— Чего ты добиваешься? — голос отца рвет перепонки. — Долго подчищать за тобой буду?

Слепо смотрю перед собой. Молчу. В глубокий затяг курю сигарету. Такой я вот неудобный. С самого рождения. Неуправляемый бастард.

Он что-то мелет еще. Проваливаюсь в вакуум. Мне уже двадцать семь. Как не старайся, не переделаешь. Какой есть такой есть.

— Ты слушаешь⁈

— Я ушел. Некогда.

Не глядя, отбиваю звонок.

Поправляю сбрую. Дерьмо, а не бронник. Свой я прое… Потерял. Опираюсь о стену родной конторы. Перетираю эмоции в кашу. Не хрена распыляться.

— Саша, привет.

По позвоночнику льется ток. Кровь мгновенно откатывает из жизненно важных органов и с ревом устремляется в сердце. Трещащая мышца захлебывается. Она сука не справляется с напором.

— Лана, — привычно выдаю грубоватые нотки.

Встречаюсь с ней взглядом.

Что стоит не прорваться болючей ране в грудине, только черт знает. Бог меня давно оставил. Он не переносит, когда нарушают заповедь «не возлюби жену ближнего своего».

А я нарушил и возлюбил. Теперь жру ведрами кару небесную.

— Ты Марка не видел?

— Вы не вместе приехали? — впиваюсь в нее.

Краснеет. Неловко теребит рукава шубки и опускает ресницы. Отвожу взгляд, чтобы не спалиться. Мысли о том, чтобы набить Марку рожу явно проступают красной строкой на лбу.

Прикуриваю еще одну сигарету. Бросаю смятую пачку в урну. С пяти утра целая улетела. Опять не спал.

— Нет.

Дрожащая слезинка срывается, падает на щеку. И слеза эта… Не могу удержаться. Стираю аккуратно. Такая нежная кожа… Лана вспыхивает. Натянуто улыбаясь, отходит назад.

Почему не моя она? М?

Задубелую шкуру прожигает горечь. Яд выплескивается. Поднимаю раскрытые ладони вверх. Типа, все ок. Не бери в голову.

— Ясно.

В целом Лана девочка стойкая. Волевая и разумная. А сегодня сорвалась.

Что брату надо? Не понимаю.

Любит ведь его.

Криво улыбаюсь стеклянными глазами уставившись в снежное покрывало. Что сказать? Пожалеть? Она не примет. От меня не примет. Я для нее табу. Она для меня тоже.

— Булатов, пора.

Пацаны зовут. Ржут в автобусе. Орлы как на подбор. И я сука с подбитым крылом. Ммм, как же накрыло. Это просто жесть. Почему она? Ведь девки гроздьями вешаются! Любые на выбор. Бери какую хочешь! Какого черта, я спрашиваю.

— Лан, послушай.

Отвлекает шум. Поднимаем синхронно глаза. Во двор резко заезжает бэха брата. Выходит взъерошенный и помятый. Небрежно сует папку подмышку, подняв ворот быстро идет.

— Марк, — зовет Лана.

— О, — растеряно. — Ты здесь?

— А где мне быть? — голос наливается обидой. — Я здесь работаю. Также как и ты, — резко выплескивает.

— Мгм, не ори. Башка болит, — подходит. — Дай подкурить, — здоровается за руку.

Подкуриваю вместо того, чтобы всечь при всех. Хоть бы рубашку сменил долбоящер. Духами прет за километр.

— Где ты был? — требует ответа Лана.

Куда только делась потерянность. Резкая. Взъерошенная и яростная. Марк закатывает глаза. Дебила кусок.

— Я пойду. Разговаривайте.

— Стой, Саш, — хватается за локоть.

Двумя руками держит. Боится, что уйду? Показываю пять минут своим парням. Дава стучит по часам. Дергаю плечами, выразительно давлю — подождать придется. У меня тут треш намечается.

— Лан, не начинай. Я не просто так дома не ночевал. Хватит, малышка. Такая работа.

— Да ты что⁈ Такой занятой?

— Хватит, — обрубает. — Потом зайди ко мне. Я при брате не намерен разговаривать.

Хлопает дверью. От удара Лана вздрагивает.

Урод. Если не любишь, то отпусти. Чего как собаку держишь⁈ Колошматит внутри. На эмоциях впервые позволяю себе обнять Лану и прижать. Молча кольцую, качаю и глажу. Так мне нужно сейчас, чтобы отвлечься и не снести Марку табло.

От тонкого аромата кружит голову.

Натягиваю поводья, чтобы не раскроить брату рожу. Семья же…

— Успокойся, — рисую круги в волосах. Хочется стянуть обрезные перчатки и пятерней сгрести волосы на макушке. Задрать подбородок и впиться в губы. Чтобы стереть вот это все! Но я не могу. И это ебучее «не могу» хуже казни египетской. — Не переживай.

— Булатов!

— Да иду я, — ору.

Лана резко отстраняется. Отвернувшись, быстро вытирает лицо. Не смотрит больше.

— Извини. Прости. Все, Саш Я что-то расклеилась. Наверное, там и правда ничего такого.

Быстро убегает.

Сссука! Выбиваю кулаком в стену. Раскатать бы кого-нибудь. Напрочь расхерачить. До крови и фарша.

Зло сплюнув, иду на место. Сажусь рядом с Давой.

— Че там? Никак?

— Мгм, — болезненно смеюсь. — Без вариантов, — ярость рвет мозги. Ярость и желчь. — Это Марк генеральский сын. Такого хер бросишь. А я, блядь, бастард.

Белым заливает глаза. Меня насмерть разрывает. И я понимаю, что зря так. Генеральские сынки это не про Лану. Она просто любит. Его.

Никакого разговора у нас не случилось. Зайти и вытребовать у мужа ответ не вышло из-за бешеного дня. Мы даже домой приехали в разное время. И чертов праздник еще! Как никогда не хочу никуда идти.

Ругаемся весь вечер.

— Да не ори хоть сейчас! — рявкает Марк. — Чего ты доколебалась?

Рву с шеи его подарок. Швыряю в мужа. Колье рассыпается на мелкие фрагменты.

— Мне нельзя спросить? — выносит из берегов. — Что такого-то? Или Марк Беловодский у нас неприкосновенность⁈ Какого черта тогда мы все еще женаты?

Муж устало растирает шею. Молча идет к столику, щедро плещет себе виски. А меня все еще трясет от злости. Он никогда не ругается. Огрызается, потом все спускает на тормозах или просто замолкает. Надолго.

Забираюсь в мягкое кресло с ногами. Длинное дорогущее платье не щажу. К чертовой матери мое день рождение! Оно все равно никому не нужно. Подумаешь двадцать пять лет! Стягиваю серьги, бросаю в шкатулку.

— Я никуда не поеду.

— Не глупи, — садится рядом. — Гости ждут.

— Вот и поезжай.

— Лана! Нехорошо подставлять родителей.

Сжимаю зубы. Искоса полирую Марка неприязнью. Вот как так получается, что отрубает в один миг? Из милого сердцу человека получается вот это? Ору про себя! Хлещу его по щекам! Долбаный ты мажор! Закончится это когда-нибудь или нет. Люди взрослеют, почему ты нет⁈

— В последний раз, — сверкаю глазами. — Где. Ты. Был.

Откидывается головой на стену. Прикрывает глаза и сдвигает брови. Он ненавидит распросы, но извините. А я ненавижу, когда муж не ночует дома.

— Лан, прости. В последний раз, — ловит руку и целует пальцы. Смотрит как нашкодивший кот. — С мужиками заигрались в бильярд.

— Ясно, — сужаю глаза.

Бильярд.

Пусть будет так. Заслон в груди трескается и сухо осыпается. Вместе с ним осыпается все остальное.

Вскакиваю в кресла. Гребитесь вы как…

Ладно. Рваными движениями поправляю платье. Приглаживаю ладонями прическу. Я пойду на свое сраное двадцатипятилетие, но потом…

Потом будет потом!

— Не злишься?

— Что ты, — натянуто улыбаюсь. — Собирайся. Едем.

— Лан, ты чего исполняешь, — перекрывает путь. Внимательно смотрит, тяжело двигая челюстями. — Я же по-хорошему сказал. Мог бы соврать, но зачем? Никаких баб не было.

— А я спросила о них? — срываюсь.

— Нет. Разве ты не про это имела ввиду? Тебя же клинит от ревности.

— Вот как, — теряю самообладание.

— Я же не кидаю претензии, что Булатов на тебя, как на икону смотрит. Аж слюной исходит.

— Что ты несешь⁈ Это причем?

Лицо обдает жаром. Зачем Марк так? Мы с Сашей просто в хороших отношениях. И я не понимаю грязных намеков. Понимаю только то, что Марк без конца называет разными фамилиями себя и брата, словно подчеркивая свою принадлежность к элите.

Все знают, что Булатов — сын от второй женщины генерала. Но в отличии от Марка, Саша никогда отцом не козыряет. У него и работа поопаснее будет.

— Ой, ладно. Я зато не ревную. Все? Мы выяснили? Или дальше будешь орать? Лан, не позорь нас своей истерикой. Едем. Нас ждут. Ты уровень гостей оцениваешь?

Резко отворачиваюсь. На черта мне эти высокопоставленные гости, когда я бы с удовольствием отожгла бы в ночном клубе. Даст мне кто-то такой подарок, м? Нет! Не положено. Мой день рождения всего лишь повод для решения чегототам.

Но я еду.

Внутри срабатывает замок. Доиграю партию до конца. А завтра все скажу Марку. Он правда думает, что я ничего не замечаю и не вижу? Я, мать вашу, не дура.

— Лана, — зовет. Сажает меня в машину. Закрывает дверь. — Кондей включить?

— Нормально все.

Машина плавно трогается. Отворачиваюсь в окно.

Боже. Как мне нравился Марк. В академии первый парень на курс. Лучший на все сто. Веселый, заводной, всегда номер один. И я дура непуганная. Случайно поступившая зубрилка. Думала ли, что он когда-то влюбится. О нас все говорили. Девочки завидовали, желчью плевали. Ненавидели, что достался мне. А я особо и ничего не делала, чтобы покорить.

Эйфория длилась недолго. Пару лет. Последний год вообще испытание. Не ночевать дома после повышения стало традицией. Отмаз — такая работа.

Молча идем в ресторан.

Принимаю поздравления важных гостей. Официанты забирают подарки и цветы. Как только формальная часть проходит, начинаются разговоры. Скукота! Марк делает вид, что ему интересно. Постоянно отвлекается на сообщения в телефоне. На одно из них осоловело залипает и улыбается.

Сволочь!

Резко отодвинув стул, прошу извинить, ухожу на улицу. Накидываю на плечи шубку, кутаюсь. Всем весело сегодня, но не мне.

— Не найдется сигареты?

Стреляю у парней. Кручу ее в руках. Хм. Зажигалку попросить забыла.

Верчу ее, уже собираюсь выбросить.

— С днем рождения, Лан.

Вздрагиваю.

Прямо передо мной стоит Саша. Протягивает огромный необыкновенной красоты дизайнерский букет. От удивления ахаю.

— Саша, какая красота.

— У тебя других не должно быть, — скупо роняет.

Поднимаю глаза, натыкаюсь на внимательный взгляд Булатова. Вспоминаю слова Марка.

Булатов на тебя, как на икону смотрит. Аж слюной исходит.

— Ты очень красивая.

Хрипло выдает. Заболел кажется. Тревожно разглядываю темные круги под глазами. Хочется сказать, чтобы меньше себя загонял на работе, но я не решаюсь. Не мое дело.

Рядом раздаются хлопки салюта. Это так неожиданно громко. Саша мгновенно закрывает собой, утаскивая в безопасную зону за угол здания. Мне и страшно, и смешно. Нервно хихикаю, пока Булатов исследует территорию.

Рядом бахает громкая петарда. Снова подскакиваю, вцепляясь в Булатова.

— Идиоты, — сдавленно хохочу. — Напугали как.

Нечаянно без всякого умысла утыкаюсь в грудь Саши. Судорожно истерично дышу, периодически прыская на эмоциях. Слышу, как колотится его сердце. Бухает как молот по наковальне.

Что-то я не поняла, а почему так колотится-то?

Поднимаю голову и то, что вижу, заставляет меня нервно вздрогнуть.

— Лана, — выводит по скуле подушечкой большого пальца. — Я на минуту зашел.

В глазах столько намешано, что теряюсь.

Господи, что он делает?

Как прикрутить слетевшую башку назад? Я не знаю! Наглаживаю, не могу остановиться. Грудина снова кровищей исходит. Ядерная черная жидкость расплескивается, собирать не успеваю.

— Лана, я на минуту зашел.

Я и правда на минуту. Меня в целом никто не звал, потому что не принято бастардов на сборища приглашать. Я не в обиде. Пацанячьих компклексов давно нет. Да и не было их. Но не поздравить ее не мог.

Вот и…

— Саш, я не понимаю, — шепчет, доверчиво заглядывая в глаза.

Боится. Она чувствует. Все она знает! Тут дура только не поймет, а Лана далеко не она. Усмиряю рвущее бесиво. Мне надо как-то абстрагироваться от ее запаха, он сука как наркота. Ну не могу я! Как пес служебный натаскан и пиздец. На нее.

Перестаю дышать. Как надроченный щен делаю серию вдохов и выдохов. Она ждет.

Оттолкнула бы что ли…

— Все хорошо, — лыблюсь, натягивая привычную маску. — Думал, еще рванут. Вдруг искры, все дела. А у тебя платье красивое, — бросаю одну руку, освобождаю выход.

Но Лана не выходит.

Так же тревожно смотрит.

Мечется по лицу. Зависает на глазах, скулах, губы — бегло. В глазах ничего кроме легкой ничего незначащий обеспокоенности.

И все бы норм, но она решает коснуться.

— Поберегся бы, — искренне переживает. Совсем чуть-чуть проводит пальчиком. На инстинктах тянуть за теплом дальше. Хочу урвать еще немного. — Синяки, Саш. Не спишь нормально. Не ешь. Девушку бы тебе, — грустно советует.

Меня замыкает. Со свистом втягиваю воздух в легкие.

— Девушку… С моей-то работой, — вместо улыбки, оскаливаюсь. Не выходит по-другому. — Какая выдержит.

Лана пожимает плечами.

Холодно ей у стены. Волосы разметались от ветра. Глазищи сверкают и губы ее пухлые. Невыносимо на них смотреть. Я габаритная скотина, много могу выдержать. Много! Боль. Лишения. Жить без воды и еды. Могу замерзать от холода, плавиться от жары без особых затрат, а вот с ней — ничего не могу.

— Хорошая полюбит, Саш. Не переживай. Найдешь.

— Даа? — закуриваю сигарету.

Смотрю на нее сквозь дым. Облако пропускает образ, как в старом замедленном кино. Так красиво, что мышцы привычно сводит. Ловлю оглушительную волну лютого возбуждения и тут же пригашиваю.

— Дай мне, — просит.

Хулиганка. Ведь не курит же. Балуется.

— На.

Протягиваю. Даю затянуться намеренно из своих рук. Она ледяными пальчиками обхватывает кисть и накрывает губами фильтр. Старательно вдыхает. Не отлипаю от места захвата. Тело не слушается, нечаянно дергаюсь. Губы съезжают и впечатываются в кожу. Ебашит мгновенно аритмия.

— Хватит, — резко выдергиваю.

Лана округляя губки медленно выпускает дым. Твою мааать. Твою мать!

Ветер качает фонарь. Тусклый свет периодически выхватывает мраморное девичье лицо. И дым этот из манящих губ. Смыкаю челюсти, не моргая пялюсь на рот. Вот как это выдержать⁈

— Вкусно, — шепчет.

— Вишневый табак, — поясняю.

(*автор осуждает курение, но все в праве делать выбор — прим. авт.)

Блаженно жмурится. Слизывает остатки горько-сладкого яда.

Вид такой, будто она со стоянки тачку угнала или что иное нахулиганила.

— Даже не думай начинать, — присасываюсь к фильтру, съедая карамельный блеск.

Вот где вкусно. След ее губ.

— Да я просто, — отмахивается. — Захотелось что-то.

— Вредная привычка, — густо выдыхаю.

Рот тянет в улыбке. Не отказываю себе. Делаю это искренне и с удовольствием. Лана так возмущенно смотрит.

— А тебе не вредная? — выпячивает верхнюю губешку.

Что ж ты делаешь, дурочка.

Закашливаюсь от порнушного вида.

Все. На хер. Надо валить. Слишком пытка затянулось.

Поднимаю воротник, ловлю на пилоте молнию.

— Мне пора. Еще раз с днем рождения. Будь счастлива.

Кивает.

Ловлю очумелое трещание в груди. Один раз. М? Ну один только.

В последний раз? В один только гребаный раз и все! Один!

Хапаю в прицел, тяну ближе. На остатках сгоревшего мозга успокаиваю себя. Все ж по-братски.

— Ой, Саш, — пищит. — Ну и силища.

Втыкаюсь в макушку, набираю отравы впрок. Заталкиваю в рвущиеся легкие. Это на потом. Чтобы по чуть расходовать. По микродозе. Расходовать и выживать на ней.

— Пока.

Задирает голову. Молча снова кивает.

Пошло оно все.

Просто пошло!

Впиваюсь в щеку, сползаю к уголку губ и мне пиздец. Даже этого касания хватает, чтобы слететь с орбиты окончательно. Лана напрягается, замирает и задерживает дыхательный процесс. Чувствую, как упирается в грудь, аккуратно отталкивает.

На секунду еще раз прижимаюсь, смещаясь чуть левее. Смачно втягиваю и отпускаю. Ничего не остается, чтобы уйти. И я ухожу. Молча. Без всякого на то объяснения.

— Лана! — недовольный голос брата совсем рядом.

Сажусь в тачку. Он с ней. Стоит. Объясняет что-то. Лана на него не смотрит. Она о чем-то думает. Обо мне? Да ну на хер. Если только в моих влажных мечтах.

Ночь дома еще хуже, чем вечер. Марк напился вдрызг. Это мне наказание за то, что отказалась ехать развлекаться. Нет, я хотела в клуб потанцевать, но не в том формате что муж предложил. Это не мое. Веселье и вакханалия разные вещи.

Протест — вот. Валяется на нашей кровати. Рубашка вылезла из-под ремня. Вторую туфлю даже не снял.

Беру подушку и пижаму. К черту. Лягу в гостиной.

Верчусь без сна. Прямо перед глазами огромный букет от Саши. Вот еще и за него выхватила. Но как не взять такую красоту, а?

Молодец он. Достанется же клад какой-нибудь. Плохо завидовать так, да? Я же замужем. Только вот тот поцелуй не дает покоя. Прячу ощущения в сознании, топлю их. Все равно накрывает. Злюсь на себя. Ничего это не значит. Дружеские объятья. Все!

Дома вот… Подтягиваю покрывало к подбородку. Грустно все стало.

Марк делает все, чтобы убить нас до конца. Секса нет, уважения нет, живем будто соседи. Зачем я ему? Разводиться не желает категорически. Для карьеры нужна семья. Ооой, думаю так будто мы уже не вместе.

Прислушиваюсь к себе.

Странно.

Буквально пару дней назад исходила ревностью. Неужели последний загул Марка так все отсек. Я не знаю. Странные мы женщины. Любим. Терпим. Надеемся. А потом ррраз и отрубило.

Может у меня ПМС? Нет. Точно нет.

— Алло, — хватаю пискнувший телефон.

— Светлана, — властный голос свекра шокирует. Он никогда так поздно не звонил. — Где Марк?

— Спит.

— Разбуди немедленно.

Резко поднимаюсь на диване. Судорожно запахиваю отворот глубокого выреза, комкаю ткань на ключицах.

— Не могу, — признаюсь.

— Почему?

— Марк… Он… — мечусь в поиске ответа.

В ухо втрамбовывается нетерпеливый резкий выдох. Вздрагиваю. Это так на Сашу похоже. Один в один.

— Пьяный?

Молчу.

Свекор тоже молчит. По предплечьям рассыпаются мурашки. Я осязаю приближающуюся бурю. Еще немного и грянет.

— Руслан Эдуардович, я сейчас его разбужу. Он перезвонит вам.

— Не надо, Света, — обрубает. — Мне все ясно. Планы меняю. Будь готова выехать в академию. Это командировка. Задача отобрать лучшие кадры для безопасников. Предложить обучение по защите систем ведомств. Зайди завтра, я подробнее объясню.

Покрываюсь потом. Туда должен был ехать Марк. Обо мне речи не было. Что теперь будет, я не знаю. Но при всем желании такой объем работы сама не выполню. Значит планируется кто-то еще.

— Я одна поеду?

— Нет. Ты будешь не одна.

— С кем? — уточняю.

— Спокойной ночи.

Не отвечает. Кладет трубку.

Падаю на подушку. Туплю в потолок. Что же, командировка позволит немного развеется. Вот только что с Марком теперь делать ума не приложу. Отказаться? Руслан Эдуардович в порошок сотрет. Его приказы не обсуждаются. И в целом в принципе у нас на службе ничего не обсуждается. Такая работа.

Почему все так? Где у нас сломалось? Ну где? Разве нельзя отмотать назад? Я же так стараюсь, почему Марк не считает нужным? Насколько нас хватит не знаю.

Проваливаюсь в рваный сон. Просыпаюсь от звона расколотой чашки на кухне. Иду.

Марк в одном полотенце неровными тычками шлепает по кофемашине. Всклокоченный и злой. С него льется вода. Повсюду мокрые следы. Зажимая виски, матерится.

— Доброе утро.

Встаю перед ним, исправляю косяки на кофейном аппарате. Надув губы, кивает.

— И тебе. Принеси кофе. Я еще полежу немного.

Меня взрывает, когда он уходит. Хлопает дверью, сшибает что-то и снова хлопает. Ну перебор же⁈ Выдергиваю с мясом шнур из гнезда. Быстро плету косу и собираюсь на работу. Пошел он к черту. Больше свинского отношения к себе не потерплю!

Полностью одевшись, толкаю дверь. Лежит, копается в телефоне.

— Где кофе?

— На кухне. Ты на работу опаздываешь.

— Ничего с ними не случится. Я по делу задержусь. Кто проверять будет? — вызверяется. — Могла бы подождать меня.

— Я не генеральская дочь. Мне опаздывать нельзя.

— Ой, хорошо, — язвит. — Ты моя жена. Язву прикрути!

— Ну ты наглый, — дрожу от злости. — Извиниться не хочешь?

— За что?

Не глядя, продолжает листать что-то. Улыбается. Отвечает. И меня пристально кроет. Хочется нагадничать и спровоцировать. Поэтому бью по больному от обиды.

— В академию я еду вместо тебя, Марк. Твой отец звонил. Не обидно?

Прищуривается.

— Да похер, Лан. Вали давай, — со злостью. — Все валите. А меня оставьте нахрен в покое!

Со всей дури бью дверью. Меня трясет.

Где тот Марк за которого вышла замуж? От него ничего не осталось. Или я с самого начала была слепа?

До конторы доезжаю в полном раздрае. Сразу поднимаюсь к генералу. Даже вещи забываю отнести в свой кабинет.

— Разрешите войти?

— Разрешаю. Заходи.

Сбиваюсь с ритма. Натыкаюсь удивленным взглядом на Сашу. Он что здесь делает? Кивнув, присаживаюсь. Генерал отрывается от документов.

— Это твой напарник, Светлан. Один дурак с треском профукивает свою жизнь. Мажор… — морщится. — Вот тебе второй. Рембо… — кривит рот набок. — Оторву его от дел добротворящих. Кхм! А то вдруг еще справедливости начнет искать. Сроку вам три дня. Каждый день отчитываться. Вот досье тех, с кем нужно решить вопрос в первую очередь.

Ловлю взгляд Саши. Он в таком же шоке, как и я. Или нет?

Тот же день. Саша.

— Саш, нахуя ты бесоёбишь? — потные перчатки Еремы летят в грудак. Он виснет на канатах, вытирает пот со лба. Валюсь рядом с ним на маты. — Можно было обойтись без жести.

Наощупь тащу полотенце. Лениво кладу на лицо и тут же сдергиваю. Сигареты… Надо бросать. Иначе Ермаков в следующий раз без труда положит. Мы в команде вдвоем до последнего стоим. Ничья. А теперь по ходу моя дыхалочка крякнула.

— Давно, — задыхаюсь, настраиваю дыхание. — Давно такой правильный стал?

Макс хмыкает. Сползает, примащиваясь в угол. Раскачался едва помещается.

— Мгм, — мычит. — Тебе мало дерьма? Хочешь как я в лесочке посидеть? Ждать, пока разрулят?

— Ну ты же сидел.

Поднимаюсь. Толкаю кулаком в плечо. Лениво мажет, отбивая подачу. Макс старший в группе. Прикрыл косяк в очередной раз. Благодарен, но кто бы вещал, только не он. Сам перегибает иногда.

Осекаю себя. Ерема ни при чем. Это мои тараканы и сваливать на кого-то нахер. Зашквар. Так что вовремя затыкаюсь.

— Хорош, уже. В следующий раз не по жестяку давай, — не обижается.

Киваю.

Пережал, оправдываться все равно нечего. В душе мне не жаль. А нехуй распространять разное дерьмо. Кому-то деньги, а кто-то отъезжает, едва попробовав химическое дерьмо. Ебаные дилеры. Ненавижу мразей. И если Макс в прошлый раз просто сломал лицо подобной твари, то у меня на раздолбанных нервах вышел полный швах. Короче, чел в больничке валяется. Переломами не обошлось.

— Зверев бычит. Мой залет разгреб и опять. Хотя если честно, — хмурит брови. — Я на твоей стороне.

— Знаю.

Жую зубочистку, сквозь расплавленное зрение разглядываю потолок.

— Как Ника?

Спрашиваю и завидую. По душе шваркает иголками. Так херово, хоть рвись на куски.

— Нормально, — блаженно тянет. — Мы беременные, Булатов. Буду батей.

Лыба Еремы сейчас рот порвет. Счастливый до обморока. Хотя, где Ермаков и где обморок. Сравнивая, смеюсь. Пожимаю руку.

— Сколько?

— Четыре месяца, — никак не успокоится, гордо толкает кулаком воздух.

— Огонь. Я крещу.

— Без базара! — соглашается.

Рад за Макса. Ни один пуд соли сожрал, пока счастье нашел. Все было в жизни: горячие точки, проёбы по службе, превышение и вся херня. Без этого никак. Девушка его кинула в свое время. Побоялась в защиту пару слов сказать. А вот Ника его ничего не испугалась. Приблуда блин. Бегунья на длинные дистанции в тайге. Ха-х!

— Что ржешь?

— Нику твою вспомнил.

— Эй, — получаю тычок в бок. — Не думать понял? Сейчас в репу дам.

Переворачиваюсь на живот. Закрываю голову руками. Во весь голос ржу. Ревнивый долбоёбище. Мог бы паранджу на нее надел. Благо этой кнопке в рот палец не клади. Отгрызет по локоть не смотря на обманный внешний наивняк.

— Вот ты придурок, — подкалываю.

— Да вы задрали на нее таращится. Завидуйте молча.

Вытираю выступившие слезы.

Вот как из сурового медведя получаются ручные мишки. Аплодирую стоя. Очешуительная дрессировщица Ника!

— Булатов, — зовут. Выцеливаю взглядом Мишакова. — Срочно к Роману Эдуардовичу.

В прыжке поднимаюсь на ноги. С хрустом поворачиваю шею.

— К пиздюлям готов? — Макс натягивает майку.

Отдаю пионерский салют из далекого прошлого.

— Всегда готов.

В развалку отмеряю шаги до кабинета отца. Сейчас громовержец начнет молнии рассыпать, а я отбиваться. Ладно. Не впервой мне.

— Разрешите? — стучу. — Здравия желаю, товарищ генерал.

И начинается ебейший пиздец.

Два дебила. Один ебаный мажор, другой берегов не видит. Я очень внимательно слушаю. Не перебиваю и не оправдываюсь. Возражать старшему по званию не рекомендуется. Приказы выполнять быстро и четко, и в целом жопе слова не давали. Грозится сплавить в командировку в академию. Кадры набирать для защиты инфобаз и присмотреть из спортивного резерва парней к нашим бойцам.

— Ты понял?

Включаюсь в ритуал.

— Понял.

Мне в принципе плевать на командировку. Академия так академия.

Реагирую на стук в дверь. Это что такое?

Света⁈ Она тут что делает?

— Твой напарник, Светлан. Один дурак с треском профукивает свою жизнь. Мажор. Вот тебе второй. Рембо на всю голову. Оторву его от дел добротворящих. Кхм! А то вдруг еще справедливости начнет искать. Сроку вам три дня. Каждый день отчитываться. Вот досье тех, с кем нужно решить вопрос в первую очередь. Это «мозги», — двигает папку. — Это «бойцы».

Забираю своих предполагаемых.

В башке один вопрос — как я буду там? С ней?

— Лан, — догоняет Саша. — Давай поговорим.

Внутри екает. Прежде чем уйти с ним на лестничную клетку, оборачиваюсь. Смотрю есть ли уши и глаза. А то у нас бывает, знаете ли. Мужчинам все равно, а вот женщины особо неравнодушные и весьма досужие.

Булатов заводит нас между этажами. Кладу папку на широченный подоконник. Никак мысли не могу собрать. Приказ не нарушить, Марку не объяснить. Он считает, что любой приказ можно обойти. Вряд ли адекватно примет информацию о совместной работе с Булатовым. До рецепторов долетает вишневый запах.

— Ты расстроилась?

— Насчет чего?

— Нашей командировки.

— Ты как сам думаешь? — кошусь.

Затягивается.

— Да.

— Ты правильно думаешь. Я замужем за твоим братом.

— И что?

— Саш, — потрясаю руками. Впервые в жизни признаюсь. — Он постоянно говорит, что… — запинаюсь.

— Ну, — подгоняет.

А я затыкаюсь. Мне неловко. Почему должна объяснять очевидные вещи? Пусть сам скажет. Но судя по металлическому темному блеску в глазах Булатова он реально вне моих метаний. Устало обреченно отмахиваюсь.

Невозмутимо подходит к подоконнику, становится рядом. Скрещивает руки на мощной груди. Дымок вьется. Как в прошлый раз хочется нагнуться и немножко затянуться. Не то, что курю. Все намного проще — меня успокаивает вредный запах. Я какая-то ненормальная.

— Еще раз объясни по-человечески.

Снова кошусь на Булатова. Залип в одной точке. Полное ощущение того, что разговор ему неприятен и я черт знает что надумываю. Было бы так просто все! С досадой убираю выпавшую прядь за ухо.

— Саш! Марк ревнует. К тебе, — выпаливаю.

Ни один мускул на лице не дергается.

Саша молча поворачивается. Прилипаю на могучий магнит. Глаза в глаза. По телу мурашки проливным дождем шпарят.

— Есть повод? — поднимает бровь.

— Букет.

— В духе Марка, — разводит руками.

Соглашаюсь. Я сейчас с чем угодно соглашусь, только бы эта пытка прекратилась. Горько осознавать, что теряю того Сашу, которого знала. Все переворачивается. Булатов сейчас очень сильно чужой.

— Хочешь, сам объясню, — предлагает. — Или есть второй вариант.

— Какой?

— Откажусь от задания.

— Чтобы тебя уволили? — мягко укоряю. — Руслан Эдуардович закусил удила. Не подставляйся под горячую руку.

Молчит.

Замучившись в конец, слепо смахиваю папку на пол. Ойкаю, присаживаемся вместе. Собираем выпавшие листы. Мне что-то так становится горько, что срываюсь в истерику. Утро дурацкое и обидное. Марк с выкручиванием нервов и все остальное. Почву под ногами размывает. По-детски обидно шмыгаю носом.

— Лана? — настороженно.

Наклоняю голову, небрежно засовываю бланки с фамилиями. Пряди падают на лицо, закрывая обзор. Предательская капля летит на пол. В абсолютной тишине разбивается о плитку.

— Хватит! — рявкает.

Взлетаю на треклятый подоконник. Едва посадив, весомо бросает кулаки по бокам. От неожиданности отодвигаюсь ближе к стеклу. Ледяная прохлада сразу же проникает под форменную блузку.

Саша слишком рядом. Бритый бок виска в паре сантиметров. Щеку жжет огненное свирепое дыхание.

— Сааш…

— Мне ехать? — рычит.

А как скажу не ехать? Это последней сволочью быть. Ведь знаю, что Булатов влетел на последнем задержании. Там командир Ермаков у них отбитый и бойцы как на подбор. Сносят все, что видят. И этот туда же! Зам этого бешеного Макса. Не отстает.

Молчу. Судорожно натягиваю юбку пониже. Задралась зараза. Взгляд Булатова падает вниз. Ноздри раздуваются, и я понимаю — Марк предъявляет не зря. Ведь очевидно же.

Реакции… Их тяжело не заметить.

Признаюсь сама себе и от этого становится больно.

— Послушай, — не своим голосом вывожу. — Отойди пожалуйста подальше.

Хочу себя обезопасить и обезболить. Но в ответ упрямое мотание головой.

Нет⁈

— Я не могу так, Саш.

— Как? — зрачки впиваются. — Тебе противно?

— Нет, — вздрагиваю. — Я замужем, Саш.

Мы уже говорим об этом? В голове белый шум. Еще немного и отключусь прямо на подоконнике. Что он от меня хочет?

— Послушай, — прошу.

Набираюсь смелости, чтобы озвучить ему — зыбкое нужно убрать куда подальше и вернуть то, что было до этого. Нейтралитет!

Плохо так поступать. Как потом быть? И жить как? Саша, не мигая смотрит, а я будто онемела.

— Слушаю, Лан.

Снова кольцует. Предплечья прижимаются к бедрам. Сжимаю их сильнее, но места больше нет.

Плаваем в звенящей тишине.

— Да ладно. Все оки. Что работа? — веселый голос мужа прошивает пространство. Идет по коридору в другом направлении, но его прекрасно слышно. Пытаюсь спрыгнуть и уйти. Саша прижимает палец к губам. Не дает. — Забей. Вечером? Сегодня? Смогу. И сегодня, и завтра, и послезавтра. Да норм все. Я свободен три дня. Ага. Как в юности. Давай. Жду звонка. Затусим, как всегда. И слушай, пригласи еще ту, рыжую. Ага. Её! — голос удаляется, становится невнятным.

Привычный лед сыплется по спине. Это все. Это фиаско.

Слепо отталкиваю Сашу. Он ловит и что-то говорит. Я не слышу.

«Ту»?

Ну отлично. Что я первая или последняя? Переживу…

А в целом не так это и больно. Просто кожу сняло нахрен и солью обсыпало.

— Стой, — втыкаю руку в стену перед Марком.

— Ты че? — отрывается от телефона.

Взгляд как у ненормального. Плавает в предвкушении. Знаю такой загон. Ведет его. Ухватываю в переписке флирт. На аве порнушная девка.

В голову бьет адреналин. Хочется сгрести за грудки и хорошенько приложить брата затылком. Мне бы радоваться, легче Лану будет увести, но я не могу. Мне важно ее личное. Вот это берегу.

— Меня в командировку с твоей женой посылают.

В лоб говорю. Без всяких там.

Понимаю, что это их дела, но Лана не скажет. Мучиться будет, мне проще вывалить.

— О как, — ядовито лыбится. Отключает экран, прячет телефон в карман. — Инфа сотка. А че так прям? Больше некого и некому? — оскаливается.

— А ты очкуешь отпускать? Че так не уверен-то?

Нутряк взрывает. Впервые открыто лезу. Я всегда был в стороне, как бы не полосовало от своей больной ебанутой любви, а теперь не могу. Если бы Марк был хорошим мужем, не трогал бы. Но променять Лану на шваль дебилом надо быть. Марк променял, так что я больше не связан.

Брат со злостью сбивает руку со стены. Бесится. Ненавидяще таращится в стену и молчит. Из кармана бесперебойно звучат сообщения.

— Ответишь? — бычу, как пацан. — Такая ляля пропадает.

— Че ты лезешь? — толкает в грудак. — Че вам всем от меня надо? Моя жизнь. Или подскажешь хоть кого-то, кто ее не гулял? Это, — показывает в карман, — слив гормонов. Главное дома. Поэтому никуда с тобой Светлана не поедет.

— Тогда иди приказ оспорь. Если переубедишь отца, подтвердишь фактами свою разъебайскую работу, то шанс конечно есть. Я не в претензии. Но если ничего не выйдет, извини, брат.

Глядя в глаза, чеканю. И он понимает, о чем говорю на самом деле.

— Ты охуел? — наклоняется. — Ты сейчас что? Сказал, что Лану уведешь?

— Ты это услышал.

— Я тебя раскатаю.

Закидываю зубочистку в рот. Красноречиво показываю глазами на разрывающийся телефон. Марк кроет матом и выхватывает.

— Че? Сказал все в силе. Приеду. Давай. Да куплю я! Помню все.

И все это в ответ капризному секси-голосу. Реально — ляля.

Что еще надо сказать?

— Раскатаешь? — задумчиво поднимаю бровь. Перекидываю зубочистку из одного конца рта в другой. — Она же тебе не нужна, Марк. Перед отцом жопу прикрываешь? Типа семья, жена, все дела. Не стыдно так девчонку морально насиловать? Она же любила тебя.

— Она и сейчас любит. И я ее. Люблю. Прикинь? Такое бывает. Остальное никого не касается. Шалавы не могут быть в счет. Они не помеха. И ты это знаешь, Булатов. Сколько таких было? — машет растопыренными пальцами. — Счета нет. Все в курсе на счет твоих одноразовых телок. Имя им — легион! Ни в кого же не влюбился, — рявкает. — Вот и ко мне не лезь!

— Очешуительная любовь, Марк. Поздравляю.

Ясно.

Хлопаю по плечу и молча отваливаю.

Очистка совести прошла успешно. Вот морду бы еще раскроить и в целом норм. За нее раскроить. За то, что так с Ланой обходится. И себе заодно! За то, что сделать ни хера не могу и торможусь, как дебил.

— Тронешь, пожалеешь. Не забывай про мои возможности, — угрожает.

Въебать бы. Выбрасываю через плечо «фак». Надо перекурить разговор. Мне от него нервы и шею заклинило.

Дебила кусок.

По пути встречаю парней. Перекидываемся рабочими моментами, у меня голова гудит. Я как в тумане плаваю после откровений Марка и все еще злой как черт. Но как-то выруливаю. Болтаюсь с парнями около часа, что-то выдаю, поддерживаю и даже структуризирую.

Макс косится. В моменте дергает бровями, отрицательно машу. Не сейчас. Нечего объяснять. Да и не хочу. Все мое пусть внутри останется. Нет охоты делиться ни с Максом, ни с Давой. Я свои чувства к Лане настолько прохавал, что они стали неотъемлемой частью. Так и живу с вросшей в сердце капсулой.

Марк сука. В открытую же все делает. Неужели она к нему никогда в телефон не заглядывала? Отключаюсь от шума в бытовке. Паранойю с утроенной силой.

Стук в открытую дверь заставляет всех замолчать. Выбрасывает из вакуума. На пороге стоит растерянная Лана.

— Можно тебя? — зовет.

Подрываюсь со стула, иду в абсолютной тишине. Снова веду ее в малопроходимое место. Не ради себя, ради нее. Я же ее знаю. Загоняться станет.

— Что случилось?

Лана странно сверкает глазами. Несколько раз порывается сказать и останавливается.

— Лан? — не сдержавшись, беру за руку.

Переворачиваю кисть. На запястье счесана кожа. Наливается бледно-синим. От увиденного крыша улетает напрочь. Безотрывно прилипаю взглядом к ранке.

— Это что? — голос хрипами выходит. — Марк?

Молчит.

Прикрываю глаза, чтобы вдохнуть хотя бы.

Я его сейчас закопаю. Что за сучий потрох? В запале бережно поглаживаю пальцем пострадавшее запястье. Ловить успокоение не получается. Оставить безнаказанным проеб Марка не могу.

Бросаю в сумку последнюю вещь. Вроде бы все.

Собралась.

Напоследок застилаю свою половину кровати. Вторая половина не разобрана. Марк не ночевал дома. Такие теперь у нас дела.

В квартире прохладно. Зябко кутаюсь в плед. Есть еще минут тридцать до приезда Булатова. Он самовольно отменил поезд, едем на машине. Мне все равно, потому что не хочу ни о чем думать. Я обескровлена.

Переворачиваю вибрирующий телефон. Марк? Номер чужой.

Никогда не принимаю звонки, но сейчас жму на зеленую трубку.

— Света?

Женский голос.

Внутри снова распускаются иголки. Сжимаю пластиковый корпус. Ведь я же негласно когда-то ждала такого рода звонок. Разве нет?

— Да.

— А вы знаете, что у Марка есть любовница?

Что там приличные женщины говорят в такой ситуации? Не знаю. Цель одна — не зарыдать. И я не рыдаю. Мне кисло до отрыжки в горле. Голос мгновенно садится. Руки трясутся и не слушаются. Надо дышать. Надо просто дышать. Уговариваю себя. Умоляю.

Едва протолкнув лютый комок, делаю тихий медленный вдох.

— Какая потрясающая новость, — ровно отвечаю.

Выходит немного наигранно, мне плевать.

Мочу свободную руку в ледяной воде, прикладываю ко лбу.

— Вы понимаете, что лишняя теперь?

Дыши. Дыши. Дыши!

Смазываю с ресниц потекшую тушь. У меня три секунды разобраться по кому и по чему плакать пытаюсь. По предателю? С удивлением отмечаю, что нет больше любви. Марк ее растоптал. По уложенной в красивую прическу жизни? Так все фикция. По чем спрашиваю?

Обидно как женщине? Вот тут, пожалуй, да.

— Ваши предложения? — спрашиваю.

На том конце подвисают.

Подхожу к зеркалу. Бледная. Расстроенная. На больную мышь похожая. И что? Это теперь твоя жизнь, дорогая. Нужно очень вот так существовать?

— Отдайте мне Марка. Вы его совсем не интересуете. И знаете…

— Забирай, — отрезаю и кладу трубку.

Провалитесь вы все!

В гневе разношу всю квартиру. Бью все, что под руку попадется. Смахиваю свадебные фото. Не боясь поранить ноги, рву. Наволочки вдрызг! Простыни надвое! Из шкафа все на пол! Куда еще? Сдергиваю занавески с окон. Тяжелая гардина отрывается и разносит все на столике.

В запале бегу в ванную. Все колочу и швыряю.

Отшвыриваю собранную сумку к дверям. Туда же в кучу летит шуба и сапоги. Шуба… Подарок Марка. На хрен эту шубу. Под руку попадается нож. Всаживаю в блестящий мех, с треском раздираю подклад.

Без сил падаю на пол. Дышу как загнанная собака. Но мне становится легче. Легче!

Подползаю к зеркалу, дергаю бумагу из блокнота.

Забудь, как меня зовут! Изменник. Трус. Ты полное ничтожество, Марк. По просьбе твоей любовницы — я тебя отдаю ей! Домой не вернусь. После командировки — развод!

Приколачиваю к стене. Достаю старый пуховик. Спешно надеваю. Квартира мгновенно становится чужой. Забираю документы и всего одну сумку вещей. Все.

Не чувствуя холода жду Булатова у подъезда. Благо Саша приезжает раньше. Молча сажусь в теплую машину и безучастно пристегиваюсь. Саша также молча трогает.

Ничего не хочу говорить. Совсем ничего. Мне пусто, зябко и мерзко. Ради чего я жила? Ради кого⁈

— Расскажешь?

Отрицательно качаю пустой гудящей головой.

— Тогда позже.

Тормозит у обочины. Идет к киоску. Пока идет, ловит раздевающие взгляды девушек. Так таращатся, с ума сойти. Булатов суровый и красивый, слов нет. Это я вам как объективный зритель говорю, но неприлично же так откровенно. Или прилично, и я уже отупела в своих монашеских рамках?

Одна тормозит и зазывно улыбаясь, протягивает телефон. Просит номер. Саша, улыбаясь, отказывает. И меня почему-то цепляет. Девушка строит умильную мордочку, но Булатов поворачивает ее за плечи и показывает на авто.

Вздрагиваю. Девушка смотрит, закусив губу, словно оценивает соперница я ей или нет.

Да что ж такое⁈ Отворачиваюсь.

Саша садится в машину. Морозный воздух врывается. Запахиваю пуховик сильнее, мерзну.

— Держи, Снегурочка, — вкладывает стакан.

Неловко перехватываю. Сашины ладони ловят мои, стакан зажимаем вместе. Замираю. Оцепенело рассматриваю красивые пальцы на своих. Ладонь такая большая и крупная. Внутри жесткие мозоли.

Тяну на себя. Не дает.

Вопросительно моргаю.

— Погрею немного. Ледяные.

Коротко поясняет.

— Саш…

— Упокойся, — подмигивает. Снова таращусь на кисти. Костяшки счесаны. Местами глубокие подсохшие царапины. Дрался? — Я без всякого. Хватит дергаться, Ланочка.

Вздрагиваю. «Ланочка». Это дебют.

Чтобы перевести тему и абстрагироваться от смятения, спрашиваю.

— Познакомился? — намекая на девушку.

Боги. Зачем мне это⁈ Но спросила уже. Саша пристально смотрит. Так пристально, что становится жарко.

— Нет. Мне неинтересно.

— Почему? — продолжаю дурацкий допрос.

— Потому что самая красивая здесь сидит. Остальные не интересуют.

Отпиваю глоток. Саша улыбается. Помогает пристегнуть ремень и плавно трогает машину. Вбиваюсь головой в кресло. Ой, что-то несет меня по скоростной трассе на самом высококачественном топливе.

Из огня да в полымя.

Плаваю в мелодичной композиции. От нахлынувших эмоций почти отключаюсь. В какой-то момент ловлю вкусный мужской аромат, горячее дыхание на щеке и спинка кресла опускается вниз. Мягкое накрывает ноги. Музыка становится чуть глуше. Проваливаюсь в пушистое покрывало сна.

Как умеет любить хулиган. Как умеет он быть покорным… (*Сергей Есенин — прим. авт.)

Кто-то отжигает репчик на известные стихи. И кто-то душевно подпевает. А потом моих губ касается что-то.

Ммм. Вкусно.

Огонь! Что еще сказать.

Если не знать ситуации в целом, то можно предположить, что все мной подстроено. Зашибись!

Пинаю по колесу. Гадство! Лана крепко спит. Только это сдерживает, чтобы не заорать во всю луженую глотку.

Мой зверь сломался.

Сердито рыкнув, заглох как старая телега. Сам не справлюсь, надо сервак искать. Прикидываю время. Вынужденная ночевка в городе не помешает. По графику в академию успеваем в любом случае. Осталось только дождаться попутных тачек, чтобы дернули.

Сдвигаю шапку за затылок, чешу маковку. Поехал короткой дорогой. Вот на кочках мой зверь и отгребнулся. Связи нет. Ни хера нет. Все отлично.

Умываю горящее лицо чистым снегом. Хотя бы тепло и бенза под завяз. В багажнике еще канистра валяется.

— Саш, — зовет Лана.

Проснулась. Натягиваю улыбку, иду к ней. Такая милая. Я ее после сна впервые вижу. Девочка совсем.

— Что случилось?

— Придется посидеть здесь. Сломались.

— Оу, — хлопает глазками. — И что же делать?

Развожу руками. Мой прокол. Признаю, но транслировать очевидное отказываюсь. Поэтому немой по сломанной теме.

— Есть хочешь?

— Так я не брала ничего, — растерянно озирается.

Лезу назад. Достаю увесистый пакет. Показываю.

— Я взял.

— Саш, — подозрительно.

— Прекрати, — приказываю. Потому что правда взял на всякий случай. Ненавижу кафехи. Там жрать невозможно. — Мои суровые реалии. Называются «позаботься о себе сам».

Достаю блинчики с фруктами. Угу. Для нее делал. Ночью не спалось, вот и ваял. Но знать Лане об этом необязательно. Сорваться во вранье «о себе сам» проще.

Откусывает. Капля сока падает на подбородок. Глаза расширяются и блестят. Нравится. Сползаю взглядом на каплю. Слизать бы ее, но нет.

— Ооо, как вкусно.

Закидываюсь сам. Вяло жую. Нет аппетита. Кормлю девочку всяким побольше. Наливаю апельсиновый сок.

— Попробуй это, — протягиваю кусочек мяса. — С соевым соусом и кунжутом.

— Саш, — жалобно смотрит. — Я все. Мне некуда.

Глаза какие лучистые. Тонуть бы в них без всяких ограничителей.

Залипаю. В машине жарко. Играет что-то надрывное. Мы все в свертках и салфетках. Вся торпеда в едальной хренотени. И меня не бесит. Сроду не кормил никого, ни для кого не готовил, для нее хочется. Особенно когда вот так смотрит.

Стираю с пухлых губ салфеткой.

— Я неряха, да?

Смущенно проводит вслед за мной по щеке. Качаю головой. Как объяснить, что там ничего нет. Мне просто все время ее хочется касаться.

Пой мой друг, навевай мне снова. Нашу прежнюю буйную рань. Пусть целует она другого. Молодая красивая… (С. Есенин, в машине у Саши постоянно играет новшество в музыке на стихи поэта, сейчас очень популярное — прим. авт.)

Аааа! Сссука. Переключаю волну. Сдерживаю внезапных внутренних демонов. Не будет она другого целовать больше.

— Нет. Конечно, нет, Лана. Хочешь погулять?

Вокруг лес. Такая красота глаз не оторвать. Я очень хочу, чтобы она развеялась. И вообще хочу бросить все, увезти ее в дом Макса в глухую тайгу. И не выпускать, пока не влюблю в себя до последней капли крови.

Живые кадры меняются в голове со скоростью ветра.

Она. Кровать. Баня. Объятия. Губы. Губы. Нежная покачивающаяся грудь.

Глотка вздрагивает. В ней будто кол застревает. Рискованно сейчас со мной Лане. Пиздееец. Как бы не сорваться. Не напугать.

— Так что? — смотрю мимо.

Возится.

Плотнее запахивается и надевает шапку.

— Идем. Только не далеко.

Веду в лес. Чтобы разрядить обстановку дергаю ветки густо засыпанной ели. Лана по-девчоночьи пищит, отскакивая. Ловлю, чтобы не упала. Попадаем под сверкающую лавину. Сверху снегом бомбит еще и еще. Смеемся, едва вылезаем из плена.

— Смотри! — шепчет.

Недалеко лиса. Прыгает по снегу с размаха втыкаясь мордой. Охотится. Лана замерев наблюдает. Одна нога тихо скользит. Подхожу, обнимаю со спины, чуть прижимаю чтобы не упала пока разглядывает. Но даже через слои одежды чувствую, как напрягается спина.

Сколько, м? Сколько еще кругами ходить? Ну не могу я больше!

Нахожу ушко, вжимаюсь горячими губами. Они уже зудят от желания. Мне в целом рвет крышу по полной программе. Как затормозиться, не знаю.

— Не бойся меня. Я никого не пытаюсь заменить. Ты для меня очень ценная, Лан.

Молчит.

Целую скулу. Без пошлости. Без напора. Просто касаюсь и понимаю — мне мало.

Лана разворачивается. Влезает на пень, ловит мой фокус, внимательно смотрит. Я не понимаю, что в нем. От близости последние ориентиры срывает. Затуманено плыву в ее взгляде.

— Я знаю, Саш. Я догадалась.

— И что теперь? — прижимаюсь лицом. Веду своими губами по ее чувствительному рту. Трусь, как псина. Впервые открыто показываю настоящее нутро. Она не отталкивает. — Я люблю тебя, Лан. Уже давно.

Пальчики царапают мою щетину. Обхватываю, снова целую чуть горячее.

— Саш, — расстроено выдыхает.

Мотаю башкой. Вот не надо так. Не надо меня жалеть. Не подхожу? Молча отшатываюсь. Ловит, прижимая назад.

И мое раскрошенное сердце начинает стучать вновь.

— Саш. Поцелуй меня. По-настоящему.

Молча разглядываю мужественное лицо Саши. Он очень красивый. И глаза его… Марк так никогда не смотрел. Если только в самом начале отношений и то, было другое. В глазах Булатова зажигательная смесь.

Раскаленный прут внезапного сильного стыда втыкается между лопаток. Я замужем. Замужем.

Нельзя.

Да?

Но Марку же можно. Нагло втоптывать в грязь и изменять со всеми подряд. Наш брак давно уже фикция. Ноздри Саши хищно вздрагивают. И я тоже вслед за реакцией тянусь. Если Булатов хищник, я просто пугливая жертва.

— Ты хочешь? — пытливо урчит.

На глазах меняется облик.

Что хочу? Затяжно моргаю. Пальцы Саши касаются моих губ. Точно. Поцеловать.

Вяло пытаюсь выпутаться из тягучего сиропа, куда рухнула с головой. Так внезапно и трепетно все. Сама своей же просьбы пугаюсь.

Но мне хочется.

Прости меня небо! Мне хочется. Не в отместку, чтобы грязно обелиться после загула Марка. Нет. Дело не в этом. Качаюсь в боязливом желании и противостоять ему мочи нет.

Молча киваю.

Наблюдаю, как пушистые ресницы Булатова падают. Как заостряются его скулы. Как его ведет. Это так завораживающе. Не могу оторваться от потрясающей чувственной метаморфозы. Боже! Только он может выдавать столь мощнейший симбиоз суровой брутальности и потрясающей нежности. Это все для меня? Для меня же…

Значит, он… меня… Это правда…

Руками как цепями опутывает. Прижимает плотнее. Теплой ладонью обхватывает затылок.

— Лана, — лбом вжимается, — если я тебя поцелую так, как хочу, — в ухо проникает богический голос, волнующий, низкий, хриплый. От его тембра тело перестает слушаться. Скручивает в спазме. — Уже назад не отмотать. Понимаешь? — бережно ведет костяшками по щеке.

Трогает губы, слегка нажимает. Совсем чуть задевает своими губами рот. От контакта импульсами бьет по подгулявшему слегка захмелевшему телу. Мы вместе непроизвольно меняем позы. Напряжены до предела.

— Понимаю.

— Мгм.

Еще касается.

Прихватывает и тут же отпускает. В груди распирает воздушным шариком. Манипуляции Саши очень волнующие. Тело перестает слушаться. Оно бушует и штормит. Оно все забывает, что было «до».

— Ты не понимаешь, что значишь для меня.

Не успеваю переварить сказанное, сметает жадным захватом.

Саша ураганом обрушивается. Сминает. От тарана мои глаза широко открываются. Покачнувшись, обхватываю крупные плечи. Булатов вдавливает, кольцует еще теснее. От напора оседаю, я его не могу выдержать. Это сверхчувственно. Меня так никогда не целовали. Никогда. Я почти теряю сознание.

Спина мгновенно потеет. Пальцы не слушаются. Отрываюсь, пробормотав что-то нечленораздельное. Втыкаюсь в крепкую шею, жадно хватаю воздух. Мне жарко. Мне огненно и стыдно.

— Прости.

Себе говорю или ситуации, не знаю. Все мысли сгорели.

— Не говори так больше.

— Саш, я еще замуж…

— Тихо, — закрывает рот. — Не надо. Это не брак, Лан. Уже все.

Взволнованно вздыхаю. Простить Марку загулы не могу и больше не хочу. Нам нужно развестись. Нечего больше склеивать. Разбитую чашку не собрать, но мне чертовски стыдно. Я как последняя дура, не успев отлипнуть от Марка, упала в руки его брату.

Кто после этого?

— Переживаешь?

— Мгм, — признаюсь.

— Ерунду не говори.

Саша тихонько качает меня. Гладит то по спине, то по голове. Движения размеренные, неспешные. Будто я уже его. Борюсь с собой. Каюсь, ищу оправдания.

Ведь на самом деле нас с Марком уже ничего не связывало. У него другая женщина. Саша был всегда рядом со мной. И между нами постоянно витало что-то недосказанное. Так что все закономерно. Да? Дааа⁈

Господи. Рука-лицо просто.

— Лан, что бы ты не решила. Я всегда буду рядом.

— Спасибо, — шепчу.

— Только теперь извини. Думать о том, что ты пока что замужем за Марком не стану. Он сделал выбор, я тоже делаю.

— Не знаю, что сказать.

— Ничего не надо. Тебе достаточно знать о намерениях. Мучится переставай, — целует в нос. — Ваши печати в паспорте ровным счетом ничего не значат. Для меня…

Замыкает, как заклинившую проводку. Мир переворачивается с ног на голову. Зависаю посредине.

— Саш, я не хочу торопиться.

— О том не прошу, — напряженно.

— О чем тогда? — заглядываю в глаза.

— Ни о чем, Лан. Теперь я приду и заберу свою женщину. Клянусь, если бы ты любила Марка, не тронул бы. Теперь нет.

— Как резко… — растерянно собираю буквы в слова.

— Нет. Резко это вот так. Влюбись в меня, Лан. Это приказ!

Лечу снова в пропасть. Крыльев нет. Они сгорели. Я не падаю, не разбиваюсь.

Булатов ловит.

Пока Саша привязывает трос, стою и нервничаю. Она снова звонила. И снова просила подарить ей мужа, уйти с дороги. Швырнула трубку. Любуюсь на голое фото. Совместное! Вместо нытья и жалости ощущаю небывалую злость.

Иди ты к черту, Марк. Пошел ты! На него злюсь больше и зло пустое какое-то. Будто на ошалевшего от безнаказанности ребенка гневаюсь.

Пинаю горку снега.

Булатов оборачивается. Вопросительно смотрит. Пожимаю плечами. Не нужно ему знать. Я сама. Теперь я сама.

— Скотина.

Ругаюсь сквозь зубы.

— Лана, иди сюда.

Манит пальцами. Спешу сесть в машину. Отсекаю от себя лишнее. Вот так просто, да. Мне надоело оправдываться. Ни черта больше не чувствую.

Булатов раздетый. На нем лишь футболка. Дубленка валяется на заднем сиденье.

— Придется подождать, Лан. Сейчас дотянут. Там сервак. Детали есть, но станем на очередь. Будем ночевать. Я пробил. Гостиница при серваке приличная.

В запале принимаю информацию юзом. Ночевать? Да и ради бога. Я сейчас и не то согласна, потому что вот так! Провалитесь все со своими осуждающими лицами.

Телефон вздрагивает. Сбрасываю звонок Марка. Не хочу не видеть не слышать.

Бульк.

«Не позволяй себе лишнего!»

Сволочь.

Кто бы говорил! Совести нет совсем. Он что надеется, что все сойдет с рук? Я больше не приеду в его квартиру. Моего там больше ничего нет. И нас больше нет тоже.

Бульк.

«Ты пожалеешь, Лан. Я тебе голову оторву»

— Что там? — хмурится Булатов.

— Прошлая жизнь, — выдыхаю.

ПРОШ-ЛА-Я!

— Дай, я сам позвоню.

Не трудно догадаться кто беспокоит, так ведь? Ну, конечно. Для Саши мелочи.

— Не надо, Саш. Смысла нет.

Выезжаем из снега. Дорогу прилично замело. Нас тащит огромный РАМ. Не мигая, наблюдаю как метр за метром вылезаем из колеи. Вот так и я сейчас. Вытягиваюсь из оврага, оставляя там поганое обидное прошлое.

Ни за что и никогда больше! Пусть муж катится и оставит меня в покое. Внутри все орет и бесится.

— Ты очень громко кричишь.

С удивлением поворачиваюсь. Саша рулит, мрачно уставившись в лобовое. А мне хочется обнять его как было час назад и успокоить вздыбившуюся шерсть. Но я не смею.

Зато Булатов смеет. Властно берет мою кисть и подносит пальцы к губам. От того, как целует каждый пальчик впадаю в необъяснимый анабиоз. Плыву в сиропном тумане, забывая обо всех неприятностях. Все кажется мелочью.

Так бывает?

— Лан, — зовет.

— М?

— Давай просто… — вздыхает. — Давай просто побудем в командировке. Давай проще, а? Не загоняйся.

Аккуратно вытаскиваю пальцы. Попутно задеваю небритый подбородок. Саша тянется вслед за рукой, трется. Залипаю на брутальном мужике. Рассматриваю его как дорогостоящий экспонат. Огромный тихий хищник. Ведь сожрет и не подавится. Это со мной Саша такой терпеливый и внимательный. Но я знаю его другого.

Несдержанный. Резкий. Грубый. Дерзкий.

И честно? Мне не хватает именно такого сейчас. Сама я ни в жизнь не решусь проявить инициативу.

— Саш, я попробую. Только по обещай мне одну вещь.

— Давай, — скупо улыбается.

— Не будь медвежонком, — заливаясь краской, прошу.

— Чегоо? — неожиданно удивленно улыбается.

Такая непосредственная реакция. Это так ценно поймать открытую эмоцию. Редкость же. Повторяю просьбу.

Саша удовлетворенно кивает. Одной рукой обнимает за шею, притягивает к себе. На миг жадно впивается в губы. Дурею от внезапности. Ошалев, часто моргаю.

— Ты сама попросила, Лан.

— Да.

— Не боишься?

— Чего?

— Я могу быть… ммм… — машет пятерней в воздухе — наглым и напористым.

Серьезно смотрит, а в глазах азарт. И такой он сейчас… Ох, какой! Необъяснимый. Кровь становится чуть гуще. Сильными толчками разбрызгивает неизвестное предвкушение. Я не хочу от него отказываться. Не хочу. Прокляните меня все. Я всего лишь человек. Обычный и слабый. А Саша… Саша — мощь.

— Разберемся как-то с этим, — медленно выговариваю.

— Да? — с затаенным предупреждением. — Правильно понял?

Медленно-медленно киваю. Хрипло выдаю.

— Да. Правильно.

Боже. Что я делаю? Я разбудила медведя. Собственно, он и не спал. Медвежонок — это скрытая опция Булатова. И она, как понимаю, в действии лишь для меня была.

Боже мой. Натягиваю горловину свитера выше. Спрятаться что ли? Или уже поздно.

— Твой номер, — отдаю Лане ключ.

Не хочу смущать. Того что было — для нее достаточно. Пережать не мое ни разу. Пусть выдохнет. Есть девочки, с которыми надо быть максимально осторожными. Беречь нужно. Не скрою, тяжело, привык, что все гораздо проще решается. Но мой случай особенный. Особенный! Впервые в жизни не хочу спешить, хочу нести ответственность и принимать здравые взвешенные решения. Очень мотивирует слово «навсегда».

— Держи, — вкладываю в ладонь.

Опустив глаза, молча кивает и скрывается за дверью.

Ладно. Ладно. Все впереди.

Медленно выдыхаю, ухожу к себе. Можно было замутить брехню «номер один и все дела». Только зачем? Лана не разовая девушка, она из другого мира. Королевам полагается выбор и свобода. Зачем унижать неправдой? Моё ко мне придет. Пусть не сразу, пусть позже. Соль в том, что выстраданное слаще и надежнее.

Бросаю шмот на кресло. Стягиваю обувь, валюсь на огромную кровать. До утра здесь.

До утра умирать от пыток, зная, что Лана за стенкой принимает душ, стирает мокрые капли с роскошного тела, спит без одежды. Умирать, понимая, что целовать в тачке это одно. Говорить что-то. Вот трогать на простынях это… Ш-ш-ш…

Мучительно вбиваюсь затылком в кровать. Сжимаю зубы. Ноет все, просто треш. Скручивает. Впору грузы поднимать, не сломается. Кадры голой Ланы, как назло, вспыхивают с завидной ясностью и четкость. Все вижу!

Душ. Струи. Мурашки по груди от прохлады. Волосы ее… По спине толстыми влажными змеями спускаются… Ммм… В паху обливает кипятком. Слепо таращусь в потолок, загнанно дышу.

Можно встать, можно ворваться и не быть медвежонком, но не то. Все не то. Мое желание, а нужно чтобы она сама хотела. Сама! На меньшее не согласен.

Думай о другом, Саша. Думай! Натягиваю подушку на лицо.

Поломка некритичная, детали есть, в очереди стою. Так что есть время, чтобы утащить Лану в город поужинать. Согласиться же? Должна.

Забирает нутряк. От избытка не знаю куда деться. Шпарит по венам адреналином. У Ланы не губы, это погибель моя. Она вся моя погибель в прямом и переносном смысле. Но какая же желанная и сладенькая.

Чертова русалка, защекотала все-таки. Зачаровала и заманила. Заклеймила любовью навечно.

Взбиваю постель. Уплываю в мечты, где буду спать с ней. Как и что буду делать. Хватает ровно на минуту, чтобы потечь крышей.

Твою мать, Булатов. На сколько тебя еще хватит.

Сколько терпения еще в запасе, м? Всю жизнь копил, чтобы использовать запас на одну женщину. Потому что с другими… п-ф-ф-ф, лучше не вспоминать, что было с другими. По пятибальной шкале минус сто.

Стягиваю футболку, расчехляю ремень. Носки летят в угол. Болт на джинсах расстегиваю, заторможенно тяну молнию. Деним оседает на бедрах. Прежде чем свалить в душ под ледяную воду, гребу сигарету со столика. Курю в распахнутое окно.

Завтра отбирать бойцов. Сманивать. Обещать перспективы. Их до хера у нас, но по-настоящему стойких пацанов мало. Пробуют и бегут. В аналитику проще набрать. И куда они без нас тогда? Короче, надо колотить молодых и борзых. Лепить команду. Говорят, у меня хорошо получается. Пара-тройка выездов, потом на «посерьезнее» можно сватать.

Мысли плавно текут. Успокаиваюсь. Прикидываю, что делать дальше. Нужно еще в пару горячих «командировок» смотать и все норм. По финансам вопрос будет закрыт. Да это риски. Но другого делать не обучен. Я обучен быть на… Ладно, это неважно.

Такая работа.

Главное, чтобы Лана не узнала мою вторую сторону. Не за чем. Ей так будет спокойнее. Для нее я буду «медвежонок».

— Саш! Саша! — глухой взволнованный голос и стук в дверь.

Срываюсь с места. Она.

Лана очень испугана, через дверь чувствую. Внутри начинает шмонать и рвать. Кто обидел? Какая тварь зашла к ней?

В пару шагов перемахиваю номер.

Дверь на себя. Гребу и сразу укрываю своим телом. Лишь потом соображаю, что она мокрая и в одном полотенце. С волос бежит вода. Губы белые, трясутся. Глаза обезумевшие. Меня красным покрывалом накрывает. Глажу, стираю с лица воду.

— Все. Все, все! — успокаиваю.

В башке молотит. Кто тронул? Я же поломаю сейчас. Руки вырву. Ктооо⁈

— Там… — заикается. — Там!!!

— Ш-ш-ш. Что там? — обхватываю лицо. Чуть сжимаю, чтобы пришла в себя. — Детка, что там?

— Саш, — быстро облизывает губы. Вцепляется в плечи, выкручивает кожу. — В ванной… в углу… мышь жуть! Как прыгнет на меня. Я их до смерти боюсь!

Сссук. С души сваливается камень.

Вот что мне делать? Плакать? Смеяться?

Без слов поднимаю, сажаю себе на поясницу. Она обнимает и прижимается. Перехватываю под ягодицами и…

Стою не моргая.

Она голая. Совсем. Чувствую, как раскрытые губки влажно касаются моего воспаленного пресса. Прихожу в сознание частями. Под ладонями голая упругая задница. Полотенце сползло и напряженные соски вдавливаются в кожу.

Оставшийся мозг стекает в трусы. Там стальной стояк. Дубиноломный.

Лана трясется, ерзает по мне, отходя от испуга. А мне просто полный «шизгарет».

Сжимаю голую попочку ладонями. Ищу взгляд, а когда нахожу, понимаю.

Лана от меня не выйдет. Она останется здесь. В моей постели.

— Я с тобой, — хриплю в ее губы. — Не надо бояться.

Все, что прятал от нее прорывается. Скрывать отрыв башни нет смысла. Знаю, что неспециально ворвалась. Это не долбануто наглядное соблазнение. Лана она такая. Нежная. Чистая. Без второго дна.

Прижимаю крепче. Я мало чего опасаюсь, а сейчас реально трушу что соскочит.

Не могу отпустить.

Мне башню заклинило, как в танке. Разворот лишь в одном направлении и дуло лишь на нее нацелено. Грубо? Наверное.

— Саша, — растерянно.

Дергается, пытается собрать полотенце на груди. Болезненно мотаю головой, втыкаюсь в шейку. Не уходи. Ну вот не надо сейчас.

— Ничего такого, — сквозь зубы останавливаю. — Не смущайся. Все нормально.

Горожу напропалую. Ведь не то все.

Меня вскрывает накрест. Рваная кожа на разодранной груди расходится. Да сколько же можно, м? Хорош, ммм. Забирай ее, конченный ты дебил. Че ты как здрассьти. Присваивай.

— Я тебя испачкала.

— Что? — лицо спазмирует. Резковато завожу ладони за затылок. Сжимаю, ищу ее взгляд. Боится… — Ты о чем?

— Пусти меня, пожалуйста, — лопочет. — Я испугалась. Поэтому пришла. Необдуманно.

Кукушечка моя улетает. Заебался я. Спирает по всему телу, лупит током. Еще немного и настоящий «я» вылезет наружу. Больше держать своего внутреннего зверя не хочу. Я не медвежонок. Зажмуриваюсь. Протестуя против ее слов, грубовато сгребаю бедра и рывком на себя.

Не. Мо. Гу.

— Помолчи, — приказываю.

Лана застывает. Робко упирается в плечи. Ладони едва не сползают. Закидываю одну себе за шею. Пусть так. Это хоть какой-то обман. Типа, обнимает.

Дышу ей. Собирая запах, нагло втыкаясь в грудь. Чувствую манящие сферы. Тяжелые, упругие и манкие до умопомрачения. Трусь, прихватывая губами. Пробую.

— Саш…

Все. На хрен.

Перебрасываю на кровать.

Моя-моя летит, испуганно пискнув. Чертово полотенце снова собирает. А я не хочу так. Хочу видеть. Грубо сдираю махру, нависая над Ланой на вытянутых руках. Загораживается, чуть придавливает, делая грудь невыносимо красивой и эротичной.

— Чего ты боишься? — касаюсь кромки ушка. Мой зверь рвется. Он требует загнуть Лану в догги и драть до изнеможения. Он орет дурным голосом. Хочет всякого-разного. Облизываю мочку, втягиваю. — Ты уже можешь забить на все? Тебя ничего не держит. Хватит, детка. Хватит! Откройся мне. Я весь твой, — ласкаю на пределе, — весь. Чего ты еще от меня желаешь? Какой жертвы?

Зверею.

Не потому, что она в плену. Не потому, что дождался момента.

Я ей тоже не безразличен. Не слепой же. Зачем тогда бежала ко мне при каждом случае? Нах я был нужен? Впиваюсь в шею. Дрожит же подо мной. Что еще надо⁈

— Не знаю, что со мной, — неожиданно обнимает. — Тянет… Но… я не знаю, что делать, чтобы тебе понравилось.

С души будто осколок льда падает. Нежнее сковываю в кольцо рук. Слизываю горящие сомнения, забираю в свой плен.

— Просто будь со мной, — говорю в губы. — Просто будь.

Распахивает глаза. Такая доверчивая. Такая девочка-девочка. Внутри сжимается. Не дай бог сломаю.

— Поэтому так себя плохо чувствую, — сдавленно шепчет.

На глазах появляются слезы.

— Плохо? — унимаю лютую похоть.

Переворачиваю на себя. Укладываю на разящее ударами колотящееся сердце. Укрываю сверху понадежнее, с сожалением скрываю красивую наготу.

— Плохо, — шелестит по коже словами.

Вытягиваю ее ладошку. Целую. Глажу рассыпавшиеся пряди, собираю в хвост.

— Расскажи почему.

— Саш! — встает, упираясь в живот. Поджимаю пресс. Болезненно жмурюсь. Вот это ты зря, детка. Там сейчас очень близко. Я только успокоился. Сдвигаю пальчики чуть дальше. — Мне честно сказать?

Киваю.

— Других вариантов нет.

Ресницы Ланы падают. Вижу, как напрягается нежная шейка. По лицу мучительные спазмы прокатываются. Щеки горят, губы искусаны.

Переживает.

— Я… Я не могу сопротивляться, Саш. Вот прямо сейчас не могу, — заламывает руки. — Я не специально пришла. Испугалась, — закутывается еще сильнее. — Но дело не в этом. Не хочу, чтобы думал плохо.

— Я не думаю.

— Молчи, Саш, — волнуется. — Тянет к тебе. Понимаешь? — на эмоциях голос повышает. — Очень сильно.

— Это хорошо? — глажу по плечам.

— Не очень. Я запретная, Саш, — выпаливает. — Несвободная. У меня, наверное, с головой проблемы, — набирает обороты. — С браком бы разобраться и с чистой совестью к тебе бежать. Сама себя замучила. И тебя.

— Дело только в этом?

Понимаю, о чем говорит, пусть выскажется. Станет легче.

— Ты подумаешь обо мне плохо, да? — отворачивается. — Если вдруг закончится все? — намекает на происходящее между нами. Не успеваю домыслить. — Если перестанешь чувствовать ко мне что сейчас ощущаешь, как тогда быть? — взволнованно палит. — Кто угодно пусть смотрит с насмешкой, только твою не выдержу, Саш, — приподнимаюсь, обеспокоенно всматриваюсь в глаза. Детку полосует жестко. Она о чем? Думает, что смогу разлюбить? С ума сошла. — Что мне делать, Саша? Что? Когда я несвободна и ты мне очень нужен. Сильно-сильно.

— Не сопротивляйся, — притягиваю к себе ближе. — Лана, ты не поняла? — очумелый от признаний, шепчу на ухо ей. — Ты ни к кому не вернешься. Я тебя не отдам. Потому что тоже сильно-сильно.

Можно я хоть разочек себя отпущу? Можно не буду ни о чем думать?

Неправильно жарко задыхаюсь в медвежьих руках Булатова. Он ураган. Он такая сибирская мощь, что с ума сойти. Сравнивать с кем-то не хочу. Я и так здесь в одной постели с Сашей в сладких грехах гибну.

— Не отдашь? — утопаю в поцелуях.

— Шутишь? — впивается в губы. Отдаюсь на растерзание. Добровольно. Потому что решила уже про себя. Вслух не могу сказать. — После такого отдать? Я тебя сколько ждал?

— Долго? — в тягучем забытьи спрашиваю.

— Очень долго.

Полотенце прочь. Одеяло на пол. Все, что мешает — на выброс.

На огромной кровати одна простыня. Даже подушек нет. Лежу распятая Булатовым. Он нависает надо мной, рассматривает поплывшим взглядом. Руки скованы его большой ладонью, вытянуты над головой.

— Знаешь, сколько хотел тебя?

Пальцы по бедру. Виляют, вырисовывают снежные узоры. Выгибаюсь и шиплю кошкой. Ш-ш-ш… Приятно.

И почти не стыдно.

— Нет.

«Нечаянно» подушечкой ведет в развилку. На автомате сжимаю колени. Саша, лениво усмехаясь, качает предупреждающе головой. В глазах темный огонь полыхает. Покорно развожу ноги, завороженная метаморфозой. Он не тот сейчас Саша, которого знала всегда. Это другой.

— Как только увидел, Лан.

— Почему?

— Влюбился, — пожимает плечами. — Сразу же. Все равно бы увел.

Не знаю, что сказать.

Просто глажу подушечками пальцев его губы. Прихватывает, немного прикусывает. Вздрагиваю. Между ног тягуче сводит.

Он такой опасный сейчас. Взгляд как у хищника. Это пугает и притягивает.

— Ты настоящий? — нервно смеюсь.

Кивает, пряча улыбку.

— Привыкнешь, не хотел тебя сразу пугать. Нормально все. Для тебя одной буду медвежонком. Хочешь?

Прыскаю. Двухметровая громила и вдруг медвежонок. Но для меня будет. Так Саша сказал. Ммм. Как же подкупает искренность. Какие же слова нужные и важные.

— Хочу, — против разума выпаливаю, когда пальцы касаются прямо там.

Не пошевелиться. Не дернуться. Запястья в надежных оковах. Горячее тело распинает по прохладной поверхности. Что он творит. Боже мой. Выгибает дугой.

Втыкается и творит там всякое… Ааах! Вдавливаюсь головой в кровать. Упираюсь пятками и меня просто выносит. Волны горячие одна за одной. Рывок. Нажатие и гладит, и гладит. И снова рывок.

Захлебываюсь в ощущениях. Парю в высь, камнем падаю вниз. Все в потрясающих оргазмических волнах.

— Саш, — пересохшими губами шепчу, не в силах разлепить связки. — Саш… хватит.

Выкручиваюсь. Терпеть разящие ощущения становится сложно.

Погружает язык в мой распахнутый рот. Послушно обхватываю и облизываю. Улыбается.

— Сквирта не было никогда?

Мотаю головой. Никогда.

У меня много чего не было. А если и было, не помню теперь. Все смазано.

— Моя девочка, — урчит, втыкая пальцы еще глубже.

От ощущений глаза закатываются. Невольно поднимаю бедра. Следую за бесстыдным кайфом. Мой дилер жадно следит за реакциями, сопровождая каждый хриплый выдох и вдох.

— Еще?

— Хватит, — обессиленно впиваюсь в руку.

— Ты такая красивая, когда кончаешь, — всовывает пальцы в рот. Порнушно облизывает. Это так порочно, горячо, что меня подбрасывает.

Спускается ниже. Сгребает грудь, впивается в напряженные вершинки. Сминает языком, жестковато втягивает. Сладенькой стрелой пронизывает от макушки до пяток. Навылет.

— Ммм…

— Громче.

Укус.

— Аах! — распахиваю глаза.

Поднимаю голову. Ошарашено пялюсь на то, как глядя пристально в глаза, Булатов оттягивает боксеры. Тяжелый член пружинисто выскакивает. Он далеко не среднестатистический. Большой.

Обхватывает у основания. Облизывая губы, проводит по всей длине.

Бесстыдно трогает, передергивает. Ооо, стыдно смотреть, но так заводит. Не могу оторваться.

Бросок вперед, напористо распахивает бедра. С ума схожу, Саша так улыбается, так смотрит горячо, взгляд плывет. Он такой кипяточный, такой притягательный.

— Ничего прекраснее не видел, — коротко целует. — Ты самая-самая моя. Знаешь, как хочу тебя?

Мотаю головой в сладострастном коматозе. Булатов такой красивый, такой мужчина-мужчина. Все в нем сногсшибательно. Фигура, голос, взгляд его. Так подкупает, когда лютая мощь, ураган и в целом несокрушимый брутал шепчет слова любви. Непередаваемо. И он весь мой-мой. Я так верю Саше. Так верю, что самой страшно. В порыве обнимаю, глажусь, льну к нему как кошка. Сладенько умираю в сильных умелых руках.

— Хочу, Саш, — в приступе нашептываю на ухо.

В ответ горячие нетерпеливые поцелуи получаю.

Вплотную пристыковывает. Соприкасаемся мокрой возбужденной плотью. Тяжелая головка давит на вход. Входить не спешит. Раскатывает удовольствие по обоюдно возбужденной плоти. Дрожим. Боже, как же нас окатывает желанной лихорадкой. За пределы улетаем.

— Пиздец.

Хрипит Булатов. Тела крупной дрожью идут. По плечам мурашки рассыпаются.

Это сейчас произойдет, да? Подгребаю простынь в судорожно сжатые кулачки.

— Хочу тебя, — плавит рыком. Вдавливается внутрь. Задыхаюсь. Поднимает меня и насаживает на всю длину. Ахаю, хватаюсь за шею. Так растягивает, что глохну. — Скажи, что тоже хочешь, — слегка толкается. Токи шпарят по спине. Обнимает, прижимает, крепче вдавливается. — Лана, — ищет губы. Впиваюсь сама. Он отвечает и снова толкается. — Скажи. Ведь ты меня хочешь?

— Да.

Губы сами говорят. Повторяют сказанное. И это правда. Правда! Я тоже больше не могу.

Лечу на спину. Ноги шире и Саша со стеклянным взглядом. Расфокусированный, дрожащий и такой сильный.

— Люблю тебя.

Вдалбливается с чертовой скоростью. Весомо. Нагло. Требовательно. Будто на самом деле принадлежу ему. Будто я уже его по праву.

Мне не больно. Мне так хорошо. Плевать на все. Мне впервые в жизни так хорошо.

— Хочу еще, — тарабаню ему в шею. — Хочу. Тебя хочу.

Я не знаю, как так получается. Не знаю и знать не хочу.

Прижимаюсь теснее, липну как сладкая растаявшая конфета. Под чувственное признание Булатова, под его брутальные стоны погибаю и понимаю — я не хочу отказываться от него.

Спит.

Сижу маньячу в кресле напротив. Тачку давно уже сделали, но будить малышку не хочу. Сцепляю пальцы, упираюсь скрещенным кулаком в подбородок. Вот как Лану отдавать куда-то? Не собираюсь, но есть «но». Марк. С ним надо решать.

И домой ее туда не пущу. Нечего там делать. Все вопросы через меня.

В висках больно колет. У меня в будущем опасная командировка. Не короткая, кстати, на пару недель, может больше. От расставания нехило потряхивает.

Телефон вибрирует.

Ерема: «Твой брат на дерьмо жидкое изошел. Достал уже».

Булатов: «Что хочет?»

Ерема: «Краем уха. Маячит новая „горячая“. Видимо, чтобы ты не мешал».

Думаю.

Зачем ему? Не сказать, чтобы жену свою любил, чего колотится. Месть? Возможно. Не понравилось, что из-под носа увел. В целом Марка таращит по отношению ко мне. Тепла никогда не было ни с его, ни с моей стороны. Такой легкий подкол постоянно, неприязненное противостояние.

Оскорбился, значит.

Булатов: «Разберемся».

Ерема: «Морду ему рихтануть? Легонько-нечаянно? Давид исчесался весь. Как Марк мимо пилит, так глаза на лоб вылезают. Еле держу. Но честно? Я бы и сам посодействовал покупке огромного запаса пластыря на рожу твоего братца. Много языком машет. Берет на себя тоже много и безосновательно. Так че? Погладить его по лицу „по-братски“? Он и знать не будет, что это мы».

Вот дураки неугомонные. Ника беременная, а он все никак не усядется. Знала бы его йогиня, что порой отчебучивает, ему бы реально, как она говорит, «конец настал». Дава тоже на всю башку отбитый. Но приятно, что парни переживают.

Булатов: «Все сам решу. Но спасибо!»

В ответ рука-лицо. Предсказуемо.

Отбрасываю трубу. Пора.

Склоняюсь над Ланой. Осторожно убираю прядь волос со щечки. Улыбается во сне. Такая она милая, сил нет. Жадно рассматриваю черты. Вот такая укротила. Никакая ни вамп, ни стервозная натура, ни суперсовременная дива. Она. Нежная. Ранимая. Девочка-девочка. Как же хочется ее беречь и любить.

— Детка, — целую. — Пора.

Сонно моргает.

Стягиваю потихоньку одеяло. Лана мягко тянется. Маечка задирается, обнажая животик. Трусики подворачиваются и тоже заразы такие сползают почти до лобка.

На хрен одеяло. Обхватываю за бедра, зубами чуть ниже трусики стаскиваю, целую теплую кожу. Прямо на грани с нежной мякотью. Голова кругом. Как же Лана пахнет.

— Ммм, — впиваюсь еще. — Как вкусно.

— Саш, — растерянно. — Саша, ты что дел… Саш!

Впиваюсь снова и снова. Мягко прикусываю, целую через ткань чуть ниже. Мне жадно и голодно. Она такая нереальная. Вся в доску моя-моя. Всего с ней хочу. Всего!

— Девочка моя сладенькая, — урчу раздолбанным в хлам голосом. Сам себя не узнаю. Потек, как последний шкет. Не могу, как люблю ее. — Всю бы исцеловал.

Но нам пора.

Утихомириваю дыхание. Вжимаюсь лбом в прекрасные бедра. Трусь. Лана кладет руки на голову и приятно возится. Гладит, ласкает.

— Лан, — зову, не отрываясь от сладенького местечка. Плывет моя малышка. — Продолжим вечером? — подмигиваю. — Ехать пора. Да?

— Да, — вспыхивает.

Чтоб меня, если сейчас не слышу сожаления в словах. В груди распирает. Ей тоже не хочется уезжать. Так что… Да все хорошо!

Провожаю в душ. Заказываю завтрак в номер. Скармливаю вкусненькое, предварительно убедившись, что еда здесь нормальная. Не хватало еще всякой хренью тут накидаться.

— Не голодная? Ехать долго. Там платка. Остановиться негде.

— Саш, правда больше не хочу.

— Точно? Или возьмем в дорогу? — сомневаюсь.

— Нет, — смеется. — Воды и все.

Быстро одеваемся. Не смущаю. Все время отворачиваюсь, собираю какие-то вещи. Чувствую, что Лане так проще. Почти одеты. Застываем напротив друг друга и меня подрывает.

Захватываю в плен. Ловлю лицо, прижимаюсь своим. Не то, что не уверен, наоборот, я всегда на гаранте, но с ней… Это же Ланочка. Поэтому все равно спрашиваю.

— Не жалеешь?

Вот не надо было. Пусть все идет ровно и по склону, но… Хотя какой не надо? Если бы не в том положении была, то не узнавал бы. Не о Марке думаю, на него наплевать. Беспокоюсь о Лане.

Что у женщин в голове не знаю. В целом мне все впервой, загоняюсь по-взрослому. Это раньше перешагнул и пошел, теперь же о каждом шаге колочусь. И мне важно, чтобы не дергалась, говорила все как есть.

— Лана, — поднимаю подбородок. Коротко впиваюсь в губы. — Чего молчишь?

— Не молчу, у меня на лице все написано, — все равно немного краснеет. Обожаю в ней это. Чисто девчоночья черта. Сейчас эта опция не в доступе у многих. Растеряли. — Ты же сам знаешь, Саш.

— Ты скажи. Хочу слышать.

— А говорят женщины ушами любят, — ворчит смущенно. — Пошли на воздух, — обмахивается руками.

О как. Значит помимо есть что сказать, да? Ладно. Значит на открытом кислороде что-то услышу, так? Довожу до отремонтированного зверя. Ловлю в прицел.

— Говори, — шутливо угрожаю. — Мы прям тащимся, когда нас хвалят. Давай. Начинай.

Смеется.

Потом притягивает за куртку, склоняюсь. Шепчет мне.

— Ты очень хорош. Я таких как ты не встречала. С тобой понимаю, кто такие настоящие мужчины.

Ну попала в мое эго. Улыбаюсь, как дурак. Плыву. Хочу еще.

— И все? — наглею.

— Нет. Я ни о чем не жалею, Булатов. Знаешь почему?

Качаю головой снова.

— Потому что…

И снова гребаный звонок. Там особый рингтон. Это значит, что принять звонок нужно немедленно. Служба, мать ее!

— Что-то случилось?

Мы уже полчаса едем молча. Лишь тихая музыка разбавляет вакуум. Булатов молчит. Что ни спрошу — все хорошо. Терпение уже лопается. Ведь в свою сторону думаю, как иначе? Такая натура. Если что, сразу все на себя стрелки переводить. С Марком всегда было так. Я одна во всем виновата. Он в аварию попадет, я виновата. Забирать же поехал! Если бы на такси сама приехала, ничего бы не случилось.

Вот и сейчас куда думать?

— Не бери в голову, — ловит ладонь.

Целует, не отрываясь от дороги.

Фу-х. Отворачиваюсь в окно.

Все равно мысли дурацкие в голову лезут. Как же ненавижу эти приходы «после». У меня всего пара мужчин в жизни, и в сексуальном плане тоже, кстати. Марк первый, Саша второй. Но если с Марком понятно, то с Булатовым впадаю в сомнение. Лицо горит. Пытаюсь понять с чего резкое охлаждение наступило. Может не надо было с Сашей ложиться?

Искоса наблюдаю, как рулит. Булатов ни разу не со мной. В мыслях плавает. Хмурится.

Сколько Сашу знаю, не могу привыкнуть к его разности. Сейчас как никогда выразительная брутальность и резкость наглядна. Будто ларец какой секретный открыла со вторым дном. И мне уже кажется, что Саша терпеливый до поры до времени со мной. Он же вулкан, если по-честному.

Ооой.

С новой стороны сейчас отматываю. Вспоминаю, как на него смотрят женщины. Истекают же похотью, потому что… Да потому что! Два метра мужества и тестостерона. Небритый великан. Я на высоких каблуках лишь до губ дотягиваюсь. Не сказать, что красавец. Просто в нем та особая мужская влекущая страсть бушует. Смотришь и думаешь, если этот обнимет, то все. Это навсегда.

Ну вот. Опять все к себе свела. Речь-то о женщинах была. И прям фу. Не хочу, чтобы на него смотрели.

Ох, ну и летишь ты Лана. Не быстро ли? Так можно и на поворотах не вписаться. Тебе еще в Марком разводиться.

— Детка, — зовет.

Поправляю ремень, поворачиваюсь.

Он угрюмо смотрит вперед.

— Слушаю.

— Мне есть за что воевать? — с кривой улыбкой.

Замираю.

— Почему спрашиваешь?

— Нужно знать, — уходит от ответа.

— Саш, — нервничаю, — я еще развестись должна.

Он резко набирает скорость. Прищуривает глаза, раздувает ноздри. Пугаюсь реакции.

— Я знаю.

— Так что тебе ответить? — отчаянно восклицаю, потому что не понимаю, что должна сделать.

— Ответь честно.

— Саш, я не вру.

— Лана, — хлопает по рулю. Перехватывает. — Я тебя люблю! Это не просто слова. Это правда. Просто знай, прежде чем что-то ответить.

Теряюсь. Значит звонок тот не просто так. Да? Марк там окончательно обалдел? Это же он звонил. Неужели думает, что приму его после измен и всего остального?

— Есть.

Не потому, что брак разрушен. Не поэтому.

Пусть покроет мою бедную голову позор. Вот не могла развестись, а потом уже к другому бросаться нужно. Так порядочные женщины не делают и так далее. А Марк⁈ Разве мужчинам позволительно делать все, что захотят? Почему они менее осуждаемы⁈

И опять дело не в этом.

Дело в Саше. В Булатове. Так что… Это тоже не просто так все.

— Есть за что воевать, — подтверждаю. — Только я не хотела бы войны, Саш. Это честно. Я могу просто развестись и все. Думаю, Марк поймет.

Говорю и сама себе не верю. Какой поймет, разве это про мужа? Он всегда жил и живет сиюминутными порывами. Злой, мстительный. Вряд ли отпустит без скандала.

При любом напоминании о Марке, Сашу взрывает. Он старается не показывать взорванное состояние, контролирует ситуацию, но все равно чувствую, как бомбит. Это не предъява, так называемая, это другое. Не готов делить, не готов возвращать.

Внезапно Булатов паркуется у обочины. Молча сгребает, обхватывает лицо руками. Давяще смотрит. Насквозь пронизывает. Вздрагиваю. Тянусь к нему.

— Сама только что подтвердила. Назад не вернешься. После академии переедешь ко мне. Все. Ясно?

Моргаю.

— А как же… развод и все такое.

— Какое?

— Ну… работа и… я же встречусь там с Марком… чтобы решить.

Сглатывает тяжело. Разит наповал упертостью.

— Я сам все улажу. Если будешь говорить, то только в моем присутствии.

— Ладно, — соглашаюсь, с трудом представляя, что и как может произойти. — Саш, ты чего такой?

Целует. Целует! Так требовательно, что колени подгибаются.

— В академии будет мать Марка. Спешно приехала по расплывчатым вопросам. Ты не особо парься, ладно? У нас с ней отношения не сложились. Наговорит тебе всякого.

Ошарашено хлопаю глазами.

Мать Марка. Нина Андреевна. Моя свекровь.

Ужас!

Коршуном провожаю Лану по академии. Здесь позволить лишнего нельзя. Честь мундира, все дела. Нравственность. Так что как бы не хотелось — без вариантов.

— Бойков, Ярычев и Зверев. Лучшие результаты по боевому самбо. Их смотри в первую очередь, но ты же понимаешь, что… — привычная информация глохнет.

Мгм. Понимаю. Могут не пойти.

Гулкие шаги раздаются по коридору. Идем по разные стороны от руководства. Я задаю вопросы про бойцов. Точнее про предполагаемых ребят выпускников. Коротко внимаю информации одновременно пролистывая папку с данными парней.

Уходить мне первым и это чертовски задевает. Меня вообще все задевает, что Ланы касается. Даже когда она просто удалится в другое крыло работать.

Под кран бы. Залить башку ледяной водой. Хоть чуть остудиться. Надо учиться отпускать.

Нина, мать ее, Андреевна здесь. Прилетела стервятница. По-другому не назвать. Я никогда не делал ставки на отца, никогда не лез в глаза и ничего не просил. Он сам давал то, что считал нужным. А я уже решал брать или нет. Кстати, пользовался немногим.

Деньги отрицал в корне, предпочитал зарабатывать самостоятельно. Подаренную квартиру тоже проигнорил. Сам купил, что захотел. А вот помощь при поступлении в академию принял. И еще помощь для матери принял, когда нужна была операция. Не смог по финансам вытянуть. Курсач зеленый, возможности нулевые.

Но Нинель и это вымораживало. Бастард не заслуживает ничего. Показывала всем видом. Сама звонила и напоминала кто я и что. Курсачом был — слушал. А потом… потом послал. Не в прямую, фигурально. Достала! С того момента мы в состоянии холодной войны. То есть она со мной, не я. Мне наплевать. Давно живу лишь свою жизнь. В чужие не суюсь.

И класть бы на нее, но Лана попадает под удар. Это единственный повод, почему о Нинель в принципе вспоминаю.

— Вам сюда, Светлана, — останавливаемся.

Лана кивает. Она взволнована и сосредоточена. Успокоил ее, но все равно волнуется. Коротко взглянув, уходит. Провожаю любимую взглядом.

— Идем, — торопит в зал Харченко.

Захожу, тихо присаживаюсь на скамью. Сразу вычисляю тройку.

Тренер стоит чуть дальше. Ставит в спарринги.

Определив пару, ловит меня в фокус. Спиной вперед идет. Не глядя, подает руку.

— Здорово, Саш. Приехал бойцов сманивать?

— Привет, Слав, — пожимаю. — Как всегда. Нужны лучшие воины, сам знаешь.

— Знаю, — кивает. — Верютин, — резко, — руку не отдавай, баран. На болевой. Болевой сказал! Не давай! Уходи!

Тот самый Верютин, проморгав момент, руку все же отдает. Пара хлопков по мату. На ковер заходят следующие. Слава, извинившись, уходит к пацанам. Я смотрю в другую сторону. Вычисляю годных.

Тройка стоит самая спокойная. Профессионально спокойно разминается. Затягивают самбовки. Пристально следят за возней на ковре. Один из них залипает особо. Здоровый какой лоб.

— Ярычев, — показывает тренер на ковер.

Хрустнув шеей, безмятежно идет. Ровно шагает, уверенно. Стягиваю куртку. Остаюсь в одной футболке. Снимаю обувь.

— Слав, — тренер оборачивается, — я с ним.

Пожимает плечами.

Ярычев бровью не ведет. Понимает, что по массе и возможностям обхожу, но они меня не первый раз видят, поэтому нормально. Тут принято приезжать таким, как мы и приглашать. Курсачи знают. Идут немногие. Всем охота в теплые кабинеты, но особо борзых мы забираем. Обещаем и в целом обещания свои выполняем.

— Перчатки, — бросает Слава.

Ловлю. Надеваю обрезные.

— Не зассышь? — драконю.

Молчит. Лишь зрачки чуть дергаются.

— Ярычев, — толкаю грубо его перчатки. — Я тебя нежно повалю. Не поломаю, — вывожу на эмоции. — Как там памперс не пора менять?

Слава молчит. Он мои методы знает.

Самый страшный враг в нашей работе — гребаные эмоции.

Буреем сейчас, прокалываемся. То Макс нахероебит, то я. Но у нас в анамнезе много нервишек попорчено, иногда не вывозишь. В оправдание: знаем, где психануть можно, а где нельзя. Морду поломать гандону — это пожалуйста, а когда по горячему шаришься, там сломанная эмоция — прямая линия к смерти. Так что крепкие пацанята нужны, а там подрихтуем.

— Я без него хожу, — ровным голосом выдает. — И Вам советую.

Гля, ты борзота! Какой, а? Иди ж, обниму за геройство. Мне приятно, что борзеет. В ответ авторитетно прищуриваюсь, строю грозную мину.

— Бой!

Налетает молодой резво. Выбивает двоечку сразу. Ухожу в глухую защиту. Хочу понять предел. В ход идут ноги. Ощутимо заряжает по бедру. Внутренний не пропускаю, по внешке оттяжка нормальная. Танцую с ним на татами.

Дыхалочка ровненькая. Сосредоточен. Несмотря на затянувшееся время, взгляд внимательный. Выматываю постепенно. Чуть расслабляется, ловлю момент, подсекаю. Ярычев летит на мат. Захватываю руку, по классике на болевой тащу.

— Выворачивайся, — командую.

Пыхтит. Чуть нажимаю. Сцепив зубы, пытается выйти. Ему сейчас очень больно. Не сдается.

— Ян! Давай, че ты! — орут пацаны.

— Выкручивай! Выкручивай!

— Ярычев, ну на хрена расслабился, — сокрушенно.

Напрягает все жилы и понимаю, что сейчас дурак себе руку сломает, но по мату не ударит. Выпускаю.

Даю знак Славе. Сам все скажу.

— Иди сюда, — стираю пот со лба. Ярычев садится ближе. Вот сейчас вижу, как таращит его. Бесится. Успокаивающе толкаю в плечо. Шипит. Мгм. Знаю, что больно. — Никогда не отпускай ситуацию. Не расслабляйся. Даже когда закончил, контролируй. Понял? Смотри в чем ошибка.

Рассказываю, подробно повторяя приемы. Говорим о каждом. О возможности, о развитии предполагаемых действий, о том, как надо закрыть тылы несколькими вариантами. Обсуждаем как выходить из болевых, что делать с удушающими. Когда заканчиваю, рядом сидят еще двое. Бойков и Зверев.

— С нами попробуете? — просят.

Встаю.

Попробую. Затем и приехал.

Отрабатываем с парнями. Часа два с ним вожусь. Понимаю, что если вербану этих, то не зря приехал. Конечно, с ними пахать и пахать еще, но парни реально перспективные.

— Завтра продолжим. К часу анкетирование.

— Хорошо, — соглашаются.

Пожав руки мужикам, зову Славу. Анкетирование как раз на тренировку приходится. Хочу попросить перенести.

Весь мокрый выхожу из зала. Футболку бы сменить.

Иду в тренерскую, где оставил свою сумку. Стаскиваю мокрое и роюсь в поисках. Какого-то черта все перевернутое. Наскоро ополоснувшись под краном, вытираюсь насухо.

— Какие мужчины у нас тут появились.

Оборачиваюсь.

— Добрый день, — киваю фигуристой девушке в наряде стервы секретарши.

Не стесняясь, значимо поправляя очки в красной оправе, рассматривает. Натягиваю футболку.

— М-да. Жаль. Такое тело и под одежду.

Че началось-то опять?

В аудитории тишина. Все заняты. Тест очень сложный, но в принципе реальный. Главное, собраться и сделать.

Списать неоткуда, так что со спокойной душой выхожу в курилку. Вспомнила, что курю иногда. Стащила в машине у Булатова сигарету. Поступаю неправильно, мое дело сейчас сидеть с курсачами, но я не могу.

Колотит что-то.

— Ну здравствуй, сноха дорогая.

Закашливаюсь дымом. Надо же, наткнулась на ту, от кого сильнее всех бежала. Не то, что боюсь, но реально хотелось бы с Марком все выяснить без участия Нины Андреевны.

Но нет.

Она у нас впереди планеты всей. И мне кажется, что приехала она сюда именно по причине размолвки с Марком.

— Здравствуйте.

Медленно выпускаю дым.

Ее передергивает.

— Куришь? — брезгливо размахивает руками. Показательно отряхивает дорогой костюм от якобы дыма и спешно достает носовой платок. По курилке разносится сильный восточный аромат. Свекровь обожает тяжелый люкс. — Когда начала гадость смолить?

Устало вздыхаю.

Ведь нет смысла отпираться, да? И сколько можно на все закрывать глаза? Я тоже человек и очень устала.

— Что Вам угодно, Нина Андреевна?

Снова затягиваюсь. Вижу, как ее это бесит.

Безупречная высокая прическа от негодования подрагивает. Как и надменное лицо, впрочем.

— А скажи-ка мне разлюбезная сношенька, — шипит, — что ты делаешь здесь с абсолютно чужим мужиком, когда твой муж дома остался? Что за командировки странные? Позорить меня решила⁈ Мужа позорить?

— Чем же? — мелко начинает саму потряхивать от злости. — Чем же я позорю?

— Я сказала, — щелкает унизительно пальцами перед лицом — хватит дымить мне в лицо! Нахалка!

Еще одна затяжка и сигарета заканчивается. Жаль. С сожалением тушу окурок в пепельнице.

— Это моя работа. Меня сюда Ваш муж послал. Приказы не обсуждаются. А сын Ваш, — задыхаюсь от гнева. — Сын Ваш с другой женщиной прекрасно время проводит.

— Какая наглая ложь, — возмущается. — Сама хвостом крутит с этим, — брезгливо морщится, будто в помойку наступила, — бастардом, а Марика обвиняешь?

Молча показываю ей фото Марка.

— Я развожусь с ним. Ясно?

Нина Андреевна впадает в раж. С нее слетает спесь, остается лишь лютая площадность.

— Это фотошоп. Марик никогда в жизни себе не позволит. Хватит обвинять моего сына в том, чего не может быть!

— Серьезно? — ищу в телефоне запись. — Послушайте.

Воспроизвожу запись, где женщина требует мужа в единоличное пользование отдать. Свекровь краснеет, но не сдается.

— Ты готова поверить? — уже не так уверенно давит, потом приходит в себя. — Хорошо, даже если и так. Ну допустим. Мальчик устает. Он оступился. Слышишь? Я говорю — допустим! И ты отдашь? Такие, как мой сын, на дороге не валяются. Ему нужна семья, ты слышишь? Никакого развода. У него карьера. У него все впереди. И вообще у хорошей жены муж не загуляет!

Пытаюсь обойти даму. Она расставляет руки, перегораживая путь.

— Стой. Я не допущу, — приближает злое лицо. — Не будет развода. Поняла? Не смей испортить моему мальчику карьеру. Сгною тебя! Мы тебя подобрали. Отмыли, Дали все! А ты⁈ Неблагодарная!

— Вы себя слышите? — тоже ярюсь. Надоела уже. Лезет и лезет, будто я свою жизнь отдала в личное распоряжение. — У нас все кончено. Развод состоится.

Нинель идет красными пятнами. Подходит впритык, еще грозит.

— Прыгнула уже в постель к бастарду, а? Бегала к нему, на Марика жаловалась. Саша то, Саша это! — трясется вся, как замоченный миксер в тазу с водой. Брызжет слюной. Бегала. Конечно, бегала. Не к кому больше было. — Проститутка! Он подминает все, что видит. Имеет все, что шевелится. Что ты о нем знаешь? Он жестокий, для него не проблема играть жизнью человека.

— Булатов был на… — осекаюсь, защищаю Сашу. Да что там объяснять. Кому⁈ — Там такое случается.

— Нормальные люди живут другую жизнь. А он мусор! Выблядок плебейки! Узнаешь его получше, поседеешь вся. Страшный человек!

Тяжело усмехаюсь. Да уж не страшнее заносчивых потерявших края людей. Тут не поймешь, что лучше.

— А Вы, стало быть, голубых кровей, — зверею потихоньку. — И меня приняли только потому, что моя мама к образованию отношение имеет. Саша прежде всего сын Вашего мужа! Как Вы там сказали? От хорошей жены муж не загуляет? — мстительно указываю на прокол. Нинель сейчас в обморок грохнется от злости или лопнет. — Так поздравляю, Вы хреновая жена!

Отталкиваю пакость и стремительно иду к выходу. В спину несется.

— Тварь! Уничтожу! Завтра же работы лишишься. И бастарду твоему всю кровь выпью.

— Подавитесь, — припечатываю на прощание.

Хлопаю дверью.

Фу-х! За все время впервые сказал, что думаю. Как камень с души грохнула, аж легче стало. Медленно возвращаюсь в аудиторию. Мимо идут две из преподавательского состава. Одна активно обмахивается руками.

— Там такое тело, Даш. Я зашла, слюной истекла. Не знаешь, насколько приехали? Не мужик, фантастика. Он даже в черной футболке, как бог выглядит. Мышцы, мускулы. Ооо! Такая шея. У меня трусы насквозь. Что-то надо придумать, — возбужденно тараторит. — С ним приехала какая-то. Думаю, просто так. Никто ему. Да если и кто, мне плевать. Хочууу, — игриво. Коллега толкает ее в бок. Мисс Красные Очки, притворно улыбается и радушно здоровается. — Доброго дня! Какая прекрасная погода, не правда ли?

Она о Булатове, да? О нем.

Да что за день сегодня ублюдский⁈

В бешенстве толкаю рукой дверь, чтобы миновать еще один пролет. Нос к носу сталкиваюсь с Сашей. Он в той самой черной футболке. Психуя, разворачиваюсь назад.

— Лан, подожди.

По чуть шизею, наблюдая как втопила от меня.

Набираю ход. Загривком чувствую, что-то произошло из ряда вон. Скрип зубов в воздухе висит. Моих естественно. Ненавижу тучи. Их и так до хрена между нами. Какая тварь постаралась⁈

Нинель?

— Лан, — начинаю заводиться не по делу.

— Мне нужно побыть одной, — холодно бросает через плечо.

И тут впервые подрывает. По-настоящему выносит из шкуры. Натура проскакивает, не успеваю придержать коней. Прет сука.

Тяжело шагаю за Ланой. Сверлю спину взглядом. Притормозить не судьба? Я же не вечно щенком ласковым буду, надо же понимать.

— Не надо, — сдержанно рычу.

Предостерегающе. Моей наплевать. Несется на парусах. Да что ж такое-то!

Догоняю. Становлюсь на пути. Коридор в перешейке узкий и пройти мимо меня сложно. Место метр на метр.

— Посмотри в глаза.

Стараюсь не давить, только один черт терпение лопается. Не зарваться бы, не пережать. Я могу, с меня станется. Поэтому блокирую психи в зародыше.

— Что случилось? — терпеливо спрашиваю еще раз.

Отворачивается. Зря… Зря сказал.

И тут сука просыпается.

Ну сколько еще, м? Я весь вывернулся уже. Кожа слетела нахрен. Не до хуя ли крови с рваным мясом⁈ В душе загорается пламя, никак погасить не могу. В моменте отвожу полыхнувший взгляд. Натягиваю вожжи. Загубниками мясо в ошметки. Остановись, моя женщина. Бл… Остановись. Вбираю кислород с перебоями. Вентиляция легких через раз работает.

Упираюсь рукой в стену, перегораживаю выход. Не уйдет пока не объяснит. В глаза намеренно не смотрю. Боюсь прочтет там разного.

Слышу упрямый рваный выдох. Шелестит одежда. Спиной чувствую, как закрывается. Что триггернуло, м? Что вдруг стало не так?

— Мне нужно идти, — бесцветно шелестит. — Там ребята пишут тест.

— И что? — высекаю с гарью.

— Ничего, — шепотом.

Пугается.

Заткнись, Булатов. Просто сейчас заткнись. Надумает всякого. Женщин не разберешь, сведет все к тому, что переспали и на этом все. Типа, к тому и вёл. Слепо смотрю на тающий снег за окном. Подвисаю в горящих эмоциях. Они сжирают меня.

— Лан, как есть скажу, — скриплю на повышенных, — если тебя что-то обеспокоило, говори. Мне загонов глупых не надо, — перевожу на нее тяжелый взгляд. — Не вспенивай, ладно? И так все зыбко. Тебе мало того, что в любви признался? Сказать еще раз? Люблю не могу как. Ты одна для меня. На тебе все клином сошлось. Еще? — подхожу ближе. — Помешан, навылет обескровлен, если рядом нет. Дышу ради тебя, живу тоже. Люблю так, что весь вокруг тебя вертеть стану. Все сделаю. Слышишь? Все. Что хочешь? Скажи. Только вот так не надо больше, — трясет, будто в мороз случайно водой окатили. — Что за повороты такие? Что опять не так?

Отмораживается. Осторожно переминается с ноги на ногу. Опустив пышные ресницы, поправляет волосы. И как только собирается ответить, нам мешают. Мимо нас проходят две дамы. Одну узнаю, она комментировала что-то там, когда переодевался.

Молча притягиваю Лану к себе, освобождаю место. Вот нужно было этой овце в красных очках пойти по моей стороне.

— О, Вы здесь, — задерживается, касаясь резиновой грудью. Томно выдыхает. — Надеюсь вам у нас нравится.

Лана дергается. Молчит.

Разворачиваю к себе. По лицу малышки идут красные пятна. Дуется. И такая это обида… короче, доходит до меня резко и сразу.

Вот в чем дело, да? Скрывая улыбку, кольцую, теснее прижимаю. Глядя в глаза декольтированной кукле, целую Лану. Медленно целую напоказ.

— Хорошего дня, — безразлично бросаю. — Моей женщине у вас комфортно, а значит и мне. До свидания.

Стекая лицом, натягивает улыбку. Бормочет что-то, но мне плевать уже. Свалили бы уже по тихой грусти. Загребла глазки строить.

Сваливают.

— Лана, — перебираю пряди шелковых волос, — озвучу?

Краснеет еще сильнее.

Царапает футболку, кусая губы.

— Не надо.

— Да нахрен они мне все нужны? — поднимаю, обхватив бедра. Смотрю снизу вверх. Залюбливаю взглядом. — Ты реально думала, что на кого-то поведусь?

Хлопает по плечу. Смущается.

Да моя ты моя! Спускаю и ловлю лицо в ладони. Прижимаюсь крепче, срываю сладкий поцелуй.

— Хочешь признаюсь? — шепчу.

На верху крутящих щемящих грудь эмоций, бахает залпами. Это так круто, когда любимая женщина не хочет тебя ни с кем делить. Я же не ошибаюсь. Так оно и есть.

— Саш, хватит, — сама обнимает.

— Не-а, не хватит. Не смей меня ревновать. Мне тебя можно, а тебе меня бессмысленно.

Обнимает сама.

— Она очень на тебя… смотрела, — недовольно.

— Лан, — припираю к стенке. Трусь лицом, подставляюсь. Выпрашиваю той самой ласки. — Плевать на всех. Кроме тебя никого не вижу. Я живу только когда ты рядом. Без тебя все никакое.

— Я даже еще не в разводе, — расстроено.

— Забей, меня не парит. Все решено уже.

Мне хочется задрать чертову юбку. Запустить руки и взять то, что давно хочется. Как до ночи дожить? Ну как?

— Маленькая моя.

— Какая непростительная наглость!

Лана выворачивается из рук. Отскакивает. На инстинктах закрываю ее собой. Нагибаю голову и пристально ссекаюсь взглядом с Нинель.

— Низость, Александр! — отчитывает, покрывшись пятнами. — Какая низость вступать в связь с женой своего брата. Так только плебеи поступают.

Задвигаю Лану за спину. Укрываю от фонтана Нинель. Успокаивающе ловлю руку, пожимаю. Чувствую, как горячим лбом упирается между лопаток. Дрожит.

Обнимаю сзади и насколько возможно прижимаю ближе. Очень хочется вытащить оттуда, закрыть в кольце рук, спрятать горящее лицо от недовольства высокомерной суки. Не пойдет на это. Что я Лану не знаю? Предпочтет умереть молча.

От этого мне… мммх как не по себе.

— Плебеи? Может бастарды? Здравствуйте, Нина Андреевна.

— И ты так спокойно со мной говоришь? — возмущается.

— Чего же Вы ожидали? Смятения? Испуга? — перечисляю. — Вряд ли.

— Ты бессовестный! Как можно так поступать с братом?

Показываю ей знак заткнуться. Не хочу при Лане разгребать очередное дерьмо. Мне в целом наплевать, но ей слушать не надо. И смущаться тоже. Не за что!

— Детка, иди, — подталкиваю ее. — Тебя в аудитории ждут.

Молча уходит. Нинель с ненавистью таращится в след. Шевелит губами. Закрываю обзор, вновь обращаю внимание на себя.

— Детка? — бесится. — Ладно. Ладно, — отряхивается, одергивает пиджак. — Прощения тебе не будет. Подлый хитрый мужлан.

— Хотя бы здесь скажете, что чувствуете на самом деле, — облокачиваюсь на стену. — Начинайте!

— Скажу мужу, — грозит. — Объясню, кто ты есть на самом деле.

— Вы серьезно хотите что-то начать объяснять? Мне не шестнадцать. Ваши угрозы — пустое. Успокойтесь.

Нинель взвивается. На губах запекается слюна. Вот же ее несет. Даже интересно.

— Слушай сюда, бастард, — захлебывается. — Я тебя всю жизнь терпела. Мать твою придурочную. Как мужа угораздило и теперь не пойму. Но за Марика, — сверкает глазами, — я вам глотку перегрызу. Ужом вывернусь, ты уедешь за ленту. А там поминай как звали. И суку эту сгною! Безродную неблагодарную дворнягу!

В глазах темнеет. На себя наплевать. О себе думаю в последнюю очередь. А вот Лана другое дело. Вся соль в том, что у Нинель есть рычаги. Небольшие, но есть. На брата плевать, он мне не соперник. Избалованный кабинетный червь, если на то пошло. Бесталанный разъебай, не признающий не то, что моего родства, Марк в целом на всех клал, потому что кроме себя никого не любит. Такие дела.

— Безродная сука, — медленно иду на Н. А. — как раз Вы. Где Вас отец подобрал? Напомнить? — бледнеет. Правильно. Все поломойки, раскушав деньги, грезят что царицами стали. Нинель не исключение. — Ты родила инфантила, — плюю на вежливость. — Ни к чему не способного маменькиного сынка. Он из-под твоей большой жопы и теперь не вылезает. Удобно, не правда ли?

— Заткнись, — шипит.

— Я всю жизнь молчал, теть Нин, — говорю не потому, что охота сказать. Понятно же к чему веду. Иначе никак. — И хер бы с тобой. Но вот незадача какая. Теперь мне надо, чтобы ты кое-что знала. Дернешься и станешь против Ланы что-то делать… Не обижайся. Вот тут я тебя сгною. И заруби себе на отпиленном пластическом носу. Я ее забираю. Марк не тот, кто ей нужен. А она ему тем более. Я ее люблю. Поняла?

— Марик развода не даст!

Усмехаюсь.

— Подыщешь ему другую жену. Ты же быстро сообразила, что Лана вам в самый раз. Девочка из бедной интеллигентной семьи. Да? — глаза на лоб. Понятно. Думала, что я не знаю сраных подковерных интриг. — А Марку для карьеры семья нужна. Все получилось. Добрая наивная любящая девочка принесена в жертву карьерного роста Митрофанушки. В яблочко! — щелкаю пальцами перед носом оторопевшей тетки. — Отец в курсе квартиры, куда нежный супруг Вашей невестки своих блядей приводит? М? Нет? Нет. Потому что покрываешь. Невинное же деяние, так? Сыночек стресс снимает. Мамка не успокаивается, суетится дальше, — продолжаю вещать. — И бах. Очередное повышение у сынка. Конечно, развод не в кассу.

— Ложь, — отойдя от шока шепчет. — Какая наглая ложь. Шлюху свою отмываешь?

Ебнуть бы ей. Да нельзя. Оно ж баба какая-никакая. А «бабов» мы не трогаем, как бы не хотелось.

— Лана чистая. Ясно? Чище ее нет. Еще раз для тупых — не трогай ее. Иначе ты меня, тетка Нина, не знаешь. Разнесу курятник дотла. Как ты там про меня говорила? Зашибу и не задумаюсь?

Жестко, в целом нагло и по-хамски донес информацию, но по-другому такие как эта не понимают. Есть женщины, а есть тупое «бабье». Вот она из второго. Может я и гандонище, не знаю.

Плевать хотел.

— Я все скажу отцу. Он тебя за угрозы…

— Какие угрозы? — улыбаюсь. — Это не угрозы. Это пока что просьба не трогать Лану. Она после командировки ко мне переезжает. Узнала что хотела? Поезжай домой и готовь документы на развод. От души прям советую. Да и еще. Не надо Лану обсуждать и склонять на всех углах. Это тоже прими во внимание. Марк сам жену потерял. До этой командировки!

— А ты подобрал⁈

— Я взял. Я всегда беру. Даже не сгибаясь. И Ланочка не падала, чтобы ее подбирать. Эта девочка всегда гордо стоит, а не лежит и тем более падает. Есть кому поддержать. И всю жизнь было. Иди, Нина Андреевна. Найди сынулю своего, вбей ему в башку, что надо сделать. Как ориентир тебе — он сейчас у Влады Гордеевой. На работу пару дней не выходил. В загуле. Ты же ему доктора для больняков подогнала, договорилась. Пожинай результат. Беги, теть Нин. А то с работы вылетит твой Марик быстрее ветра.

— Устала?

Саша пересаживается ко мне ближе.

Мы сидим за плотной шторой тихой випки. Ресторанчик спокойный, малолюдный. У нас приятный полумрак, мягкий свет с бликами льется с потолка. И самое главное музыка не давит. У меня голова немного побаливает.

День, конечно, выдался… Ужас. Благо хоть Нинель уехала. Причем спешно. Булатов отказывается говорить, о чем они беседовали. Только одно — беспокоиться не нужно.

— Немного. А ты?

— Нет, — ловит губы.

Подставляюсь. Мне приятно и в целом я очень хочу его целовать. Мне так спокойно с ним, что страшно делается. То есть не так. Не то имела ввиду. Меня волнует исключительная смена статуса. Не хочу быть ни в чем виноватой и осуждаемой. Хочу по-человечески. Вот и все.

Ежусь.

— Что такое? — играет выпавшими прядями. — Хочешь уйдем?

— Нет, — вымучено улыбаюсь.

Как объяснить? Я уже задолбала его своими компклексами. Не видит Булатов ничего такого в ситуации. А я на иголках.

— Самая красивая, — говорит в ушко. Прихватывает зубами и касается языком. Прикрываю глаза. — Лан, с ума по тебе схожу. Хочется все время признаваться. Век бы на руках таскал. Люблю. Люблю до потери пульса.

Он такой открытый сейчас. Даже уязвимый. Никак не привыкну.

Поворачиваюсь корпусом. Сама глажу по лицу, и сама несколько раз нежно целую. Улыбается. Довольно урчит.

Как насмотреться? Как принять, что суровый мужик такой вот? Его все вокруг воспринимают исключительно как угрозу. Сколько раз видела каким Булатов бывает с другими. Резкий, несдержанный, грубоватый и отстраненный. Он в себе будто живет, никогда не выходит за рамки. Человек машина и вдруг вот так.

— Саш, можно спрошу?

— Давай.

— Когда ты меня полюбил?

— Ответ «всегда» подойдет? — смеется.

— Саш!

Саша заказывает нам еще по бокалу вкусного вина. Отпиваю глоток. Раскатываю на языке вкус и все еще жду слов. Мне важно.

— Как только увидел, Лана, — берет руки в свои. Не отрывая взгляд, зацеловывает все. Целует медленно, тягуче и очень… по спине обсыпает дрожью. Незаметно сладенько передергиваюсь. — В конторе. Шла по коридору в черной длинной юбке и водолазке. Бусы у тебя еще такие были с цветами.

— Лилии, — вспоминаю первые рабочие дни. — Это были лилии.

— Мгм. Я только вернулся тогда из длительной поездки.

Вспоминаю тот день. Все наше знакомство теперь рассматриваю с другого ракурса. Вспоминаю взгляды, слова и все-все. Слепая тогда была, что уж.

— Потом узнал, что ты жена Марка, — задумчиво. — Честно сказать? Ужрался вусмерть. Думал, ну вот наконец встретил девушку, в которую влип с первого взгляда. И нет. Думал, шиздец мне придет, — ранено улыбается.

— Знать бы, что тебя встречу хоть когда-нибудь, — в запале шепчу, — я бы никогда замуж не вышла. Тоже признаюсь тебе.

Плевать. Раз уж мы в очередной раз говорим, пусть знает все.

— Сначала боялась. Ты такой, — развожу руками, — ну… слухи о тебе разные были. Женщин бросаешь, не глядя. Черствый. Человек без души. Ломала себя, когда впервые помощь потребовалась. Страшно, вдруг пошлешь. А потом… Саш, я долго думала. Мне стало тяжело без тебя обходиться. Поэтому… — набираю воздуха в грудь. Отвожу взгляд. — Поэтому звонила иногда из-за Марка. Знала я, что он погуливает. В душе знала, подозревала. Саш, я лишь сейчас понимаю. Ты мне в последнее время не как утешитель и решатель проблем был нужен. Просто — ты был необходим. Вот такое откровение.

Саша молчит.

Пугаюсь его реакции. Слишком отстранен и задумчив. Отодвигаюсь подальше. Он не глядя загребает и жмет к себе. Насторожившись, замираю.

Мимо нас проходит девушка. Не обращая внимания на меня, останавливается с любопытством разглядывает Булатова. Совесть у них есть или нет? Она ослепла? Не видит, что он со мной? Наглость нереальная.

— Вы что-то хотели? — спрашиваю.

С трудом отрывается от Саши. Мне ревностно. Он ни на что не реагирует. Привык к вниманию, да?

— Ничего, — надменно бросает и уходит.

Психую.

Сбрасываю Сашину руку. Веду себя, как идиотка. Вздрагивает мощным телом, фокусируется на мне.

— Если бы я знал раньше, Лан, — наконец говорит. — Забрал бы без вариантов. Просто не понимал, что тоже тебе не безразличен.

— Знай теперь.

С обидой. Тормознуть себя не могу. Что они его все рассматривают? Это мой! Неужели непонятно? Бесят жадные додельные суки! Схожу с ума от ревности, потому что впервые в жизни познаю это разрушающее чувство.

— Саш, — забираюсь на колени. — Давай уедем, м? Отсюда уедем. Побыстрее.

Глажу грудь, медленно спускаю руку к массивной пряжке ремня, завожу за нее большой палец. Саша втягивает пресс, глаза опасно вспыхивают.

— Кто я такой, чтобы сопротивляться любимой женщине.

В то же мгновение взлетаю вверх. Меня, как царицу, несут на руках.

А потом любят всю ночь напролет.

— Что мы будем делать, Александр?

Отец сурово хмурит брови.

— Вот кандидаты, — повторно стучу по папке. — Я свою работу сделал. Что еще?

— Ты серьезно сейчас? — сводит брови.

— Что не так?

Давай уже, отец. Клони куда тебе там надо. Ведь на лбу написано, что в курсе всего уже. Только плевать. Лана у меня, и я ее не выпущу никуда. У нее больняк официально.

— Если считаешь, что правильно поступил, это не делает тебе чести.

Отец надменно смотрит, постукивает карандашом по столу. Раньше грозные сигналы прокатывали, теперь давно не малолетка. Есть чему за плечами раскинуться, поэтому обвинения в молоко.

— Ты о чем?

Откидываюсь, сажусь удобнее. Позволяю позу вальяжнее, чем требует устав. Точнее, я сейчас вообще не по уставу. И на это тоже плевать.

— О ком.

— Ммм. И?

На лицо отца наползает сумрак. Он ненавидит факт того, что ему приходится решать что-то в семье. Сколько живу столько не понимаю, зачем ему в принципе домочадцы. Пришел к выводы, что некоторые люди существуют по канону «так положено».

— Лану верни Марку.

— Она не вещь.

— Она жена Марка.

Рявкает, брезгливо морщась.

— Документы на развод будут поданы завтра, — выдаю разом.

Они будут поданы сто процентов. Так надо. Нечего тянуть резину.

— Что ты несешь? — багровея, взрывается. — Вас все обсуждают!

— Если бы твоя жена не разнесла, то все молчали бы, — припечатываю по столу. Внутри рвутся жилы. — Лану не отдам. Она моя.

— Она Марка.

Пенится. Недовольно переводит взгляд в окно. Всячески демонстрирует — ему утомительно разговаривать.

— Нет. Она не его. Спроси у сына, у жены почему нас склоняют. Марк тебе ответит. Разносить, даже если вещи очевидные, не мое.

Отец отводит глаза. Марк его ахиллесова пята. Мне плевать, что они тянут, вьют теплое место под жопой под гнетом Нинель, это их дела. Просто не надо трогать мою женщину. Лана не разменная монета в корыстных целях долбанутой семейки.

— Для вас Лана удобна, я понимаю. Марк — гиря. Так, отец? Скинули его жене и трава не расти. Короче, — нагибаюсь над полированной поверхностью. — Я все сказал. В отношении меня поступай как знаешь. Обещая одно, тронете Лану, — пристально смотрю, — узнаешь меня с другой стороны. С той, о которой все говорят. Я тебе и твоей жене ничего не должен.

В открытую сливаю все, что чувствую. Больше службы ничего не случится, поэтому расставляю больные точки.

— Иди, — мрачно бросает. — Подумаю, что со всем этим делать.

— Ничего. Просто пусть Марк подпишет документы. У него нет выхода.

Отец молчит. Сверлит взглядом, будто дыру пытается проделать. Ответно давлю. Пусть знает, что без вариантов беспонтовые затеи.

— Могу написать по собственному, если тебе так важно. Давно приглашают в частную компанию инструктором.

Дергается. Впервые в жизни вижу в глазах намек на беспокойство.

— Нет. Не торопись. Тут тоже есть чем заняться.

Склоняю голову на бок. Слушаю себя. Не-а. Нигде внутри не отзывается. Молча разворачиваюсь, иду на выход. Говорить больше не о чем.

— Саша.

Где-то в подреберье колет. Останавливаюсь. Стою, не могу обернуться. Не хочу. Я все еще злой, как пес.

— Не пиши ничего.

Киваю.

— Свободен, — привычным тоном.

С облегчением захлопываю за собой дверь. Домой бы. Там Светуля моя. С удивлением отмечаю, что называю ненаглядную другим именем. Больше нравится что ли, не пойму пока.

Набираю любимке, спрашиваю, как дела. Ей непривычно в квартире. Стесняется. А у меня в душе, как у пацана цветы распускаются. Не могу поверить, что нежная у меня дома.

— Не заморачивайся, — прошу. — Не готовь. Вечером сходим куда-нибудь. Просто отдыхай.

Плаваю в эйфории, жру кайф огромными кусками. Весь треш назад откатывает. Счастлив в моменте.

Зацеловываю по телефону. Улыбаюсь, как придурок. Сую трубу в карман и на повороте сталкиваюсь с Марком.

Останавливает борзо, втыкая руку в стену. Помятый, злой и не проспавшийся.

— Здорово, братик, — оскаливается. — Как тебе там с моей женой? — толкает в плечи. — Потрахиваешь уже? Нормально? — набирает обороты.

— Ты сука попутал?

Исподлобья кидаю предупреждающие взгляды. Говорю тихо, но очень весомо. Марк знает, что значит мой тон. Орать не буду, за Лану так приглажу по-тихому, что мало не покажется.

— А че? Считаешь себя правым?

Марк виляет интонацией. Морщусь. Ненавижу мужиков, которые шумом стараются привлечь к себе внимание. Работа на публику сейчас не в кассу, так что нужно купировать.

— Заткнись, — прибиваю к стене. — На общак не выноси. О женщине говоришь. Думай.

Весомо выдавливаю. Сверлим глазами друг друга. Стердаун за мной останется. Брат не выдюжит. Не приучен по краю ходить. Понтоваться — да, словами разбрасываться — да, потому как силу за звездами и лаврушками чувствует, а на голых реалиях лажанет. Проверено.

— Чтобы сегодня эта сука, — трясется, — дома была. Понял? — Хрипит.

Взрывает бомбически. От оскорбления где-то в височной ломить начинает. Нельзя мне приказывать. Тоном таким разговаривать тоже не рекомендовано. И про мою будущую жену нельзя. Ни одной твари нельзя фыркать в ее сторону. Зашибу же. Легонько толкаю родственника в скулу. До первого синяка.

— Сука? — блокирую потуги вырваться. Транслирую в ухо информацию. — Знаешь, где суки обитают? В твоем телефоне. Кого ты драл, пока жена отсутствовала. Суки те, которых ты драл не только на днях, а те, кого ебешь с первого дня своего брака. Имена перечислить? Их дох… кхм… хера. Семья как прикрытие? Зачем такая семья? Для погон? Дааа. Так что заткнись.

Отпускаю брата.

Он взъерошенно выдирается. Хорохорится, нарочито небрежно отряхивается и поправляет одежду. Враждебно таращится, всячески показывая превосходство. Мне плевать. Сплошной пафос, вертел я его.

— Она не вернется, — снова и снова продавливаю. — Сам отцу скажешь? Чего тебе расстраиваться, мамка быстро новую сыщет. Ну просрешь годик, ничего такого. Чуть позже на повышении в столицах обитать станешь.

— Обойдусь без твоего дерьма. Понял?

— Нет, Марик. Ты не понял. Ты подпишешь документы на развод как можно скорее. Вне очереди. А там решай свою судьбу сам.

— Ты что себе нарисовал, Булатов? — пена из глаз капает. Брат изворачивается, пытается меня оттолкнуть, но сдвинуть не получается. Масса, устойчивость, все дела. Его попытки — комариный укус. Внимательно слушаю. — Ты бессмертный? Кто тебе сказал, что Лана легко достанется? Я же всю жизнь и тебе и этой шалаве испорчу.

— Рот закрой, — на холодных снова прижимаю к стене. Душу. — Еще раз вывалишь поганый язык в сторону Ланы, тебе все.

— Сказал… — хрипит. — Свалишь… командировку… не… вернешься… пусти….

Сжимаю руки все крепче.

Значит подсуетился где-то. Побегал. Спокойно наблюдаю, как Марк корячится около стеночки. Сжимаю тиски еще. Дергается сильнее, хрипит. Я за всем этим будто со стороны наблюдаю. Мозги перемкнуло. Они сработали на предполагаемую опасность. Значит нужно действовать. На себя плевать. В сторону Ланы предостережение было. Угрозу нужно купировать в зародыше.

— Саш… ка… хр-р-р…

— Сань! — сзади кто-то виснет. Получаю хлесткий удар по шее. Перед глазами искры сверкают. Отряхиваюсь. С двух сторон обрушивается тяжесть. С удивлением наблюдаю, как Макс и Дава облепляют по бокам, раскрывают онемевшие пальцы. — Ты чего творишь-то?

Очухиваюсь. Возвращаюсь будто из тяжелого сна. Смаргиваю морок. Чуть удивленно и отстраненно наблюдаю, как с колен поднимается брат. Злой до адского пиздеца. Его кошмарит по полной программе. С ненавистью сверкает глазами.

— Ответишь, — булькает.

— Буду ждать. — размеренно отсекаю.

— Это покушение.

— Не неси ерунду, — лезу в карман, достаю сигарету и начинаю разминать. — Ты падал. Я поддержал.

— За это? — показывает на шею.

— Что под руку попалось, — пожимаю плечами. — Скажи спасибо, иначе рассадил бы голову об плитку.

— Жди, Булатов, — грозит. — Разговора не вышло.

— Иди, проси батю, — подначиваю. — Без него не справишься. Расскажи, как ты просрал жену и как старший тебя обидел. Беги, Марик. Ты сука даже как мужик себя повести не можешь. Плети интриги, только помни: я отвечу раз без пафоса и это будет очень больно.

Марк молча уходит. Внутри шевелится неприятное. Нагадит к бабке не ходи зуб даю.

— Какой говнюк, — сокрушается Дава.

— У тебя бы жену увели, глянул бы на тебя, — перевязывает шнурки Макс. Потом ошалев от сказанного, пораженно выдыхает. Поднявшись, толкает в плечо. — Прости, брат. По себе примеряю.

Ясно. Я не обижаюсь, потому что понимаю от таких как Макс хорошие девочки не уходят, а вот от таких как Марк — да.

— Слушай, я тебе сто процентов говорю, все сделает чтобы в самую жопу нас пихнуть. Получится? — зевает Бесаев. — Не охота переться куда-то если по-честному.

— Да какие у Марка инструменты, — тянет Макс, — папка? Не засунет же он старшего в жопную жопу?

— Как знать, мужики, — пожимаю своим руки. Стучу по часам, показывая, что нужно идти по делам. — Как знать. Может и не засунет, но вряд ли мне позор семьи с рук спишут. Один попрошусь, вы не суйтесь.

— Ой, ладно, — морщится Дава. — Мы как мушкетеры тогда. Побежим по огородам за подвесками. «Не суйтеесь», — передразнивает. — Сунуть бы тебе по морде твоей.

— Козлина, — отворачивается Макс, поддерживая Даву.

По душе прокатывается волна тепла. Хоть кто-то в мире за меня. Это дорогого стоит.

Перегнав волну в горле, прокашливаюсь. Обнимаю братишек за плечи, плетемся на выход. Добредаем до КПП и тут нас вызывают обратно. Всех троих. Командировка у нас намечается. Началось, да? На собраться выделяют «три часа». Вот это оперативность. Что ж так быстро-то?

Жарко.

Вытираю вспотевший лоб. Бросаю салфетку для мебели на край модуля. Устало падаю в объемное кресло. Квартира у Саши просто мечта. Тут конечно все очень по-мужски. Без лишних деталей в интерьере. Очень стильно, как по мне. Дурацкая мысль — зарабатывает. Тьфу ты, дура меркантильная. Закрываю лицо руками.

Никакая не меркантильная. Просто боюсь и все. Булатов ожившая мечта. Хоть бы где минусы были. Не то, что в себе не уверена, но бесит как на моего Сашу проходящие-уходящие заглядываются. Он как суперзвезда восхищенные взгляды собирает.

Убирать квартиру мне не велено, но сидеть просто так чокнешься, поэтому тру поверхности. Еще ужин хочу приготовить. Мясо и овощи запечь в духовке. Приличные девушки должны мужчину кормить.

Принимаюсь снова за уборку. Открываю стеклянную дверь. Там фото. Ох, какие. Макс, Саша и Бесаев. В камуфляжных штанах и балаклавах. Торсы голые. Напрягая, выкручивают мускулы. В трикотажном вырезе балаклав сверкают белые зубы. Смеются. Такие мощные, такие классные, но нужно отдать должное Булатов самый-самый. Обмерев от восторга, провожу пальцем по фотографичному торсу своего зверя.

Мой.

Рвано вздыхаю. Когда же вечер настанет? Я так хочу Сашу видеть, сил нет. Умираю от тоски.

Боже, как же мне не стыдно. Прошлую жизнь под воздействием мощностей забываю. Мне уже плевать на непрерывно трезвонящую дамочку, что требует себе Марка. Да забирай уже и успокойся. Так в прошлый раз и сказала. Не сложилось у нас, так бывает.

Студенческий брак распадается. Марк был не готов, я не готова. Зачем продолжать то, что никому не нужно. Марку тоже не нужно, это же как божий день ясно. Иначе все было бы по-другому. Кого винить? Некого.

Быстро дополировываю мебель. Бегу на кухню, перебираю овощи и мясо. Не хватает специй. Они есть, но не те, что нужно. Напевая, натягиваю одежду, все вещи на старой квартире, поэтому пользуюсь тем, что есть. Булатов оставил приличный бюджет на выбор, но времени купить нет. Да и не хочется копаться на плейсах, лучше заняться ужином.

Купив нужное, возвращаюсь. Иду не спеша, с удовольствием поедаю рожок ванильного. Вкусно как.

— Какие люди, — насмешливый голос Марка вгоняет в оторопь.

Так резко торможу, что шапка ванильного со звучным шлепком разлетается по мостовой. Какого черта он тут делает. Я не пугаюсь, нет. Наоборот, злюсь.

— Что тебе? — крутанувшись, оборачиваюсь.

Марк помятый, расхристанный. Смотрит так, будто я его предала. Будто он верный муж, а я падшая шалава, что собирает мужиков по подворотням. Вздергиваю подбородок.

— Ты как разговариваешь с мужем? — лицо Марка звереет.

— А как ты хотел? — швыряю рожок в урну.

— Быстро домой.

— Бегу и падаю. Что мне там делать, — упираю руки в бока. Впервые в жизни во мне просыпается упрямая хабалистая склочница. Внутри успеваю удивиться, а потом плюю. Иногда тоже надо оторваться. Нечего давать об себя ноги вытирать. Я не прикроватный удобный коврик. Я человек! Наступаю на мужа. — Зачем ты меня ищешь? Не пора ли тебе к своей даме поехать? Она мне весь телефон оборвала.

— Что несешь? — вызверяется. — Булатов на тебя плохо влияет. Помутнение?

— Серьезно? — смеюсь громко и яростно. — Вот телефон, — тычу в лицо дисплей. — Знакомые цифры? Просит не препятствовать вашему счастью. Кстати, на ребенка намекала. Не знаю правда или нет, плевать хотела. Как там рыжая твоя? Та, что перед командировкой, — вываливаю очумелому Марку накипевшее. — Купил что заказывала? А может остальных перечислишь сам? После этого что-то мне предъявляешь? Скотина ты.

Марк секунд десять переваривает, но какой спрос может быть или адекватность, когда тут же начинает плеваться и говорить, что все сказанное мои больные фантазии. Все вранье, подстава и я неправильно поняла.

— За кого ты меня принимаешь? — отдышавшись, спрашиваю. — За дуру? Все кончено, понимаешь? Наш брак иллюзия. Я пыталась сохранить, но нельзя собрать осколки назад. Марк, окстись, выйди из-под влияния матери, — втолковываю. — Тебе наш брак тоже поперек глотки. Найди себе нормальную девушку и живи с ней счастливо. Я отдала тебе все, что могла. Отпусти! Я тебе не нужна.

— Булатову нужна? — рвет и мечет.

— Да. Ему нужна, — горячусь. — Понимаю, я тебе была очень выгодна, но теперь все. Не хочу жить и быть ширмой, пока ты свои дела ворочаешь. Я тебя не люблю!

— Да мне плевать на любовь, — орет. — Развода не получишь, поняла? Жила как царица. Бабки, шмот, тачка. Хата нормальная. Что надо еще было? Любви? Успокойся. Сейчас другое время, никому твои любови на хрен не впились. Достаток — вот за что девки держатся.

Марка трясет и шпарит от своих же слов. Я с лютым удивлением смотрю на него широко открытыми глазами. Он так и не вырос. Остался тем самым избалованным мажором. И никогда эта данность не изменится. Никогда. Пораженно выдыхаю. Даже ругаться не хочется. Марк как капризный ребенок стоит и размахивает руками. Вдруг я четко понимаю — а ни черта он мне не сделает. Слишком слаб.

— Мне пора. Ты подпишешь документы, — спокойно отражаю.

— Нет! Не подпишу, — мстительно улыбается.

Пожимаю плечами. Каждый выбирает сам как дальше жить, так что… Разворачиваюсь и ухожу. В спину летит.

— Булатов сегодня не приедет, — замираю. — Он откомандирован туда, откуда вряд ли вернется. Как тебе такое?

— Что это было?

Дава разводит руками. Макс меряет шагами асфальт.

— Марк вообще обурел?

— Видимо так.

Сгребаю мысли в кучу. Никакой командировки нет. Деза. Странная подковерная деза.

Брат ляпнул новому сотруднику, что по нам решен вопрос, а тот поспешил разнести на опережение. Что взять придурка молодого, по блату взяли, он внутренний порядок не знает, действовал как посчитал нужным. То есть мозгов птичка насрала. Мажоры-с. Есть у нас несколько бесполезных, видимо их полку прибыло. Блат. Отсутствие мозгов. Пафос. Все дела. Такая нынче бывает жизнь. Головняк один.

С такими исходниками пошлют его из нашей конторы в далекое путешествие и никакой блат не поможет. Предшественникам хватало ума тихо сидеть и рта не раскрывать. Но попадаются и такие индивидуумы.

— На что рассчитывал? — отстреливаю окурок.

— На время, — перекатывает плечами Дава. — Булат, ехал бы ты. Домой.

— М-да?

Если Марк посмел поехать, побеспокоить, баштан снесу однозначно. Глаза кровью наливаются. Суставы выкручивает вместе с жилами. Разбирает не зло, нет. Меня очень медленно доворачивает в фарш тупость человека.

Убеждаю себя, что не тронет. Я больше всего на свете хочу, чтобы Лана никаким боком больше не соприкасалась с Марком, чтобы забыла, как он выглядит. Чтобы в целом нас обоих больше с этой семьей ничего не связывало.

Уговорю уволиться. Это самое верное решение. Моего бабла с головой хватит. Накоплено нормально, тратить некуда было. Если не швырять направо и налево можно спокойно жить. Может ее к жене Макса пристроить? Пусть лучше админом в студии сидит. Другая жизнь, другие люди.

— Да, — заторможенно принимаю звонок.

— Ты можешь говорить?

Знакомый фейс на связи. Отличный парень, кстати. Работа у него — нас проверять, но в целом если задница чистая ничто не мешает прекрасно общаться.

— Да.

— По душу мажора придут.

Немею от шока. В смысле? Его, конечно, не жаль, но отца все же немного — да. Никаких сыновних чувств верхом не вылезает, просто хочу быть благодарным за помощь, которую оказывал в жизни.

Где придурок мог проколоться. Прикидываю варианты: превышение, слив? Вряд ли.

— Погоди, — сбрасываю.

У меня два телефона. Не засвеченный и не прослушиваемый. Спешно покидаю под вопросительные взгляды территорию конторы и ухожу дальше, только потом набираю еще раз.

— Еще раз скажи, — прошу.

— Придурок слил в казино пятьсот за вечер. Купил новую тачку. Все напоказ. Чекисты интересуются откуда средства. Будут искать у всех.

Дебила, блядь, кусок! Мне плевать откуда у него бабки. Но в казино! Ох и дебиил. При его работе чихать нужно оборачиваясь.

— У меня тоже есть, — зачем-то говорю.

— Тебя не будут. Песочница не сахар. Ты туда в прошлом году сколько раз ездил?

— Много.

— Еще раз — тебя не тронут.

— Понял. Принял.

Отключаюсь. Минуту перевариваю.

Если что найдут полетят все, отца вывернут из кресла как сорняк. Я не лезу в его дела, мне плевать кто чем живет. Но просьбу товарища выполняю. Объясняю вкратце ситуацию. Отец красноречиво молчит.

— Хорошо. Благодарю, — замолкает. Проходит секунд тридцать, прежде чем снова начинает говорить. — Завтра Марк подпишет документы на развод и заявление на увольнение. Про вашу командировку… — пауза. — Саш, я бы никогда тебя не послал туда. И парней тоже. Я все-таки офицер, а не дурак мнительный. Виновные и самовольники будут наказаны по всей строгости.

Впервые в жизни слышу что-то сродни оправдание со стороны отца. Звучит странно, почти неправдоподобно. Я принимаю. Как ни крути моя цель достигнута, а остальное черт с ним.

— Это ваши дела, — нейтрально выражаю. — За развод спасибо.

Разговаривать больше не о чем.

Возвращаюсь на место. Тихо поясняю парням что и как. Яростно матерятся, потому что произошедшее реально ни разу нашей конторе не подходит. Никто не думал, что Марк опустится до неумелых игр разума.

— Ох, ты ж, — присвистывает Бесаев.

Одновременно оборачиваемся. С порога слетает встрепанная красная Нинель. Никогда ее такой не видел. Волосы дыбом. Крепко сжимает в руке сумку. Вколачивает каблуки в асфальт, будто молотком забивает. Увидев нас, зло шевелит губами, резко меняя курс.

— Ща сожжет нас и заплюет ядом, — не отрывая от мегеры взгляд, комментит Дава. — Хоронитесь!

— Откопает и загрызет, — закладывает руки в карманы Ерема. — Она ж ведьма.

— Упыриха, — кивает Бес.

Нинель несется на меня. Заносит руку со крюченными пальцами для удара. Врезается с размаху, зацепить не получается. С ненавистью шипит.

— Блядский выродок. Гореть в аду за сына моего будешь с проституткой своей.

Усмехаюсь. Оно же баба. Бить нельзя. Поэтому сдерживая порывы, сплевываю в сторону. Отодвигаю в сторону Нинель.

— Блядский выродок у тебя. Он как раз-таки якшается с проститутками. А у меня женщина достойная. Любимая. Тебе этого не понять, теть Нин. Иди отсюда. Иди от греха.

Ведьма уносится. Осыпая проклятиями, выметывается с территории. Без нее дышать становится легче. Нервно смеюсь, сгоняю с себя остатки мракобесия. Ну и денек.

Бесаев требует купить ему витамины для восстановления, он в шоке от встречи с Ниной Андреевной. Ржем. Я благодарен, что Дава пытается размести осадок. Макс тоже «пугливо» закатывает глаза.

— Ладно, мужики, пора по машинам и домой.

Прощаемся.

Сажусь в машину, устало приваливаюсь к подголовнику. Что же такое, я Лане ни разу не набрал, как волчок закрутило. Все очень быстро. Перед глазами мелькают цветные кадры последних событий. А может правда, когда приходит время, ты опомниться не успеваешь насколько все лихо вьюжит. Жалеть не стоит, в моем случае все хорошо, все даже лучше, чем могло бы быть.

Вздрагиваю от стука по капоту. Уснул. Твою мать, я уснул.

В лобовое тревожно всматривается Лана.

Она что тут делает, а? Очумело тру глаза. Только потом соображаю, что она плачет. В сердце стучится тревога. Бегло осматриваю милую, нет, все на месте. Она целая. Просто ревет и все.

Вылетаю. Она навстречу.

Преодолеваем расстояние в три метра за секунду. С размаху друг в друга влетаем. Кольцую ненаглядную, сжимаю. Она скручивает в пальцах комок, оттягивает.

— Ты чего, Лан?

— С-а-а-ш… — заикается. — Он с-сказал, т-ты… не вернешься.

От же падла. Значит, не поленился Лану выцепить. Мой просчет. Сто процентов надо из конторы увольнять, желательно сразу в декрет. Глажу по волосам, целую открыто на виду у всех. Моя же.

— Я всегда к тебе вернусь.

С чувством прижимается к губам. Ловлю. Пытаюсь углубить. Но не дает же. Серьезно глядя в глаза, говорит.

— Приказ выполнен.

— Какой? — не понимаю.

— Я влюбилась, Булатов. Окончательно и навсегда.

— Давай-давай-давай! — кричит муж свидетелю.

Хохочу, уткнувшись в ладони. До слез просто. Бесаев с перекошенным лицом наяривает на руках с Линой. У нас свадьба, да.

— Она сейчас ему глаза выдерет, — смеюсь, испытывая смутное чувство вины перед подругой.

— Мне подсказывает что-то, — наклоняется Саша, — что Дава нашел свою. Глянь как пенит кровь ему.

Встречаемся взглядами. Тону. Тону и спасаться не хочу. Какой же Булатов красавчик. Не могу насмотреться. Военный. Красивый. Здоровенный. И весь мой.

Трогаю гладкое кольцо на пальце. Так приятно.

— Лан?

Медленно моргаю, выпадая из грез. Влюбленно задерживаю дыхание. Спирает внутри от восторга. Так бывает, да? Как видите.

— М?

— Наш танец.

Иду за Сашей. Останавливаемся внутри круга. Гости смыкаются плотнее. Свет в зале тухнет. Остается небольшая фигурная подсветка. Наши достают фонарики. Зажигают. Так здорово, так по родному все. Друзья улюлюкают и подбадривают. Все качаются, подпевают бессмертному хиту.

А я млею.

Господи, какая же я счастливая.

— Моя Булатова, — сильнее прижимает Саша.

— Булатова, — соглашаюсь.

Качаемся, скользим и плавимся от нежности. Как хорошо, что все так гладко прошло. Развод быстро, Марка уволили, даже отец Саши по своему желанию перешел в другое ведомство. Из города они уехали. Ничто больше не напоминает о прошлом. Кстати, с работы я тоже уволилась. Есть причина.

Хочу пройти всех врачей, чтобы как можно быстрее забеременеть. И пусть Булатов вскользь сказал, что не торопит, но я же вижу, как ему хочется. Не подведу обещаю.

— Хочешь уедем на пару недель? — шепчет муж.

— Куда?

— Море?

— Давай.

— Лан, — смущенно улыбается. — Я уже билеты купил, если честно.

Смеюсь.

Саша такой. Он иногда решает за нас двоих, но знаете?

Женщинам иногда такое нужно. Знать, что с тобой рядом скала и кремень, который все видит и понимает. Мы свадьбу на скоростях собирали. Не ждали приличных сроков, чтобы отпустило ситуацию.

Ааа, пусть идут к черту! Главное, я жена самого обалденного парня на свете. Люблю его больше жизни. У мамы гора с плеч упала, когда с Марком развелась. А когда увидела Сашу, то растаяла тут же. С восторгом о нем отзывается. Потому что мужчина с большой буквы. Потому что настоящий.

— О чем ты думаешь? — коротко, горячо целует.

— Как быстро все, Саш.

— Ооо, это для тебя быстро. А я с ума сходил, так что как только появилась возможность — забрал. Теперь не вырвешься.

— Я не собираюсь.

Поднимает на руки, кружит. Чуть ли не в первый раз вижу, как муж заливисто смеется. Ему так идет счастье. Тянусь, целую. Не могу оторваться. В груди бабочки порхают.

— Горько! — басом орут неугомонные Дава и Макс. Ревом перекрывают все звуки. Саша закрывает нас моей фатой, так ласкает, что ноги подкашиваются. — Раз! Два! Три…

Горю. И Булатов мой тоже горит.

— Если мы с тобой сбежим в беседочку, как считаешь сильно нагло? — жарко шепчет.

— Саш, — оглядываюсь, — я белом… — заикаюсь. — Очень видно будет, — сглатываю слюну.

Обжинает кипятком своих глаз. Что же ты делаешь, спасите-помогите.

— В подсобку? — шепчет.

Киваю как болванчик. Отказать? Не. Я не могу.

Сбегаем. Все делают вид, что ничего такого не происходит. Надо и надо. А нам ой, как надо. В полумраке происходит что-то сногсшибательно улетное. Губы, слова-слова, признания. Нас уносит в райский рай.

— Булатов, — принимаю нетерпеливые толчки, — ты мой Бог! Ты мой Бог!

— Тихо, — затыкает рот поцелуем. — Царица моя. Ммм. Какая ты…

В себя прийти очень сложно, но нам надо. Одурманенные поправляем друг на друге одежду. Саша одергивает многослойное платье. Я поправляю съехавший на бок галстук. Затираем преступные пятна. И снова смеемся.

Боже, впиваюсь в мужа, спасибо тебе за счастье. Спасибо за Булатова. Спасибо за все.

Замираем перед большим зеркалом по пути в зал. Счастливые, неадекватные, немного сумасшедшие от пьянящего чувства. Одновременно не сговариваясь, скрещивает пальцы с кольцами.

— Вместе?

— Навсегда.

— Во веки вечные!

— И даже в следующей жизни.