Накат в землянке третьего взвода сел перед рассветом, и узнал я об этом последним.

Пока дежурный добежал до фельдфебеля, пока Михеев поднял своих, двоих, которых присыпало на нарах, соседи уже вытащили: землёй придавило ноги, не побило, и обоих увели греться к пулемётчикам. Печку вынесли наружу прежде, чем занялась солома на нарах, и даже трубу, обмазанную глиной ещё по осени, ухитрились снять целой. К моему приходу в землянке горел фонарь, Савкин с Климовым ставили свежие подпорки под уцелевшую часть наката, а сутулый запасной связной, отгребал осевшую землю в плащ-палатку и таскал её наверх, в утреннюю темень, вываливая через бруствер туда, где она к весне никому не помешает.

Работа шла так плотно, что встать в землянке было некуда, и я не вставал: смотрел от входа, дыша паром пополам с земляной пылью, и слушал, как под лопатой Климова скрипит мёрзлая крошка.

— Побились? — спросил я у Михеева.

— Целы. Одному ноги помяло, ходит. — Михеев поднял фонарь к чёрному провалу в потолке, и по стенам качнулись тени подпорок. — Извольте глядеть, ваше благородие. Жердь ригова, из тех, что осенью на накаты разбирали. Снаружи дерево как дерево, а сердцевина трухлявая, прелая. Топили жарко, мёрзлая земля поверху отошла, отяжелела. Жердь и хрустнула.

— По остальным землянкам что?

— Савкин днём пройдёт все, где старый лес в накате. Велено щупом брать, не глазом. Глазом её не возьмёшь.

Савкин при этих словах приосанился и тут же зацепил локтем стойку, которую сам только что подвёл. Стойка выдержала. Михеев сделал вид, что не заметил, и по тому, как ровно он это сделал, было ясно, насколько он всё заметил.

Двое присыпанных сидели тем временем у пулемётчиков, отогревали ноги у печки и уже рассказывали про своё погребение так, будто их вынимали из-под целой горы, а не из-под двух аршин осевшей глины. Ночевать их развели по соседним землянкам, шинели и сапоги повесили сушиться, а к вечеру Михеев обещал вернуть жильё в целости. Обвал съел у роты одно жилое место, полдня работы и десяток жердей, и на том его аппетит кончился.

Командирская власть потребовалась в то утро один раз: Михеев спросил, как списывать гнилую жердь — порубочным лесом или дровами. Я велел дровами: гнилая она гнилая, а горит.

Больше меня ни о чём не спросили. Я постоял ещё, мешая проходу, и пошёл по линии.

Ход сообщения к утру подмёрз до каменного звона, и настил под сапогами не хлюпал, как в оттепель, а сухо постукивал. За зиму окоп оброс хозяйством, как обрастает им всякое место, где человек согласился жить: у каждой землянки стояла своя поленница, сложенная с той щеголеватой ровностью, по которой издали видно хозяйственного унтера; на кольях сушились котелки и бельё, промерзавшее до жестяной твёрдости; у второго взвода из снега была вырезана скамья, за месяц отполированная шинельным сукном до ледяного блеска. Морозы после Крещения взялись такие, что дневального у дров сменяли через час, а часовых на линии через два, и фельдшер каждое утро щупал у смены носы и щёки, отыскивая белые пятна.

Дрова шли счётом. На землянку в сутки полагалось меньше, чем она съедала, сани с дровами приходили из полкового тыла раз в три дня и всякий раз привозили меньше наряда, и разницу рота выбирала из того самого старого леса, который днём щупал Савкин: что не годилось держать землю над головой, годилось гореть. Вода была снегом: его топили в вёдрах на печках, и по вкусу этой воды, отдававшей дымом и хвоей, я, пожалуй, узнал бы теперь нашу позицию с закрытыми глазами из десяти чужих. Хлеб приходил из полковой пекарни промёрзшим насквозь, буханки звенели, как поленья, и у кухни их рубили топором; кашевар уверял, что за зиму сточил об хлеб два топора, надеюсь в шутку.

Позади, далеко за горами, толкнуло воздух. Потом ещё раз и ещё, глухо и покойно. Часовой у поворота повёл головой на звук, послушал и вернулся глазами к своему полю, белому и пустому до самой проволоки.

К этому гулу за последнюю неделю привыкали.

Днём рота жила по своему зимнему расписанию, и я обходил её.

У пулемётной землянки Зотов принимал утреннюю работу. Оба максима стояли под брезентом, и оба были исправны. Первый вернулся из мастерской ещё по осени: приёмник перебран, тяга новая. Машина с тех пор дала три пробных очереди и ни разу не поперхнулась, чем окончательно вернула себя в зотовских глазах.

— Здоровая, — доложил он мне, перекатывая соломинку в зубах. — После мастерской-то.

Воду из кожухов на ночь сливали: мороз разорвал бы рубашку быстрее любого австрийца. У печки в пулемётной грелось ведро, и заливать его полагалось только по делу, а до дела обе машины стояли сухие. Ленты Зотов держал в тепле, на жердине под потолком, и перебирал по очереди: с осени он крепко помнил, как перемороженная лента косит подачу, и второй раз этой науки покупать не собирался. Запасные замки лежали у самой печки, завёрнутые в промасленную тряпицу.

— Тяги запасной нет, — добавил Зотов, откинув угол брезента и показывая машину. — Лопнет эта — сызнова мастерская, а мастерская нынче не ближний свет. В полк писано ещё по осени.

— Напишу ещё раз.

— Пишите, ваше благородие. — Соломинка перешла из одного угла рта в другой. — Бумага у них там, видать, тоже по счёту идёт.

Рядом, на расстеленной палатке, Прошка учил своего второго номера набивать ленту на морозе.

Второго номера звали Акимовым. Был он длинный, из-под папахи торчали уши, а руки у него оказались того крестьянского устройства, которому всякое дело даётся со второго раза, зато уж навсегда. Родом он был откуда-то из-под Ельца, на вопросы отвечал подумав, зато накрепко. Патроны он выкладывал перед собой рядком.

— В рукавицах набивай, — говорил Прошка. — Голой рукой железо не хватай.

— Так в рукавице ж неловко.

— Неловко. А без рукавицы ловко: прихватит к латуни, будешь кожу на патроне оставлять. Пуля с кожей пойдёт, австрийцу гостинец.

Акимов подумал над этим и натянул рукавицы.

— А в деле как же? В деле, поди, в рукавицах не настреляешь.

— В деле руки сами горячие. В деле, брат, всё горячее. — Прошка провёл ладонью по ленте, выравнивая патрон, который и так стоял ровно. — Ты до дела ленту готовь так, чтобы в деле про неё не думать. Про неё думать будет некогда.

— А про что думать?

— Про то, что я скажу. Больше ни про что.

Акимов набил ленту до конца, и Прошка принял работу молча: перевернул, просмотрел на свет, отщёлкнул один патрон, севший глубже прочих, и подал назад. Акимов перегнал патрон заново, тоже молча. На второй ленте Прошка уже не проверял каждую пядь — дело у них пошло.

Тут же, у входа в пулемётную, рыжий Савельев правил полоз ротных салазок, на которых возили дрова и воду: полоз рассохся ещё осенью, а по нынешнему снегу кривой полоз тянул вбок, как ленивая лошадь. Савельев грел железную оковку над углями, обстукивал её лёгкими ударами и щурился вдоль полоза, проверяя правку. Спрашивать тут было нечего.

Дальше по ходу Лагунов гонял молодых на утреннюю сушку. Валенки в роте были только у часовых и дневальных, прочие ходили в сапогах, и вся зимняя война на нашем участке покуда велась против сырой портянки. Молодых Лагунов выстраивал у печки, велел разуваться и щупал портянки сам: сырая на ноге к вечеру — считай, полпальца отдал.

— Ты чего суёшь? — Он поймал за руку молодого, который совал в сапог портянку прямо с верёвки. — Она снаружи сухая, внутри стылая. Ершов, покажи, как надо.

Ершов, сам этой осенью оставивший на марше лоскут кожи с пятки, развернул портянку у печного бока, прогрел с обеих сторон, перекинул и намотал так, что складки не нашлось бы и под лупой. Молодой глядел ему на руки с почтением, с каким в деревне глядят на фокусника.

— Понял? — спросил Лагунов.

— Понял.

— Ничего ты не понял. Понял будешь, когда сам намотаешь. Садись.

У крайней землянки, на снежной скамье, Сорока обкуривал новую трубку. Трубка была светлая, кривая, с толстым чубуком; обе старые уехали в тыл с человеком, которому они теперь были нужнее. Сорока держал её бережно, как держат чужого ребёнка, и дым пускал маленькими порциями, будто торговался с ней о цене.

— Обкуривается, — пояснил он молодым, сидевшим рядом на корточках. — Трубка, братцы, что лошадь: сразу не запрягай, наездом бери. Табак ей пока не в радость, она дерева своего держится. Недели через две обомнётся, пойдёт мягко.

— А та, старая, лучше была? — спросил молодой.

— Старая была умная. Эта пока глупая. — Он пыхнул и сощурился сквозь дым. — Бывал я, братцы, в морозы и не в такие. В Маньчжурии, под сопкой одной, стужа стояла — птица на лету стучала, как деревянная. Был у нас ефрейтор, усатый, так он на посту усом к затвору примёрз. Стоит и стоит, головы не воротит. Разводящий его хвалить: вот, мол, служба, глаз с поля не сводит. А он бы и рад свести, да…

За горами прокатило так, что с бруствера над скамьёй ссыпалась снежная пыль. Гул прошёл низом, через землю, и ушёл куда-то под ноги.

Сорока замолчал, послушал, поглядел на полдень, где за белым хребтом стояло чистое, без единого дымка, небо. Потом пыхнул трубкой.

Байку он не довёл, и никто не спросил, чем кончилось.

К ночи гул за горами уже не отпускал.

Осенью там погромыхивало редко и лениво. Теперь звук стоял ровно, час за часом: не выстрелы, а сплошной перекат, будто за хребтом ворочали и никак не могли уложить что-то большое. Днём его глушила работа, к ночи он выступал из тишины, и часовые невольно держали к нему ухо.

— Далеко это, ваше благородие? — спросил часовой у поворота, когда я проходил линию.

— Вёрст тридцать. Может, сорок. За хребтом.

— Ишь, не спят люди.

Что там делалось, за горами, я знал ровно столько же, сколько он: ничего. Карта в моей землянке кончалась за хребтом белым полем, и память моя кончалась там же. Гадать я бросил ещё осенью: наше поле лежало перед нами, а на чужие поля у роты не было ни людей, ни права.

Телефон зазвонил после десяти.

Провод к батальону с морозами жил своей жизнью. Сквозь треск голос Окунева доходил через два слова на третье, и разговор шёл, как перекличка через реку.

— Северцев? Слушай и не переспрашивай, связь сам знаешь какая. У соседей слева, у стрелков, третьего дня ушёл дозор в лес. Унтер и восемь человек. К утру не вернулся.

— Слышу.

— Вчера искали своими. Не нашли. Двое искавших сами ноги поморозили, один будто бы видел чужую лыжню, а толком никто ничего не видел. Лес знаешь который? По речке вверх, где горелая просека.

— Знаю.

— Штаб полка предписывает… — Треск съел половину фразы, и Окунев, выругавшись, начал заново, проще: — Приказано: найти. Девять душ третьи сутки в лесу, а к завтрашней ночи фельдшер сулит мороз за двадцать. Понял меня?

— Понял. Почему мы?

— Потому что твой участок к лесу ближний и потому что у тебя есть кому ходить по снегу. — Пауза в трубке вышла такая, что я услышал, как у него там, в батальонной землянке, стреляет печка. — Не сведения, Северцев. Люди. Найди мне их до мороза, живых или каких есть. Наряд и записку пришлю с конным.

— Слушаюсь.

— И вот ещё. — Голос ушёл в треск и вернулся. — За горами слышишь, что делается? Вот и я слышу. А что оно такое, не знаю, и в полку не знают, а когда наверху не знают, они начинают спрашивать. Так что дозоров теперь погонят много. Учи людей ходить по зиме, пригодится.

Трубка щёлкнула и умерла.

Карту я разложил, не садясь. Лес за речкой был мне знаком по осенним дозорам: ельник, бурелом, горелая просека посередине, а по дну оврага — ручей, который не замерзает и в самые лютые морозы, потому что бьют ключи, а снег над ним намерзает козырьками, и держат эти козырьки ровно до первого человека. Осенью мы обходили его поверху, и обходить научил нас чужой охотник из стрелков, дай бог ему теперь самому не забыть свою науку. Девять человек, ушедшие туда по снегу, могли не знать про ручей ничего. Про это я велел сказать Сибиряку.

Через полчаса в моей землянке стало тесно. Михеев считал по пальцам, и каждый палец у него означал чью-то ношу: валенки собрать по роте с тех, кто остаётся на линии, и переобуть уходящих; верёвки, топоры, две лопаты; жердей на пару волокуш — Савельев увяжет к полуночи, а под груз взять дровяные салазки, у которых полоз с утра правленый; сало, сухари на двое суток, спирт из фельдшерского запаса под расписку; фонари, но огня в лесу без слова не открывать; спички — каждому за пазуху, к телу, в сухой тряпице. Увязать всё так, чтобы человек нёс и не потел: потный на морозе — готовый обмороженный, и тогда искать придётся уже нас.

Записка от Окунева пришла с конным ещё до полуночи: при ней наряд, пропуск и две строки от руки — до какой отметки дозор должен был дойти и где его видели в последний раз. Идти решили по речному льду: в лесу снег лежал по пояс, а лёд на Крещенье мерили пешнёй — две ладони, держал бы и лошадь. Одно помнить: у берегов, где бьют ключи, он тоньше и звончей, — идти серединой, след в след. Винтовки уходящим велено было пригнать за спину так, чтобы руки оставались свободны, а сигнал уговорили простой, без ракет: три выстрела кряду — выходи к речке, кто где есть.

Сибиряк пришёл, когда счёт был кончен, выслушал всё, глядя в печку, и спросил одно:

— Лыжню чужую кто видал — из тех двоих который?

— Разберёшься у стрелков, зайдём к ним по дороге.

Он кивнул и ушёл собирать охотников: по снегу да по лесу это была его война, тихая, без выстрелов, и в этой войне он стоил взвода. Лагунова я вызвал сам. Сорока явился без зова, со всем своим зимним снаряжением, и стоял у входа с таким видом, будто случайно шёл мимо.

— Выйдем затемно, — распорядился я. — К свету надо быть у горелой просеки, день зимой короткий. Лагунов, возьмёшь двоих своих, из тех, что покрепче на ногу: волокуши потянут, а понадобится — и человека. На линии за второй взвод Фомин, Михеев в роте за старшего.

Лагунов не стал спрашивать, — только прикинул что-то про себя и назвал две фамилии; одна была Ершова. Обоих я знал: эти дойдут.

— А я, стало быть, при вас, — не спросил, а подытожил Сорока.

— Ты, стало быть, при мне.

Он выколотил новую трубку о каблук, продул её и спрятал за пазуху, поближе к теплу.

За горами всё перекатывало, ровно и без передышки, как жернова, которым никто не засыпает зерна. Девятерым в лесу оставалась одна такая ночь, и она уже шла.

Вышли, когда над бруствером ещё стояли звёзды — колючие, мелкие, какие высыпают только в самый крепкий мороз.

На речной лёд спускались по одному, у промоины под берегом, и дальше пошли серединой, след в след: впереди Сибиряк с тремя своими охотниками, за ними обе волокуши — в лямках лагуновские молодые, Ершов с Куликовым, — следом сам Лагунов, мы с Сорокой замыкали. Лёд, мереный на Крещенье в две ладони, держал исправно, только молчать не умел: под шагом он отзывался долгим стеклянным гулом, и гул этот убегал вперёд, под снег, к чёрным закраинам у берегов, где не спали ключи. Возле закраин снег лежал гладкий, нетронутый, приглаженный паром, и на этот гладкий снег Сибиряк с первого шага запретил ступать вовсе — ни за какой надобностью.

Воздух брали по глотку, сквозь башлык, и он всё равно доставал до самого нутра; сукно на плечах стояло коробом, ремни задубели, и всякий металл, какой был при нас, полагалось трогать только через рукавицу — голое железо на таком холоде жалит не хуже угольев. Курить было запрещено до самого леса, и Сорока нёс свою трубку за пазухой пустой.

— Ей же легче, — рассудил он вполголоса. — Налегке всякому идётся веселей.

Никто не засмеялся, потому что смеяться на морозе — тоже расход тепла, но по колонне прошло короткое движение, какое проходит по людям вместо смеха, когда губы заняты башлыком.

Война на эти сутки досталась нам такая, в какой не стреляют. Противник не показывался и не уставал; он стоял во всём лесу разом и ждал, когда человек ошибётся. Австриец в эту ночь мог спать: за него работал мороз, а морозу не надобны ни смена, ни паёк, ни приказ.

У стрелков задержались с четверть часа. Ротный их, поручик с лицом, которое за эту неделю состарилось лет на десять, вынес мне навстречу тонкую тетрадь в клеёнке — книжку приказов своей развед команды, всё, что от команды оставалось, — и держал её так, будто сдавал не бумагу, а самих людей: тут, дескать, кто когда ушёл и с чем. Последняя запись в ней стояла про этот самый дозор — кто пошёл, когда и куда — и оставалась незакрытой. Я книжку взял: в ней были приметы, а приметы нам годились.

Из тех двоих, что ходили искать дозор и поморозились сами, говорить мог один; он сидел у печки, держал обмотанные руки на коленях, и рассказывал с той виноватой поспешностью, с какой рассказывают люди, не сумевшие сделать дело: лыжню видел на второй день у горелой просеки — ровную, парную, накатанную, и не нашу, потому что лыж в полку не водилось; след дозора терялся раньше, не доходя оврага, где по утрам стоит туман.

— Туман, говоришь, стоячий? — спросил Сибиряк. — Всякое утро?

— Всякое. Как молоко наливают.

— Ключи дышат. — Сибиряк поднялся и больше не спрашивал.

В лес вошли по первому свету. Снег лежал целиной, по пояс; переднего меняли через каждые полсотни шагов, и всё равно от людей шёл пар, а пар на морозе — расход, который после отдают телом. Я тянул свой черёд в голове тропы наравне со всеми и на втором часу перестал отличать усталость от холода: они работали в паре — одна размягчала человека, другой его добирал. Туман в ельнике стоял слоем, по грудь; над ним торчали одни макушки, и когда Сибиряк уходил вперёд, от него оставалась поверх тумана одна шапка, и по этой шапке мы держали направление.

Один раз лес обманул и нас. Просека по гари двоилась: настоящая уходила вправо, а влево открывалась прогалина от старого бурелома, ровная и приветливая. Передние охотники взяли влево, и мы прошли по прогалине с полсотни шагов, прежде чем Сибиряк, шедший в тот час у волокуш, догнал голову и молча завернул её обратно. Он не объяснял, а показал рукавицей: на настоящей просеке пни стояли рядами, пилёные, — прогалину же ломало как попало. В ясный день это увидел бы и ребёнок. В тумане не увидел никто, кроме одного. Я шёл и прикидывал, как та же прогалина принимала четыре дня назад девятерых — без Сибиряка, в первый их туман.

На малом привале ели стоя и не расстёгиваясь. Сало на морозе резалось, как воск, и его сосали, а не жевали. Стоять дольше десяти минут Сибиряк не давал: остывший человек первую версту после привала идёт хуже, чем шёл десятую до него.

След дозора он поднял там, где сказал стрелок, — четырёхдневный, перемётанный, для меня уже не след, а так, неровность под снегом. Сибиряк разбирал его с колена, разгребая рукавицей, как разбирают подмоченную бумагу, где от строк остались одни нажимы: тут шли девятеро и шли ходко; тут стояли и топтались; тут повернули и пошли поперёк собственного следа. По этой петле всё делалось понятно без слов: люди кружили.

На исходе утра Сибиряк остановился, стянул рукавицу, подержал голую ладонь на слабом ветру и повёл лицом из стороны в сторону.

— Дымом тянет, — проговорил он. — Жилой дым, вашбродие. Ель сырую жгут, со смолой. С отчаяния так топят.

Сторожка сидела в глубокой балке, вросшая в снег по самое оконце, и увидеть её сверху можно было, только зная, куда глядеть. Дым из неё шёл жидкий, простиранный туманом; оттого, надо думать, его и не взяли свои, когда искали, — туман здесь работал на обе стороны.

Часового они всё-таки держали. Из-под навеса поднялся навстречу человек с винтовкой, качнулся — ноги подняли его не сразу — и окликнул нас сорванным шёпотом: голоса при нём уже не было, а служба была.

Внутри их лежало семеро, голова к голове, и жили они тут четвёртые сутки. Пахло дымом, прелым сукном и тем особым, тонким и дурным, чем пахнет обмороженное тело. Сухари у них вышли третьего дня; снег топили в единственной манерке и пили по очереди, по счёту глотков; винтовки при этом стояли в углу вытертые и смазанные — последнее, что оставалось у них от службы. За дровами унтер пускал только по двое и только по своему, уже пробитому следу — до этой науки он дошёл здесь сам, на второй день, когда чуть не потерял человека в двадцати шагах от двери, — и по двое же ходили у него до ветру. Наука была верная. Только те двое ушли не за дровами.

Унтер — чёрный от копоти, в прожжённых на костре рукавицах — поднялся мне навстречу и стал докладывать по всей форме, с числами и часами, будто в этой форме было теперь всё его спасение: заплутали в туман первого же дня; к ночи вышли на сторожку; Ефимову ноги прихватило ещё на марше, а размотали поздно. Про двоих он сказал дважды, в начале доклада и в конце: Агеев с Лукиным ушли вчера по свету искать дорогу, обещались до темноты, не вернулись. Агеев у него ходил старшим после него самого — бородатый, из запасных; Лукин — молодой, лёгкий на ногу, с Агеевым одной деревни.

— Сами просились, ваше благородие. Самые крепкие из нас оставались. — Он глядел не на меня, а мимо, на дверной войлок. — Отпустил.

Утешать его было нечем, и он не за тем говорил.

Ефимов лежал ближе всех к огню. Молодой стрелок кормил его с ложки топлёной водой пополам с сухарным крошевом — последним, как выяснилось, на всю команду. Ноги Ефимова, замотанные в запасные рубахи со всей команды, лежали перед ним отдельно, — он их не чуял и всё приподнимался поглядеть, тут ли они.

— Австрияк тут ходит, — договорил унтер уже без формы, шёпотом. — По просеке. На лыжах, четверо. Всякий день о полдень. Мы и дым-то в туман только пускали.

До полудня оставалось всего ничего.

Дальше распоряжался Сибиряк, и распоряжался так, что мне оставалось не мешать: в этом лесу из нас двоих старшим по ремеслу был он. Ефимова — на волокушу, увязать с головой, оставить одно лицо. Огонь — залить снегом, головни забрать с собой. Стрелковые винтовки — разобрать нашим: сами они своих уже не снесли бы. Идти балкой до старой гари, просеку переходить разом, не растягиваясь, волокуши — на руках; двое охотников — по сторонам, глядеть вдоль лыжни.

Собрались скоро. Последним из сторожки вышел унтер, приткнул дверь жердью, как приткнул бы у себя в деревне, и на короткое мгновение остался к ней лицом — к чёрной низкой хибаре, которая четверо суток держала в себе семь жизней и никому их не отдала. Шапки он не снял: на таком морозе не снимают. Но постоял.

Разъезд пришёл раньше своего полудня.

Первым его взял ухом Сибиряк — стал и поднял рукавицу, и колонна легла в снег там, где стояла. Потом и я услышал: по накатанной лыжне шло, поскрипывая, четверо. Небо с утра набрякло и тяжелело на глазах — они, видно, спешили обойти своё до снега, оттого и вышли раньше срока.

Шли они скоро, лыжни не покидая. Против нашего лежбища один остановился: разошлось крепление. Он ступил с лыжни, присел — саженях в пятнадцати от можжевельника, где под палаткой лежал увязанный Ефимов. Мороз, воевавший весь день против нас, единственный раз за сутки встал на нашу сторону: голыми пальцами ремень не шёл, австриец стянул зубами рукавицу, завозился, выговорил себе под нос что-то короткое и злое, одинаковое на всех языках. Товарищи окликнули его с лыжни. Он махнул рукой, затянул ремень вполсилы и побежал догонять, припадая на ослабевшую лыжу.

Сибиряк лежал ближе всех к просеке, и винтовка его так и оставалась за спиной. Стрелять нам было нельзя — не по храбрости счёт: на руках у нас было семеро, из них один вовсе без ног, и выстрел здесь стоил бы дороже любого австрийца.

Снег пошёл, когда их спины ещё не стаяли в конце просеки, — крупный, частый, самый добрый для нас снег: он хоронил наш след, не дожидаясь, пока мы уйдём.

Назад шли скорым шагом, насколько пускали волокуши.

Спасённые шли худо — их вело и качало. Каждому дали по сухарю, больше было нельзя, с голодухи. Винтовки их разошлись по нашим спинам. Тропа была наша, утренняя, и её уже перемело до половины.

Снег густел. Сибиряк с двумя охотниками свернул на след Агеева и Лукина — тот тянул к оврагу. Уговор положили короткий: до оврага и назад, дальше не лезть.

Колонна пошла поверху, старой гарью. К исходу гари тропа ныряла в ложок — этим ложком уходил от оврага ручей, тот самый, с ключами; осенью мы переступали его, не замочив сапога. Теперь ложок был замётан вровень, бел и гладок. Волокуши переводили по одной, на руках, забирая выше по склону, где из-под снега торчал камень. Куликов шёл при задней. У переправы он приотстал — поправить съехавшую лямку — и догонять пошёл прямиком, ложком, где снег лежал ровно. Ровнее, чем везде.

Про ровный снег над ключами говорено было дважды. Ему — тоже.

Снег осел под ним без звука. Потом хрустнуло, и Куликов ушёл по грудь.

Он не закричал — выдохнул. Закричал Лагунов:

— Лежи! На локти лягай! Не топчись!

Верёвка была у волокушных, увязана поверх груза. Раскатали, кинули. Куликов лёг грудью на кромку — кромка поехала, он осел по плечи. Внизу шла вода, живая, чёрная. Тянули втроём, лёжа, с раската. Козырёк обламывался дважды. На третий раз выволокли.

Стекленеть он начал сразу. Сукно схватилось, заскорузло, встало колом. Внутри сукна стучал зубами живой человек.

— Раздевай! — Лагунов уже рвал с него ремень. — До нитки!

Кто-то сунулся с горстью снега — растирать. Я отвёл его руку. Снегом по такому морозу только кожу сдирают, — это осталось при мне: спрашивать было некому и некогда. Велел — спиртом. Фельдшерский спирт пошёл не в горло, а на ладони.

Лагунов отдал своё. Запасные портянки с пазухи, тёплые ещё от тела. Фуфайку из-под шинели. Ершов отдал рукавицы. Сорока молчал и растирал.

Валенки сыскались на волокуше — Ефимовы. Ефимову они были уже без надобности: ноги его ехали в тряпках и сене. Куликову пришлись почти впору.

Первую версту он шёл сам, только дышал громко, со всхлипом. Потом ноги начали заплетаться. Его взяли под руки. Так и вели, не давая стоять.

Сибиряк догнал нас перед спуском к речке. Позади него двое охотников несли увязанное в плащ-палатку.

— Агеев, — доложил Сибиряк. — В полуверсте от оврага. Сидел под елью, спиной привалившись, руки в рукава. Присел отдохнуть.

Больше про Агеева он не прибавил ничего, и никто не спросил.

— Лукин дальше пошёл, один. След за распадок вертит. До распадка час ходу.

Небо к тому часу уже не набрякало — сыпало. Ветер зашёл низом и начал крутить.

— Часа нет, — проговорил я.

— Нет, — согласился Сибиряк.

Решать тут было нечего, а решать надлежало мне. Я велел уходить.

Метель взяла нас уже на льду. Свет закрыло, берега пропали. Шли в затылок, держась за верёвку, протянутую вдоль колонны. Волокуши вели на ощупь, серединой. Сибиряк с ношей приотстал — его закрутило за поворотом, за белой кашей. Я велел Сороке дать три выстрела кряду, как уговорено было с ночи. Три удара увязли в снегу, но дошли: спустя время из мути вышли трое и молча встали в хвост.

Речка вела домой. Другого от неё сейчас не требовалось.

Стрелкам своих сдавали уже в темноте, у их крайней землянки, и стрелковый фельдфебель принимал людей, как принимают деньги при худом свете: пересчитал глазами, потом ещё раз — рукой, тронув каждого за плечо. Семеро живых, Ефимов на волокуше, Агеев в плащ-палатке. Про Лукина я сказал их ротному сам, как есть: след за распадком, метель, не дошли. Тут же вернул ему и книжку. Он принял её обеими руками и последнюю запись — ту, что оставалась незакрытой, — закрыл при мне, в потёмках, не глядя в строку.

Унтер их на прощание поклонился — не мне, Сибиряку. Сибиряк к тому времени очень кстати оказался занят лямкой.

К себе пришли за полночь. Рота не спала ровно настолько, насколько надо: у печек грелась вода, фельдшер ждал с фонарём, Михеев — со списками. Началась сушка, та же вседневная, только гуще обычного: мокрое сукно и валенки исходили на жердях паром, и пар в землянке стоял банный, только не мыльный, а горький — дым пополам с потом. Ужин Михеев распорядился держать в котле с вечера, и горячее в человека входило медленно и со скрипом.

Спрашивать нас ни о чём не спрашивали — по лицам всё прочитывалось и так, — только Зотов, зашедший будто бы за кипятком, потоптался у двери, пересчитал вошедших из-под бровей и ушёл, унеся свой кипяток нетронутым.

Куликова фельдшер щупал долго, до крика. Крику он, сдаётся мне, только рад был: нечуемая нога не кричит. Пальцы, объявил, останутся при хозяине; уши и щёки — дело наживное. Куликов уснул тут же, у печки, не дослушав про собственные уши.

Сушка тянулась до глубокой ночи: валенки перевешивали с жерди на жердь, поворачивая к печному боку то голенищем, то подошвой, и Михеев самолично следил, чтобы сукно грелось, а не горело, — прожжённый валенок среди такой зимы вышел бы потерей похуже иной раны. Молодые засыпали сидя, их растряхивали и укладывали как следует; Ершов, прежде чем лечь, размотал и перемотал портянки у печного бока.

Перекличку Михеев вёл здесь же, между валенками и кипятком, не строем, а по головам. И тут, на перекличке, увязалось у меня то, что весь обратный путь ходило рядом и не давалось в руки.

Я спросил, как вышло, что Куликов очутился у ручья один. Спросил не для сыска — виноватых там не было, и врать никто не врал. Лагунов считал его при волокуше. Волокушные считали, что он приотстал к Ершову. Ершов шёл в голове и не считал никого. Каждый видел его минуту назад — это слово в слово так и говорилось: да он же тут был, вашбродие, минуту назад. Девять человек шли рядом с ним, и ни один не был к нему приставлен. У семерых в сторожке вышло то же самое, только длиннее на четверо суток: Агеева с Лукиным тоже всякий видел — минуту назад, сутки назад.

— Перепишешь роту наново, — велел я Михееву. — По четыре человека, в каждой четвёрке старший. Четверо — одно целое: на марше, в наряде, у дров, в дозоре. Никто не ходит один — ни за водой, ни с донесением. Ушёл один — трое знают, куда ушёл и зачем. Не знают — ищут сразу, а не с переклички.

Михеев прикинул что-то по своим спискам — надолго его раздумья не хватило — и спросил одно: писать ли михеевских по отделениям, где они числятся, или как ходят. Я велел — как ходят.

Первую связку Михеев записал на Лагунова: Ершов, Куликов и двое молодых из последнего пополнения. Лагунов выслушал состав молча, поглядел на спящего Куликова — тот и во сне держал при себе Ефимовы валенки — и с того часа начал считать своих не глазами, а рукой: за плечо, как стрелковый фельдфебель.

Донесение в батальон я написал в ту же ночь, пока не остыло: девять душ чужого дозора — семеро приняты живыми, восьмой доставлен мёртвым, девятый не разыскан, поиск прекращён метелью. Приписал про козырьки над ключами и про накатанную чужую лыжню вдоль просеки: кому-нибудь после нас это могло стоить головы — или голову сберечь. Просил и о том, чтобы сторожку в балке сообщили соседям под опись: балка с её стоячим туманом четверо суток прятала семь жизней и могла ещё пригодиться нашим — а могла, при случае, и австрийцам, и думать про это тоже следовало кому-нибудь заранее. Вышло, со всеми приписками, коротко.

Бумага ждала меня в землянке — пришла с батальонным конным ещё днём и лежала поверх прочих: Михеев кладёт наверх всё, что со штемпелем. Полк уведомлял, что отпуск ружейных патронов сокращается, ручных гранат — также; устанавливалась норма расхода; расход сверх нормы надлежало впредь объяснять письменно, с изложением обстоятельств. Внизу другой рукой было приписано: к неуклонному исполнению.

Слово «расход» стояло в бумаге четыре раза. Выведена она была ровно, без единой помарки, старательным писарским почерком — видно было, что руки у писавшего не мёрзли.

Я подшил бумагу в ротные дела, к дровяной ведомости, и они пришлись там друг к другу, эти две: дрова у нас давно шли счётом, теперь счётом пошли и выстрелы. За горами к ночи замолотило гуще — там, судя по звуку, всю неделю не считали ничего. Что у них там кончается раньше, патроны или люди, — такой графы в бумаге не стояло. Пока не стояло.

Крепость пала, когда я подписывал месячную ведомость расхода патронов.

Ведомость была уже вторая на моём веку, и расход в ней стоял такой, что за месяц вся рота настреляла меньше иной свадьбы. Зима сходила с гор долго и неопрятно: в феврале окопы дважды поплыли и дважды смёрзлись обратно; в марте ходы сообщения мостили хворостом; воду перестали топить из снега — она теперь стояла сама во всякой яме, какую успевала найти. Гул за горами то откатывал, то принимался наново, и часовые примечали уже не самый гул, а его передышки. Дрова вышли раньше зимы. Хорошо, что и зима вышла раньше, чем предъявила бы за это счёт.

Журавлёв, ходивший в батальон со строевой запиской, вернулся оттуда бегом.

— Крепость пала! — закричал он от поворота хода, раньше, чем его стало видно. — Ваше благородие! Сдалась крепость!

— Какая крепость? — спросил от котла кашевар, хотя крепость на всей нашей войне была одна.

— Перемышль! В батальон из полка передали, по проводу! Пленных — сто тысяч!

— Ста тысяч не бывает, — сказал кашевар и оглянулся на меня. — Ваше благородие, бывает сто тысяч?

— Сегодня, выходит, бывает.

Дальше это было не остановить. К обеду обозный, ездивший в полковой тыл за хлебом, привёз оттуда уже сто пятьдесят тысяч и девять генералов. К вечеру у молодых ходило двести тысяч, генералы все были при саблях, а сабли в камнях. Сорока слушал, слушал и рассудил:

— Это, братцы, как рыба у рыбака: покуда с реки до дому доехала — вдвое выросла. Вы серёдку берите. Серёдка у всякого вранья самая сытная.

Серёдки хватало с избытком, и её праздновали в полный голос. По линии, от соседей к нам и дальше, перекатом прошло «ура» — без команды, вразнобой, зато от души. Шапки летели выше бруствера. У стрелков кто-то не выдержал и выпалил в белый свет всю обойму; слышно было, как ихний фельдфебель тут же обещал стрелявшему, что объяснение расхода тот будет писать до самого замирения. Немолодой обозный плакал у коновязи, не таясь: у него, как после сказали, сын с осени стоял под этой самой крепостью, в осадном корпусе, — и вот, стало быть, отстоял.

Молодых крепость занимала по-своему.

— А велика она? — допытывался один у Журавлёва, как у человека, ближе всех стоявшего к проводу.

— Сказывают, за день кругом не обойдёшь.

— И как же её взяли, этакую?

— А её не брали. Сама сдалась. Съели австрияки своих коней до последнего — и сдалась.

— Это сколько ж коней…

— А ты посчитай, — сказал Журавлёв. — Ты грамотный.

Молодой начал было считать, сбился и бросил. Кашевар, слушавший от котла, вступился за коней: конь, сказал он, животная умная, и помирать ей за австрийскую камень-гору обидно. С этим согласились все.

Под вечер приходили стрелки — меняться табаком и новостями. Новости у всех были одни и те же, но менялись ими всё равно, потому что одна и та же новость из чужих уст выходила будто свежее.

Чарки по такому дню не полагалось — она уже давно как никому не полагалась, — и праздник вышел чайный. Сахару в тот вечер не считали. Единственное, кажется, что за весь месяц не считали.

Назавтра полковой батюшка служил благодарственный молебен, и рота ходила к нему повзводно, посменно с линии. Пели вразброд, зато громко. В тот же вечер полроты село писать домой; Журавлёв выдавал бумагу из канцелярского запаса и не жалел. Писали на прикладах, на котелках, под диктовку и от себя, и во всех этих письмах, сколько их ни ушло потом полевой почтой, стояло, надо полагать, одно и то же слово — у грамотных с большой буквы.

Я ходил среди всего этого именинником, как все, и скулам к ночи было больно — отвыкли. Одно только: услышав первое «сто тысяч», я прежде всякой радости прикинул, сколько это эшелонов и сколько хлеба в сутки. Прикинул — и бросил: считать в такой день я не стал бы и трофейное.

К ночи за горами громыхало по-всегдашнему, но слушалось по-новому. Всю зиму австрияк ломился через перевалы, и теперь всякому в роте было понятно, куда он ломился и отчего такая спешка: крепость держала его за полу — а он рвался её выручать и не выручил. Молодые слушали гул чуть не с гордостью, будто сами его пересилили.

— Гудит, — сказал часовой у поворота, тот же, что осенью. — Гудит, а крепости-то уже нет.

Приказ догнал праздник на второй день, к полудню. Окунев приехал сам, верхом, забрызганный грязью до пояса, и уже по тому, что он не поленился месить эту грязь лично, главное было ясно до всяких слов.

— Отпраздновали? — спросил он, слезая и разминая поясницу. — Ну и будет. Участок сдаём. Полк выводят на переформирование, оттуда — по железной дороге, на новый участок.

— Куда, господин подполковник?

— Куда повезут. — Он снял пенсне, протёр платком и посадил обратно. — Скажут на месте; нынче так заведено. Смена придёт завтра к свету, ополченская дружина. Сдай хозяйство так, чтобы нас тут поминали без матюка. Пополнение обещают к погрузке.

— Офицеров?

— Офицеров не обещают. Ты один был, один и останешься. — Он поглядел вдоль хода сообщения, где на кольях сохло бельё. — Землянки у тебя хороши. Жалко?

— Казённые, — сказал я.

— Казённые, — согласился Окунев с таким лицом, будто я ответил что-то совсем другое, и полез в седло.

Сбор Михеев повёл с того же часа, по спискам, которые, сдаётся, лежали у него готовыми ещё с осени. Имущество было расписано по четвёркам: кому нести, кому принимать, кому отвечать. Рота снималась, без крика, без беготни и без потерь. Одна только пила нашлась лишняя, ничья; Михеев подержал её на весу и вписал в опись отдельной строкой.

Зимнее сдавали в обоз: валенки, башлыки, кошмы — всё, что уцелело от печей и сушки. Куликов принёс Ефимовы валенки последним, увязанные бечёвкой, с надписью химическим карандашом по голенищу — чьи. Каптенармус поглядел на надпись, на Куликова, ещё раз на надпись — и принял молча.

Ополченцы пришли затемно: немолодые, бородатые, при зауряд-прапорщике, который годился мне в отцы и козырнул первым, смутив нас обоих. Михеев водил их фельдфебеля по землянкам, как водят покупателя по двору: печи, нары, дрова остатком — наношено на первые сутки. Про накаты из старого леса сказал дважды: брать щупом, не глазом; снаружи дерево, а нутром труха. Фельдфебель кивал и писал огрызком карандаша в тетрадку, а косился при этом не в тетрадку — на жерди.

Пулемётные площадки Зотов сдавал ихнему пулемётному унтеру сам. Свёл его по ступенькам, показал оба сектора, где какая мёртвая земля, и отдал дощечку, на которой с зимы были писаны прицелы по всем приметным местам: по копне, по мостку, по кривой берёзе на том берегу. Дощечку эту он вымерял и переправлял всю зиму, по каждой перемене снега, и, уходя, оглянулся на неё дважды. Унтер обтёр ладонь о полу шинели и только потом взял — понимал, видно, что берёт.

Снежная скамья второго взвода, гордость зимы, сменщикам не досталась: к марту она осела, почернела и ушла в землю раньше нас. На её месте темнел вдавленный след, и второй взвод, проходя мимо со скатками, на след этот не глядел — нарочно, всем взводом, не глядел.

Свою землянку я сдал последней. Зауряд-прапорщик потоптался у порога, оглядел стол из снарядных ящиков, копчёный потолок, гвоздь у двери, на котором зиму провисела моя шинель, и спросил, не оставлю ли схему участка. Схему я оставил: на новом месте мне полагалась новая, а эта своё отслужила. Он свернул её трубкой и нёс потом до самой околицы стоймя, как несут свечу.

Уходили по свету. У выхода из деревни, на взлобке, стояло десятка полтора крестов — наших полковых и стрелковых вперемешку; свежих среди них не прибавлялось с самого поста. Рота, проходя, равнялась на них сама, без команды. Лагунов снял шапку, за ним его четвёрка, за четвёркой прочие. Ополченский зауряд-прапорщик, провожавший до околицы, сказал в спину, что кресты к Пасхе подправит — осели которые. Сказал не мне — себе; такое исполняется.

Сибиряк уходил замыкающим. На лес за речкой — на тот его дальний край, где над оврагом и в марте по утрам стоит туман, — он оглянулся один раз и пошёл догонять.

Когда голова колонны взяла подъём, в наших землянках уже дымили чужие печи.

До станции считалось двадцать вёрст; по весенней дороге они обошлись роте в полтора перехода. Шли гребнем, где подсохло; повозки брали грязь с разгона, а где не брали — вытаскивали на руках, по колесу на четвёрку. Над полями, не спросясь войны, пели жаворонки. Молодые задирали на них головы, старые берегли дыхание.

Ночевали на полпути, в фольварке с провалившейся крышей, где до нас перебывало уже, судя по обжитости, полдивизии: стены до высоты плеча были исписаны углём — номера рот, фамилии, даты без года, у иных фамилий крестик. Молодые читали стены вслух и с разбором; старые легли к стенам спиной и уснули прежде, чем догорел огарок.

Станция была тыловая. Эшелон подали к вечеру второго дня: теплушки, на каждой казённой краской выведено, сколько полагается внутрь людей и сколько лошадей. Людей клали по сорок; лошади своей нормы не знали и шли по сходням неохотно, упираясь в чужой запах.

Пополнение пригнали прямо к погрузке — маршевая команда, восемьдесят три человека при сопровождающем зауряд-прапорщике, который сдал их Михееву по списку, как сдают почту, расписался и уехал первым обратным поездом. Люди были рослые, из запасных батальонов, необмятые; шинели сидели на них, как с чужого плеча, — да так оно, в сущности, и было. Винтовку каждый нёс наотлёт, неловко. Стреляли, по их же словам, кто по шести, кто по девяти патронов за всё обучение: на все восемьдесят три души выходило меньше, чем моя рота записала в последнюю месячную ведомость, а скупее той ведомости я бумаги не видал. Хуже всего оказались сапоги: подошва тонкая, мирного кроя, у доброй трети подвязана у носка бечёвкой, у троих заместо сапог опорки, в которых хорошо сидеть у завалинки. Я прошёл вдоль строя и спросил, у кого течёт. Сперва молчали — новому начальству в текучих сапогах признаваться боязно, вдруг вычтут. Потом сознался один, за ним ещё семеро, а как увидели, что Михеев записывает без крика, — набралось до двадцати. Офицера при пополнении не было; прапорщика, обещанного слухом, не дали — прапорщики, развёл руками сопровождающий, самим надобны.

Разбирали новых тут же, на платформе, между сходнями и штабелем шпал. Михеев читал по своей книжке, я утверждал: в каждую четвёрку — по одному, по двое новых, чтобы старых хватило на всех. Ершова он вычитал из лагуновской связки и записал старшим над тремя новобранцами. Лагунов выслушал это молча, одним лицом: и гордость, и убыток, и ничего уже не поделаешь. Из троих ершовских один был Клюев — белобрысый, из-под Козлова, с таким разворотом плеч, что шинель на нём не сходилась, и с глазами телёнка, которого первый раз вывели со двора.

Пулемёты комендант станции определил было на открытую платформу, к повозкам, под общий брезент. Зотов выслушал его, перекатил соломинку из угла в угол, ушёл и через минуту нашёл меня у сходней.

— Машину — под небо, ваше благородие. А небо вон какое.

Небо стояло мартовское, набрякшее, в один слой. Я велел грузить оба максима в теплушки, к расчётам. Комендант поспорил с печатной бумагой в руках и уступил, когда я расписался на этой же бумаге, что за перегруз вагона отвечаю сам: подпись была ему нужнее пулемётов. Тело первого максима Прошка с Акимовым внесли по сходням на руках, не стукнув о косяк; станок втащили следом; ленты Зотов не доверил никому — сложил ящики у стенки вагона, сел сверху и с этого места, сколько шла дорога, почитай, не сходил.

По теплушкам рассаживались связками: старший входил первым, принимал вещи, ставил своих и укладывал новых в серёдку вагона, между старыми, — там и теплее, и целее. Лагунов, рассаживая четвёрку, тронул каждого за плечо.

Кухню закатили на платформу и увязали так, что Михеев подёргал за верёвку и остался доволен, а доволен он бывал не чаще двунадесятых праздников. К ночи состав был набит, сосчитан и записан. Паровоз дали к утру.

Мне с ротной канцелярией, фельдшером и телефонистами досталась передняя теплушка, где печка-чугунка держала тепло ровно до тех пор, пока её кормили.

Почта догнала нас ещё на погрузке, одним поездом с пополнением, — два казённых пакета и письмо из Калуги; казённые я прочёл у фонаря и подшил, а письмо оставил на дорогу, как оставляют напоследок лучшее в котелке.

Писала мать — что в городе открыли третий госпиталь и под него отдали половину отцова реального училища, классы окнами на полдень; что отец теперь ведёт уроки в две смены, а вечерами дежурит при раненых наравне со старшими своими учениками — «его там слушаются, Коленька, он и с ранеными как на уроке»; что в соборе поминают воинство, что зима стояла тёплая и дров достало. Внизу, поперёк листа, гимназическим почерком с нажимом приписала Лиза: она записалась на краткие курсы сестёр милосердия, маменьке боязно, а ей нисколько. «Варежки вязать я больше не могу, Коля: от моих варежек никому не легче, а перевязывать я выучусь — руки у меня не хуже, чем у людей». Просила написать маменьке, что это не блажь и не гордость, а самое простое дело.

Третий госпиталь — это на город, в котором, когда я уезжал, стоял один, да и тот наполовину пустой; такое заводят не к параду, и мать понимала это без моих подсказок.

Ответил я тут же, при фонаре, на крышке патронного ящика, пока эшелон стоял у водокачки: что жив и здоров, что едем на спокойный участок, — соврал ровно настолько, насколько положено врать домой. Маменьке написал, что блажи в Лизиной затее нет: сёстры нынче нужнее гимназисток, а боязно нынче всем, и делу это не помеха. Лизе — одной строкой: доучись до перевязки, а не до одной косынки. Хотел прибавить тёплого — заклеил, пока не начал переписывать.

Вагон качало; телефонисты в переднем углу резались в подкидного на щелчки, честно и беззвучно, фельдшер спал сидя, как умеют спать только фельдшера и лошади, а за стенкой, в соседней теплушке, завели было песню, вывели полколена и бросили — не спелось, рано. Письмо из Калуги я убрал в полевую книжку.

На узловую станцию пришли к утру и встали в четвёртую очередь: паровозов не хватало, путей тоже.

Утро на узловой было базарное. Составы, свистки, ругань сцепщиков; маневровый паровоз толкался взад-вперёд. Пути были забиты в шесть рядов. Навстречу, на восток, пропускали составы с пленными: теплушки те же, что наши, только из дверных щелей глядели чужие кепи. Составы шли вторые сутки, сказал станционный жандарм, и конца им покуда не обещано. У нас цифру называли всякую — сто тысяч, полтораста, — но цифра, пока её говорят, остаётся словом. А тут она стояла на путях, состав за составом, и хвост её был за семафором.

К пленным ходили смотреть, пока Михеев не приставил охочих к делу. Австрийцы глядели без злобы и без страха, с одной серой усталостью; пожилой, небритый, в очках, снял кепи и подставил лысину солнцу — и было видно: торопиться ему больше некуда.

— Это которые из крепости? — спросил Акимов.

— Оттуда, — сказал Прошка.

— Вот, братцы, и поглядели крепость, — сказал Сорока, набивая трубку. Трубка за зиму обмялась и пошла мягко, как он и сулил. — Она, вишь, сама к нам приехала.

Кто-то из наших, из старых — я не разглядел кто, — перебросил в чужую дверную щель осьмушку махорки. Оттуда, помедлив, вылетела на щебень жестяная коробочка, пустая, с готическими буквами по крышке. Мена вышла неровная, но обе стороны, судя по всему, остались довольны.

Кипяток на станции давали из куба, и к кубу стояла очередь от четырёх эшелонов разом. Ершов отправил за кипятком двоих, Клюева с Хомутовым, при двух чайниках каждый. Наш паровоз обещали через час.

Хомутов вернулся один, с полными чайниками: у куба разошлись — Клюев остался достаивать за вторым разом, а куда делся после, Хомутов не видал.

Хватились не на перекличке — хватились сразу. Ершов поглядел на два полных чайника, на пустое место при них и пошёл к Михееву, на ходу застёгиваясь. Искать пошли двойками: Ершов с Хомутовым — к кубу, тем же следом, каким уходили; двое михеевских — вдоль эшелонов, в обход. Меня спросили об одном: сколько до отправления.

— Час, — сказал я. — Может, меньше.

Паровоз тем временем прицепили, и состав дважды дёрнуло — маневровая проба, но при каждом толчке третий ершовский новобранец, оставленный при вещах, высовывался из дверей по пояс.

Нашли его на четвёртых путях, у чужого эшелона, такого же рыжего от теплушек, как наш. Он шёл вдоль вагонов и считал их вслух, и счёт не сходился, потому что состав был не тот: наших теплушек было тридцать восемь, а этих он досчитал до сорока трёх и начал сызнова. Оба чайника он держал перед собой, полные. Воды, покуда плутал, не расплескал.

Привели его без разговоров. Ершов забрал у него один чайник — для равновесия — и подсадил под локоть в вагон.

— Садись чай пить, — сказал он. — Простыл чай, по твоей милости.

Клюев сел. Михеев, проходя вдоль состава, поставил в книжке птичку, одну из многих. Паровоз подали раньше обещанного.

Тронулись в сумерки. Составы с пленными остались стоять: их очередь была за нами — торопиться им было уже некуда, а нам было.

За выходными стрелками кончились пакгаузы, и по обе стороны открылась земля — чужая, ранняя, отдышавшаяся от снега. У самого полотна мужик в расстёгнутой сермяге вёл борозду наискось к насыпи. Лошадь у него была мелкая, мохнатая, а борозда ложилась глубокая, ровная, и чёрная земля за плугом курилась на вечернем холоде. На эшелон он не оглянулся: навидался, надо думать, эшелонов в обе стороны.

В вагоне за моей спиной ершовская четвёрка допивала клюевский чай. До нового участка оставалась ночь пути. Я достал полевую книжку и записал поверх всех завтрашних дел, первым: сапоги. Раньше окопов — сапоги.

Первым делом на новом участке я пересчитал не людей — люди были сочтены ещё в эшелоне, — а сапоги.

Смотр обуви устроили при разгрузке ротного добра, у колодца полусожжённого фольварка. Михеев шёл вдоль строя со своей книжкой, я — следом; сапог поднимали подошвой кверху, как копыто у ремонтной лошади. К двадцати текучим парам маршевой команды прибавились одиннадцать наших, прогоревших за зиму у печей, да три пары опорок, в которых не то что в караул — за водой ходить совестно. На круг вышло: тридцать одну пару чинить, три менять, а менять не на что.

Сапожник сыскался в самой же маршевой команде. Звали его Шилов — фамилия, надо думать, состояла при ремесле с рождения; немолодой, тульский, из посадских, до войны державший мастерскую о двух подмастерьях. Из ремесла он привёз нож, шилья в холщовой скатке и моток дратвы. Лапу ему в первый же вечер отковал Савельев из негодного шкворня; берёзовых шпилек настрогали михеевские; вар сварили тут же, на костре, — смола пополам с огарком сальной свечи. Хуже стояло дело с товаром: подошвенной кожи не нашлось ни в роте, ни в батальоне, ни — если верить писарю — во всём полку.

— Есть кожа, — доложил назавтра Михеев тем голосом, каким докладывают о деле сделанном. — В дивизионном обозе. Выменял.

— На что?

— На пилу. На ту, ничью. — Он помолчал, давая мне оценить оборот. — Лишней значилась — лишней и ушла.

К пиле он прибавил от себя осьмушку чаю, «для верности размена». Так ничья пила, подобранная при уходе с зимних позиций, обернулась полкожи подошвенного товара да мотком гвоздей, и казённый интерес в этом обороте не пострадал ни с которой стороны. В полковой цейхгауз я всё же подал требование по форме; через два дня прислали три пары сапог и обещание. Сапоги ушли тем троим, что ходили в опорках. Обещание Михеев подшил.

Шилов расположился у колодца, разложив инструмент с мастеровой неторопливостью, и с того часа при роте завёлся свой стук — домашний, дратвенный. В день у него выходило пары полторы-две; очередь Михеев построил от караульных смен вниз.

Сам участок я к тому часу обошёл уже дважды, и второй раз — с Михеевым и Зотовым, чтобы не думать, будто в первый раз мне что померещилось.

Окоп нам достался в полроста: стрелять — с колена, ходить — согнувшись. Стенки не одеты, стрелковой ступени нет, ниш нет; землянки начаты и брошены. Бруствер насыпан из здешнего песку — лопата уходила в него по черенок без нажима. Проволока перед окопом стояла в один кол, о три нитки; где нитки не хватило, там довязали ореховой жердиной. Ходов сообщения в тыл не имелось вовсе: днём с позиции не выйти иначе как по верху, в рост, на виду. Вторая линия существовала в виде колышков да одной канавы на две роты, начатой, судя по оплывшим краям, ещё по морозу и по морозу же брошенной. Тыловая позиция не существовала и в виде колышков.

Зотов обошёл будущие площадки. Сектора он похвалил: поле перед проволокой лежало голое и ровное на полторы тысячи шагов.

— Поле доброе, — проговорил он. — Как скатерть. — Помолчал и прибавил: — Она, вашбродие, в обе стороны скатерть.

Запасных площадок при позиции не нашлось; резать их Зотов начал в тот же день, не спрашиваясь.

За бугром, при фольварке, стояла наша батарея — три орудия вместо шести, положенных ей с января. Командовал ею поручик с землистым от недосыпа лицом; на вопрос, поддержит ли огнём, он ответил честно: снаряды ему считают в дивизии на день вперёд, и смотря какой выйдет день, и смотря что к вечеру останется от счёта. Австрияк за рекой жил тихо и опрятно: постреливал по утрам, в одни и те же часы, будто отбывал повинность, и проволоку свою — я проверил в бинокль — держал в шесть кольев против нашего одного.

Пополнение тем временем училось. Лагунов с Ершовым гоняли молодых по приёмам до седьмого пота — всухую, без выстрела; на живую стрельбу я выделил по три патрона на человека, а расход провёл пристрелкою оружия после перевозки. Это была почти правда, и подписывал я её без большого угрызения: человек, не стрелявший из своей винтовки ни разу, в первом деле опаснее всего себе же.

Обо всём остальном я написал по команде — перечнем, без рассуждений: глубина окопа, проволока, ходы, тыловая позиция. Ответ пришёл на четвёртый день и оказался самой честной бумагой, какую я читал за эту войну. По каждому пункту значилось: указано верно. Сапёрная рота в дивизии одна и до конца месяца занята на мосту. Лес разрешено брать в роще за фольварком, по счёту. Проволоки полку отпускается сорок пудов в неделю, из коих батальону — тринадцать. Людей сверх штата нет и не обещается; укреплять участок собственными средствами, по мере сил. Подпись стояла без росчерка. Злиться на эту бумагу не выходило, хоть я и пробовал: она не врала, не сулила и не поучала.

Углубляться начали сами, ночами, посменно: втыкали вешки с вечера, к рассвету ровняли бруствер, чтобы австрийскому наблюдателю не о чем стало писать своё утреннее донесение. Лес возили из рощи по счёту, и счёт этот вёл Михеев вторым карандашом, помимо лесничего.

Промеж тех ночей подошла Пасха — ранняя, в один день с австрийской. Батюшка отслужил у фольварка, христосовались посменно, с караулами вперёд; Михеев расстарался к разговенью сала и по два яйца на брата — где взял, я уговорился не знать. За рекой в тот день не стреляли вовсе, и у нас не стреляли; сутки на участке стояла тишина, какой я не слышал с самой осени.

В конце недели пришло приказание: ротным командирам прибыть в штаб дивизии, на занятие. При бумаге состояла серая книжка, ещё пахнущая типографской краской, — новое наставление для обороны.

Штаб дивизии стоял в местечке, верстах в семи позади, и под занятие отвели бывшее училище — класс с чёрной доской и тесными партами, за которыми тридцать ротных командиров разместились, как переростки, сложив полевые книжки на изрезанные ножиками крышки. Прапорщиков военного времени набралось за половину; седых на весь класс пришлось двое, и один из них — плотный капитан с анненским темляком на шашке — оказался мне сосед и по парте, и по войне: его рота стояла от нас вправо, за болотцем. Фамилию его я узнал тут же, по перекличке, — Ремизов. Конспект он вёл густо, страницу за страницей, нажимая на карандаш так, что слышно было через проход.

Занятие вёл подполковник генерального штаба — свежевыбритый посреди общей весенней щетины, с воспалёнными от бумаг глазами и с делом своим в ладу: по книжке не читал, схему чертил на доске сам, мелом владел, как хороший учитель, и половину вопросов угадывал прежде, чем их успевали задать.

Наставление, ради которого нас собрали, вышло только что и составлено было, по чести сказать, умно: оборона строилась на непрерывности ружейного и пулемётного огня перед всею линией; роты держали связь локтями, не оставляя промежутков; резервы располагались за серединой боевого участка, в кулаке, в готовности к немедленной контратаке, каковая производится по приказу начальника участка; связь полагалась телефонная, дублируемая посыльными; донесения — по приложенной форме, с обозначением часа, места и обстановки.

К книжке прилагались чертежи, и чертежи эти хоть вешай в рамку: окопы полного профиля, одетые жердями, с траверсами, козырьками и бойницами; ходы сообщения в тыл через каждые полтораста шагов; и в двух верстах позади — вторая укреплённая полоса, вычерченная так же прочно и спокойно, как первая.

Я слушал и вёл в полевой книжке собственный счёт. По наставлению на роту приходилось четыреста шагов фронта — у меня выходила верста с четвертью. Резерву полагалось стоять в трёхстах шагах за серединой — мой резерв составляли семеро михеевских, и стояли они там, где в этот час шла работа. Телефон полагался до каждой полуроты и дублировался цепочкой посыльных — мой провод шёл в одну нитку до батальона и рвался о каждую обозную подводу, а дублировал его Журавлёв с дощечкой. Ходов сообщения через полтораста шагов у меня не имелось ни одного; ближайший окоп полного профиля, с траверсами и одетыми стенками, отстоял от моего участка на пол-аршина — здесь же, в этой самой книжке, на чертеже номер третий.

Наставление не врало ни в одной строке — вот что выходило из счёта. Оно было написано про другую войну: про ту, где фронт плотен, связь живёт и резерв под рукой; такая война, где-то ещё стояла — вчера, на бумаге, по среднему счислению, — и под неё в этой книжке сходилось всё до последней сноски.

Кончил подполковник без казённой бодрости, чем удивил меня едва ли не сильнее самого наставления.

— Писано по опыту минувшей осени и на средний фронт. — Он положил мел и отряхнул пальцы. — Где участок жиже расчётного, там прикладывать с рассуждением. Но форма донесений и порядок контратаки — неукоснительно. На них держится управление.

Он оглядел класс и спросил, есть ли у господ ротных командиров вопросы. Вопросов не нашлось: у кого их не было, те молчали по одной причине, у кого были — по другой.

Назавтра назначили показное учение на выгоне за местечком; рота моя оставалась на Михееве — не в первый раз и, бог даст, не в последний. Из класса я унёс две цифры: четыреста — и версту с четвертью.

Выгон за местечком просох до твёрдого, и учение поставили с утра. «Противника» обозначала команда с красными флажками; телефон тянули настоящий; посредниками ходили два обер-офицера с белыми повязками, а распоряжался всем вчерашний подполковник.

Оборону показывала рота Ремизова — она стояла во второй линии и пришла в полном составе. Развернулась она чисто, любо поглядеть: цепь легла ровно, поддержки за флангами, резерв — полурота при молоденьком прапорщике — встал за серединой, шагах в трёхстах, как по книжке. Наблюдатели сели к биноклю с бланками донесений; Ремизов занял место начальника участка. Наставление стояло на выгоне как влитое.

Потом за дело взялись посредники.

Провод перерезали у самой рощи — походя, как обрывают нитку. Правофланговому взводу объявили, что он сбит и отходит. Посыльного, побежавшего от фланга к резерву, посадили на траву на полдороге: убит. Второго посыльного Ремизов выслал сам — этого «ранили» у оврага, и он, по правилам учения, остался лежать, покуривая в кулак с видимым удовольствием.

Резерв стоял. Прапорщик сделал единственное, что разрешало ему наставление: выслал собственного посыльного к начальнику участка и остался ждать приказа. Наблюдатель тем временем писал донесение по всей форме; форма выходила длинная, а положение на выгоне менялось скорее, чем писалась строка. Когда донесение дошло и приказ вернулся, посредник поднял флажок и объявил: стык пройден, «противник» в тылу опушки, огонь резерва пришёлся бы по своим. Сороковая минута.

— По наставлению — исполнено всё в точности, — прибавил он, и это прозвучало не насмешкой, а самым горьким из всего утра. — Претензий нет.

Ремизов стоял бурый и молчал. Роте его сказать было нечего: рота сделала, что велено, и сделала чисто.

На разборе подполковник спросил, что скажут господа ротные. Господа ротные глядели в землю: наставление лежало у каждого в сумке, и ругать его вслух выходило всё равно что ругать погоду при барометре. Я попросил слова и попросил одного: дозвольте повторить. Та же рота, те же вводные, и пусть посредники прибавят от себя, чего не жалко; я лишь иначе поставлю задачу взводным и резерву — на это уйдёт четверть часа.

Подполковник поглядел на меня так, будто ему наконец пообещали зрелище.

— Повторите, — разрешил он. И Ремизову: — Не возражаете, капитан?

— Учите. — Ремизов пожал плечами.

Взводных и прапорщика собрали в кружок у канавы. Ни цепи, ни поддержек я не трогал — всё осталось, как поставил Ремизов. Менялись одни слова.

— Твоя опушка, — втолковывал я правофланговому взводному, пожилому унтеру с медалью за японскую, — держится не сама для себя. За ней дорога; по ней пойдут патроны и раненые. Работа твоя сделана, покуда дорога живая. Теперь слушай, когда она кончается: огонь лёг за овраг, соседи от рощи снялись — всё, кончилась твоя опушка. Никого не жди, отводи людей ко второй, на три дуба, и держи дорогу оттуда. И последнее: выбудешь сам — людей принимает вот он. — Я поставил рядом с ним его же отделённого. — Повтори.

Унтер повторил. Про дорогу — слово в слово, про дубы — слово в слово; на «выбудешь» запнулся, покосился на соседа, точно примерял на него свою смерть, — и повторил и это.

Прапорщику при резерве я сказал того проще:

— Посыльного не ждите. Уговор: телефон молчит четверть часа, и огонь лёг за овраг, — идёте на стык. Сами, без команды. Прибежит посыльный — хорошо; не прибежит — уговор вам вместо посыльного.

— А если… — начал прапорщик и покраснел.

— А если уговор сошёлся, а приказа нет, — то приказ вы уже получили. Сейчас. Заранее.

Посредники в этот раз старались от души: провод перерезали в двух местах, правофлангового унтера «убили» на десятой минуте, посыльных выбили всех до единого. И — заскрипело, но пошло. Людей у фланга принял названный отделённый, не дожидаясь, пока про «убитого» догадаются по цепи; резерв поднялся сам, едва сошлись его четверть часа и огонь за оврагом, и встал на стыке к пятнадцатой минуте. Без красоты не обошлось: полурота левого крыла, отходя, спутала дубы — дубов на выгоне росло два гнезда — и вышла левее, чем надо; заворачивали её бегом, и посредник честно записал ей потерянное время. «Противник» упёрся в людей там, где утром прошёл гуляючи.

На втором разборе подполковник не хвалил и не ругал. Он положил рядом две цифры — сороковую минуту и пятнадцатую — и дал им повисеть в воздухе.

Ремизов подошёл ко мне после, на краю выгона, когда его роту уже уводили. Достал папиросы, протянул; закурили.

— Разница есть, — начал он без предисловий. — Я не слепой и не завистлив: утром стык прошли, сейчас упёрлись. Люди те же — стало быть, слова ваши. Всё так. — Он затянулся и смотрел при этом не на меня — на поле. — А теперь послушайте старика. Вы младшему чину заранее, до боя, разрешаете решить, что приказ устарел. Сегодня условие сошлось честно, и вышло умно. А завтра ему покажется, что сошлось. Со страху, с устали, с грохоту — покажется. И он отойдёт, и по-вашему выйдет прав. Армия, подпоручик, держится не на том, что приказ умён. Она держится на том, что приказ исполняют. Подпилите это — на чём стоять будем?

— Посыльного убивают за сорок шагов, господин капитан. Провод рвётся сам, без австрийца. Утром это видели все. Чем доводить приказ, когда довести его нечем?

— Двумя посыльными. Тремя. Знаю, — он поднял ладонь, — и трёх убивают. Всё знаю. — Окурок он уронил в грязь и придавил каблуком. — Вам легко, подпоручик: у вас унтеры ваши, вы их с осени сквозь руки пропустили, им и веры положено на грош больше. А у меня взводы держат запасные, я их который месяц в лицо заучиваю. Дам я им судить, когда позиция «кончилась», — они мне её к первому обстрелу и кончат. Не со зла — по совести кончат. Ваш порядок, подпоручик, надобно сперва заслужить. Ротой заслужить, годом службы. А наставление писано на всякую роту: на вашу, на мою и на самую худую. Тем оно и наставление.

Я поискал ответа и не нашёл такого, чтобы годился на его версту, а не на мою.

— При случае погляжу, как оно у вас выйдет не с флажками, — проговорил Ремизов вместо прощания. И, уже отвернувшись, через плечо: — Дай бог, чтоб без случая.

У коновязи меня нагнал подполковник.

— Северцев, — не то спросил, не то отметил он. — Форма вашего приказа у вас где-нибудь писана?

— В голове, господин подполковник.

— Изложите на полулисте. Без рассуждений, одну форму: что участок обеспечивает, по какому признаку задача кончена, кто принимает людей. Пришлёте мне при донесении. — Он взялся за повод и прибавил, не оборачиваясь: — Наставления вам это не отменяет, не обольщайтесь. Но отчёт о занятии пойдёт наверх, и полулист ваш я приложу.

Полулист я написал в тот же вечер, уложившись в двадцать строк. Загадывать, что с ним станется наверху, я не стал: расход невелик, полулиста не жалко.

В субботу с батальонной почтой пришёл приказ по полку — длинный, будничный: переводы, довольствие, караулы. В середине его, между интендантским параграфом и караульным, стояло производство.

Перед вечерней перекличкой я вычитал приказ роте. Прошка стоял в строю и, пока читалось его полное, по-казённому развёрнутое имя — с губернией, уездом и годом призыва, — глядел прямо перед собой, как на смотру; рота сообразила, про кого читают, только на словах «производится в ефрейторы», и по строю прокатился короткий довольный гул. Тем же приказом за новопроизведённым закреплялся второй пулемётный расчёт — уже не «временно», не «до особого распоряжения», а просто: закреплялся.

Нашивочной тесьмы в цейхгаузе, разумеется, не нашлось; нашлась у Михеева. Прошка пришивал её на погон сам, при огарке, дважды перемерив по суровой нитке, чтобы легла поперёк без перекоса.

— Расти, Прохор, — одобрил Сорока. — Гляди только: вошь у ефрейтора, сказывают, заводится особая, с нашивкой. Не проворонь.

Прошка скалился во весь рот и прятать этого не собирался.

Зотов подошёл последним, когда народ схлынул, и сунул ему дощечку — свежевыструганную, пустую.

— Заведи свою, — обронил он. — Прицелы вымеришь сам. С моей списывать не дам.

Дощечку Прошка принял обеими руками.

Приёмку второго максима устроили назавтра, по описи: тело, станок, щит, короба, ленты счётом, принадлежность по книжке. Под описью Прошка расписался, выведя «принял» с таким нажимом, что хрустнул грифель.

— Поздравляю, господин ефрейтор, — брякнул Акимов, вытянувшись во фрунт, и уши его, торчавшие из-под папахи, налились свекольным раньше, чем в расчёте засмеялись.

Прошка не засмеялся.

— Ленты покажи, — сказал он. И пошёл глядеть ленты.

Радости его хватило до темноты. А в темноте, обходя участок, я застал у второй площадки огарок: Прошка сидел над раскрытым коробом и перебирал по патрону ленту — из тех, что Акимов набивал ещё в эшелоне и которые сам же Прошка принимал тогда не глядя, на слово. Акимов спал тут же, под шинелью с головой. Патроны шли под пальцами ровные, счёт сходился — а Прошка, кончив ленту, начинал её сызнова.

Я прошёл мимо, не окликнув.

В воскресенье приезжал Окунев — глядеть, как рота села на новом месте. Проехал участок от фланга до фланга, слазил к Зотову на площадку, пощупал бруствер и сказал про здешний песок то самое слово, которого я при нижних чинах не говорю. Уже с седла, разбирая поводья, прибавил — тем же тоном, каким спрашивают о фураже:

— Да, чтоб два раза не ездить. Наградные твои за зимнее дело воротились из корпуса — на пересоставление: писарям слог не показался. И прусское твоё представление там же лежит, всё под тем же сукном. Не спрашивай; я уже не спрашиваю.

— Слушаюсь. Не спрашивать.

Он хмыкнул, тронул лошадь и поехал вправо, к болотцу, — глядеть ремизовскую роту. Бумажная погода стояла обычная.

После вечерней поверки я поднялся на тыльный отвал окопа.

Впереди, за проволокой, всё было сочтено и записано: сектора, прицелы по приметным местам, сорок пудов проволоки в неделю на полк, из коих тринадцать — батальону. Хоть сейчас в донесение по форме, с обозначением часа, места и обстановки.

Позади лежало вечернее поле — ровное, сырое, не тронутое лопатой от бруствера до самой реки. Ни окопа, ни кола, ни канавы; одна белая дорога уходила через него к мосту. В новом наставлении стояло двенадцать глав: как позицию занять, как укрепить, как держать, как о ней доносить. Главы про то, как такое поле переходят обратно, в нём не значилось — ни в этом наставлении, ни, сколько я знал, в каком другом.

Я выбрал на поле, поперёк белой дороги, две приметы — ветряк и красную черепичную крышу у моста — и записывать их в полевую книжку не стал.

Записанная на случай примета начинает свой случай ждать.

Ветряк на том берегу стоял третий день без единого взмаха, и это было первое, что мне не понравилось.

Крыло у него сломало ещё до нас — торчал наружу голый лучевой обломок, — но три остальных ходили при всяком ветре, и я давно перестал их замечать — так не слышишь стенных часов, пока они идут: замечаешь не ход, а остановку. Ветер держался прежний, южный, гнал по воде мелкую рябь; а ветряк стоял. Я поглядел в бинокль — колесо кто-то застопорил изнутри, подложил под вал брус. Мельник свою мельницу так на ночь не запирает. Так запирают наблюдательный пункт, чтобы крыло не ходило перед стеклом и не мешало смотреть.

Красную крышу у моста я нашёл на том же берегу, левее. Черепица на ней была цела, и это тоже было не к добру: за неделю ни одна пуля её не тронула. Обе мои приметы, стало быть, теперь глядели на нас — с той стороны и в нашу.

За рекой было тихо.

Австрияк, стоявший тут до этой недели, тихим не был — он был опрятен и скучен. Постреливал по расписанию, менял караулы в одни и те же часы, дымил кухнями к полудню и к вечеру, и по этому дыму я знал его распорядок не хуже своего. Теперь дыма не было. Кухни либо отвели в тыл, за гряду, либо не топили вовсе; над окопами напротив не подымалось ничего, кроме утреннего пара с земли. Днём — ни выстрела; редкий одиночный, да и тот не по нас.

Вот эти-то одиночные я и слушал третье утро подряд, лёжа с Зотовым на площадке.

Стреляла одна пушка, издалека, из-за гряды. Не полевая трёхдюймовка — тяжелее, по звуку; голос глухой, донный, будто уронили что в погреб. Стреляла она не по окопу и не по площадкам, а по приметным местам за нашей спиной: раз — по перекрёстку двух дорог у околицы, раз — по кирпичной риге, раз — по одинокой груше на бугре, которую тут всякий знал. Всадит снаряд, переждёт, всадит другой чуть дальше или чуть в сторону — и молчит до завтра. Ни азарта, ни злости.

— Пристреливается, — сказал Зотов. — По видным местам. Чтоб потом, значит, не мерить, а прямо по готовому.

— По готовому, — согласился я.

— Одно орудие пристреливает, — проговорил он раздельно. — А бьют потом сколькими?

Отвечать на это было нечего, и я не ответил.

К полудню приходил аэроплан. Тоже третий день, и тоже без спеха. Шёл по одной и той же прямой, вдоль реки от моста к болотцу и обратно, ровно, высоко, как землемер идёт с рейкой по меже. Наблюдатель в нём не по нас смотрел — по тылу. Мы палили по нему из винтовок скорее для порядка; он не снижался и внимания на нас не обращал вовсе, и это задевало больше, чем если бы обстрелял.

По ночам за грядой шло движение. Часовые слышали его третью ночь. Колёса, много колёс; иногда — тяжёлое, с натугой, будто тянут не подводу, а что покрупнее. К рассвету стихало. Днём за грядой снова было пусто и тихо, и человек несведущий сказал бы: спокойный участок, дай бог всякому.

Я лежал на площадке, слушал одиночную пушку и складывал это всё в уме.

Не отдыхали там. Готовились.

Одного я себе не позволял — договаривать до конца. Мысль эта была скользкая, из тех, что легко разогнать в пророчество. Я держал её короткой и рабочей: напротив копят. Значит, у меня должно быть готово всё, что можно успеть.

Вечером я послал за Сибиряком.

Он пришёл. Выслушал молча, глядя в земляной пол. Я говорил недолго: тихо напротив, кухни свели, пушка меряет тыл, ночью катят колёса. Мне нужен человек оттуда. Живой и с языком.

— Австрияк? — спросил Сибиряк.

— Погляди сам, — сказал я. — Мне сдаётся, там уже не он.

Пошли в ночь, безлунную.

Сибиряк взял четверых. Резали свою проволоку. Чужой резать не пришлось. Ползли. Голое поле. Долго.

Секрет высмотрели загодя. Двое, в ямке, при пулемёте. Курили в рукав.

Огонька довольно.

Сибиряк подобрался с боку. Первого — ножом. Молча, накрыв рот. Второй потянулся к пулемёту.

Не дали.

Тут и заскрипело. Камень из-под ноги. Чужой правее вскинулся. Крикнул. Короткое, злое.

Не по-австрийски.

Ракета. Бело.

— Тащи! — рявкнул Сибиряк.

Взяли за шиворот. Поволокли. Хрипел, упирался. С той стороны ударили. Вслепую. Длинными.

Кострикова — под ребро. Он сел. Подхватили.

Назад. Двое волокут языка. Двое — Кострикова. Медленно. Проклятое поле.

За спиной кричали. Ракеты. По нам легло. Недолётом. Ближе.

Дотянули до проволоки. Свалились мешками.

Пленный дышал загнанно. Костриков — тихо.

Двадцать минут. А седых прибавило на год.

Пленного отвели в землянку и посадили к огарку.

Он был молод, лет двадцати, светлый, с обломанным передним зубом — сегодняшним, надо думать. Держался, однако, не как пойманный: сел прямо, руки на колени, и глядел не в пол, а на меня — со злобой, но и с достоинством, за которое я его про себя одобрил. Мундир на нём был серо-зелёный, не голубой австрийский; сукно добротное, новое; сапоги — крепкие, не чета нашим шиловской работы. На воротнике я нашёл то, что искал, и то, чего боялся: цифру полка чужую, не австрийскую, и рядом — знак, какого у австрияка не бывает.

Спрашивал я коротко, чего и спрашивать: где взяли в плен человека, там уже полдела известно самим фактом.

Он назвал имя, чин, полк. Дальше замолчал, как положено, и я не неволил. Дальше мне и не нужно было. Полк был не тот, что стоял тут неделю назад. И не австрийский.

— Bayern? — спросил я, кивнув на его воротник.

Он глянул, помолчал — и коротко, гордо, будто это и была его последняя позиция, которую сдавать нельзя:

— Bayern.

Баварец.

Я отвернулся к огарку, чтоб не показать лица. За рекой, где неделю назад жил тихий, опрятный, скучный австрияк, теперь стоял германец. Встал: в новом сукне, в крепких сапогах, с полком, которого тут отродясь не было. Такие полки с места на место не гуляют попусту. Его сюда привезли. Издалека, с другого какого-то дела, — привезли и поставили против нас.

Вот оно и договорилось само, помимо меня, — то, чего я третье утро не давал себе договорить.

Австрияка сменил немец.

Я поглядел на пленного ещё раз. Молодой. Зуб вон сломан. Мать у него небось тоже думает, что он на спокойном участке.

— Михеев, — сказал я. — Дай ему хлеба. И чаю, если остался. В тыл поведут — не голодного.

Пленный чаю не ждал. Взял кружку обеими руками — и в лице у него что-то на миг разошлось, а после снова стало. Я вышел из землянки на воздух.

Наверху было тихо, звёздно. За грядой опять катили колёса.

Костриков к утру помер. Пуля вошла низко, под ребро, и вынесла всё, что там несла, — фельдшер только руками развёл. Похоронили за фольварком, Михеев вписал в книжку, и я подписал, где положено, и уговорил себя не заводить того счёта, который однажды уже чуть меня не съел. Заводить его теперь было некогда: с языком, добытым ценою Кострикова, надлежало распорядиться так, чтоб цена не пропала даром.

Донесение я написал в то же утро, коротко и по форме. Против участка сменилась часть. Взятый ночью пленный — не австриец, германец, баварского полка, тут ранее не стоявшего. Признаки последних дней: методическая пристрелка тыловых ориентиров одиночным тяжёлым орудием, ежедневная воздушная разведка по одному маршруту, ночное движение транспорта за грядой. Вывод я себе позволил один, самый осторожный, какой умел: полагаю, противник перед участком усиливается.

Слово «усиливается» я перечёл трижды и оставил. Оно было честное. Оно ничего не пророчило — пророчить я не умел и не брался, — оно докладывало то, что видел глаз: там, где было пусто, стало полно.

Окунев приехал сам, не дожидаясь, пока бумага дойдёт своим ходом. Прочёл, снял пенсне, потёр переносицу.

— Баварец, — сказал он.

Он не спросил, не ошибся ли я. Поглядел на пленного, на серо-зелёное сукно, на воротник, и по лицу его я увидел: читает то же, что и я.

— За грядой, говоришь, катят по ночам?

— Несколько ночей подряд, ваше высокоблагородие. Много.

Он покивал и уехал.

Позже я узнал: бумагу не бросили в корзину. Сличили с другими донесениями — справа, слева, за болотцем писали то же самое. Наверху картину увидели.

Толку вышло с воробьиный нос.

Резервов не было. Снарядов не было. Свежих дивизий тоже. Армия не спорила с моим выводом; она просто не имела чем на него ответить.

И раз армия не могла заслонить мой участок, оставалось заслонить его самому — тем немногим, что было в руках.

Что в руках было — я знал наперечёт.

Углублять окоп дальше — ночей не хватало; проволоки батальону отпускали тринадцать пудов в неделю, и те я уже растянул как мог. Сапёров не было до конца месяца. Батарея за бугром как стояла в три орудия при счёте на день, так и стояла. Против той силы, что копилась за грядой, всё это было — что рогожа против дождя. Строить оборону крепче, чем позволяли пуды и лопаты, я не мог; смысла в этом и не было — что ни настрой, тяжёлый снаряд сроет.

Оставалось строить не оборону. Оставалось строить — на после.

Когда позицию снесут, связь порвут, и рота, живая ещё, но оглохшая и разорванная, останется на голом поле без телефона, без соседа и без приказа. Вот к этому я и стал готовить — тихо, не объявляя роте, отчего вдруг такая спешка, чтоб не пугать людей тем, чего и сам толком не знал.

Сибиряка я послал во второй раз. Не за реку — назад. В собственный тыл.

— Пройди наше поле за спиной, — сказал я ему. — Всё, до второй линии и дальше. Не как позицию — как дорогу. Мне нужно знать не где враг, а куда мои пойдут, если отсюда придётся сниматься не по-хорошему. Где брод, где топь, где завал, где горловина, в которой нас, ежели что, положат всех сразу. Где две дороги, а где одна. Всё запиши — не красиво, а верно.

Он ушёл на день, вернулся к ночи. Принёс перечень. Сел к огарку и стал докладывать по памяти, а Михеев записывал: брод против красной крыши, повыше моста, коню по брюхо, человеку по грудь; ниже брода — топь, соваться нельзя; от кирпичной риги к околице — дорога твёрдая, но узкая, в одну подводу, и по бокам канавы — та самая горловина, где положат; в обход риги, левее, — лощина, длиннее вёрст на пять, зато крытая от глаза с гряды. Ветряк — виден отовсюду. Груша на бугре — видна отовсюду. Три дуба у околицы — тоже.

Из этого перечня и стал складываться порядок.

Я разбил участок на части и каждой части назвал два места, куда сходиться, если разорвёт. Не одно — два. Первое — поближе, за второй линией; второе — подальше, за той лощиной, что крыта от глаза. Первые места я выбирал не самые безопасные, а самые близкие и видные: до безопасных под первым нажимом ещё надо было дожить.

Называл не по номерам — по приметам, которые всякий видит и в дыму не спутает. Правому крылу первое место — три дуба, второе — брод напротив красной крыши. Левому первое — кирпичная рига, второе — груша на бугре. Пулемётам Зотова — своя пара. Раненым — своя, отдельная, чтоб не сгонять их туда, где сойдутся стрелки.

— Гляди, — втолковывал я Зотову с Фоминым да старшим унтерам, — первое место занято, накрыто, немец на нём — не стойте, не ждите, идёте на второе. Приказа не ждать. Первое под огнём — второе вам вместо приказа.

— А как первое цело? — спросил Фомин.

— Цело — сходитесь на первом. Второе — на самый худой случай. Их два не для красоты. Их два затем, что одно у тебя завтра отнимут.

Ключевым унтерам — тем, на ком в разрыве всё и повиснет, — я дал сверх слов ещё и бумагу. Не карту, не приказ — полоску. Оторвал от полевой книжки узкие ленты, и на каждой Михеев вывел химическим карандашом кратко и грубо: приметы да две стрелки — куда с этого места первым путём, куда запасным. Полоску эту велел держать при себе — за обшлаг, в книжку, в шапку, куда ловчей; в бою в неё, может, и не глянешь, а перед боем прочтёшь лишний раз — оно в голове и уляжется.

— Это что ж, — сказал Фомин, разглядывая свою полоску на свет, — навроде как в дорогу собираемся?

Тут я едва не сказал лишнего. Едва не сказал: да, в дорогу. Назад. Скоро.

Но этого я не знал. Чутьё выдавать за знание значило бы солгать своим, а хуже того — самому поверить в свою ложь. И я сказал то, что было правдой без всякого чутья:

— В дорогу не собираемся, Фомин. А что за рекой не австрияк теперь, а германец — это ты сам видел, кого ночью приволокли. Немец — не австрияк. Немец, ежели ударит, ударит крепко, и связь у нас в первом же серьёзном деле проживёт недолго — телефон рвётся о всякую подводу, ты и без меня знаешь. Так вот чтоб, когда провод замолчит, тебе не стоять дурак дураком в ожидании приказа, которого некому донести, — на этот случай тебе и полоска. Не пужайся её. Пужаться надо, когда её нет.

Фомин полоску спрятал за обшлаг и больше вопросов не задавал.

Роте про баварца я сказал прямо, без страху и без прикрас: сменился, мол, за рекой сосед, был австриец — стал немец, а немец воюет злее, стало быть, и нам подобраться. Сказал буднично, тем же голосом, каким говорят про смену погоды, чтоб не пошёл по окопам тот шёпоток, от которого рота слепнет раньше первого выстрела. Люди приняли спокойно. Сорока, тот даже нашёл, чем утешить:

— Немец так немец, — сказал он, набивая трубку. — Он, братцы, хучь и злее, да аккуратнее. С им хоть знаешь, чего ждать: по часам воюет. А то с австрияком — тьфу, тоска, ни войны, ни мира, спишь и не знаешь, к чему.

— Договоришься ты у меня, Сорока, — сказал я. — Ждать он себя не заставит.

— Так я разве против, вашбродие. Я за то, чтоб не скучно. — И пыхнул трубкой с таким видом, будто это он германца сюда для роты и выписал.

Я усмехнулся и не стал ему мешать.

К последней ночи было сделано всё, что я умел сделать.

Связки стояли на местах, старшие знали своё. У каждой части — два места сбора, названные и заученные; у ключевых унтеров — полоски за обшлагом. Раненым — своя дорога. Аварийного запаса развезти по местам я толком не успел — того довелось хлебнуть уже после, — но патроны и ленты Зотов разложил не в одну кучу, а по площадкам, и на второе место снёс небольшой запас загодя. Связь я проверил сам, в ночь, обойдя участок из конца в конец: телефон до батальона добивал сквозь треск, дублёр. Пулемёты стояли на своих площадках и на запасных; Прошка со вторым расчётом — на левом крыле, Зотов с первым — на правом. Проволоку, какая была, довязали. Больше сделать было нечего — ни рук, ни пуда лишнего.

Я обошёл всё и остановился на тыльном отвале, там же, где стоял неделю назад, когда намечал на поле две приметы. Я перевёл дух и подумал, что, кажется, сделал всё, что можно сделать за неделю двумя руками и тринадцатью пудами проволоки. Мало. Но всё.

Небо на востоке, за нашей спиной, стало сереть. Впереди, за рекой, было тихо и черно; ветряк не двигался. Одиночная пушка молчала — она своё отработала и теперь ждала остальных.

Я стоял и слушал эту тишину, и она мне не нравилась пуще прежнего. За грядой стихли и колёса — впервые за неделю стихли начисто, будто там всё, что везли, довезли и поставили.

Я вынул часы. Половина пятого. На востоке разгоралось.

И тут за рекой ударило.

Ударило разом, всей грядой, длинным глухим раскатом, от края и до края, так что земля под сапогами дрогнула и осыпалась с бруствера струйкой песку. Небо за рекой вспыхнуло по всей черте ровной мигающей полосой, — и через миг первое накрыло перекрёсток у околицы.

Мерила — стало быть, попала.

Меня сбросило с ног. Не взрывом — самой землёй.

Я стоял на отвале, смотрел, как накрывает перекрёсток. Земля пошла подо мной, как палуба. Я сел. Схватился — а не за что. Повело вниз по отвалу, с осыпью, с песком. Скатился в ход. Ударился боком. Остался лежать. Стоять было нельзя.

Считал. Так выучили: покуда считаешь, ты ещё соображаешь. Насчитал до трёх и бросил. Счёт рассыпался. Удары слиплись в один. Разбирать стало нечего.

Это был уже не гул. Гул был звуком. Здесь звука не было. Здесь был толчок, который не кончался, — по земле, по воздуху, по груди изнутри, — и в нём отдельные разрывы тонули.

Землянка тряслась. С наката сыпалось. Коптилку опрокинуло — погасла сама, без моей руки. В темноте я нашарил стенку. Стенка ходила под ладонью, живая. Пахло сорванной глиной и ещё чем-то кислым — так пахнет взрытый песок, когда его ворочают целыми пластами, много и быстро.

Телефон снял с рычага, приложил к уху. В трубке — треск. Свой, знакомый, тот, сквозь который я всю ночь добивал до батальона. Подул. Крикнул позывной — раз, другой. Треск стоял ровно. Без ответа. Потом оборвался и он — коротко, будто нитку перекусили, — и стало глухо и мёртво. Я подержал трубку ещё. Послушал эту мёртвую раковину. Положил. Провод порвало на первых же минутах. Прожил он меньше, чем я думал.

Значит, теперь по условию. Я выбрался в ход и пошёл вдоль, согнувшись, а после и на четвереньках: над бруствером стояло сплошное. Ход был мой, я знал в нём всякий поворот, — а теперь его было не узнать. Тут стенка обвалилась и завалила проход до половины. Там воронка съела угол вместе с траверсом. Я лез через глину, через сорванные жерди одежды крутостей, — и полз дальше, к первой площадке…

Первого своего я нашёл под завалом хода.

Из глины торчал сапог. Подошвой книзу, носком кверху. Не шевелился. Я разгрёб руками, докопался до второй ноги, до полы шинели, стал тянуть — не шло. Тогда стал отгребать от головы: пусть человек хоть дышит, пока копаю остальное. Земля шла тяжело, слежалая. Я обломал ногти и не заметил. Добрался до лица. Из третьего взвода, молодой, фамилия не сразу далась, — лежал на боку, поджав руки к груди, глаза открыты. Землёй набило рот. Дышать он не дышал. Я всё равно догрёб до пояса, вытянул его на дно хода, посадил спиной к стенке. С минуту сидел рядом на корточках, ничего не делая. Потом закрыл ему глаза ладонью и пополз дальше. Откапывать надо было тех, кто ещё дышит. На этого я потратил время, которого не было, — потратил, и знал, что трачу, и всё равно не мог его так оставить. С землёй во рту.

Дальше уже попадались живые.

Двое сидели в нише, целые, но глухие: я кричал им в лицо, а они смотрели и не слышали, только губами шевелили в ответ. Я показал им рукой — сюда, ниже, — и они поняли жест, поползли. Ещё одного откопали до меня, свои же из связки, — откопали и тащили волоком, и он орал, а из ноги у него шло, и я на ходу перетянул ему бедро его же поясом и отправил дальше, к раненым, по их дороге, отдельной. Хоть это работало. Хоть раненых не сгоняли туда, где сходятся стрелки.

Я полз по своему участку и не узнавал его. Не потому, что стало страшно, потому что участка больше не было. Был изрытый, вздыбленный, дымящийся косогор, по которому там и сям, в ходах и воронках, сидели, лежали и ползли мои люди, — и над всем этим стоял, не спадая, тот самый не-звук, от которого ныли зубы и текло из ушей.

Наши ответили раз. Один раз за всё утро за бугром рявкнули наши трёхдюймовки — жиденько, торопливо, три или четыре выстрела вразнобой, — и всё, замолчали. Батарея в три орудия при счёте на день не спорит с грядой; ей и спорить нечем. И всё-таки, когда наши смолкли после четвёртого выстрела, во мне что-то на миг встало поперёк, злое и бесполезное. Не по германцу было обидно — по своим. Германец бил, сколько хотел; а свои отсчитали четыре и легли молчать: пятый им был не по карману. Голод стрелял по нас нашей же тишиной.

Я эту злость проглотил, потому что толку в ней не было ни на грош, и пополз к площадке Зотова.

Сколько это длилось, я после не мог сказать. Часы у меня стали — не разбились, а стали, я их и не заводил; время в то утро мерилось не часами. Оно мерилось так: сперва били по всему сразу, потом стали переносить дальше, в глубину, за вторую линию, — и вот тогда, по этому переносу, я понял, что первая часть кончается и сейчас начнётся вторая. Вал уходил в тыл. За валом всегда идёт пехота.

Землю ещё трясло, но уже не здесь. Я поднял голову над бруствером — впервые за всё утро поднял, — и стал смотреть за реку.

За рекой была работа.

Я не сразу разобрал, что вижу, — глаз отвык, всё плыло и двоилось от той тряски. Потом собрал. Через реку, по бродам и по остаткам моста, шли серо-зелёные. Шли группами, врозь, короткими бросками: одни бегут, другие в это время лежат и бьют, потом меняются, — и так, перекатами, всё ближе к нашему берегу. Работали чисто, без крика, без флагов, будто не в атаку шли, а разбирали чужой двор по бревну. Молот отработал; теперь по расчищенному шли те, для кого расчищали.

Первое, что я сделал, — стал собирать роту.

Не всю. Собирать всю было не из чего и не для чего. Я собирал то, что могло стрелять, туда, откуда можно было достать до бродов. И тут-то у меня первый раз всё и сорвалось — не у германца, у меня.

Часть людей, тех, кого не побило и не оглушило до бесчувствия, пошла, как учили, к первому месту сбора. Правое крыло — на три дуба.

Три дуба стояли за второй линией, недалеко, я нарочно выбрал недалеко — чтоб в дыму дойти, чтоб под пехотным нажимом успеть собраться прежде, чем германец подопрёт вплотную. Я всё считал на пехоту. На то, что немец подойдёт цепью, а мы соберёмся кулаком и его встретим. А немец не подошёл цепью. Немец сперва перепахал всё на версту в глубину, и три дуба — приметное место, видное отовсюду, я сам это про них знал, ещё когда выбирал, — три дуба германец перепахал заодно со всем видным. Один дуб стоял расщеплённый, два лежали. И под ними, у корней, куда я велел сходиться, легло то, что от них шло собираться.

Разбора я устраивать не стал — не время и не место, да и незачем: разбирать тут было нечего, всё разобралось само, одним взглядом на расщеплённый дуб. Я поймал за плечо первого унтера, что оказался рядом, — это был не Фомин, Фомина я не видел с рассвета, — и прокричал ему в самое ухо, потому что иначе не слышно:

— На третьих дубах не собирать! Дубов нет! Второе — брод у красной крыши, вниз, под берег! Передай по цепи: первого нет, всем на второе!

Он кивнул — понял ли, я не был уверен, но он пополз передавать, и я пополз за ним, дублируя, хватая людей за плечи, разворачивая на второе. Второе место было дальше и ниже, под самым берегом, в мёртвом от той стороны углу; туда германский вал не доставал, потому что оттуда не видно, а по невидному он не бил — берёг снаряды даже он.

И всё-таки, когда я сволок остатки правого крыла к береговому углу и стал считать, нас было больше, чем должно бы после такого молота. Разнесённые точки сработали: накрыло не всех разом, а по частям, и по частям же промахнулось.

Я этому не радовался. Под тремя дубами лежали те, кого я сам туда послал. Я не роту сберёг — я потерял её меньше, чем мог бы. Это разные вещи, и я знал, которая из них моя.

Красная крыша у моста теперь горела. Черепицу, которую немец щадил, пока с неё смотрел, немец же и запалил, когда с неё сошёл: пункт свою службу отслужил, стал не нужен — и его бросили в общий костёр.

У брода, напротив горящей красной крыши, под нашим берегом, в мёртвом углу, я и собрал то, что осталось от правого крыла, и оттуда мы стали бить по бродам.

Германец шёл по бродам, и по бродам мы его и встретили.

Первую волну остановили. Я говорю это просто — просто оно и было, работой, не подвигом. Зотов со своим максимом стоял на правом крыле, откуда доставало до главного брода. Площадку его снесло ещё валом; он оттащил машину не на запасную, запасную тоже накрыло; тогда он оттащил её в третье место, какое сам присмотрел утром, — не по моему указу, по своему глазу, — в воронку от тяжёлого, свежую, глубокую, с готовым бруствером из выброшенной земли. Оттуда и работал.

Я подполз к нему, когда он уже бил. Он лежал за щитком — и стрелял короткими: пройдётся по группе, что поднялась для броска, и молчит, ждёт следующую. Акимов подавал ленту. Второй номер у Зотова был не Акимов, Акимов при Прошке, — но того второго номера я на площадке не увидел и не спросил куда; спрашивать было некогда, а ответ я и так знал.

— Держишь? — крикнул я.

— Держу, — сказал Зотов, не оборачиваясь. И, переждав очередь: — Воды в кожухе на донышке. Закипит — сушняком пойдёт.

Я оглянулся — воды взять было негде, всё, что стояло по площадкам, снесло. Мочой доливают в такой час, я про то читал и знал, да говорить не стал: сам сообразит, когда прижмёт. Не прижало пока. Пока держал.

Прошка со вторым максимом стоял на левом крыле, и левое крыло было дальше, и я к нему за весь тот бой не добрался — добрался уже к вечеру. Но машину его я слышал. Прошка бил не так гладко, как Зотов, — то длиннее возьмёт, то смолкнет надолго, — но бил вовремя и по делу. Не сделал ничего, о чём после складывают, — просто не отпустил свой брод, покуда по нему шли. Мне и этого было выше головы.

Волна докатилась до нашего берега и легла. Часть её мы срезали на воде, часть — на подъёме, часть залегла в мёртвом пространстве под берегом и там осталась. Пехота германская в тот раз не полезла на рожон: попробовала брод, получила по броду, откатилась за реку — переждать, перегруппироваться, начать сызнова, не спеша, как всё они делали. Это была их первая волна и наша первая передышка, и в передышку эту я насчитал новых своих.

Ершова убило на подаче.

В то утро связку его разметало: Клюева завалило, откопали живым; а самого Ершова, старшего, кинули к пулемётам подавать — подавать было некому. У машин вторых номеров выбивало быстрее прочих — второй номер всегда с краю, всегда выше, ему первому и достаётся. Ершов подполз к прошкиному максиму с лентами — тремя коробками разом, волок жадно, чтоб не бегать дважды под огнём, — и на подъёме к площадке его достало осколком. Не пулей с того берега — ближним осколком, от снаряда, что лёг коротко.

Клюев потом божился: наш. Может, и наш. Проверять я не ходил, да и нечего было проверять. В книжку записал просто: убит осколком при подноске лент.

Осколок вошёл под лопатку. Ершов дополз до площадки — дополз с коробками, донёс, — положил их и сел, будто отдохнуть, и больше не встал.

К вечеру он попробовал ещё дважды, и оба раза мы его удержали, и оба раза дешевле, чем в первый: пристрелялись, приноровились. А после третьей волны, уже в сумерках, он отстал. Не ушёл — отстал. Затих за рекой.

Тишина после такого боя бывает хуже грохота. В грохоте хоть понятно, что делать: лечь, ползти, кричать, тащить, стрелять. В тишине слышно, чего уже нет.

Я стоял у хода, считал своих по голосам и силуэтам и всё время ловил ухом правую сторону. Там тоже должно было стрелять. Должно было ругаться, кашлять, звать санитаров, требовать ленты, воду, носилки.

Справа было тихо.

За рекой, где догорала красная крыша, немец не шевелился. Ему спешить было некуда.

А далеко в нашем тылу, много правее, чем стоял хоть какой наш, взлетела белая ракета. Повисела и опала. За ней другая, левее.

Я смотрел на них и не говорил ничего. Говорить было некому.

Приказ держаться пришёл ко мне под утро, когда держаться было уже не за что.

Принёс его ординарец из батальона — не Журавлёв, чужой, из первой роты, пробравшийся ко мне низом, по лощине. Он полз в темноте два часа с половиной, порвал шинель, потерял фуражку и был счастлив уже тем, что дошёл живым. Бумаги при нём не было — устно: «Подполковник велел передать: держать позицию до особого распоряжения, связь восстанавливают». Я выслушал, дал ему напиться и не сказал ничего. Позицию, которую велено было держать, немец на две трети срыл ещё вчера к полудню. Связь, которую восстанавливали, лежала оборванная в трёх местах и восстановить её было нечем и некому. А особое распоряжение, которого я должен был ждать, шло теперь через тот тыл, где с ночи переговаривались чужие ракеты.

Я отпустил ординарца отлежаться и пошёл в обход, покуда серело.

Мой берег держался — тем, что от него осталось; в мёртвом углу под лощиной сидели остатки правого крыла, у груши на бугре стоял Прошка со вторым максимом, левое крыло за ночь подтянулось ближе, чтобы не висеть в пустоте. Всё это ещё было ротой. А вот справа роты не было. Там, где вчера с вечера стояли зарево и тишина, теперь стоял серый рассвет и в нём — ничего: пустой берег, пустое болотце, пустая чужая верста, по которой уже некому было сидеть. Ремизовская рота, что держала болотце, снялась ещё в ночь — ушла, покуда было куда, оголив мне правый бок; а дальше, где стоял тот, чужой, полк, не осталось и кому сниматься.

Снялся он не первым — первым ушёл тот, что стоял за ним; а едва открылся собственный бок, ушёл и Ремизов: вовремя, покуда было куда, не бросив ни повозки. Та самая рота, что весной легла на выгоне в цепь по чертежу, и снялась теперь тоже по чертежу — только по чертежу выходило, что мой правый бок висит в пустоте. Я вспомнил флажки и его «дай бог, чтоб без случая». Случай вышел. И правы в нём были оба — от этой обоюдной правоты и было горько.

Я пересчитал в уме то, что имел. Патронов — на полбоя, не больше; воды в максимах — на исходе; людей — сотня с небольшим, меньше вчерашнего: за ночь подобрали раненых, но кое-кого недосчитались совсем. Обойма условий, при которых позиция теряет смысл.

Значит, надо было к Окуневу. Пока к нему ещё есть чем дойти.

Батальонный держался в полуверсте позади, в лощине, у сожжённого фольварка, — я знал место со вчерашнего и добрался туда низом за полчаса, взяв с собой Сороку и одного из связки: одному ходить теперь было нельзя, свой же уговор.

Окунева я нашёл не в избе — изба горела ещё с вечера, — а в погребе под ней, единственном, что осталось целым. В погребе пахло землёй, кислой капустой из разбитой кадки и мокрой шинелью. Свет шёл сверху, через провал, и в этом свете подполковник сидел на перевёрнутом бочонке над картой, которую держал на коленях, потому что стола не было.

Кроме него в погребе были ещё двое: адъютант, писавший что-то на колене огрызком карандаша, и телефонист, сидевший при аппарате, который молчал. Телефонист держал трубку у уха по привычке, безнадёжно, как держат руку на пульсе у того, кто уже отходит.

— Северцев, — сказал Окунев, не поднимая головы. — Живой. Хорошо.

Он не спросил, зачем я пришёл. Он и так знал. Он надел пенсне, посмотрел на меня снизу вверх — глаза у него были в красных прожилках, не спал вторую ночь, — и показал карандашом на карту.

— Докладывай. Только коротко.

Я доложил. Сосед справа снесён — всей ротой чувствую пустоту, немец через него прошёл в глубину, в тылу дымы и ракеты. Связи нет. Фланг открыт. Держать по бумаге можно ровно до того часа, когда меня обойдут лощиной, а обойдут к полудню. Всё это он выслушал, глядя не на меня, а на карту, и по тому, как он смотрел, я понял: он это знал и до меня.

— У соседей то же, — сказал он, когда я кончил. — Вторая рота висит так же. Третья в ночь пропала вся, и я не знаю, легли они или их обошли и они где-то идут. Полк молчит со вчерашнего полудня. Штаб дивизии молчит с вечера. — Он провёл карандашом по карте линию — не по фронту, а поперёк, в тыл, к дороге. — Я послал в полк троих в разное время. Ни один не вернулся. Либо не дошли, либо дошли, а полка на месте уже нет.

Он замолчал. В погребе было тихо; сверху доносило дальний, ленивый гул — немец обрабатывал что-то в глубине. Телефонист поменял трубку в другую руку.

— Приказа на отход не будет, — сказал Окунев ровно. — Понимаешь ты это? Некому его отдать. Тот, кто мог, — молчит или его нет. А без приказа отвести батальон значит одно: самовольно бросить позицию перед лицом неприятеля. Ты знаешь, что за это по уставу.

— Знаю, — сказал я.

— По уставу за это ставят к стенке. — Он сказал это буднично, как говорят цену на базаре. — И правильно ставят: убери эту статью — и всякий, кому припечёт, начнёт «оттягивать», а фронта не станет. Устав прав, Северцев. Беда в том, что он прав вообще, а я тут — сейчас и поштучно.

Он снял пенсне опять и держал его в руке, не тёр переносицы — просто держал, как держат что-то, что мешает, а положить некуда.

— Если я остаюсь по уставу, — сказал он тихо, — я к вечеру кладу батальон в мешке за бумагу, которую некому даже прочесть. Люди эти — не мои. Они казённые, я их только держу на счету. А сберечь их или положить — это уже не казённое. Это мне отвечать. Не бумагой — собой.

Я один раз в жизни видел, как человек вот так, при мне, вслух перекладывает свою голову с одной чашки весов на другую, — и это был не бой, где всё быстро и телом; это было медленно и на трезвую голову, и оттого страшнее всякого боя.

— Отводим, — сказал Окунев.

Голос у него сделался суше и короче.

— Слушай задачу. По перекатам, назад, на восток, к тыловой дороге у трёх мостков — там сойдёмся, если сойдёмся. Первой снимается вторая рота, за ней обоз с ранеными, за ним я со штабом и что соберу. Последней снимается твоя. Ты прикрываешь. Одно колено, не больше: пропустил всех — снялся сам и догоняй. Дальше тебя прикроет арьергард полка, если полк есть. Нет полка — прикрывать тебя будет некому, тогда отрывайся как знаешь. Понял?

— Понял, — сказал я. И, помолчав: — А по бумаге, ваше высокоблагородие? Как это ляжет по бумаге?

Он посмотрел на меня.

— По бумаге, Северцев, ляжет так, как напишут те, кто останется жив это писать. Захотят — назовут «планомерным отходом на подготовленный рубеж». Не захотят — «самовольным оставлением позиции». Мне это знать не дано, а гадать некогда. — Он опустил глаза на карту. — Одно скажу наперёд, чтоб ты не строил иллюзий: даже выведи я всех — это мне не зачтётся. За правоту без приказа не награждают. А спросят — отвечу. Иди. Прикрывай. И людей мне не растеряй по дороге больше, чем придётся.

Я вышел из погреба на серый свет. Наверху всё так же лениво гудело в глубине, и дым от фольварка стлался по земле, не подымаясь. Сорока ждал меня у провала, и по лицу моему, видно, что-то прочёл, потому что не спросил ничего — только выбил трубку о каблук и сунул её холодную в карман, не закурив. Что означала тишина Сороки, я знал.

— Снимаемся, Кузьма Лукич, — сказал я. — Своим ходом. По уговору.

— Давно пора, вашбродие, — сказал он спокойно.

Роту я снимал не всю разом — так не снимают под носом у немца. Я снимал её слоями, как сдирают присохшее: понемногу, чтоб не рвануть живое.

Первым ушёл обоз с ранеными. Обоза, правду сказать, не было: две уцелевшие двуколки да носилки. Михеевские взяли это на себя. Михеев расписал своих по тяжёлым: кто несёт, кто сменяет, кто правит при двуколке. Ходячих свёл отдельно, дал старшего. Пусть идут своей дорогой, не мешаясь со строевыми. Молча, быстро, без окриков. Рабочей команде в бою команды не надо — надо, чтоб не мешали. Я не мешал. Я стоял на краю и смотрел, как из-под груши, из-под берега, из ниш выносят на свет тех, кого вчера звали по имени, а нынче несут как поклажу. Один просил не трясти. Другой не просил ничего. По тому, который не просил, я видел: до трёх мостков он может и не доехать.

Прикрытие я поставил на два заслона.

Правый — Зотову. Максим его стоял в свежей воронке. Оттуда доставало до бродов и до лощины, которой немец мог пойти в обход. Я подполз, когда он уже перетаскивал машину чуть вбок — старое место за ночь пристреляли, и он менял, не дожидаясь, чтоб пристреляли по нему.

— Зотов. Держишь, покуда пройдут раненые и вторая рота. Как последний прошёл — даёшь ещё десять счётов и снимаешься. Не геройствуй. Мне твой максим нужнее твоей могилы.

— Знамо, — сказал он, не оборачиваясь, и прикусил спичку покрепче. — Вода вот. — Он мотнул подбородком на кожух. — Долил давеча.

Левый заслон я дал Прошке — у груши, где он стоял с ночи. Сам не пошёл, послал через связного: везде не поспеть, а Прошке я верил. Вчера он первый раз выстоял один. Сегодня ему велено было выстоять и сняться. А сняться под огнём труднее, чем выстоять; тут вся разница между номером и командиром. Передать велел то же, что Зотову, только короче: пропустить, дать заслон, отойти к груше запасной, за бугор, дальше на восток.

А потом всё пошло, как всегда идёт, — не по расписанию.

Вторая рота снималась медленно: раненых больше, рук меньше. Немец углядел на берегу движение и оживился. Заслон его стал бить — сперва редко, потом гуще, нащупывая, где мы тоньше. Раненых потащили под огнём. Один из михеевских упал у самой лощины. Его тоже пришлось тащить, и вышло — несут двоих там, где рук на одного. Ударило и по лощине. Ещё не в обход, пристрелкой. Но по этой пристрелке я понял: времени у нас меньше, чем я думал. Немец собрался в обход раньше полудня.

Оба заслона стояли — Зотов справа, у бродов, Прошка слева, у груши. Между их огнём тонкой ниткой утекала на восток рота — по одному, по двое, пригибаясь, из ниши в воронку, из воронки в лощину.

Вот тут-то система и дала оба своих сбоя — не там, где я ждал, и оба разом.

Первый я увидел сам. Человек десять с левого крыла, из дальних, за Прошкой, снялись, как велено, — на крышу. Место сбора им назвали по крыше: по единственной уцелевшей на том краю кровле, крытой жестью, видной отовсюду. Я и выбрал её за то, что видна. А ночью загорелась деревня — дальняя, чужая, за лощиной. Над ней встало зарево, широкое, ровное. И в дыму его десяток моих принял за свою крышу чужую горящую кровлю: ту, что ярче и ближе. Пошли на свет. Свет был не тот. Он вывел их вбок, к чужой колонне, что отходила той же ночью по соседней дороге. Дойдя, они увидели чужих людей, чужих унтеров, чужой порядок — и пристали к ним. Не назад же идти под огонь, своих искать.

Узнал я об этом не сразу. У трёх мостков недосчитался десятка. А что они целы, только не мои, — дошло много позже. Ушли на зарево вместо крыши. Примета подвела там, где приметы горят. Я думал: назови место по тому, что всякий увидит и в дыму не спутает. А в дыму как раз и спутаешь — горит-то самое видное.

Второй сбой был хуже, потому что второй был мой.

У груши, за Прошкой, стояла малая группа — прикрывала самый край, отход левого заслона. Старшим при ней был унтер из второго взвода. Надёжный, я его знал. Запасной у него по взводу был тоже: отделённый, толковый, не хуже иных старших. На бумаге порядок имелся. В голове у меня — тоже.

Беда была в том, что группа у груши была уже не взвод и не отделение, а то, что собралось к тому часу у края: двое из второй связки, один от Прошки, один посыльный, вернувшийся не туда, куда был послан. Я поставил им старшего и счёл, что остальное приложится по старшинству, как полагается. Не приложилось.

Унтера в самом начале, при первой пристрелке по лощине, срезало осколком. Наповал, сразу. А тот отделённый, которого я держал в уме запасным, оказался не при нём: его ещё до переноса послали с лентами к Прошке, и к груше он уже не вернулся. Остальные этого не знали. Для них старший был один — тот, что лежал тут же, ничком.

Группа осталась без голоса в тот самый миг, когда надо было сниматься. Люди были не робкого десятка, но каждый ждал команды. Не потому, что трусили, — потому что порядок я им дал половинчатый: сказал, куда отходить, сказал, когда отходить, а кто скажет вместо убитого, не сказал вслух. Решил, что старшинство само себя найдёт. В бою оно себя не ищет. В бою оно либо названо заранее, либо его нет.

Они прождали лишнего. Прождали ровно столько, сколько нужно немцу, чтоб дотянуться до края. Кто-то из них наконец сам, без чина, крикнул отходить. Поздно крикнул и дорого. Троих я недосчитался с этого края.

Я это увидел уже отходя, оглянувшись, — увидел, что край не снялся вовремя, а почему не снялся, понял позже, когда дошли уцелевшие и сказали про унтера. И в ту минуту, когда я это понял, у меня в голове, поверх боя, поверх счёта, встало холодно и ясно одно, короткое, деловое: запасной старший не по взводу, не по книжке, не «кто старше останется», а здесь, у этой ямы, у этой груши, у этих людей. Названный вслух. Повторённый ими. Везде. Всегда.

Я поправил это в себе тут же, на отходе, не дожидаясь разбора, — как вчера под тремя дубами поправил про близкое и крытое…

Последним снимался я. Дал Зотову знак; тот отработал свои десять счётов, свинтил замок, велел Акимову тащить кожух, и максим ушёл с площадки на плечах у двоих. Прошка снялся с груши чисто, как по нитке, — этому я порадовался бы, кабы было чем. Рота утекла. Немец, поняв, что берег пустеет, полез было следом — но за нами уже была лощина, крытая от глаза, и в лощине он нас на время потерял, а мы этим временем и жили.

Дорога открылась нам за лощиной, на выходе к трём мосткам, — и на дороге была не война, а бегство, только ещё не понявшее про себя, что оно бегство.

Я такого прежде не видел — во всяком случае, не в таком виде. Обычная просёлочная дорога, разъезженная, весенняя, шла с запада на восток, и по ней, навстречу нам и рядом с нами, тянулись подводы — не военные, крестьянские. Телеги, гружённые всяким скарбом: перины, сундуки, прялка торчком, привязанная к грядке; на одной телеге сидели дети, много, мал мала меньше, и глядели на нас круглыми глазами. За телегами шли люди пешком, гнали корову, вели в поводу лошадь, несли узлы. И гуси — откуда-то взялись гуси, целый выводок, — шли сами по обочине, вытягивая шеи, и баба гнала их хворостиной, и было это так по-домашнему, так не к месту здесь, что у меня на миг сбилось в голове, где я и что за день нынче стоит на дворе.

Они уходили. Они уходили на восток, как и мы, от того же немца, — но они не понимали главного, того, что понимал всякий из нас: что мы не защита им, а такое же бегущее, только с ружьями.

К трём мосткам мы вышли к вечеру. Там уже был Окунев — с частью штаба, со второй ротой, с ранеными, которые дошли; с теми, кто дошёл. Батальон вышел, но вышел не батальоном: вышли роты, поредевшие; вышли связки, неполные; вышли одиночки, прибившиеся неведомо от кого. Третьей роты не было вовсе.

Я доложил Окуневу коротко: рота прикрыла, снялась, идёт; потерял на отходе столько-то. Он выслушал, кивнул. Разбора устраивать не стал — не тот час. Только сказал, глядя не на меня, а на дорогу, по которой всё тянулись и тянулись подводы, и телеги, и узлы, и гуси:

— Вывел я их, Северцев. Почти всех вывел. А смотрю на это, — он повёл подбородком на дорогу, на беженцев, на весь этот утекающий на восток мир, — и не знаю, куда я их вывел и надолго ли. Мы уходим, а немец за нами не поспешает — ему спешить некуда, он и так дома. — Он снял пенсне, потёр переносицу. — Правы мы с тобой были, что снялись. Правы. А правота эта такая, что от неё во рту горько. Батальон я сберёг — а куда его теперь, сбережённый, вести, того мне никто не сказал и, сдаётся, не скажет. Иди, устрой людей на ночь. Завтра пойдём дальше. Куда дальше — узнаем, когда придём.

Я пошёл устраивать людей. Впереди была ночь, а за ночью — дорога всё дальше на восток, и беженцы на ней, гонящие свою корову, и телеги с детьми, и немец за спиной, которому некуда торопиться; и на всю эту тянущуюся версту у нас было ровно то, что мы отошли на день раньше, чем нас взяли бы в мешок. Завтра предстояло отойти снова, и послезавтра снова, — и, укладывая людей на ночь по чужим сараям, я всё считал про себя, сам не зная зачем, сколько ещё раз надо оказаться правым вот так, чтобы это кончилось.

Пятые сутки мы шли на восток, и к этому утру дорога перестала быть дорогой, а сделалась руслом, по которому текло всё сразу.

Я стоял на обочине, пропускал мимо себя это течение и не мог сосчитать его. Считать было нечего: счёт предполагает, что вещи разложены по разрядам, а тут разрядов не осталось. Шла пехота — не рота, не батальон, а прядь пехоты, десятка в полтора, с одним унтером и без офицера, и на плечах у них были номера трёх разных полков. За ними, обгоняя, лезла патронная двуколка, порожняя, с обломанным дышлом, которую тащили в поводу, потому что запрячь было некому и нечего. За двуколкой брело орудие — трёхдюймовка, одна, без передка, без прицела: прицел, как я после узнал, сняли и несли отдельно, в мешке, чтоб не достался германцу, а само орудие волокли шестеро на постромках, как волокут утопленника из полыньи. Между колёс, под самой осью, шли раненые — те, что могли идти. Тех, что не могли, везли выше, на самой пушке, привязав к станинам, и один из них при каждом толчке говорил ровно, не жалуясь, а как отсчитывают: «Тише. Тише. Тише». Никто его не слушал. Тише было нельзя.

Я смотрел на это и сперва по привычке пытался разложить дорогу в уме: где голова, где хвост, кто кому подчинён и кто что тащит.

Не вышло.

Голова была у каждой прядки своя, хвост — тоже, а подчинения не было вовсе: старший шёл, покуда за ним шли, и переставал быть старшим ровно в ту минуту, когда его переставали слушать. Ни один из этих людей не бежал. Все шли — тяжело, упорно, в ногу с усталостью, — но шли не куда велено, а куда идут все.

Считать всю дорогу было нельзя. Да и незачем. Всякий, кто пытался считать её целиком, сходил с ума раньше, чем доходил до следующего моста. Я сузил счёт до того, что было моим: кто из связки идёт, кто отстал, кто несёт раненого, у кого патроны, кто держит хвост.

Полка уже не было. Рота ещё была.

Окунев дал мне с утра клочок с приказом — не мне лично, а на весь наш обломок батальона: выйти к переправе за Вислокой, у деревни, названия которой я не разобрал, там сбор корпуса, там определят. Клочок был чужой рукой, карандашом, и в двух местах смазан дождём. Пока я его читал, мимо прошёл ездовой обозной роты и сказал, не мне, а вообще, в воздух, что переправу ту перенесли ещё третьего дня, потому что мост не держит, и сбор теперь не у деревни, а у другой, версты на четыре ниже, а может, и ту перенесли, кто ж их знает. Он это сказал и ушёл, и спросить у него, откуда знает, было уже некого — его смыло потоком.

Так оно и шло: приказ был верен на тот час, когда его писали, а к рукам доходил уже неверным. Я сложил клочок и сунул в книжку, к двум таким же. Три приказа указывали в разные стороны, и все три были подписаны людьми, которым я обязан был верить.

Дальше по обочине сидел артиллерийский подпрапорщик и вслух считал по замусоленному листку, сколько орудий должно быть в его батарее и сколько дошло. По листку было шесть. Два шли где-то сзади с чужой колонной, третье он сам столкнул под откос вчера, замки от всех везли отдельно, на одной подводе, а подвода отстала. Выходило, что орудий у него не то четыре, не то ни одного — смотря как считать.

Я прошёл мимо и не стал ему мешать. Не он один тут считал то, чего уже нельзя было сосчитать.

Михеев подошёл сбоку, глянул на дорогу, на орудие, на раненого, что отсчитывал «тише», и ничего не сказал про это. Он достал книжку и карандаш и спросил про дело.

— Наших сколько с ночи прибыло?

— Две связки Лагунова целиком, — сказал я. — Прошкина неполна: Акимов при нём, третьего нет, четвёртый прибился чужой, стрелок Оренбургского. Обе машины целы — Зотов при первой, Прошка со второй, только расчёт у него в две руки. Сорока при кухне, кухни нет, при котле. Всего к утру — сто с малым. Вчера было сто двадцать.

— Двадцати нет, — сказал Михеев. Не спросил — записал. — Живых или как?

— Того не знаю. В том и беда, что не знаю. Может, легли. Может, идут другой дорогой. Может, у чужого костра греются и утром не найдут нас, а мы их.

Михеев послюнил карандаш и вывел строчку. Он вёл счёт роте всю войну — по головам, по котелкам, по выданным сапогам, — и вёл честно, до последней недостачи. А тут ему нечего было вести, кроме дырки.

Он записал: «двадцати нет». Подержал карандаш над бумагой ещё секунду, будто ждал, что цифра сама объяснится, и закрыл книжку.

С этой строки и начиналась наша работа на день: не дорогу считать, а эту дырку стянуть, сколько удастся.

Окунев собрал нас — меня и ещё двух ротных, что уцелели при батальоне, — на коротком привале, у обгорелой риги, где стояла его повозка со штабом. Штаб теперь весь помещался в одной повозке: адъютант, телефонист без телефона и ящик с бумагами, который берегли пуще патронов, потому что в нём была вся память батальона о том, кто в нём есть.

— Дальше пойдём врозь, — сказал Окунев. Он не снимал пенсне, глаза его были красны и сухи. — Дорога одна не пропустит всех разом, а по обочинам топко. Я с обозом и ранеными пойду низом, вдоль воды. Вы трое разберёте пехоту.

Он развернул карту — не по фронту, тут фронта не было, а по дорогам, — и провёл ногтем.

— Тут развилка. У каменного креста, за бродом. Всё, что идёт с нашего края, стекается к ней. Северцев. — Он оторвался от карты, поглядел на меня. — Станешь на кресте. Не командовать. Командовать там нечем и некем: пойдут чужие, пойдут ничьи, тебе их не переписать и не построить. Твоё одно: вылавливать из потока моих. Не давать нашим уйти с чужой колонной. Понял разницу? Не порядок на всей дороге навести — этого и корпус сейчас не наведёт, — а свою нитку из чужого мотка выбрать и не порвать.

— Понял.

— Сколько сможешь удержать своих — столько у меня и останется батальона. Прочее не твоя забота. Прочее — Божья да корпусная, а корпуса я третий день не вижу.

Он свернул карту. И, уже отпуская, добавил тише, не приказом, а как говорят вслух то, что и так знают оба:

— Людей мне выбери живых. Мёртвых мне и без тебя бумага насчитает.

Я взял с собой Михеева, Зотова с машиной — на всякий случай, машина на развилке и заслон, и вес, и знак, что тут стоит сила, — и пошёл на крест.

Крест стоял, где ему и стоять, — старый, каменный, вросший, с латинскими буквами, стёртыми дождями; за ним расходились две дороги, и обе шли на восток, и в этом была вся закавыка: человек, дойдя до креста, выбирал не глядя, по тому, куда качнёт толпа. Я стал так, чтоб меня видели от самого брода. Поставил Зотова с максимом чуть в стороне и выше — не стрелять, стоять. Люди на распад тянутся туда, где распоряжаются, — как тянутся к огню в стужу, даже к чужому.

А дальше я сделал то, чего Окунев мне не приказывал, но чему сам же учил своих всю весну. Я не стал ждать, пока моё само притечёт к кресту. Я послал ему навстречу.

У меня были заготовлены полоски — грубые, карандашные, я их резал ещё на первом привале из полевой книжки: на каждой одно и то же коротко — куда идти, какой ориентир, где стоит наш знак. Знак был простой: белая тряпица на штыке, воткнутом в землю. Две таких я велел поставить — одну на кресте, у себя, другую подальше, на выходе из брода, где поток ещё гуще и где своего легче проглядеть. При каждой — по человеку из связок, с полосками в руке.

На дальнюю тряпицу я сперва поставил Журавлёва. Он взял полоски двумя пальцами, как берут казённую бумагу, хотя бумага была рваная, из моей же книжки, и спросил только:

— Всем совать или только нашим?

— Нашим. Чужих не задерживать, чужим дорогу не путать. Окликнул, понял, что свой, — дал полоску. Не понял — пропустил. Нам нынче не вся армия нужна, нам свои нужны.

Он кивнул и сунул полоски за свою дощечку. Дощечка висела у него на ремешке через плечо, карандаш — на шнурке, и в этом хозяйстве было больше порядка, чем во всей дороге за бродом. Поэтому я и поставил его туда: где у другого была бы рука с бумажкой, у Журавлёва получался маленький стол. Их дело было не задерживать всех подряд, а окликать: «Какого полка? Северцевские есть? Онуфриевского батальона?» — и своему совать полоску, а если шёл целой группой, слать полоску вперёд, чтоб она добежала до тех, кто отстал и ещё бредёт где-то за бродом, не зная, что свои — вот, рядом, у креста с белой тряпицей.

Первым делом это дало не людей, а счёт. Прибывающие докладывали не «я такой-то», а по связке — так я их приучил, и теперь это окупалось: связка Лагунова — цела, четверо. Другая — неполна, трое, четвёртый отстал у санитаров, понёс раненого, обещал догнать. Третья — старший выбыл (Ершова убило ещё под Молотом, на подаче, все помнили), за старшего теперь молодой, Клюев, держит троих, идут. И тут же — чужие: пристали двое оренбургских, отбились от своих, идти им некуда, просятся к нам. Я их не гнал. Куда гнать? Записал отдельной строкой — «примкнувшие, чужие, двое» — и поставил в связку, где недоставало.

— Вашбродие, — сказал Сорока, объявившись у креста с пустым котлом на ремне, потому что бросить котёл было выше его сил, — мы, стало, рыбари нынче, а полоски твои — сеть.

Он поглядел на белую тряпицу, что моталась на штыке под ветром, и не стал смеяться, а вздохнул и пошёл дальше по своим котельным делам. Сеть держала. Но по счёту Михеева я уже видел: приходит не всё, что я звал, и придёт не всё. Против каждой цифры «пришли» стояла другая, немая: сколько ещё бредёт где-то мимо белой тряпицы и сколько уже прошло, не окликнутых. Первую я знал. Вторую — нет.

Часу во втором, когда поток у креста стал реже — прошла головная гуща, потянулись отставшие, — с брода прибежал один из моих, тот, что стоял со второй тряпицей, и сказал, задыхаясь, что дорога впереди, за крестом, встала.

Я пошёл смотреть сам, взяв Михеева. За крестом дорога втягивалась в теснину — с одной стороны обрыв к воде, с другой мокрый косогор, поросший ольхой, — и в этой теснине, поперёк, стоял зарядный ящик. Не орудие — ящик, зелёный, окованный, тяжёлый, — у него разошлось колесо: обод соскочил, спицы веером, ось легла на дорогу. Ящик перегородил теснину так плотно, будто его туда вбили. Обойти было нельзя: слева вода, справа косогор, по которому телега не пойдёт. А сзади уже напирало.

Сзади шёл санитарный обоз и обоз этот не мог стоять. Не потому, что торопился, а потому, что за ним напирало то же самое, что и за всеми: страх без лица. По колонне, от хвоста к голове, шёл слух. Слух был про конницу. Будто бы германская конница обошла бродом ниже и вот-вот выйдет на дорогу, и кто не пройдёт теснину сейчас — тот не пройдёт совсем. Откуда слух, кто принёс — не доищешься; такие слухи родятся сами, из общего страха. Сибиряк, посланный ещё утром смотреть дорогу, вернётся только к вечеру и скажет, что конницы не видел, а видел разъезд, дальний, десятка в полтора, что прошёл стороной и ушёл; но слух бежал быстрее Сибиряка и уже делал из разъезда лаву.

Теснина стала. Сзади напёрло. Задние не видели ящика — видели только, что стоят, и слышали только, что сзади конница. И полезли. На косогор, оскальзываясь. По обочине, к воде. Двуколка въехала колесом в передок стоящей, сцепилась. Лошадь рванула вбок, к обрыву. Раненый на двуколке закричал — не от боли, от того, что его повезло к воде, а он лежал и ничего не мог. Ещё минута — и поток сорвётся в давку, а давка топит сама себя.

Я не стал кричать «стой». В такой теснине «стой» не слышат, а услышат — не поверят. Я сделал проще. Я послал Зотова с четырьмя назад, к хвосту затора, — не унимать, встать поперёк дороги живой стенкой и не пускать вперёд, покуда впереди не расшито. Двое дюжих, ноги врозь, руки в грудь — этому верят, потому что это телом, а не голосом. А сам с Михеевым и с теми, кто был под рукой, взялся за ящик.

Ящик надо было убрать с дороги — всё равно как, лишь бы с дороги. Чинить колесо было некогда и нечем. Столкнуть под откос, в воду, — жаль: там снаряды, которых не хватает; но снарядов не хватает везде, а дорога тут одна. Я велел вязать постромки к оси и валить ящик набок, вдоль косогора, чтоб открыть хоть в полтелеги проезд. Михеев распоряжался вязкой сам, не спрашивая меня о каждой петле. Навалились. Ящик не шёл — ось врылась. Подсунули жердь. Взяли рычагом. Оренбургские, те двое примкнувших, оказались тут же и тянули наравне со всеми, упираясь в жердь плечом к плечу с прошкинскими, — и никто уже не спрашивал, чьи они.

Ящик пошёл. Со скрежетом, нехотя, он завалился на косогор, лёг вдоль дороги, осел в грязь боком, и открылась щель — узкая, в одну повозку, — но открылась. Я велел пускать по одной, медленно, вести лошадей в поводу под уздцы. Зотов сзади разомкнул стенку ровно настолько, чтоб пропускать по счёту. И теснина потекла — тонко, по капле, но потекла.

Часть имущества мы там бросили. Ту порожнюю патронную двуколку с обломанным дышлом столкнули под откос, чтоб не мешала, — везти её было незачем, а место она занимала. Бросили ещё чей-то сундук, оказавшийся посреди дороги неведомо чей, солдатский, окованный, — раскрыли, там было тряпьё и жестяная иконка; иконку кто-то взял, сундук спихнули. Я на это глядел без тяжести. Это не был выбор — пулемёты или раненые, ружья или люди, — какие мне доставались прежде и от каких потом не спишь. Тут выбирать было не из чего. Тут было одно: дорога должна идти. Всё, что дорогу держит, — долой, будь то ящик со снарядами или чужой сундук с иконкой. Учёт после. Сперва движение.

Когда теснина прошла и я вернулся к кресту, у меня недосчиталось. Не в теснине — в теснине как раз вышло чисто, никого не стоптали, одну лошадь только пришлось пристрелить, ту, что сорвалась к обрыву и переломила ногу. Недосчиталось у сети. Пока я расшивал затор, мимо второй тряпицы, у брода, прошли, не окликнутые, две мои связки — человек восемь. Мой человек с полосками отбежал к теснине, помочь, и брод в эти полчаса остался без оклика. И восемь моих, дойдя до развилки без полоски, качнулись с толпой на другую дорогу и ушли.

Я узнал это к вечеру, когда свели счёт. Не сразу — по одной пустоте за другой. Сначала не было одной связки, потом другой, потом нашёлся человек, который видел их у брода и был уверен, что они идут следом. Следом они не шли.

Михеев долго не писал. Провёл строку, вывел «пропали», зачеркнул. Вывел «отстали» — тоже зачеркнул.

— Живые они, — сказал он, не поднимая головы. — Может, и живые. Только не при нас.

Он держал карандаш над строкой так, будто строка была виновата.

— Писать как?

Я не ответил.

Тогда он вывел медленно: «не при роте». Посмотрел на эти три слова, будто впервые видел в книжке такую графу, и закрыл её ладонью.

Сеть держалась не потому, что была придумана. Сеть держалась, пока возле неё стоял человек. Снял человека на полчаса — и через прореху ушло восьмеро. Их вело теперь к востоку другой дорогой, и дай Бог, чтоб тот, к чьему кресту они прибились, вёл их не хуже.

К сборному пункту мы вышли в сумерках — не к той деревне, что стояла в моём клочке, и не к той, что ниже, а к третьей, куда нас в конце концов свернули: у моста через приток, где на лугу, под ветлами, распоряжался сбором приезжий офицер с двумя писарями и двумя фонарями.

Он сидел за столом — настоящим столом, вынесенным из хаты, — и на столе лежали ведомости. Толстые, разлинованные, в кожаных корках: списки частей, номера, фамилии командиров, приданные, откомандированные. По этим ведомостям он и разбирал приходящих: кто ты, чей, к какой графе тебя приписать. Дело было доброе и нужное — кто-то же должен снова собрать разбежавшееся в графы, иначе оно так и растечётся, — но я, подойдя и назвавшись, увидел, как это дело буксует.

— Подпоручик Северцев, — сказал я. — Веду людей нашего батальона, подполковника Окунева. Роты… — Я хотел сказать «роты такой-то», но осёкся, потому что рота моя была уже не та рота, за которой стоял номер, а то, что я довёл до этого луга.

Офицер повёл пальцем по ведомости, ища Окунева. Нашёл.

— Окунев. — Он повёл пальцем вверх по столбцу, прижал строку. — Батальон ваш числится… — Он перевернул лист. — Числится отведённым в корпусной резерв. Позавчерашним числом. Вас тут нет. Ваш участок передан. — Он посмотрел на меня поверх фонаря — глаза усталые, не злые. — Вы, стало быть, где-то не там, где вас пишут.

— Мы там, где мы есть, — сказал я. — А где нас пишут, того не ведаю. Мы третий день без связи.

Он опустил глаза к ведомости и стал искать дальше. Мимо стола шли и шли приходящие; писарь окликал, спрашивал полк, роту; иные называли часть, которой на луговых ведомостях не было вовсе, — она значилась в другом месте, за сто вёрст, куда её приписали неделю назад, до всего; иные не могли назвать ничего, кроме своей фамилии и села, откуда родом, потому что офицеров их не стало, а номер полка для них был звук. Писарь заносил их в особый лист, с краю, — «неустановленной части», — и лист этот к вечеру стал длиннее всех прочих.

Передо мной у стола стоял немолодой солдат, серый от пыли, и никак не мог ответить писарю, чей он. Фамилию свою сказал твёрдо, и село, и уезд, и год призыва, — всё, что бумага знала о человеке, он помнил без запинки. Только части, к которой его можно было приписать, на лугу не оказалось. Писарь занёс его в особый лист — «неустановленной части», — и солдат отошёл к костру, живой, здоровый, при винтовке, но уже почти ничей.

Я стоял с боку и смотрел, как этот человек с фонарями пытается наложить на живой, натёкший с дорог, дышащий поток свою бумагу — ровную, разграфлённую, вчерашнюю, — и как бумага не ложится. По бумаге одних не было, хотя они стояли перед ним; других было двое там, где стоял один; третьи числились целыми там, где от них осталась связка. Он честно двигал пальцем по строкам и не находил под строками того, что видел глазами.

Михеев подал офицеру наш счёт — тот, что вёл весь день: сто с малым, по связкам, кто цел, кто неполон, кто выбыл, кто примкнул чужой. Аккуратный столбик карандашом на вырванном листе. Офицер взял, поглядел, и что-то в его лице сдвинулось — не то удивление, не то зависть.

— У вас счёт, — сказал он. — Свежий. По людям, не по номерам.

— По людям, — сказал Михеев. — Номера у нас нынче перемешаны, ваше благородие. А люди свои.

Офицер подержал наш листок над своими ведомостями, будто примеряя, куда его вложить, — и не нашёл куда. В его графы наш листок не входил. Он положил его сверху, отдельно, и придавил чернильницей, чтоб не сдуло.

Я отошёл от стола к своим.

Мои сидели и лежали под ветлами, у воды: сто с малым человек, всё, что я довёл. Лагунов пересчитывал своих рукой, за плечо, хотя знал их наперечёт. Зотов возился с машиной. Прошка и Акимов делили сухарь с чужим оренбургским стрелком, и тот уже брал не как гость.

На столе у офицера полк числился в кожаной ведомости. Под ветлами лежал другой полк — мокрый, голодный, перемешанный, но живой. Между ними лежал михеевский листок, придавленный чернильницей.

На эту ночь другого полка у меня не было.

Колонну мне отдал тот самый приезжий офицер с фонарями — поутру, едва развиднелось, и отдал не полк, не роту, а то, что за ночь натекло к его столу и не разошлось: людей, повозки, орудия и всё, что при них.

Он не сказал «принять роту». Он сказал — «довести». Развернул на столе не карту даже, а список: с одной стороны фамилии старших, с другой — против каждой строки крестик или прочерк, есть офицер или нет. Крестиков было мало.

— Ваш батальон я вписать не могу. Вас в графах нет, я вам вчера говорил. Но люди-то есть, и повозки есть, и мне их девать некуда. — Он повёл пальцем по списку, будто пересчитывал не строки, а свои заботы. — Пойдёте на восток. С вами — ваши сто с малым. К ним придаю: сборных, безофицерских, десятка до трёх, унтера при них есть, офицера нет. Две батареи. Батареи, — он поднял на меня глаза, — сказать «две» — соврать. От одной три орудия, от другой одно, и то без прицела. Пушкари при них свои, старшие есть. Санитарные повозки — сколько наберётся к выходу, их ко мне гонят со всех сторон. Обозу — часть, какую сумеете взять; прочее пойдёт низом, за водой, с другими.

— Задача? — спросил я.

— Дойти. — Он выговорил это просто, как говорят самое трудное. — Не задержать неприятеля, не встать заслоном, не отбить версты. Довести людей и железо до следующего сбора, живыми и в порядке, — там разберут, чей ты и куда. Драться — только если припрут, и то лишь чтобы оторваться. Ясно?

— Ясно.

— И ещё. — Он придавил список ладонью, чтоб не сдуло, тем же движением, каким вчера придавил чернильницей наш листок. — Люди эти вам не свои. Ваши свои — вон те сто. Эти — чужие, разной масти, разной выучки, и любить вас им не за что. Не ждите, что пойдут за вами, как за отцом. Ваше дело — чтоб шли рядом и в одну сторону. Отца им искать после войны.

Я вышел от него в серое, ещё не разгоревшееся утро и стал смотреть, что мне дали.

Мои сто с малым лежали и сидели под ветлами особняком, своим табором, — их я знал наперечёт, по связкам, по лицам, по тому, кто как спит. Прочее стояло вокруг не людьми вообще, а отдельными хозяйствами. Пушкари — при своих орудиях. Обозные — при повозках. Сборные — при тех двух унтерах, что ещё держали за них ответ. Каждая кучка имела свой страх и своего старшего, а общего у них было только то, что всем велено на восток. Михеев подошёл с книжкой. Он всё утро ходил и считал, и теперь у него было число.

— Своих сто три. Чужих пеших — двадцать восемь, при них два унтера, оба чужие, оренбургский да ещё один. Батарейцев — сорок с лишком, при четырёх орудиях, старший — подпрапорщик Гунько, тот самый, что вчера орудия считал. Обозных — не считал ещё, они текут. Санитарных повозок к выходу обещали шесть, пришло три. Всего под рукой — за две сотни, и половина мне чужие.

— Не рота, — сказал я.

— Не рота, — согласился Михеев. И, помолчав, добавил то, что думал: — Роту я тебе за ночь не слеплю. Тут и лепить не из чего — тут разное, что не спаяется. Тут только связать, чтоб не рассыпалось в дороге.

Он был прав и назвал ровно то, что требовалось. Ротой это не стало бы ни за ночь, ни за неделю, а времени у меня было — до следующего сбора, и дорога, и утро уже разгоралось.

Слепить из этого одно тело было нельзя. Можно было надеть сбрую: не чтоб оно стало конём, а чтоб тянуло в одну сторону и не порвалось на первом ухабе.

Я собрал старших. Не всех людей — старших, тех, при ком строка с крестиком или хоть с фамилией: своих унтеров, Фомина, Гунько от пушек, обозного, что назвался за старшего, оренбургского унтера, что стоял поодаль и в разговор не лез. Собрал накоротке, у передней повозки, и говорил недолго — не речь, а порядок.

— Пойдём не ротой, — сказал я. — Роты из этого не выйдет. Пойдём колонной, чтоб не рассыпаться. Впереди — мои, головной связкой, дорогу щупать. За ними пешие. Пушки — серединой. Обоз за пушками. Санитарные повозки — отдельно, при них свои люди. Хвост — опять мои, со второй машиной.

Гунько поднял глаза.

— Пушки серединой не пойдут.

Он сказал это без вызова, будто поправлял не меня, а неверно поставленное колесо.

— Почему?

— Потому что серединой пушка хороша, покуда дорога широкая. Встанет теснина — я вам сам дорогу запру. Налёт — не развернусь. Лошадь ляжет — вся колонна встанет на моей оси. Пехота обойдёт, обоз полезет боком, а пушка боком не полезет.

Он был прав, и это было хуже всего: спорить с глупостью легко, спорить с ремеслом труднее.

— Тогда так, — сказал я. — На широкой дороге пушки идут серединой. Перед тесниной уходят в карман, куда скажешь ты. На каждой остановке ты называешь мне: где развернуться, где бросить передок, где не вставать вовсе. Пушкой распоряжаешься ты. Дорогой — я.

Гунько пожевал губами.

— Так можно. Если впереди мне скажут до теснины, а не в теснине.

— Для того и голова впереди.

Оренбургский унтер, стоявший поодаль, до того молчал. Тут сказал:

— Моих по вашим связкам не рассыплю.

— Почему?

— Потому что я их три дня собирал. Рассыплю — опять собирать некому будет. Они меня знают, вас нет.

И он тоже был прав. Чужая колонна, видать, состояла сплошь из людей, которые мешали мне быть удобным гением.

— Не рассыпай, — сказал я. — Держи своих кучей. Но к каждой куче дам моего проводника. Он дорогу знает, ты людей знаешь. Отстал один — ищете оба. Ушёл не туда — виноваты оба.

— А если мой тебе не поверит?

— Тогда пусть верит тебе. Только ты сперва сам пойми, куда идём.

Он кивнул не сразу. Но кивнул. На это и было всё наше единство: не любовь, не доверие, не общий полк — один кивок человека, который понял, что один пропадёт быстрее.

Фомин, мой, знакомый, стоял и слушал с той спокойной готовностью, с какой слушает человек, которому не в новинку. Я поставил его старшим над смешанной пешей серединой — над своими и сборными вместе, — потому что он держал уже такое, и держал ладно, и потому что чужие скорее пойдут за унтером, который не орёт, а считает.

— Сборных раскидай, — велел я ему негромко, чтоб слышал он, а не все. — Не кучей. По двое, по трое — в мои связки, где неполно. Чтоб чужой шёл не сам по себе, а при ком-то, кто знает дорогу и его в лицо. Одиночка отстанет и не хватятся. В связке отстанет — хватятся сразу.

— Свяжу. — Фомин глянул на кучу сборных у забора. — Только они не бревно, они люди. Иной не захочет в чужую связку.

— Захочет не захочет — а один пропадёт. Объясни ему это. Не мной объясни — дорогой.

Колонна пошла, как идёт всё сборное, — тяжело, враскачку, не в ногу.

Свои держали строй сами собой, привычкой; между ними и сквозь них тёк чужой народ, всякий на свой лад. Пушкари шли молча, замкнуто, при орудиях, и на всякий мой окрик отзывались не сразу, а через своего Гунько, будто я мог распоряжаться железом только через того, кто ему хозяин. Обозные тянули к обочине, к траве, чтоб коням легче, и всякий раз норовили сползти вбок, в свою колею, и всякий раз замыкающие загоняли их обратно в общий ход. Сборные, раскиданные Фоминым по связкам, шли настороженно: чужие среди чужих, они не знали, кто рядом, и держались того одного, к кому их приткнули, как держатся в темноте за протянутую руку — не от доверия, а оттого, что другой нет.

Я шёл вдоль колонны туда-сюда, от головы к хвосту и назад, и не столько командовал, сколько сшивал.

В хвосте, у замыкающей связки, катилась на своей двуколке вторая машина: Прошка сидел при ней, Акимов рядом, и они вдвоём везли то, что положено везти троим. Колонна расползалась на ходу, как сырое сукно под рукой: не рвалась, а редела по швам.

В одном месте пушкари, замешкавшись у ручья, оторвались от пеших, и между ними в разрыв полез обоз. В другом сборная связка встала — молодой сел разуться, стёр ногу, — и за ней сгрудились, и хвост поднажал. Я не кричал «не отставать» и не гнал палкой. Я шёл и подсказывал старшим: подтяни, придержи, пропусти. Не выстраивал по нитке — держал так, чтоб текло, пусть криво, но в одну сторону и без прорех, куда утекает человек.

Сорока пристроился было рядом на одном из моих проходов, с котлом на ремне — котёл он так и таскал, пустой, будто в нём была вся его служба.

— Стадо, вашбродие, — обронил он, поглядев вдоль колонны. — Пастуха бы им доброго да собаку злую.

— Пастух есть. Собаку сам изображай.

Он хмыкнул, но развивать не стал — не тот день был для баек, и он это чуял лучше меня. Погонял отставшую повозку, гикнул на коренника не хуже обозного и отстал, вернулся к своему котлу. Тишина Сороки в эти дни говорила больше его баек: пока он молчит и работает — плохо, но терпимо; заговорит длинно — значит, отпустило. Он не заговаривал.

К полудню колонна всё ещё шла криво, но уже держалась. Своих я не трогал: они несли костяк движения — голову, хвост, пулемёты. Чужих не переделывал. Пушкари шли своим островом, обоз тянулся по краю, сборные при связках не растворялись. На нынешний день этого хватало.

Санитарный лазарет мы нагнали за полдень, у поворота, где дорога выходила к длинной гати.

Он стоял поперёк движения: линейки, двуколки, подводы с красным крестом, ходячие вдоль обочины, тяжёлые на повозках. На выходе с гати сцепились две телеги, сзади напирал поток, и над всем этим стоял лазаретный дух — карболка, кровь, немытое тело.

Спорили у самой гати. Чужой обозный гнал санитарных к обочине, чтобы протолкнуть свои подводы. Против него стояла сестра. Я узнал её по голосу раньше, чем увидел лицо: ровному, сухому, без просьбы.

— На этой повозке двое с животом, — говорила она. — По обочине их вытрясет насмерть за полверсты.

Я подошёл, и она обернулась.

Вера Андреевна узнала меня сразу, но не так, как узнают того, кого ждали, а как узнают нужный инструмент, вовремя оказавшийся под рукой.

— Вы при этой колонне за старшего?

— За старшего.

— Тогда рассудите. Он выводит подводы, я вывожу раненых. Дорога одна.

Я поглядел на гать, на тяжёлую повозку, на обозного.

— Санитарных вперёд, — сказал я. — Всех, с красным крестом. Подводы за ними.

Обозный набычился, но я был при колонне, при своих и при пулемёте в хвосте, а он — при своих подводах. Весу у меня в эту минуту оказалось больше. Он это прикинул и отступил.

Расходились мы не сразу — колонна и лазарет какое-то время шли одной дорогой, санитарные повозки влились между моих батарей и обоза, где им было место, и я велел замыкающим держать их, как своих. Вера шла при своих повозках, я — при своей колонне, и мы то сходились у обочины, то опять расходились за делом, как сходятся и расходятся двое, у каждого своя работа, а работа рядом.

На одном таком схождении она поглядела вдоль моей колонны — не на меня, на колонну.

— У вас раненые как идут?

— Ходячие — при связках. При каждом кто-то, кто за ним смотрит.

— Вижу. У меня ходячие вечно растворяются: пошёл до ветру — и нет его. А у вас тот, с рукой на перевязи, — при нём двое. Дельно. Только мне так нельзя: у меня не связки, у меня повозки.

И тут она сказала то, чего я сам ещё не додумал:

— Раненым точка нужна не там, где боевые. И не по примете. Им точка нужна при повозке. Куда санитарная повозка — туда и они. Она едет — и место едет.

Я подумал. Она глядела с той стороны, с какой я не глядел: я с боевой, она с санитарной.

— Заведу, — сказал я. — С этого часа. Раненых — к санитарной повозке. Повозка им и место.

— Заведите.

Она посмотрела на меня уже не резко, а устало.

— Вы всё то же делаете, что и в лазарете. Считаете людей, чтоб не потерять. Только теперь их у вас больше и все живые. Пока живые.

Её позвали от повозок, и она ушла, не докончив и не оглянувшись.

Приказ догнал нас под вечер, на большом привале, — конный, от корпуса, с двумя строками карандашом и печатью, размытой в углу.

Колонну надлежало вести уже не просто на восток, к следующему сбору. Колонну надлежало вести к узлу — к большой станции у реки, где сходились дороги, рельсы и всё, что откатывалось с нашего края фронта.

Там был мост. Там были пути. Там скопились войска и имущество, «подлежащие выводу», как стояло в приказе. И всё это надо было вывести за реку до подхода немца.

Я перечёл строки.

Михеев стоял рядом и по лицу моему уже понял, что везём не к тихому сбору.

— Куда?

— К узлу. К станции у реки.

Он поглядел на нашу колонну — на две сотни разной масти, на четыре орудия, три санитарные повозки, обоз, сборных, моих и чужих, — и ничего не сказал про то, каково это будет: вести вот это туда, куда сейчас стекается всё сразу. Достал книжку, послюнил карандаш и спросил только:

— На сколько дён считать хлеба?

Я не знал. В приказе стояло одно: вывести до подхода.

— На три, — сказал я. — А там как выйдет.

Дым над узлом стоял не столбом, как над жильём, а плоско, лёжа, растянутый по низу неба, и был он не один — их было много, и они срослись в одну грязную полосу, и по этой полосе я и вёл колонну последние версты, как ведут на маяк, только маяк этот горел не к добру.

Нас снова несло на восток, как несёт вода, — а тут, у последнего поворота, вода вдруг встала. Впереди, где сходились рельсы и три просёлка, всё стояло. Не двигалось — стояло. Эшелоны на путях. Батареи на дороге. Обозы по обочинам, повозки с красным крестом, кучки пеших без строя, что искали свои части и не находили, ибо частей уже не было. Всё это скопилось на пятачке у моста и у станции и не текло дальше, а копилось запрудой: за реку выпускала одна нитка, а к реке пёрло десять.

Я остановил колонну у поворота, не вводя её в это, и пошёл вперёд один, смотреть.

Смотрел я не затем, чтобы понять весь узел. Весь узел был не мой и не по моим рукам. Мне надо было одно: найти нитку, по которой можно вывести колонну. Заклинило в горловине. Станция стояла боком к реке, пути веером сходились к мосту. Веер сдавливался у выхода на насыпь в одну колею. К колее лепились два переезда, где через рельсы валила дорога. Повозки цеплялись осями за эшелоны, а эшелоны не могли тронуться: впереди на мосту чинили что-то, снятое с рельсов, и никто не знал, скоро ли. Всё, что могло встать поперёк, — встало поперёк. Так забивается воронка, если сыпать в неё быстрее, чем она пропускает: не оттого, что мало дыры, а оттого, что песок сам себя запер.

Ко мне подошёл железнодорожник — в замасленной тужурке, с фонарём, хотя было светло, и по фонарю я понял, что он тут за старшего: фонарь у него был как знак, а не как надобность. Он спросил, чья колонна и куда, и, услышав, что моя и что мне велено вывести её и подсобить очистить путь под артиллерию, поглядел на меня без надежды.

— Вывести, — повторил он и усмехнулся не мне, а слову. — Тут все велено вывести. Мне тоже велено. Вон, — он показал фонарём на путь у пакгауза, где стоял состав, приземистый, тяжёлый, с брезентом по бортам, — тот состав велено вывести четвёртым по счёту. А он тут стоит, оттого что перед ним третий, а перед третьим два санитарных, а санитарные не тронешь, там раненые. И все правы, и все стоят.

— Который путь мне освобождать?

— Крайний, у воды. По нему пойдёт артиллерия, ей приказано первой. — Он помолчал. — Только чтоб её вывести, надо сперва убрать то, что на нём стоит. А стоит на нём то, что уже не поедет.

Я поглядел, что стоит на крайнем. Стояли платформы — низкие, длинные, гружёные, и по тому, как осели их рессоры, груз был тяжёлый. У передней платформы была разбита ось, колесо ушло в щебень, и всё оттого замерло. За платформами, у самого пакгауза, курилось: не горело ещё в открытую, а тлело, и оттуда несло тем сладковатым, душным, чем пахнет горящее сукно и горящее сало, — запахом склада, а не пожара.

— Что на платформах?

— Не моя опись, — сказал он. — Интендантское. Сапоги, сказывали. И то, что стреляет. — Он опять усмехнулся. — Стрелять ему тут, стало быть, и придётся.

Я вернулся к колонне. Михеев ждал у передней повозки, и по его лицу видно было, что он уже прошёлся глазом по узлу и сложил своё число.

— Ну, — сказал он.

— Крайний путь у воды — наш. Расчистить и провести артиллерию. Свою колонну держим отдельно, к горловине не суём, пока не дам.

Михеев поглядел на веер путей, на мост, на дым.

— Тут не колонну вести, — сказал он тихо, чтоб не для всех. — Тут пробку выбивать. А пробку выбивают чем? Тем, что жальче бросить.

Я не ответил. Он назвал то, чего я не хотел называть: придётся выбирать, что бросить. А пока я ещё не знал, чего у меня тут больше — времени или беды.

Германец начал не залпом. По-хозяйски.

Первый снаряд лёг далеко за станцией. Второй — ближе, у переезда, но опять в сторону. Третий — ещё ближе. Он не бил по нам пока; он заносил узел на свою карту, привязывал видные точки к прицелам, чтобы потом ударить не наугад, а по готовому.

— Пристреливается, — сказал рядом Гунько. — Метит. Часа два ему на это, не меньше. А потом положит разом.

За рекой, на высотке по ту сторону, что-то блеснуло — раз, другой, коротко, как блестит стекло, повёрнутое к солнцу. Я смотрел на этот блеск, и Гунько смотрел, и оба мы знали, что это.

— Пункт его, — сказал Гунько. — Оттуда правит. Видит нас всех, как на ладони, и кладёт по нам, как по мишени в поле.

За переездом стояла русская батарея — не Гунькова, чужая, при ней хлопотал молодой офицер в шинели не по росту. Он тоже увидел блеск. Он вскинул бинокль, посмотрел, опустил, и я видел через сотню шагов, как он что-то сказал своим, и как двое кинулись к орудию, и как орудие стало доворачивать хобот на высотку. И тут офицер поднял руку и остановил их.

Я подошёл. Не своё было дело, но я подошёл: видел, что человек стоит перед выбором, и хотел понять, перед каким.

— Достанете? — спросил я, кивнув за реку.

Он обернулся. Лицо у него было молодое и злое — не на меня, на всё разом.

— Достану, — сказал он. — Три снаряда — и его пункта нет. А у меня на орудие по пять. На весь день — по пять. И вон, — он мотнул головой за спину, где над станцией гуще подымался дым, — эшелон с ранеными. Его лёгкая уже туда ложится. Если положу эти пять в пункт — может, ослеплю его на мост. Если оставлю — может, отобью ту, что бьёт по раненым. И то дело, и это дело. А оба нельзя.

Он ещё раз посмотрел за реку, на блеск, потом назад, на дым над санитарным эшелоном.

— Раненых, — сказал он. — Пункт к вечеру всё равно перенесут. А те до вечера не доживут.

Он повернулся к своим и назвал точку. Голос у него был ровный, как читают счёт.

Я отошёл, оставив его при его выборе.

Три снаряда могли погасить пункт за рекой и ослепить германца на мост. Эти три снаряда ушли туда, где под его лёгкой уже горели наши раненые. И оба решения были бы правильны, и оба оставляли кого-то врагу. Вот что значил наш снарядный счёт, если снять с него цифры и посмотреть глазами.

Разом он положил в третьем часу.

Не по одному теперь — накрыл. Первый пакет лёг по горловине. Станция вздрогнула вся. С крыши пакгауза сорвало железо, оно ушло в пути, вертясь. Второй — по переезду. Третий — по мосту. Там ахнуло и просело. Он бил по счислению, по меченым точкам. Точки были верные. Он бил в узлы, где всё сходилось. Забить узел — запереть остальное.

И остальное заперлось.

У переезда лошади понесли. Разбило повозку — передок. Коренник рухнул. Пристяжные рванули вбок, поволокли сломанное, и оно встало поперёк колеи. На него налетела следующая упряжка. И следующая. В минуту переезд заткнуло намертво. Груда: повозки, битое дерево, бьющиеся лошади. Они кричали не своим голосом. Поднять их было нельзя. Пристрелить — тоже: не подойти. А сзади напирало. Сзади не видели затора. Видели разрывы — и перли вперёд, на груду. Давили передних. Передних вжимало в груду. И уже не лошади — люди начали кричать тем же голосом.

Я видел это и считал сразу: не разомкнуть — тут лягут сотни. И не германец их положит. Мы сами. Друг другом.

— Зотов! — Я нашёл его глазами. Он был при хвосте, с машиной. — Машину к переезду, поперёк! Никого вперёд, пока не скажу! — То же, что у затора: там запирали дорогу телом, тут запирали машиной. Он понял с полуслова.

Он понял без второго слова. Не пулемётом пугать — телом. Машиной и людьми перекрыть напор, как перекрывают воду доской, чтоб дать нижним стечь. Он выкатил машину поперёк дороги. За ним встали мои — живой заслон. Напор уперся в них и стал.

А спереди я взялся размыкать.

— Прошка, Акимов — рубить постромки! Коней долой, кто бьётся — из нагана, чтоб не молотили! Михеев — платформы! Ту, с битой осью, — под откос, к воде, всё, что на ней, — туда же, руками, лямками, чем хочешь, но чтоб путь стал чист!

Мы взялись рубить эту груду. Постромки резали ножами. Коней с переломанными ногами добивали — я сам добил двух, в ухо, отвернувшись. Оттаскивали, освобождали колею. Платформу с битой осью навалились и стронули. Подвели лямки, впряглись. Она поползла к откосу, скрежеща ушедшим в щебень колесом, и ухнула вниз, к воде. Груз посыпался за ней — ящики, тюки, раскрываясь на лету.

И тут я увидел, что горит на соседней платформе.

Она занялась от пакгауза. Брезент прогорел, и в дыре видно было нутро: ящики, длинные, с трафаретом по боку. Трафарет я знал наизусть. Этого трафарета мне не хватало всю зиму и всю весну. Патроны. И рядом, короче, плотнее уложенные, — то, чего у нас не было вовсе третий месяц. Гранаты. Они горели. Не рвались ещё — тлели, и жар шёл от них стеной. Взять было нельзя. Подойти — сгоришь. Ждать, пока остынет, — некогда, да и незачем: что тлеет, то к делу уже не годится.

Я стоял в двух шагах от того, чего просил всю зиму, за что дрался бумагами, за нехватку чего ложились мои. И не мог взять горсти. Оно горело, а я его бросал: путь был важнее, а руки заняты путём.

— Не гляди, — сказал рядом Михеев, не переставая тянуть лямку. — Гляди на колею.

Я поглядел на колею. Он был прав. Но жар этот я запомнил — как запоминают не боль, а обиду, которую не с кого спросить.

Я в ту минуту не чистил станцию. Станция оставалась заваленной, горящей, битой, и за каждым нашим движением в ней возникали две новые пробки. Я чистил одну нитку — ту, по которой могли пройти санитарный эшелон, Гуньковы орудия и моя колонна. Одну. Больше у меня не было ни рук, ни права обещать.

Путь мы разомкнули. Санитарный эшелон пошёл, и за ним стало можно двигать остальное, и Гунько повёл свои орудия на крайний, к воде, освобождённый нами. Но пока мы били затор у первого переезда, германец накрыл второй выход — тот, что за станцией, к другому мосту, куда я направил половину колонны, чтоб не гнать всё в одно горло.

Схема была у меня в полевой книжке — одна. Не потому, что я решил, будто одной хватит, а потому, что узел ударил раньше, чем я успел сделать из схемы порядок. На дороге я раздавал полоски до движения; здесь движение началось пожаром. Старшие ещё не успели получить свои куски, а второй выход уже был бит.

По нему шла та половина, что я туда послал. Они не знали, что выход бит, и должны были упереться в разрыв и встать под огнём, если им не сказать.

Сказать было некому. Телефона тут не было, посыльного взять — все были в деле, у каждого руки заняты живым. Донести перемену — не крикнуть, не махнуть, а дойти до дальнего конца станции, за пакгаузы, где я не был виден и не был слышен, и завернуть ту половину со второго выхода на первый, освобождённый.

Журавлёв был при мне. Он всё это время был при мне — со своей дощечкой, с карандашом на шнурке, писал под мою руку, что я велел: кого куда, сколько прошло. Ротный писарь, тихий, в очках, что зимой ходил с этой дощечкой по окопам и записывал, чья очередь на печку. Его ранило в ногу ещё осенью, на высоте, — кость уцелела, он оправился, и с тех пор нога у него подволакивалась чуть, и он не бегал, а ходил скоро, наклонясь вперёд, будто всё время боялся отстать.

— На дальний конец, — сказал я ему и разорвал листок из книжки, тот, со схемой, чтоб не тащить всю. — За пакгаузы, к второму выходу. Скажешь их старшему: второй бит, заворачивать на первый, к воде. Скажешь и приведёшь. Понял?

— Понял, вашбродие. — Он сунул листок за дощечку, дощечку — за пазуху, и пошёл — скоро, наклонясь вперёд, подволакивая ногу, вдоль путей, туда, где за пакгаузами лежал дым.

Я отвернулся к своему. У меня было своё: разомкнутый затор ещё дышал, лошадей ещё оттаскивали, Гунько ещё выводил орудия. Я отвернулся и потому не видел, а услышал.

Он не дошёл до пакгаузов шагов сорока. Германец в эту минуту переносил огонь — клал вдоль путей, ровно, шаг за шагом, тем же счислением, — и один пакет лёг там, где шёл Журавлёв.

Я обернулся на разрыв. Дым сел. Там, где он шёл, лежало.

Я не побежал сразу — сперва отдал то, что нельзя было не отдать: крикнул, чтоб не совались в тот разрыв, что сейчас ляжет второй. Второй лёг. Потом я пошёл.

Он лежал у насыпи, и дощечка была при нём — вылетела, откинулась на шнурке, но при нём. Он был жив ещё, когда я подошёл, — глядел, и узнал меня, и губами что-то сделал, но звука не было. Осколком ему взяло грудь и живот, и я понял по тому, как лежала на нём шинель, что тут не поднять и не донести, тут только сесть рядом. Я сел рядом. Он смотрел на меня и всё делал губами одно и то же, и я наклонился и разобрал: не «больно», не «маменьке» — он говорил: «дошёл?».

Он думал, что дошёл. Он думал, что он уже там, у второго выхода, и что сказал.

— Дошёл, — сказал я ему. — Всё сказал. Завернули. Лежи.

Он затих — не от того, что легче стало, а от того, что кончилось. Глаза остались открыты.

Листка со схемой при нём не было — сгорел ли, снесло ли, я не нашёл. А ту половину надо было заворачивать, и теперь некому было донести, кроме меня: схема кончилась вместе с Журавлёвым — она была у него в руке и у меня в голове, и больше нигде.

Михеев подошёл. Он не спрашивал. Он нагнулся, взял дощечку — снял со шнурка, — и карандаш, что болтался на другом конце, и сунул то и другое себе за пазуху, туда, где носил свою книжку. Всё это он сделал молча и быстро, как делают нужное, не глядя на лицо.

— Иди, — сказал он мне. — На дальний. Я тут доберу.

Когда я вернулся, та половина всё ещё ждала, потому что мёртвый посыльный приказа не доносит, как бы честно ни шёл.

Я подозвал двоих — Клюева и одного из оренбургских, того, что днём тянул ящик в теснине. Схему нарисовал заново, уже не на одном листке, а на двух обрывках.

— Оба несёте одно и то же. Ты — вдоль путей. Ты — под насыпью, к воде. Кто дошёл первым, тот говорит. Кто дошёл вторым, повторяет. Если один лёг — второй всё равно идёт. Повторите.

Они повторили. Я заставил повторить ещё раз: второй выход бит, заворачивать на первый, к воде, по одному, повозки не пускать, носилки первыми.

Только тогда отпустил.

Слово у меня впервые пошло двумя дорогами. До Журавлёва я должен был додуматься до этого сам. После Журавлёва уже было поздно не додуматься.

Узел мы разгрузили не весь. Так его и нельзя было — весь.

Первый путь мы очистили, и по нему ушла артиллерия, и санитарный эшелон, и наша колонна, и та половина, что я завернул. Ушло то, что могло идти. Осталось то, что идти не могло: два состава на дальних путях, которые уже не растащить, — мост за ними просел, впереди пути не было; платформы, что горели; и — это было хуже всего — люди, которых нельзя было взять. Тяжёлые с того эшелона, что не влезли в санитарный, лежали на перроне под навесом, и при них остались двое санитаров и фельдшер, и я знал, и они знали, что за ними уже не вернутся: их оставляли германцу вместе с горящими сапогами и патронами: довезти было не на чем и некогда.

Я прошёл мимо них, уходя. Один, молодой, приподнялся на локте и поглядел на нас, идущих, — не с укором, а так, как смотрит человек, который считает, много ли ещё пройдёт, прежде чем не пройдёт никто. Я отвёл глаза. Не от стыда — стыд был бы за своё, а тут не своё; отвёл оттого, что глядеть было нечем помочь, а не помогая, глядеть — последнее дело.

К утру дорога опять пошла на восток.

После горловины мы шли тише. Не потому, что стали слабее, — потому что всякий уже понял: дорога не ведёт к отдыху, она только отодвигает немца ещё на один дневной переход.

Людей я держал плотнее обычного, но уже без прежнего усердия объяснять себе, как именно это делается. После горловины всякий и так знал: кто ушёл не за тем плечом, тот пропал не хуже раненого. Лагунов считал своих рукой. Фомин — по голосу. Михеев — карандашом. Я — глазами. На такую дорогу этого было мало, но другого счёта у нас не было.

Впереди, в беженском ряду, один затылок опустился чуть ниже. Потом другой, рядом. Плечи подавались вперёд, и человек, который минуту назад нёс себя прямо, начинал нести согнуто, будто ему на ходу прибавили весу.

Я шёл в голове колонны и глядел на это, не понимая ещё, отчего оно, — и было видно, как оседание идёт по всей длине дороги, сзади, от хвоста, догоняя нас, как догоняет холодок по воде, когда ветер ещё далеко: спина за спиной, один за другим. Ничего не говорилось. Весть шла не голосом, а спинами — обгоняя нас, вперёд, к тем, кто ещё не знал.

Прошка поравнялся со мной и пошёл рядом, шаг в шаг, помолчал сколько мог и сказал вполголоса, не оборачиваясь:

— Город, вашбродие. Тот. С которого зачинали.

Я не спросил какой. Был один такой город — тот, с которого пошло всё в первую осень: его взяли, когда ещё думали, что война будет короткая, и потом он стоял у нас за спиной, глубоко, за многими рубежами, как дом, к которому вернёшься. Теперь его отдали. Я понял это по Прошкиному «зачинали» раньше, чем по слову «город».

— Кто сказал.

— Обозные встречные. Их развернуло с той стороны, они и несут. — Он поправил лямку на плече. — Говорят, без бою. Опять, стало быть, без бою.

Встречные и вправду шли — не густо, но шли, пробираясь обочиной против нашего хода: две-три подводы, порожние, тряские, и при них люди, серые от той же дороги, что и мы, только пыль на них лежала с другого боку — с западного, а на нас с восточного, и по этому одному было видно, что они уже оттуда, откуда мы ещё идём. Один, обозный, немолодой, в расстёгнутой шинели, поймал мой взгляд и не отвёл своего, а как-то повёл головой — не кивнул, а повёл, вбок и вниз, будто хотел показать за спину, туда, откуда шёл, да рукой было лень, и головой вышло понятнее. Я этот жест понял. Он значил: там. Там уже. И он поехал дальше, тряско, порожняком, и я поехать за ним расспрашивать не стал: он сказал головой всё, что знал, а больше он не знал, и я не знал, и знать было неоткуда.

Я принял это молча, и он не ждал, чтоб я сказал. Слово это шло по дороге само, без меня, и моё согласие или несогласие ему было не нужно. Я только глядел, как оно перекатывается спинами дальше вперёд, и думал, что вот так же весной шло по дороге другое слово — что город взяли, — только тогда оно шло не спинами, а лицами: люди на ходу поднимали головы и оглядывались, ищут, кому передать. Теперь передавать не оглядывались. Приняли, ссутулились, понесли дальше, не поворачивая головы. Одно и то же расстояние оба слова прошли по одной и той же дороге — только весеннее шло, задирая людям подбородки, а это шло, пригибая.

На минуту колонна сама собой сбавила ход. Не остановилась — осела. Так оседает длинная верёвка, когда потянуть за дальний конец: не рвётся, но вся становится слабее.

Никто не говорил. Стояли, ждали, глядели под ноги. Баба на возу впереди перекрестилась — коротко, к плечу и к плечу, и опустила руку. Больше ничего не было. Ни причитаний, ни разговора. Весть прошла и села на плечи.

Колонна тронулась. Спины впереди так и остались согнутыми, и уже нельзя было отличить, кто согнулся от вести, а кто — просто оттого, что шёл шестой час и тяжело.

К полудню дорога вывела на открытое, и слева, далеко, встала гряда.

Я узнал её не сразу — не памятью, а телом: что-то в шаге сбилось прежде, чем я понял отчего. Потом уже поглядел толком. Гряда была та самая. Зимой она стояла белая, в снегу, и мы брали её по этому снегу, и снег на ней был потом не белый. Теперь она стояла в летней зелени, обыкновенная, невысокая, и если б я не знал, что это она, я бы прошёл мимо, как проходят мимо всякой гряды у дороги. Но я знал. По изгибу знал, по тому, как она заваливалась вправо и там обрывалась к балке. Там, справа, где обрыв, зимой стоял Прошкин расчёт. Там же легли те, кто лёг.

Мы шли не к ней. Дорога шла стороной, версты за полторы, и на гряду не сворачивала. Сворачивать было незачем и нельзя: колонна шла не к памяти, а от немца. На гряде не осталось ни задачи, ни приказа, ни живых, которым мы могли бы помочь. Осталось только то, что каждый из нас нёс с собой и без дороги. Ради этого роту не сворачивают.

Верстовой столб я приметил раньше высоты. Он стоял у дороги, старый, покосившийся, и на нём с одного боку доска была прибита свежее прочего — светлее, тёсаная наскоро, в две берёзовые нагели. Я эту доску помнил. Её прибивали михеевские зимой, когда столб сшибли не то передком, не то валом. Доску тесал Савкин, тот, что «за половину», и стесал криво, с завалом влево. Михеев его тогда изругал, а переделывать не дал — некогда было.

Теперь доска стояла, косая, савкинская, и держалась. Цифра на ней была та же, что зимой. Только зимой мы шли по этой цифре к городу, а теперь — от него. Я прошёл мимо и не сказал никому, что доску тесал Савкин. Некому было сказать: Савкина не стало ещё в мае, под валом. Михеев ехал шагах в двадцати позади, при своих подводах, и столб этот тоже приметил — я видел, как он повернул голову вслед ему, проезжая. Ничего не сказал. Только погодя, поравнявшись со мной у поворота, обронил, не глядя на меня, а глядя на дорогу перед лошадью:

— Держится доска-то.

— Держится.

— Кривовато прибили, а держится. — Он помолчал, пожевал губами. — Иной раз ровно сделаешь — свалится. А тут криво, да на совесть. Нагель хорош был, берёзовый, сухой. — И больше про это ничего, потому что и это было уже много: он говорил про доску и про нагель, а не про Савкина, и я знал, что не про доску, и он знал, что я знаю, и оттого можно было говорить про нагель.

Ниже гряды лежала деревня — та, где зимой стояла наша кухня. Я узнал её по колодезному журавлю и ветле за крайней избой. Тогда под ветлой стояли котлы, Сорока ходил туда с бачками, тянуло дымом и разопревшей кашей, и в лощинке было людно. Теперь деревня была пустая: избы целы, дыма нет, ни собаки, ни курицы, ворота у крайней распахнуты и не хлопают — ветра нет, а хлопнуть некому.

У колодца на срубе стояло полное ведро. Кто-то вытянул воду и не унёс. Один из молодых хотел зачерпнуть, но я велел не трогать. Не потому, что жаль было чужой воды, а потому, что стоячая вода в брошенном ведре — не питьё; и потому ещё, что было в этом полном ведре, оставленном на срубе, что-то, чего трогать не следовало.

Церковь стояла на бугре, с тем же покосившимся крестом, что и зимой. Ей было всё равно, куда мы идём. Она была старше и той зимы, и этого лета, и всех, кто ходил по этой дороге туда и обратно. Прошка шёл и глядел на гряду. Не отрываясь — так, как глядят, когда не решаются отвести глаза, будто, покуда смотришь, что-то ещё держится, а отвернёшься — и кончится. Он глядел на тот правый край, где обрыв к балке, где зимой стоял его расчёт и где легли его люди. Губы у него шевельнулись раз — он что-то начал не то сказать, не то сосчитать про себя — и не докончил, и закрыл рот, и дальше шёл молча. Спросить его я не спросил. Он смотрел на своё, и своё это, вынутое вопросом, он потом носил бы отдельной тяжестью, помимо той, что и так нёс. Я дал ему смотреть. Через версту гряда стала уходить за спину, заваливаться назад, и Прошка обернулся раз, глядя через плечо, потом ещё раз, а потом дорога свернула, и высоты не стало видно, и он перестал оборачиваться и пошёл, глядя вперёд, как все.

Сорока шёл при мне и молчал. Он молчал уже давно — не с этой дороги, а с той, что была позади, — но тут молчал по-другому.

Мимо гряды колонна прошла за час с небольшим. Никто не остановился. Никто не снял шапки. Прошли, как проходят, и она осталась позади, слева, и потом за поворотом её не стало видно вовсе, и дорога пошла дальше на восток, ровная, пыльная, и по ней так же тянулись телеги и скот и пешие, и ничего в них не переменилось от того, что мы прошли мимо высоты. Она осталась стоять, где стояла. Мы ушли.

К вечеру стали на ночлег в редком лесочке у дороги, и, покуда люди устраивались, я вынул полевую книжку — не писать, а просто оттого, что руки, когда голове тяжело, тянутся к делу.

В книжке, под обложкой, лежали письма — те, что из Калуги, сложенные вчетверо, обтёрханные по сгибам оттого, что я их перекладывал с места на место чаще, чем перечитывал. Тут я подумал о Бородаче.

Подумал не сразу целым, а сбоку: сперва вспомнилась его трубка — обе его трубки уехали с ним, и Сорока с тех пор курит третью, — а от трубки уже сам Бородач, весь, каким он был до того, как его унесли. Он теперь в тылу, дома или где его определили; ноги у него нет выше колена; и он там, а гряда, за которую он эту ногу оставил, — вот она, осталась сегодня у меня за левым плечом, ничья или чужая, и мы прошли мимо неё маршевым шагом и не свернули. Я подумал, что надо бы ему написать. Он ведь спросит, если сам напишет, — он всегда спрашивал про своих, про роту, — и надо бы упредить, написать первым.

Я взял карандаш и не написал ничего.

Не оттого, что не о чем: было о чём. А оттого, что не знал, как сказать то одно, что сказать было нужно, и без чего всё письмо выходило враньё. Написать «мы отходим» — этого он и без меня знает. Написать «прошли сегодня мимо той высоты» — а дальше что? Дальше надо было сказать, что мы прошли мимо неё и не свернули, и что её отдали, и что ногу свою он оставил за землю, которую теперь отдали без единого выстрела, — и вот это самое, это последнее, я и не знал, как поставить на бумагу так, чтоб оно не било его наотмашь и чтоб при этом не было ложью. Слова для этого не находилось. Всякое, какое я примерял, выходило либо жёстче, чем надо, либо мягче, чем правда, а посередине, где надо, слова не было. Я подержал карандаш и убрал. Напишу после. Когда найдётся слово. Или не напишу вовсе — тоже бывает.

Я убрал книжку и сидел, глядя в темнеющий лес. На минуту вернулось то, что теперь возвращалось всё чаще: я не знал, где это кончится. Не город, не гряда, а вся эта дорога на восток. Мы пятились от реки, где нас накрыло валом, потом от другой, теперь мимо города и высоты, — и я не видел впереди места, о котором мог бы сказать: вот тут станем.

Мысль была короткая, и я не стал её разворачивать. Пятиться, пока не скажут стать. Прошка развёл малый костёр — сухой, бездымный, из валежника, какой берут, когда не хотят, чтоб видели, — и я подсел к своим, и мы поели того, что было: сухарь, размоченный в кипятке, да по куску сала. Ели молча, не оттого, что нечего сказать, а оттого, что жевали. Кто-то из молодых, поевши, стал было налаживать разговор — про завтрашнюю дорогу, про то, далеко ли ещё, — и осёкся сам, не с моего взгляда, а просто осёкся, почуяв, что не ко времени. И никто про высоту не заговорил, и никто про город, и я был этому рад.

Окунев прислал за мной уже в темноте.

Он был жив и при полку — то, что от полка осталось, держалось при нём, и он держался при этом, как человек держится за дело, чтоб не думать о прочем. Я нашёл его у телеги, при фонаре; он снял пенсне и тёр переносицу, и по одному этому я понял, что разговор будет не пустой.

— Садись, — сказал он. — Ноги, поди, гудят.

Я сел. Он поглядел на меня и без предисловий сказал то, зачем звал.

— Отходить будем на реку. Там встанем на рубеж — не завтра, а как дойдём. И тебе с твоими остатками — держать хвост. Арьергард. Пойдёте последними.

Я молчал, и он это молчание понял по-своему — верно понял.

— Знаю, — сказал он. — Не сахар. Последним всегда не сахар. — Он помолчал, глядя на фонарь. — А назначаю тебя не в наказание. Наоборот. Ты умеешь отходить, не рассыпая людей. Это у тебя выходит лучше, чем у прочих, — я видел. Оттого и последними — ты. Тот, кто отходит ладно, тому и достаётся хвост: чтоб прикрыл тех, кто отходит худо.

Он сказал это ровно, не в похвалу, а как говорят цену. И я услышал в этом то, что он не добавил: умение моё теперь стоило мне места в хвосте. Худого отводят вперёд, чтоб не развалил остальных. Ладного оставляют сзади, прикрывать. Награда за дело, сделанное хорошо, — дело тяжелее.

— На сколько встанем на реке? — спросил я. — Держать сколько.

— Пока не отойдут те, кого прикрываешь. Как отойдут — снимешься. Сроку тебе никто не даст. Сам будешь считать по тому, кто прошёл, а кто ещё нет. Как всегда у тебя.

Он подтянул к фонарю замусоленный лист, разгладил его ладонью и провёл по нему пальцем, не карандашом, а сухим пальцем, как водят, показывая, а не записывая.

— Переправа тут будет одна на всех. Мост. — Палец остановился. — Мост старый, деревянный, узкий; в один ряд идут, не в два. За тобой через него пойдёт всё, что позади: обозы, батареи, что уцелело, раненые. Всё в одну нитку. Твоё дело — стоять на этом берегу, пока последняя подвода не перейдёт, и не дать германцу выскочить к мосту раньше, чем она перейдёт. А перейдёт последняя — жечь мост и уходить самому. — Он поднял на меня глаза. — Считать будешь строго. Сожжёшь раньше — отрежешь своих, тех, кто ещё не перешёл. Сожжёшь позже — германец по нему следом за тобой перейдёт, и тогда весь твой заслон зря. Тут вся служба в том, чтоб угадать последнюю подводу.

Я поглядел на палец, на лист, прикинул. Мост, узкая нитка через него, я на этом берегу, а за спиной у меня — вода, а через воду одна дорога, и она горит по моему слову. Служба выходила ясная: держи, считай, жги вовремя, уходи последним. Не хитрая. Только цена ошибки на ней была короткая и вся моя.

— Понял.

Больше говорить было не о чем. Он сказал, что нужно, я услышал, что нужно. Я поднялся.

— Северцев, — сказал он мне в спину, когда я уже шёл. Я обернулся. Он опять снял пенсне и смотрел на меня без него, близоруко, устало. — Людей побереги. Своих. Хвост — он такой: тянет за собой оставить кого-нибудь. Ты не оставляй.

— Постараюсь, ваше высокоблагородие.

Я пошёл к своим. С запада всё катился, не смолкая, тот же дальний гул, к которому мы за эти недели притерпелись и который теперь означал, что то, от чего мы уходим, за день стало ближе. Завтра снова идти, и держать хвост, и считать, кто прошёл. Последними так последними. Идя, я уже прикидывал, кого поставлю на первый заслон и где, — не потому, что было приказано прикидывать, а потому, что руки и голова у меня, когда тяжело, сами брались за дело.

Станцию я почуял по сапогам. Их несло от путей: тот особый, кожаный, дублёный дух, что стоит над новой обувью, покуда её не надели и она не стала пахнуть человеком. Мы шли к станции проулком между пакгаузов, и дух этот делался гуще с каждым шагом, и был он до того знакомый и до того не к месту здесь, у забитых путей, что я сперва не поверил носу и подумал про кожевенный склад или дубильню. Потом мы вышли на площадку перед пакгаузом, и я увидел.

Они лежали на платформе связками, по паре, схваченные лычком через ушки, — сапоги. Не десяток и не сотня. Их было столько, что платформа под ними просела, и они лежали навалом, новые, смазанные, с ещё жёсткими, не разношенными голенищами, — и рядом ходил мой Куликов, у которого правый просил каши с самого мая и был подвязан бечёвкой поверх подошвы, чтоб не отставала. Он на них поглядел и не сказал ничего, и я на него не поглядел нарочно.

В горловине я такие же сапоги оставил гореть — целую платформу, и патроны при них, и ничего не взял: нечем было и некогда. Второй раз пройти мимо я не мог.

— Прикрываем узел. — Голос у меня вышел громче, чем надо было. — Зотов, оба расчёта на выезд, по обе стороны насыпи, сектор — на запад. Михеев, посты по пакгаузам. Не растекаться.

Люди пошли занимать, а я остался стоять и смотреть, потому что смотреть было на что, и лучше было понять сразу, с чем стою, чем понимать потом врозь и не вовремя.

Станция была не станция, а брошенное богатство. Не разграбленное — брошенное, целое, лежащее, как легло, когда его сюда свезли и не успели раздать. Пакгаузы стояли раскрытые, двери на боковых катках отъеханы, и в тёмной их глубине штабелями, аккуратными, в рост человека, стояло то, чего у меня не было. Ящики патронные, окованные, с трафаретной надписью по торцу — я эту надпись читал зимой, по одному ящику в неделю, как читают долговую расписку, а тут их стояло столько, что и трафарета было не разобрать, где кончается один штабель и начинается другой. Мешки — я вошёл, тронул, был сухарь, добрый, не заплесневелый, ссыпанный в рогожу, и рогожи эти лежали одна на другой, как кирпич в кладке. Консервные жестянки в дощатых обрешётках. Мануфактура — бельё, портянки, рубахи, целыми кипами, в бумаге. И ленты. Пулемётные ленты, набитые, в цинках и россыпью в патронных коробах, — я взял одну на руку, взвесил, она была снаряжена, готовая, ложись да бей, — и я держал её и думал про Зотова, который зимой перебивал одну ленту начисто, вытаскивал негодные патроны по одному и вставлял годные, и берёг каждую, как берегут последнее, потому что она и была последняя.

Всё это стояло тут месяцами. Пока мы считали выстрелы. Пока хлеб рубили топором, а сапог подвязывали бечёвкой, а Зотов молился на свою единственную набитую ленту.

Я вышел из пакгауза на свет. И увидел, что всё это уже приготовлено гореть: у торцов пакгаузов стояли бочонки, и от бочонков тянуло керосином поверх сапожного духа, и двое железнодорожных, немолодых, в замасленных тужурках, обкладывали дальний штабель соломой, деловито, без спешки, как обкладывают дом на своз, — не поджигали ещё, ждали чего-то, но клали уже так, чтоб занялось разом.

Михеев подошёл, стал рядом, поглядел на пакгауз, на бочонки, на солому. Достал книжку из-за пазухи, но не раскрыл, а так подержал в руке.

— Тут одних патронов, вашбродие, — начал он и не докончил: цифры у него не было, а на глаз он говорить не умел и не любил. — Тут на всю дивизию с запасом.

— Знаю.

— И сожгут.

— И сожгут. — Я отвернулся от бочонков. — Ты пойди сыщи, кто тут за старшего. Кто-нибудь да есть.

Старший был. Он сидел в станционной конторе, в комнатке за телеграфной, при керосиновой лампе, хотя на дворе был белый день, — лампа горела, верно, с ночи, и её забыли погасить, и она чадила, никому не нужная. Интендантский чиновник, немолодой, в очках со шнурком, с седой щетиной в три дня, — он не спал, это было видно по глазам, и не первую ночь. Перед ним на столе лежали ведомости. Много. Он их не читал — он их держал, положив обе руки поверх, ладонями, как держат крышку на кастрюле, что вот-вот закипит.

Я вошёл, назвался. Он оторвал взгляд от ведомостей, поглядел устало и без интереса — насмотрелся уже таких, как я, за эти дни.

— Опять. — Он даже не поднял руки со стола. — Ну что опять.

— Мне нужно взять со склада, — сказал я. — Немного. То, что нужно людям в дело. Патроны. Ленты. Сапоги. Сухарь. Перевязку.

— Не могу.

Он сказал это ровно, не отказывая, а сообщая. Снял очки, потёр глаза основанием ладони и надел снова.

— Не могу, подпоручик. Рад бы. Веришь — рад бы всё вам отдать, до нитки, стоя тут, глядя, как оно горит. — Он повёл рукой на ведомости, не поднимая их. — Только выдать я тебе не могу. Ведомости закрыты. Части, что за этим числятся, — их тут нет, они бог весть где, кто отошёл, кого нет вовсе. Ты не тот, кому это положено. У тебя требования нет, наряда нет. Я тебе выдам — с меня спросят: по какому основанию. А основания у меня нет. Ни на тебя, ни на кого. — Он помолчал. — А сжечь — вот на это основание есть. На сжечь у меня приказ. Понимаешь, какая штука? Раздать не могу, а спалить велено.

Я понимал. Понимал я это так ясно, что и говорить было нечего. Он был не вор. Вор бы уже торговал, вор бы намекал, вор бы отвёл глаза и сказал: бери, чего там, всё одно гореть. А этот сидел и держал руки на закрытых ведомостях и не пускал меня к добру, которое сам через час подпалит, — не потому, что жалел добра или боялся меня, а потому, что бумага велела ему одно и не велела другого, и другого он сделать не мог, и мучился этим, и не спал третью ночь, и от этого чадила лампа при белом дне.

— Раздать людям не по бумаге ты не можешь. — Я глядел на его ладони. — А сжечь по бумаге можешь.

— Так.

— И людям сказать, что вот, мол, сгорело всё, чего им зимой не давали, — тоже, стало быть, можешь.

Он поглядел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то — не обида, а вроде как согласие, тяжёлое.

— Ты мне это не говори. — Голос у него упал. — Я это без тебя третьи сутки сам себе говорю. — И положил ладони на ведомости плотнее.

Я постоял. Взять силой я мог — за мной был отряд, за ним двое стариков-железнодорожников да чадящая лампа; я мог войти в пакгауз и брать, и он бы не остановил, и никто бы не остановил. И был бы я тогда не лучше тех, кто в эти дни по деревням выносил из брошенных изб что плохо лежит, а тут лежало не плохо, тут лежало казённое, и брать его так, самоуправством, было мародёрство, как оно ни назови. А не взять — значило дать сгореть тому, чем я завтра буду держать заслон или не удержу.

— Хорошо. — Что-то у меня в голове уже стало на место. — По бумаге так по бумаге. Не по твоей — по моей.

Он не понял, поглядел.

— Ты выдать не можешь. А я взять могу — под свою руку, за своей подписью. Составлю опись. Что беру — то и впишу, всё, по счёту: столько-то ящиков, столько-то лент, столько-то пар. И подпишусь. И свидетелей поставлю, чтоб подписались, что взято при них и столько-то. Не тайком, не навалом — а по описи, с именами. Спросят с меня — вот тебе бумага, вот моя рука, вот что и на что взято. А ты выдачи не давал. Тебя тут не было. Сгорело — и сгорело.

Он смотрел на меня, и было видно, как он это ворочает, — не хитрость мою (хитрости тут не было), а то, ложится ли это ему на совесть и на бумагу. Потом снял очки, опять потёр глаза и сказал, не глядя:

— Опись оставишь мне копию.

— Оставлю.

— И бери только в дело. Не барахло. Барахла и без тебя нажгут.

— Только в дело.

Он кивнул и убрал руки с ведомостей — впервые за весь разговор, — и от этого мелкого движения, от того, что он снял ладони, мне сделалось не по себе: он снял их так, как снимают руки с покойника, которого больше незачем держать.

Опись я вёл сам, у пакгауза, положив полевую книжку на патронный ящик, и вписывал не спеша, разборчиво, чтоб потом не отпираться от собственной руки. Михеев стоял рядом и считал вслух, а Прошка с Акимовым выносили и складывали отдельной кучей, на виду, чтоб всё было на глазу и ничего мимо описи.

— Патроны винтовочные, — говорил Михеев, — ящик… два… три. Пиши три, вашбродие, больше на людей не унесём, ноги переломаем.

Я писал: патронов винтовочных три ящика.

— Ленты пулемётные снаряжённые, короб… и другой. Два короба.

Я писал: лент пулемётных снаряжённых два короба.

— Сапоги. — Тут Михеев замялся. — Сапоги, вашбродие, брать? Оно в дело или барахло?

— В дело. — Я не поднял глаз от книжки. — Босой солдат не боец. Кому просят каши — тем. По ноге, не навалом. Считай пары.

Считали пары. Я вписывал пары. Сухарь — рогожами, столько-то; перевязочные пакеты — я взял их щедрее прочего, взял, сколько унесём: это одно из всего склада было такое, что мера ему — не устав, а рана, и рану наперёд не сосчитаешь. Пулемётные принадлежности — Зотов подошёл, поглядел, отобрал сам: запасные замки, шпильки, коробку с масляной ветошью, — отобрал молча, придирчиво, как отбирают у чужого, боясь взять негодное, и то, что он молчал, я заметил, но покамест не понял.

Опись росла. Она выходила короткая — то, что я вписал, было каплей против того, что стояло в пакгаузах, — но она была честная: всё, что мы брали, стояло в ней, и ничего в ней лишнего не стояло, и под каждой строкой был счёт, а внизу должны были стать подписи.

И тут вышло с Ершаковым — молодым, из последнего пополнения, что при обозе.

Я его приметил краем глаза: он отбился от кучи, где складывали, и шмыгнул за угол пакгауза, и был там недолго, и вернулся не так, как ушёл, — пряча руки. Я не окликнул сразу, дал вернуться, а потом подошёл.

— Покажи.

Он показал не сразу. За пазухой у него была штука сукна — отрез, добрый, шинельный, свёрнутый в скатку, и ещё жестянка консервов, и ещё что-то, чего он и сам, верно, толком не разобрал, а хапнул — лежало, и жгут же всё равно.

— Оно ж горит, вашбродие. — В голосе была не наглость, а искреннее недоумение. — Всё одно спалят. Что ж ему пропадать.

— В опись это писано?

— Нет.

— Стало быть, это не взято. Это украдено.

Он молчал. Кругом стало тихо — те, кто выносил, приостановились, слушали. Я не поднял голоса. Поднимать голос тут было нельзя: тут вся разница между тем, что мы делали, и тем, что делал он, держалась на одном волоске, и волосок этот был — по описи или мимо описи, а вовсе не в том, горит оно или нет.

— Клади, где взял. — Он положил: сукно, жестянку, всё. — Двое суток без табаку и в наряд вне очереди, при Михееве, таскать на постромках. — Я сказал это ровно, буднично, как говорят распорядок дня. — Не за то, что жалко сукна. Сукна не жалко, оно и вправду сгорит. За то, что мимо руки. У нас всё через опись и мою подпись — или у нас грабёж, и тогда все хватай, что кто ухватит, и я тебе не командир, а атаман. Понял?

— Понял, вашбродие.

— Ступай к Михееву.

Он пошёл. Куча краденого легла обратно в общий склад, к тому, что сгорит. А то, что было по описи, лежало отдельно, малой кучкой, и Прошка сел на неё сверху, свесив руки, сторожить.

Подписи я собрал последними. Расписался сам — первым, крупно. Дал Михееву — Михеев расписался, макая чернильный карандаш и слюнявя его, старательно, всеми буквами. Дал Зотову. Позвал старшего унтера Фомина, что был при отряде, — расписался и Фомин. Свидетели, что взято при них и столько-то, а не иначе. Копию я оторвал по надрезу и понёс интенданту.

Он был всё там же, при лампе. Взял копию, поглядел — не читая, а так, взвешивая на глаз, коротка ли, — увидел, что коротка, и что-то в лице у него отпустило.

— Мало взял, — сказал он.

— Сколько унесём.

— Мало. — Он положил копию поверх своих закрытых ведомостей, отдельно, и накрыл ладонью, будто боялся, что бумага сама встанет и уйдёт. — Ну, хоть это по-людски. Хоть одна бумага тут вышла по-людски.

Больше он ничего не сказал, и я ушёл, а он остался сидеть с моей копией под ладонью, при чадящей лампе, ждать, когда велят поджигать.

Телефон нашёл меня скоро — скорее, чем я думал.

Он и не искал долго. Дурная весть по проводу бежит быстрее доброй. Мы ещё вязали свою кучку в переноску, прилаживали на спины — а меня уже позвали к аппарату. Я взял трубку, назвался. На том конце сквозь треск и вой был голос. Не Окунева — чужой, штабной, гладкий. Голос не поздоровался. Спросил, по какому праву подпоручик такой-то вскрыл склад и произвёл изъятие казённого имущества.

— По описи, ваше высокоблагородие, — сказал я в трубку. — За своей подписью. Взято потребное в дело, при свидетелях. Копия у смотрителя.

Голос сказал: самоуправство. Имущество подлежало уничтожению по распоряжению, а не растащению по частям. Будет доложено. За подобное отдают под суд. Голос говорил гладко, без злобы. В нём была правота — устава, бумаги, порядка. Я слушал эту правоту и глядел в окно. Двое стариков в тужурках подносили к соломе первый огонь. Штабель занимался — не вдруг, нехотя, изнутри. Первый дым выходил понизу, стелясь.

— Слушаюсь. — Я дождался, пока голос кончит. — Копию описи представлю по команде. Виноват.

И положил трубку. Разноса больше не будет. Не простили — разбирать было нечего. Через час склад перестанет существовать. Весь. И то, что взял я, и то, чего не тронул. В изъятии сгоревшего меня не обвинит никто. Рядом с погоревшим складом три ящика по описи — не хищение, а уборка. Меня разнесли для порядка. Отпустили. Расследования не будет. Меня даже не запомнят.

Я вышел. Горело уже с трёх концов. Старики отошли к дальнему краю площадки и глядели — привычно, без горя, как глядят хозяева на своё, что само не потушить. Они этого нажглись за недели. И лица у них были особые, не горестные, а служебные. Занялись сапоги — тот, первый штабель. Сапожный дух пропал разом, его перебило гарью. Кожа горит не как дерево: тяжелее, черно, палёным рогом. Патронные ящики ещё не занялись. Займутся — пойдёт трещать, россыпью, вразнобой, только злее сырого хвороста. Мешки с сухарём тлели с краю. От них потянуло — я поймал это на минуту, прежде чем перебило, — печёным, сытным духом, от какого в брюхе сводит на голодный марш. Постоял над огнём. И его не стало.

Я смотрел. Рядом стояли мои, с переносками за спиной, готовые уходить. Никто не говорил. Мы уносили три ящика. Горело — на дивизию. Считать, во сколько раз больше, я не стал: считать было нечего. Эти три ящика я завтра положу под руку расчётам. Всё прочее станет пеплом и пойдёт на восток, следом за нами. Злость стояла во мне тихо, вся ушедшая в лямки, что резали плечи, в одно — не растрясти взятого. Злиться было не на кого. Не на смотрителя — он не спал третью ночь. Не на гладкий голос — голос был прав по уставу. Не на стариков с керосином — они делали, что велено. Виноватого не было. Был дым. Он выходил понизу, жался к земле, полз вдоль путей и уходил на восток.

Прошка поглядел на огонь, потом на нашу малую кучу за плечами, потом опять на огонь.

— Донесём, вашбродие. — Он поддёрнул лямку. — Не растрясём.

— Донесём.

Мы пошли. За спиной трещало. Версты через полторы, когда занялись наконец патроны, затрещало часто, россыпью, длинно. Будто там, у станции, шёл бой. Бой, которого не было и не будет. Целый бой отстреливался сам собой, в огне, без единого нашего и без единого их. Мы уходили от него на восток, унося на спинах то немногое, что в нём не сгорело.

Ночью, на привале, я делил взятое.

Не в общий склад. Валить всё в одну кучу под одну руку — это удобно считать, но это значит, что одно попадание, одна потерянная в отходе подвода, один сбой — и нет ничего сразу, всего, у всех. А если то же самое разнести — по взводам, по расчётам, по вторым местам сбора, — то беда откусит от запаса, а не съест его целиком.

Я сел с Михеевым, и мы стали разносить. Патроны — по связкам, не всё в один короб, а горстями, запечатанными в холстинные мешочки, по мешочку на связку, и мешочек этот вскрывать заказано, пока не пришла та крайность, ради которой он и лежит. Перевязку — по два-три пакета на связку, туда же. Сухарь — на второе место сбора, на «мельницу» и на «три дуба», зарыть в приметном углу под камнем, чтоб, если оторвёт и придётся идти назад порознь, было куда прийти и чем перебиться. Воду — фляги, полные, запечатанные пробкой с сургучом, тоже врозь, на разные руки.

Михеев вёл всё это по той же описи — приписывал снизу, кому что роздано, чтоб не потерялось и чтоб знать, с кого спросить. Он это любил, у него это ложилось складно, и он даже повеселел маленько над работой — не над бедой, а над порядком в беде.

— Оно так вернее, — говорил он, помечая. — Оно если по-хозяйски, так добро надо не в один сундук, а по разным. У нас в деревне так и держали: часть в избе, часть в клети, часть у свата. Вор всего разом не унесёт, и пожар всего разом не возьмёт.

А с лентами вышел спор.

Ленты я хотел разнести тоже — оба короба, что взяли, поделить, часть при первом расчёте, часть при втором, а часть — запечатанным неприкосновенным запасом, на второе место, чтоб, коли расчёт оторвёт от повозки или собьёт с позиции, было к чему отойти и чем ожить. Я сказал это Зотову. И Зотов, который весь день молчал и придирчиво отбирал принадлежности, тут перестал молчать.

— Не дам разносить, — сказал он.

Он сказал это не грубо, но твёрдо, и соломинку, что перекатывал в зубах, переложил и прикусил.

— Как — не дашь.

— А так. Ленты — моё хозяйство. Ленты я набивал, я перебирал, я знаю про каждую, какая как ляжет, где патрон тугой, где слабый, где ушко наклепано худо. За них я отвечаю. Раскидай их по связкам, по вторым местам, по мешочкам — и я за них больше не отвечаю. Кто-то мешочек подмочит, кто-то по глупости распечатает раньше срока и патроны из него в винтовку постреляет, кто-то забудет, где зарыл, — и в час, когда мне лента до зарезу, окажется, что её нет, а где она, никто не помнит, и спросить не с кого. Пусть лучше всё будет при мне. При мне — цело. Отдам из рук — растеряют.

В этом-то и была вся тяжесть. Разнесённая лента — это лента, которую могут подмочить, распечатать не вовремя, забыть, потерять. Собранная при Зотове лента — это лента, за которую отвечает Зотов, а Зотов не подмочит, не забудет и не распечатает раньше срока, потому что он Зотов. Пока Зотов жив и при своём расчёте, лучше зотовского порядка не выдумаешь.

— А если тебя нет, — сказал я.

Он поглядел на меня.

— Как — нет.

— Как Ершова нет. Как Журавлёва нет. — Имена эти были свежие, и вслух их произносить было тяжело обоим, и я их выговорил вполголоса. — Ты весь день молчал и брал принадлежности сам, никому не давал. И ленты хочешь при себе. Всё при себе, Зотов, в одних руках, в твоих. Пока руки целы — лучше не надо. А отобьёт тебя от расчёта, ранит, убьёт — и всё твоё хозяйство, всё, что ты один знал и один держал, кончится вместе с тобой в одну минуту. Как схема кончилась с Журавлёвым. Он тоже один знал и один нёс. И донести не успел.

Зотов молчал. Соломинка у него в зубах стояла неподвижно.

— Я не порядок твой ломаю, — сказал я. — Твой порядок лучше. При тебе лента цела. Я другого боюсь — не за ленту, за то, что она вся в тебе одном. Разнести — хуже для сохранности и лучше для того дня, когда тебя не станет. Мне надо, чтоб рота не ослепла, если ты выбудешь.

Он ещё помолчал. Потом вынул соломинку, поглядел на неё, будто она была виновата, и, глядя не на меня, а на соломинку, уступил:

— Половину. Половину при мне, при расчётах. А ту половину, что на второе место, — сам запечатаю, сам зарою, сам место запомню и Прошке скажу, где, — чтоб хоть двое знали, не один. И приметку сделаю. Но чтоб я знал, что она там лежит по-моему, а не как попадя.

— По рукам.

— Не по рукам, — сказал он. — А потому что вы командир, и вам виднее, где рота ослепнет. Только ежели тот мешочек кто раньше срока распечатает — я с него шкуру спущу, и с вас спрошу, что позволили.

— Спросишь.

Он ушёл запечатывать. Я слышал, как он в темноте, при малом костре, возится с холстиной и сургучом, ворча под нос, и как Прошка держит ему свет, и как Зотов дважды переспросил Прошку, запомнил ли тот место, — не поверил с первого раза, заставил повторить.

Я сидел у догорающего костерка и глядел на запечатанные мешочки. Днём горел склад на дивизию; ночью у нас осталось несколько холстин, разложенных по разным рукам и разным камням.

Прошка кончил светить, вернулся, подсел рядом.

— А ежели забудем? Или нас самих там уже не будет?

На западе всё ещё светилось небо — горела станция, которую мы подпалили и оставили.

— Тогда придёт после нас человек, найдёт под камнем холстину, распечатает — а там патроны, сухари, вода. И не будет знать, кто ему это оставил. Как мы нынче не знали, кто нам тот склад копил.

На карте рубеж был хорош.

Мне его показали в фольварке, где стоял штаб полка, — на четвертушке верстовой, с прочерченной синим рекой и красной жирной чертой по нашему берегу. Черта шла ровно, уверенно, как её ведут в тепле, положив локоть на стол. Река прикрывала фронт, высотки на нашей стороне глядели за воду, деревни сидели на дорогах узлами — всё, как учит книжка: рубеж по естественной преграде, опорные точки на командных высотах, промежутки под перекрёстный огонь. Тот, кто вёл эту черту, знал своё дело. Он только не знал, сколько у нас людей.

А людей было — на карту одну, на землю — ни на что.

Я поехал глядеть сам, взял Сибиряка да двоих из его связки, и мы прошли рубеж от края до края верхом и пешком, где верхом было не пройти. Он был длинный. Он был такой длинный, что к полудню я перестал считать шаги и стал считать версты, а к вечеру бросил и версты. Наш полк — то, что от него осталось — должен был держать этот берег на протяжении, где до войны стоял бы не полк, а хорошая бригада при своей артиллерии и своих резервах позади.

Тут не было ничего, о котором стоило говорить.

Не было и того моста, о котором мне толковал Окунев на привале. Пока мы шли, рубеж переиграли выше по реке, и узкая деревянная нитка, на которой я должен был стоять и которую жечь за последней подводой, осталась вне нашего участка — не то её сожгли уже другие, отходя, не то полк вывели не к ней. Как бы там ни было, служба моя вышла не та, к какой я изготовился ночью в лесу: не мост стеречь и палить вовремя, а держать этот голый берег по реке да по броду, а через что переправлялось всё, что за нами, — про то теперь думали другие, выше по течению.

Я стоял на первой высотке и смотрел за реку. За рекой лежал брод, что угадывался по разъезженной колее, спускавшейся к воде, — и всё это надо было накрыть огнём, а накрывать было нечем и некому. Я перебирал глазом сектора, как перебирал их всю жизнь, — куда ляжет наш пулемёт, откуда достанет ихний, — и всякий раз счёт упирался в то, что пулемётов два, а мест, где они нужны, — восемь.

Рубеж был весь одна дырка. Не слабое место найти да заткнуть — тут не дырку надо было заткнуть, а как удержать растянутое, зная наперёд, что удержать его нельзя. Держать не рубеж, а людей на рубеже. Не линию, а несколько горстей, разнесённых так далеко одна от другой, что от горсти до горсти посыльный шёл полчаса, а провод не тянулся вовсе.

Окоп, что успели вырыть до нас, был не окоп — канава в полроста, вырытая наспех теми, кто отходил тут раньше и не думал стоять. Дно её было сырое, глинистое, и в нём стояла вода, оставшаяся от дождей, — не вычерпать, только притоптать соломой. Проволоки не было вовсе, кол торчал местами, где её сматывали, уходя. Ходов сообщения в тыл не было; за бруствером сразу открывалось голое поле, по которому к первой высотке ползли бы под огнём, а не шли. Тыловой позиции, куда отходить, не существовало — за нами лежала та же ровная пойма да дорога на восток, забитая беженцами. Мы стояли на голом берегу, спиной к дороге, лицом к реке, и всё, что было между нами и германцем, — это ширина воды да наши две машины на восемь мест.

Люди уже сидели по этой канаве. Я прошёл вдоль, поглядел. Молодой один вычерпывал воду котелком, старательно, будто это могло помочь, и вода натекала обратно быстрее, чем он её выбирал. Он оторвался от котелка, глянул на меня снизу — не с испугом, а с тем немым вопросом, с каким глядит человек, поставленный туда, где ему велено умереть, и ещё не знающий об этом. Я ему ничего не сказал. Сказать было нечего, а врать — незачем.

— Широко, вашбродие, — сказал Сибиряк. Он не глядел на меня — глядел за реку, читал тот берег по-своему, по своему ремеслу. — С одного конца крикнешь — на другом к утру услышат.

— Услышат. — Я тоже смотрел за реку. — Ты мне лучше скажи, где они полезут.

Он повёл лицом вдоль поймы, медленно, будто пробовал воздух на вкус, и остановил его не на броде против нас, а выше, левее, туда, где река делала колено и уходила за кусты.

— Тут брод виден, — сказал он. — Тут они и не полезут. Полезут там, где не видно.

Я эту его манеру знал и ей верил больше, чем синей черте на карте. Но сказать в ту минуту было нечего: где не видно — там был не наш участок. Там был сосед.

Мы спустились с высотки, и я пошёл делить то, чего не хватало, на то, что надо было прикрыть.

Делить я начал не с рубежа, а с людей.

Я собрал старших в лощинке за первой деревней, куда сходились две дороги, — Зотова, Прошку, Михеева, Сибиряка, Лагунова, Фомина, — и разложил перед ними рубеж не по карте, а по земле, как сам его прошёл.

— Врозь будем стоять, — начал я. — Далеко врозь. Ко всякому я не поспею. Кто где стоит — тот там и голова, и меня не ждёт.

Никто не удивился. Они это уже знали не хуже меня — прошли рубеж со мной или после меня. Удивляться отвыкли ещё на дорогах.

Зотову я дал левый край — деревню на бугре против того самого колена, где река уходила из глаз. Не оттого, что там ждали удара, — оттого, что там я Сибиряку верил, а Зотову верил, что он машину не бросит и не потеряет.

— Держишь мост через ручей и брод под ним. — Я показал ему по земле, где мост, где брод. — Держишь затем, чтоб сосед слева, ежели попятится, пятился не в спину нам, а по своей дороге. Не станет соседа — не станет и смысла. Тогда снимаешься. Старший ты, за тебя — Савельев. Первое место — мельница за деревней, второе — три ольхи у брода. Уйдёшь — сперва к ольхам, мельницу они первой накроют, она видная. Раненых — не с людьми на ольхи, а низом, на выселки, там двуколка Михеева. Патронов и лент — свой запас, зарытый, при тебе; распечатать — по крайности, не раньше.

Зотов слушал, соломинку в зубах не катал — держал неподвижно, как держал её всегда, когда прикидывал, сойдётся ли моё с его глазом. Сошлось. Кивать он не стал — сказал коротко:

— Мост держать могу. За мост и отвечу.

Прошке я дал правый край — там был единственный на весь наш берег каменный дом под уцелевшей крышей, и от него простреливалась дорога, что шла вдоль реки к чужому участку.

— Держишь дорогу. — Я постучал носком сапога по колее. — Затем, чтоб германец, ежели переправится справа, не прошёл по ней нам во фланг посуху. Условие тебе такое: пойдёт по дороге сила, какой тебе не сдержать, — не сдерживай. Задержи и сымайся к своим. Старший — ты, за тебя — Акимов. Места сбора — красная крыша та, у околицы, первое; ветряк за огородами — второе. Запас — свой.

— А ежели, — начал Прошка и осёкся, — ежели сдерживать ещё можно, а по условию уже пора?

Хороший был вопрос. Я его в нём и растил.

— Тогда думай сам. — Я поглядел на него в упор. — Затем тебе условие и дадено, чтоб думать. Ошибёшься в одну сторону — положишь расчёт зря. В другую — пустишь германца, куда не надо. Обе цены твои. Я тебе тут не советчик — меня тут не будет.

Он это принял тяжело, как принимают не власть, а вес. Так же тяжело, как принял ефрейторскую нашивку в апреле, когда понял, что за его ошибку заплатит уже не он один.

Михееву я дал не участок, а промежуток — самое трудное. Середину, где пулемёта не было и не могло быть, где стояла жидкая цепь необученных из пополнения и где рубеж рвался на две половины. И связь с соседом справа — с Ремизовым.

— Твоё — не стрелять. — Я тронул его книжку в руке. — Твоё — чтоб знали. Чтоб от Зотова до Прошки весть шла, и от нас к соседу, и от соседа к нам. Провод порвут — пусти людей. Люди потеряются — пусти по двое. Тут у меня глаз нет. Тут будут твои.

— По связкам распишу, — сказал он. — И полоски дам, кому надо. Три штуки — Зотову, Прошке да старшему середины.

Сибиряка я оставил при себе — глазами. Ему одному я не назначил, что держать. Ему я назначил смотреть: за реку, за колено, за чужой берег выше по течению, где Зотов кончался, а сосед начинался, — тот самый край, где не видно.

Разложил я всё это скоро, минут в двадцать, устно, без бумаги, кроме михеевских полосок. Приказ вышел короткий: что держишь, ради чего, когда не нужен, кто за тебя, куда сходиться, куда путь, куда раненых, где твой запас. Семь вещей на каждый рот. Я их не расписывал по-книжному — я их называл, как называют дорогу тому, кто пойдёт по ней ночью: коротко, чтоб запомнил, и дважды то, что важно.

И одного я в этот приказ не вписал нарочно. Себя. Ни разу я не сказал: а не выйдет — сходитесь ко мне. Раньше я так говорил всегда — я был у роты и центром, и последним местом сбора, куда стекались, если всё прочее пропало. Теперь я этого не сказал. Пропаду я — и рота, привыкшая стекаться ко мне, станет в поле и будет ждать того, кого нет. Пусть лучше на каждом краю знают, к кому идти, если меня нет, — а меня может не стать в первую же минуту, как не стало Журавлёва, который один нёс то, что знал один.

— Всё? — спросил Лагунов.

— Всё, — сказал я. — Расходись по местам. И запомни, кто за тебя. Не мне запомни — себе.

С Ремизовым мы сошлись на стыке — там, где мой край справа кончался и его начинался, у брода через приток, что впадал в реку между нашими участками.

Я его узнал по темляку. Анненский, красный с золотом, «За храбрость», он висел у него на шашке ещё в апреле, на том учении, где мы сидели за одной партой и спорили о приказе. Тогда он был капитан при полной роте, седой, плотный, уверенный в своём, как бывают уверены те, кто двадцать лет делал одно дело и делал его хорошо. Теперь рота его была не рота. В тот майский день, когда вал снёс сосед справа, — тот полк, что перестал существовать в один день, — Ремизов из-под этого выбрался, вывел, что вывел, и теперь под ним стояли остатки трёх разных частей, чужие ему люди, которых он знал третьи сутки.

Он не приехал ко мне учиться. Это я понял сразу и был этому рад — соломенных чучел, приходящих кланяться моей мудрости, я навидался в чужих книжках про войну, а на войне их не встречал. Ремизов приехал делить стык — то же, что делал я, только со своего краю.

— Северцев, — сказал он и подал руку. Руку он подал крепко, а глядел, договаривая, не на меня — за реку, в пойму, туда, где брод. Такая у него была манера: говорит с тобой, а смотрит в поле, будто оттуда придёт то, о чём речь, и он не хочет пропустить.

Мы прошли стык вместе. Я показал ему свой край, он мне — свой. И скоро стало видно, что делаем мы одно, а по-разному.

Я растянул своих тонко и разнёс далеко, дав каждой горсти жить своим умом. Он собрал своих плотнее — в кулак, в две деревни, оставив между ними и между собой и мною пустые версты, которые не держал никто.

— Широко у вас. — Он повёл глазами по моему берегу, от точки к точке, считая пустоту между ними. — Промеж ваших точек рота пройдёт и не заметит.

— А у вас, — отозвался я, — промеж деревень целый батальон пройдёт. Только не заметите уже вы.

Он не обиделся. Он был не из тех, кого задевает верное слово.

— Замечу. — Он не спорил, а рассуждал, как рассуждают о деле. — Я держу так, чтоб замечать. У меня люди чужие, третий день их знаю. Растяни я их, как вы, — они у меня к вечеру растекутся по кустам, и я их не соберу. Плотно стоят — я их вижу. Вижу — держу. А ваши, — он повёл рукой вдоль моего тонкого края, — ваши хороши, покуда они ваши. Покуда каждый знает своё место и своего старшего. У меня таких нет. У меня есть сто человек, которых надо не потерять, а не сто, которым можно доверить.

Тут он был прав, и я это слышал. Тонкий мой порядок держался на Зотове, на Прошке, на Михееве — на людях, которых я растил год и которым мог отдать не место, а решение. Ремизову растить было некогда и некого. Ему достались чужие остатки, и с ними его плотный кулак был не глупостью, а единственным, что работало. Соберёшь — удержишь. Растянешь — потеряешь.

Я показал ему то, что было легко принять. Два места сбора на каждый его пункт — по приметам, не по карте. Разнести боезапас, не держать на одной подводе. Он принял и то, и другое — не как открытие, а как дельное, что и сам бы завёл, дойди руки.

— Резон. — Он повёл подбородком на подводу у плетня, гружённую ящиками. — На одну класть — германцу подарок. Разнесу.

А потом я дошёл до третьего — до приказа по условию. До того, что младшему надо дать не только место и задачу, но и право уйти самому, когда задача потеряла смысл: прошла последняя батарея, исчез сосед, перерезали дорогу раненым. Не ждать посыльного, которого убьют по дороге. Толковать признаки и решать.

И тут он остановился. Не вспылил — остановился, как останавливается тот, кто дошёл до края, за который не пойдёт.

— Нет. — Голос у него не поднялся, а сел твёрже. — Этого не дам.

— Отчего?

Он повернулся ко мне и первый раз за весь разговор поглядел не в поле — на меня.

— Оттого, что признак всякий толкует по себе. — Он опять глядел не на меня — за реку, в пойму. — Дай младшему право уйти по признаку — и признак сыщется у всякого, кому под огнём стало страшно. Один увидит, что сосед исчез, а сосед просто прилёг переждать. Другой сочтёт, что дорогу раненым перерезали, а её перерезали на полчаса. Третий увидит то, что хочет, — живому хочется жить. Вы даёте им глаза. А у страха, Северцев, глаза без вас разыграются.

Он помолчал, глядя на воду.

— Я лучше буду держать их приказом, покуда приказ доходит. Дойдёт отойти — отойдут. Не дойдёт — постоят лишнего. Лишнее постоять — это я переживу. А толковать признаки я им не позволю. Армия держится не на том, что приказ умён. На том, что приказ исполняют.

Я хотел сказать, что приказ, который не дошёл, уже не приказ, а бумага; что я это видел на дорогах, где люди стояли и ждали слова, которого некому было сказать, и стояли до тех пор, пока их не обходили. Хотел — и не сказал. Дай я условие Прошке — Прошка рассудит верно, я его к тому и растил. Дай он условие своим, чужим, трёхдневным, — и половина уйдёт по первому же дыму, приняв чужой пожар за свою беду, как ушёл в отход тот десяток, что принял горящую чужую кровлю за место сбора.

Спорить дальше было не о чем. Кто из нас угадал — покажет не спор, а тот берег и то, что с него придёт.

— Ваша правда, капитан, — сказал я. — Для ваших. Была бы и моя, будь у вас мои.

— Не будет, — сказал он. И, помолчав, добавил, глядя опять за реку: — Порядок ваш, Северцев, хорош. Только его сперва надо заслужить — ротой и годом. С чужими он не работает. С чужими работает приказ.

Мы разошлись, не переспорив друг друга, — да и не хотели переспорить. Каждый ушёл к своим. А между нами оставались пустые версты, которых не держал ни его приказ, ни мой порядок: там не было ни его людей, ни моих.

Связь порвалась сразу.

Она и не думала держаться. Провод, что тянули от деревни к деревне, рвали в первый же час — не германец, свои: подводы беженцев, которых гнало через наш тыл на восток, цеплялись осями, рвали и волокли за собой, не заметив; артельная лошадь оборвала пролёт разом на версту. Михеевские сращивали, а к вечеру бросили сращивать середину — не хватало провода, и он весь ушёл на края, к Зотову да к Прошке, а середину повели людьми.

Я сам ходил глядеть, как срастили от штаба к Прошке. Телефонист сидел на корточках у своего аппарата, крутил ручку, дул в трубку, кричал в неё, и в ответ ему был только треск, тот сухой, шелестящий треск, за которым нет голоса, а есть где-то на версте оборванный конец, лежащий в траве. Он покрутил ещё, послушал, развёл руками, виновато, будто это он оборвал.

— Опять, вашбродие. Только срастили — опять.

— Срости ещё. И ещё срости. И вели, чтоб при аппарате всегда был человек с двумя ногами. Провод — надежда, а ноги — верней.

Люди тоже терялись. Деревни были чужие, дороги — не наши, и посыльный, посланный от меня к Ремизову, вернулся через два часа, кружным путём, растерянный: заплутал в проулках, вышел не к тому броду, чуть не забрёл к германцу. Я послал другого, с михеевской полоской, и наказал идти по приметам, не по памяти. Тот дошёл. Но пока он ходил туда и обратно, прошло время, за которое на войне меняется всё.

Под вечер приехал Окунев — верхом, ненадолго, оглядеть, как сел полк. С седла оглядел мой берег, реку за ним, потом потёр переносицу большим и указательным — так он делал, когда думал не о том, что перед глазами, а о том, чего не поправить. Про мой тонкий край сказал одно слово, которого при нижних чинах не говорят, — не в укор мне, а в укор той красной черте на карте.

— Знаю, — сказал он, не дожидаясь, пока я отвечу. — Держать нечем, а держать велено. Ты растянулся — верно растянулся; сгуртуешь в кулак, как сосед, — обойдут и не заметишь. Растянулся — прорвут в промежутке. Всё худо, а выбирать тебе. — Он тронул повод. — Гляди за флангами, Северцев. По реке не в лоб бьют. По реке заходят.

Он уехал глядеть ремизовский участок, а слово его осталось при мне, и я его к ночи вспомнил не однажды.

К ночи ко мне вернулся Сибиряк.

Он не вошёл — он появился у костерка, как всегда появлялся, без шума, и я по одному тому, что он вернулся не под утро, а ночью, понял: принёс не пустое.

— Ходил за колено, — сказал он. Присел на корточки, протянул руки к огню — не грелся, а так, по привычке держать руки при деле. — За то, где не видно.

— Ну.

— Германец наводит переправу. — Он не повысил голоса, будто говорил про погоду. — Не против нас. Выше. Против соседа, где река в кустах. Понтоны свёз, лес свёз, брёвна вяжут в темноте, тихо, без огня. Я лежал, слушал. Топоры обмотаны, а всё одно слыхать — вода несёт звук. К свету наведут. А то и раньше.

Я сидел и складывал в уме. То, что за день расставил. И то, что он принёс из-за колена. Всё, что я расставил, вставало теперь не туда.

Я держал берег против видного брода. Разнёс горсти. Назначил старших. Дал условия, запасы, пути, увёл раненых низом. Собрал всю систему, что растил год, — впервые собрал целиком, до последнего винтика. И вся она глядела прямо перед собой, за реку, на брод, откуда германец не пойдёт.

А он наводил переправу выше. У соседа. В пустых верстах между мной и Ремизовым, где не стоял никто. Не в лоб мне. Не в лоб ему. В шов.

Схема устарела прежде, чем упал первый снаряд. То, чего я не знал, лежало выше по реке — в кустах, в темноте, где чужие руки вязали плот, обмотав топоры, чтоб не слыхать было воды.

Я встал. Велел загасить костёр. И, покуда его затаптывали, глядел вверх по реке — в темноту, откуда не доносилось ни огня, ни стука, ничего. Оттуда, из этого молчания, к рассвету и придёт.

— Буди Михеева, — сказал я Сибиряку. — И полоску мне. Одну, чистую. Пойду к Ремизову сам. Ночью. Покуда не рассвело.

От Ремизова я вернулся, когда небо над поймой уже отделилось от воды — не рассвело, а посерело, и в этой серости стало видно, что ночь кончилась зря.

Мы проговорили полночи и не сдвинулись ни на шаг. Я сказал ему про переправу выше по реке, про кусты за коленом, про обмотанные топоры — всё, что принёс Сибиряк. Он выслушал, глядя не на меня, а в темень над водой. Сказал, что пошлёт разъезд и подтянет крыло влево, к стыку, сколько сможет оторвать. А оторвать он мог мало.

Он послал разъезд и снял к стыку десяток, больше оторвать не смог. Сто чужих человек держали две деревни; потяни ещё двадцать к реке — и обе деревни останутся пустыми. В полк ушли два посыльных. Вернулся один, без ответа. К рассвету стык всё равно держали кусты да вода.

Первый снаряд лёг, когда я подходил к своей лощинке.

Он лёг не у меня. Лёг за коленом, где стоял сосед. По звуку я понял, что сразу вал. Тут нащупывать было нечего. Навёл переправу и видел с того берега весь ремизовский кулак как на ладони. Земля под сапогами взяла мелкую дрожь и не отпускала больше.

Я скатился в лощинку. Михеев уже был там, при своей книжке, и телефонист крутил ручку, и по лицу телефониста я всё увидел раньше, чем он сказал.

— Молчит, вашбродие. Сосед молчит. И направо молчит, к Прошке.

— Провод?

— Не знаю. Может, провод. Может, и нет уже кому отвечать.

Я поднялся на бровку. Видный брод перед нами был пуст. За коленом били по Ремизову. Значит, Сибиряк не ошибся: германец вошёл в шов, а мы остались каждый при своём берегу.

Я послал к Прошке — и к Зотову послал. И велел передать на оба края одно, короткое, в три слова, чтоб дошло, даже если посыльного убьют на полдороге и слово доскажет уже другой:

— Бить в упор. Патроны считать.

Больше сказать было нечего. Патронов на брата было по столько, что стрелять на выбор, по-охотничьи, мы могли ровно до тех пор, пока германец не подойдёт близко. А близко он подойдёт нескоро. Сперва раскатает соседа. Потом возьмётся за пустой шов. А к нам, в лоб, через реку, пойдёт последним — если вообще пойдёт. И всё это время мои будут сидеть под чужим огнём, отсчитывая свои патроны.

Я прошёл вдоль своей канавы, покуда огонь ещё был не у нас. Люди сидели по дну, вжавшись, где посуше, и слушали, как за коленом бьёт по соседу. Каждый разрыв доставал их не осколком, а звуком: земля под ними вздрагивала, с бруствера сыпалась сухая струйка, и снова тишина до следующего.

Один из молодых, выкладывал патроны из подсумка на приступок. Раскладывал их рядком, головками в одну сторону, как раскладывают что мало и что надо беречь на виду, чтоб не потерять счёт. Обоймы он разнял, стреляные гильзы — их не было, стрелять он ещё не стрелял — беречь было нечего, кроме этих девяти, и он их берёг: обтёр каждый о полу шинели, где на латуни присох окопный ил, поставил рядком снова. Он их считал. Пересчитывал, поди, в третий раз, и легче ему от того не было. А он всё считал: руки надо было чем-то занять, а патронов от счёта не прибавлялось. Их было девять. Сколько ни считай — девять.

— Не жги зря, — сказал я ему. — Он к тебе не сейчас придёт. Придёт — тогда и стреляй, да поближе пусти. В упор промаху нет.

Он поглядел на меня снизу и кивнул. Накрыл патроны ладонью — не от меня, а так, будто прикрыл от холода. Я пошёл дальше. Весь день моей роте предстояло вот это: сидеть и считать девятку, которую нельзя тратить, под огнём, который бьёт не по ним и которому нельзя ответить. Каждый патрон у тебя счётом. И счёт этот кончится раньше, чем кончится день.

К Прошке я пробрался к полудню.

Пробрался — оттого что идти было уже нельзя. Германец, обойдя соседа, вывернул батареи и повёл огонь по площадям. Широко, без разбора. Накрывал всё между рекой и дорогой на восток. Чтоб развалить нас на куски и не дать куску помочь куску. Он не искал позиций. Он утюжил версту за верстой, ровно, методично, как боронят поле. И в этой ровноте была своя правда: не надо знать, где ты сидишь, если засыпать можно всё.

Каменный дом Прошки стоял справа, у дороги вдоль реки. Он ещё стоял. Крыша с одного края осела, стену обглодало, но пулемёт бил — я слышал его короткими, скупыми очередями, по-прошкиному, экономно.

И тут очередь оборвалась.

Не кончилась — оборвалась. Только что стучала, и нет её. Я прибавил шагу.

Прошка сидел на корточках у своего максима. За домом, у огорода, куда машину, видно, только что перетащили. На коленях у него была голова Акимова. Голова моталась. Акимова достало по всей груди — не пулей, осколком. Папаха слетела. И уши его, торчавшие всегда так, что над ними смеялись, лежали теперь плоско, прижатые к вискам чужой ладонью. Это было хуже крови. Что уши прижаты и не топорщатся.

— Держись, — говорил Прошка. — Держись, слышь. Держись.

Акимов не держался. Он смотрел вверх, мимо Прошки, туда, где ходило серое небо, и дышал — коротко, часто, с присвистом, но дышал. Грудь у него ходила под чужой ладонью, что зажимала бинт, и, покуда она ходила, было за что держать. Губы у него шли, как идут у того, кто считает про себя. Может, он и считал. Он всё делал со второго раза, зато навсегда. Потом грудь поднялась ещё раз, не до конца, и больше не поднялась. Прошка подержал ладонь на бинте, будто ждал, что под ней снова толкнётся, и только тогда посмотрел на меня.

Я всё понял, покуда шёл эти последние шаги. Понял и без Прошки.

Машина стояла слишком долго на одном месте. Прошка держал дорогу хорошо, скупо, по одной короткой на цель. И держал с того же угла, откуда бил с утра. Угол был удобный, дом прикрывал. Перенести машину значило бросить это удобство и лезть под открытое. Он и не перенёс. А германец с того берега засёк угол по вспышкам. Свёл на него орудие. Накрыл. Не расчёт даже — дом, стену; осколком со стены и достало Акимова, подававшего ленту.

Условие ему было дано ещё вчера. Пойдёт сила, какой не сдержать, — не сдерживай, сымайся. Но условие было про отход, про то, когда бросить дорогу. А когда бросить угол, не бросая дорогу, — про это условия не было. Про это надо было додуматься самому. Прошка не додумался. Додумался на один пулемёт и одного человека позже, чем надо.

Он поднял на меня лицо. Ждал. Не помощи — фельдшеру тут делать было нечего, тут решала не помощь, а дорога. Ждал слова. Думал, я скажу — как, отчего, что надо было. Сжался под это слово. Готовился принять его тяжело, всем телом.

Я не сказал.

Когда-то, в первую мою осень, я стоял вот так же над своим первым. И старик мой, ротный, что учил меня войне не по книжке, не стал мне ничего разбирать. Поглядел, что я сам всё вижу, и сказал одно. Тогда я не понял, отчего одно. Теперь понял.

— Запомнил? — спросил я.

Прошка глядел на меня снизу. Потом кивнул — коротко, одними глазами.

— Работай.

Он опустил голову Акимова — бережно, будто тот спал. Переложил в сторонку, к стене. Накрыл своей шинелью не лицо, а грудь, будто грудь ещё можно было согреть. И пошёл к пулемёту. И через минуту максим застучал опять. С нового угла, ниже, из-за огородного вала, откуда с того берега вспышки было не видать. Он додумался. Дорого, но додумался.

К Зотову на левый край я не дошёл. У трёх ольх меня перехватил его посыльный — весь в глине, будто его выкопали.

— Игнат Матвеич велел сказать: аварийную повозку разбило. То, что на ней было, посекло. Зарытое распечатал. Сосед слева пока стоит.

Значит, спор наш вышел не зря: повозку разнесло, а половина запаса осталась под землёй. Я велел передать Зотову: держать, покуда стоит сосед; не станет соседа — сниматься к ольхам, первого места не жалеть.

Почти следом пришёл Михеев — сам, ногами, потому что такое через связного не передают.

— На середине комплект неполный. Патронов на треть меньше, лент две вместо трёх.

— Куда делись?

— Пожгли раньше. Когда тихо стояли, брали понемногу из аварийного и не докладывали. Думали, после вернут.

— Дай им с центра.

Михеев повёл книжкой в сторону дороги, которую утюжил германец.

— Через что? Туда нынче не то что человек с холстиной — слово еле проходит.

— Тогда пусть бьют в упор. Старшего не корить. Пусть считает, что осталось.

К полудню каждый участок жил тем, что лежало у него под руками. Передать через огонь нельзя было уже ни патронов, ни приказа.

Про Ремизова я узнал под вечер, и узнал не сразу правду, а по кускам, как всё в этот день.

Сперва мимо меня, по лощине, потянулись чужие. Не мои — соседские, с левого стыка. Шли не толпой и не бегом, а кучками, по три-четыре, оглядываясь, спрашивая у встречных дорогу. Один, пожилой, с прострелянной рукой, притянутой к груди ремнём, остановился и спросил меня — меня, чужого офицера, — где деревня. Какая деревня, он и сам не знал. Ему велели идти к деревне. К какой — то ли не сказали, то ли он не расслышал в грохоте, то ли тот, кто говорил, уже не мог поправить. Он шёл к деревне вообще, к любой, лишь бы была крыша и в ней кто-нибудь, кто скажет, что делать дальше.

— Капитан ваш где? — спросил я.

Он поглядел на меня, пожевал губами. Свободной рукой всё поправлял ремень, которым была притянута к груди простреленная, — не для дела поправлял, а чтоб рука что-то делала, покуда голова искала слова.

— Убило капитана. Ай ранило. Тащили которого-то на бурке — не разобрал, его ли. — Он повёл здоровой рукой куда-то за спину, в дым. — Стояли мы. Крепко стояли. Он не велел сходить. Дойдёт, говорит, приказ отходить — отойдём, а без приказа стоять. Ну и стояли. А приказ-то… — Он не договорил.

Ремизов был убит или вынесен раненым, я тогда не знал. Для его людей разницы уже не было: приказать им больше было некому.

Михеев в это время делал то, чего я ему не приказывал.

Ему было велено держать связь и держать проход в середине, покуда через него идут раненые. Раненые шли — сперва мои, потом чужие, соседские, и он пропускал и тех и других, не разбирая, чьи. А когда германский огонь перевалил через дорогу и стал ложиться уже за проходом, в тылу, отрезая второе место от первого, Михеев не стал ждать от меня слова. Он снял людей с середины — жидкую цепь необученных, ту, что стояла в промежутке без пулемёта, — и увёл их не туда, куда было велено вчера, а низом, к выселкам, вслед за ранеными, потому что вчерашнее «второе место» уже горело, и вести туда людей значило вести их в огонь.

Он рассказал мне это после — коротко, без гордости и без вины, как докладывают о сделанном:

— Приказ ваш был — второе место. А второго места нет. Есть огонь на месте втором. Я и повёл на выселки. Не спросясь. Ежели не так — виноват.

— Так, — сказал я. — Так, Михеев.

К вечеру огонь осел.

Он не кончился — осел, отодвинулся, ушёл влево и назад, туда, куда ушёл германец, обойдя нас и покатившись дальше на восток, в чужой уже тыл, мимо нас, оставив нас сидеть на нашем берегу, целыми и никому не нужными. Мы держали брод, на который никто не пошёл. Мы удержали то, чего у нас не отнимали. А то, что отнимали, — стык, соседа, дорогу, — отняли, не спросив нас, слева, где нас не было.

Я сидел в лощинке, и передо мной был мой центр — тот единственный кусок рубежа, который я в этот вечер знал в лицо. Моя связка, Михеев с книжкой, телефонист при мёртвом аппарате, десяток стрелков в канаве. Это я видел. Это я держал. А больше я не держал ничего — потому что больше ничего не видел.

В воздухе стоял тот кислый, тёплый, ни на что не похожий дух, что остаётся после долгого артогня, — жжёная земля пополам с толом, — и от него першило в горле и хотелось сплюнуть, а слюны не было. Молодой в канаве сложил свою девятку обратно в подсумок — не рядком уже, а как попало, ссыпал горстью, и застегнул клапан, и руки у него были в той же засохшей глине, что с утра, только теперь он их не вытирал. Он девятку не тронул за весь день — ни разу так и не выстрелил, германец до него не дошёл. Девять патронов, которые он весь день берёг и считал, остались при нём целыми, и он глядел на подсумок теперь так, будто патроны его обманули: столько было беды, а они и не понадобились.

Про Зотова я знал последнее, что он распечатал зарытое и сосед слева пока стоял. Было это в полдень. Что с ним теперь, вечером, — стоит ли, снялся ли к ольхам, жив ли, — я не знал. Про Прошку я знал, что он перенёс машину и работает с нового угла и что Акимов у него тяжёлый, и что с ним теперь — я не знал. Сибиряк с утра ушёл влево, к стыку, глядеть за германца, и с утра от него не было ничего, а к стыку весь день валил вал, и был Сибиряк жив или лёг там, за коленом, глядя в свою переправу, — этого я не знал тоже.

Я собрал за год порядок, чтобы люди мои дрались без меня. И вот меня не стало — не убило, отрезало.

Под вечер приполз посыльный от полка. Не от Окунева даже — от полка, из фольварка, где чертили красным по синему. Он приполз с приказом, и приказ был про отход.

Я развернул его у огарка. И понял, отчего чужие соседские люди брели днём к деревне, которой не назвали.

Приказ был не один. Он рассыпался по дороге на куски, и до меня дошёл кусок — про то, что общий отход, что за реку, что к утру. А куда именно, каким рубежом, через какую переправу — этого в моём куске не было. Это ушло с другим посыльным, к другому участку, и тот участок теперь знал куда, но не знал когда, а я знал когда, но не знал куда. И Зотов знал, верно, третье. И Прошка — четвёртое. Один приказ, разорванный на всех, и у каждого в руках его четверть, и ни у кого — целого.

Тогда, на той дороге, в первые дни отхода, всё было проще и страшнее: приказ был цел, и надо было решиться его нарушить, взять грех на себя и увести людей вопреки бумаге. Тогда мучило мужество. Тут мужества не требовалось вовсе. Тут был один приказ, верный, честный, разумный, — и не было никакой возможности донести его целиком до тех, кому он писан. Не нарушить его было страшно, а собрать. Свести четыре четверти в одно решение, когда четыре человека сидят по четырём краям в дыму и каждый держит свою четверть и свой счёт патронов.

Я поглядел в темноту за лощинкой — туда, где был Зотов, и Прошка, и стык, и Сибиряк, и весь мой разорванный, отвоевавший впустую рубеж.

Который из них сейчас читает свою четверть у своего огарка? И знает ли он, что она четверть?

Раненых у меня в лощинке было к ночи одиннадцать, и я знал каждого по тому, как он дышал.

Тяжёлых положили в яму от снаряда, углубив её сапёрной лопаткой и завесив сверху шинелью на двух воткнутых прикладах, — чтобы огарок не выдал нас с того берега. При огарке фельдшер перебинтовывал одного, у которого сквозь повязку опять пошло. Свет был жёлтый, куцый; в нём двигались только руки фельдшера да их тени по стене ямы, а лиц не было. И это было к добру: на лица я нагляделся днём.

Приказ на отход лежал у меня за обшлагом, дошедший наконец целым: не куском, как днём, а весь — с рубежом, часом и переправой, названной приметой, которую я знал. Полк отходил за реку, к утру, старым бродом ниже колена, тем самым, на который весь день впустую смотрела основная наша позиция. Германец днём взял левее и укатился на восток, за спину; брод остался пуст и наш, и по нему теперь надо было увести всех, кого удастся.

Всех я увести не мог. Я мог увести тех, до кого дотягивался голосом и ногами посыльного: свой центр, раненых, свою связку. До Зотова на левом краю голос не доставал. До Прошки на правом — тоже. До Сибиряка, ушедшего утром к стыку и с тех пор пропавшего, не доставал и подавно.

К Зотову и Прошке я послал по человеку с полоской и одной короткой вестью: отходить по условию, к реке, старым бродом.

Послал — и всё. Дальше каждый решал сам.

Михеев присел рядом на корточки, при книжке, и молчал. Ему тоже было нечего делать, кроме как ждать, а ждать он умел так же ровно, как считать.

— Зотов снимется по расходу, — сказал он наконец, не мне, а вслух, будто выверял итог. — Прошка — по условию. Сибиряк, ежели жив, дорогу знает.

— Знает.

— Стало быть, дойдут.

Я не поправил его: поправлять было нечем.

Поднял огарок к обшлагу, перечёл ещё раз час и брод. Загасил.

Стало темно и слышно. За рекой, далеко влево, куда ушёл германец, глухо и редко погромыхивало, будто там, в чужом уже тылу, ворочали что-то тяжёлое, не спеша. А над нами было тихо, и в этой тишине я различал одиннадцать разных дыханий и двенадцатое — своё.

Как прошла эта ночь на краях, я узнал уже за рекой. Зотов доложил скупо, Михеев показал свою книжку, про Сибиряка рассказали охотники. Прошка сказал ровно три фразы. Тогда, в лощинке, я ничего этого не видел. После свёл их рассказы по порядку.

Зотов на левом краю снялся, когда у него осталось восемь лент и когда слева от него перестал стрелять сосед.

Часов у него не было. Он смотрел на две вещи: на ленты и на чужой фланг.

Ленты Зотов знал до штуки. Сам набивал, сам зарывал вторую половину, сам днём её распечатал. Теперь в темноте вёл счёт на ощупь, ладонью по коробам: полный, полный, початый, пустой. Восемь лент оставались порогом: ниже него позицию уже не держали, а дожигали остаток и встречали утро с голой машиной.

Сосед слева стих с полчаса назад. Не разом — реже, реже, и нет. Зотов послал одного из связки проверить, не бережёт ли сосед патроны.

Связной вернулся скоро.

Соседа не было. Не побит, не смят — ушёл. Снялся раньше и тихо, никого не предупредив. На пустом бруствере остались худой сапог и остывший котелок.

Расход дошёл до порога. Фланг опустел.

Зотов стал сниматься.

Максим поставили на катки и потащили на лямках. Воду из кожуха не сливали: некогда. Ленты разнесли по людям, чтобы не пропали разом. Троих раненых уложили на две шинели-волокуши; четвёртый мог идти, его взяли под руки.

Зотов пересчитал связки. Две были полными. В третьей осталось трое: четвёртого потеряли днём, и никто не видел где.

К мельнице он не пошёл. Она горела и освещала подходы. Зотов повёл людей к трём ольхам у брода, а оттуда — низом, к реке.

Михеев вывел за ночь больше народу, чем у него было своего, и половину этого народа до темноты в глаза не видел.

Ему достался промежуток — жидкая цепь необученных без пулемёта, которую днём он самовольно увёл к выселкам. К ночи туда потянулись чужие.

Ремизовского участка не стало. Те, кто не полёг и не ушёл наугад к неназванной деревне, стягивались к дыму, движению, к любому человеку, который стоял на ногах и говорил, куда идти.

Михеев стоял на перекрёстке двух тропок, при книжке и с фонарём под полой. Каждому подходящему говорил одно:

— Какой части? Ко мне становись. Пойдём на реку.

Набралось его десятка полтора и чужих около двух десятков — из трёх разных рот, без общего старшего.

Михеев разбил их на связки по четыре. В каждую поставил хоть одного человека при оружии и в разуме.

— Эти четверо твои, — говорил назначенному старшему. — Гляди, чтобы все дошли. Отстанет один — всей четвёркой стойте.

Маршрут к выселкам оказался перерезан. Германец, уходя, оставил у ручья заслон; оттуда один раз ударили по головным. Михеев не полез под второй выстрел и повёл людей полем — дальше, дольше, зато в обход.

Шёл он в хвосте и перекликал связки не по фамилиям, чужих фамилий он не знал, а по счёту:

— Первая?

— Тут.

— Вторая?

— Тут.

— Третья?

Третья не ответила.

Михеев остановил всю колонну. Не двинулся, пока третью не нашли: сбились на меже и ушли в сторону.

За реку не дошли двое ремизовских, оба немолодые, оба вымотанные до края. Отстали на последней версте. Хватились их уже у воды, когда на востоке серело. Возвращаться было нельзя.

Михеев поставил против них не крестик, а чёрточку.

«Пропал», не «убит». Врать в книжке он не стал.

Сибиряк шёл самой дальней полосой — верхом над поймой, в обход стыка и брода, где мог стоять германец.

С ним было пятеро охотников и двое чужих раненых, подобранных по дороге. Один мог идти, опираясь на плечо. Второго тянули на волокуше.

Сибиряк шёл последним из тех, кто ещё шёл: прочёсывал верхом свой участок, собирал отбившихся. Поэтому к обрыву вышел уже перед рассветом.

Над тропой стоял германский дозор — четверо или пятеро. Они переговаривались вполголоса, не ожидая, видно, никого до света.

Сибиряк заметил их первым.

Отходить назад было поздно: на востоке серело, а за спиной оставалось открытое поле и двое раненых.

Он повёл охотников сквозь дозор.

Двое остались внизу при раненых. Сибиряк с тремя подобрался ближе.

Первого германца сняли ножом. Второй успел обернуться и вскинул винтовку.

Кинули одну гранату.

Рвануло близко, ослепило обе стороны. Охотники пошли вперёд со штыками. Германцы били наугад, ослеплённые вспышкой. Одна пуля вошла Сибиряку в бок, низко.

Он сел, не упал. Показал рукой вперёд: не стойте.

Двое германцев остались на тропе, остальные ушли в темноту.

Двое из связки, назначенные на случай ранения старшего, подхватили Сибиряка без команды. Ещё двое взялись за волокушу. Пятый поддерживал ходячего раненого и нёс винтовку Сибиряка.

Пока несли, Сибиряк оставался в памяти.

На спуске его качнуло, и он сказал тем, кто был впереди:

— К броду забирайте. Левее. Правее топь.

Они взяли левее.

К броду донесли живого.

К свету раздельные группы стали выходить к реке, и я стоял у брода и считал их не по головам даже, а по тому, откуда какая пришла.

Утро занималось тихое, серое, безветренное. Река лежала гладкая, стальная. Над тем берегом, куда нам предстояло идти, стоял туман; над этим, который мы оставляли, уже светало.

Я стоял у самой воды, где колея спускалась к броду, — на том месте, куда весь вчерашний день смотрел, ожидая удара, которого не было. Теперь к воде выходили мои люди. Только не с той стороны, откуда я их ждал днём.

Первым пришёл Зотов — от трёх ольх, слева.

Тело пулемёта расчёт нёс на плечах, станок — следом. Зотов вошёл в воду первым, нащупывая дно, и вполголоса ругался на холод. За ним прошли две полные связки и одна в три человека.

Потом справа, низом, пришёл Прошка с двумя молодыми. Машины при них не было. Замок и прицел Прошка нёс за пазухой.

Он остановился передо мной.

— Машину осколком повело. Катки разбило. Замок с прицелом вынес. Остальное зарыл у огорода.

Помолчал и добавил:

— Акимова оставил там же. Накрыл. Место отметил.

Я кивнул.

Про машину и Акимова разбирать будем после, когда будет где разбирать и чем записывать. Сейчас Прошка дошёл сам и довёл двоих, которых ему оставили.

Следом полем показался Михеев. С ним шло вдвое больше людей, чем было в его цепи: свои, ремизовские, остатки ещё двух рот. Шли связками, перекликались на ходу.

Брод я им назвал. Как до него дойти, каждый решил сам.

Последним, уже по свету, от обрыва принесли Сибиряка.

Двое несли его под плечи и колени. Ещё двое тянули волокушу с чужим раненым. Пятый поддерживал второго и нёс Сибирякову винтовку.

Сибиряка положили у воды. Лицо у него было серое, но глаза оставались ясными.

Он узнал меня.

— Наши вышли?

— Вышли.

Он прикрыл глаза. Не потерял сознание, просто перестал держать их открытыми.

Из моих не хватало одного человека из зотовской связки. Из ремизовских не дошли двое. Остальные, кого я ждал у этого брода, вышли.

Замыкал я.

Вошёл в воду последним, когда люди были уже на том берегу или в реке. Холод взял по пояс.

Я обернулся один раз — на пустую лощинку, на догорающую вдали мельницу, на всё, что мы здесь удерживали и теперь оставляли.

Потом пошёл дальше, за своими, туда, где они меня уже ждали, дойдя без меня.

На новом рубеже нас поставили за деревней, в саду, который лето уже отработало: яблоки осыпались, и они лежали в мокрой траве, и по ним ходили, не глядя, и от раздавленных тянуло кислой брагой. Тут и считали.

Считать после боя — работа скучная и точная. Наспех нельзя. Отложить тоже. Михеев вёл её с утра, при книжке, у плетня. Я стоял над ним. Складывали.

Убитых вышло меньше, чем я боялся ночью. И больше, чем позволял себе к рассвету, у воды. Раненых тридцать с лишним, тяжёлых восемь. Тяжёлых снесли к фельдшеру ночью, к утру увезли в тыл на подводах. В счёте они уже проходили не нашими — сданными. Хоронить пришлось четверых. Донесли мёртвыми либо отошли под утро, не дождавшись подвод. Положили за садом, у канавы, где земля помягче. Михеев записал имена, откуда кто: двое сборных, чьих рот уже нет; тамбовский Гущин, который донёс чужого унтера до подводы, помог поднять его на солому, сел у колеса перевести дух и больше не встал; и молодой, из последнего пополнения, которого по имени знали третий день, — Михеев переспросил у соседа, чтоб не наврать в графу. Это был тот, кого Зотов утром недосчитался в третьей связке. Я постоял над ними ровно столько, сколько стоят, когда некогда, и пошёл к плетню. Долго стоять было нельзя. Живых было больше. Они ели, спали и требовали.

А хуже всех считались те, кого не было ни в одном из этих разрядов.

— Пропавших шесть, — сказал Михеев и повёл карандашом по строке. — Двое ремизовских: знаем, где отстали. Ещё четверо — одна сборная связка. Этих держу отдельно.

— Отдельно почему?

— Двоих видели у ивняка, когда колонна уже пошла к реке. Про четвёрку знаем последнее: ефрейтор Кондратьев привёл к развилке двух раненых и троих отбившихся, передал мне, сказал, что трое его остались позади, и пошёл за ними. После того ни его, ни троих не видел никто. Может, к германцу попали. Может, легли где. Врать в графу не стану.

Против двоих Михеев поставил ночную чёрточку — «пропал». Против четверых оставил пусто. Пустая графа была хуже чёрточки: та хотя бы называла положение человека в счёте, а эта говорила только, что счёт оборвался.

Пятерых, которых вывел Кондратьев, нашли по списку: двое лежали у фельдшера, трое спали под сараем. Те, кто мог говорить, подтвердили рассказ Михеева. Дальше начиналась ночь, которой никто за Кондратьева рассказать не мог. Михеев записал против фамилии отдельно: «вывел пятерых; вернулся за связкой; пропал».

Пока Михеев дописывал строку, ко мне подошёл Прошка.

Он нёс перед собой замок — вынесенный ночью за пазухой, — и прицел, и завёрнутую в тряпицу возвратную пружину. Сверху лежали три початые ленты. Положил всё на плетень по одному и назвал, будто сдавал по описи:

— Замок. Прицел. Пружина. Ленты три. Больше со второй машины не вынес ничего, вашбродие.

Зотов подошёл на железный звон, взял замок, открыл, провёл пальцем по пазам.

— Этот цел. Прицел повело, поправлю. Пружина годная.

Он унёс детали к первой машине. Прошка остался. Тряпицу сложил вчетверо, потом ещё раз, хотя складывать там уже было нечего.

— Я днём с ней задержался, — сказал он. Глядел на пустое место плетня, где лежал замок. — Германец угол засёк, а я всё бил: ещё ленту, ещё одну. Оттого Акимова и накрыло. Не машину надо было тем часом беречь, а его убрать. Я поздно понял.

— В донесении это будет? — спросил он.

— Будет как было: позицию оставил поздно, второй номер погиб.

Прошка подумал, будто проверял мою формулировку на вес.

— Так и пишите.

— Собери расчёт, — сказал я. — Людям умыться, поесть. После к Зотову: опись на детали составите оба.

Он кивнул один раз и пошёл. Не легче, чем пришёл, — ровнее.

Часть приходила в себя весь день, и это тоже была работа — привести её в себя.

Люди спали вповалку, где свалились, — в саду, у плетней, в сарае с провалившейся крышей; иные не спали, а сидели, глядя перед собой. Этих Михеев трогал первыми. Одному, сборному с разодранным рукавом, он сунул связку пустых патронных пачек и велел отделить целые от рваных. Тот сперва держал их на коленях, не шевелясь. Михеев назвал его по фамилии и повторил. Тогда человек начал разбирать, медленно, одну за другой. Через минуту сам спросил, куда складывать те, у которых промокло дно. Михеев показал два места и пошёл дальше. К вечеру этот же сборный уже ругался на тех, кто бросал пачки не в ту кучу.

Михеев принёс мне два листка.

Первый был список — кто вышел. Михеев вёл его ночью на ходу и утром переписал набело, столбиком, разбив на связки: свои, потом чужие, потом сборные без роты. Против каждого имени шли две пометы: что с человеком — цел, ранен, пропал — и с кем он вышел либо кого вёл. По списку читалось не только, сколько людей дошло, но и кто кого довёл. Против Кондратьева стояло пять чужих фамилий, а ниже — три своих, за которыми он вернулся.

Второй листок был грязнее и дороже.

Это была маршрутная полоска — из тех, что я раздавал перед боем, карандашом по серой бумаге: ориентиры, перекрёстки, два места сбора. Только по ней теперь шла ещё одна дорога — проведённая другим карандашом, потвёрже нажатым, в обход первой, полем. Полоска была измята, разбухла от сырости, по ней прошлись пальцем, и палец был в чём-то тёмном, и линия карандаша в одном месте прервалась и пошла дальше уже криво.

— Держи назад, — сказал Михеев. — Твоё.

— Это уже не моё. Твой путь вернее.

— Мой на одну ночь. Твой — на бумаге. — Он не спорил, он отдавал. — Гляди, где я свернул. Тут по ручью нельзя было. Стрельнули раз, я и не полез.

Я поглядел, где он свернул. По ручью путь закрыла одна пристрелочная очередь; Михеев не стал проверять вторую и повёл людей полем. Полоску я взял.

Пока я складывал полоску, пришёл Зотов и сразу заговорил про дело:

— Комплект на «трёх ольхах» пуст. Выбрал до последнего пакета, назад ничего не заложил.

— Из чего закладывать? Обоза нет.

— С ротного снять. С каждого расчёта понемногу.

Михеев, стоявший рядом со списком, поднял голову:

— Тогда в яме будет полный комплект, а на руках недостача. Бумаге хорошо, расчётам худо.

Зотов перекатил соломинку и не обиделся: счёт был верный. У первой машины оставалось восемь целых лент; от второй Прошка принёс три початых. Этого хватало держать одну позицию, но не хватало одновременно сделать вид, будто у нас есть неприкосновенный запас.

— Пустую яму тоже держать нельзя, — сказал Зотов. — Пошлют к ней — найдут землю.

— Потому и не будем считать её запасом, покуда не восстановим, — сказал я. — Михеев, отметь в книге: вскрыта, пуста. В расчёт не принимать.

Ночью второй сборный пункт знали унтера, а рядовой старший четвёрки — не всегда: полоска была у одного, а один мог лечь.

— Две дороги всякому в голову вложишь — перепутают, — сказал Михеев.

— Не всякому. Старшему четвёрки. Назначил — заставь повторить оба ориентира без бумаги.

Мы ещё раз прошли список. Кто из старших знал второй пункт, кто только видел полоску, кто вообще принял людей уже в темноте. Про Кондратьева ответа не было. Те, кого он вывел, помнили, что он спрашивал, куда вести раненых; держал ли он запасной пункт в голове, никто не знал.

— Не знаю, это ли погубило четверых, — сказал я. — Знаю, что следующую четвёрку такая дыра погубить может.

Михеев записал: второй ориентир знает наизусть каждый старший связки; при назначении повторяет его тому, кто назначил.

К полудню меня вызвали в штаб полка.

Штаб стоял в фольварке за деревней — в доме с уцелевшей крышей, что после ночи казалось роскошью. У крыльца сохло на верёвке чьё-то бельё, ходили писаря с бумагами, и вся эта тыловая опрятность, в полуверсте от свежих могил у канавы, была не оскорбительна, а просто из другого мира, куда я вошёл в своих сапогах, ещё сырых от брода.

Окунев принял меня в горнице, где вместо стола была снятая с петель дверь на двух козлах, и на двери лежали бумаги. Он был серый, невыспавшийся, но собранный, и сразу заговорил о деле — о том, что полк цел не полком, но ядром: остатки свели, приняли пополнение обещанием, назначили на этот рубеж стоять и приводить себя. Костяк уцелел. Это он сказал так, будто в этом и была вся победа, и, пожалуй, в этом она и была: не удержали берег, но вынесли за реку тех, кем удержат следующий.

Потом Окунев подвинул ко мне через дверь-стол бумагу и положил рядом плоский казённый футляр.

— Твоё. Наконец дошло. — Он глянул поверх пенсне. — Поздравлю, коли позволишь.

Бумага была наградная. Я прочёл её — буквы прыгали от усталости — и не сразу понял: она была не про эту войну.

Георгий. За Пруссию. Давнее, годовалой давности дело в осенних лесах, где я в чужом ещё теле выводил из чужого мешка чужих, как мне тогда казалось, людей, — за «вывод из окружения части личного состава с сохранением боеспособности», как это назвали в бумаге, отлежавшейся под сукном почти год. Представление, о котором мне раз в полгода говорили «снова задержали», «снова вернули на пересоставление», «писарям слог не показался», наконец прошло свой путь и вернулось сюда крестом за то, что было давно и не здесь.

Я держал бумагу и не чувствовал ничего из того, что, должно быть, чувствуют, когда держат такую.

Футляр Окунев положил рядом. Я его не открыл. Не то чтоб нарочно — рука не потянулась. Крест лежал там, как часовой механизм, который принесли к часам, давно идущим без него.

— Носить будешь?

— После.

Я сунул футляр в полевую сумку, к описи и письмам, не открыв. Окунев поглядел на застёгнутый клапан, но ничего не сказал.

Вместо второй пришедшей бумаги он достал из-под других листов мой свежий список. На нём ещё не было чужих резолюций, только окуневский карандаш и загнутый нижний угол.

— Этих подпишу и сегодня пущу, — сказал он, ведя пальцем по фамилиям. — Михеева. Зотова. Прошку. Сибиряка. Охотников. А эту строку оставлю.

Палец стоял на ефрейторе Кондратьеве.

— Почему?

— Потому что у тебя против него два дела и ни одного положения. Пятерых вывел — есть свидетели. За своими вернулся — есть свидетели. Где сам — нет.

— Поступок от этого не меняется.

— Не меняется. Бумага меняется. Я напишу «представляется ефрейтор Кондратьев», а в строевом списке он кто? Убит? Ранен? В плену? Пропал? Пущу так — вернут весь лист, и бесспорные вместе с ним.

— Значит, сперва надо найти тело.

— Или живого. — Окунев потёр переносицу. — Дай к этой строке отдельные показания троих, которых он вывел. Узнается судьба — приложим и пустим следом.

— Может не узнаться.

— Знаю. Потому не зачёркиваю.

Он отогнул угол обратно и положил список между нами. Строка Кондратьева осталась на месте, не проведённая дальше и не вымаранная.

Я положил рядом наградную бумагу за Пруссию. Старое дело шло ко мне год, возвращалось, переписывалось, обрастало подписями — и всё-таки дошло, потому что каждый раз можно было подтвердить, где я был и что сделал. Поступок Кондратьева подтверждали трое, а самого его не было ни в одном разряде. На первой же ступени бумага требовала не подвига, а положения человека после него.

— Уточнить, — сказал я. — Это, выходит, дознать, что он мёртв.

— По большей части так и выходит, — сказал Окунев. — Мёртвого можно приложить к делу свидетелем чужих глаз. Пропавшего приложить не к чему.

Он сказал это без жестокости. Так говорят о двери, которая заперта не тобой и ключ от которой тебе не дали.

Я взял список. На миг рука легла на клапан сумки: футляр внутри пришёлся как раз под ладонь.

Я застегнул клапан плотнее. Крест остался внутри, не открытый и не приколотый, — не за этот берег, за прежний.

— Показания соберу сегодня, — сказал я.

— Собери. Строку держу у себя.

Окунев убрал лист отдельно, не в исходящие и не в корзину.

— Есть будешь? У меня каша.

— Буду.

Мы ели кашу за той же дверью на козлах. Про крест больше не говорили. Про Кондратьева тоже: всё, что можно было сделать до вечера, уже было сказано.

• • •

Вечером, когда часть улеглась и в саду стало тихо, я придвинул огарок и достал чистый казённый лист.

Рядом положил то, что за день не сходилось в одну бумагу: михеевский список с пустой строкой Кондратьева, перечёркнутую маршрутную полоску, опись восьми целых и трёх початых лент, отметку о пустой закладке. Из старой книжки выписал станцию, железнодорожную горловину, пять снарядов на ствол. На другом листке были склады, которые мы сожгли сами, потому что не могли ни вывезти, ни раздать.

Каждая бумага была исправна по-своему. В строевой считали людей. В артиллерийской — снаряды. В ротной — ленты. В обозной — имущество. Причина переходила из одной в другую, а графы за ней не переходили.

Я решил положить их рядом.

Начал с самого раннего, какое помнил, — со станции, с горловины, с пяти снарядов на ствол. Огарок дважды пришлось подрезать. Когда он догорел до блюдца, первая цепь уже лежала на листе целиком.

Пополнение пригнали к нам в резерв наутро — маршевой командой, сто двенадцать человек, обутых кое-как, но целых. По передаточной ведомости винтовок хватало примерно на две трети; остальные были с деревянными учебными ружьями. По бумаге всё сходилось. Михеев всё равно принял людей по одному.

Из тех, кого мы вывели за реку, у меня осталось шестьдесят. Сборных разобрали по восстанавливаемым ротам, ремизовских увели к своим остаткам, тяжёлые лежали дальше по перевязочным пунктам.

Маршевая команда предназначалась не мне одному. К полудню соседние роты разобрали свою долю, мне оставили тридцать шесть. Людей передавали по фамилиям, и только после ответа принимающего старшего Михеев вычёркивал строку из временной ведомости. Последних он перенёс в ротный список и подвёл черту:

— Девяносто шесть. Винтовок шестьдесят четыре. Деревянных тридцать два.

Зотов прошёл вдоль строя и проверил его счёт руками. Исправную трёхлинейку велел открыть и показать затвор; деревянную брал за шейку ложи, будто и в ней мог найтись изъян. Один молодой держал свой макет по-солдатски, к ноге, и на команду вскинул его к плечу так старательно, словно от правильного движения дерево могло стать железом.

— На две трети вооружены, — сказал Зотов. — А треть покуда руками да ногами воевать будет.

Михеев не завёл для безоружных отдельного списка. Против каждой фамилии он поставил номер винтовки либо короткую помету: «дерево».

У одной четвёрки старый солдат поправил молодому локоть, тот огрызнулся: из палки, мол, всё равно не выстрелишь. Старый не стал спорить, только выбил макет из рук коротким движением и велел поднять. На второй раз молодой удержал.

Роту не пришлось создавать заново. Пришлось удержать старое ядро, пока к нему пришивали новых.

Когда людей разобрали, Михеев разнёс тридцать шесть человек по связкам. Лагунову достался рядовой Курбатов — невысокий, быстрый, с руками, которые принимались за дело прежде, чем голова успевала дослушать приказ. Прошка увидел, как тот перебирает учебную ленту у пулемётчиков, договорился с Лагуновым и забрал Курбатова себе вторым номером. Михееву оба не сказали.

Ошибка открылась к вечерней перекличке. По головам рота сходилась — девяносто шесть. По связкам выходило девяносто семь: Курбатов стоял рядом с Прошкой, а в книжке оставался четвёртым у Лагунова.

— Двое решили верно, — сказал Михеев, выслушав обоих. — А в книжке от двух верных решений один лишний человек вышел.

Курбатова перенесли при всех: Михеев исправил общий список и оставил его при Прошке. Прошка выслушал, не споря.

Вскоре из имущества ремизовской роты привезли второй «максим». Вернее, то, что от него осталось: тело, кожух, станок со щитом и один исправный ствол. Замка не было, возвратная пружина лопнула, прицел был отбит.

Зотов осмотрел тело и механизм подачи. Прошка принёс из своей описи замок, пружину и прицел, вынесенные ночью с потерянной позиции. Замок встал сразу. Пружину Зотов проверил дважды. Прицел правил у тисков до темноты, пока риска снова не стала держать середину.

Утром машину собрали. В кожух залили воду, механизм несколько раз прогнали рукой. Курбатов подал ленту с учебными патронами слишком глубоко, прижал её к коробу, а когда первый патрон сел косо, дёрнул назад и только сильнее перекосил.

— Не рви! — бросил Прошка. — Акимов так не…

Он оборвал себя. Курбатов замер, всё ещё держа ленту.

— Руку сюда, — сказал Прошка уже ровнее. — Не тяни. Поддерживай, машина сама возьмёт. Сначала медленно.

Курбатов повторил. На этот раз лента прошла ровно. Потом вставили боевую ленту и дали короткую очередь в откос. Машина отработала без задержки. Зотов осмотрел замок, провёл пальцем по подаче и только тогда подвинул Прошке приёмную ведомость.

Прошка расписался. Машина была не та, которую он потерял, и Курбатов был не Акимов. Но расчёт снова существовал.

• • •

Рапорт я дописывал по вечерам. К тому времени на столе остались три перечёркнутых места: «недопустимо», «преступно» и строка про тёплые избы, из которых пишут нормы расхода. Вместо каждого я поставил число.

Там, где связи мне не хватало, так и помечал: задержку своей колонны знал по часам, задержку всего узла — нет; расход батареи знал по стволам, пропускную способность колеи — нет. Числа показывали разницу, но ещё не всякий раз объясняли, отчего она возникла.

Про нашу роту написал точно: сколько было людей до отхода, сколько вышло, сколько пропало между рубежами, какие решения принимались без меня. Вывод оставил осторожный: связки и запасные места уменьшили потерю управления; доказать, что тот же порядок удержит другую роту без подготовленного костяка, я не мог.

Закончив, я отправил рапорт по команде. К нему приложил копию михеевского списка, отметку о пустой закладке, опись вынесенного со станции и свой перечень того, что там сгорело. Оригинальные записи оставил у себя.

Через несколько дней пришёл официальный ответ. Бумага благодарила за представленные сведения, отмечала, что затруднения вызваны чрезвычайными условиями военного времени, известны командованию и устраняются в пределах наличных средств. Против каждого слова нельзя было возразить. Вместе они означали: рапорт принят, оснований для отдельного решения не найдено.

Я подшил ответ к копии и больше о нём не думал.

На следующий день меня вызвали к Окуневу. У него сидел Загорский.

Я помнил его ещё по Пруссии — тот самый полковник, службист-работяга, замотанный своей лямкой сверх меры. С тех пор он не помолодел. Сидел, обложенный папками, и вид имел человека, который вторые сутки не спал и на третьи тоже не собирался.

— Твой рапорт о снабжении читал, — сказал он. — По начальству ты ответ уже получил. Я копию отправил вбок, полковнику Артемьеву, в управление начальника снабжений армии. Он проверяет, где расходятся перевозки, склады и части. Затребовал тебя на завтра.

— Зачем?

— Спросишь у него. — Загорский затянул тесёмки на папке. — Привези свою копию и все числа, которых в ней нет. Особенно по людям, оружию и времени на узле.

Он назвал место и час. Этим его участие кончилось.

У дверей Окунев сказал:

— Числа держи в голове. Он ими проверит.

— Все до одного?

— Те, которых не знаешь, тоже. Только называй их неизвестными, а не удобными.

• • •

Копия моего рапорта лежала на столе полковника Артемьева, вся в мелких пометах. Вместо карт по стенам висели таблицы — разграфлённые листы, исписанные столбик к столбику. Сам Артемьев был немолод, сух, в очках со стальной оправой.

Он не поздравил меня с крестом, который я наконец надел: являться к незнакомому старшему следовало по форме. На крест он не поглядел вовсе.

— Северцев? Садитесь. На сегодня сколько у вас людей и исправных винтовок?

— Девяносто шесть человек. Шестьдесят четыре исправные винтовки.

— Связок?

— Двадцать четыре.

Он раскрыл рапорт.

— Вот тут вы пишете: у станции задержка составила столько-то часов. Откуда час?

— Считал по своим. От той минуты, как перекрыло горловину, до той, как первую колонну вывели на дорогу за узлом.

— А по узлу в целом?

— По узлу не считал. Не моё было хозяйство. Я вывел свою колонну и части чужих, что прибились. За весь узел не отвечу.

— Хорошо, что не отвечаете. За весь узел мне дают число втрое больше вашего. Оба верны. Вы считали, пока прошли ваши. Узел стоял и после вас.

Он поднялся и показал одну из таблиц на стене.

— Пять снарядов на ствол — состояние батареи в тот час, не причина. Разрыв мог быть раньше: за узлом одна колея, по ней проходит столько-то вагонов, а подходит в несколько раз больше. Можно вдвое прибавить снарядов на складе — горловина от этого шире не станет.

У него колея висела числом; у меня в тот час на руках был расчёт у переезда, и дальше расчёта я не видел.

— Про колею я не знал.

— Вам её знать было незачем в ту минуту. Но если хотите связать всю цепь, придётся знать теперь.

— Здесь порядок выдачи. Вы пишете: части нужно было столько-то сапог, а на складе лежало вдесятеро. Части — которой? Той, что стояла у станции, или той, что за сто вёрст, а по разнарядке ещё числилась получателем?

— Разнарядка писана на людей, которых уже нет там, где они были при её составлении. Вы просили сапоги. Сапоги расписаны не вам. Тот, кому расписаны, их тоже не получил: его самого на месте нет. Бумага числит людей медленнее, чем они уходят.

— Оттого и сгорело ни за чем.

— Злость понимаю. Только злость к делу не пришьётся, а срок пришьётся. Напишите, на сколько дней разнарядка отстала от фактического положения частей.

— Этого числа у меня нет.

— Значит, отметьте место, где его надо взять. Неизвестное звено лучше выдуманного.

— Теперь ваша рота. Вы пишете, что теряли меньше людей там, где к потере связи готовились заранее. Связки, места сбора, маршрутные полоски. На чём держится, что ваши связки не рассыпались?

— Прежде всего на Михееве и Зотове. Но у реки без меня решали не только они. Связки вышли по запасным местам, раненых вынесли дорогами, которые знали старшие. Я этого порядка ещё не проверял на роте без подготовленного костяка.

Артемьев впервые за разговор поглядел прямо на меня.

— Значит, вы доказали, что он работает внутри подготовленной роты. Что от него останется у чужих людей, пока неизвестно.

— За эти дни был случай проверить хоть одно правило отдельно?

Я коротко рассказал про Курбатова: его перевели устно, и к вечерней перекличке один человек оказался записан дважды.

— И что сделали?

— Теперь перевод существует только после исправления общего списка.

— Второго Михеева для этого не нужно. Нужен один список и запрет менять его устно. Запишите в приложение.

— Запасное место у вас названо приметой, а не координатой.

— Двумя приметами. Если первая исчезнет, переходят ко второй. Обе должны знать несколько человек.

— Вот так и пишите: две приметы и порядок перехода от первой ко второй.

Остальные положения он проверял так же: кто ещё знает маршрут, кроме старшего; где лежит имущество, без которого связка не выйдет. Вопрос на полях означал зависимость от одного человека, короткая черта — заранее установленный порядок.

— Второй пулемёт у вас из двух неполных собран? — спросил он по описи.

— Так точно.

— Одного случая мало. Негодную машину целиком тоже учитывать нельзя. Отдельно замок, отдельно ствол, отдельно станок. Запишите пока как вопрос для проверки.

Я записал.

— А право младшего уйти по признаку, без приказа, не возьму, — сказал Артемьев. — Одной вашей роты для этого мало.

— Если приказ уже не соответствует месту?

— Тогда условия отхода должны быть заданы заранее. Общее право решать на глаз из одного удачного отхода я не выведу.

Он сложил рапорт, но не убрал.

— Оригинал держите у себя. Мне нужны копия и приложение: что проверено, на каком случае и чего вы пока не знаете. Источник укажу. Ваше имя мне нужно затем, чтобы потом спросить, откуда взялось число.

— Ещё одно. Может статься, затребую вас на разбор цепочки, которая оставила батарею у станции с пятью снарядами на ствол. Пройти от склада до орудия: разнарядка, вагон, узел, подвоз, расход. Вы видели её снизу, с одного конца. Мне нужен человек, который не станет придумывать верхнюю половину там, где её не видел.

— Когда?

— Не обещаю, что вообще. До того держите копии и отдельно помечайте неизвестные звенья.

Он вернул мне рапорт.

— И требование на винтовки подайте числом. Не «треть роты безоружна», а сколько людей состоит, сколько исправных винтовок и сколько недостаёт. С датой, когда число проверено. Через месяц оно уже может быть другим, а бумага будет ходить со старым.

На этом разговор кончился.

Вернувшись к роте, я прежде всего пошёл к Михееву.

— На сегодня?

— Без перемены, — ответил он без книжки.

— Дай набело, с сегодняшним числом.

К вечеру полковой писарь снял копию с рапорта. В приложение я внёс принятые положения и места, где цепь обрывалась неизвестностью.

Последним написал требование:

«По состоянию на сего числа в роте состоит девяносто шесть нижних чинов. Исправных винтовок — шестьдесят четыре. Учебных деревянных ружей — тридцать два. Для вооружения полного состава недостаёт тридцать две винтовки».

Михеев сверил строку со своей книжкой и поставил рядом подпись.

Требование ушло вечером вместе с полковой почтой.

Больше месяца спустя требование вернулось накладной, и на станцию меня послали за тридцатью двумя винтовками. Против тридцати двух фамилий в михеевской книжке всё ещё стояло одно слово: «дерево».

Перед отъездом Михеев передал мне бумагу на получение вместе с копией списка.

— Тридцать две, — сказал он. — Не тридцать одна с обещанием и не тридцать три с чужой ведомостью.

— Понял.

— Вы-то поняли. А кладовщик пусть поймёт прежде подписи.

Дорога вывела к станции после полудня. Сначала показались телеграфные столбы, потом над насыпью потянулся жидкий дым. Саму станцию я услышал раньше, чем увидел. За поворотом стоял ровный, слитный гул, в котором отдельные голоса пропадали, а общее было понятно: людей и вагонов сюда пришло больше, чем узел мог пропустить. Свистки накладывались один на другой, буфера били с железным звоном, кто-то звал носилки, кто-то требовал убрать подводу с переезда.

Пути лежали в небольшой выемке между складами, платформами и дорогой, забитой подводами. Узел шевелился во все стороны разом и потому почти не двигался вперёд.

Я оставил повозку с сопровождающим у переезда. Ему велел найти склад и кладовщика, подогнать повозку, но ничего не получать и не подписывать.

— А ежели вынесут? — спросил он.

— Пусть положат обратно.

— Они обратно не любят.

— Полюбят, когда подписи не получат.

Путей было три. Первый оставался проходным. На втором, у длинной платформы, стоял санитарный эшелон без паровоза и ещё принимал раненых. На третьем ждал порожний воинский состав, который надлежало подать к платформе ровно к двум часам; его паровоз ушёл к водяной колонке.

Гуще всего было возле санитарного. Носилочных укладывали рядами на платформе и у насыпи, на соломе, мешках и снятых с петель дверях. Ходячие сидели кучами, придерживая перевязанные руки, головы и бока. Санитары переносили тяжёлых в вагоны, возвращались за следующими и всё равно не поспевали.

У хвоста эшелона сестра в сером платье распределяла носилки по вагонам. Я сперва увидел профиль и движение руки, которым она остановила санитара, потом узнал Веру Андреевну. Она была занята и меня не видела.

— Не в четвёртый, — сказала она. — В четвёртом верх занят. Этого в третий, на нижнее место. Осторожнее с правым боком.

Санитары развернули носилки. Вера пошла рядом до двери вагона, проверила, как поднимают, и вернулась к следующему. Я не окликнул. До встречи следовало ещё добраться через то, что творилось на путях.

У комендантской будки спорили трое. Станционный комендант, невысокий штабс-капитан с красным от усталости лицом, держал приказ освободить второй путь к двум часам. Дежурный по станции показывал ему журнал движения и повторял, что без письменного распоряжения не снимет паровоз с воинского состава. Врач санитарного эшелона, немолодой, в шинели поверх халата, требовал отправки и одновременно отказывался закрыть погрузку, пока не определят, кого можно взять.

Никто из них не был неправ. У каждого был свой приказ и свой предел: комендант отвечал за свободный путь и воинский состав, дежурный — за движение, врач — за раненых. Общего распоряжения не было.

Я предъявил коменданту бумагу на склад, назвал себя и спросил:

— Воинский когда начнут грузить?

— К двум должны подать. А подать некуда, пока санитарный стоит.

— Его паровоз может отвести санитарный до распорядительной и вернуться?

Дежурный поглядел на часы и раскрыл журнал.

— Может, если там примут состав и сразу отпустят машину обратно.

— Примут, — сказал врач. — У меня телеграмма с утра. Дальше обещан свой паровоз. Наш забрали под другой санитарный и не вернули.

Он подал сложенный листок. Распорядительная станция подтверждала, что примет эшелон после двух часов и даст ему свой паровоз.

— Тогда воинский паровоз отводит санитарный за реку, сдаёт там и возвращается один, — сказал я. — Второй путь освободится к сроку. Порожний подадите позже.

Комендант нахмурился.

— Позже мне тоже не велено.

— Потому и кричите, что оба приказа разом не выполнить. Сейчас вы нарушаете оба: санитарный не идёт и путь не освобождается.

Он посмотрел на санитарные вагоны, потом на порожний состав.

— Паровоз чужой. Машинист может не взять санитарный без приказа своего начальства.

— Дежурный даст станционное распоряжение. Вы примете задержку воинского на себя. Врач подтвердит, что санитарный готов к отходу. Тогда у машиниста будет не просьба проезжего подпоручика, а порядок движения.

Дежурный провёл пальцем по строкам журнала.

— Санитарный должен уйти к половине второго. Опоздаете — паровоз попадёт под встречный и к воинскому составу вернётся нескоро.

— К половине второго закроете состав? — спросил комендант врача.

— Если дадите людей у дверей, закрою. Но всех не возьму. У меня двадцать девять мест. Ждут тридцать восемь. Девять останутся.

— Тогда два списка, — сказал комендант. — Принятые и оставленные. По фамилиям.

Дежурный приказал телеграфисту ещё раз запросить распорядительную: примут ли санитарный после двух и отпустят ли воинский паровоз сразу после расцепки. Пока ждали ответ, врач ушёл закрывать погрузку.

Телеграфный аппарат застучал в будке. Ответ подтвердил прежнюю телеграмму.

Дежурный составил распоряжение. Комендант принял на себя задержку воинского состава; врач подтвердил готовность санитарного эшелона к половине второго и обязался передать два списка. Подписали все трое. Дежурный послал человека к водяной колонке предупредить машиниста и кочегара.

Я ничего не подписывал.

Когда я отошёл от стола, Вера уже стояла у будки. Она заметила меня, должно быть, ещё во время разговора, но подошла только теперь.

— Северцев? — сказала она. — Вы и здесь нашли, что переставлять?

— Сегодня вагоны.

Она посмотрела на распоряжение в руках коменданта, потом на меня.

— Получилось?

— Если к половине второго закончите погрузку.

Вера поглядела на станционные часы.

— Двадцать три минуты.

Она повернулась к платформе. Я пошёл рядом.

• • •

Врач ещё раз прошёл вдоль ожидавших, сверяясь с перевязочными ярлыками и прежними записями. Там, где сомневался, приседал, спрашивал о боли, щупал живот или повязку, слушал дыхание. Решение он принимал без моего совета, совета коменданта или оглядки на расписание поездов.

Из девяти оставленных двоих врач признал пока нетранспортабельными; для остальных просто не было безопасных мест. Уложить их на пол между нарами означало сделать проходы непроходимыми и запереть санитаров внутри вагона.

Под брезентом для оставшихся постелили свежую солому. При них оставляли фельдшера и двух санитаров, воду, перевязочные сумки, одеяла и запас сухарей. Врач сам передал фельдшеру каждого по фамилии.

Вера должна была сопровождать принятых до распорядительной станции и сдать там по спискам. Ходячих она разделила на вагонные группы; при каждой назначила старшего с листком фамилий и номером вагона. Носилочных вела отдельным списком, по местам, указанным врачом.

— С дороги запомнили? — спросил я.

— С гати, — ответила она. — Только у меня не связки. Вагонные группы.

— И работают?

— Пока стоят на месте, всё работает. Сейчас узнаем, что будет между платформой и вагоном.

— Где я нужен?

— На передаче. У меня человек вычеркнут с платформы только тогда, когда его вписали в вагон. Между списками несколько саженей. В этих саженях и теряются. Следите, чтобы старшие не сдавали число без фамилий.

У каждого вагона Вера поставила принимающего с отдельным листком. Старший группы называл фамилию, принимающий повторял её и ставил отметку. Ходячие шли медленно, на ступеньках санитары принимали их под локти.

Носилочных врач распределял сам. С ранениями живота шли на нижние места, грудных старались не поднимать высоко. Вера называла вагон и место, но, если врач менял решение, не спорила и тут же исправляла листок.

Когда не хватало рук, я подхватывал носилки; у вагонов сверял фамилии с обоими списками.

Первая группа прошла полностью. Во второй старший назвал всех, а у вагона приняли на одного меньше.

— Не дошёл один, — сказал санитар, заглядывая в листок.

— Кто именно? — спросил я.

Санитар сверился с листком.

— Седьмой.

— Не седьмой, — сказала Вера. — Ильин. Ищите Ильина.

На платформе его не было, у носилочных тоже. Вера осталась у вагона и продолжила принимать остальных, а я пошёл назад по пути группы. Один из ходячих вспомнил, что Ильин повернул к кубовой. Там толпились солдаты с котелками, санитары ругались, требуя оставить проход. Ильин стоял у крана, а рядом сидел его товарищ с обеими руками в перевязках.

— Я только воды ему, ваше благородие, — сказал Ильин. — Сам-то он не удержит. Я думал, догоню.

— Старшему сказал?

— Не успел. Они уже пошли.

Я взял котелок, Ильин поднял товарища, и втроём мы вернулись к вагону. Старший группы уже стоял белый не от раны, а от страха, что потерял человека под самым окном поезда.

— В следующий раз передай его другому санитару, прежде чем отпускать, — сказала ему Вера.

— Слушаюсь.

Она вписала рядом с фамилией Ильина: «ушёл за водой, найден» и зачеркнула безымянную семёрку.

— Без групп мы бы его не хватились, — сказал я.

— Без фамилии вы бы не знали, кого ищете.

— На сотне одними именами не удержишь.

— Так считайте. Только имя рядом оставляйте.

Паровоз воинского состава пришёл от водяной колонки. Он прошёл по первому пути, остановился за стрелкой и медленно сдал назад к санитарному. Сцепщик поднял руку. Машина коротко отозвалась свистком, но состав ещё не тронулся: в вагоны не внесли двух носилочных.

Комендант не кричал. Стоял у часов и называл время. Врач торопил только санитаров, не раненых.

Последнего несли четверо. Это был раненый в живот. Я держал заднюю ручку, а у двери врач сам подхватил носилки снизу. Носилки вошли последними; половина второго ещё не пробила.

Вера сверила общий список с вагонными: все принятые были размещены. Под брезентом оставались те, кого эшелон не взял. Врач передал их фельдшеру по фамилиям, отдельно указал двоих нетранспортабельных и расписался под числом.

Один из оставшихся спросил, когда будет следующий поезд. Никто не знал. Врач ответил только, что их не бросят и что через час пришлёт ещё воды с перевязочного пункта. Это было меньше обещания дороги, но больше пустого «скоро».

Машинист дал первый свисток, но дежурный ещё держал выход. Вера передала общий список врачу и на несколько минут освободилась от работы.

— Я долго не знала, живы ли вы, — сказала она. — После той дороги раненых везли всё больше. Всё смотрела: не привезут ли вас.

— Я тоже не знал, где вы.

— Значит, надо писать.

Она достала из кармана маленькую книжку. Я назвал полк и роту, она записала адрес. Потом продиктовала адрес своего лазарета; я вписал его в полевую книжку и повторил вслух, чтобы не ошибиться.

— Хоть строку, — сказала она.

— Не рапорт.

— Постараюсь короче.

Паровоз свистнул второй раз.

Вера взялась за поручень, прежде чем подняться, кивнула на мою папку с накладной.

— За ружьями ведь приехали?

— За ними.

— Тогда все пересчитайте. Здесь слишком многое принимают потому, что поезд уже ждёт.

— Пересчитаю.

Она вошла в вагон. Санитарный эшелон дрогнул и медленно потянулся со второго пути. За окнами проходили белые лица, бинты, поднятая здоровая рука. Воинский паровоз увозил его только до станции за рекой и должен был вернуться один.

Девять оставленных ждали следующего поезда.

Состав прошёл стрелку и ушёл за семафор. Дежурный уже готовил путь для подачи воинского, комендант посылал людей к платформе, а под брезентом фельдшер начинал новый обход.

Перед уходом к складу комендант спросил полк и роту: мою фамилию он внёс в донесение о задержке воинского и отправке санитарного эшелона.

• • •

Мой сопровождающий тем временем разыскал склад, подогнал повозку и привёл кладовщика. Больше он ничего за меня не принимал. Накладная лежала целой, подписи под ней не было.

— Я им сказал, ваше благородие: без вас не возьму, — доложил он. — Они сказали, что я зря время трачу. Я ответил, что время казённое.

— И что?

— Не согласились. Но ждать стали.

Кладовщик вывел нас в пакгауз. У стены лежали длинные транспортные ящики с набитыми номерами партии и места. Я потребовал отделить все места, относящиеся к накладной, и вскрыть каждое.

— В первом посмотрите, ваше благородие, — сказал кладовщик. — Партия одна, укладка одна. Остальные с завода такими же пришли.

— Подпись тоже будет одна. Потому и посмотрю всю.

— Пока мы каждую крышку снимем, стемнеет.

— Значит, подпишу при фонаре.

Рабочие вытащили гвозди. Винтовки лежали в смазке, переложенные рейками. Мы вынимали их по одной: я сверял номер, проверял затвор, шомпол и дерево; сопровождающий ставил проверенные в козлы и вёл счёт, кладовщик отмечал номер в ведомости.

У одной винтовки обнаружилась трещина у шейки ложи, тонкая, залитая густой смазкой. На первый взгляд дерево было цело; при нажиме трещина раскрылась.

— С отметкой примете, — предложил кладовщик. — Ложу после заменят.

— После она будет уже в роте, а подпись сейчас моя. Заменяйте сейчас.

— В накладной партия закрытая.

— Тогда откройте другую и перепишите номер. Мне положено тридцать две исправных, а не тридцать одна и обещание.

Кладовщик ещё раз нажал на трещину, потом пошёл за ключом и старшим писарем. Писарь прочёл накладную, осмотрел ложу и спросил:

— Акт на выбраковку подпишете свидетелем?

— Подпишу, что видел трещину. В свою партию не приму.

Открыли соседнее место, переписали номер в расходной ведомости и дали замену. Её проверили наравне с остальными; треснувшую внесли в складской акт.

К сумеркам перед нами стояли тридцать две исправные винтовки. Сверив номера с ведомостью, я подписал накладную. Кладовщик поставил свою подпись и время выдачи.

Сопровождающий с рабочими начал укладывать оружие обратно. Я достал копию михеевского списка. Против тридцати двух фамилий в нём стояла помета: «дерево». Рядом поставил дату получения партии, не распределяя винтовки заранее. Кому какой номер достанется, Михеев запишет при выдаче.

На освободившейся платформе уже готовили воинскую погрузку. Паровоз ещё не вернулся. Под брезентом горел фонарь; фельдшер поил одного из оставшихся и держал кружку у его губ, пока тот пил.

Мы заколотили ящики, уложили их на повозку и увязали. Повозка тронулась к резерву. За станцией уже темнело. Семафор поднял крыло, пропуская одиночный паровоз: воинский возвращался от распорядительной после санитарного. Он прошёл навстречу нам, тяжело дыша, и исчез за насыпью.

В накладной было тридцать две единицы. В михеевском списке против каждой стояла фамилия.

Второй месяц нас не снимали. Германец не гнал больше, и мы не пятились, и в эту тишину войско принялось закапываться всерьёз, будто собралось тут зимовать. Окоп полного профиля, ходы в тыл, землянки с накатом, проволока в три кола — всё то, чего не было ни у той реки, ни у станции, ни на прежних рубежах: их приходилось бросать, едва успев отрыть первую канаву. Тут не бросали. Тут строили, как строят, когда наконец дали постоять.

Осень стояла ещё сухая. Трава по брустверам уже пожухла, а холода настоящего ещё не было, и по утрам над полем поднимался туман, редкий, стелющийся понизу, и таял к тому часу, когда солнце вставало над германской стороной. По этому туману я и шёл: вдоль хода сообщения, поверх которого торчали свежие колья с проволокой, мимо землянок, откуда тянуло дымком и запахом варева, мимо пирамид с винтовками — после станции дерева в роте не осталось. Участок обжился — с протоптанными тропками, с прибитыми где надо сходнями, с той неказистой, но прочной оседлостью, какая заводится, когда людям дают срок. На прежних рубежах сходни не успевали протоптать до первой грязи. Здесь уже знали, у какой землянки после дождя станет вода и куда перенести доску заранее.

И строили без меня. Я вышел из землянки затемно; по участку уже разошлись наряды.

У поворота хода стоял Михеев с книжкой и раздавал на день. Наряды он не выкликал списком сплошь: называл старшего, связку и работу; старший принимал за четверых, и четверо уходили, не спрашивая дважды. Проволоку — одной связке, воду и дрова — другой, подноску к пулемётам — третьей. Книжка за эти месяцы стала толще на убыль и на прибыль; в ней жила рота: кто с кем стоит, кто кого подменит, у кого нынче очередь в караул. Меня Михеев заметил, кивнул и продолжил раздавать.

Дальше, за траверсом, Зотов спорил с оружейником из бригадной мастерской. Тот привёз на два расчёта три запасных ствола вместо четырёх и отбивался бумагой; Зотов, перекатывая в зубах вечную соломинку, показывал ему тугую подачу второй машины и требовал конкретный исправный ствол. Разбирал машину перед оружейником и заставлял его смотреть туда, куда показывал. Я прошёл мимо. Собственного знания Зотову здесь хватало.

Прошка сидел при машине и гонял молодой расчёт всухую: набить ленту, поднести, сменить позицию, снова набить. Второй номер начинал не с того конца, пальцы у него застревали на третьем патроне, он злился на себя и оттого сбивался пуще. Прошка не орал — отбирал ленту, вкладывал правильно, разворачивал сами пальцы и снова отдавал: «по одной короткой на цель». Молодой перенимал с рук. Прошка не глядел, стою ли я рядом; ему был важен человек, у которого руки ещё не запомнили.

На площадке за второй линией Лагунов учил стрелять тех, кому наконец выдали привезённые со станции трёхлинейки. Вчерашние палочники стояли в ряд и целились по прицелу. Лагунов ходил вдоль них, правил плечо и локоть, считал молодых рукой, как прежде считал своих на марше. Молодой должен был прицелиться сам.

У выхода на вторую линию меня нагнал Михеев.

— Ополченцев к нам справа придадут, вашбродие. Дружину.

— Справитесь?

— Приткнём. Старших к нашим старшим, остальных по связкам. Вживутся.

Он сообщил это как очередную статью в книжке и ушёл прежде, чем я успел что-либо разрешить.

• • •

Окунев вызвал меня к полудню.

Землянка у него была штабная — сухая, с досчатым полом, с картой на стене; за две недели стоянки здесь успели навести особую штабную опрятность. Окунев сидел за столом, ссутулясь, и держал под рукой вскрытый казённый конверт. По тому, как он на него не глядел, я понял: в конверте ничего лёгкого не было.

— Садись, — сказал он. — Бумага на тебя пришла.

Он подвинул мне лист, выправленный по форме, с номером и подписью.

Я прочёл. Прочёл раз, потом другой, медленнее. Предписывалось временно, впредь до особого распоряжения, откомандировать подпоручика Северцева в распоряжение армейского управления — для участия в разборе снабжения и порядка эвакуации на путях армии. Всё. Зачем, на какой срок и что именно я там буду делать — не сказано. Формулировка была гладкая, как во всех таких предписаниях, и в этой гладкости было ровно столько же от повышения, сколько от высылки: тыл требовал меня, но для того ли, чтобы я что-то поправил, или чтобы убрать с передовой человека, который пишет рапорты и лезет не в своё, — понять было нельзя.

— Это как читать, господин подполковник? — спросил я. — Вверх или вбок?

— А как хочешь. — Он не отвёл глаз. — Строка одна, а концов у неё два. Может, они и вправду хотят разобрать, отчего у них снаряд к станции не доходит, и им понадобился тот, кто видел это снизу. А может, кому-то сделалось спокойнее без тебя на участке. Может, и то и другое сразу, и сами они ещё не решили, чего в тебе больше — пользы или помехи. Поедешь — узнаешь.

— Я бы не поехал.

Пока я читал вторично, решение успело сложиться. Тыла я не боялся и передовую не любил настолько, чтобы прирасти к ней сапогами. Другое держало.

— Людей оставлять неохота. После отхода роту собрали заново: старых, пополнение, тех, кто ещё недавно с палками вместо винтовок стоял. Она держится. Но без меня вдолгую ещё не жила. Уеду — не узнаю, сшил я её или только стянул на время.

Окунев поглядел на меня поверх сползшего пенсне. Не потянулся ни поправить его, ни протереть; в этом было то терпение, с каким дают человеку самому договорить ошибку до конца.

— Узнаешь как раз теперь. Я утром прошёл твой участок. Тебя на нём не было, а дело шло. Ты год на это положил — чтобы оно делалось без тебя. Положил и добился. И тут испугался собственного результата.

Он подался вперёд.

— Если без одного человека всё разойдётся, стало быть, ты худо сшил и грош ему цена. А если не разойдётся — незачем над ним стоять. Одно из двух.

Я не ответил.

— Едешь? — спросил Окунев.

— Еду.

— Вот и всё.

• • •

Роту я сдавал недолго. Наставлять людей не пришлось; оставалось закрепить за ними полномочия.

До моего возвращения либо прибытия сменного офицера Окунев оставлял роту в непосредственном подчинении батальона. Михеев назначался старшим по внутренней службе: хозяйство, наряды и ротный порядок переходили к нему; боевые распоряжения и всё, что требовало офицерской подписи, шли через Окунева и батальонную канцелярию. Приказ вышел короткий, но без него первая же заявка встала бы в очередь у чужого стола.

Мы сели над ротным списком и прошли по всем связкам. У каждой значился старший и человек, который принимал её после него. Где после отхода состав менялся, Михеев уже внёс новое имя; против раненых стояли даты отправки, против вернувшихся — даты прибытия. Он вёл роту по своей книжке вернее, чем я по казённому листу. Мне оставалось сверить и поставить подпись там, где без неё чужая канцелярия не поверила бы его счёту.

— Кому теперь докучать по запасу? — спросил Михеев. — Вам вслед или тут кому?

— Тут.

На отдельном листе выписали то, что прежде упиралось в мою подпись: патроны и ленты, запасные стволы, аварийные бинты. Михеев должен был подавать недостачу числом, Зотов — прикладывать отметку о состоянии машин, Окунев — заверять требование, пока роте не назначат нового офицера. Без этого листа каждая недостача стала бы искать меня вслед по всей армии.

Зотов прочёл лист и спросил:

— Оружейник теперь не скажет: подпоручика нет?

— Скажет. Ты ему покажешь подпись подполковника.

— Тогда ладно.

Он сложил лист и ушёл к машинам.

Под вечер Михеев принёс весть, которая была лучше всех бумаг того дня.

— Сибиряк объявился, — сказал он. — Живой. Из госпиталя весточка, от санитара знакомого. Помните, его в ту ночь вынесли своей связкой, тяжёлого? Так вот — выходили. Пуля ему тогда взяла бок, низко, думали, не жилец. А выходили. Лежит в тыловом, поправляется. Пишет — к весне, гляди, и в строй попросится, коли годным сочтут.

Я стоял и молчал. Сибиряка вынесли в ту ночь тяжёлым, и после переправы я всё думал, что уж его недосчитаюсь. А он был жив и лежал в том самом тылу, куда отправляли меня. Значит, дошли. Значит, выходили.

— В тыл, — сказал я. — Может, и свидимся. Меня теперь туда же несёт.

— Может, и свидитесь, — согласился Михеев. — Тыл, он большой. Да ведь и меньше фронта. Своего человека в нём скорее сыщешь, чем на фронте потеряешь.

• • •

Пакет для тыла выдали тем же вечером, отдельно от предписания. Толстый, запечатанный несколькими сургучными печатями, с описью вложенного под шпагатом. На обороте стоял номер, но не было ни названия дела, ни фамилии составителя.

Посыльный потребовал расписку и передал слова от штаба: вскрыть после отбытия и держать при себе до явки в армейское управление.

Я положил пакет в полевую сумку, к копиям рапорта, своим ведомостям и письмам из дома. Он занял почти весь клапан; пришлось вынуть лишнюю тетрадь и переложить письма под обложку книжки. Георгий за Пруссию ехал отдельно, в футляре. В дорогу я его не надел.

Что лежало под сургучом, я не знал. Знал только, что ради этого меня вытаскивали из роты и везли в глубину.

• • •

Уезжал я один.

На ближнюю тыловую станцию меня довезли на попутной повозке к рассвету. Дорога была уже белёсая от холодной росы, лошадь шла ровно, и за повозкой долго тянулся скрип несмазанного колеса. Роту я не строил и прощаться со строем не стал: не такое было дело, чтобы поднимать всех ради одного отъезжающего, да и не в нашем-то заводе.

Михеев проводил до повозки и сунул мне в руку свёрток: хлеб да сало на дорогу, увязанные в чистую тряпицу, чтобы не рассыпать в сумке. Сказал только, что за ночь ничего не случилось. Мы пожали руки по-служебному, без прощальных слов.

Поезд подали к платформе — не воинский, не санитарный, а простой тыловой, с классными вагонами и теплушками вперемешку, каким возят в глубину бумаги, комиссии и одиночных людей вроде меня. Он шёл в обратную от фронта сторону, мимо складов, баз и узловых станций, где война ещё не стреляла, но уже считалась.

Я поднялся в вагон и сел к окну. Вагон был старый, с потёртым бархатом на диванах и с двойной рамой, между стёкол которой лежала прошлогодняя мёртвая муха и щепоть пыли, — вагон мирного времени, попавший на войну и возивший не то, для чего был построен. Кроме меня, в отделении сидел пожилой чиновник с портфелем на коленях и дремал, привалившись к стенке. Для него в этой дороге не было ничего, кроме версты да версты.

За окном стояла тыловая станция — пути, кубовая, будка коменданта. По дальнему пути протянули серый товарный состав; в открытой двери теплушки мелькнул котелок и чья-то рука, потом вагоны снова заслонили поле. Часовой у переезда, скучая, глядел на наш поезд, как глядят на всё, что уходит, а тебе оставаться. На платформе носильщик катил тележку с двумя чужими чемоданами, и стук её малых колёс был слышен до самого свистка.

Поезд дёрнуло. Сцепки прошли по составу перестуком, от головы к хвосту, толкнули вагон, и платформа медленно поплыла назад.

Я положил полевую сумку на колени. Под клапаном лежал запечатанный пакет; сургучная печать упиралась в ладонь твёрдым ребром.

Рота оставалась позади.

Поезд набирал ход.

Печать была ещё цела.