Эта книга носит страноведческий характер, повествует об одном из интересных государств Восточной Европы, окутанном флёром легенд и сказаний, поэм и романов. Но страноведение в данном случае сугубо историческое, поскольку страны этой давно нет на карте! Она в том же ряду, что и всем известные Византия и СССР и мало кому знакомые территории «полузабытой Европы».[1] Что ж, так бывает и с государствами, и с народами. Где они теперь, скифы и сарматы, хазары и печенеги и их потомки, в чьих жилах течёт их кровь?[2] Учёные спорят, и споры эти долго ещё будут кипеть...

Великое княжество Литовское — своего рода феномен истории Восточной Европы. Когда-то огромное и сильное, это государство объединилось с Польшей, а потом затерялось среди разделов Речи Посполитой конца XVIII в., и память о нём, казалось, исчезла навсегда. Возникает вполне естественный вопрос: зачем изучать его историю?

Кстати, правильнее его именовать, как в исторических источниках, не только «Литовским», но ещё и «Жомойтским», а также «Русским». В российской исторической науке (до 1917 г.) его называли «Литовско-Русским государством». Уже из названий следует, что страна эта непосредственно связана с Россией, русской историей. Иногда говорят «другая Русь»[3], но такое определение мне не очень нравится. Я предпочитаю название «Русь Литовская» (Rus Lietuvos), что и вынесено в заголовок книги. А почему бы и нет? Русь ведь разная была: Московская, например, или Киевская. А уж о цветах и говорить не приходится: Червонная (Красная) Русь, Белая, Чёрная. Даже, говорят, «Жёлтая» была...

Научное значение Великого княжества Литовского (можно для краткости именовать его «ВКЛ») велико и многогранно. Без знания его истории не понять предшествующего времени, т. е. истории так называемой Киевской (Древней) Руси (IX — начала XIII вв.). Дело в том, что многие явления древнерусской истории нашли дальнейшее развитие и воплощение в истории ВКЛ, поскольку между Киевской Русью и этим государством больше связей и меньше дискретности, чем между той же Киевской Русью и Московским государством. В этом смысле история ВКЛ является прямым продолжением истории Киевской Руси. В то же время и познание Московского (Российского) государства будет неадекватным, если не учитывать историю соседа, не проводить постоянных сравнений и не принимать во внимание их непростые взаимоотношения.

Не менее важно понимание того, как это государство повлияло на последующие века, как из его недр появились страны и народы наших дней, тем более что сейчас здесь существует несколько стран с разным населением. В ВКЛ уходит своими корнями история Украины, Белоруссии, собственно Литвы, западных регионов России. Без этой страны не разобраться в полной мере и в истории Польши. Другими словами, без знания истории ВКЛ просто не понять современную Восточную Европу. Изучение этой истории имеет большое интернациональное и воспитательное значение. В том государстве прекрасно уживались славяне, балты и другие народы, совместно противостоя внешним вызовам, которые временами были крайне тяжёлыми. Важно вспомнить об этом в наше непростое время.

История эта интересна и с сугубо научно-теоретической точки зрения. Процессы, которые шли на огромном пространстве Восточной Европы, очень актуальны для познания истории человечества в целом. Наконец, история ВКЛ необычайно увлекательна: она наполнена гулом сражений и звуками повседневного труда, в ней живут рыцари и прекрасные дамы, стоят красивые города, в которых шумят ярмарки, высятся храмы разных вер. Погружение в такую историю вполне подобно волшебному сну. У меня, например, это погружение вызывает ассоциации с советским фильмом «Город мастеров» или с «Волшебником Изумрудного города»...

При этом надо отметить, что хронологические рамки изучения данной страны условны, особенно нижняя. В данном случае можно говорить о «длинном» тринадцатом веке, оставляя за собой право делать «вылазки» в предшествующие века. Верхняя хронологическая грань, казалось бы, чёткая: заключение знаменитой Люблинской унии (1569) и создание нового государства — Речи Посполитой, объединившего ВКЛ и Польшу. Но выход в последующие столетия также необходим для лучшего понимания тех процессов, которые, как говорится, не вчера начались и не сегодня закончатся. И потом — надо же понять и проблему «заката» этой государственности. Как возникло это государство, какова его судьба, этапы его истории, культура — вот лишь немногие из вопросов, встающие перед тем, кто берётся за увлекательное, но непростое изучение истории Литовско-Русского государства.

Как удачно сказал один русский историк «осьмнадцатого» столетия, историк без географии на каждом шагу встречает «претыкание». Действительно, драма истории всегда разворачивается на тех театральных подмостках, декорацией которым служит природная среда с её ландшафтами. Вот почему надо хорошо представлять себе географическую, природную ситуацию. Территория ВКЛ — это значительная часть Русской равнины, которая составляет основу физической географии Восточной Европы. Сами литовцы поселились в бассейне нижнего и среднего течения реки Неман. Но огромную роль в их жизни играли Балтийское море и Куршский залив, который отделён от моря узкой косой. Низкие берега, покрытые дюнами и поросшие сосновым лесом, — вот типичный балтийский ландшафт. В незапамятные времена на дне залива образовались слои, содержащие янтарь, и на протяжении столетий море дарит людям куски этого красивого, «тёплого» камня.

От Приморской низменности, которая узкой полосой проходит вдоль побережья, начинается череда низменностей и возвышенностей, столь характерная для той территории, где ныне располагается Литовская республика. Здесь так называемые конченоморенные гряды постоянно чередуются с песчаными (зандровыми) равнинами. Территория богата озёрами: от самого большого Друкшяй до маленьких голубых блюдец среди холмов. Озёрам постоянно грозит болотная растительность — они могут переродиться в болота, которых тоже в Литве много. Климат здесь влажный и умеренный, с прохладным и влажным летом и тёплой зимой. Осадков выпадает много, устойчивости снежного покрова мешают частые оттепели.

Здесь и ныне много лесов, а в древности их было гораздо больше. На Жмудской возвышенности господствуют еловые леса и верховые болота, а на Среднелитовской низменности раскинулись смешанные леса из дуба, берёзы, черной ольхи, осины и других лиственных пород с примесью ели. Здесь превалируют низменные болота. Почвы здесь дерново-подзолистые, с обилием живописных валунов, весьма осложнявших труд земледельца. В древность уходит различие между Западной, расположенной на берегу моря, и Восточной Литвой.

Восточная Литва соседствует с Белоруссией и западнорусскими землями. Здесь сначала господствует Белорусская гряда, которая распадается на ряд отдельных возвышенностей (Гродненскую, Волковысскую, Новогрудскую и т. д.). К юго-востоку от этой гряды располагаются приледниковые равнины, которые дальше к югу переходят в плоское, весьма заболоченное Припятское Полесье, возникшее в результате тектонического прогиба. Причём болота здесь в основном низинные, заросшие тростником, камышом и аиром.

На севере преобладают елово-широколиственные леса, которые уже на широте Минска сменяются елово-грабовыми дубравами. На границе с Полесьем сохранился крупный массив девственного смешанного леса — знаменитая Беловежская пуща, воспетая не менее знаменитыми «Песнярами», да и не только ими. Здесь обитают, помимо обычных в древности кабанов, лосей, косуль, медведей, лис, волков, ещё и внушительные зубры — родственники американских бизонов.

В Полесье господствуют сосновые боры, поскольку почвы тут песчаные и супесчаные. Будущая Белоруссия была богата внутренними водами: здесь протекают крупные реки Восточной Европы: Днепр, Западная Двина и Неман. По этим рекам можно уже попасть не только в Балтийское, но и в Чёрное море. Много озёр, причём на севере они имеют ледниковое происхождение, а на юге — это обычно расширенные русла рек или старицы.

Климат в Белоруссии переходный от континентального к морскому: на него влияют воздушные массы, приходящие с Атлантики. Его иногда называют климатом смешанных лесов. Лето прохладное, зато зима мягкая, с частыми оттепелями и маломощным снежным покровом. При этом осадков много: 500–600 мл в год. Обилие осадков, влажность воздуха и длительный период вегетации — всё это благоприятно для земледелия и скотоводства. Хотя дерново-подзолистые почвы иной раз минимизируют эту климатическую благость.

На восток от Полесья находится Среднерусская возвышенность. На широте Москвы она сильно расширяется и образует два выступа — это Смоленско-Московская возвышенность. В отличие от Белорусской гряды, здесь нет крупных холмов, а сплошь поверхность с мелкохолмистым моренным рельефом. На юге этого района, к Оке, господствуют плоские равнины днепровского оледенения. Климат в Среднерусской географической провинции более континентальный: зима серьёзнее и снежный покров здесь лежит около 5 месяцев. Зато возвышенный рельеф препятствует заболачиванию. Почва здесь также дерново-подзолистая, однако в южной половине есть острова серых лесных почв и даже встречаются ополья. Леса тут произрастают елово-широколиственные и дубовые, встречается граб, много берёзовых и осиновых рощ.

Юг Полесья и северо-восточные отроги Среднерусской возвышенности заходят на территорию нынешней Украины. На левобережье Днепра находится остаток древней горной страны — Донецкий кряж, а юго-западнее, между Южным Бугом и Днепром, находится Приднепровская возвышенность. Ещё западнее — Волыно-Подольская возвышенность. Есть ещё Приазовская возвышенность. Полесье постепенно переходит в Приднепровскую низменность, которая занимает Левобережье Днепра в его среднем течении. В западной части низменности хорошо видны пойменная и две надпойменные террасы Днепра, для которых характерны овраги, балки и асимметричные долины.

Южная часть Украины занята Причерноморской низменностью, которая плавно понижается к Чёрному морю. Берег его в основном обрывистый, изрезанный лиманами (Днепровско-Бугский, Днестровский и др.). Эта низменность продолжается в Крыму и на Керченском полуострове. Равнина северного Крыма сменяется Крымскими горами, которые занимают полосу длиной до 150 км и шириной 50 км. Для рельефа Главной гряды характерны выровненные временем и природными силами поверхности (яйлинские массивы).

Более высокие горы — Украинские Карпаты — собственно, суженная и пониженная восточная часть Карпатской горной дуги, которая протянулась на 250 км. По линии Луцк — Житомир — Киев — Карачев идёт граница лесостепи. Эта зона уже не подвергалась оледенению, за исключением Днепровской низменности, и здесь вместо морены распространены лёссы и лёссовидные суглинки. На их основе здесь формируются более плодородные, чем в степи, чернозёмы. Но ковыльные украинские степи всё равно влекут к себе человека своими просторами и красотами, хотя, в отличие от лесной зоны, здесь явно недостаёт воды.

Климат на украинской и крымской территории умеренный, преимущественно континентальный. Он, конечно, меняется и с запада на восток (в зональном отношении) и с севера на юг, всё более смягчаясь и превращаясь в субтропический на южном берегу Крыма. Территория Украины орошается реками бассейнов Чёрного и Азовского морей, прежде всего Днепром, и только на западе несколько рек принадлежат бассейну Балтийского моря. Животный мир Украины, заметно поредевший за протекшие столетия, был богат: здесь было даже три вида сонь, не говоря уж о белках, рыси, барсуках, волке, лисицах и т. д. Реки и другие водоёмы в старину кишели рыбой.

Вот такова в самых общих чертах авансцена литовско-русской истории. Конечно, в историческое время на этой территории происходили значительные изменения, связанные с природной активностью и жизнедеятельностью человека, но кардинально картина вряд ли менялась. Историческим центром ВКЛ, как увидим, станут земли собственно Литвы и прилегающие земли западной Белоруссии. Значительного природного потенциала здесь нет, а плодородные южные чернозёмы войдут в состав государства поздно, а затем перейдут к Польше как раз в то время, когда товарное земледелие станет играть важную роль. К тому же в ранний период заниматься здесь земледелием сильно мешали кочевники.

К Великому княжеству в полной мере можно отнести слова поэта, сказанные по другому поводу — о щите «меж двух враждебных рас» (А. А. Блок). Только «рас» тут было больше. На западе ВКЛ постоянно сталкивалось с враждебностью европейских народов, на востоке весьма сложные отношения были с Россией, а с юга нависала грозная опасность со стороны татар и Турции. Такая сложная геополитическая ситуация во многом определяла важнейшие процессы экономического и политического развития, в частности политогенеза.

Приступая к изучению Великого княжества Литовского, надо составить себе представление об историографии и источниках по его истории. Историография в данном случае имеет ярко выраженный «интернациональный» характер.[4] Пожалуй, позже других за изучение литовской истории взялись сами литовцы, что не помешало литовской историографии пройти славный путь. В ней чётко выделяются периоды, связанные с государственным статусом Литвы: до образования государства (после Первой мировой войны), время существования независимой республики, советский и постсоветский периоды. Первые два периода характеризуются романтическим духом в причудливом сочетании с прямолинейным прагматизмом — созданием политических и социальных мифов. Это и понятно — надо было подвести историческую основу под независимую государственность. При этом ведущими литовскими историками той поры были докторанты германских университетов, искавшие «литовцев в литовской истории».[5]

Завершает эту линию известное сочинение 3. Ивинскиса, обнаружившего много новых источников.[6] В современной историографии безусловно выдающимся достижением является работа Э. Гудавичюса, которая увидела свет и на русском языке.[7] Назову ещё такого историка, как А. Никшентайтис. К современной литовской историографии можно предъявить определённую претензию: историки мало интересуются русскими землями, сосредотачиваясь лишь на литовском центре. Иногда складывается такое впечатление, что главной заботой ВКЛ в древности была подготовка к вхождению в Евросоюз, да и литовско-русские отношения выглядят зачастую просто курьёзно. Даже такой славный историк, как Э. Гудавичюс, инкриминирует некоему «Древнерусскому государству» отставание Литвы в историческом развитии: «К счастью для Литвы, Древнерусское государство в начале XII в. распалось, и в 1131 г. литовцы обрели свободу».[8] Стоит ли так модернизировать историю?

Вершиной довоенной польской литуанистики стала фундаментальная работа Г Ловмяньского.[9] Главный недостаток его замечательного труда подметил ещё В. Т. Пашуто — вопрос об образовании государства он подменил вопросом об образовании монархии. Патриарх польской медиевистики продолжал работать и в период «народной демократии». На развалинах послевоенной Варшавы была написана работа В. Каменецкого, которая вполне может считаться классикой жанра.[10] До войны над изучением истории ВКЛ плодотворно работал Г. Пашкевич.[11] На этой ниве трудились и такие историки, как Ю. Бардах, Й. Охмяньский и ряд других.

Когда речь идёт об английской историографии, то надо вспомнить интересную, но очень спорную работу того же (к тому времени уже эмигранта) Г. Пашкевича[12] и работу современного историка С. Роуэлла[13]. Польские и литовские эмигранты повезли эту тему и через океан. Потрудились и немцы: М. Хелманн, X. Яблоновский и др. Огромен их вклад в изучение родных им орденов, прежде всего Тевтонского, а также Пруссии. Можно сказать, что зарубежная историография ВКЛ — большое и мощное древо. Но по-прежнему не хватает общих трудов по истории этого государства, и работы наших старых историков смотрятся как покрытые патиной, но по-прежнему ценные украшения историографии...

Русская историография начиналась в Петербурге, где профессор Петербургского университета Н. Г. Устрялов уже в 1838 г. опубликовал работу под характерным названием: «Исследование вопроса, какое место в русской истории должно занимать Великое княжество Литовское». Достойное место эта история заняла в трудах отца-основателя петербургской исторической школы К. Н. Бестужева-Рюмина. Он считал, что чем больше будет изучаться эта история, тем «яснее и нагляднее будет выступать перед нами Русь Киевская, тем яснее и нагляднее станет самое объяснение великорусского племени и его последующей истории. Из многообразия отдельных и как бы противоречивых явлений встанет тогда величавый облик русского народа».

Перед смутой начала XX века в российских университетах сформировались целые школы по изучению ВКЛ. Фактически в каждом крупном университете были специалисты соответствующего профиля. Ценные работы оставили потомкам представители школы В. Б. Антоновича в Киеве. Плодотворно работал в этой области Ф. И. Леонтович. В Московском университете энциклопедические труды создал М. К. Любавский. В Петербургском — замечательные лекции читал А. Е. Пресняков. Даже в сибирском Томске вышла фундаментальная работа о ВКЛ. Самозабвенным трудом русских историков был создан удивительный и богатый мир отечественной литуанистики, в рамках которой изучались самые разные явления исторического развития.[14]

В советский период она в полной мере отразила «блеск и нищету» советской исторической науки. Исследование В. Т. Пашуто, опубликованное в 1959 г., при всём богатстве фактического содержания носило характер своего рода государственного заказа, призвано было найти место Литвы в той схеме «феодализма без берегов», которая была столь популярна в советской исторической науке. К тому же в тех политических условиях, когда в литовских лесах ещё бродили борцы с «советскими оккупантами», заниматься историей ВКЛ было трудно. Впрочем, и в рамках идеологически заострённой советской науки в 70-80-е гг. были выполнены серьёзные работы прежде всего в области изучения древнерусских земель, вошедших в состав Великого княжества Литовского (А. Л. Хорошкевич, Ф. М. Шабульдо). Большой вклад в изучение истории ВКЛ вносили археологи, которые после войны осуществили в Литве обширные раскопки.

К сожалению, изучение пусть и федеративного, но, тем не менее, единого государства деформировалось тем, что было «растащено» по советским республикам: литовцы делали упор на свою часть, белорусы изучали прежде всего свою территорию, а украинцы — свою. При этом издания типа «История Литовской ССР» или «История Украинской ССР» стали своего рода памятником советскому схоластическому и догматическому историзму.

Казалось бы, с началом «перестройки» для изучения ВКЛ должны были настать золотые времена. Действительно, в первое время стали выходить серьёзные работы, также посвящённые русским землям Великого княжества Литовского.[15] Такие работы выходят и в последнее время, но посвящены они достаточно узким и локальным темам.[16] Есть работы, посвящённые пруссам, близким по общественному строю литовцам.[17] Нет, к сожалению (за редким исключением[18]), работ, в которых поднимались бы ключевые вопросы истории ВКЛ, на широком фоне истории соседних государств.

К тому же после распада СССР начались настоящие исторические войны, каждый тянул одеяло на себя. Особенно это характерно для белорусской историографии, некоторые представители которой, подменяя ВКЛ «белорусско-литовским государством», находят, как им кажется, твёрдую основу для своей государственной идентичности. Характерны в этом смысле работы Н. И. Ермаловича.[19] В то же время нельзя также не отметить ряд весьма ценных для изучения темы изданий, которые осуществлены в Белоруссии — прежде всего энциклопедию, посвящённую этому государству.[20]

В России, как подметил ещё в 2003 г. А. И. Филюшкин, с середины 90-х гг. прошлого столетия наблюдается падение исследовательского интереса к ВКЛ.[21] Будем надеяться, что новые поколения выберут-таки интереснейшую историю Литовско-Русского государства объектом своего заинтересованного и внимательного изучения.

Процесс собирания и публикации источников по истории ВКЛ с того времени, когда этим стали интересоваться, хорошо показан в книге Н. Н. Улащика.[22] Благодаря самоотверженному труду многих поколений учёных, которых надо вспомнить добрым словом, мы имеем обширный компендиум источников. Уже по ранней истории ВКЛ есть вполне репрезентативные материалы: древнерусские летописи (Повесть временных лет, Лаврентьевская и Ипатьевская) и немецкие хроники (Генриха, Рифмованная, Петра Дюсбурга, Николая Ерошина). Хроники на современного читателя производят трагикомичное впечатление. Со свойственной немцам дотошностью автор описывает рыцарские походы: кого пограбили, сколько добычи добыли и т. д., а потом замечает, что весёлые и довольные вернулись домой. Жертвам рыцарской агрессии было не до веселья...

Надо отметить, что работа с источниками по ранней литовской истории требует внимательности и осторожности. Дело в том, что собственно литовских источников, за редким исключением, для древнего периода нет. Это своеобразно преломляет восприятие литовской древности, заставляя иной раз историков излишне её модернизировать. Ведь соседи, которые уже дальше продвинулись по пути социального и политического развития, видели у литовцев те институты и те социальные отношения, к которым привыкли на родной почве. Здесь уместно сравнение с ситуацией в советской африканистике 50-х гг. XX в.: исследователи опирались на свидетельства западных путешественников прошлого, а те видели в африканских вождях и старейшинах всяких там графов, баронов и герцогов. Вот и наполнилась африканская история не свойственным ей феодальным содержанием.

По мере формирования государства внешние источники отступают на второй план. В недрах государственной канцелярии зарождается знаменитая Литовская Метрика — собрание документов Великого княжества. Эта богатая коллекция хранится в Российском Государственном Архиве Древних Актов, а второй вариант — в архиве в Варшаве. Написаны документы на разных языках: нижненемецком, латыни, польском, западнорусском. Здесь содержится многочисленный актовый материал, который до 1917 г. не раз издавался. Уже в советский период были осуществлены весьма информативные подборки документов. Наиболее ярким примером являются «Полоцкие грамоты». Автор этого уникального издания А. Л. Хорошкевич по разным изданиям и архивам выявила и опубликовала материал по истории Полоцкой земли, составивший несколько выпусков. Подобное издание, к сожалению, менее масштабное, есть и по Смоленской земле.

Важный источник — законодательные памятники. Выдающееся значение имеют уставные грамоты, своего рода договоры, которые великие князья литовские заключали с присоединяемыми землями. Исследователи выяснили, что эти грамоты — это как бы слоёный пирог, в котором можно выделить ядро, относящееся к древнейшему периоду Великого княжества. Вот почему уставные грамоты зачастую содержали нормы, уходящие своими корнями в древнерусскую старину. Ряд исследователей полагает, что древнерусские земли и жили на основе этих грамот, а созданный в 1468 г. так называемый Судебник Казимира имел достаточно локальное значение, распространяясь на территорию собственно литовского этноса. Весьма архаичным был и первый общегосударственный Литовский Статут 1529 г. Затем статуты издавались ещё в 1566 и 1588 гг., и, таким образом, Великое княжество дало средневековой истории уникальный факт: издание трёх статутов на протяжении столетия. Почему так получилось, скажем ниже.

В Смоленске, крупном центре ВКЛ, зарождается своя летописная традиция, которую часто именуют «белорусско-литовским» летописанием. Эта ветвь летописного древа, может быть, не столь пышная, как московская, но очень важна для постижения литовско-русской истории. Для познания этой ветви полезна книга того же Н. Н. Улащика[23]. В его книге можно прочитать и о сложных, не до конца пока ясных отношениях этого летописания с произведениями польских историков, прежде всего Мацея Стрыйковского. Белорусско-литовские летописи были опубликованы в 32-м и 35-м томах Полного собрания русских летописей (ПСРЛ).[24] Одним из важнейших памятников является «Летописец Великого княжества Литовского и Жомойтского».

Впрочем, и без московского летописания не обойтись. Важнейшим трудом по истории этого летописания остаётся книга Я. С. Лурье.[25] Надо заглядывать и в новгородские, и в псковские летописи. К нарративным источникам этого времени надо относиться с такой же осторожностью, как и к ранним. В них часто весьма сильна политическая составляющая. В качестве примера можно привести трактат Михалона Литвина «О нравах татар, литовцев и москвитян», который фактически был политическим памфлетом.

Итак, история ВКЛ не обделена источниками. Свой вклад вносит археология, которая получила значительное развитие в послевоенный период. Именно на основе раскопок можно восстановить суровый и романтичный быт древних литовцев, их военные нравы и обычаи. Полезную информацию доставляют и вспомогательные исторические дисциплины: нумизматика, сфрагистика, топонимика и др.[26] Правда, работа с ними, как и с археологическими артефактами, требует специальных знаний и навыков.

Надо иметь в виду, что многочисленные сведения сохранились и по истории соседней Пруссии. Тут встаёт серьёзный вопрос: можно ли привлекать материалы по пруссам, ведь они не были литовским этносом? В полной мере этот вопрос относится и к ятвягам. Думается, что можно, тем более что XIII век является «тёмным» периодом отечественной истории.

Каков был окружающий мир во времена становления и развития ВКЛ? Западная Европа, родившаяся из синтеза античной и варварской культур, за это время прожила значительную часть Средневековья и успела шагнуть в раннее Новое время. Здесь уходили в прошлое пресловутые крестовые походы. Четвёртый крестовый поход в результате деятельности хитрых венецианцев обрушился на их главного конкурента — византийцев. В 1204 г. рыцари взяли и разгромили Константинополь.

В Европе постоянно шла борьба между императорами Священной Римской империи германской нации и римскими же папами, гвельфы — сторонники папы и гибеллины, поддерживавшие императорскую власть, истребляли друг друга. Выдающуюся роль в этой борьбе играла Ломбардская лига — объединение мощных североитальянских городов. Огромное, но рыхлое государство, Империя включала в себя временами чуть не пол-Европы. Уже в X в. она стала «прирастать» землями на востоке, где жили славяне. Шёл неоднозначный процесс онемечивания славян, который зачастую сопровождался их физическим уничтожением. Не оставались в стороне и скандинавы: шведы совершали свои крестовые походы на земли Балтики, датчане основали здесь крепость Ревель (будущий Таллин).

После лютичей, ободритов и прочих пришёл черёд Восточной Прибалтики, где уже в 1201 г. немцы основали в устье Западной Двины город Ригу и приступили к планомерному крещению язычников. Здесь возник специальный духовно-рыцарский орден — меченосцев. Через несколько лет на эти же территории переселился из Палестины и Тевтонский орден. Рыцарские ордена стали важнейшим фактором, во многом определявшим раннюю историю Литвы. Тевтонский орден пригласил, видимо, как следует не подумав, мазовецкий князь Конрад. Мазовия — отдельная польская земля, которая старалась проводить свою собственную политику, не оглядываясь на уже бойко объединявшиеся в начале XIII в. при Владиславе I Локетке польские земли.

Орден — сильная духовно-рыцарская организация, переросшая со временем в своего рода теократическое государство. Уже в 1243 г. в землях пруссов папские легаты учредили четыре епископства: Кульм, Помезанию, Вармию и Самбию. Как пишет в своём классическом труде Хартмут Бокман, нельзя преуменьшать самостоятельность политики епископств.[27] Однако главой ордена был великий магистр. В делах правления ему помогали следующие лица: великий комтур, верховный маршал, верховный госпитальер, верховный интендант и главный казначей. Вместе с главами крупных комтурств они составляли совет верховного магистра. Ком-турам подчинялись фогты, надзиравшие за теми или иными сферами хозяйства ордена.

Основу ордена составляли рыцари, которые, вступая в орден, давали обет бедности, целомудрия и послушания. Закованные в броню, на таких же «бронированных» лошадях, в плащах с чёрными крестами (у меченосцев кресты были красные), рыцари представляли собой могучую силу. Братьям-рыцарям прислуживали «полубратья», или «серые плащи» (по цвету одежды), которые отвечали за вооружение и лошадей. В повседневной жизни рыцари занимались не только делами веры, но и охотой, на которую у них было специальное разрешение от папы римского (вообще-то монахи не должны предаваться таким светским развлечениям). Если сравнивать тевтонских рыцарей с «современной профессиональной спортивной командой» (Вильям Урбан), то надо учесть, что к ним постоянно со всех концов Европы прибывали новые «игроки», что также придавало им силу. Ослабляли орден внутренние сословные противоречия, которые не были, однако, столь напряжёнными, как в соседних странах. Орден меченосцев страдал от постоянной борьбы с Ригой и епископом.

Польское королевство быстро набирало силу, хотя ему угрожали со всех сторон. Остро враждебными были отношения с орденскими братьями. Соседняя сильная Чехия, которая фактически не испытала дробления, претендовала на польские территории. Угроза шла и от бранденбургского маркграфа. Однако «в середине XIV в. социально-экономические предпосылки для превращения королевства в жизнеспособный, сильный государственный организм постепенно реализуются» (В. А. Якубский).

В Империи взяли верх Виттельсбахи, живым памятником которым может служить Мюнхен, но уже в 40-е гг. XIV в. они вынуждены были уступить место Люксембургам. Знаменитый Карл IV (1346–1378) был не столько императором, сколько чешским королём, которого хорошо помнит «Злата» Прага. Он издал «Золотую буллу», которая знаменовала дальнейший политический распад Империи.

Это заставило активизироваться вольные города, которые стали более охотно заключать между собой союзы. Крупнейшим из них станет северно-немецкая Ганза с ядром из Гамбурга, Любека и Бремена. В сообщество входило до 100 городов, которые дружно осуществляли посредническую торговлю между разными регионами Европы. Ганза имела крупные торговые конторы в разных городах, в том числе и в Новгороде. Войско её, состоявшее из флота и отрядов отдельных городов, было способно славно сражаться и побеждать. Долго Ганза владычествовала на Балтике и окрест, лишь к середине XVI в. уступив место голландским, французским и английским купцам.[28]

Папы после своего знаменитого авиньонского пленения уже не претендовали на такую власть, как прежде. Им приходилось разбираться в той сложной ситуации, которая время от времени возникала в Папской области и в самом Риме. Надо было сконцентрироваться на делах веры, бороться с еретиками. Но отношения со светской властью были по-прежнему сложными. Ситуация была непростой, и в XV в. Констанцский собор 1414–1418 гг. боролся с ересями и осудил на сожжение чешского реформатора Яна Гуса и его сподвижника Иеронима Пражского.

В XIV–XV вв. западноевропейский мир постепенно входит в системный кризис. Человеку становилось тесно в рамках средневековой социальности, конфессиональности и культуры, он стремился к чему-то новому и в поисках этого нового обращался к старому — античной культуре, — начиналось Возрождение (Ренессанс). Этот процесс заметен прежде всего в городах-государствах Северной Италии, которые расцвели именно в это время. Власть здесь время от времени захватывали кондотьеры (наёмные военачальники) и устанавливали тиранию, но потом демократия возвращалась. Торговля Венеции охватила бассейны Средиземного и Чёрного морей. Её соперница Генуя стала одним из самых крупных колониальных государств, основав ряд торговых факторий, в частности Кафу в Крыму. Другая итальянская республика — Флоренция — развивалась больше за счёт промышленности и банковского дела, концентрируя большие ростовщические капиталы. В её экономике явственно видны капиталистические черты. Именно здесь, как и в Северной Италии, наблюдается расцвет науки и искусств. Имена Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэля знает каждый культурный человек нашей планеты.

Зародившись в итальянских городах-государствах, капитализм начал своё победное шествие по Европе, проявившись уже в революционной форме в тех землях, где сформировались Голландия и Бельгия. Но в других странах капитализм во многом «повинен» в религиозной Реформации (от лат. reformation — преобразование, исправление). Началом этого процесса в церковной жизни, который затронул далеко не только её, считается 1517 г., когда в германском (Саксония) Виттенберге великий Мартин Лютер выступил с 95 тезисами, отвергавшими основные догматы католицизма. Реформация во всех странах Европы проявлялась по-разному. В Польше, например, магнаты и шляхта использовали лозунги Реформации, чтобы постараться захватить церковные земли и не платить десятину.

В отличие от стран Запада, Польша уже со второй половины XV в. двинулась по пути развития фольварков — помещичьих хозяйств, основанных на барщинном труде крестьян. Параллельно шёл процесс крестьянского закрепощения. Знать старалась получить максимум выгоды из сложившейся в Европе ситуации: обогатиться за счёт продажи на западных рынках «даров» польской земли, которые были добыты тяжким трудом польских «хлопов». Знать становилась всё сильнее и претендовала на то, чтобы превратить монархию в своего рода «шляхетскую демократию».

Восточная Европа жила в своём временном режиме, далёком от западного Средневековья и тем более капиталистического Нового времени. В IX–X вв. здесь при участии выходцев из Скандинавии возникли сильные вождества. Одним из сильных было новгородское, представители которого сумели захватить власть в Киеве. Киевское вождество распространило своё влияние на большие территории. Власть над окрестными племенами осуществлялась с помощью «платы за мир» — даннической зависимости.[29] Вождества были порождением ещё родоплеменных отношений. В начале XI в. идёт бурный распад этих отношений, и в результате получают развитие города-государства[30]. Надо видеть принципиальные отличия их от тех социальных организмов, которые сформировались в Западной Европе. Социальный и политический строй, который существовал в Европе, мы традиционно называем «феодальным». Пусть так оно пока и остаётся: у нас нет оснований пересматривать эту теорию, хотя в последние годы ряд видных медиевистов в этом сомневался. Для нас важнее различия между Русью и Западом. Вольные города получили довольно широкое распространение в различных частях Старого Света. Всем известен такой яркий их представитель, как Венеция. Её сосед Милан не ограничился территорией внутри городских стен, а захватил обширные земли, создав в Ломбардии (Северная Италия) некое подобие древнерусской земли (города-государства). В плане изучения западных городов-государств можно рекомендовать недавнюю книгу Тома Скотта[31].

Так вот, отличие прежде всего в том, что в основе древнерусской волости (земли, города-государства) лежит община, а в основе западного города-государства — коммуна. Коммунальное устройство города Западной Европы построили в ходе борьбы с сеньорами — крупными землевладельцами, которые притесняли горожан. Несмотря на значительную роль рядовых горожан, в коммуне есть городская верхушка, состоящая из богатых и знатных, городской совет, которому принадлежит главная роль в правлении. Глава этого совета временами может превращаться в тирана. Можно вспомнить правителей того же Милана, например Франческо Сфорца, который из наёмника-кондотьера превратился в автократичного правителя города.

Древнерусская городская община — это именно община, состоящая из равноправных граждан[32]. Знать и князь органично входят во власть, но главные её рычаги находятся в руках веча — общего собрания всех горожан главного города той или иной земли. В ведении веча были важнейшие вопросы политической жизни древнерусских волостей. Волость (земля) была системой соподчинённых общин — от главного города зависели так называемые пригороды — более мелкие городские общины, которые в свою очередь властвовали над немногочисленными сёлами. Это была система непосредственной демократии, таившая в себе серьёзную опасность для территориальной целостности земель, ибо со временем они начинают распадаться на более мелкие волости. Все эти явления и процессы имеют сходство скорее не с Западом, а с древнегреческими полисами, конечно, не классической, а архаической поры их развития.

Особую роль в истории ранней Литвы сыграла одна из древнерусских земель: Галицко-Волынская Русь, которая ничем не отличалась от других городов-государств. Её сильные князья: Роман и Даниил Романович, претендуя на королевский титул, во внутренних делах находились в зависимости от воли и желаний галицкого и волынского народа, простых общинников. В условиях монгольского нашествия Даниилу удавалось значительное время сохранять силу и самостоятельность юго-западных земель Руси и проводить довольно активную внешнюю политику. Но так было лишь до той поры, пока во главе наиболее западной из орд монголов был «наименьший из воевод Бату» — Куремса. Когда ему на смену пришёл «в силе тяжьце», с многими татарскими полками Буранда, ситуация резко изменилась. Даниил не пережил крушения своих планов, «по смерти его начинается, точнее продолжается, задержанное усилиями Романа и Даниила разложение южной Руси» (А. Е. Пресняков).

Весь период истории становления волостной системы в рамках Киевской Руси XI–XII вв. этот регион испытывал значительное влияние со стороны Византии — Восточной Римской империи. Наследница великого Рима, впитавшая в себя многие традиции и обычаи Востока, Византия была, пожалуй, самым могущественным и развитым государством Средневековья. Отсюда Русь получила религию, а результаты культурных влияний трудно даже перечислить. Но надо видеть, что влияние Византии — это отнюдь не тот континуитет (непрерывное развитие), не та глубинная связь с античностью, которую пережили страны Западной Европы.

В XV в. Византия слабнет, пытается найти поддержку среди европейских государств, у папы. В 1439 г. состоялся знаменитый Флорентийский собор, который провозгласил религиозную унию западной и восточной церкви с подчинением последней папе. Но уния оказалась нежизнеспособной, Запад не помог Византии, и в 1453 г. Константинополь был взят турками-османами. В современном Стамбуле лишь немногие исторические памятники напоминают о былом величии Византийской империи.

В начале XIII в. древнерусские земли испытали монгольское нашествие, которое тяжким «игом» нависло над значительной частью Руси. Речь идёт, прежде всего, о Владимиро-Суздальской земле, которая вошла в состав улуса Джучи — одну из частей распавшейся гигантской монгольской империи. Улус Джучи (и сам по себе громадное государственное образование) породил со временем целый ряд ханств. Одним из них было Крымское ханство. Оно окончательно сформировалось к 1433 г., когда после ожесточённой междоусобной борьбы здесь обосновался хан из династии Гиреев. При Менгли-Гирее (1468–1515) Крымское ханство попало в определённую зависимость от Османской империи. Крымское ханство создало довольно высокую культуру, но благоденствовало в основном за счёт грабежа соседних славянских территорий...

Тем же древнерусским землям, на которые не сумели наложить свою тяжкую длань монголы, выпала судьба послужить строительным материалом для ВКЛ. Есть смысл перечислить эти земли: Киевская, Переяславская, Волынская, Галицкая, Новгород-Северская, Полоцкая, Витебская, Смоленская. Другими словами, большая часть того, что мы условно именуем Киевской Русью, вошла в состав нового государственного образования. На юге ВКЛ, как и в древнерусские времена, простиралась необозримая Дикая Степь — огромное пространство, которым Азия буквально входила в Европу, а на неё (по словам Н. В. Гоголя), как волны, из века в век набегали степные номады, стремившиеся получить дань и просто пограбить поселения оседлых земледельцев.

В XIV–XVI вв. в жизни Великого княжества Литовского особую роль играет Московское государство. Ядром его территории послужили земли Владимиро-Суздальской Руси, катализатором развития — то самое монгольское иго, повлиявшее на ход политических и экономических процессов с некоторой оттяжкой. Формирование Московии (как называли это государство в Западной Европе) в общих чертах завершается во времена Ивана Грозного. Два государственных образования («Москва» и «Литва») постоянно сталкиваются между собой: короткие периоды мира сменяются войной. Определённым эпилогом этой драмы станет Ливонская война середины XVI в., которая явилась могучим стимулом создания Речи Посполитой.

Вот в таком окружении на авансцене европейской истории появляются древние литовцы. Литовские племена становятся известны истории довольно поздно, как-то неожиданно появляются они в Европе. Но это просто иллюзия, вызванная тем, что они не были известны письменным источникам. Как назывались они раньше — мы не знаем, так как древние авторы именовали население Прибалтики то эстиями, то венедами. В то же время археологией уже неплохо изучен целый ряд археологических культур, которые вполне убедительно соотносятся с древними литовцами, например культура восточнолитовских курганов. Принадлежат литовцы к балтской ветви индоевропейской языковой семьи, так же как и их соседи: курши, земгалы, латгалы и др. предки современных латышей. Ученые полагают, что литовский язык в своё время отделился от латышского. Рядом обитали и предки современных эстонцев и финнов, принадлежавшие к финно-угорской группе народов.

Считается, что первое упоминание о литовцах содержится в немецких Кведлинбургских анналах. В 1009 г. ими был убит миссионер — святой Бруно Бонифаций из германских земель, пытавшийся принести сюда свет христианской веры. Впрочем, большинство исследователей считает, что несчастного Бонифация убили не литовцы, а пруссы. Это тоже народ балтской языковой семьи, но язык их мёртвый — пруссы были полностью уничтожены в ходе германской экспансии. Ещё один загадочный народ с мёртвым языком — ятвяги, споры о которых в науке продолжаются уже не одно десятилетие[33]. Древние литовцы делились на две этнические группы: аукштайте (верхняя литва) и жемайте (нижняя литва, «жмудь» русских источников). «Жмудь» жила ближе к морю и долго сохраняла архаические традиции. Аукштайте жили по течению Немана, и именно им принадлежала главная роль в становлении литовской государственности. Но в XII в., когда мы встречаемся с литвой на страницах исторических источников, государством ещё и не пахло.

Здесь необходимо некое теоретическое отступление. Проблема возникновения и развития политических институтов и в конечном итоге появления государства изучается ныне в рамках теории полито-генеза — одной из важнейших в системе науки политической антропологии. Бурное развитие этой науки в последнее столетие многое прояснило в истории древнейшего государства и, главное, заставляет весьма осторожно отнестись к самой проблеме государственности. На смену исследовательской эйфории, стремления видеть государство всегда и у всех народов пришло отрезвление: государство — отнюдь не обязательный атрибут всех человеческих сообществ.

Литовские племена находились в даннической зависимости от Полоцкого города-государства. Для сбора дани полочане построили на литовской территории свои укрепленные городки. Однако в начале XIII в. ситуация меняется: немцы наступают, уничтожая литовцев и вытесняя из Прибалтики русских. Полоцкие колонии Кукенойс и Герцике пали под ударами рыцарей...

Литовцы в момент их появления на авансцене истории жили в условиях военной демократии. У них было множество князей (вождей), которые упомянуты в Галицко-Волынской летописи под 1219 г. Однако по-литогенез в их среде был ускорен наступлением рыцарей. «Drang nach Osten» («Натиск на Восток»), требовавший постоянной вооружённой борьбы с рыцарями, перестраивал быт и нравы литовцев. Они были прекрасными воинами, к тому же хорошо знавшими окружавшую их природу. Их «военная демократия» становилась всё более и более военной: своими постоянными нападениями они не давали рыцарям никакого покоя. Была создана целая система укреплений, тайные тропы и гати проложены по болотам и густым литовским лесам. Система специальных холмов — пилькалнисов, на которых жрицы-вайделотки постоянно поддерживали огонь и могли быстро разжечь сигнальный костёр, позволяла в любой момент уловить передвижение рыцарей. Как показывают археологические раскопки, у литовцев сформировался культ коня: это благородное животное часто сопровождало литовского воина не только в земной, но и в загробной жизни.

В 1236 г. римский папа объявил о крестовом походе против литовцев. Главную роль должен был играть Орден меченосцев, помощь которому прибыла из Саксонии и даже из Пскова. Псковичи, видимо, тогда не осознали опасности германского продвижения. Однако литовцы оказались на высоте положения: в битве при Шауляе (Сауле) они наголову разгромили врага. Битва покончила с самостоятельным статусом Ордена меченосцев, который стал теперь автономной ветвью Тевтонского ордена.

В борьбе с рыцарями менялись политические институты литовцев: военная демократия преобразуется в вождество, сначала простое, а затем и сложное (компаундное). На этот процесс ушёл практически весь XIII век: при князе Миндовге литовское вождество достигло той степени устойчивости и мощи, чтобы начать экспансию на территорию древнерусских земель, которая разворачивается в начале следующего столетия. Причём литовская княжеская власть отличалась рядом архаических черт, среди которых одна из самых ярких — система «диархии». Равноправное верховное правление двух братьев — дело обычное для древней Литвы: Дауспрунгас и Миндовг, Пукуверас и Бутигейдас, Витенис и Гедиминас, Явнутий и Кейстут, Ягайло и Витовт. Такое разделение власти было характерно для многих древних народов[34].

Литовская экспансия была своеобразным «завоеванием». Речь, собственно, должна идти не о завоевании древнерусских территорий литовским этносом, а о формировании Великого княжества Литовского. Литовцы продвинулись лишь на территорию так называемой Чёрной Руси, где в Новгородке Литовском была даже одно время «столица». Шёл процесс утверждения власти литовских князей в главных русских городах, по форме и по сути напоминавший появление у восточных славян варяжских правителей тремя веками раньше. Конечно, со временем литовская власть здесь «обживалась», срасталась с местным обществом. «Первый и ближайший пояс русских земель» (М. К. Любавский), которым окружила себя коренная Литва, составили Полоцкая земля в том виде, как она исторически сложилась, Турово-Пинское Полесье (бассейн Припяти) и земля Берестейская с Подляшьем.

Миндовг был типичным языческим вождём, который ради сиюминутных политических интересов крестился то по православному, то по католическому образцу, а то вновь погружался в язычество. Ему приходилось бороться на несколько фронтов, в том числе и с сильной Галицкой землей. Миндовг погиб в междоусобной борьбе, пал вместе с сыновьями от рук князя Довмонта. Началась круговерть князей, но «политика» от этого не менялась.

При великом князе Гедимине (ок. 1275–1341) началось присоединение второго пояса земель: Волынь с Подольем (земля на самом юге, которая сформировалась позже других), Киевская земля, Чернигово-Северская и Смоленская. На этом пути Литве пришлось столкнуться с монголами. В битве у Синих Вод (1363) на территории Подолья литовцы разбили трёх ордынских царевичей. Значение этой победы трудно переоценить: земли Великого княжества не познают тяжкой монгольской дани[35]. Правда, всё равно приходилось дарить подарки ханам, давать «упоминки», но это несопоставимо с «игом».

Вскоре выявился и другой противник — поляки. После ослабления Галичины в борьбе с монголами началась борьба Литвы и Польши за Галицко-Волынское наследство. Она шла с переменным успехом всю первую половину XIV в. и привела к тому, что Волынь осталась за Литвой, а Галицкая земля была захвачена Польшей. Впрочем, с Польшей временами входили и в союзнические отношения, особенно когда речь шла о борьбе с рыцарской угрозой.

Собрать воедино разрозненные силы формирующегося государства смогли два князя, два брата: Ольгерд и Кейстут. В их правлении отразились архаические традиции дуализма князей и столиц. Ольгерд избрал своей резиденцией Вильнюс — город, который со времён Гедимина стал гораздо значительнее Новгородка, а Кейстут обосновался в располагавшемся неподалёку Тракае. Братья разделили между собой функции: Ольгерд занимался завоеваниями на востоке, а Кейстут боролся с рыцарской угрозой. Ситуация на литовско-орденском пограничье была крайне опасной. Такая ситуация на западе заставляла литовских князей активизировать свою политику на востоке, в русских землях, где они находили ресурсы для борьбы с немцами. Процесс формирования Великого княжества Литовского не стоит идеализировать, поскольку без насилия не обходилось, но важно понимать, что население русских земель было заинтересовано в литовской власти. Оно видело в литовских князьях ту силу, которая могла защитить их от монголов. Вообще, внешняя опасность, необходимость сражаться на несколько фронтов, как уже говорилось, была одной из основных причин возникновения Великого княжества Литовского.

Можно сказать, делая сноску на многозначность политической терминологии, что древнерусские земли входили в состав формирующегося государства на правах автономии. Литовские князья придерживались принципа «мы старины не рухаем, а новин не вводим», довольствовались сбором дани с присоединённых земель и привлечением к участию в общеземском ополчении местных вооружённых сил. Такого рода отношения закреплялись специальными договорами — уставными грамотами, весьма напоминавшими договоры города-государства Великого Новгорода с князьями. Таким образом, возникало некое федеративное образование, в рамках которого русские земли сохраняли практически все свои традиции. Этим формирующееся Литовско-Русское государство кардинально отличалось от Московского, где центральная власть после присоединения той или иной земли к Москве стремилась изменить местный строй, даже переселяя в центр различные группы населения. Впрочем, и здесь на определённом этапе истории давались грамоты, подобные уставным литовским, например Двинская и Белозерская уставные грамоты[36]. Однако эта тенденция в истории Московского государства была подавлена растущей централизацией.

Что касается самого Господина Великого Новгорода, то есть литовско-новгородских отношений, то, когда здесь усилились сторонники Москвы, Ольгерд совершил поход в 1347 г. Новгородское войско решило не рисковать и в битву не вступило. В результате в городе был растерзан вечевой толпой промосковски настроенный посадник, а затем Новгород заключил мир и принял нейтралитет. Литовско-новгородское пограничье не раз отяжелялось грузом проблем[37], Литва неоднократно пыталась усилить своё влияние на Новгород, но в состав ВКЛ северный русский исполин так и не вошёл. Можно пофантазировать по поводу того, что было бы, если бы вошёл, а не пал жертвой московской экспансии, но это будет уже альтернативная история, которой нет места на страницах серьёзного издания!

Уже при Ольгерде был положен предел восточной экспансии Великого княжества Литовского. Здесь на восточных рубежах оно столкнулось с бурно растущим Московским великим княжеством. Взяв в союзники Тверь, Ольгерд совершил три похода на Москву. Русско-литовские рати разоряли земли молодого Российского государства, подошли к стенам первопрестольной столицы, но в конечном итоге были отброшены. Эти «литовщины» принесли значительный урон и стоят среди грустных событий истории, но они же показали, что Москва — грозный противник.

Борьба шла и в церковной сфере. Ольгерд предложил на пост митрополита «киевского и всея Руси» своего родственника по жене — тверской княжне Ульяне — Романа. Это было продолжением уже довольно давно наметившихся претензий на гегемонию в церковной жизни. Одно время конкурентом литовской власти в этой области выступала Галичина, где была своя митрополия. Константинопольские патриархи, стремясь распространить своё влияние как можно шире, шли на сотрудничество с новыми восточноевропейскими акторами.

Между Романом и московским митрополитом Алексием началась борьба, в которую вмешивались и светские правители. Смерть Романа упростила ситуацию для Москвы, но борьба продолжалась. Когда польский король Казимир ухитрился «выбить» у патриарха отдельного митрополита в Галичину, Ольгерд вновь взялся за дело. Результатом антимосковской интриги стало поставление в Киеве митрополитом «всея Руси» Киприана и обвинение Алексия в преступных деяниях перед патриархом. Однако московский великий князь Алексия в обиду не дал, а ревизоры из Константинополя не подтвердили виновность московского митрополита. В результате русская митрополия распалась на три части: галицкую, киево-литовскую и владимиро-московскую. В 1390–1406 гг., когда Киприан пребывал в Москве, две последних митрополии снова объединились.

Возникшее противостояние с Московским княжеством, постоянная вражда с рыцарями толкали к сближению с другим соседом — католической Польшей. Этому сближению предшествовали драматические перипетии во власти. После смерти Ольгерда великим князем стал его сын Ягайло. Между ним и его дядей Кейстутом возник конфликт. Ягайло делал ставку на ордынского хана Мамая и даже собирался помочь ему в той битве, которую все в России знают — на Куликовом поле (1380)... Но не успел, а Мамай потерпел поражение. В борьбе с дядей Ягайло сумел, однако, одержать перевес. Все завершилось гибелью Кейстута, которого слуги Ягайло задушили в подземельях замка города Крево. Его сын Витовт бежал в Орден. Правда, позже между братьями была достигнута договорённость.

А тут как раз в Польше пресеклась правящая династия. После двенадцатилетнего правления венгерского короля Людовика на престоле оказалась его дочь Ядвига. Польские паны, короновав её, одновременно поставили вопрос о её браке с Ягайло Ольгердовичем. В 1385 г. был заключён брак и Кревская уния между Польшей и Великим княжеством Литовским. Впрочем, эта уния так и осталась на бумаге. Время для межгосударственной унии ещё не пришло, условия не созрели. Э. Гудавичюс обратил внимание на то, что в Кревском акте ещё не было понятия литовского государства: речь шла о королевстве Польском и о землях Литвы и Руси.

Непосредственным следствием унии стало крещение Великого княжества в «узком смысле», т. е. непосредственно литовских земель (прежде всего Аукштайтии) в католичество. Ягайло сам прибыл с этой целью в Литву и «подключил административный ресурс»: тиуны собирали людей. Крестилась знать и те сельские жители, которые прибыли к административным центрам. Был построен каменный кафедральный собор в Вильнюсе, учреждены в ряде мест первые приходы. И всё-таки значение этого крещения не только для русских земель, но даже и для литовских не стоит преувеличивать. Народ оставался языческим, да и литовская власть пока ещё не кинулась с головой в объятья католической религии. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что в Литве не была введена всеобщая церковная десятина. Об этом говорит и то, что Ягайло получал поздравления от коллег-королей и прочих европейских правителей в качестве польского короля. В крещении литовцев замечательно много похожих черт на процесс крещения восточных славян четырьмя веками раньше[38].

Между тем возникла ожесточённая борьба между Ягайло и Витовтом, завершившаяся соглашением в Острове (1392), согласно которому Витовт стал литовским князем. Правление Витовта — золотая пора в истории ВКЛ. «Политический кругозор Витовта объемлет все русские земли и отношения», — писал А. Е. Пресняков. В середине 90-х гг. Витовт уничтожил местную княжескую власть, где она оставалась, и заменил князей своими наместниками. С 1395 г. во всех документах он начинает именоваться «великим князем литовским». Этот великий князь старается распространить влияние на Великий Новгород. Он присоединил к Литве Смоленск. Он всячески пытается возродить православную митрополию Великого княжества.

Необходимо сказать отдельно о его ордынской политике. Сачале всё складывалось благополучно для Витовта. Хан Тохтамыш в 1395 г. у Татартупского минарета на Тереке потерпел страшное поражение от нового завоевателя, знаменитого Тимура (Тамерлана) — нового центральноазиатского деспота, захватившего уже чуть не половину Евразии. Укрывшись в Крыму, он жаждал поддержки могущественного литовского правителя. Успешно действуя против татар в течение нескольких лет, Витовт, видимо, утратил чувство меры. Новому походу был придан характер «крестового», который признал и благословил сам папа. Всё это были недобрые предзнаменования: дело закончилось катастрофой. Армия состояла из литовцев, русских, тевтонцев, принявших участие в этой кампании, а также мазовшан и подолян под руководством Спитека из Мельштына. К христианскому войску присоединился и Тохтамыш.

Двигаясь путями древнерусских князей, которые ходили на половцев, Витовт слишком углубился в степь. Здесь, у реки Ворсклы, и встретило его войско ставленника Тамерлана — Темир-Кутлуя, которым руководил талантливый полководец — беклярибек (один из высших чиновников Орды) Эдигей, а затем подошёл и сам Темир-Кутлуй. Литовцы действовали успешно, увлеклись наступлением и покинули выгодные позиции. Это дало возможность татарам зайти к ним в тыл и окружить. Разгром армии Витовта был страшным, хотя и сам глава Орды был смертельно ранен...

Поражение на Ворскле поставило Витовта в тяжелое положение и перед Новгородом, и перед Москвой. Ему пришлось пойти на новую — Вильнюсско-Радомскую (1401) унию с Польшей. Это сближение и стремление спасти Жемайтию, которая всё время оказывалась один на один с Орденом, привели к новой небывалой войне 1409–1411 гг. Ягайло и Витовт объединили силы и собрали большую армию, но крестоносцы также были не лыком шиты: из германских земель к ним пришли многочисленные отряды наёмников и добровольцев, искателей славы и добычи, борцов за «правую веру».

В 1410 г. грянула знаменитая Грюнвальдская битва. Как считают исследователи, армия союзников имела численное преимущество, а крестоносцев — качественное. Правым крылом рыцарского войска командовал великий комтур Конрад Лихтенштейн, левым — маршал Фридрих Валленрод. Общее командование осуществлял сам великий магистр Ульрих фон Юнгинген.

Союзники построились в три линии: на правом крыле стояли литовско-русские войска под командованием Витовта, а на левом крыле польские, русские и чешские хоругви под командованием коронного маршала Збигнева из Бжезя. Здесь же располагалась татарская конница. Верховным главнокомандующим был Ягайло.

Сражение началось атакой татар и войск Витовта на левый фланг крестоносцев. Их опрокинула контратака воинов Валленрода. Атака второй и третьей линий войск Витовта также была остановлена. Немцы начали преследование, и лишь твёрдость и упорство трёх смоленских полков под командованием Семёна Лингвена Ольгердовича спасли положение. Смольняне сковали значительную часть сил Валленрода. Тогда пошли в бой польские хоругви и прорвали фронт войск Лихтенштейна. Уничтожение наступавших сил Валленрода позволило затем окружить войска Лихтенштейна. Великий магистр сам возглавил свой резерв, но третья линия Ягайло, поддержанная вернувшимися на поле боя хоругвями Витовта, устроила им достойную встречу. Зажатые с боков своей боевой «машины» немцы уже не могли использовать преимущества тяжеловооружённых рыцарей. Битва закончилась полным разгромом рыцарского войска: был убит даже магистр — глава Ордена — фон Юнгинген. И хотя последующая осада крепости Мальборг (столицы крестоносцев) закончилась ничем, и Торуньский мир, подписанный в феврале 1411 г., был не очень выгоден Литве, но Ордену был нанесён страшный удар, от которого он так и не сумел оправиться. Эта грандиозная битва, воспетая многими поэтами и художниками (достаточно вспомнить одного знаменитого польского художника Я. Матейку), вошла в славянскую традицию под уже известным нам названием. Немецкая историческая традиция обычно связывает её с названием другого населённого пункта — Танненберга, а литовская — Жальгириса (дословный перевод «Грюнвальда»), Битву давно и успешно изучает интернациональный отряд европейских историков разных поколений: поляк Стефан Кучиньский, швед Свен Экдал и многие другие.

Совместная победа литовцев и славян привела к заключению в местечке Городло (Восточная Польша) следующей унии — Городельской. Она тоже оказалась лишь личной, номинальной — оба государства сохраняли свою самостоятельность. Но именно с этой унии начинается весьма неоднозначный процесс католизации и полонизации Великого княжества Литовского. Польская знать трогательно делилась с литовской своими рыцарскими гербами.

Летом 1417 г. происходило крещение Жемайтии, и официально в литовских землях не осталось язычества. Теперь католичество уже рассматривалось в качестве господствующей религии, хотя и в это время его влияние на славянские земли ВКЛ преувеличивать не стоит. И всё-таки оно — это влияние — началось: «отныне литовская конфессия оказывала влияние на русских, а не наоборот, как было ранее» (Э. Гудавичюс), хотя о языческих традициях тоже не стоит забывать.

Сам Витовт по-прежнему придавал большое значение православной иерархии, о чём свидетельствует судьба Григория Цамблака. Он стал митрополитом по желанию великого князя и вопреки воле патриарха, был избран на этот пост собранием восьми православных епископов. Это было в 1415 г., а уже в 1421 г. Витовт разрешил московскому митрополиту Фотию действовать на территории ВКЛ. Политика — дело грязное, а верность политиков весьма переменчива...

Очень мудрым политическим шагом Витовта был союз с гуситами. В 1421 г. чешский сейм в старинном чешском городе Кутной Горе избрал Витовта королём Чехии. Из этого мало что реально получилось, но участие Витовта в чешских делах укрепляло его международный авторитет в Европе, а соответственно, способствовало усилению Великого княжества.

В условиях начавшейся полонизации и ухудшения положения русских в Великом княжестве Литовском в 30-40-е гг. вспыхнула война, которая в литературе получила название «восстание Свидригайло». Свидригайло — сын Ольгерда от брака с тверской княжной — после смерти Витовта стал великим князем. Но вскоре завязалась его борьба с Сигизмундом Кейстутьевичем. Великое княжество Литовское раскололось на две части. Литва посадила на великое княжение Сигизмунда, а Свидригайло пошёл к Полоцку и Смоленску, и «князи русские и бояре и вся земля посадили Свидригайло на Великом княжении Русском». Вообще, как принято говорить, вся жизнь князя напоминает авантюрный роман, она полнится сражениями, успешными и не очень, а также злодеяниями. Так, Свидригайло приказал сжечь известного поборника просвещения митрополита Герасима, при котором в Смоленске, как мы уже знаем, зародилось западнорусское летописание. Впрочем, злодействами в ту эпоху мало кого можно было удивить!

В итоге Свидригайло потерпел поражение, а после гибели князя Сигизмунда в результате заговора на престоле в Вильно в 1440 г. сел тринадцатилетний Казимир Ягеллончик, правление которого знаменовало новую эпоху. По значению этот период можно сравнить с правлением Ивана III в Великом княжестве Московском. Правительству Казимира приходится фактически заново собирать воедино земли Великого княжества. После пропажи без вести в битве с турками польского короля Владислава ему пришлось короноваться ещё и польской короной. При этом был издан первый общеземский привилей, который уравнял в правах литовцев и русских всех земель Великого княжества. При нём был издан и первый свод законов, уже упоминавшийся Судебник Казимира 1468 г.

Отношения с Польшей, однако, проще не стали. Как отмечал М. С. Грушевский, за всё полувековое правление Казимира отношения Великого княжества к Короне (т. е. Польше) были в высшей мере неясны. Сложными, хотя на этом этапе и мирными, были отношения с Московским государством, а на юге пришлось столкнуться с новой опасностью — Крымом: крымский хан тогда «дружил» с Москвой против ВКЛ.

В начале 80-х гг. в русских землях государства произошли события, вошедшие в историю под названием «заговор русских князей». Это движение, в котором участвовали отпрыски русских князей (Фёдор Бельский, Ольшанский, Олелькович), опиравшиеся на местное население, было реакцией на наступление великокняжеской власти на права и привилегии русского населения, ликвидацию княжений. Восстание было подавлено, кто-то был казнён, а кто-то нашёл пристанище в Москве.

При Казимире в 1458 г. окончательно установилось разделение православных церквей двух Великих княжеств: Литовского и Московского. При митрополите Ионе, сидевшем в Москве, российский пастырь «пас своё стадо» в двух половинах Руси: московской и литовской. Но именно Иона, как отмечает знаток проблемы, эмигрантский историк А. В. Карташев, стал первым митрополитом, избираемым и поставляемым в Москве. Литовская власть смириться с таким положением дел, конечно же, не могла. Формальный акт разрыва церковного единства выразился в том, что в 1458 г. римский папа рукоположил в митрополиты киевские и всея Руси Григория — ученика перешедшего в унию Исидора. Так завершилась долгая и напряжённая борьба за православную церковную организацию. Описание этой борьбы вполне могло бы стать сюжетом для того же авантюрного романа.

Смерть Казимира в 1492 г. снова разорвала и без того шаткую польско-литовскую унию. На литовском великокняжеском престоле утверждается Александр (1492–1506), а на польском — Ян Альбрехт. Вскоре после возведения на престол Александр издал привилей, который А. Е. Пресняков считает своего рода законодательной гранью (пусть и условной) двух периодов в истории ВКЛ. Дело в том, что привилей 1492 г. сводил на нет активную личную роль монарха. Великий князь превращался в должностное лицо, стоящее во главе учреждения — рады. Привилей значительно усилил панов-раду — наиболее богатых и влиятельных представителей знати, ведущих своё происхождение от старолитовских бояр.

Мы остановимся на этом рубеже и подумаем над тем, чем было Литовско-Русское государство, каково было его экономическое, политическое и социальное устройство. Но прежде отметим, что, как мы видели, Польша и Москва положили естественный предел расширению территории Великого княжества и распространению власти великих князей литовских. Тем не менее, ко временам Витовта и Ягайло Литовско-Русское государство стало одним из крупнейших государств Восточной Европы. Правда, более позднее определение этого государства как «Литва от моря и до моря», гревшее душу националистам всех мастей, как подметил ещё А. Е. Пресняков, вряд ли соответствует действительности. От Чёрного моря Великое княжество всегда отделяла полоса отчуждения, кусок Дикого Поля, где скитались орды свирепых кочевников. Тем не менее, размеры этого государства впечатляют. Другой вопрос, насколько эти размеры соответствовали силе и потенциалу государства. Да и насколько оно уже в полной мере стало государством и таковым себя воспринимало?! Вспомним наблюдения Э. Гудавичюса над документами Кревской унии...

Экономика ВКЛ вполне напоминает ту, что была в древнерусских землях. Это комплексное хозяйство — сочетание земледелия, животноводства и разного рода промыслов. В литовских землях появился свой тип кирпича, балтская техника кирпичной кладки, «скорлупная» конструкция, сочетающая каменную и кирпичную кладку. Но знаток литовской старины Э. Гудавичюс справедливо отмечает, что города собственно литовских земель «были слабыми и малонаселёнными. За исключением Вильнюса и Кярнаве, на занятой литовцами территории городов не было». В русских землях продолжали жить и здравствовать города, уходившие своими корнями в глубокую старину, развивалась и сеть сельских поселений. Получает развитие торговля, причём в землях Литвы деньги заменяли продолговатые полукруглые слитки — литовские рубли, а затем получили распространение пражские гроши и монеты других стран Европы.

В экономической сфере очень сильно было влияние древнерусского населения и его культуры. Причём древнерусская экономика в полной мере сохранила свои традиции, ее ведущей отраслью было земледелие. Возделывали прежде всего злаки: пшеницу, овёс, ячмень, пшено, просо, жито, а также гречиху, горох, а на землях будущей Белоруссии — лён. Сельское хозяйство совершенствовалось: утвердилась паровая система, улучшилась конструкция сельскохозяйственных орудий. Как и в Древней Руси, значительное место в хозяйстве занимали промыслы: охота, рыбная ловля, бортничество (добыча мёда диких пчёл).

Железоделательное производство, так же как и раньше, было занятием сельского населения. Археологические раскопки выявили его остатки в виде специальных печей-горнов и отходов производства: криц, шлаков. Серьёзные изменения наблюдаются в городском гончарстве, где на смену ручному гончарному кругу приходит более производительный — ножной. Как подметила А. Л. Хорошкевич, набор ремесленных специальностей вполне напоминает древнерусский. Города, как и раньше, сохраняли свой земледельческий характер. В торговле существовали те же обычаи, что и раньше. Сохранились те же названия пошлин; из Древней Руси происходят и меры товаров: кади, коробьи, бочки, безмены, пуды, локти и аршины.

Каков был социально-экономический строй литовских и древнерусских земель? Что касается древнерусских, то автор этих строк принадлежит к тем историкам, которые не видят в них развитого феодального землевладения вплоть до монгольского вторжения. Крупное землевладение (вотчина), конечно, было. Оно основывалось на труде рабов, полусвободного и полурабского населения. Но важно осознавать, что оно было островком в море свободного общинного землевладения (И. Я. Фроянов). Социальная жизнь древнерусских земель была буквально перегружена архаическими явлениями, в частности в области семьи и брака, да и в других сферах.[39]

Нет никаких оснований завышать развитие крупного землевладения и социального неравенства и в собственно литовских землях. С В. Т. Пашуто, который «открыл» феодализм в древней Литве, злую шутку сыграли «государственный заказ» того времени, когда он писал свой труд (50-е гг. XX века) и сложный характер источников, о чём у нас уже шла речь в начале. Если существование общины в собственно литовских землях учёный показал достаточно убедительно, то этого нельзя сказать о крупном землевладении. Некоторые его наблюдения в наше время звучат просто курьёзно. В частности, утверждение о том, что уже Миндовг был верховным собственником всей литовской земли.[40] К сожалению, у меня нет возможности разбирать систему доказательств ученого. Сомнение вызывает и формулировка Э. Гудавичюса: в XI–XII вв. сформировалось «викинговое» литовское общество, только лодку здесь заменил конь.[41]

Ясно одно: к началу формирования Великого княжества Литовского племенное сообщество являлось ещё архаическим социумом. Другое дело, что крупное землевладение (надо оговориться, что в Великом княжестве оно никогда не было особо крупным, подобно польским фольваркам) здесь имело лучшие условия для своего развития, чем в русских землях. Ведь община в «коренной» Литве не достигла такого уровня развития, как на Руси, и поэтому не могла быть таким же сдерживающим фактором.

Итак, встретились два общества: архаическое древнерусское и ещё более архаическое древнелитовское. На основе литовского вождества и древнерусских городов-государств (волостных общин) формируется нечто новое. Но что?[42]

Прежде чем ответить на этот вопрос, вспомним ещё раз о федеративном характере ВКЛ. Конечно, это была средневековая федерация, да и сам этот современный термин здесь можно применять сугубо условно.

Но в рамках этой федерации некоторые древнерусские города-государства, попав в благоприятные условия, не только сохранились, но и получили стимул для дальнейшего развития. Ярчайшими примерами такого пути были восточные земли: Полоцкая, Витебская, Смоленская. По сути дела, эти земли — те же комплексы соподчинённых общин, что и в «киевский период».[43]

Конечно, в других землях эти древнерусские черты предстают перед нами в более стёртом виде, но в целом можно говорить о сохранении на территории русских земель ВКЛ мощного общинного наследия, своего рода общинного строя, который состоит из остатков и модификаций древнерусской общинности. Приведём для примера так называемые Поднепровские и Подвинские волости, своего рода маленькие модели городов-государств, которые живут и в XVI в. Не менее сильной община была и на южных рубежах в Черкасском, Каневском, Киевском, Браславском поветах, где обитало военно-служилое мещанство. Община была сильна и на собственно литовских землях. Здесь лаукиники (общинники) собирались на свои сходки — «копы».

Лишь постепенно формируются архаические сословия. Значительную часть высшего сословия составили князья Гедиминовичи и Рюриковичи, другим ингредиентом высшего сословия становятся бояре — наследники бояр Киевской Руси. Первоначально эта «элита» выполняет те же функции, что в прежние времена: участвует в делах правления, не очень-то отрываясь от общины. Ситуация меняется на протяжении XV в., когда по мере развития боярского землевладения пути бояр и остального населения расходятся. Именно бояре (русские и литовские) вместе с измельчавшими князьями получают те сословные привилегии, которые под влиянием Польши начинают распространяться в Великом княжестве Литовском. Более того, они получают и польское название — шляхта, а боярами (панцирными и путными) стали называть более мелкое служилое население, которое социально граничило с боярами-слугами. В конце XV–XVI вв. высшую группу знати, в основе которой было старолитовское боярство, называли на польский манер «панами». Главной обязанностью этого сословия была военная служба.

Со временем в отдельную категорию выделяются и жители городов, которых сначала называют «местичами», а позже «мещанами». Они несли службу, которая включала в себя «блюдение» городских укреплений, военные повинности. Под достаточно неопределённое для тех времён понятие «крестьянство», помимо вышеупомянутых панцирных и путных бояр и слуг, подходят ещё люди тяглые и люди данные. И те, и другие были свободны и несли службы на господаря, т. е. великого князя, причём главной их обязанностью было обслуживать господарские дворы и платить налог — дань.

От всех категорий населения отличались рабы, которые назывались, как и в Киевской Руси, челядью и холопами. В литовских землях невольники именовались паробками или койминцами. Помимо рабов, все категории населения были свободны и все несли ту или иную службу в пользу государя. Сословия имели много архаических черт, свидетельствовавших об их недавнем появлении: родовые пережитки, архаика в семейно-брачных отношениях и т. д. Это и понятно: в Киевской Руси никаких сословий не было, да и в древнелитовском обществе они отсутствовали — сословия появляются буквально на глазах исследователя Великого княжества Литовского.

Непосредственно с социальной историей ВКЛ связана проблема возникновения и развития государственной и частной земельной собственности. На протяжении XV в. в ВКЛ формируется государственная (господарская) земельная собственность, которая окончательно оформляется реформами Сигизмунда Августа в 50-е гг. XVI в. В состав её входят земли этнической Литвы и ряд земель Восточной Белоруссии. Крупное частное землевладение формируется также довольно поздно и несёт на себе много «родовых» черт: право родового выкупа, закуп, запродажа и т. д. Магистральным путём формирования земельных владений были княжеские пожалования, хотя нельзя отрицать и путь «снизу», включавший в себя покупку, мену и захват земли.

Передаче населённых и ненаселённых земель предшествовало пожалование кормлений и держаний, как было и в Киевской Руси. Это не только «выбирание доходов», но и форма управления. Материалы Литовской Метрики полнятся сообщениями об этих вне-земельных доходах знати. Такого рода пожалования могли быть отправной точкой и для земельных даров. Власть за службу могла пожаловать землю, а могла соболью шубу или кусок дорогой ткани.

В основе всего в древний период была служба, служебные отношения буквально пронизывают общественную и экономическую жизнь государства. Такую стадию государственности можно назвать архаическим военно-служилым государством. В основе лежит так называемая служебная система, которая давно и плодотворно изучается на материалах Центральной Европы польскими, чешскими и венгерскими историками. Была она и в Киевской Руси, но в условиях непосредственной демократии не получила развития.

В условиях литовского «завоевания» эта система получает стимулы к росту, что отражено даже в летописях. Например, киевляне «вдарили чолом» Гедимину и «поддалися служити ему и присягу на том дали». Также и «переяславляне» и др. Определение «военно-служилое» мне представляется гораздо более предпочтительным, чем применяемые советскими и литовскими историками понятия «ранняя монархия», «военная монархия» и т. д. Дело в том, что монархическая власть может вызреть уже в гораздо более развитом обществе, чем то, которое мы застаём на литовско-русских землях в XIII–XIV вв. Очень интересную историческую параллель даёт нам прусская государственность, которая не только близка литовской, но и фактически переплетается с ней. Установлено, что в той части Пруссии, что была населена не орденскими братьями, а пруссами, сформировалась архаическая теократия. Здесь властвовали жрецы во главе с верховным жрецом Криве. Эта политическая структура была разрушена немецкими завоевателями.

Говоря о военно-служилом государстве, надо отметить простоту государственного аппарата. После отмены в конце XIV в. областных княжений эстафета княжеской власти перешла к воеводам и наместникам. Они обладали значительными прерогативами, но власть их долгое время ограничивалась древнерусскими демократическими традициями. Горожане требовали у великого князя заменить «нелюбого» наместника. Рядом с наместником был тиун, который являлся преемником древнерусского тиуна. Ещё одна должность — городничий, осуществлявший строительство городских укреплений. Хозяйством и таможней ведали ключник и осменик, отдельные поручения выполняли детские.

Центральный аппарат своими корнями уходил в древнерусскую княжескую старину и был слаб. Огромную роль в осуществлении им государственных функций играли, как уже говорилось, всякого рода кормления и держания. Слабость центрального управления с самого начала отличала Великое княжество Литовское от Московского государства, довольно рано пошедшего по пути всемерного укрепления власти. Общегосударственный архив начинает формироваться довольно поздно. «К письменному документу даже до начала XV в. сохранялось скептическое отношение, как к элементу чужеземной культурной традиции», — заметил как-то литовский историк А. Д. Банионис, кстати, сын знаменитого литовского актёра — одного из кумиров моего поколения.

Налоговая система этого архаического государства формировалась под мощным древнерусским воздействием. Основой поборов с населения было «полюдье», живой элемент древнерусской старины. К этому же типу «налогов» относились «стация» и «дар». Очень древними были поборы на слуг князя: ловчее, тивунщина, а также судебные доходы в пользу администрации. В глубь столетий уходили и военные повинности: городовая, «польная сторожа». Правда, ситуация экстерриториальности власти великих князей вызвала появление и прямого налога — «дани». Но кардинально систему меняет развитие крупного иммунизированного землевладения. Оно не только наносит удар по древним повинностям, но и приводит к появлению в начале XVI в. совершенно нового прямого налога — «серебщизны».

Вот тут мы и подошли к очень важному явлению, которое сильно повлияло на государственность в следующий период её истории. Речь идёт о том же иммунизированном землевладении. «Иммунитет» — привилегия, освобождение от тех или иных налогов и повинностей, которое государство даёт какому-либо из субъектов на своей территории. Это важнейший рычаг управления в эпоху Средневековья. Но развитие иммунизированного землевладения имело и другую сторону — оно разрушало прежние архаические структуры. Подобным образом оно разрушило в XIII в. гродско-служебную систему в Центральной Европе (Чехия, Польша). Тот же процесс идёт и в Литовско-Русском государстве.

Иммунитетом было и магдебургское право, которое даровалось великими князьями городам Великого княжества. Это система средневекового немецкого городового права, получившая распространение в Германии и соседних землях славян. Сначала неразвитый в экономическом отношении город не нуждался в такого рода иммунитетах. Однако, по мере развития иммунизированного землевладения, волостная территория всё больше оказывалась в руках землевладельцев-бояр. Теперь эти «новые русские» становились в городе чужеродным элементом и дестабилизировали городскую жизнедеятельность. Города проявляют заинтересованность в магдебургском праве, но с самого начала оно причудливо переплеталось с прежним обычным правом.

Развитие крупного иммунизированного землевладения (не всегда, впрочем, оно было по-настоящему крупным), формирование сословий, кардинальное изменение роли городов — всё это вело к возникновению нового типа государственности: на смену архаичному военно-служилому государству шло сословно-аристократическое государство.

Наиболее ярким симптомом появления такой государственности был великий вальный (вольный) сейм (сойм), историю которого надо начинать с начала XVI в. Это съезд панов и шляхты. В правление Сигизмунда I Старого (1506–1548), который был избран и польским королём, этот институт постепенно набирает силу. Значит, шляхта в ВКЛ жила в землях, а для выработки общих решений собиралась в центр. И в этом ВКЛ отличалось от Московского государства, где по мере объединения земель знать собиралась вольно (или невольно) под мощной дланью верховного правителя в славном городе Москве. Так сложилась Боярская Дума Российского государства. Своей структурой она напоминает историкам слоёный пирог, в котором перемежаются различные слои знати: старомосковская знать, бояре-князья суздальские, ярославские и т. д.

В ВКЛ растут полномочия и господарской Рады, выполняющей всё большее количество поручений короля. Рада была своего рода ядром вального сейма. Литовский сейм не только по названию, но и по сути напоминал соответствующий орган власти в соседней Польше. Рождение сейма говорило не только о том, что новое государство сословное, но и о том, что оно уже в большей степени государство в смысле территориального объединения и сплочения разрозненных земель Великого княжества. Объединению способствовало и создание первого Литовского Статута 1529 г. — единого свода законов государства.

Внешнеполитическое положение государства между тем остаётся весьма сложным: начинается «странная война» с Московским государством. Странная потому, что уже тогда воевали очень близкие между собой этнически народы, которые и отличить-то было трудно. Да и устойчивой границы между этим государствами не было.

Война возобновляется во втором десятилетии XVI в. Российские войска после долгих усилий в 1514 г. взяли Смоленск, но потом потерпели сокрушительное поражение под Оршей.[44] Впрочем, значение этого поражения, видимо, не надо переоценивать, т. к. вернуть Смоленскую землю королю не удалось. Так называемая Стародубская война 1534–1537 гг., хотя и не ознаменовалась такого рода значительными сражениями, но также была тяжёлой и кровопролитной.[45] Если к этому добавить, что приходилось ещё воевать с Крымским ханством (в 1527 г. у Ольшаницы литовцы разбили татар), то сложность положения ВКЛ станет ещё понятнее. К тому же в казне уже катастрофически не хватало средств, чтобы вести активную внешнюю политику.

Возникает вопрос, который ещё в начале XX в. поставил выдающийся исследователь М. К. Любавский: почему уже в это время Великое княжество Литовское не объединилось с Польшей в единое государство? И сам же он отвечал на этот вопрос: оно ещё не было готово к такому соединению по внутреннему своему состоянию.[46] Действительно, государство хранило ещё много прежних традиций. Взять, например, Статут 1529 г. Он ещё очень архаичен, буквально пронизан духом Русской Правды. Да и сейм имел ещё номинальный характер, на него иной раз собирались случайные люди, а автономия земель сохранялась в полную силу. Мятеж Михаила Глинского (1508) — авантюриста восточноевропейского масштаба — показал, что знать Великого княжества ещё далека от консолидации, а в среде её сильны противоречия. Правда, этот мятеж, который уже не опирался на народные массы, показал и степень отрыва знати от простых людей. Он был делом рук самого Глинского и его родни. Мятежный князь напал на своего главного противника — польского дворянина, а потом бегал по окрестностям с его головой, надетой на пику. В конечном итоге, потерпев поражение от правительственных войск, Глинский бежал в Москву, где через некоторое время оказался в тюрьме.

Ситуация меняется при следующем правителе. Уставший под бременем лет и государственных забот Сигизмунд ещё при жизни передал дела правления своему сыну Сигизмунду-Августу, который и стал активно править после смерти отца (1548–1572). Большую роль в делах правления играла его мать — вторая жена Сигизмунда Старого — Бона, происходившая из рода Сфорца, долгое время правившего Миланом. Интересы Боны приходили в противоречие с интересами высшей знати, среди которой выделялись представители семейства Радзивиллов: Николай Радзивилл Чёрный и Николай Радзивилл Рыжий. Возвышению Радзивиллов способствовала трогательная любовь Сигизмунда-Августа к сестре Николая Рыжего — вдовствующей Варваре Гаштольд. Этот средневековый роман нашёл яркое отражение в искусстве Нового времени.

Именно Бона, используя свой итальянский и польский опыт, начала реформы в своих владениях, которые вошли в историю под названием «волочной померы». Затем реформа была проведена во всех господарских имениях, т. е. государственных землях ВКЛ.[47] Суть реформы была в том, что повинности чётко увязывались с размерами крестьянской земли. При этом земля разбивалась на участки и обрабатывалась с помощью трёхпольного севооборота. «Волочная помера» окончательно регламентировала деятельность крестьян, прикрепила их к земле. По примеру господарских владений реформу стали проводить и частные владельцы. Другой стороной реформы было то, что она наносила смертельный удар по всем архаическим явлениям социальной и политической жизни на местах, которые сохранялись со времён Киевской Руси.

Реформа была вызвана, конечно, не только пожеланиями Боны и других. Объективным обстоятельством был рост интереса на Западе к товарному зерну и, соответственно, рост товарности сельскохозяйственного производства. В советской историографии это явление называли «вторичным закрепощением крестьян в странах к востоку от Эльбы». Хотя это было не вторичное, а в действительности первичное закрепощение, но суть дела советские историки уловили правильно.

Аграрная реформа по замыслам тех, кто её проводил, должна была увеличить политический вес и влияние великого князя. Но, как подметил исследователь реформы В. И. Пичета, вместо этого получилось ослабление его авторитета и увеличение значения шляхты.[48] Неудивительно, что за экономическими последовали и административные реформы. Но ещё до этого в дело, как всегда грубо, вмешалась тяжкая война.

Речь идёт о Ливонской войне. Война началась, как известно, столкновением Российского государства с Ливонией — государством-наследником былой рыцарской (во многом сомнительной) славы. В 1558 г. московские войска фактически нанесли поражение Ливонии, и она запросила помощи у ВКЛ. Государственные мужи Литвы прекрасно понимали, чем грозит для них утверждение Москвы на берегах Балтийского моря, и решили поддержать соседа.

В августе 1559 г. был заключён договор, согласно которому магистр отдавал свой орден и себя под протекторат Сигизмунда-Августа, а для возмещения военных расходов передавал ему пять замков со всеми их территориями, с населением и доходами.

Теперь началась война между ВКЛ и Московским государством. Сразу же выяснилось, что Ливония в таком состоянии, что для начала надо её просто присоединить к Литве, а уж потом пытаться защищать. Это и было сделано. Впрочем, положение самой Литвы это не улучшило: средств на ведение войны по-прежнему не хватало, и власть постоянно обращается к «станам» (сословиям) государства с просьбой пополнить казну.

В этих условиях привилегии шляхты только росли, в частности, в области вышеупомянутого административного устройства. Были учреждены земские суды по польскому образцу, о чём давно уже мечтала шляхта. Введение же таких судов вызвало необходимость нового деления территории государства: страна была поделена на судовые поветы. На Виленском сейме 1565–1566 гг. шляхта обратилась с просьбой к господарю, чтобы он разрешил в новых судовых поветах иметь поветовые сеймы. На такие сеймики должна была собираться вся шляхта повета не позже, чем за четыре недели до вального сейма. Это значительно усилило роль и влияние шляхты в государстве. Одновременно было увеличено и количество воеводств, так же как и число военных округов.

С учётом всех этих достаточно серьёзных изменений был пересмотрен и Литовский Статут — в 1566 г. вышла его новая редакция. Вот почему новый Статут отличался от старого не только большим объёмом, но и большей ясностью правовой мысли и системностью. Он гораздо ближе по духу к своим западным родственникам, чем архаичный Статут 1529 г.[49]

В общем, страна для завершения униатского процесса была готова гораздо лучше, чем в предшествующие времена. Однако дело всё равно не обошлось без борьбы между различными группировками знати, достигавшей временами высокого накала. Столкнулись разные модели унии: одна вызрела в головах поляков, а другая — в умах литовско-русской знати. Поляки хотели полной инкорпорации, а знать ВКЛ желала сохранить государственную самостоятельность своей страны. Борьба продолжалась на нескольких сеймах и на самом «спольном сейме», который король назначил в польском городе Люблине. И та, и другая сторона соревновались в острословии и изворотливости ума. Поляки доказывали, что уже Ягайло «подарил Литву Польше». Крупный государственный деятель Литвы Иван Ходкевич отвечал: «Если мы вам подарены, тогда зачем вам нужна уния с нами?» А известный уже нам Радзивилл Рыжий выдвинул принцип свободы народа: «Никто не мог подарить нас кому-либо, ибо мы свободные люди...» Впрочем, «свободными» к этому времени в ВКЛ были уже далеко не все...

Силы Великого княжества и его знати уже были истощены. В 1569 г. была заключена знаменитая Люблинская уния, согласно которой Великое княжество Литовское и корона Польская объединяются в одно государство, составляя одну Речь Посполитую (польская калька с двух знакомых всем слов: res publica[50]). Во главе этого государства стоит король, который избирается шляхтой Польши и Литвы. Рада и сейм становятся общими, печатается общая для всех монета, дипломатическая деятельность ведётся сообща.

И всё-таки Великое княжество сохранило определённую самостоятельность в составе Речи Посполитой, что во многом было связано с правовой неопределённостью и противоречиями самого акта 1569 г. «Люблинская уния не могла закончить историю особой литовской государственности» (А. Е. Пресняков). Его территория, правда, резко сократилась, поскольку Подляшье и украинские земли отошли непосредственно к короне, т. е. Польше. Другими словами, ВКЛ теперь ограничивалось собственно Литвой и белорусскими землями. Но и генеральный сеймик ВКЛ — не просто преддверие общего с поляками сейма, и суд свой отдельный — главный литовский трибунал, и определённая финансовая самостоятельность. А в 1588 г. был принят новый Литовский Статут — третий за столетие!

Для нас важно сделать вывод, что история ВКЛ даёт нам уникальную возможность проследить за эволюцией политического строя восточных славян (и, естественно, литовцев) от ранних политических форм — вождеств и городов-государств (литовцы эту стадию миновали) — через стадию военнослужилой государственности к развитой сословно-аристократической государственности, которая вводит восточных славян в мир западных стран. Такая эволюция обеспечила довольно долгую и плодотворную жизнь в ВКЛ древних славянских общинных традиций, уходящих своими корнями в Киевскую Русь. В то же время славянское влияние, видимо, предопределило и «порог» самостоятельного развития ВКЛ, его стремление опереться на поддержку Польши. Литва взяла в политическом строе славянских городов-государств всё, что могла взять: княжескую власть, боярскую думу и кое-что другое.

Для дальнейшего продвижения по пути прогресса этого было мало. И если в Московском государстве вполне естественным стал монгольский образец политических отношений, то в ВКЛ столь же естественно возобладали западные влияния. Интересно, что евразийский (московский) вариант социально-политической (да и экономической) системы оказался более жизнеспособным и сильным: если бы не объединение с Польшей, Великое княжество могло бы не выдержать противостояния...

В унисон с эволюцией политического и социального строя разворачивалась в ВКЛ социальная борьба. Советская историография сделала из социальной борьбы некий культ, видя в истории только так называемую классовую борьбу. Это был, конечно, перегиб. Но надо видеть, что социальная борьба, так же как и военное противостояние различных народов, постоянно сопровождает человеческую историю. Источники по истории древнерусских земель, вошедших в состав ВКЛ, позволяют довольно подробно изучить динамику и характер изменений в социальной борьбе, её эволюцию. Особенно ярко это видно на примере городских общин Верхнего Поднепровья и Подвинья (Полоцк, Витебск, Смоленск). Первоначально здесь идёт борьба внутри городских общин, вполне напоминающая то, что было в Киевской Руси. С течением времени, по мере формирования сословий, ситуация меняется. Это уже не борьба городской общины с конкретным князем (в Киевской Руси не выступали против княжеской власти вообще) и не борьба партий внутри городской общины, а борьба между архаическими сословиями, которые появляются прямо на наших глазах. Великокняжеская власть пытается разными мерами остановить расползание «по швам» городской общины, но это сделать не удаётся, и тогда применяется последняя мера — уже упомянутое магдебургское право. Подобная ситуация может быть хорошо изучена и на примере господарских земель — Подне-провских и Подвинских волостей ВКЛ.

Сила общины и её постепенное угасание видны и в контексте освободительной борьбы в ВКЛ. Как уже отмечалось, народные массы, древнерусские земли (города-государства) играют весьма активную роль в восстании Свидригайло. В этом смысле, кстати, движение Свидригайло вполне сопоставимо с неверно именуемой в советской историографии «феодальной войной» второй четверти XV в., когда Василий Тёмный боролся за власть со своими противниками. В этой войне также ещё активно участвовали рядовые общинники. Мы не очень верим в альтернативность исторического процесса. И правильно делаем! Но вот здесь тот редкий случай, когда можно пофантазировать над тем, что «было бы, если...». Ведь то русское образование, которое избрало своим князем Свидригайло, ещё аккумулировало в себе мощные общинные силы, которые явно уже ослабели в собственно литовских землях. Это «государство» могло бы оказаться гораздо более демократичным, чем Великое княжество, которое неминуемо двигалось по пути развития крупного землевладения и сословности. Подобное «общинное государство» могло возникнуть и в Великом княжестве Московском усилиями Василия Тёмного и его соратников. Во всяком случае, о попытке создания такого рода «государства» свидетельствует деятельность Шемяки[51] и некоторые другие эпизоды той драмы, которую вряд ли можно низвести до уровня «династической войны».[52]

В дальнейшем народные массы постепенно сходят со сцены. Если заметно их участие в «заговоре русских князей» начала 80-х гг. XV в., то в мятеже Глинского (1508 г.) их уж точно не видно, поскольку он опирался на небольшую группу своих православных сторонников из крупной знати.

Древнерусская общинная традиция продолжает жить и в праве ВКЛ. Более того, можно говорить о том, что длительное время эта общинная традиция превалировала, что в свою очередь говорит о слабости государственного аппарата, о неспособности его взять в свои руки эту сферу человеческого бытия. Эта глубокая архаика сохраняется вплоть до Литовского Статута 1529 г. и даже в нём, тем более что литовско-русское законодательство находится в крайне близких и родственных отношениях с российским правом.[53] Мы наблюдаем весьма архаические формы решения социальных конфликтов, включавшие в себя кровную месть, композиции и т. д. О том же говорят материалы по судопроизводству. Здесь долгое время сохраняется общинный суд, причём в виде копного суда он доживает до позднейших времён.

Это и институт послушества. Послухи — люди, разделяющие ответственность с обвиняемым и своими единогласными показаниями снимающие с него обвинение. Архаические черты сохраняло и само судопроизводство, ведение судебного процесса. В ВКЛ существовал «божий суд», поединок, многие дела решались присягой. Жила такая архаическая форма ведения следственного процесса, как «гонение следа», когда следствие вела сама пострадавшая сторона. По мере развития сословных привилегий и всего остального, о чём шла речь выше, система права менялась. Но, как подметил Ю. Г. Алексеев, литовско-русское право сильно отличалось от московского. Эти системы права, имея сходную обычноправовую основу, «стоят на принципиально разных позициях: идея примата государства, государственных институтов» чужда литовско-русскому праву.[54] Это, конечно, не значит, что государство тут отсутствовало: на определённом этапе, как мы видели, оно появляется. Но характер у него был другой, отличный от московского.

Со временем идея сословности, растущие привилегии «элиты» ВКЛ сделали своё дело, и большинство из этих архаических черт права ушли в прошлое. Однако в сельских районах Белоруссии и отдалённых районах Украины они сохранялись и в XVII веке.

Подобная эволюция характерна и для вооружённых сил ВКЛ. Вплоть до конца XIV в. основу вооружённых сил составляли ополчения земель, которые являются прямыми наследниками «воев» Киевской Руси. Это была архаичная форма войсковой мобилизации, которую называли в ВКЛ «погоней». Согласно привилею Ягайло 1387 г., в ней принимало участие всё мужское население, способное носить оружие. Как и в Киевской Руси, имелись также профессиональные дружинники (armigeri).

На смену народным ополчениям пришли шляхетские ополчения, которые в XV–XVI вв. стали главной военной силой государства. Они также выставлялись каждой землёй, а в целом образовывали «посполитое рушенье». Мелкой единицей было «копьё», состоявшее из копейщика и двух лучников. Копья объединялись в хоругвь (знамя). В бою хоругвь являла собой своего рода клин, острием направленный в сторону врага. Сбором дворянского ополчения занимались хорунжие, каштеляны и маршалки. В XVI в. шёл процесс облегчения кавалерии: тяжеловооружённые копейщики теряли своё значение. Статут 1529 г. потребовал выставлять одного полностью вооружённого всадника от 8 служб. Но шляхетские вольности давали о себе знать: шляхта часто неохотно собиралась на войну. Да и хозяйством надо было заниматься. Вот почему на протяжении XVI в. всё больше увеличивалось значение наёмного войска. Наёмников чаще набирали в странах «Ягеллонского содружества»: Польше, Венгрии и Чехии. Наёмники объединялись в роты во главе с ротмистром. Конные роты подразделялись на почты. Важное место занимали пушкари, которые обслуживали артиллерию, известную в ВКЛ с 1382 г.

Страну ВКЛ не понять, если не рассмотреть демографическую и национальную ситуации. К сожалению, о народонаселении в древнейшую эпоху трудно судить из-за недостатка данных. Ясно одно: в период формирования государства демографическая ситуация была крайне неблагоприятной. Межволостная борьба в Киевской Руси, набеги кочевников и (особенно) монгольское вторжение сильно сократили население в этом регионе. Свою мрачную роль играли и эпидемии, в частности печально знаменитая лёгочная чума («Черная смерть») середины XIV столетия. В Западной Европе она сократила население примерно наполовину. Так же было, видимо, и в Европе Восточной. По мнению демографов, в конце этого столетия в северных районах ВКЛ (Литва и белорусские земли) плотность населения была около 2 чел. на кв. км, а в украинских землях — 1 человек, приближаясь к нулю в приграничных к Дикой Степи районах. Считается, что в это время численность населения государства составляла менее 1 млн человек.

Зато в XVI в., как, впрочем, и в первой половине следующего столетия, наблюдается устойчивый рост населения, тем более что для этого времени есть и источники, позволяющие более чётко представить демографическую ситуацию. Это писцовые книги и «пописы», т. е. перепись войска 1528 и 1567 гг. Согласно подсчётам демографов, в 1528 г. население составляло около 2 млн человек, а к 1567 г. достигло уже 3 млн.

Великое княжество Литовское было многонациональным государством. Известно, что народы являются носителями языка, поэтому в основу изучения разных народов должен быть положен в первую очередь язык. Но вот здесь-то ситуация не так проста. Люди, которых мы называем белорусами и украинцами, вплоть до XVII столетия именовали свой язык «русским». Знаток литовской старины Э. Гудавичюс называет это население «русинами», а некоторые горячие головы в наших братских республиках находят украинцев и белорусов уже в древнейшие времена. Ни ту, ни другую точку зрения мы принять не можем. Имя «русин» закрепилось за населением Прикарпатья, и вряд ли стоит распространять это понятие шире. Тем более нет оснований видеть в восточнославянском населении ВКЛ уже в древности украинцев и белорусов. И дела не меняет стремление этого населения как-то отделить свою «мову» от московской.

Можно предположить, что определённые этнические и языковые различия среди восточных славян зародились ещё во времена нашей «античности», нашей общей начальной истории — Киевской Руси. Н. И. Костомаров находил в ней целых шесть народ-цев. Да и современные языковеды находят серьёзные различия в языке разных восточнославянских летописных «племён». Эти языковые различия подтверждаются изучением памятников материальной культуры. Ситуация в Киевской Руси вполне напоминала Древнюю Грецию: единство в многообразии. Как там афиняне, спартанцы и прочие считали себя греками при наличии реальных различий между ними, так и здесь все были «Даждьбожьи внуки» — русские, хотя обретались в микрокосме своего города-государства.

Последующая история усилила различия между восточными славянами. Не последнюю роль сыграли внешние влияния: будущие белорусы испытали сильное влияние балтов и поляков, а будущие украинцы — мощное воздействие тюркской и монгольской степи. У них сформировались свои разновидности не только повседневного народного языка, но и письменного церковнославянского. Идёт процесс формирования белорусской и украинской народностей.

Не менее сложна история литовского языка и этноса. Литовский этнос, как мы уже говорили, дальше Чёрной Руси не пошёл. Язык же развивался всё время на основе симбиоза местных говоров и чужеродных влияний. Государственным языком был славянский язык, который называют старобелорусским (или староукраинским). Язык, кстати, русскому понятный и весьма симпатичный. Почитайте послания тех времён, обычное обращение там: «Милый (дорогой) пан и т. д.». До появления литовской письменности литовский этнос улавливается исследователями с большим трудом...

Национальное самосознание, как это бывало и у других народов Европы, стало возводить литовскую знать к Древнему Риму, что получило отражение и в белорусско-литовских летописях. Этногенетическая легенда возводила происхождение литовцев (вполне в духе европейской традиции) к некоему Палемону, приплывшему из Рима — потомку не кого-нибудь, а самого Августа-Кесаря. Впрочем, в московском летописании, наоборот, появление княжества связывали с деятельностью беглого конюха московского князя. Звали этого служку Гедимином! В этой изначальной идеологической войне историку ориентироваться непросто...

На территории ВКЛ начиная с XV в. стали жить поляки. Собственно, они оказывались здесь и раньше, но именно в это время наблюдается значительная миграция носителей польского языка на территорию Полесья и других районов. Со временем в ВКЛ появилось значительное количество татар. Мы видели, что часть татарского населения зачастую оказывалась близкой тому или иному литовскому князю. Ядром литовских татар стали татарские семьи, которые были приведены Витовтом в Литву в 1397 г. Татары исповедовали ислам суннитского толка, строили мечети, которые обслуживались муллами (имамами). Интересно, что, хотя основное богослужение велось на арабском языке, но в ходу были и другие языки. Люблинский сейм 1569 г. подтвердил права татар на строительство мечетей.

Одновременно с татарами Витовт переселял сюда и караимов. Они и сейчас живут в Тракайском районе Литвы. Эта интересная народность ведёт свое происхождение из Хазарского каганата. Их язык тюркского происхождения, кыпчакской подгруппы. Они считаются последователями древней секты саддукеев и исповедуют разновидность иудейской религии: признают Ветхий завет, но отвергают Талмуд.

В конце XIV в. появились и поклонники Талмуда, а также Торы — евреи, которые перебирались сюда из Германии и Польши. Они здесь жили своими общинами — кагалами. В 1495 г. великий князь литовский повелел изгнать евреев из ВКЛ, но вскоре обнаружилось, что от того государству приключился реальный вред, и евреев вернули в ВКЛ. Они вносили свой весомый вклад в экономическую, религиозную и культурную жизнь ВКЛ.

Немцы стали селиться на территории Великого княжества со времён Гедимина, пригласившего их с целью ускорения экономического развития страны. Приезжали рыцари, купцы, ремесленники. Ещё одним этносом в этническом многоцветье ВКЛ были цыгане. Как известно, эта этническая группа происходит из Индии, которую покинула в начале нашей эры. В 1501 г. князь Александр официально разрешил цыганам селиться в государстве, даже даровав им некоторые привилегии. Цыганский язык здесь являет особый диалект в ряду цыганских говоров. Отметим ещё раз, что ВКЛ отличалось завидной толерантностью в национальном отношении.

Культуру ВКЛ нужно рассматривать не только в статике, но и в динамике. Период раннего военно-служилого государства — время, когда в сложных отношениях оказались собственно литовская и древнерусская культуры. Литовская культура в своей основе продолжала оставаться языческой, испытывая тогда сильное влияние православной восточнославянской культуры византийского круга. Литва — редчайший для Европы случай, когда языческая религия существовала в условиях общества, которое уже перестало быть племенным. В литовском язычестве, как и в восточнославянском, можно выделить разные пласты: от древнего фетишизма до создания уже некоего подобия пантеона божеств. Подобно славянской «Матери — сырой земле», у литовцев была Жямина, а человеческую судьбу определяли Аушрине (Утренняя заря) и Вею Мотина (Мать всех ветров). Подобно славянскому Лешему, литовский Пушнайтис облюбовал своим прибежищем лес, а Лауксаргис, как древнерусский Полевик, охранял поля. За человеческую жизнь были ответственны Лайме (счастье) и Гильтине (смерть), а хороших людей-тружеников поощряла покровительница пчёл Аустея.

Военный строй породил новых богов. Ближайшим родственником славянского Перуна, как, впрочем, и скандинавского Тора, был Пяркунас, Кальвялис был связан с огнём, Андевис — с Луной и священной рептилией, которая до сих пор популярна в Литве, ужом. Считалось святым делом выставлять для ужей перед домом блюдца с молоком. Литовцы поклонялись своим богам в подобающих для того священных местах, но каста жрецов у них не сложилась, в отличие от соседей-пруссов.

Язычники-литовцы слагали эпические повествования о Гедимине и славном граде Вильнюсе, о Кейстуте и его жене — прекрасной Бируте. Мы знаем о древнем сутартинесе (многоголосые полифонические песни), о музыкальных инструментах: канклес (типа русских гуслей), бирбине (свирель) и др.

Древнерусская культура продолжалась фактически без всякой дискретности, лишь медленно преобразуясь в условиях Великого княжества Литовского, постоянно подпитывая культуру литовцев. В XIV–XV вв. основным типом каменного зодчества становится укреплённый замок. Мощные стены этих сооружений в Мире, Луцке, Тракае и других местах и сейчас будоражат воображение. Как одинокий рыцарь, встаёт из озёрной воды островной Тракайский замок, завораживая гармонией своих пропорций и удивительным слиянием с окружающей территорией. Церковная архитектура, сохраняя приверженность древнерусским традициям, всё больше «скрещивалась» с западными (католическими) влияниями, приобретая от этого ещё большую самобытность. В живописи есть прекрасные образцы древней иконописи, но со временем получает распространение и светский, по сути дела, портрет.

Литература шла традиционным славянским путём. Видным представителем церковного красноречия был Григорий Цамблак, а, скажем, «Хождение в Царьград» Игнатия Смолянина мало отличалось от подобной литературы в соседнем Московском государстве. О традиционных восточнославянских летописях уже шла речь. Но вот деятельность знаменитого первопечатника Франциска (Георгия) Скорины уже трудно представить вне западного контекста. Зарождается письменность на литовском языке, правда, не в самой Литве, а в соседней Пруссии, где М. Мажвидас издаёт «Простые слова катехизиса». В начале XVI в. появляется и школа, в которой преподавание велось пусть и на самом низком уровне, но по европейскому образцу.

В этом же столетии ВКЛ испытывает всё большее влияние Запада и, к вящему удовольствию современных литовских историков, становится своего рода периферией западноевропейского культурного пространства. При этом оно, конечно же, не утрачивает своей специфики. Именно этим своеобразным переплетением влияний, которые достаточно непросто ложились на местную основу, и определяется развитие культуры в этом столетии. Литва не могла остаться в стороне от протестантизма — ведь рядом находилось протестантское Прусское герцогство. Первоначально реформаторское движение распространялось среди дворян и мещан, но католические епископы не дремали, и первая попытка закончилась высылкой группы дворян. Именно они пытались создать в Пруссии литовскую лютеранскую письменность.

Но уже в 50-е гг. за Реформацию взялись паны, да так энергично, что уже через несколько лет протестантизм широко распространился в Литве. Настолько широко, что даже возникла борьба между разными течениями в нём самом. Если первоначально знать прельстилась учением Мартина Лютера, то через какое-то время стала предпочитать кальвинизм. Из среды реформаторов вышел уже упоминавшийся памфлет Михалона Литвина «Об обычаях татар, литовцев и московитов» и другие произведения: книжность начинает оказывать всё большее влияние на культуру.

В это же время в культуру Литвы проникают Ренессанс и готика. Готические храмы стали украшать города, а в Вильнюсе мы видим архитектурное влияние Ренессанса. Наиболее известным из таких сооружений стал великокняжеский дворец Нижнего замка. Но быстрее всего Ренессанс распространялся в прикладном искусстве, причём в культуре он распространялся параллельно с гуманизмом. На мой взгляд, преувеличивать степень распространения всех этих западных «штучек» нельзя.

Средоточием многонациональной культуры стали города, прежде всего литовская столица Вильнюс и старинные ещё древнерусские города (Киев, Чернигов, Полоцк, Смоленск, Луцк, Минск, Гродно и др.). Город долго играл здесь примерно ту же роль, что и в Киевской Руси, в том числе и в общественном сознании.[55] Он был центром всей окрестной жизни, здесь сходились векторы экономической, прежде всего торговой, ремесленной, религиозной и культурной жизни, шумел торг, гремели народные праздники, звучали церковные песнопения. Город пережил и отразил те социальные сдвиги, которые происходили в государстве и, прежде всего, введение магдебургского права.

Гендерная тематика — вполне благодарный объект для изучения на материалах Великого княжества Литовского. Уже русские «дореволюционные» исследователи (М. Ф. Владимирский-Буданов, Ф. И. Леон-тович и др.) показали, что женщина в Литве пользовалась значительной свободой. И речь идёт не только о «звёздах»: Боне Сфорца или Барбаре Радзивилл. Рассмотреть положение женщин сквозь «линзы гендера»[56] позволяет большое количество источников: все три статута, где целые разделы определяют права шляхтянок, материалы Литовской Метрики, записки современников. Метрика свидетельствует о том, что права женщин в реальной жизни были даже шире того, что им гарантировало законодательство. Шляхтянки Великого княжества отнюдь не были теремными затворницами, подобно представительницам знати Московского государства. Они владели собственностью, обладали многими правами, участвовали в общественной жизни и даже в войнах! Они могли выступать в роли опекунш и совершали наезды («гвалт») на имения врагов-соседей, имели право голоса при расторжении брака и т. д. При этом преувеличивать степень этой свободы, конечно, не стоит, поскольку она вполне укладывается в рамки тех гендерных ролей, которые были отведены женщине.[57]

Непосредственно с историей культуры связана такая тема, как история повседневности. Повседневная жизнь индивидуума проходила в рамках той малой группы, членом которой он был. Для крестьянина это сельская община, а для горожанина — городская. Соответственно, высшая знать проводила своё время при дворе и т. д. Интересно, как история повседневности отражает те глобальные процессы, которые шли в государстве и о которых мы уже писали. Так, до XVI в. меню различных страт населения, будь это селяне, бояре или мещанство, практически не отличалось. Одежда (качество ткани, покрой платья) и мебель становятся заметными индикаторами сословности также довольно поздно.

В заключение заглянем вперёд. Итак, пусть во многом формально, но ВКЛ объединило свои силы с более мощной Польшей, что, конечно, дало свои плоды, особенно в правление энергичного короля Стефана Батория, умевшего диктовать свои условия даже могущественной Московии. Но были и серьёзные негативные последствия, прежде всего для восточнославянского населения. Впрочем, и литовским историкам уния не очень нравится. Неслучайно они называют её «Люблинской трагедией».[58] Усилилось влияние католичества, нарастала полонизация. В 1596 г. была заключена Брестская церковная уния (не путать с политической!), которая открыла на Украину путь католическому влиянию.[59] Плохо было то, что одна часть населения исповедовала католичество, а другая — православие, а униатство, которое было ближе католичеству, только подливало масла в огонь. Религиозная борьба вкупе с социальными противоречиями приведут в следующем столетии к кровавой Освободительной войне под руководством Богдана Хмельницкого, создадут условия для перманентной гражданской войны на Украине. Но это уже другая история, не история Великого княжества Литовского. Хотя Богдан понимал важность этого плацдарма и вёл борьбу за него.

Само же Великое княжество Литовское в XVII в. всё больше будет превращаться в провинцию Речи Посполитой, провинцию, в которой местная литовская и белорусская шляхта властвовала над смиренным крестьянством. В XVIII столетии в результате разделов Речи Посполитой оно окажется в составе Российской Империи, и дальнейшие процессы созидания государственности будут идти в этой империи. А из развалин империи уже советского образца (СССР), как из некоего горнила, уже окончательно выйдут не одна, а целых три страны современной Европы: Литва, Украина и Белоруссия.

Norman Davies. Vanished Kingdoms: The History of Half-Forgotten Europe. London: Penguin Books, 2012. Такая ситуация для Литвы особенно актуальна, так как ряд литовских ученых ныне старается вообще отлучить современную литовскую государственность от средневекового предка и считать точкой отсчёта возникновение самостоятельного государства в 1917 г.

Peoples that vanished. Moscow: Nauka Publishers, 1989.

Думин С. В. Другая Русь (Великое княжество Литовское и Русское) // История Отечества: люди, идеи, решения. М, 1991.

Иностранную историографию до 1959 г. анализировал В. Т. Пашуто (Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. М.: Наука, 1959).

Tereskinas A. Between romantic nostalgia and historio-pedagogic sentiments: a few ways to discourse the Lithuanian past // Lituanus. Vol. 43: 3. 1997. P. 17 (журнал издаётся в США).

Zenonas Ivinskis. Lietuvos istorija. Iki Vytauto Didžiojo mirties. Vilnius: Mokslas, 1991. Репринт книги, опубликованной в Риме в 1978 г.

Эдвардас Гудавичюс. История Литвы с древнейших времён до 1569 года. М.: Фонд им. И. Д. Сытина, BALTRUS, 2005.

Эдвардас Гудавичюс. История Литвы... С. 30.

Łowmianski Н. Studia nad początkami społeczeństwa i państwa Litewskiego. T. 1–2. Wilno, 1931–1932.

Kamienniecki W. Społeczeństwo Litewskie w XV w. Warszawa, 1947.

Paszkiewicz Henryk. Jagiellonowie a Moskwa. T. 1. Litwa a Moskwa w XIII i XIV wieku. Warszawa, 1933.

Paszkiewicz Henryk. The Origin of Russia. George Alien & Unwin Ltd. L., 1954.

S. C. Rowell. Lithuania ascending: A pagan empire within east-central Europe, 1295–1345. Cambridge: University Press, 1994.

Василенко В. Полiтична iсторiя Великого князiвства Литовського (до 1569 р.) в схiдно-слов'янських iсторюграфiях XIX — першої третини XX ст. Днiпропетровськ: Нацiональний гiрничий унiверситет, 2006; Дворниченко А. Ю. Историография Великого княжества Литовского и «Очерк истории Литовско-Русского государства» М. К. Любавского // Любавский М. К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. СПб.: «Наука», 2004. С. 14–30.

Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1993; Бычкова М. Е. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV до 1569 г. М., 1996; Кром М. М. Меж Русью и Литвой: Западнорусские земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI вв. М., 1995.

Темушев В. Н. 1) Первая Московско-литовская пограничная война 1486–1494. М.: Квадрига, 2013; 2) Гомельская земля в конце XV — первой половине XVI в. М.: Квадрига, 2009; Шеков А. В. Верховские княжества. Середина XIII — середина XVI в. М.: Квадрига, Русская панорама, 2012 и др.

Кулаков В. И. Пруссы (V–XIII вв.). М.: Геоэко, 1994.

Дворниченко А. Ю. Русская история с древнейших времён до падения самодержавия. М.: Весь Мир, 2010.

Ермаловiч М. Беларуская дзяржава Вялiкае княства Лiтоўскае. Мiнск, 2000.

Вялiкае княства Лiтоўскае: Энцыклапедыя. У 2 т. Мiнск: БелЭн, 2005–2007.

Вялiкае княства Лiтоўскае: гiстория вывучэння у 1991–2003 гг. Мiнск: Медисонт, 2003. С. 14.

Улащик Н. Н. Очерки по археографии и источниковедению истории Белоруссии феодального периода. М.: Наука, 1973.

Улащик Н. Н. Введение в изучение белорусско-литовского летописания М.: Наука. 1985.

Полное собрание русских летописей. Т. 35. Летописи белорусско-литовские. М.: Изд-во «Наука», 1980.

Лурье Я. С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л.: Изд-во «Наука», 1976.

Бектинеев Ш. И. Денежное обращение Великого княжества Литовского в XIII–XV вв. Минск: Издатель В. Н. Милютин, 1994 и др.

Хартмут Бокман. Немецкий орден. Двенадцать глав его истории. М.: Научно-издательский центр «ЛАДОМИР», 2004. С. 151.

Из огромной литературы о Ганзе отмечу классическую книгу французского историка, которая переводилась и на другие языки: Philippe Dollinger. La Hanse (XII–XVII siècles) Paris, Aubier, 1964.

См. Дворниченко А. Ю. Российская история с древнейших времён...

Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1988.

Тот Scott. The City-State in Europe, 1000–1600. Hinterland — Territory — Region. Oxford: University Press. 2014.

Дворниченко А. Ю. Городская община средневековой Руси (к постановке проблемы) // Историческая этнография. Проблемы археологии и этнографии. Межвузовский сборник. Л., 1985. Вып. III. С. 117–124.

Этническая принадлежность, да и этничность вообще ятвягов — вопрос крайне спорный. См. новейший труд: Кибинь А. С. От Ятвязи до Литвы: Русское пограничье с ятвягами и литвой в X–XIII веках М.: Квадрига, 2014.

Дворниченко А. Ю. О «диархии» в древней Литве // Археология, история, нумизматика, этнография Восточной Европы. Сб. ст. памяти проф. И. В. Дубова. СПб: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2004. С. 180–185.

Всё-таки вряд ли эта битва сопоставима с Куликовским побоищем, как пытаются иногда представить в белорусской историографии.

Блестящий анализ этих грамот можно найти в книге: Алексеев Ю. Г. Судебник Ивана III. Традиции и реформа. СПб., 2001.

Янин В. Л. Новгород и Литва. Пограничные ситуации XIII–XV вв. М., 1998.

Дворниченко А. Ю. Крещение Руси и Литвы в контексте потестарного общества // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Альманах. Вып. 3. СПб., 2015. С. 76–84.

Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1974.

Пашуто В. Т. Образование Литовского государства... С. 299.

Гудавичюс Э. История Литвы... С. 29.

Дворниченко А. Ю. Русские земли Великого княжества Литовского (до начала XVI в.). Очерки истории общины, сословий и государственности. М.: Издательство Аргамак-Медиа, 2013.

Дворниченко А. Ю. Городская община Верхнего Поднепровья и Подвинья в XI–XV вв. М.: «Весь Мир», 2013.

Лобан А. Н. Битва под Оршей 8 сентября 1514 года. СПб.: Общество памяти игумении Таисии, 2011.

Кром М. М. Стародубская война (15341537). Из истории русско-литовских отношений. М» 2008.

Любавский М. К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. СПб.: «Наука», 2004. С. 36. (первое издание в 1910 г.).

Пичета В. И. Аграрная реформа Сигизмунда-Августа в Литовско-Русском государстве. М.: Изд-во Академии Наук СССР, 1958.

Там же. С. 542.

Бардах Ю. Литовские Статуты — памятники права периода Возрождения // Культурные связи народов Восточной Европы в XVI в. М., 1976. С. 81.

В переводе с латыни: «дело» («вещь») народа.

См. подробнее: Дворниченко А. Ю. Российская история с древнейших времён до падения самодержавия. М.: Весь Мир, 2010.

Ср.: Полехов С. В. Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV века. М.: Индрик, 2015.

Об этом убедительно писали «дореволюционные» российские историки (М. Ф. Владимирский-Буданов, Ф. И. Леонтович и др.). Из недавних работ: Васильев С. В. Псковская Судная грамота и I Литовский статут: опыт сравнительного исследования терминологии законодательных памятников. М.: Квадрига, 2011.

Алексеев Ю. Г Судебник Ивана III. Традиция и реформа. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2001. С. 241.

Дворниченко А. Ю. Город в общественном сознании Древней Руси IX–XII вв. // Генезис и развитие феодализма в России. Проблемы идеологии и культуры. Л., 1987. С. 20–29.

Сандра Бем. Линзы гендера. СПб., 2007.

Пелипенко Т. И. Положение шляхтянок в обществе Великого княжества Литовского в раннее Новое время // Вестник СПбГУ. Серия 2. вып. 4, 2012. С. 152–58.

Гудавичюс Э. История Литвы... С. 647.

Дмитриев М. В. Между Римом и Царьградом: генезис Брестской церковной унии 1595–1596 гг. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2003.