Название этой книги подсказал Карл Радек. 27 июля 1920 года в Москве на Красной площади состоялись военный парад и грандиозная демонстрация, продолжавшиеся весь день. Москвичи таким образом приветствовали делегатов Второго конгресса Коминтерна, которые олицетворяли собой все прогрессивное человечество. В статье, посвященной этому событию, Радек сделал акцент на уникальной политической воле большевиков, которые за пару лет превратили сонную и хаотичную Россию прошлого в «организованную массу, спаянную железной дисциплиной»[1].

Прошло еще семь лет, и восторг, с которым трудящиеся столичных предприятий приветствовали почетных гостей на трибунах у Кремлевской стены, потерял блеск и новизну, превратился в стойкий ритуал, уже не вызывавший особого эмоционального подъема. Новая Россия, так и не ставшая светочем всемирной революции пролетариата, искала новые пути возвращения в международную повестку дня. Десятилетний юбилей прихода к власти дал большевикам новый шанс «поговорить о главном», соединив организованный восторг внутри страны и мобилизацию своих сторонников за ее пределами. Если описывать события языком тех лет, то сразу же после торжественных мероприятий, посвященных Великому Октябрю, в Москве состоялся Всемирный конгресс друзей СССР, на который собралось около тысячи делегатов из более чем сорока стран мира. Новым был не столько формат (одних конгрессов Коминтерна прошло уже пять, и некоторые из них продолжались около месяца), сколько масштаб этого события.

К вечеру 10 ноября 1927 года Колонный зал Дома союзов заполнили иностранцы, для подавляющего большинства которых путешествие в новую Россию было «ездой в незнаемое». В отличие от конгрессов Коминтерна, в которых участвовали только правоверные ученики и последователи Российской революции, спектр гостей был гораздо более широким. Сам процесс отбора «друзей» доставил немало головной боли организаторам Конгресса (будем писать его с большой буквы). Наряду с традиционными рабочими делегациями, которые составили примерно половину участников, приглашены были все, кто так или иначе выражал симпатии или просто сотрудничал с Советами: безбожники, эсперантисты, спортсмены, кооператоры и даже кукольники. Почетное место и на трибунах торжественных мероприятий, и в репортажах советской прессы занимали писатели и деятели искусства – интеллектуальные попутчики Советской России, прибывшие в качестве «индивидуалов», как они именовались в деловой переписке организаторов Конгресса.

Гостям обещали показать не только пролетарскую Мекку, но и всю страну строящегося социализма. Естественно, организаторы торжеств брали на себя все расходы и не без основания рассчитывали на то, что тщательно отобранные гости оправдают их ожидания. В последующие три десятилетия столь широкого международного мероприятия в СССР больше не было. Со второй половины 1950‑х годов Москва постепенно оттаивала, возвращая себе славу радушной столицы. Всемирный фестиваль молодежи и студентов, Олимпиада 1980 года и многие другие «форумы мировой общественности», как называла их советская пресса, использовали все те же «технологии гостеприимства»[2], имевшие несомненные параллели с предметом настоящего исследования. Тем более удивительно то, что Конгресс друзей СССР достаточно быстро и незаметно ушел из официальной исторической памяти. Он не попал в школьные учебники, о нем изредка вспоминали лишь к юбилеям Октября. Сухие и краткие заметки, авторы которых довольствовались пересказом официальных отчетов, вряд ли привлекали внимание читателя[3].

Авторская гипотеза, пытающаяся объяснить данный парадокс, заключается в следующем: Конгресс состоялся на переломе эпох, его участники увидели и гримасы нэпманской культуры («День твой последний приходит, буржуй»), и демонстрацию сторонников Троцкого, пытавшихся прорваться на Красную площадь, и реальную открытость будущего революционной диктатуры. Важную роль сыграло то, что его подготовка и проведение были отданы на откуп лидерам будущего «правого уклона» – на его заседаниях в качестве посланцев партии и государства выступили А. И. Рыков, Н. И. Бухарин и М. П. Томский. Пройдет всего несколько недель, и в Политбюро начнутся их первые стычки с фракцией большинства по вопросу высылки Троцкого, хода хлебозаготовок и перспектив Китайской революции.

Главный оппонент «правых» И. В. Сталин проигнорировал и сам Конгресс, и его международное эхо, лишь однажды помянув его в своей речи на Пятнадцатом съезде ВКП(б) среди событий, «которые с несомненностью говорят о том, что Европа вступает в новую полосу революционного подъема»[4]. А ведь еще два года назад все было совершенно иначе – «тяга» мирового пролетариата к СССР выступала у него важным противовесом обвинениям зиновьевской оппозиции, будто идея «построения социализма в одной стране» перечеркивает принципы марксизма-ленинизма. Подобный поворот имел как внешние, так и внутренние причины.

Важной составной частью советской системы являлся культ бдительности и секретности, берущий начало еще в дореволюционной истории большевизма. Призыв к проведению Конгресса, прозвучавший всего за две недели до его начала, полностью подтверждает апокриф, приписываемый Марксу: «Тайна – главное оружие бюрократа». Работа по его подготовке подспудно велась в московских ведомствах на протяжении полугода, пока всемогущее Политбюро не решило, что «инициатива созыва этого конгресса должна принадлежать иностранцам, в первую очередь делегациям, выбираемым на фабриках и заводах»[5]. Конкретный «инициатор» был найден на пересечении идеологии высшего уровня и соображений тактического порядка. После разрыва дипломатических отношений между СССР и Великобританией весной 1927 года эта роль была доверена английским рабочим, когда-то породившим движение «руки прочь от Советской России».

Причины очередного советско-английского конфликта, который получил в научной литературе название «военная тревога», на сегодняшний день исследованы почти досконально[6]. Речь идет о советском противодействии попыткам О. Чемберлена распространить на Восточную Европу Локарнские договоренности, а также о растущей тревоге Лондона по поводу военной помощи Китайской революции со стороны СССР. Апогеем конфронтации стал обыск в советском торгпредстве и находившемся там офисе фирмы АРКОС, занимавшейся торговлей с СССР, который советская пресса (а затем и историография) называла «налетом». В здании были найдены документы Коминтерна, что спровоцировало волну взаимных протестов и в конечном счете – разрыв дипломатических отношений. Вслед за ним лидеры тред-юнионов прекратили участие в Англо-русском комитете профсоюзного единства, который уже с конца 1926 года дышал на ладан.

Общепризнанным фактом является и то, что «военная тревога» была использована для «подмораживания» внутриполитической обстановки в стране. «Однако такого рода кампании не являлись просто манипуляцией массовым сознанием. Большевистское руководство, включая Сталина, отчетливо осознавало себя находящимся во враждебном окружении и внутри страны, и особенно на международной арене»[7]. Сторонники хотя бы временной нормализации отношений СССР с европейскими державами (позже это будет трактоваться как «соглашательство»), все еще присутствовавшие в большевистском руководстве, были дискредитированы и постепенно ушли в тень.

Мы до сих пор живем упрощенными представлениями о нэпе как о некоем безвременье, или внутриполитической «передышке», – если считать внешнеполитической «брестский период», сохраняя телеологию ортодоксального марксизма. Не вдаваясь в набившую оскомину дискуссию о том, куда шла Россия «от Ленина – к Сталину или Троцкому»[8], отметим, что механически выводить сталинский режим из противоречий нэпа – слишком простое решение. И то, что Конгресс друзей совпал и с концом внутрипартийных баталий, и с «великим переломом» первого сталинского съезда (пятнадцатого по счету), заставляет внимательнее приглядеться к этому событию, его ритуальной стереотипности и идейному тупику на фоне еще мерцавшего в стране культурного заката.

Согласимся с Михаилом Гефтером в очевидном: «Если смотреть на двадцатые годы не только через Соловки, видно, что большинство людей, почти все, приняли совершенное революцией за данность и были лояльны по отношению к ней… В верхних эшелонах политики утверждалась монополия одной идеологии и слоя ее носителей, а внизу царил человеческий плюрализм», свидетельством чему была в том числе и «множественность творческой жизни»[9]. От внимательных наблюдателей не укрылось «развивавшееся отступление от нэпа» – частная торговля замирала, крестьяне выражали недовольство низким качеством и ассортиментом товаров в государственных магазинах. «Часть партийной и комсомольской интеллигенции выдвигала требование о необходимости предоставить крестьянству возможность создать самостоятельную политическую организацию», т. е. создать вторую партию[10].

Культуролог Джулия Микенберг, написавшая прекрасную книгу о паломничестве американок в СССР, справедливо считает последние годы нэпа эпохой, когда «в стране сложился более благоприятный культурный климат. Возникла утопическая атмосфера, ставились разнообразные художественные эксперименты, и для поездки в Россию это было самое интересное время»[11]. Те, кто приехал в СССР на закате нэпа, чтобы детально познакомиться со страной и ее людьми, приехал не только учиться, но и учить. Их предшественники – пилигримы первой волны с партбилетом или без него – безропотно внимали Ленину и Троцкому, а затем в своих травелогах детально описывали ростки новой жизни[12]. Прибывшие в СССР в годы первой пятилетки были либо простыми клиентами «Интуриста», впитывавшими экзотику во всех ее проявлениях, либо техническими специалистами, завербованными для передачи новейших технологий, чтобы страна могла «догнать и перегнать» ведущие западные державы[13].

Тот же, кто приехал на Конгресс друзей в ноябре 1927 года и остался в России, пытался реализовать прежде всего собственные культурные проекты – будь то Диего Ривера, взявшийся за интерьер Дома Красной армии, или Анна-Луиза Стронг, основавшая в начале 1930‑х годов англоязычную газету Moscow News. Даже если эти начинания не завершались успехом, побывавшие в России и вернувшиеся на родину приобретали такой запас живых впечатлений, что их травелоги неизменно становились бестселлерами. Важно отметить, что после тихой кончины нэпа ручеек творческих «индивидуалов», на свой страх и риск посещавших СССР (мы не принимаем во внимание организованных туристов), стал быстро засыхать, что является еще одним аргументом в пользу того, чтобы рассматривать Конгресс как событие, вобравшее в себя символику смены двух эпох советской истории.

Мы далеки от того, чтобы идеализировать годы нэпа. Официозная вера в светлое будущее на его закате не компенсировала нараставшей нервозности в отношении настоящего. В стране росло число самоубийств, причем показатели среди большевистской элиты на порядок опережали среднестатистические. В моду вошло слово «приспособленчество», которое громили певцы эпохи вроде В. В. Маяковского. Однако в его основе лежало не только желание наладить сносный быт и продвинуться по карьерной лестнице, но и реакция на импульсы, шедшие извне. Историки справедливо говорят о «тумане безвременья», окутавшем прежде всего сферу культуры. «За идейно-эстетическим изобилием нэпа таился социально-исторический испуг… В обстановке тех лет всякое слово „сверху“ трактовалось в свою пользу». Раз уж «писатели испытывали неосознанную тоску если не по „направляющей“ руке, то по ясному идеалу»[14], то что говорить о советском чиновничестве, которое уже не могло прикрыться ни дореволюционным партстажем, ни пламенными речами. Борьба за выживание, которую демонстрировала партийная верхушка, не столько эхом, сколько кругами по воде расходилась по нижним этажам партийно-государственного аппарата.

К десятилетней годовщине Октября он распрощался со скачками и зигзагами революционной эпохи, хотя и не приобрел еще того бюрократического окостенения, которое будет характеризовать сталинскую эпоху. Пространство маневра в условиях очередного обострения внутрипартийной борьбы было сведено к минимуму, но эпоха нэпа заставляла чиновников и «общественников» всех мастей руководствоваться глубоко усвоенным принципом: любой ценой обеспечить максимальный результат при минимуме затраченных ресурсов. Важным средством достижения этого результата была система обширной и запутанной отчетности, которая и легла в основу источниковой базы настоящей книги.

Отметим, что обширный поток документации по итогам Конгресса, порожденный официальными лицами от простого гида-переводчика до секретарей ЦК ВКП(б), являл собой ту самую «двойную бухгалтерию», которая будет сопровождать советскую историю на протяжении последующих десятилетий. Бумаготворчество было обоюдоострым оружием – один и тот же отчет мог стать и карьерным лифтом, и волчьим билетом. Не выделяя анализ источников в особый раздел, ограничимся утверждением, что двойное дно советского делопроизводства до сих пор остается для большинства историков тайной за семью печатями.

С международной пролетарской солидарностью во второй половине 1920‑х годов дело обстояло гораздо менее благополучно, чем в 1919 году, когда по инициативе Ленина был создан Третий (Коммунистический) интернационал, провозгласивший себя «генеральным штабом мировой революции», которая мыслилась его отцами-основателями как мультипликация большевистского шаблона во всемирном масштабе[15]. За прошедшие годы он так и не приблизился к поставленным целям, его Исполком и примыкавшие к нему общественно-политические организации, так и оставшиеся в Москве, превратились в бюрократические учреждения, творившие пламенные резолюции и рассылавшие по всему миру своих эмиссаров.

Борьба за массовую базу коммунистического движения, развернутая после провозглашения тактики «единого рабочего фронта» в конце 1921 года, не дала сколько-нибудь значимых результатов. В период «просперити» трудящиеся вполне доверяли своим социал-демократическим вождям, контролировавшим профсоюзы. Как справедливо заметил Э. Карр, «рабочие в западных странах больше не были революционными рабочими; они боролись за то, чтобы улучшить свое положение внутри капиталистической системы, а не за то, чтобы сломать ее»[16]. Политика «мелких шагов», интеграции в существующую политическую систему действительно приносила пусть медленные, но ощутимые успехи. На теоретическом фронте новации таких идеологов демократического социализма, как Карл Каутский и Отто Бауэр, выглядели гораздо привлекательнее наскучившего догматизма коммунистической прессы.

Она звала в «последний и решительный бой», но попытки организации Коминтерном «пролетарских восстаний» в Германии и других странах Центральной Европы неизменно проваливались. Ответственность за это в Москве возложили на социалистов той или иной страны. Их именовали социал-предателями и даже социал-фашистами, отказываясь в том числе от частных и тактических (на парламентских выборах) союзов с ними. Раскол рабочего движения Европы приобрел характер устоявшегося противостояния, в котором ни одна из сторон не была готова идти на уступки.

При этом независимым наблюдателям было совершенно очевидно, что именно социал-демократические партии, включая английских лейбористов и французских социалистов, являлись единственной политической силой (за исключением самих коммунистов), которая выступала за нормализацию отношений с СССР. Их пацифистский потенциал, который основывался на опыте Первой мировой войны, гарантировал, что они не проголосуют за военные кредиты, если речь пойдет об агрессии против Советского Союза. Демонстративное игнорирование массовых рабочих партий Коминтерном, получившее позже название тактики «класс против класса» и подразумевавшее отказ от выдвижения совместных кандидатов на парламентских выборах, явно не способствовало «разрядке» в международном рабочем движении.

Парадоксально, но именно Бухарин стал инициатором поворота коммунистов к очередному приступу сектантства, который пришелся все на тот же 1927 год. Его левым радикализмом, хлесткой публицистикой и детской прямотой восхищались зарубежные соратники большевиков еще до захвата власти последними. Клара Цеткин называла Бухарина «Гаврошем революции». К началу 1927 года у него появилось «окно возможностей», властный потенциал и свобода для теоретических изысканий и политических новаций. К их числу относилось и новое толкование тактики «единого рабочего фронта». Теперь этот фронт следовало ковать только «снизу», и его содержательным стержнем становилась защита Советского Союза от империалистической агрессии. Конгресс друзей СССР должен был стать одним из инструментов такой модификации, и его поддержка Бухариным не вызывает сомнений. Однако одна новация буквально «съела» другую, и левый поворот Коминтерна открыл полосу самых бесполезных лет в истории этой международной организации.

Логике братоубийственного конфликта в европейском социалистическом движении следовала и внутрипартийная борьба в ВКП(б), развернувшаяся после смерти Ленина и достигшая апогея к 1926 году, когда сформировалась «объединенная оппозиция» во главе с Л. Д. Троцким, Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым. Коминтерн и каждая из его национальных секций были вынужденно вовлечены в этот процесс, что привело к расколам уже внутри отдельных компартий. Их политические противники справа и слева не без оснований указывали на то, что коммунисты погрязли в бесплодных склоках и повседневные интересы реально существующих рабочих им совершенно неинтересны. В то время как оппозиционеры громили «оппортунистическое перерождение» Коминтерна (пикантная деталь заключалась в том, что председателем его Исполкома на протяжении первых семи лет оставался тот же Зиновьев), его новые лидеры отдавали себе отчет в том, что необходимо искать новые пути привлечения на свою сторону европейских рабочих.

На Седьмом пленуме ИККИ в конце 1926 года финн Отто Куусинен, выступивший с докладом о ближайших задачах компартий, в духе черной поэтики описал текущую ситуацию: «Бывают времена, когда массы бесстрашно заявляют себя сторонником революционной партии, времена, когда возникает бурный спрос на коммунизм. Это – периоды острой революционной ситуации. В некоторых странах существует обычай собираться толпой в вечер свадьбы возле дома невесты и вызывать ее на балкон. Но свадьба бывает не каждый день»[17]. В условиях ее (революции) отсутствия следует обратить особое внимание на «несознательных сторонников коммунизма», таких как рабочие, готовые защищать СССР, но не готовые подчиниться жесткой дисциплине коминтерновских секций.

Куусинен раскритиковал сектантство коммунистов, которые отказываются от участия в работе общественных организаций, если не имеют в них абсолютного большинства. «Наши неопытные товарищи зачастую побаиваются чрезмерно самостоятельного левого движения, внешне беспартийной работы и пр. Они побаиваются своего рода конкуренции и усматривают в такой работе опасный оппортунизм, с которым надлежит яростно бороться»[18]. Оставим в стороне вопрос о том, что на заре Коминтерна именно «большевистская твердость» по отношению и к соперникам, и к союзникам рассматривалась как главное качество коммуниста. В качестве позитивного примера вовлечения в политику беспартийных рабочих упоминалась деятельность Международной рабочей помощи (Межрабпома), сумевшей вовлечь в свою орбиту значительное число беспартийных трудящихся. Германские социал-демократы были вынуждены основать благотворительное общество, конкурирующее с Межрабпомом, завершил свою мысль Куусинен, не забыв добавить для перестраховки, что и у последнего бывают ошибки и даже «оппортунистические уклоны».

Одним из удачных примеров обеспечения массовой поддержки извне стали поездки в СССР делегаций зарубежных рабочих, традиция которых сложилась еще в начале 1920‑х годов. Находясь под впечатлением антивоенной кампании английских докеров во время советско-польской войны, Ленин в своем выступлении 2 октября 1920 года особо подчеркнул, что «как только международная буржуазия замахивается на нас, ее руку схватывают ее собственные рабочие»[19]. Вождь большевиков неоднократно повторял свою мысль о необходимости привлекать в Россию как можно больше иностранных трудящихся, чтобы разоблачить ложь буржуазной прессы о реальном положении дел в стране пролетарской диктатуры. Этот тезис стал одним из ключевых нарративов ранней советской пропаганды, рисовавшей буквально лубочные картинки волшебного прозрения. «Ленин знал, что если Советской земли коснется трудовой пролетарий и крестьянин Запада, то, как бы ни были опутаны они ложью и клеветой, как бы ни были засорены их мозги измышлениями желтых социал-демократических вождей, – пролетарское чутье подскажет рабочим, что в Советской России творится величайшее в мире дело строительства социализма»[20].

Весной 1920 года, накануне Второго конгресса Коминтерна, поездку по России совершили делегации итальянских социалистов и английских лейбористов[21]. На их «прозрение» возлагались большие надежды, для работавших с ними функционеров были разработаны детальные инструкции. Хотя гости так и не стали катализатором раскола в собственных партиях, опыт был сочтен имеющим положительное значение. Однако конфликт двух течений в социалистическом рабочем движении приобрел настолько острый характер, что о визитах ведущих западных социалистов можно было и не мечтать. Пожалуй, единственным исключением стал их приезд как защитников на суд против лидеров партии правых эсеров, состоявшийся летом 1922 года. Лишь два года спустя внимание было переключено на «низы», и в ноябре 1924 года в СССР прибыла первая делегация английских рабочих, за которыми последовали немецкие пролетарии[22].

Сталин буквально ухватился за эту ниточку, вплетя ее в аргументацию о растущем внимании зарубежных трудящихся к достижениям страны строящегося социализма вопреки всем прелестям эпохи «просперити» у себя на родине. Сталин писал в марте 1925 года:

Советская историография уделяла рабочим делегациям большое внимание, делая акцент на том, что побывавшие в СССР не обязательно становились коммунистами, но по возвращении пропагандировали его социальные и политические достижения, брали на себя обязательства по ее защите[24].

О том, что такая работа оказывалась достаточно эффективной, свидетельствует напечатанная на папиросной бумаге брошюра австрийского социалиста Ф. Адлера, посвященная критическому разбору официального отчета английской рабочей делегации. Она была издана эмигрантским правлением РСДРП (меньшевиков) в Берлине и предназначалась для нелегального распространения в СССР[25]. В свою очередь, в Союзе тиражировалась литература, превозносившая почти библейское прозрение иностранных рабочих, под влиянием «света Октября» освободившихся от влияния социал-реформистов[26]. Тезис о том, что поддержка зарубежного рабочего класса позволит Советскому Союзу построить социализм и в окружении империалистических держав, играл важную роль в дискуссии с оппозицией. В данном случае деньги, потраченные на прием иностранных рабочих, окупились сторицей. Отвечая оппонентам, Сталин развернул целую теорию революционных пилигримов, которые мечтают попасть на землю обетованную: «Вы знаете, что значит для европейского рабочего или революционера угнетенных стран побывать у нас, как они паломничают к нам и какая существует тяга всего честного и революционного во всем мире в нашу страну»[27].

Визиты иностранных рабочих (к концу 1925 года их число перевалило за 550) превратились в утвердившийся ритуал, на какое-то время заменив собой угасшее притяжение Коминтерна. В мире существуют два полюса притяжения: англосаксонский и советский, утверждалось в отчетном докладе ЦК ВКП(б) Четырнадцатому съезду партии. Они соответствуют двум классам, ведущим борьбу в мировом масштабе. «Революционная часть рабочего класса Европы считает наше государство своим детищем, рабочий класс посылает свои делегации в нашу страну не для любопытства, а для того, чтобы посмотреть, как у нас и что делается, ибо они, видимо, считают себя морально ответственными за все, что мы здесь строим». Поэтому все руководители наших государственных органов неизменно отчитываются о своей работе перед братьями по классу. В докладе Сталин перечислил около десятка фамилий, начиная с Дзержинского – «все они отчитывались перед рабочими делегациями, как перед высшей контрольной властью»[28].

То внимание, которое было уделено визитам рабочих в СССР в выступлениях Сталина, не было случайным экспромтом – о том же самом и практически теми же словами он говорил на Седьмом пленуме ИККИ год спустя, заканчивая заочную дискуссию с оппозицией о возможности построения социализма в одной стране. Троцкий и Каменев утверждали, что новый курс означает сползание партии большевиков на рельсы «национал-реформизма», отказ от принципов международной солидарности. Практика посещений рабочими делегациями СССР дала Сталину шанс развернуть противоположные аргументы:

Тем более удивительно то, что ровно через год иностранные рабочие составят всего лишь половину участников Конгресса друзей СССР, и их голос будет практически не слышен в его ходе. Данный факт был явным показателем «смены вех» в большевистском руководстве, Следует согласиться с американским историком Стивеном Коэном, автором нашумевшей в годы перестройки бухаринской биографии: «Скрытые разногласия, сопровождавшие поворот экономической и коминтерновской политики руководства влево в 1927 г., проявились в перестановке акцентов, нелегких компромиссах и политическом маневрировании на состоявшемся в декабре XV съезде партии»[30]. Перед исследователем стоит задача увидеть этот поворот даже в повседневных решениях и казенных мероприятиях, в устоявшемся ритме работы государственных органов и общественных структур, слитых в единый механизм «диктатуры пролетариата».

Уникальность внутриполитической ситуации в стране в год первого юбилея Октября заключалась среди прочего в том, что противники Сталина были уже повержены, но сам он еще не набрал влияния, достаточного для решающей победы. Троцкисты еще вели арьергардные бои, но их шансы на возвращение на политическую авансцену стремились к нулю. Соратники и сотрудники ждали заслуженного отдыха после закончившегося периода турбулентности, уверенные в том, что союз Сталина и Бухарина окажется более стабильным политическим режимом, чем внешняя демократичность первых советских лет.

Стремительно вознесшись после поражения оппозиционеров на большевистский олимп, «любимец партии» (В. И. Ленин) на первых порах всерьез воспринял слова Сталина о том, что отныне партией будет править стабильный дуумвират, что «мы с тобой Гималаи – остальные ничтожества»[31]. Все это попахивало почти Средневековьем, но в одной из книг автору попалась смелая параллель между началом сталинского единовластия и абсолютистским правлением Людовика XIV:

В таком же ключе был вынужден действовать и Бухарин. Социологи еще в первой половине прошлого века сформулировали понятие «защищающее господство», которое требует от правителя не генерировать идеи самому, а, оставаясь в пассивной позиции, улавливать их и ставить себе на службу[33]. Именно так выстраивалось его отношение к идее Конгресса друзей, которая была предложена коминтерновскими деятелями второго эшелона на дальних подступах к юбилею Октября. Для реанимации Коминтерна необходимо было найти новое поле деятельности для компартий, которые в условиях западного «просперити» все больше опускались до роли полуподпольных сект, находившихся на содержании у Советской России.

Изменение соотношения сил в Политбюро в 1927 году отнюдь не было простым «сдвигом вправо», как считают многие ученые, имея в виду изгнание вначале из ЦК, а затем и из партии лидеров «объединенной оппозиции». На ключевые позиции в партийном аппарате приходили прагматики, люди дела, а не литературных дискуссий. Казалось, наступила эпоха умеренности и аккуратности, относительной толерантности и продуманных экспериментов. Конгресс друзей СССР стал одним из ее проявлений. Не пройдет и года, и люди, олицетворявшие эту эпоху, будут обвинены в «правом уклоне». Усилиями сталинского секретариата его лидерами были назначены Бухарин, неформальный лидер Исполкома Коминтерна, глава советского правительства Рыков и председатель ВЦСПС Томский. Уверенность в собственной популярности и мощи сосредоточенного в их руках административного ресурса сыграла с ними злую шутку. Каждый из них выступил на Конгрессе друзей, который игнорировали представители сталинской фракции. В результате набранные в его ходе очки пошли «правым» во вред, а не на пользу, хотя они всячески старались держаться в рамках «генеральной линии». Это в конечном счете и стало причиной ухода Всемирного конгресса друзей СССР в историческое небытие сразу же после его завершения.

Конгресс и по сей день сохраняет свою неизведанность, и это несмотря на то, что к настоящему моменту накопилось целое море литературы как об образе межвоенного СССР у зарубежной аудитории, который формировали прежде всего очерки и путевые заметки там побывавших[34], так и о первых шагах культурной дипломатии самого Советского государства[35]. Холодная война поощряла простые ответы на вопрос о том, были ли способны пропаганда и дипломатия Советского Союза сформировать позитивные или переломить негативные представления о себе у зарубежной аудитории. Вышедшие в этот период работы советских историков и продолжателей их традиции подчеркивали мощь «советского культурного наступления»[36], явно преувеличивая значение этой сферы для политического руководства СССР. На Западе сусальным образам большевистских «прогрессоров» противопоставлялись худые крыши потемкинских деревень.

В активе зарубежных историков и политологов той эпохи было повышенное внимание к ресурсной базе советской культурной политики и особой роли, которую играл «железный занавес» в формировании идеализированных образов того, что за ним находилось. Их отзвуки можно найти и в достаточно свежих трудах обличителей тоталитарного прошлого, настаивающих на превосходстве модели открытого общества: «В эпоху зарождающегося массового туризма было крайне необычно, что страна, большинство граждан которой жили в унизительной нищете, не останавливалась ни перед какими расходами, лишь бы иностранцы говорили и писали о ней только в восторженных тонах»[37].

В нынешнем веке акцент сместился от механизмов «мягкой силы», которые одним из первых опробовало государство большевиков, к ее объектам, самим западным интеллектуалам. Исследователи стали делать акцент не на замыслах советского руководства, а на их восприятии «гостями», т. е. на том, какой увидели Россию «политические пилигримы» из далекого и близкого зарубежья. Здесь сохраняет свое лидерство топос «самообмана», «разрушительных иллюзий», «сияющей тьмы», вспоминается бессмертное пушкинское «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад». Общим местом подобного подхода является признание того, что метафизический образ «дивного нового мира», дошедший до нас в свидетельствах любопытных иностранцев (как позитивно, так и негативно настроенных), отражал не столько реалии строящегося социализма, сколько внутренний настрой данного типа людей, видевших в СССР то, что они хотели увидеть.

«Прибывающему в Москву „попутчику“ нельзя было остаться просто туристом, наблюдающим происходящее извне; он внутренне обязывался взвалить на себя груз свидетельства, стать, так сказать, материалистическим евангелистом»[38]. Плоды его творчества стали важным фундаментом «социалистического реализма», выдававшего желаемое за действительное не из желания кого-то обмануть, а из уверенности, что единичные примеры образцовых колхозов и фабрик, больниц и тюрем в самом скором будущем станут явлением массовым и типичным[39].

Еще в 1970‑е годы сформировалось стержневое направление дискуссий как в исторической науке, так и в литературоведении, которое можно кратко сформулировать как вопрос о соотношении априорности и адекватности. Видели ли «друзья» только то, что хотели увидеть в соответствии со своими собственными представлениями о «свете с Востока», были ли они ослеплены[40] потемкинскими деревнями, которые выстроила к их приезду приглашающая сторона, или их впечатления остаются важным (и до сих пор не оцененным по достоинству) источником[41], который дает нам возможность взглянуть на реалии той эпохи «снизу», зарядиться энтузиазмом тех рабочих и крестьян, врачей и красноармейцев, которые старались показать «товар лицом», искренне веря в то, что их пока еще скромные успехи станут теми «ростками социализма», которые искали в советской действительности иностранные гости?

К сожалению, поучительные уроки Конгресса оказались почти забытыми и сводятся современными российскими исследователями к нескольким малозначимым аспектам, обозначая его либо как часть борьбы против угрозы войны, либо как шанс увидеть Россию собственными глазами, которым воспользовались зарубежные левые интеллектуалы. Позитивной стороной данного подхода, которым грешат литературоведы, является введение в научный оборот огромного пласта мемуаров, которые написали гости из интеллектуальной элиты западного мира[42]. Ранее, в годы холодной войны, подчеркивалось их влияние на общественные настроения своих собственных стран: живые впечатления людей, побывавших по ту сторону «железного занавеса», становились оружием в идеологической борьбе и в конечном счете «могли бы повлиять на определенные аспекты политики Запада по отношению к СССР»[43].

Исследования последних лет доказывают, что «горизонт ожиданий» приезжавших в СССР попутчиков, и прежде всего левых интеллектуалов, отнюдь не ограничивался идеологическими стереотипами о «дивном новом мире», которые им смогли навязать радушные хозяева. Им пришлось бороться с самими собой, не только преодолевая и корректируя идеализированные образы, но и тщательно выбирая, что из своих разочарований представить, а что скрыть от читающей публики[44]. Не игнорируя необходимости дать свое мнение по данному вопросу, автор настоящей работы сосредоточивает внимание на ином аспекте, имеющем прямое отношение к Конгрессу друзей и фактически синтезирующем оба тематических поля, обозначенных в начале раздела: почему «мягкая сила» советского примера так быстро выдохлась, или максимально конкретно: почему огромные ресурсы и усилия, затраченные принимающей стороной на организацию Конгресса, не дали ожидаемого результата. Вопрос о соотношении директив сверху и инициативы снизу, дисциплины и спонтанности, закрытости и свободы, наконец – один из тяжелых «русских вопросов», ответ на который все еще не найден.

Исходя из этого, автор хотел бы посмотреть на Конгресс не сверху или снизу, а изнутри, включая сюда и высшие этажи партийной власти, которая одобрила инициативу, идущую из низов коминтерновского аппарата, и целый сонм советских общественных и государственных структур, которым было поручена реализация этой идеи на практике. Читатель сможет сам составить представление о том, в каком соотношении находились стратегическая задумка и ее практическое воплощение. В последнем случае не обойтись без мнения иностранцев – участников Конгресса, внимавших тому образу Советского Союза, который представляли им радушные и строгие «хозяева», а затем в своих письмах, докладах, статьях и книгах выражавших свои впечатления об увиденном.

В ходе исследования предстоит понять, почему в общественное пространство, открытое внешнему миру, попадали практики, характерные скорее для большевистского подполья дореволюционной эпохи. Речь идет о том, что подготовка Конгресса велась в большом секрете, а авторство столь масштабного мероприятия, на первый взгляд очевидное, категорически отрицалось. «Ни Коминтерн, ни ВКП(б) не были устроителями этого конгресса, они воздержались от сколько-нибудь непосредственного влияния на него»[45].

Стиль книги далек от строгости академического труда, но ее структура следует логике научного исследования. Во введении перед читателем раскрывается исторический контекст второй половины 1920‑х годов, сделавший проведение Конгресса друзей СССР возможным и даже необходимым. Сталин и Бухарин, в тот момент еще равноправные партнеры, освободившись от давления со стороны «объединенной оппозиции», получили широкую свободу маневра, что открывало перспективу новых зигзагов «генеральной линии». В первых главах речь пойдет о рождении самой идеи этого мероприятия, а также о бюрократической кухне Коминтерна и советских ведомств, на которой претворялось в жизнь соответствующее решение партийного руководства.

Затем внимание автора переносится на гостей, приглашенных на празднование октябрьского юбилея и неожиданно для себя ставших делегатами Конгресса. Наряду с рабочими делегациями, приезд которых лоббировал Сталин, в Москву прибыли общественные деятели, писатели, знаковые фигуры науки и искусства, которых объединяли интерес и симпатия к невиданному социальному эксперименту, развернувшемуся в Советской России. Считаясь «буржуазными попутчиками» пролетарской революции, они, по мнению Бухарина и его окружения, могли выступить в роли фактора, противодействующего планам мирового империализма по удушению СССР.

Никогда ранее такое количество иностранных «друзей» не оказывалось одновременно на российских просторах. Ритуал «советского гостеприимства» отрабатывался на ходу, гости на личном опыте переживали бюрократический хаос, бытовые неурядицы и идеологическую косность хозяев, но в то же время отмечали те ростки нового образа жизни, которые могли бы прижиться у них на родине.

День 7 ноября 1927 года, вошедший в историю и масштабной манифестацией московских рабочих, и последним публичным выступлением троцкистов, представлен в двух главах, предваряющих центральный раздел книги, посвященный собственно Конгрессу. Автора интересовала прежде всего реакция иностранных гостей на презентацию «нового мира», которая отнюдь не обязательно следовала логике «организованного восторга». И наконец, книгу завершают главы, посвященные оценкам юбилейного мероприятия, которые были даны его участниками и организаторами, а также тому наследию, которое оно оставило в политической и культурной жизни межвоенной Европы.

Конгресс друзей СССР принял эстафетную палочку от первых форумов Коммунистического интернационала и передал ее будущим «встречам передовой всемирной общественности», которые стали визитной карточкой советской «мягкой силы». С течением времени спектр обсуждаемых тем и состав участников на московских площадках неизменно расширялись, получив новый импульс после превращения СССР в ядерную сверхдержаву и начала разрядки. Рабочим спартакиадам межвоенных лет наследовали Олимпийские игры, дважды проводившиеся в СССР – России, комсомольским слетам – международные фестивали молодежи. Автору удалось не только увидеть некоторые из них воочию, но и поработать гидом-переводчиком как на Олимпиаде-80, так и на Всемирном фестивале молодежи и студентов 1984 года[46]. Хочется верить, что бесценный личный опыт, приобретенный на этих мероприятиях, нашел свое отражение при подборе и интерпретации материала, собранного в книге. Без него ее попросту не было бы. Как не получилось бы исследование без всемерной поддержки коллег-архивистов А. С. Кочетовой (РГАСПИ) и Ф. И. Мелентьева (ГА РФ), за что его автор выражает им свою искреннюю благодарность.

И последнее замечание во вводной части. В ходе работы над книгой автору, который пытался сохранить академическую невозмутимость, не раз вспоминалась бессмертная фраза В. С. Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Надеюсь, будущему читателю придут на ум и более уместные аналогии.

Идея крупного международного мероприятия, которое должно было продемонстрировать наличие в мире сил, готовых выступить в защиту Советского Союза, витала в воздухе. На Седьмом пленуме ИККИ в декабре 1926 года Сталин в очередной раз подчеркнул, что приезд иностранных рабочих в СССР важен в двух плоскостях – их контроль подстегивает социалистическое строительство и одновременно служит барьером против империалистической интервенции в нашу страну. Отстранение от рычагов власти оппозиционеров и приход к руководству Коминтерном Бухарина (формально он был лишь первым среди равных – членом Президиума и Политсекретариата его Исполкома[47]) открывали «окно возможностей» по пересмотру застарелой доктрины и тактики этой организации. Ее боевая риторика, мало изменившаяся за пять последних лет, уже никого не пугала и мало кого вдохновляла на подвиги.

Советская пресса, жившая не воспоминаниями о героическом прошлом, а все более близким светлым будущим, достаточно поздно обратила внимание на приближающееся десятилетие с момента прихода к власти большевиков. Первым идею об использовании грядущего юбилея для пропагандирования советского опыта на международной арене подал немецкий коммунист Вилли Мюнценберг, являвший собой одну из самых ярких фигур коминтерновского «грюндерства» начала 1920‑х годов. Его деятельность по созданию Коммунистического интернационала молодежи (КИМ) и Международной рабочей помощи, выросшей из опыта сбора средств для голодающих в Советской России в 1921 году, хорошо известна по работам советских историков[48]. Их западные коллеги особое внимание обращали на противостояние немецкого коммуниста сталинскому давлению и «медийную империю Мюнценберга», которая к концу десятилетия включала в себя не только издание книг и периодики, но и киностудию «Межрабпом-Русь», оставившую свой след в истории мирового кинематографа[49].

Илл. 1. Вилли Мюнценберг. Источник: Красная Нива. 1927. № 47

Вилли Мюнценберг был одним из тех, кто стоял у истоков культурной дипломатии Советской России. Его усилиями и при прямой поддержке Ленина[50] осенью 1922 года в Берлине прошла выставка, рассказавшая о достижениях нового искусства в Стране Советов. К середине 1920‑х годов центральный офис Межрабпома (занимавший несколько комнат в Институте сексуальных исследований, который находился в берлинском районе Тиргартен) потерял основное направление своей работы – сбор материальной помощи голодающему пролетариату Запада, поскольку в годы «просперити» дела у последнего явно поправились. Мюнценберг переключил свое внимание на поддержку угнетенных народов колониальных и зависимых стран, создав Антиимпериалистическую лигу, первый конгресс которой состоялся в Брюсселе[51].

Книги его концерна, рассказывавшие о революционном опыте Советской России, не только приносили солидный доход. Красочно оформленная «Иллюстрированная история русской революции»[52] до сих пор остается памятником эпохи и значимым источником. Тесно сотрудничая с Лениным и его соратниками, Мюнценберг не оценил размаха внутрипартийной борьбы, развернувшейся в руководстве РКП(б) после смерти вождя. Он симпатизировал Троцкому, во время визитов в Москву неизменно посещал его на квартире или в рабочем кабинете[53]. Впоследствии сталинская месть станет одним из расхожих объяснений его таинственной гибели в вишистской Франции в октябре 1940 года[54].

Мюнценберг буквально фонтанировал идеями, далеко не все из которых находили свое практическое воплощение (не в последнюю очередь потому, что он не чувствовал себя связанным узами партийной дисциплины и постоянно конфликтовал с часто менявшимися лидерами КПГ). Сразу же после проведения в Берлине мероприятий, посвященных девятилетию прихода к власти большевиков (вслед за ними мы будем называть это событие Октябрем), Мюнценберг задумался о следующем, юбилейном годе. Можно не сомневаться в том, что его мотивировала положительная оценка, данная деятельности Межрабпома в упоминавшемся выше докладе Куусинена на Седьмом пленуме ИККИ.

Через день после этого доклада, 26 ноября 1926 года, в обстоятельной записке, адресованной ЦК ВКП(б), Мюнценберг поставил вопрос об «организации большой международной волны симпатии к Советской России»[55]. Само понятие «симпатия» выбивалось из лексикона коммунистов, оперировавших лозунгами иного эмоционального ряда. Автор добавлял к ней в качестве цели будущей кампании «возбуждение интереса среди новых беспартийных индифферентных слоев рабочего класса», а также крестьянства и «мелкобуржуазных интеллектуальных кругов» к социалистическому строительству в СССР. Лишь третьим пунктом шла привычная для коминтерновской пропаганды «агитация и борьба против открытого и скрытого пропагандирования войны империалистическими державами», равно как и противодействие «оппозиционной травле против Советской России».

Инициаторами нового движения, которое предполагалось назвать «Рабочие – друзья новой России», должны были выступить профсоюзы, не вовлеченные в коммунистический Профинтерн, интеллигенция, видные представители науки, уже существующие клубы и организации сторонников налаживания отношений с СССР. По мере расширения его влияния в движение следовало вовлечь неполитические круги – спортсменов и физкультурников, деятелей культуры и актерских кружков, безбожников и радиолюбителей. «Здесь следует придерживаться принципа – вовлечь сначала чуждых движению, и затем только дать ход нашим людям».

Мюнценберг оставался верен своей линии на увод в тень коминтерновского руководства: «Для вовлечения в эту кампанию наиболее широких кругов рекомендуется, чтобы первые воззвания и манифестации исходили от организаций, органов печати и лиц, стоящих в стороне от коммунистического движения. Коммунистические партии должны быть поставлены в известность о том, что они не должны начать эту кампанию, а завершить ее, стоя во главе широких масс»[56]. Поднаторевший в написании бюрократических бумаг, Мюнценберг составил детальный помесячный план мероприятий. Высшей точкой кампании должен был стать «большой конгресс друзей новой России», который планировалось провести в Москве в июле–августе 1927 года. Вернувшись в свои страны, участники Конгресса своими докладами и выступлениями создадут позитивный настрой местной общественности по отношению к предстоящему десятилетию Октября. Вероятно, рассчитывая на солидный бюджет, автор проекта предлагал издательскую программу широкого профиля – от научных трудов до туристских путеводителей по СССР. Интересной (и весьма затратной, а потому нереализованной) была идея отправки за границу десанта советских пропагандистов из числа рабочих, которые на своем опыте должны были представить западной аудитории достижения Российской революции.

Документ олицетворял собой устоявшийся компромисс между внешней самостоятельностью и мелочным контролем структур, которые финансировала и курировала Москва: с одной стороны, «организационное руководство (движения. – А. В.) должно концентрироваться заграницей, чем меньше предназначенных для этого лиц, тем лучше». С другой – следовало как можно скорее устроить секретное совещание с инструкциями для секций Коминтерна «во избежание противодействий» со стороны последних. Тут Мюнценберг опирался на личный опыт перманентного конфликта с германской компартией, в основе которого лежало распределение финансовой помощи Москвы[57].

Подготовленный Мюнценбергом документ обсуждался на Седьмом пленуме ИККИ (22 ноября – 16 декабря 1926 года), но не нашел отражения в его резолюциях[58]. Он вполне вписывался в стиль и логику запросов на финансирование тех или иных юбилейных мероприятий, которые направлялись в Исполком Коминтерна и Секретариат ЦК партии. Но масштаб и длительность кампании, равно как и ее международный масштаб, требовали политической реакции на далекоидущие предложения. К сожалению, у нас нет прямых источников о привычном для досталинского Политбюро этапе неформального «проговаривания» заслуживающих внимания инициатив. Так или иначе, документ не был положен под сукно, дав первоначальный импульс масштабной работе, завершившейся Всемирным конгрессом друзей СССР.

С начала 1927 года подобные предложения, правда не выходившие за пределы собственной епархии, делали самые разные организации, находившиеся на бюджете Коминтерна. Достаточно указать на письмо секретариата Красного спортивного интернационала (КСИ, Спортинтерна) с просьбой включить в план юбилейных торжеств прибытие делегаций рабочего спорта[59]. 12 января свое видение международного участия в юбилейных торжествах подготовил отдел пропаганды и агитации (агитпроп) ИККИ, сделавший акцент на приезде в СССР рабочих делегаций. В дополнение к ним речь шла о делегациях крестьян, национальных меньшинств и муниципалитетов – очевидно, этим кругом социальных групп ограничивались представления коминтерновских функционеров об «униженных и оскорбленных». Лишь седьмым пунктом в списке «форм ознакомления трудящихся мира, что СССР является опорой мировой революции» стояло приглашение в страну «известных лиц писательского и научного мира Америки и Европы (например, Синклер, Маргерит, Уэльс и т. д.) для описания своих наблюдений и впечатлений о культурном строительстве СССР»[60].

Как и Мюнценберг, агитпроп ИККИ предлагал основное число зарубежных делегаций пригласить на июнь–август, с тем чтобы в дни самого юбилея провести митинги и встречи с их вернувшимися в свои страны участниками. Поскольку 7 ноября выпадало на понедельник, ставился вопрос о проведении в этот день стачки солидарности с Советской Россией. В унисон с советскими структурами Коминтерн предлагал создание собственной комиссии (и пяти подкомиссий) для проведения юбилейных торжеств. На члена Президиума ИККИ Д. З. Мануильского как члена делегации ВКП(б) в Коминтерне предлагалось возложить «увязывание работы» с советскими органами[61].

Не прошло и недели, как советскими органами была создана «Комиссия ЦИК Союза ССР по организации и проведению празднования 10-летия Октябрьской революции» под председательством М. И. Калинина. В ее составе начала свою деятельность подкомиссия, отвечавшая за международную составляющую подготовительной работы. Председателем последней стал все тот же Мануильский[62]. Первым проявлением взаимодействия двух свежеобразованных структур стало обращение в Управление делами ИККИ с просьбой поделиться опытом проведения конгрессов Коминтерна – «дать расчет стоимости проезда, двухнедельного пребывания и возврата 1000 человек делегаций из главных стран мира»[63]. Идея масштабного праздника с участием иностранных гостей была позаимствована из арсенала «коминтерновского гостеприимства».

Не дожидаясь формальных решений «русских товарищей», Мюнценберг явочным порядком начал серьезную реорганизацию структур, пропагандировавших советский опыт в Германии. Главную роль среди них играло Общество друзей новой России, издававшее соответствующий журнал. Общество насчитывало около 6 тыс. членов и получало финансовую поддержку от ВОКС[64], его активистами были представители творческой и научной интеллигенции, сочувствовавшие социалистическому эксперименту в Советском Союзе. Более чем скромные результаты его деятельности побудили Мюнценберга к решительным действиям – в различных регионах Германии он стал создавать клубы друзей СССР, ориентировавшиеся на рабочие слои.

Это вызвало протесты среди «старых друзей», которых никак не устраивала такая партизанщина. Осторожно к новым структурам отнеслись и в руководстве КПГ, которое с завистью и недоверием поглядывало на «империю Мюнценберга». На заседании ЦК германской компартии 24 января 1927 года дело дошло до открытого конфликта сторон[65]. В данном случае нас интересует стратегия защиты, а точнее – нападения, избранная Мюнценбергом и описанная от первого лица его оппонентами. «То, что я делаю, я делаю на основе дальнейших решений Коминтерна, которые были приняты на специальном совещании, созванном для решения данного вопроса, и в котором участвовали тов. Куусинен, Бухарин и генеральный секретарь Сталин». Далее прямая речь заменялась на косвенную:

Оставим на совести автора письма детали, которые Мюнценберг при всей своей эмоциональности не стал бы приводить (хотя факт того, что, ссылаясь на поддержку «русских товарищей», он шантажировал руководство своей партии, сомнений не вызывает), равно как и пересказ слухов о том, что в Кремле выделили на эту кампанию 150 тыс. марок[67]. Здесь приходится следовать поговорке «Дыма без огня не бывает» – очевидно, что немецкий коммунист, прекрасно знавший коминтерновскую кухню, не без оснований ссылался на одобрение, полученное в Москве. Одобрение, однако, носило неформальный характер – это был тот самый «проговор» будущего решения, причем даже не в Политбюро ЦК ВКП(б), а в Исполкоме Коминтерна. Но за ним неизбежно должны были последовать формальное утверждение и практическая реализация.

Шестерни партийного аппарата без ленинского нажима крутились весьма неспешно. В отличие от Мюнценберга более опытные сотрудники Коминтерна отдавали себе отчет в том, что прямой напор здесь не поможет. Образцом «мягкой силы» в коммуникативной иерархии ЦК ВКП(б) и коминтерновского Исполкома стало письмо референта ИККИ Мауно Хеймо, написанное 16 января 1927 года и адресованное Мануильскому, который отвечал за оперативную связь между этими структурами.

Финский коммунист вряд ли предвидел, что на следующий день будет образована международная подкомиссия ВЦИК. Пока же он указывал на то, что юбилей Октября неотвратимо приближается, а Коминтерн до сих пор не имеет директивных указаний о подготовке праздничных мероприятий. «Как Вы знаете, во время последнего Пленума ИККИ этот вопрос обсуждался с тов. Мюнценбергом, он подготовил план, который не официально, но по существу был принят за основу. Он уже начал подготовительную работу на основе этого плана». Агитпроп ИККИ также подготовил свой план, который пока еще не утвержден Политсекретариатом. Необходимо свести воедино различные инициативы, которые имели бы силу как для компартий, так и для вспомогательных организаций Коминтерна, ибо «дело крайне срочное»[68].

Письмо Хеймо стало той каплей, которая привела в движение большой поток. Спустя два месяца после первого обращения Мюнценберга, 30 января 1927 года, Мануильский направил в «русскую делегацию» в ИККИ письмо, содержавшее краткое изложение идей немецкого коммуниста[69]. Оно начиналось с констатации малоприятных фактов – попытки установить единый рабочий фронт с британскими профсоюзами провалились, в Германии появилось стабильное буржуазное правительство. Для успешного противостояния агрессии империалистов следует заручиться поддержкой прогрессивных сил за рубежом, и приближающаяся годовщина Октября «открывает возможность систематизировать и объединить ту кампанию посылки рабочих делегаций, которая до сих пор носила случайный характер».

Мануильский предложил пригласить на юбилей четыре категории иностранных гостей общим числом не менее 1000 человек: рабочие, крестьяне, угнетенные народы и «передовые деятели науки и трудовой интеллигенции с крупными именами». Их собрание можно превратить в Конгресс трудящихся всего мира, проведенный под лозунгами: 1) борьба за СССР; 2) борьба против войны; 3) борьба против империализма за угнетенные народы. Вслед за Мюнценбергом Мануильский предлагал на этой основе создать постоянно действующую международную организацию друзей СССР, причем ее руководящий центр разместить не в Москве, а за рубежом.

Очевидно, почва для позитивного решения данного вопроса была уже подготовлена тем совещанием, о котором Мюнценберг вел речь в Берлине, а само письмо являлось простой формальностью. Уже на следующий день «русская делегация» в расширенном составе одобрила его, предложив следующий план действий: «Считать предложение т. Мануильского приемлемым. Поставить этот вопрос на обсуждение Политсекретариата. После обмена мнений в Политсекретариате внести этот вопрос в ПБ для окончательного решения»[70].

Следует отметить, что в данном решении делегации о Мюнценберге не было сказано ни слова, хотя все знали, что за ним стоял Бухарин, который в тот момент выглядел фигурой, равнозначной Сталину. При подготовке Конгресса были использованы многие наработки и контакты немецкого коммуниста, однако сам он был оттеснен на второй план и не фигурировал в числе его реальных организаторов[71]. Инициатива бесповоротно перешла в советские руки, хотя на первых порах ее практическая реализация и оставалась в компетенции Исполкома Коминтерна.

То, что данное предложение курировал лично Бухарин, привело к головокружительной скорости движения инициативы «двух М» по коминтерновским этажам. Уже 4 февраля ее обсудил Политсекретариат ИККИ, причем на заседании присутствовали все представители ВКП(б), что бывало нечасто. Мануильский зачитал свое письмо, отметив, что «русские товарищи» хотели бы услышать мнение Коминтерна. На сей раз он подчеркнул, что предстоящий юбилей дает возможность вдохнуть новую жизнь в тактику «единого рабочего фронта», расширив ее границы. Представитель КПГ О. Гешке сразу же задал вопрос, как это связано с планом Мюнценберга о созыве «конгресса всех симпатизирующих Советскому Союзу», который уже обсуждался в ходе недавнего пленума ИККИ.

Илл. 2. Протокол заседания Политсекретариата ИККИ от 4 февраля 1927 года. Источник: РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 3. Д. 5. Л. 5

Если одобрять все инициативы подряд, иронизировал Гешке, то в наступившем юбилейном году «мы можем подарить России сразу три конгресса: конгресс Мюнценберга, конгресс Мануильского и конгресс Коминтерна»[72]. Признавая, что новое толкование единого фронта имеет позитивный заряд, немецкий коммунист выразил скепсис в отношении крестьянства и особенно ученых. Чтобы не допускать на форум «агентов буржуазии», которые обязательно окажутся в рядах иностранных гостей, следует ограничиться двусторонним обменом, сосредоточив внимание на рабочих. Более того, есть угроза, что в руководящих органах нового движения «интеллектуалы окажутся в большинстве». В ходе дискуссии большинство сочло созыв всемирного конгресса трудящихся неэффективным инструментом завоевания симпатий – «может быть следует созвать Конгресс друзей Советской России, это мы выясним позже»[73].

Замруководителя агитпропа ИККИ немец А. Курелла высказался против проведения конгресса в момент октябрьских торжеств, поддержав летний вариант – к ноябрю делегаты должны вернуться в свои страны и там вести пропаганду в защиту СССР[74]. С. А. Лозовский справедливо заметил, что Межрабпом один не справится со столь масштабной задачей и для ее решения должна быть создана комиссия из всех заинтересованных организаций, а саму задачу на первых порах следует ограничить приемом делегаций из‑за рубежа.

Итог обсуждению подвел Бухарин, подчеркнувший, что нельзя противопоставлять планы Мюнценберга и Мануильского, они движутся в одном и том же направлении. Он отметил, что идея широкого Конгресса друзей СССР открывает далекоидущие перспективы, но еще рано говорить о том, какие формы это движение примет в дальнейшем. «Самое опасное – если нас обвинят в том, что вся эта кампания организована в Москве. Мы должны держать линию на то, что инициатива будет спонтанно проявлена в зарубежных государствах и здесь найдет (нашу. – А. В.) поддержку… Это будет рыхлое объединение, в котором будет много интеллектуалов, симпатизирующие нам социал-демократические рабочие и т. д.». Бухарин затронул вопрос и о зарубежных компартиях: «Я не думаю, что коммунисты должны занимать особые посты как инициаторы этого дела. Напротив, коммунисты должны стоять за кулисами и оттуда все организовывать». Несомненно, мы должны сделать ставку на рабочих, но следует привлекать «интеллектуалов и другие силы, которые разлагающе действуют на империализм, даже не будучи революционерами… Это будет пестрая картина, но это не навредит»[75]. Пока нет смысла создавать особую комиссию по подготовке конгресса – разъяснительную работу можно поручить агитпропу ИККИ, а «большая политика» подтянется позже. Что касается содержания, то в повестку дня нужно внести не только рассказ о достижениях СССР, но и борьбу с угрозой новой войны.

В своем заключительном слове на заседании Политсекретариата Мануильский согласился с доминирующим мнением, что о Конгрессе говорить еще рано, но признал, что уже сейчас следует подумать о расширении круга его участников, включив в него даже «симпатизирующих (нам. – А. В.) социалистических вождей». Весьма практичным было предложение включить в комиссию по его подготовке двух политических тяжеловесов – Бухарина и Молотова. По итогам обсуждения было принято развернутое постановление, приветствовавшее идею приглашения в СССР на октябрьские торжества «различных делегаций» из‑за рубежа общим числом до 1000 человек. Им и предстоит стать участниками будущего Конгресса, но в агитации о нем пока «говорить не следует».

В уже готовое постановление был вклеен и еще один дополнительный пункт, сформулированный, очевидно, позднее: «Вопросы, связанные с конгрессом, в том числе какие организации и из каких стран будут приглашены, кто возьмет на себя его практическую подготовку, должны решаться соответствующими органами СССР»[76]. Таким образом, дальнейшее отдавалось на откуп большевистскому, а не коминтерновскому руководству.

Сам Мюнценберг в этот момент находился в Брюсселе, готовя международный конгресс, направленный против эксплуатации колониальных народов. Вопрос об этом конгрессе «русская делегация» обсуждала на том же заседании, что и письмо Мануильского, 31 января. В его ходе звучали и критические голоса о том, что немецкий коммунист ведет его подготовку совершенно самостоятельно, не советуясь с Москвой, что противоречило строгости большевистского учета и контроля. Ввиду того, что «приготовления к конгрессу зашли уже так далеко и его не удастся отложить», было принято решение создать «неофициальное бюро для руководства этим конгрессом», в которое предлагалось направить сталинского эмиссара в Германии В. В. Ломинадзе и представителей трех иностранных компартий[77].

Всемирный антиимпериалистический конгресс в Брюсселе, прошедший 12 февраля 1927 года, собрал 175 делегатов, большинство из которых представляли колонии и зависимые страны. Мюнценбергу удалось привлечь к подготовке конгресса знаковых интеллектуалов (А. Эйнштейна, Р. Роллана, А. Барбюса) и политических деятелей (Дж. Неру, А. Макмануса, Э. Фиммена) и по его итогам создать Антиимпериалистическую лигу, которую возглавил левый лейборист Джордж Лэнсбери (через несколько лет он станет генеральным секретарем Лейбористской партии).

Важной отличительной чертой конгресса было то, что коммунисты, среди которых выделялись японец Сен Катаяма и англичанин Гарри Поллит, держались в тени. Жена Мюнценберга отмечала, что в ходе заседаний ее муж «чувствовал себя в своем элементе и блистал зажигательным энтузиазмом»[78]. Побочным эффектом стали острые дискуссии в Рабочем социалистическом интернационале (РСИ), которые вращались вокруг вопроса, было ли проведенное мероприятие частью «коммунистической пропаганды» или живым голосом антиколониального движения, набиравшего силу и в европейских странах[79].

Руководство Коминтерна высоко оценило успех Брюссельского конгресса, назвав его образцовым применением тактики единого фронта[80]. Доклад об итогах конгресса на заседании Президиума ИККИ делал Катаяма, итоги обсуждения подвел Бухарин: «Мы должны подумать, как обеспечить, чтобы конгресс не выскользнул из наших рук. Это серьезная проблема, поскольку социал-демократы теперь поняли, что в данном вопросе они заняли крайне глупую позицию». В заключение своей речи Бухарин высказал установку, которая сохранится вплоть до последних дней его лидерства в Коминтерне: «…не следует выпячивать нашу собственную роль, но мы должны иметь гарантии того, что благодаря внутренним механизмам мы держим дело в своих руках»[81].

Развивая свой брюссельский успех, Мюнценберг отказывался соблюдать субординацию и без колебаний требовал дополнительного финансирования своих международных структур, обращаясь напрямую в ЦК ВКП(б)[82]. Его безмерная активность и игнорирование бюрократических ритуалов были уместными в первые годы правления большевиков, но выглядели вызывающими после формирования в Коминтерне стабильного аппарата управления. К авторитету Мюнценберга крайне ревниво относился уполномоченный ВОКС Н. Я. Райвид, аккредитованный при советском полпредстве в Берлине. В своей переписке с председателем общества О. Д. Каменевой и отделом Европы НКИД он всячески дискредитировал попытки Мюнценберга создать в Германии сеть Клубов друзей новой России, поскольку эта инициатива не прошла процедуры утверждения ни в Коминтерне, ни в советских инстанциях. Райвид утверждал, что в своих попытках купить популярный левый еженедельник «Вельтбюне» «Вилли М. предназначал его отнюдь не для параллельного журнала, посвященного Советскому Союзу. У Вилли есть другая цель – стать чем-то вроде немецкого коммунистического лорда Нордклиффа путем сосредоточения в своих руках ряда партийных и полупартийных изданий»[83]. Подобные обвинения не могли оставаться без внимания в Москве.

Не обращая внимания на оппонентов, Мюнценберг развернул в Берлине активную кампанию в духе собственных представлений о международном движении друзей СССР. Встречаясь с сотрудниками советского полпредства, он расписал перед ними свою идею собирания участников рабочих делегаций, посетивших СССР, в Клубы друзей Советской России, чтобы «организационно закрепить» достигнутые в ходе поездок симпатии. Речь зашла и об издании богато иллюстрированного журнала объемом в 80–90 страниц, главным содержанием которого должно стать десятилетие Советской России[84]. В состав редколлегии журнала Мюнценберг планировал ввести таких активистов Общества друзей новой России, как физик и инженер Георг Вильгельм фон Арко[85], искусствовед Эдуард Фукс, известные правозащитники профессор Альфонс Гольдшмидт и доктор Елена Штеккер. Все они позже приедут на Конгресс друзей СССР в Москву, а затем напишут восторженные отклики об увиденном.

Противники Мюнценберга в Исполкоме Коминтерна, а это были представители западноевропейских компартий, «организовали» обсуждение деятельности Межрабпома в Политсекретариате ИККИ. Этому предшествовала работа специальной комиссии, которая так и не смогла прийти к единому мнению (четыре голоса против двух), и дело было передано на пленарное заседание. Оно состоялось 18 февраля 1927 года (комиссия начала свою работу еще до Брюссельского конгресса), в отсутствие самого Мюнценберга звучали доводы о неповоротливости Межрабпома, параллелизме с другими массовыми организациями, приводились примеры конфликтов его представителей с руководством отдельных компартий.

Главный доклад делал представитель компартии Швейцарии в ИККИ Ж. Эмбер-Дро, признавший, что руководство Коминтерна не может прийти к единому мнению относительно необходимости дальнейшего существования Межрабпома. «Методы его деятельности таковы, что они плодят показуху, а не вершат реальную работу, там оперируют огромными цифрами, но хорошо известно, что за этими цифрами ничего не стоит. Мы будем обманывать сами себя, если примем всерьез эту работу и эти цифры»[86]. Мы не должны навязывать партиям эту организацию, пусть те сами решают, нужна ли им она, подвел итог докладчик. Если это представляется необходимым, пусть она занимается только организацией Клубов друзей новой России.

В защиту Межрабпома выступил влиятельный секретарь ИККИ И. А. Пятницкий, указав среди прочего на только что закончившийся в Брюсселе конгресс, сбор средств на подарки детям немецких рабочих к Рождеству и многое другое, что вряд ли должно быть заботой коммунистических партий. Но решающее слово в очередной раз сказал Бухарин, не оставивший никаких сомнений в том, что Межрабпому нечего волноваться о своем будущем. «Нам нужно различать между великими задачами и трудностями, которые возникают на пути к их решению». Главным недостатком проекта резолюции является то, что он не содержит политического обоснования важности проводимой работы. «В настоящее время, когда в среде пролетариата, средних слоев существуют неоформленные стремления и т. д. работать в нашем духе, нам все больше нужны вспомогательные организации, которые не имеют прямого коммунистического характера»[87]. Именно поэтому в Межрабпоме не должно быть комфракций, которые «попросту задушат все дело» (за это выступало меньшинство комиссии, ссылаясь на то, что национальные секции Межрабпома игнорируют большевистскую дисциплину). Попытка завоевать на свою сторону Политсекретариат, предпринятая Эмбер-Дро и поддержанная только итальянцами, провалилась.

После речи Бухарина принципиальная дискуссия сошла на нет, ее участники поднимали только частные вопросы. Точку поставил Куусинен, заявивший, что в недавних конфликтах с германской компартией прав оказывался как раз Межрабпом. И именно он попросил внести в окончательный вариант резолюции тезис о том, что Межрабпом совместно с зарубежными компартиями должен взяться за организацию широкой кампании в поддержку России. «Агитация в пользу СССР не должна выглядеть как диктат из Москвы, ее должен инициировать Межрабпом, а мы ее поддержим»[88]. В этой фразе фактически был заложен модус подготовки будущего Конгресса друзей.

Принятая на заседании 25 февраля резолюция ставила на первое место «организацию широкой агитации в пользу СССР в связи с предстоящим десятилетием Октябрьской революции», которая будет включать в себя как демонстрацию достижений СССР, так и его защиту от империалистической интервенции. Для этого следовало начать работу по формированию «делегаций в Россию, подготовленных в результате работы непартийных организаций и групп», причем инициатива должна идти снизу, без формального участия партийного руководства. Особо оговаривалось, что Коминтерн согласен с планом Мюнценберга и рассчитывает, что Межрабпом возьмет на себя координацию кампании, а также просит оказать всемерное содействие организации «обществ и рабочих клубов друзей новой России» по всему миру[89].

Ответом на эти поручения стал отчет Мюнценберга от 26 марта 1927 года, направленный из Берлина в Политсекретариат ИККИ. Говоря об успехах, он упомянул, что руководство КПГ не получило необходимых указаний из Москвы, а потому считает кампанию самодеятельностью Межрабпома и не обращает на нее должного внимания[90]. Кампания будет иметь успех только в том случае, если ее удастся увязать с актуальной повесткой дня – революцией в Китае и защитой Советского Союза от провокаций, грозящих войной (социал-демократы как раз устроили в Германии скандал, связанный с тайной поставкой вооружения рейхсверу из СССР). В «Иллюстрированной рабочей газете», выходящей тиражом в 220 тыс. экземпляров, открыли постоянную рубрику о десятилетии Советской России[91]. Вместе с русскими коллегами сотрудники Межрабпома начали подготовку «Иллюстрированной истории русской революции», устраивали вечера с показом фильма «Броненосец „Потемкин“», готовили приезд в Германию агиттеатра «Синие блузы».

«Если Коминтерн примет решение о созыве Конгресса друзей СССР, то мы просим как можно быстрее приступить к отбору делегатов на него из различных стран. Вероятно, для этого понадобится, чтобы комитеты единства[92] взяли на себя отбор по профсоюзной линии, а мы занялись отбором в мелкобуржуазной, интеллектуальной и беспартийной среде»[93]. Спустя несколько дней Мюнценберг сообщил, что журнал Общества друзей новой России перешел под его контроль и последний номер полностью посвящен десятилетию Российской революции[94]. Руководитель Межрабпома, не обращая внимания на молчание Москвы, шел напролом, действуя в согласии с ленинским стилем руководства – идти вперед, несмотря ни на что, и при первой же возможности ввязаться в бой, рассчитывая на то, что тылы подтянутся позже.

Частью его натуры была цельность, проявлявшаяся в кипении страстей – он целиком отдавался делу, в которое верил, а потому не являлся командным игроком. Отдав столько сил идее Конгресса друзей, уже осенью, в решающий момент ее реализации, он, отодвинутый в сторону бюрократическими механизмами, повернулся к ней спиной. Свое разочарование он выразил в кратком письме Бухарину, который первым поддержал необычную и по масштабу, и по содержанию инициативу[95]. Оно публикуется в документальном приложении к этой книге и не требует дополнительных пояснений. Мюнценберг еще не раз появится на ее страницах, но уже не как генератор идей и блестящий организатор. На Конгресс в Москву он приедет простым статистом, хотя и будет председательствовать на одном из его заседаний. Можно представить себе горечь человека, который мечтал о том, что юбилей Октября станет его звездным часом. Но запущенный им процесс пошел, хотя и удаляясь все дальше от изначальных идей «коммунистического лорда Нордклиффа».

Коминтерновская комиссия по подготовке октябрьских торжеств начала свою работу под эгидой агитпропа ИККИ, который возглавлял Д. Е. Петровский (он часто фигурировал под псевдонимом А. Д. Беннет). 27 марта 1927 года на ее первом заседании был заслушан доклад секретаря комиссии ВЦИК Сиротинского и выработан подробный план действий, включая перспективу приема иностранных делегаций. Не имея полномочий на то, чтобы выступить координатором деятельности советских организаций в данном вопросе, комиссия постановила: «Поручить т. Петровскому сговориться с соответствующими товарищами[96] и побудить их, чтобы решение Политсекретариата от 4 февраля было поставлено на обсуждение на одном из заседаний Политбюро ЦК… Просить Политбюро ЦК ВКП(б) послать представителя в Комиссию ИККИ или назначить особую комиссию при ЦК для проведения этой кампании»[97]. В 1927 году «низы» еще могли подталкивать «верхи» к ускорению темпа работы последних, хотя сам механизм подобного подстегивания через «своих людей» выглядел крайне громоздко и не гарантировал нужных результатов.

На протяжении последующего месяца вопрос о праздновании Октября и приглашении иностранных делегаций в Исполкоме Коминтерна не поднимался. Хеймо несколько раз обращался к Мануильскому, но безрезультатно[98]. Бухарин был занят перипетиями внутрипартийной борьбы, и ему было не до новой сферы деятельности. В начале апреля он попытался вызвать Мюнценберга в Москву, но тот ответил, что в Берлине его присутствие гораздо важнее, так как кампания «10 лет Советской России» идет полным ходом. Свое согласие войти в образованный им комитет по ее проведению дали такие известные лица, как поэт И. Бехер, публицисты Э. Гумбель, К. Тухольский и А. Паке, профессора Генрих Цилле и Альфонс Гольдшмидт, социолог К. А. Виттфогель[99] – большинство из них получат приглашения на ноябрьский Конгресс. О занятости Бухарина свидетельствует записка Лозовского, безуспешно пытавшегося переговорить с ним о насущных делах Профинтерна: «Вас нельзя найти ни днем, ни ночью. Легче поймать холеру и желтую лихорадку, чем Вас. Между тем, так работать совершенно нельзя»[100].

Петровскому пришлось взять инициативу в свои руки. 30 апреля он через Мануильского обратился к членам «русской делегации» в Коминтерне с изложением концепции будущего Конгресса[101]. Документ подтверждал принятые в феврале решения о приглашении широкого спектра организаций, выступающих в поддержку СССР и национально-освободительного движения в колониальных странах, в том числе беспартийных рабочих и интеллигенции, которые и стали бы участниками «импровизированного Конгресса». Письмо заканчивалось не просьбой, а требованием: «Вопрос этот должен быть разрешен с максимальной быстротой» – юбилей Октября неумолимо приближался.

Его обсуждение на заседании делегации состоялось уже 4 мая, в протоколе зафиксировано следующее решение:

Решающее слово прозвучало, и бюрократические шестерни пришли в движение.

14 мая 1927 года в здании на Моховой состоялось первое совещание всех заинтересованных организаций – Коминтерна, ВЦСПС, Центросоюза и Крестинтерна, принявшее директивы о приеме иностранных делегаций в дни празднования Октября. В них отмечалось резкое обострение международной обстановки в мире – разрыв советско-английских отношений и агрессия западных стран против Китайской революции. Поэтому особое внимание решили обратить на приезд «многочисленных авторитетных делегаций из Англии, Америки, Мексики и Индии». Зарубежные гости должны были убедиться в достижениях СССР, чтобы потом донести их до западной общественности через рабочую и леволиберальную прессу[103]. Приезд планировался на период между 15 сентября и 15 октября, чтобы к самому юбилею члены делегаций вернулись в свои страны.

Будущие организаторы отдавали себе отчет в «технических затруднениях», которые возникнут при приеме огромного числа иностранцев (называлась цифра в 1000 человек, половина из которых должна быть рабочими от станка), однако были едины во мнении, что «политические достижения» их перевесят, поскольку западной прессе придется отреагировать на такое массовое мероприятие. При этом вся организационно-техническая работа возлагалась на ВОКС, представители которого вообще не участвовали в совещании, однако относили к категории своих подопечных «разного рода делегации, приезжающие в СССР с политическими целями и задачами»[104]. Пусть в завуалированной форме, но в директивах говорилось и о перспективе будущего Конгресса: «Надо добиваться объединения всех делегаций в одну совместную крупную демонстрацию, на которой должны выступить с речами видные русские вожди и авторитетнейшие представители различных делегаций»[105].

Каждое из участвовавших в совещании ведомств обязывалось принять делегацию своего профиля. Проблемой оставалось то, кто будет приглашать лидеров национально-революционных движений из угнетенных стран и колоний, представителей «политически сочувствующей СССР интеллигенции Европы и Америки», включая активистов Обществ друзей новой России. Что касается финансирования, то приглашающие организации брали на себя все расходы во время пребывания делегаций в СССР, но проезд до советской границы гости должны были оплачивать сами (исключение было сделано для посланцев колониальных стран и левой интеллигенции, которым была выделена общая квота в 170 человек[106]).

Директивы были одобрены на закрытом заседании высшего органа Коминтерна между его конгрессами – расширенном пленуме ИККИ, которое состоялось 25 мая 1927 года. К тому моменту документ уже получил поддержку остальных участников совещания – ВЦСПС, Крестинтерна и Центросоюза. К ним присоединились не приглашенные на заседание 14 мая руководители Коммунистического интернационала молодежи и ВОКС. Профсоюзники специально оговорили свои условия – они готовы принять французскую и английскую делегации, но не имеют никаких контактов с рабочими колониальных и зависимых стран. Кооператоры поставили вопрос о том, каким образом будет определяться состав иностранных делегаций, предложив провести отбор в самих странах, не перегружая Москву. КИМ попросил выделить для него молодежную квоту в 118 человек, ВОКС прислал предварительный список из «93 интеллигентов, ученых, художников и симпатизирующих СССР политических деятелей».

Отсутствовавший в списке организаторов Межрабпом в лице неутомимого Мюнценберга также потребовал себе места под солнцем, направив в ЦК ВКП(б) жалобу о том, что «Россия совершенно отсутствует» в международных кампаниях его организации. «Английские профсоюзы с Куком[107] находятся в более тесной дружбе с ней, чем широкие круги русских товарищей, которые совершенно не осведомлены о Межрабпоме». Теперь же наша организация, писал Мюнценберг, получила от Коминтерна «большие, важные для России задания – подготовка и проведение широкой, охватывающей весь мир кампании по случаю десятилетия Советской России»[108]. В новых условиях финансирование Межрабпома советскими профсоюзами оказывалось совершенно недостаточным[109], и Мюнценберг предложил несколько схем, которые могли бы радикально поправить состояние дел в этой сфере. В отсутствие Ленина, неоднократно поддерживавшего необычные идеи немецкого коммуниста, жалоба Мюнценберга была положена под сукно, а сам он только во второй половине октября вошел в состав межведомственной комиссии по организации октябрьских торжеств.

На своем втором заседании, состоявшемся 18 июня 1927 года (первым, очевидно, считалось совещание 14 мая), этот орган обрел стабильное название: «Комиссия по организации и проведению празднования десятилетия Октябрьской революции» (мы не будем повторять полного названия данной комиссии, но будем писать ее с заглавной буквы). Произошло крайне важное для дальнейших событий превращение международной подкомиссии в структуре комиссии ВЦИК в межведомственный орган под эгидой Коминтерна. Хотя ее формальным председателем являлся Мануильский, основную работу в ней выполнял Петровский[110]. На заседании произошло изменение квот, выделенных для отдельных категорий иностранных гостей: пострадали кооператоры и ученые, выиграли крестьяне и представители колоний (в число которых вошли и китайцы)[111]. Расходы по приему рабочих делегаций ложились на ВЦСПС, что же касается остальных категорий, то Пятницкому (он считался казначеем Коминтерна) было поручено «поставить в соответствующей инстанции вопрос об отпуске средств» для 450 человек, не попавших в рабочую квоту.

Без какого-то оформленного решения Комиссии в начале июля дата приезда делегаций была сдвинута на сам юбилей Октября[112], и ее четвертое заседание, состоявшееся 15 июля, стало почти полной копией предыдущих – представители различных ведомств вели ожесточенные споры, настаивая на увеличении собственных квот. Как обычно, для окончательного сведения воедино цифр, ограниченных общим лимитом, была избрана комиссия. Интересно, что для крестьянских делегаций был определен лимит коммунистов: не более 10–15%, хотя и эта «скромная» цифра не соответствовала их реальному влиянию на селе. Возник и вопрос о том, по каким критериям выбирать ученых, поскольку партийность в данном случае никак не могла выступать решающим фактором. В конечном счете решили «запросить у Мюнценберга список ученых, намеченных к приглашению», а сами приглашения рассылать через ВОКС и Академию наук.

Сухой протокол заседания лишь приоткрывает завесу над бурлением страстей в его ходе. Мануильский, не справившись с их потоком, передал бразды правления Петровскому и хлопнул дверью, потребовав зафиксировать на бумаге свое особое мнение: «Считаю, что при составлении списка шли по линии наименьшего сопротивления. Наибольшее количество приглашенных падает на страны, имеющие наиболее сильные организации, и страны, доступ из которых более легок. Необходимо распределение пересмотреть с точки зрения усиления наших связей в странах, в которых они недостаточны и с учетом борьбы с надвигающейся опасностью войны»[113].

Это не было выражением простой обиды бюрократа, оказавшегося в меньшинстве. Идея защиты Советского Союза через кампанию международной солидарности с ним витала в воздухе, и Мануильский сыграл в ее реализации не последнюю роль. Однако его принципиальность была половинчатой и двигалась в том же направлении, что и ход мыслей его оппонентов, высказавшихся за более легкую дорогу к той же цели. А цель заключалась в том, чтобы использовать реальные симпатии к новой России для продвижения целей, поставленных Коминтерном. Конгресс друзей СССР, о котором пока еще не говорили вслух, должен был поставить в ряды «мировой революции пролетариата» новых бойцов.

Так или иначе, непростое решение по квотам приглашаемых иностранцев было принято. В тот же день, 15 июля, агитпроп занялся рассылкой стандартных информационных писем представителям компартий в Москве. В них указывалось общее количество гостей, которых следовало пригласить из той или иной страны, а также их распределение по отдельным категориям, от спортсменов и безбожников до ветеранов войны и эсперантистов[114]. Хотя приглашения своим иностранным партнерам посылались соответствующими советскими организациями, компартии держали руку на пульсе данного процесса, обеспечивая достаточную наполненность каждой из категорий местными коммунистами.

Организационные жернова закрутились быстрее, чиновники второго эшелона почувствовали, что принятое решение является окончательным и нужно предпринимать срочные шаги для его практической подготовки. 29 июля 1927 года Управление делами ВЦСПС забронировало в московских гостиницах 500 мест для иностранных рабочих, которые прибудут на октябрьские торжества[115]. 4 августа Петровский направил в ЦК ВКП(б) справку о мероприятиях, которые Коминтерн проводит, готовясь к юбилею Октября, пункт 13 в ней был сформулирован крайне лапидарно: «Разработаны план и распределение делегаций из всех стран»[116]. Еще несколько дней спустя на заседание Комиссии было вызвано «отстающее звено» – О. Ю. Шмидт и О. Д. Каменева от имени Академии наук и ВОКС пообещали «к 16 августа представить проект распределения ученых и интеллектуалов по странам»[117]. После этого в ее работе наступил мертвый сезон – следовало набраться сил ввиду приближения горячей осени.

Решающая фаза подготовки Конгресса началась с приходом осени, когда всем вовлеченным в данный процесс стало ясно, что он находится под угрозой полного провала. Все тот же Мануильский, находившийся в Берлине, продолжал бить в набат. Обращаясь 9 сентября к руководителям ИККИ, он перечислял ключевые проблемы, стоявшие перед международной организацией коммунистов:

Последовавший за этим набор весьма здравых идей и предложений завершался типично бюрократической фразой, которая и стала девизом организаторов Конгресса: «Все, что есть политически развитого в учреждении (в Исполкоме Коминтерна. – А. В.), нужно использовать для установления этого личного общения под контролем руководства»[118].

Усилиями «русских коминтерновцев» удалось пустить в ход тяжелую артиллерию. Политбюро ЦК ВКП(б) на своем заседании 15 сентября 1927 года наконец-то обратило внимание на международную часть празднования Октября. Докладчиками выступили секретарь ЦК Н. А. Кубяк, координировавший подготовку к юбилею, и Бухарин, курировавший Коминтерн. Постановление не могло не вызвать удивления у посвященных: «Признать необходимым начать немедленно открытую кампанию за границей за созыв конгресса друзей СССР в Москве к 10‑й годовщине Октябрьской революции», причем «инициатива созыва этого конгресса должна принадлежать иностранцам»[119]. Военная хитрость, содержавшаяся в этом решении, легко объяснима: «организуя массы», большевики после прихода к власти неизменно выставляли себя силой, покорившейся «пролетарской стихии».

А вот отмашка о начале открытой кампании за созыв Конгресса в зарубежной коммунистической прессе была крайне рискованным шагом – до сих пор такая перспектива сохранялась в тайне, речь шла только о приезде иностранных делегаций. Комиссия, собравшаяся после возвращения ее председателя из отпуска 12 сентября, особо подчеркнула, что «подготовка к конгрессу должна по-прежнему происходить абсолютно конспиративно, что разглашение этой идеи обеспечит провал конгресса»[120].

Последним пунктом постановления Политбюро было создание очередной комиссии из представителей Коминтерна и ЦК ВКП(б), от последнего в нее были введены Кубяк, руководитель столичных коммунистов Н. А. Угланов и член Президиума ВЦСПС Г. Н. Мельничанский. Нельзя не отметить, что первые двое были близки к «правым» и их карьера прервалась уже в конце 1920‑х годов. Мельничанский в 1917 году вернулся из эмиграции вместе с Троцким, но вовремя отмежевался от него, и его движение вверх было остановлено чуть позже. Все трое получили смертный приговор летом–осенью 1937 года.

Теперь у Комиссии появился влиятельный патрон, на которого и ложилась задача «продавливания» сложных организационных и финансовых вопросов в высших инстанциях Советской России. К этому моменту сама она расширила свой состав за счет организаций, подконтрольных Коминтерну: Профинтерна и Спортинтерна, Международной организации помощи революционерам (МОПР) и Межрабпома. Преобладание коминтерновцев позволило им одержать важную бюрократическую победу, сложив с себя ответственность за приглашение и обслуживание иностранцев. Эта работа была возложена на «тройку», состоявшую из ВЦСПС, Центросоюза и ВОКС. Причем последнему, несмотря на «культурные связи» в его названии, были переданы на баланс (наряду с «интеллектуалами») зарубежные сотрудники коминтерновских структур, спортсмены и эсперантисты, а также ветеранские союзы[121].

Общее число иностранных гостей было определено в 1150 человек. Предоставление транспорта, санитарное обслуживание иностранцев и выезд их в провинцию попадали в ведение советских властей. Каждый из гидов-переводчиков также должен был пройти строгий отбор специальных проверочных комиссий. Было продумано буквально все: «Трамвайные билеты с правом входа с передней площадки сосредотачиваются в Центральной комиссии, которая распределяет их по организациям»[122]. В свою очередь, Секретариат ЦК ВКП(б) обратился к региональным партийным комитетам с призывом «заранее принять необходимые меры, чтобы в случае приезда в их районы иностранных делегаций последним было обеспечено самое внимательное отношение и всяческое содействие»[123].

17 сентября первое заседание провела и комиссия, назначенная Политбюро: Бухарин отсутствовал, от Коминтерна были англичанин Дж. Мэрфи и немец А. Курелла. Речь шла о самом щекотливом вопросе: объявлять ли в прессе о созыве Конгресса. С воззванием об этом должны были выступить «соответствующие организации» (т. е. не компартии) Англии и Франции, «выражая эту мысль в разных вариантах» (т. е. воззвания не должны выглядеть как написанные под копирку). Лишь в ответ на это воззвание советские организации соглашались «оказать содействие» инициаторам Конгресса. И наконец, было решено признать желательными публикации в буржуазной прессе «в виде сообщения о том, что ходят слухи о созыве съезда друзей СССР», которые и позволят компартиям «в ответ» развернуть собственную агитационную кампанию[124].

Конспирологический характер плана явно противоречил постановлению Политбюро ЦК ВКП(б), принятому буквально накануне. Но в нем не называлась дата оглашения инициативы, что оставляло организаторам Конгресса пространство и для подготовки обходного маневра, и для возможного отступления. 27 сентября члены комиссии Политбюро получили информацию о том, что «английские товарищи» выразили готовность выступить с инициативой проведения «общего конгресса всех делегаций», а в Париж был отправлен особый уполномоченный, чтобы «провести сходную резолюцию через французский комитет»[125]. При этом советская пресса «узнала» об англо-французском предложении организовать масштабное мероприятие в Москве только в последние дни октября, храня до того момента гробовое молчание. Одним из первых об этом сообщил российским читателям официальный журнал Коминтерна: «…английский комитет по организации делегаций в СССР выдвинул идею объединения всех делегаций, которые едут с различных концов света на паломничество в страну труда, в единый конгресс друзей для защиты СССР»[126].

То, чего не ведали простые рабочие и крестьяне, которым предстояло приветствовать своих зарубежных братьев по классу, не стало секретом для руководителей коминтерновских структур второго эшелона. Уже 18 сентября Мюнценберг разразился бурей возмущения по поводу того, что из‑за предстоящего мероприятия «друзья решили отложить» запланированный конгресс Межрабпома, что перечеркнуло всю подготовительную работу. Он потребовал от своего заместителя в Москве, итальянца Ф. Мизиано: «Немедленно свяжись с Бу[хариным] и постарайся в личной беседе донести до него нашу позицию»[127]. Даже если такая беседа состоялась, позитивного результата она не имела. Но как минимум о Мюнценберге вспомнили, и он был введен в комиссию, которой предстояло координировать приезд участников Конгресса из европейских стран[128]. Впрочем, капле меда противостояла бочка дегтя – его идею о проведении в Берлине встречи немецких делегатов после возвращения с октябрьских торжеств в очередной раз отвергли[129].

Было ли это совпадением или нет, но в тот же самый «день гнева» своего немецкого соратника, т. е. 18 сентября 1927 года, Бухарин впервые обратился к руководству зарубежных компартий с циркулярным письмом, сделав акцент на необходимости «разоблачать особо предательскую и особо злостную роль социал-демократии», которая выступала пособником поджигателей войны против Страны Советов[130]. Эта мысль станет лейтмотивом его доклада на самом Конгрессе, которому разрывавшийся между все новыми должностями и поручениями Бухарин не мог уделить серьезного внимания[131].

Во втором циркулярном письме ИККИ (24 октября 1927 года) дальнейшая перспектива была обозначена пунктиром: «Подготовка работ по организации общих рабочих конгрессов (и конгрессов трудящихся) после конгресса в Москве». Зато был детально расписан план «последнего и решающего боя» против социал-демократических партий: никаких соглашений с реформистами, единый рабочий фронт только снизу. Его обоснование выглядело не слишком убедительно: «Реформизм готов „помириться“ с СССР, если СССР ликвидирует Коминтерн или же будет проповедовать „мудрую“ (т. е. реформистскую) тактику»[132]. Вполне адекватная оценка, которая впоследствии поставит советскую внешнюю политику на новые рельсы.

С начала октября персонал ВОКС и Комиссии внешних сношений ВЦСПС был фактически переведен на казарменное положение; в крупнейшие города страны, куда планировался выезд иностранных гостей, были направлены специальные уполномоченные, что заставило вовлеченные организации внести коррективы в собственный бюджет и календарь. Так, праздничный концерт для сотрудников ВОКС был перенесен из Дома союзов в местный клуб, а его дата сдвинута с 9 ноября на 29 октября 1927 года[133]. Активизировал свою работу в Берлине и Мюнценберг – 18 октября он сообщил Петровскому, что в этот день вышел специальный номер «Иллюстрированной рабочей газеты» объемом в 20 страниц и тиражом в 350 тыс. экземпляров, содержавший среди прочего и материалы о выборах немецких делегаций для участия в юбилейных торжествах в Москве[134].

Октябрьские протоколы Комиссии были заполнены все той же утряской и усушкой. Число приглашаемых упало до 950, началась мелкая перетасовка: шведам срезали 5 человек, немцам разрешили добавить еще двух, батракам отказали в запросе на увеличение делегации. По просьбе Анри Барбюса, с сентября находившегося в СССР на положении особого гостя, было решено пригласить двух делегатов Антифашистской лиги Франции. Ради увеличения числа стран, участвующих в Конгрессе, аргентинскому делегату пообещали оплатить проезд не от советской границы, а от самого Буэнос-Айреса. ВОКС вновь оказался в числе отстающих, но получил разрешение вопрос по «остающимся свободными 45 местам интеллигентов оставить пока открытым», а контроль за организуемыми им выставками был поручен прошедшим горнило классовой борьбы коминтерновцам из агитпропа. Для обслуживания иностранных гостей было решено привлечь студентов Международной ленинской школы, работавшей под руководством Исполкома Коминтерна[135].

Бюрократическая машина продолжала действовать по своим законам, и Комиссия после своего девятого заседания по инициативе Секретариата ЦК ВКП(б) превратилась в «объединенный комитет по приему иностранных делегаций, приезжающих в СССР на октябрьские торжества»[136]. Состав его был в очередной раз расширен, в него вошел наряду с Мельничанским и руководитель Красного Профинтерна Лозовский. Петровский составил краткий отчет о проделанной работе, в котором приводились первые итоги переписки: по линии рабочих делегаций были получены положительные ответы из десяти европейских стран, Бразилии и Аргентины, отрицательные – из четырех прибалтийских государств. Следует рассчитывать на приезд 900–1000 делегатов. «ВЦСПС ответил лондонскому комитету[137], что он окажет всяческое содействие организации конгресса»[138]. Почувствовав собственную важность и растущий вес, мелкий коминтерновский функционер обратился напрямую в Политбюро с просьбой «разрешить по вопросам, касающимся Октябрьских делегаций, в самых срочных случаях посылать шифровки»[139].

Название «комитет» не прижилось, хотя именно в таком качестве он провел свое единственное заседание 26 октября 1927 года[140]. Заседание проходило во Дворце труда, где находился ВЦСПС. Перетасовка первых лиц, занимавшихся делегациями и подготовкой Конгресса, свидетельствовала о том, что мероприятие удалось «сдвинуть» на баланс ВЦСПС. Информация о его созыве появилась в ежедневной прессе на следующий день, газеты написали о том, что инициатива английских рабочих нашла отклик у советских профсоюзов. Позже детали подготовки Конгресса читателям раскрыл все тот же Мельничанский[141] в интервью газете «Известия». На заседании вновь было решено пополнить состав комитета В. М. Молотовым (и вновь это было проигнорировано последним). Перекладывание ответственности с одного ведомства на другое явно не шло на пользу практической работе (значительная часть иностранных делегаций уже находилась в Советском Союзе). Однако «операция „Конспирация“», выдержанная в лучших традициях дореволюционного большевизма, удалась – мировое общественное мнение приняло к сведению, что советские власти не смогли отказать зарубежным пролетариям в таком юбилейном подарке.

Комиссия Петровского не растворилась бесследно, сохранив за собой право определения содержательных моментов будущего Конгресса. На ее десятом заседании 28 октября речь шла о формировании его руководящих органов, для чего следовало создать уже второй по счету «объединенный комитет», на сей раз состоящий из иностранных делегатов. Впервые прозвучали фамилии Рыкова и Томского, которым было поручено составление резолюции о военной угрозе, на согласование в Политбюро было отправлено предложение, чтобы докладчиком по этому вопросу выступил Анри Барбюс[142].

С начала ноября организационная работа сосредоточилась в Пресс-бюро объединенного комитета, который стал аналогом Политбюро партии большевиков – органом, оперативно решавшим ключевые вопросы подготовки к Конгрессу. Его возглавил руководитель орготдела ВЦСПС К. В. Гей, который принялся наверстывать упущенное время, контактируя напрямую с агитпропом Коминтерна и Секретариатом ЦК ВКП(б). Бюро собиралось ежедневно и первым делом наладило издание бюллетеня для прибывших делегаций на трех языках. Важной инициативой, облегчившей коммуникацию между делегатами, стало создание клуба, для которого на время было реквизировано популярное у москвичей «Мраморное кино», находившееся в здании гостиницы «Большая московская» на Моховой улице в двух шагах от Кремля.

1 ноября именно Гей провел широкое рабочее совещание с сотрудниками разных советских организаций, напрямую вовлеченных в обслуживание иностранных гостей (к этому моменту в СССР прибыло уже около 700 делегатов будущего Конгресса). Прежде всего он обратил особое внимание на их «пестрый состав»: даже социально однородные «рабочие делегации, помимо коммунистов, включают в свой состав целый ряд переходных элементов от беспартийных до реформистов, которые исключены из партии и которые симпатизируют нам». Прикрепленные к каждой из групп должны были вести себя так, как ведут себя разведчики за линией фронта: им следовало «хорошо изучить состав (каждой. – А. В.) делегации, ежедневно информировать нас о всех настроениях и желаниях, которые имеются у делегации, чтобы держать нас в курсе» всех деталей и интересующих их вопросов[143].

Даже «своим» Гей представил официальную версию – ВЦСПС откликнулся на предложения иностранных делегаций и согласился провести в дни октябрьских празднеств международный форум, чтобы обсудить «меры защиты Советского Союза от опасностей войны». Его итогом должны стать две резолюции – о достижениях СССР и военной угрозе, которые будут иметь характер воззвания к трудящимся всех стран. Подготовленные заранее, они обязаны учитывать настроения гостей, которые должны иметь возможность «вносить приемлемые для нас поправки более или менее свободно». Кандидатуры иностранных представителей, которым дадут ознакомиться с проектами 4–5 ноября, в лучших традициях диктатуры большевиков должны быть заранее согласованы с коммунистической фракцией каждой из делегаций, но провести данное мероприятие следует так, чтобы «не учинять коммунистическую монополию во время этих выборов»[144].

Собравшихся больше всего волновал вопрос, будет ли по итогам конгресса создан особый комитет, который станет постоянно действующей организацией. Гей уклонился от ответа – об этом «мы сможем информировать товарищей только впоследствии, а пока что тянуть делегации к созданию такого комитета не следует»[145]. Были озвучены имена руководящих сотрудников Коминтерна, которые будут курировать делегации тех или иных регионов: Англии и США, германских и романских стран, Скандинавии, восточных стран и колоний[146].

В ходе дискуссии звучали и критические голоса – так, в издаваемых ежедневно бюллетенях для иностранцев подробно описываются задачи будущего Конгресса, в то время как советские люди практически ничего о нем не знают[147]. Каждая из участвующих в обсуждении организаций рассчитывала провести ввиду приезда иностранных партнеров собственную конференцию, что вызвало резкую отповедь В. Б. Ваксова: «Я хотел бы, чтобы наше совещание решило, чтобы не было никаких конгрессов, ни эсперантистов, ни вегетарианцев, потому что если мы начнем отвлекать большинство делегатов от их основной цели и будем их таскать по тысяче конференций, то из этого ничего не выйдет. …Поэтому я предлагаю сразу же это прекратить. Есть только один конгресс – конгресс по борьбе с войной»[148]. Курелла жестко запретил любые конференции до главного Конгресса, оставив мероприятия после его окончания на усмотрение самих организаторов, но только при согласовании с вышестоящими инстанциями. Что касается замечания о дефиците информации в советской прессе, то «дана директива освещать этот вопрос очень немного, а когда мы будем иметь инициативу с низов делегаций, тогда мы с этим вопросом выйдем и в советской печати. Пока же советская печать по этому вопросу ничего или очень мало знает».

Взяв слово, вернувшийся из небытия в работу по подготовке Конгресса Мануильский назвал первым условием успеха тех, кто будет работать с делегатами, свободное владение иностранным языком, вторым – «они должны иметь элементарные познания в тех вопросах, которые сейчас чрезвычайно остро стоят в нашей политической жизни». Его поддержал представитель Центросоюза Э. И. Варьяш: «…мне пришлось много раз принимать разные делегации, и я видел, что переводчики, которые не знакомы с языком, говорят совершенно иное, нежели то, что говорят делегации». Забегая вперед, скажем, что в ходе Конгресса это утверждение многократно подтвердилось.

Что касается второго вопроса, то здесь необходимо не иметь готовые подсказки, а проявлять максимальную гибкость: «Не так важно создать общий справочник, как важно несколько жгучих вопросов разработать так, чтобы это было приемлемо для реформистских делегатов». Наряду с внутрипартийным кризисом к их числу был отнесен и вопрос о безработице, сохранявший на тот момент свою остроту и в СССР. В духе времени решили создать «бюро справок» для возможно быстрой реакции на интересующихся иностранцев – оно должно было заранее подготовиться к каверзным вопросам и собрать все необходимые материалы от соответствующих наркоматов. Его предложили разместить в том же «Мраморном кино» – «это будет вроде центрального штаба, который будет заседать по вечерам».

Гей завершил совещание так, как будто он всю жизнь проработал психоаналитиком: «Главное внимание работающих в делегациях должно быть обращено на то, чтобы инициатива иностранных товарищей имела бы полную возможность проявиться в этой работе, и чтобы те выводы, к которым нам необходимо их подтолкнуть, возникали у них самих, и чтобы все это создавалось путем осторожной и тактической работы с делегациями»[149]. Это была оговорка по Фрейду, будем надеяться, что речь шла все же о «такте», а не от «тактике». Но старые большевики, все еще не остывшие от битв военной эпохи, не могли смириться с ее бесспорным завершением.

Последний аккорд в содержательной подготовке Конгресса поставило Политбюро ЦК ВКП(б) 3 ноября 1927 года. Заседание не стенографировалось, но можно не сомневаться в том, что обсуждение окончательного сценария вызвало оживленную дискуссию. Собравшимся был разослан проект единственной резолюции и дано поручение через день представить свои замечания в комиссию по его окончательному редактированию[150]. Проект был подготовлен в аппарате ЦК и выдержан в духе «ни шага в сторону от генеральной линии». В силу того, что последняя в 1927 году еще не получила зримых очертаний, документ носил перестраховочный характер и вполне мог быть опубликован как передовица «Правды». Очевидно, перед его создателями не стоял вопрос о том, какую реакцию вызовет он у иностранной публики, собравшейся на Конгрессе.

В проекте резолюции указывалось, что спустя всего девять лет после окончания «первой империалистической войны» человечество вновь стоит перед угрозой ее повторения, перечислялись очаги, которые могут обернуться новым мировым пожаром, причем на первое место была поставлена интервенция западных держав в Китай[151]. Единственной причиной, по которой дело не дошло еще до новой схватки, называлось существование Советского Союза. Именно поэтому «господствующие классы империалистических стран стремятся раздавить СССР как барьер против войны между народами».

Проект завершался призывом, обращенным «ко всем трудящимся, честным работникам физического и умственного труда», «превратить грядущую возможную войну в войну угнетенных против эксплуататоров, и в тесном союзе с первым пролетарским государством закрепить дело мира и братства всех народов и их прогресс к новому строю трудящегося человечества, осуществляющего социализм»[152]. Нагромождение пафосных фраз и сумбурная стилистика документа не могли скрыть очевидного факта – представления большевиков о международной политике так и не вышли за рамки ленинского лозунга о «превращении империалистической войны в гражданскую». В 1920 году Зиновьев, когда его спросили, одобрят ли делегаты Второго конгресса Коминтерна наступление Красной армии на Варшаву, ответил коротко: «…представители других стран могут принять по нашему указанию все, что угодно»[153]. Очевидно, что такой же верности ожидали и от друзей Советского Союза.

В нашем распоряжении имеются только поправки к первому проекту резолюции, сделанные Рыковым еще до заседания Политбюро[154]. Глава Совнаркома подошел к делу неформально, поставив себя на место тех, кому придется голосовать за данную резолюцию. Уже первая фраза его замечаний показывала, что он понял замысел предстоящего Конгресса по-бухарински – не как пропагандистскую акцию, а как первый шаг к формированию единого антивоенного фронта. «Я опасаюсь, что такой тип резолюции (по существу большевистская платформа) не сможет объединить вокруг себя те разношерстные круги Западной Европы, которые мы пытаемся привлечь на нашу сторону через настоящую конференцию».

Рыков предложил убрать из резолюции идеологические штампы, сократив ее наполовину или больше. В то же время он посчитал необходимым раскрыть перед делегатами реальные успехи преобразования народного хозяйства СССР на социалистических началах. В результате Конгресс получил второй пункт повестки дня, и дальнейшая работа стала вестись уже над двумя отдельными документами. В архиве сохранился вариант резолюции о достижениях социалистического строительства, подписанный Бухариным, Мануильским, Ягломом и Петровским[155]. Он не датирован и имеет лишь несколько стилистических отличий от окончательного текста, опубликованного в «Правде» на следующий день после завершения Конгресса.

Сам факт отсутствия ясности с ключевыми документами за неделю до его открытия свидетельствовал о том, что финальная стадия подготовки сохраняла характер поспешного экспромта. Решение Политбюро о доработке заключительной резолюции было принято в тот момент, когда подавляющее большинство будущих делегатов уже находились в Советском Союзе. До вынесения проекта на их обсуждение оставались считаные дни.

Горячка в последние дни перед началом Конгресса была связана с тем, что вопрос о приеме иностранных делегаций был переведен в практическую плоскость слишком поздно, только летом 1927 года. Заслушав доклад Петровского на заседании 7 июля, секретариат комиссии ВЦИК предложил ему совместно с секретарем ВЦИК А. С. Енукидзе «рассмотреть вопрос о заграничных делегациях в плоскости реальной возможности их осуществления»[156], что значило определиться с ресурсами и затратами, которые потребуются для организации массового приезда иностранных гостей.

Критерии и механизм отбора на празднование юбилея Октября, которые затем автоматически становились участниками Конгресса друзей СССР, были различными для разных категорий иностранных гостей. Очевидно, что всех кандидатов должен был объединять интерес к происходящему в Советской России. В большинстве случаев это была абстрактная симпатия, реже – готовность помочь и защитить невиданный социальный эксперимент, которому исполнялось уже десять лет. Никого не тащили в Москву насильно, многие шли на сознательный риск, понимая, что подобная поездка вряд ли будет одобрена властями и прессой, формировавшей общественное мнение западных стран, а тем более их собственными работодателями.

Вне конкурса приглашались иностранцы, имена которых были хорошо известны советским людям, – лидеры коммунистического движения в своих странах, писатели левых убеждений, революционеры, уже отбывшие свой срок в «застенках мировой буржуазии». К этой категории относились Клара Цеткин и Анри Барбюс, несколько участников Парижской коммуны 1871 года (Ахилл Леруа, Анри Фуркад, Антуан Ге, Густав Инар) и Германской революции 1918 года. Многие из них постоянно или длительное время жили в Москве, работали в коминтерновских структурах и пользовались всеми привилегиями большевистской номенклатуры, другие, как Анри Барбюс, прибыли в страну уже в сентябре и на протяжении двух месяцев пользовались гостеприимством «рабочих и крестьян», находясь на полном обеспечении Советского государства. Из писателей, пользующихся мировой известностью, но не проявлявших до того особых чувств к Советскому Союзу, в Москву приехал американец Теодор Драйзер. Его «Русский дневник» будет сопровождать читателя на протяжении всей книги. В отличие от обласканного властями Барбюса Драйзер буквально выколачивал полагающиеся ему привилегии, но не шел на компромисс и отказывался надевать «розовые очки».

Для рядовых гостей, прибывавших на октябрьские торжества в СССР, поездка была не совсем бесплатной. Расходы до советской границы должны были нести сами гости, хотя общественникам и партийным функционерам эти суммы нередко компенсировали их собственные организации. Для посланцев «колониальных и зависимых стран», а также для нескольких знаковых интеллектуалов также делались исключения, в каждом случае требовавшие согласования с принимающей стороной.

Отдавая себе отчет в том, насколько затратным (и не только в финансовом плане) будет предстоящее мероприятие, советские власти пытались уже на дальних рубежах отсеивать тех, кто приедет в СССР с критическим настроем. Важную роль здесь играла не столько традиция приема рабочих делегаций, которые были легкоуправляемыми, сколько опыт работы с иностранными гостями, настроения которых невозможно было угадать заранее. Справедливо утверждение, что «без некоторой доли благосклонности в установках гостей эти организованные туры могли бы в перспективе оказаться бесплодными или привести к противоположным выводам»[157]. Для того чтобы сделать правильный выбор, впервые имея дело с тем или иным человеком, решающую роль играли рекомендации тех, кто знал его лично. Правильным шагом в этом направлении был предварительный сбор списков «друзей» от советских организаций, так или иначе вовлеченных в международную деятельность. Их было достаточно много – от проводников коминтерновского влияния до профсоюзных организаций, от творческих союзов до клубов по интересам (эсперантисты, спортсмены, радиолюбители и т. д.).

Особое место в этом спектре занимали Общества друзей новой России, существовавшие в ряде европейских стран. В их руководстве доминировали известные лица из либеральной интеллигенции, многие из них сами прибыли в Москву на юбилей Октября. К их рекомендациям прислушивались, более того, в условиях осеннего цейтнота приглашающая сторона (как правило, это был ВОКС) давала карт-бланш своим зарубежным партнерам на отбор достойных кандидатур, а также организацию их поездки в Россию. Обычно эту роль исполняли функционеры или активисты обществ друзей Советской России, МОПР и Межрабпома, иных организаций, связанных с СССР. В Швейцарии отбор кандидатов был возложен на российского представителя в организации Красного Креста С. И. Багоцкого[158]. В ряде стран, с которыми не было практически никаких отношений, поиском кандидатов занимались частные лица – побывавшие в Москве ученые и даже местные предприниматели.

В ключевых государствах Запада при советских полпредствах работали уполномоченные ВОКС, которые брали на себя эти функции, причем иногда конкурируя и даже конфликтуя с местными активистами. Это радикально облегчало поиск кандидатов и обеспечение их проездными документами, особенно в тех случаях, когда Советская страна принимала на себя все расходы от страны пребывания. Когда в той или иной стране не было ни дипломатов, ни уполномоченных, приглашения передавали через третьи руки – в ВОКС боялись отправлять их обычной почтой, «так как текст приглашения содержит щекотливые денежные темы, которые могли бы навести смущение на буржуазную цензуру и бросить тень на репутацию лиц, приглашаемых нами сюда»[159].

Что касается коллективных рекомендаций (а по ним приехало подавляющее большинство будущих участников Конгресса), то здесь решающую роль играли местные коммунистические партии. Чем значительнее было влияние компартии в той или иной стране, тем более организованным и контролируемым был отбор. Под патронажем их функционеров организовывались собрания, на которые приходили и рабочие – социал-демократы, игнорировавшие запрет со стороны своих партий на любые контакты с коммунистами[160]. Советская пресса заостряла внимание на подобных случаях, трактуя их как проявления «единого рабочего фронта снизу» и живописуя преследования властями тех, кто решился отправиться в СССР.

Нетрудно предположить, что собравшиеся в итоге голосовали за список, согласованный заранее. Но даже в этом случае не обходилось без драматических коллизий. Секретариат ЦК КПГ выражал свое возмущение тем, что огромная работа партии по отбору кандидатов для голосования, которая велась в согласии с представителем ВЦСПС Я. К. Ягломом, была попросту перечеркнута агитпропом ИККИ, который отправил в Берлин совершенно другой список. «Мы получили от вас три списка, и каждый противоречит друг другу. Сколько еще будет директив, противоречащих друг другу? Так вести работу абсолютно невозможно»[161].

Впоследствии бюрократический хаос только усилился, и ЦК германской компартии ультимативно потребовал от Комиссии сдержать свое слово и принять делегацию из 17 ветеранов войны. Эта цифра была согласована в ходе переговоров между Москвой и Берлином с большим трудом, так как всего на собраниях было выдвинуто 60 кандидатур, и лишь отобранные руководством КПГ счастливчики получили официальное приглашение на октябрьские торжества. В последние дни перед своим отъездом (он был назначен на 25 октября) ветераны выступали на собраниях, организованных местными отделениями КПГ, давали обещания рассказать по возвращении о реальном положении дел в новой России. Однако в самый последний момент квота без объяснения причин была урезана Москвой почти втрое. «В партии будет настоящий скандал, если мы теперь отправим только шестерых. ЦК вчера единогласно решил настоятельно просить вас принять всех 17 товарищей. Если бы они были просто отобраны нами, мы могли бы им отказать, но после того, как они приняли участие в (агитационной. – А. В.) кампании, пойти на это совершенно невозможно»[162].

В отличие от германской английская компартия не имела серьезного влияния в рабочем классе своей страны, и отбор кандидатов на поездку в Москву проводился на профсоюзных собраниях. Открытая процедура отбора накладывалась на традицию ознакомительных поездок в Россию, заложенную лейбористами еще в начале 1920‑х годов[163], сказывалась и общая атмосфера толерантности по отношению к иному мнению, которая отличала рабочее движение Великобритании. Поэтому в делегацию попали функционеры тред-юнионов и Лейбористской партии, стоявшие на леворадикальных позициях. Накануне Конгресса «Огонек» посвятил целую страницу описанию того, как один из участников рабочей делегации лишился работы и решил вернуться в СССР, воспользовавшись благотворительностью виконтессы Нэнси Астор, члена парламента от партии консерваторов, которая оплатила ему билет до Ленинграда. Там он обрел свою новую родину, став ударником на Путиловском заводе[164]. Несмотря на пропагандистскую обработку, подобные истории в 1920‑е годы не были чем-то уникальным, и их число резко увеличилось с началом мирового экономического кризиса.

Советские дипломаты за рубежом оказывали всяческое содействие «идейно близким» гостям, направлявшимся в СССР. Речь шла прежде всего о рекомендациях для поездки в Москву лично знакомых полпредам людей, такие письма поступили от глав советских дипломатических миссий во Франции, Мексике, скандинавских странах. Оказывались важные технические и визовые услуги. Например, полпредство в Берлине выдало въездные визы совершенно незнакомым людям, прибывшим из Латинской Америки. Там же «членам делегации ветеранов германской компартии» было выписано удостоверение, освобождавшее их от досмотра багажа и обложения его таможенными пошлинами[165]. В Берлин за визами приходилось обращаться и бельгийцам, поскольку их страна не имела дипломатических отношений с СССР[166]. Через Берлин вел телеграфную переписку с Москвой профессор Шах из Бомбея – он был крайне важен как представитель колониальной страны, и после его вежливого отказа ВОКС срочно занялся подысканием замены[167]. Там, где не было уполномоченных ВОКС, как, например, в Бурятии, приглашения для участия в Конгрессе направлялись агенту НКИД, в данном случае в Верхнеудинск. Его коллеги в Баку и Владивостоке контролировали приезд в Россию персидской и японской делегаций.

Многие деятели национально-освободительного движения, известные только у себя на родине, равно как и некоторые западные интеллектуалы, были напрямую рекомендованы советскими дипломатами в соответствующих странах. В данном случае речь шла не о партийной принадлежности, а о возможности того или иного деятеля выступить в качестве агента «мягкой силы», хотя сам этот термин был введен в научный оборот гораздо позже. Здесь тесно переплетались личные симпатии и идейная близость, иногда дело доходило до прямой опеки над тем или иным деятелем науки или культуры.

В прессе и официальной переписке речь неизменно шла о приглашении «трудовой интеллигенции», хотя ни первая, ни вторая часть этого понятия никак не раскрывались. Хотя об «интеллигенции» как феномене русской культуры XIX века на Западе слышали, на себя данный термин не распространяли. Его использование было признаком коминтерновской пропаганды, которая не скрывала своих предубеждений по отношению к людям умственного труда даже после того, как было принято принципиальное решение о приглашении на Конгресс выдающихся деятелей науки и искусства. Оно рассматривалось как временная уступка пролетарскому интернационализму, связанная с их влиянием на общественное мнение западных стран. Интеллектуалы противопоставлялись «массам», которые в случае агрессии гарантированно встанут на защиту Советского Союза.

Даже твердолобые идеологи признавали, что в условиях военной угрозы все средства хороши: «В этой связи приобретают значение и делегации интеллигентов, от переоценки которых нас оберегают не только наш классовый материалистический подход, но и опыт классовой борьбы и революций. Основной причиной сочувственного отношения интеллигенции к СССР является если не осознание, то интуитивное понимание того, что кризис капитализма и буржуазного строя влечет за собой кризис и разложение науки и культуры»[168]. В этих словах нашло свое отражение типичное для коммунистов недоверие к потенциальным союзникам, которое выразилось и в перестраховочном подходе к отбору индивидуальных друзей. Советская пресса, напротив, выдвигала на первый план позитивные моменты ожидаемой встречи друзей: «Знаменательно, что в праздновании юбилея будут участвовать и те слои буржуазной интеллигенции, которые в нынешнюю эпоху буржуазного вырождения и одичания считают себя носителями идей равенства и справедливости»[169].

Несмотря на все усилия советских представителей за рубежом и местных активистов, ставка на приезд в Москву известных личностей из интеллектуальной элиты западного мира не сработала в полной мере – к десятой годовщине своего существования Советская Россия потеряла блеск новизны, эпоха нэпа воспринималась за рубежом как медленный откат к привычным на Западе устоям хозяйственной и политической жизни. Естественно, это сказывалось и на «качестве приглашаемого материала», как отмечалось в переписке ВОКС. В условиях осенней спешки, когда действовало правило «ну хоть кого», на первое место выдвинулись личные знакомства и рекомендации, но даже они не давали полной гарантии лояльности приглашаемых лиц.

Так, Панаит Истрати, румынский писатель греческого происхождения, писавший на французском языке, прибыл в СССР вместе с советским полпредом Х. Г. Раковским, высланным из Франции после дипломатического скандала[170]. Уже в Москве тот познакомил Истрати со своими соратниками из «объединенной оппозиции», и тот встал на их платформу. Во время Конгресса Истрати ничем особенным не выделялся, давал интервью, выдержанные в духе стандартных восторгов. Более того, после его завершения он еще больше года путешествовал по России, тратя щедрые гонорары, полученные за публикацию своих произведений (рубли запрещалось вывозить из страны, а на доллары их меняли только по особому разрешению властей). Вернувшись во Францию, он написал книгу-разоблачение и влился в ряды людей, которых на коминтерновском новоязе называли «ренегатами»[171]. Досталось в ней и «попутчикам» из числа западных интеллигентов, прибывшим на Конгресс, – Истрати назвал их корыстными и малодушными людьми, падкими на почести и привилегии: «Должность президента одной из зарубежных секций „Друзей СССР“ не обогатит человека, не накормит его, но она всегда обеспечит вам при случае большое бесплатное путешествие или какие-никакие авторские права»[172].

На самом деле в мотивации этих людей, как правило достаточно обеспеченных, доминировали иные мотивы. На первом месте находилась «езда в незнаемое», желание получить новые впечатления, которые дадут толчок научному поиску или художественному творчеству. Они искали в «дивном новом мире» не отдохновения, а вдохновения. «Избирательное восприятие в комбинации с психологической проекцией позволяло почти полностью отрицать то, чем была объективная реальность»[173]. Эти слова Холландера про «последних могикан буржуазного гуманизма», пусть и навеянные логикой холодной войны, бесспорно содержат в себе здравый смысл. Критически настроенные к ценностям западного общества, эти люди обращали свои взгляды на восток, примеряя на себя те «розовые очки», которые являлись фирменным аксессуаром интеллектуальных попутчиков советского эксперимента.

Конечно, нельзя списывать со счетов и корыстные, точнее, материальные мотивы некоторых из интеллектуалов, приехавших в Москву. Эпоха, когда огромным спросом читателей пользовались описания путешествий в иные миры, в экзотические страны, постепенно заканчивалась – но она еще не закончилась. Советский Союз был одним из таких миров, который с каждым годом все более отдалялся от западноевропейских канонов. Это подогревало читательский спрос, и книги побывавших там стали особым жанром научно-популярной литературы[174]. «Русский дневник» из уникального названия книги стал удачной торговой маркой. Для того чтобы удивить читателя чем-то новым, мало было запастись туристским ваучером и сесть в поезд. Нужно было показать себя человеком, симпатизирующим власти большевиков, найти влиятельных покровителей в советских ведомствах или как минимум среди работавших в России западных дипломатов. Хотя поток «литературных флибустьеров» постепенно иссякал, первый юбилей Российской революции вновь обещал пусть временное, но оживление позитивного интереса к ее истокам и итогам.

Случай с Истрати был скорее исключением, подтверждающим правило, – и дал в руки историков крайне субъективный, но весьма содержательный источник. Приглашающие организации тщательно отбирали кандидатуры, достойные принять участие в праздновании октябрьского юбилея. Среди критериев отбора на первом месте стояла «знаковость» той или иной фигуры, ее общественная и политическая активность, а также узнаваемость в общественной жизни как своей страны, так и в «мировом масштабе». Первыми из немцев в предложениях ВОКС были названы Альберт Эйнштейн и Генрих Манн. Применительно к США речь шла о Нильсе Боре и Эптоне Синклере. Что касается англичан, то назывались имена Герберта Уэллса, Джона Мейнарда Кейнса и Бернарда Шоу. В письме, адресованном Ллевелин Дэвис, председателю Общества культурных связей между народами Британского сообщества и СССР, указывалось, что в случае отказа этих лиц ей следует телеграфом сообщить в Москву об альтернативных кандидатурах[175].

Вторым по значимости критерием было отношение к Советской России, причем солидарность с идеологией большевизма в данном случае отходила на второй план. Поэтому в Германии среди первоначального списка кандидатов оказалось немало «правых», т. е. тех общественных и политических деятелей, которые на дух не переносили диктат Антанты, жили мечтой о реванше и видели Россию «естественным союзником», согласно заветам Бисмарка. Присутствовал в этом списке и профессор Отто Хётч, не отличавшийся симпатией ни к царскому самодержавию, ни к диктатуре большевиков, но рисовавший в своих книгах весьма объективные образы старой и новой России[176].

Важным фактором, определявшим выбор ВОКС, были произведения того или иного писателя или журналиста после предыдущих посещений Советской России, которые должны были находиться в диапазоне от осторожного позитива до безудержного восторга. Профессор Альфонс Гольдшмидт, секретарь Германской лиги прав человека, уже в 1920 году по итогам пребывания в СССР написал книгу «Организация советского хозяйства», увидев в экономике военного коммунизма радужные перспективы. Его соотечественник Артур Холичер, который запомнился многим участником Конгресса своей пышной фигурой, до того уже три раза побывал в Москве и Ленинграде, общался с Радеком, Зиновьевым и Крупской[177].

Ему было с чем сравнивать достижения Советской России – во время своей первой поездки на заре нэпа он был вынужден довольствоваться кашей «непонятного вида и содержания» и нередко «впадал в грех», покупая себе продукты на черном рынке[178]. Холичер писал в жанре путевых очерков и не скрывал своей убежденности в привлекательности пути, проложенного большевиками. Свою книгу о пребывании в европейских столицах, выдержанную в мрачных тонах, он завершил словами: «Идея „Москва“ будет жить, пока не станет общим достоянием человечества»[179]. Понятно, что таких друзей ждали в этом городе с распростертыми объятиями.

Еще одним, не совсем обычным критерием была установка на максимальное увеличение числа стран, представленных на будущем Конгрессе. Его подготовительные документы показывают, насколько тщательно велся подобный подсчет, хотя и отсутствуют данные о том, что организаторам была задана определенная верхняя планка. Для улучшения статистики в число делегатов записывали людей, переехавших из колоний в метрополию или просто давно покинувших свою родину и поселившихся в Европе. Так, молодой марокканец Ахмед Матар давно уже жил в Германии, участвовал в политических акциях КПГ и при содействии Межрабпома был приглашен в Москву. Но там выяснилось, что обратно в Европу его уже не пустят, и пригласившая его организация ходатайствовала о приеме Матара на учебу в Университет народов Востока[180]. В поезде, который вез участников будущего Конгресса из Берлина, немецкий писатель заметил «знакомые лица, которые я уже видел весной во время Антиколониального конгресса в Брюсселе»[181]. В число делегатов попали и иностранцы, постоянно жившие в СССР. Чтобы повысить количество представленных стран, предлагались весьма нестандартные решения. Представительство Танну-Тувинской республики, состоявшее из трех человек и находившееся в Москве, в полном составе было оформлено как делегация этого государственного образования[182].

Инстанцией, дававшей последнее добро на приглашение того или иного общественного и политического деятеля, являлась политическая полиция – ОГПУ, курировавшая в то время и советскую контрразведку[183]. Разоблачение «агентов мировой буржуазии» в любых обличьях являлось одним из идеологических стержней диктатуры большевиков. В переписке со своими ближайшими сотрудниками, и прежде всего с ответственным секретарем и членом правления ВОКС И. Г. Коринцом[184], О. Д. Каменева избегала этой аббревиатуры, предпочитая говорить о компетентных органах, соответствующих инстанциях и т. д. Хотя Л. Б. Каменев к 1927 году давно уже впал в немилость, будучи видным деятелем «объединенной оппозиции», его жена все еще имела возможность запросить мнение знакомых ей лидеров ВКП(б) в неформальном общении.

Отложившаяся по отдельным странам переписка, детально представленная в фонде ВОКС, дает нам наглядное представление о том, какое значение придавали организаторы Конгресса поиску лиц, обладавших международной известностью и в то же время демонстрировавших симпатии к СССР. В данном случае исчез классовый подход – как светила науки, так и литературных гениев никак нельзя было отнести к пролетариям. Вероятно, с этим связано отсутствие директивных документов, которые позволили бы реконструировать общий алгоритм поиска «настоящих друзей». Остается путь от частного к общему, и мы в первую очередь обратимся к германскому кейсу, достаточно обширному и в то же время типичному.

Имея в Берлине уполномоченного своей организации, председатель ВОКС тем не менее обратился за советом по поводу подходящих кандидатур напрямую к советскому полпреду Н. Н. Крестинскому, однако тот не посчитал нужным брать на себя ответственность за подбор делегатов будущего Конгресса. В результате переписка по данному вопросу спустилась на нижний этаж дипломатической номенклатуры – ее вели секретари полпредства И. Л. Лоренц и И. С. Якубович, по линии ВОКС – Коринец и Райвид. Следует отметить, что первые трое служили в миссии Иоффе – первого дипломатического представителя Советской России в Германии в 1918 году, поэтому служебная коммуникация между ними действовала безотказно[185].

В списке, который 22 августа подготовил Райвид и который был одобрен Крестинским, фигурировало около 50 человек. В нем отсутствовали дружественно настроенные к России политики (среди таковых значился бывший рейхсканцлер Г. Лютер, депутат рейхстага профессор О. Хётч, адвокат СДПГ К. Розенфельд) и в то же время перечислены деятели искусства с партбилетом КПГ, которых следовало обязательно пригласить[186]. Список открывал Альберт Эйнштейн, вслед за ним были названы еще около 30 профессоров, в основном гуманитарной направленности, а также активисты Германского общества друзей новой России[187]. Вскоре пришел ответ из Москвы со встречным списком, в котором все же оказались два «политика» (Хётч и Розенфельд), специалист по изучению России (Шмидт-Отт), два журналиста и Альберт Эйнштейн. Попытка Райвида внести в радикально сокращенный список свои коррективы ни к чему не привела. Впрочем, и Эйнштейн, и Хётч, которых он решительно отводил, не поехали в Москву по иным причинам.

Но вскоре отвергнутые им кандидатуры стали вновь всплывать в переписке, поскольку за приглашениями «первых лиц» постоянно следовали отказы[188]. Так, 17 сентября Москва согласилась с отводом Хётча, поскольку «мы сегодня получили категорическое указание со стороны компетентного учреждения не приглашать его ни в коем случае»[189]. Тот факт, что отбор «друзей» был поручен не общественнику из немцев, а советскому чиновнику средней руки, да еще и с непомерными амбициями, привел к весьма скромному, если не сказать плачевному результату. Райвиду удалось отстранить Мюнценберга от приглашения «индивидуалов» из Германии, хотя большинство из них сотрудничали именно с последним. Конкуренция двух функционеров к осени 1927 года достигла своей высшей точки, о чем свидетельствует нескончаемый поток жалоб уполномоченного ВОКС в Москву.

К 1 октября предварительный список приглашаемых был согласован в переписке между Москвой и Берлином, хотя никто из отобранной семерки еще не знал о том, что вошел в число счастливчиков. ВОКС направил пригласительные билеты с важной ремаркой: «Ввиду того, что только эти именно лица согласованы с подлежащими учреждениями, просим Вас проследить за тем, чтобы билеты были выписаны правильно и переданы адресатам»[190]. Райвид немедленно связался с каждым из семерых, но это породило новые проблемы. Забегая вперед, скажем, что четверо из семерки по тем или иным причинам так и не прибыли на октябрьские торжества. Начался поиск достойных замен, причем в условиях жесткого цейтнота. Уже 8 октября приглашения были высланы поэту Э. Толлеру, который когда-то был одним из лидеров Советской республики в Баварии, и А. Т. Вегнеру – писателю и журналисту, много писавшему для левой прессы. Последний даже выразил готовность оплатить свою поездку самостоятельно, так как после Москвы собирался поехать в Ереван (по ее итогам он написал самый известный травелог о России 1927 года на немецком языке).

В документах зафиксировано несколько случаев, когда немецкие интеллектуалы самостоятельно обращались за приглашением, перечисляя свои заслуги и достижения. Вилли Самаритер из Берлина прочитал в газете КПГ «Роте фане» о предстоящем выезде делегаций и написал марш, озаглавленный «Десять лет стройки». После просмотра партитуры специалистами самодеятельному композитору отказали в признании[191]. Есть всего один пример отказа человеку, получившему рекомендацию от хорошо известного в Москве общественного деятеля Веймарской Германии. Речь идет о будущем нобелевском лауреате Карле фон Осецком, который позже станет одной из первых жертв нацистского режима. В своем письме, адресованном Каменевой, он написал, что хотел бы направить в Москву свою коллегу[192], справедливо заметив, что руководимый им журнал «Вельтбюне» «является ведущим еженедельником левой направленности в Германии»[193].

Отказ ВОКС со ссылкой на то, что письмо из Берлина пришло слишком поздно, был скорее отговоркой – переговоры с желательными для советских властей интеллектуалами велись до последних дней октября. Скорее здесь можно предположить политический подтекст – «Вельтбюне» печатал на своих страницах памфлеты самых ярких пацифистов Германии, и его антивоенная риторика могла оказаться неуместной на Конгрессе. Так известный публицист и правозащитник, погибший накануне Второй мировой войны в нацистском концлагере, стал единственным из знаковых общественных деятелей, кто лично попросил о приглашении на октябрьские торжества для представителя своего журнала, но так и не получил его.

Германский кейс в полной мере отражал общую тенденцию в отборе «индивидуалов» для участия в Конгрессе. В ответ на первую волну приглашений, которая пришлась на начало осени, последовала сопоставимая с ней волна отказов. Известные писатели и ученые ссылались на то, что график их зарубежных поездок давно составлен (некоторые из них находились вне своих стран, и письма до них добрались с большим опозданием) и отказ от него будет связан с серьезными финансовыми потерями. Профессора сообщали, что не могут покинуть кафедру в разгар семестра. Сказывалось и то, что в приглашении шла речь о «нескольких неделях» – таким запасом времени востребованные люди, привыкшие к строгому распорядку жизни, не располагали. Находившийся в первой семерке директор Института социальных исследований во Франкфурте-на-Майне К. Гринберг после долгих переговоров отказался, сославшись на проблемы со здоровьем[194]. Были и другие мотивировки, но среди них не было политических аргументов – проверенные заранее кандидаты если и не являлись надежными друзьями, то уж точно не относили себя к числу врагов СССР.

Одной из наиболее удачных замен «последнего часа» стало приглашение на октябрьские торжества Драйзера. Первоначально в списке лиц, приглашаемых из США, на первом месте находился другой не менее известный писатель – Э. Синклер[195]. Дипломатический агент в США Б. Е. Сквирский, одновременно выполнявший функции уполномоченного ВОКС, не спешил с ответом, о чем свидетельствует вал телеграмм, направлявшихся на его адрес в Вашингтон. С начала октября завязалась активная телеграфная переписка, из которой следовало, что из шести приглашаемых Франк Гольдер уже находился в Москве, остальные либо все еще были в отпуске, либо ответили отказом.

В условиях крайнего дефицита времени к поиску подходящих кандидатур в США подключились другие лица, выполнявшие роль неофициальных представителей советских и коминтерновских организаций. На Драйзера вышел агент Межрабпома Г. Биденкап, встреча состоялась 11 октября, и последний сразу же взял быка за рога. На вопрос писателя, что он должен сделать для того, чтобы отправиться в Москву, последовал лаконичный ответ: «Ничего, что может стоить вам денег»[196]. Драйзеру не могло не польстить, что, в отличие от остальных гостей, расходы которых покрывались лишь от советской границы, ему обещали оплатить все, включая путь в Европу. Особый вес гостя подтверждался тем, что приглашение ему было подписано Каменевой и заместителем наркома иностранных дел М. М. Литвиновым.

Оговорив себе полную свободу действий в России («Меня не интересуют ни празднования, ни съезды»), Драйзер уже 19 октября поднялся на пароход «Мавритания», где его соседом и собеседником оказался мексиканский художник Диего Ривера. В Берлине (где он заболел тяжелым бронхитом и даже собирался вернуться домой) писателю дали дельный совет: в России следует «наслаждаться различиями, а не удобствами». Этот совет впоследствии полностью подтвердился. Первым из архивных документов в фонде ВОКС, касающихся приезда Драйзера, является телеграмма о том, что он 4 ноября прибывает в Москву[197]. В этот день на Виленском вокзале гремел «Интернационал» и собралась толпа демонстрантов – но не в честь писателя (который, несомненно, был бы польщен таким приемом): просто тем же поездом прибыла делегация французских рабочих. Продолжая вести подробный дневник своего путешествия, Драйзер записал свои первые впечатления от Москвы: «Интернациональная азиатская жизнь с некоторой примесью европейской. Всюду нелепость, обветшание и ветхость…»[198]

В отличие от рабочих групп, для которых связующим звеном с советской действительностью служили русские «руководы», писателя сразу окружили американцы – корреспонденты газет и прибывшие ранее делегаты, заселившиеся в тот же «Гранд-отель». Вслед за ними появились представители ВОКС и Межрабпома. В короткой схватке победил Биденкап, который тремя неделями ранее и соблазнил Драйзера на столь масштабную поездку. Экскурсионная программа, начатая под его руководством, привела обоих в Бутырскую тюрьму. Можно не сомневаться, что гостям были представлены заключенные, ставшие символами «советской перековки», среди них были агент царской охранки и священник-убийца. Их воспевания тюремной жизни оставили Драйзера равнодушными, а вот целая буханка белого хлеба, которую давали каждому заключенному в честь годовщины Октября, попахивала для него потемкинскими деревнями[199].

Отказы иностранных профсоюзов от присылки рабочих делегаций для участия в октябрьских торжествах содержали жесткие формулировки. Как правило, эти профсоюзы находились под влиянием социал-демократических партий своих стран, в отношении которых осенью 1927 года усилилась волна откровенно враждебной критики. Следует отметить, что ее инициатором выступал тот же Бухарин, стоявший у истоков тактики «класс против класса». Враждебную позицию заняли ключевые профсоюзные объединения стран, образовавшихся на осколках Российской империи. Профсоюз польских железнодорожников отказался от приглашения «по принципиальным соображениям», в таком же ключе были выдержаны ответные письма от отраслевых профсоюзов Латвии[200].

В небольших странах Европы, где не было сильных рабочих организаций, указывали на то, что перегружены текущей работой либо не имеют достаточных средств для того, чтобы оплатить поездку до советской границы[201]. Отказы прислали национальные и отраслевые профсоюзы, входившие в Амстердамский интернационал, находившийся под патронажем социалистов. Германский и бельгийский союзы транспортников заявили, что «принципиально отклоняют» контакты с организациями, находящимися под контролем Коминтерна, потому что вынуждены «ежедневно бороться против сильных и злобных атак тех людей, которые под прикрытием коммунизма создают больше препятствий, чем помощи для Русской революции»[202]. Шуцбунд, военизированная организация австрийской социал-демократии, объявил, что не отправит свою делегацию в Москву, потому что будет праздновать годовщину Октября в Вене вместе со своей партией[203]. В нескольких отказах содержалось пожелание, чтобы нынешняя размолвка между российскими и европейскими рабочими была преодолена и международное рабочее движение смогло «изжить брешь», образовавшуюся в результате раскольнических действий Профинтерна[204].

В ВЦСПС приглашение рабочих делегаций курировала Комиссия внешних сношений (КВС) во главе с Ягломом, которой пришлось вести обширную переписку и с приезжавшими, и с принимавшими организациями. ЦК отраслевых профсоюзов также пытались взять в свои руки приглашение зарубежных партнеров, с которыми их связывали порой весьма оживленные контакты. Однако КВС 20 сентября 1927 года строго напомнила о своем приоритете: «Соответствующими организациями уже утвержден план приглашения, а также количество приглашаемых к торжествам рабочих», а посему во избежание «политических и технических осложнений» все кандидатуры иностранных гостей должны были заранее согласовываться с комиссией[205].

В приглашениях, которые направлялись за рубеж по линии ВЦСПС, не фигурировали конкретные фамилии, даже известных деятелей. Проверка их на лояльность была попросту невозможна, сам факт готовности поехать в СССР считался ее лучшим доказательством. Советская сторона настаивала, чтобы делегации были массовые, строгих требований к профессиональному или партийному составу не предъявлялось. До прибытия той или иной делегации в Ленинград или Москву принимающая сторона знала только приблизительное число входивших в нее рабочих; случалось, что некоторые из них не имели даже въездных виз[206]. Было решено, что примерно половина иностранцев, приехавших по линии ВЦСПС (200 человек), отправится на октябрьские торжества в Ленинград и Харьков.

Местные комитеты советских профсоюзов наперебой приглашали иностранцев к себе в гости, причем делалось это в достаточно стандартной форме, выдававшей реакцию на импульс, шедший сверху: «Рабочие и служащие Чувашской республики весьма рады будут видеть своих иностранных товарищей, поделиться своими достижениями за десять лет»[207]. Аналогичные запросы поступали из самых далеких уголков Советской России – Архангельска и Ашхабада, Бурятии и Республики немцев Поволжья, причем особо подчеркивалось, что местные рабочие будут рады видеть «гостей из колониальных стран».

В переписке с иностранными организациями самым объемным оказался блок документов, касавшихся приглашения рабочих делегаций из США. В отличие от европейских стран, где можно было опереться на соответствующие компартии или профсоюзную оппозицию, находившуюся под контролем коммунистов, крупнейшие профсоюзы США занимали резко антисоветскую позицию, и контакты с ними не поддерживались. В поисках обходных путей КВС ВЦСПС обращалась к различным благотворительным и просветительским обществам, работавшим преимущественно среди рабочих-иммигрантов.

В отличие от социально гомогенных рабочих делегаций, в которые попадали представители одной страны (а в случае больших делегаций разбивались на несколько групп, программы которых различались), иностранцы, приглашенные тем или иным советским ведомством, формировали отдельную группу, несмотря на наличие в ней представителей разных стран. Такой принцип, удобный и оправданный с бюрократической точки зрения, порождал серьезные проблемы на практике, и речь шла прежде всего о языковом барьере. При посещении тех или иных мероприятий группу должны были сопровождать от трех до пяти переводчиков, что увеличивало и без того запредельную нагрузку на них в дни октябрьских торжеств. Вопреки идеологически комфортному интернационализму «отраслевой» подход в работе с делегациями порождал огромное число организационных неурядиц и даже провоцировал конфликты, которые подавались как «проявления национальной ревности».

Итоги отбора внушали уважение к организационным усилиям советских и коминтерновских ведомств. Всего на Конгресс прибыли 947 иностранцев, более половины из них были членами рабочих делегаций, четвертую часть в них составляли члены партий, входивших во Второй интернационал, а потому считавшихся злейшими врагами коммунистов. В. Б. Ваксов, руководивший англо-ирландской делегацией, в пропагандистской брошюре по итогам Конгресса задавал читателям риторический вопрос: «Но может быть это серая масса, несознательные рабочие, соблазнившиеся возможностью прокатиться и отдохнуть от тяжелых трудов?»[208] Правильный ответ на него не вызывал у автора никаких сомнений.

Он с удивлением констатировал, что в числе делегатов из Великобритании оказался неназванный председатель профсоюза строителей, секретарем которого состоял Джордж Хикс, участвовавший в роспуске Англо-русского комитета осенью 1927 года и ставший одиозной фигурой в советской пропаганде. Но это не было промахом в отборе друзей СССР. «Определенная группа деятелей английского профдвижения всячески старалась выяснить, как можно восстановить связь и хорошие отношения между британским и советским профдвижением»[209]. Это находит свое отражение в письмах, которые отраслевые тред-юнионы отправляли в СССР в ответ на приглашения принять участие в Конгрессе друзей. Даже в случае отказа от участия они говорили о трагическом разрыве и необходимости как можно скорее восстановить разрушенные профсоюзные связи.

Напротив, присутствие на нем нескольких пацифистов являлось вынужденной уступкой господствовавшим в послевоенной Европе настроениям. «Разные люди были на конгрессе. Там были и пацифисты, которым нечего было сказать, ибо нет пацифизма в природе капитализма, не может быть его и у пролетариата. Ни к чему было говорить о нем на конгрессе»[210]. Действительно, ни одного выступления против войны как таковой в материалах Конгресса не зафиксировано. Напротив, речь шла лишь о том, чтобы в случае грядущего военного конфликта выбрать правильную сторону фронта.

Даже если не брать в расчет иностранных гостей, уже находившихся в Советском Союзе, или тех иностранцев, которые жили тут постоянно, в течение двух-трех недель накануне октябрьских торжеств ожидался приезд более тысячи человек. Статистика умалчивает о том, принимались ли в расчет жены, сотрудницы и любовницы делегатов будущего Конгресса, но безусловным лидером по числу приехавших с ним домочадцев был глава Индийского национального конгресса Мотилал Неру, отец Джавахарлала, которому он в скором времени передаст свое политическое наследство[211].

Со столь массовым приездом иностранных гостей на одно конкретное мероприятие Россия (как дореволюционная, так и советская) еще не сталкивалась. Правда, в Москве и Петрограде состоялось уже пять конгрессов Коминтерна, причем один из них продолжался более месяца, однако сравнивать их масштаб с предстоявшим международным форумом не приходилось. В коминтерновских конгрессах принимало участие от 200 до 500 делегатов, пребывание которых ограничивалось столицами и залом заседаний Большого Кремлевского дворца. Все они были руководителями, функционерами и активистами компартий, спаянными большевистской дисциплиной и идеологическим кредо. Здесь же речь шла о достаточно пестрой компании, объединенной симпатиями к Российской революции и социалистическому эксперименту. Между приездом первых делегаций и отъездом последних прошло около двух месяцев, не говоря уж о том, что ознакомительные поездки «индивидуалов» затягивались на несколько месяцев (Теодор Драйзер), на полгода (Диего Ривера) и даже на целый год (Панаит Истрати).

Следует помнить, что Россия на тот момент еще не полностью оправилась от последствий Гражданской войны и ее государственная система, которую внешнему миру преподносили как «диктатуру пролетариата», находилась в процессе становления. Нэп избавил страну от голода, проходило быстрое восстановление сети гостиниц и ресторанов, хотя и на их работу накладывал свой отпечаток социалистический посыл новой власти («Пиво только членам профсоюза»). Рыночные отношения причудливо переплетались с элементами административно-плановой экономики, что находило свое отражение, например, в обеспечении делегатов бесплатными проездными документами («литерами»), льготными билетами в театры и прочими приятными привилегиями. Их собственные ожидания были предписаны им советской прессой еще до начала Конгресса:

Для простых россиян нэп выглядел иначе – высокие цены в кооперативных магазинах, возвращение неограниченной эксплуатации в частном секторе и сдельной оплаты в государственном, произвол некомпетентной партбюрократии в центре и на местах, нарастающий дефицит жилья в крупных городах и новых промышленных центрах. Во всех этих приметах новая Россия не так уж отличалась от старой. В воспоминаниях даже самых позитивно настроенных иностранцев фигурировали воришки и беспризорники, потерянный багаж и пропавшие при регистрации паспорта. Сетования принимающей стороны на то, что все это является «проклятым наследием старого мира», убеждали далеко не каждого, но подавляющее большинство делегатов отдавало себе отчет в цивилизационной отсталости России, которую невозможно было преодолеть в несколько лет.

Хозяева могли опереться только на опыт приема иностранных рабочих делегаций, посещавших Советскую Россию в годы нэпа. На октябрьские торжества пришлась уже третья волна таких поездок, проведенных германскими коммунистами[213]; экскурсии в СССР организовывали и английские тред-юнионы совместно с Лейбористской партией. «Братья по классу» с пониманием относились к детально регламентированной программе мероприятий, формальности «дружеских вечеров» и ненавязчивому сервису гастрономических учреждений. Принимающая сторона не жалела сил для того, чтобы все прошло без сучка без задоринки, заранее определяя общую диспозицию, расставляя по местам кураторов и сопровождающих, готовя резервы на случай возможных прорывов. О том, что все это выглядело как досконально продуманная военная кампания, свидетельствуют не только планы и отчеты хозяев, но и впечатления их подопечных[214].

Этой же логике следовала организация приема рабочих и крестьянских делегаций, прибывавших на октябрьские торжества. Кураторы высшего уровня были закреплены за делегацией в целом (немцев опекали от имени Коминтерна Бела Кун и Вилли Мюнценберг), они обеспечивали общий идеологический контроль, не вникая в технические мелочи. На противоположном конце иерархии находились люди, постоянно работавшие с той или иной группой (их называли «руководами»), отвечавшие на спонтанно возникавшие вопросы и пожелания гостей, решавшие организационные и бытовые проблемы по мере их возникновения. Последними занимались специально назначенные коменданты гостиниц, где жили иностранцы, и даже коменданты вагонов, в которых они передвигались по стране.

«Азия начинается на Силезском вокзале» – так озаглавлена первая глава книги Карла Шлегеля, посвященной «русскому Берлину» межвоенных лет[215]. Действительно, этот вокзал (позже его назовут Восточным) являлся «первой станцией для всех пассажиров, следовавших из Российской империи в Европу». Не менее важную роль играло и движение в обратном направлении. После нескольких лет, когда граница между Германией и Россией была тождественна линии фронта, Берлин вернул себе роль моста между двумя цивилизациями. В последние дни октября на вокзале было настоящее столпотворение – «повсюду в толпе можно было видеть китайцев и индусов. Служащие не могли отвести взгляд от тонких лиц со сверкающими глазами». Пограничник, посмотрев на паспорта с советской визой, попытался образумить отъезжающих: «Вы все собираетесь в Россию?.. И вы действительно не боитесь?»[216] Вегнер имел все основания назвать поезд, направлявшийся в Москву, «ковчегом на колесах».

Делегаты из европейских стран прибывали в Россию двумя путями – морем до Ленинграда или по железной дороге, въезжая в Россию через станцию Негорелое в 50 километрах к западу от Минска. После подписания Рижского мира с Польшей эта станция стала пограничной, и здесь пассажиры, прибывавшие из‑за рубежа, пересаживались в вагоны с более широкой колеей. Пересадка длилась несколько часов и определенно имела символическое значение. Именно в этот момент члены делегаций получали первую возможность познакомиться с советским гостеприимством. Как и все остальное, оно было расписано до мелочей. С середины октября на станции находились представители ВОКС и ВЦСПС, которые должны были оперативно решать любые возникавшие вопросы (визы, билеты до Москвы, провоз багажа и т. д.), чтобы обеспечить скорейший транзит делегатов.

Политическое руководство приемом иностранцев на границе было возложено на секретаря ЦК компартии Белоруссии Вильгельма Кнорина, латыша по национальности. Полученная им инструкция (под грифом «Совершенно секретно, лично») подразумевала организацию торжественной встречи «у пограничной арки», причем эта процедура разбивалась на два потока – рабочие и крестьяне, для которых устраивался митинг с местными трудящимися, и «официальный (разумеется, без участия рабочих организаций) прием на ст. Негорелое направляющихся на празднование в Москву отдельных представителей ученого и буржуазного мира»[217].

Письмо из Секретариата ЦК ВКП(б) заканчивалось выражением уверенности, что процесс будет организован «как можно лучше без всяких шероховатостей». Белорусские власти действительно проявили сметку и радушие, сказывался и эффект новизны, который гарантировал приподнятое настроение гостей, впервые прикасавшихся к новому миру. Они сразу же начинали знакомиться с нарративами темного прошлого и светлого будущего, которые будут сопровождать их на протяжении всей поездки. «В Минске глубокая ночь, а нас встречают с пением и музыкой толпы рабочих… Свои недостатки они осознают, от нас не скрывают: никакая страна, говорят они, после ее разграбления царями и банкирами на протяжении столетий, не может в одно десятилетие сделаться раем»[218]. Теплый прием на советской границе остался в памяти и был зафиксирован в воспоминаниях многих делегатов[219]. Тот, кто посещал Россию многократно, имел возможность сравнивать. Немецкий профессор Гольдшмидт, оказавшись в Негорелом спустя пять лет после своего первого визита, заметил: «Граница уже гораздо меньше выглядела как революционный манифест, нежели в 1920 г.»[220]

Илл. 3. Постер «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», 1920‑е годы, автор – С. Карпов

Тем не менее для коммунистов и близких к ним по духу паломников она сохраняла почти религиозный смысл – высунувшись из окон еще на подъезде к границе, они пели «Интернационал» и размахивали красными платками (чем крайне раздражали польских пограничников), после остановки поезда сами устраивали на перроне спонтанные митинги. Вряд ли слезы восторга, которые увидел Вегнер, были искусственными. Среди приветственных плакатов ему бросился в глаза такой: «Коммунизм сотрет все границы»[221]. Многие помнили расхожую фразу (ее приписывали Кларе Цеткин) о том, что они должны снять обувь, когда они ступят на землю, освященную пролетарской кровью. Некоторые понимали это почти буквально, плодя легенды о следовании романтичному ритуалу. Когда лидер французской компартии Марсель Кашен вышел из поезда на станции Негорелое, «он пал на колени и целовал землю Святой России»[222].

Одной из первых (14 октября) в Москву приехала рабочая делегация из Австрии, через день в Ленинград морем прибыли швейцарские (15 человек), бельгийские (15 человек) и немецкие (70 человек) рабочие. За ними в Гамбург был направлен специальный пароход «Совет», который после высадки пассажиров в Ленинграде тут же отправился в Великобританию за делегатами из этой страны (они отбыли в Москву 29 октября)[223]. Рейсовым пароходом из Нью-Йорка в Хельсинки прибыли рабочие-эмигранты из США. Большие делегации группами по 15–20 человек сразу же отправлялись в ознакомительные туры по стране. «Правда» и другие центральные газеты открыли специальные колонки, в которых ежедневно указывались не только даты прибытия и состав рабочих делегаций, но и маршрут их поездок по СССР. Одновременно читателям сообщали о том, как правящие круги западных стран препятствуют выезду трудящихся из своих стран на октябрьские торжества в Москву (увольнения, невыдача паспортов и исключения из рядов социалистических партий)[224].

Авторы статей, рассчитывая на аудиторию, не знакомую с европейскими реалиями, пугали читателей неописуемыми ужасами, явно злоупотребляя кавычками:

Трудящиеся массы не только через огромные препятствия и подчас смертельные опасности шлют свои делегации в Страну Советов, но и на местах, в «демократиях» Европы и Америки, в государствах, где законом являются фашистский кулак и виселица, в странах, где азиатский произвол лишь слегка прикрыт лаком европейской «цивилизации», рабочие массы готовятся праздновать десятилетний юбилей первого успешного опыта освобождения труда не только от политического, но и от социального рабства[225].

На фоне огромных заголовков, открывавших подборки статей о том, как «международный пролетариат готовится к октябрьским торжествам», массовый читатель вряд ли обратил внимание на набранное мелким шрифтом объявление, напечатанное 1 ноября, согласно которому вводился запрет на приезд в столицу «иногородних делегаций, не согласованных с юбилейной комиссией и Моссоветом». Мест в гостиницах действительно не хватало, равно как и мест на трибунах у Кремлевской стены. Многие рабочие делегации встретили 7 ноября в поездках по стране, где торжества были на порядок скромнее.

Каждый день в начале ноября объем разделов, посвященных встрече иностранных гостей, в центральной прессе увеличивался, и это несмотря на то, что львиную долю газетных полос занимали статьи и доклады лидеров ВКП(б), разоблачавшие происки «объединенной оппозиции». Утвердился не только сам ритуал приветствия рабочих делегаций, но и структура его подачи газетой. Репортаж начинался с восторженной встречи на вокзале, которая завершалась коротким митингом, в ходе которого гостей приветствовал высокопоставленный чиновник ВЦСПС, а с ответным словом выступал глава делегации. За ним следовало интервью с кем-то из ее выдающихся участников. Так, вместе с французскими рабочими прибыло несколько участников Парижской коммуны, один из которых – Ноэль – заверил корреспондента, что ее ошибки учтены и ныне «долг всех честных пролетариев мира – грудью отстоять целость пролетарской страны»[226]. Хозяева не оставались в долгу, обещая гостям, что «вы увидите все. Плохое и хорошее. Достижения и недостатки. Прошлое и настоящее. Мы откроем перед вами все. Республика Советов подотчетна международному пролетариату»[227].

Илл. 4. Иллюминация к торжествам на здании МОГЭСа. Источник: Красная Нива. 1927. № 47

28 октября прибыла основная часть французской рабочей делегации – 53 человека, еще около двадцати прибыли позже. 30 октября Москва встречала третью делегацию бельгийских рабочих, на следующий день она приветствовала уже чехословацких пролетариев. С особой помпой был обставлен приезд китайских рабочих, вышедших из вагонов на Ярославском вокзале после двухнедельной поездки через всю страну. Их встречали делегации столичных фабрик и заводов, а также прибывшие ранее иностранцы. Репортеры выдавали китайцев за активных революционеров (очевидно, так и было, все 13 прибывших являлись членами КПК), хотя не смогли взять интервью ни у одного из них. Официальный восторг лился через край: «Поезд появляется в самый разгар братания пролетариев Москвы и иностранных рабочих… Будто собралась здесь невиданная многотысячная интернациональная семья, дружная, спаянная общим делом, единством интересов». Вывод читателя напрашивался сам собой: «Победа китайской революции приблизит мировой Октябрь»[228].

Иностранные рабочие, прибывшие на торжественные мероприятия, уже в России с удивлением узнавали, что им предстоит стать участниками Конгресса, который был внезапно созван их собственным решением: «На десятое ноября, по инициативе английской, бельгийской, французской и австрийской делегаций в Москве назначена международная конференция друзей СССР»[229]. Впрочем, удивление было недолгим и быстро сменялось восторженными откликами на эту инициативу. Для того чтобы убедить прибывающих гостей в иностранном происхождении идеи Конгресса, был привлечен авторитет Анри Барбюса, с середины сентября находившегося в СССР: «Идея организации конгресса друзей СССР – красивая и плодотворная мысль, которую нужно всячески приветствовать… его участники и друзья должны принять все меры к тому, чтобы обеспечить конгрессу практические результаты…. он обязан стремиться к тому, чтобы оставить после себя следы в виде прочной жизненной организации, направляющей мысли и чувства своих членов»[230].

В редакционной статье «Правды» от 4 ноября подчеркивалась спонтанность принятого решения, принятого как будто под первыми впечатлениями от пребывания в Советской России: «Идея английской делегации созвать в Москве немедленно после октябрьских торжеств всемирный конгресс друзей СССР для обсуждения способов защиты СССР от происков империалистов с энтузиазмом подхвачена всеми делегациями»[231].

Именно в этот день, когда вся страна узнала об инициативе английских трудящихся, все тот же пароход «Совет» пришвартовался к набережной Невы и на берег высадилась рабочая делегация из Великобритании. Прибытие англичан подавалось встречавшим их «руководом» как акт героической драмы: «Густым туманом окутан Финский залив. Раскалывая тонкую ледяную пелену, наш маленький, но бравый пароходик идет полным ходом на Кронштадт. Где-то возле Кронштадта находится цель нашего путешествия. Нам нужен пароход „Совет“, на борту которого находится сто рядовых британских пролетариев, едущих к нам для участия в Октябрьских торжествах». Встречающие поднимаются на его борт, проводится митинг, после чего пароход под звуки «Интернационала» входит в Неву. Формальности были улажены быстро: «Паспорта делегатов проверены. У них нет советских виз, но каждый из них сам по себе представляет „визу“, т. е. право на въезд в пролетарскую республику. У двух ирландских товарищей совсем не оказалось паспортов. Но дело решается просто. Поручительство бюро делегации заменяет им паспорта»[232].

Прибывавших рабочих размещали достаточно компактно в гостиницах среднего класса[233], иногда по три и даже четыре человека в один номер. Вопреки изначальной установке на преодоление национальных перегородок в пользу классовой солидарности жизнь диктовала свои условия – представителей одной страны старались селить вместе, чтобы не собирать их потом по всей Москве[234]. Для «индивидуалов» принцип расселения по национальному (языковому) признаку не действовал. По просьбам принимавших организаций им предоставляли номера люкс в самых лучших отелях столицы. Конечно, комфорт в них по западным меркам был весьма относительным. От проницательного взгляда Теодора Драйзера, которого по протекции ВОКС поселили в «Гранд-отель» напротив Кремля, не укрылось вопиющее соседство былой роскоши и нынешней запущенности: «Рваные ковры, посредственное постельное белье, постоянно что-то ломается, лифты ходят через две минуты, но берут только двоих, неработающие замки, часто после 9 вечера нет горячей воды»[235].

При этом хозяева отдавали себе отчет в том, что обеспечение основной массы гостей заботой и комфортом, недоступными им в повседневной жизни, позволит им чувствовать себя важными персонами, которые не просто окружены отеческой заботой, а вызывают уважение и даже восторг у окружающих. «Гостям психологически было очень трудно испытывать и выражать негативные чувства по отношению к хозяевам и стране, которую они посещают, а также критиковать их… трудно осуждать социальное устройство чужой страны, в которой ты встретил внимание и расположение»[236].

Примером подобного гостеприимства стал приезд в Россию уже упоминавшегося выше Анри Барбюса. Для его приема была создана специальная комиссия из представителей ВОКС и МОПР[237]. На ее заседаниях были продуманы все мелочи вплоть до расстановки шеренг встречавших на вокзале, содержания речей на митинге и т. д. «К моменту прибытия т. Барбюса на вокзал в группе автомобилей прибывают члены комиссии и т. Луначарский, которым поручается доставить т. Барбюса в одну из московских гостиниц»[238]. Столь пышная встреча была скорее исключением, появлению в Москве рядовых гостей из‑за рубежа, да еще и из «непролетарских элементов», советская пресса уделяла минимум внимания. 19 октября прибыла первая группа, приглашенная Межрабпомом. Позже стали собираться крестьяне, получившие приглашения от Крестинтерна и Центросоюза. 27 октября приехала делегация Союза красных фронтовиков из Германии, за ней последовали ветераны революционной борьбы, приглашенные Обществом старых большевиков.

Лишь с 29 октября в прессе стали регулярно публиковаться материалы о приезде зарубежных «попутчиков» – писателей и журналистов, симпатизировавших Советской России. Газета «Правда» не баловала их восторженными эпитетами, помещая в антураж, сопоставимый с известной картиной «Последний день Помпеи»:

…характерно и знаменательно, что в праздновании юбилея пролетарской революции будут участвовать и те слои буржуазной интеллигенции, которые в нынешнюю эпоху буржуазного вырождения и одичания еще считают себя носителями идей равенства и справедливости. Эти последние могикане буржуазного гуманизма вынуждены признать, что эти отвлеченные блага, давно уже не котирующиеся на бирже буржуазной культуры, сохраняют свою ценность только в пролетарской советской республике[239].

Немало приключений, в том числе и малоприятных, пришлось пережить на пути в СССР гостям из стран третьего мира – тогда они назывались «зависимыми и колониальными». Прямого транспортного сообщения с ними не было, и многим представителям угнетенных народов приходилось вначале отправляться в метрополию. Из длинного списка их представителей, опубликованного 21 октября, своевременно в Москву добралось всего несколько человек[240]. С рекордным опозданием, лишь 18 ноября в СССР прибыла делегация Палестины – пароход «Чичерин», на котором она планировала добраться в Одессу, был арестован в Александрии и провел на рейде около двух недель[241].

Чтобы обеспечить максимальное число стран – участниц будущего Конгресса, Москва делала все возможное и невозможное. Более десяти стран (в основном из Латинской Америки) при активном содействии советских полпредов либо торговых представителей прислали лишь по одному делегату, крайне важному для статистики[242]. Для приезда афганской делегации (в нее входило два чиновника Министерства просвещения страны) был зафрахтован самолет, который доставил их из Кабула в Ташкент. Еще выше рангом были турецкие гости – бывшая Османская империя оказалась в категории «зависимых», а потому в делегацию вошли представители национального руководства правящей Народной партии и парламента – меджлиса (пресса особо подчеркивала, что все они «принимали участие в последней освободительной войне с греками»)[243]. Семерых персов, морем прибывших в Баку, усилиями агента НКИД в городе отправили в столицу скорым поездом, пятерых – аэропланом.

Комиссия внешних сношений ВЦСПС подсчитала 30 октября, что ожидалось прибытие на юбилейные торжества до полутора тысяч иностранных гостей (по итогу советские профсоюзы приняли на себя обслуживание рабочих делегаций из 26 стран[244]). Уже следующий день подтвердил, что эта цифра вполне достижима. 1 ноября морем в Ленинград прибыла вторая часть делегации из США – 21 человек. Через день, опоздав из‑за шторма на Балтике на целый день, на советском пароходе туда же прибыла английская делегация численностью 108 человек[245]. На невской пристани был организован массовый митинг, участники которого с восторгом встретили декларацию прибывших по морю «братьев по классу»: «Мы смотрим на Советский Союза как на маяк всех угнетенных рабочих масс против империалистов всего мира»[246].

В город на Неве знаменитым «Северным экспрессом» приезжали гости из прибалтийских стран. На вокзале их встречала французская делегация, прибывшая из Москвы и успевшая посмотреть достижения строящегося социализма по традиционному для иностранцев маршруту: Путиловский завод, казарма одной из частей Красной армии, рабочий санаторий[247]. Застав наводнение, достаточно частое в это время года в Ленинграде, все делегации вечером 5 ноября несколькими поездами отправились в Москву. Их сменили прибывшие оттуда иностранные рабочие, которым предстояло приветствовать октябрьскую демонстрацию на площади Урицкого (когда-то, как и сейчас, она называлась Дворцовой).

1 ноября 1927 года «Правда» посвятила приезду иностранных делегаций свою передовицу, по уже утвердившемуся шаблону сосредоточив внимание на том, какие препятствия чинят желающим приехать и власти их стран, и доминирующие в них социал-демократические партии. Автор статьи признавал, что «наша соломенная Россия мало может похвастать внешней культурой, лоском, образованностью», но даже враги вынуждены признать, что хозяйственный и культурный рост страны идет вперед семимильными шагами. «Приезжающие к нам гости – и не только рабочие, но и такие люди, как Ромен Роллан, видят, – как заявил этот писатель, – что у нас крепнет и растет „республика пчел трудовых“»[248].

Наряду с трудовыми пчелами прибывавших гостей, согласно отчетам «руководов», интересовало абсолютно все: «Беспризорные в первую очередь. Почему так много мелких торговцев на улицах? Почему так много лошадей в городах?» Иностранцы ежечасно сравнивали зарплаты, спрашивали, кто и как часто выдает рабочим спецодежду. Удивлял отчет директора перед рабочими, клубы и санатории для трудящихся, масштабы жилищного строительства, комфортные квартиры, которые выдаются рабочим бесплатно. Позитивные впечатления тщательно фиксировались: «Для нас очень интересны их восприятия, ибо таким образом мы знакомимся с психологией рядового некоммунистического пролетария капиталистических стран»[249]. По мнению сопровождающих, едва начав знакомиться с жизнью советских людей, гости приходили к выводу, что рабочий класс может управлять своей страной и без капиталистов[250].

Восприятие прибывавших в Россию интеллектуалов было несколько иным. Здесь гораздо большую роль играли априорные образы «дивного нового мира», которые наталкивались на реалии обыденной жизни, не слишком отличавшейся от той, что была у них на родине. Выйдя в первый раз на Тверскую, Вегнер был потрясен тем, что улицы убраны алыми лентами, которые как потоки крови лились на мостовую, в то время как с неба доносился колокольный звон. Вокруг церквей были развешаны плакаты с «мистикой цифр» – обильные статистические выкладки напомнили писателю молитвенные барабаны буддистов.

В последующие дни невозможные контрасты только множились. Писателя удивляло то, что на советских фабриках сохранилась сдельная оплата, по улицам бродят безработные, а в ресторанах не отказываются от чаевых – постепенно накапливаясь, подобные мелочи привели Вегнера к глубокому разочарованию, вплоть до признания, что Советская Россия пошла по пути Соединенных Штатов Америки. Ему сразу же бросилось в глаза, что «ни в одном другом городе мира на улице нельзя увидеть так мало любовных парочек, как в Москве, как будто все эти люди живут партией, на улицах, на собраниях, следуя суровому закону мстительного бога в пуританской обители»[251].

Вряд ли организаторы Конгресса обращали в организационной суматохе ноябрьских дней внимание на душевные муки отдельных интеллектуалов. Ставка делалась на производство массовых впечатлений. Накануне юбилейных торжеств для делегатов была подготовлена обширная программа. Ее обязательными пунктами было посещение Кремля и Мавзолея, ежедневно организовывались посещения военных школ и образовательных учреждений, фабрик, заводов, общественных кухонь и детских садов. В «Мраморном кино», переоборудованном под клуб гостей Конгресса, беспрерывно крутили хронику с выступлениями Барбюса, Коллонтай, Мюнценберга, Каменевой. Каждый свободный вечер будущие делегаты отправлялись на концерт или в театр[252]. Делегатские карточки заменяли иностранцам удостоверения личности (паспорта приходилось сдавать для регистрации в гостинице). Они помогали попасть на любое официальное мероприятие (исключая, конечно, концерты и спектакли, билеты на которые «организовывали» хозяева[253]), позволяли бесплатно ездить на трамвае и даже требовать себе плацкарту на поезд[254].

Серьезное внимание уделялось культурной программе – в концертах принимали участие знаменитый тенор Собинов, артисты балета Большого театра, художественные декламаторы и даже кукольники. Акцент делался на двух моментах: этнографические номера, свидетельствующие о «расцвете народов России», и выступления профессиональных музыкантов. В последнем случае ВОКС пришлось столкнуться с серьезными трудностями – после всех революционных потрясений даже в Москве катастрофически не хватало высококлассных роялей[255].

Хозяева по мере возможностей стремились учесть профессиональные интересы иностранных гостей. С рабочими было проще всего – Москва и до революции являлась важным промышленным центром, фабрик и заводов хватало на всех. Главная проблема заключалась в том, что после «красноармейской атаки на капитал» и национализации их основной капитал не обновлялся, а парк станков оставался на дореволюционном уровне. Иностранцы постоянно отмечали техническую отсталость показываемого им оборудования, в ряде случаев даже пытаясь обучить московских рабочих передовым технологическим приемам. Крестьянские делегации посещали образцово-показательные сельхозартели ближнего и дальнего Подмосковья (одна из них находилась в Ярополецкой волости, там, где зажглась первая «лампочка Ильича»), рабочую молодежь отправляли в комсомольские клубы, ветераны Первой мировой войны знакомились с деятельностью кооперативов, в которых были трудоустроены инвалиды.

Весьма популярным объектом для посещения являлась кондитерская фабрика «Красный Октябрь», еще несколько лет назад принадлежавшая немецкой фирме «Эйнем». Важную роль играл масштаб предприятия – около 2500 занятых на производстве, сказывалось и его живописное расположение – почти напротив Кремля. Как и до революции, на фабрике преимущественно работали женщины, и гостям с гордостью показывали комнату, где матери могут оставить своих маленьких детей, во время смены несколько раз приходя кормить их грудью. На Драйзера большое впечатление произвела сама идея устройства дневных яслей на производстве, удивление же вызвало то, что «многие виды сортировочных и упаковочных работ производятся вручную»[256]. Побывавший на фабрике Вегнер увидел в рационализации процесса кормления детей негативный момент – «система семейных ценностей все больше распадается, забота о подрастающем поколении переходит от родителей к государству… Можно не сомневаться, что в таком контролируемом государстве, как Россия, рано или поздно введут планирование детопроизводства»[257]. Но гвоздем экскурсионной программы для иностранцев в год десятилетия Октября были отнюдь не ясли и дома малютки.

Обширная программа поездок по СССР, в которых приняли участие почти все делегаты Конгресса, их достаточно свободные контакты с местным населением являлись лебединой песней той относительной открытости страны зарубежью, которая характеризовала поздний нэп. Ее показателем, который неизменно подчеркивали хозяева, было присутствие в программе едва ли не каждой из групп (а тем более «индивидуалов») посещения тюрем, политизоляторов, детских колоний и прочих мест, где находились люди, лишенные свободы больше других. В списке экскурсионных объектов были Сокольнический исправдом, Лефортовская и Бутырская тюрьмы, Ивановский монастырь, переоборудованный под содержание мелких правонарушителей, исправительный дом для несовершеннолетних и трудовая колония в Лианозове под Москвой[258]. Конечно, ни в здание ОГПУ на Лубянке, ни в находившуюся там «внутреннюю тюрьму» гостей не приглашали.

Подобная открытость удивляла не только самих экскурсантов, но и авторов научных работ, посвященных феномену «советского гостеприимства»[259]. «Восприятие западными интеллектуалами советских тюрем и их суждения о советской тюремной системе – это один из самых впечатляющих аспектов паломничества». Американский исследователь видит объяснение в том, что «восхищение системой тюрем было только частью более общего энтузиазма, возбуждавшегося всеми советскими институтами», занимавшимися формированием нового человека[260]. На языке той эпохи данный процесс назывался «перековкой».

Если попытаться реконструировать ход мыслей организаторов таких туров, то речь шла не только об успехах советской «перековки». Европейская пресса со времен Гражданской войны живописала ужасы «красного террора», образ звероподобного чекиста продолжал тиражироваться в карикатурах эмигрантской периодики. Двери тюрем, распахнутые для иностранных гостей, должны были продемонстрировать не только нормализацию дел в российской пенитенциарной системе, но и ее преимущество перед западными образцами. Не случайно наибольшие восторги посещения тюрем вызывали у правозащитников – заключенных отпускали домой, их переписка с родными не подвергалась цензуре, отмечались политические занятия и даже «товарищеские отношения» между сидельцами и их охранниками. «Арестанты не носят тюремной одежды, почти в каждой камере имеется радиоточка»[261].

Немецкая феминистка Елена Штеккер пришла в полный восторг, увидев, что заключенные получают свежие газеты и устраивают в тюремной церкви театральные представления[262]. Впрочем, некоторые из посетителей испытывали понятное смущение, не понимая, почему организаторы с таким пафосом показывают им «жизнь других»: «Нас водили по тюрьме как по выставке без учета того, что у заключенных может быть стыд»[263]. Случались и полные провалы. Группа интеллектуалов, путешествовавших по Закавказью, «вынесла отрицательное впечатление от посещения батумской тюрьмы. Несмотря на заверения местных властей, что в ней все готово к приему иностранных гостей, на деле оказалось, что камеры переполнены, заключенные спят на голых нарах, политические и уголовники содержатся вместе»[264].

О масштабах тюремных посещений свидетельствует статистика: ВОКС на 5 ноября заказал в Управлении исправительных домов Наркомвнудела экскурсию на 50 человек в сопровождении 5 переводчиков[265]. Даже в день открытия Конгресса друзей в Лефортовскую тюрьму отправились 15 делегатов и 3 переводчика. Уже 2 сентября 1927 года МОПР – коминтерновская структура, оказывавшая юридическую и материальную помощь брошенным в тюрьмы революционерам, – сообщила в агитпроп ИККИ о том, что готовит специальную программу для своей делегации: посещение тюрем и детских домов[266]. В служебной переписке особо отмечалось, что в состав делегации МОПР входит несколько человек, недавно освобожденных из «буржуазных тюрем», куда они попали после политических приговоров. Во время экскурсии в Сокольнический исправдом (печально известную Матросскую Тишину) им предстояло убедиться, насколько отличаются друг от друга тюрьмы на Западе и в Советском Союзе.

Гостям из‑за рубежа особенно запомнились встречи с «советскими политическими», прежде всего эсерами и меньшевиками. По злой иронии последние сами являлись социал-демократами, и получалось так, что беседовали они со своими иностранными однопартийцами. Российские социалисты, прошедшие через годы подпольной борьбы и эмиграции, разговаривали с посетителями на их родном языке, что обеспечивало более свободный обмен мнениями. Сопровождающие рассказывали одну и ту же легенду – в тюрьме сидят не политические противники большевиков, а участники Гражданской войны на стороне белых, шпионы и вредители. Хотя это перебрасывало мостик к практикам последующего десятилетия, сам факт «открытости тюрем» разительно отличался от эпохи Большого террора, когда наличие в стране политических заключенных и самого ГУЛАГа полностью отрицалось.

На Соловки, в местный лагерь особого назначения (СЛОН) с особо жесткими условиями заключения, делегатов Конгресса не возили, а в Москве, Батуми и Тбилиси им показывали образцово-показательные блоки с прошедшими жесткий инструктаж заключенными. В Матросской Тишине к приему гостей из Великобритании подготовились настолько тщательно, что английские рабочие, к своему изумлению, в одной из камер на столе обнаружили свою главную ежедневную газету «Дейли геральд»[267]. Можно не сомневаться в том, что среди заключенных нашлись люди, владеющие английским языком, которые и произнесли протокольные тексты.

Прибытие делегаций сопровождалось мощной пропагандистской кампанией, учитывавшей опыт приема иностранных гостей в предшествующие годы. Представители ВЦСПС с гордостью сообщали о сложившейся традиции: «Нет ничего удивительного в том, что с 1925 года посещение рабочими Советского Союза приняло характер настоящего паломничества… В буржуазных странах тратятся огромные средства на торжественные приемы всяких высокопоставленных особ. СССР – единственная страна, где оказывается товарищеское, братское и горячее гостеприимство представителям рабочих разных стран»[268].

Советская пресса не жалела газетных площадей для того, чтобы наполнить этот нарратив реальными фактами. Репортеры, получив редакторское задание или в погоне за легким гонораром, буквально охотились за каждым иностранцем, прибывшим на празднование Октября. Диего Ривера был удивлен подростковым возрастом своего визави, представившегося главным редактором «Комсомольской правды»[269]. Истрати также вспоминал шустрого юношу, который преследовал его с целью получить несколько строк для газеты, пробравшись даже в его гостиничный номер. «Молодые восторженные люди, еще вчера заводские рабочие, а ныне журналисты в поисках сенсации, которая может сделать их крупными репортерами, приходили и настойчиво требовали статью, которую, по их мнению, вы просто обязаны им дать». Просили всего пару строк, иногда даже просто поставить автограф. Их главный аргумент действовал безотказно: «Вы ведь из наших, мы знаем ваш революционный настрой, и вы должны чувствовать себя здесь как дома»[270].

Чтобы пресечь подобную назойливость, руководитель КВС ВЦСПС Яглом подготовил для главных редакторов центральных газет строгий циркуляр о запрете несанкционированных контактов с зарубежными гостями:

Допуск на интервью с иностранцами отныне получали лишь «ответственные сотрудники» редакций, причем только после разрешения КВС[271].

Перестраховка функционеров ВЦСПС была излишней – за десять лет советской власти журналисты научились предугадывать «генеральную линию партии», меньше всего думая об интересах самого читателя. Стереотипы и штампы переполняли газеты, и встречи с иностранными гостями не являлись исключением. Вопросы прибывших в Баку немецких гостей: «Правда ли, что многие рабочие месяцами не видят мяса?», «Правда ли, что в нашем Союзе социализированы женщины?»[272], скорее всего, были попросту выдуманы досужим репортером, ибо идеально вписывались в канон разоблачения буржуазной лжи советской реальностью.

Кампания в прессе, сопровождавшая юбилей Октября, оставила глубокие следы. Прибыв в Тбилиси год спустя, участник торжеств и Конгресса Армин Вегнер столкнулся с той же ситуацией – в гостиничный номер ворвался корреспондент местной газеты, получивший задание побеседовать с важным иностранцем. При этом Вегнер не знал русского, а его гость – европейских языков. Ситуацию спасли жесты и восклицания, и на следующее утро писатель поспешил к газетному киоску, чтобы посмотреть, как выглядит «интервью глухонемого». Там его постигло новое разочарование – материал на две колонки с его портретом был исполнен шрифтом, который выглядел как «танцы гремучих змей»[273].

Внимание репортеров, собственные имена и даже портреты в центральных газетах льстили делегатам грядущего Конгресса. Сказывалось и то, что всего за пару строк им выплачивались немалые гонорары[274]. Вряд ли многие из них читали по-русски и имели возможность сравнить опубликованное со своими словами. Скорее всего, различия были в деталях и стилистическом оформлении, сами факты назывались гостями. Так, экс-премьер-министра Албании поразило большое количество скромно одетой публики в московских театрах. «Рабочие, часами слушающие серьезную музыку в Большом театре – таких рабочих в других странах не найти»[275].

Не отставали от журналистов и сами «руководы», живописуя восторги паломников по прибытии на святую землю. Текстильщица Эллен из США заявила в присутствии всей делегации: «Когда я встретила первого красноармейца в Ленинграде, я не могла удержаться, чтобы не поцеловать его. Я целовала его не как мужчину, а как защитника СССР»[276]. В своих воспоминаниях о работе с иностранными рабочими Ваксов рассказал еще один анекдот: хозяева на одной из фабрик Тбилиси сообщили гостям, что во время пребывания здесь Перселя[277] в 1924 году подарили ему кинжал, «который тот публично обещал вонзить в жирное брюхо капитализма». На сей раз местные труженики потребовали, чтобы английские рабочие по возвращении его отобрали и вонзили «куда надо»[278].

Каждую делегацию, выезжавшую из Москвы, сопровождал целый сонм ответственных лиц и технических работников – от четверти до половины ее состава. Вместе с 12 австрийцами в поездку по Поволжью и Северному Кавказу отправился уполномоченный от Профинтерна Г. Б. Смолянский, комендант вагона, два переводчика и два кинооператора, а к 38 немецким рабочим, уезжавшим в Закавказье, были прикомандированы 9 человек (включая машинистку)[279]. В отчетах сопровождавших скрупулезно фиксировались любые мелочи, касавшиеся настроений и поведения гостей, особо отмечалось, что от их внимания не ускользали даже те реалии, которые хозяева хотели бы скрыть, – толпы беспризорников и воровство карманников, обшарпанные фасады городов и ужасающая бедность деревень, открывавшихся по обе стороны от железной дороги. Звучали даже самокритичные голоса: иностранцы, привыкшие к порядку и комфорту, сами виноваты в том, что их ротозейство заставляет советские власти выплачивать им компенсации[280].

И все же во впечатлениях от первых дней пребывания в СССР доминировали иные чувства – надежда на успех невиданного социального эксперимента и даже зависть к советским людям, которые стали его творцами и были уверены в лучшем будущем. Это настроение захватило и пессимистично настроенного Теодора Драйзера, который, тщательно подмечая негативные детали советской повседневности, не избежал ее явной идеализации. Дело было не только в идеологическом прессинге со стороны хозяев. Перед иностранцами открывалось внушающее уважение и даже подспудный страх первобытное пространство, величина которого превосходила все, что могла представить себе самая буйная фантазия. Несколько дней, проведенных в поезде по пути в Москву или из Москвы в Закавказье, становились впечатлением особого рода, встречаясь практически в каждом из воспоминаний делегатов Конгресса[281]. Географические масштабы страны демонстрировали ее уникальность, потенциальную мощь и «единство в многообразии», прежде всего в регионах, которые являлись «фронтирными» в западном и южном направлениях (Украина и Закавказье).

В целом можно говорить о всеобщем и искреннем интересе к «новому миру», возникавшем у подавляющего числа делегатов во время поездок по СССР. Вряд ли кто-то был готов сразу по возвращении строить свою и окружающую жизнь по образу и подобию увиденного в поездках по стране. Скорее это было сочувствующее ожидание того, чем завершится советский рывок в будущее. Многие делегаты из числа интеллектуалов в своих путевых заметках и позднейших воспоминаниях рассуждали по поводу «особой стати» России, которую невозможно перенести на их родину. И в то же время они добросовестно излагали те догматические истины, которые преподносились им во время политических мероприятий в России, включая «железные законы» общественного развития, которые рано или поздно приведут к унификации всех стран по пути, предсказанному Марксом и осуществленному на практике в России.

Ради того, чтобы совершить «езду в незнаемое», можно было вытерпеть рутину докладов и лекций, наполненных пафосом казенных фраз. Исключением являются воспоминания тех, кто не выдержал такого испытания. В них звучит приговор диктатуре большевиков: «В эти праздничные дни все было парадом. И если в первые дни он производил на меня впечатление, то к концу недели я был им сыт по горло. Завод за заводом, музей за музеем, больница за больницей, школа за школой, банкет за банкетом… Меня буквально убивали спешные визиты на объекты, невыносимые километровые речи, размахивание кадилом „Интернационала“»[282]. Но исключения, как известно, только подтверждают правила…

То, что большинство будущих участников до начала Конгресса не только увидели столицу Советской России, но и совершили поездки по ее регионам, в значительной мере укрепило их благожелательный настрой в его ходе. В провинции идеологическое давление и повседневный контроль были не столь мощными, как в Москве (и не потому, что у принимавших организаций не хватало рвения, просто они не были знакомы с технологиями политизированного гостеприимства, уже привычными в столице). Это порождало тяжелые раздумья о критическом соотношении центра и периферии, которое пронизывало жизнь в исторической и революционной России[283].

У всех тех, кто был занят подготовкой Конгресса друзей, десятилетний юбилей Октября не стал поводом для того, чтобы передохнуть и собраться с силами. Подавляющее большинство его будущих участников уже находились в Советском Союзе, и если рабочие делегации имели твердую программу поездок по стране, то вопрос о том, как собрать вместе «индивидуалов» – писателей и ученых, журналистов и эсперантистов, спортсменов и ветеранов последней войны, оставался открытым.

Предполагалось, что они будут встречаться в клубе Конгресса, открытом в начале ноября. Там проводились рабочие совещания, выступали известные публицисты и писатели, ветераны рабочего и коммунистического движения, туда доставлялась свежая пресса и информационные материалы. Среди них особое место занимала газета «Новости дня. 1917-Х-1927», издававшаяся для делегатов на трех языках. В ней давалась хроника событий последнего десятилетия, приводилась статистика экономической жизни страны, публиковались репортажи о поездках делегаций по Советскому Союзу.

Дело не ограничивалось пассивным восприятием информации, идущей от «руководов» и чтения пропагандистской литературы. В дни, предшествующие юбилею, время каждого из иностранных гостей было расписано буквально по минутам. 4 ноября президиум ВСНХ провел открытое заседание специально для рабочих делегаций из‑за рубежа. В своем докладе В. В. Куйбышев сделал акцент на том, что страна превзошла довоенный уровень и по числу рабочих, и по их зарплате, уделив особое внимание переходу на семичасовой рабочий день. 5 ноября состоялось торжественное заседание столичных профсоюзов. После доклада Томского выступили иностранцы, которые в последующие дни станут привычными ораторами на подобных мероприятиях, олицетворяя собой библейский образ прозревшего Фомы: английский профсоюзный активист Лоутер, французский анархо-синдикалист Коломер, немец Фрайбергер, исключенный из СДПГ за готовность поехать в Россию.

С конца октября на руководство ВЦСПС обрушился девятый вал телеграмм отраслевых профсоюзных организаций, отдельных фабрик и заводов с просьбой прислать иностранных гостей для участия в торжественных заседаниях, посвященных годовщине Октября[284]. В обращениях подчеркивалось, что это стало бы подтверждением интернационального характера Российской революции. География трудовых коллективов, жаждавших приезда гостей из‑за границы, простиралась до Туркмении и Бурятии, среди приглашающих были и весьма экзотические учреждения вроде «Винных подвалов Эривани».

Шанс заполучить иностранных рабочих имелся только у столичных предприятий и учреждений. Первый МГУ, проявивший в данном вопросе особую настойчивость, прислал даже план праздничного концерта, для участия в котором были приглашены именитые исполнители. В конечном счете по 50 делегатов выделили каждому району столицы, остальные запросы были оставлены без внимания[285]. Сто счастливчиков получили возможность принять участие в торжественном заседании Моссовета, которое прошло вечером 6 ноября в Большом театре.

Репортажи о нем в советской прессе весьма показательны – наряду с утвердившимся ритуалом официальных мероприятий открытым оставался вопрос о том, кого же считать первым среди равных. Оппозиционеры во главе с Троцким уже давно подвергались анафеме, их портреты исчезли из газет, лишь изредка появляясь в карикатурах. Но до тех пор, пока битва за власть не была окончательно выиграна, Сталин предпочитал оставаться в тени, выдвигая на первый план темпераментного Бухарина. Именно он солировал на заседании, которое открыл председатель Моссовета К. В. Уханов, – через пару лет он поддержит лидеров «правого уклона» и отправится вниз по карьерной лестнице. Уханов поприветствовал находившихся в зале представителей трудящихся всего мира, прибывших на юбилей, воспроизведя привычный нарратив: «Делегаты эти приехали, преодолев бесконечные препятствия, несмотря на полицейские кордоны и вопреки им»[286].

Собравшиеся приветствовали Бухарина как признанного лидера страны «исключительной овацией». Живописав ужасы империалистической войны («Смерч из огня, железа и удушливых газов прошел по всей планете»), он призвал готовиться к отражению новой военной угрозы. «Мы – единственная сила, которая сможет спасти человечество от этой катастрофы». Бухарина на трибуне сменил еще один будущий «правый» – лидер столичных коммунистов Н. А. Угланов[287]. Затем пришел черед иностранных гостей – слово получили Клара Цеткин, Анри Барбюс, Сен Катаяма, индус Саклатвала и ветеран Парижской коммуны Антуан Ге, которому исполнилось уже 82 года. Такой парад посланцев со всего мира должен был дискредитировать аргументы оппозиции о том, что, провозгласив «социализм в одной стране», сталинское руководство обрекло СССР на изоляцию.

В конце заседания последовала радиоперекличка с городами Советского Союза, и лишь затем из‑за кулис появились Рыков, Сталин и Ворошилов, которые, согласно газетному репортажу, ограничились «двухминутными речами»[288]. Вряд ли кто-то из иностранцев после собрания сомневался в том, что именно Бухарин после полосы внутрипартийных склок окажется политическим наследником Ленина. Ритуал и антураж заседания Моссовета захватили даже искушенного в приемах и фуршетах Теодора Драйзера, который внимал действу в ложе почетных гостей: «Было очень впечатляюще, особенно гимн в честь павших, который мастерски сыграл оркестр и который огромное собрание слушало стоя»[289]. И тут же через запятую писатель высмеивал реалии всеобщего равенства на входе в театр и выходе из него: «…все свертки и туфли нужно было оставлять у дверей и почти что в позорной давке сражаться за то, чтобы войти и снова выйти».

Вечер в Большом театре, в ходе которого иностранные гости смогли разом увидеть всех первых лиц Советского Союза, являлся счастливым исключением из череды стандартных мероприятий, до которых добиралась лишь малая толика от числа «выделенных лиц». Детальность и стройность разработанных планов, напоминавших диспозицию войск перед началом генерального сражения, компенсировались необязательностью их исполнения. Свою долю ответственности за это несли и приглашающие, и приглашаемые. Первые не могли закрыть дефицит транспорта и переводчиков, вторые не проявляли должной организованности и уклонялись от пафосных и однообразных мероприятий. На ходу придумывались ритуалы, которые могли бы захватить иностранцев. 6 ноября делегации, прибывшие по линии Крестинтерна, были приглашены в московский Дом крестьянина на «вечер смычки». Организаторы сделали ставку на экзотику: «Совершенно поражены были гости, когда на трибуне, рядом с членами советского правительства, рядом с учеными, выступили с приветствиями представители отдаленнейших окраин СССР – самоеды, лопари и др.»[290] Можно не сомневаться в том, что они появились на сцене в национальных костюмах, вполне отдавая себе отчет в серьезности своей миссии.

Одной из запланированных, но не реализованных потемкинских деревень стала идея гражданского смотра, копировавшего процедуру смотра войск перед началом парада. В сценарии октябрьских торжеств было предусмотрено, что во время демонстрации 7 ноября «отдельные делегации на автобусах объезжают колонны и районные группы»[291]. Вероятно, этот пункт не был реализован из‑за ненадежности техники или непредсказуемости погоды. Делегатам предоставили возможность мерзнуть на трибунах, которые можно было покинуть в любой момент. Забегая вперед, скажем, что шествие колонн по Красной площади продолжалось до восьми вечера и вряд ли кто-то из гостей дождался его завершения, хотя температура была вполне комфортной, достигнув двузначных чисел[292].

Возвращаясь или прибывая в Москву, далеко не все делегаты знали о том, что ждет их за рамками уже озвученной программы. Втайне готовились и ключевые резолюции Конгресса, ознакомление с ними даже доверенных лиц постоянно откладывалось. Выступая 1 ноября на совещании в Пресс-бюро, Курелла лишь приоткрыл завесу секретности: «Всем делегациям, которые сейчас находятся в поездках по СССР, дано распоряжение, что они должны вернуться в Москву 4‑го или 5‑го утром. Тогда начнется настоящая обработка всех вопросов, потому что только тогда можно пустить в ход те проекты резолюций, которые в основном уже имеются»[293].

Старт кампании по вовлечению иностранных гостей в подготовку Конгресса должны были дать собрания коммунистических фракций каждой из делегаций, которым предстояло провести «выявление актива», т. е. отбор его ораторов (включая «запасных») и членов президиума. Первыми 4 ноября в здании Исполкома Коминтерна собрались коммунисты из состава рабочих делегаций, МОПР и Межрабпома[294]. Сложность представляло собой совмещение в ходе выборов представителей делегаций двух принципов их формирования – национального и организационно-отраслевого. В результате было решено 6 ноября провести собрания по предметным категориям (эсперантисты, спортсмены и т. д.), а 8‑го утром – «по национальностям»[295].

Твердая установка на то, чтобы Конгресс прошел без сучка без задоринки, привела к тому, что задолго до его начала было определено и общее число ораторов, и их распределение по странам. Предписывалось «в распоряжении Президиума иметь ударных ораторов, каждый из которых был известным деятелем коммунистического движения: француза Вайян-Кутюрье, Клару Цеткин, англичанина Галлахера и Вилли Мюнценберга»[296]. Очевидно, они должны были закрывать бреши, если таковые появятся в ходе Конгресса. Сразу же по возвращении делегаций из поездок по стране начались инструктажи с отобранными ораторами, причем особое внимание уделялось «беспартийным и социал-демократам», а также известным лицам из числа западных интеллектуалов («Тов. Барбюс готовится совместно с Куреллой»). Руководителям групп поручался ежедневный просмотр (а фактически – подготовка) конспектов выступлений докладчиков, им предписывалось ежедневно и лично делать доклады о ходе совместной работы в Пресс-бюро Конгресса.

Приезд рабочих делегаций неизменно сопровождался торжественной встречей и массовым митингом на вокзале, в ходе которого происходил обязательный обмен приветствиями. Глава прибывшей делегации зачитывал приготовленную заранее декларацию, в которой содержался пламенный привет от рабочего класса той или иной страны. Еще до начала Конгресса в центральной прессе постоянно звучала мысль о том, что иностранные рабочие прибыли на юбилейные торжества для того, чтобы заслушать отчет советского правительства о своей деятельности. Мысль не была новой, она лишь переиначивала фразу Сталина, сказанную два года назад: «Революционная часть рабочего класса Европы считает наше государство своим детищем, рабочий класс посылает свои делегации в нашу страну не из любопытства, а для того, чтобы посмотреть, как у нас что делается, ибо они, видимо, считают себя морально ответственными за все, что мы здесь строим». Поэтому все наши государственные органы отчитываются о своей работе перед зарубежными братьями по классу. «Но, оказывая рабочим делегациям максимум доверия, наша страна тем самым завоевывает максимум доверия со стороны рабочего класса Европы»[297]. Исходя из данного тезиса, главы рабочих делегаций письменно и устно выражали желание поговорить с вождями Российской революции, тем более что практика таких встреч давно уже стала канонической.

Инициатива снизу быстро нашла поддержку «верхов». Почином стала беседа председателя Красного Профинтерна Лозовского с французской рабочей делегацией, состоявшаяся 26 октября 1927 года[298]. Несколько дней спустя на совещании в Пресс-бюро Конгресса Гей намекнул собравшимся, что иностранным гостям будет предоставлена возможность провести беседы с руководителями наркоматов и партийных органов. Пока речь шла только о втором эшелоне – Микояне, Куйбышеве, Косиоре, Кубяке и Молотове[299].

Очевидно, идея пришлась по вкусу и первым лицам. Уже на следующий день Петровский направил в ЦК список из 16 фамилий, с которыми хотели бы поговорить будущие делегаты. Сталин в нем был назван первым, затем шли Рыков, Томский, Ворошилов, Калинин, члены Секретариата ЦК ВКП(б), руководители ключевых отраслей советской экономики[300]. Естественно, сторонников оппозиции в списке не было. Не было там и Бухарина, хотя здесь вряд ли имеет смысл искать политическую подоплеку. Отвечая за Коминтерн и фактически выступая в роли «крестного отца» Конгресса друзей, он был максимально загружен подготовкой к нему, в том числе готовя собственный доклад. 3 ноября данный вопрос рассматривался на заседании Политбюро, в ходе которого было решено, с кем «целесообразно» встретиться иностранным гостям[301]. Уже на следующий день состоялись встречи зарубежных рабочих с узнаваемыми фигурами – председателем Совнаркома Рыковым и наркомом здравоохранения Семашко.

Сталин также решил не откладывать свою встречу. Он знал, что 7 ноября оппозиционеры во главе с Троцким попытаются вывести своих сторонников на улицы столицы, и готовился ко всем возможным сценариям. Вопросы, подготовленные французской, швейцарской, немецкой и даже датской делегацией, были заранее переданы в его секретариат. Выступление перед тщательно отобранной группой делегатов (80 человек из десяти стран) в зале пленарных заседаний ЦК ВКП(б) началось в восемь часов утра и продолжалось с перерывом на чай около двух часов, затем последовал перевод и свободная дискуссия. Согласно издателям сталинских сочинений, встреча продолжалась около шести часов, что не сочетается с имеющейся стенограммой.

Естественно, Сталин не смог ответить на все вопросы, что вызвало перепалку между французской и немецкой делегациями[302]. Пообещав ответить на остальные вопросы письменно, он предложил выбрать последний, предложив рассказать о работе ГПУ и хитро спросив, может быть, делегаты находят иные вопросы более интересными. Их реакция была легко предсказуема. Обратим внимание на то, что оригинальная стенограмма расходится с опубликованным текстом не только в стилистических деталях[303]. Ряд сюжетов был радикально сокращен (в приложении к настоящей книге печатается полный ответ генсека на вопрос о роли ГПУ), в нескольких местах была смягчена тональность высказываний в отношении врагов диктатуры пролетариата, чему была посвящена основная часть речи. Вряд ли, как утверждает американский исследователь, она сделала аудиенцию у генсека «обязательным пунктом программы визита для наиболее именитых иностранных гостей»[304] – подобная традиция была заложена еще Лениным сразу после завершения Гражданской войны. Что касается Сталина, то генеральной репетицией данной встречи стала его беседа с американской рабочей делегацией, которая состоялась 9 сентября 1927 года[305].

Генсек остался верен своему стилю – он по нескольку раз повторял один и тот же тезис, чтобы потом спросить у аудитории, разве она не чувствует в его словах «железной логики». Содержательный акцент был сделан на правомерности борьбы коммунистов с социал-демократией в западных странах: «Совершая Октябрьскую революцию, пролетариат СССР свергал партии II Интернационала. Может быть, это и неприятно кое-кому из социал-демократов, но это несомненный факт, товарищи, против которого смешно было бы спорить»[306]. Победа большевиков оправдывала репрессии против меньшевиков и эсеров, продолжавшиеся и в 1927 году. После уступок, сделанных на встрече трех социалистических Интернационалов за пять лет до этого, Коминтерн и стоявшая за ним ВКП(б) не готовы были сделать ни одного шага навстречу потенциальным соратникам по борьбе за интересы международного рабочего класса[307]. В своих выступлениях на партийных съездах середины 1920‑х годов и Сталин с Бухариным, и противостоявшие им оппозиционеры проявляли в данном вопросе завидное единство.

Мысль о том, что западная социал-демократия хуже либеральных партий, поскольку ее нападки на СССР более острые и последовательные, тоже не была чем-то новым, равно как и утверждение, что советские граждане в полной мере пользуются свободой мнений – в стране запрещена только пресса, выражающая интересы буржуазии. Вряд ли приглашенные на встречу делегаты узнали что-то новое, но они могли лично убедиться в том, что доводы, казавшиеся им перестраховочными штампами советских газет, со всей серьезностью произносятся фактическим лидером государства. Достаточно привести его заявление о том, что внутрипартийная оппозиция «опирается главным образом на непролетарские слои населения, которые недовольны диктатурой пролетариата». С подобным тезисом действительно «смешно было бы спорить».

Доводя до абсурда стереотипы, господствующие на Западе («Коминтерн и ВКП(б) пошли дальше, решив, что настало время перейти большевикам к питанию человеческим мясом»), Сталин наслаждался полным контролем над аудиторией, которая была буквально загипнотизирована его тоном, не допускавшим возражений. Он мог говорить все что угодно о светлом будущем Советской страны, возлагая ответственность за задержку его прихода на пассивность рабочих Европы. Отвечая на вопрос о водочной монополии (в подтексте звучало: почему пролетарское государство спаивает своих граждан), генсек завершил свою мысль несложной шуткой: «Я думаю, что нам не пришлось бы, пожалуй, иметь дело ни с водкой, ни со многими другими неприятными вещами, если бы западноевропейские пролетарии взяли власть в свои руки и оказали нам необходимую помощь»[308]. Согласно оригинальной стенограмме, завершая встречу, Сталин не только повторил известный тезис о том, что долг руководства большевиков – отчитаться перед своими зарубежными братьями по классу. Дальнейшее исчезло из газетного отчета: «Если мы чего-нибудь требуем от вас – это не благодарности, а того, чтобы вы посильнее нажимали на своих капиталистов. Посильнее. Это единственное, что только требуется. Нажимайте посильнее – это будет для нас самой большой наградой»[309].

Отчет о встрече появился в центральной прессе только 13 ноября, вероятно, потому, что был подвергнут основательному редактированию. Даже сокращенная стенограмма речи, напечатанная в двух номерах «Правды», превосходила по своему объему все вместе взятые выступления делегатов Конгресса, опубликованные той же газетой. На фоне кратких сообщений о «бесчинствах» оппозиционеров в дни юбилейных торжеств этот материал должен был показать читателям главной партийной газеты, кто является подлинным хозяином Советской страны.

Мемуары участников встречи добавляют в ее стенограмму живые краски. Один из них, мексиканский художник Диего Ривера, вспоминал тридцать лет спустя: «Сталин не пользовался никакими ораторскими приемами. Он произносил каждое слово, как будто беседуя с друзьями в неформальной обстановке. Он говорил медленно, четко артикулируя каждое слово. Некоторые из слушателей немного понимали русский. А я рассматривал лица вокруг меня и видел неподдельное и сиюминутное желание пообщаться. Во время его речи ни на одном лице я не увидел скуки или усталости»[310].

Партийный лидер запомнился участникам встречи не бездушным бюрократом и чванливым секретарем, хотя бы и генеральным, а внимательным и даже остроумным собеседником. Его помощники, готовя выступление к публикации, явно перестраховались, сгладив все острые моменты. Диего Ривера вспоминал, что последним был задан вопрос о судьбе сторонников Троцкого после их исключения из партии. Сталин пустился в пространные рассуждения:

Говоря это, по воспоминаниям Риверы, Сталин ударил кулаком по столу, как будто действительно нападал на оппозицию. Скрытый подтекст этих слов (нас бы давно убили, если было бы кому) не только отражал накал имевших место перепалок (которые лишь по привычке продолжали называть дискуссиями), но и бросал мрачную тень на растущие страхи вождя, которые вели к Большому террору.

9 ноября, уже после празднеств и накануне открытия Конгресса, состоялись встречи гостей с Бухариным и Молотовым. Первый выступал на немецком языке, и сохранился только краткий газетный отчет о его беседе, не содержавший никаких изюминок[312]. Стандартные ответы следовали на вопросы о свободе печати, сохранявшейся в СССР безработице и растущем бюрократизме, о подавлении восстания грузинских меньшевиков и последствиях того, что Великобритания теряет свое монопольное положение лидера западного мира. Согласно отчету, на встрече в Митрофаньевском зале бывшего здания Сената в Кремле (там проходил и Первый конгресс Коминтерна) присутствовало около 300 рабочих, она продолжалась около пяти часов.

Что касается Молотова, то ему достались французы и бельгийцы – подготовленный ими каталог вопросов был весьма жестким, полным ссылок на информацию, содержавшуюся в буржуазной и социал-демократической прессе, и даже (об этом пойдет речь в следующей главе) выдержек из выступлений Зиновьева и Троцкого. Второй по рангу секретарь ЦК ВКП(б) основательно подготовился (у него было больше времени, чем у Сталина и Рыкова) и, кроме того, уже имел представление о том, что обсуждалось с другими партийными лидерами. В ходе беседы он проявил завидную выдержку, не вступая в полемику с критическими заявлениями делегатов. Архивная стенограмма его ответов на вопросы делегаций (обошлось без вводного доклада) составляет более полусотни страниц и в силу своего солидного объема и нестандартного содержания не была опубликована в советских газетах[313].

Одним из первых был задан вопрос о колониальной политике Коминтерна, ответ на который Молотов увязал с решением национального вопроса в ходе Российской революции. Она «прошла через очень трудный этап развития и сохранила единство нашего государства», удержала в его орбите отдельные народы и национальности. Что касается колоний, то у местных трудящихся, в отличие от буржуазии, нет и не может быть интереса в сохранении зависимости от метрополий[314]. В этом и заключается перспектива перерастания Китайской национальной революции в революцию социальную – тезис, который отстаивала сталинская фракция в дискуссиях с Троцким и Радеком.

Вслед за Сталиным, который, по мнению ряда историков, во время своей встречи как минимум на словах «по-прежнему оставался приверженцем нэпа в деревне»[315], Молотов заявил, что наступление на частный сектор в городе и деревне будет вестись исключительно экономическими мерами, а не административным нажимом. Но тут же признал, что «право вывоза червонца у нас запрещено и считается уголовным преступлением». Вопросы становились все более агрессивными. Андре Коломер спросил: «Почему при социалистическом режиме вы допускаете такую большую разницу в жалованье между различными категориями рабочих?» Молотов предпочел не вдаваться в глубокий анализ, заявив, что «это наследие прошлого, это наследие нашей отсталости в экономическом отношении», в результате чего квалифицированные кадры получают зарплату в несколько раз больше, чем разнорабочие[316].

Социалисты Франции и Бельгии не могли обойти вопрос о преследовании в СССР своих единомышленников – членов партий меньшевиков и эсеров. На это последовал стандартный ответ: мы не амнистируем наших явных врагов, «которые готовы на любое действие против власти советов. Это те лица, которые легко делаются агентами международной буржуазии, и против них мы вынуждены бороться всеми мерами»[317]. В ту же категорию «врагов социализма» были занесены и журналисты европейских социал-демократических газет, не допущенные на празднование юбилея. Очевидно почувствовав, что интересующимся судьбой внутрипартийной оппозиции также будет дана отповедь, гости предпочли эту часть вопросов из заготовленного списка опустить.

В заключение Молотов сменил гнев на милость, подчеркнув, что рассматривает прибывших в Москву социалистов не как членов Второго интернационала: «…они тут как пролетарии, интересующиеся Советской Россией, они могут поехать и проверить любое место, проверить то, что описывается в иностранной буржуазной и социалистической прессе». Мы еще слабы, признал Молотов, «поэтому нам так важна ваша поддержка»[318]. Хотя эта фраза полностью вписывалась в доминирующий нарратив Конгресса, открывавшегося на следующий день, она звучала позитивно и даже примирительно.

День 7 ноября выдался в 1927 году достаточно теплым, иностранных гостей подняли в шесть утра и в предрассветных сумерках привели на Красную площадь, над которой поднимался предрассветный туман затянувшейся оттепели[319]. Им предстояло собрать все силы, чтобы под моросящим дождем от начала до конца посмотреть парад, начавшийся в девять часов утра, и последовавшую за ним демонстрацию, какой еще не видели стены Кремля: «С 11 часов утра до 7 час. 15 мин. вечера не прерывалась праздничная лавина демонстрантов»[320], двигавшаяся от Исторического музея к храму Василия Блаженного. Вряд ли кто-то из иностранных гостей отказался от возможности поприсутствовать на этом уникальном событии. Для них и сопровождающих их лиц было заказано 950 пригласительных билетов, из них «50 билетов для иностранцев-одиночек, не входящих в состав делегаций и 25 билетов служебных с правом свободного прохода через все кордоны»[321]. Помня о поздней осени и хрупком здоровье гостей, гостеприимные хозяева запланировали их пребывание на Красной площади только до 13 часов дня, после чего их стали развозить по мероприятиям, проходившим в закрытых помещениях.

На трибуну Мавзолея вместе с руководителями ВКП(б) и советского правительства поднялись знаковые деятели искусства и лидеры коммунистического движения: Клара Цеткин, французский писатель Поль Вайян-Кутюрье и мексиканский художник Диего Ривера. К выстроенным для парада войскам обратились Угланов, Бухарин и Калинин – Сталин все еще предпочитал держаться в тени. С кратким приветствием от имени Коминтерна выступил англичанин Уильям Галлахер, завершив его словами: «…если наше правительство покусится на мирную жизнь СССР, то рабочий класс Англии сделает все, чтобы превратить войну империалистическую в войну гражданскую, в социальную революцию»[322].

Иностранцы, которым были розданы заготовленные заранее плакаты на нескольких языках, могли наблюдать знакомые образы, проплывавшие перед ними:

Советские газеты и журналы пытались перещеголять друг друга в воспевании массового восторга, обращая особое внимание на настроения иностранных гостей. Масштаб шествия действительно потрясал. «Полтора миллиона демонстрантов. С 11 часов утра до 6 часов вечера четырьмя колоннами идут мимо трибуны рабочие Москвы, и все выше и выше подымается и захлестывает волна силы и радости, которые несут с собой и в себе нарядные, красочные, ликующие и торжествующие массы. Кто-то подсчитал, что в каждую данную минуту Красную площадь проходило 6000 человек»[324].

Участники Конгресса друзей сохранили множество воспоминаний об этом дне, который не оставил равнодушным даже такого флегматика и мизантропа, как Теодор Драйзер:

У Вегнера манифестация породила прямые аналогии с религиозным ритуалом: «Ничего не может сравниться с этим праздником красных пилигримов, которые в бесконечной процессии тянутся в красный Иерусалим, туда, где под стенами Кремля, в десяти ступенях от земли, в своем стеклянном саркофаге покоится Ленин, мертвый Христос революции». Писателя, прошедшего мировую войну в должности полкового врача, демонстрация военной мощи настроила на минорный лад, усиленный отсутствием слепой уверенности в правоте дела тех, кто маршировал по Красной площади: «…невероятное шествие людей, одухотворенных единым чувством. Я чувствую себя таким одиноким, как никогда ранее… Какое самоотречение, самопожертвование ради общего дела. Почему я не могу сделать этот шаг, быть полностью вместе с вами? Духовность является проклятием, она несет в себе занозу сомнения… Как я завидую вашей вере, огню ненависти, темной русской душе, которая захватывает и меня невидимой волной», побуждая схватить красное знамя и вместе с толпой скандировать революционные лозунги[326].

Обративший на себя внимание еще в предоктябрьские дни французский журналист Андре Коломер в письме своей восьмилетней дочке начинал издалека: два года назад мы с тобой были на кладбище Пьер-Лашез, где похоронены расстрелянные герои Парижской коммуны. В отличие от нее московские коммунары одержали победу, и теперь столица огромной страны окрашена в алые цвета. «Но это уже не красный цвет побежденных, не красный цвет крови, пролитой трудящимися: это красный цвет победителей, красный цвет крови, пролитой защитниками буржуазии, это красный цвет радости и красный цвет усилий, увенчавшихся победой; это красный цвет цветущей Революции, красный цвет знамен Красной армии, готовой освободить весь мир». Свое письмо, явно предназначенное не только для малышки Вивьен и ее мамы Мадлен, автор заканчивал словами: «Со слезами на глазах я спустился с трибуны для иностранных делегатов, чтобы смешаться с этим горячим революционным потоком. И я оказался среди таких же маленьких детей, как ты, которые радостно пели, подняв руки к небу»[327].

Такой же душевный подъем, но уже с классовым подтекстом, испытывал соотечественник Коломера коммунист Г. Салан: «Буржуазия убеждена, что трудящиеся массы не способны на „высокие эмоции“. Но вот Красная площадь, Кремль. Бесчисленные ряды трудящихся, идущих твердой поступью, с развевающимися знаменами, одноцветными красными знаменами… Ликование… Трудно сказать, где его больше: в рядах этого беспрерывно льющегося потока масс, или на трибунах, в рядах иностранных рабочих делегаций»[328].

Огромная масса людей, несколькими колоннами двигавшихся по центру Москвы, напоминала переселение народов, на сей раз – в светлое будущее. Иностранцам приходилось верить, что это – свободное волеизъявление московских рабочих, а не «организованная масса», о которой применительно к демонстрации 1920 года писал Карл Радек. Швед Адамсон в прямом эфире радиостанции Коминтерна рассказывал на эсперанто: «Сегодня я имел случай видеть на Красной площади почти все население Москвы, принявшее участие в торжестве. Шествие продолжалось десять часов… Можете ли вы поверить, что эти массы не поддерживают революцию и компартию? Даже архиплут откажется сказать, что эти массы так поступают под давлением»[329].

Журнал «Красная нива» опросил 12 иностранных делегатов, побывавших на демонстрации[330]. Несмотря на краткость опубликованных интервью, все они были подчинены общему шаблону: приезд в СССР изменил мою жизнь, после возвращения домой я отдам все силы на то, чтобы создать советский режим в своей стране. Диего Ривера обратил внимание на огромное количество молодых людей в колоннах демонстрантов: «Я думаю, что через 7 или 10 лет вырастет такое поколение, которое создаст совершенно новый мир. Невольно напрашивается вопрос: сможет ли новая империалистическая война помешать этому росту?.. Если буржуазный мир нападет на СССР – людской поток, который я видел в день Октябрьских торжеств, выйдет из берегов, чтобы затопить буржуазию старого мира». В той же подборке кратких интервью Вилли Мюнценберг не мог обойти вниманием свое детище: «Открывающийся конгресс друзей СССР выявит взгляды иностранных делегатов на опасность войны, на угрожающий миру пожар, который затевают господа Чемберлены… Конгресс найдет общую линию и скажет, что нужно сделать пролетариату и трудовой интеллигенции Западной Европы для ограждения СССР от возможной войны».

В своих восторгах зарубежные журналисты и писатели не забывали о том, что их репортажи должны соответствовать актуальной конъюнктуре, и речь шла не только о военной угрозе. Единство и воля миллионов, прошедших по Красной площади, противопоставлялись кучке оппозиционеров во главе с Троцким, осмелившихся устроить собственную контрдемонстрацию:

Нельзя исключать того, что десятичасовое действо имело в своем подтексте не только манифестацию единства народа и мощи государства, обращенную urbi et orbi, но и спецоперацию, рассчитанную на то, что у внутрипартийной оппозиции не окажется ни места, ни времени для проведения демонстрации или хотя бы митинга своих сторонников. «Окружение Троцкого не делало секрета из их подготовки, понимая, что они вызовут жесткую реакцию властей. Центр Москвы превратили в вооруженный лагерь… Сталин и ОГПУ заранее расставили повсюду агентов в штатском и прочих, готовых наброситься на любого оппозиционера, который бы попытался поднять плакат или выступить с речью»[332].

Рассчитывали ли троцкисты на то, что присутствие иностранцев на Красной площади придаст их акции международный эффект, неизвестно. Жена Мюнценберга Бабетта Гросс, которую вместе с большинством «индивидуалов» из Германии разместили в гостинице «Париж» на углу Тверской и Моховой, оставила описание произошедших столкновений. Е. А. Преображенский и И. Т. Смилга пробрались на второй этаж этого здания, прошли на балкон и вывесили портреты Ленина, Зиновьева и Троцкого, а затем попытались обратиться к двигавшейся в направлении Красной площади толпе. Вскоре началась потасовка у входа в гостиницу, туда ворвались милиционеры и люди в штатском, изображавшие возмущенных демонстрантов. Начались аресты, невольными свидетелями которых оказались и жившие в гостинице делегаты будущего Конгресса, «ничего не понимавшие в происходящем»[333].

По словам Гросс, среди иностранцев, так же как и среди москвичей, доминировало мнение, что подобные стычки на улицах неприемлемы и конфликты лучше разрешать в партийных кабинетах. Первый юбилей Октября должен оставаться праздничным днем в памяти всех тех, кто стал его свидетелем. Даже сторонник Троцкого Панаит Истрати, которого можно назвать главным хулителем советского эксперимента среди участников Конгресса, не смог сдержать своих эмоций по поводу грандиозной манифестации:

Далеко не все зарубежные гости могли своими глазами увидеть демонстрацию на Красной площади. Значительная часть рабочих делегаций праздновала 7 ноября в разных городах СССР. Так, французы, эстонцы и немцы находились в Костроме, большая группа делегатов находилась в Ленинграде и Харькове. Сразу же после демонстрации они отправлялись в Москву, чтобы успеть к началу Конгресса, до которого оставалось два дня.

8 ноября одна часть делегатов присутствовала при передаче на Ходынском поле 30 аэропланов Красной армии, другая – на церемонии закладки нового здания Ленинской библиотеки[335]. В этот же день состоялось учредительное заседание комитета по подготовке всемирного Конгресса друзей СССР, в его президиум вошли Г. Н. Мельничанский, Я. К. Яглом (Россия); Лоутер (Англия), Канон (Франция), Шан (Китай) и Пихокки (Германия). Пресс-бюро комитета, начавшее свою работу еще в конце октября, было утверждено в следующем составе: Гей, Вайян-Кутюрье, Ниринг, Зиверт, Фицпатрик и Ривера[336].

9 ноября в клубе Конгресса были собраны гости, прибывшие индивидуально и не входящие в состав делегаций. Таковых оказалось 80 человек, перед ними выступил Ю. М. Стеклов, один из старейших членов российской социал-демократии, занимавшийся после революции журналистской работой. Он в очередной раз изложил официальную версию о том, что инициатива созыва Конгресса исходила от английской делегации, и она встретила поддержку со стороны ВЦСПС. Докладчик привел первую статистику: в Москву приехало свыше 900 гостей из 45 стран. По итогам встречи были избраны члены комитета по подготовке Конгресса от лица «индивидуалов»: Барбюс, Ривера и вдова Сунь Ятсена[337]. Все необходимые формальности были соблюдены, и, хотя «русские товарищи» уже давно сидели за подготовкой резолюций будущего Конгресса[338], подразумевалось, что они будут выработаны иностранными участниками только в ходе его работы.

Не вдаваясь в детали внутрипартийного конфликта середины 1920‑х годов, сосредоточим внимание на том его аспекте, который имеет прямое отношение к Конгрессу друзей СССР 1927 года. Речь идет о возможности построения социализма в одной отдельно взятой стране. В первом приближении спор об этом казался беспредметным – все помнили фразу Ленина о том, что «мы и начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию»[339]. Однако шли годы, большевики удержали в своих руках государственную власть, стали хозяевами огромной страны, но так и не смогли сделать свою модель привлекательной для внешнего мира. Более того, советская пропаганда и Коминтерн как «генеральный штаб мировой революции» продолжали отстаивать установки ортодоксального марксизма, хотя практика и внешней, и новой экономической политики с каждым годом вступала с ними во все более явное противоречие.

Вопрос о том, может ли быть построен социализм в СССР без государственной поддержки западного рабочего класса (т. е. без новых приступов и побед мировой пролетарской революции), ставила сама жизнь, и, естественно, власти не могли давать на него отрицательного ответа[340].

Этим «цугцвангом» воспользовался вначале Троцкий, затем его эксплуатировала «новая оппозиция» во главе с Каменевым и Зиновьевым и, наконец, «объединенная», собравшая всех соратников Ленина, отлученных от власти. Потерпев очевидное поражение от сталинского секретариата в кадровой сфере, она попыталась взять реванш на излюбленном для эмигрантского большевизма литературном, т. е. публицистическом, фронте. В самом кратком изложении ее позицию можно было выразить так: сосредоточиваясь на внутренних задачах, руководство ВКП(б) отказывается от своей всемирной миссии, от освященного Марксом и Лениным принципа пролетарского интернационализма.

Для того чтобы отрицать этот тезис, нужны были серьезные аргументы. Еще до открытого столкновения с «новой оппозицией» Сталин стал всячески подчеркивать ту роль, которую играет международный рабочий класс в защите Советской России. «Первый союзник, основной наш союзник – это пролетариат развитых стран. Передовой пролетариат, пролетариат Запада – это величайшая сила и это наиболее верный, наиболее важный союзник нашей революции и нашей власти… Мы имеем его косвенную, его моральную поддержку, цены которой нельзя даже назвать, которая неоценима, – до того она важна, эта помощь»[341].

На Четырнадцатом съезде ВКП(б) в декабре 1925 года эта позиция была отлита в чеканные формулы: «Оказывая рабочим делегациям максимум доверия, наша страна тем самым завоевывает максимум доверия со стороны рабочего класса Европы. А это доверие к нам для нас ценнее всех и всяких займов, ибо оно, это доверие рабочих к нашему государству, является основным противоядием против империализма и его интервенционистских махинаций»[342]. События последующих лет нанесли серьезный удар по этой схеме, выдававшей желаемое за действительное. В 1926 году фактически распался Англо-русский комитет профсоюзного единства – последняя попытка создать единый рабочий фронт «сверху», через сотрудничество британского Генсовета тред-юнионов и советского ВЦСПС. В мае 1927 года очередное обострение международной обстановки, завершившееся разрывом дипломатических отношений между СССР и Великобританией, не вызывало сколько-нибудь заметных акций солидарности с Советской страной.

«Объединенная оппозиция» почувствовала ветер в своих парусах, злорадствуя по поводу «полосы поражений» и обвиняя большинство Политбюро в «национал-реформистском перерождении», забвении принципов пролетарского интернационализма. Сталин оказался в положении обороняющегося, назвав творца этой формулы Каменева «большевиком среди меньшевиков и меньшевиком среди большевиков»[343]. Но сути дела это не меняло – отсутствие не только действенных аргументов, но и реальной поддержки со стороны зарубежных рабочих подтолкнуло большевистское руководство к подключению машины партийных исключений и административных репрессий. Естественно, в таких условиях любое упоминание в прессе о международном мероприятии, на которое будут приглашены социал-демократы, либералы и даже пацифисты, вызвало бы бурю негодования у оппозиционеров, которые нажили бы на ней значительный политический капитал, обвиняя большинство ЦК в «пораженчестве». Отсюда вытекала максимальная засекреченность подготовки Конгресса друзей, которая, как уже отмечалось выше, больше походила на разработку масштабной военной операции.

Дискуссия о «национал-реформистском перерождении» вновь разгорелась на трибуне июльско-августовского пленума ЦК ВКП(б) 1927 года. Каменев в своем выступлении отметил, что за два последних года международный авторитет Советского Союза сильно упал, причем увязал это как с односторонними уступками капиталистическим странам, так и с нарастающими репрессиями против оппозиционеров. Намекая на дипломатические ссылки, которыми сталинско-бухаринское большинство пользовалось для того, чтобы изолировать друг от друга оппозиционеров, он привел в пример личный опыт:

В этом высказывании, конечно, содержался здравый смысл. Но вряд ли вся мировая буржуазия только и мечтала о разгроме левой оппозиции в ВКП(б), как утверждал Каменев[345]. Склока в партийной верхушке вызывала как минимум злорадство правящих элит Запада, хотя и не вела напрямую к росту военной опасности. Но наверняка можно было говорить о падении интереса к СССР на Западе, который действительно уменьшился в годы «просперити». Эта тенденция имела скорее внешние причины (по зарубежным меркам СССР являлся полурыночным государством в экономике и обычным авторитарным режимом в политике), однако обстановка конфликта в Политбюро побуждала стороны к максимально заостренным формулировкам. Оппозиционеры получали оценки в духе «хуже некуда»: они являлись и пособниками поджигателей войны, и проводниками социал-демократического влияния среди отечественных пролетариев.

Развивая эту логику, Сталин не остался в долгу перед оппонентами: наша страна не должна иметь авторитет во всех слоях общества, нас не волнует ни либеральная интеллигенция, ни реакционные генералы, если говорить о Китае. Более того, генсек резко высказался против тех неназванных лиц, которые считают, что любое проявление симпатий европейского общественного мнения к реальным трудностям и достижениям советских людей является позитивным фактором. «Пусть лучше убираются ко всем чертям все эти либерально-пацифистские философы с их „сочувствием“ к СССР»[346]. Хотя спор велся с Каменевым, камешек был заброшен в огород тех, кто настаивал на том (или как минимум с этим соглашался), что необходимо максимально широко трактовать понятие «друзья» Советского Союза, многие из которых уже получили приглашение в Москву. И речь могла идти только о Бухарине.

Советский дипломат и будущий «невозвращенец» Григорий Беседовский, как раз в эти дни проезжавший из Токио в Париж, вспоминал: «В Москве я застал тревожные настроения. Готовилась решительная схватка Сталина с оппозиционными группировками. В связи с этим внутри партии происходили разные перемены, партийный аппарат под управлением Молотова работал вовсю, перемещая противников сталинской линии на менее заметные посты и тем облегчая возможность формирования общественного мнения партии в желательном для Сталина духе»[347].

Внутрипартийный конфликт широко освещался в иностранной прессе, хотя в ее сообщениях реальные факты перемежались с откровенными выдумками. Зарубежные рабочие делегации в своих приветственных декларациях избегали высказывать свое мнение по данному вопросу, однако уже на первых встречах со своими российскими «руководами» требовали разъяснений. Пресс-бюро Конгресса на своем первом заседании 31 октября постановило регулярно освещать делегатам внутреннюю жизнь ВКП(б), для чего те из них, кто является членом компартии, должны посетить районные партконференции г. Москвы, где оппозиционеры подвергались все более жесткой «проработке»[348].

На следующий день Мануильский на рабочем совещании организаторов Конгресса друзей признал очевидное:

Докладчик привел в пример французскую делегацию, «которая приехала сюда с 80 вопросами, которые сформулированы известным анархистом Лазаревичем[350], сидевшим у нас в ГПУ и хорошо знакомым с этими вопросами». Вскоре оказалось, что столь же «провокационными» являются и вопросы, привезенные бельгийской делегацией. Это стало настоящим шоком для функционеров, занятых приемом и обслуживанием иностранных гостей: получалось, что до их приезда все присланные заранее вопросы «были специально подобраны враждебными советской власти элементами»[351]. Более того, делегация Союза брюссельских синдикатов привезла с собой письменное поручение «выяснить их на основе перекрестного опроса руководителей СССР как из большинства, так и из оппозиции»[352].

Сами вопросы, отправленные в Москву, цитировали документы оппозиции, в которых шла речь о бюрократическом перерождении рабочего государства, привилегиях номенклатурной верхушки, зажиме внутрипартийной демократии. Бельгийцы спрашивали, почему работы оппозиционеров недоступны и как можно вести с ними идейную борьбу, если их позиция скрыта от партийных масс. «Десятая годовщина Октябрьской революции будет праздноваться при том, что почти все руководители, действовавшие с начала революции, устранены с политической сцены… это положение непонятно рабочим массам Западной Европы»[353].

Десятистраничный список вопросов с обширными комментариями включал в себя выдержки из западной прессы и материалы, собранные сторонником Троцкого во Франции Борисом Сувариным. Перечисляя неоправданно жестокие репрессии против внутрипартийной оппозиции, профсоюзные активисты считали их несовместимыми с политическими правами, которые предоставила рабочему классу Российская революция. Подготовленный документ выглядел как декларация солидарности с оппозицией, причем его авторы сочли за лучшее остаться в Бельгии и не поехать в СССР. Их критический настрой (упоминалось даже скрытое от партии завещание Ленина) был порожден как доминированием умеренных социалистов на национальной политической сцене, так и остротой конфликта между ними и местными коммунистами.

Большинство представителей делегаций, приехав в Москву, задавали вопросы в более осторожной форме: «В чем же заключаются теоретические разногласия между оппозицией и большинством ВКП? Как они отражаются в постановке актуальных вопросов внутренней и внешней политики?»[354] Любые попытки иностранных рабочих использовать провозглашенное властями СССР право на критику со стороны зарубежных братьев по классу встречали жесткий отпор подготовленных оппонентов и являлись одним из частых «недостатков», отмечаемых в отчетах советских «руководов».

Отвечая на кампанию дискредитации, развернутую в советской прессе и информационных материалах для делегатов Конгресса, сторонники оппозиции платили его организаторам той же монетой: «…в Москву нахлынули иностранные делегаты, отобранные компартиями, обществами друзей СССР и секретными службами»[355]. Однако само мероприятие использовалось ими для установления контактов с единомышленниками, ведения контрпропаганды и передачи документов оппозиции за рубеж[356].

Десятилетие Октября и последовавший за ним Конгресс друзей пришлись на последний всплеск конфликта в руководстве ВКП(б). 23 октября 1927 года решением Объединенного пленума ЦК и ЦКК Троцкий и Зиновьев были исключены из высших органов партии. Потеряв возможность говорить с партийной трибуны, оппозиционеры стали искать пути продолжения своей политической деятельности, которые неизбежно вели их к дореволюционному опыту подпольной работы. Хотя вопрос о «второй партии» ими пока не ставился, у сталинского большинства появились новые поводы для репрессий. 1 ноября Молотов заявил в «Правде», что растущая критика со стороны оппозиционеров «может служить прямым подогреванием террористических настроений против лидеров партии». Иностранные соратники указывали Троцкому накануне юбилея, что у оппозиции нет массовой поддержки, люди устали от борьбы и хотят жить спокойно, рабочие крупнейших предприятий демонстрируют безразличие к идейным схваткам. Тот отвечал в характерном для себя патетическом стиле: «Мы всегда рискуем. Одного ждет участь Либкнехта, другого – Ленина»[357].

Апогеем противостояния сталинского большинства и оппозиции стала попытка сторонников Троцкого организовать контрдемонстрацию на подходах к Красной площади 7 ноября 1927 года. Теперь сами оппозиционеры пытались использовать те политические свободы, которые они забрали у народов России ровно десять лет назад. Все это выглядело так, будто из уст цареубийц прозвучал призыв: «Король умер, да здравствует король!» Он был встречен гробовым молчанием толпы, привыкшей терпеть и повиноваться.

Не отрицая того, что карательные органы были готовы к применению насилия против публичных акций оппозиционеров, нельзя не признать, что действия последних провоцировали стычки, которые происходили не только на подходах к Красной площади, но и в рабочих кварталах столицы. Оценки произошедшего, данные Троцким и его сторонниками в последующие дни, плохо соотносились с реальными фактами. Громя «ничтожное меньшинство, которое своими налетами и погромами только ярче противопоставило себя подавляющему большинству трудящихся»[358], они как минимум грешили против истины. Налетчики не были ни «бандитами», ни «фашистами», подобные эпитеты (помимо того, что они не попадали в прессу) ни в коей мере не могли повернуть массовые настроения, давно уже ориентировавшиеся на передовицы «Правды».

Выступил в традиционном для себя ключе и сам Троцкий. Приводя реальные факты и избегая, в отличие от своих соратников, говорить о «фашистских бандитах», он увидел в разгоне выступлений своих сторонников кардинальный поворот сталинского руководства, «глобальный сдвиг вправо. Бешеный натиск на оппозиционные плакаты прямо продиктован классовыми интересами кулака, нэпмана и бюрократа, которые торопятся взять реванш за левый перепуг, внушенный им юбилейным манифестом. Натиск на ленинские лозунги оппозиции произвели худшие элементы сталинского аппарата, в союзе с прямыми отбросами мещанской улицы»[359]. «Разоруженный пророк» (И. Дойчер) все так же уверенно оперировал марксистскими категориями, однако его грозовые слова тонули в тихих делах отпрысков все той же революции.

Одним из таких дел было выселение самого Троцкого и его ближайших соратников из Кремля, произошедшее сразу же после октябрьских празднеств. Уже после Конгресса Драйзер сумел побеседовать с Карлом Радеком, хотя в Кремль, где тот жил, его не пустили. Радек гораздо больше говорил с американским писателем о Ленине, нежели о Троцком, сообщив немало интересных подробностей, но умолчал о накале страстей в верхушке ВКП(б). А может быть, его собеседнику это показалось не столь важным, как то, что вождь большевиков любил расслабляться, читая «Приключения Шерлока Холмса». Согласно записи Драйзера, Ленин считал, что «Россия из‑за ее щедрой и почти жертвенной души лучше других стран в мире подходит для попытки построения коммунизма»[360], а сам Радек собирался засесть за ленинскую биографию (но вскоре вместо этого отправился в сибирскую ссылку).

В архивах нет данных о том, удалось ли делегатам, симпатизировавшим большевистской оппозиции (а таковых было не меньше десятка), встретиться с ее лидерами, хотя интерес к ним был достаточно большой. Сохранились письменные просьбы ряда делегаций разъяснить им, почему оппозиционеры подвергаются преследованиям, начинавшиеся со стандартной фразы о том, что участники Конгресса «заявляют о своей полной солидарности с властью революционных рабочих СССР»[361]. Писатель Вегнер задал своей русской подруге вопрос, справедливо ли то, что Троцкого отправили ссылку, и получил холодный ответ: «Так должно было случиться»[362]. Нужно было иметь немалое мужество и доверие к иностранному собеседнику, чтобы решиться на откровенный разговор.

В отзывах «руководов» утверждалось без деталей и подробностей, что попытки сторонников Троцкого провести 7 ноября контрдемонстрацию «особого эффекта на делегатов не произвели». В то же время неоднократно отмечалось, что тот или иной делегат «знаком с материалами оппозиции», является «анархиствующим человеком» и т. д.[363] Авторы официальных отчетов были крайне осторожны в своих оценках, подчеркивая, что иностранцы неизменно чувствовали клевету и двуличие оппозиции, а тот из них, кто до приезда в Советский Союз симпатизировал взглядам Троцкого, при столкновении с советской действительностью признал «правоту партийного большинства»[364]. Генеральной линией сталинского Политбюро прониклась даже делегация эсперантистов: французский студент Салан раскаялся в своей убежденности, что «СССР без помощи других стран не может построить у себя социализм. Виденное в СССР убедило его, по его заявлению, в ошибочности этой точки зрения»[365].

Если отношение к «индивидуалам» было достаточно снисходительным, то уклоны и шатания в рядах рабочих или крестьянских участников Конгресса вызывали малоприятные для иностранцев оргвыводы. Так, члены делегации, приглашенной на Конгресс по линии Спортинтерна, в силу своей недисциплинированности и политической неблагонадежности были лишены экскурсии в Кремль, хотя она стояла в их программе. Придраться можно было к чему угодно: австрийские спортсмены критиковались за то, что «проявляли весьма подозрительный интерес к вопросам из области военных тайн», французские ветераны войны, наоборот, «неохотно посещали армейские части. Чувствовался пацифистский уклон», выдававший, по мнению советского куратора группы, троцкистские настроения[366].

Собрание коммунистической фракции на Конгрессе приняло специальную резолюцию, осуждавшую действия оппозиционеров и требовавшую сурового наказания их лидеров. Ее тональность и содержание не оставляли никаких сомнений в том, что документ был подготовлен «русскими товарищами»: «Собрание клеймит позором усилия троцкистской оппозиции, направленные к созданию антикоммунистического интернационала при помощи ренегатских и антисоветских элементов в различных странах мира… Собрание настаивает на необходимости срочного принятия строжайших мер против этих врагов Октябрьской революции»[367]. При этом член делегации французских ветеранов войны Р. Бонно единственный из собравшихся выступил против доклада Бухарина на собрании и проголосовал против этой резолюции, что неоднократно упоминалось в отчетах как «вылазка троцкиста»[368].

За словами, прозвучавшими от имени иностранных коммунистов, немедленно последовали дела. 14 ноября Троцкого и Зиновьева во исполнение решения пленума ЦК ВКП(б) исключили из партии. Лишь немногие гости решались встретиться с лидерами оппозиции. Французский коммунист Жак Садуль, близко знавший Троцкого еще с октября 1917 года, нанес визит «разоруженному пророку» накануне его исключения[369]. 17 ноября покончил жизнь самоубийством Адольф Иоффе – один из самых известных оппозиционеров, первый советский полпред в Берлине, почти десять лет отдавший дипломатической работе. На его похороны пришли два делегата Конгресса из Франции – Пьер Навиль и Жерар Розенталь, которые потом встретились с оппозиционерами на квартире писателя С. М. Закса-Гладнева[370].

Большинство нейтральных наблюдателей заметило, что после Конгресса из официальных кабинетов исчезли портреты Троцкого, остались только Ленин и Сталин[371]. Лишь спустя полтора года после произошедших событий гласно выразил солидарность с оппозиционерами Панаит Истрати (за что был немедленно предан анафеме в СССР, его произведения исчезли с прилавков книжных магазинов). С его точки зрения, день 7 ноября 1927 года стал водоразделом, когда сталинское большинство и его оппоненты сожгли за собой все мосты. «Мы заметили это именно в день главного парада, когда оппозиция попыталась заявить о себе и чуть не была уничтожена физически».

Писатель явно не случайно «оказался в центре перепалки, которая произошла под балконом… откуда вожди оппозиции попытались обратиться к демонстрантам». «Я вовремя спасся, когда конная охрана прокладывала дорогу в толпе, – писал он, – достаточно жестоко для красных охранников раскидывая манифестантов, таких же красных, как и они сами». Явно драматизируя произошедшее как переломный пункт в своем отношении к советскому эксперименту, румынский писатель подчеркивал, что именно в этот момент «моим духом овладели серьезные сомнения: что же такое, в конце концов, представляет собой эта Оппозиция… и почему ей не позволяют высказаться ни на трибуне, ни в газете?»[372].

Интересно, что Сталин в ходе последующей полемики с оппозиционерами, обвинявшими его фракцию в «национал-реформизме», ни единым словом не обмолвился о том, что Конгресс как раз и был задуман как инструмент, направленный на преодоление внешнеполитической изоляции и повышение международного авторитета СССР. Очевидно, он считал эту тему невыгодной для дискуссий с левыми, которые неизбежно истолкуют доминирование «либеральных попутчиков» в нужном для себя ключе. Опыт Конгресса показал, что иностранные рабочие, как под копирку принимавшие декларации в поддержку СССР, для советских властей были гораздо лучше непредсказуемой творческой интеллигенции.

Всемирный конгресс друзей СССР открылся 10 ноября в 18:30 в Колонном зале Дома союзов. Организаторы вели тщательный подсчет прибывающих по странам, профессиям и партийной принадлежности, очевидно стремясь достичь круглых и запоминающихся цифр. Однако в историю вошли реальные показатели: 947 участников из 43 стран[373]. Последняя цифра вызывает сомнения, так как многие представители колоний постоянно жили в метрополии и имели ее гражданство (это касалось прежде всего индусов). И все же это был безусловный рекорд по числу официальных гостей из‑за рубежа, прибывших в новую Россию. Их число бы в два раза выше, чем на Пятом конгрессе Коминтерна, собравшем в 1924 году 510 делегатов из 49 стран мира.

Репортеры смаковали любые подробности, которые вписывались в картину «организованного восторга»: здание Дома союзов тонуло в праздничной иллюминации, прибытие делегатов, поднимавшихся по лестнице и занимавших свои места, весьма напоминало проход по «красной дорожке», открывающий богемные мероприятия современной эпохи. Яркие типажи получали в репортажах индивидуальные характеристики. На лице художника-мексиканца (явно имелся в виду Диего Ривера) написана малопонятная гордость за свою нацию, которая «чуть ли не первая в новой истории подпала под иго завоевателей-испанцев». В уголке нашлось место «немецкому пацифисту, аккуратному и благополучному, с добропорядочной камеей в официальном галстуке».

Пройдя через весь зал, представители афро-азиатских народов в национальных костюмах заняли первые ряды. «Все без исключения делегаты проводили глазами двух направлявшихся на свои места темнокожих делегаток в шелковых песочного цвета хитонах»[374]. Вслед за ними появился «представитель Тибета в пышном зеленом халате, с лицом, в котором спокойствие Азии мало-помалу на наших глазах уступает место волнению восторга». В президиуме обосновались инициаторы Конгресса – Анри Барбюс и Вилли Мюнценберг, руководители ВЦСПС, представители принимающих организаций. Коммунистическую подоплеку происходящего выдавали Надежда Крупская и Клара Цеткин, выход которых из‑за кулис вызвал бурную овацию. Всеобщее внимание обращала на себя внушительная фигура бородача Анри Фуркада, который в молодости был участником Парижской коммуны.

В левой ложе собралось полтора десятка иностранных корреспондентов, большинство из них постоянно работали в Москве. Приехавшие из‑за рубежа журналисты заняли делегатские места в партере. Репортажи центральных газет неизменно подчеркивали, что Конгресс представляет собой революционный ответ буржуазной Лиге наций, заседавшей в эти дни в Женеве. Причем этот ответ возник совершенно спонтанно и конечно, далеко от советских границ. «Мысль об этом конгрессе иностранного происхождения, но родилась она совершенно естественно», – утверждала «Вечерняя Москва» 10 ноября. Чтобы не нарушать «великую тайну», никто из государственных деятелей Советского Союза в президиуме Конгресса в момент его открытия не появился, хотя, согласно подготовительным материалам Пресс-бюро, с приветственной речью к делегатам должен был обратиться сам Сталин[375].

Илл. 5. Зал заседаний Конгресса друзей СССР в Доме союзов. Источник: Das Neue Russland. 1927. Dezember. Вd. 4. № 11/12. S. 48

Первое заседание открыл Мельничанский, назвавший главной целью Конгресса борьбу с угрозой войны, которую можно отразить только общими усилиями. От имени гостей выступил англичанин Уилл Лоутер, активист тред-юниона шахтеров: «Наша поездка не преследует увеселительной цели. Для нас совершенно ясно, что мировой империализм готовит войну против Советского Союза. Наша поездка и пребывание в СССР должны послужить началом энергичной работы в защиту Советского Союза»[376]. Лоутер в очередной раз пересказал легенду о том, что «инициатива созыва исходила от английской делегации, которая считала недостаточным присутствовать на торжествах годовщины Октябрьской революции» без того, чтобы обсудить способы защиты Советской России от нападения со стороны империалистических держав. Англичане пообещали внести на обсуждение Конгресса проект соответствующей резолюции[377].

Несмотря на то что потенциальные докладчики проходили строгий отбор и каждое выступление согласовывалось в разных инстанциях, организаторы Конгресса всех уровней боялись, что с его трибуны прозвучат слова с критикой тех или иных сторон жизни Советского Союза. Твердо рассчитывать можно было только на коммунистов, но их открытое доминирование не осталось бы не замеченным аккредитованными на мероприятии западными журналистами. За десять лет безраздельного господства большевики привыкли к тому, что их партия контролирует каждую деталь, а любые проявления независимого общественного мнения представляют собой прямую угрозу «диктатуре пролетариата». Рыков, призывая организаторов учитывать специфику иностранных гостей, вместе с тем предупреждал, что «кое-кто, наверное, постарается впихнуть в делегацию какого-нибудь провокатора», чтобы таким образом дискредитировать весь Конгресс[378].

Страх перед иным мнением, которое трактовалось как происки классового врага, имел свою обратную сторону. Любое массовое мероприятие в СССР превратилось в озвучивание газетных штампов и бездушную аккламацию, приобретало «добровольно-принудительный характер» и теряло свое индивидуальное лицо. Трудно было представить, что выступающим на Конгрессе предоставят полную свободу выражать свою позицию. Если она отличалась от «общепринятой», то имевшие собственное мнение (как правило, это были «попутчики» из кругов творческой интеллигенции) предпочитали держать его при себе.

Стандартность и бессодержательность выступлений иностранцев на Конгрессе (не удостоившихся даже публикации на русском языке) избавляют автора от необходимости их обильного цитирования и содержательного разбора. В настоящей работе мы ограничим внимание установочными докладами, с которыми выступили Рыков, Бухарин и Троцкий, а также отметим сюжеты, когда Конгресс все-таки покидал предписанную ему колею. В первый раз это случилось уже на церемонии его открытия. Сразу же после серии стандартных приветствий французская делегация заявила, что покинет зал, если для нее не будет налажен адекватный перевод. Выступивший от ее имени Тибо-Рибо разъяснил, что его соотечественники не хотят быть пассивными зрителями, но, получив место в конце зала, не могут следить за происходящим. «Никто не может здесь работать. Мы приехали сюда с мыслью о работе и сотрудничестве, и я прошу Президиум, если это возможно, дать делегатам возможность работать»[379].

Очевидно, что посланцы из других концов мира испытывали то же самое чувство, но не решались заявить об этом, а для организаторов перевод стандартных фраз не представлялся таким уж важным делом. Пресса попыталась выдать это за подлинный интернационализм – в зале был замечен индусский делегат, переводивший речь англичанина французской делегации[380]. К экспромту были вынуждены прибегнуть и организаторы – Лозовский пообещал, что «мы примем все необходимые меры для того, чтобы перевод осуществлялся в наилучших условиях. Начиная с завтрашнего утра, зал будет разделен на 4 сектора, один сектор для французского языка, один для немецкого, один для английского и т. д. Таким образом, переводы смогут осуществляться в лучших условиях, чем сегодня, но эту работу можно будет организовать только завтра»[381].

Свои услуги предложили и делегаты-эсперантисты[382], но в последующие дни число недовольных продолжало расти. «Делегаты Японии, Тибета и Монголии, не владеющие европейскими языками, присутствуют на Конгрессе бесцельно, так как большинство речей произносятся на иностранных языках», – жаловался в Президиум Конгресса ответственный секретарь ВОКС Коринец. В данном случае было найдено простое решение: «Им желательно иметь русского переводчика, т. к. все они владеют русским языком»[383]. Вероятно, в данном случае речь шла о студентах, находившихся в Москве на обучении в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ) и мобилизованных для расширения числа стран, представленных в составе Конгресса.

Ровно в 19:45 дело дошло до главного пункта повестки дня – из‑за кулис вышел глава советского правительства, чтобы выступить с отчетом о достижениях последних десяти лет социалистического строительства. Пресса не скупилась на формулы стандартного восторга: «Делегаты конгресса встают и устраивают председателю Совнаркома бурную овацию… Бурные аплодисменты долго не давали тов. Рыкову начать свой доклад»[384]. Его появление на Конгрессе отвечало озвученному Сталиным и подхваченному советской пропагандой тезису о том, что СССР находится под контролем (а следовательно, и защитой) международного пролетариата. Доклад главы правительства изобиловал статистическими выкладками и списками введенных в строй заводов, вряд ли он смог вывести мало что понимающих иностранцев из сонного состояния. В то же время Рыков следовал собственному взгляду на суть происходящего – факты должны говорить сами за себя. «Не следует требовать от делегатов полного перерождения в сторону признания всей большевистской программы на второй день их приезда в СССР».

В пику классовому подходу ортодоксов докладчик отметил, что «Союзное правительство считает необходимым дать объяснение своей политики не только перед избравшими его рабочими и крестьянами, но и перед всеми теми, кто ставит задачей своей жизни борьбу за мир, за социализм, за уничтожение насилия человека над человеком, насилия одних государств над другими»[385]. Эти слова явно предназначались представителям левой интеллигенции Запада и деятелям национально-освободительного движения зависимых стран. Говоря о перспективах социалистического переустройства российской деревни, Рыков подчеркнул, что «принятый партией и советской властью путь заключается в кооперировании мелкого производителя… Не может быть сомнений в том, что осуществление этой задачи потребует ряд лет». Этот ряд окажется очень коротким – уже через месяц в стране начнется кампания чрезвычайных хлебозаготовок, чуть позже будет развернута принудительная коллективизация крестьянских хозяйств. Вторая часть речи, посвященная разоблачению измышлений меньшевиков и западной прессы о том, будто советских людей отстранили от участия в политической жизни, выглядела весьма бледно и скорее была рассчитана на внутреннюю аудиторию. Докладчик продолжал сыпать цифрами – так, показателем реальной демократии в СССР являлось то, что из 100 человек взрослого населения 30 принимают участие в работе государственных или общественных органов.

Согласно устоявшемуся нарративу советской прессы, опыт социалистического строительства, донесенный из первых уст, разом раскрыл глаза колеблющимся и сомневающимся иностранцам[386]. Столь же привычной к 1927 году стала и ремарка о том, что после доклада «зал дрожит от аплодисментов». Исполнявший роль председателя Мюнценберг объявил, что дебаты по докладу пройдут на следующий день. Первое заседание завершилось коллективным просмотром фильма «Броненосец „Потемкин“». Вышедшие наутро газеты в один голос утверждали, что «отчетный доклад главы советского правительства перед иностранными друзьями и гостями Советского Союза по существу может быть признан высшей точкой празднования 10-летия Октября»[387]. В своих интервью делегаты неизменно утверждали, что ни в одной другой стране глава кабинета не будет отчитываться перед простыми рабочими, да еще и прибывшими из‑за рубежа.

Утром 11 ноября Президиум Конгресса утвердил порядок выступающих, предложив начать работу с приветствия от имени Коминтерна, с которым должна была выступить Клара Цеткин[388]. Главным впечатлением для собравшихся стало само появление на трибуне бабушки немецкого коммунизма, олицетворявшей наследие даже не Ленина, а отцов-основателей марксизма. Вот уже несколько лет бо́льшую часть времени она проводила в России и привыкла к сложившемуся кодексу правильных слов. Маркс завещал нам не только объяснять мир, но и изменять его, и это вчера в своем докладе продемонстрировал Рыков – такое невозможно ни в одной из стран, которые считают себя демократическими[389]. Цеткин призвала собравшихся «употребить все усилия, чтобы обеспечить мир для строящего социализм Советского Союза… вышибить меч из рук тех, кто хочет поднять его против СССР»[390]. Тезис о том, что защитой от новой империалистической войны является победа пролетариата в мировом масштабе, отсылал к антивоенной пропаганде большевиков образца 1914 года, но никак не отражал реалии прошедших лет.

Илл. 6. Дом союзов в Москве, украшенный к десятой годовщине Октября. Источник: Красная Нива. 1927. № 47

Затем пошла череда заранее приготовленных докладов, которые на родном языке зачитывали делегаты из самых разных уголков земного шара. Как правило, принимавшие организации выдвигали «доверенных лиц» из состава делегаций, учитывалось их просоветское настроение, известность, знакомство с СССР. Так, МОПР поручил выступить по первому пункту повестки дня немецкому коммунисту Менцелю, входившему в международное правление этой организации, описав тему выступления как «тюремный режим в капиталистических странах»[391]. Докладчики старались перещеголять друг друга в выражении любви к Советскому Союзу, полный список повторявшихся ими эпитетов (нерушимая крепость пролетариата, надежда рабочих всего мира, оплот всех прогрессивных сил и т. д.) мог бы занять несколько страниц.

Каждому отводилось по 10 минут, однако вместе с переводом выступления затягивались на полчаса. Приветствуя годовщину Российской революции и обещая идти по ее стопам, доклады не содержали в себе отсылок к выступлению Рыкова, а тем более критических замечаний и предложений. Как и накануне, клятвы в верности идеалам Октября перемежались с приветствиями от фабрик и заводов, взаимным вручением красных знамен и революционных подарков. До позднего вечера собравшиеся ждали появления на трибуне первого лица – на сей раз это был Николай Бухарин, самая популярная личность большевистского ареопага не только в СССР, но и за его пределами. Надежды иностранных делегатов на то, что он произнесет одну из тех речей, которые приводили в восторг пионеров и комсомольцев, не оправдались.

Бухарин выступал на немецком, без бумажки, но сказанное им не претендовало ни на новизну, ни на самостоятельность. В условиях нарастающей социальной нестабильности («развилки двадцатых», как точно выразился Михаил Гефтер) любое отступление от утвержденных канонов грозило обернуться потерей политического влияния. Нападки вначале «новой», а затем и «объединенной оппозиции» приучили тех, кто оставался на капитанском мостике, к крайней осторожности – «лучше недоговорить, чем переговорить». Каждая из противоборствующих сторон в руководстве ВКП(б) главные усилия тратила на то, чтобы «не подставиться» своим оппонентам, провозглашая саму себя хранителем ленинского наследия. И сталинцы, и троцкисты обрушивали на слушателей сакральные формулы вместо того, чтобы искать новые пути в будущее, уплывавшее из-под контроля большевиков.

Лейтмотивом бухаринского выступления стало разоблачение предательской роли европейской социал-демократии, на которую традиционно была возложена ответственность за все грехи капитализма, включая даже экономический подъем. После эпохи некоторого примирения с реформистами (вспомним единый рабочий фронт, Англо-русский комитет профсоюзного единства, выставление общих кандидатов на парламентских выборах), осенью 1927 года Коминтерн начал «поворот влево». Был провозглашен переход к тактике «класс против класса», подразумевавший полный отказ от любых форм сотрудничества с «социал-предателями» (вскоре их назовут «социал-фашистами»). Авторство Бухарина в данном случае неоспоримо, с этим соглашался даже Стивен Коэн, написавший его местами восторженную биографию[392].

Трудно назвать это новой стратегией – скорее это было тактическим ходом, нацеленным на то, чтобы лишить оппозицию аргументов о «буржуазном перерождении» сталинско-бухаринского руководства ВКП(б). Печальным совпадением являлось то, что данный ход был сделан накануне Конгресса друзей, который олицетворял собой иную линию, а именно сплочение всех антиимпериалистических сил для борьбы с угрозой войны (и революционная перспектива уходила здесь на второй план). Отсюда достаточно большая (до четверти) доля членов социал-демократических партий среди рабочих делегаций, прибывших на празднование десятой годовщины Октября. Естественно, их крайне интересовал вопрос о путях завершения братоубийственной войны в международном социалистическом движении.

Бухарин сразу же заинтриговал собравшихся, объявив, что в своей речи даст ответ на предложения о сотрудничестве, прозвучавшие из уст лидеров европейской социал-демократии накануне юбилея Октября. Ответ был категорически негативным. Докладчик привел пространный комментарий статьи ведущего теоретика «австромарксизма» Отто Бауэра, в которой выражались надежды на «консолидацию» и даже демократизацию советской системы, на прекращение репрессий против меньшевиков и эсеров, а также против внутрипартийной оппозиции. Достаточно безобидная и в целом конструктивная критика была предана безоговорочной анафеме в духе «ренегата Каутского».

Вряд ли европейским социалистам (с партбилетом и без) было приятно слушать следующие сентенции неформального лидера Коминтерна, отдававшие церковной схоластикой: «Демократизация страны означает замену пролетарской демократии, т. е. пролетарской диктатуры, обыкновенной буржуазной демократией… Социалистические требования Бауэра тем смехотворнее, что они представляют собой повторение основных требований всего мирового империализма»[393]. В свою очередь пересказывая слушателям азы ортодоксального марксизма и дискредитируя позицию оппонентов, якобы выдающих одни лишь «слащавые поповские проповеди», Бухарин отказывался видеть реальные процессы, приводившие Коминтерн в идейный тупик, а Советский Союз – во внешнеполитическую изоляцию. Говоря о «диктатуре марксизма», уже реализованной в Советском Союзе («Мы вовсе не согласны публиковать, распространять и идейно питать трудящиеся массы всякого рода нэповской дребеденью»), он противоречил собственным здравым мыслям о постепенном и гармоничном вызревании социалистической культуры, фактически выдав индульгенцию на последующую эволюцию страны в сторону сталинского единовластия[394].

Речь Бухарина не относилась ни к одному из двух пунктов повестки дня, поэтому дебаты по ней открывать не стали. Вероятно, даже организаторам Конгресса было ясно, насколько неуместно звучал агрессивный тон его доклада в достаточно пестрой аудитории. Следующий день, 12 ноября, должен был стать последним для Конгресса. Первым делом была оглашена резолюция по докладу Рыкова – внести ее проект, подготовленный в недрах партийного аппарата и одобренный членами Политбюро, было поручено делегации германских рабочих[395]. Хотя список докладчиков по первому пункту повестки дня не был исчерпан и наполовину, собравшиеся единогласно приняли резолюцию и перешли ко второму пункту – борьбе с военной угрозой. Изначально этому вопросу отводилось центральное место на Конгрессе, но реальный ход событий отодвинул его в тень.

Согласно сценарию, доклад о путях борьбы с военной угрозой должны были сделать английские рабочие – представители нации, которая в тот момент выступала в роли главного империалистического хищника[396]. Профсоюзный активист Джаггер привел цифры, свидетельствующие о растущей гонке вооружений, и озвучил сводку преступлений своей страны, поскольку «Англия, как наиболее заинтересованная в разгроме СССР, всячески стремится вовлечь СССР в войну путем провокаций», совершаемых в Китае[397]. Он призвал немногих остававшихся в зале участников Конгресса сохранять бдительность и слегка развеселил их, переделав на антивоенный лад старую английскую поговорку «Запирай сарай, пока лошадь еще не украли»[398].

Затем слово предоставили Анри Барбюсу, который должен был выступать по первому пункту повестки дня, но пропустил предыдущее заседание. Французский писатель зачитал заготовленный текст, восхваляющий достижения советской экономики и культуры; фактически это был патетический рассказ о его полуторамесячной поездке по Советскому Союзу[399]. Конфуз мало кто заметил – многие делегаты просто прогуливали заседания, ссылаясь на отвратительный перевод, столичные организации забирали своих подопечных на собственные мероприятия.

В заключение Барбюс дал новую трактовку своей антивоенной позиции, которая сделала ему имя в годы Первой мировой войны. С абстрактным пацифизмом было покончено. Над СССР «сияющим отблеском русской революции» нависает страшная угроза империалистической войны. Русские готовы драться, защищая свои достижения, но мы не должны впадать в безудержный оптимизм, считая, что в ближайшем будущем война не начнется. «Пацифистская идеология маскирует ужасную действительность мечтательной дымкой. Религия мира – такой же опиум, как и всякий другой… Люди дают убаюкать себя привычными напевами, конгрессами с идеальными программами, они внимают знаменитым официальным тенорам, распевающим в Женеве и Локарно»[400]. Примером правильной стратегии был назван организованный Мюнценбергом Брюссельский конгресс против империализма, который взял курс на объединение сил международного рабочего и национально-освободительного движения колониальных народов.

К концу работы Конгресса уже стало почти традицией, что каждый день его участников радовал своим посещением кто-то из членов Политбюро ЦК ВКП(б). Под занавес выступил председатель ВЦСПС Михаил Томский, представивший вторую резолюцию, посвященную защите Советской России от военной угрозы. В его докладе также доминировала простая логика классового подхода: «По-прежнему идет борьба империалистических хищников за передел мира… Грядущая война будет в десятки раз гибельнее, чем империалистические войны в прошлом»[401]. Если она неизбежна, то тем более неизбежна агрессия против СССР. Для ее недопущения нужно устранить сам империализм. Как и Бухарин, Томский увязал военную угрозу с увеличением мощи ведущих мировых держав, которые, с одной стороны, у себя дома проводят рационализацию, выбрасывая на мировой рынок все более дешевые товары, а с другой – переносят производство в свои колонии. «Эмиграция капитала в новые колониальные страны создает конкуренцию европейскому континентальному капитализму, новую сумму производительных сил, обостряет и приближает конфликты в борьбе за рынки»[402].

Вслед за Джаггером Томский выразил уверенность в том, что главным поджигателем будущей войны будет Великобритания – в советском обществе еще свежа была память о весенней «военной тревоге», завершившейся разрывом дипломатических отношений. Путем разного рода провокаций Лондон пытается «подбросить войну нам, сыграть на чувствах государственной горячности, на престиже», чтобы развязать военный конфликт между СССР и Китаем. «Мы, конечно, очень болезненно реагируем, когда наши представительства громят в той или другой стране, мы очень болезненно реагируем, когда из‑за угла убивают наших лучших товарищей»[403]. И все же мы демонстрируем, что понимаем престиж иначе, нежели буржуазные государства, подчеркнул Томский. Гораздо выше мы ставим «вопрос о том, как можно избежать пролития крови крестьян и рабочих, ради этого мы готовы идти даже на ряд уступок»[404].

Заявление о готовности к компромиссу ради сохранения мира в Европе было одной из немногих новаций, прозвучавших в ходе Конгресса. Фигура Томского была и остается одной из самых недооцененных в советской истории между Лениным и Сталиным. Именно он принял на себя ответственность за создание в 1925 году Англо-русского комитета профсоюзного единства, который стал одной из главных мишеней для Троцкого и его единомышленников. Даже накануне разрыва с англичанами Томский ясно видел границы возможного: «Нельзя требовать, чтобы платформа организации в составе реформистов и коммунистов всецело удовлетворяла коммунистов»[405].

В своем выступлении он упомянул о переговорах с лидерами Генсовета тред-юнионов, которые не видели реальной угрозы войны, упрекая советских коллег: «…вот вы все время кричите о войне, как в анекдоте: волк идет, волк идет, а никакого волка нет». Опыт 1914 года показал, что «война придет и сразу хватает человека за горло, ставит перед ним тысячу новых вопросов… Нужно быть дурачком, чтобы говорить тогда, когда война началась, о резолюциях»[406]. Следует действовать самостоятельно, нельзя доверять социал-демократам, которые в момент начала новой войны вновь займут «национальную позицию», встанут в ряды буржуазных партий.

В своих докладах, ставших содержательным стержнем Конгресса друзей, «тройка» умеренных лидеров ВКП(б) не представила какой-то особой платформы, но продемонстрировала свое лицо. Разделение тематики между главными докладчиками (успехи социализма – «закат Европы» – угроза войны») выглядело естественным продолжением их функций в государственной системе Советского Союза: правительство, идеология, профсоюзы. Мы не будем строить домыслы о том, обратили ли на это внимание Сталин и его приверженцы, занятые октябрьскими торжествами и борьбой с оппозиционерами, но факт игнорирования ими Конгресса несомненен (хотя Молотов был даже избран в его Президиум).

Все это невозможно назвать случайностью. Рыков и Томский подставили плечо Бухарину, рискнувшему проявить самостоятельность и инициативу. Околдованные фразами о «коллективном руководстве», они не увидели новых правил игры, нового стиля правления, формирования авторитарной вертикали власти. Срыв мероприятия, согласованного в Политбюро еще до начала трений между сталинской и бухаринской группами, грозил их резким обострением и переходом в фазу открытого конфликта. До тех пор, пока на каждую из групп сохранялось давление «объединенной оппозиции», этого старались избегать.

Ситуация резко изменилась осенью 1927 года, после вывода из ЦК Троцкого и Зиновьева и исключения из партии их сторонников. Одновременно Сталин пошел ва-банк в экономической сфере, буквально продавив в Политбюро принятие чрезвычайных мер при проведении хлебозаготовок. Скрепя сердце «правые» согласились с этим шагом, поверив в его временный характер[407]. В этих условиях открывать новую линию противостояния, да еще и по второстепенному вопросу, было бы неразумно для каждой из сторон. Кроме того, полный отказ или сворачивание масштабов Конгресса вызвали бы злорадство оппозиционеров и негативное эхо за границей, что ударило бы по международному авторитету страны.

В результате был заключен неформальный компромисс: Конгресс друзей СССР отдавался на откуп «правым» (в лице прежде всего Бухарина и его окружения в Коминтерне) и проводился по изначальному сценарию, но сталинская фракция отказывалась от какого бы то ни было участия в нем. Впоследствии, в период борьбы с «правым уклоном», Сталин ни разу не подверг проведенное мероприятие критике, что подтверждает авторскую гипотезу о «договорняке», который не вошел в историю только потому, что не потребовал ни малейших жертв от договаривавшихся сторон.

Работая с источником, анализируя документы прошлых эпох, историк использует сравнительно-генетический метод. Разногласия и конфликты противоборствующих сторон зрели и разрастались, проявляя себя в тематических акцентах, выборе слов и выражений в ходе парламентских дебатов и газетных кампаний, на партийных съездах и подпольных сходках. При изучении материалов Конгресса друзей складывается впечатление, что в какой-то момент динамика этого процесса была поставлена на паузу – настолько сглаженным и стандартным был язык его участников, не исключая и главной тройки докладчиков. Однако эта остановка не могла быть долгой.

Большевистская догматика, опиравшаяся на культурные формы и архетипы, сформировавшиеся в российском обществе на протяжении столетий, входила во все большее противоречие с динамикой нэповской эпохи. Писатели и поэты, журналисты и учителя без труда освоили язык власти, но последняя не могла не почувствовать их растущее «своеволие», которое стало предметом изучения целого течения современной историографии[408]. Тщательный отбор выступавших и «помощь» со стороны советских кураторов делали свое дело – смысловой спектр любого доклада легко укладывался в пятиминутку любви и ненависти, перед которым пасуют любые научные методы, вплоть до популярного контент-анализа. Конфликт пафосного языка власти и общественного «своеволия», который весьма своеобразно отразил Конгресс друзей, появился не в 1927 году, к этому году он прошел уже достаточно большой жизненный путь[409].

Важной составной частью «великого перелома», открывшего эпоху сталинизма, стало искоренение культуры диалога, которая находила себе ниши в обществе позднего нэпа. Не случайно стенограмма Конгресса так и не появилась в СССР, за исключением перепечаток того, что уже было опубликовано в прессе. Но уже три года спустя массовым тиражом вышел объемистый сборник написанных как под копирку деклараций, которые публиковали иностранные рабочие после посещения СССР, став одним из символов победы канонизированного языка над живой культурой[410].

Трудно себе представить, чтобы участники Конгресса, вернувшись в свои страны, сохранили стиль и лексику своих московских докладов. Их просто не поняли бы даже единомышленники. Произнося нужные слова с трибуны и раздавая интервью, иностранные гости следовали правилам игры, которые им предлагали московские «руководы». Так гость хвалит приготовленные хозяйкой блюда, даже если они не пришлись ему по вкусу. Тот из делегатов, кто был настроен на конструктивную работу, достаточно быстро понял, что дело не в плохом переводе или его отсутствии – ритуал происходящего действа не подразумевал содержательных дискуссий. Зал пустел от часа к часу, «только члены президиума и нудные ораторы строго отсиживали заседания, тогда как остальные участники проводили все время в буфете»[411].

Западные интеллектуалы в большинстве своем попросту игнорировали зал Дома союзов, где звучали доклады, написанные как под копирку, зато уделяли большое внимание частным встречам с советскими деятелями искусства, банкетам для избранных. Там знакомились или встречались знакомые друг другу люди, устанавливались нужные контакты, велись переговоры и плелись интриги. Нечто подобное происходило на форумах Коминтерна, которые служили образцом для организаторов Конгресса друзей – пленарные заседания выглядели как праздничные митинги, а споры по существу велись за кулисами, в пространстве «коридорных конгрессов» и двусторонних встреч с «русскими товарищами». Этот факт не мог остаться незамеченным для лидеров оппозиции, прекрасно помнивших «эпоху бури и натиска». Согласно Троцкому, ложные установки, данные Пятым конгрессом Коминтерна в 1924 году, привели к тому, что «всюду и везде партии чувствовали себя связанными, не откликались на запросы масс, ходили в шорах, сбивались с ноги… После поражений, ошибок и неудач эпигонское руководство предпочитает отступать и расправляться с потушенными фонарями». Чтобы скрыть этот факт, очередной конгресс Коминтерна не созывался на протяжении последующих четырех лет[412].

Илл. 7. Портреты участников Конгресса в советской печати (верхний ряд, слева направо): Диего Ривера (Мексика), Леонардо Санчес (Куба); (нижний ряд, слева направо): Эрнст-Альфонсо Ричардс (Сьерра-Леоне), д-р Бартошек (Чехословакия), Витторио (Италия). Источник: Красная Нива. 1927. № 47

Уже на второй день работы Конгресса Москву покинули 17 его участников, в том числе семейство Джавахарлала Неру. 12 ноября список уехавших пополнили еще 28 человек, в основном «индивидуалы» из немецкоговорящих стран Центральной Европы[413]. Технический прогресс еще не дошел до прямых видеотрансляций, но, если бы это было возможно, зрители увидели бы полупустой зал с делегатами, прогуливавшимися по окружавшему его амфитеатру. Чтобы вытащить иностранных гостей из состояния сонной дремы или вернуть из буфета, организаторы Конгресса подготовили особый сюрприз. «Энтузиазм достиг своего апогея при раздаче орденов Красного Знамени иностранцам, оказавшим услуги делу Советского Союза»[414], – сообщали газеты. Орденов было шесть, и каждый из них вручил один из шести членов Реввоенсовета, которые появились на трибуне Колонного зала. К. Е. Ворошилов вручил награду Кларе Цеткин, затем А. С. Бубнов прикрепил орден на грудь французскому офицеру Жаку Садулю. Остальные награды были направлены в президиум для передачи заточенным в тюрьмы французу Андре Марти и немцу Максу Гельцу, китайцу Чжан Готао и лидеру Венгерской советской республики Беле Куну.

Репортеры стремились перещеголять друг друга в выражениях восторга, в одной фразе мешая патетику с лирикой:

Зал очевидно рушится – так он сотрясается от человеческого восторга… гигантский водопад заглушает все своим побеждающим ревом, И сквозь это смятенье и грохот, среди сотен счастливых, улыбающихся лиц, сквозь этот смерч восторга, солидарности и братства, пробирается милая, знакомая, старая, старая, та, у которой на голове мирный старушечий чепец, а из каждой морщинки веет и дышит молодая и вечная бунтарская революция[415].

Драйзер, второй раз пришедший в Дом союзов, оставался хладнокровным и равнодушным к происходящему на сцене, ограничившись замечанием, что «офицеры Красной Армии награждали почетными медалями разных людей и расцеловывали их в обе щеки». За этим последовало неожиданное обобщение, много говорящее о проницательности писателя: «Беда этих людей заключается в том, что они, похоже, убеждены, что, изменяя форму правления, они изменяют человечество. Но прямо здесь, в Москве, и среди них, русских, я вижу достаточно такого, что убеждает меня: человечество никоим образом не изменилось. Оно мечтает о новой мечте»[416].

Процедура вручения государственных наград иностранным революционерам не осталась незамеченной в европейских политических кругах. Садуль обвинялся в государственной измене, так как в 1917 году, будучи членом французской военной миссии, самовольно остался в России и перешел на сторону большевиков. Еще хуже обстояло дело с Гельцем – самоучка с анархическими наклонностями, в момент «мартовской акции» КПГ 1921 года он почувствовал себя немецким Робин Гудом, устраивал поджоги и взрывы ратуш и полицейских участков, за что и был приговорен к пожизненной каторге[417]. Награждение террориста вызвало острое недовольство в берлинском МИД. Посол Германии граф У. фон Брокдорф-Ранцау едва не покинул Москву для консультаций со своим правительством. Литвинов от имени Наркоминдела был вынужден дать немецким дипломатам разъяснение, что этот шаг не имеет политического подтекста и не должен привести к ухудшению двусторонних отношений[418].

Однако для оппозиционно настроенных немецких интеллектуалов Макс Гельц, отсиживавший свой тюремный срок в весьма либеральных условиях, приобрел образ мученика, заточенного, но не сломленного «системой». Он ежедневно получал десятки писем от своих поклонников и поклонниц, его фото украшали страницы рабочей прессы, известные деятели культуры почитали за честь вести с ним переписку[419]. Культ Гельца имел место и в Советском Союзе – его именем называли улицы и военные училища, он заочно шефствовал над пионерскими отрядами и красноармейскими частями, его мемуары за два года выдержали несколько изданий[420]. Главный политзаключенный Веймарской Германии в 1928 году будет помилован рейхспрезидентом Гинденбургом и отправится в СССР, чтобы продолжить свое недолгое триумфальное шествие по стройкам социализма.

Илл. 8. Вручение ордена Красного Знамени Жаку Садулю. Источник: Красная Нива. 1927. № 48

После вручения орденов и очередной порции приветствий слово было предоставлено уже неоднократно упоминавшемуся в книге Андре Коломеру. За несколько дней, проведенных в Москве, редактор анархистской газеты «Либертер» стал звездой первой величины. Его «прозрение» смаковалось прессой на все лады, ничем не уступая сюжету с библейским Лазарем. Пресса в один голос сообщала, что у себя на родине Коломер «резко выступал в печати против СССР. Непосредственное общение с советскими рабочими и ознакомление с истинным положением вещей в СССР убедило его в том, что он до сих пор заблуждался». Фактически цементируя сложившийся нарратив, Коломер в своем выступлении «торжественно пообещал сделать все, что в его силах, для активной поддержки Советского Союза»[421].

Уже поздно вечером председательствующий англичанин Лоутер предложил свернуть дебаты, чтобы не откладывать закрытие Конгресса на следующий день, уже распланированный хозяевами для других мероприятий. «Есть предложение заслушать еще шестерых спикеров и после обсуждения принять резолюцию, тогда мы закончим сегодня». Против высказалась только итальянская делегация, которая почувствовала себя обиженной при формировании списка докладчиков, но поддержки в сильно поредевшем зале не нашла[422]. В последний момент польская делегация внесла резолюцию протеста против «злодеяний фашизма в Италии, Польше, Литве, Испании, Болгарии и других балканских странах», которая, очевидно в силу ее спонтанности, даже не была поставлена на голосование[423]. После нескольких прощальных слов, сказанных Лоутером, собравшиеся в зале исполнили «Интернационал». Конгресс завершил свою работу.

Фактически последним его мероприятием стал прощальный банкет в том же Доме союзов, данный 15 ноября остававшимся в Москве делегатам из числа «индивидуалов»[424]. И концертом, и ужином отдавшие все силы организаторы Конгресса наверняка наслаждались больше, чем привыкшие к вечному празднику гости. Подводя ожидаемый итог «съезду передовых представителей всего мира», газета «Правда» убеждала своих читателей в том, что «коммунисты составляли на этом съезде незначительное меньшинство», но при этом обе резолюции, принятые единогласно, были «заострены против социал-предательства и социал-пацифизма»[425]. Через день на первой полосе той же газеты появилась маленькая заметка, сообщавшая, что Троцкий и Зиновьев исключены из состава ВКП(б). С ней соседствовал последний из плакатов, посвященных Конгрессу друзей СССР. Уверенный в своих силах иностранный рабочий, сжав кулаки, возвещал хозяевам своего мира: «Руки прочь от Советского Союза!»

Репортаж о закрытии Конгресса, стенограмма встречи Сталина с иностранными гостями, информация о продолжающихся поездках зарубежных делегаций по стране – все это заполняло первые полосы центральных газет во вторник, 15 ноября 1927 года. Но уже к концу недели поток информации постепенно иссяк. Последним аккордом стали статьи, в которых давались превентивные ответы на «домыслы» зарубежной прессы. В отличие от самого юбилея Октября на Конгресс обратили внимание только социал-демократические и эмигрантские газеты, которые подчеркивали его скромный масштаб (ожидалось 1500 делегатов, приехало 950) и формально-показательный характер. Парижское «Возрождение» выделяло два вопроса: демагогию партийной пропаганды и репрессии большевиков против своих политических противников. «Рыков утверждал, что террор не является основной программой советской власти и не заложен в основу советского управления, но что большевики принуждены к нему прибегать ради самозащиты»[426].

Юрий Стеклов, один из самых известных публицистов 1920‑х годов, первым перешел в контрнаступление на «домыслы и клевету»:

Не забыл о своем детище и Бухарин. В докладе на Шестнадцатой партийной конференции Московской губернии, которая проходила в том же Доме союзов, что и Конгресс, он не жалел слов, противопоставляя состоявшийся Конгресс попыткам троцкистов очернить успехи социалистического строительства в стране:

Естественно, в докладе не обошлось без вездесущего Коломера, который прибыл в Москву врагом Советского Союза, а потом признал свои ошибки и выпустил соответствующую декларацию. Его превращение из Савла в Павла Бухарин упоминал неоднократно, оно стало настоящим мемом репортажей о «прозрении» иностранных гостей. Вскоре лидеров победившей группы в Политбюро ЦК ВКП(б) поглотили заботы о предстоящем партийном съезде – его открытие было намечено на декабрь. Напомним, что Сталин в отчетном докладе ЦК один лишь раз упомянул Конгресс, увязав его с «полевением» рабочего класса Европы. О широком антивоенном фронте, включающем в себя творческую и научную интеллигенцию западных стран, речь так и не зашла.

Выдавая желаемое за действительное, советская пресса еще до завершения Конгресса писала о его глубоком воздействии на сознание западных пролетариев и угнетенных народов: «Конгресс друзей СССР явился прекрасным доказательством того перелома, который произошел в широчайших общественных кругах Европы и Америки в отношении оценки всего того, что происходит в СССР». Ушли в прошлое те времена, когда «приходилось убеждать подчас весьма почтенных европейских профессоров в том, что большевики не „азиаты с ножом в зубах“ и что в задачи их вовсе не входит уничтожение всей современной цивилизации»[429].

Авторам сценария прошедшего Конгресса его итог представлялся очевидным:

Внутренние рапорты о проделанной работе, поступавшие от организаций и ведомств, вовлеченных в обслуживание иностранцев, выглядели гораздо скромнее, они достаточно однообразны и с трудом поддаются сравнительному анализу. Между их авторами существовала негласная конкуренция – кто изложит историю проведенных мероприятий без сучка без задоринки, поэтому подготовленные документы избегали критических выводов, а тем более замечаний, адресованных «наверх». И все же они являются важным дополнительным источником о работе с иностранными гостями в «полевых условиях».

Продолжившая свою работу Комиссия свела их воедино, получив в итоге солидный фолиант, сохранившийся в архиве[431]. Сопоставление его с бравурными репортажами советской прессы и стандартными интервью гостей позволяет увидеть как реальные успехи, так и очевидные промахи организаторов. Само собой разумеется, что функционеры среднего звена, готовившие сводный отчет, не могли себе позволить ни критических замечаний с политическим подтекстом, ни предложений, которые могли бы выглядеть как сомнение в эффективности сложившейся партийно-бюрократической системы. Сразу оговоримся, что в этом отчете не фигурировали материалы, собранные «руководами» рабочих делегаций, которые находились под эгидой ВЦСПС.

Как ни странно, первым из «недочетов» был назван «опыт формирования „интернациональных“, да к тому же еще и разнообразных по своему составу делегаций… Получается весьма разнородный состав с разными темпераментами, вкусами, привычками и запросами»[432]. Фактически речь шла об организационно-отраслевом принципе – новации, которая себя совершенно не оправдала. Согласно этому принципу, вместе собирались люди из разных стран, но объединенные общим увлечением (спортсмены, эсперантисты), жизненным опытом (ветераны войны), сферой общественной активности (правозащитники, члены женских и гуманитарных объединений) и т. д.

Изначально предполагалось, что это сплотит те или иные группы интересов, однако на самом деле такой подход исходил из экономии сил: вместе собирались лица, приглашенные соответствующим партнером с советской стороны. Ставка на «пролетарский интернационализм» провалилась еще до начала Конгресса – в поездки по стране отправлялись группы, сформированные на основе общности языка. В противном случае число переводчиков было сопоставимо с численностью самой группы, которая в силу невозможности внутренней коммуникации превращалась в простой набор «индивидуалов».

Конгресс лишний раз подтвердил очевидную истину, что без знания соответствующих языков выступать в роли коммуникатора между двумя цивилизациями просто невозможно. В отличие от большевиков с революционным стажем, многие из которых были либо выходцами из интеллигенции, либо провели годы в эмиграции (напомним, что Бухарин делал свой доклад на Конгрессе на немецком языке), «выдвиженцы» советской эпохи в массе своей не знали иностранных языков (оставим в стороне простых гидов-переводчиков, где в 1920‑е годы подвизались женщины из «бывших»). В какой-то степени это повлияло на «отраслевой» принцип формирования Конгресса, который и породил невероятный хаос – фактически его участники (вплоть до полного игнорирования заседаний) явочным (точнее, «неявочным») порядком заставили организаторов собирать «национальные делегации» вокруг более или менее квалифицированных переводчиков. Хотя бравурные заявления о том, что голова важнее языка, делались и после Конгресса[433], но его опыт уже нельзя было просто проигнорировать.

В декларациях самих делегаций этот момент не оставался без внимания, но преподносился в позитивном ключе, что выдавало подсказки хозяев: «О переводчиках не приходилось думать, так как всюду на местах мы встречали лиц, говорящих на немецком языке, и даже австрийцев, которые подробно знакомили нас с положением дел и условиями жизни рабочего класса; переводчики, сопровождавшие нас, были исключительно внимательны и оказывали нам огромную помощь»[434]. Проблема взаимного непонимания была гораздо шире незнания иностранных языков. В сводном отчете вещи назывались своими именами: люди одной национальности нередко проявляли «ревность» по отношению к другой, причем это касалось как мужчин, так и женщин. «Французы-фронтовики, пишет руковод т. Фрид, ревновали немцев зачастую даже по всяким мелочам, вплоть до обвинения последних в том, что они больше поедают, выпивают нарзану и т. д. Немцы платили им той же монетой. Случайные преимущества, выпадающие на долю представителей одной национальности, вызывали озлобление других. К сожалению, коммунисты иногда заражались этим чувством». Провалилась даже попытки подготовить в ходе Конгресса общие декларации, после ряда протестов они голосовались по национальным группам[435].

Доминирующая роль компартий в отборе делегатов привела к тому, что в их состав за редкими исключениями попадали «свои». Так, в группе зарубежных союзов красных фронтовиков из 15 человек 13 были членами ФКП и КПГ и еще один – комсомольцем[436]. Коммунисты зачастую «не умели руководить делегацией и создавать в ней товарищескую спайку», признавал сводный отчет. Это не только порождало внутренние конфликты с социал-демократами, если таковые были в делегации, но и тормозило агитаторскую работу участников Конгресса после возвращения на родину. В отчете Центросоюза говорилось открытым текстом: «В тех делегациях, где был высок процент коммунистов, отчетные кампании не выходят за пределы коммунистических и революционно настроенных рабочих… Делегациям же, где процент коммунистов невысок, удалось развернуть более широкие кампании», раскрывающие реальные достижения советской власти[437].

Негативным фактором было и то, что в силу дефицита времени на подготовку Конгресса лица, намеченные для участия в нем, попросту не успевали изменить собственное расписание или получить паспорт. Это касалось как «системных» директоров и профессоров, которых приглашение застало посреди семестра, так и «антисистемных» жертв буржуазного правосудия, учет которых и помощь им велись по линии МОПР. Руководство этой организации пригласило в Москву 25 человек из 17 стран, в списке действительно доминировали люди, отбывшие тюремный срок по политическим обвинениям. Однако из первоначального списка жертв никто приехать не смог, их заменили сотрудники зарубежного аппарата МОПР[438].

Особенное недовольство вызвал у Комиссии отбор «индивидуалов», среди которых оказывались не только известные писатели и публицисты, но и репортеры бульварной прессы, искатели приключений и даже родственники иностранных дипломатов, приехавшие в СССР повидать родных. Каменева каялась после Конгресса: «Приглашение делегатов производилось плохо, не было даже твердого согласования списка приглашенных… ВОКС не знал, для какой цели он приглашал… В результате было приглашено много коммунистов, много публики, которая с нашей точки зрения была не ценной»[439].

Весьма подробно сводный отчет критиковал программу пребывания в СССР – не учитывалась профессиональная специфика гостей, случались повторяющиеся визиты на однотипные заводы и т. д. Иностранцы (это отмечалось в отчетах Центросоюза, Крестинтерна и других организаций) возмущались по поводу обилия банкетов, торжественных ужинов и прочих мероприятий гастрономического толка. На этот счет авторы отчета высказались крайне осторожно: «Некоторые излишества в этом отношении были допущены, они произвели отрицательное впечатление». Особо отмечалось, что свое недовольство этим выразили даже ветераны Парижской коммуны[440]. С другой стороны, делегатов не удалось надежно оградить от влияния улицы – в Москве, Харькове, Тбилиси к ним «подходили люди и жаловались (говоря на иностранных языках) на безработицу и тяжелые условия жизни в СССР». Естественно, такие люди были идентифицированы в сводном отчете как, во-первых, студенты, а во-вторых, меньшевики[441].

«Обилие хозяев», приглашавших и сопровождавших зарубежных гостей, приводило к постоянным переменам в программе, отмене тех или иных мероприятий, путанице при заказе транспорта и т. д. Даже руководители групп не всегда знали расписание мероприятий на следующий день, что вызывало оправданное раздражение гостей. Несмотря на целую пирамиду кураторов и политработников, у делегаций не было постоянных гидов, их члены были предоставлены самим себе: «…только в силу случайных признаков я принимаю то или иное решение. Нужна твердая инструкция или указание, кому именно передавать делегатов», – жаловался комендант одной из гостиниц[442]. Приводились случаи, когда та или иная группа находилась на попечении сразу двух структур (ЦК и МК ВЛКСМ), каждая из которых настаивала на выполнении иностранными гостями собственной программы. Случались и противоположные казусы: делегация ветеранов КПГ находилась на попечении Общества старых большевиков, но его секретарь бил тревогу: «Из 6 приехавших немецких товарищей (у нас. – А. В.) оказался только один из числа нами приглашенных, куда остальные пять девались, никто толком сказать не может»[443].

И наконец, важным недостатком, масштаб которого выяснился только после отъезда делегатов, стало почти полное отсутствие справочной литературы и статистики по СССР. Задача ее подготовки была возложена на приглашающие организации, но в силу отсутствия финансирования и нехватки переводчиков она так и осталась невыполненной. Вместо реальной информации участников Конгресса задаривали сувенирами и парадными альбомами, которые те просто не стали забирать с собой.

Очевидно, что такого рода «потемкинские издания» снижали положительный эффект от увиденного своими глазами.

Не освоив еще в полной мере бюрократического новояза, составители сводного отчета неоднократно излагали возникавшие в ходе Конгресса проблемы таким образом, что у современного читателя они могут вызвать только улыбку. Приведем только один пример: «Были недочеты и в вопросе с перевозочными средствами… Межрабпомовцы осматривают Лефортовский изолятор. Изолятор оставил прекрасное впечатление. Выходят, не на чем ехать. Час толкутся на морозе, ругаются, нервничают. В значительной мере прекрасное впечатление от изолятора исчезает»[445].

Не поднимая принципиального вопроса о том, когда и насколько участники Конгресса изменили свои взгляды на Советскую Россию, сводный отчет Комиссии раскрывал интересные подробности о том, как нелегко пришлось его организаторам. Напротив, итоговые документы отдельных делегаций содержали стандартные фразы благодарности и восторга. Их авторы старались не замечать мелкие неурядицы – гости не ставили под вопрос гостеприимство хозяев, отдавших все силы масштабному празднованию Октября. Это был вынужден отметить даже самый неистовый критик прошедшего мероприятия – писатель Панаит Истрати. «Самое большое и самое бедное государство мира уничтожало свои богатства, чтобы встретить это событие. Могло ли оно поступить иначе, и есть ли польза от того, чтобы гарцевать на драконах?.. На наших глазах происходила колоссальная попытка эмоциональной большевизации, основанная на этот раз на великодушии „независимых умов“, которых пригласили, чтобы они увидели пролетариат в деле». За этим признанием сразу же следовала ложка дегтя: «Гости, созванные несколько поспешно, могли видеть (в России. – А. В.) только то, что им показывали, и говорили лишь то, что им было положено»[446].

В ходе октябрьских торжеств и последующего Конгресса основная нагрузка легла на плечи тех, кто находился в непосредственном контакте с зарубежными гостями, – кураторов делегаций, переводчиков, экскурсоводов, комендантов гостиниц[447]. Хотя их отчеты, жалобы и заявления сохранились лишь фрагментарно и не затрагивают принципиальных вопросов, без них картина юбилейных событий не была бы достаточно полной. Как правило, в документах «снизу» речь шла прежде всего об организационных неурядицах самого разного толка, которые портили общее благоприятное впечатление иностранцев от дней и недель, проведенных в Советском Союзе. Нетрудно себе представить, какое значение они имели для простых сотрудников, оторванных от письменного стола и мобилизованных на «международную работу». Любой скандал, дойди он до «верхов», мог обернуться для них потерей престижной должности и партийным выговором.

Оговоримся сразу, что попытка создать некий типический образ гида («руковода»), который сопровождает иностранных гостей в поездках по стране и, конечно, так или иначе связан с «органами», заранее обречена на неудачу. «Царство экспромта», о котором пойдет речь ниже, заставляло организаторов даже такого уникального мероприятия, как Всемирный конгресс друзей, решать кадровые вопросы методами штурмовщины. В СССР не было ни учреждений туристского сервиса, ни сколько-нибудь внятных критериев отбора в эту сферу деятельности. С переводчиками, точнее, переводчицами особых проблем не было – далеко не все «бывшие» дамы успели уехать за границу, но за ними нужен был присмотр, особенно если речь шла о почетных гостях.

В воспоминаниях Т. В. Солоневич, работавшей во второй половине 1920‑х годов в КВС ВЦСПС, говорится о том, что как раз выходцы из высших сословий составляли костяк группы переводчиц. Их ценили не только за прекрасные манеры, но и за то, что для иностранных гостей они олицетворяли собой «старый мир», подлежащий «перековке». Переводчица с английского С. П. Игельстром была дочерью царского генерала и не скрывала этого.

Для управления разношерстным сонмом низовых работников нужен был новый «проверенный кадр», знакомый с правилами советской бюрократии, способный разрешать нестандартные ситуации и просто располагающий к себе незнакомых людей. Масштаб и разнообразие его функций достаточно точно описывает немецкий исследователь М. Хееке, автор монографии об иностранном туризме в межвоенном СССР: «…во второй половине 20‑х гг. сотрудниками ВОКС отнюдь не всегда были обученные пропагандисты». По воспоминаниям иностранцев, они приглашали к себе домой, помогали решить бытовые проблемы – на станциях бегали за кипятком и едой и даже «отправлялись ради нас (туристов. – А. В.) ночью на охоту на клопов, вооружившись электрической настольной лампой»[449].

Говоря об опекунах иностранных гостей, с которыми ему пришлось контактировать во время месячного пребывания в России, Вегнер запомнил два особых типажа. Первому его жена дала прозвище «Муссолини», он «с удовольствием фиксировал все наши пожелания, чтобы в конечном счете показать гостям только то, что было заранее предопределено». Второй выглядел совой – «он скромно сидел в своем бюро на стуле, как на жердочке, и смотрел на мир своими круглыми полузакрытыми глазами». Но самым распространенным был тип «человека с мотором в груди», который неустанно таскал за собой иностранцев «от фабрики к музею, от собрания к приему, школе, банкету, чтобы ночью в полном истощении лунатиком вернуться в свой дом. Это было совершенно необычное для России обращение с временем, казалось, что и здесь мы имеем дело с подражанием буйной Америке»[450].

Кураторы отдельных делегаций (в официальной переписке они именовались «групповодами») всячески стремились подчеркнуть собственную бдительность перед непосредственным начальством, буквально просвечивая своих подопечных политическим рентгеном. Вот примеры из оценок, которые получили члены делегации красных фронтовиков: Р. Бонно «во французской партии примыкает к оппозиции, сочувствует Троцкому. На совещании комфракции всех делегаций возражал по докладу Бухарина». Его соотечественник Ф. Жюль – «анархиствующий человек. Выступая в СССР, везде и при всех обстоятельствах произносил одну и ту же речь», а еще один француз, И. Шенье, «производит впечатление избалованного мальчугана, капризничал и даже плакал»[451].

В черный список попадал и тот, кто вообще не появлялся или не выступал на официальных мероприятиях, кто не высказывал должных восторгов в адрес Советского Союза. Такие лица причислялись к разряду случайных, пассивных и политически неграмотных, рассматривались как брак в процессе отбора делегатов. Скидок на гендер при этом не делалось. Немка Р. Шейнзе, «работница консервной фабрики, ничего не знала об организации, которая ее делегировала… Ни разу не выступала, будучи не в состоянии это сделать». Ее соотечественница Елена Штеккер, член правления Общества друзей новой России, также получила уничижительную оценку («стара, флегматична и неподвижна»)[452].

Оценки «руководов» не поднимались до обобщения негативных настроений в зарубежных делегациях, в печати о них говорилось очень осторожно: «…элементы туризма и безыдейности были в общем и целом незначительны»[453]. Эти слова принадлежат В. Б. Ваксову, курировавшему по линии ВЦСПС англоязычные рабочие делегации. Крайне интересно сопоставить подготовленную им парадную брошюру и внутренний отчет, направленный руководству Коминтерна. Прежде всего Ваксов привел как неоспоримый факт следующее: «У нас непрерывно функционировали коммунистические фракции. То, что мы решали в этих фракциях, мы полностью проводили в делегациях».

Если к англичанам у него претензий не было, то состав и настроения американцев представляли собой форменный скандал. Руководитель делегации, имевший рекомендацию ЦК компартии США и в то же время выдававший себя за члена левой «Воркерс парти», ничем не занимался и вскоре уехал, бросив на произвол судьбы своих товарищей. Из 24 членов делегации 12 являлись коммунистами, которым, как и руководителю, было вменено скрывать свою партийную принадлежность перед остальными. «Несколько человек „провалились“, но не благодаря своим выступлениям, а потому что показали свои партийные билеты членам делегации»[454]. Неизвестно, что стало трамплином для дальнейшей карьеры Ваксова – оптимистическая брошюра или пессимистический отчет, но к моменту своего ареста в октябре 1937 года он занимал должность директора Всесоюзного института автотракторной промышленности[455].

Жесткая реакция Ваксова на бездеятельность американских псевдокоммунистов являлась скорее исключением, чем правилом, – партбилет делал людьми особого рода не только советских граждан, но и иностранцев, попадавших в пределы Советского Союза. Напротив, к социал-демократам «руководы» демонстрировали настороженное отношение, не останавливаясь даже перед намеками на шпионаж. «Австрийская группа (3 социал-демократа) оказалась весьма подозрительным народом. Физкультурным делом они интересовались мало. Один из них в старые времена был в России военнопленным, и, имея многих знакомых по Москве, он со своими коллегами болтался среди них… В лучшем случае их пребывание здесь было бесполезным»[456].

Без внимания «руководов», которые дорожили престижным местом работы и старались выслужиться перед начальством, не оставались никакие мелочи: позитивная оценка немецких ветеранов войны давалась, только «если отвлечься от некоторой чрезмерной любви делегатов к русской водке», известный экономист профессор Р. Кучинский «требовал вина к обеду». Немецкий писатель Артур Холичер, неоднократно бывавший в России ранее, хотя и «подписал „Декларацию индивидуалов“», восхваляющую успехи СССР, но отказался от поездки на электростанцию, «настаивал на включении в программу посещения базаров, неблагоустроенных кварталов и т. п.». Более того, он «во время посещения одной из тюрем даже пожал руку политзаключенному»[457].

Постоянный стресс, сопровождавший ежедневную работу с иностранцами, усиливался тем, что именно низовым работникам приходилось расплачиваться за все огрехи и неурядицы руководящих инстанций. Заявление сопровождавшего делегацию МОПР Сергея Миронова было выдержано в минорных тонах, живописуя «безответственное отношение к гостям» ответственных товарищей. Крик души, датированный 9 ноября, завершался требованием «освободить меня от этой работы, т. к. моя 15-летняя революционная деятельность и 5-летнее пребывание на каторге слишком замучили мои нервы, и в таких условиях я работать не в состоянии»[458].

Решающую роль в «организованном хаосе» играло отсутствие координации между отдельными ведомствами, в результате чего самые простые вопросы вроде заказа виз и покупки билетов приходилось решать структурам самого высокого уровня. Комендант гостиницы «Интернациональная» жаловался на то, что театральные билеты выдавали только «за 10 минут до начала спектакля. Все делегаты в ожидании волнуются, т. к. никто не может сказать им точно, могут ли они получить билеты или нет». Тот же, кто получал билеты на спектакль заранее, все равно поспевал только ко второму акту из‑за затянувшихся экскурсий и посещений. В итоге вместо подлежащих плотному контролю стабильных групп «получается фактически целый ряд одиночек, которые на свой страх и риск отправляются кто куда»[459].

Живыми картинами нэповской повседневности были полны рассказы о неудавшихся встречах участников Конгресса на железнодорожных вокзалах, хотя и в Москве, и в крупнейших городах дежурили особые уполномоченные ВОКС и ВЦСПС. «Пропажа вещей у делегатов, сутолока на перроне, делегаты смешивались с обычной публикой, встречающим приходилось вылавливать их поодиночке. Усталых делегатов встречали доброй порцией хорошего советского митинга часа так на два… Провинция в этом отношении не отставала от Москвы»[460].

Хронически не хватало автомобильного транспорта, или, пользуясь официальным языком той эпохи, «перевозочных средств». «Вместо того, чтобы отправиться в намеченное учреждение или завод в 9 ч. утра, отправление происходит в 10 или 11 ч. утра. Результат – передвижка программы, ломка порядка дня», – жаловались сопровождающие, упоминая, что иногда делегатам приходилось ждать автобуса несколько часов на морозе[461]. Несмотря на все неувязки, все пережившие «встречу цивилизаций» делегаты Конгресса живыми и невредимыми вернулись из «красной Москвы». Хозяева, безусловно, могли поставить это обстоятельство себе в заслугу.

Попытка автора книги реконструировать хотя бы примерный бюджет столь масштабного мероприятия, как Конгресс друзей СССР, так и не увенчалась успехом, хотя такой интерес был вполне оправдан. Тему «цены вопроса» и источников финансирования пышных банкетов в свою честь поднимали сами делегаты; можно не сомневаться, что она интересовала и простых москвичей, поскольку гости стоили городу недешево – они бесплатно ходили в музеи, пользовались трамваем и т. д. Сопровождающий нас по всей книге Панаит Истрати потребовал «обнародовать, во сколько это парадное представление, включая развлечение огромной своры глашатаев из Интернационала, обошлось советским трудящимся»[462].

Хотя первый запрос о предоставлении сметы на октябрьские торжества был разослан уже 4 декабря 1926 года[463], реальные затраты, которые несли принимающие организации, не сводились в общий бюджет. Большинство заявок, некоторые из которых выглядели явно фантастическими, просто клалось под сукно[464]. Каждое ведомство, участвовавшее в приеме иностранцев, пыталось как можно больше затрат переложить на плечи соседей, что приводило к межведомственным конфликтам, причем чем ближе к юбилею, тем острее они становились. 20 октября 1927 года ВОКС затребовал у Комиссии «срочного распоряжения о переводе на наш текущий счет обусловленной с Вами суммы на обслуживание иностранцев, приехавших на Октябрьские торжества». Петровский не мог скрыть своего удивления, наложив свою резолюцию «Такие письма недопустимы»[465]. Его заместитель Курелла, напротив, попросил Секретариат ИККИ вычесть из дотаций, предназначенных для отдельных компартий, суммы, затраченные в Москве на подготовку материалов, связанных с юбилейными торжествами[466].

Можно не сомневаться в том, что главным «спонсором» Конгресса стали советские профсоюзы – ВЦСПС, собирающий членские взносы с миллионов наемных работников, действительно располагал огромными средствами, регулярно финансируя борьбу забастовщиков в западных странах[467]. Половина участников Конгресса – рабочие делегаты – находились на профсоюзном коште, с которого оплачивалось их проживание в гостиницах, трехразовое питание и билеты в поездках по стране. Определенный финансовый вклад внесли и местные профкомы, принимавшие зарубежных гостей на своих предприятиях. Однако и в данном случае, как обычно в России, действовало правило максимальной централизации – комиссия по внешним сношениям ВЦСПС разослала 15 октября местным профсоюзным организациям циркуляр, согласно которому «все расходы, связанные с приемом иностранных делегаций, будут оплачиваться комендантами делегаций на местах»[468].

Немалый финансовый вклад пришел из государственного бюджета, освоенного по линии ВЦИК. Здесь также не было стабильной сметы, кредиты выдавались под конкретные проекты, мероприятия и публикации. Уже 17 января 1927 года Президиум ВЦИК получил запрос от только что созданной комиссии о дополнительном увеличении сметы празднования Октября на 125 тыс. рублей. В марте 10 тыс. рублей было выдано на подготовку и перевод «Справочника по СССР» на трех языках[469]. Сколько было таких дополнений, посчитать невозможно, из отдельных кусочков мозаики так и не складывается общая картина.

Конгресс нанес серьезный удар по бюджету ВОКС. Хотя «индивидуалам» и предлагалось самостоятельно оплатить дорогу до советской границы, из этого правила постоянно делались исключения. Дорога от места до места была оплачена всем латиноамериканцам, поскольку они давали серьезный прирост стран, участвующих в октябрьских торжествах. Профессор Самуэль Рамос, за которого просил советский полпред в Мексике, на обратном пути застрял в Берлине, так как остался без денег. ВОКС выдал ему 150 долларов для проезда на родину[470]. Попытка руководства ВОКС выбить деньги на организацию юбилейных выставок за границей наткнулась на противодействие КВС ВЦСПС и Коминтерна, которые увидели в этом покушение на собственную сферу деятельности[471]. Уже после завершения Конгресса его организаторы реагировали на сметы расходов, представленные в Комиссию самыми разными учреждениями и даже физическими лицами. Весьма скромным оказался запрос Общества старых большевиков, которое просило о выплате 300 рублей за обновление мебели в комнатах, в которых проводился прием иностранцев. Совершенно иными были аппетиты художественного вуза ВХУТЕМАС – он потребовал возместить ему «50 000 рублей, которых он лишился вследствие передачи под художественные выставки искусства народов СССР» своих выставочных залов[472].

21 ноября Петровский от имени Комиссии представил в ВЦСПС просьбу компенсировать дополнительные расходы в размере 264 960 рублей, причем в этой сумме (весьма немалой по тем временам!) четко обозначены были только расходы на издание бюллетеня Конгресса на трех языках и «октябрьской литературы». Чтобы запрос выглядел более весомым, он завершался фразой «Все эти расходы делались на основании директив комиссии Политбюро»[473]. Простые рабочие, из взносов которых формировался бюджет ВЦСПС, могли утешать себя мыслью, что не только в вымышленном Арбатове, но и в их родном городе действовало правило: «Пиво отпускается только членам профсоюза».

Поездки иностранных рабочих по стране продолжались и после закрытия Конгресса, для примерно четверти групп они только начались. По возможности хозяева учитывали пожелания гостей. Члены английской рабочей делегации провели в СССР около четырех недель, посетив Ростов-на-Дону, Нижний Новгород, Харьков, Киев и шахтерские города Донбасса, осмотрев нефтепромыслы Баку и Грозного. Принимавшие их трудовые коллективы неизменно интересовались, когда в Англии произойдет собственная революция, которая позволит местным рабочим покончить с капитализмом. Гости парировали в том же духе, восхищаясь новым бытом и условиями труда, темными красками описывали свое существование на родине: «Лучше сидеть в СССР в тюрьме, чем работать у нас на шахте»[474].

Новых маршрутов в программе не появилось – из‑за расстояний рабочие делегации посещали только европейскую часть России, хотя одной из чешских групп посчастливилось посетить даже крупнейшие города Сибири, а одной из французских – побывать в Средней Азии[475]. Согласно статистике, подготовленной для руководства ВЦСПС, наиболее востребованными целями визитов являлись регионы с национальным колоритом: Закавказье (Баку, Тбилиси, Батуми), Украина (Киев, Одесса), республика немцев Поволжья, куда отправилась делегация крестьян из Германии и Австрии[476]. Обязательным местом для посещения была «колыбель революции» – Ленинград, а также промышленные центры, где строились или восстанавливались крупные индустриальные предприятия: Нижний Новгород, Харьков, Сталинград, города Урала.

Опыт вавилонского смешения языков на Конгрессе был учтен – интернационально-отраслевой принцип уступил языковому, скорее даже регионально-географическому (англосаксы, скандинавы, чехи вместе с австрийцами, французы вместе с итальянцами и т. д.). Сохранялся и акцент на посещении отнюдь не туристских объектов – казарм Красной армии, военных училищ (где обычно происходило вручение буденовок и обмен почетными знаменами) и, конечно, тюрем. Самыми популярными из мест заключения в столице оставались Бутырская тюрьма и Лефортовский изолятор – вероятно, их администрация уделяла особое внимание приему иностранных гостей. Последний раз коллективная заявка на посещение изолятора подавалась от имени ВОКС 24 ноября 1927 года[477].

Согласно данным комиссии внешних сношений ВЦСПС, на 22 ноября из 543 иностранных рабочих, прибывших на октябрьские торжества, 284 еще находились в поездках по стране. В то время как все немцы уже вернулись на родину, делегации из США и Великобритании почти в полном составе оставались в Советском Союзе. Группы рабочих отправлялись в обратный путь организованно, и процесс их отправки домой в целом закончился к концу ноября, хотя были и исключения. В отчете КВС от 8 декабря отмечалось, что гостями советских профсоюзов оставались еще 105 членов рабочих делегаций[478]. Гости общественных организаций продолжали занимать внимание своих хозяев гораздо дольше. Только 28 ноября делегация германских ветеранов войны выехала в поездку по Закавказью, планируя посетить Баку и Тбилиси[479]. На следующий день из поездки по Украине вернулись делегации крестьян Чехословакии, Австрии и Мексики, но им еще предстояло освоить столичную программу экскурсий.

Если приглашение на Конгресс профсоюзных активистов или ветеранов Парижской коммуны выглядело само собой разумеющимся, то появление на октябрьских торжествах целой делегации эсперантистов, т. е. людей, говорящих на искусственном языке, придуманном для того, чтобы снять барьеры для прямого общения народов, требует авторских объяснений. Движение эсперантистов появилось еще в конце XIX века, в работах популяризаторов «всемирного языка» неизменно подчеркивалось, что он открывает социальным низам доступ к достижениям и ценностям всей человеческой цивилизации. При поддержке Троцкого эсперанто получил широкое распространение в Советском Союзе, на нем печатались газеты и книги, проводилось регулярное радиовещание[480].

Большое внимание популяризации нового языка всемирного общения уделялось в Коминтерне – им занималось особое подразделение в структуре агитпропа ИККИ, зарубежные компартии курировали курсы «пролетарских эсперантистов», регулярно проводились их международные встречи[481]. В ВОКС также имелся отдел эсперанто, на него и были возложены функции по приему и обслуживанию иностранных «братьев по языку»[482]. Эсперанто действительно помогал их общению с энтузиастами его распространения в СССР, а владевшие им гости получили помимо прочего огромную аудиторию радиослушателей. Хотя их делегация была одной из самых маленьких, отчет о ее пребывании в Советском Союзе документировал буквально каждый шаг миссионеров всемирного языка. На Конгресс были приглашены 18 человек, из них приехали 11, они представляли 9 европейских стран и находились в СССР с 28 октября по 19 ноября. Всего в Конгрессе участвовало 23 эсперантиста, остальные приехали в Москву в составе рабочих делегаций (отчет особо подчеркивал, что среди них был один негр, прибывший из Южной Африки). Для участия в ознакомительных мероприятиях (завод «Динамо», Лефортовский изолятор, редакции газет и радиостанций) прибывшие по линии ВОКС эсперантисты вливались в состав национальных делегаций, что облегчало процесс перевода. После Конгресса одна часть группы присоединилась к делегациям, посетившим Харьков и Киев, вторая – к посетившим Смоленск и Минск.

Отчет рисовал крайне благостную картину настроений и поведения мастеров эсперанто: «Пребывание в СССР было для них праздником», некоторые из гостей уже переписывались со своими советскими партнерами и наконец-то смогли увидеть их лично. Отсутствие языкового барьера облегчало контакты, и «наши гости изживали до мозга костей все предрассудки, все недоумения, которые у них только были»[483]. В группу входили только члены Международной ассоциации революционных эсперантистов, прекрасно знакомые с ритуалами коммунистического движения. Так, немцы привезли с собой не только почетное красное знамя, которое было передано курганским красноармейцам, но и «фашистское знамя, отбитое ими у фашистов, как эмблему общего врага» (его отправили курсантам Минского военного училища). При отъезде гости забрали с собой знамя иваново-вознесенских рабочих, которое было передано пролетариям Рурского бассейна Германии[484].

За исключением пожилого австрийца Клейна все эсперантисты изначально занимали просоветскую позицию, а Клейн уже в Москве «публично отказался от своих предрассудков». При расставании он заявил, что не выйдет из социал-демократической партии своей страны только потому, что хочет в ее рядах вести пропаганду советской политики. В отчете приводился следующий пример: «Насколько сильное воздействие произвел на него СССР, свидетельствует тот факт, что Клейн после парада 7 ноября бредил во сне, кричал „ура“ Красной Армии и пел Интернационал»[485].

Первоначальная сдержанность некоторых членов делегации объяснялась «опасениями полицейских осложнений на родине», но и они «в конце концов окрепли духом». Латыш Крастин первоначально проявлял «малодушие», избегая в своих выступлениях политических высказываний, но под влиянием увиденного «передал для печати в прессе свои впечатления, свидетельствующие о революционном порыве, возникшем у него на советской почве». Как отметил цензор радиостанции им. Коминтерна, прозвучавшие в эфире выступления гостей «были такими, что, если бы было время, их следовало переделать, умерив революционность»[486].

В ночь с 7 на 8 ноября членам делегации была предоставлена радиостанция им. Коминтерна, и они смогли обратиться к своим единомышленникам, изложив самые свежие впечатления от манифестации на Красной площади. Хотя они говорили на эсперанто, сохранилась полная расшифровка передачи на русском языке. Не связанные ни узами партийной дисциплины, ни внутренним контролем рабочих делегаций, эсперантисты дали волю своим эмоциям: «Я могу только выразить желание, чтобы то, что есть в России, чтобы все это было во всем мире» (Гемпель, Германия), «СССР для нас – путеводная звезда в небе капиталистической ночи» (Мартинсен, Норвегия). Бредивший во сне австриец покаялся, что «прибыл в Москву с предубеждением. Но я увидел здесь народ, который делает все, чтобы дать трудящимся человеческие условия жизни, чтобы сам трудящийся получил плоды своих работ». Был предложен интересный метод борьбы с происками всемирной буржуазии: «Внедряйте бациллу коммунизма в гниющий капиталистический строй, чтобы поскорее вспыхнула мировая революция» (Лерхнер, Германия)[487].

Наряду с общими для всех делегатов голосованиями эсперантисты организовали сбор подписей под проектом резолюции о распространении нового языка как средства международного пролетарского общения, собрав во время Конгресса 250 автографов. Резолюция была передана в Президиум Конгресса, но не голосовалась[488]. Хотя язык эсперанто так и не прозвучал с трибуны, его энтузиасты имели все основания быть довольными. Их устная агитация, не слишком вписывавшаяся в тематику октябрьских торжеств, никому не мешала и не вызывала никаких подозрений. Отдельные члены группы еще около двух недель имели возможность вовлечь в свое хобби жителей российской провинции. Перед отъездом, явно не без подсказки советских «руководов», каждый из них написал благодарственное письмо организаторам поездки, все они были приложены к отчету отдела эсперанто ВОКС.

Иностранные рабочие, посетившие праздничную Москву в организованном порядке, не оставили после себя литературного или эпистолярного наследия, которое позволило бы реконструировать их личные впечатления. Можно лишь предположить, что исполнение роли массовки на заседаниях Конгресса друзей представлялось им разумной платой за бесплатные поездки по стране, которые не сильно отличались от познавательного туризма. После своих туров они хотя бы на некоторое время превращались в «говорящих большевиков» (С. Коткин): «Мое участие в Октябрьских торжествах дало мне новые силы, новый энтузиазм, новое воодушевление для активной работы на родине в духе ленинизма. Каждую свободную минуту я посвящаю собиранию всех трудящихся под красное знамя коммунизма»[489].

Советская пресса неустанно расхваливала эффект прозрения: «Прибыв в Советскую Россию, они получили возможность видеть вещи в их собственном виде, и они убедились, что очки, которые всяческими способами старались нацепить им свои отечественные меньшевики, извращали действительное положение дел в Советском Союзе»[490]. Избавившись от меньшевистских очков, иностранные рабочие должны были надеть другие, большевистские. Их воплощали собой многочисленные декларации, принятые по итогам поездок по Советскому Союзу[491].

Они были написаны по одному шаблону: празднование Октября является символом поддержки народом новой власти. Невиданные успехи страны были бы невозможны без установления диктатуры пролетариата. Далее следовало перечисление конкретных достижений: техническое перевооружение советской промышленности, переход к семичасовому рабочему дню, решение жилищного вопроса, равноправие женщин и борьба с неграмотностью. Обязательно указывалось на то, что «Советская Россия все еще носит следы влияния царского, капиталистического и помещичьего режима, нанесшего огромный вред этой стране и ее трудящимся массам, а также следы кровавой гражданской войны, навязанной им экспроприированными эксплуататорами и их защитниками, иностранными империалистами»[492].

В завершающей части подписантами деклараций давалась клятва всеми силами защищать первое государство строящегося социализма. Английские рабочие пошли дальше всех, пообещав «в случае объявления войны стать плечом к плечу с рабочими СССР против британского империализма»[493], что грозило им на родине уголовным преследованием. На втором месте стояли обещания рассказать по возвращении на родину всю правду о реальном положении дел в Советском Союзе, а также бороться за восстановление профсоюзного единства. Их создатели не решились включить в них негативные моменты и конструктивные предложения, дабы не обидеть радушных хозяев, хотя на десятом году советской власти последние еще были готовы согласиться с тем, что гости «иногда видят и худое в жизни русских рабочих, в нашем новом социалистическом строительстве. Но они могут многому научиться и будут в дальнейшем учиться, чтобы наш великий опыт Октябрьской революции использовать у себя»[494].

Отвечая на доводы западной прессы о потемкинских деревнях, выстроенных специально к их приезду, иностранные рабочие в своих декларациях подчеркивали, что они сами выбирали себе объекты для посещений и собеседников – «…мы, рассматривавшие все придирчивым и скептическим взглядом, не разрешили бы обманывать себя»[495]. Данное выражение содержалось в сводном отчете Комиссии и, конечно, категорически отвергалось. Вряд ли оно исчезло с установлением диктатуры большевиков, но в ранней советской действительности трансформировалось и получило новое звучание: «В пору наивысшего в межвоенный период энтузиазма западных интеллектуалов в отношении „новой России“ легенда о потемкинских деревнях обрела новую жизнь»[496].

Было бы явным преувеличением утверждать, что советская реальность находилась в непримиримом противоречии с западными стереотипами и массовый приезд рабочих делегаций на Конгресс мог их изменить. Хозяевам пришлось совершить невероятный шпагат, чтобы найти компромисс между двумя нарративами, утвердившимися в западном общественном мнении задолго до 1917 года. Если предлагать иностранцам одну только светлую сторону побеждающего социализма, маскируя прорехи и промахи, то у них неизбежно возникли бы ассоциации с бутафорией, устроенной князем Потемкиным для императрицы Екатерины Второй. Если же демонстрировать суровую реальность (Бухарин любил выражение «засунуть пальцы в свои раны») в надежде на то, что это вызовет за рубежом прилив сочувствия и солидарности, то неизбежно оживет стереотип о России как «задворках цивилизации».

Нет сомнений в том, что организаторы октябрьских торжеств сделали акцент на парадной стороне советской действительности. Истрати, воспоминания которого крайне провокационны и всегда идут против течения, и в данном случае выразился грубо и доходчиво, обращаясь к иностранным правдоискателям: «Надо же понимать: страна, а тем более такая страна, приглашает вас не для того, чтобы показать свои мусорные свалки. Глупо упрекать русских коммунистов за их упорное стремление показать лучшие из своих достижений и только их». И далее вновь о том же: «Советы были щедры. Но не до такой степени, чтобы, как это утверждалось, пытаться купить чью-то совесть. Это утверждение одновременно лживо и несправедливо»[497].

Действительно, никакой бутафории для иностранных делегатов не возводили – на это не было ни времени, ни средств. Власти прибегали к испытанным приемам, используя (вспомним выражение Радека) фактор «организованной массы». Самым внушительным из них стала десятичасовая демонстрация трудящихся Москвы на Красной площади. Зарубежные историки, исследовавшие отклики немецких и французских писателей на посещение России, признают, что Советы старались показать товар лицом, но не «препарировали свои учреждения ввиду приезда иностранцев»[498].

Принимая негласное правило о недопустимости критики «пролетарской диктатуры», гости с пониманием относились к болезням роста, сопровождавшим строительство нового мира. «Мы убедились, что хотя многие предприятия еще не могут конкурировать с нашей германской промышленностью, но тем не менее обувные фабрики, а в особенности „Скороход“, уже могут соперничать с нашими современными фабриками»[499]. В то же время иностранные рабочие, доверяя пропагандистскому тезису о том, что в новой России им покажут абсолютно все и без каких-либо прикрас, болезненно относились к показному блеску и лакировке действительности, которые выступали составной частью «советского гостеприимства».

Образ, рожденный в Екатерининскую эпоху, оставался одним из главных «русских» стереотипов на протяжении трех последующих столетий. Немецкие туристы, возвращавшиеся на родину из СССР, совершенно серьезно утверждали, что там засеяны только те поля, которые расположены по обочинам железных и шоссейных дорог[500]. И это не было товаром на экспорт. Простые крестьяне 1920‑х годов, никак не соприкасавшиеся с «меньшевистскими вымыслами», искренне выражали свои сомнения советским властям: «Мы читаем газеты и удивляемся относительно каких-то приезжих делегаций, нам кажется, эти гости, которые осматривают у нас потемкинские слободки, какая от них польза»[501].

Иногда для всплеска эмоций против «показухи» хватало самого мизерного повода. Для одной из групп давно обещанное посещение красноармейской казармы было в последний момент заменено экскурсией на завод «Красный Октябрь». «После выхода с завода, где делегаты были поражены и чистотой, и организацией производства, среди делегатов были разговорчики, что это специально одели в чистое, что это показное, что вот де мол в Красной армии еще не все подготовлено и их туда повезут только тогда, когда там заранее все подготовят»[502].

Представления, с которыми иностранные рабочие приезжали в СССР, можно реконструировать по вопросам, задававшимся ими в ходе бесед с лидерами ВКП(б). Немецкая делегация в списке, адресованном Бухарину, спрашивала, почему в Советском Союзе нет свободы прессы, почему на Конгресс не были допущены представители социал-демократических газет, в то время как буржуазные журналисты такие разрешения получили. Сомнения швейцарских рабочих выдавали марксистскую выучку: «По мнению делегации, существуют слишком большие различия в оплате отдельных категорий рабочих. Нет ли большой опасности в том, что с одной стороны, появится рабочая аристократия, с другой – люмпен-пролетариат»[503]. Такие сюжеты, встречающиеся во многих вопросниках, свидетельствуют о том, что изначальные представления гостей о Советском Союзе были сформированы не коммунистической, а социал-демократической и либеральной прессой западных стран.

Что касается интеллектуалов, то ключевым стереотипом был страх перед катком репрессий, порожденных Гражданской войной, но не утихшей в СССР и на десятом году советской власти. Общим местом была уверенность в том, что каждый из них находится под неусыпным наблюдением ОГПУ, на которое работают все без исключения «руководы». Передавая свои письма «руководам», гости наклеивали марку на манер печати и с ужасом наблюдали, что те переклеивали ее на лицевую сторону, чтобы потом (это не подвергалось никакому сомнению) эти послания было легче перлюстрировать. Вегнер устроил выговор своей тетушке, которая была родственницей погибшего вместе с царской семьей врача Е. С. Боткина и в письме, адресованном ему в Москву, назвала Советский Союз «империей убийц»[504].

На вопрос о том, в какой мере эти представления могли поколебать несколько недель, проведенных в СССР, вряд ли может быть дан обобщенный ответ. Сразу отбросим превозносимые советской прессой случаи моментальной «перековки» сомневающихся попутчиков в лучших друзей, а социал-демократов – в коммунистов. И все же личные наблюдения зарубежных рабочих, пусть даже не положенные на бумагу, избавляли их личный образ «новой России» от стандартных стереотипов и черно-белой полярности. Просветительская миссия Конгресса, при всех его пропагандистских перехлестах, неоспорима. Конечно, немалую роль играла атмосфера почета и уважения, которой были окружены иностранные рабочие в Москве и во время поездок по стране, – такое невозможно было представить в их собственных странах.

Советскую Россию в первое десятилетие ее существования можно без особого преувеличения назвать «царством экспромта», которое сохраняло свою устойчивость вопреки всем усилиям правящей партии сковать его обручами доктрины. Поездки по стране занимали гораздо больше времени, чем несколько дней, проведенных в Москве (тем более что три из них приходились на сам Конгресс), а впечатления оказывались более яркими и контрастными.

В беседах со своими «руководами» гости откровенно говорили о низкой технологической культуре, неустроенности бытовой сферы и многих иных проблемах, которые бросались в глаза вопреки всем ухищрениям хозяев. Если о светлой стороне нового мира они получали достаточно информации, то ее изнанку могли почувствовать на собственном опыте вопреки всем усилиям «руководов». Жизнь в России была не такой уж и дешевой – при официальном обмене доллар стоил примерно полтинник, у менял – два рубля. Извозчик просил не меньше рубля за час поездки, а за гостиницу приходилось платить до 10 рублей за ночь[505]. Хвастаясь перед иностранцами своими выросшими доходами, рабочие называли месячную зарплату в 70–100 рублей. Правда, москвичи, как и любые советские граждане, к тому времени изобрели десятки способов, помогавших достать дефицитный товар, выбить скидку или пройти на закрытый прием. Но опыт Остапа Бендера был недоступен иностранцам.

Организаторы Конгресса понимали, что напыщенность парадных мероприятий, в основе которой лежало искреннее желание хозяев «показать товар лицом», только усиливает желание гостей увидеть реальную Россию, почувствовать, как живут простые люди. Сводный отчет по итогам Конгресса признавал, что «наибольший эффект достигался там, где при выполнении программы делегатам давалась возможность непосредственно, без помощи переводчиков и руководов поговорить с трудящимися нашей страны или побывать у них на дому в будничной обстановке». В качестве примера приводились поездки крестьян из Германии в деревни немецких колонистов в Поволжье. «Такие же прекрасные результаты дали посещения отдельными делегатами рабочих на квартире с „чаепитием“»[506].

Зазывавшие к себе в гости россияне делились на две категории: первые демонстрировали свое жилье, вполне достойное по меркам нэпа, выполняя профессиональный долг или действуя по собственному почину. Вторыми были бедняки, рассчитывавшие убогостью своего жилья растрогать иностранцев и получить от них какую-то материальную благодарность (с этим несколько раз сталкивался Драйзер). Частным случаем такого попрошайничества была готовность показать места, закрытые для публики, – музеи, церкви, детские сады и даже фабричные интерьеры. Представить себе нечто подобное лет через пять уже просто невозможно – эпоха относительной открытости закончилась вместе с нэпом.

Гости пока еще могли упрекать хозяев в том, что программа их пребывания в СССР слишком официозна и не учитывает их профессиональные интересы и личные пожелания. Группы, которые находились на попечении ВОКС, жаловались, что их перегружают культурными мероприятиями, вместо того чтобы познакомить с реальной жизнью обычных людей: «Посещение специального балетного концерта, где в течение трех с половиной часов давали исключительно балетные номера, вызвало утомление и сожаления о потерянном времени»[507].

Европейских рабочих расстраивало посещение однотипных заводов, где им показывали станки и механизмы, которые явно уступали тому, что они видели у себя дома. Имела место и халатность тех руководителей, которым в порядке партийной нагрузки поручалось проводить гостей по своим предприятиям и организациям. Перегруженные донельзя, они доверяли это некомпетентным лицам, неспособным объяснить ни технологические процессы, ни социально-бытовую сторону жизни рабочих. Немало неприятностей иностранным гостям доставляли бытовые неурядицы по месту их проживания, грубость персонала гостиниц и ресторанов. Если Драйзера раздражало отсутствие горячей воды после девяти вечера, то в гостиницах, где жило большинство рабочих, ванн не было вовсе. Случалось, что утерянный в пути багаж так и не находили, обычным делом являлись попрошайничество и мелкое воровство, которые трудно было скрыть от зарубежных гостей.

Все тот же Истрати, не скупившийся в упреках по адресу организаторов Конгресса, в подобных случаях возлагал вину на самих делегатов – сколько ни предупреждали их, что надо быть начеку ввиду повсеместного воровства, они вели себя так, как будто находятся дома. Во время пребывания в Харькове «болваны из англо-американской делегации все как один выставили свою обувь в коридор поздней ночью, чтобы не обнаружить ни одной пары на следующее утро, – разве не пришлось русским обуть за свой счет двадцать кретинов, которых это происшествие так развеселило, что они принялись танцевать чарльстон в носках, ожидая сапожника?»[508].

Политические обвинения в отчетах «руководов» встречались достаточно редко, обычно они строились по одному шаблону: тот или иной гость негативно (враждебно, недоверчиво и т. д.) настроен к СССР, выделяясь на фоне оптимистического настроя всей группы (задавая провокационные вопросы, постоянно переспрашивая, споря и вступая в конфликт с остальными делегатами). Стандартная история нередко имела стандартный финал – Фома неверующий все-таки соглашался (пусть и не на все 100%) с достижениями советского народа и обещал честно рассказать о них по возвращении на родину.

Журналисты как будто ждали типаж такого героя – и он не замедлил найтись. Наверняка он уже попадался читателям на страницах книги. Француз Андре Коломер (в газетах его часто называли Каломером), человек с явными писательскими наклонностями, «прозрел» настолько быстро после приезда в Москву, что вполне оправданной представляется гипотеза о том, что с ним проделали «домашнюю работу» французские коммунисты. Проведя всего три дня в СССР, он дал не просто интервью «Комсомольской правде» – на ее полосах появилась его статья, написанная явно не без помощи советских литературных работников. Автор этой книги счел возможным опубликовать ее полностью в документальном приложении – людям старшего поколения этот восторженный стиль кое-что напомнит.

Едва переступив пределы СССР, Коломер «успел сродниться с душою советского пролетариата». Три вечера, которые он столь восторженно описывает, – встреча в приграничном сельсовете, просмотр пьесы в Театре Мейерхольда, беседа с курсантами военной школы – автор соотносит с тремя устоями большевизма. Трудно себе представить, что он ехал в страну, являясь «противником диктатуры пролетариата в той форме, как она осуществлена русскими большевиками»[509].

После такого дебюта портреты и интервью Коломера стали постоянно появляться на полосах газет, а его выступление по вопросу о военной опасности, прозвучавшее в последний день работы Конгресса, было полностью опубликовано в газете «Правда». Здесь в очередной раз были соединены мотивы покаяния и прозрения: «Я пришел к убеждению, что мой долг и долг всех пролетариев, которые не хотят стать сообщниками международного капитализма, заключается в нашем сплочении под красными знаменами СССР». Чтобы уберечь СССР от войны, «у нас есть лишь одно средство – это самим сделать социальную революцию и свергнуть капитализм»[510].

Став звездой буквально за одну ночь, Коломер уверенно развивал свой успех. Его портрет появился на первой полосе «Комсомольской правды», он передал для публикации свое письмо дочери о демонстрации на Красной площади, которое уже цитировалось выше. Оно было написано в стиле фанатичной, почти религиозной экзальтации, характерной для леворадикальной прессы[511]. Пример Коломера немедленно овладел умами журналистов и организаторов, кочуя по газетным статьям и отчетам «руководов».

Его имя увязывалось с любыми сюжетами и выступлениями на Конгрессе:

Сложившемуся буквально за несколько дней нарративу следовали названные поименно и оставшиеся анонимными участники Конгресса[513]. «Негр из Западной Африки в наиболее яркой форме выразил впечатление, которое на него произвела первая в мире Советская страна. Он искренне верил всей клевете и всем подлым инсинуациям буржуазной и реформистской прессы. Он поехал в СССР, чтобы лично проверить. И уже с первого часа он убедился в том, что его лидеры – он сам секретарь профсоюза – его нагло обманывали»[514].

Дисциплинирующее влияние советской действительности на членов рабочих делегаций дополнялось пропагандистской работой коммунистических фракций, существовавших в каждой из них. Они работали в тесном контакте с принимающей стороной, добиваясь нужных резолюций, искореняя проблески инакомыслия. Сводный отчет признавал, что организаторы Конгресса «неправильно поступали также и с теми из делегатов, кто „в чем-нибудь провинился“, высказал свое критическое отношение к чему-нибудь (пусть даже злостное)». Далее назывались фамилии, но не приводились сами высказывания. Зато демонстрировались примеры последующего буллинга: «Недовольство ими свыше передавалось по аппарату, вплоть до коменданта гостиницы, где они жили, до переводчика, их обслуживающего. Их третировали, „прижимали“, грубо выпроваживали и окончательно отталкивали от себя»[515]. Перед глазами встает образ иностранца, поставленного в угол или оставленного без обеда за слишком острое высказывание в адрес строящегося социализма.

Узким местом при подготовке и проведении Конгресса оказалось взаимодействие с симпатизирующими новой России «индивидуалами», как правило обладателями известных имен, представителями творческих профессий. Уполномоченным ВОКС за рубежом приходилось прикладывать немало усилий для того, чтобы добиться согласия того или иного человека поехать в СССР. Они прибегали к лести, указывали на то, что книги или труды приглашаемого хорошо известны советским людям, в ряде случаев даже предлагали финансировать проезд до границы. Естественно, это формировало у приглашенных завышенную самооценку, а следовательно, невыполнимые ожидания от сервиса в Москве.

В сводном отчете Комиссии по итогам Конгресса отмечалось, что «в отношении „индивидуалов“, [а это] публика, которая привыкла к персональному внимательному отношению к себе, был проявлен общий с прочими делегациями подход. Хотя они никакой делегации не представляли, объединение их в таковую было чисто механическое. Их стригли под общую гребенку и настолько неделикатно, что они замечали и обижались». Приглашающей стороне пришлось признать, что «в отношении людей с „европейскими именами“ можно было бы проявить более персональный подход»[516].

Иностранные коммунисты, считавшие себя главными участниками Конгресса, сразу же дали понять «буржуазной интеллигенции» из своих стран, где ее место. Члены КПГ заявили Вегнеру, что «интеллектуалов нельзя избирать в президиум. Но если духовность является буржуазным изобретением (во что я все-таки не верю), то я впервые чувствую себя обязанным заявить о моей принадлежности к буржуазии»[517]. На отношении к делегатам сказывался не только классовый подход. Чем более индивидуальными были гости, тем меньше внимания им уделяли хозяева, привыкшие ориентироваться на количественные показатели. Это касалось не только отдельных личностей, но и маргинальных категорий делегатов – эсперантистов, спортсменов, ветеранов войны. Их группы обычно «пристегивали» к той или иной экскурсии – или попросту игнорировали. Драйзер отметил в своем дневнике, что «из‑за какой-то размолвки» между ВОКС и Межрабпомом его не пригласили на многие мероприятия, предназначенные для представителей творческой элиты[518]. Более того, руководство ВОКС на первых порах отказалось от широких обещаний, которые давались известному писателю для того, чтобы побудить его приехать в Россию.

Здесь помогли американские методы решения сложных вопросов – Драйзер сделал заявление телеграфному агентству США, что из‑за отказа финансировать его поездку по стране ему придется немедленно ее покинуть. Оно не попало в ленту новостей, поскольку было передано московским представителем Ассошиэйтед Пресс в Наркоминдел. Оттуда немедленно последовал нагоняй, который заставил ВОКС оплатить все расходы и взять на свой счет любые прихоти Драйзера. Ему даже предоставили на время поездок личного врача Софью Давидовскую, которая работала в гостинице «Люкс», обслуживая сотрудников Исполкома Коминтерна. Драйзер поддерживал с ней дружеские отношения, но не сомневался, что она является секретным агентом ОГПУ. Впрочем, подобные подозрения он испытывал по поводу каждого из своих сопровождающих[519].

Гости из числа европейских интеллигентов более спокойно относились к сопровождавшим их поездку бытовым неурядицам, понимая, что сотрудники ВОКС сделали все возможное и невозможное для сохранения их привычного комфорта. Книга отзывов, заполненная благодарностями на десятках языков мира, – лучшее тому подтверждение[520]. Их авторы подчеркивали не столько усердие хозяев, сколько саму атмосферу «нового мира», которую открыло им путешествие. В отзыве на юбилей Горького в 1928 году немецкий скульптор Кете Кольвиц написала: «В 1927 году я впервые пересекла русскую границу. Под советской звездой. Все, что я видела в России, я видела в свете этой звезды»[521]. В Академии художеств была организована выставка ее деревянных скульптур, гравюр и литографий, Кольвиц встретила восторженный прием у столичных художников, наслышанных о ее революционной биографии. Вспоминая самые яркие события, случившиеся в год ее 60-летия, она упомянула и свое пребывание в России: «Москва с совершенно особенным воздухом, так что я и Карл вернулись домой, вдоволь им надышавшись»[522].

Как бы извиняясь за все неурядицы, возникавшие в ходе пребывания известных личностей в Москве, Каменева еще до завершения Конгресса направила нескольким десяткам именитых гостей предложение «более подробно ознакомиться с состоянием науки и культуры Советского Союза. Если бы Вы пожелали несколько продлить свое пребывание в Москве, ВОКС предоставил бы свой аппарат в распоряжение наших дорогих гостей и сделал бы все возможное для детального ознакомления с достижениями культурного строительства Советской страны»[523].

Для тех, кто заинтересовался таким шансом, все было устроено по высшему классу. 19 человек[524] с максимальным комфортом совершили семнадцатидневное путешествие по южным регионам Советского Союза в отдельном салон-вагоне, их сопровождали два «руковода» и несколько переводчиков, киномеханик и интендант. В Закавказье путешественников ждали бесконечные встречи и проводы, бившие по желудкам, но не оставившие следа в путевых записках. Даже не упускавший шанса поёрничать Истрати ограничился сухим предложением: «Народ за народом принимали там делегацию за делегацией невиданными стоячими демонстрациями восторженных масс»[525].

Показательно, что для своего политического памфлета он избрал форму путевых заметок, предварив их словами: «Это сделано лишь затем, чтобы возбудить полемику, запрещенную в России и в этом Интернационале, который мы желаем спасти»[526]. Каждая страница «Исповеди для побежденных» демонстрирует как недюжинный талант автора, так и его следование не столько политическим убеждениям, сколько устоявшимся литературным канонам. Драматизируя окружавшую его повседневность Советской России, которая не желает меняться даже под молотом большевиков (слово «клоп» встречается в его книге несчетное количество раз), он в то же время показывает, что политический процесс в стране за одно историческое мгновение пережил чудовищную деградацию. Первые страницы романа рассказывают о том, как Истрати вместе с Раковским, тогда еще советским полпредом во Франции, приезжают в Советский Союз из Парижа. Последние – как спустя всего девять месяцев он встречает того же Раковского, ставшего политическим изгоем, в астраханской ссылке, измученного малярией, но несломленного, мечтающего о преобразовании дельты Волги в цветущий сад[527].

На Западе выход «Исповеди для побежденных» вызвал крайне противоречивые отклики – Ромен Роллан, зная о резком повороте во взглядах его автора, посоветовал ему вообще отказаться от политической деятельности[528]. Истрати попытался оправдаться на страницах книги, неоднократно заявляя, что до поездки ничего не знал о сущности советского режима и только путешествие в СССР открыло ему глаза на ужасную реальность. «Исповедь для побежденных» замалчивалась в СССР, но ее автора подвергли показательной (хотя и заочной) порке. Первая полоса праздничного номера «Литературной газеты» за 1929 год была заполнена поэтическими и прозаическими автографами советских писателей, но над ними была помещена небольшая заметка, посвященная Истрати. Она была оформлена как открытое письмо с двумя десятками подписей, и среди них – В. Маяковский, В. Катаев, Э. Багрицкий. Его лейтмотивом была горькая обида за черную неблагодарность иностранного гостя.

Во время пребывания в СССР Истрати «широко использовал все преимущества своего положения, которые были ему охотно и щедро предоставлены… Мы ни единожды не слышали от него о его сомнениях и разочарованиях. Он считал даже возможным, при случае, поучать иных из нас за невыдержанность, за маловерие, за недостаток энтузиазма. Он держал себя революционером, – и оказался (мы, к несчастью, вынуждены произнести это горькое слово) проходимцем»[529]. Грубая отповедь в ответ на «Исповедь» стала печальным завершением искренней попытки греко-румыно-французского интеллектуала найти свое credo в советском эксперименте.

Случай Истрати является исключением из правил уже в силу скоротечности и амплитуды произошедшего salto mortale. Большинство авторов, критически настроенных к социальной реальности на Западе, искали и находили в России ростки новой жизни, которые следовало пересадить в собственные страны. Конечно, речь не шла об авторитарном режиме, скрывавшемся под маской диктатуры пролетариата. Гораздо большее внимание обращалось на социальную защищенность советских людей, их уверенность в будущем и готовность отстаивать свои национальные ценности, пусть даже в коминтерновском обличье. Неотразимым аргументом, производившим нужное впечатление на гостей, было обычное выражение из арсенала российского гостеприимства: «чувствуйте себя как дома». Теперь оно обрело классово-политический смысл, подразумевавший, что Советский Союз является «отечеством всех трудящихся земного шара», а следовательно, к его друзьям неприменимы те или иные «буржуазные формальности» – например, наличие въездной визы или нудная процедура регистрации в гостинице.

Исследователи приводят достаточно примеров того, что симпатии гостей из западных интеллектуальных кругов находились в прямой зависимости от гостеприимства и щедрости принимающей стороны. На них переносились практики, показавшие себя успешными во внутреннем пользовании: «Поддержка зарубежных „друзей“ (в обмен на их преданность) одновременно становилась частью образа действий партии-государства и в отношении собственной советской интеллигенции, которая с течением времени материально все более щедро одаривалась властью»[530]. Немецкий композитор Эдмунд Майзель 9 декабря при отъезде написал письмо Каменевой, выразив сожаление, что не смог встретиться с ней лично. «Мое пребывание в Москве превзошло все мои ожидания, особенно наиболее близкие мне области, театр и кино». Главным подарком для Майзеля стал заказ на музыкальное сопровождение к фильму Сергея Эйзенштейна «Октябрь»[531].

Важным фактором завоевания симпатий творческой публики, приехавшей на Конгресс, была не только презентация плодов ее работы (французы Отан и Лара Гранжуан, актеры театра «Аксьон» прибыли в Россию со своим реквизитом и устроили несколько мини-спектаклей в различных городах[532]), но и предоставление ей возможности хорошо оплачиваемых публикаций в центральных газетах. Истрати с присущим ему цинизмом вспоминал, что не мог отказать наседающим на него репортерам, которые требовали от него сказать хоть несколько слов для того, чтобы выполнить свое редакционное задание. Он признался, что шел на сделку со своей совестью, когда штамповал панегирики в адрес СССР и мировой революции: «Тексты, подобные этому, я нес как курица яйца, десятками»[533]. И это был не единичный случай, а типичное явление. Западные писатели и публицисты становились «объектами великодушия режима в качестве щедро принимаемых гостей или в результате повышенного внимания к их творениям». «Правильные» литераторы получали по нескольку гонораров за свои статьи и книги, и им казалось, что «Советская Россия была писательским раем»[534].

Теодор Драйзер являлся скорее исключением из правил, требуя свое и не прося чужого. Он явно считал себя первым среди равных и как должное принимал уступки и подарки, получаемые от хозяев. В своем дневнике он живописал битвы, которые вел с издательствами, печатавшими его произведения в СССР без его ведома и разрешения. Итогом жарких дискуссий стали договоренности о паушальных выплатах, далекие от западного понимания авторских прав. Так или иначе, по возвращении на родину писатель какое-то время получал переводы из Москвы. Лишь совсем поиздержавшись, он решился напомнить Сталину о своих заслугах и о том, что его книги продолжают с успехом продаваться в СССР[535]. После скандального обращения Драйзера к мировой прессе Каменева обратила на него особое внимание, выдав во время личной аудиенции 18 ноября 550 долларов, которые тот потратил на трансатлантическое путешествие. Сразу же после этого были организованы его встречи с Маяковским, Таировым и Станиславским, наркомом торговли Микояном. Чуть позже глава ВОКС обратилась с письмом к Сталину и Бухарину, попросив их о встрече с великим писателем[536].

Даже несмотря на «казус Драйзера», хозяева были уверены в том, что настоящие друзья из лагеря интеллектуалов не откажут им в мелких услугах, которые поднимут авторитет прошедшего Конгресса. Члены правления германского Общества друзей новой России Кучинский и Штеккер уехали из Москвы, так и не подписав декларацию «индивидуалов», безмерно восхвалявшую успехи СССР[537]. Ольга Каменева первоначально обратилась к Елене Штеккер с просьбой о подписи, а потом поручила «дожать» ее Райвиду, и это при том, что сама глава ВОКС находила «текст декларации не совсем подходящим для Германии»[538]. Но чего не попросишь у друзей…

ВОКС вплоть до февраля 1928 года обращался в Административный отдел Моссовета с просьбой продлить визы для «индивидуалов», задержавшихся в России. Такое отношение было подготовлено и для Драйзера, чтобы тот мог выехать на родину через Одессу–Константинополь[539]. Ровно через месяц писатель узнал, что бумага потерялась в пути; взбешенный, он отправился поездом в Польшу через Шепетовку. Трагикомичное описание назойливости проводника, который ежеминутно стучался в купе к парочке в ночь перед расставанием навсегда, достаточно точно отражает настроение взбешенного Драйзера («Они думают, что мы сделаны из денег»). На прощание тот прошептал своей Рут: «Я лучше умру в Соединенных Штатах, чем буду жить здесь»[540].

Сотрудникам ВОКС далеко не всегда удавалось использовать авторитет своей организации – страна все еще жила в условиях нэпа, и выполнение политического заказа не избавляло хозяев от необходимости оплачивать счета своих гостей. 9 ноября ВОКС получил строгое предупреждение от Управления московскими гостиницами, что последнее более не будет предоставлять скидку в 20% именитым постояльцам, поскольку первоначально речь шла только об «особо важных для Союза делах». Не разъехавшиеся по домам иностранцы остались в СССР по своему желанию, справедливо указывали управленцы, выражая все же готовность рассмотреть отдельные просьбы[541].

Если о впечатлениях членов рабочих делегаций мы узнаем только по стандартным декларациям, которые подписывались каждым из них в последние дни пребывания (за этим «руководы» следили очень строго), то «индивидуалы» имели возможность изложить свои личные взгляды на советский эксперимент в травелогах – публицистическом жанре, который пользовался большим спросом у европейских читателей начиная со второй половины XIX века[542]. Многие писатели и журналисты специализировались на подобного рода литературе, заключая контракт с издательствами, которые оплачивали их поездки в самые экзотические уголки земного шара.

От обычных путеводителей травелоги отличались стремлением автора предложить читателям собственное видение той или иной страны, ее социального и политического режима, настроений элиты и простых людей. Артур Холичер до приезда на Конгресс друзей побывал во многих европейских городах, и его книги всегда были заострены в сторону обличения социальных контрастов. Впечатления о Лондоне и Париже заканчивались неожиданным приговором двум столицам, воплощающим в себе угрозу новой России: «Капитализм целит в сердце мирового пролетариата – Москву… борьба Уолл-стрита против Кремля – вот в чем смысл этой эпохи, ее боевой клич»[543].

Иначе были расставлены оценки в путевых очерках тех писателей и журналистов, которые не являлись безоговорочными сторонниками социалистического эксперимента в России. Они избегали стандартных восторгов и абстрактного пафоса, который был характерен для коммунистической прессы, их авторам казалось очевидным, что читателю интересны не лозунги, а сцены реальной жизни москвичей, их политических настроений и повседневной борьбы за жизнь. Великий эксперимент распадался на атомы, на расстоянье стало видеться не большое, а мелкое, гиганты социалистических строек уступили место человеческим чувствам и эмоциям.

Это было подмечено рецензентами сразу после появления на свет первых травелогов, вышедших из-под пера участников Конгресса: «Похоже, звездный час России уходит в прошлое и все возвращается к тому бездушному и авторитарному принуждению, из которого Ленин попытался вызволить свой народ… Именно такое впечатление порождают заметки Вегнера о его путешествии по России: это не простое изложение хозяйственной жизни, а проникновение в душевное существо человека»[544]. Отметим, что данная книга попала в список изданий, подлежащих сожжению после прихода нацистов к власти.

Вряд ли можно согласиться с исследователями, которые настаивают на полной управляемости авторов путевых заметок о Советском Союзе уже в 1920‑е годы:

Как раз в травелогах содержится минимум цифр и показателей, которые могли бы только оттолкнуть широкую публику.

На первом плане были чувства и эмоции, авторы делали ставку на искренность, вели за собой читателя туда, где реальность приобретала удобные для них очертания. Крайне наивными кажутся мысли Вегнера о воспитательном значении стенгазет, которыми были обклеены все стены на фабриках, заводах: они подвергают беспощадной критике произвол и несправедливость начальства, формируя сознание людей, готовых стать хозяевами собственной жизни. «Если бы у нас в прусских школах и казармах было такое средство, чтобы призвать к ответу наших учителей и фельдфебелей!»[546] Но это был вполне типичный случай, писатель находил в советской повседневности то, что искал, – ростки лучшего будущего.

У искренности были свои подводные камни: критически настроенный автор понимал, что может быть вычеркнут из списка «друзей», а его произведение не будет издано в Советской России. Говоря о границах сопротивляемости ее гостей, историки указывают на уже многократно цитировавшийся «Русский дневник» Теодора Драйзера, переведенный на русский язык лишь в 2018 году. Однако сразу же по возвращении в США Драйзер опубликовал очерк, который содержит гораздо меньше едких замечаний и негативных выводов, так что он был опубликован (правда, в весьма сокращенном виде) даже в позднем СССР[547]. Сопоставление двух мемуарно-публицистических творений открывает широкое поле для синтезирующего анализа, который провел Майкл Дэвид-Фокс[548]. К сожалению, отечественные литературоведы здесь сильно отстают, ограничиваясь пересказом биографической канвы того или иного произведения.

Так или иначе, в категории травелогов, принадлежащих перу участников Конгресса друзей, «Русский дневник» занимает особое место как из‑за значительности фигуры его автора, так и в силу остроты и оригинальности его наблюдений. Драйзер точен в деталях, его повседневные наблюдения полны сарказма и юмора, бытовые страдания во время путешествий по России (особенно достается гостиницам[549] и железным дорогам) не могут не вызвать сочувствия, равно как и деловые предложения вроде того, что проводники во время многодневного путешествия могли бы разносить пассажирам хотя бы кофе и чай.

Вот впечатления американца после посещения образцовых квартир в Ленинграде: «Я поражаюсь, как муж и жена могут спать на таких узких кроватях. Мне остается думать, что им приходится пристегиваться друг к другу ремнями»[550]. Отдав должное русской водке, которую пьют в дополнение ко всем блюдам вплоть до десерта[551], Драйзер не скрывал своего разочарования по поводу гастрономических прелестей советской кухни: «У всех блюд здесь, увы, есть одно общее свойство: они тяжелые и клейкие, и мысль об этом для меня непереносима». Трудно понять, почему Россия, «находящаяся рядом с современной Европой, не выработала у себя отвращения к грязи». Нигде нельзя найти приличного места, чтобы справить нужду, а там, где они есть, в них отсутствуют цепочки для слива. «Это обстоятельство заставляет меня предложить проведение в России национального дня туалета»[552].

Интеллектуалы из США, прибывшие на Конгресс, избегали каких-либо контактов с членами рабочих делегаций своей страны, считая их маргиналами, зато сформировали вокруг себя некий анклав, куда были допущены соотечественники, постоянно работавшие в Москве, – предприниматели, журналисты, дипломаты, переводчики и редакторы коминтерновской литературы. Это был кружок людей не только заброшенных на другой край света, но и связанных, пусть относительно ненадолго, общей судьбой. Не склонный к сентиментальности Драйзер писал: «…так далеко от дома я нахожу успокоение в общении только с двумя людьми – это Рут Кеннел и Скотт Неринг. Рут прекрасно понимает жизнь и спокойно, по-философски к ней относится; Неринг дорог мне своей твердой (и может быть бесполезной) преданностью делу помощи обездоленным»[553]. Атмосферу этого анклава отличали фривольность и любознательность, тяга к удовольствиям и искреннее стремление понять неведомую Россию. В беседах с «местными американцами» писатели и публицисты, не владевшие русским языком, получали стандартный набор сведений и стереотипов, что впоследствии уже в США привело к настоящему скандалу, связанному с обвинениями в плагиате[554].

Российский биограф журналистки Дороти Томпсон, приглашенной на Конгресс, считает, что ее книга «Новая Россия» вышла на два месяца раньше, чем «Русский дневник» Драйзера, поэтому подобные обвинения не имели под собой фактической основы. Причиной некоторого совпадения цифр и оценок явился тот факт, что они опирались на сведения, которые предоставила и тому и другому автору Анна-Луиза Стронг, которая с начала 1920‑х годов участвовала в оказании гуманитарной помощи голодающему Поволжью и больше времени проводила в России, нежели в США. Она также писала для левой американской периодики и помогала ВОКС в отборе кандидатов для участия в Конгрессе, а посему и сама попала в их число.

Главным источником для Драйзера, Вегнера и их коллег были не статистические бюллетени, раздававшиеся делегатам Конгресса друзей, и даже не оценки «местных иностранцев», а их собственные наблюдения. Люди присматривались к незнакомому миру, неосознанно предваряя методику «включенного наблюдения» и «насыщенного описания», разработанную полвека спустя американским антропологом Клиффордом Гирцем[555]. Авторы подмечали мельчайшие детали, ускользавшие от взгляда привыкшего к ним местного населения. Им помогало «домашнее знание» – нравы и обычаи, сервис и потребление на родине выглядели совершенно иначе, и это обстоятельство обостряло характерную для любого человека тягу к необычному.

Статус «иностранного друга СССР» открывал многие двери и позволял увидеть то, что оставалось закрытым для простых советских людей. Летом 1928 года Истрати вернулся на страницы парижской бульварной прессы, став участником очередного скандала, в ходе которого добился своего, опираясь на поддержку местных властей. Во время поездки по Волге он и его спутники собирали материалы о страшном голоде, охватившем этот регион в 1921 году. Когда сотрудники музея в Самаре отказались предоставить копии архивных фотографий с изображениями умерших и фактов людоедства, зарубежный гость в книге отзывов назвал их контрреволюционерами и уже из французских газет узнал, что его музейные оппоненты были уволены, а сам он получил прозвище «чекиста»[556].

Опиравшиеся на предупреждения близких стереотипы о всесилии ОГПУ, агенты которого якобы следят за каждым шагом иностранцев, быстро улетучивались. Зато приходило понимание, что навязчивое гостеприимство хозяев имеет своей целью водрузить на нос иностранного гостя «розовые очки». Снять их большого труда не составляло, хотя для того, что избавиться от приставленных гидов, приходилось проявлять завидные такт и находчивость, а иногда и грубость. Драйзер не скрывал презрения к своим сопровождающим: «Какой же это ловкий приспособленец-еврей! Я уверен, что в глубине души он не больший коммунист, чем, я, но зато все время о нем говорит. Вдобавок, по-моему, он делает какие-то деньги на стороне… об этом я не только догадываюсь, а имею веские основания так полагать»[557].

Впрочем, сопровождающие были не только назойливы, но и полезны, демонстрируя тысячу уловок, позволявших иностранцу чувствовать себя относительно комфортно в реалиях нэповской повседневности. Они умели торговаться с извозчиком, выбивать билеты на лучшие спектакли, знали, где можно вкусно отобедать. Гиды из ВОКС были знакомы с представителями советской творческой элиты, в результате чего их подопечные встречались с ведущими деятелями советской культуры и искусства, посещали собрания писателей-авангардистов, постановки Театра Мейерхольда. Они же выполняли роль переводчиков – установлению широких контактов с местным населением мешал языковой барьер.

Важное значение как для сбора информации, так и для отдыха после скучных заседаний Конгресса имели разговоры с соотечественниками, тем или иным образом осевшими в Советской России. Кладезем информации о реальном положении дел в СССР выступали журналисты западных газет и телеграфных агентств, аккредитованные при Наркоминделе. Драйзер первым делом установил полезные контакты, следуя советам, данным ему еще в США. Сразу по приезде он посетил гостиницу «Люкс», где жили функционеры Исполкома Коминтерна, в том числе и знакомый ему профсоюзный деятель из США Уильям Хейвуд (через полгода его похоронят с почестями у Кремлевской стены)[558]. Там же он и познакомился с Рут Кеннел, выбрав ее во временные спутницы жизни. После того как он предпочел ее назначенным властями сопровождающим, Рут грустно сказала: «Теперь меня уволят с работы».

На уже упоминавшемся приеме от имени НКИД Драйзер долго беседовал с женой Литвинова, подданной Великобритании. Айви Лоу заявила ему, что, несмотря на достаточно скромный уровень жизни, она счастлива – «более счастлива, чем была где-то еще». Дороти Томпсон, также присутствовавшая на приеме, вынесла из беседы с ней иное впечатление: «…я думаю, она не вписывается в советскую реальность. Мне сказали, что она осознает это обстоятельство и с некоторым беспокойством относится к своим английским корням»[559]. Опыт десяти лет советской власти не оставлял сомнений в том, что главным фактом, удивлявшим иностранных наблюдателей, была несомненная прочность режима большевиков. Все сравнения с якобинской диктатурой или Парижской коммуной потеряли свою привлекательность, западные интеллигенты с тем же рвением искали «великую тайну», с какой ее пытались выпытать «пузатые буржуины» в гайдаровской сказке про Мальчиша-Кибальчиша.

В своем дневнике Драйзер подробно и с некоторой симпатией описал беседу с Бухариным, состоявшуюся в конце ноября. Американец не остался разочарован. Речь шла не о конкретных решениях большевиков, а о тех ценностях, на которые они опираются в реализации своего проекта радикального преобразования всех общественных сфер. Как и на встрече с Радеком, состоявшейся ранее, писатель провоцировал своего собеседника, вызывая его на откровенность: «Вы хотите иметь только коммунистически настроенных людей. Но хотят ли этого все русские?»

В своем ответе Бухарин взял официально-патетический тон: «Тирания добра нужна до тех пор, пока у всех людей недостает мозгов для того, чтобы ценить добро». Что касается советских людей, то они идут в ногу с большевиками, все как один «излучают восхитительную коллективную религию и счастье». Позже Драйзер много размышлял над смыслом этих слов, соглашаясь с их религиозной подоплекой: «…порядок и преданность, как в раннем христианстве – вот самая суть учения» коммунистов[560]. Правители новой России воспринимают свой народ как неразумного ребенка: «…вы берете и учите его – принудительно – определенным принципам, о которых он ничего не знает, о которых он не может даже рассуждать», т. е. выступаете в роли догматиков и тиранов. Затянувшаяся схватка двух интеллектуалов завершилась боевой ничьей[561].

В беседах с первыми лицами писатели, равно как и члены рабочих делегаций, сохраняли почтительный тон, однако при длительном пребывании в Советском Союзе их все больше раздражал агрессивный догматизм новой власти. «Уже через месяц-полтора я не мог отделаться от чувства досады и раздражения при виде неизбывного воспевания лучезарных будней коммунизма в России в противовес мрачному миру капитала, хотя любому иностранцу невооруженным глазом видно, что все обстоит не совсем так», – писал Драйзер[562]. Нечто подобное испытал и литератор с совершенно иным мировоззрением – Панаит Истрати был вынужден признать, что поначалу окружающий спектакль его завораживал: «В эти праздничные дни все было парадом. И если в первые дни он производил на меня впечатление, то к концу недели я был им сыт по горло… В первый раз от эмоций у меня перехватило горло. Это было грандиозно. Во второй раз я не испытал ничего. Я уже все это испытал накануне. В третий раз я уже не мог это слушать и заскучал»[563].

Большинство интеллектуалов, приехавших на октябрьские торжества, видело и понимало, что между советской реальностью и социалистическим идеалом – дистанция огромного размера. Ни для кого не являлось секретом, что безудержная эмиссия рубля ведет к товарному голоду, который набивает карманы нэповских предпринимателей. На это обстоятельство наложилось обострение угрозы войны – «…напуганное население бросилось в магазины, в третьем квартале 1926/1927 хозяйственного года вереницы очередей сметали с прилавков все»[564]. Ситуация не улучшилась и в последующие месяцы, на которые пришлась десятая годовщина Октября.

Ева Оберлозкамп, опираясь на травелоги немецких и французских авторов, симпатизировавших СССР, говорит о трех ключевых стратегиях, которые служили оправданием его отсталости в межвоенный период. Доминирующим был тезис о «тяжелом наследии темного прошлого», который давно уже утвердился в советской агитации и не раз звучал с трибуны Конгресса друзей[565]. «Эта интерпретация следовала марксистскому канону и советской пропаганде. В то же время она отражала представления о целенаправленном ходе истории, согласно которому Советский Союз находится на более высокой степени развития, чем царская Россия, и его откаты в прошлое исключены»[566]. С другой стороны, СССР был окружен врагами, которые угрожали ему войной и уничтожением, что сдерживало темпы социалистического строительства. И наконец, ставился вопрос о моральной ответственности западных интеллектуалов за критику советской действительности, которая при всех своих недостатках выглядела на порядок лучше, чем деградирующий буржуазный мир.

В тех или иных вариациях все члены сложившегося в кулуарах Конгресса американского «комьюнити» были едины в том, что Советская Россия представляет собой реальный антипод США и перед каждой из стран открывается великое будущее. Речь еще не шла о конкуренции двух сверхдержав, но американцы отдавали должное потенциалу, заложенному в российских просторах и в русском народе. В первой публикации своих впечатлений от России Драйзер старался не отдавать предпочтения ни одной из двух систем, он лишь высказывал сомнения, предвосхищавшие теорию их конвергенции: «Хотя советская система имеет свои преимущества, должен признаться, я не полностью разделяю советскую идеологию и методы ее претворения в жизнь. Иногда мне кажется: не новая ли это форма самодержавия? И в то же самое время я живу с ощущением, что и Америка начинает советизироваться – возможно, это случится уже на моих глазах»[567].

Различия между странами акцентировались там, где их потенциал рассматривался либо как угроза, либо как шанс для сотрудничества. Уже в этом смысле Конгресс оказался небесполезным для его американских гостей, которые льстили хозяевам, но не отказывались от критических суждений. «В своем самоуверенном – и действительно высокомерном – отстаивании американского превосходства Драйзер предстает противоположностью глуповатого и льстивого политического паломника, восхваляющего увиденное в СССР только в силу своего отторжения от американского общества»[568].

Начнем с главных различий, выделив два момента: проблему национального характера россиян и границу цивилизации, имевшую подвижные очертания. В первом случае второе рождение переживали многие стереотипы о русских и славянах. «Везде и всюду (отчасти даже в Москве) житель России представлялся мне олицетворением вялой покорности», так как он не имеет ни мотива к преуспеванию, ни страха за провал. Драйзер считал, что создаваемая большевиками общественная система как нельзя лучше соответствует национальному менталитету русских, который отвергал предпринимательский риск и уходил от личной ответственности: «Невозможно вообразить себе более несхожих по образу мышления и характеру наций, чем русские и американцы». Если в США общественная активность проявляет себя снизу, от желания простых людей добиваться своих целей, то в России «этот импульс идет сверху, от мыслящей интеллигенции, а не идет из глубин русского народа, живущего чувствами и мечтами».

Однако писатель мыслил диалектическими категориями, считая, что неизбежное в будущем достижение западного уровня благосостояния обернется заимствованием чужого образа жизни, что лишит Россию ее уникальности. «Едва лишь нерасторопный русский справится с задачей обеспечения общества материальными благами и станет производить предметы роскоши (подобные тем, какими мы уже с удовольствием пользуемся в Америке), это привнесет с собой как неотъемлемое свойство любовь к вещам и оттеснит на задний план стремление к мысли, к духовному развитию»[569].

У европейских участников Конгресса, напротив, доминировал дискурс о русских как о «молодом народе», который воплощал в себе ценности и идеалы, утраченные европейской цивилизацией, но способные вернуть ее к жизни. Вегнер живописал в своем травелоге «творческий дух» нового человека, выросшего на руинах царской России, явно выдавая желаемое за действительное. Считая себя до мозга костей европейцем, он преклонялся перед мечтами, которые обязательно станут явью, – но, побывав в СССР, был глубоко разочарован, почувствовав себя своим среди чужих, чужим среди своих[570]. Прикосновение к мечте оборачивалось жестоким разочарованием, внутренним конфликтом, хотя и не сводило к нулю надежду на то, что именно здесь рождается будущее.

С восторгом описывая советские планы строительства новых городов, которые возникнут буквально в чистом поле, Вегнер признавал, что «подобные планы есть и на Западе, но до сих пор не было ни одной страны, которой бы хватило государственной мощи для того, чтобы реализовать их на практике». За одним исключением – «термитные башни небоскребов Нью-Йорка, как кажется, следуют тому же закону», превращая людей в сообщество муравьев[571]. Подводя итог своим наблюдениям, он сопоставил две цитаты – революционера Ленина и предпринимателя Генри Форда, которые одними и теми же словами говорили о том, что успех их глобальных проектов зависит от роста производительности труда. «Разница в их моральных посылах очевидна, однако итог получается один и тот же».

Подобно Чернышевскому, Вегнер привел в своем сочинении несколько снов, увиденных им во время пребывания в России. В одном из них толпы людей, двигаясь из прошлого в будущее, превозносят успехи своей страны вплоть до следующего века: «2000 год. Германия и Великобритания стали советскими республиками, [введен] четырехчасовой рабочий день. Урожай зерна в США 20 млн тонн, в России – 140 млн тонн»[572]. Переиначивая логику шпенглеровского «Заката Европы», осторожные друзья новой России превращали миф о консервативной особости российской цивилизации в его противоположность, подразумевавшую особую миссию страны и ее народа в революционном обновлении умирающего западного мира.

Тот же Вегнер (в отличие от американцев) во время поездок по стране искал общие корни российской и европейской цивилизаций, окончательно разошедшихся в годы мировой войны и революции. Он находил их в христианских корнях коммунистической идеологии, в барочной архитектуре, в могилах своих предков на Васильевском острове. Во время Конгресса писатель не уставал удивляться тому, что «китайцы, индийцы, монголы и персы кажутся русским более важными, нежели посланцы западных стран. Что касается Запада, то здесь признают его индустриальную мощь и считают достаточным обеспечить защиту от него, но реальные политические действия ожидают на Востоке». Из этого следовали далекоидущие выводы: современная Россия, в основе идеологии которой лежит безграничное расширение своего влияния, может завоевать на свою сторону народы Востока, что приведет к образованию «азиатского империализма и его окончательной победе», которая превратит страны Запада в его колонии[573].

Илл. 9. Плакат «Лицом к лицу», автор – М. Черемных. Источник: Смехач. 1927. № 44

Что касается пространственной экспансии, то в публицистике, принадлежавшей перу участников Конгресса, неоднократно поднимался вопрос о «фронтире» – в случае США речь шла о подвижной границе освоенных и осваиваемых земель, – который порождал особый дух переселенцев, а вместе с ними и всей активной части населения страны. Советский фронтир выглядел совершенно иначе, отражая извечное противостояние передового центра и отсталой периферии. Американская участница Конгресса писала:

Москва одновременно является современным городом и восточной деревней; она самая развитая и самая отсталая европейская столица; она принадлежит Европе и Азии; она и центр фронтира, который теснит анархическую азиатскую цивилизацию, она и центр воплощенной теории государства, изначально жесткой в своем рационализме… Сходство современной России с фронтиром произвело на меня яркое впечатление еще за час до того, как я пересекла границу (это произошло 31 октября 1927 года. – А. В.), и это чувство меня больше не покидало[574].

Приведем слова еще одного участника Конгресса, сербского писателя Драгиши Васича:

В Петрограде, каким он предстал перед нами, мы не смогли наблюдать той напряженной духовной работы, к которой мы привыкли в Москве. Здесь тоже присутствовала не менее напряженная деятельность. Только ее целью было физическое выживание. Это впечатление, возможно, было ошибочным, только мы от него не могли избавиться. Под его воздействием у меня зародилось подозрение: что, если Москва – одно, а вся остальная Россия – другое? Так я пережил один из страшных дней, полный сомнений и мучительного кризиса[575].

Вопрос гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Столица олицетворяла собой высшую степень социальной динамики, которую могли реализовать на практике большевики. Люди старшего поколения помнят лозунг «Москва – коммунистический город», который на свой лад отражал пропасть, лежавшую между этим городом и тем, что в советской повседневности продолжало называться «провинцией». Наблюдения иностранцев, побывавших в 1927 году по обе стороны столичного фронтира, фиксировали растущий разрыв не только в уровне жизни, но и в ее динамике, что в условиях относительной свободы нэпа грозило новыми социальными конфликтами.

Борясь с отсталостью окраин и национальных республик, советские власти столкнулись с реальной иерархичностью огромной территории, находившейся в процессе внутренней деколонизации. В первые годы после прихода к власти большевики попросту пренебрегали доставшимся им пространством, сосредоточив свое внимание на революционной экспансии в «мировом масштабе», игнорировавшей любые географические и политические рубежи. Прибывавшие в Россию иностранцы из числа «сочувствующих» стремились встретиться с Лениным и Троцким, но отнюдь не горели желанием проехаться по стране. Единый шаблон «красноармейской атаки на капитал» не имел региональной специфики, а культурные различия должны были отмереть вместе с попами (муллами, раввинами и т. д.) и буржуазным искусством.

Ко второй половине 1920‑х годов ситуация радикально изменилась. Пространство власти обрело реальные очертания, выражением чего стали постоянные перекройки губернских, областных, окружных и районных границ (названия их самих, как и ограничиваемых ими регионов, постоянно менялись)[576]. «Мировой порыв» тихо угас, «идея построения социализма в одной стране и индустриализация как ее ключевое практическое воплощение не просто реабилитировали пространство, а обозначали его в качестве центральной символической категории советского проекта… По периметру советских границ теперь пролегал фронтир, играющий роль лимеса, регулирующего сообщения страны с внешним миром»[577].

Все, что лежало в пределах этого периметра, подвергалось сакрализации (скоро страна запоет «От Москвы до самых до окраин…»), само по себе становилось предметом гордости и ценностью, которую следует защищать всеми силами («На границе тучи ходят хмуро…»). Закрытое пограничными заслонами от внешних врагов, советское пространство открывалось только зарубежным друзьям. Их круг не ограничивался коммунистами, достаточно вспомнить трудовую миграцию в СССР в годы мирового экономического кризиса. Однако число тех, кто был допущен во внутренние чертоги, неуклонно падало, их ознакомительные поездки подвергались все более строгой регламентации. Параллельно набирала силу привилегия служебного выезда из СССР, доступная лишь избранным. Ее обратной стороной стал феномен «невозвращенчества», с которым власти боролись самыми жестокими методами, вплоть до смертной казни[578]. Без преувеличения можно сказать, что чем менее интересным становился Советский Союз для внешнего мира, тем более интересным оказывалось мнение заграницы о нем для его собственных граждан.

Следует отметить постоянные сравнения образа и уровня повседневной жизни людей в СССР и США, к которым прибегали американские авторы. В травелоге Томпсон этому посвящена отдельная глава, выдержки из которой публикуются в документальном приложении к книге. Драйзер после посещения только что сданных домов для столичных рабочих не скрывал своего разочарования: «Несмотря на новые стены и полы и сравнительно новое санитарное оборудование, комнаты создавали ощущение трущоб или шахтерского поселка в Пенсильвании, находящегося под самым тираническим гнетом капитализма»[579].

Писатель пытался найти объяснение этому, не ограничиваясь стандартным нарративом «трудностей роста». В своем дневнике он отметил, что только через неделю после разговора с госпожой Литвиновой понял, что подразумевала его собеседница, говоря о контрасте с западным миром. «Это связано с отсутствием общего, в масштабах страны, беспокойства по поводу своего будущего или поиска средств к существованию. Здесь будущее и эти средства к существованию тесно связаны с жизнью самой страны… Человек не может позволить себе прекрасную одежду – но и никто другой не может. У него тесное и бедное жилище – но и у всех остальных оно такое же»[580].

Илл. 10. «Смоленский рынок в Москве, где бывшие русские дворяне распродают свои пожитки». Фото и подпись из книги-травелога Дороти Томпсон. Источник: Thompson D. The New Russia. New York, 1928

Идея тотального равенства в 1920‑е годы еще не вызывала такого отторжения, которое продемонстрируют антиутопии Хаксли и Оруэлла, и Драйзер с готовностью принимал правила игры, переходя от «достойных товаров хорошего качества» в московских магазинах (которые противопоставлялись американским фальсификатам) к иллюзорному выводу о том, что «в сегодняшней России жизнь не только становится более безопасной, но и приобретает привлекательный облик». Бытие реальной Америки оттеняло утопию светлого будущего, которую при большом желании можно было обнаружить и на улицах нэповской Москвы.

Вопрос об отношениях с русскими красавицами возникал у участников будущего Конгресса еще на родине. Провожая Риверу в заокеанское путешествие, жена сказала ему: «Ну и убирайся к своим грудастеньким!»[581] Более мягко выразилась подруга Драйзера Хелен Ричардсон: «Да ты влюбишься в одну из русских девушек, свяжешься с ней и убежишь, не вернешься». Драйзер парировал: «Кто, я? И русские девушки! Эти дикие большевички? Да разве американские девушки хуже?»[582] Классик американской литературы выполнил свое обещание наполовину – на второй день после приезда он провел ночь с жившей в Москве американкой Рут Кеннел, которая стала его переводчицей и любовницей на все время пребывания в России[583].

Некоторые из экзотических стереотипов о новой России, которые постоянно возникают в травелогах, имеют гендерную окраску. Речь идет об «обобществлении женщин», которое живописала западная бульварная пресса в первые годы после захвата власти большевиками. Хотя к 1927 году всем стало ясно, что никакой национализации на этом фронте не произошло, иностранных наблюдателей крайне интересовали идеи о «раскрепощении полов», «новой морали», «бескрылом эросе» и т. д. Женщины, прибывшие на Конгресс из Западной Европы и Северной Америки, пытались разобраться в гендерных хитросплетениях советской повседневности. Большинство феминисток, таких как немка Елена Штеккер, приветствовало освобождение женщины от «тирании семьи и мужа», простую процедуру избавления от брачных уз. Заключительные декларации рабочих делегаций, побывавших на праздновании Октября, неизменно перечисляли среди достижений социализма дородовой отпуск, час на грудное кормление во время смены и сохранение рабочего места[584].

Журналистов, не понаслышке знакомых с недостатками формального уравнения полов, мучили сомнения: «Не правильнее ли этот процесс называть не „эмансипацией“, а „стерилизацией“? Быть может, сведя Эрос к простейшей и удобнейшей функции – утолять сексуальные потребности и обеспечивать прирост населения, – Россия создает цивилизацию, наиболее враждебную всему природно-женскому?»[585] Дороти Томпсон, которая поставила эти вопросы, пришла к выводу, что в Советской России брак и любовь не «освободились от оков». Вместо старых цепей государство им выковало новые – уже без сентиментальных и эмоциональных привязанностей, которые делали прежнюю систему хоть сколько-нибудь сносной.

Немало делегатов Конгресса вместо теоретических размышлений о преимуществах социалистической морали искали развлечений на любовном фронте, исходя из априорных представлений как о «раскрепощенности», так и о связанной с ней легкой доступности местных женщин. Переводчицы ничего не имели против легких романов с иностранцами, олицетворяя собой «простое стремление к удовольствиям». Рангом ниже находились женщины, зарабатывавшие сексом на жизнь, – завернутые в пуховые платки, они прогуливались перед каждой из гостиниц, где жили преуспевающие нэпманы. «Уже издали они вытягивали три пальца, показывая тем самым количество рублей, за которое они пойдут с вами»[586]. Организованные группы рабочих резко отличались от «индивидуалов» – у первых не было ни времени, ни денег, чтобы устраивать себе персональную программу по вечерам, вторые имели и то и другое. Кто-то просто «заглядывался на русских красавиц»[587], кто-то спешил познакомиться с ними поближе, посещая варьете, ночные рестораны и прочие злачные места, доживавшие на закате нэпа свои последние дни[588]. Каждый день был наполнен реальной или придуманной эротикой.

Вернувшись с церемонии открытия Конгресса, Драйзер погрузился в размышления о достижениях СССР и судьбах Америки, пока в полночь в дверь не постучали. «Я побоялся, что это какая-то девушка, и, поскольку я не чувствовал необходимости в дальнейшем возбуждении, дверь не открыл»[589]. Коллеги по писательскому цеху не без зависти отмечали, что к Барбюсу была приставлена «хорошенькая куколка-секретарша»[590]. Его немецкий коллега по писательскому цеху акцентировал внимание на социальных контрастах, которые выгоняли молоденьких девушек на вечернюю Тверскую. «Некоторые из них в шубах и голубых шалях, но большинство носит ту же печальную одежду нищеты, что и толпы попрошаек и беспризорников. Сани с молодцом медленно едут по краю улицы. Кучер показывает кнутом на девушку, она послушно садится в сани, которые тут же уезжают». К Вегнеру подошла девочка-подросток и задала два коротких вопроса – когда и где. Услышав, что у немца нет жилья, она усмехнулась: «Ага, ты тоже беспризорный?» «Многие из них – выходцы из обедневшей буржуазии, и они предлагают свое тело как последнюю ценность московским рабочим – когда-то все было наоборот, какая же жестокая справедливость заключена в этом всемирном переломе!»[591]

Романтические отношения, возникавшие буквально на второй день после прибытия иностранного гостя в Москву, так часто описываются в травелогах, что закрадывается мысль, а не отвечают ли они на запрос их читательской аудитории, в своих эротических мечтах освобождавшейся от условностей буржуазного брака. Прагматичному подходу Драйзера противостоит безудержная идеализация комсомолки Надежды, с которой Вегнер несколько раз сталкивается на улицах Москвы, прежде чем у них завязываются платонические отношения. В отличие от американца немец не переходит постельной черты, хотя в его травелоге влюбленные сидят на кровати и ждут, пока заснет сосед писателя по гостиничному номеру[592]. Не будем перечислять как минимум десяток профессоров и общественных деятелей, которые в ответ на приглашение просили разрешить им взять с собой секретарш и референток[593].

Москва явилась благодатной почвой для развития романа между писателем Синклером Льюисом и журналисткой Дороти Томпсон. Оба были близки еще в Америке, оба получили приглашение на Конгресс лишь в последний момент, когда от поездки отказались звезды первой величины. В отличие от Дороти, приехавшей на октябрьские торжества, Синклер остался в Берлине, но через месяц прилетел в Москву, объяснив встречавшим его журналистам, что не может жить без своей подруги. Томпсон оставила занятный травелог, богато изданный и ставший бестселлером, Синклер не стал выкладывать свои впечатления о России на бумагу. Сразу по приезде из России в марте 1928 года пара оформила свои отношения, а еще через год Льюис стал первым американским писателем, получившим Нобелевскую премию по литературе.

Панаит Истрати путешествовал по Советскому Союзу со своей спутницей Марией-Луизой Бо-Бови, оставив в Париже жену Анну Мунш. Верный своему credo, в книге о России он избегал эротических деталей, сосредоточив внимание на бесправии и незащищенности советских женщин, которые становятся жертвой принуждения и насилия со стороны представителей новой советской номенклатуры. Писатель не жалеет черной краски для того, чтобы увязать мораль с политикой: «В одном каспийском городе два видных коммуниста сажают в свою машину женщину, везут к себе и насилуют. К несчастью, женщина оказывается супругой одного партийца, который поднимает шум. Именно его и исключают из партии»[594]. В данном случае западный читатель должен был содрогнуться оттого, насколько далеко зашло «буржуазное перерождение» российских чиновников с партбилетом в центре и на местах.

Конгресс друзей оправдал усилия своих организаторов и материальные затраты на пребывание в стране не виданного ранее числа иностранцев уже тем, что стал источником оригинальных выводов и далекоидущих обобщений, которые по итогам пребывания в СССР сделали представители западной творческой интеллигенции. Хотя их анализ и выходит за рамки нашего исследования, краткая характеристика некоторых литературных трудов, данная в этой главе, представляется отнюдь не лишней. Можно без особых потерь отбросить крайности – с одной стороны, безудержные восхваления «строящегося социализма», буквально списанные с полос советских газет, с другой – желчное расставание с просоветскими иллюзиями, которое изложил на бумаге Панаит Истрати.

Полученный усредненный итог вызывает закономерный вопрос: почему же нарисованная в травелогах картина отличается от академического взгляда историков на советскую историю второй половины 1920‑х годов в лучшую сторону? Подобно врачам, следующим принципу «не навреди», писатели и журналисты отдавали себе отчет в том, что фронтальная атака на советскую систему, и прежде всего отрицание ее особости, вписывание в континуитет дореволюционной российской истории («красный царизм», «азиатская деспотия»), утопит их произведения в море доминирующих суждений, укоренившихся в общественном мнении.

Отсюда стремление сделать акцент на новизне и позитиве, объявив «болезнью роста» или «наследием отсталости» то, что нельзя было не разглядеть даже сквозь розовые очки. В психологическом плане можно говорить и о влиянии «советского гостеприимства», которое у подавляющего числа гостей вызывало естественное чувство благодарности. Для них в Советском Союзе не строили потемкинских деревень (как минимум в 1920‑е годы), но стремление «подать товар лицом» относится к ключевым чертам русского национального характера. Ну и, наконец, столь же понятным являлось желание иностранных гостей сохранить полезные личные контакты, что позволяло надеяться на новые визиты в страну социальных чудес.

В наименьшей степени позитивный настрой той части западных интеллектуалов, которая приняла приглашение и приехала на Конгресс друзей 1927 года, порождала неосознанная слепота или осознанная продажность. Эти люди не были доверчивыми простачками, которые безоговорочно доверяли своим советским «руководам». Они прибыли в СССР затем, чтобы найти то, что искали, фактически решая задачу с уже известным ответом. Надежды и ожидания, связанные с Советским Союзом, «порождали особую остроту восприятия действительности»[595]. Тот же Вегнер, человек крайне далекий от политэкономии, увидел в растущих масштабах обобществления сельского труда в СССР угрозу социального геноцида: они «могут привести традиционное крестьянство к безделью или гибели»[596].

Что касается прямого подкупа «инфлюэнсеров» столетней давности, то документы показывают, что такой инструмент отсутствовал в арсенале организаторов Конгресса. Не было и ресурсов, необходимых для его использования. Щедрые гонорары, о которых шла речь выше, давно уже являлись привычной практикой в отношениях советской власти и интеллигенции. Кроме того, полученные «пряники» приходилось употреблять на месте – конвертация полученных рублей в валюту для иностранцев производилась только по высочайшему разрешению. Иное дело за рубежом – там собранные в СССР впечатления нетрудно было конвертировать в путевые очерки, которые с удовольствием принимала читательская аудитория. Успехом у нее пользовались именно травелоги – образы других стран, окрашенные личным опытом автора, а не его политическими убеждениями.

Резолюции, принятые делегатами Конгресса, равно как и прощальные декларации иностранных рабочих, прибывших на октябрьские торжества, не нашли сколько-нибудь заметного отклика ни в советской, ни в зарубежной прессе. Первая ограничилась перепечаткой и патетическими комментариями, в которых трудно было найти даже намеки на критический подход. Вторая увидела в юбилейных мероприятиях лишь скучную череду здравиц в адрес лидеров политического режима, который отказывался приобретать европейские черты. Гораздо большее внимание общественности по обе стороны советской границы привлекала к себе судьба разгромленной оппозиции – сообщение об исключении из ВКП(б) Троцкого и Зиновьева появилось в «Правде» 15 ноября 1927 года – на фоне огромного рисунка В. Дени, созданного в честь завершения Конгресса друзей СССР.

Этому же событию была посвящена и передовица газеты, повторявшая привычные нарративы – от английской инициативы, которая «была сформулирована за шесть недель до дня десятой годовщины», до «мощной стихийной тяги к СССР, перед которой бессильным оказался не только всемирный империализм, но и его хитрые лакеи в лице международной социал-демократии»[597]. Неназванный автор не удосужился объяснить читателям, почему резолюция об успехах Советского Союза явится для последних «весьма неприятным сюрпризом». Статью завершало скучное перечисление стран, откуда прибыли делегации вопреки всем проискам собственных властей.

Как само проведение Конгресса, так и его официальные оценки отражали финальную стадию борьбы с группой Троцкого. Стороны вводили в бой последние резервы, стараясь избегать хотя бы малейшего повода для критики со стороны оппонентов. Отсюда надуманные формулировки и надоевший пафос, отсюда самые нелепые обвинения, причем обе стороны били противника одной и той же полемической дубинкой. Оппозиционеры твердили о «национально-реформистском перерождении» партийного руководства, фракция большинства отвечала им в духе «сам такой», констатируя «быструю эволюцию Троцкого и Зиновьева от уклона в сторону социал-демократизма к прямой идейной капитуляции перед социал-демократией в решающих политических прогнозах и оценках»[598].

В этих условиях многообещающая в своей основе идея Конгресса друзей СССР была реализована лишь формально, для галочки. Столь же бюрократически пресными оказались и ее последствия. Вопреки обещаниям издать все материалы Конгресса на четырех языках, в том числе и его стенографический отчет объемом в 12–15 печатных листов, только в Иркутске отдельной брошюрой были напечатаны речи Бухарина и Рыкова и резолюции, одобренные делегатами[599]. Какой-то особой похвалы со стороны «верхов» организаторы Конгресса так и не удостоились, что было связано с изменением политического климата в стране. Но обошлось и без глобальных оргвыводов по принимавшим иностранцев структурам.

В то время как Сталин в своем докладе на Пятнадцатом партийном съезде лишь упомянул Конгресс, Бухарин, выступивший с отчетом о работе делегации ВКП(б) в Исполкоме Коминтерна, просто повторил оценки, многократно озвученные советской прессой. Его главным итогом стало завоевание социал-демократических рабочих, прибывших в Москву, – они «гораздо лучше усваивали себе наше решение вопросов социалистического строительства, чем это было раньше». А значит, в случае грядущей войны имеет право на жизнь «лозунг прямого перехода из войск противника на сторону Красной Армии»[600]. Прибегая к исключениям и административным репрессиям против оппозиционеров, сталинско-бухаринское большинство все больше заимствовало их радикальные лозунги, не имевшие под собой реального содержания.

Лидеры ВКП(б) были едины в том, что Конгресс – лишь один шаг на долгом пути завоевания симпатий зарубежной общественности. «Ценность для нас всех этих делегаций начинается с того момента, когда они будут работать за пределами СССР на своих предприятиях, в своих странах», – утверждал Рыков еще до начала октябрьских торжеств[601]. Призывы к продолжению работы звучали в советской пропаганде и коммунистической прессе западных стран:

Политбюро ЦК ВКП(б), верное тезису об «импровизированном характере» Конгресса, не обсуждало его итогов, доверив это организациям, напрямую задействованным в его подготовке и проведении.

Общий план дальнейших действий обсуждался в международной Комиссии через две недели после завершения Конгресса – 26 ноября 1927 года. За исключением самого Петровского, на заседании присутствовали новые люди из аппарата Коминтерна, понимавшие, что не им придется реализовать на практике принятые решения, а потому ограничившиеся бюрократическим пустословием. Ни дальнейших мероприятий, ни конкретных исполнителей в плане не называлось. В первом пункте предписывалось «сделать все возможное, чтобы делегации продолжали функционировать во всех странах как объединенные коллективы, ведущие работу в направлении решений конгресса, т. е. в смысле проведения в своих странах резолюций, принятых Конгрессом друзей СССР»[603]. Организации, задействованные в его подготовке, через неделю должны были представить в Комиссию «точную справку, что ими сделано в отношении проведения директив» в жизнь.

Не менее абстрактно выглядели и задачи, которые были поставлены в отношении отдельных стран. Многократно повторялось требование добиться «профсоюзного единства в своей стране и единства с русскими профсоюзами», хотя этот вопрос и не являлся центральным в ходе Конгресса. Туманно звучал пункт о том, чтобы «по всем линиям рекомендовать обратить сугубое внимание на делегации восточных стран, а равно на делегации из стран Латинской Америки». Не имея собственного бюджета, Комиссия могла только попросить, чтобы издаваемые участниками Конгресса материалы «не повторялись бы, а были бы действительно живыми, затрагивающими интересы тех слоев населения, для которых они предназначаются»[604]. Все это выглядело как тихое прощание с проектом, который оказался не под силу своим исполнителям.

Дальнейшая работа по пропаганде самого Конгресса и принятых им резолюций легла на плечи соответствующих компартий и международных общественных организаций, подконтрольных Коминтерну. За редкими исключениями в ней были задействованы только делегаты с партбилетом, подчинявшиеся требованиям партийной дисциплины. Беспартийные рабочие и социал-демократы, а тем более спортсмены, эсперантисты, представители творческой интеллигенции были предоставлены сами себе, увязывая свою активность с представлениями о своей карьере или увлечениях.

Илл. 11. «Конгресс друзей СССР (в вопросах и ответах)», автор – Н. Гатилов. Подписи: (слева) «– Вынимай свою книжку, товарищ. Приготовься к вопросам…»; (справа) «– Спрячь свою книжку, товарищ. И приготовься к ответу!..» Источник: Красная Нива. 1927. № 48

Наиболее часто используемой формой популяризации впечатлений, полученных в Советской России, были вечера и встречи, в ходе которых демонстрировались слайды и устраивались дискуссии с людьми, там побывавшими. Они легко поддавались количественному учету и устраивались там, где это не требовало больших организационных усилий, например в рабочих клубах. За первый месяц в Германии было проведено 60 таких мероприятий, в Нидерландах – 15, в Австрии – 8[605]. В последующие месяцы эти цифры неуклонно росли. Согласно данным полицейских органов, всего в Германии прошло 480 таких собраний[606]. На них распространялась брошюра со сводным отчетом немецких рабочих делегаций, снабженная громким названием: «Шестая часть планеты принадлежит нам!»[607] Согласно данным, поступившим в Коминтерн, в Великобритании было проведено около 1500 митингов и собраний с участниками рабочих делегаций, брошюра, вобравшая в себя их впечатления, была опубликована тиражом более 20 тыс. экземпляров[608].

Советская пресса акцентировала внимание на тех репрессиях, с которыми пришлось столкнуться тем, кто побывал в Советской России: им грозило исключение из социал-демократической партии, допросы в полиции, заключение в тюрьму. «Английские буржуа теперь полны бешеной злобы. „Морнинг Пост“ агитирует за то, чтобы всех членов делегации лишить права гражданства»[609]. На карикатурах вернувшиеся из России изображались в окружении полицейских кордонов, готовых изъять записи и материалы, полученные во время пребывания в Москве[610].

Подобные случаи выуживались из переписки участников Конгресса с советскими гражданами и учреждениями после их возвращения на родину. Она всячески приветствовалась, поскольку позволяла фиксировать как позитивные, так и негативные отклики на пребывание в СССР. В отчете МОПР об итогах работы с иностранными гостями подчеркивалось, что «связь с делегатами сохраняется постоянно, при получении нами сведений о выступлении делегатов заграницей, мы немедленно сообщим Вам»[611]. «Руковод», работавший с английской делегацией, опубликовал гневную филиппику в адрес руководителя тред-юниона портных О’Саливана, который позволил себе представить передачу Красной армии 30 новых самолетов 8 ноября 1927 года (в этой церемонии участвовали гости Конгресса) как «проявление империалистических тенденций» Советской России[612].

Наряду с количеством собраний, где участники Конгресса делились своими впечатлениями о пребывании в России, удобным показателем его итогов стало создание новых общественных структур, так или иначе заявивших о своих симпатиях к «новому миру» и (гораздо реже) о готовности его защищать. Процесс активного «грюндерства» начался еще в Москве, где профессиональные общественники использовали факт пребывания в городе иностранных гостей для того, чтобы придать своим организациям международный характер. Первым свое «юридическое совещание» с участием делегатов Конгресса провел МОПР, оно начало работать уже утром 13 ноября[613]. На следующий день открылась конференция молодежных активистов, приглашенных ВЛКСМ на празднование Октября. Перед делегатами Конгресса из пяти европейских стран и США выступил один из основателей советского комсомола Н. П. Чаплин, короткое приветствие произнес и сам Бухарин. Ответственность за проведение конференции принял на себя Исполком КИМ; согласно отчетам и репортажам прессы, данное мероприятие по своему значению приравнивалось к его очередному конгрессу[614].

В последующие дни участники Конгресса были буквально нарасхват. Делегация женщин приняла участие во Всесоюзном съезде работниц и крестьянок. Благодаря присутствию иностранных рабочих только за ноябрь в Москве прошло свыше 20 международных конференций, организованных ЦК отраслевых профсоюзов. В их резолюциях подчеркивалась необходимость создания единого Интернационала профсоюзов, который охватит весь мир и будет стоять на позициях классовой борьбы[615].

Приезд на Конгресс западных интеллектуалов дал возможность провести Первую конференцию пролетарских писателей, в которой приняло участие 30 человек из 11 стран мира, среди них А. Барбюс, И. Бехер, А. В. Луначарский, А. С. Серафимович[616]. На ней было принято решение о создании Международной организации революционных писателей (МОРП), куда на правах коллективных членов вошли национальные объединения литераторов леворадикального направления.

Однотипность подобных мероприятий позволяет обойтись их простым перечислением: прошли международные совещания кооператоров, крестьян, спортсменов, эсперантистов и т. д. В отчетах, собранных Комиссией, вновь фигурировало понятие «перековка». Так, в ходе молодежной конференции неназванный немецкий «национал-социалист, прибывший в СССР, заявил, что отмежевывается от линии национал-социалистов и переходит в комсомол»[617].

Первый проект будущей резолюции Конгресса, датированный 2 ноября 1927 года, заканчивался призывом: «Пусть этот съезд послужит исходным пунктом для организации во всех странах международной организации „Друзей СССР“, выполняющей до конца свой долг защиты и укрепления первого пролетарского государства»[618]. В соответствии с этой установкой практически во всех странах Европы, а также в США, Японии и ряде государств Латинской Америки были созданы Союзы или Общества друзей СССР, которые в 1928–1929 годах провели свои учредительные конференции[619]. В актив большинства из них вошли люди, побывавшие на октябрьских торжествах в Москве.

Илл. 12. Портреты участников Конгресса друзей СССР в советской печати: (верхний ряд, слева направо) Жюль Гоньо (Бельгия), Арнольд Люнкдаль (Швеция); (нижний ряд, слева направо) Эмир Шекиб Арслан (Арабская академия), Нико Рат (Голландия). Источник: Красная Нива. 1927. № 46

Забыв недавние обиды, в кампанию общественного «грюндерства» активно включился и Мюнценберг. 20–21 ноября 1927 года в Берлине состоялся Четвертый конгресс Межрабпома, отложенный на две недели из‑за торжеств в Москве. В мероприятии участвовали многие делегаты Конгресса, в том числе Альфонс Гольдшмидт, который вместе с Георгом Ледебуром и Альфонсом Паке вошел в его президиум[620]. По пути из Москвы на родину конгресс Межрабпома почтили своим присутствием представители колоний и восточных стран.

Окрыленный успехом, Мюнценберг вернулся к своей старой идее – создания в Германии собственной организации друзей Советского Союза, пролетарской по составу и политически заостренной. Участники московского Конгресса, как рабочие, так и интеллектуалы, должны были составить кадровый костяк новой организации. Вопрос о дальнейшем существовании старого Общества друзей новой России повисал в воздухе. Агитпроп ЦК КПГ вновь выступил оппонентом неуправляемого активиста, ссылаясь на то, что два Общества с почти идентичными названиями приведут к ненужному «параллелизму»[621]. Покинув на время национальную сцену, Мюнценберг вышел на международный уровень. 27 мая 1928 года по его инициативе в Кельне состоялась довольно скромная конференция, в которой приняли участие 35 делегатов из семи стран, включая представителей Антиимпериалистической лиги и Межрабпома[622].

Секретарем созданного на встрече Международного комитета друзей СССР был избран сам Мюнценберг, расчет делался на то, что отдельные активисты, и прежде всего участники московского Конгресса, имея над собой надежную крышу, более активно возьмутся за создание в своих странах национальных секций[623]. Конституированием немецкого Общества друзей СССР занялся побывавший в Москве Роберт Зиверт[624]. Лишь 4 ноября 1928 года состоялось его учредительное собрание, бразды правления взяли в свои руки Мюнценберг и представитель ЦК КПГ Фриц Геккерт, а формальным председателем стал известный писатель-авангардист, издатель журнала «Дер штурм» Герварт Вальден[625].

Немецкий историк Х. Мик, работавший с документами архива МИД Германии, показал в своей книге, насколько плотно дипломаты и полицейские чиновники следили за активностью Мюнценберга. Созданные им организации, занимавшиеся пропагандой успехов СССР, рассматривались как инструмент дискредитации государственного строя и ценностей Веймарской республики, которая вошла в последнее пятилетие своего собственного существования[626]. Немецкая пресса неоднократно получала от властей инструкции, рекомендовавшие вскрывать коммунистическую подоплеку Обществ друзей СССР.

Их число неуклонно росло, некоторые из их основателей и активистов даже не имели представления о существовании Международного комитета в Берлине. Уже в апреле 1928 года был проведен конгресс английского Союза друзей СССР, к осени он насчитывал около 8 тыс. индивидуальных членов[627]. К одиннадцатой годовщине Октября прошли национальные конгрессы друзей СССР в Праге, Вене, Брюсселе и Осло. По приглашению немецкого Общества в Берлин выехала делегация ледокола «Красин», экипаж которого был вынужден провести зимовку в Северном Ледовитом океане[628].

Аппарат Исполкома Коминтерна, выступавший фактическим организатором Конгресса, активнее и дольше других организаций, участвовавших в его подготовке и проведении, держал руку на пульсе событий. Уже 12 ноября 1927 года, в день закрытия Конгресса, Политсекретариат обсуждал перспективы дальнейшей работы компартий в защиту Советского Союза. Было решено созвать утром 14 ноября собрание коммунистических фракций всех делегаций, на котором Бухарину среди прочего предстояло проинформировать иностранных коммунистов о внутрипартийном конфликте в ВКП(б)[629]. Главным направлением дальнейшей работы, связанной с итогами Конгресса, в решении Политсекретариата было в очередной раз названо усиление борьбы с социал-демократией.

Илл. 13. «Мы вернемся!» Подпись: «Первый меньшевик:  – Не беспокойтесь, – они скоро вернутся! Второй меньшевик:  – Вот это-то более всего нас и беспокоит!» (автор – А. Радаков). Источник: Смехач. 1927. № 43

Карел Крейбих, представитель чешской компартии в Коминтерне, указывая на массовое паломничество в СССР иностранных гостей, давал ироничный совет мировой буржуазии и социал-демократам как ее «прихвостням» – сделайте ответный шаг, пригласите к себе советских рабочих и крестьян, чтобы те воочию увидели прелести вашего мира. «Социал-демократические вожди отмахиваются от таких делегаций из СССР и недоброжелательно относятся к намерениям русских рабочих и крестьян – повидать, что делается в странах „демократии“»[630]. По отношению к советским людям эта идея выглядела настоящей издевкой. Страна, отгородившаяся от всего мира «железным занавесом», страна, приравнявшая самовольный отъезд за границу к государственному преступлению, устами иностранного коммуниста выражала готовность к тому, чтобы ее граждане свободно увидели «другой мир».

Передовица декабрьского номера журнала «Коммунистический Интернационал» стала одним из последних напутствий делегатам Конгресса, сведя воедино все тезисы, которые родились или получили свое развитие во время октябрьских торжеств. Речь традиционно начиналась с паломничества трудящихся всех стран на свою новую родину, впечатления от которой отвратят их от идеологии не только фашизма, но и социал-реформизма. Некоторые делегации ставили вопрос о том, «не следует ли превратить Конгресс в эмбрион новой мировой организации, которая воплощала бы в себе единый фронт широких пролетарских масс и угнетенных народов колоний».

Хотя до создания Коминтерна формата 2.0 дело не дошло, полное прекращение работы в этом направлении было бы неправильным. Вернувшиеся на родину участники делегаций «должны продолжать функционировать как организованные коллективы», неся в массы своих стран правду о жизни и успехах Советского Союза[631]. В этом тезисе содержалась здравая мысль, отвечавшая реалиям нового этапа межвоенной эпохи – отката социальных потрясений и наступления стабильности. В этих условиях правящей партии большевиков сплачивать своих зарубежных сторонников на базе советской реальности, а не идей ортодоксального марксизма было бы гораздо разумнее. Можно предположить, что именно эта идея была заложена в ноябрьском плане Мюнценберга, который поддержали Бухарин и его единомышленники.

Косвенную связь с итогами Конгресса друзей имело совещание членов Президиума Исполкома Коминтерна, состоявшееся 29 ноября 1927 года и посвященное совершенствованию работы коминтерновского аппарата. Мануильский не жалел черной краски: «У нас имеется анархия в ИККИ. Каждый отдел работает на свой страх, никто не координирует их работу». В отсутствие Бухарина острие критики сосредоточилось на нем: «Русский вопрос настолько поглотил руководящих товарищей, в том числе и т. Бухарина, что мы не получаем своевременного разрешения важнейших вопросов», – рубил сплеча комсомольский лидер Лазарь Шацкин[632]. Однако сколько-нибудь кардинальной ломки бюрократической рутины в Коминтерне не произошло, и вскоре там забыли о Конгрессе друзей СССР, сосредоточившись на подготовке собственного конгресса, который откладывался уже третий год подряд.

Нечто подобное происходило и с отдельными структурами, подконтрольными Коминтерну[633]. Попытки решить проблему более четкого разделения их функций с советскими ведомствами завершились ничем. В январе 1928 года делегация ВКП(б) в ИККИ обсуждала переформатирование отношений ВЦСПС и Профинтерна. Лидер последнего Лозовский предложил «комиссию внешних сношений при ВЦСПС упразднить», прием приезжающих в СССР делегаций возложить на культотдел профсоюзов, а всю заграничную работу сосредоточить в Профинтерне[634]. Однако и эта инициатива не имела заметных последствий. В данном контексте почти комично звучит мнение автора одной из первых советских монографий по теме культурных связей СССР, что изгнание «правых» из руководства ВЦСПС (имелся в виду М. Томский) открыло перспективу укрепления международных связей советских профсоюзов[635].

Рутинную работу по контролю за пропагандой решений Конгресса продолжал вести только агитпроп ИККИ. Петровский в письме главному редактору газеты КПГ «Роте фане» критиковал печатный орган за то, что он не освещает историческое значение проведенного мероприятия и даже игнорирует отчетную кампанию немецкой делегации, побывавшей в СССР. И это в то время, подчеркивал глава агитпропа, когда «делегации в целом в своей работе, которая, естественно – в точном соответствии с резолюциями конгресса – заострена против социал-демократии, трудно рассчитывать на помощь официальной социал-демократической прессы»[636].

Коминтерну досталось и главное «материальное наследие» Конгресса друзей – информационные и агитационные материалы на разных языках, которые распространялись среди его участников в надежде на то, что книги, журналы и брошюры уедут в их багаже на родину и послужат делу просвещения масс. Очевидно, подобная литература была напечатана с большим запасом, так как агитпроп ИККИ запросил в комиссии внешних сношений ВЦСПС «для распространения за границей по 200 экземпляров всех изданных Вами к 10-летию Октября на немецком, французском и английском языках брошюр и прочих материалов»[637].

Последний раз с высокой трибуны Конгресс был помянут летом 1928 года там, где он состоялся, – в Колонном зале Дома союзов. Выступая на Шестом конгрессе Коминтерна в прениях по докладу Бухарина, Мюнценберг поддержал его тезис о том, что в современных условиях социал-демократия, и особенно ее левое крыло, является главным врагом пролетариата. Но для того чтобы завоевать его доверие, нужно не бояться проводить широкие акции, затрагивающие разные слои трудящихся, хотя в ряде партий считают, что «каждый шаг в сторону массовой агитации неизбежно ведет к оппортунизму и правым уклонам. Есть даже такие товарищи, которые саму работу в этих массовых организациях считают полуменьшевистским уклоном или, по крайней мере, работой низшего ранга»[638].

Жонглирование политическими ярлыками давно стало нормой коминтерновского новояза, и Мюнценберг фактически играл на опережение – к лету 1928 года уже многим функционерам зарубежных компартий было известно, что на роль очередного уклона сталинской фракцией выдвинута группа Бухарина–Рыкова–Томского. Тем не менее он настаивал на том, что иного пути к рабочим, чем через уже имеющиеся массовые организации (профсоюзы, кооперативы, общества по интересам и т. д.), нет и не может быть. «Но эти организации находятся в руках противника или в значительной степени под его влиянием»[639].

Упомянув Брюссельский конгресс и Антиимпериалистическую лигу, Мюнценберг не мог обойти вниманием и Общества друзей СССР, созданные в ряде стран после проведения московского Конгресса. В итоговой главе настоящей книги странно звучит данное им разъяснение: «возникшие недавно по собственной инициативе». Но вполне понятным становится тот факт, что самому Конгрессу друзей не было посвящено ни одного предложения. Молчание в данном случае не выступало символом отречения от собственного детища. И в то же время тот, кто был знаком с ритуалом коминтерновских форумов, понимал, что предоставление Мюнценбергу слова сразу после отчетного доклада Бухарина (который также не упомянул Конгресс) значило очень многое. В руководстве ВКП(б) открывалась новая глава борьбы за лидерство, и никто не хотел давать противнику дополнительных козырей[640]. Замалчивание в ее ходе темы Конгресса друзей СССР стало одной из причин затухания тех культурных и политических инициатив, которые были связаны с этим отнюдь не рядовым событием в ранней советской истории.

В современном языке культурологов все большую популярность приобретает понятие «heritage», подразумевающее некий позитивный потенциал, накапливающийся в духовной и материальной жизни людей. Он связан со многими явлениями, в том числе с историческими событиями и массовыми мероприятиями, например международными фестивалями и Олимпийскими играми[641]. Было бы сильным преувеличением вносить в их ряд Конгресс друзей, который советская пресса называла Всемирным, но некоторые моменты его «наследия» все же следует как минимум отметить.

Попыткой «расшивки» узких мест в массовом приеме иностранных гостей, которые проявились в ходе октябрьских торжеств 1927 года, стало образование акционерного общества «Интурист» согласно постановлению СТО от 11 апреля 1929 года, главным акционером которого являлся Наркомат торговли. Несмотря на явный коммерческий характер, связанный с необходимостью зарабатывать валюту для выполнения первой пятилетки, задачу новой организации по использованию туризма для пропаганды нового строя никто не отменял[642].

В 1930 году начался выпуск первой в России англоязычной газеты The Moscow News – ее можно считать наследницей бюллетеней, издававшихся накануне и в ходе Конгресса друзей на трех языках. Редакцию газеты возглавила уже упоминавшаяся американка Анна-Луиза Стронг, которая регулярно печатала в леволиберальной прессе США позитивные репортажи о жизни в Советском Союзе и ежегодно выезжала из СССР на родину для чтения лекций на эту тему[643].

По итогам Конгресса друзей получила новый импульс практика приезда рабочих делегаций для знакомства с достижениями Советского Союза. При этом она по-прежнему следовала принципам «организованного восторга», берущего свое начало в юбилейном наплыве братьев по классу. Вторая волна пришлась на май 1931 года, и вновь по количеству приехавших лидировала Германия[644]. В предисловии к сборнику редактор опубликованных отчетов обращался к читателю:

В последнем предложении можно найти скрытую иронию – действительно, простые рабочие оказывались на положении привилегированной касты, пользуясь всеми благами «советского гостеприимства». Отзывы делегаций были настолько стандартными, как будто их сочиняли сами профсоюзные «руководы», поднаторевшие в своем ремесле. Так, одна немецкая делегация в своем отчете подчеркивала, что увиденное лишний раз убедило рабочих в том, что «нет таких крепостей, которых не могли бы взять коммунисты»[646]. Эта фраза впервые была сказана Сталиным 13 апреля 1928 года и позже многократно им повторялась.

Завершая рассказ о «наследии» Конгресса друзей, следует сказать о явно не запланированных его организаторами импульсах, которые получило западное искусство авангарда. В Москву прибыли не «первые лица» художественной сцены, а начинающие мастера, еще находившиеся в поиске собственного стиля. Достаточно свободный режим позволял им избегать обязательных мероприятий, получая максимум впечатлений от советской экзотики, которая содержала в себе то, что импонировало большинству авангардистов, – вызывающее противостояние замшелым западным ценностям и образу жизни. Художники искали новых ощущений, и в межвоенные годы считать себя «левым» было модно, а среди «правых» попутчиков новых движений было немало тех, кто просто эпатировал публику своим радикализмом. После полугодового пребывания в России Диего Ривера забрал с собой огромное количество этюдов и набросков, которые среди прочего нашли свое отражение во фресках Центра Рокфеллера в Нью-Йорке[647].

Московские работы Риверы собраны в знаменитом Музее современного искусства (МОМА) в том же Нью-Йорке[648]. Его основатели, Альфред Барр и Джерри Эббот, не успели принять участие в октябрьских торжествах, прибыв в Москву только к Рождеству. Их «Русский дневник» повествует о встречах с Родченко, Мейерхольдом, Эль Лисицким, Робертом Фальком и другими творцами советского авангарда[649]. Уезжая на родину, два молодых американца захватили с собой немало произведений, украсивших МОМА, но еще более важным моментом стало знакомство с революционным искусством и расширение собственных взглядов на границы современного художественного творчества.

В гостинице «Интернациональная», где жили французские участники Конгресса, соседями Истрати оказались Франсис Журден и Леон Муссинак[650]. Первый работал в сфере декоративного искусства, проектировал интерьеры рабочих квартир, выдержанные в стиле конструктивизма, сотрудничал с Ле Корбюзье. По возвращении из Москвы Журден основал во Франции Союз современных художников, многие члены которого разделяли пацифистские и леворадикальные взгляды. Позже он стал генеральным секретарем Всемирного комитета против войны и фашизма. Леон Муссинак остался в истории искусства как теоретик и популяризатор кинематографа, он сотрудничал с печатным органом французских коммунистов – газетой «Юманите», помогал организовать показ во Франции первых советских фильмов.

Здесь названы только некоторые имена из тех иностранных гостей на октябрьских торжествах 1927 года, которые позже оставили свой след в литературе и искусстве. Анализ отдельных биографий не является предметом настоящего исследования, остается лишь пожелать успехов тем, кто в будущем займется поиском тех крупиц наследия Конгресса, которые разбросаны в западной культуре межвоенного периода.