Двадцать лет Гай Аврелий Валерий Диоклетиан твердой рукой держал кормило государственного корабля, не давая ему сбиться с однажды намеченного курса. Диоклетиану удалось стабилизировать положение на границах и провести реформы, необходимые для консолидации сил Римской империи, добившись в итоге того, что она оказалась в состоянии давать адекватный ответ любым внешне- и внутриполитическим вызовам. Созданная им система управления теоретически решала вопрос о передаче верховной власти, заранее определяя преемников императорского пурпура, и устраняла проблему неизбежной неспособности одного человека осуществлять управление обширной территорией в кризисных ситуациях, очаги которых могли образоваться одновременно в нескольких сильно удаленных друг от друга областях.

Диоклетиан разделил Империю на две зоны влияния, восточную и западную; для управления последней он избрал Аврелия Валерия Максимиана Геркулия, опытного военного, которого сделал своим соправителем (285/286 г.), дав ему титул августа и предоставив неограниченные военные полномочия для борьбы с багаудами. Режим диархии (правления двоих) продержался до 293 г., когда оба августа сделали своими помощниками Гая Галерия Валерия Максимиана и Флавия Валерия Констанция Хлора, наделив их званиями цезарей. Между четырьмя правителями Империи сохранялась строгая иерархия: верховная власть оставалась в руках старшего августа — Диоклетиана; цезари находились в подчиненном положении; характер их власти достаточно точно сформулировал Аммиан Марцеллин: «Диоклетиану и его коллеге цезари служили как помощники, не находясь на одном месте, но разъезжая повсюду»[1]. Предполагалось, что после смерти (или отречения) августа ему наследовал его цезарь, становясь августом и, в свою очередь, назначая собственного цезаря.

Тетрархи.

Скульптурная группа на фасаде

собора Святого Марка в Венеции

Так был установлен режим тетрархии (правления четырех), когда два императора-августа и два их наследника-цезаря управляли четырьмя зонами влияния из соответствующих резиденций, выбранных исходя из стратегических соображений и ставших фактически новыми столицами Империи: две из них находились на западе (Медиолан и Треверы) и две на востоке (Сирмий и Никомедия)[2].

Создание режима тетрархии было, возможно, не самым удачным решением проблемы выхода из тяжелой внешнеполитической ситуации, в которой оказалась Римская империя. Вместе с тем такой порядок гарантировал оперативную готовность вмешательства по крайней мере одного из тетрархов в зону возникновения кризиса, внутреннего или внешнего.

По прошествии двадцатилетнего срока пребывания у власти Диоклетиан и Макси-миан Геркулий прибыли в Рим, чтобы отпраздновать здесь юбилей своего правления (vicennalia)[3], объединив его с триумфом, посвященным победам четырех суверенов над персами и другими народами[4]. В колеснице, запряженной слонами, оба августа торжественно проехались по Вечному Городу. Перед колесницей шли многочисленные пленники, в том числе приближенные и родственники персидского царя[5]. Благодаря этому пышному торжеству, Рим, который более не был императорской резиденцией, приобрел статус символической метрополии Империи и оставался, вопреки всем происходящим метаморфозам, обычным местом проведения триумфальных церемоний.

Продемонстрировав всем успехи своего правления, Диоклетиан решил добровольно сложить с себя власть и добился от Максимиана обещания (которое было подтверждено клятвой в храме Юпитера Капитолийского), что тот последует его примеру и отречется в то же время, что и он сам[6]. Однако дата, когда это должно было произойти, не была еще точно определена[7]. Предполагалось[8] также, что цезари, став августами, в свою очередь откажутся от своих полномочий, после того как справят свои собственные vicennalia, в начале двадцатого года их правления, если, конечно же, в это время они будут еще живы.

На расстоянии около трех миль от Никомедии находился холм, на вершине которого стояла колонна с символом Юпитера. Двадцать лет назад здесь Диоклетиан принял императорский пурпур. Теперь он избрал это место, чтобы торжественно отказаться от своих полномочий и вместе с символами верховной власти передать их тем, кого он посчитал достойными такой чести.

1 мая 305 г. на холме собрались командиры и приглашенные воины из легионов. Диоклетиан взошел на трибунал, с высоты которого он намеревался в последний раз обратиться с речью к войскам. Его сопровождали Гале-рий, Максимин Дайя[9] и сын Констанция Хлора Константин. Диоклетиан сказал собравшимся, что чувствует себя утомленным, нуждается в отдыхе и потому передает бразды правления государством в крепкие руки своего сподвижника — Галерия (который становится августом) и выбирает новых цезарей: Максимина Дайю и Флавия Севера[10]. Сказав это, Диоклетиан снял свой пурпурный плащ и накинул его на плечи Максимина. После этого Диоклетиан сошел с трибунала, «вновь став Диоклом»[11], и как частное лицо через весь город проехался в повозке, а затем отправился в Иллирию в свои родные Салоны[12]. В тот же день аналогичная церемония была проведена под Медиоланом, где Максимиан Геркулий передал свои полномочия Констанцию Хлору и возвел в ранг цезаря Флавия Севера[13].

Причина отречения Диоклетиана стала предметом споров уже в античное время[14]. Лактанций объясняет ее усталостью императора, утомленного болезнью, и той настойчивостью, которую проявлял в этом вопросе цезарь Галерий, чье влияние из-за физического состояния августа заметно возросло. Феофан считает, что причиной отречения было «безумие» императора[15].

Как утверждает Лактанций, покинув Италию суровой зимой, из-за мороза и сильных дождей Диоклетиан заболел и большую часть пути его несли на носилках. Хотя, когда к августу 304 г. кортеж прибыл в Никомедию, император уже оправился от болезни, однако все еще чувствовал сильную слабость. Судя по всему, его состояние не улучшилось до конца года. А в декабрьские иды (13 декабря 304 г.) по дворцу даже распространился слух, что Диоклетиан умер и уже погребен. Тем не менее, на мартовские календы (1 марта 305 г.) Диоклетиан появился перед своими приближенными «едва узнаваемый» после болезни, продолжавшейся почти год[16].

Языческие авторы в основном дают позитивную оценку принятому Диоклетианом решению. «И хотя люди судят об этом по-разному, — пишет Аврелий Виктор, — и правду нам узнать невозможно, нам все же кажется, что его возвращение к частной жизни и отказ от честолюбия свидетельствует о выдающемся характере [этого человека]»[17]. Аналогичной точки зрения на отречение Диоклетиана придерживается и Евтропий: «Диоклетиан как частный человек состарился в славном покое, в поместье, которое было недалеко от Салон, обнаружив необыкновенное мужество, так как он оказался единственным из всех [правителей] после основания Римского государства, который по собственному побуждению спустился с вершины власти и вернулся к статусу частного человека и гражданина. Итак, случилось с ним то, что ни с кем никогда не случалось со времени появления людей: хотя умер он частным лицом, его причислили к богам»[18].

Главным августом стал Констанций Хлор, который сохранил под своим управлением Галлию и Британию и добавил к ним Испанию. Север контролировал только Африку, Италию и обе Паннонии. Под управлением Галерия находились оставшаяся часть Иллирика, Фракия и Греция, к которым он присоединил Малую Азию, в то время как Максимину отошел диоцез Восток, от Сирии до Египта.

В политической системе, заложенной Диоклетианом, назначение нового главы государства (сначала в качестве цезаря) не было основано на династическом принципе; старший август, на которого ложилась ответственность за выбор, должен был питать доверие по отношению к своему кандидату, показавшемуся ему наилучшим. Это правило представлялось тем более уместным, что сам Диоклетиан не имел сыновей. Вместе с тем наследственный принцип передачи власти не выглядел совершенно исключенным, поскольку основатель режима тетрархии сделал цезаря Галерия своим зятем и точно таким же образом поступил Максимиан Геркулий в отношении цезаря Констанция Хлора. Однако когда Диоклетиан сложил власть, как сын Максимиана Геркулия, так и сын Констанция Хлора находились уже в том возрасте, когда при необходимости могли принять власть, для чего их, как казалось, готовили едва ли не с самого рождения. Обманутые в своих надеждах, они, тем не менее, не отказались от амбиций.

В панегирике 289 г. о Максенции, сыне Максимиана, говорится как о предполагаемом наследнике отца[19]. Когда четырьмя годами позже августы избирали цезарей, Максенций был еще слишком юн[20], чтобы претендовать на это звание. Однако уже одного факта, что позднее он женился на Валерии Максимилле, дочери Галерия и внучке Диоклетиана, достаточно для того, чтобы убедиться в его высоком положении и тех видах на будущее, которое оно предполагало.

Сын Констанция Хлора Флавий Валерий Константин родился немного позднее 270 г. (272?)[21] в Наиссе[22]. Его мать — Елена, женщина незнатного происхождения, служанка в трактире — была конкубиной Констанция[23].

В молодые годы Константин выделялся физической силой и мужеством. Он был склонен также к мирным занятиям и свободным наукам, к которым имел даже определенные способности[24]. Впрочем, его жизнь сложилась таким образом, что стремление к знаниям реализовать ему не удалось и до конца жизни Константин оставался человеком, не слишком хорошо образованным[25].

Константин был наделен многими душевными качествами, которые привлекали к нему людей и вызывали их любовь. Ему были свойственны милосердие (liberalitas) и кротость (docilitas). В то же время он был человеком язвительным[26] и подверженным вспышкам гнева.

Уже в самом начале своего пути Константин жадно стремился к славе, прежде всего военной. Впоследствии это стремление превратилось у него в одержимость властвовать над всем миром[27]. Начав самостоятельную политическую деятельность, Константин прославился тем, что c успехом завершал все, что задумал. В этом ему сопутствовали как удача на полях сражений, так и собственное усердие[28].

О том, что августы видели в Константине потенциального претендента на высшую власть, свидетельствует тот факт, что он был обручен с дочерью Максимиана Фаустой в то время, когда ей было еще только 5 лет (в 305 г.).

Диоклетиан по достоинству оценил способности Константина и стремился держать его при себе, начиная с 293 г. Поэтому, когда он направился в Египет, чтобы подавить вспыхнувшее там восстание (297–298 гг.), молодой человек оказался в составе его армии и в течение этой кампании смог покрыть себя славой.

В 305 г. Константин был в расцвете лет; он уже сумел снискать заслуженное уважение в военной среде и был возведен Диоклетианом в звание первого трибуна. «Константин, — пишет Лактанций, — юноша в высшей степени благочестивый и достойный этого звания, который был и любим солдатами, и желанен для простых людей из-за приметного и красивого облика, воинской активности, крутого нрава и исключительной обходительности»[29].

Большинство собравшихся не сомневалось, что именно сын Констанция будет новым цезарем. Но престарелый август обошел своим вниманием Константина[30] «Все были ошеломлены, — передает Лактанций. — Наверху, на трибунале, стоял Константин. Все недоумевали, неужели Константину сменили имя, когда (вдруг) Максимиан [Галерий. — Авт.], протянув руку назад и оттолкнув Константина, вывел на всеобщее обозрение Дайю. Сняв с того одежду частного лица, он поставил его в центре. Все удивлялись — откуда он взялся? Никто, впрочем, смутившись, не осмелился громко возражать, придя в замешательство от неожиданной новости»[31].

Констанций Хлор тут же потребовал, чтобы сын вернулся к нему. Галерий, однако, хотел удержать Константина при себе. Но последний сумел ускользнуть от него. Согласно Лактанцию[32] и Зосиму[33], на каждой почтовой станции Константин калечил тех лошадей, которых оставлял, и забирал свежих. Поэтому его никто не мог догнать.

Он соединился со своим отцом в Бононии[34]в 306 г., чтобы начать поход против пиктов.

Сопровождая отца во время кампании, Константин получил возможность познакомиться с мачехой Феодорой, тремя сводными братьями и тремя сводными сестрами; все они тогда были еще очень юными.

Констанций Хлор внезапно умер в своей ставке в Эбораке[35] 2 5 июля 306 г. Тут же британские войска провозгласили Константина августом, но тот предусмотрительно ограничился титулом цезаря[36]. Тем не менее, произошедший переворот наносил серьезный удар по всей системе передачи верховной власти, заложенной Диоклетианом и предполагавшей, что после 20-летнего правления августы добровольно передавали свои полномочия цезарям, которые, в свою очередь, избирали новых цезарей. В понимании Диоклетиана это было гарантией того, что бразды правления в Империи будут постоянно находиться в руках лучших. Подобный способ наследования был закреплен в римской идеологии успехом правления Антонинов. Самовольное провозглашение императором Константина, а затем и Максенция должно было рано или поздно привести к открытой войне и способствовать возврату к единодержавию и передаче верховной власти в соответствии с династическим принципом.

Галерий, чтобы остаться верным принципам тетрархии, верховным гарантом которых он теперь выступал, назначил Севера вторым августом и в сентябре 306 г. согласился наконец признать вторым цезарем Константина, ставшего в результате легитимным сувереном Галлии, Британии и Испании. Своей обычной резиденцией Константин избрал Треверы, где часто подолгу находился и его отец.

Начиная с момента своего провозглашения и вплоть до победы над Лицинием, Константин должен был постоянно делить власть с одним или несколькими соправителями. И только в конце 324 г. ему наконец-то удалось подчинить себе всю Империю, о чем, несомненно, он мечтал с самого начала своей политической карьеры. Но прежде чем вступить в борьбу за остальные части римского мира, Константину предстояло сначала упрочить свою власть в Галлии, на территорию которой постоянно совершали нападения германцы.

Франки достаточно быстро оправились от поражений, нанесенных им Констанцием Хлором. Воспользовавшись тем, что последний увел свои основные силы в Британию, они совершили набег на приграничные области Галлии. Это вторжение носило, очевидно, масштабный характер, поскольку в нем приняли участие двое франкских царей Аскарик и Мерогаз. Однако Константину удалось разбить нападавших и захватить в плен их предводителей, которые были преданы казни (306/307 г.). Назарий сравнивает умерщвленных франкских вождей с двумя змеями, подосланными Юноной, а Константина — с Геркулесом, задушившим их еще в младенчестве[37]. «Этот некогда внушавший ужас берег, — утверждает другой панегирист, — возделывает теперь безоружный земледелец, а наши стада купаются у обоих рукавов реки на всем ее протяжении»[38].

Отразив франков, Константин начал возведение моста через Рейн, которое было завершено в 308 г. На противоположном берегу Константин отстроил разрушенный варварами Дивитион[39]. Эти решительные и успешные действия позволили на какое-то время восстановить на рейнской границе спокойствие[40].

Живший в Риме Максенций завидовал лаврам Константина. Поэтому он решил посягнуть на высшую власть, воспользовавшись недовольством италийцев (которые были вынуждены выплачивать налоги, подобно обычным провинциалам, чего никогда не было прежде) и особенно преторианцев, престиж которых упал, а количество было сокращено после того, как Рим перестал быть императорской резиденцией. Возмущение произошло 28 октября 306 г. Максенций, приведенный к власти солдатами, деликатно принял только титул принцепса, сохраняя тем самым возможность заключения соглашения с Галерием. Африка и основная часть Италии признали его власть. Однако Север сохранил контроль над равниной Пада и Паннониями.

На этот раз Галерий отказался легитимизировать совершившийся переворот и приказал Северу двинуться на Рим и ниспровергнуть узурпатора. В ответ на это Максенций, отбросив всякую щепетильность, провозгласил себя августом.

Максенций рассчитывал, что воины его отца, составлявшие основную часть вражеской армии, не станут сражаться против него и перейдут на его сторону «по праву наследования». Вместе с тем, опасаясь, что Галерий лично возглавит армию, а Севера оставит в Иллирике, Максенций послал порфиру отцу (жившему после отречения в Лукании), вторично провозглашая его августом. Максимиан Геркулий, который отрекся от власти не по своей воле, охотно принял это предложение и прибыл в Рим, страстно желая перемен.

Кампания Севера против Максенция разворачивалась осенью 307 г. Север подошел к Риму, но его войска отказались сражаться против своего прежнего командующего. К тому же Максенцию удалось соблазнить многих солдат щедрыми обещаниями наград. В итоге почти вся армия перешла на сторону мятежников, а Север бежал в Равенну. Однако, узнав, что к городу движется Максимиан Геркулий, Север предпочел сдаться, вернув пурпурное облачение тому, из чьих рук когда-то его получил. Плененного августа отправили в Рим. Местом его заключения стала государственная вилла в местечке Три Таберны на Аппиевой дороге. Вероятно, Севера хотели использовать как заложника, в случае если Галерий попытается вторгнуться в Италию. Однако пленник умер недолгое время спустя (16 сентября 307 г.)[41].

Поход на Рим самого Галерия также закончился неудачей: не полагаясь на преданность своих войск, он предпочел в конечном итоге отступить[42].

Чтобы укрепить дипломатическое и стратегическое положение своего сына в противостоянии с Галерием, Максимиан Геркулий отправился в Галлию, надеясь установить дружеские отношения с Константином. Ободренный этой поддержкой, последний провозгласил себя августом в тот самый день, когда женился на Фаусте, сестре Максенция, которой было всего лишь семь лет. Панегирик, произнесенный по этому поводу, вероятно, в Треверах в присутствии Константина и его тестя, определенно славит это двойное событие. Однако восточные императоры Галерий и Максимин Дайя продолжали признавать за Константином лишь статус цезаря и видеть в Максенции узурпатора, считая после смерти Севера пост августа Запада вакантным. Максимиан вернулся в Рим, где очень скоро поссорился с сыном и опять отправился в Галлию, когда Галерий призвал его, как и Диоклетиана, чтобы решить все назревшие проблемы на собрании, где присутствовали бы трое легитимных августов.

Встреча состоялась 11 ноября 308 г. в Карнунте, паннонском городе, расположенном на берегу Дуная. Максимиан и Галерий будто бы просили Диоклетиана снова взять власть, но старый император наотрез отказался от этого предложения: «О, если бы вы могли посмотреть на выращенные моими руками в Салонах овощи, вы бы сказали, что [мне] этого никогда не следовало бы делать!»[43] — сказал он в ответ. Более того, Диоклетиану удалось даже побудить бывшего коллегу по власти ко вторичному отречению.

В результате Галерий упразднил звание цезаря и объявил Максимина Дайю и Константина «сыновьями августов». Борьба против Максенция была доверена иллирийскому полководцу Валерию Лициниану Лицинию, другу Галерия, месяц спустя провозглашенному августом вместо Севера[44]. В качестве оперативной базы Лициний получил диоцез Паннонии. Но так как новый август был еще не готов вести намеченную кампанию, решения, принятые в Карнунте, не получили никакого реального воплощения на Западе.

Максенций, державшийся в стороне, принял весьма холодно своего отца, когда тот встретил его в Равенне и ознакомил с результатами произошедшего собрания. Это был окончательный разрыв между сыном и отцом, отправившимся после этого к своему зятю в Галлию, где снова публично отказался от императорского пурпура, выполняя обещания, данные на совещании в Паннонии.

Но в этот момент Запад был потрясен сложными по своей природе и имевшими тяжелые последствия событиями, о которых мы очень плохо осведомлены. Максенций оказался в очень большой опасности, которая исходила, однако, не от Лициния, в этот момент совершенно не готового вмешаться в ситуацию. Сначала Максенций потерял диоцез Африка, где в конце 308 г. (или в 309 г.) викарий[45] Луций Домиций Александр захватил власть и принял титул августа; в этом качестве его признала также Сардиния. Для борьбы с Максенцием Александр, как представляется, заключил союз с Константином. В итоге в руках Максенция оставались только Италия и Сицилия. В Риме, оказавшемся отрезанным от источников снабжения хлебом, начался голод. В городе вспыхнуло восстание, при подавлении которого было убито 6000 человек.

В это время внимание Константина оказалось приковано к заговору, составленному против него Максимианом Геркулием, снова пожелавшим получить верховную власть. В 309 г., когда Константин собирался выступить против племени бруктеров, Максимиан убедил его, что для победы над варварами будет достаточно небольшого количества войск. Он рассчитывал, что сможет в отсутствие Константина подарками и обещаниями переманить оставшихся солдат на свою сторону[46].

Поход оказался удачным. Неожиданно напав на бруктеров, пока те не успели спрятаться в лесах, Константин полностью опустошил их земли. «Итак, бесчисленное множество врагов убито, многие захвачены в плен; весь скот, сколько его было, угнан и умерщвлен; все селения сожжены огнем»[47]. Впрочем, победа, как это скоро выяснилось, была не такой окончательной, как представляет автор панегирика.

Еще до окончания кампании пришло известие, что Максимиан объявил себя императором и утвердился в Арелате[48]. Поэтому, покончив с варварами, Константин со всей возможной быстротой устремился к этому городу[49]. Но едва римская армия ушла от Рейна, как за оружие тут же взялись франки.

Максимиан недолго пробыл в Арелате и перебрался в более укрепленную Массилию[50], под стенами которой скоро появился со своими войсками Константин. Взять город с ходу не удалось. Анонимный автор панегирика пеняет на недостаточную длину штурмовых лестниц, сделанных солдатами Константина: «А ведь сейчас при первом твоем, император, наступлении и первом натиске твоего войска ни толщина стен той же самой Массилии, ни расположенные вблизи друг от друга башни, ни характер местности не помешали бы тебе захватить и порт, и — если бы ты захотел этого — сам город. Ибо твои воины столь уверенно штурмовали городские стены на всем их протяжении, что, без сомнения, тотчас же вскарабкались бы на них, если бы их высота не обманула приготовленные на глаз лестницы, которые они придвигали к стене. Но все же многие, введенные в заблуждение недостаточной длиной лестниц, вытягивались во весь рост и старались дотянуться до возвышающегося края стены; цепляясь руками за малейшие выступы, они поднимались по плечам следовавших за ними товарищей и устремлялись вперед сквозь промежутки между зубцами стен. Они настолько не боялись никакой опасности при осуществлении своей мести, что им казалось, будто они не взбираются на стены, а сражаются на равнине!»[51] Константин вынужден был дать сигнал к отступлению. Понимая, что осада города может затянуться (а это могло бы весьма сильно осложнить ситуацию на рейнской границе), Константин решил вступить с мятежниками в переговоры. Обещание прощения всем сподвижникам Максимиана позволило добиться бескровной капитуляции. Сам зачинщик переворота в очередной раз отказался от императорского пурпура. Константин пощадил тестя[52], ограничившись лишь упреком в совершенном против себя преступлении, и уже на следующий день ускоренными переходами поспешил обратно к Рейну. Впрочем, франки были разбиты еще до прихода основных римских сил.

Максенцию удалось высадить свои войска в Африке и без пощады подавить мятеж Александра. Операцией, разворачивавшейся в течение весны и лета 310 г., руководил его префект претория Руфий Волузиан.

В течение всего этого времени Константин вел себя вызывающе по отношению к Галерию. Он не только не отказался от титула «август», но на монетах, которые выпускались на подвластной ему территории, запретил изображать Галерия (старшего держателя власти). Тем не менее, в 310 г. Галерий, который считал своим основным противником Максенция, решился признать Максимина Дайю и Константина августами. Это было кардинальным искажением тетрархи-ческой системы правления, поскольку больше не было цезарей. Кроме «почетного августа» Диоклетиана, который все еще был жив, было два легитимных августа на Востоке (Галерий и Максимин), два на Западе (Лициний, по-прежнему находившийся в Паннонии и Константин) и один август нелегитимный (Максенций). Смерть Галерия, умершего из-за гангрены (5 мая 311 г.), упростила ситуацию и снова привела к разделу Империи на четыре части: Максенций и Константин управляли ее западной половиной; на Востоке Лициний выступал в качестве преемника Галерия и после смерти последнего тут же захватил все его владения в Европе вплоть до Эгейского моря и Понта Эвксинского, в то время как Максимин прибрал к своим рукам Малую Азию и вступил, таким образом, в конкуренцию с новым повелителем Фракии и Греции. Максимин был теперь по праву старшинства главным августом, но в реальности никто из трех остальных императоров не желал признавать его превосходства. Лициний, бывший одновременно врагом и Максенция и Максимина, вступил в альянс с Константином и женился на его сводной сестре Констанции; следствием этого стало секретное сближение Максимина с Максенцием. В 311 г. начались сразу две войны: одна между двумя августами Востока, другая — между августами Запада. Это означало, что с системой тетрархии, основополагающим принципом которой было согласие между четырьмя суверенами, было покончено, и теперь уже навсегда.

Константин и Максенций разделили между собой реальную власть над западной половиной Римской империи, при этом отношения между ними оставались крайне враждебными.

Константин активно готовился к предстоящему столкновению со своим противником. Сосредоточив основные военные силы на Рейне, он не только успешно воевал с франками (в 306/307 и 310 гг.) и бруктерами (в 309 г.), но и вел активное фортификационное строительство на границе и усиливал рейнские флотилии. Поэтому к 312 г. в распоряжении Константина оказалась армия, имевшая достаточный боевой опыт (что давало ей неоспоримое преимущество перед войсками Максенция в предстоящей борьбе за Италию), а Рейн был надежно укреплен[53].

Официальным предлогом к началу открытых военных действий между Максенцием и Константином послужила смерть Максимиана Геркулия. Под предлогом мести за отца Максенций приказал уничтожить статуи Константина в Риме и начал открыто готовиться к войне.

В соответствии с данными, приводимыми Зосимом, армия Константина насчитывала 90 000 пехотинцев и 8000 всадников[54]. Какими бы фантастическими ни казались эти цифры, возможно, они имеют под собой историческую основу, но относятся ко всем воинским силам, дислоцированным в той части Империи, на которую простиралась власть Константина.

Всадник и пехотинец армии Константина.

Деталь рельефа триумфальной арки Константина в Риме

Солдаты Константина на марше.

Деталь рельефа триумфальной арки Константина в Риме

Еще более впечатляющие цифры Зосим дает для сил, собранных Максенцием. Последнему удалось мобилизовать 170 000 пехоты и 18 000 конницы, из которых 80 000 были италийцами и 40 000 африканцами и сицилийцами[55]. Согласно анонимному автору панегирика, Максенций имел в своем распоряжении армию, превышавшую 100 000 человек[56].

Поход Константина в Италию — одна из интереснейших страниц в римской военной истории первой половины IV в. Свидетельства об этой кампании сохранились в самых различных источниках, поэтому мы достаточно точно можем восстановить последовательность событий. Вместе с тем характер имеющихся данных таков, что, реконструируя сами эти события, мы часто вынуждены полагаться не на факты, а на гипотезы и предположения — плоды умозрительных спекуляций.

Прежде чем дойти до Рима и вступить в генеральное сражение с Максенцием, Константину пришлось силой взять несколько городов и выдержать два ожесточенных сражения: под Августой Тавринов[57] и под Вероной. Все то время, пока Константин победоносно продвигался по Италии, его противник не покидал Рима, даже не попытавшись оказать помощь сохранявшим ему верность областям.

Солдаты Константина.

Деталь рельефа триумфальной арки Константина в Риме

Солдаты Константина в паннонских шапках.

Деталь рельефа триумфальной арки Константина в Риме

Константин выступил в поход, имея при себе сравнительно небольшую армию. Анонимный автор панегирика утверждает, что он увел в Италию едва ли четвертую часть имевшихся у него под рукой войск[58]. Если мы будем опираться на данные Зосима, то получим, что у Константина было с собой не более 25 000 солдат. Это вполне согласуется с утверждением того же панегириста, что армия Константина была меньше тех сил, которыми обладал Александр Великий и которые анонимный автор оценивает в 40 000 человек[59].

Военные действия предполагалось вести не только на суше. Константин отправил в Средиземное море свой флот, которому удалось занять Сицилию и Сардинию, и воспрепятствовал подвозу из Африки в Рим продовольствия и дополнительных военных контингентов[60].

Солдаты Константина.

По рельефу триумфальной арки Константина в Риме

Сухопутная операция началась в конце августа 312 г. Из Галлии в Италию вели две дороги, пригодные для прохождения больших воинских сил. Одна шла через перевал Мон-Женевр к Сегусиону и затем к Августе Тавринов, другая — от Пеннинского пика (Summus Penninus), или через Большой Сен-Бернар к Августе Претории[61] и далее к равнине у Эпоредии[62]. Основной дорогой была эта последняя, и логично было предположить, что Константин изберет ее. Есть основания полагать, что именно здесь и рассчитывало встретить противника командование Максенция. По крайней мере, данные эпиграфики показывают, что отряд панцирных всадников должен был контролировать конечный участок дороги, идущей через Большой Сен-Бернар; возможно, это подразделение входило в состав крупной группировки, ожидавшей здесь появления неприятеля[63]. Но вопреки расчетам неприятеля, Константин двинулся первой дорогой.

Та часть кампании, которая разворачивалась в Транспаданской Италии, описана более подробно в панегириках, чем в основных историографических источниках. Несмотря на восторженные слова панегиристов, славословящих императора, представляется очевидным, что во время этого похода Константин столкнулся с ожесточенным сопротивлением войск Максенция. Уже у подножия Альп галльской армии пришлось осаждать «укрепленнейший» (munitissimum oppidum) природой места и фортификационными сооружениями город Сегусион[64], закрывавший ей путь в Италию. Подробности захвата Сегусиона нам почти неизвестны. Гарнизон отказался сдаться. Константин приказал начать штурм. Его солдаты не стали подводить к городу осадные машины; им удалось поджечь ворота, после чего они пошли на приступ с лестницами. Огонь очень быстро перекинулся на стоявшие поблизости строения, и в городе начался пожар. «Когда же издалека были выпущены дротики и другие метательные снаряды, а затем в ход пошли копья и мечи, операция, едва успев начаться, была закончена, а попытки мятежников сопротивляться тут же прекратились»[65]. Панегирист Назарий прославляет милосердие Константина, сохранившего захваченный Сегусион, однако ниже он же говорит об опустошении города[66], поэтому его слова о сегусионцах, преисполненных огромной любовью к императору, могут быть обычной для произведений подобного рода риторикой.

Захват Сегусиона не испугал италийцев и не заставил их отвернуться от Максенция. Напротив, согласно утверждению анонимного автора панегирика Константину, солдаты Максенция были охвачены желанием отомстить врагу[67]. Первое крупное столкновение противоборствующих сторон произошло под Августой Тавринов. Не совсем понятно, с кем пришлось сражаться Константину: с войсками Максенция, занявшими позицию у этого города, или с гарнизоном и ополчением из местных жителей. Во всяком случае, Назарий утверждает, что битва была с тавринами — лигурийской народностью, проживавшей в том регионе[68].

Только в рассказе об этой битве панегиристы сообщают важные детали, позволяющие предположить, каким образом могли разворачиваться действия на поле боя. Описывая армию противников Константина, Назарий обращает внимание прежде всего на ее многочисленность, а также на закованных в латы всадников[69], бывших, очевидно, ее главной ударной силой[70].

Войско сторонников Максенция было построено в виде полумесяца, обращенного выпуклой стороной к неприятелю. Центр занимал отряд панцирных всадников; крылья боевого порядка были отведены далеко назад: предполагалось, что они обойдут пехоту Константина с флангов, в то время, как катафракты мощной атакой прорвут ее фронт и разрежут на две части.

Схема битвы под Августой Тавринов. Начальная диспозиция

Схема битвы под Августой Тавринов. Начало сражения. Атака конницы на флангах. Первая линия пехоты Константина разрывает свой фронт, пропуская клибанариев

Схема битвы под Августой Тавринов. Поражение сторонников Максенция на флангах

Не совсем понятно, что заставило полководцев Максенция прибегнуть к тактическому сценарию, столь нетипичному для римской военной практики. Можно предположить, что Константин имел значительный численный и, вероятно, качественный перевес в коннице. Поэтому если бы всадники обеих армий, как обычно, были расположены справа и слева от пехоты, то после поражения на флангах последовало бы неминуемое окружение основных тавринских сил. Однако, если бы сторонникам Максенция удалось опрокинуть вражескую пехоту, то галло-германская конница Константина не смогла бы уже в одиночку противостоять всей массе атаковавших ее войск. Те кавалерийские отряды (помимо панцирных всадников), которые имелись в распоряжении тавринов, должны были занять место на флангах боевого порядка. Им предстояло как можно дольше отвлекать на себя внимание вражеской конницы, чтобы дать своим катафрактам и пехоте время разгромить противостоящие им войска.

Диспозиция армии Константина восстанавливается в общих чертах. Против отведенных назад крыльев неприятельского боевого порядка Константин выставил специальные отряды[71]. Сам он «взял на себя»[72] панцирных всадников, то есть принял командование центром армии, которому предстояло встретить натиск вражеской «укрепленной головы» (offirmatum capitum).

Согласно Назарию, Константин, раздвинув свой строй, начал атаку, а затем, пропустив врагов, окружил их «отведенными назад боевыми порядками». Вместе с тем Назарий сообщает, что солдаты Константина притворно отступили перед неприятельскими катафрактами[73]. Суммируя эти данные, можем допустить, что Константин построил свою пехоту в две боевые линии, а всадников разместил слева и справа от нее. Когда началось сражение и конница перешла в атаку, первая линия пехоты, разделившись, начала движение в противоположные стороны вдоль фронта. Катафракты помчались на вторую линию пехоты Константина, центр которой стал притворно отступать, завлекая врагов в ловушку. В этот момент пехота тавринов, несомненно, уже значительно отстала от увлекшихся атакой катафрактов. К тому же конница Константина, опрокинув вражеских всадников, могла не преследовать их, а угрожать пехотинцам фланговыми атаками, что еще больше замедляло их движение. Судьба катафрак-тов, внезапно оказавшихся в полном окружении, была решена. «...Наши вооруженные булавами воины идут в наступление, — передает ликующий Назарий. — Не нанося ранений, удары их железных палиц изматывают противника и даже заставляют его падать, особенно если приходятся по голове. Итак, враги рушились наземь и откатывались в сторону; полуживые шли, качаясь из стороны в сторону, или умирали, удерживаясь в седле. Если смерть поражала одновременно и коня, и всадника, они гибли, тесно сплетаясь друг с другом, а раненные в незащищенные броней места кони там и сям сбрасывали наземь своих седоков и ржали от дикого ужаса. После того как все до одного неприятели были перебиты, а твои воины не понесли никакого урона, страх, вызванный этим воинством, перешел в удивление перед победой, в которой те, кто считался неуязвимым, гибли, не нанося ранений твоим воинам»[74].

Схема битвы под Августой Тавринов. Пехота Константина окружает клибанариев противника. Конница Константина угрожает пехоте сторонников Максенция

Схема битвы под Августой Тавринов. Окончательное окружение клибанариев Максенция

Схема битвы под Августой Тавринов. Поражение сторонников Максенция на флангах

После того, как весь отряд катафрактов был уничтожен, у тавринской пехоты не оставалось никаких шансов. «Сам ты, — говорит, обращаясь к Константину, анонимный панегирист, — опрокинув, несмотря на сопротивление, передний край и обратив в бегство весь строй, учинил, продвигаясь вперед, резню тем большую, что строй этот был усилен мощными подкреплениями»[75].

Население города — или ввиду своей враждебности к Максенцию, или из страха перед ужасами возможной осады — закрыло перед бегущими в панике солдатами ворота. Прижатые к самым стенам остатки армии сторонников Максенция были беспощадно истреблены победителями. Сам город сдался, не имея сил, а вероятно, и желания сопротивляться.

Константин не стал задерживаться в Августе Тавринов и быстро двинулся в сторону Медиолана. События, последовавшие за победоносным началом кампании вплоть до занятия этого города, в источниках описываются лишь в общих чертах. Ни один из них не сообщает о каких-либо военных действиях происходивших на этом этапе. Можно предположить, что поражение сторонников Максенция быстро получило в Северной Италии широкий резонанс. По сообщению анонимного автора панегирика, жители городов, «ликуя от радости» (exultantes gaudio), начали переходить на сторону победителя. Отовсюду к Константину были направлены посольства и подвозилось продовольствие. Медиолан сдался без боя, и толпа на улицах рукоплескала и танцевала, когда армия Константина вступила в город[76].

Схема битвы под Августой Тавринов. После уничтожения клибанариев пехота и конница Константина переходят в общее наступление на пехоту противника

Схема битвы под Августой Тавринов. Финальная стадия сражения. Окружение и окончательное поражение сторонников Максенция

Мы можем допустить, что, поскольку основная часть военных сил Максенция была дислоцирована в Северо-восточной части Апеннинского полуострова, то противникам Константина было затруднительно посылать подкрепления в другой сектор. Вместе с тем представляется маловероятным, чтобы два первых поражения, которые сами по себе не имели определяющего значения, отбили у них желание продолжать борьбу на этом участке. Им нужно было по крайней мере обеспечить связь с Эпоредией и Верцеллами[77], а это предполагало повторение той же тактической схемы, которая была уже опробована под Августой Тавринов, а потом вновь применена под Бриксией, Вероной и Аквилеей. Три надгробные надписи, происходящие из Эпоредии Верцелл и Медиолана, датируемые началом IV в., позволяют предположить, что после первых столкновений, до вступления в Медиолан, Константин одержал еще одну победу[78].

В Медиолане Константин задержался всего на несколько дней, после чего двинулся далее на юг, по направлению к Вероне.

Некоторое время спустя у Бриксии[79] его войска столкнулись с кавалерийским корпусом Максенция. В произошедшем сражении сторонники Максенция были разбиты и, понеся большие потери, отступили к Вероне, где уже были собраны значительные силы под командованием префекта претория Ру-риция Помпеяна, человека весьма сведущего в военном деле (experientissimus belli)[80].

Верона была хорошо укреплена самой местностью. Перед городом протекала река Атес[81], форсировать которую было достаточно трудно из-за стремительности потока, водоворотов и подводных камней.

Однако Константин поднялся выше по течению реки и, найдя место, где она была более спокойна, переправил часть своей армии и осадил город. Руриций попытался отбить осаждавших. Но его вылазка оказалась неудачной. Тогда Руриций вырвался из Вероны, чтобы привести подкрепления. Уже на исходе того же дня он пришел с новой армией, которая оказалась в тылу у осаждавшего город Константина.

Солдаты Константина, штурмующие Верону.

Детали рельефа триумфальной арки

Константина в Риме

Солдаты Константина, штурмующие Верону,

по рельефу триумфальной арки Константина в Риме

Константин не пожелал снять осаду и выстроил войска для правильного сражения. Согласно утверждению анонимного панегириста, он развернул армию в две боевые линии, одна из которых, вероятно, была обращена фронтом к осажденной Вероне, а другая к подошедшим войскам Руриция. Начавшаяся вечером битва оказалась упорной и кровопролитной. Константин лично принял участие в бою, что дало пищу для восторгов и славословий в его адрес. «Ты все предусмотрел, все устроил, исполнил все обязанности верховного главнокомандующего: но зачем ты сражался сам? — в притворном негодовании восклицает анонимный панегирист. — Зачем ты подвергал благополучие государства столь большой опасности? Неужели ты полагаешь, будто мы не знаем, как, охваченный чрезмерным рвением, ты ворвался в самую середину вражеского войска и, если бы не проложил себе дорогу, разя врагов направо и налево, обманул бы надежды и чаяния всего человеческого рода? Ведь ты носился столь стремительно, что был похож на бурную реку, увлекающую с собой вырванные с корнем деревья и целиком вывороченные глыбы. Что общего у тебя, император, с людьми более низкой судьбы? Сражаться следует тем, кому на роду написано или победить, или быть убитым; но зачем же подвергаться какой-либо опасности тебе, от жизни которого зависит судьба всех? Зачем метаться среди стольких копий и мечей?»[82]

Битва завершилась глубокой ночью. Константин одержал победу. Руриций пал в бою. Осада Вероны продолжилась, и через некоторое время город сдался на милость победителя. Масштабы произошедшего под Вероной сражения были, очевидно, более крупными, чем боя при Августе Тавринов: из всех столкновений противоборствующих сторон, предшествовавших битве у Мульвиева моста, Аврелий Виктор упоминает только разгром войск Максенция у Вероны[83].

Не желая оставлять у себя в тылу крупные силы противника, после захвата Вероны Константин двинулся к Аквилее, которая также попыталась сопротивляться его войскам. Чтобы преподать неприятелям урок, Константин приказал заковать их в кандалы, сделанные из их же собственных мечей. «О прекраснейшей триумф твоей доблести и милосердия, — восклицает панегирист. — Триумф, который должен стоять перед глазами каждого! Ведь человеколюбию того, благодаря чьему мужеству у врагов было отнято оружие, следует приписать и то, что сдавшиеся в плен воины были для их же блага закованы в железо таким образом, чтобы ежедневно раскаиваться в том, что прежде они поднимали его против тебя. Тот меч, который обратил против тебя нечестивый враг, сам удержал руку своего господина и, будучи предназначен для убийств, стал охранять жизнь»[84].

Назарий упоминает Мутину и другие области, попытавшиеся оказать сопротивление Константину[85], однако анонимный панегирист обходит их вниманием, считая несущественными связанные с ними события. Очевидно, Аквилея оказалась последним городом Северной Италии, где Максенций сосредоточил крупный гарнизон. После ее капитуляции дорога на Рим была открыта. Поэтому Константин не медля кратчайшим путем двинулся к столице через Область венетов.

Античные авторы объясняют пассивность Максенция его порочностью и неспособностью к решительным действиям. Анонимный автор панегирика называет его «глупым и дрянным животным»[86], Аврелий Виктор пишет, что он был «дик и бесчеловечен», «труслив и невоинственен»[87]. Евсевий Памфил обвиняет его во всех преступлениях и гнусностях, которые обычно приписывают поверженным правителям апологеты их победителей[88]. Вместо того чтобы собирать войска, оружие и снаряжение, Максенций будто бы предавался в Риме разврату и пьянству и, не решаясь выйти за стены города, старался различными способами узнать будущее. «Но концом злодеяний тирана, — пишет Евсевий, — стало то, что он вдался в чародейство. Для целей магии то рассекал он беременных женщин, то рассматривал внутренности новорожденных младенцев, то умерщвлял львов и совершал другие невыразимые мерзости, чтобы вызвать демонов и отвратить наступавшую войну. Этими-то способами надеялся он одержать победу»[89].

Впрочем, вся эта негативная характеристика Максенция не должна восприниматься однозначно. После того как в Империи установилось единодержавие Константина, история была переписана таким образом, чтобы изобразить последнего как единственного достойного государя, а для этого нужно было представить как можно менее привлекательными его противников.

Деятельность Максенция ограничена прежде всего Италией. Главной идеей его правления была идея romanitas, то есть «римскости» — идея возрождения Римского государства с центром в Риме. По сути Максенций способствовал дроблению Империи, начавшемуся после отречения Диоклетиана, и политическому обособлению отдельных ее частей. Рим стал главной опорой Максенция, и он всячески стремился это подчеркивать. На монетах Максенция появляется легенда CONSERVATOR VRBIS SVAE («Хранитель своего города»), а также изображение богини Ромы (Dea Roma) — персонифицированного образа Рима, сменившего изображение гения римского народа (Genius Populi Romani), который был изображен на монетах тетрархов. Даже звание августа Максенций принял, как уже отмечалось, не сразу и первые полгода после своего провозглашения именовался «непобедимый принцепс» (Princeps Invictus), используя старый, уже вышедший из употребления титул.

Консервативная политика Максенция, старавшегося возродить традиционные римские идеалы, нашла широкий отклик в сердцах италийцев. Население Рима и всей Италии должно было благосклонно относиться к политическому курсу, проводимому «тираном», и энергично поддерживать его в борьбе с остальными носителями верховной власти. Только этим можно объяснить то, что, несмотря на отсутствие единого командования, северо-италийские города оказали Константину активное сопротивление.

Таким образом, если не принимать во внимание литературный флер и непредвзято посмотреть на действия обеих сторон, то станет ясно: то, что Максенций смог захватить власть в Риме, вполне объяснимо логически.

Весь план италийской кампании Константина был рассчитан на то, чтобы не дать противнику времени собраться с силами и основательно подготовиться к обороне. Константин действовал против Максенция так же стремительно, как и против его отца, еще в зародыше подавив задуманный им переворот. Именно поэтому он повел с собой через Альпы армию сравнительно небольшую, которая не только обладала высокой мобильностью, но и могла быть подготовлена к предстоящей кампании за достаточно короткое время. Все это давало Константину возможность напасть на противника ранее, чем тот объединит свои силы в кулак, и по отдельности уничтожить размещенные в Северной Италии группировки. Вероятно, Зосим не далек от истины, когда утверждает, что Константин, а не Максенций был инициатором этой войны[90]. Появление Константина в Италии, судя по дошедшим до нас указаниям, стало полной неожиданностью для его противников. Анонимный автор панегирика определенно заявляет, что армия Константина стремительно преодолела расстояние, отделявшее Рейн от Альп. И когда она оказалась в Италии, то жители Сегусиона сначала не поверили, что видят под своими стенами самого императора[91].

В результате инициатива изначально оказалась в руках Константина. У его противников в стратегически важных центрах были сосредоточены очень значительные силы; некоторые из этих гарнизонов по численности были сопоставимы с армией самого Константина. Если бы полководцы Максенция смогли своевременно собрать их в одном месте, то они имели бы все шансы одержать победу. Однако им не удалось привести этот план в исполнение. Они были вынуждены ограничиться обороной городов и крепостей, которые все были утрачены, как и войска, пытавшиеся их защищать. На этом этапе кампании Константин проявил себя не только как искусный тактик, но и как, безусловно, выдающийся стратег.

Завоевав Северную Италию, Константин стремительно двинулся на Рим. Назревал момент генерального сражения, которое должно было определить того, в чьих руках окажется власть над всей западной половиной Римской империи.

Столкновение произошло 28 октября 312 г.; авторы панегириков[92], Лактанций[93] и Зосим[94], утверждают, что оно состоялось на равнине близ Мульвиева моста (Pons Mulvius)[95]; согласно Аврелию Виктору[96], битва произошла у селения, называвшегося Красные камни (Saxa Rubra), которое находилось в девяти милях (около 14 км) от Рима. Место было выбрано самим Константином, потому что оно было удобно для действий его конницы.

Битва у Мульвиева моста — самое известное сражение кампании 312 г. Однако восстановить его ход не представляется возможным, поскольку в источниках не сохранилось никаких конкретных деталей, позволяющих это сделать[97]. Авторы панегириков и светских исторических сочинений обращают внимание главным образом на странную стратегему, к которой прибег Максенций, а также на необычные обстоятельства его гибели. Христианские писатели, стараясь придать произошедшим событиям исключительно религиозную окраску, большое место уделяют рассказу о так называемом «видении» (или пророческом сне), в котором накануне сражения Константину якобы были явлены знаки грядущей победы.

С определенной долей уверенности можно утверждать, что, готовясь к неизбежной встрече с противником, Максенций решил устроить для него ловушку. На некотором расстоянии от каменного Мульвиева моста, выше по течению реки, был построен еще один деревянный мост[98]; половины которого были соединены скрепами. Строителям Максенций приказал извлечь скрепы, если они увидят, что войска Константина вступили на мост. Это должно было привести к обрушению конструкции и гибели неприятелей[99].

Не исключено, что в рассказе о военной хитрости Максенция произошла путаница, в результате которой два различных действия оказались связаны друг с другом: узнав о приближении Константина, Максенций приказал строителям подготовить к обрушению каменный мост, а для себя подготовил временный, то ли деревянный на сваях, то ли понтонный на кораблях.

Возможно, Максенций приказал частично разрушить каменный мост, потому что не собирался сначала переходить Тибр. Однако потом, когда Максенцию показалось, что высшие силы обещают победу ему, он приказал возвести на скорую руку новый мост, по которому переправился на противоположный берег.

Прежде чем выйти из города, охваченный сомнением Максенций будто бы приносил жертвы богам, общался с предсказателями и читал Сивиллины книги, надеясь узнать, каков будет исход предстоящего сражения. Наконец, он получил пророчество, которое посчитал благоприятным для себя: оно предвещало смерть любому, кто причинит зло римлянам. Уверовав в то, что боги стоят на его стороне, «тиран» отважился выйти за городские стены, чтобы встретить соперника в открытом поле.

Пехотинец Максенция (возможно, преторианец)

по рельефу триумфальной арки Константина в Риме

Солдаты Константина (возможно, аркубаллистарии) в сражении у Мульвиева моста.

Деталь рельефа триумфальной арки Константина в Риме

Аркубаллистарии (арбалетчики) по рельефу триумфальной арки Константина в Риме

Впрочем, выбор 28 октября в качестве даты генерального сражения может иметь и более простое (и логичное) объяснение. В этот день была шестая годовщина правления Максенция. Поэтому он мог полагать, что любые предприятия, начатые им в столь знаменательный день, будут иметь счастливый исход.

По наведенному им мосту Максенций пересек Тибр и построил армию в боевой порядок. Назарий утверждает, что «тиран» выстроил войска у самого берега так, что «ноги стоящих в последней шеренге солдат омывали оказавшиеся роковыми для них волны реки». Не сообщая более ничего конкретного о диспозиции армии Максенция, Назарий отмечает лишь ее невероятную многочисленность: «взглядом невозможно было охватить то пространство, на котором она была развернута»[100].

Константин первым атаковал противника, бросив в бой свою многочисленную галлогерманскую конницу. Кавалерия Максенция некоторое время стойко держалась, но затем не выдержала давления превосходящих вражеских сил. Ее отступление повлекло за собой бегство пехоты. Ни один источник не описывает ход сражения. Назарий говорит о «стремительно проведенной битве»[101]. При этом он, как это и предписано законами жанра, очень много внимания уделяет личному участию Константина в бою: «Ты первым атакуешь строй врага, один врываешься в него. Ты идешь вперед, и тщетно пущенные в тебя дротики скрывают тебя от взоров; оставаясь невредимым, звенит от ударов твой меч. Людей, упавших от удара твоего громадного копья, топчет копытами твой стремительный конь. Сверкает знаменитый шлем, а голову осеняет трепетное сияние драгоценных камней. Золотом блещут твой щит и оружие. О, каким могуществом обладаешь ты, мужество, производя благодаря этому одеянию впечатление скорее страха, чем красоты!»[102]

Всадники Константина преследуют пехотинцев Максенция

Солдаты Максенция тонут в водах Тибра

О том, каким образом погиб Максенций, свидетельства источников расходятся. Согласно анонимному автору панегирика Константину, солдаты Максенция, запертые на Мульвиевом мосту, сами бросались в реку[103]. Максенций пытался спастись, поднявшись на коне по отвесному берегу, но был увлечен водоворотом[104]. Аврелий Виктор пишет, что Максенций, видя поражение своей армии, бросился к Риму, однако попал «в засаду, приготовленную им для врага близ Мульвиева моста у переправы через Тибр»[105].

Вероятно, во время панического бегства Максенция часть его войск могла быть загнана на полуразрушенный Мульвиев мост, что могло дать повод римским историкам заявить, что «тиран» сам попал в ловушку, которую готовил противнику, а скульпторам триумфальной арки Константина в Риме позволило изобразить тонущих в волнах Тибра солдат. Сам Максенций попытался спастись по второму мосту, построенному накануне сражения по его приказу, однако либо был сброшен в воду бегущей толпой, либо свалился вместе с конем, потому что мост не выдержал заполонившего его множества людей и разрушился под их тяжестью. Псевдо-Аврелий Виктор, сообщает, что конь Максенция оступился и вместе со всадником рухнул в воду. Сам «тиран» был тут же увлечен на дно тяжестью своих доспехов[106].

Гибель Максенция

Тело Максенция было найдено солдатами Константина. Голову вражеского вождя насадили на копье[107] и пронесли по Риму во время триумфа. «За этой свитой, — восторженно сообщает Назарий, — несли отвратительнейшую голову самого тирана, и тогда (если можно хоть в какой-то степени верить рассказам очевидцев) сохранявшую свирепое выражение: даже смерть не стерла угрожающую гримасу на этой ужасной физиономии»[108].

Эта молниеносная кампания Константина, в результате которой была завоевана вся Италия, продолжалась менее двух месяцев.

Гораздо подробнее самой битвы подается в источниках легенда о видении Константина, которое имело место 27 октября. Есть две различные версии этого события. По одной из них, приводимой Лактанцием[109], во сне император получил повеление изобразить на щитах «знак Бога», в виде греческой буквы Х, верхние концы которой сходились, образуя кольцо[110]. Константин приказал своим солдатам изобразить увиденный им символ на щитах, и только после этого вывел армию на поле боя.

Евсевий Памфил в «Жизнеописании Константина» пересказывает историю Лактанция, однако снабжает ее большим количеством красочных деталей, заменяя букву Х на крест (σταυρоς). При этом Евсевий уверяет, что император лично рассказал ему о виденном чуде. «...Василевс получил удивительнейшее, посланное от Бога знамение, так что и поверить было бы нелегко, если бы говорил кто-то другой. Но нас с клятвой уверял в этом сам победоносный василевс, когда, спустя долгое время после того, мы писали настоящее сочинение и удостоились его знакомства и беседы; посему кто станет сомневаться в истине сего сказания, тем более что и последующее время было свидетелем его истины? «Однажды в полуденные часы дня, когда солнце начало уже склоняться к западу, — говорил василевс, — я собственными очами видел составившееся из света и лежавшее на солнце знамение креста с надписью: «Сим побеждай!»». Это зрелище объяло ужасом как его самого, так и все войско, которое, само не зная куда, следовало за ним и продолжало созерцать явившееся чудо»[111].

Что бы ни стояло за легендой о видении Константина, отметим прежде всего, что у нас нет никаких исторических свидетельств того, что в 312 г. Константин решительно склонился на сторону христианства. Как будет показано ниже, вплоть до окончания борьбы с Лицини-ем (324 г.) император (по крайней мере, официально) оставался адептом солярного культа. Это позволяет предположить, что изначально символ, принятый Константином имел, вероятнее всего, языческое происхождение; возможно, он был связан с культом Аполлона, который Константин объединил с культом Непобедимого Солнца (Sol Invictus). Христианские авторы увидели в этом знаке две перекрещенные греческие буквы Х и Р, а божество, которое якобы явилось императору во сне, посчитали самим Христом[112]. Согласно другой гипотезе, Константин умышленно избрал себе знак, который мог быть воспринят одними как христианский символ, другими — как языческий. Поэтому все солдаты Константина, язычники и христиане, в день битвы изобразили знак, увиденный их полководцем, на своих щитах, а он сам — на своем шлеме[113].

Рисунок монограммы Христа известен еще с доконстантиновского времени. Она представляла собой розетку из трех перекрещенных линий, образовывавших соединение греческих букв I и X. Наложение греческих букв Х и Р (хризма) появляется только в начале IV в. (особенно часто в Италии)[114]. Существует мнение, что буквы Х и Р могли быть монограммой отца Константина, Констанция Хлора[115].

Об отсутствии у императора каких-либо христианских взглядов в период, прошедший с момента битвы у Мульвиева моста, может свидетельствовать и возведенная им в Риме триумфальная арка. Часть ее рельефов не изображают военные победы, а демонстрируют те идеологические парадигмы, на которые предполагал ориентироваться Константин, желавший убедить жителей Вечного Города в том, что с его правлением придет эпоха благоденствия и процветания. Для этого были вторично использованы рельефы с памятников императоров II в. Среди прочих присутствуют рельефы с жертвоприношениями языческим богам и нет ни малейшего намека на христианскую символику.

Появление у Лактанция рассказа о видении может быть следствием вторичной редакции трактата. Известно, что первоначально свое произведение Лактанций посвятил Лицинию, с целью пропаганды политики последнего (прекратившего гонения христиан на Востоке) в западной половине Империи[116]. В тексте присутствуют очевидные указания на то, что Лициний испытывал симпатии к христианам. В описании событий, предшествующих сражению Лициния с Максимином Дайей, Лактанций рассказывает, что во сне к Лицинию явился ангел и продиктовал ему молитву[117]. Проснувшись, Лициний передал слова молитвы писцу и приказал разослать ее всем командирам, чтобы они заставили солдат ее выучить. В день битвы, прежде чем броситься на врага, солдаты Лициния трижды произнесли молитву. После этого их противника охватил страх и он был полностью разбит[118]. Вполне вероятно, что Лициний и в самом деле постарался привлечь на свою сторону христиан, количество которых могло быть в его армии весьма значительным, а Лактанций лишь придал его действиям литературную форму.

Медальоны эпохи Адриана, использованные для украшения триумфальной арки Константина: 1 — жертвоприношение Сильвану; 2 — жертвоприношение Диане

Став воспитателем сына Константина Криспа, Лактанций должен был внести в свое сочинение существенные изменения, отредактировав ту его часть, которая посвящалась Константину. Поэтому им был введен рассказ о сне Константина, симметричный рассказу о сне Лициния. Позднее мотив небесного благоволения перед битвой заимствовал и развил Евсевий. В этом случае, Евсевий по отношению к Лактанцию — вторичный и более поздний автор, поэтому он не может быть принят в качестве первоисточника.

Итак, мы имеем двойную переработку первоначального текста: сначала Лактанций в рассказе о сне Константина продублировал свой рассказ о сне Лициния; затем этот сюжет получил дальнейшее развитие уже в интерпретации Евсевия[119].

Символ, который, согласно версии Лактанция, привиделся Константину во сне, отличается от традиционной хризмы. Вместе с тем, его историчность подтверждается изображением на одной из щитовых эмблем[120], представленных «Своде должностей»[121].

Руна отала (1) и эмблема отряда Мстители (2) в «Своде должностей»

Руна инг (1) и эмблема отряда Корнуты (2) в «Своде должностей»

Предполагается, что этот знак — руна «отала», посвященная богу Одину (Вотану). Это не единственная эмблема в «Своде», содержащая руны. В той же главе этого документа[122] присутствует эмблема отряда Корнуты, на которой видят изображение руны «инг», символизирующей плодородие.

Характерно, что на обеих щитовых эмблемах представлено аналогичное изображение двух обращенных друг к другу змеиных голов. Таких же змей можно увидеть на щите одного из воинов на арке Константина, а также на щите бронзовой статуэтки из Принстона, представляющей самого Константина.

Подобные символы в III столетии часто использовались военными вождями племен, живших на территории Дании и Швеции. Часто предметы с такими изображениями были посвящены Вотану. Это определенно указывает на то, что римские воинские подразделения, имеющие аналогичную символику, еще до эпохи Константина были сформированы из представителей племен, проживавших на побережье Северного моря, на территории современных Дании и Шлезвиг-Гольштейна[123].

Представляется вероятным, что именно германские руны на щитах воинов отдельных подразделений армии Константина позднейшая традиция приняла за христианские символы[124], при этом никакого специального приказа изображать подобные знаки Константин своим солдатам не отдавал.

Следует отметить, что Назарий называет шлем Константина nobilis galea («знаменитый шлем»). Допустимо предположить, что особенностью его была как раз руна отала, которую Константин, следуя примеру своих отборных солдат, приказал изобразить еще до начала италийской кампании. В самом деле, вряд ли Константин, который в своих предприятиях старался заручиться помощью всех известных ему богов, упустил бы случай призвать на помощь далекого варварского бога, защищавшего его солдат и наделявшего их силой и отвагой. А статуэтка императора, держащего щит с двумя змеями, вполне определенно показывает, что в подобном желании не было ничего невозможного.

Бронзовая статуэтка из Принстона,

представляющая Константина

Эмблема на щите. Деталь тельефа

триумфальной арки Константина в Риме

Легенда о видении Константина связана также с появлением нового главного штандарта армии, называемого обычно лабарум (labarum), принять который Константину будто бы повелел Иисус Христос. Согласно версии Евсевия, на утро перед битвой у Мульвиева моста Константин собрал мастеров и, описав им явленный ему чудесным образом штандарт, приказал сделать такой же из золота и драгоценных камней[125]. Евсевий дает подробное описание этого знамени, которое он будто бы видел собственными глазами. «Оно имело следующий вид: на длинном, покрытом золотом копье была поперечная рея, образовавшая с копьем знак креста. Сверху на конце копья неподвижно лежал венок из драгоценных камней и золота, а на нем символ спасительного наименования: две буквы показывали имя Христа, обозначавшееся первыми чертами (X), из середины которых выходило «Р». Эти буквы василевс впоследствии имел обычай носить и на шлеме. Потом на поперечной рее, прибитой к копью, висел тонкий белый плат — царская ткань, покрытая различными драгоценными камнями и искрившаяся лучами света. Часто вышитый золотом, этот плат казался зрителям невыразимо красивым, вися на рее, он имел одинаковую ширину и длину. На прямом копье, нижний конец которого был весьма длинен, под знаком креста, при самой верхней части описанной ткани, висело сделанное из золота грудное изображение боголюбивого василевса и его детей. Этим-то спасительным знаменем, как оборонительным оружием, всегда пользовался василевс для преодоления противной и враждебной силы и приказал во всех войсках носить подобные ему»[126].

Характерно, что Евсевий нигде не называет новую эмблему императорской власти лабарумом. Этот термин появился только после правления Константина и на сегодняшний день нет единого всеми принятого объяснения его происхождения. Некоторые исследователи связывают его с labris — обоюдоострой секирой; другие полагают, что он имеет кельтское происхождение[127]. Согласно последней гипотезе, Константин увидел изображение лабарума в руке статуи одного из кельтских богов. Создав свой собственный штандарт по образцу этого скульптурного изображения, император тем самым как бы отождествил себя с божеством, что обеспечило ему поддержку галльских солдат, составлявших значительную часть его армии. Только позднее на лабарум были перенесены христианские символы[128].

Знаменосец с лабарумом

Вместе с тем представляется симптоматичным, что на протяжении всего IV в. этот термин не встречается, и только со следующего столетия он начинает часто использоваться, правда, написание его имеет различные формы: λάβορον, λαβάρον, λαυράτα (λαυρᾶτα) и λαβράτα (λαβρᾶτα). Эти лексемы представляли собой искаженные варианты латинских названий, которыми обозначали знамена и боевые значки, украшенные портретами императоров в лавровых венках: Xaßopov происходит от формы единственного числа laureum[129] (signum (значок) или vexillum (знамя)), а Xaupœra от формы множественного числа laureata (signa). Само императорское изображение в лавровом венке называлось laureata imago[130]. Такие портреты торжественно вносились в города, когда новый император вступал во власть[131]. Лабарум, таким образом, — это не официальное, а просторечное название императорских ликов в лавровых венках, что, собственно, и объясняет наличие в греческом языке нескольких словоформ, служивших для их обозначения. Следовательно, свое название знамя Константина могло получить не ранее V в.

Изображение лабарума[132], пронзающего змею, впервые появляется на монетах 327–328 гг. В это время Константин вел на Дунае войну с готами.

Поскольку в IV столетии императоры принимали личное участие в военных кампаниях, то лабарум сделался и главной эмблемой армии. Юлиан отказался почитать его и приказал убрать с него христианскую символику[133]. После гибели Юлиана лабарум должен был снова появиться на полях сражений. Однако Вегеций не называет его в числе штандартов, использовавшихся в его время. Возможно, это было вызвано тем, что лабарум не обозначал какое-либо конкретное подразделение и был не столько армейским знаменем, сколько личным штандартом императора, указывающим на его присутствие во главе армии. Поскольку начиная с сыновей Феодосия императоры отказываются от непосредственного военного командования, то местом постоянного нахождения лабарума стал императорский дворец. Лабарум Константина хранился в Константинополе еще в первой половине V в.[134]

Для охраны нового штандарта Константином был сформирован специальный отряд: «...тем из своих щитоносцев, которые отличались крепостью тела, силой души и благочестивым нравом, Константин повелел состоять единственно при служении этому знамени. Таких мужей числом было не меньше пятидесяти, и они не имели другой обязанности, как либо стоять вокруг знамени, либо следовать за ним в качестве стражи, когда каждый из них попеременно нес его на своих плечах»[135].

По всей видимости, гвардейцы, о которых сообщает Евсевий, были солдатами, на щитах которых были изображены руны, что и породило саму легенду о христианской страже, созданной для охраны священного знамени.

Победа над Максенцием превратила Константина в единственного августа, чей статус был легитимизован римским сенатом. Последний присвоил Константину титул «Величайший» (Maximus), который давал ему превосходство над остальными тогдашними императорами, особенно над Максимином, хотя тот имел привилегию старшинства[136].

Константин не стал задерживаться в Риме, который он не желал делать своей резиденцией, и, покинув Вечный Город в январе 313 г., направился в Медиолан. Здесь в следующем месяце была отпразднована свадьба его сестры Констанции с Лицинием, по-прежнему сохранявшим с ним союзнические отношения[137].

Во время происходивших в Медиолане совещаний императоры заключили соглашения, которые должны были действовать в их владениях, особенно в тех регионах, которые они только что завоевали или которые готовились в скором времени взять под свой контроль. Речь шла об общей политике толерантности, сопровождавшейся определенными милостями по отношению к христианам и их церквям (субсидии, уступки зданий, освобождение членов клира от муниципальных повинностей)[138].

Пока происходили эти события, Максимин Дайя решил воспользоваться отсутствием Лициния и переправился со своими войсками во Фракию, а германцы возобновили нападения на Галлию. Поэтому, покинув Медиолан, каждый из августов поспешил на свой театр военных действий.

Бои в Галлии с самого начала приняли ожесточенный и затяжной характер. В течение целого года Константин должен был подавлять вспыхнувший против него мятеж, по окончании которого он вышел к границе Германии Второй[139]. Едва закончив эту кампанию, Константин узнал, что германцы во главе с «изменчивым и ненадежным варварским племенем» (вероятно, франками) объединились в союз и, забыв о заключенном перемирии, снова готовятся вторгнуться на римскую территорию[140].

Константин тут же прибыл со всеми своими силами к Рейну и этим устрашил неприятеля, не решившегося переправиться через реку. Полагая, что лучше будет уничтожить объединенные силы врага, чем вести войну с каждым участником коалиции по отдельности, император решил вынудить варваров пересечь Рейн. Для этого Константин распустил слух о том, что уходит со своей армией из-за волнений, начавшихся на «верхнем лимесе». Назарий утверждает, что Константин лично прибыл к варварам, чтобы известить их о своем уходе. «Однако ты, император, хотя и видел столь огромные силы противника, больше всего боялся сам внушить им страх. Ты направляешься к варварам и, скрыв императорскую одежду, с двумя сопровождающими подходишь к ним как можно ближе [...] Ты обращаешься к ним с речью и, пользуясь их легковерием, вселяешь в них надежду: ты уверяешь их, будто тебя здесь нет»[141].

В действительности Константин разместил свои войска в засаде. Когда же варвары переправились на левый берег, то были либо перебиты, либо захвачены в плен. Но, несмотря на понесенное поражение, германцы начали подготавливать новый антиримский союз[142].

Чтобы не дать противнику времени собраться с силами, Константин посадил солдат на корабли и приказал флоту спуститься по Рейну. Неожиданно высадив войска на землях франков, император нанес им такое сокрушительное поражение, что, как утверждает панегирист, «едва ли после этого от них останется хотя бы имя». Всех пленников бросили на растерзание зверям на цирковой арене[143]. В числе противников римлян, с которыми пришлось воевать Константину, Назарий называет бруктеров, хамавов, херусков, лангионов (то есть, вероятно, аламаннское племя лентиензов) и тубантов[144]. Таким образом, можно утверждать, что в 313 г. сложилась очень мощная антиримская коалиция, в состав которой вместе с франками вошли также и некоторые из аламаннских племен.

Ожесточенные столкновения, продолжавшиеся до конца апреля 315 г., завершились победой Константина. В ознаменование достигнутых успехов император с исключительным размахом провел в Треверах Ланционские (Ludi Lancionici) и Франкские игры (Ludi Francici). Дополнительным напоминанием о разгроме варваров стала эмиссия золотых солидов, на реверсах которых возле трофея была изображена фигура, представляющая плененную Франкию. В 315 г. были выпущены золотые монеты с изображением двух фигур, сидящих спина к спине у трофея. Одна из них символизировала поверженную Франкию, а вторая Аламаннию.

Однако, несмотря на столь очевидные свидетельства триумфа Константина над «бесчисленными племенами» (innumerae gentes)[145], весной 316 г., когда он покидал Треверы — свою галльскую столицу, — чтобы никогда уже туда не вернуться, мир на рейнской границе был еще весьма условным.

И действительно, война возобновилась недолгое время спустя после отъезда императора. Назарий с легкостью находит нужное объяснение тому факту, что, несмотря на полный разгром, варвары очень быстро взялись за оружие: «...Эти самые франки так рухнули под натиском твоих армий, что могли быть полностью уничтожены, если бы ты не оставил, следуя божественному побуждению, которым ты руководствуешься во всем, окончательный разгром ослабленных тобою врагов для своего сына».

Отражать наступление германцев должен был старший сын Константина Крисп[146]. В марте 317 г. он прибыл на Рейн, где уже в 318 г. вступил в столкновения с варварами. Назарий утверждает, что и на этот раз войну пришлось вести против франков: «Этот народ. так быстро окреп и восстановил свои силы, что послужил храбрейшему цезарю началом великой победы: ведь он сражался не отчаиваясь, а ожесточаясь при воспоминании о понесенном поражении»[147]. Назарий в данном случае допускает явную неточность. Франки еще не оправились после потерь, понесенных ими в войнах 313 и 314 гг., поэтому основную силу варваров образовывали на этот раз не они, а аламанны: на золотых монетах Криспа, выпущенных в Треверах между 320 и 324 гг., чаще встречается изображение Аламаннии, чем Франкии, а на монетах, выпущенных позднее (возможно в Сирмии), присутствует только фигура побежденной Аламаннии с соответствующей легендой (ALAMANIA DEVICTA).

Война на Востоке была намного более скоротечной. Максимин Дайя подошел к Византию. Попытавшись склонить защитников на свою сторону и потерпев в этом неудачу, он начал осаду и спустя 11 дней добился капитуляции гарнизона. Затем Максимин двинулся к Гераклее, под стенами которой также потерял несколько дней, прежде чем смог захватить ее.

После Гераклеи Максимин продвинулся только на 18 миль вперед, прежде чем встретился с Лицинием. Последний успел к тому времени пополнить свои войска, набирая всех кого мог по окрестностям. Тем не менее, из-за отсутствия времени он собрал всего 30 000 солдат, тогда как у его противника под знаменами было 70 000 человек.

Сражение между враждующими сторонами произошло 30 апреля 313 г. Максимин выстроил войска еще до рассвета. Перед началом сражения противники вступили в переговоры, однако Максимин, уверенный в своей победе, не желал идти ни на какие уступки. Произошла ожесточенная битва. Лициний сначала был побежден, но затем сумел сплотить свои силы и одержал решительную победу. В итоге половина армии Максимина оказалась уничтоженной, многие сдались в плен. Максимин вынужден был бежать, как утверждает Лактанций, переодевшись в одежду раба[148]. За одни сутки Максимин добрался до Геллеспонта, а на следующую ночь прибыл в Никомедию, которая находилась на расстоянии 160 миль от места сражения. Взяв с собой жену и детей, он бросился далее в Египет, надеясь найти там войска для продолжения борьбы. Только в Каппадокии, собрав вокруг себя уцелевших после поражения солдат, Максимин вновь облачился в императорский пурпур[149].

Преследуя разбитого врага, Лициний переправился в Азию. Максимин попробовал остановить его, укрепившись в горах Тавра, где были поспешно возведены различные фортификационные сооружения. Однако эта попытка не имела успеха и Максимин отступил к Тарсу. Туда же двинулась армия Лициния и подошел его флот. Все источники утверждают, что Максимин умер от болезни[150]. И только Лактанций мрачными красками описывает трагический конец «тирана», который за свои преступления понес божью кару: «Прежде всего, он наелся до отвала и напился допьяна, как обыкновенно делают те, кто полагает, что они делают это в последний раз, а затем принял яд. Его действие было отторгнуто вследствие переполненности желудка, и он не мог иметь силу сразу, но вверг его в длительный недуг, сходный с чумой, так что прежде чем испустить дух, он испытал страдания. И вот яд начал в нем бушевать. Поскольку внутренности его стали неистово метаться от его действия, он впал от нестерпимой боли в умопомешательство. Дошло до того, что на протяжении четырех дней болезни он возбужденно хватал руками землю и, словно терзаемый голодом, пожирал ее. Наконец, после мучений столь тяжких, что он бился головой о стены, глаза его вылезли из орбит. Только тогда, утратив зрение, он начал видеть Бога, осуждающего его, в сопровождении свиты, одетой в белое. Тогда он закричал, как это обычно бывает у тех, кого истязают, восклицая, чтобы взяли не его, а других. После этого, словно под воздействием пыток, он признал Христа и принялся непрестанно умолять и просить его со слезами, чтобы он помиловал его. Затем, вопя так, как будто его жгли, он испустил свой нечестивый дух, приняв ужасную смерть»[151].

После смерти Максимина Империя стала принадлежать двум августам-союзникам — Константину и Лицинию. Они старались сохранять внешнеполитическое единство Империи и в своих владениях держались аналогичной религиозной позиции. Весной 315 г. Константин оставил Галлию, чтобы отправиться в Иллирик, куда вторглись готы. В результате совместных действий обоих августов варваров удалось отбросить обратно за Дунай. Одержанная победа дала Константину право принять в 315 г. титул «Готский Величайший» (Gothicus Maximus). В том же году Константин прибыл в Рим, чтобы отпраздновать десятилетие своего правления и свой триумф над Максенцием[152].

Отношения между августами оставались в общем хорошими вплоть до 316 г.: еще в 315 г. они оба были консулами[153]. Однако в 316 г. между союзниками произошел разрыв, положивший начало новой кровопролитной гражданской войне. Поводом для разрыва стал заговор Бассиана — друга Лициния и шурина Константина, которого последний возвел в 314 г. в ранг цезаря. Бассиан (якобы подстрекаемый Лицинием) попытался организовать убийство Константина, однако его замысел был раскрыт. Часть заговорщиков вместе с Бассианом была предана смерти, но некоторым удалось спастись, бежав к Лицинию. Константин потребовал у своего коллеги по власти выдачи беглецов, но получил отказ, который был равносилен объявлению войны[154].

Война между Константином и Лицинием началась в конце лета 316 г.[155] Константин двинулся из Италии в Паннонию Вторую. Навстречу ему выступил Лициний. В начале октября он прибыл в Цибал[156]. Через некоторое время к городу подошел Константин. У Лициния было 35 000 человек; у Константина — 20 000[157].

Сражение произошло 8 октября. Цибал находился на холме, у основания которого расстилалась обширная равнина. Остальное пространство было окружено горами. Лициний, опасаясь действий вражеской кавалерии, которая могла обойти его с флангов, развернул армию на равнине, прямо под холмом.

Константин, со своей стороны, расположил войска у подножья гор, поставив в первой боевой линии конницу, а позади нее пехоту[158].

Бой оказался очень упорным и продолжался с рассвета до вечера. Стремительной атакой конница Константина сразу же обратила в бегство конницу противника. После этого был дан сигнал и в бой двинулась пехота. Прежде чем вступить в рукопашную схватку, противники забрасывали друг друга метательными снарядами. И только когда у них иссякли стрелы и дротики, солдаты взялись за копья и мечи. Долгое время было неясно, на чью сторону склонится победа, пока, наконец, на правом фланге, которым командовал сам Константин, лицинианцы не были разбиты, после чего в бегство обратилась вся армия Лициния во главе со своим предводителем. В результате понесенного поражения Лициний потерял 20 000 пехотинцев и всадников, в числе которых были также и катафракты[159].

Хотя поле боя осталось за Константином, однако его успех был неполным. Армия Лициния не была полностью разбита. Она смогла занять свой лагерь, и Константин не решился взять его с бою[160].

Тем не менее, о продолжении вооруженной борьбы для лицинианцев не могло быть и речи. Поэтому, оставив снаряжение, скот и вьючных животных, взяв с собой лишь необходимое количество хлеба, ночью они покинули лагерь и со всей поспешностью бросились к Сирмию, находившемуся в 60 километрах к юго-востоку от места сражения. Лициний не стал задерживаться в Сирмии: забрав из города жену, сына и казну, он двинулся в Дакию, приказав разрушить мост через Саву, чтобы задержать преследовавшего его Константина. Согласно письменным источникам, Лициний сделал цезарем Валента, дукса Дакии[161]. Вместе с тем, нумизматические данные свидетельствуют, что Валент изначально был возведен в ранг августа. Вероятно, решение Лициния было продиктовано его стремлением обеспечить себе в сложившихся обстоятельствах безусловную лояльность Валента и подкрепить армию находившимися в его распоряжении войсками[162]. Возможно также, что Лициний видел в нем замену Константину в качестве августа Запада.

Константин занял Цибал и другие города и области, оставленные Лицинием, а в погоню за ним отправил отряд в 5000 пехотинцев. Вероятно, Константин полагал, что Лициний двинется на восток, к Дунаю, чтобы пополнить свою армию за счет дислоцированных на дунайской границе войск. И именно это направление избрали посланные за ним в погоню солдаты. Но Лициний отступил к югу, и поэтому преследователи не смогли его обнаружить. Константин с остальной частью армии, починив разрушенный мост, вступил во Фракию, избрав дорогу Сирмий-Сардика-Адрианополь.

Валент соединился с Лицинием у Адрианополя. Константин в это время находился уже в Филиппополе[163]. Лициний отправил к Константину послов, предлагая заключить мир. Но Константин ответил отказом. После этого военные действия возобновились, и в ноябре в месте, называвшемся Мардийское поле (campus Mardiensis),[164] между враждующими сторонами произошло второе сражение. Согласно Зосиму, ночью Константин построил свои войска и приказал им быть готовыми начать сражение на рассвете. Когда взошло солнце, Лициний увидел неприятеля и вывел свою армию из лагеря. Завязался бой. Противники храбро сражались, когда к месту сражения подошел пятитысячный отряд, отправленный Константином вслед за отступавшим после сражения у Цибала противником, и неожиданно ударил лицинианцам в тыл. Однако солдаты Лициния не дрогнули и, развернув задние ряды, стали сражаться на два фронта. Битва приняла еще более ожесточенный и кровопролитный характер. С обеих сторон было много погибших, но исход столкновения так и не был определен. Поэтому командующие той и другой армии отдали приказ прекратить бой. Зосим утверждает, что на следующий день венценосные соперники заключили перемирие и вступили в переговоры, закончившиеся союзом и подписанием договора[165].

По версии Валезианского Анонима, после битвы на Мардийском поле, Лициний и Валент решили отступить.

Полагая, что Константин двинется к Византию, они двинулись к Береее и в результате оказались в тылу у преследовавшего их Константина. К этому времени силы обеих армий были полностью истощены продолжительными маршами и сражениями, поэтому стороны были склонны начать переговоры. Тогда Лициний отправил к Константину Местриана, которому было поручено принять любые условия[166].

Согласно заключенному соглашению, Ли-циний уступал своему сопернику диоцезы Паннонии и Мёзии, сохраняя за собой на Балканском полуострове только шесть провинций, в числе которых были Мёзия Вторая и Скифия, входившие в диоцез Фракия[167]. По требованию Константина Валент лишался своего звания и становился частным человеком[168]. После этого помирившиеся соперники договорились сделать соправителями трех своих сыновей, возведя их в ранг цезарей. 1 марта в 317 г. в Сердике были представлены войскам сын Константина Крисп, и Лициний Лициниан (Лициний II), сын Лициния и Констанции, которому было всего 20 месяцев[169]; цезарем был объявлен также недавно родившийся сын Константина Константин (Константин II)[170], о рождении которого в Арелате стало известно незадолго до этого. Хотя все эти назначения были чисто почетными и бразды правления по-прежнему оставались в руках августов, однако произошедшее событие имело большое значение, продемонстрировав окончательное утверждение династического принципа передачи власти. Консулами на новый год стали августы Константин и Лициний, что должно было свидетельствовать о полностью восстановленном между ними согласии.

Константин и Лициний сохраняли дружеские отношения (или видимость таковых) вплоть до конца 320 г. Поэтому, когда в 318 или 319 г. в Мёзию Вторую, принадлежавшую Лицинию, вторглись карпы, оба августа отразили этот натиск совместными усилиями. В ознаменование одержанной победы в 319 г. Константин принял титул «Величайшего Карпского» (Carpicus Maximus).

Однако позднее между императорами происходит очередной разрыв, ставший прелюдией к новой, но теперь уже последней войне. Одной (возможно, наиболее важной) из причин нагнетания напряженности стала нетерпимая политика Лициния в отношении христиан, которую он проводил, не прибегая к открытым преследованиям.

Официальным поводом для конфликта было назначение Константином в 321 г. консулами обоих своих сыновей. Лициний был разгневан этим и назначил двух других консулов: себя самого и своего сына. Лишь ухудшение ситуации на дунайской границе удержало соперников от немедленного начала военных действий.[171]

В 322 г. сарматы, двигавшиеся от берегов Азовского моря, совместно с тайфалами, карпами и готами, пришедшими с берегов Понта, объединились и атаковали паннонский берег, находившийся под властью Константина. Как сообщает Зосим, во главе сложившегося военного объединения стоял сарматский царь Равсимод. Некоторые полагают, что основной силой этого вторжения были не сарматы, а понтийские готы и Равсимод был их предводителем. Он присоединился к сарматам, жившим на левом берегу Дуная[172]. Доказательством может служить тот факт, что Константин после одержанной победы не взял себе титула «Сарматского Величайшего» (Sarmaticus Maximus).

Варвары осадили сильно укрепленный город Кампону, находившуюся возле Аквинка[173]. Стены города были каменными, однако их верхняя часть оставалась деревянной. Сарматы подожгли деревянную надстройку стен и стали обстреливать защитников. В это время неожиданно подошел со своей армией Константин и ударил осаждавшим в тыл. В результате Равсимод потерял большую часть своих людей, а оставшихся погрузил на лодки и отступил за Дунай, рассчитывая позднее повторить нападение. Но Константин переправился на вражескую территорию и атаковал варваров, пытавшихся укрыться в лесах. Многие из них были убиты вместе с самим Равсимодом; было захвачено огромное количество пленников, которые были размещены по римским городам[174].

Вслед за вторжением Равсимода последовал набег вестготов[175], которые опустошили римский берег Мёзии Второй. Константин, пребывавший тогда в Фессалонике, поспешил навстречу варварам, разбил их, заставил вернуть римских пленников и просить мира[176].

В 323 г. Константин принял титул «Готский Величайший вторично» (Gothicus Maximus II), несомненно, это было следствием одержанных побед над Равсимодом в 322 г. и над вестготами 323 г.

Поскольку район, где проходили военные действия, формально находился под юрисдикцией Лициния, последний полагал, что были нарушены его права, и это окончательно испортило отношения между соправителями[177].

Обе стороны начали активно собирать войска, привлекая под свои знамена отряды готских наемников[178]. Константин отправился в Фессалонику для того, чтобы построить там новую гавань, способную принять большое количество военных кораблей, которое он надеялся подготовить к войне. По его приказу было заложено не менее 200 тридцативесельных кораблей (триаконтер) и собрано более 2000 транспортных судов, 120 000 пехотинцев и по 10 000 моряков и всадников[179]. Приготовления Лициния носили столь же масштабный характер. Египтяне и финикийцы послали ему по 80 трирем, жители ионических островов и азиатские дорийцы — 60 кораблей, киприоты — 30, карийцы — 20, вифинцы — 30, африканцы — 50[180]; Лицинию удалось собрать 150 000 пехоты и 15 000 кавалерии; основная часть конницы состояла из фригийцев и каппадокийцев[181]. Флот Константина встал на якорь в Пирее; его командующим был назначен Крисп. Флот Лициния, во главе которого стоял адмирал Аманд, был собран в Геллеспонте.

Активные военные действия начались в 324 г. Лициний встал лагерем в Адрианополе. Константин двинулся из Фессалоники и разбил лагерь на берегу Гебра[182]. В течение нескольких дней армии выстраивались друг перед другом на разных берегах. Так продолжалось до тех пор, пока 3 июля. Константин не решился хитростью переправиться через реку. По рассказу Зосима, император приказал своим солдатам нарубить деревьев и вязать их веревками, чтобы можно было возвести мост. Сам же он поднялся на поросший густым лесом холм, где разместил 5000 лучников и 80 всадников. Зачем был скрыт в лесу этот отряд и какое он принял участие в произошедшем сражении, Зосим не поясняет. Существует предположение, что текст содержит лакуну; в утраченном пассаже был рассказ о том, как оставленный в засаде отряд скрытно достиг противоположного берега. Только так можно объяснить перипетии сражения, о которых сообщается далее[183].

После этого Константин взял с собой небольшое количество всадников[184], незаметно переправился с ними через Гебр в самом узком месте реки и неожиданно напал на врага. Перебив несколько солдат Лициния и еще большее количество обратив в бегство, Константин тем самым отвлек внимание неприятеля, что дало возможность сначала его коннице, а затем и всей армии без проблем форсировать Гебр.

Произошло сражение, во время которого Константин был легко ранен в бедро, однако одержал решительную победу: на поле боя остались лежать 34 000 солдат противника, а сам Лициний с остатками своей армии бежал к Византию, в порту которого находился его флот[185]. Те из вражеских солдат, которым удалось скрыться в горах, утром следующего дня сдались Константину.

Но, несмотря на понесенные потери, у Лициния еще было достаточно войск. Поэтому Константин решил блокировать Византий не только с суши, но и с моря. Он распорядился возвести земляную насыпь той же высоты, что и городская стена. На насыпи были поставлены башни, с которых нападавшие без помех расстреливали защитников[186]. Криспу Константин приказал ввести флот в Геллеспонт[187].

Обнаружив в Геллеспонте корабли противника, Крисп решил атаковать их[188]. Ширина пролива у юго-западного входа составляет около 6 км, однако немного к северу она сужается до 1,6 км. Вероятно, именно в этом узком месте Крисп со своими адмиралами и решил вступить в сражение с лицинианцами, отобрав только 80 триаконтер с наилучшими судоходными качествами. Абант имел в своем распоряжении 200 кораблей и полагал, что ему легко удастся окружить и уничтожить малочисленные силы врага. Когда начался бой, корабли Лициния не могли свободно маневрировать и мешали друг другу, в то время как навархи Константина действовали, соблюдая порядок, и наносили неприятелю ощутимый урон. Однако, несмотря на упорство, ни одной из сторон не удалось одержать решительной победы. Конец столкновению положила ночь. Флот Константина отошел в Элеонт, находившийся во Фракии, флот Лициня — в Аякс, на азиатском берегу. Каковы были потери сторон, Зосим не сообщает. Однако ниже он передает, что после бури, уничтожившей 130 лицинианских кораблей, у Абанта осталось всего четыре судна. Таким образом, допустимо предположить, что в первом бою адмирал Лициния потерял 66 кораблей.

На следующий день Абант вывел свои корабли из Аякса, пошел вдоль берега, развернулся и появился перед Элеонтом с северо-восточной стороны. Этот маневр он совершил, намереваясь использовать к своей выгоде дувший с утра северный ветер, а также течение в направлении Эгеиды, сила которого достигает в этом месте от полутора до четырех узлов. Зосим утверждает, что Абант не решился напасть на противника, потому что его поразило большое количество вражеских триаконтер. Однако, возможно, что маневр, задуманный адмиралом Лициния, занял больше времени, чем предполагалось. А к полудню погода резко изменилась. Северный ветер спал, и неожиданно поднялся южный, настолько сильный, что смог нейтрализовать течение и отбросить корабли к азиатскому берегу. В результате разыгравшейся бури многие корабли погибли от столкновения друг с другом, другие были разбиты о скалы. В общей сложности погибло 5000 солдат и 130 судов вместе со своими экипажами. У Абанта, как уже сообщалось, осталось всего 4 корабля, с которыми он ушел в Азию, вероятно, в Хрисополь или Халкедон. Валезианский Аноним ничего не сообщает о буре и утверждает, что Крисп уже в первом столкновении уничтожил или захватил корабли противника[189]. После гибели флота Лициния Константин полностью блокировал Византий с суши и моря[190].

Узнав о гибели своего флота, Лициний утратил надежду отстоять Византий и решил бежать с наиболее боеспособными войсками. Он успел оставить город еще до того, как к нему подошли корабли Криспа, и благополучно добрался со своими людьми и сокровищницей до Халкедона в Вифинии. Лициний надеялся, что сможет собрать в Азии новую армию и продолжить борьбу за власть. В Халкедоне он возвел в ранг цезаря Мартиниана, своего магистра оффиций[191], и послал его в Лампсак, чтобы воспрепятствовать неприятелю из Фракии переправиться через Геллеспонт.

Между тем Константин, готовясь высадиться на азиатский берег, собрал большое количество военных и грузовых кораблей. Поскольку Лициний блокировал Босфор на широте Византия, а Мартиниан наблюдал за Пропонтидой и Геллеспонтом, то Константин мог попробовать переправиться только в северной части Босфора. Но если бы он двинул свой флот в этом направлении, то привлек бы этим внимание Лициния и последний сумел бы вовремя принять соответствующие меры, чтобы воспрепятствовать планам неприятеля. Поэтому Константин решил построить легкие и быстроходные суда, которые Зосим называет келетами и акатиями[192], и на них перевезти своих солдат в Азию[193].

Когда все было готово, флот взял курс на Священный мыс — так называлось место, расположенное в устье Понта на расстоянии около 35 км от Халкедона и около 5 км от входа в Понт Эвксинский.

Благополучно высадив свою армию, Константин развернул ее на близлежащих холмах. Когда Лициний узнал, что противник уже в Вифинии, то он немедленно вызвал Мартиниана из Лампсака. Собрав все свои силы, Лициний выступил навстречу врагу. Значительную часть его армии составляли готы под предводительством Алики. Генеральное сражение между противниками произошло 18 сентября 324 г. По Зосиму, оно состоялось между Священным мысом и Халкедоном[194]; согласно Валезианскому Анониму — у Хрисополя, то есть приблизительно в шести километрах к северу от Халкедона[195].

Столкновение закончилось убедительной победой Константина. Как передает Зосим, у Лициния из 130 000 солдат в живых осталось едва ли 30 000[196]. Впрочем, эти цифры особого доверия не внушают. Более вероятной представляется информация Валезианского Анонима, согласно которому на поле боя осталось лежать 25 000 лицинианцев[197]. С остатками своей армии Лициний бежал в Никомедию, находившуюся приблизительно в 80 км на юго-востоке от Халкедона[198].

После битвы при Хрисополе Константин двинулся вслед за своим противником и осадил его в Никомедии. Понимая, что сопротивление безнадежно, Лициний решил сдаться. Выйдя из города, он передал Константину свое императорское облачение[199] и на коленях умолял его о пощаде, прося прощения за обиды, нанесенные в прошлом. Лициний мог полагаться на милосердие Константина, поскольку знал, что тот дал слово его жене Констанции сохранить шурину жизнь[200].

Лициний был отправлен в Фессалонику и должен был там жить как частное лицо. Однако вскоре Константин нарушил данное обещание («Это для него было привычным делом», — ехидно замечает Зосим) и приказал умертвить побежденного врага[201]. Иордан утверждает, что Лициний был убит готами по приказу «Константина-победителя»[202]. Что касается Лициния II, то он был лишен своего звания, но жизнь племяннику Константин сохранил. На некоторое время...

Так завершилась эпоха кровавых гражданских войн, последовавших за отречением Диоклетиана. В итоге всех этих потрясений, впервые за 40 лет один август сосредоточил в своих руках власть над всей Римской империей.

Новые времена были отмечены прежде всего решением императора основать новую столицу Империи. Место для города должно было удовлетворять многочисленным требованиям и главное обеспечивать защиту от нападений врагов. Первоначально Константин хотел возвести свою столицу в Троаде, неподалеку от древнего Илиона. Он заложил фундамент и даже построил часть стены, однако скоро потерял интерес к строительству и прекратил все начатые работы. После некоторых раздумий Константин остановил свой выбор на Византии — древней греческой колонии, основанной в VII в. до н. э. мегарцами. Это решение объясняется стратегическими резонами. Место, где располагался Византий, позволяло осуществлять контроль за нижним Дунаем — наиболее угрожаемым участком границы — и в то же время следить за ситуацией на восточных рубежах. Находясь в месте соединения Мраморного моря и Босфора, Византий имел не только очень выгодное географическое положение. Город славился своей торговлей, рыболовными тонями и плодородием почвы. В общем, он отвечал всем требованиям, какие только можно предъявить к столице.

Закладка будущей столицы состоялась 8 ноября 324 г. 26 ноября 328 г. Константин, взяв в руки копье и во главе торжественной процессии, совершил круг пешком, определив, где будет проходить новая стена. Когда кто-то из его спутников спросил, далеко ли еще идти, император ответил, что будет идти до того места, где его остановит тот, кто идет впереди. «Этим ответом, — пишет Филостор-гий, — он ясно дал понять, что некая небесная сила своею рукою вела его и наставляла, как совершить задуманное»[203].

Обозначенная Константином граница оказалась в 15 стадиях за пределами Византия, «отрезав целый перешеек от моря до моря»[204]. Новый город должен был раскинуться на площади, в пять раз превышавшей пространство, занимаемое древней мегарской колонией.

С этого времени начались масштабные работы внутри городской черты. Центральная площадь (агора) Византия была превращена в Августейон, получивший свое название в честь матери Константина — августы Елены. На Августейоне была установлена порфировая колонна, украшенная статуей Елены; там же было возведено здание сената. Однако затем Константин построил Форум (располагавшийся западнее Августейона) — круглую площадь с порфировой колонной в центре, на вершине которой была установлена статуя Солнца в образе самого императора[205].

План Константинополя

Тогда же были завершены работы по строительству императорского дворца, соединявшегося с Форумом двумя портиками, и ипподрома с императорской ложей, примыкавшей к дворцу.

В городе были возведены церкви, бани, водопроводы, фонтаны, два дворца для сокровищ и главная улица, украшенная портиками и получившая название Меса. Затем были построены дома для сенаторов, помогавших императору в строительстве.

Строительство шло очень быстро. Дополнительный импульс ему придавало присутствие императора на Дунае, где он вел войну с готами. Однако, поскольку большинство зданий возводились наспех, впоследствии их было очень трудно поддерживать в сохранности.

Чтобы украсить новый город, Константин опустошил древние языческие святилища, как, например, храмы Артемиды, Афродиты и Гекаты. «[...] Идольские изваяния, — пишет Сократ Схоластик, — выставил он на народ для украшения Константинополя, а дельфийский треножник поставил, наконец, в ип-подром»[206].

Новый город не задумывался как христианская столица. Языческие храмы, оказавшиеся на его территории, были сохранены; Константин роскошно украсил храм Диоскуров, находившийся на ипподроме; статуи Диоскуров были поставлены также в портиках ипподрома. «В Византии, — передает Зосим, — был огромный Форум, окруженный четырьмя портиками. В конце одного из них, на многоступенчатой лестнице, Константин построил два храма. В них были поставлены статуи — в одном — матери богов Реи, в другом — статуя Судьбы Рима»[207]. Монеты, выпущенные в Константинополе в 330 г., имеют легенду нейтрального содержания: «Слава войска» (GLORIA EXERCITVS).

Константин принудил владельцев имений в Азии под страхом потери своей собственности перебраться в новую столицу. Всем, кто здесь селился, были обещаны большие льготы. 11 мая 330 г. произошло освящение города. В этот день Византий получил название Нового Рима. Эдикт об этом событии был вырезан на мраморной колонне, которая была установлена на плацу, около конной статуи Константина. С этого времени ежегодно справлялся праздник «Новый Рим» (Νεά Ῥώμη). Однако, как об этом можно судить по надписям на медалях, скоро император изменил решение и дал столице другое, более лестное для себя имя, назвав ее Константинополем — городом Константина.

Не позднее 328 г. в Константинополе появился свой собственный сенат[208]. Император хотел привлечь в город сенаторов из Рима и даже приказал на свои средства построить прекрасные дома по их желанию. Впрочем, большого успеха в привлечении в Константинополь представителей старых сенаторских фамилий императору достичь не удалось. Поэтому ему пришлось пополнять свой сенат другими способами.

Византий до Константина управлялся советом — буле во главе с архонтом. Буле зависел от презида, который из своей столицы в Гераклее руководил небольшой провинцией Европа, входившей в диоцез Фракия. Константин трансформировал буле, дав всем его членам статус сенаторов. При этом архонт получил звание проконсула и сделался равным проконсулам Азии и Ахайи.

Кроме того, Константин включил в состав нового сената чиновников (которые все были греческого или азиатского происхождения), обязанных стремительным возвышением императорскому расположению. В одной из своих речей Либаний насмехается над низменным происхождением константинопольских сенаторов: «Критянин Тихамен, надсмотрщик за работами, был сыном кузнеца. Однако кто не знает, какую роль Тихамен играл в сенате? Уроженец того же острова Аблабий, сперва служитель при лицах из судебного персонала правителя Крита, выехал оттуда и, совершая плавание по морю с целью зашибать копейку, молился морским богам. Явившись же в столицу, овладел расположением царя и, когда вступал в сенат, являлся словно бог в среде людей.

А Филипп? А Датиан? Разве отец первого не был колбасником, а Датиана — не стерег одежду посетителей бань?»[209]

Новые сенаторы образовывали вокруг Константина круг придворных, поскольку первоначальная организация константинопольского сената соответствовала решению императора по возможности находиться в своей новой столице.

Первое время число сенаторов Константинополя было невелико, если сравнивать его с составом сената Рима, доходившего иногда до 2000 членов. Согласно Фемистию, в начале 358 г. в константинопольском сенате было всего 300 человек[210]. К тому же, если верить Валезианскому Анониму[211], эти сенаторы носили весьма скромный титул «светлые мужи» (viri clari), а не «светлейшие» (clarissimi), подобно сенаторам Рима. Впрочем, надписи и литературные тексты показывают, что титул «светлейший» был присвоен константинопольским сенаторам уже в эпоху Константина. Поэтому можно допустить, что менее почетный титул носили новые лица, когда их зачисляли в сенат, но они становились клариссимами после того, как выполняли какую-либо магистратуру или придворную должность. В этом вопросе Константин, возможно, проявлял особую деликатность, чтобы не вызвать неудовольствия у сенаторов Рима. Давая своим новым сенаторам менее почетный титул, он показывал таким образом, что константинопольский сенат находится на втором месте после римского.

Чтобы Константинополь стал городом многолюдным, император приказал перевезти в него жителей из других близлежащих городов и селений. «Этих людей он разместил поближе к себе, чтобы они с похмелья рукоплескали ему в театрах. Константину нравилось, когда возбужденный народ возносил ему хвалы и выкрикивал его имя, хотя бы даже по своей глупости они его с трудом выговаривали»[212].

Новая столица не зависела более от презида Европы и викария Фракии. Она получила ius italicum — италийское право, которое сделало ее территорию свободной от налогов. Кроме того, Константин установил для населения Константинополя такие же бесплатные раздачи хлеба, какие существовали в Риме. Первые раздачи были произведены 18 мая 332 г. При Константине ежедневно раздавалось 80 000 хлебов. Право получения хлеба было только у лиц, имевших в городе жилье[213]. Император распространил эту привилегию также на некоторые отряды своей гвардии.

С 324 г. в Константинополе начал функционировать монетный двор, куда были переведены рабочие (монетарии) из Аквилеи. Канцелярии и императорский двор обосновались в новой столице в 330 г., и именно этим годом (16 июля) датируется первый закон, изданный в Константинополе. Константин, который в течение своей жизни должен был постоянно менять резиденцию, теперь на постоянной основе обосновался в своем детище: почти все законы, изданные им, были приняты в Константинополе.

Наконец в Константинополе был открыт свой университет, куда император назначил преподавателей. Но если Константин надеялся, что его город станет очагом латинской культуры на Востоке, то он ошибся. Константинополь превратился в рассадник мощного греческого влияния, и, вследствие этого, центром латинской культуры неожиданно снова сделался Рим.

Масштабное строительство, предпринятое Константином, стало возможно благодаря тому, что в 324 г. в результате одержанной победы в гражданской войне ему досталась казна Лициния. Константин не стал подражать своему поверженному предшественнику. «Разбив засовы, он немедленно наводнил все богатством и менее чем за десять лет построил город в честь своего имени», — вспоминает о его деяниях Юлиан[214]. Строительная деятельность Константина, многочисленные празднества и торжества, а также его щедрость по отношению к солдатам и народу в скором времени истощили казну, поэтому император был вынужден в поисках необходимых денежных средств прибегать к самым решительным мерам. Одной из таких мер станет перепись имущества языческих храмов, о которой пойдет речь ниже.

«Размер Константинополя, — пишет Зосим, — рос до тех пор, пока он не стал великим городом. В результате многие из следующих императоров выбирали для жительства именно его. Город притягивал их чрезмерной величиной населения, которое стекалось со всех сторон света — солдаты, чиновники, торговцы и люди прочих профессий»[215].

Согласно Евтропию, до Диоклетиана отличие в костюме императора заключалось только в пурпурной хламиде. Диоклетиан первым стал носить одежду и обувь, украшенные драгоценными камнями[216]. Аврелий Виктор уточняет: «Он первый стал надевать одежды, сотканные из золота, и пожелал даже для своих ног употреблять шелк, пурпур и драгоценные камни»[217]. Хламида, о которой пишет Евтропий, была обычным плащом, закрепленным на плече большой круглой фибулой (которая также предназначалась только для императора). Такой плащ назывался «палудаментом» (paludamentum), или сокращенно «пурпуром» (purpura).

Под плащом император носил тунику из белого шелка, расшитую золотом (paragauda), которая была стянута на талии ремнем из окрашенной в пурпур кожи (cingulum). Императорская обувь также была красной. Таким образом пурпурный цвет стал монополией носителя верховной власти, в то время как ранее пурпурная одежда была достаточно распространенной в среде сенаторской аристократии.

Константин позаимствовал из инсигний эллинистических царей диадему, которая в действительности была жреческим знаком отличия, символом посвящения[218].

Псевдо-Аврелий Виктор утверждает, что первым среди римлян украшенную золотом и драгоценными камнями диадему стал носить Аврелиан (270–275 гг.)[219]. Впрочем, это не совсем так, поскольку уже Галлиен (250–268 гг.) носил белую головную повязку, завязанную на затылке, как у эллинистических государей. Такую же повязку мы находим на монетах Нумериана (283–284 гг.). Однако в период тетрархии диадема исчезает: Диоклетиан и остальные тетрархи носили лавровые венки.

На изображениях Константина диадема появляется начиная с 326 г. Она имеет намного более вычурную форму, чем ранее: ее украшают драгоценные камни, жемчуга, иногда большие кабошоны. Такой головной убор называется в текстах источников «венцом» (corona). Носить его имел право только август; на цезарей это право не распространялось.

Помимо костюма императорские инсигнии состояли из шара, символа вселенной, покоренной Римом, уже известного во времена Цезаря и Августа и перенятого Диоклетианом; шар венчала крылатая фигура богини Победы; скипетра (жезла), на вершине которого часто помещалась фигура орла — эмблема триумфатора. Император восседал на курульном кресле, когда он был консулом, но чаще на троне, в частности в зале для аудиенций во дворце.

Для перемещений в городе и на ограниченные расстояния император располагал специальной, пышно украшенной четырехколесной повозкой, запряженной двумя парами лошадей.

Эти знаки отличия (при Константине все еще не христианизированные) должны были показывать всем, что император — сверхчеловек, окруженный божественной аурой.

Императорский двор также напоминал двор эллинистических царей. При императоре был создан совет, называвшийся консисторием (consistorium), потому что первоначально входившие в его состав лица должны были стоять перед государем[220]. Члены консистория назывались комитами (comités), то есть спутниками. Эти «спутники» были подобны гетайрам («товарищам») Филиппа II и Александра Великого. Некоторые из них получали специальные поручения и отправлялись в провинции, чтобы контролировать действия местной администрации[221]. Комиты стали образовывать новую категорию регулярных чиновников, вытеснив прежних происходивших из знати. К концу правления Константина институт комитов был реформирован: сам титул «комит» (comes), который подразумевал несколько степеней, сделался чисто почетным[222].

Вероятно, именно Константин создал должность препозита священной опочивальни (praepositus sacri cubiculi) — выполнявшего функции камергера двора[223].

Важную роль в управлении различными дворцовыми службами играл магистр оффиций. Эта должность была введена Лицинием, при котором магистром оффиций до 324 г.[224] был Мартиниан. Первым магистром оффиций Константина, имя которого нам известно, был Гераклиан, упомянутый в законе от 17 декабря 320 г.[225] Он назывался «трибуном и магистром оффиций», что дает возможность предположить, что изначально этот пост занимал военный, возможно, трибун бывшей преторианской гвардии, который отвечал за выполнение гражданских обязанностей. Он находился под командованием префекта претория, но после того, как последний перестал состоять при дворе, магистр оффиций сделался самостоятельным чиновником и потерял свое звание трибуна.

Магистр оффиций заведовал всей императорской канцелярией, в его ведении находилась канцелярия приемов (officium admissionum), которая регулировала всю публичную жизнь императора; он отвечал за императорскую почту и государственные оружейные мастерские (fabricae); он также командовал императорской гвардией — дворцовыми схолами и особым корпусом кандидатов (candidati)[226] — и поэтому мог принимать участие в военных действиях[227].

При Константине получила развитие сложившаяся уже при Диоклетиане иерархия титулов, которые должны были соответствовать должностям лиц, состоявших на государственной службе. Высшую ступень в табели о рангах занимали иллюстрии (illustes viri) — сиятельные мужи; этот титул первоначально давался только префектам претория, городским префектам и препозиту священной опочивальни; ступенью ниже находились спектабили (spectabites viri) — великолепные мужи; титул спектабиля давался проконсулам, викариям, комитам военного дела, дуксам, комитам консистория; далее — кларисси-мы (clarissimi viri) — светлейшие мужи; титул клариссима получили все представители сенатского сословия; он передавался по наследству детям сенаторов, независимо от пола; перфектиссимы (perfectissimi viri) — совершеннейшие мужи; при Константине этот титул стали жаловать представителям формирующегося нового служилого сословия. Ранг эгрегиев (egregii viri) — высокородных (или высокочтимых) мужей, занимавших низшую ступень диоклетиановской иерархии, при Константине прекратил существование.

Константином был также учрежден титул нобилиссим (nobilissimus) — знатнейший[228], который стали носить члены императорской фамилии. В конце своего правления Константин ввел еще один чрезвычайный и почетный титул патриция; первыми известными лицами, получившими его, были Флавий Оптат, консул 334 г.[229], и брат императора Юлий Констанций, консул 335 г.[230]

Одним из наиболее значимых достижений правления Константина стала административно-территориальная реформа, которая после своего завершения придала структурную целостность и логическую завершенность всей управленческой пирамиде Империи.

Глобальная реорганизация территориального устройства Римского государства началась в правление Диоклетиана. Размеры провинций, существовавших со времен принципата, были сильно уменьшены. К примеру, Иберийский полуостров ранее был разделен на три провинции: Бетика (сенатская провинция), Тарраконская Испания и Лузитания (императорские провинции). Бетика и Лузитания сохранили свою прежнюю территорию, поскольку они были сравнительно небольшими. При Диоклетиане каждая из них находилась под управлением презида в ранге перфектисси-ма, который только при Констанции II был заменен консуляром. Тарраконская Испания, намного более обширная, была разделена на три части: Тарраконская, Галисия и Карфагенская. В Северной Африке вместо четырех провинций было образовано семь. В Галлии Белгика была разделена на две провинции (Белгика Первая и Белгика Вторая), Лугдунская была разделена на три (Лугдунская Первая, Сенония, Лугдунская Вторая), Нарбонская — на три (Нарбонская Первая, Виенская, Нарбонская Вторая), Германии — на три вместо двух (Секвания была отделена от Германии Первой). Аквитания сначала была разделена на три части (Аквитания Первая с центром в Аварике[231], Аквитания Вторая с центром в Бурдигале[232], Новемпопулания[233] на юге Гаронны с центром в Элусе[234]), но две Аквитании были затем объединены в одну после смерти Константина. В результате такого дробления число провинций при Диоклетиане увеличилось примерно с 50 до 97.

Диоклетианом же была реорганизована иерархия провинциальных наместников: в наиболее важные провинции назначался проконсул (proconsul), сенатор в ранге консуляра. Проконсулы управляли провинциями непосредственно от имени императора. В период тетрархии только две провинции — Азия (куда входили Лидия, Кария и некоторые острова Архипелага[235]) и Африка (область Карфагена) получили особый статус и были переданы под управление проконсулам[236].

Административное деление Римской империи в период тетрархии

Остальные провинции находились под управлением корректоров (correctores) или занимавших более низкое положение президов (praesides). Корректоры были либо всадниками, либо сенаторами; все президы при Диоклетиане были всадниками. Константин ввел звание «консуляр провинции», которое было выше звания «корректор», но ниже звания «проконсул». Консуляры были сенаторами.

Обязанности наместника провинции состояли в сборе податей, в поддержании порядка во вверенной ему провинции, в исполнении судебных функций.

Увеличив количество провинций, Диоклетиан объединил несколько провинций в обширные округа, получившие названия диоцезов (dioeceses). Правителем диоцеза было лицо всаднического сословия, имевшее ранг перфектиссима; такого чиновника называли викарием. Правители провинций зависели теперь от викария диоцеза; лишь проконсулы не подпадали под их власть и были подведомственными непосредственно императорскому двору.

Точная дата создания диоцезов неизвестна. Предполагается, что они были образованы около 297 г. Согласно Веронскому списку[237], провинции были объединены в 12 диоцезов.

На Западе диоцез Британии состоял из четырех провинций. Галлия делилась на два диоцеза: диоцез Галлии, куда входила вся ее северная часть (Белгики, Германии, Секвания, Лугдунские, Сенония, Альпы Греческие и Пеннинские) с викарием, имевшим резиденцию в Треверах. Виеннский диоцез занимал южную половину страны (Аквитания, Новемпопулания, Нарбонские, Виенская, Приморские Альпы); резиденцией викария диоцеза была Виенна. Диоцез Испании включал все провинции Иберийского полуострова, а также Мавретанию Тингитану (север Марокко); его викарий пребывал в Мериде в Лузитании. Диоцез Африка объединял остальную часть Северной Африки, включая проконсульскую Африку, но проконсул не зависел от викария, что не мешало этому последнему иметь свою резиденцию в Карфагене, там же, где и проконсул.

Существовал также диоцез Италия с викарием Италии, пребывавшим в Медиолане, но занимавшимся только Северной Италией, древней Цизальпиной с Коттиевыми Альпами и Рецией. Полуостров к югу от Рубикона и до Магры, острова (Сицилия, Сардиния, Корсика) образовывали отдельные провинции, называвшиеся «пригородными регионами», которыми, как представляется, управлял викарий, имевший резиденцию в Риме и находившийся в подчинении у префекта города. Судя по Веронскому списку, был, таким образом, один диоцез Италия, который, однако, в действительности разделялся на два викариата.

Диоцез Паннонии объединял Норик, Паннонию и Далмацию. В состав диоцеза Мёзии входили десять балканских провинций, в том числе Македония и Греция. Диоцез Фракия включал в себя шесть провинций. Малая Азия была разделена между диоцезами Азия (девять провинций) и Понт (семь провинций). Наконец, обширный диоцез Восток протянулся от Месопотамии и Сирии вплоть до Египта и Ливии; резиденция викария Востока находилась в Антиохии.

Константин сделал следующий очень важный шаг на пути административно-территориальной реорганизации Империи, включив диоцезы в состав более крупных округов, получивших название префектуры претория.

Трансформация префектуры претория стала самым значимым институциональным преобразованием, проведенным Константином. До него префект претория был магистратом, принадлежавшим к ближайшему окружению императора. Префект командовал преторианской гвардией, а его близость ко двору превращала его де-факто в военного министра и начальника штаба армии. Еще во времена Диоклетиана префект претория был наделен военной властью и служил непосредственным помощником императора. Константин устранил связь этого института с двором, выделив каждому префекту обширный округ, в котором тот стал начальником правителей провинций и викариев.

Когда была проведена эта реформа, в точности неизвестно. Коллективные надписи, сделанные коллегией префектов претория, показывают нам, что в течение всего правления Диоклетиана по-прежнему было только два префекта для всего римского мира; столько же их было еще с 313 г. до 318 г.: один префект был у Константина (Петроний Анниан) и один у Лициния (Юлий Юлиан)[238]. Но уже роспуск преторианских когорт в конце 312 г. означал потерю префектами своих военных полномочий.

Другие префекты, назначенные после 318 г., несомненно, еще были связаны с императорами, как это было в случае с Юлием Бассом, который, вероятно, наследовал Петронию Анниану в 318 г. и оставался на своей должности в течение 14 лет[239]. К 331 г. появилась коллегия из пяти префектов, согласно надписи из Туниса[240]. Некоторые, как Юлий Басс, выполняли свои функции только на Западе, другие, как Аблабий, после 329 г. — исключительно на Востоке. Это разделение поддерживалось даже после падения Лициния и объединения Империи в руках Константина. Данное обстоятельство не означало еще изменения придворного характера должности, поскольку, когда Константин находился на Востоке, западный префект мог состоять непосредственно при цезаре.

Тем не менее, существуют данные, указывающие, что, по крайней мере в 330-х гг., некоторые из префектов были уже прикреплены к конкретным региональным секторам. Нам известно о двух таких лицах. В 331 г. проконсул Африки Валерий Прокул для управления всем диоцезом Африка получил более широкие полномочия, чем обычный наместник и, согласно надписям[241], выполнял тогда функции префекта претория. Другим свидетельством служит указание в «Хронике» святого Иеронима для 336 г.: «Тибериан, человек красноречивый, управлял Галлиями как префект претория».

К концу правления у Константина существовало как минимум четыре региональные префектуры, соответствовавшие, вероятно, зонам, на которые в 335 г. предполагалось разделить Империю между четырьмя цезарями.

Окончательная эволюция института префектуры претория произошла уже после сентября 337 г., когда власть в Империи была разделена между сыновьями Константина. Тогда были устранены два префекта, из которых один был префектом Африки. Вместо них появилось три префекта, по одному у каждого императора. Об этом нас информируют данные эпиграфики[242]: Леонтий на Востоке, двое других — на Западе, очевидным образом один для Галлий вместе с Испаниями и Британиями, другой для Италии с Иллирией и Африкой. В 340 г., когда осталось только два августа, по-прежнему было три префекта. В дальнейшем с 347 г. по 361 г. Иллирия стала образовывать самостоятельную префектуру, отделенную от Италии-Африки. С 347 г. по 349 г. Италия управлялась чиновником, который имел резиденцию в Риме и совмещал две префектуры: претория и Города. Четыре префекта были сокращены до трех, когда Иллирия была возвращена в состав префектуры Италия-Африка в 361 г. Префект Галлий имел резиденцию в Треверах. Обыкновенно в диоцезе, где находился префект, не было викария: префект управлял этим диоцезом непосредственно.

Региональный префект претория имел резиденцию в одном из крупных провинциальных городов; он стоял выше наместников и викариев своего округа, выполнял обязанности вице-императора и контролировал всю гражданскую администрацию; префект отвечал за организацию поставок в армию продовольствия и фуража, а также выступал в роли высшей юридической власти, стоявшей над викариями. Приблизительно с 324 г. в ведение региональных префектов претория переходит area praetoriana — особая казна, средства которой шли на обеспечение солдат, выплаты чиновникам, содержание императорской почты (cursus publieus) и на проведение общественных работ на подведомственной им территории[243].

Звание префекта претория было высшим в табели о рангах Поздней Империи. По словам Аммиана Марцеллина, все военные и гражданские чины видели в нем вершину своей карьеры[244].

Произошедшая административная эволюция привела к созданию очень слаженно действовавших институтов. Прежде всего, необходимо отметить, что диоцезы часто объединяли (впервые) зоны гомогенные как географически, так и этнически. Таким образом, Диоклетиан, так сказать, обозначил на карте Империи территории формирования будущих национальных государств (Англии, Испании, Африки); разделение Галлии на северную и южную части имело впоследствии резонанс на протяжении всех Средних веков: слово «Аквитания», в широком смысле употреблявшееся для обозначения совокупности южного диоцеза, начиная с сыновей Константина использовалось вплоть до XIII в.; различие областей языка ок и языка ойль[245] увековечило это разделение, произведенное Диоклетианом. Тот факт, что Мавретания Тингитана была отделена от остальной части Африки и присоединена к диоцезу Испании, также соответствует географической реальности в плане коммуникаций.

Константин парализовал действие этой глобальной реформы, в которой были заложены семена распада единого политического пространства. Создание в его правление региональных префектур ознаменовало завершение процесса, начало которого явно обозначилось в период кризиса III в., поскольку даже поверхностному наблюдателю бросается в глаза, что три префектуры, которые чаще всего упоминаются после Юлиана (Галлия-Испания-Британия, Италия-Африка-Иллирия, Восток), очень близко соответствуют зонам, которыми после 260 г. управляли Постум, Галлиен и Оденат. Наконец следует обратить внимание на города, ставшие местом пребывания префектов и зачастую императорскими резиденциями, поскольку эти новые метрополии были выбраны неслучайно. Любопытно, что, если префекты представляли гражданскую власть, города, где они размещались, были стратегическими центрами, в которых находились штаб-квартиры воинских группировок; и ввиду бюрократической и административной роли префектов эти города сделались также гражданскими метрополиями и приобрели большое влияние в жизни Империи. Идет ли речь о Медиолане (оттеснившем Рим), о Треверах (а не о Лугдуне) или о Сирмии, их стратегическая и политическая роль укрепилась именно в течение кризиса III в. Военная необходимость, равным образом, объясняет положение Константинополя и Антиохии; действительно, все города были расположены в относительной близости от наиболее угрожаемых границ. Именно там находился император в случае опасности, и там он пожелал разместить своих префектов.

Другим важным нововведением в административной системе Империи стали изменения в статусе лиц, в руках которых были сосредоточены управленческие функции. До 326 г. большинство (как минимум) викариев были всадниками, но начиная с этого года они все стали сенаторами. Сверх того, в некоторых диоцезах были учреждены должности региональных комитов, которые занимали сенаторы. В Африке с 321 г. по 332 г., как представляется, комит заменил викария, который снова появляется только после смерти Константина; в Испании комит и викарий сосуществовали с 316 по 340 гг., при этом власть викария была сведена почти на нет, но он снова вернул все свои полномочия после того, как должность комита была отменена. В Антиохии викарий уступил место комиту Востока в 334 г., и этот последний в дальнейшем оставался один, выполняя обязанности викария. В общем, роль викариев стала менее значимой после того, как были образованы региональные префектуры претория.

Управление наиболее важными провинциями Константин также доверил сенаторам, предоставив им звания проконсулов (proconsules), консуляров (consulaires) или корректоров (correctores). Остальными провинциями управляли всадники в звании президов (praesides)[246].

Константин, как и многие его предшественники (и прежде всего Диоклетиан), попытался реформировать существовавшую систему денежного обращения. Со времен Августа главными денежными единицами в Империи были серебряные денарии (denarii) и золотые ауреи (aurei). Вес золотого составлял 7,92 г при 99 % содержания золота; денарий весил 3,86 г, содержание серебра в нем также составляло 99 %. Основное хождение имели денарии. Кроме золотых и серебряных государство чеканило монеты меньшего достоинства из сплава меди и цинка или латуни: сестерции (sestertii), ассы (asses), дупондии (dupondii), полуассы (semisses), квадранты (quadrantes). Между монетами различного достоинства было установлено следующее соотношение: 1 аурей = 25 денариев = 100 сестерциев = 400 ассов = 800 полуассов = 1600 квадрантов. Однако уже при ближайших преемниках Августа происходит порча монеты. В 64 г. Нерон (54–68 гг.) понизил вес золотого до 7,2 г, а вес денария до 3,38 г, уменьшив содержание серебра в последнем до 93,5 %. При Траяне вес денария оставался тем же, однако содержание серебра в нем уменьшилось до 89 %. Эта мера была следствием значительного повышения солдатского жалованья, которое было произведено Домицианом. На протяжении всего II в. содержание драгоценного металла в денарии постоянно снижалось, и к моменту прихода к власти Септимия Севера (193–211 гг.) составляло всего 50 %. При Каракалле (211–217 гг.) вес золотого снизился до 6,49 г.

Нестабильное внешне- и внутриполитическое положение государства вызвало острейший кризис финансовой системы. В период с 230 по 260 гг. золотые монеты утратили 64 % своей первоначальной стоимости. Валериан (253–260 гг.) понизил вес золотого до 2,30 г. Одновременно содержание драгоценного металла в монете также уменьшалось, и все более увеличивалось содержание меди. При Галлиене (253–268 гг.) вес золотого составлял всего 1,31 г. Теперь ауреи выпускали только в исключительных случаях, как правило, для раздачи в качестве донативов[247] солдатам.

Каракаллой была введена в обращение новая серебряная монета — антониниан (antoninianus), вес которого составлял 5,07 г, а содержание серебра было 50 %. Официально один антониниан приравнивался к двум денариям. При Элагабале (218–222 гг.) выпуск антонинианов был прекращен, однако в 238 г. государство снова ввело его в обращение, правда, теперь вес антониниана составлял всего 4,60 г.

Выпуск серебряного денария прекращается при Гордиане III (238–244 гг.). Старые денарии, попадавшие в монетные дворы, переплавлялись в антонинианы. Антониниан стал наиболее ходовой монетой в Империи, однако его вес и процентное содержание в нем драгоценного металла постоянно снижались на протяжении всего периода кризиса. При Эмилиане (253 г.), Валериане и Клавдии II (268–270 гг.) антониниан весил уже 3,50 г., а содержание серебра в нем составляло 44 % — в 238 г., 35 % — в 253 г., 25 % — в 257 г., 13 % — в 258–259 гг., 11 % — в 266 г. 2,5 % — в 267 г., 2 % — в 269 г. При Галлиене вместо того, чтобы выпускать антонинианы из сплава меди и серебра, медную или бронзовую монету, а иногда даже цинковую или свинцовую стали опускать в расплавленное серебро, покрывавшее ее тонкой серебряной пленкой. Это покрытие было крайне непрочным и быстро стиралось. Острая нехватка серебра в императорской казне, которая стала ощущаться при Галлиене, объясняется прежде всего тем, что Рим утратил контроль над серебряными рудниками Испании и Британии, после узурпации власти Постумом и образования Галльской империи.

Наряду с «серебряной» императорской монетой продолжался выпуск бронзовой монеты, получившей наименование «сенатской», поскольку на реверсе ее обычно изображались буквы SC (senatus consultum). Однако в бронзовую монету стали добавлять большое количество свинца и шлаков, поэтому ее покупательная способность упала ниже стоимости ее веса. Выпуск бронзовой монеты практически прекратился после 255 г. поскольку отныне вся бронза шла на производство более ходовой монеты. При Деции (249–251 гг.) прекращается выпуск ассов. Единственными бронзовыми монетами остаются сестерций (= 4 аса) и дупондий, или полусестерций (= 2 аса).

Разрушение всей существовавшей прежде монетной системы неизбежно вело к колоссальному росту цен. Только очень обеспеченные люди могли покупать себе необходимые товары, благодаря сделанным ими накоплениям монеты старого образца. Те же, у кого на руках оставались лишь антонинианы, неизбежно нищали и разорялись.

Бронзовая «сенатская монета» перестала чеканиться в Риме, начиная с 270 г. Что касается выпуска монеты из неблагородного металла на Востоке, то при Аврелиане (270275 гг.) ее производство велось только в четырех городах Анатолии и прекратилось в 276 г.; затем лишь Александрия в Египте продолжала выпускать монету вплоть до правления Диоклетиана. В 270 г. во всей Империи оставались всего семь монетных дворов: в Риме, Медиолане и Сисции при Аврелиане, Колонии Агриппине и Лондинии при Тетрике (271–274 гг.), Антиохии и Кизике при Зенобии (267–273 гг.). Двор в Риме был распущен после восстания монетариев в 271 г., но тут же заменен другим в Сардике[248]. Все дворы выпускали тогда ауреи, в небольших количествах и только для нужд армии, а также очень сильно обесценившиеся антонинианы; однако антониниан прибавил в весе при Аврелиане, сохраняя при этом очень низкую покупательную способность, поскольку содержание серебра в нем было не более чем символическим.

После того как были ликвидированы Пальмирское царство и Галльская империя, Аврелиан провел монетную реформу (274 г.), которая сделала возможным восстановить имперское единство. Государственную казну наполнили за счет конфискаций, произведенных после восстания монетариев, добычи, захваченной в Эмесе и Пальмире, более регулярных поступлений от налогов вследствие присоединения Востока и галльских территорий. Были открыты новые монетные дворы: возобновили работу монетные дворы в Риме, Лугдуне; два новых были открыты в Триполи в Финикии и Византии.

В этот период выпускались монеты трех видов:

1) ауреи весом 6,44 г (из расчета 50 штук на фунт); небольшое повышение веса и содержания драгоценного металла сопровождалось усилиями, направленными на то, чтобы поддерживать их и не прибегать к порче монеты;

2) новые антонинианы, называвшиеся также аврелианами (aureliani), наиболее расхожая монета весом около 3,80 г., заменившая поздние антонинианы, качество которых было очень низким; новые эмиссии биллонной монеты[249] с содержанием серебра, стабилизировавшимся на 4 или 5 % и, возможно, стоимостью в четверть денария.

3) медные монеты (без содержания серебра), сестерции и полусестерции, выпущенные имперскими монетными дворами и более не имевшими маркировки SC.

Проведенная реформа была умеренной и опиралась на традиционную монетную систему; не имея целью подорвать ее, она стремилась только улучшить качество монеты, чтобы постепенно вернуть к ней доверие. В общем, результаты от подобных действий были позитивными, хотя и ограниченными. Эта система поддерживалась без существенных изменений ближайшими преемниками Аврелиана. Однако предпринятых усилий было явно недостаточно, чтобы обуздать инфляцию.

Диоклетиан понял, что ситуация требует более энергичных действий, и провел новую монетную реформу. С 294 г. по его приказу в Британии стали выпускать серебряную монету аргентей (argenteus), весившую (как и нероновский денарий) 1/96 фунта (3,4 г), с содержанием драгоценного металла 92 %.

Для повседневного пользования главной оставалась биллонная монета. Аврелиан к этому времени вышел из обращения и был заменен двумя различными монетами: одна более крупная, которую нумизматы ошибочно называют фолл (follis)[250], и другая меньшей стоимости. Первая составляла 1/32 часть фунта, весила приблизительно 10 г и содержала 4 % серебра; на ее реверсе был представлен Гений римского народа, изображение которого появилось на монетах имперской чеканки во времена Нерона и исчезло, начиная с правления Септимия Севера. Такие монеты выпускались до 318 г. Второй тип монет составлял 1/84 часть фунта, весил 2,9 г и практически не содержал серебра; обычно его называют неоантонинианом.

Одним из последствий проведенной реформы было упразднение последних следов неимператорской чеканки медной монеты: муниципальный монетный двор в Александрии прекратил свою деятельность и был упразднен в 296 г., уступив место императорскому монетному двору, выпускавшему монеты нового типа.

Количество императорских монетных дворов было увеличено и доведено до 16 (вместо 9): с 291 г. монета чеканилась в Гераклее во Фракии (Перинф); с 294 — в Аквилее, Треверах и Никомедии; с 296 — в Карфагене и Александрии; с 298 — в Фессалонике[251].

Реформа Диоклетиана, которая основывалась на насильно установленном курсе биллоновой монеты, была консервативна по своему характеру. Император стремился выпускать золотую и серебряную монету лучшего качества и в большем количестве. Однако такая монета не имела хождения на рынках. Ее использовали только для подарков армии и выплаты жалования высокопоставленным чиновникам и военачальникам.

Константин пошел на разрыв с вековыми традициями и основал новую монетную систему, базировавшуюся на постоянстве и стабильности золотого эталона. Весной 310 г. на монетном дворе в Треверах была выпущена монета меньшей стоимости, чем аурей, составлявшая 1/72 фунта и весившая 4,55 г, которая получила название солид (solidus). Эта новая денежная единица сначала заменила аурей только в Галлии, Британии и Испании; затем, в 312 г., она была введена в Италии и Африке, в 316 — в Иллирике, а, начиная с 324 г., — уже по всей Империи. Солид не претерпел никакого уменьшения веса в течение всего IV в. и даже позднее. Сохранение полновесной золотой монеты считалось необходимым для внешней торговли.

Солид выпускался непостоянно. Его эмиссии были отделены друг от друга достаточно продолжительными промежутками времени и осуществлялись небольшим числом монетных дворов[252].

Повседневные покупки, совершавшиеся в небольших размерах, оплачивались, естественно, биллоном. Желая затормозить рост цен, Константин стремился поддерживать существование промежуточной — серебряной монеты. Диоклетиановский аргентей, весивший 1/96 фунта, продолжал выпускаться, а спустя некоторое время к нему был добавлен милиарисий (miliarensis)[253], имевший две разновидности: с 320 г. выпускался тяжелый милиарисий, весивший 1/60 фунта, а с 324 г. появился также и легкий милиарисий весом в 1/72 фунта; легкий милиарисий стоил одну тысячную золотого фунта, или 1/14 солида.

Количество биллонной монеты, выпущенной при Константине, было весьма значительным. При этом число монетных дворов почти не изменилось, хотя произошли определенные изменения: монетный двор в Карфагене закрылся при Максенции, в 307 г.[254], и был заменен монетным двором в Остии, который начал свою деятельность в 309 г.; он прекратил действовать в 313 г. и был заменен монетным двором в Арелате, созданным в 314 г. В 326 г. начал функционировать монетный двор в Константинополе. Таким образом, при Константине действовало в общей сложности 17 монетных дворов вместо 16, как это было до него. Типовой монетой оставался сначала фолл, который продолжал обесцениваться и по весу, и по содержанию серебра и уменьшился до 1/96 фунта в 315 г., прежде чем быть выведенным из обращения в 318 г. Действительно, фоллы присутствуют в кладах, сделанных до 318 г., однако они исчезают после этой даты, и сменившая их биллонная монета (хотя и весьма похожая по весу и по содержанию серебра) переоценивается и приравнивается к 25 денариям[255]. Новая монета получила название нумм (nummus)[256]; ее вес уменьшился к 337 г. с 2,6 г до 2 г; в то же время содержание серебра составляло от 1 до 1,5 %.

В результате монетной реформы Константина обозначился резкий контраст между хорошей золотой монетой и биллоном, терявшим свою покупательную способность. Такая система вела к тому, что увеличивалась пропасть между богатыми держателями золота и бедными, использовавшими медь. В обществе устанавливался новый иерархический порядок, основанный на высокой покупательной способности жалований и вознаграждений, выплачиваемых в золоте. Это делало обладателей золотой монеты хозяевами положения и разоряло тех, кому был доступен лишь биллон[257]. «От этого обилия золота, — пишет анонимный автор трактата «О военных делах», — наполненные им частные дома могущественных лиц делались более блистательными на погибель нищим, притом что простолюдины, разумеется, угнетались насилием»[258].

Конфискация казны Лициния и сокровищ языческих храмов давали Константину реальный шанс проводить устойчивую монетарную политику, наладить денежное обращение и обеспечить Империи финансовую стабильность. Однако систематические непомерные расходы императора сделали это невозможным и спровоцировали очень серьезный монетный кризис.

В эпоху принципата основная часть римских вооруженных сил была сосредоточена на границах государства и только 5 % войск находились поблизости от Рима или же в самом городе[259]. В полном смысле слова центральным стратегическим резервом верховное командование Империи не располагало. Для проведения крупной военной кампании, когда сил провинциальной армии не хватало, концентрация войск на задействованном участке лимеса[260] осуществлялась за счет переброски отрядов, выделенных из подразделений, не принимавших непосредственного участия в войне. Такие отряды назывались вексилляциями (vexillationes)[261]. Вексилляции считались временными образованиями. После окончания военных действий они должны были возвратиться в свои провинции. Это происходило либо сразу же, либо спустя определенное время, необходимое для обустройства вновь завоеванных территорий. Однако в особых случаях некоторые вексилляции могли быть сохранены и реорганизованы в постоянные воинские части.

Отдельно следует сказать о таком важном институте, как комитат (comitatus)[262], который в эпоху принципата не имел непосредственного отношения к армии, однако в процессе эволюции превратился в ключевую структуру военной организации в период правления Константина. В I–II вв. comitatus principis представлял собой ближайшее окружение принцепса, которое образовывали его друзья и советники (соmites Augusti). Это была в прямом смысле слова свита императора. В правление Марка Аврелия (161–180 гг.) термин comitatus приобретает уже более официальное значение. Так стал называться круг офицеров и приближенных, которые сопровождали императора в период военной кампании. Со времен правления Северов комитат получил название священного (sacer), что стало попыткой дистанцировать императорский двор от остального окружения.

В период тетрархии комитат все еще оставался личной гвардией императора, как это было при Северах[263]. Согласно имеющимся папирологическим данным[264], действующая армия в конце III в. формировалась так же, как это происходило в I–II вв. Так, экспедиционный корпус, подавлявший в 297 г. мятеж в Египте, был составлен из вексилляций, откомандированных как минимум из 18 легионов, имевших место постоянной дислокации в провинциях Верхняя Мёзия (Четвертый Флавиев и Седьмой Клавдиев), Нижняя Мёзия (Одиннадцатый Клавдиев) Прибрежной Дакии (Пятый Македонский) и др.

Египетская воинская группировка не была исключением. Одиннадцатый Клавдиев легион отправил в Аквилею еще одну вексил-ляцию, которая затем была переброшена вместе с вексилляцией Второго Геркулесова легиона в Северную Африку[265]. Таким образом, основную часть армий тетрархов составляли солдаты из пограничных легионов, прежде всего дунайских, а следовательно, к концу III в. система комплектования действующей армии оставалась в принципе той же, что и во времена принципата.

Стремление Диоклетиана превратить Империю в неприступную крепость требовало размещения основной массы войск в приграничных секторах в качестве гарнизонов возведенных им многочисленных фортов и крепостей. Уже одно это противоречило идее создания постоянного стратегического резерва.[266]

«Диоклетиан, [...], — пишет Зосим, — в своем предвидении укрепил все границы Империи крепостями, гарнизонами и башнями. И, когда армия целиком была размещена там, доступ варварам на римскую территорию был закрыт, потому что везде они встречали войска, готовые отразить их натиск»[267]. Аналогичную оценку военной политике Диоклетиана дает Иоанн Малала: «Диоклетиан возвел на лимесе форты, от Египта вплоть до персидских границ, разместив в них солдат-пограничников и поставив в провинциях дуксов, чтобы они с многочисленными войсками осуществляли охрану по эту сторону от фортов. И во славу Августа и Цезаря на сирийском лимесе были возведены стелы»[268].

Многие вексилляции, составлявшие действующие армии, получали статус самостоятельных подразделений и были дислоцированы на постоянной основе в приграничных зонах[269]. Этот процесс был вызван прежде всего тем, что было необходимо обеспечить гарнизонами новые провинции, образовавшиеся в результате административно-территориальной реформы Диоклетиана. Ввиду того что регион, который должен был контролировать один гарнизон, в среднем был меньшим, чем в эпоху принципата, то, соответственно, для его обороны требовалось меньшее количество военных сил. Складывалась ситуация, способствовавшая продолжению дробления старых легионов на вексилляции и широкому использованию этих последних в процессе реорганизации гарнизонов. Возникавшие таким образом отряды обычно уже никогда не были реинтегрированы в подразделения, из которых они происходили, приобретали полную автономию и со временем получали статус легионов. Естественно, что размеры таких новых легионов (хотя они и могли варьироваться в зависимости от локального стратегического контекста), как правило, оставались теми же, какие имели вексилляции, и в любом случае значительно меньшими по сравнению с легионами ранней Империи.

Вместе с тем в годы правления Диоклетиана было сформировано большое количество новых легионов. К сожалению у нас нет данных, позволяющих с уверенностью определить, создавались ли они по тому же принципу, что и легионы эпохи принципата, или же по образцу вексилляций. Предполагается, что при тетрархах количество легионов было увеличено с 39 до 60[270]. Это свидетельствует в пользу того, что размеры большинства из них были достаточно скромными. Тем не менее некоторые легионы, образованные в конце III в., соответствовали традиционной схеме и могли, следовательно, насчитывать около 6000 человек. Это, например, можно с полной определенностью утверждать в отношении Третьего Диоклетианова, Второго Геркулесова и Первого Юпитерова легионов, которые были сформированы примерно в 297 г. в сложной политической обстановке, когда вспыхнуло восстание в Египте и шла тяжелая война с персами.

Константин, развивая те тенденции, которые обозначились в римской военной системе в конце III — начале IV вв., сделал, однако, решительный шаг, идущий вразрез с традиционными устоями и, благодаря этому, уже в древности заслужил славу великого преобразователя римской армии[271]. Впрочем, не стоит считать, что Константин изначально имел определенный план по проведению каких-либо военных преобразований. Как и многие его предшественники, он поступал, полагаясь более на интуицию и личный опыт, в зависимости от того, как складывалась ситуация, нежели планомерно претворял в жизнь заранее продуманную программу действий.

Основные военные преобразования были проведены, очевидно, в 312–325 гг. Вероятно, уже после победы над Максенцием Константин удержал при себе собранные им войска, так как положение его было еще очень ненадежным. В дальнейшем эта армия постоянно находилась при императоре и под его непосредственным руководством, поэтому именно ее стали называть комитатом. Сплоченная, имевшая огромный опыт и состоявшая из отборных подразделений[272], она стала той силой, опираясь на которую, Константин вел борьбу за распространение своего контроля над всей территорией Империи.

В исторической традиции возникшую в результате проведенной реформы новую структуру принято называть полевой, или мобильной армией. В отличие от комитатов эпохи тетрархии, она, как утверждает Зосим[273], вобрала в себя основную часть римских вооруженных сил. Войска (легионы, ауксилии[274], кавалерийские отряды), оставшиеся на охране берегов Рейна и Дуная, получили название ripenses (береговых).

Юридически разделение военнослужащих в зависимости от возложенных на них задач засвидетельствовано в указе Константина от 325 г., где названы comitatenses, ripenses и alares и cohortales (солдаты ал и когорт)[275]. Комитатенсы (солдаты комитата) имели наиболее высокий статус по сравнению с остальными категориями солдат[276]. В комитатские подразделения брали только тех рекрутов, которые отличались «крепостью тела либо ростом»[277].

В указе Константина не учитываются войска, охранявшие сухопутные границы Империи[278], поскольку территории, на которых они находились, были еще только недавно присоединены (в 324 г.). В дальнейшем пограничных солдат стали называть «лимитанами» (limitanei); первое упоминание этого термина относится к 363 г.[279]

Недостаток источников не позволяет определенно утверждать, что было заимствовано Константином от тетрархов и что было воплощено в жизнь лично им. В то же время мы не должны упускать из виду, что в системе, утвержденной Константином, его преемниками могли быть внесены определенные изменения и армия, которую изображает Аммиан Марцеллин — наш главный источник по римской военной истории второй половины IV в., — могла уже сильно отличаться от той, что была в 20–30 гг. того же столетия.

При Константине, чье внимание было сконцентрировано на формировании полевой армии, процесс дробления старых воинских частей (прежде всего легионов) принял более целенаправленный и повсеместный характер, чем ранее. Следствием значительного уменьшения численности легиона было стирание границ между различными звеньями его структуры. Это неизбежно вело к терминологическим изменениям, наиболее заметным из которых стало исчезновение понятия «когорта» в смысле структурного звена легиона: в последний раз термин cohors в этом значении упоминается в 312 г., что является наглядным свидетельством произошедшей реорганизации.

Возросшая тенденция использования самостоятельных отрядов и частое их объединение в автономные независимые формирования породили модель пехотного подразделения небольшого размера, которая была намного более гибкой по сравнению с раннеимперской и чрезвычайно эффективной в смысле тактическом и стратегическом. Именно эта модель стала образцом для создания легионов полевой армии, во множестве сформированных в правление Константина.

Константин также реформировал систему военного командования, которая отныне была полностью отделена от гражданского управления. Только в одной или двух провинциях наместники сохранили военные и гражданские полномочия, однако такое положение было временным. Теперь в подавляющем большинстве провинций военная власть была сосредоточена в руках дуксов, которые подчинялись комитам военного дела. На вершине иерархической пирамиды находились уже не префекты претория, утратившие всякие военные полномочия, но два новых офицера в ранге магистров армии (magistri militum), один из которых командовал конницей (magister equitum), а другой — пехотой (magister peditum)[280].

Эта организация претерпела в дальнейшем определенные изменения. После того как Константин объединил под своей рукой весь римский мир, стало очевидно, что одна мобильная армия не могла эффективно действовать на таком обширном пространстве, поэтому в наиболее неспокойных диоцезах были созданы региональные мобильные армии. Первая такая армия (под командованием Криспа) была образована еще в 318 г. для защиты рейнской границы. Этот процесс получил дальнейший импульс в период между 333 и 337 гг., когда другие сыновья Константина (Константин, Констанций и Констант) возведенные в ранг цезарей, стали управлять соответствующими зонами влияния, каждый с адекватными мобильными региональными силами.

Отличие между региональными мобильными армиями и той, которая находилась непосредственно под командованием августа, заключалось в эпитете «присутствующий» (praesenalis), или «в присутствии» (in praesenti), указывающем, очевидно, на то, что последняя действовала «в присутствии императора». После смерти Константина, когда Империя была разделена между его сыновьями, соответствующие региональные мобильные армии были переведены в ранг praesentalis.

Дифференциация региональных мобильных армий от императорской (praesentalis) потребовала аналогичной дифференциации подразделений: если во времена Константина термин comitatenses обычно обозначал все мобильные войска, то немного позднее середины IV в. он стал использоваться для подразделений и солдат региональных мобильных армий; те же, что входили в состав императорских армий, получили статус «дворцовых» (palatini).

В античных источниках неоднократно встречаются свидетельства о присутствии в армии Константина отрядов, набранных из варваров (кельтов, германцев, готов, сарматов). Эти данные послужили для историков основанием говорить о широкомасштабной варваризации (германизации) армии, произошедшей в годы правления Константина[281]. Предполагается, что основу армии при нем стали составлять подразделения нового типа — ауксилии (auxilia), комплектовавшиеся исключительно зарейнскими германцами[282].

Количество солдат германского происхождения в рядах армии Константина действительно было весьма значительным. Об этом говорят дошедшие до нас данные эпиграфики. Однако данный факт еще не служит неоспоримым доказательством того, что германские солдаты были чужеземными наемниками и что ауксилии были наиболее распространенным типом воинских подразделений. Надписи, относящиеся ко времени кампании Константина против Максенция, демонстрируют, что его армия состояла из воинских частей, существовавших еще в III в.[283] У нас нет вообще никаких доказательств того, что новые ауксилии были созданы именно при Константине. В некоторых случаях подразделения этого типа, почти несомненно, вели свое происхождение от старых вспомогательных когорт или от выделенных из них отрядов. Именно этим можно объяснить присутствие в позднеримской армии различных отрядов Батавов (Batavi)[284], в то время как сами батавы уже давно были интегрированы в римское общество. Хотя, надо признать, представляется совершенно невозможным отыскать корни всех позднеримских ауксилий в I–II вв.

Впрочем, и без этой предполагаемой генетической связи лишь очень немногие из них могут, хотя бы теоретически, быть признаны результатом деятельности Константина. Из числа ауксилий, появление которых можно уверенно отнести к первой половине IV в., только Герулы (Эрулы) определенно были набраны за пределами римского государства, остальные же были сформированы из местных уроженцев. Даже те ауксилии, которые, как предполагается, появивились в римской армии в период после Диоклетиана и до Юлиана, могли быть созданы не при Константине, а в годы правления его сыновей.

Наличие большого количества германцев и других варваров в армии Константина по-видимому было связано не столько с привлечением на римскую службу чужеземцев, сколько с изменением этнического состава населения провинций, дававших армии основное количество рекрутов. Хорошо известно, что одним из наиболее типичных для поздней Империи способов обеспечить армию необходимым количеством рекрутов было заселение варварами пустовавших земель провинций. На таких колонистах (каков бы ни был их статус) лежала повинность отправлять в римскую армию свою молодежь.

В течение всего правления Диоклетиана принудительное перемещение варваров было центральным звеном в политике римского правительства. При Константине масштабы добровольного или принудительного поселения варваров заметно сокращаются[285], но вместе с тем в распоряжении императора оказались новые поколения молодежи тех племен, которые проживали в Империи с конца III в. Поэтому Константину не было необходимости прибегать к массированной вербовке чужеземцев: ему нужно было только воспользоваться плодами побед Диоклетиана и его коллег.

Константина считают создателем новой имперской гвардии. Предполагается, что после битвы у Мульвиева моста император распустил те подразделения римского гарнизона, которые оказали поддержку его противнику Максенцию. Речь, прежде всего, шла о преторианских когортах. «Легионы преторианцев и их вспомогательные отряды, — передает Аврелий Виктор, — более пригодные для смут, чем для защиты города, из ненависти к ним были совершенно распущены, вместе с тем отменены были их особое вооружение и военная одежда»[286]. Крепости, которые занимали преторианцы, были разрушены[287].

Считается, что именно факт роспуска преторианской гвардии заставил Константина сформировать несколько новых отрядов, получивших название дворцовые схолы (scholae palatinae), на которые была возложена функция охраны особы императора[288]. В действительности, хотя большинство исследователей связывают появление схол с периодом правления Константина, время их образования в точности не известно. Существует точка зрения, что схолы были сформированы уже во времена Диоклетиана. Первое упоминание об этих подразделениях в Кодексе Феодосия относится к 346 г.[289] Нам также неизвестны ни общее количество схол, ни численность каждой из них для периода правления Константина.

Схолы не подчинялись общеармейскому командованию, а находились в ведении магистра оффиций, что наглядно подчеркивало их связь с дворцом и фигурой самого императора.

Судя по названиям (сохраненным в «Своде должностей»), которые, вероятно, указывают, как это было принято в позднеимперской традиции, на тактические характеристики отряда в момент его создания, схолы представляли собой тяжелую кавалерию и имели наиболее сложное вооружение: одна из схол лучников, например, состояла из щитоносцев (scola Scutariorum sagittariorum), а другую схо-лу образовывали клибанарии-щитоносцы (scola Scutariorum clibanariorum), чего не было в остальных мобильных или пограничных частях армии.

Вероятно, уже при Константине из схол выбирали по сорок кандидатов (candidati) в личную охрану императора[290]. Название candidati происходит от белого цвета одежды, которую носили новые телохранители.

Несмотря на отсутствие сведений в источниках, представляется вполне очевидным, что кандидаты должны были образовывать самостоятельное подразделение, связанное с императором теснее, чем остальные дворцовые отряды[291].

Еще одним важным преобразованием Константина, имевшим непосредственное отношение к армии, было утверждение наследственного характера военной службы. Первое постановление по этому вопросу датируется 319 г.[292] Если в III в. дети ветеранов были обязаны поступать на военную службу только в том случае, когда их родители в виде особой милости получали от государства землю, что носило случайный характер, то со времен Константина это положение изменилось коренным образом. Отныне все сыновья ветеранов считались военнообязанными и были внесены в списки воинских частей, в которых служили их отцы. По достижении шестнадцатилетнего возраста они должны были явиться к чиновникам, отвечавшим за поставку рекрутов. За сокрытие достигнувших призывного возраста сыновей их отцы подвергались наказанию[293]. Основание для обязательного привлечения детей солдат к военной службе законодатель видит в тех привилегиях, которыми пользовались ветераны[294].

Обращение Константина в христианскую веру — несомненно, одно из наиболее знаковых исторических событий, произошедших в IV столетии. Само по себе принятие какой-либо веры представляет собой акт, касающийся отдельного человека, его совести и убеждений. Однако то, что этим человеком был император, придало произошедшему действию огромную значимость, поскольку привело к эволюции одновременно религиозного статуса государства и самого его политического режима, эволюции, которая стала стержнем истории всего последующего периода.

Несомненно, что Константин в большей или меньшей степени унаследовал религиозные верования своего отца. Констанций Хлор, как кажется, был монотеистом, не прекращая при этом оставаться язычником, адептом солярного культа в том виде, в котором он сложился в правление Аврелиана. Констанций почитал Солнце как видимого посредника между верховным божеством и человеком. Однако, став цезарем, он охотно присоединился к религиозной концепции тетрархии, которая, благодаря выбору Максимиана, сделала из него Геркулиана. Вместе с тем Констанций выказывал определенное понимание в отношении христианского учения, как об этом можно судить по имени Анастасия[295], которое носила одна из его дочерей, сводная сестра Константина. Этим объясняется толерантная и умеренная позиция, которую Констанций занял, когда нужно было приводить в исполнение эдикты, направленные против христиан «[...] Констанций, — пишет Лактанций, — видимо, чтобы не противоречить приказам старших, допустил разрушение собраний (т. е. стен, которые можно восстановить), истинный же храм божий, что находится внутри людей, оставил в целости»[296].

Константин также показал себя чрезвычайно толерантным по отношению к христианам — в то время, как во владениях Галерия жесточайшие гонения осуществлялись вплоть до 311 г., а во владениях Максимина Дайи — вплоть до 313 г.[297] Но, как и отец, в начале своего правления Константин заставил умолкнуть свои личные предпочтения и лояльно относился к официальной религиозной концепции.

Золотой медальон (313 г.).

Париж, Кабинет медалей

Важное изменение если не во взглядах, то определенно в религиозной политике Константина произошло в 310 г., сразу же после заговора Максимиана Геркулия, давшего повод к разрыву с тетрархической доктриной. Константин более не связывал себя с Геркулесом, но демонстративно вернулся к культу Непобедимого Солнца (Sol Invictus), которое отождествлялось с Аполлоном. У нас имеются два свидетельства этой перемены — столь же политической, сколь и религиозной. Прежде всего, она отразилась на монетных эмиссиях. Действительно, начиная с 310 г. на бронзовых монетах (фоллах), выпущенных галльскими и британскими монетными дворами, на реверсе появляется легенда: «Непобедимому Солнцу, спутнику» (SOLI INVICTO COMITI). Еще более наглядной демонстрацией новой религиозной позиции Константина стал золотой медальон из Павии (313 г.), на котором он не просто представлен рядом с богом-солнцем, но еще и изображен в аналогичной манере. Имени императора предшествует титул «Непобедимый» (Invictus), который подчеркивает его связь с божеством.

Второе свидетельство представляет панегирик, произнесенный в Треверах в начале августа 310 г. Автор панегирика сообщает, что Константин посетил знаменитый храм Аполлона (вероятно, Аполлона Грана в Гранде), где ему явился сам бог, сопровождаемый Победой, который вручил ему лавровые венки и предсказал, что его правление продлится тридцать лет[298].

Гонения на христиан прекратились по всей Империи, кроме владений Максимина Дайи, когда Галерий издал в Сардике эдикт о веротерпимости (30 апреля 311 г.), за шесть дней до смерти. Этот текст был принят Лицинием и Максенцием, которые приказали его обнародовать в своих владениях. Константину не было необходимости его принимать, но он подтвердил его положения: эдикт в действительности предусматривал для христиан право существовать, называться христианами и устраивать свои собрания, что подразумевало возвращение всех конфискованных мест культа[299].

Начиная с 312 г., даже если у Константина и были симпатии по отношению к христианству, это никак не отразилось ни на принятых им законах, ни на его поведении, ни на его монетах[300]. Возможно, такая ситуация была обусловлена тем, что противоречия, которые мы замечаем сегодня между различными религиозными воззрениями, не были ощутимы до такой степени ни самим Константином, ни людьми той эпохи, либо (как считают некоторые современные исследователи) потому что император не мог одним ударом уничтожить все последние следы политеизма и был вынужден считаться с ними в течение двенадцати лет. Последующие этапы обращения Константина представляются серией прогрессивных отказов от этих различных языческих элементов.

Смерть Диоклетиана в 313 г. позволила Лицинию в свою очередь отбросить остатки тетрархического идеала. Лактанций отмечает с некой напыщенностью исчезновение наследственных эпитетов ушедшей эпохи: «Где сейчас те великолепные и славные имена от рода Юпитеров и Гераклов, что некогда процветали, когда их высокомерно присвоили себе Диокл и Максимиан, а впоследствии переняли их преемники? Разумеется, Господь истребил их и стер с (лица) земли»[301]. Тем не менее, Лициний снова ввел на свои монеты легенду «Юпитер спаситель августа» в 315 г., а за назначением цезарей в 317 г. последовала эмиссия монет с той же легендой как во владениях Константина (ограниченная только этим годом), так и во владениях Лициния (где она продолжалась до 324 г.); но это возрождение особенно на Западе представлялось эфемерным и искусственным, поскольку цезари-дети 317 г. совсем не походили на тех, которые были избраны в 293 г.

Солярные легенды были характерными для монет Константина до 320 г. Позднее надпись SOLI INVICTO COMITI исчезает с его монет. И хотя его первой эмиссией в Антиохии в 324 г. был солид, посвященный «Солнцу-спутнику нашего августа», но это — последнее нумизматическое свидетельство подобного рода, которым мы располагаем.

Сразу же после победы в 324 г. Константин открыто отходит от солярного культа и в то же время отказывается от титула Invictus, который он сохранял до этого в своей титулатуре и который заменил тогда на более скромный и более присущий человеку Victor («Победитель»). В дальнейшем этот титул, изначально нейтральный с религиозной точки зрения, был христианизирован: уже Евсевий в 336 г. считает его христианским, и мы находим его объединенным с хрисмой и отнесенным к «видению» 312 г., которое более поздняя традиция связала с надписью «Сим победиши»[302].

Нет оснований сомневаться, что в 320-е гг. Константин полностью принял христианство и его религиозные убеждения ни для кого не были секретом. Надпись из Оркиста во Фригии показывает, что в 325 г. даже в этом весьма удаленном селении были очень хорошо осведомлены об обращении императора и знали, что христиане принимались при дворе с большим почетом: чтобы добиться удовлетворения своей петиции, адресованной государю, жители Оркиста, не колеблясь, извещали его, что все они — последователи «святейшей религии». Этот факт говорит о том, что Константин имел репутацию защитника христиан.

Впрочем, многое из того, что христианская историография интерпретировала как проявление императором его приверженности к новой религии, в действительности имело связь с более древними обычаями и практиками. Так, незадолго до празднования двадцатилетия своего правления Константин приказал выпустить золотые солиды, на которых он был изображен «со взором, обращенным горе и устремленным к Богу, в виде молящегося»[303]. В действительности в этом не было ничего нового, связанного исключительно с христианством. Подобную позу принимали авгуры, совершая свои гадания, в таком же виде на монетах были представлены некоторые эллинистические монархи, и в данном случае, несомненно, что, стремясь показать свое желание править в постоянном согласии с богом, Константин был вдохновлен именно эллинистической традицией.

В 326 г. на монетах появляются первые изображения императора с нимбом над головой. В то же время триумфальные формулы на монетах становятся все более разнообразными: «победитель всех племен» (VICTOR OMNIVM GENTIVM), «правитель земного круга» (RECTOR TOTIVS ORBIS), «победитель повсюду» (VBIQUE VICTOR).

Даже открыто начав исповедовать христианство, Константин никогда не был преследователем язычества и при назначениях на важные должности руководствовался соображениями целесообразности, а не религиозными взглядами кандидата. Так, покидая Рим в 326 г., император назначил префектом Анцилия Юлиана — представителя одного из знатнейших языческих семейств го-рода[304]. Важно отметить, что это произошло тогда, когда сенат и народ Рима были крайне раздражены поведением императора во время празднования 20-летнего юбилея его правления.

Среди приближенных Константина язычники всегда играли достаточно важную роль. Он сохранил в своем окружении не только придворных-язычников, что, очевидно, не должно вызывать удивления, но также философов-неоплатоников. В конце 324 г. ко двору Константина прибыл Сопатр, ученик Ямвлиха, глава философской школы в Апамее, «муж способнейший как в красноречии, так и в сочинительстве», как характеризует его Евнапий[305]. Скоро император, поддавшись обаянию философа, ввел его в свой совет, предоставив ему место по правую руку от себя, «что было чем-то неслыханным и невиданным»[306]. Именно Сопатр (которому помогал молодой иерофант Претекстат, принадлежавшей к знатному римскому роду) руководил в 328 г. ритуалами инаугурации и определения границ Константинополя[307].

Публичный разрыв с неоплатонизмом произошел в 331 г. Расположение императора к Сопатру вызвало зависть придворных. Поэтому, когда задержался флот, доставлявший в Константинополь хлеб из Египта, они решили воспользоваться этим обстоятельством. В то время как собравшаяся на ипподроме голодная толпа не желала славословить императора, Константину донесли, что философ, которого он так неосторожно приблизил к себе, сковал ветры посредством магических практик и препятствует флоту добраться до порта. Сопатр был арестован и обезглавлен. Вслед за этим последовали гонения на неоплатоников. Философские книги, особенно книги Порфирия против христиан, были сожжены.

Согласно Иерониму, в том же 331 г. Константин издал указ, требовавший разрушения языческих храмов. В некоторых источниках есть указания на то, что после этого храмы и идолы были разрушены, имущество храмов конфисковано, а их доходы переданы церквям[308]. Однако подобные утверждения представляются чрезмерным преувеличением.

Речь, вероятно, может идти о переписи имущества храмов, сопровождавшейся изъятием полезных и драгоценных металлов и предметов искусства[309]. Происходившее не было чем-то совершенно неслыханным: Сулла, Калигула, Нерон, Максимин Фракиец, Максенций прибегали в случае необходимости к изъятию храмовых сокровищ. Новой была полная ненависти обстановка, в которой совершались подобные действия: статуи богов лишались своего облачения и выставлялись на публичное осмеяние. Внутри идолов, как утверждает Евсевий, «находились то кости мертвых тел и сухие, худо прикрытые лукавством обманщиков черепа, то грязные, наполненные отвратительной нечистотой рубища, то кучи сена и соломы»[310]. Однако действительным поводом для предпринятой меры должна была стать нехватка драгоценных металлов для монетных дворов. Неслучайно анонимный автор трактата «О военных делах» отмечает, что обилие золотой монеты[311], ходившей во времена Константина, стало следствием произведенных конфискаций[312]. Приток драгоценных металлов способствовал тому, что большинство монетных дворов, закрытых в 326 г., были снова открыты в 333 г.

Перепись имущества храмов была использована также для того, чтобы закрыть храмы, где проводились безнравственные и аморальные ритуалы. Одним из таких святилищ был храм Афродиты (Астарты), находившийся в Афаке, в Финикии, о котором упоминает Евсевий: «Там существовало училище злодейства для всех распутных, с великой охотой растлевавших свое тело, там некоторые женоподобные люди, мужчины — не мужчины, отрекшись от почетного своего пола, умилостивляли демона женской страстью, а женщины в том храме, как в незаконном и отступническом месте, имели противоестественные сношения, тайно соединялись браком и совершали дела невыразимо постыдные и отвратительные»[313]. Были закрыты также те храмы, известность которых могла бы повредить христианам, как, например, храм Асклепия в Эгине Киликийской[314].

Хотя ни один официальный документ не говорит о том, что Константин лишил языческие храмы их доходов, однако представляется весьма вероятным, что в его правление владения храмов были присоединены к государственным.

Евсевий утверждает, что Константином были запрещены все виды жертвоприношений[315]. «[...] Своими законами и указами, — пишет Евсевий, — он непрестанно запрещал приносить жертвы идолам, вопрошать гадателей, воздвигать статуи, совершать таинственные посвящения и осквернять города убийствами гладиаторов»[316]. Однако это опять же является преувеличением. Константин запретил лишь определенные типы жертвоприношений, прежде всего ночные и имевшие магический характер[317]. Возможно, Константин запретил совершать кровавые жертвоприношения наместникам провинций и лицам, состоявшим на государственной службе[318].

Несмотря на все эти меры, направленные против язычества, кажущиеся чрезмерно суровыми, важно отметить, что, преумножая льготы христианам, Константин не изменил основы официального религиозного статуса Империи и сохранил за собой титул великого понтифика[319], который давал ему право (как он сам полагал) очистить язычество.

Константин не испытывал неприязни к языческому наследию и определенно хотел, чтобы его новая религия была более открытой. Хотя он, не владея греческим языком[320], всегда был чуждым греческой философской мысли, однако на протяжении всего своего правления он проявлял внимание по отношению к Афинам, остававшимся языческим интеллектуальным центром античного мира. «Хорошо будет вспомнить здесь и славные Афины, которые он чтил на деле и на словах всю свою жизнь, — говорит Юлиан. — Будучи государем и повелителем всей страны, он мечтал называться стратегом этого города, и когда получил изображение с соответствующей надписью, обрадовался этому больше, чем если бы удостоился величайших почестей. Воздавая благодарность этому городу, он предоставляет ему возможность несколько раз в год получать бесплатно десятки тысяч медимнов пшеницы. Таким образом, у города была жизнь в изобилии, а у него самого — похвалы и почести от самых знатных жителей»[321]. В своем дворце император приказал поставить статуи Муз[322].

Он не преследовал язычников, сознавая значение языческих культов для населения Империи. Его запреты были направлены на то, чтобы искоренить из язычества то, что называлось superstitio (суеверие) — безнравственные и жестокие языческие ритуалы — то есть те практики, которые император считал противными настоящей религии (religio). Однако все эти меры не выходили за рамки издревле устоявшейся традиции и не имели специфической антиязыческой направленности. К тому же существуют официальные указы Константина в поддержку язычества: эдикт 324 г. разрешает языческий ритуал[323], в эдикте 326 г. упоминается строительство языческих храмов[324], а эдикт 320/321 г. призывает к продолжению традиционных религиозных практик[325]. По-видимому, положение язычества в этот период соответствовало тому, что говорит Либаний. По его словам, Константин «для постройки города, на который положил много усердия, воспользовался священною казною, но ничего не тронул из законами утвержденного культа, и в храмах было оскудение, но все прочее, как это замечалось, выполнялось»[326].

Согласно Созомену, начиная со времен Константина христианские священники уже существовали в подразделениях римской армии[327]. Этот факт отрицается некоторыми современными исследователями, поскольку в начале IV в. количество христиан в армии еще намного уступало количеству язычников и было маловероятно, чтобы Константин пошел на то, чтобы насаждать в армии христианство и вызвать этим недовольство у основной массы солдат[328]. Другие допускают возможность того, что государство специально содержало военных священников на свои средства, чтобы привлечь в армию христиан. Не исключено, что подобное нововведение было принято не во всей Империи, а только в ее восточных провинциях, где, как отмечалось, в армии служило большое количество христиан; в западных подразделениях, напротив, большинство солдат были язычниками.

Евсевий утверждает даже, что Константин пошел еще дальше и запретил солдатам приносить жертвы богам и предписал им законом совершать молитвы в воскресные дни. Солдаты-христиане должны были присутствовать на мессах в церквях или специальных палатках, а остальным надлежало собираться на открытых площадях в городских предместьях и по данному сигналу произносить молитву, специально написанную для этого императором. Евсевий целиком приводит ее текст: «Тебя единого признаем Богом, Тебя исповедуем Царем, Тебя именуем помощником, Тобой приобретали мы победы, Тобой превозмогали врагов, Тебе приносим благодарение за полученные благодеяния, от Тебя чаем и будущих благ. Тебе все молимся и Тебя просим, да сохранишь на многие годы здоровым и победоносным василевса нашего Константина с боголюбезными Его чадами»[329].

Если верить последним трудам Евсевия, опубликованным начиная с 333 г., особенно его «Слову Василевсу Константину по случаю тридцатилетия его царствования» (336 г.), Константин оправдывал свой непререкаемый авторитет над римским миром целиком политической идеологией, важнейшие элементы которой отныне обеспечивало христианство. Согласно этой концепции, император выступал не только как слуга Бога, его посланник на земле, инструмент его могущества и славы, он был прежде всего образом Христа, совершая, как и он, все то, о чем сказано в Святом Писании. Его появление в истории было предвидено с незапамятных времен; его роль — роль Демиурга и Провидения. Политическое единство выступает отражением единства божественного. Эта политико-религиозная концепция согласовывается с доктриной Ария, которая настаивает на божественном единстве, выразившемся в Отце[330]. Цезари были лишь «светозарным сиянием», которым император, словно солнце лучами, «озаряет и тех подданных, которые обитают в странах отдаленнейших». Цезари играют лишь подчиненную роль, как и роль Сына по отношению к Отцу в арианстве. Поэтому все заставляет предположить, что проект по разделу Империи (в 335 г.), в соответствии с которым после Константина какая-то ее часть должна была отойти в собственное владение каждому из цезарей, в действительности предполагал разграничение административных интересов. Кто при этом должен был занять господствующее положение, неясно, но есть основания полагать, что на своем месте — в статусе августа — Константин видел не своего старшего сына Константина, который (предположительно) был внебрачным ребенком, а Констанция. Неслучайно перед смертью император потребовал передать свое завещание именно Констанцию и никому другому[331]. Уже сам факт того, что Константин сделал его цезарем Востока и тем самым как бы передал ему права на Константинополь — свое любимое детище, — говорит об особом расположении, которое он испытывал к Констанцию.

Начиная с 333 г. Константин, как пишет Евсевий, вел благочестивую жизнь, хотя его христианство очень сильно склонялось к арианству или, по крайней мере, к близким арианству течениям. Константин получил крещение лишь на смертном одре в 337 г., но в этом нет ничего странного, поскольку в ту эпоху очень часто происходило так, что верующий ожидал своего последнего часа, чтобы получить посредством этого священнодействия прощение всех предыдущих прегрешений.

В 325 г. Константин принял активное участие в проведении Никейского собора, на время которого пришлось 20-летие его правления (25 июля). По этому случаю император, приготовив большое число столов, устроил пиршество, на которое пригласил 318 епископов. Чтобы не нарушать традицию, он отправился на следующий год в Рим, намереваясь повторить там торжества под тем же названием и с еще большим размахом. Его сопровождали тогда три цезаря, Фауста, Елена и все (или почти все) члены императорской семьи.

В апреле Константин находился в Аквилее. Здесь он издал два закона: один (1 апреля)[332] против похищения женщин, а второй (4 апреля) — обязывающий опекуна засвидетельствовать, что девушка, находившаяся под его попечением, в момент достижения зрелости оставалась девственницей[333]. Очевидно, именно в это время произошла катастрофа со старшим сыном императора Криспом. Обстоятельства дела остаются таинственными и, судя по разноречивым отзывам римских историков, они не были понятны самим современникам — вероятно, потому, что преднамеренно скрывались. Криспу было немногим больше 20 лет, он отличался выдающимися достоинствами[334] и уже прославился победами на Рейне и как командующий флотом во время войны с Лицинием. Согласно наиболее известной версии, Фауста — жена Константина — влюбилась в пасынка, однако была решительно отвергнута им. Тогда она обвинила молодого человека в том, что он посягал на ее честь[335]. Возможно, что подоплекой всей этой истории было желание Фаусты устранить Криспа, в лице которого она видела соперника собственным сыновьям. Как бы то ни было, император, озабоченный моральным состоянием римского общества, пришел в ужас, узнав, что преступник находится в его собственной семье. В ярости Константин умертвил сына (вероятно, отравив его) в Поле[336], еще до прибытия в Рим. «В том же году Крисп, сын царя, умер, как христианин, и начали строить Византию»[337], — сдержанно повествует об этих событиях Феофан...

Поступок императора вызвал почти единодушное осуждение современников. Однако преступление Фаусты не сошло ей с рук. В 328 г.[338] ее уличили в прелюбодеянии с неким Курсором. Константин жестоко расправился с женой, приказав приготовить ванну со слишком горячей водой и держал в ней Фаусту до тех пор, пока она не умерла[339]; по другой версии, император столкнул ее в горячую воду в бане[340]. Существуют также свидетельства, что Константин пошел на убийство жены под влиянием упреков своей матери, тосковавшей по внуку. Не исключено, что сама история с прелюбодеянием Фаусты была придумана Еленой, желавшей отомстить невестке.

Эти события произвели на всех настолько сильное впечатление, что послужили основой для языческой версии, объяснявшей мотивы обращения Константина в христианскую веру. «Так как Константин сознавал свою вину, а также свое богохульство, — повествует Зосим, — он обратился к жрецам за прощением, но те сказали, что не знают такого вида очищения, который мог бы освободить от таких безбожных преступлений. Некий египтянин, который пришел из Испании в Рим и был близок к придворным дамам, встретился с Константином и уверил его при встрече, что лишь христианская религия способна освободить его от грехов, так как она обещает каждому падшему человеку, обратившемуся к ней, немедленное отпущение грехов. Константин охотно поверил тому, что ему сообщили, и, отказавшись от своей наследственной религии, принял ту, которую ему предложил египтянин. Набожность его постепенно иссякла, начавшись с сомнений в прорицаниях. Так как до сих пор многие из предсказаний, касавшихся его успехов, сбывались, он боялся, что люди, интересующиеся будущим, могут узнать пророчества о его неудачах. Поэтому он запретил предсказания, касавшиеся лично его»[341].

Эта версия обращения Константина не может считаться поздним антихристианским вымыслом. Она известна также и Созомену, согласно которому, Константин, желая получить очищение, начал обсуждать этот вопрос с Сопатром, возглавлявшим в то время школу неоплатоников, после чего был обращен епископом, имя которого не называется[342]. Несомненно, что тот же самый сюжет обыгрывает Юлиан, насмехаясь над Константином: «Константин же не мог найти среди богов архетипа своего образа жизни, но, когда встретился взглядом с Трю-фой[343], будучи неподалеку от нее, то побежал к ней. Она подхватила его нежно, обвила руками и затем, нарядив в пестрый пеплос и иными способами украсив, отвела его к Азотии[344], чтобы там он нашел Иисуса, который тоже обитал с ней, провозглашая всем приходящим: «Растлители и убийцы, преступники и мерзавцы, приходите смело ко мне! Ибо я совершу посредством этой воды омовение, и вы станете чисты. Если же кто окажется повинен в том же грехе второй раз, пусть стукнет себя в грудь и ударит по голове, я вновь сделаю его чистым!» С великой радостью встретил он Константина, уведшего из собрания богов и детей с собой. Мстящие демоны, тем не менее, мучили и его, и его детей за их безбожие и воздавали наказание за кровь родственников, пока Зевс не дал им отдых ради Клавдия и Констанция [Хлора]»[345].

Что касается «египтянина» из Испании, якобы увлекшего императора на путь христианской веры, то, как предполагается, им мог быть Хосий (Осий), епископ Кордовы, с которым Константин был знаком еще до 312 г.[346] Само слово «египтянин», использованное в рассказе Зосимом, вероятно, не имеет этнического значения. В IV столетии уже сложилась устойчивая традиция приписывать египтянам различные отрицательные качества и обвинять их во всевозможных неблаговидных поступках[347]. Поэтому в данном случае «египтянин» — слово, имеющее исключительно пейоративную окраску, синонимичное таким словам, как мошенник и шарлатан.

Впрочем, сама история, связывающая обращение Константина с совершенными им убийствами, безусловно вымышленная. Константин, как отмечалось, стал открыто исповедовать христианство еще до 326 г. (то есть до трагедии, произошедшей в его семье). Либаний, к примеру, утверждает, что император признал для себя полезным «чтить иного какого-то бога» после победы над Лицинием[348].

Предполагается, что весь рассказ об обращении сформировался в самом Риме как реакция против агиографической версии жизни Константина, которая распространялась тогда вместе с мотивом видения у Мульвиева моста Лактанцием и Евсевием Кесарийским[349]. Впрочем, ничто не мешает предположить, что произошедшее несчастье позволило духовенству сильнее давить на императора.

Константин вступил в Рим 18 июля 326 г. Спустя несколько дней он справил 20-летний юбилей своего пребывания у власти.

В соответствии с существовавшей традицией, император должен был во главе армии подняться на Капитолий, чтобы совершить священные обряды и принести положенные жертвы Юпитеру Величайшему. Константин первоначально не желал нарушать этот обычай (чтобы не раздражать солдат), однако вышеупомянутый «египтянин» будто бы наслал на него видение, которое испугало его и заставило отказаться от восхождения[350]. Этот жест навлек на императора столь сильную неприязнь населения города, что люди стали открыто поносить его. Когда же Константин спросил своих братьев, что ему предпринять, один из них предложил подавить выступления силой и сам вызвался возглавить войско[351].

Именно это враждебное отношение римского народа заставило Константина, как утверждает Зосим, принять решение основать новый город, в который он мог бы перенести свою резиденцию[352].

Последним трагическим событием, произошедшим во время пребывания императора в Риме, стало умерщвление Лициниана — сына Лициния и племянника самого Константина, юноши «удивительных дарований»[353]. Совершенно неясно, почему император пошел на такой шаг именно сейчас? Он мог избавиться от Лициниана (под каким-нибудь надуманным предлогом) тогда же, когда приказал умертвить его отца. Тот факт, что Крисп и Лициниан были устранены в одно и то же время, позволяет предположить, что они оказались как-то связаны друг с другом. Возможно, любовная интрига, затеянная Фаустой, была придумана позднее, чтобы дать какое-то логическое объяснение смерти старшего сына Константина, а дело имело исключительно политический характер: император заподозрил молодых людей в том, что они готовят против него заговор.

Константин покинул Вечный Город в конце сентября. Покинул, чтобы никогда уже туда не возвращаться.

Став единоличным правителем Империи, Константин уделил особое внимание оборонительной системе дунайских провинций, пришедшей в упадок за время гражданской войны. С 326 г. он неоднократно посещал Сирмий и руководил восстановлением фортов и крепостей провинции Валерии (в частности, Кампоны, Интерцизы и Геркулесова лагеря).

Возможно, что после смерти Криспа Константин отправился в Галлию, чтобы вместе со своим сыном Константином провести кампанию против аламаннов. Однако уже в 327328 гг. он находился в Фессалонике, а борьбу с аламаннами продолжил его сын[354].

В 328 г. наибольшую опасность для Империи представляли готы нижнего Дуная. Некоторые из готских племен оказывали помощь Лицинию и поэтому казались ненадежными.

Вернувшись на Балканы, император начал подготовку к походу в Южную Дакию (Dacia Malvensis). Он построил мост между Эском и Сукидавой[355] и подготовил переправу возле форта Дафна, расположенного в слиянии Арджеша и Дуная[356].

Предполагал ли он полностью отвоевать у варваров Траянову Дакию? Думается, что нет. Те же причины, которые заставили римлян в 271 г. отойти за Дунай, не позволяли им всерьез думать о возврате утраченной провинции. Вероятно, особую роль в сложившейся ситуации сыграла близость новой столицы к Дунаю. Чтобы обеспечить безопасность Константинополю, требовалось надежно укрепить границу, и занятие противоположного берега реки было лучшим способом добиться этого. Именно эти соображения подтолкнули Константина начиная с 328 г. перенести военные действия на варварскую территорию и подчинить себе прибрежную полосу, идущую от Баната до нижнего течения Арджеша.

О походах, которые совершила армия Константина, нам практически ничего не известно. Неясное свидетельство об одном из произошедших событий из всех античных авторов донес до нас лишь Зосим. Он утверждает, что Константин понес поражение в столкновении с отрядом тайфалов, состоявшим из 500 всадников, и, потеряв большую часть армии, вынужден был спасаться бегством[357]. Описанный эпизод мог произойти во время строительства каменного моста у Эска, который возводился для того, чтобы перебросить войска на левый берег Дуная. Датировать произошедшее столкновение следует 329 или 330 гг. В любом случае оно имело место до начала войны Константина с готами (332 г.), в которой тайфалы участия не приняли. Возможно, Константин предпочел не воевать с тайфалами, а вступил с ними в переговоры и сам инициировал поселение тайфалов на территории Баната. Аммиан Марцеллин передает, что в 358 г. тайфалы оказывали военную помощь римлянам[358]. Это могло делаться в соответствии с условиями договора, который племя заключило с Константином.

Согласно другой точке зрения, против тайфалов была проведена масштабная кампания, которая, несмотря на утверждение Зосима, в целом оказалась для Константина успешной и завершилась захватом большого количества пленных, расселенных затем на западе Галлии и во Фригии[359].

Хотя Евсевий утверждает, что Константин покорил «всю Скифию, [...] разделенную на множество разных варварских народов»[360], не исключено, что как такового отвоевания Траяновой Дакии не проводилось. Император ограничился лишь строительством моста и возведением крепостей на противоположном берегу Дуная, получив, таким образом, возможность осуществлять контроль над племенами, занимавшими северные территории.

Существование «Константиновой Дакии» оказалось недолгим. После 332 г. сам Константин или его ближайшие преемники отказались от этого приобретения. В своем сатирическом произведении «Пир на Кронии (или цезари)»[361] Юлиан намекает на эти события, уподобляя завоевания Константина-садам Адониса, которые увядают, едва успев зацвести[362].

Вестготы, для которых возникший к северу от Дуная римский анклав стал препятствием, мешавшим кочевать в привычном направлении, вынуждены были направиться сначала на север Олтении и Трансильвании, а уже оттуда в Банат. Здесь, либо объединившись с тайфалами, либо, что более вероятно, оттеснив их, они напали на сарматов. Последние обратились за помощью к Константину[363], который решил выступить не только ради защиты союзников, но и для того, чтобы ослабить и подчинить своему влиянию опасного для вновь приобретенных территорий соседа. Император вызвал из Тревер цезаря Константина, а сам прибыл в Мёзию Вторую и стал готовиться к предстоящей кампании.

Война началась зимой 331–332 гг. В результате наступления цезаря готы понесли страшное поражение: 100 000 варваров были блокированы и умерли от голода и холода[364]. Август следил за этой кампанией, находясь в Маркианополе[365].

Будучи не в силах продолжать борьбу, готы запросили мира. Среди готских посланцев, прибывших к императорскому двору для ведения переговоров, был, возможно, будущий епископ Ульфила[366]. В результате было заключено соглашение (foedus), по условиям которого готы выдавали Константину заложников (среди которых был сын их царя Ариарих), обязывались защищать границу и поставлять римлянам военные контингенты; взамен они получали ежегодное содержание, доставляемое на кораблях дунайского флота; к этому добавлялись денежные выплаты и ценные подарки готским вождям[367]. Заключенный договор означал признание римлянами за готами занятых ими земель.

Как утверждает Либаний, Константин заставил «кровожаднейших и преданных делу Ареса скифов, считавших несчастьем спокойствие», сложить оружие и полюбить мир[368]. В ознаменование достигнутого успеха в том же 332 г. Константин принял титул «Готский Величайший в третий раз» (Gothicus Maximus III)[369], а в Константинополе была воздвигнута колонна.

Иордан ничего не говорит о поражении готов в войне с Константином. Зато ему известен факт заключения сторонами мирного договора, в соответствии с условиями которого готы привели императору 40 000 своих воинов[370]. Константин брал на себя обязательство оплачивать и кормить этот контингент, из чего готы извлекали немалую пользу. Иордан посчитал даже, что достигнутое соглашение было выгодно для побежденных. «Его война против варваров сделала его предметом насмешек, ибо он заплатил им дань», — язвительно замечает по поводу соглашения Константина с готами Юлиан[371].

Что заставило императора пойти на заключение мира? Возможно, он стремился избежать проведения затяжных военных операций вблизи вновь образованной провинции, границы которой были еще недостаточно определены. Поэтому он предпочел сдерживать готов, нанимая их на римскую службу, чтобы они прежде всего не пытались завоевать Дакию.

В 333 г. возникли проблемы на Среднем Дунае. Сарматы-аргараганты были изгнаны из своих земель в результате восстания сарматов-лимигантов, или «сарматов-рабов», то есть покоренного аргарагантами туземного населения, которое они имели неосторожность вооружить, чтобы сопротивляться натиску наступавших готов. Аргараганты обратились к Константину с просьбой позволить им переселиться на римскую территорию. Император дал свое согласие, и 300 000 сарматских беженцев обоего пола и всех возрастов были размещены во Фракии, Скифии, Македонии и Италии[372]. Приблизительно в то же самое время Константин разместил в Паннонии вандалов, также искавших спасения от наступавших готов[373].

В течение всего периода несовершеннолетия персидского царя Шапура II (309–379 гг.)[374] восточная граница оставалась спокойной. Однако после того, как Лициний обнажил ее, уведя значительные военные силы для борьбы с Константином, персы предприняли попытку вернуть свои утраченные позиции. В 325 г. в римскую Месопотамию вторглась персидская армия под предводительством Нарсеса[375]. Персы, вероятно, не стали осаждать такие хорошо укрепленные города, как Нисибис, но двинулись в направлении Амиды. Римляне, не ожидавшие подобного развития событий, не смогли отстоять город.

Император отправил против Нарсеса армию под командованием цезаря Константина. Война сначала складывалась для римлян неудачно, но в конечном итоге персы были разбиты, а их предводитель погиб[376].

Последние годы правления Константина были достаточно тревожными. Положение внутри государства было омрачено двумя бедствиями, пришедшимися на 333 г. В Сирии из-за недорода случился жесточайший голод. Цены на хлеб резко поднялись. Начались бунты. Люди целыми селеньями приходили в предместья Антиохии. «Сперва пришельцы только ночью грабили [...], а потом и среди дня вторгались в житницы и магазины, все расхищали и уходили»[377]. Чтобы бороться с этим бедствием, Константин приказал раздавать продовольствие городским церквям для постоянного содержания вдов, сирот, странников, бедняков и клириков. Антиохийская церковь получила 36 000 мер хлеба.

В том же году на Кипре, так же пострадавшем от голода, произошло землетрясение, в результате которого был полностью разрушен город Саламин и погибло множество народа.

Вероятно, именно раздражением и недовольством народа можно объяснить тот факт, что некий Калокер, начальник стад верблюдов, захватил Кипр (около 334 г.) и объявил себя императором. Восстание было подавлено. Калокер схвачен, подвергнут пыткам и казнен «казнью рабов» на следующий год[378].

Начиная с 334 г. вновь осложняется положение на восточной границе. Первоначально Шапур II пытался установить с Константином дружеские отношения и даже отправил к нему посольство с дарами и просьбой о союзе. Император с большим энтузиазмом откликнулся на этот демарш восточного соседа и отправил Шапуру письмо, в котором просил его проявлять заботу о христианах, живущих в Персии. «Можешь представить себе, — писал Константин, — как я обрадовался, услышав о числе людей, разумею христиан, к пользе которых клонится настоящее мое слово, — услышав, что ими, соответственно моему желанию, украшаются лучшие провинции Персии. Да будет же им столь хорошо, сколь хорошо тебе, да наслаждаются они благополучием, как и ты»[379]. Однако вопреки наставлениям Константина, персидский царь начал преследования христиан, справедливо видя в них агентов влияния императора, точно так же как римляне всегда видели в манихеях персидских шпионов.

Ситуация в восточных провинциях стала настолько напряженной, что, опасаясь возможного вторжения персов, цезарь Констанций заложил Антонинуполь и укрепил Амиду, построив вокруг нее мощные стены с башнями, а в самом городе соорудив арсеналы для метательных машин[380]. Напряженная обстановка сложилась также в самом ближайшем окружении августа. Его сводные братья — Далмаций Старший и Юлий Констанций — долгое время подвергались гонениям со стороны Елены, старавшейся держать их подальше от двора. Однако начиная с 324 г. им была возвращена милость, а после смерти Елены (330 г.) они начали пользоваться возрастающим влиянием. Далмаций в 333 г. стал консулом, а также цензором; это последнее уже забытое старое звание было специально восстановлено, очевидно, для того, чтобы возложить на Далмация расследование, касавшееся злоупотреблений; не исключено, что расследование было напрямую связано с описью имущества языческих храмов. Юлий Констанций в 335 г. стал консулом и был возведен в сан патриция.

В итоге при дворе сложились две противоборствующие группировки, одну из которых представляли братья Константина, другую — его сыновья. В 333 г. Константин Младший был отправлен в Треверы, а Констанций обосновался в Антиохии. Констант был провозглашен цезарем 25 декабря 333 г. Выбор этой даты может считаться знаменательным — это день рождения Солнца, который начали отождествлять с днем рождения Христа.

В 335 г. Константин, чувствуя себя утомленным властью, принял решение, как Империя будет разделена после его смерти. Константин Младший получал в управление Галлию, Испанию и Британию, Констанций — Восток, Констант — Италию, Африку и Паннонию[381]. Не остались обделенными вниманием августа и сыновья его брата Далмация: Далмаций Младший (ставший цезарем 18 сентября 335 г.) получал диоцезы Фракия и Македония[382], а Ганнибалиану, второму сыну Далмация, Константин дал помпезные титулы «царя царей и понтийских народов» (Rex regum et Ponticarum gentium)[383] и нобилиссима. Дочь Юлия Констанция (племянница Константина) была выдана замуж за цезаря Констанция, а дочь Константина — Константина — за Ганнибалиана.

Чтобы внебрачный сын Лициния (рожденный рабыней, но признанный отцом), пощаженный в 324 г., не представлял в будущем опасности для наследников Константина[384], его обратили в рабство и отправили работать вместе с женщинами на императорской ткацкой фабрике в Карфагене, а некоторое время спустя (336 г.) умертвили по приказу императора.

В источниках нет четких указаний, как умер Константин. Согласно канонической версии, представленной Евсевием, при Константине война между Римской империей и Персией так и не началась. Император уже вел приготовления к персидской кампании[385], когда незадолго до Пасхи (337 г.) к нему прибыли посланцы испуганного Шапура. «Миролюбивейший василевс» благосклонно принял персидское посольство и заключил с царем дружественный договор[386].

Константин отпраздновал в столице Пасху (3 апреля) и почти сразу же был сражен болезнью. Чтобы побороть лихорадку, он отправился в Еленополь — город своей матери, поблизости от которого текли теплые воды. Здесь, в храме мучеников, он провел некоторое время в молитвах. Однако почувствовав, что болезнь усиливается, не стал принимать ванны и направился в Никомедию[387]. Но когда силы императора оказались на исходе, он пожелал перед смертью принять крещение, и его желание было исполнено епископом Евсевием. Константин Великий умер в полдень в день Пятидесятницы (22 мая 337 г.). «Смертное оставил он смертным, а разумной и любящей Бога частью души соединился со своим Богом. Таков был конец жизни Константина»[388].

Ни один из сыновей не присутствовал при последних минутах жизненного пути августа. Его набальзамированное тело положили в золотой гроб и отправили в Константинополь. Во дворце открытый гроб был поставлен на высокий катафалк. Константин лежал в своем императорском облачении: накрытый порфирой, с диадемой на голове. Вокруг стоял почетный караул, бодрствовавший день и ночь. В установленные часы к гробу приходили люди различного звания и положения и приветствовали императора, как если бы он был еще жив. Сначала этой чести удостаивались высшие офицеры, потом сенаторы и другие высокопоставленные особы. Потом уже к гробу допускались люди всех сословий. Люди приходили с женами и детьми. Прощание продолжалось довольно долгое время, поскольку магистры не решались хоронить тело, пока не прибудут сыновья усопшего го-сударя[389].

Наконец, прибыл Констанций и провел обряд похорон. Траурная процессия сильно напоминала триумфальную: Констанций шел впереди, за ним шли построенные поотрядно войска; за гробом следовал почетный караул и бесчисленные толпы народа. Катафалк с гробом был доставлен в храм Святых Апостолов[390]. Здесь Константин заранее подготовил место для своего погребения. Порфировый саркофаг императора[391] был окружен двенадцатью ковчегами, каждый из которых был посвящен одному из апостолов, как если бы усопшего монарха считали тринадцатым из них[392].

Согласно версии, представленной светскими авторами, столкновения с персами начались уже при жизни Константина. Правда, опять же, непонятно, кто первым поднял знамя войны: римляне или их противники. По сообщениям одних историков, первыми были персы, а Константин выступил, чтобы отразить их нападение[393].

Однако существует и другая версия, в свете которой зачинщиком кровавого конфликта был сам Константин. Философ Метродор, еще в то время, когда между Римской империей и Персией сохранялся мир, совершил путешествие в Индию. Здесь его радушно приняли брахманы и познакомили со своим учением. Но Метродора интересовала не столько древняя восточная мудрость, сколько прекрасные драгоценные камни и жемчуг, наполнявшие индийские храмы. Ограбив святилища брахманов, Метродор предстал перед индийским царем, который посчитал его римским послом и отправил вместе с ним богатые дары императору.

В Империю философ вернулся уже в конце правления Константина. Представ перед императором, он передал ему подарки восточного владыки или, может быть, лишь некоторую часть из них... При этом изворотливый авантюрист сообщил, что лучшие из даров нагло захватил и присвоил персидский царь. Константин категорически потребовал у Шапура возвращения похищенного. Ответом ему послужило надменное молчание.

«Константин зажег пламя войны с персами, с жадностью ухватившись за выдумки Метродора», — открыто упрекает императора Аммиан Марцеллин[394].

Но, отправившись в свой последний поход, Константин так и не получил возможности стяжать лавры победителя персов. Заболев, он неожиданно скончался в предместье Никомедии, называвшемся Ахирона[395]. Предвестницей его смерти стала «косматая звезда» — комета, которая в течение нескольких дней необычайно ярко сверкала на небе[396].

Внезапный недуг, унесший императора в могилу, дал почву слухам о его насильственном устранении. Евнапий намекает[397], что это было делом рук префекта претория Аблабия. Филосторгий приписывает злодеяние братьям императора: Далмацию Старшему и Юлию Констанцию, которые будто бы отравили императора. Чувствуя приближение кончины и догадываясь, кто укоротил его земной путь, Константин написал завещание, в котором повелел тому из своих сыновей, кто прежде других прибудет к нему, отомстить своим убийцам. Умирая, он передал завещание епископу Евсевию Никомедийскому[398]. Но тот, боясь возможных расспросов, вложил документ в руку покойного и прикрыл его сверху одеждой. Когда же братья Константина спросили Евсевия, где завещание, то епископ честно ответил, что он и в самом деле получил свиток, однако вернул его императору в руки.

Когда цезарь Констанций прибыл к смертному одру отца, Евсевий вручил ему документ, вынув его из руки мертвеца. Именно выполняя последний отеческий наказ, Констанций возмутил солдат столичного гарнизона, которые устроили страшную резню, умертвив обоих братьев почившего государя, цезаря Далмация и «царя царей» Ганнибалиана, а также большое количество их высокопоставленных сторонников. После этой жестокой бойни из всех представителей мужского пола, принадлежавших к династии Константина, не считая трех его сыновей, в живых остались лишь трое племянников: Непоциан[399], Констанций Галл и Юлиан[400], будущий император...

В соответствии с языческой традицией, берущей свое начало со времен Августа, Константин был обожествлен[401]. Народ, включая христиан, стал поклоняться его статуе, которая венчала колонну на Форуме. Филостор-гий утверждает, что люди возжигали перед ней лампады, курили благовония, творили молитвы «и совершали всенародные молебны о предотвращении бедствий»[402].

Нелегко определить, что собой представлял Константин как человек и как император. Можно изобразить целую галерею его исторических портретов, и все они будут не похожи друг на друга, как если бы были списаны с разных людей. Христианские авторы изображают Константина благочестивейшим правителем, решительно порвавшим с языческим прошлым Рима (с «эллинскими суевериями»), всю свою жизнь посвятившим распространению истинной веры и этим способствовавшим построению нового общества. Константин предстает в образе епископа, видящего в себе тринадцатого апостола.

Как не похож этот портрет на тот, что был нарисован племянником Константина — императором Юлианом — в памфлете «Пир на Кронии (или цезари)». Все воинские свершения Константина по сравнению с деяниями других принцепсов Юлиан осмеивает как совершенно ничтожные: «Он одержал победу над двумя тиранами, но, по правде сказать, один из них был изнежен и не воинствен, другой же — немощен и жалок из-за старости, оба при этом людям были ненавистны»[403]. Сам Константин предстает человеком никчемным, предающимся лености, неге и удовольствиям. На вопрос «Что ты почитаешь прекрасным?» Константин, не задумываясь, отвечает: «Наслаждаться многим богатством и тратить его, как пожелаю я сам и мои друзья»[404].

Юлиану вторит Зосим, изображая Константина разрушителем самих основ Римского государства. «Константин [...], - пишет он, — большую часть солдат увел с границ и разместил их в поселениях, не нуждающихся ни в каких военных силах. Он лишил защиты тех, кого тревожили варвары, спокойные и безмятежные города отяготил чумой солдатских постоев, из-за чего многие из них обратились в пустыню. Самих солдат император развратил театрами и наслаждениями. [...]

В дальнейшем Константин продолжил расточительство доходов [государства] путем ненужных раздач недостойным людям и притеснял тех, кто платил налоги, обогащавшие тех, кто был совершенно бесполезен для государства. Император считал расточительность щедростью. Он также наложил налог хрисаргир[405] на всех торговцев по всей Империи, не исключая и беднейших городских лавочников. Не пощадил Константин даже несчастных гетер [...]. Результатом этого было то, что на каждый четвертый год, когда взималась эта подать, плач и причитания разносились по городам, потому что били и пытали тех, кто не мог заплатить из-за крайней нищеты. Поэтому матери продавали своих детей, а отцы заставляли дочерей заниматься проституцией, вынужденные пойти на это, чтобы заплатить вымогателям. [...] Города были разорены таким вымогательством. Оно еще долго продолжало существовать и после Константина. Вскоре города стали походить на пустыню, лишившись большей части своих жителей»[406].

Каждый из этих портретов, несомненно, содержит определенные черты реального образа императора. И в каждом из них есть то, что в корне не соответствует ему. К примеру, церковные историки изображают Константина, который в 325 г. целует язвы исповедников, полагая, что «извлечет отсюда благословение для своей любви»[407]; но на следующий год тот же самый «боголюбивейший» государь лишает жизни своего сына и племянника, а спустя еще два года умерщвляет жену таким жестоким способом, для которого не может служить оправданием тяжесть совершенного ей проступка.

В сочинениях светских историков отмечается разительная перемена, произошедшая с Константином после того, как он сосредоточил всю власть в Империи в своих руках: император утратил свою docilitas, которая прежде столь украшала его в глазах окружающих. «В первое время правления, — отмечает Евтропий, — это был муж, достойный сравнения с самыми лучшими принцепсами, а в конце — с посредственными»[408]. Жестокие убийства, смысл которых для всех остался непонятным, непомерная роскошь и введение новых налогов, разорявших города — все эти поступки императора вызывали раздражение в народе. Люди говорили, что первые десять лет Константин правил достойно; в течение двенадцати последующих вел себя как разбойник, а в последнее десятилетие предался чрезмерному расточительству[409].

Вместе с тем нельзя совершенно согласиться и с пренебрежительно-насмешливыми высказываниями Юлиана или однозначно негативными суждениями Зосима. В частности, было бы совершенно несправедливо отрицать полководческие качества Константина, признанные другими античными авторами. Почти вся жизнь императора прошла в военных походах; он вел войны с различными противниками и всегда добивался успеха, хотя ресурсы, которыми он обладал, были порой весьма незначительными по сравнению с возможностями его неприятелей. Несомненно, что результаты одержанных побед неустанно превозносились его приближенными, сравнивавшими Константина с Александром Великим[410]. Тем не менее, непредвзятый взгляд на Константина как на военачальника, тактика и стратега показывает, что его имя может по праву занять достойное место в ряду наиболее прославленных полководцев древности.

Если не принимать во внимание суждения авторов, безмерно восхваляющих Константина, а также тех, кто видит в нем причину всех бед, обрушившихся на римский мир, то в общем и целом среди античных историков не возникало сомнений, что Константин был одним из самых выдающихся людей[411], державших в своих руках бразды правления римским государством. «Римский народ, — пишет Аврелий Виктор, — очень тяжело перенес его смерть, так как считал, что его оружием, законами и милостивым правлением город Рим был как бы обновлен»[412].

Среди несомненных достижений правления Константина выделяют не только военные успехи императора, но также его активную законодательную деятельность. Хотя многие из законов Константина носили формальный характер, однако часть из них была признана хорошими и направленными на благо государства[413].

Константин стремился поддерживать свободные искусства (в особенности занятия литературой)[414]. Его правление было отмечено ренессансом не только архитектуры, но также медальерного искусства.

Пусть отвоевание Траяновой Дакии было скорее иллюзией, чем свершившимся фактом, однако позитивным последствием войн с готами стало укрепление дунайской границы.

Несомненно, что одним из величайших достижений Константина стало строительства новой столицы Империи — Нового Рима, скоро во всем затмившего старый Рим[415]. «Я часто удивляюсь тому, — пишет Зосим, — как город Византий возрос так быстро и широко, что никакой другой город не превзойдет его в процветании или размерах. Не божественным промыслом он был дан нашим предкам, но вырос заботой людей о его развитии и судьбе»[416].

Противоречивость оценок деяний Константина мешает нам ответить на вопрос, кем же он был в действительности: правителем, который на ощупь определял свой путь, или же холодным и рационально мыслящим политиком? Благочестивым мистиком, подчинившим преходящие мирские интересы духовным, или прагматиком, оценивавшим ситуацию с точки зрения получения выгод, для которого религиозные проблемы в чистом виде отходили на второй план?

Правление Константина отмечено радикальными трансформациями в институциональном, социальном, монетарном и финансовом устройстве Римского государства. Юлиан прекрасно почувствовал, насколько этот период был «революционным»: он обоснованно полагал, что его дядя был слишком большим «любителем новшеств» и не знающим меры «нарушителем» законов и обычаев, существовавших с древних времен[417]. Это вполне справедливая оценка, которая накладывается на все аспекты константиновского правления, и заслужить ее мог лишь выдающийся государственный человек, обладавший достаточной смелостью, чтобы в решении вставших перед ним проблем избрать собственный путь.

Те из современных исследователей, кто желает видеть в Константине рационально мыслящего политика, поступки которого определялись неумолимыми требованиями реальности, считают, что император сумел с невероятной четкостью проанализировать общую ситуацию, наследником которой он оказался, увидеть недуги, подтачивавшие силы государства, определить средства, способные исправить положение, и провести необходимые реформы, первые последствия которых проявились уже в период его правления, но в полной мере стали очевидны только при его преемниках.

В отношении Церкви политика Константина также была продуманной и последовательной. Он стремился привязать к себе епископов, показывая им, что без него они ничего не смогут достичь. Не жертвуя своими правами и обязанностями великого понтифика и не стремясь уничтожить язычество, он смог консолидировать и подчинить себе церковную организацию, превратив ее в эффективный инструмент власти.

Этому образу великого государственного мужа противостоит образ государя неумелого, каждый шаг которого представляется импровизацией имевшей самые нежелательные последствия. Действуя подобно ученику чародея, пробудившему и выпустившему на волю сущности, контролировать которые был не в состоянии, Константин настежь распахнул двери Империи для силы, враждебной традиционной римской цивилизации. Этой силой выступило христианство, которое стало духовным мостом, соединившим римлян и варваров. В результате быстрой культурной ассимиляции этих последних, размывалась граница, существовавшая между римским миром и варварской переферией, что создавало благоприятную почву для образования в будущем романо-германских королевств. Сам того не желая, Константин продекларировал, что историческая миссия Рима — античного языческого Рима — была завершена, и сделал его грядущее крушение неизбежным.

Можно спорить, какой из этих двух образов больше соответствовал реальной исторической личности, но несомненным остается одно: после Константина мир стал другим, в его истории началась новая глава.

AE — L'année épigrafique // Revue archéologique, Paris.

CIL — Corpus Inscriptionum Latinarum / hrsg. A. De-grassi. Berlin, 1863.

ILS — Inscriptiones Latinae Selectae / hrsg. H. Dessau. Vol. 1–3. Berlin, 1892–1916. 2 ed. — 1954–1955.

ВВ — Византийский Временник.

BO — Византийские Очерки.

ПС — Православный Собеседник.

ХЧ — Христианское Чтение.

AJP — American Journal of Papyrology.

ARB-AFAM — L'armée romaine et les barbares du III au VI siècle / éd. F. Vallet et M. Kazanski. Mémoires publiés par l'Association française d'Archéologie Mérovingienne, 5, 1993.

ARDV–L'armée romaine de Dioclétien à Valentinien I / Actes du Congrès de Lyon (12–14 septembre 2002), rassemblées et édités par Y. Le Bohec et C. Wolf. Lyon, 2004.

CAH — Cambridge Ancient History.

CPh — Classical Philology.

CR — Classical Review.

GRBS — Greek, Roman and Byzantine Studies.

RÉMA — Revue des Études Militaires Anciennes, Paris: Éditions A. et J. Picard.

RFIC — Rivista di Filologia e di Istruzione Classica ZKG — Zeitschrift für Kirchengeschichte.

Amm., R. Gest. — Аммиан Марцеллин, «Деяния».

An., Reb. bell. — Анонимный трактат «О военном деле».

An. Val. — «Валезианский Аноним».

Aur. Vict., Caes. — Аврелий Виктор, «О цезарях».

[Aur. Vict.], Epit. — Псевдо-Аврелий Виктор, «Эпи-тома о цезарях».

CI — Кодекс Юстиниана.

CTh — Кодекс Феодосия.

Euseb., Hist. — Евсевий Кесарийский, Церковная история.

Euseb., VC — Евсевий, «Жизнеописание Константина».

Eutr., Brev. — Евтропий, «Бревиарий римской истории».

lord., Get. — Иордан, «Гетика».

Iul., Conv. — Юлиан, «Пир на Кронии (или цезари)».

Lact., De mort. — Лактанций, «О смертях гонителей».

Lib., Or. — Либаний, «Речи».

Malal., Chron. — Малала, «Хронография».

ND, Oc. — «Свод должностей в западных провинциях».

ND, Or. — «Свод должностей в восточных провинциях».

Oros., Hist. — Павел Орозий, «История против язычников».

Pan. Lat. — «Латинские панегирики».

Philost., Hist. — Филосторгий, «Церковная история».

SHA, Heliog. — «Писатели истории Августов. Гелиогабал».

SHA, Quatt. tyr. — «Писатели истории Августов. Фирм, Сатурнин, Прокул и Боноз, то есть четверка тиранов».

Socr., Hist. — Сократ Схоластик, «Церковная история».

Soz., Hist. — Созомен, «Церковная история».

Them., Or., — Фемистий, «Речи».

Theoph., Chron., — Феофан, «Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта».

Veg., Epit. — Вегеций, «Краткое изложение военного дела».

Zon., Epit. — Зонара, «Всемирная история».

Zos., Hist. — Зосим, «Новая история».

Абрамзон М. Г. Римский императорский культ в памятниках нумизматики. Магнитогорск, 1993.

Бейкер Дж. Константин Великий. Первый христианский император. М., 2004.

Берхем Д. ван. Римская армия в эпоху Диоклетиана и Константина / пер. А. В. Банникова. СПб., 2005.

Буданова В. П. Контакты готов с племенами Barbaricum Solum и ранневизантийской империей // ВВ, 1988. Т. 49. С. 106.

Буркхард Я. Век Константина Великого. М., 2003.

Ведешкин М. А. Правовой статус язычников и языческих культов в Римской империи IV–VI вв.: законодательство и практика // Император Юлиан. Полное собрание творений. СПб., 2016. С. 751–754.

Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. В 7 т. Т. III. М., 1997.

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. В 7 т. Т. II. Германцы / пер. Л. Гринкруга, В. Авдиева. СПб., 1994.

Каждан А. П. От Христа к Константину. М., 1965.

Коптелов Б. В. Император Лициний: На переломе эпох. М., 2008.

Корсунский А. Р., Гюнтер Р. Упадок и гибель Западной Римской Империи и возникновение германских королевств (до середины VI в.). М., 1984.

Кривушин И. В. Рождение церковной историографии: Евсевий Кесарийский. Иваново, 1995.

Кулаковский Ю. А. Надел ветеранов землей и военные поселения в Римской Империи. Эпиграфическое исследование. Киев, 1881.

Курбатов Г Л. Политическая теория в Ранней Византии. Идеология императорской власти и аристократической оппозиции // Культура Византии IV — пер. полУН в. М., 1984. С. 98–119.

Курбатов Г. Л. Ранневизантийские портреты (К истории общественно-политической мысли). Л., 1991.

Курбатов Г Л., Фролов Э. Д., Фроянов И. Я. Христианство: Античность. Византия. Древняя Русь. Л., 1988.

Лебедев А. П. Константин Великий, первый христианский император // ХЧ, 1912, № 6. C. 676700.

Лебедев Д. А. Обращение императора Константина Великого в христианство. Т. 9, СПб., 1902. С. 30–50.

Лебедев Д. А. Первый христианский император на троне римских цезарей. Т. 9, СПб, 1902. С. 51–68.

Лебедева Г. Е. Ранневизантийское законодательство о ветеранах (по данным кодексов Феодосия и Юстиниана) // ВО. М., 1977. С. 149–157.

Малер А. Константин Великий. М., 2011. С. 190.

Моммзен Т. История римских императоров / пер. Т. А. Орестовой. СПб., 2002.

Удальцова З. В. Развитие исторической мысли Ранней Византии // Культура Византии IV — пер. пол. VII вв. М., 1984. С. 119–272.

Удальцова З. В. Церковные историки ранней Византии // ВВ, 1982. Т. 43. С. 3–21.

Успенский Ф. Миланский эдикт Константина Великого // ПС, 1913, № 9. С. 305–346.

Фармаковский М. Миланский эдикт // Гермес, 1913, № 20. C. 537–541.

Холмогоров В. И. Полевая армия (Comitatenses) Римской империи IV в. н. э. // Ученые записки ЛГУ, 1941. Вып. 12. № 86. C. 81-100.

Циркин Ю. Б. «Военная анархия» (из политической истории Рима в III в. н. э.) // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. Сб. статей / Под ред. проф. Э. Д. Фролова, 2010. Вып. 9. С. 271–388.

Шабага И. Ю. Роль культа императоров в конце III–IV вв. по данным галльских панегириков // Проблемы истории античности и средних веков. М., 1982. С. 40–55.

Amm., R. Gest., XIV, 11, 10. Ср. Ibid., XIV, 11, 10.

Медиолан — Милан; Треверы (Августа Треверов) — Трир; Сирмий — Сремска Митровица (Сербия); Никомедия — Измит (Турция).

Максимиан Геркулий в действительности находился у власти всего 19 лет. Однако Диоклетиан хотел отпраздновать 20-летний юбилей совместно с коллегой.

Eutr., Brev., IX, 27, 2. Триумф был отпразднован 20 ноября (на 12-й день до декабрьских календ) 303 г.

Ibid.

Pan. Lat., VII, 15, 6.

Пожелания тридцатилетнего юбилея, адресованные августам, и монеты, выпускавшиеся до марта 305 г., как кажется, явно указывают на то, что день отречения не был определен еще в начале марта. Следовательно, в течение этого месяца или в начале апреля, самое позднее, в качестве даты было выбрано 1 мая, поскольку требовались весьма обстоятельные приготовления, чтобы подобное мероприятие можно было провести в один и тот же день в двух различных, сильно удаленных друг от друга местах и в присутствии армии.

Lact., De mort., 20, 4.

Гай Галерий Валерий Максимин Дайя (или Даза) был сыном сестры Галерия (Aur. Vict., Caes., 40, 1).

Флавий Валерий Север был другом Галерия; он находился в это время при Максимиане Геркулии.

Диокл — настоящее имя Диоклетиана, которое он носил до принятия императорской власти.

Около современного Солина в Хорватии.

Eutr., Brev., IX, 27, 1. После отречения Максимин отправился для проживания в Луканию. Диоклетиан и Максимиан сохранили свои титулы августов в качестве «почетных» императоров (seniores Augusti).

О причинах отречения Диоклетиана см. Thomas G. S. R. L'Abdication de Dioclétien // Byzantion, 1973. Vol. 43. P. 229–247.

Theoph., Chron., a. 305; ср. Lact., De mort., 17, 9. Понятно, что Феофан высказывает подобное мнение под влиянием крайней неприязни к императору, последовательно проводившему антихристианскую политику.

Lact., De mort., 17, 3–9.

Aur. Vict., Caes., 39, 48; здесь и далее пер. В. С. Соколова. Впрочем, тот же Аврелий Виктор дает понять, что причиной отречения императора могло быть неблагополучное внутреннее состояние государства и, прежде всего, армии: «Итак, силы города [Рима] были как бы подрублены: сокращено было число когорт преторианцев и число солдат под оружием, и большинство полагает, что именно по этой причине он сложил с себя власть. Он хорошо понимал угрожающие опасности и когда увидел, что сама судьба готовит внутренние бедствия [...] сложил с себя заботу об управлении государством» (Aur. Vict., Caes., 39, 47–48). Лактанций также замечает, что под конец правления от Диоклетиана «отвернулось счастье» (Lact., De mort., 17, 8).

Eutr., Brev., IX, 28; пер. Д. В. Кареева и Л. А. Самуткиной.

Pan. Lat., II, 14, 1–2.

Максенций родился ок. 278 г.

Относительно года рождения будущего императора существует определенная неясность. Некоторые исследователи, опираясь на указания авторов панегириков, отдают предпочтение более поздней датировке и полагают, что Константин родился в 282 г. Впрочем, возможно, что панегиристы умышленно стараются представить его более молодым к моменту прихода к власти (306 г.), тем самым возвеличивая его способности и таланты.

An. Val., II, 2. Наисс — Ниш в Сербии.

Елена родилась в вифинском селении Дрепане, которому Константин позднее предоставил статус города и переименовал в Еленополь (Socr., Hist., I, 17).

Eutr., Brev., X, 7, 2; Theoph., Chron., a. 288, 293.

«Litteris minus instructus» (An. Val., I, 2, 2).

Eutr., Brev., X, 7, 2; [Aur. Vict.], Epit., 16.

[Aur. Vict.], Epit., 13; Eutr., Brev., X, 5, 1.

Eutr., Brev., X, 5; 7, 1.

Lact., De mort., 18, 10; здесь и далее пер. В. М. Тюленева.

Лактанций утверждает (Lact., De mort., 18, 11–15), что Диоклетиан сделал это, уступая давлению Галерия. Но в действительности Диоклетиану было важно сохранить консенсус между всеми четырьмя носителями власти. Поэтому имели значение не столько личные качества отдельного лица, сколько отсутствие у него чрезмерных амбиций и его умение и желание беспрекословно подчиняться приказам августа. «...Надо выбрать тех, — говорит Галерий Диоклетиану, — кто был бы в моей власти, кто бы боялся и ничего бы не делал, кроме как по моему приказу» (Ibid., 18, 11). Константин, как это мог увидеть Диоклетиан в процессе длительного общения с ним, не годился для подобной роли. Таким образом, отстраняя его от власти, Диоклетиан старался сохранить внутреннее единство Империи.

Ibid., 19, 4–5.

Ibid., 24, 6–7.

Zos., Hist., II, 8, 3.

Болонья.

Йорк.

Из всех античных авторов один лишь Лактанций утверждает, что перед смертью Констанций избрал Константина своим преемником (Lact., De mort., 26, 8).

Pan. Lat., Х, 16, 6.

Pan. Lat., VII, 11, 5; здесь и далее пер. И. Ю. Шабаги.

Demougeot Е. La formation de l'Europe et Les invasions barbares. De L'avènement de Dioclétien (284) à L'occupation germanique de L'Empire romain d'Occident (début du VI^e siècle). En 2 vol. Vol. I. Première partie. L'affrontement de l'Empire romain et des Germains au IV^e siècle. Paris: Aubier, 1979. P. 56.

Pan. Lat., VI, 4, 4.

Север умер при неясных обстоятельствах. Лактанций утверждает, что он сам вскрыл себе вены (Lact., De mort., 24, 10). Согласно Псевдо-Аврелию Виктору, он был убит Максимианом Геркулием в Трех Табернах. Его тело было погребено в гробнице Галлиена ([Aur. Vict.], Epit., 40, 3). Евтропий пишет, что он был убит в Равенне (Eutr., Brev., X, 2).

Lact., De mort., 32.

[Aur. Vict.], Epit., 39, 6.

«У Галерия же был друг по старому армейскому товариществу и приятель по последнему походу — Лициний. Его советами он пользовался в течение всего правления; но не захотел делать его цезарем и не назвал сыном лишь ради того, чтобы тот впоследствии завладел местом Констанция, августа и брата» (Lact., De mort., 20, 3).

Правитель диоцеза.

Lact., De mort., 29, 4–5.

Pan. Lat., VII, 12, 3.

Арль.

Pan. Lat., VII, 18.

Марсель.

Pan. Lat., VII, 19, 4–6.

Согласно Лактанцию, Максимиан не оценил этот великодушный жест Константина и попытался лично убить его. «Утратив таким образом честь императора и тестя и не снося своего приниженного положения, [Максимиан] затевает новое коварство, благо уже раз остался безнаказанным. Он зовет свою дочь Фаусту и подстрекает ее, то мольбами, то ласками, к измене мужу, обещая ей другого, более достойного. Он требует, чтобы она оставила опочивальню открытой и допустила к охране самых беспечных. Та обещает, что сделает это, а [сама] докладывает [обо всем] мужу. Была устроена комедия с целью выявления преступления. Привели некоего презренного евнуха, который должен был погибнуть вместо императора. Глубокой ночью Максимиан поднимается и видит, что все благоприятствует злодеянию. Было несколько стражников, они оставались там и далее; однако он сказал им, что видел сон, который хотел бы рассказать сыну. Проникнув внутрь с оружием в руках и изрубив скопца, он выскочил, похваляясь, и объявил о том, что совершил. Неожиданно с другой стороны появляется Константин с массой вооруженных людей, а из опочивальни выносят мертвое тело» (Lact., De mort., 30). Максимиану была предоставлена свобода в выборе смерти. Он пожелал быть повешенным (конец 309 — начало 310 г.). Константин первоначально объявил его смерть несчастным случаем и только позднее предал его память проклятию, приказав уничтожить все его изображения и все надписи с его именем.

Pan. Lat., VII, 13, 1.

Zos., Hist., II, 15, 1.

Ibid., II, 15, 2.

Pan. Lat., IX, 3, 3. Некоторые исследователи считают эти цифры вымышленными. В частности, вызывает сомнения тот факт, что в армии Максенция, по Зосиму, было столько же всадников и пехотинцев-италийцев, сколько центурий первого и второго классов (образовывавших конницу и тяжелую пехоту) было в Риме после проведения центуриатной реформы Сервия Туллия, а численность армии Константина ровно в 10 раз больше количества всадников и пехотинцев в центуриях первых двух классов. Неизвестный автор панегирика также сравнивает снаряжение войска Максенция с вооружением граждан первых классов (Pan. Lat., IX, 5, 3). Возможно, подобные аналогии действительно неслучайны. См.: Paschoud F. Notes // Zosime. Histoire nouvelle / texte établi et traduit par F Paschoud. En 3 t. T. I. Paris: Les Belles Lettres, 2000. P. 218.

Турин.

Pan. Lat., IX, 5, 1–2.

Если считать это утверждение указанием на то, что у Константина было около 40 000 солдат (то есть более 35 000), то тогда получится, что на Рейне у него оставалось еще 110 000–120 000 (Pan. Lat., IX, 5, 1–2). Причину, по которой Константин взял с собой не все имевшиеся в его распоряжении силы, а только меньшую их часть, анонимный автор панегирика объясняет тем, что армией, превышающей 40 000, трудно управлять и она «больше похожа на толпу, чем на войско» (Pan. Lat., IX, 5, 1). К тому же у больших армий есть еще один существенный недостаток, который, судя по всему, оказал определяющее влияние на решение Константина: «...Большее количество, — утверждает Вегеций, — подвергается и большим случайностям: во время переходов оно в силу своей громадности более медлительно...» (Veg., Epit., III, 1; пер. С. П. Кондратьева).

Pan. Lat., IX, 16, 1; 25, 2.

Аоста.

Иврея.

Mennella G. La Campagna di Constantino nell'Italia nord-occidentale: La ducumentazione epigrafica // ARDV. Р 362.

Суса.

Pan. Lat., IX, 5, 6.

Ibid., X, 22, 1.

Ibid., IX, 6, 2.

Ibid., X, 22, 2.

Таких всадников называли катафрактариями, катафрактами или клибанариями.

Pan. Lat., X, 22, 3–4; 23, 4.

Ibid., IX, 6, 4.

«Catafractos equites... ipse sibi sumis» (Ibid., X, 23, 4).

Ibid., X, 24, 2.

Pan. Lat., X, 24, 3–5.

Ibid., IX, 6, 4–5.

Ibid., IX, 7, 3–8.

Верчелли.

Mennella G. La Campagna... Р 363–364.

Брешия.

Pan. Lat., Х, 25, 4.

Адидже.

Pan. Lat., IX, 9, 3–6.

Aur. Vict., Caes., 40, 20.

Pan. Lat., IX, 12, 1–2.

Ibid., X, 27, 1.

«Stultum et nequam animal» (Ibid., IX, 14, 3).

«...Perus inhumanusque... pavidus et imbellis» (Aur. Vict., Caes., 40, 19–20).

Euseb., VC, I, 33–36.

Ibid., I, 36.

Zos., Hist., II, 15, 1.

Pan. Lat., IX, 5, 4–5.

Ibid., IX, 16, 3; X, 28, 4–6.

Lact., De mort., 44.

Zos., Hist., II, 16, 1.

Самый северный из римских мостов через Тибр, через который шла Фламиниева дорога, соединявшая Рим с Аримином (Рмини).

Aur. Vict., Caes., 40, 23.

О битве при Мульвиевом мосту см. Brunn P. The Battle of the Mulvian Bridge: the reconsidered // Hermes. 1960. Bd. 88. S. 361–370.

По свидетельству других источников, мост был понтонным, на поставленных вплотную друг к другу судах ([Aur. Vict.], Epit., 40, 7; Euseb., VC, I, 38).

Zos., Hist., II, 15, 3; ср. Aur., Vict., Caes., 40, 23; Lib., Or., LIX, 20. Об этой стратегеме Максенция нет упоминаний в самых ранних источниках: ни у Лактанция, ни у панегиристов, ни в «Церковной истории» Евсевия. Однако Евсевий сообщает о ней в «Жизнеописании Константина» (Euseb., VC, I, 38, 2–3), что, возможно, понадобилось ему для того, чтобы сравнить участь Максенция с библейским фараоном, потонувшим со своей армией в водах моря.

Pan. Lat., X, 28, 4; ср. IX, 16, 3.

Pan. Lat., X, 30, 2.

Pan. Lat., X, 29, 5–6.

Ibid., IX, 17, 1.

Ibid., IX, 17, 2; ср. Х, 30, 1.

Aur. Vict., Caes., 40, 23.

[Aur. Vict.], Epit., 40, 7. Ср.: Zos., Hist., II, 16, 4.

Pan. Lat., IX, 17, 3. Согласно Зосиму — на меч (Zos., Hist., II, 17, 1).

Pan. Lat., X, 31, 3.

Lact., De mort., 44, 5.

«summo capite circumflexo».

Euseb., VC, I, 28–29; здесь и далее пер. СПб. Духовной Академии, пересмотрен и исправлен Серповой В. В. Похожую версию видения сообщает Филосторгий, правда, согласно его рассказу, чудо произошло непосредственно во время сражения: «...явлено было знамение креста на Востоке, простершееся весьма далеко, отображенное удивительным светом. Звезды окружали его со всех сторон, подобно радуге, складываясь в виде букв. Буквы же сии на латинском языке составили слова: «Сим побеждай»» (Philost., Hist., I, 6; пер. В. А. Дорофеевой). Филосторгий утверждает, что это явление стало причиной отвращения императора от «эллинского суеверия» и обращения его к христианству.

Лактанций не сообщает, от кого именно император получил указание изобразить на щитах новый символ.

Le Bohec Y. L'armée romaine sous le Bas-Empire. Paris, 2006. Р 31–32.

Sulzberger M. Le symbole de La croix et les monogrammes de Jésus chez Les premiers chrétiens // Byzantion, 1925. Vol. 2. P. 393.

Ibid., Р. 394, 412, n. 1.

Moreau J. Sur la vision de Constantin (312) // Revue des études anciennes. 1953. Vol. LV. 3–4. Juillet-Décembre. P. 310, n. 1.

«Боже всевышний, тебя мы молим, святый боже, тебя мы молим, всю справедливость тебе вверяем, все благо тебе вверяем, всю империю тебе вверяем. Благодаря тебе мы живем, благодаря тебе существуем в довольстве и счастье. Всевышний, святый боже, услышь наши молитвы. К тебе руки простираем, услышь, святый всевышний боже» (Lact., De mort., 46, 6).

Ibid., 46–47.

История о чудесном видении очень быстро получила официальный характер и уже на монетах, выпущенных во времена правления сыновей Константина, изображалась христограмма, которую сопровождала легенда «IN HOC SIGNO VICTOR ERIS» (возможны также варианты «IN HOC SIGNO VINCAS» или «IN NOMINE XRI VINCAS SEMPER»).

ND, Or., VI, 16.

«Свод должностей обеих частей Римской империи» (Notitia Dignitatum utriusque imperii) — уникальный документ (конец IV в. — первая половина V в.), в котором содержатся перечни названий должностей и исполнявших их чиновников и списки всех воинских формирований, образовывавших вооруженные силы Римской империи. На миниатюрах, предваряющих большинство глав «Свода», представлены знаки отличия должностных лиц, персонифицированные изображения провинций, а также эмблемы воинских подразделений.

ND, Or., VI, 9.

Speidel M. P. The Four Earliest Auxilia Palatina // RÉMA. 2004. № 1. Р. 138

Например, руна «отала» могла быть отождествлена не только с христограммой, но и с изображением рыбы — одного из самых ранних символов христианства.

Euseb., VC, I, 30.

Euseb., VC, I, 31, 87–89; ср. Soz., Hist., I, 3. В действительности подобный штандарт не мог существовать в 312 г., поскольку до 317 г. у Константина был только один сын — Крисп. Поэтому все описание — плод литературной обработки. Известия источников о политических демаршах Константина, рассчитанных на христиан, относятся к периоду после 320 г., когда император задумал подчинить своей власти восточную половину римского государства, где христианство было распространено в несравненно большей степени, нежели на западе. Именно с этого момента происходит смена монетной иконографии, и тогда же, вероятно, на лабаруме появляется монограмма Христа.

Малер А. Константин Великий. М., 2011. С. 190.

Hatt J. Celtic Symbols // Conversion of Constantine / еd. By John W. Eadie. New York, 1971. P. 34–37.

Т. е. лавровый.

Lact., De mort., 25, 1.

Grégoire H. L'étimologie de «Labarum» // Byzantion, 1924. T. 4. 479–480.

Лабарум представлен на эмиссии монет с легендой SPES PVBLICA (общественная надежда), выпущенной монетным двором в Константинополе.

Soz., V, 17. См.: Richardot Ph. La fin de l'armée romaine (284–476). Paris, 2005. Р 10.

Socr., Hist., I, 2.

Euseb., Hist., II, 8.

Сообщение Лактанция по этому поводу (Lact., De mort., 44, 11) подтверждается как минимум с 315 г. многочисленными надписями и с 313 г. — медальоном из Павии.

Zos., Hist., II, 17, 2.

Медиоланские решения (неправильно называемые «эдиктом») известны нам лишь по рескрипту Лициния, который был обнародован в Никоме-дии. Его текст сохранил для нас Лактанций (Lact., De mort., 48).

С кем вел войну Константин, автор панегирика не поясняет.

Pan. Lat., IX, 22, 3; X, 18, 1.

Pan. Lat., Х, 18, 2–3.

Ibid., X, 18, 6.

Ibid., IX, 22, 6; 23, 3.

Ibid., X, 18, 1.

Ibid., X, 17, 1; X, 18, 6.

Матерью Криспа была Минервина, первая жена Константина. Крисп родился между 299 и 305 гг.

Pan. Lat., X, 17, 2.

Lact., De mort., 47, 4.

Ibid., 47, 4–6; Zos., Hist., II, 17, 3.

Eutr., Brev., X, 4, 4; [Aur. Vict.], Epit., 40, 8.

Lact., De mort., 49.

Тогда была воздвигнута арка перед Колизеем, надпись на которой (CIL, VI, 1139 = ILS, 694) восхваляет победу, одержанную тремя годами раньше «по божественному вдохновению» (instinctu divinitatis).

В первый раз Константин и Лициний одновременно получили консульское достоинство в 313 г.

О событиях двух войн, развернувшихся между Константином и Лицинием, нам известно лишь благодаря Зосиму (Zos., Hist., II, 18–28). Первая из них имела место в 316 г., а не в 314, как иногда считается. См. Bruun P. The Constantinian Coinage of Arelate. Helsinki: Suomen muinaismuis-toyhdistys, 1953. P. 17–21.

Эта дата была установлена на основании нумизматических данных, доказывающих, что до апреля 315 г. Константин находился в Треверах.

Винковичи в Хорватии.

An. Val., I, 16.

Zos., Hist., II, 18, 2–3.

An. Val., I, 16.

Только Псевдо-Аврелий Виктор изображает столкновение у Цибала не как сражение в открытом поле, а как неожиданное ночное нападение Константина на лагерь Лициния ([Aur. Vict.], Epit., 41, 5).

Jones A. H. M., Martindale J. R. Morris J., The Prosopography of the Later Roman Empire, Cambridge University Press, 1971. Р 1119.

An. Val., I, 17; Zos., Hist., II, 18, 4–5.

Пловдив в Болгарии. Согласно Валезианскому Анониму, в Филиппах. Однако исследователи полагают, что здесь допущена ошибка и в действительности речь должна идти о Филиппополе (Paschoud F. Notes. P. 223).

По мнению О. Зеека, Мардийское поле находилось на дороге Византий-Адрианополь-Филиппополь, в месте, где от нее отходит ветка, ведущая на север по направлению к Берое (Харманли в Болгарии). Согласно другой точке зрения, битва произошла на Ардинском поле (campus Ardiensis), равнине на берегу реки Арды, притока Гебра (Марицы), немного выше Адрианополя (Paschoud F. Notes. P. 223).

Zos., Hist., II, 19, 2–3; 20, 1. Валезианский Аноним (An. Val., I, 17) утверждает, что Лициний был вторично побежден и только ночь спасла его армию от полного разгрома.

An. Val., I, 18.

Soz., Hist., I, 6.

An. Val., I, 18; Eutr., Brev., 10, 5; Petr. Pat., Hist., fr. 15; Aur. Vict., Caes., 40, 9. Позднее Валент был казнен.

An. Val., I, 19; Zos., Hist., II, 20, 2.

Наиболее вероятной датой рождения Константина II считается февраль 317 г. Если это так, то его матерью не могла быть Фауста, дочь Максимиана, поскольку спустя всего семь месяцев она родила Констанция. Возможно, Константин был внебрачным ребенком императора. Зосим называет сыном наложницы Констанция, но, по-видимому, он путает последнего с его братом.

An. Val., I, 21.

Demougeot Е. La formation de L'Europe... Vol. I. Première partie. P. 64–65.

Будапешт.

Zos., Hist., II, 21, 1–3; 22, 1.

Существует мнение, что вторжение сарматов, которое описывает Зосим, и вторжение готов, о котором рассказывает Аноним, — это одно и то же событие (Буданова В. П. Контакты готов с племенами Barbararum Solum и ранневизантийской империей // ВВ, 1988. Т. 49. С. 106). Однако убедительных доказательств подобной гипотезы, как представляется, нет.

An. Val., I, 19.

Ibid., I, 21–22.

Ibid., I, 5, 27; lord., Get., 21.

Зосим утверждает, что моряков и всадников было всего 10 000 человек. Очевидно, он имел в виду, что тех и других было по 10 000, иначе получилось бы, что количество всадников у Константина было бы очень мало, поскольку только гребцов на 200 триаконтерах насчитывалось бы 6000, а кроме них, несомненно, там должны были находиться еще и солдаты (эпибаты, классиарии), принимавшие участие в морском сражении. Предполагается даже, что текст в данном месте испорчен (Paschoud F. Notes. P. 228).

Зосим описывает состав флота Лициния в очень архаичной манере: корабли посылают те народы, которые прославились как умелые судостроители и искусные моряки в эллинистический период.

Вряд ли цифры, приводимые Зосимом, можно считать достоверными. Ни один другой источник не сообщает, что Константин собирал когда-либо столь значительную армию.

Марица. Зосим утверждает, что построенная в боевой порядок армия Лициния растянулась на 200 стадий (более 35 км) и заняла пространство от горы, возвышавшейся над городом, до места впадения реки Тоноз (Тунджа) в Гебр. Здесь, несомненно, в текст Зосима закралась ошибка, поскольку слияние Тоноза и Гебра находится недалеко от Адрианополя.

Paschoud F. Notes. P. 228.

Зосим сообщает о 12 всадниках. Несомненно, что эта цифра недостоверна. Однако все попытки внесения в текст конъюнктур носят произвольный характер.

Zos., Hist., II, 22, 3–7.

Ibid., II, 25, 1.

Ibid., II, 23, 2.

В рассказе о морском сражении в Геллеспонте Зосим не упоминает цезаря Криспа, а сообщает только о «навархах», которые выполняют распоряжения Константина и решают напасть на лицинианцев. Возможно, это объясняется тем, что Крисп осуществлял лишь номинальное командование флотом.

An. Val., I, 26.

Zos., Hist., II, 24. Согласно утверждению Зосима, пехотинцы Лициния, испугавшись огромного флота Константина, сели на корабли и отплыли в Элеонт (Zos., Hist., II, 24, 3). Непонятно, каким образом лицинианцы могли сделать это, если Византий был блокирован с моря, а Элеонт находился в руках Константина.

По утверждению Валезианского Анонима, это назначение произошло еще в Византии (An. Val., I, 25).

Келетом, или келоком (κέλης, сelox), называлась лодка, которой управлял один человек, гребя единственным веслом. Были и более крупные келеты, имевшие, очевидно, по пять гребцов с каждого борта. Они могли быть использованы для разведки и курьерской службы. Акатий (ἀκάτιον, acatium) представлял собой небольшое легкое судно, которое могло ходить как под парусом, так и на веслах. Неизвестно в точности, сколько мачт было на акатии. Предполагается, что не менее двух, одна из которых несла главный парус, а вторая — вспомогательный. Боевой акатий, очевидно, представлял собой легкий ботик; на его борту могло находиться 30 человек.

Зосим объясняет строительство новых кораблей тем, что берега Вифинии были труднодоступны для обычных транспортных судов (Zos., Hist., II, 26, 1).

Zos., Hist., II, 26, 3.

An. Val., I, 27.

Zos., Hist., II, 26, 3.

An. Val., I, 27–28.

По словам Зосима, именно известие о поражении Лициния заставило жителей Византия и Халкедона открыть ворота перед войсками Константина. Впрочем, в отношении Византия данное утверждение вызывает вполне обоснованные сомнения. Валезианский Аноним сообщает, что Константин вступил в Византий еще до того, как узнал о морской победе Криспа (An. Val., I, 27). Эта версия представляется предпочтительной, к тому же она подтверждается теми сведениями, которые можно почерпнуть из текста самого Зосима. Последний уточняет (Zos., Hist., II, 25, 1), что Лициний оставил мало сил в Византии. Туманная фраза о солдатах-лицинианцах, которые в страхе бежали, едва завидев приближающийся флот Криспа (Zos., Hist., II, 24, 3), логически может относиться только к гарнизону Византия. Таким образом, у нас есть основания полагать, что Византий капитулировал еще до высадки войск Константина в Азии.

Псевдо-Аврелий Виктор утверждает ([Aur. Vict.], Epit., 41, 7), что пурпурный плащ мужа принесла своему сводному брату Констанция.

Зонара пишет (Zon., Hist., XIII, 1, 22–23), что осажденный Лициний сначала попробовал торговаться с Константином, надеясь сохранить свой ранг, и согласился отречься от власти только после того, как Константин отказал ему в этом.

Zos., Hist., II, 28; здесь и далее пер. Н. Н. Болгова. Кроме Зосима, только Евтропий обвиняет Константина в вероломстве (Eutr., Brev., X, 6, 1). Валезианский Аноним дает понять, что Лициний помышлял о том, чтобы снова облечься в императорский пурпур, и какая-то часть солдат была готова поддержать его (An. Val., I, 29). Сократ Схоластик (Socr., Hist., I, 4, 3–4) сообщает, что Лициний попытался составить заговор и это заставило Константина расправиться с ним. Согласно Зонаре (Zon., Epit., XIII, 1, 24–26), Константин приказал казнить Лициния под давлением солдат. Другая версия, которую передает Зонара, также говорит о заговоре. Что касается Мартиниана, соправителя Лициния, то, по Зосиму, он был казнен еще до отправки Лициния в Фессалонику, а по Валезианскому Анониму, Константин сначала пощадил его и отправил в Каппадокию. И только потом, когда назревала солдатская смута, он казнил его одновременно с Лицинием (325 г.).

Iord., Get., 111.

Philost., Hist., II, 9; пер. В. А. Дорофеевой.

Zos., Hist., II, 30, 4.

Вместе с тем, согласно эпиграмме на подножье колонны, Константин называл ее статуей Христа (Preger. Konstantin-Helios // Hermes, 1901. Vol. XXXVI. S. 457).

Socr., Hist., I, 16. См.: Zos., Hist., II, 32, 1. Дельфийский треножник — треножник из храма Аполлона в Дельфах, который греческие государства посвятили богу после победы над персами.

Zos., Hist., II, 32, 2.

Этот вывод делается на основании того, что сведения о первом известном константинопольском сенаторе, критянине Флавии Аблабии, датируются 329 г.

Lib., Or., XLII F, 23–24. Тихамен занимался организацией строительства Константинополя. Филипп в 345 г. был префектом претория Востока. Датиан был при Константине нотарием, а затем комитом; в 358 г. стал консулом (Zos., Hist., II, 46; Amm., R. Gest., XVII, 5, 1). Об Аблабии см. также: Eunap., V. Soph., 463.

Them., Or., XXXIV, 13.

An. Val., I, 30.

Eunap., V. Soph., 458; пер. Е. В. Дарк, М. Л. Хорькова.

Правило, чтобы хлеб раздавался только владельцам жилья (ut cedes sequantur annonce), было подтверждено в законе 364 г. (CTh, XIV, 17, 1).

lul., Or. I, 8b.

Zos., Hist., II, 35, 1–2.

Eutr., Brev., IX, 26.

Aur. Vict., Caes., 39, 2.

Alföldi A. Insignien und Tracht der römischen Kaiser // Mitteilungen des Deutschen Archäologischen Instituts. Römische Abteilung, 1935. Bd. 50. S. 145.

[Aur. Vict.], Epit., 35, 5.

Термин consistorium образован от глагола consistere — стоять на ногах.

CTh, XV, 1, 2 (321 г.).

Речь не идет о военных структурах, в которых термин comes использовался в качестве воинского звания.

Ни одна из придворных должностей не упоминается в источниках ранее правления Констанция II.

В этом году Лициний возвел Мартиниана в ранг цезаря. Зосим дает этому римскому термину также греческое определение: «η γεμόνα ῶν ἐν ῇ αυλῇ άξων», то есть начальник дворцовых служб (Zos., Hist., II, 25, 2).

CTh, XVI, 10, 1. Ср.: CTh, XI, 9, 1.

О схолах и кандидатах см. ниже.

Amm., R. Gest., XXV, 3, 14; Zos., Hist., III, 29, 3.

Согласно Зосиму, этот титул был введен Константином для его сводного брата Юлия Констанция (отца Юлиана) и его племянников Далмация Младшего и Ганни балиана (Zos., Hist., II, 39, 2).

Оптат был наставником сыновей Лициния (Lib., Or., XLII. 26–27).

Zos., Hist., II, 40.

Бурж.

Бордо.

Или Аквитания Новемпопулана (то есть девяти народов).

Оз.

Эгейские острова

Константин добавил третьего проконсула для провинции Ахайя.

Laterculus Veronensis — список провинций и диоцезов Римской империи при Диоклетиане (или, возможно, при Константине).

ILS, 8938 (315 г.); АЕ, 1938, 85 (317–318 гг.)

АЕ, 1964, 203.

I. L. Tun., 814.

CIL, VI, 1690–1692.

CIL, III, 12330 = ILS, 8944.

Cosme P. L'armée romaine VIII s. av. J.-C. - V s. ap. J.-C. Paris, 2007. Р 243.

Amm., R. Gest., XXI, 16, 2.

Язык ок, или ланг д'ок (langue d'oc), — общее название всех романских идиом северо-западного Средиземноморья, в том числе и южной Франции, которые в качестве утвердительной частицы употребляли слово «ок» (oc; от лат. hoc) впротивовес иберо-романским и итало-романским языкам «си» / (si; от лат. sic) и северофранцузскому «уи» (oui; от лат. hoc+ille). Термин «ок» применялся в Средние века впротивовес всем северофранцузским идиомам, получившим название ланг д'ойль (langues d'oïl).

Piganiol A. L'Empire Chrétien (325–395). Paris, 1972. P. 73.

Донативы (donativa) — выплаты, производившиеся по поводу различных торжественных событий или же в качестве меры поощрения солдат.

Каждый из монетных дворов объединял несколько мастерских, которых насчитывалось в общей сложности 33.

Биллонные монеты (от фр. billon) — неполноценные монеты, чья покупательная способность превышает стоимость содержащегося в них металла. В более узком смысле — монеты, в которых содержание благородного металла (золота или серебра) составляет меньшую часть, а большую — лигатура.

Слово follis появляется впервые на одном из папирусов, датируемом 300 г.; оно используется для обозначения мешка, содержащего большое количество монет и оцениваемого в 12 500 денариев. Позднее, начиная приблизительно с 350 г., тот же самый термин использовался также для одной из монет, которые вмещал мешок.

Sutherland C. H. V. The Roman Imperial Coinage. T. VI. London, 1967. P. 5.

Возможно, что золотая монета чеканилась лишь на одном-единственном монетном дворе, который находился там, где располагался императорский двор. См.: Brunn P. Studies in Constantinian Chronology, NY, 1961. P. 471–477; Bruun P. The Roman Imperial Coinage. T. VII, 1996. P. 14.

Слово образовано от mille (тысяча).

Он возобновил деятельность на короткое время в 308–309 гг. при узурпаторе Домиции Александре.

Тремя годами позже, но только во владениях Лициния, эти новые монеты стоили уже 12,5 денариев. См.: Jones A. H. M. The Roman Economy. P. 226; Bruun P. The Roman Imperial Coinage. T. VII, 1996. P. 12, n. 6.

Nummus — монета.

Mazzarino S. Aspetti soclali del quattro secolo. Rome, 1952. P. 165.

An., Reb. bell., II, 4; пер. А. К. Нефёдкина.

Прежде всего это были гвардейские подразделения (преторианцы, городские когорты и когорты ночной стражи).

Термин «лимес» (limes) использовали для обозначения системы пограничных оборонительных сооружений (лагерей легионов и вспомогательных войск, мелких фортов, бургов и башен), которые были связаны друг с другом валом с палисадом там, где не было надежных естественных преград. Поэтому в данном контексте «лимес» выступает синонимом слова «граница».

От vexillum — флаг, знамя.

В переводе с лат. свита.

Подтверждением этого может служить надпись (CIL, III 6196 = ILS, 2781) легионера Одиннадцатого Клавдиева легиона, который был зачислен в «священный комитат» (lectus in sacro comit(atu) lanciarius).

P. Oxy, 43, recto.

CIL, V, 893; VIII, 8440. См.: Берхем Д. ван. Римская армия в эпоху Диоклетиана и Константина / пер. А. В. Банникова. СПб., 2005. С. 163.

Southern P., Dixon K. R. The Late Roman Army. London, 1996.Р. 17.

Zos., Hist., II, 34, 1. Характерно, что Зосим говорит о всей армии, размещенной Диоклетианом на границах («παντός του στρατιωτικού κατά ταΰτα τήν οϊκησιν εχοντος»).

Malal., Hist., XII, 308.

Например, вексилляции из легионов Пятого Македонского и Тринадцатого Сдвоенного, входившие в состав экспедиционного корпуса, отправленного в Египет, были оставлены в этой стране для постоянного несения службы и превратились в самостоятельные подразделения, получившие статус легионов.

Chastagnol A. L'évolution politique, sociale et économique du monde romain de Dioclétien à Julien. Paris, 1982. P. 257.

«...Novando militiae ordine» (Aur. Vict., Caes., 41, 11).

Очевидно, что ранняя организация армии Константина имела достаточно гибкую структуру и могла меняться в зависимости от обстоятельств.

Zos., Hist., II, 34.

В период ранней Империи термином auxilia обозначали вспомогательные войска, которые придавались в поддержку легионам.

CTh, VII, 20, 4pr.

CTh., VII, 20, 4.

CTh., VII, 22, 8.

В Британии на валу Адриана несли службу alares и cohortales.

CTh, XII, 1, 56.

Zos., Hist., II, 32, 3. Ср.: lohan., Lyd., De mag., II, 10; Ill, 40. Отметим, вместе с тем, что нам неизвестен ни один магистр армии времени правления Константина. К тому же институт цезарей (к концу правления Константина их было пятеро, и каждый командовал армией) делал ненужным появление офицеров, наделенных такими чрезвычайными полномочиями, которые имели магистры. Поэтому не исключена вероятность того, что радикальная реформа высшего военного командования, проведение которой традиционно приписывают Константину, произошла только при его сыновьях.

«То войско, с которым Константин выступил на завоевание Италии, при помощи которого он победил Максенция у Мульвиева моста и захватил Рим, состояло главным образом из варваров» (Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. В 7 т. Т. II. Германцы / пер. Л. Гринкруга, В. Авдиева. СПб., 1994. С. 183).

Томлин Р. Поздняя империя (200–450 гг. н. э.) // Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории / пер. С. Лопуховой, А. Хромовой. М., Эксмо, 2001. С. 251.

Mennella G. La campagna di Constantino nell'Italia nord-occidentale: La documentazione epigrafica // ARDV. P 360, 362, 364. Основу армии Константина во время его борьбы за Италию по-прежнему составляли подразделения старого типа, рекрутировавшиеся среди римских подданных. Шесть надписей этого периода, обнаруженных в Турине и Милане, принадлежат солдатам, носящим родовое имя Аврелий, что является доказательством получения их предками римского гражданства после появления эдикта Каракаллы. Все эти солдаты служили в подразделениях далматских всадников, существовавших уже задолго до Константина. Четыре других надписи принадлежат легионерам Второго Италийского легиона и Четвертого Флавиева. Армия, с которой Константин воевал против готов в Дакии, также состояла преимущественно из легионов (Седьмого Клавдиева, Тринадцатого Сдвоенного и Пятого Македонского).

См.: Nicasie M. J. Twilight of Empire: the Roman Army from the Reign of Diocletian until the Battle of Adrianople (Dutch Monographs on Ancient History and Archaeology 19). Amsterdam, 1998 P. 55.

Это объясняется тем, что большую часть своего правления Константин должен был вести войны против своих соперников внутри Империи.

Aur. Vict., Caes., 40, 25.

Zos., Hist., II, 17, 2.

Southern P., Dixon K. R. The Late Roman Army. P. 18; Le Bohec Y. L'armée Romaine sous le BasEmpire. Р. 35.

CTh, XII, 1, 38. См.: Jones A. H. M. The Later Roman Empire (284–602): A Social and Economic Survey. Vol. 2. Oxford, 1964. P. 612.

Amm., R. Gest., XV, 5, 16; XXXI, 13, 14; 15, 8-9

Аммиан действительно упоминает о candidati во всех случаях, когда происходит смерть императора: некий candidatus был единственным лицом, присутствовавшим при смерти Константа (Amm., R. Gest., XV, 5, 16); когда Юлиан бросился преследовать отступающих персов, его кандидаты старались удержать его прежде, чем он был смертельно ранен (Amm., R. Gest., XXV, 3, 6); после битвы при Адрианополе кандидаты перенесли раненого Валента в находившуюся неподалеку хижину (Amm., R. Gest., XXXI, 13, 14). Вместе с тем необходимо отметить, что в списках «Свода должностей» кандидаты никак не обозначены.

CTh, VII, 22, 1.

CTh, VII, 1, 11; 22, 7.

Кодекс не содержит каких-либо общих положений, касающихся этого пункта. Привилегии, дарованные тем или иным императором ветеранам своей армии, сообщаются в виде указа ad hoc. Время от времени привилегии варьировались в зависимости от продолжительности службы, ранга и статуса подразделения.

Анастасия в переводе с греческого значит «возвращенная к жизни», «воскресшая».

Lact., De mort., 15, 7.

Константин был не единственным, кто проводил толерантную религиозную политику. Максенций (исключая период с 308 по 310 гг.) также положил конец преследованиям христиан в Италии и Африке.

Pan. Lat., VII, 21.

Lact., De mort., 34; Euseb., Hist., VIII, 17.

На реверсах монет Константина в этот период чаще всего изображена фигура (иногда только голова) Гелиоса в лучистом венце и идущая по окружности легенда SOLI INVICTO COMITI или SOLI INVICTO (Непобедимому Солнцу); реже встречаются монеты с легендой MARTI CONSERVATORI (Марсу-хранителю). Христианская символика появляется на монетах Константина, выпущенных только в 320–324 гг. и 326–330 гг.

Lact., De mort., 52, 3.

Эта легенда появляется на монетах не ранее 350 г.

Euseb., VC, IV, 15.

Анцилий Юлиан стал префектом 13 ноября 326 г. и занимал эту должность до 329 г.

Eunap., V. Soph., 458.

Ibid., 462.

Ср.: L. Cracco Ruggini. Miscellanea E. Manni, II, 1980. P. 565–610.

Oros., Hist., VII, 27, 27. Eunap., V. Soph., 461.

Euseb., VC, III, 54.

Ibid., III, 57. Ср. Ibid., III, 54.

«расточительная раздача золота» (profusa largitio aurum).

An., Reb. bell., II, 1–2.

Euseb., VC, III, 55. Cp. Socr., Hist., I, 18.

Euseb., VC, III, 56. Cp. Socr., Hist., I, 18; Soz., Hist., II, 5.

Euseb., VC, IV, 23.

Ibid., IV, 25.

CTh, IX, 16, 1–3 (319 г.); Soz., Hist., II, 5.

Euseb., VC, II, 44.

Zos., Hist., IV, 36, 4.

Euseb., VC, IV, 32.

Iul., Ad Const., 8c-d.

Euseb., VC, III, 54.

CTh, IX, 16, 1–3.

CTh, XV, 1, 3.

CTh, XVI, 10, 1.

Lib., Or., XXX F, 6.

Soz., Hist., I, 8.

Haensch R. La christianisation de l'armée romaine // ARDV. P. 526, n. 9; P. 527.

Euseb., VC. IV, 18–20.

Возможно, что такая концепция принадлежала самому Евсевию в большей степени, нежели Константину, и не имела официального значения, даже если она была распространена в определенных христианских кругах.

Socr., Hist., I, 39. Юлиан в «Похвальной речи самодержцу Констанцию» дает понять, что Константин с самых ранних лет готовил Констанция к управлению Империей (Iul., Ad Const., 12–13).

CTh, IX, 24, 1.

CTh, IX, 8, 1.

Eutr., Brev., X, 6, 2.

[Aur. Vict.], Epit., 41, 11. Аврелий Виктор пишет (Aur. Vict., Caes., 41, 10), что Крисп был лишен жизни по неизвестной причине. Согласно Филосторгию (Philost., Hist., II, 4), Крисп сам клеветал на мачеху.

Пула в Хорватии.

Theoph., Chron., a. 325.

Hieron., Chron., а. 328. Относительно места смерти Фаусты сведений нет.

Zos., Hist., II, 29, 2. Cp.: Philost., Hist., II, 4.

[Aur. Vict.], Epit., 41, 12.

Zos., Hist., II, 29, 3–4.

Soz., Hist., I, 5. См.: Baldini A. Il filosofo Sopar-to e la versione pagana della conversion di Constantino // Simblos. Scritti di storia antica a cura di L. Crisculo, G. Geraci, C. Salvatera. Bologna, 1995. P. 286, n. 49.

Персонификация роскоши.

Персонификация распущенности.

Iul., Conv., 336a — b; пер. Т. Г. Сидаша.

Эта идентификация остается гипотетической, хотя обычно принимается сегодня (См.: Clercq V. C., de. Ossius of Cordova. Washington D. C., 1954. P. 52–56, 160–161, 285–287; Lippold A. Bishof Ossius von Cordova und Konstantin der Grosse // ZKG, 1982. Vol., 92. P. 1–15.). Хосий вступил в контакт с Константином не позднее 313 г. (а скорее, за несколько лет до этого). В таком случае, есть большая вероятность того, что Зосим (единственный, в чьем рассказе присутствует «египтянин из Испании») объединил в одно целое разновременные события. Параграфы 1 и 2 (рассказ об убийстве Криспа и Фаусты), несомненно, относятся к 326 и 328 гг., а встреча с Хосием, учитывая влияние, которое последний оказывал затем на Константина (ср.: Eu-seb., Hist., X, 6, 2), произошла, по-видимому, в Галлии еще до войны с Максенцием. Хотя в результате этого общения Константин и не перешел в христианскую веру, однако, очевидно, он не остался невосприимчивым к прозелитизму епископа.

В этом отношении показательной представляется характеристика, которая дается египтянам в сборнике биографий «Писатели истории Августов»: «Ведь египтяне, как ты хорошо знаешь, люди ветреные, неистовые, беспокойные, своевольные, крайне легкомысленные, необузданные, жадные до всего нового — вплоть до уличных песенок; они и стихотворцы, и эпиграммисты, и астрологи, и гаруспики, и врачи. Среди них есть и христиане, и самаритяне, и люди, которые всегда с чрезмерной вольностью поносят нынешние времена» (SHA, Quatt. tyr., 7, 4–5; пер. С. П. Кондратьева под ред. А. И. Доватура). Ср. Eunap., V. Soph., 463. Аммиан называет египтян «любителями каверз, которым доставляет величайшее удовольствие запутывать тяжбы» (Amm., R. Gest., XXII, 6, 1).

Lib., Or., XXX F, 6.

См.: Paschoud F. Zosime II, 29 et la version paienne de la conversion de Constantin // Historia. 1971. Vol. 20. P. 334–353.

Зосим не уточняет, когда именно имел место эпизод с отказом восхождения на Капитолий. Поэтому существует точка зрения, что это могло произойти после победы над Максенцием (313 г.) или во время празднования десятилетия правления (315 г.). См.: Straub J. Konstantins Verzicht auf den Gang zum Kapitol // Historia, 1955. Bd. IV. S. 297; Pas-choudF. Zosime II, 29... P. 334;

Lib., Or., XIX F, 19.

Zos., Hist., II, 29, 5-30, 1.

«commodae indolis iuvenem» (Eutr., Brev., X, 6, 3).

Эта война закончилась только в 331 (или 332) г. В ознаменование достигнутых успехов цезарь Константин принял титул «Аламаннского».

Находилась в районе современного Корабия в Румынии.

Монеты этого времени имеют легенду «Дунай» (DANVBIVS) и изображение форта Дафна.

Zos., Hist., II, 31, 3.

Amm., R. Gest., XVII, 13, 20.

Barbero A. Barbari. Immigranti, profughi, deportati nell'Impero Romano. Roma, 2008. P. 95, n. 12. О войнах Константина на Дунае см: Thompson E. A. Constantine, Constantius II and the Lower Danube Frontier // Hermes, 1956 Vol. 84. P. 372–381.

Euseb., VC, I, 8. Евтропий, со своей стороны рисует не столь оптимистическую картину и передает, что сражения велись с переменным успехом (Eutr., Brev., X, 7, 1).

Написано в конце декабря 361 г.

Iul., Conv., 24.

An. Val., I, 6, 31.

Ibid., I, 6, 30.

На месте Девни в Болгарии.

Ульфила (Вульфила) способствовал распространению христианства (в арианской форме) среди готов. Наиболее важным делом Ульфилы был перевод Священного Писания на готский язык.

An. Val., I, 31; Euseb., VC, IV, 5; Eutr., Brev., X, 7; Aur. Vict., Caes., 41, 12; Them., Or., X, 10–11.

Lib., Or., LIX, 89.

Одна из надписей называет Константина «Победитель готов и триумфатор» (Gothicus victor ac triumphator). См.: Pigagnol A. L'empereur Constantin. Paris, 1972. P. 59.

lord., Get., 112.

Iul., Conv., 329a.

Euseb., VC, IV, 6. Ср.: Anon. Val., 6, 31–32. О присутствии сарматских поселенцев на территории Балканского полуострова у нас не сохранилось практически никаких свидетельств. Зато, согласно «Своду должностей», в Италии находилось не менее 15 сарматских колоний. Если не все они, то какая-то часть из них могли быть созданы во времена Константина.

lord., Get., 22.

Шапур родился в 309 г.

Феофан называет Нарсеса сыном царя, однако персидский полководец в лучшем случае мог быть одним из царских родственников.

Theoph., Chron., a. 325.

Theoph., Chron., a. 333.

Aur. Vict., Caes., 41, 11; Philost., Hist., 207. Согласно сообщению Феофана, главарь мятежников был сожжен цезарем Далмацием в Тарсе Киликийском (Theoph., Chron., a. 334).

Eunap., VC., IV, 8-13.

Amm., R. Gest., XVIII, 9, 1.

Zos., Hist., II, 39, 2; An. Val., I, 35.

[Aur. Vict.], Epit., 41, 20. Согласно Валезианскому Анониму (An. Val., I, 6, 35), Далмацию была поручена охрана «готского берега» (ripa Gothica).

An. Val., I, 6, 35. По-видимому, этот титул не был подкреплен реальной властью.

Возможно, именно против него был направлен закон Константина (CTh, IV, 6, 2), запрещавший признавать законными детей, рожденных рабынями, вольноотпущенницами и женщинами недостойного поведения.

Euseb., VC, IV, 56.

Ibid., IV, 57

Ibid., IV, 61; Socr., Hist., I, 39–40.

Euseb., VC, IV, 64.

Ibid., IV, 66–67.

Ibid., IV, 70.

Саркофаг Константина сохранился до наших дней. См.: Piganiol A. L'Empire... P. 70, n. 3.

Euseb., VC, IV, 60.

Aur. Vict., Caes., 41, 15; Eunap., VC., IV, 56. Eutr., Brev., X, 8, 2.

Amm., R. Gest., XXV, 4, 23.

Aur. Vict., Caes., 41, 15; Eutr., Brev., X, 8, 2.

Eutr., Brev., X, 8, 3. Ср.: Aur. Vict., Caes., 41, 15.

Eunap., V. Soph., 464.

О том, что перед смертью император успел составить завещание, сообщает также Сократ Схоластик (Socr., Hist., I, 39).

Непоциан был сыном сестры Константина Великого Евтропии.

Констанций Галл и Юлиан были сводными братьями, сыновьями Юлия Констанция.

Eutr., Brev., X, 8, 3.

Philost., Hist., II, 17.

Iul., Conv., 328с–329а.

Ibid., 335b.

Хрисаргир (дословно «златосребр») — главный денежный налог, который был введен Константином в 312–320 гг. Хрисаргир взимался каждые 4–5 лет со всего свободного неземледельческого населения Империи, занимавшегося каким-либо промыслом.

Zos., Hist., II, 34, 1–2; 38.

Theodor., Hist., I, 11. Ср.: Theoph., Chron., a. 325.

Eutr., Brev., X, 6, 3; 7, 1.

[Aur. Vict.], Epit., 41, 16.

Pan. Lat., IX, 5, 1–3; Euseb, VC, I, 7–8.

«vir ingens» (Eutr., Brev., X, 5).

Aur. Vict., Caes., 41, 17.

Eutr., Brev., X, 8, 1; Aur. Vict., Caes., 41, 14.

[Aur. Vict.], Epit., 41, 14.

Soz., Hist., II, 3.

Zos., Hist., II, 36, 1.

Amm., Res. Gest., XXI, 10, 8.