, церемониймейстер готовился к рассветному свидетельству. Но здесь, в этой комнате, время будто остановилось.

Мы ждали.

Минуты тянулись очень медленно. Тимон шептал молитву, я следил за телом и пультом. Ничего не происходило. Иллар Дорн лежал неподвижно. Мембрана не шевелилась. Пульт молчал.

Но я знал, что если голос вернётся, он вернётся неожиданно. Без предупреждения. И тогда нам придётся действовать быстро и без паники.

— Кром, — вдруг тихо позвал Тимон.

— Что? — я обернулся к нему.

— А если это и правда? Если это действительно была Святая Вероника? Что тогда?

Я помолчал, обдумывая ответ. Потом сказал:

— Тогда, Тимон, мы должны сделать всё, чтобы её слова дошли до тех, кто может их понять.

Тимон кивнул. Он закрыл глаза на мгновение, сделал глубокий вдох и снова открыл блокнот. Карандаш замер над страницей.

— Можешь на меня расчитывать. Я готов, Матвей… — сказал он.

Я кивнул в ответ.

— Я тоже готов, Тимон, — ответил я.

Он и Марта были во мне уверенны, но сам я внутренне ничего такого не испытывал.

Мёртвый связист Иллар лежал на столе с разорванной горловой мембраной, и я смотрел на почерневшие края разрыва, где свернувшаяся кровь перемешалась с дезраствором, — через это горло Вероника больше не сказала бы ни слова, даже если бы сам Бог-Император лично велел безнадёжно испорченному импланту работать.

— Значит, Иллара теперь не заберут? — спросил Тимон, и голос у него был такой, будто он сам боялся услышать ответ.

— Не так быстро, — ответил я, потому что спешить с выводами в нашем деле всегда было вредно для здоровья.

— Это «да» или «нет», Матвей? — настаивал он, и я понял, что мальчишке нужна не осторожность, а определённость, которой у меня самого не было.

— Серафим принял рапорт, — пояснил я, — значит, теперь он обязан на него отреагировать, и если церемониальная служба потребует тело, спрашивать им придётся уже не с двух усталых санитаров, которые вообще предпочли бы оказаться в другом месте и в другое время.

— А у него? — переспросил Тимон, и я увидел, как он старается понять то, что взрослые называют ответственностью, но на деле это просто чужая воля, навязанная тебе через приказ.

— У них, — поправил я. — У тех, кто принёс обет, и для них слово «нет» весит столько же, сколько для нас слово «выполнять».

Тимон обдумал это с таким выражением лица, словно изучал посмертный акт родственника, где буквы вроде бы все известные, и формулировки понятные, а жить после них почему-то всё равно не легче.

— А если они потребуют всё равно, но уже не от нас, а от стражей? — спросил он, и в его голосе прозвучала та тщательно скрываемая паника, которая появляется у человека, когда он понимает, что правила могут сломаться в любую минуту.

— Обязательно потребуют, — ответил я, потому что знал этих людей с кадилами лучше, чем хотелось бы. — У них в рассветном списке обряда пустое место, и церемониймейстер наверняка уже скрипит цепью и портит воздух благочестием, как старый ревматик, которому не дали грелку.

— И что мы будем делать? — спросил Тимон, и его наивный вопрос с первого взгляда прозвучал в тишине крипты, как выстрел артиллерийского орудия, потому что ответа у меня не было, а врать мальчишке я уже устал.

— Будем выполнять приказы, — сказал я.

Слово было мерзкое. После Двенадцатого северного оно слишком часто значило: делай, что велят, а зачем — узнаешь, если выживешь.

— У нас же рапорт забрали, — напомнил Тимон.

— Вот именно.

Я проверил бирку на теле, хотя уже наизусть помнил номер. Руки сами полезли к делу, когда голова начинала злиться.

— Теперь главное, чтобы нас не заставили рассказывать всё заново. Не как было, а как кому-то наверху удобнее.

Тимон открыл рот, но в двери щёлкнул замок. Сухо так щёлкнул, хозяйски. Я этот звук знал.

Марта Кальн закрыла дверь за собой и остановилась у стола.

— Кром. Докладывай. Кто вызвал Серафима и почему мне об этом сообщает не мой санитар?

— Я вызвал.

Врать старшему госпитальеру в крипте, где лежит мёртвый связист с порванным горлом, было бы уже не смелостью. Просто идиотизмом.

— Боевую тревогу мы решили не поднимать, ситуация не та, и я подал рапорт о чрезвычайной ситуации ему, как первому клятвенному стражу, который может принять решение быстрее, чем вы.

Марта несколько секунд молчала, и это молчание было тяжелее любого крика.

— Ты сейчас сказал, что отдал рапорт первому клятвенному стражу через мою голову? — переспросила она тихо, и я понял, что сейчас меня или похвалят, или убьют, а скорее всего, сделают и то, и другое в неправильном порядке.

— Так точно, старший госпитальер, — ответил я, и в моём голосе прозвучало то спокойствие, которое бывает только у человека, которому уже всё равно.

— Основания для этого у тебя должны быть железные, санитар Кром, — сказала Марта, и я увидел, как она сдерживается, чтобы не вцепиться мне в горло. — Я жду объяснений.

— Через горловой имплант Иллара говорил голос, который представился Вероникой, — сказал я, стараясь говорить чётко и по делу, потому что от каждого слова теперь зависело слишком много. — Это была почти связная речь, несколько фраз подряд, и Тимон всё слышал — он читал малую молитву Святой Веронике. В конце мембрану порвало, и я думаю, получать послания через это горло уже не выйдет.

Марта бросила взгляд на Иллара, и в её глазах промелькнуло что-то, чего я раньше не видел.

— Связно? — спросила она уже тише, и я понял, что она начала верить.

— Так точно, старший госпитальер, — подтвердил я. — Фразами, которые можно связать в предложения и понять смысл послания, а не щелчки или отдельные слова, которые обычно выдаёт сломанная техника.

— И ты сначала вызвал Серафима, — сказала Марта, и это был не вопрос, а утверждение, от которого у меня свело скулы.

— Приношу свои извинения, — ответил я, — но я счёл необходимым сразу связаться с тем, кто может немедленно принять решение не отдать тело, если за ним придут раньше, чем мы успеем что-то сделать.

Марта набрала в грудь побольше воздуха, но сказала вполне спокойно, и это спокойствие было страшнее её обычной злости:

— Я сейчас решаю, наказать тебя за то, что ты действовал через мою голову, или хвалить, что, похоже, правильно действовал.

— Выбирай второе, Марта, — подсказал я, потому что усталость здорово притупила мой инстинкт самосохранения, а может, я просто перестал бояться после всего, что уже случилось.

— Я тебе сейчас в переносицу вобью это второе, — пообещала она, но в её голосе больше не звучало той убийственной серьёзности, которая бывает перед настоящим наказанием.

Тимон у стены сглотнул так громко, что гневное внимание старшего госпитальера крепости-монастыря переключилось на подростка, и Марта посмотрела на него с таким выражением, будто решала, стоит ли его вообще выгонять или пусть остаётся для протокола.

— Ты слышал послание от начала и до конца? — спросила она.

— Так точно, старший госпитальер, — ответил Тимон, и его голос прозвучал твёрже, чем я ожидал.

— Что именно было сказано? — потребовала Марта, и я заметил, как она непроизвольно потянулась к своему планшету, хотя записывать там было уже нечего.

— Голос сказал: «Никаких мертвецов не надо», — начал Тимон, стараясь не сбиться. — Потом назвался Вероникой из Кровавой Купели. Ещё сказал про обет и поганых хаоситов, но фраза оборвалась. Потом были слова про имя, про первое имя, семь свечей, белые руки, сладкий голос и боль. Я молился малой молитвой Святой Веронике, потому что Матвей велел.

— Во время речи тело дёргалось? — спросила Марта, и я увидел, как она оценивает каждое слово.

— Нет, — ответил Тимон. — Никак нет, старший госпитальер. Иллар всё время лежал, как и положено мёртвому, и работала только мембрана импланта, без всякого движения.

— Имя Аврелии звучало? — спросила Марта, и я понял, что она боится самого страшного.

Тимон посмотрел на меня, и я незаметно кивнул — сейчас было не время для полной откровенности.

— Нет, — сказал он, возвращая взгляд к Марте. — Я понял, о ком речь, но имя не прозвучало.

— Уже неплохо, — сказала Марта, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Кто тебя научил не говорить то, что ты сам понял?

— Матвей, — признался Тимон, и я мысленно застонал.

— Значит, всё-таки не зря он на тебя ругается, — сказала Марта, и это прозвучало почти как похвала.

— Я стараюсь, Марта, — вставил я, потому что не мог удержаться от комментария даже под угрозой смерти.

— Я сейчас не с тобой говорю, Кром, — отрезала она.

— Вот сейчас обидно стало, — сказал я, и это была чистая правда, потому что меня всегда обижало, когда меня исключали из разговора, который я же и начал.

Марта подошла к столу и ещё раз посмотрела на порванную мембрану, потом на сломанный самописец, и я увидел, как она делает свои выводы, которые ничем не отличались от моих.

— Значит, этот имплант повторить ничего не сможет, — сказала она. — Записи нет. Рапорт у Серафима. Живые свидетели — ты и подмастерье.

— Да, — подтвердил я, потому что спорить с очевидным было бессмысленно.

— Прекрасно, — сказала Марта с той интонацией, которая означала «всё пропало». — Просто великолепно. Два живых свидетеля, один мёртвый связист, испорченный имплант и прибор, который в нужную минуту решил вести себя как писарь после третьей кружки масека.

— Я рад, что ты оценила, — начал я, но она меня перебила.

— Заткнись, Кром, — сказала она устало. — Не до твоих плоских шуточек. Серафим что вам сказал?

— Рапорт принял, — ответил я, стараясь говорить коротко и по существу. — Сказал, что для чуда мало, а для первого ключа достаточно, и если тело потребуют к саркофагу, теперь требовать придётся у него, а не у нас.

Марта посмотрела на Тимона, и в её взгляде было что-то почти материнское, хотя Марта Кальн последний человек, которого можно заподозрить в материнских чувствах.

— Надо бы отправить тебя в казарму, — сказала она, — пока ты ещё не вляпался в это разбирательство по самые уши.

— Я уже вляпался, старший госпитальер, — ответил Тимон, и я почувствовал гордость за мальчишку, который не пытался спрятаться за чужую спину.

Марта замерла, потом коротко кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Ты впервые сказал что-то умное, подмастерье, — сказала она, и я не понял, обидела она его или похвалила, а Тимон, судя по лицу, тоже не понял, но был готов принять оба варианта, лишь бы его не выгнали из крипты прямо сейчас.

Она снова повернулась ко мне, и я приготовился к новому удару.

— Ты понимаешь, что теперь он не просто твой подмастерье? — спросила она, и в её голосе прозвучало то предупреждение, которое я слышал уже много раз, но никогда не воспринимал всерьёз.

— Начинаю понимать, — сказал я, и это была правда.

— Шевели извилинами быстрее, — приказала Марта. — Если дело примет дурной оборот, на мальчишку будут давить так же, как на тебя. Только ты после Двенадцатого взаймы живёшь, а он ещё думает, что жизнь у него только началась.

— Я не тащил его сюда за уши, Марта.

— Тащил-тащил.

Тут ответить было нечем. Можно было огрызнуться, можно было начать объяснять, можно было сделать лицо человека, который вообще ни при чём. Все варианты выглядели паршиво.

— Я сам захотел остаться, — тихо сказал Тимон.

Марта посмотрела на него. Уже не так жёстко.

— Тогда стой и не падай. Раз решил быть взрослым, начинай с молчания.

Вокс-решётка над дверью захрипела.

— ПЯТЫЙ ПОСТ. СТАРШИЙ МЕДИКАТОР ОКТАВИАН ЛИВИЙ.

— Впустить, — велела Марта.

Перед тем как дверь открылась, она поправила застёжку на кобуре. У Марты это всегда значило одно: разговор сейчас станет хуже.

Ливий вошёл быстро. Улыбка при нём осталась, но держалась уже на злости и усталости.

Он увидел Марту, меня, Тимона, потом сразу подошёл к столу, и я заметил, как его взгляд прикипает к порванной мембране.

— Серафим прислал короткое сообщение, — сказал он, и его голос звучал так, будто каждое слово приходилось вытягивать клещами. — В нём было слишком мало слов, а я только из операционной, так что у меня всё ещё слишком много причин не любить эту ночь. Докладывайте.

Марта ответила раньше меня, и я был ей благодарен за то, что не пришлось начинать сначала.

— Возможно, через тело Иллара говорила Вероника, — сказала она. — Связно, несколько фраз. Тимон читал малую молитву, хулы не было. После контакта мембрану горлового импланта порвало, и прибор голос не записал.

Ливий выслушал без улыбки, и на словах про Веронику он нахмурился так, будто ему предложили провести операцию без анестезии. Он наклонился к столу и посмотрел на разорванную мембрану под шейной пластиной, и его лицо приобрело выражение не весёлого доктора, а сосредоточенного врача, которому принесли недужного с болезнью, которой не существует в учебниках.

— Действительно связная речь? — спросил он уже другим голосом, и я понял, что он поверил не до конца, но допускает такую возможность.

— Связная, — подтвердила Марта. — Кром и подмастерье слышали всё.

Ливий провёл пальцем над пластиной, но к металлу не притронулся, потому что даже в такой ситуации он соблюдал правила, которые держали его на плаву уже много лет.

— Имплант без питания, — сказал он задумчиво. — Тело холодное, тепла для штатной работы нет. Дыхания нет, значит, воздуха для речи тоже. А после контакта мембрану разорвало. Просто подарок для медицинского заключения.

— Повторить это больше не выйдет? — спросила Марта, и в её голосе прозвучала та обречённость, которая бывает, когда понимаешь, что единственная улика уничтожена.

— Не через это горло, — ответил Ливий. — Мембрана разошлась, и даже если кто-то снова подаст сигнал, этот имплант теперь не выдаст ничего, кроме хрипа, крови и испорченного акта посмертного вскрытия. С записью мы опоздали.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах что-то вроде сочувствия, но, скорее, профессионального — врач всегда сочувствует тому, кто принёс безнадёжного пациента.

— Кром, поздравляю, — сказал он. — У тебя на руках самое дрянное свидетельство из возможных. Два живых свидетеля, мёртвое тело, испорченный имплант и записывающий прибор, который решил умереть от скромности именно в нужную минуту.

— Рад стараться, старший медикатор, — ответил я, потому что ничего другого мне не оставалось.

— Мда, — протянул Ливий. — Медицине ты сейчас служишь плохо. Зато нашему общему делу, возможно, даже лучше, чем хотелось бы.

Тимон поднял руку, как в учебке, но вспомнил, где находится, и опустил, но Ливий это заметил, потому что у старшего медикатора были глаза, как у ястреба, который видит каждую мышь в траве.

— Спрашивай уже, подмастерье, — сказал он. — Всё равно видно, что сейчас лопнешь от любопытства.

— Если повторить чудо нельзя, — осторожно спросил Тимон, — нам никто не поверит?

— Нам и с повтором поверили бы не все, — ответил Ливий. — Для акта нужны показания, состояние тела, прибор, свидетели и подписи. Прибор нас подвёл. Значит, остаются тело и ваши слова.

— У нас есть тело с порванной мембраной, — сказала Марта.

— Есть. И свидетели есть. А вот подписей для чуда маловато.

— А как же чудо?

Ливий посмотрел на неё, потом на меня.

— Чудо пусть подтверждают те, у кого есть кадило, должность и желание. Я напишу другое. Тело Иллара Дорна к обряду не возвращать. Проверка пятого поста не закрыта. Горловой имплант после неизвестного контакта повреждён. Повторная речь через него невозможна.

— Это поможет? — спросил Тимон.

— Это не даст церемониймейстеру забрать тело сразу, — ответил Ливий. — Для начала хватит.

— Серафим тоже так сказал, — пробормотал Тимон.

Он явно пытался связать две бумажки, два приказа и одно мёртвое тело в что-то понятное.

— Значит, иногда даже старые ключники попадают в медицину по касательной, — усмехнулся Ливий, — но вся проблема не в мёртвом теле на столе самом по себе, а в другом. Первое — как такое возможно и было ли это явление Святой или чего-то ещё. Для технической аномалии всё же как-то слишком много всего. Щелчки и шумы, похожие на отдельные слова, — это ещё куда ни шло, но связанная речь…

Он не договорил, потому что сервитор у двери снова щёлкнул, но на этот раз объявить не успел — из бокового канала вкатился инструментальный сервитор на гусеницах, а за ним появился Ферр Вольт, и я сразу понял, что техножрец пришёл не с пустыми руками. Капюшон Механикус был в пыли, на рясе темнела свежая полоса машинной смазки, одна линза светилась зелёным, другая жёлтым, а синтезатор щёлкал так, будто он по дороге спорил с тремя машинами и одну всё-таки переубедил.

— Миряне продолжают собираться вокруг неисправного импланта, — прогудел Ферр, и в его голосе прозвучало то терпение, которое бывает у механика, когда ему в сотый раз объясняют, что машина сломалась сама собой. — Омниссия терпит. Ферр Вольт записал это как локальное чудо выдержки.

— Почтенный Ферр, — сказала Марта, и я услышал в её голосе ту нотку, которая появлялась, когда она хотела перейти к делу без лишних церемоний. — Сейчас без вступления.

— Мирянка-госпитальер требует невозможного, — ответил Ферр, — но ситуация уже унизила реальность сильнее.

Ливий указал на горло Иллара, и я заметил, как техножрец мгновенно переключил внимание на объект.

— Мембрана порвана, — сказал Ливий. — До этого через имплант, по словам двух свидетелей, шла связная речь, без питания и внешнего сигнала. Может такое сделать старая линия подачи боеприпасов?

Ферр подошёл ближе, и его механодендрит с тонкой линзой склонился над пластиной — он не коснулся тела, только осветил разрыв узким лучом, и я понял, что сейчас услышу технический приговор.

— Серафим ввёл Ферр Вольта в курс дела, — начал техножрец. — Оглашаю технический вывод. Мембрана повреждена, повреждение свежее, и после такого речевой слой через этот имплант не повторить. Линия подачи боеприпасов не формирует речь, старый счётчик не хранит слова, перепайка могла провести обратный импульс, если импульс уже пришёл, но сама линия не выбирает имя Вероники и не цитирует обеты Сороритас.

— Конец технического вывода.

Тимон поднял руку на полпальца, потом всё-таки спросил:

— Значит, это точно не линия говорила?

Ферр повернул к нему жёлтую линзу.

— Малый мирянин задал допустимый вопрос. Да. Линия не говорила.

— А кто говорил?

Я мысленно выругался. Тимона надо было ставить к стене лицом, а не оставлять ему возможность задавать вопросы.

Синтезатор Ферра щёлкнул два раза.

— Ферр Вольт не знает. Ферр Вольт крайне недоволен этим фактом.

Он помолчал, и это молчание у техножреца вышло почти оскорблённым.

— Неизвестное допустимо в разобранном состоянии. На столе. Под щупом. В протоколе. Здесь неизвестное ведёт себя неправильно.

— Значит, ваш технический протокол подтверждает чудо явления Святой? — осторожно спросила Марта.

Слова она подбирала медленно. С Ферром вообще лучше было говорить так, будто вокруг лежат мины, только вместо мин — провода Механикус.

— Когда механизм не объясняет событие, — ответил Ферр, — адепт Механикус не падает на колени и не кричит «чудо». Он проверяет второй механизм, потом третий, потом руки того, кто соврал про первый, потом лоб того, кто мешал проверять. Сейчас Ферр Вольт экспертно заявляет, что технический источник речи не установлен.

Ливий хмыкнул, и я увидел, как он расслабился — для него это было достаточно.

— Для медицинского запрета хватит, — сказал он.

— Для технического разрешения двигать тело — тоже нет, — согласился Ферр. — Тело не двигать, панель не закрывать, мирянам руками не прикасаться.

Марта посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то вроде торжества.

— Видишь, Кром? — сказала она. — Все полезные люди говорят одно и то же разными способами.

Я не успел ответить, потому что Серафим вернулся без объявления — он вошёл тихо, но теперь держал под мышкой узкую книгу в железном оплёте, и на обложке был знак раскрытого глаза, и книга выглядела так, будто ею много раз запрещали вход, а один раз, возможно, били по лицу нарушителя запрета.

Серафим поставил книгу на край малого стола, и я почувствовал, как в крипте стало ещё холоднее.

— Рапорт у меня, — сказал он. — Кром, ты не хочешь изменить свои показания?

— Никак нет, — ответил я, потому что менять правду на удобную ложь я научился давно, но сегодня почему-то не хотелось.

— Подмастерье? — он посмотрел на подростка, и Тимон выпрямился так, будто проглотил арматуру.

— Никак нет, Серафим Гольц, — сказал он твёрдо.

— Фразу про имя повтори, — приказал Серафим.

Тимон сглотнул, и я увидел, как напряглись его плечи.

— «Удержи и моё. Запомни меня Вероникой», — процитировал он.

Серафим посмотрел на меня, и я кивнул.

— Так записано? — спросил он.

— Как было сказано, так и записано, — ответил я, и в моём голосе прозвучала та усталость, которая бывает, когда человек уже ничего не боится.

— Вы не могли добавить это от себя? — спросил Серафим, и я усмехнулся, потому что усталость окончательно убила во мне инстинкт самосохранения.

— Конечно, я мог, — сказал я, — но тогда добавил бы что-нибудь полезное. Например, кто виноват, куда стрелять, какой замок открыть и почему мне за это не оторвут голову.

Ферр издал короткий металлический скрежет, и я не сразу понял, что это смех — техножрец смеялся как ржавая шестерёнка, которой наконец дали масла.

Серафим открыл книгу, и я увидел тонкие серые листы с тёмными строками и пятнами у нижнего края — он не разворачивал её к нам и не начал читать клятвенную мудрость для санитаров, медикатора и техножреца, а просто нашёл нужную строку и положил рядом ладонь.

— В первой клятве есть имя без титула, — сказал он.

Ливий перестал вертеть карандаш в пальцах, и я заметил, как он напрягся.

— Ты уверен, что хочешь говорить об этом здесь? — спросил он.

— Нет, — ответил Серафим. — Поэтому говорю коротко.

Марта внимательно смотрела на старого ключника, и я понял, что она уже поняла — старый ключник принёс не справку, а цену, которую придётся платить всем.

— Первый клятвенный страж охраняет не золото, не саван, не песню церемониймейстера и не титул, — сказал Серафим. — Он охраняет право той, кто лежит внутри, оставаться собой. В старой формуле есть имя. Без «Святой», без «Алой Купели», без красивой надстройки.

Тимон не выдержал, и его голос прозвучал как удар:

— Вероника?

Серафим поднял необычайно ясный взгляд, и в этом взгляде было столько спокойной силы, что мне захотелось перекреститься.

— Вероника, — сказал он.

В крипте несколько секунд никто не говорил, и Ливий смотрел на книгу с таким лицом, будто пациент всю жизнь называл старую гнойную рану родимым пятном, а теперь наконец показал её врачу.

Тимон прошептал так тихо, что я едва расслышал:

— Она попросила запомнить её…

— Голос попросил, — поправил Серафим, и я понял, что для него эта разница была важнее всего.

— Да, — согласился Тимон. — Голос.

— Ты слышал эту фразу во время молитвы? — уточнил Серафим.

— Да, — сказал Тимон.

Серафим закрыл книгу, и звук удара железного оплёта о дерево показался мне похожим на забивание гвоздя в крышку гроба.

— Тогда я не могу делать вид, что речь только о сломанном горловом импланте, — сказал он.

Ливий резко выдохнул, и я увидел, как он сдерживается, чтобы не закричать.

— Серафим, этого мало для чуда, — сказал он.

— Я и не объявляю чудо, — ответил Серафим спокойно.

— Для обвинения Аврелии мало, — настаивал Ливий.

— Я ни в чём не обвиняю леди-регента, — сказал Серафим, и в его голосе прозвучало то железное спокойствие, которое бывает у человека, который уже всё решил.

Ферр поднял механодендрит, и его синтезатор щёлкнул.

— Миряне, — сказал он, — для технического заключения «Вероника говорит» данных недостаточно.

— Я не прошу Механикус засвидетельствовать голос Святой, — ответил Серафим.

Марта опёрлась кулаками о край малого стола, и я увидел, как побелели её костяшки.

— Тогда что мы будем делать? — спросила она.

Серафим положил ладонь на книгу, и этот жест показался мне похожим на клятву.

— Пока я не разберу рапорт вместе с Ливием и Ферром, — сказал он, — тела к саркофагу не передавать.

— Все тела? — переспросила Марта, и в её голосе прозвучало удивление.

— Все, которые должны идти через мой клятвенный допуск, — ответил Серафим.

Тимон снова побледнел, но теперь не от страха, а от того, что понял масштаб того, во что мы ввязались.

— Потому что она сказала «никаких мертвецов»? — спросил он.

— Потому что голос сказал «никаких мертвецов», — поправил Серафим. — И потому что первая клятва не позволяет мне сделать вид, будто это относится только к Иллару Дорну.

Ливий провёл ладонью по лицу, и я увидел, как он постарел за эту ночь.

— Вейн сожрёт нас без соли и перца, Серафим, — сказал он.

— Вейн будет требовать основание, — ответил Серафим. — И мы дадим ему то, что он так хочет.

— Какое? — спросил Ливий с усталой иронией. — Два санитара слышали голос, прибор не записал, имплант сломан, а техножрец зол?

— Примерно такое, — сказал Серафим. — Только без твоей усталой иронии.

Ферр повернулся к Ливию, и в его синтезаторе прозвучало что-то похожее на осуждение.

— Усталая злость медикатора точна по тону, но непригодна для протокола, — сказал он.

— Спасибо, почтенный Ферр, — ответил Ливий. — Без вас я бы не справился.

— Истинно так, — подтвердил Ферр, и я не понял, шутит он или говорит серьёзно.

Марта посмотрела на Серафима, и в её взгляде было что-то похожее на страх, который она тщательно прятала за злостью.

— Если ты не даёшь согласия на передачу всех тел, — сказала она, — церемониймейстер придёт сюда и Аврелия всё узнает.

— Да, она узнает всё, — согласился Серафим.

— Значит, ты сейчас выбираешь не проверку, а столкновение, — сказала Марта, и я понял, что она пытается отговорить его в последний раз.

— Я выбираю не отдавать мёртвых туда, куда голос Вероники запретил их вести, — ответил Серафим. — Столкновение выберут те, кто решит забрать тела силой или приказом.

Я посмотрел на Иллара, и моя рука сама потянулась проверить, на месте ли лазпистолет — мёртвый связист лежал спокойно, он больше не говорил, не щёлкал и не просил, и за него теперь говорили мы, а мёртвым в этом деле хотя бы уже нельзя было сделать больнее.

Ливий первым вернулся к работе, и я увидел, как он берёт себя в руки — он достал чистый лист из своей книги и положил его перед собой.

— Мне нужна строка, которую я смогу поставить рядом с медицинским запретом, — сказал он. — Без богословской пены и истового религиозного рвения. Рабочая строка для акта.

Серафим ответил без паузы, и его голос прозвучал как приговор:

— Первый клятвенный страж не даёт согласия на передачу тел к саркофагу до рассмотрения рапорта о связной речи голоса, представившегося Вероникой.

Ливий помолчал, обдумывая услышанное.

— Странно, — сказал он наконец. — Но не бессмысленно.

Я хмыкнул, и Марта посмотрела на меня с той злостью, которая появлялась, когда она решала, убить меня или оставить в живых для дальнейших показаний.

— Кром, — сказала она, — ты будешь писать новый сопроводительный лист.

— Конечно, — ответил я. — Кто ещё испортит бумагу достаточно разборчиво?

— Не ворчи, — сказала Марта. — Твоя отметка первая и рапорт первый, а подмастерье второй свидетель.

— Спасибо, что напомнила, как именно я угробил ночь, — сказал я, и это была чистая правда.

— Ты ещё не угробил, — ответила Марта. — А только начал.

Ливий вынул чистый лист из своей книги и положил передо мной, и я увидел, как его пальцы дрожат — от усталости или от напряжения, я не понял.

— Пиши по порядку, — сказал он. — Тело Иллара Дорна. Голос через горловой имплант. Мембрана после контакта разорвана. Запись прибора отсутствует. Внешний сигнал не обнаружен. Слова по памяти двух свидетелей. Молитва Тимона. Признаков хулы Бога-Императора свидетели не отметили. Медикае-служба: тело не перемещать, проверка не закрыта. Механикус: технический источник речи не установлен. Первый клятвенный страж: передачу тел к саркофагу не согласовывает до рассмотрения рапорта.

— Это уже не лист, а целая простыня, — заметил я.

— Простыни тоже иногда спасают от холода, — ответил Ливий.

Ферр поднял механодендрит, и его синтезатор щёлкнул.

— Добавить, — сказал он: — мирянам запрещено двигать тело, закрывать панель и трогать её руками.

— Это в приложение, — сказал Ливий.

— Ферр Вольт требует основного текста, — настаивал техножрец.

— Я укажу это в примечании, — пообещал Ливий.

Ферр повернул ко мне обе линзы, и в этом движении было что-то почти отеческое.

— Санитар-мирянин проявляет признаки усталой храбрости, — сказал он. — Опасное состояние. Часто предшествует травмам.

— У меня вся служба им предшествует, — ответил я и сел к малому столику, чтобы начать писать.

Тимон стоял рядом и смотрел на лист, и я чувствовал его взгляд на своей руке.

— А мне что делать? — спросил он.

— Не забывать дышать, — сказал я. — Хотя бы через раз.

— Я серьёзно, Матвей, — настаивал он.

— Повторишь слова для сверки, — сказала Марта вместо меня. — При Ливии, Ферре и Серафиме. Потом сядешь к стене и будешь молчать.

— А если кто-то спросит?

— Сначала смотришь на Крома. Потом на меня. Если мы молчим, ты тоже молчишь.

— А если вас не будет?

Марта ответила не сразу.

— Тогда говоришь только то, что слышал. Не «я понял». Не «мне кажется». Не «это точно Святая». Только слова. Понял?

— Так точно, старший госпитальер.

Вот тут он сказал уже нормально. Без подростковой бравады. Без попытки казаться взрослым. Просто понял, что ляпнуть лишнее теперь опаснее, чем промолчать.

— Лучше, — сказала Марта.

Я писал сопроводительный лист и слушал их краем уха. Каждое слово приходилось ставить так, чтобы его потом не вывернули против нас.

У двери щёлкнуло реле сервитора.

— СООБЩЕНИЕ ЦЕРЕМОНИАЛЬНОЙ СЛУЖБЫ, — выдал он. — ПОДГОТОВКА РАССВЕТНОГО СВИДЕТЕЛЬСТВА ЗАВЕРШЕНА. ТРЕБУЕТСЯ ПЕРЕДАЧА ПАВШИХ К САРКОФАГУ СВЯТОЙ ВЕРОНИКИ. ТРЕТИЙ УДАР КОЛОКОЛА ЧЕРЕЗ ДЕВЯТЬ МИНУТ.

— Ответ первого клятвенного стража, — сказал Серафим, и его голос прозвучал так, будто он разговаривал не с сервитором, а с самим церемониймейстером. — Передача тел к саркофагу не согласована. Проводится рассмотрение рапорта.

Сервитор повторил, и в его бездушном голосе мне послышалась насмешка:

— ПЕРЕДАЧА ТЕЛ К САРКОФАГУ НЕ СОГЛАСОВАНА. ПРОВОДИТСЯ РАССМОТРЕНИЕ РАПОРТА О СВЯЗНОЙ РЕЧИ ВЕРОНИКИ.

Ливий тихо сказал то, о чём думали все:

— Сейчас они все сюда прибегут…

— Это точно, — ответил Серафим.

— Все? — переспросил Ливий.

— Если случится иначе, я очень удивлюсь, — сказал Серафим.

Ферр Вольт щёлкнул синтезатором, и в этом звуке мне послышалось философское спокойствие.

— Миряне любят бежать туда, где им запретили проход, — сказал он. — Это одна из причин, почему двери были изобретены.

Марта проверила застёжку кобуры на своём поясе, и я понял, что она готовится к худшему.

— Кром, дописывай быстрее, — сказала она.

Я огрызнулся, потому что усталость делала меня злым:

— Я не сервитор, а санитар, старший госпитальер.

Я дописал последнюю строку: «ДО РАССМОТРЕНИЯ РАПОРТА О СВЯЗНОЙ РЕЧИ ВЕРОНИКИ ТЕЛА НА ЦЕРЕМОНИЮ У САРКОФАГА НЕ ПЕРЕДАВАТЬ». Перо остановилось, чернила блеснули на бумаге и начали впитываться, и я почувствовал ту тяжесть, которая бывает, когда ставишь подпись под приговором.

Тимон прочитал строку почти беззвучно, одними губами:

— Тела к саркофагу не передавать…

— Не шепчи как на похоронах, — сказал я. — Мы и так в морге.

Он посмотрел на Иллара, потом на Серафима, и в его глазах появилось то недоверие, которое бывает у человека, когда он понимает, что невозможное стало реальностью.

— Значит, мы правда остановили обряд? — спросил он, и его голос прозвучал так, будто он сам себе не верил, — оно и понятно, за последние лет пятьдесят, а то и больше такого не было ни разу.

Серафим взял лист, прочитал и поставил рядом с моей строкой знак раскрытого глаза, и этот жест показался мне более весомым, чем любая печать.

— Мы дали обряду причину остановиться, — пояснил он.

Ливий поставил Печать Крови ниже, и его подпись легла на бумагу с той аккуратностью, которая бывает только у человека, привыкшего отвечать за каждое движение скальпеля. Ферр Вольт приложил к краю листа красную метку Механикус, и его механодендрит оставил на бумаге тонкую полоску машинного масла.

Марта расписалась последней, широкими злыми буквами, будто каждую вбивала в бумагу кулаком, и я понял, что отныне мой ночной рапорт уже нельзя спрятать в пенал и надеяться пережить всё это до утра — теперь по нему задерживали мёртвых у порога Святой Вероники.

За дверью ударили в металл, и я сразу понял — это был не служебный сигнал, а просто удар кулаком в латной перчатке или навершием посоха, но с таким чувством, будто дверь тоже была виновата в задержке церемонии.

Тимон вздрогнул, а Серафим пошёл к двери, и я услышал его спокойный голос:

— Свидетели остаются у тела. Все молчат.

Пока Серафим отворял дверь, Марта успела поставить Тимона к столу с телом Иллара и коротким, резким жестом указала мне место рядом с подмастерьем, так что мы оба оказались у мёртвого связиста на виду у Ливия, Ферра и Серафима, и теперь нас нельзя было увести по одному, чтобы потом заставлять рассказывать одно и то же разными словами.

— Кром, подмастерье, — сказала Марта тихо, но тоном, не терпящим возражений. — От стола не отходить. Отвечаете только после разрешения Ливия или Серафима. Своих мыслей не добавлять. Лишнего не болтать.

Тимон дёрнул подбородком, будто хотел кивнуть сразу за двоих, и выпалил:

— Я понял…

— Уже плохо, — отрезала Марта, и её голос стал ещё тише, отчего сделался только страшнее. — Не «понял». Повторяешь только слова, которые слышал. Пока тебя не спросили, помалкиваешь. У нас и без твоих догадок ночка выдалась весёлая.

— Так точно, старший госпитальер, — ответил Тимон с тоскливым отчаянием, будто готов был выполнить любой приказ, лишь бы не наделать новых глупостей.

Я хотел съязвить что-нибудь про дисциплину и свежие трупы, но промолчал, потому что Марта была права: нас с Тимоном развели бы по разным углам, и через пять минут у нас появились бы разные показания, а ещё через пять минут всех здесь выставили бы идиотами или фанатичными кретинами, которые сами не знают, что именно слышали.

В крипту вошёл церемониймейстер — высокий, сухой, в чёрной мантии с алой каймой. На груди у него висели узкие металлические пластины с номерами служб, датой обряда и маленькой аквилой, которая при каждом шаге тускло поблёскивала. В левой руке он держал церемониальную планшетку со списком павших, в правой — короткий жезл с печатью панихидной службы. За ним остановились двое служителей с плотными свёртками саванов в свинцовых лентах, а дальше, за их плечами, я увидел Кастора Вейна без шлема и нескольких его бойцов в полной выкладке. И они стояли не расслабленно, а напряжённо, как собаки перед броском.

Церемониймейстер не стал кланяться телу и не потратил времени на приветствия — для него мы были тем, кто мешает рассветному обряду, и он не собирался скрывать своего отношения.

— Рассветная партия покойников не передана в Собор Кровавой Купели, — сказал он, и его голос прозвучал так, будто он зачитывал приговор. — Третий удар колокола могут задержать по моей просьбе, но ненадолго. Ждать будут не больше четверти часа.

Серафим стоял у створки и не отходил, пальцы его легли на корешок железной книги.

— Передача тел к саркофагу Святой Вероники не согласована с Семью Стражами, — ответил он спокойно.

— Ответ сервитора я уже получил, — сказал церемониймейстер с тем холодным терпением, которое бывает у человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись. — Теперь мне нужна причина от живого человека. Иллар Дорн стоит третьим в свидетельстве. Перед ним два офицера с Горловины, после него Артель Восс. Саванщики ждут у прохода, певчие сервиторы готовы к литании. Если третье место останется пустым, это услышат не только служители у саркофага.

Он положил планшетку на край стола и придержал верхний лист пальцами. Я увидел на бумаге имена, бирочные номера, отметки саванов и порядок выхода — напротив имени Иллара уже провели тонкий красный прочерк, ещё до того, как мы начали этот разговор.

— Мне нужно это тело для церемонии, — продолжил церемониймейстер, не дождавшись ответа. — Или запрет с подписью того, кто принимает ответственность. Пусть он потом сам объяснит паломникам и раненым, почему павшего не приняли к Алой Купели.

Серафим взял с малого стола сопроводительный лист с нашим рапортом и положил его рядом со списком так, чтобы церемониймейстер видел все подписи — и мою, и Ливия, и Ферра, и Марты, и знак раскрытого глаза.

— Запрет подписан, — сказал Серафим.

Церемониймейстер прочитал строку молча. Его узкое скуластое лицо при этом осталось бесстрастным, но я заметил, как дёрнулся кадык, когда он произнёс вслух:

— «До рассмотрения рапорта о связной речи голоса, представившегося Вероникой, тела на церемонию у саркофага не передавать». — Он поднял глаза. — Кто внёс эту строку?

— Санитар Матвей Кром, — ответил Серафим. — При Ливии, Ферре, Марте и первом посте.

Церемониймейстер наконец посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни злости, ни любопытства — только холодная оценка того, насколько опасным может быть санитар, который поставил своё имя под такой бумагой.

— Санитар Кром. Это вы?

— Санитар Матвей Кром, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Да, это я.

— Вы понимаете, что остановили не одну каталку с покойником?

— Понимаю лучше, чем мне хотелось бы, — ответил я, потому что врать в такой ситуации было бы глупо, а притворяться, что я не осознаю последствий, — ещё глупее.

— Поздно поняли, — отрезал церемониймейстер. — Рассветный обряд уже собран. У каждого тела есть место, у каждого места есть имя. Если третья строка останется пустой, это услышат все, кто пришёл в Собор поклониться саркофагу и павшим. Если за третьей строкой встанут остальные — это услышит вся крепость.

Тимон рядом со мной сглотнул так громко, что этот звук показался мне выстрелом в тишине, и я наклонился к нему ближе.

— Дыши, — сказал я почти без голоса, одними губами. — Молчи.

Церемониймейстер услышал, но к Тимону не повернулся — он поставил палец на строку Иллара и нажал так, будто хотел продавить бумагу насквозь.

— Связист Иллар Дорн, — начал он перечислять, как заклинание. — Тело пригодно к подготовке. Горловой имплант был цел до осмотра в вашей крипте. Саван назначен. Место в литании назначено. Почему тело не передано?

Ливий вышел к столу и развернул журнал так, чтобы церемониймейстер видел страницу, но не мог взять книгу — этот жест был знаком недоверия, и церемониймейстер, конечно, его заметил.

— Тело Иллара Дорна не двигать, — сказал Ливий своим обычным усталым голосом, в котором, однако, звучала та сталь, что появляется у врача, когда он не может уступить. — Горловой имплант повреждён, и до повреждения через него, по показаниям двух свидетелей, прошла связная речь. После контакта мембрана разорвана, и проверка не закрыта до выяснения обстоятельств.

— Это запрет Печати Крови? — уточнил церемониймейстер.

— Да, — ответил Ливий.

— По Иллару Дорну?

— По Иллару Дорну и свидетелям при теле, — поправил Ливий, и я понял, что он включает в запрет и нас с Тимоном, чтобы никто не мог нас увести допрашивать отдельно.

Церемониймейстер кивнул, будто именно этого и ждал.

— Значит, вы запретили двигать Иллара. По остальным телам Печать Крови отдельного запрета не дала.

Ливий посмотрел на него без раздражения — так врач смотрит на пациента, который не понимает, почему ему нельзя вставать с койки.

— Вы хотите оставить нам одно тело, а остальных увести к саркофагу, — сказал Ливий. — Так проверку не проводят. Иллар шёл в одной рассветной партии с ними, и голос сказал не «не ведите Иллара», а «никаких мертвецов». Пока первый пост не закрыл рапорт, партия остаётся здесь.

— Это уже не медицинский запрет, медикатор, — заметил церемониймейстер.

— По Иллару — медицинский, — возразил Ливий. — По всей партии — решение первого поста. Я запрещаю вам ломать проверку раньше, чем первый пост решит, что именно остановила Вероника.

— Я спросил о телах, медикатор, — повторил церемониймейстер, и в его голосе прозвучало раздражение.

— Я вроде и отвечаю вам как врач, а не как певчий сервитор, — сказал Ливий, — если вы уведёте остальных, Иллар останется не частью рассветной партии, а удобной ошибкой, которую можно закрыть в журнале. Проверка так не работает.

Церемониймейстер не стал спорить с Ливием дальше — он понял, что медикатор не отступит, — и повернулся к Ферру, который стоял у панели. Его механодендрит держал тонкую линзу над разъёмом, но не касался проводов.

— Механикус, завершили осмотр? — спросил он.

Ферр щёлкнул синтезатором коротко и сухо, как перед докладом.

— Нет, — прогудел он.

— Механикус запрещает передачу всей рассветной партии?

— Механикус запрещает двигать тело Иллара Дорна, закрывать панель, трогать старую бронзовую линию и снимать показания без разрешения и записи, — ответил Ферр, каждое слово его падало, как гайка на бетонный пол.

— Я спросил о всей партии, — настаивал церемониймейстер.

— Ферр Вольт ответил в пределах проверенного, — сказал техножрец, и я понял, что он не собирается выходить за рамки того, что может доказать.

— По остальным телам технической строки нет? — спросил церемониймейстер удовлетворённо.

— Ещё нет, — признал Ферр.

Вейн за спиной церемониймейстера повернул голову к списку. Одного этого движения хватило, чтобы я понял: архимилитант перестал слушать про Иллара и теперь считал остальных мертвецов, прикидывая, сколько он сможет забрать, если надавит чуть сильнее.

Церемониймейстер провёл пальцем ниже по строкам, и его ноготь скользнул по фамилиям.

— Артель Восс, — перечислил он. — Два офицера с Горловины. Трое из пенитентной партии. По ним у вас нет медицинского или технического запрета. Есть рапорт о голосе через Иллара и решение первого поста.

Серафим ответил спокойно, голос его прозвучал так же ровно, как если бы он обсуждал утренний развод караулов.

— Этого достаточно, чтобы тела не шли через мой клятвенный допуск до рассмотрения рапорта, — сказал он.

— Для Иллара — да, — согласился церемониймейстер. — Для всей партии — спорно.

Тимон резко поднял глаза, и я увидел, как на его лице проступила та детская непосредственность, которая постоянно заставляла его лезть не в свои дела.

— Но голос сказал… — начал он.

Марта сжала его плечо и поставила на место одним движением, которое было одновременно и жестом защиты, и жестом наказания.

— Тебя не спрашивали, — сказала она тихо, но в этих тихих словах было больше силы, чем в крике.

— Я только хотел… — попробовал оправдаться Тимон.

— Когда спросят, повторишь слова, — отрезала Марта. — Без «я хотел».

Тимон закрыл рот, и его лицо стало белым, как саван на столе, но он выдержал и не отвёл взгляда.

Церемониймейстер не стал расспрашивать его сразу — свидетеля лучше было оставить на потом, при Вейне, писце и аппаратах записи, когда каждое слово ляжет в протокол.

Вейн сделал шаг вперёд, пластины его брони тихо скрипнули, как старая сбруя перед атакой.

— По Иллару я услышал врача и техножреца, — сказал он, слова его падали как камни в стоячую воду. — Теперь я хочу услышать по остальным. Если первый пост остановил всю рассветную партию, дайте причину по всей партии.

— Голос сказал «никаких мертвецов», — ответил Серафим.

— Я слышу слова первого поста, — сказал Вейн, и его голос стал ещё спокойнее, отчего сделался только опаснее. — Теперь я хочу услышать свидетелей.

Марта чуть повернула Тимона к столу — не толкнула, не спрятала за спину, а просто поставила так, чтобы мальчишка отвечал при всех и не мог искать глазами выход, потому что выхода не было.

Вейн посмотрел на меня, и я почувствовал на себе его тяжёлый, испытующий взгляд.

— Санитар Кром, — сказал он. — Какие слова вы слышали?

Я ответил без лишних подробностей, стараясь говорить только то, что запомнил, не добавляя при этом ни своих мыслей, ни догадок:

— «Никаких мертвецов не надо. Я больше не могу». Потом: «Я Вероника». Потом про белые руки и сладкий голос той, которой нужна только боль. Потом: «Санитар, ты не отпускаешь мёртвых без имени». И ещё: «Удержи и моё. Запомни меня Вероникой».

Церемониймейстер перевёл взгляд на свёртки саванов, и я заметил, как дёрнулся угол его рта.

— Вы понимаете, что говорите? — спросил он, но теперь это не было раздражением, скорее, в его голосе впервые послышалось что-то похожее на страх.

— Да, — ответил я. — Поэтому я и записал это как показания, а не как настроение после бессонной ночи.

Вейн продолжил допрос, не давая церемониймейстеру вставить слово:

— Прибор записал эти слова?

— Нет, — сказал я. — Ленту перекосило, датчики ничего не дали, а после контакта мембрана порвалась.

— Сейчас повторить голос нельзя?

— Через этот имплант — нельзя. Ливий уже сказал.

Вейн перевёл взгляд на Тимона, и я увидел, как мальчишка вытянулся по струнке.

— Подмастерье, — сказал архимилитант. — Ты слышал те же слова?

Тимон стоял рядом со мной с руками вдоль тела, и Марта убрала ладонь с его плеча, но осталась рядом — на случай, если он сорвётся.

— Слышал, архимилитант, — ответил Тимон, голос его прозвучал твёрже, чем я ожидал.

— Повтори… — приказал Вейн.

Тимон сглотнул и, глядя прямо перед собой, повторил всё услышанное.

Некоторое время после его недлинного рассказа в крипте висела тишина.

— Ты мог додумать это после молитвы? — спросил Вейн, и в голосе его не было угрозы — только холодное любопытство.

Тимон на секунду посмотрел на Марту, но она молчала, и он ответил сам:

— Нет. Я молился, потому что испугался. Слова я слышал все от начала до конца. Спросите у Матвея, если не верите.

Вейн несколько секунд смотрел на него, и в этой тишине я услышал, как стучит собственное сердце.

— Это успеется, — сказал наконец архимилитант. — Хорошо…

Тимон выдохнул, но с места не сдвинулся и продолжал стоять с прямой спиной по стойке смирно.

Вейн снова повернулся к Серафиму, и голос его зазвучал с той тяжестью, которая бывает у человека, принимающего решение.

— У вас есть два свидетеля, рапорт и тело Иллара, — сказал он. — Этого хватает, чтобы оставить Иллара в крипте, но этого недостаточно, чтобы остановить всех павших перед рассветным обрядом.

Серафим положил ладонь на железную книгу, и в этом жесте было что-то неотвратимое, как сама клятва.

— Первый пост не поведёт мёртвых к саркофагу после этих слов, — сказал он без какого-либо сомнения или колебания.

— Тогда дайте мне официальную причину отказа, — сказал Вейн.

На краю стола темнело место, куда ночью попала трупная вода, рядом лежала грязная ткань, которой Тимон вытирал край каталки до того, как всё полетело к демонам варпа, и я вдруг вспомнил мешки М-семнадцать у приёмного входа и утреннюю болтовню про масек, и понял, что это может быть тем самым выходом, которого мы так долго ждали.

— Есть способ проверить, — сказал я, и все головы повернулись ко мне.

Церемониймейстер посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил мыть алтарь сапожной щёткой.

— Вы сейчас предложите заменить рассветное свидетельство санитарной догадкой? — спросил он холодно.

— Нет, — ответил я. — Я предложу проверить саваны и каталки.

— Чем? — спросил церемониймейстер, и в его голосе прозвучало подозрение.

— М-семнадцать, — сказал я.

Один из служителей с саванами не удержался и буркнул:

— Кормовой репкой, что ли?

Марта посмотрела на него, и служитель мгновенно закрыл рот и опустил глаза.

Церемониймейстер медленно опустил взгляд на свёртки саванов.

— Вы хотите трогать рассветные саваны кормовой репкой? — переспросил он.

— Я хочу взять смывы, — сказал я, стараясь говорить чётко и по делу. — С савана Иллара, с саванов остальных, с каталок, с края старой бронзовой линии и с чистого места в стороне для контроля. Семена М-семнадцать на обычную грязь реагируют иначе, чем на дрянь из споровых смывов. Если дело только в Илларе, остальные пробы не почернеют. Если рассветная партия уже испорчена, вы увидите это до того, как поведёте её к саркофагу.

Церемониймейстер сжал жезл и ничего не ответил, но и не отказался.

Ливий подхватил мысль:

— Саван Артеля Восса вы тоже собираетесь мазать трупной водой и репкой? — спросил он с усмешкой.

— Смывом, — поправил я. — Под запись. Без порчи ткани.

Ферр щёлкнул синтезатором, и в этом щелчке мне послышалось одобрение.

— Нужен чистый контроль, — сказал техножрец. — Отдельная ткань. Отдельная проба с моргового стола. Отдельная проба со старой линии. Результат записать.

Вейн посмотрел на техножреца. В его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Механикус принимает такую проверку? — спросил он.

— Механикус принимает наблюдаемую реакцию вещества, — ответил Ферр, — если есть контроль и запись.

Про нашу благодарность за вклад в искоренение ереси

Естественно, мы не могли оставить без особой метки всех кто решил поддержать благое дело искоренения ереси звонкой монетой. Мы, благодарим всех за награды нашей книги и хотим отблагодарить вас памятными карточками. Весь набор состоит из семи карточек. Ровно по количеству клятв Святой Девы. Естественно, что отдать их просто так мы не можем. Сами понимаете… Отчётность, бюрократия. Да и дело искоренения ереси требует пожертвований.

Империум Человечества нуждается в твоей поддержке. Если желаешь получить карточку, отправь награду. Желаешь получить ещё одну, нужна ещё одна награда. А если хочешь получить весь набор… Ну вы поняли. Наград должно быть семь. Даже если это будет символическая сумма, никак на ваш бюджет не влияющая, мы это оценим. Потому что это ощутимый и осязаемый показатель нашей работы. Потому что для нас важно чувствовать и знать, что подолгу работаем над каждой книгой не напрасно. Если тебе нравятся наши книги, пожалуйста, не забывай ставить лайки и оставлять комментарии. Подписывайся на нас здесь на АТ, Бусти и ВК. В социальных сетях публикуются новости и книги перед тем как они будут выкладываться на площадки-агрегаторы.

Читай, собирай карточки, поддерживай Империум!

Искореним ересь вместе!

Тимон вернулся с мешком М-семнадцать до того, как певчие сервиторы отбили вторую проверочную строку, — Брен нёс мешок на плече, перехватив горловину широкой ладонью. Сервочереп парил выше его плеча и летел следом, не сводя линзы со свинцовой пломбы, а сам Тимон шёл рядом с прижатыми к груди ладонями, растопырив пальцы, чтобы все видели, что к грузу он не прикасался, ничего не подменил и не просыпал.

Марта встретила их у самой двери и указала на квадратную плиту роккрита перед прозекторским столом:

— Сюда ставь. Пломбу не трогай.

Брен опустил мешок на камень с глухим стуком, сервочереп спикировал ниже, считал номер агри-груза, мигнул зелёной точкой и пискнул.

— Верхний ряд, — сказал Тимон. — Мешок Брен выбрал и снял его сам. Я только шёл рядом и смотрел, чтобы он не уронил.

Марта скрестила руки на груди и усмехнулась:

— Прямо командир каравана. Ещё научишься не болтать без приказа, и я начну верить, что Бог-Император явил чудо…

Тимон открыл рот, но вовремя закрыл.

— Вот, — сказала Марта. — Малое чудо уже случилось.

Церемониймейстер стоял у стола со своим списком павших и разглядывал мешок так, как нормальный человек разглядывает грязную каталку, которую по ошибке подкатили к чистой простыне, — с неким брезгливым любопытством, но без какого-либо желания трогать руками. Служители с саванами жались у двери, один всё ещё прижимал к груди свёрток Иллара, но кормовой репкой вслух М-семнадцать больше не называл — видимо, взгляд Марты подействовал лучше любого внушения.

Ливий подошёл к мешку, проверил пломбу, сверил номер с отметкой сервочерепа и кивнул Ферру, который к тому времени уже разворачивал на свободном краю стола малую металлическую рамку с ячейками.

— Пломба целая, мешок привезли вчера с поставкой агри-груза, — сказал Ливий и обернулся ко мне. — Кром, семена годятся?

— Если мешок сухой — годятся, — ответил я. — Нам не урожай растить, нам нужно бросить несколько зёрен и понять, как смыв подействует на семена. Если они почернеют или поведут себя как-то иначе, чем должны вести себя семена репы, значит, мы имеем дело с осквернением или порчей.

Церемониймейстер поднял жезл с печатью службы:

— Внесите в запись, что рассветные саваны не предназначены для санитарных опытов. Я не позволю превращать ткань для павших в морговую ветошь.

Ливий посмотрел на него без тени злости:

— Внесём другое. Саван не рвём, ленты не снимаем, смыв берём с края ткани и с ленты. Вы стоите рядом и смотрите за каждым движением. Если потом скажете, что мы подменили ткань или сунули её в трупную воду, я сам отдам вам журнал и разрешу бить меня им по голове.

— У вас странное понятие о доверии, медикатор.

— У меня обычное понятие о сверхурочной работе ночью у мёртвого связиста, когда наверху моей помощи ждут раненые. Пока ещё живые. Доверие в моих глазах и при таких обстоятельствах стоит дешевле чистого лоскута савана.

Церемониймейстер перевёл взгляд на Серафима:

— Вы, как первый принёсший обет и глава Круга Клятвенников, разрешаете этот эксперимент?

Серафим держал ладонь на железной книге:

— Проверка пройдёт при носителе Печати Крови, техножреце Адептус Механикус и церемониальной службе. Саван не портим, ленты не снимаем, все произведённые действия записываем. Чем вам не проверка?

— В если саван Артеля Восса после проверки станет непригоден к обряду?

— Ливий внесёт причину этого в журнал. Вы поставите рядом свою подпись.

Церемониймейстер помолчал несколько секунд, потом коротко кивнул:

— Записывайте…

Ферр аккуратно разложил на столе чистые льняные лоскуты, узкий скребок и чашки с маркировкой Механикус.

— Пробы: чистая вода, морговый стол, саван Иллара Дорна, саван Артеля Восса, каталка рассветной партии, старая бронзовая линия, — перечислил он. — Время реакции буду записывать отдельно.

— Ещё рука служителя, который держал саван Иллара, — добавил Ливий.

Служитель поднял голову:

— Мой допуск чистый, медикатор.

— Поэтому отдельно и проверим, — произнёс Ливий безапелляционно. — Если на руке обычная грязь, так и запишем. Если на ленте савана хуже, вопрос будет не к тебе.

— Я саван не пачкал и не осквернял никаким иным способом…

— Запись про чистые руки с опрятным маникюром приятно вносить в журнал. Редкое удовольствие в этой крепости.

Марта тихо хмыкнула, а Тимон сделал вид, что ничего не слышал.

Вейн, стоявший за спиной церемониймейстера, спросил у своего бойца:

— Сервочереп пишет весь стол?

— Пишет, господин архимилитант.

— Писца сюда. И без пересказов в коридоре. Кто выйдет и начнёт разносить слухи по крепости… Вы меня знаете, я буду говорить с такими отдельно, но приведут их ко мне под конвоем. Ни полслова о сегодняшнем из этой крипты ни коим образом не должно просочиться вовне.

Боец вызвал писца через вокс-бусину.

Вейн повернулся к Ливию:

— Печать Крови ведёт журнал. Механикус ведёт запись. Церемониальная служба смотрит за саванами. Первый пост отвечает за запрет. У меня остаётся срок до рассветного удара колокола.

— Вы повторяете это чаще, чем раненые просят обезболивающее, — сказал Ливий.

— Раненые хотят выжить, — ответил Вейн. — Я хочу, чтобы крепость не начала гадать, почему павших не пустили к саркофагу.

— Тогда стойте рядом и не мешайте.

— Пока только считаю минуты и слушаю вашу невнятную болтовню, которая ничего не объясняет.

Ливий вскрыл мешок. Он срезал пломбу, отогнул край грубой ткани и пересыпал горсть семян в чистую чашку. Семена репы были мелкимм, серо-жёлтыми, с сухой шелухой. Тимон смотрел на них так, будто впервые видел М-семнадцать не в каше и не под ногами у кладовщика.

— Подмастерье, — спросил Ливий. — Матвей тебе что-нибудь говорил про почерневшие семена М-семнадцать?

Тимон выпрямился:

— В агри-котёл нельзя. В кормовой бак нельзя. Масек тоже гнать нельзя.

— А почему, объяснял?

— Так точно, старший медикатор, объяснял. Потому что, если семена почернели, значит, в них дрянь. Споры, гниль или что-то ещё. Матвей сказал, что потом может рука из груди вырасти.

Церемониймейстер поморщился:

— Очень «учёная» формулировка, но в целом правильная.

— Зато он запомнил, — пожал плечами я. — На нижних ярусах куполов половина медицины на том и держится. Напугал правильно, и подмастерье потом не суёт пальцы к клеммам батареи…

— Кром… — перебил меня Ливий.

— Я уже закончил просветительскую службу. Приношу свои извинения, старший медикатор.

Ливий засыпал семена в первую ячейку и смочил чистой водой из запечатанной ампулы.

— Чистая вода. Время.

Ферр щёлкнул счётчиком:

— Записано…

Семена намокли и остались серо-жёлтыми.

Ливий взял второй лоскут. Я показал на край стола, куда ночью попала трупная вода. Ливий провёл лоскутом по пятну, выжал несколько капель в чашку и добавил семена.

— Морговый стол. Кровь, вода, дезраствор. Время.

Ферр записал.

Семена начали темнеть не сразу — сначала отдельными точками по краям.

Церемониймейстер наклонился ближе:

— Вот ваша порча?

— Это наша обычная грязь, — сказал Ливий. — Морг не часовня. Тут даже чистый стол живёт недолго.

— Вы сейчас пытаетесь меня успокоить?

— Я предупреждаю, что плохой результат бывает разным. Если всё одинаково почернеет, мы сами ничего не докажем.

Ферр подал третий лоскут.

Церемониймейстер сам развернул свёрток Иллара настолько, чтобы открыть край савана и ленту. Ливий взял смыв с края ткани, потом с ленты — не тёр и не вытягивал волокна, только провёл влажным лоскутом и выжал капли в третью чашку.

Семена начали темнеть почти сразу.

Тимон резко вдохнул. Марта повернула к нему голову, и мальчишка сжал губы.

Церемониймейстер посмотрел на чашку, потом на Ливия:

— Это могло перейти с тела Иллара.

— Могло, — сказал Ливий. — Поэтому мы не заканчиваем проверку на Илларе.

— Значит, пока у вас есть только Иллар…

— Пока у нас есть первая быстрая реакция. Запишите её, а выводы оставьте до остальных проб.

Ферр добавил:

— Время реакции меньше, чем у морговой пробы. Цвет темнее. Записано.

Церемониймейстер резко повернулся к техножрецу:

— Мне не нужен цвет в молитвенной формуле.

— Молитвенная формула сейчас не участвует в проверке, — ответил Ферр.

Вейн поднял руку:

— Дайте саван Артеля.

Вейн поднял ладонь, и церемониймейстер замолчал на слове «очистить».

Архимилитант посмотрел на список павших, который церемониймейстер держал у груди. Лист с именами уже не был простым расписанием обряда. Теперь за каждую строку можно было получить пулю.

— Итак… К чему мы пришли? Ритуал остановлен. Тела остаются в крипте пятого поста, — произнёс Вейн и поджал губы. — Ливий, Ферр и первый страж отвечают за доступ в крипту. Пробы переносим в Зал Предстояния Павших, к лестнице Алой Купели. Журнал Ливия и запись Ферра идут туда же. Список павших несёте вы, церемониймейстер. Саван Артеля и одну каталку берём под караул. Паломники в Соборе уже ждут рассветную церемонию. Пусть хотя бы увидят, почему она остановлена и кто за это ответствен.

Церемониймейстер выпрямился.

— Господин архимилитант, в Зале Предстояния Павших принимают подготовленных героев. Санитарные пробы туда не носят. Прямого запрета нет, но так… Так просто не принято…

— Послушайте-ка теперь меня. Ваш церемониальный саван уже стал санитарной пробой. Может, лучше объяснитесь? Как вещь, которая должна оказаться у саркофага со святой, оказалась осквернённой? — жёстко спросил Вейн. — Это у вас принято?

Обряд отменён. Все узнают об этом, когда церемония не начнётся в срок, а певчие сервиторы не затянут литанию вечной славы. Знаете, что начнётся дальше?

Церемониймейстер отрицательно покачал головой. Вероятно, он опешил из-за того, что собранный и подтянутый архимилитант позволил себе выплеснуть эмоции. И, конечно, этими эмоциями оказалось раздражение.

— А я вам отвечу… Паломники и прихожане начнут перешёптываться и обсуждать случившееся. Потом пройдёт ещё пять минут, и они начнут придумывать свои версии случившегося. Я не хочу, чтобы пошли неверные слухи. Пусть люди видят, что мы вопрос решаем, а не держим их в неведении.

— Вы выведете нашу внутреннюю проверку на всеобщее обозрение. Так…

— Так не принято? — усмехнулся архимилитант. — Я вывожу вашу задержанную церемонию туда, где её все ждут. Что не так?

Церемониймейстер хотел ответить, но Серафим уже шагнул к писцу.

— Поддерживаю ваше решение, архимилитант. Запишите это, — сказал первый страж. — Круг Клятвенных Стражей налагает запрет, пока Печать Крови и Адептус Механикус не завершат расследование.

Писец Вейна склонился над планшетом и заскрипел пером по бумаге.

Ферр Вольт повернул жёлтую линзу к столу.

— Чашки закрыть. Смывы опечатать. Крипта опечатана Адептус Механикус по подозрению в техноереси. Срыв пломб карается высшей мерой наказания.

Ливий накрывал чашки крышками и ставил на них свои метки. Злился он тоже молча и конструктивно. Хороший врач в плохую ночь лучше крышку поставит ровно, чем начнёт орать на идиотов вокруг.

— Марту к раненым не отпускаю, — сказал он, вроде бы для всех, но и ни к кому конкретно не обращаясь. — Мне она нужна.

— Не возражаю. Марта идёт с вами, — кивнул Вейн. — Двое моих бойцов понесут пробы. Сервочереп будет всё фиксировать для протокола. Так лучше, чтобы никто ничего не смог фальсифицировать.

— Слава Императору, — сказал я. — Если нас обвинят в краже кормовой репки ради оскорбления савана, запись хотя бы выйдет подробная и обстоятельно зафиксированная по всем правилам в нескольких источниках.

Церемониймейстер посмотрел на меня с отстранённым интересом, никак на шутку не отреагировав.

— Санитар Кром, ваши слова тоже внесут в протокол, — усмехнулся архимилитант. — Вы бы не усугубляли ваше положение. Потому что, если выяснится, что это вы с подмастерьем подстроили, я лично прослежу, чтобы вы отправились на линию соприкосновения с ордой орков. Оба.

— Для протокола зафиксируйте, что говорил я всё после двенадцати часов общения с множеством мертвецов, тяжелораненых и одним техножрецом. Справедливости ради и полноты картины…

— Кром… — оборвала моё выступление Марта.

— Молчу…

От моего внимания не укрылось, что пока мы шли до Зала Предстояния Павших, бойцы Вейна взяли нас «в коробочку». Как особо опасных или особо важных — пока было неясно.

Впереди двое проверяли повороты. За ними церемониймейстер нёс список павших. Ливий держал закрытую рамку с чашками. Ферр двигался рядом со мной, следом за нами катился его сервитор на гусеничном ходу, который нещадно лязгал траками по роккритовому полу. За ним понуро следовал Тимон, Марта держалась так, чтобы видеть нас обоих. Санитар Брен тащил мешок М-семнадцать. Двое бойцов замыкали шествие.

Каталка больше не являлась частью обряда. Её везли за нами как вещь, которую покажут при свидетелях, а потом, если Ливий добьётся своего, промоют, опечатают или сожгут.

Колёса скрипели по роккриту. В обычную смену я бы велел смазать оси. Сейчас скрип говорил, что каталку тащили не туда, куда она должна была бы идти. Возможно, это её последний путь, который закончится в печи.

Пока мы поднимались, я понял, куда нас ведут. В молитвенных листах это место называли Преддверием Алой Купели. В строительных планах и на картах Собора писали иначе: Нижний неф Кровавой Купели. Служители говорили проще: Зал Предстояния Павших.

Последнее название подходило лучше других.

Сюда свозили павших и смертельно раненых героев перед последним подъёмом. Омытых, одетых во всё чистое. В этот огромный и богато украшенный зал не таскали трупную воду, смывы, мешок кормовой репки и санитаров, которым сейчас могли пришить ересь за одно лишнее слово.

Сегодня в Зале Предстояния Павших появится всё сразу.

Помещение нижнего нефа Кровавой Купели было очень высоким. Вероятно, выше, чем сто моих ростов, а я отнюдь не был низким, скорее даже наоборот. После крипты зал давил пустым пространством. Рёбра свода уходили вверх, лампадный свет цеплялся за роккрит отдельными пятнами. По кругу в стенах были устроены специальные ниши. В них стояли статуи особо отличившихся погибших героев.

На одном барельефе ветеран Горловины поднимал знамя из разбитого окопа. На другом сестра битвы закрывала телом пролом у северных куполов. Дальше стоял крепостной страж с лицом, стёртым копотью лампад и прикосновениями паломников. Изваяния погибали с именем, оружием и молитвой Богу-Императору на устах.

Санитары так не умирают. Санитар может сдохнуть, поскользнувшись на скользкой плите, или подхватить сквигову дрянь под рукав и потом ждать, что у него отвалится первым. Плохая смерть. Для стены Зала Предстояния Павших не годится.

В главной нише напротив лестницы стояла сама Святая Вероника.

Каменная. Старая. Худая. В разбитых доспехах, с закрытыми глазами и сложенными руками. По кругу к ней шли остальные. Одних вытаскивали с носилок. Другие поднимались из окопов. Третьи выходили из огня. Все в итоге стекались к ней.

Я бы поставил перед Вероникой ещё одну фигуру. Злого мужика со жгутом. Чтобы он орал каждому герою, что рано к святой, сначала до госпиталя доживи, но моего мнения никто не спрашивал.

У лестницы в основной соборный зал саркофага уже стояла Эдна Рейк.

У поста она была просто опасной сестрой в силовой броне. Здесь она стояла в эпицентре катастрофы. И, надо сказать, чувствовала себя прекрасно. Едва ли не лучше, чем на своём посту.

Силовая броня Сороритас сидела на ней без парадной красоты. Старая эмаль была исцарапана. На правом наплечнике закреплена пластина со строками клятвы. На левом наруче висела цепь с маленькими свинцовыми печатями. Шлем она сняла. Коротко срезанные волосы, сломанный нос и шрам по щеке до угла рта. На правой руке старая, даже древняя, ожоговая перчатка.

Цепной меч она держала в руке. Двигатель пока молчал, но предохранительную скобу она уже сняла.

Сестра Эдна пришла не одна, её окружали двенадцать сестёр.

Они заняли зал без парадного строя. Четверо закрыли лестницу к саркофагу. Двое встали у решётки певчих сервиторов. Ещё двое перекрыли боковой проход к раненым. Остальные заняли места у стен, рядом с нишами. У каждой был болтер и цепной меч. Две сестры держали огнемёты.

Певчие сервиторы молчали. Горловые трубы у них были открыты, но команду на литанию никто не дал.

Вейн остановился перед Эдной.

— Сестра Рейк, почему дюжина сестёр взяла зал под вооружённую охрану?

Эдна не сразу ответила. Сначала внимательно осмотрела Вейна, потом его бойцов за спиной. Цепной меч в её обманчиво расслабленной руке оставался опущенным — спорить не то что с самой сестрой, даже рядом стоять не хотелось вообще.

— Круг Клятвенной Стражи наложил вето на церемонию, — с непреклонным спокойствием ответила храмовница.

— Это я знаю из первых рук. Теперь объясните мне, зачем здесь нужна вооружённая охрана. В боковом проходе раненые, в Соборе собрались прихожане и паломники, а у меня на лестнице сёстры с болтерами и огнемётами, снаряжённые, как для войны.

Она подняла взгляд на Вейна. В её глазах не было ни вызова, ни страха — только холодная уверенность той, кто принял решение однажды и теперь осталось только действовать.

— Потому что, архимилитант, — размеренно ответила она, — когда весть о срыве церемонии дойдёт до паломников, начнётся беспокойство. А где беспокойство — там и слухи. А где слухи — там и паника. А паника в Соборе, полном вооружённых стражников, раненых и фанатично настроенных верующих, — это взрывчатка почище любого мельта-заряда. Раненых примут госпитальеры, а я и мои сёстры здесь с целью проследить за тем, чтобы вето Круга Стражей было выполнено неукоснительно.

Вейн сжал челюсти. Он явно хотел возразить, но сдержался. Вместо этого кивнул на сестёр:

— И вы решили, что дюжина Сороритас сможет сдержать панику?

— Мы не сдержим, — поправила Эдна. — А не дадим ей начаться. Пока люди видят, что порядок охраняется сёстрами битвы, они будут верить, что порядок есть. Это психология толпы, архимилитант.

Ливий, стоявший рядом со мной, тихо хмыкнул. Марта бросила на него предостерегающий взгляд, однако врач лишь пожал плечами — без слов, но выразительно.

— Вы превысили полномочия, сестра, — произнёс Вейн жёстко.

— Я исполняю долг перед лицом Бога-Императора и перед теми, кого поклялась защищать, — ответила ему в тон Эдна. — Если Круг Клятвенной Стражи остановил церемонию, значит, есть причина. И пока причина не устранена, безопасность — мой приоритет.

Ферр Вольт, до этого молча изучавший зал через свою жёлтую линзу, вдруг подал голос:

— Техноересь не исчезает сама собой, архимилитант, — прохрипел он вокабулятором.

Церемониймейстер нервно сглотнул.

— Но… но мы не можем держать Зал Предстояния Павших в осаде! — воскликнул он. — Паломники ждут литании! Они пришли почтить память героев!

— Они и почтут, — отрезала Эдна. — Только не так, как планировали. Пусть видят, что происходит. Пусть видят нас. И пусть знают, что пока угроза не устранена, мы не позволим никому и ничему нарушить порядок.

Вейн помолчал, обдумывая её слова. Потом резко повернулся к своим бойцам:

— Разбить зал на сектора. Двое у входа. Двое у решётки сервиторов. Остальные — рассредоточиться вдоль стен. Действуем совместно с сёстрами. Наблюдать. Фиксировать. Никого не впускать и не выпускать без моего приказа.

Бойцы молча разошлись по позициям.

Мы с Тимоном переглянулись. Подмастерье выглядел бледным, но изо всех сил старался держаться прямо. Я положил руку ему на плечо.

Ферр активировал сервитора — тот заурчал мотором и начал медленно кружить вокруг, сканируя пространство. Церемониймейстер развернул список и начал дрожащими руками прикреплять его к специальной доске у входа.

Тем временем Эдна Рейк подошла ближе к Вейну.

Вейн чуть повернул голову в сторону сестёр, стоявших у лестницы:

— Вы перекрыли проход к святыне Министорума. Служители видят перед собой не охрану, а вооружённое формирование перед Собором.

— Да, именно это они и видят, — спокойно ответила Эдна.

— И вас это устраивает, сестра? — уточнил Вейн.

— Вполне. Пока все видят эту охрану, они не тащат тела наверх, — твёрдо сказала Эдна. — И не пытаются провести церемонию самостоятельно.

— Вы понимаете, что я могу расценить это, как противодействие регентской власти? — жёстко произнёс Вейн.

Эдна чуть приподняла цепной меч — всего на ладонь, но двигатель при этом не включила.

— Можете расценить, как вам угодно, но потом. Сейчас у вас в Зале Предстояния — осквернённые предметы. Если начнёте с меня — потеряете главное. А если кто‑то попытается пройти к саркофагу, он столкнётся не с санитарами, а со мной и моими сёстрами. Я не враг вам, Вейн, если вы не против Бога-Императора.

— Император защищает, — кивнул ей в ответ архимилитант.

Одна из сестёр у лестницы проверила затвор болтера. Вроде бы и звук был не особо громкий — короткий металлический щелчок эхом прокатился по огромному пространству нефа. Ближайший служитель тут же перестал переминаться с ноги на ногу и замер у стены.

Серафим, стоявший ниже лестницы с железной книгой у груди, обратился к Эдне:

— Сестра Рейк.

— Я пока ещё веду себя вежливо, первый страж, — ответила Эдна.

— Прошу вас, добавьте немного больше вежливости. Архимилитант пока задаёт уместные вопросы, — заметил Серафим. — И, как вы сами сказали, он не враг нам.

Эдна выдержала короткую паузу, затем снова посмотрела на Вейна:

— Архимилитант, мои сёстры не трогают ваших людей. Мы контролируем помещение и следим за соблюдением порядка. Любой, кто нарушит клятвенное вето, получит ответ здесь, при свидетелях. Всю ответственность я беру на себя.

Вейн помолчал несколько секунд.

— Кто командует этими двенадцатью сёстрами? — спросил он.

— Я, — коротко ответила Эдна.

— Кто будет отвечать за первый выстрел, если дело дойдёт до этого?

— Я.

— А кто отдаст приказ открыть огонь?

— Нарушитель сам отдаст этот приказ своим шагом. Я лишь подскажу, куда сёстрам целиться, — холодно произнесла Эдна.

Тимон, стоявший рядом со мной, тихо выдохнул:

— Матвей…

— Помолчи, — оборвал я его. — Держи рот на замке. Не время сейчас для расспросов.

Тимон кивнул и опустил взгляд в пол.

Вейн отступил на полшага.

— Пусть сёстры остаются у проходов. Но без моего приказа по моим людям не стрелять.

— Если кто‑то нарушит клятвенное вето, я приму решение самостоятельно, — возразила Эдна.

— Это угроза? — насторожился Вейн.

— Я рассказываю, как будет, — ровно ответила Эдна.

Вейн больше не настаивал, но на этом всё не закончилось. В боковом проходе зашевелились служители и писцы. У дальнего входа появилась свита Аврелии.

Сначала вошли два стража в парадной броне. За ними служитель нёс серебряный ларец. Следом шла женщина со сложенной белой тканью на руках. Последней вошла леди-регентша Аврелия де ля Восс.

Ей не потребовался глашатай. Все присутствующие, включая меня, тут же выпрямились. Церемониймейстер сделал шаг от стола с пробами к своей госпоже, но Вейн молча поднял руку — и тот остановился.

Аврелия была в чёрном траурном платье с высоким воротом. Её белые волосы скрывала чёрная вуаль, а перчатки оставались безупречно белыми и чистыми. Вокруг неё тут же засуетились, отодвигая людей, чтобы проход выглядел достойно.

Вот в чём она была истинным мастером, так это в умении убирать грязь чужими руками и делать вид, будто её никогда и не было.

Аврелия окинула взглядом Эдну, затем сестёр у лестницы, потом перевела взгляд на чашки с пробой М-семнадцать и список павших.

— Значит, рассветное свидетельство теперь встречают под дулами болтеров, — произнесла она.

Эдна не поклонилась.

— Рассветное свидетельство состоится, когда Круг снимет вето, — чётко ответила она.

Аврелия перевела взгляд на Серафима:

— Первый страж? Объяснитесь?

Серафим открыл железную книгу на заложенной странице:

— Вето действует, — подтвердил он.

Аврелия кивнула, не выказывая возмущения:

— Покажите, что вы обнаружили.

Ливий подвинул рамку с чашками к краю стола и встал рядом. Между Аврелией и пробами оставался шаг — врач стоял так, словно не хотел, чтобы чужие руки приближались к чему‑то важному.

Серафим открыл железную книгу на заложенной странице:

— Вето действует, — подтвердил он.

Аврелия кивнула, не выказывая возмущения:

— Покажите, что вы обнаружили.

— Чистая вода, — начал Ливий. — Семена остались жёлтыми. Стол в морге дал слабое потемнение. Саван Иллара Дорна — семена потемнели быстро. Саван Артеля Восса — темнели медленнее, чем от смыва с савана Иллара, но быстрее, чем от морговой грязи. Каталка рассветной партии показала похожую реакцию. Старая линия подачи боеприпасов дала черноту быстрее всех.

Аврелия слушала спокойно. Она подошла к столу, но Ливий не отступил — ей пришлось остановиться там, где он оставил место.

— Саван Артеля Восса был назначен для рассветного свидетельства? — уточнила Аврелия.

Церемониймейстер — худой, высокий, скуластый — ответил с облегчением:

— Да, миледи. Лента целая. Служба выдала его до входа в крипту. Саван держал мой служитель — его руку проверили отдельно, такой реакции рука не дала.

— А каталка? — продолжила Аврелия.

— Из рассветной партии. Её должны были подать к лестнице после сверки списка, — пояснил церемониймейстер.

— Что насчёт старой линии подачи болтерных снарядов? — Аврелия повернулась к Ферру Вольту.

Ферр Вольт стоял у переносного пульта Механикус. Механодендрит держал рядом с рамкой счётчик времени и пластину с записью.

— Смыв взял Ферр Вольт, — произнёс магос. — Повторная проба с соседнего участка дала сходный результат. Панель находится под пломбой Механикус, как и старая линия. Крипта закрыта и опечатана.

Аврелия кивнула:

— Значит, порча коснулась не только тела связиста.

Церемониймейстер крепче сжал планшетку у груди:

— Она коснулась рассветной партии, миледи. Саван Артеля был готов к свидетельству, каталка стояла в очереди на подачу к лестнице. Если мы сейчас отступим, у прохода люди увидят не временную задержку, а сорванный путь павших.

В Зале Предстояния Павших кто-то из раненых тихо зашептал молитву. Сестра у бокового прохода повернула голову в его сторону — и шёпот тут же оборвался.

Я оглядел зал. Вдоль стен на кронштейнах горели масляные плошки, но свет от них не поднимался выше человеческого роста — выше начиналась тяжёлая темнота, в которой угадывались рёбра перекрытий и чёрные провалы слуховых окон. Пол под ногами был выложен плитами из серого песчаника, стёртого тысячами шагов, но кое-где на стыках темнели пятна — не влага, что-то более едкое, въевшееся в камень, как старая кровь. Воздух в зале стоял плотный, тёплый от дыхания десятков раненых и служителей, но над головами, у лестницы, тянуло холодом из каменных недр Собора.

— Тогда рассветную партию и путь к Алой Купели надо очистить, — произнесла она.

Я ждал, что она начнёт оспаривать результаты пробы М-семнадцать или назовёт её грязной выходкой или проявлением санитарной наглости. Так было бы проще. Ливий показал бы журнал с записями, Ферр — данные с приборов, Вейн потребовал бы провести повторный контроль. Мы бы снова твёрдо стояли на своём.

Но Аврелия поступила умнее. Она признала нашу пробу и тут же взяла её себе как аргумент.

Ливий положил ладонь рядом с журналом:

— Начнём с того, что никого и ничего не доставляем к саркофагу. Саваны снять и закрыть отдельно. Каталки рассветной партии больше не использовать. Людей, которые держали ткань, осмотреть. Раненых отвести от прохода. Пробы оставить под Печатями Крови и Адептус Механикус.

— Вы умеете закрывать опасное в мешок, медикатор, — сказала Аврелия. — Но Алая Купель — не склад заражённого белья. Если путь павших осквернён, его очищают, а не уносят вниз под очередную печать.

— Смывы с вещей рассветной партии темнели быстрее, чем на морговом столе, — возразил Ливий. — Очищение начинается не с литании. Сначала грязную вещь убирают подальше от живых и от святыни. Потом фиксируют, кто её держал, чем трогали и куда переносили.

— Павший не должен ждать, пока санитарный журнал почувствует себя спокойно, — парировала Аврелия.

— Журнал ничего не чувствует, миледи, — твёрдо ответил Ливий. — Поэтому я ему и доверяю больше, чем красивым словам после плохой ночи.

Церемониймейстер шагнул к Аврелии:

— Миледи, рассветное свидетельство будет сорвано окончательно. У прохода ждут служители, раненые тоже ждут.

— Павших очистят, путь восстановят. Святая Вероника примет тех, кто шёл к ней до этого ночного инцидента, — уверенно заявила Аврелия.

Слово «инцидент» она произнесла аккуратно — вроде бы ни в кого конкретно не ткнула. Но все рядом со мной поняли, куда оно было направлено. В санитаров, в пробу М-семнадцать и в меня конкретно.

Ферр Вольт повернул жёлтую линзу к Аврелии:

— Священные механизмы крепости остаются под контролем Адептус Механикус.

Аврелия повернулась к нему без раздражения:

— Почтенный Ферр Вольт, я не спорю с правом магосов Марса. Если линия дала худшую реакцию, вы будете первым, кто засвидетельствует очищение.

— Свидетельствовать нечего, — отрезал Ферр. — Линия была осквернена и до сих пор не очищена.

— Поэтому мои служители подготовят место. Чистая ткань, освящённая вода, свечи. Вы сохраните пломбу и запись, — предложила Аврелия.

— Свечная копоть испортит следующий смыв, вода изменит поверхность, ткань оставит волокна, — возразил Ферр. — После этого вы получите не очищение, а испорченную проверку.

Церемониймейстер резко вдохнул:

— Почтенный, вы говорите о святыне как о поломке!

— Я говорю о старом переделанном канале и открытой панели, — ответил Ферр. — Там проба М-семнадцать почернела быстрее всех. Святыню обсуждайте с теми, кто отвечает за молитвы. Ферр Вольт отвечает за проверку и не даст вашей службе залить место смыва водой.

Аврелия слегка наклонила голову:

— Даже под печатью регентской власти?

— Регентская власть не входит в перечень инструментов техножреца, — жёстко ответил Ферр.

У Эдны у лестницы дёрнулся уголок рта — почти улыбка. На её суровом лице это выглядело, как ещё одна трещина на стене старого блиндажа.

Аврелия посмотрела на меня:

— Санитар Кром…

— Миледи, — отозвался я, чуть склонив голову.

В этот момент в голове крутился только один вопрос — а что, если она ни при чём?..

— Ваша проба оказалась полезной. Вы нашли порчу там, где её не должно быть.

— Я лишь проявил бдительность, выполняя свой долг, миледи, — уточнил я.

— Тем больше причин всё очистить, — настаивала Аврелия.

— Я разделяю мнение почтенного техножреца и главного медикатора крепости. К саркофагу осквернённым вещам и телам никак нельзя, — твёрдо сказал я. — Не провести один или несколько ритуалов или рискнуть живой святой… Миледи, для меня выбор очевиден.

— Вы хотите, чтобы павшие лежали внизу, между морговой водой, дезраствором и кормовой репкой? — спросила Аврелия спокойно.

Вокруг стояли люди, для которых её фраза звучала убедительнее моей. У неё были павшие, святыня и очищение. У меня только репка, и та не моя.

— Я хочу, чтобы к Алой Купели не тащили саван, который чернеет быстрее, чем прозекторский стол в крипте, — ответил я.

Церемониймейстер повернулся ко мне:

— Это саван павшего героя.

— Поэтому я и не хочу делать из этого способ доставки скверны до единственной святыни.

Аврелия положила белую перчатку на крышку серебряного ларца. Служитель, державший его, замер и даже перестал шумно дышать.

— Вы нашли порчу, санитар Кром. Теперь вы запрещаете её очистить, — сказала Аврелия.

Все окружающие прислушивались к нашему разговору.

— Даже если мне придётся погибнуть здесь и сейчас, я не дам этим вещам и телам попасть к саркофагу Святой, — сказал я. — Саван дал реакцию на семенах М-семнадцать, и они почернели, как и каталка. Хотите отчистить — всё здесь требует повторного освящения. Под контролем Ливия и наблюдением Ферра. Литании не нужны. Грязная вещь не становится чистой оттого, что над ней красиво спели гимны.

— Вы ставите дезраствор выше Святой Вероники, — холодно произнесла Аврелия. — Подозрительно напоминает ересь.

Я уже хотел ответить что-то совсем лишнее. Марта за моей спиной тихо кашлянула. Иногда человек спасает тебе жизнь не штыком, а коротким звуком в нужную секунду.

— Я ставлю на дезраствор, когда речь идёт о грязной ткани, — сказал я. — А Святую Веронику оставляю там, где её деяния не надо проверять семенами кормовой репки.

Несколько служителей переглянулись. Получилось грубо. Зато не совсем самоубийственно.

Вейн поднял руку:

— Хватит. Мне нужен чёткий порядок действий. Спор о благочестии отложим. Назовите ответственных за тела и саваны. Отдельно — ответственных за старую линию и доклады мне.

Аврелия ответила первой:

— За очищение пути отвечает церемониальная служба под моей печатью. Павшие не должны лежать между моргом и Собором после подтверждённой порчи. Клерики пусть повторно освятят саваны. После очищения павших проведут к Алой Купели.

— Чем очистят? — строго спросил Вейн. — Дезраствором или молитвой? Огнём или маслом? Мне нужен порядок действий, а не красивые слова.

— Сначала — молитва и изоляция осквернённого пути. Потом — омовение освящённой водой и маслом. Затем — новые саваны. После сверки списка — литания и вход к саркофагу, — чётко перечислила Аврелия.

Ливий покачал головой:

— Так нельзя. Вы снова ведёте к лестнице то, что у нас только что почернело на пробе. Новые саваны не отменят старые смывы. Молитва не покажет, кто держал ткань и где пошла реакция.

Аврелия посмотрела на Вейна:

— Медикатор боится обряда. Это понятно после такой ночи. Но страх санитарной службы не может стать законом Алой Купели.

Серафим стоял ниже лестницы, между Эдной и столом с пробами.

— Запрещаю, — твёрдо произнёс он.

Аврелия повернулась к нему:

— Первый пост запрещает очистить святыню?

— Первый пост запрещает ваш путь к саркофагу, — ответил Серафим. — Тела и саваны не идут, пока Печать Крови и Адептус Механикус не завершат расследование. Певчие сервиторы молчат. Раненых к лестнице не подводить.

— А что вы разрешаете? — уточнила Аврелия.

— Снять саваны. Закрыть тела. Промыть каталки. Записать всех, кто контактировал с вещами. Отвести раненых. Старую линию оставить под контролем магоса из Адептус Механикус. Песнь у лестницы запрещена. Омовение у старой линии — тоже. Проход к саркофагу закрыт правом вето Стражей.

Вейн сразу спросил:

— Назовите ответственных.

Серафим ответил без паузы:

— Ливий отвечает за тела и людей. Саваны и каталки — под его ответственность. Ферр отвечает за старую линию и панель. Запись остаётся у Адептус Механикус. Первый пост отвечает за проход. Церемониальная служба предоставляет имена всех, кто участвовал в подготовке.

— За доклад отвечает кто? — уточнил Вейн.

Аврелия посмотрела на него холодно:

— Вообще-то, я здесь и стою перед вами, архимилитант.

— Поэтому доклад будет точным, миледи, — настаивал Вейн. — Без слухов и без удобных сокращений.

— Тогда запишите точно, — сказала она. — Первый пост признал порчу и оставляет павших валяться в грязи.

— Я оставляю павших там, где их можно проверить, — твёрдо ответил Серафим.

— Ваша осторожность стала для них второй смертью, — бросила Аврелия.

В боковом проходе застонал молодой клерик с перевязанным предплечьем. Я узнал его. Это он держал один из свёртков и уже давал Ливию руку на смыв. Повязка у края снова стала тёмной.

Аврелия повернулась к нему:

— Тебе больно?

Служитель хотел встать, но Ливий резко поднял ладонь:

— Сидеть…

Парень остался на скамье:

— Больно, миледи, но терпимо…

Аврелия сделала к нему несколько шагов. Она держалась в стороне от старой линии, саванов не трогала, к сёстрам у лестницы не подходила. Вейн видел это и не получил законной причины остановить её.

— Твоя боль не потеряна, — сказала Аврелия. — У Алой Купели боль верных не пропадает зря. Когда путь очистят, Принимающая Боль услышит и её.

Служитель перестал кривиться. Он выдохнул, разжал край скамьи и поднял лицо. Минутой раньше он сидел как тот, кто едва терпит и боится шевельнуться, чтобы только не сделать хуже. Теперь смотрел на лестницу, будто там уже заждались именно его.

Ливий заметил это раньше меня:

— Марта, отведи его назад. Имя запиши. Повязку смени. Пульс проверь. Зрачки тоже. Оцени болевой отклик сейчас.

Служитель поднял голову:

— Медикатор, мне легче. Правда легче. Я могу остаться в Зале Предстояния.

— Поэтому ты и пойдёшь туда, куда тебе скажут, — твёрдо сказал Ливий. — Нормальный человек с такой раной должен получить квалифицированную помощь, только потом думать о духовных потребностях.

Аврелия посмотрела на Ливия:

— Вы запрещаете ему утешение?

— Я запрещаю раненому идти туда, где боль перестаёт вести себя как боль, — ответил Ливий.

Я посмотрел на служителя и вспомнил Артеля. Тот же покой у человека, которому уже не предлагают помощь, а объясняют, зачем ему красиво умирать.

— Артель тоже успокоился перед смертью, — заметил я.

Аврелия повернула лицо ко мне:

— Артель Восс умер с миром.

— Ему нужен был новый жгут и в госпиталь, — возразил я.

Санитары уже поднимали клерика со скамьи. Он не сопротивлялся, но всё время смотрел на Аврелию, будто ждал разрешения вернуться. Марта пошла рядом, придерживая его за здоровое плечо.

— Глаза на меня, — строго приказала она. — На миледи потом посмотришь, когда будешь здоров. Вот так. Шаг. Ещё шаг. Сейчас посмотрим, что у тебя там, а потом решим, кому можно стоять в красивом зале, а кому пора лежать и не дурить.

Служитель кивнул ей, но взгляд снова сорвался к лестнице.

Аврелия провела перчаткой по крышке серебряного ларца:

— Вы боитесь боли, медикатор?

— Я её лечу, миледи, — ответил Ливий. — Разница существенная.

— Иногда боль надо не лечить, а отдать.

— В моей службе боль сначала записывают. Потом ищут причину. Препарат дают, если препарат есть. Отдавать боль неизвестно чему я не обучен.

Ферр щёлкнул синтезатором:

— Адептус Механикус поддерживают медицинского мирянина. Боль не является утверждённым расходным материалом для неизвестного процесса.

Зал Предстояния Павших притих. Я перевёл взгляд на боковую арку, куда Марта увела служителя. Тот уходил ровно, не шатаясь. Даже слишком ровно для человека, у которого минуту назад тряслись пальцы. И это было похуже любого смыва. Неужели голос из горлового импланта был прав?

Вейн повернулся к своим бойцам:

— До нового приказа раненых от прохода отвести. Саванам и каталкам — карантин. Писца ко мне. Ливий, журнал предоставьте через четверть часа. Магос, запись от вас жду тоже.

— Ферр Вольт отдаст копию, — уточнил техножрец. — Оригинал остаётся у Адептус Механикус.

Вейн спорить не стал.

Аврелия посмотрела на Серафима:

— Вы сможете удержать пустой Собор, первый страж?

— Собор не пуст, — ответил Серафим. — В нём Святая Вероника, прихожане и паломники.

— Тогда позвольте ей принять то, что несут Святой.

— Ваше религиозное рвение похвально, миледи, но сначала мы должны узнать, что именно ей несут, — твёрдо сказал Серафим.

Аврелия промолчала. А я всё смотрел в ту сторону, где исчез служитель. Марта уведёт его вниз, перевяжет, проверит зрачки. А если он потом снова попросится к лестнице… Ливий уже не сможет объяснить это простой болью.

Итог смены меня не радовал. С мёртвыми всё было плохо, как и с живыми, если не хуже. Ведь живым больше не было больно там, где боль просто обязана была иметь место.

Марта почти довела помощника капеллана до боковой скамьи, когда тот упёрся каблуками в роккрит и замер.

Сопротивления в нём было… Да не было в нём особого сопротивления. Вот это и насторожило меня в первую очередь. Человек с разрезанным предплечьем должен ругаться, шататься, просить обезболивающее и придерживать раненую руку. А он стоял ровно. Повязка набрякла кровью по нижнему краю, тяжёлая капля сорвалась и шлёпнулась на серый роккрит. Он смотрел на лестницу в Зал Саркофага так, будто боль уже не имела к нему никакого отношения.

Я этот взгляд помнил. Артель смотрел точно так же.

— Как тебя звать, боец? — прокатился голос Марты по огромному залу.

— Гарт… Гарт Крег…

— Два шага осталось, Гарт, — сказала Марта. Голос у неё был ровный, но я слышал, как она цедит слова, что означало: сама понимает, что дело дрянь. — Давай, ещё два шага. Дошёл до скамьи, сел. Я повязку сниму. Посмотрю, может, бинта хватит. Может, зажим поставить надо.

— Там… там мне легче, — сказал он.

— Где тебе легче?

— У лестницы…

— Тебе легче будет, когда кровь остановим. Давай-ка шагай дальше.

— У Купели тихо… Просто оставьте меня там.

Марта легко удержала его за здоровое плечо. Пальцы у неё хоть и короткие, но руки сильные и привычные к тяжёлой работе. Она повернулась к Ливию, и я заметил, как у неё заходили желваки.

— Старший медикатор. Он опять про лестницу. Рука очень кровит, на давление не отвечает. До этого морщился, когда я край бинта поддела. Теперь реакции ноль.

Ливий подошёл быстро. Взял Гарта за больную руку выше повязки и нажал большим пальцем рядом с разрезом.

— Гарт. Сюда смотри. Болит?

Помощник капеллана даже зубы не стиснул.

— У лестницы в Купель ничего не болит.

— Я про руку тебя спрашиваю. Вот здесь, где я давлю. Чувствуешь?

— Рука сейчас не важна.

— Важна. У тебя кровотечение открылось, а вчера ты контактировал с осквернённой тканью. Марта, ремень на грудь ему. Второй на здоровое плечо. Рану не пережимать.

Тимон рванулся к ближайшей каталке. Он всегда так дёргался, когда хотел показать, что может быть полезен взрослым.

— Я ремень принесу…

Я поймал его за ворот куртки.

— Стоять.

— Матвей, там же…

— Там Ливий и Марта. Старший медикатор и старший госпитальер без твоей помощи разберутся, где у человека рука и откуда течёт кровь.

— Но я же могу помочь!

— Ты уже помог. Хватит. Сейчас добавишь мне четвёртый рапорт и собственный труп. За спину. Рот закрыл. Глаза открыл.

Тимон упрямо глянул на меня исподлобья. Губы сжались в тонкую нить, брови сошлись к переносице.

— Я не маленький.

— Нет. Ты ещё сопляк. Просто натурально влип по-взрослому.

Он набрал воздух — я думал, что сейчас заспорит, — но Гарт вдруг громко и невпопад произнёс:

— Она ждёт меня. Я должен к ней идти. Она примет меня, за руку возьмёт и отведёт к престолу Бога-Императора.

Обалдевший от таких новостей Тимон закрыл рот и встал за моим левым плечом.

Марта затянула ремень на груди помощника капеллана, проверила просвет — два пальца, ни больше, ни меньше, — потом закрепила плечо. Ремень скрипнул кожей.

— Держится. Но если начнёт вырываться — придётся вязать ноги.

— Если начнёт вырываться, ты позовёшь бойцов Вейна, — сказал Ливий. — Ноги пока оставь. Пусть понимает, что он на медицинской скамье, а не в плену.

Марта хмыкнула. На её простом широком лице отразилось недюжинное сомнение.

— Октавиан, по его лицу вообще-то не скажешь, что он сейчас хоть что-то понимает.

— Вчера он был нормальным. И три недели назад, когда поступил с ранением. Его зашили и отправили на подсобные работы. Потом он оказался в церемониальной службе. Что за резкие метаморфозы?

Ливий наклонился к Гарту. Их лица оказались практически на одном уровне. Старший медикатор пощёлкал пальцем.

— Боец, смотри на меня! Имя?

Пациент с трудом отвёл взгляд от лестницы. Движение далось ему тяжело, будто глаза прилипли к ступеням и отрывать их приходилось с усилием.

— Гарт Крег, старший медикатор…

— Ну, вот и славно, — улыбнулся ему, как сыну родному, Ливий. — Теперь представься по всей форме старшему по званию.

— Капрал Крег. Гарт Крег, пятьдесят четвертый полк, семнадцатый взвод, временно приписан младшим помощником капеллана церемониальной службы…

— Замечательно, — поощрил его Октавиан, осматривая повязку. — Расскажи мне о своём последнем задании, полученном прежде, чем открылась рана.

— Я должен был следовать за церемониймейстером и нёс в руках малый саван… Для чистого покрова.

— Кто отдал тебе этот приказ, капрал

— Церемониймейстер. По списку была моя очередь…

— Почему ты сейчас пошёл к лестнице?

Гарт замолчал. Тишина в зале стояла такая, что я слышал, как дышит Тимон за спиной и как у дальней стены переступает с ноги на ногу служитель с чашей.

— Там боль стихает, старший медикатор…

— Стихает или совсем уходит?

— Сначала стихает. Потом уходит полностью, и там тихо. Там покой…

Марта тихо выругалась.

Ливий кивнул ей:

— Запиши. Пациент различает боль и отсутствие боли. Описывает как тишину. Препараты не вводились. Время, имя, моя подпись.

Церемониймейстер у стола с ведомостями не выдержал. Он стоял, сжимая посох обеими руками, лицо его пошло красными пятнами — он явно не привык, чтобы его службу отодвигали.

— Старший медикатор! Вы превращаете исповедь помощника капеллана в допрос. Гарт не зверёк из изолятора. Он сейчас исполняет священные обязанности помощника капеллана Алой Купели.

Марта подняла голову и посмотрела на него. Так поворачивается человек, который устал спорить с начальством, но ещё не устал отстаивать своё.

— Пока он у меня на ремнях, он пациент. Захочет исповедь — позовём капеллана, но только после того, как кровь перестанет капать.

— Вы слишком вольно и без почтения относитесь к службе Святой Девы.

— Я не о службе сейчас, а о бинте и ране. Вольно тут только кровь течёт…

Ливий затянул жгут и повернулся к церемониймейстеру:

— Если ваш помощник капеллана сейчас пойдёт к лестнице, он доберётся туда без боли, потеряет ещё крови и рухнет. Вы получите труп с открытой раной. Готовы поставить под этим свою подпись?

Церемониймейстер поджал губы.

— Я готов отвечать за чин очищения. Без него зал саркофага останется осквернённым.

— За чин очищения отвечайте сколько угодно, но за пациента отвечаю я. Пока Гарт жив, я, как старший медикатор, возражаю делать из него участника обряда.

— Конечно, Октавиан. Я ваши слова передам кому следует. И на вас сыщется управа.

— Отлично, — улыбнулся старший медикатор. — А рядом пометьте, что история болезни прилагается.

Церемониймейстер отвернулся. Я подметил, что руки у него дрожали мелкой старческой дрожью, которую не скроешь ни саном, ни великолепным одеянием. Беготня и бессонная ночь сказались и на нём.

У старой линии подачи боеприпасов стоял Ферр Вольт. В Зале Предстояния он панель не вскрывал. Но я заметил, что он изучал свинцовую пломбу со знаком Адептус Механикус, висящую там, где ей и положено. Маленький кружок мягкого металла, за которым тянулась целая история чужих ошибок и чужих смертей. Техножрец держал зонд над краем плиты и сверял показания с переносным пультом. Два сервочерепа отгоняли служителей от цепочки с красными табличками — жужжали, мигали жёлтым, падали под ноги тем, кто подходил слишком близко.

Служитель с серебряной чашей шагнул к Ферру. Чаша была старая, с потёртой гравировкой по ободу — такие могут храниться в Соборах столетиями, переходить из рук в руки и обрастать легендами.

— Почтенный магос, я поставлю чашу на дальний край стола? Вода не коснётся плиты, крышка закрыта, печать целая.

— Чаша останется у стены, — сказал Ферр.

— Но у стены она не участвует в очищении.

— Сейчас очищение не проводится.

— Я двадцать лет ношу чаши у Алой Купели. И ни разу не проливал воду. Ни разу.

Ферр повернул к нему красный окуляр. Светодиод мигнул, подстроил фокус.

— Ферр Вольт видел мирян, которые двадцать лет носили боеприпасы. На двадцать первый год они уронили ящик себе на ноги. Стаж не защищает от ошибок.

— Но это святая вода. Как можно её сравнивать с боеприпасами, магос?

— Мирянин, сейчас для меня это помеха для теплового замера. Вода оставит след. След испортит проверку. Испорченная проверка убьёт людей. Больше, чем твоя обида или неудобство.

Церемониймейстер шагнул к ним. Я видел, как он собирается с духом — плечи расправил, подбородок поднял, — но Эдна Рейк повернулась и шагнула к нему навстречу, заступив дорогу раньше, чем он успел открыть рот.

Цепной меч уже висел у неё на бедре, но этого хватило, чтобы остановить его.

— Сестра Рейк, святую воду нужно оставить ближе к лестнице, — начал церемониймейстер. Голос его звучал теперь не так уверенно. — При осквернении молитва и омовение входят в обряд очищения. Техножрец отвечает за приборы, а я отвечаю за обряды.

— Оставьте чашу у стены, — спокойно приказала Эдна. — Магоса не трогайте.

— Семь Клятвенных Стражей превысили меру…

— Меру превысит тот, кто шагнёт дальше, — не полезла за словом в карман она.

— А если после выяснится, что именно омовение могло сдержать порчу? Кто тогда ответит?

Ферр снова повернул окуляр:

— Ферр Вольт ответит за пломбу, смыв и показания. Серафим Гольц ответит за весь путь. Вы ответите за людей церемониальной службы. Каждый сохранит свою часть ответственности. Толпа с чашами, свечами и певчими у осквернённой панели механизма не улучшит результаты проверки и повторного освящения.

Эдна кивнула:

— А хорошо сказано, техножрец.

Ферр помолчал. Механодендрит за спиной чуть шевельнулся.

— Ферр Вольт не искал одобрения, а осуществляет свою службу.

Гарт в этот момент потянулся к лестнице связанным плечом. Ремни скрипнули, натянулись. Марта прижала его к спинке — всем весом, без церемоний. Помощник капеллана не сопротивлялся, но тело его продолжало тянуть к ступеням, словно там лежал магнит.

Аврелия повернулась к нему. Движение плавное, отработанное, женщины, привыкшей, что за каждым её жестом следят и фиксируют.

— Гарт…

Вейн поднял руку. Ладонь его была широкая, в старых шрамах — рука солдата, начинавшего карьеру с нижних чинов.

— Миледи, остановитесь.

Она посмотрела на архимилитанта. Спокойно, без вызова, но и без уступки.

— Я назвала по имени своего подданного. Это требует вашего разрешения?

— Пожалуй, сейчас лучше бы вам не беспокоить Ливия и раненого.

— Вы думаете, медикатор может встать между регентом и её человеком, архимилитант? — прищурилась Аврелия де ля Восс.

Вейн сделал шаг назад.

— Миледи, медикатор выполняет свой долг, а в Зале Предстояния опасно, пока не проведут повторное освящение места.

Аврелия фыркнула.

— Вы говорите как солдат, который боится принять духовное решение, архимилитант…

— Я говорю, как солдат, которому придётся стрелять, если дело примет скверный оборот и ситуация выйдет из-под контроля. Мне проще выслушать ваши упрёки сейчас, чем потом выводить вас из-под огня, миледи.

В зале стало тише. Даже сервиторы у стены перестали жужжать. Я переступил с ноги на ногу — спина ныла, старая история, ещё с той перегрузки на четвёртом посту, когда тащил раненого сержанта на спине три пролёта. Тогда казалось, главное — донести до госпиталя.

Аврелия посмотрела на Ливия.

— Старший медикатор, позвольте мне задать Гарту один вопрос. При вас и архимилитанте. Не покусает же он меня…

Ливий задержал на ней взгляд. Я видел, как он прикидывает, что делать дальше. Хороший врач всегда считает на два шага вперёд.

— А какой вопрос, леди-регент?

— Хочет ли он отдать боль Святой Веронике.

— Думаю, что ответ и без того понятен…

— Значит, вы ничего не теряете. Если его воля повреждена — вы это запишете. Если ясна — услышите при свидетелях.

— Теряю, миледи. Он услышит ваш голос и снова полезет туда, где ему стало легче. Потом Марта будет держать, пока я буду спорить с вами, а Кром будет стоять с таким лицом, будто выбирает, кому первому дать зуботычину.

Я пожал плечами.

— Это моё нормальное лицо, старший медикатор. Рабочее…

Аврелия впервые посмотрела на меня с настоящим холодом во взгляде.

— Санитар Кром слишком охотно берёт на себя право бить людей в преддверье святыни?

— Ещё ни разу никого не бил в Зале Предстояния, миледи, — честно ответил я.

Тимон за моей спиной тихо ахнул. Дурачок. За такие фразы не гордятся. За них получают прикладом в лицо или ещё одну строку в обвинении. Я знал, что рискую, и всё равно сказал — потому что устал молчать. Перед мысленным взглядом стоял Артель со спокойным лицом, а потом Гарт, который не понимал, что истекает кровью. И ведь не мальчишки как Тимон, а зрелые воины-гвардейцы.

Ливий поднял ладонь:

— Достаточно, санитар…

Вейн пожал плечами, и в голосе звякнул металл танковых траков:

— Мои бойцы удержат раненого, если что. Вы можете к нему подойти, только… Я всё равно считаю это лишним, миледи.

— Ваше мнение меня мало интересует, архимилитант, — спокойно сказала Аврелия. — Меня интересует, услышат ли живые и мёртвые то, ради чего построена вся эта крепость.

Аврелия больше не смотрела на Вейна. Она повернулась к Гарту, и я увидел, как меняется её лицо — оно утратило весь холод и стало почти материнским. Мягче, теплее. Опасно мягче.

— Гарт, сын Восс-Прайма. Ты хочешь отдать боль Святой Веронике Алой Купели?

Гарт улыбнулся, как идиот. Разве что слюна не капала. Это была не та улыбка, с которой радуются хорошей новости. Она вообще казалась какой-то нездешней. Вот он минуту назад представлялся по форме, а вот он такой, как будто душа уже покинула тело. Я непроизвольно нащупал на груди молитвенную пластинку, продолжая наблюдать. Губы Гарта раздвинулись, обнажив зубы, а глаза сделались совсем пустыми — как у Артеля за минуту до того, как он перестал дышать. Он подался вперёд, и ремни скрипнули. Кожа под ними натянулась, побелела.

— Хочу, миледи. Там не режет, не тянет… Там покой и тишина…

Марта удержала его за плечо. Мышцы на руках напряглись.

— Лежать, капрал. Ты сейчас не паломник. Ты пациент с открытой раной.

— Она принимает мою боль, — простонал Гарт. — Лекарства только глушат, и она всегда возвращается. Тело остаётся больным. А она забирает лишнее. После неё внутри только покой.

Ливий резко повернулся к Аврелии. Движение вышло злым и резким.

— Разговор закончен, миледи. Тимон, быстро сюда каталку!

— Он ответил. Это его выбор.

— Моему пациенту хватит и медицинской помощи. Наложим швы заново — и будет как новенький.

— Вы отвергаете веру. Это будет истолковано как ересь, медикатор.

— Веру оставьте капелланам. Мне хватит и плоти. Повторяю, этому больному не требуется чудо Святой Вероники. Обойдёмся тем, что залатаем его.

Ферр поднял зонд на длинном и тонком механодендрите. Прибор пискнул — тонко, противно.

— Температура опломбированной линии подачи боеприпасов растёт. Фиксирую изменение показаний следящих приборов после обращения леди-регента к пациенту.

Аврелия повернулась к нему. Вуаль качнулась.

— Вы обвиняете меня или мои слова, магос?

— Ферр Вольт отметил изменения показаний. Богословский вывод отсутствует.

— Удобно не делать выводов, техножрец?

Но тот не успел ответить, потому что Вейн цепко глянул на Ферра.

— Это же не…

— Приборы Ферра Вольта фиксируют истончение Вуали. Возможен прорыв Варпа.

— И угроза растёт?

— Да…

— Сколько у нас осталось времени?

— Сложно точно сказать. Мало… Минуты, скорее, чем часы.

У нижней ступени лестницы, ведущей из Зала Предстояния в Зал Саркофага, роккритовая плита треснула. Звук был тихий, почти домашний — так трескается старая посуда от горячей воды. Сначала я решил, что старый скол попал в свет лампы. Потом внутри трещины проступил грязный фиолетовый отсвет.

Гарт перестал улыбаться, и Марта, опасаясь резких движений пациента, придавила его к скамье, отчего кожаные ремни натянулись и скрипнули.

Вейн вытащил из набедренной кобуры лазпистолет и привычным движением перекинул предохранитель в боевое положение, после чего замер, глядя на Аврелию с таким видом, словно в этот миг совершенно забыл, что ему делать дальше. Его бойцы и сёстры битвы, словно по команде, повторили его жест, опустив стволы к полу и уставившись на леди-регента. По гигантскому пространству Зала Предстояния прокатилось лязганье затворов.

Ферр, который будто не замечал нарастающего вокруг напряжения, наклонился к закрытой панели, поднёс зонд к свинцовой пломбе и застыл. В трещине у лестницы забрезжил фиолетовый отсвет, который поначалу казался слабым и мутным, точно свет лампы через запылённое стекло, но с каждой секундой он становился всё ярче. Что-то внутри меня подсказало, что это вовсе не электричество, а нечто чужое, что медленно, но настойчиво и целеустремлённо нащупывало дорогу в наш мир.

Служитель Печати Свечи первым опомнился, шагнул к певчим сервиторам и с силой вдавил отключающую пластину в горловой узел ближайшей машины. Металлическая челюсть сервитора дёрнулась на старых шарнирах, он уже открыл рот, чтобы запеть, но в горле что-то щёлкнуло, и песнь застряла внутри.

— Певчих немедленно остановить, — приказал Серафим, и хотя он говорил тихо, я услышал его голос через весь зал.

— Уже остановил, — отозвался служитель, его лицо стало мертвенно-белым, как бывает у тех, кто осознал непоправимость своего поступка, хотя пластину он продолжал сжимать в кулаке. — Громкость убрал, но приказ на исполнение литании всё ещё не отменён.

— Так отменяй и поживее.

— Без прямого распоряжения церемониймейстера… никак нельзя.

— Сейчас очень даже можно. И даже нужно.

Эдна повернулась к церемониймейстеру, её силовой доспех превратил это простое движение в слитное и даже угрожающее. Создалось впечатление, что воздух вокруг неё уплотнился, когда сестра битвы заговорила.

— Вы пишете запрет. Печать Свечи снимает приказ на песнь. Это всё.

— Вы отменяете устоявшийся обряд по частям! — в голосе церемониймейстера прозвучало отчаяние того, кто наблюдает со стороны, как рассыпается всё, что он строил годами.

— Очнитесь… Уже отменили. Ваш певчий едва не запел над трещиной, — Эдна говорила тихо, но в голосе лязгала сталь. — Подождём, пока он начнёт, и тогда вы будете писать не запрет, а объяснение, почему литания прошла над брешью в Варп. Если выживете, конечно…

Церемониймейстер подался вперёд, и его посох дёрнулся в руке, но Эдна надела шлем и повернула к нему голову, заставив его остановиться. Посох продолжал дрожать в руке, но сам он больше не сделал ни шага, лишь глухо повторил, что обряд рушится по частям.

Серафим кивнул. Он стоял у нижней ступени, сжимая в одной руке лазпистолет, а в другой — связку ключей, и смотрел не на церемониймейстера, а на пульсирующий фиолетовый свет в трещине.

— Обряд остановлен, — отрезал он.

Мне даже стал больше нравиться этот старый ключник, потому что не пытался говорить красиво, когда всё рассыпается на глазах, а просто резал правду-матку.

Аврелия коснулась рукой, затянутой в белый шёлк, крышки серебряного ларца. Вейн среагировал на это движение мгновенно, точно пёс, почуявший опасность, и, с трудом сдерживая себя, проговорил:

— Миледи, не время хвататься за церемониальные побрякушки. Следуйте за мной. Здесь может быть опасно и очень скоро. Вы слышали слова техножреца?

— В ларце покровные нити и малая печать траура, — она говорила так, будто объясняла очевидное несмышлёнышу, и в её голосе сквозило высокомерие. — Я хочу забрать это с собой, и теперь даже это мне запрещено?

— Руку уберите. Прошу, — повторил Вейн, и в его тоне прорезалась сталь, которую я слышал только в командах перед началом боя. — Давайте покинем Собор. Вместе.

— Теперь и траур у нас под запретом?

Вейн промолчал, а Аврелия смотрела на него так спокойно, как обычно смотрят на ребёнка, который не понимает элементарных вещей.

— Ваша осторожность становится слишком похожа на страх, архимилитант…

Выражения лица Ливия было не видно, но я отметил, как он весь подобрался, когда Вейн, отвернувшись от Аврелии, приказал:

— Начать общую эвакуацию из Зала Предстояния.

Слова прозвучали негромко, но его бойцы уже действовали. Двое раскрыли боковую створку у правой стены, а третий плечом сдвинул узкий стол, отчего ножка зацепилась за трещину в плите и чернильница перевернулась, заставив писаря вскрикнуть и рвануться к своей папке.

— Печати! — выкрикнул писарь.

Боец Вейна поймал его за ворот, развернул к боковому проходу и буквально впечатал папку в его грудь, приказав переставлять ноги и обещая, что тот выйдет из зала в любом случае, с печатями или без них. Писарь прижал папку к себе и засеменил первым.

Красный окуляр под капюшоном магоса мигнул, прежде чем он повернул голову к Вейну.

— Ферр Вольт наблюдает скачкообразное повышение температуры, — сообщил техножрец.

— Короче, техножрец, — потребовал Вейн.

— От нижней ступени дальше в глубь зала фиксирую аномальный рост температуры. Прорыв Варпа может случиться много быстрее, чем мы ожидали.

Вот это я уважал, потому что здесь не было никакой молитвенной каши и завываний величественных литаний. Когда всё горит, вся польза техножреца умещается в одной нормальной фразе.

Гарт дёрнулся, и ремень на груди скрипнул, поэтому Марта навалилась на него плечом, прижимая к скамье, и поймала его кисть, чтобы он не сорвал перевязку. Ливий снова подошёл к нему и проверил зажим. Повязка начала темнеть. Гарт дышал часто, рвано, он тянулся лицом к лестнице и беззвучно шептал что-то бессвязное пересохшими губами.

— Держи ремень, Кром, — бросила Марта.

Я подступился к ним и перехватил ремень ближе к пряжке, но кожа была влажной от крови, поэтому пальцы постоянно скользили, а Гарт снова рванулся всем телом. Марта вжала его в скамью, иначе он бы слетел на пол и пополз к ступеням, точно слепой сквиг на запах добычи.

— Лежать, — сказал я ему. — Ты уже достаточно сделал, чтобы вечер перестал быть томным, теперь полежи, зараза.

Но он меня не слышал.

Вейн бросил взгляд на нас, но не отвлёкся, оставаясь между своими бойцами, Аврелией и боковым проходом. Лазпистолет он держал стволом вниз, убрав палец со спуска.

Аврелия продолжала стоять у ларца, возложив ладонь на резную серебряную крышку, а второй рукой она спокойно поправляла край рукава роскошного траурного платья.

— Архимилитант, — произнесла она, — в ларце покровные нити и малая печать траура, и их нельзя бросать здесь.

— Павшие долго ждали и ещё подождут, миледи, а живые — нет.

— Ваши бойцы обращаются с прихожанами и ранеными, как со стадом гроксов.

Один из бойцов Вейна как раз подхватил худого служителя с медной табличкой на груди и потащил его к проходу. Служитель вцепился пальцами в край скамьи, но боец отжал ему пальцы по одному, и тот взвыл, прежде чем начать движение.

— Живой — значит, эвакуируешься, — пояснил сценку Вейн. — С остальным мы после разберёмся.

Церемониймейстер, всё ещё бледный после перепалки с Эдной, попытался вернуть себе право голоса и заявил:

— Миледи-регент права, и покровы нельзя оставлять без надзора, а мои люди нуждаются в более почтительном отношении!

Вейн даже не повернулся к нему, заметив:

— Вы бы тоже поторопились с эвакуацией…

— К ларцу нельзя допускать вооружённых людей без церемониального права, — возразил тот.

— Тогда сколько угодно можете топтаться здесь, но не стойте на пути и не мешайте выводить прихожан.

Двое бойцов тут же оттеснили церемониймейстера от ларца. Он медленно попятился, цепляясь взглядом за Аврелию и мешая всем вокруг. Сразу за ним женщина с лотком замерла посреди дороги, из-за чего носилки с раненым зацепились за край её юбки. Раненый застонал, и боец, державший передний конец носилок, выругался сквозь зубы.

— В сторону, дура! — рявкнула на неё Марта.

Но женщина не двинулась, и смотрела она не на Марту и даже не на раненого, а на спокойно улыбавшуюся Аврелию.

Всё больше взглядов скрещивалось на единственной неподвижной фигуре леди-регента, настолько она контрастировала с общей суетой.

Люди имели право бояться, и я сам боялся, но подчинённые церемониймейстера оставались не из-за страха, а потому что ждали. Служитель с папкой уже почти добрался до боковой двери, но обернулся, писарь у створки остановился, а женщина с лотком ждала кивка. Даже церемониймейстер, которого почти вытолкали с прохода, всё равно прикипел взглядом к белой перчатке на серебряной крышке.

А Аврелия просто стояла у ларца, и этого хватало. Очень красивая, невероятно спокойная и противоестественно благостная.

Вейн тоже увидел эту метаморфозу, поэтому он поднял левую руку и остановил ближайшего бойца, который в это мгновение собирался рывком убрать женщину с лотком.

— Эвакуируем гражданских без ломания рук, — скомандовал он. — Развернуть и вывести.

— Она не идёт, господин.

— Дай пинка — и пойдёт, как миленькая. Просто действуйте без излишних зверств. Кости не ломать, конечности из суставов не выворачивать.

Вейн сделал шаг к Аврелии. Я хотел крикнуть ему, чтобы он не подходил. Какое-то шестое чувство подсказывало, что делать этого нельзя. Но слова застряли в горле, когда Гарт выгнулся на скамье, ремень пошёл вверх, и Ливий коротко выругался.

— Кром!

Я навалился на ремень обеими руками, а Марта ударила Гарта ладонью по плечу, чтобы сбить его движение. Гарт захрипел и начал выворачиваться.

— Держи его, — процедила Марта. — Сейчас сорвёт повязку.

— Держу я. Держу… Сильный, зараза…

— Это просто ты последнее время обрюзг и размяк, Кром, — подначила меня старший госпитальер.

Вейн сделал несколько широких шагов, и между ним и Аврелией осталось не больше трёх локтей. Его бойцы продолжали выталкивать людей из Зала Предстояния. Один подхватил раненого под мышки вместе со вторым бойцом, так что ноги раненого волочились по плите, а сапоги стучали носками. Другой боец плечом сдвинул скамью к стене, освобождая место для носилок, а когда писарь попытался вернуться за упавшим стилусом, боец развернул его обратно.

— Потом подберёшь.

— Это казённая вещь!

— Ты тоже казённый, живее шевели булками…

Но всю эту суету я воспринимал, как фон, всё моё внимание было приковано к архимилитанту. Было в этом какое-то нездоровое любопытство. Интересно же, как он вообще решит проблему со своенравной миледи.

Аврелия чуть повела головой, и женщина с лотком сразу перестала пятиться, снова застыв на месте. Вейн остановился.

— Миледи, пока вы стоите здесь, многие не выходят, потому что они ждут вашего разрешения.

Она кивнула.

— Они помнят долг.

— И это прекрасно, но они мешают вынести раненых…

— Вы грубы с теми, кто служит святыне.

— Вы ко мне несправедливы, миледи, — ответил Вейн с абсолютно серьёзным лицом. — Я одинаково груб со всеми, кто перекрывает проход и мешает ходу эвакуации.

— Смерть рядом со Святой Вероникой не поражение, а великая честь и милость, архимилитант.

— Вынужден возразить, — ответил он. — Смерть под ногами запаниковавшей толпы — всегда выглядит глупо и неэстетично.

Церемониймейстер вскинулся, но Эдна повернула визор шлема в его сторону, и он мгновенно закрыл рот.

Я почти зауважал Вейна в этот момент, хотя уважать человека, который сам идёт в дурную смерть, всегда довольно сложно.

С одной стороны, он всё делал правильно: не орал и не тыкал стволом в регентшу, стараясь сохранить и людей, и видимый порядок, и лицо власти. Аврелия смотрела на него спокойно, хотя вокруг всё бурлило, но леди-регент будто слышала только себя.

Ферр поднял зонд от пломбы.

— Уже скоро. Очень скоро. Готовьтесь, миряне.

— Сколько осталось времени? — выстрелил вопросом Вейн.

— Очень мало…

— Ясно.

Вейн выдохнул и вернул лазпистолет в кобуру, что было плохим решением для боя, но хорошим для того, кто собирался взять строптивую женщину под руку и вывести, не превращая спасение в арест.

— Миледи, прошу пройти со мной, — сказал он. — Я выведу вас живой и невредимой.

— А если я откажусь? — с вызовом спросила Аврелия.

— У меня приказ вас защищать любой ценой. Если придётся, я применю ограниченное физическое воздействие. Потом напишете на меня жалобу.

— Вам не кажется, что вы забываетесь?

— Возможно, миледи, но сейчас здесь нельзя задерживаться.

— Вы хотите оторвать меня от печати траура?

— Я хочу отвести вас подальше от опасного места, где через минуту может случиться прорыв Варпа.

Она наконец сняла руку с крышки ларца, но не отступила, лишь подняла ладонь на уровень груди. Белая перчатка осталась чистой, хотя в зале были кровь, пот и страх.

— Архимилитант Вейн, — произнесла она почти ласково, — вы хороший служивый человек. Я вас безмерно уважаю.

У меня неприятно потянуло внизу живота — так всегда со мной бывало, когда где-то рядом бродила опасность.

Но Гарт дёрнулся так, что пряжка ремня ударила меня по пальцам, и боль прострелила кисть. Я выругался, снова поймал ремень и прижал его к скамье предплечьем.

— Кром, держи! — рявкнула мне в ухо Марта.

— Да держу я, держу, мать его!

Ливий сунул зажим глубже под повязку, и Гарт захрипел, выгибаясь и пытаясь вывернуть плечо из-под Марты. Я не мог отпустить ремень, иначе он сорвал бы повязку, слетел бы со скамьи и пополз к нижней ступени или просто истёк бы кровью на месте.

А когда я снова смог поднять голову, Вейн уже стоял рядом с Аврелией. Последний шаг он сделал осторожно, как подходят к человеку высокого чина, которому нельзя дать повода превратить спасение в оскорбление.

— Миледи, если откажетесь, я возьму вас под руку и выведу силой, — предупредил он.

— Конечно, возьмёте, — спокойно улыбнулась леди-регент. — Вы ведь именно поэтому и подошли.

Вейн протянул руку к её локтю, а Аврелия улыбнулась ему одними губами.

— Хороший человек всегда подходит сам.

Она взяла его за запястье, но Вейн не дёрнулся — всё ещё пытался вести себя как положено с титулованной особой. Спокойно и твёрдо, но без излишней грубости. Но неожиданно Аврелия сделала ему навстречу каких-то полшага и внезапно оказалась слишком близко.

Я скорее почувствовал это, чем увидел. Так бывает, когда под повязкой не просто кровоточит рана, а уже повреждена артерия, и тряпка сейчас вздуется алым пузырём. Вроде бы всё ещё держится. Но на самом деле — слишком поздно.

— Вейн! — успел прохрипеть я.

Аврелия повернула его левую руку внутрь, к себе — будто всего лишь приняла помощь. Вейн качнулся за рукой всего немного, но и этого хватило.

Он попытался освободиться деликатно и осторожно, чтобы не навредить женщине. В то же самое время вторая рука леди-регента мягко легла на его кобуру. А уже через секунду чёрная рукоять лазпистолета легла в руку, обтянутую белой атласной материей.

Вейн не был бы архимилитантом, если бы не успел всё понять. По его лицу прокатилась судорога. Он вывернул плечо, попытался увести ствол вниз — но Аврелия стояла вплотную. Ей было достаточно приставить ствол к подбородку.

— Миледи, — выдохнул Вейн.

Выстрел ударил в упор. На миг от короткой и злой вспышки высококогерентного света в глазах потемнело.

А когда зрение вернулось, я увидел, как Вейн дёрнулся назад, но Аврелия всё ещё держала его за запястье, только поэтому он не упал сразу. Правая рука архимилитанта судорожно сжала пистолет. Второй выстрел ушёл в пол, выбил из плиты капли раскалённого роккрита и брызнул искрами.

Бойцы Вейна вскинули оружие.

— Регент убила архимилитанта! — заорал кто-то у бокового прохода.

Один боец тут же поднял лазвинтовку на Аврелию, но между ним и регентшей стоял церемониймейстер, прижимая к груди цепь со знаком должности. Женщина с лотком застыла рядом с ларцом. За Аврелией метался писарь с папкой. У ног Вейна лежал раненый, которого только что пытались унести. Боковой проход забит людьми.

Стрелять туда мог только полный идиот. Или человек, которому уже всё равно, кого он положит вместе с целью.

Воздух в Зале Предстояния мгновенно налился густым запахом жжёного мяса, и с силой ударил в ноздри, заставляя лёгкие болезненно сжаться. Вейн всё ещё стоял на ногах, хотя жизнь уже окончательно покинула закованное в броню тело. Его правая рука судорожно дёрнулась. Широкие пальцы слепо сграбастали пустоту там, где секунду назад покоилась рукоять его дорогого оружия. Левая кисть неуверенно поднялась к подбородку. Аврелия небрежно разжала тонкие пальцы. Она отпустила широкое запястье архимилитанта. Мужчина словно безвольная марионетка, осел на колени. Он грузно задел плечом край полированного стола. Серебряный ларец отозвался тонким, дребезжащим звоном, на мгновение разорвавшим тишину зала. Затем массивность медленно завалилась на бок.

И больше не шевелилась.

Интересно, успел ли он вообще осознать, чья именно рука нажала на спуск, или разрушенный мозг сгорел раньше, чем нервные окончания передали факт вероломного предательства? Я неотрывно сверлил взглядом тонкую струйку сизого дыма, медленно вьющуюся над простреленным теменем командира. Ведь секунду назад этот человек хрипло отдавал приказы — намертво держал ситуацию за горло, не давая обезумевшей толпе сорваться в тотальную панику. И вот теперь он мёртв. Его прикончили лёгким, мимолётным движением руки той самой женщины, кому он торжественно клялся служить до последнего вдоха. Гнетущий полумрак помещения внезапно сделался физически невыносимым и липким. Фиолетовый отблеск от ветвящейся трещины у нижней ступени мертвенно застыл на широком, остекленевшем зрачке лежащего навзничь Вейна.

По моей спине пробежал склизкий холодок.

Аврелия даже перчатку не замарала. Густая кровь упавшего брызнула лишь на самый край её изящного рукава — влажное тёмное на матовом тёмном, зрительному нерву совершенно не за что зацепиться. Лазпистолет она уже опустила стволом вниз. Оружие свободно, без малейшего напряжения покоилось у самого бедра. Она разглядывала неподвижного архимилитанта с тем особенным, гадливым сожалением, с каким строгий гуверенёр взирает на высеченного розгами воспитанника.

А дамочка-то с зажигательным темпераментом! Но встречаться и даже приближаться, пожалуй, не стоит…

И тут лязгнули затворы.

Охранники вскинули стволы с пугающей, вымуштрованной до автоматизма синхронностью. Металлический щелчок взводимого оружия больно резанул по натянутым барабанным перепонкам.

— Регент… — конвульсивно дёрнул кадыком перекрывавший боковой проход солдат. — Она… убила архимилитанта!

Голос парня сорвался. Взлетел до петушиного, постыдного всхлипа. Тыльная сторона ладони нервно растёрла липкую слюну по бледному подбородку.

Второй гвардеец рванул лазвинтовку к плечу. Ствол почему-то тут же клюнул вниз, слепо упёршись в каменные плиты пола. Пальцы солдата заскользили по ребристому цевью.

— Миледи… отойдите… — парень мелко затряс головой. — Нет… стойте! От стола-то отойдите! Куда…

Служба, намертво въевшаяся в спинной мозг, слепо требовала прикрыть наместницу собственным телом, хотя воспалённый рассудок уже чётко фиксировал дымящийся труп командира у её дорогих сапог. Третий боец действовал куда профессиональнее. Тяжёлый приклад намертво впечатался в плечевую впадину. Мушка замерла точно на груди Аврелии. Белеющий от напряжения палец уверенно лёг на скобу.

— Ствол… на пол. — Голос бойца вибрировал от адреналина. — Кладите. Медленно… я кому сказал!

— Не дурить… — сухо бросил Серафим. — Оружие всем опустить. Люди кругом.

Он замер вполоборота к ступеням. Массивный пистолет в правой руке не дрожал. Идеальная позиция контроля — в узком секторе обстрела находились и застывшая у ларца Аврелия, и нижняя ступень, и мечущиеся бойцы у выхода.

— Один выстрел через толпу, придурки. — Серафим чуть повёл плечом. — Десяток своих же положите. Потом… разберёмся.

Третий стрелок дёрнулся влево. Он упрямо ловил линию огня между мечущимися прихожанами. Перед прицелом ствола выросла широкая спина клерика с раскачивающимся кадилом. Затем мелькнула с перекошенным животным ужасом лицом женщина с подносом. Писарь исступлённо прижимал к животу пухлую кожаную папку. Церемониймейстер трясущимися руками мерзко комкал свою тяжёлую серебряную цепь. Второй гвардеец волок мычащего раненого к каменной арке. Голову он при этом вывернул, не сводя расширенного взгляда с фигуры застывшей Аврелии.

Понятно, к чему всё это катится, — внутри тяжело поднялась горячая волна. Всякий фронтовой санитар прекрасно знает эту кровавую арифметику — после первого попадания из лазгана в паникующей давке разорванные куски плоти приходится долго сгребать в мешки. А потом ползать на коленях, мрачно вычисляя, у кого из обугленных обрубков изначально присутствовала грудная клетка. За время бесконечной мясорубки на Двенадцатом Редуте я насмотрелся на такое с избытком, чтобы понимать подлинную цену одного дрогнувшего пальца. Лазвинтовка в чистом поле — это лишь дальнобойное и точное оружие. В каменном мешке замкнутого пространства она мгновенно превращается в орудие неизбирательной аннигиляции. Сфокусированный квантовый пучок не оставляет чистых, хирургических отверстий, как наивно привыкли полагать гражданские. На дистанции в несколько шагов луч моментально доводит внутриполостные жидкости организма до температуры кипения. Я лично наблюдал, как точное попадание в живот превращало человеческие кишки в перегретый пар, а мгновенно расширяющийся газ с влажным хрустом выламывал обугленные рёбра наружу.

Если этот парень сейчас надавит на спусковой крючок, луч лазера прожжёт леди-регента навылет.

Но безжалостная физика выстрела на этом не остановится. Испепелив тело Аврелии, луч прошьёт всех замерших позади неё людей, врежется в роккритовую стену и брызнет во все стороны. Капли расплавленного камня накроют всех в зоне поражения. В торжественном полумраке зала термооптическая вспышка временно лишит толпу зрения. Начнётся слепая, визжащая давка. Люди повалятся на скользкие каменные ступени. Будут с хрустом ломать себе шеи и с чавканьем втаптывать упавших в гранитные плиты забитого телами прохода.

Ясно, что охваченный гневом гвардеец действительно прикидывает единственно верную траекторию огня. Весь этот жуткий расчёт пролетел в моём гудящем мозгу гораздо быстрее, чем сердце успело сделать очередной удар. Палец гвардейца всё ещё лежал на металле спусковой скобы.

Я стиснул зубы и вперился немигающим взглядом в подрагивающий на весу чёрный ствол. Плата за немедленное отмщение выходила чудовищно неподъёмной.

— Всех… в боковой коридор! — рявкнул боец, пятясь спиной к выходу и наконец опустил лазвинтовку. — Служителей… всех гоните! Писарей… да раненых тащите скорее!

— Архимилитант… — жалко заблеял из-за его плеча писарь, роняя под ноги листы. — Он же…

Солдат с размаху впечатал тяжёлую ладонь в тщедушное плечо клерка. Писарь жалобно охнул и судорожно присел.

— Труп он, — хрипло выплюнул гвардеец. — Мёртвый. А ты-то пока дышишь! Начинай соображать уже и перебирай ногами быстрее, если сдохнуть тут не хочешь. Выберемся — тогда и наставишь свои печати. Тогда и порыдаешь над своими грустными формулярами.

Служитель вцепился в пухлую кожаную папку. Он мелко, по-крабьи засеменил прочь от разгорающегося конфликта и мёртвого командира. Его сбитые каблуки застучали по холодному роккриту. Звук сухо раскатился, ударил в стены и начал свободно гулять под высокими каменными сводами.

У самой нижней ступени лестницы, ведущей в Зал Саркофага фиолетовое свечение внезапно налилось больной яркостью. Густая световая полоса плотоядно поползла вверх по шероховатому краю роккритовой плиты. Она жадно лизнула тяжёлый армейский сапог Серафима. От толстой подошвы немедленно с шипением повалил вонючий дым.

Серафим лишь брезгливо переставил ногу.

Но он не отступил ни на дюйм. Мужчина каменным изваянием застыл на стыке широкой лестницы и главного зала, намертво блокируя проход.

Тактический контроль, мать его.

— Термальный фон… ползёт вверх, — механический скрежет вокабулятора Ферра Вольта резанул слух. — Критическая отметка пройдена. Мы на самом пределе.

Эдна даже не повела широким керамитовым плечом.

— Сводки при себе оставь, Ферр, — процедила сестра. — До разрыва Вуали сколько? Время назови!

— Флуктуации… интервал скачет. Десять минут, судя по кривой нагрева. Может… семь.

— Семь минут мне ни о чём не говорят! — заметила сестра битвы. — Семь на наш отход? Или через семь из Варпа полезут демоны?

— До прорыва самого барьера, — бесстрастно отчеканил техножрец. — Дальше — сплошная вероятность. Оттуда может никто и не вылезти, но настоятельно рекомендую убрать всех из зала.

Под моими перепачканными кровью руками Гарт внезапно обмяк и совершенно затих. Понятно, что это предельно дурной знак. Когда раненый и охваченный психозом яростно рвётся — его ещё можно придавить грубой силой. Когда же безумец вот так замирает — значит, воспалённый разум уже сфокусировался на видениях, недоступных зрению здорового человека.

Гарт распластался на жёсткой скамье. Марта всем весом, вжимала его левое плечо. Ливий мёртвой хваткой глубоко трамбовал тампон под повязку. Раненый загнанно задыхался. Он, не моргая, пялился на ту самую нижнюю ступень.

На порог Зала Саркофага.

— Ливий, отходит он, что ли? — выдохнула Марта.

В её сиплом, порванном шёпоте сквозило усталое облегчение.

Старший медикатор раздражённо дёрнул край пропитавшейся сукровицей повязки, — он грубо вклинил два пальца прямо под скользкую, горячую ткань.

— Бросим — точно откинется, — пробормотал Ливий. — Артериальное давление проваливается. Тампонада — дрянь. Развезло всё. Капрал вовремя решил в безумие впасть…

Медикатор торопливо вытер окровавленную кисть о брошенный тут же кусок ветоши. Бордовые разводы мгновенно въелись в серые волокна.

— Ремень, Кром! — приказал он мне прямо в ухо. — Двумя руками держи! Дёрнется неудачно, вырвет зажим с мясом. Будешь потом артериальное кровотечение сам останавливать.

— Держу я, старший медикатор, — мрачно буркнул я. — Держу.

Обагрённый ремень предательски проскальзывал во влажных ладонях. Я резко перехватил жёсткую ленту поближе к массивной пряжке. Навалился всем предплечьем. Жёстко впечатал фиксатор в шершавый край скамьи. Гарт медленно, рывками вывернул шею. Он посмотрел мне прямо в переносицу и жутко, искривлённо улыбнулся лишь одним краем рта.

И тут внутри серебряного ларца лязгнул металл. Звук вышел едва уловимым. Вокруг гомонили люди, шаркала обувь и тяжело бухали сапоги. В этом хаосе тонкий металлический лязг растворился бы без следа. Но я услышал.

Ясно, что слух на адреналине обостряется до предела. И этот скрежет по нервам резанул не только меня — долговязый церемониймейстер тоже мелко вздрогнул.

Аврелия возвышалась вплотную к реликвии. Дымящийся, богато украшенный лазпистолет лежал в её правой ладони. Левая ладонь небрежно покоилась на крышке. Может, она случайно сместила серебро на долю миллиметра.

Я замер в ожидании дальнейшего развития событий. Церемонимейстер тяжело перевёл взгляд с ларца на безмятежное лицо Аврелии. Она не проронила ни звука. Леди-регент лишь плавно, текуче убрала левую руку, освобождая орнамент на крышке. Её движение вышло обыденным. Но жест был приглашающим.

— К ларцу ни шагу, — ледяным тоном остудил пыл Серафим.

Церемонимейстер, имени которого я так и не узнал, шевельнулся. И, несмотря на запрет, всё равно сделал мелкий, спотыкающийся шажок вперёд, не в силах преодолеть вбитый десятилетиями инстинкт сохранения святынь.

— Печать… малая печать… — забормотал старик. — Закрыть надо… немедленно!

Но бубнил он невнятно, себе под нос — гул крипты растворял этот шёпот. Священнику пришлось надсадно откашляться, сглотнуть комки пыли.

— Открытым… нельзя его так оставлять! — взвизгнул он неожиданно мощно и звонко. — Чин! Траурный чин рассыплется! Завтра же каждый из присутствующих начнёт молоть своё. Спор получу, суету базарную, а не таинство! Право, каноническое право вы вообще помните? До омовения павших печать должна быть на месте!

— Назад шагни, — не повышая и без того угрожающего голоса, надавил Серафим. — Не трогай печать. Сказано ведь. Я запрещаю.

Служитель замотал головой от благочестивого возмущения, — металлический посох в его руке выписал нервный полукруг.

— Первый пост, не вам за целостность литургии отвечать! Это моя епархия!

— Жизни, — Серафим чуть довёл ствол своего пистолета, ловя грудь старика на мушку. — Сейчас я считаю только жизни. Твоя — не исключение. А ещё я отвечаю, чтобы всякие фанатики по рвению своему в религиозном угаре не превратили и без того плачевную ситуацию в кровавое месиво.

Церемониймейстер затравленно стрельнул глазами на расползающуюся лужу крови под остывающим телом Вейна. Затем снова уставился на чернёное серебро ларца. Его колотило.

— Обряд мёртв без печати! — голос старика дробился. — Открыто это стоять не может. Идиоты, завтра любой мелкий дьякон завопит, что печать подменили! Осквернили святыню. Не могу бросить…

— Переживут всё это твои покрывала и печати, — заметила Эдна.

— Сестра, вы не понимаете! Брошу ларец — и литургическая служба… всё, распадётся, весь культ Вероники! — священник надрывался от отчаяния, его трясущиеся руки комкали серебряную цепь. — Долг у вас… ваш это долг с болтером и цепным мечом бегать. А ответственность — моя! Порядок должен быть для всего! Пока я с посохом… с цепью этой… вы меня не остановите!

Эдна молча расставила закованные в керамит ноги чуть шире. Широкой, мозолистой дланью она заученным движением расстегнула клапан кобуры болтерного пистолета.

— Завтра. Вот завтра свой долг выжившим проповедовать будешь. Понял? — отчеканила сестра в ответ. — Ты сейчас замер аккурат между моим болтером и этим ящиком. Ящиком, из которого звякнула печать аккурат после смерти архимилитанта. И для меня — это паршивое знамение.

— Права у меня нет святыню бросать, сестра Эдна!

— А у меня есть право вытащить тебя из зала за ногу. Раз значения простых слов высокого готика не улавливаешь! — рыкнула Эдна. — Выйдешь живым — пиши жалобы. Печати прикладывай, молитвы. Достоинство своё ущемлённое. А сейчас — уйди с линии огня!

— Но… я… не могу же!

Аврелия чуть повернула запястье. Белоснежная тонкая перчатка хищной птицей зависла над самой крышкой серебряного ларца. Тут и не пахло прямым военным рыком Эдны — регент просто холодно и молчаливо обозначила вектор. Зачарованный этим гипнотическим указанием, церемониймейстер сделал ещё один неуверенный шаг.

И тут Гарт сорвался с цепи.

Раненый выгнулся дугой в припадке первобытной, нечеловеческой ярости. Пропитанный кровью ремень змеёй рванулся из моих ладоней. Тяжёлая стальная пряжка хлестнула меня по костяшкам пальцев. Превозмогая обжигающую боль, я чудом, на одних рефлексах, перехватил скользящую мокрую кожу. Рванул на себя и жёстко затянул петлю.

Сердце тяжело бухнуло в рёбра. Марта навалилась на вздрагивающего пациента — она впечатала грудь Гарта в жёсткий металл скамьи. Силы были неравны. Обезумевший капрал с влажным треском вывернул левую руку из-под неё. Скрюченные пальцы потянулись к промокшим от крови бинтам.

— Сдави его, Кром! — прошипела Марта, выплёвывая прилипшую прядь волос изо рта. — Сорвёт… зажим же…

— Тимон! Держи руку его, живо! — заорал я поверх гула толпы.

Тощий подмастерье испуганным зайцем бросился к хирургическому столу. В панической спешке он с размаху въехал острым коленом в ножку скамьи. Парень тоскливо взвыл.

Отлично. Понятно, что иногда кристально чистая физическая боль возвращает размазанный разум в тело гораздо эффективнее любой возвышенной, зазубренной литании.

Когда я наконец смог оторвать взгляд от бьющегося Гарта, церемониймейстер уже вплотную придвинулся к полированному столу. Трёхслойный белоснежный саван небрежно горбился подле ларца. На верхнем сгибе дорогого шёлка успели загустеть идеальные, налитые влагой капли крови убитого архмилитанта — будто их выдавливали из пипетки.

Служитель упрямо потянул дрожащую руку к крышке.

— Последний раз говорю, — глухо процедил Серафим. — Шаг назад.

Старик даже не повёл седой головой.

— Чин… нарушен будет! Всё случившееся… без правильного завершения останется, если прервать!

Понятно, что дымящаяся, прожжённая навылет черепная коробка Вейна уже никоим образом не предполагала правильного, канонического финала, — в мыслях вертелся жестокий комментарий, но я прикусил язык. А бледные пальцы священника тем временем ухватили край шёлкового покрова.

И тут под окроплённой тканью зародилось шевеление.

Сперва мой уставший мозг отчаянно цеплялся за спасительную логику. Просто старик дёрнул край слишком резко. Но складка почему-то вздыбилась совершенно с другой стороны полотна, вплотную к чеканному серебру ларца. Плотный шёлк вдруг пошёл крупными мерными волнами. Вздулся пузырём.

Словно под ним ворочалось и тяжело дышало нечто.

Из-под скрывающего полы савана плавно выскользнули пальцы. Тонкие и изящные. Сперва я машинально определил их как женские или даже подростковые, — только вот зрительный нерв упрямо сигнализировал о чудовищном несоответствии пропорций.

Церемонимейстер оцепенел. Длинный ритуальный посох предательски выскользнул из руки. Тяжёлая металлическая палка с гулким, дробным стуком покатилась по роккритовым плитам. Звук ударил в своды.

— Назад! — рявкнул Серафим. — Отскочил, живо.

Но старик безнадёжно оглох и ослеп для реальности. Его вытянутое, оплывшее лицо перекосило от запредельного изумления. Он не в силах был оторвать расширенных зрачков от твари, что сейчас с влажным треском распарывала ткань савана изнутри. Вскоре показалась и голова. Абсолютно гладкое, мертвенно-бледное лицо с настолько правильными, выверенными бездушным циркулем чертами, что они физически не могли принадлежать белковому организму. Человеческую физиономию всегда оживляет грязь бытия. Привычные морщинки у уголков глаз. Чуть асимметричный рот. Криво сросшаяся бровь, как напоминание о старой казарменной драке.

У этого же существа история отсутствовала напрочь. Кто-то неведомый слепил эталонную, пугающую красоту, но совершенно забыл вдохнуть в неё душу или… Или не забыл, а не вдохнул намеренно. Первое мгновение от лица невозможно было отвести заворожённый взгляд. Потом тварь моргнула. Губы разъехались в стороны куда шире, чем позволяет сустав челюстной кости. Неестественно узкий язык змеёй скользнул по частоколу мелких, похожих на швейные иглы зубов.

Серафим резко сорвался было с прохода в сторону ларца, но тут же, как вкопанный, остановился. Я проследил за его взглядом. У самой нижней ступени лестницы фиолетовое свечение поднялось ещё выше, уже вовсю жадно облизывая кромку первой ступени. Всё ясно. Серафим физически не мог оголить рубеж, но и бросить тварь — тоже не вариант. Я наблюдал этот безнадёжный, лихорадочный расчёт на его окаменевшем лице.

— Эдна…

— Вижу я всё, глаза есть! — выплюнула сестра. — Лестницу не бросай, Серафим! Если оттуда второе такое же полезет… ларец нам меньшей бедой обернётся.

— Ларец и бывшего регента отсечь от прохода! — скомандовал Серафим. — К печати и ларцу не пускать никого. Любого кто сунется — останавливайте!

— Сестра Ари, со мной, — тяжело приказала Эдна. — Остальные — блокировать лестницу, никого не впускать и не выпускать! Болтеры над головами не поднимать! Кто начнёт стрелять через толпу… потом сам Богу-Императору объяснять будет, зачем демону помогал.

Две закованные в тёмный керамит фигуры плавно двинулись к опрокинутому серебряному ларцу.

Массивная силовая броня отлично защищает, но никак не приспособлена для деликатного вальсирования в орущей толпе. Болтером, к сожалению, дорогу тоже особо не расчистишь, если только не открыть огонь на поражение. Эдна пёрла вперёд, как носорог, грубо раздвигая паникующее мясо бронированным плечом. Ари, подобно широкому стальному ледоколу, хладнокровно вклинила ростовой щит аккурат между застывшей Аврелией и свободным проходом. Сама Аврелия неподвижно высилась у опрокинутого ларца.

Внизу, у её дорогих ботинок, стыла лужа крови убитого Вейна. На подоле матового платья чернели брызги разорванного церемониймейстера. Но тонкие белоснежные перчатки из атласного шёлка на руках оставались издевательски-девственно чистыми.

Леди-регент перевела ледяной взгляд на дымящиеся потроха служителя. Затем на пульсирующую тварь. Затем на ощетинившихся оружием двух Сестёр Битвы и… Она им улыбнулась. Это было микроскопическое движение, едва уловимый изгиб тонких губ. Но я его заметил и внутренне похолодел. Повидал я в жизни всякого, но чтобы такое…

Понятно, что для взвинченных Сестёр абсолютной, первоочередной угрозой сейчас являлась вылупившаяся мразь. Для меня же главной проблемой оставался сумасшедший Гарт, который снова зашевелился. Делал он это предельно тягуче, без резких рывков. Медленно-медленно, по миллиметру, подтягивал левое плечо. Бесшумно смещал тазовые кости. Хитро подводил опорное колено к самому краю перепачканной скамьи. Стоило бы измождённой Марте перевести взгляд на побоище у ларца хоть на долю секунды — и капрал беззвучной, окровавленной змеёй соскользнул бы на пол.

Я с размаху, до синяка, вбил колено в торец скамьи и зло рванул ремень на себя.

— Марта, — позвал я. — Не считай сервочерепа…

Женщина выкупила манёвр мгновенно. Она всем телом навалилась на больного, жестоко впечатав острый локоть ему прямо под вибрирующую ключицу и намертво вдавливая того в скамью. Ливий, не глядя, глубоко вогнал пальцы прямо под слипшуюся повязку и надавил на артерию с такой силой, что Гарт сипло, захлёбываясь, захрипел.

— Намертво его держите, — Медикатор дышал как загнанный мукаали. — Если этот дурак сейчас сорвётся с фиксатора, кровь тут фонтаном даст! И я, клянусь Богом-Императором, ловить её лицом ради чьего-то там обряда не собираюсь!

— К лестнице он тянется, Ливий, — мрачно констатировал я. — Хочет к Саркофагу Вероники…

— Да, вижу я!

— Он выжидает, когда мы отвернёмся на выстрелы. Это не болевая конвульсия. Он момент высчитывает.

Ливий вскинул на меня лихорадочно блестящие глаза. Грязная мышца на его запавшей скуле нервно дёргалась.

— Так вот… не сметь отвлекаться! — прошипел старший медикатор. — Сёстры битвы без твоих бесценных советов навертеть дырок в ком угодно сумеют. А вот этот капрал, без твоих рук, прямо сейчас организует нам полноценную геморрагическую катастрофу и свежую красную струю по всем прекрасным статуям Зала Предстояния!

Совет, спору нет, весьма своевременный. И исключительно актуальный. Особенно в те минуты, когда метрах в десяти от тебя проклятый саван рожает варп-отродье, по полу размотан архимилитант гвардии и выпотрошен жрец, а леди-регент стоит с чужим дымящимся стволом среди небольшого озера крови.

Я почти не отвлёкся, а тварь вдруг прыгнула. Но атаковала она вовсе не ощетинившихся болтерами Сестёр. И не застывшую мишенью Аврелию.

Существо гигантской блохой метнулось на бойца, который в этот момент грубо выталкивал воющую от ужаса женщину с лотком в сторону выхода. Зазубренная клешня с размаху, с металлическим лязгом ударила парня в наплечник. Плотная броня сдержала первый страшный импульс, но чудовищная кинетика удара развернула гвардейца волчком. Боец со всего маху врезался спиной в железный край соседней скамьи. Его лазвинтовка бесконтрольно задралась к потолку. Выстрел полыхнул прямо в каменный свод.

Сверху на нас сухо брызнули раскалённые капли и крошка обгоревшего роккрита. Тимон с жалобным писком рыбкой нырнул под скамью, закрыв голову тонкими руками.

Эдна выстрелила во второй раз. Снаряд ввинтился твари прямо в грудную клетку. Существо с силой швырнуло назад к развороченному столу. Взрыв выдрал из плоти огромный пузырящийся кусок маслянистого мяса. Осколки развороченной серебряной обкладки со свистом брызнули во все стороны звенящей шрапнелью. Один из мечущихся служителей жалобно охнул, рухнул на колени, судорожно вцепившись пальцами в лицо, — между его дрожащих фаланг немедленно обильно заструилась густая тёмная кровь.

Любое нормальное существо должно было издохнуть после такого. Но не это. Тварь пошатнулась, врезалась изуродованной спиной в дубовую столешницу, с грохотом сшибла медную чашу и тяжело согнулась пополам.

А потом она плавно вскинула голову. Пасть широко, до невозможного угла, раскрылась. И по Залу Предстояния прокатился тонкий, вибрирующий звук. У меня мгновенно свело зубы оскоминой. Этот звук оказался обманчиво тихим, невероятно, пугающе нежным. Внутри головы вдруг зашевелилось тягучее, непреодолимое желание — просто поднять глаза. Просто шагнуть чуть ближе. Лишь бы рассмотреть эти идеальные, завораживающие черты. Лишь бы понять, почему это лицо так мучительно красиво.

Вот в этом и крылась самая поганая суть явления. Зримую, банальную угрозу можно грубо обматерить и ударить ботинком по роже. А эта дрянь мягким шёлком заползала в самый мозг, умело мимикрируя под твою собственную, сокровенную мысль.

Я стиснул ремень.

— Уши… молитвой забить! Немедленно! — взревела Эдна. — Никому не слушать эту дрянь! Она не по перепонкам ездит, она прямиком в дурную часть башки гадит!

Сестра Ари тут же, на одном выдохе, завела литанию. Жёстко. Рублено. Без малейшего церковного распева.

— Бог-Император! Направь же руку мою…

Боец Вейна, сплёвывая кровь, хрипло подхватил:

— Укрепи слабое сердце моё…

Серафим монолитно впечатал от нижней ступени:

— И сохрани разум мой… в час испытания скверной…

Я тоже отчаянно хотел выкрикнуть спасительные слова. Но Гарт ледяным сквозняком прошелестел мне прямо в ухо:

— Опоздали, медик, вы же все уже в глаза ей посмотрели…

Не выдержав, я коротко и хлёстко всадил кулак ему прямо в грудину — не на поражение, а лишь бы сбить ритмику дыхания и стереть с его губ эту выворачивающую кишки, всезнающую улыбку.

— Это тебе поздно уже! — рявкнул я. — А у меня тут — смена в самом разгаре! Понял?

Марта даже не подняла головы на мой выпад.

— Кром, поаккуратнее давай! Он мне пока живым требуется.

— А мне он, мать твою, требуются парализованным!

— Вот и вяжи надёжнее. И не болтай. Языком ты артерию не передавишь!

Я снова налёг на ремень. А что я ещё мог сделать?

Сестры к тому моменту идеально перекрыли сектор обстрела. Эдна монолитом выросла справа, Кайра жёстко закрыла левый фланг щитом. Гвардеец, кряхтя, наконец отволок визжащую женщину за шкирку за линию огня. Его напарник грубо, волоком вытащил обмякшего писаря.

Чистый квадрат между проходом и тварью открылся буквально на пару драгоценных секунд. Существо изломанно повернуло голову к стрелкам. Так не поворачивают шею при атаке. С такой жеманной грацией дамочки на приёме выбирают, кому из кавалеров сейчас царственно улыбнуться.

Хотя ровно половина этой «красоты» уже клочьями свисала на грудь. Под лопнувшей кожей не осталось белой кости — только месиво тёмного, пульсирующего мяса, вязко перетекающего само в себя, как живое масло. И даже в этом раскуроченном виде она оставалась ослепительной. Безумной. Но не обычной манкой женской привлекательностью, а, скорее, системной ошибкой в твоём собственном сознании.

— Огонь! — рявкнула Эдна.

Оба курносых болтера слитно бабахнули и изрыгнули пламя одновременно. Разогнанные снаряды разорвали тварь точно выше пояса. Изувеченные ошмётки плоти веером разметало в приличном радиусе. Белоснежный траурный шёлк обернулся чёрным дымящимся месивом. Выпотрошенное тело старого церемониймейстера густо забрызгало маслянистой жижей. Взрывная волна с грохотом снесла с поверхностей остатки медных чаш, порвала в труху покровные нити и намертво вбила скрученные куски серебра в прочный роккрит. Один острый, визжащий осколок с воем прошил воздух в миллиметре от моего уха и с влажным чавканьем вонзился в стену за моей спиной.

То, что секунду назад было существом, шлёпнулось на опрокинутый ларец. Обезглавленный кусок мяса отвратительно дёрнулся. Сестра Ари сделала выверенный шаг вперёд и выстрелила ещё раз. Один контрольный выстрел в то, что осталось от головы. Ворох плоти окончательно замер.

Тошнотворный, дурманящий запах гнилых лилий продержался над побоищем ещё пару долгих вдохов. А затем его ожидаемо, благодатно сожрала привычная, успокаивающая вонь. Железистая кровь, горелая ткань и кислый запах стрелянного пороха.

С этой привычной грязью жить куда сподручнее. Она хотя бы не вызывает нездорового желания подойти вплотную и восхититься процессом. В крипте повисла звенящая тишина. И продлилась она ровно один глубокий вдох.

И тут из-за угла, прямо из бокового прохода, разлался дикий женский вопль. Пронзительный. Захлёбывающийся, рваный вой на одной высокой ноте, — словно жертва физически не могла набрать воздуха для следующего крика.

Потом бахнул выстрел из лазвинтовки. Затем ещё один, ещё и ещё. Оцепление у коридора взорвалось истошным матом. Чудом уцелевшая толпа паломников, повинуясь стадному инстинкту, ломанулась от новых выстрелов прямо назад, вглубь зала. Относительно безопасных мест в Зале Предстояния больше не осталось в принципе.

Серафим резко, по-совиному, крутанул головой в сторону коридора, но не сдвинулся с нижней ступени даже на сантиметр. Эдна вопросительно стрельнула в его сторону глазами. Вояка скупо, отрывисто мотнул подбородком.

Ясно… Ступень не сдавать. Стоять насмерть. Контроль прорыва — задача оцепления.

В этот момент Аврелия, до которой всем резко стало не до неё, при появлении настоящего демона из Имматериума, медленно, с кошачьей грацией, склонилась над развороченным серебром ларца. Движение было ненормально спокойным, оттого пугающим.

Сестра Ари мгновенно довела ствол своего болтерного пистолета.

— Миледи, назад! — стальной голос из вокабулятора шлема не допускал возражений. — От ларца отойдите! И поживее!

— Это малая печать траура, вообще-то, сестра, — процедила регентша ледяным тоном. — Если её вот так оставить валяться в грязи, то вы сами же, лично, будете потом оправдываться перед Министорумом, отчего допустили такое вопиющее осквернение чина.

Боевая Сестра не шелохнулась. Огромный щит стоял перед ней как влитой.

— Это предмет инвентаря, в метре от которого, только что, вашу мать, материализовалась тварь из Имматериума! — чеканила она. — Я при исполнении. Моя задача — блокировать угрозу.

— Вы имеете дерзость, сестра, называть священную печать — скверной?

— Я имею честь называть эту металличесчкую побрякушку объектом, от которого вам надлежит немедленно убрать свои руки! — рявкнула Ари. — Более матерную формулировку вам, миледи, уж поверьте, слушать точно не захочется.

Наместница с достоинством выпрямила спину. Носком изящного дорогого сапога она небрежно, но невероятно точно поддела свисающий край грязного савана. Тяжёлая шёлковая ткань шурша сползла вниз, совершенно наглухо скрывая раззявленное нутро ларца от прямого наблюдения. И я зафиксировал этот финт.

Возможно, потому, что большую часть своей паршивой жизни я профессионально таращился на чужие трясущиеся конечности. Понятно, что санитары всегда выжаты до предела. Но мы редко бываем слепцами.

— Серафим! — резко крикнул я, не сводя глаз с алтаря.

Мужчина молниеносно вывернул ствол в мою сторону. Больше я не успел произнести ни звука. Прямо из-под второго, нетронутого белого покрова, что до этого мгновения безмятежно покоился на соседнем столе, медленно, с влажным хрустом разрываемой ткани, появилась тонкая, белая рука с чёрным когтями.

Я успел заметить только узкую изящную ладонь, несоответствия мой мозг выявил не сразу. Только спустя через некоторое время отметил про себя чрезмерно длинные, идеальные пальцы, алебастровую кожу без единой морщинки. А затем фаланги с влажным хрустом хрящей вывернулись в обратную сторону. Плотный шёлк вздулся пузырём и скользнул вниз, но не полностью. Наружу вывалился локоть с лишним, вывернутым в обратную сторону суставом.

По спине пробежал холодок.

— Второй… Второй саван! Внимание! — рявкнула Эдна.

Сестра Ари с металлическим лязгом тяжело шагнула вперёд. Но направилась она не к рождающейся из ткани новой твари из варпа, как я того ожидал, а возникла монолитной стеной аккурат между застывшей Аврелией и алтарным серебром шкатулки. Ствол громоздкого болтерного пистолета в её правой руке хищно уставился на шевелящийся саван. Левая бронеперчатка с гулким грохотом впечатала в роккритовые плиты пола тяжёлый штурмовой щит, наглухо перекрывая регентше любой доступ к сорванным покровным нитям и малой печати. Она отрезала её от артефакта.

— Отойдите от ларца, миледи. Назад, — тяжело бросила сестра Ари голосом, искажённым вокабулятором шлема.

Аврелия лишь чуть повела подбородком. У самых её ног всё так же валялось раскуроченное серебро, под которое уже густо затекала кровь выпотрошенного жреца.

— Сестра… Как вас там? Вы смеете мне угрожать? — тон наместницы оставался пугающе безмятежным. — Прямо у траурного алтаря?

— С линии… С линии огня я вас убираю, — Ари даже не шелохнулась. — Руки держите, чтобы я видела. Предметы и шкатулку не сметь трогать.

— Но в нём печать. Священная печать павших.

— Из-под савана вашего только что демон вылез! — прорычала воительница. — Печать на полу полежит. Пока первый пост команду не даст или техножрец, что очищение завершено. Никто тут ничего не тронет!

Аврелия плавно, с ледяным превосходством перевела взгляд на старшую из храмовниц.

— Сестра Рейк, ваша младшая послушница, я смотрю, уже самолично святынями распоряжается? И чинами обряда?

Эдна ответила далеко не сразу. Она словно сканировала кипящую крипту, стараясь не выпускать из виду выкручивающуюся вторую конечность и кровавую давку у бокового прохода.

— Дело Ари говорит. Отойдите от ларца, миледи.

Аврелия молча, с оскорбительной грацией отступила на полшага. Этого мелкого зазора оказалось вполне достаточно. Ари тут же железной плитой массивного штурмового щита оттеснила Аврелию от реликвии ещё дальше. Её болтер намертво прилип прицелом ко второму погребальному покрову. А под белой тканью уже бугрилась вытягивающаяся шея, с влажным чмоканьем разевалась противоестественная пасть.

— Сестра Кайра! Выбери сектор для своего огнемёта, — приказала Ари. — Давай-ка зальём этот саван освящённым прометием.

— Вокруг много людей. Директрису перекрывают.

— Так не через людей стреляй! Угол найди.

И тут в самое пекло полезла гражданская. Та самая ополоумевшая баба с лотком, которую секунду назад грубо отшвырнули от эпицентра, по-пластунски поползла прямо к столу. Двигалась она не к спасительному выходу, а строго в обратном направлении, не отрывая остекленевших глаз от Аврелии, и маниакально тянула дрожащую ладонь прямо к серебряному ларцу — словно рабское желание вернуть всё в порядковый, канонический вид наглухо выжгло в её мозгу сам инстинкт самосохранения.

Мне стало отчётливо ясно, что сейчас она навстречу своей смерти двигается. Вы видели, что случается с человеческим черепом, когда на него наступает керамитовый ботинок силовой брони? Я видел. Ничего хорошего. Но женщина упорно продолжала ползти и совсем не под ноги сестре Ари.

— Тряпку не трожь! Лежать! — взревел я со скамьи.

Но она не вняла.

Вторая тварь выпросталась из-под савана одним текучим змеиным рывком. Сперва бледная маска лица, затем узкие плечи, и, наконец, — непомерно длинное мускулистое бедро с вывернутым назад коленным суставом. Существо молниеносно рубануло хитином сквозь воздух вниз, ровно в ту точку, где дурная баба только-только приподнялась на худых коленях.

Шипастая клешня с хлюпаньем вошла гражданской точно в спину, под самую лопатку. Зазубренное лезвие прошило грудную клетку насквозь и с лязгом чиркнуло по металлу перевёрнутого лотка.

Ари спустила курок. Реактивный снаряд тяжело впечатался твари в живот, разворачивая её изуродованное тело вокруг поперечной оси, заставив совершить вынужденное акробатическое сальто и срывая белый шёлк вместе с дымящейся кожей. Женщину с лотком силой удара швырнуло на роккрит. Она рухнула навзничь, булькая пробитыми лёгкими, а её скорченная рука всё ещё упрямо тянулась к картушу малой печати.

Ари не стала дожидаться, пока выродок оклемается. Тяжёлая подошва силового доспеха с хрустом врезалась в бок серебряного ларца. Артефакт юзом, с диким скрежетом улетел глубоко под дубовый стол, подальше от загребущих тонких пальчиков Аврелии. Затем сестра хладнокровно сменила магазин и всадила второй болт почти в упор. Голова твари влажно лопнула. Густая маслянистая жижа веером окропила нежный белый шёлк. Существо осело.

— Ларец… под столом, — тяжело дыша вокабулятором, доложила Ари. — Миледи, за спину мою встали! Живо! Эдна, саван этот чистим огнём?

— Отставить пламя! — прорычала командир. — Свои кругом, пожжёте гражданских! Успеется. Не время для прометия…

Со стороны бокового прохода истошно, на разные голоса, ответили воплем. Там ситуация окончательно рухнула. Помятые гвардейцы Вейна самоотверженно пытались выдавливать паникующую биомассу через узкую боковую створку — мёртвая воля архимилитанта всё ещё железно держала их в узде. Один солдат, с наполовину сожжённой щекой, намертво в распор встал у косяка. Он плечом вминал толпу в дверной проём, пинками и матом проталкивая наружу выживших писарей, скулящих певчих и раненых. Второй боец горизонтально вжал лазган себе прикладом в плечо, но стрелять он пока не мог, перед ним метались гражданские. Третий, ломая ногти, за ремень волок контуженного санитара, а тот, обезумев от боли, мёртвой хваткой вцепился в резную ножку стола и кричал, что его забыли святой водой окропить.

— Приказ был — выводить! — надрывался боец с ожогом, сплёвывая кровь. — Живые, пошли наружу все, кому сказал! Мёртвые… мёртвые тут подождут!

И тут у него над головой нарисовалась третья тварь. Демон вынырнул прямо из-под массивного постамента, где располагался хор певчих сервиторов. Низкая, вытянутая, как ободранная борзая собака. С гипертрофированными задними лапами и слепой узкой башкой. Тварь бесшумно метнулась по самому краю стола, с лязгом полоснув когтями по медной грудине киборга. Прыгнула она вовсе не на матерящегося солдата. Она рухнула прямо на брезентовые носилки, которые два клерика как раз пытались протиснуть в злосчастную створку.

Носилки перевернулись. Раненый с нашлёпкой грязных бинтов на распоротом животе с глухим стуком свалился на роккрит. Удерживающие ремни с треском лопнули, ноги бедолаги тяжело ударили по деревянному полотну спасительной двери. Узкий проход немедленно, наглухо закупорило бьющимся телом, стальной рамой носилок и двумя священниками, которые, вместо того, чтобы спасать человека, кинулись подбирать рассыпавшуюся по камням обрядовую макулатуру.

Солдат с обожжённым лицом не стал палить. Он сходу жестоко, с оттягом пнул мешающие носилки. Затем пудовой пятернёй сграбастал ближайшего служителя за шитый ворот и с размаху, до хруста, впечатал его спиной в каменную кладку.

— Бумажки брось, идиот поехавший! — взревел вояка.

Собакоголовая тварь сжалась пружиной и прыгнула во второй раз. Она с разлёту врезалась второму бойцу прямо в плечо. Задние крючковатые лапы с визгом вгрызлись в нагрудник кирасы. Шипастая передняя конечность крест-накрест рубанула солдата по незащищённой шее. Гвардеец охнул и от спазма всадил лазерный луч прямо себе под ноги. Яркая вспышка квантового заряда выбила фонтан раскалённой каменной крошки и капель кипящего роккрита, заставив визжащую толпу у выхода в животном ужасе отшатнуться назад, в Зал Предстояния.

Ари хищно крутнулась на звук пальбы.

— Бойцы, носилки с прохода сдёрнули! Живо! Мириам, дай чистый сектор!

— Да нет тут чистого! Гражданские везде!

— Так сделай!

Сестра Мириам не стала переть напролом. Она текуче сместилась влево, притираясь керамитовым плечом к холодной стене. Меланхолично оттеснила локтем застывшего в ужасе клерика, не глядя перешагнула через упавшие фолианты. Затем хладнокровно поймала пульсирующий хитин твари в узенький, в ладонь шириной, просвет между деревянным косяком и дёргающейся спиной гвардейца.

Болтер гавкнул один раз.

Крупный калибр вошёл приземистой твари аккурат в бочину и влажно размазал её зловонные внутренности по бесценной древней створке двери.

Обожжённый гвардеец даже не повернулся на взрыв.

— Проход свободен! Носилки сдёрнули! — хрипел он. — Двух ходячих — наружу! Этого… подмышки бери! Всех перестреляю, твари, если не уберетесь с прохода! Себя погубите и нас заодно!

Он грубо подхватил орущего раненого со вспоротым животом, силой оторвал его от пола, взвалил себе на плечи и поволок в дверь, оставляя за собой на граните широкую, лоснящуюся бордовую полосу.

Ясно, что там жизненно необходима была простая грубая сила.

Внутри больно дёрнулся профессиональный инстинкт — рвануть туда. Хотя бы пинком отбросить с дороги эти чёртовы сломанные носилки. Или помочь парням вытянуть контуженного так, чтобы его кишки окончательно не размотало по грязным плитам. Моя левая нога рефлекторно сорвалась с опоры, плечо уже оторвалось от жёсткого края скамьи. Я сместил вес. И Гарт подо мной немедленно выгнулся железной дугой. Проклятый ремень проскользнул в ладони. И… Кожа лопнула у самой пряжки. Марта с рычанием, навалившись всем корпусом, впечатала раскрытую ладонь ему прямо в центр грудной клетки. Ливий с отчаянием обречённого обхватил расхлябанную повязку на боку обеими трясущимися руками.

— Кром, твою мать! — взвизгнула старший госпитальер. — Ремень!

Я с проклятиями снова затянул жгут. Гарт даже не брыкался. Его остекленевший, расширенный взгляд не цеплялся ни за разорванных тварей, ни за лужи крови, ни за застывшую фигуру Аврелии. Пациент неотрывно пялился на лестницу. В ту невидимую точку, где густой фиолетовый свет уже хищно переполз через грань камня и теперь пульсирующими щупальцами тянулся к клятвенной пластине на башмаке замершего Серафима.

— Она… ждёт, — прошелестел Гарт.

Голос его дребезжал потусторонним, тихим восторгом.

— Кто бы там… тебя ни ждал… пусть ещё подождёт! — сквозь зубы процедила Марта, капая едким потом на его бледное лицо. — Император защищает, капрал…

— Тимон! — рявкнул я, не оборачиваясь.

— Я… я тут, Матвей, — донёсся сдавленный голос подмастерья.

Я отыскал его взглядом. Он забился между скамьёй и стеной. Его лицо показалось белее больничной простыни, на худой коленке сочилась кровью свежая ссадина. Взгляд парня был абсолютно затравленным — так смотрит в пустоту человек, только что уяснивший предельно простую истину, что керамитовой силовой брони и болтеров на всех желающих в этом зале категорически не хватает. Я перехватил скользкий ремень.

— К ране не лезь руками, — часто смаргивая едкий, заливающий глаза пот, рыкнул я. — Пряжку стальную видишь?

— В-вижу…

— Вот и берись за неё. И тяни на себя, пацан… просто тяни изо всех сил…

Тимон неуверенно, подрагивающими пальцами потянулся к грубой коже фиксатора. В этот миг Гарт хрустнул позвонками, тяжело вывернув голову в его сторону. Губы капрала медленно разъехались в ласковой, какой-то всепонимающей и потому до одури жуткой улыбке. Подмастерье мгновенно оцепенел.

— В рожу его не пялься, — рявкнула Марта. — На ремень смотри. Это варп-психоз. Так бывает.

Мальчишка судорожно, словно утопающий за спасательный линь, вцепился в ленту. Потянул.

— Молодчина, — бросил я сквозь стиснутые зубы. — И теперь не смей отпускать, пока я лично не скомандую обратное.

— А если он… бормотать что-то начнёт?

— Если пасть откроет… Брикса вспомни. Представь, что это он после третьей кружки масека очередной бред несёт.

Тимон стиснул зубы и кивнул.

— Я понял, Матвей. Сделаю.

Жуткий, шелестящий смех Гарта прорвался сквозь бурлящую в горле кровь. Ливий с остервенением вогнал длинный стальной зажим ещё глубже в пропитанную сукровицей повязку на боку. Пациент даже бровью не повёл.

Понятно, что физиология окончательно сдавала свои позиции, истерзанная не столько шоком от массивной кровопотери, сколько неотвратимым напором чужеродного, инфернального бреда. Капрал уже почти не принадлежал нашему миру.

Нервы натянулись струной.

— Дрянь дело, — выплюнул старший медикатор. — Болевого отклика совершенно нет. Он уже собственную плоть не чувствует.

— Чувствует он всё прекрасно, — огрызнулась Марта, ожесточённо растирая пот по лбу. — Просто… он уже не здесь обитает.

Механизм лязгнул. Ферр Вольт, до этого снимавший показания с терминала, развернулся неожиданно резко. Его инструментальный сервитор послушно подкатился к каменной кладке. Механическая клешня вздёрнула галогеновую лампу. В резком, слепящем свете стало видно свинцовую пломбу на древней панели. Нижний край серого металла уже не просто потемнел от времени — он тошнотворно пузырился. Из-под расплавленного свинца тонкой, извивающейся струйкой тянулся едкий дымок. Тяжёлый запах раскалённого металла и горелого технического лака беспрепятственно протиснулся сквозь бронзовую решётку вентиляции у пола и ударил мне прямо в ноздри. Желудок болезненно скрутило.

И тут над трупами метнулась длинная тень. Одна из вылупившихся приземистых тварей гигантской блохой перемахнула через вывернутые потроха церемониймейстера. Она ринулась прямо к позициям техножреца.

Монстр двигался верхами, прямо по дубовым столам, — его передние когтистые лапы опускались на дерево с обманчивой кошачьей мягкостью, тогда как задние, невероятно мощные конечности, толкали длинное туловище вперёд ломаными, тошнотворными рывками. Прямо на её траектории, у каменной стены, замер певчий сервитор. Это был невероятно старый, изношенный механизм — из тех, что обычно пускают на переплавку ещё до полного отказа систем, — с позеленевшей бронзовой пластиной на груди и человеческим черепом под медным венцом. И вдруг этот кусок аугментированного мяса хрипло, надсадно затянул литанию! Не полный канонический текст, а обрывочный, заедающий, как на испорченной плёнке, кусок про святую кровь и вечную чистоту.

Тварь резко дёрнула безглазой мордой на звук.

— Сервитор! — проскрежетал Ферр. — Отключить источник звука! Немедленно!

Никто из гражданских даже ухом не повёл. Какой-то клерк в панике забился под скамью. Другой судорожно вцепился в стонущего раненого. Третий просто прилип потной спиной к штукатурке и тупо, не моргая, смотрел на Аврелию.

Жрец выдал злую, трещащую очередь на бинарном коде. Его личный сервитор тут же сорвался с места, но варпова гончая оказалась в разы проворнее. Она мощно оттолкнулась от расшатанной столешницы. Прыгнула прямо на бронзовую грудь поющего полумертвеца. Крючковатые когти со скрежетом распороли металл, а вытянутая башка с размаху, с влажным хрустом вбилась прямо в вокс-решётку. Священная литания оборвалась тоскливым свистящим визгом порванных мембран. Люди у бокового прохода в животном ужасе снова шарахнулись назад. Они всем весом навалились на матерно орущих бойцов Вейна.

— Вырубите… вырубите же кто-нибудь эту шарманку! — простонала Марта.

Серафим в тоже самое время прицелился прямо в густое фиолетовое марево, вибрирующее над самым полом. Из этого больного, пульсирующего света медленно, цепко вытягивались длинные белые пальцы. Они скреблись по шершавому краю роккрита. Острые ногти сдирали старую масляную краску, оставляя за собой на камне влажные, дымящиеся полосы. Новая тварь лезла из варпа.

--

Про нашу благодарность за вклад в искоренение ереси

Естественно, мы не могли оставить без особой метки всех кто решил поддержать благое дело искоренения ереси звонкой монетой. Мы, благодарим всех за награды нашей книги и хотим отблагодарить вас памятными карточками. Весь набор состоит из семи карточек. Ровно по количеству клятв Святой Девы. Естественно, что отдать их просто так мы не можем. Сами понимаете… Отчётность, бюрократия. Да и дело искоренения ереси требует пожертвований.

Империум Человечества нуждается в твоей поддержке. Если желаешь получить карточку, отправь награду. Желаешь получить ещё одну, нужна ещё одна награда. А если хочешь получить весь набор… Ну вы поняли. Наград должно быть семь. Даже если это будет символическая сумма, никак на ваш бюджет не влияющая, мы это оценим. Потому что это ощутимый и осязаемый показатель нашей работы. Потому что для нас важно чувствовать и знать, что подолгу работаем над каждой книгой не напрасно. Если тебе нравятся наши книги, пожалуйста, не забывай ставить лайки и оставлять комментарии. Подписывайся на нас здесь на АТ, Бусти и ВК. В социальных сетях публикуются новости и книги перед тем как они будут выкладываться на площадки-агрегаторы.

Читай, собирай карточки, подписывайся, поддерживай Империум!

Искореним ересь вместе!

— Удерживаем нижнюю ступень лестницы! — густой бас Серафима перекрыл шум. — Ни шагу назад! Никого не пускать в Зал Саркофага!

— У панели враждебная форма, — механически доложил Ферр Вольт.

Техножрец плавно, без суеты вскинул один из своих рабочих инструментов. Ослепительно-синяя дуга электрического разряда со свистом ударила твари прямо в грудную клетку. Демон с шипением оторвался от растерзанного певчего киборга. Существо рухнуло на спину, но мгновенно сгруппировалось, вскочило на шипастые лапы и, глухо рыча, снова ринулось к искрящей панели.

— Миряне, отойдите! — скомандовал техножрец.

Один из служек, прятавшийся под дальним столом, воспринял фразу предельно превратно. Старик на четвереньках пополз не прочь от надвигающейся угрозы, а ринулся вдоль плинтуса прямиком в опасную зону. Он вклинился аккурат между жрецом и готовым прыгнуть чудовищем.

Ферр замешкался. Бить плазменным разрядом сквозь кусок человеческого мяса означало неминуемую потерю энергоэффективности выстрела — сектор обстрела оказался наглухо перекрыт. Тварь сжалась для решающего броска.

Солдат с обожжённой щекой ударил из-за спин прямо из дверного проёма. Горячий луч с сухим треском прошил спёртый воздух, обдав жаром лысину ползущего старика. Лазер прожёг угол стола и с влажным хлопком впечатался монстру в заднюю лапу. Существо с истошным визгом завалилось на бок. Личный сервитор Ферра немедленно подкатился вплотную. Размашистым гидравлическим ударом железного манипулятора он намертво пригвоздил узкую башку демона к каменной плите. Техножрец сделал выверенный шаг вперёд. Он хладнокровно приставил инструмент к основанию черепа чудовища и вдавил спуск. И голова послушно лопнула, взорвавшись миллиардом чёрных капель. Едкая вонь жжёной плоти перемешалась с ароматом плавящегося металла.

— Благодарности не надо! — хрипло гаркнул солдат от двери, утирая чёрную кровь со лба.

— Ферр Вольт не формировал запрос благодарности, — бесстрастно отозвался жрец.

— Ну и славно! — Вояка с рычанием развернулся обратно к затору. — Выход! Дальше двое пошли! Командир сказал выводить мясо!

Сестра Ари, подобравшись к реликвии, намертво держала контроль над целым сектором. Что-то громко лязгнуло.

— Мириам, откроешь проход! — команды сыпались от неё рублеными кусками свинца. — Кайра, ларец на мне! И леди-регент! Из болтеров стрелять только наверняка. Про огнемёты пока забыли… тут и свои сгорят заживо, а не сгорят, так задохнуться!

— Ари! У левого стола… ещё один погребальный покров! — перекрыла гвалт Кайра.

Третий белоснежный кусок шёлка на дальнем столе, как и предыдущие, пошёл мелкой рябью по самым краям. Одна из воительниц вскинула болтер, намереваясь разнести ткань в клочья. Но путь смертоносному свинцу преградил живой щит. На коленях, прямо перед расшатанной подставкой, застыл дряхлый служитель Печати Свечи. Старик мёртвой хваткой прижимал к впалой груди тяжёлую бронзовую пластину с наплывами ритуального воска. Он затравленно крутил седой головой, совершенно не соображая, в какую сторону ему ползти, чтобы спасаться.

— Прочь от погребального покрова! Отойди! — рявкнула Ари.

Служитель поднял полоумное, залитое слезами лицо и что-то запричитал.

Я понял, что старик совсем умом поехал.

— Тебе жить надоело, дед?

Он словно не слышал сестру битвы, бормоча что-то вроде молитвы. Ари не стала больше тратить драгоценное время на душеспасительные беседы. Вместо того, чтобы всадить болт в шевелящуюся ткань, она выстрелила прямо в резную ножку подставки. Тяжёлый снаряд разнёс древнее дерево в пыль. Стол с жалобным скрипом накренился. Покров соскользнул на каменный пол вместе с той влажной, пульсирующей мерзостью, что стремительно росла под ним. Недоразвитая тварь ещё не успела распрямить вывернутые суставы. Кайра поймала барахтающийся кокон на прицел и двумя короткими выстрелами вбила нечисть в роккрит.

Старого фанатика ударной волной отшвырнуло на спину. Но заветная бронзовая пластина так и осталась намертво зажатой в его трясущихся пальцах.

— К стене ползи! — жёстко приказала Ари. Вокабулятор шлема придал её голосу стальных ноток.

Старик слабо засучил ногами по полу. На этот раз инстинкт самосохранения погнал его в правильном направлении.

Аврелия всё это время безмятежно стояла прямо за широкой, бронированной спиной боевой сестры. Она наблюдала за кровавой мясорубкой без единой тени страха или суеты на аристократическом лице.

— Вы весьма недурно командуете, Сестра, — мягко обронила леди-регент, не опуская острого подбородка.

Ари даже не повела керамитовым наплечником. От сектора обстрела она взгляда не оторвала.

— Молчать, миледи.

— Надо понимать, это официальный приказ?

— Это искренняя просьба человека, у которого сейчас катастрофически не хватает времени вспоминать ваш титул.

Аврелия снисходительно, тихо усмехнулась. Эдна эту ядовитую усмешку если не заметила, то услышала. Я отчётливо понял это по тому, как чуть сдвинулась её голова и подобрались плечи. Но вместо пустой, самоубийственной перепалки Сестра хладнокровно всадила болт в ту самую тварь, что упорно лезла из-под нижней ступени. Демон как раз вытягивал мышечное, лишённое кожи плечо из фиолетового света. Крупнокалиберный снаряд мгновенно оторвал существу верхнюю часть туловища. Влажные, дымящиеся куски мяса веером разлетелись по лестнице.

Свечение не погасло. Из лилового марева тут же, скребя когтями, полезли новые конечности и извивающиеся щупальца.

Грудную клетку сдавило.

— Серафим! — крикнула Эдна.

— Это мой рубеж. Я его не брошу! — отрезал старый гвардеец.

— И не просила! Сколько времени ещё есть?

Мужчина тяжело посмотрел на сочащуюся слизью нижнюю ступень. Затем перевёл взгляд на связку ключей в своей мокрой ладони.

— До прорыва… до полного прорыва — минуты. А может, меньше.

— Ферр!

— Ферр Вольт не может ничего добавить, Сестра, — проскрипел магос перегруженным вокабулятором, прилаживая к механическому манипулятору плазменную пушку. — Решение признано рациональным. Рекомендация: готовьтесь защищать ваши жизни.

И тут из бокового прохода прорезался сигнал. Из глубины коридора, что шёл сразу над лестницей, ведущего прямиком к Залу Саркофага, ударил задыхающийся вокс. Сначала динамик выплюнул грязную, режущую ухо помеху. Следом прорвался женский голос. Сорванный. Совершенно истошный, вибрирующий на грани кровавого полоумия:

— У саркофага… тварь крупная! Огневой контакт… нужна…

Остаток мольбы наглухо перекрыла длинная, тяжёлая болтерная очередь. После чего связь окончательно сдохла. В ушах стоял противный, высокий звон. Вокс, вероятно, окончательно сдох. Я почувствовал, как под ложечкой разливается знакомый холод, который всегда приходит, когда единственная нить, связывающая тебя с внешним миром, обрывается. У нижней ступени Серафим продолжал методично вбивать заряды в фиолетовую мерзость, и вспышки от выстрелов неслабо били по глазам, а звук выстрелов эхом отдавался в сводах зала. Эдна замерла, вперив взгляд в сторону Зала Саркофага, а Ари стояла у ларца, словно живой щит, заслонявший Аврелию. Я же сжимал плечо Гарта и чувствовал, как под моими пальцами мелко и часто дёргается мышца.

Он уже не чувствовал боль.

В голове промелькнула клиническая мысль о том, что капрал прямо сейчас просто перешагивает какой-то невидимый порог, когда перестаёт реагировать на разрывы собственной плоти. Ливий, сосредоточенно нахмурившись, вдавил пальцы ещё глубже в край раны и выругался. Коротко и без фантазии, просто обычное грязное ругательство, никакого изящества.

— Пульс пляшет, — пробормотал он, не отрывая взгляда от повреждений. — Зрачки почти не реагируют на свет.

— Он же на голос в воксе ответил, — подала голос Марта, пытаясь перехватить кровотечение.

Я хотел поспорить. Мне казалось, что Гарт слышал вовсе не слова, а ту самую вибрацию, от которой у меня самого по затылку пробежал мороз. Гарт не смотрел на нас. Его взгляд блуждал в пространстве где-то над головами Марты и Ливия.

— Матвей… — тихо позвал Тимон, чем напомнил мне о своём существовании.

Похоже, парень совсем забылся. Он вытянулся в струнку, поднявшись слишком высоко над скамьёй, и, задрав шею, пытался разглядеть что-то у панели Ферра. Тем самым он мешал Марте работать. Я подумал, что это был бы самый подходящий способ погибнуть для четырнадцатилетнего мальчишки — просто помешать взрослым делать свою работу. Такая глупость казалась почти естественной.

— Ниже пригнись, — приказал я. — Выстрелы не только в цель бьют, но и шальные случаются.

— Я же вижу, кто куда стреляет…

— Вот поэтому и пригнись.

Я ухватил его за край халата у самого плеча и резко дёрнул на себя. Тимон присел рядом со скамьёй, с глухим стуком ударился бедром о ножку, но даже не пискнул. Испуг, как мне казалось, иногда учит быстрее, чем недели моей самой солёной ругани.

И тут у стены, где возился Ферр, звякнул металл. Я обернулся, потому что в нос снова ударил едкий, тяжёлый запах горячего лака и свинца. Под лампой техножреца зияла вскрытая панель старой линии подачи боеприпасов, вокруг которой в беспорядке валялись инструменты, обрывки кабелей и кусок обугленной изоляции. Рядом лежал мёртвый певчий сервитор с раскуроченной вокс-решёткой. К этому месту, переступая через обломки стола и запекшуюся кровь церемониймейстера, медленно ползла низкая, бесформенная тварь.

Ферр даже не позвал на помощь. Он лишь повернул к существу свой красный окуляр, и из-под тяжёлой рясы бесшумно выскользнул тонкий механодендрит с плазменным резаком на конце.

— Миряне, — проскрежетал он через синтезатор. — Ферр Вольт сейчас применит инструмент. Жалобы на ожоги приму только от тех, кто после этого сохранит способность говорить.

Тимон, вопреки всему, снова вскинул голову.

— Малый мирянин, — добавил Ферр, даже не удостоив его взглядом, — Лечь. Сейчас же.

— Слышал, магоса? — негромко спросил я.

Тимон рухнул на живот за скамьёй так стремительно, будто всю свою короткую жизнь мечтал исполнять приказы техножреца Марса.

Тварь внезапно прыгнула, заставив меня вспомнить, что у меня тоже на поясе кобура имеется.

Как только Эдна вместе с сёстрами Битвы ушли в Зал Саркофага, атмосфера вокруг нас мгновенно переменилась — и переменилась отнюдь не в лучшую сторону. Пока они находились в Зале Предстояния, само их присутствие удерживало обстановку от того, чтобы сорваться в тотальный хаос. Твари буквально упирались в тяжёлую керамитовую броню, грохот болтеров и холодную сталь дисциплины сестёр-храмовниц. Теперь же каждый рубеж удерживали гвардейцы. Они, конечно, ещё были способны стрелять и выкрикивать команды, но общая ситуация сразу же резко ухудшилась. Воздух буквально стал гуще и тяжелее, пропитавшись страхом и отчаянием.

Я почувствовал, как по спине пополз мерзкий холодок, а в груди зашевелилось дурное предчувствие. Серафим стрелял почти без пауз. Он лишь изредка прерывался, чтобы перезарядить лазпистолет. Из портала, разливавшегося фиолетовым светом, как из вязкого киселя, лезли кошмарные создания. Они проступали в реальности постепенно, словно проталкивались сквозь невидимую преграду.

Там были белые конечности с лишними суставами, отвратительные и в то же время завораживающие противоестественным совершенством отдельных частей морды, плечи, обтянутые гладкой, неестественно гладкой кожей. Руки с длинными когтями, клешни, напоминавшие крабьи, но покрытые тонким человеческим эпителием — всё это выползало из портала, будто реальность решила взять отпуск и начала трескаться под натиском чужеродных сущностей. Серафим успевал поражать тварей прежде, чем они успевали закрепиться в нашем мире. Он ловил момент и точным выстрелом срезал конечности, прожигал пасти, а вторым и третьим выстрелами отправлял обратно в пустоту то, что из Имматериума пришло без приглашения.

Фиолетовый свет тем временем разлился уже по всему пространству Зала Предстояния. Вокруг плыли клочья лилового тумана, оседая на плитах, цепляясь за колонны, проникая и заполняя углы. Щели разлома у нижней ступени лестницы, едва заметные в самом начале, теперь горели ярким фиолетовым светом. Он сочился, как грязная кровь через плохо наложенный шов на ране. И количество разломов постоянно росло. Сначала появлялась тонкая полоска, затем из неё вылезала клешня или гладкая голова без глаз. В этот миг кто‑нибудь рядом начинал истошно орать — крик тут же тонул в грохоте выстрелов и рёве тварей.

Певчие сервиторы сорвались сразу в несколько голосов, и от этого становилось ещё страшнее. Один тянул литанию о рассветном вознесении павших, будто в зале всё ещё шла торжественная церемония, его голос звучал монотонно и отстранённо. Второй сбился на похоронный распев, но повторял одну и ту же строку всё быстрее и быстрее, пока слова не превратились в ритмичный металлический кашель, похожий на предсмертные хрипы. Третий заклинил на нелепой фразе про чистоту погребального покрова. Он произносил её снова и снова, с тупым механическим старанием, пока из разлома к нему ползло низкое варп‑отродье.

Это существо было лишено всякой формы. Тварь передвигалась на руках и одном обрубке. Верхняя часть тела пыталась казаться женственной. Гладкая и упругая полная грудь, тонкая шея, красивое девичье лицо с совершенными пропорциями — но ниже всё сбивалось в мокрый хвост из мяса, жил и бледной кожи. На роккритовых плитах пола за этим хвостом оставались слизь и кровь. От существа тянуло приторными духами, как если бы дешёвый парфюм плеснули на гнилое мясо. Запах смешивался с вонью стреляного пороха, от чего желудок грозило скрутить в спазме.

Служитель Печати Свечи лежал у хора певчих сервиторов уже по частям. Верхняя половина его тела смотрела лицом в пол, мёртвая рука всё ещё сжимала отключающую пластину. Нижнюю часть протащило под стол, и по широкому, жирному следу крови с чёрными сгустками и белыми обломками костей можно было понять, куда именно. Я не видел, кто его добил, — в хаосе боя невозможно было уследить за всем. Он не успел остановить песнопения сервиторов, и певчие добавляли к выстрелам и рёву демонов обрывки обрядовых литаний, создавая какофонический фон и добавляя ситуации вокруг мрачного сюрреализма.

— …чистота покрывала свидетельствует… чистота покрывала свидетельствует… — голос сервитора был ровным и безжизненным.

От этого звука мне вдруг захотелось ударить сервитора чем‑нибудь тяжёлым, заставить его замолчать, разорвать эту безумную петлю. Но я лишь сжал зубы и перевёл прицел на новую тварь, выползающую из разлома.

Гвардейцы Вейна уже не выводили людей. Пока демоны перекрывали проход и рвали тех, кто застрял у створки, выводить стало некого. Тех, кого успели вытолкнуть к боковой двери, увели. Остальные остались в зале вместе с нами — прижатые к стенам, прячущиеся за опрокинутой мебелью, застывшие в ужасе.

Одна далеко немолодая женщина попыталась пролезть между перевёрнутым столом и носилками. Демонетка достала её из‑под стола и сделала это почти бережно, будто помогала подняться после падения. Лицо у твари было красивым, как у девы с церемониального витража, но взгляд оставался пустым, лишённым всякого смысла. Затем демонетка раскрыла клешню и одним движением вспорола женщине живот от груди до пояса.

Женщина сначала посмотрела вниз. Она, кажется, не поверила, что горячие внутренности теперь лежат у неё на юбке. Демонетка наклонилась к её лицу, нарочито ласково провела когтем по щеке и перерезала ей горло. Женщина успела лишь мокро всхлипнуть, прежде чем умерла.

Один из писарей прижался спиной к колонне. Он пытался закрыться от ужаса ведомостью, будто бумага могла защитить его от творящегося кошмара. Демон с лицом юноши и пастью под подбородком встал перед ним и наклонил голову, будто внимательно читал строки. А затем ударил писаря клешнёй в грудь. Листы взлетели белой россыпью, и на них сразу легли красные брызги. Писарь осел, но демон подхватил его, дёрнул в сторону — рёбра разошлись с сухим хрустом.

Гвардейцы перестроились сами, без приказа Ари. Опытные бойцы не ждали объяснений, когда враг уже дышит в лицо. Обожжённый сержант почти сразу сорвал голос, но продолжал командовать. Исключительно матом, резкими жестами и пинками.

— Левый стол! — рявкнул он, перекрывая шум. — Перевернуть, идиот! Двоих за него! Добивай, мать твою за ногу! Добивай!

Он и сам стрелял короткими очередями, не жалея зарядов. Один гвардеец встал коленом на грудь демонетке, которую только что сбили с раненого, и выстрелил ей в пасть. У твари были тёмные губы, слишком ровные зубы и гладкий подбородок. Когда лазерный луч попал ей в рот, вся голова превратилась в мясную розу. На плиту хлынула густая чёрная кровь с серебристой слизью. Плоть на краях раны задымилась и начала сереть, словно бы её выжигало изнутри.

Другой гвардеец перехватил низкую тварь у самого прохода. Он дал очередь в бок, но та резво отпрыгнула и всё равно успела вспороть ему бедро. Клешня вошла под край брони, провернулась и вытащила наружу красный жгут мышцы. Гвардеец сел на пол, зажал рану ладонью и продолжал стрелять из положения сидя.

Сержант пнул его сапогом в плечо:

— Перед собой смотри! — заорал он. — Бедро потом перевяжут, если ты сейчас всем спины не откроешь!

Гвардеец поднял ствол и снял тварь с края перевёрнутой лавки.

У хора певчих сервиторов стало совсем плохо. Нестабильное варп‑отродье добралось до первого железного певчего и вцепилось ему в корпус. Металл взвизгнул, будто живой. Сервитор продолжал петь, пока демон не вогнал клешню в горловую решётку и не вырвал оттуда пучок проводов вместе с плотью. Литания оборвалась на середине слова. Раздался резкий металлический лязг, и повисла тишина, но всего на долю секунды, тут же разорванная новым рёвом тварей.

Второй певчий тут же запел громче:

— …чистота покрывала свидетельствует… чистота покрывала свидетельствует…

На этот раз нервы не выдержали у Сестры Ари. Тяжёлый болтерный пистолет в её латной перчатке рявкнул так, что ближайший живой клерик, решивший, что самое безопасное место сейчас неподалёку от Сестры Битвы, просто задницей сел на пол, инстинктивно прикрывая голову руками. Звук выстрела гулко прокатился по огромному пространству, перекрыв на мгновение и рёв демонов, и отчаянные крики людей. Болт ударил певчему в горловой имплант — металл не пережил удара, разорвался с пронзительным визгом, голову сервитора мотнуло назад так, что она оторвалась от позвоночника и повисла на жалких ошмётках плоти. Литания прервалась резким скрежетом, будто кто‑то провёл гвоздём по стеклу, и наступила короткая, обманчивая тишина, тут же разорванная новым рёвом тварей.

Ари, не теряя ни секунды, перевела ствол на новую цель. Вторым выстрелом она разнесла варп‑отродье, вцепившееся в корпус сервитора. Болт вошёл твари под грудь и вышел через спину вместе с чёрными рёбрами, разбрасывая вокруг ошмётки плоти и тёмной жидкости. Куски плоти разлетелись причудливым фонтаном, тварь несколько раз дёрнулась и издохла.

Аврелия стояла за спиной Сестры Ари — бледная, прямая, спокойная, словно статуя, высеченная из мрамора. Вокруг неё кипело сражение. Гвардейцы в упор расстреливали демонов, певчие сервиторы издавали жуткие металлические хрипы, гражданских рвали на части у столов, на полу у ларца лежали кровавые ошмётки. А леди де ля Восс всё ещё выглядела так, будто ждёт, когда эти незначительные обстоятельства перестанут мешать обряду, — её поза и выражение лица, говорили об отстранённом царственном спокойствии.

Она чуть повернула голову на голос заклинившего сервитора — тот всё ещё повторял свою нелепую фразу, монотонно и безжизненно:

— Даже повреждённое горло помнит службу, сестра. Ваша крепость достойно воспитала своих мёртвых и почти мёртвых.

Ари ответила выстрелом — не в Аврелию, разумеется, а в пол рядом с рукой, которая вылезла из‑под покрова за спиной леди де ля Восс. Болт разорвал кисть и край стола, дерево треснуло, щепки разлетелись в стороны. Покров сполз, и под ним открылось лицо демонетки — почти человеческое, гладкое, с закрытыми глазами, но с огромной пастью. Когда демонетка раскрыла её, из неё выпал длинный розовый язык, раздвоенный на конце, как у змеи. От этого вида у меня по спине пробежал холодок, а пальцы крепче сжали оружие. Мне доводилось о таком слышать, но я всегда считал это преувеличением.

— Ваши красивые речи слишком часто рожают мерзость, миледи, — между тем ответила Ари, её голос звучал ровно и буднично, будто она приглашала сестёр-храмовниц на ужин, а не расстреливала демонов в зале, полном крови и смерти.

Аврелия посмотрела на обрывки покрова, на изуродованную тварь под ним. Её взгляд не дрогнул, губы чуть скривились в какой‑то странной усмешке.

Де ля Восс хотела ещё что-то сказать, но Ари выстрелила в грудь набегающей твари. Болт развернул её под столом, ножка стола ударила по плите с глухим стуком, и серебряный ларец под столом жалобно звякнул.

Обожжённый сержант у прохода снова орал, срывая голос, его крик прорвался сквозь грохот боя, словно топор сквозь гнилое дерево:

— К певчим демонов не подпускать! А то железные опять запоют!

Двое гвардейцев развернулись к певчим. Один успел выстрелить по мелкой демонетке, которая бежала на четырёх руках между телами, ловко перепрыгивая через трупы и лужи крови. Второй не успел — тварь прыгнула ему на грудь, вцепилась в шлем и потянула голову назад. Шейный уплотнитель хрустнул, гвардеец захрипел, но не выпустил оружие. Сержант ударил демонетку прикладом, потом приставил ствол почти к броне своего же бойца и выстрелил под углом, чтобы не снести ему лицо. Тварь слетела, шлёпнулась на пол и дёрнулась в последний раз, прежде чем затихнуть. Гвардеец упал на колено, из‑под шлема у него потекла кровь, но он поднял оружие, стиснул зубы и прохрипел:

— Стою!

— Да хоть лежи, главное держи правый фланг! — рявкнул сержант. — Меня не твоя стойкость волнует, а брешь в секторе обстрела!

В центре зала люди ещё держались отдельными очагами сопротивления между перевёрнутой обрядовой тяжёлой мебелю, но демоны заполняли свободные места между ними всё больше и больше. Юркие демонетки пролезали между людьми, столами и телами, низкие твари ползли под столами, тонкие прыгали через трупы, почти красивые демонетки шли прямо, пока болты не рвали на части или лазерные лучи не прошивали их насквозь копями света.

У одной демонетки было лицо молодой женщины и четыре руки. Две обычные, а две другие заканчивались длинными клешнями, влажно блестевшими в фиолетовом свете портала. Вдоль позвоночника у неё шли мелкие костяные шипы, как зубы пилы под натянутой кожей. Она поднялась из фиолетовой щели и сразу направилась к гвардейцу, который перезаряжался, — двигалась почти танцуя, не торопясь, будто вокруг звучала не стрельба, а музыка. Тот не успел закрыть магазин, пальцы дрожали, оружие выскользнуло из рук. Сержант выстрелил ей в колено — тварь пошатнулась, но не упала. Ари добавила болт в грудь — демонетка сложилась пополам, но ещё успела полоснуть клешнёй по сапогу гвардейца. Коготь прошёл через кожу, металл и мясо, и на полу сразу появилась кровь. Гвардеец выругался, отпрыгнул, добил её короткой очередью и вытер пот со лба.

Гражданские же, оставшиеся в Зале Предстояния, в основном умирали. Быстро и очень-очень плохо. Один полз к боковой створке, цепляясь пальцами за швы между плитами, оставляя за собой кровавый след. Демонетка догнала его сзади, поставила колено ему между лопаток и потянула за руку. Плечо вывернулось с мокрым хлопком, мужчина взвыл от нечеловеческой боли, а тварь будто заслушалась этим воем, наклонилась, провела когтем по его позвоночнику и легко раскроила спину до белых костей. Он дёрнулся ещё несколько раз и затих окончательно.

Другой раненый пытался спрятаться под столом. Безглазое порождение разлома сунуло туда клешню, зацепило его за лицо и вытащило наружу вместе с нижней челюстью. Крик оборвался бульканьем. Гвардеец Вейна выстрелил демону в бок, но слишком поздно — раненый уже бил пятками по роккриту и заливал кровью всё вокруг.

Певчий сервитор продолжал вторить одной и той же нелепой фразой:

— …чистота покровов свидетельствует… чистота покровов свидетельствует…

Серафим у нижней ступени обернулся на этот голос ровно на один миг. Из света под его ногами сразу вылезла новая рука — длинные пальцы с острыми когтями потянулись к его сапогу. Он успел. Выстрелил почти не глядя, срезал пальцы, шагнул назад и вторым зарядом ударил в темноту под ступенью. Оттуда брызнула тёмная жидкость, камень зашипел так, будто кислота разъедала его.

— Кто-нибудь, заткните певчих! — крикнул он.

Это был уже не спор о службе и не приказ. Из‑за литаний я хуже слышал крики раненых, команды сержанта и треск вокса из Зала Саркофага. В таком шуме демон мог оказаться рядом раньше, чем можно было понять, откуда он на тебя ползёт.

Ферр Вольт у стены развернул красный окуляр. Его голос проскрежетал, словно ржавые шестерни провернулись в старом механизме:

— Механизированный хор повреждён, осквернён и мешает работе выживания, — сообщил он почти нараспев. — Ферр Вольт впервые за этот день согласен с мирянином без уточняющих вопросов. Это тоже следует записать, если кто‑нибудь переживёт бой и составит протокол.

Я сглотнул, вытер пот со лба и перевёл прицел на новую тварь, выползающую из разлома. Руки немного дрожали после бессонной ночи, но я сжал зубы, перевёл режим огня на автоматический и изготовился для стрельбы.

Его сервитор поднял лампу выше, яркий свет разогнал лиловую муть озарив часть зала, выхватив из полумрака окровавленные плиты, разбросанные обломки мебели и тёмные пятна, растекающиеся по роккриту. Мехадендрит с резаком вытянулся из‑под рясы, блеснув хромированной поверхностью в неровном свете.

— Певчих руками не трогать, — добавил Ферр с характерной для него механической сухостью. — У них внутри и так уже достаточно ошибок, а миряне традиционно улучшают поломку кулаком. В прошлый раз один энтузиаст решил «починить» сервитора ударом сапога по корпусу. Результат превзошёл все ожидания: теперь сервитор поёт литанию о вечном покое с интервалом в три секунды и никак не может остановиться.

Ари выстрелила ещё раз. Заклинивший сервитор наконец замолчал — его металлический голос оборвался на полуслове, и в зале, несмотря на продолжающийся хаос, стало чуть легче дышать.

Одна из тварей пошла к нашему углу и действовала она с пугающей методичностью. Просто вылезла у дальнего стола. Низкая, гладкая, с четырьмя руками. Она шла по полу между телами, мягко касаясь плит, а задними клешнями щёлкала у живота, будто отсчитывала шаги. На лице у неё не было носа — только две тёмные щели и слишком широкий рот, полный мелких зубов, напоминавших иглы. От демона веяло холодом, точно из вековой разрытой могилы. Марта заметила опасность первой.

— Кром, тварь на десять часов!

Я вскинул лазпистолет и прицелился. Демонетка вильнула, уходя с линии огня под стол. Я выстрелил в край доски, разнёс ножку, но получил только ещё один занявшийся огнём предмет мебели. Тварь это не остановило, а напротив, только ускорится заставило. Она выпрыгнула и оказалась ещё ближе, возле мёртвого служителя, и подняла голову. Рот у неё был на человеческом месте, но демонетка открыла ещё одну пасть в горле. Из неё тянулась тонкая слюна — она падала на плиту и шипела подобно кислоте, оставляя небольшие ожоги на камне.

Ливий бросил в демонетку металлический лоток. Естественно вреда не причинил, зато попал в морду и сбил рывок. Металл ударил по черепу, тварь дёрнулась от неожиданности, и этого хватило, чтобы я снова поймал её в прицел. Я прицелился, нажал на спуск и… И промахнулся!

— Левее, мазила! — рявкнула Марта. — Ты что, ослеп?

— Тимон, помогай! — приказал я, целясь из лазпистолета.

— За Императора… — выдохнул подмастерье.

Тварь прыгнула, нацелившись в Ливия.

Но в этот момент между нами и ней встал сервитор Ферра. Он двигался медленно, зато с механической уверенностью, которая в этом хаосе казалась почти насмешкой над самой идеей страха.

Левая гидравлическая клешня раскрылась и поймала демонетку в воздухе — та завизжала, издав звук, похожий на мерзкий скрежет металла по стеклу. Удар качнул сервитора назад. Тварь вцепилась в него всеми руками, её клешни царапали броню, пытаясь найти слабое место. Сервитор сжал её грудь клешнёй, но задние конечности уже рвали обшивку и кабели на боку. На гладком животе демонетки раскрылась третья пасть, узкая и вертикальная, и начала скрести зубами по металлу, высекая искры.

Ряса у возникшего рядом Ферр Вольта была вся изодрана и прожжена, одна линза светилась неровно, будто мигала в такт какому‑то внутреннему ритму. Из‑под правого плеча выдвинулся толстый манипулятор с замком. На грузовом креплении сервитора висел тяжёлый плазменный резак — больше похожий на орудие для вскрытия корабельной брони, чем на пехотное оружие. Я до этого принимал его за запасной промышленный агрегат, который Ферр таскает с собой из какой‑то странной прихоти. Теперь стало ясно: он знал, что этот день однажды настанет и оказался к нему готов.

Ферр подцепил резак к манипулятору одним движением. Замок ударил по скобе, провернулся, защёлкнулся.

— Санитар‑мирянин Кром, — проскрежетал Ферр, даже не глядя на меня, — уберите мягкие тела подальше. Ферр Вольт сообщает о применении мощного энергетического оружия, для которого ваша кожа конструктивно не подготовлена. Мирянам рекомендуется держаться как можно дальше. Сообщаю, что это не любезность, а инженерный расчёт.

— У нас тут раненые! — возразил Ливий.

— Ферр Вольт заметил. Именно поэтому предупреждает до выстрела, а не после него. После выстрела объяснение обычно становится бесполезным. С другой стороны, экономия времени — залог выживания.

Демонетка добралась до шейного блока сервитора, вбила клешню под металлический кожух и вырвала пучок кабелей. Из корпуса брызнула тёмная смазка, похожая на машинное масло, смешанное с кровью. Сервитор дёрнулся и сильнее сжал тварь, но его движения стали замедленными, будто внутренние механизмы давали сбой, давление в гидрозахватах явно упало.

Ферр поднял плазменную пушку над головой. Она был слишком тяжёлым для человека — даже для крупного человека. Манипулятор держал её без усилий, второй механодендрит вставил кабель питания в гнездо на корпусе. На боковой панели ожили голубые огни. Один индикатор стал жёлтым. Потом снова зелёным.

— Омниссия, прими тепловую погрешность, — сказал Ферр почти торжественно, будто читал молитву перед казнью. — Омниссия, благослови перегретый контур. Омниссия, отверни взгляд от мирян, которые стоят слишком близко и всё равно потом будут жаловаться. Они всегда жалуются, даже если выжили. Такова природа мирян.

— Ферр! — крикнул Ливий. — На линии огня люди!

— Мирянин‑медикатор сообщает очевидное, — невозмутимо отозвался Ферр. — Ферр Вольт снижает угол, потому что у мирянина‑медикатора, вопреки статистике, ещё есть полезные функции. Не будем их терять из‑за одной демонетки.

И он выстрелил. Из ствола вырвался бело‑синий ком, ударил в дальнюю группу демонов у покровов и расплескал их по камню. Две демонетки, почти человеческие сверху и совсем не человеческие ниже пояса, просто исчезли в снопе плазмы. На их месте остались обугленные клешни, куски позвоночников и чёрные пятна, где плоть прилипла к роккриту, всё остальное испарилось. Третью бросило в сторону, и она вспыхнула изнутри, как мешок с жиром. Роккрит под ними почернел и пошёл пузырями, выделяя едкий дым.

Мне обожгло лицо жаром. Я пригнулся сам и рукой прижал Тимона ниже. Он не спорил — на этот раз понял без слов. Его глаза были расширены от ужаса, но он не сопротивлялся, а просто сжался в комок.

Ферр шагнул левее, не опуская своё орудие. Сервитор перед ним всё ещё держал демонетку, но та уже распорола ему корпус. Одна клешня вошла в боковой блок, провернулась и вытащила наружу шестерню вместе с жилами проводки. Стало ясно, что агрегат доживает свои последние минуты.

— Сервитор, удерживать объект, — сказал Ферр.

Сервитор попытался выполнить этот приказ, но правая клешня больше не поднималась. Левый манипулятор удерживал демона, но уже из рук вон плохо. Тварь почти выскользнула из захвата.

— Повторяю: удерживать объект до завершения команды. Умирать после завершения команды. Это приоритет.

Сервитор не мог ответить. Его голосовой блок жалко висел на кабеле, издавая прерывистые гудки.

Демонетка выгнулась, вырвала ещё кусок обшивки и полезла выше, к головному блоку. Ферр не мог стрелять по ней из плазменного орудия, так как сервитор держал её слишком близко к себе, а за ним стояли мы. Один плазменный выстрел сжёг бы всех вместе — и тварь, и сервитора, и нас. Ситуация выглядела безвыходной.

Я поймал тварь в прицел. Она висела на сервиторе — жуткое зрелище. Между металлическими рёбрами, спутанными кабелями и клешнями оставалось одно живое место — бледная гладкая шея, вытянутая к головному блоку, будто тварь хотела дотянуться до самых важных механизмов. Я задержал дыхание, стараясь унять дрожь в руках, и выстрелил.

Лазер прошёл под подбородком твари и прожёг шею сбоку. Из раны ударила тонкая струя чёрной крови, густая и вязкая, словно дёготь. Она попала на сервитора и задымилась на горячем металле, издавая мерзкий запах, похожий на вонь тухлых яиц. Тварь вздрогнула, её клешни на мгновение разжались, но она не упала — только зашипела, обнажая мелкие острые зубы в нижней пасти.

Я выстрелил второй раз, прицелившись поточнее. На этот раз попал ниже, в область груди. Демонетка сорвалась с сервитора, с глухим стуком ударилась о пол и попыталась подняться на передних руках, её задние клешни судорожно царапали камень, оставляя на роккрите глубокие борозды.

— Добей, Кром! — крикнула Марта, её голос звучал резко, но без паники.

Третий выстрел вошёл твари в грудь. Она выгнулась дугой, ударила клешнёй по полу с такой силой, что роккрит треснул, и затихла. Пасть на её брюхе ещё несколько секунд открывалась и закрывалась, будто демонетка пыталась что‑то сказать или просто не могла смириться с тем, что жизнь покидает её. Потом движения стали реже, слабее, и наконец всё прекратилось.

Сервитор Ферра стоял ещё секунду, неподвижный, будто статуя. Потом заискрил, внутри у него что-то громко щёлкнуло, и он уронил манипулятор с тяжёлым металлическим грохотом. Из распоротого бока текла густая гидравлическая жидкось, растекаясь по полу и смешиваясь с кровью. Голова висела криво, одна линза потускнела, другая всё ещё мерцала слабым красным светом.

Ферр повернул красный окуляр ко мне и сказал:

— Санитар‑мирянин Кром произвёл выстрел с допустимой точностью. Ферр Вольт фиксирует редкий случай полезной инициативы без предварительного разрешения.

— Всегда пожалуйста, достопочтенный, — ответил я с лёгкой иронией, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Благодарность не требуется, — отозвался Ферр. — Необходимо многократное повторение результата. Желательно выбирать линию огня с наименьшим количеством лишних мягких тел в секторе. Ваши мягкие тела, миряне, слишком часто оказываются там, где их быть не должно. Это создаёт дополнительные сложности для эффективного ведения боя.

В центре зала к хору певчих сервиторов подступались сразу несколько демонов. Одна демонетка несла на клешне оторванную руку служителя и будто рассматривала пальцы, шевеля ими, словно изучая строение человеческой кисти. Другая тащила за волосы женщину, которая больше не кричала, а только била пятками по полу. Но удары эти были слабыми и постепенно затихающими, агония почти завершилась. Третья шла, намотав на запястье человеческие кишки, как праздничную ленту. Внутренности свисали с её руки, бледные и липкие, оставляя за собой кровавый след.

Обожжённый сержант Вейна увидел, что Ферр разворачивает резак, и сорвал голос окончательно — его крик прорвался сквозь грохот боя, хриплый и надсадный:

— Вниз! Всем залечь, кому жизнь дорога! Кто останется стоять, того потом в ведро соберут! И не говорите потом, что я не предупреждал!

Гвардейцы попадали. Кто на колено, кто лицом в кровь, кто спрятался за стол, прикрываясь обломками мебели. Один раненый пытался отползти, но силы оставили его. Сержант просто пнул его под лавку, не теряя ни секунды:

— Лежи там и не высовывайся, пока не скажу!

Орудие Ферра загудело.

— Омниссия, сохрани инструмент от глупости владельца. Омниссия, сохрани владельца от глупости мирян. Омниссия, сожги то, что не подлежит ремонту. Пусть пламя очистит это место от скверны.

Бело‑синий плазменный огонь разорвал сразу три тела. У одной демонетки оторвало верхнюю половину, и она ещё пыталась ползти на двух руках, волоча за собой внутренности, пока болтерный выстрел Ари не прибил её к плите. Другая вспыхнула целиком и врезалась в певчего сервитора. Железный певчий опрокинулся, ударился головой о стол и наконец замолчал — его литания оборвалась на полуслове, и в зале стало чуть тише, хотя тишина тут же заполнилась новыми звуками боя.

Третью выстрел не добил. Ударом плазмы её швырнуло к ногам гвардейцев Вейна. Сержант встретил её короткой очередью — болт вошёл в грудь твари, но та всё ещё дёргалась. Два бойца добавили с двух сторон, и демонетка забилась под огнём, извиваясь, как раздавленное насекомое. Наконец от неё осталась лишь горящая куча с клешнями и человеческим лицом, которое ещё пыталось улыбаться. Потом улыбка провалилась внутрь, кожа посерела и осыпалась пеплом.

— Вот так! — прохрипел сержант, вытирая пот со лба. — Удерживать позицию! И не зевать — следующая волна уже на подходе!

Ферр подошёл на расстояние шага к своему раскуроченному сервитору. Один мехадендрит осторожно коснулся повреждённого шейного блока.

— Сервиторная единица выполняла команду после критического повреждения, — сказал он. — Омниссия учтёт. Ферр Вольт тоже.

Потом он резко повернулся к нам:

— Санитары, оставайтесь за спиной Ферр Вольта. Малый мирянин с лазпистолетом — не высовываться.

Было видно, что Ливий хотел что‑то ответить, но передумал.

В этом время из прохода к Залу Саркофага ударил огнемёт. Вспышка осветила стену и потолок, на мгновение выхватив из тьмы детали, которые раньше были скрыты: трещины в камне, пятна крови, обрывки ткани. В проходе на мгновение вырос силуэт — большой, выше Сестры в силовой броне, слишком тонкий в талии, со слишком длинными руками, будто существо состояло из одних суставов и сухожилий.

Вокс треснул голосом Эдны:

— По ногам! Саркофаг не задеть! Рубите ниже корпуса!

Ферр услышал. Окуляр повернулся к проходу, потом обратно к середине зала.

— Крупный объект у саркофага, — сказал он. — Мелкие здесь. Приоритеты неприятны. Ферр Вольт выражает недовольство устройством текущего дня.

— Можем написать коллективную жалобу, — едко предложила Марта.

— Мирянка ошибается. Жалоба уже сформирована. Сейчас Ферр Вольт занят приложением к жалобе — непосредственным уничтожением угрозы.

Плазменная пушка снова начала набирать заряд. На этот раз я пригнулся сам, без предупреждений. Инстинкт самосохранения работал лучше любых приказов.

Плазма ударила под перевёрнутыми столами, где демоны лезли к певчим и к боковой створке. Бело‑синий огонь прошёл полосой, сорвал с плит грязь, кровь и куски чужой плоти, оставив после себя обугленные борозды и едкий дым, от которого резало в горле. Двух мелких демонеток просто испарило. Третью опять швырнуло к ногам гвардейцев Вейна, и обожжённый сержант добил её короткой очередью.

Я прижался к полу, чувствуя, как под ладонями дрожит роккрит. В ушах звенело от грохота, но сквозь этот гул я всё равно слышал хриплые вдохи раненых, стоны тех, кто ещё не потерял сознание, и отдалённый скрежет, напоминающий звуки возни металлом по камню. Запах гари смешивался с вонью демонической крови. Я сглотнул, стараясь не обращать внимания на сухость во рту, и огляделся.

Как раз в тот момент, когда над нашими головами пронёсся болт, выпущенный Ари. Пуля ударилась в стену, выбила сноп искр и раскрошила камень.

Мы вчетвером залегли, тогда как Ферр, стоявший неподалёку, даже не шевельнулся. Его окуляр медленно повернулся, сканируя зал. Плазменный резак в манипуляторе чуть подрагивал, будто живой, готовый к новому выстрелу.

Из прохода к Залу Саркофага донеслись новые звуки — тяжёлые шаги, скрежет когтей по металлу, жужжание цепного меча, от которого вибрировал воздух.

Ферр тем временем сделал шаг вперёд,

— Миряне, — произнёс он, — Ферр Вольт фиксирует увеличение плотности угрозы. Рекомендуется минимизировать открытые участки тела и избегать демонстрации эмоций. Страх, паника и отчаяние снижают эффективность боевой группы на семнадцать процентов. Данные подтверждены экспериментально.

— Спасибо за статистику, — пробормотала Марта. — Но мы как‑нибудь обойдёмся без неё, если не возражаешь.

— Возражения не предусмотрены протоколом, — невозмутимо ответил Ферр.

В этот момент из прохода показался тот самый крупный демон, которого ушли убивать Сёстры Битвы. И… Он действительно оказался огромным — выше в два раза Сестры в силовой броне, с длинными, отвратительно тонкими конечностями, которые изгибались под странными и неестественными углами. Кожа его отливала металлическим блеском, точно была покрыта чешуёй, а на груди виднелся узор, напоминавший изломанные руны. Двигалась эта огромная тварина плавно, можно сказать, грациозно, но в каждом шаге чувствовалась смертельная угроза.

— Вот теперь, — упавшим голосом произнёс Ливий, — и начинается самое интересное.

Инстинктивно я сжал лазпистолет крепче. В голове крутилась одна мысль:

«Только бы не промахнуться в этот раз».

Рядом Марта уже заняла позицию, её поза была расслабленной, но я знал — она готова выстрелить в любой момент. Воздух пропитался тревожностью, словно перед грозой. Демон сделал ещё шаг вперёд, его когти блеснули в свете ламп…

— Под столами ползут! — прохрипел сержант, его голос срывался от напряжения. — Они под столами идут! Стволы вниз, но не попадите в своих!

Несколько гвардейцев залегли и тут же без промедления открыли огонь. Один из них вообще устроил стрелковую позицию за телом убитого служки, используя его, как щит, — лицо мертвеца смотрело прямо на меня, и от этого взгляда становилось не по себе. Ещё один прижал раненого к полу и стрелял поверх его плеча. После выстрела Ферра середину зала на несколько секунд можно было простреливать насквозь — дым рассеялся, и в воздухе повисла тонкая пыль и пар от раскрошенного и частично испарённого роккрита. Чисто там не стало, конечно. Просто количество демонов значительно сократилось, несколько демонеток лежали неподвижно, другие дёргались в агонии, а третьи пытались отползти, волоча разорванные конечности.

Из прохода к Залу Саркофага вылетела Сестра. Её вынесло боком через край прохода и ударило в стену с такой силой, что керамит скрежетнул по камню, оставив на нём глубокие борозды. Керамитовый наплечник треснул, болтер выпал, ударился о плиту и провернулся на ремне, чуть не сорвавшись совсем. Сестра попыталась подняться сразу, но правая нога не слушалась — из разорванного сочленения у бедра текла кровь, густая и тёмная, почти чёрная под слоем копоти и грязи. Она упёрлась ладонью в пол, подняла голову и рявкнула, но не для нас:

— К саркофагу не пускать! Даже если через нас пойдёт! Пусть лучше нас всех здесь положат, чем мы пропустим эту тварь к Святой Веронике!

Изнутри ответила Эдна:

— В строй! По ногам! В корпус не бейте, только разозлите! Суставы, колени, клешни! И без лишних движений — каждая секунда на счету. Кто замешкается, тот труп…

Потом в проходе ударил огнемёт. Я видел не весь Зал Саркофага — только прямоугольник прохода и то, что успевало попасть в него между вспышками прометия. Слева — край саркофаговой платформы, красный отсвет на металле, трубы или стойки вокруг, покрытые каплями какой‑то вязкой жидкости. Справа — Сёстры в силовой броне, слишком близко друг к другу, потому что отступать им было уже некуда. Они стояли плечом к плечу, щиты сомкнуты, болтеры наготове. В воздухе повис запах едкой гари.

В проходе двигался крупный демон Слаанеш, и я видел его только частями. Сначала нога — длинная, с обратным суставом и чёрным копытом на конце, оставлявшим на полу глубокие вмятины. Потом нижняя рука с клешнёй, которой он ударил по щиту одной Сестры, что заставило её отъехать на несколько метров. Потом лицо в огне прометия, гладкое, с правильными чертами, но слишком совершенное и спокойное, контрастирующее с огромной пастью, которая открылась, обнажив клыки с мою ладонь. Бледно‑лиловая кожа обтягивала мышцы так туго, что было видно, как под ней ходили жилы и перекатывались мышцы, пульсируя в такт его шагам. На груди и животе росли чёрные костяные пластины, уже покрытые потёками чужой крови. В местах, где болтеры разорвали плоть, виднелось не нормальная мышечная ткань, а блестящие волокна, похожие на сырое мясо горма, облитое машинным маслом.

Болтеры били ему в ноги и бёдра. Плоть рвалась, но демон не падал. Он подался назад на полшага, будто ему мешали не раны, а толпа у двери, — двигался с пугающей грацией, словно танцевал в этом аду.

Эдна вошла в видимый край прохода. Она шла тяжело, силовой бронёй вперёд, каждый шаг отдавался грузной поступью по полу. Цепной меч работал вовсю — зубья с молекулярной заточкой ревели низко и зло, высекая искры из брони демона. Сёстры шагали боком и давили демона щитами от платформы, тесня его к стене. Удар Эдны пришёлся по той руке, которой демон ударил Сестру со щитом. Цепь вошла в сустав с влажным хрустом, разорвала сухожилия. Демон дёрнул конечность обратно, и Сестра упала на колено, но осталась жива.

— Встала! — крикнула Эдна, её голос звучал жёстко, но в нём слышалось облегчение. — В строй! Щит выше, ногу под себя! Ты мне тут не вздумай сдохнуть! Саркофаг кто удержит?!

Сестра встала с трудом. Её броня была поцарапана, шлем треснул, но она подняла щит и снова заняла позицию в строю.

Ари тоже это увидела. Я понял по тому, как она на миг подалась к проходу. Она хотела рвануть туда — к своим, к Эдне, в Зал Саркофага, где шёл настоящий бой Сестёр, а не наша грязная резня между столами.

Не только я это заметил, но и Аврелия. Она повернулась к Ари, её лицо оставалось бесстрастным при том, что в голосе звучала насмешка:

— Ваши Сёстры там погибают, — сказала она. — А вы охраняете кусок серебра, который сами же называете опасным. Не странно ли это?

Ари не повернулась, её взгляд был прикован к проходу.

— Да, — коротко ответила она. — Многие не понимают слова «приказ», но для меня оно священно.

— Очень странная верность, Сестра. Ради ларца вы оставляете их без ещё одного щита. Разве это достойно Сестры Битвы?

— Я верна не ларцу, — ответила Ари твёрдо. — Я верна своему долгу перед Богом-Императором. Мои Сёстры знают, где я стою и зачем. И если это значит, что я останусь здесь, пока они сражаются там, — значит, так тому и быть.

Аврелия опустила глаза на щит.

— Вы очень уверены в моей важности…

— Я уверена в другом, — парировала Ари. — Из ваших осквернённых саванов и церемониального барахла всё время лезут демоны, а вы убили Вейна. Не мне судить вас. Найдутся более компетентные специалисты. Значит, я буду держать вас подальше от самой красивой вещи в этом зале.

Она выстрелила в демонетку, которая выскочила из ближнего разлома. Болт вошёл ей в горло, разорвал шею, забрызгал щит Ари чёрной слизью. Голова твари по дуге улетела в сторону дальнего угла Зала Предстояния. Только после этого она закончила:

— И ещё я уверена в том, что вы, миледи, не должны оказаться рядом с тем, что охраняю я. Это не вопрос важности — это вопрос выживания.

Обожжённый сержант у прохода снова сорвал голос:

— Правый фланг! Правый фланг, мать вашу! Не дайте им обойти нас! Андр, дегенерат! Ты не знаешь где право, а где лево?

Демоны перестали лезть через середину и пошли вдоль стен. Одна демонетка с лицом девочки и двумя клешнями на животе пошла вдоль стены, туда, где Серафим удерживал свой рубеж. В волосах у неё застряли куски чужой кожи, она улыбалась так, будто бежала не убивать, а играть, — её движения были лёгкими и танцевальными. Серафим не мог развернуться на неё полностью: из фиолетового света уже тянулась новая рука, угрожающе шевеля пальцами.

Сержант увидел это раньше меня.

— К ступени не пустить! Старика не открывать, там рубеж! — его голос звучал хрипло, но властно.

Двое гвардейцев развернулись. Один выстрелил и попал твари в плечо — она вскрикнула, звук был похож на скрип ржавых петель. Второй дал очередь ниже, срезал ей колено. Демонетка упала на бок, но продолжала ползти, извиваясь, как раздавленная змея. Серафим, не глядя на них, выстрелил в руку у ступени, а потом резко повернул ствол вниз и добил ползущую тварь одним выстрелом в голову.

— Благодарю, — сказал он коротко.

Сержант сплюнул кровью на пол.

— Потом свечку поставишь. Сейчас демонов не профукай.

— Если выживешь, сам поставишь, — ответил Серафим.

Ферр снова поднял плазменную пушку. Манипулятор, явно не предназначенный под вес серьёзного орудия держал хуже, чем раньше. После второго выстрела крепление повело, и весь ствол чуть просел вниз, будто устал от собственной тяжести. Я заметил, как Ферр на мгновение замер, словно взвешивал в своих механических мозгах, стоит ли тратить энергию на починку или лучше действовать так, как есть. Он щёлкнул механодендритом по боковой скобе, выровнял угол с характерным металлическим звуком — будто кто‑то провёл гвоздём по стеклу — и повернул окуляр к сержанту.

— Мирянин с обожжённой лицевой частью, убрать ваших людей от середины зала на двенадцать с половиной метров, — произнёс Ферр ровным, бесстрастным голосом, в котором не было ни раздражения, ни угрозы. — Ферр Вольт не будет повторно объяснять, что плазма не уважает героическое стояние в неудобном месте. Последствия такого неуважения обычно необратимы и сопровождаются потерей конечностей.

Сержант хрипло заорал, его голос прорвался сквозь грохот боя, как ржавый нож сквозь старую кожу:

— От середины! Пятнадцать шагов назад! Бегом! Бегом! Бегом! Бегом! Бегом! Слышали техножреца? Плазма вас не уважает, и я тоже! Особенно тебя, Андр! И не смотрите на меня так, будто я тут шутки шучу! Кто останется на месте — сам себе могилу копать будет!

Гвардейцы отработали приказ без сучка и задоринки — дисциплина в этом хаосе показалась мне чудом. Один даже не понял, почему отходит, пока плазма Ферра не ударила в то место, где он только что стоял. Вспышка ослепила на мгновение, воздух наполнился запахом горелого мяса и расплавленного камня. Из‑под стола там вылезали сразу три демонетки — их бледные тела с чёрными клешнями показались из‑под разорванного покрова, будто три кошмарных паука. Плазма испарила верхние части тел, оставив только дёргающиеся ноги, а оставшееся добили лазерным огнём и болтером Ари. Кровь хлынула под ноги гвардейцам и тут же задымилась на раскалённом роккрите, издавая мерзкий запах, напоминавший жжёный сахар с примесью тухлой рыбы.

Ферр произнёс, чуть повернув голову в мою сторону:

— Омниссия благослови поправку по высоте. Миряне могут считать это милостью, если им требуется простое слово для объяснения удачного стечения обстоятельств.

— Мне требуется, чтобы ты стрелял, а не возносил молитвы! — выкрикнула Марта, её голос прозвучал резко, но в нём слышалась нотка отчаяния.

— Мирянка выразила разумное пожелание грубой формой, — невозмутимо отозвался Ферр. — Ферр Вольт принимает первую часть. Вторая часть остаётся на усмотрение мирянки.

Из Зала Саркофага снова ударили болтеры — их ритмичные выстрелы напоминали стук колёс поезда, несущегося по колее, проходящей через Имматериум. На этот раз крупный демон показался в проходе больше, чем раньше. Эдна и две Сестры шагали боком и давили его щитами в сторону от саркофаговой платформы, методично, как рабочие, сдвигающие тяжёлый груз. Они не пытались убить его сразу — это было бы слишком рискованно, но они и не давали ему повернуться туда, где стоял саркофаг, охраняя его с упорством, которое граничило с безумием.

Огнемётчик ударил по полу перед ногами демона. Прометий растёкся горящей полосой, освещая проход зловещим оранжевым светом. Демон переступил через огонь, но потерял скорость — его движения стали чуть более замедленными, как у пробирающегося по вязкой грязи. Эдна подскочила ближе и ударила цепным мечом по другой ноге. Зубья врезались в плоть с влажным хрустом, высекая искры. Болтерная очередь прошила ему бедро. Из разрывов ударила густая тёмная кровь, фонтаном брызнула на щит Сестры и на край платформы, оставляя на металле липкие пятна. Одна из Сестёр тут же шагнула вбок и закрыла саркофаг собой, её поза была неподвижной, как у статуи, охраняющей святыню.

Демон ответил. Он ударил клешнёй сверху с такой силой, что одну Сестру сбило на бок вместе с куском огнемётного шланга. Пламя плюнуло в сторону, ударило по стене, и на миг весь проход стал красным, будто мы оказались внутри раскалённой печи. Кто‑то внутри закричал, его голос звучал панически:

— Шланг! Шланг держи! Не дай ему оборваться — иначе мы все тут поджаримся!

Эдна рявкнула поверх огня, её голос перекрыл все остальные звуки:

— Огонь ниже! Ниже, сказала! Саркофаг не задеть! Прометий зальёт платформу — я тебя сама к ней приложу! У нас тут не выставка достижений, а бой, и каждый промах может стать последним! За Императора!

— За Императора! — огласил боевой клич Зал Саркофага.

Ари приблизилась на полшага к проходу, её движения были плавными и расчётливыми. Аврелия сделала ровно то, чего ждала Ари, — я заметил это по тому, как напряглись её фигура. Она незаметно перенесла вес на переднюю ногу, её поза стала чуть более собранной, готовой к действию. Потом потянулась от края платья к столу, её пальцы скользнули по ткани, будто она хотела нащупать что‑то, спрятанное под погребальным покровом.

Ари ударила щитом назад, не глядя, — движение было быстрым, почти инстинктивным. Край щита встал между рукой Аврелии и столом, преграждая путь с точностью, которая могла бы вызвать восхищение, если бы ситуация не была столь опасной. Удар был слабый, но точный — Аврелия остановилась, рука её замерла в воздухе. Она медленно посмотрела на щит, потом на Ари, взгляд её был холодным и изучающим.

— Вы следите за мной, даже когда смотрите на смерть своих Сестёр, — произнесла Аврелия, и голос прозвучал ровно, без эмоций.

— Поэтому я ещё жива, — сказала Ари, не отводя взгляда. — И поэтому вы всё ещё не у ларца. Моя верность не измеряется расстоянием до святыни, а тем, насколько хорошо я выполняю свой долг перед Золотым Троном.

Она выстрелила через плечо, не теряя ни секунды. Болт прошёл мимо Аврелии, вонзился в демонетку, которая уже подбиралась к ним с другой стороны стола. Та разлетелась под саваном с отвратительным хрустом, её тело распалось на части, будто было сделано из гнилого дерева. Ножка стола снова ударилась о плиту с глухим стуком, и серебряный ларец под столом звякнул, будто жалуясь на то, что его покой нарушают.

Эдна в проходе продолжала рубить крупного демона от саркофага — её цепной меч работал без устали, высекая искры из брони твари. Ферр выжигал середину зала, его плазменная пушка оставляла на полу обугленные полосы, от которых шёл едкий дым. Серафим не пускал демонов в Зал Саркофага, его фигура была неподвижной, как скала, а лазпистолет стрелял короткими, точными очередями. Гвардейцы Вейна больше не пытались спасать людей в центре — просто держали рубеж, чтобы демоны не прорвались сразу, их позиции были выстроены с расчётливостью, которую сложно ожидать от людей в подобной ситуации.

Гражданских в Зале Предстояния почти не осталось. Кто успел уйти — ушёл, унося с собой остатки надежды. Кто упал, того демоны порвали. Между плитами текли ручьи крови — они смешивались с грязью, осколками камня и остатками чего‑то, что раньше было людьми. В них плавали листы ведомостей, пальцы, куски проводов, человеческие зубы и клочья белой ткани. На полу стало скользко так, что каждый раз, делая шаг, ставить ногу приходилось с расчётом, а каждая ошибка сразу стоила падения, а падение в подобной ситуации могло стоить жизни. Я чувствовал, как подошва сапога скользит по этой жуткой смеси, и старался выбирать места, где кровь ещё не успела образовать липкую плёнку.

Я всматривался в лиловую муть во все глаза, чтобы не пропустить появление демона. Я бросил попытки увидеть всё — всё увидеть было невозможно, да и не нужно. Главное — не пропустить опасность. Пот стекал по вискам, одежда прилипла к спине.

Я смотрел в лиловую муть, и от неё по спине пробегал неприятный холодок. Казалось, что демон может выйти внезапно, без предупреждения. Из щелей между плитами тянуло могильным холодом и приторными духами — запах оказался настолько мерзким, что к горлу подступала тошнота. В тонкой полосе фиолетового света, пробивавшегося откуда‑то сбоку, то и дело показывались жуткие детали: палец с лишним суставом, изогнутый край клешни или гладкое красивое лицо, но без глаз, точно слепленное из воска. Каждый раз, когда что‑то появлялось, я дёргался, сжимая лазпистолет чуть сильнее. Совсем нервы ни к чёрту стали…

Я больше не пытался следить за всем залом — это было бессмысленно. Слишком много всего творилось сразу, картина распадалась на фрагменты, которые невозможно было собрать воедино. У боковой створки гвардейцы добивали демонеток прикладами и штыками — их движения выглядели резкими и дёрганными в неверных лиловых отблесках, а лица искажены напряжением, яростью и страхом. У ларца Ари с Мариам резали демонеток и варп‑отродий, которые лезли на них со всех сторон, словно черви из гнилой древесины. Мариам успела пробиться к ней ещё до того, как мы с Тимоном укрылись за перевёрнутым столом, и теперь прикрывала Ари у святыни — её фигура в силовой броне казалась несокрушимой, хотя я видел, как дрожат её руки после очередного удара. Она от души орудовала длинным керамитовым десантным ножом, от которого во все стороны летели брызги ихора.

В проходе к Залу Саркофага я видел, как Сёстры Битвы сдерживали крупную тварь — их щиты были сомкнуты, болтеры стреляли с методичной точностью, а цепные мечи ревели, разрывая плоть демона на куски. А рядом со мной скрючился Тимон с лазпистолетом, и моя ближайшая задача была проще, но оттого не менее важной. Нужно было не дать мальчишке вскочить и погибнуть по глупости, оставив после себя лишь обугленный или разодранный труп, да горечь в сердцах тех, кто его знал.

От прежней торжественной красоты Зала Предстояния почти ничего не осталось. Ровные столы с покровами перевернули, их резные ножки торчали, как сломанные кости. Свечи валялись на полу и коптили в крови, распространяя едкий запах расплавленного воска и ржавого железа. Несколько искалеченных певчих сервиторов то замолкали, то снова срывались на куски литаний: у одного скрежетал сломанный горловой блок, издавая звуки, похожие на предсмертный хрип; у второго щёлкала металлическая челюсть, будто он пытался укусить кого-то невидимого, а третий повторял одну фразу, пока в его корпусе искрила проводка, когда горловой блок снова сбивался, и из динамика вырывался лишь прерывистый треск.

В желобах между плитами текла смесь крови, демонского ихора, дезраствора, технических жидкостей из разбитых сервиторов и человеческого жира — густая, липкая жижа, от которой скользили подошвы сапог.

Над нами по‑прежнему висели аквилы, обрядовые цепи, резные щиты клятвенных постов и лампады с маслом и прометием. Я видел их урывками, когда огонь из прохода давал свет — всполохи прометия выхватывали из тьмы эти символы веры, теперь покрытые копотью и пятнами крови. Каменные лица святых на барельефах почернели от копоти, казалось, их строгие взгляды осуждали нас за то, что мы допустили такое осквернение. На одной бронзовой табличке с молитвой зияла трещина от попадания из болтера — металл треснул, и слова рассыпались на части, как и наша надежда на быстрый конец творящегося кошмара. Рядом с табличкой на стене оставалась кровавая ладонь — отпечаток чьей‑то агонии. Самого человека я не видел. В просвет между ножками стола я только заметил, как под полотном окровавленного савана дёрнулась его нога, а потом кто‑то утащил тело глубже, будто пряча его от чужих глаз.

У столов гвардейцы били демонов штыками и прикладами, а демоны доставали людей клешнями из‑под покровов — схватка шла вслепую, на ощупь, где каждый шаг мог стать последним. Я лежал за перевёрнутым столом, прижимаясь грудью к холодному роккриту. Дышать приходилось ртом — вонь была такой плотной, что я уже не мог дышать носом. В воздухе смешались гарь прометия, запах крови, сгоревшей ткани и сладкая вонь демонов Слаанеш. Всё это было терпимо, но от последнего хотелось прополоскать рот дезраствором — она проникала в лёгкие, оседала на языке, вызывая приступ тошноты. Запах, которому не место в человеческом мире, — всё это смешивалось в один кошмарный букет, от которого голова шла кругом.

— Не направляй оружие на людей, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения.

Тимон лежал справа от меня, прижимая локоть к полу. Лазпистолет в его руках дрожал, но палец он держал рядом со спуском, а не на спуске, что уже было похоже на праздник. Минуту назад он мог бы от страха прожечь Марте затылок, а потом отвечать перед Мартой, мной и Богом‑Императором — и эта мысль заставила меня усмехнуться про себя, хотя ситуация была совсем не смешной.

— Я и не направляю, — прошептал он, его голос звучал едва слышно, но в нём слышалась решимость. — Палец не на спуске.

— Вот так и держи. Сейчас твоя главная служба Императору — никому из своих не поджарить задницу, — ответил я, стараясь вложить в слова как можно больше уверенности.

— Я понял…

— Ты за эту смену много чего понял, подмастерье, но стрелять тебе пока рано. Поэтому слушай короткие команды и не добавляй от себя творчества. И даже не пытайся геройствовать — я этого не оценю.

Он сглотнул, его кадык дёрнулся, и я заметил, как он отвёл взгляд.

— В проходе что‑то большое шевелится, — произнёс он, его взгляд метнулся в том направлении, будто он хотел убедиться, что не ошибся.

— В проходе большое, злое и не наше. Именно поэтому ты не стреляешь, пока я не скажу, — отозвался я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце билось быстрее обычного. — Если оно выйдет сюда, ты сначала услышишь мой приказ. Большому стреляешь ниже корпуса, по суставам на ногах. В голову не целься — там, скорее всего, броня и кость, так что наши лазпистолеты только настроение твари испортят.

— А если я промахнусь? — в его голосе прозвучала неподдельная тревога.

— Тогда попадёшь в Сестру, Марту или меня. Выбирай, что потом будешь объяснять Богу‑Императору, — я постарался сказать это с лёгкой иронией, чтобы снять напряжение, хотя понимал, что шутка получилась мрачной.

Тимон крепче прижал локоть к полу. Лазпистолет дрожал меньше — он начал успокаиваться, брать себя в руки.

Марта лежала чуть дальше, за обломком стола. Она успела подтащить к себе раненого, прижала ладонью рану в боку, пропустила ремень в пряжку и второй рукой тянула свободный конец поверх окровавленной ткани. Капрал хватал ртом воздух и слабо дрыгал ногами — его тело сопротивлялось неизбежному, хотя силы уже покидали его. Марта прижала его бедро коленом, чтобы он не дёргался, её лицо было сосредоточенным, но в движениях чувствовалась усталость. Я тоже чувствовал себя подобным образом. Ещё немного, и я допущу ошибку или сам дам себя убить, потому что сил не останется.

— Кром, если твой малой сейчас вскочит, я его сама приложу рукоятью, — сказала она, не поднимая головы.

— Услышал? — спросил я Тимона, бросив на него короткий взгляд.

— Услышал.

— Повтори нормально.

— Вставать нельзя. Без команды не стрелять. Если Марта сказала лечь, я ложусь.

— И если Ферр Вольт говорит убрать мягкое тело с линии огня?

— Убираю всё тело сразу.

— Хорошо, — я усмехнулся, хотя в этой шутке было больше горечи, чем веселья.

— Спасибо, что возитесь ещё и со мной, — упавшим голосом прошептал Тимон, и это прозвучало абсолютно искренне.

— Это диагноз, подмастерье, а не похвала, — сказала Марта. — Похвалю я тебя после этой смены с кружкой масека. Если доживём…

Слева от нас Ливий полз прижимаясь к полу с другой стороны длинного стола. Когда он добрался до места, откуда мог видеть проход и не получить болт в спину от своих — высунулся, быстро оценил ситуацию и выругался. Медикаторская сумка висела у него на плече, ремень перекрутился, но Ливий его не поправлял. Сейчас такие несущественные мелочи, как неаккуратный внешний вид волновали его меньше всего. Лицо Ливия было в копоти, на щеке алела свежая царапина, но взгляд оставался сосредоточенным.

— Матвей, если Сёстры отойдут ещё на пару шагов, крупная тварь выйдет прямо в Зал Предстояния, — сказал он, ещё раз на мгновение приподняв голову и бросив взгляд в сторону прохода.

— Вижу, старший медикатор, — неохотно ответил я.

— Ты же за столом сидишь, как ты угадываешь? — усмехнулся Ливий.

— По вспышкам, силуэтам и звуку, — отозвался я. — Кто раньше угадал, тот дольше проживёт. В этом вся наука выживания в любых переделках.

Ливий посмотрел в проход, потом на меня. Во взгляде его читалась горькая усмешка.

— Хорошенькое утешение, — произнёс он.

— Дешёвое, грубое, но другого нет. Здесь и сейчас, либо мы их, либо они нас. Третьего не дано.

У боковой створки гвардейцы покойного Вейна уже не держали строй в нормальном смысле. Строй бывает, когда люди стоят, видят друг друга и понимают, где у них перед, фланг и тыл. На их импровизированных позициях теперь всё смешалось. Вперемешку лежали раненые и мёртвые, перевёрнутые лавки, а ещё живые гвардейцы били демонеток почти в упор. Весь вроде бы правильный бой скатился в отчаянную рукопашную свалку, где каждый дрался за свою жизнь и за ближайшего соседа одновременно.

Гвардейцы били из лазганов, штыками, прикладами, сапогами и кулаками. В ход шло всё, включая подручные предметы. Один сидел на полу с рассечённой щекой и стрелял длинными очередями от бедра, пока другой тащил его за ворот назад, хрипло ругаясь сквозь зубы. Обожжённый сержант орал так, что голос у него срывался на хрип, и люди ещё слушали его и держались вместе, словно его голос был тем немногим, что сковывало всех их в единую цепь.

— Правый фланг, вашу мать! Правый фланг, гранату! — надрывался сержант. — Андр, если ты снова перепутаешь право и лево, я тебе на лбу напишу!!! Крупно напишу, чтобы ты наконец разобрался, идиота кусок! И чтобы потомки твои знали, какой ты был бестолковый!

— Я вижу! — хрипнул кто‑то из‑за стола.

— Раньше видеть надо, остолоп, раньше! — рявкнул сержант. — Пока у тебя ещё все конечности на месте!

Визг демонетки перекрыл его команду. Она прыгнула на край стола — и красиво так, гадина, прыгнула, почти без усилия, на длинных ногах с обратным изгибом, с распущенными белыми волосами, облепленными чужой кровью. Лицо — как у святой с витража. Гладкое, чистое, с противоестественно правильными чертами, каких в жизни не бывает. Ни морщины, страха или злости, только раскрытый в улыбке рот и чёрные глаза без зрачков, от которых по спине пробегал неприятный холодок.

Гвардеец выпустил ей очередь в грудь. Лазерные лучи срезали кожу и мясо полосами, будто кто‑то провёл по ней бритвой. Под красивой грудью раскрылись чёрные рёбра, блестящие, как мокрый металл. Они сверкнули в свете прометия, и демонетку отбросило назад. Она ударилась о плиту, завертелась и зацепилась клешнёй за сапог раненого гвардейца. Тот заорал так, что даже в общем шуме стало слышно — крик был полон боли и ярости. Сосед ударил тварь штыком в шею — раз, второй, третий. На четвёртом ударе штык вошёл между позвонками, и застрял. Демонетка махнула ещё раз клешнёй, почти перерубив гвардейцу руку и наконец отпустила сапог. Тварь ещё несколько секунд водила тонкими пальцами по крови на полу, точно ей нравилось само прикосновение, она демонстративно наслаждалась агонией, пока не издохла окончательно.

— Добивай до конца! — проорал сержант. — Они красивые только пока шевелятся! Потом такая же падаль, только воняет хуже! И не тратить заряды на эту мерзость — берегите для тех, кто ещё шевелится и прыгает!

Демонетки лезли к Сёстрам Битвы со всех сторон, но они не пёрли толпой, как орки — эти твари были хитрее. Они искали уязвимые места и прятались. Вон там мелькнула тонкая рука под столом, а за драпировкой показалась клешня, нога между ножками стула, лицо, которое появлялось там, где секунду назад была только лиловая хмарь, которую надуло сквозняком из Имматериума.

Ари принимала основную угрозу на штурмовой щит и отстреливалась из болтерного пистолета, а Мариам страховала её тыл. Стоило бы одной из них отвлечься или отойти, и очередная бледная тварь с клешнями сразу проскочила бы к святыне — это было ясно, как день. Возле Аврелии всё происходило особенно мерзко. Из красивых белоснежных погребальных саванов постоянно вылезало что‑то гладкое, женоподобное и зубастое. Складывалось впечатление, будто демоны лезли из каждой складки торжественной ткани, словно сама материя была заражена варпом.

И было их столько, что Ари стреляла почти в упор. Болт вошёл демонетке между глаз, и вся верхняя часть головы раскрылась назад, как лопнувшая гнилая репка. Чёрная слизь ударила по щиту, зашипела на керамите и поползла вниз тёмными нитями, оставляя на металле следы, похожие на ожоги.

Мариам в тот же момент подрубила другую тварь по колену. Керамитовый клинок рассёк сустав с влажным хрустом, демонетка сложилась, но успела рассмеяться. Смех был тонкий, почти детский, и от этого хотелось выбить ей зубы чем‑нибудь тяжёлым — настолько он не сочетался с товрящимся вокруг кошмаром. Мариам добила её в горло. Смех оборвался вместе с нижней челюстью, и тело обмякло, растёкшись по полу тёмной лужей.

Аврелия стояла за щитом Ари слишком спокойно для человека, вокруг которого резали демонов. Белая кожа и ровная осанка — она выглядела так, будто позировала для фамильного портрета. Зал Предстояния превратился в кипящий котёл, а леди де ля Восс смотрела на это с таким видом, что создавалось впечатление, что именно такой церемонии она и ждала — с лёгким любопытством наблюдая за представлением. Меня это раздражало до зубного скрежета, но времени смотреть на неё не было, ведь каждая секунда могла стоить жизни.

В проходе к Залу Саркофага вновь ударил огнемёт. Прометий в наш зал не вышел, но жар достал и нас — он обжёг мне лицо, руки и мокрую ткань рукава, казалось, что кто‑то к нему приложил раскалённую пластину металла. Проход озарился красным светом, оттуда повалил жирный чёрный дым, а внутри всё стало похоже на сплошной огненный вихрь.

Я увидел край платформы, на которой был установлен саркофаг, две белые фигуры Сестёр, одну Сестру на колене и длинный силуэт за ними. Демон возвышался над Сёстрами, а его руки и ноги сгибались в лишних местах — там, где у человека должна быть рука, мелькнула клешня, там, где у зверя должна быть морда, на миг показалось почти человеческое лицо с гладкими неподвижными губами и пастью ниже подбородка. Он уже был ранен: один глаз твари превратился в чёрную мокрую яму, левый бок горел пятнами прометия, а на груди зияли рваные болтерные отверстия. Плоть вокруг ран серела, пузырилась, и из разрывов снова лезли бледно‑лиловые волокна. Да этот демон пытался регенерировать прямо на ходу. Одну ногу чудовище ставило хуже другой — сустав держался, но хромота уже была видна даже через дым, и это давало надежду, что тварь ослабеет быстрее, чем падут Сёстры Битвы.

А потом кто‑то закричал. Крик был женский, пронзительный — так кричит человек, когда горит броня, одежда и кожа под бронёй, а приказ всё равно не позволяет отступить. Тимон дёрнулся, его лицо исказилось от тревоги.

— Не смотри туда, — резко осадила его Марта.

— Но там Сестра! Ей помощь нужна… — начал было Тимон.

— Там Сестра делает свою работу, а ты делай свою, — отрезала Марта. — Остальное подождёт.

— Но если ей нужна моя помощь? — в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Я санитар! Это моя работа и есть!

— Ты не санитар, а подмастерье, юноша. Вот и слушай своего наставника и старшего госпитальера. Уразумел? Сестре сейчас не нужен санитар. Ей помочь сейчас может только Эдна, болтеры, огнемёт и силовая броня, а не тощий санитар, который не вынесёт Сестру Битвы в силовой керамитовой броне с поля боя, — жёстко осадила его Марта ещё раз.

Тимон промолчал, но его дыхание стало чуть ровнее, а сам он, вроде как, чуть расслабился. Я отметил краем глаза, что мальчишка начинал приходить в себя и адаптироваться к происходящему, хотя страх всё ещё сидел где‑то у него внутри, сковывая движения и застравляя принимать поспешные решения.

— Вот и хорошо… — отметила Марта.

Её голос звучал почти ласково, но в нём сквозила её обычная жёсткость.

— Вот и славно. Иногда молчание подмастерья — первый признак проклёвывющегося разума. Или, по крайней мере, понимания, что лучше не болтать лишнего, когда вокруг рвут твоих товарищей на части.

Тимон перевёл вопросительный взгляд на меня.

— Слушай-слушай, — посоветовал ему я. — Сейчас я тебе подзатыльники отвешиваю, а когда я сам был подмастерьем, Марта учила меня ещё жёстче. Так что, внемли мудрости словам, отрок…

Ливий поднял голову на пару пальцев выше, осторожно выглянул из‑за края стола и тут же снова спрятался.

— Эдна там командует, — произнёс он, прислушиваясь. — Значит жива ещё…

Я тоже услышал. Из вокс‑решётки прохода и прямо из дыма, пропитанного гарью и кровью, прорвался голос Эдны — резкий, властный, не терпящий возражений:

— Огонь! Саркофаг не задень! Кара, руби ногу! По ногам, мать твою, не в корпус! Вы ему грудь рвёте, а толку нет! Он вас сейчас на платформу положит, и тогда мы все будем лежать рядом, как на торжественной панихиде!

За её словами последовал треск болтеров — ритмичный, будто кто‑то отбивал такт на костяных барабанах. Потом цепной меч взвыл так близко, что звук прошёл по зубам, вызывая неприятный зуд. Кто‑то из Сестёр в Зале Саркофага выругался коротко и зло — слова утонули в грохоте боя, но интонация была предельно ясна. Потом опять ударил огнемёт над самым полом, словно огнемётчица стреляла уже из положения лёжа — пламя взметнулось оранжевой дугой, осветив на мгновение фигуры Сестёр и силуэт демона, который возвышался над ними, словно живая гора из плоти и брони.

— Они его от платформы отжимают, — сказал Ливий, снова опуская голову и поправляя ремень медикаторской сумки.

— Кого? — спросил Тимон, его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки.

— Большого демона, — ответил я, прислушиваясь к звукам из прохода. — Мелких просто убивают, пока они не добрались до горла. А этот — он другой. Он не просто рвёт, он думает. И это хуже.

— Думаю… — упавшим голосом заметил Ливий, — Думаю, что это Хранитель Тайн…

— Он выйдет? — в голосе Тимона прозвучала тревога, которую он не смог скрыть.

— Может, — я постарался говорить спокойно, хотя сам не был уверен в ответе. — Поэтому ты лежишь и ждёшь приказа. У нас сейчас не учебка, где можно ошибиться и получить подзатыльник. Ошибёшься — демон сразу схватит тебя, и всё, конец истории. Никаких похорон, никаких поминок — только труп подмастерья и воспоминания.

— А если я не услышу тебя? — Тимон сглотнул.

— Тогда слушай Марту, — повторил я медленно, чётко, чтобы каждое слово отпечаталось в его сознании. — Если и Марту не услышишь, слушай Ливия. Если я молчу, Марта не отдаёт приказы, а Ливий уже не командует, значит, сам выбирай цель и стреляй по ближайшей твари. Но сначала — думай, подмастерье. Один выстрел может спасти тебя, а другой — отправить на тот свет.

— Очень правильный порядок, — заметила Марта, — Только мы умирать не торопимся. И ты пока не спеши. Мне ещё этого раненого некуда девать, а Ливий один всё не вытянет. Он старший медикатор, но без санитаров он не справится — руки всего две у него.

— Зато у демонов рук… Конечностей больше, — заметил Тимон, и в его голосе прозвучала горькая усмешка.

— Вот поэтому демонов и надо убивать, — отрезала Марта. — Слишком удобно устроены. Им бы ещё по паре клешней — и вообще бы стали непобедимыми. Но, слава Императору, природа или кто там… пожалела нас и ограничилась тем, что есть.

Раненый под её рукой застонал и попытался сесть. Марта надавила ему на плечо, удерживая на месте.

— Лежать, — её голос стал жёстче. — В гвардии умирают стоя, а у меня раненые все дисциплинированно лежат, капрал. Это правило, которое не я сама придумала, и оно работает уже многие сотни лет.

— Воды, — прохрипел Гарт, его губы дрожали, а взгляд был мутным.

— После боя, — Марта не подняла головы, продолжая возиться с ремнём.

— Сейчас… — он попытался приподняться, но она снова надавила на плечо.

— После боя, сказала, — в её голосе зазвучали стальные нотки. — Сейчас откроешь рот шире — захлебнёшься, да и… Нет воды. Так что лежишь, дышишь, не споришь. И благодари Бога-Императора, что вообще лежишь, а не валяешься где‑нибудь с дырой в груди.

— Больно… — прошептал раненый, его лицо исказилось от страдания.

— Хорошо, — Марта наконец посмотрела на него. — Это значит, что ты пока живой.

Я посмотрел на его губы — сухие, потрескавшиеся, покрытые коркой запекшейся крови. Он был живой и хотел воды. Хороший признак. Живые почти всегда хотят чего‑то простого. Воды, воздуха, перестать болеть, пережить ещё один вдох, и в этом была какая‑то горькая ирония. В сложном мире, где смерть ходит рядом с тобой, самые обычные и простые желания становятся почему-то самыми важными.

В Зале Саркофага тяжело ударило о плиту — один раз, второй. Звук был глухим, похожим на то, что кто‑то бросил на пол огромный камень. Потом металл протащило по роккриту с таким скрежетом, будто силовую броню волокли за наплечник по неровному камню. Этот звук пробирал до костей, заставляя сжимать зубы и представлять, что там, в дыму, происходит что‑то чудовищное.

Голос Эдны зазвучал ниже, её голос прорвался сквозь грохот боя:

— Вторая цепь назад! Щиты к саркофагу! Проход к платформе закрыть! Кто откроет сектор — сам закроет его своей задницей! И не надо на меня смотреть так, словно я требую невозможного. Это война, а не бал в честь дня рождения Императора!

Ливий выругался, коротко и ёмко.

— Плохо, — произнёс он, и его лицо помрачнело.

— Почему? — спросил Тимон и сам тут же прикусил губу, моментально пожалев о сказанном.

— Спрашивай уже, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Раз начал. Лучше знать правду сейчас, чем потом удивляться, почему всё пошло не так.

Ливий ответил вместо меня:

— Когда Сестра говорит «закрыть проход к платформе», значит, крупная тварь почти у саркофага. Для Святой — демон у самого саркофага — это риск осквернения. А для нас — шанс либо остановить его, либо умереть, пытаясь. Третьего не дано.

— А для твари? — Тимон всё ещё пытался понять логику происходящего.

— Что для твари, подмастерье? Им, видимо, приятно, — буркнула Марта. — Она же слаанешитская мерзость. Им веселее, когда всем вокруг больно и страшно. Это у них вместо праздника.

Ферр Вольт стоял впереди, между нами и серединой зала. Механодендриты щёлкали по скобам манипулятора, выравнивая угол плазменной пушки, издавая резкие металлические звуки, похожие на стрёкот насекомых.

Ферр повернул голову к проходу и сфокусировал окуляры, потом к демонеткам у боковой створки и снова к проходу. Его движения были плавными, практически человеческими, но в них присутствовала холодная расчётливость машины.

Интересно… Сколько от человека в нём осталось?

— Ферр Вольт фиксирует крупную цель у саркофага и множество мелких целей в Зале Предстояния, — произнёс он привычно ровным, бесстрастным голосом. — Такое распределение целей Ферр Вольт считает оскорблением машинной логики. Слишком много переменных, слишком мало времени на расчёт оптимального решения.

— Выбери одну и стреляй, техножрец, — сказала Марта. — Только желательно в ту, которая с клешнями, а не в нас. Мы ещё надеемся дожить до завтра.

— Мирянка предлагает примитивное, но эмоционально насыщенное решение. Ферр Вольт уже считает угол выстрела, — отозвался техножрец.

— Расчёт пусть будет быстрым и верным, магос, — Марта затянула последний узел на ремне. — Ещё сделай что-нибудь с Кромом, а то он вообразил, что всё под контролем. И если честно, мне бы очень хотелось, чтобы это оказалось правдой, так ведь нет…

— Ферр Вольт не считает вид спокойствия полезным показателем… — заметил Ферр.

— Ну и зря, — возразил я, невольно усмехнувшись. — Иногда только на этом ещё пару лишних минут можно протянуть. И порой эти минуты оказываются важнее всей предыдущей жизни. Кто знает, может, именно в эти мгновения человек успевает понять что‑то такое, чего не понимал раньше… Хотя, конечно, лучше бы такие откровения приходили в более спокойной обстановке.

Ферр повернул окуляр к ближайшей разорванной демонетке — её тело лежало в нескольких шагах, искромсанное и изувеченное, будто кто‑то играл с ним, как ребёнок с тряпичной куклой. Потом его взгляд скользнул по залитому кровью полу, где в лужах тёмной жидкости отражались вспышки прометия и отблески лазерных выстрелов.

— Церемония повреждена, осквернена и плохо организована, — произнёс техножрец бесстрастным, механическим голосом, словно зачитывал отчёт о неисправностях в цеху.

— Ну, хоть в чём‑то мы согласны, — сказала Марта, на мгновение оторвавшись от раненого. Её пальцы, перепачканные кровью, слегка дрогнули, но она тут же взяла себя в руки. — По крайней мере, в том, что всё идёт не по плану, мы солидарны.

В проходе снова вспыхнул и заревел пламенем прометий. На этот раз огонь пошёл ниже, почти по самому полу, облизывая плиты и оставляя на них чёрные следы. Я увидел, как одна Сестра ударила щитом, закрывая край платформы. Её движения были резкими, отточенными годами тренировок, но в них чувствовалась усталость и неуверенность. Мышцы уже начинали сдавать, а дыхание сбивалось. Другая рубила цепным мечом по ноге твари — клинок вгрызался в плоть с противным хрустом, высекая искры и брызги тёмной крови.

На миг я увидел ногу демона — длинную, гладкую, бледно‑лиловую, с суставом там, где у нормального существа его быть не должно. Демон шагал по роккриту слишком мягко для такой массы, будто скользил над поверхностью, не касаясь её. Из разреза фонтаном хлынула тёмная кровь — густая, вязкая, она ударила в щит Сестры, забрызгала край платформы, попала в огонь и сразу задымилась чёрным паром. Запах стал тяжелее. Палёное мясо смешивалось с приторно-сладкими духами, которыми, казалось, были пропитаны все эти демоны.

Потом тварь ударила — резко, с неожиданной силой. Сестру в белой броне швырнуло вбок, как куклу. Она ударилась спиной о косяк, сползла вниз, а её огнемёт дёрнулся и полетел в сторону кувыркаясь, пламя плеснуло вверх, лизнуло стену и потолок, оставив на камне обугленные следы. В проходе закричали сразу двое — один голос был высоким, женским, другой — хриплым, надрывным, будто Сестра уже теряла силы.

Эдна рявкнула, перекрывая шум боя:

— Платформу не залить прометием! Подберите огнемёт! Сестра Региа — к левой ноге! Мельта‑заряд к готовности! И не смотрите на меня так, будто я прошу невозможного! Если не сделаем это сейчас, завтра нас будут вспоминать как тех, кто не смог удержать демона у саркофага! За Императора!

— За Императора! За Императора! За Императора! — отозвались ещё живые храмовницы.

За щитами Сестёр Битвы, почти у самого края прохода, одна из женщин в белой броне уже ползла к ноге демона. На спине у неё висел плоский термический заряд в керамитовом кожухе — массивный, с двумя механическими фиксаторами и красной рукоятью активации, которая блестела в свете прометия, словно капля свежей крови. И я сразу понял план — ей нужно было закрепить заряд на суставе или рядом с ним, пока остальные не дадут твари развернуться к саркофагу. Каждое её движение было выверено. Сестра Региа пригибалась, когда демон делал шаг, прижималась к полу, когда над головой проносилась клешня, и всё равно, пусть и не быстро, продвигалась вперёд. Все остальные отвлекали от неё внимание.

Ливий замер, наблюдая за открывшейся нам сценой. Я тоже замер, невольно затаив дыхание. Мельта‑заряд в Зале Саркофага означал, что болтеры, цепные мечи и огнемёт не справились. Сёстры готовы были взорвать мощный заряд мельты, способный отправить в стратосферу танк, рядом с саркофагом, только бы не дать демону порваться к Саркофагу Святой Вероники. Им было уже не до строя и уставных правил, а только бы удержать несколько шагов роккрита между демоном и святыней. В такие моменты понимаешь, что все наши учения, приказы и регламенты — всего лишь бумага, а жизнь и смерть решают секунды и решимость.

Тимон повернул ко мне голову. В его взгляде читался вопрос, но он его не задал — лишь нервно сглотнул.

— Хорошо, — заметил я, стараясь говорить спокойно.

— Что хорошо? — он нахмурился, пытаясь понять мою мысль.

— То, что ты промолчал, — пояснил я. — По твоему лицу видно, что хочешь спросить и снова посмотреть в проход. Держи оба желания при себе. После боя, если останемся живы, я тебе объясню, почему мельта рядом с саркофагом — это не подвиг, а последняя гадкая мера. Подвиг — это когда ты можешь остановить врага болтером или мечом. А когда берёшь в руки мельту — значит, всё уже пошло не так, как надо.

— А если боя после этого не будет? — его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки.

— Тогда спрашивать будет уже некому и некого, — ответил я с жёсткой усмешкой. — И некому будет рассказать, как всё было.

Он кивнул, но всё равно смотрел на проход — его взгляд то и дело возвращался туда, где решалась судьба Зала Саркофага. Я не стал его за это ругать. На такое трудно не смотреть. Даже взрослому. Даже если взрослый уже видел сквигов, орков, горы мёртвых людей и начальство, которое называет всё это рабочей сменой. В такие минуты понимаешь, что война — это не парады или торжественные речи, а грязь, кровь и выбор между «сейчас» и «больше никогда».

В проходе Сестра Региа добралась до ноги демона. Две другие закрыли её щитами — их пластины были вдоль и поперёк иссечены ударами, покрыты царапинами и пятнами крови, но они держались. Эдна встала левее, ударила цепным мечом по клешне, которая пыталась опуститься на ползущую Сестру, и рявкнула так, что её услышали даже мы за столом:

— Фиксатор к скобе! И не вздумай ошибиться — если заряд сорвётся, мы все окажемся в одном котле, и варить нас будут на медленном огне!

Во вспышке прометия я увидел у колена демона металлический захват — Сёстры уже успели вогнать его в плоть для крепления заряда. Скоба торчала из бледно‑лилового мяса, чёрная от копоти и крови.

Сестра прижала заряд к повреждённой скобе на ноге демона. Первый фиксатор вцепился в металл с тихим щелчком. Демон ударил ногой, и щит одной Сестры треснул, а сама она, кувыркаясь, отлетела. Сестра Региа вцепилась в пластину, дотянулась второй рукой до нижнего крепления и ударила по фиксатору. Второй фиксатор защёлкнулся с отчётливым клацающим звуком, который прозвучал в грохоте боя прямо-таки торжественно.

Из прохода донёсся непреклонный голос Эдны:

— Активировать мельта‑заряд!

— За Императора! — донеслось из лиловой мглы. Обычный боевой клич перед тем, как всё окончательно полетит в бездну.

Сестра Регия вдавила сенсорный пульт на запястье. Движение вышло скупым, почти незаметным среди кипящего хаоса, однако я уловил этот жест. Я вообще старался видеть всё существенное. На передовой слепые не живут дольше пары минут.

Там, в узком проходе к Залу Саркофага, коротко и страшно полыхнуло. Миниатюрное солнце сожрало абсолютно все тени. Ослепительно-белая вспышка хлестнула по сетчатке с такой первобытной яростью, словно мне в лицо плеснули кипящей кислотой. Я инстинктивно впечатал Тимона широкой ладонью прямо в шершавый роккрит, а сам зарылся лицом в сгиб своего локтя. Мальчишка на миг напрягся, дёрнулся под весом моей руки, попытался вывернуться. Замер. Он не полез разглядывать смерть. Инстинкты заработали. Жить захочешь — быстро научишься не соваться навстречу ударной волне. Подобный скучный прагматизм и обучаемость я всегда ценил куда выше звонких героических клятв в верности Золотому Трону.

Потом пришла взрывная волна. И она была намного страшней визжащей демонетки.

Плотная, физически ощутимая стена спрессованного воздуха ударила наотмашь. Чудовищная кинетика сработавшей мельты подхватила тяжеленный дубовый обрядовый стол, за которым мы прятались, с лёгкостью выброшенной тряпки. Массивная резная ножка с отвратительным скрежетом пропорола роккритовую плиту и с размаху врубилась мне в левое плечо. Боль раскалённым штырём пробила мышцы до самого локтевого сустава. Из лёгких вышибло весь скудный запас спёртого воздуха. Перед глазами поплыли жирные чёрные круги. На одну секунду я провалился в глухую, звенящую пустоту. Когда зрение неохотно вернулось сквозь пелену слёз, массивный кусок дерева уже кувырком улетел дальше. Стол впечатался в несущую стену и с громким хрустом разлетелся на дрова, пригодные теперь разве что для растопки полковых печей.

С потолка щедро посыпалась горячая крошка. Каменная пыль забивалась за воротник больничной робы, липла к потной шее, противно скрипела на зубах. Острый металлический осколок с мерзким жужжанием прошил едкий дым прямо над нашими макушками. Железо с силой ударило в стену и тоскливо срикошетило во тьму гранитных сводов. Корни зубов заныли от этого пронзительного визга.

Под моей рукой мелко затрясся Тимон. Пацан зашёлся в сухом, лающем кашле. Мышцы его спины ходили ходуном от спазмов.

— Дышишь, щенок? — прохрипел я, отплёвываясь от горькой пыли.

Горло саднило, в ушах стоял непрерывный, тошнотворный звон барабанных перепонок.

— Да… вроде, да, — вымучил он, судорожно хватая ртом грязную взвесь.

— Слово «вроде» оставишь полковым мозгоправам и сломанным сервиторам, — сухо отрезал я, не ослабляя хватки на его загривке. — Давай, конкретнее докладывай. Руки гнутся? Ноги чуешь? Кровь идёт?

Тимон беспокойно заёрзал, перенёс вес, ощупывая собственные худые рёбра свободной рукой.

— Ноги чувствую. Руки на месте. Голова цела… работает всё.

— Вот и лежи смирно, мать твою, — я вдавил его лопатки в камень чуть сильнее, пресекая попытку приподняться. — Вокруг полно летящего дерьма. Марте сейчас категорически не нужен второй проблемный кусок мяса на разделочной доске. Рот замотай рукавом. Дыши сквозь влажную ткань. Ствол свой не пролюбил от страха?

— Ствол! Нет… лазпистолет тут.

— Идеально. А теперь немедленно убери дрожащий палец со спусковой скобы. Десять шансов из девяти, что ты мне сейчас прожжёшь ещё одну незапланированную дыру в заднице.

Тимон послушно скосил взгляд на шершавую рукоять и поспешно отвёл указательный палец на кожух.

— Убрал…

— Вот так, умница. Теперь ты не просто декоративный элемент пола, а боевая единица. Из тех полезных бойцов, что хотя бы не вышибают своим мозги при первом громком хлопке, — криво усмехнулся я.

Марта, естественно, не пропустила ни единого звука из нашего полевого инструктажа. Женщина даже не обернулась проверить наши тушки. Она продолжала методично потрошить окровавленную повязку капрала. Гарт снова рухнул в спасительное беспамятство, и её скользкие от густой крови пальцы сновали по развороченному мясу с холодным равнодушием мясника.

— Если твой сопливый подмастерье сейчас вскочит на ноги, я лично вырублю его, — бросила старший госпитальер железобетонным тоном. — А уж потом зафиксирую на полу. Так солдатская наука усваивается в разы надёжнее. Слишком он у тебя стал инициативный и суетливый.

— Усвоил урок? — хмыкнул я Тимону в самое ухо. — У сестёр-госпитальеров протокол простой. Сначала пациент лишается сознания от удара по затылку, а затем его лечат. Порядок отлажен и освящён веками практики.

— Я же лежу, Матвей, — попытался оправдаться парень, размазывая чёрную копоть и пыль по щекам. — Я честно тихо лежу.

— Честность и искренность скормишь ротному капеллану на исповеди, — прервал я его лепет. — Нам сейчас нужна злая дисциплина и полное отсутствие лишних вопросов. Заткнись и смотри по сторонам.

Внезапно серая пелена пыли прямо по курсу дрогнула.

Две фигуры демонеток вывалились из дыма абсолютно бесшумно. Ошалевшие от мощной контузии твари неслись на нас ломаными деревянными зигзагами. Ферр Вольт их банально проигнорировал. Вычислительные когитаторы техножреца были заняты перекалибровкой плазменного орудия на более массивную цель.

Запахло гнилым аммиаком и приторно-сладкими духами.

Я плавно вскинул лазпистолет, упирая локоть в пол для жёсткости. Никакой суеты. Упреждение. Выдох.

Первый выстрел разорвал плотный мрак. Лазерный луч ударил головной твари прямо в центр груди. Визг резанул по ушам. Существо споткнулось, тяжко шлёпнулось на брюхо, оставляя за собой след ихора. Вторая тварь оттолкнулась от раскуроченных плит и прыгнула.

Я довернул ствол вверх.

Второй луч прошил монстра прямо в полёте. Попадание пришлось под плечо. Кинетика луча швырнула кусок демонятины прямо на обломки стола. Тварь судорожно засучила задними лапами, скребя воздух, и наконец замерла в луже собственной чёрной крови. Вонь палёной плоти немедленно перебила кислый запах роккритовой пыли.

Где-то слева тяжело закашлялся Ливий. Старший медикатор с трудом приподнялся на локтях, стряхивая с плеч мусор. Он по-собачьи отряхнулся, деловито осмотрел свой казённый лазпистолет. Ливий размазал пот тыльной стороной ладони, оставив на лице широкую полосу грязи.

— Кром, ты сам-то функционируешь? — спросил он, шумно выдыхая через распухший нос.

— Пока дышу, старший медикатор, — доложил я сугубо по уставу.

— Способность вдыхать воздух — слишком ничтожный повод не списывать тебя в покойники, — натянуто усмехнулся он. — Выглядишь ты сейчас, как кусок пережёванного варпом дерьма.

— В нашей дерьмовой смене сам факт сердцебиения уже тянет на высшую награду, — огрызнулся я.

— Высшей награбой будет, если мельта оторвала чемпиону Хаоса хотя бы ноги. А лучше и башку, — парировал Ливий, сплёвывая кровь на плиты. — Если взрыв просто испортил твари настроение, нам крышка. Причём, весьма скоро.

Тимон на полу быстро и нервно сплёл пальцы в знак аквилы.

Марта тем временем с силой, до мерзкого скрипа кожи затянула фиксатор на груди капрала. Гарт глухо застонал в забытьи, дёрнулся. Старший Госпитальер тут же безжалостно вжала его плечо обратно в доски, намертво пресекая судорогу.

— Захлопните пасти. Вы оба можете обсуждать душевное равновесие демона чуть тише? — прошипела она, вглядываясь в серую муть впереди.

Там, в проходе к Залу Саркофага, клубился густой дым. Уже не та лиловая, мерцающая варп-пакость, а обычная гарь и гранитная пыль. Грязная взвесь медленно, лениво оседала на разбитый базальт. Она набивалась в глотку, смешивалась под сапогами с вытекшим ихором, превращаясь в чавкающую скользкую жижу.

Из глубины каменного провала донёсся звук тяжёлого падения. Звук глухо раскатился, ударил, пополз по низам. Будто кто-то скинул тушу крупного зверя с высоты третьего яруса. Затем ещё один гулкий удар. Следом металл с тошнотворным скрежетом пополз по камню.

Я стиснул зубы. Скулы свело судорогой от этого лязгающего звука.

Ливий подался вперёд, щурясь до режущей боли в глазах.

— Если Сёстры сейчас сообщат, что тварь издохла, я напьюсь масека и вознесу горячую хвалу Святой Веронике, — произнёс он тускло.

— Сразу трижды бей поклоны, — едко заметила Марта поверх плеча капрала. — Одну хвалу за мёртвую тварь. Вторую за то, что я до сих пор терплю твоё скучное присутствие…

— А третью? — Ливий на секунду снова почти стал тем самым жизнерадостным медикатором, который мне всегда нравился.

— За то, что у тебя появится роскошный повод помолчать в тряпочку.

— Затыкаться категорически вредно, — веско возразил Ливий. Улыбка сползла с его лица. — В полной тишине юные неокрепшие умы вроде Тимона начинают выдумывать небылицы. Практика показывает, что казарменные фантазии всегда намного страшнее реальной угрозы.

Пацан сразу повернул к нему грязное лицо. Взгляд его бегал по сторонам.

— А что может быть хуже реальности прямо сейчас? — спросил Тимон осипшим шепотком.

Ливий долго тяжело сверлил взглядом клубящуюся пыльную взвесь.

— Многое, подмастерье. Всегда есть дно в несколько раз глубже нынешнего, — ответил медикатор ледяным тоном. — Например то, что крупная тварь не сдохла, а сохранила подвижность и крепко разозлилась. Так что усердно молись, чтобы её порвало в клочья.

Пока они соревновались в цинизме и юморе, я непрерывно сканировал сектор контроля. Мы залегли в относительной безопасности, чуть в стороне от основного конвейера по переработке человеческого мяса. Эпицентр бойни бурлил левее — там кипели остатки позиций гвардейцев, там держала оборону сестра Ари, там дымился Зал Саркофага.

Наш фланг временно и жёстко отсекал Ферр Вольт. Техножрец застыл с плазменной пушкой. Он хладнокровно, методично выцеливал кучкующихся демонеток и накрывал их щедрым залпом перегретой плазмы. Синие сгустки с шипением испаряли плоть, оставляя на полу лишь лужицы шлака.

Сквозь мутное облако я пытался разглядеть дальние позиции солдат. Но гвардейцев практически не было видно за густой пеленой. Только красные, злые вспышки лазерных винтовок прорезали мглу. Одинокие огни в сером океане.

И этих рубиновых всплесков с каждой уходящей секундой становилось угрожающе мало. Залпы слабели. Частота огня падала. Рубеж захлёбывался в собственной крови и сдавал метры. Это был прескверный знак. Тишина на передовой убивает вернее меткого выстрела. Я вглядывался в лиловую мерзость с удвоенной злобой и вниманием, готовясь продать свою шкуру как можно дороже.

Профессиональная паранойя и долгие годы штопанья рваного солдатского мяса приучили меня смотреть туда, куда нормальный человек смотреть не захочет. Именно благодаря этой въевшейся привычке я первым зафиксировал движение в плотном облаке оседающей пыли.

Из серой взвеси высунулась клешня. Громадная, усеянная зазубринами размером с тесак, густо облепленная спёкшейся кровью, слизью и жирной копотью. Тварь тяжело, со костяным скрежетом упёрла этот шипастый отросток в оплавленный косяк дверного проёма. Следом, рывком подтянула из мрака остальное изуродованное туловище.

Мельта отработала честно, тут без претензий. Сверхвысокая температура испарила всё, до чего смогла дотянуться.

Левая нога чудовища ниже бедра перестала существовать в привычном, анатомическом смысле. Вместо массивного сустава зияла чёрная, дымящаяся прореха. Из обугленного, пузырящегося мяса торчали оплавленные кости, а почерневшие мышечные волокна напоминали лопнувшие стальные тросы. Демон с глухим стуком ставил уцелевшее копыто на растрескавшуюся плиту, затем тяжело заваливался на искалеченный бок и рывком, перенося огромный вес на клешню, протаскивал тело вперёд.

Весь его левый бок покрывали чадящие пятна не до конца прогоревшего прометия. С каждым новым, мучительным шагом тварь оставляла на базальте широкие маслянистые разводы. В том месте, где у нормальной биологической формы положено находиться глазу, чернела пустая впадина выжженной глазницы, непрерывно источающая вязкую, смердящую жижу. Грудная клетка монстра напоминала решето от близких болтерных попаданий. Рваные края кратеров непрерывно шевелились, стягивались, словно выпотрошенная плоть обладала собственной, мерзкой волей к жизни. Вторую конечность неестественно вывернуло — Эдна всё же умудрилась раздробить этой падали сустав.

И вопреки любой физике и законам болевого шока, эта сволочь продолжала двигаться.

Медленно. Грузно. Роняя ошмётки сгоревшего мяса на пол, упрямо хромая в самый центр Зала Предстояния. Демон возвышался над любой из боевых сестёр по меньшей мере вдвое. Абсолютно гладкое, почти алебастровое лицо, уцелевшее на правой стороне черепа, совершенно не монтировалось с уродливой зубастой пастью, раскрывшейся прямо под подбородком. Отвратительная воля Имматериума гнала эту мясную гору вперёд, напрочь игнорируя критические повреждения.

Тимон, распластавшийся в пыли рядом со мной, издал сдавленный писк:

— Его же… Я сам видел вспышку…

— Взорвали, пацан, — сухо подтвердил я, не отрывая взгляда от наступающей смерти. — А теперь внимательно смотри и запоминай, как выглядит фраза «мельты маловато для одного заряда».

— Отчего оно всё ещё идёт? — голос мальчишки сорвался на откровенную, детскую панику, лишённую остатков бравады. — Без ноги… оно же сгорело!

— Оттого, что это демон из варпа, а не сквиг из подворотни нагадил, — процедил я сквозь стиснутые до скрипа зубы. — Таким тварям мало просто распилить кости и пустить кровь. Им нужно обеспечить полное, необратимое превращение в белый пепел с приложением печати об утилизации. Иначе они всегда приползут обратно.

Ливий тяжело сглотнул, шумно сплюнул густую от пыли слюну.

— Единственная хорошая новость состоит в том, что его изрядно покалечило, — произнёс старший медикатор. Интонации он попытался выдать уверенные, разве что дрожащие пальцы на рукояти пистолета выдавали его с головой.

— Выкладывай сразу плохую, раз начал, — буркнул я, скорее по инерции, чем из желания узнать.

— Плохая заключается в сохранении целеполагания. Тварь чётко, осмысленно выбирает, кого именно сожрать первым. Значит, котелок у неё варит, а боль не мешает процессу мышления.

Сквозь редеющий дым позади Хранителя мелькнул знакомый силуэт в керамитовой силовой броне. Эдна стояла на ногах. Раз сохранила вертикальное положение, значит, сердце ещё гоняет кровь. Две послушницы медленно поднимались из-за обломков рядом с ней. Девчонка без шлема мёртвой хваткой вцепилась в край ростового щита, без которого неминуемо рухнула бы обратно — её левую руку колотила крупная дрожь. Сестры Регии нигде не наблюдалось. Вариантов оставалось ровно два: либо её завалило камнями, либо тварь убила её.

Возле узкой боковой створки обожжённый сержант гвардии тоже срисовал появление огромной проблемы. Половина его лица представляла собой покрытый волдырями кусок сырого мяса, форму командир потерял окончательно, зато лужёная глотка никуда не делась.

— По нижним конечностям лупи ублюдка! — взревел он, легко перекрывая треск пожара. — Всем, у кого ствол в руках… бить по ногам! Оторвите ему вторую! Андр, скотина косоглазая, бери ниже! У тебя зенки на заднице проросли?! Демон тебе не мишень в тире, стоять и ждать попадания не станет!

Несколько лазганов плюнули зарядами почти синхронно. Тугие пучки фотонов впились в искалеченное бедро гиганта, выбивая шипящие искры из спёкшегося мяса. Хранитель лишь тяжело качнулся в сторону. Он медленно, с хрустом шейных позвонков повернул узкую голову на источник раздражения. Широкая пасть раздалась, исторгая глухой, вибрирующий гул. У меня заледенел позвоночник, стоило мозгу расшифровать этот издевательский, булькающий звук. Тварь откровенно… смеялась!

Один из молодых солдат не выдержал. Парень с перекошенным от животного ужаса лицом попятился назад, прямо в толпу жмущихся служителей.

Сержант с размаху, с оттягом впечатал тяжёлый приклад лазгана ему в ключицу. Не на поражение — ровно настолько, чтобы тупая физическая боль выбила дурь из головы.

— Дезертировать надумал, гнида?! Только после моих похорон! — проорал он в лицо бойцу. — Пока я отдаю тебе приказы — ты будешь стоять насмерть! Страшно — гадь в штаны прямо на назначенной позиции! И думать забудь прятаться за спины товарищей. Я тебя за уши вытащу и так лещами уделаю, что этот демон тебе спасителем покажется! Дошло?! Огонь!

Солдат судорожно сглотнул, вскинул винтовку и снова вдавил спуск, поливая дым лучами.

Ферр Вольт плавно вскинул свою устрашающую плазменную пушку. Однако сервомоторы мгновенно дёрнули ствол обратно. Тонкий мехадендрит с сухим щелчком заблокировал перекошенную скобу спуска.

— Доступный сектор обстрела отсутствует, — доложил техножрец абсолютно ровным, лишённым всяких эмоций вокабулятором. — В зоне вероятного поражения фиксируются союзные единицы, священный инвентарь и критическое скопление чужой, всё ещё жизнеспособной органики. Инициирование плазменного заряда нанесёт невосполнимый ущерб фонду Экклезиархии.

— Стреляй уже, металлолома кусок! — взвизгнула Марта, отрываясь от ран капрала.

— Действие запрещено категорически. Ферр Вольт гарантированно уничтожит мирян, боевых сестёр и повредит именно те объекты, ради сохранности которых вы продолжаете функционировать. Предложение мирянки носит вредоносный характер.

— Мирянка прямо сейчас предлагает тебе не изображать декоративный подсвечник на чужих похоронах! — прорычала госпитальер. — Если ты немедленно не сделаешь дыру в этом уродце, я сама разберу тебя на шестерёнки гаечным ключом!

— Похоронный протокол в данный момент не активирован. Ваша угроза классифицирована, как бесполезный эмоциональный выброс.

— Железная у тебя душонка, Ферр. Ржавая и железная, — Марта злобно оскалилась, утирая мокрый лоб предплечьем. — Попробуй только загрузить свой похоронный протокол. Я лично оформлю тебя в ведомости, как списанный расходный материал. Поверь на слово, я найду способ.

— Словесные корректировки не способны изменить законы баллистики и вектор выстрела.

— Зато мне от этого паршивого разговора значительно легче! — рявкнула она.

Ферр так и остался стоять изваянием. Строго говоря, магос действовал абсолютно верно. Выплеск раскалённой плазмы уничтожил бы не пугающего монстра, а последних защитников на подступах к саркофагу. Солдатская рутина всегда состоит из выбора между очень плохим развитием событий и тотальной катастрофой. В данном случае выбирать приходилось быстро. И выбор был вынужденным.

Хранитель протащил своё тело ещё на несколько метров. Прямо по курсу у него вырос одинокий Серафим.

Старый солдат продолжал стоять у самой кромки пульсирующего фиолетового разлома. Он методично, всаживал лазерные заряды в мелких демонеток, пытающихся прорваться от разлома в Иматериум. Появление гигантской, истекающей слизью проблемы за спиной никак не повлияло на его сухую моторику.

Именно этот факт усложнял нашу паршивую ситуацию до предела.

Здоровенная тварь вывалилась в зал, однако гвардеец наглухо перекрывал доступ от варп-прорыва к алтарю. Расчёт старика был математически точным. Стоило ему лишь на секунду развернуться к Хранителю, как юркая, визжащая мелюзга хлынула бы к саркофагу сплошным потоком. Эти мелкие твари вскрывали стандартную броню кирасы когтями с лёгкостью консервного ножа.

Монстр медленно повернул рогатую башку к Серафиму.

Внутри у меня похолодело. Появилось отчётливое, кристально ясное осознание чудовищной логики происходящего. Старик работал приманкой. Обыкновенным дешёвым куском живого мяса на крючке, и он прекрасно понимал уготованную ему роль.

Ливий произнёс едва слышно, стряхивая пепел с рукава:

— Разнесёт он сейчас старика Гольца. А мелкие уродцы пожрут святыню.

— Значит, мы обязаны помешать, — процедил я, пытаясь унять предательскую дрожь в собственных пальцах. Рукоять лазпистолета стала скользкой от холодного пота.

— Матвей, оцени арсенал. У нас в наличии только лазпистолеты, — Ливий сохранял обманчивое спокойствие, сквозь которое обильно сочилась горечь обречённого. — Срань такого калибра пережила попадание из противотанкового орудия. Наши лучи для этой туши равносильны комариным укусам. Или инъекции санитарной иглы в орочий зад. Обидно, неприятно, но совершенно не смертельно.

— Мельта лишила его скорости и куска плоти. Задача не убить эту гору дерьма. Задача — вынудить ублюдка разозлиться и повернуть уродливую морду в нашу сторону, — я с трудом сглотнул ком в горле.

План отдавал откровенным, беспримесным самоубийством. Проблема заключалась в полном отсутствии альтернатив.

Медикатор тоскливо посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на вжавшегося в пол Тимона.

— Худшая тактическая идея за всю мою паршивую карьеру, — констатировал Ливий. — Имеем два фонарика, кучу деревянных щепок от стола и ни единого комплекта тяжёлой брони на троих.

— Вся доступная силовая броня занята выживанием. Гвардия штопает дыру в стене. Жестянка Ферр не смеет нажать на кнопку. Ари тетёшкается с миледи и ларцом в компании фанаток-демонеток. В сухом остатке имеем лазпистолеты, скользкий пол и твою дурную привычку к цвестастым метафорам, — моя попытка выдавить ободряющую усмешку превратилась в судорожный оскал.

— Предпочитаю громко материться над чужими оторванными конечностями, а не над собственными кишками, — мрачно хмыкнул старший медикатор.

— Сегодня у всей бригады смена с незапланированной переработкой, — вздохнул я, последний раз проверяя своё оружие.

Ливий искоса стрельнул взглядом на одинокую фигуру Серафима.

— Десять секунд форы мы ему купим. Если варпова тварь окажется излишне обидчивой, выторгуем все пятнадцать. А дальше?

— Говорят, что демоны славятся чудовищным самомнением, — заметил я, устраивая предплечье на обломке доски для упора.

— Ты успел защитить диссертацию по их психологии? — Ливий криво усмехнулся и вскинул бровь.

— Прохожу интенсивный курс повышения квалификации прямо сейчас…

Тимон неуверенно приподнял чумазую голову, опираясь на локоть. Бледность на его лице сменилась отчаянной, мертвенной решимостью загнанного в угол щенка.

— У меня тоже нормальный ствол. Я могу стрелять с вами, — выдавил он.

Я резко довернул шею, впиваясь суровым взглядом в пацана.

— Физически способен. Согласен. Именно поэтому до особой команды ты будешь изображать ветошь, — отрезал я стальным тоном. — Если рогатый двинет к Серафиму…

— А если к Серафиму… — перебил подмастерье.

— Рот закрой и слушай приказ! Как только я гаркну команду открывать огонь, бьёшь исключительно по обожжённой ноге. Строго ниже коленного сустава. Забудь про рожу, грудь или те места, от которых тебе становится страшнее всего или ты испытываешь комплексы от осознания их размеров. Стреляешь только в покалеченную опорную конечность. Усвоил?

— Усвоил, — деревянно кивнул парень.

— Прояви сообразительность. Повтори вслух.

— По повреждённой ноге. Сугубо ниже колена. Огонь открывать только по прямой команде, — отчеканил Тимон, не моргая.

— Принято. Как только скомандую отступление, на брюхе ползёшь к позициям Марты. Молча и, главное, очень быстро. Вопросы?

— Вопросов нет. А если ты… решишь остаться? — голос мальчишки предательски дрогнул.

— Моя работа — путаться под ногами у этой мрази и мешать ей сожрать старика. Если я сдохну, это следствие моей личной тупости, а не твоя проблема, — я грубо хлопнул его по плечу. — И прекрати болтать. В боевой обстановке приказы выполняют, а не выносят на голосование.

Марта процедила сквозь зубы:

— Матвей Кром, ты прямо сейчас уверенно занимаешь первую строчку в списке моих самых ненавистных пациентов.

— Скажи честно, я всегда стремился к безоговорочному лидерству в твоём сердце, — оскалился я.

— Вершину рейтинга у меня занимают идиоты, предпочитающие не колоть себе самопальную дурь, не подставлять пустую голову под когти демонов и не заставлять старшего госпитальера выбирать между спасением капрала и сбором санитара по кускам в пластиковый мешок, — она с хрустом затянула очередной ремень на окровавленном торсе. — Можешь гордиться. Ты обошёл конкурентов.

— Отрадно знать, что я лидирую в номинации, — хмыкнул я, не сводя прицела с цели.

— Ты заодно проигрываешь в номинации «элементарный здравый смысл», — припечатала она.

Марта туго затянула последний фиксатор и прекратила пустые споры. Слова закончились. Осталась лишь грязная работа.

Старик Серафим монолитом застыл у разлома, отправляя очередную порцию лазерной смерти в новую демонетку. Этого секундного промедления оказалось достаточно.

Ливий до щелчка сдвинул предохранитель пистолета.

— Сворачивай семейные посиделки. Тварь пошла в наступление, — произнёс он холодно.

Хранитель двинулся в сторону гвардейца. Обожжённая нога подломилась, с хрустом проваливаясь под колоссальным весом, однако демон мгновенно вытянул туловище вперёд мышечным рывком и сделал следующий тяжёлый шаг. Серафим продолжал упрямо выжигать выпрыгивавших из лилового света тварей. Картинка складывалась паскудная — прямо возле его сапога из варпового разрыва уже обманчиво медленно вылезала когтистая, бледно-синюшная конечность, роняя на роккрит густые капли тёмной слизи.

Я приподнялся над обломками укрытия, намертво ловя мушкой развороченное бедро гиганта.

— Тимон. Вжать морду в пол, — бросил я не оборачиваясь.

— Вжал, — пискнул парень.

— Марта, если этот дурак сейчас дёрнется с места…

— Сама прибью его. Уговор в силе, — её голос звучал бесконечно устало.

— Ливий?

— На позиции, — старший медикатор положил палец на спуск.

— Ломай ему ногу.

Мы вжали спуск почти синхронно. Мой луч ушёл на ладонь выше идеальной точки, с шипением вгрызаясь в рваное плетение мышц на бедре. Заряд Ливия лёг безупречно точно в то место, где мельта ранее вскрыла коленный сустав. Две красные вспышки от гвардейских лазганов ударили с фланга спустя секунду, добавляя жару.

Хранитель прервал траекторию движения на полушаге.

Но упасть он не соизволил. Чудовище медленно, с тягучей грацией хищника развернуло обезображенную морду прямиком в нашу сторону. Уродливая пасть под подбородком разошлась вширь. В лицо немедленно пахнуло тошнотворно-сладкой вонью гниющих цветов и могильным холодом. Существо заметило нас. И мы ему категорически не понравились.

Но Хранитель Секретов задерживать на нас внимание не стал. Этого мимолётного интереса вполне хватило, чтобы вдоль моего позвоночника прокатилась ледяная, колючая волна. Тело просто осознало, что если эта исполинская туша сейчас шагнёт в нашу сторону, единственным доступным тактическим решением останется сдохнуть максимально компактно, дабы не добавлять Марте лишней работы по уборке ошмётков.

Я намертво зафиксировал прицел на развороченном бедре твари. Ливий по соседству тоже. Отличная выдержка для старшего медикатора. В любой другой, менее паршивый день я бы обязательно отвесил ему щедрый комплимент. Сказал бы, например, что для человека с абсолютно лёгким характером он весьма правдоподобно изображает полезного гражданина Империума. Сейчас же мой язык попросту присох к пересохшему нёбу, тогда как рукоять пистолета выскальзывала из взмокшей ладони.

Исполин задрал узкую башку. Вторая, противоестественная пасть, расположенная прямо под его подбородком, влажно разъехалась в стороны. До нас немедленно докатился удушливый смрад. Густо воняло приторными могильными цветами, пережаренным на плазме мясом и такой густой гнилью, от которой возникало навязчивое желание выскоблить себе ноздри ржавым хирургическим скальпелем.

— Матвей, — прохрипел Ливий, продолжая выцеливать изувеченную конечность монстра. — Искренне надеюсь, ты руководствовался не детской верой завалить эту тварь нашими фонариками, а вполне взрослым, математическим расчётом.

— Расчёт предельно примитивен, старший медикатор. Лупим в открытое мясо, где мельта уже вскрыла броню и порвала жилы. Существует крошечная вероятность, что ублюдок переключится на нас и оставит Гольца в покое.

— Восхитительная стратегия, — едко выплюнул Ливий. — План из разряда огрина, которому я имплантировал ногу после его идеи пнуть противотанковую мину ботинком, чтобы проверить её исправность.

— Радуйся отсутствию сложных уставных формулировок, Ливий.

— Ты меня безмерно утешил, санитар.

Высший демон качнулся и сделал половину тяжёлого шага в нашем направлении.

Затем замер.

До моего сознания суть происходящего дошла на жалкую долю секунды позже, чем до Ливия. Медикатор разразился грязной, совершенно непечатной бранью. Выругался он буднично и тускло, словно полевой хирург, которому вывалили на операционный стол выпотрошенного бойца и цинично предложили наложить пластырь на царапину.

Тварь проигнорировала нашу жалкую попытку привлечь внимание. Монстр с отвратительным скрежетом развернул массивный корпус обратно к Серафиму Гольцу.

Старый гвардеец продолжал удерживать позицию у самого края пространственного разлома. Совершенно один. Его силуэт выделялся чёрным пятном на фоне пульсирующего лилового света, клубов сизого дыма и визжащей мелкой нечисти. Демонетки безостановочно лезли из раны в реальности с упорством растревоженных подвальных крыс. Гольц работал штатным лазпистолетом, выдавая короткие, скупые очереди. Он не тратил время на замахи, не кричал проклятий, не демонстрировал пафоса, а лишь методично вышибал мозги каждой варповой сволочи, пытающейся проскользнуть к коридору Зала Саркофага. Он ни разу не оглянулся. Даже сейчас, когда за его спиной выросла многотонная гора живой погибели.

Серафим физически не имел права повернуть голову. Именно в этом заключалась главная трагедия ситуации. Стоило ему отвлечься на висящего над ним Хранителя Секретов хотя бы на короткий вдох, разлом немедленно выплюнул бы свежую порцию клыкастой дряни. Мелкие твари мгновенно рванули бы через него к Святой Веронике. Демонеткам требовались считанные секунды для преодоления дистанции. Они с лёгкостью добрались бы до саркофага, искромсали раненых Сестёр и уничтожили те крохи надежды, благодаря которым наша разношерстная компания всё ещё цеплялась за нормальную реальность.

Ветеран в панцирной броне прекрасно осознавал эту математику. Осознавал и продолжал стоять насмерть.

Причина крылась вовсе не в желании стать очередной строчкой в полковых архивах. Красивые легенды сочиняют потом штабные писари, предварительно отмыв руки от чернил и найдя чистый лист пергамента. А здесь и сейчас работал покрытый чужой кровью солдат с раскалённым до красна стволом лазпистолета. Он выполнял самую скотскую, неблагодарную работу, а именно, забивал телами мелочи щель, пока огромный палач заносил над его шеей лезвие.

— Он не сдвинется с места, — констатировал Ливий ледяным тоном.

— Не сдвинется…

— Даже начни мы сейчас надрывать глотки.

— Орать категорически нельзя. Он рефлекторно потратит долю секунды на звук наших голосов, упустит разрыв, и всё рухнет.

Ливий сглотнул. Я отчётливо уловил этот сухой щелчок во рту даже сквозь непрерывный треск разрядов. Мерзкий, абсолютно понятный звук. Человек издаёт его не от банальной жажды, а в момент осознания неизлечимого диагноза пациента, когда обязан продолжать держать хирургический инструмент твёрдой рукой.

— Тогда бьём ещё раз, — процедил медикатор. — Пока эта здоровенная образина тратит время на выбор способа разделки старика. Бьём в упор.

— В прожжённую ногу.

— Я запомнил твою треклятую инструкцию, Кром. Мне эта вонючая нога теперь будет сниться каждую ночь до самой старости, доживи я до возможности спать.

Мы вдавили спусковые крючки. Мой луч с шипением впился в самый край развороченного сустава, испаряя остатки хрящей. Ливий положил заряд значительно ниже, всадив энергию в изувеченное копыто, где обгоревшая плоть уже свисала обугленными сухими лохмотьями. Двое уцелевших гвардейцев на фланге синхронно поддержали нас огнём. Один луч прошил пустоту, врезался в каменный косяк и высек фонтан серой крошки. Второй удачно нашёл цель, добавив твари ожогов.

Хранитель едва заметно перевёл вес, шевельнув плечом. На один миг в груди шевельнулась идиотская надежда, что мы всё-таки его достали. Разумеется, никакого чуда не случилось. Эта тварь с пугающей, противоестественной грацией хирурга перенесла центнера эдак полтора своего веса на единственную уцелевшую ногу и повела мощной левой клешнёй. Опора с хрустом продавила роккритовую плиту, на которой стоял демон, оставив в каменной крошке расползающуюся кляксу лоснящегося чёрного ихора, и чудовище сделало свой последний, решающий шаг к Серафиму.

— Не успели мы, — бросил Ливий, и в его голосе не было ни капли удивления или страха, лишь разочарование.

Есть фразы, от которых меня выворачивало наизнанку. Вот эта как раз одна из таких. Я её всей печёнкой ненавидел. В госпитальных палатках, где воняет кровью, гноем и дешёвым антисептиком, она звучала в тысячу раз паршивее любого официального приговора. Приговор — это жирная точка, всем понятная и окончательная. А вот это «не успели» оставляет тебе окровавленные по локоть руки, бесполезный набор инструментов и бьющегося в конвульсиях человека на столе. Ты ещё несколько секунд дёргаешься, как сервитор, отрабатывающий заложенный алгоритм действий, как-то пытаешься обмануть смерть, а потом всё. Предсказуемо получаешь остывающее тело и необходимость заполнять отчётность по форме Б-7 о безвозвратных потерях.

Хранитель покрыл расстояние до гвардейца быстрее, чем я успел додумать эту мысль. Секунды две, не больше.

Покалеченная нога всё же подвела демона на первом же рывке. Сустав подломился с сухим щелчком, туша опасно накренилась. Однако чудовище с инстинктивной быстротой поймало баланс, протащив себя вперёд на клешне, и хищно нависло над прямой спиной старого солдата.

Серафим Гольц продолжал методично выжигать выскакивавших из варп-разрыва демонеток. Он понимал, что что-то идет не так, но упорно продолжал делать свою работу.

Очередная демонетка уже почти целиком выбралась на камни. Тощая, синюшная тварь с неестественно длинными, как у паука, конечностями и вывернутой под немыслимым углом шеей успела зацепиться когтистыми пальцами за край плиты в реальности. Гольц, не оборачиваясь, всадил ей лазерный импульс точно между глаз. Существо дёрнулось, издало визг, похожий на скрежет ржавого металла, но падать отказалось. Тогда гвардеец хладнокровно опустил ствол чуть ниже и добавил второй заряд прямо в пульсирующий мешок на горле. Нечисть кубарем скатилась обратно в лиловое марево, оставив на граните лишь полосу маслянистой чёрной слизи, шипящей на камне.

И только покончив с этой угрозой, Серафим начал разворачивать корпус к главной проблеме. Но опоздал. Хранитель ударил своей свободной, здоровой клешнёй. Движение вышло ленивым и небрежным. Он просто махнул ею снизу вверх, сбоку, так, будто отгонял назойливое насекомое. Сокрушительный удар пришёлся точно под поднятую руку ветерана — в сочленение подмышкой, где панцирная броня имеет естественный зазор и хуже всего держит грубую кинетику. Плотный керамит лопнул с тошнотворным треском, какой издаёт толстое, подгнившее бревно, когда на него наезжает танк. Серафима оторвало от пола и подбросило в воздух, как набитый мокрой соломой тренировочный мешок. С той лишь разницей, что мешок не умеет в предсмертной агонии спускать курок.

Зажатый в кулаке лазпистолет рявкнул в последний раз. Луч спрессованного высококогерентного света полоснул по потолку, прошил завесу дыма и выжег обугленное пятно на древнем роккрите Зала Предстояния Павших Героев. Бесполезный салют в честь ещё одного мертвеца. Серафим не кричал. Из его разорванных в клочья лёгких вырвался лишь короткий, булькающий хрип. Этот звук не имел ничего общего с человеческим голосом. Так свистит воздух, внезапно нашедший сквозную дыру в пробитом насосе и спешно покидающий его вместе с брызгами перекачиваемой жидкости.

Гвардеец с глухим, тяжёлым стуком впечатался в основание разбитой колонны у прохода к саркофагу. Его седая голова безвольно мотнулась набок. Левое плечо, смятое и вдавленное в грудную клетку, повисло под чудовищным углом. Оружие выскользнуло из разжавшихся пальцев, со звоном проехалось по камням и замерло у стыка плит. Старик инстинктивно попытался опереться на здоровый локоть, силясь подняться. Последний рефлекс, не более того. Мышцы ему уже не подчинялись. Под ним стремительно растекалось широкое тёмное пятно. Кровь пропитывала ткань поддоспешника слишком обильно и быстро, чтобы оставлять хоть какую-то надежду. Гольц был уже покойником. Просто ещё не до конца умер.

Рефлекс санитара, въевшийся в подкорку за годы латания дыр в чужом мясе, сработал быстрее мысли. Картина была ясна, как на учебном пособии. Грудина всмятку, рёбра в крошево. Обширное сдавливание внутренних органов, что на нашем языке означало превращение всей требухи в единую кровавую кашу. Разрыв левого лёгкого — это гарантированно. Повреждение сердечной мышцы — весьма вероятно. Порождения варпа редко оставляют после себя аккуратные, хирургически точные раны. Они ломают, рвут и мнут. Гольц тонул в собственной крови, и никакой насос уже не откачал бы её из него.

Вот только я лежал не в стерильной операционной, где всё под рукой, а на брюхе, на грязном, заваленном каменной крошкой полу. Вместо скальпеля в руке бесполезно остывал перегретый пистолет, а на расстоянии неудачного броска гранаты от меня возвышался чемпион Хаоса.

Пространственный разрыв отреагировал на гибель Принёсшего Обет мгновенно, словно прорванная плотина.

Сразу две демонетки выплеснулись в реальный мир, будто гной из вскрытого нарыва. Одна тварь рванула вперёд на четвереньках, высекая когтями искры из роккрита. Вторая протиснулась боком, глубоко вонзая когти в края плит пола, чтобы выдернуть себя побыстрее. Прямо за их спинами уже копошилась, повизгивая от голода и нетерпения, третья. Монолитная стена, которой был Серафим Гольц, исчезла. Проход превратился в зияющую, призывно пульсирующую дыру.

Именно это, а не кровь или хруст брони, означало, что нам пришёл конец. Окончательный и бесповоротный.

Ферр Вольт развернул свой единственный оставшийся окуляр в сторону бреши резким, лишённым всякой плавности механическим движением.

— Актив «Защитник Гольц» выведен из строя, — проскрежетал вокс-модулятор. — Прямой маршрут от варп-разрыва к саркофагу свободен.

— Ферр, мать твою железную, — рявкнула Марта откуда-то из-за моей спины, — ты можешь хоть раз сказать по-человечески!

— Серафим больше не блокирует проход. Демонетки движутся к объекту «Саркофаг».

Вот теперь дошло до всех.

Гвардейцы у боковой створки тоже увидели, что старик погиб. Один из них отвлёкся на мгновение дольше, чем следовало, и тут же пошляпил несущуюся на него демонетку. Она была практически у его груди, когда сержант, стоявший рядом, разрядил ей в бок тяжёлый стабревольвер, а потом, не раздумывая, со всей силы ударил замешкавшегося солдата ладонью по шлему.

— На том свете на сомнительные прелести наглядишься, ублюдок! — заорал он, перекрывая грохот выстрелов. — Сектор свой держи, твою душу и пресвятую Веронику!

Солдат мотнул головой и снова открыл огонь.

Ари у ларца резко сместила щит, пытаясь перекрыть новое направление, но уйти со своего места она не могла. Мариам тут же добила тварь, вцепившуюся ей в ногу, и закрыла второй угол. Они видели, что случилось с Серафимом. Конечно, видели. Но у них был приказ, и Аврелия всё ещё стояла рядом, пугающе спокойная для человека, вокруг которого люди мрут каждую минуту.

Я пересилил свою оторопь и снова выстрелил. На этот раз попал Хранителю в бедро. Луч прожёг край уже имеющейся раны и погас в дымящейся, дурно пахнущей плоти. Демон даже не сразу обратил на это внимание.

Ливий выстрелил следом.

— Ещё раз, — проговорил он. Голос его стал ниже и как-то гуще. — Матвей, давай ещё раз. Пока эта падаль не решила, что со стариком покончено и можно заняться нами.

— Целься в ту же ногу!

— Да куда же ещё, специалист ты наш по чужим коленным чашечкам!

Мы выстрелили почти одновременно. На этот раз Хранитель обернулся на нас. Он закончил с одним препятствием и соизволил вспомнить о других раздражителях. Демонетки просто обтекали его, как камень в ручье.

Сёстры в дыму у Зала Саркофага отчаянно пытались закрыть образовавшуюся брешь огнём и собственными телами, но после взрыва мельты их осталось слишком мало, а места для прорыва было слишком много. Гвардейцы с трудом удерживали свой край Зала. Ари с Мариам были заняты тем, что каждую секунду отбивали атаки. Ферр выстрелил из плазменной пушки и буквально смёл нескольких демонеток.

А у нас осталось то, что осталось. Два лазпистолета, годных разве что для самоубийства. Раненый, сопляк-подмастерье рядом. Марта, занятая пациентом за спиной. Ну и огромный демон, разумеется, который только что убрал единственного человека, закрывавшего путь к Святой.

Тимон тихо пискнул:

— Матвей…

— Молчи.

— Серафим… он…

— Молчи, я сказал. Смотри на мой локоть. Как только он дёрнется вниз — ползёшь к Марте, понял? Быстро и не поднимая головы.

— А стрелять?

— Стрелять будешь только тогда, когда я тебе это прикажу.

Ливий передёрнул плечом, будто пытался одним движением стряхнуть с себя пыль и страх.

— Ну вот… Теперь он точно отвлёкся на нас и придёт сюда.

— Как пить дать.

— Прекрасно. Значит, наш дерьмовый план всё-таки сработал. Весьма в имперском духе, не находишь?

— Заткнись и целься. Сейчас побежим в разные стороны, чтобы отвлечь его от Марты и не сдохнуть вместе почём зря.

Хранитель Секретов сделал шаг в нашу сторону. Он больше не отвлекался на Серафима. Старого солдата вычеркнули из списка живых препятствий.

Я опустил локоть, подавая условный сигнал. Тимон его не увидел. Или сделал вид, что не увидел. Мальчишка, раскрыв рот, пялился на разрыв, который беспрерывно выплёвывал в наш мир новых тварей, словно больной, харкающий кровью.

— К Марте, — прорычал я, больше не утруждая себя шёпотом. — Ползком. Живо.

Он сглотнул, звук был отчётливо слышен в короткой передышке между выстрелами.

— Я могу помочь вам. Я видел, куда вы целитесь. В ногу, я попаду!

— Твоя главная польза сейчас, подмастерье, — не стать ещё одним трупом, который мне придётся обходить. Я не шучу.

— Матвей…

— Послушай меня, парень. Приказ у тебя простой. Выполнишь — будешь жить дальше, слушать, как Марта тебя отчитывает, и терпеть её подзатыльники. Пролюбишь — и мне потом придётся объяснять ей же, почему у меня сдох толковый подмастерье. А сейчас тащи свою задницу к Марте и раненому. Убедись, что они прикрыты. И не заставляй меня повторять приказы в третий раз. У нас на это нет времени…

Тимон прижал лазпистолет к груди и, наконец, пополз. Неуклюже, цепляя локтями липкую смесь из крови и каменной крошки. Один раз его сапог скользнул по луже ихора. Он замер на секунду, но голову не поднял. Пополз дальше.

Марта тут же мотивировала его скрипучим голосом:

— Сюда, сквигова ты косточка! И стволом по полу не волочи! Забьёшь излучатель грязью и кровью, будешь потом демонам в глаза пальцем тыкать.

— Я держу!

— Держит он. Держи ниже. У меня тут капрал с дырой в боку, мне не хватало только твоего случайного выстрела в пациента для полного счастья.

— Я понял!

— Понял — молча ползи.

Хранитель тем временем сделал к нам ещё один шаг.

Он уже приноровился к своей сломанной ноге. Двигался уродливым, но эффективным маятником. Ставил здоровую ногу, подтягивал повреждённую, упирался клешнёй в роккрит и проталкивал своё массивное тело вперёд. В рваной ране у бедра громко хлюпал тёмный, как нефть, ихор. Мельта разворотила сустав, но не отняла у этой твари ни грамма её веса, ни капли злобы. Демонетки лезли через открытый проход, но большая тварь проигнорировала их. Главной целью стали те, кто причинил ей боль. То есть мы.

Я поднялся на одно колено.

— Готов? — спросил я.

Ливий поднялся рядом и кивнул. Старший медикатор держал лазпистолет обеими руками, как заправский стрелок. На его грязном лице смешались ссадины, копоть и пот. Взгляд был злой и спокойный, какой я не раз видел у гвардейцев, которые успели принять факт своей возможной смерти, прошли все стадии от гнева до смирения и просто продолжали делать работу. Он боялся, конечно. В этом не было никаких сомнений. Но это было абсолютно нормально.

— Разойдёмся, — сказал он, не отрывая взгляда от демона. — Ты вправо, я к той колонне. Если эта дрянь пойдёт на тебя, я бью по суставу с фланга. Если на меня — бьёшь ты. К Марте и мальчишке его не ведём ни при каких обстоятельствах.

— У колонны тела. Там может быть сколько и там могла затаиться какая-нибудь дрянь.

Ливий быстро скосил глаза влево, где вперемешку валялись двое мёртвых гвардейцев, расколотый штурмовой щит, обрывок цепи и много чёрной крови.

— Я это вижу. Там грязно и вообще погано. Но прямо перед нами стоит тварь, которая пережила взрыв мельты. Из двух дерьмовых вариантов я выбираю тот, где между мной и этой клешнёй есть хотя бы кусок камня.

— К колонне не прижимайся. Он её сломает одним ударом и придавит тебя плитой.

— Матвей, я старший медикатор, а не мешок с песком. Если увижу, что меня сейчас собираются размазать ровным слоем по роккриту, обещаю вежливо возразить.

— Ага, ногами возрази.

— Вот это уже понятная и дельная медицинская рекомендация.

Ливий ушёл первым.

Он двинулся влево, пригнувшись так низко, что край его заляпанного халата мазнул по кровавой луже. Я рванул вправо, к обломку какой-то каменной тумбы. На третьем шаге сапог поехал на мерзкой смеси каменной крошки и демонской крови. Я рухнул на колено, больно ударившись о плиту, но удержался на левой ладони, не выпуская лазпистолет.

Хранитель выбирал недолго. И нет, он не бросился слепо, а оценивал. Повернул голову к Ливию, потом ко мне. Пасть под его подбородком раскрылась, издав низкий, влажный звук, похожий на работу пробитых мехов. Я удержал прицел на его бедре. Ливий тоже не опустил оружие.

Я выстрелил.

Луч вошёл в рваное мясо у сустава. Ливий выстрелил с другой стороны и попал ниже, почти в самое место. Хранитель дёрнул повреждённой ногой и, наконец, выбрал.

Он пошёл на Ливия. Может, тот был ближе. Может, просто подвернулся удачнее. Я снова поймал мушкой его бедро.

Ливий сделал два рваных шага в сторону и оказался у основания разбитой колонны. За отбитой плитой можно было укрыться, но от удара сверху она бы не спасла. Другого укрытия поблизости всё равно не было.

— Медикатор! — рявкнула Марта. — Уходи от колонны! Он тебя там прижмёт!

— Я не поведу его к тебе!

Клешня демона прошла там, где Ливий был долю секунды назад, и с треском расколола плиту у колонны. Осколок камня, размером с мой кулак, ударил Ливия по плечу. Лазпистолет в его руке дёрнулся, и он ушёл с линии выстрела. Ливий пошатнулся, врезался боком в основание колонны и на мгновение опустил ствол.

Он потерял прицел и инстинктивно прижал локоть к ушибленному боку. Я выстрелил в повреждённую ногу. И промазал.

Луч ударил в роккрит у самого копыта. Из плиты вырвало сноп серой крошки, брызг и пара. Хранитель даже не удостоил меня взглядом. Он снова занёс клешню для удара.

Ливий перехватил лазпистолет обеими руками, стиснул зубы и, низко присев, перекатился вправо. Двигался он совсем не как тренированный гвардеец, обученный уходам и перекатам, а скорее как тот, кому десятки лет приходилось уворачиваться от падающих каталок и бьющихся в агонии раненых. Это не ставило его в один ряд бойцами, но эта привычка позволила ему уйти от первого удара.

Клешня врезалась в колонну. Роккрит треснул, сверху посыпалась каменная крошка. Ливий выбрался из-под удара на четвереньках, вскинул пистолет и выстрелил практически от пола. Луч вошёл точно в развороченный сустав.

Хранитель хрюкнул и заметно просел, но удержался, перенеся вес на здоровую ногу, но между ним и Ливием появилась лишняя пара шагов.

— Назад! — крикнул я. — Только не к Марте!

Ливий отполз на локтях, потом поднялся на одно колено.

— Я в курсе, где у нас госпитальер!

— Тогда двигайся!

— Двигаюсь. Камнем плечо выбило. Рука слушается через раз…

Он поднялся на ноги, пошатываясь.

И в этот самый момент демонетка вывернулась из-под колонны. Я не успел заметить её раньше. Она протиснулась в щель между колонной и плитой, протаскивая плечо, упёрлась целой клешнёй в плиту и поднялась прямо за спиной Ливия. Бледная, тощая, с рассечённой головой и одной рабочей клешнёй.

Я увидел её слишком поздно.

— Ливий! Сзади!

Он только начал поворачивать голову, а демонетка уже прыгнула ему на спину.

Спустя мгновение тварь впилась в спину медикатору, вонзив уцелевшую клешню в плотный воротник халата и повиснув всей своей массой. Ливий качнулся, сделал неуклюжий шаг вперёд, пытаясь удержать равновесие. Его тут же перекосило. Повреждённое плечо подвело, отказавшись держать нагрузку. Рука с пистолетом бессильно опустилась вниз.

— Скидывай её! — крикнул я, хотя он и сам прекрасно понимал, что у него одного ничего не выйдет.

Ливий, рыкнув, со всей силы ударился спиной о колонну. Расчёт был простой — раздавить демонетку между своим телом и твёрдым роккритом. Я услышал отвратительный хруст, но тварь не отпустила его. Вместо этого она подтянула клешню выше, зацепилась за край воротника, раздирая одним движением и прочную ткань, и кожу под ней.

Ливий выстрелил, почти не целясь, через собственное плечо. Лазерный луч бесполезно чиркнул по потолку, выбив сноп каменной крошки.

— Кром! — заорал он, и в голосе его я впервые за всё время услышал нечто похожее на панику. — Сними её с меня, мать твою!

Я вскинул лазпистолет. Но спуск не нажал.

Огромная туша Хранителя чуть сместилась и загородила от меня цель. Демонетка сидела на спине Ливия, а огромный демон как раз переставлял повреждённую ногу, медленно разворачивая корпус для нового удара. Его тело двигалось, и в моём прицеле мелькал то затылок Ливия, то кусок синей шеи твари, то край клешни у самого его воротника. На миг мушка прицела замерла точно на шее моего товарища. Демонетка уже подводила свою клешню к его горлу. Секунда — и я мог сделать работу за неё.

— Ниже! — заорал я. — На пол ложись!

Ливий понял. Он рухнул на одно колено, потянув демонетку вниз вместе с собой. На один короткий, драгоценный миг её голова оказалась выше его плеча. Шея открылась и я вжал спуск.

Ослепительный луч прошёл в сантиметре от уха Ливия и опалил череп твари. Демонетка дёрнулась, завизжала, но хватку не разжала. На коже Ливия мгновенно вздулась ярко-красная полоса от ожога.

— Сквигова мать, Кром! — прохрипел он. — Ты мне башку снести решил?

— Держи ровнее, не дёргайся!

— Я, по-твоему, её держу для твоего удобства при стрельбе?!

Хранитель снова ударил клешнёй по колонне.

Роккрит треснул с оглушительным грохотом. На Ливия и вцепившуюся в него тварь посыпались мелкие обломки. Медикатор инстинктивно пригнулся, и демонетка вместе с ним ушла ниже. Удар прошёл над самыми их головами, но тварь получила секунду передышки.

Ей этой секунды хватило с лихвой.

Она вдавила колено Ливию между лопаток, выгибая его вперёд, и подвела остриё клешни под его челюсть.

— Ливий! — отчаянно крикнула Марта.

Он успел поднять левую руку. Я сразу понят его замысел. Старший медикатор пытался вдавить рукоять лазпистолета себе под мышку и выстрелить назад, вслепую, прямо в тварь на своей спине. Идея была почти самоубийственная и шансов на успех сулила немного, но была абсолютно в его духе. Ливий до последнего искал вариант действий, который можно было бы провернуть собственными руками, пусть даже и оторвав их по самое плечо.

Демонетка оказалась быстрее.

Клешня с лёгкостью вошла ему под горло и с силой рванула в сторону. Ливий захрипел.

А потом из-под подбородка ударил фонтан тёмной крови. Красным залило ему воротник, грудь, руку, сжимавшую пистолет. Ливий предпринял попытку поднять оружие ещё раз. Пальцы судорожно стиснули рукоять. Лазпистолет ткнулся стволом в плиту. Он всё ещё держал оружие, но с разорванным горлом уже не мог ни стрелять, ни дышать.

— Ливий! — рявкнула Марта, и в её голосе было больше ярости, чем ужаса.

Он повернул к ней лицо. Вернее, попытался. Получилось только дёрнуть щекой. Взгляд оставался злым. И ещё удивлённым. Будто он, старый циник, до последнего считал, что у него в запасе есть ещё один ход. Увы, такового не оказалось.

Демонетка легко соскочила с его спины на плиту. Ливий рухнул следом. Сначала на колено, потом завалился набок. Лазпистолет выпал из ослабевшей руки и глухо стукнул о роккрит. Кровь из разорванного горла потекла под щёку и быстро поползла к трещине в плите.

Я видел рану. Сонная артерия, яремная вена, трахея — всё было перерезано одним движением. Я знал, что нужно делать в операционной. Всего-то и нужно два зажима, давящая повязка, помощь второго медикатора, яркий свет и хотя бы несколько минут времени.

Но здесь и сейчас у меня не было ничего и особенно времени.

— Матвей! — Марта уже знала ответ, но всё равно крикнула, будто надеясь на чудо. — Он живой?

Тело Ливия дёрнулось. Один раз. Второй. Бесполезная попытка рефлексов вдохнуть через дыру в шее. Я смотрел на его неподвижную грудь.

— Нет…

Марта не ответила. Кажется, она просто выругалась, тихо и грязно.

Демонетка повернулась ко мне. Череп у неё дымился там, где мой луч опалил кожу. Она раскрыла пасть, а потом перевела взгляд на Тимона.

Я снова вскинул лазпистолет и прицелился.

Хранитель переставил клешню, подтянул повреждённую ногу и развернул свой массивный корпус, снова оказавшись между мной и тварью. Он просто двигался, выбирая следующую цель, но его туша опять перекрыла мне линию огня.

Я отскочил вправо. Сапог поехал по луже тёплой крови. Я снова ударился коленом о плиту, но удержал лазпистолет, потеряв драгоценную секунду и прицел.

Демонетка бросилась на Тимона. Тот почти дополз до Марты и теперь лежал рядом с раненым капралом. И он, конечно же, поднял голову. Никакой приказ не мог заставить мальчишку не смотреть, как убивают его наставника.

— Тимон! — крикнула Марта. — Лежать!

Но он её словно не слышал и во все глаза смотрел, как погибал Ливий.

Демонетка двинулась к нему издевательски пританцовывая. Она шла неторопливо, каждые несколько шагов изображая нечто вроде танцевального движения. Хранитель всё так же загораживал мне сектор стрельбы. Ферр был целиком поглощён отстрелом демонеток выскакивавших из разлома у лестницы. Один удар плазмой решил бы вопрос.

Марта выдернула из кобуры свой кургузый служебный лазпистолет. В этот же момент Хранитель снова ударил по колонне. Пол содрогнулся под нами от чудовищной силы удара. Раненый капрал у ног Марты подскочил, ремень на его повязке сполз, и кровь снова пошла из-под бинта. Марта выругалась, одной рукой прижала капрала к плите, а второй попыталась прицелиться. Ствол ушёл в сторону от демонетки.

— Тимон, лежать! — прошипела она уже совсем другим голосом. — Это прямой приказ, мать твою!

Тимон не услышал. Или услышал, но выбрал худший из всех возможных вариантов.

Он поднял свой лазпистолет обеими руками. Положение оружия выдавало в нём перепуганного мальчишку, но никак не опытного стрелка.

— В корпус целься, идиот! — рявкнул я.

Мальчишка вздрогнул так, будто удар хлыста пришёлся ему по лицу.

В то же самое мгновение демонетка прыгнула. Она сорвалась с места, и это выглядело, как неожиданно сработавшая сжатая пружина, выстрелившая внутри её тощего тела. Первый выстрел Тимона, разумеется, ушёл в молоко. Лазерный луч ударил в крошево у самого края разбитой плиты, выбив облачко серой пыли и пара, и прошёл в сантиметре над плечом твари. Целиться в голову — вечная ошибка всех новичков, начитавшихся дешёвых романов. Голова — цель маленькая и подвижная.

— В туловище, Тимон! — крикнул я, пытаясь перекрыть визг твари. — В туловище, мать твою! Там площадь больше, не промахнёшься!

Тимон всхлипнул, но пистолет не бросил. Надо отдать ему должное, он хотя бы пытался.

Демонетка уже была почти на нём, занося единственную уцелевшую клешню для удара.

Марта, не говоря ни слова, отпустила раненого капрала и, сделав один шаг, врезалась в тварь плечом. Она не стала тратить время на замах или какую-то подготовку, а просто вбила в демонетку всё своё тело, как таран. Это был грязный, некрасивый, но на удивление эффективный приём. Тварь сбилась с траектории прыжка и боком впечаталась в остатки какого-то стола, стоявшего у стены. Её клешня всё равно нашла цель. Острый хитин распорол рукав халата Тимона и кожу на его предплечье. Кровь хлынула на одежду, ярко-красная на фоне белой ткани.

Тимон закричал — тонко, по-мальчишески.

— Стреляй! — рявкнула Марта, пытаясь одновременно вскинуть свой лазпистолет. — Рот потом открывать будешь! Сейчас — стреляй!

Он выстрелил второй раз, почти не целясь.

Луч вошёл демонетке в плечо. Тварь дёрнулась, завизжала, но не упала. Она снова потянула клешню к лицу Тимона. Марта, коротко выругавшись, пнула её ногой в бок, отчего тварь пошатнулась, и тут же выстрелила сама.

Тимон выстрелил в упор в третий раз и на этот раз попал. Луч вошёл демонетке точно под подбородок и вышел через затылок, оставив после себя дымящуюся дыру, из которой брызнула чёрная дрянь. Тварь дёрнулась, будто её ударило током, треснулась спиной о край стола и мешком сползла на плиту. Ещё несколько секунд она скребла целой клешнёй по роккриту, оставляя на нём длинные царапины, а потом затихла.

Тимон продолжал стоять, вытянув перед собой пистолет. Руки у него ходили ходуном, и ствол описывал в воздухе неровные круги. Он целился в уже мёртвое тело.

— Хватит! — сказал я громко и отчётливо. — Она мертва!

Он не опустил пистолет. Кажется, он меня даже не слышал.

— Тимон!

Кажется, только после этого рыка звук моего голоса и смысл пробились через пелену шока мальчишки.

Марта, недолго думая, перехватила его за ворот халата, с силой дёрнула к себе и практически вдавила в пол рядом с капралом, подальше от трупа.

— Руку покажи.

— Я…

— Руку, я сказала! Живо!

Он непонимающе посмотрел на своё предплечье, будто видел его впервые. Рассечённая ткань халата разошлась, пропитавшись кровью, которая стекала по запястью и капала на корпус лазпистолета.

— Она… Ливия… — пролепетал он.

— Я прекрасно вижу, кого она убила, — отрезала Марта. — И у меня нет ни малейшего желания добавлять тебя к этому списку. Зажми рану. Вот здесь. Пальцами. И дави сильно.

Он послушно прижал ладонь здоровой руки к предплечью и тут же скривился.

— Больно.

— Хорошо. Значит, рука пока твоя. Держи и не отпускай.

Я промолчал. Марта сделала и сказала именно то, что ему сейчас было нужно.

Хранитель, разобравшись с Ливием и увидев, что его мелкая прислуга издохла, развернулся ко мне.

За его спиной, у основания колонны, лежал Ливий.

Я выстрелил и промазал. Индикатор на рукояти моего пистолета издал тихий, мерзкий писк, который я ненавидел больше всего на свете — низкий, прерывистый, хорошо знакомый. Индикатор заряда мигнул последним красным огоньком.

Я всё равно нажал на спуск. Луч получился до смешного слабым. Он дёрнулся, словно предсмертная судорога, и погас, едва коснувшись дымящейся раны на бедре Хранителя. Эффекта было не больше, чем от плевка.

Демон сделал шаг в мою сторону.

Пришлось срочно лезть в подсумок за новым зарядом. Пальцы нащупали только пустой край ячейки, какой-то обрывок упаковки и засохшую кровь на клапане. Пусто.

Я проверил второй подсумок, уже зная, что там найду. Ничего.

Третий. Там лежала только скрученная в тугой валик повязка и треснувшая ампула обезболивающего. Даже жалеть её было поздно, как и всё остальное.

Хранитель Секретов шёл на меня, приволакивая искалеченную ногу.

Мой взгляд метнулся по залу. Лазпистолет Ливия у колонны. Болтер мёртвой Сестры чуть дальше, в клубах дыма. Гвардейский лазган возле мёртвого бойца, но это далеко. Ферр, не мог стрелять плазмой по демону, потому что рисковал поджарить меня вместе с ним. Ари и Мариам тоже не придут мне на помощь, они хоть и справляются, но им самим нужна помощь. Марта с капралом и раненым Тимоном тоже не «команда-ураган». Ни единого шанса дотянуться хоть до чего-то, что стреляет, режет или хотя бы годится для последнего удара.

Я сунул бесполезный, остывающий лазпистолет обратно в кобуру. Привычка.

Хранитель сделал ещё один шаг. Он был уже совсем близко.

Я медленно поднялся на ноги и остался стоять перед ним, отчётливо понимая, что с пустыми руками мне нечего ему предъявить. Что ж, по крайней мере, отчёт о потерях сегодня придётся заполнять кому-то другому.

Я остался на месте. Другого выхода не было. Расчёт был прост, как ампутация гангренозной ноги — я отвлекаю его внимание на себя — от Марты, едва живого капрала и перепуганного до икоты Тимона. Дела наши не сказать чтобы хорошие, ведь я был последним, кто стоял между ними и демонической тварью. Если сейчас дёрнусь в сторону в попытке спасти свою шкуру, Хранитель просто пройдёт от меня к ним. Бежать некуда, помощи ждать, вроде бы, тоже. Если я останусь здесь, он убьёт меня, как Серафима, — быстро. Хотя… Это же порождение Иматириума, а с этими сволочами ни в чём уверенным быть нельзя. Но даже если это будет быстро, я куплю им ещё сколько‑то времени — за которое вполне может что‑нибудь измениться.

Увы, всё это было из разряда невозможного: от пробуждения у Тимона псайкерских способностей до прямого десанта с орбиты в Зал Предстояния Адептус Астартес.

Хранитель медленно поднял здоровую клешню. Я видел его в мельчайших отвратительных деталях. Глубокие трещины на почерневшем хитине, рваные края болтерных ран на груди, обугленное, пузырящееся мясо у сустава повреждённой ноги. Я видел все те раны, что не смогли его убить. Даже изрядно покалеченная, тварь могла разорвать меня пополам одним ленивым движением.

Рядом с носком моего сапога валялся осколок роккрита. Он годился только для одного — швырнуть в нечеловеческую морду демона и умереть на полсекунды позже, но с чувством исполненного долга. Идиотского, разумеется.

Я уже почти наклонился, чтобы подобрать этот последний жалкий аргумент.

— Кром!

Голос прорвался через грохот боя откуда‑то со стороны Зала Саркофага. Он был хриплым и искажённым, и я не сразу понял, кто это крикнул. В зале всё смешалось в единый адский хор — вокруг меня сухо трещали лазганы, восторженно и кровожадно визжали демонетки, лезущие из разрыва, раздавался треск раскалывающегося камня и тихое, на грани слышимости, хрипение капрала за моей спиной. А потом из серого, едкого дыма вышла Эдна.

В левой руке она держала болт‑пистолет, в правой — цепной меч, на который опиралась при каждом шаге. Эдна сильно хромала. Один раз она почти опустилась на колено, но тут же упёрлась мечом в плиту и силой заставила себя выпрямиться. Сервоприводы в её изувеченной броне скрипели и скрежетали на каждом шаге, издавая звук, похожий на предсмертный стон металла.

Марта шумно выдохнула:

— Жива, сестрёнка… Жива…

Эдна даже не повернула головы в нашу сторону. Всё её внимание было приковано к огромной фигуре демона. Она медленно подняла болт‑пистолет — и это движение, казалось, стоило ей неимоверных усилий.

— Отойди в сторону, санитар, — прохрипела она. — Может осколками прилететь.

О! Меня не нужно было уговаривать или просить дважды. Я рухнул на пол, больно ударившись плечом и локтем. Но это всё ерунда. Ужом я начал отползать от чемпиона Хаоса.

А Эдна… Эдна выстрелила.

Массивная пуля болтера вошла Хранителю точно в развороченную рану на груди — туда, где ещё дымились края старых разрывов. Реактивный снаряд пробил толстый слой плоти и мышц и разорвался внутри. Тварь качнулась так, что я подумал: она сейчас упадёт. Она развернула голову к Эдне и раскрыла нижнюю, беззубую пасть в беззвучном крике ярости. Из новой раны вылетели тёмные ошмётки плоти, и горячая, как лава, кровь брызнула на плиту.

Хранитель повернулся к Эдне. Всего на одну секунду, но ей больше и не требовалось. Сестра Битвы снова нажала на спуск. Болт‑пистолет громко щёлкнул. Затем ещё и ещё раз с тем же результатом. Боеприпасы закончились.

Сухие щелчки я услышал отчётливее, нежели непрекращающуюся стрельбу гвардейцев. Звук этот я знал лучше, чем собственное имя. Это был сигнал, который всегда означал, что всё пошло не по плану и сейчас придётся импровизировать. Чаще всего вся импровизация сводилась к неоправданному риску — и, как правило, рисковать приходилось собственной жизнью.

Эдна на мгновение опустила взгляд на пистолет, потом снова посмотрела на Хранителя и отбросила бесполезное оружие в сторону, оставшись только с цепным мечом. В её взгляде не было ни удивления, ни страха — только холодная решимость.

— Значит, по‑старинке всё решим, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал.

Хранитель, пошатываясь, повернулся к ней всем своим изуродованным телом. Повреждённая нога под ним провалилась, но он удержал равновесие, снова оперевшись на клешню. Нижняя пасть раскрылась, из неё полилась какая‑то мерзость. Здоровая клешня медленно потянулась к Эдне.

Сестра перехватила цепной меч обеими руками. Большой палец лёг на активатор. Зубья меча с оглушительным рёвом сорвались с места, превратившись в смазанную вибрирующую ленту.

— Матвей, — сказала Марта за моей спиной. Её голос был тихим и настойчивым. — Отползи от них подальше. Сейчас будет очень грязно.

Я не ответил, потому что смотрел. Это ведь тоже была моя работа — смотреть, как умирают другие. Эдна, не обращая внимания на свою хромоту и изувеченную броню, сделала шаг вперёд, навстречу демону. Это действие смахивало на самоубийство, отложенное до первого удачного встречного удара. И Хранитель не заставил себя ждать. Здоровая клешня пошла сверху вниз, коротко и резко, без широкого замаха. Для такого удара ему хватало и его чудовищного роста. Он бил так, как мясник опускает тесак на разделочную колоду.

Эдна словно ждала этого и ринулась ниже, к его повреждённой ноге. Вот только смятый нагрудник не позволил ей нырнуть глубже и согнуться достаточно, шаг вышел слишком коротким и рваным, клешня всё равно достала её правый наплечник.

Керамит хрустнул, как ломающаяся кость. Белая накладка сорвалась с креплений, и разлетелась на осколки от удара чудовищной силы. Эдну по инерции развернуло боком. Она опустилась на колено, вогнала зубья цепного меча в роккрит и удержалась только благодаря тому что опёрлась о рукоять.

Я рванулся вперёд на локтях, не успев даже подумать о том, что делаю.

Марта заметила моё движение раньше, чем я успел подняться.

— Матвей, лежи! — голос её был резким, как удар скальпеля. — Ты полезешь под меч и только помешаешься. Ей твоя помощь сейчас не нужна!

Я сжал край разбитой плиты, поднялся на ноги и отступил. Ладони были все в крови, каменной пыли и тёплом, отвратительно склизком ихоре.

— У неё нагрудник вдавлен, Марта, — процедил я. — Там рёбра повреждены. Может быть, лёгкое тоже. Она сейчас загнётся раньше, чем он.

— Не учи учёного, — отрезала она. — Я старший госпитальер, а не слепой сервитор. Эдне ты сейчас ничем не поможешь. Одна секунда промедления — и мы все трупы. Хочешь её убить? Давай, вперёд, лезь…

Я посмотрел на расстояние между Эдной и Хранителем. Четыре метра грязного, залитого кровью и ихором пространства. Мне пришлось бы лезть прямо между её мечом и клешнёй демона. Эдна потеряла бы единственный чистый удар, а я получил бы клешнёй по хребту.

Марта была права.

Я остался на месте оглядевшись в поисках оружия. Ближе всего оказался лазпистолет Гольца. Пока Эдна завладела вниманием чемпиона Хаоса, имело смысл вооружиться и я стал бочком пробираться к нему.

Эдна поднялась, используя меч как опору. Она упёрлась сапогами в мокрую от крови плиту, подтянулась на рукояти и выпрямилась настолько, насколько позволял вмятый нагрудник. При каждом вдохе было видно, что это даётся ей с изрядным трудом, будто что-то внутри мешало лёгким расправиться как следует. Из-под нижнего края керамита вытекла струйка крови, прочертила тёмную дорожку по белой пластине и сорвалась каплями на роккрит.

Хранитель уже отводил клешню назад для второго удара.

На развороте он попытался перенести вес на повреждённую ногу. Разбитый мельтой сустав подогнулся, копыто скользнуло по луже собственного ихора, и огромная туша на один короткий миг зависла между первым ударом и вторым. Это была крошечная пауза, меньше секунды, но Эдна не была бы Сестрой Битвы если бы не успела использовать этот краткий миг.

Она сделала два коротких, рваных шага к его развороченному бедру. Там, где мельта вырвала кусок брони и мяса, и повредила хитин и сустав, а наши беспорядочные лазерные попадания разодрали края раны ещё шире. В грудь она не достала бы. К голове нечего было и думать тянуться, слишком уж высоко. Оставалась только раненая нога.

Хранитель повернул к ней свою нижнюю пасть. Оттуда вырвался низкий, булькающий рёв.

Но Эдна уже успела ударить.

Цепной меч вошёл в рану и мгновенно застрял. Ревущие зубья сорвали обугленную мельтой корку, выбили фонтан густого, чёрного ихора и упёрлись во что-то твёрдое внутри. Может, кость. Может, какой-то хрящ. Отдача дёрнула рукоять из рук так сильно, что я увидел, как плечи Сестры Битвы потянуло. Эдна прижалась боком к бедру демона, вдавила локоть в собственный треснувший нагрудник, стиснув зубы, продавила меч ещё на ладонь вглубь.

Хранитель тоже не смотрел на это всё безучастно и приложил женщину сломанной клешнёй сбоку.

Удар пришёлся по правому боку, туда, где броня уже еле держалась после первого попадания. Эдну швырнуло плечом прямо в бедро демона. Из-под покорёженного керамита брызнула кровь, но она каким-то чудом удержала рукоять меча. Сестра упёрлась сапогом в плиту, перенесла весь свой вес вперёд и навалилась на цепной меч всем телом, вдавливая его ещё глубже.

Мотор меча сбился с такта, словно захлебнувшись в густом ихоре, хотя это едва ли было так. Цепь на миг потеряла ход, издав жалобный скрежет.

Эдна отвела рукоять на себя, не вытаскивая клинок из раны. Потом сменила угол атаки и снова навалилась на рукоять всем весом. Зубья нашли что-то мягкое глубже, пошли внутрь и издали мокрый, хлюпающий треск, от которого у меня сжался в спазме желудок… А уж я-то за свою жизнь насмотрелся и наслушался всякого. Звучало так, будто цепной меч уже перемалывает сухожилия и хрящи.

Возможно так оно и было, потому что Хранитель просел.

Он ещё держался на здоровой ноге и опорной клешне, но повреждённая нога окончательно ушла под него. Копыто скользнуло на луже собственной крови. Демон с грохотом ударился коленом о роккрит, и по плите пошла трещина, добежавшая почти до моей ноги.

Эдна стояла вплотную к нему, прижавшись к его изуродованному боку. Цепной меч вошёл в рану практически до самого кожуха. Она держала рукоять обеими руками, побелевшими от напряжения. Дыхание выходило из неё мокрыми, булькающими хрипами. Алая кровь Сестры Битвы стекала по силовой броне, капая с белых пластин на роккрит.

Хранитель попытался подняться.

Он сдвинул здоровую ногу, опёрся клешнёй о плиту и потянул свой массивный корпус вверх. Развороченное бедро больше не давало ему поднять тело ровно. Меч в ране мешал поставить ногу нормально и опереться на неё. Демон дёрнулся, пытаясь освободиться, и Эдну потянуло следом за рукоятью, как тряпичную куклу.

У неё получилось удержать меч и провернуть его внутри раны. На это у неё, видимо, и ушли последние остатки сил. Цепной меч шёл тяжело, Эдне пришлось упереться плечом в рукоять, вкладывая в поворот всю свою массу и вес силового доспеха.

Механизм провернулся внутри раны, перемалывая всё на своём пути, и Хранитель заревел от боли. Рёв был такой силы, что у меня заложило уши.

Тимон за моей спиной всхлипнул, как ребёнок.

Эдна вдавила плечо в рукоять и добила поворот всем корпусом, выложившись до конца. Хранитель остался стоять на одном колене, не в силах подняться. Чудовищная рана на бедре демона открылась и из неё хлынул горячий чёрный ихор, заливая всё вокруг. Повреждённая нога больше не могла удерживать чудовищный вес этой образины. Но демон ещё был жив.

Хранитель просел на одно колено, тяжело опираясь на здоровую клешню. На краткий миг мне показалось, что Эдна его сделала. Этот миг длился ровно столько, сколько нужно было демону, чтобы вдавить свободную клешню в потрескавшийся роккрит, перенести вес и снова повернуть массивный корпус к ней. Повреждённая нога больше не держала его, но для удара ему с избытком хватало одной здоровой руки, кипящей в нём злобы и ничтожного расстояния до цели. Эдна стояла слишком близко. Она сама влезла туда, куда никто живой в здравом уме не полез бы, и теперь между ней и хитиновой клешнёй твари не осталось свободного пространства.

Она попыталась вытащить меч.

Ревущий цепной клинок вышел из раны на ладонь, потянув за собой чёрные ошмётки мяса и густой, как дёготь, ихор. Мотор надсадно рычал, работая с перебоями. Зубья цеплялись за перерубленные хрящи, за рваные сухожилия, за всё, что внутри этой твари ещё отчаянно пыталось держать форму и не разваливаться на части.

Хранитель дал сдачи. И ответный удар был страшен.

Здоровая клешня обрушилась сверху, страшным, вспарывающим движением. Эдна попыталась развернуться на удар, принять его на менее повреждённую сторону, потому как увернуться или парировать его уже не могла, но и этого не успела.

Острый край клешни вошёл точно под смятый нагрудник справа. Керамит лопнул, как пересушенная кость под пилой. Эдну подняло над плитой, будто она ничего не весила в силовом доспехе, и цепной меч рванулся следом за ней, всё ещё цепляясь зубьями за рану Хранителя.

Я рванулся к ней, забыв обо всём.

— Кром! — Марта ударила голосом мне в спину, словно хлыстом. — Назад! Он сейчас добьёт её!

Я слышал всё, и где-то на краю сознания даже понял, что она права. Но тело всё равно пошло вперёд, скользя по грязному полу и задыхаясь гневом.

Передо мной Сестру Битвы медленно поднимали на клешне, то была жуткая картина, подобная иконе мученичества, исполненной до конца клятве, и святого подвига во имя Императора. Я видел входное отверстие раны. Угол, под которым вошёл хитин и, как край клешни ушёл под нагрудник ниже рёберной дуги. Как санитар я прекрасно понимал, что там уже нечего чинить в полевых условиях. Там всё превратилось в кровавую кашу. И это зрелище — погибавшего при мне и за меня боевого товарища само по себе взывало о мщении. Гнев бурлил и переполнял меня.

Эдна не кричала, только выдохнула. Это был короткий, кровавый кашель. Алое хлынуло из-под брони, заливая белый керамит и смешалось с чёрным ихором демонова отродья. Она всё ещё держала рукоять обеими руками, хотя её подняло так высоко, что латные сапоги едва касались плиты носками.

Хранитель потянул её вверх, пытаясь стряхнуть. Меч всё ещё сидел в его ране. Неглубоко, уже не так, как секунду назад, но зубья упорно цеплялись за что-то внутри. Мотор меча захрипел ещё ниже, рукоять завибрировала в руках Эдны, и я увидел, как она использует эту дрожь, эту последнюю задержку, чтобы сделать ещё одно, последнее движение. Она подтянула колени к груди и упёрлась обоими сапогами в бок Хранителя. Потом дёрнула меч на себя на явно последних остатках сил.

Цепь вырвала из раны огромный кусок чёрной плоти. Хранитель дёрнулся от боли, клешня в его здоровой руке сжалась сильнее, и из-под нагрудника Эдны выдавило новую порцию крови. Но Сестра Битвы не отпустила оружие, а напротив сжала рукоять так, что пальцы в белой перчатке почти полностью ушли в чёрный ихор.

Хранитель ударил её о плиту. Просто вбил Эдну в роккрит рядом со своим копытом. Почти хозяйственное движение. Так мясник прибивает к колоде кусок мяса, который ещё дёргается под ножом.

У меня щёлкнули зубы от этого звука.

Эдна лежала на боку. Цепной меч вылетел из её разжавшихся рук, ударился кожухом о плиту и проскользил прямо ко мне, оставив за собой широкую чёрно-красную полосу. Цепь ещё шла, но уже рвано, с перебоями. Зубья цепи остановились.

Я дополз до меча раньше, чем успел понять, что делаю. Рукоять была липкой и тёплой от смеси её крови и его ихора. Чужое оружие легло в руку. Тяжёлое, громоздкое, с неудобным для человека без силовой брони хватом. Цепной меч, предназначенный для кромсающих ударов в живое мясо. Грубый, в общем-то, инструмент для забоя, но от того не менее эффективный.

Я посмотрел на Эдну. Короткого оценивающего взгляда было достаточно, чтобы понять, что я в своих прогнозах и оценках не ошибся. Она пыталась подняться, но Сестра Битвы уже отходила.

Сначала она упёрлась левой рукой в плиту. Рука выдержала. Потом Сестра попробовала подтянуть под себя колено, и вот здесь тело уже отказало. Под нагрудником что-то влажно хлюпнуло, и изо рта у неё пошла кровь, смешанная с пеной.

— Сестра! — крикнула Марта откуда-то сзади.

Эдна не повернула головы на её голос. Она смотрела на Хранителя.

Демон тоже пытался подняться. После удара его самого повело в сторону. Повреждённая нога окончательно сложилась под ним, здоровая скользила по крови, опорная клешня скребла по роккриту, пока он отчаянно тянул свою тушу вверх. Рана на бедре больше не закрывалась. Из неё непрерывным потоком лился чёрный ихор, и каждый рывок делал этот поток только гуще.

Он всё ещё мог убить нас всех. Но теперь он поднимался мучительно медленно. Эдна повернула голову ко мне.

Один её глаз полностью заплыл. Второй ещё держал фокус. Она увидела меч у моей руки, потом перевела взгляд на рану в бедре Хранителя.

Я понял, чего она хочет, ещё до того, как она открыла рот. От этого понимания мне стало только хуже. Да, я сам горел жаждой мести, но я не космодесантник. Я присел к ней, и потянулся к её пробитому боку. Пальцы автоматически начали искать край брони, место, куда можно было бы втиснуть повязку, хоть что-нибудь, что дало бы ей ещё несколько коротких, хриплых вдохов.

Эдна дёрнула левой рукой и вцепилась мне в рукав.

— Не тем занят, санитар…

Голос у неё был низкий и злой. Сестра Битвы не жаловалась и не просила. Такого я в своей жизни уже наслушался. Эдна приказывала и упрямо продавливала свой приказ через боль и кровь. Потому это так меня проняло.

— У вас бок открыт, — сказал я, понимая, что сам как Тимон выгляжу. — Если сейчас не зажать…

— Не зажмёшь, Кром…

Она сказала это так спокойно, будто речь шла не о её собственной ране, а о сломанной застёжке на чужой ширинке. Потом кашлянула, и кровь пошла у неё по подбородку на ворот брони. Я всё равно потянулся к краю керамита.

Эдна сжала мой рукав сильнее.

Для умирающего человека с пробитым боком у неё была всё ещё сильная хватка.

— Кром. Смотри на тварь.

Я посмотрел.

Хранитель подтягивал корпус, скребя клешнёй по роккриту. Его повреждённая нога волочилась под ним мёртвым грузом, но здоровая рука уже искала новую опору. Ещё несколько секунд, и он снова поднимется достаточно, чтобы ударить. Просто достать нас всех по очереди.

— Меч мой возьми, — прохрипела Эдна. — Дарую его тебе, санитар Кром. Если ударишь им в рану. Перепили ему бедро, где я не закончила.

Я посмотрел на цепной меч в своей руки. В голове всё ещё работал профессионал, перечислявший дурацкие, бесполезные вещи. Зажим. Повязка. Давление. Стимм. Попросить Марту. Попросить Ферра. Найти хоть что-нибудь чистое.

Эдна, похоже, увидела это у меня на лице.

— Поздно. Мне ничего не поможет. Сделай так, чтобы ему, — слово «ему» она выделила особо, — больше ничего не помогло…

Хранитель рванулся сильнее. Плита под его клешнёй скрипнула, по плите пола пошли новые белые трещины. Демон поднимался, и вместе с этими неуклонным движениями весь зал снова вспомнил, что большая тварь ещё здесь.

Марта за моей спиной выругалась коротко и страшно.

— Кром, что тебе говорит Сестра Эдна?

— Говорит добивать демонскую тварь, — ответил я, не отводя взгляда от Эдны.

— Тогда бери меч, дурная твоя голова! И исполняй свой долг! — рявкнула Марта. — А то нам эта сквигова туша сейчас отчет Б-17 совсем испортит!

Эдна усмехнулась.

Но даже это у неё получилось плохо. Рот дёрнулся, кровь пошла гуще, но во втором глазу мелькнуло что-то похожее на довольную злость.

— Госпитальер… Дело говорит. Ум… ная де… вочка…

— Она всегда была такой, — сказал я.

— Слушай её…

Она отпустила мой рукав, оттолкнув руку к рукояти цепного меча. Движение вышло слабым. Нелепым. Почти детским. Но приказ в нём остался железный.

— Возьми…

Я взял. Рукоять была неприятно скользкой и слишком толстой, слишком тяжёлой. Меч тянул руку вниз, будто к нему привязали мешок мокрого мяса. Я перехватил его второй рукой, попробовал поднять и сразу понял, что красивых ударов как у Эдны не будет. Для этого мне нужно облачиться в силовые доспехи. Максимум, что смогу — дотащить, воткнут в рану, упасть на него всем весом и надеяться, что техника сделает остальное.

Эдна смотрела на меня.

— Хранитель Секретов, — выговорила она медленно. — Слаанеш. Не дай ему подняться.

Я кивнул. Она не приняла этого за ответ.

— От… вечай, Кром…

Горло сжало и голос сел. Я сглотнул и крепче сжал рукоять.

— Я всё сделаю Сестра Эдна. Клянусь тебе на молитве, что выгравирована на кожухе твоего цепного меча.

Эдна закрыла глаз на миг.

— Во имя Бога-Императора и Золотого Трона… В бой…

Мне нечего было ответить на такую фразу. Я в Бога-Императора верил примерно так же, как в добрую волю кладовщика при выдаче чистых бинтов. Но сейчас на плите передо мной умирала Сестра Битвы, которая дала мне единственный рабочий способ не сдохнуть вместе со всеми, и спорить с её последним приказом было бы совсем уж свинством. Я поднялся с мечом в руках.

Хранитель почти встал. Почти. Повреждённая нога снова сложилась, и демон на секунду осел ниже, подставляя ту самую разорванную рану, куда Эдна приказала бить.

Не раздумывая более и не колеблясь я бросился к нему. Уже через два шага стало понятно, что «бросился» — это слишком громкое слово для санитара, который тащит в руках чужой, всё ещё работающий цепной меч. Эта штука не неслась вперёд вместе со мной, а скорее волокла меня за собой, выворачивала запястья, сбивала с шага и норовила клюнуть хищными зубьями в пол. Эдна играючи управлялась с ним, как с продолжением самой себя. У меня в руках он больше походил на переносную пилораму, которую по ошибке выдали санитару вместо носилок и сказали, что теперь от него зависит оборона всей крепости.

Очень, прости Золотой Трон и Бог-Император, смешно.

Поднимать меч для настоящего, полноценного удара я даже не стал пытаться. Хранитель успел бы встать, ударить меня, наступить на то, что останется, и спокойно пойти дальше, к Марте, Тимону и хрипящему капралу. Я тащил меч обеими руками, вцепившись в толстую, вибрирующую рукоять, пока кожух бил меня по бедру, а зубья скребли по роккриту и высекали из пола короткие, злые искры.

Хранитель тем временем почти поднялся и принял устойчивое положение.

Он вдавил здоровую клешню в треснувший пол, сдвинул уцелевшую ногу и потянул своё громадное туловище на себя, как мясник тянет с крюка слишком тяжёлую тушу, когда рядом нет ни лебёдки, ни помощника, ни времени материться как следует. Развороченное бедро уже не слушалось его. Рана, которую Эдна оставила, дымилась, сочилась чёрным ихором и дёргалась по краям. Демоническая плоть пыталась закрыться сама собой и никак не могла понять, что её уже распилили до самой суставной ткани.

Меч внезапно прекратил работать. Большим пальцем я начал судорожно искать активатор. Рукоять была скользкая от крови и слизи, чужая, с выступами, сделанными не под мои пальцы, и я едва не сорвал хват, пока нащупывал нужную кнопку. А потом нажал слишком резко. Меч взвыл.

В руках Сестры он пел ровно, зло и на удивление послушно. У меня он сорвался с места, дёрнул кожух вперёд, со всей дури ударил по бедру, и я чуть не улетел носом в плиту. Пришлось бежать следом за этим ревущим куском железа, таща за ним самого себя.

Хранитель повернул ко мне свою нижнюю пасть. Из неё хлынул влажный, булькающий рёв, полный слизи, крови и той омерзительной сладости, от которой хотелось немедленно выскоблить себе язык. Он понял, куда я бегу. Слишком поздно, но всё-таки понял. Здоровая клешня медленно начала подниматься от пола, с хитина сыпалась каменная крошка.

Я понял, что не успеваю нанести удар. И тогда просто перестал пытаться ударить. Просто врезался в него всем своим телом. Всем тем человеческим весом, который у меня ещё оставался, после бесконечной беготни, крови, едкого дыма и чужой смерти. Сначала в рану на бедре демона вошёл кожух меча. Потом ревущие зубья нашли край разодранного бедра, запели ещё ниже и вгрызлись в тёмную плоть, именно туда, куда велела Эдна.

Отдача едва не сломала мне кисти. Одними руками я бы этот цепной меч точно не удержал, поэтому я навалился на рукоять грудью и животом, прижал её к себе. Рукоять тут же лягнула меня под рёбра. Воздух вылетел из лёгких одним коротким свистящим хрипом. Перед глазами на миг вспыхнуло белое сияние. Кажется, я даже Императора на Золотом Троне увидел. Зато после этого меч прошёл глубже.

Зубья цепи рвали чёрное мясо, цепляли хрящи, застревали, срывались, снова набирали ход и перемалывали внутри всё, что ещё позволяло этой твари стоять на ногах. Сухожилия лопались с отвратительным мокрым щелчком. Где-то глубже пошёл тяжёлый, влажный треск, знакомый любому, кто когда-либо слышал, как хирургическая пила берёт крупный сустав. Только человеческий сустав звучит тоньше и жалобней. Этот трещал так, будто внутри демона ломали старую, пропитанную водой балку, набитую жиром и кровью.

Ихор ударил в лицо и обдал меня всего с ног до головы. Горячий, густой, вонючий. Он залил глаза, попал в открытый рот, потёк под ворот санитарного халата. Я закашлялся, давясь этой дрянью, но рукоять не выпустил. Отпущу — Хранитель поднимется. Поднимется — Эдна умрёт зря. Простая цепочка, пусть и глупая, и неприятная, зато вполне очевидная даже контуженному санитару, которому в руки сунули цепной меч.

Клешня ударила совсем рядом. Попала она или почти попала, я не сразу понял. Плита у моего плеча разлетелась серой крошкой, один осколок распорол мне щёку, второй ударил в висок, и мир дёрнулся, как каталка на сломанном колесе. Следующий удар размазал бы меня по полу тонким слоем, а Марта потом ещё долго материлась бы, выковыривая из трещин в роккрите остатки моего санитарного упрямства. Я толкнул меч ещё глубже.

— Дава-а-ай! Дава-а-ай, же ты, сквигова пила! — проорал я, не слыша собственного голоса из-за рёва мотора. — Дава-а-ай…

Зубя цепи вгрызлись во что-то по-настоящему крупное.

Меч дёрнулся так резко, что меня протащило вперёд ещё на ладонь. Я врезался лбом прямо в бок Хранителя и на секунду ослеп от боли и концентрированной вони. Под зубьями раздался хрустящий хрящевой треск. В малом масштабе я знал этот звук. В человеческом размере. Когда старший медикатор говорит тебе «держи», а ты держишь, пока пила проходит через связки, сухожилия и то, что ещё минуту назад человек считал своей ногой.

Только здесь и сейчас нога принадлежала не человеку. И слава Императору, в которого я никогда не верил достаточно ревностно.

Хранитель попытался ударить меня сломанной клешнёй. Сломанной, как же. У такой твари даже сломанная конечность была сильнее половины исправных механизмов в этой крепости. Удар прошёл по спине вскользь, но и этого хватило, чтобы меня прижало к ране демона лицом и грудью. Во рту что-то лопнуло, и кровь стала уже не только чужой.

Руки начали медленно разжиматься. И тогда я увидел Эдну. Но глаза были залеплены жгучим ихором, поэтому я увидел её не глазами, а мысленным взором. Она лежала на грязной плите, с кровью и пеной у рта, дёргала меня за рукав и говорила, что я занят не тем. Вот и всё. Никакого святого света там не было. И предсмертной клятвы тоже. Просто покалеченная женщина, вышедшая на последний бой грудь в грудь против чемпиона Хаоса. Сестра Битвы точно знала, что её уже не вытащить, и всё равно тратила свои последние слова на приказ. Я стиснул рукоять сильнее. Гнев вливал в мышцы силы.

Большой палец проехался по скользкому активатору. Цепь на миг сбилась с ритма, захлебнувшись. Я перехватил меч ниже, прижал горячий кожух предплечьем, просто повис на нём всем своим весом и начал давить. Точно так же, как давишь на тесак, когда он застревает в тазовом суставе и надо дорубить одним движением, иначе потом всю ночь будешь возиться с этой проклятой тушей.

Когда цепной меч провалился внутрь я не поверил сам себе.

Демонская повреждённая нога разошлась. Там, где я давил мечом, где до меня работала Эдна, где мельта сожгла хитин и выварила мясо, что-то внутри лопнуло окончательно. Бедро дёрнулось, копыто ушло в сторону, и демон завалился набок с грохотом рушащейся статуи, волоча меня за собой вместе с рукоятью.

Я пребольно приложился плечом о плиту, но меч не выпустил.

Теперь рана была прямо передо мной — огромная, раскрытая, дурно разделанная, с рваными краями и дымящейся чёрной кашей внутри. Человеческую ногу в таком состоянии давно пришлось бы отнимать выше бедра, не мучая ни пациента, ни медикатора. Но передо мной был не пациент. Передо мной была тварь, которая только что убила Ливия, сломала Эдну, как ребёнок ломает куклу, и всё ещё пыталась поднять свою здоровую клешню.

Я вдавил меч сверху вниз, даже не пытаясь удержать нормальный хват. Просто падал на рукоять всем весом, практически не чувствуя себя. Цепь завизжала, как пыточный инструмент. Зубья пошли через мясо, хрящ и что-то плотное, костяное. Хранитель выгнулся дугой, как труп, в который по ошибке загнали слишком много стимулирующего препарата.

Его нижняя пасть раскрылась до треска в суставах. Из неё вышел длинный, гниющий выдох, полный дыма и запаха горелого жира. По краям раны пошёл серый пар. Чёрный ихор, сперва лившийся горячим потоком, начал густеть, сворачиваться тёмными комьями.

— Матвей! — донёсся крик Марты. — Отходи от него!

Я хотел. Правда, очень хотел, но меч застрял, а вместе с ним застрял и я.

Хранитель поднял здоровую клешню. Я увидел её краем глаза. Большой хитиновый серп шёл на меня медленно, мучительно медленно для живой твари, но более чем достаточно быстро, чтобы разрубить меня от плеча до таза одним лёгким движением.

Я отпустил рукоять, одной рукой схватился ближе к кожуху и повернул меч. Без умения и почти без понимания, что я вообще делаю. Просто вспомнил, как Эдна провернула оружие в ране, и повторил это движение, навалившись всем телом, потому что уже не хватало сил чтобы совладать со злобным оружием Сестры Битвы.

Зубья соскочили с твёрдого края и провалились глубже. Хранитель задрожал. Без всякой последней демонической позы или инфернального хохота. Хитин вокруг бедра пошёл мелкими трещинами. Внутри что-то оборвалось с глухим звуком, и по мечу ударила такая вибрация, что у меня мгновенно онемели пальцы. Клешня не дошла до меня, упала в метре с глухим стуком.

Хранитель посмотрел на меня единственным глазом, что ещё держался в глазнице и буравил так, будто тварь пыталась запомнить моё лицо перед тем, как окончательно издохнуть. Я не стал смотреть в ответ. Нечего мне было там искать. Сейчас у меня в руках был своенравный, тяжёлый инструмент и он всё ещё работал. Этого было достаточно.

Я снова нажал на активатор. Рана раскрылась от бедра до самого низа живота. Из Хранителя хлынула уже не кровь, а тёмный дым, жирная гарь и чёрная каша, теряющая форму прямо на плитах. Варпова плоть подыхала. Она ещё пыталась быть телом. Собиралась уродливыми складками, тянулась тёмными нитями, цеплялась за хитин и саму себя, но цепной меч с молитвой рвал эти нити, как обычная пила рвёт сухожилия у давно остывшего мертвеца.

А потом демон начал уходить из нашего мира. Его просто начало становиться меньше. Край бедра раскрошился и осыпался, живот провалился внутрь, клешня дёрнулась и почернела, будто её жгли изнутри. Воздух вокруг раны пошёл лиловыми, маслянистыми разводами, и на долю мгновенья мне показалось, что из этой проклятой туши выдирают всё мясо обратно в варп, откуда оно и приползло.

Я вырвал меч из тела демона слишком поздно и сразу же это понял. Ихор уже горел на кожухе и зубцах цепи. Металл нагрелся так, что рукоять обожгла ладони даже через изолятор, кровь и грязь. Зашипев, я дёрнул цепной меч на себя, и он вышел из распадающегося демона с влажным хлопком. Тяжёлое оружие сразу врезалось зубьями в плиту у моих колен.

Хранитель рухнул. Огромная туша ударилась грудью о роккрит, дёрнулась, выгнулась и начала проседать внутрь себя, как сдувающийся мешок. Нижняя пасть захлопнулась. Потом открылась снова, но звука уже не было. Только дым, вонь и чёрная жижа, которая медленно растекалась по трещинам в полу. Я сидел рядом на коленях и держался за рукоять меча обеими руками. Пальцы свело судорогой, спина дико горела от удара. Во рту стоял вкус собственной крови, а глаза жгло так, будто мне плеснули в лицо дезинфицирующим раствором. За спиной Тимон что-то говорил или плакал. Марта семиэтажно ругалась. Ферр отдавал сухие, резкие команды, и лазганы всё ещё били по оставшимся тварям у самого разрыва.

Я не сразу понял, что Хранитель Секретов больше не пытается подняться. А когда до меня дошёл этот нехитрый факт, первым делом я захотел посмотреть как там Эдна, но не тут-то было. Демонский ихор жёг глаза. До этого мне как-то не доводилось побеждать таких серьёзных противников. Отчего-то я отчётливо понял в этот момент, что быть победителем чемпиона Хаоса мне не понравилось.

Хранитель Секретов лежал передо мной и продолжал распадаться. Грудь провалилась внутрь с влажным хрустом. Костяные дуги — или что там у демона служило рёбрами — вывернулись наружу и почернели. Изящная женская ладонь с когтями дёрнулась в последний раз и рассыпалась пеплом. Лицо твари ещё сохраняло правильные черты, но кожа уже пузырилась, стекала тёмными складками и теряла форму.

От туши несло горелым мясом и приторно-сладкими духами, от этого амбре сводило в спазме желудок. Чёрная жижа растекалась по трещинам в роккрите, шипела на плитах и поднимала тонкий дымок.

Я попытался разжать пальцы на рукояти меча. Кисти свело судорогой так крепко, что пальцы пришлось отрывать по одному. Изолятор на рукояти расплавился от демонского ихора, и синтетика прикипела к ладоням вместе с кровью и грязью. Я потянул руки в стороны, разрывая спёкшуюся корку, и цепной меч Эдны упал на плиту с тяжёлым лязгом.

Лазган ударил где-то справа. Потом ещё один, и ещё. Ферр отдавал команды — сухие, с числами, секторами и углами. Бой продолжался. Демонетки ещё лезли из разрыва.

Я встал. Колени подогнулись, но удержали. Спина отозвалась тупой болью от удара об укрытие, но позвоночник работал, иначе я бы не поднялся. Глаза жгло так, будто под веки насыпали раскалённого песка. Ихор попал в лицо, когда тварь начала распадаться. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с липкой вонючей дрянью.

Я попытался проморгаться. Не помогло. Сквозь мутную пелену я различал силуэты, движение, вспышки выстрелов. Ферр стоял в десяти-двеннадцати метрах справа. Ствол его плазменной пушки светился оранжевым от перегрева. Оставшиеся в живых гвардейцы — двое или трое — вели огонь по тварям. Сёстры Ари и Мариам рубились с демонетками.

Эдна… Где Эдна?

Я помнил, куда она упала. Три метра левее, может четыре. Она передала мне меч, назвала тварь Хранителем Секретов и велела закончить дело во имя Бога-Императора и Золотого Трона. Потом я перестал её видеть, потому что воткнул цепной меч в рану демона.

Я сделал шаг в её сторону и чуть не споткнулся о тело Ливия. Старший медикатор лежал на спине, раскинув руки. Горло было вскрыто от уха до уха, кровь на роккрите уже успела схватиться тёмной коркой. Я нагнулся и подобрал его длинноствольный лазпистолет и пошёл дальше. Ливию я уже ничем не мог помочь.

Серафим лежал у прохода в Зал Саркофага. Старый защитник находился там, где до последнего стрелял по тварям из разрыва и не давал им уйти к саркофагу.

Сколько ещё мы потеряем, прежде чем закроем этот варп-разлом? Ответа у меня не было.

Эдна нашлась там, где я её оставил. Я опустился рядом на колени, и руки начали делать привычное раньше, чем я успел подумать. Пульс ещё прощупывался — слабый, нитевидный, но он был. Дыхание — поверхностное, с влажными хрипами на выдохе.

Силовая броня вскрыта от ключицы до пояса. Клешня Хранителя сделала это за один удар. Керамит вошёл в плоть вместе с когтем, осколки торчали из груди и живота. Плохо, но именно осколки не давали открыться кровотечению. Кровь текла медленно. Видимо давление падало.

Повреждена печень, возможно и селезёнка, а может быть, и лёгкое.

Я достал из подсумка последний перевязочный пакет и прижал к ране на животе. Без хирурга, операционного стола, чистого инструмента и крови для переливания она погибнет гарантированно в ближайшие полчаса, а может и раньше. Я знал, что пакет её не спасёт, но всё равно его прижал.

Эдна открыла глаза. Серые, почти прозрачные радужки с жёлтыми крапинками у зрачка. С трудом на мне сфокусировалась.

— Ты… Закончил? — спросила она тихо.

— Да.

— За… Императора…

Она с усилием моргнула. Потом закрыла глаза. Грудь поднялась в последний раз и больше не двигалась. Пульс больше не прощупывался. Сестра Эдна, принёсшая обет на Печати Меча, погибла.

— Матвей!

Донёсся до меня голос Марты. Грубый, злой, знакомый.

Я повернулся. Она стояла на коленях рядом с Тимоном и Гартом. Одной рукой Марта держала Тимона за плечо, второй прижимала повязку к его предплечью. Мальчишка рвался встать, лицо белое, губы сжаты, кровь уже пропитала край бинта и текла по пальцам.

— Сюда! — рявкнула Марта. — Гарт!

Гарт… Я встал. Оглянулся на Эдну. Черты лица Сестры Битвы были противоестественно спокойны.

Когда дошёл до них и присел рядом с Гартом, помощник капеллана лежал без сознания, бледный, с почерневшей повязкой. Пульс у него был слабый, но быстрый. Кожа холодная, влажная. Шок. Жгут держался, но кровь всё равно просачивалась сквозь бинты.

— Ему нужно в госпиталь, — заметил я.

— Знаю, — Марта скривилась. — Но сначала надо, чтобы эти твари перестали лезть.

За спиной ударил лазган. Демонетки ещё появлялись, но уже реже. Без Хранителя они оставались быстрыми и опасными, но теперь с ними можно было сладить.

Я посмотрел на Тимона. Мальчишка держал повязку на левом предплечье здоровой рукой и смотрел на меня так, будто ждал разрешения снова полезть в бой. Рана была глубокой, демонетка полоснула когтями, но кость осталась цела, сухожилия вроде не задеты. Жить будет. Если не начнётся заражение. И если он перестанет дёргаться.

— Держи повязку, — сказал я ему. — Не вставай.

— Но…

— Не вставай.

Я вытер глаза тыльной стороной запястья — единственным местом, где не было ожогов. Ихор въелся в кожу и продолжал жечь. Надо бы промыть, но нечем.

Гарт застонал. Тихо, сквозь зубы, не приходя в сознание. Его веки дрогнули. Губы шевельнулись, но звука не было.

— Тише, — сказал я, проверяя повязку. — Лежи.

Бесполезно. Он меня не слышал.

— Бедный Гарт.

Голос пришёл откуда-то сбоку. Женский. Мягкий. Полный тепла и сочувствия.

Я повернулся. Ну конечно, Аврелия де ля Восс стояла в трёх шагах от нас. Платье, стоившее больше годового жалованья всего гарнизона было в порядке. Светлые волосы чуть растрепались, но всё равно лежали так, будто их укладывали три парикмахера сразу. Белые перчатки — в брызгах чего-то тёмного, всё же оставались кипельно-белыми. Леди-регент смотрела на Гарта.

— Бедный, бедный Гарт, — повторила она, и в её голосе была нежность, от которой у меня свело зубы. — Как же ты страдаешь. Как же тебе больно.

Гарт пришёл в себя, открыл глаза и безошибочно нашёл её взглядом.

— Миледи… — прошептал он, и изо рта вместе со словами пошла розовая пена. — Больно…

Я за свою жизнь такого видел немало и знал, как это работает. Шок, кровопотеря, боль, стирающая всё, кроме себя самой. В таком состоянии человек цепляется за любой голос, который обещает облегчение. А её голос был, как сладкий и тёплый обволакивающий дурман.

— Не подходите! — предупредил я, заслоняя капрала собой. — Это мой пациент. Ему нельзя двигаться.

Аврелия даже не посмотрела на меня. Её внимание было целиком приковано к раненому. Она сделала ещё один шаг, медленный и плавный, будто шла по паркету бального зала, а не по залитому кровью и ихором роккриту.

— Конечно, больно, Гарт, — её голос лился, как подогретое масло. — Ты отдал всё. Ты был голосом этого гарнизона, ты держал их сердца словами, когда не осталось ничего другого. Твоя боль не пуста. Она — цена твоего служения.

— Отойди… те от него… миледи! — прорычала Марта, не отрывая рук от повязки. — Ему нужна кровь и хирург, а не сказки и молитвы! Кровь от них не останавливается!

— Святая… — Гарт попытался приподнять голову. — Где… Святая…

— Святая здесь, — сладострастно прошептала Аврелия, делая ещё один шаг и оказалась уже совсем близко. — И она слышит тебя. Она видит твоё страдание, воин…

Я опустился на колени рядом с Гартом, перехватывая его взгляд.

— Гарт, смотри на меня. Дыши. Ты в шоке, ты не отвечаешь за свои слова. Мы тебя вытащим. Не смей сдаваться во имя Бога-Императора, твою мать!

Моя рука легла ему на грудь. Сердце билось часто-часто, как у пойманной птицы. Кожа была ледяной и липкой. Он терял кровь, терял тепло, терял связь с реальностью. И эта женщина тянула его за последнюю ниточку.

— Я… так устал… Матвей… — выдохнул Гарт, его глаза снова сфокусировались на Аврелии.

Он уже смотрел сквозь меня, будто я был из стекла.

— Я так устал от боли.

— Я знаю, воин, — Аврелия была в шаге от нас. — Иногда величайшая милость — это покой. Когда служба завершена. Твоя служба завершена, Гарт Крег.

Она медленно опустилась на колени. Её белая перчатка, испачканная чем-то тёмным, зависла в воздухе в паре сантиметров от его лица. Не касалась. Просто была рядом.

— Не трогайте повязку, миледи! — рявкнула Марта, заметив движение. — Матвей, держи его!

Я прижал руку Гарта к его груди. Он был слаб, но всё равно попытался высвободиться, потянуться к этой женщине, отвечая на её обещания. Естественно, весь уделанный в демонском вонючем ихоре, я, проигрывал этой пышногрудой красавице в белых перчатках.

— Ему нужен госпиталь, а не последняя исповедь! — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но сам в свои слова не поверил. Слишком много всего случилось, чтобы мы успели капрала вытащить.

— Разве? — Аврелия чуть склонила голову. — Ты предлагаешь ему ещё больше боли. А потом? Жизнь калеки? Я же предлагаю смысл. И награду.

Сзади снова ударил лазган, и кто-то из гвардейцев зло выругался, раздалась короткая очередь из болтера. Бой ещё шёл, мир не остановился, чтобы выслушать нашу маленькую драму. Но для Гарта, кажется, весь мир сузился до этого мягкого голоса и белой перчатки.

— Пожалуйста… — прошептал он, глядя на Аврелию. Его губы едва шевелились. — Хватит… Я больше не могу…

Он смотрел на неё, как на спасительницу.

— Пожалуйста… дайте мне… последнюю милость. Отпустите.

— Гарт, нет! — крикнул я, мой голос сорвался под грохотом очередного выстрела.

Я попытался перекрыть её вкрадчивый шёпот своим грубым окриком.

— Смотри на меня! Дыши! Он в шоке, он не отвечает за свои слова, не слушайте его!

— Я жгут держу, он ещё…

Марта навалилась всем весом на ремень жгута. Её лицо, перепачканное сажей и чужой кровью, исказилось от напряжения. Она отчаянно пыталась сделать хоть что-то, удержать его. Но кровь всё равно сочилась, густая и тёмная, пропитывая бинты и её пальцы.

Гарт нас уже не слышал. Он смотрел на Аврелию, как на последнее избавление от страданий. В его глазах не было ни веры, ни узнавания, только животная мольба прекратить муку. В таком состоянии обычно слушают не того, кто прав, а того, кто обещает, что сейчас всё закончится.

И она обещала.

— Тш-ш-ш… — прошелестела Аврелия, и от этого тихого, змеиного звука у меня свело спину. — Служба завершена. Боль услышана и принята в дар…

Она посмотрела на меня, но её взгляд был пустым. Я был для неё не противником, а досадной помехой, вроде камня на дороге, который можно просто обойти. Она не видела ни моей формы, ни оружия, ей не было дела до звания. Только руки, мешающие ей завершить ритуал.

— Это не твоя воля, санитар. Он сам меня попросил.

Её белая, уже испачканная тёмными пятнами перчатка плавно опустилась и легла ему на лоб. Не было ни вспышки, ни магического свечения, которое можно было бы списать на колдовство. Просто лёгкое, почти ласковое прикосновение.

Тело Гарта дёрнулось под моими руками в короткой судороге, будто через него пропустили разряд движущей силы. А потом он обмяк. Весь, сразу. Голова безвольно откинулась, хрип в его груди прекратился, оборвавшись на полувздохе. Пальцы, до этого судорожно сжимавшие край моей куртки, разжались. Мышцы на его лице расслабились, разгладив глубокие морщины боли у рта и на лбу.

Но это не походило на смерть от раны, а скорее на то… Как будто Гарта просто выключили. Точно кто-то одним движением отключил в нём жизнь.

Я прижал два пальца к его сонной артерии. Ничего. Тишина. Никакого движения. Капрал был мёртв.

— Это не милость, — прошипела Марта, отнимая руки от уже бесполезной повязки.

В её голосе не было скорби или страха, впрочем, чинопочитания тоже не слышалось. Только холодная, медицинская ярость проигравшего специалиста, и потерявшего больного.

— Матвей, это же убийство… Как есть убийство. Сначала она убила Вейна, теперь Гарта…

Аврелия не двигалась. Она так и осталась стоять на коленях рядом с телом, её рука всё ещё лежала на лбу мертвеца. Но смотрела она уже не на него. Её голова была запрокинута, подбородок задран вверх, взгляд устремлён куда-то в закопчённый свод зала, будто она могла видеть сквозь него. На её лице застыло выражение благоговейного, экстатического ожидания. Я невольно ей залюбовался, настолько леди-регент была хороша собой.

— Она слышит, — прошептала Аврелия, и в её голосе звенело безумное торжество. — Она приняла жертву и довольна…

В тот же миг мне стало труднее вдохнуть. Приторная вонь, как от гниющих цветов вперемешку с дешёвыми духами, полезла глубже в лёгкие, осела липкой плёнкой на языке и в горле, вызывая рвотный спазм.

Демонетки у разрыва, до этого хаотично метавшиеся под огнём, разом замерли. Они повернули свои изящные и одновременно уродливые головы в нашу сторону, к мёртвому Гарту и коленопреклонённой Аврелии. Их разношёрстное шипение слилось в единую, тягучую, вибрирующую ноту, будто хор безумцев обрёл своего дирижёра.

— Варп-фон растёт, — доложил Ферр.

Его голос из вокса звучал сухо, как отчёт механизма, и от этого контраста с происходящим становилось ещё больше не по себе.

— Источник рядом со старой линией подачи боеприпасов. Координаты… совпадают с леди-регентом…

Я опустил взгляд на цепной меч Эдны, лежавший на плитах у моих ног. На его широком кожухе виднелась выгравированная литания защиты. Молитва. Сейчас она казалась насмешкой. Гарт умер, и это совсем не было похоже на жертву во имя Бога-Императора. Это было что-то другое. Грязная сделка. Я такого раньше не видел своими глазами, но слышал множество слухов. В то, что слухи правдивы, не верилось, но раньше мне не верилось и в то, что сюда, в Зал Предстояния, могут прорваться твари из Иматериума…

Аврелия улыбнулась. Улыбка экстаза и предвкушения.

И тут что-то пошло не так. Сначала раздался тихий сухой треск, похожий на звук лопнувшей от натяжения струны. Это треснул шёлк на её белой перчатке. Ткань разошлась по шву, но под ней было не бледное запястье аристократки. Кожа под разрывом натянулась, потемнела и блестела, словно хитин.

— Что с ней? — удивлённо спросил Тимон, пытаясь приподняться на здоровой руке.

— Лежать! — рявкнула Марта, одним движением оттаскивая его за шиворот подальше от Аврелии и прикрывая своим телом.

Улыбка сползла с лица леди-регента. Она непонимающе уставилась на свою руку. Её пальцы начали удлиняться. Прямо на моих глазах суставы выщёлкивались из суставных сумок, кости росли с неестественной скоростью, вытягивая кожу. Фаланги изогнулись под невозможными углами, ногти потемнели, заострились и стали расти, с треском прорывая кончики пальцев на перчатках.

Выражение восторга на её лице сменилось недоумением, потом растерянностью, и наконец чистым ужасом. Она попыталась встать, сохранить свою царственную осанку, но тело её больше не слушалось.

Раздался влажный, тошнотворный хруст. Позвоночник в районе лопаток выгнулся дугой назад. Дорогое платье натянулось и лопнуло с отвратительным звуком рвущейся материи. Ткань на груди пошла рваными складками, а ниже полезло нечто бугристое, серо-розовое, похожее на костяные шпоры, прорастающие сквозь плоть.

— А-а-а-ах! — вырвался из её горла крик, совсем не похожий на её мелодичный, поставленный голос. Он стал ниже, грубее, в нём появились хриплые, булькающие ноты, будто она захлёбывалась собственной кровью. Кожа на лице натянулась, скулы заострились так, что, казалось, вот-вот прорвут кожу. Рот растянулся в невозможно широком оскале, губы истончились до ниточек, обнажая дёсны. Зубы, которые ещё мгновение назад были жемчужной россыпью, стали длиннее и острее, как иглы.

Бывшая леди-регент, а ныне просто безымянная странная тварь, стояла посреди Зала Предстояния в рваном шёлке, крови и слизи. Из разорванной спины торчали новые конечности, кривые и острые, как ножи, застрявшие в туше и вывороченные наружу вместе с кусками мяса. Аврелию дёргало, как паралитика. Она скребла когтями по роккриту, цепляла лоскуты, оставшиеся от парчового платья, и никак не могла заставить своё новое тело двигаться по-человечески, как привыкла. Один сустав выворачивало наружу, другой с влажным хрустом вставал на место, третьей лапой она била по полу и оставляла на плите глубокие белые царапины.

Она уже стала тварью, но всё ещё держалась так, будто оставалась хозяйка этой крепости, а мы — просто прислугой, заляпавшей грязными сапогами её паркет.

Голова Аврелии, всё ещё сохранившая следы былой красоты под нарастающим хитином, повернулась к проходу в Зал Саркофага, где лежала наша живая Святая Вероника в технологическом гробу, поддерживавшем в ней жизнедеятельность.

Она смотрела мимо меня и мимо серебряного ларца, возле которого Ари и Мириам продолжали рубиться с толпой опомнившихся демонеток. Мы слишком долго пялились на этот ларец, принимая его за главную цель, а Аврелия даже не повела в его сторону бровью. Красивая железка оказалась просто отвлекающим манёвром. Настоящая её цель ждала дальше, за стенами, в саркофаге. Аврелия втянула воздух разорванным ртом с булькающим свистом.

— С дороги, Кром…

— Зачем тебе туда?

— Она ещё там… Живая. Тёплая. Запертая в вашем священном гробу. Вы даже слово правильное для него произнести боитесь, да? Стыдно?

Голос у неё после трансформации стал клокочущим, булькающим, низким, сорванным, но в нём всё ещё жила старая привычка повелевать.

Я попробовал поднять цепной меч Эдны и сразу почувствовал, что не удержу. Рукоять скользила от крови и ихора, ожоги стягивало так, будто мне на руки натянули перчатки из горячей проволоки. Меч тянул вниз, к полу. В руках Эдны он был оружием. В моих — тяжёлым мясницким инструментом, который ещё сначала нужно дотащить, но уже нельзя было поднять для удара.

— Называй вещи своими именами, — сказал я, перехватывая рукоять поудобнее. — Что там с саркофагом?

Аврелия улыбнулась жуткой пастью, похоже, что я сунул пальцы в нужную рану. Рот её разошёлся слишком широко, кожа у края треснула, и на подбородок потекла тёмная, густая слизь.

— Вы молитесь стенам, Кром, а под ними работает устройство, которое ваши святые отцы даже назвать боятся. Ксенотех. Древний, голодный и очень точный механизм. Саркофаг держит Веронику на грани между жизнью и смертью. Тело никак не умирает. Душа не уходит. Сознание то гаснет, то всплывает обратно, как утопленник, которого снова и снова вытаскивают за волосы на глоток воздуха, чтобы потом опять окунуть в ледяную воду. Ксенотех отбирает её боль, страх, предсмертные судороги, обрывки веры, всё, что остаётся у человека на самом краю, и аккумулирует это всё. Вы называете это чудом веры, но это плохая работа с уникальным материалом.

Я хотел ответить, грязно выругаться, так, как я умею. Но горло перехватило. Потому что картина ярко встала перед глазами. Я увидел, как наяву женщину в саркофаге. Живое тело, которому не дают уйти ни в смерть, и к нормальной жизни не возвращают. Механизм, который не лечит, а бесконечно удерживает на пороге. Нет, это чудом не было. Если всё так, как говорит Аврелия, это самая бесчеловечная медицинская процедура, какую только можно вообразить. Вечная агония, упакованная в благочестивые формулы. Выходило, что саркофаг поглощал боль живой святой, как печь уголь, а люди сверху прилепили на это слово «святость», как пломбу на грязный акт о списании. Мне доводилось видеть стазис-капсулы, где людей держали на грани, но там это делали ради того, чтобы они дождались спасения. А здесь… Веронику просто доили. Доили её страдания и боль, но… С чего бы Аврелии, устроившей этот бардак и оказавшейся еретичкой, говорить мне правду? И именно сейчас?

— Так ты решила её пожалеть? — удивился я. — Устроить эвтаназию?

Аврелия жутко рассмеялась. Смех сорвался в булькающий кашель, и её передёрнуло. Она ударила одной лапой по плите, другой вцепилась когтями в собственный бок и вспорола остатки платья вместе с кожей. Боль согнула её, но она всё равно подняла голову, будто эта боль тоже была частью наряда, который надо правильно носить, чтобы произвести впечатление.

— Жалость? Оставь жалость для твоей подружки Старшего Госпитальера, Кром. Ей идёт сочувствие. Она умеет прижимать чистые тряпки к грязным ранам и делать вид, что мир от этого становится чище. А мне нужна была боль праведницы, которая в последний миг понимает, что она принимала годами чужую боль и накапливала её, чтобы отдать не трупу на золотом стуле, а Владычице Хаоса. Её осознание, её ужас от того, что все её жертвы были просто топливом. Это должна была быть симфония! Моя Госпожа услышала бы всё, до последнего хрипа. А хрип твоего гвардейца Гарта был жалкой, ничтожной заменой, санитар. Я пыталась удержать хоть какую-то песню, когда ты испортил главный обряд!

— Гарт умер у меня на руках, — сказал я, делая шаг вперёд.

Меч противно царапнул по роккриту.

— У него кровь уходила через повязку, лёгкие ловили воздух, а голова уже плыла от шока и потери крови. В таком состоянии люди просят всякое. Воды. Маму. Пристрелить. Отдать им отрезанную ногу обратно или вообще говорят, что видят сияние Золотого Престола. Любой санитар на передовой тебе скажет, что предсмертные слова — это просто шум в башке умирающего организма. Нормальный человек смотрит на кровопотерю и шок, а не верит этому бреду…

— Ты всё сводишь к физиологии, Кром. Какая скука… Почему?

— Потому что это физиологию потом приходится собирать по кускам, латать и хоронить.

Марта где-то за спиной выругалась так коротко и зло, что я почти улыбнулся.

— Кром, хватит с ней лясы точить! Эта тварь к святой ползёт! Прирежь её уже, пока она тебе зубы не заговорила!

Я всё это видел. Аврелия пока говорила, сделала несколько шагов, помогая себе новыми лапами, и двинулась к входу в Зал Саркофага. Её новые суставы наконец поймали ломаный ритм передвижения. И она бросила свои попытки держаться красиво, изображать падшую королеву. Перед нами ползла покалеченная баба, которая выбрала себе в боги Слаанеш и теперь не могла признать, что её просто использовали и выбросили как бракованную деталь. Ей оставалось дойти до саркофага и… А что дальше? Вскрыть? Испортить? Наверняка, сделать хоть что-нибудь, чтобы не остаться перед своей богиней полным, абсолютным пустым местом.

Я бросил взгляд на Сестёр Битвы. Хоть демонетки больше и не прибывали, но их вокруг было достаточно, чтобы плотно занять Ари и Мириам. Последняя уже потеряла шлем и была ранена. Я не стал смотреть туда дольше одного удара сердца. Там ничего не изменилось. Демонетки прыгали на них, пытались дотянуться клешнями, лезли под щит, падали под клинками и снова тянулись к броне. Ари пригвоздила тяжёлым штурмовым щитом ближайшую тварь к полу, Мириам с залитым кровью лицом рубила другую тварь. Они были как волнорез, о который разбивались последние волны шторма. Они держались уверенно, но были прикованы к месту, и позвать их на помощь не представлялось возможным.

Ферр дрался неподалёку. Плазменная пушка висела у него на перекошенном манипуляторе, ствол плевался перегретым паром. Сам техножрец держал плазменный резак, как рабочий на аварийном демонтаже, только вместо проржавевшей балки перед ним были демонетки. Яркий синий срез прошёл по хитиновому бедру, тварь сложилась, но вторая тут же вцепилась ему в боковой кабель и с силой дёрнула. Из туловища Ферра посыпались искры. Он молча прижал её к себе свободным меходендритом и прожёг резаком от груди до таза, разрезав почти пополам. Он был эффективен, как машина. И так же, как машина, он не мог бросить свою задачу, пока не закончит.

Значит, останавливать эту поломанную аристократку оставалось только мне.

Я бы посмеялся, если бы хватило воздуха. Санитар с чужим, слишком тяжёлым цепным мечом против бывшей хозяйки крепости, превращённой в монстра своим же божеством. Ничего необычного, ещё один день на службе Богу-Императору.

Я хотел ответить, но язык лежал во рту, как чужой, распухший кусок мяса. Слюна почему-то стала солёной. Из носа хлынуло горячее. То ли лопнул сосуд, то ли Пентакост прочистил мне носовые пазухи разом от всех соплей, что копились там за всю мою унылую биографию.

Боль никуда не ушла, но она перестала командовать телом и это было уже немало. Плечо всё ещё горело, будто в сустав воткнули раскалённый штырь, а колено ныло тупой, грызущей болью. Ожоги на ладонях саднило так, что хотелось содрать кожу. Но где-то глубоко внутри сдох тот жалкий, умный голос разума, который последние полчаса велел лечь, не двигаться и не рвать остатки тела окончательно.

Я перенёс вес на ноги. Правая выдержала. Левая дёрнулась и… тоже поймала опору. Мышцы выполнили приказ слишком резко, почти с судорогой, и я едва не завалился вперёд, но успел упереть зубья меча в роккрит и удержался.

— Матвей… — пискнул за спиной Тимон.

— Заткнись хоть сейчас, салага, — зло прокаркал я. — Дай мне хоть сдохнуть без твоего кукареканья.

Я оторвал зубья меча от плиты. Оружие больше не казалось неподъёмным. Тяжёлым — да. Но теперь я мог с ним управляться. Значит, пора разобраться с миледи-регентом.

И я двинулся на тварь, в которую превратилась Аврелия.

Она уже карабкалась по короткой лестнице к проходу в Зал Саркофага. После «наказания» своей богини она двигалась рывками, ломано, человеческого в этой моторике уже не осталось. Правую ногу выгнуло назад, и стопа с отросшими когтями цепляла ступени, срывая с роккрита белую каменную крошку. Левую ногу Аврелия волочила за собой, как перебитую, вместе с клочьями шёлкового платья. Правая рука у неё стала длиннее человеческой почти вдвое, кисть разрослась, и пальцы оканчивались тёмными блестящими когтями. Левой, ещё почти человеческой рукой, она цеплялась за стену.

До входа в Зал Саркофага ей оставалось шесть ступеней и семь моих шагов под аркой.

Я встал у правой стены лестницы, перехватив цепной меч Эдны обеими руками. Слева, ниже по залу, Ари пыталась найти линию огня, выглядывая из-за поваленной статуи. Мириам рубилась у разбитой колонны, не давая последним демонеткам прорваться к ларцу. Марта осталась внизу, рядом с Тимоном, который всё так же сидел у стены и прижимал повязку к раненой руке, глядя на меня с ужасом хорошего мальчика, впервые увидевшего, как режут сквига.

— Кром, ниже! — крикнула Ари. — Ты стоишь у меня на линии огня, я не могу стрелять!

— Если я уйду ниже, она проскочит к проходу.

— Тогда прижмись к стене!

— Тогда она пройдёт…

Аврелия повернула ко мне ужасно изуродованную голову. На прежнем красивом лице остались один чёрный живой глаз, разорванная губа и кусок той самой властной улыбки. Мутация перекосила ей шею, челюсть и скулу, но голос ещё пытался звучать по-регентски.

— Санитар Кром, — сказала она, и второе слово вышло с хрипом, будто из пробитого лёгкого. — Ты всё ещё мешаешь чужому спасению.

— Я мешаю тебе попасть к пациентке, которая не в состоянии себя защитить.

— Ты защищаешь её боль. Ты защищаешь машину для пыток и ксенотех.

— Я защищаю проход. Для такого простого парня, как я, хватит и этого.

Аврелия, не ответив, кинулась вверх по ступеням.

Я не стал бить по голове. Голова была выше моего удара, я мог промахнуться, а второго шанса она бы мне не дала. Я сделал то, что сделал бы любой здравомыслящий мясник, а именно, рубанул по рабочей правой, мутировавшей кисти.

Зубья цепного меча пришлись выше когтей, по костяшкам. Я нажал на гашетку обеими руками. Цепь взвизгнула, мотор взревел. Зубья пошли через кожу, хитин и плотное, упругое мясо. Меч дёрнуло. Я шагнул следом, чтобы не выпустить рукоять, и ударился больным коленом о ступень.

Аврелия завизжала — тонко, по-женски, и ударила меня левой рукой. Когти прошли по плечу. Халат и комбинезон порвались. Кожу обожгло болью, как от полосы раскалённого металла. Я втянул воздух, сжал рукоять сильнее и продавил меч глубже. Под зубьями с хрустом лопнула кость. Аврелия разжала повреждённую кисть. Два когтя, отсечённые у основания, отлетели на ступень и заскребли по роккриту.

— Локоть у неё цел! — крикнула Ари. — Руби выше кисти, отсекай всю лапу!

Аврелия попыталась вырвать руку. Я не дал ей убрать кисть из-под меча. Упёрся сапогом в нижнюю ступень, развернул клинок поперёк и повёл зубья к запястью, пытаясь перепилить сустав. В её мясе попадались твёрдые пластины. Зубья то резали податливую плоть, то скрежетали по хитину, и отдача била мне в локти. Правая ладонь скользила по крови на рукояти, но я успевал перехватывать её ниже.

Тогда Аврелия ударила меня лбом в грудь.

Весь воздух с хрипом и свистом вылетел из лёгких, а тело отбросило, и я спиной врезался в перила парадной лестницы. Меч дёрнуло вверх, и тяжёлая рукоять ударила меня в подбородок. Во рту стало солоно и жарко от собственной крови.

— Матвей! — крикнул Тимон снизу, и сбоку.

— Сидеть у стены! — рявкнула Марта так, что я услышал каждое слово даже сквозь грохот крови в ушах. — Повязку прижимай и не лезь наверх, ты понял меня?

— Но он там один!

— Он взрослый идиот с цепным мечом и боевой химией в крови. Ты раненый подмастерье без оружия. Выполняй приказ старшего госпитальера, или я тебя сама к стене привяжу.

Тимон ответил что-то злое. Слова я не разобрал, но общий смысл был понятен. Хороший мальчик. Жаль, что дурак. Марта такое не забывает.

Аврелия тем временем снова полезла к проходу.

Правая кисть у неё висела на полосах плоти и сухожилиях, болталась при каждом движении. Этой рукой она уже не могла нормально цепляться за ступени. Но левой хватало с лихвой, она ударила по роккриту рядом с моей ногой так, что расколола ступень. Осколок камня ударил меня в голень, нога на секунду онемела.

Она прижала меня к боковой стене лестницы предплечьем повреждённой руки, навалившись всем весом изломанного мутациями тела. Левой рукой потянулась к моему горлу и попыталась столкнуть меня вниз по ступеням, чтобы освободить себе путь к проходу.

От неё пахло сладкой гнилью, свежей кровью и палёной тканью. Один глаз смотрел на меня, чёрный, живой, полный злобы. Второй мутнел и косил в сторону, и в нём уже не было ничего человеческого.

— Вероника… ждёт… — прохрипела она, и слова вышли булькающими, как из пробитого лёгкого.

— Не тебя, — ответил я и сам удивился, как спокойно это прозвучало.

Я отпустил рукоять одной рукой, ударил её локтем в морду и сразу пожалел об этом. Локоть ударился о твёрдую кость, отозвавшись резкой болью до самого плеча. Аврелия не отступила, но на секунду повернула корпус боком, потеряв равновесие.

Этой секунды мне хватило. Я сунул меч снизу, под повреждённую правую руку, и повёл зубьями поперёк запястья, туда, где уже торчали белые волокна сухожилий.

Меч застрял.

— Да мать твою…

Аврелия ударила коленом. Колено было вытянутое, с костяным выступом, острым, как наконечник копья. Удар пришёлся в бедро. Нога онемела, потом боль прорезала её так резко, что я едва не сел на ступени. Перед глазами поплыли чёрные точки. Но Пентакост заставил мышцы работать дальше.

Я рванул меч назад, не заботясь о чистоте среза. Зубья вырвали куски мяса и белое сухожилие, разбрызгав ихор фонтаном, большая часть которого пришлась мне на халат. Аврелия потеряла опору на повреждённую руку. Она ударила левой рукой по стене, вцепилась когтями в выбоину между камнями и полезла дальше. Решив через меня попросту перевалиться и двигаться дальше.

Она была уязвима, теперь её можно было валить.

— Нога! Её правое колено! — крикнула Мириам откуда-то сбоку. — Руби то, чем она идёт!

Я увидел правую ногу чудовища на ступени выше моей. Нога была толстая, вывернутая, с тёмной кожей и хитиновыми пластинами у колена. Пока повреждённая рука скользила по ступени, оставляя за собой чёрный след, Аврелия переносила весь вес на эту ногу.

Я шагнул на ступень выше, к её правому колену. Каждый шаг давался как подъём на гору с мешком песка на плечах.

Аврелия ударила когтями сверху, целя мне в голову. Я подставил корпус меча и рукоять под удар. Когти заскребли по металлу, высекая искры. Удар продавил меня вниз к ступеням, и в плече что-то щёлкнуло, сухо и противно. Правая рука соскользнула с рукояти, но я удержал меч левой, тут же вернул правую ладонь на место и развернул зубья вниз.

Цепь упёрлась в сустав правой ноги ниже колена, но она не прорезала сустав сразу. Хитин там был толще, плотнее. Я нажал всем весом, вдавливая рукоять вниз. Отдача била по рукам, зубья скрежетали по хитину с визгом, от которого сводило зубы. Аврелия подняла левую ногу и ударила меня в бедро ещё раз. Я упал бы, но правая ступня упёрлась в трещину между ступенями, и получилось удержаться.

— Кром, вправо! — крикнула Ари снизу. — Уйди с линии, я могу выстрелить ей в плечо!

— Бей выше меня! — прохрипел я, не отрывая взгляда от её ноги.

— Если ты дёрнешься, я попаду в тебя!

— Тогда не промахивайся, Сестра…

Ари выстрелила. Болт прошёл над моим плечом так близко, что я почувствовал жар, и ударил Аврелии в левое плечо. Взрыв разорвал ткань, кожу и костяной нарост у ключицы, разбрызгав чёрный ихор по стене. Чудовище отклонилась в сторону от удара.

Пользуясь случаем, я развернул меч на ширину ладони и снова нажал на рукоять, вкладывая в давление всё, что у меня осталось.

На этот раз зубья попали в щель между костяной пластиной и мясом. Я продавил их внутрь. Ихор ударил мне в лицо, тёплый, липкий, с тошнотворным запахом. Зубья зацепили сухожилие. Аврелия попыталась вырвать ногу, но на узких ступенях ей не хватило места для манёвра.

Мириам подскочила сбоку, появившись в моём поле зрения, как белый призрак в забрызганной чёрной кровью доспехах, и ударила Аврелию керамитовым десантным ножом по левой руке, чтобы тварь не развернулась ко мне всем телом.

— Быстрее, Кром! — сказала Мириам сквозь зубы. — Я ей руку не перерублю этим ножом, только помешаю повернуться. Но долго не удержу.

— Пилю, как могу! — прохрипел я.

— Тогда пили ногу! Без ноги-то далеко не уползёт.

Хороший совет. По делу. Такие советы я люблю.

Я ещё раз нажал на рукоять. Боль ударила в плечо так, что потемнело в глазах. Правая рука соскользнула по крови на рукояти, но я успел перехватить меч ближе к гашетке. Зубья врезались глубже, скрежеща по кости, потом ход меча стал легче.

Сустав правой ноги разошёлся. Чистого разреза не получилось. Мясо разошлось волокнами, как гнилая верёвка. Тёмная кость показалась между кусками хитина. Аврелия уже не могла нормально опереться на правую ногу. Та подломилась под ней, и она завалилась на бок. Но вместе с этим успехом чудовище прижало меня корпусом к перилам, навалившись всей тушей.

Её левая рука ударила мне в бок. Молитвенная пластинка и ремень сумки сбили угол удара, приняв на себя и перераспределив часть силы, поэтому когти прошли неглубоко. Но всё равно стало горячо и мокро. Я упёрся плечом в холодный камень стены, поднял меч выше и ударил в повреждённую правую кисть второй раз.

Зубья вошли в разрез у запястья, туда, где уже торчали обрывки сухожилий.

Аврелия заорала от боли и злости, как раненый зверь.

— Вероника… — прохрипела она. — Она моя… Она принадлежит мне…

— Нет, — сказал я и толкнул меч вперёд. — Без предварительной записи к Святой нельзя…

Зубья дорвали кисть почти до конца. Аврелия потеряла опору повреждённой рукой. Когти заскребли по ступени и не зацепились, оставив на камне белые царапины.

Она попыталась опереться левой рукой о стену. Мириам ударила её по предплечью. Удар вышел неглубоким, но Мириам хватило этого, чтобы сбить Аврелию с движения к проходу. Ари выстрелила второй раз в левое плечо, почти туда же, куда прежде. Болт разорвался в мясе с глухим хлопком и отбросил плечо твари к стене.

— Всё! — крикнула Ари. — Уходи с линии огня, Кром! Дай мне добить!

Я хотел уйти. Правда хотел, но уже не смог сразу двинуться. Пентакост разгонял сердце и мышцы, но я уже плохо управлял ногами. Они были как чужие деревянные протезы. Я сделал шаг вниз, поскользнулся на ихоре и ударился боком о ступень. Боль прошила грудь. Цепной меч остался у меня в руках, я вцепился в него, как утопающий в бревно. Цепь ещё работала. Зубья щёлкали по роккриту, разбрасывая искры. Аврелия же попыталась подняться и ползти, как раздавленный паук, волоча за собой изуродованные конечности.

Правая кисть мутанта уже болталась на лоскутах кожи и обрывках сухожилий, как сломанная кукольная рука. Она попыталась опереться на правую ногу, но рассечённое колено подломилось с влажным хрустом. Аврелия провела левой рукой по стене, ища хоть какой-то выступ, и не нашла опоры. На миг она перенесла весь вес на левую ногу, но ступень была залита ихором, скользкая, как намыленная доска.

Аврелия поскользнулась и сорвалась вниз. Тело уже не держало её. Изрубленная лапа подломилась под собственным весом, вторая скользнула по мокрому роккриту, и тварь рухнула боком на ступени. Хитин с треском ударил о камень, голова дёрнулась, когти оставили на роккрите четыре белые борозды, глубокие, как от резца.

Я пошёл за ней и чуть не рухнул рядом. Правую ногу ещё удавалось ставить ровно, хотя колено скрипело при каждом шаге. Левую я переставлял с трудом, будто она принадлежала кому-то другому. Подошва скользила по ихору, колено дрожало мелкой противной дрожью, и равновесие приходилось ловить заново после каждого шага. Меч я волок зубьями по ступеням, и за ним тянулся след из искр и каменной крошки. От веса клинка руки тянуло вниз так, что плечи горели.

Чудовище попыталось подняться, но Мириам успела раньше. Она ударила её сапогом в бок, и сразу отскочила назад, потому что тварь ударила когтистой лапой туда, где секунду назад была нога Сестры Битвы. Когти рассекли воздух в ладони от белого керамита. Ари выстрелила почти в тот же миг, не дожидаясь, пока Аврелия развернётся. Болт вошёл в раскрытую рану на боку и взорвался внутри с глухим звуком.

Куски хитина и чёрной слизи ударили по ступеням, забрызгав всего меня.

— Дальше, Мириам! — сказала Ари, перезаряжая болтер. — Добивайте! Даже если развалится на куски, ни один из них не пускайте в Зал Саркофага!

— Она уже не сможет туда попасть, — ответила Мириам, не сводя взгляда с твари. — Посмотри на неё, она едва шевелится.

— Твари Слаанеш ползут и без ног. Сегодня уже видели. Не расслабляйся, пока священный прометий не оставит от неё даже пепла.

Мириам не стала спорить. Я уважал людей, которые проверяют мёртвых до того, как начать оформлять. На моей памяти трое санитаров погибли от «мертвецов», которые оказались недостаточно мёртвыми.

Аврелия всё ещё двигалась. Она подняла голову, и её единственный чёрный глаз нашёл меня среди крови и обломков. Она попыталась заговорить прежним властным голосом, тем самым, которым командовала слугами и вела светские беседы, но из горла вышел только мокрый булькающий хрип.

— Вероника… моя…

— Очередь занята, — хрипло прокаркал я.

Я поднял меч на ладонь и понял, что выше уже не выйдет. Руки не слушались. Пришлось просто толкнуть его вперёд, к её шее, как тяжёлую каталку с покойником, у которой одно колесо опять клинило на повороте.

Аврелия ударила последней уцелевшей лапой. Я видел удар и всё равно не успел, но удар вышел уже не настолько чудовищно сильным. Когти распороли рабочий халат и сапог от голенища до подошвы. Новый почти, между прочим…

Мириам подскочила сбоку и вогнала в сустав керамитовый клинок на всю длину, блокируя лапу. Сестра Ари выстрелила ещё раз, не целясь особо. Болт разворотил Аврелии мышцы на спине.

— Кром, отойди! — крикнула Ари. — Сейчас будет грязно!

— Сообщи это моим ногам, Сестра, — прохрипел я. — Они сегодня служат по отдельному уставу. У них свой командир, и это не я…

Я не заметил, как Марта появилась у меня за плечом и схватила за ворот халата. Хватка у неё была как у погрузчика. Она дёрнула меня назад. Я поехал пяткой по ихору, ударился спиной о её колено и не упал только потому, что Марта держала крепко, как держат утопающего, который норовит утянуть за собой.

— Меч отпусти, — сказала она мне в ухо.

Я в ответ промямлил:

— Эдна обидится…

— Эдна мертвая, Кром. А ты ещё пока нет.

— Значит, у меня преимущество. Я пока живой и отвечаю за своё оружие.

— У тебя кровотечение, рассечённая грудь и сердце, которое стучит как сервочереп в жестяном ведре. Твоё преимущество — в морг без очереди пропустят.

Я хотел сказать, что морг сегодня переполнен и очередь длинная, но уже не смог вдохнуть. Во рту стало густо и солоно, горло заливало кровью. Согнувшись, я закашлялся, выплёвывая сгустки, и у меня поплыло в глазах. Мир стал серым, звуки отдалились, будто кто-то накрыл мне голову мокрым мешком из-под репки.

Ари подошла к Аврелии вплотную, встав так, чтобы тварь не могла дотянуться до неё последним рывком.

— Аврелия де ля Восс, — сказала она спокойно, почти буднично. — Именем Бога-Императора и Святой Вероники Алой Купели, вы объявляетесь в этой крепости-монастыре нежелательной персоной. За совершённые злодеяния против Бога-Императора, Святой Вероники и поданных Империума я приговариваю вас к смерти. Приговор в исполнение привела Сестра Битвы Ари де ля Фусс.

Аврелия открыла рот, пытаясь что-то сказать. Может, проклятие или мольбу, а может, просто хотела плюнуть напоследок. Но Ари не предоставила такого шанса и выстрелила мутанту между глаз.

Звуки стихли не сразу. Грохот болтера ещё отражался от стен эхом, демонетки у ларца визжали, кто-то из гвардейцев Вейна матерился в дальнем проходе, а Марта со знанием дела и пониманием процесса ругалась мне прямо в ухо. На несколько ударов сердца я перестал слышать окружающий шум. Перед глазами стало серо, как в тумане перед рассветом. Я понял только одно, что если Марта сейчас отпустит, я рухну на этот залитый кровью пол и уже не поднимусь, скорее всего, никогда.

Аврелия конвульсивно дёрнулась всем изломанным телом раз, другой, и затихла.

Мириам не стала верить тишине. Она прижала сапогом обрубок лапы, убедившись, что та не дёрнется, наклонилась, ткнула клинком в раскрытую грудь твари, провернула для верности, и только потом отступила на шаг.

— Мёртвая, — сказала она. — Теперь уже точно мёртвая. Можно не караулить.

Ари повернулась ко мне.

Я лежал на роккрите, придавленный собственным весом и руками Марты, держал рот открытым и пытался втянуть воздух. Получалось откровенно плохо. В груди колотило рваными сериями, с перебоями, носом я уже почти не дышал, кровь стекала к губам и мешала говорить. Вид у меня, наверное, был тот ещё. Как у мясника после долгой смены на бойне, только мясник обычно не лежит в луже собственной крови.

Ари встала передо мной на одно колено, опустившись на уровень моего лица.

— Кром, — сказала она, и в её голосе было что-то похожее на уважение. Или на жалость. С Сёстрами никогда не поймёшь. — Ты совершил сегодня больше, чем от тебя требовалось. Скажи, что я могу сделать для тебя.

Я хотел засмеяться, но вместо смеха вышел мокрый, хрипящий кашель. Марта тут же повернула мою голову набок, чтобы я не захлебнулся, и прижала ткань к губам.

— Сначала вдохни, потом проси, — сказала она. — И красивую смерть не проси. У меня на тебя другие планы, Кром, и они все, мать твою, неприятные. Ты мне ещё много смен должен отработать за такие фокусы, санитар.

— Купель закрыть, — выдавил я, собрав остатки голоса. — Обряд остановить. Никого наружу без проверки. Это не траур, Сестра. Это очаг. Заражение. Понимаешь?

Ари посмотрела на проход в Зал Саркофага, потом на останки Аврелии, разбросанные по ступеням.

— Ты просишь закрыть Купель и остановить обряд? — переспросила она медленно. — Ты понимаешь, что это значит?

— Я санитар, — сказал я. — Если в ране гной, её не украшают ленточками. Её чистят, промывают и зашивают. Или отрезают.

Марта тихо выругалась, но в её голосе было что-то похожее на одобрение.

— Вот теперь я согласна с пациентом. Ненавижу этот день, но он прав.

Ари поднялась, отряхнув колено от крови и грязи.

— Мириам, пост к Залу Саркофага. Две Сестры с тобой. Никого внутрь без моего личного приказа, ни единой души.

— Досточтимый Ферр Вольт, — добавила она, повернувшись к техножрецу. — Будьте так добры, под запись. Всё, что здесь произошло.

Ферр повернул к ней голову, и его окуляры мигнули красным.

— Требуется немедленный доступ к саркофагу для оценки состояния ксенотехнического механизма и жизненных показателей субъекта Святая Вероника, — сказал он своим монотонным голосом. — Отсрочка недопустима.

— Сначала караул и запись. Потом осмотр ксенотеха, всё это может быть еретическая ложь. Она не должна бросить тень на Святую и крепость-монастырь.

— Отсрочка может привести к потере критически важных данных о состоянии машины и её содержимого.

— Данные потом, Ферр. Голова у тебя одна, и я не уверена, что Механикум пришлёт запасную вовремя.

Ферр помолчал. Его окуляры мигнули дважды, обрабатывая информацию и, вероятно, просчитывая вероятность того, что Ари выполнит угрозу.

— Принято.

Ари повернулась к залу. Она стояла посреди крови, копоти и чёрной слизи, натёкшей из того, что осталось от Аврелии. Плечевой щиток был рассечён до подкладки, на щеке тёмнела полоса от ихора, перчатка на правой руке прожжена насквозь, и сквозь дыру виднелась покрасневшая кожа. Выглядела она так, будто её протащили через мясорубку и выплюнули обратно. Впрочем, все мы сегодня выглядели не лучше.

— Слушать всем, кто ещё жив и способен понимать слова! — голос Ари был охрипший, но командный тон никуда не делся. — Крепость закрывается на карантин. Купель не принимает тела. Старый обряд остановлен до особого распоряжения. Раненых принимать. Мёртвых принимать. Никого из крепости не выпускать до полной проверки и отмены карантина.

Кто-то из гвардейцев Вейна, молодой сержант с перевязанной головой, шагнул вперёд. На лице у него было выражение, которое появляется, когда слышат что-то противоречащее здравому смыслу.

— Сестра, орки ещё на внешнем рубеже. Раненых тащат с северных ворот прямо сейчас. Если мы закроем ворота, люди решат, что мы бросили их снаружи. Начнётся паника, а паника на войне убивает быстрее орков.

— Мы закрываем не помощь, а выход, — сказала Ари терпеливо, как объясняют очевидное упрямому ребёнку. — Повторить всем постам дословно: карантин объявлен из-за подтверждённой ереси в крепости, а не из-за сомнения в святости Вероники. Кто скажет, что карантин отменяет её святость или ставит под вопрос веру, получит наручники и долгий, неприятный разговор с Ордо Еретикус.

Марта буркнула мне в ухо:

— Кляп сначала. Так гуманнее. И тише.

Ари продолжила, повысив голос, чтобы слышали все:

— Тела Серафима Гольца, Сестры Эдны Рейк, старшего медикатора Ливия, архимилитанта Вейна и всех павших защитников оставить под охраной там, где лежат. Никого не сжигать. Никого не переносить к Купели. Останки Аврелии де ля Восс содержать отдельно, под особым караулом. Сёстры останутся у них до прибытия представителей Ордо Еретикус.

Ферр повернулся к сервочерепу, зависшему у дальней стены, и его голос стал монотонным, диктующим:

— Экстренное сообщение высшего приоритета. Крепость-монастырь святой Вероники Алой Купели, сектор Эридан. Подтверждённая ересь высшей гражданской администрации крепости-монастыря. Варп-прорыв в главном зале. Явление демонических сущностей Слаанеш, включая Хранителя Секретов. Множественные потери среди защитников. Требуется немедленное прибытие Ордо Еретикус для расследования и зачистки.

— И добавь, — сказала Марта, не отпуская мою голову, — что у нас полный госпиталь раненых, морг забит под завязку, санитаров не хватает, а один идиотский санитар пытается сдохнуть прямо под диктовку. Так сказать, для полноты картины.

Ферр повернулся к нам, и его линзы сфокусировались на моём лице с механической точностью.

— Состояние свидетеля будет приложено медицинским списком к основному сообщению.

— Вот… Учишься, магос, — сказала Марта с мрачным одобрением. — Пульс, дыхание, кровопотеря, применение Пентакоста, все травмы по списку. И напиши нормально, человеческим языком: живой, под наблюдением. Не «функционирует», не «сохраняет жизненные показатели», а просто живой.

Тимон тихо сказал откуда-то сбоку:

— Напишите: живой. Под присмотром Марты. Она его не отдаст ни смерти, ни Инквизиции.

Марта повернула голову и вгляделась в него долго, оценивающе. Потом кивнула.

— Вот. Подмастерье лучше тебя формулирует, достопочтенный Ферр Вольт. Устами младенца, мать его…

Ферр без паузы повторил в запись бесцветным голосом:

— Главный свидетель событий Матвей Кром, санитар госпиталя, жив. Находится под наблюдением старшего госпитальера Марты Кальн.

Я хотел назвать Тимона полезным наглецом и спросить, когда он успел так вырасти, что под его диктовку техножрецы пишут отчёты. Не вышло. Воздух опять не пошёл в лёгкие, застрял где-то в горле, и вместо слов получился только сиплый свист.

Марта не сильно, но звонко ударила меня по щеке.

— Кром, смотри на меня. Смотри на меня, не отключайся.

Я смотрел, но видел плохо. Сознание уплывало. Лицо Марты двоилось, потом собиралось в одно, потом опять расползалось на два размытых пятна. Над её плечом маячило что-то красное, вероятно, линзы Ферра.

— Пульс? — спросила Ари, подойдя ближе.

— Рваный, как портянка после марша, — сказала Марта, прижимая пальцы к моей шее. — Зрачки плывут в разные стороны. Носовое кровотечение сильное, не останавливается. Дыхание срывается каждые несколько вдохов. Мне нужен Ливий. Мне нужен нормальный медикатор с нормальным оборудованием.

После имени Ливия все рядом замолчали. Марта сама поняла, что сказала, и сжала зубы так, что на скулах выступили желваки.

— Ливий погиб, — сказал Тимон тихо.

Я услышал его голос и почему-то обрадовался. Глупо, конечно. Но это значило, что малой ещё рядом. Значит, не полез под когти и клешни. Значит, хотя бы один мой ученик сегодня оказался не полным идиотом и выполнил приказ. Маленькая победа, а из множества маленьких побед складываются большие.

— Тогда будешь подавать, что скажу, — сказала Марта Тимону. — Одной рукой тоже можно быть полезным, это я тебе как старший госпитальер говорю. Делай, что велю.

— Я понял, — сказал Тимон.

Марта уложила меня на спину. Пациентов редко укладывают ласково, особенно если пациент до этого бегал с цепным мечом на боевом стимме и пытался изображать полезное имущество крепости вместо того, чтобы лежать смирно и не мешать. Она сунула колено мне под плечо, приподнимая грудь, развернула голову набок и пальцами полезла в рот.

— Не кусай, — предупредила она.

Я хотел сказать, что не обещаю и вообще у меня сейчас мало контроля над собственным телом, но челюсть свело судорогой. Марта вытащила изо рта сгусток крови размером с мелкую сливу, отбросила его в сторону, выругалась сквозь зубы и снова повернула мою голову.

— Дыши через рот. Нос у тебя сейчас только для красоты. Если честно, в тебе вообще ничего красивого нет.

— Всегда… завидовала… моему носу… — прохрипел я.

— Завидовать там нечему, поверь. Тимон, чистую ткань, быстро. Свою повязку не трогай, тебе ещё рукой работать. Чистую, я сказала, из моей сумки.

Тимон оказался рядом на коленях. Бледный, как свежевыбеленная стена, злой от страха и беспомощности, с повязкой, насквозь пропитанной кровью. Он полез было ко мне обеими руками, потом вспомнил про свою рану и прижал раненый локоть к боку, шипя от боли.

— Матвей, ты слышишь меня? — спросил он.

— Слышу, салага. Куда ж я денусь…

— Ты глаза не закрывай. Смотри на меня или на Марту.

Марта прижала пальцы к моей шее, считая пульс, потом переместила руку к груди. Её лицо изменилось. Она побледнела и сжала губы в тонкую линию. Я знал это выражение. Видел его на лицах медикаторов, когда они понимали, что дело плохо.

— Начался Пентакост-каскад, — сообщила она Ари. — Сердечный ритм срывается, идёт с перебоями. Дыхание рваное, поверхностное. Носом он уже не дышит, там всё забито. Токсин бьёт по всем системам сразу.

Ферр наклонился надо мной, его линзы щёлкнули, фокусируясь.

— Подтверждаю токсический каскад. Биометрия показывает критическое отклонение от нормы.

— Поздравляю, техножрец, — ответила Марта с горькой усмешкой. — Ты своими сканерами догнал то, что я руками определила минуту назад. Прогресс налицо.

— Требуется немедленная стабилизация, — сказал Ферр ровным голосом. — Вероятность отказа сердца растёт с каждой минутой промедления. Иначе мирянин может погибнуть. Недопустимый исход.

— У меня без твоих процентов и прогнозов руки заняты, если ты не заметил. Можешь помочь чем-то конкретным — помогай. Нет — молись, чтобы не мешать работать.

Я попытался засмеяться над её ответом. Получился только кашель, мокрый и хриплый. Кровь пошла в горло, Марта сразу повернула мою голову и прижала ткань к губам, впитывая красное.

— Смех отменяется, — сказала она. — До особого распоряжения. Будешь смеяться, когда я разрешу.

Тимон сидел рядом на коленях и смотрел на меня так, будто я уже лежал под саваном с биркой на ноге. Я заставил себя сфокусироваться на его лице, хотя глаза отказывались слушаться.

— Тимон…

— Я тут. Никуда не ушёл.

— Если сдохну сегодня… пенал сдашь. Там не только Пентакост был. Оформишь, как положено.

— Ты сам сдашь, — сказал он упрямо. — Ты же мне сам говорил: опасная вещь без записи всегда бьёт по санитару. Вот и сдавай сам.

— Дурак. Я тебе поручение даю, официальное, а ты споришь с раненым командиром, а должен беречь аки зеницу ока.

Он сжал зубы и посмотрел мне прямо в глаза.

— Сдам. Но ты сам подпишешь акт. Своей рукой.

— Хитрый какой… Быстро учишься.

Марта резко подняла голову, прервав работу. Я тоже хотел посмотреть, что её насторожило, но шея не послушалась, мышцы отказали.

Из прохода в Зал Саркофага пошёл холодный воздух. Не сквозняк, не ветер. Холод. Такой, от которого перехватывает дыхание и встают волосы на затылке. Ферр повернулся на него первым. Его линзы щёлкнули, перефокусируясь на проход, и он замер в той особой неподвижности, которая у техножрецов означает либо глубокую обработку данных, либо полный отказ систем.

— Отклик саркофага, — сказал он ровным голосом. — Источник сигнала — саркофаг святой Вероники. Внутренние системы активированы.

Марта замерла на полудвижении, её пальцы так и остались прижатыми к моей груди.

— Только этого нам сейчас не хватало… Вечер перестал быть томным?

Из Зала Саркофага донёсся глухой звук, похожий на удар колокола. Низкий, тяжёлый, проникающий в самые кости. Но только вот в чём штука. Колокола там отродясь не было. Я это знал точно. За все годы работы в крепости я ни разу не видел в том зале ничего, кроме саркофага, трубок и мерцающих когитаторов.

Вибрация от удара почувствовалась спиной, затылком и даже зубами. И этот свук не был наваждением, от него звякнули гильзы, раскатившиеся по полу, пряжка на моём порванном ремне и молитвенная пластинка у груди. Где-то в проходе тонко зазвенели подвески на каталке, которую так и не успели увезти.

— Ферр, что именно случилось? Можешь перевести на человеческий? — спросила Марта, и в её голосе было больше страха, чем я слышал за все годы совместной работы.

— Саркофаг снял внутренние замки. Все семь контуров безопасности деактивированы последовательно.

— Саркофаг со Святой Вероникой открыт?

— Ответ положительный.

Ари стояла у останков Аврелии с болтером в руках. Светящийся раскалённым металлом ствол всё ещё был направлен на изуродованное тело мерзкого мутантского отродья. После слов Ферра она медленно повернулась к проходу. Несколько Сестёр тоже посмотрели туда, и я увидел то, что меня встревожило намного больше, чем изготовленный к бою болтер в трёх метрах от меня. Сестра Ари напряглась так, что это было заметно даже под керамитом силового доспеха. Двое гвардейцев Вейна у прохода перестали поднимать носилки с раненым, застыв на месте. Даже Марта замерла рядом со мной, забыв о повязке и кровотечении.

А из прохода шёл свет. Но он не был тёплым или золотым, как на церковных витражах. Это было холодное белое сияние, набиравшее силу с каждой секундой. Оно резало глаза после полумрака залитого кровью зала. В этом свете стали видны кровь на ступенях, уже начавшие темнеть рваные тела демонеток, раскиданные по полу, убитые Сёстры в своих белых доспехах, мой разорванный халат, руки Марты, прижатые к моей груди, и белое, как мел, лицо Тимона.

Потом в проходе появилась она, и я узнал её сразу. Это была она — наша покровительница — Святая Вероника Алой Купели. Она была меньше, чем её статуи. Тоньше. Но гораздо страшнее. Статуи изображали величественную воительницу в расцвете сил. Передо мной стояла женщина, которую столетия держали на границе между жизнью и смертью, и эта граница оставила на ней свой неизгладимый след.

На ней висела старая ритуальная ткань, когда-то белая, теперь пожелтевшая от времени. Кожа казалась почти прозрачной, натянутой на кости. Под ней синели жилы, разветвляясь, как корни мёртвого дерева. На губах я заметил свежую, алую кровь, и не мог понять, её это кровь или чья-то ещё.

Она шла босиком по роккриту, и ступни оставляли на камне мокрые следы. Несколько уцелевших певчих сервиторов за решёткой зажужжали, вокс-модули попытались взять ноту приветственного гимна и сразу сорвались в хрип, в скрежет повреждённых механизмов. Один сервочереп ударился о стену, словно потеряв ориентацию, завис, медленно развернулся к святой и опустил линзу в поклоне. Ферр молчал, но это молчание было красноречивее любых слов.

Сестра Ари опустилась на одно колено, склонив голову. Мириам с секундным опозданием сделала то же самое. Я заметил, что она перехватила свой керамитовый десантный нож поудобнее. Умная женщина. После сегодняшнего дня я бы тоже не стал верить никому на слово.

Марта и так стояла на коленях. Она посмотрела на святую долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят на пациента при первичном осмотре, потом перевела взгляд на меня и только сильнее прижала ткань к моей груди.

— Простите, Святая, — сказала она хрипло, и голос у неё был усталый, измотанный до предела. — У меня тут пациент умирает прямо под руками. Аквилу сотворю после, когда будет время.

Вероника повернула голову к ней. Движение это было нечеловечески плавным, как у сервитора. Голос у Вероники оказался тихим и сухим.

— Держи его, госпитальер. Не отпускай.

Марта сглотнула. Я отчётливо увидел это движение.

— Держу. Но он уходит от меня… от нас. Я чувствую, как он уходит, и не могу ничего сделать.

— Я знаю…

— Если знаете, тогда скажите, чем помочь. У него сердце сейчас разорвётся на куски, дыхание срывается каждые несколько секунд, Пентакост сокращает сосуды. Мне нужен конкретный способ, а не чудо в золотой рамке.

— Не мешай мне, мирянка…

Марта побелела лицом, но не отпустила меня. Её пальцы только сильнее вцепились в ткань на моей груди.

— Это мой пациент. Я за него отвечаю.

— Сегодня я тоже отвечаю за него. Мы разделим с тобой эту ответственность.

Я хотел возразить, сказать что-нибудь язвительное про то, что меня никто не спрашивал, но язык не работал, а Ливий лежал где-то за моей спиной мёртвый и холодный, и уже не мог возмутиться из-за нарушения регламента передачи пациентов.

Вероника подошла ближе, и я почувствовал холод, исходящий от неё, как от открытой морозильной камеры. Она опустилась рядом со мной на колени, и ритуальный саван, служивший ей вместо одежды коснулся пола, впитывая кровь и грязь.

Вблизи она выглядела… Ещё хуже, чем издалека. Совсем плохо.

Под ритуальной тканью проступали рёбра, каждое можно было пересчитать. На ключицах алели старые, побелевшие шрамы от креплений саркофага, вдавленные в кожу за годы неподвижности. На запястьях темнели круги, натёртые до мозолей и зарубцевавшиеся много раз. Крепления годами тёрли кожу при каждом микродвижении и оставили рубцы. От неё веяло лютым холодом и тем горьким священным маслом, которым техножрецы мажут механизмы, когда перестают верить, что молитва поможет духу машины справится с поломкой.

Вероника положила ладонь мне на щёку. Пальцы были ледяными, как у покойника. Я почувствовал их через жар лихорадки, кровь и пот, заливавшие лицо, и гул в голове. Очень отчётливо почувствовал. Холод проник под кожу и пошёл глубже, к костям.

— Матвей Кром, — сказала она, и в её голосе было что-то похожее на узнавание.

— На посту, Сестра Вероника, — выдавил я. — Куда я денусь с боевой баржи Адептус Астартес?

Марта резко посмотрела на меня, и в её взгляде было обещание долгой и болезненной выволочки.

— Молчать, Кром. Не трать силы на болтовню.

— Приказ… старшей по званию?

— Приказ той, кто будет по кусками сшивать твою дурную морду, — она посмотрела на Вернику и поспешила оправдаться, — Извините его, когда подмастерьем был наши позиции несколько недель ровнял киллканнон. Его тогда тяжело контузило… Несколько раз. С тех пор болтает всякое…

Вероника едва заметно улыбнулась. Улыбка вышла слабой, человеческой, без привычной отчуждённой красоты, которую рисовали на фресках и отливали в бронзе.

— Хорошая у тебя госпитальер, санитар.

— Хорошая, но злая и вредная, — пожаловался я, когда дыхание вернулось.

— Потому и хорошая. Добрые в таких местах долго не живут.

Тимон всхлипнул уже открыто, не пытаясь скрыть. Я слышал, как он шмыгает носом, и почему-то это разозлило меня больше, чем собственная боль. Вероника перевела взгляд на него.

— Подмастерье.

— Я… я ничего не сделал, Святая Вероника. Держу повязку, как велели.

— Держи крепче. Если отпустишь, он уйдёт туда, откуда не возвращаются.

Тимон прижал ткань к моей груди с такой силой, что я зашипел от боли.

— Ай… Больно же, салага. Полегче…

Вероника склонилась надо мной. Её лицо оказалось совсем близко, и я видел каждую морщинку у глаз, каждую трещинку на пересохших губах.

— Ты просил смерти для меня, санитар? Там, у ларца?

Я вспомнил её просьбу, переданную через серебряный ларец. И свою злость на неё, на её милосердие, на её готовность принять чужую боль. И собственный страх перед добром, связанным клятвой и обречённым страдать за других.

— Просил, — сказал я. — Просил, чтобы тебя отпустили.

— А теперь примешь жизнь от моих рук?

Она спросила слишком прямо, без обиняков и красивых слов. Я не стал спорить. Сил на споры не осталось.

— Если дашь — приму…

Из саркофага в Зале донёсся второй звук. Уже не колокол. Скорее тяжёлый вдох старого механизма, который слишком долго работал на износ. В проходе за святой дрогнули подвесные цепи, зазвенев друг о друга. На полу у порога проступил иней, тонкий, белёсый, расползаясь узорами по камню.

Ферр наконец заговорил, и его голос звучал напряжённо, насколько это возможно для техножреца:

— Фиксирую: нагрузка саркофага превышает безопасные показатели на сорок семь процентов и продолжает расти. Температура в Зале Предстояния падает. Биосигнал Святой Вероники нестабилен, наблюдаются критические колебания. Вмешательство в текущий процесс не рекомендовано. Это может привести к полной остановке систем жизнеподдержания саркофага.

Ари подняла голову, всё ещё стоя на одном колене.

— Ферр… Заткнись.

— Предупреждение необходимо занести в протокол. Я обязан зафиксировать все риски.

— Это приказ.

— Принято к исполнению.

Марта посмотрела на Веронику долгим, тяжёлым взглядом, и я видел, как она бледнеет, как до неё доходит то, чего я ещё не понял.

— Вы не лечите его, — сказала она медленно, будто проверяя каждое слово на вкус. — Вы снимаете с него перегрузку и забираете Пентакост-каскад в себя. В своё тело.

— Да…

— И это убьёт вас. Ваше тело не выдержит такой нагрузки. Ничьё не выдержит.

— Я уже давно отдала больше, чем у меня было. Это просто последний платёж по старому долгу.

— Красиво сказано, Святая, но я спрашивала как госпитальер, а не как богослов. Ответье прямо — это убьёт вас?

Вероника посмотрела на неё спокойно, без страха, без сожаления.

— Да, госпитальер. Это убьёт меня. Ты права.

Марта стиснула зубы так, что на скулах выступили желваки.

— Тогда я против. Официально против. У меня сейчас два живых пациента, вы и он, и я не хочу менять одного на другого без драки. Это не медицина, а торговля.

— Ты записала свой протест?

— Бумаги под рукой нет, всё в крови, рассчитываю на досточтимого Ферр Вольта.

— Достаточно. Протест принят, рассмотрен и отклонён.

Я хотел сказать Марте, что она хорошая баба, но в таком виде это могло прозвучать как предсмертное признание, а я не любил плодить лишнюю документацию. Поэтому просто попытался поднять руку. Не вышло.

Вероника наклонилась ко мне.

— Ничего не бойся, Кром. Я с тобой.

— Поздно, Святая. Я всю жизнь боялся начальства, проверки белья и пустой спиртовой полки. Сейчас уже привычка.

— Тогда просто потерпи…

После этих слов она склонилась ниже, укрыв нас от посторонних взглядов каскадом серебряных волос и поцеловала меня в губы.

Было больно и холодно. Морозная волна прокатилась от губ глубже в грудь, будто кто-то большой и сильный засунул руку и, минуя ребра, взял сердце в ладонь. Сердце тяжело бухнуло, ударило снова, сорвалось, ударило ещё раз и вдруг попало в ритм. Один удар. Второй. Третий. Неровно, больно, но уже не вразнос. Жар потянуло из груди к ней.

Я чувствовал это каждой костью. Вероника вытягивала из меня Пентакост, сломанный ритм, чёрные точки перед глазами, дрожь в мышцах, всю грязную дрянь из глубокой раны. Медленно и мучительно. Капля за каплей. С мясом. Без малейшей милости к пациенту.

Я хотел закричать, но этот поцелуй всё длился. Тогда меня выгнуло дугой. Хватка Вероники оказалась неожиданно крепкой. Марта помогала ей изо всех сил, удерживая меня за плечи. Тимон прижал ткань к груди. Кто-то рядом начал читать молитву и сбился на середине. Ари сказала всего одно слово, тихо и жёстко:

— Стоять.

А Вероника всё не отстранялась от меня. Я почувствовал, как её пальцы на щеке начали теплеть. Сначала я решил, что это хороший знак. Потом скорее почувствовал, чем увидел, как у неё из носа пошла кровь. Тонкая струйка попала мне на губы и смешалась с моей. Кожа её стала сереть на глазах. Под глазами проступили тени. Ритуальная ткань на плечах намокла, будто саркофаг всё ещё тянул из неё жизнь через невидимые трубки.

Я захотел оттолкнуть её. Рука дёрнулась на палец и снова легла на роккрит.

— Хватит, — взмолился я. — Довольно…

Вероника услышала и отстранилась, а я смог вдохнуть.

Воздух вошёл в грудь через боль и с таким скрипом, будто меня заново выдали со склада после плохого ремонта. Но вошёл. Сердце билось неровно, однако уже не пыталось выломать ребра изнутри. Перед глазами ещё плавала муть, но я снова увидел одно лицо Марты вместо двух. Это было неприятно. Одна Марта страшнее двух, потому что бьёт в нос точнее.

— Пульс, — сказала она и сразу сама прижала пальцы к моей шее. — Есть. Рваный, но есть. Дыхание есть. Матвей, слышишь меня?

— К своему глубокому сожалению…

— Значит, живой.

— Не могу знать, старший госпитальер…

— Заткнись. Он живой! Тимон, ткань не убирай.

Ферр выдержал паузу.

— Фиксирую: Биоритм мирянина Крома стабилизируется.

Вероника сидела рядом на коленях. Ари первой поняла, что происходит. Она успела шагнуть к Святой, но Вероника подняла руку.

— Не надо.

Голос у неё стал совсем слабым. Марта отпустила мою шею и потянулась к ней.

— Ложитесь. Сейчас. Я посмотрю.

— Поздно, госпитальер.

— Позвольте это мне решать…

Вероника посмотрела на проход в Зал Саркофага. Там старый механизм уже молчал. Свет в проходе тускнел. Иней на полу быстро чернел, снова проступили кровь и копоть.

Святая Вероника Алой Купели опустила ладонь на край моей молитвенной пластинки.

— Живи, санитар. Работы у тебя ещё много.

Потом она выдохнула и обмякла. Марта успела подхватить Веронику под плечи. Ари встала рядом на колено. Мариам сняла перчатку и коснулась пальцами пола у её ног.

Вероника больше не вдохнула. Марта держала Веронику за плечи и несколько секунд молчала. А старший госпитальер молчала всего в двух случаях: когда пациент уже не слышал, или когда она боялась сказать вслух, что больше ничего не может сделать.

Она прижала пальцы к шее Святой. Потом к груди под ритуальной тканью. Потом снова к шее, будто пыталась нащупать пульс через силу.

— Дыши, — сказала она тихо. — Давай. Ты только что моего пациента вытащила. Не вздумай теперь делать вид, что сама для себя ничего не можешь сделать.

Но Вероника, конечно, не ответила. Сестра Ари вложила болтерный пистоллет в кобуру и встала на оба колена, сложив руки в молитвенном жесте. Мариам сняла шлем. За ней одна за другой опускались остальные Сёстры Битвы, гвардейцы Вейна, те из санитаров, кто ещё держался на ногах. В этот момент стало видно, как удручающе мало осталось из тех, кто остался в живых после прорыва Вапрпа.

И только Ферр Вольт остался стоять прямо, но потом медленно и почтительно склонил голову.

— Фиксирую: биосигнал субъекта «Святая Вероника» отсутствует, — сказал он. — Подтверждаю окончательную остановку сердца…

— Захлопни пасть! — сказала Марта.

Ферр замолчал. Но мне не было до этого дела, я лежал на роккрите и смотрел на Веронику. Очень хотелось сказать какую-нибудь гадость, чтобы всё стало как обычно. Про акты, койки, очередь покойников, грязный пол. Но ничего не получилось. В горле стоял ком. Я злился так, что сжал зубы и снова закашлялся.

Тимон шепнул рядом:

— Матвей… она же спасла тебя.

— Вижу, — сказал я. — Не слепой.

— А сама…

— И это вижу, салага.

Больше он ничего не спрашивал. Сестра Ари поднялась первой. Она подошла к Веронике, встала рядом с Мартой и посмотрела на Святую так, будто сейчас ей нужно было принять приказ, который никто не хотел отдавать.

— Госпитальер, — сказала она. — Подтверди при свидетелях.

Марта вскинула голову.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Святая Верника умерла на моих руках, а тебе требуется медицинская констатация?

— Медицинская. Потом будет моя.

Марта посмотрела на неё зло, но кивнула. Двумя пальцами снова проверила шею Вероники, хотя уже всё знала.

— Дыхания нет. Пульса нет. Сердце не бьётся. Святая Вероника Алой Купели мертва. Она отдала свою жизнь всю до капли.

После этих слов Ари склонила голову. По щекам Сестры Мариам покатились крупные слёзы, при том, что лицо её оставалось бесстрастным. Кто-то из гвардейцев Вейна сложил пальцы аквилой так неловко, будто делал это впервые за много лет. Сестра Ари закрыла глаза на один вдох, а потом повернулась к разгромленному залу.

— Слушайте все, кто жив и потом не говорите, что не слышали, — сказала Ари. — Святая Вероника Алой Купели завершила земное служение. Она отдала последнюю милость живому слуге Бога-Императора и приняла в себя смертельную отраву.

Повисла гробовая тишина. Никто из присутствующих не шевельнулся.

— Саркофаг больше не поддерживает жизнь в Живой Святой, — продолжила Ари. — С этого часа саркофаг хранит мощи Святой Вероники Алой Купели. Кто скажет иначе — солжёт перед Императором, Ордо Еретикус и всеми мёртвыми в этом зале. Мы потеряли Её.

Я выныривал из забытья и выхватывал реальность кусками, как тонущий хватает ртом воздух. В одном куске Марта орала на кого-то, чтобы держали лампу ниже и не светили в глаза, потому что пациент ещё живой, хоть и не подаёт вида. В другом Ферр спорил с ней про доступ к телу свидетеля для снятия биометрии, и Марта обещала оторвать ему второй голосовой модуль, хотя я даже не знал, есть ли у него первый. В третьем Тимон сидел рядом и тихо читал вслух имена на бирках покойников, которых он сам готовил к отправке в морг, потому что, наверное, боялся, что если замолчит, я уйду вслед за ними.

А через два дня я понял, что выжил. Понял по запаху. Запах госпиталя ни с чем не спутаешь — смесь дезраствора и медикаментов. Этот запах означал, что я ещё могу его чувствовать.

Я открыл глаза и увидел низкий серый потолок и большое пятно жирной копоти над прометиевой лампой, гудевшей, как старый когитатор. Справа, вполоборота ко мне, стояла Марта. В одной руке она держала эмалированную чашку с чем-то тёплым, в другой — ложку. Судя по её лицу, она уже успела мысленно похоронить пациента, выписать все бумаги, а пациент вдруг вылез обратно и испортил ей всю документацию.

— Проснулся? — спросила она без тени радости. — Очень жаль. Теперь возись ещё и с тобой, корми тебя, пои тебя. А я надеялась сэкономить паёк.

— Придётся, — посочувствовал я ей неискренне, голос был чужой, хриплый. — Где я?

— В малой палате при нижнем госпитале. В большой воняет, орут и умирают с большим энтузиазмом. Тут почти не орут. Так что, считай, что повезло.

— Что с Аврелией? — это был второй вопрос в моём списке. Главный вопрос.

— В трёх разных мешках. Отдельно от остальных. Под круглосуточной охраной Сестёр Битвы. Если она вдруг решит воскреснуть, то собраться обратно в функционирующий цельный организм ей будет крайне проблематично. Я лично проследила за упаковкой.

Я попытался пошевелиться. Ничего хорошего из этого не вышло. Грудь перетягивала жёсткая, как кора дерева, повязка. Левую ногу держала металлическая скоба от бедра до голени, прикрученная ремнями так, что нога казалась чугунной. Правую руку зафиксировали от локтя до запястья. На ней слушались только пальцы, и то плохо.

— А… Вероника? — этот вопрос дался тяжелее.

Он застрял в горле, мне пришлось его буквально вытолкнуть. Марта перестала мешать ложкой в чашке. Она замерла на секунду, глядя в мутную жидкость.

— Сестра Ари у саркофага поставила караул в полной выкладке. Как ты понимаешь, совсем не почётный. Ферр ведёт запись всех показателей круглосуточно. Сёстры молятся. Идиотов и фанатиков с истериками к ней не пускают. Тело в саркофаге. Он снова запечатан. Больше мне ничего не известно.

— Раненых крепость принимает?

— Всех принимает. И живых, и мёртвых. Конвейер не останавливается. Крепость на карантине, госпиталь забит под завязку, Ордо Еретикус в пути. Так что… Всех впускают, но никого не выпускают.

— Завтрак был? — задал я самый животрепещущий вопрос.

— Был. Тебе не достался. Ты был в списке «вероятно, не доживёт».

— Вот сейчас обидно было…

Тимон, сидевший на стуле в углу, подался ближе. Лицо у него осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Раненую руку он держал в перевязи, примотанной к груди

— Матвей, ты меня слышишь нормально? Голова не кружится?

— Слышу, подмастерье…

Он осторожно улыбнулся, но сцену трогательного воссоединения прервал вошедший в палату Ферр Вольт. Естественно, что тихо прошмыгнуть у него не вышло. Техножрецы вообще плохо умеют тихо ходить, на них навешано аугументированного железа больше, чем на складской подъёмник. Его механические стопы щёлкнули по каменному полу, сервочереп, зависший за его плечом, пискнул, сканируя моё состояние. Марта так посмотрела на него, что тот пискнул ещё раз, но уже тише, как будто испуганно, и поспешил спрятался за капюшон своего хозяина.

— Только короче, достопочтенный магос, — предупредила она техножреца. — Он в сознании, но если вздумаете читать ему полный протокол, я вас прогоню.

— Главный свидетель Матвей Кром находится в сознании, — лязгнул Ферр вокабулятором, игнорируя угрозу. — Требуется провести первичный опрос для последующего отчёта Ордо Еретикус.

— Требуется каша, вода и чтобы он не сдох, — отрезала Марта.

— Опрос назначен по прямому указанию от Ордо Еретикус. Промедление недопустимо.

Марта промолчал, но поставила чашку на прикроватный столик так резко, что ложка подпрыгнула и звякнула.

Ферр повернул красные линзы, они с едва слышимым щелчком сфокусировались на мне.

— Госпитальер Кальн разрешила задать три вопроса…

— Я слушаю, магос, — прохрипел я.

Ферр выдержал паузу, и заговорил.

— Вопрос первый. Ты видел, как Аврелия де ля Восс провела ритуальное убийство гвардейца Гарта Крега?

— Видел, — сказал я.

Картина стояла перед глазами, будто прошла секунда.

— Вопрос второй. Ты видел явление сущности Слаанеш через варп-разрыв и последующее физическое превращение Аврелии де ля Восс?

— Видел. И чувствовал.

— Вопрос третий. Ты подтверждаешь, что святая Вероника Алой Купели добровольно вышла из саркофага, сняла с тебя последствия Пентакост-каскада, приняв его на себя, и умерла после этого?

Я закрыл глаза. Последний вопрос был как удар под дых. Сказать это вслух означало признать, что всё было по-настояшему. Что она умерла, чтобы я, простой санитар, остался жить.

— Подтверждаю.

Марта тихо сказала:

— Всё. Опрос закончен.

Ферр повернул сервочереп к себе, нажал на боковую клавишу на его корпусе и продиктовал сухо, без молитвенного дрожания в голосе, которое так любят церковники:

— Свидетель Матвей Кром подтвердил три ключевых факта. Запись сохранена и зашифрована. Медицинское состояние свидетеля не позволяет продолжить опрос.

— Результат подтверждён и заархивирован.

Ферр повернулся к выходу, но остановился у самой двери.

— Госпитальер Кальн. Сестра Ари требует сведения о способности свидетеля Крома дать публичное свидетельство перед командованием.

— Сегодня? Нет. Он и в туалет сам не сходит.

— Завтра?

— Завтра он будет счастлив, если сам попадёт ложкой в рот, а не мне в ухо…

— Через три дня?

Марта посмотрела на меня.

— Через три дня он скажет десять фраз.

— Я вообще-то тут, — сказал я, чтобы напомнить о своём существовании.

— Я вижу. Поэтому и говорю громко, чтобы ты тоже слышал.

— Фиксирую: через три дня. Десять фраз. Сидя.

— И без толпы, — добавила Марта. — Только те, кто должен там быть. Две Сестры, ты, Ари, я и Тимон.

— Подмастерье Тимон не требуется в списке обязательных участников.

Тимон вскинулся, его лицо стало упрямым.

— Я нужен. Я был рядом. Я всё видел.

Ферр повернул к нему свои линзы, оценивая.

— Формулировка принята к уточнению.

— Он был рядом, — хрипло прокаркал я. — Он такой же свидетель.

Марта кивнула.

— Я сказала, и он останется. А теперь — все вон. У моего пациента обед по расписанию.

Ферр помолчал, его окуляры мигнули, обрабатывая нелогичное, но справедливое заявление.

— Принято. Подмастерье Тимон включён в протокол как свидетель.

Тимон, сидевший ссутулившись, приосанился.

Три дня спустя мне разрешили сидеть.

Это было совсем не просто. Марта сначала попыталась поднять изголовье койки сама, выругалась на заклинивший механизм, опустила его обратно с грохотом и велела двум санитарам держать меня за плечи, предупредив, что если уронят, она их лично скормит оркам. Ферру, который уже тянул к моей груди диагностический щуп, велела убрать свои железки, пока она не сломала щуп и техножреца к нему в придачу.

Меня приподняли и посадили боком, оперев спиной о стену и подложив подушку. Рука Марты легла мне на плечо, тяжёлая, как якорь.

В груди сразу потянуло свежие швы, в боку кольнуло так, будто кто-то воткнул шило, а левая нога под скобой отозвалась тупой, ноющей болью. Меня качнуло вперёд, и мир на мгновение поплыл. Марта тут же сунула мне под нос чашку.

— Пей.

— Там что? Отрава, чтоб я заткнулся?

— Вода. Если продолжишь умничать, добавлю мышьяку. Пей, говорю.

Вошла Сестра Ари.

Она была без шлема. Лицо чистое, вымытое, только под глазом остался желтоватый след от удара, который не успел сойти и рассечённая бровь ещё не успела зажить. Броню отмыли плохо. В швах, на стыках пластин, ещё темнела засохшая чёрная слизь. И это было хорошо. Слишком чистые люди после таких заварушек всегда у меня, да и не только у меня, вызывали справедливые подозрения. Потому что выглядели, как дезертиры, отсидевшиеся в тылу, пока остальные воевали.

За Ари стояла Мириам, её лицо было непроницаемым, как камень. За Мириам маячил Ферр. Тимон сначала сел у стены, но Марта ткнула пальцем в табурет рядом с моей койкой.

— Ты не мебель. Сюда. Ты теперь свидетель, а не подставка для капельницы.

Тимон пересел, стараясь не шуметь.

Ари посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Матвей Кром, ты можешь говорить?

— Могу…

— Тогда скажи перед нами, что произошло со Святой Вероникой.

Ари, Мириам, Марта и Тимон уже знали ответ. Но крепости, её стенам, её мёртвым и живым нужны были мои слова. Слова человека, ради которого святая встала из своего саркофага и умерла окончательно. Я стал частью их новой кровавой истории.

Я сделал глубокий вдох. Лёгкие отозвались болью.

— Святая Вероника Алой Купели была жива в саркофаге, — ответил я роняя слова. — Аврелия хотела добраться до неё. Отдать Хаосу то, что сама не смогла получить через старый обряд. Она хотела не просто убить её, а сломать. Чтобы Святая сама попросила принести её в жертву…

Ферр записывал, его сервочереп тихо гудел. Тимон смотрел на меня, не моргая.

— …После боя Вероника вышла из Зала Саркофага. Она была жива. Худая, холодная, шла босиком по грязному полу. Марта держала меня, потому что Пентакост рвал сердце изнутри. Вероника… она забрала это из меня.

Я запнулся. Марта сжала губы в тонкую линию.

— После этого я выжил, — закончил я. — А она умерла. Окончательно. Мне больше нечего добавить.

— Подтверждаю, — сказала Сестра Ари. — Я слышала свидетельство Матвея Крома.

— Подтверждаю, — вторила ей Мириам.

— Подтверждаю с медицинской точки зрения, — добавила Марта. — Токсический каскад был остановлен внешним воздействием, не поддающимся объяснению.

Ферр повернул свои линзы ко мне.

— Свидетельство сохранено и заверено.

Тимон тихо сказал, и все обернулись к нему:

— Я тоже подтверждаю. Я всё видел.

Никто его не перебил. Его слова попали в протокол вместе с нашими показаниями.

После этого Ари вышла в коридор, где собрались Сёстры, остатки гвардейцев Вейна, санитары и те раненые, которые могли стоять на ногах.

Меня туда, конечно, не пустили. Марта сказала, что если я попробую спорить, она привяжет меня к койке так, что даже Инквизиция попросит у неё чертёж этих узлов. Пришлось лежать и слушать через приоткрытую дверь.

Голос Ари долетал плохо, искажённый эхом коридора, но главное я услышал.

— Саркофаг отныне хранит священные мощи Святой Вероники Алой Купели.

Люди за дверью молчали. Тяжёлое, густое молчание.

— Старая цепь обряда остановлена. Навсегда.

Кто-то сдавленно вскрикнул. Мириам рявкнула «тихо».

— Крепость принимает раненых, мёртвых и покаявшихся. До полной проверки Ордо Еретикус никто не выходит. Купель закрыта для тел. Кто назовёт карантин сомнением в святости, пойдёт под арест. Кто потащит покойника к саркофагу, будет остановлен силой.

Марта стояла у моей двери и слушала с каменным лицом.

— Хорошо говорит, — сказал я.

— Да ну?

— Я бы короче сформулировал…

— Ты бы сказал… Но без ругательств не вышло бы.

— Зато это работает. Проверенно на личном опыте.

Тимон сидел рядом и переписывал список погибших в чистый журнал. Бумага лежала у него на колене, перо дрожало в пальцах.

— Матвей, — сказал он, не поднимая головы. — Серафима Гольца писать отдельно от остальных?

— Всех отдельно. Никого кучей. Имя, служба, где нашли, кто подтвердил смерть. Каждому своя строка.

— Даже… Аврелию?

Я помолчал, глядя в серый потолок.

— Аврелию — отдельной строкой. В самом конце. И с пометкой «ересь подтверждённая». Чтобы никто и никогда не перепутал эту падаль с нашими мёртвыми.

Ордо Еретикус прибыл на шестой день.

Впереди шли двое в серых плащах и закрытых шлемах, их руки лежали на рукоятях оружия. За ними — двое в тяжёлой броне, похожие на ходячие сейфы. Последним вошёл писарь с кожаной папкой. Он сразу оглядел палату, присматривая себе место, где можно будет удобно положить лист для моей подписи.

Их старшая, женщина в таком же сером плаще, но без шлема, вошла в малую палату без стука.

Марта встала между ней и моей койкой.

— Только недолго. Он мой пациент, и я за него отвечаю.

Женщина в сером плаще посмотрела на неё холодными, как лёд, глазами.

— Это трогательно, но в данный момент он не пациент, а свидетель Ордо Еретикус…

— Значит, тем более пусть доживёт до второго вопроса, — не отступила Марта.

Сёстры у двери напряглись. Писарь перестал шуршать папкой.

Сестра Ари, стоявшая у двери, пояснила:

— Госпитальер Кальн сохранила жизнь свидетеля. Её слово по его состоянию является верным.

Женщина в сером перевела взгляд на Ари.

— Ваше имя.

— Сестра Ари. Орден…

— Я знаю, какой орден.

Хорошее начало. Когда инквизитор говорит «я знаю», обычно лучше не выяснять, откуда именно.

Она подошла ближе ко мне, игнорируя Марту.

— Матвей Кром…

— Это я, — прохрипел я.

— Ты понимаешь, что остаёшься под надзором Ордо Еретикус до окончания расследования?

— Я уже догадался по количеству людей, которые следят за тем, как я мочусь в утку.

Марта резко закашлялась, пытаясь скрыть смешок. Ари сделала вид, что ничего не слышала. Серый плащ даже не моргнула.

— Прекрасно. Ответ зафиксирован. Свидетель в сознании и способен к иронии.

Всех допрашивали по одному и только для меня сделали исключение.

Писарь Ордо Еретикус записывал всё без какого-либо выражения на лице, превращая весь произошедший кошмар в сухие строчки протокола, написанного аккуратным каллиграфическим почерком.

Инквизитора я больше не видел, но её люди остались, как призраки в серых плащах, просачиваясь сквозь коридоры. Разбирательство шло своим чередом, тихо, методично, как работа могильщика.

Меня собирали по частям, точно сломанный сервитор, которому решили дать второй шанс. Сначала Марта и Ферр несколько суток держали меня на грани, стабилизируя состояние и выравнивая сердечный ритм, который скакал, как напуганный грокс. Медикаторы зашили то, что можно было зашить, и отрезали всё, что ремонту не подлежало. Потом Ферр, получив разрешение от Марты, поставил мне в грудь маленький имплант сердечного ритма. Он тихо щёлкал под кожей, как механический сверчок, и бесил меня больше, чем добрая половина моих живых знакомых, про злую вообще молчу. Левую ногу, раздробленную в нескольких местах, зафиксировали наружной скобой, громоздким экзоскелетом от бедра до лодыжки. На правую руку с порванными на лоскуты мышцами от локтя до запястья поставили железный фиксатор с малым сервоприводом, чтобы я мог хотя бы держать ложку.

Марта называла всё это скобами и датчиком. Ферр — стабилизационным комплектом.

Для меня же это осталось аугментационным железом, которое мешает спать, весило, как гиря, и напоминало при каждом шаге, что от моего старого тела осталось далеко не всё.

Через две недели меня впервые посадили в кресло у стены палаты на десять минут. Спина затекла, швы на груди натянулись, железо на ноге показалось невыносимо тяжёлым. И я осознал, что вернусь к нормальной работе ещё очень и очень нескоро, если вообще вернусь. Марта, стоявшая рядом, сказала, что кресло — это не разрешение вставать. Если я попробую встать сам, она привяжет меня к койке старой простынёй и скажет много плохих слов, которые не войдут ни в один протокол, но я их запомню надолго.

Вечером, вскоре после этого, Тимон прикатил в палату столик с перевязочным лотком. На лотке лежала аккуратная стопка медицинских бирок.

— Марта сказала, тебе можно сортировать бирки. Сказала, что это полезно для мелкой моторики.

— Марта решила дать мне ответственную работу или просто чем-нибудь занять, чтобы я не свихнулся от скуки?

— Думаю, и то и другое, — сказал Тимон, не задумываясь.

— Растёшь, салага. Уже понимаешь начальство без лишних слов.

Он положил передо мной связку бирок. Чистые отдельно. Испачканные отдельно. На некоторых кровь въелась в тонкий металл так, что имя читалось только с третьей попытки. Я брал их здоровой левой рукой, а пальцами правой, той, что была в фиксаторе, пытался аккуратно раскладывать по стопкам. Работа была медленная, муторная и нужная.

Ещё через месяц меня выпустили из палаты прогуляться по коридорам крепости.

Выпустили — это, конечно, громко сказано. Марта шла слева, готовая в любой момент подхватить меня за локоть. Тимон — справа, неся на плече сумку с медикаментами на всякий случай. За спиной бесшумно плыл сервочереп Ферра и щёлкал линзой, записывая каждый мой шаг. Шансов сбежать или хотя бы упасть без свидетелей не было никаких.

Я довольно легко переставлял левую аугументированную ногу, подчиняясь её чужому, механическому ритму. Правая управлялась заметно хуже, напоминая о себе тупой болью. При каждом вдохе я вспоминал, что Святая Вероника отдала свою жизнь не для того, чтобы я патетически стоял на фоне заката, а вокруг пели медные трубы, и рвались в небеса знамёна, а чтобы я и дальше делал свою работу — таскал раненых, штопал живых, отдавал последние почести мёртвым, иногда побеждал чемпионов Хаоса, спасал живых святых, срывал планы Богов Хаоса, а может, иногда свирепо карал могучей санитарной дланью еретиков из высшей гражданской администрации, но… Но даже если мне снова придётся пройти через этот ад, я свой долг вернуть Святой Веронике не смогу.

У закрытого Зала Саркофага теперь стояли две Сестры в полной боевой выкладке. На тяжёлой створке висела восковая пломба Ордо Еретикус. Я посмотрел на неё и быстро отвёл глаза. За этой створкой лежала женщина, которая просила у меня смерти, а вместо этого дала жизнь. Здесь уже никакой казарменной шуткой не прикроешься.

Тимон тоже остановился и посмотрел на дверь.

— Зайдём? Помянуть Ливия, Эдну, Серафима, Вейна и всех остальных? Когда инквизиция закончит расследование и снимет запрет…

Марта ответила вместо меня, и голос у неё был резкий:

— Когда разрешат, тогда и поговорим. А пока не начинай. Не до сантиментов, работы много. Матвея надо вернуть в нормальное состояние.

— Но я же просто спросил…

Я посмотрел на мальчишку. Он уже не выглядел прежним подмастерьем, который слушал байки про медсестёр и масек с открытым ртом. Взгляд стал жёстче, на скулах проступила мужская взрослая резкость.

— Каталку вон ту возьми, салага, — указал я на бесхозный инвентарь, стоявший у стены. — Учить тебя ещё и учить…

Он удивился.

— Кого повезём?

Мне хотелось резко ответить, что меня, но я сдержался.

— Никого. Пока. Проверишь колёса и ремни. Посмотришь, не разболтались ли крепления. И шевелись давай. Работа сама себя не сделает.

Марта хмыкнула, и в этом звуке было что-то похожее на одобрение.

— Вот теперь Кром точно живой. Начал раздавать приказы и требовать исполнения.

Тимон без вопросов подошёл к каталке, взялся за ручки, покачал её.

— Куда её?

— На приёмку раненых, подмастерье. Туда, где мы нужнее всего. Сначала живые. Теперь всегда в первую очередь сначала живые.