Книга «Авдотья Никитична и последнее дело следователя» автора Айрин Валери относится к жанрам мистика, ужасы и магический детектив. Главной героиней является деревенская ведьма Авдотья Никитична, которая живёт в небольшой деревне Дымкино. Её верный спутник — кот Василий, обладающий необычными способностями. Вместе с ними в историю вовлечён молодой некромант Вадим Егоров, бывший следователь, который недавно начал изучать магические знания.
Сюжет начинается с того, что в деревне происходят загадочные события: люди бесследно исчезают, а затем находят их тела, замёрзшие насмерть. Местные жители охвачены страхом и суевериями, они связывают эти происшествия с древними преданиями и мистическими силами. Вадим, прибыв в Дымкино для расследования, сталкивается с тем, что логика и обычные методы расследования не дают результатов. Он вынужден обратиться за помощью к Авдотьe Никитичне, которая имеет опыт работы с тайными и сверхъестественными явлениями.
Основная часть сюжета разворачивается вокруг попыток распутать причину этих смертей и исчезновений. Авдотья, Василий и Вадим объединяют усилия для поиска разгадки. Вадиму тяжело привыкнуть к мистической стороне происходящего, ведь он привык опираться на факты и логику. Тем не менее, он вовлечён в происходящее и постепенно начинает принимать то, что выходит за пределы обычного понимания.
Во время расследования герои сталкиваются с различными опасностями и испытаниями, связанными с неизвестными магическими силами и тайнами деревни. Авдотья ведёт Вадима, обучая его и помогая справиться с возникающими трудностями. Среди проблем, с которыми им приходится столкнуться, — важность сохранения равновесия между человеческим и мистическим миром, необходимость защищать деревню от новых угроз и разгадывать тайны, связанные с местными легендами.
Параллельно с главной линией развивается внутренняя борьба Вадима. Он пытается совладать с новыми знаниями и страхами, а также найти своё место в этом мире. Авдотья, в свою очередь, показывает решимость и опыт, выстраивая отношения с молодым некромантом и помогая ему преодолеть сомнения.
Финальный акцент повествования сделан на попытках выяснить истину за происходящими леденящими событиями и на выборе, который предстоит сделать героям. Их действия влияют как на собственные судьбы, так и на безопасность всей деревни. В книге рассматривается тема борьбы с необъяснимым и взаимопомощи в сложных ситуациях.
Среди утренней тишины раздался звук бьющегося стекла. Бабка Авдотья открыла глаза и ахнула: — Ух, шо я тобя, парази́т такой! — прикрикнула она на чёрного пушистого кота по кличке Василий. Такое имя ему досталось в честь прежнего кота, как и восьми другим до него. Однако у этого кота, в отличие от других, были необыкновенные глаза василькового цвета. Когда Евдокия была в особенно хорошем настроении, кот был Василек. Вставая с кровати, бабка взяла с тумбочки бежевый гребень с узором в виде цветов и зачесала им волосы. Взгляд бабушки упал на разбитую, горячо любимую кружку, которую еще той зимой подарили ей внуки. — Ох, паразит! — приговаривала бабка, беря со спинки стула полотенце. Вася, словно не зная о случившемся, горделиво сидел, уставившись в одну точку, явно собираясь переместиться в более удобное положение. Как над головой свистнуло полотенце. Кот настолько быстро ретировался в сени, что бабушка успела заметить только исчезающие в дверном проеме задние лапки. Вслед коту пронеслась куча проклятий: «Гад проклятущий, бесово отродье…!» Аккуратно собрав осколки, Авдотья поставила самовар и глянула в окно. На улице покрапывал дождь. Стояла середина осени. Пожелтевшие листья еще цеплялись за ветви, соседствуя с островками зелени и высохшей коричневой листвой. А где-то уже обнажались голые ветки. Бабка налила себе чай. Она извлекла из сахарницы кусок рафинада, аккуратно окунула его в горячий настой, а затем, причмокивая, отправила сладкое прямо в рот. Взгляд её застыл в окне, унося мысли куда-то далеко. Из тяжелых раздумий ее вырвал стук во входную дверь. Бабка держала двери открытыми, однако на ночь плотно запирала и с утра не успела открыть. — Ну и хто эты сюды припёрси. Кому чаго надо сранья-то?! — начала заводиться бабка, натягивая теплый халат. — Авдотья открывай! — доносился голос старосты деревни Потапыча. — Ну чаво, чаво надобно? — бабка открыла дверь, на пороге стоял Потапыч, невысокий мужичок с приветливым лицом. Глаза большие, слегка выпученные, а недостаток зубов придавал речи особую шепелявую мелодичность. «Будто на праздник вырядился», — подумала Авдотья. Староста был одет в теплой шапке с козырьком, куртке, свитере и брюках. Одежда была чистой и хорошо выглаженной. Чуть позади стоял молодой и по бабкиным меркам худенький парнишка высокого роста. Парень был симпатичный: в кожаной куртке на распашку, виднелась голубая рубашка и галстук темно-синего цвета, на ногах были умызганые черные туфли и такие же запачканные деревенской дорожной грязью черные джинсы. «Какой милявинький», — подумалось бабки. — Ну, чаго надо? И хто это с табой? — нарочита хмуро спросила она. Приветливой Евдокия не была, мало ли чё кому надо. — Авдотья — начал Потапыч. — У нас тут следователь из города приехал. — Вадим Егоров, старший следователь — представился парень. — Ну а я при чем тут? — ухмыльнулась бабка. — Следователь из города. Ему остановиться где-то надобно. А ты у нас всех внуков да детей проводила. Может, приютишь на время, а? Ты прости, что без предупреждения, сами не ждали так скоро. — слегка извиняясь, шепелявил Потапыч.
После того, как Вадим получил задание отправиться в деревню Дымкино для расследования серии таинственных самоубийств. Путь Егорову предстоял ранний, недолгий, но и не легкий. Четвёртый день лил дождь, дорогу порядком размыло. — Тю, елки-маталки! — ругнулся водитель, после продолжительных попыток выехать из глинистой породы, окутавшей колесо практически полностью, отчего машина накренилась. — Застряли, елки-маталки! Ну, пошли, посмотрим, что мы можем сделать-то, елки-маталки! — водитель вышел и под нос еще себе что-то бурчал. Егоров разобрал только елки-маталки. — Раз, два взяли! Раз, два взяли! — попытки никак не увенчались успехом. Машина села, и вытянуть ее мог только толкач. Водитель закурил, а Егоров звонил старосте деревни. У него-то явно машина должна была быть приспособлена для таких дорог, человек — то бывалый в этих местах. — Ладно, пойду до ветру схожу, елки — маталки. — буркнул водитель. И скрылся в зарослях леса. Дорога протянулась вдоль раскинувшихся по обеим сторонам еловых лесов. Утренний туман ещё цеплялся за землю. Воздух был свеж, и его холод проникал до самых костей. Внезапно Егоров заметил, что туман начал густеть и обступать его со всех сторон. В этой молочной пелене раздался жуткий клацающий звук: «Клац-клац-клац». Он приближался, становясь всё отчетливее: «Клац-клац-клац-клац». Егоров замер, пытаясь понять, что происходит, когда звук раздался почти у самого уха. «Клац!» — прозвучало впритык. Он резко обернулся, но там, где мгновение назад ощущалось присутствие, теперь была лишь пустота, заволоченная туманом. — Ну, пошли в машину, чего тут стоять, мерзнуть? — с этими словами на плечо Вадима упала тяжёлая рука. Егоров обернулся. Улыбающийся водитель смотрел на него. Вадим повернулся обратно, но густого тумана, окутывавшего всё вокруг, уже не было. «Что за чертовщина?» — промелькнуло в голове следователя. В полном недоумении он последовал за водителем и уселся в машину. — Ну, сколько нам ждать старосту? — вполне веселым и добрым голосом спросил водитель. Эта неожиданная перемена настроения ошарашила Егорова. В этот самый момент следователь почувствовал, как ослаб ремешок кобуры. Инстинктивно он крепче сжал её, а боковым зрением уловил, что рядом с ним сидит не водитель. Это был явно даже не человек. Его зрачки в горизонтальном положении смотрели прямо, не моргая, на Егорова. «Клац» стукнули зубы, и чудовище медленно раскрыло пасть, обнажив острые, как лезвия зубы, и большие звериные клыки. «Клац… стукнули зубы. На морде нечестии застыла гримаса ненависти и недоумения. «Клац» вурдалак качал головой, скалился и шипел: «Ииишь ты! Ииишь ты!». Егоров вытащил пистолет. Вурдалак оскалился и резко выскочил из машины. По-звериному в два прыжка скрылся в лесу. Вадим замер с пистолетом в руках. Он громко дышал, словно пробежал марафон, и никак не мог осознать увиденное. Из кошмара его выдернул голос приближающегося водителя, который эмоционально разговаривал сам с собой: — Да ятить, елки-маталки… я ее елки-маталки… а она елки-маталки… Вадим дернулся. Сердце бешено стучало в груди, испарена катилась по лбу. Он смотрел на водителя дикими глазами. — Эй, следователь, кажись, подмога едет, елки- маталки...
Вадим подумал, что Авдотью Никитичну нельзя было назвать «бабушкой-божий одуванчик». В женщине чувствовался суровый характер, но доброе лицо смягчало это впечатление. На вид ей было не больше восьмидесяти лет. На лице виднелись глубокие борозды морщин, на удивление нисколько не портивших Авдотью, а наоборот, добавляя сказочности и мудрости. Бабушка не была худой, скорее женщиной в теле. Маленькие бледно-голубые глаза смотрели с живым интересом, короткие светлые волосы обрамляли курносый носик. Она была невысокого роста. Скорее всего, в молодости Евдокия была очаровательной девушкой. Которая вполне имела популярность у мужского пола. Авдотья проводила гостя в избу, достала из шкафа свежее постельное белье и вручила Вадиму. Взгляд следователя отметил, что изба была светлая и чистая. Это было одно просторное помещение, освещенное четырьмя окнами, расположенными по периметру. Мебель была расставлена так же равномерно: в одном углу стояла большая кровать, заправленная на старый манер плюшевым желтым покрывалом, сверху стояли подушки стопкой. Рядом — желтое трюмо с зеркалом. По центру — большой круглый стол с блестящим самоваром. В другом углу стоял телевизор, на тумбочке — сервант с посудой и диван. Дом обогревали две печи: «Русская» — массивное сооружение рядом с выходом, и черная «Галанка» которая служила перегородкой между жилой комнатой и кухней. Кухонька, хоть и маленькая, была функциональна, с окном, выходящим в сени, где виднелась входная дверь. Здесь стояли стол, холодильник и газовая двухкамерная плита. Неподалеку располагался и умывальник. В целом это был очень милый домик, наполненный приятной, умиротворяющей атмосферой. Для урбаниста Вадима всё это было экзотикой. Он отметил, что на душе у него воцарился покой, которого он не ощущал уже очень давно. — Пошли, мялок, покажу, где спать будешь, — сказала Авдотья. Она провела парня на веранду, где стояли: огромная кровать, стол и кресло. Также вытянутое по периметру длинное окно, завешанное вязаными крючком шторами. — Мои внуки, когда приезжают летом, тут, любят спать, — пояснила она. — Сейчас, конечно, прохладно, но… — Евдокия извлекла из угла обогреватель. — Спи с этим, чтобы не простыть, мялок. Внезапно двери сеней дернулись, и в них ворвалась еще одна старушка. — Авдотья, к тебе, говорят, следователя поселили! — с отдышкой произнесла она. Её голос звучал встревоженно. — Я от старосты бягу! У нас еще один висяльник-то! Рязановых парень вчерася ночью повесился! Старушка, сначала не заметила Егорова, лишь потом, когда её взгляд упал на Вадима, сменила тон: — Ой, батюшки! — запечатала та. — Что творится-то в нашем Дымкино! Что творится-то! Нечисть да погань поганая ходють, людям жить спокойно не дають! Парней наших губять! Бабушка была маленькая, похожая на мышку. На ней был темно-синий платок, серенькое платьице, синий свитер, шерстяные носки и шлепки. — Надобно нам экстрасенсов вызывать. У деревню-то! — старушка злобилась и махала кулачком. — Там Лад Черноватый у шо, он эту погань вмиг приструнит, сам с чертями водится и нас от этой нечисти избавить! Затем она прослезилась и вытерла глаза завязкой платка. — Степанида! Сказала, что должно? — отрезала Авдотья. — Чаго отсебятину нести-то? Иди, иди отседва! И не бзди тут ерунду всякую! — А вы ко мне заходите, — елейным голосом игнорируя Авдотью, заговорила Степанида обращаясь к следователю. — Я и пирогами, и блинами вас угощу, и усё, что знаю, вам поведаю. Мой дом — вот тут, рядом, по соседству. Бабуля указала в сторону двери. — От этой зимой снега не допросишься, а ни то, что пирога! — кивнула та на соседку. Степанида, напоследок замахнувшись на Авдотью приподняв подбородок злобно проговорила: — У жаба старая! — и скрылась за дверью. Евдокия плюнула ей вслед.
— Ну, узнал чаво ли нет? — сердито вопрошала Авдотья, сверля кота пристальным взглядом. — Нечистью тянет на всю деревню, — ответил кот и принялся лизать переднюю лапку, словно это было самое обыденное дело. — Ой, иди ты, бесово отродье! Я и без тебя ендо чую. — отмахнулась рукой бабка. Кот поднял голову и посмотрел на неё с неожиданной, пугающей серьёзностью. — А то, что и следователь наш меченый, тоже чуешь? За версту от него несет, — фыркнул кот. — Повезет если до утра доживет, — в его голосе прозвучала стальная нотка. — Или то, что не в срок висельники ушли… Во всех домах, где они покоятся. Тоже чуешь, бабка? Кот прекратил лизать лапу, его глаза пристально уставились на Авдотью. В воздухе повисла тишина. — Знать, сегодня ночью посидеть с покойничком Рязановым, да из первых уст узнать, как почил милый, — задумчиво произнесла Авдотья. Кот кивнул.
День Егорова пронесся быстротечно: осмотр места происшествия, сохранение следов, привлечение понятых. В качестве понятых: староста, помощник старосты (его сын, не похожий на отца парень, черноволосый и черноглазый, высокий, крупный, прямо как из мультика про бычка — вспомнил Вадим «Папаня») и третья понятая — Степанида Ильинична, соседка Авдотьи. От нее следователь узнал, что с этого лета серия смертей молодых парней пронеслась по деревне, и все как один повесились. Всем убитым не было и тридцати лет. Общее число самоубийц насчитывало четырех человек. И правда, самоубийства носили весьма загадочный характер. Ребята друг друга знали, но друзьями не были: кто-то был женат, кто-то холост, у кого-то были дети, у кого-то нет, кто-то жил в деревне, а кто-то приезжал из города навестить родителей. В общем, жили пареньки свою спокойную обыденную жизнь, как вдруг, не пойми по какой причине стали вешаться. Ни записок, ни разговоров о самоубийстве не было. — А вы, Степанида Ильинична, больше ничего странного по деревне не замечали? — спросил Егоров, явно вспоминая случай на дороге. — Может, нападения какие были? Может, жаловался кто? Бабка призадумалась. — Ой, милок, у нас тут столько всякого… Разве тут упомнишь! Ты вот с этой «гадиной» Авдотьей поживаешь, у нее поинтересуйся. Она у нас из старожил, усё знает и усё ведает. — бабка наклонилась и произнесла шепотом. — Она у нас и кровь заговорит, и корову кому надо на ноги поставит. Одним словом, ведьма старая. Прости, Господи! — Ильинична перекрестилась. — Но к ней свой подход нужен. Купи колбаски хорошей, она енто страсть как любить. Конфеток купи да печенья. Старуха это уважает. Да попроси, пусть на картах погадает. А там уж и выведаешь, чего тебе надобно. Понял? — бабка с прищуром смотрела на Вадима. — Понял, — так же утвердительно ответила Степанида на свой же вопрос, уходя. Егоров думал, что он дурак, когда шел в магазин. Он думал, что он дурак, когда покупал всё, что сказала Степанида по списку. Он думал о том, что он дурак и что ему ужасно будет стыдно просить у Авдотьи погадать за презент. Да и где это видано, чтобы следователь по гадалкам ходил… От своих мыслей Егоров стал пунцовым. Выйдя из магазина, он обнаружил, что уже совсем стемнело. Деревня фонарями похвастаться не могла, и следователь понял, что слегка заблудился и не знает, как ему дойти до дома Авдотьи. На помощь пришел староста, который по пути с Вадимом зашел в магазин. — До Авдотьи дорога ведет прямиком через поле, — добродушно повествовал староста. — По прямой пройдешь и там дом увидишь. Так быстрее всего будет. И хотя Егорову было жутковато идти одному в потемках, в безлюдном пространстве, делать было нечего. Ведь обходить поле и пол деревни Вадим не хотел еще больше. Попрощавшись со старостой, Вадим отправился в путь.
Сельская дорога разделяла два безмолвных черных поля. Лунный свет, бледный и призрачный, лишь отчерчивал зловещие контуры. Слабый луч фонарика Вадима слегка разбавлял мрак. Вадим признавался себе, что никогда не испытывал подобной всепоглощающей жути. Пройдя, казалось, целую вечность, он не мог отделаться от ощущения, что идет не один. Каждый шорох, каждый вздох ветра казался шагами позади — невидимым преследователем, идущим по пятам. Холодок, начавшийся на спине, перерос в ледяные оковы, сковывающие каждое его движение. Следователь вспоминал событие, которое случилось не так давно с ним на дороге, и шел, проклиная и себя, и старосту за то, что выбрал этот путь. Шаги, которые он упорно игнорировал, теперь казались отчетливыми, неотступно следующими за ним. Нарастающее давление невидимого присутствия стало невыносимым. Вадим, не в силах больше терпеть это чудовищное давление, развернулся и пошел спиной вперед. Это дало лишь мимолетное иллюзорное спокойствие. Дорога была прямая, и Вадим знал, что впереди никаких помех не будет. — Ну и что, это ты, мялок? Напился до чертиков, что ли? — неожиданно резко, словно вынырнув из темноты, послышался старческий голос. Вадим вздрогнул и обернулся. Перед ним в лунном свете стояла Авдотья. Под её ногами путался кот. Его силуэт мелькал в полумраке. — Авдотья Никитична, а вы чего тут… — начал было Вадим, но та перебила его. — Чаго, чаго? За той пошла. Думала, заплутал молодчик. Мне на ночь уходить надо, я покойника у Рязановых провожать буду. Так что давай шустрей, пойдем, доведу до дому, — она призывно махнула рукой и развернулась. Кот, не отставая, последовал за ней. Вторую половину поля Вадим шел уже с Авдотьей. Ее присутствие, словно некий амулет, действительно облегчило душу парня, отогнав часть всепоглощающего страха. Однако то самое, липкое ощущение, что за ним кто-то следует, невидимый и неумолимый, оставалось тихо сверля его спину. Вдруг до слуха Вадима донесся голос старосты: — Оу, следователь, погоди! Егоров от удивления инстинктивно хотел было обернуться, но прежде чем он успел это сделать, обратил внимание на кота. Тот издал низкое утробное шипение, от которого кровь застывала в жилах. В тот же миг рука Авдотьи, крепкая, словно корень старого дерева, вцепилась в его руку, сжимая с такой силой, что Вадим почувствовал, как хрустнули пальцы. Тихо, сквозь стиснутые зубы прозвучал её шепот: — Башкой не верти! Ступай, как шел! Ее лицо, освещенное призрачным лунным светом, было таким серьезным и таким пугающим, что Вадим невольно поддался указу бабки. — Эй, Вадимка, стой! Погоди! — доносился сзади уже отдаленный, но всё ещё настойчивый голос старосты, задыхающийся от бега. — Ты в магазине забыл кое-что! Я за тобой бегу! И догнать не могу! Вадимка, остановись! Обернись хоть раз! Слышишь?! Внимания следователя коснулся тот момент, что староста никогда не формально не называл Вадима. Это насторожило парня. Кот скалился, шипел — его тело было изогнуто в неестественной дуге. Бабка шла и приговаривала: «Ступай как ступаешь, не вертись». Возможно, не столкнись на дороге Егоров с нечистью, да не чувствуй сам ужасающий холод страха, он бы повернулся к старосте. Однако всё его естество вопило: это ни староста, ни он! Пройдя какое-то расстояние, староста должен был их догнать. Однако издалека, уже почти затихший, снова послышался его голос: — Следователь, ну ты чего? Авдотья, погоди, хоть ты постой… Голос старосты звучал расстроенно, а затем оборвался. — Что происходит? — шептал Егоров. Сердце его колотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь пробиться сквозь ледяной страх. — Объясните мне… Но на этом моменте его оборвал голос Степаниды: — Ох, старая ведьма! А ну стой! Подожди подругу! Следователь, ну остановись. Погодите бабулю! Пожалейте старую! Авдотья шла молча. Её спина была прямой. Лицо серьезное. Всем своим видом она давала понять: поворачиваться нельзя. Ни в коем случае. Кот, её верный спутник, неистово шипел, извиваясь и крючась у её ног. И вдруг резкий, словно удар хлыста, прямо над самым ухом Вадима раздалось: — Ох, растудыть, еле догнала вас… — ухнула Ильинична. Это было настолько внезапно, настолько близко, что Вадим инстинктивно дернулся, намереваясь резко повернуть голову. Но в тот же миг острые, словно иглы, когти кота вонзились ему в ногу. Вскрик вырвался сам собой. — Не верти своей башкой, дурень! — злобно рявкнула Никитична. Её голос был полон ярости. — Сдохнешь в поле! Она припечатала это с такой силой, что Вадим почувствовал, как позвоночник его пронзает ледяной озноб. — Ишшш ты… — прозвенело прямо у Вадима в ухе, и кровь в его жилах превратилась в лед. — Ну, погоди у меня, сука… — злобно зашипел голос сына старосты чуть поодаль. — Ишшш ты, — продолжил голос Степаниды, теперь звучавший как будто с разных сторон одновременно. — Разорву… — закончил голос старосты. Но этот звук был далек от человеческого: он был искажен, наполнен чем-то древним и голодным. Раздались все звуки разом, в диком неистовом смехе со всех сторон одновременно и сплелись в один невыносимый, хаотичный клубок, надрывающий слух и разум. Вадиму казалось, что все это длится целую вечность. И конца, и края этому не будет. В голове Егорова ударил молот. Невыносимая пульсирующая боль, словно череп вот-вот лопнет. Шаг… еще шаг… и всё стихло. Резко, будто выключили звук. Егоров огляделся, пытаясь вытряхнуть остатки кошмара. Он вопрошающе посмотрел на старуху, ожидая хоть какого-то объяснения. Та в свою очередь сплюнула и злобно произнесла: — От погань! — затем добавила. — От дряни в деревни поразвилось, — злобилась бабка. В полной растерянности и шоке из Вадима вырвался первый вопрос: — Кто, это черт возьми, такой? Повисла тишина. Не дождавшись ответа, последовал второй: — Авдотья — отчеканил парень. — Чего мы шли, а не бежали? Он же далеко был! — забыв о формальностях, Егоров перешел на «ты». Его голос был нервный и дерзкий. Никитична усмехнулась. В её смехе не было веселья. Лишь мрачное знание. — Куда ты бежать от него собралси дурень? — её голос стал выше, но в нем прозвучала обреченность. — Он всё это время аккурат подле тебя шел. Сзади. Всю дорогу. Вадим опешил и на секунду замер. А бабка добавила с нажимом: — Упырь ендо, — отрезала бабка, её взгляд стал жестким, как камень. — Ырка. — Ырка? — вопросительно повторил Вадим, словно плохо расслышал. — Дохляк, что сам себя убил — пояснила Евдокия. Её слова были сухими и отрывистыми. Её взгляд метнулся куда-то вдаль. — Всё. Давай до дому. Некогда мне с тобой, меня Рязановы ждут. Вадим мог поклясться, что прошла вечность, что солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта. Они шли, казалось, всю ночь. Но, как выяснилось по часам, прошло всего двадцать минут.
Осенняя ночь в деревне обволакивала всё плотным, влажным покрывалом. Воздух был густым, пахнущим прелой листвой, сырой землей и где-то вдалеке — дымом из остывающей печи. Авдотья Никитична в сопровождении своего неизменного черного спутника — кота Василия, шла сквозь деревенскую тьму. В кромешной темноте кот становился лишь сгустком тени, и случайный наблюдатель мог бы решить, что старуха спятила и разговаривает сама с собой, блуждая в ночи. — Увидел? Кто Ыркой стал? — спросила Евдокия. Её голос был едва слышен, словно растворяясь в тишине. — Это был паренек Воронцовых, тот, что предпоследний повесился, — поведал кот. Бабка, не отвечая, направилась к дому Рязановых. Еще днем она обещала семье, что придет на ночное бдение. Дверь им открыла убитая горем мать. Её глаза были красны от слез, а отец стоял рядом, сломленный. Они отдали старухе ключи, сбивчиво уверяя, что утром придут и сменят её. Изба дышала древностью. Тяжелые, потемневшие от времени бревна стен, казалось, хранили в себе отзвуки прошлых жизней. Воздух здесь был неподвижен и тяжел, пропитан запахом ладана и чего-то неуловимо гнилостного. Авдотья увидела покойного. Он лежал в гробу, покоившемся на трех массивных табуретах посреди комнаты, словно черный алтарь. Парень был молод. На его лице застыло выражение некоего умиротворения, словно он просто уснул, и даже серый костюм, в который его нарядили, казался слишком обыденным для такого трагического финала. Старушка, не проронив ни слова, задернула занавески, погрузив комнату в еще более глубокий мрак. Затем зажгла единственную свечу, отбрасывающую пляшущие тени на стены. Чуть погодя она открыла дверь, и в дом вошел кот. Дождавшись «ведьминого часа» — времени, когда связь между миром живых и мёртвых ослабевает, позволяя душам вернуться на землю, — Авдотья взяла трепетно мерцающую свечу и старинное зеркало, вынутое из кармана платья. Сама ночь при этом казалась сгущённым мраком. Подойдя к покойному с головы, она осторожно расположила зеркало так, чтобы в его потускневшем отражении увидеть лицо усопшего. Лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, лишь усиливал таинственность момента. Кот Василий, черный как ночь, молча наблюдал. Его глаза горели в темноте, словно два уголька. Авдотья, понизив голос до ласкового шепота, обратилась к безмолвному телу: — Алешенька, милый… На том свете-то говорят покойнее. Да только зачем же ты так? Отчего же на петлю полез? В ответ лишь тягучая тишина, нарушаемая потрескиванием фитиля свечи. Прошло несколько минут, и тьма в избе сгустилась. Казалось, она ожила. И вдруг, в отражении зеркала, которое держала Авдотья, произошло нечто пугающее. Хоть лицо Алёшеньки оставалось неподвижным, однако губы покойного, до этого застывшие в вечном покое, начали шевелиться. Медленно, неестественно, словно подергиваемые невидимыми нитями, они дергались в разные стороны, придавая лицу мертвеца жуткое подобие жизни. — Ааааа… — тихий, еле слышный стон, полный невыносимой тоски, вырвался из бездвижных губ. Евдокия замерла, её сердце заколотилось быстрее. Она ждала. — Здравствуй, Авдотья Никитична… — протянул умерший. Его голос был хриплым, скрипучим. В нем ощущалась чужая, нечеловеческая интонация. В глазах кота разница была разительной: отражение в зеркале оживало, двигая губами, в то время как настоящее тело, лежащее в гробу, оставалось чуждым всякому движению. Слова мертвеца не дрогнули Авдотью. Она медленно подняла свечу, направляя дрожащий свет на отраженное в зеркале лицо. — Алешенька, касатик, — её голос оставался ласковым, но в нем появилась стальная нотка, — неужто сам, горемыка, с жизнью справился? Али кто тебя довел до конца такого? В отражении губы покойника снова шевельнулись, медленно, вытягиваясь в подобие кривой усмешки. — Довел… — протянул покойный на выдохе. — Кто? — вопрошала Авдотья. Её рука, держащая свечу, слегка дрогнула. — Скажет тот, кто помечает, — голос стал ниже, словно из преисподней. — А кто ж помечает, Алешенька? — вопрошая Авдотья приблизилась. Старушка уже плохо слышала, а покойный говорил очень тихо. — С-с-староста… — проговорив это, челюсть мертвеца задергалась и застучала с невероятной скоростью, словно покойного пронзил дикий холод. В этот момент кот Василий, до этого молчаливый наблюдатель, издал низкое, прерывистое рычание. Его взгляд был прикован к окну, задернутому шторами, где, казалось, ничего не было, кроме непроглядной тьмы. Авдотья быстро повернулась. Сначала — глухой удар в окно. Затем еще один, сильнее. Тут же послышалось настойчивое постукивание в дверь, перешедшее в барабанную дробь. И снова — удар в другое окно, за которым последовал целый град ударов. В двери и окна заколотили с такой яростью, что казалось, дом вот-вот рухнет. Кот издал звук, похожий на сдавленный скулеж. Внезапно свеча в руках Авдотьи ярко вспыхнула, а затем почти погасла, отбросив на стены угловатые пляшущие тени. Старушка, обеспокоенно прикрывая огонек ладонью, проговорила: «Нехорошо…» Затем вновь поднесла зеркальце к Алёшеньке. В тусклом свете, отражения, лицо покойника исказилось. Теперь это была не просто неестественная подвижность губ, а живое, искаженное гримасой агонии лицо. В зеркале, которое Авдотья все еще держала, произошло нечто немыслимое. Глаза покойного, два мутных безжизненных озера, распахнулись. Они уставились прямо на нее, не отрываясь, полные такой нескрываемой животной злобы, что, казалось, само отражение начало пульсировать. — Е-е-есть… — проскрипел мертвец, и его голос, теперь уже не шепот, а скрип ржавых петель, заставил воздух сгуститься. Авдотья отшатнулась. Тем временем снаружи стук в двери и окна становился все настойчивее, превращаясь в безумный панический танец. Кот Василий, ощетинившись, шипел так, словно пытался вырваться из собственной шкуры. Внезапно тело мертвеца в гробу задергалось. Ни плавно, ни естественно, а как марионетка, чьи нити дергают в бешенстве. Руки, до этого покоившиеся на груди, поднялись с отвратительным скрежетом опираясь о край гроба. Авдотья отшатнулась, выронив зеркало. Оно с глухим стуком упало на пол и разбилось. Она начала шептать заговор, слова слетали с ее губ, словно отчаянная мольба. Мертвец, сотрясаясь всем телом, вылез из гроба. Каждый его шаг сопровождался звуком, похожим на треск ломающихся костей. Авдотья шептала усиленно, её голос становился все более дрожащим, пока не раздался новый звук — смех. Не человеческий смех, а какой-то клокочущий, булькающий звук, исходящий из груди поднявшегося мертвеца. Он скрежетал и смеялся, знаменуя бесполезность заговора Авдотьи. Его взгляд, все еще обращенный к старушке, горел нечеловеческой насмешкой. Шерсть кота встала дыбом, превращая его в клубок угрозы. Из глубины груди вырвалось низкое горловое рычание, и он замер, готовый к атаке. Покойник медленно, но неумолимо начал приближаться. Его губы растянулись в жуткой нечеловеческой гримасе. Смех эхом раздался по избе, смешиваясь со стуком снаружи и шипением кота. Окна разом распахнулись с таким грохотом, будто в них ударила стая призрачных птиц. В зияющих проемах показались руки: мертвенно-бледные, скрюченные, с обломанными ногтями. Следом распахнулась и входная дверь, словно ее выбила неведомая сила. На пороге показались руки, ноги… что-то мертвое, искаженное. Оно медленно, с отвратительным хлюпаньем начало заползать в избу. Кот Василий издал такой вопль, что казалось, он стал похож на захлебывающийся от ужаса писк. Его глаза горели в полумраке, отражая ужас, который застыл на лице Авдотьи. Старушка приготовилась была встретить неизбежное — скорую и ужасную кончину. И тут… Раздался первый звонкий крик петуха. Не просто крик — спасение. За ним, подхватив, грянули другие со всех сторон деревни. Первый петух ознаменовал утро, рассвет и, как оказалось, спасение для Авдотьи и Василия. Там, где только что были руки, теперь царила пустота. Так же медленно, как эти мертвые конечности пытались заползти в дом, они начали отступать. С явным нежеланием, с противным скрежетом, словно невидимые нити тащили их обратно. Алёша, до этого стоявший во весь рост, начал медленно, задом наперед, возвращаться в гроб. Его ноги подогнулись, затем тело опустилось, пока он не принял позу, в которой лежал в начале — умиротворенно спящий, будто ничего не произошло. Авдотья, обессиленная, прислонилась к стене, наблюдая за этой сюрреалистической картиной. Кот Василий перевел дух и не отводя взгляда от покойного, проговорил: — Отбились бабка.
Авдотья тихонько отворила сенную дверь. Сердце разом сжалось, но тут же отпустило — следователь сладко спал, окруженный полумраком.
— Жив, — шепотом выдохнула она, облегченно оглядывая его.
— Конечно жив, — промурлыкал кот. Его голос звучал раздраженно. — Вся нечисть сегодня была занята.
Миновав спящего следователя, бабка и кот прошли в избу. Изнутри веяло тишиной. Предрассветная прохлада казалась целительной. Авдотья взяла из холодильника молоко, щедро плеснула коту, а себе налила холодного чая, чтобы смочить пересохшее горло.
— Ты слышала, что покойник сказал? — задал риторический вопрос Вася, а затем задумчиво добавил. — Про то, что староста помечает? И главное — как?! — удивленно воскликнул тот. — Я, как кот, знаю только один способ метить. — Он посмотрел на Авдотью. В этот момент, как будто по команде, их воображение нарисовало настолько абсурдную и впечатляющую картину, что они не выдержали. Громкий смех вырвался из их груди, словно измученный стресс после прожитой ночи наконец-то нашел себе выход.
— Да и у него не спросишь, — продолжила Евдокия. — Как пить дать, прибьет. — Одно хорошо: пока наш меченый «касатик» жив, новых жертв не будет. Так что за следователем — глаз да глаз. Понял? Своей шкурой отвечаешь!
В этот момент дверь избы распахнулась, и на пороге появился следователь. Его взгляд был диким, глаза бегали, словно выискивая врага.
— Это вы с кем разговариваешь? — начал он на «вы», а закончил на «ты» сам того не заметив. Егоров с трудом удерживал равновесие. — И с кем в сенях…? — он не продолжил, потому-как крутил головой и не мог понять где источник голоса.
Авдотья с удивлением посмотрела на него.
— А ты чаво, ендо слышишь? — спросила бабка, не веря своим ушам.
— Кого я слышу? С кем ты, черт возьми, говоришь?! — Следователь сжался, словно от удара. — Эта чертова деревня с ума меня сведет! Или уже свела? — Он вдруг осел на диван, схватившись за голову.
— Конечно, он слышит меня и нечисть видит, — спокойно промурлыкал кот. Его голос звучал будто из-под земли. — Он же меченый. Одной ногой в могиле. Между миров, как мы с тобой, ходит, и явь, и навь видит.
Следователь от удивления вылупил глаза на кота. — Э… э… это, что кот говорит? И… и я его слышу? — Он резко встал с дивана и подошел к коту, словно пьяный.
— Эй, ей, ей! Я попрошу! — отстранился кот, почувствовав резкое приближение. Егоров же стоял, словно завороженный, с выпученными от удивления глазами и приоткрытым ртом. На мгновение он замер, затем медленно прикрыл рот рукой, перевел взгляд на Евдокию и прохрипел: — Авдотья, это что, шутка какая?
Не дожидаясь ответа, его ноги подкосились, и он рухнул в обморок прямо на ковер.
Авдотья тихонько отворила сенную дверь. Сердце разом сжалось, но тут же отпустило — следователь сладко спал, окруженный полумраком.
— Жив, — шепотом выдохнула она, облегченно оглядывая его.
— Конечно жив, — промурлыкал кот. Его голос звучал раздраженно. — Вся нечисть сегодня была занята.
Миновав спящего следователя, бабка и кот прошли в избу. Изнутри веяло тишиной. Предрассветная прохлада казалась целительной. Авдотья взяла из холодильника молоко, щедро плеснула коту, а себе налила холодного чая, чтобы смочить пересохшее горло.
— Ты слышала, что покойник сказал? — задал риторический вопрос Вася, а затем задумчиво добавил. — Про то, что староста помечает? И главное — как?! — удивленно воскликнул тот. — Я, как кот, знаю только один способ метить. — Он посмотрел на Авдотью. В этот момент, как будто по команде, их воображение нарисовало настолько абсурдную и впечатляющую картину, что они не выдержали. Громкий смех вырвался из их груди, словно измученный стресс после прожитой ночи наконец-то нашел себе выход.
— Да и у него не спросишь, — продолжила Евдокия. — Как пить дать, прибьет. — Одно хорошо: пока наш меченый «касатик» жив, новых жертв не будет. Так что за следователем — глаз да глаз. Понял? Своей шкурой отвечаешь!
В этот момент дверь избы распахнулась, и на пороге появился следователь. Его взгляд был диким, глаза бегали, словно выискивая врага.
— Это вы с кем разговариваешь? — начал он на «вы», а закончил на «ты» сам того не заметив. Егоров с трудом удерживал равновесие. — И с кем в сенях…? — он не продолжил, потому-как крутил головой и не мог понять где источник голоса.
Авдотья с удивлением посмотрела на него.
— А ты чаво, ендо слышишь? — спросила бабка, не веря своим ушам.
— Кого я слышу? С кем ты, черт возьми, говоришь?! — Следователь сжался, словно от удара. — Эта чертова деревня с ума меня сведет! Или уже свела? — Он вдруг осел на диван, схватившись за голову.
— Конечно, он слышит меня и нечисть видит, — спокойно промурлыкал кот. Его голос звучал будто из-под земли. — Он же меченый. Одной ногой в могиле. Между миров, как мы с тобой, ходит, и явь, и навь видит.
Следователь от удивления вылупил глаза на кота. — Э… э… это, что кот говорит? И… и я его слышу? — Он резко встал с дивана и подошел к коту, словно пьяный.
— Эй, ей, ей! Я попрошу! — отстранился кот, почувствовав резкое приближение. Егоров же стоял, словно завороженный, с выпученными от удивления глазами и приоткрытым ртом. На мгновение он замер, затем медленно прикрыл рот рукой, перевел взгляд на Евдокию и прохрипел: — Авдотья, это что, шутка какая?
Егоров пришел в себя не сразу. Голова гудела, а мир вокруг казался зыбким и ненадежным. Рядом сидели Авдотья и кот Василий, чьи голубые глаза внимательно наблюдали за каждым его движением. Следователь поднялся и присел на диван. В висках все еще чувствовалась пульсирующая боль.
— Ну, объясните мне все, что здесь происходит. — уже довольно спокойно потребовал Вадим. Евдокия, неторопливо плеснув себе в кружку крепкого чая, устроилась на своём любимом месте у окна. Она начала первой. Её голос был ровным и спокойным.
— Ты, мялок, не сярдись на бабушку-то. О том, что кот мой Васька, разговаривать умеет, это простому люду и не слыхать. Скажи кому, дак за сумасшедшую примут. Кот у меня помощник, я без него, как без рук. А то, что дар у меня имеется, дак ендо и так все знают. День через день к моей избе бегают: то зуб заговорить, то корову полечить… — Она махнула рукой, будто отгоняя назойливые воспоминания.
— А ты у нас, Вадимка, не простой нынче человек, — продолжил кот. Его голос звучал с неожиданной серьёзностью. — Ты — меченый. — Василий внимательно, будто сканируя, посмотрел на Егорова. — Про Навь и Явь слыхал?
Следователь отмахнулся. В его глазах промелькнула усталость: — Ой, да я уж и не помню… Что-то из фольклора старославянского, кажется.
— Явь — это то, что происходит открыто, на глазах у всех, — терпеливо пояснил кот, не сводя с Вадима своих голубых глаз. — А вот Навь… Навь — это мир скрытого, невидимого, мистического. Мир, в котором обитают не только нечисть, но и мудрость предков, тайные знания. Там еще Правь и Славь есть, но тебе это пока не нужно. — добавил Василий.
Василий сделал небольшую паузу, давая словам осесть.
— Ну дак вот… Тебя, Вадим, сама смерть пометила. Ты у нас теперь как «кот Шрёдингера»: и жив, и мертв одновременно. А значит, оба мира можешь видеть, и тех, кто в этих мирах обитает. Смекнул? — кот внимательно вгляделся в лицо следователя.
— Смекнул, — хмуро ответил Вадим, в его голосе прозвучала усталость, смешанная с чем-то новым — пониманием. — Так, а делать-то что теперь?
— Знама, что делать — твёрдо ответила бабка. Её глаза сверкнули решимостью. — Нам надобно разобраться, как тебя метили. И как эту метку снять. И откуда ноги растут у этой сволочи, зачем она полчища Ырок создала.
— А кто этот метник, вам уже известно? — с недоверием спросил следователь.
— Известно, — ответила Авдотья. Её голос был мрачен. — Вчерась ночью покойник сам поведал, что староста к этому руку приложил. А вот зачем ему это, это уже вопрос.
— Староста?! — Вадим воскликнул от удивления, но тут же задумался. — Хотя… он единственный, кто видел меня до приезда в деревню. Приезжал к нам в отдел. И после этого на дороге на меня этот монстр и напал. — Следователь потёр виски. — И дорогу через поле он же мне и показал… Вот урод! — В его голосе закипала ярость. — Так, может, я его встряхну? И он сам, этот гад, всё выложит? Зачем кругами ходить, Авдотья? Он нам всё расскажет, как миленький!
— Постой, следователь, — перебил его кот. Его тон был предостерегающим. — Мы знать не знаем, с чем имеем дело. Ты его встряхнёшь, а потом он нас всех разом тряхнёт. Нет, Вадим. Тут знать надо всё: что за чертовщина и с чем её едят. А уж потом, как будем знать, тогда и тряхнём как следует.
— Но как же мы узнаем? — Вадим опустил руки. В его голосе звучало отчаяние. — В учебниках такого не пишут.
— Твоя правда, следователь. Не пишут, — с горечью промурлыкал кот. Его голубые глаза потускнели.
— Ой, ты футы-нуты! — неожиданно раздался резкий голос Степаниды, перебивший напряжённый разговор. От внезапности все вздрогнули.
— Ой, ты едрит мадрит! Чего явилась, не запылилась? — начала Авдотья, встретив Степаниду на пороге.
— А что, уже и прийти нельзя, да? Подружайку свою проведать. — Степанида улыбнулась, в её рту сверкнул одинокий серебряный зуб. Она подмигнула следователю.
— Проведать она пришла, поглядите-ка! — ответила Евдокия, сдерживая улыбку. — Чаго надо, старая? Не зли меня, я сегодня не в настроении!
— Ой, ну погляди, какая серьёзная сидит, да важная! — съязвила Степанида. — Ладно! Баньку топить нынче будешь? Я к тебе зайду, у меня котёл сломался. Пустишь подружайку-то, не откажешь? — с притворным умолянием спросила Ильинична.
— А время-то сколько? — Авдотья похлопала себя по бокам, лихорадочно ища телефон.
— Да уж семнадцать, как не бывало, пора баньку-то топить, — ответила Степанида.
— Ох, я с вами засиделась! Я ведь и ночь-то не спала, на вечёрках была. Ну ладно, — вздохнула бабка, — пойду я баню топить, ужин собирать. Сегодня в баньку, а потом спать. А с утра с новыми силами всё и решим.
После этого бабка погрузилась в хлопоты, Вадим помогал ей, чем мог. Они вместе окурили дымом полыни и еще чего-то непонятного всё пространство избы. Затем вышли и повторили этот ритуал по всей территории её владения. Это было для того, чтобы ни одна пришлая нечисть не зашла к ним. Затем Вадим помог затопить жаркую баню, её густой, настоянный на травах пар обещал скорое забвение всех тревог. Затем они принесли чистейшей колодезной воды. А когда дело дошло до ужина, Вадим был поражён.
На стол, украшенный простой, но чистой скатертью, Авдотья выставила поистине аппетитное угощение: крупная, отварная в мундире картошечка, аромат которой, сладковатый и земляной, уже щекотал ноздри. Каждая картофелина была пышной, словно готовая лопнуть от нежности, и так и просилась, чтобы её окунули в растопленное сливочное масло. Рядом возвышались пышные золотистые котлеты, приготовленные из свежего деревенского мяса. И, конечно, богатый выбор домашних солений: хрустящие огурчики с чесноком и укропом, терпкая квашеная капуста и нежные помидорчики. А ещё был кувшин кваса, домашнего, густого, с лёгкой пенкой, обещающего освежающую кислинку.
В избу ввалилась Степанида, полная решимости и лукавства.
— Ооо, какой стол накрыли! Аль для меня? — с игрой в голосе воскликнула она, оглядывая угощение. — Ой, подружайка, ой, расщедрилась!
— Да для тебя, конечно, — с лёгкой долей сарказма ответила Евдокия. — Для себя самой! Я с ночи не жрамши. Ладно, Вадим, ты первый иди, а мы тут пока со Степанидой покалякаем.
Вадим обрадовался такой возможности. На самом деле, он именно этого и ждал. Шкура его просто чесалась от нетерпения, так ему хотелось поскорее окунуться в спасительное тепло баньки, отряхнуть с себя, как пыль, тяжкие потрясения последних дней.
Егоров разделся и вошёл в парилку. Баня была что надо: жаркая, с душистыми вениками, которые так и манили. Сначала стоял котёл с горячей водой рядом с холодной, а дальше — лавки внизу и сверху. Вадим принялся за дело, намыливаясь с наслаждением. Его тяжелые мысли стали улетучиваться. Он стал думать о том, как же все же приятно жить в деревне, что есть в этом какая-то для него неуловимая изюминка. Дак и Авдотья и кот Василий вызывали у Вадима какие-то до этого неведомые ему самому чувства. Егоров расслабился и начал погружаться в прекрасные ностальгические воспоминания. Когда он был маленький и вот так же ездил к своей бабушке…
Но его ностальгию прервала совершенно неожиданная и неприятная и навязчивая мысль, что он в бане находится не один. И едва Вадим провёл мочалкой по спине, как почувствовал странное ощущение — будто чья-то рука скользнула по коже. «Да нет, привиделось», — мелькнула мысль. «Это все из-за пережитого стресса с этим проклятым Ыркой, Евдокия же все окурила». Он принялся намыливать волосы и тут же почувствовал, как его пальцы встретили чью-то мерзкую, бугристую руку. «Э нет, братишка, тебе это не привиделось» — мысленно разговаривал он сам с собой. Вадим вскочил. Мыло попало в глаза. Он начал их тереть в желании убрать пену. Однако от резкого страха Вадим не подумал, что руки у него тоже мыльные и едкая жгучая боль в глазах стала усиливаться. Он не мог не пытаться смотреть, смыть тоже не вариант — вода в тазу была мыльная. Глаза сильно щипало. Вдруг котёл зашипел, словно в него добавили воды.
— Тыыы… — прохрипел голос, вырывающийся откуда-то из самого мрака. — Тыыыы… аааааааааа! — этот голос заставил кровь Егорова застыть в жилах.
Егоров, в невыносимых муках протирая глаза, смог разглядеть — не увидеть, а именно разглядеть, как из темного угла бани показались две изуродованные, почерневшие от ожогов руки. Они не ползли, они скреблись по стене, оставляя за собой влажный липкий след, будто чернила из мёртвой кожи.
Оглушительный стон, полный агонии, прокатился по бане, заставляя стены дрожать. Вадим, охваченный животным парализующим страхом, рванул к двери, но та оказалась заперта. В отчаянной попытке хоть что-то предпринять он сунул руки в ледяной чан. Холод пронзил его. В панике он стал быстро смывать мыло с глаз. Продолжая попытки рассмотреть нечисть. Глаза щипало. Вода хоть и помогла, однако слизистая была уже раздражена.
Из черноты, словно выплевываясь, показалась первая нога — искалеченная, чёрная, обожжённая, криво вывернутая, будто сломанная в десятке мест. Она неестественно дёрнулась, пытаясь уцепиться за что-то в пустоте. Следом — вторая. Егоров, прижавшись спиной к двери, чувствуя её твердость как единственную реальность, что ещё не покинула его, барабанил и толкал, крича до тех пор, пока голос не сорвался в хрип.
Утро выдалось с морозцем, таким, что даже воздухом, казалось, можно было уколоться. Небо над деревней было затянуто плотным, однородным серым покрывалом, предвещающим ещё один промозглый день. Солнце, если оно и существовало, спряталось где-то за этой бесконечной пеленой, не подавая никаких признаков тепла.
В избе, где еще царил полумрак, прохлада пробиралась сквозь щели в окнах и под дверью. Евдокия, ворочаясь во сне, почувствовала, как холодные лапы пробираются под одеяло. Недовольно проворчав, она вытолкнула пушистого кота Василия. Несмотря на свою любовь к человеческому теплу, Василий, как и положено любому уважающему себя коту, не стал терпеть такого пренебрежения. Он спрыгнул с кровати и отправился на диван, стараясь урвать последний островок согрева, прежде чем окунуться в холодный день. Его урчание, тихое, но настойчивое, казалось, пыталось отогнать утреннюю сырость, став последним тёплым аккордом уходящей ночи.
С кошачьим обликом Вася стал срастаться. У бабки он оказался сравнительно недолго. Она вынашивала его под мышкой целых сорок дней, из петушиного яйца. Его истинное желание было выродиться змеёнышем, однако вместо этого из яйца вышел лишь маленький, черный котёнок. Вася прожил у бабки семь лет, и все это время считался юным, даже крошечным, существом из потустороннего мира. И, что немаловажно, он не был потомственным.
Бабка была Васе по нраву. Она хорошо кормила, ласково гладила, пускала и в свою постель. Конечно, случалось, что и прогоняла, но Вася, в общем, был рад такой жизни. Он не был чертенком из тех, кто вечно ищет работы и норовит навредить. Напротив, Вася предпочитал безделье и покой, в этом, видимо, проявлялось его кошачье начало.
Дел бабка много не брала. Чернуху откровенную не творила. Скорее от черноты людей спасала. А это, что для Васи, так пыль. Вот если бы ему предстояло кого-то спортить или постоянно подначивать, сплетничать, сеять раздор — вот тогда бы это была настоящая морока, круглосуточное одурманивание чужих умов. Или если бы пришлось кого-то разводить, обманывать, тут пришлось бы отвлекать и дурманить сразу двоих. Ох, кошмар, одним словом! А так, освободить больного от лярвы, например? Плёвое дело. Обменять потерявшегося ребенка у лешего на… яйцо пасхальное? Проще простого. Или уговорить домового вернуть, что спер? Ерунда.
Вася не питал тёплых чувств к бабкиным внукам и дочке. Одна вечно грозилась его кастрировать, на что Вася лишь фыркал в ответ, но в душе напрягался. А другие видели в нём лишь живой объект для своих шалостей. Их «игры» сводились к примитивным провокациям: то пластиковый шарик пустят катиться прямо под лапы, то верёвку между ножками стола натянут так, что не пройдёшь. Вася научился предугадывать эти ловушки, но сам факт постоянного вмешательства в его размеренную жизнь вызывал глубокое раздражение.
И лишь один человек пользовался безусловным уважением Васи — отец семейства. Всё потому, что после каждой рыбалки тот приносил добычу, и часть её неизменно доставалась коту.
В эти минуты Вася чувствовал: вот он, настоящий союз. Человек ловит — Вася ест. Просто, честно, взаимно выгодно.
Также Вася особенно тепло относился к старому домовому, что обитал за печкой. Кот часто присаживался рядом, вытягивал лапы и прислушивался: там, в глубине, шуршало, поскрипывало, порой раздавался тихий кашель. За кирпичной кладкой, всегда пахло сушёными травами, древесной смолой и чем-то неуловимо домашним. Домовой редко показывался на глаза, но кот чувствовал его присутствие: то шелест бумаги в дальнем углу, то лёгкий скрип половицы, то едва уловимый вздох, будто кто-то устраивался поудобнее перед сном. Ему нравилось знать, что там, за стеной, есть кто-то такой же, знающий цену тишине.
Однако все чаще кошачьей душе Васи росла тревога. Он знал: бабка до сих пор не избрала преемника, а часы её жизни тикают всё тише.
Дочь и внуки даром не обладают, ни малейшей капельки. А других претендентов и вовсе нет.
Кого же она назначит хранителем Васи? Отдать первому встречному нельзя — это верная беда. Кто без дара получит черта, тот не справится: Вася одичает, начнёт буянить, всех с ума сведёт. Сколько уже несчастных колдунов и ведьм пострадало от собственных чертей, не сумев удержать их в узде!
А если бабка так и не передаст Васю до конца своих дней? Тогда и на тот свет кот ее не пустит — будет тянуть до последнего. Ведь известно: чёрт без хозяина существовать не может. Он либо служит, либо разрушает.
Вася нервно облизнул лапку.
Авдотья поднялась лишь около десяти часов утра.
«Позновато для неё, — подумал Вася. — Видать, сказалась бессонная ночь и та нелёгкая борьба с покойниками».
Кот скользнул взглядом по закрытой двери избы и подумал про следователя: «А этот, поди, ещё спит. Наверняка и прошлую ночь провёл без сна. Да ещё и обдериха… Наверняка полночи глаз не сомкнул».
Вася наблюдал, как старуха хлопочет по дому. Авдотья поставила самовар, растопила печь — и от этого тепла коту стало хорошо не только снаружи, но и на душе.
Бабка приготовила завтрак: куриные яйца с жареной колбасой. Вася обожал это блюдо. В отличие от дочки Авдотьи, которая норовила скормить ему безвкусную еду из пакетов. Бабка всегда делилась с котом тем, что готовила для себя, — щедро и от души.
— Ну, иди буди касатика, потчевать будем, — приказала Авдотья.
— Чего его будить? Ты дверь открой — на запах жареной колбасы сам прибежит, — с усмешкой проговорил Вася.
Но всё же отправился выполнять поручение.
Вадим лежал неподвижно, словно в тяжёлой лихорадке. Вася, примостившись у изголовья, ясно видел: парню нехорошо. Лицо искажено, дыхание прерывистое — наверняка терзает кошмар, отголосок вчерашних потрясений.
Кот тихо подошёл, осторожно положил тёплую лапу на горячий лоб Вадима и замурлыкал — негромко, размеренно, выводя свою любимую убаюкивающую мелодию. Спустя несколько мгновений судорожная гримаса на лице парня разгладилась, дыхание стало ровнее, а черты обрели почти умиротворённое выражение.
Вася не отнимал лапы, продолжая мурлыкать. Он словно окутывал Вадима мягким коконом спокойствия, позволяя ему хоть во сне обрести передышку, прийти в себя.
Вдруг тишину разорвали торопливые шаги, скрип распахнувшейся двери — и раздосадованный голос Авдотьи:
— Ну тебя только за смертью посылать, Вася! Я кому сказала — буди его! Завтрак стынет!
Резкий звук пробудил Вадима: он вздрогнул, распахнул глаза, пытаясь сообразить, где он и что происходит.
Вася спрыгнул с кровати и неторопливо направился в избу.
Спустя полчаса вся троица сидела за столом, сытая и задумчивая. Перед ними остывали тарелки, а в воздухе витал негласный вопрос: как выяснить, что задумал староста?
— Узнать мы можем только у нечисти, — твёрдо произнесла бабка. — Лишь она способна подсказать.
— У нечисти, как у той вчерашней? — встрепенулся следователь.
— Ну уж извините, что нечисть вам не добрая фея — конфетами кормить не станет, — с едкой усмешкой парировал кот. — Но только она нам и поможет!
— Верно, — кивнула бабка.
Авдотья хитро прищурила глаза:
— Есть у меня две кандидатуры на примете. Первая — кикимора домашняя. Она, знаешь ли, страсть как любит совать нос в чужие дела. Сплетни и тайны — её стихия. Может незаметно следить, подслушивать, путаться под ногами — в общем, делать то, что нам нужно. И договориться с ней вполне могежно.
Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово, затем продолжила:
— Пусть проберётся в дом Потапыча. Проследит за ним, подслушает разговоры, выяснит, что он скрывает. А если повезёт — так и вовсе напустит сон или мороку, чтобы староста сам невольно выдал свой секрет. Кикимора — мастер таких проделок. Главное — правильно её попросить.
— Ну, допустим. Но от кикиморы-то точно можно ждать подлянки, — с сомнением протянул кот, нервно подергивая хвостом.
— Ой, об этом не переживай, я знаю к ней подход, — отмахнулась бабка. — Справимся.
— А вторая нечисть кто? — спросил следователь, подавшись вперёд.
Бабка перевела взгляд на кота. Вася сразу понял, о ком речь, и шерсть у него на спине невольно вздыбилась.
— Ну уж нет, бабка! Я к ней ни за что не пойду! — воскликнул он, вскакивая. — Я воды боюсь, и мало того — в прошлый раз еле лапы унёс! Кто ж знал, что она кошатница?! — Кот заёрзал, будто пытаясь стряхнуть с себя неприятные воспоминания. — И-и-и… жуть!
— Василюшка, родненький, — запричитала Авдотья, сложив руки в умоляющем жесте. — Одна от тебя без ума. Пойдёт следователь — она его утопит, а ко мне и не выплывет. Я её давеча полынью хлестанула за то, что она девку местную утопить хотела. На тебя одна надежа, Василюшка…
От этих слов Василий растаял, вот падок он был на похвалу. А бабка продолжила.
— Она разговоры у берега слышит, отражения событий видит. Может, что-то и знает, может, с тобой поделится. Только ты это… с собой возьми кусок хлеба — брось ей в воду, как подойдёшь, — наставляла бабка, пристально глядя на кота.
— Так, а с меня пока хватит нечисти, — мягко, но твёрдо сказал следователь. — Я со старостой, пойду побеседую. А может, у сына его чего узнаю. В общем работу свою работать буду. — заключил следователь.
— А вот и отлично, но только ты Вадим знаешь, чего, — бабка подошла к шкафу и достала маленький мешочек, затем протянула его Вадиму.
— На вот, на шею надень, это оберег из трав, от нечисти. Да и помни тебе справится лучше до вечера. К семнадцати, чтоб дома был и ндсу из избы не сувал. Понял? — недожавшись ответа, бабка добавила утвердительно. — Понял.
Василий неохотно направился к озеру. Лес вокруг вторил середине осени: пожелтевшая листва щедро усыпала влажную землю, создавая пестрый ковер из багрянца, золота и охры. Прохладный влажный воздух был наполнен ароматом прелых листьев и хвои, а небо, временами проясняясь, роняло на землю редкие, но яркие солнечные лучи, заставляя капли дождя на паутине переливаться всеми цветами радуги.
Приблизившись к берегу, Василий заметил девочку. На голове у неё был повязан старомодный клетчатый платок. Поверх плотного свитера был накинут потёртый тёмно-синий плащ. А на ногах — ярко-жёлтые резиновые сапоги. Она, вероятно, собирала грибы, но стояла неподвижно, словно завороженная. Кот осторожно подошел ближе. Проследив за взглядом девочки, он обратил внимание на девушку, что сидела на сером замшелом камне у самой воды. Длинные густые волосы цвета изумрудной листвы, ниспадали ей на спину огромной, струящейся волной, напоминая спящую зелёную реку. Девушка неспешно, с какой-то завораживающей грацией расчесывала их гребнем.
В этот момент девочка, видимо, почувствовала чье-то присутствие. Медленно, словно пробуждаясь от долгого сна, отмерла, пятясь назад. Сначала тихонько, потом всё быстрее, она пустилась наутёк, исчезая в чаще леса, будто растворяясь в его осенних красках.
Василий, ступая на мягких лапках, беззвучно приблизился к девушке на камне. «Ох, — подумал кот, — в прошлый раз она чуть было не заманила меня рыбой. Но в этот раз я на такое не куплюсь».
— Эй, мавка! — крикнул кот. В ответ девушка, что казалась ему прекрасной юной девой лет шестнадцати, резко обернулась. На её лице играла безмятежная улыбка, а глаза сияли любопытством.
— Ааа… Что такое? — её голос прозвучал чисто и мелодично, словно звон колокольчиков. Увидев кота, её взгляд расширился от восторга. Она подалась вперёд, и на её лице отразилось довольство. Протянув руку, она стала звать:
— Кис-кис-кис… Котя-котя, иди ко мне, милый. Я тебя рыбкой угощу…
Зрачки Василия, обычно круглые, сузились в тонкие щелочки, как у хищника перед броском. Его взор, будто подернутый пеленой, предстал совсем иной картиной. Девушка перед ним теперь выглядела… иначе. Мертвенно-бледная, с половиной щеки, будто съеденной, обнажавшей ряд гнилых острых черных зубов. Её длинные спутанные волосы напоминали паклю, свисающую клочьями, а глаза — мутные, безжизненные, были похожи на глаза утопленницы. Девушка напоминала труп который долго терзали рыбы. Она не звала. Из её рта, который теперь казался бездонной черной пастью, лилась вода, сопровождаемая хлюпающими и булькающими звуками.
Кот знал историю этой русалки с озера. Как и все в деревне. Он испытывал к ней смесь сочувствия и глубокой иррациональной жалости.
Кот поднял кусочек хлеба, который, как ни странно, всё ещё был у него, и подошёл к ней.
— Это тебе, — передал он ей. «Хм…,» — подумал Вася, — «хлеб нужен, чтоб задобрить мавку, но в этом случае, врятли удастся».
Русалка протянула руки. Кот увидел как в глубине глаз мелькал зловещий огонек. Её рот приоткрылся, обнажая ряды острых зубов. Хлеб, коснувшись её ладоней, словно начал растворяться, размягчаясь в какой-то жуткой вязкой субстанции. Но, несмотря на это, она с неуклюжей, почти механической настойчивостью, запихнула его себе в рот. Попытки проглотить этот ком были отвратительны: хлеб валился, и она неуклюже пыталась затолкать его обратно, издавая булькающие удушливые звуки.
«Жуткое зрелище». — подумал Вася. Он тут же переключил режим зрения, отвернувшись от истинной сущи.
И перед ним вновь возникла молоденькая обнажённая девушка. Она улыбалась, и эта улыбка теперь казалась совершенно искренней, будто ничего ужасного не происходило. С аппетитом она трескала хлеб, который, казалось, чудесным образом превратился во что-то съедобное.
— А в следующий раз рубаху мне принеси, — широко улыбнулась она. Её взгляд на секунду стал более пронзительным. — Если следующий раз будет!
Её рука метнулась к нему с пугающей скоростью, но Вася, чуткий и быстрый, успел отпрыгнуть.
— Мне твоя помощь нужна! Вера. — сказал кот, произнеся имя, которое, казалось, само сорвалось с его кошачьих губ. Девушка удивлённо уставилась на него. Затем её рот, приоткрывшись, растянулся в подобии милой улыбки, обнажив ряд белых ровных зубов.
— Ааа… Помощь… — её звонкий голос протянулся, — и чем же я могу помочь тебе, пушистик? Ммм…? — Она протянула свой указательный пальчик, тонкий и бледный, к самому носу кота.
Вася инстинктивно отпрянул. Шерсть на загривке встала дыбом.
— Скажи, Вера, — начал кот, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, — староста деревни тут нежить разводит. Ты случайно, ничего про это не слышала? — Кот не питал иллюзий о помощи, от русалки. С одной стороны, Вера была лишь глупой хулиганистой девчонкой, чья жизнь оборвалась слишком рано. Но с другой — она была трупом, в котором едва тлела жизнь. Чьи мысли были заняты лишь одним: как утопить и сожрать.
— Слышала, Вася, — девушка всё так же мило улыбнулась, но в её глазах мелькнул хищный блеск. — Он в моих чертогах кое-что спрятал… «Ага, спрятал,» — с презрением подумал кот. — «Скорее хотел избавиться».
Девушка продолжила. Её улыбка стала шире, приобретая зловещие очертания:
— Я могу показать тебе, но не бесплатно, Вася. — Она хищно улыбнулась, обнажив ещё больше зубов. — Что бы мне такое попросить? — Русалка сделала притворно- задумчивый вид. — Хмм… знаю! Ты мне позволишь себя погладить. — утвердительно произнесла она.
Вадим не отправился к старосте сразу — сперва он завершил неотложные рабочие дела. Тщательно составил отчёты, а затем провёл ещё пару бесед с местными жителями. Однако эти разговоры, к его разочарованию, не принесли никакой полезной информации.
Только ближе к вечеру, когда солнце уже склонилось к закату, отбрасывая длинные тени на пыльную дорогу, Вадим направился к дому старосты. Время поджимало — он отчётливо помнил наказ бабушки вернуться не позднее семнадцати часов, и это заставляло его невольно прибавлять шагу.
С каждым шагом к цели в душе Вадима всё сильнее закипала сложная смесь чувств: раздражение от того, что не может ничего предъявить старосте напрямую, недоумение от непонимания за что, и разочарование от того, что не вычисли старосту, тот доже показался ему вполне приятным человеком. Эти эмоции тяжёлым грузом ложились на плечи, заставляя крепче сжимать кулаки.
Наконец он оказался перед массивными воротами усадьбы старосты. Прежде чем постучать, Вадим замер, прислушавшись. Из-за высокие ограды доносились приглушённые голоса — судя по интонациям, люди внутри о чём-то горячо спорили. Егоров приблизился к воротам, стараясь уловить суть разговора. Разбирать слова было непросто: звуки сливались в неразборчивый гул, но время от времени отдельные фразы всё же прорывались сквозь шумовую завесу, заставляя следователя напрягать слух ещё сильнее.
— Да ты чего творишь-то, а?! На хрена это было нужно? У нас своих мужиков мало, что ли? Мог бы какого-нибудь алкаша выбрать… — донёсся из-за ворот резкий, раздражённый голос.
— М-ля… Я-то думал, этот сопляк до нас и не доедет вовсе… Ты же уверял, что дело верное! — в голосе старосты звучала растерянность, почти испуг.
— Да! До этого-то всё верно было! Эх, надо было своих брать, своих! — второй собеседник явно кипятился, слова вырывались с досадой. — Ну как… как он умудрился дважды от них уйти? Теперь точно, что-то заподозрит!
— Кого он заподозрит? Нас? С чего бы это вдруг? — староста попытался взять разговор под контроль, но в интонации чувствовалась натянутость.
— Да с того, что он с ведьмой живёт! — отрезал второй.
— Ой, да брось ты… С ведьмой, говоришь? Обычная старуха, травы знает, заговоры шепчет — и всё! Откуда ей-то знать? — староста явно старался отмахнуться от опасений собеседника.
— Бать, а если он уйдёт? — прозвучал голос, и Вадим вдруг осознал: это сын старосты. В его тоне сквозила тревога, почти паника.
— Куда уйдёт? — староста произнёс это с напускным спокойствием, будто не понимал, о чём речь.
— Туда уйдёт! — сын почти выкрикнул, теряя терпение. — Ты не тупи! Если его не добьём, что тогда делать будем? А мне потом эта погань голову сымит! Уедет он из деревни — и всё, тю-тю!
— На Варкутю! — с едкой издёвкой передразнил староста сына, и в его голосе прозвучала неприкрытая злоба. — Ты сам-то хоть немного подумай! Это тебе не обычный человек — он его везде найдёт, хоть на краю света. Пусть лучше валит в свой город, нам так даже выгоднее выйдет! Живёт у старухи? Ну так в её дом и ногой не ступить — защита там стоит, крепкая, не пробиться. А без её пристанища он гол как сокол! И на тебе оберег есть, не тронет тебя Ырка не ссы!
— Я говорю: эта бабка точно замешана! Наверняка она ему и помогает, — настаивал сын старосты, голос его дрожал от напряжения и тревоги.
— Ой, да если только тем, что приютила у себя, и всё! — староста вдруг рассмеялся, и смех его прозвучал неприятно, почти издевательски, все же это он привез следователя к старухе. — Чем ещё эта старая лярва может ему помочь, а? Смешно даже! — В общем, сынок, не бзди! — староста махнул рукой, словно отбрасывая все сомнения. — Днём раньше, днём позже — а он всё одно не жилец. До Велесовой ночи время ещё есть, успеем и не одного такого завалить, а пятерых! — И он снова рассмеялся, на этот раз громко, с каким-то звериным удовольствием.
— Бать, я тут вот ещё что подумал… Давай эту бабку, ну, того… Уберём её, а? — в голосе сына старосты зазвучала холодная решимость. — Не нравится она мне. Я от неё неладное чую, прям кожей ощущаю.
Вадим стоял за воротами, едва дыша. Каждое слово, доносившееся из-за ограды, впивалось в сознание, словно острые шипы. Он сжал кулаки с такой силой, что почувствовал, как напрягаются мышцы, как боль пронзает сжатые пальцы. В груди закипала ярость, горячая и беспощадная.
«Вот же гады»! — пронеслось у него в голове.
Мысли метались, словно загнанные звери. Он понимал: времени почти не осталось. Нужно действовать — быстро, решительно, пока эти люди не успели воплотить свои зловещие замыслы.
— Да ты что, совсем уже?! — голос старосты вдруг взлетел на октаву выше, в нём зазвучала неприкрытая ярость. — Херни-то не твори! Ты чего хочешь — чтобы к нам в деревню вместо одного следователя весь следственный комитет прикатил? Думаешь, им кого искать — упыря? Да кто в такое вообще поверит? А всё на тебя повесят, дубина! Если не расколют — так просто повесят, а если расколют — в дурку упекут! Думай своей башкой, пока она ещё на плечах держится!
«Вот ведь дубины, — мысленно фыркнул Вадим.
— Ладно, бать… И правда не подумал, — сын старосты сник, голос его стал тише, почти виноватым. — Пошли уже, жрать хочу — сил нет.
На этом разговор оборвался. Скрипнула дверь, затем послышались удаляющиеся шаги и негромкий перестук засова — видимо, закрывали вход.
Авдотья знала это с малых лет. Бабушкины наставления крепко засели в памяти: «Кикимора — она как кошка: и вредная, и полезная, если с умом подойти».
В деревне Дымкино, как, вероятно, и в любой другой глухой деревушке, без ведьмы было попросту не обойтись. До районной больницы — дорога неблизкая, а если и доберёшься, то обнаружишь там всего одного врача, которому приходится лечить все болезни подряд.
А между тем забот у деревенских жителей хватало: нужно следить за скотиной, растить детей, налаживать семейную жизнь. То кто-то наведёт порчу, то соседи повадятся таскать овощи и ягоды с огорода. Да и просто хотелось знать заранее — сложится ли задуманное дело, удастся ли торг, будет ли урожай.
Разве побегаешь по всем инстанциям? Да и не факт, что те инстанции помогут. В городах-то всё иначе: там и астрологи найдутся, и психологи, и полиция, и врачи разные, и ветеринары. А в глухой деревне кто выручит? Только ведьма-матушка! Еще ее называли ведающая мать.
Народ, конечно, побаивался её — слухи о таинственных силах и странных обрядах будоражили воображение. Но страх не мешал людям снова и снова обращаться к ней за помощью. К ней шли за советом, к ней несли больных, к ней прибегали с просьбами защитить дом и хозяйство.
Авдотья с самого детства усвоила эту нехитрую истину: в деревенской жизни ведьма — не пугало и не злодейка, а необходимая опора, последняя надежда и универсальный помощник. И хотя многие шептались о её «нечистой силе», без неё деревня словно теряла часть своей души, лишалась невидимой нити, связывающей людей с тайными законами бытия.
Евдокия родилась в деревенской семье и была старшей из сестёр. Её судьба с самого начала оказалась отмечена горечью: мать вышла замуж не по любви, и девочка, словно назло, выросла точной копией нелюбимого мужа. Младшие сёстры, напротив, пошли в мать — им повезло больше, они пользовались её благосклонностью и заботой.
На Евдокию же с ранних лет легли тяжёлые обязанности. Как старшая, она должна была присматривать за младшими сёстрами и помогать матери по хозяйству. Детство её было лишено беззаботности: вместо игр — нескончаемая череда домашних дел, вместо ласки — суровые наставления.
Однажды Евдокия, собравшись в школу, оставила сестёр под присмотром соседей. Вернувшись домой после уроков, она обнаружила, что мать уже ждёт её. Не выслушав объяснений, женщина схватила хлыст и отхлестала дочь по спине так жестоко, что шрамы от тех ударов остались на всю жизнь. Так по сей день, если врачи видят спину бабушки ужасаются ее шрамам. Вот такое молчаливое напоминание о детской боли и несправедливости.
После того случая, мать настояла, что бы девочка школу бросила и сидела с сестрами. Вот так бы и осталась Авдотья с законченными тремя классами, а четвертый коридор.
Но именно в этот момент в её судьбе произошёл неожиданный поворот.
В деревню пришла старая ведьма. Она не селилась на отшибе, как это обычно бывает, — её дом стоял в лесу, куда даже днём мало кто решался заходить. И ведьма эта доброй не слыла: молва о ней шла грозная, леденящая кровь. Говорили, что стоит лишь слово поперёк ей сказать — и вмиг скотина передохнет, а то и дом сгорит дотла. Потому страх перед ней в деревне был не просто боязнью — это была глубокая, въевшаяся в души людей тревога, передававшаяся из уст в уста, от поколения к поколению.
В тот день Авдотья стояла на пыльной деревенской дороге, горько оплакивая пораненный палец. Она знала: если пойдёт домой, то будет ещё хуже. Слезы катились по её щекам, а в груди сжимался ледяной комок страха перед грядущей расправой.
И тут к ней подошла старуха. Сгорбленная годами, она опиралась на резной деревянный посох, который, казалось, впитал в себя силу веков. На вид ей было не меньше ста лет: лицо изрезано глубокими морщинами, словно древняя карта неведомых земель, а глаза — тёмные, пронзительные — смотрели так, будто видели насквозь каждую мысль, каждое тайное переживание.
На голове — плотный платок, завязанный узлом под подбородком, несмотря на летнее тепло. Одежда её поражала: на ней было надето столько слоёв материи, что казалось, будто она укутана в кокон из времени. Длинная юбка до земли, несколько кофт одна на другой, старый вязаный жилет, а поверх всего — потрёпанный шерстяной платок, накинутый на плечи. От неё веяло чем-то древним, таинственным. Старуха остановилась перед Авдотьей, оперлась на посох и тихо произнесла — голос её звучал как шелест сухих листьев: — Что плачешь, внученька? — голос старухи оказался на удивление ласковым и тёплым — таким, какого Авдотья давно уже не слышала. От этой неожиданной доброты слёзы хлынули с новой силой, заливая щёки и капая на пыльную дорогу. Всхлипывая, девочка протянула бабушке поражённый палец и принялась сбивчиво объяснять, как всё случилось:
— Я… я стекляшку нашла… Хотела посмотреть сквозь неё — думала, в другом цвете увижу… А она возьми да выскользни! И вот… — она дрожащей рукой указала на кровоточащую ранку.
— Ну не плачь, маленькая, — мягко проговорила старуха, и в её голосе звучала такая искренняя забота, что сердце девочки на миг замерло от непривычного тепла. — Я твоему горю помогу.
Она бережно взяла пальчик в свои сухие, морщинистые пальцы. Затем, прикрыв глаза, начала тихо шептать — слова лились плавно, словно журчание лесного ручья, складываясь в неведомый напев. Авдотья сперва ощутила, как острая боль постепенно отступает, растворяется без следа. А потом случилось настоящее чудо: кровь на ранке начала сворачиваться прямо на глазах, края пореза медленно стягивались, и вскоре на месте глубокой царапины осталась лишь едва заметная розовая полоска.
— Ну и хоромы у тебя, красавица! Не стыдно ль гостям показывать?
Тишина. Лишь мыши шуршали да где-то в углу капала вода.
Изба стояла на краю болота, кособокая, с провалившейся крышей и окнами, затянутыми паутиной толщиной с рыболовную сеть. Дверь скрипела так, что любой нормальный человек трижды бы передумал входить. Но Авдотья лишь хмыкнула и переступила порог.
— Выходи, не прячься! — громко сказала Авдотья, стуча кулаком о косяк. — Знаю, здесь ты! Выходи, дело есть.
— Чего надо, старуха? — прошипел голос в глубине комнаты. — В гости не зову!
— А мне и не надобно, — спокойно ответила Авдотья, доставая из кармана горсть сушёных ягод. — Вот, угощайся! — она кинула ягоды в глубь комнаты.
— Кислятина!
— Полезная, зато, — невозмутимо заметила Авдотья и прошла чуть дальше.
Из дальнего угла, где сгущался особенно плотный сумрак, донеслось глухое ворчание. Затем послышался шорох, и наконец в слабом свете, пробивавшемся сквозь затянутые паутиной окна, обозначилась черная кошачья фигура и два болотных огонька.
— Чего пришла? — спросила она уже менее враждебно. — Не поверю, что по старой дружбе.
— Дело есть, говорю же, — повторилась Авдотья, оглядывая полутёмное помещение. — Помогать обещалась. Помнишь?
— То было давно, — процедила кошка. — С тех пор многое переменилось. Ты к людям ушла, а я тут… одна…
— Кто былое помянет — тому глаз вон, — мягко ответила Авдотья.
Кикимора фыркнула, но в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на обиду. Она подошла ближе, настороженно принюхиваясь к аромату сушёных ягод, оставшихся на полу.
— А кто забудет — тому оба? — ответила так же мягко кикимора.
Авдотья выпрямилась, взгляд её стал серьёзным.
— За тобой должок.
Глаза Мары вспыхнули не кошачьим, а каким-то иным, почти человеческим огнём. Сначала показалось, что это лишь игра света — но затем тело кошки начало меняться.
Шерсть словно стекала с неё, растворяясь в воздухе, а очертания фигуры вытягивались, приобретали человеческие пропорции. Лапы искривились, превращаясь в тонкие, длинные пальцы с острыми ногтями. Голова медленно меняла форму: мордочка втягивалась, уши смещались выше, становясь заострёнными, как у лесного духа.
Изгибаясь, словно под невидимой волной, Мара становилась выше. Её тело обретало хрупкие, но изящные очертания кикиморы — невысокой, спутано-волосатой, с кожей, похожей на болотный мох в лунном свете. Длинные пальцы дрожали, будто пробуя воздух на ощупь, а глаза — теперь уже не кошачьи, а глубокие, с вертикальными зрачками — уставились на Авдотью с нескрываемой досадой.
— Ты всегда умела напомнить о неприятных вещах, — прошипела кикимора, проводя рукой по спутанным волосам, в которых тут же запутались клочья тумана, просочившегося сквозь щели в стене.
Её голос звучал иначе — не мяуканьем и не человеческим говором, а чем-то средним, будто шелест камыша на ветру. Одежда — если это можно было назвать одеждой — появилась словно из ниоткуда: лохмотья, сплетённые из болотных трав и паутины, облепили её худощавую фигуру.
Авдотья лишь усмехнулась, наблюдая за завершением превращения. Перед ней стояла уже не домашняя кошка, а дух — капризный, опасный, но связанный давним обещанием.
— Дак ведь кто старое помянет — тому глаз вон, — проскрипела кикимора улыбаясь.
— А кто забудет — тому оба, — твёрдо парировала Авдотья, не отводя взгляда. Евдокия призывно протянула руку кикиморе.
Кикимора зашипела, словно рассерженная кошка, но тут же сдержалась, сцепив тонкие пальцы в замок. Посмотрела на протянутую ладонь, затем на лицо Авдотьи. Медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление, она коснулась её пальцев своими, холодными и тонкими, как болотные стебли.
— Ладно старая, долг платежом… — фыркнула кикимора.
Ступив за порог, Евдокия замерла, охваченная осенним безмолвием болота.
Краски здесь выглядели особенно таинственно: бурые и охристые тона тростника смешивались с тусклым золотом увядающих листьев, а местами проглядывали пятна изумрудной тины, не сдавшейся холодам. Туман стелился над водой, окутывая всё призрачной дымкой, и в этом тумане мерещились тени — то ли игра воображения, то ли духи болота, вышедшие на ночную прогулку.
Ветер шелестел в камышах, словно напевая древнюю песню, а где-то вдали раздался крик птицы. Это был голос осени, голос болота, голос самой жизни, напоминающий: всё течёт, всё меняется, но остаётся вечным.
Авдотья постояла ещё немного, вслушиваясь в тишину. Затем аккуратно закрыла дверь и направилась к выходу.
Она сделала шаг вперёд, и туман поглотил её фигуру, оставив после лишь едва заметный след на влажной земле — след, который скоро исчезнет, как исчезают все следы в бесконечном круговороте жизни.
— Что за власть такую даёт это заклинание? — спросил он вслух, стараясь не выдать внутреннего смятения.
Все сидели за круглым столом, тусклый свет от лампы дрожал на стенах, отбрасывая причудливые тени. В воздухе витал запах старых книг и сушёных трав.
Авдотья вздохнула, её пальцы непроизвольно сжали край платка.
— Знамо чего, — ответила она тихо, и в голосе прозвучала давняя горечь. — Ведьмовские силы захотел. У нас в деревне-то уж больше полувека колдуньи не рождались. Да и Васю мне после смерти некуда отдать — род оскудел. А если в роду нет преемника, то сила Нави сама хозяина ищет. Она вцепляется, как клещ, и тянет, тянет…
— Не понимаю, Авдотья, можно поподробнее — следователь наклонился вперёд, упёршись ладонями в стол.
Бабка медленно вздохнула потом посмотрела на Вадима, её глаза потемнели, словно в них отразилась древняя память.
— Бывает так: дар сам хозяина выбирает, ещё при рождении. Обычно берёт того, кто выдержать может — у кого мозги покрепче, чтобы головой не поехать, да не свихнуться в конце концов. Дар растёт вместе с человеком, будто второе дыхание. А вот нынче… нынче всё по-другому. Она замолчала, будто взвешивая слова, затем продолжила:
— Когда сам дар себе ищешь, или знания тайные сам изучаешь — тут палка о двух концах. Сила не ждёт, пока ты созреешь. Хватает за глотку. Многие не выдерживают — и с ума сходют, в беспросветную тьму проваливаются. А иные и вовсе превращаются в пустые оболочки, лишь тенью прежнего человека остаются.
Следователь нахмурился, в его взгляде читалась напряжённая работа мысли.
— Но в нашем случае… боюсь, дело ещё хуже. Староста и сын его ещё и дар-то не получили, а влияние он на них уже имеет. Сдается мне, мозги ихние не выдержали такого напора. Непоправимо кончились они.
Авдотья тяжело вздохнула, её пальцы замерли на узорчатой вязке платка.
— Вернее сказать, — прошептала она. — Это как налить воду в треснутый кувшин: она не наполнит его, а лишь разольётся, всё вокруг испортив. Сила Нави — она не терпит слабости. Если человек не готов, она не ждёт, не учит — она ломает. И когда ломает, уже не чинит.
— А как понять, — тихо спросил следователь, — кто выдержит, а кто нет? Есть ли знак, предвестие?
Бабка подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то древнее, почти забытое.
— Знаки есть, да только замечают их, когда уже поздно. Сон, что повторяется трижды. Голос, что шепчет в тишине. Но главное — глаза. У тех, кого сила ломает, глаза перестают отражать свет. Они становятся как пустые колодцы, черные и бездонные…
Она замолкла, и в этой тишине каждый из присутствующих словно ощутил невидимое присутствие той самой силы, о которой шла речь — холодной, равнодушной, ждущей своего часа.
— А Велесова ночь? Это вообще, что и когда она? — нахмурившись, спросил следователь, нарушив тишину.
— Эко ты какой неуч, — фыркнула бабка, поправив вязаный платок на плечах. Она помолчала, словно собираясь с мыслями, а затем неторопливо продолжила:
— Велесова ночь — древнеславянский праздник. Отмечают его в ночь с 31 октября на 1 ноября. Это время перехода, когда осень окончательно сдаёт бразды правления зиме. В эту ночь граница между миром живых — Явью — и миром духов — Навью — становится особенно тонкой. Духи, нечисть свободно ходят меж мирами…
Следователь скрестил руки на груди, скептически приподняв бровь:
— И что, все это значит для старосты и его сына?
Бабка лишь усмехнулась, её глаза блеснули в полумраке:
— А, то что им надо принести жертву к этому времени для духов, ну неужто не понятно?!
В этот момент на стол бесшумно прыгнул кот. Его голубые глаза светились в темноте, а усы дрожали, будто он принюхивался к невидимым потокам воздуха.
— Значит, время у них ограничено, — протянул он низким, почти человеческим голосом. — До Велесовой ночи осталось всего ничего — неделя.
За столом повисла тяжёлая тишина. Каждый обдумывал услышанное.
— Знаете, что странно? — нарушил молчание следователь и подался вперед. — Староста был так уверен, что Ырка справится, что времени хватит. А судя по заклинанию, которое проговорил Вася, им нужен не только я… но и ещё кто-то.
— А чаво тя смущает? — хмыкнула бабка, постукивая костяшками по столешнице. — Ырка своё дело знат. И чем ближе к Велесовой ночи, тем он сильнее… и охучее. Глядишь, и барьер мой не выдержит.
Кот медленно провёл лапой по усам, его зрачки сузились до тонких щёлочек:
— Вот именно это меня и беспокоит. Если Ырка прорвётся до наступления Вселесовой ночи… что тогда?
Бабка молчала, её пальцы замерли на столе. В комнате стало ещё темнее, словно сама тьма прислушивалась к их разговору.
— А ещё он говорил про оберег, — продолжил следователь, задумчиво проводя пальцем по краю деревянной столешницы. — Якобы именно благодаря ему Ырка не трогает сына старосты. И если бы оберега не было… Ырка, вместо того чтобы убить меня, пришёл бы за ним. Но оберег-то, выходит, его защищает. Что это за оберег, Авдотья?
Бабка пожала плечами.
Утро выдалось на редкость тяжёлым. Вадим с трудом разлепил глаза — голова гудела так, словно внутри били в набат. Каждый звук отдавался тупой пульсацией в висках, а в глазах то и дело вспыхивали разноцветные пятна. Его помятое, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами красноречиво свидетельствовало: этой ночью сон так и не пришёл. Мысли путались, а тело казалось неповоротливым и чужим, будто он не спал как минимум трое суток. Авдотья выглядела поразительно свежей — ни следа усталости, ни намёка на бессонную ночь. Её лицо было ясным, глаза — живыми и блестящими, а движения — чёткими и собранными. Тот контраст между его измученным состоянием и бодрой собранностью Авдотьи заставил его на мгновение усомниться в реальности происходящего. Ведь даже у кота морда выражала сонливость, хотя он всю ночь дрых как медведь.
Плотно позавтракав, все уже стояли в полной амуниции, готовые к выходу.
— Медлить никак нельзя нынче, — твёрдо проговорила Евдокия, обводя взглядом собравшихся. Её голос, хоть и негромкий, звучал решительно, заставляя всех сосредоточиться.
— Они нас ждут, — сдержанно заметил следователь, поправляя ремень с кобурой.
— Пущай ждут, — невозмутимо отозвалась Авдотья, застёгивая последнюю пуговицу на кофте. — Нам-то до их ожиданий дела нет. Наша задача ясна: найти оберег, забрать его — и дело сделано! Всё остальное — не наша забота.
Её слова прозвучали как финальный аккорд, сметающий последние остатки сонливой нерешительности. В глазах каждого вспыхнул огонёк сосредоточенности — теперь все мысли были только о предстоящем деле.
— Айда! — скомандовала Авдотья, первой направляясь к выходу. Её уверенный шаг тут же подхватили остальные, и группа стремительно двинулась вперёд, оставляя позади утреннюю вялость и сомнения.
Авдотья уверенно приблизилась к дому и, не замедляя шага, толкнула ветхие ворота. Они откликнулись протяжным скрипом, будто протестуя против вторжения. Она прошла внутрь без стука — словно имела на это полное право или давно оставила позади необходимость соблюдать формальности.
Дом предстал перед ней печальным зрелищем. Заметным и тревожным свидетельством пережитой беды была обгоревшая сторона здания.
Тёмные, почти чёрные следы огня тянулись от фундамента до середины стены, безжалостно испепелив древесину и обнажив внутренние конструкции. В некоторых местах обугленные балки торчали, как сломанные рёбра, а остатки кровли на этом участке провисли, угрожая окончательно обрушиться при первом же сильном ветре. Контраст между уцелевшей и пострадавшей частями дома был разительным: там, где огонь не добрался, ещё угадывалась некоторая опрятность, здесь же — лишь мрачное напоминание о катастрофе.
Авдотья остановилась на мгновение, окинув взглядом это печальное зрелище. В её глазах не было ни удивления, ни жалости — лишь холодная сосредоточенность человека, который знает: за этими разрушенными стенами скрывается то, за чем они пришли.
Зайдя в избу, группа замерла на пороге. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь запылённые окна, они увидели картину: за грубо сколоченным столом сидели двое — сам староста и его сын. Вид у обоих был очень измученный. Одежда руки и лица грязные, со следами въевшейся сажи. Хоть их позы и были расслабленными, будто они ожидали гостей, но в глазах читалась настороженность.
От неожиданности Потапыч и его сын Демьян резко вскочили, опрокинув стулья. Деревянные ножки со скрипом прочертили по полу, нарушив гнетущую тишину.
Не теряя ни секунды, Вадим рванул руку к поясу — в его ладони мгновенно оказался пистолет. Сталь холодно блеснула в полумраке, нацелившись прямо на обоих мужчин.
— Ты чё, мля, следователь, решил нас тут вдвоём взять? — с натянутой ухмылкой бросил Потапыч. Его голос звучал нарочито развязно.
В тот же миг Евдокия, двинувшись с поразительной для её комплекции быстротой, выудила из кармана небольшой свёрток. Резкий взмах — и в лица мужчин полетела горсть сухой травы. Мелкие частицы, подхваченные движением воздуха, окутали их словно туман.
Оба замерли как вкопанные. Глаза широко раскрылись, руки беспомощно взметнулись к лицу — они пытались смахнуть раздражающую пыль, но движения становились всё медленнее, словно их тела внезапно потеряли способность подчиняться разуму.
— Быстро! — резко скомандовала Евдокия, её голос прозвучал как удар хлыста. — Обыщи их, найди оберег! — адресовала она Вадиму.
Её приказ повис в воздухе, наполнив пространство новой волной напряжения. Каждый понимал: промедление может стоить им слишком дорого.
Евдокия и Вадим решительно двинулись к старосте и его сыну. В тот же миг под их ногами что-то хрустнуло — половицы предательски затрещали, и земля словно разверзлась у них под ногами.
Секунда невесомости — и оба рухнули вниз в клубах пыли. Падение сопровождалось оглушительным грохотом. Пол над ними с громоподобным хлопком захлопнулся, отрезав путь к отступлению. Пыль взметнулась густым облаком, забивая ноздри и глаза, заставляя кашлять и слепо шарить руками в поисках опоры.
Падение оказалось не слишком высоким — они не получили серьёзных травм, но приземление вышло жёстким. Когда пыль немного осела, стало ясно: они оказались в тесной деревянной коробке. Стены из грубо сколоченных досок смыкались вокруг, оставляя едва достаточно места, чтобы сесть. Сквозь узкие щели пробивались тусклые лучи света, выхватывая из полумрака паутину трещин и следы старой смолы на древесине.
Евдокия первой пришла в себя. Она приподнялась, отряхнула одежду, хотя это мало помогало — пыль уже пропитала каждую нить ткани. Её взгляд метнулся к потолку: массивные доски, сомкнувшиеся над их головами, выглядели неприступной крепостью.
Вадим, кряхтя, поднялся на колени. Он провёл рукой по затылку — никаких ран, только синяк наверняка останется.
— Ловушка, Авдотья! — яростно взревел следователь, с трудом поднимаясь на ноги и отбрасывая с лица клочья паутины. — Я же говорил — нас будут ждать!
В тесном деревянном застенке эхо его голоса прозвучало особенно гулко, отдаваясь тупой болью в висках. Пыль, поднятая падением, медленно оседала в скудных лучах света, пробивавшихся сквозь щели.
— Эй, вы там целы? — донёсся сверху голос кота. Его силуэт смутно вырисовывался в узкой щели между досок, откуда ещё струились пыльные вихри.
— Да вроде целы, — хрипло отозвалась Авдотья, ощупывая себя в поисках ушибов. — Как долго эти оморочки стоять будут?
— Минут 10–15, не больше, — бросила она, прислоняясь к шершавой стене. — Потом очнутся, а там… сами знаете.
— Так, а мне что делать?! — в голосе кота зазвучало неподдельное отчаяние.
Авдотья на мгновение прикрыла глаза, словно собираясь с мыслями. В полумраке её лицо казалось высеченным из камня — ни тени паники, лишь холодная сосредоточенность.
— Снеси мне траву, что у меня под подушкой лежит, — чётко проговорила она, поднимая взгляд к потолку.
Кот шумно вздохнул, его когти заскребли по дереву.
— На кровати у меня подушка первая лежит, — терпеливо пояснила Авдотья. — Под ней свёрток. Только не вздумай прокусить сверток по дороге! А то, там на и останешься. — Они нас к вечеру сгубить хотят. Вот ты проследи, и как момент будет — мне траву отдай, понял? — твёрдо проговорила Авдотья, вскинув голову к щели в потолке. Её голос звучал спокойно, но в глазах читалась напряжённая сосредоточенность.
Вечер опустился на деревню тяжёлой, холодной пеленой. Небо затянуло свинцовыми тучами, и последние отблески заката тонули в густой синеве наступающей ночи. В подвале, где томились Авдотья и Вадим, царила почти полная тьма — лишь редкие блики пробивались сквозь щели в полу, выхватывая из мрака пыльные завихрения воздуха.
Внезапно сверху раздался глухой стук, и в проёме люка показалась грубо сколоченная лестница. Деревянные перекладины со скрипом опустились до самого пола, словно мост между двумя мирами — пленом и неизвестностью.
— Вылезай! — прогремел голос старосты, резкий и властный. Его силуэт вырисовывался в проёме, окутанный сумраком, будто сама тень обретала форму.
Потапыч стоявший чуть позади, крепко сжимал в руках ружьё. Ствол холодно поблескивал в угасающем свете, напоминая о недвусмысленной угрозе. Рядом с ним нервно переминался сын, сжимая пистолет так, что побелели пальцы.
— На столе лежат платки, — скомандовал староста, указывая на грубо сколоченный стол у стены. — Завяжите друг другу пасти. Живо!
Авдотья и Вадим переглянулись. В глазах обоих читалась молчаливая решимость — не сдаваться, не показывать страха. Медленно, но без колебаний, они подошли к столу. Они завязали друг другу рты — не слишком туго, оставляя крохотный шанс на шепот, но достаточно, чтобы лишить голоса. В этом молчании, в этих неловких движениях рук таилась невысказанная поддержка.
— Теперь руки завяжи следаку, — приказал староста, кивнув на Вадима.
Сын старосты шагнул вперёд, с явным удовольствием затягивая узлы на запястьях следователя. Каждый рывок верёвки отдавался глухим напряжением в мышцах, но Вадим лишь стиснул зубы, не издав ни звука.
А Авдотью подвели к углу, где массивные деревянные балки смыкались, образуя надёжную опору. Её руки скрутили особенно туго, зафиксировав в неудобной позе — так, чтобы каждое движение причиняло боль. Верёвки впивались в кожу, но она лишь прищурилась.
— А ну на выход! — рявкнул староста, отступая в сторону.
Их вывели во двор. Воздух был пропитан прохладой и запахом сырой земли. Тьма уже окончательно завладела пространством, лишь редкие фонари бросали тусклые пятна света на неровную землю.
Вокруг царила тревожная тишина — ни криков птиц, ни шелеста листвы. Только тяжёлое дыхание пленников и шаги их стражей нарушали безмолвие ночи.
Евдокия замерла, уловив в сумраке едва заметное движение. У заброшенной собачьей будки метался кот — его силуэт то возникал, то растворялся в полумраке, словно живое пятно на полотне ночи. Шерсть вздыблена, глаза горят жёлтым огнём — он явно был на грани паники.
Вдруг кот рванул вперёд, стремительно пересекая открытое пространство. В зубах он сжимал небольшой свёрток, который бережно положил у ног Авдотьи. Бабка мотнула головой, чтобы тот уходит, обращая внимание кота на связанные руки. Однако Вася прижал уши к голове и принялся громко шипеть, выгибая спину — так, будто пытался заслонить хозяйку от невидимой угрозы.
Природа затаила дыхание. Воздух сгустился, наполнился тяжёлой влагой. Даже ветер стих, словно боясь нарушить зловещую тишину, повисшую над двором. В этой мёртвой тишине отчётливо слышались грубые голоса Потапыча и Демьяна. Они стояли на крыльце, сжимая в руках оружие — ружья и пистолеты блестели в тусклом свете, готовые в любой момент превратиться в орудие расправы. Их фигуры, массивные и угрожающие, отбрасывали длинные тени, будто сами становились частью надвигающегося мрака.
И вот первые капли дождя робко застучали по земле, предвещая скорое начало бури. Каждая капля, ударяясь о почву, словно отсчитывала последние мгновения перед неизбежным.
В этот миг до Вадима донеслось едва уловимое шипение — будто змеиный шёпот, пробирающийся сквозь ночную тьму. Он резко повернул голову к забору.
Из-за деревянных досок медленно показалась бледная, почти мертвенная рука. Пальцы, длинные и искривлённые, с нечеловеческой ловкостью заскользили по поверхности забора, оставляя едва заметные царапины. За первой рукой последовала вторая — они двигались синхронно, словно щупальца неведомого существа, пробуждающегося от долгого сна.
Шёпот усилился, превращаясь в многоголосый хор, звучащий прямо в голове. Вадим с трудом сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал ледяной озноб.
— Ой, мялооок… Дела наши плохи, все наши планы пошли по одному месту— прошептала бабка сквозь завязанный рот, и в этом простом восклицании прозвучала такая безнадёжность, что у Вадима внутри всё сжалось.
В тот же миг сверху, с покатой крыши, донёсся скрежет — будто когти длиной с кинжалы царапали черепицу, медленно, нарочито растягивая звук. Затем — шипение, низкое и вибрирующее, пробирающее до костей.
Авдотья резко обернулась к забору. Из-за деревянных досок уже цеплялись руки — бледные, иссохшие, с почерневшими ногтями. Они двигались с механической точностью, словно щупальца неведомого чудовища, пробуждающегося из глубин тьмы. Пальцы впивались в дерево, оставляя глубокие борозды.
— Мо-о-ой… — раздался еле слышный шёпот, будто ветер пронёсся сквозь кладбище.
— Мо-о-ой… — повторил другой голос, уже с противоположной стороны, ещё более тихий, но оттого ещё более жуткий.
— Мо-о-ой…
Шепот множился, отражался от стен, заполнял пространство, проникал в сознание, заставляя волосы на затылке вставать дыбом.
— Я не поняла, ты чаво сюды припёрся?! — грозно вопрошала Авдотья, твёрдо стоя на пороге своего дома. Её фигура в тёплом вязаном платке и стёганой кофте чётко вырисовывалась на фоне приоткрытой двери.
На дворе прочно обосновалось начало декабря: земля укрылась пушистым белоснежным покрывалом, а воздух был пронизан морозной свежестью. Под ногами хрустел свежий снег, будто рассыпанные бриллианты. Вадим стоял перед ней, замёрзший, с покрасневшим от холода носом и сбившимся дыханием. В глазах читалась невысказанная боль, а плечи были опущены под тяжестью невидимой ноши.
— Евдокия, я к вам… — начал он, запинаясь. Слова вырывались прерывисто, словно он боялся, что его прервут. — Я уволился… У вас жить буду… Я заплачу, честно! Мне с вами спокойнее… Я один больше не могу… — в отчаянии воскликнул Вадим, и в его голосе зазвучали истерические нотки. — Я такое вижу… И такое слышать стал… Спать не могу, с ума схожу!
Его глаза, полные безысходности, умоляюще смотрели на старуху.
— От я так и знала! А! Ну так и знала! — Авдотья покачала головой, но в её взгляде уже мелькнуло нечто, похожее на сочувствие. Она скрестила руки на груди, но её поза не казалась неприступной.
В этот момент из-за её спины, бесшумно, как тень, появился кот. Он уселся на пороге, лениво облизнул лапу и с невозмутимым видом произнёс:
— Ну что, король зомби уже пожаловал? — задал он риторический вопрос. — Быстро ты. После Велесовой ночи всего ничего прошло. — кот обратился к Вадиму. Затем Василий посмотрел на Авдотью. — Ну вот, теперь тебе будет кому свои знания передать.
Авдотья резко обернулась к коту, затем снова посмотрела на Вадима. В её глазах промелькнула борьба: с одной стороны — желание отмахнуться от непрошеного гостя, с другой — понимание того, что перед ней человек, действительно нуждающийся в помощи.
Она вздохнула, шумно выдохнув облачко пара в морозный воздух. — Ладно, — наконец произнесла она, чуть смягчив тон. — Заходи. Но учти: порядки здесь мои. И если решил остаться — будешь помогать по хозяйству. А про плату… — она махнула рукой, — об этом потом поговорим.
Вадим замер, не веря своим ушам. Затем, словно очнувшись, торопливо шагнул вперёд, едва не споткнувшись о порог.
— Спасибо… Спасибо вам, Авдотья… — прошептал он, чувствуя, как внутри разливается тепло — от осознания, что он больше не один.
Кот удовлетворённо потянулся и, бросив на Вадима многозначительный взгляд, скрылся в глубине дома. Авдотья же, ещё раз окинув гостя оценивающим взглядом, закрыла дверь, отрезая их от морозного холода и всех невзгод, что таились снаружи.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧИТАТЬ В КНИГЕ:
Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров
Аннотация к книге "Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров"
☃️🎄🌟 В преддверии самого волшебного праздника тишину заснеженной деревни Дымкино разрывают тревожные вести: люди бесследно исчезают, а потом их находят замёрзшими.😱😱😱 Местные жители, охваченные суеверным ужасом, возлагают вину на Снегурочку ❄️ — персонажа древних преданий, чьё имя давно связывают с зимними бедами и таинственными исчезновениями. Разгадать тайну леденящих смертей предстоит деревенской ведьме Авдотье Никитичне, её верному фамильяру коту Василию 🐈⬛ и неопытному некроманту Вадиму Егорову, который только начал постигать тайные знания. Бывший следователь Вадим, он привык доверять логике, но теперь вынужден поверить в то, что выходит за грани рационального. 🌟 Эта история — мрачная сказка на стыке мистического детектива и фольклорного ужаса. Здесь новогодний блеск соседствует с леденящим дыханием тьмы, а вера в чудо проходит испытание холодом безысходности. 📚 В книге есть: славянский сеттинг; мистика; ужасы; приятная компания; эмоциональная глубина