Все знали, что Римские свечи Меркурия отнюдь не фейерверки – но живые существа. А ещё знали, что они умеют создавать миражи. Но никто не подозревал, насколько хорошо у них это получается…
«Маскарад» (1941) является первым, более полным вариантом рассказа «Однажды на Меркурии» (1954).
Старина Крипи сидел внизу, в рубке управления, и с упоением пиликал на своей визгливой скрипке.
Снаружи, на выжженных солнцем равнинах Меркурианского энергоцентра, Римские свечи[1], подхватывая образы из мыслей Крипи, приняли обличье земных горцев и лихо отплясывали кадриль.
На кухне Растус катал по столу пару кубиков, воркуя над ними и тоскуя в отсутствии желающих сыграть с ним в кости.
В холодильной камере кошка Матильда сердито уставилась на замороженные говяжьи туши над головой, ощутила окружающий холод и тихонько мяукнула, проклиная себя, что в очередной раз не смогла устоять перед соблазном прокрасться сюда, пока Растус отвлёкся.
Наверху, в кабинете на верхушке гигантского фотоэлемента, служившего сердцевиной центра, Курт Крейг сердито смотрел через стол на Нормана Пейджа.
В сотне миль оттуда Кнут Андерсон, облачённый в громоздкий космический скафандр, покрытый фотоэлементами, недоверчиво вглядывался в увиденное внутри пространственного разлома.
Панель связи предостерегающе зарычала, и Крейг, развернувшись в кресле, снял трубку с рычага, рявкнув в микрофон подтверждение приёма.
– Это Кнут, шеф, – излучения изрядно исказили голос.
– Да, – крикнул Крейг. – Что ты нашёл?
– Нечто крупное, – ответил голос Кнута.
– Где?
– Сейчас передам координаты.
Крейг схватил карандаш и быстро записывал, пока голос трещал и плевался в динамике.
– Крупнее всего, что зафиксировано, – пронзительно выкрикнул Кнут. – Пространство разломано настежь и всё к чертям перекорёжено. Приборы взбесились.
– Придётся поставить на него маячок, – напряжённо сказал Крейг. – Потребуется уйма энергии, но мы обязаны. Если эта штука двинет собой…
Голос Кнута затрещал, расплылся и зашипел так, что Крейг не смог разобрать ни слова.
– Немедленно возвращайся! – выкрикнул Крейг. – Там опасно. Слишком приблизился к этой штуке. Если она качнётся в твою сторону – ты…
Кнут прервал его, утопая в завывании искажённого луча.
– Тут ещё кое-что, шеф. Странное. Чертовски странное…
Голос пропал.
Крейг завопил в микрофон:
– Что там, Кнут? Странное что?
И осёкся в изумлении, потому как внезапно треск, шипение и свист коммуникационного луча исчезли.
Левая рука метнулась к панели и щёлкнула тумблером. Панель загудела – колоссальная энергия хлынула в канал связи. Требовалась энергия – уйма энергии, чтобы поддерживать сфокусированный луч на Меркурии. Но ответного гула не последовало – ни намёка на восстановление луча.
Что-то там случилось! И разорвало луч.
Крейг встал, бледный, и уставился сквозь лучевой фильтр иллюминатора на пепельные равнины. Пока волноваться не стоит. Пока. Следует дождаться возвращения Кнута. Это не займёт много времени. Он ведь велел Кнуту немедленно возвращаться, а скорость у прыгунов приличная.
Но что, если Кнут не вернётся? Что, если пространственный разлом сдвинулся?
Самый крупный за всю историю, сказал Кнут. Конечно, всегда находилось множество таких, за кем требовалось приглядывать, но лишь немногие достаточно велики, чтобы беспокоиться всерьёз. Небольшие круговороты и завихрения там, где пространственно-временной континуум колебался, раздумывая, в какую сторону ему качнуться.
Не опасные, просто отвлекающие. Нужно лишь не загнать прыгуна в один из них. Но крупный…
Если он двинется, то может поглотить станцию…
Снаружи Свечи взбивали пыль, шаркали, скакали и размахивали руками. Сейчас они выглядели горцами с Земли на весёлой гулянке. Но виделось в них нечто уродливое – словно в пляс пустились садовые пугала.
Равнины Меркурия упирались в близкий горизонт – холмистые равнины едкой пыли. Солнце – чудовищный шар ярко-синего пламени в чернильно-чёрном небе, с алыми лентами, извивающимися, как змеиные щупальца.
Меркурий находился ближе всего к Солнцу – на расстоянии всего в двадцать девять миллионов миль, что, вероятно, и объясняло наличие разлома. Близость к Солнцу и эпидемия солнечных пятен. Хотя пятна, возможно, и не имеют к этому никакого отношения. Никто не знал.
Крейг забыл о Пейдже, пока тот не кашлянул, и тогда Крейг отвернулся от иллюминатора и вернулся к столу.
– Надеюсь, – произнёс Пейдж, – что вы пересмотрели решение. Проект для меня значит очень много.
Его настойчивость внезапно вызвала у Крейга вспышку гнева.
– Я уже дал вам ответ, – отрезал он. – Окончательный. Если я что-то говорю, то всегда говорю прямо.
– Не понимаю ваших возражений, – Пейдж сохранил ровный тон. – В конце концов, эти Свечи…
– Никаких Свечей вы не получите, – сказал Крейг. – Ваша идея – самая бредовая из всех, что я когда-либо слышал. С любой стороны
– Не могу понять вашу странную позицию, – возразил Пейдж. – Меня заверили в Вашингтоне…
Крейг взъярился.
– Мне плевать, что вам наобещали в Вашингтоне. Вы отправитесь обратно, как только придёт корабль с кислородом. И без Свечей.
– Это никому не повредит. И я готов хорошо оплатить услуги…
Крейг пропустил намёк мимо ушей и наставил на Пейджа карандаш.
– Позвольте объяснить ещё раз, – сказал он. – Очень тщательно и подробно, чтобы вы поняли.
Свечи – коренные жители Меркурия. Они были здесь первыми. Они были здесь, когда пришли люди, и, вероятно, останутся здесь ещё долго после того, как люди уйдут. Они не трогали нас, а мы не трогали их. И не трогали мы их по одной-единственной причине – и по чертовски веской причине. Видите ли, мы не знаем, на что они способны, если их разозлить. Мы боимся их возможных действий.
Пейдж открыл рот, чтобы заговорить, но Крейг жестом велел ему замолчать и продолжил.
– Это организмы из чистой энергии. Существа, черпающие жизненную субстанцию напрямую от Солнца – как и мы с вами. Только мы её получаем окольным путём. В этом смысле они гораздо эффективнее нас, ведь поглощают энергию напрямую, а мы – через химические процессы.
И это почти всё, что мы можем сказать. Ибо это всё, что мы о них знаем. Мы наблюдали за Свечами пятьсот лет, и они всё ещё остаются для нас чужаками.
– Вы полагаете, они разумны? – спросил Пейдж со скрытой насмешкой.
– А почему бы и нет? – прорычал Крейг. – Вы думаете, что нет, раз Человек не может общаться с ними? Только потому, что они не лезут из кожи вон, чтобы заговорить с людьми.
Если они не идут на контакт, то это не говорит об их неразумности. Возможно, они не общаются с нами потому, что их мышление и логика не имеют общей основы для осмысленного контакта с человечеством. Возможно, они считают Человека низшей расой – расой, не стоящей траты время.
– Вы рехнулись, – выкрикнул Пейдж. – Они наблюдали за нами все эти годы. Они видели, на что мы способны. Они видели наши космические корабли – видели, как мы построили эту станцию – видели, как мы передаём энергию на миллионы миль к другим планетам.
– Верно, – кивнул Крейг. – Всё это они видели. Но впечатлило ли это их? Уверены, что да? Человек – великий архитектор! А вы бы лезли из кожи вон, чтобы поговорить с пауком, или садовой иволгой, или роющей осой? Чёрта с два! А ведь они великие архитекторы, каждый из них.
Пейдж яростно подпрыгнул в кресле.
– Если они превосходят нас, – проревел он, – где же плоды их трудов? Где их города, их машины, их цивилизации?
– Возможно, – предположил Крейг, – они переросли машины и города тысячелетия назад. Возможно, они достигли такой стадии цивилизации, где им не нужны механические приспособления.
Он постучал карандашом по столу.
– Подумайте вот о чём. Свечи бессмертны. По-другому и быть не может. Им просто не от чего умирать. У них, по-видимому, нет тел – просто сгустки энергии. Таков их ответ окружающей среде. И у вас хватает наглости думать их поймать! Вы, ничего о них не знающий, планируете увезти их на Землю, чтобы использовать как цирковой аттракцион, как приманку для зевак – на потеху дуракам!
– Люди прилетают сюда, чтобы посмотреть на них, – возразил Пейдж. – Множество людей. Туристические бюро используют Свечи в своей рекламе.
– Это другое дело! – Крейг уже рычал. – Если Свечи хотят устраивать представление на родной территории, то тут ничего не поделаешь. Но вы не можете увезти их отсюда и выставлять напоказ. Это сулит неприятности, и немалые!
– Но если они такие, чёрт возьми, разумные, – взвизгнул Пейдж, – зачем они вообще устраивают эти представления? Только подумаешь о чём-то, и – пожалуйста! – они уже стали этим. Величайшие мимы в Солнечной системе. И никогда у них ничего не выходит правильно. Всегда всё шиворот-навыворот. А в этом-то и вся прелесть.
– Шиворот-навыворот, – отрезал Крейг, – потому что человеческий мозг никогда не создаёт безупречно точного образа. Свечи изменяют себя согласно уловленным мыслям. Когда вы о чём-то думаете, вы не даёте всех деталей – мысли отрывочны. Нельзя винить в этом Свечей. Они берут всё, что вы им даёте, и додумывают остальное, как умеют. Отсюда и верблюды с развевающимися гривами, верблюды с четырьмя и пятью горбами, верблюды с рогами – бесконечный парад причудливых верблюдов, если вы думаете о верблюдах.
Он сердито швырнул карандаш на стол.
– И не обольщайтесь, что Свечи делают это нам на потеху. Скорее всего, они считают, что мы придумываем шикарные образы, чтобы доставить удовольствие им. Вот они и развлекаются. Вероятно, единственная причина, почему нас здесь терпят, – потому что у нас такие забавные мысли.
Когда человек впервые появился здесь, они катались по поверхности просто красивыми цветными шарами. Кто-то назвал их Римскими свечами, потому что они так выглядели. Но с того дня они становились всем, что когда-либо воображал человек.
Пейдж тяжело поднялся из кресла.
– Я доложу о вашем отношении в Вашингтон, капитан Крейг.
– Докладывайте и будьте прокляты, – прорычал Крейг. – Может, вы забыли, где находитесь. Вы не на Земле, где взятки, лизоблюдство и грубая сила могут дать человеку почти всё, что он хочет. Вы в энергоцентре на обращённой к Солнцу стороне Меркурия. В главном источнике энергии для всех планет. Если энергостанция выйдет из строя, если передающие лучи прервутся – Солнечная система полетит к чертям!
Он стукнул кулаком по столу для убедительности.
– Я здесь главный, и если я что-то сказал – это закон для всех, включая вас. Моя задача – поддерживать работу станции, обеспечивать подачу энергии на планеты. И я не позволю какому-то недоумку создавать мне проблемы. Пока я здесь, никто не будет тревожить Свечи. У нас и без того хватает проблем.
Пейдж двинулся к двери, но Крейг его остановил.
– Просто небольшое предупреждение, – сказал капитан тихо. – На вашем месте я бы не пытался незаметно угнать ни один из прыгунов, даже ваш собственный. После каждого вылета кислородный бак вынимается и ставится в зарядное устройство, чтобы полностью заправить к следующему вылету. Зарядное устройство заперто, а ключ всего один. И он у меня.
Он встретился взглядом с человеком у двери и продолжил:
– В прыгуне, конечно, остаётся немного кислорода. На полчаса, может быть. Возможно, меньше. А после – ничего. Неприятно угодить в такую переделку. Буквально день-два назад одного такого нашли возле станции из Сумеречного Пояса.
Но Пейдж уже ушёл, хлопнув дверью.
Свечи перестали танцевать и катались вокруг – дрейфующие пузыри всевозможных оттенков. Время от времени одна из них робко пыталась изобразить какой-нибудь предмет, но снова возвращалась к естественной сфере.
«Должно быть, Старина Крипи убрал скрипку», – подумал Крейг.
Вероятно, сейчас совершает обход, проверяя, всё ли в порядке. Хотя шансов, что что-то пойдёт не так, почти не имелось. Станция была автоматической, спроектированной, чтобы работать при минимальном внимании человека.
Рубка управления являла чудо клацающих, кудахчущих, похрюкивающих и пощёлкивающих механизмов. Механизмов, поддерживающих поток энергии, направленный на подстанции Сумеречного Пояса. Механизмов, удерживающих сфокусированные лучи от подстанций точно нацеленными на те точки в пространстве, где каждый из них принимался подстанциями, кружащими вокруг внешних планет.
Допусти отказ хоть один из этих механизмов – позволь космическому лучу отклониться хотя бы на долю градуса… Курта передёрнуло при мысли о луче чудовищной мощности, врезающемся в планету – например, в город. Но механизм никогда не подводил – и не подведёт. Он безотказен. Как далеки те дни, когда станция заряжала чудовищные батареи конвертеров, затем увозимые на внешние миры громоздкими космическими кораблями.
Поистине энергия бесплатная, лёгкая, изобильная. Энергия, передаваемая на миллионы миль по принципу сфокусированного луча Аддисона. Бесплатная энергия для развития ферм Венеры, шахт Марса, химических заводов и холодных лабораторий Плутона.
Там же, в рубке управления, находились и прочие, не менее важные механизмы. К примеру, атмосферная машина, поддерживающая правильный состав воздуха, расходуя баки с жидким кислородом, азотом и другими газами, что доставлялись через космос с Венеры ежемесячным кислородным кораблём. Холодильная установка, гравитационная машина, агрегат синтеза воды.
Крейг услышал скрип шагов Крипи на лестнице и повернулся к двери, когда старик вразвалку вошёл в комнату.
Брови Крипи нахмурены, а лицо напоминало грозовую тучу.
– Что опять не так? – спросил Крейг.
– Чёрт возьми, – рявкнул Крипи, – ты должен что-то сделать с Растусом.
Крейг усмехнулся.
– Что стряслось на этот раз?
– Он украл мою последнюю бутылку с выпивкой, – запричитал Крипи. – Я берёг её для медицинских целей, а теперь её нет. И он единственный, кто мог её стянуть.
– Я поговорю с Растусом, – пообещал Крейг.
– Однажды, – пригрозил Крипи, – я рассвирепею и всыплю этому чёрту по первое число. Он стащил у меня уже пятую бутылку спиртного.
Старик горестно покачал головой, пошевелив усами, как у моржа.
– Как всё остальное, за вычетом Растуса? – спросил Крейг.
– Земля только что зашла за Солнце, – сказал старик. – Станция Венеры приняла нагрузку на себя.
Крейг кивнул. Рутина. Когда одна планета отрезалась Солнцем, подстанции ближайшей планеты брали на себя дополнительную нагрузку, перенаправляя её часть на станции зашедшей планеты, поддерживая их, пока передача снова не восстанавливалась.
Он встал с кресла и подошёл к иллюминатору, вглядываясь в пыльные равнины. У близкого горизонта быстро двигалась точка, казалось, перепрыгивая через мёртвые серые пустоши.
– Кнут возвращается! – крикнул он Крипи.
Крипи заковылял к двери.
– Пойду встречу его. Как только вернётся, мы с ним сразимся в шашки.
Крейг рассмеялся, испытывая облегчение от появления Кнута.
– Сколько же партий в шашки вы с Кнутом сыграли? – спросил он.
– Сотни, – гордо заявил Крипи. – Он мне не противник, хотя думает иначе. Я регулярно даю ему выигрывать, чтобы интерес поддержать. Боюсь, он бросит играть, если я буду выигрывать так часто, как мог бы.
Он направился к двери, но обернулся.
– Но сейчас моя очередь выигрывать. – Старик усмехнулся в усы. – Задам ему первоклассную трёпку.
– Сначала, – сказал Крейг, – скажи ему, что я хочу его видеть.
– Конечно, – ответил Крипи, – и смотри не проговорись ему, что я даю ему выигрывать. Он разозлится.
Крейг пытался уснуть, но не мог. Он был встревожен. Ничего конкретного, ведь, казалось, и поводов для беспокойства не имелось. Маячок, установленный на крупный разлом, показывал, что тот медленно движется – на несколько футов в час или около того – в направлении от центра. Других крупных разломов детекторы не обнаруживали. На данный момент всё, казалось, находилось под контролем. Просто мелочи. Смутные подозрения и догадки – обрывки, не желавшие складываться в общую картину.
Кнут, например. С Кнутом, разумеется, всё было в порядке, но, разговаривая с ним, капитан что-то почувствовал. Тревожное ощущение, и от него волосы вставали дыбом на затылке, а по спине бежали мурашки. И ничего такого, за что можно ухватиться.
Ещё Пейдж. Чёртов дурак, вероятно, попытается тайком выбраться и поймать несколько Свечей, и тогда начнётся сущий ад.
Странно, что вышли из строя оба радиопередатчика Кнута – и в скафандре, и в прыгуне. Их словно выжгло мощным всплеском энергии. Кнут не мог этого объяснить, да и не пытался. Просто пожал плечами. На Меркурии постоянно происходят странные вещи.
Крейг оставил попытки заснуть, сунул ноги в тапочки и пересёк комнату, подойдя к иллюминатору. Движением руки поднял шторку и выглянул наружу.
Свечи катались вокруг. Внезапно одна из них материализовалась в чудовищную бутылку виски, поднялась в воздух, наклонилась – жидкость полилась на землю.
Крейг усмехнулся. Либо старина Крипи оплакивал потерю последней бутылки, либо Растус прокрался к тайнику, чтобы сделать ещё глоток.
В дверь осторожно постучали, и Крейг резко обернулся. Замер, прислушиваясь, словно ожидая нападения. Потом тихо усмехнулся. Точно, шалят нервишки. Пожалуй, выпить не помешает.
Стук повторился, уже настойчивее, но всё ещё с опаской.
– Войдите, – крикнул Крейг.
В комнату бочком протиснулся Старина Крипи.
– Я уж думал, вы спите, – сказал он.
– В чём дело, Крипи? – И Крейг почувствовал, как снова напрягается. Нервы совсем ни к чёрту.
Крипи подался вперёд.
– Кнут, – прошептал он. – Кнут обыграл меня в шашки. Шесть раз подряд! У меня не было ни шанса!
Смех Крейг взорвался в комнате.
– Но ведь я всегда его обыгрывал, – настаивал старик. – Я даже нарочно поддавался время от времени, чтобы ему было интересно со мной играть. А сегодня я настроился разделать его в пух и прах…
Лицо Крипи исказилось, усы затряслись.
– Но это ещё не всё, чёрт побери! Я почуял – что-то изменилось в Кнуте, и…
Крейг шагнул к старику, ухватил за плечо.
– Знаю, – сказал он. – Прекрасно знаю, что ты почувствовал. – Он снова вспомнил, как зашевелились у него самого волосы на голове, когда он разговаривал с Кнутом всего несколько минут назад.
Крипи кивнул; блёклые глаза моргали, кадык ходил ходуном.
Крейг круто развернулся на каблуках, схватил рубашку, сбрасывая пижамную куртку.
– Крипи, – отрывисто бросил он, – спускайся в рубку управления. Возьми оружие и запрись. Сиди там, пока я не вернусь. И никого не впускай!
Он пристально взглянул на старика.
– Всё понял? Никого не впускай! Стреляй, если придётся. Но чтобы никто не прикоснулся к пульту!
Глаза Крипи вылезли из орбит, он судорожно сглотнул.
– Будут неприятности? – дрожащим голосом спросил он.
– Не знаю, – рявкнул Крейг, – но намерен это выяснить.
Внизу, в гараже, Крейг в ярости уставился на свободное место.
Прыгун Пейджа исчез!
Бормоча ругательства, Крейг подошёл к стойке с кислородными баллонами. Замок выглядел целым. Вставил ключ. Крышка откинулась, открыв баллоны – все до единого, аккуратные ряды, всё ещё подсоединённые к зарядным линиям. Крейг замер, почти не веря своим глазам, глядя на баллоны.
Все на месте. Это означало, что Пейдж уехал на прыгуне с недостаточным запасом кислорода. Что он умрёт где-то среди испепеляющих пустошей Меркурия. Что он может сойти с ума, оставить прыгуна и уйти в пустыню – безумный, бредущий неведомо куда, как тот человек, найденный возле станции на Сумеречном поясе.
Крейг отвернулся от баллонов и застыл: мысли вихрем кружились в голове. Искать Пейджа бессмысленно. Проклятый дурак, скорее всего, уже мёртв. Чистой воды самоубийство, вот что это такое. Безумие. И ведь он его предупреждал!
А у него, у Крейга, есть работа. Там, у пространственного разлома, что-то произошло. Ему нужно отбросить мучительные подозрения, не дающие покоя. Он должен кое в чём убедиться. Нет времени разыскивать мёртвого человека, проклятого дурака, покончившего с собой. Он и был-то ненормальным с самого начала. Любой, кто вообразил, что сможет поймать Свечи…
Яростным движением Крейг перекрыл один из кранов магистрали, закрутил вентиль баллона, отсоединил муфту и вынул баллон из стойки. Тяжёлый. Иначе не выдержать давление в двести атмосфер.
Когда он направился к вездеходу, Матильда неторопливо спустилась по пандусу с верхнего этажа и принялась тереться о его ноги. Крейг споткнулся, чуть не упал, чудом удержал равновесие и отругал Матильду с мастерством, отточенным долгой практикой.
– Мя-я-я-у-у, – поддержала разговор Матильда.
На солнечной стороне Меркурия есть что-то ирреальное, некая аномалия, скорее ощутимая, чем видимая.
Здесь Солнце в девять раз больше, чем с Земли, а термометр никогда не показывает меньше шестисот пятидесяти градусов по Фаренгейту. На чудовищной жаре, под испепеляющими излучениями Солнца, люди вынуждены носить скафандры из фотоэлементов, ездить в машинах из фотоэлементов и жить в энергоцентре – практически в огромном фотоэлементе. Потому что электричество утилизировать можно, а тепло и радиацию – зачастую нет.
Здесь скалы и почва рассыпались в пыль под ударами жара и радиации. Здесь горизонт близок – всегда маячит прямо перед тобой, словно бездонный обрыв.
Но не это делает планету столь чуждой. Скорее, дело в странном искажении линий: порой его будто бы видишь, но никогда не уверен до конца. Возможно, источник этого ощущения – сам факт, что масса Солнца делает прямую линию невозможной, создаёт напряжение, искривляющее магнитные поля и возмущающее саму структуру пространства.
Курт Крейг чувствовал эту странность Меркурия, пока мчался по пыльной равнине. Вездеход прыжками пронёсся по небольшому озерцу расплава, разбрызгав его шипящими полотнищами. Свинец – или, может, олова.
Но Крейг едва это заметил. В мозгу пульсировали тысячи ещё не сформулированных вопросов. Глаза, окружённые гусиными лапками морщин, щурились сквозь защитный фильтр, следя за колеёй, оставленной машиной Кнута. Тихо шипел кислородный баллон, булькал смеситель атмосферы. Но в остальном было тихо.
Вой ужаса и отчаяния разорвал тишину. Крейг рывком остановил прыгуна, вскочил с сиденья, рука метнулась к пистолету.
Из-под металлической койки, прикрученной в задней части машины, выбрался Растус; белки глаз сверкали, как мишени.
– Боже ж ты мой! – взревел он. – Где это я?!
– Ты в вездеходе, в шестидесяти милях от Центра, – отрезал Крейг. – А я хочу знать, какого чёрта ты здесь оказался.
Растус сглотнул, поднимаясь на колени.
– Понимаете, босс, дело такое, – залепетал он. – Искал я Матильду. Эта кошка с ума меня сводит. Всё время в холодильник залезает. Ни на секунду её одну не оставить. И вот она опять пропала…
Он с трудом встал на ноги, и в этот миг бутылка выскользнула у него из кармана и разбилась вдребезги о металлическую дверцу. Бледно-янтарная жидкость растеклась по осколкам.
Крейг глянул на останки бутылки:
– Значит, искал Матильду, а?
Растус рухнул на койку, обхватив голову руками.
– Нет смысла врать вам, босс, – признал он. – Никогда не выходит. Выпил я. Чуточку, самую малость. И заснул.
– Ты спрятал бутылку, утащенную у Крипи, в вездеходе, – сухо констатировал Крейг, – и напился до беспамятства.
– Ничего не могу с собой поделать, – простонал Растус. – Старый бес попутал. Не могу удержаться от бутылки. Это всё старина Меркурий виноват. Проклятая планета. Ничто здесь не так, как надо. Солнце вытягивает внутренности из пространства. Играет с вещами, пока они не перестают быть сами собой…
Крейг кивнул, почти с сочувствием. Вот в чём беда. Ничто на Меркурии не остаётся неизменным. Из-за огромной массы Солнца свет искривлялся, пространство деформировалось и вечно грозило сдвинуться, базовые законы требовали поправок. Сила двух магнитов не всегда была одинаковой, притяжение между двумя электрическими зарядами менялось. И что хуже всего – поправка, верная в одну минуту, не действовала в следующую.
– Куда мы теперь, босс?
– Мы едем к пространственному разлому, найденному Кнутом, – сказал Крейг. – И даже не думай, что я поверну назад и отвезу тебя домой. Ты сам в это влип, понял?
Растус часто заморгал, облизал губы:
– Вы сказали – разлом, босс? Я не ослышался? Разлом?
Крейг не ответил. Развернулся в кресле, снова запустил прыгуна.
Растус глядел в один из боковых иллюминаторов.
– За нами Свеча летит, – сообщил он. – Здоровый синий парень. Скачет с нами всё время рядом.
– Ничего удивительного, – отозвался Крейг. – Они часто за нами следуют. Целыми стадами.
– В этот раз только один. – Растус хмыкнул. – Здоровый синий парень.
Крейг взглянул на отметку местоположения разлома. Осталось несколько миль. Почти приехали.
Ничто не указывало на место разлома, хотя приборы засекали и картировали его по мере приближения. Возможно, встав под правильным углом, человек заметит некое мерцание, некую странность – словно смотришь в кривое зеркало. Но в остальном, вероятно, ничто не выдаст его присутствия. Трудно сказать, где он начинается и где заканчивается. Трудно не шагнуть прямо в него, даже с приборами.
Курт вздрогнул, подумав о космонавтах, попадавших в подобные разломы на заре освоения планеты. О бесстрашных космических моряках, рискнувших посадить корабли на Солнечной стороне, отважившихся на короткие вылазки в своих старых скафандрах. Большинство из них погибли под излучениями Солнца, буквально сварившись заживо. Другие ушли по равнине и исчезли. Вошли в разломы и пропали, словно растаяв в воздухе. Хотя, конечно, никакого воздуха, чтобы растаять, здесь не имелось – уже многие миллионы лет.
На этой планете все свободные элементы давным-давно исчезли. Оставшиеся – разве что глубоко под землёй, – намертво заперты в соединениях, откуда их не извлечь в ощутимых количествах. Вот почему жидкий воздух везут аж с самой Венеры.
Следы в пыли и щебне, оставленные машиной Кнута, ясно читались, и Крейг шёл по ним. Прыгун одолел невысокий подъём и нырнул в мелкую впадину. А в центре впадины колыхалось странное смешение света и тьмы – словно глядишь в кривое зеркало.
Пространственный разлом!
Крейг глянул на приборы и поперхнулся. Разлом оказался по-настоящему большим. По-прежнему следуя за колеёй машины Кнута, он медленно спустился в низину, подбираясь всё ближе и ближе к колышущемуся, почти невидимому пятну, отмечавшему разлом.
– Ох ты! – выдохнул Растус, и Крейг понял, что негр стоит рядом: дыхание коснулось шеи.
Здесь машина Кнута остановилась, и здесь Кнут вышел, чтобы поднести приборы поближе; ребристые отпечатки ботинок бороздили пыльную почву. А здесь он вернулся. И снова остановился, и снова пошёл вперёд. А здесь…
Крейг рывком остановил прыгун, в изумлении и ужасе уставившись сквозь защитный фильтр. Затем, с хрипом втягивая воздух, сорвался с сиденья и судорожно полез за скафандром.
Снаружи он приблизился к скорчившейся на земле тёмной фигуре. Медленно подошёл ближе; холодные пальцы сжимали сердце. Остановился возле тела и глянул вниз. Жара и радиация сделали своё дело – сморщили, выжгли, иссушили, – но сомнений не оставалось.
С поверхности на него глядело мёртвое лицо Кнута Андерсона!
Крейг выпрямился и осмотрелся. Свечи плясали на гребнях – кружились и толкались, безмолвные свидетели страшной находки. Одна-единственная синяя Свеча, крупнее прочих, проследовала за машиной в низину и теперь покачивалась взад-вперёд всего в нескольких десятках ярдов.
Кнут сообщил, что творится что-то неладное, – голосом, скрежещущим и истерзанным под всплесками мощного излучения. Или не Кнут? Может, Кнут был уже мёртв, когда пришло то сообщение?
Крейг снова глянул на песок; кровь стучала в висках. Неужели за этим стоят Свечи? А если так, почему не трогают его, хотя сотни их пляшут на гребне?
И если это Кнут – с мёртвыми глазами, глядящими в черноту космоса, – тогда кто другой? Тот, что вернулся?
Свечи, маскируются под людей? Возможно ли? Свечи и впрямь передразнивают – но вряд ли настолько хорошо. В их подражаниях всегда что-то не так – до смешного неправильное.
Теперь он вспомнил взгляд вернувшегося Кнута – ледяной, смертоносный взгляд, какой порой видишь в глазах безжалостных людей. От такого взгляда холодные мурашки бегут по спине.
И Кнут, не ровня Крипи в шашках, но считавший себя равным, потому как Крипи временами ему поддавался, – выиграл шесть партий кряду.
Крейг обернулся к прыгуну, увидел испуганное лицо Растуса, прижатое к защитному фильтру. Свечи всё ещё плясали на холмах, но большой синей среди них уже не было.
Смутное предостережение, гадкое покалывание между лопаток заставило Крейга резко обернуться к разлому. Прямо перед разломом стоял человек, и мгновение Крейг оцепенело смотрел на него, молча, не в силах шевельнуться.
Потому что человек, стоявший перед ним, не далее чем в сорока футах, был Курт Крейг!
Черта за чертой, линия за линией – он сам. Второй Курт Крейг. Словно завернул за угол и встретил себя, идущего обратно.
Недоумение взорвалось в мозгу – ошеломляющее, сбивающее с толку. Крейг шагнул вперёд, но тут же застыл. Потому что к недоумению прибавился страх – острое, как нож, чувство опасности.
Человек поднял руку и поманил, но Крейг остался стоять как вкопанный, напрягая одурманенный рассудок. Это не отражение: будь это отражение, он увидел бы себя в скафандре, а человек стоял без скафандра. И настоящий человек не стоял бы вот так, подставляясь безумству Солнца. Смерть верная и мгновенная.
Сорок футов – и в их пределах, возможно, совсем рядом, простиралась сила разлома, готовая захватить любого, кто переступит невидимую черту. Разлом двигался – несколько футов в час, – и место, где он стоял сейчас, с мёртвым телом Кнута у ног, всего несколько коротких часов назад находилось в зоне его воздействия.
Человек шагнул вперёд, и Крейг отступил, руки легли на рукояти пистолетов. Но, вытащив их наполовину, он замер: человек исчез. Просто исчез. Ни клуба дыма, ни предваряющего мерцания распадающейся материи. Человека просто не стало. А на его месте покачивалась большая синяя Свеча.
Холодный пот выступил на лбу Крейга и потёк по лицу. Он понял, что подошёл очень близко к смерти – возможно, к чему-то худшему, чем смерть. Резко развернувшись, он помчался к прыгуну, рванул дверь, бросился к пульту.
Растус взвыл:
– В чём дело, босс?
– Возвращаемся в Центр! – крикнул Крейг. – Старина Крипи там совсем один! Господи, что с ним случилось – что с ним случится!
– Но, босс, – взвизгнул Растус, – в чём дело-то? Кто там был, на земле?
– Кнут, – бросил Крейг.
– Но мистер Кнут там, в Центре, босс. Я знаю. Я его своими глазами видел.
– Кнута в Центре нет, – отрезал Крейг. – Кнут мёртв, и лежит у разлома. А в Центре – Свеча, притворяющаяся Кнутом!
Крейг гнал как безумный; ледяные когти страха охватывали его.
Дважды он едва не поплатился: один раз, когда прыгун подскочил на глубоком заносе пыли, другой – когда пронёсся по луже расплавленного олова.
– Но Свечи так не могут, нипочём не могут, – бубнил Растус. – У них ничего толком не выходит. Каждый раз пробуют во что-то обратиться и обязательно портачат.
– Откуда ты знаешь? – рявкнул Крейг. – Откуда ты знаешь, что они не смогли бы, если б захотели? А если смогли бы и захотели использовать это против нас, думаешь, дали бы нам увидеть? Все эти годы они изо всех сил усыпляли нашу бдительность. Пытались убедить нас, что они просто шайка добродушных клоунов. Это, мой мальчик, психология высшей пробы.
– Но зачем? – не унимался Растус. – Зачем им это? Мы ж их никогда не трогали.
– Спроси чего полегче, – мрачно отозвался Крейг. – Лучший ответ – мы их не знаем. У них может быть дюжина причин – причин, нам не понятных. Причин, не понятных ни одному человеку, потому как они не укладываются в известное нам.
Крейг стиснул руль и бросил прыгуна вверх по скользкому от пыли склону.
Чёрт возьми, нечто, принявшее облик Кнута, и было Кнутом. Оно знало всё, что знал Кнут, вело себя как Кнут. Его манеры, его голос – и, казалось, оно даже думало, как Кнут.
Что может человек – что может человечество – против такого? Как отличить оригинал от двойника? Как узнать своего?
Нечто, вернувшееся в Центр, обыграло Крипи в шашки. Крипи внушил Кнуту, что они равны в игре, хотя знал, что может обыграть Кнута в любой момент. Но Кнут этого не знал – и тварь, притворявшаяся Кнутом, не знала. Вот она и села, и обыграла Крипи шесть партий кряду, к ужасу и смятению старика.
Это что-то значит или нет?
Крейг застонал и попытался выжать из прыгуна ещё хоть каплю скорости.
– Всё тот синий чертяка, – сказал Растус. – Шастал тут кругами, а потом исчез.
Крейг кивнул:
– Он был в разломе. Видимо, Свечи способны менять свою электронную структуру, чтобы существовать внутри разлома. Они заманили Кнута в разлом, прикинувшись людьми, возбудили любопытство, а когда он ступил в зону действия – атаковали. До нас в скафандре им не добраться, понимаешь: скафандр – это фотоэлемент, а они – энергия, и в такой схватке элемент всегда выигрывает.
Они и со мной такое попробовали. Одному Богу известно, что сделал бы разлом, шагни я в него, но, без сомнения, я стал бы уязвим – в четвёртом измерении или ещё как-то. А это им и нужно.
Взгляд Растуса скользнул к осколкам стекла на полу у койки.
– Эх, сейчас бы глоточек горячительного, – запричитал он. – Чуток стимулятора точно не помешает.
– Ловко они, – сказал Крейг. – Троянский конь в действии. Сначала взяли Кнута, потом попытались ухватить меня, а с двумя засланцами в Центре уже нетрудно добраться до тебя и Крипи.
Он с силой хлопнул ладонью по штурвалу, вымещая злость.
– И ведь вся прелесть в том, что никто бы не узнал. Кислородный корабль пришёл бы с Венеры, и люди на борту ни о чём бы не догадались – они встретили бы точь-в-точь нас. Никто бы не заподозрил. У них оказалось бы время – уйма времени, – чтобы осуществить всё задуманное.
– Как думаешь, босс, чего им надо? – спросил Растус. – Может, взорвать к чертям нашу станцию?
– Не знаю, Растус. Откуда мне знать? Будь они людьми, я ещё мог бы строить догадки – встать на их место и попробовать думать, как они. Но со Свечами такое не прокатит. С ними вообще ничего нельзя сделать, пока не поймёшь, что они такое.
– Зададим им жару, босс?
– Чем? – рявкнул Крейг.
– Дайте мне только бритву! – Растус воодушевился. – А лучше пару, чтоб в каждую руку. С бритвой я страшно опасный человек.
– Тут бритвами не обойтись, – хмыкнул Крейг. – И энергетическими пушками тоже – они ведь сами энергия. Мы можем палить по ним из всего, что у нас есть, а они просто впитают, посмеются над нами и попросят добавки.
Он пустил прыгун в занос, огибая край оврага, и рванул через пустыню.
– Первым делом, – объявил Крейг, – надо найти замаскированного под Кнута. Найти, а потом придумать, что с ним делать.
Но найти Свечу-Кнута оказалось легче сказать, чем сделать. Крейг, Крипи и Растус, облачённые в скафандры, стояли на кухне в Центре.
– Чёрт побери, – буркнул Крипи, – он же где-то здесь. Наверняка отыскал какой тайник, а мы проглядели.
Крейг покачал головой.
– Ничего мы не проглядели, Крипи. Мы обыскали всё от носа до кормы. Не осталось щели, куда можно забиться.
– Может, – предположил Крипи, – он смекнул, что игра окончена, и дал дёру. Выскользнул через шлюз, пока я караулил в рубке управления.
– Может быть, – согласился Крейг. – Я уже думал об этом. Вот рацию он разбил – это точно. Боялся, что вызовем подмогу, выходит, какой-то план у него был. И прямо сейчас он, возможно, этот план осуществляет.
Центр затих, наполненный теми крошечными звуками, что подчёркивают и углубляют тишину. Слабое пощёлкивание машин этажом ниже, шипение и отдалённое бульканье атмосферного смесителя, похрюкивание водяного синтезатора.
– Ах ты ж, я так и знал, что не мог он, – фыркнул Крипи. – Знал, что Кнут не мог обыграть меня в шашки по-честному…
Из холодильника донёсся отчаянный звук.
– Мя-у! Мя-у-у-у! – завывало там.
Растус метнулся к дверце холодильника, ухватив на бегу метлу.
– Опять эта кошка, Матильда! – заорал он. – Вечно туда пробирается! Чуть отвернёшься – и она уже там.
Он замахнулся метлой на дверцу:
– Ну погоди! Задам тебе метлой. Отбивную из тебя…
Но Крейг прыгнул вперёд и отдёрнул руку негра от ручки дверцы.
– Стой! – крикнул он.
Матильда жалобно взвыла.
– Но, босс, там Матильда…
– Может, это и не Матильда вовсе, – мрачно произнёс Крейг.
Из дверного проёма, ведущего в коридор, донеслось низкое утробное урчание. Все трое резко обернулись. На пороге стояла Матильда – тёрлась выгнутой спиной о косяк, пышный хвост ходил ходуном. А из холодильника рвался вопль дикой кошачьей ярости.
Глаза у Растуса полезли на лоб, метла с грохотом упала на пол.
– Но, босс, – взвизгнул он, – Матильда-то всего одна!
– Конечно, одна, – отрезал Крейг. – Одна из них – она самая и есть. Другая – Кнут. Или нечто, что было Кнутом.
Резко, пронзительно зазвенел сигнал шлюза. Крейг быстро шагнул к иллюминатору, откинул заслонку.
– Это Пейдж! – крикнул он. – Пейдж вернулся!
Он отвернулся от иллюминатора; лицо исказилось от недоверия. Пейдж уехал пять часов назад – без кислорода. И вот он, вернулся. Ни один человек не проживёт без кислорода больше четырёх часов.
Взгляд Крейга стал жёстким, меж бровей залегли складки.
– Крипи, – вдруг сказал он, – открой внутренний шлюз. А ты, Растус, подбери кошку. И смотри не упусти.
От ужаса глаза Растуса округлились и он попятился.
– Подбери её, – резко приказал Крейг. – И держи крепко.
– Но, босс, она же…
– Я сказал, подбери!
Крипи уже шаркал вниз по пандусу к шлюзу. Растус медленно двинулся вперёд, неуклюже нагнулся и подхватил Матильду.
Матильда громко замурлыкала, деликатно трогая лапками пальцы скафандра.
Пейдж выбрался из прыгуна и зашагал через гараж к Крейгу; каблуки звонко цокали по полу.
Крейг яростно глядел на него из-за забрала скафандра.
– Вы нарушили мой приказ, – бросил он. – Выехали и наловили Свечей.
– Пара пустяков, капитан Крейг, – ответил Пейдж. – Ручные, как котята. Из них выйдут чудесные циркачи.
Он резко свистнул, и из открытой двери прыгуна выкатились три Свечи: красная, зелёная, жёлтая. Выстроившись в ряд, они застыли прямо у прыгуна, покачиваясь взад-вперёд.
Крейг оценивающе взглянул на них.
– Милые чертенята, – добродушно заметил Пейдж.
– И числом как раз требуемым, – подхватил Крейг.
Пейдж вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
– Да, я тоже так считаю. Я, разумеется, выучу их паре трюков, но, полагаю, публика всё к чертям разнесёт, стоит им выйти на арену.
Крейг подошёл к стойке с кислородными баллонами и откинул крышку.
– Вот только одного я не понимаю, – протянул он. – Я вас предупредил, что к этой стойке не добраться. И предупредил, что без кислорода вы умрёте. И тем не менее вы здесь.
Пейдж рассмеялся:
– Я припрятал немного кислорода, капитан. Подготовился, так сказать.
Крейг вынул один из баллонов, поднял на руки.
– Ты врёшь, Пейдж, – спокойно сказал он. – Никакого другого кислорода у тебя не было. Он тебе и не требовался. Человек, выехавший без кислорода, умер бы – умер страшной смертью. А ты нет – потому что ты не человек!
Пейдж проворно отступил, но Крейг предостерегающе вскрикнул. Пейдж замер, будто примёрз к полу, глядя на кислородный баллон. Палец Крейга прижал клапан.
– Одно движение, – мрачно предупредил он, – и я пущу его в ход. Ты ведь знаешь, что это. Жидкий кислород под давлением в двести атмосфер. Холоднее ледяных петель космоса.
Крейг свирепо оскалился:
– Добрая доза здорово нарушит твой обмен веществ, верно? Вы и так едва поддерживаете существование здесь, под куполом. Слишком долго вы, Свечи, жили на поверхности. Вам нужно изрядно энергии, а здесь её немного. Нам приходится экранироваться от неё, иначе мы погибнем. А в жидком кислороде энергии и вовсе кот наплакал. Вы вполне справлялись в родной среде, верно; даже изрядно раздвинули её границы, но всему есть предел.
– Ты запел бы иначе, – с горечью заявил Пейдж, – если бы не скафандры.
– Они слегка спутали карты, да? – отозвался Крейг. – Мы в них, потому что выслеживали твоего дружка. Думаю, он сейчас в холодильнике.
– Моего дружка – в холодильнике?
– Того, что вернулся в облике Кнута, – пояснил Крейг, – и превратился в Матильду, едва понял, что мы за ним охотимся. Но перестарался. Он стал скорее Матильдой, чем Свечой. Вот и забрался в холодильник. И ему это не понравилось.
Плечи Пейджа поникли. На мгновение черты лица словно поплыли, но тут же вновь стали чёткими.
– Вы всегда переигрываете, – пояснил Крейг. – Прямо сейчас ты скорее Пейдж, чем Свеча, скорее человек, чем сгусток энергии.
– Не стоило нам и пробовать, – кивнул Пейдж. – Надо было дождаться, пока на твоём месте окажется кто-то другой. Ты слишком откровенен в своём мнении о нас. У тебя не было насмешливого презрения, как у многих остальных. Я говорил, что надо подождать, но человек по имени Пейдж угодил в пространственный разлом…
Крейг кивнул:
– Понимаю. Такой случай нельзя упустить. Обычно до нас довольно трудно добраться. Против фотоэлементов не попрёшь. Но вам стоило бы придумывать более убедительные истории. Байка про ловлю Свечей…
– Так Пейдж за этим и прилетел, – возразил псевдо-Пейдж. – Разумеется, у него ничего бы не вышло. Но, в конце концов, получилось бы поэтично.
– Ловко бы у вас вышло, – негромко сказал Крейг. – Ловчее, чем вы сами думали. Протащили сюда своих приятелей, прикинулись, будто поймали их, ждали, пока мы потеряем бдительность.
– Слушайте, – произнёс Пейдж, – мы понимаем, когда проиграли. Что вы собираетесь делать?
– Выпустим типа из холодильника, – сказал Крейг. – Потом откроем шлюзы, и можете проваливать.
– А если не захотим?
– Тогда пустим в ход жидкий кислород, – хмыкнул Крейг. – У нас наверху целые чаны этой радости. Перекроем это помещение и устроим здесь ад кромешный. Вам не выжить. Умрёте от голода – энергетического голода.
С кухни донёсся жуткий грохот – словно моток колючей проволоки галопом скакал по жестяной крыше. А сверху накладывались вопли и завывания Растуса.
Крипи, стоявший у шлюза, шагнул было вперёд, но Крейг, не отрывая глаз от Пейджа, махнул, чтобы старик оставался на месте.
Вниз по пандусу с кухни выкатился клубок меха, а следом за ним – Растус, с воодушевлением молотивший метлой. Клубок разделился, обернувшись двумя одинаковыми кошками – хвосты впятеро толще обычного, шерсть дыбом, глаза пылают зелёной яростью.
– Босс, мне просто надоело держать Матильду… – пропыхтел Растус.
– Знаю, – сказал Крейг. – И ты зашвырнул её в холодильник к другой кошке.
– Точно так, – признался Растус, – и ад разверзся предо мною.
– Ладно, – оборвал Крейг. – Теперь, Пейдж, если скажешь нам, какая из этой парочки твоя…
Пейдж резко произнёс что-то, и одна из кошек поплыла, теряя очертания. Контуры размылись, и она превратилась в Свечу – крошечную бледно-розовую Свечу.
Матильда издала душераздирающий вопль и удрала.
– Пейдж, – сказал Крейг, – мы никогда не хотели вражды. Если вы согласны, мы хотели бы стать вашими друзьями. Неужели нет иного выхода?
Пейдж покачал головой:
– Нет, капитан. Мы с вами – на разных полюсах. Мы с тобой говорили здесь, но говорили как человек с человеком, а не как человек и представитель моей расы. Слишком велики различия, слишком далеки умы.
Он запнулся, почти заикаясь:
– Ты хороший парень, Крейг. Из тебя вышла бы отличная Свеча.
– Крипи, – приказал Крейг, – открывай шлюз.
Пейдж повернулся, чтобы уйти, но Крейг окликнул его:
– Ещё одно. Личная просьба. Не мог бы ты сказать, в чём всё-таки суть?
– Трудно объяснить, – ответил Пейдж. – Видишь ли, друг мой, всё дело в культуре. Слово не совсем точное, но ближайшее, какое я могу подобрать на твоём языке. До того как вы появились, у нас была культура, образ жизни, образ мышления – всецело наш собственный. Мы развивались не так, как вы; мы миновали грубую, примитивную цивилизацию, что вы сейчас проходите. Мы начали с точки, какой вы не достигнете ещё миллион лет. У нас была цель, идеал, место, куда мы стремились. И мы продвигались вперёд. Я не могу этого объяснить – просто… для этого нет слов. А потом явились вы…
– Кажется, понимаю, – кивнул Крейг. – Мы – разрушительное влияние. Мы опрокинули вашу культуру, ваш образ мысли. Наши мысли вторгаются в ваши, и вы видите, как ваша цивилизация превращается в труппу мимов, впитывающих чуждые идеи, чуждые обычаи.
Он пристально смотрел на Пейджа:
– Но неужели нет способа? Чёрт возьми, обязательно нам из-за этого воевать?
Но уже произнося эти слова, он понял, что способа нет. Длинный свиток земной истории хранил память о сотнях подобных войн – войн из-за веры, из-за религиозной трактовки, из-за идеологий, из-за культур. А ведь сражавшиеся в этих войнах были представителями одной расы – не двух рас, разделённых разным происхождением, разным обменом веществ, разным складом ума.
– Нет, – сказал он, – способа нет. Когда-нибудь, возможно, мы уйдём. Когда-нибудь мы найдём другой, более дешёвый источник энергии, и вас оставят в покое. До того дня… – Он не договорил.
Пейдж отвернулся, направился к шлюзу; за ним следовали три большие Свечи и маленькая розовая.
Сгрудившись у иллюминатора, трое землян смотрели, как Свечи выходят из шлюза. Пейдж всё ещё имел облик человека, но по мере того, как он удалялся, фигура оплывала книзу, пока он не превратился в шар.
Крипи хихикнул у локтя Крейга:
– Чёрт меня побери, – воскликнул он, – а парень был фиолетовый!
Крейг сидел за столом и писал отчёт Совету по солнечной энергетике; перо быстро бежало по бумаге:
Он остановился и отложил перо.
С кухни внизу доносилось слабое позвякивание кастрюль и сковородок: Растус колдовал над обедом. Немелодичные вопли, вклиниваясь между лязгом утвари, взлетали вверх по пандусу:
Корзина для бумаг в углу слегка шевельнулась, и оттуда, поджав хвост, выскользнула Матильда. Смерив Крейга презрительным взглядом, она прошествовала к двери и вниз по пандусу.
Крипи настраивал скрипку, но как-то вполсилы. Крипи тяжело переживал смерть Кнута. Несмотря на все шашечные битвы, они были добрыми друзьями.
Крейг прикинул, что предстоит сделать. Нужно выехать, забрать тело Кнута, отправить на Землю для погребения. Но сперва – спать. Господи, как ему нужен сон!
Он снова взял перо и продолжил писать:
Он перечитал отчёт и отложил его.
«Им такое не понравится, – подумал Крейг. – Особенно последний абзац. Но правде надо смотреть в глаза».
Голос Растуса взвился пронзительным криком:
– А ну, Матильда! Пошла вон отсюда! Стоит отвернуться – ты уже в холодильнике…
Метла со свистом опустилась – шмяк!
Из рубки управления не доносилось ни звука. Видимо, Крипи убрал скрипку. Наверное, не лежала душа к игре.
Крейг долго сидел за столом в раздумьях. Потом встал и подошёл к иллюминатору.
Снаружи, на суровых равнинах Меркурия, Свечи разбились на двойки и теперь, пара за парой, огромными игральными кубиками перекатывались в пыли. Насколько хватало глаз, равнину заполняли скачущие кости.
И при броске каждой пары выпадали семёрки!
Римская свеча — это многозарядный пиротехнический фейерверк в виде длинной картонной трубки, внутри которой последовательно уложены заряды. При поджигании фитиля свеча начинает гореть сверху вниз, по очереди выпуская серию ярких вспышек, искр или летящих в небо «звездок» с небольшим интервалом.