С любовью,

Сара.

Перед вами любительский некоммерческий перевод, подготовленный исключительно для ознакомительного чтения. Все права на оригинальное произведение принадлежат его правообладателю. Мы не претендуем на авторство книги и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации этого перевода. Полное или частичное копирование и распространение перевода без указания Telegram-канала «Адские строчки» запрещено.

Если вы представляете интересы правообладателя и считаете, что данный материал нарушает ваши права, свяжитесь с нами. После проверки обращения перевод будет удалён.

Перевод, изображения, вычитка:@Polin_noir для канала Адские строчки: https://t.me/hell_lines https://vk.com/hell_lines

Они все кричали одинаково.

Каждый Владыка Теней, которого я низвергал, заканчивал одним и тем же рваным криком — первобытным, хриплым, звериным. Он рассекал железные сумерки — холодный, серо-металлический свет, который всегда опускался на Дредхолд, словно клинок, готовый вот-вот обрушиться. Этот крик был создан не для человеческих ушей; он полосовал лёгкие, сжимал сердце, а когда эхом проносился по чёрным залам Дредхолда, объявлял их мёртвыми задолго до того, как мои глаза это подтверждали. Сегодня ночью последний из них оборвался на этой ноте, будто перерезанный нерв. Следом пришла тишина, словно с грохотом захлопнулась крышка могилы. Я слушал её с пустотой внутри, как человек, который давно знает, чем заканчивается каждая песня.

Гарет корчился на алтаре, закованный в кандалы из чёрного железа. Цепи глубоко впивались в его плоть — выкованная ненависть, вбитая в камень, помнивший тысячи предательств. Его кровь была насквозь пропитана отваром Ноктисса, пропитала его до самого костного мозга и расползалась по телу, словно зимняя гниль, словно тени, вырывающиеся из своего носителя. Его тело содрогалось не от надежды, а от механических судорог умирающего инстинкта — того самого, который слишком поздно осознал, что всё кончено. Его раны широко зияли, шипя в яростном пламени жаровни. Тени отпрянули от него, отказываясь касаться того, что теперь принадлежало Ноктиссу. Я влил отвар ему в горло, пока он кричал. И тот по-прежнему жил внутри него — беспощадный и неумолимый.

Фолиант Теней содрогался у него на груди, пока я прижимал его сверху. Его кожаный переплёт разбух от чернил, напитанных гордыней; имена были вырезаны с высокомерием, а приказы выгравированы подобно цепям, которые теперь были разорваны и утратили всякую силу. И всё же книга билась в моих руках, словно изголодавшийся зверь, отчаянно жаждущий хозяина, который когда-то её питал. Вонь стояла отвратительная — кровь, плесень и тот странный животный запах плоти, возомнившей себя божественной. Вокруг ног Гарета был рассыпан круг из соли, тлел обожжённый костный мозг, а воздух был тяжёлым от запаха моря и могильной пыли. С кончиков моих пальцев капала кровь, которой я вырезал борозды для ритуала; она стекала в камень, нашёптывая тьме и привязывая её к этому месту. Камера сомкнулась вокруг нас, словно огромное чудовище, медленно выдохнувшее, и его дыхание заполнило каждый угол.

— Где? — прохрипел Гарет. Его голос превратился в сплетение раскрошенных зубов и лихорадки, каждое слово цеплялось у него в горле, словно рыболовный крючок. — Где ты нашёл мой род?

Я наклонился так близко, что его дыхание обожгло мой язык привкусом ржавчины и болезни. Мой шёпот проникал глубже любого клинка.

— Не волнуйся, — тихо произнёс я. — Твоя дочь ничего не помнит. Ни криков. Ни теней.

Его глаза распахнулись, жилы на шее вздулись, а под кожей, побледневшей до цвета пепла, вскипела ярость. Цепи удержали его, дрожа от напряжения.

Его крик был не звуком — он был разрушением. Ярость и агония слились в единый первобытный разрыв, расколовший зал, словно разлом, вспоровший землю. Он рвался из оков, пока плоть не начала расходиться, а кровь не залила камень горячими алыми потоками.

— Ты… чудовище…

— Да, — выдохнул я и улыбнулся.

На его губах запузырилась кровь — густая, стремительно чернеющая.

— Северен… тебе не уничтожить нас всех. Ты забрал меня… Марианну… остальных… но твоему правлению придёт конец. Двое восстанут. Двое придут за тобой.

Я улыбнулся ещё шире, и отблеск факелов заиграл на моих зубах, словно на обнажённой стали.

— Пусть приходят, — прошептал я. — Я уже знаю их имена. Сальваторе. Лазарус. Я наблюдаю за ними с того самого часа, как они впервые закричали.

Его лихорадочный взгляд дрогнул, но слова всё же сорвались с губ.

— Я знаю… что ты их боишься, — прохрипел он. — Они станут старше. Станут сильнее. И когда это произойдёт… они придут за тобой.

Я снова наклонился к нему, пока его дыхание не коснулось моего лица — густое от запаха железа и чего-то давно забытого.

— Нет, — произнёс я спокойно и уверенно. — Они не придут за мной. Я позаботился об этом.

Моя улыбка медленно растянулась, жестокая и холодная.

— Они не придут за мной… потому что я уже рядом с ними.

Дыхание Гарета оборвалось. В его глазах вспыхнула ярость, подобно последнему угольку догорающего погребального костра.

— Мне не нужно ждать, пока они найдут Дредхолд, — прошептал я, и слова закрутились в воздухе, словно дым. — Я уже проник в их жизни через трещины, которых никто не замечает, — через шёпот во тьме. Через ласковые кошмары. Через тени у их окон. Я позволяю им видеть то, чего не существует, а затем исчезну прежде, чем они успевают закричать. Я — страх, которому они ещё не могут дать имя. Я — голод, расцветающий у них под рёбрами. Пока что они меня не знают. Но я уже учу их, — предупредил я.

— Они думают, что мир жесток, — продолжил я голосом, сухим, как пепел. — Но это не мир. Это я. Я создал каждую их рану, каждое молчание. И когда придёт время… когда им покажется, что они наконец обрели силу, нашли своё предназначение… я уже буду ждать.

Запястья Гарета задрожали. Цепи звякнули, когда он попытался подняться, а ярость прорезала его разодранный голос.

— Ты… отравляешь их издалека, — с трудом выдавил он. — Искажаешь их кровь. Но однажды они узнают правду. И когда это случится… — Его дыхание захрипело. Глаза вспыхнули в последний раз, прежде чем угаснуть во тьме. — …они станут огнём, который уничтожит тебя.

Я наклонился вперёд так, что свет факелов резко очертил линии моего лица.

— Нет. Я не дам им такого шанса. Они никогда не достигнут этой силы. Никогда не станут Владыками Теней. Я убью их в тот самый миг, когда они решат, что обрели её, — я сделал короткую паузу и глубоко вдохнул.

— Прежде чем они вообще смогут поднять клинок… я первым вонжу его в них.

Он смотрел на меня поверх своего прерывистого дыхания, и ненависть сочилась из него, словно кровь из рассечённой вены.

— Ты не король, — выплюнул он. — Ты мясник в мантии.

Я улыбнулся.

— Но именно мясники доводят дело до конца.

Из рукава я достал тонкий осколок стекла и неторопливо провёл линии вдоль его рёбер. Каждый разрез становился фразой, которую мог прочитать фолиант. Там, где Ноктисс соприкасался с плотью, раны начинали шипеть, а из них выползал чёрный дым. Я произносил древние слоги — слова со вкусом пепла и морской соли, — и зал жадно впитывал их.

Когда я написал его имя собственной кровью, страницы задрожали. Имя было тем самым замком, которого ждал фолиант, — именем, данным ему в детстве, связавшим плоть с судьбой, тем самым именем, произнесённым однажды шёпотом, которое открывало его пасть. Кожаный переплёт будто подался вперёд, прислушиваясь, а чернила на странице всколыхнулись, словно что-то внутри пробуждалось.

Фолиант поглотил его без всяких церемоний. Тень начала вытягиваться из сухожилий, словно дым, зажатый между двумя пальцами; имя вырвалось из его горла и кровью впиталось в бумагу. Его крик становился всё тише, растворяясь под звуком чернил, пьющих жизнь. На одно долгое мгновение весь мир сузился до страниц, пожиравших свою добычу.

— Твои дни сочтены, — прохрипел он сорванным от заклинаний голосом. — Они покончат с тобой.

Я закрыл фолиант и держал его закрытым, пока биение внутри не замедлилось под моими ладонями. Мои пальцы покоились на обложке, ещё тёплой от эха его страданий. На мгновение у меня возникло желание бросить его имя в пламя жаровни и смотреть, как оно исчезает. Но эта мысль ушла.

Некоторые вещи слишком ценны, чтобы от них избавляться.

Я поставил фолиант на его место среди остальных — безмолвных трофеев, переплетённых молчанием и поражением. Каждый корешок был памятником Владыке Теней, который когда-то верил, что сможет меня пережить. Когда книга легла на полку, стеллажи едва заметно дрогнули, и по ним пробежал тихий шелест — словно зубы клацнули, узнавая нового собрата.

Пусть проведёт вечность, зажатый между теми, кто пал до него.

Пусть узнает, что значит принадлежать кому-то.

Снаружи ветер, налетавший со скал, хлестал солёными брызгами по чёрному стеклу Дредхолда. Я вытер руки о край алтаря и решил — ясно и твёрдо, словно путь, высеченный в камне, — что пришло время навестить Сальваторе и Лазаруса.

Город внизу дышал солью и светом факелов. Под тенью крепости жизнь продолжала носить маску обыденности. Дети гонялись друг за другом по кривым улочкам, влюблённые шептались за закрытыми ставнями, торговцы выкрикивали свои товары, поднимая пыль. Море билось о скалы, словно медленный боевой барабан. Я скользил сквозь этот мир незаметно, подобно ревизору, явившемуся из самих теней.

Им было двенадцать. Я знал этот возраст так, словно он был навеки вырезан у меня под кожей. Двенадцати лет достаточно, чтобы причинить боль. Достаточно, чтобы память превратилась в шрам.

Под чадящим светом факела в узком переулке я нашёл их. На Сальваторе была одежда, пытавшаяся сделать его старше и внушительнее, чем он был на самом деле. Лазарус стоял рядом в лохмотьях, и сквозь истёртую ткань отчётливо проступали острые рёбра. Их окружали мальчишки постарше — четырнадцати, пятнадцати лет, — носившие жестокость так же привычно, как другие носят своё наследство.

Они пришли за развлечением. Толкали их, осыпали насмешками, смеясь над той слабостью, которую рассчитывали сломить.

Сальваторе двигался с показной уверенностью — хрупкой, но опасной маской. Лазарус двигался так, как двигается тот, кто выжил, питаясь объедками, научившись выжимать неповиновение из каждого вдоха. Они приняли на себя больше ударов, чем должны были: сандалии врезались в рёбра, кулаки били в челюсть, локти рассекали кожу. Они падали на булыжную мостовую с глухим лязгом, словно железо, и снова поднимались.

Не раздумывая, они подстроились под ритм друг друга — две половины одного изломанного оружия.

Когда избиение наконец пошло на убыль, они лежали на камнях, истекая кровью. Рукав Сальваторе был разорван, губа Лазаруса рассечена, а кровь стекала в сточную канаву, казавшись почти чёрной в свете факелов.

Старшие мальчишки уже праздновали победу, даже не дождавшись, пока осядет пыль. Но когда они подошли ближе, чтобы закончить свою игру, двое младших нашли друг друга. Спина к спине — не по плану, а по инстинкту. Сальваторе оттолкнул одного, Лазарус ударил другого. Они снова поднялись. И снова. И снова. Пока смех стаи не стал тише. Пока костяшки их противников не покрылись синяками о тела, которые упорно отказывались оставаться лежать.

Старшие мальчишки выдохлись первыми. Младшие не остановились ни на миг. Даже окровавленные и изломанные, они снова поднимались на ноги, словно сам мир уже сделал свой выбор, словно были слишком упрямы, чтобы умереть.

Я дождался, пока последние удары не стихли. Они лежали на булыжной мостовой, прижавшись телами к холодному камню, а их лёгкие с хрипом втягивали воздух, будто были разорваны изнутри. Из мрака выступила маленькая фигурка, словно сама ночь исторгла её из своих недр, — Амара, дочь человека, которого я убил с улыбкой. Его кровь всё ещё покрывала каменные плиты тёмными брызгами, а она босиком шагала прямо по ним — спокойная и упрямая, неся в руках лоскуты ткани и целебные мази, словно приходской священник, пришедший к разрушенному алтарю. Она не вздрогнула. Не отвела взгляд. Она несла в себе свет, который окружавшая её тьма была не в силах поглотить.

Её руки двигались, словно совершая священный обряд. Она опустилась на колени среди раненых так, будто перевязывать их было таинством: прижимала ткань к рваным ранам, продевала иглу сквозь разорванную плоть с уверенностью, которой её научила сама жизнь. Ни малейшего колебания. Ни капли жалости в каждом движении — лишь безупречная точность. Она тихо напевала — не колыбельную, а скорее приглушённое заклинание, странный мотив, заполнивший переулок, словно нож, приставленный к горлу самой тишины. Ей было безразлично, чья кровь пропитывала её ладони. Она двигалась среди этого разорения так, будто оно всегда было её владением.

Сальваторе, наследник древнего рода и проржавевших монет, украдкой сунул в руку Лазарусу краюшку хлеба с той виноватой осторожностью, с какой передают контрабанду. Лазарус принял её как величайшую святыню; его щёки вспыхнули вовсе не от голода, а от растерянности перед тем, что кто-то дал ему что-то, не требуя ничего взамен. В его жизни ничто не доставалось бесплатно. Он спрятал хлеб под тунику, крепко сжав его пальцами, словно боялся, что мир в любую секунду отнимет этот дар обратно.

Амара смахнула с его лба полосу запёкшейся крови и неловко пошутила — тихо, немного неуклюже, но удивительно тепло. И вдруг раздался смех — внезапный, неровный, слишком человеческий для этих улиц, словно единственный луч солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи.

От этого зрелища у меня свело зубы. Привилегия и нужда. Мягкость и борьба за выживание. Всё это переплеталось в нечто столь хрупкое, что хотелось раздавить его одним движением. Я наблюдал, как их пальцы находили друг друга в темноте, как одно это прикосновение превращалось в клятву.

Позади меня содрогнулась тьма.

Убей их. Сейчас. Пока они ещё слабы.

Шепчущие зубы теней скреблись о мои мысли.

Я мог.

Два быстрых удара.

Два стёртых имени.

И больше ничего.

Моя рука потянулась к клинку — привычка, рефлекс, — но меня остановил этот смех. Негромкое напевание Амары удержало меня на месте. И то, как эти мальчишки вновь и вновь поднимались с камней, не позволяло сделать следующий шаг. Я оставил клинок в ножнах. Ночь недовольно сомкнулась вокруг моих плеч — голодная, раздражённая, — а я снова растворился в её складках.

Некоторые сделки заключаются, когда ты отнимаешь.

Другие исполняются благодаря терпеливой жестокости.

Сегодня ночью я выбрал терпение.

Но лёгкий путь выбирают трусы. Я хотел, чтобы они познали истинную форму утраты.

Поэтому я дарил им крошечные милости — краюшку хлеба, незаметно вложенную в ладонь, зашитую рассечённую губу, возможность скрыть одну-единственную нужду, — но оставлял после себя именно те пустоты, которые были мне нужны: нежность, которой они так и не получили; руку, что должна была поддержать их, но так и не протянулась. Один будет всю жизнь тосковать по тому, что по праву должно было принадлежать ему; другой научится вырывать у мира то, что тот отказывался отдавать добровольно. Амара научится исцелять чужие раны, а необходимость постепенно вырежет из её сострадания всё лишнее, пока оно не станет скупым, точным и безжалостно действенным — твёрдостью, рождённой долгом, той самой, которой так легко управлять.

Разные раны. Разный голод. Один и тот же итог. Их легко будет согнуть. Легко будет сломать.

Они верили, что их узы выкованы самими богами. Прекрасно. Пусть эта ложь разрастается, превращаясь в легенду; так их падение станет ещё более впечатляющим. Ведь я не делюсь своей силой. Я сотру эту троицу из истории — Сальваторе, Лазаруса и Амару. Их история закончится на мне. Их надежда закончится на мне.

Сейчас они смеялись. Они думали, что ночь принадлежит им.

Пусть.

Потому что однажды их дружба умрёт с криком.

И когда этот день настанет, я останусь терпеливым, невозмутимым — тенью, научившейся ждать. Потому что именно я останусь последним Королём Теней.

Когда я пересёк сухие холмы, возвращаясь к Угариту, солнце уже было расплавленным диском, тонущим в море, — оно истекало красным по небу, словно бог, сражённый в битве. Впереди поднимался город — террасные стены из выжженного солнцем известняка и базальта, увенчанные кедровыми башнями и храмовыми шпилями. Даже издалека он казался древнее самой памяти — запечатанный, несгибаемый, вечный.

А я возвращался домой с позором.

Сделка с Бейлриками рухнула — из-за меня. Их зерно, их бронза, их колесничные упряжки… всё потеряно. Ради чего? Обрывка гордости? Отказа склониться? Отец назовёт это предательством.

Ветер с побережья гнал по дороге мелкую жёлтую пыль; она липла к моему плащу и жгла ресницы. Торговцы проходили мимо без приветствий, их запряжённые волами повозки стонали под тяжестью амфор с маслом и вином, тюков окрашенного льна и бронзовой проволоки; кувшины со смолой и нити тирского пурпура поблёскивали в последних лучах. Их взгляды опускались, когда они проходили мимо, — ни торгового кивка, ни мимолётного предложения сделки. Никто из них не знал правды о том, что я сделал; и всё же я чувствовал приговор в том, как толпа отворачивалась.

Провал.

Ворота дома Лориан распахнулись настежь — двери из кованой тирской бронзы, украшенные обсидиановыми зубцами, торжественные и жестокие. На них низким рельефом возвышался львиный герб — зверь в прыжке, с разинутой пастью, застывшей в обещании завоевания. Когда-то мне казалось, что такая резьба говорит о чести. Теперь она выглядела лишь голодной.

Внутри воздух стал прохладнее, но милосердия в нём не было. Тени скапливались вдоль широких коридоров, словно дым; тишина обвивала залы, как погребальный саван. Мои сандалии слишком громко ударяли по отполированному базальту. Ни слуги, ни управляющие, ни писцы не встретили меня. Ни один страж в чешуйчатом доспехе и бронзе не стоял вдоль пути. Казалось, сам дом затаил дыхание, ожидая, когда я принесу ему новое мясо.

Бра мерцали пламенем животного жира, бросая багровый свет на рельефы — предков и военачальников, высеченных в профиль, колесницы, врезающиеся в бурю копий, кедровые корабли, скользящие по выгравированным волнам. Я шёл под этими взглядами, словно кающийся перед судом. Их молчание говорило то, чего не мог произнести камень: за мой провал ответят кровью.

Запах кедровой смолы и кованого железа наполнял воздух — запах моего отца, целой жизни дисциплины и войны. Он будет ждать.

Я миновал центральный очаг, где священное пламя потрескивало под закреплённым на стене мечом моего брата Джулиана — идеального сына, золотого полководца, который никогда не терпел поражений. Металл ловил отблески огня, достаточно священный, чтобы ему приносили дары. А я вернулся лишь с пылью на руках и дыханием в груди.

Этого будет недостаточно.

Бронзовые двери большого зала разверзлись передо мной, покрытые резьбой с израненными в битвах львами наших предков — скорее символами господства, чем защиты. Прожилки обсидиана, инкрустированные в бронзу, дробили свет факелов на голодные осколки. Говорили, что Гильдия Высших Ремесленников выковала их в эпоху, когда короли ещё поклонялись войне; и двери хранили эту память, словно гноящуюся рану.

Я толкнул их. Петли издали долгий, недовольный стон — словно боевой рог, возвещающий поражение.

Его голос рассёк зал прежде, чем он сам спустился вниз.

— Ты потерял земли Бейлриков? — прогремел лорд Лориан.

Его слова ударили под своды зала, словно буря, обрушившаяся на открытое море. Бра содрогнулись, языки пламени склонились. Настенные росписи древних битв — колесницы и копья, навеки застывшие в миг столкновения, — будто подались вперёд, наблюдая за моим поражением.

Затем он начал спускаться по ступеням.

Мой отец.

Лорд Лориан. Верховный военачальник Угарита. Командующий Северным легионом короля. Сокрушитель племён. Творец военных походов.

Он остановился под львиными знамёнами — силуэт, отбрасывающий длинную тень через весь зал. Гора из плоти, облачённая в доспехи и тьму. Его ламеллярный доспех — бронзовые пластины, отполированные и почерневшие за годы походов, — тихо позвякивал при каждом шаге. На каждой пластине были выбиты символы, выкованные храмовыми кузнецами, — крошечные молитвы о победе, навеки запечатлённые в металле.

С одного плеча ниспадал тяжёлый плащ из шерсти, окрашенной тирским пурпуром, скреплённый бронзовой брошью в виде льва, которую он носил как знак своего права, а не ради удобства. Его лицо было испещрено следами солнца и копий — скулы, словно утёсы, челюсть настолько крепкая, что ею можно было расколоть камень. Длинный шрам тянулся от левой брови к бороде, заплетённой на подбородке по древнему обычаю — в честь Первых Военачальников, живших ещё до появления трона.

Чёрные волосы прорезали серебряные пряди, словно жилы застывшего обсидиана.

Его челюсти были крепко стиснуты, губы не шевелились. Глаза — ледяные, беспощадные — впились в меня, словно колесница, которая никогда не сбивается с пути. Они видели, как сгорали города и погибали люди. Они никогда не смягчались при взгляде на меня. Теперь они изучали меня так, как каменщик изучает трещину, уже зная, куда и как ударить.

Я почувствовал, как дом за его спиной затаил дыхание, натянувшись, словно тетива, ожидая звука, который её сорвёт.

Свет факелов отбрасывал резкие тени на его лицо, подчёркивая линии, высеченные годами бесконечных походов. Виски были выбриты, а оставшиеся волосы туго стянуты в воинскую косу, какую носили щитоносцы короля. В неё были вплетены бронзовые кольца — на каждом выгравировано имя: подавленное восстание, пересечённая река, покорённый город. При каждом его движении они тихо звенели, словно хор былых завоеваний.

В закованной в латную перчатку руке он держал меч Лорианов — древний, жестокий, с лезвием, покрытым рунами архаичного письма, и рукоятью, увенчанной Кровавым камнем Угарита — даром короля после какой-то давней кровавой осады.

— Ты возвращаешься ни с чем? — взревел он.

Подошвы его кожаных сандалий ударяли о камень, словно раскаты грома; каждый шаг звучал, как удар судейского молота.

Я стоял в самом центре зала, и холод под моими ногами ощущался так, будто я стоял на краю бездонной пропасти. Мой взгляд метнулся к очагу; над ним висел отполированный меч Джулиана — совершенный, освящённый, сияющий над пламенем, словно идол. Он всё ещё был там — сражался. Побеждал. Был всем тем, чем никогда не стану я.

Мои кулаки сжались так сильно, что заныли костяшки пальцев.

— Я отказался принять их условия, — сказал я. — Они требовали наши порты. Наши торговые пути. Место в нашем совете. Я не собирался продавать душу дома Лориан за несколько полей и жилу бронзы.

Он рассмеялся — сухо, как удар кремня, без малейшего намёка на веселье.

Он спустился ещё ниже, и свет факелов прочертил длинные полосы по его ламеллярному доспеху.

— Несколько полей? — выплюнул он. — Эти земли — хребет долины Бейлрик, ворота в Хаттину! Их зерно наполняет наши амбары. Их бронза становится оружием для каждого меча в столице. Ты позволил собственной гордыне украсть наше будущее, пока твой брат истекает кровью в строю копейщиков ради этого будущего, а ты сидишь в залах совета и разговариваешь.

— Я защищал то, что принадлежит нам, — резко бросил я, шагнув вперёд. — У нас уже есть власть. У нас уже есть богатство. Нам не нужно ползать за бейлрикскими объедками.

Его кулак ударил раньше, чем появилась мысль.

Белое пламя вспыхнуло в моей челюсти. Рот наполнился медным привкусом крови. Я пошатнулся; зал накренился перед глазами, но я устоял.

— Ты смеешь мне перечить? — проревел он. — Пока Джулиан проливает кровь за наше имя, ты приполз домой, неся в обеих руках лишь поражение?

Я вытер кровь и встретил его взгляд.

— Я не Джулиан.

Удар врезался мне в живот. Воздух вышибло из лёгких.

— Ты, блядь, прав! Ты не Джулиан! — выплюнул он.

Он схватил меня за ворот плаща и с силой впечатал в обсидиановую колонну. Резьба с изображениями предков впилась мне в позвоночник.

— Джулиан — полководец. Воин. А ты… — Его лицо исказилось. — Ты позор. Брюхатый паразит, носящий моё имя.

— Я сделал то, что считал правильным, — с трудом выдавил я.

— Значит, ты ошибался.

Его кулаки обрушились на меня безо всякой пощады. Колени подогнулись. Пол рванулся навстречу и ударил меня. Во рту стоял вкус железа и пыли; кровь текла из разбитой губы, из носа и из рассечённой брови.

Он не останавливался. Каждый удар был исполнен праведной убеждённости.

Мне был двадцать один год, а он всё ещё избивал меня, как ребёнка.

Что-то внутри меня распрямилось.

Его кулак снова описал дугу. Но на этот раз моя рука сомкнулась на его запястье. Крепко. Прямо в середине замаха. Его движение оборвалось. На одно короткое мгновение его глаза широко распахнулись — не от боли, а от оскорблённого изумления. Его возмутило то, что кто-то осмелился остановить его.

Я врезался плечом ему в грудь. Доспех скрипнул от удара. Он отступил на полшага. Следующий мой удар был отчаянным и грубым — ладонью в челюсть, затем основанием кулака прямо в переносицу.

Раздался влажный треск — звук куда более страшный, чем просто ломающаяся кость, словно под давлением раскололся глиняный сосуд. Горячие брызги обожгли мне лицо. Кровь дугой разлетелась по базальту, тёмной кометой разбившись о пол. Его рука метнулась к лицу; алая кровь быстро пропитала бороду.

Он не упал.

Он выругался — наполовину рёвом, наполовину проклятием, — и впервые в жизни я увидел на его лице сомнение. Лишь на миг. Оно исчезло так же быстро, как появилось, уступив место настоящему урагану ярости.

Моя грудь тяжело вздымалась. Костяшки пальцев горели. Воздух в зале был пропитан запахом железа и кедровой смолы. Вокруг нас предки наблюдали за происходящим в своём каменном молчании.

Он бросился на меня.

Я встретил его.

Кулаки находили плоть. Доспехи гнулись под ударами. Кровь смешивалась с потом. Мир сузился до звука ударов кожи о кожу и глухого влажного стука столкновений.

Это уже перестало быть дракой ради победы.

Теперь речь шла лишь о выживании.

Каждый мой удар оставлял на нём новый след — рассекал губу, разрывал уголок рта, заставлял тонкую струйку крови стекать по шраму, пересекавшему его лоб. Он рычал и выплёвывал кровь. Плащ на его плече потемнел от алых пятен. На кратчайшее мгновение он пошатнулся, широко распахнув глаза, словно пытался вспомнить, как снова стать той самой несокрушимой горой, которой был всегда.

Я не знал, был ли я храбрым или безумным.

Я знал лишь одно.

Жар в моих внутренностях хотел увидеть его лежащим на земле.

Он вновь обрёл равновесие.

Его руки сомкнулись на моём горле, словно железные тиски. Зал расплылся перед глазами. Он коротко рассмеялся, и этот смех превратил воздух в стекло.

Мы были двумя мужчинами в доме, поклонявшемся войне. Высеченные над нами наблюдатели хранили своё молчание, словно уже вынесли приговор. Где-то глубоко внутри меня старое, тихое нечто вновь улеглось под моими шрамами, на время удовлетворённое.

На его губах была кровь.

На моей коже была кровь.

Утром этот пол придётся долго отмывать.

Он больше не ударил меня.

Во всяком случае, не сразу.

Он лишь дышал, и в каждом его вдохе я слышал счёт — перечень долгов, которые мне ещё предстояло выплатить, план, уже рождавшийся в его голове.

На мгновение гром его сандалий стих.

Зал выдохнул.

Драка не закончилась.

Она лишь приняла другую форму.

— Ты больше никогда меня не ударишь, — прорычал я, тяжело дыша; грудь вздымалась, словно боевой барабан.

Лорд Лориан медленно выпрямился.

В его взгляде была ни только одна ярость, ни только разочарование.

Это было неверие.

Словно сын, которого он знал всю жизнь, вдруг превратился в кого-то другого.

— Ты смеешь бросать мне вызов, мальчишка? — прогремел он, и его голос сотряс каменные стены. Даже свет факелов померк, словно устрашённый его присутствием.

Я не сдвинулся с места. Каждый мой вдох был актом неповиновения.

— Я больше не мальчик, — произнёс я. — Я мужчина.

Он презрительно усмехнулся и подошёл вплотную, так близко, что я ощутил жар его дыхания.

— Мужчина? — выплюнул он. — Ты думаешь, что одного неповиновения достаточно, чтобы стать мужчиной? Думаешь, один жалкий удар подарит тебе имя в этом доме?

Он рассмеялся — тихо, презрительно; этот смех напоминал скрежет кремня о кремень, стирающий годы одним-единственным звуком.

— Мужчина заслуживает уважение. Мужчина завоёвывает честь. Мужчина проливает кровь за свою семью, выигрывает войны, приносит славу — а не становится жалким, скулящим ничтожеством, которое позорит нас каждый грёбаный раз, когда открывает свой рот.

Его слова били больнее любых кулаков.

И всё же я не отвёл взгляда.

— Я делал всё, что ты велел, — холодно произнёс я. — Всё. И тебе всё равно этого никогда не было достаточно.

— И никогда не будет достаточно! — прорычал он.

Его ладонь с оглушительным хлопком ударила меня по щеке, и даже факелы словно притихли. Голова дёрнулась в сторону, перед глазами вспыхнули звёзды.

Он отступил на шаг, медленно обходя меня кругом, словно шакал, кружащий вокруг раненого оленя. В уголке его рта всё ещё темнела кровь — след моего удара. А затем он снова бросился на меня.

Следующий удар врезался мне в рёбра, словно раскалывая их. Воздух взрывом вырвался из лёгких. Я пошатнулся, и весь мир сузился до огня и железа. Один точный удар следовал за другим — каждый был уроком, отточенным десятилетиями войны. Я пытался защищаться, пытался отвечать, но он был быстрее. Сильнее. Он не дрался, чтобы преподать мне урок.

Он дрался, чтобы, блядь, уничтожить меня.

Мои колени подогнулись раньше, чем моя воля. Я рухнул на обсидиановый пол, упёршись ладонями в камень. Кровь обжигала губу, стекая на отполированную поверхность. Каждый вдох был рваным и неглубоким, а боль медленно расползалась по рёбрам и позвоночнику, словно тлеющие угли.

Он возвышался надо мной, всё ещё не насытившись.

— Ты никогда не станешь Джулианом, — прошипел он. Его голос был тихим, но пропитанным ядом и непоколебимой уверенностью. — Он — всё, на чём был построен этот дом. Воин. Полководец. Имя, высеченное на костях наших врагов.

Он присел передо мной на корточки, и его голос опустился почти до шёпота — острее любого крика, словно нож, который всегда вонзался глубже всего.

— Ты… грёбаное ничто.

Мои губы дрогнули.

Но я не заплакал.

Мне хотелось закричать, разнести этот зал в щепки, выплюнуть кровь на обсидиан и проклясть его так громко, чтобы меня услышали сами боги.

Но я не собирался доставлять ему такое удовольствие.

Я проглотил боль, загнал ярость глубоко внутрь и заставил себя подняться. Всё тело горело — рёбра словно раскололись, плечо пульсировало так, будто по нему ударили боевым молотом. Тёплая кровь застилала мне глаза.

И всё же я поднялся.

Я прошёл мимо него — не сказав ни слова, даже не взглянув в его сторону. Моё тело молило об отдыхе. Моя гордость — о мести.

Он не остановил меня.

Он никогда этого не делал.

Его молчание — холодное, безоговорочное — стало последним ударом. Не отступлением.

Приговором.

Для него моя боль была не наказанием.

Она была доказательством.

Доказательством того, что я потерпел неудачу.

Доказательством того, что я этого заслуживал.

Залы дома Лориан поглотили меня — чёрный камень, покрытый резьбой с тысячами мёртвых лиц, предков, навеки застывших в своём суде. Их взгляды следили за кровью на моей коже, словно говорили: Ты не один из нас.

Их высеченные рты не выражали ничего, кроме презрения.

Во рту стоял медный привкус крови, когда я вышел за внешние ворота. Стражники отвели взгляды. Слуги молчали. Может, они боялись его. Может, жалели меня. А может, просто видели подобное слишком много раз.

Я пересёк внутренний двор и направился к конюшням.

Нирос, мой вороной жеребец, фыркнул, услышав мои шаги, и ударил копытом о землю — глухо, словно боевой барабан.

Хорошо.

Я отвязал его, ни у кого не спрашивая разрешения. Одним движением вскочил ему на спину без седла; старые кожаные ремни больно впились в бёдра.

И пустил его в галоп.

Каменная дорога дрожала под нами, пока мы пронеслись через внешнюю стену и понеслись вниз по скалам, защищавшим город. Угарит постепенно растворялся позади — башни и знамёна исчезали в пыли и далёком мареве, а края известняковых стен ещё озарялись угасающим солнцем. Ветер пах смолой и раскалённой бронзой — послевкусием старой крови и новой власти.

Чем дальше я уезжал…

Тем больше всё это оставалось позади.

Открытое небо сменило высеченных в камне богов.

Земля сменила отполированный базальт.

Вместо львиных знамён, когда-то развевавшихся на ветру, передо мной расстилались поля дикого инжира и ячменя. Запах пепла становился всё слабее, а воздух — тёплым от солнца и удивительно настоящим.

Свобода имела вкус железа и пыли.

Жестокой свободы, которой мне никогда не суждено было обладать.

Я ехал к Лазарусу.

К своему самому близкому другу.

К брату, пусть и не по крови.

Мы выросли в совершенно разных мирах. Я — среди камня и мечей. Он — под бескрайним небом и терпеливым, немилосердным солнцем. Меня учили командовать легионами и говорить короткими, выверенными фразами придворных. Он же научил меня вытаскивать угря из тихого речного изгиба, смеяться до боли в рёбрах и не вздрагивать всякий раз, когда ко мне прикасаются.

Он видел меня.

Не мой титул.

Не моё имя.

Меня.

Нирос грохотал копытами по просёлочной дороге, унося меня к речным землям. По обе стороны золотом расплывались поля. Лён шелестел на ветру, словно россыпь искр; где-то вдали пастухи негромкими напевами подгоняли коз — древними песнями, передававшимися от отца к сыну. Они даже не подняли головы. Им это было ни к чему. Их мир жил в собственном неторопливом ритме — более добром, менее жадном, более настоящем.

Никаких высеченных львов.

Никаких обсидиановых залов.

Иногда мне хотелось родиться именно здесь. В маленькой хижине. Жить тихой жизнью, не зная тяжести великих ожиданий, чувствуя лишь землю под ногами. Иметь крышу над головой, клочок поля и женщину, которая любила бы меня не за имя, а за человека, оставшегося, когда это имя отнимут.

Я увидел его домик задолго до того, как натянул поводья. Он словно вырос из самого склона, а не был построен человеческими руками: стены из высушенного на солнце саманного кирпича, покрытые гладким слоем извести; углы, сглаженные ветром и дождями; крыша, залатанная тростником и прогнувшаяся под тяжестью лет. Из узкой закопчённой трубы лениво поднимался дым. Всё было простым. Практичным. Здесь не было стен с высеченными судьями-предками. Не было бронзовых стражников. Только обычная деревянная дверь, покрытая рунами, почти стёршимися от времени, словно старые шрамы. Над притолокой покачивались связки полыни, мяты и иссопа, тихо потрескивая на ветру. Рядом с корзиной инжира стоял глиняный кувшин, а на ступеньке лежала пара потрёпанных сандалий. Воздух пах тёплой землёй и свежим хлебом.

Он пах всем тем, чем никогда не пах мой дом.

Лазарус стоял босиком во дворе, рассыпая корм курам из надбитой глиняной миски. Его туника из грубого льна, цвета влажного песка, прилипла к телу; грудь и спина потемнели от пота. Пыль и зёрна прилипли к его предплечьям, золотясь на загорелой коже.

Он был худощавым и жилистым благодаря тяжёлому труду, а не войне. Веснушки рассыпались по его носу и щекам — солнце слишком часто касалось его лица своими поцелуями. Тёмные волосы, влажные от пота, мягкими волнами спадали к линии челюсти, растрёпанные ветром и работой.

Его лицо было соткано из острых линий: высокие скулы, узкий нос, челюсть, достойная принца… если бы не грязь под ногтями и не мягкая, совсем не воинственная улыбка. У Лазаруса никогда не было богатства. Он всегда был беден.

Но всегда оставался добрым.

И всегда улыбался.

По-глупому.

Искренне.

Даже тогда, когда для улыбки не было ни единой причины.

Он поднял голову.

Увидев меня, он сразу перестал улыбаться.

Глиняная миска выпала из его рук.

Корм рассыпался по земле, словно маленькое созвездие.

Его взгляд застыл на моём лице — разбитая губа, запёкшаяся кровь на брови, синяки, уже темнеющие под глазами.

— Сальваторе…

Моё имя прозвучало как предупреждение — тихо, сдержанно, пронизанное той яростью, которая рождается лишь тогда, когда снова и снова видишь, как причиняют боль тому, кого любишь.

Я попытался улыбнуться.

Рассечённая губа тут же раскрылась ещё сильнее.

— Ну давай. Попробуй угадать.

Он двинулся ко мне прежде, чем я договорил. Широкими шагами пересёк двор, а его взгляд молча отмечал каждую рану, каждую гримасу боли, составляя безмолвную опись моих повреждений.

— Твой отец… опять?

Я лишь глухо хмыкнул, одним резким движением спрыгивая со спины Нироса.

— Конечно.

— Заходи в дом, — тихо сказал он. — Амара тебя подлатает.

Домик поглотил нас прохладной тенью, сразу став убежищем. Разгорячённая кожа встретилась с внезапной прохладой, и на одно короткое мгновение весь мир сузился; тишина, пропитанная запахом очага, приглушила острую боль, пульсировавшую за моими зубами. Стены, покрытые глиняной штукатуркой, украшали старые росписи — колосья пшеницы под серпами луны, речные змеи с позолоченными глазами, солнечные символы, закручивавшиеся, словно крошечные языки пламени. Все они рассказывали об урожае и бурях одной и той же рукой. Тростниковые циновки смягчали шаги, а их волокна хранили пыль тысяч босых ног. Полки были заставлены глиняными кувшинами, связками трав, катушками окрашенных нитей и резными костяными инструментами — каждая вещь находилась именно там, где ей было место. В очаге тихо потрескивал огонь, разливая вокруг свет, который словно вдыхал тепло в упрямо ноющее тело.

Воздух был наполнен ароматом свежего хлеба, кориандра и подгоревшей чечевицы — честным запахом труда и домашней еды, а не едким послевкусием завоеваний.

Амара стояла на коленях возле очага. Её руки были припорошены мукой, рукава закатаны до локтей, пока она вымешивала тесто в большой миске. Длинные тёмные волосы — непослушные, усмирённые лишь свободно повязанным льняным платком, — выбились наружу, отсырев от жара очага и пара кипящего бульона. Её лицо, загорелое под солнцем, оставалось спокойным и уверенным: полные губы, твёрдая линия подбородка и глубокие карие глаза — такие, что не просто видели человека, а словно сохраняли его в своей памяти, измеряя ценность каждого маленького проявления доброты. Когда она подняла взгляд, тепло в её глазах в одно мгновение сменилось тревогой — живой, острой вспышкой узнавания и беспокойства.

— О нет… — выдохнула она. — Опять?

Она поднялась, не дожидаясь ответа, стряхнув муку с ладоней на передник. Её руки двигались спокойно и уверенно: потянулись к сосуду с целебным маслом, затем к глиняной чаше, наполненной речной водой и настоем трав. Эти движения были отточены годами, проведёнными за лечением ссадин и разбитых судеб. Она работала так, будто в этом существовал священный порядок вещей: сначала вода, затем промыть раны, потом масло, согретое между ладонями. Этот ритуал удерживал на месте не только меня, но и её саму.

Наблюдать за ней было всё равно что перечитывать гимн, который я помнил лишь наполовину, — знакомые строки болезненно сжимали грудь. Мы выросли вместе — Лазарус, Амара и я. Детьми бегали под фиговыми деревьями, кдали камни в речных змей и бросали вызов самим богам, чтобы те поразили нас молнией. Мы носились по ячменным полям и пачкали ладони ягодным соком, пока они не становились похожи на руки, раскрашенные боевой краской. Мы спали под одними и теми же равнодушными звёздами и однажды поклялись всегда возвращаться друг за другом.

Но время умеет проводить границы.

И чем старше мы становились…

Тем ближе становились они.

Лазарус и Амара.

То, что когда-то казалось нашим, постепенно превратилось в их собственное.

Во что-то невысказанное, но совершенно очевидное.

Во взгляд, задержавшийся чуть дольше, чем следовало.

В случайное прикосновение пальцев.

В тихую улыбку, которой не требовалось объяснений.

Для него она стала больше, чем просто подругой.

И какая-то часть меня — тихая, глубоко похороненная и до сих пор ноющая — всегда задавалась вопросом, каково было бы, если бы однажды она выбрала меня.

Если бы смотрела на меня так же, как смотрела на него.

Но я отогнал эту мысль.

Ей здесь было не место. Не тогда, когда её руки двигались с такой заботой. Не тогда, когда она собирала всё необходимое, чтобы исцелить то, что кто-то другой сломал.

Амара подошла ко мне и прижала ткань к моей щеке. Я поморщился, но не отстранился. Её прикосновения были мягкими, но не нерешительными — уверенными, привычными, как у человека, которому приходилось делать это уже бессчётное количество раз и который ненавидел саму необходимость этого. Её прохладные ладони легли на воспалённую кожу, и жар, разливавшийся от опухшей щеки, начал отступать под её прикосновением. Металлический привкус на языке постепенно растворялся под поднимающимся ароматом трав.

Она не обращалась со мной так, будто я был хрупким.

Она обращалась со мной так, будто я имел значение.

— Ты останешься здесь на ночь, — твёрдо сказала она, взглянув на Лазаруса. — Ему нужен отдых, а не гордость.

В её голосе не было мягкости там, где требовалась твёрдость. Это была та самая непреклонность, рядом с которой любые возражения становились бессмысленными.

— Я и не собирался отправлять его обратно, — сказал Лазарус, уже наливая мне воду в глиняную кружку.

Их согласие друг с другом всегда вызывало у меня зависть. Не потому, что оно было громким или идеальным.

А потому, что оно было настоящим.

Без притворства.

Без родословных.

Без необходимости ежедневно доказывать своё право на наследие.

Просто два человека, которые однажды выбрали друг друга.

И продолжали выбирать друг друга каждый новый день.

Лазарус прислонился к столу рядом со мной, скрестив руки на груди; его загорелые предплечья напряглись, и небольшие мозоли, оставленные тяжёлой работой, стали заметнее.

— Что случилось? — спросил он, хотя его взгляд уже читал меня, словно раскрытую книгу.

— Сделка с Бейлриками сорвалась, — с горечью ответил я. — Они потребовали слишком многого — контроль над нашими портами, торговыми путями и место в совете. Я отказался. Отец решил, что я потерпел поражение. И позаботился о том, чтобы я хорошо это запомнил своими кулаками.

— Мне жаль, брат, — тихо произнёс Лазарус, и это слово было наполнено тяжёлым состраданием человека, слишком часто сталкивавшегося с жестокостью.

Амара осторожно прижала ткань к моей разбитой губе, и я невольно поморщился. Её пальцы пахли мукой, маслом и чем-то зелёным — мятой или иссопом, — и этот запах вместе с лёгким жжением неожиданно помог мне прийти в себя.

— Боль — не самое страшное, — прошептал я. — Самое страшное — знать, что он никогда не посмотрит на меня так, как смотрит на Джулиана. Он всё ещё там, сражается за наш дом, убивает ради нашей чести. А я здесь. Второй сын, которому нечего показать, кроме синяков.

— Ты не пустое место, — сказал Лазарус. Его голос звучал спокойно, но в нём не было ни капли сомнения. — Никогда им не был. Просто ты живёшь в доме, который отказывается видеть, чего ты стоишь.

Я медленно выдохнул, и этот звук эхом разошёлся по тёплой комнате.

— Нам стоит уехать. Обоим. Начать всё сначала там, где никто не знает имени Лориан. Вы с Амарой заслуживаете большего, чем эта деревня. И я заслуживаю большего, чем он.

Лазарус замешкался. Его взгляд потемнел, словно он мысленно перебирал все обязательства и привязанности, связывавшие его с этим местом.

— Не могу, — тихо сказал он. — Моя мать слишком стара, чтобы снова переезжать. И Амара…

Он умолк, и тяжесть невысказанных слов повисла между нами.

— Она всю жизнь прожила в Угарите. Ты же знаешь, её родители погибли здесь, когда мы были ещё детьми. Это её дом — эти люди, эти холмы, этот воздух. Я не смог бы отнять всё это у неё. И не стал бы.

Его слова легли на меня тяжёлым грузом. Я видел в них правду — долг, корни, упрямую силу притяжения простой, честной жизни. Они любили друг друга так же, как река любит свои берега, — меняясь друг под друга и одновременно меняя друг друга. Не громкой любовью, которую провозглашают под развевающимися знамёнами, а тихой, ежедневной заботой друг о друге.

Они были вместе. Это было так же очевидно, как ладонь, прижатая к ране. Это знание осело в моей груди, словно раскалённый уголёк — тёплый, яркий и такой, который уже невозможно выбросить из памяти.

Я сглотнул. Горло сдавило чем-то куда более тяжёлым, чем стыд.

— Тогда что мне делать? — прошептал я. — Как мне стать кем-то большим, чем тем, кем он меня сделал?

Лазарус положил шероховатую ладонь мне на плечо.

— Останься здесь, — сказал он. — Хотя бы ненадолго. Отдохни. Просто выдохни.

Я оглядел маленький дом — очаг всё так же тихо потрескивал, миски неровными стопками стояли на полках, тростниковые циновки истончились от множества босых ног. Это место было создано не наследством.

Оно было создано стойкостью.

И на одно короткое мгновение я позволил себе поверить, что, возможно, именно так и ощущается покой.

Недолгий.

Хрупкий.

Но настоящий.

Даже если я понимал, что долго он не продлится.

Амара молча продолжала смывать кровь с моего лица. Её руки двигались быстро и осторожно — привычный ритм, рождённый бесконечными повторениями. Ткань жгла рассечённую губу, но я даже не вздрогнул. Боль была мне знакома. Всё остальное — нет.

— Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, Амара, — пробормотал я, не отрывая взгляда от небольшого пламени в очаге.

— О том, что твой отец — тиран? — тихо ответила она, осторожно втирая тёплую мазь в рассечение над моей бровью. — Я думаю об этом каждый раз, когда ты переступаешь порог этого дома в таком виде.

Она говорила без жалости.

Так, словно называла простой факт.

Открытую рану, которую ей никогда не удастся закрыть, сколько бы раз она ни пыталась.

Лазарус поставил передо мной дымящуюся миску с похлёбкой — чечевица, измельчённая баранина, а сверху рассыпаны дроблёные семена кориандра. Простая, честная еда. От неё поднимался тёплый аромат очага, масла и того самого уюта, которого я никогда не знал за железными воротами дома Лориан.

Он сел напротив, опершись локтями на стол. Его лоб нахмурился, будто он тщательно взвешивал вопросы ещё до того, как произнести их вслух.

— Расскажи, что произошло с Бейлриками.

Я откинулся на спинку стула; дерево недовольно скрипнуло подо мной. Мышцы ныли, словно старые канаты, натянутые до предела. Грудь будто сковало железным обручем.

— Они пришли с медовыми речами и отравленными обещаниями, — сказал я. — Зерно, солдаты, бронза — подарки, завёрнутые в поводок. Им нужен был доступ к нашим портам, торговле вдоль речных берегов и место в нашем совете. Не союз.

Владение.

Я встретился взглядом с Лазарусом.

— Им нужен был поводок.

Он медленно кивнул, задумчиво сжав челюсти.

— И твой отец ожидал, что ты его примешь.

— Конечно, — пробормотал я, помешивая похлёбку, словно это движение могло вернуть миру хоть какой-то смысл. — Для него власть — это весы, на которых никогда не бывает достаточно. Я не собирался продавать наш суверенитет за несколько кораблей с ячменём. Я сказал «нет». А он назвал это поражением.

— Ты не потерпел поражение, — сказал Лазарус так тихо, как говорят люди, привыкшие взвешивать каждое слово. — Ты поступил правильно.

— Возможно. — Я наблюдал, как ложка медленно чертила круги в похлёбке. — Для него правильный выбор ничего не значит. Имеет значение только результат.

Мы ели молча. Еда согревала меня изнутри, но не могла заполнить пустоту, сдавливавшую грудь. Мой взгляд то и дело скользил по дому: стены, покрытые глиной и выцветшими росписями, кувшины с соленьями, связки трав, свисавшие над притолокой, словно молитвы.

Здесь жил покой. Простой. Упрямый.

После ужина мы вышли во двор. Сумерки окрасились мягким золотом, а река за террасами тянулась медленной серебристой лентой. В воздухе стрекотали сверчки.

— Я тебе завидую, — сказал я.

— Завидуешь мне? — Лазарус удивлённо приподнял бровь.

— Ты живёшь там, где мир просит от тебя лишь работать, любить и спать, — ответил я. — Никто не требует, чтобы ты каждое утро проливал кровь ради имени. А я просыпаюсь и первым делом думаю, какую ещё часть себя мне придётся продать сегодня, чтобы отец остался доволен.

Между нами воцарилась тишина — густая, но спокойная. Затем с дороги донёсся стук копыт — размеренный, торопливый.

Мы одновременно обернулись. Инстинктивно моя рука легла на кинжал у пояса.

Четверо всадников вынырнули из сумерек; их плащи были цвета запёкшейся крови. Они остановились у начала тропы и спешились под тихий скрип кожи. Доспехи негромко звякнули — ламеллярная броня тусклой бронзы, ремни с алой отделкой дома Лориан. Лошади нетерпеливо перебирали копытами, а люди — стражники моего отца — стояли молча, не снимая шлемов, словно ожившие каменные изваяния.

Моя челюсть сжалась. Воздух будто застрял в горле.

Что теперь?

Старший из стражников шагнул вперёд, почтительно склонив голову.

— Милорд, — произнёс он деловым, осторожным тоном, — вас вызывают обратно в поместье. Лорд Лориан требует вашего немедленного возвращения.

Я позволил его словам повиснуть в воздухе и закатил глаза.

— Ну разумеется. Он что, забыл оставить синяки на другой половине моего тела?

Шутка прозвучала хрипло.

Стражник замешкался. Лишь на мгновение. Но в этой короткой паузе всё изменилось. Именно такой формы бывают дурные вести.

— Что случилось? — тихо спросил я.

Он поднял на меня глаза.

— Командир Джулиан пал в бою. Весть достигла поместья незадолго до заката.

Мои лёгкие словно перестали работать. Воздух застыл в горле. Джулиан. Непобедимый. Золотой наследник. Идеальный сын.

Мёртв.

Мир поплыл перед глазами, а все звуки стали глухими, будто кто-то накрыл барабан тяжёлой ладонью. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках, но слова не приходили.

Лазарус повернулся ко мне. Его ладонь крепко легла мне на плечо, пытаясь удержать меня на месте, но я почти не чувствовал её.

— Этот день вообще может стать ещё хуже? — спросил я.

Ноги налились свинцом. Мысли теснились в голове, словно стая буревестников перед грозой. Я посмотрел на стражника, затем перевёл взгляд на Лазаруса.

— Похоже, у моего отца появился новый повод ненавидеть меня, — с горечью произнёс я.

Лазарус ничего не ответил. Его молчание говорило само за себя. Его рука так и осталась лежать на моём плече — крепко, словно пытаясь удержать меня здесь, на этой простой, честной земле.

Я подошёл к Ниросу и одним движением вскочил ему на спину. На мгновение задержался, ещё раз окинув взглядом домик: дым, тонкой струйкой поднимавшийся из трубы; Лазаруса, стоявшего посреди двора, словно безмолвный часовой; силуэт Амары в дверном проёме; простую деревянную дверь, которая совсем недавно впустила нас в тепло. Эта картина тяжёлым камнем осела у меня в груди.

Затем я развернул жеребца обратно к дороге. Ветер хлестал меня по лицу, будто заранее предупреждая, какие шрамы оставит впереди горе. Обратная дорога к поместью казалась куда холоднее, чем ещё несколько часов назад. Башни Угарита нависали, словно раскрытые челюсти; знамёна яростнее рвались на ветру. Улицы уже наверняка перестраивались вокруг отсутствия Джулиана. Скорбь моего отца превратится в клинок, дом будет жаждать нового наследника, а я сам мчался прямо ему навстречу — уже виновный ещё до того, как переступлю порог.

Джулиан был мёртв. И к тому времени, когда я доберусь до ворот, в доме уже наточат ножи… а первым, на ком их испытают, стану я.

В Угарите мёртвым никогда не позволяли уйти тихо.

Существовали правила — обряды, древнее самой речи, высеченные в храмовом камне и воспетые на гортанном языке, который когда-то благоволили сами боги.

Сын дома Лориан.

Командир королевского легиона.

Дитя, взращённое войной и ожиданиями.

Джулиан не должен был пересечь Завесу в одиночку.

Его тело привезли вскоре после заката, два дня назад, — на кедровых погребальных носилках, завёрнутое в выбеленный лён, перевязанное речными травами и отмеченное красными печатями командования. Его отнесли в храм, где буря и возрождение сходились на пороге между дыханием и тишиной. Жрецы омыли его под луной — трижды во имя доблести и один раз во имя святости. На глаза ему положили обсидиановые монеты, чтобы тьма помнила богов. В его погребальный пояс вшили львиный клык — последний погребальный обряд дома Лориан. Даже после смерти Лорианы продолжали вести за собой.

Я наблюдал с края храмового двора — достаточно близко, чтобы всё видеть, и достаточно далеко, чтобы остаться незамеченным.

Рядом со мной стоял Сальваторе.

Он не плакал. Не произносил ни слова. Он держался так, словно жизнь долго обстругивала его, а потом оставила под палящим солнцем: плечи напряжены, под редеющей бородой ходили желваки. Его ладонь легла на рукоять церемониального кинжала, а большой палец машинально теребил кожаный ремешок, пока сустав не побелел от напряжения. На щеке темнел синяк, нижнюю губу пересекала свежая алая трещина. Его глаза, цвета надвигающейся бури, хрупкие и усталые, не отрывались от погребальных носилок, словно он пытался разглядеть карту той жизни, которой ему самому так и не позволили прожить.

Вокруг помоста каждый стоящий играл свою роль: знать застыла в церемониальной скорби, лица превратились в маски, которых требовал долг; жрецы распевали древние песнопения, вплетая каждый слог в ткань обряда; легионеры стояли с перевёрнутыми щитами у ног, а их шлемы ловили последние лучи заходящего солнца и отражали их, словно фальшивые звёзды. Управитель перебирал красные печати на льняном саване, пересчитывая их взглядом, в котором не было молитвы, — словно мысленно закрывал бухгалтерскую книгу и уже оценивал будущее наследование.

Я почувствовал, как воздух натянулся, подобно тетиве перед тем, как она выпустит стрелу.

Джулиана уложили под львиными знамёнами на каменный помост, покрытый освящённым маслом и пеплом благовоний. Вокруг возвышались бронзовые жаровни; их синие ритуальные языки пламени шипели под порывами ветра, питаясь кедром, ячменной смолой и толчёным лазуритом — подношениями, призванными вознести душу. Знать выстроилась ровной дугой: ни слёз, ни всхлипов — лишь неподвижность, продиктованная положением. За ними стояли легионеры, прямые, словно железный тростник, молча ожидая продолжения обряда.

А Сальваторе…

Он выглядел так, будто его самого высекли из обсидиана.

Но я чувствовал его боль.

Не громкую.

Не выставленную напоказ.

Она свернулась глубоко внутри его молчания, словно запертый в клетке зверь, который без устали ходил кругами в темноте.

Я слишком давно его знал, чтобы не заметить именно такое молчание. Мы выросли вместе — не под одной крышей, но в тех украденных мгновениях, что существовали между нашими мирами. Он тайком выбирался за освещённые факелами ворота крепости своего отца и приходил ко мне в деревню — с мягкими руками и голосом, куда более добрым, чем подобало сыну великого военачальника.

Мы лазали по фиговым деревьям, представляя, что это сторожевые башни. Пускали пальмовые листья по оросительным каналам и клялись, что это боевые корабли. Делились историями, мечтами… будущим, которое тогда ещё верили, что сможем построить сами.

До того, как отец выбил из него всю мягкость.

До того, как наследие заперло его в доспехах и бесконечных церемониях.

Я первым видел его слёзы после каждого избиения.

И я же первым снова заставлял его смеяться.

Теперь мы стояли в тени усыпальницы, окружённые людьми, которые покупали серебром скорбь, которой никогда не испытывали.

Сальваторе не шелохнулся. Ни когда закончились песнопения. Ни когда замер воздух. Ни когда голос последнего жреца оборвался, уступив место тишине.

Носилки с телом Джулиана подняли. Тяжёлый запах мирры и кедрового масла повис в воздухе — удушающий и священный одновременно. Он впитался в нашу кожу, в складки одежды, заставляя скорбь иметь одновременно сладкий и гнилой привкус.

Восемь почётных стражей в отполированной до огненного блеска бронзе понесли кедровые носилки дальше, двигаясь так, будто сама тяжесть имени Джулиана могла сломить их. Его тело покрывал багряно-золотой плащ, сиявший, словно пролитая кровь. Поперёк груди лежал меч, а пальцы по-прежнему сжимали его рукоять.

Даже после смерти он выглядел так, словно был готов отдавать приказы.

Под городскими воротами похоронная процессия наконец двинулась в путь. Скорбящие хлынули наружу рекой шёлка и пепла — в безупречных траурных одеждах, с лицами, созданными для церемоний. На солнце сверкали ожерелья, тихо звенели браслеты на лодыжках. Скорбь здесь была театром, а знать явилась в своих лучших костюмах, готовая выйти на сцену.

Они пришли не оплакивать.

Они пришли, чтобы их увидели скорбящими.

Я шёл среди них, словно шрам. Моя туника была простой, выгоревшей под солнцем и выстиранной Амарой накануне вечером; она оттирала пятна до тех пор, пока у неё не заболели руки. Я поднял воротник повыше, будто лён мог скрыть правду, намертво вшитую в мою жизнь. Но лён не мог скрыть бедность. Лён не мог скрыть кровь.

Во главе процессии шёл лорд Лориан — с каменным лицом, несгибаемый, с железом вместо костей. Подол его траурной туники был разорван, как того требовал обычай, но ни одна мышца не дрогнула. Он шагал, словно бог войны, — с прямой спиной и расправленными плечами, неся смерть собственного сына так, будто это была всего лишь ещё одна ноша, которую предстояло опустить на землю.

Но его глаза изменились. Они были опустошены, почернели так, словно пришло время платить по какому-то старому долгу. Это была не скорбь.

И не печаль.

Позади него плакальщики выли, подобно морскому ветру, бьющемуся о прибрежные скалы. Их крики поднимались вверх, словно дым, — пронзительные, натренированные. Но в коротких промежутках между их голосами я слышал нечто настоящее, скрытое под ритуалом, под золотом, благовониями и всеми этими священными обманами.

Они оплакивали дом, потерявший одного льва.

И сына, которому так и не удалось стать тем, кем его обрекло стать собственное рождение.

Сальваторе шёл на шаг позади своего отца. Голова была опущена, кулаки сжаты так сильно, что костяшки побелели. Плечи застыли от сдерживаемого напряжения, словно внутри него свернулся крик, которому он не позволял вырваться наружу. Он не произносил ни слова.

И всё же лорд Лориан ни разу не обернулся.

Ни единого раза.

Пока мы не дошли до усыпальницы.

Семейный склеп зиял на самом древнем гребне некрополя — монумент из чёрного базальта и камня, пронизанного железными жилами. Его вход был широко распахнут, словно пасть чудовища, смыкавшаяся лишь над собственной кровью.

Когда жрецы начали готовиться к последнему обряду, Сальваторе шагнул вперёд. Его руки дрожали.

Именно тогда отец повернулся к нему.

Никто больше не услышал его слов.

Никто.

Кроме меня.

И, видят боги, лучше бы я тоже их не услышал.

Его голос был тихим.

Жестоким.

Таким шёпотом, который способен пустить кровь.

— На его месте должен был быть ты, — прошипел лорд Лориан. — Ты, а не он. Джулиан умер как воин — с честью, так, что его будут помнить. А ты? Ты живёшь как грёбаный паразит, высасывающий жизнь из моего имени.

Эти слова ударили с силой настоящего удара.

Сальваторе ничего не ответил. Даже не моргнул. Он стоял — словно камень под огнём, — из последних сил удерживая себя от того, чтобы не рассыпаться на части. Он лишь едва заметно вздрогнул — почти незаметно, почти сокровенно. Но я это увидел. Какая бы буря ни бушевала у него под кожей, какой бы гром ни разрывал его кости, он проглотил всё без остатка.

Потому что сейчас было не место.

Не перед богами.

Не у могилы собственного брата.

Не тогда, когда за ними наблюдал весь город.

Усыпальница зияла перед нами — наполненная тенями и жаром, тяжёлым дымом и едким запахом скорби. В её центре лежал Джулиан, завёрнутый в льняной саван; у его ног стояли подношения — масло, вино, мёд, маленькие сосуды с дарами жизни, приготовленными для мёртвого.

Вокруг него скорбящие создавали яростную музыку. Их лица были залиты слезами, плечи обнажены и покрыты кровью от бесчисленных земных поклонов, а их скорбь с грохотом разбивалась о каменный пол, словно раскаты грома, — громче того молчания, которое хранил Сальваторе.

Я остался позади — единственным изъяном в их безупречной линии скорбящих.

Затем вперёд вышел лорд Лориан.

Не как отец.

Как военачальник.

Холодный.

Собранный.

Его взгляд не отрывался от Джулиана. Не произнеся ни слова и ни на миг не поколебавшись, он обнажил клинок, срезал прядь собственных волос — и весь зал застыл.

Он положил её на грудь Джулиана и сомкнул вокруг неё пальцы мертвеца, словно ставя последнюю печать.

Это был не жест нежности.

Это было клеймо.

Последний жест собственника.

— Ты умер с честью, мой сын.

Его голос не дрогнул.

Но в его глазах что-то треснуло.

Совсем немного.

Ровно настолько, чтобы показать: даже камень способен расколоться.

Я посмотрел на Сальваторе.

Он стоял так, словно сам превратился в камень — неподвижный, бледный, с широко распахнутыми, опустевшими глазами. Лорд Лориан не удостоил его ни единым взглядом. Лишь проходя мимо, военачальник на короткое мгновение посмотрел на сына.

В этом взгляде не было скорби.

Только обвинение.

Только презрение.

Словно умереть вместо Джулиана должен был именно Сальваторе.

И Сальваторе не дрогнул.

Не произнёс ни слова.

Я слишком хорошо знал цену этого молчания.

Мне хотелось сказать хоть что-нибудь.

Что угодно.

Но воздух был переполнен призраками и чужими ожиданиями. Скорбь лорда Лориана была размером с целое королевство, а все мы оказались лишь незваными гостями на его границе.

Поэтому я просто стоял.

И смотрел.

Как отец отдаёт последние почести мёртвому…

И окончательно отрекается от живого.

Меня разбудил тяжёлый запах ладана и мирры, повисший в воздухе, словно прогоркшая молитва жреца. И тепло тела Хелены, прижавшегося к моей груди.

Льняные простыни были прохладными, непривычно мягкими на влажной от пота коже. Под нами тихо стонала кедровая кровать; её ножки, вырезанные в форме львиных лап, протестующе поскрипывали, словно и она понимала, что груз, который мы на неё возложили, был тяжелее человеческой плоти.

На столе догорала бронзовая лампа, её пламя дрожало, будто боялось становиться свидетелем происходящего. В её свете оживали настенные фрески — расписанные боги и чудовища, чьи яркие глаза были устремлены на меня, словно безмолвные судьи того святотатства, в которое я сам себя окунул.

Ларец из слоновой кости стоял распахнутым настежь, а шёлковые ткани высыпались на пол драгоценными каскадами гранатового, лазурного и золотого цветов. Среди них поблёскивали браслеты и кольца; самоцветы рассыпали искры света, словно тысячу маленьких насмешливых лживых обещаний.

Хелена собирала их так же, как собирала мужчин. Не ради любви. Даже не ради красоты. Ради завоевания. Это были не сокровища, а трофеи. Добыча, которую можно было выбросить, как только голод становился не таким острым.

Я провёл ладонью по лицу. Кожа всё ещё поблёскивала от масла — того самого, которое прошлой ночью она растёрла между ладонями, а затем медленно распределила по моей груди и шее, прежде чем оседлать меня. Она двигалась с уверенностью верховной жрицы: покачивая бёдрами, позволяя чёрным волосам струиться по плечам, а её дыхание было густым от вина и желания. Она прикасалась ко мне с безупречной осторожностью, но в её прикосновениях не было нежности — только чувство собственности. Она брала меня так же, как брала всё остальное: неторопливо, умело, потакая собственным желаниям.

Её губы отдавали сладостью граната, когда накрыли мои. Ногти оставляли тонкие дорожки на моих рёбрах — достаточно острые, чтобы причинять лёгкую боль, и достаточно неглубокие, чтобы лишь дразнить. Она заставляла меня задыхаться, ругаться, умолять, а затем вновь заставляла замолчать своим телом, прижимая меня к постели, словно приливной волной, не знающей милосердия.

А когда всё закончилось, она отвернулась.

Она всегда так делала.

И я ненавидел это.

И всё равно оставался.

На столе бронзовое зеркало было прислонено к рассыпанным баночкам с сурьмой и опрокинутым флаконам духов. Я повернул голову и встретился взглядом со своим отражением.

На меня смотрел незнакомец.

Не мужчина.

Не брат.

Тень с моим лицом.

Сальваторе, — прошептала тишина. — Тебе здесь не место.

Но я заглушил этот голос ароматом духов, теплом её тела, всё ещё остававшимся рядом со мной.

Ах да.

Плоды войны.

Я лежал в постели собственного брата.

С его женой.

Вернее…

С его вдовой.

Кривая, ядовитая улыбка тронула мои губы.

Потому что грех вкуснее всего тогда, когда знаешь, что это яд, и всё равно выпиваешь его до последней капли.

Я овладел ею ещё до смерти Джулиана, когда она всё ещё носила его имя как доспех. А теперь, как и его земли, как и его наследие, она лежала подо мной без малейшего сопротивления.

Хелена не была женщиной, которую способно сломить горе.

Нет — она облачалась в него. Скорбь была её плащом — тяжёлым, нарочитым, театральным. Не бременем, а оружием. Она закутывалась в трагедию и носила её, словно клинок, сверкавший под шёлком и красотой.

Тени от лампы ползли по расписанным стенам, преследуемые огнём, а нарисованные боги и чудовища молча смотрели на меня. И я с горькой ясностью понимал одну истину: я был не более чем ещё одной фигурой в её игре.

И всё равно продолжал играть.

Её голос нарушил тишину — тихий, дрожащий, тщательно выверенный.

— Сальваторе… — хрипло выдохнула она, почти беззвучно. — Не уходи на войну. Я не хочу потерять и тебя.

Её глаза наполнились слезами — прозрачными, безупречными, повисшими на ресницах, пока она не промокнула их пальцами, столь же изящными, сколь и отточенными в этом представлении.

Моё сердце должно было разбиться.

Но вместо этого мне было любопытно.

Я дал ей то, чего она хотела. Слова — гладкие, как шёлк, и пустые, как дым.

— Эта война не заберёт меня, — тихо произнёс я, глядя ей прямо в глаза и произнося ложь. — Не так, как она забрала Джулиана.

Тогда она прижалась ко мне, дрожа так, словно только сейчас горе наконец добралось до её костей. Было ли это настоящим… или очередным слоем её игры — я больше не мог понять. Возможно, уже и она сама не могла.

Но когда она услышала пустоту в моём голосе — когда почувствовала, что я не уступлю тому, чего она от меня требовала, — что-то в ней изменилось.

Слёзы исчезли.

Скорбь соскользнула с неё, словно сброшенная маска.

На её месте вспыхнула ярость — резкая, внезапная, окрасившая её щёки.

Она отвернулась от меня, прижимая к груди алую простыню, будто это были доспехи. Затем одним плавным движением соскользнула с кровати. Шёлк упал к её ногам, словно кровь, пролитая у алтаря.

Обнажённая, ничуть не смущённая, она пересекла комнату и села на низкий табурет с непринуждённостью королевы, занимающей свой трон. В золотистом свете лампы она казалась воплощением самого желания — опасной, почти божественной. Взяв щётку, она медленно провела ею по своим длинным льняным локонам. Каждое движение было неторопливым, выверенным, словно часть давно отточенного ритуала.

Женщина, способная так же легко сбросить с себя скорбь, как и шёлковую ткань.

И, помоги мне боги… грудь сдавило вовсе не чувством вины.

Желанием.

— Если бы ты любил меня, — сказала она, даже не оборачиваясь, — ты бы меня не оставил.

Щётка продолжала медленно скользить по её волосам привычными движениями.

Но настоящим оружием был её голос.

Ах, Хелена…

И её проклятое умение очаровывать.

Она всегда знала, когда надавить, а когда отступить — ровно настолько, чтобы постепенно разрушить меня, даже не прикасаясь. Она в совершенстве овладела искусством влияния, искусством удерживать власть, не пытаясь схватить её руками. Моя власть над ней никогда не была прочной, но я не мог позволить ей это увидеть. Не мог позволить ей понять, насколько легко она способна меня сломать.

— Ты знаешь, почему я ухожу, — ответил я, и мой голос прозвучал жёстче, чем я хотел, хриплый и сорванный. — Мой отец всю жизнь считал меня никем. Всегда. Мне нужно доказать, что он ошибался. Доказать, что я — не просто забытая тень, вечно плетущаяся позади имени моего брата.

Я замолчал, крепко стиснув челюсти.

— Мне нужно хоть раз в жизни стать кем-то.

Щётка запуталась в пряди волос.

Она замерла.

Опустила взгляд.

Тишина, которую она мне подарила, была такой же выверенной, как и всё остальное, — скромная, намеренная пауза, достаточно долгая, чтобы сомнение успело пустить корни и расцвести.

А затем…

— Мой муж… твой брат… был настоящим воином, — спокойно произнесла она. Её голос оставался холодным и совершенно невозмутимым. — Если даже Джулиан не смог выжить… с чего ты решил, что сможешь ты?

Её слова ударили точно в цель.

Чисто.

Глубоко.

Словно копьё, насквозь пронзившее живот.

Она даже не посмотрела на меня.

Ей это было не нужно.

Рана уже открылась.

И она позволила ей кровоточить.

Я глубоко вдохнул, заставил боль отступить и натянул на лицо кривую улыбку. Я даже рассмеялся — легко, пусто, — но её слова уже успели разлиться по мне, словно яд.

И всё же я не собирался доставлять ей это удовольствие.

— Такова воля богов, — сказал я. Голос прозвучал натянуто, глухо — словно пустые доспехи, в которых уже никого не осталось.

Она наблюдала за мной из-под полуопущенных ресниц. Её взгляд был медленным, тягучим, словно густой сироп. В ней всё было игрой. Богиня скорби — губы красные, как окровавленный шёлк, глаза, густо подведённые сурьмой, кожа, согретая пламенем. Окутанная тенями и ароматом духов, увенчанная боевой раскраской и пеплом.

Она сама была полем битвы.

И я уже проигрывал.

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость, въевшуюся в самые кости, и поднялся. Красная туника, окрашенная дорогой краской и брошенная прошлой ночью на пол, лежала рядом с моим плетёным кожаным поясом, смятая и перекрученная. Я встряхнул её; вышитый подол грубо скользнул по моим пальцам. Шерстяной плащ выглядел не лучше — наполовину свисал со стоявшего рядом табурета, а его край касался опрокинутого кубка, из которого по полу растекалось липкое пятно вина, тёмное, как старая кровь.

— Почему у тебя такой мрачный вид? — сладко спросила Хелена. — Неужели это из-за того, что я сказала?

Она босиком подошла ко мне — обнажённая, как сам грех, — и прижалась всем телом. Половина этого прикосновения была утешением, другая половина — завоеванием. Она словно пыталась утопить меня в своём тепле и аромате духов. От неё пахло потом, миррой и ночью, всё ещё жившей на её коже.

Я мягко отстранил её.

Не грубо.

Но достаточно решительно.

Льняная туника скользнула через голову; прохладная ткань прошлась по коже, словно путы, едва сдерживавшие меня. Я затянул пояс на талии. Пальцы двигались быстро, почти механически, будто одежда могла скрыть трещины внутри меня. Утренний свет врывался в окна острыми полосами, разрезая беспорядок комнаты: шёлк валялся на полу, словно сброшенная кожа, драгоценности были рассыпаны, как приманки в ловушках, а пропитанные вином простыни липли к полу, словно грех, который никак не удавалось смыть.

Я потянулся за кольцами и одно за другим надел их на пальцы. Их тяжесть была привычной — позолоченные семейные реликвии, отягощённые наследием, от которого мне никогда не избавиться. Сандалии, жёсткие от пыли и липкие от пролитого вина, заскрипели, когда я натянул их на ноги.

— Сальваторе… — голос Хелены скользнул по мне, словно шёлк по обожжённой коже, — мягкий, дымный, опасный.

Я услышал тихий плеск масла, когда она налила в ладони тёплое кедровое масло. Затем — медленный влажный звук её ладоней, растирающих его между собой, размеренный и выверенный, словно жрица готовилась к жертвоприношению.

Мгновение спустя её пальцы уже скользили по моим волосам, медленно перебирая тёмные пряди с благоговением, больше похожим на поклонение.

Или на проклятие.

Её аромат — дикий, пряный, незабываемый — окутал меня, словно сеть, из которой я никогда не смог бы вырваться.

— Ты гораздо лучше умеешь доставлять мне удовольствие, — выдохнула она, едва касаясь губами моего уха, — чем когда-либо будешь сражаться на поле боя.

Её ногти легко скользнули по моей коже головы, выманивая наружу зверя, который жил внутри меня.

И я сорвался.

Я перехватил её запястья прежде, чем её руки успели скользнуть дальше, — жёстко, почти грубо. Под моей хваткой кости едва заметно сместились от силы давления. Одним резким движением я развернул её к себе лицом. Глаза горели. Грудь тяжело вздымалась.

Это было уже не просто желание.

Это было чувство собственничества.

— Послушай меня, — прорычал я, и мой голос был сорван яростью и желанием. — Пока меня не будет, ни один грёбаный мужчина к тебе не прикоснётся. Никто. Ты моя. Мне тебя брать. Мне тебя удерживать. Ты будешь моей, пока сами боги не подавятся, глядя на нас.

Она даже не вздрогнула.

Не попыталась отстраниться.

На её губах появилась улыбка — наполовину насмешка, наполовину покорность. Такая улыбка, от которой мне одновременно хотелось и поклоняться ей, и уничтожить её.

Повисшая между нами тишина треснула, словно удар хлыста, — напряжённая, опасная. Она вибрировала собственничеством, желанием и чем-то слишком изломанным, чтобы назвать это любовью, и слишком жестоким, чтобы назвать как-то иначе.

Она медленно приоткрыла губы. Томно.

Ядовито.

— Мой муж никогда не мог меня удовлетворить, — промурлыкала она тихим голосом, пропитанным ядом. — Но когда ко мне пришёл ты, я наконец поняла, что значит по-настоящему гореть.

Моя хватка на её запястьях стала ещё крепче. Большие пальцы сильнее прижались к жилке, бешено бившейся под её кожей. Она выгнулась навстречу этому прикосновению — навстречу мне, — словно жаждала этого ограничения, нуждалась в нём, словно именно под этим давлением чувствовала себя живой.

— Тогда скажи это, — прорычал я глухо, хрипло, едва узнавая собственный голос. — Скажи, что не подпустишь к себе никого другого. Что принадлежишь мне.

Она выскользнула из моих рук, словно змея, сбрасывающая старую кожу, — плавно, гибко, с такой лёгкостью, что кровь загудела у меня в висках. Повернувшись ко мне спиной, она неторопливо зашагала прочь, покачивая бёдрами с опасной уверенностью. Затем оглянулась через плечо. Её глаза блестели, а на губах играла мягкая, смертельно опасная улыбка, способная свергать королевства.

— Конечно, любовь моя, — промурлыкала она. — Никогда.

Сладость.

Приправленная грехом.

Но я продолжал наблюдать за ней — за изгибом её позвоночника, за едва уловимым движением плеч, за той опасной лёгкостью, с которой она играла мной, словно струной лиры. Она была дымом, зажатым в кулаке, — её невозможно было удержать.

И невозможно было забыть.

Она оставалась на моей коже.

В моей крови.

Она была вдовой моего брата.

Женой моего брата.

Но с каждым украденным поцелуем, с каждой ночью, наполненной её ногтями, с каждым обещанием, сорванным с губ в темноте, — она всё больше становилась моей.

И чем сильнее я присваивал её себе…

Тем сильнее она завладевала мной.

Сердцем.

Плотью.

Душой.

И это пугало меня сильнее любого меча, любого поля боя, любого врага, с которым мне ещё предстояло встретиться.

Хелена медленно подошла к окну. Её движения были неторопливыми, выверенными. Она взяла длинную льняную сорочку до щиколоток и надела её поверх обнажённого тела. Тонкая ткань мягко облегла её фигуру — достаточно прозрачная, чтобы соблазнять, и достаточно плотная, чтобы ничего не позволить. В утреннем свете она выглядела не как женщина, одевающаяся после ночи любви, а как богиня, вновь облачающаяся в свои доспехи.

Я наклонился, чтобы застегнуть сандалии. Жёсткая кожа впивалась в щиколотки, словно очередное наказание. Шаги казались неуверенными, и я ненавидел это. Ненавидел мысль о том, что она, должно быть, мысленно смеётся надо мной своими всезнающими глазами — глазами, в которых прятались кинжалы, даже когда они умоляли меня остаться.

Снаружи закричала чайка — пронзительно, гулко. Её крик прокатился над морем. Этот звук проник в меня, отдаваясь эхом той пустоты, которую годами вытачивали во мне равнодушие, пренебрежение и забвение.

Это был мой собственный крик.

Я поднял плащ, шерсть которого за долгие годы стала гладкой, словно её отполировали бесчисленные надежды, и набросил его на плечи. Но прежде чем успел застегнуть застёжку, Хелена бесшумно пересекла комнату. Её ладонь легла мне на грудь, останавливая меня на полудвижении. Наши взгляды встретились. Её глаза — золотые, ядовитые — были достаточно острыми, чтобы ранить. Затем она резко отдёрнула край моего плаща и притянула меня к себе.

Её губы жадно впились в мои.

Не нежно.

Не на прощание.

Это было обладание — беспощадное, обжигающее. Поцелуй, оставляющий клеймо, прожигающий плоть и кости. Её губы отдавали вином, солью и пеплом — послевкусием каждого пожара, который когда-либо вспыхивал слишком ярко, слишком быстро и оставлял после себя лишь руины. Её ногти впились мне в затылок, одновременно удерживая меня, оставляя на мне свой след и навлекая на меня своё проклятие.

Когда она наконец отстранилась, её дыхание ещё долго касалось моих губ, словно дым.

— Вернись ко мне, — прошептала она. Это была не просьба.

Это был приказ.

— Иначе я сама найду тебя.

Её слова повисли на мне тяжёлыми цепями, а её поцелуй продолжал гореть в моей крови, когда я наконец повернулся к двери.

И в тот миг, когда рассвет окончательно поглотил меня, я понял:

Война впереди будет далеко не единственным полем битвы в моей жизни.

Военный лагерь пах потом, кровью и страхом.

Палатки растянулись по бесплодной земле, словно шрамы, выстроившись неровными рядами вдоль прибрежной дороги. Солёный ветер с моря трепал их полотнища, заставляя их хлопать, будто крылья стервятников, уже круживших над добычей. Дым от сотен походных костров размазывался по рассветному небу, душил свет, превращая его в тускло-красное зарево.

Открытое пространство было заполнено людьми — кто-то кричал, кто-то точил клинки, кто-то затевал драки, пытаясь выплеснуть страх, бурливший в жилах. Бронзовые наконечники копий со звоном скользили по точильным камням. Щиты неровными рядами были прислонены к колёсам повозок. Лошади беспокойно били копытами и фыркали, раздражённые запахом такого количества людей, собравшихся в одном месте.

Хуже всего был запах. Прокисший пот. Прогорклые масла, которыми натирали кожу и доспехи. Полусгнившее мясо, начинавшее портиться на жаре. Этот смрад вязко оседал в горле, словно густая грязь, и каждый вдох отдавал смертью ещё до того, как начиналась сама бойня.

Подо мной Нирос вскинул голову. Его уши дёрнулись, мышцы напряглись, но я удержал жеребца. Мой взгляд скользил по лагерю — по неровным рядам солдат: одни были закалены многочисленными походами, другие были почти мальчишками, сжимавшими копья так, словно те могли спасти им жизнь. Быки тяжело тянули повозки, доверху нагруженные оружием: копьями с бронзовыми наконечниками, щитами с кожаной окантовкой, глиняными кувшинами с маслом для огненных горшков.

Это не было славой.

Это не было честью.

Это была падаль ещё до начала пира.

Лазарус ехал рядом со мной. Его лицо оставалось мрачным и непроницаемым в тусклом утреннем свете. Слёзы Амары всё ещё будто оставались на нём, словно соль на незаживающей ране. И я завидовал ему. Завидовал тому, что был человек, который оплакивал его.

У меня не было никого.

Ни благословения отца. Ни веры любимой женщины. Ни материнских объятий, способных защитить меня от жестокости этого мира. Я нёс с собой лишь глухую боль по тому, что могло быть… по тому, что должно было быть… если бы любовь не покинула меня в тот самый миг, когда я появился на свет.

Поэтому я лишь крепче сжал поводья, стиснул зубы и поехал глубже в лагерь. Боевые рога ещё не прозвучали, но война уже была здесь — притаилась в каждом вдохе, в каждом ударе сердца, в каждой дрожащей руке.

Мы с Лазарусом молча окинули лагерь взглядом.

Неподалёку солдаты начертили круг прямо в пыли. Внутри него двое мужчин ожесточённо избивали друг друга кулаками, а вокруг звенели ставки — монеты падали в пыль с таким же звуком, с каким ударяются о камень. Чуть дальше чей-то труп волокли за лодыжки; с его ног уже успели снять сандалии. Над криками раненых поднимался смех, и вскоре оба этих звука слились в нечто настолько единое, что различить их стало невозможно.

Под выцветшим навесом стоял человек, неподвижный, как базальтовая скала.

Туртану.

Главнокомандующий армией.

Он стоял, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его глаза были такими же тусклыми, как мокрый камень. Он не кричал. Не расхаживал взад-вперёд. Он просто ждал. Ни одно движение, ни одна ошибка не ускользали от его взгляда. Он был из тех людей, которые давно похоронили каждую собственную ошибку.

Перед ним босиком кружили по песку двое бойцов.

Без рубашек.

Их худощавые тела были выточены голодом и палящим солнцем. Один на мгновение замешкался — всего на долю секунды — и второй с силой вогнал деревянный тренировочный меч ему в рёбра. Хруст разнёсся по всему плацу. Мужчина рухнул на землю, подняв облако пыли. Кровь брызнула на песок. Никто даже не двинулся ему помочь.

Никто не остановил поединок.

Никто не проявил ни капли сочувствия.

Только следующий бой.

Слева от нас колонна копейщиков отрабатывала удары в беспощадном ритме; их сандалии размеренно вбивали землю, словно шаги наступающей армии. Бронзовые наконечники копий снова и снова устремлялись вперёд.

Горло.

Живот.

Сердце.

Чуть дальше молодые новобранцы ходили по кругу, удерживая на голове глиняные кувшины, а руки безвольно свисали вдоль тела. Под их тяжестью спины сгибались, ноги дрожали, но никто не осмеливался уронить кувшин.

Не здесь.

Не под взглядом Туртану.

Над нами вдоль вала выстроились лучники. Скрип дерева и натянутой тетивы прорезал воздух. Стрелы с пугающей точностью одна за другой впивались в соломенные чучела.

Горло.

Сердце.

Суставы.

Их учили не ранить.

Их учили убивать.

Я придержал коня возле шатра Туртану как раз в тот момент, когда в круг шагнули ещё двое мужчин. Подняв щиты, они яростно рассекали воздух тренировочными мечами. Каждый удар отзывался сухим треском, похожим на хруст ломающихся костей. Дерево сталкивалось с деревом так резко, что от этого звука сводило зубы. С каждым выпадом в воздух взвивалась пыль, скрипела на языке и резала глаза. Пот ручьями стекал по их телам, тёмными пятнами пропитывая льняную одежду, а тяжёлый запах соли и железа густел в раскалённом воздухе.

Их движения были рваными, грубыми, полностью лишёнными какой-либо красоты. Никаких отточенных стоек. Никакого благородного изящества, выкованного в королевских залах.

Только выживание.

Это было место, где происхождение ничего не значило.

Здесь было нечто куда более суровое.

Более жестокое.

Здесь мужчины не рождались.

Их ломали.

А потом создавали заново.

Мы остановили лошадей на краю лагеря. От песка волнами поднимались жара и пыль, словно само проклятие. Лазарус первым спрыгнул на землю. Я последовал за ним; мои сандалии глухо ударились об утоптанную почву. Запах накрыл сразу — пот, дым, кровь и железо, настолько густой, что им можно было захлебнуться. Мы шагнули вперёд, прямо в толпу, в шум войны, которая пока ещё только репетировала собственную бойню.

Здесь пот высыхал, смешиваясь с пылью, а солнце судило без всякой пощады.

Горячий воздух обжигал лёгкие. Вокруг меня кулаки врезались в плоть, копья били в землю, над головой скрипели натянутые луки. Мужчины смотрели на меня. Каждый взгляд впивался в кожу — горячий, тяжёлый, нежеланный.

Я не был готов.

Боги…

Я никогда не буду готов.

Грудь сдавило так, словно внутри метался загнанный зверь. Кости казались пустыми. Я не был солдатом.

Я был сыном солдата.

Тенью дома военачальника.

Я вырос в залах, где молчание ранило сильнее стали, где каждый приём пищи проходил под угрозой. Голос отца до сих пор звучал у меня в голове — тихий, беспощадный.

Стой ровнее.

Бей сильнее.

Не позорь меня.

Каждый его приказ был ещё одним ударом.

Синяки я прятал под льняной одеждой. Мои раны никогда не кровоточили там, где их могли увидеть слуги.

Но они кровоточили.

Всегда.

Его рука была быстрее моей. Его приговор — тяжелее железа. А наказания он называл обучением.

Боль не сделала меня сильнее.

Она лишь научила меня молча терпеть.

Быстрее проглатывать слова.

И истекать кровью внутри себя, там, где этого никто не увидит.

— Сальваторе Лориан.

Имя прорезало лагерь, словно наконечник копья, ударившийся о камень. Голос Туртану раскатился из-под навеса. Вокруг нас люди зашевелились, сандалии заскребли по земле, разговоры и ставки мгновенно стихли.

Он шагнул вперёд. Его бронзовый панцирь потускнел за годы войны, а по краям покрылся зеленоватой патиной. Широкий кожаный пояс стягивал талию, на бедре висел кинжал в ножнах. Обнажённые руки были покрыты плотными, перекатывающимися мышцами и испещрены шрамами, которые выглядели не зажившими, а высеченными. Его лицо было руинами пережитых сражений: криво рассечённая губа, когда-то сломанный и навсегда искривлённый нос, один глаз, навеки прищуренный старой раной. Волосы были коротко острижены и тронуты сединой, кожа потемнела от долгих лет под палящим солнцем. Он двигался так, словно камень научился ходить.

— Сын лорда Лориана, — продолжил Туртану.

— Я знал твоего отца, мальчишка. Знал его, когда мы оба были не старше тебя и этого мелкого рядом с тобой. — Его взгляд скользнул к Лазарусу, небрежно отмахнулся от него и снова остановился на мне. — Мы были мальчишками, жадными до битвы, готовыми проливать кровь. А твой отец…

Он сплюнул в пыль — не с презрением, а словно этим плевком скреплял правдивость своих слов.

— Твой отец был грёбаным львом. Он пожирал войну на рассвете, плевался кровью и никогда не ломался. Мы с ним выковали свои имена в этой земле бронзой и огнём. Люди шли за ним, потому что знали — он никогда не падёт. Он был больше, чем просто солдат. Он был бурей. И я гордился тем, что сражался рядом с ним.

Губы Туртану искривились в усмешке, а взгляд впился в меня.

— А твой брат, Джулиан… он сражался так, будто сами боги влили огонь ему в вены. Он продержался в этом лагере долгие годы. Его имя ещё долго будут пьяными голосами распевать у костров, потому что он заслужил это. Он умер с честью.

Как сын льва.

Стоявшие вокруг мужчины рассмеялись. Их голодный смех пополз по моей коже, словно вши.

— А ты? — голос Туртану без труда перекрыл шум толпы. — Ты истекаешь кровью, как мальчишка из льняных дворцов. Так скажи мне, Сальваторе… ты лев или ягнёнок? В твоих жилах кровь твоего отца… или ты просто ещё одна пасть, которую скоро накормят погребальные костры?

Смех вокруг стал ещё громче. Им хотелось зрелища. Жар впился мне в горло. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Я умею сражаться, — выплюнул я, и слова обожгли рот раскалённым железом. — Я могу…

Договорить мне не дали.

— Разденьте его! Посмотрим, не обосрётся ли он со страху! — выкрикнул кто-то возле ринга.

Кто-то харкнул.

Плевок с шипением упал у самых моих ног.

Лицо Туртану исказилось презрительной усмешкой.

— Твой брат умер с честью. А ты сдохнешь в грязи, рыдая по отцу, которому всегда было на тебя насрать. Ты не продержишься здесь и одной ночи, Лориан.

Толпа сомкнулась вокруг меня. Люди толкались, шаркали сандалиями по земле, поднимая удушающие облака пыли. Чьи-то руки вцепились в мою тунику и потащили меня к рингу.

Меня втолкнули внутрь.

Словно кусок мяса.

Там меня уже ждал настоящий гигант.

Широкоплечий, с кулаками, огрубевшими от вёсел и камня, с грудью, вылепленной годами тяжёлого труда. Он один раз хлопнул в ладони — звук сухо треснул, словно ломалась кость, — и оскалился улыбкой хищника.

Туртану скрестил руки на груди. Он не был человеком, которому нужно было повышать голос.

— Выходи. Пролей кровь, чтобы заслужить это. Докажи, что я ошибаюсь. Или возвращайся в дом своего отца и прячься.

Его голос звучал как приказ, отдававший угрозой.

Я шагнул вперёд. Ноги дрожали от напряжения. Гигант двинулся на меня, словно падающее дерево. Первый удар в челюсть настиг меня раньше, чем я успел приготовиться. Мир резко качнулся в сторону. Перед глазами вспыхнули белые безумные искры. Следующий удар врезался в рёбра, выбив из лёгких воздух с глухим звуком, будто разбился глиняный сосуд. Я согнулся пополам, сплюнул, и рот мгновенно наполнился медным вкусом крови.

А затем мне словно снова проломили голову.

Я снова был маленьким мальчиком во дворе своего отца. Лён натирал шею, а холодный воздух большого двора давил со всех сторон. В руках тяжело провисал деревянный меч — грубый, слишком тяжёлый для меня.

— Выше.

Его голос никогда не знал снисхождения.

Я нанёс удар.

Слишком медленно.

Пощёчина обожгла лицо, хлёсткая, как удар кнута. Щека вспыхнула нестерпимой болью, а на языке снова появился солёный привкус старых слёз.

— Тебе никогда не сравниться с Джулианом, — прошипел он так близко, что я чувствовал запах старого вина и дыма. — Ты никогда не будешь сражаться так, как твой брат. Слабость течёт в тебе, как кровь по венам.

Меня снова швырнуло в настоящее.

Сандалия с силой ударила по голени. Кулак гиганта впечатался мне в висок. Свет вспыхнул, а затем начал медленно сужаться в раскалённый тоннель. Я рухнул лицом в пыль. Толпа взревела.

Но в моих ушах звучал только смех отца.

Тихий.

Довольный.

Тот самый смех, который сопровождал руку, научившую меня молча проглатывать унижение.

Я попытался подняться. Ноги подкосились, затем задрожали от усилия. Кровь обожгла язык солью. Воздуха катастрофически не хватало. Гигант занёс кулак для нового удара.

Прошлое и настоящее столкнулись.

Ладонь отца.

Хруст.

Кулак гиганта.

Хруст.

Один и тот же урок, сказанный на двух разных языках.

Сражайся, пока не упадёшь.

Сражайся, пока они не перестанут считать тебя человеком.

Сражайся, пока не заслужишь ничего, кроме имени, втоптанного в грязь.

И тогда внутри меня что-то вспыхнуло.

Не смелость.

Не сила.

Лишь первобытное, звериное нежелание быть униженным на глазах у этих людей.

Я сплюнул кровь, тыльной стороной ладони вытер рот и медленно поднялся, несмотря на то что каждое движение разрывало тело болью.

Гигант рассмеялся, оскалив зубы, и снова бросился на меня.

На этот раз я встретил его.

Это не было красиво.

Это не было той безупречной, почти божественной яростью, которой Туртану восхищался в Джулиане.

Это было отчаянное выживание.

Я врезался плечом ему в рёбра, резко развернулся всем корпусом и со всей силы ударил по лицу. Костяшки ободрало о его кожу. Изо рта ударил запах пота и чёрствого хлеба.

Он пошатнулся.

Впервые.

От неожиданности.

На одно короткое мгновение на ринге воцарилась тишина. Мужчины подались вперёд, ожидая продолжения. А затем лагерь взорвался — вой, топот ног, голоса, в которых смешались подбадривание и жажда зрелища.

Туртану наблюдал за происходящим из тени. Его лицо оставалось высеченным из камня, непроницаемым и терпеливым, словно остывающая скала.

Когда шум снова поглотил нас, я почувствовал, как пульсирует щека в том месте, где до сих пор жила призрачная боль от ладони моего отца. Мне доводилось получать удары больнее переломов, потому что их наносила рука человека, который меня вырастил. Рука, научившая меня бояться и скрывать этот страх.

Гигант снова бросился на меня. Я встретил его не потому, что был львом. А потому, что голод внутри меня не позволял умереть тихо, сломленным, на потеху этим людям.

Мой кулак врезался ему в челюсть, и удар отозвался болью до самого плеча. Он пошатнулся на полшага — этого хватило, чтобы толпа ахнула. Но затем его улыбка стала только шире, а на зубах показалась кровь из рассечённой мной губы.

Он обрушился на меня, словно рушащаяся стена. Кулак в висок. Колено в живот. Воздух вырвался из лёгких с резким хрипом. Перед глазами всё поплыло, стало горячим и расплывчатым. Я вцепился в него, ударил по рёбрам, но это было всё равно что бить камень. Его ладонь с силой хлестнула меня по лицу, и я тяжело рухнул в пыль. Песок захрустел на зубах.

Я попытался подняться. Руки дрожали. Ноги отказались слушаться. Ринг поплыл перед глазами. Новый удар ногой пришёлся в бок, и раскалённая боль пронзила рёбра.

Толпа взревела — вперемешку с насмешками и хохотом. Кто-то выкрикнул:

— Львёнок Лориан уже пылью ссыт!

Кто-то снова плюнул. Каблук сандалии вдавился между моих лопаток, ещё сильнее вжимая меня лицом в песок.

Я так и остался лежать, чувствуя, как пыль прилипает к крови на губах, а собственное тело больше мне не подчиняется.

Туртану поднял руку.

Шум мгновенно оборвался.

Даже гигант застыл.

— Довольно, — спокойно произнёс Туртану. Его взгляд прожигал меня насквозь, пока я лежал в грязи, избитый и сломанный. — Род льва закончился. Его детёныш годится только для погребального костра.

Толпа снова взорвалась криками.

Приговор был вынесен.

И в тот миг — полубессознательный, захлёбывающийся кровью, задыхавшийся от пыли — я понял, что проиграл.

Не только этот бой.

Я потерял имя.

Тень своего отца.

Призрак своего брата.

И что-то внутри меня изменилось.

Если я не смогу заслужить их уважение…

Я заберу его другим способом.

Я заставлю их подавиться моим именем.

Не песнями у костра.

А кровью, хлынувшей им в глотки.

Рёв толпы изменился — насмешки сменились жадными одобрительными криками. Я сплюнул кровь и с трудом поднял голову.

На соседнем ринге уже сражался Лазарус.

Один из солдат взмахнул деревянным мечом. Лазарус принял удар на предплечье и сразу пошёл вперёд, с силой впечатав плечо в грудь противника и опрокинув его в песок. Второй атаковал стремительно. Лазарус резко развернулся, пяткой взметнув пыль, и мощным ударом кулака врезал ему в челюсть. Хруст прокатился по всему лагерю. Третий попытался зайти сбоку. Лазарус сделал ложный выпад, вогнал локоть ему в рёбра, а следом — колено. Воздух со свистом вырвался из груди солдата.

Он не должен был выглядеть так. Не должен был так двигаться. Он вырос, не имея ничего. Ни наставников, ни тренировочных дворов, ни отца-полководца, который с рассвета до заката гонял бы его на тренировках. Только голод. Только драки в переулках. Только годы, когда противников всегда было больше, а он всё равно выбирал не отступать.

Он не дрался красиво. Он дрался, чтобы всё закончить. Каждый удар достигал цели. Каждый захват превращался в бросок. Его тело двигалось так, словно его учили боль и практика, о которой улицы никогда не оставляли записей.

Толпа, которая только что насмехалась надо мной, теперь колотила кулаками по щитам.

— Лазарус! Лазарус!

Сандалии били по земле в ритм его имени.

Я смотрел, чувствуя, как горят рёбра там, где гигант едва не проломил меня, а он тем временем крушил мужчин так, словно сам плац только и ждал его появления. Он не гнался за славой. Не гнался за именем. Он сражался единственным способом, который когда-либо знал, — отказываясь оставаться на земле.

Моё детство было войной в шёлковых залах, шрамами, спрятанными под льном. Каждый синяк, каждый удар должны были выковать меня по образу моего отца.

Но всё, что они из меня сделали, — пустоту.

А Лазарус, выросший без ничего, сражался с силой человека, который сам поднял себя из пыли. Его кулаки обрушивались, словно молоты. В его глазах горел огонь, которого никогда не было во мне. Он сражался не ради крови, не ради наследия, а потому что не собирался сгибаться и не собирался ломаться.

Он победил — грубый, живой, дышащий, — пока я лежал в грязи, а призраки рвали когтями мою грудь.

Туртану наблюдал. Скрестив руки на груди. С непроницаемым лицом. Его израненный глаз скользнул от Лазаруса — окровавленного, тяжело дышащего, но не сломленного — ко мне, распростёртому на земле, с засыхающей кровью на губах.

Его изуродованный рот расползся в усмешке. Голос разнёсся по лагерю, хотя ему даже не пришлось кричать.

— Смотрите внимательно, мужчины! — Его голос рассёк плац. — Видите? Это не сын лорда. Не львиный детёныш. Вот это, — он ткнул пальцем в сторону Лазаруса, стоявшего прямо посреди пыли, — вот это сила. Никаких наставников. Никаких благородных залов. Никакого отца, который гонял бы его до крови. Только голод. Только кулаки. Только огонь.

Толпа взвыла, топая ногами, колотя по щитам, и скандирование его имени сотрясало землю.

— А вот это, — рука Туртану резко метнулась в мою сторону, а голос сочился ядом, — другая сторона. Мальчишка из льняных залов. Изнеженный ягнёнок в львиной шкуре. Он истекает кровью впустую. Тень отца похоронит его. Призрак брата будет преследовать его. А когда война позовёт, он обоссытся пылью и сдохнет.

Смех взорвался — громче ударов кулаков, грязнее любого плевка. Он заползал мне в уши, ввинчивался в череп, пока не начало казаться, что сейчас расколет его изнутри. Каждый звук был насмешкой. Каждое лицо — оскалом, высеченным из пыли.

Лазарус стоял на соседнем ринге, тяжело дыша. Кровь стекала по его лбу, а глаза горели так, будто он проглотил само грёбаное солнце. Мужчины хлопали его по спине, выкрикивали его имя так громко, что, казалось, от этого дрожала сама пыль. Они короновали его своими голосами, пока я тонул в собственных.

А я… мои рёбра вопили от боли после ударов гиганта, щека пульсировала, рот был полон крови. Всю свою жизнь меня учили быть львом. И меня разорвали на части те же самые люди, которые теперь скандировали имя Лазаруса. Тот самый командир, который когда-то стоял плечом к плечу с моим отцом, теперь обрекал меня на жизнь в его тени.

— Сальваторе!

Лазарус растолкал людей, пробираясь ко мне. Его сандалии скрежетали по земле, пот заливал глаза. Кисти были разбиты после собственного боя, кровь уже засохла на костяшках пальцев. Он опустился рядом, схватил меня за руку и помог удержаться. Его лицо говорило само за себя — ярость, боль, вызов. Но он не произнёс ни слова.

И тут в нас полетели насмешки.

— Смотрите, шлюшка Лориана пришла поднять своего хозяина!

Один из солдат сунул руку себе между ног и начал медленно, похабно двигать бёдрами, с каждым толчком сплёвывая на землю.

Остальные тут же подхватили. Бёдра заходили вперёд-назад. Кулаки задвигались в воздухе. Смех раскатился по лагерю, словно вой стаи голодных псов.

— Может, поэтому они всё время вместе? — заорал какой-то ублюдок, хлопая себя по бёдрам в такт. — Ну что, Лазарус, скажи нам — сынок лорда трахает тебя или ты трахаешь его?

Лагерь взревел. Сандалии застучали по земле. Свист вспорол воздух. Их грязь липла ко мне, покрывала меня с головы до ног, пока всё моё тело не затряслось от унижения.

И что-то внутри сломалось.

Я вырвался из рук Лазаруса, словно зверь, сорвавшийся с цепи. Мой кулак врезался в челюсть жирноротого ублюдка раньше, чем тот успел обернуться. Хруст кости расколол лагерь. Горячая кровь фонтаном брызнула на песок.

Я повалил его на землю, уселся сверху, и весь мир сузился до запаха собственного дыхания и глухих, влажных ударов кулаков о плоть. Я бил как сорвавшийся с цепи зверь — яростно, безумно, снова и снова, пока кровь, песок и мясо не слились перед глазами в одно пятно. Кожа на костяшках лопнула, кровь сделала кулаки скользкими, боль вспыхнула белым огнём, но она только помогала держать ритм.

Он скорчился подо мной, сжавшись в дрожащий комок из страха и ругани. Я отрывал его руки от лица и продолжал бить. Нос сломался с отвратительным влажным хрустом. Зубы посыпались в пыль, словно осколки раковин. Один глаз мгновенно заплыл, превратив его в жалкое, истекающее кровью месиво. Вокруг лагерь всё ещё ревел, но для меня существовали только удары кулаков о плоть и его предсмертное хриплое дыхание.

Когда он наконец обмяк подо мной, превратившись в окровавленную груду плоти, весь лагерь словно затаил дыхание. Мужчины подались вперёд, глаза у них загорелись жадностью, будто одного желания было достаточно, чтобы продлить это мгновение.

Туртану вышел из тени.

Он двигался не как человек, устраивающий представление. Он шагал как судья. Его тень скользнула по земле, когда он вытащил короткий бронзовый меч. Лезвие потемнело от масла и долгих лет службы. Он протянул его мне рукоятью вперёд.

— Это военный лагерь, — произнёс он низким, ровным голосом, похожим на лезвие гильотины. — Здесь тебе придётся убивать людей. По приказу перерезать им глотки. Не будь слабаком — там всем будет насрать. Море выплюнет их. Огонь сожрёт их. А мы закончим остальное. Научись делать это здесь или сдохнешь, умоляя о пощаде, которой никогда не получишь.

Его взгляд впился в меня, острый, как кремень. — Добей его. Докажи, что ты не какой-то грёбаный ягнёнок, зашитый в львиную шкуру. Убей его. Или ползи обратно к своему отцу и докажи, что он был прав.

Над лагерем прокатился крик, словно холодный ветер:

— Добей его! Добей его!

Солдат у моих ног хрипел. Его глаза были широко раскрыты, губы шевелились, пытаясь сложить молитву, которой так и не суждено было сорваться с языка. Песок медленно впитывал его кровь, тёмными прожилками расползавшуюся по земле.

Я взял меч. Он оттягивал руку, словно сам был приговором, а рукоять больно впилась в ладонь. Воздух словно сжался, пока не осталось ничего, кроме меня, сломленного человека подо мной и приказа, нависшего над нами обоими.

Лазарус стоял в стороне, тяжело дыша. Пыль и кровь полосами покрывали его лицо. Он не шагнул вперёд. Не сказал ни слова. Он только смотрел. Его молчание стало шрамом, разделившим нас обоих. Потому что он знал так же, как и я: из этого лагеря выйдет уже не тот человек, который сюда вошёл.

Я поднял бронзовый клинок. Мир перестал дышать.

Удар вышел уродливым, жестоким, беспощадным. Крик вырвался наружу — наполовину звериный, наполовину человеческий — и тут же оборвался. Пыль поглотила его без остатка.

Повисла тишина. Тяжёлая. Наблюдающая. Лагерь вдохнул как единый зверь, почуявший кровь.

А затем всё взорвалось рёвом — топотом ног, воем, сорванными голосами. Но теперь этот шум был другим. Не насмешкой. Не жаждой зрелища. Чем-то более суровым. Уважением. Страхом.

Его голос прозвучал тихо и неумолимо, словно закон.

— Ты пролил кровь и доказал, что в тебе живёт голод, — сказал он. — Именно так люди остаются в живых — благодаря готовности отнять чужую жизнь. Неси эту ношу. Используй её. Убивай, когда я приказываю. Убивай, не прося прощения. Не справишься с этим грузом — и это войско сделает из тебя пример. Ни песен. Ни жалости. Только погребальный костёр.

Мужчины вокруг одобрительно загудели. На их лицах не было доброты. Они были созданы необходимостью и пользой. Я почувствовал, как их приговор опускается на мои плечи, словно доспех.

Лазарус смотрел на меня, крепко сжав челюсти. Его взгляд был жёстким. Он ничего не сказал. Да и не мог сказать здесь. Молчание между нами стало свидетелем.

Я сделал то, чего от меня требовали. Я взял эту уродливую вещь и сделал её своей.

И в тот момент ворота захлопнулись за моей спиной.

Я переступил через них. Всё, чем я был прежде, осталось лежать в пыли рядом с человеком, у которого я только что отнял последний вздох.

Война изменила нас.

Недели сражений превратились в месяцы, месяцы — в целый год, и вскоре я уже не мог отличить одно время года от другого. Мы с Сальваторе пришли в это пекло мальчишками, но война превратила нас в мужчин — сильнее, жёстче, выкованных в огне, который не знал пощады. Мы по-прежнему стояли плечом к плечу, лучшие друзья по имени и по крови, но этот огонь выковал нас по-разному.

Война подарила мне выносливость. Сальваторе она подарила нечто другое — нечто более тёмное. Пока я сражался, чтобы выстоять, он сражался, чтобы пожирать. Пока я держался за надежду однажды вернуться домой, он держался за вкус крови. Наша связь не оборвалась, но с каждой новой битвой я видел, как тень всё сильнее ложится на его душу.

Недели растянулись в бесконечность, наполненную кровью и шумом. То, что когда-то начиналось как громогласный марш к славе, превратилось в медленное ползание через грязь и гниль. Дни сливались с ночами, ночи — с кошмарами, а затем и вовсе превращались в нечто ещё более страшное — пустые провалы, в которых время теряло всякий смысл.

Война тянулась за нами, словно незваный дух, вцепившийся нам в спины. Она шептала. Царапала. Питалась нами. Мы сражались под дождём, который жалил, словно тысячи игл, в грязи, поглощавшей целиком и сандалии, и человеческие тела, под палящим зноем, от которого сама земля покрывалась трещинами. Мы сражались без еды, без сна, без тепла. Каждый рассвет становился ещё одним шагом в багровое море, а каждый закат — попыткой выползти обратно, избитыми, опустошёнными, едва живыми.

Живые мало чем отличались от мёртвых.

А мёртвых…

Их было слишком много, чтобы помнить каждого.

Каждое движение отзывалось болью в костях. Суставы трещали, как пересохшее дерево. По ночам руки дрожали от того, что целыми днями не выпускали оружие. Я уже забыл, как звучит тишина. Мой разум покрылся мозолями от криков — наших, чужих, теперь это уже не имело никакого значения. Казалось, даже боги отвернулись от нас.

И всё же мы продолжали сражаться.

Не потому, что у нас был выбор. Его не было. Нельзя было уйти, нельзя было исчезнуть среди холмов. Был только путь вперёд. Только кровь. Только выживание. Единственная дорога домой лежала через врага. Через войну.

И у меня была причина.

Амара.

Её лицо жило в разбитых уголках моего сознания — мягкость её голоса, изгиб её улыбки, тепло её взгляда. Она была моим якорем. Моей причиной. Обещанием, которое я нёс с собой в каждую битву. Я поклялся вернуться к ней с золотом, подарить нам жизнь за пределами этой трясины крови и грязи. Эта клятва не давала мне развалиться на части, когда всё остальное уже начинало рушиться.

Поэтому я продолжал сражаться. Ради неё. Ради дома. Ради обещания, что за этой бесконечной войной нас ждёт что-то ещё.

Когда сумерки растеклись над лагерем, окрашивая небо в серо-лиловые оттенки, мы сидели, сгрудившись вокруг костра, который едва теплился. Слишком измученные, чтобы бояться. Слишком опустошённые, чтобы надеяться. Его дым тонкой струйкой поднимался вверх, будто одного порыва ветра хватило бы, чтобы он исчез. Совсем как мы.

Перед нами стоял Туртану, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось непроницаемым. За его спиной глухо ворчал гром, а тяжёлые тучи наливались предгрозовым светом. Он был похож уже не на человека, а на самого бога войны — беспощадного и непреклонного.

Но дождя, который смог бы очистить это место, не будет.

Не будет прощения.

Будет только кровь.

Только выживание.

И ад, который ждет нас впереди.

— Вы двое.

Его голос хлестнул по лагерю, словно кнут — грубый, шершавый, как гравий. Палец метнулся вперёд, словно наконечник копья, указывая прямо на меня и Сальваторе.

У меня сжалась грудь. На одно мгновение я решил, что нас вызывают для наказания. Но мы сражались. Мы проливали кровь. Мы выстояли там, где другие погибли. Это ведь должно было что-то значить.

— Мы? — голос Сальваторе прозвучал напряжённо, хотя плечи он держал расправленными.

Туртану прищурился.

— А я что, вижу рядом с тобой ещё каких-то жалких ублюдков?

Челюсть Сальваторе напряглась.

— Нет, сэр. Не видите.

— Тогда живо притащили сюда свои задницы, пока я не решил, что зря трачу на вас своё дыхание.

Молния расколола горизонт, на мгновение окрасив лагерь серебром. Мы шагнули вперёд. Сандалии вязли в грязи, и каждый шаг казался тяжёлым, словно сам приговор.

Туртану долго изучал нас. Его взгляд был тёмным и нечитаемым, как у мясника, который оценивает кусок мяса перед тем, как пустить нож в ход.

Затем, без всякого предупреждения, он коротко кивнул.

— Вы сражались, как волки среди стада овец. Вы проливали кровь. Вы выстояли. И за это… сегодня вы возвыситесь.

Он подошёл ближе. Его тень накрыла нас, а голос загрохотал так, что, казалось, даже сама буря склонилась перед ним.

— Отныне вы — Сабум, генералы этого войска. Вы будете командовать людьми. Будете гнать их вперёд, истекать кровью рядом с ними, ломать их. Их жизни будут висеть на волоске, завися от каждого вашего слова. Подведите меня — и я прослежу, чтобы ваши трупы бросили на погребальные костры безымянными и забытыми.

Это слово ударило меня, словно кулак в голову.

Сабум.

Генерал.

Лагерь взорвался криками, воем и топотом ног. Но это была не радость. Это был шум, пропитанный страхом, — звук людей, почувствовавших перемену, которую уже невозможно было остановить.

Эта тяжесть не раздавила меня.

Она изменила меня.

Война не сломила нас. Она вырезала из нас оружие — достаточно острое, чтобы убивать, и слишком зазубренное, чтобы когда-либо снова стать цельным.

Рядом со мной губы Сальваторе изогнулись в улыбке. Не от благодарности. Не от гордости. В ней было что-то более тёмное. Более голодное. Вспышка молнии отразилась в его глазах, и я увидел, как тень внутри него стала ещё глубже.

Я тоже чувствовал эту тяжесть, но моя была иной. Не голод. Не тьма. Перед глазами стояло лицо Амары, и вместе с ним — обещание, которое я ей дал. Я сжал кулаки не из жажды новой крови, а потому, что поклялся пережить эту войну и вернуться к ней.

Мы поднялись вместе, братья по оружию. И всё же в тот миг я почувствовал, как наши пути начали расходиться. Один и тот же огонь вёл нас по двум разным дорогам.

Сумерки медленно накрывали лагерь, словно наливающийся синяк. Я стоял рядом с Сальваторе. В полумраке его улыбка отливала бронзой, а моя давно растворилась в молчании. Два мальчишки, пришедшие на войну год назад, теперь стояли перед войском в звании Сабум. Но это звание не делало нас одинаковыми.

Голос Туртану прорезал воздух.

— Завтра, — сказал он, и в его словах прогремел гром, — мы покончим с этим. Последний бой против налётчиков с западных морей.

Это имя повисло в воздухе.

Народы моря.

Разорители побережий и караванов. Буря из железа и пламени.

По лагерю пробежала дрожь.

Свет костра высекал на лице Туртану железо и тени, пока он медленно шагал перед строем. Теперь он выглядел уже не просто орудием войны. Его доспех был покрыт вмятинами, тело исполосовано шрамами, а под ногами словно лежала тяжесть каждой могилы, которую ему довелось увидеть. Небо глухо рокотало, но дождь так и не пошёл. Звучал только его голос — твёрдый и непоколебимый.

Он обвёл рукой лагерь, охватывая взглядом выживших — исхудавших, с налитыми кровью глазами, перепачканных кровью людей, последние остатки армии, которую когда-то называли громом.

— Каждый из вас получит под своё командование по десять тысяч человек, — сказал он. — Всё, что осталось.

Его взгляд остановился на мне.

— Командир Джеймс, — произнёс он коротко, голосом, не терпящим возражений. — Вы возглавите главный удар. Вы будете удерживать строй. Взвешивать каждое решение. Поддерживать людей, когда линия начнёт трещать. Удержите центр — и мы удержим этот день.

Его слова легли на мои плечи, словно железные кольца.

Я молча кивнул.

Для ответа здесь не было места.

Затем Туртану повернулся к Сальваторе.

— А вы, командир Лориан, — его голос рассёк воздух. — Ударите по флангу. Сломите их. Сожгите их корабли. Захватите их предводителей. Закончите эту войну кровью или огнём.

Он резко рассёк воздух рукой, словно клинком, опускающимся на шею.

Я посмотрел на Сальваторе, пытаясь разглядеть мальчишку за этими пронзительно-синими глазами, найти хоть какую-то опору. Мне хотелось, чтобы он хоть на миг засомневался. Чтобы умерил этот голод. Чтобы вспомнил обещание, которое мы оба когда-то дали себе — дом, золото, жизнь, в которую мы вернёмся.

Но в его глазах жил голод. Холодный, яркий голод, который война кормила целый год.

Не делай этого, — безмолвно подумал я. Просто кивни. Сохрани людям жизни.

Сальваторе шагнул вперёд. Свет молнии скользнул по его щеке, открывая лицо человека, которого я больше не узнавал. Он вскинул подбородок, и его голос прозвучал твёрдо, словно сталь.

— Я принесу вам их головы. Я принесу вам головы их предводителей, и эта война закончится в огне.

Его слова упали на землю лагеря и остались там. Мужчины замолчали и теперь смотрели на нас обоих уже иначе.

Это была не смелость. Не храбрость. Это был вызов — безрассудный, дерзкий, брошенный прямо в лицо самим богам.

Тишина натянулась, словно воздух перед тем, как молния разорвёт небо.

Туртану не моргнул. Он молча смотрел на Сальваторе тяжёлым, каменным взглядом, в котором отражалась буря. Затем медленно и почти зловеще кивнул.

— Тогда иди и заслужи право произнести эти слова.

Тишина лопнула. Лагерь взревел. Вой людей напоминал рык зверей, которым уже нечего терять. Кулаки грохотали по щитам. Один голос выкрикнул что-то, и через мгновение его поглотил общий хор. Мужчины топали по грязи так яростно, что казалось, будто сама земля содрогается под ногами.

Они скандировали наши имена — моё и его, поднимая их над лагерем, словно боевые знамёна. Впервые за многие месяцы среди этих людей вспыхнуло что-то похожее на огонь. Десять тысяч почти угасших надежд на одно короткое мгновение снова загорелись.

Гордость вспыхнула у меня в груди, а под ней медленно расползался холодный страх. Завтра Сальваторе либо положит конец этой войне, либо сам станет тем, что погубит нас всех.

До рассвета лагерь лежал под тёмно-синим небом, похожим на огромный синяк. Дым вился между сломанными копьями, словно последний вздох умирающего. Ветер свистел между палатками, а в воздухе стоял запах железа и мокрой ткани.

Мы с трудом поднялись с промокших одеял, брошенных прямо в грязь. Я нашёл Сальваторе у ряда палаток. Он спокойно затягивал ремни своего снаряжения, а в его глазах уже разгорался знакомый огонь.

— Сальваторе, — сказал я, отводя его в сторону. — Моё подразделение идёт первым. Ты действуешь по моему приказу. Никаких самовольных решений. Только не сегодня.

Он медленно повернулся ко мне.

— Думаешь, я не понимаю, что поставлено на карту? — тихо спросил он. — Думаешь, я всё испорчу? Сейчас? После всего, через что мы прошли?

— Думаю, это может сделать твоя гордость, — ответил я. — Ты так отчаянно этого хочешь, что готов сделать всё ради победы. Даже если это убьёт нас.

Он подошёл вплотную, и исходивший от него жар стал почти опасным.

— Чёрт возьми, да, я этого хочу. Всю жизнь я прожил в тени мёртвых людей и холодного отца. — Он кивнул в сторону почерневшего горизонта. — Это мой шанс выбраться из этой тени. Единственный способ перестать быть тем мальчишкой, в которого каждый плевал.

— Тогда сделай всё правильно, — спокойно сказал я. — Вместе со мной. Не против меня.

Его челюсть напряглась.

— Ты всегда верил в меня, Лазарус. Но тебе никогда не приходилось нести то, что несу я. Они начинают сомневаться во мне в ту же секунду, как я открываю рот. Мне не нужна жалость. Я хочу, чтобы меня боялись.

Это слово ударило, словно брошенный осколок.

— Я знаю, что ты потерял, — сказал я. — Знаю, как они тебя сломали. Но эта война не для того, чтобы сводить старые счёты. Люди за нашими спинами хрупки. Мы для них — последняя ниточка надежды. Не рви её только ради того, чтобы накормить свою жажду мести.

Он на мгновение отвёл взгляд. Когда снова посмотрел на меня, его глаза стали ещё холоднее, ещё острее.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Мне не нужна его гордость. Я хочу, чтобы он подавился моей победой. Хочу затолкать её ему в глотку так глубоко, чтобы он больше не смог проглотить собственный позор.

Он произнёс это так, словно выносил приговор. Его слова повисли между нами — ясные и неизбежные.

Моё сердце тяжело ударило в груди.

— Я тебе доверяю, — тихо сказал я. — Только не заставь меня пожалеть об этом.

Его взгляд смягчился — совсем немного, но этого было достаточно, чтобы я заметил.

— Не заставлю, — пообещал он. — Я тебя не подведу. Мы идём прямо в ад. И я вернусь оттуда с головой врага в руке. — Он наклонился ближе, и его голос превратился в низкое рычание. — Я справлюсь, Лазарус. Дай мне, блядь, наконец показать, на что я способен.

На одно короткое мгновение я снова увидел того мальчишку, который столько раз помогал мне подняться с земли.

А потом он исчез.

Человек, стоявший передо мной, больше не просил ничьего одобрения.

Он был бурей, которая только ждала своего часа.

Я кивнул, чувствуя, как в животе живым существом сворачивается тревога.

— Тогда пойдём покажем им, кто мы такие.

Вместе мы повернулись навстречу рассвету и тьме, которая уже распахнула нам свои объятия.

Солнце поднялось над горизонтом, словно кроваво-красная монета, брошенная равнодушными богами, заливая поле жестоким светом. Над землёй повисла тяжёлая тишина — слишком плотная, чтобы быть миром. Даже птицы отказались петь.

Один из солдат поднял к губам длинный бронзовый боевой рог и протрубил.

Этот звук разорвал небеса.

И мы двинулись вперёд.

Навстречу крови.

Навстречу легенде.

Навстречу самой судьбе, уже распахнувшей перед нами свою пасть.

Я выкрикивал приказы, и мой голос рассекал воздух. Мои люди рванули вперёд, сомкнув щиты. Сандалии грохотали по земле, отбивая тяжёлый ритм. Почва дрожала под нашим натиском. Боевые колесницы неслись вперёд, их колёса вспарывали грязь, разбрасывая за собой тёмные брызги, словно сорванных с цепи призраков.

А затем — удар.

Стрелы посыпались чёрным градом — их выпускали Народы моря. Их доспехи отливали зловещим блеском, а лица были покрыты рунами, похожими на оскаленные зубы. Копья одно за другим находили колесничих. Людей вырывало из колесниц, а кровь тянулась за ними по воздуху, словно разорванные знамёна. Лошади пронзительно ржали, спотыкались и падали. Упряжь рвалась. Оси ломались.

Враги выкрикивали проклятия, сражаясь с яростью. Их голоса были хриплыми от ненависти, когда они взывали к силам, пахнущим гнилью и древними могилами, произнося заклинания, обещавшие утянуть наши души в бесконечную ночь.

Первый строй дрогнул. Люди падали, разорванные железом и пламенем. Крики переплетались с влажными ударами стали по плоти. Дым и запах металла забивали ноздри. На ветру я чувствовал металлический привкус чужой крови.

Но мы всё равно шли вперёд, потому что другого пути не было. Потому что меня ждала Амара. Потому что данное обещание заставляет идти дальше, даже когда весь мир пытается похоронить тебя.

Враги снова завыли, выкрикивая проклятия и призывая своих богов смерти. Их слова смердели гнилью и старыми костями — клятвами утащить наши души в бесконечную ночь.

Мы ответили яростью. Топоры поднимались и опускались в беспощадном ритме, каждый удар рассекал воздух, словно раскат грома, а каждое падение оставляло в грязи ещё одно тело.

Булавы с отвратительным хрустом дробили черепа.

Щиты разлетались в щепки, и бронза с костями разлетались вокруг, словно осколки.

Вокруг меня весь мир превратился в кровавую бурю.

Стоявший рядом со мной солдат взревел и обрушил бронзовый клинок вниз. Он расколол череп налётчика, и лицо врага смялось, словно кусок глины под пальцем бога. Горячая кровь брызнула во все стороны и зашипела, ударившись о холод рассвета. В нос ударил смрад железа, дыма, мочи и дерьма. Каждый вдох причинял боль.

Мы больше не сражались ради славы.

Эта мечта умерла вместе с первой тысячей трупов.

Теперь мы сражались, чтобы выжить.

Чтобы нас запомнили.

Чтобы вырваться обратно к чему-то, что не было смертью.

К Амаре.

И вдруг раздался крик.

— СМОТРИТЕ!

Я обернулся.

У меня всё оборвалось внутри.

Десять тысяч человек Сальваторе сломали строй. Это больше не была линия. Это был лесной пожар. Они рвались вперёд слишком быстро, слишком беспорядочно, слишком жадно. Дисциплина сгорела, как сухая трава.

— Стоять! — заорал я.

Но хаос проглотил мой голос.

Натиск обрушился, словно оползень. На одно короткое мгновение они глубоко прорезали вражеский строй, сметая его, и ряды налётчиков начали складываться под их ударом. Но по флангам тут же открылись бреши — такие, через которые враг мог хлынуть рекой.

Вспышка бронзы.

Инстинкт заставил меня пригнуться. Клинок со свистом пролетел над головой, настолько близко, что, казалось, рассёк сам воздух.

Я перекатился и тут же вскочил на ноги, оказавшись лицом к лицу с налётчиком. Его кожа была выкрашена в чёрный цвет, рот покрыт засохшей кровью, а зубы заострены, словно клыки. Он выглядел так, будто выбрался из самого подземного мира.

Он ударил.

Я принял удар на свой клинок. От силы столкновения запястье пронзила боль. Я тут же шагнул вперёд и вогнал меч ему в горло.

Он рухнул, не издав ни звука.

Передохнуть времени не было.

Мои люди держали строй. Плотно. Дисциплинированно. Щиты были сомкнуты, сандалии крепко стояли на пропитанной кровью земле. Они сражались как люди, которым было что защищать.

Люди Сальваторе — нет.

Они сражались как люди, отчаянно желающие, чтобы их запомнили по одному-единственному предсмертному крику. Дико. Яростно. Они так же быстро теряли землю, как и захватывали её.

А впереди всех был Сальваторе. Его голос пылал огнём, а глаза горели лихорадочным блеском. Каждый взмах меча был клятвой, что его будут бояться. Каждый удар словно бросал вызов всему миру:

Теперь посмотрите на меня.

Его солдат.

Наших солдат.

Безжалостно вырезали.

Они падали волна за волной. Крики поднимались над полем, словно удушливый дым. Его безрассудство загнало их прямо в пасть смерти. Они гибли десятками. Потом сотнями. Одни пытались отступить. Другие вонзали ноги в землю и умирали там, где стояли.

А впереди всё ещё был Сальваторе.

Он сражался, словно демон. Его бронзовый клинок широкими дугами рассекал плоть и доспехи. Он двигался с яростью, с огнём, с гордостью, сочившейся из каждого движения.

Но он был всего лишь одним человеком.

И гордость не могла спасти десять тысяч.

Если я не вмешаюсь сейчас — не смогу и я.

Моя челюсть сжалась до боли.

Ярость поднялась к горлу, словно желчь.

— Прикройте меня! — заорал я своим людям.

И бросился прямо в самый центр бури.

Поле боя поглотило меня целиком. Кровь и грязь тянули вниз мои сандалии. Вспоротая земля была усеяна отрубленными конечностями, которые ещё судорожно дёргались. Над головой со свистом проносились стрелы, словно змеи. Опрокинутые повозки горели, и воздух смердел горелой плотью. Крики слились в один бесконечный вой.

Но у меня была только одна цель.

Если у этой армии ещё оставался хребет, то он находился в самом сердце бури.

Военачальник Народов моря.

Он возвышался посреди хаоса, словно каменный столп, окружённый кольцом трупов. Его доспех был покрыт чёрным лаком и украшен резьбой из костей и перьев. На плечах висели растянутые и высушенные полосы человеческой кожи — жуткие трофеи. На шее болтались мёртвые падальщики, и их сморщенные крылья тихо шуршали о металл.

Потом он повернулся.

Увидел меня.

И ухмыльнулся.

Так улыбаются люди, забытые богами, — те, кто встречает смерть лишь затем, чтобы сначала скормить ей других.

Он поднял своё оружие — широкое, зазубренное, чудовищное. Бронзовое лезвие было похоже на ребро какого-то древнего зверя. Ухмылка не сходила с его лица, пока он медленно поманил меня пальцем, приглашая войти в самую гущу бури.

И всё же я побежал.

Не как солдат.

Не ради золота.

И даже не ради этой войны.

Я бежал ради каждого человека, который уже пал.

Ради тех десяти тысяч, которым уже никогда не суждено было увидеть родной дом.

Ради Амары, чьё имя грохотало у меня в груди, словно боевой барабан.

Военачальник врага поднял своё оружие.

Я поднял своё.

И в то мгновение — среди дыма и криков, под эхом тысяч оборвавшихся голосов — я двигался уже не как генерал. И бил уже не как воин.

Я стал чем-то совершенно иным.

Я был каждой нарушенной клятвой.

Каждым похороненным телом.

Каждым криком, который умер, так и не будучи услышанным.

Мои руки крепко сжали рукоять меча. Я нанёс удар — не отчаянный, не беспорядочный.

Целенаправленный.

Яростный.

Бронза со свистом рассекла воздух.

И удар достиг цели.

Лезвие легко прошло сквозь его шею.

Одно короткое мгновение он ещё стоял на ногах. Глаза широко распахнулись, а на лице застыло изумление, словно даже сама смерть сумела застать его врасплох.

А затем голова отделилась от тела, пролетела сквозь клубы дыма и с глухим ударом упала в грязь.

Тело рухнуло следом, тяжело осев в пропитанную кровью землю.

Над полем боя опустилась тишина.

Густая.

Удушающая.

Она придавила всё, что осталось после битвы.

Народы моря замерли.

Их боевые кличи оборвались на полувдохе.

Их шаги остановились прямо на бегу.

Казалось, само поле боя затаило дыхание.

Они уставились на отрубленную голову — широко распахнув глаза, не в силах осознать происходящее, — пока она не докатилась и не остановилась у ног одного из воинов. Тот выронил оружие, рухнул на колени и его вывернуло прямо рядом с головой человека, который ещё недавно вёл их в этот смертельный поход.

Я повернулся к ним.

И тишину разорвал мой голос.

— Хватит! — прогремел я. — Ваш военачальник мёртв. Мы выиграли эту войну!

Долгое, мучительно тянущееся мгновение никто из них не шевелился. Их глаза, размалёванные засохшей кровью и чёрной краской, переводили взгляд с павшего предводителя на нас. На потрёпанный строй измученных, покрытых пылью и кровью воинов за моей спиной. На всё, что от нас осталось.

Казалось, сама выжженная земля затаила дыхание.

Потом раздался звук.

Не вой.

И не что-то, издаваемое живым существом.

Ветер переменился — сухой и острый. Он рассёк поле боя, словно шепчущее лезвие. Задел разорванные знамёна, поднял пыль с лиц мёртвых. Это был не голос. Но ощущался он именно так — как древнее предостережение, принесённое через растрескавшуюся пустынную равнину.

И всё же Народы моря не двигались.

Пока один из них не выронил меч.

Потом другой.

А затем всё рухнуло.

Словно прорвало плотину, они бросились бежать, спотыкаясь о тела, увязая в песке, выкрикивая проклятия богам, которые уже отвернулись от них. Они срывали с себя доспехи, бросали оружие, карабкались по трупам, лишь бы убраться быстрее. Некоторые поскальзывались в крови и погибали под ногами своих же.

Враги рассеялись по дюнам, словно тени, которым больше негде было обитать.

Мы победили.

На одно короткое мгновение весь мир замер.

А затем всё взорвалось.

По войску Угарита прокатился рёв. Это был не крик дисциплины и не голос приказа. Это был рёв чистого выживания — дикого, необузданного, отчаянного, словно каждый хотел доказать, что всё ещё жив.

Ликующие крики раскатились по полю боя, словно гром. Люди, залитые кровью, бросали оружие и, не веря происходящему, обнимали друг друга. Одни кричали. Другие плакали. Кто-то падал на колени и прижимался губами к раскалённому песку.

Другие вскидывали руки к небу, словно хотели стащить богов вниз и заставить их увидеть то, что мы совершили.

Но я не радовался.

Мой взгляд был прикован к Сальваторе.

Он стоял в стороне. Избитый. Окровавленный. Последние угли его высокомерия превратились в пепел. Меч безвольно свисал в его руке, покрытый запёкшейся кровью. Его плечи опустились — не только от усталости, но и под тяжестью чего-то гораздо более тяжёлого.

Поражения.

Я пошёл к нему через заваленное телами поле боя. Разбитые тела, расколотые доспехи, копья, торчащие из песка, словно надгробия. Безжалостное солнце палило над головой, отражаясь в каждом разбитом шлеме и каждом залитом кровью щите. Жар волнами катился над полем, принося с собой смрад разложения.

Когда я подошёл, то ничего не сказал.

Он даже не поднял головы.

— Всё кончено, — наконец произнёс я тихо. — Мы выиграли эту войну.

Он по-прежнему молчал.

Его гордость всегда была для него доспехом.

Но здесь, под ослепительным дневным солнцем, она больше походила на тюрьму.

Я смотрел на него. Не только на мужчину, стоявшего передо мной. Я видел мальчишку, которого когда-то знал. Того самого мальчишку, который закрывал меня собой от кулаков и ярости. Который проливал кровь, чтобы мне не пришлось. Который вставал между мной и старшими мальчишками, когда они окружали нас, словно шакалы, сжимая кулаки и вызывающе глядя им в глаза.

Того самого мальчишку, который потом приходил ко мне — сломленный, дрожащий после очередной вспышки ярости своего отца. И я молча перевязывал его раны, снова и снова шепча:

— Ты не такой, как он. И никогда таким не станешь.

Мы прошли вместе через огонь и пепел. Снова и снова вытаскивали друг друга из грязи.

А теперь он молчал.

Его взгляд был прикован к песку.

Поэтому я сделал то, чего не могли сделать слова.

Я положил руку ему на плечо. Не мягко. Не из жалости. А с силой, чтобы он почувствовал её.

Напоминание.

Что он всё ещё здесь.

Всё ещё дышит.

Всё ещё один из нас.

Затем я отвернулся, подошёл к телу вражеского военачальника и вырвал его отрубленную голову из пропитанного кровью песка. Из рваного обрубка шеи густо и медленно стекала кровь, цветом напоминавшая старое красное вино. На его лице навсегда застыло изумление. Смерть его не испугала.

Она лишь застала его врасплох.

Я высоко поднял голову над собой.

— ВОЙСКО УГАРИТА! — прогремел я, и мой голос прорезал затянутое дымом небо. — Взгляните на то, что мы совершили! Пусть даже призраки этой войны запомнят наши имена!

В ответ поднялся такой рёв, что, казалось, он мог бы сотрясти сами горы.

Я забрался в брошенную колесницу — в одной руке сжимая поводья, в другой — голову вражеского военачальника, — и поехал через залитый кровью песок к лагерю. Солдаты окружили меня, ликуя, завывая и вскидывая кулаки в воздух, словно мы только что убили самих богов.

В ту ночь мы пили до тех пор, пока огонь не начал расплываться перед глазами. Вместе с дымом над лагерем поднимались песни.

А в самом центре лагеря, насаженная на кол, словно проклятая реликвия, отрубленная голова вражеского военачальника смотрела в пустоту своими остекленевшими, ничего не видящими глазами.

Безмолвное подношение богам смерти, выживания…

И мести.

Но даже в триумфе вкус победы оставался у меня во рту горьким.

Слишком многие воины Угарита лежали мёртвыми или были похоронены — их смерть оказалась вплетена в это поле боя безрассудством и гордыней Сальваторе. Мы победили, да. Но эта победа была вырезана на спинах павших.

И я не мог об этом забыть.

К нам подошёл пехотинец, его лицо было перепачкано грязью и кровью.

— Туртану вызывает вас обоих, — сказал он. — Захватите голову.

Я повернулся к колу. Голова всё так же скалилась на своём насесте, с отвисшей челюстью и пустыми глазницами. Я крепко схватил её и одним рывком сорвал с кола. Раздался влажный хруст. Кровь липко облепила мои пальцы. Тут же налетели мухи, их жужжание звучало, словно приглушённое проклятие.

Я шёл следом за Сальваторе и солдатом, сжимая голову, как мрачный знак воинской чести.

Когда мы подошли к военному шатру, один из стражников шагнул вперёд, вытянул руку и преградил Сальваторе путь уверенным жестом.

— Только ты, — сказал он, кивнув в мою сторону.

Челюсть Сальваторе напряглась, но он ничего не сказал.

Я бросил на него короткий взгляд и прошёл мимо полога внутрь шатра Туртану.

Внутри воздух был тяжёлым — густым от запаха горящего кедра и пота. Посреди шатра пылала жаровня, её дым клубился у окрашенных в багряный цвет полотнищ. Тени извивались по ткани, словно беспокойные призраки.

У входа неподвижно стояли двое стражников, молчаливые, как статуи.

Передо мной находился военный стол, заваленный глиняными табличками, свитками и картами, испещрёнными кровавыми отметками. За ним стоял Туртану.

Он медленно шагнул вперёд — неторопливо и уверенно, как хищник, которому уже давно ничего никому не нужно доказывать.

— На колени, — приказал он.

Я опустился на колени, всё ещё держа в руках отрубленную голову, которая ещё не успела полностью остыть.

— Передай мне голову.

Я протянул ему своё подношение.

Туртану принял её с почтением, почти граничившим с ритуалом. Медленно поворачивая голову в своих покрытых шрамами руках, он будто преподносил её богам, которые давно уже хранили молчание.

— Теперь он уже не кажется таким страшным, правда, командир Джеймс?

— Нет, мой повелитель войны, — ответил я ровным голосом, хотя к горлу подкатывала тошнота. Я не мог отвести взгляда от пустых глаз мёртвого военачальника — остекленевших, застывших, безжизненных. Я моргнул, заставляя себя подавить подступившую дурноту и прогнать призрак, который, казалось, всё ещё скрывался за этим выражением лица.

Туртану медленно кивнул, словно о чём-то размышляя. Его мозолистые пальцы сжали спутанные от крови волосы.

— Да, — произнёс он. — Теперь он всего лишь мясо и кости. Не более чем шёпот на ветру.

Он положил голову на старую обтянутую кожей табличку, словно ставя мрачную точку в истории, которую мы написали кровью.

Затем он вновь перевёл взгляд на меня. Его глаза тлели, как угли в жаровне, — спокойно, неугасимо, безжалостно.

— Ты с честью вёл войско Угарита, Лазарус. Хладнокровно. Смело. Тогда как другие… дрогнули.

Гордость всколыхнулась у меня в груди.

Но продлилось это недолго.

Снаружи шатра донёсся тихий звук — глухой, сдавленный. Такой звук издаёт человек, который изо всех сил пытается не закричать, когда ком застревает у него в горле. Звук проглоченной гордости.

Сальваторе.

Я медленно вдохнул, сохраняя невозмутимое выражение лица, пока Туртану подошёл ближе.

— Эта война истощила нас, — сказал он. — Она высосала жизнь из этой земли и почти досуха выжала людей, которые по ней ступали. Но ты… — он наклонился ко мне, и его голос стал тяжёлым от торжественной серьёзности. — …ты напомнил нам, чего можно добиться дисциплиной. Ты принёс нам победу, даже когда сами боги отвернулись от нас.

Он потянулся за военный стол, открыл резной кедровый сундук и достал небольшой мешочек. Его шнурки были истёрты, а ткань потемнела от долгих лет использования. Но вес содержимого невозможно было спутать ни с чем.

Он вложил мешочек мне в руки.

— Твоё обещанное золото, — сказал он. — Это ничтожная плата за то, что ты сделал. Но возьми его, командир Джеймс. И запомни этот день. Ты заслужил своё место в песнях.

Я склонил голову, тихо поблагодарив его, хотя мыслями уже покинул этот пропитанный кровью шатёр.

Они были рядом с Амарой — любовью всей моей жизни.

Рядом с тихой силой моей матери.

Рядом с родными полями, где однажды мои руки смогут снова сеять жизнь, а не войну.

— Спасибо, Туртану. Мой отец тоже был героем войны, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он отдал жизнь за Угарит — погиб в бою. Мать говорила, что он умер с честью, и я всю жизнь сражался, чтобы пронести эту честь дальше. Теперь, когда мы победили, его имя наконец-то смогут помнить.

Туртану долго смотрел на меня. Отблески жаровни легли на шрам над его бровью. Его глаза тлели, словно догорающие угли.

— Твой отец — герой войны? — медленно произнёс он, и каждое слово резало, словно лезвие. — Лазарус, я маршировал рядом с царями и похоронил тысячи солдат. Я помню каждого человека, который проливал кровь за этот город. И я бы знал твоего отца.

У меня сжалось в груди.

Слова встали поперёк горла тяжёлым камнем.

Но Туртану ещё не закончил.

Его взгляд вонзился глубже, словно нож, который медленно проворачивали в ране.

— Твой отец не был героем войны. Он никогда не погибал за Угарит. Он никогда не служил в моих рядах. Достаточно посмотреть на тебя, чтобы я понял это нутром. Кем бы ни был человек, зачавший тебя, это был не тот мужчина, которого назвала тебе мать. Твоя мать солгала. Возможно… она разделила постель с каким-то безымянным странником. Возможно, ты был зачат от другого мужчины. Но герой? — Его губы презрительно скривились. — Нет. Я бы такого человека запомнил.

Эти слова сломали меня так, как не смогло бы ни одно оружие.

Шатёр закружился перед глазами.

Дым от жаровни душил меня.

Сердце колотилось так громко, что заглушало весь мир.

Дело было не только в оскорблении.

Дело было в правде, скрывавшейся под ним.

В той самой правде, которую я так долго хоронил в молчании.

Прошлое моей матери.

Правда, которую я предпочитал не замечать.

Основа всей моей жизни — честь моего отца, история моей матери, моя собственная кровь — раскололась и рухнула в одно единственное мгновение.

Я стоял неподвижно, сжимая в ладони мешочек с золотом. На военном столе всё так же скалилась отрубленная голова.

Впервые в жизни я не знал, чьим сыном являюсь.

И что было ещё страшнее…

Впервые в жизни я не знал, кто я такой.

Я ждал снаружи шатра Туртану, и тяжесть мёртвых давила на меня, словно каменная глыба. Мои люди… погибли из-за моей гордыни. Я сам бросил их в огонь, убеждённый, что это сделает меня достойным. Вместо этого я похоронил их собственными руками. Тысячи людей погибли лишь потому, что я хотел доказать, что значу больше, чем тот мальчишка, на которого мой отец презрительно плевал.

Я снова думал о нём. Об отце. Его голос прорезал шум лагеря — тот самый голос, который когда-то ломал кости и кожу.

Жалкий ублюдок. Ты никогда не заставишь меня гордиться своим именем. Ты будешь ползать в грязи и сдохнешь, захлёбываясь ею, раньше, чем я хоть раз стану тобой гордиться.

Мои кулаки сжались так сильно, что ногти впились в кожу. Я заставил себя расправить плечи и высоко поднять подбородок, но глаза меня выдавали.

Я ждал суда.

И что было ещё хуже — я ждал, что изо рта Туртану заговорит голос моего отца.

— Введите второго.

Приказ хлестнул, словно удар плети.

Я прошёл мимо стражников и вошёл в шатёр.

И первым, кого я увидел, был Лазарус.

На его лице должна была сиять победа. Он выиграл эту войну. Именно он принёс нам триумф. Но в нём что-то изменилось. Свет, который должен был озарять его лицо, исчез. Вместо него появилась напряжённость, тревога, словно он узнал правду, ударившую сильнее любого клинка.

От жаровен исходил густой жар, смешанный с дымом, запахом масла, крови и пота. Я глубоко вдохнул, стиснув челюсти.

Мне нужно было, чтобы он видел перед собой солдата.

А не развалину, которую рвало на части изнутри.

Туртану медленно повернулся ко мне — неторопливо, как палач, смакующий последние мгновения перед тем, как опустить лезвие. Отблески огня скользнули по его бронзовому панцирю, а тени изломанными полосами легли на его лицо.

— Так ты приветствуешь своего военачальника, мальчишка? — Его голос раскатился по шатру, словно гром. — НА КОЛЕНИ, БЛЯДЬ!

Я встретил его взгляд.

Воздух между нами стал густым и тяжёлым, пропитанным жаром и властью.

Каждая мышца моего тела кричала, требуя сопротивляться.

И на одно короткое мгновение мне показалось, что я смогу.

Его рука легла на рукоять меча, напоминая мне, в чьей власти оборвать мою жизнь.

Я рухнул на колени.

Жёстко.

Колени с глухим ударом врезались в утрамбованную землю. Боль пронзила кости, но головы я не склонил.

Не стану.

Его лицо потемнело. Отблески жаровни выхватили презрительную усмешку, исказившую его губы, а старый шрам над бровью стал ещё глубже, когда он шагнул ближе.

— Из-за тебя мы потеряли тысячи людей, — произнёс он, и каждое слово било, словно удар. — Люди пошли за тобой прямо в могилу из-за твоего высокомерия. Из-за твоей гордыни. И ради чего? Чтобы ты мог поиграть в льва, пока они умирали с криками?

Я тяжело сглотнул.

Его слова резали глубже любой стали.

Он наклонился ко мне, и его голос опустился до низкого рычания, слишком похожего на голос моего отца.

— Теперь ты будешь носить их лица с собой. Будешь видеть их раньше собственного отражения. Будешь слышать их крики во сне. Ты сгниёшь вместе с ними. И знаешь почему?

Его губы презрительно скривились.

— Потому что ты всегда будешь вот этим. Мальчишкой. Неудачником. Сколько бы людей ты ни бросил в огонь, этого никогда не будет достаточно. Ни для них. Ни для меня. Ни для твоего отца, который понял, кто ты на самом деле, в тот самый миг, когда впервые на тебя посмотрел.

Эти слова ударили меня, словно пощёчины — резкие, обжигающие, оставляющие жар там, куда не опустился ни один кулак. Всё моё тело напряглось, каждая мышца сковалась от стыда, который вонзался глубже стали. Я едва заметно вздрогнул.

Этого оказалось достаточно.

Это был не страх.

И не сожаление.

Это была боль.

Та боль, которая не проходит.

Та, что проникает в самый костный мозг и навсегда остаётся в костях, превращаясь в рану, которой никогда не суждено затянуться.

Глаза Туртану впились в меня — жёсткие, бесповоротные.

В них я видел не только осуждение.

Я видел тень своего отца.

Улыбающуюся.

Насмехающуюся.

Ждущую, когда я наконец упаду.

— Ты что, решил, что эта грёбаная война была твоей сценой? — прорычал он, сокращая расстояние между нами. — Думал, настал твой звёздный час? Самовлюблённый кусок дерьма. Ты отправил на убой десять тысяч человек только ради того, чтобы потешить своё чёртово эго.

— Я не хотел…

— Закрой свой грёбаный рот! — рявкнул Туртану так громко, что задрожали шесты шатра. — Не хотел убить тысячи людей? Не хотел ослушаться приказа? Тогда какого хуя ты творил на поле боя? Нёсся вперёд, как бешеный пёс, с огнём в глазах и дерьмом вместо мозгов?

Мои кулаки сжались.

Челюсти свело от напряжения.

— У тебя есть фамилия твоего отца, — прошипел он, подходя ещё ближе, — но нет ни капли его силы. Ни единой, блядь, капли.

Он навис надо мной, и его глаза пылали яростью.

— Ты не генерал. Ты всего лишь мальчишка в мужских доспехах, который играет в солдата, пока настоящие воины расплачиваются кровью за твои ошибки.

Он наклонился так близко, что мне пришлось поднять подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Джулиан бы на тебя плюнул. А твой отец? — Его голос опустился до жестокого шёпота. — Он правильно делает, что стыдится тебя. Ты именно такой сын, что твоему отцу остаётся только пить, чтобы забыть о твоём существовании.

Эти слова ударили сильнее любых кулаков.

У меня внутри всё опустело.

Я не пошевелился.

Не произнёс ни слова.

Но моё молчание кричало.

Туртану презрительно усмехнулся.

— Ты лишён своего звания. Ты больше не Сабум. Ты больше никто. Хочешь славы? — Он коротко рассмеялся — холодно и безжалостно. — Вот твоё наследие — поражение. А теперь проваливай нахуй из моего шатра, пока я не растерял остатки своего милосердия и не насадил тебя на кол рядом с головой этого гниющего ублюдка.

Во рту стоял вкус крови и унижения.

— Оба, — рявкнул он, и его голос прорезал дым. — Вон.

Мы с Лазарусом развернулись и вышли.

Мы покинули удушающий жар шатра и шагнули в ночную прохладу. Воздух был холодным и тяжёлым от дыма. Где-то за лагерем всё ещё тлело поле боя. Сквозь дымку звёзды казались тусклыми, словно медленно угасающими. Костры отбрасывали на песок длинные тени, похожие на призраков павших.

Я всё ещё слышал в голове слова Туртану.

Ты именно такой сын, что твоему отцу остаётся только пить, чтобы забыть о твоём существовании.

Я вспомнил своего отца.

Ярость в его глазах.

Руку, которая била меня ещё мальчишкой.

Его обещание, что если я когда-нибудь опозорю наше имя, он вычеркнет меня из своей крови.

Горло болезненно сжалось.

Тяжесть в груди стала почти невыносимой.

Там, под чёрным небом, я схватил Лазаруса за руку и увёл его в тень — подальше от стражников, подальше от чужих глаз.

— Лазарус… мой отец убьёт меня, — прошептал я.

Слова с болью вырвались наружу, обжигая горло.

— Он отречётся от меня. Ты не понимаешь, Лазарус… он никогда не прощает. Он отнимет у меня всё. Медленно, по кусочку, пока от меня ничего не останется. Он уничтожит меня просто для того, чтобы доказать, что может.

Лазарус крепко схватил меня за плечи.

Его хватка была твёрдой и надёжной, а взгляд прорезал темноту, словно был единственным настоящим, что ещё осталось среди всех этих руин.

— Ты не потерял меня, — сказал Лазарус, ещё сильнее сжимая моё плечо. — И никогда не потеряешь. Мы вместе истекали кровью. Вместе ползли через кровь и пепел. Что бы ни сделал твой отец, что бы ни ждало нас дальше, мы встретим это вместе. Слышишь меня? Пока я дышу, ты не один.

Его слова осели во мне.

Тихо.

Но с невероятной силой.

— Спасибо, — тихо прошептал я, стоя рядом с ним. — Не знаю, что бы я без тебя делал.

С первыми лучами рассвета мы покинули лагерь.

Поле боя осталось позади — мили выжженной земли и изломанных тел, брошенных на растерзание стервятникам. Мы ехали бок о бок на уставших боевых конях, чьи шкуры были покрыты пылью и засохшей кровью после долгого пути домой. Воздух был холодным, а небо медленно светлело с приближением рассвета.

Несколько дней мы проезжали через деревни, сожжённые дотла, мимо разрушенных алтарей и караванов, превратившихся в пепел. Торговая дорога к Угариту была истоптана войной и горем.

Лазарус пытался говорить, стараясь заполнить молчание, висевшее между нами, словно туман. Он рассказывал о тех, кто выжил, о немногих, кто умудрялся смеяться даже тогда, когда мир вокруг горел, о редких мгновениях, когда они всё ещё чувствовали себя людьми. Он пытался помнить их не только как призраков, а найти в этих руинах хоть немного света.

Я слушал.

Но не отвечал.

Его слова проходили сквозь меня, словно далёкий шум волн. Мои собственные мысли звучали куда громче и тяжелее. Каждый шаг моего коня отдавался во мне ударом сердца, которое я уже не мог заставить замолчать.

Голос Туртану всё ещё звучал у меня в голове.

Ты именно такой сын, что твоему отцу остаётся только пить, чтобы забыть о твоём существовании.

Я не знал, возвращаюсь ли домой…

Или еду навстречу собственной казни.

Когда мы поднялись на последний хребет, впереди показался город.

Угарит.

Он поднимался над горизонтом в бледном утреннем свете.

Песчаниковые стены поймали первые солнечные лучи и засветились золотом на фоне далёкого дыма ещё не угасших пожаров. Две храмовые башни мерцали в рассветном свете, а за ними гавань сияла, словно выкованная из бронзы. Корабли спокойно покачивались на воде, распустив паруса навстречу утру.

Чуть дальше от главной дороги отходила узкая грунтовая тропа.

Там стоял его дом.

Мы придержали коней у развилки. Лошади нетерпеливо перебирали копытами по холодной земле, выпуская облачка пара в прохладный утренний воздух.

— Здесь наши пути расходятся, — сказал Лазарус. Его голос огрубел от долгого молчания.

Я лишь едва заметно кивнул.

Он помедлил, внимательно всматриваясь в моё лицо, затем заставил себя слабо улыбнуться.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал он. — И с нами… и с тобой.

Мне очень хотелось ему поверить.

Но когда он повернул коня на ту самую тропу и исчез в просыпающемся утреннем свете, тяжесть в моей груди стала только сильнее.

Я ехал один по окраинам Угарита, пока солнце медленно поднималось у меня за спиной. Каждый удар копыт отдавался в голове, словно барабанный бой. Мёртвые ехали рядом со мной — мои десять тысяч. Лишённые плоти. Лишённые гордости. Они шептались в ветре. Их пустые глаза обвиняли меня.

Через улицу пробежал мальчишка, и его смех разрезал тишину, словно лезвие. Его щёки были перепачканы грязью, кудри растрёпаны, но улыбка оставалась прежней. Не тронутой кровью. Не тронутой призраками.

Наверное, когда-то и я выглядел так. Очень давно. До того, как мир вырезал во мне пустоту.

Голос Туртану снова прозвучал у меня в голове: Тебя никогда не будет достаточно.

Я сжал кулаки так сильно, что кожаные поводья впились в ладони. Я плотнее запахнул плащ — не от холода, а от правды, которая всё сильнее давила на меня.

Я замерзал изнутри.

Но дрожать не собирался.

Ни ради него.

Ни ради кого.

Я скорее сгорю, чем сломаюсь.

Я проехал храмовую площадь. Семьи обнимались. Торговцы выкрикивали свои товары. Солдат встречали лавровыми венками и приветствовали как царей. Но не меня. Никто не выкрикивал моё имя. Никто не осыпал меня лепестками. Лазарус получил золото, похвалу и девушку.

Базар гудел от толкотни и торга. Полотнища торговых палаток хлопали на ветру, в воздухе стоял запах жареного мяса, а торговцы расхваливали свой товар так громко, словно шумом могли заглушить горе. Порыв ветра пронёсся между рядами, взметнув яркие ткани, словно разорванные знамёна, и рванул мои волосы цепкими пальцами. Мои призраки стиснули меня ещё крепче, а их шёпот превратился в вой под самыми рёбрами.

— Натяни крепче, чёрт возьми! — рявкнул какой-то мужчина. Его мальчишка вздрогнул, руки у него дрожали так, будто он вот-вот рассыплется. Расходный материал. Когда-то и я был таким мальчиком.

Голос моего отца снова прозвучал в памяти — холодный и отчётливый: Держите этого маленького ублюдка крепче. Воспоминание ударило меня с такой силой, что мои пальцы сами собой сжались.

На краю рынка двое мальчишек дрались деревянными мечами, смеясь так, словно мир никогда не раскалывался на части. Они были друг у друга. А у меня было кладбище братьев и имя, вкус которого давно стал вкусом пепла.

Я проталкивался сквозь толпу, мимо вони и звона монет, пока шум базара не остался позади, а передо мной не открылся квартал знати — широкие улицы, чистые каменные мостовые и холодный воздух, словно созданный для того, чтобы таким, как я, здесь не было места. Каждый шаг к дому моего отца звучал как зачитываемый вслух приговор.

Последний поворот всегда душил меня. За ним начинался мир, который никогда меня не хотел. Залы, что раз за разом выплёвывали меня, клеймя ошибкой.

Поместье возвышалось впереди — массивная каменная громада с наглухо закрытыми ставнями. По обе стороны ворот стояли высеченные из базальта львы. Их морды застыли в презрении, словно даже бездушный камень знал, что мне здесь не место. Песок у входа был истоптан бесчисленными ногами. Чужие следы складывались в карту, которой я так и не заслужил.

Меня затошнило от стыда, а мертвецы снова окружили меня. Их голоса звучали тихо, но обвиняюще.

Ты обрёк нас на бойню. Ты носил славу, как маску, пока наша кровь впитывалась в песок. Ты убил нас.

Я ещё мгновение сидел в седле у ворот. Из ноздрей коня вырывался пар, растворяясь в холодном воздухе. Ноги ныли после долгой дороги, руки всё ещё дрожали. Я медленно спешился, и подошвы моих сандалий тихо скользнули по камню. Этот звук был таким жалким… и, пожалуй, единственным честным, что у меня осталось.

Я переступил порог.

Он ждал меня в самом центре вестибюля — высокий, неподвижный, в одеянии цвета засохшей крови.

Лорд Лориан.

Мой отец.

Его кулаки были сжаты, жилы на предплечьях вздулись, словно канаты, а взгляд был заточен, чтобы ранить.

— Ебаный сукин сын, — прошипел он. — Тебя понизили. Понизили. После всего, что я для тебя сделал. Жалкое, никчёмное дерьмо.

Его слова ударили больнее любого меча на поле боя.

Я застыл.

Каждая мышца в моём теле напряглась.

Я был натянутой тетивой, готовой лопнуть.

— Бездумный кусок дерьма, — прорычал он, подходя ближе. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Из-за тебя имя дома Лориан лежит в руинах. Ты опозорил каждого солдата, который когда-либо проливал кровь за это королевство.

— Отец, просто выслушай меня…

— О, я слушаю. Я слушаю всё те же ебаные оправдания, которые слышу с тех пор, как ты научился говорить. Ты угробил десять тысяч человек, а теперь хочешь сочувствия? Хочешь искупления?

Он продолжал наступать. Его тяжёлое дыхание вырывалось из груди, а ярость вокруг него потрескивала, словно буря, надвигающаяся с моря.

— Джулиан умер героем. А ты? — Его губы скривились. — Ты всего лишь ебаное разочарование, прикрытое красивыми речами.

Я старался говорить ровно, но ярость всё равно дрожала в моём голосе.

— Мы выиграли войну. Мы победили.

— Победа, построенная на горе трупов, которых ты отправил на смерть.

Он с силой ткнул пальцем мне в грудь.

Так сильно, что наверняка останется синяк.

— Сколько бы раз я ни бил тебя, ни лепил из тебя человека, ни заставлял истекать кровью, — выплюнул он, — я всегда это знал. Где-то глубоко внутри я знал, что этот день настанет. Что однажды ты, блядь, сломаешься.

Он наклонился ко мне, и его голос стал похож на лезвие, прижатое к моему горлу.

— Ты сделал это, Сальваторе. Ты, блядь, довёл своё поражение до конца.

На мгновение мне показалось, что он сейчас ударит меня.

Боги…

Я почти хотел этого.

Удар был бы проще.

Легче.

Но вместо этого он лишь смотрел на меня. Его взгляд был холоднее железа, словно он смотрел на грязь, соскобленную с подошвы своей сандалии, и не мог поверить, что эта грязь посмела назвать его по имени.

— Ты никчёмный ублюдок, — наконец произнёс он ровным голосом, и каждое слово било прямо в кость. — Я лишаю тебя титула. Лишаю своего имени. Лишаю всего, что когда-либо делало тебя чем-то большим, чем грязь у меня под ногами.

Он медленно обходил меня, словно стервятник, а в его глазах сверкало отвращение.

— Ты больше не лорд. Не сын. Не наследник. Я отбираю у тебя земли, золото и право называться частью моего рода. У тебя больше не будет дома. Не будет власти. Не будет крыши над головой, когда придут холода. Ты будешь жрать вместе с крысами, в которую сам превратился.

Он остановился прямо передо мной.

Его взгляд был ледяным.

— Ты всегда завидовал тому крестьянскому мальчишке, которого называешь своим другом, — сказал он, и на его губах появилась горькая усмешка. — Что ж, теперь вы равны. Такой же нищий. Безымянный. Ползающий в грязи. Наконец-то ты достоин его дружбы.

Его голос опустился до тихого, жестокого шипения.

— У тебя больше ничего нет, Сальваторе. Ни денег. Ни командования. Ни наследия. Только позор, который носит моё имя.

Жаровня громко треснула, и отблеск пламени резко высветил его лицо. Каждая морщина казалась глубокой расселиной, и каждая из них выносила мне приговор. Горло жгло. Руки болели от того, с какой силой я заставлял себя стоять неподвижно. Ярость и стыд сплелись в такой тугой узел, что даже дышать стало трудно.

— Я твой сын, — прошептал я.

Эти слова разрывали меня изнутри.

— Твой единственный оставшийся в живых сын.

Его губы презрительно скривились, словно я плюнул ему в лицо.

— Обоих своих сыновей я похоронил на войне, — произнёс он ровно и окончательно, будто захлопнул последнюю страницу книги.

— Отец…

— Пошёл нахуй с глаз моих, — прорычал он. Его голос сорвался на крик, дрожа не от горя, а от ярости. — Пока я сам тебя не убил.

— Пожалуйста. — Голос царапал воздух. — Просто выслушай. Я…

— ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ДУШ! — взревел он, рубанув рукой воздух, словно мечом. — Десять тысяч человек шли за тобой. А ты повёл их на бойню, как ребёнок, гонящийся за искрами. Ты скормил их врагу. Ты сжёг их имена ради собственного тщеславия.

— Я могу объяснить…

— Ты ничего не объяснишь! — Его рёв сотряс оштукатуренные стены. — Хочешь прощения? Хочешь понимания? Джулиан умер героем. А ты — проклятие моего рода. Ошибка, которую я должен был задушить ещё в колыбели.

В этот момент во мне что-то сломалось.

Не крик.

Не звук, которому можно было дать имя.

Лишь трещина, которая теперь будет становиться всё шире до конца моей жизни.

Я не упал на колени.

Не стал умолять.

Я лишь почувствовал, как мир вокруг стал невыносимо острым…

И раскололся надвое.

Он указал на дверь. Этот жест был коротким и окончательным. Моё наказание было вынесено без слов — изгнание, позор, который будут шептать вместе с моим именем, и дом, который больше никогда не назовёт меня своим.

— Пошёл. На хуй. Вон.

Слова застряли у меня в горле.

— Я сражался. Я убивал. Я победил, отец…

Он даже не стал ждать.

Носок его сандалии с силой врезался мне под рёбра, выбивая воздух из лёгких. Меня согнуло пополам. Следующий удар пришёлся в лицо, затем — в бок, потом — в живот. Я заскрёб пальцами по полу, сдирая кожу о песок и камень, и пополз к выходу, как раненое животное. Каждое движение отзывалось жгучей болью.

— Может, теперь сходишь к Хелене? — выплюнул он с нескрываемым презрением. — Поплачься вдове своего мёртвого брата. Или ещё раз её выеби — для утешения.

Я с трудом поднялся на ноги. Воздух болезненно застревал в груди. Колени едва не подогнулись.

Он знал о моей связи с Хеленой.

— Ты думал, сможешь скрыть свой грязный секрет? — выплюнул он, и каждое слово звучало как удар. — Думал, никто не узнает, что ты трахаешь вдову собственного брата? У меня есть люди в каждом дворе и уши в каждой комнате. Слуги начинают говорить, стоит только зазвенеть монетам. Ваши маленькие перепихоны не остаются тайной.

Он с силой ударил ладонью по колонне рядом с собой, и гул разнёсся по всему залу.

— Ты трахал жену своего брата, как животное, — прорычал он. — И после этого смеешь приходить в мой дом и называть себя моим сыном?

Его слова были раскалёнными клинками, разрезавшими последние лоскуты гордости, за которые я ещё цеплялся.

— Отец…

Но это слово утонуло в его ярости.

Он схватил меня за волосы и с силой дёрнул голову назад. Щека ударилась о стену с отвратительным хрустом. Перед глазами вспыхнули звёзды. Он снова впечатал меня в камень — ещё сильнее, и на этот раз в стену врезалось плечо.

— Пока твой брат истекал кровью за этот город, ты ебал его вдову! — прогремел он, и его голос сотряс балки под потолком. — Ты осквернил его имя. Его память. Своей грязью.

Колени предательски ослабли. Пол подо мной будто накренился. Воздух входил в лёгкие короткими, резкими вдохами, а стыд и ярость сдавливали горло.

— Ты всегда был слабаком, — выплюнул он. — Джулиан сражался как лев. А ты… ты ползаешь. Забираешься между чужих ног, когда мужчинам нужна честь.

— Я люблю её, — с трудом выдавил я.

— Любишь? — На одно короткое мгновение его голос дрогнул, но тут же снова стал твёрдым. — Ты смеешь говорить мне о любви?

Он сделал шаг ко мне, и в его глазах горело нечто куда древнее ярости.

— Твоя мать была любовью. Она была самим светом. И боги забрали её в тот самый миг, когда подарили мне тебя.

Его дыхание на мгновение сбилось, хотя голос остался холодным.

— С того самого дня я каждый день ношу её смерть, как цепь на собственной шее. Каждый раз, когда я смотрю на твоё лицо, я вижу, что она потеряла. Что ты у меня отнял. Её смех. Её тепло. Её жизнь.

Его челюсть напряглась, и голос стал тише.

— Между тобой и Хеленой не было любви. И не смей называть это любовью. Она жалела тебя. Позволила тебе забраться в свою постель, как бездомному псу, который ищет тепла. Ты принял жалость за любовь, так же как я когда-то принял твоё рождение за благословение.

Он отвернулся. Его плечи были напряжены, дыхание оставалось неглубоким — он заставлял себя снова взять эмоции под контроль.

— Я любил твою мать больше самих богов, — тихо сказал он. Каждое слово было пропитано горем. — И каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю, чего мне стоила эта любовь.

Будто чья-то рука вцепилась мне в грудь и начала рвать изнутри. Воздух медленно вышел из лёгких, и я остался стоять, раздавленный горем, пережившим её.

— Ты родился, чтобы опозорить меня, — произнёс он тихим, сдержанным голосом. — Всё, что я вбивал в тебя. Всё, что вложил в тебя собственной кровью. Ты втоптал это в грязь.

— Я всё ещё твой сын, — прошептал я.

Эти слова были хрупкими, как пергамент.

— Нет, — отрезал он. — Обоих своих сыновей я похоронил на войне. Одного — с честью. Другого — с позором.

Он не сводил с меня глаз, произнося последние слова, словно высекал их в камне.

— А теперь я похороню и твоё имя.

Он наклонился ко мне, и его шёпот прозвучал как обещание.

— Если я ещё хоть раз тебя увижу, — прошипел он, — я обрушу всю свою ярость на твою плоть. Боги пощадили тебя на поле боя. Я — не пощажу.

Комната пропахла дымом и железом. Мои руки были крепко сжаты в кулаки. Всё, что составляло мою личность — сын, генерал, имя, которым я жил, — рассыпалось под тяжестью его слов. За окном утренний воздух будто замер.

Я вышел из дома на ногах, которые казались чужими. Слова отца тянулись за мной, словно несмываемое клеймо.

Во мне не осталось ничего, чего бы они не коснулись.

Я ворвался в конюшню, вскочил в седло и понёсся по улицам, словно демон, сорвавшийся с цепи. Кожаные поводья впивались в ладони. Челюсти были стиснуты так сильно, что я чувствовал во рту вкус крови — железа и ярости.

Безрассудный.

Недостойный.

Бесполезный.

Отвратительный.

Каждое оскорбление, брошенное отцом, выжигалось во мне, словно клеймо.

И за каждое из них я заставлю Хелену гореть.

Это могла быть только она.

Она открыла рот.

Она всё ему рассказала.

Она меня сдала.

Именно её слова выкопали мне могилу, в которой меня сегодня похоронили.

Моя ярость перестала быть человеческой.

Она стала древнее.

Холоднее.

Безбожным голодом, вскормленным поклонением и ранами.

Пусть отец думает, что сломал меня.

Пусть верит, что я разбился на куски.

Из того, что он уничтожил, поднимется нечто бессмертное.

Я ворвался на рынок, и копыта грохотали по мостовой, а плащ развевался за спиной. Люди вздрагивали и расступались, их голоса обрывались прямо посреди торга. Я видел, как они смотрят на меня и шепчутся.

Сальваторе… Он вернулся с того света. В него вселилось что-то, принявшее человеческий облик.

Рынок исчез.

Осталась только одна ослепляющая потребность.

Она.

Поле зрения сузилось. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Добравшись до её дома, я даже не стал стучать. Я с силой ударил плечом в дверь. Дерево с треском раскололось, а дверная коробка поддалась со звуком, похожим на предсмертный хрип.

Внутри царила тишина.

Не спокойная.

Выжидающая.

Первым меня ударил запах — пот, соль и угасающий жар чужого тела. Он висел в воздухе, словно дым, который никак не хотел рассеиваться.

По коридору были разбросаны оружие — два бронзовых меча, прислонённые друг к другу, помятая булава возле очага, забытая праща, свернувшаяся кольцом. Всё это не выглядело нарочно оставленным. Это были следы поспешной ночи. Не той жестокости, что рождается на поле боя, а совсем другой — страсти, жалости, утешения, найденного в горе.

Я двигался по комнатам, словно призрак, ищущий собственное имя.

И тогда я увидел её.

Хелену.

Она лежала на кровати среди смятых шёлковых простыней. Её тело блестело от пота и удовольствия. Один мужчина двигался над ней, размеренно подаваясь вперёд, крепко сжимая её бёдра, пока входил в неё. Другой стоял перед ней, пока она принимала его член в рот, запрокинув голову в жесте полном покорности. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, а горло двигалось, когда она брала его всё глубже.

Она не просто наслаждалась происходящим.

Она словно поклонялась этому.

Её руки касались обоих мужчин, направляя их, нуждаясь в них. Кожа блестела от пота, грудь часто вздымалась, соски затвердели, а ноги были бесстыдно разведены в стороны. Её стоны не были тихими.

Они были дикими.

Голодными.

Она выглядела женщиной, растворившейся в наслаждении.

Богиней, питающейся желанием.

Дверь была приоткрыта.

И она даже не заметила, что я вошёл.

Воздух перестал проходить в лёгкие.

На одно короткое мгновение я просто не смог вдохнуть.

А потом внутри меня всё рухнуло, словно сам мир раскололся по трещине, которой я раньше не замечал.

— Ах ты лживая ебаная шлюха!

Слова вырвались из моего горла, словно камни.

Комната будто раскололась.

Тишина оказалась хрупкой и разлетелась вдребезги от моего крика. Хелена вздрогнула. Из её горла вырвался влажный, испуганный звук, а мужчина, находившийся внутри неё, вскрикнул и резко отпрянул. Мокрые от пота волосы прилипли к её лицу. Губы были красными, влажными и всё ещё приоткрытыми после того, что только что происходило. Она смотрела на меня так, словно перед ней стоял призрак, выползший прямо из стен.

— Сальваторе… пожалуйста. Я не знала… Подожди! Позволь мне объяснить…

Я её не слышал.

В моей голове гремел гром. Кровь ревела в ушах, заглушая любые мысли. Перед глазами было только одно — то, что она отдала другим. Тело, которое я считал своим, стало мягким и открытым для чужаков.

Она подарила им то, что когда-то спасло мою душу.

Она стонала для них.

Этот звук полоснул по тому немногому, что ещё оставалось от меня.

Один из мужчин с трудом поднялся на колени. Бледный, покрытый старыми корками ран, почти мальчишка, носивший свои синяки как трофеи. Он вслепую рванулся к небольшому кинжалу, лежавшему на прикроватной плите, будто жалкий кусок металла мог остановить то, что уже надвигалось.

Я даже не замедлился.

Над очагом висел бронзовый меч — старый, отполированный до зловещего блеска. Я сорвал его с креплений. Металл был прохладным, тяжёлым и будто жаждал крови. Когда я поднял клинок, тот тихо запел — один чистый металлический звук, пахнущий железом и обещаниями.

Он бросился на меня.

Я встретил его на середине выпада и с такой силой всадил меч ему в тело, что удар отозвался болью в моём плече. Раздался звук, который я не забуду никогда, — влажный, захлебнувшийся вдох. Между нами хлынула горячая кровь с тяжёлым медным запахом. Она рванула фонтаном, паря в свете масляных ламп, забрызгала стену и пропитала льняные простыни, на которых ещё недавно лежала Хелена.

Он рухнул, словно зарезанный ягнёнок.

Когда я выдернул клинок, следом за ним потянулись внутренности — скользкая красная масса, вываливающаяся наружу. Он ещё несколько мгновений судорожно висел на мече. Губы посинели, глаза выпучились, словно у утопленника. Потом колени подогнулись, и он безжизненной грудой рухнул на пол.

Второй мужчина, тот самый, которого Хелена только что ласкала ртом, пополз прочь, как крыса. Его ладони отчаянно скребли по полу, будто он мог выкопать себе путь обратно к жизни. Кровь размазывалась по пальцам и деревянным доскам. Пол превратился в красное зеркало, поглощавшее свет.

— Пожалуйста… пожалуйста, не надо…

Его голос дрожал, тонкий и сорванный.

Я ничего не ответил.

Моя нога опустилась ему на поясницу, с силой впечатав его в доски пола. Он закричал — высоким, звериным криком, и всё его тело выгнулось подо мной. Кожаная сандалия глубже вдавилась ему в спину. Я ударил ещё раз.

И ещё.

Пока внутри него что-то не сломалось с влажным, недвусмысленным хрустом.

Его тело судорожно дёрнулось.

Он захлебнулся.

И зарыдал, как человек, для которого весь мир закончился под одним-единственным шагом.

— Сальваторе, ПРЕКРАТИ! — закричала Хелена.

Она соскользнула с кровати. Обнажённая, с прилипшей к телу льняной тканью, которую волокла за собой. Её щёки пылали — то ли от стыда, то ли от лихорадки. Дыхание было сбивчивым. Под запахом крови и липкого страха её красота превратилась в руины.

Я рассмеялся.

Тихо.

Холодно.

Без единой капли тепла.

Я поднял кинжал, выпавший из руки первого мужчины. Небольшой бронзовый клинок с затупившимся от времени лезвием, которое всё ещё оставалось достаточно острым. Я схватил второго за волосы, с силой запрокинул ему голову так, что он вскрикнул от боли, и провёл лезвием по его горлу.

Разрез получился небыстрым.

Бронза медленно вгрызалась в плоть, а комнату заполнил звук крови, с силой хлещущей на деревянный пол. Он захлёбывался, судорожно хватая ртом воздух, который уже не мог его спасти. Его глаза оставались открытыми до самого конца.

Я отпустил его.

Тело тяжело осело на пол, став ещё одним трупом среди аккуратной бойни этого утра.

Я повернулся к Хелене.

На моих губах появилась улыбка.

— Теперь твоя очередь.

Её лицо изменилось. Не столько умоляющее, сколько привычно мягкое — то самое выражение и тот самый голос, которыми она заставляла мужчин забывать обо всём.

— Сальваторе… Всё не так, как ты думаешь, — тихо произнесла она, словно повторяла слова, которые уже не раз приносили ей желаемое.

— Ну так просвети меня, — сказал я, переступая через свежие лужи крови.

С кинжала на пол капали тяжёлые красные капли, оставляя за мной неровную кровавую дорожку.

— Они ничего для меня не значили, — торопливо заговорила она. — Я думала, ты погиб. Я боялась…

— А теперь я стою перед тобой.

Я позволил этим словам повиснуть в воздухе.

— Живой.

Она вздрогнула.

Затем, словно воздух вдруг стал ледяным, медленно опустилась обратно на кровать. Смятые, пропитанные влагой простыни липли к её телу. Послеобеденное солнце лилось в окна. В золотистых лучах лениво кружились пылинки, не замечая происходящего, а кровь отвечала этому свету холодным металлическим блеском. На её лице читались стыд, расчёт и страх, и при ярком дневном свете каждая из этих эмоций становилась только отчётливее.

Её голос вновь стал тихим и вкрадчивым — голос женщины, которая всегда знала, как подчинять себе мужчин.

— Мы ещё можем всё исправить…

— Именно этим мы сейчас и займёмся, — безжалостно ответил я.

Я забрался на кровать, словно человек, которому больше нечего терять. Бронзовый кинжал был скользким от крови и тяжело лежал в моей ладони. Я положил пальцы ей на шею и крепко сжал тонкие жилы под её челюстью.

Она вцепилась ногтями мне в запястье, царапая кожу. Жалкая, отчаянная попытка. Дыхание сбивалось. Паника сначала стерла краску с её лица, а затем вернула её рваными пятнами. Пульс на шее трепетал, словно пойманная птица.

— Сальваторе… пожалуйста… не могу…

Она судорожно хватала ртом воздух.

Её лицо налилось красным, затем стало багровым.

Такого же цвета, как кровь на полу.

Такого же цвета, как моя ярость.

Я смотрел, как она делает ещё один рваный, бесполезный вдох.

А затем провёл клинком по её горлу.

Кровь брызнула мне на грудь — горячая, липкая, отвратительная. Её тело содрогнулось в последней уродливой судороге жизни и обмякло. Кровать впитала расползающееся кровавое пятно, а комнату накрыла новая, тяжёлая тишина.

Я откинулся назад и глубоко вдохнул. Смятый лён лип к телу. Дом пропах дымом от масляных ламп и кровью. Я смотрел на то, что сотворил: на разруху, на двух мужчин, которые уже никогда не поднимутся, на женщину, построившую свою жизнь на маленьких предательствах.

Она считала меня слабым.

Думала, что я её прощу.

Она ошиблась.

Я поднялся. Кинжал в моей руке был тёплым и липким от чужих жизней. Даже не глядя, я швырнул его через комнату. Он ударился о дальнюю стену и с глухим звоном упал в тень, на покрытый пылью пол.

Дом затих, словно гробница. Запах духов и горелого масла, который когда-то казался обещанием, теперь смешался с тяжёлым запахом железа. Я вышел в коридор, затем за дверь, навстречу утреннему воздуху.

Я не оглянулся.

Я ничего не оплакивал.

Одна глава закончилась.

Её страницы насквозь пропитались кровью.

Она была мне больше не нужна.

Как и мой отец.

Осталось только одно имя, которое всё ещё отзывалось во мне теплом.

Лазарус.

Первые лучи рассвета разлились над полями, окрасив ячмень в бледно-золотой цвет. Роса мерцала на колосьях, дрожа так, словно сама земля только начинала пробуждаться.

Домик ждал там, где земля встречалась с горизонтом, — маленький, знакомый и до боли неизменный. Глиняные стены покрывали трещины времени, а крыша была аккуратно залатана заботливыми руками. Из трубы поднималась тонкая струйка дыма, мягко завиваясь в прохладном утреннем воздухе, словно молитва, которая спустя год всё ещё не покинула небеса.

Они были живы.

Боги…

Они были живы.

— Амара! — мой голос нарушил утреннюю тишину. — Мама! Я дома!

Мои слова прокатились над полями, вспугнув стаю голубей с крыши. Их крылья вспыхнули белизной в лучах солнца, прежде чем птицы скрылись в светлеющем небе. Я бросился вперёд. Под сандалиями была твёрдая земля, воздух пах солью и влажной почвой. С каждым шагом я всё сильнее ощущал тяжесть дорожного мешка за спиной, меча у бедра и собственного неверия, гулко бившегося в груди.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла моя мать. В её волосах прибавилось седины, а ладони были прижаты ко рту. Её широко распахнутые глаза сияли всем тем временем, которое мы провели в разлуке.

Но прежде чем она успела сделать хоть шаг, её оттолкнула другая фигура.

Амара.

Она босиком бросилась ко мне. Подол её льняной туники скользил по земле, а утренний свет играл в тёмных волосах. На одно мгновение мне показалось, что это всего лишь видение — одно из тех, что преследуют солдат после слишком многих бессонных ночей. Но уже в следующий миг она налетела на меня.

Тёплая.

Настоящая.

Живая.

Я поймал её, и сила удара выбила воздух из моих лёгких. Она прижалась ко мне так же, как всегда, словно боги создали её именно для той пустоты, что находилась у меня под рёбрами.

— Лазарус… — прошептала она дрожащим голосом.

Я прислонился лбом к её лбу и поцеловал её.

Этот поцелуй не был нежным или выверенным. Он родился из слишком долгого ожидания, из крови, выживания и отчаянного желания не умереть, не испытав этого снова. Её губы дрожали на моих, отдавая солью, утренним воздухом и чем-то мучительно человеческим после стольких смертей.

Её руки скользнули по моей шее, зарылись в волосы, и я почувствовал дрожь её пальцев — страх, что я всё ещё могу исчезнуть. Я крепче прижал её к себе, положив ладони ей на спину поверх тонкой льняной ткани. Её запах — дым, ячмень и едва уловимый мёд — захлестнул меня, такой знакомый, что у меня закружилась голова.

Когда я наконец отстранился, то взял её лицо в ладони. Её щёки раскраснелись, губы припухли от поцелуев, а глаза блестели от слёз, которые она сдерживала всё это время. Время не сделало её слабее. Оно закалило её, сделало сильнее, сделало настоящей.

— Ты здесь, — прошептала она дрожащим голосом. — Лазарус… Я думала, что потеряла тебя. Думала, что больше никогда тебя не увижу.

— Ты никогда меня не потеряешь, — сказал я, проводя большим пальцем по её нижней губе. — Ни в этой жизни. Ни в следующей. Мы с Сальваторе привели наших солдат к победе. И я вернулся. Для тебя.

Она улыбнулась сквозь слёзы и снова поцеловала меня. На этот раз медленнее, глубже, словно вкладывала в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою боль и всё своё желание жить.

И я позволил этому поглотить себя.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, она прислонилась лбом к моему лбу, пытаясь перевести дыхание.

— Я так счастлива, что ты вернулся.

— А я благодарен за то, что снова дома, — тихо ответил я, засовывая руку под тунику. — И я кое-что принёс для нас.

Я достал мешочек с золотом. Монеты тихо звякнули, когда я протянул его ей.

— Я добыл нашу главную награду. Вот обещанное золото.

Она посмотрела на него лишь одно короткое мгновение, а потом снова подняла на меня взгляд — мягкий и спокойный.

— Мне не нужны богатства, Лазарус. Мне нужен только ты.

— Ты — причина, по которой я сражаюсь. Причина, по которой возвращаюсь. Причина, по которой дышу, — прошептал я, убирая выбившуюся прядь волос ей за ухо. — Будь у меня возможность, я подарил бы тебе целое царство. Но это… это поможет нам. Мы починим крышу. Купим себе немного времени. Нам будет что есть, и мы сможем пережить холод. И я снова увижу твою улыбку.

Я обнял Амару за плечи, и вместе мы направились к дому.

На одно короткое мгновение всё снова стало правильным. В воздухе стоял запах ячменя, она согревала меня своим теплом, а ветер с моря шелестел в полях.

Но где-то глубоко внутри уже пустило корни что-то холодное.

Слова Туртану не остались позади.

Они следовали за мной, словно призраки.

Твой отец не был героем войны. Твоя мать солгала.

Я прошёл через войну, чтобы вернуть честь имени, которое, возможно, даже не принадлежало мне.

И теперь, когда в моих руках было золото, а на коже ещё не высохла чужая кровь, больше всего на свете я хотел узнать правду.

Моя мать стояла в дверях, небрежно набросив на плечи шаль. Сквозь распахнутые ставни в дом лился мягкий золотистый утренний свет. Её глаза были полны слёз, когда она потянулась ко мне.

— Сынок, — прошептала она. — Боги вернули тебя домой.

Я шагнул в её объятия, но их тепло не смогло согреть меня. Слова Туртану пульсировали у меня в голове, словно рана, которая никак не хотела затягиваться.

Когда она отстранилась, её ладони ещё на мгновение задержались на моём лице.

— Твой отец гордился бы тобой, — тихо сказала она. — Он погиб, сражаясь за Угарит, а ты вернулся домой с победой.

— Мама.

Мой голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовал.

— Нам нужно поговорить. Я должен узнать, кем был мой отец.

Её улыбка дрогнула, а морщинки вокруг губ стали глубже.

— Что ты такое говоришь, Лазарус? Твой отец был героем войны. Он погиб в бою.

Амара подошла ближе, пытаясь разрядить напряжение.

— Пойдёмте в дом, — мягко сказала она. — Тебя так долго не было. Давай сначала поедим.

Она прижалась губами к моей щеке, и на одно короткое мгновение я снова поймал её губы своими — безмолвное обещание, лёгкое, как дыхание.

В доме пахло дымом и свежим хлебом. Мама выставила на стол всё, что у неё было: ещё тёплые ячменные лепёшки из очага, козий сыр с мёдом, финики, инжир и небольшой кувшин разбавленного вина. Амара молча разломила хлеб, и я заметил, как едва заметно дрожат её руки.

Я сел за стол. Стул тихо скрипнул под моим весом. За окном ячмень сиял под солнцем. Внутри же дом казался холоднее любого военного лагеря.

Я посмотрел на мать.

— Как звали моего отца?

Её пальцы замерли на хлебе.

— Лазарус, — тихо сказала она, не поднимая на меня глаз. — Не знаю, что ты услышал, но твой отец погиб как герой.

— Я спросил, как его звали, мама.

Мой голос оставался ровным, но эти слова словно рассекли воздух надвое.

— Всю свою жизнь я верил твоим рассказам. Но Туртану сказал, что знает каждого человека, который когда-либо сражался за Угарит. И моего отца среди них не было.

Наступившая тишина длилась всего мгновение.

Но сказала больше, чем она когда-либо говорила.

Она замешкалась.

Ровно настолько, чтобы ложь успела вдохнуть.

— Прошло столько лет, — едва слышно произнесла она. — Разве это теперь имеет значение?

— Для меня — имеет.

Табурет соскользнул по глиняному полу, когда она поднялась. Она отвернулась к очагу, хотя стоявший там котёл уже давно был тёплым. Её руки нащупали деревянную мешалку, словно движение могло защитить её от правды.

— Он был хорошим человеком, — тихо сказала она. — Он любил эту землю. И любил тебя.

В очаге треснули дрова, осыпав камни искрами. Запах горящей оливы стал гуще — резкий, с горечью.

Я смотрел ей в спину.

Напряжённую.

Дрожащую.

Её тень плясала по стене, словно сама пыталась сбежать.

— Я спросил не об этом.

Её руки замерли на полпути.

— Туртану любит искажать правду, — сказала она, и теперь её голос дрожал. — Такие люди лгут ради власти. Нельзя верить каждому слову, которое слышишь.

Я отодвинулся от стола. Скрип эхом прокатился по комнате. С каждым моим шагом к ней воздух становился всё тяжелее. Свет от очага скользил по глиняным стенам, по её шали и по лжи, которая стояла между нами.

— Он сказал, что мой отец никогда не сражался за Угарит, — тихо произнёс я. — И что если бы это было не так, он бы его запомнил.

Её дыхание сбилось.

А затем всё замерло.

Даже огонь будто перестал дышать.

Тишина навалилась тяжёлым грузом.

Я слышал жужжание мух снаружи, шелест ячменя под ветром, скрип тростника на крыше, нагретого солнцем.

Каждый звук родного дома теперь будто был против меня.

— Лазарус, — прошептала она сорванным голосом. — Ты дома. Оставь войну позади.

Я не сводил с неё взгляда.

— Ты даже не можешь назвать его имя.

Эти слова рассекли тишину.

Её плечи напряглись.

— Хватит говорить о своём отце.

— Ты построила всю мою жизнь на лжи.

— Лазарус…

— Скажи мне, кем он был, — мой голос дрогнул. — Скажи, каким он был человеком. Или это за тебя скажу я.

Она наконец повернулась ко мне. На ресницах дрожали слёзы, а шаль соскользнула с одного плеча.

— Пожалуйста, — прошептала она дрожащим голосом. — Не надо.

— Я знаю, кем ты была, — сказал я. — До моего рождения. И после. Ты думаешь, я никогда не замечал монеты, которые оставались на столе? Незнакомые лица, проходившие через наш дом, когда я был ребёнком?

Её дыхание снова оборвалось.

— Я был ребёнком, но не слепым. Я поверил тебе, когда ты сказала, что это работа. Я проглотил каждое твоё слово. Но теперь…

Горло болезненно сжалось.

— Теперь я знаю, что это была за работа.

Она смотрела на меня так, будто я ударил её. Губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни звука.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты не знаешь, каково это было. У меня ничего не было. У нас ничего не было. Я делала то, что должна была…

— Чтобы выжить, — с горечью закончил я за неё. — Ты всегда так говоришь. Но я тоже пошёл на войну ради выживания. Ради него я убивал. Ради него хоронил своих братьев. А ты ради него продала своё тело.

Её рука поднялась ко рту, словно она пыталась удержать собственное дыхание. Свет от очага мерцал на её лице, делая каждую морщину, рождённую стыдом, ещё заметнее.

— Ты мой сын, — тихо сказала она. — Всё, что я делала, было ради тебя.

Я рассмеялся.

Пусто.

Без капли веселья.

— Ради меня? Ты лгала, чтобы я умер, веря в красивую сказку. Ты подарила мне призрак, которому я поклонялся, потому что сама не смогла вынести правду.

Звук собственного голоса удивил меня.

Он дрожал.

Не только от злости.

От чего-то более глубокого.

Более болезненного.

От той боли, которая не знает, куда ей деться.

В очаге снова треснули дрова, и в воздух взметнулась искра. На мгновение я слышал только гул собственной крови в ушах.

Она сделала шаг ко мне.

— Лазарус… сынок, — снова сказала она. Её голос дрожал, словно молитва, готовая сорваться. — Я люблю тебя. Очень сильно люблю.

— Тогда скажи мне правду.

Её губы приоткрылись, но она так ничего и не сказала. На этот раз слёзы не покатились по щекам — они лишь дрожали на ресницах, отражая свет очага.

— Я никогда не хотела причинить тебе боль, — прошептала она. — Я просто хотела, чтобы ты верил, что произошёл от хорошего человека.

— Хорошего? — это слово вырвалось из меня, неровное и дрожащее. — Ты называешь это хорошим? Ты превратила всю мою жизнь в ложь.

Она вздрогнула и прижала руку к груди, словно пыталась удержать себя от распада.

— Пожалуйста, Лазарус… Я не могу…

— Не можешь что? — резко перебил я. — Произнести его имя? Посмотреть в лицо тому, что ты сделала?

— Хватит, — сказала она дрожащим голосом, стоя ко мне спиной. — Пожалуйста.

— Я заслуживаю знать, кем он был! — мой голос сорвался, эхом разлетевшись по маленькой комнате. — Каждый человек имеет право знать, откуда он родом! Какая кровь течёт в его жилах!

— Хватит! — закричала она, закрывая лицо руками. Всё её тело дрожало. — Я не могу, Лазарус! Не могу!

— Почему? — потребовал я. — Почему ты продолжаешь это скрывать? Почему позволила мне прожить всю жизнь сыном неизвестно кого? Почему лгала мне всю чёртову жизнь?

— Лазарус!

Голос Амары прорезал комнату.

Она вдруг оказалась между нами, положив ладони мне на грудь. Её глаза были широко раскрыты и полны мольбы.

— Пожалуйста, — тихо сказала она. — Хватит. Ты уже дома. Оставь это.

Но я не мог.

Гнев сидел слишком глубоко.

Он поднимался по горлу, словно огонь.

Мама отступила на шаг и покачала головой.

— Я не могу сейчас смотреть на тебя, — прошептала она дрожащим голосом. — Я пойду прогуляюсь.

— Мама…

Но её уже не было.

Она вышла за дверь, и шаль тянулась за ней, словно последняя нить чего-то, что окончательно распадалось. Звук её сандалий постепенно растворился в утреннем воздухе.

Наступившая тишина была невыносимой.

Ладони Амары всё ещё лежали у меня на груди.

— Лазарус, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Ей сейчас очень больно.

Я тихо усмехнулся.

Без капли радости.

— Больно? Ты знаешь, от чего больно мне, Амара?

Она ничего не ответила.

— Всю свою жизнь я верил, что мой отец был героем войны, — сказал я дрожащим голосом. — Солдатом, погибшим за эту землю. Я носил его имя как доспех. Я сражался ради него. А теперь выясняется…

— Лазарус, не надо…

— Он мог быть одним из них, — выплюнул я, и слова ломались, срываясь с губ. — Одним из тех мужчин, которые приходили в этот дом. Одним из тех лиц, которые я видел в детстве.

Глаза Амары заблестели.

— Ты этого не знаешь, — тихо сказала она. — Ты пока вообще ничего не знаешь.

Я сделал шаг назад.

— Я знаю достаточно.

Она потянулась ко мне, но я уже шёл мимо неё — мимо стола, мимо очага, к двери.

— Лазарус…

Я остановился, положив руку на дверной косяк. Свет снаружи был почти ослепительно белым. Он резал глаза, словно пытаясь пробиться сквозь туман в моей голове.

Амара подошла ближе.

Её голос дрогнул.

— Ты устал. Наверное, ты не спал уже несколько дней. Пожалуйста… присядь.

Я ничего не ответил.

Грудь сдавило так сильно, что говорить было невозможно.

Она встала передо мной и заглянула мне в глаза.

— Ты только что вернулся с войны. Пусть хотя бы сегодняшний день закончится здесь, любимый.

Её голос был мягким.

Без мольбы.

Без упрёка.

Таким спокойным, каким умела говорить только она.

— Я приготовлю тебе ванну, — сказала она. — Ты отдохнёшь. Поешь. А когда солнце сядет, всё станет немного легче.

Мне хотелось ей поверить.

Но вера теперь казалась чем-то чужим.

Я будто разучился говорить на её языке.

И всё же, когда она взяла меня за руку, я не отстранился. Её пальцы были тёплыми и едва заметно дрожали, словно она боялась, что стоит ей отпустить меня — и я исчезну.

— Хорошо, — тихо сказал я.

Мой голос прозвучал глухо и чуждо.

— Ванна.

Она кивнула, и на её лице на мгновение промелькнуло облегчение.

— Хорошо. Просто отдохни. Завтра будет лучше.

Я ещё раз посмотрел на открытую дверь. Ветер доносил издалека затихающий звук сандалий — маминых удаляющихся шагов.

Потом я снова перевёл взгляд на Амару и позволил ей увести меня в дом.

Утро ворвалось в мои сны, словно разбитое стекло — острое, ослепительное и слишком яркое, чтобы ему доверять.

Солнечный свет растекался по песку расплавленным золотом, отражаясь от неподвижной морской глади. Воздух пах солью, кедровым дымом и вчерашними углями, и на мгновение мне почти показалось, что боги наконец простили нас.

Рядом со мной спала Амара, закутавшись в плащ лишь наполовину. В её волосах запутался песок. Я осторожно смахнул несколько песчинок с её щеки. Она едва заметно пошевелилась, улыбнулась во сне и снова уютно устроилась в тепле.

Неподалёку от догорающего костра, широко раскинув руки и ноги, спал Сальваторе. Даже во сне его лоб оставался нахмуренным, словно война по-прежнему не отпускала его.

Я поднялся на ноги. После ночи на холодной земле всё тело ломило. От костра остались лишь почерневший пепел и слабый запах гари. Я разворошил его носком сандалии, наблюдая, как тонкие серые струйки дыма поднимаются вверх и растворяются в утреннем свете.

Амара собрала остатки нашего ужина — лепёшки, инжир — завернула их в льняную ткань. Она двигалась спокойно и уверенно. Давным-давно она научилась сохранять твёрдость рук, даже когда вокруг рушился весь мир.

Внезапный судорожный вдох нарушил тишину.

Сальваторе резко проснулся. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд лихорадочно метался, будто он ожидал увидеть врагов, появляющихся из-за дюн. Только найдя глазами меня, он постепенно успокоился.

Он тихо застонал и потер висок.

— Клянусь богами… это вино было настоящим ядом.

Амара негромко рассмеялась.

— Когда вернёмся домой, я приготовлю тебе отвар.

Её голос звучал мягко, но в нём слышалась привычная забота человека, который произносил эти слова уже бессчётное количество раз.

Она разломила лепёшку и протянула каждому из нас по куску.

Мы ели на ходу, ступая босыми ногами по прохладному песку, пока за нашими спинами тихо шумело море.

Впервые за долгие годы тишина между нами не была тяжёлой.

Это был покой.

Хрупкий.

Но настоящий.

Не тот, который дарят золото или пиры, а тот, что рождается после того, как ты пережил то, что должно было тебя убить.

Рука Амары легко коснулась моей.

Это прикосновение удерживало меня на земле и напоминало, что мы всё-таки выжили.

Дорога домой петляла среди созревших ячменных полей. Золотые колосья шелестели под ветром, а воздух был наполнен запахом земли и спелого зерна. Над низкими холмами ещё стелился утренний туман. На мгновение казалось, будто война наконец осталась позади.

Но потом я вспомнил мать.

В памяти всплыли вчерашние слова. Наш спор. Моя злость. То, как я бросил ей в лицо её прошлое. Я требовал сказать, кем был мой отец, а когда она отказалась, ответил ей жестокостью. Я говорил о её выборе. О её работе. О жизни, которую ей пришлось прожить одной. Мне нужна была правда, а вместо этого я причинил ей боль.

Мне следовало подождать.

Мне следовало её выслушать.

Когда я снова её увижу, я попрошу прощения. Скажу, что был неправ. Скажу, что готов ждать столько, сколько потребуется, пока она сама не сможет назвать имя моего отца.

Она заслуживала терпения.

Не гнева.

Эта мысль немного успокоила меня, когда сквозь утреннюю дымку показался наш дом.

Я был уверен, что всё ещё можно исправить.

Но в следующий миг внутри всё оборвалось.

Что-то было не так.

Дверь стояла распахнутой.

Разбитой.

Она была расколота посередине, словно кто-то выбил её топором.

Я остановился.

Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать.

За спиной всё так же шумело море.

Впереди стояла мёртвая тишина.

— Мама… — слетело с моих губ.

Я сорвался с места.

Сандалии скользили по утоптанной земле. Солёный ветер обжигал лёгкие. Сердце колотилось так сильно, что его удары заглушали всё вокруг.

Я влетел в дом.

И увидел её.

Мама лежала на глиняном полу.

Под её телом растеклась густая тёмная лужа крови, впитавшаяся в тростниковые циновки. Воздух был тяжёлым от запаха железа. Её рука была вытянута к двери, пальцы застыли полусогнутыми, словно она пыталась дотянуться до выхода. Голова была слегка повернута набок. Глаза полуоткрыты. Губы приоткрыты, будто последний вдох так и не успел превратиться в слова.

Я застыл.

А потом внутри меня всё рухнуло.

Я упал на колени.

Я не почувствовал боли.

Звук, вырвавшийся из моей груди, не был словом. Даже человеческим его нельзя было назвать. Хриплый, рваный, он поднялся из того места, где больше не существовало языка.

Я пополз к ней.

Глина впивалась в ладони, кровь скользила под пальцами. Когда я поднял её на руки, её тело безвольно обмякло, словно вода, вылившаяся из разбитого кувшина.

— Мама…

Это слово едва сорвалось с моих губ.

— Нет… Нет… пожалуйста…

Её волосы всё ещё пахли жасминовым маслом, дымом домашнего очага и домом.

Я уткнулся в них лицом, отчаянно пытаясь сохранить этот запах, удержать хоть что-то от неё.

Но кожа уже стала холодной.

И она больше не отвечала.

Именно тогда чувство вины разорвало меня изнутри.

Я так и не попросил прощения.

Ни за свою злость.

Ни за слова, которые бросил ей вчера.

Ни за то, что позволил гордости победить терпение.

Я думал, что ещё успею всё исправить.

Думал, что боги подарят мне ещё один день.

Но они не подарили.

Дом будто покачнулся вокруг меня.

Стены словно начали сдвигаться.

За распахнутой дверью шумело море — спокойно, равнодушно, словно насмехаясь над каждым моим вдохом.

Позади меня в дом вбежали Амара и Сальваторе.

Первой остановилась Амара.

— О боги… — выдохнула она дрогнувшим голосом. — Нет… Только не это…

Она опустилась рядом со мной. Подол её льняной туники коснулся пропитанной кровью циновки. Дрожащими пальцами она осторожно убрала волосы с лица моей матери, а затем бережно закрыла ей глаза.

— Пусть боги примут её без страданий, — тихо прошептала она. — Пусть её душа обретёт покой среди звёзд.

Её слова окончательно сломали меня.

Я склонился над матерью и прижался своим лбом к её лбу.

— Прости меня… — прошептал я. — Мне нужно было подождать. Нужно было проявить терпение. Я всего лишь хотел узнать правду… а теперь тебя больше нет.

Голос сорвался.

— Кто мог сделать это с тобой?.. За что?..

Рыдания сотрясали всё моё тело, оставляя внутри только пустоту.

Амара осторожно положила ладонь мне на спину.

— Мне так жаль, Лазарус, — прошептала она.

Но сожаление ничего не меняло.

Оно не возвращало дыхание в холодные лёгкие.

Не заставляло кровь снова течь по жилам.

Боль разрывала меня без всякой пощады.

Казалось, грудную клетку вскрыли, рёбра разломали, оставив сердце без защиты. Она провела меня через всю мою жизнь. Отдала мне всё, что у неё было. А теперь передо мной лежало лишь её остывающее тело на глиняном полу.

Перед глазами всё расплывалось от слёз и ярости.

Наш дом осквернили.

Мою мать убили.

Внутри меня всё разрывалось на части.

Сальваторе опустился рядом со мной. По его грязному лицу текли слёзы, челюсти были стиснуты так сильно, что на скулах заходили желваки.

— Мне жаль, — хрипло сказал он. — Клянусь богами, Лазарус, мы найдём того, кто это сделал. Мы заставим их заплатить.

Он с силой ударил кулаком по полу.

Грохот эхом прокатился по маленькому дому.

И в этот момент снаружи раздался гул.

Топот копыт.

Быстрые шаги.

Много шагов.

Сандалии тяжело застучали по земле.

Дверь с грохотом разлетелась.

Кедровое дерево раскололось, щепки брызнули во все стороны, когда створки с треском сорвало с петель. В дом ворвались стражники. Их бронза вспыхивала в утреннем свете, а гребни на шлемах качались в такт бегу.

Я даже не успел осторожно опустить мать на пол.

Чья-то рука вцепилась в мою тунику и одним рывком поставила меня на ноги. Хватка сдавила грудь так сильно, что я задыхался. В нос ударил запах пота и бронзы.

Другой стражник налетел на Сальваторе, заломил ему руки за спину и с силой впечатал лицом в глинобитную стену. Сальваторе зарычал, пытаясь вырваться, но против их силы не мог сделать ничего.

Под бронзовыми шлемами почти не было видно лиц.

Только холодные, пустые глаза.

Это был не обыск.

Они пришли за нами.

Амара закричала.

Пронзительно.

Отчаянно.

Она бросилась ко мне, но третий стражник перехватил её за талию. Ладонь грубо зажала ей рот, заглушая крик. Она отчаянно вырывалась, брыкалась, её волосы растрепались, закрывая лицо, но даже приглушённый крик всё равно прорвался сквозь весь этот хаос.

— Не смейте, блядь, трогать её! — взревел я, пытаясь вырваться из рук, удерживавших меня.

Стражник даже не колебался.

Его кулак врезался мне в челюсть.

Что-то хрустнуло.

Перед глазами вспыхнул белый свет.

Рот мгновенно наполнился горячим металлическим вкусом крови.

— Ты, Лазарус из Угарита, — холодно произнёс стражник, — арестован за убийство своей матери, Анатии.

Эти слова будто пронзили меня насквозь.

— Что?.. — выдохнул я. — Нет… Это неправда! Мы всю ночь были у моря…

Второй удар оборвал мои слова.

Голова дёрнулась в сторону.

Мир закружился.

— Ошибки нет, — прорычал стражник.

Из-под бронзового шлема на меня смотрели пустые, безжалостные глаза.

Затем он повернулся к Сальваторе.

— А ты, Сальваторе Лориан, обвиняешься в убийстве своего отца, лорда Лориана, а также в убийстве Хелены Элани, Азареля Мирана и Дагонеля Сулика. Твой клинок был найден на месте преступления.

Сальваторе застыл.

У него перехватило дыхание.

А потом его голос сорвался.

— Это ложь!

Один из солдат шагнул вперёд и поднял кинжал. Его бронзовое лезвие блеснуло в утреннем свете, потемневшее от засохшей крови.

— Это не мой кинжал! — крикнул Сальваторе. — Клянусь богами, нас кто-то подставил!

Сердце грохотало у меня в груди. Во рту стоял привкус пыли и крови.

— Это безумие! — закричал я. — Мы были вместе! Спросите жителей деревни! Спросите кого угодно!

Капитан шагнул вперёд, и его тень накрыла нас.

— Прибереги свои слова для тюремщика, — сказал он. Каждое слово прозвучало спокойно и окончательно. — В Дредхолде у тебя будет достаточно времени, чтобы говорить.

Это название пронзило меня ледяным холодом.

Дредхолд.

Оттуда никто не возвращался.

Даже невиновные.

Я судорожно втянул воздух и покачал головой.

— Нет… Нет, этого не может быть. Кто это сделал?!

Мне никто не ответил.

Чья-то рука, крепкая как железо, схватила меня за тунику и грубо подняла на ноги.

— Отпустите меня! — взревел я, вырываясь так отчаянно, что плечи обожгло болью.

Голос Сальваторе прорезал весь этот хаос.

— Сукины дети! Вы за это заплатите!

Его с силой впечатали в стену.

Глухой удар эхом разнёсся по дому.

Амара закричала.

Она попыталась броситься ко мне, но стражник удержал её, крепко обхватив рукой за талию. Она брыкалась, царапалась, её волосы растрепались, а карие глаза были широко распахнуты от ужаса.

— Прекратите! Это не он! Никто из них этого не делал!

Её крик сорвался на рыдание, когда стражник грубо схватил её за челюсть, отвернул лицо в сторону и заставил замолчать.

Голос капитана перекрыл всё.

— Увести их.

Всё происходящее было неправильным.

Кто мог убить мою мать… И сделать убийцей меня?

У нас не было врагов.

Не было богатства.

Не было власти.

В Угарите мы были никем.

Слишком незаметными.

Слишком незначительными.

И всё же кто-то решил уничтожить нас.

Снаружи безжалостно палило солнце. Его свет был таким ярким, что делал всё вокруг ещё страшнее. По земле тянулись длинные узкие тени.

Нам завели руки за спину и туго связали грубой пеньковой верёвкой. Она глубоко впивалась в кожу, уже содранную и избитую после борьбы.

Стражники молчали. Их молчание было страшнее любых ударов. Они грубо толкнули нас с Сальваторе вперёд, крепко вцепившись в плечи. Затем без лишних слов швырнули в повозку.

Без церемоний.

Без уважения.

Словно падаль.

Лошади тронулись с места, поднимая густые клубы пыли. Колёса заскрипели. Сухой воздух обдирал горло. Запястья пульсировали от боли. Казалось, сердце вырвали из меня живьём.

Прошло несколько минут.

Нас окружала не тишина.

Только скрип дерева.

Мерный стук копыт.

И звон железа, которым сопровождали обречённых.

Первым заговорил Сальваторе.

Его голос был тихим, хриплым и пропитанным яростью.

— Тот, кто всё это устроил, хотел стереть нас с лица земли. Кто-то затеял игру, которая намного больше нас. И когда я найду его… я скормлю его тьме.

Я медленно повернулся к нему.

Горло словно было забито песком.

— Скажи мне правду, — произнёс я.

Мой голос едва пробивался сквозь скрип колёс.

— Ты убил своего отца? И остальных?

Каждое слово вырывалось так, будто снова вскрывало старую рану.

Но я должен был спросить.

Мир уже горел.

Что изменит ещё одна правда, брошенная в этот огонь?

Сальваторе поднял на меня глаза.

На его щеке засохла тёмная полоса крови, растрескавшаяся, как пересохшая земля. Глаза покраснели, но взгляд оставался твёрдым.

Так смотрит человек, который уже переступил через стыд.

— Клянусь тебе, Лазарус, — сказал он. — Когда я уходил, мой отец был жив.

Но о других…

О Хелене.

Об Азареле.

О Дагонеле.

Он не сказал ничего.

Ни отрицания.

Ни оправдания.

Только молчание.

Тяжёлое.

Удушающее.

И оно сказало мне больше, чем могли сказать любые слова.

К горлу подступила тошнота.

Я отвернулся, так сильно стиснув зубы, что боль пронзила всю челюсть.

Мой друг.

Мой брат.

Убийца.

Он не просто сломался.

Он сам выбрал стать чудовищем.

Перед глазами всплыло лицо моей матери.

Её последняя мягкая улыбка.

Кровь под её телом.

Её пустой взгляд.

Песчинки, застывшие на ресницах, словно замёрзшие слёзы.

И тогда я понял, что моя жизнь разделилась надвое.

Было «до».

Когда даже после войны во мне ещё жила надежда.

И было «после».

Где всё, что я любил, оказалось мёртвым или погибало у меня на глазах.

Повозка продолжала катиться вперёд.

Сквозь дрожащее от жары марево всё ближе поднимались стены Угарита. Глинобитные башни оставались такими же безразличными, как сами боги. Высоко в небе беспощадно палило солнце — немигающий глаз, наблюдавший за всем происходящим.

С каждым толчком повозки верёвки всё сильнее впивались в запястья, стирая кожу до крови.

По спине стекал пот.

А горе внутри меня становилось только тяжелее, разрастаясь и пожирая само себя.

Пыль поднималась густыми удушливыми клубами, пока лошади медленно тащили повозку вперёд. Их копыта били по выжженной земле в ритме, напоминавшем похоронный барабан. Никто из нас не говорил. Ни Сальваторе. Ни стражники. Ни я.

А потом…

Мы поднялись на вершину холма.

И я увидел его.

Дредхолд.

Он возвышался на скалах, словно боги пытались похоронить его, а земля изрыгнула его обратно на свет.

Его стены были высечены из чёрного базальта и светлого известняка, сплавленных солью и веками. Бронзовые ворота запечатывали его пасть — позеленевшие от времени, покрытые символами, которых уже никто не помнил. Над внешними стенами выступали деревянные дозорные площадки, где стражники наблюдали через узкие бойницы, а наконечники их копий вспыхивали в солнечных лучах, словно осколки самого солнца.

Над крепостью не развевалось ни одного знамени. Не доносилось ни единого звука — только море внизу разбивалось о скалы, превращаясь в пену.

Даже из повозки я чувствовал его запах — ржавчины, сырого камня и гниения. Ветер, касавшийся крепости, казался холоднее, словно даже сам воздух боялся проникнуть внутрь.

Я всю жизнь слышал о Дредхолде — истории, которыми у домашних очагов пугали детей, чтобы те были послушными. Но правда оказалась страшнее любых рассказов. Это было не место правосудия. Это была рана, вырезанная в теле мира и оставленная гнить.

Говорили, что за этими стенами правил Морграт Северен — тюремщик, называвший себя слугой закона, но поклонявшийся только боли. Его приговоры вырезались на человеческой плоти, а его милосердие измерялось количеством криков.

Когда повозка со скрипом подъехала ближе, внутри меня поднялась тошнота. Всё, что я мечтал восстановить — мир с матерью, будущее с Амарой, — теперь превратилось в пыль, раздавленную ужасом этого места, перемолотую в порошок, словно зерно под храмовым жерновом.

Дредхолд был построен не для того, чтобы держать проклятых.

Он был построен, чтобы стирать их.

И следующим должен был стать я.

Воздух стал тяжелее. Верёвки впивались в мои запястья, а мир словно сузился, пока передо мной не осталась только крепость.

Это не было ошибкой. Это не было случайностью.

Кто-то всё это спланировал.

Тщательно.

Намеренно.

Они не просто разрушили мою жизнь.

Они спроектировали её уничтожение.

И кем бы, блядь, они ни были…

Они заплатят за это кровью.

Повозка с содроганием остановилась. Колёса заскрипели, словно умирающие звери. Цепи звякнули. Дерево застонало. А потом наступила тишина.

Такая, что давила на уши, пока не забываешь, как дышать.

Мы прибыли туда, где заканчивалась надежда.

Перед нами возвышался Дредхолд.

Крепость, построенная прямо в скале, где отчаяние было не гостем, а богом, восседающим на троне. Её стены — чёрный базальт, перемежающийся слоями светлого известняка, — нависали над землёй, словно рана на теле неба, а башни казались острыми и беспощадными. Даже ветер словно отказывался касаться этого места, лениво волочась по равнине, как последний вздох умирающего.

Лошади, запряжённые в повозку, фыркали и нервно били копытами. Несмотря на холод, их бока блестели от пота. От разгорячённых тел поднимался дрожащий пар. Они прижимали уши, а белки глаз тревожно поблёскивали, когда из глубины крепости снова донёсся низкий гул — будто само это место дышало.

Стражники не произнесли ни слова.

Они просто начали действовать.

Чьи-то руки, крепкие как тиски, схватили меня за плечи и стащили с повозки. Ноги с силой ударились о землю, колени болезненно треснули, встретившись с утоптанной почвой. Пеньковые верёвки, которыми нас связали в дороге, сорвали одним рывком, но лишь для того, чтобы заменить их железом.

Цепи сомкнулись на моих запястьях.

Холодные.

Безжалостные.

Тяжелее самого чувства вины.

Рядом со мной споткнулся Лазарус. Стражник грубо дёрнул его связанные руки назад и зацепил цепью, соединявшей нас друг с другом. Этот рывок одновременно заставил меня выпрямиться и удержал его на ногах — нелепая, отчаянная привязь, не позволявшая нам рухнуть лицом в грязь.

Я поднял взгляд.

Ворота Дредхолда были выкованы из старой позеленевшей бронзы. Их поверхность была испещрена следами времени и людей, когда-то пытавшихся вырваться отсюда. По обе стороны возвышались башни, похожие на рёбра исполинского мертвеца.

Изнутри тянуло невыносимой вонью.

Сырым камнем.

Человеческими нечистотами.

Гнилью, намертво въевшейся в воздух.

А затем я услышал звуки.

Не голоса.

Не слова.

Но их остатки.

Стоны — слишком протяжные, слишком пустые, чтобы принадлежать живым. Скрежет цепей, словно сломанные кости волокли по камню. Крики — далёкие, но вполне реальные — просачивались сквозь стены волнами, то усиливаясь, то затихая вместе с ветром.

Каждый звук вгрызался в меня, словно железные зубы.

А мы ещё даже не вошли внутрь.

Рядом тихо прозвучал голос Лазаруса — почти шёпот.

— Что мы такого сделали, чтобы заслужить это?

Я тяжело сглотнул. Во рту стоял вкус ржавчины.

— Ничего.

Сандалия стражника с силой врезалась мне в спину, выбив воздух из лёгких. Я споткнулся, цепь между нами резко натянулась и дёрнула Лазаруса за собой. Нас удержало на ногах только её натяжение. Мы качнулись, едва не рухнув, и остались стоять лишь благодаря железу, которое нас сковывало.

— Ты убил своего отца, — с презрительной усмешкой бросил стражник.

Остальные расхохотались.

Грубо.

Пусто.

Их смех гремел у меня в голове, словно камни в глиняном кувшине.

Я уже слышал такой смех раньше.

Такие голоса мне хотелось забыть.

В них звучал голос моего отца.

Его презрение.

Его осуждение.

Я стиснул челюсти так сильно, что мышцы запылали от боли, а напряжение поползло вниз по шее, словно огонь под кожей. Когда я заговорил, мой голос прозвучал тихо, надломленно, почти беззвучно.

— Я уже говорил вам раньше, — пробормотал я. — И повторю снова… Я не убивал своего отца.

Стражники меня не услышали.

Или услышали, но им было всё равно.

В любом случае я говорил не для них.

Слова сорвались с моих губ, словно пепел, и ветер, пахнущий солью и пылью, унёс их прочь. Я обращался ни к кому.

К воздуху.

К богам.

Ко всему, что ещё оставалось живым в этом месте и всё ещё могло слышать.

Но ветер ничего не вернул.

Боги не ответили.

Ответом была только тишина.

Здесь не существовало правды.

Не существовало милосердия.

Только цепи.

Пыль.

И тяжесть того, кем меня уже решил сделать этот мир.

Узником.

Убийцей.

Пятном, о котором даже боги уже забыли.

И, боги… Если он всё ещё был жив где-то за этими стенами, скрываясь за залитыми солнцем известняковыми стенами своего поместья, восседая в своём кедровом зале, полном золота и высокомерия, потягивая финиковое вино из серебряных кубков, украшенных львами и быками…

Это было бы так похоже на него.

Позволить всему миру поверить, что это я убил его.

Наблюдать, как я гнию ради собственного развлечения.

Смаковать моё падение, словно изысканное блюдо, где каждый крик и каждый удар плетью были для него каплей сладости на языке.

Я слишком ясно видел эту картину: его самодовольную ухмылку в свете жаровни, саму жаровню, тлеющую благовониями из Библа, шкатулку из слоновой кости у него под рукой, набитую тайнами и золотом. Его любимая фраза прошептала у меня в голове — липко и холодно:

Боги благоволят хитрым.

Может быть, именно поэтому он сделал меня частью своего последнего обмана…

Чтобы доказать, что даже издалека…

Даже после смерти…

Он всё равно способен победить.

Мы стояли, как ягнята перед закланием.

Со связанными запястьями.

С железными ошейниками на шеях.

Цепи соединяли нас друг с другом на холодном ветру.

Земля дрожала под тяжестью крепости.

Один из стражников выкрикнул приказ.

Медленно.

Очень медленно.

Ворота Дредхолда начали открываться.

Звук, последовавший за этим, был не скрипом бронзы или камня.

Это был крик.

Долгий, протяжный вой, словно сама крепость противилась тому, что её открывают.

Петли визжали, осыпая ветер хлопьями зелёной коррозии. Изнутри хлынула волна холодного воздуха, густого от запаха плесени, крови и человеческого дерьма.

Внутри шум был ещё хуже.

Вопли.

Стоны.

Крики, не принадлежавшие какому-то одному человеку.

Среди всего этого хаоса резко щёлкнула плеть — хлёстко, намеренно, почти ритмично. Каждый удар заканчивался воплем, который уже переставал быть человеческим.

Я замер на пороге.

Толчок между лопаток заставил меня споткнуться и шагнуть в темноту. Воздух сомкнулся вокруг меня, словно вода, поглотившая камень.

Холод облепил мою кожу.

Запах разложения осел в горле.

Каждый вдох давался тяжелее предыдущего.

Переживу ли я это?

Или эти звуки и эта тьма будут прогрызать мне череп, пока не выскоблят меня изнутри? Пока безумие не станет единственным милосердием, которое у меня останется?

Я посмотрел на Лазаруса.

Он встретился со мной взглядом.

Он ничего не сказал.

Ему и не нужно было.

Мы думали об одном и том же.

Это место было создано не для того, чтобы удерживать людей.

Оно было создано, чтобы пожирать их.

Мы двинулись вперёд, и цепи между нами со скрежетом волочились по базальту. Наши сандалии скользили по мокрому камню. Коридор впереди был узким, но пустым. Каждый звук, который мы издавали, эхом возвращался к нам — двое заключённых, одни в месте, построенном для сотен.

— Надеюсь, вам понравится ваш новый дом, — с усмешкой бросил один из стражников у нас за спиной. — Только не устраивайтесь слишком удобно. Скоро вы всё равно сдохнете.

Их смех ещё долго преследовал нас по коридору.

Смоляные факелы мерцали в железных держателях, выплёвывая чёрный дым, пропитанный запахом смолы и гнили. Пламя пыталось дотянуться до стен, но угасало прежде, чем касалось их, поглощённое тьмой.

Чем глубже мы спускались, тем холоднее становилось. Воздух густел, становился влажным и тяжёлым. Запястья горели под цепями, дыхание превращалось в пар. Тишина между звуками наших шагов становилась всё длиннее, всё темнее, пока не начало казаться, будто сама крепость прислушивается к нам.

И затем — после того, что показалось вечностью из камня и теней, — проход расширился.

Перед нами раскинулся огромный зал, целиком поглотивший свет факелов. Тьма здесь была живой.

Она ждала.

Зал уходил вдаль, словно огромный каменный амфитеатр, ярусами поднимающийся вверх, как храм, воздвигнутый во имя жестокости. В самом центре находилась утопленная в землю арена с плотно утрамбованной красной почвой, окружённая зазубренными кольями, торчавшими вверх, словно сломанные зубы. Пятна, покрывавшие их, не были следами прошлого. Они были свежими. Местами ещё влажными. Чёрные потёки блестели на металле, рассказывая о муках, о плоти, которая молила о пощаде, прежде чем сломаться.

— Каратель, — произнёс один из стражников.

Он вышел из теней так, словно был рождён ими.

Огромный.

Неестественно огромный.

Его кожа была цвета обожжённой солнцем глины, исполосованная сетью шрамов, пересекавших всё тело, словно карта войны. Широкая кожаная портупея стягивала его грудь, увешанная проржавевшими крюками, железными кольцами и орудиями подчинения — инструментами, созданными не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы ломать.

Его руки были чудовищными, каждая мышца натянута, словно канат, закалённый годами жестокости. В одной руке он держал дубину настолько чёрную, что казалось, она поглощала сам свет. На его шее бренчали костяные амулеты — костяшки пальцев, зубы и даже высохшие человеческие пальцы, скрюченные, словно мёртвые пауки.

Он был человеком, созданным для страданий.

И для того, чтобы заставлять других вкусить их.

Не ту боль, после которой кровь просто вытекает.

Ту, что волочит тебя по самому краю смерти и оставляет умолять о том, чтобы наконец упасть.

Ледяная волна страха медленно поползла вниз по моей спине.

Рядом со мной Лазарус напрягся, сжимая кулаки так сильно, насколько позволяли цепи. Он ничего не сказал. Но не сводил глаз с Карателя.

— Поставьте их на колени, — наконец произнёс великан.

Его голос прокатился по залу, словно раскат грома — низкий, неторопливый, голос человека, которому ещё ни разу в жизни никто не осмелился перечить.

— Вы слышали его! — рявкнул один из стражников. — На колени!

Приказ эхом разнёсся по залу.

Цепи загремели.

Мы с Лазарусом опустились на колени.

Не в знак покорности.

А ради чего-то более глубокого.

Воздух между нами дрожал от молчаливого неповиновения, пылавшего под тяжестью неизбежности.

Каратель заговорил.

Он зачитывал наши обвинения так, словно читал священный текст, написанный кровью.

— Сальваторе Лориан, — произнёс он. — Признан виновным в убийстве. Своего отца, лорда Лориана. Благородных Азарела Мирана и Дагонела Сулика. И добродетельной Хелены Элани — вдовы твоего покойного брата.

Я рассмеялся — тихо и резко, хотя сердце колотилось как безумное.

— Добродетельной? Да нихуя. Она была всего лишь ебаной шлюхой, — выплюнул я.

Слова едва сорвались с моих губ, как его рука пришла в движение.

Он вытащил из портупеи на груди зазубренную металлическую полосу — тонкую, жестокую, покрытую ржавчиной и старой кровью, — и полоснул меня по лицу.

Боль вспыхнула белым огнём. Лезвие разорвало кожу, оставив глубокий порез от щеки до самой челюсти. Мне хотелось закричать.

Но вместо этого я стиснул зубы, проглотил боль и уставился на него сквозь пелену крови, уже стекавшей по подбородку.

— Ты не разговариваешь, когда говорю я, — тихо произнёс он. Его голос был смертельно спокойным. — Ты понял?

Я один раз кивнул, не разжимая челюстей, чувствуя, как под кожей разливается жар.

Тёплая кровь стекала по моей шее, пропитывая ворот льняной туники. Она отдавала железом и яростью.

— Мы нашли тела, — продолжил он. — Твой нож, с клеймом твоего рода, был всажен в грудь твоего отца. А другой нож, весь в крови, был брошен в доме Хелены Элани.

Что-то внутри меня оборвалось.

— Это ложь! — выкрикнул я. — Я не убивал его!

Плеть ударила снова, впившись в ту же сторону лица и снова разрывая кожу. Кровь хлынула ещё сильнее, густая и горячая, стекая по горлу.

Я зашипел, чувствуя её вкус, и провёл языком по губам, словно это была последняя правда, которая у меня ещё оставалась.

Каратель наклонился так близко, что я почувствовал запах кожи и соли, исходивший от его тела.

— Твой отец мёртв, — сказал он. — Смирись с этим, никчёмный кусок дерьма.

Затем его взгляд медленно переместился на Лазаруса.

— А теперь ты. Лазарус из Угарита.

Его голос стал ниже.

Грубее.

— Ты обвиняешься в убийстве своей матери, Анатии Джеймс. Совершённом с особой жестокостью. И без малейшего раскаяния.

— Нет! — крик Лазаруса разорвал тишину зала — надломленный, отчаянный. — Это невозможно! Нас всю ночь не было дома — мы были на берегу! Нас видели люди! Спросите их!

Зазубренная плеть снова рассекла воздух.

Металл ударил по плоти.

Лазарус пошатнулся, кровь брызнула на утрамбованную землю, но он не упал.

— Это безумие! — выкрикнул он, и голос его дрожал от боли. — Мы солдаты короны — мы проливали кровь за это королевство! Мы бы никогда… никогда не смогли сделать ничего подобного!

Каратель остался неподвижен. Руки были скрещены на груди, глаза холодны, как железные орудия, висевшие у него на поясе.

— Солдаты вы или нет, — сказал он, — доказательства говорят сами за себя. Ваши клинки. Ваша кровь. Доказательства вашей вины вырезаны на телах, которые вы оставили после себя.

Лицо Лазаруса исказилось. На нём смешались горе и ярость.

— Нас подставили! — проревел он. — Мы были на берегу — спросите Амару! Спросите кого угодно! Я никогда бы не причинил вреда своей матери!

Я рванулся вперёд, цепи глубоко впились в запястья, загремев, словно клубок змей.

— А если мой отец не мёртв?! — заорал я, и мой голос сорвался под собственной тяжестью. — А если это всего лишь очередная его больная игра? Очередное наказание за мой провал в военном лагере? Покажите мне его тело! Покажите, что он действительно мёртв!

Стражник презрительно усмехнулся, растянув губы.

— Труп твоего отца гниёт в земле, Лориан. Никаких игр. Никакого искупления. Никакого возвращения.

Он произнёс это так, словно вбивал последний гвоздь в крышку гроба.

И что-то внутри меня оборвалось.

— Это пиздёж! — выкрикнул я, чувствуя, как слова обжигают горло. — Я никого не убивал! У моего отца были враги. Настоящие враги. Он был безжалостным, и его ненавидела половина королевства. Это мог сделать кто угодно!

— А Хелена? — спросил стражник, подходя ближе. Его голос сочился насмешкой. — У неё тоже были враги? И у её любовников? Очень удобно, не находишь? Все мертвы, кроме тебя.

Он наклонился ко мне. Его дыхание было кислым.

— Ты хватаешься за тени, дурак. И если не будешь осторожен… они тебя задушат.

Рядом снова загремели цепи. Голос Лазаруса прорезал повисшее напряжение, хриплый от отчаяния.

— Сальваторе, перестань, — сказал он. Голос звучал ровно, но под ним скрывался страх. — Ты только даёшь им то, чего они хотят.

Но я уже не мог остановиться.

Я повернул к нему голову, цепь между нами натянулась, впившись мне в шею.

— Они нас подставили! — выкрикнул я. Слова вырывались из меня, словно вместе с плотью. — Всё это — грёбаная подстава!

Один из стражников шагнул вперёд. Его движения были отточенными, почти скучающими.

Эфес его меча врезался мне в челюсть.

Мир резко качнулся в сторону. Моё тело согнулось, цепи с громким лязгом ударились друг о друга, и этот звук прокатился по залу, словно раскат грома в гробнице.

Боль взорвалась у меня за глазами.

Белая.

Обжигающая.

Бесконечная.

В голове зазвенело.

Рот наполнился кровью.

Но всё это было ничем по сравнению с той пустотой, которая разверзлась у меня в груди.

Та боль не заставляла истекать кровью.

Она пожирала.

— Вы не понимаете… мой отец способен на такое! Он инсценировал бы собственную смерть, лишь бы уничтожить меня, лишь бы доказать, что я — ничто! Покажите мне его тело! Покажите, что он, блядь, действительно мёртв! — прохрипел я, сплёвывая кровь на каменный пол.

Я заставил себя подняться. Всё тело дрожало. Цепи загремели, словно погребальный звон.

Рука стражника снова легла на рукоять меча, а губы искривились в презрительной усмешке.

— Уймись, заключённый.

— Отпустите нас! — закричал я, срывая голос. — Это не мы!

— Сальваторе! — крикнул Лазарус. Его голос был хриплым, отчаянным, таким же скованным цепями, как и я. — Перестань! Прошу, перестань! Ты делаешь только хуже!

Голос Лазаруса стал тише.

А потом исчез.

Словно факел, который погасили у меня за спиной.

Ярость заполнила меня целиком, не оставив места больше ни для чего. Она стала тяжестью у меня во рту, горном в груди, барабанным боем в голове.

Громче здравого смысла.

Громче боли.

Единственным, что казалось настоящим.

— Вы нас подставили! — проревел я, и мои слова эхом ударились о базальтовые стены. — От всего этого несёт манипуляцией!

На этот раз стражник не стал ждать. Его кулак ударил без раздумий — грубое, безжалостное орудие этого места.

Он врезался мне в челюсть, и мир взорвался.

Я рухнул на каменный пол ещё тяжелее, чем в прошлый раз. За глазами вспыхнул огонь. Рот наполнился горячей кровью с металлическим привкусом, а голова загудела так, будто по ней ударили кузнечным молотом. Я лежал, чувствуя, как горят лёгкие, как звенит в ушах, а подо мной оставался всё тот же холодный, равнодушный камень.

Надо мной возвышался стражник. В свете факелов его силуэт казался рваным, а пахло от него дымом, потом и застарелой жестокостью. Он наклонился так близко, что его дыхание отдавало помоями.

— Ты никогда не выйдешь отсюда, Лориан, — сказал он ровным, тяжёлым голосом. — Единственный способ выбраться из Дредхолда…

Он наклонился ещё ближе.

— …это убить самого тюремщика. Морграта Северена.

Он выпрямился. В уголке его рта повисла слюна.

— И позволь сказать тебе кое-что: этого никогда не случится. Ты и твой дружок, вы умрёте здесь. Медленно.

Эти слова рухнули в меня и осели тяжёлым камнем. Боль в челюсти притупилась, превратившись в холодную и грызущую, пока его слова укоренялись у меня в груди.

Морграт Северен.

Само это имя было тяжестью.

Шёпотом, который люди боялись произносить вслух, так же как говорят о болезни или богохульстве. Впервые я услышал его ещё ребёнком — его шептали у домашнего очага, пугая непослушных детей. Тогда это была всего лишь история.

Дым.

Суеверие.

Сказка, которой удерживали мальчишек от ночных прогулок слишком далеко от дома.

Но эти истории были милосерднее правды.

Теперь это имя обрело форму.

Голод.

Сердцебиение.

Даже мой отец, который не боялся ничего живого, понижал голос, когда произносили это имя. Будто стоило сказать его слишком громко — и этот человек сам явится.

Обещание стражника перестало быть угрозой.

Оно стало уверенностью.

Дредхолд не отпускал людей.

Он пожирал их.

Он исцелял их от надежды.

Я почувствовал вкус крови на языке. Свет факелов мерцал на ней, превращая красное в чёрное.

Мы не выберемся отсюда живыми.

Я повернул голову. В нескольких шагах от меня на коленях стоял Лазарус. Запястья связаны, цепи тяжело свисали между нами. Его кулаки были сжаты, челюсть напряжена.

Но глаза ломались.

— Мы невиновны, — сказал он. Голос дрожал, но оставался отчётливым. — Вы приговариваете к смерти двух невиновных.

Стражник усмехнулся, уже уходя прочь.

— Здесь не имеет значения, виновен ты или нет, — сказал он. — Значение имеют только те, кто проживёт достаточно долго.

Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, словно петле.

А затем с жестокой улыбкой произнёс:

— Добро пожаловать в Дредхолд.

Что-то внутри меня сорвалось.

Я рванулся вперёд. Ярость неслась по каждой вене, слишком горячая, чтобы думать. Я бросил всё своё тело в атаку, опустив голову и готовясь врезаться черепом Карателю в живот, почувствовать, как наконец сломается хоть что-то, кроме меня.

Он даже не пошевелился.

Одна огромная рука метнулась вперёд и поймала меня за голову прямо на бегу. Его пальцы сомкнулись на моём черепе, словно тиски. На одно мгновение я перестал дышать.

Потом он отбросил меня в сторону так, будто я ничего не весил.

Камень встретился с кожей. Удар содрал плоть с руки, оставив на полу кровавый след. Боль была острой.

Но то, что ждало потом, было хуже.

Здесь не было Амары, чтобы перевязать рану.

Не было её ласковых рук.

Не было её тихих молитв.

Здесь раны будут гноиться. Гниль будет заползать под кожу, жар разольётся по костям, а смерть придёт тихо и влажно, в темноте.

Я умру здесь.

Отмеченный богом смерти.

И, может быть…

Только может быть…

Это и станет милосердием.

Голос моего отца поднялся из воспоминаний — холодный, безупречный, эхом отдаваясь у меня в голове, словно проклятие, высеченное в этих стенах.

Ты — ничтожество. Всегда им был. И ты это заслужил.

И впервые в жизни я ему поверил.

Голос Карателя нарушил тишину — глубокий, раскатистый.

— Идёт Владыка Пламени, — произнёс он. — Он проведёт ваше первое посвящение.

Он повернулся ко мне, и на его лице расплылась ухмылка. В свете огня зубы казались жёлтыми, а глаза блестели чем-то, почти похожим на голод.

— Ты будешь первым.

Владыка Пламени.

Даже само это имя звучало как приговор.

Мы с Лазарусом встретились взглядами — солдаты, выкованные войной, и вдруг снова ставшие детьми перед каким-то древним богом.

Ни слова.

Одного взгляда было достаточно.

Что, во имя богов, нам уготовили?

Стражники рывком подняли нас на ноги. Цепи впились в запястья, пока нас тащили к воротам. Бронзовые створки с тяжёлым стоном распахнулись, выпуская поток солнечного света, ударившего нам в глаза. На мгновение вокруг остались только ослепительное сияние, пыль…

И тюремный двор.

Под ногами была плотно утрамбованная земля, усыпанная старой соломой и засохшей кровью. По двору тянулись деревянные столбы, потемневшие от времени и постоянного использования. С них свисали верёвки, похожие на мёртвые лозы. Всё вокруг пропиталось запахом человеческой плоти и пота. Несколько заключённых работали под надзором стражников — таскали камни, вычищали выгребные ямы. От их тел остались почти одни кости и жилы.

Нас прогнали мимо них, словно скот.

Толчок между лопаток.

Удар палкой.

И мы, спотыкаясь, пересекли двор, направляясь к огромным бронзовым воротам впереди. За ними нас ждало чрево Дредхолда — место, которое пожирало надежду и выплёвывало пустоту.

Воздух снаружи смердел всем, чего боится живой человек: потом, кровью, гниением и кислым запахом мочи. Он пах старыми ранами. Пах дыханием людей, которые уже давно перестали молить о пощаде.

Заключённые повернули к нам свои осунувшиеся лица. Сквозь свободную льняную одежду проступали рёбра. Кожа туго обтягивала кости. Их глаза были дикими и пустыми — волки, научившиеся ждать и смаковать страх свежего мяса. Они наблюдали, ожидая первого спотыкания, первого хруста, первой тёмной капли крови.

— Раздеть их, — рявкнул стражник со шрамом.

Я замер.

На одно мгновение я не смог пошевелиться.

Не от стыда.

А потому что знал, что будет дальше.

— Что? — Мой голос царапал горло, сухое, как пыль.

— Ты меня слышал. — Голос стражника хлестнул, словно плеть. — Раздевайся.

Стражники сорвали с нас лохмотья и стащили с ног сандалии. Холод обжёг кожу, впиваясь сквозь пот и грязь. Моё тело невольно вздрогнуло. Жар тюремных жаровен лизал мою кожу, но не мог остановить унижение, медленно ползшее вверх по позвоночнику.

Я сжал кулаки и встретил их взгляды.

— Ну же, — тихо и ровно сказал я. — Смотрите.

Они смотрели.

Солнечный свет медленно скользил по моей коже, открывая правду, которую я носил на себе всю жизнь. Шрамы. Одни — тонкие, словно след от клинка. Другие — толстые и рваные, как воспоминание о цепях. Бледные рубцы пересекали мою спину. Старые ожоги так до конца и не исчезли.

Вся моя жизнь была вырезана на моей плоти.

Они смотрели.

И я позволял им.

Пусть увидят, в каком доме вырос сын лорда. Пусть увидят то, чего не смогло скрыть богатство.

Потому что пока другие видели прославленное имя Лорианов, я помнил железо. Холодные залы. Синяки, расцветавшие каждую ночь, словно цветы. Этот особняк никогда не был домом.

Он был гробницей с шёлковыми занавесями.

И каждый шрам на моём теле был историей, которую мой отец написал собственными руками.

Пусть смотрят.

Пусть смеются.

Я не сломаюсь.

Не ради них.

Рядом со мной Лазарус стоял прямо.

Молчал.

Обнажённый по пояс.

Но не сломленный.

Ветер трепал его волосы, и на мгновение он показался мне высеченным из того же камня, что и стены, державшие нас в плену.

Нас потащили через двор к дальнему углу, где появились двое стражников, тащивших между собой жаровню. Угли внутри пульсировали, словно живое сердце. Они поставили её в центре арены, и багровое свечение окрасило их лица, пока волны жара расходились по всему двору. Этот свет высветил заключённых, собравшихся наверху, — шрамы, пересекавшие их рёбра и животы, старые ожоги, почерневшие, словно обугленная кожа.

И тогда появился он.

Мужчина в одеяниях цвета тлеющих углей начал спускаться по лестнице в яму. Ткань переливалась, словно расплавленный металл. Каждый его шаг был размеренным, бесшумным, выверенным. Казалось, сам мир двигался вокруг него.

И по мере того как он спускался, заключённые замолкали. Один за другим они опускали головы, отводя взгляды к земле. Даже стражники выпрямились, и их жестокость словно съёжилась под его тенью.

У меня перехватило дыхание.

Его лицо скрывала почерневшая маска, выполненная в форме оскалившегося шакала. Металлическая пасть навеки застыла полуоткрытой, будто принюхиваясь к воздуху. Глаз не было видно.

Ни единого звука.

У его бедра висел жезл из бронзы и обсидиана, извивавшийся, словно змея. Он остановился возле жаровни и, не сказав ни слова, опустил жезл в раскалённые угли. Металл зашипел. Воздух наполнился шипением раскалённого металла и запахом старой плоти.

Он ждал, пока оружие раскалится. Цвет металла менялся — от тускло-оранжевого до ослепительно белого, пока жезл не стал похож на осколок, вырванный из самого солнца.

— Владыка Пламени, — прошептал один из стражников, и в его голосе благоговение переплеталось со страхом.

Холод пробежал по моему позвоночнику. Воздух стал слишком густым, чтобы им можно было дышать.

— На колени! — рявкнул другой стражник.

Я замешкался.

Чьи-то руки с силой ударили меня между лопаток, швыряя вниз. Колени с глухим ударом врезались в утрамбованную землю, раздирая кожу. Мои запястья, всё ещё скованные цепями, дёрнули назад так сильно, что спина выгнулась, а грудь подалась вперёд. Железо впилось в плоть, выступила кровь.

Я повернул голову.

Рядом на коленях стоял Лазарус. Челюсти были крепко сжаты, тело напряжено под натяжением цепи. Его лицо застыло в упрямом неповиновении.

Но его глаза…

В них бушевали буря и огонь.

— Кто хочет быть первым? — спросил Владыка Пламени.

Его голос был низким, ровным.

Словно само пламя обрело голос.

— Он, — сразу ответил Каратель, указывая на меня.

Владыка Пламени слегка склонил голову — медленно, размеренно.

Затем шагнул вперёд, схватил меня за шею сзади и потащил в центр круга, словно я ничего не весил.

— Держите ему руки, — приказал он.

Двое стражников тут же подчинились. Их руки сомкнулись на моих плечах, словно железные тиски. Они широко развели мои руки в стороны, обращая меня к огню. Цепи загремели. Жар от жаровни лизнул мою обнажённую кожу.

Владыка Пламени повернулся ко мне.

Солнечный свет упал на резкие очертания его маски шакала, и бронзовая челюсть вспыхнула так, будто улыбалась.

— Думаешь, ты мужчина? — спросил он, поднимая клеймо из углей.

Жезл раскалился добела. Металл пульсировал, словно живое сердце. Жар искажал воздух между нами, изгибая его и ломая.

— Докажи.

На обсидиановом краю плясали раскалённые искры, извиваясь, словно светлячки, отчаянно пытавшиеся вырваться на свободу.

Он подошёл ближе.

Медленно.

Методично.

Позволяя жару говорить первым.

Он накатывал на меня волнами, обжигая сам воздух. Пот стекал по позвоночнику, разъедая открытые раны, оставленные кандалами.

Я рванулся, пытаясь вырваться из хватки стражников.

Но они держали крепко.

Безжалостно.

Наручные цепи впились в запястья ещё глубже.

Запах раскалённого металла заполнил мои лёгкие.

И в следующее мгновение жар коснулся моего плеча.

Агония взревела внутри меня.

Клеймо с шипением, похожим на змеиное, впилось в плоть. Кожа вздулась в тот же миг, покрываясь волдырями и лопаясь там, где кровь встретилась с огнём. Двор наполнился запахом горелого мяса — густым, жирным, удушающим.

Эта боль была больше, чем просто боль.

Её нельзя было вытерпеть.

Её можно было только пережить.

Она пронзила меня, словно молния, прошла через каждую мышцу, каждую кость, выжигая клеймо не только на моём теле…

Но и гораздо глубже.

Я слышал собственный крик.

Но он уже не был человеческим.

Жезл вдавился глубже. Достаточно долго, чтобы клеймо навсегда осталось на коже, чтобы плоть почернела и начала скручиваться. Стражники даже не дрогнули. Их руки были неподвижны, словно камень.

Когда Владыка Пламени наконец отнял клеймо, я почувствовал запах собственной сгорающей плоти.

Мир сузился до жара.

Крови.

И тишины.

Это был не просто знак.

Это было проклятие.

Рана, выжженная не только бронзой и огнём, но и каждым словом, которое отец когда-либо выплёвывал мне в лицо. Каждым осуждением. Каждым ударом разочарования, которое формировало меня задолго до того, как я оказался в этом месте.

Это было его последнее благословение.

Клеймо, соответствующее тем, что он уже оставил на моей душе.

Теперь оно останется со мной навсегда.

И вдруг…

Я больше не был в Дредхолде.

Я вообще больше не был в Угарите.

Мне снова было тринадцать.

Вокруг меня поднялись стены его покоев — позолоченной гробницы, которую он называл домом. Шёлковые занавеси, покрытые пылью. Воздух был густым от благовоний и чего-то куда более ужасающего.

Страха.

Я стоял, дрожа. Туника была сорвана с моей спины, а свежие рубцы от плети уже вздувались на коже. Я дышал коротко и поверхностно. Колени предательски дрожали.

А он стоял надо мной.

Не как человек.

Как воплощённый приговор.

— Думаешь, ты мужчина, мальчишка? — спросил он. В его голосе звучала та самая интонация, которую он приберегал для своих нравоучений — лезвие, заточенное о разочарование.

— Простите, отец, — прошептал я. Горло саднило. — Я не хотел вас подвести.

Он коротко, холодно рассмеялся.

Такой смех калечил сильнее любого крика.

— Простить?

Он схватил меня за руку. Его пальцы сомкнулись, словно тиски, и потащили к очагу. Я помнил холод известнякового пола под босыми ногами.

Это было последнее проявление милосердия в той комнате.

— Извинения не исправляют слабость, — прошипел он. — Извинения не делают тебя достойным.

Он протянул руку к углям. Их треск заглушил звук моего дыхания. Когда он повернулся ко мне, в его руке пылал раскалённый докрасна символ Дома Лорианов — ярость, принявшая форму.

— Думаешь, Угарит проявит к тебе милосердие? — сказал он. — Это королевство выковано кровью и огнём. Оно заклеймит тебя… если ты не заклеймишь его первым.

Я попытался вырваться. Пятка соскользнула по камню.

— Пожалуйста, отец… пожалуйста…

Раскалённое железо коснулось моей плоти.

Звук, который вырвался из меня, уже не принадлежал человеку. Он разорвал меня изнутри и заполнил всю комнату, так что даже благовония, казалось, дрогнули. Запах горелой кожи заглушил всё остальное.

Это была не просто боль.

Это было превращение.

Переписывание того, кем я был, выжженное сквозь кости, кровь и имя.

Он даже не дрогнул.

Он никогда не вздрагивал.

— Запомни это, — сказал он. — Боль — единственный язык, который понимает этот мир. Единственное, что делает мужчину настоящим.

Я рухнул к его ногам, рыдая на гладком известняковом полу.

Он смотрел на меня сверху вниз так, будто я был недостоин даже пола, на котором лежал.

— Когда перестанешь быть слабым, — сказал он усталым, ровным голосом, — тогда, возможно, заслужишь носить моё имя.

Когда мир вернулся, он возвращался по частям.

Сначала звук.

Потом боль.

Я стоял на коленях во дворе Дредхолда, с хрипом втягивая воздух. Запах моей обожжённой плоти всё ещё висел в ветре. Воздух дрожал от жара, пропитанный пеплом и морской солью. Кожа продолжала гореть там, где меня коснулось клеймо, а рана пульсировала собственной жизнью.

Владыка Пламени уже ушёл.

Но его присутствие всё ещё оставалось.

Шипение остывающего металла.

Шипение моей собственной крови.

И вдруг сквозь этот туман прорезался приказ.

— Следующего!

Эти слова ударили сильнее самого клейма.

Лазарус.

— Держите его! — рявкнул кто-то.

Я попытался пошевелиться — руками, ногами, — но они меня не слушались, дрожа от боли и пережитого потрясения. Голос сорвался сухим, надтреснутым, почти нечеловеческим шёпотом.

— Оставьте его, — прохрипел я. — Пожалуйста…

Никто не слушал.

Его прижали к земле.

Затем раздался знакомый звук — раскалённое железо вынули из жаровни. Оно шипело в воздухе, словно змея из расплавленного света.

Лазарус не произнёс ни слова.

Он лишь напрягся.

Мышцы натянулись.

Челюсти крепко сжались.

Солнце блеснуло на поте, покрывавшем его спину.

А потом он закричал.

Этот крик пронзил весь двор.

И меня.

Первобытный.

Дикий.

Так кричат, когда душа покидает тело.

Я заставил себя повернуть голову, и это движение обожгло шею новой вспышкой боли. Сквозь слепящий свет я увидел, как Лазарус бьётся в руках стражников. Клеймо прожигало его плечо, плоть шипела, а вверх поднимался дым, словно молитва, на которую ни один бог никогда не ответит.

Следом ударил запах.

Горелая плоть.

Песок.

Соль, принесённая ветром.

Меня скрутило. Желудок сжался. Я закашлялся, судорожно пытаясь вдохнуть воздух, которого словно больше не существовало.

Когда его отпустили, он рухнул рядом со мной. Всё его тело дрожало. Кожа на плече покрылась волдырями и почернела там, где к нему прикоснулось клеймо. От ожога всё ещё поднимался дым.

И тогда я увидел его.

Клеймо.

Свернувшееся кольцами извивающееся тело Лотана — семиглавого змея.

Символ хаоса.

Разрушения.

Бога Бездны.

Клеймо для недостойных.

Клеймо смерти.

И если его выжгли на нём…

То оно выжжено и на мне.

Навсегда.

Владыка Пламени молча развернулся. Его одежды цвета тлеющих углей вспыхнули на солнце, словно догорающее пламя, пока он поднимался по ступеням. Маска исчезла в ослепительном свете, оставив после себя лишь тишину…

И шипение остывающего металла.

На двор опустилась тишина.

Та самая тишина, когда кажется, будто весь мир задержал дыхание.

Даже ветер стих.

Я лежал в грязи, вдыхая запах горелой плоти — его и моей. Он въелся во всё вокруг.

И не отпускал.

Потом раздался ещё один звук.

Размеренные, неторопливые шаги.

Каждый из них нёс с собой обещание суда и вдавливался в землю так, словно сам мир склонялся перед их хозяином.

Я заставил себя поднять голову. Боль пронзила шею, а перед глазами всё поплыло от яркого света.

На возвышении над тюремным двором стояла фигура, чёрным силуэтом выделяясь на фоне пылающего неба. Его плащ был чёрным, как мокрый пепел, тяжёлым от морского ветра. В каждом его движении чувствовалась неотвратимость.

Морграт Северен.

Тюремщик Дредхолда.

Его имя в Угарите поколениями произносили как проклятие.

Как предупреждение.

Как обещание того, что ждёт осуждённых.

Теперь это обещание стояло перед нами.

Живое.

Дышащее.

Чудовищное.

Воздух вокруг него стал плотнее, придавливая всё к земле, словно сам двор мог треснуть под тяжестью его присутствия. Он молчал.

И этого оказалось достаточно, чтобы все остальные звуки исчезли.

Когда он наконец заговорил, его голос был глубоким и холодным, словно камень, раскалывающийся под чудовищным давлением.

— Добро пожаловать в ваш ад.

Его слова легко разнеслись по двору.

Никакой ветер не смог их унести.

— Здесь умирает надежда. Здесь людей лишают человечности.

Его взгляд медленно скользнул по двору с терпением мастера, выбирающего материал для работы. Свет отразился в его глазах — жёстких, металлических, совершенно лишённых тепла. Он смотрел не на людей.

Он выбирал, кого сломать первым.

Его взгляд остановился на мне.

Он удерживал его до тех пор, пока у меня не перехватило дыхание.

Затем переместился на Лазаруса.

— …И отсюда никто не выходит живым.

Наступившая тишина стала невыносимой. Она давила на лёгкие, словно второй слой кожи, сотканный из страха. Даже остальные заключённые стояли неподвижно, будто один лишний вдох мог привлечь его внимание.

Потом уголки его губ дрогнули.

Это не была улыбка.

Это было нечто гораздо хуже.

Холодное исследование жестокости.

— Теперь вы — ничто, — сказал он. — Вы принадлежите мне. Мне вас ломать. Мне вами повелевать.

С этими словами он развернулся.

Он ушёл, и его плащ волочился следом, словно тень, пытавшаяся за ним поспеть.

Он ни разу не оглянулся.

Ему это было не нужно.

Его слова остались.

Они не исчезли.

Они продолжали гореть.

Они выжгли глубже любого клейма.

Теперь вы — ничто. Вы принадлежите мне. Мне вас ломать. Мне вами повелевать.

И под яростью, всё ещё пылавшей в моих костях… Под каждым угасающим отблеском непокорности… Во тьме меня уже ждала одна истина. Тихая, как дыхание, неотвратимая, как смерть.

Здесь ты умрёшь.

Холод здесь не был ощущением. Он был существом.

Он сдавливал своей тяжестью, заползал под кожу, пробирался всё глубже, пока я перестал понимать, где заканчивается он и начинаюсь я.

И я позволил ему забрать меня.

Сопротивляться было только хуже. Сопротивление означало верить, что ещё осталось хоть что-то, что можно спасти. А надежде не было места в этой гробнице.

Я свернулся ещё сильнее, пока мне не стало казаться, что я вот-вот исчезну сам в себе. Змей, пожирающий собственный хвост. Если я стану достаточно маленьким, возможно, просто исчезну. Возможно, боги — если они ещё смотрят так глубоко вниз — забудут, что я вообще существовал.

Наша камера не была комнатой. Это была полость в чреве Угарита, высеченная не мастерством, а жестокостью. Воздух смердел сырой известняковой породой, старой кровью и плотью, которой слишком долго не позволяли обрести покой. Стены были грубо вытесаны, словно их вырубали в спешке и ненависти, а их рваные края покрывала влага, капавшая вниз, как часы, которые никогда не перестают отсчитывать время.

Камень дышал.

Потом.

Горем.

Чем-то более древним, чем и то, и другое.

Бронзовые кандалы впивались в мои запястья, лодыжки и шею, натирая кожу, и без того содранную до мяса. Металл был древним — позеленевшим от времени, покрытым следами бесчисленных рук. Я поймал себя на мысли о том, кто их выковал. Какой-нибудь кузнец, живший много веков назад, обливался потом у своей наковальни в отблесках храмового огня, веря, что его работа будет служить богам.

Теперь его работа служила проклятию.

Божественное ремесло, превратившееся в цепи.

Воздух здесь никогда не двигался. Он тяжёлым грузом лежал в лёгких. Каждый вдох отдавал медью, гниением, мочой, въевшейся в камень, и кровью, вбитой в пыль. Этот запах не позволял нам забыть, где мы находились и кем стали.

Единственным, что здесь могло вырваться наружу, был звук.

Стоны умирающих. Шёпот сломленных. Капающая вода отсчитывала часы тех, кто давно перестал следить за временем. Иногда по коридору прокатывался чей-то всхлип — тихий, едва слышный, словно призрак заново учился дышать.

Я пытался не слышать этого. Представить себе другое место.

Но Дредхолд не позволял сбежать.

Даже в собственных мыслях.

Его эхо цеплялось за тебя.

Оно заползало под кожу, устраивало там гнездо и продолжало шептать до тех пор, пока собственные мысли переставали казаться твоими.

И когда наконец наступала тишина, ты понимал, что это вовсе не милосердие.

Лишь когда нас отправили ещё глубже — в пещеры, — всё изменилось.

Там звук превратился в работу.

Звон бронзы о камень.

Хрип скованных цепями тел.

Скрежет железа, шипение дыхания сквозь стиснутые зубы — снова и снова, час за часом, пока уши не забывали, что такое тишина, а мысли не высыхали, словно пыль.

И под всем этим земля тихо стонала — низко, непрерывно, и этот стон поднимался сквозь камень.

Казалось, сам Угарит устал нас держать.

Будто город хотел погрузиться под землю, похоронить нас так глубоко, чтобы ни один бог уже не смог найти то, что от нас осталось.

С тех пор как нас заклеймили, прошло уже несколько дней, но плечо всё ещё горело так, словно раскалённое железо только что от него отняли. Плоть пульсировала от жара, а боль медленно пробиралась всё глубже, к самой кости.

Напротив меня, прислонившись спиной к стене и опустив голову, молча сидел Сальваторе. Мы не разговаривали с того дня, как Дредхолд украл у нас слова, оставив каждого наедине с собственной болью.

Единственным звуком был звон цепи между нами, когда кто-то из нас шевелился.

Я тосковал по Амаре. Эта тоска накатывала волнами, настолько острая, что каждый вдох казался предательством. Но больше всего меня преследовало не её лицо.

А лицо моей матери.

В тот день я не хотел терять над собой контроль. Я вернулся с войны с одним-единственным вопросом, который жёг меня изнутри: кто был моим отцом? Она отказалась отвечать. Я был зол, ранен, устал жить под гнётом лжи, устал принимать историю, которую мне никогда не позволяли подвергать сомнению.

Когда она снова отказалась говорить, я напомнил ей о её прошлом.

И этим уничтожил её.

Выражение её глаз в тот момент, когда я произнёс те слова, будет преследовать меня до самой смерти.

Тем утром она молча ушла. Когда позже вернулась, заперлась в своей комнате. Я сказал себе, что дам ей время, что попрошу прощения, когда она будет готова меня выслушать.

Но боги так и не дали мне этого шанса.

В следующий раз, когда я увидел её, она была мертва. Её кровь пропитала глиняный пол, словно сама земля пыталась удержать её.

И мне предстояло жить с мыслью, что последние слова, которые я сказал ей, были жестокими. Что сын, которого она запомнила перед смертью, уже не был тем мальчиком, которого она вырастила.

Вина вонзилась в меня зубами. Она выгрызала каждую мысль, каждую молитву, пока я перестал понимать, где заканчивается эта рана и начинаюсь я.

— Почему она? — вопрос сорвался с губ раньше, чем я успел его остановить. Горло пересохло, голос был хриплым. — Она не заслуживала смерти.

Мой голос эхом ударился о каменные стены.

На другом конце камеры Сальваторе пошевелился. Медленно. Скованно.

— Лазарус…

Его голос был грубым, надтреснутым, расколовшим тишину, словно заноза.

— Мне жаль твою мать. Я тоже потерял отца.

Я поднял на него взгляд сквозь жар лихорадки. Его слова доходили до меня искажёнными — приглушёнными, далёкими, исчезавшими прежде, чем успевали коснуться чего-то настоящего.

Он помедлил, а потом тихо сказал:

— Мы переживём это. Вместе.

Я покачал головой. Слово вырвалось прежде, чем я успел его удержать.

— Нет, — резко бросил я.

Так резко, что воздух будто обожгло.

— Не надо. — Голос дрожал, тонкий и режущий. — Не смей, блядь, меня утешать.

Я повернулся к нему.

Кровь кипела в моих жилах.

Руки дрожали.

Казалось, горло вот-вот сожмётся окончательно.

— Ты не понимаешь, — сказал я. — Не можешь понять.

Мой голос надломился.

Стал хриплым.

— Твой отец? — выплюнул я. — Ты ненавидел его. Ты хотел, чтобы он умер. Ты молился об этом. Даже не смей сравнивать это с тем, что случилось со мной.

Грудь тяжело вздымалась.

Кожу жгло.

— Она была мне нужна.

Эти слова вырвались из меня так, словно их выдирали вместе с костью.

— Моя мать была для меня всем.

Я вцепился пальцами в волосы так сильно, что ногти рассекли кожу до крови.

— Она была моим единственным родителем, Сальваторе. И теперь её нет. Её забрали. Вырвали из этого мира так, будто она ничего не значила.

Жар поднялся к шее. Во рту появился вкус соли и крови.

— Она умерла, потому что меня не было рядом. Потому что я оставил её одну.

Голос сорвался. Я попытался вдохнуть, но воздух обжигал лёгкие.

— Мне нужно было остаться. Мне нужно было защитить её. — Слова посыпались быстрее, отчаянные, обезумевшие. — Вместо этого я ушёл. Я пошёл на берег. Я, блядь, оставил её.

Камера качнулась.

Пол поплыл перед глазами.

— Я оставил её, — прошептал я, и правда кислила во рту. — А теперь я здесь… гнию в этой проклятой богами яме… а её больше нет.

По всему телу прошла дрожь. Меня трясло. Плечо горело, и боль растекалась по руке, прожигая кости.

— Я больше никогда её не увижу, — с трудом выдохнул я.

Я посмотрел на него сквозь пелену слёз. Тени расплывались и двоились перед глазами.

— Ты получил то, чего хотел, — сказал я, и голос надломился. — Твой отец мёртв.

Слёзы наконец потекли.

Горячие.

Горькие.

Они прорезали дорожки сквозь грязь на моём лице.

— Я даже не успел с ней попрощаться. Не смог похоронить её. Я оставил её одну.

Голос дрогнул.

— А теперь буду гнить здесь вместе с теми самыми богами, которые позволили ей умереть.

Наступившая тишина была невыносимой. Она заполнила камеру — густая, тяжёлая, звучащая самой скорбью.

Я снова свернулся в себе и прошептал — наполовину ему, наполовину темноте:

— Она умерла, ненавидя меня.

— Лазарус…

Голос Сальваторе дрогнул. В нём не осталось ни резкости, ни гордости. Только хрупкость.

Голос человека, который тихо ломался.

В полумраке его глаза блестели, и на мгновение он был похож уже не на моего друга, а на человека, которого собственные грехи выжгли изнутри.

— Скажи мне правду, Сальваторе.

Пульс грохотал в висках.

Каждый удар был обвинением.

— Это ты убил Хелену? — едва слышно спросил я. — Её любовников. Своего отца.

Он замер.

Цепь между нами тоже застыла, и её звон растворился в тишине. Его челюсть напряглась. Дыхание сбилось.

Этого молчания было достаточно.

Оно сказало мне всё.

Потом его губы дрогнули, и слова вырвались наружу — тихие, надломленные.

— Да, — прошептал он. — Я убил их. Хелену. Её любовников. Но я не хотел… Я просто…

Он тяжело сглотнул.

Голос начал рассыпаться.

— Я был так зол.

Эти слова ударили меня, словно брошенный камень.

Я чувствовал биение собственного сердца даже в зубах.

— Зол? — повторил я. Это слово звучало пусто, чуждо. — Это твоё оправдание?

— Ты не понимаешь! — Его голос сорвался, громко раскатившись по тесной камере и ударившись о стены. — Ты знаешь, что мой отец сделал со мной в тот день?

Его руки сжались в кулаки, бронзовые кандалы с противным скрежетом проехались по известняковому полу. Всё его тело дрожало, а цепь на шее тихо звенела.

— Он избил меня так, что я не мог стоять на ногах. Плевал в меня. Говорил, что я не лучше грязи под его сандалиями. Сказал, что я опозорил имя Лорианов.

Он дышал короткими, рваными вдохами.

— Я уже был сломлен, Лазарус. Уже, блядь, был сломлен.

Он упёрся ладонями в пол, едва сдерживая дрожь, пробегавшую по рукам.

— Я пошёл к Хелене, — сказал он уже тише. — Мне просто нужно было хоть что-то. Хоть кого-то. Хоть что-нибудь, что не причиняло бы боли.

Он судорожно вдохнул.

— Когда я пришёл…

Его голос сорвался на шёпот.

— Она была в постели с двумя мужчинами.

Он опустил голову, и тёмные волосы скрыли его лицо.

— Не с одним. С двумя.

Он коротко рассмеялся — пусто, без капли радости, словно из угасающего костра вырвался последний воздух.

— Они трахали её, Лазарус.

Его голос дрожал, каждое слово давалось с болью.

— Она стонала для них так, как никогда не стонала для меня. Она обещала быть мне верной. Клялась в этом перед богами. А потом плюнула на эту клятву. На меня.

Его руки сжались в кулаки, бронзовые кандалы с противным скрежетом проехались по известняковому полу.

— Она предала меня, — сказал он, и слова словно сами вырывались наружу. — И тогда я сорвался.

Я сухо, хрипло, уродливо рассмеялся.

— Обещала быть тебе верной? — с издёвкой переспросил я. — Ты осквернил жену собственного брата. Трахнул её ещё до того, как Джулиана предали земле. Ты правда настолько, блядь, тупой, Сальваторе, что думал, будто она вообще когда-нибудь будет верна хоть кому-то?

Его лицо исказилось; гнев и скорбь переплелись во что-то чудовищное.

— Когда я увидел… то, что увидел… что-то внутри меня сломалось.

Его голос дрожал, каждый слог был пропитан болью.

— Я потерял контроль.

Он поднял на меня взгляд. Его глаза были широко распахнуты, полны отчаяния, словно он хотел, чтобы я спас его от собственной правды.

Но я не чувствовал ничего.

Только холод.

Ярость.

Предательство жгло мою грудь, словно мороз, объятый пламенем.

— Все меня предают, — прошептал он. Его голос надломился, став тонким, как лист бумаги. — Все. Никто никогда не остаётся. Никто никогда меня не любит. Меня используют, забирают всё, что могут, а потом бросают.

Он покачал головой, дрожа всем телом.

— Мой отец ненавидел меня. Хелена лгала мне.

Его голос опустился до хриплого шёпота.

— Я думал, что смогу найти это рядом с ней. Хотя бы один раз. Думал, если буду любить её достаточно сильно, она наконец увидит меня.

Я смотрел на него.

На человека, которого когда-то называл братом.

На того самого мальчишку, который однажды заслонил меня собой от толпы хулиганов, будто моя жизнь действительно чего-то стоила.

— И поэтому ты её убил? — тихо спросил я, и мой голос прозвучал остро, как лезвие. — Потому что она задела твою гордость?

Он вздрогнул, и его лицо будто осыпалось.

— Я не хотел, — сказал он, и голос снова надломился. — Я не собирался этого делать. Я просто… не думал. Я действовал. А когда пришёл в себя… её уже не было. И я уже ничего не мог изменить.

Я поднялся на ноги.

Кулаки сжались так сильно, что я чувствовал, как кровь пульсирует под кожей.

Камера стала слишком тесной для ярости, которая переполняла меня.

— Ты вообще слышишь себя?! — выкрикнул я, и мои слова эхом ударились о стены. — Ты убил её. Ты отнял у неё жизнь. И ради чего? Только потому, что не смог вынести собственной боли?

Сальваторе опустил голову, его плечи дрожали. Голос был сломленным, едва громче дыхания.

— Я просто хотел, чтобы меня хоть кто-нибудь любил.

Наступившая тишина оказалась страшнее самого признания.

Она заполнила камеру — густая, удушающая, давящая мне на грудь, пока каждый вдох не начал царапать рёбра.

Я сделал шаг к нему. Цепь между нами провисла, волочась по моей коже. Мой голос прозвучал тихо, дрожа от ярости, которой больше некуда было деваться.

— И ты думаешь, это тебя оправдывает? — прошипел я. — Думаешь, от этого становится легче? Ты не человек, Сальваторе — ты чудовище. Ты не просто убил Хелену. Ты зверски убил двоих мужчин. И теперь говоришь мне, что просто сорвался?

Это слово обожгло мне язык.

— Что это… просто случилось?

Он вздрогнул, плечи поникли, голова опустилась под тяжестью моих слов. Потом он медленно поднял её снова. Свет упал на его лицо — пепельно-бледное, опустошённое, измученное.

— Я знаю, — прошептал он. Голос дрожал, каждый слог рассыпался. — Я знаю, что натворил. Но, видят боги, Лазарус… я не убивал своего отца.

Я ничего не ответил. Моё сердце грохотало в тишине, словно барабан, созывающий на кровавую бойню.

— Клянусь, — продолжил он. — Я не знаю, кто это сделал. Но это был не я. Я ненавидел его. И не стану этого отрицать. Я дрался с ним, проклинал его, желал ему смерти больше раз, чем могу сосчитать. Но когда я ушёл из поместья… — Он судорожно вдохнул. — Он был жив.

Я смотрел на него, пока от напряжения не заболела челюсть. Цепи тихо заскрипели, когда я ещё сильнее сжал кулаки, и каждая мышца натянулась так, что, казалось, вот-вот разорвётся.

— Тогда кто? — прорычал я. — Кто хотел его смерти? Кто хотел похоронить нас в этом проклятом богами месте?

Сальваторе встретился со мной взглядом лишь на мгновение, а потом снова опустил глаза. Он медленно покачал головой.

— Я не знаю… — Его голос почти исчез. — Но за всем этим кто-то стоит. Кто-то очень могущественный. Кто-то, кто хочет, чтобы мы исчезли.

Два дня после нашего с Лазарусом разговора об Испытаниях Лордов Тени нас не выпускали из камеры.

От стражников не было ни слова, в коридоре не звучало ни единого приказа. Лишь дыхание Дредхолда всё сильнее сжимало нас в своих тисках — сырой камень, воздух, пропитанный запахом пота, крови и гнили. Такой воздух будто уже пережевали и выплюнули обратно тебе в лёгкие.

Сначала ещё доносились звуки — привычный хор страданий: крики из дальних тоннелей, звон цепей, окрики стражников.

Потом исчезли и они.

Осталась только тишина.

Не та, что приносит покой.

Та, что пожирает.

Раньше я думал, что хуже всего здесь шум — свист кнута, мольбы, звук плоти, ударяющейся о бронзу.

Но я ошибался.

Тишина была страшнее.

Она заползала в каждую трещину, пропитывала стены, проникала под рёбра, пока каждый удар сердца не начинал звучать как удар молота. Она заставляла меня помнить обо всём, что я так отчаянно пытался забыть: о собственном дыхании, своих мыслях, о том, что я совершил.

Она делала чувство вины невыносимо громким.

— Лазарус, — прошептал я. Голос царапал горло, словно пила дерево.

— Что? — так же тихо отозвался он. Его голос был ровным и пустым.

— Как думаешь, что они задумали?

Я поёрзал на каменном полу, спиной скользнув по стене. От сырости камень стал скользким, а холод уже успел въесться в мои кости.

— Не знаю, — ответил он. — Но я лучше снова буду дробить камни, чем лежать здесь и слушать собственные мысли.

— Такое чувство, будто весь мир затаил дыхание, — пробормотал я. — Будто сам бог смерти чего-то ждёт.

Лазарус тихо хмыкнул — почти рассмеялся.

— Если это так, значит, он опаздывает.

После этого никто из нас больше не заговорил.

Тишина сгустилась ещё сильнее, став плотной, как вода. Стены вокруг нас покрывались влагой. Воздух казался древним, будто тысячи последних вздохов навсегда застряли здесь и всё ещё кружили вокруг, ожидая, когда к ним присоединятся наши.

Я лёг на спину и закрыл глаза, но сон не приходил. Только где-то в глубине коридора мерно капала вода, отсчитывая время до того момента, когда что-нибудь наконец сломается.

И когда это произойдёт, я уже не был уверен, что первым не выдержит — тишина… или мы.

Наконец тишина разбилась, словно стекло.

Грохот бронзы о камень прокатился по коридору, за ним послышался шаркающий звук сандалий стражников по каменной крошке. Раздались голоса — окрики стражников, звон цепей, глухой ритм команд.

Дверь камеры распахнулась.

— На ноги.

Мы с Лазарусом подчинились. Воздух за пределами камеры оказался холоднее, чем я помнил, и был пропитан запахом масла и старого дыма. Мы пошли за стражниками по извилистым тоннелям, слушая, как эхо капающей воды отражается от стен. Чем глубже мы спускались, тем тяжелее становился воздух — густой, плотный, с привкусом земли и ржавчины.

Потом тоннель закончился.

У меня перехватило дыхание.

Перед нами раскинулся огромный подземный зал — амфитеатр, высеченный прямо в недрах земли. Его ярусы спиралью поднимались вверх, и на них теснились заключённые.

Сотни.

Бледные, осунувшиеся лица. Глаза мерцали в тусклом свете факелов, словно осколки разбитого стекла. Пространство было наполнено теплом человеческих тел. Воздух пропитался страхом, потом и запахом крови.

Впервые я увидел, сколько нас здесь на самом деле.

Не десятки.

Сотни.

А может, и больше.

Стражники погнали нас вниз, к нижним ярусам. Мои шаги гулко отдавались по камню, но эхо почти сразу растворялось в огромном пространстве зала. Сверху раздавались резкие, словно удары кнута, команды, и по амфитеатру прокатилась волна движения — заскрежетали цепи, зашевелились тела, сотни голосов смолкли, уступая место напряжённой тишине.

Потом исчезли и последние звуки.

Осталось лишь шипение факелов.

Высокие стены окружали нас со всех сторон. Почерневшие от копоти, покрытые соляными разводами, они были высечены руками людей, которым уже никогда не увидеть солнечного света. Пламя факелов скользило по камню, окрашивая всё вокруг в цвета ржавчины и крови.

Где-то наверху с тяжёлым стоном открылась дверь.

Этот звук прокатился по залу, словно предсмертный хрип чего-то древнего.

Все выпрямились.

Следом раздались шаги.

Размеренные.

Тяжёлые.

Они становились всё громче, всё ближе, пока, казалось, сам воздух не вздрогнул.

И тогда появился он.

Неторопливо спускаясь по ступеням со спокойствием бога, призванного к своему алтарю, появился Морграт Северен, смотритель Дредхолда.

Он двигался так, словно воздух расступался перед ним; каждое его движение было медленным, точным, неизбежным. Его присутствие разливалось по залу тяжёлым давлением, пока тишина не стала инстинктом.

Даже факелы потускнели, когда он проходил мимо, их пламя склонилось внутрь.

Тихие удары его сандалий эхом разносились по амфитеатру, словно приговор. Никто не двигался. Никто не осмеливался.

Когда он достиг центра арены, воздух изменился. Там, где не должно было быть ветра, всколыхнулся поток — холодный, кислый, с привкусом железа. Его плащ тянулся за ним, словно пролитые чернила, а ткань колыхалась рядом с собственной тенью.

Вокруг его предплечий обвивались цепи из потускневшей бронзы, покрытые рунами, которых я не мог прочитать. Когда он двигался, они не звенели — они шептали тихим, скорбным шёпотом, словно были памятью о каждом горле, которое когда-либо раздавили.

На его шее висело то же самое чудовищное ожерелье, которое я запомнил: кости, высохшие пальцы, обломки челюстей, зубы, нанизанные на жилы. Но теперь их стало больше. Новый счёт мёртвых. Каждый из них был именем, которое он собственноручно отнял у тела.

Когда он поднял голову, свет факелов отразился в его глазах — пустых, бесцветных, бездонных.

Казалось, весь зал подался к нему, словно сама сила притяжения выбрала сторону.

Он медленно обвёл взглядом толпу. По рядам заключённых прокатился ропот, словно ветер прошёлся по песку.

Потом его взгляд встретился с моим.

Страх полоснул меня по груди не потому, что я увидел в его глазах смерть, а потому, что не увидел вообще ничего. Он не смотрел на тебя. Он смотрел сквозь тебя, будто ты уже был пылью.

Я посмотрел на Лазаруса. Его широко раскрытые глаза отражали тот же вопрос, что мучил и меня.

Что теперь нужно Северену от нас?

— Узники Дредхолда, — начал он.

Его голос был низким, сухим, и каждое слово тянулось, словно палка по песку.

— Вы оказались здесь потому, что нарушили верность. Потому что предали доверие. Потому что забрали то, что никогда вам не принадлежало, и решили, что боги этого не увидят.

Он замолчал, позволяя своим словам гнить в повисшей тишине.

— Вы худшие из худших.

Он медленно вдохнул, и, когда заговорил снова, его голос стал почти мягким, насмешливо спокойным.

— И теперь вы принадлежите мне.

Эти слова разошлись по залу, оседая в нём, словно проклятие, произнесённое над могилой.

Его взгляд скользнул по ярусам — убийцы, воры, дезертиры и чудовища, созданные страданиями, — а потом остановился.

На нас.

На мне.

У меня перехватило горло, словно чьи-то невидимые руки сомкнулись на моей шее.

— Но даже в глубинах ада, — продолжил Северен, — остаётся возможность. Шанс подняться над той грязью, которой вы являетесь, и стать чем-то большим, чем те паразиты, которыми вас сделал этот мир.

По рядам заключённых пробежал ропот.

Надежда.

Неужели это оно? Неужели отсюда действительно есть выход?

— Испытания Лордов Тени, — произнёс Северен, и его голос разнёсся по амфитеатру, эхом отражаясь от каменных стен. — Это не миф. Они реальны. И это ваш единственный путь к свободе.

Где-то среди заключённых чей-то голос нарушил тишину.

— Что… что такое Лорд Тени?

Улыбка Северена не исчезла, но что-то за ней изменилось.

Она стала острее.

Жестче.

Он не ответил.

Воздух вокруг него начал дрожать.

Сначала это было лишь лёгкое мерцание, словно раскалённый воздух. Но затем тени у его ног сгустились, растекаясь по камню, словно пролитое масло. Они поползли вверх по его ногам, переплетаясь между собой, пульсируя так, будто вместо тьмы по ним текла кровь.

А потом они пришли в движение.

Тени извивались, разделялись, меняли форму, пока из них не хлынули змеи — сотни змей, чёрных, как чернила. Они зашипели одновременно, и этот звук был тонким и жестоким, словно приглушённый смех.

Толпа взорвалась.

Послышались испуганные вскрики, люди начали пятиться назад, цепи загремели по камню.

Змеи поползли к человеку, задавшему вопрос.

Он замер, дрожа всем телом, с широко раскрытыми глазами, пока кольца змей не добрались до него. Первая коснулась его ноги, и он закричал. Другая обвилась вокруг его шеи. Ещё одна — вокруг рук. Через мгновение его полностью скрыла живая масса.

Она задушила его.

Поглотила в тишине.

Шум стих.

Остался только шорох змеиных тел, скользящих по камню.

Пульс грохотал у меня в горле.

Я не мог отвести взгляд.

Они двигались не хаотично.

Они двигались целенаправленно.

В этом было что-то прекрасное, от чего по коже ползли мурашки.

Ужасающее.

Изящное.

Неизбежное.

И тогда Северен заговорил снова.

Он не повысил голос.

Ему это было не нужно.

Каждое слово было выверенным, произнесённым с тем спокойствием человека, который знает: мир склоняется перед его голосом.

— Лорд Тени, — сказал он, — непобедим. Лорд Тени неприкосновенен.

Змеи замерли на полпути.

Их чёрные тела одновременно повернулись к нему, словно они его слушали. Они приподняли головы, ожидая приказа.

Северен медленно улыбнулся.

Жестоко.

— Лорд Тени, — тихо произнёс он, — это сила, превосходящая человеческое понимание.

Он поднял руку. Движение было плавным, почти благоговейным, и щёлкнул пальцами.

Тени подчинились.

Змеи растаяли в камне, их тела растворились в чёрном тумане, который заскользил обратно к его ногам. Они исчезли без единого звука.

Остался только тот человек.

Он стоял на коленях на земле, дрожа всем телом. Дыхание было рваным, а глаза остекленели от ужаса. На нём не осталось ни единой отметины. Ни крови. Ни следов укусов.

Только затравленный взгляд человека, который заглянул прямо в ад и вернулся обратно.

Северен посмотрел на него с лёгким любопытством, словно оценивая тяжесть того, что после себя оставил.

Затем его внимание обратилось к остальным.

— Шесть испытаний, каждое из которых создано для того, чтобы избавиться от слабых и превратить тех, кто останется, во что-то новое, — произнёс он, и его голос разнёсся по пещере, словно чумной ветер.

Пока он говорил, пламя факелов дрожало, окрашивая его лицо золотом и тенями.

— Они разорвут ваши тела. Сломают ваш разум. Будут питаться вашим страхом, пока от вас не останется ничего, кроме истины, скрытой внутри.

Он замолчал, ровно настолько, чтобы тишина стала невыносимой.

— Большинство из вас умрёт.

Он снова улыбнулся, и эта медленная, тревожно спокойная улыбка выглядела на его лице чужой.

— Но те, кто выдержит, — сказал он, — те, кто выберется из тьмы живым… возродятся заново. Они будут носить ночь, как доспех. Они будут повелевать незримым. Они станут теми, кого страшится мир и кому завидуют боги.

Его взгляд скользнул по ярусам заключённых — убийцам, ворам, теням людей — и остановился на мне.

— Вы станете теми, кого запомнит мир, — сказал он. Его голос разнёсся по залу, словно проклятие. — Вы станете самой силой — несокрушимой, бесконечной, вечной.

Его слова прокатились по залу, словно жар перед бурей.

Северен отвернулся, и его плащ потянулся следом, словно жидкая тень.

— Но запомните одно, — продолжил он, и его голос стал мягче, а потому ещё опаснее. — Испытания не награждают сильных — они их пожирают. Они не испытывают вашу храбрость — они вырезают её из вас. Вы возродитесь не потому, что достойны этого. Вы возродитесь потому, что в вас больше не останется ничего человеческого.

Он поднял голову. Воздух стал тяжелее. Факелы склонились к нему, словно притянутые силой его слов.

— Если желаете принять участие, Испытания начнутся завтра на рассвете. Делайте свой выбор, жалкие животные.

Тени поднялись вокруг него, смыкаясь внутрь, словно отступающий морской прилив.

И в следующее мгновение он исчез.

Место, где он только что стоял, всё ещё дрожало, а воздух вибрировал эхом его голоса.

На одно короткое мгновение никто не пошевелился.

Наступившая тишина казалась одновременно священной и кощунственной, словно сам мир затаил дыхание, страшась его. Даже факелы будто не решались гореть.

Потом послышался шёпот — тихий, лихорадочный, отчаянный. Он переползал от одного человека к другому, словно зараза, а слово свобода превращалось во что-то нечестивое.

Лазарус повернулся ко мне. В тусклом свете факелов его лицо казалось бледным, а взгляд — слишком спокойным.

— Ты слышал, что он сказал, — тихо произнёс он. — Это правда.

— Правда или нет, — пробормотал я, и мой голос был холоднее камня под нами, — это смертный приговор.

— Может быть, — ответил Лазарус, стиснув челюсти. — Но остаться здесь — тоже.

Я посмотрел на арену, где только что стоял Северен. Воздух всё ещё дрожал там, где он исчез.

И в этой тишине — густой, напряжённой, живой — я понял, что такое настоящий страх.

Не смерть.

А жизнь после его ухода.

Ночь опустилась на Дредхолд, словно проклятие.

Сегодня холод был особенно лютым — он кусал, искал любую щель и пробирался сквозь кожу и кости, пока не начинало казаться, что он вгрызается прямо в душу.

Где-то далеко в коридоре кто-то закричал. Этот крик не разнёсся эхом.

Он просто оборвался.

Будто тюрьма проглотила его целиком.

Я сидел, прислонившись спиной к стене, чувствуя, как цепи впиваются в запястья. Всё тело болело, но мысли причиняли ещё большую боль.

Напротив меня Лазарус мерил камеру шагами, словно загнанный в угол зверь. Цепь на его шее скребла по полу при каждом повороте. Его глаза горели — лихорадочно, решительно.

— Ты ведь не собираешься участвовать в этих испытаниях? — тихо спросил я.

Он остановился на полушаге. Воздух между нами словно натянулся до предела.

— Я не собираюсь, — ответил он. — Я буду участвовать.

Я сжал челюсти.

— Лазарус…

— У нас нет выбора, Сальваторе. — Его голос звучал спокойно, но под этим спокойствием скрывалась усталость — усталость человека, который слишком измучен, чтобы надеяться хоть на что-то ещё.

Что-то внутри меня болезненно сжалось.

Мне хотелось рассмеяться.

Выругаться.

Схватить его за плечи и трясти, пока он наконец не увидит правду.

Потому что это была не храбрость.

Это было самоубийство.

Но даже пока во мне кипел гнев, я понимал, что он прав.

Остаться здесь — не значит жить.

Это значит ждать, пока тьма не заберёт нас, вдох за вдохом.

И всё же страх туго сжимал мою грудь.

— Они убьют тебя, — пробормотал я. — Убьют нас обоих. Эти испытания — не спасение. Это бойня. Оттуда никто не выходит.

— Это не бойня, — сказал он. — Это испытания.

Он подошёл ближе, и его тень легла поверх моей.

— Мы пережили войну, Сальваторе. Мы пережили вещи и пострашнее. Ты пережил своего отца. Побои. Издевательства. Всё это. Ты сильнее, чем думаешь.

Я рассмеялся, но в этом смехе не было ничего весёлого — только пустой звук человека, который трещит по швам.

— Отец всегда говорил мне, что я ничто, — сказал я. — Что я сдохну никчёмным куском дерьма. Что никто никогда не запомнит моего имени. — Я опустил взгляд на свои руки, покрытые шрамами и волдырями. — Может, он был прав.

Лазарус присел передо мной. Выражение его лица было суровым, но спокойным.

— Тогда докажи, что он ошибался.

Его слова ударили меня прямо в грудь.

— Мы уже пережили всё самое страшное, что только мог дать нам этот мир, — сказал он. — Переживём и это. Вместе.

Я посмотрел на него, и на мгновение снова увидел того самого солдата, за которым однажды уже пошёл в ад.

Того самого друга, который никогда не позволял мне упасть.

Но страх никуда не исчез.

Не страх смерти.

Страх потерять его.

Потому что если испытания нас не убьют, они нас изменят. И по ту сторону уже не будет ни Лазаруса, ни Сальваторе.

Я тяжело сглотнул. Во рту стоял густой привкус железа.

— Вместе, — прошептал я.

Снаружи снова раздались крики. На этот раз громче.

И в темноте я уже не мог понять, какие из них доносились из коридоров, а какие звучали у меня в груди.

Мы с Сальваторе были скованы вместе, словно туши, приготовленные для ритуала: запястья вывернуты за спину, плечи натянуты до предела, готовые разорваться. Толстые железные ошейники впивались в шею, а кандалы сдавливали лодыжки, так что каждый шаг превращался в шаркающую мольбу о пощаде.

С нами шли ещё девяносто восемь человек.

Вернее, нас тащили вперёд — сломленных, окровавленных, скованных попарно, словно животных, которых ведут на заклание.

Проход, по которому нас гнали, не был коридором.

Он был глоткой.

Узкой, скользкой, наполненной застоявшимся жаром и влажным дыханием. Стены покрывала сырость и гниль, а смрад был таким густым, что им можно было захлебнуться. Каждый звук — шарканье ног, звон цепей — отдавался эхом, похожим на затухающее сердцебиение чего-то древнего.

Нас поглощали.

Чем глубже мы спускались, тем жарче становилось.

Наконец мы вышли в огромный зал, где свет умирал.

Пламя факелов вдоль стен не горело.

Оно кровоточило.

Его тусклое, болезненное свечение сопровождалось клубами дыма, которые поднимались к потолку и цеплялись за него, словно умирающие лёгкие.

Стены были покрыты плесенью и чёрным прожилковым грибком, который пульсировал при прикосновении, оставляя следы на нашей коже. Камень сдирал плоть до крови. Над нами рядами висели тела — одни выпотрошенные и пустые, другие всё ещё дёргались, будто сами ещё не решили, умерли они или нет. Крючья пронзали их позвоночники, выгибая тела в жуткие дуги.

Из стен торчали железные шипы, похожие на кости чудовища, которое нас проглотило. Земля под ногами вовсе не была землёй — скользкая, неровная, устланная костями и высохшими внутренностями, которые хрустели под ногами. Сквозь слои запёкшейся грязи вверх смотрели черепа, навсегда застывшие с раскрытыми в крике ртами.

Смрад был невыносимым — гниющая плоть, желчь, старая кровь, превратившаяся в медную пыль. Несколько человек рухнули на колени, давясь и извергая рвоту. Но этот звук тонул в непрерывном стоне стен, словно само это место дышало через нас.

Сальваторе прижался ко мне. Его плечо дрожало, голос охрип.

— Мы вошли в ад, — хрипло прошептал он. — И он дышит.

— Это только начало, — прошептал я и едва узнал собственный голос. — Первое испытание всегда было создано, чтобы сломить слабых.

И тут что-то изменилось.

Воздух дрогнул.

Оно не вышло из темноты.

Оно возникло в ней.

Сама реальность исказилась, освобождая ему место, изгибаясь, словно раскалённый воздух над камнем.

Сначала это был лишь силуэт — похожий на человеческий, но с неправильными пропорциями. Его очертания дрожали, словно сам мир отказывался удерживать их неподвижными.

Когда оно двигалось, это были не шаги.

Это было искажение.

Воздух складывался вокруг него.

Стражник.

Или то, что когда-то было стражником.

То, во что Дредхолд переделал его по своему образу.

Мои глаза пытались сфокусироваться, но его силуэт дёргался: конечности изгибались под неправильными углами, а тень притворялась, будто имеет вес. Когда он заговорил, это был вовсе не голос, а разорванный визг, смешанный со скрежетом и хриплым дыханием гниющего существа, разорвавший зал, словно расколовшаяся могила.

Цепь между нами резко натянулась, впившись в шеи. Боль взорвалась у меня за глазами — ослепительная, жгучая, неистовая. Череп запульсировал так сильно, что перед глазами в темноте заплясали искры.

Воздух изменился.

Первое Испытание началось.

Милосердие покинуло это место очень давно.

— Слушайте, ублюдки, рождённые в этой яме, — произнесло существо. — Испытание Цепей жаждет насытиться во имя богов, что обитают внизу. Вы и тот мешок с мясом, который прикован к вам, будете ползти, тащиться или волочь друг друга через тьму — шаг за шагом, вдох за отравленным вдохом.

Оно харкнуло чем-то густым и мерзким и сплюнуло себе под ноги. Плевок с влажным шлепком ударился о известняковый пол и заблестел в свете факелов, словно мёртвый слизень. Факелы горели тускло, подпитываемые смоляным маслом, которое стекало по древкам, как чёрные слёзы.

— Стены будут вас раздавливать. Воздух будет высасывать из вас жизнь. А если этого окажется недостаточно, крики закончат начатое.

Оно один раз хлопнуло в ладоши.

Этот звук расколол тоннель, словно под ногой треснуло ребро.

Я вздрогнул.

Сальваторе рядом со мной напрягся.

— Большинство из вас умрёт здесь, — прошипел стражник, оскалившись. — Когда вы упадёте, вы станете дорогой. Остальные будут ползти по вашим телам. Ваша кровь станет смазкой для их коленей. Ваши зубы будут крошиться под их руками.

По мне пробежала дрожь, словно сквозь кости протянули раскалённую проволоку.

Из глубины зала выступили новые фигуры — люди или нечто очень похожее на людей. Бронзовые поножи потускнели от грязи. Доспехи из козьей шкуры были покрыты липкой грязью. Их глаза были мутными, словно речная галька. Острые наконечники копий упёрлись нам в спины — холодные, неотвратимые.

Они погнали нас вперёд.

В глотку.

Этот коридор был более узким, вырубленным во влажном известняке. Стены покрывала испарина, воздух был пропитан запахом плесени и смолы. Он поглощал и звуки, и свет факелов. Тьма облепляла всё вокруг, словно промасленная кожа, подбитая вулканическим стеклом. Под нашими скованными ногами хрустели осколки глиняных табличек — имена осуждённых, разбитые в пыль.

И тут впереди раздался голос — огромный, жадный, прокатившийся по темноте.

— Это ваш первый вкус. Ваше первое испытание. Вы будете ползти. Вы будете кричать. Вы сломаетесь. И если удача будет к вам благосклонна…

Он замолчал.

— Ублюдок рядом с вами связывает вашу судьбу. Если он споткнётся, вы упадёте вместе с ним. Если он умрёт, вы понесёте его. Вы будете тащить его тело через каждый следующий зал, пока ваша собственная кожа не начнёт сходить с вас лоскутами.

Раздавшийся следом смех раскатился по яме, словно гром — дикий, лихорадочный, торжествующий. Эхо разносило его до тех пор, пока он перестал походить на человеческий.

И тогда толпа рванула вперёд.

Не как люди.

Как мясо.

Руки и ноги беспорядочно метались, покрытые потом и грязью, въевшейся за долгие недели работы. Паника двигала нами там, где разум уже был бессилен. Локти врезались в тела. Цепи гремели. Босые ноги скользили по грязи. Мы больше не были людьми — лишь телами, стиснутыми в одно движение, одной дышащей массой, которую гнали вперёд.

Воздух превратился в густую смесь дыхания и бойни.

Такую плотную, что её хотелось жевать.

Кровь, моча, желчь и дым смешались воедино, и каждый вдох стал похож на попытку не захлебнуться.

Смрад словно обрёл собственную жизнь.

Моча.

Рвота.

Гниль.

Он не просто цеплялся за нас — он ползал. Пробирался между нами, скользил под язык, заползал в лёгкие. Сам воздух превратился в паразита.

Позади меня кого-то вывернуло.

Раздался тяжёлый рвотный спазм, а затем мне на спину с влажным шлепком выплеснулась рвота.

Горячая.

Кислая.

Тягучая.

Она стекала вдоль позвоночника, словно клей, распространяя запах желчи и отчаяния.

Сальваторе тихо выругался. Его голос был почти не слышен, больше похож на хрип.

Я согнулся пополам, желудок болезненно сжался.

Но наружу вырвался лишь сухой сиплый вдох, словно сама смерть пыталась прочистить горло.

И тут у Сальваторе подкосилась нога.

Цепь резко натянулась.

Рывок.

Меня пронзила боль в коленях, когда меня потащило в сторону прямо на него.

Он первым врезался плечом в стену.

Удар был таким сильным, что у меня свело зубы.

Я рухнул в скользкую жижу, покрывавшую пол.

Сальваторе судорожно хватал ртом воздух.

Он дышал часто и поверхностно, словно человек, тонущий на суше. Каждый вдох сопровождался хрипом, в котором уже слышалось приближение конца.

Возможно, стражники были правы.

Возможно, это место действительно не было создано для того, чтобы его можно было пережить.

Возможно, выжить здесь и было наказанием.

Но каким-то образом мы продолжали двигаться.

Дюйм за дюймом.

Нас тащили вперёд инерция, ужас и крики.

Боги этого места — если они вообще существовали — оставили нас ползти в их отсутствие.

А крики…

Боги, эти крики.

Они не были случайными.

Они складывались в узор.

В карту.

В пророчество, написанное агонией.

Мы следовали за ними, шаг за шагом, всё глубже в глотку земли.

Тоннель снова сузился, а воздух дрожал от жара. Мои цепи один раз звякнули, и тут сверху, из темноты, пронзительно закричал чей-то голос:

— Лейте!

То, что произошло дальше, нельзя было назвать просто потоком.

Это был приговор.

С потолка одним ревущим потоком хлынуло кипящее масло — лавина жидкого огня. На его ослепительном фоне факелы погасли.

Оно обрушилось на нас, словно божественная кара.

Шипение было оглушительным, заглушая каждый крик, хотя крики не стихали — они поднимались, переплетались, сливались во что-то, выходящее за пределы звука.

Моя кожа лопнула.

Плоть покрылась волдырями.

Вздулась.

Разорвалась.

Коридор наполнился удушающим запахом жарящегося мяса — едкий дым смолы смешивался с запахом горящей плоти.

Меня выгнуло назад, словно существо, состоящее только из нервов и пламени, а потом я рухнул, утянув Сальваторе за собой в кипящую смерть, затопившую пол.

Его крики не были человеческими.

Они рвали воздух, словно что-то пыталось вырваться из тела, которое его породило.

Мы корчились вместе, запутавшись в собственном разрушении — два тела, одно пламя. Наша кожа срасталась и снова рвалась, плавилась и вновь сплавлялась в одно и то же мгновение. Смрад словно жил собственной жизнью. Он покрывал мой язык, зубы, лёгкие. Это был запах нас самих — горящих, умирающих, исчезающих.

Мир сжимался.

Это была не тюрьма.

Это была печь.

Гробница, построенная для живых.

Перед глазами всё поплыло — осколки красного, чёрного и пепельного мелькали, словно разбитая керамика в печи для обжига. Цепь на моей шее снова резко дёрнулась, врезаясь в плоть, которая уже перестала быть плотью и превратилась в кровавое месиво. Я не двигался.

Не мог.

Боль свернулась сама в себя.

А потом…

Ничего.

Я поднялся над всем этим.

Невесомый.

Парящий.

Крики внизу стали тише, постепенно превращаясь во что-то почти священное в своём ужасе. Я парил над ними, над этой печью, над смрадом, над кожей, которая больше не принадлежала мне.

Внизу корчились человеческие тела — кожа лопалась, словно пересохшая на солнце глина. Плоть мягкими пластами сползала с костей, собираясь под ними.

Я знал, что был одним из них.

Знал, что моя спина превратилась в одни лишь лоскуты мяса и крови.

Но это знание больше не достигало меня.

Власть надо мной взяло что-то более холодное.

Отрешённость.

Или смерть.

Я завис там, опустошённый, наблюдая за останками того, что когда-то было людьми.

На одно мгновение мне показалось, что огонь смотрит в ответ — в дыму проступали лица, меняясь, словно духи, высеченные из жара.

— Сальваторе… нам нужно выбраться, — прохрипел я.

Звук, вырвавшийся из моего горла, не был голосом.

Это был воздух, царапающий разбитую гортань.

Шёпот трупа, пытающегося заговорить.

Он тихо застонал рядом со мной — едва слышно, слабо, больше похоже на выдох, чем на звук.

— Сальваторе, — прошипел я, заставляя горло выталкивать слова сквозь жжение. — Двигайся.

Я перевернулся на бок, потянув его за собой. Цепь туго натянулась, ещё глубже впиваясь в содранную плоть на моей шее. Он не ответил. Его тело тяжело навалилось на меня, обмякшее от полного бессилия.

Боль вспыхнула снова — острая, ослепительно-белая, обжигающая.

И всё же я продолжал двигаться.

Наши груди скребли по известняку. Колени скользили по каше из костей и густому месиву крови.

Каждое движение что-то отрывало.

Мы двигались как звери — сломанные, согнутые, наполовину расплавившиеся люди.

Хрипя.

Ползя.

Плечом к плечу.

Рана к ране.

Вместе мы заставили себя подняться на ноги с грацией трупов.

Цепь снова дёрнулась, пригибая наши головы так низко, что наши лбы едва не соприкоснулись — жестокая близость, рождённая необходимостью выжить.

Железо не поддавалось.

Оно не знало милосердия.

Каждый дюйм вверх был войной.

Криком без дыхания.

Молитвой, оставшейся без ответа.

И всё же каким-то образом — силой воли или безумием — мы поднялись.

Наши ноги дрожали, словно от них остались одни кости.

Кожа свисала лоскутами, влажная, блестящая, словно плоть, содранная для жертвоприношения.

Его кровь пропитала мою грудь.

Моя размазалась по его телу.

Я уже не мог понять, где заканчиваюсь я и начинается он.

Дыхание Сальваторе сбилось — рваное, хриплое.

Он обмяк, навалившись на меня, тяжёлый, как само горе, дрожа, словно человек, дошедший до края обрыва, за которым у него уже ничего не осталось.

— Я… я не думаю, что смогу простоять ещё долго, — сказал он. Его голос рассыпался на хриплый шёпот и нечто куда худшее.

Поражение.

Я чувствовал его под его кожей — оно трещало, словно кость под чрезмерной нагрузкой.

Подавленный крик, который больше не мог вырваться наружу.

Его кожа была холодной и влажной, а пульс трепетал, словно пойманная птица.

— Мы должны идти дальше, — прошептал я.

Мой голос прозвучал глухо — как сухой ветер, проходящий сквозь расколотый тростник.

— Либо мы останемся на ногах… либо умрём, ползая.

Он не ответил.

Только медленно, неровно сглотнул и один раз кивнул.

Казалось, даже это движение могло его сломать.

Нас осталось меньше.

Шарканье вокруг стало реже.

Те, кто был позади, исчезли — сгорели, погибли или остались гнить в тоннеле, который мы сумели пройти.

Мы продолжали идти, низко пригнувшись, скованные цепью горло к горлу, словно волы, которых ведут на заклание.

Впереди тоннель снова изгибался — узкий, удушающий.

Стены подавались внутрь, живые от влаги и тихого гула чего-то, что питалось нашим отчаянием.

Каждый вдох царапал.

Каждый удар сердца отзывался болью.

И всё же смех продолжал нас преследовать.

Он полз по камню и множился.

Он запоминал наш ритм и повторял его — шаг за шагом, вдох за вдохом, — пока не начало казаться, что сама тюрьма движется вместе с нами, насмехаясь над нашей настойчивостью.

Потом к этому смеху присоединился ещё один голос.

Нет.

Не голос.

Нечто куда худшее.

Это было присутствие.

Призрак, рождённый разложением и памятью, просачивающийся в трещины моего сознания, словно чернила в воду.

Холодный.

Ядовитый.

От него невозможно было избавиться.

Морграт Северен.

Смотритель.

Сам Лорд Тени.

Его слова скользнули по темноте — плавно и тревожно, словно змея, пробующая воздух у самого моего уха.

— Зачем ты приковал себя к этому трусу?

Моя кровь застыла.

— Убирайся из моей головы, Северен! — крикнул я.

— О, Лазарус…

Он растянул моё имя, смакуя его, словно яд на языке.

— Всё такой же благородный. Всё так же пытаешься спасти тех, кого уже не спасти. Ты всегда принимал преданность за любовь.

Его голос сочился ядом.

— Закрой рот.

— Ты и сейчас его защищаешь? Как трагично. — В его голосе зазвучал тихий, вкрадчивый, жестокий смех. — Твой брат — всего лишь умирающее животное, а ты — дурак, который тащит его тушу через огонь.

— Ты его не знаешь.

— Правда? — в его голосе прозвучало веселье. — Я видел правду, скрывающуюся за этой хрупкой улыбкой. Я слышал мысли, к которым он никогда тебя не подпускал. Скажи мне, Лазарус… он рассказал тебе, что сделал до начала Испытаний? Чьей кровью запачканы его руки?

У меня перехватило дыхание. Зал пульсировал жаром, стены словно придвигались всё ближе.

— Он лжёт тебе, — прошептал Северен, и теперь его голос стал тише, проникая прямо в самую глубину моих мыслей. — Каждое его слово пропитано ложью. Ты думаешь, что спасаешь его, но на самом деле это он губит тебя.

— Хватит, — прохрипел я.

— Он уже сделал свой выбор, Лазарус.

Это шипение скользнуло вдоль моего позвоночника.

— Он позволит сначала истечь кровью тебе. Будет смотреть. И даже поблагодарит тебя за это. Вот какого человека ты называешь братом.

— Замолчи, — прорычал я, раздирая горло каждым словом.

— Он ждёт, — продолжил Северен, и его голос стал ещё жёстче. — Считает твои шаги. Измеряет твою силу. Он ударит, когда ты оступишься, потому что знает, что скоро произойдёт.

Моё сердце заколотилось.

— Что знает?

— Правду, — мягко, почти с удовольствием ответил Северен. — Такую правду, которая не просто ломает человека — она уничтожает его. Не оставляя ничего, кроме пепла там, где когда-то жила любовь.

Я резко обернулся, всматриваясь в темноту, но там ничего не было.

Ни силуэта.

Ни тени.

Только тишина — густая, удушающая, живая.

И тогда я почувствовал это.

Его голос обвился вокруг моей шеи, словно невидимая холодная змея.

— Он завидует тебе, Лазарус. Он тебя ненавидит. Ты сияешь слишком ярко, а он всю жизнь задыхался в твоём свете. Думаешь, он идёт за тобой из преданности? Нет. Из голода. Он питается тем, кто ты есть, потому что без тебя он — ничто.

— Ты лжёшь, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

— Лгу? — Его голос снова стал мягким, почти ласковым. — Он уже представляет тот миг, когда ты упадёшь. Уже думает о том, почувствует ли вину, наблюдая, как ломается твоё тело. Но послушай меня — не почувствует. Ты умрёшь ради него, а он построит свой трон на твоих костях.

— Замолчи! — вырвалось у меня.

Наступившая тишина тяжело давила на уши.

— Ты правда веришь, что он умер бы ради тебя?

Я замешкался.

И в это мгновение Северен улыбнулся.

Я это почувствовал.

— Вот именно, — прошептал он с мягкой, злой насмешкой. — Ты и сам знаешь правду. Один из вас должен пасть, чтобы другой смог подняться. А ты…

Его голос стал гуще, наполняясь мрачным удовольствием.

— У тебя есть родословная. Сила. Дар. Зачем растрачивать всё это на умирающего человека, который утопит тебя, лишь бы самому сделать ещё один вдох?

У меня сжалось горло. Я втянул воздух, обжигающий, как огонь.

— Он мой друг, — сказал я, заставляя себя произнести каждое слово сквозь тяжесть, сдавившую грудь. — Он моя семья.

— Семья? — повторил Северен, смакуя это слово. — О, Лазарус… если бы ты знал, что он уже сделал… что ещё сделает… ты бы собственными руками вырезал это слово у себя изо рта и закопал его в грязь, где ему и место.

Слово семья всё ещё звенело у меня в голове, словно затухающий колокол, постепенно исчезая, искажаясь и растворяясь во тьме.

И тут мне на голову что-то упало.

Не крысы.

Хуже.

Змеи.

— О, блядь! — захлебнулся я, когда они заскользили по мне живым потоком. Холодная чешуя касалась содранной кожи. Они обвивались вокруг моей шеи, рук, груди — мышцы под чешуёй медленно сжимались, пульсируя терпеливым голодом.

Они находили ожоги.

Открытые раны.

Слабые места.

Меня затошнило.

Я закашлялся.

Начал задыхаться.

Руки всё ещё были скованы за спиной.

Бесполезные.

Пока я вырывался, цепь всё глубже впивалась в шею.

Змеи заползали мне в уши — холодные, скользкие, отыскивая самые мягкие места, отверстия, сам разум.

Паника поглотила остатки здравого смысла.

— Это ненастоящее, — с трудом выдохнул я. — Это галлюцинация… это не…

Но это было настоящим.

Каждая чешуйка.

Каждое кольцо.

Каждый их вдох.

Достаточно настоящим, чтобы задушить.

Мы брели вперёд, полумёртвые, полубезумные, пока тоннель не выплюнул нас в огромную пещеру, слабо освещённую факелами. Их пламя едва горело, вздрагивая у стен, покрытых смолой и кровью.

Мы были не одни.

Над нами на железных крюках висели тела — десятки, а может, сотни, — медленно раскачиваясь на ветру, которого не могло существовать под землёй. Их плоть обвисла серыми складками, губы навсегда застыли в крике. Змеи скользили по их рукам, заползали в пустые глазницы, обвивались вокруг шей, лаская мёртвых, словно любовников, покрывая их чешуёй и грехом.

Гротескное единение смерти и тех, кто ею питался.

И тут его голос снова появился.

Северен.

— Только посмотри на себя, — почти ласково произнёс он. Его голос был гладким, как яд, и острым, как кость. — Танцуешь для меня во тьме. Покрыт грязью. Пожираемый теми же паразитами, что гниют в твоей душе.

Эти слова не достигли моих ушей.

Они проникли внутрь меня.

Я почувствовал, как они проходят сквозь костный мозг, вбиваются в клетку, где была заперта моя душа.

Каждый слог будто заколачивал что-то внутри меня.

— Видишь? — тихо прошептал Северен. — Вот к чему он тебя привёл. Вот ради чего ты страдаешь. Вся твоя преданность, весь твой свет… лишь питают тьму.

Пещера дышала вместе с ним.

Каждый факел вздрагивал в такт его голосу.

Каждое подвешенное тело раскачивалось, повинуясь ему.

— Скажи мне, Лазарус, — почти нежно произнёс он, — когда ты перестанешь спасать того, кого никогда не стоило спасать?

Я попытался отгородиться от его голоса, но мои руки были крепко скованы за спиной, а цепи впивались в содранные запястья. Я мог только стиснуть зубы, прижать язык к нёбу и попытаться заглушить его болью.

Это не имело никакого значения.

Его голос просачивался в каждую мысль.

В каждую рану.

— Он бросил бы тебя, если бы мог, — почти неслышно произнёс Северен. Теперь его голос стал ещё тише, но безжалостнее. — Он переполз бы через твоё сломанное тело и ни разу не оглянулся бы. Ты и сам это знаешь.

— Не слушай, — прошептал я самому себе, чувствуя, как дрожит моя челюсть. — Это ложь. Просто ложь.

— Ложь? — Северен рассмеялся. Его низкий, густой смех заполнил пещеру, словно дым. — Тогда послушай правду.

Воздух изменился.

Похолодало.

Я почувствовал его дыхание у самого уха.

— Твоя дружба с Сальваторе закончится жестоко.

Эти слова ударили меня, словно проклятие, выжженное на плоти.

— Ты слишком долго тащил его на себе, — продолжил Северен тем же ровным, беспощадным голосом. — Протащил его слабость через огонь, через грязь, через кровь. Но здесь… здесь ты можешь отпустить его. Можешь покончить с этим. Стать свободным.

В тенях что-то зашевелилось.

Змеи вернулись.

Но теперь они выползали не с пола, они выползали из него.

Они выползали из тела Сальваторе, словно он их рожал, — влажные, блестящие кольца выползали из его рта и открытых ран. Они обвивали его шею, руки, глаза. Его тело один раз судорожно дёрнулось, губы приоткрылись.

Ни крика.

Только дрожь.

Судорога.

Умирающий выдох.

Я застыл.

— Ты ведь видишь это, не так ли? — промурлыкал Северен. — Вот что он скрывает. Сосуд гнили. Груз, который тянет тебя на дно. Отпусти его.

На краю тьмы появился слабый мерцающий свет.

Факел.

Он плыл вперёд без руки, которая его держала, скользя по воздуху, словно подношение.

Он остановился передо мной, и древко коснулось моих губ.

Тёплое.

Ждущее.

— Сожги его, — прошептал Северен. Его голос был подобен мёду, льющемуся на битое стекло. — Пусть огонь скажет правду. Он никогда не станет Лордом Тени. А ты сможешь.

Я стиснул зубами древко факела, ощущая на зубах уголь и пепел. Жар опалял лицо, покрывая кожу волдырями и наполняя воздух запахом смолы и дыма.

Пламя вспыхнуло ярче, озарив пещеру и открыв мне жуткую картину.

Сальваторе.

Опутанный змеями.

С каждым ударом сердца их тела всё сильнее сжимали его. Его грудь едва поднималась. Лицо было пепельно-бледным и неподвижным, словно высеченным из камня под слоем чешуи.

И я замер.

Факел дрожал у меня в зубах. Обещания Северена разливались вокруг меня — сила, свобода, возвышение. Я почти ощущал их вкус — металлический и почти божественный, такой же, как вкус крови перед смертельным ударом.

На одно мгновение я захотел этого.

Нужно было лишь сделать выбор.

Один шаг.

Одно предательство.

Одно пламя.

Тишина перед этим поступком казалась почти священной.

Словно весь мир ждал, когда я сам себя обреку.

И тут внутри меня что-то надломилось.

Не от отчаяния.

От неповиновения.

Я взревел.

Этот рваный звук вырвался из моего горла, царапая стены, словно крик умирающего бога.

И я швырнул факел…

Не в Сальваторе.

В них.

Огонь ударил.

Вспышка поглотила тьму. Жар хлынул вперёд, словно живое существо, словно сердце, сотканное из пламени. Змеи закричали.

Не зашипели.

Закричали.

Этот крик был таким пронзительным, что, казалось, мог расколоть камень. Их тела разрывались, превращаясь в прожилки чёрного дыма, которые расползались по стенам, словно умирающие мысли.

Пещера содрогнулась.

Стены покрылись трещинами.

Даже цепи, сковывавшие меня, загремели так, будто сама тюрьма почувствовала эту рану.

Откуда-то из-за каменной стены раздался вой Северена.

Это была не ярость.

Это была боль.

Древняя.

Бесконечная.

— Глупец! — прогремел его голос так глубоко, что, казалось, содрогнулось само сердце мира. — Ты выбрал слабость!

— Я выбираю человечность, — прохрипел я.

Но даже когда эти слова сорвались с моих губ, я понимал, что они означают.

Человечность — это боль.

Это слабость.

Это всё то, что однажды Северен отнимет у меня.

Эти слова звучали не как мои.

Они казались древними.

Будто их уже произносил кто-то очень давно — тот, кто однажды бросил вызов этой же тьме и сгорел за это.

И тут сквозь дым, сквозь разрушение появился свет.

Не свет огня.

Дневной свет.

Бледный.

Холодный.

Он лился через неровную трещину в камне.

— Сюда… мы почти выбрались, — прошептал я, с трудом выталкивая слова сквозь горло, обожжённое дымом. Цепь натянулась, железо до крови содрало кожу на шее, пока я тянул Сальваторе вперёд.

Мы двигались вместе, ползя на коленях и животе, протаскивая себя через тоннели, которые дышали, словно лёгкие подземного мира.

Каждое движение сопровождалось тихим скрежетом металла о камень.

Позади нас кричали тени.

И вдруг…

Он был там.

Северен.

На самом пороге.

Очерченный светом, который не был светом.

Его силуэт пылал чёрным пламенем — огнём, который не излучал свет, а пожирал его.

Его облик колыхался: дым, принявший очертания человеческой фигуры.

Воздух вокруг него вибрировал, гудя от опасности.

Он казался живым.

Наполненным голодом, как воздух перед бурей.

Нам нужно было только пройти мимо него.

Один шаг.

Один удар сердца.

Свобода.

— Беги, — прохрипел я. — Беги!

Мы побежали.

Вернее, попытались.

Двое сломленных людей, которые всё ещё двигались вперёд.

Цепи гремели, железо впивалось в лодыжки.

Ноги скребли по камню, отдаваясь эхом, похожим на глухой стук барабанов.

Сияние впереди становилось всё шире.

Белое.

Безжалостное.

Северен становился всё ближе.

И вдруг…

Мы прошли сквозь него.

Холод пронзил меня.

Внезапный.

Абсолютный.

Будто я рухнул в ледяную реку.

Чуждый.

Неправильный.

Лёгкие сжались.

Кости заныли от леденящего мороза чего-то, чего не должно существовать.

Свет раскололся.

Это был не дневной свет.

Это было лишь его отражение — мираж, созданный жестокостью Северена. Его никогда не было. Лишь иллюзия. Ещё одна ложь в бесконечном лабиринте лжи.

Прежде чем я успел вдохнуть, грубые, беспощадные руки выхватили меня из темноты.

Они вцепились в меня жёстко и безжалостно. Цепи заскрежетали по камню, когда стражники вышли из дымной завесы, пропитанной запахом смолы и пота.

Они не стали нас разделять — они просто вырвали нас друг у друга.

Один швырнул меня назад, пока другой схватил Сальваторе. Железные кандалы сорвали, не заботясь о коже; кровь покрыла цепи, пока наши запястья грубо разводили в стороны.

— Нет, подождите! — крикнул я, потянувшись к нему.

Слишком поздно.

Сначала стражники ничего не говорили — только тащили нас вперёд, только тяжело дышали. Ноги подогнулись, пока они волокли меня сквозь темноту. Затем один голос — ровный, почти скучающий — нарушил тишину.

— Поздравляю. Вы прошли первое Испытание.

Эти слова ударили сильнее любого удара.

Прошли.

Будто мы пережили не сам ад.

Другой стражник коротко, без тени веселья, усмехнулся.

— Наслаждайтесь милостью смотрителя, пока она длится.

— Куда вы меня ведёте? — мой голос сорвался, став хриплым и дрожащим. — Куда?

Рука взметнулась так быстро, что я даже не успел среагировать. Пощёчина обожгла лицо потом и пылью. Голова резко дёрнулась в сторону. Во рту появился вкус железа.

— Молчать, — прошипел стражник. — Заговоришь, когда тебе прикажут.

Коридор снова сомкнулся вокруг нас — узкий, влажный, со стенами, покрытыми многолетней грязью. В нишах, вырубленных в известняке, шипели факелы, а их дым покрывал потолок чёрной копотью.

Мы остановились перед тяжёлой железной дверью. Её поверхность была изъедена ржавчиной и покрыта тёмными потёками, слишком похожими на кровь. Один из стражников поднял засов; петли взвизгнули, словно металл вспомнил боль.

— Внутрь, — приказал первый.

Меня грубо толкнули.

Пол ударил навстречу. Камень с силой врезался в кости, боль взорвалась в плечах и прокатилась вниз по позвоночнику. Ожоги на спине вспыхнули новой болью, когда холодная поверхность коснулась их. Прежде чем я успел сдержаться, из моего горла вырвался звук — наполовину судорожный вдох, наполовину стон.

Позади меня с грохотом захлопнулась дверь. Замок щёлкнул. Босые ноги зашаркали по полу, и стражники ушли. Их шаги постепенно затихли в глубине коридора, пока не остался только звук моего собственного хриплого дыхания.

Моргая сквозь пелену перед глазами, я заставил себя сфокусироваться. Камера была маленькой, вырубленной в известняке, пронизанном прожилками влаги. У дальней стены мерцал единственный факел, и его пламя дрожало, словно бьющееся сердце.

Женщина стояла на коленях возле лежанки, спиной ко мне. Она молча перевязывала ногу раненому заключённому. Полотно, которым она пользовалась, уже насквозь пропиталось кровью, но её руки двигались с привычной точностью.

Они дрожали.

Но не сбивались.

Она что-то прошептала — слишком тихо, чтобы я смог расслышать. Но меня пронзили не её слова.

А её силуэт.

Изгиб её спины под закопчённой туникой.

Коса, спускавшаяся по спине, растрёпанная, но до боли знакомая.

Наклон головы — мягкий, спокойный, невозможно знакомый.

В груди всё замерло.

Кровь застыла в жилах.

Нет.

Этого не может быть.

— Амара?

Имя вырвалось из моего горла, словно осколки стекла.

Она замерла.

Медленно.

Мучительно медленно.

Она обернулась.

В свете дрожащего факела показалось её лицо — бледное, перепачканное грязью и слезами.

Боль взорвалась во всём теле, когда я заставил себя подняться. Каждое сухожилие кричало, каждый ожог снова расходился. Моё тело содрогалось под собственной тяжестью, но я всё равно двигался.

Я, спотыкаясь, пошёл к ней — наполовину ползком, наполовину падая, — пока не врезался в неё.

Я не столько обнял её, сколько рухнул в её объятия. Мои руки дрожали. Дыхание сбилось у её плеча.

Одно мгновение она не двигалась.

Потом обняла меня.

Её руки сомкнулись вокруг меня, прижимая к себе, а я вцепился в неё так, как умирающий цепляется за последний вдох, которого уже не заслуживает.

— Ты жива, — прохрипел я. Слова сорвались с губ прежде, чем я сам успел в них поверить. — Амара… ты жива.

— Ох, Лазарус… — Её голос дрогнул, хрупкий, как потрескавшаяся глина.

Она прижала меня к себе так крепко, что у меня заболели рёбра, и я позволил ей это. От её кожи пахло дымом и старыми травами — тем самым запахом палаток целителей из жизни, которая теперь казалось существовала целое столетие назад.

— Я думала, что потеряла тебя, — прошептала она. — Думала, они утащили тебя во тьму. Думала, что больше никогда тебя не увижу.

— Так и было, — тихо ответил я. — Они пытались.

Она вздрогнула, прижавшись ко мне, и заговорила неровным, дрожащим голосом.

— Когда они забрали тебя и Сальваторе, они вернулись за мной. Сказали, что я соучастница. Что я помогла вам убить твою мать.

Мир остановился.

— Ты тоже заключённая, — тихо сказал я.

Она медленно и устало кивнула.

— Заключённая. Целительница. Инструмент с бьющимся сердцем.

Мои колени подогнулись. Боль в позвоночнике вспыхнула с новой силой — яростная и беспощадная, но я почти не чувствовал её. Меня уничтожило эхо её слов.

Её ладони коснулись моего лица. Они были грубыми, покрытыми засохшей кровью и грязью, но дрожали так, словно она боялась, что я исчезну.

— Ты весь в крови, — прошептала она. — Боги, Лазарус… что они с тобой сделали?

Я попытался ответить, но слова застряли у меня в горле — словно осколки костей там, где должна была жить надежда.

Поэтому я ничего не сказал.

Я просто обнял её.

На короткое мгновение я позволил её теплу вытеснить холод.

На один удар сердца я поверил, что это место не сможет нас коснуться.

— Амара, — прохрипел я, и её имя нарушило тишину. — Любимая… я вступил в Испытания Лордов Тени. У меня не было выбора. Я сделал это, чтобы получить свободу.

Мы держались друг за друга так, словно сама земля уходила из-под ног, — две души, не желающие отпускать друг друга в небытие. Мои ладони лежали у неё на спине, ощущая каждый вдох, каждый удар сердца, доказывавший, что она жива. Её руки крепко обвивали мои рёбра, словно она могла удержать меня и не дать снова исчезнуть во тьме.

Она немного отстранилась, чтобы посмотреть на меня. Её лицо побледнело, осунулось от усталости, но в глазах всё ещё горел тот самый неугасающий свет.

— Зачем ты это сделал? — прошептала она дрожащим от ярости и горя голосом. — Для них это всего лишь игра. Северен наблюдает за твоими страданиями… и улыбается.

— Это единственный выход, любимая, — сказал я, стирая пепел и слёзы с её щёк потрескавшимися, содранными пальцами. — Я переживу это. Я одержу победу. И когда это случится, я заберу тебя домой. Я сожгу каждого, кто бросил нас в этот ад.

Её губы приоткрылись, словно она хотела возразить или о чём-то попросить, но слова так и не сорвались с них.

Я поцеловал её.

Этот поцелуй не был ни нежным, ни отчаянным. Он был всем сразу — потребностью, обострённой болью, и любовью, истерзанной борьбой за выживание. Наши губы встретились, словно столкнулись буря и пламя. Мир вокруг нас — камень, свет факелов, дым — перестал существовать. Остались только тепло между нами, рваное дыхание и дрожь, пробегавшая по её телу.

Она прижалась ко мне, дрожа, но оставаясь живой, и её ладони снова коснулись моего лица, будто она боялась, что я исчезну. Поцелуй стал жёстче, болезненнее, отчаяннее, словно мы пытались доказать друг другу, что всё ещё существуем. Её дыхание срывалось у моих губ, смешивая ярость и тоску. Она пахла солью, пеплом и сладостью всего, что мы потеряли.

Поцелуй стал глубже — одновременно жадным и неторопливым, таким, который отнимал и дыхание, и ощущение времени. Это была не похоть. Это было выживание. Узнавание, существовавшее задолго до слов. Как прилив, который снова и снова возвращается к берегу, даже спустя столетия разлуки.

Когда мы наконец отстранились друг от друга, наши лбы всё ещё соприкасались, а дыхание смешивалось.

— Если я умру здесь, — прошептал я, — то хотя бы мой последний вдох коснётся твоего.

— Тогда не умирай, — тихо ответила она. — Пока я ещё дышу.

Эти слова повисли между нами, словно клятва, более древняя, чем мы сами, произнесённая не богам, а тьме, которая пыталась нас поглотить.

Я провёл большим пальцем по её челюсти, стараясь запомнить её лицо в дрожащем свете факела. Она казалась одновременно хрупкой и вечной — последним прекрасным, что осталось в разрушенном мире.

На это короткое мгновение тюрьма перестала казаться гробницей и стала похожа на сердцебиение — один хрупкий, непокорный удар сердца посреди пустоты.

Мы целовались не для того, чтобы вспомнить любовь.

Мы целовались потому, что это было единственное, чего тьма ещё не могла у нас отнять.

Потом Амара посмотрела мне в глаза. Дым щипал её ресницы, но огонь в её взгляде не дрогнул.

— Ложись, — тихо сказала она. — На живот.

Её голос был спокойным, но пальцы дрожали.

Я без раздумий подчинился. Гордость сгорела вместе с моей плотью. То, что от меня осталось, уже не умело сопротивляться.

Под ладонями холодил известняк — грубый и влажный. Когда я опустился на него, боль пронзила всё тело — резкая, мгновенная, живая. Кожа цеплялась за неровный камень, и из моей груди вырвался хриплый вдох.

Амара опустилась позади меня. Я услышал тихий звон стекла, шелест льняной ткани, хруст трав, которые она растирала между ладонями. Их запах постепенно наполнил воздух — мята, мирра, кедровое масло и лёгкий цветочный аромат, пробивавшийся сквозь запах дыма.

Она осторожно сняла с меня остатки туники, её пальцы двигались с той осторожной точностью, с какой прикасаются к священным руинам. Во время Испытания ткань присохла к ранам, и, когда она оторвала её, вместе с ней сошла и кожа. Боль вспыхнула ослепительно ярко, пронзив мне спину, словно оживший огонь. Я крепко стиснул зубы, заставляя стон остаться внутри.

Потом её ладони коснулись моей спины — бережно, несмотря на страшные раны, осторожно, несмотря на дрожь в собственных руках, и с тем неповиновением, с которым она осмеливалась дарить милосердие в месте, созданном для жестокости.

Её руки двигались с точностью человека, который делал это слишком много раз, человека, научившегося делать милосердие похожим на повиновение. Она окунула полоску льняной ткани в целебную мазь и осторожно наложила её мне на спину.

Сначала мазь показалась холодной, потом начала. Тихое шипение, с которым она соприкоснулась с плотью, заполнило маленькую камеру.

— За мной постоянно наблюдают, — тихо, ровным голосом сказала она. — Мне разрешают выходить только для того, чтобы лечить. Не больше и не меньше. Я лечу тех, кого они выбирают, и только тогда, когда они этого хотят.

Её голос звучал ровно, но под этим спокойствием скрывалась едва заметная дрожь усталости.

Она сильнее прижала ткань к ожогу, и я не смог сдержать звук, сорвавшийся с моих губ, — наполовину стон боли, наполовину вздох облегчения.

— Я сплю на лежанке для целителей, — продолжила она тем же ровным голосом. — Но там холодно, а камень под ней не даёт мне забыть, где я нахожусь. Я ем из ржавой миски. Никакого света. Никаких голосов. Только цепи и тишина.

Пока она обрабатывала мои раны, запах трав становился всё сильнее. Боль притупилась, сменившись медленно разливающимся теплом, которое постепенно охватывало всё моё тело. Дышать стало легче, но совсем немного.

— Иногда, — прошептала она, — я забываю, какого цвета небо.

Её слова повисли между нами — тихие, хрупкие, поглощённые тьмой.

Я слегка повернул голову, чтобы посмотреть на неё в дрожащем свете факела. Её коса растрепалась, и одна прядь прилипла к щеке. Запястья были перепачканы кровью и пылью. Под глазами залегли тёмные тени — такие, которые уже никогда не исчезнут до конца. Кожа побледнела и натянулась на заострившихся от голода скулах.

Но она всё ещё была Амарой.

Всё ещё оставалась собой во всём, что действительно имело значение.

Всё ещё была той женщиной, которая когда-то увидела человека под моими шрамами.

Я взял её за руку и поднёс к губам. Её кожа была сухой, мозолистой и настоящей. Я уже успел забыть, что значит чувствовать что-то настоящее.

— Я обещаю тебе, Амара, — сказал я, и голос с трудом пробивался сквозь сорванное горло. — Я вытащу нас отсюда. Чего бы мне это ни стоило.

Она улыбнулась — едва заметно, тепло и так же мимолётно, как свет факела.

— Лазарус… — Моё имя тихо дрогнуло на её губах. — Ты нужен мне живым. Не умирающим ради надежды.

— Я должен пройти Испытания, — тихо сказал я. Эти слова казались чужими, тяжёлыми, словно их произносил кто-то другой. — Это единственный выход. Если я одержу победу, мы оба будем свободны.

Выражение её лица изменилось. Свет в её глазах померк, уступив место чему-то более холодному — страху, скрывавшемуся под маской понимания.

— Если они поймут, что ты мной дорожишь…

Её голос дрогнул, но она не договорила.

Наступившая тишина оказалась тяжелее окружающего нас камня. Она давила так, что заглушала даже потрескивание факела.

— Они уничтожат меня, — наконец прошептала она. — И заставят тебя смотреть.

Мои руки сжались в кулаки. Я закрыл глаза, пытаясь прогнать образ, который породили её слова, но было уже поздно — он уже выжег себя у меня под рёбрами и пульсировал с каждым ударом сердца.

— Я найду способ защитить тебя, — тихо сказал я дрожащим голосом. — Даже если ради этого мне придётся разорвать Северена голыми руками.

По её щеке скатилась слеза, блеснув в свете факела. Она ничего не ответила. Лишь наклонилась вперёд, пока её лоб не коснулся моего. Наше дыхание смешалось — хрупкое, неровное, но живое вопреки всему.

Долгое мгновение весь мир сузился до этой тишины. Два изломанных человека в недрах Дредхолда, глубоко погребённого под городом Угаритом. Нас окружали сырой камень и въевшийся в стены запах всего, что перенесло страдания в этом месте.

Дредхолд мог стереть людей в костяную пыль.

Мог выпить из них надежду, медленно истекая их кровью.

Но он не мог уничтожить это — это маленькое, невозможное милосердие, которое мы вырвали из его голодной пасти.

Наконец я отпустил её руку.

Через несколько мгновений железная дверь со скрежетом открылась.

На пороге появился стражник, и свет факела блеснул на бронзовых заклёпках его кожаного панциря. Моё сердце сжалось, но он не стал присматриваться. Лишь мельком взглянул на умирающего заключённого на лежанке, схватил меня за руку и вытащил в коридор.

Снаружи воздух был холоднее и влажнее — словно само дыхание земли. Факелы шипели в настенных держателях, а их дым стелился по известняковому потолку.

Хвала богам.

Нас не заметили.

Пока.

Единственным свидетелем того, что произошло, был умирающий человек, уже одной ногой стоявший в могиле.

Я покинул эту камеру не до конца исцелённым, не до конца целым.

Но с одной истиной, горевшей во мне.

Они могли сломать моё тело.

Могли содрать с меня кожу и назвать это искуплением.

Но они не сломают мою волю.

Пока Амара жива.

Я пройду Испытания Лордов Тени.

Я проползу через любые мучения, которые сможет породить подземный мир Угарита.

И когда доберусь до конца, когда упадёт последняя цепь и тень Северена встанет передо мной…

Я не просто выживу.

Я заставлю землю вспомнить, что значит дрожать.

И начну с Северена.

А закончу самим Дредхолдом.

Пусть тьма готовится.

Потому что я иду.

Не как человек.

А как возмездие, которое она сама создала.

Смрад вырвал меня из сна ещё до того, как сандалия стражника ударила по железной двери. Звук прорезал темноту, словно лезвие, скользнувшее по камню. Где-то дальше по коридору кто-то закричал — хрипло, надрывно. Так было всегда. Потом послышалось волочение, глухой скрежет тела, которое тащили к погребальным кострам, — ещё один труп для горы мертвецов.

Моя спина словно приросла к холодному каменному полу. Ни подстилки. Ни соломы. Только скользкий слой старой крови и обгоревшей плоти. Каждый вдох снова разрывал кожу на спине. Целитель, к которому меня привели вчера, — старик с дрожащими руками и почти ослепшими глазами — сделал всё, что мог. А мог он немногое. Он бормотал себе под нос молитвы, намазал ожоги какой-то зловонной мазью и велел мне поспать, если получится. Помню, тогда я подумал, что уже не проснусь. Возможно, ещё и не проснулся.

Запах масла всё ещё преследовал меня. Я чувствовал его — прогорклый, кислый, глубоко въевшийся в раны. Под ним моя плоть буквально сварилась. Я чувствовал, как огонь медленно ползёт по моей спине, пожирая меня дюйм за дюймом. Тогда я решил, что это конец, что боги решили: спасать меня не стоит.

Потом появились змеи.

Боги.

Эти ебаные змеи.

Они выползли из теней — сотни чёрных, скользких змей, чешуя которых поблёскивала в тусклом свете. Они ползли по камням, по моим ногам, груди, взбирались к самому горлу. Я чувствовал их тяжесть, ощущал, как раздвоенные языки касаются моей кожи, как клыки впиваются в плоть. Боль была невыносимой, словно огонь ожил и научился ползать.

Но никаких ран не было.

Ни яда.

Ни крови.

Ничего настоящего.

Только боль.

Во время Испытания нас с Лазарусом сковали одной цепью. Шея к шее. Запястье к запястью. Я даже не мог пошевелиться, чтобы сбросить их с себя. Не мог закричать — горло было обожжено, лёгкие забиты дымом. Я едва дышал. Я думал, что умираю. Я хотел умереть.

Потом появился огонь.

Я не знаю, как он это сделал. Я так и не увидел. В одно мгновение змеи были рядом — извивались, шептали, шипели наши имена, — а в следующее уже горели. Волна жара снова накрыла нас, сжигая наваждение и оставляя после себя лишь запах дыма и пепла. Когда всё закончилось, я всё ещё был жив.

Едва.

И только благодаря Лазарусу.

Что бы ни делал со мной отец — его кулаки, плети, бесконечные уроки боли, — ничто не могло подготовить меня к этому. Дредхолд не просто пытал. Он изучал тебя. Узнавал, что именно тебя ломает, а потом заставлял переживать это снова и снова.

Резкий металлический грохот вырвал меня из воспоминаний. Железная дверь с силой распахнулась, стены задрожали, а с потолка посыпались пыль и пепел.

— На ноги, грязные ублюдки, — рявкнул стражник.

Я не пошевелился.

Не смог.

Даже малейшее движение ощущалось так, словно с меня заживо сдирали кожу.

Он схватил меня за руку и рывком поднял на ноги. Перед глазами всё поплыло, боль вспыхнула ослепительной белизной.

— Рабочая смена, — прорычал он. — Испытания начнутся только в полночь. До этого у тебя ещё будет время истечь кровью в другом месте.

Я промолчал.

Его хватка усилилась.

Кости в моей руке затрещали.

— Ты что, не слышал, что я сказал?

Я повернул голову, и мой голос прозвучал тихо и хрипло.

— Я тебе не ебаный вьючный осёл.

Он замер.

Его рука потянулась к клейму, висевшему на поясе. Кончик всё ещё светился после чужой плоти.

Раскалённый прут опустился мне на плечо с треском, расколовшим воздух.

Боль взорвалась внутри меня — ослепительная, всепоглощающая.

Камеру наполнил запах моей собственной горелой кожи — резкий, с привкусом железа и палёного жира.

Но я не закричал.

Я не собирался дарить ему это удовольствие.

— Думаешь, стал воином только потому, что выполз после одного ебаного Испытания? — выплюнул он. — Посмотрим, надолго ли тебе хватит этого языка.

Я поднял голову, тяжело дыша.

Через камеру я увидел Лазаруса.

Он лежал лицом вниз на каменном полу, а сандалия стражника упиралась ему в спину. Над ним возвышался другой надзиратель, смеясь, пока снова и снова бил Лазаруса кулаком по рёбрам. Глухие удары и сбившееся дыхание сливались в болезненный ритм.

Дредхолду не нужны были причины.

Боль была их религией.

А жестокость — их ебаной молитвой.

Один из стражников присел рядом с Лазарусом, растянув губы в ухмылке, обнажившей гнилые зубы. Лазарус так сильно стиснул челюсти, что я услышал скрежет его зубов.

— Ну надо же, — усмехнулся стражник. — Похоже, целительница неплохо тебя подлатала. Жаль только, что с ней может случиться, когда тебя не будет рядом. Может, я заберу её себе. Покажу ей, что такое настоящий трах.

Лазарус бросился на него, словно зверь, сорвавшийся с цепи.

— Только тронь её, и я вырву тебе ебаные глаза зубами!

Я едва успел схватить его, когда он рванулся вперёд. Плечо горело после удара клеймом, но я крепко удержал его и оттащил назад.

— Какого хуя происходит? — процедил я сквозь зубы. — Какая ещё целительница?

Он не ответил.

— Лазарус! — рявкнул я, встряхнув его. — Какая, блядь, целительница?

Он замешкался, потом опустил взгляд.

— Амара, — прошептал он, словно само её имя могло причинить боль.

Это слово ударило меня прямо в сердце.

— Она здесь? — мой голос сорвался. — Она действительно здесь?

— Они забрали её, когда схватили нас, — пробормотал он, бросив взгляд на стражников, будто тайна всё ещё могла её защитить. — Я не знал, как тебе сказать.

Я толкнул его, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Ты даже не подумал мне сказать? Ты скрывал это от меня?

Стражники уже ухмылялись — широко, зло, словно падальщики, питающиеся нашими чувствами.

— Сальваторе, я не думал, что это имеет значение, — огрызнулся Лазарус, толкнув меня в ответ. — После вчерашнего Испытания я был не в себе. Когда я снова увидел её, то даже не понял, настоящая она или нет. И до сих пор не уверен.

— Может, для тебя она любимая женщина, — холодно сказал я, — но для меня она тоже друг. Северен дёргает за ниточки, как кукловод, — подсовывает нам разных целителей, разное утешение, разные пытки. — Я сделал шаг ближе, и цепи между нами звякнули. — Неужели ты не понимаешь? Он пытается нас рассорить.

Лазарус сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Ты вообще слышишь себя? Северен выбирает любимчиков? Да ты, блядь, с ума сошёл.

— Тогда объясни мне вот что, — прорычал я. — Почему, блядь, к тебе отправили Амару, а меня бросили к какому-то умирающему старику, который даже не мог удержать руки? Тебе досталась она — опытная целительница, которая дорога мне не меньше, чем тебе.

Наступившая тишина была тяжелее цепей, сковывавших нас. Стражники наблюдали, ожидая, когда один из нас сорвётся, чтобы насладиться этим зрелищем.

Среди запаха горелой плоти, эха криков и звука нашего собственного дыхания я понял, чего на самом деле добивается Северен. Он хотел не просто испытать наши тела. Он хотел отравить всё, что ещё осталось от нашего братства.

Мои кулаки сжались.

Дыхание стало обжигающим.

Меня отделял всего один удар сердца от того, чтобы врезать Лазарусу кулаком в лицо.

Но прежде чем я успел это сделать, стражник схватил меня за запястья и вывернул их так, что руки пронзила острая боль. Из лёгких будто выбило весь воздух. Ревность, предательство, ярость — всё обрушилось на меня одной сокрушительной волной.

— Она здесь, чтобы использовать её против нас! — прорычал я, вырываясь из хватки ублюдка. — Неужели ты этого не понимаешь? Они хотят нас разделить. Хотят, чтобы мы дрались друг с другом. Если мы не будем держаться вместе, нам конец в этой ебаной дыре!

— Прибереги этот спектакль для Испытаний, — усмехнулся удерживавший меня червь. — Пошёл.

Нас выволокли из камеры, словно мешки с мясом, и погнали по коридору. Факелы разбрасывали искры, а их свет вырезал тени на лицах, измождённых голодом и болью. Вдоль стен лежали тела — одни едва дышали, другие уже не двигались. Кровь стекала в трещины камня, будто была частью самого здания. Воздух густел от мух, и их непрерывное жужжание превращалось в сплошной белый шум.

Я наступил на что-то мягкое и опустил взгляд.

Тело.

Глазницы были выедены, а во рту копошились личинки.

Меня чуть не вырвало.

К горлу подступила горячая желчь.

— Уберите это, — приказал червь. — Оба.

Я посмотрел на труп у своих ног, представляя человека, который назвал меня вьючным ослом, представляя, как голыми руками вырываю ему глотку. Вместо этого я заставил себя спокойно спросить:

— Что нам с ними делать?

Улыбка стражника стала шире — медленная, довольная улыбка человека, давно забывшего, что такое милосердие.

— Видите тех, что сохнут на стене? — Он кивнул в сторону тел, висевших, словно туши на бойне. — Подвесьте свежих рядом с ними. Чтобы всё выглядело как положено.

К нашим ногам со звоном упали железные крюки — острые, покрытые ржавчиной. Один, скребнув по камню, остановился в нескольких дюймах от моей ноги, словно предупреждение.

Это была не тюрьма.

Это было кладбище, которое так и не научилось переставать пожирать мёртвых.

Весь остаток дня мы с Лазарусом не разговаривали.

Нам больше нечего было сказать.

Мы работали бок о бок, скованные одной цепью за запястья, но между нами словно лежали многие мили. Ни слов. Ни взглядов. Только бесконечный ритм нашего наказания.

Работа была простой.

И жестокой.

Отскребать камни, покрытые засохшей кровью.

Поднимать тела, остывшие за ночь.

Подвешивать их за рёбра, пока железные крюки разрывали плоть, словно перезревший плод.

Позади меня что-то сорвалось.

Тело.

Оно упало.

Глухой удар о камень эхом прокатился по коридору, словно захлопнулась дверь.

Я вздрогнул прежде, чем успел себя остановить.

И возненавидел себя за то, что всё ещё способен вздрагивать.

Я убеждал себя, что худшее уже позади. Что Испытания выжгли из меня всё, что ещё могло чувствовать. Но правда была проще: смрад, жара и повсюду ползущая гниль постепенно проникали внутрь. Они обдирали тебя до тех пор, пока ты не начинал слышать, как собственное сердце шепчет: «Уходи».

Когда я вытер лицо, кровь размазалась от щеки до челюсти. Я не знал, чья она — моя, Лазаруса или мертвецов.

Это уже не имело значения.

Ничто больше не имело значения.

Стражники выкрикивали приказы, и их голоса скрежетали, словно кремень о сталь.

Мух становилось всё больше, и они чёрным роем кружили вокруг факелов.

В трещинах между камнями кишели личинки, прекрасно чувствовавшие себя там, где никогда не появлялся солнечный свет.

И всё же мы продолжали работать.

К наступлению ночи кожа на моих ладонях была содрана до мяса. Она слезала от ладоней до костяшек, оставляя красную, блестящую плоть. Желудок сводило так сильно, что меня вот-вот должно было вырвать желчью и пылью. Каждый вдох отдавал гнилью. Каждый звук был криком, давно потерявшим своего источника.

Здесь не было отдыха.

Не было сна.

Не было милосердия.

Только ожидание.

Потому что где-то за этими стенами всё ближе подбиралась полночь.

А вместе с ней — следующее ебаное Испытание.

Первые два Испытания сломали меня, оставив части меня самого где-то между криками и тишиной. Во время Испытания Отражения люди не просто умирали. Они распадались на части. Некоторые собственными руками раздирали себе горло, прежде чем стражники успевали их утащить. Я перестал считать. Теперь значение имело только одно — выжить.

Сидя в своей камере, я всё ещё слышал в голове отголоски шёпота Северена.

Это был его голос.

Всегда его голос.

В зеркалах он показывал мне видения — мои собственные воспоминания, переплетённые с ложью так искусно, что я больше не мог отличить одно от другого. Я видел себя мальчишкой — босым, голодным, с выпирающими рёбрами. Другие дети издевались надо мной, плевали в меня. У них были отцы, которые возвращались домой, и матери, которым не приходилось продавать своё достоинство ради куска хлеба. У меня не было ничего.

Он заставил меня снова увидеть её.

Мою мать.

То, как она изо всех сил пыталась сохранить нам жизнь.

Мужчин.

Ночи.

Позор, который я так отчаянно пытался похоронить.

Он шептал, что я ненавидел её за это. Что где-то глубоко внутри винил именно её.

А потом он заговорил о моём отце.

«Если бы ты только знал, кто он такой, — сказал Северен почти доброжелательным тоном. — Я знаю. Богатый и свободный человек. Он мог изменить для тебя всё, но предпочёл собственную жизнь. Он выбрал свободу вместо тебя. Он никогда не любил твою мать. И никогда не любил тебя».

Эти слова словно выжгли клеймо у меня в голове и теперь не переставали звучать снова и снова.

Я прижал ладони к вискам, пытаясь вытолкнуть этот голос из головы.

— Прекрати, — пробормотал я. — Просто прекрати.

Но голос уже исчез.

Его сменили тяжёлые капли воды и звон цепей.

И в этой тишине яд, который оставил после себя Северен, продолжал расползаться.

Я больше не понимал, чему верить, что было правдой, а что — иллюзией.

Действительно ли это были мои воспоминания?

Или он создал их лишь для того, чтобы сломать меня?

На другом конце камеры я заметил Сальваторе. Он сидел в углу в полумраке, опустив голову, с напряжёнными плечами. После второго Испытания он почти перестал со мной разговаривать. В нём что-то изменилось.

Он словно закрылся.

Теперь мы были всего лишь двумя заключёнными, дышавшими одним воздухом и делавшими вид, что не замечаем, как каждый из нас постепенно ломается.

Мне хотелось спросить, продолжает ли и его преследовать этот шёпот.

Показывал ли Северен ему то, что невозможно забыть.

Но расстояние между нами оказалось тяжелее любых цепей.

Мысли путались. Слова Северена. Видения в зеркалах. Мои воспоминания.

Всё смешалось.

Я больше не понимал, где заканчивается правда и начинается ложь.

Я откинул голову на стену и закрыл глаза. Я умирал от голода, всё тело было покрыто ожогами и синяками, но сильнее всего болела не плоть.

Я больше не понимал, кто я такой.

Шёпот сделал своё дело.

И я боялся, что он был прав.

Запах крови, пота и гниения висел в воздухе, словно вторая кожа. По полу заскребли кожаные сандалии стражника, и этот звук эхом разнёсся по камере. Это был широкоплечий мужчина с заострёнными, подпиленными зубами, а его смех звучал хрипло, отдавая дымом и гнилью.

— Ну и видок у вас, — сказал он. — Два бесполезных недомерка.

Он сплюнул на пол и растёр слюну подошвой.

— Не думал, что вы так долго протянете, а вы всё ещё дышите. Всё ещё дёргаетесь. Как личинки, которые никак не сдохнут.

Он медленно прошёлся перед нами, и его тень скользнула по стене.

— Только не слишком собой гордитесь. Вы прошли всего два Испытания. Всего два. Это была разминка.

Он потёр ладони друг о друга, и этот звук напоминал скрежет грубой кожи.

— А теперь начинается самое интересное.

В помещении воцарилась тишина.

— Следующее, — прорычал он, — Испытание Голодом и Каннибализмом.

У меня свело желудок.

Каннибализм?

Увидев мою реакцию, он расплылся в ухмылке.

— Именно так. Ни еды. Ни воды. Только время… и запах гниющей плоти. Посмотрим, кто из вас первым начнёт жрать.

Желчь обожгла мне горло.

— Может, начнёшь с печени своего лучшего друга, — сказал стражник, бросив взгляд на Сальваторе. — Или обглодаешь собственные пальцы до костей. Боги любят хорошие представления.

Он запрокинул голову и расхохотался. Смех ударился о каменные стены, словно щелчок плети.

Когда смех стих, он поднял ржавый железный ключ, покачивая его на влажном от пота пальце.

— Никто отсюда не выйдет, пока кто-нибудь не устроит пир. Так что вперёд, чемпионы. Посмотрим, какие вы животные на самом деле.

Плети со свистом рассекли воздух.

Цепи загремели.

Нас погнали вперёд, словно скот на бойню.

Нас загнали через железную дверь и погнали вниз по узкому склону, покрытому грязью. Воздух становился всё тяжелее, пропитываясь запахом старой крови и сырого камня. Один раз я поскользнулся, но удержался на ногах и пошёл дальше. Лишь немногие добрались до самого низа, не упав и не оказавшись под ногами остальных.

Яма была глубоко вырублена в скале — круглая, без единого окна, а воздух в ней был таким густым, словно жил собственной жизнью.

Я присел, подтянув колени к груди. Вокруг меня остальные тоже погрузились в молчание, ожидая, дыша, дрожа.

Сальваторе был среди них. Он не смотрел на меня.

Затем дверь над нами с грохотом захлопнулась, окончательно отрезав нас от внешнего мира.

И мы стали ждать.

Первый день оказался не таким тяжёлым. Желудок урчал, но голод был мне знаком. Я мог его вынести.

На второй день я пытался проспать эту боль, сделать вид, будто пустота внутри меня была чем-то далёким, чем-то, что мне не принадлежало.

Но на третий день…

Именно тогда отчаяние начало петь.

Сначала это было тихое урчание в животе. Потом оно становилось всё громче, всё острее, пока не заглушило собой всё остальное. Язык пересох, стал шершавым, словно наждак, и прилипал к нёбу. Губы потрескались, и каждая попытка заговорить причиняла боль. Любой звук стал пыткой: стоны мужчин, звон цепей, глухой удар перед тем, как кто-то падал.

Я прислонился к стене и медленно задышал, пытаясь остановить мир, который продолжал кружиться перед глазами. Голод превратился в живое существо. Он царапал меня изнутри, требуя пищи. Желудок больше не урчал — не потому, что успокоился, а потому что выбился из сил. Он болел, как умирающий ягнёнок.

И тогда я услышал это.

Дождь.

Он лил стеной, барабаня по земле. Я поднял голову, пытаясь найти его. Но никакого дождя не было — только воспоминание. Шум дождя по соломенной крыше хижины, которую я когда-то называл домом. Ветер завывал в трещинах саманных стен, принося с моря запах соли.

Я вспомнил, как стирал свою единственную тунику в треснувшем тазу с холодной дождевой водой. Пальцы немели, пока я оттирал запах пота и дыма.

Когда матери не было дома, я ждал её.

Иногда днями.

Иногда ещё дольше.

Она работала проституткой.

Даже сейчас мне было трудно заставить себя мысленно произнести это слово.

Она продавала своё тело, чтобы мы могли выжить, и я ненавидел мужчин, которые приходили к ней. И ненавидел себя за то, что прятался за стеной и слушал. Я был всего лишь мальчишкой, но понимал, что это значит. Понимал, какой позор несёт это с собой, шёпот на улицах и взгляды соседей.

Бывало, она возвращалась домой вся в синяках, дрожа так сильно, что не могла зажечь лампу. И всё равно пыталась улыбнуться мне. Говорила, что с ней всё в порядке, что утром купит хлеб.

Я никогда не рассказывал Сальваторе, чем она зарабатывала на жизнь. Не рассказывал о тех ночах, когда голод не давал мне уснуть, а желудок словно пожирал сам себя.

Когда её слишком долго не было, приходил он.

Богатый мальчишка, который тайком выбирался из города, пряча еду под туникой. Он находил меня возле нашей хижины и молча отдавал половину своего обеда.

Мне было стыдно брать эту еду.

Но ещё сильнее мне было стыдно за то, насколько я был благодарен.

Он никогда не заставлял меня чувствовать себя жалким.

Никогда ничего не говорил.

Так мы и жили.

Мы с Амарой лечили его раны после очередной вспышки гнева его отца.

А он взамен кормил меня.

Тогда это казалось честным обменом.

Хрупким.

Но настоящим.

Теперь, сидя в этой яме с иссохшим от голода желудком и постепенно теряя рассудок, я задавался вопросом, не исчезла ли эта связь между нами навсегда.

— Бедный маленький Лазарус…

Голос скользнул по темноте, словно змея, сотканная из дыма, — мягкий, ядовитый, отравляющий. Он не отражался эхом от стен. Он дышал мне прямо в ухо — влажно и с ненавистью.

Северен.

— Ты всегда знал, что твоя мать продавала себя, — прошептал он. Каждое слово звучало тихо, но будто уже начинало гнить. — Ты просто не знал, кому именно.

Меня скрутило так, словно желудок пытался выбраться наружу. Я прижал ладони к ушам, впившись ногтями в кожу, будто мог раздавить этот голос.

— Прекрати! — закричал я.

Но Северена ничто не могло остановить.

Он уже был у меня в голове.

Я моргнул всего один раз.

И мир исказился.

Пещера превратилась в яму, наполненную гниением. Вокруг меня лежали люди. Их глаза закатились, позвоночники были вывернуты под невозможными углами. Одни ещё дёргались, словно животные, попавшие в капкан. Другие уже не двигались, уставившись раскрытыми ртами в темноту. Запах крови и разложения стал таким густым, что оседал у меня на языке.

Их стоны были влажными, булькающими — будто сама плоть захлёбывалась собственной кровью.

И там, среди них, словно призрак, ходил Сальваторе.

Он не говорил.

Не прикасался к ним.

Он просто медленно, неторопливо расхаживал между телами, как лев, ожидающий, когда самая слабая добыча ещё раз дёрнется.

А я… я был единственным, кто слышал этого монстра.

— Хочешь узнать правду? — голос Северена стал приторно-мягким, до тошноты сладким. — Сальваторе лишился невинности с твоей матерью. Она ведь была известна, помнишь? Он заплатил ей, как и все остальные. Он взял от неё то же, что брали другие.

Мои лёгкие словно перестали работать. Перед глазами заплясали пятна.

— Нет… — прошептал я, сжимаясь в комок. — Он бы не смог.

— До конца этого Испытания он ещё полакомится тобой, — пробормотал Северен, и в его голосе скользило веселье.

— Нет, — прохрипел я сорванным голосом. — Он никогда этого не сделает.

— Думаешь, он предан тебе? — выплюнул голос. — Думаешь, ему есть до тебя дело? Он мясник, Лазарус. Он только и умеет, что брать. Он пожирает всё, к чему прикасается.

Его смех пополз у меня под кожей. Он больше не звучал у меня в ушах — он оказался у меня под языком. Я чувствовал его вкус.

Я заставил себя поднять голову.

На другом конце ямы неподвижно стоял Сальваторе. Его лицо скрывала тень, не позволяя прочитать ни единой эмоции, а в глазах отражался тусклый свет.

На одно короткое мгновение я не смог понять, что страшнее — голос, шептавший у меня в голове, или молчание Сальваторе.

Я дышал часто и поверхностно. Воздух был таким густым, что его хотелось жевать. Голод раздирал меня изнутри, и теперь он тоже шептал голосом Северена, смешиваясь с моими собственными мыслями, пока я перестал различать, где заканчиваются одни и начинаются другие.

И где-то глубоко внутри, под всем этим шумом и страхом, всплыла одна-единственная мысль.

Холодная.

Дрожащая.

А что, если он действительно сможет?

— А ты знал, что он трахал и твою драгоценную Амару? — голос Северена медленно растёкся по темноте, смакуя каждое слово. — Пока ты спал. Пока мечтал жениться на ней.

— Нет…

— Она стонала для него, — промурлыкал Северен. — Умоляла его. Наслаждалась каждым его прикосновением. Каждым вздохом.

— ЗАТКНИСЬ! — заорал я, срывая горло. — ЗАТКНИ СВОЙ ЕБАНЫЙ РОТ!

Воздух изменился — стал густым, влажным, живым. Тени зашевелились на каменных стенах, извиваясь, словно дым от факела.

И тогда появилась она.

Амара.

Она вышла из темноты. В свете единственного факела, вбитого в стену, её лицо казалось бледным и мягким. Длинные каштановые волосы липли к обнажённым плечам, влажные от пота. Её тёмно-карие глаза, не мигая, смотрели прямо на меня — пустые, блестящие, ненастоящие.

Она подошла ближе.

Её шаги были совершенно бесшумными.

— Он заставил меня почувствовать то, чего ты никогда не смог бы дать, Лазарус, — прошептала она.

Её голос едва звучал, но заполнил собой всю яму, отдаваясь эхом у меня в голове.

За её спиной поднялась ещё одна тень.

Сальваторе.

Он вышел из темноты так, словно был рождён ею, — с обнажённым торсом, кожа блестела от пота и грязи. Его глаза поймали свет факела — голубые, холодные и неподвижные, как зимний лёд. Короткая щетина покрывала челюсть, придавая его лицу суровый, почти дикий вид. Он обвил руками её талию — уверенно, по-хозяйски. Его пальцы медленно скользнули по её рёбрам, шее, подбородку.

Он наклонился к ней.

Их губы встретились в долгом, неспешном поцелуе. Факел затрещал, и вспыхнувший свет осветил их лица.

Когда она тихо ахнула, он улыбнулся, не отрываясь от её губ.

Потом он посмотрел на меня.

В полумраке его глаза блестели холодно и остро, словно обсидиан.

— Она была моей, — сказал он. — А ты даже не знал.

Что-то внутри меня оборвалось.

Всё вокруг окрасилось в красный.

Я снова и снова бил кулаками по стене, пока костяшки не лопнули, а кровь не забрызгала камень. Удары звучали глухо и влажно. Мой крик разнёсся по всей пещере, раздирая воздух.

И вдруг видение исчезло.

Яма снова стала просто каменной.

Сальваторе повернулся ко мне, нахмурившись.

— Лазарус, с тобой всё в порядке?

Звук его голоса окончательно сломал меня.

С рёвом я бросился на него.

Мы с силой рухнули на землю, и удар отозвался болью по всему позвоночнику.

— ЕБАНОЕ ЖИВОТНОЕ! — заорал я, ударяя его кулаком в грудь. — Ты трахал Амару… и мою мать!

Его глаза широко распахнулись. На мгновение в них мелькнуло недоумение, но его тут же сменила ярость.

— Какого, блядь, хуя ты несёшь?

Он перевернул нас, прижав меня к земле. Его колено вдавилось мне в рёбра. Я продолжал размахивать кулаками — яростно, но без толку.

— Ты всегда только забираешь! — выплюнул я. — Всё, что тебе не принадлежит! Ты забрал Амару! Ты забрал у меня мать! Ты трахнул их обеих!

Я оскалился и впился зубами ему в руку.

Плоть порвалась.

Горячая кровь наполнила мой рот — железо, соль и ярость.

Он взревел так, что со стен посыпалась пыль.

Но я не разжал челюсти.

Потому что где-то глубоко под болью, под безумием, под пустотой, разъедавшей мне грудь…

Было посеяно семя.

И оно превращалось во что-то чудовищное.

Сальваторе наконец вырвался и, пошатнувшись, отступил назад. По его предплечью густыми струями текла кровь, а следы моих зубов отпечатались на коже, словно проклятие. Он тяжело поднялся на ноги. Кровь медленно стекала по его руке к запястью.

— Да ты, блядь, псих, — прорычал он, качая головой, словно пытался избавиться от того, что только что увидел.

Я поднялся на четвереньки. Пот стекал по позвоночнику, а холодный камень впивался в ладони. Медленно поднял голову, словно полумёртвое существо, с трудом выбирающееся из-под земли.

— Ты не можешь вынести одиночества, — прохрипел я, и голос царапал воздух. — Поэтому ты трахнул жену своего брата. Хелену. Мою Амару. И мою мать.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым от погребального костра.

Сальваторе замер.

Его лицо не исказилось и не ожесточилось.

Он просто застыл.

Он смотрел на меня так, словно я ударил его чем-то тяжелее камня.

— Лазарус, — наконец сказал он. Его голос звучал странно — тихо, почти по-человечески. — Я никогда не трахал твою мать. И Амару тоже. Клянусь.

— Лжец! — прошипел я, чувствуя, как яд подступает к горлу. Я плюнул ему под ноги. Слюна была смешана с кровью.

Сальваторе сорвался с места прежде, чем я успел моргнуть. Его пальцы впились мне в волосы, резко запрокидывая голову назад так сильно, что у меня хрустнула шея. Я глухо зарычал, сжимая кулаки, но не сопротивлялся. Только смотрел на него снизу вверх, тяжело дыша, как загнанный зверь.

— Послушай, что ты несёшь, — прорычал он, приблизив своё лицо почти вплотную к моему. — Ты правда думаешь, что я мог бы так поступить с тобой? Думаешь, я прикоснулся бы к Амаре? — Его голос дрожал не от злости, а от чего-то похожего на боль. — Думаешь, я когда-нибудь так обесчестил бы твою мать? Я уважал её, Лазарус. Их обеих. Я бы, блядь, никогда такого не сделал.

Его хватка ослабла, но взгляд не отрывался от моего — полный ярости и отчаяния.

— Это Северен, — хрипло сказал он. — Он у тебя в голове. Он выворачивает всё наизнанку. Он именно так и действует.

Но я его не слышал.

И не хотел слышать.

Слова, вырывавшиеся из меня, больше мне не принадлежали. Они принадлежали ярости, пустившей во мне корни.

— Мы заботились о тебе, — выплюнул я. — Мы были твоими друзьями. Твоей семьёй. А ты нас предал.

Сальваторе медленно покачал головой. Недоверие и усталость сделали его лицо пустым.

— Боги… ты совсем потерял рассудок, — прошептал он. — Я никогда не причинял тебе зла. Никогда не причинял зла ей. Амара любит тебя — я это знаю. Она всегда была только твоей.

На последних словах его голос дрогнул, словно что-то внутри него треснуло.

Я продолжал смотреть на него, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном.

— Ты трахнул её, — повторил я уже тише, словно мне самому необходимо было это услышать, даже если это было неправдой.

Сальваторе крепко стиснул челюсти.

— Ты меня не слышишь, — тихо сказал он. — Это Северен. Именно этого он и добивается — чтобы мы уничтожили друг друга.

Он отпустил меня и оттолкнул ровно настолько, чтобы между нами появилось расстояние. Кровь из следов моего укуса медленно стекала по его руке к запястью, тёмно поблёскивая в мерцающем свете факелов. Он отвернулся, качая головой, словно пытался стряхнуть с себя всё, что только что произошло, словно моё безумие могло передаться и ему.

Он больше не кричал.

Не ушёл в ярости.

Он просто дошёл до дальней стены и, прислонившись к холодному камню, медленно опустился на пол.

Его плечи опустились. Дыхание постепенно выровнялось. Но глаза… глаза так и остались прикованы к полу, словно он смотрел на что-то, чего я не мог видеть.

В этот момент железная дверь медленно заскрипела, протяжно и глухо, словно металл рыдал.

Этот звук заставил нас обоих подняться.

Я повернулся к двери. Сердце колотилось, дыхание замерло в груди.

Я ждал, что сейчас появится новый ужас и закончит то, что начал Северен.

— Берегись! — закричал я, и мой сорвавшийся голос эхом разнёсся в темноте.

Позади меня на землю с грохотом рухнуло что-то огромное.

Я бросился в сторону, содрав ладони о камень, и в следующее мгновение в яму с тяжёлым влажным ударом свалился труп. Этот звук разорвал тишину — глухой, тяжёлый, словно оборвалось чьё-то сердце.

Тело лежало неестественно вывернутым. Позвоночник был сломан, голова запрокинута к потолку, будто мертвец до последнего искал милосердия. Глаза остались широко раскрытыми и остекленевшими, а рот застыл на середине молитвы.

У меня перехватило дыхание.

Желудок скрутило узлом.

А потом сверху полетели новые тела.

Они падали одно за другим, словно жертвоприношения, брошенные в ритуальную яму, с чудовищной силой ударяясь о землю. Они не просто падали. Их разрывало. Плоть рвалась, внутренности вываливались наружу, руки и ноги переплетались между собой, пока в центре ямы не выросла груда крови и костей.

Они уже успели наполовину сгнить.

Это были люди, провалившие Испытания.

У одного не было рук — только обрубки, из почерневшей плоти торчали белые кости. У другого челюсть держалась лишь на нескольких сухожилиях, безвольно свисая вдоль того, что осталось от горла. У третьего не было глаз — пустые глазницы кишели личинками.

Воздух стал почти осязаемым от вони.

Гниль.

Моча.

Железо.

Разложение.

Этот запах заполнил мои лёгкие и осел на языке. Свет факелов дрожал, словно из последних сил сопротивляясь удушающей темноте.

Мухи появились мгновенно.

Они жужжали, копошились, пожирали.

Ползали по лицам мертвецов, забирались в раскрытые рты, исчезали в ранах.

Теперь эта яма принадлежала им.

Я попятился, пока не ударился плечами о каменную стену. Руки дрожали, упираясь в холодный камень. Крик рвался наружу, но так и не смог вырваться.

Он умер у меня в горле.

Затем на краю ямы появилась тень.

Стражник.

Он стоял наверху, и свет факела освещал края его ухмылки.

— Жрите или подыхайте с голоду, — крикнул он вниз ровным, почти насмешливым голосом. — Мне всё равно. Чем быстрее начнёте жрать, тем быстрее выберетесь отсюда.

И он исчез.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Мы с Сальваторе сидели друг напротив друга среди грязи, окружённые грудами трупов. Те, кто ещё оставался в Испытании, жались к стенам — тяжело дыша, израненные, едва державшиеся на ногах.

Мы не разговаривали.

Не двигались.

Мы лишь смотрели на груду тел между нами, ожидая, что она шевельнётся.

Ожидая, что она заговорит.

Спустя час.

Или целую вечность.

Сальваторе наконец нарушил молчание. Его голос был хриплым, почти нечеловеческим.

— Это лишь вопрос времени, — сказал он. — Когда мы сдадимся.

Он посмотрел на меня пустыми глазами.

— Так почему бы не покончить с этим прямо сейчас?

Я не ответил.

Не смог.

Я запрокинул голову и уставился в каменный свод, пытаясь разглядеть хоть что-то над этим гниением — полоску неба, бога, хоть какой-нибудь знак милосердия.

Но там ничего не было.

Только камень.

И запах смерти.

Сальваторе присел возле изуродованного трупа. Его челюсть держалась лишь на полоске сухожилия, а голова безвольно свисала набок, будто мертвец всё ещё пытался закричать. Не колеблясь ни секунды, он засунул два пальца в пустую глазницу и начал копаться внутри.

Глазное яблоко с влажным чавканьем выскользнуло наружу — скользкое, пронизанное сосудами, болтающееся на тонкой нитке нерва. Он поднял его к свету факела, рассматривая так, словно оценивал монету.

Меня передёрнуло.

Желчь обожгла горло.

— Какого хуя ты творишь? — прохрипел я.

— Посмотри, — спокойно ответил он. Спокойно до ужаса. Он повернул ладонь ко мне. Глазное яблоко поблёскивало у него на ладони, одновременно отвратительное и почти священное. Он не сводил с меня глаз. — Я не собираюсь делать это один. Да, это мерзко. Но оглянись вокруг.

Я не хотел.

Но всё же посмотрел.

Тела.

Десятки тел.

Сваленные в кучу, словно для жертвоприношения.

Плоть, превращавшаяся в гниль.

Мухи, заползающие в открытые рты и выползающие обратно.

Кости, прорвавшие кожу.

Эта яма превратилась в могилу, которая отказывалась закрыться.

Голос Сальваторе прорезал жужжание мух.

— Видишь их? — спросил он. — Они умерли, потому что оказались слишком гордыми. Слишком человечными, чтобы сделать то, что было необходимо. А теперь они никто. Мясо для червей. Кости для мух. Ты тоже хочешь оказаться среди них? После всего, что мы пережили? После всего, через что прошли? Ты действительно предпочтёшь умереть, продолжая убеждать себя, что лучше их?

Он подбросил глазное яблоко, поймал его и крепко сжал в кулаке.

— Я облегчу тебе задачу.

Прежде чем я успел пошевелиться.

Прежде чем успел хоть что-то сказать.

Он сунул глазное яблоко себе в рот.

И сжал зубы.

Хруст нарушил тишину. Мягкая оболочка лопнула, брызнула жидкость. Он жевал, лицо его исказилось, но выплёвывать не стал.

Меня согнуло в рвотном позыве так, что заболели рёбра. Желчь обожгла горло, но мои глаза — боги, помогите мне — мои глаза не могли отвернуться. Я продолжал смотреть, как он проглатывает то, что когда-то было человеком.

А потом стало ещё хуже.

Он нащупал острый камень, приставил его к груди трупа и с силой вдавил вниз. Кожа разошлась. Рёбра затрещали. Этот звук разнёсся по яме, словно под водой ломались ветви деревьев.

Сальваторе рухнул на колени и обеими руками вцепился в тело, вырывая куски плоти и жадно вгрызаясь в них, как умирающий от голода зверь. Влажное чавканье, треск рвущегося мяса, хлюпающие звуки впивались мне в голову, пока мне не показалось, что я схожу с ума.

Кровь размазалась по его лицу, испачкала рот. Когда он поднял на меня взгляд, в свете факелов его глаза отливали красным — наполовину человек, наполовину зверь.

— Это и есть выживание! — крикнул он, выплёвывая кусочки плоти. — Мы должны это сделать!

Я вжался спиной в стену, отчаянно качая головой, пока не заболела шея. Остальные, прижавшись к камню, продолжали наблюдать за нами. Избитые, едва живые, они не сводили глаз с каждого его движения.

— Нет… — мой голос сорвался. — Я не могу, Сальваторе. Не могу.

Он поднял полоску мяса, с которой свисали сухожилия, и потряс ею передо мной, словно бросая вызов. Кровь медленно стекала по его запястью, собираясь лужей у ног.

— Думаешь, я этого хочу? — прохрипел он. — Думаешь, мне это нравится? — Он тяжело, прерывисто дышал. — Я лучше сгнию здесь рядом с тобой, чем стану таким… но я не готов умирать. А ты?

На одно короткое мгновение я снова увидел того мальчишку, которым он когда-то был. Того, кто сражался рядом со мной плечом к плечу, проливая кровь за одно и то же дело. Эта искра всё ещё жила в нём — почти угасшая, но не потухшая. Только теперь она сжигала его самого.

— Мы не чудовища, Сальваторе! — выкрикнул я дрожащим голосом, в отчаянии зажимая ладонями уши, словно мог перестать слышать, как он пожирает человеческую плоть. — Мы всё ещё люди. Нам не обязательно…

Его рёв разорвал воздух.

— Именно этого они и добиваются! — Капли крови и слюны слетали с его губ. — Вот так они побеждают! Думаешь, им есть дело до того, выживем мы или умрём? Нет! — Он с силой ударил кулаком в темноту, дрожа от ярости. — Они питаются нашими страданиями. Но я не позволю им победить. Ты слышишь? Не позволю!

Его голос эхом прокатился по яме — хриплый, полный вызова, отражаясь от каменных стен, словно молитва, вывернутая наизнанку.

Я смотрел на него.

На своего брата.

На своего соперника.

На своё отражение.

И думал о том, наблюдают ли за нами боги… или давно отвернулись.

Я дрожащей рукой вытер подбородок.

— Только не так, Сальваторе… — прохрипел я. — Только не так.

Он ничего не ответил.

Лишь медленно покачал головой и с пугающим спокойствием потянулся к следующему трупу. Его пальцы вонзились между рёбер. Влажный треск рвущейся плоти снова разнёсся по яме.

Он не вздрогнул.

Даже не поколебался.

Наоборот.

Казалось, он оживал.

Каждый кусок плоти, который он вырывал, будто придавал ему сил, делал его острее, стирал того мальчишку, которого я когда-то знал. Это должно было сломать его, превратить в прах.

Но вместо этого закаляло.

Превращало во что-то другое.

Во что-то, что уже не могло умереть.

— Мы всё ещё люди, — прошептал я, хотя яростное урчание моего желудка заглушило собственный голос. Голод раздирал меня изнутри, впиваясь в рёбра, словно запертый в клетке зверь.

Глаза Сальваторе стали жёсткими и яркими, как полированная бронза.

— Не будем, если умрём здесь. Не будем, если позволим превратить себя в кости, которые будут обгладывать другие. Именно это и происходит, Лазарус. Откажешься — и сам станешь объедками.

Он протянул мне полоску мяса.

Сначала ударил запах.

Густой.

Сладковато-медный.

Живой.

Он заполнил мои лёгкие, спустился по горлу, пока я не почувствовал его вкус.

— Я не могу, — прошептал я.

Но даже произнося эти слова, я понимал, что лгу самому себе.

На другом конце ямы остальные смотрели на меня.

В их лицах читалась та же неуверенность, что и во мне.

— Ты должен есть, — сказал Сальваторе.

Его слова не просто прозвучали.

Они ударили.

Отразились от каменных стен так, словно сама яма была с ним согласна.

— Ты должен есть. Ты сдаёшься, Лазарус. Но мы пройдём это испытание. Мы выживем. Позволь мне накормить тебя… как я всегда это делал.

Я покачал головой.

Голос дрожал.

— Нет! Я не могу!

И тут в темноте снова раздалось змеиное шипение Северена — тонкое, ядовитое.

— Следующим он сожрёт тебя.

— Заткнись! — закричал я, схватившись за голову, словно мог вырвать его из собственного сознания.

Сальваторе схватил меня за плечи.

Его руки были крепкими, но дрожали.

— Лазарус.

Его голос прорезал всё — жужжание мух, голод, шёпот.

— Посмотри на меня.

И я посмотрел.

Я отвёл взгляд от остальных и смотрел только на Сальваторе.

На мгновение я снова увидел его.

Мальчишку, который тайком приносил мне хлеб, пряча его под дорогой льняной одеждой сына богача.

Мальчишку, который никогда не смотрел на меня свысока.

Того, кто всегда стоял рядом со мной против всего мира.

Но этот образ треснул.

Теперь передо мной стоял человек, залитый кровью, разрывающий зубами человеческую плоть, с глазами, в которых светилось что-то нечеловеческое.

Убийца.

Чудовище.

— Я больше не понимаю, что настоящее, — прошептал я.

Этот голос казался чужим.

— Мы вообще когда-нибудь были друзьями? Мы вообще были настоящими?

Несколько секунд он просто смотрел на меня.

Усталый.

Опустошённый.

Потом нарушил тишину.

Его голос был хриплым, но по-прежнему человеческим.

— Конечно, мы друзья, — сказал Сальваторе. — Конечно, всё это настоящее. Голод выворачивает тебе разум. Он заставляет тебя видеть призраков, которых здесь нет.

Он наклонился ближе, и его тень смешалась с моей.

— Не сопротивляйся, Лазарус. Не голоду. И не мне. Иначе он тебя убьёт.

Но голод ответил раньше меня — рёвом внутри моих рёбер, разрывая, царапая, умоляя о еде. Моё тело свело судорогой. Каждый нерв вопил, требуя хоть чего-нибудь, что смогло бы остановить жгучую пустоту. Моя воля начала ломаться.

— Ты умрёшь, если не поешь, — снова сказал Сальваторе, прижимая полоску мяса к моим губам. — Я не справлюсь один, Лазарус. Ты — всё, что у меня осталось. Пожалуйста.

Перед глазами всё расплылось. Я увидел улыбку матери — мягкую, усталую. Услышал смех Амары — звонкий, лёгкий. Но их лица начали таять, расплываясь и превращаясь в тени.

— Прости, — сдавленно выдохнул я, протягивая дрожащие руки к мясу.

Я впился в него зубами.

Вкус был тухлым и отдавал железом. Рот наполнился густой горячей кровью. Желудок судорожно сжался, меня вырвало желчью прямо на камень. Но даже пока меня выворачивало, внутри меня проснулось что-то другое — голод, куда сильнее самой тошноты.

Сальваторе вложил мне в ладонь ещё одну полоску мяса.

На этот раз я не отказался.

Я ел.

Кусок за куском.

Каждый укус был мучением, но каждый проглоченный кусок давался легче предыдущего. Моё тело предало меня, пожирая то, что разум отвергал. Я жевал и плакал, и в каждом укусе мне слышались голоса мёртвых, пока боль и голод не слились в одно. Где-то вокруг я скорее слышал, чем видел, как остальные тоже сдавались своему голоду.

Когда всё закончилось, я рухнул на землю. Желудок скрутило так, словно он пытался избавиться от той мерзости, которую я проглотил.

Напротив сидел Сальваторе. Рот был измазан кровью, зубы стали красными, словно он сам родился в этой яме. Он широко улыбнулся — неестественно широко, пугающе спокойно — и медленно облизал пальцы, как человек после пира.

— Мы сделали то, что должны были сделать, Лазарус, — пробормотал он. — Мы должны были выжить.

Я ничего не ответил.

Потому что он ошибался. Мы не выжили — мы сдались. Мы не сражались — мы пожрали человеческую плоть. Мы позволили им вытравить из нас последние остатки человечности и назвать это жизнью.

Наверху со скрежетом открылась железная дверь. Металл завизжал о камень, и в яму, словно лезвие, хлынул свет. Он прорезал темноту, обнажив всё, что мы сделали.

Я вздрогнул и поднял руки, закрывая глаза.

Они были покрыты кровью.

Засохшая кровь потрескалась, когда я сжал пальцы в кулаки, но запах всё ещё был свежим — зловонным, металлическим, въевшимся в кожу. Он пах стыдом. Унижением. Теперь я съел того, кого следовало предать земле.

— Лазарус? — Голос Сальваторе теперь звучал тихо и хрипло. В нём больше не было торжества, только мольба. — Скажи хоть что-нибудь. Поговори со мной.

Но что тут можно было сказать? Что мы «победили», но потеряли право называться людьми? Что эта яма осталась не позади нас, а внутри нас, глубоко засев и продолжая пожирать нас изнутри?

Я пополз к стене, цепляясь за груду камней. Ногти ломались о камень, оставляя на нём красные полосы — мои или чужие, я уже не понимал.

Сальваторе полез следом за мной — быстро, уверенно. Через мгновение он уже был рядом.

— Они думали, что мы умрём, — прохрипел он, тяжело дыша. — Но мы выжили.

Его рука потянулась к моему плечу.

И в этот миг я не знал, что сделать — отшатнуться от него с отвращением… или прижаться к нему, потому что кроме него у меня никого не осталось.

Эта растерянность разрывала меня изнутри.

Я больше ни в чём не был уверен.

Я был опустошён.

Меньше, чем человек.

Пустая оболочка, продолжающая идти лишь на остатках дыхания.

Мы вместе выбрались на свет, щурясь. Позади нас по земле тянулись длинные, искривлённые тени — две фигуры, лишившиеся всего, чем когда-то были. Два призрака, вышедшие из могилы, которая их уничтожила. Следом за нами к свету поползли остальные.

Но когда свежий воздух коснулся моего лица, я почти пожалел, что мы вообще выбрались наружу.

Свобода не ощущалась спасением.

Она казалась насмешкой.

Мне хотелось почувствовать хоть что-нибудь.

Что угодно.

Лишь бы не эту бездонную пустоту, пожиравшую меня изнутри.

— Ещё одно испытание позади, — сказал Сальваторе. Его голос звучал увереннее, а грудь расправилась почти с гордостью. Он стоял прямо, словно победитель, словно человек, считавший, что выиграл.

А я…

Я чувствовал себя ничтожным.

Ссохшимся.

Как насекомое, съёжившееся в ожидании удара сапога.

Мы остановились перед стражниками. Их лица терялись в ярком свете сверху — всё вокруг было слишком ослепительным, чтобы различать детали. Для меня они сливались в одну уродливую ухмылку, отлитую в одной и той же форме жестокости.

— Смотрите! — рявкнул один из них, ткнув в нас пальцем, после чего расхохотался. — У нас есть выжившие! Эти ебаные уроды выжили!

Смех подхватили остальные.

Холодный.

Разносящийся эхом по каменному залу, словно медленно вытаскиваемый из ножен клинок.

Но я знал правду.

Мы не были выжившими.

Выжившие возвращаются целыми.

Мы стали чем-то другим.

Существами, рождёнными голодом и безумием.

И где-то глубоко внутри я уже понимал истину.

Самое страшное было ещё впереди.

Сон превратился в горячечный бред. Я то проваливался в него, то выныривал обратно. Желудок сводило от тяжести съеденного, а кислый привкус человеческой плоти до сих пор стоял у меня во рту.

Грохот железа вырвал меня из полусна.

Дверь камеры заскрежетала под натяжением цепей. Каждый удар отдавался у меня в голове так же резко, как треск ломающейся кости.

Я сел, судорожно втянув воздух. Мои руки всё ещё были покрыты засохшей кровью — кровью людей, которых я разорвал и съел. Кровь засохла и на лице, стянув кожу так, что при каждом движении корка трескалась.

И я ничего не чувствовал.

Ни вины.

Ни ужаса.

Ничего.

Лазарус кричал, молился, плакал, его рвало так сильно, что он сорвал горло до крови.

В этом и была разница между нами.

Стражники снова ударили дверью. От грохота задрожали стены, и с потолка посыпалась пыль.

— На ноги, бесполезные ублюдки, — рявкнул один из них. — Если, конечно, не хотите сгнить прямо здесь. Вас ждёт работа.

Их голоса были такими же, как всегда — жестокими, равнодушными, с усталым весельем людей, давно забывших, что такое милосердие. Я поймал себя на мысли, что уже не знаю, считают ли они нас людьми или мы давно стали частью гнили Дредхолда.

Воздух был тяжёлым, кислым и неподвижным. Каждый вдох отдавал запахом железа и разложения.

В другом конце камеры Лазарус сидел, сгорбившись в углу. Его лицо скрывала тень, а плечи были напряжены так, словно их стянули канатами. Когда он поднялся, то даже не посмотрел в мою сторону. Его взгляд так и остался прикован к полу.

— Эй, — сказал я, и мой голос прозвучал слишком громко в удушающей тишине. — Интересно, каким адом они накормят нас сегодня?

Я попытался сказать это как шутку.

Но он не ответил.

Не пошевелился.

Просто стоял неподвижно, как окружающий нас камень.

Что-то в его неподвижности тревожило меня. Между нами больше не было просто молчания. Между нами пролегла пропасть, которую вырыло то, что мы сделали.

Я тяжело сглотнул, но привкус пепла никуда не исчез.

— Можешь в это поверить? — снова заговорил я, и горький смешок сорвался с моих губ. — Уже три испытания позади. Осталось ещё три. Мы на полпути.

Он по-прежнему молчал.

Даже не взглянул на меня.

Будто я разговаривал не со своим другом, а с его трупом.

Я стиснул зубы и отвернулся. В ушах шумела кровь.

Ну и чёрт с ним.

Если он хочет утонуть в собственном молчании — пусть.

У меня не было времени на призраков.

Я не позволю Лазарусу или его мёртвому молчанию встать между мной и тем, чего я хочу. Тем, что станет моим.

Я стану Лордом Теней.

И когда это случится, эта яма, эти стражники и даже пустой взгляд Лазаруса больше не будут иметь никакого значения.

Нас снова привели в яму каннибалов — то самое место, где мы ели человеческую плоть.

Вонь ударила ещё сильнее, чем прежде. Смрад разложения смешивался с запахом железа и дыма, становясь таким густым, что им невозможно было дышать. У меня подкосились колени. Меня затошнило, горло судорожно сжалось, но желудок был пуст.

Повсюду лежали трупы. Их было больше, чем я помнил. Раздувшиеся, позеленевшие, лопнувшие от жары и скопившихся внутри газов. Животы вздулись, словно барабаны, готовые вот-вот лопнуть. Из рассечённых губ вываливались языки. Над телами роились такие густые тучи мух, что они почти закрывали свет, превращаясь в живую чёрную пелену, ползающую по коже и волосам.

С каждым шагом ноги вязли в пропитанной кровью земле. Я с усилием выдирал их из липкой грязи, и она с влажным чавканьем отпускала подошвы. Стражник толкнул меня вперёд, и я споткнулся.

— Что мы должны делать сегодня? — прохрипел я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Стражник ухмыльнулся. Его жёлтые зубы блеснули, а глаза сверкнули жестокостью. Он кивнул в сторону груды трупов.

— Приберите здесь, если не хотите пополнить их ряды. Выкопайте яму. Сожгите всё, что осталось.

Эти слова тяжёлым грузом осели у меня в груди. Я посмотрел на трупы, на перекошенные лица, обглоданные рёбра, останки людей, которых сам ел, и подумал лишь о том, насколько близок был к тому, чтобы лежать рядом с ними.

И тогда я это услышал.

Шёпот.

Сначала едва различимый, он медленно просачивался в самые тёмные уголки моего сознания.

Ты уже похоронил свой страх, Сальваторе.

Я застыл.

Ты сделал то, на что слабые были не способны. Ты выжил. Ты ел. Ты стал сильнее.

Северен.

Голос не был настоящим, но это не имело значения. Он звучал прямо у меня в голове — спокойно и уверенно.

Он будет тянуть тебя назад, — прошептал голос. Лазарус. Мальчишка, цепляющийся за жалость и стыд. Он умрёт, так и не отпустив своих призраков. А ты… ты создан для большего.

Что-то холодное разлилось по моим венам. Я задержал дыхание.

В углу лежали инструменты — ржавые железные лезвия, погнутые лопаты с расколотыми черенками, грубо выкованные кирки с истончёнными наконечниками. Это было не оружие, а лишь жалкие орудия труда.

Мы с Лазарусом схватили всё, что смогли найти. Остальные заключённые молча разбирали оставшиеся инструменты под непрерывное жужжание мух.

Работа была тяжёлой. Земля затвердела, как камень. Каждый удар лопаты отдавался болью в руке. Пот смывал грязь с моей кожи. Мухи облепляли открытые раны так же жадно, как и трупы.

Но меня изматывали не жара, не вонь и не мертвецы.

Меня разъедали их разговоры.

Их мелочная жестокость.

— Слышал, он сорвался и прикончил свою последнюю любовницу, — выплюнул один из стражников.

— Этого? — усмехнулся второй, кивнув в мою сторону. — Говорят, она сразу с двумя мужиками спала. Одного ей было мало.

Я так сильно сжал черенок лопаты, что занозы впились в ладони.

И тут прозвучал последний удар.

Тихий смешок.

— Слыхал, у него член слишком маленький, чтобы хоть одну бабу удовлетворить. Наверное, поэтому она и ноги перед двумя раздвигала.

Перед глазами всё вспыхнуло красным.

Лопата выпала из моих рук.

Я сорвался с места раньше, чем этот ублюдок успел моргнуть. Схватил его за тунику и с такой силой швырнул на каменный пол, что треск удара отозвался у меня в зубах.

В следующий миг я уже сидел на нём верхом.

Мои кулаки обрушивались один за другим.

Каждый удар рвал кожу, разбрызгивая кровь и слюну.

Он стонал подо мной.

А я не мог остановиться.

Чьи-то руки вцепились в меня.

Послышались крики.

Но ярость заглушила всё.

Я бил каждого, кто попадался под руку, отбрасывая людей в стороны, словно они ничего не весили.

Плечо, когда-то обожжённое раскалённым клеймом, пронзила боль.

Но она только сильнее распалила меня.

Я хотел разбить ему лицо так, чтобы в нём не осталось ничего человеческого.

— Сальваторе! Хватит!

Лазарус врезался в меня, его крик прорвался сквозь кровавую пелену. Он толкнул меня в грудь. Его глаза были широко раскрыты — в них смешались ужас и жалость.

Стражники окружили меня, подняв дубинки.

Удары посыпались один за другим.

По рёбрам.

По плечу.

По голове.

С каждым ударом мир вокруг становился всё темнее.

Когда я рухнул на колени, они уже стояли вокруг меня.

Я тяжело дышал.

Во рту ощущался тёплый вкус крови.

— Отведите его к целителю, — равнодушно сказал один из стражников. — Северену нужны участники Испытаний живыми, а не мёртвыми. Отведите его в лазарет.

С прошлого испытания прошло две ночи тишины и смерти. Дредхолд никогда не спал, но казалось, будто он затаил дыхание, ожидая, кто из нас сломается первым.

С той ночи, после истории с Амарой, я больше не разговаривал с Лазарусом. Я выставил себя полным идиотом, потянувшись к тому, что никогда не принадлежало мне. С тех пор он даже не смотрел в мою сторону. Теперь он нашёл утешение в других — Орине, Тареке, Риане, этих ебаных тюремных крысах.

Теперь они работали вместе, ели вместе, шептались по углам, словно братья. Когда-то его братом был я. Теперь он едва встречался со мной взглядом.

Каждый раз, когда я видел их вместе, внутри меня что-то скручивалось. Ревность. Ярость. Та самая ярость, которая жжёт холодом. Он выбросил годы нашей дружбы ради жалких подачек от этих проклятых заключённых. Я убеждал себя, что мне всё равно, но это было ложью. Мне было не всё равно настолько, что я хотел видеть их всех мёртвыми.

И тут прозвучал колокол.

Его звон прокатился по каменным стенам, словно гром, запертый глубоко под землёй. Настало время следующего испытания.

В полночь в коридор вывели только двенадцать человек — двенадцать полумёртвых мужчин, кожа которых едва держалась на костях. Мы двигались как тени, а не как заключённые. Пол был скользким от сырости, дым факелов стелился под потолком, словно старые призраки. Мы выглядели не как выжившие, а как те, кого земля уже забрала себе.

Меня тошнило от того, что Орин и его стая крыс всё ещё были живы. Их голоса скребли по моему сознанию, словно точильные камни. Они крутились вокруг Лазаруса, шептались с ним, питались его светом так, будто он был обязан делиться с ними собой. Я видел, как он подпускал их к себе, как даже не вздрагивал, когда их грязные руки ложились ему на плечо.

Когда-то рядом с ним стоял я.

Теперь рядом с ним стояли они.

Скоро я разорву это крысиное гнездо и напомню им, кому он принадлежит.

Коридор полностью поглотил нас. Воздух стал холоднее, тяжёлый от запаха плесени и пота. Ноги волочились по известняку, обречённые тяжело дышали, и эти тихие, хриплые звуки тонули во мраке. Под всем этим скрывалась такая густая тишина, что она давила на уши, словно была живой.

Нас загнали в низкую камеру, где стены смыкались вокруг, словно рёбра. Сверху, через трещину, просачивалось бледное свечение — слабое, почти бесцветное. Это был не свет. Это был его призрак, слишком тусклый, чтобы согреть, слишком слабый, чтобы принести хоть какое-то утешение. В нём кружилась пыль, похожая на остатки сгоревших душ.

— В круг, отребье, — рявкнул стражник, постукивая дубинкой по полу.

Мы подчинились. Босые ноги зашаркали по камню. Плечи опустились. Воздух наполнился запахом немытых тел.

Орин и Риан тихо засмеялись себе под нос — самодовольно, почти неслышно. Я представил их глотки под своими руками и почувствовал, как внутри меня сладко что-то сжалось. До рассвета этот смех умрёт.

И тогда появился он.

Северен.

Лорд Тени.

Он вышел из темноты так, словно его породил сам камень. На груди у него покачивались нанизанные на шнуры кости — суставы пальцев, птичьи черепа, зубы, отполированные годами прикосновений. Волосы свисали жирными прядями, кожа была бледной, как известковая пыль. А его глаза — пустые, бездонные — горели голодом, которого не должно быть ни у одного человека.

— Добро пожаловать в Круг Крови, — прохрипел он, и потрескавшиеся губы растянулись в улыбке. От этого звука по моей спине пробежал холод.

— Некоторые из вас думают, что знают, что такое страх, — сказал он, медленно обходя круг. Кости на его груди тихо постукивали друг о друга, словно перешёптывались. — Боль. Голод. Страдание.

Он остановился передо мной. Свет факела скользнул по краю его улыбки.

И в тот момент я понял: это испытание будет проверять не моё тело.

Оно будет проверять всё человеческое, что ещё осталось во мне, и смотреть, как быстро сможет это отравить.

Он вдруг замер, склонив голову набок, словно стервятник, разглядывающий умирающую добычу. Его улыбка стала ещё шире.

— Нет, — прошептал он. — Пока ещё нет.

Никто не дышал. Казалось, даже факелы стали гореть слабее.

— В земле зарыто оружие, — продолжил он, и его голос сочился, словно яд из раны. — Почти всё оно сломано. Разбито. Бесполезно. Используйте кулаки. Ногти. Зубы.

Из его груди вырвался тихий, мертвенно-холодный смешок.

— Мне всё равно, как вы выживете… или выживете ли вообще. Большинство из вас подохнет.

Он остановился под трещиной, откуда лился этот призрачно-бледный свет. Свечение окутало его, а тени потянулись к нему, словно поклоняясь. Они ещё сильнее подчеркнули впадины его лица, и он стал похож не на человека, а на череп, который вспомнил, как дышать.

Что-то внутри меня отшатнулось.

А что-то другое, наоборот, потянулось к нему.

— Вас могут покусать, — проворковал Северен, и его голос пополз по кругу, словно дым, — животные… или вы сами друг друга. — Его улыбка стала ещё шире, обнажив неровные зубы в призрачном свете. — Пчёлы? — Он снова склонил голову набок, будто насмехаясь над милосердием. — О, они прилетят независимо от того, готовы вы или нет. Я бы посоветовал вам не кричать…

Его улыбка стала ещё шире.

— …но стенам больше нравится, когда вы всё-таки кричите.

Он запрокинул голову.

Из его груди вырвался низкий, гортанный, неправильный смех. Он прокатился по залу, словно погребальный гимн, лишённый всякого милосердия. Стражники тоже расхохотались. Их безумный, надтреснутый смех ударялся о стены, пока не стало казаться, будто вместе с ними смеётся сам камень.

Мои руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Я ненавидел его — этого короля падали, этого мясника в человеческом обличье. Северен. Даже его имя отдавало ржавчиной.

— Лишь немногие из вас выползут отсюда живыми, — прошипел он, и его слова поползли по воздуху, словно опарыши по трупу. — Так сделайте так, чтобы это чего-то стоило. Истекайте кровью за шанс обрести хоть какое-то значение.

Из темноты донеслось глубокое, древнее, голодное рычание. Затем раздались крики. Паника пронеслась по рядам, словно огонь по сухой соломе. По коже побежали мурашки. Каждый из нас знал этот звук.

Зверь.

Я двинулся раньше, чем успел это осознать, — к Лазарусу. Не из страха. Просто потому, что мы всегда поступали именно так. Когда мир становился жестоким, когда в ход шли кулаки, когда чужой смех резал больнее ножа, когда на меня обрушивалась ярость моего отца, мы всегда стояли друг за друга. Мы были друг для друга и щитом, и оружием. Эта связь пережила всё.

Поэтому я пошёл к нему.

Но он отвернулся. Его челюсть сжалась. Он даже не посмотрел на меня.

В груди словно что-то рухнуло.

Неблагодарный ублюдок. Он пережил прошлое испытание только благодаря мне. Потому что я заставил его есть, когда он предпочёл бы умереть от голода, потому что сделал то, на что он не смог решиться. И теперь он смотрел на меня так, будто чудовищем был именно я.

Северен поднял кулак, и кости на его груди тихо звякнули. Его улыбка растянулась, обнажив зубы цвета старого пергамента.

— Начинайте! — проревел он.

Ворота с пронзительным скрежетом распахнулись. В зал ворвался лев. Его кожа туго обтягивала рёбра, а грива слиплась от засохшей крови. Его рёв стряхнул пыль с потолка. Следом появился тигр — крупнее, покрытый грязными полосами и шрамами. Оба зверя начали кружить, и их рычание слилось в один долгий голодный вой.

Северен медленно отступил во тьму. Его силуэт распался, словно дым, но его присутствие осталось — холодное, затаившееся, выжидающее.

А затем мир раскололся.

Люди закричали.

Рёв льва заглушил всё остальное. Кровь горячими брызгами ударяла в стены. Ржавые клинки звенели. Чей-то череп треснул под ударом дубинки. Воздух настолько пропитался запахом железа и страха, что дышать стало больно.

Осколок металла блеснул в свете факелов — сломанный клинок, наполовину зарытый в землю. Я бросился к нему, ударившись коленями о камень и вытянув руку.

Но другой заключённый схватил его первым.

— Нет!

Это слово вырвалось у меня из горла — наполовину рык, наполовину крик. Ярость вспыхнула во мне, словно масло, брошенное в огонь. Я схватил его за запястье, резко вывернул руку и с силой ударил её о своё колено.

Кость хрустнула с таким звуком, что на мгновение заглушила всё вокруг. Его крик прорезал воздух — пронзительный, звериный. Клинок выскользнул из его руки и со звоном упал на землю, успев покрыться его кровью ещё до того, как коснулся какого-либо зверя.

Мои пальцы сомкнулись на рукояти.

И впервые за несколько дней я улыбнулся.

На другом конце зала Лазарус держал в руках ржавое копьё. Его челюсть была напряжена, а взгляд прикован ко льву перед ним — истощённому зверю с выпирающими рёбрами и пеной на пасти.

Лев бросился вперёд.

Лазарус встретил его лицом к лицу. Копьё точно вошло ему в глаз. Лев издал такой рёв, какого не должно существовать в мире людей. От него задрожали факелы, а с потолка посыпалась пыль. Он вслепую полосовал воздух когтями, пытаясь разорвать Лазаруса.

Не успев ничего обдумать, я оказался рядом. Мой клинок сверкнул один раз, рассекая воздух и вспарывая мягкую плоть его горла, пока Лазарус вгонял копьё ещё глубже.

Вместе мы убили его.

Лев дёрнулся раз.

Потом ещё раз.

И замер.

Густая кровь растеклась под его телом, впитываясь в землю и подползая к нашим ногам. Мы стояли над ним, тяжело дыша, а лица освещались красным светом факелов.

И в этот короткий миг тишины внутри меня что-то изменилось.

Что-то тёмное.

Что-то голодное.

И этому понравилось то, что оно почувствовало.

Железные ворота снова заскрежетали.

Из темноты донёсся скрежет когтей и глухое рычание новых голодных зверей. Вперёд вышли волки — облезлые, с безумными глазами и пеной, стекающей с клыков. Следом в круг вышел ещё один тигр. Его рёбра отчётливо проступали под полосатой шкурой, а из пасти в холодном воздухе вырывался пар.

Они шли на нас не потому, что были голодны.

Им нравилось убивать.

Зал пульсировал кровью и шумом.

Мы с Лазарусом двигались как одно целое — две тени, сшитые вместе инстинктом и общим прошлым. На одно короткое мгновение всё стало как прежде, ещё до того, как предательство начало разъедать нашу связь. Мы снова поймали прежний ритм, словно сам мир на мгновение остановился, наблюдая за нами. Его удары продолжались моими. Его дыхание вторило моему. В наших жилах пело выживание — гимн, выкованный голодом и отчаянием.

Вокруг нас выла тюрьма.

Люди кричали.

Звери пожирали свою добычу.

Воздух дрожал от запаха меди и гниения. Плоть рвалась, кости ломались. Стены впитывали всё это, а тёмные прожилки на них блестели в свете факелов.

Один из заключённых молил о пощаде. Его голос сорвался на высокий крик, а затем захлебнулся булькающим хрипом, когда тигр сомкнул челюсти на его горле. Веер алой крови брызнул на известняк. Этот звук ещё долго висел в воздухе — влажный, отвратительный, словно смех, вырванный у мертвеца.

Под ногами задрожала земля. Камень глухо застонал. Затем послышался звук — тихий, дрожащий, почти человеческий.

Гул.

Он поднимался из-под пола, из глубины стен. Казалось, сам Дредхолд зашевелился, словно внутри его каменного тела просыпалось что-то огромное, крылатое.

Потом воздух пришёл в движение.

Они хлынули из трещин.

Насекомые.

Маленькие.

Чёрные.

Бесчисленные.

Их крылья вибрировали на одной пронзительной ноте, похожей на звук тысячи ножей, рассекающих темноту. Они заполнили зал, заслонив собой свет факелов, словно сама ночь обрела форму и научилась летать.

Я отбивался окровавленными руками, но они цеплялись за меня, запутывались в волосах, заползали в уши, а их укусы прожигали кожу огнём. Этот гул заглушил всё — зверей, крики, биение моего сердца. Всё превратилось в один бесконечный звук, в океан боли.

Звери были ужасом.

Это было мучением.

Это был сам Дредхолд, распахнувший свою глотку, чтобы нас пожрать.

Рядом со мной Лазарус сражался без колебаний. Его движения были точными, почти безупречными. Он вонзил копьё льву между рёбер, провернул его, выдернул и тут же развернулся к новой угрозе, ещё до того, как первое тело успело рухнуть на землю. Кровь покрывала его руки и лицо, но он не дрогнул.

Он выкрикнул моё имя.

А может, пытался предупредить.

Я уже не понимал.

Рой украл у воздуха всякий смысл.

Из дыма метнулась тень — шерсть, клыки, ярость.

Я отшатнулся, нащупывая хоть что-нибудь.

Под рукой оказался ржавый молот, наполовину утонувший в крови.

Я ударил.

Молот раздробил кость с глухим, неизбежным хрустом. Горячая кровь брызнула мне на грудь. Плоть поддалась, словно мокрая глина. Этот звук был отвратительным.

И прекрасным.

Я продолжал бить, пока всё не стихло.

Вокруг нас падали тела. Одних разрывали звери, других ещё живьём пожирали насекомые. Зал пропитался запахом железа и дыма, запахом людей, превращённых в мясо.

Дредхолд превратился в скотобойню.

Когда дымка на одно дрожащее мгновение рассеялась, на ногах остались только четверо — Лазарус, Орин, Риан и я. Все остальные были мертвы. Последний крик Тарека оборвался влажным хрустом, когда лев сомкнул челюсти на его лице. Его тело дёрнулось всего один раз и замерло. Воздух был густым от пыли и крови, от горячего запаха внутренностей и пота.

Взгляд Лазаруса метнулся к Орину и Риану. В его глазах мелькнуло доверие — хрупкое, едва зарождающееся. Между ними возникала связь там, где моя уже была разрушена. От этого зрелища у меня скрутило желудок.

Лазарус был моим.

Не их.

Я собирался положить этому конец.

Из дыма вышел тигр. Под его шкурой отчётливо проступали рёбра, глаза горели, словно раскалённые угли. Он выбрал своей добычей Лазаруса.

А я выбрал Орина.

Я бросился вперёд с рёвом.

Тигр прыгнул.

И я тоже.

Орин шагнул наперерез, думая, что я бегу ему на помощь.

Идиот.

Он даже не понял, что происходит.

Молот опустился, ведомый яростью и ядом, который всё сильнее отравлял меня.

Раздался глухой хруст ломающейся кости. Кровь брызнула мне на руки, лицо и песок. Тело Орина дёрнулось один раз и безвольно рухнуло на землю.

Насекомые продолжали роиться вокруг меня, путались в волосах, ползали по рукам, словно чёрная корона.

Я стоял над ним, тяжело дыша.

И впервые в жизни не чувствовал себя сломленным.

Я чувствовал себя цельным.

Позади меня Лазарус что-то кричал.

Я не мог разобрать слов.

Я даже не обернулся.

Риан бросился к Лазарусу, вытянув руки. Паника читалась в каждой черте его лица. Он звал его по имени с отчаянием человека, который спешит вытащить брата из огня.

Но первым оказался я.

Я бежал быстрее.

Расстояние между нами исчезло за несколько ударов сердца. Песок разлетался из-под моих ног. Я увидел страх в его глазах, когда он понял, что я бегу не спасать.

Я бегу убить его.

Молот описал короткую дугу и с сухим хрустом врезался ему в рёбра. Он согнулся, сдавленно выдохнув, и рухнул на землю, схватившись за бок. Его пальцы судорожно скребли песок, словно земля могла сжалиться и принять его обратно.

Жалкий.

Я поднял молот и опустил его.

Потом ещё раз.

И продолжал бить, пока он не перестал двигаться.

Кости хрустели.

Плоть рвалась.

Кровь поднималась красной дымкой, оседая на моей коже, ресницах и губах.

Когда всё закончилось, Риан уже не был человеком. На песке остались лишь раздробленные кости и разорванная плоть, поблёскивавшие в свете факелов, словно подношение жестокому богу.

Мои руки дрожали. Молот безвольно свисал вниз, с него капала кровь. Дыхание с хрипом вырывалось из груди. Каждый вдох обжигал. Лицо было перепачкано кровью — его и моей. Я уже не мог понять, где чья.

Я поднял голову.

По другую сторону побоища стоял Лазарус. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, копьё свободно висело в его руке, а его наконечник был покрыт кровью. Меня пронзило не его изнеможение.

А его глаза.

В них не было страха.

Не было потрясения.

В них жило что-то более холодное.

Убийство.

Его взгляд встретился с моим — твёрдый, непреклонный. Ненависть в нём прожигала меня насквозь — яростная, всепоглощающая, рождённая любовью, изуродованной до неузнаваемости. В этом взгляде он увидел меня таким, каким я был на самом деле. Существо, скрывавшееся глубоко внутри меня, больше не пряталось и не притворялось.

Пусть ненавидит меня.

Пусть увидит правду.

Однажды он поймёт. Эти испытания никогда не были испытаниями братства или преданности. Они были созданы для того, чтобы содрать с нас всё лишнее и оставить только тех, кто готов убить то, что любит, чтобы выжить. Именно этому хотел научить Северен. Именно этого требовал Дредхолд.

Я заставил себя подняться на ноги, жадно хватая ртом воздух. Молот тяжело тянул руку вниз. Кровь покрывала всё — стены, пол, мои руки. Она настолько глубоко въелась в трещины моей кожи, что больше не казалась чужой.

Она принадлежала мне.

Я облизнул губы.

Вкус крови всё ещё оставался на них — густой, металлический.

Он больше не вызывал у меня отвращения.

Он оседал внутри меня, как дыхание.

Как истина.

Каннибализм больше не казался чем-то немыслимым.

Он стал близким.

Это было не испытание.

Это было пробуждение.

Игра.

И я только что понял, как в неё побеждать.

Воздух изменился ещё до того, как я услышал его.

Факелы дрогнули, склонившись так низко, словно сам зал преклонился перед кем-то. Дымка расступилась. Тени потекли от стен, густые и тяжёлые, поглощая кровь на полу, пока всё вокруг не утонуло в сумерках и пепле.

И тогда появился он.

Северен.

Он не вышел из темноты.

Он словно появился из воздуха — высокая, иссохшая фигура, будто сам Дредхолд сделал вдох и придал ему форму. Полы его одеяния волочились по запёкшейся крови, оставляя за собой тёмные следы, похожие на мазки кисти. Костяные амулеты на его груди тихо застучали в наступившей тишине, и этот звук напоминал перестук зубов мертвецов.

Его глаза были глубокими пустыми впадинами, но внутри них горел бледный, бесцветный огонь. В нём не было ни тепла, ни жизни.

Только голод.

Казалось, воздух изгибался вокруг него, а тени у его ног смыкались всё плотнее, словно преклоняясь перед своим хозяином.

— Остались только двое, — произнёс он ровным, размеренным голосом, и каждое слово было как рана. Его улыбка блестела, словно отполированная кость. — Двое, поклявшиеся друг другу в братстве. Посмотрим, чего стоят подобные клятвы, когда выжить сможет только один. Ты и Лазарус будете сражаться насмерть, — мягко, но уверенно сказал Северен. — Только один выйдет отсюда. Второй станет пищей для этой ямы.

— Нет.

Это слово вырвалось у меня.

— Я не убью его. Он мой брат. Мой единственный друг. С меня хватит твоих ебаных игр.

Северен рассмеялся.

Словно металл скрежетал по камню.

Долго.

Жестоко.

— Теперь ты решил отказаться? Странно. Совсем не это ты обещал во время Испытания Отражения.

Холод пробежал по всему моему телу.

Он медленно подошёл ближе, и костяные амулеты тихо застучали.

— Ты поклялся, что убьёшь его, чтобы возвыситься. Это были твои слова.

— Я солгал, — сказал я.

Мой голос прозвучал тихо, ровно, сдерживая кипящую ярость.

— Я солгал, чтобы пройти твоё испытание. Я никогда его не убью.

Это признание разожгло во мне что-то горячее.

Не стыд.

Ярость.

Улыбка Северена стала тоньше.

— Ты солгал мне, — прошептал он, и каждое слово сочилось ядом. — Ты… солгал мне.

Воздух искривился.

Факелы задрожали.

Тени начали сгущаться, словно перед ударом.

— Тогда проверим, чего стоит эта клятва, — тихо произнёс он.

Он рассёк воздух рукой.

Железные ворота с пронзительным скрежетом распахнулись.

И стражники втолкнули её внутрь.

Амару.

Она пошатнулась, выходя на свет. Волосы спутались, лицо было покрыто синяками, на губах запеклась кровь. Лазарус бросился к ней, подхватил её и прижал к себе, словно мир снова собирался её отнять. Она вцепилась в него. На одно мгновение существовали только они двое.

Её глаза горели.

Его руки дрожали, пока он убирал волосы с её лица и что-то тихо говорил ей.

Я не слышал слов.

И именно тогда что-то во мне окончательно сломалось.

Потому что она смотрела на него так, как никто никогда не смотрел на меня.

Мне хотелось вырвать её из его рук.

Заставить её произнести моё имя.

Но вместо этого я снова смотрел, как любовь ускользает у меня сквозь пальцы.

Стражники оттащили Лазаруса к противоположному краю ямы и поставили напротив меня. Моя грудь тяжело вздымалась.

Не от страха.

От голода.

— В живых останется только один из вас, — сказал Северен, и его глаза сияли от удовольствия. — Один умрёт… или Амара будет умирать с криками.

Один из стражников бросил между нами меч.

Тот ударился о камень и издал глухой, окончательный звон.

Мой взгляд скользнул от оружия к Лазарусу.

Потом к Амаре.

Её лицо побледнело.

Её глаза принадлежали ему.

И выбор перестал казаться пыткой.

Он лёг на меня, как сама судьба.

Я улыбнулся, чувствуя кровь на зубах.

Если мне не суждено стать тем, кого она любит, я стану тем, кто заставит её смотреть, как умирает любовь.

Меч лежал в песке, его лезвие тронула ржавчина. Лазарус наклонился, чтобы схватить его. Я уже двигался.

Железо коснулось моей ладони. В тот же миг его рука сомкнулась на рукояти. На одно мгновение наши пальцы сцепились, дыхание стало тяжёлым, взгляды встретились. В его глазах горело неповиновение, которое никогда не предназначалось мне.

Я резко вывернул меч, и клинок вырвался.

Он ударил меня кулаками в рёбра. Я пошатнулся и рубанул слишком широко. Лезвие с визгом ударилось о камень, выбив искры.

Он врезался в меня плечом. Его удары были быстрыми и тяжёлыми. Меч сделал меня беспощадным. Сначала я наносил неглубокие порезы, словно проверяя его. Затем глубже — на его предплечье открылась кровавая полоса.

Он не дрогнул. Колено врезалось мне в живот, заставив согнуться, пока его руки снова тянулись к рукояти. Я ударил его лбом в лицо. Кость ударилась о кость. Его голову отбросило назад, кровь брызнула из носа.

Мы снова сцепились — рычание, тяжёлое дыхание, скрежет железа. Каждое движение было наполнено напряжением мышц и сухожилий. Каждый вдох обжигал пылью и запахом крови. Весь мир сузился до тяжести меча в моих руках и человека, который пытался вырвать его.

Меч оказался между нами — сначала моя рука была поверх его, потом его поверх моей. Я надавил вниз, и лезвие коснулось впадины у его горла. Он посмотрел мне в глаза. В них были ярость, предательство и желание убить.

И за ними я увидел улыбку Северена.

Лезвие опускалось всё ниже, уже так близко, что я чувствовал его дыхание.

И вдруг что-то раскололось у меня в голове.

Голос ворвался в меня.

Не из Дредхолда.

Не из воздуха.

Изнутри.

— Сальваторе… мой сын… остановись.

Это был женский голос — тёплый, дрожащий, знакомый так, что у меня скрутило всё внутри. Я никогда раньше его не слышал, и всё же он проходил сквозь меня, словно воспоминание, рождённое самой кровью.

— Твои глаза и сердце ослепли, — сказала она. — Северен искажает тебя, кормит тебя ложью. Ты должен убить не Лазаруса. Ты должен уничтожить Северена. Он — яд, разъедающий твою душу. Ты должен встать рядом с Лазарусом, иначе вы оба погибнете, мой милый мальчик.

Эти слова не отдавались эхом. Они тяжёлым грузом опустились внутри меня, утягивая на дно. Моя хватка ослабла. Дыхание сбилось.

Я никогда не слышал голос своей матери. Она умерла в тот миг, когда я сделал свой первый вдох.

И всё же каким-то образом я знал, что это была она.

Это было невозможно, но эта уверенность была неопровержимой.

Всё внутри меня — ярость, ненависть, голод — раскололось под её голосом.

Меч дрогнул, задев кожу Лазаруса. На лезвии выступила кровь — яркая, дрожащая. Мои руки затряслись. Перед глазами потемнело. Зал начал расплываться под звук её голоса у меня в голове.

Это была она — моя мать. Она говорила со мной откуда-то из-за границы мира живых, и её слова обнажили меня до самой души.

Этого единственного мгновения колебания оказалось достаточно.

Лазарус с рёвом вывернулся. Он вырвал меч из моей руки. Боль полоснула по рукам. В следующий миг он с силой толкнул меня. Я врезался в стену, камень ударил в кости, и перед глазами вспыхнула белизна.

Воздух с хрипом вырвался из моих лёгких. Рот наполнился кровью — горячей, с металлическим привкусом. Я почувствовал её вкус, проглотил её, ощутил, как она обжигает горло.

В следующее мгновение он уже был надо мной. Он перехватил меч обратным хватом, и острие упёрлось мне в грудь. Его глаза пылали яростью, горем и огнём. Но сквозь всё это продолжал звучать её голос — тихий, терпеливый, неумолимый.

— Его душа связана с твоей, мой сын…

Эти слова проникали в меня, словно дым погребального костра, заполняя каждую трещину, которую она оставила после себя.

Впервые я не мог понять, чья рука тянется ко мне из темноты — моей матери или Северена.

Лезвие вошло глубже. Железо коснулось плоти. Тёплая кровь потекла по груди медленными струйками. Каждая капля мерцала в тусклом свете, яркая, как гранат, прежде чем исчезнуть в песке.

И я не сопротивлялся.

Я позволил мечу вонзиться.

Я позволил ему говорить за нас обоих.

Потом я запрокинул голову и улыбнулся. Губы треснули. Солёный металлический вкус крови покрыл мои зубы.

— Давай, — прошипел я, и из меня вырвался рваный смешок. — Убей меня, Лазарус. Покончи со мной. Докажи, что Северен был прав. Что нашей связи никогда не существовало. Что я никогда не был тебе ни братом, ни другом. Давай.

Звук, вырвавшийся из меня, не был похож на смех.

Он был похож на рану, которая пыталась запеть.

Руки Лазаруса дрожали. Костяшки его пальцев побелели на рукояти меча. Он дышал короткими, рваными вдохами, грудь тяжело вздымалась, разрываясь между яростью и горем. Свет факелов ложился на его лицо резкими тенями, превращая мальчика, которого я когда-то знал, в незнакомца.

— Ты ведь хочешь этого, — сказал я уже тише. Слова царапали горло, словно битое стекло. — Я вижу это в твоих глазах. Так сделай это.

Тишина поглотила зал.

Насекомые на стенах замерли. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Вокруг нас лежали тела зверей, кровь и отголоски давно погибших людей. В воздухе висела густая пыль, и каждый вдох отдавал песком на зубах.

Остались только мы.

Две фигуры, выкованные насилием.

Связанные чем-то более отвратительным, чем ненависть.

И тогда голос снова прозвучал.

— …вы должны оставаться сильными вместе, мой сын. Вместе вы достигнете величия.

Эти слова ранили глубже любого клинка. Перед глазами всё поплыло. Казалось, воздух сложился пополам. Грудь сдавило, и на одно мгновение у меня перехватило дыхание.

Лицо Лазаруса исказилось.

Но не от ярости.

От жалости.

И жалость жгла сильнее любого клинка.

С рёвом, вырвавшимся у него из горла, он выдернул меч и швырнул его через весь зал.

Клинок один раз перевернулся в воздухе, затем с пронзительным визгом ударился о дальнюю стену, осыпав пол искрами.

Он не убил меня.

Он отпустил меч.

Потом развернулся. Пошатываясь, тяжело дыша, весь покрытый потом, он побежал к Амаре.

Он бросился к ней так, словно во всём мире больше не осталось ничего живого. Его шаги были нетвёрдыми, тело дрожало от усталости и потери крови, но он преодолел разделявшее их расстояние так, будто его вела какая-то священная сила. Дрожащими руками он коснулся её плеч, затем её лица, осторожно провёл большими пальцами по синякам на её челюсти.

Лазарус склонил голову и прижался губами к её виску с такой нежностью, что она ранила глубже любого клинка. Ноги Амары подкосились, и он успел подхватить её, прижимая к груди, пока она рыдала у него на руках.

Сначала её всхлипы были тихими.

Потом они стали надрывными.

Всё её тело дрожало под его руками.

Что-то внутри меня разорвалось.

Мир окрасился в красный.

Пульс грохотал у меня в ушах.

И тут раздался звон железа и шлепки сандалий по камню. По краям ямы вспыхнули факелы.

Стражники хлынули внутрь.

Один ударил меня плечом, отбросив в сторону. Другой схватил Лазаруса и силой вырвал его из объятий Амары. Она закричала его имя — хрипло, надломленно, пока голос окончательно не сорвался.

— Лазарус!

Один из стражников схватил её за волосы и потащил назад, к туннелю. Она брыкалась, царапалась, её босые ноги оставляли кровавые следы, а её крики эхом разносились под каменными сводами.

— Нет! — взревел Лазарус, пока трое мужчин удерживали его.

— Заковать их! — крикнул кто-то.

Цепи загремели, словно колокола.

Холодное железо сомкнулось на моих запястьях. Кожа лопнула под кандалами, кровь проступила между пальцами. На другом конце ямы ещё одна пара кандалов защёлкнулась на руках Лазаруса. Лязг железа о кость эхом прокатился по залу.

— На ноги! — рявкнул чей-то голос.

Нас грубо подняли. Песок под ногами почернел от крови и был настолько мокрым, что лип к ступням.

— Шевелитесь, — прошипел один из стражников. — Северен хочет видеть вас обоих.

Нас потащили вперёд. Цепи между нами натянулись, заставляя идти в одном медленном ритме, ритме приговорённых. Позади догорали факелы, оставляя лишь слабое мерцание угасающего пламени.

Крики Амары становились всё тише, пока темнота не поглотила их, а железные ворота с глухим скрежетом не захлопнулись.

Лазарус рвался в цепях. Его мышцы дрожали, голос срывался, пока он снова и снова звал её по имени, пока от него не осталось лишь хриплого дыхания.

Я не сопротивлялся.

Я позволил тащить себя через грязь. Моё тело оцепенело, а во рту стоял вкус крови.

Мы не убили друг друга.

Мы не дали Северену того, чего он хотел.

Но пока нас утаскивали всё глубже во тьму, голос продолжал шептать у меня в голове.

Северен приготовил для нас нечто куда худшее.

Нечто, рядом с чем смерть покажется милосердием.

Дредхолд дышал.

Не жизнью, а чем-то гораздо более древним — чем-то, что помнило жестокость. Он забирал душу у каждого, кто входил сюда, оставляя лишь пустые оболочки, которые продолжали ходить и шептать.

Стены выдыхали медленно и неровно, словно умирающее существо, отказывавшееся умереть. Камень под ногами вздрагивал с каждым шагом, скользкий от пота и крови. По коридору, по которому нас тащили стражники, тянулся шёпот — наши имена, наши грехи, произнесённые голосами, знавшими слишком многое.

Тысячи невидимых глаз моргали из темноты.

Наблюдали.

Ждали.

Считали.

Моё тело было почти истощено. Каждый нерв горел после укусов шершней и ядовитых пчёл, которые облепили нас во время прошлого испытания. Их яд пульсировал под моей кожей, а волдыри вздрагивали так, словно у них были собственные сердца. Из ран, оставленных когтями тигра, всё ещё сочилась кровь, стекая по руке липкими алыми нитями. Казалось, каменный пол жадно впитывал её.

Мы двигались как приговорённые — медленно, неуверенно, только удары копий в спину заставляли нас идти дальше.

— Быстрее! — рявкнул стражник. — Шевелитесь!

Я хотел подчиниться, но моё тело было разбито. Ноги дрожали. Лёгкие хрипели, словно разорванный пергамент. Мне нужна была вода, сон, солнечный свет — хоть что-нибудь чистое. Но у меня были только затхлое дыхание Дредхолда и железные цепи, впивавшиеся в запястья.

Нас втолкнули под высокую арку. Навстречу дохнул жар — густой, словно дыхание раскалённой печи.

Тронный зал Северена.

Здесь не царила власть.

Она разлагалась.

Из жаровен поднимался дым. Чёрные клубы вились над смолой, горевшей в неглубоких железных чашах. Жар искажал воздух, стелясь низко и жадно, а запах горелой ткани и старой крови заползал в горло, пока каждый вдох не начинал отдавать пеплом.

Со стен свисали цепи, их звенья покрывали ржавчина и то, что когда-то могло быть человеческой плотью. Засохшие полоски висели на железе, словно пергамент, слишком долго пролежавший под палящим солнцем. Над ними на камне смотрели выкованные из железа маски — лица, навеки застывшие в безмолвном крике.

В конце зала стоял трон Северена, вырезанный из костей и обсидиана, такой же зазубренный, как скалы за пределами города. Когда мы вошли, он поднялся. Тени вились вокруг его щиколоток, словно послушные псы. Костяные амулеты на его груди застучали друг о друга, и этот звук напоминал дрожь маленьких реликвий в жертвенной чаше.

Его рука метнулась вперёд.

Удар обжёг моё лицо. Губа лопнула, и рот мгновенно наполнился медным вкусом крови.

— Ты ёбаный идиот! — голос Северена ударил сильнее пощёчины. — Почему ты ослушался меня? Почему не убил Сальваторе? Ты знал правила. Ты, блядь, знал, что поставлено на кон! И всё равно продолжаешь цепляться за этого ублюдка. Почему ты пощадил того, кто затащил тебя в эту тюрьму?

Эти слова ударили сильнее пощёчины.

Кровь вскипела у меня в жилах.

Кулаки сжались так сильно, что цепи впились в кожу.

— Что… ты сказал? — выдавил я. Голос дрожал от неверия и ярости.

Северен улыбнулся, и факелы вспыхнули, будто само пламя отшатнулось от него.

— Сальваторе убил твою мать, — прошипел он. — Он не смог бы в одиночку пережить Дредхолд, поэтому отправил её в могилу, а потом подставил тебя, обвинив в её убийстве. Вся боль, каждый удар плетью, каждый приступ голода, который ты испытал здесь, — всё из-за него. Он хотел, чтобы ты гнил рядом с ним — несчастный, закованный в цепи, разделивший с ним одну и ту же проклятую судьбу.

Пол качнулся у меня под ногами.

Жар ударил в грудь, и стало трудно дышать.

На одно мгновение весь мир сузился до грохота собственного сердца, бившегося где-то под рёбрами.

— Нет… Лазарус, дай мне объяснить, — голос Сальваторе надломился, и последнее слово оборвалось на полпути.

Этот звук сорвал внутри меня что-то дикое.

— Нет?! — рёв вырвался сам собой, из места, где уже не осталось рассудка. Он ударился о стены, перекрыв звон цепей и шипение жаровен. — Ты убил её! Ты, блядь, убил мою мать!

Мир утонул в красном.

Тело двинулось раньше, чем я успел подумать.

Я бросился на него, волоча за собой цепи. Железо глубоко впилось в запястья, пока я рвался вперёд. Каждая мышца горела от ярости. Каждый вдох отдавал дымом и кровью.

— ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ СДОХНУТЬ ВМЕСТО НЕЁ!

Улыбка Северена стала ещё шире, зубы сверкнули в дымке. Его голос скользнул по залу — холодный и ядовитый.

— Пока ты спал под звёздами на пляже рядом с Амарой, он снова и снова вонзал нож в твою мать. Она сопротивлялась, но он оказался сильнее. Когда её кровь залила пол, он бросил её там. Оставил кинжал рядом с телом, чтобы в убийстве обвинили тебя. Он сделал всё, чтобы весь мир поверил, будто её убил ты.

Он поднял руку.

Между нами возникло зеркало из полированной бронзы. Его поверхность пошла рябью, словно потревоженная вода.

— Посмотри на то, чего ты так долго не замечал, — прошептал он.

По поверхности зеркала вспыхнул свет.

Изображение начало проступать — лунный свет разливался по чёрному песку побережья Угарита, море было беспокойным и холодным. Мы с Амарой спали возле догорающих углей костра. Волны подкатывали так близко, что касались наших ног, а ночь была наполнена солью и тишиной.

Потом рядом с нами зашевелился Сальваторе. Он медленно поднялся. Морская вода стекала по его ногам, мокрые волосы прилипли к лицу. Несколько мгновений он просто стоял, наблюдая за нами, наблюдая за Амарой. Лунный свет превратил его глаза в стекло. Затем он отвернулся, и его тень длинной полосой легла на песок, пока он уходил к скалам.

Зеркало последовало за ним, когда он оставил берег позади и начал подниматься по узкой тропе, ведущей к верхним террасам Угарита. Вид на море исчез, и город застыл в полной тишине — закрытые лавки, едва горящие глиняные лампы, ни единого движения на улицах. Он шёл по ним, словно призрак, проходящий сквозь сон, а затем свернул на небольшую улицу, ведущую к моему дому.

Он остановился у двери. На одно мгновение заколебался. Потом им овладела ярость — или что-то ещё более тёмное. Он с силой ударил плечом в дверь один раз, второй. На третий удар дерево треснуло, и дверь разлетелась внутрь дождём щепок.

По зеркалу пробежал дым, и изображение переместилось внутрь дома.

Очаг почти погас. Вдоль стены стояли глиняные кувшины, а по штукатурке дрожали тени. Моя мать стояла у огня, подняв руки. Она дрожала, что-то говорила, но зеркало удерживало тишину.

И тогда в разбитый дверной проём вошёл Сальваторе. Его глаза были безумными, челюсть крепко сжата, а в руке блеснул кинжал. Лезвие поймало отблеск огня и опустилось — раз, другой, снова. Каждый удар глухо отдавался в воздухе, словно сердцебиение, превратившееся в камень.

Тело моей матери осело. Кровь хлынула из ран, густая и алая, собираясь лужей под ней. Она попыталась отползти, её ладони скользили по крови, но он схватил её за волосы и вонзил кинжал в последний раз.

Потом он бросил кинжал рядом с её телом. Он смотрел на то, что сделал, — смертельно бледный, с приоткрытым ртом, — а затем убежал в ночь, оставив её умирать в одиночестве.

Зеркало погасло, и зал снова сомкнулся вокруг меня. Казалось, что-то ударило меня прямо в грудь. Кровь грохотала у меня в ушах так громко, что я чувствовал её вкус.

Я резко развернулся. Мой кулак врезался ему в лицо — кость ударилась о кость, раздался глухой, сладкий хруст, боль полоснула по руке, а кровь внутри меня вспыхнула, словно лесной пожар. Я не дрогнул. Я не думал. Мной полностью управляла ярость.

— Это ты, сукин сын, засадил меня сюда?! — прорычал я, и мой голос был таким же рваным, как старая кожа. — Я оказался в этой ебаной дыре из-за тебя?!

— Лазарус… пожалуйста… дай мне объяснить… — прохрипел Сальваторе, отступая назад, и на его губе блеснула полоска крови.

Я оттолкнул его. Он с глухим, тошнотворным стуком ударился о камень, и этот звук эхом разнёсся по залу. Во рту появился привкус железа и чего-то древнего.

— Ты убил мою мать? Потому что оказался слишком слаб, чтобы в одиночку понести наказание? — выплюнул я.

— Ты не понимаешь! — выкрикнул он, и паника ломала его голос.

Перед глазами всё залило красным. Я снова впечатал его в стену, ещё сильнее. Мои пальцы впились ему в плечи так, что камень содрал кожу.

— Я доверял тебе! — взревел я, раздирая себе горло. — Я верил тебе! Вся эта боль, все испытания, крики в темноте, звери, разрывающие нашу плоть, человеческое мясо, которое нам пришлось жрать, — ты притащил меня сюда!

Он задыхался, извиваясь в моей хватке. Дышал короткими, хриплыми вдохами, а его лицо стало серым, как мокрая глина.

— Я не хотел… — прохрипел он.

— Ты, блядь, предал меня! — прорычал я, и каждое слово сочилось ядом. — Ты такой же монстр. Как он.

Это была не ярость.

Это была кислота.

Жгучая.

Разъедающая всё на своём пути.

Моя хватка стала ещё сильнее. Я снова впечатал его в камень. Тени извивались по стене, чёрными языками облизывая его силуэт, словно сам зал жаждал увидеть его смерть.

— Я должен размозжить тебе череп, — прошипел я ему на ухо. — Должен смотреть, как ты истекаешь кровью, и наконец заставить тебя заплатить.

По залу разлился смех Северена — густой, довольный. Он питался жаром моей ярости, словно падалью.

Я прижал Сальваторе к стене. Мои руки вдавливали его плечи в камень, а во рту стоял густой привкус железа. Его глаза расширились, губы шевелились, умоляя меня остановиться, но я не слышал его. Я слышал только грохот собственной крови в ушах.

Моё дыхание превратилось в рычание.

— Зачем ты убил мою мать? — прошипел я. Голос надломился, став хриплым и рваным. — Она была единственным родителем, который у меня остался. Ты отнял её у меня!

Он попытался заговорить, но слова застряли в горле, утонув в моей ярости.

— Я даже не успел попросить у неё прощения, — слова сами сорвались с губ. — За день до её смерти я накричал на неё. Умолял сказать, кто мой отец, а она отказалась. Я наговорил ей такого, чего не должен говорить ни один сын. И ушёл, оставив её такой. Злой. Одинокой.

Мои пальцы ещё сильнее впились в его плечи, костяшки побелели.

— На следующий день я вернулся, чтобы извиниться. Я хотел всё исправить. Хотел, чтобы она знала, что я её не ненавижу. — Дыхание дрожало, каждое слово словно приходилось вырывать из самой глубины. — Но её уже не было. Из-за тебя. Потому что ты убил её. Ты, блядь, отнял у меня этот шанс!

Я с силой впечатал его в стену.

Его голова ударилась о камень.

По подбородку потекла кровь, ярко блестя в свете факелов.

— Я живу с этим чувством вины каждый день, — прохрипел я, чувствуя, как горит горло. — Каждую ночь я вижу её лицо и думаю, что она умерла, веря, будто я её ненавидел. А теперь я знаю правду. Это сделал ты. Ты отнял у меня последний шанс всё исправить.

Лицо Сальваторе побледнело, дыхание стало поверхностным. Он смотрел на меня со смесью ужаса и сожаления. Но я больше не видел его. Я видел только призрак своей матери, лежащей на полу, пока её кровь впитывалась в землю.

— Ты отнял её у меня, — прошептал я. — Ты разрушил мою жизнь.

Ярость застилала мне глаза. Руки дрожали. Я чувствовал, как под моими большими пальцами слабо бьётся его пульс, чувствовал, как жизнь из последних сил цепляется за него.

По залу разлился смех Северена — низкий, густой, питающийся наступившей тишиной.

Он слегка склонил голову набок, его глаза горели, словно раскалённые угли.

— Что это за голод внутри тебя, Лазарус? Эта одержимость желанием узнать, кем был твой отец? Почему ты так жаждешь имени, которое никогда не предназначалось тебе?

Моя хватка на Сальваторе ослабла. Я повернулся к нему, тяжело дыша.

— Потому что мне нужно знать, — сказал я. — Моя мать… она продавала себя, чтобы выжить. Я никогда не знал, с каким мужчиной она была. Мне нужно было верить, что он отличался от остальных. Что он не был одним из них. Не был ещё одним чужаком, который воспользовался ею и ушёл. Мне нужно было верить, что она хоть что-то для него значила.

Улыбка Северена растянулась — мерзкая, понимающая.

— Отличался? — тихо произнёс он. — Тогда позволь открыть тебе правду. Хочешь узнать, кто каждый день трахал твою мать?

Он выпрямился, и факелы вспыхнули так, будто сами его боялись.

— Это был я, — сказал он.

Эти слова ударили, словно клинок, вошедший между рёбер.

— Я брал её, когда мне этого хотелось, — сказал Северен, его голос был холодным и скользким. — Она служила мне, пока не забеременела тобой. Когда это произошло, я бросил её. Я выбрал силу вместо неё. И вместо тебя. Я оставил её истекать кровью, потому что всегда ставлю силу превыше всего. Тогда я сделал этот выбор. И сейчас делаю его вновь.

Он подошёл ближе, и тень растеклась у его ног, словно разлитое масло.

— Вот почему она отказалась назвать тебе моё имя, — продолжил он, и его лицо исказила улыбка. — Ей было стыдно. Стыдно, что это был я. Весь город знал моё имя. Меня боялись. Она боялась меня. Она боялась того, кем ты станешь, если узнаешь правду. Она думала, что, похоронив моё имя, сможет сохранить в тебе человека.

У меня сдавило горло. Воздух стал густым. Во рту появился вкус соли, дыма и железа.

— Неужели ты никогда этого не замечал, Лазарус? — его смех был тихим и жестоким. — Разве ты не чувствуешь этого каждый раз, когда твоя кровь закипает сильнее, чем его? Каждый раз, когда ты поднимаешься там, где он спотыкается? Ты сильнее Сальваторе, потому что в тебе течёт моя кровь.

Тени зашевелились, расползаясь по камню и подпитывая огонь, разгоравшийся у меня в груди.

— Ты мой сын, — сказал Северен, и его слова прокатились по залу, словно проклятие. — Мой наследник. Сальваторе всегда будет слабым — хрупким, как его мать, Марианна, обречённым на поражение. Но ты, Лазарус… ты был рождён для этого. Тебя создали, чтобы однажды стать Лордом Тени.

Моя хватка на Сальваторе ослабла. Силы утекали из меня, словно вода сквозь разбитые ладони.

— Что? — выдохнул я. Желудок скрутило, к горлу подступила желчь. — Нет… нет, ты лжёшь.

Улыбка Северена стала ещё шире, свет факелов скользнул по его зубам. Его тени жадно расползались по полу.

— Твоя мать пыталась это отрицать, — сказал он. — Пыталась вырастить тебя кем-то меньшим, чем ты есть. Но она не могла стереть правду. Моя тень живёт в тебе, Лазарус. Хочешь ты этого или нет.

Он наклонился вперёд. Его голос стал тише, а каждое слово — насмешкой, заточенной, как лезвие ножа.

— Когда я встретил её, она принадлежала мне. Она подпитывала мою силу каждым вдохом, каждым криком. А когда понесла тебя, решила, что сможет бросить мне вызов. В этом и была её ошибка. Поэтому она и скрыла от тебя правду. Она знала, кто я такой. Знала, что ты возненавидишь её за это. Она до смерти боялась, что, узнав правду, ты увидишь в ней лишь женщину, которая легла в постель с чудовищем.

У меня перехватило дыхание. Мир качнулся. Желудок скрутило так, что меня едва не вырвало. Я впился ногтями в ладони, пока под ними не выступила кровь.

— Ты ведь знал, какой была жизнь твоей матери, — сказал Северен. Его голос вдруг стал спокойным, почти будничным, и от этого было ещё хуже. — Почему же ты не рассказал своему драгоценному другу, Сальваторе? Почему скрывал, кем она была?

Эти слова разорвали меня изнутри. Стыд и ярость сплелись у меня в горле.

Потому что я, блядь, не мог позволить ему узнать. Мне было стыдно.

Он был алебастром и золотом.

А я — грязью и кровью.

Он делился со мной едой, когда у меня не было ничего. Дарил мне тепло, когда весь мир плевал на таких мальчишек, как я. А я каждую ночь ждал у двери, умирая от голода, молясь, чтобы она вернулась, и молясь, чтобы он никогда не узнал правду о том, кто я такой.

Северен улыбнулся, словно слышал, как мои мысли разрывают меня на части. Он подошёл ближе, и запах дыма и гнили струился от его кожи, словно вторая тень.

— Хочешь знать, почему ты никогда не рассказал своему лучшему другу, кем была твоя мать? — тихо произнёс он. — Потому что не мог вынести мысли, что он станет смотреть на тебя иначе. Ты хотел сохранить его преданность. Его уважение. Ты хотел, чтобы он оставался слепым.

Я так сильно стиснул челюсти, что стало больно. Горло жгло словами, которые так и не сорвались с языка.

Потому что он был прав.

Будь он проклят, но он был прав.

Я никогда не хотел, чтобы Сальваторе видел во мне сына шлюхи.

Тень Северена скользнула по полу, коснулась моих ног и поползла вверх, словно клубок чёрных змей. Его голос превратился в мурлыканье.

— Когда она забеременела тобой, она стала мне бесполезна. Я больше не мог черпать силу из её плоти. Но не заблуждайся, Лазарус. Твоим отцом никогда не был какой-то жалкий ветеран войны, за которого она его выдавала. Твоим отцом был я.

Тени поднялись выше, обвиваясь вокруг моей груди и прижимая холодные пальцы к горлу.

— Ты моё отродье, — прошептал Северен, и его глаза заблестели, словно масло в свете факелов. — Моё наследие. Моя тень. И сколько бы ты ни кричал, сколько бы ни отрицал это — ты принадлежишь мне.

Его слова обрушились на меня, словно каменные плиты. Сердце колотилось, будто запертое в клетке, а отвращение поднималось всё выше, пока мне не стало казаться, что я вот-вот захлебнусь им.

Я не мог дышать.

Я не мог пошевелиться.

— Твоя кровь принадлежит мне, Лазарус, — сказал он, разводя руки, словно собирался благословить меня. — Сила для Вознесения течёт в твоих жилах. Осталось лишь позволить теням завладеть тобой. И когда это случится, ты не просто выживешь… — его жёлтые, неровные зубы сверкнули. — …ты станешь Лордом Тени.

Я отшатнулся. Желчь обожгла горло. Меня мутило от его голоса, от того, как он втоптал образ моей матери в грязь. Все мои воспоминания о ней — мягкой, уставшей, доброй — искривились под тяжестью его слов так, что мне стало трудно дышать.

Я чувствовал себя грязным.

Осквернённым.

Будто сама моя кровь пыталась выбраться наружу.

Пол качнулся, факелы затрепетали, и даже сам Дредхолд, казалось, содрогнулся от сказанного.

Взгляд Сальваторе метался между нами, а на его лице проступило замешательство. Он поднялся на ноги, кровь стекала по его подбородку, и, срывая голос, выкрикнул:

— Моя мать никогда не была хрупкой или слабой! Ты ебаный лжец!

Северен тихо рассмеялся. Его смех скользнул по камню, словно лезвие по кости.

— Правда? Тогда чем ещё ты объяснишь свою слабость? Ты унаследовал её страх. Её трусость.

Его взгляд скользнул между нами. Чёрные глаза горели.

— Но Лазарус… — прошептал он, одновременно благоговейно и жестоко. — …Лазарус носит во мне меня. Мою кровь. Мою силу. Он возвысится. А ты, Сальваторе… встанешь перед ним на колени.

Сальваторе стиснул челюсти. Его голос превратился в низкое, дрожащее рычание.

— Моя мать была сильной, Северен. Она была первой Повелительницей Теней. И ты ненавидел её, потому что её сила не уступала твоей.

Эти слова повисли в воздухе, словно проклятие.

Впервые улыбка Северена дрогнула.

Тени у его ног замерли.

Словно прислушиваясь.

Он слегка склонил голову набок, костяные амулеты на его груди тихо застучали. Его глаза сузились, превратившись в чёрные щели.

— Что ты сказал? — теперь в его голосе не было насмешки. Он стал резким, опасным. Не смех — шипение. — Кто посмел вложить это имя тебе в уста?

Сальваторе даже не дрогнул.

— Я знаю, кем она была. Моя мать была Повелительницей Теней.

В тот миг, когда это имя сорвалось с его губ, Дредхолд словно сделал вдох.

Цепи на стенах задрожали, звенья застонали, словно их тянули невидимые руки. Жаровни вспыхнули и затрещали, их пламя склонилось набок, будто изо всех сил пыталось не погаснуть. Воздух стал густым, тяжёлым, как кровь.

— Марианна мертва, — прошипел Северен. Каждое слово било, словно зубило, раскалывающее камень. — Похоронена там, откуда даже её тени не смогут вернуться в этот мир.

Но эти слова не звучали как правда. Под ними скрывалась трещина, дрожь, в которой не было скорби. Там был страх.

Сальваторе поднял подбородок. Кровь всё ещё стекала по его челюсти, а голос был сорванным, но твёрдым.

— По мне, так ты её боялся, — прохрипел он. — Поэтому и избавился от неё. Но не переживай… — он сплюнул кровь на пол, и его глаза ярко вспыхнули в полумраке. — …я найду её. Я верну её обратно. И всей своей силой заставлю её восстать.

Улыбка Северена исчезла.

Следующий звук был хуже грома. По тронному залу прокатилась дрожь, раскалывая сам воздух. Жаровни пронзительно заскрежетали, их пламя вытянулось в чёрные языки, прежде чем погаснуть. С потолка посыпалась пыль.

И тогда Северен взорвался.

Его тени вырвались наружу бурей чёрного огня. Они пронеслись по залу, пожирая всё — воздух, свет, звук, — пока не осталось ничего, кроме их шипения. Они врезались в меня одновременно льдом и пламенем, обвивая грудь, словно цепями, выкованными из дыма.

Я тяжело рухнул на пол. Колени ударились о камень. Тени сжались, выдавливая воздух из моих лёгких.

Рядом со мной задыхался Сальваторе, вцепившись в собственное горло, пока чёрные щупальца обвивали его тело, поднимая над полом. Его ноги беспомощно били по воздуху, а лицо под кровью становилось всё бледнее.

Зал содрогнулся. По стенам побежали трещины. Ярость Северена заполнила всё пространство, а его голос прогремел, словно железо, разбивающееся о наковальню.

— Я привёл вас сюда не для того, чтобы вы ставили под сомнение мои слова, — прогремел он, — а потому что вы ослушались меня! Испытание Круга Крови требовало одного выжившего — одного! Но вы продолжали цепляться друг за друга, словно перепуганные дети!

Тени сжались ещё сильнее. Боль разрывала меня — жгучая, бесконечная. Грудь судорожно сжималась, рёбра скрежетали друг о друга. Рот наполнился кровью — металлической, острой, но я почти не чувствовал её вкуса.

Настоящая боль была глубже.

Всю свою жизнь я жил во лжи.

Мой отец никогда не был героем войны. Все эти годы мать рассказывала мне истории о доблести, знамёнах и самопожертвовании, и теперь я понял почему. Она защищала меня не от горя.

Она защищала меня от правды.

Потому что моим отцом был не герой.

Моим отцом был Морграт Северен.

Лорд Тени.

Человек, который строил империи на чужих страданиях и питался падением каждого, кто осмеливался бросить ему вызов.

А Сальваторе… он всю жизнь верил, что его мать умерла, рожая его. Но то, как надломился голос Северена, когда он произнёс её имя, то, как его тени отпрянули от него, говорило мне, что всё было куда сложнее. Его мать не была слабой. Она была кем-то другим. Кем-то, кто до сих пор преследовал его.

Основания всего, во что я верил, рушились у меня под ногами. Моя кровь мне не принадлежала. Моя жизнь никогда не была моей. Мы оба жили внутри лжи Северена.

Он возвышался над нами, скаля мерзкую, рваную улыбку, а его тени туго обвивали наши шеи, словно живые цепи. Жар от жаровен искажал воздух, а когда он говорил, между его зубами струился дым.

— Думаете, милосердие делает вас сильнее? — с презрением усмехнулся он. — Думаете, пощадив друг друга, вы купили себе свободу?

Он плюнул на пол.

Плевок сухо щёлкнул, словно сломавшийся тростник.

— Нет. Милосердие — это слабость. Неповиновение — это поражение. Вы оба меня подвели.

Тени потащили меня по каменному полу. Звенья цепей раздирали кожу. Рядом со мной Сальваторе волокли, словно сломанную марионетку, и его тело дёргалось при каждом рывке.

— Вам было сказано, что останется только один из вас, — произнёс Северен. — Но вы плюнули на мой закон. Вы лишили меня моего зрелища. — Его голос стал ниже, густым от яда. — Теперь вы узнаете, чего стоит неповиновение.

Его улыбка стала ещё шире, словно разрезав лицо надвое.

— Вашим следующим испытанием станет агония. Вы будете умолять о смерти, а я вам откажу. И поскольку вы плюнули мне в лицо, поскольку осмелились ослушаться моего приказа, Амара заплатит за ваше милосердие. Возвысится только один из вас… или вы оба превратитесь в пепел.

У меня свело желудок. Перед глазами всё стало красным.

— Только, блядь, посмей тронуть Амару, — прорычал я. — Я убью тебя голыми руками.

Смех Северена взорвался. Он сотряс зал, заставил звенеть цепи и разжёг жаровни так сильно, что их пламя завизжало.

И вдруг его тени отпустили нас.

Клубы дыма и тьмы отпрянули назад, скользя по камню, и исчезли в складках его плаща. Моё тело рухнуло под собственной тяжестью. Я ударился о пол, содрав ладони о шероховатый известняк.

Воздух пах гарью.

К нам бросились стражники. Сандалии застучали по полу, железные копья загремели. Они рывком подняли нас на ноги и тупыми концами оружия погнали к арке. Жар жаровен преследовал нас, а свет искажался, словно и он отпрянул перед яростью Северена.

И тогда я услышал его шёпот — тихий, ядовитый, вонзающийся прямо в мой череп.

Вини Сальваторе.

Он привёл тебя сюда.

Это он приковал тебя к этому кошмару.

Эти слова прожигали меня насквозь, оставляя ожоги, которые невозможно было игнорировать.

Я повернулся. Их тяжесть давила под рёбрами, и каждый вдох давался с трудом.

Стражники гнали нас вперёд, подталкивая копьями. Звон наших цепей эхом разносился по коридору. Позади тени тянулись следом, шепча, словно тысячи невидимых ртов.

Рядом со мной спотыкался Сальваторе — весь в крови, непривычно молчаливый. Молчаливый, как виновный.

Я наклонился так близко, что он почувствовал моё дыхание у своего уха.

— Это я убью тебя в следующем испытании, — сказал я, и мой голос дрожал от того, что я отказывался называть скорбью. — Я возвышусь, а ты падёшь. Для меня ты, блядь, сдох, Сальваторе, за то, что притащил меня в этот кошмар. Наша дружба, наше братство, каждое ебучее воспоминание, которое у нас было, — всё мертво. Я никогда тебя не прощу.

Он посмотрел мне в глаза — широко распахнутыми, пустыми, отчаянно желающими что-то сказать.

Но я не дал ему этого сделать.

Я не хотел слушать его оправдания.

Я отвернулся. Цепи глубоко впивались в мои запястья, пока стражники тащили меня дальше.

Позади нас смех Северена тянулся по коридору, словно дым по гробнице. Но под ним, сквозь звон цепей и стон древнего камня, я услышал ответный шёпот теней.

Вы возвыситесь вместе.

Вы падёте вместе.

Вы умрёте вместе.

Прошло уже несколько дней с последнего испытания.

Несколько дней с тех пор, как смех Северена заставил звенеть цепи, а тени заметались по проклятому тронному залу.

С тех пор Лазарус со мной не разговаривал.

Ни единого слова.

Даже не взглянул на меня без ненависти.

Какая бы хрупкая нить ни связывала нас раньше, теперь она была окончательно разорвана. Яд Северена сделал своё дело, а моё предательство поставило точку. Мы ходили по одним и тем же коридорам, ели один и тот же покрытый плесенью хлеб, спали у одних и тех же сырых стен, но между нами теперь пролегла пропасть, способная похоронить нас обоих.

Он сказал, что для него я мёртв.

Что он возвысится, станет Лордом Тени, а я умру здесь.

Эти слова до сих пор звучали у меня в голове, ровно и неотступно, как биение сердца.

Но больше всего меня преследовала не ненависть Лазаруса.

Меня преследовала моя мать.

Её голос всё ещё звучал в моей памяти после того зала, просачиваясь в мысли, словно дым сквозь трещины в камне. Слова, которых я никогда не знал. Шёпот, которого, как оказалось, мне не хватало всю жизнь. Она назвала себя Повелительницей Теней.

Матерью, которую я никогда не знал.

Когда я бросил эти слова в лицо Северену, когда осмелился ему перечить, говорил не я.

Это была она.

Она говорила через меня.

Она направляла меня.

И теперь я не мог перестать думать.

Не мог перестать задаваться вопросами.

Действительно ли она была той, за кого себя выдавала?

Боялся ли её Северен?

Существует ли она до сих пор где-то во тьме, пленённая и ожидающая, когда я её найду?

Каждый новый шёпот проникал всё глубже, скручивая грудь так, что даже дышать становилось больно.

Мне были нужны ответы.

Даже если они уничтожат меня.

Впервые в жизни во мне появилась крошечная искра чего-то другого.

Надежды.

Шанса узнать, кем она была на самом деле.

Шанс освободить её.

Шанс обрести нечто большее, чем цепи, кровь и ложь.

Я вырос под рукой чудовища. Всю жизнь я верил, что моим отцом был человек, который избивал меня до крови и лишал любви. Но он никогда не был моим отцом. Во мне текла её кровь. Их кровь. Тени связывали меня с чем-то большим, более тёмным, бесконечным.

И я собирался этим завладеть.

Не просто чтобы выжить.

Не просто чтобы выбраться живым из испытаний Северена.

А чтобы самому стать Лордом Тени. Разорвать эти цепи. Найти её. Вытащить правду из бездны и заставить Северена ею захлебнуться.

Но шёпот моей матери был не единственным призраком, который меня преследовал.

Был ещё один.

Мать Лазаруса.

Я знал, чем она зарабатывала на жизнь, ещё с детства. Об этом шептался весь город. Я не был ни слепым, ни идиотом. Я знал, как она добывала себе на хлеб, и какие мужчины приходили в тот дом и уходили из него. И мне было всё равно, потому что Лазарус был выше всего этого.

Он был добрым в мире, где доброты уже не осталось. Он был храбрым там, где остальные были жестоки. Он не видел во мне сына богатства и привилегий. Он видел меня таким, каким я был. Мы вместе отбивались от задир, вместе истекали кровью, вместе клялись всегда прикрывать друг другу спину. Когда отец выгонял меня из дома за непослушание, именно Лазарус приносил мне объедки и делился тем немногим, что у него было. Он стал моим братом задолго до того, как Дредхолд сделал нас пленниками.

Он никогда не осуждал меня за то, кем я был.

И я никогда не осуждал его за то, кем была его мать.

И всё же я убил её.

Не потому, что ненавидел её.

Не потому, что хотел причинить боль Лазарусу.

А потому, что она была старой, измученной и уже умирала. Каждый вдох причинял ей боль. Каждое слово давалось ей так, будто рана внутри неё никак не могла затянуться.

Я думал, что прекращаю её страдания.

Я думал, что оказываю ей милосердие.

Да, это было жестоко.

Да, это было, блядь, неправильно.

Но тогда я действительно верил, что делаю то, на что никто другой не решится.

Дарю ей покой.

И ещё…

Я боялся идти в Дредхолд без Лазаруса.

Я не хотел проходить через всё это один.

Поэтому убеждал себя, что это было милосердие.

Убеждал себя, что однажды он поймёт.

Что однажды, когда кровь перестанет кипеть, а ненависть утихнет, он увидит всё таким, каким оно было на самом деле.

Милосердием, рождённым безумием.

Да, это было, блядь, эгоистично.

Но где-то глубоко внутри я до сих пор верю, что однажды он меня простит. Что сможет увидеть не только весь этот ужас, но и поймёт, почему я так поступил.

Потому что, несмотря ни на что — несмотря на ненависть в его глазах, несмотря на пропасть между нами, — я всё ещё вижу того мальчишку, который стоял рядом со мной в каждой драке, которому было плевать, что я богат и привилегирован.

И впервые в жизни я почти могу это увидеть…

Будущее, в котором мы возвысимся вместе, выкованные тьмой и грехом.

Два сына погибели, связанные кровью и предательством.

Возвысимся как братья.

Не только он.

Не только я.

Мы оба.

Дни молчания закончились скрежетом железа.

Дверь камеры со стоном распахнулась, петли завизжали так, будто ненавидели, когда их тревожат. Первым внутрь проник не свет.

А запах пота и ржавчины.

Вошли стражники.

Они не стали тратить слова.

Только звон цепей.

Только скрежет железа по камню.

Один схватил Лазаруса за воротник и рывком поставил на ноги, не обращая внимания на синяки, покрывавшие его руки. Он пошатнулся, но сопротивляться не стал. Его взгляд лишь на мгновение метнулся ко мне, всё с той же ненавистью, которую он бросил мне несколько дней назад. Другой стражник ударил меня тупым концом копья под рёбра, прежде чем рывком поднять на ноги.

— Поднимайтесь, отбросы, — сплюнул один из них. От его дыхания несло старым вином и гнилью. — Северен ждёт.

Кандалы разорвали запястья, снова вскрыв едва затянувшиеся раны. Каждый рывок отдавался горячей болью по всей руке. Рядом загремели цепи Лазаруса, железо сдирало кожу.

Молчание между нами было гуще любой тени.

Громче рыка стражников.

Тяжелее цепей, которые волокли нас навстречу очередному кругу ада.

Двое стражников шли позади, каждый раз врезаясь кулаками нам в спины, стоило нам хоть немного замедлиться. Коридор тянулся длинным узким проходом, а факелы кашляли чёрным дымом. С каждым шагом воздух становился всё жарче.

В тот миг, когда нас швырнули внутрь, воздух стал зловонным.

Он навалился на меня — густой, влажный, тяжёлый. Каждый вдох давался с трудом сквозь запах камня, крови и чего-то рептильного, скрывавшегося во тьме.

Я знал этот запах.

Змеи.

Болезненно-зелёное свечение сочилось из трещин в известняке, расползаясь по стенам, словно ядовитые жилы. Оно окрашивало всё вокруг — бледное, осунувшееся лицо Лазаруса, влажный блеск цепей на его запястьях. Внутри этого свечения двигались тени — тонкие, извивающиеся, скользящие по потолку, словно живые чернильные нити. Они шептали, проползая мимо, — чешуя тёрлась о чешую, а их голоса были слишком тихими и холодными, чтобы принадлежать людям.

По другую сторону зала чернел открытый арочный проход — пасть, заполненная непроглядной тьмой. Я не видел, куда он ведёт.

И не был уверен, что хочу это знать.

Желудок свело.

Старый страх поднялся быстро и уродливо.

Я всегда ненавидел змей.

То, как они двигались.

Звук, который они издавали.

Они были воплощением терпения и голода, сплетённых воедино.

Я отступил назад прежде, чем успел это осознать, и спиной врезался во что-то твёрдое.

В грудь стражника.

Он ухмыльнулся сверху вниз. Его зубы были жёлтыми и расколотыми, словно старые кости.

— Никуда ты не пойдёшь, — сказал он, схватил меня за плечи и швырнул на пол.

Я с такой силой ударился спиной о камень, что из лёгких вышибло весь воздух.

— Подождёшь здесь, — продолжил он с издёвкой. — Скоро придёт Лорд Тени.

Я ничего не ответил.

Рот наполнился резким металлическим привкусом страха.

Стражники вышли. Их приглушённые, жестокие голоса ещё какое-то время доносились из-за дверного проёма. Постепенно звон железа растворился в глубине коридора, и в зале осталось лишь болезненное шипение факелов.

Мы с Лазарусом остались одни в этом нездоровом зелёном свете.

Свечение ползло по стенам, превращая его лицо во что-то наполовину человеческое, наполовину демоническое.

— Лазарус, пожалуйста… — мой голос дрогнул. — Поговори со мной. Позволь всё объяснить.

Он наконец поднял голову.

Его глаза горели, словно раскалённые угли.

— Что ты вообще можешь мне сказать? Что тебе жаль? Что ты сделал это ради нас? — его голос мог содрать кожу. — Это ты засунул меня в этот ад. Готов поспорить, ты и своего отца убил.

Он зачерпнул пригоршню ржаво-красной земли и швырнул мне в лицо.

Пыль обожгла глаза.

Песок забился в рот.

— И подставил меня, убив мою собственную мать! — прорычал он. — Мы должны были жить свободными. У нас было будущее. Ты всё уничтожил!

— Всё должно было быть не так, — пробормотал я, вытирая с щеки грязь и слюну.

— Да? — его лицо исказилось так, что я перестал узнавать в нём того мальчишку, которого когда-то знал. Его больше не существовало. Передо мной сидело дикое существо, выкованное болью. — И как же всё должно было быть, Сальваторе? Скажи мне. Как, по-твоему, я должен был себя почувствовать, когда ты зарезал мою мать?

Он бросился на меня.

Звук, сорвавшийся с его губ, уже не был человеческим.

Его руки сомкнулись на моём горле.

Крепкие, как железо.

— Ты подставил меня, потому что ты трус, — прорычал он, обжигая моё лицо горячим дыханием. — Ты разрушил мою жизнь, потому что не мог вынести одиночества!

Воздух исчез из моих лёгких.

Перед глазами всё поплыло.

Его пальцы сжимались всё сильнее, душа меня, пока мир не превратился в расплывчатое пятно.

Я вцепился в его запястья.

Паника оказалась сильнее.

Собрав последние силы, я сорвал его руки со своего горла, перевернул его и прижал к каменному полу.

Я жадно хватал ртом воздух.

По губам стекала кровь.

— Ты прав, — выплюнул я. — Хочешь знать правду? Хорошо. Да, я убил твою мать. Да, я не мог вынести одиночества. И что?

Я ткнул пальцем ему в лицо, дрожа.

— Я потерял всё, а ты… — мой голос сорвался в рычание. — …ты всегда выходил победителем. У тебя всегда хоть что-то оставалось. Всё то, чего не было у меня.

Из меня вырвался смех — пустой, рваный, смех чего-то сломанного.

— Теперь понятно почему. Ты сын этого шакала, ублюдка Северена.

— Ты… — прорычал Лазарус.

Он бросился на меня, и мы снова сцепились. Кулаки, локти, зубы — драка превратилась в сплошное месиво из движений, дыхания и крови. Мы катались по полу, словно дикие звери, цепи гремели, а зелёное свечение пульсировало с каждым ударом.

Из темноты донеслось змеиное шипение. Их не было видно, но они были рядом. Их шёпот заполнял зал, сливаясь в хриплый хор, слишком похожий на смех.

Лазарус вырвался и, пошатываясь, отступил назад. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза горели двумя раскалёнными углями. Он заговорил тихо, дрожащим голосом, и каждое слово сочилось ненавистью.

— Ты стал именно тем, кем тебя сделал твой отец. Слабым, пустым, ебучим чудовищем.

Он отвернулся, отказываясь даже смотреть на то, во что я превратился.

Это слово — слабый — вонзилось когтями мне в голову.

В одно мгновение я снова стал мальчишкой.

Голые колени на камне. Разбитые в кровь кулаки. Тень отца нависает надо мной, а его голос хлещет по воздуху, как кнут.

— Думаешь, ты мужчина? Мужчины не плачут. Мужчины не умоляют. Ты стал разочарованием в тот день, когда появился на свет, и умрёшь им.

Следом возникло лицо Хелены — бледное, безжалостное. Её губы скривились от отвращения.

— Я любила Джулиана. Не тебя. Ты был всего лишь высокомерным самцом, Сальваторе. Телом, которое умело только брать, но никогда не умело доставить удовольствие. Я использовала тебя, потому что была одинока, а не потому, что когда-либо хотела тебя.

Мой отец.

Хелена.

И теперь Лазарус.

Последний человек, который у меня оставался.

Единственный, кто когда-либо оставался рядом.

Даже он отвернулся от меня.

Тяжесть всего этого выжгла меня изнутри. Я медленно сполз по стене, пока камень не впился в позвоночник. Каждый вдох царапал горло, словно осколки стекла. Впереди меня ждало ещё одно испытание, но мне уже было всё равно, выживу я или умру.

Во мне осталось только одно — отчаянная, унизительная потребность вернуть Лазаруса. Вцепиться в те жалкие остатки братства, что ещё между нами оставались, прежде чем тени поглотят их окончательно.

По коридору загрохотали шаги. Стражники перестали перешёптываться.

Я поднял голову. Горло сжалось, а страх снова впился мне под рёбра.

— Они готовы, Лорд Тени, — сказал один из стражников. — Сцепились, как бешеные псы.

Из темноты выполз тихий смешок, просачиваясь сквозь трещины в камне, словно дым.

— Превосходно, — прошипел Северен, смакуя каждый слог. — Пусть их братство гниёт, пока не сгниёт окончательно. Запах предательства всегда делает кровь слаще. А теперь… начнём.

Лазарус слегка повернул голову. Его голос был едва громче рычания.

— Я возвышусь и выиграю это испытание.

Мои губы дрогнули в улыбке, но силы в ней не было.

— Это мы ещё посмотрим.

Слова прозвучали пусто. От прежней уверенности во мне ничего не осталось. Она вытекла из меня где-то между чувством вины и страхом.

Я почувствовал этот запах раньше, чем увидел его.

Мускусный.

Рептильный.

Древний.

Воздух настолько пропитался им, что каждый вдох отдавал вкусом чешуи и яда.

Змеи.

То, чего я боялся больше всего.

И тогда в зал вошёл Северен.

Зеленоватый свет изгибался вокруг него, словно подчиняясь его присутствию. Он казался выше, чем я помнил, а его присутствие разрасталось, пока не заполнило собой каждый угол помещения. Тени скользили по полу, обвиваясь вокруг его лодыжек, словно змеи, жаждущие попробовать кровь. Свет, сочившийся из расколотых стен, вырезал его лицо неестественными гранями, будто он был высечен из того самого чёрного камня, который породил эту тюрьму.

По обе стороны от него стояли стражники с выставленными вперёд копьями. Их глаза сияли жестоким предвкушением.

— Добро пожаловать, — произнёс Северен, растягивая губы в своей кривой улыбке. Его голос поплыл по залу, словно дым, извиваясь и шипя в сыром воздухе.

— Добро пожаловать в Змеиное Горнило.

Казалось, само помещение прошипело эти слова.

— Правила просты, — сказал Северен, и его голос скользнул по камню, словно заклинание. — Змеи укусят любого, кто солжёт. Чтобы победить, вы должны убить каждую из них, — его улыбка заострилась, превратившись почти в лезвие, а чёрные глаза перебежали с меня на Лазаруса, — или убить друг друга. Только один из вас покинет эту яму живым. Хотя, возможно, умрёте вы оба.

Тени зашевелились, словно одобряя его слова.

Где-то во тьме чешуя заскребла по камню.

Лазарус посмотрел на меня.

Холодно.

Яростно.

Не мигая.

Его взгляд говорил только одно.

Если всё решит кровь, выживет он.

И я знал, что это правда.

Если меня не убьют змеи, это сделает он.

И тогда в моей голове снова прозвучал голос матери — тихий, настойчивый, невозможный, хрупкий.

— Вы должны победить змей вместе… не дай Северену победить.

На одно короткое мгновение я заколебался.

Стражники толкнули нас вперёд, и арка поглотила нас. Первым ударило дыхание ямы — густое, рептильное, зловонное. Оно тут же забило мне горло. Мои босые ступни заскользили по камню у самого края. Внизу пульсировало зеленоватое свечение, словно воспалённое сердце. Змеи переплетались живым морем. Масса зелёной и золотистой чешуи вспыхивала в полумраке, а раздвоенные языки пробовали воздух на вкус.

Через пропасть был переброшен распиленный ствол дерева — жалкое подобие моста. Узкая дорожка к противоположной стороне, к тёмному дверному проёму и той ложной свободе, которую он обещал.

Северен подошёл ко мне, и тени у его ног расползлись, словно приветствуя его. Он театрально вытянул руку к бездне, будто мясник, представляющий новый кусок мяса.

— Видишь ту дверь? Перейдёшь — победишь. Всё достаточно просто. Если только… — его улыбка стала ещё шире, зубы блеснули в болезненном свете. — …не упадёшь.

Змеи зашипели, пробуя воздух на вкус.

Ожидая.

У меня всё оборвалось при мысли о падении, о том, что меня утянут вниз, в извивающуюся массу тел, сдавят, задушат, пока весь мир не превратится в мышцы и клыки. По рукам побежали мурашки.

Северен наклонился ближе, и его шёпот коснулся моего уха.

— Я говорил про яд? — спросил он. — Один укус — и начнутся видения. Галлюцинации, которые сдирают разум. Ты перестанешь понимать, что реально. Не поймёшь, принадлежит ли рука, тянущаяся к тебе, человеку… или змее.

Он запрокинул голову и расхохотался. Его смех заполнил яму и сотряс пещеру, словно погребальный колокол.

Мы с Лазарусом стояли на противоположных краях пропасти, тяжело дыша. Зелёный свет отбрасывал наши длинные дрожащие тени. Ствол соединял два берега. Внизу ждали вращающиеся кольца змеиных тел и оскаленные пасти.

Шёпот моей матери всё ещё звучал в голове: «Не дай Северену победить», — но его заглушал другой огонь. Неповиновение жгло меня изнутри — горячее и уродливое.

Я бросил Лазарусу слова, как вызов.

— Думаешь, возвысишься именно ты? Даже не надейся. Я переживу это испытание. И уничтожу тебя.

Я поставил ногу на ствол. Шероховатое дерево впилось в босую ступню — твёрдое, надёжное. На одно мгновение оно показалось мне безопасным.

И тут в затылке взорвалась боль.

Лазарус ударил меня.

Я качнулся вперёд, впившись пальцами в грубую древесину. Резко развернулся и обеими руками схватил его за руку.

Он ответил как зверь.

Впился зубами мне в пальцы.

Горячо.

Яростно.

Я взвыл, вырвал руку и со всей силы ударил его кулаком в лицо. Кровь брызнула с его губ. Он пошатнулся, едва не сорвавшись с края.

Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг по этому распиленному стволу был словно по лезвию бритвы над извивающейся чёрной бездной. Внизу змеи шипели, сплетались и расползались, бесконечной волной зелёной и золотистой чешуи, вспыхивающей в свете факелов.

И вдруг его рука сомкнулась на моей лодыжке.

Меня дёрнуло.

Мир перевернулся.

Я повис над ямой.

Воздух вырвало из груди.

Шипение стало громче.

Клыки блеснули, словно ножи.

Ужас пронзил меня с головы до пят. Ногти впились в дерево. Шероховатый ствол впился в ладони. Я цеплялся за него, как человек, который не собирался отдавать смертью так легко. С диким, звериным криком я подтянулся обратно. Руки и ноги дрожали.

Страх исчез, будто его поглотил другой, куда более яростный огонь.

На его месте поднялась раскалённая ярость.

Жгучая.

Пронзающая.

Ствол застонал. Змеи зашипели хором, их чешуя заскрежетала по камню, словно зубы. Яд висел в воздухе — горький, с металлическим привкусом, но куда сильнее любого клыка меня ранил голос Лазаруса.

— Когда-то мы были братьями, — выплюнул он. Его глаза пылали, как раскалённые угли. — Я всегда был рядом с тобой, Сальваторе. Я истекал кровью ради тебя. Когда отец выгнал тебя из дома, я делился с тобой тем немногим, что у меня было. Мы вместе дрались, вместе голодали — я всегда прикрывал тебе спину. А ты… — он покачал головой, и отвращение исказило его лицо. — …ты зарезал мою мать, потому что не смог встретить наказание в одиночку. Ты пытался осквернить Амару, чтобы сломить меня. Ты убил Риана и Орина в прошлом испытании, потому что не мог вынести, что рядом со мной появились люди, готовые меня поддержать. Ты не способен никого удержать рядом, Сальваторе. Всё, к чему ты прикасаешься, ты уничтожаешь.

Каждое обвинение било, как кулак. Ствол под нашими ногами качался — тонкий, дрожащий мост между нами и бездной. Внизу змеи тянулись вверх живой массой, ожидая, кто из нас сорвётся.

Я слышал его слова словно сквозь толщу воды. Воспоминания о каждом куске хлеба, которым мы делились, о каждой тяжёлой ночи превратились в ножи. Я хотел ответить. Хотел опровергнуть каждое его слово. Хотел доказать, что он ошибается. Но ненависть в его глазах ломала меня изнутри, и у меня больше не осталось слов, которые могли бы до него достучаться.

Дредхолд дышал. Свет факелов дрожал. Змеи шипели, сливаясь в одно огромное живое существо.

Два брата стояли на бревне над собственной могилой, и каждый скрип древесины звучал так, будто сама судьба отсчитывала последние мгновения.

— Ты никогда не поймёшь, — прохрипел я сорванным голосом. — Как сильно ты был мне нужен. Я не хотел оставаться один. Ты был мне нужен, Лазарус!

Его лицо исказилось, губы обнажили зубы, а жилы на шее вздулись.

— Нужен? — взревел он. — Ты, блядь, разрушил мою жизнь!

Каждое слово било сильнее предыдущего.

— Это ты притащил меня сюда! Ты затащил меня в этот ебучий ад Северена! И потащил за собой Амару! Она страдает в этой тюрьме кошмаров из-за тебя!

Он врезался в меня, как бык.

Ствол качнулся.

Мои босые ноги соскользнули с расщеплённой древесины.

Мы оба потеряли равновесие.

И полетели вниз.

Воздух вырвало из лёгких, пока мы падали в яму.

Мы тяжело рухнули на землю, перекатываясь по морю извивающейся чешуи.

Змеи не нападали.

Пока.

Они лишь обвивались вокруг нас, скользя по коже холодными телами, пробуя на вкус наш пот и наш страх.

У меня внутри всё сжалось. Всё тело кричало, требуя двигаться, дышать, убраться как можно дальше от этих живых мышц, скользящих по моей коже.

Я заставил себя подняться.

Выжить.

Моя рука нащупала факел, торчавший из стены. Я вырвал его и взмахнул. Пламя вспыхнуло, озаряя яму оранжевым светом. Змеи отпрянули, громко зашипев. Их глаза горели, как влажные угли. Одни бросались на огонь, другие отползали обратно в извивающуюся массу.

Рядом со мной поднялся Лазарус. Его грудь тяжело вздымалась, лицо было перепачкано кровью, а глаза пылали яростью.

И его голос прорезал воздух.

Каждое слово было пропитано ненавистью.

— Твой отец был прав, когда в детстве избивал тебя до крови, — выплюнул он. — Он видел это. Он знал, кто ты такой. Он пытался выбить из тебя чудовище, но оно уже сидело в твоих костях.

Эти слова ударили сильнее его кулаков. Перед глазами всё окрасилось красным, свет факелов запульсировал.

Он подошёл ближе.

— Думаешь, ты страдал, потому что он тебя ненавидел? Нет. Он знал. Ты всегда был ядом. Всё, к чему ты прикасаешься, погибает. Он должен был убить тебя ещё в колыбели и избавить всех нас от этого несчастья.

Что-то у меня в груди треснуло.

— Хватит, — прохрипел я. Слово едва сорвалось с губ, утонув в шипении, окружавшем нас.

Он оскалился, его глаза пылали.

— Слабый. Жалкий. Никчёмный. — Его голос царапал воздух. — Он вырезал это на твоей шкуре, правда? И он был прав. Каждый удар. Каждый синяк — ты заслужил их так же, как заслужил потерять Хелену, потерять Амару и потерять меня. Ты не заслуживаешь любви, Сальваторе. Ты не заслуживаешь ничего, кроме боли.

Его слова раскололи мой мир.

В ушах зазвенело. Стук собственного сердца заглушил шипение змей, звон цепей и даже стон стен ямы.

Во тьме за закрытыми веками снова возникли кулаки моего отца. Его голос хлестал, как кнут:

— Думаешь, ты мужчина? Нет. Ты ошибка, о которой я жалею. Слабый. Бесполезный. Имя, которое мне хотелось бы никогда тебе не давать.

Следом появилось лицо Хелены — холодное, бледное, с губами, искривлёнными презрением.

— Я любила Джулиана. Не тебя. Ты был всего лишь плотью и сожалением, переодетыми в любовь.

А теперь Лазарус — мой брат, моя единственная опора — стоял надо мной с их голосами в своих устах.

Что-то во мне сломалось.

Его слова рвали меня, словно когти, вскрывая старые раны, которые так и не затянулись. Перед глазами всё плыло в красном. Яма исчезла. Змеи исчезли. Остались только слова:

«Твой отец был прав, когда избивал тебя до крови».

Грудь тяжело вздымалась, будто её разрывали изнутри. Воздух стал огнём. Перед собой я видел только лицо Лазаруса с ухмылкой моего отца.

Я потерял контроль.

— ХВАТИТ! — взревел я, срывая голос до хрипа. Слюна и кровь брызнули с губ, когда я бросился на него, осыпая ударами кулаков, которые больше не казались мне своими. — Ты не смеешь говорить мне такое! Не ты! НЕ ТЫ!

Змеи зашевелились, их шипение стало громче, тела заизвивались в такт моей ярости. Их головы поднялись одновременно, языки пробовали на вкус нашу ненависть.

Они начали двигаться — медленно, намеренно, разделяясь на два отдельных потока.

Часть змей поползла ко мне. Их чешуя скребла по моим ногам, обвиваясь вокруг лодыжек, словно кандалы. Другие обвились вокруг Лазаруса, их чешуя поблёскивала в болезненном зелёном свете, касаясь его рук и шеи.

Они разделялись.

Выбирали стороны.

Яма ожила — безумие и яд, голод и ненависть.

И тогда сверху, из чёрной бездны, просочился голос Северена — гладкий, как яд, растекаясь по каждой трещине в камне.

— Надо же, — промурлыкал он, и каждое слово струилось, словно отравленный шёлк. — Уже несколько столетий я не видел такого… змеи выбирают стороны.

Воздух разорвал тяжёлый звон — в яму упали два клинка, и сталь запела, словно погребальные колокола. Этот звук ударил мне прямо в голову.

Смех Северена разорвал пространство над нами, всколыхнув пламя факелов так, что искры дождём посыпались вниз, словно разъярённые насекомые.

— Убейте змей на своей стороне, — прошипел он, — и останетесь живы. Потерпите неудачу… и они сожрут вас заживо.

Змеи сжались плотнее. Их чешуя тёрлась о мои икры — холодная и сухая, словно пергамент. Раздвоенные языки мелькали в воздухе, пробуя на вкус пот на моей коже, ощущая страх, сочившийся из каждой поры. Их глаза тлели, как угли, спокойно и терпеливо, будто они уже знали, чем закончится эта история.

Во мне что-то переключилось, и холодный ужас сменился горячей, звериной сосредоточенностью. Никогда ещё я не был так готов убивать.

На другом конце ямы Лазарус встретился со мной взглядом. Кровь полосами стекала по его лицу, дыхание было тяжёлым. Его клинок опустился. На одно безумное мгновение между нами вспыхнуло что-то от прежней дружбы. Мы бросились вперёд одновременно — не друг на друга, а на живую волну, пытавшуюся превратить нас в трупы.

Сталь врезалась в чешую. Плоть расходилась под железом. Головы змей дёргались раз, другой — и замирали, наполняя воздух густым запахом крови и яда. Я рубил и колол, пока умирающие змеи соскальзывали с клинка блестящими кольцами. В ответ яма отзывалась хором шипения и влажными ударами падающих тел.

Боль вспыхнула, когда одна из змей вонзила клыки мне в бедро. Огонь пронзил ногу. Я закричал, но пещера тут же проглотила мой крик. Я ударил в ответ, рассекая клинком мышцы и череп, пока тварь не обмякла. Другая змея обвилась вокруг моего запястья, сдавливая всё сильнее. Я сорвал её с себя зубами, силой и молитвой, которую не услышал бы ни один бог.

Яд делал своё жестокое дело. Краски поплыли, свет факелов растянулся длинными полосами зелёного и золотого, воздух задрожал, словно поверхность отравленного озера. Реальность истончалась, границы мира расползались, превращаясь во что-то голодное и грезящее.

И тогда она вышла из этой тонкой щели между ударами сердца — Хелена, бледная как пепел, с пустыми глазницами вместо глаз. Она плыла вперёд в клубах дыма и зелёного света ямы. За её спиной возвышался мой отец с плетью в руке и сурово сжатыми челюстями, с тем довольством человека, который всегда знал, как причинить ребёнку боль. И тогда я увидел себя — маленького, опустошённого, того труса, которого всю жизнь пытался спрятать.

Дыхание застыло у меня в груди. Шипение в яме стихло, превратившись в едва слышное дыхание, скользящее по камню и несущее в себе то ли жалость… то ли насмешку.

Сквозь царивший вокруг хаос пробился голос — тихий, знакомый. Он доносился не из дверного проёма и не с потолка. Он шёл из камней под моими босыми ногами, из крови, текущей по моим венам, из той самой пустоты, что поглотила последний вздох моей матери.

— Сальваторе… ты должен уничтожить Северена.

Клинок задрожал у меня в руке. Голова пошла кругом, рана жгла, словно раскалённые угли. Шёпот становился всё настойчивее.

Это была она.

Никакие воспоминания не могли научить меня звучанию этих слов, и всё же я знал их лучше собственного имени.

— Только ты и Лазарус можете сделать это, — продолжал голос, и каждое слово всё сильнее сжимало мне грудь. — Ты не справишься один.

Пульс грохотал в висках. Губы потрескались, когда я прошептал сорвавшимся, почти детским голосом:

— Мама?

Её ответ прозвучал тихо, но был наполнен скорбью.

— Сын мой… я в ловушке. Северен заточил меня в моём Фолианте Теней — мою душу, мою силу, мою темницу.

Паника впилась мне в грудь.

— Что? Где ты? Скажи, где ты?!

Я завертелся на месте, в отчаянии шаря взглядом по яме, но видел только дым, змей и призраков.

— Ты должен найти мой Фолиант, прежде чем он уничтожит вас обоих.

— Какой Фолиант? — прохрипел я, чувствуя, как горит горло, а пальцы скользят в собственной крови.

— Мой Фолиант Теней. Он хранит его. Во мне заключена я. Ты должен забрать его у него.

— Где?! — закричал я, срывая голос от отчаяния. — Скажи мне, где!

Она замолчала на мгновение, а потом прошептала:

— …В покоях Северена.

И всё.

Голос угас, словно масляная лампа, задушенная собственным дымом.

Но он не исчез.

Его слова продолжали пульсировать у меня в груди, словно глубоко зарытый уголёк — слишком горячий, чтобы к нему прикоснуться, слишком настоящий, чтобы в нём усомниться.

У меня не было времени думать. Не было времени даже перевести дух.

Мы сражались, как люди, уже обречённые на смерть. Не ради победы — лишь бы прожить ещё одно мгновение.

Сталь рассекала чешую. Клинки прорубались сквозь живую волну. Чёрная кровь дождём брызгала на стены — горячая, с металлическим привкусом, обжигая кожу там, куда попадала. Рука с мечом стала тяжёлой, как камень, и каждый взмах вырывал крик из моих мышц. Лёгкие превратились в пепел. Перед глазами всё расплывалось.

Одна из змей бросилась на меня. Я встретил её криком, вонзив клинок ей в глотку и проталкивая его всё глубже, пока череп не лопнул. Пальцы скользили по мокрой рукояти, онемевшие от яда и усталости. Я уже даже не чувствовал земли под ногами.

Мы истекали кровью. Кричали. Прорубались сквозь этот кошмар, пока не стало казаться, что вместе с нами кровоточит сам мир.

И тогда последняя змея выползла из груды мёртвых тел. Она была толще всех остальных, её чешуя блестела от крови, а в глазах горела такая злоба, которая казалась древнее самих богов. Она поднялась, и шипение, сорвавшееся с её пасти, было уже не просто звуком, а чем-то древним и исполненным ненависти, от чего задрожали стены.

Лазарус шагнул вперёд. Его тело было избито, разодрано, перепачкано грязью, но в глазах по-прежнему горело неповиновение. Он поднял меч и ударил.

Змея метнулась с быстротой молнии. Она обвилась вокруг него, её мускулистое тело кольцами скользнуло по его груди. Рёбра жалобно затрещали под чудовищной хваткой.

Он не закричал.

Не стал умолять.

Лишь крепче стиснул челюсти, сжал зубы и продолжал смотреть на меня, даже когда позвоночник начал сгибаться под этим давлением. Он скорее умер бы от удушья, чем доставил бы мне удовольствие услышать, как он ломается.

И всё же…

Я двинулся.

Я всадил клинок змее в спину. Чёрная кровь брызнула на нас обоих — горячая, скользкая. Тварь лишь зашипела ещё громче, сжимая кольца так сильно, что я услышал, как внутри Лазаруса что-то треснуло. Его губы приоткрылись в попытке вдохнуть воздух, которого он не мог получить, но взгляд так и не оторвался от моего. В его глазах пылала ненависть — яркая и беспощадная.

Я снова рубанул, прорубаясь глубже. Змея повернула ко мне голову, широко раскрывая пасть. С клыков капал яд.

Она ударила.

Боль взорвалась в моей руке, когда клыки впились в плоть. По венам пронёсся огонь. Я взревел и снова, и снова обрушивал клинок ей на череп, пока кость не раскололась и шипение не оборвалось на полувдохе.

Кольца ослабли.

Огромное тело с отвратительным глухим ударом рухнуло на камень.

Лазарус упал следом. Его грудь тяжело вздымалась, кожа стала серой.

Он ничего не сказал.

Не поблагодарил меня.

Он лишь смотрел на меня.

И в его глазах было нечто страшнее ярости.

И тогда я увидел это.

Мой клинок всё ещё был поднят.

По стали плясал свет факелов.

Рука дрожала.

Яд кипел в моей крови.

Лазарус лежал у моих ног — окровавленный, изломанный, но живой.

Его губы искривились в усмешке.

— Давай, — прохрипел он. — Убей меня, Сальваторе. Как убил всё остальное. Мою мать. Орина. Риана. Хелену. Даже собственного отца. Всё, к чему ты прикасаешься, умирает. Ты чудовище. Так заканчивай.

— Я никогда не убивал своего отца, — выплюнул я. — Как бы сильно этого ни хотел. Сколько бы ночей ни мечтал размозжить ему череп. Я оставил его в живых, и вместо меня это сделал другой ублюдок. Возможно, это была моя самая большая ошибка.

Сверху в яму, словно яд, просочился голос Северена — густой, удушающий.

— Убей его, Сальваторе, — прошептал он, смакуя каждое слово. — Пролей его кровь, и тебя коронуют следующим Лордом Тени.

Я крепко стиснул челюсти. Зубы заскрежетали так сильно, что я почувствовал во рту вкус железа. Я поднял взгляд в темноту, где его смех клубился, словно дым.

— Ты хочешь, чтобы я убил собственного сына?

Смех Северена раскатился по залу, и висевшие над нами цепи загремели, словно кости, раскачивающиеся на крюках.

— Сын, — прошипел он. — Кровь ничего не значит. Сила — это всё. Вонзи клинок и покончи с ним, Сальваторе. Покажи мне, что способен быть беспощадным.

Я опустил взгляд.

Грудь Лазаруса тяжело вздымалась и опускалась. Каждый вдох давался ему с болью. Он смотрел прямо на меня, словно бросая вызов. Словно требуя, чтобы я сделал это. Чтобы доказал его правоту.

Меч стал невыносимо тяжёлым.

Яд жёг меня изнутри, шепча:

«Убей его. Убей его. Убей его».

И тогда правда вырвалась наружу.

Надломленная.

— Я никогда не смог бы убить тебя, Лазарус, — сказал я. Мой голос едва походил на человеческий. — Потому что я всегда любил тебя.

Эти слова обрушились на яму, словно проклятие.

На одно мгновение весь мир перестал дышать.

Даже тени отпрянули, будто почувствовали отвращение.

И тут тишину прорезал голос Лазаруса — сорванный, острый настолько, что, казалось, способен был разрезать воздух.

— Даже не смей этого говорить.

Клинок дрожал над его грудью.

Горло жгло, но я всё равно заставил себя продолжить.

— Я люблю тебя, Лазарус. Больше, чем брата. Больше всего на свете. Я думал… может быть, однажды ты увидишь меня.

Его лицо исказилось.

Что-то дикое и страшное вспыхнуло в его глазах.

Ненависть прорезала каждую черту его лица.

Когда он заговорил, его голос был тихим и ядовитым, а каждое слово было создано лишь для того, чтобы причинить боль.

— Ты не любишь меня, Сальваторе. Никогда, блядь, не любил. Ты питался мной. Высасывал меня досуха. Ты приковал меня к своему несчастью и назвал это братством. Ты затащил меня в эту яму только потому, что не смог страдать в одиночку. Это не любовь. Это тюрьма.

Он медленно поднялся, дрожа всем телом. Его дыхание было тяжёлым и рваным.

— Ты хотел, чтобы я стал таким же сломленным, как ты. Псом на твоём поводке. Ты не просто разрушил мою жизнь… тебе это, блядь, нравилось.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты грязь, Сальваторе. Никчёмный. Каждый удар плетью. Каждый синяк. Каждое предательство. Ты всё это заслужил. Ты заслуживаешь только ненависти. Тебя никогда никто не полюбит. Такова твоя судьба.

Его слова не ранили.

Они выпотрошили меня.

Они содрали с меня всё до самой кости, оставив пустым, обнажённым, дрожащим.

Грудь сдавило так сильно, что я едва мог дышать, слыша его голос.

Я замотал головой.

Клинок дрожал у меня в руках.

— Нет! Нет, ты ошибаешься! Я всегда любил тебя! Мне было не всё равно! Ты был единственным, кто остался со мной. Единственным, кто…

— Хватит!

Его рёв обрушился на меня, словно разбившаяся волна.

Глаза полыхали, как раскалённая кузница, а голос был холоднее камня под нашими ногами.

— Я остался рядом только потому, что считал тебя своим братом. Своим другом. Но ты всего лишь лжец, Сальваторе. Трус, слишком слабый, чтобы посмотреть в лицо пустоте внутри себя.

Эти слова пронзили меня глубже любого удара. Глубже плети моего отца. Глубже всех испытаний Северена.

И впервые я понял — он, блядь, говорил это всерьёз.

Дрожащими руками я потянулся к нему, в отчаянии, чувствуя, как срывается мой голос.

— Лазарус, пожалуйста…

— Не подходи ко мне! — взревел он, с силой отталкивая меня. В его глазах была одна лишь ненависть. — Ты чудовище. Я презираю тебя!

Мир качнулся.

В груди образовалась пустота.

И тут послышался звук сандалий, скребущих по камню.

Вошли стражники — с обнажёнными руками, бесстрастными лицами. Их копья волочились по залитому кровью полу, оставляя за собой борозды. Железные наконечники звенели и цокали, резко нарушая тишину. Воздух был пропитан запахом змеиной плоти и горящей смолы.

Нас грубо растащили в разные стороны. Цепи загремели, и этот звук эхом прокатился по яме, словно погребальный барабан.

А затем появился он.

Северен.

Он неспешно вошёл в яму, с хрустом наступая сандалиями на змеиные туши. Из-под его ног брызгала чёрная кровь. Смрад яда и гниения густой удушливой волной поднялся в воздух. У его ног извивались тени — голодные, дрожащие, — расползаясь по стенам так, будто поклонялись своему хозяину.

Его глаза пылали, словно две раскалённые печи, а улыбка была острой и безумной.

— Именно ненависть и боль связывают вас, — прошипел он, и его слова впивались мне в кожу, словно зазубренные крючья.

Он раскинул руки, и цепи, прикованные к стенам, ответили оглушительным грохотом, зазвенев, словно мёртвые приветствовали его аплодисментами.

— Вы заслужили своё место, — сказал он. — Вы оба вознесётесь.

Его улыбка стала ещё шире, почти разрывая лицо надвое.

— И Вознесение станет последним испытанием. Самым жестоким из всех.

Он наклонился ближе. Его дыхание было горячим. Тени задрожали и зашипели, трепеща в предвкушении.

— Посмотрим, — прошептал он, — кто из вас выползет отсюда живым.

Тени взорвались. Они завизжали, заметались по стенам, разрывая когтями воздух, пока даже свет факелов не начал казаться кровоточащим. Их ярость прокатилась по залу, словно буря, сотканная из клыков и пламени.

И в этот миг я понял.

Всё, что было до этого, оказалось лишь игрой Северена.

Каждое испытание.

Каждая рана.

Каждое предательство.

Всё это было лишь прелюдией.

Настоящее испытание только начиналось.

И на этот раз оно будет проверять не нашу силу.

Оно проверит то, что осталось от наших душ.

Стражники потащили нас обратно в камеру. Железо глубоко впивалось в мои запястья, сдирая кожу до кости. Воздух смердел ядом и кровью, и этот запах лип к моей коже, словно гниль. Ноги дрожали не от слабости, а от усталости нести в себе ярость, которой больше некуда было вырваться.

Они втолкнули нас внутрь. Решётка с грохотом захлопнулась за нашими спинами, и этот лязг эхом прокатился по коридору, словно похоронный звон.

Я не смотрел на Сальваторе. Не мог. Потому что, если бы посмотрел, задушил бы его прямо там, где он стоял.

Тишина сомкнулась вокруг нас. Это был не покой — это было давление, тяжёлое, как камень, вдавливающееся мне в голову, пока сама тишина не начала реветь. Но в моей голове тишины не было. Там царил хаос, буря, разрывавшая меня изнутри.

Орин. Риан.

Сначала перед глазами возникли их лица.

Орин, который всё ещё умел смеяться в этой яме, полной костей. Риан, который доверился мне, когда больше никто не доверял, который поверил в меня там, где сама вера уже умирала. Вопреки всему мы стали братьями. На какое-то время их дружба сделала эту проклятую крепость почти терпимой.

И Сальваторе убил их.

Забил своим молотом так, будто они ничего не значили. Я до сих пор видел, как голова Орина раскалывается, словно сгнивший плод, до сих пор слышал, как внезапно оборвался крик Риана. Их кровь окрасила песок, впитавшись в него так, будто сама земля давно ждала возможности её выпить.

Мои друзья. Мои братья. И Сальваторе убил их.

И всё же я не убил его.

Боги, у меня был шанс — клинок у его горла, его кровь была готова пролиться мне в руки. Но я этого не сделал. Я остановился. Ради Амары.

Я убедил себя, что милосердие подарит ей свободу. Что Северен, возможно, пощадит её. Что, пощадив Сальваторе, я спасу её. Но милосердие было ложью в этом месте. Милосердие умирало раньше виновных.

Потому что я оказался слабым. Потому что оказался идиотом. И за это Амару бросили в огонь.

Её лицо всё ещё горело у меня перед глазами — волосы, зажатые в кулаках стражников, когда они тащили её прочь, сорвавшийся голос, когда она кричала моё имя. Я не знал, жива ли она. И эта неизвестность сама по себе была смертью. Каждый мой вдох нёс её крик, и с каждым выдохом он всё глубже вгрызался в меня.

И сквозь всё это я продолжал слышать Сальваторе.

Сломленного. Истекающего кровью. Его голос был сорванным и отчаянным.

Я никогда не смог бы убить тебя… потому что люблю тебя.

Эти слова прожгли меня, словно яд. Даже сейчас они эхом звучали у меня в голове, заползая в трещины моих мыслей.

Любовь.

Он говорил о любви, пока всё, что я любил, горело из-за него.

Любовь.

От него?

От тех самых рук, что зарубили моих друзей, что пытались отнять у меня Амару, что затащили меня в сам ад.

От одной этой мысли всё внутри скручивалось так, что я едва мог дышать. Это была болезнь. Зараза. И всё же я не мог вырвать её из своей головы.

Яма со змеями сделала всё только хуже.

Северен назвал её Горнилом Змей.

Но в ней не было никакой славы. Никакого торжества. Только тени, яд и смерть. Смотреть, как Сальваторе сражается рядом со мной — тот самый человек, которого я хотел убить, — наполняло меня такой яростью, что, казалось, она вот-вот разорвёт меня пополам.

Всё, во что я верил, превратилось в руины.

А потом был Северен.

Правда о нём до сих пор разъедала меня, словно кислота.

Мой отец.

Моя кровь.

Всю свою жизнь я строил на лжи. Сын солдата. Наследник героя. Я носил эту историю, как доспех, как щит от всей грязи этого мира. Но теперь я знал правду.

Я родился не от чести.

Я родился от тьмы.

Я был порождением чудовища.

Самого Лорда Тени.

От одной этой мысли меня мутило. Мне хотелось вырвать себе вены из рук, лишь бы выпустить из себя его кровь. Я ненавидел себя за кровь, которая текла в моих жилах. Ненавидел ту часть себя, что принадлежала ему.

Я опустился в угол камеры, подтянув колени к груди. Сырая каменная стена впивалась мне в спину. Я вцепился пальцами в голову, словно мог собственными руками вырвать из неё воспоминания. Челюсть болела от того, как сильно я сдерживал крик, рвавшийся наружу.

Я ненавидел Сальваторе за то, что он сделал.

Я ненавидел себя за то, что оставил его в живых.

Но сильнее, чем нас обоих, я ненавидел Северена.

Потому что если в моих жилах текла его кровь, значит, возможно, он был прав.

Возможно, мне никогда и не суждено было стать никем, кроме чудовища.

Дверь со скрипом приоткрылась.

На одно мгновение я решил, что это очередной сон. Один из тех жестоких снов, которые начинаются с милосердия, а заканчиваются кровью. Но затем в полоску света скользнула тень — маленькая, дрожащая, настоящая.

— Лазарус.

Её голос был едва слышен.

Но это был её голос.

Амара.

Моё сердце сбилось с ритма. Я не доверял собственным глазам. Она должна была исчезнуть. Должна была стать добычей чудовищ Северена, обратиться в пепел или остаться лишь воспоминанием. Но свет факела коснулся её лица — бледного, покрытого синяками, такого хрупкого, — и впервые за долгие недели что-то, похожее на жизнь, снова шевельнулось у меня в груди.

— Амара… — её имя сорвалось с моих губ, словно молитва, которой пришлось ждать слишком долго, и я поднялся на ноги, пока она подходила ближе.

— Тише, — прошептала она. — Они меняют караул. У нас мало времени.

Но прежде чем я успел остановить себя, прежде чем разум догнал то, что сердце уже давно поняло, я притянул её к себе.

Воздух одновременно вырвался из наших лёгких.

Она идеально прижалась ко мне, будто была создана, чтобы заполнить ту пустоту, которую это место вырвало из моей души. Её руки обвили мою шею, возвращая меня в реальность, в существование которой я уже несколько дней не верил.

— Амара… — снова прошептал я, и голос надломился.

Она склонила голову, пока наши лбы не соприкоснулись. Наше дыхание смешалось — неровное, хрупкое. Мир затих. Я чувствовал запах страха, всё ещё державшийся на её коже, солоноватый вкус слёз, которых она так и не пролила. Мой большой палец медленно, почти благоговейно скользнул по её щеке, очерчивая исчезающий синяк, словно я мог забрать её боль себе. Она не отстранилась. И я тоже. Я лишь вдыхал её, боясь, что стоит мне моргнуть — и она исчезнет.

Потом она приподнялась на носках, и наши губы встретились.

В этом поцелуе столкнулось всё, что нас заставили похоронить.

Он обжигал.

Он отдавал солью, дымом и всем, что отняло у нас это место. Её дыхание дрожало у моих губ, и на одно короткое мгновение весь мир сузился до этого единственного прикосновения — отчаянного, яростного, живого.

На краю комнаты шевельнулись тени, перешёптываясь, словно безмолвные свидетели.

Мне было всё равно.

В это мгновение существовала только она.

Доказательство того, что в этой тьме всё ещё смогло выжить что-то чистое.

Когда наши губы разомкнулись, она не отступила. Её дыхание всё ещё касалось моих губ, отдавая пеплом и сладостью её кожи.

— Я думал, что потерял тебя, — прошептал я ей в волосы. — Думал, тебя больше нет.

Она подняла лицо. В тусклом свете масляной лампы её глаза мягко блестели. Она подняла руку — огрубевшую от работы, перевязанную льняной тканью, — и осторожно провела пальцами по синякам на моей челюсти, словно могла одним прикосновением стереть всё, что с нами сделало это место.

— Они забрали меня, — сказала она, и её голос дрожал скорее от ярости, чем от страха. — Они издевались надо мной, Лазарус. Избивали, пока я не перестала стоять на ногах. Но я выжила. — Она крепче стиснула челюсти, и свет лампы выхватил синяк на её шее. — Я никуда не исчезну.

Прежде чем я успел что-либо сказать, её пальцы коснулись моих губ, заставляя меня замолчать.

— Это ещё не всё, — прошептала она. Её слова дрожали, но скрытая под ними твёрдость была несокрушимой. — Есть вещи, которых ты не знаешь об этой тюрьме… о том, что здесь делает Северен. — Она бросила взгляд в сторону коридора. — Но не сейчас. Стражники скоро вернутся. Мне нужно обработать ваши раны, пока они не заметили, что вас нет в камере. Вы оба должны пойти со мной. Быстрее.

Её слова вошли в меня, словно клинок.

Факел затрещал, и тени на стенах будто подались ближе, прислушиваясь. Казалось, сам воздух ожил, став густым от тяжести скрытых тайн.

Всё, что нам пришлось пережить до сих пор, было лишь началом.

Мы выскользнули в коридор. Босые ступни касались холодного камня, а стены пропитались запахом смолы и ржавчины. Шипение масляных ламп эхом разносилось по узкому проходу, и пламя каждой из них склонялось, когда мы проходили мимо. Даже Сальваторе молчал, волоча за собой цепь, словно хвост умирающего зверя.

Амара провела нас через потрескавшуюся арку в узкий проход, скрытый за главным залом. Воздух стал теплее, наполняясь запахом трав и горящего масла.

В конце коридора тусклый свет расширился, открывая небольшую комнату — её целительскую.

Это было всего лишь небольшое помещение, выдолбленное в камне, но в нём ощущалось почти священное спокойствие. На низких полках стояли глиняные сосуды с измельчёнными корнями, сушёными цветами и порошком пепла. На деревянном крюке висели полосы льняной ткани. Над неглубоким очагом парил бронзовый таз, а от воды поднимался аромат растолчённой мяты и мирры.

— Садитесь, — сказала она мягко, но твёрдо.

Я опустился на плетёную циновку возле таза, и грубые волокна впились в кожу. Воздух был тяжёлым от жара и запаха трав. Рядом со мной медленно сел Сальваторе, и свет лампы лёг на шрамы и полузажившие рубцы, пересекавшие его спину. На нас обоих были только рваные льняные штаны; наши обнажённые груди были перепачканы грязью и засохшей кровью.

Амара опустилась между нами на колени. Её руки дрожали, когда она взяла маленький глиняный горшочек и зачерпнула пальцами бледно-зелёную мазь. Её запах поднялся в воздух — свежий и резкий: растолчённая мята, мёд, дым и что-то ещё, царапающее горло, словно воспоминание.

— Будет щипать, — тихо предупредила она.

Её пальцы коснулись глубоких ран на моих рёбрах. Мазь обожгла кожу, словно только что выкованная бронза, а затем прохлада начала медленно проникать в разорванную плоть. Я крепче стиснул зубы и промолчал. Боль не была для меня чем-то новым. А вот звук её голоса — был.

Её руки были уверенными, хотя ткань, которой она обрабатывала мои раны, была грубой — льняной, истёртой почти до нитей. Каждое движение стирало засохшую кровь, грязь и въевшиеся следы старых ран, прилипших к моей коже. Когда она перевязала мои рёбра, её движения были быстрыми и уверенными, а каждая туго затянутая повязка помогала мне держаться прямо, удерживая меня одним целым ещё немного дольше.

Я не мог перестать смотреть на неё.

На тёмный синяк, расползавшийся по её щеке.

На потрескавшуюся кожу на её запястьях.

На усталость, спрятанную в глубине её глаз.

Каждая отметина на её теле подпитывала ярость, всё сильнее скручивавшую меня изнутри. Они причинили ей боль. Они прикасались к ней. Пытались сломать её.

А меня не было рядом, чтобы защитить её.

Эта мысль грызла меня изнутри, пока мои руки не начали дрожать.

Закончив, она подняла руку и осторожно стёрла грязь с моего лица. Её большой палец мягко скользнул по моей челюсти. На мгновение её взгляд стал мягче. Это прикосновение едва не сломило меня. Я почти подался ему навстречу, почти забыл, где мы находимся, почти поверил, что такой покой всё ещё может существовать.

— Тебе не следовало приходить, — сказал я. Мой голос звучал тихо, хрипло и сухо.

Она подняла на меня взгляд.

— Если бы я не пришла, — ответила она, — ты бы уже умер.

Огонь под бронзовым тазом дрожал, отбрасывая на стену её длинную тонкую тень, похожую на движущийся призрак. Она опустила ткань в горячую воду, и вместе с поднимающимся паром в воздухе разлился аромат шалфея, смывая въевшийся запах камня и крови, ставший нашей второй кожей.

— Амара… — её имя застряло у меня в горле. — Тебе не стоит так рисковать ради нас.

Её рука замерла, а с ткани капала обратно в таз вода.

— Я рискую настолько, насколько должна, — тихо ответила она. — Здесь никто не выживает, если просто подчиняется.

Снаружи, в коридоре, послышался глухой звук — чьи-то шаги, чей-то голос, слишком далёкий, чтобы разобрать слова. Она повернулась на шум, и всё её тело замерло. Затем снова посмотрела на меня, и огонь лампы превратил её глаза в расплавленный янтарь.

— Молчи, — прошептала она. — И дыши.

Тени у двери дрогнули, будто прислушиваясь. Потом, словно удовлетворившись услышанным, снова отступили во тьму.

Амара медленно выдохнула и повернулась к Сальваторе.

Сальваторе сидел рядом со мной, молча с тех самых пор, как мы вошли. Он сутулился, наполовину освещённый лампой, наполовину поглощённый тенью. Его грудь поднималась и опускалась неровно. Каждый вдох был коротким, выверенным, словно даже воздух должен был заслужить право попасть в его лёгкие.

До этого момента он не смотрел ни на одного из нас.

Когда Амара повернулась к нему, он поднял взгляд. На одно короткое мгновение между ними промелькнуло что-то обнажённое. Сначала стыд. Потом непокорность. А затем ещё что-то, чему я не мог подобрать название. Что-то настолько глубоко погребённое, что ему будто не было места в этом мире.

Она опустилась рядом с ним на колени. Движение было едва заметным, но в царившей тишине прозвучало почти как раскат грома. Её колени коснулись холодного камня, а покрытые синяками руки уверенно снова опустили ткань в горячий таз. Вода тихо зашипела, соприкоснувшись с травами. Запах мяты и дыма наполнил комнату, смешиваясь с запахом пота, крови и страха.

Сальваторе не отпрянул, когда она потянулась к нему. Он лишь следил за её рукой — следил за лёгкой дрожью, пробежавшей по её пальцам, прежде чем она сумела её подавить. Казалось, сам воздух между ними затаил дыхание.

Ткань коснулась его кожи, стирая грязь и кровь. В свете факелов вокруг них клубился пар — бледный, призрачный. Сальваторе крепче стиснул челюсти, но не отстранился.

Амара заправила нитку в иглу. Её руки не дрожали, но дыхание на мгновение сбилось, когда она наклонилась к нему.

— Будет больно, — тихо сказала она.

Первый прокол заставил его глухо застонать сквозь стиснутые зубы. Лицо исказилось от боли, но он не дёрнулся. Амара протянула нить через рану, стягивая её стежок за стежком. Кровь выступила снова, затем начала останавливаться. На его виске выступили капли пота. Один раз его губы приоткрылись, но ни единого слова так и не сорвалось с них.

С каждым новым стежком тишина в комнате становилась всё тяжелее.

Когда она закончила, её пальцы были перепачканы кровью, и запах железа стал ещё гуще. Она вытерла руки, смахнула пот со лба и посмотрела на нас обоих — на двух мужчин, которых когда-то знала, которых только что собрала по кускам своими уверенными руками, сидевших рядом, но разделённых пропастью, через которую невозможно было перекинуть мост.

Несколько мгновений никто из нас не произнёс ни слова.

Дышали только факелы.

Её взгляд медленно переходил с меня — всё ещё дрожащего от ярости — на Сальваторе, молчаливого, со свежими швами на теле. Воздух между нами был тяжёлым от всего, что оказалось разрушено. Она сильнее стиснула окровавленную ткань, пока костяшки пальцев не побелели.

Когда она заговорила, от прежней мягкости не осталось ничего.

— Я знаю, что вы больше не разговариваете. Вашей дружбе… вашему братству пришёл конец. Всё разорвано. Я слышала, как стражники перешёптывались о ваших испытаниях и о том яде, который Северен посеял в ваших головах. Но сейчас вы должны отбросить свою ненависть и выслушать меня. Только вы двое способны остановить то, что он творит здесь. Вы можете презирать друг друга, но если не научитесь сражаться вместе, люди, гниющие в этих камерах, никогда не обретут свободу. Они будут умирать с криками, а Северен будет питаться каждым из этих криков.

Её взгляд стал жёстче, и под синяками вспыхнуло пламя, готовое вырваться наружу.

— Вам не обязательно прощать друг друга. Вам даже не обязательно разговаривать друг с другом. Но вы должны встать плечом к плечу и положить этому конец. Избавьте их от этих мучений. Спасите их, пока Северен не вытянул из них всё до последней капли.

Её взгляд потемнел ещё сильнее. Следующие слова прозвучали медленно и жёстко.

— Эта тюрьма страшнее любых испытаний. Здесь дело не только в чудовищах или тенях. Под тронным залом он держит палаты… комнаты, полные людей, закованных в его волю. Мужчин. Женщин. Сексуальных рабов. Их сломанные тела используют снова и снова, пока от них не остаётся ничего. Он пытает их. Использует. А когда забирает всё, что они способны отдать… забирает и то, что остаётся. Он питается ими.

Воздух застрял у меня в лёгких.

Её слова придавили меня сильнее любых кандалов.

Мои пальцы впились в плетёную циновку так сильно, что грубые волокна рассекли ладони.

Во мне вспыхнула ярость — ослепительная, обжигающая.

— Откуда ты это знаешь, Амара? — резко спросил я, грубее, чем хотел. — Тебя держали взаперти. Избивали. Протащили через настоящий ад. Откуда ты можешь знать, что он делает там, во тьме?

Она посмотрела на Сальваторе, затем снова на меня, и в её глазах вспыхнуло что-то дикое, почти сломленное. Ужас, прорезанный отчаянным неповиновением.

— Потому что я видела это, Лазарус.

Воздух словно скис.

Пламя ближайшей масляной лампы зашипело, выбрасывая на пол искры. Между нами стал ещё гуще запах палёного льна и старой крови. Амара дрожащими руками отставила миску с мазью и окровавленные тряпки. Она сглотнула, подняла голову, и её взгляд скользнул в самый тёмный угол комнаты.

— Встаньте, — сказала она напряжённым голосом. — Оба.

В её тоне было что-то такое, что не оставляло места для возражений. Я поднялся раньше, чем успел подумать. Сальваторе последовал за мной медленнее. Он дышал неглубоко, а свет лампы полз по рубцам, полосовавшим его спину.

Амара пересекла комнату, почти бесшумно ступая по известняку, покрытому слоем пыли. Она опустилась на колени у дальней стены, почерневшей от вековой копоти. Просунув пальцы в трещину между каменными блоками, она напряглась и потянула. Каменная плита с глухим скрежетом сдвинулась, и снизу дохнуло жаром и тленом.

Смрад был живым — тяжёлый запах пота, гнили и крови, так глубоко въевшейся в землю, что, казалось, у неё появился собственный пульс.

— Там, внизу, — прошептала она. — Под этой комнатой… находится его покои.

Я присел рядом с ней и заглянул в открывшийся проём.

Под нами зияло глубокое помещение — узкий зал, освещённый коптящими факелами в глиняных настенных держателях. По стенам ползли тени. На низком ложе, застеленном тёмно-красной тканью, возлежал Северен.

Человек, которого мы никогда не должны были увидеть.

Его длинные седые волосы рассыпались вокруг него, улавливая свет факелов, словно нити серебристого пепла. Обнажённая грудь поблёскивала от пота, а мышцы были испещрены знаками, значения которых я пока не понимал. Его глаза, бледные, как угасающее пламя, горели голодом, не имевшим ничего общего с похотью.

На его бёдрах, уткнувшись лицом в ладони и рыдая, сидела женщина. Выражение лица Северена не изменилось. Одной рукой он грубо столкнул её с себя. Она ударилась о каменный пол и так и осталась лежать, дрожа всем телом.

— Приведите другую, — сказал он усталым голосом.

И эта усталость была страшнее жестокости.

Она означала, что он делал это так часто, что больше вообще ничего не чувствовал.

Двое заключённых вытащили из теней другую женщину. Её льняная сорочка была разорвана, а всё тело дрожало.

— Прошу… — хрипло выдавила она.

— Заберись на меня, — тихо произнёс Северен. Его голос стелился, словно дым.

Она отказалась.

Замотала головой.

Прижала ладони к камню, будто он ещё мог её защитить.

— Высечь её.

Хлыст рассёк воздух.

Раз.

Другой.

Кожа лопнула, и по телу узкими струйками потекла кровь. Звук ударов эхом прокатился по залу, словно гром в глубокой пещере. Её крики становились всё слабее. Всё тише.

И тогда я увидел это.

Северен запрокинул голову. Его губы приоткрылись, а дыхание стало медленным, благоговейным. Его длинные седые волосы зашевелились, хотя в зале не было ни малейшего ветерка, и пряди приподнялись, словно их тянула к себе сама тьма.

Тени на известняковых стенах начали извиваться, стягиваясь к нему, как змеи, ищущие тепла.

И тогда они появились.

Чёрные кольца.

Сначала едва заметные, словно синяки под кожей.

А потом ожили.

Они начали расползаться по его рукам, груди и шее, тонкие, словно нарисованные чернилами цепи, опоясывая его плоть идеальными кольцами. Одно за другим они вспыхивали, пульсируя тусклым, болезненным свечением, похожим на угли, проступающие сквозь пепел.

Воздух стал густым. Факелы склонились к нему, их пламя вытянулось, тихо шепча, пока шипело масло. Крики женщины дрогнули, застряли у неё в горле, а потом… совсем исчезли.

Я знал, что они не прекратились.

Звук всё ещё был там.

Его просто поглощали.

Северен забирал его у неё — её крики, её ужас, её страдания. Даже воздух содрогнулся, когда её боль вырвали из неё и пожрали.

Кольца вспыхнули ярче. Их свечение поползло по его телу, очерчивая линию плеч и впадину у основания шеи. Он выдохнул — медленно, прерывисто — и улыбнулся той самой тонкой, безгрешной улыбкой, с какой человек мог бы улыбнуться после молитвы.

Тени придвинулись ближе, прильнув к нему, словно молящиеся к святыне.

Это была не похоть.

Это была не жестокость.

Это был ритуал.

Северен питался её агонией так же, как древние боги когда-то питались жертвоприношениями, словно её страдания были благовонием, возносившимся к нему. Её тело содрогалось в конвульсиях; рыдания постепенно стихли, превратившись в тишину. Он вдыхал всё это — её отчаяние, её стыд, — пока сам воздух не задрожал от его наслаждения.

Отблески огня ложились на его кожу, окрашивая её в золотой цвет под движущимися чёрными кольцами. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, каждый вдох становился гимном погибели.

Меня затошнило. Желчь обожгла горло. Ноздри наполнил запах горелого масла и крови.

— Что… что это такое? — выдохнул я, хотя уже знал, что не должен был задавать этот вопрос.

Последняя мольба женщины сорвалась с её губ хрипом — наполовину молитвой, наполовину рыданием.

— Пожалуйста, господин Лорд Тени, я буду повиноваться.

Глаза Северена распахнулись.

Бледные, как луна, мерцающие тем древним, болезненным светом. А его улыбка стала ещё шире. Дикая. Торжествующая. Он выглядел так, будто заново родился.

Сальваторе застыл рядом со мной, сжав кулаки так сильно, что сухожилия побелели под кожей. Его молчание было тяжелее любых слов.

Мы оба увидели это — истину, поднимавшуюся из той ямы, словно дым.

Он был не просто человеком. И даже не чудовищем.

Он был чем-то иным. Чем-то, что никогда не должно было пережить гибель старого мира.

Звук смеха Северена — низкого, гулкого, отражавшегося от каменных стен, — преследовал меня до самой комнаты наверху.

И впервые в жизни я задал себе вопрос, на который не существовало ответа.

Что, блядь, вообще такое Лорд Тени?

Женщина подчинилась. Её конечности дрожали так, словно каждое движение могло разбить её на части. Она забралась к Северну на колени, подобно скоту, который ведут к залитому кровью алтарю. Оседлав его, она начала двигаться, прижимаясь к его телу, не из желания, а с бездушным отчаянием. Рыдания вырывались из её горла рваными всхлипами. Слёзы свободно катились по её лицу, обжигая кожу горячими дорожками, искажённую беспомощностью, в то время как её собственное тело предавало её, извиваясь под его железной хваткой.

— Если ты не заткнёшь этот жалкий вой, — прорычал Северен низким, хриплым голосом, дрожащим от предвкушения, — закончишь так же, как предыдущая.

Он небрежно махнул рукой в сторону теней.

Мой взгляд последовал за этим жестом, и что-то внутри меня оборвалось.

Эта фигура едва напоминала человеческое тело, не говоря уже о женщине. От неё осталась лишь растерзанная оболочка. Кожа свисала лоскутами, кости были переломаны, словно сухие ветки, и вывернуты под неестественными углами, будто кто-то часами их обгладывал. Горло было вспорото. Глаза вырваны. Рот навеки застыл открытым в последнем крике.

Девушка, сидевшая на нём сверху, прикусила губу так сильно, что та лопнула. Кровь смешалась с солью её слёз. Она пыталась заглушить звуки, и рыдания превратились в судорожные, прерывистые всхлипы, пока её бёдра двигались не от желания, а потому, что другого выхода не было. Руки Северена впились в её бёдра, словно когти, оставляя после себя синяки. Его веки дрогнули и закрылись, грудь беспорядочно вздымалась от жадных вдохов.

И тогда я увидела это — улыбку, всё шире расползавшуюся по его лицу с каждым её рыданием. Тени вокруг него сжимались всё плотнее, извиваясь, как змеи, пожирающие добычу.

Он наслаждался не самим происходящим.

Он пожирал всё это.

Её боль. Её стыд. Её унижение.

Он питался ею, и его тело содрогалось от извращённого экстаза, с которым раскалывалась её душа.

Тошнота внутри меня сменилась яростью. Горло сжалось. Я отвел взгляд, но яд уже жёг язык. Я повернулся к Сальваторе.

— Спорю, тебе это нравится, — выплюнул я, и каждое слово было словно удар ножом. — Ты сидишь здесь, смотришь, как он оскверняет и уничтожает её. Спорю, пока ты на это смотришь, у тебя член стоит.

Он резко повернул голову ко мне. В его глазах вспыхнули сначала потрясение, а затем ослепительная, раскалённая добела ярость.

— Какого хуя ты вообще так говоришь? — прошипел он, и его голос надломился, словно треснувшее дерево.

— Потому что ты чудовище, — холодно, режущим голосом ответил я. — Точно. Такое. Же. Как. Он.

Я почти закончил заделывать трещину в полу. Каменная плита уже наполовину встала на место, когда моя рука застыла. Что-то — то ли звук шагов, то ли чувство вины — заставило меня снова посмотреть вниз.

Они тащили ещё одну.

Но эта ещё не была сломлена.

Её глаза горели не страхом, а яростью. Лицо покрывали полосы пыли, волосы сбились в влажные от пота и грязи пряди. Она отбивалась от двух стражников, пока те волоком тащили её вперёд. Босые ступни скользили по залитым кровью камням. Когда её грубо швырнули на колени Северену, она застыла, сохранив непокорность до самого конца.

А потом она нанесла удар.

Её ногти полоснули по его груди, достаточно глубоко, чтобы выступила кровь. Звук — резкий треск разрываемой плоти — прорезал затхлый воздух, словно крик. Северен даже не отпрянул. Он лишь рассмеялся — низким, грубым смехом, отражавшимся от каменных стен.

— И меня тоже убьёшь, Лорд Тени? — прошипела она. Её голос дрожал не от страха, а от ярости. Она извивалась у него на коленях не в знак покорности, а в насмешку. Каждое движение было проклятием. Каждый вдох — оскорблением.

Смех Северена стал ещё жёстче, ещё более хриплым. Его руки поднялись — жадные, грубые, — вцепившись в неё так, словно она была вещью, которую можно использовать и выбросить. Он притянул её ближе, до боли вжимая в себя.

— Только не тебя, — прохрипел он, и уголки его губ растянулись в улыбке. — Ты всегда трахаешься лучше всех.

Звук его голоса, пропитанного похотью, жестокостью и торжеством, выворачивал меня наизнанку. Я чувствовал железный запах крови, въевшийся в камень запах плесени и смрад тел, которые уже давно перестали дышать.

Боги… как же я хотел его убить.

Но не мог.

Его смех сотрясал камеру — низкий, хриплый звук, просачивавшийся сквозь трещины в стенах. Мои руки дрожали, пока я задвигал каменную плиту обратно, закрывая отверстие. Скрежет камня о камень эхом разнёсся вокруг, словно крышка, захлопнувшаяся над могилой.

Я тяжело привалился спиной к стене, чувствуя, как холод камня медленно просачивается сквозь одежду к позвоночнику. Я дышал короткими, рваными вдохами. Сальваторе опустился рядом со мной — бледный, словно кость, с напряжённо стиснутыми челюстями. Амара молча села рядом с нами, не сводя глаз с пола. Её губы были сжаты так сильно, что побелели.

Никто из нас не произнёс ни слова.

Тишина давила со всех сторон. Она была гуще самой темноты, тяжелее удушливого зноя. Где-то наверху вода медленно капала со свода пещеры — размеренно, неумолимо, словно само время отказывалось умирать.

И тогда Амара нарушила молчание.

— Вот что он делает. — Она не отрывала взгляда от каменной плиты. — Северен питается. Болью. Агонией. Теми мгновениями, когда человеку кажется, что терять уже нечего. Каждый крик, каждый судорожный вдох, каждое рыдание, разрывающее душу, — он забирает всё это себе. Именно это делает его сильнее. Именно поэтому это место истекает страданиями.

Её слова вонзались в меня, словно ножи.

Она сжала кулаки, уперев их в колени.

— Каждый день сюда приводят новых пленников. Их затаскивают сюда, используют, выжимают досуха, а потом выбрасывают, когда ему уже больше нечего из них взять. И этому никогда не придёт конец. Пока кто-нибудь не уничтожит его.

Мою грудь жгли ярость, стыд и тошнота от всего, что мне довелось увидеть, но я не отвёл взгляда.

Она подалась вперёд, и в её голосе зазвенела сталь.

— Есть только один способ — уничтожить его навсегда. И сделать это можете только вы двое. Вы пережили самое страшное, что он мог с вами сотворить. Вы выжили там, где должны были погибнуть. Именно поэтому вы для него опасны.

Её взгляд поочерёдно остановился на мне и Сальваторе — твёрдый, непоколебимый, пылающий, словно пламя.

— В одиночку вам не справиться. Неважно, ненавидите ли вы друг друга. Неважно, готовы ли перегрызть друг другу глотки. Если вы не объединитесь, он сломает вас обоих. И эта тюрьма будет существовать вечно.

Она коснулась моей руки. Лёгкое прикосновение оказалось удивительно уверенным.

— Но если вы сможете… если встанете плечом к плечу и раз и навсегда убьёте Северена… тогда вместе с ним умрёт и это место. Дредхолд падёт. И мы все вернёмся домой.

Слово «домой» повисло между нами — хрупкое и почти невозможное.

Я посмотрел на Сальваторе. Когда наши взгляды встретились, в его лице больше не было ни насмешки, ни презрения. Только что-то настоящее, обнажённое до боли, — скорбь и глухая, выжигающая всё внутри ярость.

Наконец он нарушил молчание. Его голос прозвучал низко и хрипло.

— Мы сделаем это вместе. Свергнем Северена, освободим пленников и сожжём это место дотла.

Каждая частичка меня хотела выплюнуть ему в лицо, что он этого не достоин, что его руки уже по локоть в крови. Но лицо Амары — избитое, дрожащее — не позволило мне этого сделать. Смех Орина, слепое доверие Тарека, тела убитых, которые мы видели, — они тоже не позволили.

Я заставил себя произнести эти слова.

— Ради Амары. Ради каждой души, которую он пожрал в этой темнице. Мы уничтожим его. Вместе.

Амара выдохнула так, словно задерживала дыхание долгие годы. В её глазах загорелся холодный, ровный огонь.

Но я ещё не закончил.

Я наклонился ближе к Сальваторе, и мой голос стал твёрдым, как кремень.

— Слушай меня внимательно, Сальваторе. Когда всё закончится, когда Северен будет мёртв, а это место превратится в руины, между нами тоже всё будет кончено. Больше никакого братства. Никакой дружбы. Никаких «нас». Мы разойдёмся, и я больше никогда не хочу видеть твоё лицо.

Его челюсть напряглась, глаза сузились. Он медленно и коротко кивнул.

— Хорошо, — хрипло ответил он. — Потому что в тот день, когда всё закончится, я тоже больше никогда не захочу видеть твоё.

Мы не отводили взглядов друг от друга. Уже не как братья. И не как друзья. А как враги, которых связала одна общая цель.

Плечом к плечу. В последний раз. Ради последней войны.

Решение было принято.

Уничтожить Северена. Покончить с этим кошмаром. Освободить пленников.

Но для меня это было не просто долгом. Это было личным.

Предупреждение Амары всё ещё отдавалось эхом в моей голове. Но под ним звучал другой голос — тише, старше, тот, которого я одновременно так жаждал услышать и так боялся.

Голос моей матери.

— Он уничтожил и меня.

Эти слова полоснули по мне, проскользнув под рёбра, словно спрятанный клинок.

— Ты должен уничтожить его, Сальваторе. Он — зло, куда большее, чем ты можешь себе представить. Но прежде чем нанести удар, ты должен найти его… мой Фолиант Теней. Он украл его. Он заточил меня внутри. Это моя темница, и только найдя его, ты сможешь меня освободить.

Её голос растаял, словно дым, утянутый во тьму. Но его эхо осталось, тлея в моей груди, как раскалённый уголёк, который отказывался гаснуть.

Северен не просто извратил это место. Он забрал её. Мою мать. Её жизнь, её душу, её силу.

Он пожрал и её тоже. И за это я, блядь, заставлю его заплатить.

Лязг железа вырвал меня из мыслей.

Дверь в лечебную комнату Амары с грохотом распахнулась. Бронзовая защёлка сорвалась с креплений, а каменные стены содрогнулись от удара. Свет факелов полоснул по полу, отбрасывая длинные, рваные тени на нас троих, сидевших на корточках.

— Нашли их! — рявкнул стражник, и его голос звенел от торжества. — Наших поганых пленников… и целительницу, которая их укрывает.

Амара резко вскочила на ноги. Её глаза расширились, губы приоткрылись от потрясения. На одно короткое мгновение в комнате воцарилась звенящая тишина.

А затем дверной проём заполнился движением.

На льняных туниках блеснули бронзовые пластины, когда стражники хлынули внутрь. Их сопровождал тяжёлый запах пота и металлической пыли, прилипший к ним, словно ещё одна броня.

Амара застыла, её дрожащие руки сами собой поднялись вверх, раскрытыми ладонями вперёд.

— Пожалуйста… они ранены…

Ближайший стражник схватил её за руку и с такой силой дёрнул вперёд, что она вскрикнула, а её босые пятки заскользили по полу.

— Отпусти её! — крикнул Лазарус, бросаясь вперёд, но другой стражник с размаху ударил древком копья ему в грудь. Грохот раскатился по комнате. Лазарус отлетел назад, врезавшись в меня, и весь воздух с силой вырвался из его лёгких.

— Лежать, — прошипел стражник, сплюнув на камень. В его глазах блестело что-то почти нетерпеливое.

Старший стражник шагнул вперёд. Он был выше остальных, волосы были собраны назад, а в его голосе звучало жестокое спокойствие.

— Отведите пленников к Северену. Он уже ждёт их… для их последнего испытания.

Затем он повернулся к Амаре.

— А ты жди, пока Лорд Тени узнает, что ты натворила. Твоё наказание будет ужасным.

Лазарус снова рванулся вперёд, вырываясь из рук державших его людей. Цепи загремели по полу, железо впилось ему в запястья.

— Нет! Не смейте, блядь, её трогать!

Один из стражников с такой силой ударил его тыльной стороной ладони по лицу, что разбил ему губу. Кровь брызнула тёмными каплями на известняк.

Амаре удалось вырваться лишь на мгновение, чтобы добраться до него.

— Лазарус! — закричала она, хватая его за руку. Её пальцы отчаянно впились в него, отказываясь отпускать. На одно короткое мгновение их взгляды встретились, и в этом единственном взгляде я увидел нечто цельное. Нечто, чего ещё не коснулась вся грязь этого места.

— Я так сильно тебя люблю. — Её голос дрогнул. Ногти со скрежетом прошлись по цепи, разделявшей их.

— Хватит! — прорычал стражник у неё за спиной. Он с силой ударил её коленом в бок, и Амара рухнула на пол, закашлявшись и обхватив руками рёбра. Но даже лёжа на камне, она продолжала звать его по имени.

— Амара! — крикнул Лазарус, но его потащили ещё быстрее. Один из стражников вцепился ему в волосы, заставляя держаться на ногах.

Мои цепи тоже резко натянулись, когда меня потащили рядом с ним. Моё плечо с силой ударилось о его плечо, пока стражники гнали нас к коридору. Позади нас Амара попыталась подняться, но её тут же с силой толкнули лицом в каменный пол.

— Лазарус! — снова закричала она. Её сорванный голос эхом прокатился по комнате, ударился о стены и рассыпался.

Я должен был им сочувствовать. Но, глядя на них — даже сейчас, в агонии, тянущихся друг к другу сквозь цепи, сквозь всю эту грязь, — я чувствовал лишь пустое, жгучее чувство зависти. Им всё ещё было что терять. У меня не было ничего. Никогда не было.

Стражники толкали нас вперёд. Цепи с пронзительным скрежетом волочились по камню. С каждым шагом воздух становился всё жарче, густой от дыма и запаха горящего масла.

Затем коридор резко расширился, и я застыл.

Тронного зала Северена больше не было.

Пространство мерцало, исказившись во что-то кощунственное. Каменные стены пульсировали, словно были живыми, истекая тусклым чёрным светом, расходившимся волнами. Воздух гудел, тяжёлый от энергии тёмных ритуалов.

Масляные лампы горели на железных кольях, и их пламя клонилось в сторону, хотя вокруг не было ни малейшего ветра. Свет казался неестественным — болезненным, пульсирующим, — отбрасывая длинные, дрожащие тени, которые ползли по стенам, словно живые.

Шёпот струился по полу, поднимаясь одновременно отовсюду и ниоткуда. Я не мог разобрать слов, но чувствовал их — глубоко в костях, словно нечто древнее скреблось изнутри по моему черепу.

Жаровни шипели и потрескивали, выплёвывая густой, жирный дым, который лип к лёгким. Запах был невыносимым — благовония, смешанные с металлическим привкусом засохшей крови, медным и удушающим.

Стены были задрапированы тяжёлой чёрной тканью, пропитанной и покрытой багровыми символами, стекавшими вниз. Цепи всё ещё свисали с крюков, но теперь на них висели украшения — костяные амулеты, чёрные перья и связки фаланг пальцев, тихо постукивавшие друг о друга в размеренном ритме, похожем на шёпот голосов, доносившийся из-под каменного пола.

Там, где раньше со стен взирали железные маски, теперь скалились другие лики. Ритуальные маски — гротескные, искажённые выражением, каждая вырезанная по образу какого-то забытого бога. Слишком широко раскрытые рты. Пустые глазницы, из которых стекала красная краска, словно кровавые слёзы. Их тени смотрели на зал с жестоким осуждением.

Трон Северена больше не напоминал насест стервятника. Пол под ним был иссечён огромной пентаграммой, а её борозды горели тускло-красным светом, пульсируя, словно живое сердце. Обсидиановая плита влажно поблёскивала, покрытая свежей кровью, а вырезанные на ней руны извивались и менялись, даже когда я старался на них не смотреть.

Рядом с троном стоял купол из дымчатого стекла, его поверхность была испещрена прожилками и изъянами. Внутри медленно вращался серебристо-чёрный цветок, завораживающий, словно покачивающийся в такт музыке, которую слышал только Северен. Его лепестки ловили свет ламп и вспыхивали, как ножи под водой.

И тогда я увидел его.

Северена.

Он больше не был тем иссохшим, разлагающимся существом, которое обитало в ямах. Он сидел на своём троне прямо, и каждое его движение было плавным и выверенным. Его кожа сияла здоровьем, а длинные седые волосы были убраны назад, открывая глаза, в которых жило нечто нечестивое.

Улыбка на его лице не была человеческой.

Она была воплощением голода.

Тени извивались у его ног, беспокойно подрагивая. Их тянуло к нему. Они жаждали быть рядом. Жаждали насыщаться.

Он возродился.

И ждал, когда нас наконец сломают.

Когда он заговорил, его голос скользнул по воздуху, словно яд, — мягкий, безупречный, и каждое слово резало с точностью стекла.

— Добро пожаловать, мои избранные.

Его голос эхом прокатился по каменному залу, словно тёмное благословение.

— Сегодня ночью, — произнёс он, — вы возвыситесь. Сегодня ночью с вас сорвут всё, чем вы были… и переделают в тех, кем вам суждено стать.

Его улыбка стала шире, и тени ринулись вперёд, поползли к нам, словно псы, услышавшие зов своего хозяина.

Стражники втолкнули нас в зал. Железо на моих запястьях пронзительно заскрежетало, когда цепи впились в кожу, а пространство вокруг словно поглотило нас. Один из стражников сплюнул на пол и торжествующе крикнул в сторону трона:

— Господин, мы нашли ваших пленников в комнате целительницы. Она пробралась в их камеру.

Северен поднял голову. Его улыбка медленно расползлась по лицу, а бледные глаза, окружённые тёмными кругами, впились в нас так, словно он собирался нас сожрать.

— Вот как? — произнёс он, будто услышанная новость стала для него изысканной приправой. Он перевёл взгляд на стражников, затем снова посмотрел на нас. — Неужели?

Более высокий стражник поспешил подтвердить свои слова, подавшись вперёд.

— Да. Она освободила их из камер и лечила их раны. Нарушила ваш приказ.

Глаза Северена сверкнули. Он сложил руки перед собой, словно разглядывал редкую игрушку.

— Не беспокойтесь, — промурлыкал он, обращаясь к стражникам. Его голос был тягучим и ядовитым. — Совсем скоро она получит своё наказание. Пока вы будете проходить своё Вознесение, во время вашего последнего испытания, её судьба станет уроком для остальных.

Лазарус не стал ждать. Он рванулся вперёд, натягивая цепи, и всё, что жило в нём — любовь, ярость, отчаяние, — слилось в один хриплый, первобытный крик.

— Не смей, блядь, её трогать! — взревел он. — Я убью тебя!

Смех Северена растёкся по залу, словно дым. Он подался вперёд, а тени у его ног собрались плотнее. Его улыбка стала настолько широкой, что от неё делалось не по себе.

— Попробуй, — сказал он ровным голосом, острым, как клинок. — Но после Вознесения смерть больше не сможет прикоснуться к тебе. Неважно, сколько раз ты ударишь меня. Неважно, сколько раз решишь, что похоронил меня. Когда тьма сомкнётся вокруг тебя, ты снова увидишь меня стоящим перед собой.

Эти слова повисли в воздухе. Это была не просто насмешка — это было обещание. Он уже поставил себя выше законов этого мира. Стражники заметно расслабились, словно только что услышали окончательный приговор.

Лазарус сплюнул кровь и ярость. Его грудь тяжело вздымалась. Вид того, как он продолжал сопротивляться — отчаянно, но несломленно, — пробудил во мне что-то холодное и глухое, словно внутри меня что-то треснуло, разделившись между яростью и расчётом, в котором я пока не был готов себе признаться. Тлеющий уголёк под рёбрами вспыхнул сильнее.

Меня вытолкнули вперёд железные руки стражников, и я наконец произнёс то, что всё это время держал внутри, словно клинок.

— Мы с Лазарусом уничтожим тебя, — сказал я тихим, ровным голосом. — Когда мы будем стоять над твоим трупом, это будет последнее лицо, которое ты увидишь. Возможно, я совершал чудовищные поступки, но настоящее чудовище здесь — ты. Каждое твоё деяние пропитано жестокостью и разложением.

Глаза Северена сузились, и казалось, будто сам зал впитал звук моей клятвы. На мгновение по его лицу скользнуло откровенное, довольное выражение голода.

— Так вы двое наконец помирились? — задумчиво протянул он. — Или, может быть, ты наконец-то тайком трахнул моего сына? Поэтому теперь стоите плечом к плечу?

Его слова были рассчитаны на то, чтобы причинить боль, вскрыть любую оставшуюся между нами привязанность и заставить её истекать кровью.

Нас грубо втолкнули вперёд. Железо со скрежетом тёрлось о камень, пока стражники загоняли нас в круг, испещрённый рунами. Маски на стенах словно нависали над нами со своими нарисованными ухмылками, а их пустые глазницы ловили свет ламп и отражали его, словно лезвия ножей. Жаровни шипели, выплёвывая густой чёрный дым, который поднимался вверх и скрывал балки под потолком. Рядом с троном медленно и неумолимо вращался стеклянный купол, а заключённый внутри чёрно-серебряный цветок ловил каждый отблеск света, вспыхивая, словно клинок во тьме.

Голос Северена стал ниже и твёрже, и даже языки пламени будто склонились к нему, словно прислушивались.

— Сегодня ночью исполнятся ваши самые заветные мечты.

— Всё, чего я хочу, — прорычал Лазарус, — это убраться нахуй из этого места. Подальше от тебя.

— Сын мой, — проворковал Северен с пугающей теплотой, — ты готов стать следующим Лордом Тени?

— Не смей меня так называть, — огрызнулся Лазарус, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. Его грудь тяжело вздымалась от каждого вдоха.

Улыбка Северена не дрогнула. Он сложил руки перед собой, а тени у его ног дёрнулись, словно звери, ожидающие приказа.

— Приготовьтесь, — произнёс он холодно и неотвратимо, словно сама зима. — Сегодня ночью с вас сорвут всё, чем вы были, и переделают заново. А крики Амары станут хором, сопровождающим ваше перерождение.

Цепи на моих запястьях вдруг стали тяжелее. Они больше не казались просто железом — теперь они были приговором и судьбой, впиваясь не только в кожу, но и в память. Угроза использовать мучения Амары, чтобы превратить нас во что-то иное, холодом скользнула под мои рёбра.

Лазарус стиснул зубы так сильно, что из него вырвался звук, одновременно похожий и на молитву, и на клятву.

— Тебе это с рук не сойдёт, — прошипел он. — Что бы ты с ней ни сделал… я прикончу тебя.

Северен слегка склонил голову, забавляясь, с уверенностью существа, возомнившего себя богом.

— Посмотрим, сын мой. Посмотрим.

Лазарус презрительно усмехнулся, и ярость исказила его лицо.

— Насмехайся сколько хочешь, Северен. Когда мы переживём последнее испытание, когда станем Лордами Тени, мы прикончим тебя.

Северен склонил голову набок. Тени поднялись вокруг него, словно живая корона, извиваясь и будто пробуя воздух на вкус.

— Столько разговоров о том, как вы собираетесь меня уничтожить… в то время как сами стоите на пороге превращения в меня. Возможно, мне стоит покончить с этим прямо сейчас. Вспороть вас, выпустить всю кровь и скормить ваши кости моим теням.

— Нет, — прошипел я, чувствуя, как дрожат мои кулаки. — Мы хотим честного боя.

Его улыбка стала шире — рваной и жестокой, словно сама эта мысль доставляла ему извращённое удовольствие.

— Тогда начнём последнее испытание.

Он едва заметно шевельнул пальцами, и стражники бросились к нам. Грубые руки схватили меня за плечи и сорвали кандалы с моих запястий. Железо с глухим лязгом ударилось о каменный пол. Оно стёрло кожу до мяса, и я машинально потёр кровоточащие следы, оставшиеся от цепей. Кандалы Лазаруса тоже упали на пол, открыв запястья, покрытые переплетением свежих синяков, похожих на клейма.

Голос Северена заполнил весь зал, густой от предвкушения и голода.

— Вы оба войдёте в Яму Теней. Там вы встретитесь лицом к лицу с самими тенями. Если вы выживете… то возродитесь Лордами Тени. Если же потерпите неудачу…

Его улыбка стала ещё шире, превращаясь в угрозу.

— Вы больше никогда не выйдете наружу. Тени будут пожирать вас заживо, кусок за куском, наслаждаясь каждым вашим криком.

Из чёрной тьмы за троном Северена медленно выплыло зеркало. Его поверхность была не стеклянной, а похожей на тёмную рябь, поглощавшую свет. Тени внутри извивались и рычали, их силуэты царапали преграду с той стороны, словно пытались прорваться наружу. От одного взгляда на это отражение по моей коже пробежал холодок, будто чьи-то горячие невидимые пальцы уже начали медленно скользить вниз по позвоночнику.

Затем тишине ответило что-то ещё.

На столе рядом со стеклянным куполом, где медленно вращался чёрно-серебряный цветок, прямо из воздуха возникла книга. Древняя кожа переплёта была потрескавшейся и словно истекала временем, а корешок тихо скрипнул, будто хранил в себе дыхание целых столетий. Она появилась так, словно её призвали, плавно скользнув в свет с безмолвной властностью вещей, которые не нуждаются в разрешении.

Северен поднял её, словно священную реликвию. Он бережно уложил книгу себе на колени с той нежностью, с какой держат новорождённого, сотканного из гнили. Когда он открыл её, застонали не страницы, а тонкие пластины дерева и кости, и этот звук был похож на то, как под землёй сдвигаются крышки гробов.

Он медленно провёл кончиком пальца по хрупкому пергаменту. Там, где его кожа коснулась страницы, начала проступать чёрная вязь. Символы выползали наружу, словно змеи, извиваясь и пульсируя болезненным живым светом. Руны поползли по воздуху, оставляя у меня на языке металлический привкус.

Улыбка Северена превратилась в маску голода.

И в тот же миг, под этим голодом, я услышал голос матери — тихий и чистый, словно колокол, прозвеневший во тьме. Он дрожал где-то у меня под рёбрами.

— Мой Фолиант Теней. Он у него. Найди его… иначе я никогда не обрету свободу.

И сама книга тоже шептала. Не так, как шелестит пергамент, а как дышит живое существо. Между её переплётом просачивались древние, надломленные голоса, бормотавшие на языке, который скрёбся о внутреннюю сторону моего черепа. Этот шёпот скользил по моей коже, словно мокрые пальцы, проникал в уши и оседал глубоко в костях.

— Вы войдёте в Яму Теней, — произнёс Северен. Его голос звучал в ритме древнего ритуала, с интонацией, сулившей лишь погибель. — И не выйдете оттуда, пока не уничтожите каждую тень. Возможно, вас будут ждать трое… — его улыбка стала ещё шире. — …а может, три тысячи.

Он перевернул ещё одну страницу. Шёпот стал громче, поднимаясь по воздуху. Голоса — нечеловеческие, безумные, жадные, словно падальщики, — заполнили зал. Воздух стал тяжёлым. Моё дыхание сбилось. Всё внутри меня кричало, требуя отвернуться. Убежать.

— Они набрасываются на тело, словно паразиты, саранча или рой пчёл, — тихо произнёс Северен. Его голос стал почти доверительным, почти ласковым. — Они проникают внутрь с каждым вдохом. Заползают под веки. Прогрызают себе путь сквозь плоть. Каждое отверстие вашего тела становится для них проходом.

Он поднял взгляд от книги и посмотрел прямо на меня. Тяжесть этого взгляда словно выскребла меня изнутри, обнажив всё, что было спрятано внутри. Пульс грохотал у меня в груди, как боевой барабан, а по шее медленно стекал пот.

— Тени причинят тебе боль, — прошептал он. Его голос стал тихим, почти любящим. — Они причинят тебе невообразимую боль. Они покажут тебе такие страдания, которых ты никогда не мог себе представить, Сальваторе.

Он протянул руку и провёл ладонью по стеклянному куполу рядом с собой. Серебристо-чёрный цветок внутри дрогнул, словно был живым, и в тот же миг содрогнулся и я.

Лазарус сдвинулся с места, его кулаки дрожали.

— Ты, блядь, закончил нас мучить? — выплюнул он. — Давай уже покончим с этим.

Голова Северена резко повернулась к нему, как у стервятника, почуявшего кровь. Невидимое давление, сжимавшее мою грудь, исчезло, и я жадно вдохнул воздух, словно вынырнувший из воды утопающий.

— Ты так торопишься встретить свою смерть, мальчик мой, — произнёс Северен с насмешливой отцовской улыбкой. — Ты ещё узнаешь, что смерть — это роскошь, недоступная тем, кого избрали тени.

Лазарус выдержал его взгляд. Челюсти были стиснуты, а в глазах, несмотря на страх, всё ещё пылало неповиновение.

Затем взгляд Северена снова остановился на мне. Его улыбка стала ещё шире — жестокой и понимающей.

— Ну что, Сальваторе, — прошипел он, — готов умереть так же, как умерла твоя драгоценная мать?

Этот вопрос хлестнул меня, словно кнут. Шёпот книги усилился, и мне показалось, будто весь зал подался ближе, ожидая моего ответа.

Ярость раскалённым комом поднялась к горлу, оставляя на языке привкус железа и дыма. Я до боли стиснул челюсти, но не отвёл взгляда.

— Я был готов к этому с самого рождения, ёбаное чудовище.

Улыбка Северена стала ещё шире. Он опустил взгляд на книгу и медленно, нарочито неторопливо перевернул несколько страниц. Его губы беззвучно шевелились, складывая слова, слишком древние и слишком отвратительные для человеческого языка. Воздух настолько сгустился, что дышать стало больно. Масляные лампы затрещали, их пламя склонилось набок, а тени у его ног извивались, словно псы, почуявшие кровь.

И тогда его голос хлестнул по залу.

— Теперь можете войти в Яму Теней. Зеркало больше не откроется… пока не будут уничтожены все тени.

За его спиной зеркало пришло в движение. Его поверхность пошла рябью, словно жидкая смола, а тьма под ней заколыхалась от неистового натиска тысяч когтей. Зал завибрировал от голода. По моей коже побежали мурашки, будто невидимые руки уже тянулись ко мне, затаскивая в эту шевелящуюся черноту.

Мы были в шаге от самого ада.

Северен захлопнул книгу. Звук прогремел, словно крышка гроба с грохотом встала на место. Его улыбка стала шире — острой и довольной, — когда он жестом подозвал стражников. Они подошли, неся два длинных свёртка из грязной ткани. Одним движением Северен сорвал с них покрывала.

На пол со звоном упали два меча. Глухой лязг эхом прокатился по залу.

— Берите, — сказал он, и в его голосе звучала насмешка. — Просто ради забавы. Чтобы вам было… легче.

Я наклонился и поднял один из них. Меч оказался тяжёлым, плохо сбалансированным, а его лезвие — погнутым и тупым. Ржавчина осыпалась под моим большим пальцем. Я коротко рассмеялся без тени веселья. Таким клинком не разрубишь даже верёвку, не то что тень.

Лазарус поднял второй меч, медленно поворачивая его в руках. Ярость исказила его лицо, а Северен тем временем откинулся на спинку трона, наблюдая за нами с видом человека, смакующего следующую сцену трагедии, которую сам же и написал.

— Сражайтесь в своей маленькой войне сломанными игрушками, — прошипел Северен. — Это ничего не изменит. Яма всё равно пожрёт вас обоих.

За его спиной зеркало запульсировало — один раз, затем второй. Его поверхность пошла рябью, словно внутри стекла бушевала запертая буря. Существа по ту сторону придвинулись ближе, их силуэты расплывались по поверхности, отчаянно пытаясь вырваться наружу.

А затем оно открылось.

Из ниоткуда налетел холодный, сырой ветер, принеся с собой запах гниения и солёной воды. Весь зал содрогнулся, словно и он боялся того, что ждало по ту сторону.

Лазарус посмотрел на меня. Его взгляд был твёрдым, а челюсти были сжаты от ярости и решимости. Не сказав ни слова, он шагнул вперёд, сжимая в руке бесполезный меч, висевший вдоль бедра.

Я пошёл за ним. Тьма потянулась к нам, и мир вокруг исчез.

В тот же миг, как мы переступили порог, зеркало за нашими спинами захлопнулось со звуком, похожим на треск ломающейся кости. Свет исчез, и тьма поглотила всё.

Я не мог дышать.

Воздух стал тяжёлым в то самое мгновение, как мы вошли сюда, насыщенный чем-то, что никогда не предназначалось для человеческих лёгких. Каждый вдох обжигал, опаляя горло, словно я глотал раскалённый пепел. Под его тяжестью мои рёбра болезненно сдавило. Казалось, сами стены истекали кровью, а чёрный огонь полз по жилам теней, пульсируя в такт сердцебиению, которое принадлежало не нам.

Яма Теней была живой.

И она ненавидела нас.

В темноте зашевелился шёпот — тонкий, скользкий, просачивающийся сквозь мрак. Он заползал мне в уши, пока по шее не потекла тёплая кровь. Сначала это был лишь шум — треск ломающихся костей, шипение костного мозга, медленный вязкий вздох чего-то, что умирало… и было этому радо.

А затем этот шум заговорил.

Тысячи голосов одновременно поднялись из темноты, заполняя её собой. Мужчины. Женщины. Дети. Одни выли. Другие рыдали. Третьи смеялись так, что их смех скрежетал, словно нож по стеклу.

Затем появились зеркала.

Они не поднялись — они словно вытекли из стен, превратившись в высокие плиты чёрного стекла, заключённые в рваные железные рамы. Каждая поверхность дрожала, будто пыталась вспомнить, что такое отражение. Когда в одном из зеркал появилось моё лицо, оно уже не было моим. Мой рот растянулся в улыбке, которой у меня никогда не было. Зубы почернели и влажно поблёскивали. Из пустых глазниц текла чёрная смола, обжигая мою кожу, пока стекала вниз.

Рядом отражение Лазаруса исказилось. Его горло было перерезано от уха до уха, превратившись в чёрную ухмылку разрушения. Из раны с бульканьем хлынула густая кровь, медленно стекая по груди тёмными струями. Он потянулся ко мне окровавленными, скользкими руками… и в следующее мгновение оба наших двойника попятились назад, растворившись в собственной тьме, словно звери, скрывшиеся в высокой траве.

Следом ударил запах — гниль, дым, железо. Желудок скрутило. Воздух стал вязким, тягучим, словно смола, заполняя мои лёгкие. Я рухнул на одно колено, задыхаясь. Каждый вдох обжигал горло. И тогда тени пришли в движение — тонкие змеи ночи заскользили по полу, поползли в мои ноздри, забрались за глаза и хлынули в мой открытый рот.

Их прикосновение было огнём — медленным, пожирающим жаром, который полз по нервам, прогрызал кости и выжигал сами края сознания.

— Лазарус? — прохрипел я. Собственный голос был сорван до неузнаваемости.

— Что? — хрипло отозвался он, но это единственное слово прозвучало надломленно, искажённо, словно вместе с ним ответил кто-то ещё.

Тень полоснула у самого моего лица, шипя, словно сталь, скребущая по кости.

— Какого хуя мы должны сражаться с этим тупыми мечами? — выкрикнул я, вслепую разворачиваясь в темноте.

— Да хрен его…

Его ответ оборвался криком. Это была не человеческая боль. Что-то более древнее. Что-то, что знало, куда нужно бить. Этот крик словно содрал кожу с моих рук и вонзил когти мне в позвоночник.

— Лазарус!

Я, пошатываясь, бросился на его голос, но тени сомкнулись над ним, полностью поглотив его силуэт. Я протянул руки в темноту. Под пальцами не оказалось ничего, кроме дыма и жара.

— Боль! — Его голос рвался на части. — Она пожирает меня… изнутри…

И тогда это обрушилось на меня.

Я судорожно вдохнул, но само дыхание стало моим врагом. Огонь разорвал лёгкие и понёсся по венам, словно расплавленное стекло. Сердце болезненно сжалось, а кожа начала трескаться, покрываясь светящимися разломами, которые разбегались по телу, словно молнии. Я вцепился себе в горло, пока ладони не стали скользкими от крови, но остановить это было невозможно. Яма хотела, чтобы мы продолжали дышать. Она хотела скормить нас самой себе.

Шёпот проник ещё глубже. Он заполнил мой череп, обвиваясь вокруг каждой мысли.

— Именно к такой смерти ты шёл всю свою жизнь.

Эти слова терзали мой разум. Колени подогнулись, мир накренился. Я прижал ладони к вискам, впиваясь ногтями в кожу, пока не почувствовал, как выступила горячая кровь. Кости загудели от низкой вибрации, будто внутри меня что-то ползало, роясь в воспоминаниях, которых не имело права касаться.

А затем раздался смех.

Не один голос — тысячи. Они переплетались между собой. Хор, сотканный из столетий, скрежета костей о камень, железа о зубы, чего-то влажного, звериного и бесконечного. Этот звук заполнил всю Яму, пока дышать не осталось ничем, кроме безумия.

— Северен обманул вас. Играл вами обоими. Вы проливали за него кровь. Кричали ради него. А он всё это время питался вами.

Я попытался закричать в ответ, но Яма проглотила мой голос. Поглотила целиком, превратив его в очередное эхо, с которым могла играть тьма.

Шёпот подобрался ещё ближе, просачиваясь в мой череп, словно дым под запертую дверь.

— Сальваторе Лориан. Лазарус Джеймс. Две линии силы. Два сломленных сына. Всё возвращается к началу.

Моя плоть горела.

Эти слова врезались в меня, выжигая на коже символы, которые чёрными волдырями проступали вдоль моих вен. Рот наполнился густым, горьким дымом, оседавшим на языке.

— Лазарус! — снова закричал я, но звук рассыпался, превратившись скорее в сорванное шипение, чем в голос.

Его голос исчез. Само его присутствие было вырвано из воздуха, словно порыв ветра опрокинул масляную лампу. Я почувствовал, как тени схватили его и утащили в какую-то бездну, предназначенную только для него.

Я остался один.

Яма пульсировала вокруг меня, живая и наблюдающая. Стены истекали чёрным огнём, а земля под моими коленями гудела, словно внутренности огромного зверя. Моя собственная тень отделилась от пола. Её улыбка растянулась слишком широко, а длинные зубы сочились чёрным ядом.

Голоса собрались вместе, слившись в один.

— Вы не будете идти вместе. Вы не будете сражаться вместе. Каждый из вас будет сломлен в одиночку. Если выдержите — восстанете. Если потерпите неудачу — станете нашими.

Яма содрогнулась, и её голод вырвался наружу вместе с нахлынувшей тьмой. Она поглотила воздух, звуки и даже свет, горевший в моих глазах.

— Сальваторе Лориан… сын Марианны Лориан.

У меня перехватило дыхание. Сердце замерло в груди.

— Твоя мать много лет назад вошла в эту Яму. Она отдала себя теням… и стала первой Госпожой Теней. Она стала соперницей Северена — её сила сравнялась с его силой. Неудержимая. Непокорная. Когда она стала сильнее, он пленил её. Он забрал столько её силы, сколько смог… а остаток запечатал в её Фолианте, заточив её далеко отсюда.

Эти слова ударили меня, словно железом по костям. Перед глазами всё поплыло. Я почувствовал вкус крови, потому что стиснул зубы так сильно, что челюсть задрожала.

— Скажите мне, — прохрипел я, и мой голос надломился. — Скажите, как всё исправить. Где мне найти её?

Тени не колебались.

— Знаешь ли ты, почему стал таким?

— Почему твои руки по локоть в крови, а сердце пусто?

— Ты думаешь, это была случайность. Думаешь, всему виной кулаки твоего отца, его проклятия, его ненависть. Но дело было не только в нём.

Мои колени подогнулись. Воздух содрогнулся. Всё моё тело затряслось, будто сама Яма ползла под моей кожей.

— Тогда кто? — выдохнул я, чувствуя, как горло разрывается от этих слов.

— Северен.

Это имя вонзилось в меня.

Я пошатнулся, чувствуя, как желчь подступает к горлу.

— Что… что вы имеете в виду? — прохрипел я, но тьма лишь рассмеялась.

Тысячи глоток. Тысячи отголосков. Смех чего-то, что никогда не было человеком.

— Северен наблюдал за тобой с самого момента твоего рождения, — прошептали голоса, переплетаясь, пока не заговорили в унисон. — С первого вдоха. С первого крика. С первого шага. Он прокладывал путь у тебя под ногами, чтобы однажды ты вернулся сюда… в его темницу… и стал его пищей.

Шёпот подобрался ещё ближе. Я чувствовал, как он обвивается вокруг меня — холодный, скользкий, — прижимаясь к моим вискам так сильно, что мне казалось, будто сейчас он расколет мой череп.

— Ты — воплощение замысла Северена.

Эти слова проникали всё глубже, зарываясь под мои рёбра, прожигая себе путь сквозь жар моих вен.

— Северен любил твою мать, Марианну Лориан. Но она не выбрала его. Она выбрала другого. Она выбрала твоего отца. И за это Северен уничтожил её. Он заточил её душу в Фолиант, сковал её силу и сделал пленницей навеки.

Яма зашипела. Этот звук прокатился по всему пространству, и стены задрожали так, словно внутри камня одновременно извивались тысячи змей.

— Именно Северен убил твоего отца.

Голоса безжалостно терзали меня, не оставляя ни малейшей пощады.

— Он ненавидел его с самого начала. Ненавидел за то, что именно его выбрали, за то, что он получил то, чего сам Северен никогда не мог получить. Но потом Северен нашёл для него куда лучшее предназначение. Твой отец стал идеальным сосудом для его ярости. Идеальным оружием, чтобы сломать тебя, выковать в страданиях, пока ты не оказался слишком сломлен, чтобы стать кем-то другим.

Желудок скрутило. Я рухнул на колени, дрожа всем телом, и ногтями до крови впился себе в голову.

— Нет… нет…

— А Джулиан, — мягко пропели голоса, почти ласково. — Милый, преданный Джулиан. Неужели ты думал, что он погиб случайно?

Воспоминания обрушились на меня — смех Джулиана, его непоколебимая сила, то, как армия без колебаний следовала за ним. Лучший сын моего отца. Тот, о ком никто и представить не мог, что он падёт.

— Именно он первым услышал шёпот, — продолжили тени, просачиваясь в мои мысли, словно паразит. — Северен кормил его им понемногу. Одним словом здесь. Одним сомнением там. Ночь за ночью. Ему никогда не суждено было пережить этот шёпот.

Шум в моей голове усилился. Крики эхом накладывались друг на друга, один поверх другого.

— Джулиан боролся с этим, — признались тени. — Он пытался стать сильнее того, что Северен поселил внутри него. Но разум ломается раньше тела. К тому моменту, когда он пал на поле боя, внутри него уже ничего не осталось. Его смерть стала лишь последним актом.

Я судорожно вдохнул, чувствуя, как желчь обжигает горло.

— Думаешь, эта тюрьма возникла случайно? — прошептали голоса. — Дредхолд был могилой задолго до того, как стал темницей. Некоторые из мужчин, гниющих здесь, несут в себе древнюю кровь — кровь Лордов Тени.

Истина обрушилась на меня с тошнотворной ясностью.

— Твоего отца. Твоего брата. Их убил Северен. И всех остальных, кого ты видел в этой тюрьме — тех, кто ломался, кричал, исчезал. Именно Северен привёл их сюда, чтобы стереть всех до единого.

Перед глазами всё поплыло.

— Для него родословные — угроза. Наследие — ошибка. Северен уничтожает их прежде, чем они успеют возвыситься… прежде, чем смогут бросить ему вызов.

Мир накренился. Мои руки неудержимо дрожали, пока все кусочки наконец не сложились воедино.

Это место не было тюрьмой.

Это было место казни.

Смех вернулся. Теперь он звучал ещё холоднее, клубясь внутри моего черепа, словно дым.

— Каждый удар плетью. Каждые побои. Каждая ночь, когда ты истекал кровью. Это был не только твой отец.

— Это Северен шептал ему на ухо, искажая его разум, подталкивая его, питаясь твоими криками через него. Он сделал твоего отца твоим же палачом, чтобы шаг за шагом превратить тебя в то, что было ему нужнее всего, — в воплощённую ярость, в оружие, выкованное его собственной тенью.

Я пошатнулся, схватившись за грудь, словно мог вырвать эти слова из самого сердца. Дыхание вырывалось рваными вдохами. Ярость и отчаяние переплелись в моих венах, пока не стали одним и тем же.

— Ты никогда не был свободен, Сальваторе. Ты никогда не принадлежал самому себе. С самого начала ты был частью замысла Северена. Он заточил твою мать. Он убил твоего отца. И выковал тебя из их криков и пепла.

И впервые я понял…

Меня не сломали.

Меня создали.

Всё это время — каждая рана, каждый шрам, каждый крик — за всем этим стоял он, дёргая за ниточки.

Тени на стенах вздулись, пульсируя в такт чему-то, что билось под моими ногами. Пол задрожал медленным, голодным ритмом.

— Неужели ты думал, что эти испытания должны были сделать тебя Лордом Тени?

Голоса накладывались друг на друга, пока не слились в одну непрерывную вибрацию. Тысячи глоток говорили как единое целое.

— Вы с Лазарусом глупцы. Эти испытания никогда не были предназначены для того, чтобы возвысить вас. Они были созданы, чтобы уничтожить вас. Истощить вас. Сжечь вас. Каждый порез, каждый удар, каждый крик никогда не принадлежали только вам. Всё это было его пиршеством.

Я схватился за живот. Истина лежала внутри меня, словно проглоченный яд — тяжёлая и живая.

— Вот кто такие Лорды Тени. Они должны питаться агонией, экстазом и отчаянием. Ваши родословные были идеальны. Ты, Сальваторе, сын Марианны, наследник её силы. Вместе вы стали идеальным урожаем. И всё это время вы питали его.

Яма содрогнулась. Стены затряслись, словно живая плоть. Тени задрожали на камне, охваченные голодом. Их слова выжигали меня изнутри, оставляя на моей коже клейма.

— Каждое испытание. Каждый страх. Каждая сломанная кость. Каждое предательство. Каждый миг, когда тебе казалось, что ты вот-вот умрёшь. Каждый раз, когда ты хотел убить Лазаруса. Всё это никогда не было нужно для вашего Вознесения. Всё это было нужно Северену. Вы были его пиршеством. И он питается вами с того самого дня, как вы оказались здесь.

И в это мгновение последняя искра надежды внутри меня погасла.

— Неужели ты думал, что эта Яма предназначена для вашего последнего испытания на пути к Вознесению в Лорды Тени?

Голоса накладывались друг на друга — низкие мужские, пронзительные женские и другие, более древние, чем само дыхание, хрипящие, словно ветер, обтачивающий кости.

— Вас бросили сюда умирать. Северен солгал вам. Он велел уничтожить нас, но это невозможно. Тени нельзя убить. Каждая тень, которую ты уничтожаешь, рождается вновь, разделяется, множится и всё глубже укореняется внутри тебя. Тени никогда не умирают. Они лишь меняются и навсегда остаются внутри.

Меня передёрнуло. Желчь горячей волной поднялась к горлу.

— Он отправил вас сюда не для Вознесения, а чтобы питаться вами. И прямо сейчас вы его кормите. Каждый крик. Каждый судорожный вдох. Каждая боль, ползущая по вашей плоти, вливается в него, словно вино. Там, снаружи, он становится всё сильнее, пока вас пожирают. Он знал, что вы не выйдете отсюда живыми. Он знал, что здесь всё закончится. Когда вас не станет, когда вас поглотят, останется только он — единственный Лорд Тени во всём мире.

Их смех снова усилился — буря из тысяч пустых глоток, разрывавшая воздух и раскалывавшая мне череп своей тяжестью.

— Тогда что мне делать? — взревел я, и мой голос был сорванным, густым от крови. — Скажите! Как нам выбраться отсюда? Я не могу гнить в этой Яме вечно. Я должен уничтожить Северена. Я должен освободить свою мать!

Голоса начали сжиматься, переплетаясь всё теснее и теснее, пока воздух не замер. Наступившая тишина оказалась тяжелее самого шума — густая, удушающая, живая.

— Есть только один способ выбраться из теней.

Воздух стал горьким. Каждый вдох обжигал лёгкие.

— Чтобы выбраться отсюда, ты должен стать Лордом Тени. Нести нас внутри себя. Облачиться в нас. Питаться тем, чем питаемся мы. Принять самую уродливую, самую порочную часть самого себя… и обратить её в силу.

Эти слова стекали по моему позвоночнику, словно яд. Пульс грохотал так сильно, что, казалось, бился о рёбра.

Я сжал кулаки так, что ногти до крови впились в ладони.

— Тогда сделайте меня Лордом Тени! — взревел я, и мой голос пронзил темноту.

Их смех прокатился по Яме — глухой, ржавый, похожий на звук цепей, волочащихся по камню. Он эхом отдавался так глубоко, что дрожали мои кости.

— Глупец, Сальваторе. Сначала ты должен заслужить это. Если тени примут тебя, ты пройдёшь своё перерождение. Только тогда ты станешь Лордом.

Я стиснул кулаки ещё сильнее, и кровь потекла по ладоням.

— Тогда покажите мне, — прошипел я. — Покажите, как заслужить это. Я пережил каждое испытание, каждый удар, каждое мгновение мучений. Чего ещё вы хотите?

Тени придвинулись ближе. Они густыми потоками, похожими на смолу, заскользили по стенам, проникли мне в уши и поползли вниз по горлу. Тьма превратилась в живой прилив, и внутри неё зазвучали их голоса — хор, острый, как клинки.

— Все люди страдают. Все люди истекают кровью. Одного этого недостаточно, чтобы стать Лордом. Твои шрамы ничего не значат. Твои крики были лишь первым шагом. Страдания вскрывают тебя изнутри, но не делают достойным. Если ты хочешь принять нас в свою плоть, ты должен отдать больше. Ты должен доказать, что не просто сломлен, а способен обратить свою сломленность в оружие.

Яма пульсировала, вторя их приговору. Холодные руки — невидимые, бесчисленные — проникли сквозь мою грудь, копаясь внутри, разыскивая то единственное, за что я всё ещё цеплялся.

— Каждое Вознесение проходит по-своему. Каждый претендент проходит суд в одиночку. Каждый должен уничтожить то единственное, что ещё удерживает его человеком. Такова цена. Таково доказательство.

Хор раскололся на тысячи голосов, накладывавшихся друг на друга. Этот звук скрежетал у меня в голове, словно камень, трущийся о кость.

— Для тебя, Сальваторе… это любовь.

Эти слова сковали сам воздух.

— Этот голод, который всегда владел тобой. Эта слабость, которая пожирала тебя. Ты жаждешь её. Изнываешь без неё. Убиваешь ради неё. Вырви её из себя. Вырви своё сердце из груди и сожги его в Яме. Только тогда ты сможешь возвыситься. Только тогда мы решим, достоин ли ты.

Мою грудь сдавило так сильно, что казалось, будто рёбра вот-вот расколются, а сердце превратилось в открытую рану, ожидающую удара клинка.

— Мы не раздаём короны. Мы пожираем. Мы срываем всё лишнее. Мы ломаем. И когда от тебя ничего не останется, мы принимаем решение. Если мы примем тебя — ты Вознесёшься. Если нет — ты сгниёшь здесь навеки, а твоя душа станет ещё одним шёпотом во тьме.

Яма содрогнулась. Тени извивались, словно буря, заключённая в живую плоть. Их последний приговор ударил по мне, будто слова, высеченные в железе.

— Заслужи это. Умри ради этого. И если ты восстанешь, то уже не человеком, а чудовищем, наделённым немыслимой силой.

Камень подо мной раскололся. Тени разошлись в стороны, словно разорванная кожа.

И тогда они предстали передо мной — мои призраки, мои желания, каждое лицо и каждый грех, которые я когда-либо пытался похоронить.

Первой появилась Амара. Её глаза блестели от жара, губы дрожали, словно всё это время она жаждала только меня. Её пальцы скользнули по моей челюсти, вниз по шее, затем легли под подбородок, заставляя меня приблизиться к её губам. Её голос струился, словно дым.

— Сальваторе, любовь моя. Я всегда должна была принадлежать только тебе. Останься со мной, и я больше никогда не отвергну тебя. Я отдам тебе всю себя — свои губы, своё тело, свою любовь — навсегда.

Её губы коснулись моих — медленно, опьяняюще, наполняя меня той преданностью, о которой я так долго молча мечтал.

Следом появилась Хелена — живая, сияющая, с улыбкой, наполненной желанием. Она прижалась ко мне всем телом. Её горячее дыхание обожгло моё ухо, прежде чем она коснулась губами его края, а затем впилась с жадностью в мои губы. Её голос дрожал от желания.

— Ты помнишь меня, Сальваторе? Те ночи, когда я тайком улыбалась тебе? Это было лишь начало. Останься, и я буду гореть для тебя, принадлежать тебе, тонуть в тебе… снова и снова.

Её поцелуй поглощал меня. Её язык был сладким и греховным, а тело всё сильнее прижималось ко мне, пока у меня не перехватило дыхание.

А затем появился мой отец.

Не тот зверь. Не то чудовище.

Гордый. Сильный.

Он заключил меня в крепкие объятия, прижимая к груди, от которой больше не веяло яростью — только гордостью. Его низкий голос прогремел у самого моего уха.

— Мой сын. Мой наследник. Моя кровь. Я горжусь тобой. Ты — моё наследие. Моя корона. Останься, и тебе больше никогда не придётся жить без любви. Останься, и я буду чтить тебя до конца времён.

А затем появился Лазарус.

Он смотрел на меня так, словно не мог насытиться этим взглядом, — с благоговением, надломленный, но с чувством, куда более глубоким. Он обхватил моё лицо ладонями и прижался лбом к моему лбу. Его дыхание дрожало, касаясь моих губ, а голос был хриплым от одержимости.

— Ты для меня всё, Сальваторе. Мой брат. Мой король. Мой бог. Я люблю тебя. Ты значишь для меня больше, чем собственная жизнь.

Эти слова ударили сильнее цепей, больнее любого клинка. Он обнял меня, прижимая к себе так отчаянно, словно стоило ему отпустить — и он погибнет.

— Останься, — снова прошептал Лазарус, и его голос дрогнул, превратившись почти в молитву. — Останься, и позволь мне поклоняться тебе вечно. Останься, и я никогда тебя не оставлю. Останься, и я всегда буду принадлежать тебе.

Они окружили меня своими поцелуями, прикосновениями, своим поклонением. Амара тихо застонала у моих губ, сгорая от своей преданности. Поцелуй Хелены стал глубже, и мне казалось, что я вот-вот задохнусь. Отец сжимал меня в объятиях, наполняя чувством гордости, которого я никогда прежде не знал. Руки Лазаруса дрожали от любви, а его голос звучал у самого моего уха, словно клятва.

— Я люблю тебя, Сальваторе. Ты значишь для меня больше всех и больше всего на свете. Ты мой король, мой бог, смысл каждого моего вдоха. Останься, и я больше никогда не позволю тебе пасть. Останься, и я буду поклоняться тебе до конца времён.

Его губы коснулись моего виска, а руки ещё крепче прижали меня к себе. Это была уже не просто преданность — это было поклонение, настолько глубокое, что оно жгло. От этого поклонения я чувствовал себя уже не человеком, а чем-то неизмеримо большим.

Их тепло медленно проникало в меня, заполняя пустоту, которую оставили цепи и плети, голод и предательство.

Эйфория.

Ослепляющая. Бесконечная эйфория.

Я чувствовал, как она проникает глубже плоти — в кости, в самый костный мозг. Это была не просто любовь. Это было чувство принадлежности. Всё, чего меня лишили ещё в детстве, теперь обрушилось на меня, словно огонь и мёд.

Я цеплялся за это чувство, отвечал на их поцелуи, позволял себе тонуть в нём. Губы Амары, желание Хелены, гордость моего отца, поклонение Лазаруса — всё это переполняло меня, пока я не начал задыхаться, опьянённый этой преданностью.

И, боги…

Я хотел, чтобы это никогда не заканчивалось.

Впервые в жизни я чувствовал себя целым. Не опустошённым. Не сломленным.

Цельным.

Тени зашептали, их голоса обвились вокруг моего сознания, словно бархатные цепи.

— Теперь ты понимаешь, Сальваторе? Вот чего ты жаждешь. Вот по чему ты изнываешь. Останься, и это никогда не закончится. Останься, и тебе больше никогда не придётся жить без любви. Это царство станет твоим. И они тоже станут твоими. Навеки.

Я хотел им поверить. Колени подогнулись, тело задрожало, а желание и голод одна за другой накатывали на меня волнами.

Я проигрывал любви.

Я проигрывал желанию.

И, боги, это поражение было подобно эйфории.

Их голоса обвились вокруг меня, словно цепи, сотканные из дыма и железа, сжимаясь всё сильнее, пока не заныли кости.

Амара тихо застонала, прижимаясь губами к моим.

— Если ты останешься, тебе больше никогда не придётся быть одному.

Поцелуй Хелены стал глубже, её ногти впились мне в грудь.

— Я буду гореть ради тебя вечно. Не оставляй меня.

Отец стиснул меня в объятиях ещё крепче, и его голос прогремел властно.

— Останься, сын. Останься, и я буду любить тебя так, как никогда не любил при жизни.

Лазарус прижимался ко мне, отчаянно шепча:

— Я люблю тебя, Сальваторе. Я никогда тебя не оставлю. Останься со мной. Навсегда.

Их прикосновения заполняли каждую пустоту внутри меня. Я хотел этого.

Боги…

Я хотел этого сильнее, чем самого дыхания.

Но шёпот теней стал холоднее, жестче, и тепло на моей коже дрогнуло.

— Или… ты можешь Вознестись. Ты должен вырвать сердце из своей груди и раздавить его в собственной ладони. Скорми его нам, и тогда ты возвысишься. Но знай, Сальваторе…

Яма содрогнулась, а шёпот вонзился в мой череп, словно лезвия.

— Если ты откажешься от этого, ты больше никогда не почувствуешь любви. Ты навеки останешься пустым, опустошённым, холоднее самой могилы. Ты лишишься всех чувств, лишишься способности испытывать эмоции. Ты навсегда забудешь эту сладость, это тепло, этот экстаз. Лишь истинная любовь — редкая, нерушимая, вечная — сможет однажды вновь пробиться сквозь эту пустоту. Но никто не обещает, что ты когда-нибудь её найдёшь. Возможно, тебе суждено пройти всю свою вечность опустошённым.

Их смех скользнул по моим костям, словно ржавые лезвия.

— Такова цена Вознесения. Забудь это чувство. Забудь любовь, по которой ты так отчаянно тоскуешь. Позволь ей умереть в твоих руках. Взамен ты обретёшь силу. Станешь несокрушимым. Станешь Лордом Тени.

Амара снова поцеловала меня, отчаянно прошептав:

— Не оставляй меня. Не отказывайся от этого.

Губы Хелены скользнули по моей шее, и её чувственный, дрожащий голос прошептал:

— Выбери меня, Сальваторе. Выбери любовь. Не тени.

Отец сжал меня крепче, и его голос прогремел властно:

— Останься, сын. Останься, и тебе больше никогда не придётся жить без любви.

Глаза Лазаруса пылали поклонением. Он крепко прижимался ко мне, а его голос дрожал.

— Я люблю тебя. И всегда буду любить. Останься.

Тени вдавили свой последний приговор в самый костный мозг.

— Выбирай сейчас, Сальваторе. Либо останься и утонешь в преданности — в любви, поклонении, вечном плену славы. Либо вырви сердце из своей груди, отвергни любовь и восстань чудовищем. Ты не можешь получить и то, и другое.

Мою грудь свело судорогой. Рёбра натянулись так, словно сам этот выбор уже разрывал меня изнутри.

— Ты можешь остаться здесь, Сальваторе, и это никогда не закончится. Эта сладость. Это тепло. Это поклонение. В Яме Теней ты останешься навеки. Будешь есть, дышать, прикасаться, желать и быть любимым. Губы Амары всегда будут принадлежать тебе. Преданность Хелены никогда не поколеблется. Отец больше никогда не поднимет на тебя руку. Лазарус никогда тебя не оставит. Останься, и это станет твоей жизнью на всю вечность.

Но затем шёпот теней стал холоднее и рассёк эйфорию, словно клинок.

— Но если ты Вознесёшься… если покинешь эту Яму и вернёшься в мир людей, тебе придётся вырвать из себя любовь и желание. Ты должен вырвать сердце из своей груди и раздавить его в собственной ладони. Выжечь свой голод, свою тоску, свою любовь. Ты больше никогда не испытаешь этого. Никогда больше не почувствуешь этого тепла. Никогда больше не узнаешь желания так, как его знают другие люди.

Тепло начало угасать. Их прикосновения задрожали.

Мою грудь свело судорогой. Рёбра натянулись до боли. Слёзы обожгли глаза. Потому что я знал правду.

Если я останусь, то больше никогда не покину эту Яму.

Если уйду, то больше никогда не стану прежним.

Оба выбора означали смерть.

Но лишь один из них вёл к Вознесению.

Яма Теней пришла в движение.

Тени закружились, постепенно принимая очертания человека.

Меня.

Он стоял в дальнем конце Ямы — обнажённый, неподвижный, не мигая. Моё собственное отражение, сотканное из дыма и воспоминаний. Отблески огня скользили по его лицу, превращая глаза в две бездонные пустоты.

Шёпот прокатился по темноте — низкий, многоголосый. Казалось, сама Яма говорила сразу тысячей глоток.

— Сделай свой выбор, Сальваторе Лориан. Человек перед тобой — это всё, что осталось от тебя. Прими его… или навеки останься прикованным к тому, кем ты был.

У меня перехватило дыхание.

— Нет, — прошептал я, качая головой. — Нет… боги, пожалуйста…

Фигура заговорила моим голосом — тихим, умоляющим.

— Не надо, — сказал он, делая шаг ко мне. — Ты потеряешь всё.

Позади него снова ожили видения.

Плачущий голос Амары.

Отчаянный крик Хелены.

Глухая мольба моего отца.

И Лазарус — сломленный, шепчущий:

— Останься. Я люблю тебя. Останься.

Их голоса обвились вокруг меня, словно цепи, утягивая меня к жизни, которая мне больше не принадлежала.

Отражение медленно подняло дрожащую руку.

— Ты ещё можешь остаться человеком, — сказал он. Его лицо было моим. Лицом того мальчика, который когда-то молился о доброте. Лицом мужчины, который всё ещё хотел быть любимым.

Яма нетерпеливо зашипела. Воздух обжигал холодом.

Я шагнул вперёд. Мои руки дрожали, когда я потянулся к нему. Наши взгляды встретились — две пары глаз: одна смертного, другая обречённого.

— Прости, — сказал я, и мой голос был лишь тенью самого себя. — Ты не можешь пойти со мной.

Не дав ему ответить, я схватил его за горло и прижал ладонь к его груди. Под моей рукой поддалась плоть, один раз дрогнув в такт сердцу — человеческому и теневому одновременно, бившемуся в нас обоих.

Яма выдохнула. Этот звук был похож на шелест тысячи клинков, одновременно покидающих ножны.

Он успел прошептать лишь одно слово — «пожалуйста», — прежде чем я вырвал своё сердце.

Оно билось у меня в ладони — отчаянно, испуганно, живое. Последний отголосок моей человечности.

— Заберите его! — взревел я, поднимая сердце над головой. — Заберите всё, что от меня осталось! Если мне не суждено быть любимым, тогда позвольте мне принадлежать вам. Сделайте меня Лордом Тени!

Я раздавил своё сердце, и пепел просыпался сквозь мои пальцы, рассеявшись в воздухе.

Яма Теней взвыла не от ярости, а от торжества. Этот вой расколол сам мир. Видения рухнули, их лица исказились, сгнили и рассыпались, превратившись в визжащие тени, которые царапали стены, прежде чем исчезнуть, обратившись в прах.

Боль поглотила меня. В груди образовалась пустота, но крови не было. Эта рана была нанесена не плоти — она прожигала нечто гораздо более глубокое. Часть моей души.

Моя тень рухнула на колени и растворилась в чёрном дыму. Этот дым ринулся ко мне, вливаясь в рот, в вены, в лёгкие, пока всё моё тело не задрожало от огня.

Я чувствовал каждое мгновение своего перерождения, пока тьма вплеталась в мышцы, кости и костный мозг. Под моей кожей вспыхнули символы, раскалённые, словно тлеющие угли.

Моя тень отделилась от меня, опустилась передо мной на колени, словно зверь перед своим хозяином, а затем снова слилась с моим телом.

Когда я сделал вдох, изо рта вырвался чёрный дым.

Я опустил взгляд на свои руки — дрожащие, покрытые знаками, с венами, горевшими чернилами и светом. Я больше не чувствовал ни любви, ни сострадания, ни тепла. Всё исчезло — вырезанное из меня, обращённое в ничто.

Яма склонилась передо мной. Стены содрогались от огня и теней, земля трескалась у меня под ногами. Шёпот сменился. Смех превратился в благоговение, насмешка — в трепет, и тысячи голосов прогремели, словно одновременно разорвавшиеся цепи.

— Большинство людей страдают. Большинство людей истекают кровью. Большинство людей умирают. Но ты отдал нам больше. Ты отдал нам самого себя. Ты заслужил корону не как человек, а как чудовище.

Хор стал тише, глубже, проникая в самый костный мозг.

— Сальваторе Лориан. Ты заслужил своё место среди нас. Неважно, как сильно ты жаждал любви, неважно, насколько отчаянно нуждался в ней, — ты бросил её в огонь. Ты выбрал корону. Ты выбрал тени. Ты выбрал нас.

Эти слова пронзили меня, словно гвозди. Окончательно. Навеки.

— Теперь ты Лорд Тени. Могущественный. Недосягаемый. Всё, чего ты пожелаешь, станет твоим. Всё, о чём ты мечтаешь, ты сможешь воплотить. Мир склонится перед тобой, потому что цепи, сковывающие людей, больше не властны над тобой.

Я с трудом поднялся на ноги. На моей груди светились чёрные кольца. Глаза пылали, окружённые кольцами обсидианового пламени. Моё тело переродилось, став одновременно чудовищным и божественным.

Но внутри меня была лишь пустота. Тепло исчезло. Любовь, которую я успел почувствовать, — поцелуй Амары, желание Хелены, гордость моего отца, шёпот Лазаруса: «Я люблю тебя», — обратилась внутри меня в пепел.

Я Вознёсся. Не как сын. Не как брат. Не как возлюбленный.

А как один из них.

Лорд Тени.

Тени вырвали меня из-за спины Сальваторе. Одно мгновение он был рядом — а в следующее исчез. Его крик разорвался в черноте, пока даже эхо не было поглощено.

Я боролся с тенями. Царапался, вырывался, задыхался воздухом, который вовсе не был воздухом. Тьма была живой, скользкой, извивающейся, словно гнездо змей, обвивавших мои руки и ноги, скользивших вокруг моей шеи, пока сердце не начало сбиваться с ритма. А потом она бросила меня вниз — словно труп, брошенный в могилу.

Я с силой ударился о землю. Под моими ладонями она пульсировала — тёплая, влажная, живая, словно плоть чего-то погребённого, но всё ещё дышащего. Запах крови и железа наполнил мои лёгкие. Я поднялся, дрожа всем телом, чувствуя, как тьма прижимается к моей коже так же близко, как собственное дыхание.

Тишина.

Ни Сальваторе. Ни стражников. Никого, кроме голосов, которые нашли меня.

— Лазарус Джеймс…

Шёпот доносился одновременно отовсюду и ниоткуда — низкий, ядовитый, касающийся внутренней стороны моего черепа.

— Сын Морграта Северена. Рождённый от его крови. Выкованный из его голода. Наследник Лорда Тени… и вместе с тем его добыча. Твой отец никогда не позволит тебе Вознестись. Он выкачает из тебя всю кровь, выпьет тебя досуха и убьёт собственного сына, чтобы навсегда остаться единственным.

Их смех прокатился по Яме — хриплый, металлический, похожий на звук ржавчины, сдираемой с кости. Он пронёсся сквозь темноту и оборвался, уступив место тишине, которая сжималась всё сильнее, прежде чем нанести новый удар.

— Знаешь ли ты, что он сделал с твоей матерью?

Мою грудь сдавило. Я ничего не ответил.

— Она была его сексуальной рабыней. Его шлюхой. Его игрушкой в Дредхолде. Годами. Пока её тело не сломалось. Пока её разум не раскололся под его прикосновениями. А когда он узнал, что она носит под сердцем тебя, его охватило отвращение. Он никогда не хотел сына. Он никогда не хотел тебя.

Эти слова впивались мне под кожу, словно иглы, пропитанные ядом.

— И тогда он низверг её. Заставил ползать по грязи. Чтобы выжить, ей пришлось продавать своё тело. Он мог пощадить её. Но вместо этого решил уничтожить. Он хотел, чтобы весь мир видел её в грязи. Хотел, чтобы ты стыдился её. Чтобы ты смотрел, как она медленно ломается. Чтобы её позор стал твоим наследием.

Их голоса переплелись — наполовину смех, наполовину тяжёлый вздох.

— Он хотел, чтобы ты её возненавидел.

Что-то внутри меня треснуло. Желудок свело, желчь обожгла горло. Я сжал кулаки так сильно, что ногти прорезали кожу. Между пальцами выступила кровь — тёплая на фоне холода, сочившегося из камней.

— Уже тогда он думал о тебе, Лазарус. Думал, как сможет использовать тебя. Он презирал сам факт твоего существования, но видел в нём цель. Он оставил тебя в живых. Позволил смотреть на её унижение. И однажды собирался собрать всю ярость, весь стыд и всю пустоту внутри тебя и сделать их своими. Именно поэтому он позволил ей умереть никем, чтобы её падение стало твоим наследием.

Яма сомкнулась вокруг меня. Воздух словно свернулся внутрь себя, сдавливая рёбра, пока я не начал хватать его ртом. Тени кружили вокруг, как стервятники, а их шёпот снова и снова хлестал меня.

— Северен создавал тебя с самого первого вдоха. Не для того, чтобы возвести тебя на трон. Не для того, чтобы поставить рядом с собой. Он лепил из тебя идеальную жертву. Он хотел, чтобы ты голодал, чтобы отчаяние пожирало тебя, чтобы ты захлёбывался собственной яростью. Он хотел, чтобы всю свою жизнь ты истекал кровью, пока однажды добровольно не вползёшь ему в пасть.

Каждое слово резало всё глубже — точно и безжалостно.

— Каждая потеря превращала тебя в оружие, которое было ему нужно. Предательство Сальваторе. Страдания Амары в этой тюрьме. Позор твоей матери. Голод. Холод. Смех детей, выкрикивавших тебе вслед в переулках: «ублюдок», «сын шлюхи».

Яма зашипела — протяжно, словно цепи, волочащиеся по кости. Колени подогнулись. Всё это высасывало из меня последние силы.

Шёпот сомкнулся вокруг меня, а их слова впивались в разум, словно когти.

— Тебе никогда не было суждено Вознестись, Лазарус Джеймс. Тебе было суждено сгореть. Быть поглощённым. Стать трапезой, которую твой отец давно приготовил для самого себя.

Этот звук прокатился сквозь меня, сотрясая кости так сильно, что казалось, будто внутри вот-вот что-то расколется.

— Теперь ты понимаешь? — прошипели они. — Отсюда никто не выходит живым. Каждая душа оказывается поглощённой. Каждое имя забывается. Таков закон Ямы. Твой отец знал это. С самого момента, как ты сделал свой первый вдох, он откармливал тебя на убой. Ты — его пиршество, Лазарус. Его наследник. Его сын, созданный лишь для того, чтобы быть сожранным.

Перед глазами всё поплыло. Желудок скрутило, а горячая тошнота поднялась к горлу. Я рухнул на колени. Тени дышали вместе со мной, питаясь дрожью каждого моего вдоха.

— Единственный способ не умереть, — прошептали они, всё крепче смыкаясь вокруг моего разума, словно цепи, — заслужить своё Вознесение. Заслужи его, и тени возложат на тебя корону. Но знай: получив её, ты перестанешь быть человеком. Ты переродишься по образу своего отца. Станешь пустым. Холодным. Сосудом, из которого вырвали любовь, боль и милосердие. Ты больше не будешь Лазарусом. Больше не будешь человеком. Ты станешь Лордом Тени.

— Я лучше останусь собой, — прохрипел я дрожащим, сорванным голосом. — Лучше умру здесь самим собой, чем стану таким, как он. Лучше сгнию в этой Яме навеки, чем позволю его тени течь в моих венах.

Их смех взорвался — холодный, беспощадный, — сотрясая стены, пока не стало казаться, что этот звук стал частью самого камня.

— Ты говоришь смело, но лжёшь. Ты цепляешься за свою гордость лишь потому, что боишься того, кем должен стать. Но послушай, Лазарус. Твоя кровь обладает огромной силой. Твоё наследие куда больше, чем ты можешь представить. И если ты не Вознесёшься, это сделают другие.

Воздух сгустился, став удушливо тяжёлым, словно дым, заполнявший мои лёгкие. Их голоса всё сильнее обвивались вокруг меня, жаля, как змеи, а их яд был пропитан истиной.

— Если ты откажешься, Северен пожрёт Амару. Он поглотит её так же, как поглотил твою мать. А Сальваторе — твой брат по крови и предательству — займёт твоё место. Он получит корону. Он получит её. Он получит всё. А ты останешься здесь умирать, бесполезный, навеки прикованный своими костями к собственному сожалению.

Яма пульсировала. Её дыхание было зловонным и живым, а её злоба билась в такт моему сердцу. Каждое слово пронзало меня всё глубже, заставляя истекать кровью, которой я не мог увидеть.

— Ты не смог спасти свою мать, Лазарус Джеймс. Откажись от нас — и не спасёшь Амару. Ты увидишь, как она исчезнет в пасти твоего отца, так же, как исчезла твоя мать. Ты увидишь, как Сальваторе получит корону вместо тебя. А сам умрёшь со вкусом поражения на языке.

Моя грудь тяжело вздымалась, дыхание сбивалось. Шёпот полз по мне, словно колючая проволока, сдирая каждый нерв до мяса. Мне хотелось кричать. Хотелось выцарапать эти голоса из собственного черепа. Но с моих губ сорвался лишь надломленный шёпот.

— Как? Скажите, как мне заслужить это. Если мне суждено Вознестись… если мне суждено выбраться из этой Ямы… как мне стать Лордом Тени?

Последовавший за этим смех был холоднее самой смерти. Он прокатился по земле, вдоль моего позвоночника, отдаваясь дрожью в зубах. Тени сомкнулись вокруг меня, касаясь кожи, словно лезвия, скользящие вдоль вен.

— Все люди страдают. Все люди истекают кровью. Одного этого недостаточно, чтобы стать Лордом Тени. Ты должен отдать больше, Лазарус Джеймс. Ты должен доказать, что не просто сломлен, а способен обратить свою сломленность в оружие. Вознесение не даруют. Его заслуживают.

Казалось, Яма сделала вдох, втягивая в себя окружающую меня тьму, пока не начал пульсировать сам воздух.

— Каждая душа, входящая сюда, должна уничтожить то единственное, что всё ещё делает её человеком. Таков закон Ямы. Такова цена короны. Ты, Лазарус, должен убить того мальчика, которым когда-то был. Мальчика, полного стыда. Мальчика, знавшего лишь голод. Мальчика, который всё ещё цепляется за невинность, пока мир плюёт ему в лицо. Уничтожь его — и, возможно, Вознесёшься. Потерпишь неудачу — и сгниёшь здесь навеки.

Яма содрогнулась.

Земля раскололась, словно открывшаяся рана. Из трещин повалил густой удушающий дым, сочившийся из стен, пока не начал принимать форму.

И там, в темноте, стоял…

Я.

Мне было не больше восьми лет. Худой, как скелет, с рёбрами, проступавшими сквозь кожу, с глазами, слишком большими для моего лица. Волосы свисали грязными спутанными прядями, губы потрескались, а тело изнывало от такого голода, который переживает саму плоть. И всё же под этой пустотой всё ещё жила надежда.

У меня перехватило дыхание. Я отчаянно замотал головой, и мой голос надломился.

— Этот мальчик… это я. Он… он — всё, что осталось от прежнего меня.

Голоса хлестнули меня, словно плети.

— Именно поэтому ты должен убить его. Раздави его собственными руками. Чтобы Вознестись, ты должен уничтожить свою невинность. Убить свой стыд. Убить ту часть себя, которая всё ещё осмеливается любить.

Яма пошла рябью, и чёрные стены растворились, открывая нечто куда более страшное.

Воспоминания.

Я увидел себя босым, стоящим в грязи, с зажатой в дрожащей руке коркой хлеба. Желудок сводило от голода, но я разломил её пополам и отдал часть другому мальчику — младше меня, ещё более истощённому, с потухшими от голода глазами.

Он посмотрел на меня так, словно я подарил ему целый мир.

— Спасибо, — прошептал он.

И я вспомнил, какую гордость испытал в тот единственный, хрупкий миг.

Тени зашипели, а их голоса обвились вокруг этого видения.

— Посмотри на него. Мальчик, способный на доброту. Мальчик, способный на милосердие.

Картина изменилась. Я стал старше, выше, но рёбра всё так же выпирали. Дети кричали мне вслед в переулках: «ублюдок», «сын шлюхи», а их камни больно впивались в мою кожу. Мои кулаки сжимались, но я ни разу не ударил в ответ. Я просто уходил, потому что какая-то часть меня всё ещё верила, что я могу стать лучше. Что мне не обязательно становиться тем, кем они меня называли.

— Мальчик, который выстоял, — прошептали голоса. — Мальчик, который выбрал доброту, хотя мир не дал ему ни капли.

Ещё одно видение — моя мать. Она сидела, ссутулившись, крепко прижимая к себе шаль после того, как мужчины уходили в ночь. В воздухе стоял запах дешёвого вина. Тихие всхлипы, которые, как ей казалось, я не мог услышать. Я вспомнил, как всё равно сел рядом с ней, накрыл её руку своей и прошептал: «Всё хорошо, мама. Я всё равно люблю тебя».

Мальчик из видения улыбался сквозь слёзы, продолжая держать её за руку и отказываясь отпустить, хотя стыд давил на них обоих.

И я заплакал.

Потому что именно таким я когда-то был — мальчиком, который отдавал всё, не имея ничего; который терпел, когда мир требовал от него ненависти; который продолжал любить, когда любовь уже умерла.

Тени сгустились, придвигаясь всё ближе, пока не задрожал сам воздух. Их голоса прокатились по Яме, словно раскаты грома, ползущие по костям.

— Это твоя невинность. Это твоя доброта. Именно её ты должен убить. Мальчика, который любил, несмотря на голод. Мальчика, который прощал, несмотря на позор. Мальчика, который продолжал надеяться, когда уже должен был сломаться. Он — последняя нить, связывающая тебя с человечностью. Уничтожь его.

Мальчик стоял во тьме.

Он дрожал, крепко сжимая руки.

— Пожалуйста… — Его голос треснул, словно старая древесина. — Не убивай меня. Я — это ты. Я — всё, что от тебя осталось. Если ты сделаешь это, ты больше никогда ничего не почувствуешь. Ты больше никогда не станешь хорошим.

Моё дыхание сбилось. Грудь болезненно сдавило так, что стало трудно даже стоять. Во рту появился привкус железа и соли.

— Я не хочу тебя терять, — прошептал я, и мой голос рвался на части.

Тени взревели. Их рёв сотряс камень, раскалывая воздух, пока тот не завизжал.

— Убей его. Сломай его. Или останешься здесь навеки. Если ты продолжишь цепляться за него, Амара будет пожрана. Сальваторе Вознесётся. А ты умрёшь во тьме — бесполезный, изглоданный собственным сожалением. Ты должен это сделать, Лазарус.

Мальчик, спотыкаясь, шагнул ко мне, рыдая. Его маленькие руки вцепились в мои, словно я был последней звездой на рушащемся небе. В его глазах было всё, что я когда-либо потерял.

— Не надо, — всхлипывал он. — Если ты убьёшь меня, ты больше никогда не станешь хорошим. Ты станешь таким же, как он. Ты станешь сыном своего отца.

И это разбило меня.

Потому что я хотел сохранить его.

Мальчика, который верил, что мир всё ещё может быть добрым.

Мальчика, который делился хлебом с голодными, прощал непростительное и шептал слова любви матери, утопавшей в собственном позоре.

Он был последним чистым, что оставалось во мне. Последним, чего ещё не коснулась тень Северена.

Но затем я увидел их — бледное от страха лицо Амары, изломанное, покрытое синяками тело моей матери, усмешку Сальваторе, навеки высеченную предательством. Мир, который я любил, был пожран тьмой.

Яма взорвалась. Стены искривились, пошли волнами, словно расплавленное стекло, а затем разошлись, открывая дверной проём.

Дом, залитый тёплым золотистым светом.

Тени зашептали. Теперь их голос стал мягким, уговаривающим, убеждающим.

— Если ты решишь не Возноситься, Лазарус, ты можешь остаться здесь, в Яме, и больше никогда её не покидать. Ты не умрёшь — ты будешь жить в ней. Ты получишь ту жизнь, которой был лишён. Не ту, что была у тебя, а ту, о которой ты всегда мечтал.

И передо мной начал разворачиваться мир, словно воспоминание, которого у меня никогда не было.

Я снова увидел того мальчика, но теперь он был другим — целым. Босиком бегал по чистому деревянному полу. Его кожа больше не была серой от голода. Глаза сияли смехом.

Моя мать стояла у очага. Волосы были аккуратно расчёсаны, щёки порозовели. Ни стыда. Ни боли. Только она.

Она повернулась ко мне и улыбнулась — той самой улыбкой, которая могла остановить весь мир.

На столе лежал хлеб — золотистый, ещё горячий. Воздух был наполнен теплом, уютом, всем тем, чего мне не хватало всю мою жизнь.

И я опустился на колени.

Слёзы застилали глаза, размывая её силуэт. Я протянул дрожащую руку к этому свету, к её лицу, ко всему, чего меня лишили… и сломался.

Потому что это казалось настоящим.

Потому что мне хотелось поверить, что так могло быть.

Потому что на одно короткое мгновение мне захотелось остаться.

В дверной проём вбежали ещё дети — светлые лица, сияющие глаза, смех, похожий на музыку из мира, которого я никогда не знал.

Мои братья и сёстры.

Братья и сёстры, которых я никогда не встречал, но почему-то помнил, словно их имена были высечены в моих костях ещё до моего рождения.

Они бегали по дому, догоняя друг друга среди золотых лучей света.

Ни голода. Ни страха. Только радость.

И впервые в жизни я был не один.

Тени придвинулись ближе, просачиваясь сквозь золотистую дымку, а их голоса переплелись, как бархат и яд.

— Здесь твоя мать не шлюха. Здесь ты не ублюдок, а сын — любимый, избранный. Здесь у тебя есть братья и сёстры. Семья. Имя, не запятнанное позором. Останься, и всё это станет твоим. Останься, и ты будешь жить в том свете, которого был лишён.

У меня сжалось горло. Горячие слёзы подступили к глазам.

Я потянулся к матери раньше, чем успел подумать, — к этому видению, к невозможному теплу, стоявшему передо мной.

Она крепко обняла меня, её руки дрожали. От неё пахло чистым льном и хлебом, только что вынутым из печи.

— Лазарус, — прошептала она, и её голос дрогнул, коснувшись моих волос. — Я так горжусь тобой.

Её губы коснулись моего виска.

Биение её сердца гулко отдавалось у моей щеки — ровное, сильное.

И, боги, я прижимался к ней так, словно мог утонуть в этом звуке.

Мои колени подогнулись. Пол поднялся мне навстречу.

Я никогда не чувствовал ничего подобного — ни во сне, ни в воспоминаниях.

Это было тепло. Это был дом. Это было всё, чего меня лишили.

Тени зашипели ещё глубже, а их голоса сочились тёмным обещанием.

— Здесь Северена не существует. Сальваторе не существует. Амары не существует. Здесь есть только то, о чём ты всегда мечтал, — покой. Безопасность. Семья. Останься, и это станет твоей вечностью.

Видение дрогнуло, оставаясь таким же живым и цельным.

Я увидел себя уже взрослым, сидящим за старым деревянным столом, вокруг которого звучал смех. Рядом сидели братья и сёстры, а мать, живая и невредимая, улыбалась мне.

Хлеб переходил из рук в руки.

Жизнь, которой никогда не коснулась жестокость.

Здесь не было голода. Не было насмешек. Не было боли.

Только тепло. Только чувство, что я дома.

И, боги, я хотел этого.

Эта тоска разрывала меня изнутри — глубокая, первобытная, бесконечная.

Мне хотелось раствориться в этом. Позволить этому полностью поглотить меня. Забыть Яму. Забыть холод. Забыть его.

Но голоса теней стали острее, разрезая это видение, словно стекло, скользящее по коже.

— Но если ты Вознесёшься… ты больше никогда этого не почувствуешь. Никогда больше не ощутишь этот вкус. Никогда больше не прикоснёшься к этому. Ни семьи. Ни покоя. Ни любви. Никогда. Сломай шею мальчишке — и Вознесёшься.

Совершенный мир задрожал.

Улыбка моей матери померкла.

Смех братьев и сестёр рассыпался в бессмысленный треск.

Запах тёплого хлеба сменился кислым запахом пепла.

И тогда мальчик появился снова.

Тот мальчик, которым когда-то был я. Тот, кто всё ещё верил, что доброта имеет значение. Кто молился богам, которые никогда не отвечали. Он смотрел на меня, и в его глазах смешались ужас и надежда. Его голос был тонким, словно дым.

— Пожалуйста, — прошептал он, протягивая ко мне руку. — Не убивай меня. Не убивай это. Не отказывайся от этого. Ты больше никогда этого не вернёшь. Если ты сделаешь это, ты больше никогда не станешь хорошим. Тебя больше никогда не будут любить.

Мою грудь разрывала боль. Рёбра словно кричали. Слёзы застилали глаза, пока лицо моей матери, мои призрачные братья и сёстры, сам дом — всё это не начало дрожать, словно угасающий огонь.

И тогда прогремел рёв.

Голоса теней — огромные, оглушительные — раскололи сам воздух.

— Выбирай, Лазарус. Либо навеки останешься в этой мечте и будешь медленно угасать в Яме рядом со своей ложной семьёй. Либо разорви мальчика на части и Вознесись. Ты не можешь получить всё сразу.

Они кружили вокруг меня, смыкая кольцо всё теснее, а их шёпот был холодным и влажным, словно руки, медленно скользящие по моему позвоночнику.

— Ты увидел мечту. Ты почувствовал вкус той жизни, которая могла бы стать твоей. Семья. Дом. Мать, которую не сломали. Мальчик, которого любили вместо того, чтобы заставлять его стыдиться самого себя. Останься, и всё это навеки станет твоим. Но если ты хочешь покинуть эту Яму, если хочешь Вознестись… ты должен понять цену.

Золотой мир дрогнул, пока их слова проникали в самый костный мозг.

— Когда ты Вознесёшься как Лорд Тени, ты больше никогда не сможешь чувствовать так, как прежде. Всё мягкое будет вырвано из тебя. Всё тепло, вся нежность, каждый след невинности умрут здесь вместе с этим мальчиком. Ты станешь холоднее. Опустошённее. Всё хорошее, за что ты так отчаянно цеплялся, исчезнет. Ты больше никогда не станешь тем человеком, которым был.

Моя грудь тяжело вздымалась. Казалось, рёбра вот-вот не выдержат этой тяжести и сломаются.

Сквозь кровь и рваное дыхание я заставил себя произнести:

— Тогда что останется?

Их голоса заскользили ещё ближе — жестокие и почти доверительные, обвиваясь вокруг меня, словно цепи, сотканные из самого дыхания.

— Истинная любовь.

Эти слова прожгли меня насквозь, словно расплавленное железо.

— Истинная любовь останется всегда. Её невозможно пожрать. Её невозможно уничтожить. Но она хрупка, Лазарус Джеймс. Она увидит, кем ты станешь. Она заглянет в твои пустые глаза и поймёт, что ты уже не тот, кем был раньше. И если она отвергнет тебя, у тебя не останется ничего. Ничего, кроме короны. Ничего, кроме силы. Ничего, кроме пустоты.

Лицо Амары дрогнуло в темноте — бледное, озарённое мягким светом.

Её голос — тихий, дрожащий — эхом отозвался в моей памяти.

Сердце болезненно сжалось, так что стало трудно дышать.

Если она увидит, кем я стану… если заглянет мне в глаза и увидит в них Северена…

Она убежит?

Закричит?

Будет ли она всё ещё любить меня?

Я отчаянно замотал головой, захлёбываясь словами, горем и страхом.

— Я не хочу стать таким, как он, — выплюнул я. — Я не хочу стать своим отцом.

Тени рассмеялись — низко, глухо, древним смехом. Он сотряс землю, воздух и мои кости.

— Ты его сын. Его кровь. Но ты пришёл сюда не для того, чтобы преклонить перед ним колени.

Яма содрогнулась у меня под ногами, стены пошли волнами, а тьма поднялась, словно буря.

— Ты пришёл сюда, чтобы уничтожить его.

Воздух задрожал. Каждый шёпот сливался в вой, который, казалось, раскалывал мир надвое.

— В этом твоё предназначение, Лазарус Джеймс. Именно ради этого ты родился. Ты пришёл в эту тюрьму из-за Сальваторе, но, оказавшись здесь, увидел, что построил Северен. Царство агонии. Гробницу, где души перемалывали в прах. Ты увидел невинных, закованных в цепи, сломленных, пожираемых. И не смог отвернуться. Несмотря на то что ты был рождён в грязи, несмотря на то что тебя протащили через позор, ты сохранил сердце, которое отказалось смотреть в сторону.

Горячие, внезапные слёзы обожгли мои глаза и солёными дорожками потекли по лицу.

— А если я Вознесусь?.. — хрипло спросил я. В этой бескрайней тьме мой голос звучал совсем тихо.

— Тогда ты сможешь уничтожить его. Покончить с ним навсегда.

Этот ответ прозвучал как приговор.

— Но ты не выйдешь из этой Ямы тем человеком, который вошёл в неё. Ты не выйдешь тем мальчиком, который упрямо цеплялся за добро, пока мир плевал ему в лицо. Ты не выйдешь Лазарусом, сыном трущоб и позора. Ты выйдешь кем-то другим. Чудовищем. Лордом Тени.

Мои руки дрожали. Казалось, рёбра уже начали раскалываться, словно Яма принялась переделывать меня изнутри. Всю свою жизнь я пытался быть хорошим человеком. Я цеплялся за этот крошечный луч света, даже когда больше не за что было держаться. И теперь, в месте, пожирающем души, от меня требовали убить последнюю часть самого себя.

— Боги, помогите мне, — прошептал я во тьму. Мои слова были похожи одновременно на молитву и на пепел. — Я хотел спасти заключённых. Я хотел спасти Амару. Но если я сделаю это, я больше никогда не стану собой.

Тени сомкнулись вокруг меня, а их хор разросся настолько, что я перестал слышать что-либо ещё.

— Тогда выбирай, Лазарус. Либо останься в своей мечте — любимый, согретый, забытый, пленник собственных иллюзий. Либо вырви мальчика из своей груди, сожги свою доброту дотла и Вознесись. Вознесись чудовищем. Вознесись Лордом. Вознесись, чтобы сокрушить своего отца и выжечь его тень из этого мира. Но знай: как только ты сделаешь этот выбор, пути назад уже не будет. Человек, которым ты был, навеки обратится в прах.

Яма сжалась вокруг моего горла, словно чья-то рука. Тени скользили по моей коже, холодные, как лезвия, шепча единственную истину, которую когда-либо скрывали.

— Ты всегда пытался быть хорошим, Лазарус. Когда мир плевал в тебя. Когда ты голодал. Когда он втаптывал тебя в грязь. Но доброта не возлагает корону. Доброта не спасёт тебя здесь.

Образы прорывались сквозь тьму, переплетая воспоминания и обвинения воедино. Я увидел Сальваторе во время испытания — закованного в цепи, измученного, с кровью на коже, с виной, жившей у него между рёбрами. Когда-то я стоял над ним, сжимая в руках свою месть. Его горло было совсем рядом. Его смерть могла стать ответом на каждую мою рану. Я хотел убить его. Боги, я хотел этого с таким голодом, какого не испытывал никогда прежде.

И всё же не сделал этого. Не смог. Даже тогда, когда ярость ревела у меня в груди. Я не смог убить своего брата.

Тени зашипели:

— Это была слабость? Или милосердие?

Картина снова изменилась. Мир сузился до комнаты из камня и тишины, где воздух был пропитан запахом крови и страха. Там был Сальваторе — маленький, дрожащий мальчик. Рука его отца высоко поднялась, а плеть блеснула в свете факелов, словно змея.

Удар. Потом ещё один. Пока не лопнула кожа. Кровь потекла по телу, а дыхание Сальваторе сорвалось на рыдания, уже совсем не похожие на человеческие. Он был слишком мал, чтобы сопротивляться, слишком слаб, чтобы сбежать.

И прежде чем я успел подумать, прежде чем вообще понял, почему это делаю, я шагнул вперёд.

Следующий удар пришёлся мне по спине. Боль взорвалась внутри меня, словно огонь. Я вспомнил потрясение в глазах мальчика. И звук, который издал его отец, когда понял, что я сделал.

Но он не остановился.

Вместо этого он обрушил плеть на меня.

Каждый удар разрывал кожу. Каждый следующий был тяжелее и жестче предыдущего. Я принял их все.

Я помнил тяжесть кожаной плети. Запах железа и дыма. Помнил, как перед глазами всё расплывалось, но я так и не сдвинулся с места.

Когда всё закончилось, Сальваторе подполз ко мне. Его лицо было перепачкано слезами и кровью, а голос едва звучал.

— Почему ты спас меня? — спросил он.

Я не смог ответить. Может быть, потому что сам видел слишком много боли и понимал, что он не заслуживал ещё большей. Может быть, потому что кто-то должен был это остановить. А может быть, потому что я просто не мог смотреть, как ломают ещё одного ребёнка.

Это был день нашего знакомства.

День, когда я принял его побои на себя.

День, когда решил, что некоторую боль лучше вынести самому, чем позволить пережить её ему.

И шёпот вернулся, просачиваясь сквозь воспоминание, словно дым сквозь кости.

— Каждый твой выбор был сделан ради кого-то другого. Ты отдавал, когда у тебя самого ничего не было. Ты истекал кровью ради других.

Мою грудь пронзила боль, словно что-то внутри раскалывалось. Одно воспоминание за другим разрывалось у меня перед глазами.

Амара — худенькая, как тростинка, с потухшими от голода глазами — сидела, съёжившись, в переулке, пока мой собственный желудок сводило от голода. Я разломил последний чёрствый кусок хлеба и вложил его ей в ладони. Так всё и началось для нас двоих — не со света, а с общего голода. Тогда я поклялся подарить ей жизнь, которой никогда не было у меня. Поклялся, что отдам ей всё.

Горячие слёзы текли по моему лицу.

— Вот кто я такой, — прошептал я. — Таким я был всегда. Я отдавал. Я всегда старался быть хорошим. Мне было не всё равно.

Тени сжались вокруг моих рёбер, словно железные обручи.

— И именно это должно умереть, — произнесли они.

Лабиринт раскололся, и мальчик снова встал передо мной. Он нёс в себе каждое проявление милосердия, на которое я когда-либо был способен: тот кусок хлеба, который я отдал Амаре; решение пощадить Сальваторе; каждую крупицу сострадания, которую я дарил другим, когда самому уже нечего было отдавать.

Он посмотрел на меня, и его голос был тонким, как нить.

— Если ты убьёшь меня, — прошептал он, — ты потеряешь всё. Доброту. Милосердие. Любовь. Ты больше никогда не станешь прежним. Ты станешь таким же, как он. Таким же, как твой отец.

Я почувствовал, как дыхание рвётся у меня в груди. Моё тело дрожало между яростью и горем.

— Я не хочу стать таким, как он, — прохрипел я. — Я не хочу стать Севереном.

Тени рассмеялись — сухо, с металлическим лязгом.

— Тогда докажи это, — прошипели они. — Вознесись, чтобы уничтожить его. Или останься здесь и позволь ему забрать её. Если ты дрогнешь, Амара станет его. Сальваторе получит корону вместо тебя. И ты будешь смотреть на это так же беспомощно, как когда-то смотрел на свою мать. Вот к чему привела тебя твоя «доброта», Лазарус Джеймс? К сожалению?

Мальчик вцепился в мои руки, слёзы блестели на его щеках.

— Пожалуйста, — умолял он. — Не убивай меня. Если ты сделаешь это, ты больше никогда не станешь собой. Ты больше никогда не будешь хорошим.

Моё сердце разрывалось. Рёбра застонали, словно внутри меня что-то ломалось. По лицу текли горячие солёные слёзы.

Тени зашипели, а их голоса стали острыми, словно клинки.

— Убей его! Или увядай. Спаси её или потеряй. Уничтожь его или погибни сам. Северен ждёт. Амара ждёт. Весь мир ждёт. Ты должен сделать выбор, Лазарус.

Я дрожал. Дыхание вырывалось рваными вдохами. Слёзы застилали мальчика передо мной — меня самого. Боги, я хотел сохранить его. Хотел сохранить его милосердие, его доброту, тот хрупкий осколок света, который так и не позволил себе умереть. Я хотел обнять его. Хотел, чтобы он остался со мной.

Но затем передо мной возникли лица.

Амара — исхудавшая, голодная, плачущая в темноте.

Моя мать — вся в крови, с проступавшими сквозь синяки костями.

Заключённые — кричащие под пытками Северена, чьи голоса пожирала Яма.

Все они ждали.

Все они были прикованы к этому месту, потому что я отказывался отпустить.

Я опустился на колени и крепко прижал мальчика к себе, коснувшись своим лбом его лба. Мои слёзы смешались с его.

Мой голос сорвался.

— Спасибо, — прошептал я. — Спасибо, что был тем добром, которое жило во мне, когда всё остальное состояло лишь из грязи и крови. Спасибо, что хранил милосердие, когда я уже не мог. Спасибо, что не позволил мне перестать быть неравнодушным.

Его маленькие руки дрожали, крепко сжимая мои запястья. Его глаза искали мои — широко распахнутые, полные ужаса, но всё ещё сиявшие тем светом, которого я больше не заслуживал.

— Я люблю тебя, малыш, — сказал я, и слова царапали мне горло до боли. — Но спасти Амару… уничтожить Северена… освободить их всех… это важнее всего, чего я хочу. Важнее всего, кем я являюсь.

Он замотал головой, захлёбываясь рыданиями.

— Пожалуйста…

Я обхватил его лицо ладонями, большими пальцами стирая соль слёз с его щёк.

— Пусть моё последнее доброе сердце совершит именно это, — прошептал я. — Пусть оно спасёт их всех, даже если уже не сможет спасти меня. Может быть, однажды… кто-нибудь из моей крови снова станет добрым. Добрее, чем был я. Добрее, чем могу стать теперь.

Он прижался ко мне, маленький, дрожащий. И вместе с ним ломался и я.

— А теперь, — тихо сказал я, — я должен отпустить тебя.

Тени завизжали. Тысячи цепей одновременно лопнули. Тысячи душ вскрикнули в едином, жутком ликовании. Яма загрохотала, вторя их голоду.

Я поцеловал мальчика в лоб, ощущая вкус слёз, соли и невинности.

— Я люблю тебя, — прошептал я. Это была молитва. Прощание. Обещание.

Потом я сомкнул руки на его шее.

Его слёзы текли по моим пальцам, пока он хватал ртом воздух, царапался и умолял. Его маленькое тело дрожало, а широко распахнутые глаза были полны ужаса от того, кем я стал. Я взревел сквозь горе, сквозь ужас, сквозь агонию, разрывавшую мои рёбра, — и свернул ему шею.

Его тело содрогнулось. Его невинность была уничтожена. Его надежда превратилась в дым.

Его лицо рассыпалось пеплом у меня между ладонями. Дитя милосердия и света исчезло, превратившись лишь в тень и воспоминание.

А затем наступила тишина.

Мальчика больше не было.

И вместе с ним исчезла последняя добрая часть меня.

Его пепел просыпался сквозь мои пальцы, словно дым, лёгкий, как дыхание, и был поглощён тьмой.

Яма дышала вокруг меня — медленно, тяжело, словно живое существо. Мои колени с силой ударились о камень, и я согнулся пополам, захлёбываясь рыданиями, которые никак не могли стихнуть. Каждый всхлип раздирал мне горло, каждый вдох становился раной, которой уже никогда не суждено было затянуться.

И тогда пришли тени.

Они хлынули чёрным потоком, визжа от торжества, а их голоса были подобны тысяче клинков, скребущих по кости.

— Ты убил мальчика. Ты уничтожил свою невинность. Ты сбросил с себя последнюю цепь. Теперь ты принадлежишь нам.

Боль разорвала меня изнутри. Мои рёбра трещали, словно стекло, не выдерживая тяжести их ликования.

Чёрное пламя вспыхнуло у меня в груди, растекаясь по венам, пока они не засветились под кожей, словно карта гибели и перерождения. Моё тело содрогалось, пока этот огонь выжигал меня изнутри.

Я вцепился в собственное горло, хватаясь за воздух, который отказывался наполнять мои лёгкие. Рот наполнился кровью — густой, с металлическим привкусом. Мои крики пронеслись по Яме и вернулись обратно — искажённые, пустые, уже не человеческие.

Тени вливались в меня, заполняя лёгкие и вползая в позвоночник. Я чувствовал, как они пожирают всё — воспоминания, милосердие, хрупкую душу, которая когда-то принадлежала мальчику, мечтавшему быть хорошим.

Моё сердце разорвалось.

Лёгкие перестали дышать.

Моё тело рассыпалось в пепел.

Яма забрала всё — душу и плоть, разбитые и поглощённые.

Не осталось ни света. Ни тепла.

Не осталось мальчика, которого можно было бы оплакивать.

Не осталось добра, за которое можно было держаться.

Осталась лишь тишина.

И в этой тишине я сделал свой выбор.

Я поднялся.

Медленно я заставил себя встать на ноги. Ноги дрожали, рёбра тёрлись друг о друга, кровь стекала по коже, словно чёрные чернила. Мои вены горели чёрным огнём, который поднимался всё выше, выжигая на руках и вдоль позвоночника символы — знаки, мерцавшие, словно металл, только что вынутый из кузницы. Лёгкие наполнились чем-то, что уже не было воздухом, — огнём теней.

Позади меня моя тень вырвалась на свободу. Она поднялась огромной, рычащей, живой по краям, а её цепи извивались, словно змеи. Это существо склонилось передо мной, оскалив зубы в благоговении. Затем, подобно дыму, втянутому в пламя, оно вновь скользнуло в меня, сливаясь со мной, связываясь со мной, становясь частью моего костного мозга.

Яма содрогнулась. Стены покрылись трещинами. Земля раскололась у меня под ногами.

И голоса изменились — теперь в них больше не было насмешки, только благоговение.

— Большинство людей страдают. Большинство людей истекают кровью. Большинство людей умирают. Но ты, Лазарус Джеймс, отдал нам самого себя. Ты убил того, кем был. Ты выбрал корону вместо своей души. Ты заслужил своё место не как человек, а как чудовище. Теперь ты Лорд Тени.

Их голоса свернулись вокруг меня, проникая шёпотом в пустоту моей груди.

— Ты цеплялся за добро. Ты умолял оставить тебя самим собой. Но в конце концов ты выбрал силу. Ты выбрал своё предназначение. Ты выбрал уничтожить Северена, спасти Амару и освободить всех обречённых. Это был твой последний акт милосердия. А милосердие всегда умирает последним.

Глухая дрожь прокатилась по Яме, словно сама земля склонилась передо мной.

Я стоял во тьме, а моё тело было пронизано венами, пылавшими чёрным огнём. С каждым вдохом с моих губ поднимался пар.

Мои глаза горели, а кольца теней затмили цвет, который когда-то в них был.

Внутри меня была лишь пустота.

Мальчика больше не было.

Добра больше не было.

Но я Вознёсся.

Не как сын.

Не как брат.

Не как возлюбленный.

Как один из них.

Лорд Тени.

Яма содрогнулась, когда дым начал рассеиваться, а буря голосов постепенно стихла, превратившись в низкий, бесконечный гул, который всё ещё давил мне на череп. Грудь болела — опустошённая, выжженная, — и с каждым выдохом из меня вырывался чёрный пар. Пошатываясь, я сделал шаг вперёд. Колени были покрыты кровью и сажей. И тогда я увидел его.

Лазаруса.

Он вышел из теней напротив меня. Его вены горели чёрным огнём, а глубоко в кожу были выжжены символы. Они светились вдоль позвоночника и рук, словно цепи, высеченные на живой плоти. Его глаза — затмения, окружённые кольцами пламени, — встретились с моими, и на одно мгновение весь мир замер. Он совсем не был похож на человека, которого я когда-то знал… и в то же время был точь-в-точь тем чудовищем, которого требовала Яма.

И всё же я узнал его.

Он тоже Вознёсся.

Мы стояли вместе в самом сердце Ямы — больше не заключённые, больше не сыновья, больше не люди.

Братья, возрождённые.

Лорды Тени.

Стены раскололись, истекая чёрным огнём. Воздух содрогнулся под тяжестью голосов теней — тысяч и тысяч, слившихся воедино. Теперь в них больше не было насмешки. Только благоговение.

— Вы заслужили свои короны. Вы отдали нам всё — свои сердца, свою невинность, свою человечность. Теперь примите нас в свою плоть. Носите нас в себе. Несите нас в каждой вене, в каждом шраме. Пусть наши знаки останутся на вас навеки.

Яма содрогнулась. Земля раскололась. Дым и пламя закружились вверх, пожирая темноту.

Тысячи чёрных дымных змей врезались в меня — через рот, через нос, через глаза. Они силой проникали внутрь, впиваясь в мои лёгкие, прожигая себе путь по венам. Моё тело выгнулось дугой, каждую мышцу свело судорогой, пока огонь разрывал меня изнутри.

Это была не боль.

Это было уничтожение.

Я чувствовал, как с меня слой за слоем сдирают человечность, разрывая её на куски, пока не осталось ничего знакомого. Я кричал, пока у меня не разорвалось горло, и этот крик пронёсся по Яме, словно вопль существа, которое переставало существовать. Мои ногти оставляли кровавые борозды на камне, будто я ещё мог удержаться хоть за что-то… но держаться было уже не за что.

Рядом со мной корчился Лазарус. Его челюсти были крепко стиснуты, позвоночник выгнулся дугой, а тело содрогалось так, словно тени когтями раздирали его душу. Его крик был беззвучным… но я слышал его внутри себя.

И тогда начали появляться метки.

Чёрные узоры поползли под моей кожей, словно живые чернила, поднимаясь по венам. Они обвивали руки, грудь, шею. Кольцо за кольцом — сжимаясь всё сильнее, обжигая, — пока не стало казаться, будто змеи из дыма нашли себе пристанище под моей плотью.

Эти символы не были человеческими. Они пульсировали в такт каждому удару сердца, постоянно меняясь, словно были живыми — узоры чего-то нечестивого. Сами тени сражались с плотью, которая осмелилась удержать их внутри себя.

Воздух затрещал. Яма вновь содрогнулась, а её стены запульсировали, словно вены древнего живого существа. И посреди этой бури тьмы я понял…

Мы больше не были людьми, пытавшимися выжить.

Мы становились богами собственной погибели.

Сквозь затуманенное зрение я опустил взгляд на свои руки.

Спирали обвивали мои пальцы, чёрные кольца смыкались вокруг них, словно цепи, выкованные из живой ночи. Змеи из теней ползли вверх по моим рукам, выжигая на мне своё клеймо. Их тела вплавлялись в мою плоть, пока я уже не мог понять, где заканчиваюсь я и начинаются они.

И тогда меня накрыла сила.

Она обрушилась на меня, словно буря, внезапная и беспощадная, отшвырнув к камню. Моё тело выгнулось дугой, каждая вена пылала, каждая мышца натянулась до предела. Эта сила вливалась в меня — дикая, опьяняющая, невыразимая, — словно я одновременно проглотил молнию и захлёбывался в жидком дёгте.

И сквозь всё это голоса взревели:

— Теперь вы принадлежите нам. Вашей человечности больше нет. Теперь вы Лорды Тени.

Перед глазами потемнело, поглощёнными чёрным пламенем. Метки раскалялись всё сильнее, вплавляясь в мою плоть, а воздух наполнился густым запахом обугленной кожи. Боль была невыносимой…

Моя тень отделилась от пола, поднявшись во весь рост — дикая, хищная, с краями, сочившимися дымом, и пастью, полной зубов, сотканных из самой ночи. Она смотрела на меня пустыми глазами, сиявшими, словно угасающие звёзды.

Рядом извивалась тень Лазаруса — скованная цепями, которые шипели при каждом движении, с взглядом, пылавшим красным, как раскалённые угли. Оба существа склонились перед нами, преклонив колени в благоговении. Затем, со звуком, похожим на ветер, гуляющий среди костей, они вновь скользнули в наши тела, навеки связывая себя с нашей плотью и душами.

Яма склонилась перед нами. Земля дрожала. Стены истекали светом, пока шёпот звучал уже не с насмешкой, а с почтением.

— Вы избрали путь силы. Путь тьмы. Путь скверны.

Эти слова ввинчивались мне в череп, тысячи голосов, слившихся в один.

— Теперь, когда вы стали Лордами Тени, вы больше никогда не останетесь одни. Отныне вы вечно будете слышать шёпот в своём разуме. Вы никогда не сможете избавиться от нас. Мы будем жить внутри вас — в ваших мыслях, в вашей плоти, в вашей крови.

Метки под моей кожей запульсировали в ответ, обжигая и нашёптывая, словно это билось сердце, которое больше не принадлежало мне.

— Татуировки, выжженные на вашей коже, — не украшение. Это мы. Они будут скрыты, пока вы не призовёте нас, пока не воспользуетесь своей силой. Когда вы обратитесь к своему Фолианту, когда потребуете силу, мы пробудимся. Мы вспыхнем на вашей плоти чёрным пламенем, отмечая вас как тех, кто питается.

— Когда вы остановитесь, мы снова исчезнем. Но всякий раз, когда вы призовёте нас, когда будете творить, когда будете использовать свою магию, — мы оживём.

Эти слова проникли глубоко в кости. И наконец я понял: это был не дар.

Это был договор.

Ценой силы стала вечность в цепях.

Я смотрел на свои руки, наблюдая, как под кожей извиваются чёрные линии, словно живые чернила. Они двигались медленно, плавно, будто пытались вырваться наружу. Они никогда меня не покинут. И никогда не позволят забыть.

Тени зашипели, и их голоса завибрировали в моих костях и костном мозге.

— Каждый из вас получит собственный Фолиант Теней. Внутри него вы найдёте всё, что пожелаете, — как искажать жизнь и смерть, как поднимать мёртвых, как подчинять себе живых. Каждое заклинание, каждая тайна уже ждут вас. Но ничто не достаётся бесплатно. За каждую просьбу нужно платить. Накормите нас — и мы исполним её. Одни силы требуют малого. Другие потребуют от вас всего.

— Страх. Агония. Желание. Экстаз. Вы сами выбираете, чем заплатить. Когда цена будет внесена, тени исполнят вашу волю.

Воздух сгустился, тяжело навалившись мне на грудь, так что дыхание стало рваным. Пол под нашими ногами пошёл волнами, камень превратился в текучую массу, истекающую тьмой. Из этой черноты начали подниматься два силуэта — сначала бесформенные и рваные, словно они утаскивали за собой саму ткань реальности, пока постепенно не обрели форму.

Фолианты.

Переплетённые в чёрную кожу такой глубины, что она поглощала свет, они пульсировали, словно сердца, заточённые под кожей. По их обложкам ползли символы, меняясь, как дым, никогда не задерживаясь достаточно долго, чтобы их можно было прочитать. А на каждом из них были глубоко выжжены имена, будто их оставило само пламя.

Моё — Сальваторе Лориан.

Его — Лазарус Джеймс.

Моя рука дрожала, когда я потянулся к своему Фолианту. Кожа переплёта была гладкой, холодной, почти живой под моей ладонью — живое существо, лишь притворявшееся книгой. В тот миг, когда я коснулся её, в моём сознании вспыхнул шёпот, словно тысячи невидимых рук одновременно перелистывали страницы.

Он знал меня.

Он всегда меня знал.

Он просто ждал.

Фолиант запульсировал у меня в руках — жадный, голодный, умоляющий открыть его и одновременно умоляющий накормить.

У меня перехватило горло. На фоне необъятной Ямы мой голос прозвучал едва слышно.

— Моя мать… она делала то же самое? — спросил я. — Она тоже питалась, как Северен? Питалась болью… людьми?

Яма замерла.

Даже воздух застыл, словно ожидая позволения снова двигаться.

Затем шёпот вернулся, обвивая меня, словно дым, пропитанный ядом.

— Да.

Голоса теней зазвучали низко, разносясь по Яме, словно дым, просачивающийся сквозь разбитое стекло.

— Она питалась, как питаются все, кто носит в себе тени, — Госпожа Теней или Лорд Тени, разницы нет, так же, как и Северен. Но не все одинаковы. Одни насыщаются ужасом и жестокостью. Другие используют этот голод, чтобы исцелять, защищать, делать сильнее. Твоя мать стояла между этими крайностями. Она не упивалась чужими мучениями, как это делает он, но и не отрицала того, что было необходимо. Она шла по серому пути, связанная с этим голодом, но не ставшая его рабыней.

Их слова тяжёлым грузом легли мне на грудь. На одно мгновение мне показалось, что я снова увидел её — свою мать, чьи руки дрожали в попытке удержать свет, которому никогда не суждено было остаться.

Но тон Ямы изменился, став ещё мрачнее. Шёпот сделался резким, наполненным предостережением.

— Но Северен… — прошипели они. — Северен уничтожил каждого Лорда Тени и каждую Госпожу Теней, что жили до вас. Он заточил их в собственных Фолиантах, где их души до сих пор кричат между страницами бесконечной тьмы. Он не желал ни соперников, ни равных. Он пожрал их всех, чтобы в этом мире осталось лишь его имя.

Стены застонали. Воздух стал холоднее. Даже огонь, сочившийся из трещин, потускнел до серого.

— Он задумал уничтожить вас обоих ещё в тот миг, когда вы сделали свой первый вдох. Он боялся вашей крови — союза того, чему никогда не следовало существовать. Именно поэтому он привёл вас сюда, в свою тюрьму. Он вплетал свой голос в ваши сны. Он шептал вам ещё до того, как вы научились говорить. Он сеял сомнения. Он сломал тебя, Сальваторе. Он заставил тебя поверить, что ты слаб, недостоин, что боль — единственное, чего ты заслуживаешь. Ему нужно было разбить твой разум задолго до того, как ты смог бы встать против него.

Мой желудок болезненно сжался, а узнавание полоснуло по рёбрам. Он сломал тебя. Эти слова казались правдивее всего, что мне доводилось слышать.

— Северен ни с кем не делится своей силой, — продолжили они. — Именно поэтому он заставил вас пройти через свои испытания — не для того, чтобы проверить вашу силу, а чтобы питаться вами. Вашей болью. Вашей яростью. Вашим страхом. Каждый удар плети, каждый крик были его пиршеством. Когда он бросил вас в Яму, он был уверен, что наконец уничтожил вас. Он считал своё владычество вечным.

По стенам прокатилась дрожь — низкая, глубокая. Голос теней снова изменился. В нём больше не было жестокости. Лишь нечто гораздо более древнее. Почти благоговейное.

— Он ошибался.

Яма содрогнулась. Дым задрожал над землёй, расходясь волнами, словно рябь по чёрной воде.

— Тени всегда ждали вас. На протяжении столетий они шептали ваши имена во тьме. Два брата, рождённые среди руин. Один — огня, другой — скорби. Никогда прежде двое не Возносились вместе. Никогда прежде двое не носили одну и ту же метку, один и тот же голод. Вы первые за целую эпоху, и потому связь между вами несёт в себе силу, какой тени не знали с самого начала.

Их хор стал глубже, а звук проникал прямо в кости.

— Но тени видели будущее. После вас Вознесутся и другие — один Лорд и одна Госпожа, рождённые от ваших кровных линий, пробудятся в разных эпохах. Они не Вознесутся вместе — каждому предстоит пройти Вознесение в одиночку. Но когда их пути наконец пересекутся, связь, возникшая между ними, изменит мир. Вместе они обретут силу, которой ещё не владел ни один Лорд Тени.

Моё сердце на миг замерло.

— Вот почему он боится вас, — прошептали они. — Почему он охотился за вами? Почему он ломал вас? Потому что он увидел это ещё до вашего рождения. Он увидел, кем станете ты и Лазарус, — союзом тьмы и непокорности, достаточно могущественным, чтобы уничтожить его. И потому он начал строить вашу клетку задолго до того, как вы сделали свой первый вдох.

Яма запульсировала, словно прислушиваясь к собственной истине.

— Но он потерпел неудачу. Вы Вознеслись. И равновесие, которое он пытался похоронить… вновь начало пробуждаться.

Лазарус шагнул вперёд, и его голос рассёк тишину, словно клинок.

— Тогда скажите мне, — резко бросил он, и каждое слово звенело, словно стекло, ударяющееся о камень. — Теперь, когда мы стали Лордами Тени… как нам уничтожить его? Как нам убить Северена?

Яма замерла. Даже воздух затаил дыхание, ожидая милосердия, которого не существовало.

И тогда прозвучал ответ — словно тысяча шёпотов, скользящих по древнему камню.

— Никак.

Это слово ударило по нам обоим. В груди образовалась такая пустота, что каждый выдох ощущался, будто ломались кости крыльев. Горячая, горькая желчь подступила к моему горлу.

Рёв Лазаруса разорвал тишину.

— Что?! Я Вознёсся, потому что это был единственный выход… потому что только став таким же, как он, я мог уничтожить Северена!

Тени сомкнулись вокруг нас, а их хор зазвучал ещё теснее и беспощаднее, густой, словно масло, и холодный, как железо.

— Лорда Тени невозможно убить, — произнесли они. — Они не умирают. Они существуют. Они питаются агонией, желанием и страхом. Тени связывают их с самим бытием. Смерть не властна над тем, что соткано из тени.

Лазарус сделал ещё один шаг. Чёрное пламя в его глазах вспыхнуло ярче, а татуировки под его кожей раскалились, словно угли.

— Тогда как? — потребовал он, и его голос дрожал от горя и жажды. — Как нам покончить с ним?

Шёпот медленно обвился вокруг нас, точный и неотвратимый, словно затягивающаяся петля.

— Вы должны сделать две вещи, — сказали они. — Во-первых — лишить его силы. Цветок Ноктисс, рождённый в этой Яме и ненавистный самим теням, способен содрать с него его могущество. Он истончает тьму, пока та не становится хрупкой и смертной. Используйте его, и его сила может быть уничтожена.

Они умолкли. Наступившая тишина была острой, как лезвие. Затем голоса зазвучали вновь, и каждое слово стало тяжёлым, словно надгробный камень.

— Во-вторых — и слушайте внимательно, потому что это единственный настоящий конец, который может ждать Лорда Тени, — заточите его. Заприте его в его собственной тени. Запечатайте так же, как была запечатана Марианна. Заключите его на страницах его собственного Фолианта. Лорда Тени невозможно убить ни сталью, ни огнём. Его можно лишь заточить в его Фолианте. Он заточил Марианну и остальных, но не убил их. Страница за страницей они были вписаны в свои книги, пока в них не перестало двигаться хоть что-то. Это единственный способ.

Яма ответила дрожью, прокатившейся по камню и костям, словно сама пещера понимала цену подобного заточения.

— Но знайте, — предостерёг хор, и его голос был холоднее любого клинка, — Лорд Тени никогда не бывает по-настоящему убит. Его можно лишь лишить силы и заточить. Только когда его сила будет сорвана с него, а его имя будет запечатано, его удастся удержать. Он будет гнить в Теневом Аду… пока однажды, быть может, другой не займёт его место. Кто-то должен отказаться от жизни, свободы и самого себя, чтобы занять его темницу. Цена бесконечна. Мучения не имеют конца. Так они и остаются — скованные, забытые, ожидающие.

Я почувствовал во рту вкус пепла. Зал словно стал теснее, а воздух — похожим на внутренность гроба. Обещание победы превратилось во что-то ужасающее — победу, купленную ценой жертвы, которую ни один живой человек не смог бы принести, не превратившись в то самое чудовище, которое поклялся уничтожить.

Я с трудом заставил себя заговорить пересохшим горлом.

— Где нам найти этот цветок? Где Ноктисс?

Тени пришли в движение, словно тысячи крыльев одновременно рассекли темноту, а каждый шёпот оборвался в один и тот же миг.

— Северен держит его рядом с собой, — прошептали они. — Под стеклянным колпаком. Вы уже видели его. Он и сейчас стоит рядом с ним — защищённый. Драгоценный. Вы должны отнять его у него.

Мои пальцы крепче сжали Фолиант, и кожа переплёта тихо застонала.

— А если мы прикоснёмся к нему?

Шёпот стал ядовитым, тяжело наваливаясь мне на разум.

— Будьте осторожны. Даже воздух, которым он дышит, ядовит для нас. Если вдохнуть его аромат — он ослабит вас. Если прикоснуться — начнёт лишать силы. Если выпить — уничтожит. Цветок пожирает всё, через что вы прошли: каждый шрам, каждое испытание, каждый удар силы. Ноктисс — смерть для теней. Потянетесь к нему — и потеряете нас. Потеряете всё.

Яма погрузилась в тишину.

Затем тени слились воедино, проникая в мои уши, в грудь, в самый костный мозг, пока их голоса не слились в единый звук, от которого задрожали мои кости.

— Запомните главное: ваш Фолиант всегда должен быть при вас. Если он окажется слишком далеко, вы потеряете нас и лишитесь своей силы. Связь между вами и Фолиантом невозможно разорвать. Берегите его так же, как берегли бы собственную плоть. Вы узнали всё, что должны были узнать. Отныне и навеки это ваша судьба. Мы живём внутри вас. Мы дышим внутри вас. Мы шепчем внутри вас. Мы никогда вас не покинем.

Чернота содрогнулась, схлопываясь внутрь самой себя, словно дым, пожирающий собственное существование. Стены сложились, а Яма начала проваливаться сама в себя, утягивая за собой свет, звук и воздух. Перед глазами всё поплыло. Вены горели. Метки под моей кожей извивались, светясь, словно живые клейма, словно змеи из расплавленного огня.

Впереди замерцало зеркало.

Разлом открылся сам собой — рваный, ослепительно сияющий, с краями, пылавшими огнём теней. Воздух взвыл, когда сама реальность раскололась.

Переполненные чудовищной силой, мы с Лазарусом шагнули вперёд, крепко сжимая свои Фолианты, пока наши татуировки пылали. Последние нити нашей человечности оборвались позади нас, словно последние затихающие отголоски молитвы.

Мы вышли из Ямы Теней другими.

Израненными. Неузнаваемыми.

Тьма переродила нас.

Лорды Тени.

Проклятые. Заклеймённые. Навеки связанные.

И готовые свершить свою месть.

Мир разорвался.

Одно мгновение мы захлёбывались шёпотом, пока тени разрывали наши вены, а в следующее нас швырнуло в помещение, пропахшее дымом и потом. Воздух обжигал лёгкие, тяжёлый от благовоний, чей аромат давно превратился в смрад гнили. Свет факелов цеплялся за стены, скользя по бархатным портьерам цвета засохшей крови. Запах духов, вина и металлический привкус цепей смешались в настолько густой духоте, что в ней можно было задохнуться.

Я тяжело рухнул на пол, так что кости загудели от удара, а рядом приземлился Сальваторе. Мой Фолиант всё ещё был крепко прижат к груди, и его тяжесть прожигала рёбра, словно клеймо. Внутри меня бушевала сила — необузданная, яростная, живая. Под моей кожей извивались тени, скользя по венам, словно только что пробудившиеся змеи. Они шипели, царапались, умоляли накормить их. Я пытался удержать их, но они сопротивлялись, жадные и голодные.

— Лазарус?..

Я поднял взгляд, и встретился с широко распахнутыми карими глазами Амары — глубокими, словно земля после дождя, наполненными такой скорбью, которой могли бы позавидовать даже боги.

Она была прикована к кровати Северена. Под ней спутались чёрные шёлковые простыни — разорванные и влажные. Железные кандалы впивались в её запястья и лодыжки, растирая кожу до крови там, где она пыталась вырваться. Платье висело на ней лохмотьями, открывая синяки на теле. Волосы разметались по подушке, словно тёмная река, прилипая к лицу, мокрому от слёз. По губе тянулась тонкая полоска крови, ярко выделявшаяся на бледной коже.

Вся эта комната была святилищем жестокости.

Стены окружали зеркала, отражая её со всех сторон. К столбикам кровати свисали кожаные ремни, с потолка покачивались цепи. На столике рядом были аккуратно разложены железные инструменты — отполированные, готовые к использованию. Каждый уголок этой комнаты был пропитан им — прихотями Северена, его жаждой.

— Амара!

Пока Сальваторе продолжал осматривать комнату, я рванулся вперёд, чувствуя, как ярость вспыхивает в моих венах. Тени откликнулись на неё, вспыхнув под кожей чёрным пламенем. Я обеими руками схватился за цепи и с такой силой дёрнул их, что кровать содрогнулась.

Она вздрогнула. Наши взгляды встретились — её глаза были широко распахнуты, полны ужаса, — а затем медленно опустились к моим рукам.

Когда она заговорила, её голос дрогнул.

— Лазарус… что с тобой произошло?

Я замер. Дыхание перехватило, когда я опустил взгляд.

Под моей кожей пульсировали чёрные спирали чернил — живые, извивающиеся, словно змеи, готовые к броску. Все мои шрамы исчезли. Каждый след от плети, каждый ожог, каждая рана, оставленная на мне во время испытаний, — всё было стёрто. Моя плоть вновь стала целой, перерождённой, гудящей от силы, которая мне не принадлежала.

Амара отпрянула. Цепи загремели, когда она попыталась отползти назад, а чёрный шёлк обвился вокруг её дрожащего тела. Её глаза расширились от ужаса, мерцая в свете факелов.

И именно тогда я понял.

Я больше не был тем человеком, который любил её в переулках, который делил с ней украденный хлеб под разбитыми фонарями, который обещал ей жизнь без голода. Тот человек сгорел в Яме.

Вся сила, бушевавшая внутри меня, ничего не значила, когда я смотрел на неё.

У меня сжалось горло, а слова с трудом прорывались наружу, царапая его до боли.

— Он… он надругался над тобой? Он причинил тебе боль?

Её тело задрожало в цепях, а слёзы быстро покатились по щекам. Она отчаянно замотала головой, и её голос прозвучал едва слышнее сломанного шёпота.

— Нет… нет, Лазарус. Не надругался. Я ослушалась его. Я сопротивлялась ему… и он наказал меня. Он приковал меня здесь.

Её слова разбились у меня в груди, словно стекло. Тени внутри меня ответили тихим шипением — жадным, голодным, жаждущим крови. Они хотели мести. Они хотели его.

— Во что ты превратился? — прошептала она.

Этот вопрос выпотрошил меня.

— Я стал Лордом Тени, — сказал я. Слова разрывали мне горло, хриплые, со вкусом крови. Этот титул не просто лёг на мои плечи — он вдавился в меня, тяжёлый, сокрушающий, заявляющий на меня свои права. И в тот миг, когда я произнёс его вслух, я почувствовал перемену. Сила услышала собственное имя.

Амара не отводила от меня взгляда, полного скорби, которая казалась древнее самой этой комнаты.

— Я знаю, — тихо прошептала она. — Ты стал таким же, каким был мой отец.

Я застыл.

— Твой… отец?

Она медленно кивнула, дрожа всем телом.

— Гарет Блэкмур, — сказала она, и её голос дрогнул. — Последний Лорд Тени, которого уничтожил Северен.

Её слова упали в меня, словно камни в неподвижную воду, и круги от них расходились всё шире, пока не превратились в волны.

— Я видела, как эта сила изменила его, — прошептала она. — Не сразу. Медленно. Тихо. Как смерть, расползающаяся под кожей.

Она умолкла. Дышала неглубоко, а её взгляд был расфокусирован, словно она смотрела не на меня, а на призрак человека, которого когда-то любила.

— Сначала она забрала всё хорошее, — едва слышно сказала она. — Тепло. Доброту. Его смех исчез, словно никогда ему и не принадлежал.

У неё сжалось горло. Она тяжело сглотнула, и голос задрожал.

— Потом… даже его любовь… начала причинять боль.

Её запястья дёрнулись в кандалах, железо ещё сильнее впилось в стёртую до крови кожу, но она продолжила.

— Внешне он всё ещё был моим отцом. Всё так же говорил его голосом, носил его лицо. Но внутри него уже было что-то другое. Что-то более холодное. Более голодное.

Эти слова повисли между нами.

— Оно разрушило нашу семью, — тихо сказала она. — Не яростью. Отсутствием. Молчанием. Всеми теми маленькими вещами, из-за которых он перестал быть нашим.

Её ресницы дрогнули. Слеза скользнула по щеке и беззвучно упала вниз.

— А когда от него уже ничего не осталось… когда последняя частица его исчезла во тьме… Северен не просто убил его. Он стёр его.

Слёзы текли по её лицу, поблёскивая в тусклом свете.

Следующие слова прозвучали тихо, переполненные яростью, которую она едва сдерживала.

— И теперь ты… — это слово она почти выплюнула. — Ты сам шагнул в ту же самую могилу. Думаешь, ты достаточно силён, чтобы не потерять себя. Думаешь, сможешь использовать эту силу ради чего-то благородного.

Она медленно покачала головой. В этом движении было что-то торжественное, словно крышка гроба медленно закрывалась.

— Но всё всегда заканчивается одинаково.

Я попытался заговорить — возразить ей, пообещать, что она ошибается, — но она перебила меня, и её скорбь превратилась во что-то острое, словно осколок стекла.

— Ты будешь ломать людей, Лазарус. Ты причинишь боль тем, кто любит тебя. Будешь убеждать себя, что это справедливо. Что это заслуженно. Что иначе нельзя. А потом… — её голос сорвался на шёпот. — Однажды ты посмотришь на свои руки и поймёшь, что кровь с них так и не смылась.

Воздух с дрожью вырвался из моих лёгких. Её слова ранили глубже любого клинка, потому что их произнёс единственный человек, который когда-то видел во мне человека.

Я потянулся к ней.

Она мгновенно отпрянула, вжавшись в разорванный шёлк. Цепи загремели. В этом звуке был страх.

И он что-то сломал внутри меня.

На одно короткое мгновение мне захотелось упасть перед ней на колени. Умолять. Поклясться, что я всё ещё тот человек, который когда-то делил последний кусок хлеба пополам и сначала отдавал его ей.

Но тени внутри меня зашевелились — живые, шепчущие, смеющиеся.

— Ты уже не он.

— Я не такой, как он, — произнёс я тихо, и слова вырывались из меня хрипло, будто раздирали горло. — Я никогда не стану Севереном. Что бы ни дала мне эта сила, чего бы она ни потребовала, я никогда не буду использовать её так, как использует он. Клянусь тебе, Амара. Клянусь.

Тени свернулись ещё плотнее, холодные и насмешливые.

Они мне не верили.

Но я должен был верить.

Потому что если я потеряю эту клятву, значит, я уже потерял её.

Я посмотрел на неё — на запястья, покрытые синяками, на руки, исполосованные железом, на дрожь её дыхания.

И что-то внутри меня треснуло.

— Не бойся, — прошептал я, хотя мой голос дрожал под тяжестью всего, через что нам пришлось пройти. — Это я. Я всё ещё я. Клянусь.

Но Амара лишь сильнее замотала головой, и слёзы покатились по её щекам быстрыми, судорожными дорожками. Она смотрела не мне в лицо.

Она смотрела на мои руки.

Её голос дрогнул.

— Твои руки… Лазарус… они светятся.

Я опустил взгляд.

Вены под моей кожей пульсировали чёрным, словно были живыми. Символы извивались, мерцали, менялись, ползли, словно змеи прямо под поверхностью кожи.

Цепи Амары снова загремели, когда она ещё сильнее вжалась в шёлковые простыни, а её дыхание участилось.

— Эта чернота… — прошептала она. — Она покрывает тебя целиком. Точно так же было у моего отца.

Она не сводила с меня взгляда. Её зрачки расширились и не моргали.

— Я помню эти узоры, — тихо сказала она, словно во сне. — Когда я была маленькой, я любила проводить по ним пальцами. Они извивались под его кожей, словно пролитые чернила, которые никогда не высыхали. Тогда они казались мне красивыми. Он никогда не говорил, что это такое. Он просто улыбался, закрывал глаза и позволял мне гладить их, будто в них не было ничего опасного.

Наступившая тишина не была пустой.

Она была тяжёлой, удушающей, наполненной призраками всего, к чему мы уже никогда не сможем вернуться.

И, стоя перед ней с руками, пылающими теми же проклятыми метками, что когда-то уничтожили её отца, я наконец понял выражение её глаз.

Она больше боялась не Северена.

Она боялась меня.

Её взгляд снова опустился на мои руки, на узоры, извивавшиеся под моей кожей — медленно, размеренно, по-змеиному. Метки пульсировали, словно дышали вместе со мной, словно знали, что она наблюдает за ними.

— Но теперь я знаю, — прошептала она, и её голос был тихим и дрожащим.

— Они означали, что тени будут слушаться его. Они означали, что он сможет повелевать ими.

У неё дрогнуло горло, и слова с трудом сорвались с губ, царапая их на каждом звуке.

— И когда он кормил их… когда отдавал им то, чего они хотели…

Она подняла взгляд. Слёзы дрожали на её ресницах, но так и не падали.

— Они творили ужасные вещи.

Я посмотрел на собственную кожу. Узоры под ней жили своей жизнью, пульсируя в такт каждому удару сердца. Чудовище, высеченное в моей плоти. Проклятие, запечатлённое в каждом движении.

Я заставил себя вновь встретиться с ней взглядом. Грудь ныла, а горло жгли слова, которые поднимались наружу, словно осколки стекла.

— Я обещаю тебе, любовь моя, — сказал я. — Я всё ещё Лазарус. Мужчина, который любит тебя до самой смерти… и даже после неё.

Её губы приоткрылись, дрожа под тяжестью всего, что она не могла произнести.

Но страх заставил её молчать.

Когда я протянул руку, когда мои пальцы коснулись её щеки, она вздрогнула.

Лишь на мгновение.

Но этого оказалось достаточно.

Что-то внутри меня раскололось.

Человек, которого она любила, теперь был пронизан тенями, его кожа жила под чёрными узорами, а душа стала неузнаваемой.

Теперь я был таким же, как её отец.

Во мне поднялась ярость — острая, бесконечная. Она ревела у меня в груди, переплетаясь со скорбью, пока они не стали одним и тем же неразличимым чудовищем.

Тени внутри меня довольно зашипели. Они почувствовали вкус моей ярости. Они питались ею, шепча моё имя и подталкивая меня вперёд.

Я повернулся к железу, впивавшемуся в её запястья, к распускавшимся багровым синякам и стёртой до крови коже, и обхватил звенья руками.

Цепи застонали под моей хваткой.

С силой, которая теперь текла во мне, они не представляли собой ничего.

Цепи завизжали, сгибаясь под моими руками, и лопнули, словно хрупкие кости.

Осколки железа разлетелись по бархатному полу, а их звонкое эхо рассекло комнату.

Амара ахнула — слишком тихий звук для такого разрушения, — пока я срывал кандалы с её лодыжек. Металл рассыпался у меня в руках, обжигая ладони своим жаром.

Она была свободна.

Я поймал её прежде, чем она успела убежать. Притянул к себе, к пустоте в моей груди, где когда-то она помещалась так естественно, как дыхание. Но она застыла, неподвижная и хрупкая, словно стекло, её сердце бешено колотилось о моё, а тело дрожало от страха. Моё прикосновение обжигало её.

— Амара, — прохрипел я, и мой голос разрывался между любовью и яростью. — Я уничтожу Северена за то, что он сделал.

И прежде чем разум успел остановить меня, я поцеловал её.

Мир раскололся.

Сначала её губы были холодными — неподвижными, дрожащими, — а затем смягчились, затрепетав под моими. На одно мгновение она поддалась. Но тени внутри меня почувствовали это — открывшуюся брешь — и хлынули вверх, словно прилив чёрного пламени.

Поцелуй стал глубже, превратившись в нечто дикое. Я прижался сильнее, завладевая её губами с голодом, который больше не принадлежал мне. Тени текли сквозь меня, сквозь пространство между нами, пробуя на вкус её страх, её скорбь, её тепло. Они питались.

Соль её слёз смешалась с её вкусом. Под всем этим я чувствовал железо, дым и что-то сладкое, умирающее.

На один вдох она ответила на мой поцелуй. Отчаянно. Словно пыталась вернуть то, что мы потеряли.

А затем всё изменилось.

Желание ударило, словно нож.

Оно не было нежным. Оно было жестоким. Расплавленным. Тем голодом, который не ласкает, а терзает. Оно затопило меня, воспламенило мои вены и за одно биение сердца превратило любовь в погибель.

Мои пальцы вплелись в её волосы, притягивая её ещё ближе. Между нашими губами зашипели тени, чёрные щупальца затрепетали у её кожи. Я чувствовал, как они движутся внутри меня, подталкивая меня вперёд, нашёптывая, что она — тепло, что она — жизнь, что она — пища.

Она тихо всхлипнула, и этот звук расколол во мне что-то человеческое. Её пальцы слабо упёрлись мне в грудь, умоляя остановиться, но сквозь рёв в моей голове я едва различал эту мольбу.

На одно мгновение я перестал понимать, чего хочу сильнее — любить её или поглотить.

Тени извивались под моей кожей, довольно шипя, а их шёпот разрастался в лихорадочный хор. Я чувствовал это. Её поцелуй был не просто прикосновением губ и дыханием. Он был пищей. Он был силой. Каждый её судорожный вдох в мои губы наполнял меня, пока я не опьянел ею. Каждое прикосновение её языка прожигало метки, высеченные на моём теле, заставляя их вспыхивать.

Я ещё крепче прижал её к себе: одна рука запуталась в её волосах, другая скользнула вниз по её спине и сжала её бёдра. Она выгнулась навстречу мне, её мягкое тело прижалось к моему, напряжённому, и стон, сорвавшийся с её губ, расколол меня изнутри. Я жадно поглотил этот звук, проглотив его так, словно он принадлежал только мне.

Татуировки извивались под моей кожей, светились, пылали, скручивались, словно змеи, при каждой дрожи её тела. Тени пировали, обезумев от восторга, подталкивая меня ещё дальше.

Возьми больше.

И, боги, я хотел.

Её губы пылали на моих, горячие, яростные, оставляющие синяки, а ногти впивались мне в плечи. Она цеплялась за меня так, словно сама не могла решить, оттолкнуть меня или позволить мне погубить её. Эта мука лишь сильнее разжигала меня, подталкивая к краю чего-то огромного и разрушительного.

Я прервал поцелуй лишь затем, чтобы провести губами по её челюсти, вниз по тонкой линии её шеи. Под моими губами бешено бился её пульс — быстрый, дикий. Я едва коснулся её кожи зубами не для того, чтобы причинить боль, а лишь чтобы почувствовать, как она вздрогнет, и её вскрик пронёсся по комнате. Её тело содрогнулось, ещё сильнее прижимаясь ко мне, отдавая мне своё тепло, свой страх, свою потребность.

— Лазарус… — выдохнула она, её голос сорвался, но вместо того чтобы оттолкнуть меня, её пальцы запутались в моих волосах, притягивая меня ближе, удерживая рядом с собой.

Я зарычал ей в кожу — хрипло, нечеловечески, и тени зашипели в унисон со мной. Мои зубы скользнули по впадине у основания её шеи, прежде чем я снова завладел её губами — жёстче, глубже, — словно мог поглотить её целиком, втянуть в себя каждый её вдох, каждую каплю её души.

Когда я наконец оторвался от неё, тяжело дыша, её вкус всё ещё оставался у меня на языке — соль, огонь, слёзы и что-то пьяняще принадлежащее только ей. Моё тело дрожало от этого вкуса, кожа пылала, пока метки извивались под ней, а тени внутри меня довольно мурлыкали в мрачном удовлетворении.

Амара пошатнулась и сделала шаг назад. Её губы припухли, щёки пылали румянцем, а широко распахнутые глаза были полны ужаса, когда её взгляд скользнул к чёрным спиралям, пылавшим под моей кожей. Она смотрела на меня так, словно уже не могла понять, остался ли ещё здесь мужчина, которого она любила, или же меня уже не стало.

— Скажи мне… где Северен?

Мой голос прозвучал тихо, прокатившись по комнате глубокой вибрацией, и в этом звуке уже было нечто, что принадлежало не только мне.

Дыхание Амары сбилось. Она отвела взгляд, словно встреча с моими глазами могла разорвать её на части. Когда она наконец заговорила, её голос был резким, горьким, сдавленным от отвращения.

— В тронном зале, — сказала она. — Пытает пленников. Рабов. Тех, кого готовят к жертвоприношению.

Она покачала головой — едва заметно.

— Всё гораздо хуже, чем ты можешь себе представить.

Я обернулся — и увидел, что Сальваторе наблюдает за мной.

Он стоял неподвижно, крепко прижимая к груди свой Фолиант, так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его лицо было словно высечено из камня, но глаза выдавали его — пылающие, полные ревности, грозовые. Он видел поцелуй. Видел, как Амара дрожала в моих объятиях. Он почувствовал, как тени всколыхнулись в тот миг, когда наши губы встретились, почувствовал силу, вспыхнувшую между нами.

И он ненавидел меня за это.

Шёпот в моей голове довольно зашипел.

— Он завидует тебе. Он презирает тебя. Ему никогда не испытать того, что есть у тебя.

Их голоса просачивались в мой разум, словно дым. Я не обращал на них внимания, хотя их правда оставляла на языке горький привкус.

— Значит, здесь наши пути расходятся, — сказал я, и мои слова прозвучали грубо, ломаясь, словно камень под тяжестью. — Мы с Амарой останемся здесь — в его логове — и найдём цветок Ноктисс. А ты пройдёшь через тюрьму. Освободи пленников. Выведи их отсюда, пока он снова не начал ими питаться.

Челюсть Сальваторе напряглась. Его пальцы стиснули Фолиант так сильно, что вены на руках вспыхнули чёрным. Его молчание было бурей, которую он едва сдерживал. Его взгляд задержался на мне на одно мгновение дольше, чем следовало, — тлеющий, наполненный чем-то ещё более тёмным, чем ненависть.

Наконец он кивнул.

Один раз.

Коротко.

Сдержанно.

— Когда закончишь, — сказал я, — встретимся у дверей его тронного зала. Там всё закончится. Там мы уничтожим его. Вместе.

Он ничего не ответил. Лишь развернулся, его плечи были напряжены, а его молчание звучало громче любого проклятия. Его шаги растворились во тьме, поглощённые тенями.

Когда я снова посмотрел на Амару, она всё ещё не сводила с меня глаз. Её широко распахнутые, настороженные глаза, полные призраков того, во что я превратился, отражали сияние чёрных спиралей под моей кожей.

Мне хотелось прикоснуться к ней. Доказать, что я всё ещё тот человек, которому она когда-то доверяла, тот, кто делил с ней последний кусок хлеба в темноте. Но времени на нежность не осталось.

Осталась лишь одна цель.

Месть.

— Мы ищем цветок, — сказал я, заставляя свой голос звучать ровно, хотя тени внутри меня извивались, словно огонь под моей кожей. — Его лепестки чёрные с серебристыми прожилками. Они мерцают… будто он живой. Он находится под стеклянным колпаком.

Амара не колебалась. Дыхание у неё всё ещё было неровным, но она встретилась со мной взглядом.

— Я знаю, Лазарус, — быстро сказала она. — Я уже видела его раньше. Я точно знаю, что мы ищем.

Вместе мы начали осматривать комнату.

Комната наслаждений была настоящим собором порока. Бархатные портьеры скрывали стены, но их складки были покрыты отпечатками ладоней, а тёмные пятна блестели в свете факелов, словно старая кровь, которая отказывалась высыхать. Вдоль стен стояли низкие столики, заставленные кубками, наполовину наполненными чёрным напитком; края некоторых были испачканы красным, а на металле остались следы зубов. Блюда с фруктами превратились в гниющую массу, их сладкий аромат давно сменился смрадом, над которым роились мухи, поблёскивая в полумраке, словно драгоценные камни.

В центре стояла кровать — огромная, непристойная, укрытая шёлком, покрытым пятнами, въевшимися так глубоко, что их уже невозможно было отстирать. К каждому резному столбику были прикручены кандалы, а их цепи были достаточно длинными, чтобы обещать милосердие, но никогда — свободу. Над кроватью, свисая с железных балок под потолком, висели бархатные и кожаные ремни — одни были разорваны, другие затвердели от засохшего пота и долгого использования.

Зеркала покрывали стены, бесконечно отражая свет и каждое движение. Но лица, смотревшие на нас в ответ, были не нашими. Их губы изгибались в улыбке, когда наши оставались неподвижны. Их глаза светились красным, словно само стекло помнило жестокости, свидетелем которых стало, и жаждало увидеть их вновь.

В потрескавшихся жаровнях всё ещё тлели благовония, их дым был густым и приторным, пропитанным чем-то горьким — сладкие духи, превратившиеся в смрад, с примесью запаха обугленной плоти. На резных полках у дальней стены стояли сосуды с маслами и бальзамами. Когда-то их содержимое благоухало, но теперь запах прокис, превратившись в тяжёлую смесь мускуса и железа. Стекло было заляпано, надписи на этикетках давно растворились, а жидкости внутри были тёмными, как кровь и смола.

Рядом лежали плети, аккуратно свёрнутые с почти ритуальной точностью, их кончики поблёскивали крошечными шипами, созданными, чтобы причинять одновременно боль и наслаждение. Между ними в беспорядке лежали маски с вырезанными на них гротескными улыбками, молчаливо ожидая своего часа — лица без тепла, без глаз, ожидающие, когда их снова наденут.

Воздух казался живым.

Тяжёлым.

Наблюдающим.

Даже факелы словно дрожали, будто сама комната понимала, что нам здесь не место, и боялась того, что мы можем найти.

С высокого сводчатого потолка свисали клетки, слишком тесные, чтобы в них можно было стоять. Их железные прутья были покрыты ржавчиной и грязью. Дверцы распахнулись настежь, словно тела, когда-то запертые внутри, высыпались наружу и исчезли среди шёлковых простыней кровати внизу. У дальней стены, наполовину скрытые тяжёлыми от пыли и запаха духов портьерами, стояли шкафы с узкими выдвижными ящиками. Некоторые были приоткрыты, позволяя увидеть, что в них хранилось: складки чёрного шёлка, свёрнутую кожу, клинки, поблёскивавшие в тусклом свете, словно зубы.

Это была не просто комната пыток. Это было наслаждение, превращённое в осквернение, удовольствие, заточенное в оружие. Каждая поверхность здесь пахла им. Каждый предмет был пропитан тем же голодом, который создал это место.

Это была не спальня.

Это был храм.

Святилище порока Северена.

Я принялся крушить его, словно ураган. Сундуки переворачивались. Ящики выдёргивались. Дверцы шкафов распахивались настежь, а их содержимое высыпалось наружу — шёлк, костяные амулеты, серебряные крюки и цепи. Реликвии его безумия с грохотом падали на пол и разлетались по комнате. Пыль и благовония сгущали воздух, забивая лёгкие, пока мне почти не стало нечем дышать.

Но цветка здесь не было.

И чем дольше я искал, тем громче становился шёпот.

Он просачивался в трещины моего сознания — сначала тихий, вкрадчивый, почти ласковый, а затем всё ближе, вплетаясь в стук моего сердца.

— Открой нас. Спроси. И мы ответим.

Я замер.

Фолиант обжигал мне ладонь, пульсируя. Его кожаный переплёт бился под моими пальцами, шепча прямо моей коже.

— Открой нас, Лазарус. Спроси — и мы дадим тебе то, что ты ищешь.

Я так сильно сжал Фолиант, что костяшки пальцев побелели. Дыхание стало коротким, рваным.

— Нет.

Это слово вырвалось из меня, словно открытая рана.

— У тебя заканчивается время, — зашипели тени, их голоса обвивались вокруг моего разума, словно тысяча змей. — Северен может вернуться в любой момент. Каждый вдох, который ты тратишь впустую, приближает твою гибель. Открой нас. Спроси. Мы покажем.

Я яростно замотал головой, выдавливая это слово сквозь стиснутые зубы.

— Нет.

— Открой нас.

Их голоса навалились ещё сильнее, ударяя по моим костям, заполняя весь мой череп, пока не стало казаться, что они бьются в такт моему сердцу. Моя грудь тяжело вздымалась. Руки дрожали. Моя воля трещала под тяжестью их голода.

Наконец, глухо выругавшись, я сдался. Я рухнул на колени, прижимая Фолиант к себе, словно живое существо, ощущая, как его пульс отдаётся в моих ладонях.

— Покажи мне, — прошептал я, и слова царапали горло до боли. — Покажи мне, где находится цветок Ноктисс.

Тени довольно замурлыкали, торжествуя, их смех был тихим и сладким, как яд.

— Цена должна быть уплачена. Ничто не даётся даром. Накорми нас, и мы ответим.

У меня кровь застыла в жилах.

— Цена?

— Да.

Их хор стал глубже, отдаваясь вибрацией в моих рёбрах.

— Боль. Желание. Агония. Страх. Мы питаемся всем этим. Дай нам что-нибудь, и мы покажем тебе.

У меня скрутило желудок.

— За чей счёт?

— Амара прямо здесь.

Эти слова пронзили меня, словно ледяной клинок.

Она быстро двигалась по комнате, продолжая поиски: выдвигала ящики, отбрасывала в сторону шёлковые ткани. На её лице застыла решимость, хотя руки заметно дрожали.

Голоса теней становились всё громче, всё ближе, шепча прямо мне на ухо, просачиваясь в мои мысли, словно дым.

— Используй её так же, как целовал. Так же, как касался её. Накорми нас её болью, её страхом, её желанием. Дай нам что-нибудь, Лазарус, — и мы дадим тебе всё.

Желчь обожгла мне горло. Я попятился назад, а Фолиант задрожал у меня в руках. Метки под моей кожей яростно запульсировали, словно ожили.

— Накорми нас, — зашипели они, сотни ртов заговорили как один. — Накорми нас, и весь мир откроется перед тобой.

Я замотал головой, сжимая Фолиант так сильно, что ногти прорвали кожу и впились в кожаный переплёт. Кровь размазалась по его поверхности — тёмная по ещё более тёмному.

— Нет… — хрипло выдохнул я. — Только не она. Никогда не она.

В ответ раздался их смех — низкий, беспощадный, прокатившийся по комнате, словно грохот тысячи глоток.

— Ты это сделаешь. Ты должен. Иначе у тебя не будет ничего.

Пульс бешено стучал в висках. Шёпот становился всё ближе, нарастая до тех пор, пока мне не показалось, что череп вот-вот расколется. Этот шум больше не жил только в моей голове — он был в моей крови, в моём дыхании, в ритме моего сердца.

Амара обернулась.

Наши взгляды встретились, и на одно мгновение весь остальной мир перестал существовать. Вид её — живой, дышащей, дрожащей рядом со мной — разбил последние остатки моего самообладания.

Прежде чем я успел подумать, прежде чем смог себя остановить, я преодолел разделявшее нас расстояние. Мои руки схватили её за плечи, резко притягивая к себе. Она ахнула — коротко, удивлённо, этот звук был наполовину вдохом, наполовину молитвой, — но я прижался губами к её губам прежде, чем она успела произнести хоть слово.

Её губы дрогнули под моими, а затем приоткрылись. Первый вдох, который мы разделили, был отчаянным и прерывистым. Тени внутри меня взметнулись, взвыв от наслаждения.

Моя кожа засветилась изнутри. Татуировки запульсировали, чёрное пламя извивалось под кожей, расползаясь по рукам живыми спиралями. Каждая метка вспыхнула, словно змеи, пробудившиеся и ожившие от долгого сна.

Тени довольно зашипели, их голоса слились в моей голове в хор экстаза. Они жадно питались, пожирая жар её губ, лихорадочный ритм её пульса, хрупкое человеческое биение её жизни, прижатой к моей.

И, боги, простите меня…

Я позволил им.

Я чувствовал, как их голод скользит сквозь меня, словно тысяча тёмных языков пьёт из пространства между её сердцебиением и моим. Воздух вокруг нас задрожал, и комната словно начала сжиматься. Зеркала мерцали, отражая наши искажённые силуэты — переплетённые тела, ореолы чёрного пламени, лижущие нашу кожу.

Амара этого не видела.

Она не могла.

Её пальцы царапали мою грудь, притягивая меня ещё ближе, её тело дрожало от желания и страха. Она растворилась в поцелуе — отчаянная, цепляющаяся за меня так, словно боялась, что я исчезну, стоит ей отпустить.

Она не видела, как метки поднимаются всё выше по моей коже.

Она не слышала, как тени довольно мурлычут внутри меня, шепча её имя, пока питаются всем, чем мы были.

— Я люблю тебя, — прошептал я, и эти слова обжигали меня, вырываясь наружу. — Не только в этой жизни, но и в каждой, которую мне ещё предстоит прожить, и в каждой, на которую я буду обречён. Ты — биение, которое не даёт мне окончательно упасть во тьму.

Эти слова вырвались из меня, словно кровь, — потому что это было всё, что у меня ещё осталось.

Яма содрала с меня всё до последнего, выпотрошила меня, пожрала всё, что когда-то делало меня человеком.

Я больше ничего не чувствовал.

Ни радости. Ни доброты. Ни стыда. Ни страха.

Всё превратилось в пепел.

Кроме неё.

Единственного, что тени не смогли пожрать.

Истинной любви.

Она тихо застонала у моих губ, слёзы текли по её щекам, пока она цеплялась за меня. Её тело дрожало от страха и тоски, но её губы отвечали моим — отчаянно, живо. На одно мгновение она стала единственным биением, которое я ещё ощущал.

Тени довольно зашипели внутри меня, мурлыча, словно насытившиеся звери.

Они получили то, чего хотели.

Я оторвался от её губ прежде, чем она успела увидеть правду, пылавшую под моей кожей. Грудь тяжело вздымалась, лёгкие словно раздирало изнутри. Тени извивались во мне, оплетая рёбра, опьянённые её поцелуем.

Глаза Амары были широко распахнуты, затуманены, блестели от слёз. Она снова потянулась ко мне, но я осторожно перехватил её запястья, заставляя свой голос звучать ровно, несмотря на хаос внутри.

— Продолжай искать, — сказал я. — Здесь должно быть что-то. Какая-то зацепка. Какой-то след.

Она кивнула — дрожащая, раскрасневшаяся, с неровным дыханием. Всё ещё не в силах унять дрожь, она снова повернулась к полкам, перебирая сосуды и открывая сундуки.

Я пошатнулся, крепче прижимая Фолиант к рёбрам. Костяшки моих пальцев побелели. Тени внутри меня торжествовали.

— Под кроватью. В камне. Прижми к нему ладонь — и он откроется.

Шёпот скользнул сквозь меня, словно шёлк, скрывавший лезвия.

У меня перехватило дыхание. Я не колебался.

Пересекая комнату, я опустился на колени возле кровати — огромной, укрытой чёрным шёлком, шелестевшим, словно сухая листва. С её резных столбиков свисали кандалы, а тяжёлые бархатные покрывала густыми складками лежали на полу. Воздух здесь был тяжёлым, удушающим, пропитанным благовониями, потом и смрадом всего, что он здесь творил.

Сначала камень подо мной казался цельным. Гладким. Нетронутым. Но чем сильнее тени давили на меня, тем яснее открывалась истина — слабое, едва заметное мерцание, тонкий шов, который могла увидеть только тьма.

Я положил ладонь на камень.

Под моим прикосновением плита запульсировала, словно живая плоть.

С глубоким, тяжёлым скрежетом она сдвинулась с места. Сверху пластами осыпалась пыль. Пол раскрылся, образовав широкую щель, из которой хлынул горячий воздух, похожий на дыхание чего-то пробуждающегося.

И там — в колыбели тьмы — свет факелов упал на него.

Цветок Ноктисс.

Его лепестки были черны, как сама ночь, а под их поверхностью пульсировали серебристые прожилки. Цветок светился изнутри — живой и непокорённый, и его сияние жгло тени, которые отпрянули от его присутствия.

Тени всколыхнулись, их голоса впивались мне в череп, словно крючья, протаскиваемые сквозь плоть.

— Ноктисс не должен коснуться тебя, Лазарус. Не открывай его. Не вдыхай его. Не позволяй ему коснуться твоей кожи. Иначе ты будешь уничтожен. Отдай его Амаре. Лепестки должна сорвать она. Сорви лишь несколько. Быстро завари их. Этого настоя будет достаточно. Заставьте его выпить. Или вылейте его на него. Неважно, как он попадёт на его кожу, — он лишит его силы.

Я дышал неглубоко, прерывисто. Руки дрожали, когда я поднял стеклянный колпак. Даже сквозь стекло цветок пульсировал — живой, разумный, дышащий в одном ритме с этой комнатой. Воздух вокруг него дрожал, густой от безмолвного ужаса.

И он был здесь не один.

Вокруг его постамента стояли десятки флаконов, их содержимое мерцало в свете факелов — масла, порошки и жидкости, запечатанные в хрустале и воске. Каждый из них едва заметно, ритмично пульсировал, словно в них были заключены чьи-то сердцебиения. Золотые6 черные и серебристые тона извивались за стеклом, пленённые и голодные. От этого зрелища меня затошнило.

— Что это? — выдохнул я, не в силах отвести взгляд.

Тени зашипели в ответ, их голоса были низкими и сочились отвращением.

— Вот что он делал со своими жертвами. Он заставлял их проглатывать цветок. Наблюдал, как они задыхаются. Наблюдал, как они растворяются — кожа, кости, душа. А затем разливал по флаконам то, что от них оставалось. Их гибель. Их агонию. Их крики, навеки запечатанные в стекле.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Горячая желчь подступила к горлу.

— Он сохранил их, — прошептал я. — Не как оружие. Не как инструменты. А как трофеи сотворённого им ужаса.

Я глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в груди.

— Амара, — позвал я, и мой голос прозвучал хрипло, опустошённо. — Я нашёл цветок.

Она отвернулась от полки, заставленной банками, и быстро подошла ко мне. Её глаза широко раскрылись, когда я поднял колпак к свету.

Внутри медленно раскрывался Ноктисс — его лепестки были черны, словно сама пустота, а по ним текло расплавленное серебро. Он двигался, будто был живым, то сворачиваясь, то снова распускаясь в ритме какого-то древнего, скрытого пульса. Свет, который он излучал, был призрачным — скорее отсутствием света, чем самим светом.

У Амары перехватило дыхание. На одно короткое мгновение восхищение словно смягчило следы побоев на её лице.

— Он… прекрасен, — прошептала она.

У меня сжалось в груди. Прекрасен. Да. И смертоносен. Та красота, перед которой хочется преклониться, прежде чем она уничтожит тебя.

— Мне нужно, чтобы ты приготовила из него настой, — сказал я, заставляя свой голос звучать ровно. — Крепкий чай — всего несколько лепестков. Этого будет достаточно.

— Я знаю, как это сделать, — быстро ответила она. Но затем её взгляд потемнел. — Только не здесь. Мне нужно приготовить его в моей комнате целительницы.

— Нет.

Это слово вырвалось из меня, словно треснувший камень.

— Слишком опасно переносить его. Северен может вернуться в любой момент.

Она заколебалась, а затем медленно подняла руку и указала наверх.

Я проследил за её взглядом.

Высоко над нами, наполовину скрытая бархатным балдахином, в потолке виднелась узкая шахта. Отверстие насквозь прорезало камень, его неровные края выдыхали холодный сквозняк, пахнущий гнилью и старыми благовониями.

Когда она заговорила, её голос дрогнул от ярости и стыда.

— Именно так он меня и поймал, — прошептала она. — Я следила за ним через это отверстие — из своей комнаты. После того как стражники увели тебя и Сальваторе, я вернулась. Я хотела найти Фолиант моего отца и освободить его. Поэтому я спустилась по этому проходу и спряталась в его покоях.

У неё сжалось горло, и взгляд опустился на каменный пол.

— Я думала, что если буду искать достаточно долго, то смогу его найти, — сказала она тихим, дрожащим голосом. — Но потом Северен нашёл меня. Он приковал меня к своей кровати. А когда я ослушалась его… когда попыталась сопротивляться… тогда он избил меня.

Её голос дрожал, но она не отвела взгляда. Несмотря на сбившееся дыхание, она смотрела мне прямо в глаза.

— Через этот проход, — сказала она, указывая наверх, — я смогу забраться обратно и закончить всё там, где это будет безопасно.

Тени зашевелились под моей кожей, извиваясь, словно змеи, пробудившиеся в глубокой яме. Я сжал кулаки так сильно, что вены потемнели, а спирали под моей плотью запылали от беспокойства.

— Я сказал нет, Амара, — хрипло произнёс я. — Это слишком опасно.

Она подошла ближе. Всё её тело дрожало, но подбородок оставался высоко поднятым.

— Лазарус, — сказала она, и в её голосе полыхал огонь. — Помоги мне подняться. Ты продолжишь искать, что ещё он здесь спрятал, а я приготовлю настой. Только так мы сможем покончить с ним.

Её уверенность пронзила меня, словно клинок. Я снова посмотрел на рваное отверстие над нами, на тьму, прилипшую к его краям, словно сам камень помнил, как она проходила здесь.

Наконец я тяжело, хрипло выдохнул. Положил руки ей на талию, удерживая её.

— Хорошо, — пробормотал я. — Но если хоть что-то случится… если я услышу твой крик…

— Ты придёшь, — тихо закончила она за меня. Её ладонь коснулась моей щеки — легко, мимолётно, хрупко, неся в себе тепло жизни посреди этого холодного места. — Я знаю.

Я один раз кивнул. Она прижала стеклянный колпак к груди обеими руками — осторожно, почти благоговейно. Мои ладони крепче сомкнулись на её талии. Её тело напряглось, но она не отпрянула. Она подняла подбородок, и на одно мгновение страх в её глазах уступил место вызову.

— Держи крепче, — прошептала она.

Я согнул колени, упираясь ногами в почерневший от крови камень, и поднял её вверх.

Она крепче прижала к себе стеклянный колпак, её горячее дыхание коснулось моей шеи. Рваный край её льняной одежды скользнул по моей руке — грубо, легко, по-настоящему. На одно мгновение я почувствовал, как её пульс бешено бьётся рядом с моим — лихорадочный и человеческий.

— Выше, — попросила она, её голос был неровным, но уверенным.

Я поднял её выше. Мои руки напряглись, мышцы натянулись до предела, а тело наполнилось жаром. Тени внутри меня зашевелились, шепча своё довольство — тихо, по-змеиному, коварно. Они наслаждались нашей близостью, каждым вдохом между нами, каждым случайным прикосновением её тела к моему, превращая их в тихое разрушение.

Амара потянулась вверх. Сверху посыпалась пыль — горькая, сухая, — оседая в её волосах и на моих плечах, словно пепел от сгоревшего жертвоприношения. Свет пламени озарил её лицо, когда она подтянулась к рваному краю прохода. На её лице одновременно читались страх и решимость. В это краткое мгновение она казалась неземной — существом, застывшим между смертным и божественным.

— Я быстро, — прошептала она.

И исчезла, целиком поглощённая чернотой наверху.

Наступившая тишина навалилась, словно погребальный саван. Даже факелы будто стали гореть слабее, их пламя съёжилось, словно в благоговении… или страхе.

Я снова повернулся к тайнику. Стоявшие внутри флаконы мерцали, серебро и золото извивались сквозь чёрную жидкость, словно змеи, запертые в стекле. Я отодвинул их в сторону, и моя рука коснулась чего-то кожаного и тяжёлого.

Я вытащил находку наружу.

Это был Фолиант.

Такого же размера и веса, как мой, переплетённый в чёрную кожу, пульсировавшую под моими пальцами. По моей ладони разлилось тепло — противоестественное, размеренное, словно он дышал. По обложке мерцали символы, глубоко и неровно выжженные, будто их оставило само пламя.

И тогда я увидел слова, выжженные так глубоко, что казалось, будто из них сочится сама тьма — Повелительница Теней

А ниже — Марианна Лориан.

У меня перехватило дыхание.

Мать Сальваторе.

Её Фолиант Теней.

Её темница.

Фолиант пульсировал у меня в ладони — слабым, сбивчивым сердцебиением, трепетавшим под кожаным переплётом. Воздух вокруг него стал холоднее, густым от тишины, которая казалась живой.

А затем раздался голос.

— Кто держит меня?

Он заполнил мой череп, хрупкий, дрожащий от вековых мучений. Это было не эхо — это был крик. Мольба.

— Лазарус, — ответил я. Мой голос звучал ровно, спокойно, хотя грудь словно выскребли до пустоты.

Пульс участился.

— Пожалуйста… отдай мою книгу моему сыну, — прошептала Марианна Лориан. Её голос был таким хрупким, что рассыпался у меня в голове, словно разбитое стекло. — Пожалуйста, Лазарус. Отдай её Сальваторе. Он освободит меня. Я хочу увидеть его, почувствовать его, услышать его. Меня отняли у него в тот миг, когда он родился. Меня лишили моего ребёнка. Пожалуйста… отдай мою книгу моему сыну.

Её слова впились в меня, словно когти. Но не жалостью. Не скорбью.

Яростью.

Я почувствовал, как она поднимается внутри меня.

Я вспомнил, с чего всё началось.

Тюрьма. Цепи. Испытания.

Всё это — из-за Сальваторе.

Амара тоже оказалась втянута в этот ад из-за него. Её схватили за то, что она помогла мне, избили, приковали в покоях Северена, заставили истекать кровью за грех, которого она никогда не совершала.

Ничего этого — ничего — не случилось бы, если бы Сальваторе не сделал то, что сделал.

Крики Орина и Риана до сих пор звучали у меня в голове.

Безжизненное тело моей матери.

Запястья Амары, покрытые синяками от кандалов.

Яма, разорвавшая меня на части.

Тени, выпотрошившие меня изнутри.

Всё это — из-за него.

И теперь Марианна хотела, чтобы я отдал её ему? Дал ему возможность прикоснуться к ней, узнать её? Воссоединиться с матерью, которую он никогда не помнил.

Нет.

Он её не заслуживал.

Он заслуживал гнить в той пустоте, в которой оставил меня.

Так же, как он отнял у меня всё, я отниму это у него.

Навсегда.

Я крепко сжал челюсти, прижимая Фолиант Марианны к груди. Кожаный переплёт слабо пульсировал, его едва ощутимое сердцебиение дрожало под моей ладонью. Изнутри доносился её голос — дрожащий, отчаянный, бесконечно умоляющий.

— Лазарус, пожалуйста…

— Нет, — прошептал я. — Он никогда не получит тебя. Никогда не узнает тебя. Он навсегда останется без тебя, так же, как из-за него я навсегда лишился своей матери.

Тени довольно зашипели, их смех растекался по моей крови, словно чёрное пламя.

Я отвернулся, и её крики постепенно превратились в призрак у меня в голове, но моё решение осталось неизменным.

Сальваторе никогда не получит этого шанса.

— Лазарус!

Голос Амары разнёсся по комнате. Я резко поднял голову.

Она появилась у края прохода в потолке, босая, цепляясь пальцами ног за рваный камень, пока медленно спускалась вниз. Пыль осыпалась ей в волосы. Тусклый свет факелов освещал её дрожащие руки, разорванную одежду и сосуд, который она прижимала к груди.

— Поймай меня, — прошептала она.

Я положил Фолиант на каменную плиту и встал прямо под ней, поднимая руки.

Воздух свистнул между нами, когда она сорвалась вниз. Я легко её поймал. Тело Амары столкнулось с моим, и с её губ сорвался прерывистый вздох. Её босые ступни скользнули по моим ногам, прежде чем она прижалась ко мне, дрожа, а её тёплое дыхание коснулось моей шеи. На одно короткое мгновение я крепко сжал её в объятиях, словно сама тьма могла снова протянуть к ней руки и отнять её у меня.

Она подняла на меня лицо — перепачканное пеплом и потом, с яркими, лихорадочно блестящими глазами. Она крепче прижала к себе сосуд, сглотнула и прошептала:

— Настой готов.

Я осторожно поставил её на ноги, хотя мои руки задержались на ней дольше, чем следовало. Затем, взяв сосуд, поставил его рядом с каменной плитой. Тени под моей кожей беспокойно зашевелились.

Я потянулся за Фолиантом Марианны. Его кожаный переплёт всё ещё слабо пульсировал — медленным ритмом угасающего сердца.

— Возьми, — сказал я, вкладывая его ей в руки.

Амара опустила взгляд. Замешательство на её лице сменилось тревогой, когда тепло Фолианта просочилось сквозь её ладони. Она смотрела на чёрную кожу переплёта, на сигилы, которые, казалось, двигались и дышали под его поверхностью.

Её голос прозвучал тихо, почти недоверчиво.

— Лазарус… это Фолиант Теней.

Я ничего не ответил.

Её глаза широко раскрылись, страх и изумление переплелись в них.