Мы любили ставить музыку Микиса Теодоракиса. Тёте очень нравилось, когда мы все вместе танцевали под его музыку, особенно под сиртаки из старого кино «Грек Зорба». В каждый её приезд мы смотрели этот фильм хотя бы раз, и тётя всегда тихонько плакала. Я тогда чувствовала, что это не от грусти, а просто тётю глубоко, очень глубоко трогают и сама музыка, и пейзаж, и Греция. Это так много для неё значит.

Глаза тёти частенько блестели – и были то слёзы радости или грусти, я никогда толком не могла понять.

«Танец Зорбы» стал моей особенной музыкой: я слушала её, когда тёти не было рядом. Сидя у себя в комнате, я закрывала глаза и представляла, будто я на побережье в Греции, на том самом побережье из фильма «Грек Зорба», и мы танцуем вместе с тётей Элли, двигаемся бок о бок, положив руки друг другу на плечи, мы обе покачиваемся в одном ритме, и я щёлкаю пальцами точь-в-точь как она. Для меня «танец Зорбы» был тётиной мелодией, поэтому я его и любила.

Но дело в том, что настоящей гречанкой я себя ощущала, только когда тётя Элли была рядом. А когда её не было, я отчаянно по ней скучала. Без неё греческий дух покидал наш дом. Иногда мы связывались с тётей в скайпе или в зуме, например в Рождество или на дни рождения, но, по её словам, с интернетом на Итаке проблемы, да и это вовсе не то, что видеться вживую. Она никогда не звонила, а мы не звонили ей. Мы все знали: тётя ненавидит телефон. Однажды она объяснила мне, что живые лица лучше голосов и ей лишь грустнее оттого, что она нас слышит и никак не может увидеть.

Правда, она присылала нам письма и открытки – очень много открыток, все с изображениями Итаки. Итака в нашем доме была повсюду: открытки ровным слоем покрывали стены моей комнаты, красовались на доске для заметок на кухне и на каминной полке в гостиной. Я частенько снимала открытку со стены и перечитывала. Не так-то это было легко: тётя старела, руки у неё всё больше дрожали и почерк становился неразборчивым. Но, держа в руках открытку и силясь прочесть тётины каракули, я всегда слышала её чудесный голос. Иногда мне чудилось, что она где-то рядом, почти что в моей комнате.

Тётя Элли мне всю жизнь казалась старой, наверное, самой старой из всех, кого я знала. Но вы бы поглядели, как она выплясывала свои греческие танцы! Она танцевала так радостно. Лучше папы, мамы, лучше их друзей. Легконогая, она словно бы парила над землёй. И каждый день она плавала в море, прямо в своём чёрном платье. Тётя всегда одевалась в чёрное: длинное чёрное платье и чёрный платок, которой она иногда давала поносить и мне. В её платке я чувствовала себя настоящей гречанкой.

Тётя Элли носила чёрное, потому что была вдовой, так мне сказала мама. И ещё мама сказала, что тётин муж, мой двоюродный дедушка Алексис, умер совсем молодым, они даже года не прожили вместе после свадьбы. Я спрашивала, что с ним случилось, но папа с мамой то ли сами были не в курсе, то ли не хотели мне говорить – я так и не поняла. А тётю Элли мне спрашивать не хотелось: зачем её лишний раз расстраивать?

Я страстно мечтала танцевать так же, как тётя – так естественно, так легко, – и разговаривать по-английски на её манер, с греческим акцентом. Я уходила в глубину сада, где меня никто не видел и не слышал, и там пыталась танцевать и разговаривать. Но у меня никогда не получалось парить над землёй в танце, а когда я пыталась подражать её речи или проговаривать греческие слова, которым она меня научила, то выходило как-то глупо. Так что я вскоре сдалась.

А мёд с пасеки на Итаке – как я его обожала! Мы ели его подолгу, как могли растягивали удовольствие. Вкус этого мёда для меня был вкусом Итаки, тётиного мира, другого мира, куда мне так не терпелось попасть. Как здорово, думала я: мёд – это деньги пчёлке в кошёлку, тётя накопит, купит билет и прилетит к нам.

Почти все сокровища моего детства и сейчас со мной: светящийся глобус, серебристый дельфин и фигурка Одиссея. Они по-прежнему стоят рядышком в моей комнате. Хотя комод уже другой. Другой дом, другая страна, другой континент. Мне порою кажется, что и планета тоже другая.

Я пишу эти строки и смотрю на свои сокровища. Я лежу на кровати. Я всегда так пишу – лёжа на кровати. Мне удобнее, когда я приваливаюсь к подушкам. Лучше получается сосредоточиться, мечтается лучше, вспоминается лучше. А если я устаю – можно сразу спать. Вот и сейчас я уже устала.

Мне хочется рассказать вам про летучую рыбку. Но, наверное, не сейчас. Пока рано об этом. А то получится, что я прежде времени всё выболтала. Поэтому вам придётся подождать.

По мере того как ужасный смысл этих новостей доходил до меня, мне всё отчётливее представлялось, будто кто-то или что-то – судьба, боги – взял ножницы и перерезал ниточки моей жизни, отделив меня от тёти Элли, от Греции, от Итаки, от всех моих историй про Одиссея и Протея. От моего детства.

– А если она с нами поговорит в скайпе? Или в зуме? Она же сможет? – спросила я, заталкивая слёзы поглубже.

Мама с папой переглянулись.

– Вряд ли, Нанди, – ответила мама. – Интернет она не любит, ты сама знаешь. Говорит, после таких разговоров она сильнее по нам скучает. И звонить по телефону она тоже не любительница. Так ведь? Она считает, что это очень дорого. На самом деле нет, но разве ей докажешь? Она и слушать не станет. У неё своё мнение, и точка. Такая уж она.

– А мы? Давайте мы ей позвоним в скайпе? – не сдавалась я. Мама с папой молчали, только переглядывались. – Или давайте сами к ней поедем. Мы же можем!

После долгой паузы мама наконец выдавила:

– Нанди, для нас это неподъёмные деньги. Туда долететь – это целое состояние.

По их лицам я догадывалась: они что-то от меня скрывают. И договариваются между собой, кто расскажет.

Наконец папа решился.

– Понимаешь, какая штука, – неуверенно начал он. – Мы не хотели тебя расстраивать, Нанди… Но на прошлой неделе тётя Элли упала. И очень здорово упала. Сильно ударилась головой, и теперь она плохо видит, так она сказала. Читать ей трудно. У неё голова кружится. Она даже сама позвонила, мы сразу поняли: что-то стряслось. Мы договорились пока тебя не пугать, а сначала разузнать, что там и как. Но ты не волнуйся. Ей уже значительно лучше, голова немного кружится, но она держится молодцом. И зрение возвращается. Она уже сама ходит, немного пошатывается, но в целом вполне ничего. Я ей тогда сказал – мы с мамой вместе ей сказали: «Приезжай сюда и живи у нас». Кроме нас, у неё ведь никакой родни. Так она и слушать не захотела. Говорит: «Итака – мой дом, у меня тут кругом хорошие друзья, я тут всю жизнь прожила, и моё место здесь». К тому же она уже не раз писала в своих открытках и письмах, у неё есть какое-то важное дело. И ради этого дела ей надо быть в Греции.

– Дело? – переспросила я. – Какое ещё дело? Прямо такое уж важное?

– Она не говорит, – вмешалась мама. – Но стоит на своём, и её не убедишь. Твердит, что не желает быть никому обузой. Мол, нечего нам её жалеть или, хуже того, тратить всё «нажитое непосильным трудом», так она выразилась, на билеты до Греции и обратно, чтобы её проведать. Это её слова, Нанди. Говорит, будем писать друг другу письма. У Елены есть эта милая соседка, Мария, помнишь, она рассказывала. Живёт на той же улице. Мария за ней присмотрит, и она знает английский. Если у тёти снова будут дрожать руки, Мария наберёт за неё какое угодно письмо. Как бы то ни было, одно нам известно точно, и надо с этим смириться: тётя больше не сможет прилетать к нам. Это очень грустно, Нанди. Нам всем грустно. Но мы должны это просто принять.

Я отправилась в школу убитая горем. Слишком тяжёлые, слишком непосильные новости, чтобы их запросто взять и принять. Я больше никогда не увижу тётю Элли. Как я ни старалась, а всхлипывания сдержать не смогла. И слёзы никак не унимались. Тогда я решила: не пойду сегодня в школу. Не могу я смотреть в глаза своим друзьям. Лучше поброжу по городу. Так я и сделала. Я бродила и бродила – долгие часы, – и никогда в жизни я не была так несчастна.

И тут в кармане у меня загудел телефон, он гудел и гудел не переставая. Я не стала отвечать. Даже не стала смотреть, кто звонит. Я вообще его выключила.

Именно в тот долгий день, когда я бродила, я приняла решение. Вернее, это летучая рыбка приняла его за меня. Я расправлю крылья и полечу, в точности как она. Когда-нибудь и как-нибудь я доберусь до Итаки и увижу тётю Элли.

Через несколько лет я закончу школу, и тогда я попрощаюсь с мамой и папой, отправлюсь в путь и отыщу дорогу через море на Итаку, к тёте Элли. Я приеду к ней в гости, посмотрю на её остров, что на дальнем краю света, и наконец открою для себя то место, где жил Одиссей. И это будет приключение всей моей жизни. И да, я полечу. Глобальное потепление – это, конечно, очень важно, но гораздо важнее встретиться с тётей Элли. Вот такой у меня придумался план, и я сказала себе, что не отступлю от него ни на шаг.

А пока что я буду часто писать тёте Элли. Забросаю её открытками – с видами Австралии, больших городов и глухих городишек, с дикой природой, со всяким зверьём: с кенгуру, какаду, кукабаррами, вомбатами. Если у тёти проблемы со зрением, её соседка Мария, которая знает английский, всё ей прочитает и расскажет, что на картинке. Тётя Элли сможет развесить эти открытки повсюду у себя дома. У нас весь дом увешан её Итакой, а у неё пусть будет увешан нашей Австралией.

Я, разумеется, понятия не имела, но потом выяснилось, что, пока я прогуливалась, погружённая в мысли о тёте Элли и Итаке, наша школьная секретарша позвонила маме в больницу – в смысле, на работу – и начала выспрашивать, где я, и не случилось ли чего, и почему меня не было в школе. Она сказала маме, что одна учительница видела меня по пути в школу и что я будто бы плакала.

К моему возвращению – а домой я явилась после обеда, – родители уже почти сошли с ума от беспокойства. Папа был вне себя, а мама просто вцепилась в меня, словно я где-то пропадала не меньше месяца. Папа распсиховался. Размахивал руками, орал на меня и заставил пообещать, что такого больше не повторится. Я обещала. Потом папа заплакал, и мы все заплакали и начали обниматься, и это означало, что меня простили. Ведь мама с папой знали, почему я так расстроилась. Они у меня понимающие.

А вот наш классный руководитель мистер Перкин – мы его зовём Перчик – оказался не таким понимающим. На следующий день он вызвал меня к себе в кабинет, и мне влетело – но это-то как раз не удивительно. В конце концов, у него работа такая. На самом деле Перчик не злился, он скорее делал вид. Наверняка мама с папой рассказали ему, почему я прогуляла школу. Тогда я ни о чём не догадывалась, но тот день, когда я бродила по берегу Ярры, когда видела летучую рыбку, день, когда я отважилась не ходить в школу, – этот самый день полностью изменил мою жизнь.

Благодаря карте на моей стене я знала все те места, где останавливался Одиссей – точно или наверняка, – пока он десять лет плыл домой после разграбления Трои, после окончания войны. И я изучила все страны и острова, где он побывал. Потому что я постоянно перечитывала «Одиссею» – и на древнегреческом, и на английском. Я знала наизусть все приключения, выпавшие на долю Одиссея за долгие годы его путешествия на Итаку, к тоскующей жене Пенелопе. Я знала, что настырные и грозные женихи ни на минуту не оставляли Пенелопу в покое, и наконец она сдалась и пообещала выбрать одного из них, но лишь тогда, когда закончит ткать саван для своего свёкра. И что она хитро придумала каждую ночь распускать то, что соткала за день, поэтому саван никак не ткался и ей удавалось отбиваться от женихов. На самом деле чем больше узнавала я о Пенелопе, тем больше она тоже становилась моим героем – вернее, героиней.

К окончанию школы я сделала карту, которая занимала полстены в моей комнате, – карту с маршрутом Одиссея, с десятилетним плаванием домой, которое он проделал после того, как греки завоевали Трою. Та хитроумная и чудовищная победа – по-моему, это было величайшее надувательство в истории! – долго не давала мне покоя. Когда греки оставили на равнине между городскими стенами и морем гигантского деревянного коня: мол, это вам, троянцы, наш прощальный подарок. А внутри этого коня притаилась целая толпа греческих воинов, вооружённых до зубов, чтобы ночью потихоньку прокрасться в город и натворить там всяких ужасов. У меня до сих пор хранится в комоде футболка с троянским конём – она мне стала чуть тесновата, но это моё сокровище, поэтому пусть лежит.

Я часто воображала, как это было: вот греки уплывают на своих кораблях, как будто бы покидают свой лагерь, притворяясь, что всё, десятилетней осаде конец, они проиграли и уходят домой. Я представляла, как ликуют троянцы: они смотрят с городских стен и видят, что враг отступает, греки плывут домой, десять лет осады миновали, и войне конец. Они озадачены и обрадованы: им преподнесли такой удивительный подарок – огромную деревянную лошадь! И понятно, что, пока троянцы втаскивали великанского коня в городские ворота, они чего только не испытали: и радость, и облегчение, и торжество.

Это снова и снова прокручивалось у меня перед глазами – во снах, в кошмарах. Я видела, как греческие воины внутри гигантского коня втихомолку радуются, упиваются своей победой и как в ночной тишине они вылезают наружу, спускаются, а захмелевшие троянцы тем временем спят мертвецким сном, воины открывают городские ворота своим, и мстительное греческое войско обрушивается на город – начинаются зверская резня, пожар и настоящая жуть.

Я и ткать научилась, как Пенелопа, – то есть не по-настоящему ткать, конечно, а вязать. Я вязала шарф и, как Пенелопа, перед самым концом работы распускала его и начинала заново. Каждый раз у меня получалось лучше и лучше. Шарф был частично синий в честь Греции и частично жёлтый в честь Австралии. Год шёл за годом, я вязала и распускала, вязала и распускала и мало-помалу прониклась восхищением к Пенелопе не меньше, чем к Одиссею. Одиссея я любила, как любят героев, – он очень отважный, это да, но любить его или восторгаться им иногда нелегко. Потому что, по-моему, он чересчур самодовольный, не особенно честный и благонадёжный, а иногда так и попросту жестокий.

В общем, изъяны в нём имеются, а героям вообще-то никаких изъянов не положено.

И всё-таки Одиссей оставался моим самым великим героем. Я была ему верна и верна до сих пор. Но вот Пенелопой я именно восхищалась. Её терпением, её верностью, пока она ждала Одиссея дома, силой её разума, когда она сопротивлялась женихам, и к тому же она была очень смекалистая и умная.

Пока я училась в школе, я каждый день смотрела на светящийся глобус, на карту у себя в комнате, на тётины открытки с видами Итаки.

За все эти годы я постепенно пришла к мысли, что мне почти ничего не известно о тёте Элли. Она гречанка, живёт на острове под названием Итака, она старенькая, маленькая, смуглая и вся в морщинах, она моя двоюродная бабушка и она умеет так красиво, так изящно танцевать, и, когда она гостила в нашем доме, мы делались счастливее. Она приносила нам жизнь и смех. Вот и всё. Я часто расспрашивала о ней маму и папу. Но они, похоже, и сами знали немного. Она живёт одна на Итаке, она вдова, она так и не вышла замуж после смерти её молодого мужа Алексиса. У неё нет детей, и она единственная наша родственница в Греции. Только это родители и знали – или только это договорились мне рассказывать.

Для нас она была просто тётя Элли, а теперь она осталась далеко-далеко и не могла больше навещать нас. Мы скучали по ней, но при этом мы совсем её не знали. Так удивительно. В каком-то смысле она была моим лучшим и самым надёжным другом, пока я росла, но при этом оставалась совсем незнакомым человеком. Настоящей загадкой.

Вот-вот моя тётя перестанет быть загадкой. Потому что вот-вот я выясню о ней всё – причём таким способом, до какого я бы в жизни не додумалась.

В Греции я буду ездить везде на автобусе – это недорого, я уже выяснила. Но всё равно: надо на что-то жить, что-то есть и где-то спать. И это тоже стоит денег. Значит, сперва надо заработать.

Помощи у папы с мамой я просить не хотела, потому что они и так еле сводят концы с концами. Да и втягивать их в приключение я не хотела. Не хотела признаваться, куда лечу. А то скажешь им, что в гости к тёте Элли, и они мигом её оповестят, это как пить дать. Поэтому я сообщила родителям, что хочу поездить по Европе. Многие мои сверстники-австралийцы так путешествуют – в компании большущего рюкзака. Это что-то вроде обряда посвящения. Маму с папой это вполне устроило, а больше я ничего рассказывать и не собиралась. Наконец-то я буду сама по себе в большом мире и отправлюсь в путь вокруг светящегося глобуса.

Девять месяцев я вкалывала до упаду в кафе на набережной – ноги отваливались, и работать часто приходилось допоздна. Бывали удачные дни, бывали неудачные – иногда выпадали гигантские чаевые, но и посетители случались так себе. Работая в кафе, кого только не встретишь: и приятных людей, и зануд, хороших, плохих, уродов, красавцев. Зато коллектив оказался прикольный, и мой банковский счёт быстро пополнялся. Жила я дома, оплачивала часть семейных расходов, ходила на работу. На себя почти ничего не тратила. Прошло девять месяцев, и я накопила достаточно. Не то чтобы кучу денег, но достаточно. Можно было лететь.

Выходя из комнаты утром перед вылетом, я крутанула глобус. У меня было предчувствие, что впереди грандиозное путешествие, приключение всей моей жизни. Наверное, поэтому я и задумала вести дневник, ведь просто снимать на телефон – этого мало. Не буду обязательно писать каждый день, только когда будет настроение и случатся какие-то выдающиеся события. В итоге у меня получится запись моего путешествия на Итаку, всего, что со мной произойдёт. Это будет моя личная одиссея. Не гомеровская, а моя – в поисках дома Одиссея и Пенелопы, да и самого Гомера, и тёти Элли. Одиссея Нанди.

И вот перед вами самые яркие дни моей одиссеи. Здесь не всё и даже не бóльшая часть. Зато это моя невероятная история – такая, какой я её записала, слово за словом. Некоторые записи покажутся вам слишком краткими, другие – это когда мне очень многое надо было рассказать и я никак не могла остановиться, – наоборот, очень длинными. Но ведь на то он и дневник. Если вам захочется, вы сможете проследить мой путь по карте – по гугловской или любой другой – или по глобусу, хоть светящемуся, хоть обыкновенному.

И нет, не думайте, что я забыла о летучей рыбке. Она уже мелькнула перед вами, но у нас о ней ещё пойдёт разговор, и не простой, а серьёзный. Это я вам обещаю.