Я узнала её по губам.

Не по платью. Не по тому, как она смеялась, запрокинув голову — хотя и это тоже. По губам. Пухлым, вечно полуоткрытым, словно мир недостаточно быстро подкладывает ей очередную порцию восхищения.

Она сидела у него на коленях в «Север-2», самом модном ресторане города, где столик бронируют за три недели, а официанты кланяются так низко, что можно разглядеть проборы на гелевых головах. Её пальцы — с идеальным маникюром цвета «полуночная орхидея» — лениво накручивали край его галстука. Моего галстука. Того, что я покупала ему на третью годовщину, когда ещё верила, что мы просто устали друг от друга.

Он гладил её по спине. Рассеянно. Привычно. Как гладят кошку, которая сама пришла.

Я стояла у входа, сжимая в кармане пальто чек за «дипломатом» — кожаным портфелем, который он якобы потерял, а на самом деле забыл в моей машине. Я ехала сорок минут по ночному городу, чтобы вернуть. Идиотка. Шестилетняя идиотка, которая даже не удосужилась заглянуть во внутренний карман.

Там лежала фотография. Не наша. Их.

Она в его рубашке. Он с расстёгнутыми пуговицами. Фон — гостиничный номер, я узнаю обои, потому что мы останавливались там же год назад.

Губы. Я смотрела только на губы. Её — у его ключицы. Его — прикушенные, виноватые? Нет. Никакой вины. Наслаждение. Чистое, незамутнённое, собственническое.

Я не стала устраивать сцену.

Не разбила бутылку шампанского о его голову, не закричала «Как ты мог?», не разревелась. Хотя внутри всё кричало. Так кричат звери в капкане — когда понимают, что вырвешься, но без ноги.

Я просто подошла. Положила портфель на край стола. Сказала: «Ты забыл. В кармане — моё прощальное письмо, но оно не поместилось, так что я надеюсь, она тебя хотя бы трахает лучше, чем я».

Он побледнел.

Она — нет. Она посмотрела на меня глазами женщины, которая знает, что победила. Не просто так — по праву. Потому что моложе. Потому что свободнее. Потому что он выбрал её.

Я вышла на улицу. Сделала три вдоха. Потом зашла в туалет ресторана и вырвала всем, чем меня кормили последние четыре года.

Под маской.

Под «я в порядке».

Под «мы просто разные».

Зеркало показало мне чужое лицо. С размазанной тушью. С белыми губами. С глазами, в которых горело что-то новое. Что-то, что я никогда не позволяла себе чувствовать.

Ненависть.

Честная. Пьяная. Неприличная для воспитанной девочки, которая платит налоги, завтракает смузи и никогда не опаздывает на работу.

Я хотела его убить.

Не фигурально.

Каждая клетка моего тела перебирала способы. Нож? Слишком личное. Яд? Слишком чисто для такого дерьма. Просто отнять всё — деньги, репутацию, бизнес, ту самую сладкую девчонку с губами, которые, если честно, выглядели так, будто их делали на заказ?

Вот это уже ближе к правде.

Через месяц я сидела в кабинете психолога, которую нашла по совету подруги. Моя подруга — та ещё сволочь, потому что психолог на шестой минуте сказала: «Вам нужно не забыть, а присвоить боль. Обида — это энергия. Куда вы её направите?»

Я направила её в интернет.

Нашла сообщество «Клуб бывших жён».

Тогда я ещё не знала, что его создала женщина, чей муж тоже ушёл к ней — к той же самой девице. К Монике. К Моне. К той, чьё имя теперь вырезалось на внутренней стороне моих век каждый раз, когда я закрывала глаза.

Я не знала, что нас будет десять.

Что мы будем встречаться по средам в прокуренном баре на окраине, пить слишком дорогой виски для такого района и строить планы.

Что одна из нас — юрист.

Одна — хакер.

Одна — бывшая модель, которая знает всех нужных людей.

А я — та, кто умеет ждать.

Я не знала, что через полгода увижу его.

Мужа Моники.

Того, кто не смотрел на неё так, как мой бывший смотрел на нашу убийцу. Того, кто выглядел как человек, который тоже когда-то застал жену на коленях у другого. Только история была перевёрнута.

Его звали Аскольд.

И он оказался тем самым трезвым голосом в чате «Клуба», который корректировал наши планы, подкидывал информацию и никогда не включал камеру.

Я влюбилась в него на второй встрече.

На первой — просто захотела раздеть.

Это честно?

Нет.

В баре «Панч» пахло старым деревом и чьей-то безнадёжностью.

Мы сидели за дальним столиком — я, Лера, Катя, Женя и Алина. Остальные пять должны были подтянуться через полчаса, но эти четверо всегда опаздывали. Как будто демонстрировали: мы здесь главные, мы стаж страдания отбыли дольше.

Лера — юрист в уголовном праве, с короткой стрижкой и привычкой говорить цифрами. Не процентами. Цифрами. Суммами сроков. Количеством доказательств.

— Он перевёл на её счёт триста двадцать тысяч за последние две недели, — щёлкнула она ногтем по экрану планшета. — И это не считая аренды квартиры в центре. Квартиры, которую, между прочим, ты, Мира, оплачивала из общего бюджета четыре года, потому что его бизнес был в минусе.

Я промолчала.

Потому что если начать комментировать, с какой скоростью унижение превращается в статистику, можно не заметить, как станешь такой же, как они. Сухой. Отточенной. С хищным блеском в глазах, который не спутаешь с жизнью.

Катя — бывшая модель, сейчас владелица небольшого агентства эскорт-услуг (она называла это «досуг для джентльменов», мы называли это правдой). Она поправила вырез платья, обнажив ключицы — инсталляция из тонких серебряных цепочек.

— Мужчины не меняются, — выдохнула она с ароматом ментоловой сигареты. — Они просто находят новую куклу, когда старая перестаёт улыбаться тому, что она — кукла.

— Ты про кого сейчас? — Женя, наш хакер, даже не подняла головы от ноутбука. Её пальцы стучали по клавишам с частотой пулемёта. — Про наших бывших или про себя?

Катя усмехнулась. Без обиды. В этом клубе мы давно перестали обижаться. Обида — это роскошь для тех, у кого ещё осталась кожа. У нас вместо кожи — броня.

Алина — самая молодая, двадцать три, брошенная после полугода брака, потому что не захотела делать аборт. Она сидела тихо, вязала какой-то нелепый шарф и слушала. Её муж — адвокат моего бывшего, кстати. Общий ублюдок на всех. Вот так совпадение.

— Какой план на этот раз? — спросила я, делая глоток виски. Горло обожгло. Хорошо. Физическая боль всё ещё напоминала, что я живая. В отличие от эмоциональной — та давно стала фоновым шумом, как гул холодильника ночью.

Лера отложила планшет.

— Мы бьём по слабым местам. У него три уязвимости: его новая девочка, его репутация и его деньги. Моника — ключ. Если она уйдёт, он сломается.

— Моника не уйдёт, — покачала головой Катя. — Я знаю таких. Они не уходят. Они ждут, пока мужчина сам выбросит их на помойку, и потом пишут мемуары «Как я любила монстра».

— Тогда его нужно вынудить её бросить.

— Или сделать так, чтобы она захотела уйти, — подала голос Женя, наконец отрываясь от экрана. — Есть одна вещь. Её муж. Аскольд.

Я замерла.

Не потому, что имя показалось знакомым. Потому что воздух в баре стал вдруг тяжелее. Как перед грозой.

— Что с ним? — спросила я слишком спокойно.

— Он номинально всё ещё муж, — Женя развернула экран ко мне. — Развод не оформлен. Моника тянет, потому что Аскольд — владелец трёх галерей и сети частных клиник. Он богаче нашего бывшего в десять раз. Она не хочет терять финансовую подушку.

— И?

— И он не знает, что она спит с нашим фруктом. По крайней мере, официально не знает. Но ходят слухи…

— Какие слухи? — это уже я, голос сел до хрипа. Виски кончился, но я всё равно поднесла пустой стакан к губам.

Женя посмотрела на меня долгим взглядом. У неё были глаза человека, который видел логи чужих переписок. Там, в той темноте, обитают вещи, которые нельзя забыть.

— Слухи, что Аскольд сам собирает компромат на любовников жены. Что он ждёт. И что у него есть свой план.

В тишине зазвонил мой телефон.

Неизвестный номер.

Я взяла трубку, не спрашивая «алло». Просто молчала.

— Вы Мира? — голос. Низкий. С хрипотцой, как у человека, который много курит и мало спит. Или много спит с теми, с кем не надо.

— А вы кто?

— Тот, кто поможет вам уничтожить его. Но не по телефону. Через час. В галерее «Чёрный квадрат». Приходите одна.

— Почему я должна вам верить?

Пауза. Тактичная. Опасная.

— Потому что я знаю, что вы тоже его бросили. Только не трое детей, не ипотека и не измена. А кое-что другое.

Я сбросила вызов.

Руки тряслись. Не от страха. От предвкушения.

Лера смотрела на меня с тревогой. Катя — с интересом. Женя — с пониманием. Алина — с тем самым страхом, который я чувствовала год назад, когда впервые переступила порог этого бара.

— Куда ты? — спросила Лера.

Я надела пальто. Застегнула пуговицы медленно, каждое движение — как прощание.

— На охоту.

Галерея «Чёрный квадрат» располагалась в переулке, где даже фонари светили как-то неохотно, словно стеснялись своего долга перед городом.

Я пришла ровно к назначенному часу. Без девяти.

Пунктуальность — это способ сказать миру: я контролирую ситуацию. Даже когда не контролирую ничего. Даже когда внутри всё трясётся, как студень в дешёвой столовой.

Дверь оказалась открыта.

Внутри пахло масляной краской, деньгами и чем-то ещё. Неуловимым. Тем, что бывает в местах, где люди играют в искренность, но никто не знает правил.

Экспозиция была почти пустой. Несколько полотен на стенах — абстракция в тёмных тонах, больше чёрного, чем цвета. Посередине зала — рояль. Чёрный. Лакированный. С закрытой крышкой, на которой лежала единственная алая роза.

— Вы пунктуальны.

Голос ударил со спины. Я не обернулась сразу. Выдержала паузу. Три удара сердца.

— Я не люблю ждать.

— Это мы поняли. Вы ведь не стали дожидаться его объяснений в ресторане. Просто оставили портфель и ушли.

Вот тут я повернулась.

Он стоял в трёх метрах. Слишком далеко для рукопожатия, слишком близко для бегства. Чёрный свитер с высоким воротом, брюки цвета угля, на ногах — никаких дурацких лоферов, нормальные ботинки. Следы дождя на плечах. Он шёл пешком.

Лицо… если бы я встретила его на улице, подумала бы: «Этот человек знает что-то, чего не знаю я». Не красивое в привычном смысле. Скорее запоминающееся. Резкие скулы, нос с лёгкой горбинкой, губы — тонкие, сжатые в линию, которая не обещает улыбки. Глаза серые. Нет, неправильно. Глаза цвета намокшего асфальта под фонарём. Те, что не отражают свет — впитывают.

— Вы Аскольд? — спросила я, хотя знала. Конечно знала. Женя показала фото. Но фото врали. На них он выглядел как успешный бизнесмен, муж изменницы, выдохшийся превентор. Вживую — как волк, который пришёл не жаловаться, а договариваться о территории.

— Вы не удивлены. — Он сделал шаг вперёд. Метр. И ещё. Теперь нас разделяла только роза на рояле.

— А должна?

Уголок его губ дёрнулся. Не улыбка. Тик человека, который сталкивается с тем, что его не боятся. Или боятся, но не подают вида.

— Обычно женщины, с которыми я встречаюсь при таких обстоятельствах, либо плачут, либо угрожают. Вы не делаете ни того, ни другого.

— Я делаю третье. — Я сняла пальто, повесила на спинку ближайшего стула. Под ним оказалось платье — простое, чёрное, с открытой спиной. Не для соблазнения. Для температуры. В галерее было слишком жарко. Или это он так действовал.

— Слушаю.

— Я хочу, чтобы он потерял всё. Не просто деньги. Репутацию. Будущее. Монику. Особенно Монику. — Я говорила ровно, как на собеседовании, хотя пульс стучал в висках. — Вы можете это дать?

Аскольд подошёл к роялю. Провёл пальцем по лепестку розы. Осторожно. Почти нежно. Как гладят любимую вещь, которую боятся сломать.

— Я могу дать вам больше. Я могу дать вам его голову на блюде. Вопрос — сколько вы готовы заплатить?

— У меня нет денег.

— Деньги меня не интересуют.

Я молчала. Внутри разгоралось что-то тёплое и тяжёлое одновременно. Как глинтвейн с виски. Как обещание боли.

— Что тогда?

Он повернулся ко мне вполоборота. Свет упал на его лицо по-другому, и я вдруг увидела усталость. Глубокую. Не ту, что проходит после отпуска. Ту, что живёт в костях.

— Правда, Мира. Я хочу услышать правду о том, почему вы действительно ушли от него. Не про измену. Про то, что случилось за две недели до этого.

Я замерла.

Потому что никто не спрашивал. Ни подруги, ни психолог, ни женщины из клуба. Все думали — измена, Москва, девочка с губами. Классика. А правда была…

— Это неважно.

— Это важно.

— Для кого?

— Для меня.

Воздух стал вязким.

Я могла развернуться и уйти. Сказать, что он псих, что я не стану играть по его правилам, что найду другой способ. Но я пришла не за способом. Я пришла за уничтожением.

И иногда чтобы уничтожить врага, нужно сначала раздеться перед союзником.

Не физически.

Душой.

— За две недели до того, как я узнала про Монику, я потеряла ребёнка, — сказала я ему в спину. — Его ребёнка. На восьмой неделе. Он даже не заметил, что я два дня не выходила из ванной. А когда сказала — спросил, точно ли от него.

Тишина.

Роза упала с рояля.

Аскольд обернулся. И я впервые увидела его настоящие глаза. Не впитывающие свет. Горящие.

— Теперь я знаю всё, что нужно, — сказал он тихо. — Начинаем завтра.

Он не провожал меня до двери. Не предлагал кофе, не спрашивал, как я доберусь. Просто стоял у рояля, сжимая упавшую розу так, что шипы, должно быть, впились в ладонь.

Я вышла на улицу с ощущением, что меня обокрали.

Не в плохом смысле. В том, когда вор оставляет взамен что-то тяжёлое и чужое. Положит в карман — и иди живи с этим.

Я не знала, что именно он забрал. Часть страха? Остатки иллюзий? Или ту самую грань, за которой начинается «безопасно»?

Домой ехала на такси, смотрела на огни, но не видела их.

Пальцы сами набрали сообщение в чат «Клуба»:

«Встретилась с куратором. Это Аскольд. Муж Моники».

Ответы пришли через сорок секунд.

Лера: «Ты серьёзно?»

Катя: «Ох ты ж…»

Женя: «Я же говорила. Он в игре глубже, чем мы думали».

Алина: «Мира, будь осторожна».

Будь осторожна.

Смешно. Я перестала быть осторожной в тот момент, когда увидела его губы на её шее. С тех пор я только падала. Вниз, вбок, в новые постели, в бутылки, в рабочие переработки до трёх ночи.

Разница была в том, что теперь я падала с открытыми глазами.

На следующее утро в дверь позвонили ровно в восемь.

Не курьер. Не соседка. Он.

Стоял на пороге с чёрной папкой в руке, в том же свитере, но без верхней одежды. Будто живёт этажом ниже и просто поднялся на кофе.

— Вы не спросили, где я живу, — сказала я, опираясь плечом о косяк. Волосы в пучке, лицо без макияжа, халат. Пусть видит. Мне надоело играть в безупречных женщин.

— Мне не нужно спрашивать. Мне достаточно знать, что вы проснулись.

— Откуда вы знаете, что я не сплю до обеда?

— У вас под глазами синяки, которые не берёт тональный, на кухне остывший кофе уже четыре часа, а на тумбочке в спальне — открытый ноутбук с отчётом, который вы не дописали вчера в три ночи. Вы не спите до обеда, Мира. Вы вообще почти не спите.

Я моргнула.

Он не заходил в спальню. Он не мог видеть ноутбук. Так откуда?

— Вы следите за мной?

— Нет. Просто я тоже не сплю по ночам. И знаю, как выглядит человек, который перестал верить в сны.

Он переступил порог без приглашения.

Я могла бы возразить. Могла бы упереться рукой в его грудь, сказать «выходите». Но он пах так, что язык отказался подчиняться.

Не парфюмом. Чем-то горьким. Кожей, дождём и той самой розой, которую он сжимал в галерее.

— Папка, — напомнила я.

— Контракт.

— Мы не в бизнесе.

— Мы в бизнесе мести. Это серьёзнее, чем любой контракт с банком.

Он прошёл на кухню. Сел за стол, даже не спросив разрешения. Разложил бумаги. Жесты — резкие, экономные. Человек, который привык, что ему не отказывают.

Я села напротив. Халат сполз с плеча — не специально, просто ткань скользкая. Он не посмотрел. Ни туда, ни в глаза. Только на бумаги.

— Что здесь?

— План, — начал он, раскрывая папку. — На три этапа. Первый: сбор информации. Второй: изоляция. Третий: уничтожение.

— Пафосно.

— Реалистично. — Он пододвинул ко мне первый лист. — Ваш бывший, Кирилл, вложил деньги в проект, который на бумаге выглядит как инновационная клиника. На деле — схема по отмыванию денег через криптовалюту. Я знаю инвестора. Если информация утечёт в налоговую и одновременно к его партнёрам, он потеряет и деньги, и доверие.

— Это ваш вклад?

— Частично. Это было несложно.

— А что сложно?

Аскольд откинулся на спинку стула. И посмотрел на меня впервые за всё время. Долго. С прищуром врача, который ставит диагноз по глазам.

— Сложное — это Моника. Она не дура. Она знает, что я собираю на неё досье. И она знает, что вы существуете. Но она не знает, что мы вместе.

— Мы не вместе.

— Для неё будет выглядеть именно так. Бывшая любовница её мужа и муж её любовника объединились. Это скандал. Это интрига. Это то, что она не сможет контролировать.

— А если она поймёт, что мы не спим?

Он улыбнулся.

Впервые.

Эта улыбка была хуже, чем его серьёзность. Потому что в ней не было тепла. Только сталь. Только расчёт. Только обещание того, что он готов зайти дальше, чем я предполагала.

— Тогда, Мира, нам придётся сделать так, чтобы она поверила в обратное. Вопрос — насколько вы готовы играть по-крупному.

Я взяла первый лист. Вчиталась в сухие юридические формулировки, пункты, подпункты.

Внизу — строчка, написанная от руки чернилами:

«Каждая сторона имеет право выйти в любой момент. Но выход дороже участия».

— Вы это придумали?

— Я это пережил, — сказал он и достал из кармана ключи. — Поехали. Первое задание не терпит отлагательств.

— Куда?

— В спальню Кирилла. Пока он на деловой встрече. Мне нужны его старые ноутбуки. Вы знаете, где они.

Я замерла.

— Вы предлагаете мне вскрыть его квартиру?

— Я предлагаю вам забрать то, что принадлежало вам по браку. Ноутбуки куплены за общие деньги. Просто у вас не хватило смелости забрать их при разъезде.

Правда.

У меня никогда не хватало смелости.

Я кивнула.

Через пятнадцать минут мы сидели в его машине — чёрный «Мерседес», салон пахнет кожей и табаком. Он вёл агрессивно, перестраивался без поворотников, будто дорога принадлежала ему одному.

— Вы всегда такой самоуверенный? — спросила я, когда он проскочил на жёлтый.

— Вы всегда задаёте вопросы, ответы на которые боитесь услышать?

Я замолчала.

У подъезда бывшего он заглушил двигатель, но не вышел.

— Код от домофона — 4210, — сказала я.

— Я знаю.

— Откуда?

— Женя дала.

Правильно. Конечно. Хакер.

— Вы пойдёте со мной?

— Нет. Меня не должно быть на камерах. Я подожду здесь. У вас пятнадцать минут.

Я вышла из машины. Вдохнула холодный воздух — он обжёг лёгкие, но не прочистил голову.

Дверь подъезда открылась с полузнакомым писком. Лифт пах тем же освежителем, что и при нас. Квартира 74.

Ключи у меня остались. Он так и не попросил их вернуть. То ли забыл, то ли надеялся, что я приду ночью, когда станет совсем невмоготу.

Я открыла дверь.

Квартира выглядела чужой. Новые шторы, фотографии Моники на холодильнике — в купальнике, в шляпе, с бокалом на фоне моря. Её духи висели в прихожей, тяжёлые, с ноткой ванили.

Мои вещи исчезли. Даже зубная щётка.

Но ноутбуки — два старых «Apple» — лежали в ящике комода. Там, где всегда. Кирилл был предсказуем в своей лени: если вещь не мешала, он не выкидывал её, а просто задвигал подальше.

Я взяла оба, сунула в рюкзак. Вспомнила про внешний диск — он лежал под телевизором. Тоже забрала.

На выходе из спальни я задержалась.

Кровать была заправлена. На тумбочке — две кружки с остатками чая. И книга. Моя книга. Та, что я купила в аэропорту перед последним совместным отпуском. С закладкой на середине.

Он не дочитал.

Или она?

Я сунула книгу в рюкзак. Не по делу. Просто не смогла оставить.

Внизу, в машине, Аскольд не спросил, почему я задержалась на две минуты больше. Просто взял рюкзак, положил на заднее сиденье, завёл двигатель.

— Вы плакали? — спросил он, не глядя.

— Нет.

— Врёте.

— Какая разница?

— Такая, что человек, который плачет над книгой бывшего, сильнее, чем тот, кто делает вид, что ничего не чувствует.

Я отвернулась к окну.

На стекле отражалось его лицо. Без эмоций. Без жалости. Но глаза — эти проклятые серые глаза — смотрели так, будто он знал каждую слезу поимённо.

— Зачем вы это делаете? — спросила я тихо.

— Что именно?

— Помогаете мне. Мешаете Монике. У вас есть свой интерес, но вы могли бы справиться без меня. Без «Клуба». Без всей этой возни.

Он молчал так долго, что я подумала — не ответит.

А потом свернул на парковку у набережной. Заглушил мотор. Повернулся ко мне всем корпусом.

— Я делаю это, Мира, потому что однажды увидел, как Моника разбила чужую семью. И ничего не сделал. Думал, не моё дело. А потом она разбила мою. — Голос сел до шёпота, но не потерял жёсткости. — Я смотрел на неё три года. Смотрел, как она врёт. Как красит губы перед свиданием с ним. Как возвращается с запахом чужого одеколона и называет меня параноиком.

— Почему вы не ушли?

— Потому что я хотел дождаться момента, когда смогу ударить так, чтобы она не встала. — Он усмехнулся. — Звучит как оправдание слабости, да? Но я предпочитаю называть это терпением.

Я смотрела на его руки, сжимающие руль. Костяшки побелели.

— И что изменилось теперь?

— Теперь у меня есть вы. Человек, который ненавидит их не меньше моего. И который может попасть туда, куда я — нет.

— Куда?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— В её голову. Вы женщина. Вы знаете, чего боится другая женщина. Я — нет. Я знаю только, как убивать репутации. Но убить надежду — это умеете вы.

Повисла тишина.

С Невы тянуло сыростью. Кто-то гулял с собакой вдалеке — весёлый лай резал напряжение, как ножом по стеклу.

— Я не хочу убивать надежду, — сказала я тихо. — Я хочу, чтобы она почувствовала то же, что и я. Когда лежишь на полу ванной и смотришь на две полоски, которых больше нет. А рядом никого. Потому что он выбрал не тебя.

Аскольд убрал руки с руля. Медленно, очень медленно, протянул ладонь к моему лицу. Не коснулся. Замер в сантиметре от щеки.

— Тогда мы на одной войне, — сказал он.

И завёл мотор.

Через три дня «Клуб бывших жён» собрался в полном составе.

Десять женщин в комнате, которая пахнет виски, отчаянием и дешёвым печеньем. У нас был повод: Женя взломала ноутбуки.

— Он хранил всё, — она вывела данные на экран проектора. — Переписки, фото, видео, финансовые документы. Даже пароли от её аккаунтов. Моника — не просто любовница. Она его деловой партнёр.

— В каком смысле? — Лера подалась вперёд.

— Она помогла ему вывести деньги через подставные фирмы. Её муж — Аскольд — владеет клиниками, она имела доступ к счетам. Пока он спал, она переводила.

В комнате стало тихо. Даже Алина прекратила вязать.

— То есть она обворовывала собственного мужа ради моего бывшего? — переспросила я, хотя всё поняла с первого раза. Просто нужно было услышать это вслух.

— Не просто обворовывала. Она строила схему, которая бы позволила им обоим уйти с деньгами и оставить Аскольда с долгами. — Женя выделила красным строчки в документе. — Видите? Если бы план сработал, через полгода Аскольд лишился бы всего. Клиник, галерей, счета в швейцарском банке.

— Почему не сработало? — спросила я.

— Потому что ваш бывший Кирилл — самоуверенный идиот. Он потратил часть денег на недвижимость для Моники, не задекларировав сделку. Налоговая заметила. Аскольд узнал. И начал копать.

Я смотрела на красные линии на схеме и думала: как легко чужая жадность становится твоим спасением?

— Что теперь? — Катя закурила прямо в помещении, никто не возразил.

— Теперь мы наносим удар, — сказала я.

И впервые за долгое время я не играла роль. Не притворялась сильной. Не копировала чужие интонации.

Я просто знала, что делать.

План был простой, как нож.

Моника не знает, что Аскольд в курсе её махинаций. Она думает, он подозревает об измене — и только. А мы сделаем так, чтобы она поверила: он собирается не разводиться, а мстить. И единственный способ спасти себя — сдать Кирилла.

Но Кирилл, узнав о её предательстве, сделает то, что умеет лучше всего: уничтожит её репутацию, выставив шантажисткой.

Они съедят друг друга.

А мы просто нальём вина и посмотрим.

«Просто».

Смешное слово.

Особенно если учесть, что в центре этого плана стояла я. Потому что именно я должна была войти в доверие к Монике. Втереться в её круг. Подружиться. Стать той самой подругой, которая потом воткнёт нож в спину.

— Ты не можешь, — сказала Лера, когда я озвучила свою роль. — Ты ненавидишь её. Она это почувствует.

— Она почувствует то, что я захочу ей показать, — ответила я. — Я четыре года притворялась, что счастлива с мужчиной, который перестал меня хотеть. Ещё один спектакль — не проблема.

Алина посмотрела на меня с той взрослой грустью, которая не идёт её молодому лицу.

— Дело не в спектакле, Мира. Дело в том, что ты можешь поверить в собственную ложь.

Я отмахнулась.

Зря.

Моника оказалась… обычной.

Я ожидала стерву с клыками, вампиршу в человеческом обличье, женщину, у которой вместо сердца — ледяной куб. А она пила латте с кокосовым молоком, носила смешные носки с единорогами и переживала, что кот набрал лишний вес.

Мы «случайно» встретились в йога-студии, где она занималась по средам. Информацию дал Аскольд — он знал всё. Её расписание, любимые блюда, размер обуви, марку презервативов, которую она предпочитала (эта деталь заставила меня выпить стакан воды залпом, хотя я не хотела пить).

— Вы новенькая? — спросила она, когда я оказалась на соседнем коврике.

— Да, посоветовали эту студию.

— Отличный выбор. Преподаватель — волшебник.

Она говорила легко. Свободно. Как человек, у которого нет скелетов в шкафу. По крайней мере, таких, которые могли бы ожить.

После занятия она сама предложила выпить кофе.

Я согласилась.

Мы сидели в маленькой кофейне, и я слушала её голос — мелодичный, чуть с хрипотцой, как у певиц джазовых клубов. Она рассказывала о работе (фитнес-тренер), о коте (Барни), о том, что не любит готовить и что её муж (пауза, слишком короткая для настоящей нежности) «очень занят».

— А вы замужем? — спросила она, делая глоток.

— Разведена. Недавно.

— Мне жаль.

— Мне — нет.

Она посмотрела с интересом. Без жалости. Без того снисходительного «бедняжка», от которого хочется ударить в ответ.

— Почему?

— Потому что быть одной лучше, чем быть с тем, кто тебя не выбирает.

Моника опустила взгляд в чашку.

На секунду.

Всего на секунду.

Но я успела увидеть в её глазах то же самое. То, что пряталось за улыбкой, за носками с единорогами, за занятым мужем.

Сомнение.

Она тоже не была уверена, что её выбрали по-настоящему.

И эта секунда стоила всего плана.

Потому что в тот момент я почти её поняла.

Почти.

А потом вспомнила фотографию в портфеле. Её губы на его шее. И то, как легко она встретила мой взгляд в ресторане — без тени вины.

Почти.

Это слово убивает чаще, чем ненависть.

Вечером я позвонила Аскольду.

Не в «Клуб». Лично.

— Она не монстр, — сказала я в трубку. — Она просто женщина. Обычная. Пустая. Таких миллион.

— Монстры не носят рога, Мира, — ответил он тихо. — Они носят чужие улыбки.

Я хотела спросить: «А вы? Вы носите чужую улыбку?» Но не спросила.

Потому что боялась ответа.

Через неделю случилось то, чего я не планировала.

Ужин.

Моника пригласила меня в гости. Сказала, что её мужа не будет (он в командировке, да), что мы просто посидим, посмотрим кино, выпьем вина.

Я согласилась, потому что так требовал план.

Я пришла с бутылкой красного, с улыбкой на сто ватт и с микрофоном в серьге — Женя настаивала, «для страховки».

Их квартира оказалась такой же, как она: уютной, дорогой и безликой. Дизайнерский ремонт, идеальный порядок, ни одной личной вещи. Как в отеле, где останавливаешься на одну ночь и не хочешь запоминать.

Мы пили вино. Она смеялась над своими историями о клиентах в фитнес-клубе. Я смеялась в ответ. Играла роль.

А потом раздался звонок в дверь.

Моника пошла открывать.

И я услышала его голос.

Низкий. С хрипотцой.

Голос Аскольда.

— Привет. Командировку отменили. А это кто?

Я встала с дивана.

Моника сжимала дверную ручку с такой силой, что костяшки побелели. Её улыбка — та самая, уверенная — треснула.

Но не рассыпалась.

— Это Мира, — сказала она, пропуская его в гостиную. — Моя новая подруга.

Аскольд посмотрел на меня.

В упор.

С тем самым выражением, от которого внутри всё переворачивается. Холодный. Чужой. Опасный.

Я знала этого человека. Мы строили планы. Делились тайнами. Он видел меня на пороге в халате без макияжа.

Но сейчас он смотрел на меня так, будто видел впервые.

И будто ненавидел.

— Подруга? — переспросил он, проходя в гостиную. Снял пальто, бросил на спинку стула. Жест — собственнический. Демонстративный. — Ты никогда не приводила подруг, Моника.

— Всегда есть первый раз, — я улыбнулась той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом. Искренней. Беззащитной. Дурацкой.

Аскольд налил себе вина. Не спросил разрешения. Сделал большой глоток, не чокаясь.

— За знакомство, — поднял он бокал.

Мы чокнулись.

Стекло звякнуло слишком громко в тишине, которая повисла между нами троими.

Моника переводила взгляд с меня на него и обратно. Как загнанный зверёк, который не понимает, с какой стороны клетки ждать удара.

Она не знала, что мы знакомы.

Она не знала, что её муж и любовница её любовника пьют вино в её гостиной, играя в незнакомцев.

Она не знала, что спектакль только начался.

А я вдруг осознала одну страшную вещь.

Аскольд не просто играл.

Он смотрел на меня так, будто я была его личной местью. И эта роль — не роль. Это — правда.

И мне это, чёрт возьми, нравилось.

Вино оказалось отвратительным.

Слишком сладким, с привкусом искусственной клубники — ровно то, что Моника считала «изысканным». Я пила мелкими глотками, чтобы не морщиться, и чувствовала, как алкоголь расходится по телу липким теплом. Не тем, которое расслабляет. Тем, которое делает опасные мысли слишком доступными.

Аскольд сидел напротив меня в кресле, развалившись с такой наглой непринуждённостью, будто это его пригласили в гости, а не он ворвался без предупреждения. Одной рукой крутил бокал, другой — рассеянно гладил подлокотник. Кожаный. Дорогой. Как и всё в этой квартире.

Моника суетилась на кухне — слышно было, как звенят тарелки, как она переставляет что-то с места на место, пытаясь взять паузу. Набрать воздуха. Придумать, как объяснить мужу, почему в его отсутствие у неё в гостях сидит незнакомая женщина.

— Вы давно знакомы? — спросил Аскольд. Тон — нейтральный, как у врача на приёме. Но глаза — нет.

— Третью неделю, — ответила я. — Йога.

— Йога, — повторил он так, будто слово было неприличным. — А вы, значит, из тех, кто ищет душевного равновесия через растяжку?

— А вы из тех, кто ищет его через контроль?

Бровь дрогнула. На миллиметр. Этого хватило, чтобы я поняла: попала.

— Вы всегда такая прямая?

— Только с теми, кто не боится правды.

— А с теми, кто боится?

Я сделала ещё глоток. Вино казалось всё более мерзким, но я не могла остановиться. Нужно было чем-то занять рот, чтобы не сказать лишнего.

— С теми, кто боится, я вру. Красиво. Убедительно. У меня хорошо получается.

На кухне что-то упало. Моника выругалась — тихо, но отчётливо.

Аскольд усмехнулся. Не мне — ситуации. Или, может, нам обоим.

Он встал, прошёл на кухню. Я слышала приглушённые голоса: его — спокойный, её — напряжённый. Слова не разбирала, но интонации улавливала. Она оправдывалась. Он не верил.

Вернулись они вместе. Моника села рядом со мной на диван — слишком близко. Наши бёдра почти касались. Она взяла меня за руку — жест подруги, но я почувствовала в нём отчаянную потребность в союзнике.

— Аскольд, не будь занудой, — сказала она с той наигранной лёгкостью, которая должна была убедить всех, что ничего странного не происходит. — Мира — замечательная. Мы просто болтали.

— О чём?

— О жизни. О мужчинах. О том, какие они козлы.

Она засмеялась. Я засмеялась следом. Получилось фальшиво, но Моника не заметила — она слишком старалась убедить в первую очередь себя.

— О мужчинах? — Аскольд сел в кресло напротив, положил ногу на ногу. — И к какому выводу пришли?

— Что все они одинаковые, — ответила я раньше, чем Моника успела открыть рот. — До первого предательства.

Тишина.

Такая густая, что можно резать ножом для масла.

Моника вцепилась в мою руку. Её пальцы были холодными. Я чувствовала, как бьётся пульс на её запястье — быстрее, чем у бегуна на марафоне.

— Интересная теория, — Аскольд наклонил голову. — И часто вас предавали?

— Достаточно, чтобы перестать верить в исключения.

— Жаль. А я как раз думал, что вы — исключение.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Между нами сидела Моника, которая не понимала, что происходит. Которая чувствовала себя третьей. Лишней. Ненужной.

Ирония.

Она разрушила мой брак, а теперь сидела между мной и своим мужем, боясь, что я отниму у неё его.

Только она не знала, что он уже не её. Что он никогда не был её. Что Аскольд — не трофей, который можно украсть. Он — наказание.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала я, высвобождая руку. — Поздно уже.

— Останьтесь, — Аскольд поднялся. — Я провожу.

— Не нужно.

— Я настаиваю.

Моника вскочила следом. Её лицо стало пепельным — даже тональный крем не скрывал проступившей под ним бледности.

— Я сама провожу Миру, — сказала она твёрже, чем ожидала. — Ты устал с дороги, Аскольд. Отдохни.

Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что я поняла: он решает — устроить сцену сейчас или отложить на потом.

Выбрал второе.

— Хорошо, — кивнул он. — Приятно было познакомиться, Мира.

— Взаимно.

Мы с Моникой вышли в коридор. Она натянула пальто поверх домашнего платья — не застегнула, просто накинула, как плащ. Руки дрожали.

В лифте она молчала.

На улице — тоже.

Только когда мы отошли от подъезда на полквартала, она резко остановилась, повернулась ко мне. Глаза — мокрые, но злые.

— Ты знаешь его? — спросила она.

— В каком смысле?

— Не ври мне, Мира. Я видела, как вы смотрели друг на друга. Вы знакомы. Давно. Скажи правду.

Я замерла.

Ветер трепал её волосы — такие же ухоженные, как и вся она. Но сейчас в ней не было той уверенной хищницы из ресторана. Была женщина, которая чувствовала, как земля уходит из-под ног.

И мне следовало её добить.

Это был идеальный момент. Сказать: «Да, мы знакомы. И он ненавидит тебя так же, как ненавижу я. Ты разрушила две семьи, Моника. И теперь твоя рушится».

Но я не сказала.

Потому что увидела в её глазах тот же ужас, который чувствовала сама, когда смотрела на фотографию в портфеле.

— Мы не знакомы, — сказала я тихо. — Просто… он напомнил мне кое-кого.

— Кого?

— Того, кто тоже смотрел на меня как на чужую.

Моника всхлипнула. Один раз. Сорвалось — и она зажала рот ладонью, как ребёнок, который боится, что его услышат.

Я стояла и смотрела.

И ненавидела себя за то, что не чувствовала триумфа.

Дома я выпила.

Не вино — виски. Настоящий. Тот, что стоял в баре для гостей, которых я никогда не приглашала.

Сначала один. Потом второй. На третьем перестала считать.

Серьгу-микрофон отключила — пусть Женя слушает, как я молчу в четырёх стенах. Мне было плевать.

В голове крутилась одна и та же картинка: лицо Моники на тёмной улице. Не врага. Жертвы. Такой же, как я.

Но она не такая.

Она — та, кто выбрал чужую боль вместо своей скуки. Она могла не ложиться в постель к моему мужу. Могла сказать «нет». Не сказала.

Почему мне должно быть её жаль?

Потому что ты не чудовище, Мира, шепнул внутренний голос. Потому что ты знаешь, каково это — тонуть. И даже своим врагам не желаешь такой воды.

В дверь позвонили в половине первого.

Я не открыла бы, если бы не знала — кто это.

— Ты пьяна, — сказал Аскольд, переступая порог.

— Гениальный вывод. Шерлок Холмс отдыхает.

Он закрыл дверь за собой. Затем запер на замок. Два щелчка.

— Зачем ты пришёл?

— Потому что ты не ответила на сообщения. Потому что Женя сказала, ты отключила микрофон. Потому что… — он запнулся. На секунду. Этого хватило, чтобы я заметила: он тоже пил. Не так, как я, но воздух вокруг него пах иначе, чем днём.

— Потому что что?

— Потому что я не хотел, чтобы ты была одна.

Я рассмеялась. Громко, с истерической ноткой, которую не смогла контролировать.

— Аскар, ты что, заботишься обо мне? Мы в одной лодке мести, помнишь? Не в любовной лодке. В гребной. С вёслами и вонючей водой.

— Помню.

— Тогда зачем?

Он подошёл ближе. Сделал два шага, которых хватило, чтобы расстояние между нами сократилось до опасного.

— Потому что, когда я увидел вас сегодня на диване — тебя и её, — я понял одну вещь.

— Какую?

— Я не хочу, чтобы ты пострадала. Даже если это разрушит план.

Воздух стал тяжёлым. Слишком плотным для дыхания.

Я смотрела на его руки. На жилы, вздувшиеся на предплечьях. На то, как он сжимает и разжимает пальцы — будто борется с желанием прикоснуться.

— Ты не можешь этого хотеть, — сказала я тихо. — Потому что, если ты этого хочешь, тогда… тогда я не знаю, кто мы.

— Мы — это два человека, которых предали те, кого они любили. Этого достаточно для начала.

— Для начала — чего?

Он не ответил.

Он просто наклонился и поцеловал меня.

Сначала — осторожно. Пробуя. Как пробуют вино, которое может оказаться отравленным. Я замерла. Не дышала. Не отвечала.

А потом моё тело вспомнило, что такое — хотеть. И это было не похоже на то, что я чувствовала к Кириллу. Там была привычка. Уют. Обещание старости.

Здесь — пожар.

Я вцепилась в его свитер. Смяла ткань пальцами. Он стиснул мою талию — жёстко, почти больно — и прижал к стене. Затылок стукнулся о гипсокартон, но я не почувствовала. Я чувствовала только его губы — твёрдые, требовательные, пахнущие виски и горечью.

— Ты хочешь этого? — спросил он, отрываясь на секунду. Голос — хриплый, как наждак.

— Нет, — выдохнула я.

— Врёшь.

— Да.

Он засмеялся. Коротко. Чёрно.

И поцеловал снова. Глубже. Рука скользнула под край моего свитера. Кожа горела от его прикосновений — не от нежности, от электричества. От того, что он вёл себя так, будто имел право. Будто я всегда была его.

А я позволяла.

Это было самое страшное.

Позволяла.

Потому что хотела не мести. Не плана. Не уничтожения Моники.

Я хотела его.

И это рушило всё, во что я верила последние полгода.

Он отстранился первым. Тяжело дыша. Лбом упёрся в мою стену — рядом с моим виском. Я чувствовала его пульс. Или свой — уже не различала.

— Это ошибка, — сказал он.

— Знаю.

— Мы не должны.

— Знаю.

— Но я всё равно вернусь, Мира.

Он выпрямился. Поправил свитер — жест, который должен был вернуть контроль, но только подчеркнул, как сильно он его потерял.

— Зачем? — спросила я в пустоту.

— Потому что ты — единственное, что имеет значение в этом чёртовом плане. Ты, не месть.

Он ушёл так же тихо, как пришёл.

А я сползла по стене на пол и сидела там до рассвета.

Слушая, как бьётся сердце.

И как в груди зарождается новая, более страшная боль, чем та, что оставил Кирилл.

Боль от того, что ты выбрала не того мужчину.

Или ровно того.

Именно того, кто уничтожит тебя первой, как только вы закончите с ней.

На следующей встрече я опоздала на час.

Лера сидела с каменным лицом. Катя курила в помещении, не обращая внимания на запрет — дым висел серой пеленой, как наши невысказанные обвинения. Женя даже не подняла головы от ноутбука, но пальцы замерли над клавишами. Алина вязала свой бесконечный шарф — он уже достиг размеров удава.

— У тебя был вчера Аскольд, — сказала Женя без интонации.

— Да.

— Он остался на двадцать минут. Ты отключила микрофон через десять.

— Да.

— Что случилось, Мира? — Лера подалась вперёд. Её глаза — серые, как у прокурора, который готов зачитать обвинение. — Вы поссорились? Или наоборот?

Я села на своё место. Налила виски. Не для храбрости — для ясности. В этом была ирония: я пила, чтобы мысли стали чёткими. Они становились. Слишком.

— Он меня поцеловал.

Тишина.

Даже Алина перестала вязать.

— И? — Катя выпустила дым в потолок.

— И я позволила.

— Ты позволила? — Лера вскочила. — Мира, ты с ума сошла? Он — муж той, против которой мы воюем! Если Моника узнает, план рухнет!

— Она не узнает.

— Откуда такая уверенность? От твоей способности хранить тайны? Ты только что рассказала нам.

— Вы — не Моника.

— А если мы решим, что это слишком рискованно? — Лера обвела взглядом комнату. — Девочки, я предлагаю голосование. Исключить Миру из «Клуба».

— Нет.

Это сказала Алина.

Тихо. Спокойно. Но так, что Лера замолчала.

— Мы здесь не для того, чтобы убивать друг друга, — продолжила Алина, откладывая спицы. — Мы здесь, чтобы убить его репутацию. И её. Кто она для Аскольда? Жена, которая его предала. Он имеет право быть с кем хочет. Даже с Мирой.

— Это не «быть с кем хочет», это — подставлять нас всех под удар! — не сдавалась Лера.

— А что, если она — его единственный шанс не сорваться? — Женя подняла голову. — Вы видели его глаза, когда он говорит о Монике? Он готов её уничтожить. Но такой человек теряет контроль. А Мира — его якорь. Если она уйдёт, он может наделать глупостей.

— Например, убить её? — спросила Катя без тени иронии.

Никто не засмеялся.

— Он не убийца, — сказала я.

— Ты уверена?

Я вспомнила его пальцы на своей талии. Жёсткие. Сильные. Контролирующие.

— Уверена, — соврала я.

Голосование не состоялось. Лера вышла из комнаты, хлопнув дверью. Катя затушила сигарету о блюдце и молча ушла следом. Остались мы трое: я, Женя, Алина.

— Спасибо, — сказала я Алине.

— Не за что. Я просто знаю, каково это — когда тебя исключают из единственного места, где ты чувствуешь себя своей.

Её история была самой короткой и самой страшной. Муж-адвокат, беременность, аборт под давлением. Она не сделала его — сбежала. Но вернуться домой уже не могла. Родители сказали: «сама виновата, нечего было связываться».

Женщины жестоки к женщинам. Это я знала всегда. Но иногда забывала, что «Клуб» — не исключение.

— Что теперь? — спросила Женя.

— Теперь мы продолжаем план, — сказала я. — Но вносим изменения. Моника должна узнать об изменах Аскольда.

— У него нет измен, — нахмурилась Женя. — Он чист. Я проверяла.

— Откуда ты знаешь? Следила?

— Нет. Но если бы были — я бы нашла.

— Сделай так, чтобы нашла. Фальшивую переписку. Фальшивое фото. Неважно. Она должна поверить, что он ей изменяет. С кем-то.

— С кем?

Я допила виски. Поставила стакан на стол. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле — чужая женщина с горящими глазами.

— Со мной, — сказала я. — Пусть думает, что я сплю с её мужем. Тогда она будет в ярости. И в ярости она предаст Кирилла быстрее, чем в здравом уме.

— А если она расскажет ему? — спросила Алина.

— Расскажет. И он придёт ко мне. Злой. Ревнивый. Готовый на всё. А я скажу ему, что это Моника первая начала — что она охотится за Аскольдом, потому что хочет его денег. Что их роман — только прикрытие. — Я усмехнулась. — Мужчины верят в заговоры быстрее, чем в искренность.

Женя покачала головой.

— Это опасно, Мира.

— Всё, что мы делаем, опасно.

— Я не про план. Я про тебя. Ты влюбляешься в него. И если продолжишь эту игру, то либо разобьёшь себе сердце, либо…

— Либо что?

— Либо разобьёшь чужое. По-настоящему.

Я не ответила.

Потому что знала: она права.

Но я уже перешагнула ту черту, за которой остановка равна смерти. Не физической. Душевной.

Если я сейчас отступлю, то останусь той Мирой, которая плакала на полу ванной. А я не хотела быть ею.

Я хотела быть той, кто сжигает мосты и идёт по углям.

Даже если в конце — пропасть.

Через два дня Аскольд пригласил меня в галерею.

Не «Чёрный квадрат» — другую. Маленькую, в подвале старого особняка, где пахло плесенью и деньгами, которые пытаются выглядеть скромно.

На стенах висели чёрно-белые фотографии. Люди в толпе, но каждый — один. Лица размыты, только фигуры — чёткие, как вырезанные из реальности ножницами.

— Это моя работа, — сказал он, показывая на снимок девушки, стоящей у края платформы метро. Она смотрела вниз, на рельсы. Не на поезд — в пустоту.

— Ты фотографируешь?

— Фотографировал. До.

— До чего?

— До того, как понял, что моя жизнь — не искусство. А цирк. С клоунами и тиграми-людоедами.

Он стоял ко мне вполоборота, и свет от единственной лампы падал на его профиль так, что тени залегали глубже, чем положено. Он казался высеченным из камня. Мрамора, который уже начал крошиться.

— Зачем ты меня позвал?

— Чтобы сказать: я не буду играть по твоему новому плану.

— Что?

— Я видел отчёт Жени. Фальшивые фото. Переписку. Ты хочешь, чтобы Моника думала, что между нами что-то есть.

— Потому что это сработает.

— Потому что ты хочешь, чтобы это было правдой, — он повернулся ко мне. — Ты хочешь, чтобы я действительно спал с тобой. Не понарошку. По-настоящему. И ты используешь план как оправдание.

Мои щёки вспыхнули. Я ненавидела его за то, что он видит насквозь. Ненавидела себя — за то, что он прав.

— А ты не хочешь? — спросила я в лоб.

— Хочу, — сказал он так спокойно, будто речь шла о погоде. — Но не так. Не в рамках спектакля. Если я лягу с тобой в постель, Мира, то только когда ты придёшь сама. Не из мести. Не из «назло ей». А потому что выберешь меня. Не как оружие. Как мужчину.

— А если я никогда не выберу?

— Тогда мы останемся союзниками. Всё, что было в твоей квартире, я сотру из памяти.

— Сотрёшь?

— Постараюсь.

Он врал.

Я видела это по его рукам — они дрожали. Едва заметно. Так дрожат пальцы курильщика без сигареты. Или мужчины, который хочет женщину, но отказывает себе в этом из принципа.

— Ты дурак, — сказала я.

— Может быть.

— Идеалист. Романтик в шкуре циника.

— А ты — та, кто боится собственных желаний.

Мы смотрели друг на друга. Фотографии на стенах смотрели на нас. Город снаружи шумел — далёкий, равнодушный.

— Я боюсь не желаний, — сказала я наконец. — Я боюсь того, что после них остаётся.

— Что?

— Пустота. Как после Кирилла. Только хуже, потому что ты не похож на него. Ты — тот, кого нельзя разлюбить по инструкции.

Аскольд шагнул ко мне. Один шаг. Его рука легла на мою щёку — невесомо, как лист бумаги. Кончики пальцев обожгли холодом.

— Тогда не разлюбливай, — прошептал он.

И убрал руку.

— Я подожду, — сказал он громче, отступая. — Сколько понадобится.

— А если Моника всё узнает раньше? Если она расскажет Кириллу, что мы встречаемся? Не фиктивно. А так.

— Пусть узнаёт. Я устал врать.

— Но план…

— К чёрту план. — Он взял меня за подбородок — жёстко, властно, так, что я не могла отвернуться. — Ты сказала, я дурак. Да. Я дурак, который готов сжечь всё, что строил полгода, ради одного вечера с тобой. Но только если ты скажешь, что тоже готова.

Я молчала.

Потому что если бы открыла рот, сказала бы «да».

А «да» означало бы конец. Всего. Нашей холодной войны. Наших ролей. Нашей безопасности.

«Да» означало бы, что я падаю. По-настоящему. И он не поймает.

Он будет падать рядом.

А снизу — скалы.

Или ничего.

— Я не готова, — выдавила я.

Он отпустил подбородок. Кивнул. Один раз. И отвернулся к стене с фотографиями.

— Тогда иди, Мира. Пока я не передумал и не запер дверь.

Я пошла.

Спотыкаясь о собственную трусость. Сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.

Я вышла на улицу.

Сделала три вдоха.

И поняла, что ненавижу его сильнее, чем Кирилла.

Потому что Кирилл просто разбил мне сердце.

А Аскольд заставил меня добровольно от него отказаться.

И это было хуже.

Во сто крат хуже.

Я не спала трое суток.

Не в смысле «бессонница мучила». В смысле — боялась закрыть глаза. Потому что стоило мне провалиться в темноту, как приходил он. С серыми глазами, с руками, которые помнили мою талию, с голосом, шепчущим:

«я подожду»

.

Я просыпалась в холодном поту, сжимая простыни, и ненавидела свою постель за то, что в ней не пахло им.

На четвёртый день Женя прислала сообщение: «Моника была у частного детектива. Она что-то заподозрила».

Я ответила: «Знаю».

Я не знала. Просто хотела, чтобы отстали.

«Клуб» распался на два лагеря. Лера и Катя считали, что меня пора отстранить, пока я не разрушила всё. Женя и Алина держали мою сторону — из лояльности или из жалости, уже не важно.

Я чувствовала себя бомбой с часовым механизмом, который завёлся в тот вечер, когда Аскольд поцеловал меня у стены. Тиканье становилось громче с каждым днём.

В пятницу вечером я поехала в галерею «Чёрный квадрат».

Не звонила. Не предупреждала.

Просто пришла.

Он сидел на полу у рояля, прислонившись спиной к ножке. В руке — пустой стакан. На рояле — новая роза. Красная. Как кровь, как запрет, как всё, что мы оба не смели произнести вслух.

— Ты не спал, — сказала я вместо приветствия.

— Ты тоже.

Он не спросил, как я здесь оказалась. Не удивился. Будто знал, что придёт момент, когда мы перестанем прятаться за планами и сведёшь счёты.

Я села рядом. Не слишком близко. Достаточно, чтобы чувствовать тепло его плеча — через ткань свитера, через воздух, через всё, что между нами было и чего не могло быть.

— Я не выдержу, Аскольд, — сказала я. Впервые назвала его по имени — не «вы», не «куратор». Просто —

Аскольд

Оно обожгло язык, как горячий чай. — Я не выдержу этой игры. Той, где мы враги, но хотим друг друга. Где мы союзники, но не можем прикоснуться. Я не железная.

— Я знаю, — он повернул голову, и в полумраке его глаза светились тем особенным светом, который бывает у людей, которые давно не видели солнца. — Я тоже не железный, Мира. Я просто хорошо это скрываю.

— Тогда почему мы не можем?

— Потому что если мы начнём — мы не сможем остановиться. А у нас обоих есть обязательства. Я должен закончить с Моникой. Ты — с Кириллом. И пока это не кончится, мы будем только мешать друг другу.

— Или помогать.

Он замер.

Мои слова повисли в воздухе, как бритвы. Острые. Опасные. Готовые порезать любого, кто пошевелится.

— Что ты предлагаешь? — спросил он после долгой паузы.

— Объединиться. По-настоящему. Не как куратор и исполнитель. Как… — я запнулась. Слово застряло в горле. — Как команда.

— Команда?

— Пара, которая вместе идёт к цели. Если Моника узнает, что мы вместе — не фиктивно, — это ускорит её реакцию. Она поймёт, что проигрывает по всем фронтам. И сделает ошибку.

Аскольд поставил стакан на пол. Медленно повернулся ко мне всем телом. Теперь мы сидели лицом к лицу. Расстояние — одно дыхание.

— Ты хочешь использовать наши отношения как оружие, — сказал он не вопросом. Констатацией.

— Я хочу перестать врать себе, — ответила я. — Я хочу тебя, Аскольд. И я не знаю, любовь это, зависимость, гормоны или просто усталость быть одной. Но я хочу. И если это сломает план — к чёрту план. Мы придумаем новый.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Семь. Четырнадцать. Двадцать один.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет.

— Этого достаточно.

Он поцеловал меня первым.

Но на этот раз не у стены, не в пьяной спешке, не как беглец, который боится, что его поймают. Медленно. Вкусно. Так целуют, когда готовы умереть за этот момент.

Его ладонь легла на мою шею — не сжимала, просто держала. Как держат хрупкую вещь, которая может рассыпаться от неосторожного движения. Вторая рука скользнула под мою куртку, потом под свитер — кожа к коже, и я выдохнула прямо в его рот от этого контраста: его пальцы ледяные, моё тело горячее.

— Холодный, — прошептала я.

— Я всегда холодный, Мира. Ты согреешь меня?

Вместо ответа я потянула его свитер вверх. Он помог снять — одним резким движением, будто срывал пластырь. Его торс оказался не таким, как я представляла. Не рельефный, как у качков из инстаграма. А жилистый, смуглый, с дорожкой тёмных волос, уходящей за ремень брюк. И шрамы. Три тонкие белые линии на левом боку — старые, гладкие на ощупь.

— Что это? — спросила я, касаясь пальцами.

— Аппендицит, — усмехнулся он. — Не всё на свете драма, Мира.

Я засмеялась. Впервые за долгое время — настоящим смехом, без горечи. Он подхватил его, накрыл мои губы своими, и мы вместе упали на пол галереи. Прямо на паркет, пахнущий мастикой и тишиной.

Рояль нависал над нами чёрной глыбой. Роза упала со своего места и лежала теперь рядом с моей головой — алая на тёмном дереве.

Его руки изучали меня так, будто запоминали наизусть. Каждый сантиметр. Каждый изгиб. Он раздевал меня медленно — пуговица за пуговицей, молния за молнией. Не срывая, не торопясь. Как будто мы были не в пустой галерее посреди ночи, а в спальне, и у нас впереди — вечность.

— Я хочу запомнить, — сказал он на мой немой вопрос.

— Что?

— Как ты выглядишь, когда ещё моя. Потому что потом… потом может случиться всё что угодно.

— Пессимист, — выдохнула я, когда его губы коснулись ключицы.

— Реалист.

Он спустился ниже. К ложбинке между грудями. К животу. К тому месту, где моё дыхание сбилось и разбилось на осколки.

— Аскольд, — предупреждающе.

— Тише, — он поднял голову. И улыбнулся — той улыбкой, которая не была сталью. Была чем-то другим. Тем, что я никогда не видела на его лице.

Нежностью.

— Дай мне тебя увидеть.

Я закрыла глаза.

И мир исчез.

Остались только его руки, его губы, его дыхание — горячее на моём холодном теле. Остались звуки — наши общие, полузадушенные, неприличные для такого места, как галерея. Но галерея молчала. Фотографии на стенах тоже. Даже рояль, казалось, затаил дыхание.

Когда он вошёл в меня — медленно, до боли осторожно — я вцепилась в его плечи. Ногти оставили следы на коже.

— Больно? — спросил он хрипло.

— Нет. Страшно.

— Чего?

— Что это закончится.

Он поцеловал меня в лоб. Не в губы. В лоб — как ребёнка, как женщину, как единственную.

— Не закончится, — сказал он.

И мы оба знали, что он врёт.

Но в тот момент мне было плевать.

Я двигалась в такт с ним. Теряла себя. Находила заново — в каждом толчке, в каждом вздохе, в том, как его пальцы вплетались в мои волосы, сжимали, тянули — достаточно сильно для удовольствия, достаточно мягко, чтобы не разрушить.

Он кончил первым.

Я следом — с криком, который задушила в его плече.

И мы лежали на холодном полу, на спутанной одежде, среди запаха секса и воска от свечей, которые давно догорели.

— Это была ошибка? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я. — Но я хочу повторить. Сразу. Сейчас.

Он засмеялся. И я поняла, что люблю его.

Не за план. Не за месть.

За этот смех — редкий, как снег в апреле.

Мы уснули там же — на полу, прижавшись друг к другу, накрывшись моим пальто. Я проснулась от того, что чья-то рука гладила мои волосы.

— Который час? — спросила я, не открывая глаз.

— Шесть утра. Ещё темно. Спи.

— Не могу. Холодно.

Он притянул меня ближе. Накинул ещё и свой пиджак сверху. Стало теплее. И теснее. И правильнее, чем было правильно когда-либо.

— Ты не жалеешь? — спросил он в мою макушку.

— А должен жалеть?

— Я не знаю, что мы делаем, Мира. Я знаю, для чего я проснулся сегодня утром — чтобы уничтожить Монику. А для чего я проснусь завтра? Ради тебя? Ради нас? У нас нет "нас". У нас есть месть и постель.

— Достаточно, — ответила я.

— Недостаточно.

Он отстранился. Сег, прислонившись спиной к роялю. В полумраке его лицо выглядело старым. Не морщинами — тяжестью.

— Моника знает, — сказал он. — Она вчера звонила. Спрашивала, где я. Я сказал "на встрече". Она сказала: "С Мирой?".

Я села.

— Откуда она узнала?

— Не знаю. Но она знает. И если ей известно, что мы здесь были, то, возможно, она расскажет Кириллу. А Кирилл…

— Кирилл ничего не сделает, — перебила я. — Он трус. Он будет злиться, но бояться потерять её больше, чем меня.

— Уверена?

— Да.

Я не была уверена.

Но в отношениях с Аскольдом я научилась одному: иногда ложь важнее правды. Потому что правда — это холодный пол галереи в шесть утра. А ложь — его руки, которые снова держат меня, хотя он только что обещал отстраниться.

Мы оделись молча. Молча вышли на улицу. Молча сели в его машину — он настоял, что отвезёт меня домой.

У моего подъезда я задержалась. Посмотрела на него. На тени под глазами. На то, как сжимает руль.

— Зайдешь? — спросила я.

— Не сегодня.

— Почему?

— Потому что если я зайду, то не уйду до понедельника. А мне нужно кое-что сделать.

— Что?

— Поговорить с Моникой. По-настоящему. Без планов. Без "Клуба". Я хочу посмотреть ей в глаза и сказать, что знаю всё.

— Она разозлится.

— Пусть. Мне надоело ждать.

— Аскольд, не делай этого без меня, — попросила я. — Вместе мы сильнее.

Он долго смотрел в лобовое стекло. Потом перевёл взгляд на меня.

— Ты права, — кивнул он. — Вместе. Завтра. В восемь вечера. Ресторан "Север-2". Там, где всё началось.

Моё сердце пропустило… не пропустило, нет — сделало кульбит. Больно ударилось о рёбра и замерло в ожидании.

— Там будет Кирилл? — спросила я.

— Возможно. Но это неважно.

— Что важно?

— Что мы придём как есть. Как те, кого они предали. Без масок. Без ролей.

Я кивнула.

Не потому, что была готова.

А потому, что если сейчас отказаться, то весь предыдущий месяц — все слёзы, вся ненависть, вся эта безумная ночь на холодном полу — превратятся в фарс.

А я не могла позволить своим страданиям оказаться фарсом.

Я вышла из машины. Не оглядываясь. Слышала, как мотор урчит на холостых — он ждал, когда я войду в подъезд.

Я вошла.

Не потому, что была сильной.

А потому, что за моей спиной теперь кто-то был.

И этот кто-то не даст мне упасть.

По крайней мере, я хотела в это верить.

«Север-2» встретил нас люстрами и запахом денег.

Я надела красное платье.

Не для него. Для неё.

Чтобы она видела — я не та серая мышь, которую бросили. Я — та, кого мужчины выбирают, когда устают от роскоши. Тело под тканью помнило руки Аскольда, и эта память делала мою походку другой. Более плавной. Более опасной.

Мы вошли вместе. Не держась за руки, но так близко, что между нами не пролезла бы даже ложь.

Столик — в углу, но с обзором на весь зал. Моника уже сидела. Одна. В чёрном. С бокалом белого вина, которое она не пила — просто крутила в пальцах.

Кирилл появился через пять минут. С опозданием. С цветами — для неё. Я видела, как его лицо вытянулось, когда он заметил меня. А потом — Аскольда.

— Что это? — спросил Кирилл, останавливаясь у столика. Голос — тонкий, не тот, которым он брал кредиты и подписывал договоры. Это был голос мальчика, которого поймали на краже печенья.

— Это финал, — ответил Аскольд, не предлагая сесть. — Садись. Разговор будет долгим.

Моника не смотрела на мужа. Она смотрела на меня. И в её глазах было не удивление. Не ненависть. Только одно.

Усталость.

Такая же, как у меня. Как у всех, кто слишком долго играл в чужих спектаклях.

— Ты спишь с ним? — спросила она меня напрямую.

— А ты спала с ним? — я кивнула на Кирилла.

Она промолчала.

— Ответь, — Аскольд сел напротив жены. Положил руки на стол — спокойно, расслабленно. Как человек, который не боится проиграть, потому что ему уже нечего терять. — Ты спала с ним?

— Да, — сказала Моника.

Просто. Без истерики.

И в этой простоте было больше пощёчины, чем в любом скандале.

Кирилл побагровел.

— Ты что несёшь? — зашипел он. — Какой сон? Она моя любовница уже полгода. Мы собирались…

— Что? — Аскольд приподнял бровь. — Убежать в закат? На мои деньги, которые она выводила через твои счета? Хороший план. Жаль, что вы оба идиоты — не проверили, что я уже полгода знаю каждый ваш шаг.

Тишина.

Ресторан гудел вокруг — звон посуды, смех, чужая жизнь. А в нашем углу мир рассыпался на куски.

Я смотрела на Кирилла. На мужчину, который четыре года был моим всем. А теперь выглядел как нашкодивший щенок. Жалкий. Ничтожный.

Я думала, что почувствую торжество.

Вместо этого почувствовала пустоту.

— Зачем вы нас позвали? — спросила Моника. Голос — хриплый, будто она плакала перед выходом. — Унизить? Полюбоваться?

— Да, — ответил Аскольд. — Но не только. Мы хотим предложить сделку.

— Какую? — Кирилл сел — скорее упал на стул.

— Ты отдаёшь Мире всё, что ей положено по браку — квартиру, компенсацию, бизнес, который вы открыли вместе. — Аскольд говорил ровно, как зачитывал условия контракта. — Ты, Моника, подписываешь бумаги о разводе с отказом от всех претензий к моему имуществу. И вы оба уезжаете из города. Навсегда.

— А если мы откажемся? — Кирилл попытался усмехнуться, но вышло жалко.

— Тогда завтра утром в полицию и налоговую улетят все документы, которые собрала Женя. Отмывание денег, мошенничество, попытка подлога. Срок — большой. Очень большой.

— Ты не посмеешь, — выдохнула Моника.

— Посмею, — Аскольд взял мою руку. Сжал. Не для неё — для меня. Чтобы я знала: он не один.

— Я всё равно люблю тебя, — вдруг сказал Кирилл. Мне. Смотрел при этом на Монику — та отвернулась.

— Нет, — ответила я. — Ты любишь только себя. Я была удобной. Она — новой игрушкой. А теперь обе стали неудобными. Вот и вся любовь.

Я встала.

Вынула из сумочки конверт. Бумажный, старомодный. Внутри — фотокопии всех документов. И письмо. Короткое. От руки.

"Я прощаю тебя. Не потому, что ты этого заслуживаешь. А потому, что я хочу быть свободной".

Кирилл взял конверт дрожащими пальцами. Не открыл.

— Ты уверена? — спросил он.

— Уверена, — сказала я.

И, не прощаясь, вышла из ресторана.

Аскольд догнал меня на выходе. Обхватил за талию, прижал к стене — там же, где год назад я стояла и смотрела, как его жена целует моего мужа.

Теперь стена была моей. И он — тоже.

— Ты как? — спросил он.

— Как будто с меня сняли кожу. Но под ней — новая. Нежнее.

— Будет больно.

— Пусть.

— Я буду рядом.

— Знаю.

Он поцеловал меня. Прямо на улице. Под фонарями, которые больше не казались такими равнодушными.

Ресторан за нашей спиной жил своей жизнью. Где-то там Моника плакала. Кирилл кричал. Официанты делали вид, что ничего не происходит.

А мы стояли и целовались, как будто не было вчера. Как будто не будет завтра.

Только сегодня.

Только этот свет.

Только его губы, пахнущие местью и надеждой.

Мы не поженились.

Я не хотела. Он не настаивал.

Мы просто живём вместе в моей квартире — той, что отсудила у Кирилла. Он продал свои галереи, оставил себе только "Чёрный квадрат". Говорит, что там воздух другой.

"Клуб бывших жён" распался. Не из-за ссоры — из-за ненадобности. Мы закончили то, зачем пришли. Лера занялась другим делом, Катя расширила агентство, Женю взяли на работу в крупную IT-компанию, Алина родила — девочку. Однажды я пришла к ней в роддом и держала на руках чужого ребёнка, чувствуя, как что-то заживает в том месте, где раньше была мертвая зона.

Моника и Кирилл уехали. В Испанию, кажется. Или в Португалию. Мне всё равно.

Иногда я просыпаюсь ночью и чувствую его дыхание на своей шее. Аскольд спит беспокойно — часто видит кошмары. Я глажу его по голове, шепчу что-то бессмысленное, и он успокаивается.

Мы не говорим о любви.

Мы боимся спугнуть.

Но каждое утро он оставляет на тумбочке красную розу.

Не в вазе. На голом дереве. Как в тот первый раз.

Я беру её, вдыхаю запах и думаю: может, в этой истории и не было хэппи-энда в привычном смысле. Может, мы оба слишком сломаны, чтобы верить в "долго и счастливо".

Но сегодня он спит рядом.

А завтра — неизвестность.

И это единственная правда, которую я готова принять.