© Анна Лоскутова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

В тот день, маясь от безделья, я задумчиво бродила среди высоких сосен, росших в нашем саду, в надежде найти себе какое-нибудь развлечение. Мое внимание привлекла сосновая шишка – я подняла ее с земли и невольно залюбовалась идеально выточенными рядами острых чешуек. Погладила пальцем одну из них и вдруг ощутила, что сверху на меня упала крупная капля дождя. Я взглянула на небо и нахмурилась – прямо надо мной собирались тяжелые, мрачные тучи.

Знакомый голос окликнул меня. Я обернулась и увидела, что на пороге дома, уперев руки в бедра, стояла мама. Ее поза говорила сама за себя: живо домой, пока не начался ливень. По-прежнему сжимая в руке шишку, я лихорадочно перебирала в голове возможные аргументы, чтобы выторговать себе еще несколько минут в саду. Но мама уже начала свой отсчет.

– Один, два, три…

Мое лицо просветлело. Стрелой метнувшись в дом, я прошмыгнула мимо мамы и вихрем промчалась через гостиную и кухню в поисках подходящего убежища. Места, где она меня ни за что не найдет.

– …шесть, семь…

Сердце бешено колотилось, а я все еще металась по дому. Внезапно я оказалась в дальней части дома – гостевой спальне, куда мы редко заглядывали. Сперва мелькнула мысль спрятаться под кроватью, но я тут же отбросила ее. Слишком очевидно! В отчаянии я огляделась в поисках более подходящего укрытия.

– …восемь, девять, десять…

Мой взгляд упал на шкаф. Радостно взвизгнув, я одним рывком распахнула дверцы и тут же погрузилась в облако густой пыли. Кашляя и отмахиваясь от взметнувшейся пелены, я протиснулась вглубь шкафа, захлопнула дверь и укрылась в спасительной темноте. Устроилась поудобнее среди старой одежды, упакованной в пластиковые мешки.

– …пятнадцать, шестнадцать…

Раздвинув пыльные игрушки, я постаралась сжаться в комок, чтобы стать как можно меньше и уместиться за громоздким ящиком с консервами. Мне с трудом удалось немного сдвинуть неподъемные припасы в сторону и протиснуться поглубже. Безмолвно ликуя, я уселась на корточки и обхватила колени руками.

– …восемнадцать, девятнадцать, двадцать!

Раньше я здесь никогда не пряталась; маме понадобится целая вечность, чтобы меня найти. Так и вышло – минуты тянулись бесконечно долго. Мне стало скучно, и я со вздохом откинулась на шершавый бок ящика. Через щель в двери в шкаф проникала узкая полоска дневного света, вычерчивая на моих руках причудливые узоры. Мой взгляд устремился в глубины шкафа и выхватил из мрака небольшую обувную коробку, приютившуюся в дальнем углу. Она была вся опутана густой паутиной, а крышку покрывал толстый слой серой пыли. Затаив дыхание, опасаясь, что выдам себя малейшим шорохом, я потянулась к коробке, осторожно поднесла ее к глазам и обомлела. «НЕ ОТКРЫВАТЬ!» – надпись на крышке, начертанная жирными черными буквами, казалась магическим заклинанием. Что же могло скрываться внутри? Стая тараканов? Или какое-нибудь чудовище, заточенное там мамой много лет назад?

Задумчиво склонив голову, я медлила. Раз мама написала это предостережение, значит, я должна к нему прислушаться. С другой стороны… Меня раздирало желание приоткрыть завесу тайны. Во мне пробудился ребенок, жаждущий открытий, стремящийся познать мир во всех его проявлениях. Не пора ли Пандоре открыть свой ящик?

Дрожащие пальцы коснулись крышки, но я замерла в нерешительности. Готова ли я узнать секрет, что таился внутри? А вдруг там скрыта сила, способная преобразить меня до неузнаваемости, и я никогда уже не буду прежней? Воображение рисовало пугающие картины, волнение нарастало с каждым мгновением. Но любопытство все-таки одержало верх над страхом перед неизвестностью.

– Вперед, – прошептала я дрожащими губами, чувствуя, как бешено колотится мое сердце.

Крышка откинулась, и взору представилась стопка фотографий. На самой верхней – мои юные бабушка и дедушка, запечатленные на палубе большого лайнера. Я с облегчением вздохнула. Да, все верно. Послевоенная эмиграция из Польши на огромном военном корабле. Ухмыльнувшись, я покачала головой, мысленно упрекая себя за излишнюю впечатлительность. Монстры в шкафу – какая нелепость! Я вернула фотографию на место, собираясь закрыть крышку.

Но в этот момент мой взгляд задержался на странном предмете. Небольшой сверток. Я достала его из коробки и осторожно ощупала. Внутри лежало старое, потертое сердце, вырезанное из грубой сапожной кожи. Вынув поделку, я внимательно оглядела ее со всех сторон. Два куска кожи, скрепленные неровными стежками, а между ними – тонкая, едва различимая щель, забитая грязью и жиром. Дрожащими пальцами я открыла медальон. Луч света выхватил из темноты два бледных лица, застывших в момент поцелуя: трепетно склонившись к бабушке, дедушка прижимался губами к щеке своей возлюбленной. Сияние радости, исходившее от лица бабушки, не смогло померкнуть даже сквозь пелену десятилетий. Я буквально физически ощутила волну любви, которая словно сметала все на своем пути. Дыхание перехватило, в горле встал ком. Сжимая в руке маленькое кожаное сердечко, я чувствовала, как мое собственное сердце трепещет от волнения. Отчего эта любовь кажется такой сильной? Какая трагедия могла сделать ее такой несокрушимой? Как зародилось это чувство и как оно связано со мной?

Я положила сердце обратно в пакет и сдвинула фотографии в сторону. И тут, словно по волшебству, в моей руке вдруг очутилось еще одно фото. Я поднесла его к узкой полоске света. Первое, что бросилось мне в глаза, – татуировка с номером: А26460. Затем рука, на которой она была сделана. От испуга я выронила фотографию, отшатнулась и ударилась спиной о жесткий бок ящика с консервами.

Нерешительно протянув руку, я извлекла из стопки еще один снимок. Большой палец скользнул по выцветшему лицу бабушки. Она стояла под зловещей аркой с надписью Arbeit macht frei – «Труд освобождает».

Эхом в сознании отозвался голос школьной учительницы, перед глазами всплыли картинки со страниц учебников. Холокост. Уроки истории. В одной руке у меня была фотография бабушки в Аушвице, в другой – кожаное сердце. Прошлое вышло наружу, но я до сих пор никак не могла его осознать. Какое отношение моя семья имеет к этой бездне ужаса? Я ощущала себя птицей, парящей высоко над гнездом, которая видит его очертания, но никак не может спуститься. Поглощенная коробкой и ее зловещим содержимым, я даже не услышала, как распахнулись дверцы шкафа.

Внутрь ворвался ослепительный поток света. Я медленно поднялась и повернулась к маме. Улыбка застыла на ее лице, когда взгляд упал на кожаное сердце, сжатое в моей ладони.

– Зачем ты… – ее голос дрогнул и оборвался.

Глаза наполнила невыразимая боль. В ней отразилась травма, которую она годами хранила глубоко внутри. Безуспешно пытаясь смахнуть набегавшие слезы, она встретила мой ищущий взгляд. Надежда, желание, нет – потребность узнать, понять, что она скрывала все эти годы, – вот что говорили мои глаза. С тихим вздохом она протянула мне руку.

– Пойдем. Тебе бы все равно когда-нибудь пришлось узнать, – слабая улыбка тронула ее губы. – Знаешь, ведь мы… мы – евреи.

Я нахмурилась, не понимая. Евреи? Это… невозможно. Мы же католики! Мои пальцы судорожно сжали кожаное сердечко.

– Мама, что это значит?

«Список Шиндлера» обрушился на меня лавиной – слезы текли сами собой, а вместе с ними поднимались давно забытые, но, как оказалось, живые вопросы. Более полувека семейные тайны хранились под замком, и именно этот фильм, как объяснила мама, стал тем ключом, который подтолкнул мою бабушку наконец выпустить их наружу. История моих родных ожила, превращаясь в симфонию о любви, силе музыки и невообразимом ужасе геноцида.

Я узнала о кожаном сердечке, которое мой дед вырезал из голенища ботинка, – и о невероятном пути этого маленького талисмана от Дахау до Аушвица. Узнала о том, как их любовь зародилась среди кошмара гетто и была вынесена ими через всю войну. И о другой, запретной любви: между эсэсовцем и юной еврейкой, моей двоюродной бабушкой, которую от смерти спас человек, для которого однажды любовь оказалась сильнее мундира. И, наконец, в этой истории возник дядя моей бабушки – управляющий той самой кофейни, запечатленной в фильме. Его имя долгие годы окутывал туман подозрений: говорили, что он был шпионом.

Когда на экране пошли финальные титры, на меня навалилась тяжесть скорби о миллионах сломанных судеб. Тети, дяди, двоюродные братья и сестры, бабушки и дедушки… их было неисчислимо много. Я почувствовала, как мама коснулась моей руки, но не смогла вымолвить ни слова – лишь бессильно покачала головой.

– Я не говорила тебе раньше, потому что… это слишком больно. Ночами крики моей мамы сотрясали наш дом, и теперь ты понимаешь почему. Я не хотела, чтобы и ты несла этот груз, – прошептала мама, словно выдыхая последние силы.

Я сжала ее пальцы. Что-то мягко коснулось моих коленей – старая семейная фотография.

– Теперь мы их наследники, – сказала мама уже более твердо.

Я взяла снимок и вгляделась в незнакомые лица. Я их не знала, и все же… живот свело от волнения. Сердце затрепетало, словно стремясь вырваться и дотронуться до каждого из них. На языке застыл вопрос, но я не решалась произнести его вслух. Внутри я уже знала ответ – знала, кто запечатлен на этой фотографии. Я закусила губу и лишь крепче сжала снимок.

– Наша семья, – тихо сказала мама. – Этих двух крошек застрелили в канализации, когда они пытались бежать из гетто. Пожилую женщину в центре забрали нацисты – и она не вернулась. А вот его расстреляли здесь же, вместе с этой красивой женщиной… о ее судьбе мы так ничего и не узнали. Так что…

– Хватит. Я поняла, – слишком резко оборвала я ее.

Меня всегда мучил вопрос, почему у нас так мало родственников. Теперь ответ обрушился на меня с оглушительной ясностью. Их отняли у нас. Нацисты. И ненависть, которая не знала границ. В голове все громче звучали слова мамы:

«Теперь мы их наследники».

Да. Именно так.

Я поднялась, прижала фотографию к груди и, крепче взяв маму за руку, подняла взгляд. Вглядываясь в будущее, которое они завещали нам сохранить.

Маленькая Дарси на коленях у Джини. Имя для внучки выбрала ее бабушка.

Солнечные лучи, пронзая редкую листву, заливали светом могучие стволы и пустынные дворы. Казалось, даже муравьи, копошащиеся в пыли, чувствовали это обжигающее прикосновение. Как же нелепо: солнце стало насмешкой, жестоким напоминанием об утраченной надежде. Его свет щедро лился на землю – почти так же щедро, как кровь, что сейчас хлестала из ее раны.

Кровь наполняла ботинок, но она ничего не ощущала. Ноги превратились в онемевшие, синие от холода обрубки. Их тела – сплошная кожа да кости, повинуются лишь тупой, животной воле к жизни. Многие уже пали жертвой морозной стужи, и ни истошные крики детей, трясущих своих мертвых матерей, ни хриплые вопли мужчин, склоняющихся над окоченевшими телами жен, не могли вернуть их к жизни. Она давно научилась распознавать взгляд смерти – безошибочно видела, когда кто-то балансирует на краю. Видела, когда сердце сдается в борьбе с голодом, а душа – под тяжестью всепоглощающей усталости.

Бездумно вытащив пулю из каблука, она отбросила ее в сторону. Если бы в ней оставалась хоть капля надежды, что она выживет, она непременно сохранила бы эту находку – на удачу. Но надежды не осталось. Годами ей твердили, что их всех ждет гибель, и теперь, в преддверии конца, она поверила. Ее безмолвные молитвы наконец услышаны. Она не вздрогнула, когда чей-то череп раскололся о камень, и лишь моргнула, когда рядом рухнуло искореженное тело. Да, нацисты расстреляют ее – как и всех остальных.

Шесть долгих лет, прожитых лицом к лицу со смертью, и вот наконец настал ее черед. В груди поднялось странное, почти благоговейное чувство: она бы с облегчением отдалась в холодные объятия смерти. Ей не раз чудился ее тихий, манящий зов. И пока эсэсовцы деловито вытаскивали на мост все новые и новые тела, она приняла решение – покориться.

– Галина… я больше не могу. Я не вынесу, – выдохнула она, утопая в мерном стуке сапог и глухом звуке падающих тел.

– Надо.

– Я не могу… Наверное, это конец.

Если она остановится, то умрет. И наивно надеялась: стоит лишь застыть на месте – и ей просто выстрелят в голову. Все закончится быстро и почти без боли. Когда перед глазами сотни тел корчатся в предсмертной агонии, пока не вырвется последний, рваный вздох, начинаешь мечтать о другой, милосердной смерти.

Она посмотрела на сестру своего возлюбленного. Лицо ее было мокрым от слез. И тут вновь раздались злые, хриплые крики надзирателей.

– Марш! Марш! – будто стая ворон, каркали они с моста.

– Ох, малышка… Боюсь, это еще не конец.

– Нет, я не могу! Мне готовиться надо. Сама, что ли, не знаешь?

– Да знаю я. Только, пожалуйста, не оставляй меня с Юреком.

– Ладно, ладно.

Джини украдкой подмигнула своей младшей сестре Халинке, так, чтобы их братец ничего не заметил. Она очень любила их обоих, но с Халинкой чувствовала какую-то особую связь. Неудивительно, ведь когда малышка появилась на свет, именно Джини выбрала для нее имя.

– Па, ты правда считаешь, что это платье подходит? – она посмотрела на отца, аккуратно расправила складки на своем светло-голубом платье в горошек и слегка покрутилась, придирчиво разглядывая подол. – Мне кажется, оно совсем не похоже на наряд Эсфирь.

– Дорогая, играть царицу Эсфирь ты будешь не сегодня, – ухмыльнулся Па. – До выступления еще несколько месяцев. А этот наряд – для празднования Йом-Кипура[1]. Ну-ка присядь, я приведу в порядок твои волосы. Слышишь – уже трубят шофары![2]

Услыхав про шофары, Халинка тут же выскочила из комнаты – видимо, помчалась на поиски мамы, а вот брат даже не сдвинулся с места. Он продолжал лежать поперек кровати и подбрасывать в воздух мячик. Па присел на край кровати и принялся расчесывать темные и длинные – до самой поясницы – волосы Джини. Юрек искоса поглядел на Джини и показал ей язык. Та в ответ скорчила гримасу.

Брат наверняка ей просто завидовал. Немудрено – из всех девочек средней школы на роль царицы Эсфирь в постановке школьного театра выбрали именно ее! Даже несмотря на то что в школе она была новенькой. Так что совсем скоро Джини предстанет перед зрителями в образе прославленной героини, спасительницы всего еврейского народа.

К тому же на спектакль обещали прийти ее друзья – Ирина, Хенка, Рутка и, конечно, Митек. Они увидят, как она стоит на сцене в своем дивном платье, увенчанная сверкающей короной. Правда, Хенку и Рутку, возможно, еще придется уговаривать, чтобы они притащили с собой Митека. Он просто обязан увидеть ее в роли царицы! Кто знает, может быть, в этой короне ей предстоит пойти под венец? В воображении Джини Митек уже стоял перед ней, улыбаясь и обнажая свои кривоватые зубы. Его каштановые локоны трепещут на ветру, он клянется в вечной любви, а Джини отвечает ему улыбкой, и вокруг – море лиц, родных и близких…

– Юджиния!

Джини вздрогнула от неожиданности, словно ее вернули с небес на землю. Перед ней, грозно подбоченившись, стояла Когут.

– Тебе уже четырнадцать, Юджиния! Почти женщина – пора прекратить постоянно крутиться возле своего отца. Да и тебе, Юрек, стоит задуматься. Что вы вечно торчите в этой спальне? Мы же договорились – только по субботам. Ну-ка, пойдем, я заплету тебе косы… а это еще что такое? – Когут презрительно скривилась. – Кто нарядил тебя в это нелепое платье?

– Па. Тебе не нравится?

– Не нравится!

Глаза Джини сузились в щелочки от обиды. Со вздохом она послушно поплелась за Когут, напоследок бросив быстрый взгляд на Юрека. Брат не раз жаловался родителям на сварливую горничную, но в ответ лишь слышал упреки за то, что называл ее Когут. Она усмехнулась: «когу́т» по-польски значит «петух», и прозвище, конечно, подходило этой чопорной домоправительнице.

Пока горничная орудовала с ее прической, Джини вертелась волчком. Комната прислуги ей совсем не нравилась – тесная, неуютная; но зато не пришлось тащиться наверх, в спальню.

Когда мучения с волосами наконец закончились – Когут заплела две тугие косички, – она пулей помчалась на второй этаж, в свою комнату. Войдя, улыбнулась, окинув взглядом стену, уставленную полками с куклами и игрушками. Ни сантиметра свободного места, и это лишь малая часть ее сокровищ. Несмотря на то что она уже повзрослела, Когут так и не смогла убедить ее расстаться со старыми игрушками. Джини берегла их для Халинки: сейчас сестренка была слишком мала для таких роскошных вещей, но когда-нибудь они обязательно станут ее.

Она присела на край кровати и нежно взяла в руки одну из своих любимиц – фарфоровую голубоглазую куклу, привезенную из Вены. Провела кончиком пальца по гладким стеклянным глазам и мечтательно улыбнулась. Куклы были для нее спасением от ночных кошмаров, в которых вновь и вновь повторялся один и тот же сон: провал на экзаменах в консерваторию. Музыка и фортепиано были для нее не просто увлечением – они составляли саму ее сущность. Проводить каждую свободную секунду за инструментом – вот оно, настоящее счастье.

Голос Когут, зовущий из гостиной, заставил Джини вздохнуть и с грустью вернуть куклу на полку. Спускаясь по лестнице, она как могла тянула время, неторопливо пересчитывая башмачками каждую ступеньку. Схватив яблоко из фруктовой вазы на столике из красного дерева, плюхнулась на мягкий диван.

В гостиной была мама. Она уже облачилась в роскошное вечернее платье, и Когут, задержавшись в дверях кухни, смотрела на нее с нескрываемым восхищением. Мама покачивалась в такт музыке из проигрывателя и, как всегда, самозабвенно подпевала арии Кармен, звучавшей на немецком.

– Ну сколько можно, опять этот немецкий! Поставь что-нибудь персидское. Мне же к роли царицы Эсфирь готовиться, – заныла Джини.

– В ответ на ваш укор станцую для вас…

Джини издала полный разочарования стон и, словно ища убежища, бросилась к роялю. Ей досаждало, что, в отличие от мамы, свободно говорившей по-немецки, эта чужая речь оставалась для нее неприступной крепостью. Сама она, впрочем, толком не понимала, зачем ей сдался этот неблагозвучный язык.

Разговоры о войне в последнее время стали в их семье чем-то обыденным. В течение всего 1938 года в стране царила всеобщая паранойя, но дела у семьи Джини пока шли неплохо. Вечерами радио уверяло о неприкосновенности польского коридора к Балтике, о «картонных» танках Германии, у которой нет ни единого шанса на победу. Напитавшись надеждой, родители поворачивали ручку приемника – и эфир наполнялся музыкой Шопена, куда приятнее разговоров о войне.

Джини как раз исполняла один из любимых шопеновских вальсов, когда к роялю вдруг подскочила Халинка. Схватив сестру за руку, она оторвала ее от клавиш и повлекла к остальным членам семьи. Увидев Юрека в его нелепом льняном кителе, сестры прыснули, но тут же притихли, встретив суровый взгляд Когут. Горничная, словно защитница, приобняла Юрека за плечи и в гордом молчании повела брата через парадную дверь вслед за матерью.

Джини взяла Халинку за руку, собираясь последовать за ними, но на пороге девочек остановил отец. К их удивлению, он не хмурился – напротив, сиял широкой улыбкой.

– Ну-ка, идите сюда, мои маленькие проказницы.

Смущенно переглянувшись, Халинка и Джини послушно прошли за отцом в садовую беседку и опустились на скамейку. Стоял чудесный теплый вечер. Уличные фонари роняли мягкий свет на цветы, превращая сад в маленький рай. Вокруг беседки высились старые деревья, и Джини знала: стоит забраться повыше – и где-то там, за рекой, покажется силуэт Вавельского замка. Празднество было в самом разгаре, его звуки разносились по округе, и ей казалось, что этот гул издает огромный дракон из старинных преданий: обреченный вечно сторожить дворец, он дремлет у подножия холма и громко сопит.

– Итак, уговор? Больше никаких шалостей. Сегодня Йом-Кипур – великий день, когда сердца должны быть полны радости, а не раздора. И не омрачайте жизнь Ядвиге, ей и без того нелегко. А еще прошу вас, забудьте это прозвище – Когут. По крайней мере, не произносите его при ней.

– Но Па! Она не разрешает мне проводить с тобой время, как раньше. Говорит, что я слишком взрослая, что я почти женщина, – с обидой проговорила Джини.

– Возможно, в ее словах есть доля правды. Но сегодня мы будем наслаждаться этим дивным вечером все вместе: и взрослые, и дети, и почти женщины. Идет?

Джини и Халинка с готовностью закивали. Па торжественно поцеловал каждую в щеку, подхватил Халинку, обнял Джини за плечи – и они неспешно двинулись к выходу из сада, чинно шагая мимо ухоженных клумб. Оказавшись на улице, Джини вдруг поняла, о каких шофарах говорил отец: теперь и она слышала их нарастающий гул.

Джини проворно катилась на велосипеде по улицам Кракова, приветствуя каждого знакомого лавочника. Она помахала своему любимому пекарю, и тот радостно улыбнулся ей в ответ. Уютный и спокойный город был совсем не похож на шумные современные мегаполисы, поэтому родители, поглощенные своими заботами, не видели особой опасности в том, чтобы отпускать Джини в школу одну.

Но сегодня девочка сильно переживала, что опоздает. Выйти пришлось позже обычного: Когут снова провозилась с завтраком. Мама усердно наставляла горничную в премудростях кулинарии и домоводства, но до совершенства Когут было еще ох как далеко. Прибавив скорость, Джини вылетела на набережную. Завороженная неспешным течением реки, она на мгновение позавидовала ее безмятежному спокойствию.

На другом берегу Вислы возвышался Вавельский замок. С ровными кирпичными башенками, красной черепичной крышей и множеством крошечных окошек он издалека казался игрушечным. Но сегодня у Джини не было времени любоваться красотами. Бросив мимолетный взгляд на знаменитую достопримечательность, она вдруг вспомнила о драконе из средневековых легенд. Воображение живо нарисовало страшную чешуйчатую голову, выглядывающую из оконца башни, и ярко-зеленый глаз, косившийся прямо на нее. По телу пробежала легкая дрожь, и, подгоняемая страхом опоздать, она прибавила ходу.

Подкатив к школе, девочка легко спрыгнула с велосипеда и растворилась в толпе учеников, облепивших фасад внушительного здания. Сердце радостно встрепенулось, когда она увидела знакомое лицо Митека, а за ним – его родителей. Припарковав велосипед, Джини поспешила к ним.

– Митек, привет. Домашнее задание по математике осилил?

– Еще бы! А ты, похоже, нет? Впрочем, этого и стоило ожидать! Джини, ты не поверишь, но мир школьных предметов не ограничивается уроками музыки. Боюсь, такими темпами ты рискуешь остаться на второй год. Может, стоит задуматься о дополнительных занятиях? И о том, кто мог бы подтянуть тебя по отстающим предметам, – сказал Митек с лукавой усмешкой.

Он легонько подтолкнул ее в бок, и Джини с притворной обидой отмахнулась.

– Митек прав, – мягко заметила его мать. – В нашем доме тебе всегда рады, так что он в любой момент может помочь тебе с учебой.

Их семьи связывала долгая дружба. Родители Митека были для Джини почти как родные; она даже звала их дядей и тетей – и втайне уже считала себя будущим членом их семьи. Оставалось лишь дождаться свадьбы!

– Спасибо, тетя. Правда, вряд ли у меня найдется на это время. В следующем году я поступаю в консерваторию, так что все мои мысли будут заняты музыкой. Кстати, отец просил передать, чтобы вы заглянули в наш магазин. Новый матрас уже привезли, – сказала Джини.

Родители Митека закивали и принялись прощаться.

У школьных ворот Джини уже поджидала подруга.

– Привет, Джини! Ну что, идем?

– Доброе утро, Ирена. Хенку и Рутку видела?

– Да, они уже внутри. Побежали!

Внезапно чья-то рука крепко сжала ее ладонь. Это был Митек. Сердце Джини бешено заколотилось в груди. И вот, рука в руке, они вместе ворвались в класс.

Школьный день обещал быть весьма утомительным. Возвращение к учебной рутине после коротких зимних каникул всегда давалось нелегко. Лето семья Джини традиционно проводила в Карпатах, в тихом курортном городке Щирк. Зимой же дети отправлялись туда с отцом, чтобы вместе покататься на горных лыжах. Джини обожала лыжи и своего инструктора Польдека Пфефферберга. Мама неизменно оставалась в зимние каникулы в Кракове. Халинка сильно тосковала по ней, и Джини приходилось изо всех сил развлекать и утешать свою младшую сестренку. Себе же она объясняла мамино отсутствие желанием дать девочкам возможность подольше побыть наедине с отцом, ведь обычно Па был очень занят работой.

Сегодня занятия тянулись мучительно медленно, но Джини жила предвкушением урока музыки. Там, в окружении подруг, у нее всегда была возможность предаваться любимому делу – играть на фортепиано и петь хором. После школы Джини понеслась домой к семейному ужину. Дети уже галдели в столовой, и как только дымящаяся тушеная капуста, приготовленная нерасторопной Когут, водрузилась на обеденный стол, они позвали родителей. Те еще работали в магазине, расположенном этажом ниже, но, услышав, что ужин готов, тут же поднялись и уселись за стол.

После трапезы Джини шепнула Халинке, чтобы та заняла всех сидящих за столом вымышленной историей о своем будущем женихе. Разумеется, всем было очевидно, что единственная, кому в ближайшее время может светить замужество, – это Джини, но ничего другого, способного хоть ненадолго отвлечь внимание родителей, ей в голову не пришло.

Пробормотав извинения, она на цыпочках выскользнула из-за стола. Пройдя в гостиную, девочка прильнула к роялю, нежно лаская клавиши кончиками пальцев. Глубоко вздохнула, зажала левую педаль, и тихие аккорды вальса заструились в полумраке комнаты. Она играла неторопливо, легко перебирая пальцами по клавиатуре. Прикрыв глаза от удовольствия, она продолжала прислушиваться, боясь быть застигнутой врасплох. Улыбка расцвела на ее лице – похоже, хитроумный план сработал, и никто не помешает ей наслаждаться пленительными звуками музыки.

Но миг счастья был до обидного краток! Джини вздрогнула, когда чья-то сильная рука грубо сорвала ее со стула.

– Юджиния Гизела Вайн! Не такая уж ты хитрая, как тебе кажется! Сперва сделай уроки.

Огрызаясь и бормоча проклятия себе под нос, Джини поплелась за Когут наверх.

После двух мучительных часов, проведенных за учебниками, Джини наконец смогла вернуться к своему любимому занятию. Три раза в неделю к ним приходил учитель музыки. Сегодня они работали над особенно сложными пассажами, и учитель, как, впрочем, и все обожаемые ею преподаватели, не скупился на похвалу. Но во время урока она краем уха услышала разговор мамы с Па по телефону, и ее плечи поникли. Неужели он не понимает, что у нее сейчас урок музыки? Драгоценные часы с учителем выпадали всего трижды в неделю, и этого было до обидного мало. Именно поэтому каждый раз, когда отец звал ее помочь в магазине, сердце девочки сжималось от горького разочарования.

– Джини, дорогая, сходи, помоги Па. Он уже ждет тебя внизу, – как всегда, с дежурной мягкостью, произнесла мама.

Джини кивнула, тщетно пытаясь скрыть тень обиды, скользнувшую по лицу. Проводив учителя до самой двери, она юркнула обратно в гостиную и снова уселась за рояль.

Она понимала, что Па не нарочно отрывает ее от музыки. Просто заказов в последнее время стало неожиданно много. Отец, юрист с многолетним стажем, после смерти родителей унаследовал вместе со своим братом мебельный магазин и матрасную фабрику, требующие теперь гигантских вложений времени и сил. Но разве Джини в этом виновата? Ей просто необходимо было играть, но не ради сцены и оваций зрителей. Она не могла не играть – музыка была для нее сутью жизни. Как же ей хотелось, чтобы профессора из консерватории прочувствовали это так же, как и она.

Мама так и не зашла за ней в гостиную, и Джини, с робкой надеждой на то, что о ней забыли, вновь погрузилась в мир музыки. Конечно, она понимала, какое это счастье – иметь таких замечательных родителей и такое безоблачное детство. Семью, где царили любовь и понимание, несмотря на постоянные подшучивания друг над другом. Вечера, когда все собирались вместе и танцевали после ужина. Роскошь жить в прекрасном доме, извлекать звуки из своего Бехштейна[3], смеяться до упаду с друзьями и наслаждаться восхитительной едой. Вспоминать о летних каникулах и зимних поездках.

Наверное, детство существует для того, чтобы успеть показать человеку, какой чудесной может быть жизнь, пока она не обернулась во что-то иное, во что-то, чем она не должна быть ни при каких обстоятельствах.

Новый учебный год в школе начался для Джини так же, как и прежний, разве что теперь она играла на фортепиано еще больше – если это вообще было возможно. Близилось время вступительных экзаменов в консерваторию. Джини жила лишь этой мыслью, и до всего остального ей дела не было.

Будущее рисовалось ей так ясно, словно было отражением в зеркале. Сначала она поступит в консерваторию, затем выйдет замуж за Митека. Скорее всего, они останутся в Кракове, рядом со своими семьями. Ей ведь так хотелось наблюдать, как растут Юрек и Халинка! Планы роились в ее голове, словно бабочки в летнем саду. Джини с трепетом ждала, когда же наконец начнется ее настоящая жизнь.

Это предвкушение напоминало ей зимние занятия с лыжным инструктором Польдеком. Тот волнующий момент перед спуском, когда новенькие лыжи пристегнуты, а ты стоишь на вершине горы, зная, что через мгновение тебя понесет вниз по склону с умопомрачительной скоростью. Нужно лишь оттолкнуться посильнее, сделать первый шаг.

– Джини! Хватит витать в облаках, лучше помоги мне, – вырвал ее из мечтаний голос Юрека.

– Да ты бы и сам справился, если бы не выбрал такой нелепый костюм.

– Это не я! Мы с ребятами договорились одеться одинаково, у меня и выбора не было.

– Выбор есть всегда, – назидательно заметила Джини.

Она взъерошила брату волосы и опустилась на колени, чтобы завязать ему шнурки. Тем временем Когут ловко перехватила платье Джини коричневым пояском и затянула его на талии девочки. Дети наряжались для праздника Пурим. Па почему-то без конца твердил, что в этом году Пурим должен стать особенно важным событием для всех евреев в мире. Джини никак не могла взять в толк, о чем он говорил, впрочем, не сильно старалась – ее уже давно перестали интересовать разговоры взрослых о мировых событиях. Она была слишком увлечена своим собственным миром.

– А теперь живо вниз, оба. Гости уже заждались, и Халинка с вашей мамой едва успевают их развлекать. Я помолюсь за вас, – с тревогой в голосе добавила Когут.

– А можно я не буду праздновать дома, а сразу пойду к друзьям? – взмолился Юрек.

Джини, нахмурившись, промолчала, предоставив Когут отчитать брата.

– Юрек Вайн! Пурим – священный для нас праздник. Учил бы Тору, как Юджиния, понимал бы. Успокойся, это не комплимент, так что нос не задирай, – последняя фраза уже предназначалась Джини.

Довольная улыбка сползла с ее лица, а Когут тем временем принялась закреплять на голове девочки чепец, полностью скрывающий волосы.

– Я так рада снова видеть на тебе наряд царицы Эстер. Во-первых, мне не пришлось искать тебе новый костюм, а во-вторых, сейчас, в это смутное время Испытаний, это очень важно. Джини, помни: сегодняшний день посвящен выживанию нашего народа. Мы празднуем Пурим, чтобы доказать, что наша культура, наша память и наша отвага живы. И не слушай их угроз, это лишь пустые слова. Мы по-прежнему будем жить, что бы они ни делали…

Юрек вопросительно посмотрел на Джини, но та лишь пожала плечами. Когут часто говорила загадками. Джини взяла Юрека под руку, и они вместе спустились по лестнице. В гостиной за роялем восседал Па, а мама пела под его аккомпанемент песни на немецком. Дома было полно народу, но Джини, не увлекаясь общей суетой, потянула Юрека за собой в поисках единственного человека, который на тот момент ее интересовал. Наконец-то! Митек стоял у рояля, наблюдая за игрой Па.

Девочка оставила Юрека с Халинкой и протиснулась ближе. Митек нежно обнял ее за плечи и прошептал прямо в ухо:

– Моя царица…

Джини густо покраснела и тут же отвела взгляд. Ей вдруг стало ужасно неловко – Па смотрел на нее с нескрываемым любопытством. Неожиданно Митек коснулся ее руки. Она взглянула на него – едва заметный кивок, приглашающий следовать за ним. Впрочем, звать и не нужно было, ее ладонь и так была в его руке.

В самом разгаре празднества они пробирались сквозь толпу взрослых, чьи оживленные беседы то и дело прерывались взрывами смеха. Большинство из них держали в руках бокалы с напитками, и паре пришлось лавировать, чтобы никого не задеть. Наконец они достигли входной двери, и Митек распахнул ее.

Они медленно брели по саду, пока не дошли до беседки. Митек отпустил руку Джини, и оба опустились на деревянную скамью.

– Ну, и как тебе вечеринка? – спросил Митек.

Джини пожала плечами и придвинулась к нему ближе.

– Если честно, ничего особенного. Мы так часто устраиваем приемы, что я уже перестала их различать.

На самом деле она стеснялась признаться, что всегда с огромным нетерпением ждала любого повода пригласить гостей, ведь это означало новую встречу с Митеком.

– Наверное, приятно принадлежать к такому уважаемому семейству, – с усмешкой произнес он.

Джини шутливо толкнула его в плечо, и он рассмеялся в ответ.

– Знаешь, я даже польщен нашим знакомством! – задорно проговорил он. – Ну, расскажи, какие приемы будет закатывать ее величество, когда вырастет?

– Эй, а я разве еще не выросла? Не думай, будто я только веселиться и умею. Окончу школу, выйду замуж и найду работу – такую, чтобы каждый день играть на фортепиано. По крайней мере, именно так я себе это представляю…

– Моя маленькая пианистка, – прошептал Митек.

Джини снова покраснела. Она подняла глаза и увидела, как он встал, протягивая ей руку и приглашая подняться. Юноша притянул ее к себе, и Джини охнула от неожиданности. Так они и стояли в объятиях друг друга, слегка покачиваясь в такт доносившейся из дома музыке.

Па, закончив медленную пьесу, перешел к игривому вальсу. Митек тут же подхватил ритм танца, увлекая за собой смеющуюся Джини. И на мгновение ей почудилось, что это и есть их свадебный вальс.

Натанцевавшись вдоволь, они поглядели на светящиеся окна дома.

– Пойдем, а то малышка Халинка заскучала, – тихо произнес Митек.

Джини кивнула, юноша подал ей руку и повел ее к дому. Перед самым порогом Митек легонько задержал Джини за локоть. Наклонившись, он сорвал с клумбы маргаритку и заправил ей за ушко.

Джини замерла, сердце забилось чаще, когда он наклонился к ней близко-близко. Что он задумал? Вдруг его губы коснулись ее щеки. Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, полными изумления. Но Митек лишь озорно ухмыльнулся и переступил порог дома.

Джини, как громом пораженная, так и осталась стоять на улице. Коснулась щеки, как раз в том месте, где только что были губы Митека. Затем, словно невесомая, подпрыгнула на месте и исполнила несколько танцевальных па. Неужели Митек только что ее поцеловал? И это был настоящий, первый поцелуй! Джини почувствовала, что еще немного, и она потеряет сознание от переполняющего ее счастья, но в присутствии гостей это было бы совсем неуместно. Несколько раз глубоко вдохнув, она вошла в дом и, пробравшись сквозь оживленную толпу, подошла к роялю.

Па как раз завершал пьесу стремительным пробегом по клавишам, а мама вторила ему протяжным, чуть театральным пением. Раздались аплодисменты, и гости вновь рассредоточились по гостиной.

– Хенрик, я каждый раз заслушиваюсь, – сказал кто-то из гостей. – Может, ты и не Ричард, наш общий знакомый, но играешь ты прекрасно.

– Ну, годы берут свое, – усмехнулся Па, похлопав себя по уже наметившейся лысине.

Гости сдержанно рассмеялись, Джини тоже натянуто улыбнулась в ответ. Она присела рядом с Па, и тот обнял дочь за плечи, продолжая болтать с окружающими.

– Ну как у вас дела, Хенрик? Регина все так же держит дом в своих руках?

– А как иначе, – ответил отец. – У нее к этому настоящий дар. В целом все неплохо, работы даже стало больше. Правда, иногда задумываюсь, сколько еще матрасов и книжных полок может понадобиться нашим согражданам.

– Видно, запасаются, – отозвался тот же голос. – Слушай… может, все-таки уговорить брата Регины с семьей остаться в Берлине? Я бы не советовал им возвращаться сейчас. С двумя маленькими девочками… Это риск. Сейчас все тянут родных поближе, будто это может что-то изменить.

Джини похолодела. О чем это они? Она вопросительно посмотрела на отца, но тот лишь крепче прижал ее к себе.

– Спасибо за заботу, – спокойно ответил он. – Но мы, Вейны, держимся вместе. Правда, Джини?

Он вдруг повысил голос и улыбнулся:

– А теперь хватит разговоров. Что приуныли? Пурим все-таки. Веселее – не успеем оглянуться, как Песах на носу.

Он вскочил и закружил Джини в танце. Юрек и Халинка, визжа от восторга, протиснулись к отцу. Па подхватил детей, и вскоре вся семья, обнявшись, беззаботно отплясывала вместе с гостями. Танцующие потянулись к выходу. Когут распахнула двери, и шумное празднество вылилось в сад.

Жизнь иногда меняется в одно мгновение – так быстро, что не успеваешь этого заметить. Бабочка, едва освободившаяся из кокона, может стать добычей хищника при первом же взмахе крыльев. Молодой листок, только распустившийся на ветке и ловящий солнечный свет, порывом ветра срывается с родного дерева.

Джини чувствовала себя таким же беззащитным листком, летящим к земле. Она не знала, когда и как закончится это падение, но уже понимала: остановить его невозможно.

1 сентября 1939 года мир изменился до неузнаваемости. Джини уже исполнилось пятнадцать, и она расцвела, став такой же стройной и красивой, как мать. Весть о начале войны, принесенная родителями, поначалу не вызвала у нее понимания. Ей казалось, что это не имеет к ней никакого отношения.

Но когда закрылась школа, смысл тех страшных слов стал доходить до ее сознания. Учителям запретили появляться на работе, и ученики перестали ходить в школу. Родители больше не разрешали Джини кататься на велосипеде по городу и даже просто гулять по улицам. И хотя в их доме по-прежнему звучала музыка, а теплые семейные вечера завершались традиционными танцами, Джини не могла не замечать перемен, коснувшихся ее семьи. Младшие дети, к счастью, не обращали внимания на то, что мать каждый раз возвращалась домой с плотно сжатыми губами, а отец постоянно хмурился – взрослые умело скрывали свои чувства в их присутствии. Но Джини больше не считала себя ребенком, поэтому, наблюдая за родителями, она решила тоже не выказывать беспокойства, в первую очередь ради Халинки.

Тем временем тревога внутри ее нарастала. Джини страдала от бессонницы. Ночи напролет она проводила, таращась в потолок и гадая, когда же ее жизнь вернется в привычное русло. Ей до безумия хотелось снова в школу – просто потому, что другой жизни она не знала. Запертая в собственном доме, хоть и в окружении близких, Джини не представляла, как ей жить дальше. По ночам она украдкой молилась, прося Господа избавить ее от невыносимой скуки и прекратить эту непонятную войну. Больше всего на свете Джини мечтала вырваться из заточения и повидаться с Митеком. Она надеялась, что он, как и она, тоскует в разлуке.

– Джини, ну пойдем, пожалуйста, – захныкал Юрек, дергая ее за руку.

Глубоко вздохнув, Джини последовала за братом. У нее не было привычки подслушивать у дверей родительской спальни. Но любопытство Юрека оказалось заразительным, да и ей самой так хотелось понять, почему они не могут вернуться в школу. Словно дети, выбравшиеся в ночи поглядеть на приготовленные подарки к Хануке, Джини и Юрек пробирались в кромешной темноте по коридору к комнате родителей.

– Не знаю, что и думать, дорогая, – тихо произнес Па. – Генри уверяет, что паниковать не стоит. Говорит, немцы просто играют мускулами. Что там насчет твоей мамы и брата? Они не передумали приезжать?

– Нет. Скоро будут.

– Не уверен, что это хорошая идея.

За дверями повисла долгая тишина. Джини на миг показалось, что родители уже легли спать. И вдруг до нее донесся мелодичный, слегка осипший от волнения голос матери:

– Что это, Хенрик? Только не говори, что это как-то связано с теми дурацкими рюкзаками, которые ты притащил в прошлый раз. Я застукала Юрека – он разглядывал их с таким любопытством! Представляешь, что взбредет детям в голову, если они это увидят?

– Именно это и должно им взбрести в голову! – резко ответил отец. – Регина, нам нужно немедленно убираться отсюда. Я все подготовил. Кое-кто из моих клиентов уже уехал. Мы без проблем пересечем границу и окажемся в безопасности. Смотри: тот большой рюкзак – для Джини и малышей, а эти два – для нас. Возьмем только самое необходимое и…

– Что ты несешь? Ты с ума сошел? – прошипела мама.

– С ума сошли не мы, а нацисты. Они растят ненависть к нашему народу прямо у нас под носом. Мы были слишком наивны, чтобы это разглядеть. Хотя что мы могли сделать? Разве можно остановить разъяренную толпу, готовую ограбить и сжечь любую еврейскую лавку или дом? Дальше будет только хуже. Пора уходить, пока не поздно.

– Никуда я отсюда не уйду! Это наш дом, Хенрик! Как тебе такое вообще в голову пришло? Мы остаемся, что бы ни случилось. И не с таким справлялись!

– Послушай, прошу тебя, – начал отец. – Нам нужно уйти ночью, чтобы…

– Все. Разговор окончен, – твердо ответила мама. – Я даже не понимаю, куда ты предлагаешь бежать. Хенрик, умоляю, не смотри на меня так – этим взглядом ты меня не переубедишь. И тише, детей разбудишь! Мы остаемся, и точка. Брат и мама помогут нам.

Джини не слишком хорошо знала мамину семью – они жили в Германии. Но мама обожала своего брата, и раз она так ждала их приезда, Джини решила разделить ее радость. К тому же мама была права: в чем-то они действительно могли помочь. Приезд дяди Давида и бабушки внесет хоть какое-то разнообразие в унылые будни Джини, и ей будет не так тоскливо.

Улыбнувшись, она взяла Юрека за руку и уже собралась уйти, как из-за двери снова донесся мягкий голос отца.

– Что ж, должно быть, это и правда нам поможет. Сейчас главное – держаться вместе. То, что творят немцы, – какое-то безумие. Я до сих пор не могу поверить, что они застрелили Ричарда. Прямо во время радиопередачи. Кажется, хуже уже не будет. Но я все равно беспокоюсь о детях. Джини нужно попасть в консерваторию, пока ее место не отдали кому-нибудь другому.

– Вряд ли, – тихо ответила мама. – Не думаю, что сейчас вообще кто-то ходит на учебу. Господи, Хенрик, как же хочется верить, что все это скоро закончится.

– Ты права, дорогая. Все скоро закончится. Уверен, не за горами время, когда мы снова будем устраивать приемы и звать гостей.

Разговор затих. Юрек испуганно посмотрел на Джини. Она покачала головой и мягко провела пальцами по его волосам.

– Ты же слышал. Все будет хорошо. А теперь пойдем спать.

На цыпочках они вернулись в детскую. Джини уложила Юрека, а потом и сама юркнула в постель. Вздохнув, она натянула одеяло до подбородка и провалилась в беспокойный сон. Ей снились два немецких парня: склонившись над роялем и злобно ухмыляясь, они играли в сто раз лучше, чем она.

Наутро Джини проснулась с ощущением смутной тревоги. Немного повалявшись и поразмыслив, она вдруг улыбнулась. Решение нашлось простое: надо лишь представить, что школьные каникулы немного затянулись – вот и все. Тогда все встанет на свои места.

Она вышла на балкон, облокотилась на перила, подперла голову рукой и посмотрела на любимый Вавель. Скоро все вернется на круги своя. Теперь она чувствовала себя совершенно спокойно.

Блаженная улыбка в одно мгновение сползла с ее лица. До Джини донесся ритмичный топот марширующих сапог. Она перевела взгляд на улицу и увидела нескончаемые колонны угрюмых людей в военной форме.

По улицам Кракова шагали немцы.

– Дети! В подвал! Немедленно!

Все сбежали вниз по лестнице – наверное, уже в сотый раз за этот проклятый месяц. Джини на бегу ухватила горсть печений. Суровый взгляд отца заставил ее поделиться ими с Юреком и Халинкой, когда они уселись на полу подвала. Дети молча жевали, дожидаясь, пока стихнет вой сирен.

– Па, расскажи, что вы с мамой сегодня видели? – спросила Джини, стараясь разрядить гнетущую тишину непринужденным тоном.

– Немцы по-прежнему хозяйничают в городе, если ты об этом, – отозвался отец. – Все, что нужно, мы достали, несмотря на эти идиотские звезды. Пришлось обойти полдюжины магазинов, чтобы найти хоть что-то. Возмутительно! А еще солдаты несут какой-то бред: будто собираются нас отсюда выселить. Мы своими ушами слышали, как они это обсуждали. Как будто такое вообще возможно! Они что, о законах не слышали? Кто им это позволит?

– Хенрик!

– Прости, дорогая. – Он тут же смягчился. – Дети, не берите в голову. Это просто болтовня, пустой звук. В отличие от их отвратительной музыки.

– Па!

Все громко рассмеялись, и обстановка мгновенно разрядилась.

Они еще какое-то время сидели, держась за руки и тихо хихикая, пока не пришло время возвращаться в дом.

Детям по-прежнему запрещали выходить на улицу, и дни, как и раньше, тянулись однообразно и уныло. Джини проводила часы у рояля, готовясь к поступлению в консерваторию. Она все еще надеялась, что скоро объявят новую дату прослушивания.

Так прошел целый месяц. Все вокруг твердили, что жизнь вот-вот вернется в нормальное русло, но никаких признаков перемен пока не было. Надежда таяла с каждым днем.

Немцы заполонили город, то и дело напоминая, кто здесь хозяин. Они без конца распевали свои грубые песни, и отовсюду доносились оглушительные марши.

Как-то раз Па заглянул в комнату Джини, когда та, пытаясь унять разгорающееся любопытство Халинки, показывала ей своих кукол. Малышка норовила основательно помять и ощупать каждую, и Джини была благодарна отцу за его внезапное появление. Улыбаясь, она выхватила очередную куклу из цепких рук сестры и поспешно убрала ее на полку. Расстроенная Халинка захныкала, притоптывая маленькими ножками.

– Так-так, и чем тут занимаются мои девочки? – спросил Па, шутливо нахмурив брови.

– Да ничем. Просто играем. Все равно больше делать нечего, – с тоской пожаловалась Джини.

Она скрестила руки на груди и бросила на отца испытующий взгляд – будто это он был виноват в том, что город заполонили немцы и бедным девочкам приходится коротать дни в четырех стенах. Конечно, Джини понимала, что родители ни при чем. Но буря эмоций, клокотавшая внутри, не поддавалась контролю. Бессильная злость на это заточение, лишившее ее встреч с друзьями, выжигала изнутри. Сейчас, ради общения с одноклассниками, она была готова даже высиживать нудные школьные уроки – а в ее возрасте это говорило о многом.

Скука, словно липкая паутина, опутывала дни Джини. Стоило ей начать жаловаться на жизнь, как у Когут сдавали нервы. В тот же миг раскрасневшаяся горничная, нервно вытирая руки о фартук и возбужденно жестикулируя, как заезженная пластинка принималась твердить о благодарности: мол, девочка должна быть счастлива жить в таком огромном доме, да еще с таким роскошным роялем.

Конечно, Когут была права. Джини даже представить себе боялась, что бы она делала без своего рояля. В нем заключалась вся ее жизнь; без музыки у нее не было бы ни цели, ни смысла. Одна мысль об этом вызывала ледяную дрожь.

– Давай, Джини, обувайся скорей.

– Подожди… Неужели мы… Ура! А Халинке можно с нами?

– К сожалению, нет. В этот раз мы прогуляемся вдвоем, – объяснил Па, ласково улыбаясь Халинке, вцепившейся в его ногу, как маленькая собачонка.

Джини оттащила сестру от отца и повела ее на второй этаж.

– Привет, Юрек. У меня для тебя сюрприз! – с хитрой улыбкой она распахнула дверь его спальни.

– Если это очередной бесплатный концерт, то не надо, спасибо. Наслушался уже, – буркнул Юрек, не отрываясь от книги.

– Ну что ты, это гораздо лучше, – ухмыльнулась Джини.

Юрек не успел поднять на нее глаза, как Джини уже усадила Халинку к нему на колени. Малышка тут же начала ерзать и дергать брата за волосы, испытывая его терпение.

– Так нечестно! Сегодня твоя очередь быть нянькой! – взревел Юрек.

Джини лишь пожала плечами и скрылась за дверью, оставив его наедине с сестренкой. Вдогонку ей понеслось недовольное ворчание брата.

Собираясь на выход, Джини тщательно причесалась, надела одно из своих самых любимых платьев, красивые носочки с рюшами и завершила образ белоснежными кожаными туфельками. Когут хлопотала на кухне, так что готовиться к выходу в свет пришлось самой. Джини замерла перед зеркалом, оглядела себя со всех сторон и, вполне довольная отражением, поспешила к входной двери.

Выходя из дома, Па крепко взял ее за руку.

– Послушай, дорогая. Ты же понимаешь, что сегодняшняя прогулка – исключение из правил. Поэтому заруби себе на носу: ты должна в точности выполнять все, что я скажу. Если я велю бежать в лавку – ты со всех ног мчишься в лавку. Если скажу возвращаться домой – ты сразу возвращаешься. И если вдруг мы потеряем друг друга из виду хотя бы на миг, ты должна найти самое надежное укрытие.

– Па, ты меня пугаешь. Я думала, в городе никого нет, кроме немцев.

– В том-то и дело, – тяжело вздохнул Па.

Джини бросила на него встревоженный взгляд, но постаралась распрямить плечи. Ей так хотелось, чтобы Па доверял ей, а не видел в ней просто ребенка.

Они вышли из сада на улицу, и Джини показалось, будто она попала в зловещий, странный сон. Людей почти не было, а редкие прохожие скользили мимо, как тени, не поднимая глаз от земли. На одном из зданий развевалось странное полотнище: красный фон и черный паук в центре. Это что – германский флаг? Джини чуть не рассмеялась.

Па крепче сжал ее руку и потянул за собой на проезжую часть. Когда Джини попыталась вернуться на тротуар, он резко одернул ее.

– Лучше пойдем здесь, дорогая. Тут народу поменьше, – пробормотал он.

Джини надула губы. Ей показалось, что он чего-то недоговаривает. Впервые на ее памяти отец вел себя так странно – ведь тротуар был почти пуст.

Они бодро шагали вперед. Джини надеялась увидеть кого-то из знакомых лавочников, с которыми ее родители всегда останавливались перекинуться парой слов. Но все лавки были закрыты, а точнее, заколочены грубыми досками. На досках виднелись странные надписи. Проходя мимо пекарни, Джини почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Окна были выбиты, а стойки внутри – разгромлены. Ни одной буханки хлеба, и самого пекаря не видно.

За поворотом они столкнулись с отрядом солдат. Па прибавил шаг, Джини послушно последовала за ним.

Девочка вскинула голову и уставилась на солдата, который только что прокричал эти слова. Но тут же вздрогнула, когда отец больно схватил ее за шею, заставляя смотреть вперед.

– Никогда не смотри им в глаза. Смотри на свои туфли. Видишь? Это же мамины любимые, – прошептал Па ей на ухо.

Джини улыбнулась, подумав, что прочитала мысли отца. Нарядные белые туфли действительно были заляпаны грязью, а мама, как обычно, наверняка закатит скандал, будет весь вечер причитать и жаловаться.

Солдаты выкрикивали что-то вслед, и впервые в жизни Джини пожалела, что не понимает ни слова по-немецки.

– Что они говорят? – тихо спросила она.

– Хвалят наш прекрасный город, – невозмутимо ответил Па.

Джини усмехнулась. Конечно, Краков не любить невозможно. Оставалось лишь надеяться, что немцы не полюбят его слишком сильно – не хотелось бы, чтобы они остались тут навсегда.

Чем ближе они подходили к центру города, тем больше людей встречалось на улицах, но все вокруг выглядело совсем иначе, чем раньше. В памяти Джини всплывали картины прошлого: смеющиеся лица, оживленные разговоры, приглашения на кофе, неспешные прогулки вдоль реки. Кофейни были полны шума и жизни. Но сегодня этот мираж рассеялся, оставив новую реальность.

Откуда-то раздались оглушительные крики. Джини обернулась и увидела, как немецкие солдаты набросились на мужчину, осыпая его ударами дубинок. Маленький мальчик – видимо, его сын – метался под ногами, отчаянно пиная сапоги и надрываясь от крика. Даже когда мужчина рухнул, солдаты продолжили бить его. Джини взглянула на Па с надеждой, что он вмешается, но отец опустил глаза и прошел мимо.

Пройдя немного дальше, они увидели, как немцы в форме гнали людей по улице, словно скот. Взгляд Джини случайно встретился с глазами одного из тех, кто шел в строю. Это были глаза призрака, глаза человека, потерявшего всякую надежду. Она сжала руку Па.

– Давай вернемся домой? – взмолилась она.

– Не сейчас. Нам нужно кое-что сделать. Потерпи, мы почти пришли.

Но Джини почти не слышала слов отца. Ее охватило желание убраться отсюда. Город, о котором она мечтала, оказался чужим и враждебным. Она хотела спрятаться дома, где никакие солдаты не смогут им навредить.

Они прошли мимо патруля. Джини краем глаза заметила белокурого мальчонку лет трех, стоявшего среди немцев. Солдаты хохотали и кромсали ему пейсы. Это выглядело жутко и противоестественно. Джини защемило сердце от жалости.

Мучительный путь занял около часа. Наконец Па остановился. Джини посмотрела на него и последовала за его взглядом. Консерватория! Сердце радостно затрепетало. Она потянула Па за рукав: неужели ее приняли? Без прослушивания? Может, они узнали о ее таланте и решили зачислить новую студентку?

Восторг переполнял ее. Все мучения ожидания позади. Теперь начнется настоящая жизнь: учеба у лучших профессоров, рядом с одаренными студентами. Джини станет пианисткой. Мечта, казавшаяся недостижимой, обрела форму. Музыка – смысл ее короткой пока жизни. Она сможет посвятить себя ей полностью.

Джини потянула Па ко входу в консерваторию. Но массивные створки были наглухо закрыты, на ручках висел замок. Джини была в смятении.

– Давай спросим у этого милого господина, – предложил Па, стараясь скрыть недоумение.

Они медленно побрели вдоль фасада. Пожилой мужчина, сгорбившись, методично заколачивал очередное окно досками. Рядом громоздилась переполненная тачка – досок было запасено на все здание. Заслышав их шаги, мужчина обернулся и, бросив на Джини и ее отца равнодушный взгляд, снова принялся стучать молотком.

– Разрешите спросить, что здесь происходит? – вежливо спросил Па.

– А что, не видно? – огрызнулся мужчина. – Крепость строю, для нацистов.

Джини сощурилась и скрестила руки. Никто не смел говорить с Па в таком тоне. Она уже хотела отчитать грубияна, но тяжесть отцовской ладони остановила ее.

– Прошу прощения, – миролюбиво сказал Па. – Я хотел узнать, когда консерватория возобновит работу. Мы пришли насчет нового набора.

– Да ну! Новый набор? – мужчина фыркнул. – Здесь ничего открываться не будет. Все только закрывается.

– Так уж вышло, что я владею фабрикой матрасов, и она не закрывается, а работает на полную мощность.

– Ах вот как! Ну, поздравляю. Чем еще утрете мне нос? Может, у вас и в семье все в порядке, и никого не забрали? – горько усмехнулся мужчина.

Джини ничего не понимала. О чем он говорит? Разве кого-то могут забрать? Из семьи? Эта мысль показалась ей совершенно невозможной.

– Па, что он имеет в виду? – прошептала она, испуганно глядя на отца.

Мужчина бросил на Джини холодный взгляд. В нем было столько гнева, что девочке едва хватило сил не отвести глаза. Казалось, от него исходит волна негодования, каждый вздох был пропитан возмущением. Но в этой прочной броне неприступности словно была трещина, и сквозь нее пробивалось нечто иное.

И вдруг Джини поняла: это было глубокое, безутешное горе. Как только она осознала, что человек просто воздвиг вокруг себя стену, пытаясь защититься от мира, ее неприязнь к нему испарилась. Она посмотрела на него с состраданием – и взгляд мужчины сразу смягчился. Он тяжело вздохнул, ссутулился и опустил молоток.

– Нацисты вовсю взялись за дело. Мой брат был раввином… Однажды вечером они ворвались в наш дом и забрали его. С тех пор мы живем в неведении, не знаем, где он. И он не единственный. Столько наших исчезли – врачи, политики, адвокаты…

– Довольно, прошу вас. Мы же не хотим никого пугать, – прервал его Па.

Он бросил на Джини обеспокоенный взгляд, затем повернулся к мужчине и накрыл его руку своей ладонью.

– Я очень скорблю о вашей утрате. Если когда-нибудь одиночество станет невыносимым, вот наш адрес. Будем счастливы видеть вас за нашим столом. Мы любим, когда дом полон гостей, так что приходите, не стесняйтесь, – искренне, с теплом в голосе произнес Па.

Мужчина молча кивнул и неловко улыбнулся в ответ. Джини сжала руку отца, ее лицо сияло. Па был великолепен – настоящий мужчина, истинный пример для подражания.

Когда они уже повернулись, чтобы уйти, мужчина снова окликнул их:

– Вы спрашивали про консерваторию. Пока ничего определенного, но, может быть, заглянете через пару недель?

Па остановился и кивнул. Отец и дочь направились домой. Несмотря на то что поход не принес желаемого результата, в душе их поселилась надежда. Па пообещал Джини, что она не успеет отпраздновать следующий день рождения, как станет студенткой консерватории.

Главное – держаться вместе. Тогда никакие козни нацистов не смогут их сломить.

Как ни странно, человек привыкает ко всему. Джини видела, как евреи отрезали себе пейсы и пришивали к одежде позорные желтые звезды. Поначалу ее ужасно тревожило, когда немцы среди бела дня избивали людей на улице. Но постепенно это стало фоном. Большинство делало вид, что ничего особенного не происходит – изменить все равно ничего нельзя. Такая защитная реакция была единственным спасением.

Джини почти не покидала дом. Печальный опыт соседей показывал: не все, кто выходил на улицу, возвращались. Родители брали ее с собой лишь в исключительных случаях, иногда сдаваясь под напором ее бесконечного нытья, готовые пойти на небольшую уступку благоразумию. Так теперь проходила ее жизнь. Все резко изменилось, и Джини оставалось лишь принять это и продолжать жить дальше. Правда, с каждым днем немцы усложняли жизнь все больше.

– Что за шум сегодня на улице? Неужели немцы уходят? – бросила Джини через плечо, не отрываясь от клавиш рояля.

Ответа не последовало.

Любопытство пересилило, и девочка, оставив игру, решила пойти посмотреть, что происходит. На фоне привычного грохота марширующих сапог слышались истошные вопли.

Крики становились все громче и пронзительнее. Где-то совсем рядом раздался звон бьющегося стекла. Жуткий холодок пробежал по спине, хотелось зажать уши. Но рядом стояла маленькая Халинка, с нескрываемым любопытством смотревшая на сестру. Собравшись с духом, Джини улыбнулась и взяла малышку за руку, хотя сердце бешено колотилось. Все эти резкие, болезненные звуки говорили лишь об одном: война подошла к их порогу.

– Юрек, прочь от окна!

Джини никогда не слышала, чтобы Па так кричал. Испугавшись, она подхватила Халинку на руки и понеслась вниз по лестнице.

– Что происходит?

– Там, на улице, – произнес отец, не оборачиваясь.

– Кто? Немцы? Они же всегда там, Па.

– Нет, Джини. Наши на улице. Нас выгоняют, – ответил он, повернувшись к дочери, и Джини увидела в его глазах слезы.

– Пошли вон, еврейские свиньи, вон!

Джини и Халинка подскочили, услышав, как немецкие полицейские начали штурмовать дверь дома. Когут попыталась загнать девочек наверх, но Джини, словно вкопанная, застыла, выпустив руку сестры. Халинка сразу побежала в свою спальню.

Полицейские вошли и деловито осмотрелись, словно чувствовали себя хозяевами. Джини не понимала, чего им нужно, но сама ситуация пугала ее. Она все еще надеялась, что родители немедленно их выгонят. И действительно – они уже что-то обсуждали с полицейскими внизу.

Поначалу немцы были удивлены, услышав, что родители заговорили с ними по-немецки. Разговор был коротким. Отец почти сразу подошел к Джини и обнял ее за плечи. Мама осталась с полицейскими.

– Па, что они сказали?

– Удивились, что мы не немцы.

– Почему?

– Сказали, что у нас слишком чисто.

– Вот оно что…

Джини взглянула на Па, пытаясь выдавить улыбку. На каком основании они считали их грязнулями? Их дом был обставлен со вкусом, да и Когут убиралась каждый божий день.

Немецкие полицейские продолжали осматривать дом по-хозяйски. Один подошел к роялю и положил руку на крышку. Джини затаила дыхание.

– Дорогая, просто верь, что все будет хорошо, – тихо прошептал отец.

– Зачем ты это говоришь?.. Погоди. Па! Останови их! Нет! НЕТ! – Джини с отчаянным криком бросилась в гостиную, но отец перехватил ее, удерживая в полумраке прихожей.

Полицейские уже сдвинули с места ее рояль. Ее любимый Бехштейн. Как такое возможно?

– Па, пожалуйста, сделай что-нибудь! Так нельзя! Прошу! – рыдала Джини, ее голос срывался от боли и отчаяния.

Ноги подкосились, и она осела на пол. Па опустился рядом. Он обнял дочь и, пытаясь успокоить, начал гладить ее по спине дрожащей рукой. Джини оставалось лишь молча, с тихим всхлипом, наблюдать за тем, как эти чужие люди перетаскивают ее драгоценный инструмент к распахнутому окну.

Когда стало ясно, что рояль не пройдет в оконный проем, работа застопорилась. В груди Джини вспыхнула слабая искорка надежды. Может, его все-таки оставят?

Но хмурый мужчина, высунувшись в окно, отдал короткий приказ. Тут же в дом ворвались еще двое.

– Они спустят его на веревках с балкона, – глухо прошептала мама.

Опустошенная, Джини еще крепче прижалась к отцу. Они не просто забирали ее инструмент. Расстаться с роялем для нее было словно лишиться рук.

Много лет спустя, когда ужасы войны остались позади, Джини так и не смогла вернуться к музыке. Ее пальцы будто окаменели, а руки начинали предательски дрожать от одного лишь прикосновения к клавишам. Никогда больше она не играла чудесных вальсов Шопена, и самые счастливые детские воспоминания – ее игра на фортепиано – навсегда остались в прошлом.

Мужчины снова что-то выкрикнули, и Джини взглянула на отца, ища объяснений. Тяжело вздохнув, он помог ей подняться.

– Пойдем, дорогая. Нам нужно собирать вещи.

– Вещи? Зачем? Куда мы едем?

– Я не знаю…

Глаза Джини расширились от ужаса, но она послушно последовала за отцом наверх. Куда же они поедут? Видимо, туда же, куда отправился ее рояль.

В доме царил хаос. Краснолицые полицейские, брызжа слюной, выкрикивали команды и торопили членов семьи, которые в спешке метались по комнатам, собирая вещи. Когут быстро проводила Джини и Халинку в их комнаты. Затем спустила с чердака два небольших чемодана и принялась набивать их одеждой.

– Беги, помоги родителям, Юджиния.

– Хорошо…

Джини, словно завороженная, подошла к спальне родителей, но замерла, едва переступив порог. Там царил беспорядок, обычно сопутствующий спешному переезду. А ведь Джини казалось, что в этих стенах они будут жить вечно.

– Хорошо, что пришла, – отрывисто бросил Па, коротко кивнув.

Девочка подбежала к кровати и принялась помогать отцу снимать со стены тяжелый, шитый золотом гобелен. Едва не рухнув под его весом, она опустилась на пол и начала скручивать его в тугой рулон.

– Отлично. Теперь помоги мне еще кое с чем.

Джини проследовала за отцом вниз. Она удивленно вскинула брови, увидев, как Па, оглядываясь по сторонам с конспираторским видом, выдвинул один из стульев из-под стола красного дерева. Затем он взял Джини за руку и повел ее в комнату прислуги, располагавшуюся рядом с прихожей. Заперев дверь на щеколду, он принялся судорожно рыться в карманах.

– Зачем мы пришли в комнату Когут, Па? – спросила Джини.

Вместо ответа отец протянул ей перевернутый стул и велел держать крепко. Сам, открутив одну из ножек, ссыпал в него горсть фамильных драгоценностей.

– Па! Что ты делаешь?

– Это на черный день. А теперь сбегай за зонтиком, дорогая. Только осторожно. Если немцы заметят тебя, делай вид, что просто собираешь вещи.

Достать большой зонт оказалось на удивление легко: полицейские, словно коршуны, кружили наверху, следя за сборами остальных. Когда Джини вернулась в комнату Когут, они с отцом спрятали оставшиеся драгоценности в полость в трости зонтика.

Под конвоем немецких солдат семья покидала родной дом. На скрипучей повозке громоздилось несколько чемоданов, небольшая кровать и диванчик. Поверх всего этого возвышался красивый столовый гарнитур красного дерева: резной стол и шесть стульев с ярко-зеленой обивкой. Джини шла рядом с повозкой, изо всех сил стараясь не смотреть на стул, в котором были спрятаны драгоценности.

Полицейские сопроводили их до района Подгуже, куда уже стягивались плотные потоки людей. Джини шла рядом с родителями и вдруг обратила внимание на то, что прямо посреди улицы строители возводят стену из красного кирпича. «Что задумали эти немцы?» – промелькнуло в голове у девочки. Некоторые рабочие оборачивались и смотрели на проходящих людей совершенно опустошенным взглядом. У всех были повязки с желтыми звездами. Значит, они тоже евреи.

Внезапно родители остановились.

– Они должны быть где-то здесь… Ах! Давид, слава богу, ты успел, – воскликнула мама.

– Дядя Давид? – Юрек удивленно посмотрел на Джини.

Дети побросали чемоданы и кинулись обнимать бабушку и дядю.

– О, мои дорогие, как же я по вам скучала! Халинка, иди скорей сюда и поцелуй бабушку.

– Мама, какое счастье, что вы добрались! Как там в Берлине? Рада, что уехали?

– Конечно, рада! В Кракове куда лучше, и главное – я рядом с семьей. Хорошо, что у Давида столько связей в Берлине, ему удалось найти для нас квартиру получше.

Джини сияла, наблюдая крепкие объятия мамы и бабушки. Она приветливо улыбнулась своим маленьким кузинам, Лилли и Хельге, которые робко прятались за подолом мамы, жены дяди Давида. Теперь у Халинки, по крайней мере, будет с кем играть! Девочки ни слова не понимали по-польски, но Джини без труда научит их своему языку. Как-нибудь они обязательно подружатся.

Одной большой семьей они последовали за дядей Давидом в новую квартиру, расположенную в одном из трех домов вокруг тихого внутреннего дворика с небольшим садом.

– Прямо за нашим домом – площадь Мира. Иронично, правда? – дядя Давид состроил удивленную гримасу.

Джини переглянулась с Юреком и подмигнула ему. Дети, подгоняя друг друга локтями, ринулись в дом, каждый мечтая занять лучшую комнату. Но их ждало разочарование: в квартире была всего одна полноценная спальня.

– Па, как же так? Где же мы все будем спать? – ошарашенно спросила Джини.

Вновь обежав квартиру, дети убедились: их новое жилище состояло из единственной спальни, кухни и тесной кладовки. Отец догнал Джини и положил ей руки на плечи.

– Не волнуйся, мы прекрасно устроимся. А если кто спросит… Халинка, Юрек, подойдите-ка сюда. Если кто-то зайдет, говорите, что здесь живут три разные семьи, понятно?

– Но, Па, мы же одна семья.

– Знаю, Джини. Но говорить надо, что кроме нас здесь еще две. Если кто-то увидит, что здесь только мы, скажите, что другие семьи на работе. Сможете это сделать для меня? Для всех нас?

Дети энергично закивали. Отец удовлетворенно кивнул и пошел заносить вещи. Когда последняя ноша оказалась в квартире, Джини хватило и секунды, чтобы понять: все их имущество с легкостью уместилось бы на одной только кухне. Она отчаянно надеялась, что дядя Давид и Па вернутся позже с остальными вещами.

– Как жаль, что Когут не с нами, – тихо произнесла Халинка, когда в квартиру вошла мама.

– Знаю, милая. Но у нее теперь другая работа, на другом конце города, – объяснила мама, погладив Халинку по голове и украдкой взглянув на Джини. В ее взгляде читалась глубокая печаль, смысл которой Джини не смогла разгадать.

Так или иначе, они разместились. Бабушка обосновалась на кухне, Джини – в кладовке, вероятно, когда-то служившей комнатой для прислуги, а остальные члены семьи ютились в спальне.

Дом действительно стоял прямо напротив площади Мира. Справа и слева тянулся деревянный забор, за которым проходила улица, а дальше раскинулся местный рынок.

В новой квартире, как и в прежнем доме, был балкон, правда, видом на Вавель он уже не мог похвастать. Джини сперва огорчилась, но вскоре решила, что наблюдать за жизнью рыночной площади, суетой торговцев и покупателей, тоже может быть интересно. Конечно, ей не давал покоя вопрос, какой вид открывается из окна Митека. Девочка всем сердцем надеялась, что его семья поселилась где-то поблизости.

Но балкон не оправдал ожиданий Джини: никакой торговли на рынке не было и в помине. Вместо этого немцы развернули там жуткую, немыслимую деятельность. Трудно было поверить, что такое возможно: прямо на площади расстреливали людей. Даже при закрытых окнах квартиры постоянно слышались выстрелы и обреченные крики. О том, чтобы проводить время на балконе, не могло быть и речи.

На следующий день после переезда в гетто вся семья облачилась в лучшие наряды.

– Па, неужели мы идем на праздник? – спросила Джини.

Отец ничего не ответил. Он повязал ей вокруг шеи платок и принялся заплетать косы. Когда все были готовы, Джини подхватила Халинку на руки, и они вышли на улицу.

Дети выглядели так, будто идут на торжество: Джини в коричневом клетчатом платье с белоснежным воротничком и парадных темных туфельках, Халинка тоже была в нарядном платьице, а Юрек щеголял в строгом костюме.

Семья влилась в поток людей, шагающих к площади Мира. Джини то и дело высматривала в толпе Митека. Все вокруг были нарядными, и девочка была уверена, что ее друг тоже наденет аккуратно скроенный костюм, в котором всегда выглядел элегантно. Она не хотела упустить возможность полюбоваться на него.

Добравшись до площади, Джини привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит. Люди распределились в две очереди: в одной стояли мужчины, в другой – женщины.

Когда очередь дошла до Джини, она с разочарованием обнаружила себя перед столом, за которым сидел немецкий солдат.

– Следующий.

– Юджиния Гизела Вайн, – произнесла мама, стараясь выглядеть спокойно. – Не переживай, дорогая. Это всего лишь регистрация. Они хотят убедиться, что мы все благополучно добрались до нового места.

Мама ободряюще улыбнулась. Джини неуверенно взглянула на нее, но вопросов не задала. Вместо этого она села на стул, разгладила складки на платье, поправила волосы и широко улыбнулась, когда солдат навел на нее фотоаппарат.

Каждый новый день был неотличим от предыдущего. Месяцы сливались в однообразную череду. Единственное, что оставалось неизменным, – новые приказы от немцев. Они приезжали на грузовиках, а их голоса, усиленные мегафонами, разносились по гетто, оглашая все новые запреты.

Каждый день – новое «нельзя». Нельзя ходить к парикмахеру. Нельзя нанимать прислугу. Нацисты отстригали ортодоксальным евреям пейсы и избивали людей прямо на улице. Бесчисленные собрания на площади или в других местах происходили без объяснений. Да и кто осмеливался задавать вопросы?

На этих собраниях мужчин и женщин всегда разделяли. Для Джини это было невыносимо – она постоянно тянулась на цыпочках, пытаясь разглядеть в толпе Па и Юрека. Ни она, ни брат больше не задавали вопросов. Они просто делали вид, что ничего не происходит, даже когда немцы открывали беспорядочную стрельбу. По вечерам действовал строгий комендантский час, и любого, кто осмеливался выйти на улицу, ждало наказание. Со временем Джини научилась отгораживаться от этих звуков, стараясь не замечать выстрелов и криков.

Однажды район захлестнула волна облав, устроенных «службой порядка». С криками они врывались в дома, выгоняя всех на улицу и избивая тех, кто, по их мнению, двигался недостаточно быстро. Джини, маму и всех остальных женщин и девочек загнали в кузов грузовика и вывезли из гетто.

– Мама, куда они нас везут? Домой? – прошептала Джини со слабой надеждой в голосе.

– Нет, милая. Я слышала, они говорили о скотобойне. Видимо, им нужна наша помощь. Хотят, чтобы мы немного поработали.

Джини нахмурилась и скрестила руки на груди. Работать? Эта мысль ей совсем не нравилась.

Мама оказалась права. Их отвезли на скотобойню. Отвратительный запах, пропитавший все вокруг, заставил Джини задыхаться и кашлять. Мама поспешно завязала ей рот и нос платком, чтобы хоть немного облегчить страдания. Всех женщин и девочек загнали в здание склада. Их окружили сотрудники службы порядка, которые курили, посмеивались и разглядывали растерянную толпу.

Джини таскала на себе огромные куски мяса на улицу и сваливала их в кузов стоящего у входа грузовика. В особенно тяжелой работе ей помогали Лилли и Хельга. Женщины разделывали туши и тоже носили мясо к машинам.

Когда всех женщин и девочек привезли обратно в гетто, солнце уже скрылось за горизонтом. Джини задыхалась от вони, пропитавшей ее тело. Грязная и липкая от пота, она вошла в квартиру и медленно поплелась на кухню. Оперевшись руками о раковину, она горько заплакала.

Ее тело сотрясалось от рыданий: никогда прежде она не чувствовала себя такой грязной. Это был первый, но далеко не последний раз.

– Милая, не принимай все так близко к сердцу, – сказала мама, войдя в кухню. – Война скоро закончится. Давай я поговорю с папой, может, он сможет договориться, чтобы тебя перевели на другие работы? Вижу, с мясом у тебя не заладилось.

Джини подняла на мать удивленный взгляд. Она бессильно попыталась улыбнуться, но сил не осталось. Она рухнула в мамины объятия и разрыдалась еще сильнее.

Все жители гетто были обязаны работать, и родители Джини каждый день ходили на фабрику матрасов. Судя по всему, дела на фабрике шли неплохо, продажи росли, и это вселяло в Джини надежду на то, что, заработав достаточно денег, они смогут позволить себе более просторное жилье.

Радости Джини не было предела, когда отец сообщил, что ему удалось официально зачислить ее в штат фабрики, при этом ей не придется ходить на работу. Но забот хватало и без того: Джини оставалась дома, присматривая за младшими детьми. Перед уходом на фабрику мама готовила завтрак, а обед и ужин старшей дочери приходилось готовить самой. Она готовила для Халинки, Юрека и маленьких сестренок.

Бабушка, конечно, тоже была дома, но помощи от нее было мало: целыми днями она просиживала в спальне и без конца жаловалась на старшего сына Мозеса, который посмел жениться на католичке. В пятый раз выслушав эту историю, Джини окончательно перебралась на кухню, решив посвятить все свое время оттачиванию кулинарного мастерства. Если бы только Митек увидел, какой она стала хозяйкой! Наверняка он бы очень удивился.

Благодаря драгоценностям, спрятанным в стуле и зонтике, и дорогой одежде, увезенной из дома, семье Джини вполне хватало денег на продукты. Но у других обитателей гетто дела обстояли совсем иначе. Девочка понимала, что ее семье крупно повезло оказаться по эту сторону улицы Лимановского.

Дома напротив прозвали «крысиными норами»: в одной комнате могло ютиться от семи до десяти семей. Здесь же у них было относительно просторно. Они жили вместе, наслаждались обществом друг друга, пели и танцевали по вечерам, стараясь делать вид, что жизнь идет своим чередом и ничего страшного не происходит. Сплоченность семьи делала жизнь в гетто терпимой.

Время от времени их навещал дядя Анри, еще один мамин брат. Войдя в квартиру, он сразу снимал обувь и начинал вальсировать с Джини, давая ей уроки танца. Для девочки дядя был самым желанным гостем. А гостей у них было достаточно: благодаря отдельной квартире здесь можно было устраивать праздники и вечеринки.

Их самый близкий круг общения состоял из шести семей. Все свободное время они старались проводить вместе у семьи Джини. Друзья играли в разные игры и танцевали. Среди них были и родители Митека. Оказалось, что друг Джини жил на другом конце гетто, но это не мешало ему часто приходить в гости. Девочка наслаждалась каждой минутой, проведенной рядом с ним.

Несмотря на постоянные крики и выстрелы, доносившиеся с площади Мира, Джини могла бы назвать это время лучшим периодом жизни, который выпал на войну – особенно если сравнивать с тем, что ждало ее впереди. Выходя на улицу, она с гордостью носила повязку с желтой звездой и никогда не стыдилась ее. Она была еврейкой. И останется ею навсегда.

Особенной отдушиной для семьи стало назначение дяди Давида управляющим местной кофейней. Подобных заведений в гетто было немного, и это можно было назвать лучшим. Целыми днями взрослые были заняты работой, а Джини присматривала за детьми. Так, месяц за месяцем, семья продолжала жить в гетто: не слишком бедствуя, но постоянно надеясь на скорое окончание войны.

– Всегда следи за ритмом. Считай про себя: раз, два, три… раз, два, три… Вот так! Отлично, девочка моя, – с гордостью похвалил дядя Анри.

Джини расцвела от похвалы, выпрямила спину и приподняла подбородок – все как учил дядя.

– Не понимаю, как ты можешь продолжать! – донесся с лестничной клетки голос мамы.

– А тебе и не нужно понимать. Просто радуйся, – ответил дядя Давид.

Джини замерла в объятиях дяди Анри и обернулась к двери. В квартиру вошли мама и ее брат, оба с взволнованными лицами. Неужто они ссорились?

– Тебе не нравится эта квартира? Не нравится, что дети могут оставаться дома, а не гнуть спину на фабрике? Такие льготы не даются просто так.

– Послушай, Давид. Это ведь неправильно. Ты им что-то рассказываешь…

– Довольно. Я не хочу это обсуждать… Джини, как же ты похорошела! – дядя резко сменил тему.

Джини улыбнулась, но дядя словно смотрел куда-то сквозь нее. Девочка вопросительно взглянула на маму, ее лицо пылало от гнева.

– Джини, хочешь сходить в кофейню? – неожиданно предложил дядя Давид.

– Правда? Можно?

– Конечно. Я ведь там главный. Приходи в любое время, просто скажи, что ты от меня, и тебя пропустят, – хитро подмигнул он.

Джини удивленно перевела взгляд на маму, но та уже вышла из комнаты.

Поход в кофейню стал для Джини настоящим событием. Она отправилась туда с Сильвией, одной из ее лучших подруг. Конечно, она предпочла бы компанию Митека, но тот был занят на работе.

Кафе располагалось недалеко, у одного из входов в гетто. Джини никогда здесь не бывала – она почти не выходила из квартиры. Ей следовало избегать блюстителей порядка, ведь по правилам дня она должна была работать на фабрике. Подруги быстро добрались до места, поправили волосы и одернули платья. Судя по всему, здесь собирались люди постарше; хотя мама считала, что сюда ходят только сомнительные личности. Джини это нисколько не смущало – ей нравилась мысль снова оказаться в обществе. Ради этого она надела лучшее платье.

– Стоять!

Голос мужчины в странной униформе прозвучал как удар грома. Он резким жестом преградил девочкам путь. Джини заметила на его рукаве повязку со звездой. Он ведь еврей, с какой стати задерживает их?

– Простите, здесь работает мой дядя, Давид Шлангер. Он главный, – с невинной улыбкой проговорила Джини.

– Я знаю, кто такой Давид Шлангер. Но детям вход воспрещен. Дядя он тебе или нет – не имеет значения.

Джини хотела возразить, но Сильвия поспешно оттащила ее в сторону, подальше от неприятностей.

– И что нам теперь делать? Идти обратно и пытаться снова найти дядю?

– Бесполезно. Он все равно не пропустит. Пойдем лучше домой, а то у дяди из-за нас будут проблемы…

Джини, подавленная, опустила голову и побрела прочь. Мысль о возвращении в унылую квартиру тяготила ее. Снова эти четыре стены, как вчера, позавчера и много дней до этого… Сейчас, как никогда, она жаждала одного: чтобы эта проклятая война наконец закончилась. Все твердили, что скоро все будет как прежде, но прошло почти два года, а ничего не менялось. Жизнь становилась только хуже, превращаясь в бесконечную череду серых, безнадежных будней.

Протискиваясь сквозь оживленную толпу перед кафе, Джини вдруг почувствовала, как кто-то схватил ее за руку. Она чуть не потеряла равновесие.

– Что за… – злобно прошипела она, оборачиваясь.

Сильвия, не удостоив ответом, потащила подругу к кофейне. Джини вяло сопротивлялась, опасаясь повторения недавней неловкой ситуации. Но Сильвия решительно свернула за угол, присела под окном и поманила Джини за собой.

– Помнишь, как мы делали? Раньше тут был…

– Клуб! Точно, помню! Мы же все время бегали сюда и подглядывали в это окошко. Нас не пускали, потому что мы были слишком маленькими.

– Джини, ничего не изменилось, нас и сейчас не пускают. Давай хоть отсюда послушаем. Помнишь, какая там волшебная музыка играла? Гляди, сейчас тоже!

Девочки уселись поудобнее и осторожно заглянули в окно. За уютными деревянными столиками кофейни сидели люди, оживленно беседовали и не спеша потягивали напитки. Джини закрыла глаза, пытаясь представить, что она не в гетто. Звуки, доносящиеся из кафе, напоминали ей о прежней, беззаботной жизни. Смех, непринужденные разговоры, снующие туда-сюда официанты, перетекающие от стола к столу компании, дивная музыка – все как в обычный, безмятежный выходной. Девочка улыбнулась и открыла глаза. Неодолимое желание оказаться среди этих людей заставило ее прижаться носом к холодному стеклу. И вдруг Джини замерла, увидев знакомое лицо: в зал со служебного входа вошел дядя Давид. В своем элегантном костюме он выглядел настоящим щеголем. Джини помахала ему через окно, но тот не заметил племянницу. Его внимание было приковано к столику рядом со сценой. Он подошел к гостям, присел рядом и, наклонившись, принялся что-то оживленно обсуждать с сидящими за столиком мужчинами.

Джини подумала, что разговаривать прямо напротив музыкантов – странная затея: собеседникам ничего не слышно. Но каждый раз, когда дядя Давид произносил очередную фразу, за столом раздавался взрыв хохота. Джини попыталась вслушаться в беседу, но невероятно красивая музыка так увлекла ее, что закружилась голова. Казалось, будто ангелы заговорили с небес, и на мгновение девочка испугалась, подумав, что сходит с ума. Но это ощущение быстро прошло: волшебные звуки исходили от фортепиано, скромно притаившегося в углу сцены.

– Какой он… – прошептала Джини, не отрывая глаз от музыканта.

– Ого, да ты, похоже, умудрилась влюбиться в руки! – поддразнила ее Сильвия. – Ну-ну. Теперь понятно, почему ты так сюда рвалась. Обычно тебя не дозовешься – все время с родителями. То с отцом в библиотеке, то на катке. Мама тебе разве не говорила, что в нашем возрасте гуляют с подружками? Вот все и раскрылось. Видимо, этот музыкант попал к твоему дяде не случайно. Или, скажешь, судьба? – Подруга легонько дернула Джини за косичку.

– О чем ты? – отозвалась Джини. – И что плохого в том, что я люблю быть с родителями? А насчет пианиста… Его я не знаю, но разве тут можно устоять? Только посмотри, как он играет. – Ее глаза восхищенно сияли.

Пианист действительно играл великолепно. Пальцы порхали по клавишам, словно птицы, перелетающие с ветки на ветку. Ничего подобного Джини в своей жизни не играла. А у него даже нот перед глазами не было – немного сместившись, девочка увидела, что, играя, пианист расслабленно и даже лениво посматривает на публику.

В кафе царила обычная суета: люди переходили от столика к столику, оживленно беседовали и смеялись. Оркестр служил лишь фоном, но Джини ощущала: этот пианист, если захочет, способен завладеть вниманием каждого присутствующего – настолько он был хорош.

До наступления комендантского часа девочки не могли оторваться от окна кофейни. Наконец Сильвия собралась уходить, но Джини словно приросла к подоконнику. Подруге пришлось бросить ей в спину несколько мелких камешков, чтобы вернуть ее в реальность и заставить пойти домой.

Уже во дворе Джини помахала Сильвии на прощание и поднялась в квартиру. Дома дядя Анри разучивал несложный танец с маленькой Халинкой. Улыбнувшись, Джини поставила туфли у двери, тихонько подкралась к сестренке сзади и схватила ее за бока. Малышка завизжала от восторга и повисла на дяде.

– Джини, наконец-то ты вернулась! Мы уже начали волноваться! Куда ты запропастилась? – воскликнул дядя Анри.

– И вправду, хороший вопрос, – поежилась Джини и медленно обернулась к матери, сидевшей на кухне и игравшей в карты с остальными членами семьи.

– Лилли и Хельга сказали, вернее, предположили, что ты с Сильвией. Но разве можно так долго гулять с подругой? Где ты была? – строго спросила мама.

– Ой, оставь ее в покое, Регина. Надеюсь, у девочки было свидание, – вмешалась бабушка.

– Что? Бабуля! – Джини прыснула, красноречиво взглянув на бабушку, и села за стол рядом с Юреком.

– Ну я просто считаю… Тебе пора начинать встречаться с кем-нибудь, чтобы поскорее выйти замуж. Война все никак не кончается, так что ждать нет смысла. Надо найти кого-то подходящего. Того, кто сможет вытащить тебя из этой передряги. Желательно – человека при деньгах.

– Бабушка… Мне всего шестнадцать. Сначала консерватория, а уж потом замужество.

– Нет-нет, тянуть не стоит. Вон, Митек уже нашел себе невесту и со дня на день женится – прямо здесь, в гетто, – небрежно обронила бабушка.

Время словно остановилось. Сердце Джини замерло, дыхание перехватило. Митек… женится? Этого не может быть. Он должен был… жениться на ней!

Она судорожно вздохнула, ухватилась за край стола и медленно обвела взглядом семью. Все старались избегать ее взгляда, и только Па смотрел на нее с заботливой тревогой, как на раненого зверя. Горло Джини сжалось, глаза наполнились слезами.

– Это правда? Ты уверена? Митек? Наш Митек? – прохрипела она.

– Ты что, так и не поняла? – вздохнула бабушка. – Уж я-то как удивилась, ведь вы так долго по углам шушукались. Думала, он тебя выберет. Ну ничего, придется тебе ответить тем же и поскорее найти себе мужа. Будь я твоей матерью, я бы давно уже этим занялась.

Слушая ее слова, Джини все глубже погружалась в отчаяние. Свело живот, стало трудно дышать. Митек женится? Она всегда была уверена, что он – ее судьба. А теперь – на другой, на той, что живет с ним где-то в гетто? Как это возможно? Как его семья – все эти люди, которые приходили к ним каждую неделю, – могла скрывать такое?

Взгляды всех устремились на Джини. Даже дядя Анри и Халинка, забыв о танцах, вошли в кухню. Лилли и Хельга с непониманием смотрели на маму, а Юрек, притихший, сидел у Па на коленях. Отец с глубокой грустью наблюдал за старшей дочерью.

– Милая моя…

Джини не выдержала. Жадно вдохнув воздух, она выбежала на балкон, склонила голову на руки и безутешно разрыдалась. Слезы душили, горло саднило от рыданий. И вдруг нежные руки Па обняли ее и потянули назад. Отец и дочь опустились на холодный пол, и Джини, продолжая горько плакать, уткнулась лицом в колени Па.

Свадьба была жалкой пародией на праздник. Ничего общего с теми пышными торжествами, что устраивались прежде. Гостей было совсем немного: семья Джини, родственники Митека и его так называемой невесты.

Церемония проходила во дворе их дома. Стоя рядом с отцом, Джини жалась к его плечу, и горькие слезы ручьями стекали по ее щекам. Но ни Юрек, ни Халинка не позволили себе посмеяться над ней. В этот день все разделяли ее боль.

После обряда гости уселись за свадебный стол, на котором стояло скромное угощение: суп, хлеб и картошка. Дяде Давиду удалось раздобыть немного ресторанной еды, что делало ужин хоть чуть более праздничным. Через пару часов Митек со своей новоиспеченной женой ушли домой, а родственники остались, продолжая танцевать и веселиться до поздней ночи. Джини же сидела на кухне и горевала, расковыривая ногтем свежие царапины, оставшиеся на столешнице после переезда.

Она даже не могла сделать вид, что ей весело. Наблюдая за происходящим, она чувствовала, что все только и делают, что притворяются. Убеждают себя, что все хорошо. Что в их семьях всем хватает еды. Что за окном не бушует война.

В какой-то момент горе захлестнуло ее, и Джини горько разрыдалась. Она оплакивала потерю Митека и ту жизнь, которую себе нарисовала. Война безжалостно разрушила все мечты и планы. Ей казалось, что вместо калейдоскопа возможностей, через который она смотрела на свою взрослую жизнь, у нее в руках оказался бинокль, повернутый обратной стороной. Почти физическая боль от расставания с детскими фантазиями сжимала сердце.

Слезы продолжали катиться по щекам, а в голове крутился один вопрос: «Может, это наказание? Но за что?» Ее сознание перебирало череду беспечных дней: велосипедные прогулки, каникулы в горах, Па, смешно скользящий на льду во время катания на коньках, неудачи на первых уроках с инструктором Польдеком, ласковые объятия отца, теплое какао после лыжного спуска. Беготня по школьным коридорам, уроки музыки, вечерние посиделки с Когут… Джини даже начала скучать по Когут. Где она сейчас?

Все эти воспоминания немного приободрили ее, но, осознав, что они не имеют отношения к реальности, Джини вновь впала в оцепенение.

– Как ты, милая?

Джини подняла опухшее, заплаканное лицо и тут же отвернулась. На пороге кухни стоял Па. Он выглядел таким безупречным в своем строгом костюме. За его спиной бурлил праздник: гости кружились в танце, обнимались и беззаботно смеялись. От этого веселья Джини стало тошно, и она вновь уронила голову на руки.

– Не больно? Хм, прости, глупая шутка.

Отец сел рядом с Джини, положил ладонь в белой перчатке ей на плечо и слегка помассировал. Затем, сложив руки на столе, нагнулся и заглянул Джини прямо в глаза.

– Знаешь, я Митека всегда терпеть не мог. У него такие кривые зубы.

– Ну, Па! – вскрикнула Джини, уткнувшись носом в стол. – Все ты врешь. Он тебе нравился. Наши семьи дружат уже сто лет, – пробормотала она обиженно.

– Милая, когда ты так бубнишь в стол, я ничего не понимаю. Посмотри на меня.

Джини издала стон, но все же повернула голову к отцу, устремив на него отрешенный взгляд.

– Я понимаю, тебе грустно, – тихо произнес он. – Это нормально. Наша семья всегда была жизнерадостной, но это не значит, что каждую минуту нужно веселиться. Сегодня можно и погрустить. Но помни: завтра наступит новый день. В мире и без того слишком много горя, и я не хочу, чтобы оно высасывало из моей маленькой звездочки силы. Радостей осталось мало, поэтому пообещай мне одно: когда почувствуешь, что тьма подступает, не позволяй ей поглотить себя. Сияй, Джини. Сияй как можно ярче. Сможешь сделать это ради меня?

Джини молчала. Она не совсем понимала, что имел в виду Па, но его слова показались ей какими-то особенно важными. Смущенно кивнув, она прикрыла глаза. В ответ отец крепко обнял ее.

Шли недели, и Джини постепенно возвращалась к жизни. Слезы еще иногда проступали на ее глазах, но она научилась скрывать их от родных. В поисках утешения девочка почти каждый день отправлялась к кофейне, несмотря на попытки матери удержать ее дома. Их квартира по-прежнему была наполнена музыкой и смехом, но атмосфера дома стала чуть более напряженной. Мать категорически отказывалась общаться с дядей Давидом, не сумев убедить его найти другую работу. Она была уверена, что ее брат работает на немцев.

Это недоверие создавало неловкость в отношениях дяди с остальными членами семьи. Однажды Юрек подслушал его разговор со взрослыми о переезде. Дядя настойчиво убеждал их бежать из города, твердя, что немцы скоро выселят всех из гетто. Для мамы это заявление стало очередным доказательством того, что ее брат сотрудничал с нацистами.

Джини по-прежнему готовила на всю семью. Бабушка, как обычно, проводила дни в спальне, без конца жалуясь на жизнь. Видимо, ее полнота усугубляла страдания от нехватки еды. Родители изо всех сил старались обеспечить семью продуктами, но их усилий часто оказывалось недостаточно.

И хотя варка картошки или супа казалась делом нехитрым, как следует освоить искусство стряпни Джини так и не удалось. Она с удивлением осознала, что никогда не замечала кулинарных способностей Когут, которая все детство баловала их вкусными и разнообразными блюдами.

Семья Джини жила на самой окраине гетто, на рубеже двух миров. За стеной, отрезавшей их от остального города, текла обычная, будничная жизнь. Этот контраст делал существование девочки особенно тягостным.

Джини старалась напоминать себе о своем еврейском происхождении и гордиться им. Это было непросто, особенно когда немцы без видимой причины выволакивали соседей из домов и расстреливали их прямо на улице. Джини мучительно пыталась понять, почему это происходит. Неужели эти люди заслужили такую жестокость? Их избивали, травили собаками, убивали – как такое возможно?

В какой-то момент до Джини дошло, что нацистам не нужны были причины для убийства евреев. Они убивали просто так, по прихоти, стирая с лица земли всех – от розовощеких младенцев до дряхлых старух.

Немцы пытались внушить всем, что евреи – недочеловеки, паразиты, пожирающие чужое богатство. Но семья Джини, несмотря ни на что, старалась сохранить достоинство, гордость за свой народ. Раньше девочка никогда не задумывалась о своей вере, но теперь каждый вечер, когда бабушка начинала шептать молитвы, Джини зажмуривала глаза и мысленно присоединялась к ее мольбам.

Правда, иногда ей все же приходилось напоминать себе, что быть евреем – не стыдно. Это случалось в те моменты, когда она видела детей, катающихся на велосипедах, семьи, гуляющие по улицам, – все они жили по ту сторону стены. Порой ее охватывала обида на то, что ей не дали права выбора, кем родиться и на какой стороне остаться.

– Ну что, ты готова? – с озорной искрой в глазах спросила Сильвия.

– Да, прости, у меня столько всего на уме, – пробормотала Джини.

Девушки бодро зашагали по улице, направляясь в любимое кафе. Они спешили, чтобы успеть до обеда, пока там не стало слишком многолюдно.

Джини, как обычно, заняла место у окна и устремила взгляд на пианиста. Его руки, казалось, жили своей жизнью, порхая над клавишами рояля. Они двигались так естественно и грациозно, будто были созданы только для этого.

Она закрыла глаза и представила, как сама сидит за этим инструментом, а после выступления выходит на поклон под бурные аплодисменты восхищенной публики. Джини понимала, что ей вряд ли когда-нибудь удастся достичь такого мастерства. Пианист был поистине великим, непревзойденным виртуозом. С тихим вздохом девочка опустила голову.

– Джини? Ты что здесь делаешь? – резкий голос дяди Давида вырвал ее из мечтаний.

Сильвия, испугавшись, дернула подругу за воротник. Застигнутые врасплох, девочки прижались к стене. Джини не решалась поднять глаза на дядю – они так давно не разговаривали, что, казалось, между ними выросла стена.

– Почему ты тут? На коленях, в грязи?

– Я… то есть мы… Мы просто хотели посмотреть… послушать музыку, – пролепетала Джини, запинаясь и нервно теребя подол юбки.

Дядя вздохнул, и в уголках его губ промелькнула еле заметная улыбка.

– Опять эта твоя музыка. Ладно, пойдемте уже. Негоже моим племянницам торчать под окнами, словно попрошайкам.

Джини недоверчиво взглянула на Сильвию, но дядя Давид, не дожидаясь ответа, схватил ее за руку и потащил ко входу в кафе. Проходя мимо суровых охранников, он рявкнул, что девочки с ним, и ни один из стражей порядка не посмел возразить. Джини много раз видела этот зал из окна, но сейчас, оказавшись внутри, она поразилась, насколько иначе он выглядел. Столы и стулья были расставлены в хаотичном порядке, заполняя все пространство. Повсюду смеялись и разговаривали люди, и у каждого на рукаве была повязка с изображением желтой звезды.

Протиснувшись сквозь толпу, дядя Давид подвел девочек к самой сцене. Он ловко выхватил откуда-то стул и поставил его перед Джини, слегка подтолкнув ее, чтобы та села.

– В первом ряду! Вот это да! – прошептала Сильвия, оглядываясь вокруг и усаживаясь рядом.

– Так, ведите себя хорошо. Я отойду по делам, но весь персонал знает, что вы здесь. Можете оставаться сколько хотите. – Давид чмокнул Джини в щеку и удалился.

Джини окинула взглядом зал. Музыкантов нигде не было видно – видимо, был перерыв.

Официант принес воду и хлеб, и подруги охотно набросились на угощение.

– Как думаешь, теперь мы сможем приходить сюда каждый день? – восторженно спросила Сильвия. – Знаешь, я бы к этому быстро привыкла! Шпион твой дядя или нет, но он просто невероятный!

Джини покраснела от громких речей подруги.

– Тссс! – зашипела она, слегка пнув Сильвию под столом. – Никакой он не шпион. Маме вечно что-то мерещится. Но тут действительно замечательно, – тихо добавила Джини и улыбнулась.

– Замечательно? Не то слово! А ты представь, если привести сюда всех наших подруг, вот был бы фурор! Конечно, твоя квартира – отличное место для вечеринок, но иногда хочется чего-то нового! Почему бы не здесь?

– Ну-ну. И ты думаешь, всем этим элегантным людям понравится, если дюжина девчонок будет визжать от восторга и без умолку повторять, как тут здорово, какие роскошные официанты и потрясающие музыканты? Что-то сомневаюсь.

– Да брось, мы бы вели себя прилично. Вот другие…

– Сильвия! – одернула ее Джини.

Обе прыснули со смеху. Джини засунула за щеку еще один кусок хлеба и вдруг замерла, увидев, как на сцене, словно из ниоткуда, появились какие-то люди. Музыканты!

Ее взгляд тут же выхватил его. Он стоял, держа перед собой сцепленные руки и внимательно осматривая публику. А у Джини, как назло, был полный рот хлеба.

Она поспешно прожевала его и вытерла рот салфеткой, ужасно нервничая. Под столом она сжала руку Сильвии, словно пытаясь разделить с ней волнение.

– Всем доброго дня и спасибо, что пришли сегодня к нам. От имени оркестра я рад приветствовать в зале новых гостей и хотел бы еще раз представить всех наших музыкантов. Прошу, аплодисменты!

Джини вежливо захлопала вместе со всеми зрителями, и музыканты начали по очереди представляться. В самом конце вперед вышел он.

– Дамы и господа, мое имя Феликс Нелькен, и для меня большая честь играть для вас в этот прекрасный день. Уверен, наше следующее произведение подарит вам необычайно хорошее настроение. Спасибо!

Феликс учтиво поклонился и сел за рояль. Он поправил табурет, положил руки на клавиши и замер в ожидании знака от первой скрипки.

Джини завороженно внимала музыке. Вытянув шею, она наблюдала, как легко и плавно руки пианиста скользят по клавишам.

Время словно остановилось. Ей хотелось слушать музыку часами, но выступление подошло к концу, и девочкам пора было собираться домой. Джини поспешила потянуть Сильвию к выходу, опасаясь, что та натворит глупостей – подруга уже начала уговаривать ее лично познакомиться с Феликсом.

– Ну, Джини, он же тебе нравится! Почему бы тебе не поболтать с ним? – упиралась Сильвия.

– Поболтать? Да ты что, не видишь, что он… гораздо старше нас!

– Да брось, ему от силы восемнадцать. Что ты теряешь? Ты же глаз с него не сводила все выступление. Это судьба! Вам просто необходимо познакомиться, и в следующий раз я все устрою! Мы подойдем к нему в перерыве… – решительно заявила Сильвия, потирая руки в предвкушении.

Джини нахмурилась и вздохнула.

– Ну, Сильвия…

– …и я скажу, что ты его самая большая поклонница! А потом… – Сильвия заговорщицки ухмыльнулась и легонько толкнула подругу в бок.

Джини зарделась, но промолчала.

– Вот и отлично. План готов. Завтра сразу после обеда встречаемся, договорились?

– Ладно… – Джини кивнула, сдаваясь под напором подруги.

Она схватила Сильвию за руку и потянула к выходу, пока та не придумала еще что-нибудь. С нее станется.

– Слушай, а зачем ждать до завтра?

Джини уже положила ладонь на дверную ручку, но, услышав Сильвию, обернулась. Ее глаза метали молнии.

– Обычно я не влезаю в чужие разговоры, – произнес мужской голос, – но вы обе совершенно не умеете говорить тихо. Мой друг Генри услышал вашу беседу, и вот мы сами к вам пришли.

Джини застыла на месте, растерянно глядя на Феликса и изо всех сил пытаясь подобрать хоть какие-нибудь слова. Он стоял прямо перед ней и, судя по улыбке, явно наслаждался происходящим.

– Моя дорогая подруга Джини хотела выразить свое восхищение вашему оркестру. Но особенно ей понравилось фортепиано, – нахально вставила Сильвия.

– Правда? Тогда у нас много общего, – ответил он и наклонился, коснувшись губами руки Джини. От неожиданности и смущения у нее закружилась голова, дыхание перехватило. – Для меня большая честь с вами познакомиться, – продолжил он, не отпуская ее ладони. – Жду вас на следующем концерте. А после выступления можем немного прогуляться, хочу послушать ваши впечатления от моей игры. Конструктивную критику я очень ценю.

Джини кивнула и натянуто улыбнулась. Она надеялась, что никто не заметил, как дрогнули ее губы. Казалось, земля уходит у нее из-под ног. Неужели это происходит наяву?

Парни помахали девушкам на прощание и направились обратно к сцене. Обернувшись, Джини увидела, как Генри дружески хлопает Феликса по плечу, будто поздравляя с успешно выполненной миссией. Девочка ошарашенно взглянула на подругу – ее лицо сияло, как начищенный к Хануке канделябр.

По дороге домой Сильвия то и дело оглядывалась, заливаясь счастливым смехом. Джини шла как в тумане, без конца покачивая головой и глупо улыбаясь. Наверное, она сходит с ума. Надо быть безумной, чтобы допустить мысль, что их знакомство может перерасти во что-то большее.

Она не могла не думать о предстоящей встрече и продолжала хихикать, как наивная школьница, ждущая первого свидания. В голове у нее до сих пор звучала восхитительная музыка из кафе.

Шагая по грязным улицам гетто, Джини не замечала ничего вокруг. Ее сердце переполняла радость. Теперь она знала его имя, слышала его голос. Она с трудом могла в это поверить. Да, он казался старше, но сейчас это не имело значения. Единственное, что было важно, – никто в мире не играл так, как он!

Слегка пританцовывая, Джини проскользнула в дом. Вихрем взлетев по лестнице, она вбежала в квартиру и, закрыв глаза, направилась на кухню, рисуя в воображении будущую встречу с Феликсом. И вдруг замерла, услышав надломленный голос матери:

– Брат, я умоляю тебя, прекрати! Пожалуйста, найди другую работу.

– Ты делаешь из мухи слона. Оставь меня в покое!

– Но ведь ты обманываешь свой собственный народ!

– Народ?! Тех, кто ворует друг у друга прямо на улице? Или тех, кто живет со мной под одной крышей? Прости, Регина, но я всегда буду выбирать семью. Как и ты.

Широко раскрыв глаза, Джини перевела взгляд с матери на дядю Давида и обратно. Их перепалку сложно было не услышать, и из спальни выглядывали малыши, пытаясь понять, что происходит.

Джини совершенно растерялась. В ее семье никто никогда не ругался. Решив остаться, чтобы понять, что происходит, она как мышка прошмыгнула мимо матери, стараясь как можно тише обойти кухонный стол и сделать вид, что направляется в свою каморку. Но вдруг почувствовала, как бабушка схватила ее за запястье и усадила на стул.

– Ну, Юджиния, что ты думаешь про Америку? Ты ведь знаешь, что там все совсем по-другому. И города больше, и все остальное лучше. Там столько возможностей – будешь жить как принцесса. Нет – как королева!

– Не сейчас, бабушка, – пробормотала Джини, отворачиваясь.

Бабушка так часто говорила об этой своей великой Америке, что Джини уже не могла этого выносить. Америка фигурировала в речах бабушки не реже, чем негодный дядя и его жена-католичка.

Правда, на этот раз Джини была рада такому предлогу остаться на кухне. Она взяла в руки бабушкину ладонь и принялась ее поглаживать, внимательно прислушиваясь к разговору мамы и дяди.

– Пойми, вокруг так много доносчиков, – сказала мать, немного успокоившись. – Они только и ждут, чтобы поймать нас на чем-то незаконном.

– Тогда не делай ничего незаконного, и все будет в порядке, – ответил дядя Давид. – Ты должна радоваться, что у меня такая работа. Не всем евреям так везет. Регина, пойми, я защищаю свою семью. Черт возьми, разве не для этого вы меня в Краков вызвали? В Берлине у меня были хорошие связи, и сейчас я их использую. Ты что, не видела, как отсюда каждый день увозят евреев на грузовиках? Ты хоть понимаешь, куда их везут? В печь! И сжигают заживо. Как в духовке.

– Давид… прошу тебя.

– Я не могу сосчитать, сколько раз я уже нас спасал. И вот еще что: мои информаторы посоветовали нам всем немедленно укрыться. Скоро придут и за нами. Так что лучше тебе подумать об этом, а не о моей работе, – язвительно процедил дядя Давид.

– Но ведь так нельзя. Это слишком опасно. Если наши соседи узнают, чем ты занимаешься… кто ты на самом деле…

– С меня довольно, я больше не хочу этого слышать. От работы своей я не откажусь, и если ты не можешь с этим смириться, тогда…

– Тогда – что? Ты же шпион, пойми! Но ведь оно того не стоит! Брат, пожалуйста, найди себе что-нибудь другое. Это слишком, слишком опасно.

– Регина, оглянись вокруг! А что сейчас не опасно? Это наша новая реальность, вот и все. Вы тут устраиваете свои вечеринки и делаете вид, что все в порядке, что ничего не происходит. Но ведь это не так. О каком порядке может идти речь, когда вокруг… – голос дяди Давида сорвался.

Джини еще крепче сжала бабушкину руку, видя, как на мамины глаза наворачиваются слезы. Мать взглянула на брата с таким отчаянием, что тот невольно поежился.

– Я… я просто не хочу, чтобы ты там работал, вот и все, – прошептала она.

– Тебе больше не придется об этом беспокоиться. Мы уходим. Пошли, мама. Собирай вещи.

– Что? Давид, будь благоразумен. Ты же не всерьез!

Регина схватила брата за руку, но тот отпихнул ее, не удостоив взглядом, и стал помогать бабушке подняться с кресла.

Джини разволновалась. Неужели дядя Давид и его семья действительно переезжают? Но куда они отправятся?

Вещей у семьи дяди было не так уж много – в основном все осталось в Германии, но даже так подготовка к переезду заняла целую неделю. Для Джини эти дни стали, пожалуй, самыми трудными. Мама злилась и категорически отказывалась разговаривать с дядей Давидом. Джини по-прежнему встречала его в кафе, а значит, от своей работы он так и не отказался.

Не был он никаким шпионом. И даже если бы был, Джини, хоть и не вполне понимала, что это значит, не считала бы это чем-то дурным: она видела, что дядя помогал другим евреям. Давид был прекрасным человеком, а теперь, когда он открыл для нее и Сильвии двери кофейни, впустив их в мир волшебной музыки Феликса и его оркестра, он стал еще лучше в ее глазах.

Каждый день, приготовив обед для Юрека, Халинки и маленьких кузин, Джини встречалась с Сильвией, и они отправлялись в кафе, оставаясь там до самого закрытия.

После переезда дяди Давида и его семьи в квартире должно было стать просторнее. Бабушка переедет вместе с ними, и в кухне больше никто не будет спать. Но Джини уже привыкла к прежнему укладу и не хотела изменений. Ей нравилось жить большой семьей – так было веселее. Например, по ночам они с Юреком подслушивали разговоры дяди Давида и его жены Бетти.

Они говорили по-немецки, и ни Юрек, ни Джини не понимали ни слова, но детям казалось, что Бетти пытается убедить мужа остаться с семьей. Джини была с ней согласна. Конечно, Лилли и Хельгу нельзя было назвать идеальными компаньонами для игр с Юреком и Халинкой – общаться они почти не умели, – но для простых пряток этого было достаточно. Дядю Давида было не переубедить.

– Юрек! Халинка! Оставьте в покое волосы Лилли, идите ужинать, – резко окликнула детей мама.

Джини бросила многозначительный взгляд на младших и встала. Юрек уже минут двадцать, наверное, возился с волосами Лилли, закручивая их причудливыми завитками, а Халинка пыталась соорудить на голове кузины одну из тех замысловатых причесок, которые придумывала Когут.

Все помчались к обеденному столу, включая малышку Хельгу, а Джини задержалась, распутывая колтуны Лилли.

– Ммм, очередной картофельный деликатес. Спасибо, Регина! – бабушка подняла бокал, салютуя дочери.

Джини тихо улыбнулась, и вся семья уселась за стол. Девочка со вздохом придвинула к себе тарелку с опостылевшим картофелем в горчичном соусе. Все молча приступили к трапезе. Кроме дяди Давида – он еще не вернулся домой; видимо, гулял с друзьями.

Вдруг с улицы донеслись звуки громкоговорителя. Родители вскочили и ринулись на балкон. Подобные объявления игнорировать было опасно – чаще всего они касались очередного всеобщего сбора.

Джини дожевала кусок картошки и встала, чтобы помочь Халинке вылезти из-за стола и пойти посмотреть, что же там происходит, но в этот момент в кухню вернулись родители. Их лица были перекошены.

– В чем дело, мама? – обеспокоенно спросила Джини.

Мать нервно сглотнула и покосилась на Па. Тот обнял ее за плечи и тихо сказал:

– Они собирают стариков.

– Ну вот! Наконец-то нашли для нас более подходящее место, чем эта дыра. И где же нам всем надо собраться?

– На площади Мира.

Взрослые обменялись красноречивыми взглядами, но бабушка не выглядела особенно обеспокоенной. Мама положила руки ей на плечи. Джини могла поклясться, что видела, как они дрожат.

– В таком случае желаю им всем отлично повеселиться. Лично я останусь дома. Что это за новости, выдергивать людей прямо во время ужина. Абсурд какой-то. Где же их человечность?

– Мама, ты не можешь здесь оставаться. Тебя вызвали.

– Ну и что? Или ты считаешь, что я выгляжу старой? В последний раз, когда я смотрелась в зеркало, я была вполне молодой. Нечего на меня так смотреть. Ешьте, ешьте!

Одного сурового взгляда бабушки хватило, чтобы Джини и дети мигом вернулись на свои места. Мама же застыла, словно окаменев. Лишь когда Па легонько коснулся ее плеча, она очнулась. Опустившись на стул, мама взяла бабушкину руку в свою ладонь и начала медленно есть свой ужин.

Прошло пару минут, и вдруг послышался громкий стук – казалось, кто-то пытается выломать дверь. Все в ужасе повскакивали со своих мест.

Па велел никому не двигаться, а сам встал и открыл дверь. В квартиру протиснулось несколько человек, однако это были не эсэсовцы, как успела подумать Джини. В кухню вошли полицейские, на руках у них были повязки со звездами. Несколько человек встали за спиной у бабушки, чья рука по-прежнему лежала в маминой ладони.

– Вы, должно быть, слишком старая, раз не слышали приказа. Всем старикам велено собраться на площади, – грубо рявкнул один из полицейских.

– Прикрой-ка рот и дай нам закончить эту прекрасную трапезу. Какой же ты несносный, мы ведь только собрались помолиться. Знаешь, мы, евреи, это любим, – невозмутимо ответила бабушка.

От неожиданности мужчина потерял дар речи, его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Джини сдержалась, чтоб не рассмеяться; она не завидовала этому парню, ведь знала по собственному опыту: если бабушка разойдется, ему не поздоровится. Полицейский явно растерялся и отступил, но вместо него вперед шагнул другой.

– Уважаемая, боюсь, это не просьба. Вы должны прийти, иначе…

– Иначе что? Застрелите меня? Валяйте, я прожила хорошую, долгую жизнь. Достаточно долгую, чтобы понять, что у тебя даже пистолета для этого нет, – заявила бабушка, важно сложив руки на груди.

Мужчина заложил руки за спину и глубоко вздохнул, пытаясь справиться с раздражением.

– …иначе у вас будут неприятности. Вы же не хотите, чтобы это коснулось и ваших внуков, – сказал он чуть приглушенным голосом и многозначительно посмотрел на Джини.

Девочка резко отвернулась. В голове у нее была путаница. Что здесь вообще происходит?

– Ага, значит ума у тебя хватило, чтобы понять, что это мои внуки. В таком случае имей в виду, у нас с ними кровь одна. А значит, они способны справиться со всем, что подкинет им жизнь. Или ваш уважаемый Гитлер.

Джини почти не расслышала ответа полицейского – он склонился к бабушке и почти прошептал ей на ухо:

– Поймите, у нас нет выбора.

– У каждого есть выбор, сынок. И рано или поздно ты это поймешь. Я помолюсь, чтобы это произошло прежде, чем станет слишком поздно, – громко отрезала бабушка.

Полицейский бросил беспомощный взгляд на своих товарищей. Затем резко выпрямился и, казалось, принял какое-то решение. Он сухо щелкнул пальцами, и Джини вздрогнула.

Стражи порядка шагнули вперед и попытались поднять бабушку со стула. Они старались изо всех сил, но все было тщетно. Бабушка оказалась слишком тяжелой. Даже когда на подмогу им подоспели еще несколько мужчин, она так и оставалась сидеть, сложив руки на груди и загадочно улыбаясь.

Мама стояла рядом, прикрывая рот рукой. Глаза ее были широко распахнуты, и казалось, ее вот-вот стошнит.

Бабушка упрямо отказывалась идти с полицейскими, так что после нескольких попыток им ничего не оставалось, кроме как сдаться. Напоследок они произнесли несколько слов, которые Джини говорить категорически запрещалось, и покинули квартиру, пообещав вскоре вернуться. Входная дверь с грохотом захлопнулась позади них.

– Па! Что это значит? – прошипела Джини, чувствуя нарастающий в груди страх.

Никто не сдвинулся с места, все молчали.

Джини подсела к бабушке и взяла ее за руку, а мама положила свою ладонь на ее другую руку. Они продолжали молча сидеть на кухне, пока Па укладывал малышей спать.

Мама медленно подняла взгляд на бабушку.

– Мама, мне кажется, нам лучше…

Внизу вдруг резко хлопнула дверь. Джини скрестила руки на груди и уставилась на маму в надежде на то, что она что-нибудь предпримет.

В квартиру снова ворвались полицейские, таща за собой… больничную каталку. Зачем она им понадобилась?

Прежде чем Джини успела ответить себе на этот вопрос, блюстители порядка подкатили каталку к столу и снова принялись стаскивать бабушку со стула.

– Если вам удастся уложить меня на эту дурацкую бандуру, я лучше пойду сама, – процедила она.

На этот раз полицейские привели с собой подкрепление, и теперь целая свора мужчин ухватилась за бабушку и все-таки оторвала ее от стула. Один из них оттеснил маму, та крепко обняла подбежавшую к ней Джини, и они обе стали пятиться назад, пока не уперлись спинами в стену.

– Да как вы смеете! Отпустите сейчас же! Не трогай меня, и тем более за эти места, молокосос. У меня, конечно, большой зад, но даже если бы он был размером с планету, ты бы все равно не заслужил чести к нему прикоснуться.

Джини едва сдержала смех, но в этот момент полицейским удалось погрузить бабушку на каталку и пристегнуть ее несколькими черными ремнями. Бабушка ерзала и кричала, ее глаза расширились от страха.

– Отпустите меня! Регина… Регина!

Джини почувствовала, как мама напряглась, и в попытке успокоить ее еще крепче сжала мамину руку. Бабушка кричала не своим голосом, когда ее вывозили из кухни. Квартира находилась на третьем этаже, но ее крики были слышны, даже когда полицейские оказались в самом низу.

– Нет! Помогите! Помогите!

Джини задыхалась, глаза застилали слезы.

– Стойте! Отпустите меня немедленно! Стойте! Регина… Давид! Где вы?!

Бабушка голосила что есть мочи, и даже с улицы доносились ее истошные крики. До конца своих дней Джини будет помнить эти ужасные звуки.

– Куда… мама, куда они ее везут? – дрожащими губами произнесла девочка и уткнулась лицом в мамино плечо.

Ответ последовал не сразу.

– Не волнуйся, дорогая. Она слегка приболела, ее везут подлечиться. Наверное, в какой-нибудь хороший санаторий подальше от гетто. Не волнуйся, не волнуйся, – шепотом повторяла мама, поглаживая дочь по голове.

Джини взглянула на мать и постаралась улыбнуться. Ей показалось, что мама говорит это не столько ей, сколько самой себе. За свою пока еще недолгую жизнь Джини успела заметить, что в трудные моменты, когда они держались друг за друга, переносить неприятности становилось чуть легче. Вот и сейчас, увидев, что мама дрожит, она крепко обняла ее и закрыла глаза. Хорошо, что у нее еще есть родители, брат, сестра. Вот бы все поскорей наладилось.

Слева направо: дядя Давид, Хельга, Бетти, Лилли, бабушка, Халинка, Регина (мать), Юрек, Юджиния (Джини), Хенрик (Па).

Следующие несколько недель Джини жила как в тумане. Стоило ей подумать, что теперь, после встречи с Феликсом, ее жизнь наконец наладится, как все вдруг стало намного хуже. Расставание с бабушкой напоминало ей ампутацию. Последним воспоминанием о бабуле стал ее пронзительный, полный отчаяния крик. Казалось, он безжалостно вытеснил из памяти все предыдущие эпизоды их совместной жизни. Домой бабушка так и не вернулась.

Тем временем Феликс выкраивал каждую свободную минуту, чтобы встретиться с Джини, и для нее эти моменты казались мгновениями в раю. Они вместе прогуливались по улицам гетто, ходили по магазинам, покупая продукты для своих семей, Феликсу даже разрешалось водить Джини в кофейню.

Она тоже старалась быть рядом с ним как можно чаще, особенно во время его выступлений на сцене. Каждый раз она сидела рядом и слушала его бесподобную игру: какую бы музыку ему ни заказывал посетитель, он ее знал. А если кто-то не мог вспомнить название своей любимой песни, то просто напевал мотив, и Феликс тут же подхватывал мелодию и начинал ее играть.

Девочка обожала находиться в кофейне. Однажды Генри, друг Феликса, рассказал ему, что Джини без конца смотрит на его руки. Наверное, влюбилась, предположил он. Когда же сам Феликс, широко улыбаясь, спросил у нее об этом, она лишь пожала плечами и промолчала.

Джини стала приводить Феликса на вечеринки, которые по-прежнему устраивались каждую неделю у нее в квартире, познакомила его со своей семьей и друзьями. Ей так хотелось, чтобы бабушка тоже увидела его, она бы непременно им гордилась.

Ей было приятно наблюдать, как Феликс общается с ее семьей, а когда он играл с маленькой Халинкой, Джини просто таяла от счастья.

Дядя Давид уже переехал в другую квартиру, которая располагалась на той же улице; Джини и ее семье вскоре также предстояло покинуть их жилище. Увы, не по своей воле.

Посреди ночи в квартиру вдруг ворвались орущие охранники и вытолкали всех на улицу. В этот раз переезд был гораздо более сумбурным: всех разбудили, не дав собраться, и погнали в неизвестном направлении. Джини была вне себя от ярости, сонная, она не понимала, что происходит, видела лишь, что ее туфли покрываются липкой уличной грязью.

Времени собрать хоть какие-то пожитки им не дали; сколько бы мама ни уговаривала суровых охранников, все ее попытки оказались бесплодными. Их довели до какой-то лачуги с двумя темными каморками. Сидя на грязном голом полу этой ужасной квартиры, Джини поверить не могла, что это будет их новым пристанищем. Квартира была отвратительной, оставаться здесь было немыслимо. И все же они остались.

В углу стояла маленькая печка-буржуйка, такая старая и замызганная, словно ее выкопали из окопа. Дети спали в одной комнатушке, родители – в другой. Стены жилища были сколочены из голых досок, и лишь одна стена была кирпичной – тут проходила граница гетто. В ту ночь Джини горько плакала, пока не уснула.

– Людей без конца забирают. Представить не могу, куда немцы их всех девают. С одной стороны, может, и неплохо, что народу становится поменьше, но хотелось бы, чтоб на кафе это не отразилось, да, Феликс?

Джини с улыбкой взглянула на друга, а тот взял в свою ладонь ее пальцы и коснулся их губами. Затем, сложив руки на столе, он задумчиво оглядел зал кофейни.

Они сидели в укромном уголке, поскольку у Феликса был перерыв. Теперь родители Джини стали охотнее отпускать ее в кафе, ведь Феликс был совершеннолетним, и они ему доверяли.

– Просто… Эти бесконечные выстрелы, лай собак. Кажется, этому не будет конца. Как же я скучаю по нашему дому. Ненавижу дыру, в которой мы теперь вынуждены жить.

Феликс потягивал свой кофе и, казалось, не слушал Джини. Пальцами он отстукивал какой-то ритм на ее ладони. И вдруг заговорил, едва слышно:

– Знаешь, до всего этого я учился на медицинском, но так и не смог определиться, кем я хочу быть – музыкантом или врачом. Я люблю и то, и другое, каждое по-своему. Когда пришли немцы, я вступил в ряды добровольцев, но, разумеется, почти сразу оказался в плену. Да и что мы могли со своими метлами и лопатами против их оружия? Зрелище, наверное, было жалкое. В лагере для военнопленных всех студентов-медиков определили санитарами. Я ухаживал за солдатами, и странное дело: я занимался тем, что люблю, но делал это для людей, которых ненавижу.

– Феликс…

– Знаю, любимая. Наверное, я не должен ненавидеть немцев, ведь твоя семья определенным образом связана с Германией, там жили твои родственники. Так вот в какой-то момент я узнал, что некоторых заключенных готовят к освобождению, и тогда… я тайком внес себя в список и попал сюда, в гетто. То, что я встретил здесь тебя, примирило меня с утратой прежней жизни. Конечно, у нас никогда не было роскошного жилья. Да и здесь мы с родителями и сестрой ютимся в больнице и нам почти нечего есть. Кроме кровати, дивана и пианино у нас ничего не осталось. Теперь ты, наверное, понимаешь, почему я предпочитаю проводить все время здесь, в кафе.

Феликс устало подмигнул ей.

Джини не переставала удивляться, как после всего пережитого ему удается оставаться таким спокойным и даже шутить. Сама она могла весь день кипеть от злости, если на обед у них на столе не было горячего супа.

– Ты же знаешь моего дядю Давида? Когда встретишь его, не говори, что это я тебе рассказала: его жену Бетти забрали. Девочки остались совсем одни, живут неподалеку, на нашей улице. Конечно, их квартира не похожа на ту дыру, в которой теперь ютимся мы, но они же, считай, сироты, совершенно беспомощные. Ни слова не знают по-польски, так что мама каждый день ходит их кормить. Удивительно, как она находит в себе силы этим заниматься. Я имею в виду, заботиться о них, несмотря на то что дядя Давид всех бросил. Теперь еще и его жена пропала…

– Джини, мне так жаль. Да уж… Теперь каждый раз, выходя на улицу, боишься, что тебя схватят. Говорят, всех вывозят в какое-то место получше, якобы чтобы тут нам было просторнее.

– Может быть… Я слышала, как мама и Па пересказывали друг другу эти слухи, но, похоже, они сами в это не очень-то верят.

– Что бы ни случилось, мы будем вместе, – пообещал Феликс и коснулся поцелуем ее руки.

Щеки Джини вспыхнули ярким румянцем. Они поднялись из-за стола, держась за руки. Глаза у обоих сияли.

– Мне пора на сцену, подождешь или пойдешь домой? Если что, я загляну к тебе после концерта.

Джини не смогла вымолвить ни слова и только кивнула. Когда Феликс ушел, она глубоко вздохнула.

Он был… почти идеален. Воевал в польском сопротивлении. Па говорил, что туда отправлялись только самые отважные. И к тому же изучал медицину! Как можно быть таким совершенным? Конечно, Джини любила музыку не меньше Феликса, но для нее она должна была стать скорее профессией. А у него сердце было таким огромным, что в нем находилось место и для музыки, и для медицины. Она не понимала, как можно совмещать любовь к таким разным вещам. Но разве это было чем-то плохим?

Бабушка всегда твердила, что Джини должна выйти замуж за человека с достатком. Феликс вполне мог нажить состояние и как врач, и как пианист. А еще он играл на аккордеоне, и, хотя Джини не особо любила этот инструмент, в его руках он звучал словно ангельская флейта.

Она определенно нашла того, кто ей нужен. Ее любовь к Митеку была всего лишь детской влюбленностью. Теперь она повзрослела, и время наивных грез прошло. Феликс был настоящим мужчиной, а она – женщиной. Именно так она начала себя ощущать, особенно с тех пор, как получила возможность посещать кафе без разрешения родителей.

С Сильвией она больше не встречалась, как и с остальными подругами. Без прежней квартиры ее семья больше не могла устраивать шумные вечеринки, а других мест для приемов не было. Джини постоянно мучилась вопросом, смогут ли они когда-нибудь встречаться и танцевать, как раньше.

Все вокруг шептали о скором конце войны, ища в этом объяснение тому, что жизнь в гетто становилась все невыносимее. Дядя Давид был одержим манией преследования: он предостерегал каждого встречного, призывая всех как можно скорее бежать из гетто. Мама даже решила, что он тронулся умом после того, как его жену забрали.

Джини была рада, что ее двоюродные сестры жили так недалеко, ведь маме, да и самой Джини, ежедневно приходилось носить им еду. Совсем одни, ни слова по-польски – девочки вызывали у нее острую жалость. По крайней мере, у них было что поесть. Ведь многие обитатели гетто страшно мучались от недоедания и вынуждены были просить милостыню. Джини старалась не выходить на улицу без надобности – там постоянно кого-то избивали или даже расстреливали. По ночам выстрелы и беспрестанный лай собак не давали уснуть.

Но хуже всего было то, что одна из стен их квартиры граничила с другой, внешней жизнью. Из-за этой стены доносились звуки обычной жизни. Все как в прошлый раз.

Конечно, там тоже шла война, и ту реальность можно было назвать нормальной лишь в сравнении с жизнью в гетто. Иногда Джини садилась, прислонясь щекой к холодному кирпичу, и жадно ловила звуки города. Она представляла себе лица – улыбающиеся, беззаботные. Людей, которые спешат домой и притворяются, что все хорошо, – как некогда делали члены ее собственной семьи. Когда грусть подступала к горлу, Джини гнала ее прочь. Ведь у нее, в отличие от Лилли и Хельги, были родители. В этом кошмаре и она, и маленькая Халинка, и Юрек могли считать себя счастливчиками.

Так прошел еще один год, и Джини, казалось, смирилась с монотонностью своего существования в гетто. Редкие встречи с Феликсом стали для нее лучом надежды – благодаря им месяцы тянулись не так мучительно.

Однажды, придя в кафе, она присела рядом с ним за пианино. Кофейня была еще закрыта для посетителей, и Феликс репетировал Мендельсона, сосредоточенно перебирая клавиши.

– Не пойму, зачем тебе столько заниматься. Я не знаю никого, кто бы играл столь безупречно.

Феликс легонько толкнул ее плечом и бросил на нее лукавый взгляд, не прерывая игры. Вдруг он, вскинув брови, нарочно взял несколько фальшивых нот.

– Ты ведь специально! – не сдержалась Джини.

– С чего ты решила? Может, само получилось. Твоя красота меня отвлекает.

– Вот уж вряд ли. Непохоже, что тебя вообще что-то может отвлечь.

– Еще как может, – ответил он. – Например, когда твоя нога прижимается к моей.

Смутившись, Джини опустила взгляд: под роялем их ноги действительно соприкасались. Она попыталась отодвинуться, но Феликс рассмеялся, обнял ее за талию и притянул ближе, продолжая играть одной рукой. Покраснев, она уткнулась носом в его плечо.

– Как же приятно тебя обнимать, – прошептал он. – И как жаль, что мне нужны обе руки.

– Ты невозможен, – улыбнулась Джини.

– Зато честен. Мне бы хотелось, чтобы они всегда были заняты вот так.

– Боюсь, ты хочешь слишком многого.

– Но меньшего ты и не заслуживаешь, – совершенно серьезно ответил Феликс.

Джини посмотрела на него, слегка приоткрыв рот. Он подмигнул ей и снова сосредоточился на клавишах.

Она наслаждалась каждой секундой, проведенной с ним. В его присутствии она чувствовала себя по-настоящему живой. Джини мечтала видеть его чаще, но Феликс разрывался между работой в больнице и музыкой, и времени на встречи почти не оставалось.

Когда он закончил играть, Джини в который раз восхищенно подумала, что он – особенный. Эту мысль она, разумеется, оставила при себе. И тут ее внезапно пронзила другая, леденящая душу мысль.

– Они забирают все больше людей, – тихо сказала она. – Так много уже исчезли… А что, если?.. – Джини невольно вздрогнула.

– Что, если они придут за мной? – спокойно отозвался Феликс. – Не придут. Я для них слишком ценен. Они дали мне это понять.

Джини нахмурилась.

– Что это значит? – медленно спросила она. – Получается, моя семья для них вовсе ничего не значит?

– Ну что ты! Ради всего святого, нет. Я не так выразился, любовь моя. Я лишь хотел сказать, что им известно о моих талантах. Так что они даже пытаться не будут.

– Но…

– Никаких «но». Вот увидишь.

Глаза его загорелись, и Джини почувствовала, будто он весь наполнился музыкой. Феликс снова повернулся к роялю, и под его пальцами зазвучала легкая, веселая мелодия. Его руки двигались свободно и уверенно, без единой заминки. Он вдруг начал играть быстрее, меняя аккорды так, словно они сами складывались в новую мелодию, и неожиданно запел нараспев:

Рассмеявшись, Джини схватила его за руку.

– Что-то не верится мне, что ты растолстеешь. А что там насчет домика с садом?

– Будем жить в нем, дорога-а-я! – во весь голос пропел Феликс, запрокинув голову.

– Тссс! – Джини оглянулась, проверяя, не услышал ли их кто-нибудь. – Это что, правда песня такая?

– Конечно, раз я ее пою! – заявил Феликс, нарочно вытягивая последнюю ноту и закончив мелодию шумным, эффектным пассажем.

Захлебываясь от смеха, Джини уронила голову ему на плечо. Феликс повернулся к ней, и она заметила, как его грудь вдруг начала часто вздыматься. Кончиками пальцев он приподнял ее подбородок и заглянул прямо в глаза.

– Я на тебе женюсь. И хочу, чтобы ты сказала об этом своей маме. Слышишь, Юджиния Гизела Вайн? Я на тебе женюсь, – прошептал он.

Джини чуть не соскользнула с банкетки. Сердце в груди трепыхалось, как пойманная бабочка. Прежде чем она успела осознать происходящее, его губы коснулись ее губ – коротко и осторожно. Джини вздрогнула и отстранилась.

– Подожди… ты серьезно? – заикаясь, спросила она.

– Абсолютно.

– Но… как? Когда? Почему? Подожди, что?..

Феликс рассмеялся, обнял Джини и крепко прижал к себе.

– Ты забыла про «кто», «кому» и «где». Это тоже важные вопросы.

– Феликс!

– Ладно, ладно. – Он стал серьезным. – Джини, любовь моя, я уверен в своих чувствах к тебе. Может, это быстро. Может, наивно. Может, безрассудно. Но в этом безумном мире нельзя отпускать то, что по-настоящему важно. За любовь приходится держаться. И я готов за нее бороться.

Джини нервно сглотнула. Феликс часто шутил, но сейчас в его голосе не было ни тени иронии. Он говорил серьезно. И она – тоже – была влюблена в него всерьез.

Феликс мягко улыбнулся и провел пальцем по ее щеке, стирая слезу. Затем снова взял ее за подбородок и поцеловал. С тихим вздохом Джини позволила себе раствориться в его объятиях.

Они целовались, обнявшись, Феликс коснулся губами ее шеи, а она осторожно положила ладони ему на грудь. Вдруг тишину прорезал резкий кашель. Джини вспыхнула и поспешно отвернулась.

Усмехнувшись, Феликс жестом подозвал Генри, который стоял неподалеку и явно забавлялся происходящим.

– Ну что, Джини? – сказал он. – Вот, при свидетеле объявляю: пора сообщить твоим родителям радостную новость.

– Прямо сейчас? – растерялась Джини. – Я думала, мы немного подождем…

В глубине души она знала, что хочет быть с Феликсом. Но слово «брак» казалось чем-то далеким, почти нереальным – тем, что случается уже потом, во взрослой жизни. А ей ведь всего семнадцать. И все же она давно привыкла заботиться о семье, да и в школу больше не ходила. Возможно, она и правда взрослее, чем думает.

Феликс легко поднял ее с банкетки и повел к выходу.

– Эй, погодите! – крикнул им вслед Генри. – А как же мы будем играть без лучшего пианиста во всем гетто?

– Лестно слышать, дружище, – отозвался Феликс. – Но мне срочно нужно уладить один свадебный вопрос с этой юной леди. Это ненадолго. Ты же знаешь, я умею быть убедительным.

С этими словами он вышел из кофейни, напоследок оглянувшись и хитро подмигнув другу.

Джини уловила озорной блеск в его глазах и вдруг подумала, о чем он сейчас размышляет. Почти бегом он потащил ее за собой, и она, смеясь, последовала за ним. Кратчайшим путем они направились к ее дому.

Разговор Феликса с ее родителями прошел именно так, как она ожидала, и завершился тем, о чем она мечтала, хотя состоялся он не дома. Вернувшись в квартиру, родителей они не застали. Им открыли только Юрек и Халинка, которые с любопытством высунули головы из комнаты, услышав стук в дверь, сколоченную из грубых, неотесанных досок.

Джини поначалу сильно занервничала, когда Феликс предложил ей самой дождаться родителей и прийти с ними прямо в кофейню, где он будет ждать. Но в итоге все обошлось. Втроем они без особых проблем миновали бдительных охранников, и, войдя в кафе, Джини увидела в самом дальнем углу столик, за которым их уже ждали Феликс и его родители. Сияя от счастья, она схватила маму за руку и потянула ее к своему новоявленному жениху.

– Добрый вечер. Спасибо, что пришли, – с искренним теплом сказал Феликс.

– Что происходит? Все в порядке? – сразу спросил отец.

Джини тревожно сжала ладонь Па. Он молчал, и тень беспокойства на его лице пугала ее. К счастью, Феликс поспешил прервать неловкую паузу:

– Простите, что все так внезапно. Но в нашей ситуации промедление – не лучшая тактика.

– Промедление? В каком смысле?

Напряжение повисло в воздухе и сгустилось до предела. Джини молящим взглядом просила Феликса покончить с этим тягостным вступлением, но он лишь опустил взгляд на свои ладони, едва сдерживая озорную улыбку.

Взгляды ее родителей были прикованы к его губам, и он с явным удовольствием пользовался властью над их вниманием. Он умел нагнетать атмосферу – это был его природный дар, который он нередко использовал во время выступлений. Именно так когда-то он пленил Джини. Сейчас же она с трудом удерживалась, чтобы не толкнуть его локтем.

С притворным смущением он взглянул на ее родителей из-под длинных ресниц.

– Простите меня за прямоту, но ваша дочь пробудила во мне чувства, о которых я прежде не знал. Я думаю о ней днем и засыпаю с мыслями о ней ночью.

Джини покачала головой и откинулась на спинку кресла. Она украдкой взглянула на Па, но тот лишь строго посмотрел на нее, давая понять, что сейчас не время для шуток.

Феликс продолжил, уже без пауз:

– Когда я увидел, как Джини смотрит на меня, я понял, что одним лишь взглядом она способна заставить меня почувствовать себя самым важным человеком на свете. Я всегда жаждал признания и любви и нередко искал их в музыке или в учебе, но во взгляде Джини я увидел то, что искал всю свою жизнь. Когда она смотрит на меня, ни один концертный зал не может сравниться с этим ощущением. Ее любовь наполняет меня счастьем, и я надеюсь суметь ответить ей тем же. Я не хочу ничего иного, кроме как разделить с ней свою жизнь. Поэтому прошу у вас руки вашей дочери.

Феликс замолчал и посмотрел на Джини сияющим взглядом. Он не отрывал от нее глаз, пока говорил, словно обращался только к ней одной, и каждое его слово глубоко отзывалось в ее душе. Она и представить себе не могла, что способна пробудить в ком-то такую силу чувств. Опустив глаза, Джини подумала: как ей это удалось? Ответ нужно было найти как можно скорее: она мечтала пробуждать в нем эти чувства каждый день.

– Феликс, мы тронуты вашим предложением, – неуверенно сказал Па. – Но сейчас, боюсь, не самый подходящий момент для свадьбы. Мы всегда считали, что Джини стоит окончить консерваторию, прежде чем думать о замужестве.

– А что с того, что я нашла себе мужа раньше? – горячо возразила Джини. – К тому же война вот-вот закончится, разве нет?

Воцарилось неловкое молчание. Джини вопросительно обвела взглядом всех присутствующих. Разве не они твердили о скором окончании войны?

– Ты права, – наконец сказал Па. – Война закончится через несколько месяцев. Иначе и быть не может. Ладно. Подождем окончания войны и устроим вам пышную, незабываемую свадьбу – такую, какой вы оба заслуживаете. Феликс, ты закончишь учебу, Юджиния – консерваторию. Откроешь собственную практику, у тебя появятся пациенты – и тогда поженитесь.

– Все это прекрасно, но я хочу обручиться с ней здесь и сейчас, – спокойно, но твердо ответил Феликс.

– Хорошо, тогда сейчас объявим о помолвке, а свадьба – после войны. Согласны?

– Замечательно! – весело воскликнул Феликс и хлопнул ладонью по столу.

Джини покраснела от его шаловливой улыбки.

– Да, это чудесно, – ответила она отцу и с нежностью посмотрела на Феликса.

Он, не в силах сдержаться, потянулся через стол к ее руке. Джини чувствовала на себе пристальный взгляд родителей, но сейчас это не имело значения. Они помолвлены. И однажды обязательно поженятся. Она была самой счастливой девушкой на свете.

– Ну и ну! Картошечка! Наконец-то! А то все картошка да картошка. Спасибо, мамуля, огромное.

– Да, очень остроумно, Юрек. Может, в следующий раз сам соизволишь что-нибудь приготовить?

– Нет уж, спасибо. Боюсь, изобразить на лице страдания такого масштаба мне будет не под силу, – пробурчал в ответ Юрек.

– Это что, комплимент такой?

Джини сердито взглянула на брата и передала Халинке котелок и ложку, бесцеремонно вырвав ее у Юрека из рук. Все протесты брата были проигнорированы. Халинка жадно набросилась на картошку – Джини едва успела заправить ей за уши непослушные прядки волос, чтобы они не попали малышке в рот.

– Так, давайте-ка поживей. Мне еще нужно успеть отнести обед нашим кузинам.

– Ну вот еще! Нам самим едва хватает.

– И что? У них даже мамы нет. Как они, по-твоему, должны выживать?

– Могли бы польский выучить…

Джини замерла, потом посмотрела на Юрека и медленно обвела его презрительным взглядом. Потом спокойно забрала у Халинки котелок с ложкой и принялась за картошку сама. Все-таки Юрек – совсем еще ребенок!

– Знаешь, может, тебе самому немецкий выучить? Вот Феликс, например, знает польский, немецкий, иврит, да еще и латынь. А ты? Если на то пошло, ты и по-польски как следует говорить не умеешь.

Джини успела проглотить лишь половину картофелины, когда что-то ударило ее по затылку. На пол с глухим стуком упал ботинок Юрека, и Джини в изумлении уставилась на него.

– Ты… ты только что швырнул в меня ботинком? Тебе сколько лет?

– Ненамного меньше твоего. Но мне, по крайней мере, не придется выходить замуж за старика.

– За старика? Феликсу всего двадцать один. И не надо меня обманывать. Я прекрасно знаю, что он тебе нравится. Он же постоянно играет с тобой в твои дурацкие игры.

– Да, но лишь потому, что ты со мной теперь не играешь.

Вздохнув, Джини вытерла рот рукавом и поднялась на ноги.

– Так, я пошла к Лилли и Хельге. А вы оставайтесь тут. И радуйтесь, что вам пока ни за что не надо отвечать.

Ворчание Юрека Джини продолжала слышать даже на улице. Наверняка будет нудеть теперь до самого вечера, пока Па не вернется домой и не положит конец этому безобразию.

Какой же он все-таки неблагодарный! Как он смеет обзывать Феликса? Ведь это лучшее, что случилось с их семьей в эти темные времена. Он – их надежда, их будущее. Если все пойдет хорошо, то однажды он сможет обеспечить их всех. По дороге к Лилли и Хельге Джини буквально кипела от злости, но, возможно, это было к лучшему – никто на улице не осмеливался подойти к ней слишком близко. Па велел ей быть осторожной, говорил, что люди стали воровать друг у друга на каждом шагу. Обычно еду девочкам носила мама, но теперь, поскольку после помолвки Джини можно было считать совсем взрослой, ей доверили это ответственное дело. Она спешила, стараясь как можно скорее дойти до дома девочек, как вдруг за поворотом мелькнуло знакомое лицо.

Дядя Давид стоял в дверном проеме, ссутулившись, и о чем-то разговаривал с молодой парой. Этот зловонный угол представлял собой чудовищную свалку – мусор вперемешку с трупами копился тут неделями, и его вонь разносилась далеко по округе. Джини поверить не могла, что в таком месте можно вот так стоять и о чем-то беседовать.

Она уже хотела заговорить с дядей, но тот, словно загнанный зверь, нервно оглянулся через плечо, не замечая ее. Он выглядел встревоженным, и Джини, инстинктивно отступив за угол дома, решила понаблюдать за ним.

Оба собеседника, оживленно жестикулируя, что-то рассказывали дяде Давиду. Затем парень передал ему буханку хлеба, достав ее из-под полы потертой куртки. Целую буханку! У Джини потекли слюнки.

Дядя, спрятав хлеб за пояс, пожал им обоим руки. Пара поспешно скрылась в переулке, а он направился прямо к тому месту, где пряталась Джини. Наверное, лучше показаться, решила она и вышла из своего укрытия. Столкнувшись с ней, он вздрогнул от неожиданности и схватился за сердце.

– Боже мой… Джини! Что ты здесь делаешь?

Улыбка Джини медленно сползла с ее лица. Дядя Давид был таким… другим. Его глаза были широко раскрыты, налиты кровью, а плечи нервно вздрагивали. Руки судорожно шарили за поясом, а сам он казался каким-то невменяемым.

– Дядя Давид, я… А что ты здесь делаешь? – с любопытством спросила Джини.

– Что ты, что твоя мама! Работаю, в отличие от твоих родителей, что же еще?

– Но почему эти люди дали тебе хлеб? Может, поделишься с нами? – робко попросила Джини.

Она попыталась заглянуть ему за спину, но он отступил и тихо, натянуто засмеялся.

– Люди дают мне… кое-что, чтобы я их защищал. К сожалению, этот хлеб не для меня. Моя работа сложная, Джини, я знаю, это трудно понять. Но, я смотрю, у тебя и так еды хватает! – резко выпалил он, указывая на горшок в ее руках.

Джини почувствовала, как гнев медленно закипает внутри, когда вспомнила о скудной порции картошки, предназначенной для ее кузин. Она снова внимательно посмотрела на дядю.

– Это для твоих дочерей. Но если ты разгуливаешь тут с целыми буханками хлеба, может, мне стоит сказать маме, чтобы она больше не передавала…

– Нет! Нет, я имею в виду… Джини, прошу тебя. Девочки и так натерпелись с тех пор, как их мама… ушла. Нам сейчас важна любая помощь. Я люблю своих малышек, поэтому мне приходится встречаться с людьми во всяких странных местах вроде этого. Ты же не расскажешь маме? Ты ведь такая взрослая, я знаю, ты меня понимаешь, – чуть ли не шепотом произнес дядя Давид.

Джини кивнула, польщенная его словами. Хорошо, что он заметил, как она повзрослела. Теперь он сможет доверять ей свои секреты, и она никому его не выдаст.

Дядя Давид, похлопав ее по плечу, поспешно удалился.

Джини поскорей помчалась к убежищу Лилли и Хельги. В голове у нее роились мрачные фантазии: а как могло быть иначе? Ведь дядя Давид выглядел как настоящий шпион, ровно как говорила ее мама. Она поскорее отогнала от себя эту мысль – быть такого не может, ведь он защищает свой народ! Самое меньшее, что она могла для него сделать, – это позаботиться о его дочерях.

– Тук-тук, это я. Открывайте!

Сквозь щель между досками блеснула пара огромных голубых глаз. Дверь со скрипом отворилась, и Джини одарила девочек теплой улыбкой. Перед ней, хлопая глазами, стояли два взъерошенных птенчика – ее кузины. Ночевал ли их отец дома? Она гадала об этом, глядя на их неухоженный вид. Этим крохам явно нужна материнская забота.

Скрестив ноги, Джини уселась на утрамбованную землю, служившую в их жилище полом. Девочки молча разглядывали ее, в их глазах читалось любопытство и симпатия. Джини улыбнулась. Она всегда чувствовала, что нравится этим малышкам.

– Дома никто не понимает, как я устаю. Ведь я готовлю еду на всю нашу ораву. Бабушки нет, она все еще в отпуске, вы же помните, как она уехала? А нас с вами и без нее пятеро. Даже восемь, если считать родителей, потому что они вообще-то тоже хотят есть, когда приходят с работы. Правда, иногда еда заканчивается раньше, чем они успевают добраться до дома, – приговаривала Джини, глядя на девочек.

Она протянула котелок сначала Лилли, чьи глаза казались больше и голоднее. Присев на корточки, малышка с жадностью набросилась на картошку.

– Я знаю, вы не понимаете ни слова, но это неважно. Все равно кроме Феликса и родителей меня никто не слушает. Юрек сказал, вам нужно учить польский. Что скажете?

Хельга не отрывала глаз от котелка, и Джини, улыбнувшись, хлопнула себя ладонью по лбу.

– М-да… Может, Юрек и прав… Ничего не понимают. Ладно, забудьте. Не говорите ему, что я так сказала. Хотя о чем я говорю…

Дождавшись, пока кузины доедят принесенное угощение, Джини приобняла их обеих, а затем, чуть отклонившись, начала посылать им воздушные поцелуи. Лилли притворялась, будто ловит их в воздухе, а Хельга, заливаясь смехом, пыталась выхватить их у Джини из рук. Джини, засмеявшись, хотела сказать, что поцелуев хватит на двоих, но не стала – они бы все равно не поняли.

По дороге домой она прижимала к себе пустой котелок. Возвратившись в квартиру, она с удивлением обнаружила там родителей.

– Мама! Что случилось? Вы так рано.

– Просто мы очень соскучились. По всем вам, – объяснил Па, заключив Халинку в объятья и слегка ее пощекотав.

Джини с опаской покосилась на Юрека. Он прильнул к матери и даже не удостоил Джини взглядом. Тяжело вздохнув, она повернулась к отцу:

– Мы можем поговорить наедине?

– Конечно, дорогая. Я только об этом и мечтал весь день. Давно не слышал твоего прекрасного голоса.

Джини взяла его за руку, а он обнял ее за плечи. Дойдя до спальни, Джини обернулась и тихонько застонала.

– У нас тут даже двери нет. Никакого личного пространства, Па!

– Зато наша семья близка как никогда. Лучше узнаем друг друга.

– Куда уж лучше, – нахмурившись, пробормотала Джини.

Ухмыльнувшись, отец сел на матрас.

– Дорогая, не переживай. Мама играет с детьми. Они так увлечены игрой, что им явно не до нас, никто ничего не услышит.

– Очень хорошо, потому что речь как раз пойдет о них. Юрек просто сводит меня с ума, Па! Он становится похож на бабушку, без конца придирается к моей стряпне. И никогда не помогает. Ни разу! Я одна все время делаю то, что говорит мама. С Халинкой вроде полегче, но она уже не такая бойкая, как раньше. Мне даже порой отчитать ее не за что, потому что она вообще перестала нас задирать!

– Задирать? Позволь узнать, что ты имеешь в виду? – спросил Па, хитро подмигнув.

– Да не смейся ты! Это правда; ты же знаешь, какая она была. Раньше она постоянно проказничала, так было весело, а теперь – ничего. И Юрек перестал быть милым. Я больше не могу выносить эту вонючую лачугу, так еще и от них никакой помощи не дождешься. Па, мне все надоело. Я с Феликсом уже пять месяцев как помолвлена, думала, все станет лучше, но теперь… я не знаю.

– Джини. Понимаю, тебе тяжело. Может, дело в том, что мы все немного на взводе? Ты пойми, так долго, нос к носу – такого у нас еще не было. Даже в горах, во время зимних каникул.

– Возможно… Но сколько можно вести себя как дети малые?

– Ну так они же и есть – дети. Часть нашей семьи. И потом, все мы немного дети. Но нам нужно держаться вместе. Особенно сейчас. Знаешь, мне вот что пришло в голову… Юджиния, помнишь свои лыжные ботинки?

– Мои… ботинки? Конечно, помню? А что? Кажется, я их оставила на прошлой квартире. Мы же не поедем кататься в ближайшее время, Па? Или у тебя сюрприз для меня? – она весело улыбнулась.

– Покататься было бы очень кстати. Но нет. Я захватил лыжную обувь с собой, когда нас вышвыр… Когда мы переехали сюда. Вот, смотри.

Он порылся в скудном багаже, сваленном в углу. Джини изумленно ахнула, когда он выудил оттуда ее черные лыжные ботинки, сшитые из толстой кожи.

– Да уж, нелегко, наверное, было таскать их туда-сюда.

– Не страшно. Юджиния, я хочу, чтобы с этого момента эти ботинки всегда были на тебе. Слышишь? Никогда их не снимай. Куда бы ты ни пошла, будь в ботинках. Поняла?

– Конечно, Па. Но зачем?

– Не важно. Просто сделай это для своего Па, хорошо? Я прошу тебя. Пожалуйста.

Джини в изумлении смотрела, как он опустился перед ней на колени, помог влезть в ботинки и крепко завязал шнурки. Он никогда не выглядел таким несчастным. Его поникшая голова и молящий звук в голосе, когда он произнес это «пожалуйста», заставили Джини подчиниться и не снимать ботинки всю ночь.

– Нет, Джини, – тихо, но непреклонно произнесла мать. – Я уже говорила.

Вздохнув, Джини обернулась, стоя на пороге квартиры.

– Ну, мама…

– Сегодня ты в кофейню не пойдешь. Мы это обсуждали. Только если Феликс сможет забрать тебя отсюда и потом проводить обратно.

– Но он не может, ты же знаешь! Сейчас в больнице, а потом у него сразу выступление! Так нечестно. Па, ну скажи ей, – взмолилась Джини.

– Послушай, что говорит мама. Это для твоего же блага, – мягко сказал отец. – Никуда сегодня не ходите, еду девочкам я занесу сам, после работы. А вы оставайтесь здесь. И не ругайтесь. Можете поиграть в прятки, давно ведь не играли, правда?

Джини и Юрек обменялись недоуменными взглядами.

– Ты серьезно? Здесь? – Джини обвела взглядом скудную обстановку. Смотреть было буквально не на что.

– Совершенно серьезно. Представь, какое интересное испытание – найти себе здесь подходящее укрытие.

– Может, нам в щелях между досками прятаться? – язвительно произнес Юрек.

– Проявите изобретательность. Хорошего дня! – игриво сказал отец.

Джини проводила родителей взглядом, полным досады. Они, как всегда, весело помахали ей на прощание. Ярость кипела в ней от осознания того, что весь день теперь придется торчать в этой дыре. Но тут она заметила, что Юрек и Халинка уставились на нее глазами, полными надежды. Они явно забыли о недавней перепалке и теперь глядели на сестру в нетерпении, готовые начать игру. Джини глубоко вздохнула и тоже решила позабыть об обиде.

До нее вдруг дошло, что для них, запертых в этой лачуге каждый день, даже такая убогая забава, как прятки, – глоток свежего воздуха. Ей вдруг стало стыдно за свое раздражение. Смирившись, она закрыла глаза и начала считать. Ее голос звучал все радостнее, когда она выкрикивала… три… четыре… пять… По комнате раздался топот четырех детских ног. Что-то упало со стола, покатилось по полу…

На лице Джини медленно расцветала улыбка.

Война все не заканчивалась, и ситуация продолжала неумолимо ухудшаться. Но только не для Джини. Для нее все только начиналось. Семьи наконец сообща приняли важное решение: им с Феликсом необходимо пожениться как можно скорее. Шли месяцы, а война и не думала стихать, так что тянуть со свадьбой не имело смысла. Все больше людей исчезало, пропадало без вести, кругом постоянно слышались выстрелы. Феликс порой шутил, что скоро сможет написать симфонию из грохота нескончаемых залпов. Приближалось одиннадцатое октября – в этот день Джини должна была стать женой своего любимого Феликса. Подготовка шла полным ходом.

Большую часть хлопот взял на себя дядя Давид. Он уговорил своего немецкого друга переправить ему кое-что из мебели, и тот каким-то чудом сумел доставить эти вещи в Краков. Персидский ковер, роскошная кровать – большая, как с особым ударением отметил дядя Давид, «для двоих», – несколько других предметов интерьера и рояль Бехштейн, на который Джини не могла смотреть без слез: он слишком явно напоминал ей о ее собственном рояле, увезенном из их любимого дома.

Всю мебель доставили в больницу, ставшую теперь постоянным пристанищем для Феликса. Вечером накануне свадьбы дядя Давид навестил Джини в их убогой лачуге и, заговорщицки подмигнув, сообщил ей, что все готово к торжеству и в том числе их брачное ложе. Она стыдливо отмахнулась от него, а мама сдержанно поблагодарила и закрыла за дядей дверь. Затем она отправила Джини в постель, желая, чтобы та выглядела как можно более отдохнувшей в свой знаменательный день.

Конечно, уснуть Джини удалось не сразу, разные мысли не давали ей покоя, она страшно волновалась. Ей хотелось, чтобы свадьба стала настоящим праздником, и она даже пригласила Митека, чтобы тот увидел, как красиво они отметят это событие.

В сотый раз прокручивая в голове детали предстоящего торжества, Джини наконец задремала. Это был сон без сновидений, от которого она очнулась, лишь когда кто-то сильно потряс ее за плечо.

– Юджиния! Проснись немедленно!

– Что такое? – сонно пробормотала Джини.

Она протерла глаза и села на кровати. Рядом сидел Па. Он тяжело дышал, его глаза были широко раскрыты, а губы казались тонкими, еле начертанными линиями. Джини никогда не видела его таким, и ее охватила тревога.

– Что-то случилось? – спросила она с испугом.

– Случилось! Ты не надела ботинки, хотя обещала!

Все еще не до конца проснувшись, Джини взглянула на свои ноги. Обычно она всегда надевала ботинки, но сегодня ей так хотелось выспаться, а громоздкая обувь совершенно не способствовала хорошему сну.

– Но, Па, я же сплю. А они такие большие, да еще и грязные. В постели они мне совершенно не нужны, – постаралась объяснить Джини.

Па положил обе руки ей на плечи и посмотрел на нее с решимостью.

– Ты ошибаешься, Юджиния. Ты обещала мне, что будешь носить их всегда. Или «всегда» – это только до ночи?

– Нет, но…

– Или «всегда» – за исключением тех случаев, когда тебе не хочется? Ты так легкомысленно относишься к своему обещанию относительно «всегда»?

– Ну, Па…

– Ты должна носить свои ботинки, Юджиния. Постоянно. Ты поняла меня?

Джини растерялась. Ей казалось диким надевать лыжные ботинки – да и вообще обувь – в постель. Это было неудобно, а спать в тесноте на узком матрасе рядом с Юреком и Халинкой и так было крайне некомфортно.

Но, увидев, как встревожен Па, она кивнула. Отец облегченно вздохнул и слегка ссутулился. Джини прижалась к его груди и крепко обняла его. Она продолжала сидеть так, пока его дыхание не стало ровным.

Затем она попыталась снова заснуть, но ботинки мешали: они тянули к земле не только ее ноги, но и мысли.

После долгих, мучительных часов беспокойной дремы она увидела, что за окнами наконец забрезжил рассвет. Наступил день ее свадьбы. Самый светлый день в ее жизни.

Он промелькнул, как один миг. Как только мама, Халинка, Лилли и Хельга закончили колдовать над ее прической и облачили ее в одно из самых красивых маминых платьев, Джини вышла из дома. Маленькие кузины бережно придерживали подол ее одеяния. Оно было чуть великовато, но идеально подходило для такого торжественного случая.

Они вышли во двор, где обычно играли свадьбы. Церемонии проходили здесь так часто, что хупу – свадебный балдахин на четырех столбах – уже не убирали. Немцы редко заглядывали в этот тесный, пропитанный затхлостью уголок гетто. Как правило, они предпочитали собирать людей на площади, откуда уже никто не возвращался.

Сердце Джини бешено забилось, когда взгляды всех ее родных вдруг устремились на нее. Сильвия ободряюще помахала рукой, а Юрек постарался скрыть свои эмоции за маской равнодушия. Дядя Давид вежливо улыбнулся, но никто в этот момент не сиял так ярко, как Па.

В этот миг легко было забыть о войне и об их бедственном положении. Ее семья безмерно гордилась тем, что их старшая дочь выходила замуж. Сама она грезила этим моментом с тех пор, как однажды сыграла «детскую свадьбу» в окружении Юрека и Халинки. Только теперь все было по-настоящему. И женихом был не Юрек, старательно вживающийся в роль новобрачного, а Феликс, ее настоящий суженый.

Он был прекрасен, а его радостное изумление, вызванное ее появлением, настолько окрылило Джини, что она поплыла к нему, почти не чувствуя земли под ногами. Словно по волшебству, их руки встретились, и он нежно сжал ее ладони.

– Ты выглядишь потрясающе. Как будто тебя сочинил сам Шопен.

Джини прыснула и огляделась. Все вокруг улыбались, а ее родители, склонив друг к другу головы, умиротворенно перешептывались.

Церемония прошла быстрее, чем Джини ожидала. Возможно, потому, что ее взгляд все время был прикован к Феликсу. Он был неотразим.

Разбив бокал под тихий шепот «Мазл тов!», они утонули в объятьях и поздравлениях гостей. Затем вся компания отправилась домой. Всю дорогу Феликс нежно целовал Джини в висок. Дойдя до дома, Джини обернулась к своему мужу, чтобы попрощаться, чувствуя, как сердце замирает в груди.

– Почему ты остановилась, дорогая?

– Потому что мы уже дошли, – ответила Джини, пожав плечами.

Она высвободила свою руку и открыла дверь, собираясь войти в дом, как вдруг услышала за спиной смех взрослых. Смутившись, она обернулась и встретилась глазами с веселыми взглядами родных.

– Юджиния, отныне ты замужем. Иди со своим мужем. Ты теперь его жена, – с улыбкой пояснила мама.

Джини нахмурилась, готовая возразить. Ей хотелось пойти домой вместе с Па и мамой, но Феликс снова взял ее за руку. Родители поцеловали дочь на прощание, и она, подчиняясь неведомой силе, пошла за Феликсом, потому что так, видимо, было правильно.

Когда они вошли в больницу, Джини невольно поморщилась. Она уже собиралась пожаловаться на невыносимый запах, но тут Феликс крепко обнял ее и повел в дальнюю комнату, где дядя Давид уже расставил для них привезенную из Германии мебель.

Несмотря на шикарную обстановку, комната оставалась ужасной. Грязные стены пестрели подозрительными пятнами, а из больничного отсека, располагавшегося прямо за дверью, доносился невыносимый запах мочи. Джини почувствовала себя дурно и уже собиралась спросить Феликса, можно ли ей вернуться к семье. Но, прежде чем она успела это сделать, он посмотрел на нее с дерзкой улыбкой, и ее сердце дрогнуло.

– Джини, ты знаешь, что происходит в брачную ночь?

– Ну да, Когут, наша служанка… она немного мне рассказала…

Джини залилась краской, отводя взгляд. Ее сердце колотилось так сильно, что, казалось, Феликс мог услышать его биение. Тут она ощутила, как на ее плечи опустились две сильные, но нежные руки. Подняв голову, она увидела в сияющих глазах Феликса что-то новое, незнакомое. Он смотрел на нее с обожанием, словно она была той самой нотой, без которой величайший шедевр Шопена оставался бы незаконченным. Охваченная внезапным волнением, Джини вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги.

Замерев, он нежно провел рукой по ее волосам, откинув их со лба. Его горячее дыхание, коснувшееся ее уха, пробежало по позвоночнику волной дрожи.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Я всегда буду рядом.

От этого откровенного шепота у нее перехватило дыхание. Он пылко поцеловал ее, прижимаясь всем телом. Джини закрыла глаза, чувствуя, как его трепетные прикосновения, несмотря на всю нежность, раскрывают глубину его желания.

– Я люблю тебя еще больше, – прошептала Джини в ответ.

Губы Феликса коснулись ее щеки. Он откинул голову назад, и она увидела, как в его глазах разгорается пламя.

– Это невозможно… И сейчас я тебе докажу, – выдохнул Феликс.

Джини удивленно вскинула брови, но он не дал ей опомниться. Подхватив ее на руки, он рассмеялся, услышав ее внезапный возглас.

Ощутив всю глубину его любви в его объятиях, Джини почувствовала, что весь остальной мир растворился, исчез. Остались лишь они двое. Ни смерти, ни войны – только их любовь. Как же хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.

Их совместную жизнь в больнице трудно было назвать идеальной. Палата, заставленная мебелью дяди Давида, превратилась в полосу препятствий – каждый шаг грозил столкновением с очередным предметом. Но они приспособились. Семья Феликса ютилась в другом конце здания, в палате, которую они делили со множеством других людей. Им же досталась небольшая комнатушка, сохранившая призрачный отпечаток кабинета врача. В этом им крупно повезло. Единственной ложкой дегтя в этой новой жизни стала неприязнь Галины, сестры Феликса. Она явно не питала симпатии к Джини, хотя родители Феликса принимали свою невестку с любовью. Галина же встречала ее холодом отчуждения.

Время шло, но ситуация с Галиной не менялась. Джини не представляла, как им удастся наладить отношения. Впрочем, это не слишком ее беспокоило. Ведь у нее была своя семья – родители, брат и сестра, – и она каждый день благодарила судьбу за это.

Каждый день с самого рассвета Феликс помогал пациентам, а потом до темноты играл в оркестре в кофейне. Джини больше не могла приходить в кафе, поскольку никто не должен был видеть, как она выходит из больницы и возвращается туда. Официально она все еще жила и работала на фабрике вместе с родителями. И все же места для сожалений по этому поводу в ее душе не было, ведь теперь каждую ночь она проводила с Феликсом, своим мужем. Джини до сих пор никак не могла поверить, что она замужем.

Риск, что ее обнаружат, был велик, и Джини приходилось проявлять особую осторожность. Каждый раз, когда в больнице появлялись немцы, она, затаив дыхание, исчезала в тесной кладовке.

Иногда опасность в виде нагрянувших офицеров буквально стояла у них на пороге, но Феликсу всякий раз удавалось отпугнуть непрошеных гостей, ссылаясь на больного туберкулезом, размещенного в его комнате. Нацисты сеяли смерть, но сами панически боялись заразиться. Так что Джини была благодарна за свою выдуманную болезнь – она не раз спасала ей жизнь.

Однажды в больницу снова пожаловали немцы. Феликс, опережая их, вышел навстречу, а Джини юркнула в свое укрытие. В кладовке было невыносимо душно. Вскоре до нее донеслись приближающиеся голоса: Феликс вел двух немецких офицеров по коридорам госпиталя, по пути увлеченно рассказывая им про процедуры на языке сложных медицинских терминов, как вдруг… Внезапный выстрел заставил Джини подскочить на месте. Она бросилась к двери и распахнула ее. Там стоял Феликс: руки заложены за спину, голова опущена. А эсэсовцы, словно обезумевшие, расстреливали беззащитных больных, лежащих на койках. Других пациентов они жестоко избивали массивными дубинками, пока те отчаянно молили о пощаде.

Люди, попавшие в госпиталь, страдали от самых разных болезней. В больнице катастрофически не хватало лекарств, но персонал делал все возможное, стараясь помочь больным. Теперь же все усилия казались бессмысленными – немцы убивали всех без разбора, а за что – Джини не могла понять. Она зажала уши руками и, не отрывая взгляда, смотрела на Феликса.

Внезапно мужчины направились к кладовке. Охваченная страхом, Джини захлопнула дверь, отползла к стене и замерла, прижав колени к груди.

– Я бы не советовал вам туда заходить, – спокойно произнес Феликс.

– Разве я спрашивал твоего совета, молокосос?

– Нет, шарфюрер, я просто хотел сказать, что там мы храним необработанные инструменты. Они заразны. Даже я не вхожу в эту кладовку. Мы отправляем туда лаборанта в маске и специальном защитном комбинезоне, – объяснил он.

– Достаточно. Ясно. Свободен.

Шаги начали удаляться, сначала нерешительно, потом все увереннее. Джини сидела, затаив дыхание, не зная, можно ли ей двигаться.

– Джини, дорогая, – голос Феликса за дверью заставил ее вздрогнуть.

Ее по-прежнему била дрожь, даже когда он ворвался в кладовку и крепко обнял ее за плечи.

– Все хорошо, успокойся, – шептал он.

– Я думала… Я правда думала, что они меня найдут.

– Но не нашли ведь. Наш план работает, Джини. Просто успокойся и никуда не выходи. Мне нужно там… прибраться.

Джини молча кивнула и закрыла глаза, когда Феликс нежно коснулся губами ее лба.

И все же страх был слишком велик. Ожидание Феликса в палате, в этом душном одиночестве, казалось невыносимым. Она хотела найти утешение у родителей – у них она всегда чувствовала себя в безопасности. Сорвавшись с места, она выскользнула через черный ход на задний двор, промчавшись мимо эсэсовцев, которые уже начали окружать здание зловещим кольцом. Она бежала по улицам гетто, прячась в тени домов. Из патрульных машин выпрыгивали вооруженные люди, и с каждой минутой их становилось все больше. Что за внезапная облава? Она молилась, чтобы с Феликсом ничего не случилось. Достигнув более оживленного квартала, она замедлила шаг, смешавшись с безумной толпой. Люди бежали в панике, подгоняемые криками охраны.

Она старалась стать как можно незаметнее, протискиваясь между семьями, которые в спешке покидали свои дома. Эсэсовцы вырывали из их рук чемоданы. Детский плач, зовущий матерей, разрывал воздух, а люди цеплялись друг за друга, ища поддержки в этом хаосе. Немцы гнали их через гетто, и Джини стала свидетельницей жестокой расправы над несколькими людьми, расстрелянными на глазах толпы. Пробегая мимо кофейни, она на мгновение задумалась о дяде Давиде, но отбросила эту мысль. Происходило что-то страшное и необычное, и ей нужно поскорее добраться до родителей. Добежав до своей улицы, она сломя голову ворвалась в их убогий сарай и сквозь застилающую глаза пелену слез увидела отца, стоящего у двери.

– Па!

Она бросилась ему на шею. Отец прижал ее к себе и погладил по волосам. Оба медленно опустились на шершавый пол сарая. Джини поймала себя на мысли, что отсюда она больше никуда не пойдет. Пусть тесный, пусть убогий – но сейчас это был дом ее родителей, и ей хотелось остаться здесь навсегда. Внезапный звук, раздавшийся где-то на улице, заставил ее встрепенуться.

– Где остальные? Что случилось?

Натянуто улыбнувшись, Па помог Джини встать на ноги. Он повел ее в полумрак соседней комнаты и отодвинул в сторону назойливые коробки, обычно загромождавшие все пространство.

– Вот они.

Джини остолбенела. За высокими тюками обивочного материала для матрасов, съежившись на полу, сидела мама и укрывала руками детей. Юрек и Халинка, притихшие и бледные, смотрели на нее огромными, испуганными глазами. Не будь Юрек таким маленьким для своих двенадцати лет, им бы там нипочем не уместиться.

– Па! Что происходит?

– Они прячутся. Это должно нас спасти. Если вдруг немцы постучатся и войдут, они увидят, что кроме меня тут никого нет.

– Немцы уже давно не стучатся, – с горечью вздохнула Джини.

– Верно. Но ведь когда ты вошла, ты тоже решила, что я здесь один. Вот и эсэсовцы с полицией так же подумают.

– Да, но что случилось? Что с фабрикой? Кто там сейчас работает? – Джини помогла Халинке подняться, затем протянула руку Юреку.

Обняв брата, она с тревогой посмотрела на родителей. Отец взял маму за руки и озабоченно справился ее о самочувствии. Мама рассеянно кивнула, и Па тяжело вздохнул.

– Послушай, семью Митека забрали. Их всех увезли. Он остался совсем один.

– Боже мой! Какой ужас!

– Облавы случаются все чаще. Каждый день – минимум дважды. Что там с фабрикой, уже не важно. На работу никто не ходит. Происходит что-то непонятное. Мы подозреваем, что война близится к концу и немцы начинают паниковать.

– Бред какой-то. Если война заканчивается, они должны отпустить нас домой!

– Отпустят, как же, – язвительно проговорил Па и покачал головой.

Все обнялись, и отец повел семью в их крошечную кухню.

Они уселись тесным кружком. Мама принесла кастрюлю и начала сосредоточенно помешивать ее содержимое. Джини усадила Халинку к себе на колени.

– Похоже, нам всем нужно выйти на улицу. Мне кажется, именно об этом они сейчас кричат в свои мегафоны, – забеспокоилась Джини.

– Нет, не думаю, – неуверенно ответила мама. – Ничего такого. В любом случае мы останемся здесь. Не волнуйтесь, дети.

Юрек вопросительно посмотрел на Джини, но та лишь пожала плечами. Она уже сама не знала, чему верить.

– Как насчет картошки с горчицей? Уверена, ты страсть как соскучилась по домашней еде, да, Джини? – мама попыталась немного разрядить атмосферу.

– Да, у семьи Феликса нет столько денег на дополнительные пайки, но мы…

– Регина!

Слова будто застряли у Джини в горле, когда в дом, словно вихрь, ворвался дядя Давид. Он крепко держал за руки Лилли и Хельгу.

– Регина, нужно немедленно убираться отсюда, – выкрикнул он на безупречном немецком.

– Что случилось? Давид, что происходит?

– Нацисты намерены всех уничтожить. Надо спрятаться в канализации. Сможете взять с собой Лилли и Хельгу?

– Да, мы отведем детей туда, а сами укроемся на фабрике. Есть шанс, что они нам позволят там остаться и работать.

– Па, о чем они говорят? – спросила Джини. Она ни слова не могла понять, но чувствовала: происходит что-то необычное. Дядю Давида таким подавленным она еще не видела.

– Хорошо, просто присмотри за ними. Отправляйтесь прямо сейчас. И, Регина… я люблю тебя, сестренка.

Они крепко обнялись. Джини, взяв Халинку за руку, отступила на шаг, освобождая им больше пространства. Спустя несколько мгновений они разомкнули объятья.

– Ну же, дети. Пошли, – торопливо скомандовала мама.

Она бережно подхватила Халинку на руки, взяла Лилли за ладошку и кивнула отцу, давая понять, что ему надо сделать то же самое. Он взял Хельгу и Юрека за руки, и все вместе они вышли на улицу. Джини последовала за ними и, увидев хаос, царивший снаружи, начала хватать воздух ртом.

Люди были охвачены паникой. Они метались по улицам, а собаки злобно лаяли им вслед. Эсэсовцев было гораздо больше, чем обычно.

Пройдя немного, они свернули на незнакомые Джини улицы. Мама почти бежала, и Лилли, захлебываясь рыданиями, с трудом поспевала за ней. Люди вокруг то и дело оборачивались на малышку, словно разделяя ее отчаяние.

Вдруг все остановились. Джини от неожиданности наткнулась на спину дяди Давида и встала, потирая ушибленный нос. Па обернулся к ней и обнял за плечи.

– Джини, милая, тебе надо идти за Феликсом.

– Что? Нет, я останусь с вами. Я потом его найду. Куда мы вообще несемся? Почему все остальные бегут в противоположном направлении?

– Дядя Давид отведет тебя обратно в кофейню, а оттуда ты сама сможешь добраться до больницы, ладно? – спросил Па.

– Да, но… нет! Стойте! Я без вас никуда не пойду!

– Юджиния Нелькен! – в голосе мамы послышались стальные нотки. – Феликс – твой муж, и тебе надо вернуться к нему. Мы отведем детей в канализацию. У Давида есть знакомые, которые помогут им там укрыться.

Лилли зарыдала еще громче, и Джини озабоченно поглядела на нее.

– Нам нужно уходить как можно быстрее. Джини, детка, не бойся, мы с твоим папой останемся на фабрике, им же надо, чтобы кто-то работал. А теперь иди, скорей, – приказала мама, и Джини поняла, что спорить с ней бесполезно.

Все происходящее казалось неправильным, чужим. Родители выглядели измученными, их глаза были полны страха. Борясь с подступающей паникой, она наклонилась и прижала к себе Юрека и Халинку. Малышка обвила ее шею крошечными ручками, нежно поцеловала в щеку и отстранилась.

Джини обняла Хельгу и подошла к Лилли, чтобы попрощаться, но та, вцепившись в Па, разразилась отчаянным криком. Внезапно послышался мерный стук сапог. Джини обернулась и увидела отряд эсэсовцев всего в нескольких шагах.

Что-то внутри нее оборвалось. Поддавшись внезапному импульсу, Джини схватила Лилли за плечи и с размаху ударила ее по лицу. Та, застигнутая врасплох, мгновенно перестала рыдать и прижала ладошку к покрасневшей щеке.

Джини резко шагнула к родителям и торопливо, но крепко заключила их в объятья.

Скоро они снова будут вместе, совсем скоро.

– До встречи, – прошептала она, стараясь сдержать дрожь в голосе.

Других слов не находилось – все чувствовали себя раздавленными горем. Джини смотрела им вслед, пока их силуэты не скрылись за углом. Последнее, что запечатлелось в ее памяти, – бесстрастное лицо Халинки, глядящей на нее через мамино плечо.

– Пойдем, Джини, нельзя здесь оставаться, – глухо произнес дядя Давид.

Он взял ее за руку и повел в обратном направлении, как и велел Па.

Кофейня оказалась заперта. Джини не сразу поняла, что произошло: дядя Давид, быстро поцеловав ее в лоб, исчез за дверью, и она осталась одна. Времени на раздумья не было, и Джини бросилась в сторону больницы. Однако сделать удалось всего несколько шагов – улицы были переполнены немецкими солдатами. Где-то рядом рвались голоса, слышался лай собак. Людей сгоняли в колонны, и Джини, вытягивая шею, отчаянно искала просвет, чтобы проскользнуть к больнице.

Резкий удар сбоку втолкнул ее в плотную массу людей. Джини споткнулась, едва не упав, уткнулась в спины впереди идущих – молодой пары с двумя маленькими детьми на руках; в ответ на ее извинения они лишь устало улыбнулись. Поток людей подхватил ее и понес дальше. Джини судорожно оглядывалась по сторонам, снова и снова ища глазами Феликса.

– Направо. Направо. Налево. Направо.

Он должен быть где-то рядом. Па велел ей идти к Феликсу. Он будет в ярости, если она ослушается.

– Налево. Направо.

Очередь двигалась медленно, но вскоре Джини увидела, как в самом ее начале солдаты разделяют людей, направляя их в разные стороны.

– Направо. Направо. Направо. Направо.

Большинство шли направо. Наверное, ей тоже туда.

– Направо. Направо. Налево…

– Джини! Любовь моя, вот ты где.

Словно сквозь пелену, она увидела, как к ней пробирается Феликс. Он поспешно встал рядом с ней в очереди и, не говоря ни слова, поднес ее руку к своим губам.

– Феликс, мне так жаль, – всхлипнула Джини, чувствуя, как к горлу подступают слезы.

– Я же просил тебя никуда не уходить. Почему ты убежала? Я… Ладно, теперь это неважно, главное, мы снова вместе. Не отпускай мою руку, слышишь?

Они подошли к концу очереди, и у Джини перехватило дыхание. От солдат их отделяла стоящая перед ними молодая пара.

– Направо.

– Я врач и музыкант, – сразу же выпалил Феликс, не дожидаясь, пока предыдущая пара отойдет в сторону.

Их грубо подтолкнули налево.

Джини, расширив глаза от ужаса, смотрела на Феликса. Что это значит? Куда их ведут?

Они двигались в потоке тех, кого направили в ту же сторону. Увидев впереди больницу, Джини почувствовала облегчение. Неужели все обошлось?

Пока они стояли у госпиталя, ее мысли неустанно возвращались к родителям. Она никогда не забудет их лица, искаженные ужасом, навсегда отпечатавшиеся в ее памяти. В этих испуганных людях было трудно узнать тех, кого она так любила.

Позже ей больше всего нравилось вспоминать их прежними: счастливая, радостная семья; заливаясь смехом, все танцуют в гостиной. Мама с Халинкой на руках распевает арию из «Кармен». Юрек и Джини кружатся в объятиях Па. Друзья и родственники улыбаются, наблюдая за этим веселым представлением, ведь радость, которую дарила окружающим ее семья, заражала всех вокруг.

Как жаль, что нам не дано знать, когда мы видим кого-то в последний раз. Последний разговор. Последний смех. Последние объятья, последний взгляд. Последняя возможность прикоснуться и сказать самые важные слова. Джини обняла бы Халинку еще крепче, прижав ее к себе изо всех сил. В последний раз потрепала бы Юрека по волосам. Поблагодарила бы маму за все, за каждую минуту, проведенную вместе. Сказала бы папе, как сильно его любит, как много он значит для нее. Столько всего осталось невысказанным, столько всего не сделано. Если бы она знала. Если бы только знала.

Она никогда больше их не увидит.

Никогда.

Шеренга людей отправилась в путь. Они шли… И шли… И шли целую вечность. Джини то и дело выспрашивала у Феликса, долго ли еще, но в ответ он лишь пожимал плечами. Зато непрестанно держал ее за руку и выдумывал забавные песенки о причудливых облаках, плывущих в небесной выси. Родители Феликса и его сестра Галина тоже плелись в этой бесконечной колонне обреченных, выведенных из гетто.

В какой-то момент Феликс, увлекшись, начал слишком громко распевать сочиненную на ходу песню, посвященную пестрому многообразию людских запахов – ведь колонна была более чем тесной, – и Галина, чтобы приструнить брата, легонько похлопала его по руке.

Он запел тише, но окружающие продолжали удивленно оборачиваться на него. Один из идущих поодаль вдруг решительно зашагал в их сторону, волоча за собой жену. Он поравнялся с Феликсом, и Джини, почуяв неладное, аккуратно коснулась плеча мужа, предостерегая его от грядущей перепалки. Феликс обернулся и издал радостный возглас. Джини с изумлением наблюдала, как мужчины сжимают друг друга в объятьях. И тут она узнала его.

– Генри! И ты здесь… – Феликс сиял от счастья, увидев своего друга.

– Да уж… всех сюда согнали, – ответил скрипач. – Ах, простите, вы же не знакомы. Феликс, девушки – позвольте представить вам мою прекрасную жену, Манси Рознер. А этот симпатичный мальчуган – наш сын, – добавил Генри, приобняв мальчика лет восьми.

– Приятно познакомиться! – Джини тепло улыбнулась Манси и ее сыну.

Затем Генри по очереди представил всех своей жене.

– Джини, ты вообще понимаешь, что для того, чтобы окольцевать этого человека, нужно быть особенной женщиной? Ты совершила настоящий подвиг.

Он галантно наклонился и поцеловал руку Джини. Она вся зарделась, смущенная таким вниманием, но тут же нахмурилась, уловив насмешливое фырканье Галины за спиной.

– А ты, друг мой, смотрю, по-прежнему любишь покрасоваться, – вмешался Феликс. – И все же я рад тебя видеть. Что ж, немцам, похоже, понадобились отборные музыканты. Хоть в чем-то они правы, здесь только лучшие. Может, когда доберемся туда, куда они нас тащат, снова получится собраться нашим составом? Ты будешь играть на скрипке, я – на аккордеоне, а Джини – на пианино…

– Нет, нет, пианино – это твое. Я… я не умею, – заикаясь, пролепетала Джини.

– Так, давайте-ка лучше пойдем. – Феликс вдруг оглянулся через плечо, ощущая нарастающее беспокойство.

Несколько охранников заметили их маленькую группу и надвигались на них, словно хищники на добычу. Феликс обнял Джини за плечи, положил руку матери на спину и повел всех дальше.

– Я слышал, они отправляют нас на какие-то работы. Может, нам все-таки стоило попроситься в другую шеренгу… – прошептал Генри.

– Нет, я уверен, что мы в правильном месте. И самое главное – мы вместе, – ободряюще произнес Феликс, обнимая Джини и целуя ее в лоб.

Она молча смотрела в пустоту, словно пытаясь разгадать смысл странного слова – «вместе». И пока они шли в тишине, ее преследовала навязчивая мысль: вместе, да не все.

Наконец они добрались до вершины холма и, вытянув шеи, посмотрели вниз. Джини сразу поняла: ничего хорошего их там не ждет. Местность скорее напоминала тюрьму: на холме возвышалась зловещая громада фабрики, а в долине теснились длинные унылые бараки и непонятные безликие здания.

В отчаянии она уставилась на Феликса, ее глаза блестели от подступающих слез, но он лишь устало вздохнул и покачал головой.

– Что это? Что происходит? – не унималась Джини.

– Да уж… – протянул Феликс. – Что ни говори, а до горного курорта им еще далеко. Природа, конечно, красивая, но на отдых это всё равно не похоже.

Джини бросила на него испепеляющий взгляд, но Феликс и ухом не повел. Правда, когда они миновали ворота и перед ними возникла зловещая фигура всадника, его бравада мгновенно улетучилась, уступив место беспокойству.

– Стоять! Ждать здесь, жидовские свиньи.

Они остановились перед большим деревянным бараком, и Джини с тревожным любопытством оглядывалась по сторонам. Всюду сновали люди в странной, потрепанной одежде. У некоторых в руках были инструменты, какой-то старик катил перед собой груженую тачку.

Надзиратели тут выглядели иначе, чем те, что были в гетто. Никто не носил повязки с желтой звездой. Неужели здесь нет еврейской полиции? Может, здесь все устроено иначе и охранники будут более человечными?

Несмотря на то что очередь, выстроившаяся перед бараком, еле ползла, в ней царила суматоха. Взгляд Джини упал на длинный стол, стоящий впереди. На нем возвышались горы украшений, денег и всевозможных ценностей. Джини машинально прикинула, сколько все это может стоить.

– Нам нужно сдать все наши сокровища. У тебя есть что-нибудь? – тихо спросил Феликс.

– Нет, но твое коль…

Феликс резко приложил палец к ее губам, и Джини осеклась. Они прошли мимо стола, ничего на него не выложив, и она нервно оглянулась.

– Оно нам еще понадобится. Не волнуйся, – прошептал Феликс.

– Но если они узнают, тебя могут убить. Это же такой риск! Подумай, что бы сказал твой отец?

– Уверен, он был бы только рад, что кольцо осталось со мной. Ведь это он его подарил. Правда, боюсь, отец уже мертв, так что…

– Феликс! Не говори так. Может, его тоже отправили на какие-нибудь работы. Или еще лучше – вдруг он прячется на фабрике вместе с моей семьей?

– Да уж, еще лучше… – его голос дрогнул.

Этот тон встревожил Джини, но расспрашивать дальше она не стала. Вместо этого ее рука незаметно проскользнула в карман его пальто и нащупала тяжелое кольцо. Нахмурившись, Джини провела пальцем по холодной поверхности полированного оникса. Все-таки надо было его сдать, подумала она.

– Феликс, кажется, это фабрика по производству матрасов. Видимо, многим придется работать там, – прошептал Генри.

– Не сомневаюсь. А еще тут есть лазарет. И офицерский клуб, где развлекаются охранники. Туда я и устроюсь, – важно заявил Феликс. – Но, дорогая, ты только послушай – матрасы! Это же твоя стихия, это у тебя в крови.

Джини слабо улыбнулась, но на сердце было тяжело. Конечно, Феликс прав, ее семья действительно владела фабрикой матрасов, только вот она сама за все эти годы ни дня там не проработала.

Неужели ей придется пожалеть о днях, проведенных за клавишами? Эта нелепая мысль вызвала у Джини нервный смешок. Но тут же воспоминание о любимом рояле отозвалось в груди почти осязаемой болью. Не в силах больше думать о своей утрате, она перевела взгляд на огромный фабричный цех. И почему именно матрасы? Как жестока порой судьба!

Жизнь в Плашове стала для Джини благословением и проклятием одновременно. Наблюдая за тем, что происходит вокруг, она постепенно прощалась со своей наивностью. Однажды, проходя мимо одного из бараков, она стала свидетельницей ужасающей сцены: под улюлюканье охранников какую-то женщину заставляли плясать, пока внезапная пуля не оборвала ее танец. Кровь несчастной брызнула на одежду Джини.

Жестокость нацистов поистине не знала пределов. Джини чувствовала, что ее душа кровоточит, когда она видела, как конные надзиратели хладнокровно расстреливали работающих женщин и детей, словно зайцев в поле.

Похоже, их план работал. Как болезнь, поражающая дерево за деревом через разветвленную корневую систему, безразличие и покорность передавались от человека к человеку, отравляя тела и души. Охранники стремились превратить их в бесчувственные механизмы – копать могилы, возводить бараки, подчиняться. И с каждым прожитым здесь днем воля к жизни слабела. В этом они действительно были неумолимы.

Но где-то в самой глубине Джини жила сила, не позволявшая ей сломаться. Она быстро поняла, что для выживания необходимо отстраниться от самой себя. Выполняя любую работу – будь то перетаскивание тюков с одеждой или переноска трупов, – она представляла себя сторонним наблюдателем, не имеющим отношения к происходящему.

Самым мучительным было переносить тела в могилы. В эти моменты она отчетливо видела участь, уготованную каждому: груды плоти в оболочке сморщенной кожи. Остекленевшие глаза, зияющие рты, скрюченные конечности. Тела истекали кровью, теряя последние остатки жизни.

И хотя каждый новый день приносил лишь смерть и страдания, Джини была благодарна неумолимому течению времени. Она уходила в состояние отрешенности, существуя, но не живя. И все же ее не отпускала мысль о семье: что с ними стало? Не постигла ли их та же судьба?

– Молодец, правильно. Всегда так делай, и они тебя не тронут.

Джини выдавила из себя слабую улыбку, адресованную Эстер – женщине, ставшей ее наставницей. Наконец-то у нее хоть что-то начало получаться. Уже две недели она работала на фабрике, но набивать матрасы было по-прежнему очень тяжело. По какой-то причине Эстер взяла Джини под свое крыло, шептала советы и указания, молча кивала, когда та справлялась. Все удивлялись неуклюжести Джини: пока остальные заканчивали набивать уже десятый матрас, Джини, тяжело вздыхая, все никак не могла приступить к первому. Вот и теперь вместо того, чтобы заняться делом, она снова подошла к дежурному охраннику.

– Туалет?

– Вернешься через две минуты, – хрипловато ответил он по-немецки.

Джини расписалась в бланке и поспешила прочь. Феликс когда-то пытался обучить ее немецкому, и по ответу надзирателя она поняла: времени у нее совсем немного. К счастью, ей нужно было лишь справить нужду – большего она бы не успела.

В последнее время ее мучили запоры, и времени на это «дело» катастрофически не хватало. Впрочем, особого сожаления она не испытывала. Сортиры были настолько отвратительны, что задерживаться там дольше необходимого казалось невыносимым. Джини жаловалась на них Феликсу при каждом удобном случае. Хорошо, что Галина научила ее дышать через рот и мысленно уноситься куда-нибудь далеко, думая о чем-то нейтральном или приятном.

Еще один изнурительный рабочий день подошел к концу. Женщины, выстроившись шеренгой, спускались по холму обратно в лагерь. Джини украдкой взглянула в сторону виллы, где жил комендант лагеря Амон Гет, и с облегчением заметила, что его поблизости нет.

Этот человек внушал ей леденящий ужас. Он разъезжал по территории на коне, и одного его слова было достаточно, чтобы решить чью-то судьбу. Малейшая оплошность – оступился ли, замешкался ли с лопатой – могла стоить жизни. Иногда комендант стрелял по людям прямо из окна своей виллы, без видимого повода. Феликс говорил, что Гет – не человек, а чудовище, и однажды клялся, будто видел, как во время смеха у того на губах блестела кровь.

Войдя в барак, Джини немного расслабилась – на сегодня работа закончена. День выдался скверным, и ей не удалось увидеться с Феликсом. К тому же дел на фабрике было невпроворот: приходилось из последних сил наверстывать упущенное. Она хотела бы винить других женщин, но в глубине души понимала: именно на ней лежала ответственность за то, что матрасов сегодня набили слишком мало.

Лучи заходящего солнца просачивались сквозь щели в грубой деревянной стене. Джини села за стол вместе с матерью и сестрой Феликса, и они приступили к своей скудной трапезе. Единственной отрадой был сегодняшний ужин: в этот раз с хлебом им полагался маргарин и немного варенья – такое чудо случалось всего раз в неделю. Этот день становился для всех подобием праздника.

В обед их кормили супом, который напоминал скорее мутную воду, и потому Джини жадно набросилась на свой вечерний паек. Женщины жевали молча и очень медленно, но это почти не помогало заглушить голод. Когда хлеб закончился, все начали разговаривать, но Джини продолжала растягивать свое скромное удовольствие от трапезы. Она любила разламывать хлеб на маленькие кусочки и представлять, что перед ней обед из трех блюд, как в прежние времена. Методично пережевывая крошечные ломтики, она надеялась, что это поможет хоть немного обмануть урчащий желудок.

– Вы слышали о беспорядках? – неожиданно громко сказала женщина с верхней койки.

Тихая болтовня угасла, и десятки измученных лиц обернулись на женщину средних лет – та сидела на койке, свесив тощие ноги. Ее густые растрепанные волосы торчали во все стороны, отчего она выглядела как безумная, и лихорадочный блеск в глазах только усиливал это впечатление. Голос ее звучал так, будто она объявляла о каком-то чуде – например, что на Хануку каждой из них подарят по роскошному замку.

– Слышали? Скоро начнется восстание! Наши мужья и братья будут сражаться, и мы должны поддержать их!

– Какая чушь, – прошептала Галина.

Большинство, казалось, разделяли только что высказанное мнение, обмениваясь скептическими взглядами и негромкими возражениями.

– Вот увидите! В других лагерях тоже готовятся, – не унималась женщина.

– Откуда такая уверенность? Это ведь опасно, – осторожно возразил кто-то из дальнего угла.

– Из этого еще ни разу ничего не вышло, – устало бросили снизу.

Резко, как пружина, женщина вскочила с койки. Теперь она стояла перед своими измученными сокамерницами, раскинув руки в призыве.

– Нет, на этот раз все иначе! Этот проклятый лагерь был возведен прямо на месте еврейского кладбища. Пусть прах наших предков покоится здесь, но лично я отказываюсь быть тут похороненной. И потом, мы вполне можем дать им отпор.

– Еще какой, – пробормотал чей-то голос. – Одного нашего поноса будет достаточно, чтобы распугать всех надзирателей. Правда, придется не спать всю ночь.

По бараку прокатился тихий смешок.

Джини разглядывала свой последний кусочек хлеба, когда до нее донеслись слова Галины, произнесенные так, чтобы только Джини с матерью могли их услышать.

– Как будто надзиратели допустят бунт… – вполголоса сказала она. – Бюттнер говорит, они помешаны на безопасности. Здесь все куда серьезнее, чем нам кажется.

На ее губах мелькнула слабая улыбка, и Джини изумленно застыла. Галина ведь никогда не улыбалась!

– Бюттнер? Кто это?

– Не твое дело! – шепотом огрызнулась Галина.

Джини обиженно поджала губы. Галина никогда ее не жаловала, хотя Джини ничего плохого ей не сделала – разве что вышла замуж за ее брата. Но разве она не имела на это права?

Возможно, Галина ревновала. У Джини не было старшей сестры, но она отлично помнила, как иногда злилась на Халинку, которую родители всегда баловали и буквально носили на руках. Может быть, Галина чувствовала то же самое, раздражалась, что ее брат теперь носил на руках Джини.

– Галина, не будь такой злюкой, – спокойно произнесла мать. – И раз уж у вас тут такие просветительские беседы, мне бы тоже хотелось знать, кто такой этот Бюттнер.

Джини бросила благодарный взгляд на свекровь, и обе они снова обернулись на Галину.

– Ладно… Ну… это немец, мой начальник в регистратуре. Мы видимся каждый день и иногда… разговариваем. Он… вежливый. Ничего плохого в этом нет.

– Кроме того, что он наш враг! – отрезала Джини, не в силах сдержать гнев.

Как такое возможно? Галина заигрывает с нацистом, в то время как его помощники безжалостно убивают людей! Как она вообще может говорить о нем что-то хорошее?

– Враг? Но он же не стреляет в людей на улице и не избивает стариков за то, что они работают слишком медленно.

– Но он немец, Галина. Он нацист и служит в СС. Ты говорила об этом Феликсу? – тихо спросила Джини.

Галина закусила губу и замолчала. Затем она коснулась руки матери, ища поддержки.

– Не все немцы – чудовища. Взгляните на Шиндлера. Вон он какой. Всем помогает. Может быть, и в море терний найдется роза, – в глазах Галины мелькнула надежда.

Джини покачала головой. Чем этот нацист так околдовал Галину?

– У меня, знаешь, в голове не укладывается, как он вообще мог стать нацистом, раз он такой… очаровательный?

– Я не знаю, – упрямо ответила Галина, отведя взгляд.

Некоторое время они молчали, слушая женщину, которая, казалось, жила лишь ожиданием восстания.

– …грузовики с эсэсовцами прибывают и прибывают. Вы только представьте, сколько у них там оружия.

– Тогда почему бы тебе не пойти и не захватить все это оружие? Не забудь сообщить нам, когда удастся его заполучить, – с издевкой произнес кто-то.

– Да-да! Вот именно! – посыпались одобрительные возгласы.

В воздухе ощущалась агрессия, напряжение росло. Джини озадаченно покачала головой. Обычно в бараке все только пели, рассказывали анекдоты или просто болтали, пока сон не смыкал их веки. Но сегодняшние разговоры ей совсем не нравились. Неужели и правда может начаться бунт? Интересно, что думает об этом Феликс? Она посмотрела на Галину, которая, прищурившись, с какой-то странной улыбкой наблюдала за этой женщиной. Снова покачав головой, Джини продолжила ковырять свой хлеб. Раз Галина так спокойна, то и ей не стоит волноваться. Эта женщина – обычная сумасшедшая, чего ее слушать? Нужно просто жить и работать, день за днем – вот что говорит Феликс. И Джини соглашалась, не смея, правда, признаться ему в том, что всерьез опасается потерять себя в этой изматывающей монотонности.

Несмотря на то что немцы с маниакальным упорством заставляли их работать до упаду, они также требовали, чтобы все заключенные наблюдали за каждой казнью, совершаемой в лагере. Этот зловещий ритуал со временем стал для узников рутиной. Когда их в очередной раз выгнали на площадь, Джини вдруг поняла, что уже почти ничего не чувствует. Их заставляли смотреть, а тех, кто отворачивался, жестоко избивали. Первые разы терпеть это было невозможно, но теперь она научилась смотреть, но ничего не видеть. Сегодня охранники вывели архитектора – именно он занимался строительством концентрационного лагеря в Плашове. Все невольно замерли, наблюдая, как на его шею накидывают петлю.

– Какой позор, – прошептала Галина, обращаясь к матери. Джини обернулась на невестку.

– Странно, что они казнят его. Я думала, он хорошо поработал, – пробормотала она.

– Именно так. Он выполнил свою работу и больше им не нужен.

Опустошенным взглядом Джини наблюдала за тем, как человека толкают с помоста. Послышался хруст, и она вздохнула с облегчением: по крайней мере, он долго не мучился – шея сломалась сразу. Иногда повешенные корчились в предсмертной агонии, пока воздух полностью не выходил из их легких. В этот раз все произошло быстро, и тело безжизненно повисло в воздухе.

После казни всем приказали вернуться к работе. Джини взглянула на репродукторы и покачала головой – они даже не прервали музыку на время расправы! Вообще музыка в лагере звучала непрерывно, и, хотя не всегда соответствовала ее вкусу, Джини, как ни странно, находила в ней утешение – музыка делала казни чуть более терпимыми. Сейчас из громкоговорителя лились звуки классического произведения – такая музыка, по слухам, особенно нравилась коменданту. Эта мысль испортила Джини удовольствие от прослушивания. Вернувшись на фабрику, она уселась на свое рабочее место и принялась набивать очередной матрас, как учила ее Эстер. Особого старания она не проявляла, скорее, выполняла работу механически, ожидая окончания рабочего дня. Когда смена подошла к концу, Джини вместе с другими женщинами отправилась в лагерь. На этот раз она не стала задерживаться у виселицы, а прошла прямо через ворота и направилась к зданию лазарета.

Там работал Феликс, и она навещала его при каждой возможности. Свободного времени во время нахождения в лагере у нее было немного, да и то было расписано до минуты, даже посещение туалета происходило в строго отведенные часы. Все было четко организовано, от утренней переклички до отправки на назначенные рабочие участки.

Иногда Джини приходилось работать на улице – таскать камни, дрова или даже трупы. Но в основном она трудилась на фабрике. Уличные смены пугали ее – работа была трудной, непосильную ношу приходилось таскать по колено в грязи. Однако Феликс переговорил с Галиной, и та устроила так, что Джини стала чаще оставаться на фабрике.

Галине каким-то образом удалось попасть в администрацию лагеря и получить место в регистратуре. Возможно, этому способствовало ее почти безупречное знание немецкого, а может, как подозревала Джини, дело было в ее высоком росте, стройной фигуре и хорошей осанке. Что бы Галина ни задумала, у нее получалось – похоже, ей всерьез покровительствовал Бюттнер.

Каждый раз, когда Галина упоминала его имя, Джини изо всех сил старалась подавить нараставшую в ней волну возмущения. Какое ей дело? У нее есть собственный муж, о котором стоит беспокоиться. И все же мысль о том, что Феликсу следовало знать о делах его сестры, не давала ей покоя.

Она вошла в лазарет и сразу заметила мужа, стоявшего у стены. Он занимался стерилизацией инструментов. Джини попыталась подкрасться незаметно, но он не позволил застать себя врасплох.

– Дорогая, в этих ботинках ты топаешь громче любого немца. Тебе стоит поработать над своими шпионскими навыками, – с усмешкой сказал Феликс.

– Может, тогда вместе потренируемся? Дядя Давид наверняка был шпионом, так что это у меня в крови, могу многому научить.

– Ну да. Опасная женщина мне досталась. Хотя звучит увлекательно.

Он отложил инструменты, снял перчатки и подошел к ней. Его руки заключили ее в крепкие объятья. От Джини наверняка пахло не лучшим образом, ведь она только вернулась с фабрики, где весь день потела за работой, но, несмотря на это, он невозмутимо осыпал поцелуями ее лоб, шею и кончики пальцев. Затем, заглянув ей в глаза, спросил:

– Ты вся напряженная. Что произошло?

– Нет, то есть… может быть. Не знаю… Ты когда-нибудь слышал о Бюттнере?

– Бюттнер? Что-то не припоминаю. Разве что пара шуток с такой фамилией приходит на ум. Вот, например, одна…

– Феликс! Это совсем не смешно. Я говорю об эсэсовце из канцелярии, у которого работает Галина. Мы с твоей мамой думаем, что он пытается с ней сблизиться. Понимаешь, о чем я?

– Ах, сблизиться? Это я люблю! Ты ведь об этом? – Феликс обнял Джини и, подхватив ее, закружил в танце.

Они весело затанцевали, Джини смеялась, глядя Феликсу прямо в глаза. Когда наконец оба остановились, она положила руку ему на грудь.

– Феликс! Я совершенно серьезно. Это… это… ужасно.

– Ужасно? Почему? Потому что он немец? Не все же такие, как этот толстяк на коне. Да, он убивает людей, и это отвратительно, – сказал Феликс. – Но, с другой стороны, ты только представь, каждый день, да на коне – мне даже жаль беднягу. Коня, я имею в виду, – добавил он в надежде разрядить обстановку.

Джини шутка явно не понравилась, и она сердито уставилась на него.

– Он нацист, – сухо констатировала она.

– Главное, что о Галине он, по-видимому, заботится. Да и вообще… они ведь тоже люди. Музыку слушают, стихи читают.

– Да. Особенно тем, кто перед расстрелом просит пощады.

Феликс оставил попытки танцевать и отпустил ее. Он взял ее руки в свои, провел большим пальцем по ее ладоням.

– Ну и мозоли! – удивился он. – Я думал, ты больше не работаешь на уличных сменах. Я говорил с Галиной, и если…

– Нет-нет, не волнуйся. Она и так мне очень помогла. Меня редко заставляют таскать трупы. Но, Феликс, есть кое-что поужаснее работы на улице. Казни, например. На них обязаны присутствовать все, независимо от должности. Нас выводят на площадь, и мы должны смотреть. Видимо, работа в лазарете имеет особую важность, поэтому тебя туда не отправляют…

В голосе Джини слышалась горечь, ведь порой она завидовала Феликсу. Его жизнь казалась такой полной: он был блестящим врачом и выдающимся музыкантом. Ему не надо беспокоиться о своем будущем, он всегда будет при деле. А у Джини никаких особенных дарований не было, и ни в чем она не добивалась значительных успехов.

– Феликс, я беспокоюсь о Галине. Она играет с огнем. Может, Бюттнер просто использует ее. Вдруг однажды она ему надоест и он пристрелит ее, чтобы освободить место для новой куклы? – голос Джини стал жестче.

Взгляд Феликса смягчился, и он бережно обхватил ее лицо ладонями.

– Не переживай. Моя сестра сумеет о себе позаботиться.

– Хочется верить…

– И все же меня трогает, что ты так волнуешься за нее. Пока она в безопасности и присматривает за тобой, все будет в порядке.

Он коснулся губами кончика ее носа и проводил до самой двери. На прощанье Джини долго оборачивалась и смотрела, как, стоя в проеме двери, он махал ей вслед. Вернувшись на работу, она поймала себя на мысли, что в голове у нее до сих пор звучит его голос. Неужели все будет в порядке?

Заключенные таскали стройматериалы для очередного барака. Джини едва справлялась со своей ношей, груз казался ей непомерно тяжелым. Когда ей подсунули слишком большое бревно, она попыталась возразить, но мужчина, разгружавший грузовик, лишь тихонько шикнул на нее.

Она хотела объяснить, что ей не поднять такой вес, но он лишь приложил палец к губам и оттолкнул ее, не дав произнести ни слова. Вскипевшая злость сразу угасла, стоило ей заметить неподалеку коменданта лагеря. Амон Гет неспешно вел своего коня на поводу, проходя сквозь толпу и наблюдая за работой. Увидев его, Джини испугалась и ускорила шаг.

Она дотащила бревно до строительной площадки и развернулась, намереваясь пойти за следующей партией.

– Смотри! – раздался незнакомый голос.

Недоуменно взглянув на мужчину рядом, Джини проследила за его вытянутой рукой. На вершине холма копошились маленькие фигурки.

– Новые могилы роют.

– Для кого? – спросила Джини, захлопав глазами.

– Для нас, глупышка.

Джини ошарашенно уставилась на него, но тот лишь пожал плечами и пошел дальше. Она машинально поплелась следом, и только пронзительный лай собак вывел ее из оцепенения.

Земля представляла собой грязную жижу, и Джини едва держалась на ногах, постоянно поскальзываясь под тяжестью очередного бревна. Иногда ее взгляд невольно обращался к могильнику на холме, но приходилось смотреть под ноги, чтобы не упасть. Ей казалось абсурдом одновременно строить бараки и рыть могилы. Ведь человек может находиться лишь в одном из этих мест.

Она снова поскользнулась; ей удалось удержать равновесие, но ее ноша упала на землю. Наклонившись, чтобы поднять бревно, она увидела перед собой пару черных ботинок.

Ледяной страх сковал все тело. Медленно она подняла глаза.

Увидев перед собой эсэсовца, она почувствовала, как ее сердце замерло. В ужасе Джини не могла вымолвить ни слова. Неужели он изобьет за провинность? Дубинки казались такими твердыми, а в ушах без конца звучали оглушающие крики тех, кто уже испытал на себе их силу. Нацист поднял руку, она зажмурилась, ожидая удара. Но ничего не произошло. По крайней мере, она ничего не почувствовала. Тогда она приоткрыла один глаз и увидела, как офицер поднимает бревно с земли и кладет его обратно ей в руки.

– Меня зовут Бюттнер, – представился он. – Вы сестра Галины, не так ли?

Она оцепенела, силясь понять, что он имеет в виду. Потом до нее дошло.

– Ах, Бюттнер! Да, Галина… Галина. Она сестра моего мужа. Простите, я плохо говорю по-немецки. Галина, должно быть, вам рассказывала…

– Галина…

Он задумчиво огляделся, словно выискивая кого-то вокруг. Потом внезапно наклонился вперед и вплотную придвинулся к Джини. Дрожащими губами он еле слышно прошептал:

– Галина не хочет, чтобы у тебя были неприятности. Будь осторожна. Особенно… когда комендант рядом.

– О, да. Конечно, – Джини кивнула, не понимая ни слова.

– Держи спину ровнее. Да?

– Да – как скажете.

На лице Бюттнера появилось какое-то странное выражение удовлетворения, он отрывисто кивнул и, резко развернувшись на каблуках, зашагал прочь. Джини долго смотрела ему вслед. Какой странный нацист. Раньше она никогда не замечала в них людей, лишь безликих монстров с автоматами и дубинками. Но теперь, увидев Бюттнера так близко, она вдруг поняла, о чем говорила Галина. В нем действительно было что-то… человечное. Даже симпатичное.

Они продолжали строить новые бараки, пока не прозвучал сигнал к перекличке. На этот раз Джини даже обрадовалась. Пусть снова придется стоять в строю целую вечность, зато не нужно больше таскать эти проклятые доски и бревна. Она потерла ноющие плечи. Надзиратели подгоняли их, и, проходя мимо детского барака, Джини заметила, что он как-то странно пуст. Обычно там всегда толпились дети.

Наконец всех евреев выстроили в отдельную шеренгу. Отряд Джини всегда держали изолированно от польских христиан, политзаключенных и прочих, неугодных Гитлеру узников. Тем не менее все они были в одной лодке.

Все ждали, когда начнется перекличка, но никого не вызывали. Джини рассеянно оглядывалась и вскоре заметила Бюттнера среди других охранников. Теперь, зная его лицо, офицера было легко выделить из толпы. Она начала разглядывать других надзирателей, но все они, застывшие в похожих позах и облаченные в униформу, казались ей одинаковыми. Но что в Бюттнере такого, что делает его не таким, как все остальные?

Когда она споткнулась и уронила свое бревно, он ее не ударил – хотя обычно за это полагалось наказание. Наоборот, помог поднять. Она замерла на мгновение, ощущая странное сочетание облегчения и тревоги, и подумала о Феликсе. Он всегда помогал, ничего не требуя взамен. А Бюттнер? Насколько бескорыстна его помощь? Или он рассчитывает, что его отблагодарит Галина? Иначе с чего ему быть таким добрым? Джини покачала головой – вопросов было слишком много.

Внезапно зазвучавшая музыка заставила ее вздрогнуть. Все присутствующие замерли в недоумении: обычно в рабочее время динамик транслировал только классическую музыку, но на этот раз из него звучала колыбельная – нежная, прозрачная, с легкими, почти невесомыми тонами. Джини даже почудилась девочка с аккуратными косичками, весело скачущая между рядов по площади, с улыбкой на лице и леденцом в руке. Именно такое умиротворяющее впечатление создавала эта музыка, но тем резче и неожиданнее прозвучал контраст с реальностью, когда вскоре раздались крики.

Вдоль бараков загрохотала колонна грузовиков, их кузова были переполнены детьми, машущими родным. В тот же миг за спиной Джини толпа зашевелилась, ее несколько раз грубо толкнули. Матери и отцы бросились вслед за машинами, но тщетно – охранники сбивали их с ног, не давая приблизиться. Одной матери удалось схватить своего ребенка за руку, но ее тут же повалили на землю и начали избивать дубинками. Тело женщины содрогалось под нещадными ударами.

Толпа вокруг бушевала, крики становились невыносимыми – родители осознавали, что больше никогда не увидят своих детей. Но нацисты были готовы: они сомкнули ряды, образуя живую стену, которая оттесняла людей от грузовиков. Любого, кто пытался прорваться или проявлял излишнюю смелость, расстреливали на месте. Кругом грохотали залпы, но Джини уже привыкла к ним и даже не затыкала уши. Как хорошо, что в тех грузовиках не было Халинки и Юрека, ведь они в безопасности рядом с мамой и Па. Джини застыла на месте, наблюдая, как вокруг нее разворачивается настоящая бойня.

В этих криках она услышала отголоски того дня, когда эвакуировали гетто. С тех пор она не видела семью, но верила, что с ними все в порядке. Может быть, родители все еще работают на фабрике. Если бы мама только знала, где теперь трудится Джини – на матрасной фабрике! Это стало бы для нее настоящим шоком.

Крики несчастных потонули в вое сирены, сигнализировавшем о том, что пора расходиться по баракам. Видимо, сегодня немцы решили обойтись без переклички. Джини вместе с женщинами из своего ряда направилась к баракам. Оглянувшись через плечо, она увидела, что грузовики уже уехали, а на земле лежит несколько мертвых тел. На пути к бараку узники стали свидетелями ужасной сцены – маленькая девочка, которая во время отправки грузовиков попыталась спрятаться, но была найдена охранниками, подвергалась жестокому избиению. Солдаты обхаживали ее дубинками по голове, по животу, а бедняжка рыдала и в отчаянии звала свою мать.

Джини, не оборачиваясь, поспешила в барак. Она впилась взглядом в спину идущей впереди женщины, стараясь не смотреть по сторонам. «Нам нужны шоры, как у лошадей на параде», – промелькнуло у нее в голове. В бараке уже вовсю шептались, переваривая увиденное. Джини, пытаясь отгородиться от назойливого гула, пробиралась к своей койке, в свой угол, где уже сидели Галина и ее мать. В их глазах мелькнула тень облегчения, когда они увидели ее, но тут же лицо Галины исказила привычная гримаса презрения.

В бараке не смолкали голоса – все были взбудоражены произошедшим.

– Говорят, девочке досталось сто ударов плетью.

– Бедняжка…

– Хорошо хоть живая. Наверное, сейчас в лазарете… если дотянула.

Джини тут же подумала о Феликсе – может быть, как раз он присматривает за этой девочкой.

– Вообще это бесчеловечно. Они не имеют права отнимать у нас детей. Это ведь… беззаконие, – сорвалось у женщины с нижней койки.

– Не хочу вас разочаровывать, но здесь абсолютно все – беззаконие, – ответил кто-то из темноты с усмешкой.

По бараку прокатился глухой смешок, и даже Джини горько улыбнулась.

– Нас никто не спасет, – устало сказала женщина у прохода. – Ни французы, ни англичане, ни американцы. Никому мы не нужны. Слишком много хлопот.

– Не говори так. Война скоро закончится, – возразила другая.

– Да неужели? И часто ты эту сказку рассказываешь? Судя по тому, что я слышу с соседней койки, по сто раз на дню. Не надоело?

– Но ведь не только я так думаю.

– Да брось ты, – резко перебила женщина. – Мы все умрем – это факт. Не понимаю лишь, зачем они тратят силы на эти бесконечные порки. Вот комендант отлично знает, что делает. Времени зря не теряет, палит без разбору. Гитлер требует мира, полного голубоглазых блондинов, и все, кто отличается, обречены на уничтожение. Он, конечно, безумен, но толпу это нисколько не смущает. Мы все умрем, и если хотите знать мое мнение, то уж лучше раньше, чем позже.

В бараке повисла мертвая тишина. Никто не решался спросить, да и нужно ли было… все и так знали – она права.

Разговоры стихли, возобновляясь лишь шепотом в небольших группах. Галина, как ни странно, молчала. Она проводила мать до нар, легла рядом, и Джини последовала их примеру. Говорить не хотелось. Джини взглянула на Галину – та выглядела, как всегда, красивой. Должно быть, приятно не надрываться целый день, таская стройматериалы. Джини повернулась на бок, пытаясь уснуть. Тело изнывало от усталости, но разум бодрствовал.

Она думала о матерях, бегущих за грузовиками, о безутешных отцах, тщетно пытавшихся защитить своих детей от надсмотрщиков. Она думала об опустевшем детском бараке и гадала, кто займет его в будущем.

Дни тянулись бесконечно долго. Большую часть времени Джини проводила на фабрике, мысленно благодаря Галину за относительно безопасное существование. При этом жизнь сливалась в однообразную череду рутинных процедур: перекличка, раздача скудного хлебного пайка, набивка матрасов – каждый день был неотличим от предыдущего.

Единственным проблеском света оставались редкие встречи с Феликсом, но и в его глазах надежда постепенно угасала. Возможно, причиной тому было его участие в чудовищных акциях нацистских врачей, где многочисленных пациентов отправляли на смерть под видом «медицинских процедур». Стерилизация инструментов для введения смертоносного бензина казалась ему верхом абсурда, но Феликс мог лишь шептать об этом Джини на ухо, боясь быть услышанным.

Конечно, она должна быть благодарна Галине – сама невестка неустанно напоминала ей об этом, возвращаясь в барак по вечерам. Уж ее-то жизнь едва ли назовешь опасной – каждый день она отправлялась в контору, где ее с подозрительной регулярностью навещал Бюттнер. Джини все силилась понять, чего он от нее добивался. Чутье подсказывало ей, что Бюттнер был шпионом, который желал втереться в доверие Галины и выведать какую-нибудь секретную информацию. Так делал дядя Давид, который без конца принимал в своей кофейне служащих еврейской службы порядка. А что, если Джини унаследовала мамину способность чуять шпионов за версту?

Шпион он или нет, но Бюттнер скрашивал одиночество Галины, и за это Джини была ему признательна. Днем Галина выговаривалась настолько, что в ночи у нее не оставалось сил на колкости в сторону Джини. Чего еще желать?

– Потрясающе! Ты опять нам график сбиваешь? – в голосе Эстер слышалось раздражение.

Джини нервно моргнула и опустила взгляд на свой матрас, едва заполненный наполовину.

– Прости. Я просто задумалась…

– Наверное, опять о своем драгоценном муженьке. А мой, между прочим, в земле лежит. Может, пошевелишься немного, чтобы и нам там не оказаться?

Досада кольнула Джини, но она постаралась ускориться. Их смена по сравнению с другими и в самом деле сильно отставала. Наверное, в этом была виновата Джини: в последнее время ее мысли часто уносились далеко. Она никому не рассказывала, как часто ее охватывает оцепенение. Но здесь, на фабрике, подобная рассеянность была непозволительна.

Она вздрогнула от раздавшегося сигнала. Перекличка! А они еще не закончили. Эстер молниеносно перегнулась через стол и схватила кусок ткани. Джини поняла ее замысел и тут же помогла накрыть недошитый матрас. Вместе с остальными работницами они выстроились в шеренгу, проворно поднявшись из-за стола, и направились к выходу. Едва переступив порог, Джини почувствовала, как в ее живот уперлась дубинка.

– Вы еще не закончили. Живо назад к работе! – рявкнул ей прямо в лицо охранник, и Джини едва сдержалась, чтобы не поднять руку, чтобы стереть брызги его слюны со щеки.

Она не понимала, что он говорит, и, видимо, это отразилось в ее глазах, так что охранник подкрепил свою команду испепеляющим взглядом. Джини съежилась.

– Да. Спасибо.

Эстер схватила ее за руку и потащила обратно к рабочему столу.

– В чем дело? Нам надо на перекличку, – проскулила Джини.

– Ты что думаешь, этот ублюдок нам позволит? Ты не видела, куда он смотрел? На наш стол. Нам надо закончить.

– Но мы не успеем.

– Знаешь, работай так, словно от этого зависит твоя жизнь. Потому что, вполне возможно, так оно и есть.

Дрожащими руками Джини принялась обшивать матрас, а Эстер торопливо набивала его ватой. Никогда прежде они не работали с такой бешеной скоростью. Джини чувствовала на себе взгляд надзирателя, который вышагивал взад-вперед вдоль стены позади нее. Она не осмеливалась обернуться, но звук его каблуков, стучащих по полу, был весьма красноречив. Он их так просто не отпустит.

– Сколько еще осталось? – прошептала Джини, с тревогой глядя на Эстер.

– Только эти два… надеюсь.

Джини вспомнила Феликса – он никогда не сдавался, даже когда его пациенты были на грани смерти. И если он мог бороться со смертью, значит, она, Джини, обязана закончить этот проклятый матрас.

Казалось, прошла вечность, прежде чем их работа была завершена. Эстер вскочила с места и вцепилась Джини в локоть. Не говоря ни слова, она потащила Джини к двери. Время тянулось мучительно долго, каждый щелчок каблуков надзирателя отсчитывал несколько секунд – он не торопился, наслаждаясь их нетерпением. Медленно проскользнув мимо них, он отпер дверь, и его лицо расплылось в зловещей ухмылке.

– Жаль, что больше не увижу вас на фабрике, – прошипел он. – Возможно, вы станете первыми обитателями нового кладбища. Надеюсь, там окажется так же уютно, как говорят.

Джини и Эстер, не говоря ни слова, кивнули и бросились бежать. Они неслись вниз по склону, словно сам дьявол гнался за ними по пятам.

– Ты поняла, что он сказал? – задыхаясь, спросила Джини.

– Нет, но мне показалось, что он вообще нас не выпустит. Господь, помоги нам. Он ведь знает, что мы опаздываем на перекличку. Если нас убьют из-за него, я этого мерзавца из-под земли достану!

Джини слабо усмехнулась. Добежав до лагеря и увидев спасительную шеренгу, они замедлили шаг. В крайнем случае, если спросят, скажут, что были в уборной. Надзирателей между ними и строем не было видно, оставалось лишь незаметно проскользнуть мимо последнего барака.

– Вы опоздали.

У Джини перехватило дыхание, когда надзиратель, возникший словно из ниоткуда, преградил им путь, самодовольно ухмыляясь. За его спиной показались другие охранники с ощетинившимися собаками. Эстер крепче сжала руку Джини и потянула ее за собой.

В мгновение ока их взяли в кольцо. Джини хотела крикнуть, объяснить, что они были в туалете, но горло сдавил спазм – она лишь закашлялась. Собаки вокруг разъяренно лаяли, и охранники уже готовы были спустить их с поводка.

Внезапно все завертелось с бешеной скоростью. Двое охранников бросились вперед и развели Джини и Эстер в разные стороны. Грубые руки сорвали с обеих лохмотья. Джини отчаянно пыталась прикрыться, не понимая, что будет дальше. Первый удар обрушился внезапно, вырвав крик боли из груди.

– Считай!

Следующий удар, словно кнут, обжег кожу, вызвав новый крик.

– Считай!

Она видела, как это происходило с другими, и знала, что надо делать.

– Два.

Еще один удар, и в глазах потемнело.

– Три.

Это было невозможно терпеть. Она не понимала, как той девчушке удалось продержаться сто ударов. Внезапно наступила пауза. Джини приоткрыла глаза, надеясь, что все кончено, но тут же втянула голову в плечи. Слезы брызнули из глаз, когда она ощутила что-то иное, не просто твердое, а острое, как лезвие, режущее кожу.

– Четыре.

Следующего удара она почти не почувствовала. Но тело отреагировало, содрогаясь от боли.

– Пять…

Тяжелые армейские ботинки, мелькавшие у нее перед глазами, начали погружаться во тьму. Последней мыслью, угасающей вместе с сознанием, были ее собственные ботинки, которые она хотела унести с собой в могилу. Па был бы в ярости, если бы кто-то посмел снять их с нее.

Ей казалось, она умерла. Тьма обернулась невыносимой тяжестью, сковавшей грудь. Открыть глаза не было сил, но до сознания доносились обрывки голосов.

– Она выкарабкается…

– Нет… нет… Бюттнер, пожалуйста, принесите еще воды.

– Что мне сделать?

– Вот здесь, подержи…

Послышался жалобный стон, и Джини вдруг осознала, что он исходит от нее. Она начала чувствовать боль, и боль становилась все сильнее.

– О, милая. Мне так жаль. Так жаль… Как такое могло случиться?

– Феликс, прошу, перестань. Не смотри на нее так. Я боюсь.

– И правильно, бойся. Ты должна была быть там, присматривать за ней. Ты ведь мне обещала, Галина.

– Я и присматривала! Я добилась того, чтобы она работала на фабрике и чтобы другие смены ей не давали. Но, видимо, даже дурацкие матрасы набивать ей не под силу.

– Галина, такие, как она, не созданы для работы. Я помню наши первые месяцы в гетто. На ней всегда были восхитительные платья. Она была похожа на куколку.

– Да, на фарфоровую. Слишком хрупкую.

Джини медленно приходила в себя. Боль разливалась по ней, словно лава. Ей захотелось снова погрузиться обратно, в блаженную темноту.

– И где же был твой драгоценный Бюттнер, когда ее пытались забить до смерти?

– Он доставил ее сюда сразу, как нашел. Она не вернулась к перекличке, и он бросился на ее поиски. Сам привел ее в лазарет. Не смей говорить о нем плохо. Он как Шиндлер, говорю тебе. Добрый человек.

– О, конечно, Шиндлер. Тот, кто наживается на войне, не может быть добрым. А Бюттнер – тем более, ведь это эсэсовец! Он – настоящий нацист! Я ему не доверяю.

– Смотри, вот он, твой нацист, тащит ведро воды. Может, выскажешь ему свои подозрения прямо в лицо? Уверена, ему будет приятно это услышать после того, как он спас твою жену. Ты хоть знаешь, что случилось с той, другой женщиной? С Юджинией ведь могло произойти то же самое.

Что-то мокрое коснулось плеча Джини, и она застонала. Наконец ей удалось открыть глаза. Лица Феликса, Галины и Бюттнера склонились над ней.

– Что…

– Тише, милая. Пожалуйста, не говори ничего. Мы здесь. Не двигайся.

Слезы навернулись на глаза, и она уткнулась лицом в плечо Феликса.

– Все хорошо. Ты в безопасности. Галина, сестрица, не оставишь нас наедине?

Галина кивнула и отошла. Бюттнер, задержав на Джини долгий, изучающий взгляд, повернулся и последовал за ней. Они встали в углу и зашептались.

Джини увидела медицинское оборудование и койки и догадалась, что они находятся в лазарете. Вопросы роились в голове, но произнести даже слово ей было не под силу. Из глаз хлынули слезы. Ее тело горело, конечности казались чужими, неподъемными. Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Когда паника начала овладевать ее сознанием, она снова провалилась в небытие, но сквозь пелену успела почувствовать рядом Феликса.

Прошли минуты или часы… Ее веки дрогнули. С трудом разлепив слипшиеся ресницы, она увидела в палате Галину и Бюттнера. Они стояли в углу комнаты и молчали, не замечая, что она уже не спала. Затем Галина скользнула за ширму, увлекая за собой Бюттнера. Перед тем как они исчезли из виду, Джини заметила, что Галина взяла Бюттнера за руку. Что они задумали? В этот момент в палату вошел Феликс и опустился на край ее койки. Он нежно взял ее руку в свою и провел пальцами по спутанным прядям на лбу.

– Феликс, я… я больше не могу. Это невыносимо, я просто… не смогу, – прошептала Джини, с трудом сдерживая рыдания.

– Я знаю, милая. Мы сделали все, что могли. Хотя особо ничего и не могли…

Джини слабо улыбнулась, и Феликс прижался губами к ее лбу. Затем он встал и начал осмотр. Джини поразилась, увидев, как мгновенно переменился его взгляд – на нее смотрел профессиональный врач. Прищурившись, он внимательно изучал ее раны и синяки, осторожно надавливал на определенные участки, наблюдая за ее реакцией.

– Когда вернутся Галина и Бюттнер, попрошу их раздобыть еще тампонов и мази, – пробормотал он, погруженный в свои мысли.

Он бережно перевернул Джини на бок. Она застонала, но не воспротивилась. Пока он осматривал ее спину, она украдкой наблюдала за ним через плечо.

– Но они же здесь, Феликс. Я только что их видела.

– Что? Но где… – Феликс осекся на полуслове.

В его глазах мелькнуло удивление, которое он тут же попытался скрыть. Джини успела заметить его смущение, когда он помог ей сесть и протянул стакан воды. Она взглядом указала на ширму, за которой скрылись Галина и ее спутник. Нахмурившись, Феликс поднялся и направился туда.

Вскоре за ширмой раздался шум, и Джини услышала, как Феликс и Галина горячо спорят, говоря по-немецки. За чем же он их застукал?

Прошло несколько минут, и Джини начала ощущать странное беспокойство. Она попыталась представить, как, должно быть, чувствует себя Бюттнер. Ему наверняка было неловко оказаться в такой ситуации. Она же испытывала ужасный дискомфорт только от того, что с Феликсом кто-то разговаривает на повышенных тонах. Пусть даже этим кем-то была его сестра.

Беспомощно сжав кулаки, она почувствовала острое желание защитить Феликса. Джини знала, как болезненно ранят слова Галины. Она никогда бы не подумала, что та позволит себе подобное обращение с любимым братом.

Джини не понимала, о чем они спорят, но голос Галины звучал довольно громко и жестко. Ей безумно хотелось подняться и вмешаться, но в этот момент они неожиданно вернулись.

Джини успела заметить лишь короткий жест – Феликс покачал головой и небрежно махнул рукой. Затем он опустился на край ее койки, а следом подошла Галина и села на соседнюю кровать. Бюттнер застыл между ними, сцепив руки за спиной.

– Ты мне не отец, понял? – прошипела Галина, глядя на брата.

– Судя по твоему поведению, тебе нужны два отца, – Феликс тяжело вздохнул.

– Пожалуйста, говорите на понятном всем нам языке, – попросила Джини.

– Бюттнер не говорит по-польски, так что «всем нам» не получится, – возразила Галина.

– Говоря о нас, я имела в виду нормальных людей, – горько усмехнувшись, отчеканила Джини.

– Да как ты смеешь… – взвилась Галина.

Она вскочила, схватилась за металлическую раму кровати и нависла над лицом Джини, словно хищник над добычей.

– Галина, она еле живая. Оставь ее в покое! – предостерег Феликс.

Галина неохотно отпустила изголовье койки, но продолжала неотрывно смотреть на Джини.

– Ну ты и стерва! И как мой брат мог в тебя влюбиться? Я всегда считала его самым умным в семье.

– А ты тогда кто? Дура? Или просто эгоистка? – огрызнулась Джини.

Глаза Галины сузились, она угрожающе придвинулась к Джини, держа одну руку за спиной. Вдруг, словно передумав, она обернулась и кивнула Бюттнеру. Джини не упустила мимолетной улыбки, адресованной нацисту, и с отвращением отвернулась.

– Знаете что? Вам обоим стоит быть со мной полюбезнее. Меня защищает Бюттнер, и вам бы тоже не помешало заручиться его поддержкой. Он помогал нам все это время, но если вам не нужна такая помощь…

– Нет, Галина, конечно, нужна. Мне просто интересно, какова ее цена, – перебил Феликс.

Галина вскинула руки вверх и горько рассмеялась.

– Об этом я сама позабочусь, дорогой брат. Пойдем, Бюттнер, мы уходим.

Она развернулась и направилась к выходу. Бюттнер внимательно посмотрел на Джини и Феликса и затем прошептал Феликсу по-немецки:

– Ваша сестра такая темпераментная. Это впечатляет.

Он подмигнул им, чем вызвал у Джини полное недоумение. Быстро развернувшись, он вышел из комнаты и последовал за Галиной, шагая по длинному коридору. Стук его каблуков становился все тише. Как только его фигура скрылась из виду, Джини с ужасом посмотрела на Феликса.

– Это что сейчас было?..

– Негодяй… Я бы его убил. А потом еще раз – просто за то, что он нацист, – голос Феликса дрогнул, и он вдруг коротко рассмеялся.

– Не могу поверить, что нам только что подмигнул эсэсовец. Что он сказал напоследок? – с кривой улыбкой спросила Джини.

– Его впечатляет темперамент Галины. Я даже не знаю, как на это реагировать. Поблагодарить его за то, что он считает мою сестру такой интересной? Я имею в виду… эх… – Феликс опустил голову на подушку и прижался к Джини, ища утешения. – Дорогая, а ты не хочешь остаться со мной в лазарете, когда поправишься? – неожиданно спросил он.

– Как это? Все время тут быть?

– Все время не получится. На фабрику все равно придется ходить. Но вместо того чтобы спать в бараке с другими женщинами, ты могла бы приходить ко мне. Нам будет легче вместе.

– А разве можно? У нас не будет неприятностей?

– Никто не заметит. А Бюттнер… похоже, пока предпочитает закрывать глаза.

– Ты серьезно? Но ведь это слишком опасно.

– Я боюсь не меньше твоего. Просто… я не хочу быть без тебя.

Джини закрыла глаза. Ей опять вспомнились Галина и Бюттнер. Их отношения, какими бы они ни были, представляли гораздо большую опасность. Так что, возможно, Феликс был прав. Если слова, сказанные Эстер в бараке, были правдой и им и правда суждено умереть, то, по крайней мере, она хотела прожить это время рядом с ним.

Каждую ночь она просыпалась от собственного крика. Тело, охваченное дрожью, билось в конвульсиях, терзаемое ужасными кошмарами. Феликс гладил ее, шептал слова утешения, убаюкивал, пытаясь вернуть ее в объятья сна. Но боль, въевшаяся в кости и мышцы, пульсировала, словно назойливый сигнал к перекличке, пронзая до самого нутра. Он вновь и вновь молил ее уснуть, но сон не шел. Тревога росла, ведь она ни разу не встретила в лазарете Эстер. Конечно, наставница могла быстро поправиться и уже вернуться на фабрику, но это объяснение казалось Джини маловероятным. Она лежала в лазарете уже неделю – видимо, Феликс отметил в ее карте более серьезные увечья, чтобы дать ей больше времени на восстановление.

Как-то раз, когда Феликс был поглощен заботой о других пациентах, в палату Джини вошла Галина, неся в руках свою пайку хлеба.

– Уф. Бюттнер сказал мне, что ты выглядишь хуже, чем прежде. Я сперва не поверила, но теперь вижу, что он прав, – Галина сухо рассмеялась.

Джини с тревогой оглядела свое тело. Да, на коже проступали зловещие сине-черные пятна. Правда, Феликс, когда был с ней, ее внешний вид никак не комментировал.

– Живого места на тебе не осталось! Боже милостивый, твое лицо… Опухло, раздулось, а цвет… Просто ужас.

– Спасибо за комплимент, – проворчала Джини.

Галина, небрежно бросив хлеб Джини, наблюдала, как та с жадностью набросилась на кусок. Жуя, сквозь набитый рот, она пробормотала слова благодарности.

– Да не за что. Но оставим твой внешний вид. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь? Только честно, – в словах Галины мелькнуло что-то похожее на сочувствие. – Я своему брату не доверяю, слишком уж он носится с тобой. Так что решила справиться сама.

Джини невольно улыбнулась. Неужели Галина пытается быть милой?

– Понемногу становится легче. Но все еще больно… И спасибо за хлеб, я правда очень благодарна, – ответила Джини как можно более дружелюбно.

Она подумала о наставлении Феликса: однажды вечером, когда они лежали бок о бок на узкой больничной койке, он посоветовал Джини быть поласковее с Галиной. Она права, им надо поддерживать с ней хорошие отношения, чтобы Бюттнер продолжал благоволить им. Однажды этот нацист уже спас жизнь Джини, и Феликс верил, что он сделает это снова, если потребуется. Бюттнер рисковал многим, чтобы вырвать ее из лап смерти, и было бы непозволительной глупостью пренебрегать этой возможностью.

Хоть это было непросто, Джини постаралась выдавить из себя искреннюю улыбку. Галина в ответ только фыркнула.

– Ой, не надо меня обманывать. Ты прекрасно знаешь, что я здесь только из-за Феликса. На самом деле мне совершенно безразлично, что с тобой происходит.

– Как мило, – сухо отозвалась Джини.

– Так вот, я люблю своего брата. Мы всегда были близки, и он всю жизнь обо мне заботился. Но теперь, по какой-то непонятной мне причине, он любит тебя и попросил присмотреть за тобой. Вот я и присматриваю. Так что не думай, что это из любви к тебе. Все только ради моего брата. Понятно?

– Первого предложения было вполне достаточно. Необязательно было продолжать. Мне все предельно ясно, – ответила Джини, закатив глаза.

Теперь, по крайней мере, они честно обсудили взаимную неприязнь. Хотя Галина, похоже, не собиралась останавливаться. Она еще не высказала всего, что у нее накипело.

– Так вот, больше никаких глупостей! Как можно было опоздать на перекличку? Это же верх идиотизма!

– Погоди! Я тут ни при чем! Все из-за того тупого нациста! Он специально нас задержал. Не надо винить меня в том, что меня же и избили.

– Неважно. Просто будь осторожнее. Ты не видела Феликса, пока лежала без сознания. Он… На него смотреть было страшно! Чуть с ума не сошел. Я не хочу, чтобы он снова так страдал. Так что, прошу тебя, довольно глупостей.

– Ясно, – резко ответила Джини.

Галина, вздохнув, поднялась. Джини проводила ее взглядом и заметила Бюттнера, стоявшего в углу комнаты. Они склонили головы друг к другу и зашептались.

Вздохнув, Джини откинулась на подушку. Как же все это абсурдно. Чья любовь переживет эту войну – ее с Феликсом или Галины с Бюттнером? А может, не так уж важно, кто из них уцелеет, главное – что такая любовь существует? Ведь если нацист смог полюбить еврейку, значит, у мира еще есть надежда на спасение.

Джини больше не могла оставаться в лазарете, но, несмотря на это, Феликс продолжал заботиться о ее выздоровлении. Каждый вечер она тайком пробиралась в его комнату, где он бережно обрабатывал ее раны. Хотя на самом деле единственным лекарством, в котором она нуждалась, была его близость.

Это было опасно. Если бы в бараке обнаружили ее отсутствие при перекличке, последствия были бы непредсказуемы. Но любовь действительно оказалась сильнее страха.

Каждую ночь она проводила с Феликсом в лазарете, гадая, знает ли об этом Бюттнер. Он стал чаще попадаться ей на глаза, иногда даже появлялся на фабрике. Но если он и догадывался об их тайне, то не подавал виду. Чаще всего он даже не смотрел на Джини, но его молчаливое присутствие действовало успокаивающе. Порой, проходя мимо, он успевал украдкой ей подмигнуть.

Позже Феликс рассказал, как Бюттнер спас ее: нашел, доставил в лазарет и обеспечил чистой водой. Галина же напоминала об этом при каждой встрече, подчеркивая, что Джини обязана помнить, какому риску подверг себя Бюттнер, и жить так, чтобы его усилия не пропали даром.

Встав на ноги, Джини вернулась к своей работе. Тачки с дровами и трупами приходилось таскать все чаще. Тело еще ныло от побоев, любое движение отзывалось мучительной болью. Каждый раз, нагибаясь и поднимая что-нибудь с земли, она сжимала зубы, чтоб не застонать. Она отчаянно боролась с ужасными воспоминаниями о том чудовищном избиении, но боль не давала забыть об этом ни на мгновенье.

Больше всего на свете она ненавидела таскать трупы. Феликс пытался научить ее отстраняться, видеть в мертвеце лишь материю, напоминать себе, что это уже не человек, что душа уже давно покинула эту оболочку. Но Джини не могла. Она видела лица, и жуткие образы преследовали ее по ночам. Открытые глаза, распахнутые рты, в которые бесцеремонно забирались насекомые. Обезображенные кровью, изуродованные пытками – их едва можно было назвать человеческими телами. Феликс просил Джини не думать об их прошлой жизни, ведь теперь они лишь мертвая материя. Но она не могла отмахнуться от этих мыслей, продолжая нести груз жестокой реальности, усеянной бесчисленными бездыханными телами. Отвращение вызывали эти изувеченные конечности, эта безжизненная плоть, которую она с большим трудом загружала в свою тачку. Вместе с другими узниками Джини ездила по лагерю, собирая мертвецов и перевозя их в специальный барак. Найти их было не сложно: комендант, известный своей жестокостью, любил бесцельно палить во все стороны, повсюду оставляя за собой горы трупов. Каждый раз, заслышав стук копыт его коня, Джини старалась держаться подальше. Она понимала, что, проезжая по лагерю, он готовит им новую ношу. Но еще хуже было стоять на посту у виселицы. Загружая еще не остывшие тела в тачку под бдительным надзором охраны, Джини приходилось собирать всю волю в кулак, чтобы не выдать слабости и удержаться на ногах.

Когда ей выпадало доставлять стройматериалы к площадке, Джини чувствовала, как старые раны оживали, отзываясь новой, острой болью. Напряжение сковывало мышцы, кости ныли. Они продолжали возводить новые бараки, и Джини не понимала зачем. Каждый день из лагеря увозили нескончаемые партии заключенных, и ей казалось невероятным, что их место тут же занимают новые узники. Неужели в мире еще остались евреи? И все же лагерь продолжал расти.

Однажды вечером Джини захотелось поделиться своими мыслями с Галиной. В последнее время она так часто сталкивалась с ней в лазарете, что невольно стала думать, будто та тоже там ночует. Сама Джини, конечно, этого не видела, но стала замечать снующего туда-сюда Бюттнера. Неужели он теперь проводит ночные обходы?

– Скажи, ты знаешь, зачем мы строим все эти новые бараки?

– Вечно ты жалуешься, – отрезала Галина. – Радуйся, что у тебя вообще есть работа.

– Да, но я должна работать на фабрике, а не таскать стройматериалы. Я думала, Феликс просил тебя за этим проследить.

– Просил. Но я здесь не комендант, – проворчала Галина.

Джини бессильно опустила голову на руки. Неужели жизнь здесь никогда не станет легче?

Галина устало вздохнула и выпрямилась.

– Они постоянно улучшают лагерь, потому что сами не знают, когда это пригодится. Но детская площадка и полностью оборудованная кухня не означают, что мы ими воспользуемся.

– То есть новые бараки здесь только для вида?

– Не все. Но некоторые… вполне возможно. – Галина принялась задумчиво рассматривать свои ногти.

Джини сжала кулаки. Они изнуряют себя работой, чтобы лагерь выглядел красиво? Это абсурд. Раньше мысль о том, что хоть что-то из этого принесет пользу, помогала переносить труд. Теперь казалось, что все напрасно.

Мысли закрутились в бешеном вихре. Джини схватилась за волосы, сердце стучало. Что она здесь делает? Какой смысл во всем этом? Каждый день – новые мучения. Она чувствовала, как тонет в этом кошмаре.

– Юджиния, успокойся. Я тебе когда-нибудь рассказывала, как мы с Бюттнером познакомились?

Вопрос Галины вывел ее из тупого оцепенения. Галина не упускала возможности упомянуть о Бюттнере, но эту историю она еще не слышала. Джини помотала головой и внимательно посмотрела на Галину.

– Я тогда только попала в канцелярию. Многие офицеры уже знали, что я говорю по-немецки. И позволяли себе такие наглые высказывания, которые твоим неокрепшим ушам лучше не слышать. Но как только немцы выходили на улицу, я начинала осыпать их самыми изощренными немецкими проклятьями, ругала на чем свет стоит. Желала им всем провалиться в ад.

– О да, легко могу себе это представить, – усмехнулась Джини, и в глазах Галины вспыхнул озорной огонек.

– Так вот, однажды он вошел через черный ход. Я никогда раньше не видела, чтобы им пользовались, даже не подозревала, что он куда-то ведет. А у Бюттнера стол стоял как раз у этой двери. И он слышал каждое мое слово.

– Вот это да! Он очень разозлился?

– Не особо. Сказал, что у меня неплохо подвешен язык, ну я возьми и отпусти непристойную шутку про язык… Ну, ты понимаешь.

– Фу, хватит, – отмахнулась Джини.

Но Галина вдруг рассмеялась.

– А потом он переставил свой стол в большой зал, где сидели обычные сотрудники. Все были в шоке, даже его начальство, а Бюттнер, между прочим, был довольно высокопоставленным офицером. Но никто не посмел ему перечить. Теперь мы сидели совсем рядом и постепенно стали все больше общаться. Осмелев, мы уже не просто перекидывались парой слов, а начали вести друг с другом полноценные беседы. Не только о работе, но и о жизни. Он такой… умный. Вдумчивый. Добрый. И такой красивый…

– Ладно, я поняла, – пробурчала Джини.

Она подняла руки в защитном жесте, надеясь, что Галина прекратит рассыпаться в комплиментах в адрес Бюттнера.

Но Галина продолжала говорить и, к изумлению Джини, все это время улыбалась. Она никогда прежде не видела ее такой счастливой.

– Эта война – настоящая катастрофа, – произнесла Галина. – Но надежда есть всегда. Нельзя позволить Гитлеру одержать верх над нами. Подумай, ты ведь нашла Феликса в гетто. Значит, ты представляешь себе всю силу любви.

Она скрестила руки на груди, а Джини, словно зачарованная, робко кивнула. Она не до конца понимала смысла слов Галины, но пообещала себе поразмыслить об этом.

– Вы тут, похоже, почти подружились? Или мне лучше не мешать? Могу сделать вид, что ничего не было, – послышался веселый голос Феликса, который мгновеньем ранее просунул свою голову сквозь занавеску.

Джини заулыбалась. Прыжок – и он уже рядом с ней, аккуратно, чтобы не задеть ее раны, присел на койку. Он начал нежно массировать ей голову, и Джини принялась постанывать от удовольствия, вторя ритму его пальцев. Да, у него были руки настоящего пианиста.

– Ну что, братец, все пациенты еще живы? – поддразнила Галина.

– Более или менее. Но на сегодня прием окончен. Прости, Галина, хочу немного побыть наедине с женой, – с озорной улыбкой пояснил Феликс.

Галина поднялась без особого энтузиазма, но, уходя, бросила на них примирительный, понимающий взгляд. Джини с улыбкой повернулась к Феликсу. Он нежно коснулся ее губ поцелуем, и она крепко обняла его, полная благодарности за еще одну ночь, которую они проведут вместе.

– Феликс. Феликс! Ты здесь? – разорвал сонную тишину чей-то голос.

Джини, застонав, провела ладонью по животу мужа. Кровать была тесной, но им не нужно было много места, чтобы согреться в объятиях друг друга. Она снова закрыла глаза, прижавшись щекой к его плечу.

– Феликс, – пробормотала она. – Мне же нельзя тут быть.

– Знаю, милая. Я пойду посмотрю, что происходит.

– Может, мне спрятаться?

– Нет, кажется, это старший врач. Оставайся здесь. Ты так прекрасна по утрам, когда просыпаешься.

– Хм, хотела бы я себя и чувствовать так же.

Феликс нежно поцеловал ее в нос и осторожно высвободился из ее объятий. Он быстро оделся и исчез за перегородкой. Джини приподняла голову и прислушалась.

– Доктор, рад вас видеть. Нужно что-то подготовить?

– Нет. Сегодня без инъекций. Во всяком случае, пока. Но есть кое-что другое.

Долгая пауза посеяла в Джини сомнение: неужели они ушли? Но тут снова послышался приглушенный голос старшего врача:

– Прибыл новый транспорт. Слухи ходили давно, но теперь все подтвердилось. Я спросил у заведующего, когда ожидать следующую партию узников, и он сказал, что не скоро, потому что сначала – «большая отправка». Феликс, надо что-то делать. Использовать наш шанс.

– Наш шанс? Что вы предлагаете? Перелезть через электрическую ограду? – с горечью усмехнулся Феликс.

– Нет, мы проведем операцию, – твердо ответил доктор.

– Оперировать здоровых? Вы сошли с ума?

– Феликс, вы не поняли. Мы инсценируем операцию по удалению аппендицита у Джини и моей жены. Тогда они не попадут в этот транспорт.

– И вы думаете, они поверят?

– Да. С твоим знанием немецкого и моим опытом… у нас все получится. Мы просто обязаны, Феликс. Я не переживу, если потеряю жену.

– Я тоже, – тихо ответил Феликс.

Не в силах больше слушать, Джини с головой укрылась одеялом. Мысль о разлуке с Феликсом была невыносима – он был ее защитником. Па велел ей держаться Феликса, и она обязана слушаться.

Она села и, подтянув колени к груди, уткнулась в них лицом. Хотелось заплакать, но слезы не шли. Вместо этого она начала тихонько раскачиваться вперед-назад, пока знакомые руки не обняли ее, и тогда она, обессилев, позволила себе раствориться в этих объятиях. Так они и пролежали до утренней сирены и лишь тогда разошлись.

Лагерь превратился в ад. Эсэсовцы зверели с каждым днем. Комендант метался по лагерю и расстреливал всех подряд. Хлеба давали меньше, в бараках свирепствовали инфекции. Грузовики подъезжали часто, увозя людей в неизвестность. Джини больше не ночевала в бараке и не знала, какие слухи ползут по лагерю. Однажды она увидела, как женщину схватили и бросили в кузов. Муж в отчаянии бросился к ней, но его оттащили. Джини пронзила леденящая мысль: они оба обречены.

В тот же миг она подумала о Феликсе. Любая участь не страшна, пока они вместе. Она бы затащила его в этот грузовик, лишь бы быть рядом. Но за ней грузовик не придет – они не покинут Плашов. Феликс повторял это снова и снова, и она ему верила. По лагерю шептались о «поезде смерти», но Джини отказывалась это понимать, отгоняя от себя страшные мысли.

– Феликс, я так хочу есть, – прошептала она. – Неужели они хотят, чтобы мы умерли с голоду? В этом их план?

– Не думаю, любимая. Мы нужны им для работы. Мои золотые руки и твоя доброта слишком ценны, чтобы тратить их впустую.

Феликс озорно улыбнулся, наклонился и поцеловал ее.

– Может, и так, но я все еще безумно голодна, – повторила она.

– Я знаю. Я что-нибудь придумаю, вот увидишь.

Они смотрели друг другу в глаза, и Феликс едва ощутимо, кончиками пальцев, выводил беззвучную мелодию на ее бедре.

Джини не хотела идти на фабрику, но Феликс мягко вытолкнул ее за дверь, одарил еще одним поцелуем и вернулся в лазарет. Словно тень, она побрела на фабрику и, придя, бессильно опустилась на свой стул. Голод сковывал движения, но она старалась работать проворно, как и всегда с того ужасного дня.

С новой коллегой она почти не общалась. Да и зачем? Они работали молча, быстро, и так прошел день.

Во время перерыва Джини побежала обратно в лазарет. Она распахнула дверь в его комнатушку.

– Феликс… Что это у тебя? – глаза Джини расширились, а рот наполнился слюной.

– Вот, возьми.

– Это что, сон? – спросила Джини, опускаясь на койку.

Сияя, Феликс протянул ей буханку хлеба. Она благодарно приняла ее, и он церемонно поклонился, словно галантный официант, чем вызвал у нее приступ заливистого смеха.

– Где ты ее достал?

– Неважно.

– Важно, если у нас будут из-за этого неприятности. Феликс, я…

– Все в порядке. Я выменял хлеб на кольцо. Не волнуйся, любимая. Ешь.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными изумления и благодарности. Это кольцо – подарок отца, она знала, что оно значило для него. Но теперь у них была целая буханка! Большего счастья она себе и представить не могла.

Прощаться с Феликсом было всегда мучительно. Но сегодня ее желудок был полон, и на губах играла довольная улыбка. Она нежно поцеловала его и крепко сжала в ладонях его руки.

– Я люблю тебя.

– А я тебя еще сильнее.

– Это невозможно.

Она приподнялась на цыпочки, даря ему еще один поцелуй. С тихим вздохом обвила его шею руками, прижимаясь всем телом. Через пару мгновений он бережно оторвал ее от себя и легонько оттолкнул. Она обернулась, одарив его прощальной улыбкой через плечо. В следующую встречу она его ни за что не отпустит.

– Почему ты так долго? Разве не слышала сигнала сбора?

Джини обернулась. Галина. Должно быть, прибежала прямо из канцелярии. Рядом с ней, устало кивая, шла ее мать.

– Я как раз собиралась на фабрику. Нам опять на казнь?

– Похоже на то. Пойдем, мама, надо спешить.

Галина потянула ее сквозь толпу, подгоняемую охранниками и злобным лаем овчарок.

В воздухе повисло странное напряжение, на лицах узников застыл ужас непонимания. Что происходит?

– Это не к виселице дорога.

– Так и есть. Ничего не понимаю, – с тревогой отозвалась Галина.

Их нещадно гнали вперед, прочь от бараков и от Феликса, туда, где Джини никогда раньше не бывала. Она крепко сжала руку Галины.

– Вот и он.

Джини недоуменно уставилась на женщину, процедившую это, и обменялась молчаливым взглядом с Галиной.

– Кто? – нахмурилась Галина.

– Поезд смерти.

У Джини перехватило дыхание, и она в ужасе огляделась. Не может быть…

– Не бойтесь, девочки. Все будет хорошо, – попыталась успокоить их мать Галины.

Но вид зловещего поезда вызывал у Джини леденящий ужас. Она медлила, как и многие вокруг. Но отступать было некуда. Солдаты с дубинками подгоняли их, заставляя двигаться в очереди. Они ползли вместе со всеми вперед, пока один из охранников не выхватил мать Галины и не втолкнул ее в соседнюю колонну.

– Мама! Мама, нет! – надрывно закричала Галина.

– Галина, где ты? – донесся в ответ отчаянный крик матери.

Галина заголосила, по ее щекам полились слезы, но Джини потянула ее дальше. Вокруг царил такой хаос, что крики невестки тонули в общем шуме. Оглянувшись, Джини увидела в том же ряду, что и мать Галины, еще одну пожилую женщину и старого хромого мужчину. Неужели их сортировали по возрасту?

– Бюттнер! – кричала Галина.

Они уже почти добрались до поезда, а Галина все не унималась:

– Бюттнер!!!

Джини повернула голову и с облегчением выдохнула, завидев Бюттнера. Он стоял у вагона, куда загоняли людей, и, если кто-то медлил, легонько подталкивал их дубинкой, а кому-то даже помогал подняться, ухватив их под мышки.

Галина и Джини уже подошли совсем близко к поезду. Они пытались сопротивляться натиску толпы, но их неумолимо подталкивали вперед, пока они не оказались прямо перед Бюттнером.

– Бюттнер, куда мы едем? – спросила Галина.

Он избегал ее взгляда.

– В Аушвиц.

Джини пожала плечами. Аушвиц… что это значит? В который раз она пожалела, что Бюттнер не говорит по-польски.

– Пожалуйста, найди мою маму. Ищи ее, любовь моя. Найди ее, – умоляла Галина.

В ее голосе звучало такое отчаяние, какого Джини никогда раньше не слышала. Если уж Галина так боялась, то Джини опасалась худшего вдвойне.

Она подняла глаза на Бюттнера, но тот внезапно исчез. На его место подошел другой охранник и втолкнул ее в вагон. Следом за ней, напирая, шли другие стражники. Галина вцепилась в дверь вагона так, словно от этого зависела ее жизнь. Людей становилось все больше, но Галина не отходила. Одной рукой она прижимала к себе Джини, а другой держалась за дверной проем. Она высовывала голову наружу, не переставая звать Бюттнера.

Джини гадала, знают ли другие об их связи – точнее, об их «отношениях», как говорила Галина. Невестка явно не сдерживалась, забыв о мерах предосторожности.

– Бюттнер! Найди мою маму! Пожалуйста, найди мою маму! – голосила она.

Но сколько бы она ни звала, он так и не появился. В передних вагонах двери с оглушительным треском начали захлопываться, словно решая судьбу запертых в них людей. Надежда вернуть мать Феликса и Галины оставила Джини – их вагон тоже вот-вот запрут. Она закрыла глаза и положила голову на руку Галины. Хотя дверь вагона все еще была приоткрыта, духота стояла невыносимая, дышать было очень трудно – что же будет, когда ее закроют? Никогда еще она не чувствовала себя такой беспомощной.

Джини услышала, как в соседнем вагоне заскрипел замок, к ним же еще продолжали заталкивать людей.

– БЮТТНЕР! Бюттнер, пожалуйста… пожалуйста!

Крики Галины потонули в общем вопле ужаса. Сквозь полузакрытые глаза Джини видела, как медленно захлопывается их дверь.

Конец. Сейчас их запрут. В отчаянии Джини присоединилась к общему вою. Остались считаные мгновения до того, как двери сомкнутся.

Но в последний момент в вагон втиснули какую-то женщину.

– Мама! – закричала Галина, бросаясь к ней.

Она крепко обняла свою мать. Джини, ошеломленная, уставилась в проем дверей – там стоял Бюттнер, молча провожая взглядом закрывающиеся железные створки.

Полная темнота окутала их, и крики ужаса стали еще более неистовыми.

Есть было нечего. Не было воды. Не было даже крыши над головой. Стояла ужасная погода: почти непрекращающийся дождь лишь немного утолял жажду, но пробирал до костей. Осень надвигалась, и холод становился все злее. Джини прижалась к Галине и ее матери, пытаясь хоть немного согреться.

Сбылось то, чего она боялась больше всего. Ее разлучили с Феликсом, и теперь единственной связью с ним была его семья. Всю дорогу они держались рядом, даже Галина, все еще потрясенная тем, что едва не потеряла мать. Бюттнер позаботился о том, чтобы их отправили в поезде смерти вместе.

– Мы умрем? – неуверенно спросила Джини.

– Непременно. Не задавай глупых вопросов, – отрезала мать Галины.

Джини вздрогнула, а Галина, казалось, даже испытала облегчение от этой прямоты.

– Мама, мы не умрем. Бюттнер сказал, охранникам невыгодно, чтобы мы погибли. Нет пленных – нет работы. Их отправят на фронт. Выкарабкаемся.

Мать лишь пожала плечами:

– Гитлер безумен, но он знает, что делает. В конце концов мы все умрем.

Внезапно поезд затормозил. Двери распахнулись, и раздались грубые приказы:

– Живо, вылезайте!

Было темно и дождливо. Эсэсовцы выталкивали людей из вагонов, разделяя на две группы. Джини опустила глаза, но тут в свете фар увидела жуткую картину: на земле лежали тела погибших в поезде. Псы, словно дикие звери, рвали их на части, выгрызая куски плоти. Ближайшая к ней собака терзала маленькое тело, которое было вдвое меньше самой Джини. От оскаленных зубов и злобного рычания у Джини перехватило дыхание.

Подняв голову, Джини заметила высокие дымовые трубы.

– Так, значит, это правда? Здесь сжигают людей?

Она обернулась на голос Галины и уставилась на нее немым взглядом. Как она могла сказать такое? Но в воздухе действительно стоял тошнотворный запах гари, и Джини пришлось сплюнуть.

– Не смотрите туда. Глядите под ноги, чтобы не споткнуться, – приказала мать Галины.

Обе послушно опустили головы, и Джини, не отрываясь, принялась рассматривать свои ботинки, напоминавшие ей о любимом Па.

Под дождем колонна медленно двигалась вперед, проходя через березовую рощу. Деревья были прекрасны, они напомнили Джини о зимних каникулах в горах: через несколько месяцев вместо этой грязи здесь будет лежать пушистый белый снег. Вскоре их втиснули в крошечную комнату, полом которой служила утрамбованная земля. Они просидели на корточках несколько часов, прижавшись друг к другу спинами. Всю ночь они ждали. Ходили слухи, что здесь убивают газом, но никто не хотел в это верить. Мать Галины твердила, чтобы они не думали об этом. Было холодно, но с наступлением ночи множество тел, прижатых друг к другу, согрело помещение.

Наконец двери распахнулись, и внутрь хлынул яркий солнечный свет. Узников вывели и принялись сортировать.

– Направо. Направо. Налево.

Мгновение – и настала их очередь. Джини крепко прижалась к Галине. Нельзя допустить, чтобы их разлучили.

– Налево. Налево. Направо.

Охранники грубо втолкнули их в какое-то здание. Джини глубоко вздохнула, радуясь, что они наконец-то укрылись от холода.

– Где мама? – вздрогнув, Галина огляделась по сторонам.

– Что?

– Мама! Разве она не держалась за тебя? – закричала Галина.

Джини обернулась, но матери нигде не было. Она еще крепче сжала руку Галины.

– Я не знаю. Все произошло так быстро. Где она?

– Пойду поищу ее, – решительно заявила Галина и, высвободившись, шагнула к двери.

– Нет, Галина! Стой!

Она замерла на пороге, наблюдая, как Галина направилась прямо к надзирателю и заговорила с ним на немецком.

– Нет… нет… нет… что она делает? – пробормотала Джини.

Надзиратель что-то ответил и отвернулся. Галина на мгновение остановилась, оглядываясь по сторонам. Джини поманила ее к себе, но та лишь улыбнулась и покачала головой. Обогнув угол здания, она скрылась из виду.

– Нет, Галина! Не оставляй меня одну. Пожалуйста… пожалуйста, не надо, – умоляла Джини, вытягивая шею, чтобы разглядеть Галину среди нарастающей толпы. Люди прибывали, но Джини неподвижно стояла у входной двери. Секунды сменялись минутами. Когда, казалось, прошла целая вечность, Джини тихо заплакала. Но в этот самый момент она увидела Галину, которая бежала, волоча за собой маму.

– Как ты… – начала было Джини и потянула обеих в сторону от входа. Галина поцеловала мать и, положив руку ей на плечо, облегченно вздохнула.

– Я сказала надзирателю, что мама – отличный секретарь и ее случайно отсортировали не в тот ряд. Он велел сообщить организатору переклички ее номер, но я не так глупа, как он думает. Это же Аушвиц-Биркенау. Все знают, что тут происходит, – пояснила Галина.

– Хорошо, и что дальше? Куда ты ушла? – спросила Джини, смахивая слезы.

– Я не могла ждать, поэтому просто побежала в другое здание и забрала ее.

– И никто тебя не остановил?

Галина покачала головой, и Джини почувствовала, как ее плечи наконец расслабляются.

– Я так рада. Как хорошо, что мы…

– БЫСТРЕЕ, ЕВРЕЙСКИЕ УБЛЮДКИ! – вдруг раздался резкий крик.

Джини крепко прижималась к Галине и ее матери, пока их проталкивали сквозь двери очередного помещения. Пройдя через него, они снова оказались на улице. Перед ними высилось огромное здание, к нему уже выстроилась длинная очередь.

– Джини, не вздумай говорить, что ты моя невестка. Ты моя дочь и носишь мою фамилию. Так у нас будет больше шансов остаться вместе, – твердо произнесла мать Галины.

Джини и Галина вопросительно переглянулись, но мать лишь утвердительно кивнула. Продвигаясь вперед, они заметили под окном груду маленьких башмачков и чемоданов. Что это могло значить?

– Давай, шевелись, шевелись.

– Ползете медленнее, чем моя бабушка. А она уже давно в земле.

Джини уставилась на мужчин, стоявших поодаль, в руках у них были дубинки, похожие на те, что носили охранники в лагере.

– Они что, тоже евреи? – изумленно спросила Джини.

– Да, но только по имени. Их предки перевернулись бы в могилах, – прошипела мать Галины.

– Мама, не будь несправедливой. Это их способ выжить. Наверняка они стали жестокими из-за своей работы.

– Я сама стану жестокой, если они и дальше будут так себя вести и посмеют грубо обойтись с кем-то из этих девушек.

Их отвели в другую комнату, где приказали раздеться. Джини робко сняла с себя одежду и судорожно вцепилась в свои ботинки, пытаясь хоть как-то скрыть свою наготу. Ей было стыдно, и она вздрагивала каждый раз, когда чье-то обнаженное тело случайно касалось ее.

Она так отчаянно пыталась защитить свою неприкосновенность и удержать ботинки, что потеряла из виду Галину и ее мать. Толпа продолжала двигаться вперед, и они просто исчезли. В панике Джини обернулась. Приподнявшись на цыпочки, она попыталась найти их, глядя поверх голов других заключенных, но все было тщетно.

Они снова исчезли. Она не знала, куда идти и что делать. В конце концов она оказалась в комнате с несколькими небольшими печами, в которые мужчины забрасывали уголь. Обнаженная, Джини исступленно искала, где можно спрятаться, но бежать было некуда. Оставалось только делать то, что велели.

Некоторые женщины сели на холодный пол, другие прижались друг к другу. Страх перед тем, что ждет ее впереди, вытеснил чувство стыда за отсутствие одежды. За спинами притихшей группы женщин Джини заметила какую-то красотку, сидевшую на скамейке совершенно обнаженной и беспечно болтавшую с мужчинами в одежде заключенных.

Джини протиснулась сквозь толпу и облегченно вздохнула.

– Галина, – прошептала она и быстро пробралась через толпу других женщин к своей невестке, рядом с которой сидела мать. Джини была поражена тем, как непринужденно Галина общалась с этими мужчинами.

– Ты… забыла, что совсем голая? – прошептала Джини, оглядываясь.

Невестка с лукавой улыбкой посмотрела на нее:

– Представь, что на мне вечернее платье.

Она элегантно скрестила ноги и вздернула подбородок, как если бы в честь нее произносили тост. Мужчины сально рассмеялись.

Мама Галины нахмурилась.

– Ух, я бы этим мерзавцам… – прошипела она.

Галина откинулась назад, делая вид, что затягивается сигаретой, а Джини, съежившись, снова прикрыла грудь руками. Ее взгляд, прикованный к Галине, выдавал смятение. И все же самоотверженное бесстрашие ее невестки завораживало, против воли вызывая восхищение.

Когда их наконец вывели из здания, Джини облегченно вздохнула. Их снова выстроили в очередь, и на этот раз Джини крепко прижалась к матери Галины. Впереди, у входа, послышалось странное дребезжание, и она попыталась разглядеть происходящее. Движение было мучительно медленным, очередь разделилась надвое. Когда Джини смогла увидеть, что творится впереди, ее охватил ужас. Им брили головы.

– Галина, так нельзя! – в исступлении вскрикнула она.

– Не волнуйся, Юджиния. Вдруг лысина тебе даже пойдет.

– Это точно. Никогда не знаешь… – добавила мама Галины.

Джини, подавив протест, молча последовала за Галиной. И вот, трепеща всем телом от страха, она оказалась перед мужчиной. Не удостоив ее взглядом, он молча приступил к работе. Холодная дрожь пробежала по позвоночнику, когда ее волосы упали на землю. И тут мужчина остановился.

– Руки вверх.

Крепко держа свои ботинки, она вытянула руки над головой и наблюдала, как ее бреют со всех сторон. Оглушенная, она разглядывала свое незнакомое, исцарапанное станком тело, ощущая, как теперь его начинают покрывать какой-то странно пахнущей субстанцией.

– Для уничтожения вшей.

– Простите? Но у меня нет…

– Еще будут.

Джини поморщилась, но безропотно позволила обрызгать себя сверху донизу дезинфицирующей жидкостью.

Когда процедура была завершена и ее оттолкнули в сторону, она судорожно ощупала свою голову. Волосы заканчивались чуть выше ушей, и Джини тихо произнесла благодарственную молитву.

Держа ботинки под мышкой, она вошла в соседнюю комнату, где ее усадили на стул. Джини сердито взглянула на только что толкнувшего ее человека, но тут же сообразила, что это не еврейский заключенный из обслуги, а эсэсовец.

Она нервно сглотнула, и ее взгляд упал на чью-то ладонь, крепко схватившую ее за плечо. К внутренней стороне руки прижали какое-то странное устройство, и она невольно вскрикнула. Попытавшись освободиться от него другой рукой, она заметила, как надзиратель сделал шаг в ее сторону. Этого было достаточно, чтобы затихнуть.

Когда татуировщик закончил, надзиратель схватил ее за плечо и грубо стащил со стула. Она пошатнулась, но удержалась на ногах. Посмотрев на руку, Джини увидела вытатуированный на коже код: А26460.

– Галина, они…

– Я знаю. Какой у тебя номер? – невестка резко схватила ее за плечо.

Джини тихо застонала. Галина, казалось, с трудом сдерживала смех.

– Смотри, у меня А26462. Мы почти соседи.

Галина положила руку ей на спину и слегка подтолкнула вперед. Джини предстала перед надзирательницей, статной блондинкой в эсэсовской форме.

– Сколько тебе лет? – отчеканила на немецком надзирательница, обнажив зубы.

Джини вцепилась в свои ботинки. Видимо, женщина хотела над ней поиздеваться.

– Сколько тебе лет, девочка? – переспросила переводчица, стоявшая рядом. Джини одарила ее взглядом, полным благодарности.

– Девятнадцать, – тихо ответила она.

Надзирательница посмотрела на нее долгим взглядом, удивленно улыбнулась и что-то быстро нацарапала в своем блокноте. Переводчица подняла на нее глаза.

– Можешь идти дальше.

Джини глубоко вздохнула и продолжила свой путь. Она была единственной, у кого в руках была поклажа. У остальных не осталось ничего, кроме собственного измученного тела. У них отобрали все до последней нитки, последней ленточки для волос. Как же она была благодарна светловолосой надзирательнице за то, что та сжалилась и позволила ей оставить ботинки Па. Краем глаза, оглянувшись через плечо, она увидела, как следующая женщина заняла свое место перед ее столом.

Снова потеряв Галину и ее мать из виду, Джини почувствовала, как теряет и себя. Они вошли в комнату поменьше. Нерешительно подняв глаза, она увидела трубы на потолке. В тот же миг наступила тишина, которую разорвал лишь один, полный ужаса, голос:

– Вот оно. Сейчас начнется. Значит, это правда. Господи, помоги нам!

Джини уставилась на рыдающую соседку. Через мгновение заплакали и другие, и отчаяние охватило Джини. Она была так поглощена поисками Галины, что все остальное отошло на второй план. Но теперь панические крики и причитания других заразили ее.

– Галина! Где ты? – кричала Джини, пытаясь пересилить общий вой.

Она застряла между двумя женщинами и не могла пошевелиться. Вокруг становилось все теснее и теснее, а потом дверь с лязгом захлопнулась. Свет замерцал, и крики стали еще громче. Джини закрыла глаза, пытаясь отгородиться от всепоглощающего ужаса.

Почувствовав на плече что-то мокрое, она вздрогнула и подняла голову.

– Это вода!

– Вода?

– Вода! Да, вода!

Повсюду слышался только этот возглас, и Джини вытянула руки, подставляя лицо и тело под прохладные струи, хлынувшие на них. Она вычистила грязь из-под ногтей и провела пальцами по своим коротким волосам. Жадно ловя ртом живительный поток влаги, она ощущала истинное наслаждение. Но долгожданное очищение было недолгим, и Джини еще не успела насытиться, как их снова погнали вперед.

– Быстрее! Быстрее!

Они выбежали на улицу и приблизились к длинному столу. Женщины из обслуги протягивали им одежду. Глаза Джини расширились от ужаса, когда она развернула свой сверток. Крик застрял в горле, но она постаралась сдержать его. Нижнее белье было залито кровью.

– Быстро, жидовские ублюдки! – скомандовал чей-то голос.

Джини замерла на мгновенье, решив, что ей стоит вернуться, но ее группа уже неслась вперед, сквозь строй ухмыляющихся мужчин. Они нагло глазели на бегущих узниц, тыкали пальцами и сыпали непристойностями им вслед.

Низко склонив голову, Джини пробежала мимо четырех кирпичных зданий. Войдя в барак, она растерянно огляделась. Галины и ее матери нигде не было. Она все-таки их потеряла.

Осмотрев помещение, она поняла, что кроватей в бараке почти нет. Где же все будут спать? Пока остальные торопливо одевались, Джини взглянула на свой сверток с одеждой. Снова взяв в руки нижнее белье, она нахмурилась. Это она точно не наденет. Никогда.

Несколько дней Джини тщетно пыталась раздобыть чистое белье. В отчаянии она в который раз жаловалась Галине сквозь узкие щели в уборной – единственном месте, где они могли обменяться хоть парой слов, не опасаясь зорких глаз охранников.

– Оставь ты меня в покое со своим бельем, – проворчала Галина. – Откуда там вообще могла взяться кровь? Не знаю никого, у кого бы до сих пор шли месячные.

– Неважно, все равно это отвратительно.

– Просто надень его. Не капризничай.

– Да я не…

– Я серьезно говорю. На работе ты будешь рада, что у тебя есть хоть какое-то белье, – добавила Галина.

Джини вздохнула и опустила голову. Тяжелый смрад из дыры ударил в нос, и она поежилась. Возможно, Галина и права.

– Ну, как твой барак? – попыталась она сменить тему.

– Не лучше, чем твой, поверь мне. Тридцать шесть коек, и в каждой жмутся по пять, по шесть человек. Полный абсурд.

– У нас есть двуспальная кровать. На ней спит пятнадцать. А я оказалась на нарах, – пояснила Джини.

– Что ж, думаю, так даже лучше. Ну, надеюсь, завтра увидимся.

– Да, я тоже на это надеюсь.

Джини поднялась и натянула брюки. Уже почти выйдя из уборной, она заметила, что за щелью снова показался глаз Галины.

– Послушай, я знаю, что ты ненавидишь свою работу, но не дай им перевести тебя в комендатуру.

– Думаешь, у меня есть выбор? – прошипела Джини.

Галина задумчиво посмотрела на нее.

– Наверное, нет. А может, и есть. Просто делай свою работу хорошо, и тебя не тронут. В комендатуре хранятся досье на заключенных, и когда немцы решают, что работники канцелярии знают слишком много, их убивают и ставят на их место новых.

– То-то я смотрю, ты не рвешься там работать. Хотя тебе с твоим обаянием это бы подошло. Вполне могла бы убедить их тебя не убивать.

– Чего-чего, а обаяния у меня и впрямь хватает, – Галина хитро подмигнула.

– Я просто хотела сказать… – начала было Джини, но Галина перебила:

– Да, и еще кое-что. Держись подальше от десятого блока.

– Того, что с электрическим забором?

– Именно. Там проводят медицинские эксперименты над людьми. Попадешь туда – уже не выйдешь. Даже не подходи к нему, ясно?

– Ясно, – пробормотала Джини.

Она часто видела, как заключенные входили туда, но никто никогда не возвращался. Чувство было гнетущим, и Джини пыталась вообразить, что бы сказал Феликс, будь он рядом. Возможно, посоветовал бы представить, что там располагается лагерный цирк, в котором нацисты тайком устраивают свои представления. Голос Феликса, зазвучавший у нее в голове, заставил Джини улыбнуться. Но ее тут же снова накрыла волна отчаяния. Услышит ли она когда-нибудь его голос вновь? Джини поспешно сменила тему:

– Как твоя мама?

– Она… в порядке. Я пристроила ее в бараки, чистить сортиры. Не сахар, конечно, но все же лучше, чем твоя работа.

– Да уж, большое спасибо.

– Так что поаккуратнее там, постарайтесь обойтись без фонтанов. Убирать за вами придется маме.

– Тогда скажи девочкам в Канаде[4], чтобы они перестали подсовывать нам тухлятину! – прошипела Джини в ответ.

– Тссс, тише ты. Пойдем уже. Другим тоже хочется перекинуться парой слов, – одернула ее Галина.

С тяжелым сердцем Джини вышла из сортира. На прощание она махнула Галине рукой и двинулась к своему бараку.

Времени на посещение туалета почти не оставалось, но, когда оно появлялось, заключенные старались использовать его с максимальной пользой. Для Джини это был чуть ли не единственный шанс поговорить с Галиной наедине. Когда она добралась до своего барака, остальные уже были готовы к отправке на работу. Дорога предстояла долгая, и, проезжая мимо Канады, она с завистью поглядывала на девушек, работающих там. Они занимались сортировкой одежды и вещей, отнятых у прибывших, но также, что было куда важнее для узников лагеря, они торговали едой, украдкой выменивая ее на что придется. Джини как-то попыталась выторговать себе нижнее белье, но девушки лишь недоуменно переглянулись, а затем рассмеялись ей в лицо.

За лагерем начинался пологий склон. Единственной отрадой по пути на работу был небольшой оркестр, который стоял на выходе у ворот и исполнял дивную музыку. Джини каждый раз так хотелось верить, что эти прекрасные звуки будут слышны всю дорогу до завода.

Охранники, сопровождавшие колонну, скорее всего, уже давно приметили ее лыжные ботинки, потому что передвигалась она крайне медленно – несколько километров пути давались мучительно тяжело, и Джини даже думать не хотелось о том, каких усилий эта дорога будет стоить ей зимой. Она неистово молилась, чтобы ей не пришлось этого испытать. Проходя мимо огромной фабрики «Буна», расположенной за лагерем Моновиц[5], она невольно засмотрелась на ее мощные дымовые трубы. По крайней мере, из них не несло таким удушающим смрадом, как из печей в лагере. Большинство заключенных работали там, но ее путь лежал к находящейся за заводом погрузочной станции.

– Готова к новому дню?

– Всегда готова. Обожаю резину, – проворчала Джини себе под нос, принимая из рук мужчины очередной груз.

Она тяжело развернулась и побрела за остальными к фабрике. Задыхаясь от непосильной ноши, она выгрузила каучук в большой контейнер.

Рабочие кивнули ей в знак приветствия, и она, спотыкаясь, поплелась обратно. И так – целый день. Она таскала синтетический каучук, а иногда и крупные запчасти для оборудования с поезда и прямо на завод. И с каждым разом она проклинала все виды резины, хотя к вечеру все ее тело – и руки, и ноги – чувствовало себя одинаково изможденным, независимо от того, какую именно резину она разгружала.

– Так, погоди-ка. Для девочки этот груз тяжеловат. Пусть мужчины этим займутся, – отогнал ее бригадир.

Джини послушно кивнула и отошла в сторону. Заключенные, идущие следом за ней, с трудом спустили вниз огромную трубу. Вернувшись к вагону, она невольно остановилась, пораженная размерами очередного ящика.

– Да, здоровенная штука. Ну-ка, девочка, помоги нам, – бригадир подозвал к ящику еще одну девушку, ровесницу Джини.

Вместе им с трудом удалось спустить тяжеленную ношу с платформы, и, спотыкаясь, они принялись волочить ее до фабрики.

– Ты давно здесь? – спросила девушка с таким искренним участием в голосе, словно это ее действительно волновало.

Ворча и постанывая, Джини поверх ящика взглянула на лицо своей помощницы. Девушка была симпатичной, с темными, густыми бровями, контрастирующими со светлыми, небесно-голубыми глазами. У нее были на удивление широкие плечи, и, даже не видя ее ног, Джини почему-то была уверена, что они очень сильные. Она невольно оглядела свое маленькое, измученное тело и поморщилась.

– Обязательно… разговаривать… когда несешь… такую тяжесть? – едва выдохнула Джини.

– Да, так немного веселее. А что?

– Да так… ничего.

– Похоже, ты совсем запыхалась.

– И… не говори…

Джини перехватила ящик и снова посмотрела на девушку. Та ей приветливо улыбнулась.

– Меня зовут Регина. А тебя?

Опешив, Джини уставилась на девушку, которую звали так же, как и ее мать.

Мысли о семье пронзили Джини. Как они там? На фабрике? Если бы она могла хоть как-то дать им знать, что жива… если бы могла увидеть, как подросли Юрек и Халинка. Ком подкатил к горлу, и Джини печально качнула головой.

– Меня зовут Юджиния, – пробормотала она.

Глядя себе под ноги, они миновали ворота и направились к площадке разгрузки. Под настороженное перешептывание они осторожно уложили груз на землю. Джини резко, не задерживаясь, развернулась на месте, намереваясь идти обратно.

– Эй, погоди! Я гляжу, ты и быстро ходить умеешь?

Озадаченная, Джини остановилась и внимательно посмотрела на Регину. На ее лице по-прежнему сияла улыбка, и Джини, немного поколебавшись, двинулась дальше чуть медленнее.

– Знаешь, я не очень люблю работать с кем-то в паре, – глухо ответила она. – В прошлый раз все вышло довольно скверно.

– Пустяки. Бывает. Но все-таки давай держаться вместе?

– Что? Нет, я…

– Не волнуйся, Юджиния. Вот увидишь, я отличная напарница. Я в Кракове много каталась на лыжах, так что выносливости хватит.

– Ты из Кракова и каталась на лыжах? Я тоже, – теперь в голосе Джини сквозил искренний интерес.

Регина похлопала ее по спине и рассмеялась.

– Ну дела! И где ты каталась?

Дорогу обратно они шли, разговаривая, и лишь у станции замолчали, принимая очередной груз. Джини вдруг заметила, что улыбается впервые с тех пор, как рассталась с Феликсом.

Вечером Джини вернулась в барак. Перед этим ей, как обычно, пришлось стать свидетелем очередной казни. Но к этому она привыкла еще в Плашове: научилась смотреть, но ничего не видеть.

Она жадно набросилась на свой скудный хлебный паек, не обращая внимания на сочувственные взгляды соседок. Возможно, им было легче – они выглядели менее изможденными. Некоторые девушки, так называемые «приближенные», получали лучшие работы не за заслуги, а за красоту, знание немецкого или готовность флиртовать. Именно такие находились в фаворе, получая особые условия и привилегии. Джини знала, что рано или поздно Галина станет одной из них – это был лишь вопрос времени.

– Слышали о симпатичной девушке из соседнего барака? – спросила одна из женщин.

– Нет, а что? Вроде ее не было среди казненных сегодня, – ответила соседка с койки прямо над Джини.

– Говорят, ее в канцелярию перевели.

Женщины ахнули, а Джини покачала головой.

– Это было очевидно, – пробубнила Джини.

Доев свою корочку хлеба быстрее, чем хотелось бы, она перебралась на койку и закрыла глаза.

– Бедняжка. Долго она не протянет, правда?

– Такая хорошенькая… может, оставят подольше. Говорят, она плакала, когда ее туда вели.

– Все лучше, чем в десятый блок. Там бы ее ждала верная смерть.

– Не все ли равно. Рано или поздно мы все там окажемся.

Джини зажала уши. Остальные еще не ложились, разгуливая по бараку, а ей хотелось хоть ненадолго сомкнуть глаза, пока другие не начали укладываться и перешептываться прямо на нарах. Тщетно: как и советовала Галина, ложиться раньше всех не помогало – шум не утихал.

В бараках всегда царил гул. От койки к койке перекатывались обрывки разговоров и тихий шепот сплетен. Похоже, и этой ночью опять не удастся как следует выспаться.

Как оказалось, барак Джини располагался не очень далеко от барака Регины. После утренней переклички они встретились в общей колонне и вместе отправились до железнодорожной платформы. Теперь, по крайней мере, у них было достаточно времени, чтобы поговорить.

– Тот парень вчера. Симпатичный! – заметила Регина, многозначительно подмигнув. – Мне кажется, он положил на тебя глаз.

– Что? Ты про кого?

– Ну, тот, который совершенно случайно всегда оказывается рядом, когда ты подходишь за грузом.

– Регина, он же там работает.

– Да, но мой груз он никогда не подхватывает. Слишком занят твоим.

Джини на мгновение задумалась. Если бы Галина заметила такое, устроила бы целое представление.

– Знаешь, меня это не волнует. Я замужем.

– Ты?! Погоди-ка, а сколько тебе лет? Я думала, тебе лет двенадцать.

– Очень смешно. Нет, я уже взрослая. Мы с Феликсом поженились еще в гетто.

– А он… – Регина осеклась, встретив пронзительный взгляд Джини.

– Нет, он жив. Нас увезли, а он остался в Плашове, работает в лазарете. Еще он музыкант, и нацисты его очень ценят. С ним все хорошо. Просто нас разлучили, но это временно. Уверена, что мы скоро будем вместе. К тому же он…

– Все в порядке, Юджиния. Конечно, ты права. С ним определенно все в порядке.

Джини посмотрела на Регину и беспомощно улыбнулась.

– В любом случае теперь я знаю, что отвечать, если кто-нибудь спросит. Прикрою тебя, не волнуйся, – бодро заявила Регина.

Джини вскинула брови и шагнула за ней в очередь, выстроившуюся перед последним товарным вагоном.

– Изрядно его загрузили, – вздохнула Регина.

– О да, повеселимся от души.

– Да ладно тебе. Хотя, знаешь? Ты права, это правильный, совсем взрослый настрой. Может, тебе стоит почаще говорить о своем муже? – Регина подхватила доставшуюся ей коробку.

Джини рассмеялась. Парень, который нагружал ее рулонами резины, удивленно взглянул на нее. Шагая к фабрике, она старалась не думать о семье и Феликсе – боль от разлуки была слишком острой. Но нужно было жить дальше.

Жизнь не остановилась. Теперь она была замужней женщиной, и это меняло многое. Конечно, она скучала по играм с Юреком и Халинкой, но вернуть детство было невозможно. Воспоминания оставались с ней – яркие, теплые – и придавали ей силы. В разгар рабочего дня Джини вдруг вспомнила, как каталась на коньках с отцом, смеялась над его пируэтами и училась новым движениям. Воспоминание было настолько ярким, словно лед катка по-прежнему искрился под ногами.

Когда рабочая смена закончилась, Джини мило улыбнулась парню на платформе. Она уже взяла Регину под руку, собираясь уходить, как вдруг услышала чей-то громкий кашель. Несколько рабочих прикуривали сигареты и махали им вслед.

– Если хотите, можете задержаться еще немного, – сказал один из них.

– Но станция ведь закрывается, – возразила Регина.

– Знаю, но лучше останьтесь.

Что-то в его тоне заставило Регину и Джини насторожиться. Неужели он задумал какую-то подлость? Обычно он был добр к ним. Джини оглядела мужчин и, не увидев в их взглядах ничего, кроме благожелательности, присела на ближайший ящик, притянув к себе Регину.

– Хорошо, немного посидим, – согласилась она.

– Вот и ладно. Вообще, у нас здесь довольно интересная компания.

– Поверим на слово, – ответила Джини.

Регина украдкой улыбнулась.

Они подождали, пока солнце начнет садиться, и теперь им стало не по себе. Возвращение после комендантского часа или переклички грозило серьезными неприятностями.

– Было очень приятно, но нам пора, – тихо объявила Джини, кивнув Регине.

Они поднялись, готовые уйти, но тут услышали резкий мужской голос, заставивший их отступить назад:

– Сегодня будет отбор.

Испугавшись, Джини посмотрела на Регину, затем обернулась на говорящего:

– Что? Откуда ты знаешь?

– Только что сообщили. Там опасно, вам лучше остаться здесь. Никто не заметит, а если спросят, скажем, что было много работы.

– Как скажете…

Джини нервно потерла руки. Она не знала, что за отбор сегодня будет, но по тону мужчины поняла, что все было очень серьезно. В этот момент она была благодарна за эту свою работу.

Она внимательно разглядывала мужчину, пытаясь понять, что побудило его быть таким любезным. Он продолжал играть в карты с остальными, время от времени закуривая очередную сигарету. Вдруг их взгляды встретились.

– Спасибо, – прошептала она.

Он слегка кивнул, выпустив облако дыма. Джини крепче сжала руку Регины и вздохнула. Они наблюдали за игрой, пока мужчина не подал знак, что им можно идти. По дороге в лагерь они шли, не оглядываясь, пока станция не скрылась из виду.

– Забавный парень. Должно быть, у него есть причина нас защищать. Так ведь, Юджиния?

– Не знаю. Может быть, еще остались хорошие люди. Он как иголка в стоге сена, – предположила Джини.

– Скорее, соломинка в стоге иголок. Но да, он удивительно мил.

Они переглянулись и рассмеялись.

Дни в лагере Аушвиц сплелись в серую, однообразную ленту. Каждое утро охранники будили узников сигналом, после которого все должны были немедленно выстроиться у бараков. Тех, кто опаздывал или не являлся, ждало избиение или смерть.

К счастью, Джини спала чутким сном, а старшая по блоку всегда следила, чтобы все были на ногах вовремя. После переклички заключенные отправлялись на работу под звуки оркестра, который каждое утро играл у ворот лагеря бравурные марши. Обычно Джини терпеть не могла такую музыку, но теперь это музыкальное сопровождение было для нее самой желанной частью всего дня.

В эти моменты она закрывала глаза и представляла Феликса. Его руки, словно бабочки, порхали над клавишами, вызывая восхищение даже у нацистов.

Как сильно ей хотелось быть рядом с ним… Но это была лишь несбыточная мечта. Лагерь окружал забор, опутанный колючей проволокой под напряжением, а дорогу на товарную станцию патрулировали бдительные эсэсовцы. Переклички проводились постоянно, и любое опоздание каралось смертью.

В бараки они возвращались поздно вечером. Поскольку заключенных в течение дня не кормили, к закату всех мучил ужасный голод. Устроившись в своих углах, они делили на троих буханку хлеба, запивая его отвратительной бурдой, которая по вкусу скорее напоминала воду, смешанную с землей.

Джини все больше ненавидела «приближенных». Эти привилегированные особы всегда умудрялись получить добавку супа, а потом торговались за него с другими заключенными. Джини терпеть не могла это варево, предпочитая выпрашивать чуть большую порцию хлеба, но удача ей редко улыбалась. Хлеб был на вес золота. Поэтому она довольствовалась своей жалкой третью буханки и глотком помоев, а потом как можно скорее забивалась в постель. Она старалась не замечать разговоров, закрывала глаза и просыпалась навстречу новому дню, к которому так и не могла привыкнуть.

Их постоянно пересчитывали, кричали на них. Перед сном Джини без конца шептала одну и ту же молитву: «Не дай мне проснуться». Но ее мольбы оставались неуслышанными. Лагерь был устроен так, чтобы человек умирал медленно – не сразу, а день за днем. Доходило до абсурда: некоторых заключенных, например, заставляли целыми днями просто стоять строем перед бараками. С каждым днем молитвы Джини становились все отчаяннее.

Однажды их в третий раз за вечер вызвали на перекличку, но на этот раз она проходила под звуки музыки. Галина и ее мама жили всего в пяти бараках от Джини. Встретившись, они вместе побежали к месту сбора.

– Что происходит? Что-то не так, – прошептала Джини.

И в самом деле, эсэсовцев на этот раз было гораздо больше обычного. Под возбужденное перешептывание заключенных несколько охранников с собаками повели на помост двух девушек. Джини поразилась, мельком посмотрев на них – им было от силы лет тринадцать, если не меньше.

Невольно она горько усмехнулась. Галина окинула ее укоризненным взглядом.

– Две маленькие девочки, и такая мощная охрана! С ума сойти, – проговорила Джини.

Галина, не проронив ни слова, отвернулась и, как все остальные, принялась наблюдать, как на помост выносят огромную скамью. Охранники подняли девушек, и один офицер вышел вперед. Он начал говорить, и Джини тут же дернула Галину за рукав. Та недовольно поморщилась, но перевела.

– Очевидно, собирались устроить бунт, – прошептала Галина.

– Что? Здесь?

– Кто-то хотел взорвать крематорий. И девочки им помогали. Проносили взрывчатку.

Джини снова посмотрела на приговоренных. Рядом с громилами-охранниками они выглядели детьми.

– Не может быть. Они же и поднять ничего тяжелого не смогли бы, – возразила Джини.

Галина пожала плечами и снова уставилась на помост.

В последнее мгновение перед казнью, когда толпа уже почти перестала дышать, девушки крикнули во весь голос:

– ОТОМСТИТЕ ЗА НАС!

Шепот прокатился по толпе, когда девушек столкнули со скамьи. Веревки натянулись резко, сухо. Послышался хруст ломающегося позвоночника. Смерть наступила мгновенно. Джини почувствовала облегчение от того, что их мучения закончились так быстро.

Эти девушки заслуживали лучшей участи, но она была уверена, что умерли они не зря. Их предсмертным криком стал призыв к отмщению. После казни заключенным приказали построиться и подойти к эшафоту. Их всегда заставляли смотреть на тела жертв вблизи. Джини, словно в тумане, механически последовала за остальными.

На обратном пути в барак Галина тихо заговорила с Джини.

– Думаю, теперь пришел черед Альмы и Эли. Они слишком много знают. Я-то сижу у самого выхода и набираю текст, а их место – в комнате подальше, в канцелярии, среди офицеров.

– Наверное, приятно быть «приближенной» и все знать.

– О да, Юджиния, а еще приятнее, когда тебя вдруг ни с того ни с сего убивают. Серьезно.

– По крайней мере, они что-то с этого получают. У вас с мамой должно быть больше привилегий.

– Мамина привилегия – чистить сортиры.

– Ну да, у нее есть крыша над головой и суп на обед.

– Ну так она и постарше, ей полезно. А сколько раз ты ела суп, который мама тебе приберегала? Что-то не припомню, чтобы ты жаловалась.

Джини промолчала, потому что Галина была права. Мама действительно часто делилась с ней супом, и Джини была благодарна за каждую ложку. Но признаваться в этом Галине не хотелось.

– Знаешь, в последнее время тут невыносимо… – мягко сказала Галина. – Кажется, все с ума посходили. Даже надзиратели. Слушай, а пойдем на концерт? Тут комендатура развлекается, сегодня вечером будет представление. Моего начальника там не будет, можешь занять его место. Пойдем, – соблазнительно проворковала она.

– О чем ты? Мне же туда нельзя. У меня нет такого положения, как у тебя.

– Ой, да ладно тебе, Джини. Пошли, ну пожалуйста.

– Галина, нет! – взвизгнула Джини, когда Галина вдруг схватила ее за руку и потащила за собой.

Джини не хотела идти на этот идиотский концерт, да и наверняка это запрещено – но Галину было уже не остановить.

Они вошли в просторный зал, и Галина небрежно кивнула охраннику на входе. Джини опустила глаза и попыталась спрятаться за ее спиной. Они обменялись парой фраз на немецком, а затем Галина провела ее вглубь зала и усадила на стул.

– Сегодня играют Шуберта. Ну, чего ты раскисла? Все нормально.

– Здесь одни эсэсовцы и «приближенные», – испуганно прошептала Джини.

– Да, зато смотри, как весело! У тебя есть шанс провести вечер, который ты точно запомнишь на всю жизнь. Будешь в полном восторге, обещаю. Я знаю, ты обожаешь музыку. Неудивительно, что ты влюбилась в Феликса. А вот мой брат… ума не приложу, что он в тебе нашел! – Галина окинула ее изучающим взглядом.

Глаза Джини сверкнули, как два уголька.

– Ты что, хочешь, чтобы я…

– Тсс, начинается! – Галина театрально приложила палец к губам.

Ворча себе под нос, Джини откинулась на спинку стула. Зазвучала музыка. Звук на мгновение отвлек ее, и впервые за долгое время в теле чуть ослабло напряжение. Джини закрыла глаза и слушала.

Пианистка играла уверенно. Джини на секунду показалось, будто за клавишами сидит Феликс, – так привычно отзывались в памяти его движения, его манера держать паузу. Она открыла глаза, и мираж рассеялся: за роялем была незнакомка. Как бы ни играла пианистка, мысли все равно возвращались к Феликсу.

Джини крепче сжала пальцами край сиденья. Всплыла прежняя жизнь – та, где она готовилась посвятить себя музыке. Как давно она об этом не думала? Она робко оглядела зал, стараясь не привлекать внимания.

Тем временем офицеры слушали. Один отбивал ритм носком ботинка, другой чуть покачивался. На несколько минут они выглядели как люди, пришедшие на концерт, – и от этого становилось только противнее: рядом сидели убийцы, которые через час вернутся к своему обычному делу.

Феликс бы сказал, что музыка способна соединять. Но здесь концерт закончится – и все снова встанет на свои места. Заключенные пойдут в бараки голодные и измотанные, охранники – в чистую, сытую жизнь. «Приближенные» сидели здесь, среди зрителей, но разве это свобода? Та же клетка, только ближе к двери. Сегодня тебя терпят, а завтра ты больше не нужна. Участь многих уже была предрешена: если они работали в регистратуре, жить им оставалось недолго.

При этой мысли Джини тревожно посмотрела на Галину. Теперь, когда Бюттнер больше не мог ее прикрывать… Неужели и от нее однажды избавятся? Джини не питала к Галине теплых чувств, но понимала: без нее не выжить. Ее немецкий и ее дерзость не раз вытаскивали их обеих.

Концерт оркестра приближался к своей кульминации. Джини поймала себя на том, что снова смотрит на пальцы надзирателя перед собой – он отбивал ими ритм по колену. Музыка в зале резко контрастировала с той повседневной реальностью, которую творили эсэсовцы. Пока они несли с собой насилие и разрушение, она продолжала существовать по своим законам – упорядоченная, собранная, требующая внимания. Она будила чувства, которые здесь считались лишними, и потому казалась почти неприкосновенной, даже для них.

Музыканты играли точно и слаженно, но это ничего не меняло: для нацистов они оставались теми же узниками. От этого противоречия мутило – как можно слушать, а потом, выйдя отсюда, бить тех, кто только что играл?

Эта мысль не отпускала. Кого они видят сейчас – исполнителей? Или все тех же «нелюдей», которых можно безнаказанно унижать и убивать? И если так, зачем вообще нужны эти концерты? Галина говорила, что их устраивают регулярно. Значит, это тоже часть лагерного порядка.

Виртуозная партия пианистки сковала ее тело. На миг Джини снова почудился Феликс – будто он здесь, совсем рядом. Сердце бешено заколотилось. Она огляделась: вокруг нацисты, разговоры вполголоса, равнодушные лица. Джини вдруг ощутила злость: она сидит среди них и пытается слушать, будто это обычный вечер. Пока они рядом, нельзя предаваться воспоминаниям. Именно из-за них она разлучена с Феликсом. А теперь она сама сидит среди них.

Она рванулась подняться, но Галина крепко схватила ее за плечо:

– Не смей.

– Я больше не могу, – исступленно прошептала Джини.

Она отчаянно замотала головой, избегая взгляда Галины. Снова подалась вперед, пытаясь подняться. Галина вцепилась в нее мертвой хваткой.

– Сиди, иначе мы обе умрем, – зашипела она.

Джини откинулась назад, и первые слезы обожгли щеки. Грудь вздымалась, она изо всех сил старалась сдержать рыдания.

– Что с тобой? Возьми себя в руки, – настойчиво прошептала Галина.

Музыка набирала силу. Джини перевела взгляд на пианистку и на долю секунды снова увидела в ней Феликса. Но видение тут же рассеялось, оставив после себя звенящую пустоту. Она не думала о последствиях – ее захлестнуло одно-единственное желание: бежать.

Она больше не могла с ним бороться. Не думая о наказании, не задавая себе вопросов, Джини вскочила на ноги и выбежала из зала. Чтобы не встретиться взглядом ни с одним из надзирателей, она опустила глаза. Оказавшись в коридоре, она лихорадочно огляделась в поисках укрытия – но вокруг не было ни темного угла, ни спасительных объятий. Джини прижала ладони к лицу, и новый поток слез хлынул сквозь пальцы. Бессильно опустившись на колени, она рухнула на холодную кафельную плитку.

Прошло несколько минут, прежде чем она оторвала голову от пола. Ее никто не преследовал. По крайней мере, сегодня нацисты ее не тронут. Джини осталась лежать, пока рыдания постепенно не стихли.

– Я могла бы спросить, но мне не хочется, – прошипел над ухом голос Галины.

Джини шмыгнула носом, приподняла голову и снова отвернулась.

Галина присела рядом и обняла ее за плечи. Некоторое время они сидели молча.

Наконец Галина поднялась и протянула Джини руку.

– Пойдем. Надо вернуться.

– Галина, я… я не могу. Я не хочу… Как только подумаю… – Джини снова захлебнулась слезами.

Галина покачала головой и, не церемонясь, схватила ее за руку:

– Господи, ты прямо как маленькая… – пробурчала она.

Джини покорно позволила вывести себя наружу. Галина довела ее до входа в барак и ушла. Не обращая внимания на перешептывания женщин, Джини добралась до своего угла. В бараке говорили о казненных девушках, кто-то шепотом упоминал попытку нового восстания.

Джини забралась в кровать и свернулась калачиком. Она знала: когда остальные вернутся, ей придется уступить место и снова лечь на нары. Она заставляла себя думать о настоящем – о холоде, о стенах барака, о том, где она сейчас.

Музыка была слишком опасна. Стоило позволить себе вспомнить, каково это – полностью отдаваться ей, – и реальность рассыпалась. Здесь, в лагере, за такую роскошь можно было заплатить рассудком.

Наутро настроение Джини было хуже обычного – если такое вообще было возможно. Тем не менее она отправилась в уборную из простого любопытства: ей хотелось понять, как сегодня поведет себя Галина.

Но невестка ни словом не обмолвилась о вчерашнем. Вместо этого она сразу начала уговаривать Джини перейти на швейную фабрику. Галина какое-то время работала там в ночную смену и уверяла, что это дает определенные привилегии и днем. Джини с трудом в это верила.

– Говорю тебе, это лучше, чем вагоны разгружать. Я могу тебя туда устроить, – продолжала настаивать Галина.

– Нет. Мне и так хорошо.

– Ты сама жалуешься, что ночами не спишь от усталости, что на работу каждый день по три километра тащиться приходится. По-моему, это не жизнь. Смотри: перейдешь в ночную смену – глядишь, и еды днем побольше перепадать будет. У мамы теперь есть связи, она уже пару раз сумела раздобыть лишнюю порцию супа.

– Так вот как у вас все устроено, – огрызнулась Джини.

Галина фыркнула, и Джини почувствовала раздражение. С тех пор как Галина перешла в канцелярию, она вела себя как начальница. Но на самом деле она всего лишь отвечала за регистрацию прибывающих заключенных и распределение их по трудовым бригадам. А еще ее отдел вел учет отравленных газом.

– Почему бы тебе не попробовать? Не понравится, вернешься к своим парням, резину таскать.

– Посмотрим.

– Только решай побыстрее. Мне нужно поскорее назначить кого-нибудь на эту должность. С приходом Бюттнера у меня появилось больше возможностей, – пояснила Галина.

В последнее время она часто казалась слишком самоуверенной для их положения. Джини уже начинала догадываться, в чем дело, но именно последние слова Галины развеяли все сомнения.

– Погоди… Бюттнер? Из Плашова? – недоверчиво переспросила Джини.

– Нет, из Гонолулу. Ну разумеется, мой Бюттнер, – усмехнулась Галина. – Нашел меня через главную канцелярию. Он все еще служит в Плашове, но пользуется любой возможностью, чтобы навестить меня. Пообещал, что скоро станет моим непосредственным начальником.

– Значит, ты уже не раз с ним виделась? Почему мне не сказала?

– Ну он же не из-за тебя приезжает. Юджиния, пойми, он из СС, и он многое может. Я почти уверена, что лишь благодаря ему мы с тобой еще живы.

– Галина, не обманывай себя. Бюттнер не спасал нас от газовой камеры – это чистая случайность, что мы туда еще не попали. Ладно, это сейчас не важно. Важно другое: может быть, он что-то знает о Феликсе? Он все еще в Плашове?

– Да, Джини. И он жив. Прости… я хотела сказать тебе раньше, – прошептала она.

Раскаяния в ее голосе Джини почти не услышала, но от самой новости у нее перехватило дыхание. Феликс. Он жив. Она всегда это знала.

– Пожалуйста, скажи Бюттнеру… пусть он передаст Феликсу, что я его люблю.

– Хорошо, скажу, – тихо ответила Галина.

Джини почувствовала себя окрыленной. Благодарно кивнув, она поднялась и вышла из уборной. По дороге к месту построения своей рабочей бригады она не шла – казалось, ноги едва касаются земли. Феликс жив, он все еще в Плашове, и, возможно, у нее будет новая работа. Скорее бы рассказать об этом Регине.

Но судьба словно испытывала Джини. День выдался на редкость тяжелым: грузы были почти неподъемными. Парни, сбившись в группы, с трудом перетаскивали громадные ящики, а девушкам доставалась ноша полегче – но и ее без помощи втроем-вчетвером дотащить до фабрики было невозможно. За всю смену Джини почти не удавалось побыть с Региной наедине.

Когда они наконец, вместе с еще двумя девушками, доставили к разгрузочной площадке очередной ящик, Джини поймала Регину за руку.

– Погоди минутку, мне нужен твой совет, – шепнула она.

– Это по поводу твоей новой прически?

– Чего? Нет у меня никакой новой прически!

Она машинально провела рукой по коротким локонам, которые только-только начали отрастать. Она была этому рада: у многих женщин головы по-прежнему оставались лысыми.

– Ох, Джини, это просто шутка. Что стряслось?

– Моя сестра… то есть невестка теперь работает в канцелярии.

– О боже.

– Не волнуйся, она справится. Так вот, она говорит, что мне стоит перевестись на швейную фабрику, в ночную смену. Что думаешь?

– Думаю, это здорово. Наверняка шить у тебя получается лучше, чем ящики таскать – не в обиду, – улыбнулась Регина. – С другой стороны, это плохо: мы больше не сможем работать вместе.

– Вот именно… – Джини заколебалась, но подруга крепко сжала ее руку.

– Знаешь что, попробуй. Это хоть какое-то изменение. Может, будем видеться в сортире. Я буду рассказывать тебе про твоего кавалера и про то, как он переживает разлуку.

Джини рассмеялась и посмотрела на Регину. Та и правда была ей другом. Джини надеялась, что рабочие и дальше будут предупреждать ее об опасности.

– Регина, – чуть смутившись, сказала она. – Называй меня просто Джини. Так меня звали подружки… ну, или те, кто знал меня получше.

Придя вместе с остальными работницами на швейную фабрику, Джини старалась утаить от всех свое неожиданно хорошее настроение. Утром ей повстречалась мама Галины и угостила дополнительной порцией той бурды, что в лагере называли супом. Его только что сварили, и он был не таким несъедобным, как обычно. Этот суп в большей мере оправдывал свое название, и Джини начала утро в куда более бодром состоянии, чем всегда.

Она украдкой разглядывала других заключенных, стараясь оценить их состояние. Все женщины шли, сгорбившись и низко опустив головы. Джини на всякий случай последовала их примеру.

– Быстрее, быстрее! – раздался резкий голос.

Вздрогнув, Джини вместе с остальными бросилась к своему рабочему месту. Она села за стол, и тут же ее взгляд наткнулся на грозную фигуру капо – надзирательницы, следившей за работой заключенных. Это была чешская девушка с жестким лицом и хищным блеском в глазах; ее взгляд без конца рыскал по цеху в поисках очередной жертвы. Возле станка Джини высилась стопка униформы. Она взяла верхнюю и приступила к работе.

– Быстрее! Быстрее!

Краем глаза Джини заметила, как капо перескакивает от одного станка к другому, доводя девушек до исступления. Испуганная, дрожащими руками она разложила форму перед собой. Крик надзирательницы не умолкал ни на минуту. Джини снова и снова ловила себя на одной и той же мысли: как Галине удавалось выносить это неделями?

Капо знала, кажется, лишь одно слово – «быстрее» – и выкрикивала его в лицо заключенным на протяжении всей смены. Проходя между станками, она беспорядочно ударяла работниц древком хлыста – не за провинность, а словно по привычке.

Джини украдкой наблюдала за остальными женщинами. Они сидели, склонив головы, и латали форму за формой, не останавливаясь ни на секунду. Они работали с такой скоростью, что Джини даже усомнилась, действительно ли они чинят одежду, или просто создают видимость работы. Казалось невозможным, что швейные машинки могут работать так быстро.

Наконец она решилась прострочить первый шов и заправила в машинку куртку из верхнего комплекта. Собравшись с духом, она нажала ногой на педаль и протянула рукав под лапкой, стараясь двигаться так же быстро, как остальные. И тут она увидела, что прошила ткань рядом с дырой, а не по ней.

Она застыла. Сердце ухнуло вниз.

– Быстрее!

Шаги приближались. С каждым щелчком каблуков Джини все ниже опускала голову, надеясь, что капо пройдет мимо. Но было поздно. То ли надзирательница уловила ее замешательство, то ли заметила неверный шов – рука схватила Джини за воротник. Пошатнувшись, она упала со стула.

Капо потащила ее прочь от станков. Джини бросила умоляющий взгляд на других женщин, но никто не отреагировал. Ни одна не подняла головы – словно Джини исчезла, словно ее никогда и не было.

Ее повалили на пол у стены. Ноги стали ватными, она едва удерживала равновесие. Капо кричала что-то по-чешски – быстро, бессвязно, почти захлебываясь словами. В ее глазах плясала ярость.

И вдруг наступила тишина.

Джини робко подняла взгляд. Капо стояла над ней, пряча руки за спиной. Джини попыталась выдавить из себя подобие улыбки, но в тот же миг из-за спины надзирательницы показалась рука с кожаным хлыстом.

Джини отвернулась, прикрывая лицо руками.

Первый удар вырвал из ее груди крик. Боль накрыла мгновенно, ослепляя, и Джини рухнула на пол. Удары сыпались со всех сторон, оставляя жгучие порезы на руках, шее, спине, ногах. Когда хлыст пришелся по ладоням, она еще крепче прижала их к лицу, пытаясь защитить глаза.

Стиснув зубы до хруста, она старалась подавить подступающие крики. Боль захлестнула, превращая тело в нечто чужое, неуправляемое. Хуже всего было неведение – невозможность предугадать, куда обрушится следующий удар. Она уперлась спиной в пол, напрягая все мышцы, но хлыст бил туда, куда хотел.

Потом внезапно стало тихо. Джини услышала удаляющийся стук каблуков. Осторожно приоткрыв глаз, она увидела, как капо спешит прочь. Сквозь боль пришло осознание: она жива.

Но раны горели адским пламенем. Джини попыталась подняться, но ноги не слушались. Захлебываясь рыданиями, она свернулась на полу, прижимая колени к груди.

Мысль о Галине мелькнула неожиданно. Галина бы одернула ее, велела бы взять себя в руки. Эта мысль разожгла остатки злости и помогла приподняться. Джини смотрела вслед капо с ненавистью, но даже гнев оказался для нее слишком тяжелым. Она снова опустилась на пол и закрыла глаза.

– Она умерла? – негромко спросил кто-то рядом.

– Не удивлюсь, – отозвалась другая женщина. – Я вообще не понимаю, как она так долго продержалась.

– Это верно, – поддержал третий голос, с сухой насмешкой. – Выглядит так, будто ее всю жизнь носили на руках.

– Ну хватит вам, – оборвала их женщина постарше. – Надо быть добрее. Смотрите, еще дышит.

– Может, это предсмертные судороги.

– Не каркай. Ну-ка, девушки, помогите мне.

Джини слабо пошевелилась, и чьи-то руки бережно подхватили ее, поднимая на ноги. Она тихо всхлипнула, а веки ее задрожали.

– Я так и знала… – произнес тонкий, почти детский голосок.

Раскрыв глаза, Джини увидела перед собой лицо девочки лет одиннадцати или двенадцати, с большими, распахнутыми от любопытства глазами.

Джини застонала, слегка смутившись. Девочка тут же отстранилась, уступая место двум пожилым женщинам. Всего вокруг Джини столпилось около семи работниц – они разглядывали ее с таким изумлением, словно ничего подобного прежде не видели.

Общими усилиями ее усадили на стул. Тут в памяти Джини всплыла недавняя картина, и она, объятая ужасом, огляделась в поисках надзирательницы.

– Что… что случилось? – прошептала она, едва ворочая языком.

– Судя по всему, шить ты совершенно не умеешь, – проворчала одна из пожилых женщин. – Так здесь долго не протянешь. Кому вообще пришла в голову идея отправить тебя сюда?

Джини бессильно покачала головой. Она не могла признаться, что это предложение исходило от ее невестки.

– Капо скоро вернется, – деловито сказала другая. – Девочки, давайте живо обработаем ей раны и вернем ее на место.

Джини смотрела на них заплаканными глазами. У них не было никакой причины помогать ей, подвергая себя смертельной опасности. И все же они это делали.

Женщины заметались между столами, торопливо собирая обрывки ткани, лоскутки и бечевку, сталкиваясь друг с другом по пути. Они приносили все, что могло хоть как-то пригодиться, чтобы перевязать глубокие порезы Джини. Некоторые раны обильно кровоточили; особенно страшным был порез на затылке, чуть ниже линии роста волос.

Каждый раз, когда они касались раны, Джини вздрагивала и откидывала голову – боль была нестерпимой. Но нужно было терпеть. Одна из работниц опустилась перед ней на корточки и взяла ее руки в свои. Она медленно кивнула, поймав взгляд Джини. В ее глазах читалось одно: терпи.

Стиснув зубы, Джини наконец позволила промыть рану. В момент особенно сильной боли все ее мысли устремились к Феликсу. Ах, если бы сейчас это были его руки… Он бы отвлек ее нелепой шуткой, а потом осторожно поцеловал бы повязку.

Несмотря на боль, лицо Джини расслабилось. Женщина, склонившаяся над ней, на миг словно превратилась в Феликса, и Джини безропотно позволила сделать все, что нужно.

– Нам нужно вытащить ее отсюда, – сказал кто-то тихо. – Есть у кого-нибудь связи среди «приближенных»?

Образ Феликса рассеялся, и Джини вздрогнула: она снова была на швейной фабрике.

– Я поспрашиваю, – отозвалась одна из женщин. – Может, через пару месяцев подвернется какая-нибудь работа.

– Я сама со всем разберусь! За меня можете не волноваться, моя невестка работает в канцелярии, – заверила их Джини.

Она подняла глаза на женщин, окруживших ее. Они пришли ей на помощь, а она такое вытворяет. Стыд охватил ее, и она зарылась лицом в ладони.

– Ох, детка. Наша жизнь так жестока. Мы тебя понимаем.

Чья-то рука мягко опустилась ей на плечо, и Джини, сквозь пелену слез, посмотрела на женщин. Их улыбки были полны тепла.

Ее усадили за швейную машинку, рядом положили стопку готовой униформы, чтобы создать видимость проделанной работы. Когда вернулась капо, все они сидели, склонив головы, и строчили, превратившись в подобие тех бездушных машин, которыми их видела надсмотрщица. Капо вновь прошлась по рядам, осыпая избранных случайными ударами плети. Джини едва сдерживала рыдания. Вечером она сидела на койке, нахмурившись, и жевала сухой хлеб. Каждое движение отзывалось болью, все тело пылало огнем. За что Галина так поступила с ней? Работа на швейной фабрике была настоящей пыткой, и Джини не верила, что сможет долго выдержать этот ад.

Таскать трупы в Плашове было ужасно для всех, но швейная фабрика, похоже, быстро превращалась в ее личный кошмар. Она постоянно жила в страхе, ощущая на себе невидимый кнут капо. Джини забыла, что такое – засыпать без боли и просыпаться без слез.

После первого же дня работы Джини решила, что швейная фабрика станет местом ее гибели. Но женщины не позволили ей окончательно пасть духом. При каждой возможности они делились с ней секретами своего ремесла. Пока капо отлучалась в уборную или уединялась с начальником за стеной, они спешили научить Джини всему, что знали. Показывали, как регулировать движение лапки, чтобы машинка шила именно тогда, когда нужно. Некоторые станки барахлили, педаль заедала, но и с этим она постепенно научилась справляться. Ее учили быстро находить дыры и разрывы на форме – складывая брюки или рубашки особым образом и прощупывая ткань пальцами.

Джини понимала, что ей никогда не достичь мастерства этих женщин, но старалась изо всех сил. С каждым днем, преодолевая трудности, она чувствовала, как появляется навык. Теперь она могла взять рубашку из стопки, заправить ткань под прижимную лапку и относительно ровно прострочить шов. Работа была далека от совершенства, но для капо этого хватало.

Постепенно Джини научилась работать, почти не подавая признаков жизни. Женщины объяснили ей, что поняли это не сразу: капо требовала от них именно этого – безжизненности. Если кто-то дышал слишком громко или слишком много шевелился, она видела перед собой живое существо. И тогда, в приступе ярости, хлестала до тех пор, пока человек снова не начинал работать так, как ей было нужно.

Джини училась укрощать тело: расслаблять мышцы перед сменой, чтобы избегать резких движений, дышать неглубоко через нос, чтобы грудь меньше вздымалась. Но спустя несколько недель такой дисциплины она начала ощущать, что превращается в механизм. Тело двигалось само по себе, мысли пустели. С каждым днем надежды становилось меньше. Хлыст капо, оставлявший следы на спине, выбивал остатки сил.

Она все чаще ловила себя на мысли, что, возможно, Феликса ей больше не увидеть. Что их любовь может не пережить этого места. И все же она была благодарна за то, что эта любовь вообще была. Среди лагерного ужаса ей довелось испытать чувство, которого многие не знали никогда. Она нашла родственную душу – и это уже нельзя было отнять, даже если впереди не оставалось ничего.

Несколько недель спустя Джини ждала Галину в уборной. Минуты тянулись мучительно медленно, но невестки все не было. Джини уже собиралась уйти, когда услышала шаги. С облегчением она узнала знакомую фигуру.

– Галина!

– Обычно люди сначала здороваются, – холодно отозвалась та. – Но от тебя я ожидала хотя бы благодарности.

– Благодарности? – прошипела Джини, наклоняясь к щели. – За что? За то, что ты пыталась меня убить?

Галина демонстративно вздохнула.

– О чем ты вообще говоришь? – равнодушно спросила она.

– Эта надзирательница нас всех забьет до смерти!

– Я тебя умоляю. Делай свою работу – и все будет в порядке. Она бьет только тех, кто слишком медлителен.

– Это неправда! – Джини сжала кулаки. – Она бьет меня, даже когда я работаю быстро. Я не знаю, как можно двигаться еще быстрее.

– Тогда узнай, – коротко ответила Галина.

Джини обессиленно опустила голову на руки. Слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. Все это было невыносимо.

– Послушай, – продолжила Галина уже тише. – Я думала, что делаю тебе одолжение. Но если ты считаешь, что здесь все так ужасно, можешь вернуться к своей любимой резине. Доработай эту неделю – и я переведу тебя обратно.

Джини резко подняла голову.

– Правда?

– Да. Только хватит вести себя как ребенок, поняла?

Джини глубоко вздохнула и вышла из сортира, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Несколько дней она еще выдержит. А потом снова увидит Регину – и тогда можно будет наконец выговориться.

В конце недели Галина объявила, что у нее есть сюрприз для Джини. Бюттнер просил передать ей кое-что. Сквозь щель покосившейся доски она просунула небольшой сверток.

– Это от Феликса, – сухо обронила Галина.

– Что? – воскликнула Джини, не веря своим ушам.

Ее пальцы дрожали, когда она вертела в руках маленький кожаный медальон в виде сердечка. Смахнув украдкой слезу, она торопливо раскрыла его.

Внутри было короткое любовное послание и фотография, на которой оба они были запечатлены в гетто, в день их помолвки. Слеза упала на снимок, и Джини, испугавшись, вытерла его подолом рубашки.

– Феликс вырезал его из своего ботинка, – пояснила Галина. – Он решил доверить медальон Бюттнеру, чтобы передать тебе. Разве не чудо? Эта вещица прошла такой долгий путь.

Джини была не в силах вымолвить ни слова, прижимая сердечко к груди. Это был самый драгоценный подарок, который только можно себе представить. Подарок, который на годы станет для нее источником неиссякаемой надежды. Знак свыше, настоящее чудо в этом концлагерном аду.

– Бюттнер сказал, что Феликс был несказанно удивлен, узнав, что ты жива. Ведь тогда, в гетто, ты была такой маленькой, избалованной девочкой. Но Бюттнер заверил его, что ты в порядке. Феликс был вне себя от радости. Он играл на пианино, но, когда услышал эту новость, даже сбился с ритма, представляешь!

– Не может быть! Феликс никогда не сбивается с ритма, – ответила Джини, не в силах скрыть улыбку.

– Я знаю. Наверное, он был просто потрясен. Хорошие новости сейчас – большая редкость, – пояснила Галина.

Улыбаясь сквозь слезы, Джини вновь и вновь перечитывала послание, возвращаясь взглядом к последним строкам:

Стоя на перекличке, Джини чувствовала, как слипаются глаза. Галина легонько толкнула ее, и Джини вздрогнула. Прошлой ночью сон не шел: женщины в бараке не умолкали. Судя по всему, назревало что-то важное. Но Джини была слишком измождена, чтобы об этом думать. Безжалостный зимний холод вытянул из нее все силы, оставив лишь пустую оболочку.

Она с трудом подавила зевок, когда надзиратель снова рявкнул на них по-немецки.

– О боже… – прошептала Галина.

Любопытство тут же вырвало Джини из оцепенения. Она взглянула на невестку – страх, застывший на ее лице, не оставлял сомнений.

– Что случилось?

– Нас переводят. В другой лагерь.

– Ура, – с горькой иронией отозвалась Джини.

Галина дернула ее за рукав.

– Прекрати, Юджиния. Это серьезно.

– Ну и что? Переводят – значит, переводят. Собирать нам все равно нечего.

Галина и ее мать в ужасе переглянулись. Когда их выстроили в колонны, обе схватили Джини за руки.

– Держись нас, – приказала Галина.

Джини прищурилась, глядя на переплетенные пальцы, и кивнула. На этот раз они ни за что не разлучатся.

По команде надзирателя колонна двинулась с места и покинула лагерь. Однако вскоре их внезапно остановили. Командующий приказал развернуться и маршировать в другую сторону.

– Безумие… Они сами не знают, куда нас ведут, – прошептала мать Галины.

Так и было. Вокруг царили хаос и полная неразбериха: колонны метались в разных направлениях. Несмотря на бдительность эсэсовцев с автоматами и злобных овчарок, многие пленные пытались бежать. Они бросались в лес, и Джини с изумлением видела, как некоторым удавалось добраться до чащи. Они исчезали между деревьями – свободные, словно птицы. Но на каждого счастливчика приходились десятки расстрелянных на месте, а уцелевших из их колонны избивали с особой жестокостью.

Бесконечные марши изматывали. Дрожа от пронизывающего холода, они брели по льду и снегу; каждый шаг был борьбой с падением. Одно неверное движение грозило расстрелом или медленной смертью от обморожения. Джини с благодарностью думала о своих ботинках – они хоть немного защищали ноги, пока стужа пробиралась до самых костей.

Еды не было, вместо воды приходилось есть снег. Джини предчувствовала, что их ждет очередной поезд смерти, но теперь казалось, что до него они могут просто не дожить.

Снова и снова навстречу попадались другие колонны заключенных, но даже мимолетный взгляд в глаза чужих пленников оборачивался побоями. И все же самым страшным был не голод и не удары, а холод – неумолимый, вязкий, сковывающий ослабевшие тела узников.

– Время пришло. Всех выводят из лагерей. Может, война закончилась, – с робкой надеждой прошептала Джини.

– Прошу тебя, не питай иллюзий, – с тоской в голосе произнесла мама Галины. – Даже если война окончена, они не дадут нам выжить. Мы – живые свидетели. Будет глупо с их стороны оставлять нас в живых.

– Тогда почему они не пристрелили нас раньше? – нахмурившись, спросила Галина.

– Может, война только подходит к концу, но пока еще не закончилась. Пойдемте, дети: от Аушвица до Кракова всего два часа пути. Может, нам удастся сбежать! У некоторых ведь получилось.

– Да, но эти некоторые были гораздо моложе пятидесяти.

– Следи за языком, Галина. Может, я и стара, но сюда, как ты видишь, добралась без чьей-либо помощи. Нам надо бежать, говорю вам.

Джини с сомнением посмотрела на нее. Она никогда об этом не задумывалась, но, может быть, это их единственный шанс? Возможность раствориться в лесу и обрести свободу? Она почувствовала, как сердечко Феликса, спрятанное в ботинке, будто кольнуло ее в пятку. Может быть, оно предупреждало ее об опасности?

– Стоять!

Еще одна остановка, на этот раз – чтобы облегчиться. Галина, как обычно, потянула Джини за собой, в придорожную канаву. Джини не понимала, почему нужду надо было справлять именно там, но Галина оставалась непреклонной. Сделав свое дело, Джини выпрямилась первой.

– Шевелитесь, живее, живее!

Все поспешно выстроились в колонну и двинулись дальше. Это была бесконечная пытка.

– Нам надо попробовать во время очередного привала. Это наш шанс.

– Мама!

– Я серьезно. Доберемся до Кракова, и никто нас не хватится.

– Кроме пары десятков вооруженных эсэсовцев, которые за нами присматривают, – парировала Галина.

Мать Галины, и без того издерганная, казалось, совсем лишилась рассудка. Джини вздохнула и крепче сжала ее руку.

– Идите. Я серьезно. Не смотри на меня так, Галина. Вы с мамой должны попытаться спрятаться. Но я не уйду, пока не отыщу Феликса. Я люблю его больше жизни и без него не побегу, – твердо сказала Джини.

Она заметила, как Галина покачала головой, но ей было все равно. Пусть бегут, если думают, что спасутся, она никуда не пойдет. Единственное, что сейчас имело значение, – это Феликс. Джини подумала о спрятанном в ботинке амулете и слабо улыбнулась.

День клонился к закату. После дня изнурительного марша без еды они были буквально на последнем дыхании.

– Стоять, шваль! Спать будете здесь.

Колонна замерла перед покосившимся сараем. Люди обменялись тревожными взглядами, пытаясь оценить, где можно найти хоть какое-то подобие укрытия. Все бросились занимать места. Джини, не желая терять силы в толкучке, свернула в соседнюю конюшню, где в стойлах стояли лошади, и оказалась там вместе с Галиной.

Может быть, из-за относительного уюта и тепла или из-за тихого фырканья лошадей Джини спала лучше, чем в последние месяцы. Когда их разбудил грубый крик надзирателей, она с удивлением обнаружила, что солнце уже высоко в небе.

– ПОДЪЕМ!

Джини и Галина встревоженно посмотрели друг на друга и рывком поднялись на ноги. Сонные, они влились в общую колонну. Стражники тоже выглядели рассеянными: во всяком случае, привычной брани в их адрес не последовало.

– Шевелитесь, быстро! – лениво рявкнул один из надзирателей.

Зевая, Джини побрела вперед.

– Юджиния!

О, если бы только им удалось остаться с лошадьми… Если бы у нее хватило смелости, она бы украла одну и помчалась куда угодно – лишь бы искать Феликса.

– Джини!

Она вынырнула из своих грез, и улыбка тут же погасла. Джини вопросительно посмотрела на Галину.

– В чем дело? Я просто стараюсь правильно переставлять ноги.

– Мамы нет!

Джини огляделась, глаза ее расширились. Она помнила, как вместе с остальными мама Галины отправилась в сарай искать место для ночлега. Но сегодня утром матери она не видела. Джини вытянула шею, вглядываясь в начало колонны.

– Перестань, хватит… Ты привлекаешь внимание! – зашипела Галина.

– Но мы должны найти ее! Куда она запропастилась?

– Может, сбежала.

– Сбежала? Я и не думала, что она еще бегать может, – мрачно отозвалась Джини.

– Наверное, она побежала в сторону Кракова, – упрямо сказала Галина. – И мы встретимся там.

– Надеюсь… – Джини нервно взглянула на невестку.

Мать всегда была рядом. И вот теперь – исчезла. Неужели это конец? Галина, казалось, отказывалась верить в худшее. Или же она говорила так, чтобы успокоить ее? Джини не понимала, как реагировать. Сама она, как никогда прежде, была полна решимости найти Феликса. Он даст ей мужество снова встретиться с жизнью. Она должна, просто обязана найти его.

Джини подняла глаза и вытянула руку. Снова пошел снег.

После еще одного дня пути они вышли к железнодорожной станции. Белое покрывало укрыло ожидающий их товарный поезд.

Галину и Джини вместе с другими узницами затолкали в вагон, следом в него сели две надзирательницы с овчарками. Джини не раз видела, как собаки рвали на части мертвецов, и ей стало страшно. Она невольно прижалась к Галине.

Открытые товарные вагоны не давали ни малейшей защиты от холода и снега. Есть было нечего, теплой одежды ни у кого не было. Джини дрожала, но благодарно сжимала в ботинках замерзшие пальцы; у многих на ногах были только короткие, изорванные башмаки.

– Галина, мне так холодно… – прошептала Джини, стуча зубами.

– Успокойся, от твоей дрожи у меня кости болят. Перебирайся ко мне поближе.

– Как ты думаешь, куда…

Джини осеклась, когда одна из овчарок подползла к ним. Она уселась прямо напротив, уставилась на Галину и нервно оскалила зубы. Джини замерла от ужаса. Она видела, как эти клыки рвут человеческую плоть. Но пес вдруг перелез через их ноги и тяжело улегся, накрыв своим телом их озябшие ступни.

– Боже правый… – прошептала Джини.

– Тихо. Не двигайся.

Галина могла бы ничего не говорить – Джини все равно не могла пошевелиться, парализованная страхом. Она смотрела на собаку, ощущая, как тепло медленно разливается по окоченевшим пальцам.

Дальше путь превратился в череду остановок – они оказывались в бесчисленных лагерях, каждый из которых был переполнен до отказа. Некоторых заключенных умудрялись впихнуть в вагоны, другие унылыми колоннами двигались в разных направлениях.

На одной из остановок надзирательницы вышли, и собака встала и пошла за ними.

– Вылезайте, живо! Живо!

Заключенные, выпрыгнув из вагонов, по команде начали выгружать на землю замерзшие трупы. Многие пленники не пережили дорогу; от их омертвевших тел исходил запах тухлых яиц. Джини укрылась за высокой спиной Галины, которая методично вытаскивала безжизненные тела из вагона. Она чувствовала, что надо помочь, но, поскольку Галина промолчала, она решила, что так и нужно, и осталась в стороне. Примерно через час все тела оказались на железнодорожной насыпи.

Когда поезд опустел, они отправились в следующий лагерь. Позже они узнали его название – Равенсбрюк. В сердце Джини зародилась слабая искра надежды: а вдруг Феликс здесь? Но вокруг были только женщины-заключенные.

Словно из ниоткуда перед ними вырос грозный силуэт охранника.

– Вы все в грязи. Поесть – и в карантин.

Их завели в большой зал.

– Построиться!

Все выстроились в ряд, каждой в руки сунули по куску хлеба. У Джини потекли слюнки: этот скудный ломтик казался ей кусочком счастья. Едва она поднесла его ко рту, как грубый толчок в спину сбил ее с ног. Из горла вырвался сдавленный крик.

На нее набросилась другая заключенная, пытаясь вырвать хлеб из рук. Джини отчаянно брыкалась и плакала, но силы были неравны. Женщина вскочила и убежала, унося добычу. Галина помогла Джини подняться.

– Вот тварь. Как она посмела!..

– Все в порядке, – прошептала Джини, пытаясь унять дрожь. – Со мной ничего не случилось.

– Держи, разделим мою пайку. Не хватает только мамы – тогда бы опять на троих поделили.

Джини, не говоря ни слова, сразу съела предложенный Галиной хлеб. Этот хлеб она никому не позволит украсть.

Их вывели на улицу. Охранники окружили пленников плотным кольцом. Было очень холодно, и Джини чувствовала себя невыносимо грязной. Видимо, здесь не деликатничали, предложив мыться прямо на улице. Отбросив стыд, Джини отошла чуть в сторону и разделась. Она обтиралась снегом, не обращая внимания на похотливые взгляды охранников.

Потом их завели в какое-то здание и каждой заключенной присвоили новый номер. Отдельного еврейского блока здесь не оказалось, к удивлению Джини и Галины. Видимо, охранники сами не знали, что с ними делать. Поговаривали, что до войны здесь содержались преступники, которые теперь всем заправляют. Впрочем, Джини было все равно.

Каждое утро они с трудом пробирались сквозь толпу заключенных к немногочисленным кранам – умыться. С тех пор как Галине пришлось выгружать на станции трупы, она стала одержима чистотой и требовала того же от Джини: так учила ее мать.

Джини не спорила. Поводов для ссор и без того хватало. Каждый день десяток заключенных делили между собой одну буханку хлеба. Иногда он был твердым, как камень. Еды катастрофически не хватало. Порой некоторые заключенные вставали на колени и начинали есть грязь. Джини не могла их винить: то, что выдавали в столовой, едва ли можно было назвать пищей. Кофе, например, был просто мутной коричневой водой – без вкуса и запаха.

К вечеру все это сливалось в тупую, гулкую усталость. Слова становились лишними, мысли – тяжелыми и вязкими.

Они лежали рядом на нарах, и Джини, словно ища защиты, прижалась к Галине.

– Что нас ждет? Что будет с нами, со всеми женщинами? Мы ведь так долго не протянем, – обреченно зашептала Джини.

– Ты спрашиваешь об этом каждую ночь. Какое счастье, что в Аушвице мы были не в одном бараке.

– Я серьезно, Галина. Я не могу умереть, не увидев Феликса.

– И что тогда? Умрете вместе?

– Да, – задумчиво ответила Джини.

Галина молча уставилась на койку над ними, затем прикрыла глаза рукой.

– Здесь ведь не только женщины.

– Разве?

– Есть и мужчины. В другом конце лагеря.

– Хорошо… но что это меняет? Как нам выжить?

– Джини, – прошептала Галина, закрывая глаза. – Спокойной ночи.

Джини отвернулась, но сон не шел очень долго. Она продолжала лежать с открытыми глазами.

В Равенсбрюке они пробыли недолго. Их загнали в поезд и вывезли в другой лагерь. В нем было всего несколько бараков. Место называлось Мальхов, но для узников это не имело никакого значения.

Они едва волочили ноги, что уж было говорить о работе. Казалось, немцы решили просто дождаться их смерти. В лагере ничего не происходило, и каждый день ощущался неделей. Джини потеряла счет времени, проведенному в этом проклятом месте. Казалось, прошла целая вечность. Три, а то и четыре раза в день их выстраивали на перекличку. Во время этих мучительных мероприятий изможденные заключенные регулярно падали в обморок, не в силах стоять на ногах.

Через несколько недель и этот лагерь был эвакуирован. Их погнали дальше пешком, в сторону какого-то крупного города. По дороге они увидели в небе американские самолеты. Все гадали, что это значит. Неужели войне конец? Надеяться на это было страшно. Галина с горькой усмешкой предложила размахивать белыми флагами, и несколько женщин, ухватившись за эту идею как за соломинку, действительно стали искать, чем бы помахать.

Они шли и шли, в основном по бескрайним полям, где уже пробивалась первая весенняя зелень. Однажды вечером они оказались на территории завода боеприпасов, там было множество бараков с многоэтажными нарами. Джини, обессилев, рухнула на свою койку. Но и здесь им не суждено было задержаться надолго. Через несколько дней их подняли и погнали дальше.

Дни тянулись бесконечной чередой. Проходя мимо ферм, они жадно срывали первые, робкие стебли весенней зелени, пытаясь утолить голод. Люди, встречавшиеся им на пути, молча наблюдали за ними, стоя на обочине, и Джини понимала, что вид заключенных вызывал у местных жителей ужас. Несколько раз они видели вдали военные части, проходили совсем рядом с колоннами солдат, но никто из них на процессию никак не реагировал.

Казалось, что они ходят по кругу, снова и снова переправляясь через Эльбу. Однажды их посадили на паром, и Джини охватил страх: она решила, что немцы решили их утопить. Те, в свою очередь, явно не знали, что делать с пленницами: они не выдавали их приближающимся союзникам, но и не убивали. Если война действительно закончилась, почему же избавители не придут и не освободят их от этих нацистов?

Пересекая Эльбу в третий раз, они оказались на мосту. Внезапно несколько женщин бросились вниз, перепрыгнув через перила. Этот отчаянный поступок вырвал Джини из ступора. Охранники открыли огонь, и воздух наполнился криками ужаса.

– Бежим, – крикнула Галина.

Она бросилась вперед, и Джини последовала за ней, но тут острая боль пронзила пятку. Она упала, однако Галина, не мешкая, дотащила ее до конца моста. Там они замерли, прижавшись к ограждению, ожидая, пока не утихнет этот безумный хаос.

– Кажется, меня ранили, – прошептала Джини.

Она машинально вытащила из каблука застрявшую пулю и отбросила ее в сторону. Если бы у нее оставалась хоть капля надежды на спасение, она бы сохранила эту находку. Но она была уверена: их всех ждет неминуемая гибель. Годами ей твердили об этом, и теперь, в преддверии конца, она поверила.

– Галина, я больше не могу. Я не вынесу.

– Надо.

– Я не могу… Наверное, это конец, – прошептала она, заглушаемая мерным стуком сапог и глухими ударами тел о холодную землю.

Она посмотрела на сестру своего возлюбленного. Лицо Галины было мокрым от слез. И тут вновь раздались злые, хриплые крики надзирателей.

– Марш! Марш! – каркали они с моста.

– Ох, малышка… Боюсь, это еще не конец.

Охрана все еще стреляла, но стрелять было почти не в кого: одни лежали мертвыми, другие, затаившись, ждали, пока все не закончится. Надзиратели сбросили последние бездыханные тела за край моста, и Галина помогла Джини подняться.

Вернувшись в колонну, они побежали дальше, несмотря на кровоточащую рану Джини. Она без конца жаловалась Галине, что больше не может идти, но та делала вид, будто не слышит.

– Стоять! Привал!

Галина дернула Джини в сторону, к канаве. Пригнувшись, она помогла ей стянуть ботинок, чтобы осмотреть рану. Джини сняла второй ботинок и, вытащив из него сердечко Феликса, крепко сжала его в ладони.

С дороги донесся истошный визг тормозов, скрежет металла. Воздух разрезал пронзительный крик. Грузовик врезался в колонну – мать и две ее дочери оказались под колесами.

Джини зажмурилась, уверенная, что все они погибли. Но тут раздался душераздирающий вопль – одна из девочек выжила: ей раздробило ногу.

Немцы в грузовике были растеряны. Очевидно, это был несчастный случай. И страннее всего было ощущать жалость к тем, кто сам столько раз причинял боль другим. Джини почти забыла, что такие простые человеческие чувства вообще существуют.

Несколько человек выскочили из машины. Осмотрев мертвых, они подняли раненую девочку и унесли ее в грузовик.

– Вот бы оказаться на ее месте… Похоже, о ней теперь позаботятся, – пробормотала Джини.

– Прошу прощения, – робко обратилась Галина к подошедшему к ним офицеру.

На нем была форма вермахта. Он склонился над ними, и Джини вдруг подумала, что сейчас он пригласит их в грузовик. Она так надеялась на это: сил идти дальше у нее почти не осталось.

Но офицер лишь полез в карман. Галина вздрогнула. Однако в его руке оказалась купюра – десять марок, которые он протянул ей.

Откуда-то вдруг вынырнула маленькая девочка и, не говоря ни слова, положила Джини на колени буханку хлеба.

– Спасибо… спасибо, – прошептала Джини, не веря, что это происходит наяву.

Офицер и девочка странно посмотрели на нее. Джини не могла уловить их выражения, но ей показалось, что в их глазах промелькнула тень печали. Затем взревел мотор грузовика, офицер запрыгнул в него и укатил вместе с остальными спутниками.

– Давай, быстрее, – поторопила Галина.

Джини дрожащими от голодного нетерпения руками разломила буханку и протянула половину Галине. Они чуть не задохнулись от счастья, когда почувствовали, как еда наполняет их пустые желудки. Как долго они этого ждали!

Небо заволокло тучами, и вскоре начался дождь. Промокшие до нитки и совершенно замерзшие, они снова встали в колонну и двинулись вперед. Шагая мимо безмолвных деревень, Джини вдруг ощутила непривычный прилив сил от неожиданного угощения. Она осторожно потянула Галину за рукав.

– Давай попробуем сбежать? Потихоньку переместимся в конец колонны.

Галина молча кивнула, и после очередного привала они оказались в хвосте процессии. Джини украдкой оглядела конвой. Эсэсовец, шедший ближе к ним, казался вполне подходящим для их замысла.

– Мы немного подождем, а потом скажем, что нам снова нужно в туалет. Попробуй немного разговорить этого надзирателя. Спроси, что они собираются с нами делать, куда ведут…

Галина вздохнула, собралась с духом и робко шагнула к охраннику.

– Красивая форма, хоть и совсем промокшая.

Стражник бросил на нее мимолетный взгляд. Теперь Галина шагала рядом с ним, и Джини приходилось напрягать слух, чтобы расслышать, о чем они говорят. Она то и дело спотыкалась – нога чертовски болела, под дождем идти было совершенно невыносимо. Бежать во что бы то ни с тало!

– Куда вы нас ведете? Что с нами будет? – спросила Галина.

– Никто не знает, – отрывисто бросил он.

Не понимая ни слова, Джини удивленно обернулась. Тон охранника был полон безразличия, и это давало надежду: его бдительность, похоже, ослабла.

– Нам нужно в туалет, на минутку, – быстро проговорила Галина.

Не теряя ни секунды, она схватила Джини за запястье и рванула прочь. Джини, стиснув зубы от боли и прихрамывая, изо всех сил пыталась не отстать.

Дождь хлестал так, словно само небо пыталось отговорить их от этой безумной затеи. Потоки воды стекали по лицам, застилая зрение, ноги вязли в густой грязи.

Впереди показался крутой склон насыпи. Джини застонала – спасение так близко! Но шум дождя заглушал все звуки. Не пропустить бы крики или предупредительные выстрелы эсэсовцев! Еще несколько шагов…

Галина потянула Джини за собой, и та, потеряв опору, кубарем скатилась в канаву, скользя по вязкой грязи. Задыхаясь, обе девушки прижались к спасительному склону.

Крепко сжав руку невестки, Галина приложила палец к губам. Но Джини и так молчала, боясь выдать себя малейшим шорохом.

Постепенно она начала осознавать, что этот миг значит для них обеих. Широко распахнув глаза, она отсчитывала секунды, затем минуты. Выстрелов не последовало. По крайней мере, пока. Затаив дыхание, они смотрели друг на друга, не веря в свое спасение.

Внезапно Джини ощутила чье-то прикосновение и обернулась. За их спинами сидела женщина средних лет, тоже узница. В ее глазах застыла паника.

Они сидели молча и ждали. Проливной дождь лился ровной, глухой стеной, приглушая все звуки вокруг. Джини поймала себя на том, что впервые за долгое время не слышит ни криков, ни команд, ни лязга сапог. Только дождь – и собственное дыхание.

Она осторожно вдохнула. Воздух показался странно свежим, непривычным – таким, каким он был когда-то, до лагерей.

– Галина… – прошептала Джини. – Неужели война закончилась? Мы свободны?

– Может, война и закончилась, – тихо ответила Галина. – Но мы еще не свободны. Здесь все по-прежнему опасно.

Джини смотрела на мокрое от дождя лицо Галины и не улыбалась – лишь крепче сжимала ее руку. Эсэсовцев нигде не было видно. Вскоре вся колонна растворилась в пелене дождя, уходя навстречу своей неопределенной судьбе. А они остались – вне строя, вне крика, вне команды.

Вдалеке темнел деревенский дом. Джини с трудом поднялась и, опираясь на Галину, сделала первый шаг вперед. Каждый шаг давался с усилием, будто тело не верило, что идти можно не по приказу. Их новая спутница бесшумно двинулась следом.

Внезапно Галина замерла и тихо шикнула, хотя вокруг стояла полная тишина. Она напряженно прислушалась и осторожно выглянула на дорогу.

– Кто-то идет. Быстрее, быстрее, – прошептала она, подталкивая Джини. Та едва держалась на ногах, и их попутчица подставила ей плечо. Втроем они приблизились к невысокому мужчине, который неспешно шагал по дороге.

– Здравствуйте, добрый вечер. Мы рабочие-мигранты, ищем ночлег.

Мужчина замялся, тревожно оглядываясь. Джини понимала его страх. Галина положила руку ему на плечо и наклонилась вперед. После долгой паузы он наконец произнес:

– Боюсь, я мало чем могу помочь. Но там, у реки, есть кузнец. Последний дом.

Поблагодарив его, Галина помогла Джини спуститься с обочины на дорогу. Их молчаливая спутница последовала за ними.

Добравшись до дома, они робко постучали. На пороге возникла молодая женщина и сразу преградила им путь.

– У нас ребенок, и мы не хотим подвергать его опасности. Наконец-то война закончилась, так что, прошу, оставьте нас в покое. Нам не нужны неприятности.

– Мы не принесем вам беды, – тихо сказала Галина. – Умоляем, нам некуда идти. Просто дайте немного передохнуть и решить, что делать дальше.

В дверном проеме показалась голова хозяина.

– Работы во дворе нам бы не помешали… – сказал он, помедлив. – Только не сердись. Я сам за них отвечу.

Женщина молчала несколько секунд, разглядывая их, потом тяжело вздохнула.

– Хорошо. Но ненадолго. И без лишнего шума.

– Если нужно, мы можем переночевать и на крыше, – предложила Джини.

Галина с улыбкой взглянула на нее, но та лишь пожала плечами. Им приходилось спать и в куда худших условиях. К тому же женщина подтвердила их догадки: война действительно закончилась.

Семья, приютившая их, оказалась родом из Украины. Во время войны их угнали в Германию на принудительные работы. Даже христиане не были избавлены от рабского труда: формально свободные, они фактически оставались невольниками немцев.

– У нас найдется еда и чистая одежда, – сказала хозяйка. – Только постарайтесь не привлекать к себе внимания. Сейчас лучше держаться тише.

Джини, Галина и их спутница не могли поверить своей удаче, когда им выделили отдельную комнату – крохотную, но с настоящей кроватью, одеялом и деревянным стулом в углу.

– Как же здесь хорошо… – прошептала Джини.

На следующее утро в доме кузнеца их стало вдвое больше. Новые постоялицы с жадностью ели завтрак, а маленький сын хозяев стоял, не сводя с них глаз.

Хозяева делали для них то немногое, что могли. Нашлась чистая одежда, натопили ванну. Джини купалась последней и потому задержалась в воде дольше остальных. Она сидела в тепле, пока пальцы на ногах не покрылись мелкой сеточкой морщинок.

Рана больше не болела – она тщательно промыла ее, и холод больше не пробирал до кости. Джини снова и снова возвращалась мыслями к одному и тому же: что было бы, если бы Па тогда не настоял на своем. Если бы она ослушалась его и сняла ботинки… Толстая подошва задержала пулю и спасла ей жизнь. Она надеялась, что когда-нибудь сможет сказать ему спасибо – если не словами, то хотя бы тем, что выживет.

На следующий день каждому нашлось дело. Джини отправили помогать главе семьи с заготовкой сена в поле. Она никогда раньше не занималась такой работой, но молча пошла за ним. Он показал, как собирать скошенную траву, и дал ей корзину. Сам он уверенно орудовал косой, а Джини старательно наполняла корзину, пока та не стала тяжелой.

– Отнеси в конюшню. А потом возвращайся, – добродушно сказал ей кузнец.

Джини кивнула и побежала. Внезапно она ощутила невероятную легкость. Сердце ее наполнилось такой радостью, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Почти каждую ночь деревню раздирали воющие сигналы воздушной тревоги. Через две недели обстановка изменилась: по округе стали бродить вооруженные бродяги и мародеры, и стало ясно, что опасность никуда не исчезла. Галина оказалась права – здесь по-прежнему было небезопасно.

Прошло еще две недели. Когда наконец пришла официальная весть об окончании войны, у Джини и Галины появилась надежда на свободу передвижения. Оставаться здесь дальше они не могли.

С тяжелым сердцем они покинули дом, где скрывались все это время, и отправились к ближайшей железнодорожной станции, мечтая вернуться домой. В дорогу они снова отправились втроем, взяв с собой лишь небольшой узелок с вещами. Путь до станции прошел без происшествий.

На перроне Галина прижалась спиной к шершавой кирпичной стене и напряженно вглядывалась в выцветшее расписание поездов до Польши. Джини и их спутница стояли рядом, стараясь не отходить друг от друга.

По перрону прошла группа русских солдат. Они двигались шумно, нестройно, переговариваясь между собой. Один из них остановился и пристально посмотрел на девушек. Его взгляд был слишком долгим – не угрожающим, но настораживающим. Командир поднял руку, и остальные остановились.

– Документы есть? – спросил он резко и по-деловому.

Галина отрицательно покачала головой.

– Мы из лагеря. Бумаг нет.

Командир нахмурился.

– Тогда почему здесь? Сейчас всех без документов задерживают.

Он говорил без тени улыбки, достаточно жестко, чтобы Джини почувствовала, как внутри все сжалось. Галина побледнела. Джини подумала о Феликсе и кожаном сердце, которое он ей подарил. Его любовь помогла ей выжить в Аушвице и вытерпеть ужасные зимние марши. И тогда она решилась. Она резко потянулась к Галине и прижала ее к себе.

– Послушайте, – голос у Джини слегка дрогнул. – Мы вышли из лагеря. Нацисты были чудовищами, там были… ужасные зверства. Мы бесконечно благодарны вам за освобождение, но… пожалуйста, не задерживайте нас. Мы просто хотим домой.

Командир молчал несколько секунд, разглядывая их. Затем что-то коротко сказал своим по-русски, и двое солдат отошли в сторону, растворившись в толпе.

– Ждите здесь, – бросил он женщинам и, не глядя на них, ушел к другим солдатам.

В этот момент к станции подошел поезд, и люди ринулись к вагонам. Вокзал охватил хаос: желающих уехать было бесконечно много – одни с багажом, другие лишь с тем, что на них было. Солдаты пытались навести порядок, но толпа была неуправляема. Джини занервничала, боясь, что они пропустят поезд.

Наконец мужчина вернулся. Лицо у него было смущенное.

– Мы ошиблись, – сказал он тише. – Думали, вы местные. Здесь много… – он не договорил и махнул рукой. – Ладно. Проходите.

Он отступил в сторону, освобождая путь.

– Простите, – добавил он после паузы, – нервничаем все. Возьмите, – и протянул корзинку с едой, которую держал за спиной.

От неожиданной тяжести груза Галина и Джини едва удержались на ногах. Они замерли, не зная, что сказать. Но слова были не нужны – командир жестом подозвал солдат, и те молча помогли им подняться в вагон.

– Это правда? – прошептала Джини на ухо Галине, когда они устроились в вагоне.

Она не могла поверить своему счастью. Измученные голодом, они тут же набросились на провизию.

Поезд тронулся. Они смотрели, как русские махали им вслед, пока станция не скрылась в дыму. Все казалось сном. Джини, Галина и их спутница жадно ели хлеб и варенье, вылизывая до блеска банки и собирая с пола каждую крошку. Насытившись, они облегченно вздохнули и улыбнулись друг другу. И наконец-то пришло осознание: война действительно закончилась.

Галина была в отчаянии. Она долго лелеяла надежду, что ее мать спаслась и находится в безопасности. Но когда они добрались до Кракова, поиски оказались безрезультатными.

Несколько дней Джини и Галина провели под крылом Красного Креста. Организация старалась помочь всем, кто к ней обращался, пока союзники не навели в стране порядок. Сотрудники оказались добры: они обеспечили девушек едой и предоставили комнату в одной из квартир Кракова. Их недавняя спутница решила остаться под опекой Красного Креста, и их пути разошлись.

Шли дни, но от матери Галины по-прежнему не было вестей. Галина узнала, что ее отец погиб в газовой камере Аушвица, и оттого все отчаяннее продолжала искать мать. Она также разыскивала Бюттнера, упорно твердя, что он не был настоящим нацистом и потому мог выжить. Джини эти усилия казались напрасными, но Галина была полна решимости.

Джини тоже решила не терять надежды. Собравшись с духом, она отправилась в штаб-квартиру Красного Креста. Страх узнать истину до сих пор сдерживал ее, позволяя верить, что семья выжила и находится в другом лагере. Но теперь пришло время узнать правду.

К полудню вдоль берега реки уже тянулись нескончаемые вереницы изголодавшихся беженцев и бездомных в ожидании еды. Джини была рада, что сегодня ей не пришлось стоять в этой изнурительной очереди. Вместо этого она свернула в другую часть штаба, откуда доносились приглушенные звуки – то рыдания, то радостные возгласы. За брезентовой стеной она встала в короткую очередь к столу, за которым сидел сотрудник Красного Креста.

Очередь двигалась медленно. Одну женщину отвели в сторону – она разрыдалась. Мужчине перед Джини вручили листок, и он, блаженно улыбаясь, не мог отвести от него взгляда. У Джини задрожали руки.

– Следующий, пожалуйста. Назовите имена тех, кого вы ищете.

Джини подошла и произнесла имена своих близких. Ее тело била мелкая дрожь. Каждая секунда тянулась бесконечно, пока сотрудник перебирал листы, водя пальцем по бесконечным строчкам.

С каждой перевернутой страницей надежда вспыхивала снова. Ей представилось, как она снова увидит всех. Сначала бросится в объятия Па, крепко прижмется к нему и больше никогда не отпустит. Рядом будет мама – живая, теплая, как прежде. Подбегут Юрек и Халинка, наперебой что-то рассказывая, смеясь, цепляясь за ее руки. И все они наконец обнимутся, снова станут одним целым. После всего пережитого вместе найдут дорогу к новой жизни.

– Мне очень жаль… Юрек Вайн, четырнадцать лет, Халинка Вайн, семь лет, – расстреляны в канализации гетто в марте сорок третьего года. Господин Хенрик Вайн и госпожа Регина Вайн – расстреляны на фабрике в тот же день.

Он помедлил, сверился с другим списком и продолжил:

– Вы также спрашивали о Лилли и Хельге Шлангер. Лилли была расстреляна в канализации, а Хельга погибла при затоплении корабля в Балтийском море. Может быть, кто-то еще, дорогая? – в глазах мужчины читалось неподдельное сочувствие.

У Джини перехватило дыхание. Она отступила на шаг и судорожно схватилась за сердце.

Мужчина, стоявший позади, осторожно коснулся ее плеча.

– Вам помочь?

Она выпрямилась, отстранившись. К ней подошел сотрудник Красного Креста, но Джини, не глядя, бросилась прочь. Единственное, чего она хотела, – выбраться наружу.

Все, что придавало смысл ее жизни, рассыпалось в прах. Осознание гибели всей семьи кружило голову. Перед глазами вспыхивали обрывочные, пугающие картины. Неужели в них стреляли в упор? Или мучили, истязая, пока они медленно истекали кровью? Было ли им больно? Где их тела – сожжены или брошены в безымянную яму? Кто нажал на курок? И была ли в этом ее, Джини, вина?

Словно пьяная, спотыкаясь, она добралась до комнаты. У двери стояла Галина. Казалось, она ждала уже давно.

– Где ты была?.. – вырвалось у нее.

Джини не ответила. Она рухнула в ее объятия, и Галина, не произнеся ни слова, прижала ее к себе так крепко, что сама начала содрогаться от ее рыданий.

Головокружение. Боль. Агония. Чувство вины. Тьма.

Джини утонула в этом мраке, потеряв счет времени. Да и что такое время, когда каждый миг бодрствования превращается в невыносимую муку? Казалось, ее безвозвратно засасывает в черную дыру. Она давно миновала край, и держаться было не за что. В самой глубине этой пропасти Джини оказалась в плену бесконечного горя.

Она плакала дни и ночи напролет, утопая в отчаянии. Галина отложила собственные поиски и оставалась рядом, следя за тем, чтобы Джини хоть немного ела и спала.

Когда рыдания ненадолго стихали, а слезы высыхали на щеках, Джини начинала различать приглушенные голоса. Это были утешения Галины, подбадривания гостей, сочувственные слова незнакомых людей. Со временем Галине стало тяжело оставаться с Джини наедине. Она начала приглашать домой друзей и знакомых, надеясь, что их присутствие поможет невестке прийти в себя. Ведь многие из них пережили похожие утраты и боролись с теми же чувствами горя и вины.

Джини ценила ее старания, но они, казалось, ничего не меняли. Она плакала так много, что сама удивлялась, откуда берутся новые слезы. Обезвоживание вызывало постоянную боль: ныли руки и ноги, мышцы стали вялыми, а тяжесть в груди не давала дышать.

Галина надеялась, что сон принесет облегчение, но и он не помогал. Джини боялась засыпать. Сны приходили каждую ночь – и делились на два типа. В одних она и ее семья жили обычной, счастливой жизнью: мама и папа музицировали в гостиной, любовались тем, как дети катаются на лыжах или распаковывают подарки на Хануку; Юрек и Халинка резвились с ней в парке, бегали по городу. Чаще всего ей снился отец: время, проведенное с ним в детстве, было самым счастливым в ее жизни. В этих снах Па всегда улыбался. Даже когда он бранил ее за нежелание помогать по дому, на его лице играла улыбка.

Джини ненавидела эти сны, потому что пробуждение безжалостно возвращало ее в реальность, где эти счастливые картины становились лишь несбыточной мечтой.

Но еще страшнее были сны, в которых она снова и снова переживала собственную смерть. Никогда прежде она не умирала во сне. Теперь же почти не проходило ночи, чтобы нацисты не выслеживали ее и не убивали.

Самым ужасным было видеть одну и ту же смерть, повторяющуюся в разных обстоятельствах. Джини потеряла счет, сколько раз ей во сне простреливали грудь. Вот она играет с Халинкой – и вдруг солдат выламывает дверь и стреляет в нее в упор. Вот она бежит по школьному коридору, а из-за угла выскакивает безликий незнакомец и убивает ее. Вот сидит в кинотеатре рядом с Митеком, и нацист, вскочив с соседнего кресла, хладнокровно направляет револьвер ей в самое сердце.

Вариаций было бесчисленное множество, но финал всегда оставался одним и тем же: она видела себя со стороны – застывшую в ужасе, с открытым ртом и затуманенными болью глазами. Слышала глухой стук собственного тела, падающего на твердый пол, видела, как в последний раз поднимается и опускается грудь. И каждый раз, умирая во сне, она просыпалась, с болезненной ясностью ощущая зияющую пустоту там, где только что была рана.

Это было невыносимо, и со временем Джини стала бояться засыпать. Кошмары высасывали из нее жизнь, словно тяжелая, медленно прогрессирующая болезнь.

Однажды, собравшись с силами, она рассказала обо всем Галине. Джини была благодарна невестке: та выслушала ее молча, не перебивая и не пытаясь утешать, лишь изредка кивая, будто признавая сам факт ее боли. Когда рассказ закончился, Галина предложила поговорить с раввином.

Наступил очередной жаркий полдень. Джини, как обычно, лежала на кровати, свернувшись калачиком. Она почти задремала, когда дверь внезапно распахнулась.

– Юджиния! Он пришел, – в голосе Галины слышалось нетерпение.

С тяжелым вздохом Джини отбросила покрывало. Медленно опустила ноги на пол – одну, потом другую. С трудом дотащившись до кухни, она бессильно опустилась на стул. Галина и раввин все еще стояли в дверях.

– Простите, рабби Колер. Я прошу прощения за мою невестку. Она сейчас не в лучшем расположении духа, – съязвила Галина.

Джини, не поднимая глаз, сверлила взглядом столешницу.

– Все в порядке, дитя, – сказал раввин Колер, кивнув. – Вы нас извините?

Галина улыбнулась, но тут ее глаза расширились от удивления.

– О, вы имеете в виду?..

– Именно. Я бы хотел поговорить с Юджинией наедине.

Галина вскинула руки в знак капитуляции, бросила на Джини многозначительный взгляд и вышла, закрыв за собой дверь. Раввин сел за стол. Подперев подбородок рукой, он задумчиво посмотрел на Джини.

Она не поднимала глаз от стола, но ощущала на себе его взгляд. Минуты тянулись мучительно долго, и Джини гадала, когда же он начнет говорить. Когда прозвучит привычная проповедь – о благодарности Богу за спасенную жизнь, за каждый новый день, за то, что она выжила, тогда как миллионы погибли.

Наконец, не выдержав гнетущего молчания, она подняла глаза. Их взгляды встретились, и Джини шумно выдохнула.

– Я знаю, зачем вы здесь. И не думаю, что это поможет, – тихо сказала она.

– Неужели? И зачем же? – мягко спросил раввин.

Он сложил руки на столе. Джини вдруг почувствовала нестерпимое желание закричать, выплеснуть наружу свое горе и ярость, выставить его за дверь. Но не смогла. В его взгляде не было ни жалости, ни осуждения – только спокойное, внимательное присутствие. Он смотрел на нее не как на жертву, а просто как на человека. Джини помедлила, затем заговорила:

– Думаю, Галина уже все вам рассказала. Что я осталась одна. Что у меня больше нет сил. И что при всем этом я должна быть благодарна за жизнь, которая у меня есть. Ведь другие погибли, а я жива. Значит, я должна радоваться. Жить за них. Так ведь?

– Пожалуй, да, – спокойно ответил он.

Джини откинулась на спинку стула, ожидая продолжения. Сердце колотилось. Не выдержав, она резко сказала:

– Так скажите же. Все, что вы обычно говорите. Приступайте к своим… раввинским штучкам.

Он слегка усмехнулся.

– «Раввинские штучки» мне, конечно, по душе, – сказал он. – Но вы уже сами все сказали. У вас есть все основания жить дальше. Быть благодарной. Но вы словно ждете разрешения. Как будто кто-то должен приказать вам перестать горевать. А так не бывает.

Джини растерялась.

– Я… я не понимаю. Вы предлагаете просто выбрать счастье? – с горечью произнесла она. – Как будто это возможно.

Она вскочила и отошла к стене.

– Нет, – спокойно ответил раввин. – Это никогда не бывает просто. Наши чувства не всегда приходят сами. Иногда их приходится пробуждать. Мы идем в кино, чтобы отвлечься. Садимся за стол с другими людьми, чтобы почувствовать тепло. Решение жить – это только первый шаг. Дальше идут усилия. Маленькие, каждый день.

Он помолчал.

– Скажите, Юджиния… вы считаете себя жертвой?

Джини кивнула и снова села.

– Нет, – мягко сказал он. – Вы – выжившая. Да, вы потеряли почти все. Прошли через то, что невозможно вместить. Но никто не имеет права решать за вас, как вам жить с этим дальше. Вы не обязаны навсегда оставаться в этом горе.

Он наклонился чуть ближе.

– Вы словно живете сразу в двух временах, – сказал он. – Одно осталось там, где был голод, страх и Аушвиц, где человек день за днем отказывался от себя, чтобы просто дожить до утра. А другое – здесь, сейчас. Вы сидите в теплом доме, беседуете с пожилым раввином, который хочет помочь вам. Плачьте, дитя, если душа просит. Только не позволяйте горю решать за вас, кем быть дальше. Горе – это всего лишь чувство, а не вы сами.

Джини замерла, пораженная. Его слова проникли в ее окаменевшее сердце, отозвавшись мощным эхом в сознании. Речь шла об исцелении, о долгожданном новом начале.

Но была ли Джини к нему готова? Она не смогла ответить. Резко опустилась на колени и разрыдалась. Раввин осторожно положил руку ей на плечо и молча дал время выплакаться.

Узнав, что у Красного Креста пока нет информации о Феликсе, Джини обрела новую надежду. Это означало, что у нее все еще есть шанс найти его живым, и она вложила в эту мысль всю свою энергию. Феликс был всем, что у нее осталось. Желание отыскать его было настолько сильным, что она готова была ездить по бывшим лагерям и искать его там. Однако сотрудники Красного Креста посоветовали ей оставаться на месте, убеждая, что так ему будет легче ее найти. Мысль о том, что Феликс может разыскивать ее сам, успокаивала – словно прохладная рука на горячем лбу. Это давало силы ждать.

Джини проводила дни в еврейской общине, расспрашивая каждого встречного о своем муже. Утром, после завтрака, она отправлялась в путь. Обычно она ела хлеб с вареньем в одиночестве: Галина, одержимая поисками матери и Бюттнера, почти всегда была в разъездах. Но стоило ей вернуться, как она тут же принималась уговаривать Джини найти работу. Порой эти визиты были слишком короткими – и тогда Джини начинала за нее тревожиться.

Время шло, а от Феликса по-прежнему не было ни слуху ни духу. В трудовых лагерях его никто не встречал, куда он делся – никто не знал. Но Джини не сдавалась. Она обивала пороги, сама удивляясь своей настойчивости: до войны она ни за что не решилась бы на такое – ей просто не хватило бы смелости. Теперь же она знала, что есть вещи куда страшнее, чем постучаться в чужую дверь.

В поисках Феликса Джини обрела новых друзей. Ее окружали люди, готовые поделиться печеньем и чаем, люди, которые принимали ее без стеснения. Однако, встречая одиноких мужчин, Джини порой ощущала неловкость. Если взгляды становились слишком навязчивыми, а заверения в необходимости держаться вместе – чересчур настойчивыми, она больше не возвращалась.

В эти мрачные времена особую солидарность проявляли женщины. Они делились новостями о поисках, помогали друг другу. Ее новые знакомые расспрашивали всех, кого встречали, о Феликсе, и Джини, в свою очередь, делала то же самое для них.

Один из дней выдался особенно мучительным. Джини вернулась в квартиру совершенно разбитая. Все вокруг только и говорили, что об эмиграции в Америку. Одна из ее новых знакомых уже уехала, уцепившись за первую же возможность. Как только нашелся спонсор, готовый оплатить ее путешествие, она покинула страну.

Люди не могли оставаться там, где все вокруг – пустые квартиры, заброшенные дома и закрытые магазины – напоминало им о пережитых ужасах, о насилии и преследованиях, о страхе и гетто. Каждому хотелось найти место, где можно было бы начать жизнь заново.

После очередного безрезультатного дня Джини вернулась в квартиру. Она рухнула на кровать, уткнувшись лицом в ладони.

– Что же мне делать? – прошептала она в отчаянии.

Ее подруги одна за другой отправлялись на поиски новой жизни, а Джини чувствовала себя песчинкой, застрявшей в песочных часах, обреченной на бесконечный и бессмысленный цикл.

Внезапный стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Она удивленно подняла голову – Галина никогда не стучала. Джини бросилась к двери, сердце бешено колотилось. Неужели это возможно? Феликс все-таки отыскал ее? Задыхаясь от волнения, она распахнула дверь и замерла, узнав стоящую перед ней женщину.

– Не ожидала? Ну, что таращишься? Дай пройти, меня еле ноги держат.

В квартиру вошла мать Галины, и Джини послушно закрыла за ней дверь.

Она придвинула для гостьи стул и принесла паек из Красного Креста: хлеб и варенье.

– Как?!.. Как ты?.. Как ты себя чувствуешь? – затаив дыхание, Джини уставилась на свекровь, которая в этот момент казалась ей призраком прошлого.

– Ой, ну что за вопрос? Ужасно, как еще? Все кругом поумирали. Ума не приложу, как я вообще выжила.

– Я так рада, что ты здесь, – выдохнула Джини, вспоминая то утро, когда они с Галиной тщетно искали ее после ночевки в сарае. В тот день, отправляясь в очередной марш, они так надеялись, что ей удалось ускользнуть от охраны и добраться до безопасного места. – Что тогда произошло? Ты сбежала?

– Нет.

– Нет? Ничего не понимаю. Но утром тебя не было на месте. Вот мы и подумали…

– Я спустилась в погреб, хотела погреться. И нашла там немного вина. Выпила пару глотков, и на голодный желудок меня тут же вырубило. Вот я и заснула как убитая, а когда проснулась, все уже ушли.

– Боже правый… – Джини прикрыла рот рукой, потом пожала плечами и невольно улыбнулась.

– Потом я пристала к другой группе. Страшно оставаться одной, особенно когда тебе за пятьдесят.

Джини не могла поверить услышанному. Мать Галины проспала утро в сарае, в пьяном беспамятстве. Вот Галина удивится… Но где она сейчас? Куда запропастилась?

– Мама, я должна спросить, – серьезно сказала Джини. – Как ты думаешь, Феликс жив? Я ищу его, каждый день хожу на вокзал, но…

– О, детка. Даже не надейся. Не думаю, что он жив. Почти все давно мертвы. А тем немногим, кто еще дышит, придется начинать новую жизнь. Ты молода – тебе надо ехать в Америку с остальными. Боюсь, ты скорее дождешься, что я стану королевой Польши, чем снова увидишь Феликса.

Джини опустила глаза, почувствовав, как горячая слеза упала ей на руку. Мать Галины мягко сжала ее ладони.

Несмотря ни на что, Джини продолжала свои поиски.

Почти каждый вечер, сидя втроем за скромным ужином – чаем и хлебом, – женщины делились новостями дня. Мать Галины неустанно подталкивала их к мыслям о будущем: советовала продолжить обучение или устроиться на работу в Красный Крест. Обычно она сидела на кровати, поджав ноги. Ее грубоватый нрав никуда не делся, но в компании друзей Джини на ее лице все чаще стала появляться улыбка.

После таких посиделок Джини неизменно отправлялась на вокзал. Сначала она бродила по перрону, описывая Феликса пассажирам и путешественникам, спрашивала, не видели ли они его. Обращалась к машинистам и кассирам – те, заметив ее, начинали качать головами еще до того, как она успевала задать вопрос. Когда вокзал пустел, Джини садилась на скамейку и ждала следующего поезда.

Однажды вечером Галина спросила, не скучно ли ей проводить дни на станции. Джини лишь пожала плечами. Бывали вещи и похуже. Сидеть на деревянной скамейке, чувствуя прохладный ветер на лице, как он играет с отросшими волосами, – не самое страшное времяпрепровождение после обеда.

К тому же это давало ей повод не искать работу. Она не хотела никуда устраиваться, пока не найдет Феликса. Без него ей не было смысла зарабатывать деньги. Зачем? Смысл жизни, семья, работа – все это должно было вернуться вместе с ним. А пока она металась между прибывающими и уходящими поездами, вглядывалась в лица пассажиров. Когда станция затихала, она просто ждала следующий поезд. Она чувствовала – нет, знала, – что в какой-то момент Феликс обязательно сойдет на перрон.

Мать Галины настойчиво твердила об Америке, уверяя, что это шанс начать все сначала. Джини была молода, красива – перед ней действительно были открыты все дороги. Но она оставалась непреклонной. В Красном Кресте ей советовали ждать Феликса, и она ждала. Она не тронется с места, пока не найдет его.

День за днем Джини ходила на вокзал и ждала. Так прошло шесть долгих месяцев.

Две подруги Джини собирались уезжать, и она провожала их на вокзал. Эмиграция требовала немалого терпения, но в конце концов им удалось найти поручителей в Америке. Подруги звали Джини с собой, но знали, что она не оставит своих поисков.

Она помахала вслед уходящему поезду. Подруги, радостно улыбаясь, выглядывали из окна вагона и размахивали ей в ответ носовыми платочками. Джини опустилась на скамейку и задумалась: сможет ли она когда-нибудь снова так беззаботно радоваться жизни?

Свесив ноги со скамьи, она почувствовала, как ее накрывает тяжелая пелена тоски. Вздохнув, Джини поднялась. Радостное предвкушение новой жизни, охватившее ее подруг, не принесло утешения. Круг ее знакомых неумолимо сжимался, но Джини по-прежнему упорствовала в своем решении остаться в Польше.

Когда она уже собиралась покинуть платформу, ее внимание привлекла женщина с мальчиком, идущая по перрону. Внешность показалась знакомой – и вдруг сердце Джини забилось быстрее.

– Фрау Рознер? Манси Рознер? – окликнула она. Теперь сомнений не осталось: это была жена Генри, друга Феликса, с которой Джини познакомилась еще в Плашове. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

– Ах, здравствуйте! Вы ведь жена Феликса?

– Да, да, это я. Вы что-нибудь о нем знаете? – в голосе Джини звучала надежда. Почти плача, она вцепилась в руку женщины.

Манси, казалось, все поняла без объяснений. В ее улыбке мелькнуло сочувствие.

– К сожалению, нет. Но мой муж жив. Генри в Мюнхене. Своей жизнью мы обязаны Оскару Шиндлеру. Мы втроем работали на его фабрике. Нам просто невероятно повезло.

– Я так рада за вас… Ваш муж – такой замечательный музыкант… Фрау Рознер, у меня к вам огромная просьба. Не могли бы вы спросить у мужа о Феликсе? Пожалуйста, узнайте у Генри, что с ним, где он, – взмолилась Джини.

– Конечно, я обязательно спрошу, – мягко ответила Манси.

Она накрыла ладонь Джини своей рукой, чувствуя, как та дрожит. Генри и Феликс были близкими друзьями и оставались вместе до того самого момента, когда Джини увезли из Плашова. Возможно, Генри знал, что с ним произошло.

Джини помахала на прощание и повернулась, готовая уйти. Но прежде чем она успела сделать несколько шагов, Манси снова окликнула ее.

– О, Юджиния! Я уверена, что в твоей жизни еще будет место для радости, – сказала она, кивнув в сторону сына.

Джини натянуто улыбнулась и поспешила уйти. Стоило ей свернуть за угол, как она пустилась бежать. Ей хотелось как можно скорее оказаться дома и рассказать об этой встрече Галине и ее матери.

– Юджиния, прошло уже несколько недель. Думаю, тебе стоит вернуться в консерваторию и продолжить обучение.

Джини положила голову на стол, тихо ворча. Галина вечно твердила одно и то же.

– Я знаю, что Манси Рознер дала тебе надежду, но то, что ее муж выжил, еще не значит…

– Чего не значит? Что Феликс тоже выжил? – глаза Джини метали огненные стрелы.

Мать Галины подняла руки в примирительном жесте, но Галина сердито уперлась кулаками в бедра.

– Послушай меня. Я больше всего на свете хочу, чтобы мой брат был жив. Но жизнь безжалостна. Я прекратила свои поиски и устроилась на работу. Советую тебе поступить так же. Красный Крест не позволит нам жить здесь вечно.

– Но ты ведь ненавидишь свою работу.

– Работа есть работа, Юджиния. Феликс хотел бы, чтобы ты тоже чем-то занималась, – снова проворчала Галина.

Джини вскочила со стула и шагнула к ней.

– Успокойтесь, девочки, – попыталась вмешаться мать Галины.

– Не смей говорить мне, чего хотел бы мой муж, – выпалила Джини. – Я здесь единственная, кто продолжает его искать!

– Да, конечно. Чаепития с соседями и просиживание на вокзале – вот они, твои «поиски».

– Галина, хватит! Пойдем, за обедом сходим. Живо!

Злобно фыркнув, Галина позволила матери вывести себя на улицу. Джини в бешенстве оттолкнула стул и, обессилев от ярости, рухнула на кровать лицом вниз.

Вскоре раздался настойчивый стук в дверь. Джини застонала. Наверняка Галина отвела мать в Красный Крест и вернулась, чтобы продолжить ссору.

– Проваливай! – рявкнула она, не поднимая головы.

Дверь медленно отворилась.

– Видеть тебя не хочу! Меня от тебя тошнит! Тошнит от твоих слов о Феликсе. Он жив! Жив! И ты ошибаешься, если думаешь иначе! Я не могу больше здесь оставаться… Не хочу…

– Любимая…

Сердце Джини екнуло. Этот тихий голос не принадлежал ни Галине, ни ее матери. Время будто остановилось. Она поднялась с кровати и медленно обернулась.

На пороге стоял Феликс. Он смотрел на нее растерянно, будто сам не до конца верил в происходящее. На ресницах блестели слезы. У Джини задрожали руки, и она сделала шаг ему навстречу. Мир вокруг словно исчез: уличный шум стих, воздух застыл.

– Феликс?

Он кивнул. Улыбка дрогнула, слезы покатились по щекам.

Джини сорвалась с места и бросилась ему на шею. Он пошатнулся под ее весом, но удержался. В этом долгожданном объятии мир окончательно перестал существовать. Она больше никогда его не отпустит.

– Расскажи еще раз.

– Серьезно?

– Да… – тихо сказала Джини. – Никак не могу наслушаться.

Феликс рассмеялся и легко коснулся губами ее лба.

– Я люблю тебя больше жизни. И если тебе это нужно – я буду рассказывать сколько угодно, – ответил он, чуть улыбнувшись.

Некоторое время после встречи они молча наслаждались обществом друг друга, а затем наконец нашли слова, чтобы поделиться своими историями. Феликс начал с того момента, когда их разлучили в Плашове. Джини прижалась к нему, скользя пальцами по его боку. Уткнувшись головой в его плечо, она ловила каждое слово.

Феликс не питал иллюзий и сразу понял, что произошло в тот вечер, когда Джини не вернулась в лазарет. Он ждал ее, как и накануне, предвкушая, как встретит с улыбкой и разделит с ней драгоценную буханку хлеба, выменянную на отцовское кольцо. Несмотря на то что собственный желудок сводило от голода, мысль о том, что он может сделать для Джини хоть что-то, придавала сил.

С детства жизнь баловала ее, окружая любовью близких и относительным достатком. Она была одной из самых красивых девушек в гетто и в своих пышных платьях выглядела как фарфоровая куколка на фоне кладбищенской серости. Иногда Феликс украдкой наблюдал за ней из окна кофейни, когда она прогуливалась в окружении подруг. Ее желтые и голубые наряды, словно вспышки света, озаряли грязные, унылые улицы.

В трудовом лагере он отчаянно пытался оградить ее от тягот жизни. Если бы это зависело от него, Джини бы и дня не работала. Но работать приходилось – это был единственный способ выжить.

В тот вечер Феликса накрыл леденящий страх: наступил момент, которого он боялся больше всего. Он понимал, что произошло, но не мог и не хотел в это верить. Охваченный паникой, он метался по всем закоулкам, выкрикивая ее имя.

Феликс всегда отличался хладнокровием, но сейчас его словно придавило к земле. Вернувшись в лазарет, он остановился, прижал руку к груди, закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Ему нужно было успокоиться.

– Так, поскорее бы с этим покончить… Нужно подготовить инструменты. Феликс, мальчик мой, с вами все в порядке?

Когда Феликс открыл глаза, перед ним стоял заведующий лазаретом. В его взгляде читалось неподдельное беспокойство. Феликс глубоко уважал этого человека. В мирное время тот работал в крупнейшей больнице Кракова, был признанным специалистом и стал для Феликса наставником, научившим его многому – особенно тому, о чем в нормальной жизни предпочитают не говорить вслух.

Большинство пациентов в лагере были обречены с самого начала – многих приносили уже мертвыми. Тех, кто еще дышал, нацисты приказывали умертвить. После смертельной инъекции, как учил заведующий, тело некоторое время оставляли нетронутым, и лишь ближе к вечеру приступали к вскрытию и фиксации причины смерти.

Почти все узники были истощены до предела, напоминая скелеты, обтянутые кожей. Их впалые лица казались жуткими эскизами, сделанными углем на серой бумаге.

Официально Феликс числился врачом, но давно перестал чувствовать себя таковым. Приказы немцев заставляли его раз за разом нарушать клятву Гиппократа, и он уже потерял счет этим преступлениям. Старший врач утешал себя и других, повторяя, что они не убивают, а лишь облегчают страдания.

Выбора у них не было. Точнее, он был предельно ясен: быстрый конец вместо мучительной смерти под сапогами. И все же чувство вины преследовало Феликса – особенно когда он думал о детях, погибших в лагере.

Работа выматывала его, лишала сна. Предлагая Джини проводить ночи в лазарете, он, конечно, заботился о ее безопасности, но где-то в глубине души думал и о себе. Держать ее в объятиях, напевать колыбельные, пока она не уснет, – это хоть ненадолго заглушало кошмар повседневности. Заботясь о Джини, он мог забыть о собственных муках. Именно поэтому она была ему так нужна.

Но где она теперь?

Феликс провел ладонями по лицу и глухо застонал.

– Ох… хоть волком вой. Надо было делать аппендэктомию, как вы и говорили… Теперь уже поздно, – запинаясь, пробормотал он.

Заведующий тревожно коснулся его плеча.

– О чем вы? Где Джини?

Феликс молча покачал головой. Его сковал ледяной ужас при одной только мысли о том, что ей, возможно, придется пережить.

– Нет… этого не может быть. Нет, нет… На сегодня ведь не было никаких отправок. Моя жена… Вы ее не видели?

– Думаю, их всех увезли, – прошептал Феликс. – Вечерняя перекличка закончилась, а Джини так и не вернулась.

Он был убит горем и все же пытался подобрать слова, чтобы утешить наставника, но тот уже выбежал наружу.

В ту ночь Феликса мучила бессонница. Лишь полное изнеможение под утро заставило его провалиться в тревожный сон. А утром его ждал новый пациент – больной туберкулезом. Для заключенных, живших в удушающей тесноте бараков, инфекции были обычным делом. Если нацисты не убивали людей напрямую, это делали условия.

Пациент на койке прикрывал рот тряпкой. Феликс машинально взял ее в руки: ткань была густо испещрена кровавыми пятнами. Тревожный знак.

Феликс попросил больного описать симптомы и постарался не выдать ужаса, услышав о мучительных болях в костях. Это означало, что болезнь проникла глубоко в организм, разъедая его изнутри. Лекарств не было. Единственное, что они могли предложить, – покой и обильное питье. Еще один безнадежный случай.

Феликс задумался, как сообщить страшную правду этому молодому, крепкому на вид парню. Густые брови придавали его лицу настороженное выражение. Хватит ли у него сил принять известие о неминуемой смерти? Феликс не знал.

Несколько дней спустя на той же койке уже лежала изможденная женщина лет пятидесяти. Феликс гадал, успел ли кто-то из коллег дать парню с туберкулезом сонные капли, чтобы облегчить его страдания, или же нацисты просто застрелили беднягу во время очередного обхода, сделав его еще одной случайной жертвой.

Феликс часто наблюдал за ними, пытаясь понять, что движет их поступками: скука, приказ или садистское наслаждение. Обычно эти мотивы казались ему неотделимыми друг от друга. Но прошлой ночью выстрелов он не слышал.

У новой пациентки была сломана рука – ее избил надзиратель. Когда Феликс подошел к койке, женщина слабо улыбнулась ему вместо приветствия. Он испытал странное облегчение: большинство заключенных забивали до смерти сразу. Значит, ей повезло – и, судя по всему, она это понимала.

Феликс сжал ее ладонь. Перелом был открытым и требовал немедленного вмешательства. Кость нужно было вправить, а затем заняться обработкой раны.

Феликс приготовился к болезненной процедуре и начал отсчет. Когда он дошел до нуля, женщина зажмурилась, предчувствуя адскую боль. Но в этот миг дверь с грохотом распахнулась – в палату вбежал заведующий. Феликс вздрогнул и неловко отпустил ее руку. Пациентка вскрикнула, и он бросил на нее виноватый взгляд.

– Что-то случилось? – спросил Феликс.

– Аушвиц, – выдохнул доктор.

– О чем вы?

– Туда их отправили. В Аушвиц. И мою жену тоже… вместе с вашей матерью и сестрой. Феликс, почему мы не сбежали, когда у нас была возможность? Почему не спланировали операцию? О чем мы только думали?..

Голос доктора сорвался, перейдя в рыдания. Он опустился на край койки рядом с женщиной и закрыл лицо руками. Его плечи сотрясались от плача.

Феликс был ошеломлен. Он никогда прежде не видел, чтобы его начальник позволял себе такие эмоции.

– Аушвиц – это такой же трудовой лагерь, – глухо произнес Феликс. – Наверное, там тоже работают на заводе…

– Нет! – закричал доктор. – В Аушвице евреев сжигают в крематориях! Нас бросают в печи заживо! Твоя жена… моя жена… бедные…

Феликс опустил голову. Почему они не предприняли ничего раньше? Почему ждали так долго?

Краем глаза он заметил, как пациентка медленно поднялась с койки. Прихрамывая, она подошла к доктору и положила здоровую руку ему на плечо.

Не прошло и недели, как Феликса настигли неожиданные новости. В тот день он стоял на коленях, оттирая с пола кровь недавнего покойника. Заключенного забили до смерти. Его изувеченное тело представляло собой сплошную рану: плоть свисала с костей окровавленными лохмотьями. Он истек кровью, но врач все равно настаивал на вскрытии, надеясь обнаружить иные причины смерти. В большинстве случаев ими оказывались истощение или скрытая инфекция – и, по мнению Феликса, в этот раз они тоже сыграли свою роль.

Отмывая пол, Феликс думал о Джини. До сих пор самым страшным днем войны для него оставался тот, когда ее избили. Вид ее хрупкого тела, искалеченного до неузнаваемости, ее нежной души, сломленной жестокостью, поразил его, словно удар хлыста, рассекающий самое сердце. Ее тихие стоны, прорывавшиеся сквозь сон, до сих пор терзали память. Ее тело было таким чистым, таким невинным, что он боялся, выдержит ли оно подобную травму. К счастью, она выжила, и он надеялся, что с той же стойкостью перенесет и все ужасы Аушвица.

Вдруг за спиной послышались шаги.

– Я почти закончил, – сказал он, обращаясь к заведующему. – Знаю, сегодня должна быть инспекция.

В поле зрения мелькнула пара черных ботинок, и рука, сжимавшая тряпку, замерла. Феликс поднял голову – и застыл. Над ним, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках, стоял Бюттнер. Феликс выпрямился.

– Я думал, вы любите ее… – начал он по-немецки.

– Что-что? – настороженно переспросил Бюттнер.

Ни к одному эсэсовцу Феликс не осмелился бы обратиться подобным образом, но это был Бюттнер. Сердито насупившись, он подошел к офицеру вплотную.

– Мою сестру, Галину. Я думал, вы ее защищаете. И мою жену – невестку Галины.

– Я это и делаю.

– Их увезли в Аушвиц!

– Так и есть. И я позаботился о том, чтобы вашу мать посадили в их поезд. Она была первой в другой очереди… – тихо пояснил Бюттнер.

Феликс нахмурился. Он прекрасно понимал, куда вела другая очередь. Его словно ударили под дых: выходит, Бюттнер спас жизнь его матери.

– И все равно вы отправили их в Аушвиц. В самый страшный из всех лагерей.

– Я не отправлял. Я просто был рядом.

– Для меня это не имеет значения, – глухо сказал Феликс.

Он беспомощно разжал руки, вспомнив о Джини. Нужно было защищать ее. Галина обещала то же самое. А теперь… теперь она, возможно, мертва.

– Я пришел сообщить, что тебя переводят. Завтра утром ты отправишься в Дахау с транспортом для заключенных. Уверен, ты там быстро приспособишься, – сухо произнес Бюттнер.

Он кивнул, словно соглашаясь с самим собой, и резко развернулся на каблуках. Уже на пороге он обернулся.

– Галина тоже приспособится. Она… симпатичная. И говорит по-немецки не хуже тебя. Она справится.

Феликса охватил гнев, когда Бюттнер назвал его сестру «симпатичной». Эти слова прозвучали отвратительно, и его начали терзать мысли о других эсэсовцах, которые могли думать так же.

– А как же моя Джини? – воскликнул он.

Бюттнер со вздохом пожал плечами.

– Мне жаль, – в голосе офицера прозвучало неподдельное сочувствие.

Бюттнер ушел, оставив Феликса в полном опустошении. Все его мысли вновь и вновь возвращались к Джини. Он видел ее блаженную улыбку, вспоминал лицо, представлял, как она слушает его игру на фортепиано. Глаза, полные преданности. Искрящийся смех, когда его пальцы касаются ее лица в паузах между аккордами. Но стоило собрать этот образ воедино, как он ускользал, таял, исчезал без следа.

По щеке скатилась слеза, когда ее призрак окончательно растворился в пустоте.

Поезд стал настоящим адом. Узники, сбитые в тесную толпу, словно скот, задыхались в вагонах во время долгого, изнурительного пути. Феликсу больше нечего было продать. Последнюю драгоценность – отцовское кольцо – он обменял на буханку хлеба. Ему хотелось верить, что этим он хоть немного облегчил страдания Джини перед отправкой, избавив ее от мучительного голода. Хотелось думать, что вкус хлеба она помнила до последнего – и вместе с ним вспоминала его.

Он оплакивал ее, но дорога не оставляла времени для жалости к себе. Мысли неизменно возвращались к смерти. Какой она будет – от голода, от изнеможения или от пули эсэсовца?

Наконец двери вагонов распахнулись, и эсэсовцы принялись подгонять заключенных прикладами. Все побежали, и Феликс сразу понял: действовать нужно без промедления, не дожидаясь повторных приказов. Если надзиратель начинал кричать, нужно было не мешкать и бежать. Двигаясь плотной колонной, они миновали массивные ворота, электрический забор, оплетенный колючей проволокой, и ров перед высокой стеной, увенчанной сторожевыми башнями.

Он оказался в Дахау.

Пока колонна углублялась в лагерь, Феликс лихорадочно осматривался. Судя по всему, лагерь был разделен на две зоны: в одной находилось около тридцати бараков, другая была отгорожена высокой стеной. Не там ли скрывались печально известные крематории?

После регистрации, во время которой Феликс поспешно сообщил, что он врач и музыкант, всем выдали одежду. По пути он видел изможденных заключенных, занятых непосильной работой: одни что-то строили, другие латали лагерные дороги. На их рукавах виднелись треугольные нашивки разных цветов, значения которых он пока не понимал. Нашивка на его рукаве оказалась желтой.

Ночь он провел на койке с тремя незнакомцами, но, к собственному удивлению, заснул довольно быстро. Утром Феликс узнал, что в лагере есть офицерский клуб с роялем. В душе затеплилась надежда: а вдруг его отправят именно туда? Засыпая, он машинально отбивал пальцами по животу ритм одного из любимых произведений Шопена, тихо напевая мелодию. Он сыграет для этих надзирателей так, как никогда прежде.

Следующий день принес Феликсу новые открытия. С одной стороны, Дахау напоминал Плашов: изнурительный труд до полного изнеможения, скудный паек, едва поддерживающий жизнь. Однако организация лагеря оказалась иной. Лагерь действительно был разделен на две зоны. В первой располагались бараки, в том числе так называемый «пасторский блок». Феликса удивило, что священнослужители, которые, как выяснилось, представляли угрозу для гитлеровского режима, тоже оказались здесь. Он всегда думал, что христиане – и тем более пасторы – будут избавлены от ужасов концлагерей.

В одном из бараков проводились чудовищные медицинские эксперименты. Новых заключенных – желали они того или нет – уже в первый же день старожилы посвящали в суть происходящего: переступив порог экспериментального барака, назад пути не было.

Слухи об изощренных пытках казались невероятными, и поначалу Феликс с трудом верил в их правдивость. Но вскоре это перестало иметь значение – молва распространялась с пугающей быстротой, сковывая людей страхом. Врачи, работавшие в экспериментальном бараке, утверждали, что изучают реакции человеческого организма на экстремальные условия, с которыми сталкивались солдаты на фронте. Их интересовало, как лечить бойцов, пострадавших от обморожений на Восточном фронте или выживших после падения самолетов над Северным морем.

На деле же пленные подвергались жестоким испытаниям. Их держали голыми в ледяной воде по пять – шесть часов или оставляли связанными на морозе на долгие часы. В медицинских журналах тщательно фиксировали, как немели конечности, как тело переставало сопротивляться холоду, как у подопытных угасала жизнь. Проводились и опыты, посвященные воздействию высоты на пилотов, катапультировавшихся с большой высоты. Для этого строили барокамеры, имитирующие давление на высоте более четырех тысяч метров. Заключенные, запертые внутри, задыхались, корчились от судорог и умирали. А тех немногих, кому удавалось выжить, ждали новые пытки: им вскрывали череп, чтобы исследовать последствия перенесенной высотной болезни.

Помимо этого, на узниках ставили опыты, связанные с опреснением морской воды и борьбой с малярией. И это была лишь малая часть того, что Феликсу удалось узнать от товарищей по заключению. Он боялся даже представить, что еще творилось за стенами экспериментального блока. И самым страшным было то, что за всем этим стояли врачи.

Феликса переполняла ярость. Эти люди когда-то давали клятву заботиться о пациентах, а теперь причиняли им невыносимые страдания. В Плашове он сам испытывал вину за то, что помогал больным уходить из жизни во сне. Но мысль о враче, способном хладнокровно мучить пациента, вызывала у него глубокое отвращение. Ему оставалось лишь надеяться, что Джини не попала в их руки – и что ей не пришлось пройти через подобный ад.

Помимо бараков для заключенных, на территории лагеря располагались прачечные, кухни, душевые, мастерские и бункер для наказаний. Расстрелы проводились во дворе – между блоками для заключенных и кухней.

За высокой стеной и ограждениями из колючей проволоки находилась вторая зона, которую заключенные называли просто – «смерть». Здесь возвышались два крематория и газовая камера. Феликс испытывал странное, горькое облегчение, зная, что живых людей здесь не сжигали. Сюда свозили тела расстрелянных или повешенных за сопротивление, а также тех, кто умирал, не выдержав лагерных условий. Когда их кремировали, над лагерем плыл невыносимый, удушающий запах.

К счастью, работа, на которую его определили, приносила Феликсу относительное утешение. Уже в первый день его привели в офицерский клуб и попросили сыграть для гостей. После первых же аккордов стало ясно – его берут и теперь выступать здесь он будет ежедневно. Ему, несомненно, повезло: в то время как другие заключенные трудились в строительных командах, возводили дороги, осушали болота или работали на производстве.

Репертуар, который он исполнял, состоял в основном из немецкой музыки. Услаждая слух посетителей, Феликс мог незаметно наблюдать за публикой. В клубе собирались исключительно высокопоставленные офицеры, и лишь изредка – рядовые охранники в сопровождении начальства. Они ели, пили, смеялись. Играя, Феликс внимательно прислушивался к их разговорам, узнавая о положении дел на фронте. Вечером, вернувшись в барак, он делился услышанным с товарищами.

В последнее время новостей было немного. Офицеры чаще ворчали по любому поводу, чем обсуждали военные планы. Судя по их настроению, немецкие войска еще сопротивлялись натиску союзников. Но Феликс старался ободрять других заключенных, уверяя, что это ненадолго.

Проводя в клубе каждый день, он постепенно научился различать и узнавать офицеров СС, которые прежде казались ему безликими. Среди постоянных посетителей его внимание привлекла группа немцев. Несколько раз придя в клуб и послушав, как играет Феликс, они стали каждый вечер занимать столик прямо напротив рояля.

Однажды в центре этой компании он заметил мужчину с резкими чертами лица и пронзительно-голубыми глазами. Тот пристально наблюдал за ним. Офицеры по обе стороны от незнакомца переговаривались довольно громко, и Феликс без труда понимал их разговор.

– В конце концов, мы здесь не для того, чтобы якшаться с этой мразью, – с нескрываемой злобой проговорил один из мужчин, сидевший ближе всех к роялю. – Они никогда не будут нам ровней, эти недочеловеки.

Он ударил кулаком по столу, заставив бокалы зазвенеть. Некоторые из присутствующих усмехнулись – похоже, подобные вспышки были для него обычным делом. Офицер, сидевший напротив, кивнул.

– Годами эти преступники оставались безнаказанными, – подхватил он. – Но теперь мы отвечаем за порядок. Если бы они пришли к власти, они бы уничтожили нас первыми.

– Хильмар, что скажешь? – спросил первый эсэсовец, и оба с ожиданием посмотрели на офицера в центре.

Тот, потирая подбородок, не сводил глаз с Феликса. Казалось, он вовсе не слышал, о чем говорили его товарищи. Потом, словно опомнившись, вяло произнес:

– Да, да, Конрад, все верно.

Феликс изо всех сил старался не выдать своих чувств. В выражении лица Хильмара он уловил что-то странное. Было ли это смирение? Разочарование? Или предчувствие неминуемого конца?

Закончив очередную пьесу эффектным глиссандо, он позволил руке замереть в воздухе, медленно сняв ногу с педали. Затем повернулся к публике и по-немецки спросил:

– Ваши пожелания?

Ответа, как правило, не следовало, но он любил задавать этот вопрос – так он выражал уважение к слушателям. Его взгляд скользнул по залу, но гости были поглощены своими разговорами. Феликс пожал плечами и вновь опустил руки на клавиши, собираясь сыграть одну из сонат Бетховена.

– Ноктюрн Шопена, пожалуйста. Тот, который вам нравится больше всего.

Это был Хильмар. Он произнес эти слова, не поднимая глаз, внимательно разглядывая свои ладони.

Феликс кивнул и, с облегчением вздохнув, начал одно из своих любимых произведений.

В памяти Феликса всплыло лицо Бюттнера, и он невольно задумался: а вдруг этот Хильмар сделан из того же теста? Человек в эсэсовской форме, но не поддавшийся власти и влиянию, не готовый совершать злодеяния. Феликс запомнил лицо Хильмара и решил отныне играть этот ноктюрн всякий раз, когда тот окажется рядом.

После часа, проведенного на перекличке – сразу после очередного расстрела, в обязательном присутствии всех заключенных, – Феликс возвращался в барак. Он не сразу заметил, что рядом с ним идет еще кто-то. Его взгляд скользнул по рукаву пожилого человека и задержался на нашивке.

– Должно быть, вы из блока священников, – первым заговорил Феликс. – Могу я звать вас отцом? Мой отец, вероятно, уже умер, так что было бы приятно хоть иногда произносить это слово.

Он подмигнул священнику, и тот тихо рассмеялся, по-отечески похлопав Феликса по плечу. Рука легла ему на спину, и Феликс невольно улыбнулся.

– Зови как хочешь, сын мой. Да, я один из местных пастырей. Большинство из нас – католики. Вижу, ты еврей.

– Да. А вы не боитесь запачкаться, прикоснувшись ко мне? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил Феликс.

Священник нахмурился, затем кивнул. В его глазах мелькнуло сочувствие.

– Бог, должно быть, скорбит, видя, как мы воюем и отдаляемся друг от друга.

Феликс кивнул, соглашаясь, но в голове у него возник вопрос: а как сам этот священник относится к евреям? Заключенные в лагере были слишком разными – евреи, поляки, русские, французы, югославы, чехи. Все они проходили через одно и то же, но при этом нередко делали жизнь друг друга еще невыносимее. Они нападали на бараки, где было слишком много «чужих», или избивали тех, кого сослали за гомосексуализм. Достаточно было взглянуть на нашивку, чтобы понять, с кем имеешь дело – и по какому поводу можно ополчиться на соседа.

Феликс был благодарен за то, что мог оставаться в стороне от этого безумия, работая в клубе, растворяясь в музыке. Он никогда бы не подумал, что однажды ему будет легче находиться рядом с нацистами, чем со своими товарищами по плену. Но отчаяние и страдания обнажали в людях худшие стороны.

– Ты когда-нибудь думал о крещении? – неожиданно спросил священник.

Феликс опешил. Он почти забыл, что тот все еще идет рядом. С губ сорвался горький смешок – невероятно, что этот человек всерьез предлагает ему отказаться от своей веры.

– Я никогда не приму крещения. Я еврей. Вся моя семья – евреи. И так будет всегда, что бы ни задумал Гитлер. Мы никуда не денемся, – отрезал Феликс.

Он бросил на священника вызывающий взгляд.

Снова почувствовав прикосновение к спине, Феликс нахмурился, прислушиваясь.

– Я понимаю твою преданность, – спокойно сказал священник. – Бог видит, что у тебя на душе. Он поддержит тебя в желании защитить свою семью. И если однажды твое спасение будет зависеть от принятия христианства, знай: это не означает отказ от всего, чем ты был.

– Отец, что вы хотите сказать? Подойти к воротам, заявить, что вы меня крестили, – и меня сразу отпустят домой? Уверены, что это сработает?

– К сожалению, нет, сын мой. Но если тебе повезет пережить эту войну, подумай об этом. Ради своей семьи.

– А если… у меня больше не будет семьи?

– Ну… все в руках Божьих, – тихо сказал священник.

Феликс невольно рассмеялся. Искренность этого человека, его неловкое желание помочь тронули его. С благодарной улыбкой Феликс кивнул и попрощался, когда их пути разошлись.

Ночью его мучила бессонница. Не голод и не теснота барака были тому причиной. Мысли кружили без остановки: сможет ли он выжить в этой войне? И если да – посмеет ли он отступить от пути, начертанного его предками?

Хильмар все чаще стал наведываться в клуб. Иногда забегал всего на несколько минут, иногда засиживался часами, потягивая напитки и беседуя со своими спутниками. Он никогда не приходил один, каждый раз появляясь в сопровождении офицеров.

Феликс давно не видел Хильмара, но сегодня ждал этой встречи. И когда тот наконец появился в дверях, облаченный в эсэсовскую форму, Феликс едва заметно улыбнулся. «Время для Шопена», – подумал он. Но тут следом за Хильмаром в клуб вошел еще один офицер, и Феликс сразу узнал его.

– Вижу, ты рад меня видеть, – произнес Бюттнер.

Феликс, стараясь не выдать удивления, с невозмутимым видом продолжил играть. Бюттнер пододвинул стул и сел рядом с роялем. Феликс невольно оглянулся, опасаясь, что разговор с ним может обернуться для офицера неприятностями. И все же в глубине души он был рад его видеть – если в этом месте вообще можно было говорить о радости. Они не встречались со времен Плашова. Воспоминания о тех днях, когда рядом были мать, сестра и, самое главное, Джини, нахлынули с новой силой.

– Хорошо играешь, – кивнул Бюттнер.

Феликс завершил пассаж эффектной трелью и вздохнул.

– Спасибо. Рад, что вам нравится.

– Утомительно, наверное? Целыми днями сидеть тут и развлекать офицеров? – поинтересовался Бюттнер.

Феликс посмотрел на него с недоумением. С чего вдруг такой вопрос?

– Нисколько. Музыка – мое высшее наслаждение. Она спасает меня от безумия в этом аду, – честно ответил он.

– А на других инструментах играешь?

– Да. Аккордеон, губная гармошка, орган.

– Могу раздобыть тебе аккордеон.

– Это было бы замечательно. Спасибо.

Феликс доиграл Шопена и плавно перешел к не менее искрометному вальсу. Он так искусно замаскировал переход, что никто и не заметил смены произведения. Его Джини, будь она здесь, непременно восхитилась бы такой виртуозностью. Феликс невольно улыбнулся.

Внезапно из-за соседнего столика донеслись громкие голоса. Бюттнер обернулся и посмотрел на офицера, который кричал на своего молчаливого собеседника, заставляя того вздрагивать от каждого слова.

– Здесь не место для проявления слабости! Если кто-то не в состоянии видеть кровь своих товарищей, ему здесь не место – пусть убирается отсюда. Чем больше этих ублюдков мы перебьем, тем меньше нам придется кормить.

– Да уж, тут не поспоришь… – пробормотал Феликс.

Он заметил, как Бюттнер едва заметно улыбнулся. Немного расслабившись, Феликс стал играть громче, стараясь заглушить музыкой звуки разгорающегося спора. Бюттнер продолжал сидеть рядом.

В лагере заключенные боялись наказания больше, чем самой смерти. Почти все понимали: до конца войны им не дожить. Но лишних страданий все равно хотелось избежать. Чаще всего наказывали избиениями – дубинками или плетью. За серьезные проступки расплата была куда страшнее: провинившихся запирали на ночь в карцере, привязывали к столбу на лагерной площади или использовали в качестве подопытных в бесчеловечных медицинских экспериментах.

После перекличек к Феликсу все чаще подходил тот самый священник. Казалось, он был одержим своей духовной миссией и не упускал ни одного случая заговорить. Феликс не отказывался от этих разговоров – в них было хоть что-то, что отвлекало от лагерной тоски и давало пищу для размышлений. Порой мысль о смене веры даже начинала казаться ему не такой уж кощунственной. Католичество перестало выглядеть чем-то пугающим: он вспомнил, что всегда чувствовал странное спокойствие, заходя в церкви еще до войны.

Вот и сегодня Бюттнер удобно устроился на стуле, поджав ноги. В руке у него, позвякивая льдом, искрился хрустальный бокал с виски.

– Как думаешь, если бы ты был пьян, ты бы играл лучше или хуже? – вдруг спросил он.

Феликс с любопытством взглянул на него, решив подыграть.

– Понятия не имею. Может, попробуем?

Глаза Бюттнера загорелись, словно он на миг представил себе пьяного Феликса, танцующего на крышке рояля. Феликс покачал головой, изображая разочарование.

Вдруг выражение лица Бюттнера изменилось. Он сделал долгий глоток.

– Галина жива. И твоя мать тоже.

У Феликса перехватило дыхание. Он медленно поднял глаза.

– Что?.. Откуда вы знаете?

– Я был в Аушвице. Они обе там. Твоя сестра работает в регистратуре. Я не знал, как тебе об этом сказать.

Феликс почувствовал, как дыхание сбилось. Бюттнер все это время знал – и молчал? Что он пытался утаить? Он уже хотел заговорить, но офицер тихо добавил:

– Джини тоже жива.

Пальцы Феликса дрогнули, сорвав фальшивый аккорд. В ушах зашумело, будто из комнаты разом выкачали воздух. Пальцы свело судорогой. Его Джини… жива.

– Она просила передать, что любит тебя, – произнес Бюттнер. В его голосе не было ни капли иронии.

Феликс моргнул, чувствуя, как слезы подступают к глазам, и начал новую пьесу. Внутри снова зажглась надежда. Если Джини жива – значит, есть ради кого держаться. Он обязан выжить. Он обещал ей посадить сад. А свои обещания Феликс никогда не нарушал.

С наступлением темноты он поспешил в барак. Почти поравнялся со священником, но пронесся мимо, не останавливаясь. Сегодня не до разговоров.

Взобравшись на нары, Феликс рухнул на жесткую койку. Он торопливо снял ботинок и ловко отогнул расшатанную доску в стене – тайник, о котором не знал никто. Кухонным ножом он аккуратно распорол изношенное голенище. Работа шла быстро. В руках оказались два одинаковых куска кожи. Остальные заключенные, уже вернувшиеся в барак, молча наблюдали. Они не задавали вопросов, не проявляли особого любопытства, лишь напряженно следили за его лихорадочными действиями.

Он приподнял матрас и вытащил из прорези самое дорогое – фотографию, сделанную в гетто сразу после помолвки. Джини сияла своей лучезарной улыбкой, а он, прижавшись губами к ее щеке, щекотал ее сзади в тот самый миг, когда щелкал затвор.

Феликс осторожно закрепил снимок на коже и откинулся назад, оценивая работу. Чего-то не хватало.

Он резко поднялся, заставив соседей вздрогнуть, и попросил карандаш и бумагу. Он почти не рассчитывал на удачу, но начальник блока неожиданно подошел с улыбкой и протянул огрызок карандаша и клочок бумаги.

Феликс долго смотрел на пустой лист. Еще несколько часов назад он был уверен, что Джини мертва. Но теперь… Мысль о ней вызвала бурю эмоций, и на бумаге стали появляться слова любовного обета.

Сложив два кожаных кусочка вместе, он улыбнулся и спрятал сердечко в карман. Хранить его до следующего визита Бюттнера было невероятно опасно, но Феликс не собирался отступать.

После нескольких томительных дней ожидания Бюттнер наконец снова появился в клубе. Привычно придвинув стул к роялю, он сел и погрузился в музыку. Феликс доиграл медленную сонату. Когда гул голосов в зале усилился, он наклонился к офицеру и едва слышно прошептал:

– У меня для вас кое-что есть.

Бюттнер рассмеялся, и Феликс вдруг густо покраснел.

– Что у тебя может быть для меня?

Феликс заиграл чуть громче, глубоко вздохнул и огляделся по сторонам. Осторожность была превыше всего.

– Это подарок для Джини, – прошептал он. – Не могли бы вы передать его?

– Что еще за подарок? – удивленно переспросил Бюттнер.

Феликс на мгновение оторвал руку от клавиш и достал из кармана маленькое кожаное сердечко. Быстро показав его Бюттнеру, он тут же вернулся к игре.

– Внутри фотография нашей помолвки. Отдайте ей, когда в следующий раз будете в Аушвице.

– Ты в своем уме? – раздраженно фыркнул Бюттнер. – Это не так просто!

Феликс устало прикрыл глаза. Он понимал, насколько безумна эта затея. Но Галина всегда говорила, каким важным человеком был Бюттнер. Значит, он может это сделать. Для него. Для них обоих.

– Бюттнер, пожалуйста.

– Это невозможно.

– Я умоляю вас.

– Нет! – отрезал Бюттнер, внезапно посерьезнев. Он огляделся и тяжело вздохнул. – Послушай. Я бы и рад помочь, но не могу. Это слишком опасно. Если нас поймают… Меня – с фотографией двух евреев в этом проклятом сердце. Мы все поплатимся жизнью.

– А если бы это сердечко было… для Галины? Вы бы тогда согласились?

– Ты просишь слишком многого. В Плашове все было иначе. Но теперь они в Биркенау – а это, уж прости, самый страшный лагерь.

– Именно поэтому моей Джини это сердце нужно как никогда. Пожалуйста, Бюттнер, – Феликс никогда еще не молил так отчаянно.

Офицер лишь покачал головой. Феликс вздохнул и решился на последний, не самый приятный аргумент.

– Если вы сделаете это, Галина будет вам безмерно благодарна. Уверен, она отплатит наилучшим образом, – прошептал он неохотно, но с нажимом.

Бюттнер плотно сжал губы. Феликс воспринял это молчание как согласие. Незаметно, пока никто не смотрел, он сунул амулет, лежавший под роялем, в руку Бюттнеру и облегченно выдохнул, увидев, как тот спрятал его в карман.

Не произнеся ни слова, Бюттнер резко поднялся и покинул клуб.

Феликс проводил его взглядом: эсэсовец удалялся, унося в кармане маленькое кожаное сердечко, заключавшее в себе его любовь к Джини. Оставалось лишь надеяться, что оно каким-то чудом попадет к ней.

Дни тянулись бесконечно. Недели превращались в безликие, мучительные часы ожидания. Время словно застыло.

Каждый миг отзывался болью, но с каждым закатом бесконечный цикл лагерной жизни неумолимо продолжал движение вперед.

Шло время. С тех пор как Феликс позволил себе вспомнить о прошлой жизни, он ясно понял, насколько далекой она стала. Он с трудом представлял себя тем человеком, каким был прежде. Чувствовал, как сильно изменился, как весь этот ужас перекроил его. Бюттнер передавал весточки от матери, сестры и Джини, но они казались чем-то нереальным, почти не относящимся к его нынешнему существованию.

Все это было будто из другой жизни. Он по-прежнему любил Джини, но теперь эта любовь ощущалась как мираж – далекая тоска, к которой можно прикоснуться лишь во сне. Иногда он позволял себе погрузиться в фантазии: представлял, как ужинает в кругу семьи или играет для Джини на пианино. Но эти образы были лишь кратким забвением, иллюзией, которая ненадолго притупляла боль, но не исцеляла ее.

Единственной целью стало выживание. Есть все, что дадут, и любыми способами сохранять расположение нацистов. Пока ему удавалось ладить с офицерами – настолько, насколько это вообще было возможно для еврея.

Очередной день растворялся в нескончаемом аду лагерной жизни. Феликс, погруженный в звуки аккордеона, наигрывал какую-то немецкую песню. Рядом, за общим столом, сидели Бюттнер и Хильмар. Со стороны они выглядели почти как приятели. Бюттнер, устроившись ближе к сцене, неторопливо потягивал виски, его взгляд скользил по эсэсовцам в зале.

– Нервничают… – пробормотал он, заглядывая в стакан.

Феликс скользнул пальцами по клавишам, сыграл несколько аккордов и перешел к следующему куплету.

– Пленные это чувствуют, – тихо ответил он. – Союзники наступают, не так ли?

– Да, наступают. Мы проигрываем на обоих фронтах, – подтвердил Бюттнер.

– Не волнуйся, гитлеровский режим выстоит, – вмешался Хильмар. – В сотнях городов уже формируется народное ополчение. Осторожнее, Бюттнер, не стоит разжигать в евреях ложные надежды. Возможно, часть заключенных придется отсюда перевести, но мы справимся.

Феликс промолчал. Мысль о переводе в другой лагерь показалась ему странно притягательной. Условия содержания ухудшились до такой степени, что крематории едва справлялись с потоком умерших. Многие заключенные боялись, что эсэсовцы просто перебьют их всех, чтобы не допустить освобождения.

Даже когда до пленных дошли слухи об отступлении немецких войск, их реакцию трудно было назвать радостной. Страх сковывал их – они боялись всего. В то, что мучения внезапно закончатся, они не верили.

К концу 1944-го стало ясно: эта зима может стать для узников последней. Дахау медленно, но верно превращался в замкнутый мир смерти и разложения. В безнадежной тесноте бараков свирепствовал тиф. Феликс, как врач, видел тревожные признаки повсюду и жаждал помочь, но все, что он мог, – призывать товарищей соблюдать гигиену и самому стараться избегать заражения.

Той зимой многие умирали просто от недоедания. Сотни, а с декабря – уже тысячи человек гибли каждый месяц. Заключенные падали как мухи, куда ни глянь.

В какой-то момент крематории перестали справляться. Угля почти не осталось, а люди продолжали умирать ежедневно. Немцы метались, не зная, что делать, и в итоге приказали вырыть братскую могилу на горе Лейтенберг неподалеку от лагеря. Обычно захоронений за его пределами избегали, чтобы не привлекать лишнего внимания, но горы тел росли, и другого выхода у них уже не было.

Однажды Феликс заметил, что атмосфера в клубе изменилась.

Офицеры, обычно шумные и грубые, сегодня выглядели встревоженными. Феликс не раз слышал их разговоры о приближении американских отрядов, но никогда прежде они не проявляли такого беспокойства. Обычно их присутствие сопровождалось перебранками и грохотом кулаков по столам. Теперь же в воздухе чувствовалась непривычная тревога: офицеры без конца обменивались удрученными взглядами, говорили вполголоса и почти не смеялись.

Бюттнер и Хильмар не появлялись, и Феликсу не у кого было узнать, что происходит. Но и без расспросов было ясно: неопределенность сгущалась. Его выпроводили из клуба еще до конца смены. Раньше такого никогда не случалось. Феликс, выходя, недоуменно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, что именно пошло не так.

Перекличка закончилась быстро, но сигнала к отбою не последовало. Заключенные напряженно переглядывались. И вдруг, словно по немому приказу, со всех сторон появились охранники. Они начали кричать, требуя, чтобы узники построились в шеренги.

Вздохнув, Феликс покорно направился к очереди, выстроившейся справа. «Время пришло», – подумал он.

Он стоял под низким, пасмурным небом и терпеливо ждал, пока очередь медленно продвигалась вперед. У самого входа располагались несколько столов. За ними сидели охранники, что-то записывали в журналы и направляли заключенных в разные шеренги.

Наконец очередь дошла до Феликса. Он сделал шаг вперед.

– Имя? – спросил охранник, не поднимая головы.

– Феликс…

– Эй! – раздался резкий голос сбоку. – Что здесь делает христианин?

Феликс обернулся. К столу подошел Хильмар.

– Его фамилия – Гвоздь, – произнес он и едва заметно кивнул Феликсу.

– Феликс Нелькен, – зачитал охранник, не обращая на него внимания.

Феликс уже открыл рот, чтобы возразить, но поймал острый, предупреждающий взгляд Хильмара. Тот продолжил, и его голос стал ниже, почти угрожающе спокойным:

– Его зовут Гвоздь. Вы же не хотите депортировать христианина? Этот транспорт предназначен только для евреев. Есть ли причина, по которой вы не выполняете приказ?

– Я… нет, гауптшарфюрер, но у него желтая нашивка…

Хильмар скривился.

– Очевидно, ошибка. Я лично проверял этого заключенного при поступлении и опознал его как польского политзаключенного. Но эти идиоты на складе, – он кивнул в сторону, – видимо, не слишком серьезно относятся к своим обязанностям.

Охранник замялся, затем поспешно кивнул:

– Вы правы. И читать толком не умеют. Ладно, уберите его в сторону.

Охранник вывел Феликса из очереди. Хильмар развернулся и молча повел его обратно.

Феликс вглядывался в лица тех, кто стоял в длинной, змеящейся очереди и ожидал смерти. С каждым проходящим мимо узником он все острее осознавал, как ему повезло. Польское имя, подаренное Хильмаром, стало его спасением.

Как же стремительно могла измениться судьба! Еще несколько минут назад он сам стоял на пороге смерти, как и тысячи других, чьи жизни должны были раствориться в безликой массе на соседней горе. Теперь же он остался в лагере – живой, но все еще пленник, запертый среди тех, кто знал: отсрочка не означает спасения.

Прошло совсем немного времени.

Появление американцев показалось узникам чем-то нереальным, почти галлюцинацией. Сначала донесся артиллерийский залп. Эсэсовцы заметались, схватились за оружие, но уже через мгновение стало ясно: остановить идущие к воротам лагеря войска они не в силах.

Это было похоже на чудо.

Истощенные до состояния скелетов заключенные, собрав последние силы, потянулись к ограде. Американские солдаты замерли в потрясении, словно увидели перед собой призраков. Они бросали через колючую проволоку шоколад и сигареты, но поначалу не заходили внутрь – вероятно, опасались болезней. В лагере оставались тысячи узников, но многие из них были лишь бледными тенями самих себя.

В какой-то момент солдаты зашептались, их голоса стали взволнованными. Феликс не разбирал слов, но вскоре всем стало ясно: неподалеку был обнаружен состав из сорока вагонов, доверху набитых мертвыми телами.

Лишь осознав масштабы трагедии и ничтожное число выживших, американцы решились войти в лагерь. Они сразу же занялись больными и ранеными. Бывшим узникам начали раздавать еду, и Феликс предупреждал остальных, что есть нужно очень медленно – истощенный организм мог не выдержать. Но многие не вняли его словам: жадно глотая пищу, они умирали, сраженные собственным голодом.

После освобождения Феликса поместили в немецкий госпиталь. Он весил всего тридцать пять килограммов, и ему потребовалось шесть переливаний крови. После очередной процедуры, с трудом ворочая языком, он спросил врача, как лучше добраться до Польши.

Врач недоуменно вскинул брови и ответил, что в Польше Феликсу делать нечего.

Кипя возмущением, Феликс начал объяснять, что его семья была в Аушвице и он должен их найти. Лицо доктора дрогнуло – теперь в нем читалось лишь сочувствие.

– Там всех поубивали, – тихо сказал он.

Феликс почувствовал, как его сердце разбивается вдребезги.

Время, проведенное в больнице, стало для него настоящей пыткой. Он не мог смириться с услышанным. Феликс винил Бюттнера в том, что тот в итоге позволил Галине и остальным погибнуть. Несмотря на все усилия, спасти их не удалось. Он думал о своей Джини, представлял, как она умерла, прижимая к груди кожаное сердце. Пока его тело медленно восстанавливалось, душевное состояние лишь ухудшалось.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды перед ним не появился необычный гость.

– Разрази меня гром!

Феликс приподнялся на кровати и впервые за долгое время улыбнулся. Генри, скрипач из кофейни, почти не изменился со времен гетто.

– Выглядишь ужасно, – пробормотал он, присаживаясь на край койки.

– Видимо, война повела нас разными путями. Признаться, я бы предпочел твой.

– Понимаю. Тем более моя жена и сын тоже выжили. И все благодаря Оскару Шиндлеру. А как у тебя? – осторожно спросил Генри.

Феликс закрыл глаза и медленно покачал головой. Генри тяжело вздохнул и накрыл ладонью его руку.

– Мне очень жаль. Но ты должен жить дальше. Ради нее. Что ты собираешься делать?

– В Польшу возвращаться нет смысла… Там никого не осталось.

– Значит, хочешь остаться здесь и начать все сначала?

Феликс кивнул. Это будет непросто, но выбора у него не было. Он мог бы остаться в Германии, играть на пианино, зарабатывать на учебу, а потом устроиться в хорошую больницу…

Мысли оборвались. Чего-то в этом плане не хватало.

Джини.

Сердце болезненно сжалось.

Генри стал часто навещать Феликса, каждый раз убеждая его вернуться к музыке, искать работу, думать о будущем. Со временем, когда медсестры решили, что Феликс достаточно окреп, он начал выходить из госпиталя, часами бродил по улицам, а вскоре устроился в Красный Крест, где играл для сотрудников на фортепиано. Штаб находился неподалеку, и он стал бывать там все чаще.

Однажды Генри пришел в больницу и застал Феликса во время обеденного перерыва. Улыбаясь, тот поднялся из-за стола, взял с прикроватной тумбочки колоду карт и помахал ею.

– Сыграем? – хохотнул он.

Смех застрял у него в горле, когда он увидел лицо Генри. Оно было багровым от напряжения, мокрым, словно после долгого бега. Скрипач застыл в дверях, все еще сжимая ручку. Феликса охватило беспокойство, но вдруг уголки губ Генри медленно поползли вверх.

И тогда он радостно, почти истерически рассмеялся. С трудом переводя дыхание, Генри произнес:

– Она жива, Феликс! Джини жива.

Феликс машинально шагнул вперед, готовый засыпать его вопросами, но тут же обмяк и потерял сознание.

На шум в палату вбежали медсестры. Генри потом рассказывал, что все они были в шоке. Но Феликсу было уже все равно. Несмотря на сомнения главного врача, он настоял на выписке и покинул госпиталь: ему срочно нужно было ехать в Польшу.

Он добрался до вокзала, но попытки договориться с кассиром ни к чему не привели. Ни денег, ни билета. Феликс обращался к каждому встречному, но люди безучастно проходили мимо, не желая вникать в очередную историю незнакомого еврея.

Бессилие накрыло его с головой. Джини была жива, но теперь их разделяла целая страна.

Он опустился на скамейку, уткнувшись лицом в ладони. Вдруг его внимание привлекли два громких голоса. Они говорили по-английски, но Феликс все равно стал прислушиваться к их разговору. Слово «Краков», произнесенное одним из них, заставило его вздрогнуть. Он вскочил и бросился к американским офицерам.

– Я из Кракова! Возьмите меня с собой – я проведу вам лучшую экскурсию по городу. Покажу все достопримечательности, все самое важное, – затараторил он, стараясь скрыть волнение.

Он заметил, что один из офицеров понимает по-польски, и это придало ему уверенности.

– Экскурсия будет бесплатной? – уточнил офицер.

Феликс торопливо кивнул.

– Ладно. Тогда идем.

По прибытии Феликс целый день водил их по городу, рассказывал о Вавеле, о значении Кракова в истории Польши. Он говорил увлеченно, но мысли его были заняты только Джини. Он тайно надеялся увидеть ее на улице – случайно, мимоходом.

Когда надежда на такую встречу угасла, он обратился в Красный Крест. Там ему сообщили адрес, пояснив, что она живет с двумя соседками. Сердце Феликса сжалось – делить кров с незнакомыми людьми! Но, услышав имена, он едва не вскрикнул: его мать и сестра тоже были живы.

Он замер перед дверью и осторожно постучал.

Из-за двери раздался голос – знакомый, живой. Он узнал его сразу. К горлу подступили слезы. Она была расстроена, но даже так звучала для него прекраснее всего на свете.

Он постучал снова. Голос отозвался вновь.

Феликс больше не смог сдерживаться и толкнул дверь.

Слезы покатились по его щекам, когда он увидел Джини. Ее глаза – все такие же ясные, – ее улыбка, меняющая пространство вокруг. Волосы мягкими волнами касались мочек ушей. Он вдруг понял, как ей повезло: многие после лагеря так и не увидели своих волос прежними.

Ее тело исхудало, подбородок заострился, а высокие скулы остро проступали сквозь тонкую кожу. Худоба была их общей бедой, но теперь он позаботится о том, чтобы она больше никогда не голодала. Он будет работать сколько нужно – день и ночь.

Сквозь пелену слез он видел, как дрожат ее руки.

Да, она изменилась. Но она была здесь.

Ночь прошла в полном блаженстве, а на следующее утро Джини уже сидела на коленях Феликса, обхватив его шею руками. Она снова и снова слушала его рассказ, и все вокруг, узнав их историю, говорили одно и то же – им невероятно повезло. Настоящее чудо, что им обоим удалось выжить.

Еще в лагере Джини поклялась себе: если она снова увидит Феликса, то никогда, ни при каких обстоятельствах его не отпустит. Теперь она была полна решимости сдержать эту клятву. Даже Галина сияла от радости, когда они все вместе сидели за кухонным столом и обсуждали планы на будущее.

Феликс мечтал вернуться в Германию и работать в больнице. Так и случилось. Галина и ее мать больше не могли оставаться в городе, который постоянно напоминал им о потерях, и через несколько дней вся семья покинула Краков. Мюнхен стал для них новым домом.

Когда они немного обжились, Феликс настоял, чтобы Джини тоже нашла себе дело по душе. Она устроилась в местное отделение Красного Креста, где в основном занималась бумажной работой. Теперь, окруженная людьми и занятая полезным делом, Джини ясно понимала: после ужасов концлагеря любая работа покажется ей посильной.

Кроме того, служба в Красном Кресте дала ей возможность практиковать английский. Американка Элоиза, служившая в Мюнхене, стала для Джини настоящей наставницей. С терпением и искренней добротой Элоиза помогала ей запоминать новые слова, а затем – складывать их в целые предложения. Постепенно Джини начала свободно изъясняться на английском.

Феликс тоже не отставал, занимаясь языком с одним из врачей в больнице. Он неустанно напоминал Джини о важности английского, рисуя в воображении их будущую жизнь в Америке. Галина же относилась к этим занятиям скептически – надежда на переезд казалась ей слишком призрачной.

Тем не менее, работая в Красном Кресте, Джини ежедневно проверяла статус своего иммиграционного заявления. Для получения разрешения на въезд в США требовались поручители из Америки, и им оставалось только ждать, пока такие найдутся. К их сожалению, в этом ожидании они были не одиноки: тысячи евреев и других беженцев надеялись начать новую жизнь за океаном.

Тем временем многие члены еврейской общины постепенно возвращались к прежнему укладу жизни и своей вере. За исключением горстки самых набожных – тех, кто еще в лагере украдкой молился по вечерам в бараках, – долгие годы они не могли открыто исповедовать иудаизм, и теперь это стало возможным. Джини при любой возможности сопровождала Галину на молитву. Это было утешением – тихой привычкой из прошлой жизни, помогавшей ей удерживаться в настоящем.

– Джини, если ты снова будешь медлить, и мы опоздаем, я… – голос Галины звучал раздраженно.

Джини метнула на невестку быстрый взгляд исподлобья. Она едва успела вернуться с работы, а Галина уже торопила ее, собираясь на вечернюю молитву. Джини приглаживала пальцами непослушные кудри, когда дверь распахнулась. Феликс, скользнув поцелуем по ее щеке, сел рядом.

– Что вы тут замышляете? – спросил он, сжав ладонь Джини.

– Не твое дело, – отрезала Галина.

Джини растерянно посмотрела на невестку. К ее колкостям она давно привыкла, но такая откровенная враждебность к брату застала врасплох. Она украдкой взглянула на Феликса и заметила, как напряглись его плечи.

– Галина, я уже говорил: не нужно таскать Джини на эти… собрания.

– Собрания?! – взвилась Галина. – Наши молитвы – это не собрания. Это наша жизнь! Как ты смеешь?

Феликс резко поднялся.

– Я хочу защитить свою семью. Мы больше в этом не участвуем. Я говорил тебе еще тогда – мы будем католиками.

– Ты сошел с ума.

– Возможно. Зато я жив. Джини, не ходи с ней больше в синагогу.

Слова повисли в воздухе. Джини не до конца понимала, что происходит, но кивнула – скорее машинально, чем осознанно, доверяясь Феликсу.

– Пожалуй, ты прав, – процедила Галина. – Ее там все равно никто не знает. Но скажи честно, Феликс, ты и правда собираешься менять фамилию? Это же имя твоего рода.

– Эта фамилия спасла мне жизнь. Нелькен навсегда останется моим еврейским именем. Но моя католическая семья будет носить польскую фамилию – Гвоздь, – спокойно сказал Феликс.

Джини насторожилась. Феликс не раз рассказывал, как это имя, придуманное эсэсовцем в Дахау, спасло ему жизнь, но она не думала, что он относится к этому так серьезно. Стоит ли теперь, когда опасность миновала, идти на такой решительный шаг?

– Феликс… мы правда будем жить с этой фамилией? – тихо спросила она. – Что бы сказал Па?

В памяти всплыли вечера в гетто, ворчливые голоса, осуждающие «неправильных» евреев, смешанные браки, отступления от традиций. Губы Джини задрожали. Если бы бабушка знала…

Феликс обнял ее.

– Твоего отца больше нет. И он не скажет ничего. Мы будем жить так, как считаем нужным. В душе мы останемся Нелькен. Этого достаточно. Остальным знать незачем.

– Это безумие, – вспыхнула Галина. – Вы отрекаетесь от собственного имени! От памяти! От тех, кого уже нет! Еврейский народ потерял миллионы, а ты хочешь сделать вид, что этого не было?

– Я просто хочу другую фамилию, – устало ответил Феликс. – Мир от этого не рухнет.

– Божий мир – рухнет!

Джини бросила на Галину испепеляющий взгляд. Иногда она своим пафосом действительно перегибала палку. Джини стало смешно, но тут она заметила печаль в глазах Феликса. Он выглядел так, словно этот спор разбивал ему сердце.

– Ну что ж, – прошипела Галина. – Желаю вам счастья в вашей новой, пустой жизни. Как удобно – выжить и забыть.

Горько усмехнувшись, она резко распахнула дверь и ушла, оставив их в оглушающей тишине.

– Видишь, что мне приходилось терпеть все эти годы? – выпалила Джини, театрально ткнув пальцем в сторону двери.

Феликс тяжело вздохнул.

– Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

Он протянул руку. Джини улыбнулась и приняла ее. Они вышли и направились в другой район города. Джини не узнавала дороги и попыталась выяснить, куда они идут, но Феликс лишь загадочно хмыкнул, оставив ее вопрос без ответа.

Когда они свернули за угол и остановились у старой церкви, Джини смущенно рассмеялась.

– Мы что, прямо сейчас креститься пришли?

Феликс обнял ее за плечи.

– Здесь я играю на органе. Я не говорил, где именно, потому что знал – Галина взбесится. Теперь я играю на службах здесь и еще в нескольких церквях. Мне платят. Вместе с работой в больнице этого хватит, чтобы начать заново, – с гордостью объявил он.

– Это… правда здорово. Но мы ведь… – она запнулась. – Мы ведь все равно останемся евреями?

– Давай не будем решать все сразу, – сказал он. – Посмотри лучше на эту церковь. Красивая, правда?

Джини огляделась. Витражи переливались на солнце, заливая стены разноцветными бликами. Она никогда прежде не бывала в христианском храме. Церковь была меньше синагог, в которые она ходила раньше, хотя Джини знала, что некоторые соборы могли соперничать размерами с замками.

Ее семья не была религиозной: они отмечали праздники, произносили молитвы, но от ортодоксального иудаизма родители были далеки, а дети – и подавно. Наверное, поэтому слова Феликса и вызывали в ней такое смятение. Джини была еврейкой лишь потому, что ее родители были евреями. Они научили ее, во что верить и где молиться. Вера была их повседневным образом жизни, но глубокой, искренней преданности иудаизму она не чувствовала.

Она вдруг ясно поняла – та часть ее, что когда-то гордилась своей еврейской принадлежностью, растворилась в прошлом. Сейчас рядом был Феликс. И если он решит креститься, она последует за ним без колебаний.

Прошло несколько месяцев. Джини, полностью погруженная в работу с Элоизой и уверенно оттачивающая свой английский, казалось, обрела второе дыхание. Галина, напротив, становилась все более замкнутой и раздражительной. Феликса она почти игнорировала, и это терзало его – прежде они были очень близки. Его мать тоже не одобряла решения сына, но на их отношениях это никак не отражалось. Джини думала, что для нее было достаточно просто видеть своих детей живыми, и она не хотела омрачать это счастье недовольством.

Сидя за ужином, Джини задумчиво помешивала ложкой жидкую похлебку в тарелке.

– Порции все меньше и меньше, – заметила она.

– Красный Крест делает все, что в их силах. Конец войны был ужасным. Повсюду разруха, ничего не работает, – отозвалась мать Феликса, прихлебывая суп.

Феликс мягко, словно пытаясь приободрить, сжал руку Джини. Она вопросительно взглянула на него. В ответ он подмигнул и незаметно перелил часть своей порции в ее тарелку.

– Думаю, они ждут от нас самостоятельности, – сказал он после короткой паузы. – Все, кто способен работать, уже при деле. Остальные либо пытаются выжить, либо давно покинули Европу. Надеюсь, и мы…

Феликс осекся и повернулся к внезапно распахнувшейся двери. На пороге стояла Галина, а из-за ее спины выглядывал знакомый господин.

Вся семья поднялась.

– Рабби Джошуа. Чем обязаны? – с глубочайшим почтением произнес Феликс.

Раввин, не ответив на приветствие, вошел в комнату и сел за стол. Остальные последовали его примеру. Лишь Галина осталась стоять за спиной Феликса, положив руки на спинку его стула.

– Прошу прощения за беспокойство, но Галина поведала мне вещи, которые не могут остаться без ответа, – произнес рабби Джошуа на иврите.

Джини не поняла ни слова, но суровый тон раввина не оставлял сомнений – разговор будет тяжелым. Он уже собирался продолжить, когда Феликс поднял руку, останавливая его.

– Прошу прощения, – сказал он спокойно. – Моя жена не понимает иврита. Пожалуйста, говорите по-польски.

– Я не шучу, – резко ответил раввин, игнорируя просьбу.

Джини тревожно посмотрела на Феликса. Он едва заметно коснулся ее колена под столом, словно пытаясь успокоить.

– Я прошу вас говорить по-польски, – так же ровно повторил Феликс. – В противном случае, при всем уважении, мне придется вас проводить.

Джини невольно бросила взгляд на Галину. Та крепко вцепилась в спинку стула, ее глаза горели.

Раввин пристально посмотрел на Феликса, затем перевел взгляд на Джини. Она застенчиво улыбнулась. Рабби поджал губы.

– Как вам угодно, – сказал он наконец. – Я здесь потому, что услышал тревожные новости. Мне сообщили, что вы подумываете об отречении от своей веры. Это правда?

– Да, рабби Джошуа, – без колебаний ответил Феликс.

Раввин наклонился вперед, положив руки на стол. Прищурившись, он пристально посмотрел на Феликса.

– Вы так спокойно говорите на эту серьезную тему. Если не ошибаюсь, вы пережили Дахау, а ваша жена – Аушвиц?

– Именно так, – ответил Феликс. – И сейчас мы переживаем этот разговор.

Джини, подавив смешок, обернулась к Галине. Та покачала головой. Раввин, словно не услышав слов Феликса, продолжил:

– Вы поженились по еврейскому обряду. В гетто, верно? Вы чудом выжили. Не многим так повезло. Разве вы не должны благодарить Бога за это? И как вы отплатили Ему? Отвернулись – от Него и от своей общины.

Феликс взял руку Джини и стал медленно водить пальцами по линиям ее ладони. В комнате воцарилась тишина. Затем он поднял голову.

– Рабби, я люблю нашу общину. Но еще больше я люблю свою семью. Мы прошли через ад и жили в нем годами. У меня было достаточно причин отвернуться от Бога – задаваться вопросом, почему Он позволил уничтожать наш народ, почему не вмешался. Я мог усомниться в Его существовании.

Он сделал паузу.

– Но я этого не сделал. Я не утратил веру. Просто понял, что для меня евреи, католики… по сути, это одно и то же, – проникновенно сказал Феликс. – Вы во время войны были в Швейцарии. Моей семье не так повезло. Мы увидели худшее, на что способен человек. И если одна вера обрекает моих близких на гибель, а другая дает им шанс выжить, для меня выбор очевиден.

Джини молчала, но соглашалась с каждым его словом. Мысль о том, что им снова придется пройти через утраты и страх, была для нее невыносимой.

Она вдруг подумала о родителях. Что бы они сказали? Какой выбор сделали бы, если бы остались живы? В памяти всплыл Па – упрямый, настойчивый, заставлявший ее носить лыжные ботинки и ни при каких обстоятельствах их не снимать. Именно это упрямство тогда спасло ей жизнь. Па хотел, чтобы она выжила. А значит, теперь она должна делать разумный выбор.

– Вы ошибаетесь! – резко сказала Галина. – Евреев больше не преследуют. А вы ослабляете общину. Это решение губительно для нашего народа.

Она скрестила руки на груди. Феликс не ответил. Он лишь посмотрел на Джини и крепче сжал ее ладонь. Их взгляды встретились, и они едва заметно улыбнулись друг другу.

Джини понимала: с Галиной им вряд ли удастся договориться. Оставалось надеяться лишь на время – и на то, что однажды ее категоричный нрав смягчится. Было ясно одно: религия продолжает разделять людей даже после окончания войны.

Мысли Джини неожиданно вернулись к Бюттнеру. Найдет ли его Галина? Жив ли он вообще? Теперь она понимала, что он не такой, как все. Он искренне улыбался ей, видел в заключенных прежде всего людей и все же носил форму. Где проходила эта граница? Делало ли это его соучастником – или просто человеком, оказавшимся по ту сторону?

Она провела пальцами по подбородку Феликса. Он всегда отзывался о Бюттнере с теплотой. В лагере они провели немало времени рядом – и, должно быть, Феликс увидел в нем прежде всего человека, а не жестокого нациста.

– Но что нам остается, если будущее кажется таким туманным? – тихо сказала Джини. – Люди имеют право выбирать. Многие из общины уже уехали в Америку.

Раввин посмотрел на нее, затем поднялся, словно решив, что разговор исчерпан и его присутствие больше не требуется. Галина проводила его до двери, не обернувшись ни разу – будто поставила точку в отношениях, которым уже не суждено было вернуться к прежней близости.

– Эмигрировать в Америку не так просто, как кажется, – вздохнул Феликс.

– Я знаю. Я и не говорю, что мы обязаны ехать именно туда. Просто… здесь все слишком сложно. Я запуталась. Что нам делать?

Феликс притянул ее к себе ближе.

– Не тревожься. Я позабочусь о нас, просто дай время. У меня есть конечная цель.

– Да? И что же это?

– Растолстеть и посадить для нас сад!

Пять лет спустя пришло время начинать жизнь заново. У Джини и Феликса появился ребенок, и они готовились к переезду в Америку. Несмотря на сомнения и годы ожидания, поиски поручителей наконец увенчались успехом. Элоиза и ее муж Фрэнк, преодолев немало трудностей, нашли способ помочь им осуществить эту мечту. Предложение о работе для Феликса в больнице Техаса стало залогом их будущей стабильности.

Однако путь к этому был непрост, и надежда на благополучный исход порой покидала их. К началу 1950-х годов Америка уже не так охотно принимала евреев, даже при наличии поручительства. Католикам же дорога была открыта, и семья Гвоздь приняла решение обратиться в христианство.

Церемония крещения проходила в одной из мюнхенских церквей, где Феликс играл на органе по воскресеньям. Утренний свет, проникая сквозь витражи, заливал скамьи теплыми цветными бликами. Церковь была не самой большой, но внушительной. Джини несла к алтарю их ребенка, а Феликс бережно обнимал обоих. Она улыбнулась ему, и он легко коснулся ее носа поцелуем.

Приглашенных было немного. К огорчению Феликса, Галина отказалась прийти. Зато его мать сидела в первом ряду, и, заметив ее, Джини почувствовала облегчение. Несколько новых мюнхенских друзей тоже пришли поддержать их.

Впрочем, это было не так важно. Это был не концерт Феликса и не торжественное представление, а всего лишь еще один шаг к новой жизни их маленькой семьи. И даже после того, как священник благословил их и окропил святой водой, в сердце Джини жила ее вера, бережно хранящая память о Па, маме, Юреке и маленькой Халинке.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – произнес священник.

Джини взглянула на Феликса. Он подмигнул ей, и они вместе ответили:

– Аминь.

Малышка тихо ворковала в колыбельке, сжимая крошечные кулачки. Джини осторожно взяла ее на руки и пробралась к борту. Путешествие оказалось тяжелым – еда и вода быстро заканчивались, океан был неспокоен, а усталость накапливалась с каждым днем.

Почти две недели они уже провели на борту военного корабля. Море то штормило, то ненадолго затихало, словно испытывая их на прочность.

Сегодня море наконец успокоилось. Солнечные блики рассыпались по воде, и это спокойствие казалось почти нереальным после дней качки. Джини с волнением задержалась у борта, глядя вдаль. Ей вдруг захотелось, чтобы рядом были те, кого уже не вернуть. Если бы только они могли увидеть это море.

Она поправила хлопковое одеяло и машинально провела рукой по светлым волосам ребенка. Заглянула в голубые, сонно моргающие глазки. Ее малышка.

– Ну что? Как там мои девочки? – спросил Феликс, вдруг появившись у нее за спиной.

Он коснулся ее щеки и наклонился к одеялу.

– Мы почти на месте? – спросила она.

Феликс улыбнулся и обнял ее за талию.

– Почти, – сказал Феликс. – Мы выдержали. Дальше будет сложно, но по-другому и не бывает. Все вокруг только и говорят – Америка, новая жизнь.

– Это точно. Бабушка бы сейчас прыгала от восторга. Она только об этом и твердила, – ответила Джини.

– Думаю, да, – кивнул он. – Думаю, они все бы одобрили наш выбор. Польша – это то, что с нами навсегда. Но теперь у нашей маленькой семьи есть еще одно место, где можно жить.

– У нашей большой семьи, ты хотела сказать? Не забывай, я хочу не меньше дюжины детей.

– Звучит довольно амбициозно. Поживем – увидим. Давай для начала как следует позаботимся об этой крохе, хорошо? – поддразнил Феликс, лукаво прищурившись.

Джини вздохнула, крепче прижимая ребенка. Феликс был прав – слишком многое начиналось с нуля.

Внезапный шквал возбужденных голосов вырвал ее из раздумий. Вся палуба вдруг загудела. Люди один за другим подходили к борту. Джини с беспокойством оглянулась на Феликса. Он взял ее за руку и повел к носу корабля. Они протиснулись сквозь толпу разгоряченных тел – Джини могла поклясться, что все без исключения пассажиры были сейчас на палубе. Люди жали друг другу руки, ликовали, все кругом обнимались. Она прикрыла глаза ладонью, щурясь на солнце.

– Смотри, – сказал кто-то рядом. – Смотри!

И вот, вдали, она увидела ее. Едва различимая, отсюда она казалась крошечной, но на фоне городского пейзажа ее масштаб все равно был впечатляющим.

Ну вот и она. Статуя Свободы. Зеленая, сияющая, предвещающая новое будущее.

– Феликс… ущипни меня. Это, должно быть, сон, – выдохнула она.

Джини чувствовала, что он рядом, но ответа не услышала. Подняв взгляд, она увидела, что его глаза тоже сияют.

Устремив взгляд вперед, она почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Едва заметная улыбка тронула губы. В ее ладони лежало кожаное сердечко Феликса – теплое, знакомое, пережившее вместе с ними слишком многое. Оно было здесь, как и они сами.

Их маленькая семья выжила – благодаря любви и музыке, вопреки ненависти и всему пережитому.

Впереди у них была целая жизнь.

Юджиния Гизела Вайн Гвоздь

(1924–2001)