Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Анна Синицына

Корректоры: Мария Стимбирис, Татьяна Редькина

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Павел Кондратович

Иллюстрация на обложке: Наталья Лобанова

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

© Aufbau Verlag GmbH & Co. KG, Berlin 2018 (Published with Aufbau Taschenbuch;»Aufbau Taschenbuch «is a trademark of Aufbau Verlage GmbH & Co. KG)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Фрике терпеть не могла сюрпризы. Но коллег и друзей она любила. Тем дождливым майским утром понедельника она отправилась в редакцию газеты только ради них – чтобы попрощаться с теми, кто стал ей так дорог за десять лет работы внештатным корреспондентом. Выйдя из дома, она подняла лицо и немного вызывающе посмотрела на серое гамбургское небо: «Не возьмешь меня, слякоть проклятая, через неделю я отсюда наконец-то уеду».

По дороге она заглянула в пекарню и купила два больших пакета францбрётхенов – ее угощение на стол прощальной вечеринки, которая, как она надеялась, не состоится в редакции. И с чего бы ей состояться? Фрике ничего не планировала: все эти прощания – глупость. К тому же она даже не состояла в штате, хотя в последнее время ей иногда и приходилось работать в офисе: она участвовала в большом журналистском расследовании офшорных счетов футболистов и немецких бизнесменов. Но это не значит, что сегодня вокруг нее должна кружиться вся редакция.

Так, ладно, о чем не думаешь – того и не случится. Точка.

В ожидании лифта она вытащила из кармана смартфон и сфотографировала пакеты из пекарни.

«Зашла в “КОМЕТ” попрощаться с ребятами – спасибо им за эти десять лет. Завтра собираю чемоданы, а в выходные – лечу за океан!»

Она опубликовала пост и положила телефон обратно. Ее тысяча четыреста подписчиков вряд ли как-то отреагируют на эту запись. Разве что гамбуржцы – те непременно затеют спор о том, где пекут лучшие францбрётхены в городе. На четвертом этаже ее встретила Эмма; из-за выпячивающегося живота она была похожа на сухогруз, который заходит в гамбургский порт, толкая перед собой огромную палубу, заставленную контейнерами.

– Господи, и когда это все кончится? – спросила Фрике.

Эмма ухмыльнулась:

– Надеюсь, через шесть-восемь недель – с появлением двоих здоровых малышей.

– Я тут кое-что принесла. – Фрике неловко приподняла пакеты. Рядом с Эммой любой чувствовал себя неловко. Лучшая подруга Фрике работала в бухгалтерии и занималась оформлением командировочных расходов репортеров и журналистов, которые разлетались по всему свету, чтобы написать для «КОМЕТ» самые лучшие политические статьи и путевые очерки. Возвращаясь из командировок, Фрике постоянно с ней пересекалась, и чисто рабочие отношения со временем переросли в настоящую дружбу – хотя трудно было найти двух более разных людей. Эмма была воплощением рассудительности, она ничего не оставляла на волю случая. Педантичная до мелочей, обладающая врожденной элегантностью, которой Фрике была начисто лишена, она наверняка не только тщательно спланировала свою беременность, но и к жизни после родов подготовилась еще несколько месяцев назад.

А Фрике явилась на прощание с коллегами, с которыми проработала много лет, с двумя пакетами францбрётхенов… Если бы на ее месте был кто-то другой, на него можно было бы и обидеться, но для нее и это – уже достижение.

– О, мне этого до обеда хватит. – Эмма, несмотря на свой огромный живот, каким-то чудом оставалась худой и могла без зазрения совести есть что угодно и сколько угодно. – Ты что, хочешь оставить их на кухне? Налетят – и сметут, не успеешь глазом моргнуть.

Фрике растерянно посмотрела на пакеты. Это должен был быть просто милый прощальный жест, не более того. К тому же этот день и так обещал быть напряженным: нужно было сходить на летучку, чтобы сдать свою последнюю статью. После совещания ее ждала встреча с Флорианом – шеф-редактором и по совместительству ее лучшим другом, – тот написал вчера вечером, что хочет кое-что с ней обсудить. А потом она собиралась выпить с Эммой по бокальчику безалкогольного просекко на крыше. Слишком много прощаний – больше, чем она способна вынести. Зато потом она распрощается с Гамбургом. Раз и навсегда.

– Давай так: я отнесу булочки на кухню, а ты иди на летучку.

– Уже пора? – Фрике торопливо начала шарить в кармане в поисках смартфона, который заменял ей часы, но Эмма уже подхватила ее под руку и потянула к переговорной.

– Ты что, не видела письма? Флориан перенес начало на пол-одиннадцатого.

– М-м-м, нет. Странно…

Коридоры между кабинетами, к ее удивлению, оказались совершенно пусты. Обычно тут кипела жизнь, как в улье. Казалось, редакция не знает покоя.

Только когда Эмма открыла дверь переговорной, погруженной в полную темноту, до Фрике наконец дошло, что все это может значить. А главное – она вновь вспомнила, что терпеть не может сюрпризы. Ведь тысячу раз сказала им: пожалуйста, в мой последний день никаких торжеств, никаких прощаний, никаких вечеринок и уж точно никаких вечеринок-сюрпри…

– Сюрприз! – прокричали в унисон десятки голосов, и в зале тут же загорелся свет.

Не успела Фрике опомниться, как ее уже обступили коллеги. Над их головами красовался розовый транспарант «Пока, Фрике!». На всех были дурацкие праздничные колпаки; блестящее конфетти, вылетевшее из хлопушек, оседало на заставленном едой праздничном столе, под который коллеги приспособили длинный стол для совещаний.

– Но…

Договорить ей не дали: Флориан обнял ее и прошептал на ухо:

– Знаю, знаю. Я пытался их отговорить – бесполезно. Просто улыбайся и терпи.

Фрике улыбнулась. Натянуто, но все-таки улыбнулась. Кто-то сунул ей в руку розовый картонный стаканчик с игристым вином. Эмма тут же нахлобучила ей на голову бирюзовый колпак и затянула резинку под подбородком. Откуда-то донеслось скандирование: «Речь! Речь! Речь!» – это сгрудились несколько коллег и требовали прощального слова. Фрике метнула гневный взгляд на Флориана, потом на Эмму, но оба лишь виновато пожали плечами: «Прости, ничего не поделаешь, придется потерпеть. Ты тут прижилась, хочешь ты того или нет».

Фрике откашлялась. Достала смартфон и стала снимать смеющиеся лица обступивших ее со всех сторон с пожеланиями удачи коллег – тех самых, которые все-таки стали ей дороги.

– Ого, – сказала она. – Ну вы, ребята, и чокнутые. Вы классные, правда. Спасибо вам.

Она выложила видео на свою страницу, залпом осушила первый стаканчик игристого – и только тогда начала говорить.

Фрике терпеть не могла сюрпризы. Но еще больше она не любила прощаться. С кривой усмешкой она обвела глазами лица вокруг и ничего не могла с собой поделать: она любила этих людей – именно из-за них ей было так тяжело уезжать.

Через пять часов вечеринка уже подходила к концу. На кухне вокруг последних францбрётхенов собрались самые стойкие – Флориан, Эмма и еще несколько человек. После пива и фрикаделек с картофельным салатом сладкие булочки – то, что нужно. Прекрасное завершение фуршета.

– Так когда вылетаешь? – спросил Даниэль, запихивая в рот сразу половину францбрётхена. Большая удача, что он вообще оказался сегодня здесь: Даниэль разъезжал по миру еще больше, чем Фрике. Он работал репортером в горячих точках и только два дня назад вернулся из Северного Ирака.

– Через неделю.

– Значит, будешь жить и работать в Трампленде.

Она пожала плечами.

– Зато репортажи твои точно не будут скучными: времена там сейчас интересные.

Переехать в Америку Фрике предложил Харальд. Ее бойфренд признался, что устал мотаться по свету. Он много лет проработал в другой газете, для которой писал репортажи из горячих точек – в общем, занимался тем же, чем и Даниэль. Теперь он хотел вместе с Фрике открыть в США агентство, которое объединяло бы журналистику и издательское дело – и печатное, и онлайн. За этим будущее, твердил он. А чтобы выйти на американский рынок, нужно находиться в Америке. Европейские агентства там никто всерьез не воспринимает, к тому же США – главный рынок в мире. Харальд мыслил масштабно.

Фрике поначалу сомневалась. Но потом все решилось само собой: Флориан дал понять, что готов и дальше публиковать ее материалы. Он предложил создать «Вести из Америки» – постоянную еженедельную рубрику с заметками из страны, которая изменилась до неузнаваемости и которую даже в спокойные времена европейцу было непросто понять. Да и какая, в сущности, разница, откуда писать репортажи – из Гамбурга или из Бостона?

Так что сомнения остались позади, и Фрике с нетерпением ждала начала новой главы в ее жизни.

– Зайдешь потом ко мне? – Флориан протиснулся к ним с Даниэлем. – Надо обсудить твое последнее задание.

– А, я думала… – Фрике запнулась. Игристое ударило в голову: она успела выпить с каждым, и это уже давало о себе знать.

– Что, думала, я это выдумал, лишь бы ты не сбежала от прощания?

Она смущенно кивнула.

– Нет, задание и правда есть, – Флориан усмехнулся: он прекрасно знал, о чем она думает. – И это кое-что, с чем справишься только ты.

– Ну, бывай, – Даниэль кивнул ей на прощание. – Если понадоблюсь – пиши, не стесняйся.

– Нет, Даниэль, – Фрике ухватила его за рукав застиранной рубашки. – Это ты пиши. Если вдруг устанешь от всего этого риска. Хорошо? Обещай мне.

Даниэль крепко ее обнял. В этом объятии она почувствовала так много всего – и его храбрость, и усталость от тяжелой работы. Попрощавшись, он направился к выходу. Протиснулся в узком проходе мимо Эммы: две коллеги благоговейно поглаживали ее живот и радостно взвизгнули, когда один из близнецов пнул ножкой. Даниэль скользнул по ним взглядом – пренебрежительно, почти брезгливо.

– Через полгода обе тоже забеременеют, – пробормотал Флориан. Они с Фрике вышли из зала.

– Что, все так плохо? – спросила Фрике. Они направились к его кабинету. По дороге то и дело попадались коллеги, которые хотели попрощаться с ней лично, так что Флориан ответил, лишь когда дверь кабинета закрылась за ними.

– Да не то чтобы плохо. Я бы сказал, незаменимых людей не бывает. Сама видишь – толковым специалистам не нужен декрет, чтобы уйти.

Фрике опустилась в одно из широких клубных кресел, стоявших перед стеклянным столом. Кабинет Флориана представлял собой сплошную эклектику: стеллажи из IKEA, дизайнерский стол и старые кожаные кресла. Черное офисное кресло, в которое он сейчас сел, по слухам, стояло еще в его комнате в студенческом общежитии, а до того – в детской.

Флориан откинулся на спинку и долго смотрел на Фрике.

– Ну? – не выдержала она. – Что за задание?

– Сколько мы уже знакомы, Фрике?

Она пожала плечами:

– Не знаю, лет пятнадцать?

– Восемнадцать, – он кивнул.

Она удивленно моргнула.

– Черт, мы стареем, – пробормотала она.

– Тебе было шестнадцать, помнишь? Практикантка в «Абендблатт», юная идеалистка…

– Идеализм ты из меня быстро выбил.

В те годы Флориан, который был немного старше нее, только начинал в местной редакции. Именно он научил ее ремеслу, и, когда через несколько лет, уже после школы и журфака, она снова обратилась к нему, он тут же предложил ей первое задание для «КОМЕТ».

– Вместе мы многого добились.

Флориан выдвинул ящик стола и достал два стакана и бутылку своего лучшего «пойла», как он его называл.

– Мне хватит, – Фрике подняла руки. – Больше не могу.

– Так просто не отделаешься.

Она сдалась.

– К тому же такими молодыми мы уже не соберемся.

Не успела она закатить глаза – Флориан говорил это всякий раз, когда предлагал выпить, – как он уже пододвинул ей стакан. На дне плескалась янтарная жидкость – пара капель, не больше.

Сколько раз они вот так сидели. Поздно вечером, а бывало, и под утро – после удачного материала. Или просто когда одному из них нужна была поддержка другого. Развод Флориана. Рак у мамы Фрике. Гибель коллеги в Сирии. События, которые оставляют след и не дают так просто вернуться к обычной жизни.

Она взяла стакан, но пить не стала.

– За голос свободы. – Он поднял свой стакан и сделал большой глоток.

– За будущее.

– И за него тоже. – Он допил и налил себе еще. Фрике позволила себе лишь крошечный глоток и внимательно наблюдала за Флорианом. Молча. Иногда друзьям лучше ничего не говорить, да и ссориться с Флорианом перед самым отъездом ей не хотелось. Имеет же она право на маленькую слабость.

– Так что за задание? – спросила она, меняя тему.

– Да, сейчас. – Он вытащил красную папку из невероятно высокой стопки бумаг, которая уже угрожающе накренилась.

– Шпикерог. Ты ведь там бывала?

Она пожала плечами:

– Ты и сам знаешь.

– Да, точно. Мы же недавно об этом говорили.

Он явно потерял мысль, и Фрике воспользовалась этой заминкой – пока он разглядывал папку в руках, – чтобы посмотреть в окно у него за спиной.

Шпикерог… Они и правда говорили об этом маленьком курортном острове всего несколько дней назад. Воспоминание было не из приятных – тогда речь зашла и о ее отце. С тех пор Фрике старалась не думать ни о том разговоре, ни об отце.

– И что там у тебя? Восстание фризов? Новая звезда на политическом небосклоне? – спросила она, нарушая затянувшееся молчание.

Флориан усмехнулся:

– Ни то ни другое. Орнитолог.

– Птицевед? Серьезно? Не сказать, чтобы захватывающе.

– Ты вечно рвалась на захватывающие задания, знаю. Но если бы я отправил тебя в Алеппо, Харальд бы меня придушил.

Вместо нее в Сирию полетел Даниэль, и она видела, что с ним стало за эти месяцы. Дрожащие руки. Изможденное лицо.

То, что Флориан не подпускал ее к по-настоящему опасным заданиям, объяснялось, видимо, каким-то странным инстинктом защитника. Порой он вел себя так, будто она его младшая сестра.

– Орнитолога зовут Бенгт Герьетс. Я подумал о тебе, потому что этот птицевед живет на острове без интернета и телефона. В своем роде «анти-Фрике».

Она вздохнула. Флориан знал, чем ее зацепить.

– С тебя необременительный маленький репортаж. Считай, отпуск перед переездом в Америку. Съездишь, поговоришь с ним, сделаешь пару красивых снимков – и вот тебе три полосы отменной Фрике-прозы.

Когда Флориан чем-то или кем-то увлекался, он сыпал такими смешными словечками. Анти-Фрике, Фрике-проза – это была его особенная манера.

– М-м-м, – протянула она. – Если честно, у меня нет на это времени. Через неделю…

– На репортаж уйдет три дня максимум, – перебил он. – А если задержишься, перебронируем рейс за счет редакции.

– И это, конечно, никак не связано с тем, что пару недель назад кто-то прислал в «КОМЕТ» письмо – мол, мой отец живет на этом острове?

Письмо, разумеется, в газете не напечатали – слишком уж оно было бредовое. Формально это была критика статьи Фрике о магазинах, продающих продукты без упаковки, которые в последнее время открывались по всей Германии. Но на деле автор две страницы распинался о том, что дети обязаны заботиться о родителях и как это вяжется с тем, что журналистка, заботящаяся об экологии, совсем не печется о собственном отце. Просто бред очередного сумасшедшего. Тем не менее Флориан показал ей письмо, и Фрике сразу отмахнулась от критики. С отцом все просто: тот в свое время не заботился о ней. С какой стати ей теперь заботиться о нем?

Флориан картинно развел руками:

– Ты же меня знаешь.

– В том-то и дело, – сказала она. – Ты вечно хочешь осчастливить людей насильно.

– А что тут такого? Скорее всего, вы с ним даже не встретитесь. Задание как будто для тебя придумано. И хороший отель я тебе выбью.

Возразить было нечего. Флориан прекрасно знал, что ей нравится. Она уже не раз писала о чудаках, которые отгородились от двадцать первого века. Однажды она целую неделю прожила у одного отшельника на ферме под Бранденбургом, но уже через два дня сбежала в ближайшую деревню – зарядить телефон и макбук. Там, в глуши, сеть не ловила. Но Фрике неустанно искала ее в самых немыслимых местах – и в итоге нашла на навозной куче, от чего в восторг пришел даже тот самый отшельник.

– Даже не знаю. Я уже собрала чемоданы.

– Тем лучше. Не будешь последние дни торчать в пустой квартире. Ты же терпеть не можешь сидеть без дела. Чем ты вообще собиралась заняться?

По сути, Флориан был прав, и оба это понимали. И все же почему-то в глубине души Фрике противилась этому заданию, хотя сама не могла толком объяснить почему.

– Ну вот и договорились. – Флориан покрутил остатки виски в стакане и осушил его. Фрике забрала красную папку и встала. К своему стакану она почти не притронулась.

По дороге к выходу она заглянула на кухню. Там уже никого не было, кроме Эммы, – вечеринка закончилась. Подруга загружала посудомойку, потирая ноющую поясницу.

– Что-то случилось? – спросила она, увидев Фрике в дверях с папкой в руках.

Фрике покачала головой:

– Странная какая-то история. Флориан подкинул мне еще одно задание. Ну, знаешь, такое пустяковое дельце, какое дают тому, кто вот-вот уволится. Типа прощального подарка. Понимаешь, о чем я?

Эмма нахмурилась:

– Понимаю. Как с Рональдом, которого он отправил на Репербан напоследок.

– А, Рональд на Репербане…

Это еще одна легенда редакции. Незадолго до пенсии Рональда отправили написать материал об одном чудаке – о расходах сказали не париться: редакция покроет любые затраты. Предполагалось, что он оторвется напоследок. Судя по всему, он и правда хорошо развлекся: через два дня стало известно, что во время «сбора материала» у него случился инфаркт. Он умер.

– Зато повеселился под конец, – Фрике задумчиво листала тонкую папку. Об орнитологе там было негусто. – И что мне делать три дня на Шпикероге? Флориан преподнес это как великое одолжение, а я думаю, что это задание – тоска смертная.

– Но это же твоя тема, разве нет? Ты напишешь отличную статью. В этом твой талант: тебе дают что-то скучное, а ты превращаешь это в конфетку.

– Да зачем мне это? Неохота перед курортным сезоном толкаться на крошечном острове среди толп туристов.

– Мы с Торбеном как-то ездили на Юст, было здорово. Правда, через два дня мы уже все обошли и радовались тому, что оба взяли с собой побольше книжек.

– Вот и я о том же – скука. – Фрике глубоко вздохнула. «Зато легкие деньги», – подумала она. А деньги ей пригодятся. Конечно, Харальд брал на себя бóльшую часть расходов: это была его идея, его агентство, его деньги. Но и ей пришлось раскошелиться. Одно только хранение мебели здесь, в Гамбурге, влетало в копеечку.

– Зато быстрее вернешься. Увидимся на следующих выходных?

– Да, конечно, – Фрике рассеянно махнула рукой на прощание и вышла. Папку она так и прижимала к груди.

Долбаный Шпикерог. Почему ей казалось, что это не просто очередное задание?

Харальд был совсем не в восторге.

– Мы через неделю летим в Бостон, – сказал он.

Они ужинали дома у Фрике: сидели за кухонным столом среди упакованных коробок и ели спагетти с чесноком и оливковым маслом. На что-то большее у нее просто не хватило продуктов, но с бутылкой красного – тоже последней – вышло очень даже вкусно. Ужин напомнил ему студенческие времена, когда он еще ничего не знал о жизни, хотя был уверен, что знает все.

– В пятницу вернусь. Завтра уеду, пару дней похожу с этим птицеведом по острову, в пятницу буду дома. Тут и так все готово. В субботу приедут грузчики, заберут мои вещи. Не вижу никакой проблемы.

– Я думал, ты поможешь мне собраться. – Он аккуратно накрутил спагетти о край тарелки, выстроив идеальную башенку.

– Ты еще не собрался? – Она уставилась на него так, будто он только что объявил, что в Бостон она полетит одна. – Господи, с чем там помогать? Побросал вещи в сумку – и все. Тоже мне трагедия.

Харальд пожал плечами:

– Я на тебя рассчитывал. – Он был несколько раздражен.

Неужели она не видит, какая у него изматывающая работа? Как тяжело ему дается все пережитое? Он военный корреспондент, а не банковский клерк. Работа не отпускает его, даже когда он закрывает ноутбук и откладывает в сторону спутниковый телефон. Он такого насмотрелся в горячих точках… Этого ему не забыть. Никогда.

Фрике была его спасением.

Нет, он не был совсем уж безнадежен в бытовых делах, просто не замечал таких мелочей. В Бостоне они собирались открыть совместное дело. Фрике загорелась его идеей – отчасти потому, что тогда ему больше не придется ездить в горячие точки. Ей нравилась сама мысль: объединять истории, авторов, фотографов, творческих людей. Звучало увлекательно.

– В пятницу помогу тебе собраться. – Фрике убрала со стола и принялась мыть посуду. Потом вытерла тарелки, завернула в газету и уложила в последнюю незаклеенную коробку. Работала она быстро и молча. Молчание у Фрике всегда было дурным знаком. И эта несвойственная ей педантичность тоже должна была его насторожить. Харальд разлил остатки вина по бокалам, встал и подошел к ней.

– Хочешь поговорить?

Она удивленно подняла на него глаза.

– О чем это?

– Думаешь, я тебя не знаю? – Он легонько щелкнул ее по носу. – Когда ты так мрачнеешь, значит, что-то тебя беспокоит.

Фрике взяла бокал, отпила, поставила его на стол и скрестила руки на груди.

– Может быть, – сказала она.

– Ну, выкладывай.

– Мне кажется, это последнее задание… не знаю, как сказать. Глупо звучит, но, похоже, Флориан дал его мне не просто чтобы сделать мне приятное. А чтобы я поехала на Шпикерог, – она вздохнула.

– А что там, на Шпикероге? Ты же вроде никогда там не была? Сама говорила – скучный семейный курорт для обывателей.

– Там живет мой отец.

Харальд окончательно перестал что-либо понимать.

– Погоди, я думал, что твой отец сейчас сидит с твоей мамой на диване и наслаждается заслуженным отдыхом.

Родители Фрике ему нравились. Спокойные, открытые люди. Мать – учительница, отец на пенсии, в прошлом директор филиала банка «Хаспа» – звучит, конечно, ужасно пафосно, но на самом деле они – вполне земные люди. Мартин выращивал бонсаи и писал акварелью – казалось бы, стандартный набор увлечений буржуа, но поговорить с ним можно о чем угодно, и беседы всегда получаются интересными.

– Не совсем. Мартин меня удочерил, когда мне было четыре. Для меня он всегда был настоящим отцом.

Харальд нахмурился. Вот это новость. Три года вместе – и она ни разу не сочла нужным ему об этом рассказать? Выходит, для нее это действительно само собой разумеется: Мартин – ее отец.

И все же… Разве о таком не рассказывают? Рано или поздно?

– А ты знала своего отца? Ну, биологического?

Фрике задумчиво кивнула. Потом сунула ему в руку бокал вина и ушла в гостиную. Харальд двинулся следом, чуть помедлив.

Она быстро нашла то, что искала, – и это навело его на мысль, что при переезде она не просто бросила рамку с фотографией в коробку, а какое-то время держала ее в руках, прежде чем положить поверх остальных вещей.

– Вот, – сказала она. – Это все, что у меня от него осталось.

На пожелтевшей фотографии, судя по всему, сделанной в начале восьмидесятых, был запечатлен мужчина лет тридцати с красивой, густой бородой. Он лежал на клетчатом пледе, подперев голову рукой. Рядом сидела маленькая девочка – на вид около года, хотя что он понимал в детях? Ничего. Он с ними практически не контактировал. Но эту девочку – с пухлыми щечками, с ручками, перепачканными клубникой из миски, стоявшей тут же на пледе, – он узнал сразу. Ее улыбка не изменилась по сей день.

– Он никогда особо не заботился обо мне. Их с мамой брак, похоже, дал трещину еще до моего рождения. Он был моряком, вечно в плавании. В какой-то момент маме это надоело, и она поставила его перед выбором: или она, или море. Он выбрал море. Когда она встретила Мартина и они поженились, отец не возражал против удочерения. Я его вообще не интересовала.

– Я никогда не видел этой фотографии. Я даже не знал…

Она забрала у него снимок.

– Я ее не выставляла.

И все же знала, где она лежит.

– Вы виделись хоть раз с тех пор?

Фрике покачала головой. Убрала фотографию обратно в коробку, закрыла крышку. Забрала у него бокал и сделала два больших глотка.

– Тогда откуда ты знаешь, что он на Шпикероге?

– Мне кто-то написал. В редакцию «КОМЕТ» – наверное, прочитал какую-то мою статью. Имя у меня все-таки редкое…

– Кто-то? Кто, если не он сам?

Она проигнорировала вопрос, поставила коробку на пол и водрузила сверху еще две.

– Так или иначе, теперь я знаю, что он живет на Шпикероге. И ехать туда не хочу. Тем более по заданию Флориана.

– А что плохого может случиться, если ты поедешь?

Фрике допила вино и ушла на кухню. Когда Харальд вошел следом, она уже стояла у раковины и мыла бокал.

– Плохого? Да ничего. В смысле… Она замерла с бокалом в одной руке и губкой в другой. – Если ничего не случится – то и хорошо. А вот если мы столкнемся…

– Тогда скажи Флориану, что не можешь взять этот заказ. Твоему парню, между прочим, нужна помощь с упаковкой вещей. – С этими словами он обнял ее сзади. Фрике обмякла в его руках, и напряжение отпустило ее со следующим вдохом. Вдох, выдох – и всё снова в порядке.

– Я уже согласилась. Тема, честно говоря, не самая захватывающая, но ты же знаешь, как бывает с такими заданиями – сначала думаешь, что ловить нечего, а потом…

Харальд подозревал другое: она хочет что-то себе доказать, раз едет на этот остров. Доказать, что не боится встречи с родным отцом.

– Ты не станешь его искать?

– Зачем?

– Он все-таки твой отец.

– Ты не понимаешь, – отрезала она.

Он как раз понимал. Но спорить она явно не собиралась.

– Я бы хотел узнать своего отца, – только и сказал он.

– Да, но твой отец умер, когда ты был маленьким. Это совсем другое. У тебя не было шанса. А мне такого шанса не нужно. Я о нем не просила.

Фрике сердито вытерла бокалы, достала из кармана смартфон и принялась что-то набирать на клавиатуре.

– Что ты делаешь? – раздраженно спросил он.

– Пишу пост.

Он подождал, пока она оторвется от телефона.

– Закончила? – в его голосе против воли прозвучал сарказм.

– Я тебя чем-то обидела?

Он с деланым отчаянием вскинул руки.

– Ты вообще хоть что-нибудь вокруг себя замечаешь?

Фрике закатила глаза и убрала смартфон. Она знала, что Харальду не нравится, когда она отвлекается на соцсети во время общения, – и все равно полезла в телефон именно сейчас, посреди серьезного разговора. Так похоже на нее.

Задумавшись, она завернула бокалы в папиросную бумагу и уложила в коробку. Теперь, когда от ее некогда уютной квартиры почти ничего не осталось, возникало странное ощущение. Последние годы, когда Харальд приезжал в Гамбург, он обычно останавливался у нее. Она закрыла коробку и отнесла ее из кухни в гостиную, чувствуя себя слишком взвинченной, чтобы усидеть на месте. Харальд пошел следом.

– Я просто думаю: раз уж ты берешь этот заказ прямо перед отъездом, может, стоит заодно поискать отца. Остров вроде бы небольшой.

Снова этот взгляд – вполоборота, через плечо. «Много ты понимаешь», – говорил он. Харальд, конечно, ничего не понимал, но сдаваться не собирался.

– Я бы такому шансу только порадовался.

– И поэтому я должна? Потому что ты был бы рад, если бы твой отец не умер так рано?

Он стиснул зубы, чтобы не сорваться на крик. Это была их первая настоящая ссора – во всяком случае, первая, когда ему казалось, что между ними что-то надломилось. Споры у них случались и раньше. Но такого – не было.

– Пожалуй, мне лучше уйти. – Харальд машинально позвенел мелочью в кармане. – Завтра рано вставать, – соврал он.

– И мне тоже. Еще сумку собирать. – Фрике стояла, скрестив руки на груди, рядом со стопками коробок, в которые была упакована вся ее жизнь. Черт возьми, она же хочет начать с ним все заново – и не где-нибудь, а на другом конце света. Если они сейчас разругаются, приедет ли она в понедельник в аэропорт?

Она взяла себя в руки.

– Увидимся в пятницу, – пообещала она. – Это ведь ничего не меняет, правда?

Он подошел, и они обнялись на прощание. Его губы коснулись ее макушки, темно-каштановые волосы защекотали ему лицо.

– Все хорошо, – заверила его Фрике. Она обняла его и прижалась к нему. Примирение вышло тихим – для секса или чего-то большего сейчас было не время. Это подождет. До пятницы. Или до Бостона, когда они въедут в их общую квартиру.

Вторник, полшестого утра. В это время Фрике было, пожалуй, труднее всего просыпаться. Встать в два часа ночи, чтобы успеть на первый рейс в Стамбул? Легко. Проснуться в четыре утра, потому что поезд в Прагу уходит ни свет ни заря? Переживем. Но в полшестого ее организм будто автоматически переключался в режим «дайте мне еще поспать». Поэтому она с трудом выползла из кровати, у которой стояла собранная дорожная сумка. На четыре дня много не нужно – за десятки командировок она это хорошо усвоила. Несколько предметов одежды, косметичка с самым необходимым, книга, проездные документы (они лежали в красной папке, которую Флориан вручил ей вчера) плюс зарядка для смартфона, камера с двумя объективами, тонкий ноутбук с запасным аккумулятором – и готово.

В теории у нее было достаточно времени, чтобы спокойно позавтракать. На практике она выпила чашечку эспрессо – и всё: в холодильнике, кроме тюбика горчицы, ничего не осталось. Любой звук в пустой квартире отдавался громче обычного.

В четверть седьмого она захлопнула за собой дверь и ни капли об этом не пожалела. Сбежала по лестнице, вышла на улицу и направилась к вокзалу.

Паром из Нойхарлингерзиля на Шпикерог отходил в половине одиннадцатого. Автомобиля у Фрике не было – в таком городе, как Гамбург, и жилье-то по карману найти непросто, не говоря уже о парковочном месте, да и по полгода она все равно проводила в разъездах – так что по стране она ездила на автобусах и поездах. Маршрут, который Эмма ей распечатала, был… ну, сложным его, конечно, не назовешь. Он, скорее, напоминал квест: четыре пересадки, остановки в Бремене и Ольденбурге. Ей казалось, что она едет на край света.

Два года назад Фрике писала репортаж о затерянной горной деревушке в Апеннинах. Идиллическое место, но добраться туда непросто – потому, наверное, массовый туризм его и не освоил. Фрике тогда чудесно провела время и вдоволь наелась блюдами местной кухни.

Хорошо бы и Шпикерог оказался таким же забытым туристами местом, как та итальянская деревушка. Ну что там вообще может быть интересного? Если бы остров и правда был таким популярным курортом, как уверяла Эмма, до него было бы проще добраться, разве нет? Как до Зюльта, например, – туда из Гамбурга ходит прямой поезд через дамбу Гинденбурга.

Интересно, а есть ли на Шпикероге свои мамочки, которые закармливают всю семью блюдами местной кухни? Кстати, а что вообще едят в Восточной Фрисландии?

Уже сидя в электричке, она полезла в интернет, чтобы найти ответ на этот вопрос. Много бобовых, бекон, солонина – вот типичная восточнофризская кухня. Фрике поморщилась. Это не совсем то, чем стоит себя баловать.

В документах нашелся листок с адресом жилья, которое забронировала для нее Эмма. На розовом стикере аккуратным бухгалтерским почерком было выведено: «Прости, ничего лучше не нашлось!» Информация на листке тоже была весьма скудной: «Спросить Эббу в островной книжной лавке (ул. Нордерлог). Цена: по договоренности».

Фрике уже потянулась к смартфону, чтобы погуглить книжную лавку, но передумала. Наверняка у них даже сайта нет. Интересно, а интернет на острове вообще есть?

Вместо этого она открыла свою страницу в соцсети и написала:

«Еду на Шпикерог, с последним заданием для “КОМЕТ”. Хотите фоток? Что там обязательно посмотреть? Надеюсь, на острове хотя бы есть вайфай…»

Спустя добрых четыре часа Фрике со вздохом опустилась на мягкую скамью в чреве парома «Шпикерог I». Она поставила сумку между ног и потерла усталые глаза. Ссора с Харальдом не шла из головы, но сколько бы раз она ни брала в руки телефон, чтобы написать ему, столько же раз и убирала обратно.

Первая часть пути прошла на удивление гладко. Она успела на все пересадки и купила в порту билет на остров. Паром уже стоял у причала, и незадолго до отправления пассажиров пустили на борт. К ее удивлению, на трапе толпилась не горстка туристов, а приличная толпа. Похоже, она недооценила популярность Шпикерога.

Мотор загудел, и паром тронулся. Большинство пассажиров вокруг, казалось, этого даже не заметили. Только мальчик лет пяти, стриженный под горшок, в очках с толстыми стеклами, встал на скамейке на колени и уставился в иллюминатор на бетонную стену гавани, которая быстро уплывала вдаль.

Фрике оказалась зажата между старушкой в очках-половинках, которая, беззвучно шевеля губами, считала петли на спицах, и рокером в джинсовой жилетке на голое тело – тот достал из внутреннего кармана потрепанный томик «Зеленых холмов Африки» Хемингуэя и углубился в чтение. Фрике снова взяла в руки смартфон. За эти часы на ее сообщение пришло больше двадцати ответов. Она с удивлением обнаружила, что многие подписчики уже бывали на Шпикероге. «Обязательно дойди до Восточного берега!» – писал один. Другой советовал попробовать сливочный торт в островном кафе. И еще несколько рекомендаций о том, чем стоит заняться. Фрике начала отвечать на комментарии, но связи тут не было. Бабушка рядом снисходительно улыбнулась, когда Фрике тихо выругалась. Она попыталась зайти на сайт «КОМЕТ» – хотела узнать, что творится в мире, – но страница грузилась так медленно, что она разозлилась и сдалась.

Она убрала телефон и огляделась.

Поразительно, сколько народу набилось на паром. Человек сто, не меньше, теснились здесь, в трюме. Сидели группками, оживленно болтали и, похоже, все друг друга знали. Они с острова? Или это отдыхающие? На дворе только конец мая. Неужели в это время года на остров едет столько людей?

Она вдруг осознала, как мало знает о Восточно-Фризских островах. Рука снова потянулась к смартфону, но Фрике тут же вспомнила, что толку от него все равно никакого, и оставила телефон в кармане. Странное ощущение – быть вот так отрезанной от мира. Обычно такое случалось с ней только в совсем уж глухих местах.

– А книжку с собой не взяли? – поинтересовалась старушка, отвлекаясь от вязания.

– Взяла, конечно.

Фрике не читала. Когда тут читать – работа, отношения, квартира, друзья… В конце концов, спать тоже иногда надо! Книгу она с собой брала всегда – по привычке, – но, когда в последний раз дочитала хоть одну до конца, уже и не вспомнить.

– Тогда почитайте, – посоветовала бабушка.

– Даже не знаю… Она, честно говоря, тяжеловата.

Вернее сказать – до смерти скучная. Фрике таскала ее с собой уже несколько месяцев, но дальше сотой страницы так и не продвинулась.

– Вот, возьмите. – Белые кудряшки старушки запрыгали, пока она рылась в потертой коричневой сумке. На свет появился карманный томик – потрепанный, прямо как Хемингуэй у рокера по соседству. Это был любовный роман.

– Не судите по обложке, – сказала бабушка. – Он правда хороший. Я вам его подарю.

– Спасибо, – растерянно проговорила Фрике. Прочитала аннотацию и с трудом удержалась, чтобы не поморщиться.

– Чудесный роман, правда, – с улыбкой протянула бабушка и снова взялась за спицы. – Любви в жизни много не бывает.

Фрике с некоторым сомнением открыла книгу. Рокер по соседству хмыкнул и шмыгнул носом, но глаз не поднял.

Сюжет захватил ее с первого предложения. Вот так, сразу. Просто потому, что в книге явно была хорошая история. И, может быть, именно это ей сейчас и было нужно – остановиться, перевести дух. Погрузиться в выдуманный мир, пока ее собственная жизнь так неожиданно свернула с полосы для обгона в тупик.

Всего четыре дня, сказала она себе. Четыре дня – и обратно в Гамбург, собрать последние вещи и начать с Харальдом новую жизнь.

Флориан был прав: задание ей нравилось.

А потом она больше ни о чем не думала – до самого конца переправы. История леди Джулианны захватила ее целиком.

Когда поездки организовывала Эмма, Фрике могла быть спокойна: все будет продумано до мелочей. И маршруты – именно такие, какие она выбрала бы для себя, – и жилье.

Но на этот раз, похоже, беременность сыграла с Эммой злую шутку: память ее явно подвела. А может, в этой островной глуши просто негде было остановиться.

Фрике стояла перед книжной лавкой. От пристани до центра деревни – минут десять пешком. Заблудиться невозможно: стоило парому причалить, как началось настоящее великое переселение народов. Контейнеры с багажом выгрузили, и пассажиры на удивление организованно разобрали свои чемоданы. Фрике закинула сумку на плечо и неспешно двинулась следом за теми, кто уверенно шагал по единственной улице. У обочины стояло с полдюжины ручных тележек, рядом – вывеска санатория для матерей с детьми; там уже собиралась группа.

Фрике остановилась на минуту. Сфотографировала пристань и тележки. Достала телефон – связи нет. Шпикерог всерьез решил себя отрезать от интернета. Сунув телефон в карман, она пошла дальше.

И вот Фрике подошла к книжной лавке – нарядному угловому дому в самом центре деревни: белые стены, небольшие окна с зелеными рамами, на витринах – книги местных авторов. Прибывшие с парома тем временем разбрелись кто куда. Похоже, каждый знал, куда ему идти.

По обе стороны от зеленой филенчатой двери, распахнутой настежь, стояли вертушки с открытками. Внутри было на удивление многолюдно – покупатели толпились у столов и стеллажей.

Фрике нерешительно вошла. От уличной тишины здесь не осталось и следа. Стрекотала касса, звонкий голос называл сумму, шуршал бумажный пакет, в который укладывали стопку книг. Фрике на секунду прикрыла глаза. Ах, книжный запах! Она почти забыла, как хорошо пахнет в книжных лавках.

– Мойн[1].

Сама не заметив как, Фрике оказалась у кассы. За прилавком стояла невысокая пожилая дама в норвежском свитере, на груди у нее покачивались очки на золотой цепочке. Серебристые волосы острижены совсем коротко. Серые глаза смотрели без враждебности, но Фрике уловила в них легкое нетерпение.

– Добрый день, я ищу Эббу. Насчет комнаты.

– А, вы из прессы.

Ну, как сказать. Пресса? Фрике бы так не выразилась. Флориан бы точно закатил глаза. Пресса! «КОМЕТ» – не провинциальная газетка, а один из ведущих новостных журналов страны. Еще скажет «журналюги» – тогда вообще все ясно. Но Фрике промолчала.

– Да, комната. Сейчас покажу, только… Вы не могли бы отойти?

Фрике растерянно посторонилась. За ней терпеливо ждала женщина с двумя детьми. Она положила на прилавок стопку книг, и продавщица принялась пробивать их на кассе.

– Отличный выбор, – сказала продавщица (это и есть Эбба, решила Фрике) и взяла книгу. Мать натянуто улыбнулась и украдкой огляделась, словно покупала что-то неприличное.

– Моя мама вообще никогда не читает, – сообщил Фрике старший из мальчиков с таким серьезным видом, будто он сделал какое-то важное открытие. Ему было лет девять, и он прижимал к груди первый том «Перси Джексона», который ему только что купили.

– Неправда, – возразил младший. – Она каждый вечер читает, когда мы засыпаем. А потом плачет, потому что книжка грустная.

Эбба кивнула – мол, все ясно. Фрике смущенно отвела взгляд. Она вдруг подумала, какое это интимное дело – покупать книгу. Тут ей вспомнился рокер с парома. Может, он тоскует по Африке? Или просто наслаждается лаконичной хемингуэевской прозой? А вдруг в душе он охотник на крупную дичь, искатель приключений?

У кассы тем временем скопилась очередь, и Фрике отступила в сторону, достав телефон из заднего кармана. Здесь, в деревне, связь, к счастью, была. Слава Богу! Четыре дня без соцсетей, почты и всего остального – это была бы та еще пытка!

Пришло сообщение от Харальда. В одно слово: «Скучаю». Она вздохнула. Не зная, что ответить, отправила смайлик с поцелуем и сердечком.

На ее страничке тоже накопились ответы. Кто-то даже постучался в личку. @winterhuderer написал, что сейчас находится на острове и можно было бы как-нибудь встретиться без обязательств, и поставил подмигивающий смайлик. Фрике усмехнулась и удалила сообщение. Она нетерпеливо постукивала пальцами по сумке – скорей бы Эбба освободилась, тогда можно заселиться и отправиться на поиски Бенгта Герьетса. А главное – побыстрее убраться с этого острова. Желательно не столкнувшись с отцом.

Она набрала сообщение: «На Шпикероге точно не стоит переживать за судьбу книжных магазинов». И отправила его вместе с фотографией очереди у кассы, проследив, чтобы никто не попал в кадр анфас. Потом вышла на улицу. Может, через полчаса народу поубавится.

Она поправила сумку на плече и зашагала к выходу из деревни – в таких небольших деревеньках его найти очень просто: иди в любом направлении и через пять минут окажешься на окраине. Ее тянуло к морю. Далеко ли до него? На пароме это ее не занимало – фарватер был такой тихий и спокойный, что ничего общего с морем, казалось, не имел.

«Хочу увидеть море», – подумала она. Конечно, она его уже видела – и когда ждала на пристани, и когда сидела на пароме, глядя в иллюминатор поверх головы мальчика в очках. Но она знала: здесь, на Северном море, все иначе, чем на Атлантике. Восточно-Фризские острова тянутся вдоль материка, словно нанизанные на нитку жемчужины, и вся мощь волн обрушивается только на северный их берег – там и пляжи. А с южной стороны – солончаковые луга. Спасибо «Википедии», без нее никуда, когда готовишь материал.

Приезжая на море, она всегда первым делом шла к воде. Только потом могла взяться за работу. Вчера ночью, когда не спалось, она полистала форум любителей отдыха в Восточной Фрисландии и выяснила, что от центра деревни до пляжа ведет короткая тропинка. Но сначала надо избавиться от сумки.

«Хочу понять, чем этот остров так очаровывает людей».

А следом, словно постскриптум, пришла другая мысль: она хочет понять, почему море так и не отпустило ее отца. Почему его занесло именно сюда, а не на какой-нибудь другой остров. Почему после стольких десятилетий, проведенных в океане, он наконец бросил здесь якорь.

Старая островная церковь спряталась в тени деревьев – но недостаточно хорошо, чтобы в ней можно было укрыться от чужих глаз. Оле Хансен – или «старина Хансен», как его с любовью называли немногие, кто мог считать себя его друзьями, – с тихим вздохом опустился на свое место на церковной скамье. Сзади слева, у самого выхода. Здесь ему всегда было спокойнее всего, и здесь ему все эти годы оставляли место, даже когда он колесил по белу свету. Он был как бы с краю деревенской общины, но не терял связи с семьями, которые заправляли на острове всеми делами.

Пенсия выбросила старого капитана на сушу. Больше никаких дальних плаваний, никакого соленого бриза. Никакого пота, стекающего на затылке, когда всматриваешься в порты, изнывающие под тропическим зноем. Теперь, когда он шел к пляжу, ему казалось, что на дюну он взбирается полдня. Семьи отдыхающих, обгонявшие его по пути туда, уже возвращались назад, когда он наконец добрался до гребня и устремил взгляд на море. Вдалеке проплывали громадные посудины – контейнеровозы, вроде того, каким он сам еще недавно командовал. Песколюб шелестел на ветру, а он смотрел на чаек, взлетавших с песчаной отмели, намытой чуть поодаль от берега: там они в изобилии находили крабов и моллюсков.

Теперь он и сам сел на мель. После сорока с лишним лет в открытом море и в портах всего мира он сошел на сушу в последний раз. Тело слабело с каждым днем. Даже поход к врачу превратился для него в испытание на целый день: после каждого визита он чувствовал себя еще более разбитым, и его слегка потряхивало от дурных новостей, которые множились одна за другой.

– Легкие у тебя не вечные, – предостерегал доктор Тоссенс, когда Оле закуривал трубку прямо в кабинете. Тот давно перестал напоминать ему, что в его клинике курение запрещено. – Тебе мало, что чуть не пришлось ногу ампутировать?

Нет, не мало. Как и всех остальных дурных вестей – ведь что такое легкие курильщика по сравнению с тем, что разъедало его изнутри.

– На старости лет диету мне, поди, уже можно не соблюдать.

– Да уж, пожалуй, можно.

– Тогда разреши мне курить, доктор. Меры я все равно не знаю – такие уж мы, старые упрямцы. Скорее от гордости задохнемся, чем от невыкуренной трубки.

Доктор Тоссенс отнесся к этому с юмором – как, впрочем, и всегда. Выписал капитану что-то от боли и велел обращаться, если понадобится еще что-нибудь. На прощание они пожали друг другу руки – так, словно оба понимали, что этих рукопожатий в этой жизни осталось немного.

На обратной дороге он совсем выдохся, хотя до дома было уже рукой подать. Поэтому он свернул к церкви – на улице опять стало слишком жарко. Первый по-настоящему теплый день в начале лета, а за ним придут и другие. Доживет ли он до них – неизвестно. Дотянет ли до осени, когда над островом понесутся штормы. Когда он снова почувствует себя в своей стихии – ведь шторм куда больше соответствовал его натуре, чем яркое солнце.

«Грустно, конечно», – думал он устало. А ведь жизнь обошлась с ним не так уж плохо. Да, кое-что можно было сделать иначе. Больше заботиться о близких, например. Но об этом, наверное, под конец жалеет каждый – что недостаточно был рядом с другими. По крайней мере, он ни разу не слышал, чтобы умирающий сетовал на то, как тяжело ему далась семья и как хорошо, что после смерти с этими людьми будет наконец покончено.

Он оглядел прохладный алтарный зал, где каждую неделю собиралась община… Может, стоит хоть раз сходить на службу? Не потому, что с Иисусом у него были какие-то особые отношения. Тот ему теперь уже ничем не поможет. Но в открытом море, в самый жестокий шторм, его матросы выкрикивали молитвы в небо, и это почему-то приносило утешение. Сам он был человеком дела. Не молился – вкалывал, чтобы провести судно сквозь непогоду и добраться до следующего порта. Но есть ли утешение для того, кто стар и одинок и ждет на острове, пока его жизнь подойдет к концу?

Дверь за спиной тихо скрипнула, и он прислушался к шагам в проходе. Мимо прошла молодая женщина – мельком глянула в его сторону, что-то пробормотала и направилась вперед, туда, где обычно сидел бургомистр с женой и двумя взрослыми детьми. Она прошла вдоль скамьи и заняла место. В руках у нее был смартфон; она подняла его и сфотографировала алтарный образ – Иисус на Тайной вечере, за мгновение до того, как преломить хлеб. Оле находил эту картину приторной до безобразия, но такое вслух не говорят.

Женщина показалась ему знакомой. То, как она склоняла голову, кудрявые темно-каштановые волосы, собранные в узел на затылке. Когда она проходила мимо, он разглядел ее лицо – ясные светлые глаза, тонкий нос, чуть полные губы.

Больше полувека назад у Оле был брат, который выглядел точно так же. Он не унаследовал ни светлых волос, ни темно-синих глаз, какими славилась их семья, – у самого Оле они давно выцвели до блеклой голубизны и с возрастом начали мутнеть. И фамильный нос картошкой тоже обошел Руперта стороной. Он был красивым парнем – с яркими, как вишня, губами и острым языком.

К сожалению, он любил быстрые автомобили; они-то его и погубили: когда ему было восемнадцать, он не справился с управлением и врезался в дерево, отчего и погиб.

Странно. Оле не вспоминал о Руперте уже много лет.

Молодая женщина набирала что-то в смартфоне. Он хотел было сказать ей, как непочтительно пользоваться телефоном в церкви… А, ладно. Пусть. Никому от этого хуже не будет, да и сам он, если честно, не видел в этом ничего дурного.

Но ее сходство с Рупертом не давало ему покоя. Может, дело было еще и в блузке с высоким воротом, и в светлых брюках. И то и другое тоже напоминало о Руперте – тот вечно «наряжался». Потому что «дамам» это нравилось.

Чем дольше он думал о Руперте, тем больше воспоминаний поднималось со дна памяти.

Оле встряхнулся. Нет, так не годится. Посидит тут еще немного – и впрямь поверит, что перед ним дочь брата. Или, того хуже, внучка.

Он прищурился. Вот что бывает, когда не слушаешь доктора Тоссенса. Тот уже несколько недель твердил ему, что пора съездить на материк к окулисту. Плохое зрение приходит с возрастом, но очки могут помочь, и доктор Тоссенс не желал слушать, что заводить очки на полгода – глупость и пустая трата денег. Оле и так хватало: он видел море вдалеке; для этого его глаза еще годились.

Но сейчас он бы от очков не отказался – в нем зародилось подозрение, которое хотелось бы незаметно проверить. Впрочем, лучше убраться отсюда подобру-поздорову: ему уже мерещатся призраки. Точно мерещатся. Все эти мысли о семье – от них голова идет кругом.

Оле Хансен почти беззвучно поднялся и вышел из маленькой островной церкви. Дверь с лязгом захлопнулась за спиной, и на улице он наконец перевел дух. Было такое чувство, будто он ускользнул из ловушки, которую кто-то ему подстроил. Но кто? И зачем?

Скорее всего, просто глупое совпадение. Сходство с Рупертом, мысли о бренности жизни, сожаление о том, что так мало времени уделял семье, – тут разглядишь в молодой незнакомке собственную дочь, которую не видел больше тридцати лет. Разве нет?

Она узнала его сразу.

Или это желание поскорее покончить с неизбежной, как ей казалось, встречей с отцом сыграло с ней злую шутку?

Фрике сидела на церковной скамье. Она сфотографировала алтарный образ – приторного до ужаса Иисуса на Тайной вечере – и строчила об этом запись в блоге. Потом сжала телефон в руках и прислушалась. Скрип скамьи, затем шаркающие, еле слышные шаги.

Он уходил.

Она почувствовала облегчение. А вдруг тот мужчина, сидевший на церковной скамье, и правда был ее отец? Она на острове меньше получаса, а уже столкнулась с человеком, по которому ни разу в жизни не скучала.

Наверное, она бы его не узнала, если бы накануне вечером не говорила с Харальдом об отце. Ночью она не могла заснуть. Ее донимали мысли о том разговоре – и взгляд Флориана, когда он сказал: «Шпикерог. Ты когда-нибудь там была?»

Ожидал ли он, что она станет сопротивляться? Вряд ли. Флориан был не из таких; он всегда считал, что поступает наилучшим образом. И чаще всего так оно и было: он умел думать и взвешивать. Но тут Фрике впервые засомневалась. Тащить ее к «счастью» силой – это было на него непохоже. Он вмешался. Зачем?

И все же она приехала. Думала, остров достаточно велик, чтобы вместить и ее, и отца.

Выглядел тот скверно. Осунувшийся, бледный. То немногое, что она уловила краем глаза, говорило об усталости, болезни, изнеможении. Он словно чего-то ждал – и явно не того, что жизнь пойдет дальше. Его шаги – это шаги старика, который знает, что дни его сочтены.

Ей подумалось: появись она здесь на несколько месяцев позже – и, возможно, застала бы на острове уже не отца, а лишь воспоминания о нем в рассказах тех, кто его знал. Странная мысль. Она машинально разблокировала телефон – страница блога еще была открыта, – и пальцы забегали по экрану быстрее, чем она успевала думать: «Как сохранить память о человеке, кроме как в рассказах тех, кто его знал?» Потом она удалила запись, захлопнула чехол и встала.

Она вышла из церкви. Снаружи ее встретил прохладный ветер – и отец. Он стоял под каштаном, опершись рукой о ствол; оба – и человек, и дерево – кривые, узловатые.

– Ты Фрике. – Голос у него был хриплый.

– А ты Оле. – Убежать она не могла. И, как ни странно, больше не хотела – теперь, когда он заговорил с ней.

Он кивнул – так, словно подтвердилась догадка, не более. А потом оттолкнулся от ствола, будто ему нужен был разгон, и зашагал прочь от церковного двора. Чуть скованный в бедрах, очень уставший. У калитки он остановился, согнулся и закашлялся – так, что у нее сердце сжалось.

Она смотрела ему вслед и не знала, что делать. И нужно ли вообще что-то делать.

В конце концов она пожала плечами и пошла обратно к книжной лавке, но эта встреча все не выходила из головы. Ответ на свой вопрос она уже нашла.

Память о человеке сохраняется. Так или иначе.

Этот момент она не забудет никогда – такой короткий и такой нелепый. Тридцать лет разлуки, и все свелось к короткому кивку. Ты?.. Да. Они узнали друг друга, и больше им, похоже, нечего было сказать.

Хорошо это или плохо – Фрике пока не знала.

Когда она вернулась в книжную лавку, эмоции уже стихли. Эбба балансировала на стремянке, доставая стопку книг с верхней полки за кассой. Спустившись, она положила книги на прилавок и вытерла руки о штаны, прежде чем пожать руку Фрике.

– А, вот и вы. Простите, что не смогла вам уделить время раньше: было столько народу.

– Это же хорошо, когда дела идут, – сказала Фрике.

– Ой, это еще что. Вот дождитесь высокого сезона – тогда тут начнется настоящая карусель. Дайте мне минутку, я только мужу скажу.

Она скрылась за занавеской из пластиковых полосок, которая смотрелась здесь несколько неуместно. Пока Эббы не было, Фрике огляделась. Магазинчик ей нравился. Только теперь, когда посетители разошлись, она заметила милые детали обстановки.

На прилавке стояла фигурка книжного ворчуна, рядом – вазочка с фруктовыми леденцами. Фрике взяла один и отправилась бродить вдоль полок. В центре зала возвышалась невысокая круглая витрина, на которой стопками были разложены романы и детективы. Тут были выставлены открытки, маленький уголок с сувенирами, на одной из полок – краеведческая литература, сборники рецептов восточнофризской кухни (она даже заглядывать не стала – бобы да бекон, чего от них еще ждать), шпикерогские легенды, детективы. Книги, книги, книги.

Откуда-то из подсобки доносился голос Эббы. Покупателей сейчас не было. Фрике на мгновение прикрыла глаза, чтобы лучше почувствовать атмосферу.

В книжных лавках всегда было что-то волшебное. В детстве Фрике каждую среду ходила в них с бабушкой. Эльфрида была чудесной, безупречно ухоженной пожилой дамой, которая гордилась собственной образованностью и собиралась привить ее и внучке. По средам врачи после обеда не принимали, и бабушка не могла, как обычно, сидеть в гамбургских поликлиниках со своими хворями и толстой книгой в сумке («Эти журнальчики со сплетнями не для меня, деточка, – у парикмахера по пятницам мне их и так хватает с лихвой!»), поэтому она забирала Фрике из школы. После обеда в ресторане «Ратсвайнкеллер» в ратуше они отправлялись в книжный. За эти годы Фрике узнала все книжные магазины ганзейского города – бабушка была завсегдатаем везде: и в крошечных лавочках, и в огромных книжных универмагах, и в прокуренных леворадикальных забегаловках. И везде она покупала книги целыми стопками. Каждую среду полотняная сумка наполнялась произведениями, которые она читала всю следующую неделю («Пластиковые пакеты – для лентяев, а мы не такие!»). Фрике ничуть не огорчало, что при выборе книг ее мнения не спрашивали. Бабушка и без того знала, что нужно читать девочке. Началось все с Пеппи Длинныйчулок, с Бюллербю и «Летучего корабля», потом пришел черед «Маленького домика в прериях» Лоры Инглз, античных мифов в пересказе Густава Шваба, «Энн из Зеленых Крыш» и многого другого. В четырнадцать она проглотила «Унесенных ветром», а к шестнадцати прочла всю мировую литературу вдоль и поперек. Книжные полки в небольшом родительском доме прогибались под тяжестью томов, которые бабушка дарила ей каждую неделю.

Когда Фрике исполнилось семнадцать, бабушка Эльфрида умерла – и еженедельным походам по книжным пришел конец. Но с тех пор всякий раз, переступая порог подобного магазина, Фрике вспоминала те бесчисленные вечера с ней. И то, как скучает по бабушке, которая за обедом в «Ратсвайнкеллере» смотрела на нее поверх очков без оправы строгим взглядом и спрашивала, чему она научилась из прочитанного за неделю. Всегда – с лукавой искоркой в глазах, но на этом ритуале она настаивала неизменно: важно было не только читать, но и обсуждать прочитанное.

Задумавшись, Фрике подошла к соседнему стеллажу, наугад вытянула какую-то книгу и раскрыла ее – в носу защекотало, как всегда бывало, когда она вот-вот готова была расплакаться.

Она скучала по бабушке. По времени, проведенному вместе с ней в книжных, по разговорам, по смеху, по близости. И по самим книгам тоже – с тех пор как она съехала от родителей, ее библиотека все таяла и таяла. Гамбург – город дорогой, и в итоге у нее остался всего один книжный стеллаж. Ничтожно мало, чтобы вместить все сокровища, собранные в юности. Часть она раздала, но большинство книг по-прежнему хранились в родительском доме – в коробках на чердаке.

– Вот и я. – Эбба вышла из-за пластиковой занавески, а следом – пожилой мужчина в коричневой вязаной кофте, с жиденькими, редкими волосами и старомодными очками в роговой оправе на носу. Он окинул Фрике взглядом и буркнул: «Мойн». Она ответила тем же.

– Пойдемте, покажу вам комнату.

Фрике поставила книгу на место и пошла за Эббой. За пластиковой занавеской оказался крошечный коридор с дверью; лестница вела на верхний этаж.

– Здесь наша кухня. – Эбба толкнула дверь. Уютная кухня-столовая была обставлена по-современному, огромные окна выходили в сад. На столе – клетчатая скатерть, в углу диванчик с голубыми подушками. – Отдельной кухни для постояльцев у нас нет, так что можете пользоваться нашей. Если что – обращайтесь. Холодильник для гостей тоже есть. – Она кивнула на громадину в углу. – Но пока что вы у нас единственная гостья. Мы нечасто сдаем комнату.

Фрике задумалась: почему? Эбба с мужем живут в самом центре поселка – сдавай они комнату, могли бы прилично зарабатывать.

– Дело в людях, – обронила Эбба, словно Фрике спросила вслух. – Мы пускаем не всех.

Она пошла вперед, вверх по лестнице. Наверху было две двери – одна вела в квартиру супругов-книготорговцев, другая – в маленькую гостевую квартиру: две комнаты и ванная. Одна комната – спальня, другая…

– Ого, – выдохнула Фрике.

– Надеюсь, вам понравится. Ваша коллега сказала, что вы очень любите читать.

Это была не гостиная. Хотя как посмотреть: если вам по душе отдыхать в окружении книжных шкафов от пола до потолка с трех сторон. Темное дерево стеллажей зрительно уменьшало комнату, хотя на самом деле места здесь хватало с избытком – два дивана и журнальный столик между ними помещались совершенно свободно. Никакого телевизора, отметила Фрике. Возможно, поэтому квартира и пустовала накануне высокого сезона, несмотря на прекрасное расположение.

– Здесь… много книг, – сказала Фрике, входя в комнату. То, что легко могло бы стать второй спальней, было обустроено как библиотека. Немного странно – такая роскошь посреди курортной деревушки, где, по слухам, в сезон все забронировано на год вперед.

– Нравится? Я рада. Позволила себе кое-что для вас отобрать, – Эбба кивнула на стопку на столе. – До пятницы должно хватить, как думаете?

Книг было три, и ни одна не выглядела тоньше пятисот страниц. Фрике приподняла брови.

– Я не отдыхать приехала, – сказала она.

– Тогда точно хватит, – невозмутимо ответила Эбба. – А если не понравятся – берите что угодно с полок. – Она помедлила, словно хотела добавить что-то еще, но покачала головой. – Полотенца и постельное белье в спальне. Если что-то понадобится – вы найдете нас внизу или за стенкой. Мы с Виллемом редко куда отлучаемся. Да и на острове далеко не уйдешь.

– Спасибо. Думаю, я справлюсь.

– Я знаю. – Эбба загадочно улыбнулась – так, будто знала что-то, чего не знала Фрике. – Хорошо, что вы здесь.

Фрике охватило смутное беспокойство. И хотя она понимала, что лучше бы промолчать, не удержалась:

– Почему хорошо?

Она почти ждала, что старуха скажет: «Из-за вашего отца. Вы ему нужны. И письмо в вашу газету, кстати, написала я». Но та лишь ответила:

– Потому что вам здесь самое место. В маленькой островной книжной лавке.

Вот уж чего Фрике никак не ожидала. Она не успела и слова сказать, как Эбба исчезла, и Фрике осталась одна – среди сотен книг, двух диванов и усталости, которую весь день не замечала. Всего два часа дня, а она бы с удовольствием рухнула на диван и проспала до вечера. Или погрузилась бы в одну из книг, которые Эбба ей отложила.

Но вместо этого ей предстояло разыскать птицеведа, о котором она не знала почти ничего. «Бенгт Герьетс, аналоговый орнитолог…» Она покачала головой. Нет, над заголовком надо еще поработать.

Последний тоскливый взгляд на книги – ну до чего же манят! – и она закрыла за собой дверь. Спускаясь по лестнице, нащупала в кармане телефон. Пора было заняться делом.

Она услышала море раньше, чем увидела его. Мягкий шум волн стал фоном для ее мыслей. К морю – вот все, о чем она сейчас думала, – а потом искать орнитолога. Как бы ей ни хотелось поскорее разделаться с заданием, она не желала отказываться от давно расставленных ею приоритетов.

Дорога к пляжу в этот час оказалась на удивление оживленной, и Фрике в который раз задумалась: что такого в этом острове, почему столько отдыхающих приезжают сюда еще до начала сезона? Она шла по плавно поднимавшейся тропе к гребню дюны и обогнала небольшое семейство – отец, мать, двое малышей в тележке. Фрике улыбнулась: эти четверо являли собой такую идиллическую картинку, что хотелось разреветься. Улыбка была ее защитной реакцией – в носу опять защекотало. Надо с этим завязывать. Семейный курорт или нет – не ради семьи она сюда приехала.

И как будто мало ей было, в этот самый момент – когда она почти добралась до гребня дюны, – зазвонил телефон. Она выудила его из кармана и взглянула на экран.

– Черт, мама, – обреченно пробормотала она.

Материнское чутье Уте Вальгрен работало безотказно – оно неизменно подсказывало ей самый неподходящий момент для звонка.

– Доченька, ты где пропадаешь? – так она поприветствовала свою единственную дочь.

– Я… а что? – Фрике обернулась. Семейство уже обогнало ее и скрылось за дюнами. Там, куда и ее тянуло. Там, где шептало море.

– У тебя так шумно.

– А, это. Ветер, мама. Просто ветер.

– Какой еще ветер?

Фрике закатила глаза. Можно подумать, мать – не гамбуржка, которая прекрасно знает, что такое ветер.

– Я не в Гамбурге.

– Я в курсе. У нас тут на диване сидит совершенно убитый Харальд. Говорит, ты на Шпикероге. И больше мне знать не нужно. Поэтому говорю тебе прямо, что бы там Харальд себе ни думал: брось это, Фрике.

– Мама? – На секунду ей показалось, что связь оборвалась, но тут снова раздался голос матери – настойчивый, многословный, совсем не такой, к какому Фрике привыкла.

– Возвращайся домой, Фрике. Если тебе в квартире тошно – приезжай домой: твоя комната всегда ждет тебя.

Мансарда, забитая ее книгами. Сегодня она вспоминает о ней уже не в первый раз.

– Мама, у меня тут дела.

– Ты ищешь отца.

– Нет! – Фрике зашагала дальше, к морю. Плавный подъем был ей на пользу – сегодня она слишком много сидела и мало двигалась. Шаг ускорялся, и не только потому, что ей не терпелось увидеть море. Но пока телефон был прижат к уху, от маминого голоса было не скрыться.

– Ты ищешь отца, да? Чтобы потом самой исчезнуть – как он когда-то? Я до сих пор молчала, Фрике. Но теперь ты взрослая, и то, что его страсть к странствиям у тебя в крови, я поняла, еще когда ты устроилась на работу в газету. Но, пожалуйста, оставь его в покое. Не поступай так.

– Мама, я не понимаю, из-за чего весь сыр-бор.

Мать тяжело выдохнула.

– Так ты его не ищешь?

– Нет. – Фрике добралась до гребня дюны; деревянный настил под ногами тихонько скрипнул. Ветер усилился, трепал ее кудри. Она увидела море, бескрайний пляж, белые гребни волн, ощутила на губах соль и бесконечность… – Мама?

– Да, родная, – голос матери смягчился, и Фрике решила не говорить, что уже видела отца и даже перебросилась с ним парой слов. Вполне по-взрослому, как и полагается.

– Я сейчас смотрю на море. Мы можем поговорить позже?

– Да, родная. Конечно. Любуйся морем.

Фрике нажала «Отбой» и убрала смартфон в карман. Хотя обычно первым делом фотографировала красивый вид, а потом уже наслаждалась им. Но этот вид – необъятный, такого не ожидаешь от маленького острова – распахнул что-то у нее в груди. Она знала, о чем думает мать, и ей это не нравилось.

Я не такая, как отец.

Да и не отец он мне. Отцом всегда был Мартин.

Она стояла и смотрела, просто ждала, пока уляжется стук в груди. Он не унимался. Море и она – за годы странствий между ними сложилась настоящая дружба; куда бы она ни приезжала, первым делом здоровалась с ним – на черных вулканических пляжах Лансароте, на скалистых обрывах Корнуолла, среди гренландских айсбергов, в болотах Миссисипи. Она гамбургская девчонка – и привыкла, что море у порога дома, а порт где-то на горизонте. Но это? Море, которое встретило ее здесь, было ее морем.

И она вдруг поняла, почему отец оказался именно здесь. Поняла – и ощутила единственное желание: поделиться этим знанием с ним.

Если людей не ненавидишь, а относишься к ним с холодным безразличием, жизнь становится вполне сносной. Тогда Бенгт Герьетс мог убеждать себя, что и он этим людям, которые ему глубоко безразличны, тоже до лампочки.

Он сидел на ступеньках отреставрированного строительного вагончика, служившего ему летним жильем здесь, у старого причала. Когда-то сюда швартовались паромы с материка, с середины девятнадцатого века доставлявшие на остров все больше отдыхающих. Но туризм рос, и в начале восьмидесятых открыли новый порт, а старый забросили – он зарос песком и был разобран. Теперь от него почти ничего не осталось: лишь несколько деревянных свай торчали ровной линией в ваттах[2], дважды в день обнажаемые приливом и отливом.

Бенгт смотрел на маленькую фигурку, бегущую напрямик через солончаковые луга. Через заповедник. Прямо по местам гнездования. С начала апреля и до конца июля вход в эту часть острова строго запрещен, чтобы не тревожить птиц, гнездящихся прямо на земле. И вот какая-то туристка – а то и вовсе залетная гостья – топает напролом, и даже не по тропе, которой он сам ходил, когда выбирался в деревню за продуктами или выбросить мусор.

Он фыркнул. Настроение и без того было паршивое. Люди считали, что он вечно такой – угрюмый бука, но это, разумеется, неправда. Люди его совершенно не знали и лучше бы помалкивали, раз ничего не понимают.

Он прищурился и отхлебнул кофе. Ну по крайней мере вот эту спешащую дамочку – в ее чистеньких походных ботинках и укороченных брючках, в светло-голубой блузочке, с кожаной сумкой через плечо, с ее развевающимися на ветру темно-каштановыми кудрями – уж эту он сейчас отчитает. Еще не хватало, чтобы она топала и дальше прямиком в ватты – люди нынче понятия не имеют, на что способно море. Они утратили связь с природой, потому что вечно… Что это у нее в руке, смартфон?

Женщина вытянула руку вверх, повернулась вокруг своей оси, не отрывая глаз от экрана. И при этом опасно приблизилась к гнездовьям его пестроносых крачек. Черт возьми, если она спугнет птиц – последствия для популяции могут быть катастрофическими. Бенгт поднялся и поставил кружку на ступеньку. Он уже собрался идти к ней, но тут она заметила его сама – и на лице ее отразилось явное облегчение. Она направилась к нему.

Ну отлично. Может, она его и искала? Он с трудом мог представить, зачем такой расфуфыренной штучке из большого города – а по ней было видно, что она из города, – понадобился он.

Она шла прямиком к вагончику и махала рукой.

– Здравствуйте! – крикнула она. – Вы Бенгт Герьетс?

А кто же еще? Раз уж она его искала, то наверняка знала, что он живет где-то здесь, на отшибе, – а много ли на острове одиноких орнитологов, живущих в строительных вагончиках? Вот именно, один. Он. Островитяне – народ своеобразный, одиночек среди них хватает, но все равно все жмутся друг к другу в деревне, как цыплята под крылом наседки.

– Мойн! – крикнул он, когда она подошла ближе. Она перепрыгнула через пересохший проток и оказалась на его лужайке. Бенгт остановился:

– Здесь ходить нельзя.

Она тут же замерла и обернулась.

– Где именно?

Он указал на путь, которым она пришла.

– Через солончаки. Там гнездятся мои птицы.

– Ой, простите. – Она выглядела искренне смущенной, и это Бенгт оценил. Вблизи она уже не казалась такой расфуфыренной. По крайней мере, на лице ни грамма штукатурки – это ему нравилось, он предпочитал естественную красоту. И темные кудри, обрамлявшие ее лицо, тоже чем-то ему приглянулись.

– Так вы Бенгт Герьетс?

– Ага, он самый.

Она с облегчением выдохнула.

– Я вас искала.

Бенгт кивнул.

– Ну вот и нашли.

Они молча стояли друг напротив друга, и он воспользовался паузой, чтобы рассмотреть ее получше. Пожалуй, не такая уж городская цаца, подумал он: походные ботинки явно повидали немало дорог. Сумка-мессенджер довольно потертая, а смартфон в руке – в чехле-книжке, тоже далеко не новом.

Бережливая. Или просто бережно относится к вещам. Во всяком случае, с вещами она обращается аккуратнее, чем с заповедником.

– Ну? – спросил он, потому что ее молчание начало его раздражать. Она переминалась с ноги на ногу. – Что вам от меня нужно?

Только тут она подошла ближе и протянула руку. Он ее не пожал. Она отдернула руку и смущенно откашлялась.

– Фрике Вальгрен. Работаю в «КОМЕТ». Вас предупреждали? Мы хотим написать о вас материал.

– Нет, впервые слышу.

«КОМЕТ»? Это ведь тот дурацкий глянцевый гамбургский еженедельник с кучей репортажей и прочего? Валяется в приемной каждой клиники и в каждой парикмахерской. Сам он редко бывал и там и там – разве что зимой, когда жил у тетушки в Виттмунде. Тогда он каждую пятницу возил ее к парикмахеру, а в будни иногда к врачу, чтобы тот осмотрел ее больное бедро, – так она экономила на такси. У него было свободное время, и он охотно его уделял тете.

Однажды он даже прочел в этом журнале статью, которая ему понравилась, – книгу забыл в машине и надеялся, что ждать придется недолго. Она была про отшельника из Бранденбурга, который хотел жить полностью автономно. Идея ему понравилась – он и сам жил примерно так же. Обходился малым и старался не производить лишнего мусора. Все, что здесь накапливалось, приходилось тащить в деревню самому, а оттуда мусор паромом везли на материк. Жизнь на острове научила его разбираться в таких вещах.

Она нахмурилась, и это… ну, нет, это не выглядело мило – женщины не любят, когда их находят милыми. По крайней мере, те женщины, которые интересовали Бенгта. И сейчас он надеялся, что ей это тоже не по душе, – тогда она ему понравится, потому что окажется не из таких. Он мотнул головой, запутавшись в собственных мыслях. А может, дело было в том, как она на него смотрела – слегка склонив голову, прищурившись от солнца, которое светило весь день. Лето в этом году пришло на остров рано.

– Вы не получили письма?

– Мне редко что-то приходит.

– А, понятно. Тогда… хм.

Интересно, не решит ли она, что он к ней подкатывает, если предложит кофе? Или подумает, что статья у нее уже в кармане – ну или «стори», как это теперь называют?

К сожалению, он порядком отвык от женщин. Да что там от женщин – от людей вообще. За эти годы на острове он, похоже, совсем разучился общаться. А тетя Метте не больно-то годилась для того, чтобы оттачивать на ней то, что нынче модно называть «социальными навыками».

Он, конечно, жил без современных средств коммуникации, но это не значит, что современность обходила его стороной. Спасибо приемным в поликлиниках.

Она сделала еще пару шагов к нему.

– Как я уже сказала, мы хотим сделать материал. О человеке, который живет здесь, вдали от цивилизации, со своими песчаными крачками, и прекрасно обходится без благ современного мира. Читателям такое интересно.

Он фыркнул, шмыгнул носом и вытащил из заднего кармана платок.

– Ага, интересно им.

Она снова замолчала. Он смотрел вдаль – словно там, на горизонте, были ответы на его вопросы. Наконец решился.

– Раз уж вы здесь – могу угостить кофе, – сказал он.

Она улыбнулась.

Что ж, неплохая улыбка. Он бы не прочь увидеть ее еще раз.

Но сначала – кофе. А там… посмотрим. Одно он знал точно: никаких «стори» о себе он ей писать не позволит.

«Ой-ой, – подумала Фрике. – Ой-ой-ой».

Все шло совсем не по плану.

Ладно, давай по порядку. Что лучше всего помогает в кризисных ситуациях? Правильно. Список. Перечень того, что сейчас идет наперекосяк. Так картина станет яснее, и можно будет решить, что делать дальше.

Во-первых, у мистера Аналогового Орнитолога, судя по всему, не было почтового ящика, который местный почтальон регулярно забивал бы счетами и корреспонденцией, – а значит, он еще не получил письма из редакции «КОМЕТ», где сообщалось о ее приезде. Скверно.

Во-вторых, она разозлила его не только своим появлением, но и тем, что протопала напрямик через солончаковые луга, где гнездились «его» птицы. Табличку, предупреждавшую о заповедной зоне, она, конечно, заметила – но к тому моменту уже увидела выкрашенный в красный цвет вагончик в нескольких сотнях метров впереди и его самого, сидящего на ступеньках.

В-третьих, черт! Вопреки ее ожиданиям, Бенгт оказался широкоплечим мужчиной, с густыми светлыми волосами и рыжеватой окладистой бородой, а еще – судя по белой футболке, которую он носил с джинсами и высокими ботинками, – с восхитительно рельефными бицепсами. Уже, казалось бы, перебор, но у него вдобавок были серые глаза – из тех, мимо которых Фрике пройти не могла. С поволокой. Чуть загадочные.

В-четвертых, он варил божественный кофе.

Правда, чтобы узнать это, пришлось прождать целую вечность: услышав ее согласие выпить кофе, он скрылся в вагончике и начал там копошиться. Фрике подошла к двери и увидела, что он стоит у буфетной стойки, служившей ему кухней. Зерна он молол вручную, на старой кофемолке – увидев ее, разбойник Хотценплотц пришел бы в восторг, вот только кофемолка Бенгта Герьетса не наигрывала «Alles neu macht der Mai»[3]. Фрике устроилась на ступеньках и пыталась листать ленту соцсети (тщетно – интернета нет!). Через некоторое время она почувствовала чарующий кофейный аромат, который тянулся наружу из вагончика и смешивался с пряным, чуть затхлым запахом ватт, обнажившихся во время отлива.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем вода в кастрюльке на походной плитке начала закипать. Бенгт засыпал кофе во френч-пресс, залил водой и замер в ожидании. Фрике терпеливо ждала вместе с ним – ей показалось, что прошла целая вечность. Наконец он опустил поршень и разлил кофе по двум кружкам. Напиток был черным, словно деготь, что слегка ее насторожило. Но тут он сунул ей в руки эмалированную кружку и коротко бросил:

– Молока и сахара нет.

Первые его слова почти за двадцать минут. Фрике осторожно отхлебнула. Она была готова к чему угодно – только не к тому, что этот кофе окажется невероятно вкусным. Такого она точно еще никогда не пила.

В-пятых, взгляд, которым он ее одарил, когда она сфотографировала кружку на смартфон, выражал что-то среднее между недоумением и желанием убить. Она смущенно убрала телефон, даже не пытаясь написать пост. Это, видимо, подождет до тех пор, пока она отсюда не выберется.

– Ну что ж… – сказала она. – Рассказывайте.

Снова этот взгляд.

– Подготовились вы, прямо скажем, неважно.

– Почему? – спросила Фрике.

– Здесь обитают пестроносые крачки, а не песчаные, – пробормотал он. – И вы только что протопали так близко от гнезд, что я удивлюсь, если там еще остались гнездящиеся пары.

– Ой, – она смущенно уставилась на свои руки.

В-шестых, все шло из рук вон плохо. Она бы с удовольствием зарылась в песок и там осталась.

– Кофе очень вкусный.

Он что-то пробурчал в ответ – она не разобрала.

– Вы тут круглый год живете?

– Это для вашей статьи или вы из личного интереса спрашиваете?

Вот тут Фрике начала понемногу закипать. Он вообще кем себя возомнил? Ладно, она допустила ошибку – если верить ему, даже две: протопала мимо его драгоценных птиц и вообще посмела тут появиться, что, судя по его кислой физиономии, граничило с оскорблением величества. А она всего лишь хотела что-то о нем узнать, познакомиться, она честно пыталась завязать с ним нормальный, цивилизованный разговор. А он вел себя как… ну да, как аналоговый орнитолог. Именно то, чего она и ожидала, когда Флориан подкинул ей эту работу. Хорошие деньги, говорите? Пф-ф-ф. Эти деньги ей придется отрабатывать пóтом и кровью. Он что, думает, она сюда ради удовольствия приперлась? Да какое тут удовольствие. Лучше всего щелкнуть три снимка на смартфон, который он так презирает, – вагончик, ватты без людей, орнитолог (кофе она уже сфотографировала) – потом наскоро сляпать четыре страницы текста, напичкать их общими местами и клише – никто ведь не заметит – и в субботу отправить Флориану. А если она еще и угодит читателям – вообще супер. Не заслужил он лучшего. И этот Бенгт Герьетс тоже. Он ведь в жизни не узнает, что она всю историю про него придумала.

Она так распалилась в своих мыслях, что прослушала то, что он сказал дальше.

– Что, простите?

– Я спросил, хотите ли вы еще кофе. – Он кивнул на ее кружку – та уже опустела.

– А, да, если еще остался. – Ждать еще двадцать минут ради второй чашки она точно не собиралась.

Фрике глубоко вздохнула. Она сама себя не узнавала. С чего вдруг столько эмоций, столько несправедливости?

«Ладно, начнем сначала, – подумала она. – Он же ничего о тебе не знает – с какой стати ему отвечать на твои вопросы?»

Он разлил остатки из френч-пресса по обеим кружкам и приподнял свою – словно в немом приветствии.

– Вы не против, – спросила Фрике, – если я напишу о вас статью?

Бенгт Герьетс пожал плечами.

– А я могу этому помешать?

Конечно, мог. Но она лишь улыбнулась – как ей хотелось думать, обезоруживающе, хотя на самом деле улыбка больше напоминала гримасу, – и сказала:

– Если хотите, чтобы я ушла, – уйду. И обещаю на этот раз слушаться ваших указаний и не топать напрямик через луг.

– Хм, – произнес он. – А подумать можно?

– Я на острове только до пятницы.

Он помолчал. Потом, видимо, принял решение – встал со ступенек вагончика и выплеснул остатки кофе.

– Ну что ж, – сказал он. – Для начала я провожу вас до деревни. А насчет остального – поговорим завтра, хорошо?

– Да, хорошо. – Она почувствовала облегчение от того, что он ее не прогнал. Хотя с чего бы? Ведь если бы орнитолог наотрез отказался с ней работать, она была бы свободна от этого задания.

– Идемте? – Он двинулся вперед, и она поспешила за ним. Теперь она заметила узкую тропку, петлявшую через солончаковые луга. Раньше она ее не увидела. И как только могла проглядеть?

Бенгт Герьетс проводил ее до дороги, которая вела от Западного берега между дюнами обратно к деревне. Вдалеке уже поблескивали крыши домов. Он обернулся к ней, глубоко засунув руки в карманы.

– Ну, – сказал он, – тогда до завтра.

– До завтра. Спасибо за… понимание.

Он едва заметно дернул плечами, развернулся и зашагал обратно – к своему вагончику, своим птицам, своей жизни.

У нее накопилось столько вопросов. И она понимала, что ответы получит в лучшем случае завтра. «Ничего страшного, – убеждала она себя. – Не каждое задание идет по плану».

И лишь глядя ему вслед – как он шагает к вагончику, ссутулив плечи, – она вдруг осознала, что они ни о чем не договорились. Ни о времени, ни о месте встречи.

Откуда ей знать, когда они увидятся?

Впрочем, как выяснилось, по этому поводу ей не стоило беспокоиться.

Когда Виллем в тот вечер вернулся из магазина, на кухонном столе лежал рекламный проспект. Он поставил рядом кассовый ящик – внутри тихонько звякнула мелочь – и положил сверху кошелек с купюрами.

– Это что? – спросил Виллем, и она по голосу поняла, что он нахмурился, – даже оборачиваться не надо. Она продолжала помешивать щавелевый суп со сливками, хотя мешать там было нечего.

– Проспект, – коротко ответила она.

– Вижу, – он принюхался, и она обернулась.

«Тридцать четыре года вместе, – подумала она. – Немалый срок». И она ни разу не пожалела, что выбрала Виллема и жизнь на острове. Что работала там, куда другие приезжали отдыхать. Что они почти никуда не выбирались – дел и тут хватало. В последние лет десять стало потруднее. Все твердили, что книжная торговля в кризисе, но они этого особо не ощутили: в отпуске люди охотно читают, покупают себе пару книжек в мягкой обложке, а на детские просьбы откликаются щедрее, чем дома. На этом и держался их успех, и Эбба всегда этому радовалась. Многие отдыхающие возвращались из года в год и, как коренные островитяне, хранили верность островной книжной лавке. Кое-кто уже и не брал с собой книги – покупал прямо у Эббы и Виллема.

Она слышала, как Виллем шуршит страницами. Этот проспект она уже несколько месяцев прятала в ящике – ждала подходящего момента, чтобы показать ему эти домá. Риелтор, приславшая ей проспект, была очень любезна. Даже восторженна. Дом, который она отметила розовым стикером, годами висел у нее в базе, и до сих пор им никто не заинтересовался.

Оставалось надеяться, что с тех пор ничего не изменилось. Впрочем, это легко выяснить одним звонком. Но сначала надо убедить Виллема.

Они не раз об этом говорили. Виллему шестьдесят четыре, Эбба на три года моложе. Детей у них нет, родни тоже почти не осталось. Здесь, на Шпикероге, она пустила корни – но не так глубоко, как те, кто родился и вырос на острове. Эбба не чувствовала себя чужой; в конце концов, несколько лет назад ее даже избрали в общинный совет, и она деятельно участвовала в жизни острова. Но мысль о том, чтобы встретить тут старость, казалась ей странной. Что-то внутри противилось. А вот Ирландия…

– Ты всегда хотела уехать, – услышала она голос Виллема.

Эбба обернулась. Он поднял глаза от проспекта – тот был раскрыт на странице с домом ее мечты.

Скорее домиком. Коттеджем – кажется, так их там называют. На окраине деревушки неподалеку от Корка, близко к побережью, но не у самого моря. Три комнаты, кухня, ванная, никакой роскоши. Зато им там будет хорошо, и места хватит – для них двоих и для книг. А больше ничего и не нужно.

– Я не всегда хотела уехать, – возразила она. – Но ты же знаешь, о чем мы договорились.

Конечно, он знал. Незачем напоминать. Виллем – коренной островитянин, шпикерожец. Родился и вырос здесь, уезжал лишь на несколько лет – учиться. Это он привез сюда Эббу, а она взяла с него слово: они не состарятся на острове. Она боялась встретить старость в месте, где до врачей и прочих благ цивилизации слишком далеко.

– А как же книжная лавка…

Она тихо улыбнулась, доставая из шкафа тарелки и стаканы.

– О ней позаботятся, – сказала она.

Виллем надолго замолчал.

А она тем временем нарезала хлеб, поставила на стол минералку, кастрюлю с супом, хлебницу, тарелки и приборы. Он переводил взгляд с ее хлопочущих рук на проспект, лежавший перед ним, и обратно.

– Журналистка, – добавила она. – Ее зовут Фрике.

– Угу, – отозвался Виллем.

Разумеется, она навела справки о Фрике Вальгрен, когда из редакции «КОМЕТ» пришел запрос, свободны ли апартаменты на несколько дней. Счастливое совпадение – для Эббы это стало очевидно в тот момент, когда молодая женщина появилась на пороге. Слегка растрепанная грива кудрей, ярко сияющие голубые глаза, и что-то в ней показалось Эббе странно знакомым – хотя она не могла понять, что именно.

Но не поэтому она казалась Эббе идеальной кандидатурой.

– У нее это в крови, – сказала она.

– Серьезно? – Виллем поднял глаза. Эбба села напротив, разлила воду по стаканам, налила каждому супа и лишь тогда заговорила:

– Говорю же: в крови. Я сразу почувствовала. Но, по-моему, она сама об этом не знает.

Эбба нахмурилась.

Виллем сомневался.

– Этого мало. Нельзя же вот так взять и предложить ей наш магазин.

«Она сама должна этого захотеть», – подумала Эбба.

– Мы могли бы попросить ее подменить тебя. Скажем, тебе нужно к врачу. На материк.

– Мне не нужно к врачу.

– Тогда сходи в трактир. Или навести старину Хансена – ему нужна компания. Захвати ему хорошую книгу, он там со скуки помирает.

– Старина Хансен и так помирает, – мрачно заметил Виллем.

– Знаю, знаю.

Вот уже почти год старый капитан безвыездно жил на острове и с каждым днем угасал: к морю почти не выходил, все давалось ему с трудом. Необязательно было сидеть в приемной островного врача доктора Тоссенса, чтобы понять: дела у Хансена плохи.

– Ладно, схожу к нему.

– Завтра подберу тебе для него книгу.

Эбба уже знала какую.

После ужина Эбба снова заглянула в магазин. Книги уже спали – так она про себя называла это время, когда гасли огни и все погружалось в ночную темноту. Впрочем, чтобы найти нужную книгу, свет ей был не нужен: она дарила ее так часто, что отыскала бы и с закрытыми глазами.

«Потерянный горизонт» Джеймса Хилтона – история о четырех путешественниках, похищенных в период между мировыми войнами и доставленных в легендарную Шангри-Ла. Там им открывался более высокий уровень сознания, но вместе с ним, как писал рассказчик Конвей, и бесконечная скука. Таков круг жизни: когда он замыкается, остается лишь череда однообразных дней, из которых не хочется вырываться – но которые все равно приходится оставить позади. Бороздил ли ты всю жизнь моря и океаны или стоял за прилавком книжного магазина – все повторяется бесконечно, пока однажды не закончится.

Эбба считала эту книгу лучшим утешением для тех, кто уходит, – куда лучше, чем, скажем, «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса. И пока никто не жаловался на ее выбор, хотя она порой и не знала, успевали ли те, кому она дарила книгу, ее прочесть.

Оле Хансен – крепкий мужик. Несколько недель еще продержится. То, что счет идет уже не на годы, – ни для кого не секрет, хоть островной климат и полезен для его легких.

На Шпикероге живет от силы тысяча человек – маленькая община, где все не просто знают друг друга, а по-настоящему друг за друга переживают. И если бы все зависело от Эббы, эта община скоро пополнилась бы молодой журналисткой по имени Фрике.

У нее это в крови.

Больше Эббе ничего не нужно было говорить. Виллем сразу понял, о чем речь.

У нее это в крови.

Эбба редко говорила прямо, что она имеет в виду под «это», но если бы пришлось – сказала бы: дар. Можно назвать иначе: подарок, наказание, бремя – все отчасти верно. Но прежде всего – дар.

В темноте она оторвала от рулона лист упаковочной бумаги. За эти годы упаковывать подарки стало для нее настолько привычным занятием, что она могла заниматься им вслепую. Двухцветную бумагу – красную и синюю – она сложила наискось с одной стороны, завернула книгу и положила ее так, чтобы сверху оказался красный клин на синем фоне. Загнула бумагу сверху и снизу – по два движения с каждой стороны, – закрепила скотчем, готово. Напоследок свернула кусочек скотча в колечко клейкой стороной наружу и прилепила на подарок шоколадную плитку. Такие плитки они раз в год заказывали на шоколадной фабрике – в обертке с рисунком их маленького книжного магазина. Стоило это целое состояние, но тут Эбба была непреклонна. Читателям нужно что-то давать взамен. Не только книги, но и пищу для души. Виллем больше не спорил. Поначалу еще пытался, но потом понял: книжное дело у нее получается куда лучше, чем у него. Магазин он унаследовал – без всякой охоты, потому что никогда и представить себе не мог, что проведет жизнь за прилавком книжной лавки. Он бы с радостью ее продал, но ни родители, ни Эбба этого не хотели. Стоило ей переступить порог этого магазинчика – и она сразу поняла: ее место здесь, ей не нужны большие города или вечные скитания по свету. А Виллем? Он прислушался к своему сердцу – а оно билось в унисон с ее сердцем. К тому же магазин стал их общим делом, самой основой их жизни на острове. На Шпикероге не так уж много способов заработать на жизнь, а к туризму у него душа не лежала.

Эбба хорошо помнила тот момент, когда ее впервые – словно молнией – пронзила мысль: возможно, она умеет что-то, чего не умеют другие книголюбы. Что делают книжные черви? Советуют друг другу книги – чаще всего свои любимые. Но Эбба советовала людям и то, что ей самой совсем не понравилось, – потому что чувствовала: другому книга может полюбиться больше, чем ей. И вскоре покупатель возвращался и говорил, что книга оказалась именно тем, что нужно, – нет ли у нее еще таких рекомендаций? Так все и началось – в ее первое лето в островном книжном, больше тридцати лет назад.

Был один случай, который она запомнила особенно хорошо. Мария – сейчас она жена бургомистра, а тогда была еще его невестой – попросила что-нибудь ей посоветовать. Эбба, недолго думая, вручила ей «Страдания юного Вертера» Гете. На следующий день Мария вернулась – вся заплаканная, но с улыбкой на лице – и рассказала: эту книгу она прочла как раз вовремя, ведь полгода назад нашли мертвым ее брата, которого она всегда очень любила, но до конца не понимала.

– Самоубийство, – сказала Мария буднично. – Я никогда не понимала, как можно вот так взять и покончить с жизнью. Эта книга помогла мне немного разобраться.

Позже Эбба узнала от Марии, что та разыскала друзей своего брата Фите – и выяснилось: у него была какая-то женщина, которая сделала его несчастным. Впрочем, это лишь часть его драмы. Так что «Вертер» оказался тогда куда уместнее, чем могли предположить и Эбба, и Мария. Именно Мария первой заговорила о даре Эббы. Потом она стала присылать к ней подруг, а позже потянулись и мужчины. Благодаря этому Эббе легче дался первый год на острове – в это время она чувствовала себя чужой, незваной гостьей в сплоченной общине.

Теперь она стала частью этой общины. Но договоренность с Виллемом никуда не делась. Они заключили ее несколько лет спустя, когда узнали, что не всякому желанию в жизни суждено сбыться. Ему было труднее это принять, чем ей, – Эбба прекрасно это понимала.

И вот теперь появилась эта журналистка. Фрике.

Эбба даже не знала, интересуется ли Фрике литературой. Читает ли вообще. Но она писала для «КОМЕТ» – пусть Эбба и считала его бульварной газетенкой, – а тот, кто пишет, не может жить без чтения, разве нет? К тому же она чувствовала, что у Фрике был не только дар. Еще была и неприкаянность – душа девушки явно искала, где бы ей наконец остановиться и пустить корни.

Что ж, вот оно – идеальное место.

Осталось лишь убедить в этом Фрике.

– Спокойной ночи, – прошептала Эбба.

Она сунула книгу под мышку и вышла из зала. Книги остались безмолвны – ни вздоха, ни тихого шелеста страниц. Они спали дальше, словно ничего и не произошло.

Утро среды. Будильник Фрике не поставила, и когда, проснувшись, взглянула на смартфон, было уже полдевятого. Нужно уже встать с кровати и взяться за репортаж.

Спальня в этой маленькой гостевой квартирке ей нравилась. Светлая мебель из массива в скандинавском стиле, под скошенным потолком стояло кресло с пуфиком, на нем – клетчатый бабушкин плед. Вчера она засиделась допоздна в гостиной: сначала поговорила по телефону с Харальдом, потом переписывалась с Эммой – та жаловалась на отекшие ноги, но так славно, что Фрике даже ее пожалела. Заодно почитывала книгу, взятую с полки, а когда Эмма написала, что идет спать, отправилась в кровать и сама. Так ей, во всяком случае, казалось – потому что, когда она вздрогнула и проснулась посреди ночи, голова ее лежала на книге, прочитанной наполовину и явно обслюнявленной во сне, как будто Фрике – сенбернар какой-то. Стыд и срам.

Она быстро собралась, сбежала по узкой лестнице и бодро вошла в светло-голубую кухню. Но весь ее порыв мигом угас: завтракать ей предстояло не в одиночестве.

За кухонным столом с кружкой кофе сидела Эбба и читала газету. Читала так сосредоточенно, словно на самом деле ждала чего-то другого (или кого-то). Когда Фрике вошла, Эбба подняла глаза и расплылась в широкой приветливой улыбке – сразу стало ясно, кого именно она ждала.

– Мойн! – сказала она, едва ли не с воодушевлением.

– Мойн, – пробормотала Фрике.

– Голодны?

Фрике кивнула. Эбба встала и указала на скамью.

– Садитесь. Сейчас что-нибудь приготовлю. Какие-нибудь особые пожелания?

Особых пожеланий у Фрике не было, и пока Эбба хлопотала у кофемашины, плиты и тостера, она уже почти пожалела, что не сказала: мне и яблока хватит. Потому что Эбба расстаралась на славу: свежевыжатый апельсиновый сок, божественный кофе (островитяне, похоже, знали в нем толк; а как же старый добрый восточнофризский чай?), тосты с яичницей и беконом. Эбба снова села напротив, тоже с кружкой дымящегося кофе.

– У меня к вам еще одна просьба. – Она откашлялась, словно немного смутившись.

– М-м-м, завтрак просто чудесный, – Фрике попыталась сменить тему.

Она знала, что сейчас будет. Почему-то люди вечно думают, что с журналисткой непременно нужно поговорить – как будто их жизнь интереснее прочих, – и начинают расписывать свои достижения и заслуги. Каждый втайне мечтает о пятнадцати минутах славы. Да, говорят, нет ничего более скоротечного, чем вчерашняя газета, ничего быстрее забывающегося, чем новости прошедшей недели. И все же «КОМЕТ», который когда-то расходился миллионными тиражами и даже сейчас, в кризисные времена, не испытывал недостатка в читателях и рекламодателях, словно магнитом притягивал людей – имя все еще что-то значило.

Поэтому Фрике приготовилась вежливо отказать. Нужные слова уже крутились в голове, но к тому, что она услышала, она оказалась совершенно не готова.

– Вы не могли бы сегодня днем помочь мне по магазину?

– Э-э-э… что сделать? – только и выговорила Фрике.

А ведь собиралась сказать: «Простите. Я могу предложить редакции сделать о вас материал, но обычно такие решения зависят от новостной повестки, а сейчас в мире столько всего происходит…».

– Помочь по магазину. Виллем не сможет. Ему нужно… уехать.

Фрике умела распознавать ложь. Но ложь бывает разная, и эту она не знала, куда отнести. Не ложь во спасение, не безобидная выдумка. Ложь с зерном правды – потому что у Виллема, похоже, и впрямь не было времени, – но окутанная чем-то непонятным.

– Или вам опять нужно к Бенгту?

Ага. Островное сарафанное радио работало безотказно. Видимо, до Эббы уже дошло, что Фрике вчера на почте расспрашивала об орнитологе. И в ее взгляде читалось еще кое-что: она знала, что за тип этот Бенгт Герьетс. Знала, что легкой жизни он Фрике не даст.

Вот только его колючая манера лишь сильнее ее раззадоривала. Она хотела написать о нем материал. О нем и его песчаных, пестроносых – или как их там – крачках. Хотя бы для того, чтобы лучше узнать этого ворчуна.

– Вообще-то да, нужно, – осторожно сказала Фрике. Только бы не ляпнуть лишнего. Не успеешь оглянуться – и уже будешь стоять за кассой, упаковывая книги в бумажные пакеты.

– Я хорошо знаю Бенгта. Он у нас книги покупает. Виллем мог бы замолвить за вас словечко. Поговорить с ним как мужчина с мужчиной.

Фрике едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Как мужчина с мужчиной, серьезно? Мало того что она наткнулась на орнитолога-технофоба – так еще и паром, похоже, оказался машиной времени и забросил ее в девятнадцатый век, где мужчины решают дела за женщин?

– Спасибо, я как-нибудь справлюсь без помощи вашего мужа.

– Но сегодня вы поможете.

Это прозвучало даже не как вопрос – как будто так и должно быть.

– С чего вы взяли? – Фрике не смогла скрыть раздражения. Эбба начинала действовать ей на нервы.

Хотя завтрак и правда был фантастический. К такому можно привыкнуть. Жаль, что в пятницу ей уезжать.

– Просто подумала: вы любите книги, мне нужна помощь – чем не идеальное сочетание?

– Я никогда не работала в книжном, – сказала Фрике. Но сама чувствовала, как ее сопротивление тает. Провести несколько часов среди книг, пока ждешь – отзовется Бенгт или нет? А почему бы и нет, собственно? Что тут плохого?

– Тогда самое время попробовать. Лучше занятия не найти.

Эбба встала. Для нее разговор был окончен – причем именно так, как она хотела.

Фрике театрально вздохнула, хотя идея уже не казалась ей такой уж нелепой. И даже давала неплохую зацепку для материала, подумала она. Остров, где время течет иначе, где люди читают больше, чем где бы то ни было. Место, где не фотографируют каждый свой завтрак…

Черт.

Она только что съела лучший завтрак за долгое время – и не сфотографировала! Ни до, ни во время. Как она могла так облажаться? Теперь и в соцсети нечего выкладывать.

Зато об этом можно написать пост.

«Только что съела лучший завтрак в своей жизни, а сегодня днем буду стоять за прилавком в островном книжном и продавать книги».

И фото пустой тарелки – успела щелкнуть, пока Эбба не убрала.

– Так что, в три? – спросила Эбба.

Значит, в три. Времени достаточно – можно еще поискать Бенгта.

В деревню Бенгт выбирался, только когда в этом была явная необходимость. Летом он планировал такие вылазки особенно тщательно – отдыхающие действовали ему на нервы. Пока он сидел себе на отшибе со своими пестроносыми крачками, они не мешали: туда все равно никто не заходил. А вот в центре деревни из-за них было не протолкнуться, и хуже всего – у супермаркета, часа через два после прибытия парома.

К этому времени гости уже заселялись в номера и квартиры и, проголодавшись, набивались в узкие проходы между полками, нагружая корзины лимонадом, чипсами, консервированными равиоли и мармеладными мишками. Отпуск же – можно и третью плитку молочного шоколада прихватить. Кому охота в отпуске следить за питанием? В качестве здоровой еды сойдет и булочка с крабами, съеденная в порту Нойхарлингерзиля.

Поэтому Бенгт обычно выходил рано утром. Первым делом он пошел на почту – она располагалась в дальнем конце деревни, по соседству с кабинетом островного врача. Там он терпеливо ждал в очереди, пока группу пенсионеров из Гютерсло не снабдили марками, и лишь тогда подошел к окошку. Почтовый служащий Франс поднял глаза и сдвинул на затылок свою капитанку – он, похоже, не снимал ее даже на ночь, – из-под которой во все стороны торчали буйные седые кудри.

– Мойн, – поздоровался Бенгт.

– Мойн.

Франс не стал спрашивать, зачем он пришел, – нырнул под прилавок и достал корзинку с письмами. «До востребования» на острове означало, что собственного почтового ящика у тебя нет – невыгодно. Франс собирал его корреспонденцию, а Бенгт забирал ее, когда случалось заглянуть в деревню.

Франс протянул ему почту. Бенгт коснулся пальцами лба – хорошего дня, пока – и вышел. На скамейке перед почтой, на которой он обычно читал письма, сидел Хансен и пыхтел, как паровоз. Бенгт только кивнул ему. Общего у них было мало; Бенгт знал лишь его имя да то, что тот несколько десятилетий проплавал в море. Во всяком случае, он был с ним не так хорошо знаком, чтобы пристроиться рядом на скамейке и начать читать при нем свои письма. Да и знай он его лучше – все равно прошел бы мимо. Так что он зашагал по мощеной дорожке к улице, на ходу засовывая письма в рюкзак.

У супермаркета на Вестерлог его хозяин Таммо, как всегда, стоял у входа, рядом с тележками, уставленными цветами. Бенгт так и не понял, зачем он продает цветы, но Таммо уверял: отдыхающие первым делом тащат к себе какую-нибудь зелень. «Чтобы чувствовать себя как дома, наверное».

Как дома, ага. Это, видимо, те, кто приезжает сюда каждый год в одно и то же время и бронирует заранее, чтобы никто не перехватил их квартиру. Бенгт не понимал этой привычки ходить по проторенным тропам. Хотя что он понимал в оседлой жизни? Сам он постоянно колесил по свету, и только три года назад бросил все и осел на острове.

– Мойн, – поздоровался Таммо, когда Бенгт остановился рядом. – Как сам?

Бенгт пожал плечами.

– Нормально. Ты?

– Тоже.

– Как жена, дети?

– Лучше всех.

Таммо тоже осел поздно, но сразу сделал все как надо: купил супермаркет, женился на школьной любви, обзавелся тремя светловолосыми мальчишками. Он с довольным видом оглядывал выкладку – все готово к среднему наплыву клиентов. По средам не так страшно, как по субботам, когда в сезон на остров прибывают новые постояльцы.

Бенгт уже собрался уходить, но Таммо – для которого их короткий обмен репликами уже тянул на светскую беседу – придержал его за рукав.

– Соня, – сказал он. – Сестра моя.

– Что-то случилось?

Конечно, он знал сестру Таммо. Все ее знали. Как-никак они с братом – дети бургомистра, которому вдобавок принадлежит полдюжины домов с квартирами для отдыхающих.

– Да ничего. Забудь.

Бенгт не стал расспрашивать. «Было бы что-то важное – Таммо сказал бы», – убеждал он себя. Но главное – он не хотел впутываться в чужие проблемы. Своих хватало.

Закончив с покупками, Бенгт с полным рюкзаком зашагал обратно к старому причалу. Убрал свежие овощи, масло и молоко в маленький холодильник, который питался от солнечной панели на крыше его вагончика, сварил кофе и снова уселся на верхнюю ступеньку у входа. Небо затягивало, над деревней уже шел дождь; через полчаса доберется и сюда, прикинул он. Рядом на ступеньке лежала стопка писем, сверху – конверт от «КОМЕТ», о котором вчера говорила журналистка. Фрике как-ее-там – фамилию он уже забыл. Он вскрыл конверт: слева вверху белая надпись на красном прямоугольнике – и на конверте, и на бланке. Начал читать:

«…слышали о вашей работе… хотели бы написать о вас… жизнь без современных технологий… работа орнитолога…», бла-бла-бла. «КОМЕТ» был не первым журналом, который хотел сделать о нем материал. Но раньше редакторы не присылали к нему таких симпатичных журналисток – пытались связаться по телефону или электронной почте. Что в случае орнитолога, который в грош не ставит ни мобильники, ни интернет, было делом непростым.

Мобильника у него не было, поэтому звонили на почту или пытались достучаться как-то иначе. Но в таких делах островитяне стояли друг за друга горой. Попытки написать по электронной почте тоже уходили в пустоту. Адрес электронной почты у него был университетский, от вуза, на который он работал. Но проверял он почту раз в несколько месяцев, на почтамте: пробегал глазами входящие и удалял все подряд.

И вот «КОМЕТ» решил зайти с козырей. Они что, думали, он купится? Написали письмо – и сразу же, не дожидаясь ответа, подослали к нему эту журналистку.

Бенгт отхлебнул кофе и задумался. Письмо датировано началом мая. Вполне возможно, что он с тех пор в деревне и не появлялся. После Пасхи приходил с тележкой, затарился как следует. А две недели назад, когда заходил за продуктами, видимо, забыл заглянуть на почту. Вот и получите.

Хотя он и сам задавался вопросом: изменилось бы что-нибудь, если бы он сразу ответил отказом? Отстала бы тогда от него эта Фрике?

Она ему нравилась – вот в чем была загвоздка. Ее невежество – ладно, это отдельный разговор. Придется смириться. А может, ей и на пользу пойдет – немного выбраться из своей цифровой зоны комфорта. И у него уже созрела идея, как это устроить.

Ровно без пяти три Фрике вошла в островной книжный. Она была раздражена. Утро выдалось хуже некуда.

Она снова ходила на Западный берег, к старому причалу. Еще издали увидела: вагончик заперт, птицевед улетел. В прошлый раз он отчитал ее за то, что она шла напрямик через солончаковые луга, и теперь Фрике не знала, где именно пролегает та тропинка, по которой она тогда возвращалась. Остановилась поодаль, окликнула его по имени – тишина.

Тогда она развернулась и пошла к пляжу. Посмотреть на море, сделать пару снимков. К обеду вернется в деревню, перекусит в островном кафе (торт подождет до завтра), а потом еще останется время почитать перед тем, как идти к Эббе.

Ей уже даже не терпелось поработать в книжном. Хоть что-то новенькое – бабушка Эльфрида была бы довольна, расскажи она ей.

И все же ей не давали покоя мысли о том, что она потратила очень много времени впустую. Это нехорошо. Если сегодня ничего не выйдет, останется только завтрашний день – в пятницу она уже собиралась уезжать.

– А вот и вы, Фрике.

Эбба легко порхала по магазину; в каждом ее движении чувствовалось, как ей нравится здесь находиться. Она сунула Фрике в руки стопку книг.

– Вот эти – туда, – и показала на вертящуюся стойку.

Фрике разложила книги.

– Верхнюю всегда вынимайте из пленки. Люди хотят полистать.

Фрике так и сделала. Потом открыла книгу – тоненький томик, стихи об острове, – на мгновение прикрыла глаза и вдохнула ее аромат. У свежих книг особенный запах. Бумага, типографская краска, клей. Истории и идеи.

Эбба принесла еще стопки. Покупателей в магазине было немного, и пока они с Фрике обновляли выкладку и расставляли книги по полкам, Эбба объяснила ей, чем она будет заниматься.

– Принимать оплату и консультировать. Больше ничего.

– Как я могу кого-то консультировать?

Эбба выпрямилась и потерла поясницу. Такая маленькая и хрупкая старушка – но сколько в ней силы. От таскания книг, решила Фрике. Или просто эта работа ее окрыляет.

– Просто спросите, хочет человек сам посмотреть или ему нужен совет. А потом – что он любит читать и не покупает ли книгу в подарок, – Эбба кивнула на полки. – Вы ведь начитанная, верно?

Фрике неуверенно кивнула. Хотя – можно ли было так сказать, если она уже много лет почти ничего не читала?

– Вот видите. Справитесь. Если какой-то книги нет – спросите меня. Мы можем заказать почти все, придет самое позднее послезавтра.

На этом ее инструктаж как начинающей продавщицы островного книжного был окончен. Фрике прикрепили на грудь бейджик с именем – и вот она уже часть команды.

Прежде чем появились новые покупатели, Виллем вышел из кухни и направился к выходу.

– Не забудь про цветы! – крикнула ему вслед Эбба.

Он лишь поднял руку – в ней был маленький букет и какой-то подарок. «Подозрительный формат, – подумала Фрике. – Явно не коробка конфет».

– Куда это он? – спросила она.

– К другу. – Эбба вдруг засуетилась, словно опасаясь новых вопросов.

Но тут в магазин и правда хлынули покупатели, и не успела Фрике опомниться, как уже стояла за кассой: вбивала суммы, принимала деньги, отсчитывала сдачу. Эбба объяснила ей, как пользоваться терминалом. Потом сменила ее на кассе, и Фрике какое-то время стояла в растерянности возле вертящейся стойки – пока не заметила женщину со светлыми волосами и покрасневшим носом; она тихо стояла у полки с новинками.

Фрике удержалась от соблазна ее сфотографировать («Моя первая клиентка! Интересно, купит она книгу, которую я сейчас посоветую?») и осторожно подошла сбоку.

– Здравствуйте. Просто смотрите или подсказать что-нибудь?

Стоявшая перед Фрике блондинка резко повернула голову в ее сторону. Светло-зеленые глаза – заплаканные; значит, нос покраснел не от насморка. Фрике узнала ее: вчера эта женщина покупала книги для двоих сыновей. Теперь искала что-то для себя – или просто хотела спокойно поплакать.

– Всё в порядке? – обеспокоенно спросила Фрике.

Женщина шмыгнула носом, вытерла лицо рукавом блузки и кивнула.

– Ищу что-нибудь… чтобы отвлечься. – Голос у нее был низкий и хрипловатый – наверное, от слез.

– А, понятно. – Фрике растерянно стояла перед полками. Большинство авторов ей ни о чем не говорили, а новый Гришэм – явно не то, что нужно женщине в горе.

– М-м-м, посмотрю вон там. – Она неопределенно махнула в сторону стеллажа, куда недавно расставляла лишние книги с вертушки. Там тоже ничего путного не нашла. Фрике шла вдоль полок, пока не добралась до классики. Пробежала глазами по корешкам – и вдруг увидела книгу, которая, кажется, подходила. Она замялась. Кому охота читать авторов из школьной программы?

Но терять ей было нечего: если покупательнице не понравится, просто откажется, и все.

– Читали это? – Фрике протянула ей книгу.

Блондинка взяла, прочитала аннотацию и нахмурилась.

– Нет, не читала, – сказала она.

– Попробуйте. Она… Как бы это объяснить? Успокаивает.

– Почему?

Тут Фрике не пришлось долго думать.

– Дело в темпе повествования. И в голосе рассказчика – он очень сдержанный. Вся драма разворачивается между строк.

Покупательница решилась.

– Ладно, попробую. Но если ерунда – завтра принесу обратно.

– Хорошо. – Фрике уже направилась к кассе, но Эбба жестом попросила ее помочь пожилому мужчине, который стоял у стенда с новинками и растерянно разглядывал книги с яркими лилиями на обложках.

– Порекомендуете ему что-нибудь для жены?

– Да, конечно.

Цветочные обложки для уважаемой супруги точно не годились: за ними скрывались эротические романы с довольно грубым языком и местами весьма откровенными постельными сценами.

Следующие полчаса Фрике провела за консультациями. Иногда она терялась, но тогда тут же появлялась Эбба и приходила на выручку. Пожилому господину вместо эротического бестселлера продала новый роман Джоди Пиколт, потом кто-то спросил новую книгу Стивена Кинга – тут все было просто. Ни суеты, ни усталости – наоборот. Фрике это нравилось, и она замечала, что покупателям тоже нравится с ней общаться.

– Интересный выбор, – сказала Эбба, когда Фрике наконец проскользнула за прилавок. Давно ей не приходилось столько говорить без перерыва – она с жадностью осушила полстакана воды.

– Вы о чем?

– О книге для Сони.

Фрике нахмурилась.

– Кто такая Соня?

– Ваша первая покупательница. Почему вы продали ей «Эффи Брист»?

– А, вот про кого вы. Понятия не имею. Как-то само получилось, – сказала она. – Я особо не задумывалась.

Эбба смотрела как-то странно, и Фрике уточнила:

– Я что-то не так сделала?

– Нет, все так.

В магазин вошел следующий покупатель, и разговор на этом оборвался. Но всякий раз, когда Фрике поглядывала на Эббу, она не переставала удивляться. Никогда еще она не видела книготорговку такой довольной. Эбба и раньше производила впечатление человека, который в ладу с собой, но после того короткого разговора она улыбалась про себя, как кошка, которой дали вылизать горшочек со сливками.

Дни тянулись бесконечно. Изредка он ходил к врачу, потом иногда в аптеку. В магазине брал пачку тостов и банку клубничного джема. Есть особо не хотелось, но чем-то же надо питаться.

Посетителей у него тоже было негусто. Поэтому, когда в тот день Оле Хансен сидел под каштаном в палисаднике, он удивился, увидев перед собой Виллема Фрёльке. Этот мутный тип с душой лавочника и головой, набитой книжной премудростью, никогда не был ему близок; Оле предпочитал быть наедине с соленым ветром. А тут Виллем еще размахивает букетиком и каким-то подарком, да еще так неловко… Ну да ладно.

Впрочем, кто он такой, чтобы жаловаться на гостей? Со вчерашнего дня одиночество стало тяготить и его самого. Он сидел в палисаднике, а не на скамейке за домом и мрачно разглядывал гуляющих, которые шли мимо к восточному краю острова.

Прошло какое-то время, прежде чем он признался себе, что высматривает каштановые кудри дочери. Она здесь, на острове, – это уже само по себе странно. И та короткая встреча: будто она знала о нем, но искала не его, а кого-то другого. Он был слишком горд, чтобы признаться себе, что это его ранило.

Да не раскисай ты на финишной прямой. Столько лет прекрасно без нее обходился.

Виллем тем временем с тяжелым вздохом опустился на второй садовый стул, который сам же и притащил из сарая – небольшой пристройки, лепившейся к домику. Оле купил его несколько десятилетий назад, когда цены не были баснословными, когда люди еще могли позволить себе здесь жить и никто не смотрел косо на человека, который владеет домом, а сам появляется в нем лишь в перерывах между долгими месяцами в море. Что ж, теперь им тоже нечем его упрекать. Теперь он останется здесь до конца дней своих.

– Жена велела тебя проведать, – сказал гость.

Эбба, жена Виллема, – это совсем другое дело. Она из тех, кто не сидит сложа руки. Оле она нравилась, и раньше он охотно покупал у нее книги. Теперь и на это сил не было, да и на полках накопилось достаточно – и непрочитанных, и тех, что хотелось перечитать, пока еще может читать.

– Это не конфеты.

Оле покосился на сверток, но открывать не стал.

– Тогда цветочки – это, видимо, твоя идея.

– Не, их тоже она велела купить. Только я в цветах не разбираюсь.

– Гвоздики – это для совсем печальных случаев. – Виллем не понял, и Оле добавил: – Траурных. До такого я пока не дошел.

Виллем что-то пробурчал – Оле предпочел не вслушиваться. Решил сменить тон:

– Свари нам кофе. В кухонном шкафу где-то стоит банка датского печенья – прихвати заодно.

Виллем скрылся в доме на удивление резво – а ведь только что плелся по саду как старик. Сколько ему вообще лет? Наверняка и самому скоро на пенсию.

Оле закрыл глаза. Солнце пригревало – нечастое дело. Обычно ветер хлещет над островом так, что от тепла ничего не остается. Из дома доносились звуки: Виллем гремел посудой, гудела кофеварка.

Может, он и задремал, пока ждал. От обезболивающих голова шла кругом, но свое дело они делали – а с мутью в голове он как-нибудь справится.

– Готово.

Виллем поставил на столик поднос: две большие чашки кофе с молочной пенкой, синяя жестянка с печеньем, сахарница – такая старая, что Оле еще помнил, откуда она взялась. Из сервиза, который они с женой выбирали к свадьбе. Хотя нет – выбирала Уте, а он со всем соглашался, потому что какая ему разница, он все равно видел эти вещи раз в несколько месяцев. Может, в этом и была его ошибка, когда делал ей предложение: ее он тоже видел лишь раз в несколько месяцев, когда сходил на берег, – и вскоре к ней появилось такое же равнодушие. Он просто исполнял долг кормильца, потому что к тому времени у них уже появилась маленькая Фрике. К ней он равнодушен не был, но время уже ушло – поздно принимать решение ради семьи, ради Уте и Фрике. В конце концов Уте выставила его за дверь, и он ее не винил – ни тогда, ни сейчас. Он продолжал ходить в море, купил дом на Шпикероге и все время думал, что будет забирать Фрике к себе на каникулы. Сначала не решался: он ведь понятия не имел, как обращаться с маленьким ребенком. А потом стал ей чужим. Когда Уте встретила другого мужчину, Оле уже понял, что потеряет дочь – папой для нее станет чужой человек. Он даже не сопротивлялся, когда Уте и Мартин поженились и тот захотел удочерить Фрике. Так будет лучше для всех, говорил он себе. Это не Уте так сказала – он сам хотел хоть раз в жизни поступить правильно. Конечно, это можно было истолковать иначе – и Уте наверняка так и сделала, ведь тогда они уже ожесточились друг против друга, – истолковать как полное равнодушие. Но это было не так. Дочь свою он никогда не забывал.

Все эти мысли, как торнадо, пронеслись у него в голове. И не только потому, что при переезде он забрал с собой сахарницу – единственную вещь на память о семье, – чтобы хоть что-то в доме напоминало о его отсутствии. Уте, наверное, заметила пропажу и купила новую, заменила – как вскоре заменила и его самого. Но один кусок фарфора не может заменить другой, даже если они одинаковые.

– Моя дочь здесь, – услышал он собственный голос, прежде чем Виллем успел завести разговор о погоде. – Фрике.

Виллем удивился. Как минимум, потому, что Оле не из тех, кто много о себе рассказывает, да и сам факт, что у него есть дочь, стал неожиданностью.

– Надо же. Она у нас живет. Фрике Вальгрен, симпатичная такая журналистка. Сразу показалась знакомой.

Оле заерзал на садовом стуле. Обхватил чашку обеими руками – они вдруг задрожали.

– Вот, значит, как.

– Не знал, что у тебя дочь есть.

Оле пожал плечами. Понятно было, куда Виллем клонит. Книготорговец – не самый большой сплетник на острове, бывают и похуже, но что знает Виллем, то он несет в магазин к Таммо, тот рассказывает дома жене Энке, а назавтра об этом знает вся Восточная Фрисландия до самого Эмдена. Нет, ни к чему это. И так неловко, что вырвалось.

И все-таки он продолжал говорить. Может, потому, что поговорить было не с кем. Доктора Тоссенса мало – там все больше про боли: куда расползлись, что еще можно сделать.

– Я и сам не знал, что она здесь, – сказал он. – Случайно встретил у церкви.

– Вон как, – сказал Виллем. – В церковь, значит, тоже ходишь теперь?

– Только на лавке посидеть.

Виллем что-то буркнул.

– Твоя жена раньше никогда не дарила мне книг. – Оле провел пальцем по оберточной бумаге. Красивая, красно-синяя. Ему понравилась. Без всяких финтифлюшек.

– Она сказала – пора. И хотела выпроводить меня из дома на пару часов, потому что… – Виллем вдруг осекся, будто вспомнил, что не все следует выбалтывать.

– Потому что? – спросил Оле.

Виллем набил рот печеньем. Оле тоже взял одно. Есть не хотелось, но сливочное печенье с сахарной глазурью – штука приятная. Он будет по нему скучать после смерти.

Хотя… Будет ли он вообще по чему-то скучать?

– Ну, устала она от меня, видать. Вот и все. – Виллем запил печенье кофе и тут же потянулся за следующим – будто хотел уйти от расспросов. А может, просто любил приторное печенье.

Оле жевал свое – от сладости сводило скулы. «Противно» – не то слово, но было понятно, почему он до сих пор не открывал эту банку.

– И что она сказала, – спросил Виллем, – когда ты встретил ее у церкви?

– Дочь? Да почти ничего. Мы ведь совсем друг друга не знаем.

– Но узнали же, – заметил Виллем.

– Она на моего брата похожа. Поэтому. И она первая заговорила. – Странно, он только сейчас об этом задумался. Там, у церкви, ему и в голову не пришло спросить, откуда она сразу узнала, кто он. Рассчитывала встретить его здесь? Или даже искала? Последнее вряд ли – тогда бы не упустила случая поговорить. Скорее ему показалось, что встреча была ей так же неприятна, как и ему. Нет, не неприятна – скорее неловка: такое чувство испытываешь, когда не знаешь, чего ждать от собеседника.

– Так вы еще увидитесь?

Оле покачал головой.

– Вряд ли. У нее своя жизнь, а моя… ну, сам понимаешь. Но приятно было ее повидать. Случайно так вышло.

Виллем кашлянул. Наклонился и взял еще три печенья.

– Эбба всегда говорит одну вещь, я раньше не понимал, – начал он после короткой паузы. – Говорит, случайностей не бывает. Все происходит в нужный момент. Нужная книга находит своего читателя, люди – друг друга, потому что им еще есть что сказать. Потому что без другого их история не закончена. Как-то так.

– И что? – Оле понимал, к чему клонит Виллем, но хотел услышать это, а не только думать об этом. Может, тогда сумеет принять Эббино кредо как свое.

– Да просто говорю. Случайностей не бывает. Точка.

Ладно, раз Виллем не хочет этого говорить, он скажет сам:

– Хочешь сказать, это не случайность, что она здесь.

– Давно ты ее не видел?

Тут и считать не пришлось – он уже думал об этом вчера вечером.

– Тридцать два года.

– Чертовски долго. И ты о ней ничего не слышал?

– Не сложилось.

Поначалу, когда они только расстались, Уте еще писала ему. Они даже не называли это перерывом – просто признали, что дальше каждый идет своей дорогой. Он съехал из общей квартиры, а поскольку Фрике была совсем маленькой и почти его не знала, они не стали договариваться о встречах – он не настаивал. Он бы хотел ее повидать, но потом закрутилось: предложили интересную работу, он уехал в Азию на девять месяцев, а когда вернулся – дома ждала стопка писем. В одном лежала фотография: Фрике с Мартином, новым мужчиной Уте. Тогда он понял, что проиграл.

– Интересно, каково это, – тихо сказал он, – смотреть, как растет твой ребенок.

Виллем промолчал – детей у него не было. Так ли они хотели, подумал Оле. Тогда о таком не принято было говорить, если не получалось. Фрике, во всяком случае, появилась быстро – может, даже быстрее, чем им с Уте было нужно.

Но это не упрек. Просто жизнь иногда делает что хочет.

А теперь она вернула ему дочь. И кем он будет, если не воспользуется этим шансом? Если не ухватится за него обеими руками? Времени узнать ее у него осталось немного.

«Старый ты эгоистичный пес – навязываешься ей. Откуда тебе знать, хочет ли она тебя узнать? Скорее всего, нет. А если да – не разочаруется ли потом? Тут только два варианта. Либо ты ей не понравишься – это вероятнее. Либо каким-то чудом понравишься, а потом возьмешь и сдохнешь», – размышлял про себя Оле.

Говорят, умирать – не для трусов.

«Жить тоже», – подумал он.

– Я согласен.

Фрике подняла глаза. Перед ней стоял орнитолог – возник словно из ниоткуда, за несколько минут до закрытия. Последние двадцать минут она помогала Эббе расставлять книги и наводить порядок. Три часа книжного счастья остались позади. Она так погрузилась в работу, что совсем забыла, зачем вообще сюда приехала. Даже телефон так и лежал нетронутым в заднем кармане брюк. Работа захватила ее целиком, а разговоры с покупателями и вовсе привели в восторг.

И тут появляется этот нахально красивый тип и смотрит на нее так, будто читает ее мысли.

«Согласен? В смысле… Стоп!»

– На статью, – уточнила она, слегка напрягшись.

– Конечно. На что же еще? – Уголок его губ дрогнул, и ей тоже пришлось сдержать улыбку. – Но у меня есть несколько условий.

– Хорошо, – сказала Фрике. – Можем обсудить прямо сейчас? Я хотела бы пригласить вас на ужин.

Он согласился, и они договорились встретиться в семь в маленьком рыбном ресторанчике через три дома.

– Идите, – сказала Эбба. – Вы сегодня мне очень помогли. – Она посмотрела на Фрике так, будто хотела сказать что-то еще, но только вложила ей в руку книгу. – За труды. Думаю, вам понравится.

Фрике посмотрела на книгу. Странный выбор: судя по аннотации, речь шла о двух наемных убийцах на Диком Западе.

– «Братья Sisters»? – Она нахмурилась.

– Знаете ее?

– Нет, не слышала.

– Прочитайте. Там о двух мужчинах, которых не устраивает их прежняя жизнь. Меня очень вдохновило.

– Спасибо, – задумчиво пробормотала Фрике.

Она поднялась наверх, в маленькую квартирку. Разве она недовольна своей жизнью? Да нет, вовсе нет. Впереди ее ждет большое дело. Наконец-то она пожнет плоды многолетней работы. Ради этого стоило стараться.

Было начало седьмого. Если она хочет успеть принять душ до встречи с Бенгтом Герьетсом, надо поторопиться.

Но когда она уже стояла в ванной в одном белье и собиралась включить воду, в спальне зазвонил телефон. Она пробежала по короткому коридору и ответила.

– Алло?

– Привет, любимая.

Голос Харальда слегка искажался.

– Привет, – сказала она.

– Решил узнать, как у тебя дела. Все хорошо?

Она опустилась на кровать.

– Более-менее. Сейчас иду ужинать с орнитологом. После станет понятнее. Как там коробки, пакуешь?

– Да потихоньку, – ответил он легко. – Когда возвращаешься?

– Все так же в пятницу. – Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Харальд что, думал, она вернется уже завтра?

Именно так он и думал.

– Просто подумал, может, завтра сходим куда-нибудь поужинать.

– Я что, забыла о годовщине нашего знакомства? – Шутка не удалась – она поняла по тому, как Харальд замолчал. – Прости. Завтра никак. Мне еще нужно сделать фотографии, а после сегодняшнего вечера – как минимум одно большое интервью. В пятницу тоже впритык, паром утром. Не знаю, успею ли.

– Значит, бросаешь меня.

Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

– Не бросаю.

– Не надо было браться за этот заказ.

Фрике и сама порой так думала, но доставлять Харальду удовольствие и соглашаться с ним не собиралась.

– Вернусь самое позднее в субботу.

– В субботу в девять приедут твои грузчики.

Об этом она и правда едва не забыла.

– Попрошу их встретить Эмму или маму, – просить его она не решилась. – А сам ты уже все упаковал?

– Господи, Фрике! Хватит меня контролировать. Ты хоть понимаешь, как меня это бесит? Вечно эти расспросы. Ты постоянно меня проверяешь. Я справлюсь, ясно? Сам разберусь.

Она ошеломленно уставилась на телефон. Харальд продолжал ругаться. Это был не тот мужчина, которого она так любила. Не тот, что искал утешения в ее объятиях. Он срывался на нее. За эти два дня явно что-то произошло.

– Постараюсь приехать в пятницу, – сказала она: похоже, только так его можно было успокоить. И правда – разговор они закончили вполне мирно, как двое взрослых людей.

– Люблю тебя, – сказала она на прощание, мысленно уже перескочив на три шага вперед: разговор затянулся и выбил ее из колеи. Она либо опоздает на встречу, либо придется обойтись без душа. А ноги гудели – три часа на ногах, она к такому не привыкла.

– Я люблю тебя, Фрике, – вдруг сказал Харальд.

– Я… – Она чуть было машинально не ответила «тоже», но что-то было не так. Не то чтобы ответ неправильный – просто это автоматизм, неуместный в данной ситуации. Харальд ждал, и она наконец выдавила «люблю тебя» – слова, которые вдруг показались чужими, хотя она ведь и правда его любила.

Любила же.

Она нажала «Отбой». Прижала телефон к груди и задумалась: как странно он звучал. Сначала сдержанно, потом взорвался. Тревожно.

Я люблю тебя, Фрике.

Это тоже был не тот Харальд, которого она знала. Не тот, что колесил по миру, вел репортажи из горячих точек, всегда в самой гуще человеческих трагедий. Который провел лето в Чаде, где люди умирали от голода, и написал для «КОМЕТ» такую пронзительную статью, что потом многие спрашивали Фрике, всё ли с Харальдом в порядке.

Она не могла ответить однозначно. Сама толком не знала.

– Простите. Мне звонили. – Запыхавшаяся Фрике опустилась на стул напротив Бенгта. Он занял столик в самом темном углу маленького рыбного ресторанчика, который в это время, разумеется, был забит до отказа. – Вы уже заказали?

– Только вино. – Он указал на бокал белого.

– Тоже возьму вина. Что посоветуете? – Она раскрыла меню.

– Говорят, рыба здесь отличная.

– Тогда закажу рыбу.

Он ничего не ответил, и Фрике подняла глаза. Его насмешливый взгляд будто выдернул ее из туннеля, в котором она застряла. Секунда – и до нее дошло, что она только что сказала.

Рыбу. В рыбном ресторане.

Она глубоко вздохнула. Спокойно, соберись. Это важно.

– Мне нужно еще раз извиниться, – сказала она. – Я вас не слушала.

– Я заметил.

– Задумалась.

Он отмахнулся.

– Давайте сначала. – Она почувствовала, что краснеет. – Какую рыбу посоветуете?

– Камбалу.

Она с облегчением закрыла меню. Сделали заказ, и, когда принесли вино, Фрике пригубила и глубоко вздохнула. Соберись. Ты же всегда такая собранная.

– Спасибо, что согласились встретиться. Вы не против, если я запишу разговор – просто чтобы ничего не упустить? – Она положила телефон на стол и включила диктофон.

Бенгт улыбнулся.

– Против.

Она подняла на него глаза. Он сидел, слегка откинувшись назад, и, несмотря на улыбку, лоб его был нахмурен.

– О, – только и смогла она произнести, не зная, как реагировать.

– Но можете делать заметки.

– Хм, блокнота у меня нет, к сожалению. Ручки тоже.

Бенгт откинулся назад – он сидел спиной к залу – и поднял руку. Официант возник мгновенно и по просьбе Бенгта принес ей шариковую ручку и маленький официантский блокнот.

– Итак… – она подбирала слова. Просьба обойтись без диктофона слегка выбила ее из колеи. – Как давно вы занимаетесь изучением птиц? Как к этому пришли?

– Правильный термин – орнитология, – сказал он с усмешкой. Фрике на мгновение почувствовала себя одной из птиц, за которыми он наблюдал.

– Я навел о вас справки, фрау Вальгрен.

– Вот как, – сказала она.

«Интересно, каким образом? Без интернета и телефона?»

– Да, и если вы хотите написать этот материал, у меня есть несколько условий.

Она едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Ну разумеется. Прямо как с тем бранденбургским фермером из глухомани. Тот потребовал, чтобы Фрике на все время визита завернула телефон в фольгу – от него, мол, исходит облучение. Якобы от этого у него болела голова. Когда однажды она вернулась с навозной кучи, куда ходила в поисках сети – а вместе с ней и связи с внешним миром, лайков от подписчиков, новостей посвежее суточных, – он с похоронной миной сообщил, что у него начинается мигрень и спросил: не забыла ли она снова упаковать телефон как положено? Пришлось признать свою оплошность, и он «конфисковал» аппарат. Выдавал его не больше чем на десять минут в день. Это была самая кошмарная командировка в ее жизни – и одновременно самая успешная: тот репортаж до сих пор производил впечатление и на технофанатиков, и на тех, кто наглухо отгородился от цивилизации.

– Хорошо. – Она положила ручку рядом с блокнотом. – И каких же?

Он принялся загибать пальцы:

– Первое: никаких смартфонов. Терпеть не могу эти штуки – они только отгораживают нас от реальности.

Она покорно кивнула и убрала телефон в сумку.

– Договорились.

– Второе: никаких цифровых камер.

Фрике хотела возразить, но он поднял руку, и она промолчала.

– Сейчас объясню. Потом, в Гамбурге, делайте со снимками что хотите. Оцифровывайте, обрабатывайте, удаляйте – это уже ваше дело. Но здесь, на острове, я хочу, чтобы вы снимали на пленку.

Она слегка отодвинула от себя блокнот вместе с ручкой. Бенгт не заметил это движение и продолжал:

– Третье: не пишите статью на компьютере. Я знаю, эти штуки чертовски упрощают нам жизнь. Но не в этом суть. Не все должно быть просто.

– И как же мне тогда ее писать? Перьевой ручкой на веленевой бумаге с водяными знаками?

Он посмотрел на нее с легким сочувствием.

– Есть такая вещь – пишущая машинка. И я даже не против, если электрическая. Но таковы мои условия.

– Которые я при всем желании не смогу выполнить, и вы это прекрасно знаете.

Он пожал плечами.

– Честно говоря, мне все равно.

Фрике почувствовала, как в ней просыпается негодование. Отказаться от смартфона – ладно, на это она могла пойти. Тяжело, конечно, но не так уж невыполнимо, как воображают бранденбургские фермеры и восточнофризские птицеведы – простите, орнитологи! Но аналоговая камера – вот тут начинались сложности: где ее взять в такие сроки? И потом, как он вообще собирается проверять, на машинке она написала статью или нет? Не говоря уж о том, найдет ли она эту машинку, – тут ведь та же проблема, что и с фотоаппаратом.

Какого черта она вообще тут забыла? Мало ей, что ли, забот с предстоящим переездом и с Харальдом, который сам не свой, и она так и не могла понять, что с ним творится? Так теперь еще и этот орнитолог со своими чертовыми пестро-песконосыми крачками?

Фрике сглотнула. Ее нижняя губа задрожала. Она отвела взгляд – глаза защипало, а расплакаться сейчас было никак нельзя, ни за что на свете. Иначе Бенгт Герьетс решит, что его условия для нее совершенно невыносимы, и лишь утвердится в своих подозрениях: Фрике – типичная жительница большого города, подсевшая на смартфон, и стоит ее «освободить» от всех благ цивилизации, она воспримет это освобождение как издевательство или даже наказание.

А она была не такая.

Официант принес рыбу, и Фрике – из чистого упрямства – выхватила смартфон, сфотографировала тарелку и выложила снимок на свою страницу.

«Рыба с собеседником».

Она заметила его хмурый взгляд, насупленные брови – он смотрел, как она тычет в экран.

Конечно, это было невежливо и непрофессионально. Но ей уже осточертело угождать всем подряд. Флориану. Харальду. Бенгту Герьетсу. Эббе. Всем от нее что-то нужно, с каждым она должна носиться как с писаной торбой. Готова ли она ради статьи о Бенгте идти на такие уступки?

Она не знала. Считала себя профессионалом, но сейчас весь ее профессионализм захлестнуло ощущение, что все вокруг раздражает и утомляет.

Она отложила смартфон. Бенгт Герьетс не притрагивался к еде – ждал ее и, когда она подняла глаза, спросил:

– Закончили?

Без враждебности, без раздражения – совершенно нейтрально.

Она только кивнула: боялась, что, если откроет рот, не сдержит язвительный комментарий. Вместо этого принялась за рыбу, которая, к слову, оказалась превосходной. Но утешение из этого вышло слабое.

Никаких смартфонов, никаких цифровых камер, никаких компьютеров.

Фрике уставилась на свое снаряжение, разложенное в гостиной на журнальном столике и в кресле. Потом вздохнула и убрала все обратно в сумку.

Условия Бенгта Герьетса невыполнимы. Но она все равно хотела попробовать. Хоть как-нибудь.

Главная проблема в том, что ей, скорее всего, придется задержаться. Невозможно за один день собрать материал для целой статьи, написать интервью без записи в качестве подспорья для памяти, сделать снимки, проявить их…

Она вздохнула. Снимки. Интересно, Бенгт будет против, если она сделает пару фотографий на смартфон? Записи-то она вести может – но где ей в такие сроки раздобыть старый фотоаппарат? Насколько она знала, пленку для него давно уже не выпускают. Несколько лет назад она читала статью о Kodak – некогда один из крупнейших производителей фотопленки свернул производство и продал это направление, потому что на пленку уже почти никто не снимал. Раньше в любом магазине была целая полка с пленками разных видов – она еще застала те времена. А теперь они, наверное, исчезли даже на курортном острове.

Додумать эту мысль она не успела – зазвонил телефон. Фрике раскопала его в груде своих «игрушек» и ответила.

– Доброе утро, любимая журналистка!

– Мойн.

Флориан на том конце рассмеялся.

– О, да ты уже совсем освоилась на острове, – заметил он, и по голосу было слышно, как его это радует. – Ну, как дела?

– Паршиво, – заныла Фрике. – Боюсь, это не то задание, с которым можно справиться за два дня. Ты вообще знал, какой этот птицевед технофоб? Теперь я должна брать у него интервью без диктофона. Это же каменный век!

Флориан рассмеялся.

– Но ты же любишь…

– Да, я люблю вызовы, – перебила она. – Но не такие, которые отбрасывают меня в позапрошлую эпоху. Или ты, может, знаешь, где мне по-быстрому раздобыть пленочный фотоаппарат и пленку к нему?

– Если что – у меня, – просто ответил он.

Фрике на мгновение потеряла дар речи.

– Не ожидала, да? А у меня до сих пор хранится старая Leica, и в холодильнике целое отделение отведено под пленку. Иногда по выходным выбираюсь на природу, делаю черно-белые снимки. Телефон выключаю, голову проветриваю. Очень, знаешь, расслабляет.

– Ты мне никогда об этом не рассказывал.

– Думал, тебе неинтересно.

Неужели она и правда такая зашоренная? Вечно торчит в смартфоне, так что даже близкий друг Флориан решил, что ей нет дела ни до чего за пределами ее собственного мирка? А ведь раньше они делились друг с другом всем. Ей вдруг подумалось: а что еще она о нем не знает?

– Я думала, мы друзья.

– Мы и есть друзья. Так что, хочешь Leica?

– А смысл? – с сожалением сказала Фрике. – Пока ты ее пришлешь, я уже уеду.

– Понимаю. Правда жаль, что так выходит. Если поймешь, что не справляешься, – возвращайся. Отдам задание кому-нибудь другому.

– Нет, так не пойдет, – услышала она собственный голос.

– Почему? – удивился Флориан.

– Потому что… – Она задумалась.

Потому что я как раз начинаю привыкать к острову. Тут, оказывается, совсем неплохо. Даже наоборот.

Потому что здесь мой отец. Потому что я хочу увидеть его еще раз, прежде чем лететь в Бостон. Потому что у меня к нему есть вопросы.

Ладно, раньше я об этом не думала, но это правда. У меня к нему есть вопросы.

– Этот птицевед весьма… чудаковатый.

Флориан радостно вздохнул, и Фрике слишком поздно сообразила, что только что подкинула ему идеальный заголовок для статьи. Заголовки, конечно, она придумывала сама, но, зная Флориана, он будет уламывать ее до тех пор, пока они не переделают его во что-нибудь вроде «Чудак-птицевед с отмелей: жизнь без сети» или подобную чушь. И она в конце концов сдастся – потому что к тому времени между ней и ее последней историей для «КОМЕТ» будет уже целый океан.

– Он сложный человек, – поспешно добавила она. – Для статьи у меня пока ничего нет, ему сначала нужно было проникнуться ко мне доверием. – Это было легким преувеличением, но сдаваться она не хотела. Хотя соблазн велик: можно сесть на ближайший паром, помочь Харальду собрать вещи, а в субботу лично проследить за вывозом мебели. Дома у нее тоже есть обязательства.

Но то, что удерживало ее на острове, сейчас казалось важнее, чем жизнь в Гамбурге. Или будущее.

– Предложение еще в силе – перебронировать рейс за ваш счет? – спросила она.

– В силе. Так что, прислать тебе Leica?

Камера даже при удачном раскладе и экспресс-доставке вряд ли доберется сюда раньше субботы.

– Поздно. Придется искать здесь. Или торговаться с ним. Где раздобыть пишущую машинку, тоже пока не представляю…

– Да ладно, справишься. Ты же у нас Фрике-импровизатор.

– Спасибо за доверие. – Она хотела, чтобы это прозвучало саркастически, но вышло и правда благодарно. – Я его, кстати, встретила.

– Отца? – Флориан даже не стал притворяться, что не понимает.

– Не прошло и часа на острове, как я столкнулась с ним у церкви.

– Сразу узнала?

– Наоборот. Это он меня узнал. Говорит, я похожа на его младшего брата.

Она задумалась – в голове мелькнула мысль, которую не так просто было ухватить. Но прежде чем она успела собраться с духом, Флориан спросил:

– Еще встретишься с ним?

– Точно нет. – Она рассмеялась – Флориан попал именно в ту точку, вокруг которой крутились ее мысли. Смех вышел слишком поспешным, чуть резковатым. Но в одном она была уверена: с отцом ее ничего не связывает, а значит, и встречаться с ним незачем.

– Жаль.

– Да, наверное, – она вздохнула. – Ладно, мне пора. Где-то же на этом острове должен найтись фотоаппарат.

По пути к выходу она заглянула на кухню. Виллем сидел за столом с усталым взглядом, кофе перед ним давно остыл.

– Мойн, – поздоровалась Фрике. Она подошла к кофеварке и налила себе чашку. – Можно?

– Конечно. – Он кивнул на свободный стул, и она села. Оба помолчали.

– Вы ведь многих знаете тут, в деревне, верно?

– Ну да. – Он почесал затылок, как-то странно глядя на Фрике.

– Нет ли среди них фотографа-любителя, который до сих пор снимает на пленку?

– Простите?

– Мне нужен фотоаппарат. Пленочный. И пленка к нему. Я тут работаю над материалом и…

– А-а-а… – Лицо его прояснилось. – А зачем вам пленочный? Разве у вас нет телефона? И вашей аппаратуры?

– Есть. Но Бенгт Герьетс не признаёт цифровую съемку. Либо я снимаю на пленку, либо он мне ничего не даст.

А этого она как профессионал допустить не могла. Статья без фотографий? Пара случайных снимков, сделанных на телефон издалека, не отвечали даже ее собственным требованиям.

– Тут и искать никого не надо. – Виллем встал и вышел из кухни. Фрике ждала в нетерпении. Когда он вернулся, в руках у него был потертый кожаный футляр, а через плечо висела такая же старая кожаная фотосумка.

Он протянул ей футляр, и только тут она поняла, что это чехол для камеры.

– До сих пор с ней хожу, – объяснил он и жестом предложил открыть. Фрике расстегнула кнопки и выпустила камеру на ладонь. Та удобно легла в руку – основательная, добротная и неожиданно тяжелая.

– Вот это качество, – пробормотал Виллем. – Сейчас тоже делают неплохие камеры, но, между нами, пленка есть пленка. Это совсем другое дело.

Фрике удивилась. Ей казалось, что аналоговая фотография давно канула в прошлое. А тут выясняется, что она вполне себе жива. Просто ушла в тень.

– Почему? – спросила она.

Виллем достал из сумки несколько объективов и бережно разложил их на столе.

– А, хороший вопрос. Наверное, потому, что в аналоговой фотографии нет этой бездумности? Нужно купить пленку, зарядить и только потом можно снимать. Двадцать четыре кадра, максимум тридцать шесть. Затем несешь проявлять. Или проявляешь сам. Все это требует времени. Поэтому ты сто раз подумаешь и примеришься, прежде чем сделать снимок. А когда вы снимаете – все время щелк-щелк-щелк. – Он кивнул на ее смартфон, лежавший на столе. – Удобная штучка, правда? Только вы делаете с ней кучу никудышных снимков. Не думаете – просто жмете на кнопку. А потом перебираете фотографии. Если вообще перебираете. У большинства людей тысячи снимков в телефоне. Они, конечно, не испортятся – в большинстве своем они изначально никуда не годятся. Плохие. В них нет ни мастерства, ни труда. А те немногие, что получились хорошо, – скорее случайность.

В его голосе звучала горечь.

Фрике хотела было возразить, но вовремя прикусила язык. Перед ней открывалась возможность, которую не стоило упускать. О плюсах и минусах цифровой фотографии они еще успеют поспорить – когда у нее будут нужные снимки.

– Вы одолжите мне ваш фотоаппарат? – спросила она, стараясь говорить спокойно. Лишь бы он не заметил, как она волнуется.

– Не знаю. – Взгляд Виллема нежно скользнул по выстроенным в ряд объективам.

Фрике затаила дыхание.

– Знаете что? Если пообещаете быть осторожной – по-настоящему осторожной, – тогда можем обсудить.

– Это было бы замечательно, – тихо сказала она. Она повертела камеру в руках. – Расскажете мне о ней?

Он налил себе еще кофе и поставил между ними на стол мисочку с печеньем. Печенье на завтрак – а почему бы и нет? Некоторые причуды островитян были Фрике даже симпатичны.

– Купил ее в начале восьмидесятых. Долго копил – мы тогда как раз закончили ремонт. Но некоторые вещи стоят того, чтобы подождать.

Она поставила камеру рядом с объективами, и Виллем взял ее в руки. Провел ладонями по корпусу, задержался на рычаге взвода пленки.

– С тех пор много снимал. В основном черно-белое, пейзажи. Здешние места к этому располагают.

– С удовольствием посмотрела бы, – сказала Фрике.

– Можете. В конце восьмидесятых мы издали альбом с моими снимками. «Островные зарисовки». Годами отлично продавался – пока не пришла цифра. Тогда интерес пропал: фотографии недостаточно идеальные, не такие, как людям хочется. – Он грустно покачал головой. – В последнее время часто думаю: а не переиздать ли? Цифровая печать теперь недорогая, и многие спрашивают меня – хотят подарить кому-нибудь. Что-то меняется в головах людей. Они устали от безликости, тянутся к настоящему, к красивому.

Фрике слушала внимательно. Это был совершенно незнакомый ей мир. У нее самой была цифровая камера Canon, и девушка была вынуждена признать: во многом Виллем прав. Она и правда делала безумное количество снимков, которые потом оказывались не нужны и пылились где-то на жестких дисках. Никто их больше не увидит. А когда ее не станет, диски просто выбросят.

С напечатанными фотографиями и негативами, конечно, ничто не мешает поступить так же. Но их хотя бы видно, и, может, кто-нибудь посмотрит их, прежде чем отправить в мусор. Так хоть что-то от нее останется.

Фрике поежилась. Такие мрачные мысли были ей несвойственны. Наверное, это из-за книги, которую Эбба подарила ей за помощь в магазине. Вчера вечером она начала читать и с первых страниц поняла, что это не ее история, – после двух глав подозрения подтвердились. Два брата во времена золотой лихорадки на Диком Западе, которым поручено заказное убийство? И что тут, спрашивается, должно было ей откликнуться? Ни братьев, ни сестер у нее не было – по крайней мере, насколько ей известно, – и она в жизни никого не убивала. Да и эпоха не особо ее интересовала.

И все же она продолжала читать, и первоначальный скепсис постепенно сменился удовольствием. Книга была хорошо написана – а это главное. Ее «читательская мышца», как говорила когда-то бабушка, слегка ослабла. Но Фрике чувствовала, как теперь она понемногу разминалась и набирала силу. К тому же это была уже вторая книга с момента приезда на остров. Третья – если считать душещипательный романчик, который ей подарила та бабуля с парома.

– Ну что ж, – сказал Виллем. Пока Фрике размышляла, он успел перерыть фотосумку до самого дна. – С этим уже можно работать.

– Одолжите мне камеру? – спросила она.

Он качнул головой:

– Можно…

– Но?.. – Фрике начала терять терпение.

– Окажете мне одну услугу?

Она едва не застонала. Что за люди на этом острове – ничего без условий, ничего просто так! Она чувствовала себя девочкой на побегушках. А ведь ей всего-то нужно сделать этот материал – и скорее домой, к Харальду!

– И что за услуга?

– Навестите одного моего старого друга. – Она уже открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку, не давая ей вставить слово. – И не говорите, что вам нечего делать с каким-то старым хрычом, – есть чего. Сходите к старине Хансену. Ему нужен кто-то, с кем можно поговорить.

Она не сразу сообразила, кого он имеет в виду.

– Вы хотите, чтобы я встретилась с отцом.

– Именно, – Виллем радостно кивнул.

– У меня нет на это времени.

– Жаль. Очень жаль. – Виллем пожал плечами и принялся укладывать объективы обратно в сумку. – А ведь вам было бы о чем поговорить, я думаю.

Она опешила.

– Так нельзя! – возмутилась она.

– Что нельзя? – Виллем непонимающе посмотрел на нее.

Фрике указала на стол, который к этому моменту почти опустел. На нем остались только тряпочка для протирки и пара поляризационных фильтров.

– Вы что, все убираете обратно? Вы же могли меня спасти!

– Но, видимо, не так уж это для вас важно. – Он сложил в сумку последние вещи и протянул руку за камерой, которую Фрике все еще держала. На мгновение ей представилось, как она не отдает камеру, а сама ставит ему условия – грозит выронить драгоценную вещицу, если он не одумается и не поможет ей без всяких «но». Однако она все же вернула ему Canon и молча смотрела, как он убирает ее в сумку.

– Я не смогу, – прошептала она.

– Честно говоря, мне все равно. Вы вообще что-нибудь знаете о старине Хансене?

Фрике покачала головой.

– Только то, что он мой отец. А откуда вы знаете?

Неужели это Виллем написал то письмо в редакцию?

– Он рассказал мне о вашей встрече. Прямо он этого не говорил, но я заметил, что это не дает ему покоя. У него не так много времени, госпожа Вальгрен. Сходите к нему. А потом получите от меня любую помощь, какую только можно вообразить. И, пожалуй, не только от меня – от всего острова. Старина Хансен – чудак, конечно, но мы все его любим. Жаль, что он скоро нас покинет.

– Не понимаю. Он уезжает с острова?

– В некотором роде.

Виллем и так не производил впечатления болтуна. Но сейчас он и вовсе замкнулся.

– Вам еще что-нибудь нужно? – спросил он.

– Да, – тихо ответила она. – Механическая пишущая машинка.

Тут он наконец усмехнулся.

– И такая у меня есть. Получите, когда побываете у Хансена.

Фрике фыркнула, выпуская воздух, который невольно задержала.

– Вы меня так просто не отпустите, да?

– Не-а, – только и сказал он.

– Ладно, – она сдалась. – Схожу к нему.

А что ей еще оставалось? С мыслью уехать домой до субботы можно было уже распрощаться. Впрочем, может, это и не так страшно. Во всяком случае, не так страшно, как она боялась. Харальд как-нибудь справится – она не знала человека более приспособленного к жизни. А о мебели позаботится мама.

Видимо, на этом острове ничего нельзя было получить без условий. Чтобы получить камеру Виллема, она должна навестить отца.

И вот она стояла перед калиткой, ведущей в заросший сад при капитанском доме. Цвел шиповник, свечи каштанов тянулись к небу, а газон под ними давно не стригли – с мечтой об ухоженной лужайке он, похоже, распрощался много лет назад. Но главное, за деревьями она видела сам домик. Типичный для здешних земель: красный кирпич, устланная камышом крыша, окна и входная дверь выкрашены белым. Краска, правда, уже облупилась, и все вокруг выглядело каким-то обветшалым, усталым.

Прежде чем войти в сад, она заглянула в телефон. На последний комментарий пришло несколько ответов. («Мне нужна аналоговая камера. К счастью, хозяин моей съемной квартиры выручает. Ура!») Она пролистала их, закрыла страницу и набрала номер родителей. Хотелось хоть как-то подготовиться к встрече с Оле Хансеном.

– Мойн, доченька, – в ухе загудел баритон Мартина, и она невольно улыбнулась. Милый, дорогой папа Мартин.

– Мойн, пап, – сказала она. – Мама дома?

– Секунду! – Шорох, а потом она услышала голос матери.

– Доченька, ты где? Я пыталась до тебя дозвониться. Ты же летишь только на следующей неделе?

«Если вообще успею», – мелькнуло у Фрике в голове.

– Все еще на Шпикероге, мама. Я же говорила.

– О!

Одного этого восклицания было достаточно, чтобы все понять.

– Ты знаешь, что с ним? – тихо спросила она.

– Секунду, дорогая, – донесся шорох, а потом она услышала светлый голос матери – такой спокойный.

– Фрике?

– Да, мама. Ты знаешь, что он болен?

Тишина – и в ней так много ответов. Так много…

– Да, – наконец призналась Уте Вальгрен.

– И ничего мне не сказала.

– На то есть причины. – В голосе матери послышалась обида.

Фрике не стала допытываться. Она и так догадывалась. Мартин был ее папой. Всегда был. Но даже женщину за тридцать может выбить из колеи известие о том, что ее биологический отец смертельно болен. Родители есть родители, даже если не знаешь об их существовании. Даже если у тебя от них осталась только фотография в ящике комода.

Поэтому она не стала развивать тему.

– У меня к тебе просьба. – Она коротко обрисовала свою проблему.

– Конечно, сделаем, без вопросов, – голос матери снова звучал почти весело. – А как ты вообще?

– Хорошо, – сказала Фрике. Ей хотелось поскорее закончить разговор, пока мать не начала задавать лишние вопросы.

– Сколько ты еще пробудешь на Шпикероге?

Она закрыла глаза. Черт. Не успела.

– До пятницы, – неохотно призналась она.

– Ты его навестишь?

– А надо? – Она посмотрела на домик. Показалось или занавеска только что дрогнула? Если он дома, то наверняка заметил, что кто-то стоит у калитки. В этой части деревни туристов почти не бывало – дальше простиралась лишь восточная оконечность острова с пологими, а местами и довольно высокими дюнами, густыми солончаковыми лугами и небольшими рощицами.

Фрике отвернулась от домика.

– Ты взрослая. Можешь делать что хочешь. – Голос матери снова звучал странно напряженно. Значит, все-таки что-то не в порядке.

– Мам, если ты не хочешь…

– Нет-нет, – мать заговорила торопливо, голос почти срывался. – Если увидишь его, передавай привет от меня.

– Передам, – пообещала Фрике и задумчиво попрощалась.

Взгляд ее вернулся к капитанскому дому. Еще не поздно было отступить. Можно вернуться в книжный, по дороге позвонить Флориану и сказать, что статья не получится, потом собрать вещи, дойти до паромной пристани – глядишь, и на полуденный паром успеет. К вечеру была бы уже в Гамбурге.

Но она стояла. А потом решилась.

Узкая дорожка из красного кирпича была вся в выбоинах, из щелей пробивались трава и сорняки. Остановившись у двери, Фрике поправила сумку на плече и убрала телефон. На этой встрече она не хотела ни на что отвлекаться.

Она подняла руку, чтобы постучать. Дверь открылась прежде, чем рука коснулась ее.

– Ты пришла, – сказал отец.

– Привет, Оле, – услышала она свой голос.

Он стоял на кухне и варил кофе, когда увидел ее в окне.

Оле наблюдал, как она говорит по телефону. Лицо у нее было как открытая книга – есть люди, которые выражают эмоции так непосредственно, что и слов слышать не надо. Руперт тоже был таким.

Только брата давно уже нет, а эта девочка, эта девушка – ей ведь уже за тридцать, неужели столько времени прошло? – идет к нему. Все эти годы он не позволял себе по ней скучать. Но с тех пор как позавчера они столкнулись у церкви, она не выходила у него из головы, и он уже подумывал сходить сегодня в книжный и спросить о ней.

Но она пришла сама.

Оле ждал, пока она закончит разговор и двинется по узкой дорожке к двери. Шаги ее казались какими-то нарочито решительными, чуть резкими. Словно она что-то в себе сдерживала. Словно вовсе не хотела здесь быть.

Но все-таки пришла.

«Сама, – подумал он. – Узнала у кого-то, где я живу». Значит, он ей не безразличен.

Оле поспешил в прихожую – так быстро, как только мог, – и открыл дверь прежде, чем она успела постучать.

Он распахнул ее настежь.

– Привет, Фрике. Доченька моя.

Она едва заметно нахмурилась – словно такое обращение было сейчас лишним. Может, и так, но куда-то нужно было деть этот клубок чувств, который ворочался у него в животе. Там, где обычно все было глухо и черно, – там, где он ощущал все, что выходило за пределы чистой мысли. Хотя он знал, что чувства рождаются в голове, ну, может, еще в сердце – если рассуждать сентиментально. В животе – это ерунда. Но он чувствовал именно так, а извиняться за собственные чувства было не в его правилах.

Фрике вошла, и в прихожей сразу стало тесно. Высокая, под метр восемьдесят, стройная. Ему понравилось, как она чуть втянула голову, когда он показал ей в сторону кухни. Он и сам так двигался по дому – в этом она была на него похожа.

Интересно, сколько сходства появляется у ребенка, который не рос с родным отцом? Что здесь воспитание, а что было заложено изначально и никакими внешними обстоятельствами не перекрасишь?

Он пошел за ней на кухню. Фрике остановилась посреди комнаты, немного растерянно. Он кивнул на угловую скамью, и она сдвинула в сторону газеты, которые он каждое утро туда складывал – до тех пор, пока не приезжала машина за макулатурой; тогда он собирал их в стопку и перевязывал бечевкой. «Скоро опять пора будет», – подумал он.

Интересно, сколько раз ему еще придется это делать?

– Уютно у тебя, – сказала она. Ее рука скользнула по красной клеенке на кухонном столе. Оле разлил кофе по двум кружкам, остатки перелил в термос. Выключил кофеварку – и был даже рад, что руки чем-то заняты: не нужно начинать разговор, который он понятия не имел как вести.

Наконец он попробовал начать с чего-то безобидного:

– Виллем сказал, ты работаешь журналисткой?

Она с готовностью ухватилась за вопрос:

– Да, в «КОМЕТ».

Журнал он знал и одобрительно присвистнул.

– Это серьезно. Расскажешь, как так вышло?

Он сел рядом. Она обхватила кружку ладонями и принялась рассказывать, а он тем временем пододвинул к ней жестяную коробку с печеньем. Она взяла одно и обмакнула в кофе. Пила черный – как и он.

«Хватит вести себя как ненормальный. Это совпадение. Если она что-то делает как ты, это еще не значит, что она все от тебя унаследовала».

Пока она говорила, он время от времени одобрительно хмыкал, задавал вопросы, она отвечала. Это дало ему возможность рассмотреть ее. Его дочь. Странное ощущение – столько лет он гнал от себя мысли о ней.

Она как раз рассказывала о поездке в Швецию, где провела несколько недель у викингов-реконструкторов, которые не только на слетах с единомышленниками, но и в обычной жизни жили так, как тысячу лет назад, – когда Оле скрутил приступ кашля.

Он попытался встать, но обессиленно рухнул обратно на стул. Слышал, как Фрике что-то спрашивает, но лишь отмахнулся. Тут она ничем не могла помочь.

Он все-таки поднялся, доковылял из кухни до ванной и схватил коробку с лекарствами со стиральной машины – там он их и хранил. В доме не было ни животных, ни детей – зачем прятать по шкафам? Эти сэкономленные пять секунд порой казались ему спасением.

«Так будет не всегда».

Фрике, несмотря на его жест, пошла следом и остановилась в коридоре. Он проглотил таблетку и, опустив голову, ждал, пока подействует. Боль отступила, ощущение неподъемной тяжести в груди ослабло. Он вытер полотенцем слюну с губ, не обращая внимания на кровь, и сунул полотенце в корзину для белья под раковиной. Только тогда повернулся к Фрике.

– Всё в порядке? – спросила она.

Их взгляды встретились.

«Ничего не в порядке, девочка моя. И мы оба это знаем. Ты не дура – это в тебе от меня. И сложить два и два ты умеешь».

Она собралась с духом и спросила, не принести ли ему воды. Он благодарно кивнул. Пока она возилась на кухне, он смотрел на стаканчик для зубных щеток, на кран – и был ей благодарен за эту передышку. Ей было неловко, что она застала его в таком состоянии, а он не любил представать перед людьми в подобном виде.

– Вот. – Она протянула ему стакан воды. Он сделал глоток – рука уже почти не дрожала. Лекарство начало действовать.

– Лучше?

– Сейчас пройдет, – соврал он.

– Я могу что-нибудь сделать?

«Да. Будь рядом. Приходи ко мне. Разговаривай со мной».

Вместо этого он сказал:

– Я бы выпил еще чашечку кофе.

Она пошла вперед, на кухню, – и избавила его от неловкости: не увидела, как он едва держится на ногах. Оле посмотрел на себя в зеркало над раковиной. Ванная была крошечной, как и все в этом доме. Белый кафель, ничего лишнего. Вещей у него никогда не было много. Но сейчас и это казалось слишком.

Особенно коробок с таблетками. Их бы он с радостью выбросил в море, закопал в ваттах – куда угодно. Лишь бы не видеть. И главное – не принимать. Но это было бессмысленно, и он это знал.

Пора сказать неприятную правду.

Фрике сидела за столом и ждала. Кофеварка уже булькала и урчала. Она обхватила кружку обеими руками, рукава блузки натянуты на запястья – словно блузка ей велика. Она похудела? Он вяло мотнул головой. От таблеток разум всегда мутнел, поэтому он старался принимать их как можно реже.

Но без них никак. Все-таки лучше ходить с затуманенным от лекарств разумом, чем сходить с ума от боли.

Фрике вскочила и долила ему в кружку остатки из термоса. Когда оба снова сели, он откашлялся.

– Ты уже догадываешься? – спросил он. Может, она достаточно умна, чтобы все понять, – тогда не придется рассказывать ей о приговоре, который ему несправедливо вынесла жизнь.

Черт возьми, ему пятьдесят восемь. Слишком рано умирать.

– Ты серьезно болен, – осторожно сказала она.

Он кивнул.

– Рак. Запущенный.

– Мне очень жаль. Неужели ничего нельзя сделать?

Оле покачал головой.

– О…

Какое-то время они сидели молча, каждый погруженный в свои мысли. Оле и сам удивлялся тому, что творилось у него в голове. Он думал, что будет озлоблен, взбешен – жизнь ведь его подставила. И только теперь, когда счет пошел на недели, в лучшем случае на месяцы, он снова встретил дочь. Впрочем, он и сам никогда не пытался с ней связаться. Но ее визит был ему приятен. Уте и Мартин, видимо, многое сделали правильно – она выросла такой славной. Или просто воспитанной.

– Я вообще-то не хотела приходить, – тихо призналась она. – Виллем меня, считай, заставил. – Она усмехнулась, но смех вышел невеселым. Известие о его болезни выбило из нее всю веселость. – У него есть механическая пишущая машинка и старый фотоаппарат – они мне нужны для статьи о Бенгте Герьетсе. Ты его знаешь?

Птицевед. Конечно, Оле его знал. Остров слишком мал, чтобы не знать всех и каждого.

– Ты пишешь о нем статью?

– Да. И он хочет, чтобы я работала по старинке. Наверное, его раздражает мой смартфон. – Она нахмурилась. – Странно, меня он тоже стал раздражать с тех пор, как я здесь. Обычно я с ним не расстаюсь – сижу в соцсетях, пишу о работе…

Он не понимал ее, но ему нравилось, как во время рассказа у нее загорались глаза.

– Значит, ты здесь из-за книготорговца.

«Мог бы и сам догадаться, что она пришла не по своей воле». Его захлестнуло разочарование, которое он запил глотком кофе.

Впрочем, она здесь – и этого должно быть достаточно…

– Сколько ты еще пробудешь?

– На острове? Фух… – Она сдула локон со лба. – Понятия не имею. Вообще-то собиралась завтра уехать – на следующей неделе летим с моим молодым человеком в Бостон. Хотим открыть там агентство.

«Конечно, она не станет переворачивать свою жизнь только потому, что посидела у тебя на кухне».

– Как там… – Он запнулся. Хотел спросить «твои родители», но это вдруг прозвучало фальшиво. Все эти годы ему казалось правильным держаться в стороне. Теперь это казалось ошибкой.

– Мама с папой? Хорошо. – Она глубоко вздохнула. – Несколько лет назад у мамы был рак, но она ему здорово наподдала. Надеемся, не вернется.

– Хм. Мне уже на это надеяться не приходится.

– Угу.

Они снова замолчали, но это молчание их сближало. Хороший вышел визит. Неожиданно приятный. Ничто между ними не стояло, ничто не мешало.

– Мне, к сожалению, пора. – Фрике допила кофе и встала. – Я могу завтра зайти еще раз. Если хочешь, – добавила она.

Он хотел подняться, но она махнула рукой.

– Я знаю, где выход. Может, приду утром на завтрак. Поговорим еще.

– Да, буду рад. – Он кивнул. Остался сидеть и слушал, как она идет в прихожую, надевает куртку, как захлопывается дверь за ее спиной. Через окно на кухне он увидел, как она выходит на улицу. В руке у нее был телефон – она покачала головой, убрала его в карман и пошла.

Он бы пошел за ней, ходил бы по пятам и не отставал ни на шаг. Каждую чертову минуту, что ему осталась, он хотел провести с ней.

«Поздно, старый дурак. Ты все профукал тридцать лет назад».

Она почти бежала.

«Ну вот, приехали, – думала она. – Пообещала Оле прийти завтра. Зачем только? Времени на это совсем нет. Глупость какая».

Свернув на главную улицу, она услышала, что кто-то ее окликает. Фрике обернулась. К ней шла светловолосая женщина в норвежском вязаном кардигане и вельветовых брюках.

– Вы – та самая продавщица из книжного, – сказала она, и тут Фрике ее узнала.

Ее первая покупательница. Та, которой она продала «Эффи Брист».

– Вы вчера купили у меня книгу.

– Да-да. Я Соня, но вам Эбба наверняка уже рассказывала.

– Упоминала что-то, да.

Соня огляделась по сторонам, словно боялась, что за ней следят.

– Можем поговорить? – спросила она.

Фрике испугалась. Неужели так неудачно посоветовала книгу?

– Если вам не понравилось, Эбба наверняка примет обратно, – торопливо сказала она. – Я там просто помогала.

– Нет, не в этом дело, – Соня опустила взгляд. – Так у вас есть время?

– Я… – Черт. Этот остров был как джунгли, которые тянули к ней щупальца лиан. Сначала Бенгт, потом Эбба и Оле. Теперь еще эта женщина, которая, впрочем, настолько ей нравилась, что Фрике вполне могла бы выпить с ней вечером пару коктейлей. Но не здесь, не сейчас – у нее есть работа.

Нет времени даже на то, чтобы понять, что им всем от нее надо.

– Сейчас не могу, – сказала она с сожалением. – Мне нужно кое-что сделать.

Соня кивнула, словно другого ответа и не ждала.

– А вечером? – спросила она. – Вечером сможете? Муж уехал на материк на несколько дней, дети рано или поздно лягут спать. Я могла бы что-нибудь приготовить.

– Я… – Фрике снова запнулась: она-то думала о бокале вина в баре – на нейтральной территории! – а собеседница уже приглашала ее к себе домой. Что не так с людьми на этом острове? Она ведь где-то читала, что восточные фризы – народ замкнутый: гостеприимный, да, но личное держат при себе…

– Дело в книге, – сказала Соня. – В той, что вы мне продали.

Все-таки в книге. Но прежде чем Фрике успела что-то сказать, Соня продолжила:

– Она оказалась именно тем, что мне нужно. Вы порекомендовали ее мне в самый подходящий момент, и за это я вам очень благодарна. И… это, наверное, странно прозвучит, но я чувствую, что она нас объединяет. Будто вы знаете обо мне больше, чем я сама. Почему вы посоветовали мне именно ее?

– Не знаю, – честно призналась Фрике.

– В любом случае мне хочется вас как-то отблагодарить. Надеюсь, я не слишком навязываюсь.

Вот это уже больше походило на человека, который не спешит пускать чужих в свой дом.

– Мы можем встретиться в кафе, – предложила Фрике.

Соня испуганно замотала головой.

– Нет, это не пойдет. Во-первых, мне нужно быть с детьми, а во-вторых, меня тут все знают.

И что? Бенгту же это не помешало с ней встретиться. Впрочем, у него и не было красных пятен на щеках и таких мешков под глазами.

– Пожалуйста, – сказала Соня. – Мне больше не с кем поговорить об этой книге.

– Ну хорошо, – сдалась Фрике.

– Сегодня в восемь? Дети уже будут спать. Мы живем на Зюдерлог. Большой дом с зеленым фронтоном – не пропу́стите.

– Приду, – пообещала Фрике. Она смотрела вслед Соне, которая спешила прочь, втянув голову в плечи, – словно боялась, что ее застукают за разговором с чужачкой. Словно она совершила что-то предосудительное.

Насколько точным было это сравнение, Фрике предстояло узнать вечером.

Вот и она – журналистка. Сумка наискось через плечо, сегодня явно тяжелее обычного – ее даже немного кренило на бок.

Бенгт отложил книгу. Встал и помахал ей. Она его заметила и вопросительно указала на солончаковый луг, но он жестом велел ей подождать. Не хватало только, чтобы она опять протопала мимо его пестроносых крачек. Гнездящиеся пары, насколько он мог судить, вели себя спокойно. Но через несколько дней птенцы встанут на крыло. Будет скверно, если их вспугнут.

Он двинулся по тропинке вдоль края луга. По дороге наблюдал за Фрике. В отличие от прошлого раза она не схватилась сразу за смартфон, чтобы убить время. Уже прогресс. Она оглядывалась вокруг, словно хотела рассмотреть то, что ее окружает. Удивительно все-таки, как меняются люди, стоит отобрать у них эту коробочку для связи с миром.

Для Бенгта этот уголок острова стал спасением, когда он несколько лет назад вернулся сюда. Место уединенное, вдали от людей, вдали и от морского шума – он жил на южной стороне, обращенной к ваттам. Строительный вагончик сохранился здесь с давних времен, когда на острове что-то активно сооружали, – о нем просто забыли. Бенгт попросил Зору с пони-фермы притащить его сюда на своих неутомимых исландских лошадках. Посетители? Эти заглядывали исключительно в случае острой необходимости. Здесь было ровно столько тишины, сколько нужно одному человеку.

Его сапоги чавкали по раскисшей земле. За последние два дня дождей выпало немало, и небо на западе обещало новую порцию – не пройдет и получаса. Он окинул взглядом гостью: светло-голубая блузка, темные чиносы, те же грубые походные ботинки. Она вроде бы говорила, что часто пишет такие репортажи? Явно не на море. И если она действительно из Гамбурга, то, похоже, проводит там время исключительно в помещениях и в транспорте. Иначе знала бы, что здесь, на севере, в такую погоду всегда нужно быть готовым к дождю.

– Вы пришли! – крикнул он, подойдя ближе.

– Да! – Она и правда обрадовалась – искренне. Он одним прыжком перемахнул через ручей и остановился перед ней. Она убрала локоны с лица – ветер сегодня разошелся не на шутку. Впрочем, здесь, наверху, он всегда непредсказуем. Всегда.

– Так вы нашли фотоаппарат?

Она похлопала по сумке:

– Нашла.

Ого. Но вслух он ничего не сказал – просто развернулся и зашагал к вагончику. Она засеменила следом, слегка запыхавшись: он шел быстро.

На плите – хотелось надеяться – уже закипала вода для кофе. Пока он заваривал кофе и раскладывал по тарелкам свой кокосовый пирог с вишней и штрейзельной крошкой – он хоть и жил на краю света, но духовка у него имелась, и время от времени, когда хватало солнечных часов, он пек пироги или пиццу, – Фрике сидела на ступеньке и рылась в сумке. Вытаскивала одно за другим: фотоаппарат, пленки, объективы, блокнот с карандашом. Повертела камеру в руках – словно не знала, как заряжать пленку.

– Помочь?

Он протянул ей кружку кофе и тарелку с пирогом. Она подняла глаза – лоб наморщен, лицо стало хмурым, совсем как небо у нее за спиной.

– Нет-нет, я сама справлюсь, – заявила она.

Он молча забрал у нее камеру и в несколько движений зарядил пленку. Взвел затвор, поднес камеру к лицу, выставил фокус и диафрагму, щелкнул.

– Теперь должно работать.

Она забрала камеру, щеки чуть порозовели.

– Я знаю, – сказала она и повторила за ним: камеру к глазу, фокус, диафрагма, спуск. Но тихого механического щелчка, который только что получился у него, не последовало, и складка между ее бровями стала еще глубже.

Он мягко забрал у нее камеру. Она вздохнула, пока он показывал, как перематывать пленку.

– Вот так.

– Ну да, конечно. Забыла.

– Ничего страшного.

– Вам легко говорить… – Снова этот вздох – словно мир техники тридцатилетней давности был пропастью, в которую ей пришлось нырнуть.

– Это совсем не сложно. Быстро привыкнете.

Она пробормотала что-то неразборчивое – он подозревал, что это было не «спасибо», а скорее что-то вроде «ну и требования у вас».

Он видел, что она потрясена. Нет, не то слово. Растеряна – пожалуй, не больше. Потому что при всей ее привязанности к этой коробочке-связи-с-миром, которую она всюду таскала с собой и не выпускала из рук, она все же оставалась профессионалом – и готова была принять его условия.

Хотя, возможно, это как раз говорило не в пользу ее профессионализма. Ни один из ее коллег так бы не поступил. Покрутили бы у виска и умчались восвояси. Ну и хорошо, подумал Бенгт. Пусть почувствует на своей шкуре, каково это – делать его работу. Вернее, сколько труда требуется, когда работаешь так, как он.

Он поставил все на эту карту. Почему? Сам толком не знал. Но, скорее всего, газетчики не отстанут от чудака с маленького восточнофризского острова, пока кто-нибудь наконец не добьется своего и не напишет о нем репортаж. То, что она просто взяла и заявилась сюда, его раздражало. Впрочем, его в ней раздражало вообще все. Но он тоже был профессионалом – и не подавал виду. В его работе нечасто приходилось иметь дело с раздражающими людьми. Наверное, поэтому ему и хотелось покончить со всем этим поскорее.

Только вот она не как все. Да, она раздражала – своей привычкой хвататься за телефон в любой непонятной ситуации. Но в то же время трогала – тем, как старалась.

Сейчас она взводила затвор, смотрела в объектив, поворачивая голову то влево, то вправо. Искала кадр вдумчиво – и он готов был поспорить на что угодно: с цифровой камерой она бы так не делала. Нащелкала бы наугад пару десятков снимков, потом выбрала бы один, а остальные удалила.

Тихий щелчок. Она довольно нажала на рычажок и перемотала пленку. Бенгт наблюдал за ней с легкой усмешкой. Ему казалось, он видит, как в ней что-то меняется. Суетливость отступает. А может, это он только воображал – потому что хотел, чтобы она изменилась. Отчасти он был в этом заинтересован: тогда его теория получила бы подтверждение. Да и вообще, если честно, ему хотелось ее «обратить».

– М-м-м, пирог просто потрясающий! Неужели вы всё умеете? – Фрике блаженно закатила глаза. Тарелку она держала на коленях, а кружку с кофе поставила рядом, на ступеньку. Бенгт устроился на раскладном стуле и наблюдал за ней.

– Терпение – не моя сильная сторона.

– О, вот как! – Она отставила пирог и достала блокнот. – Вы не против, если я буду записывать?

Он ухмыльнулся:

– Клинописью можете не писать, если вы об этом.

– Максимум, на что я бы согласилась, – иероглифы. Да и то лишь потому, что давно хотела их выучить.

Бенгт рассмеялся:

– Если бы вы использовали зюттерлин, было бы очень мило.

– Зюттерлин я даже читать умею, – заявила она. – Моя бабушка до последнего писала поздравительные открытки этим шрифтом.

– Ого!

– Да, она всегда говорила, что слишком стара, чтобы переучиваться.

– А вы? Вы тоже уже слишком стары, чтобы меняться?

Она ничего не ответила – только постучала карандашом по чистой странице блокнота.

– Как вы пришли к орнитологии? – спросила она.

Он обвел рукой все вокруг:

– Остров. Я здесь вырос. Большинство местных давно перестали замечать птиц. А я замечал – и постепенно они меня увлекли. Мне тогда было лет двенадцать.

– А потом? Сразу после школы – в университет?

– Я учился на биологическом во Фленсбурге. Потом несколько лет работал в университете и думал, что останусь там надолго. Но жизнь иногда распоряжается иначе. Так что я вернулся.

Она что-то пробормотала, торопливо записывая. Ее почерк напоминал ему следы чаек на ватте – беспорядочные скачки, ни одной ровной линии. Уже через несколько строк она потерла запястье.

«Вот так оно и бывает, – подумал он. – Столько всего забывается, когда перестаешь этим заниматься».

– Почему у вас нет мобильного? Компьютера, вообще никакой электроники?

Он рассмеялся. Наконец-то они подобрались к тому, что интересовало ее по-настоящему – помимо его работы. И он готов был поспорить на что угодно: лично ее технофобия привлекала куда больше, чем его исследования.

– Электроникой я пользуюсь, – поправил он. – Пирог, например, я пек не на костре. И в вагончике у меня есть свет. А вот отопление – газовое.

– Тогда почему? Почему не пользоваться всеми благами цивилизации?

Он замялся. Сказать ей правду? Всю правду? Тогда через несколько недель она появится в многостраничной статье в «КОМЕТ» и на остров хлынут чудаки – одни будут убеждать его в том, как прекрасен прогресс, другие решат, что он их гуру, раз посвятил себя делу, которое мало кто понимает.

Он выбрал золотую середину. Полуправду, но не откровенную ложь.

– Тогда почему? Почему не пользоваться всеми благами цивилизации?

Ответа не последовало, и Фрике подняла глаза. Бенгт сидел, расслабленно откинувшись на раскладном стуле, руки свободно скрещены на груди. Темно-синий свитер, джинсы, сапоги на ногах – такие же подходящие для здешних солончаков, как и ее походные ботинки. И все же она чувствовала, что слишком красиво нарядилась, и из-за этого теперь мерзла в своей блузке. А ведь прогноз обещал тепло. Про пронизывающий ветер там ничего не говорилось – как и про темные тучи, что собирались на западе.

Впрочем, она сидела под козырьком вагончика.

– Когда я вернулся на остров, у меня было задание, – неспешно начал Бенгт Герьетс. – Наблюдать за гнездованием пестроносых крачек и заодно провести перепись их популяции. – Он указал на ее телефон, лежавший рядом на ступеньке. – Раньше у меня тоже была такая штуковина – коробочка для связи с миром. Я пользовался ею постоянно, все время был онлайн. Соцсети, почта, заказывал в интернете все подряд. Фотографировал все, что видел. А потом в какой-то момент понял, что вообще не замечаю того, что происходит прямо у меня под носом. Там, где гнездятся крачки. Стоило увидеть гнездящуюся пару – и я тут же утыкался в телефон, чтобы занести наблюдение в специальное приложение.

– Довольно удобно, – пробормотала Фрике.

Он усмехнулся:

– Особенно удобными казались инструменты для анализа данных. Я убедил себя, что в них-то и есть главная ценность. Строил бесконечные графики и статистики. Вернее, не строил – за меня это делала программа.

Она торопливо записывала, но уже понимала: эти сумбурные заметки ей не помогут. Тогда она подняла голову и посмотрела на Бенгта – осознанно, внимательно. Потому что вот оно, самое интересное для ее статьи, вдруг дошло до нее. Перед ней сидел человек, который когда-то окружил себя всеми этими технологиями, работал с ними – и они дали ему так мало, что он от всего отказался.

– Как вы работаете сейчас? – спросила она.

– С бумагой и ручкой. И с калькулятором – в орнитологии без вычислений никуда. – Он выглядел совершенно довольным.

– А отчеты, значит, пишете на машинке и отправляете по почте?

Она начинала понимать принцип. Наблюдение за птицами – как у Конрада Лоренца в свое время. Хотя нет – тот ведь позволял себя снимать.

– Отправляю по факсу своей ассистентке. Она перепечатывает и присылает мне исправленный вариант письмом.

– Вы это серьезно? – она хотела пошутить. Но он, похоже, и правда был серьезен насчет жизни «без гаджетов».

– Так можно.

– Но не обязательно, – вырвалось у нее.

Бенгт рассмеялся:

– Вы, похоже, твердо уверены в своей правоте?

– А почему бы и нет? – парировала она. – За последние десять-двадцать лет компьютеры вполне себя оправдали, разве нет?

– Вы правда так думаете? А по-моему, главный итог распространения компьютеров – исчезновение человека. Вам, наверное, не понравится то, что я сейчас скажу, но мы все превращаемся в аватары. Именно этим и занимаются в так называемых социальных сетях. Создают образ. Но соответствует ли он реальности? Вы там и правда пишете о том, что думаете, о том, кто вы есть? Или изображаете себя такой, какой хотели бы быть? Какой видите себя сами? Разве мы не превратились в притворщиков, если полагаемся только на то, что демонстрируем виртуально, – а не на то, кто мы есть на самом деле?

Он говорил с жаром, и Фрике поймала себя на том, что ей это нравится. И все же в ней шевельнулось сопротивление – оно вырвалось наружу так внезапно, что она сама удивилась.

– Я – это я, – с нажимом произнесла она. – И я – гораздо больше того, что люди видят обо мне в сети. Да, я сознательно выбираю, чем делиться. Конечно. Кому какое дело до того, как я растеряна, потому что вся моя жизнь перевернулась вверх дном? Или что я прихожу в ужас от визитов к отцу? Или что мне страшно лететь на следующей неделе в Бостон, потому что иначе мои отношения пойдут под откос? Но что из этого мне выкладывать? Всё подряд? Нет, потому что это никого не касается. Лучше уж я буду постить фотографии тарелок из рыбного ресторана, где сижу с вами и выслушиваю, какая я чокнутая, раз вечно таскаю с собой эту «коробочку для связи с миром». А я таскаю ее, чтобы хоть как-то общаться с людьми. Потому что у меня с этим плохо. С общением, я имею в виду. И если уж на то пошло, людям проще смотреть на мои фотографии еды, чем на мою растерянность из-за того, что мой отец – которого я не видела больше тридцати лет, которого совсем не помню и с которым все равно почему-то чувствую связь – через несколько недель умрет от рака. А мне еще столько нужно у него спросить. О вещах, о которых я еще несколько дней назад и не подозревала. Но вы… вы выдвигаете свои красивые требования, потому что вам так удобно. Ладно, Бог с вами. Правда. Делайте что хотите. Но не надо тогда изображать, будто это единственно верный путь. Будто нельзя пользоваться интернетом и соцсетями ответственно. Будьте хотя бы честны.

Она глубоко вздохнула, взяла тарелку со ступеньки и отправила в рот большой кусок кокосового пирога с посыпкой.

– Ого, – только и сказал Бенгт.

– Что? – Она вопросительно посмотрела на него.

– Это было… мощно.

«И совершенно непрофессионально», – мелькнуло у нее в голове. Наверняка она его теперь отпугнула. Рассказала о себе больше, чем подобает журналистке. Она же хотела написать его историю, а не свою.

И все-таки ей стало легче от того, что она наконец выговорилась.

– Простите, что расстроил вас, Фрике. – Он взял ее за руку, и она не отняла ее, хотя от его прикосновения стало на мгновение неловко. Он тут же убрал руку.

– Хотите еще кусочек пирога? Он помогает от любой печали.

Она улыбнулась. И только сейчас почувствовала, какое мокрое у нее лицо – от слез, которые она выплакала, пока кричала.

Бенгт поднялся и скрылся в вагончике. Вернулся с еще одним куском пирога и огромным тряпичным платком, который протянул ей:

– Свежевыстиранный.

Фрике высморкалась, потом они вместе съели по второму куску пирога, выпили еще по кружке кофе и молча смотрели на непогоду. Когда наконец хлынул дождь – он давно уже подкрадывался с запада вместе с темно-серой грядой туч, – Бенгт сложил стул и убрал его в вагончик. Потом втиснулся рядом с Фрике на верхнюю ступеньку, и они сидели, слушая стук капель, глядя на дождь и почти не разговаривая.

– Это пройдет, – сказал он, и она не поняла, что он имеет в виду: погоду, ее слезы или все сразу.

Впрочем, какая разница. Ей нравилось, что сейчас можно было этого не знать.

После дождя они двинулись в путь – у Фрике ведь оставалось задание: пестроносые крачки! По дороге Бенгт рассказывал ей о своей работе. Почему она так важна. Почему его интересует именно этот вид. Чем примечательна небольшая колония здесь, на Шпикероге.

Всего несколько десятков гнездящихся пар – узнала Фрике. Примерно в марте птицы прилетают на лето и устраивают гнезда в небольших ямках среди дюн. В мае начинают насиживать яйца – иногда вплоть до июля. Вылупившиеся птенцы вскоре покидают гнездо, но до первого полета проходит еще несколько недель.

– В сентябре они улетают на юг, – рассказывал Бенгт. – После этого до марта у меня затишье. А вот до тех пор…

– Чем занимается орнитолог целыми днями? – спросила Фрике.

Он рассмеялся:

– В основном считает.

За этой небольшой колонией он наблюдал уже три года. Увлекательно, говорил он, видеть, как молодые птицы возвращаются и создают собственные семьи.

– Они очень привязаны к этому месту. Мы точно не знаем, как они сюда попали. Некоторые окольцованы – значит, родом из другой колонии. Например, есть колония на Нордерлоге, это у побережья Шлезвиг-Гольштейна. Но почему их вдруг занесло сюда – загадка. В этом-то и интерес.

– А вас почему занесло обратно? Вы тоже как эти молодые птицы?

Бенгт Герьетс смущенно рассмеялся:

– Может быть. – Он помолчал. – Не хотите сделать еще пару снимков? Или у вас будет статья сплошь из текста, без единой картинки?

Ах да, фотографии. После недавнего конфуза Фрике удалось сделать следующие снимки уже без приключений. Она сфотографировала Бенгта – он как раз прислонился к столбику изгороди, за которой паслись овцы.

– Ну что? Уже чувствуете, что вам нравится работать с пленочной камерой?

Он усмехнулся, и она опустила фотоаппарат. Пальцы скользнули по корпусу – не такому идеально гладкому и безупречному, как у ее современного Canon. Эта камера повидала многое. Почти никакого пластика – уже одно это было непривычно. Но не неприятно. Сравнивая AE–1 со своей современной камерой, она поняла: та какая-то… безликая. Тысячи таких же. А у этой старой модели царапины на корпусе, у нее есть история. Будет ли так с современными камерами лет через сорок? Фрике сомневалась.

– Да, это… другое, – признала она.

– Будете сами проявлять?

Она вспомнила Флориана – он предлагал расконсервировать для нее свою старую фотолабораторию. Тогда она отказалась: слишком много возни.

Но здесь, на острове, время шло иначе. За день успеваешь больше, причем удивительно легко. Время? Пожалуй, оно и впрямь относительно, как утверждал Эйнштейн.

– Наверное, так и сделаю. А знаете что? Об этом можно написать отдельную статью – как я делала материал по старинке, будто журналистка из прошлого века.

Он рассмеялся:

– Только по-настоящему, на ротапринте.

– У нас в начальной школе такие еще были, я помню, – Фрике усмехнулась. – Вы тоже нюхали эти листочки?

– Запах вызывал привыкание – он был противный и в то же время неотразимый. – Он кивнул.

Как хорошо иногда оживить прошлое. Фрике почувствовала, как сердце защемило от ностальгии, и сама не заметила, как начала рассказывать о бабушке. О послеобеденных часах в библиотеке, о еженедельных обедах, о книгах, которые та дарила ей каждый раз. Бенгт внимательно слушал. Они шли дальше. Он остановился и показал ей пестроносых крачек – те сидели в неглубоких ямках, насиживая кладки.

– Можно подойти поближе? – спросила Фрике.

– Попробуйте, на что способен ваш зум.

Она порылась в сумке в поисках нужного объектива. Постепенно все это начинало ей нравиться. Конечно, и для своей цифровой зеркалки у нее было несколько объективов, и она разбиралась в диафрагмах, выдержках и значениях ISO. Все это, кроме последнего, можно было настроить и на пленочной камере. Вот только ISO – светочувствительность пленки – здесь не поменяешь: не будешь же перезаряжать пленку после каждого кадра. Но чувствительность была стандартная, так что справиться можно.

По крайней мере, она на это надеялась.

Сменив объектив, она снова попробовала снять крачек в гнездовых ямках. Бенгт стоял у нее за спиной и смотрел через плечо, пока она наводила фокус.

– Ну что? – спросил он.

Она оторвалась от видоискателя:

– Вы же понимаете, что на пленочной камере нельзя сразу посмотреть, что получилось?

Оба улыбнулись. Этот день нравился Фрике все больше. Рядом с Бенгтом в ней пробуждалось что-то давно забытое.

– Пришлете мне фотографии, когда проявите?

– Пришлю статью. И фотографии, – пообещала она.

– Если понадобится что-то еще, приходите.

– А вдруг я уже и после одного дня сыта по горло вами и вашими причудами?

Оба все еще улыбались.

– Не думаю, – сказал Бенгт.

Фрике снова навела камеру на крачек. Одна как раз взлетела, и она попыталась поймать ее в полете. Получилось или нет – неизвестно, а второй попытки уже не будет: птица скрылась за дюнами, в сторону моря.

– Вам все это слишком нравится, чтобы уходить. Как и мне.

«Черт, – подумала Фрике, делая вид, что птицы – это самое важное на свете. – Черт, черт, черт». А ведь он может оказаться прав.

Сердце колотилось – быстро, взволнованно.

Черт, черт, черт.

В четверть девятого Фрике стояла перед большим домом с зеленым фронтоном на Зюдерлоге. Она подняла глаза к окнам – оттуда доносились детский смех и голос Сони. Потом – тишина, резко, как по команде. Фрике подняла руку, чтобы постучать, но дверь уже распахнулась и на пороге появилась Соня. Джинсы, белая блузка, босые ноги с ярко-красным лаком на ногтях. Светлые волосы распущены, дыхание сбитое.

– Здравствуйте, – сказала она, – заходите.

Фрике вошла.

– Дети, конечно, еще не спят. Вечно так, когда что-то запланируешь. Проходите в гостиную, я сейчас.

Она указала Фрике дорогу и взбежала обратно по лестнице.

– Кто еще не слушал сказку на ночь? – спросила она, и в ответ грянул нестройный хор детских голосов.

Фрике прошла в гостиную. Обстановка выбрана со вкусом, во фризском стиле. Мебель недорогая – скорее всего, из IKEA. Фрике стояла у книжного шкафа, когда через десять минут вернулась Соня. Книжный шкаф многое говорит о хозяевах дома – это Фрике знала точно.

А этот? Этот не говорил ничего. Старые подписные издания «Клуба Бертельсманн» – сплошь книги месяца, Фрике готова была поспорить. За последние двадцать лет на этих полках не появилось ни одной новой книги. Кто-то, видимо, состоял в клубе с семидесятых и бросил где-то к началу нулевых.

– Это мамины книги.

Соня вошла бесшумно, босиком. В руках – поднос с едой.

– Проголодались? Дети ужинают слишком рано для меня, так что вечером мне нужно еще что-нибудь перекусить.

Фрике еще ничего не ела, так что угощение было очень кстати. На подносе – фокачча с хумусом, коктейльные помидоры с моцареллой, кростини, прошутто с дыней и клубника. Все было разложено по маленьким мисочкам с пестрой росписью – они совершенно не вязались с холодным, строгим стилем обстановки.

– Тоже мамины? – спросила Фрике.

Лицо Сони мгновенно помрачнело.

– Да, – сказала она, – она умерла несколько лет назад.

– Мне очень жаль. – Фрике говорила искренне, но чувствовала: ее сострадания здесь никто не ждет. Соня сходила на кухню и принесла бутылку розового – хорошо охлажденного. Наполнила два бокала и подняла свой. Только осушив половину в несколько глотков, она откинулась на диване и вздохнула.

– Вот теперь лучше, – сказала она. – Знаете, жизнь с тремя детьми – это сплошной стресс. Просто кошмар. Но и расставаться с этими поганцами тоже уже не хочется.

Фрике снисходительно улыбнулась.

– У вас ведь нет детей?

– Нет. И желания пока не возникало.

– Радуйтесь, пока есть время. – Соня подлила себе вина; Фрике все еще держала свой бокал нетронутым. – Как прошла сегодня встреча с Бенгтом Герьетсом?

– Вы знакомы с Бенгтом? – удивилась Фрике.

Соня пожала плечами:

– Здесь все друг друга знают. К тому же он местный. После школы уехал на несколько лет. Его возвращение многих удивило. – Она помолчала и добавила: – Меня – нет. Остров так просто не отпускает.

Фрике тоже это чувствовала: чем сильнее ей хотелось уехать, тем крепче остров, казалось, ее держал.

– Все непросто, – тихо сказала она. – Я давно так не работала. Вернее, вообще никогда. Вы знали его раньше? Он и тогда был таким… технофобом?

– Ничего подобного, – Соня покачала головой. – Он первым обзавелся мобильным и вечно ныл, что на острове нет нормального интернета. Так что меня удивляет, насколько он теперь категоричен.

– Категоричен – это мягко сказано, – Фрике вздохнула. – Хотя в чем-то он прав. Я сегодня почти не заглядывала в телефон и чувствую себя… по-другому.

– Как именно?

За разговором Соня начала есть, и Фрике последовала ее примеру. Только сейчас она поняла, как проголодалась. После кокосового пирога у нее во рту не было ни крошки, пока она часами бродила с Бенгтом по острову. И правду говорят – от морского воздуха разыгрывается аппетит.

– Свободнее, – призналась Фрике, подумав. – Не так привязана к этой… как он ее называет?.. коробочке для связи с миром.

Она даже хотела оставить телефон в квартире. Удержала ее только мысль, что Харальд может позвонить.

«Интересный день на острове. Много пищи для размышлений и куча нового о том, как пестроносые крачки выхаживают потомство».

Это было ее последней записью на странице, но вместо того чтобы листать ленту и читать, что пишут те, на кого она подписана, она сразу убрала телефон. Сейчас ей было неинтересно, что там у других; в голове и без того хватало собственных мыслей. Зато здесь она общалась с людьми – гораздо больше, чем дома, в Гамбурге. Хотя Гамбург скоро перестанет быть ее домом.

– Книга, которую вы мне посоветовали… – Соня покачала головой. – Слушай, давай на «ты»? А то как-то странно – мы же ровесницы, и к тому же ты… ну…

– Да, давай, – с облегчением согласилась Фрике. Ей и с Бенгтом сегодня было неловко выкать. Что они тут подмешивают в воду, интересно? Она чувствовала себя совершенно другим человеком.

– Так вот, книга, которую ты мне вчера дала…

– «Эффи Брист».

– Да. Я в школе ее не читала. Ее ведь по программе проходят?

– Обычно да. А я прочитала как раз потому, что мы ее не проходили, и мне стало интересно.

– А, ты из таких, – Соня ухмыльнулась и, прежде чем Фрике успела спросить, что значит «из таких», продолжила: – В общем, я ее прочитала. Вчера ночью. Если я выгляжу никакой, то потому, что так и есть. И дело не в троих детях – к ним я уже привыкла. Втягиваешься как-то.

Соня много говорила, нервничала и пила – быстро, залпом. Так что Фрике даже подалась вперед и положила руку ей на предплечье:

– Не рассказывай, если не хочешь.

– Нет, хочу, – Соня упрямо вскинула подбородок. – Это важно. А больше мне некому рассказать.

– У тебя тоже нет подруг?

Фрике сама не поняла, как это вырвалось, и тут же пожалела. Соня замерла на мгновение, потом рассмеялась – и Фрике вместе с ней.

Ситуация и правда была абсурдной. Но она заставила Фрике задуматься.

– Подруги есть. Ну, такие… мамочки, с которыми мы сидели на детской площадке, пока дети были маленькие. Сейчас некоторые уже развелись. С ними, наверное, можно было бы поговорить, но, честно говоря, не хочу. Расскажу одной – можно сразу вешать объявление на общинном доме, что мы с мужем разводимся. А это… Отец будет в ярости.

– Хм, – отозвалась Фрике. – Муж, наверное, тоже.

– Он даже не заметит, – отрезала Соня. – Но книга… Она открыла мне глаза. Как будто я раньше не видела, что здесь творится.

– А что здесь творится? – спросила Фрике в наступившей тишине.

– Мой брак. Вернее, ничего не творится. Он благополучно катится под откос. Но я ведь не Эффи. Я могу вырваться – надеюсь. Тем более мне уже двадцать девять.

Фрике вспомнила: в романе Эффи Брист умерла от «разбитого сердца» – ее муж вызвал на дуэль соперника, майора фон Крампаса, узнав об их романе, хотя тот случился много лет назад.

– И любовника у меня тоже нет. К сожалению.

– Это был бы мой следующий вопрос.

Они улыбнулись друг другу. «Как хорошо, – подумала Фрике, – когда человек тебе доверяется, потому что ты, сама того не зная, ему помогла; это прекрасное чувство».

– Мама?

Тихий голосок из коридора. Соня ставит бокал на столик и выходит из гостиной.

– Что случилось, моя сладкая? – слышит Фрике.

– Я не могу уснуть, хочу пить.

– Хорошо. Пойдем на кухню.

– Это Клара?

– Нет, солнышко.

– А кто тогда?

– Другая подруга.

– Можно я скажу ей привет?

Голоса стихли за закрытой дверью кухни, и Фрике достала телефон. Пропущенных нет, зато на ее странице – куча уведомлений. Она помедлила, но все же убрала телефон обратно.

– Прости, – Соня вернулась. – Рафаэла у нас младшенькая. А с двумя сорванцами ты уже знакома.

– Сколько ей? – спросила Фрике.

– Пять. Старшим семь и почти девять.

– Круто, – пробормотала Фрике. Она не могла представить, каково это – жить с детьми. Тем более с тремя погодками.

– Да ладно тебе. Это я тобой восхищаюсь – ты такая свободная. Ты ведь журналистка?

– Да. Пишу для «КОМЕТ».

– Вау. Значит, правду о тебе рассказывают.

Фрике понятия не имела, что именно о ней рассказывают, но все равно было приятно.

– Боссе всегда хотел троих детей. А я тогда еще об этом не задумывалась. Мы рано поженились, мне было всего двадцать. По-моему, сейчас так мало кто делает – ну, так рано женится. С детьми я потом специально повременила. Работала у отца – ему принадлежит дюжина домов на острове: апартаменты, небольшой ресторан. Дел всегда хватает.

– И сейчас работаешь? – Фрике округлила глаза. Она что, сидит напротив Чудо-женщины? Или у Сони есть маховик времени, как у Гермионы Грейнджер?

– Нет, что ты, – Соня рассмеялась. – После рождения Дариуса я ушла. Вместо меня подключился Боссе. – Она задумалась. Потянулась за бутылкой, чтобы подлить вина, и обнаружила, что та пуста. – Тебе тоже еще?

– С удовольствием.

Пока Соня гремела чем-то на кухне, Фрике снова глянула в телефон. Покачала головой и убрала его.

– Я слишком рано вышла замуж, – вдруг вернулась Соня к разговору. – Как Эффи. – Она говорила о героине романа так, будто та была старой знакомой, чуть ли не подругой детства.

– Ой. Если бы я знала…

– Нет-нет! – Соня снова устроилась на диване, поджав под себя ноги. – Книга пришлась как раз кстати. Я неделями, да что там – месяцами ломала голову, что со мной не так. Теперь поняла. Конечно, моя мать не уговаривала меня выйти за него, чтобы самой быть к нему поближе. Но родители все-таки давили. Он им нравится. В этом-то и проблема. В этом браке я просто статист, чьи чувства никого не интересуют.

– И ты поняла это, только прочитав книгу?

Соня кивнула.

– Ничего себе. Это… надо же, – Фрике не находила слов.

– Да, я сама удивлена. Но, видимо, ты как-то задела во мне что-то важное.

Мысль была слишком сложной, чтобы сразу ее осмыслить.

– И… прости, что спрашиваю, но… ты собираешься что-то с этим делать? Раз ты слишком рано вышла замуж?

Соня надолго задумалась.

– Трое детей, – наконец тихо сказала она. – Они никуда не денутся, разведемся мы или нет. Но ты ведь хочешь знать, хочу ли я развода?

– Да.

– Пока не решила. Но после этой книги – скорее да.

– Вот как.

«Чтение опасно», – подумала Фрике. Такое вполне могла бы сказать ее бабушка, но сама Фрике всегда отмахивалась от этой мысли – уж больно странно звучит. Что может быть опасного в хорошей книге? Разве только то, что она заставляет думать. Да, пожалуй, в этом и есть опасность.

– Если тебе от этого лучше, я не жалею, что посоветовала тебе эту книгу, – сказала Фрике.

Они улыбнулись друг другу поверх бокалов и чокнулись. Фрике видела: Соне полегчало.

Чем бы ни обернулась в итоге ее рекомендация – она заставила задуматься. И от этого Фрике чувствовала себя на удивление хорошо.

«А у тебя тоже нет лучшей подруги?» – спросила ее потом Соня.

По дороге домой Фрике все думала об этом. Есть же Эмма. Флориан. И Харальд – тоже лучший друг.

И все-таки где-то в глубине души – так глубоко, что не дотянуться, – поселилось одиночество, в котором она понемногу растворялась. Сейчас оно напомнило о себе: она сидела дома среди упакованных коробок и чемоданов. Здесь еще не совсем отрезана, там еще и близко не прижилась.

Ей хотелось домой. Туда, где родные люди, – для нее ведь и люди тоже были домом. Она набрала номер Харальда.

– Фрике! – голос у него был странный, какой-то визгливый.

– Привет, – тихо сказала она. – Соскучилась по тебе.

– Где ты, мать твою?

Она на секунду отвела телефон от уха. Точно Харальду позвонила? Не какому-нибудь психу?

Нет, сомнений быть не могло. Его номер. Его имя на экране.

– У тебя все в порядке? – мягко спросила она.

– Черта с два!

Да уж, это было слышно. Ругаться он вообще-то не умел – не его конек.

– Тише, тише, – сказала она. – Что случилось?

– Ничего! Всё! Тебя нет рядом, и я… – На заднем плане что-то загрохотало. Голос плаксивый, заикающийся.

– Харальд? Ты пил? – Тревога нарастала. Он ведь не пьет. Ну, бокал красного за ужином – и все. Она напряженно вслушивалась, но звуки в трубке не складывались во что-то понятное. Снова грохот, потом рвотные позывы, хрип… – Харальд! Ты меня пугаешь!

И тут он повесил трубку.

Она тут же попыталась перезвонить. Но вызов сразу сбросили.

– Черт, – пробормотала она и набрала Флориана. Тот не ответил.

И вот она одна – посреди ночи, под фонарем, в самом центре деревушки Шпикерог. Далеко от друзей и от мужчины, с которым делит жизнь. За которого сейчас так сильно переживает, что перехватывает дыхание. Фрике помедлила. Уже поздно, почти полночь. Но больше звонить некому.

– Я тебя разбудила? – спросила она, когда Эмма взяла трубку.

– Ты в своем уме? Я на девятом месяце. Какой тут сон – лежишь и накручиваешь себя всякими ужасами.

– Слава Богу, – выдохнула Фрике. – Слушай, можешь попросить своего друга заехать к Харальду? Я только что с ним говорила, и он… В общем, с ним что-то не так.

Она коротко пересказала разговор. Хотела добавить еще что-то – о том, как ей за него страшно. Но Эмма перебила:

– Разберемся. Я перезвоню.

И повесила трубку. Будто уже выбегала из дома.

Фрике почувствовала, как немного отпустило. Эмма разберется. Это хорошо.

Но что же там творится? Жизнь летела под откос, и она не понимала, что обо всем этом думать.

Войдя через парадную дверь в маленький коридор за книжной лавкой, она заметила свет за приоткрытой дверью кухни. Ее приход не остался незамеченным: скрипнул стул по плитке, и в дверном проеме показалась невысокая хрупкая фигура Эббы.

– Фрике. У вас есть минутка?

«Нет, – подумала Фрике. – Только не это».

Ей бы сейчас просто упасть в кровать. Ну, может, почитать еще главу – хотя, скорее всего, на третьей странице глаза уже сами закроются. Слишком много всего навалилось. Встреча с отцом, день у Бенгта, потом вечер с Соней – и вдобавок тревога за Харальда. Она словно стояла посреди эмоциональной бури, которой сама же и была.

– Что-то случилось? – В ее голосе отчетливо слышалась усталость.

– Ничего страшного, – успокоила ее Эбба. – Просто хотела поговорить, если у вас найдется время.

Времени у Фрике не было. Она уже собиралась так и сказать, но Эбба добавила:

– Насчет того, как вы вчера помогали в магазине.

– Не слишком удачно вышло, да? – Фрике виновато улыбнулась. – Еще кто-нибудь жаловался, что мои рекомендации задели за живое?

– Никто не жаловался. Но именно об этом я и хочу поговорить.

Фрике помедлила.

– Я устала и немного навеселе, – призналась она.

– Тем лучше. Я сварила кофе.

Она сдалась. Эбба прошла на кухню первой. Стоило Фрике опуститься на скамью, как перед ней уже стояла кружка с дымящимся кофе – и мелькнула мысль, что Эбба, похоже, ее ждала.

– Есть хотите?

Фрике покачала головой, но Эбба все равно поставила на стол мисочку с печеньем.

– Хайдезанд, – коротко пояснила она. – По рецепту свекрови.

Со вздохом облегчения она опустилась на стул, тоже с кофе в руках. Отодвинула каталоги, которые явно только что листала.

– Осенние программы издательств, – объяснила она. – Я работаю по старинке: бóльшую часть книг по-прежнему заказываю через торговых представителей.

– У вас интересная работа, – устало проговорила Фрике.

– О да! – Эбба засияла. – А вам понравилось?

Фрике пожала плечами.

– Надеюсь, от меня и правда была какая-то польза.

– Была, не переживайте. Приятно было смотреть, как вы работаете. – В голосе Эббы послышалась нерешительность, она подбирала слова. – Вы могли бы представить себе такое… на постоянной основе?

– Что? Помогать в магазине? Я уезжаю, надеюсь, самое позднее в начале недели. Завтра еще надо кое-что доделать для статьи.

«И, может быть, навестить отца». Но этого Фрике не сказала – Эббы это не касалось. Фрике хватало ее мужа, которому нравилось лезть в чужие дела.

– Нет, – сказала Эбба. – Работать в книжном. А может, даже владеть им.

На кухне вдруг стало очень тихо.

– О, – только и смогла выдавить Фрике. – Это… о… Нет, простите. Вы решили, что я хочу купить ваш магазин? Простите, – повторила она. – Я совсем не хотела создать такое впечатление.

– Это просто вопрос. – Эбба покопалась в стопке каталогов и достала небольшую брошюру, протянула Фрике. – Мы с Виллемом устали. И годы уже не те: нам обоим за шестьдесят. Климат тут хороший, но мне давно хочется чего-то другого. Только нам нужен кто-то, кто примет магазин.

– И вы подумали обо мне?

У Фрике уже голова шла кругом. «Я слишком устала для такого разговора, – подумала она. – Надо встать, поблагодарить за кофе и подняться к себе. Спать…»

Беда в том, что она уже отхлебнула кофе – а он был чертовски вкусный и наверняка не даст ей уснуть полночи. Она уже чувствовала, как просыпается, и сама не заметила, как рука потянулась к мисочке с печеньем – и вот она уже хрустела хайдезандом. Божественным хайдезандом, тут и спорить нечего.

– Вы первая, кого я спрашиваю. И если откажетесь – возможно, единственная. Подходящих кандидатов пока не было.

– Это вам придется объяснить.

– С удовольствием. – Эбба подалась вперед.

Вид у нее был очень сосредоточенный, но с каждой следующей фразой Фрике все больше сомневалась в ее здравомыслии. «Она столько лет продает книги, – подумала Фрике. – Тут хочешь не хочешь сойдешь с ума: столько выдуманных историй вокруг. Такое не может пройти бесследно».

– У вас дар, Фрике. Вы, может, сами не замечали, но я увидела сразу. Потому что он есть и у меня. Мы чувствуем нужные книги. Для каждого читателя находим именно ту, которая ему нужна. У вас получилось с Соней и с каждым, кто вчера просил у вас совета. Поэтому я и хочу, чтобы вы стали моей преемницей. Грех, если такой талант пропадет. Он у вас вот здесь. – Она постучала себя по груди.

– Это же чушь, – пробормотала Фрике.

– Никакая не чушь. Что бы вы мне сейчас порекомендовали? Прямо в эту минуту?

Эбба откинулась на спинку стула. Фрике напряженно думала, а Эбба кивнула на дверь:

– Можете сходить в магазин, если это поможет решить.

– Ерунда какая-то, – пробормотала Фрике. Но уже поднялась на ноги. Где-то в голове проснулся тихий голосок и зашептал взволнованно, как шелест книжных страниц.

Она прошла в магазин и зажгла свет. Книги, что дремали в ночной тишине, прислонившись друг к другу, словно очнулись, зашептались. Краем глаза Фрике почудилось какое-то движение. Она снова оказалась у полки с классикой. «Одиссея» Гомера сама легла ей в руки – и она поняла, что поиски книги для Эббы завершились быстрее, чем она думала. Пролистала наугад, прочла первые строки первой песни: «Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, странствуя долго…»[4]

– Вот, – прошептала Фрике, и шепот книг вокруг отозвался эхом: «Вот оно, вот оно».

Она вернулась на кухню и положила книгу на стол – с упрямством и любопытством одновременно.

– Вот.

Эбба не сводила с нее глаз.

– Именно, – сказала она. – Книга о страннике, который после долгих лет возвращается на родной остров.

– Но вы же, если я правильно поняла, хотите уехать с острова? – возразила Фрике. – Покинуть свой родной остров.

– Одиссей тоже когда-то отправился в путь. И он был такой же неугомонный, как я. Больше тридцати лет я тут продержалась. Может, в этом и дело. Пора наконец сняться с места – как когда-то он.

– Одиссей отправился на войну. – Фрике смерила собеседницу взглядом. Эбба не была похожа на человека, который собирался осаждать город в Малой Азии.

– А я сюда. – Эбба показала ей глянцевый буклет с коттеджем. – Ирландия, – добавила она. – Виллем обещал: как выйдем на пенсию – так и поедем.

– Но я не могу взять ваш магазин. Я в этом ничего не смыслю.

– Этому можно научиться.

– У меня нет денег.

– Это уже наша забота. Магазин прекрасно работает, особенно летом – от посетителей отбоя нет. Хлопот, конечно, хватает. Одной вам не справиться. Но что-нибудь придумаем.

– У меня… – Фрике вздохнула. – У меня другие планы. Допишу статью и лечу в Бостон. Мы с партнером открываем там агентство.

– А, – сказала Эбба. – Ну да, жаль, конечно. – Она положила Гомера на стопку издательских каталогов и поднялась. – Тогда простите, что завела этот разговор. Видимо, я в вас ошиблась.

Она поставила пустую кружку в раковину и вышла из кухни.

Фрике осталась сидеть в растерянности. Потом тоже встала. Оставила все как есть и поднялась наверх, в свою квартиру. Там зажгла весь свет.

«У вас есть дар…»

«Тебя нет рядом…»

«Я разберусь…»

Телефон пискнул, она торопливо вытащила его из кармана. Сообщение от Эммы: «Была у Харальда, вроде все в порядке. Сейчас спит. Ты знаешь, кто его ведет как психотерапевт? Ему нужна помощь. Срочно».

Фрике тут же набрала номер Эммы.

– Что значит – психотерапевт? – спросила она вместо приветствия.

– Секунду, милая. Съеду на обочину. – Какое-то время Фрике слышала только звуки из салона машины. Потом мотор затих. – Ты здесь?

– Да.

Эмма глубоко вздохнула.

– Ты ведь понятия не имеешь, что с ним происходит, верно?

– Не понимаю, о чем ты, – Фрике начала злиться. – Если речь о его вещах, пусть сам собирает. Это же не так сложно.

– Фрике… Фрике. Черт, ты… – Эмма редко говорила напрямик. Уже от этого стало не по себе, но последовавшие слова обрушились на нее как пощечины. – Он спит на матрасе на полу. Все вещи в двух коробках. Квартира пустая. Совсем пустая! Говорит, все раздал – мол, ему больше ничего не нужно. И этот его взгляд… Ты ему нужна, Фрике. И я не уверена, что Бостон – такая уж хорошая идея.

Стало так тихо, что сквозь трубку было слышно, как шлепают по стеклу дворники. Фрике прошла из гостиной в спальню и села на кровать.

– Эмма… Прости, что втянула тебя в это. – Тут явно какая-то ошибка. Когда она в последний раз была у Харальда, в квартире царил полный порядок. Обставлено со вкусом, минималистично, но стильно. Он всегда обращал внимание на детали – это в нем восхищало. Даже диванные подушки подобраны идеально. Тем более непонятно, что там сейчас творится. – Тебе сейчас точно не до этого.

– Брось. Я свободна как ветер, вчера был последний рабочий день.

– Я пропустила прощание. – Фрике и правда было жаль. Она терпеть не могла вечеринки-сюрпризы, но знала, как Эмма их обожает. – Тебя хоть нормально проводили?

– Конечно.

Обе замолчали.

– Когда вернешься? – спросила наконец Эмма.

Фрике вздохнула.

– В субботу, надеюсь.

– Завтра еще загляну к нему.

– Не надо.

– Надо, милая. Ему совсем плохо.

Они попрощались. Фрике взглянула на часы. Давно за полночь. Какой тут сон.

Как за один день могло столько навалиться? Отец, Бенгт, Соня, Эбба – и вдобавок Харальд. Голова казалась огромной, тяжелой, раздутой – вот-вот лопнет. Она пошла в ванную, почистила зубы, порылась в косметичке, нашла таблетку от головной боли и проглотила всухую. Потом легла и стала ждать, когда придет сон.

Она слушала гудки. Ту-ту-ту, ту-ту-ту, ту-ту-ту. «Это голосовая почта Харальда…» Сбросила. Набрала снова.

Они же договорились созваниваться, а Харальд всегда был на связи в условленное время. Тревожно.

Наконец, с четвертой или пятой попытки, в трубке раздался его голос.

– Чего? – буркнул он раздраженно.

– Привет, – голос у нее вдруг стал тоненький, почти писклявый. Она чувствовала себя маленькой и глупой. Но все равно – отлегло. С ним всё в порядке, фух! – Хотела узнать, как ты.

– Только встал.

Она промолчала. Это был не тот ответ, который ее устраивал.

– Получше, наверное. Еще немного вялый. Который час?

– Половина десятого.

Для него – поздно. Но, видимо, после вчерашнего ему нужен был сон.

– Прости, если напугал тебя. Вчера что-то накрыло. Ну и выпил лишнего, наверное.

– Напугал. Еще как. – Фрике встала и подошла к окну в маленькой книжной гостиной. Отодвинула занавеску. За ночь прошел дождь, и теперь деревенская улица внизу сияла, умытая и залитая солнцем.

– Не стоило. И уж тем более – натравливать на меня Эмму. Со мной все нормально.

– Вчера вечером так не казалось. Прости, если я перегнула.

Сама она не знала – перестаралась или поступила правильно. Слова Эммы все еще звучали в голове. «Ему нужна помощь».

Кому верить? Лучшей подруге или мужчине, которого любишь?

– Просто сейчас все как-то навалилось. Прости, что наорал на тебя.

– Да ладно, проехали. – Ей не хотелось без конца это мусолить.

– Я вел себя как последний придурок, – добавил он.

– Эмма сказала, тебе нужна помощь.

Внизу Виллем выкатил перед магазином стол и водрузил на него несколько ящиков с уцененными покетбуками. Тут же, словно из-под земли, набежали отдыхающие и принялись рыться в ящиках.

– Да Господи. Она спрашивала, кто мой терапевт. Не остаться ли ей на ночь. Пью ли я таблетки. – Он засмеялся, но как-то невесело. – Будто таблетки тут помогут.

– Есть такие, с которыми легче. На время. Не так больно.

– Отстань, Фрике. И ты туда же. Не собираюсь я глушить себя какими-то антидепрессантами. Сам разберусь.

– Ладно, – сказала Фрике, отвлекаясь на суету внизу. Какой-то покупатель тащил в магазин целую стопку книг, и ей вдруг тоже захотелось спуститься и покопаться в этих сокровищницах, так что следующую фразу она толком не расслышала.

– Мы ведь никогда не думали о детях, – услышала она.

Слова дошли до нее не сразу. И не только потому, что ящики с книгами пустели на глазах.

Дети? Он это серьезно? Разве дети – выход, когда тебе плохо?

– Ты здесь? – спросил он.

– Да, – голос стал хриплым. – Слушай, Харальд. Я завтра приеду. Поговорим обо всем, ладно? И о детях тоже.

– Поговорим обо всем, – сказал он.

– Хорошо, – она глубоко вздохнула. – Не хочу это обсуждать по телефону.

– Я тоже.

Положив трубку, она вдруг поняла, что́ было не так в этом разговоре.

Когда он сказал, что вел себя как последний придурок, она не стала возражать. Просто приняла как есть. А может, так оно и было.

Она спустилась на первый этаж. Эбба караулила за кухонной дверью – завтрак уже готов, осталось только поджарить блинчики, дело пяти минут. Она повязала фартук и распахнула дверь.

– Мойн! – весело поприветствовала она Фрике Вальгрен. – Надеюсь, хорошо спали?

Гостья едва оторвала взгляд от телефона.

– Мойн, – пробормотала она, погруженная в свои мысли, и вышла на улицу прежде, чем Эбба успела позвать ее к столу. Дверь хлопнула.

– Ты видел?

Эбба вернулась на кухню и покачала головой. Виллем буркнул что-то из-за газеты – конечно, ничего он не видел. Ему-то и здесь хорошо. А вот Эбба все сильнее мечтала о другой жизни. Другое море, другой город. Вообще – просто город. Не видеть изо дня в день одни и те же несколько сотен физиономий. Не уезжать из дома на целых два дня, если захотелось посетить театр или выставку в Бремене. В Гамбурге, воротах в мир, они не были уже четыре года!

Она включила плиту и тихонько ворчала себе под нос, пока Виллем наконец не выглянул из-за газеты.

– Ну что еще? – спросил он со вздохом.

– Да ничего.

– Ну вижу же, что-то есть.

Она усмехнулась. Прямо как в скетчах Лорио[5] – вот до чего они дошли. А она любила Лорио.

– Ничего. Просто эта Фрике…

Он снова скрылся за газетой, но потом сказал:

– Она вчера была у старины Хансена. У отца своего.

Эбба насторожилась.

– Он ее отец?

– Угу, – промычал Виллем.

– Из тебя что, каждое слово клещами тянуть? – возмутилась она. – Откуда ты знаешь?

– Что знаю?

– Что она его дочь, Господи помилуй.

– Он сам рассказал. Мол, видел ее. Имя-то редкое – вот я и понял.

– И что?

– Что «что»? – Рука его появилась из-за газеты и безошибочно нашла чашку с кофе. Годы тренировок. – Думал, тебе интересно.

– Да что толку. Через пару недель его не станет, – вырвалось у нее.

Она прикрыла рот ладонью. Блинчик тихо шкворчал и потрескивал на сковороде. Виллем выглянул из-за газеты – медленно, как древняя черепаха, поднял лысую голову в венчике седых волос.

– Как сказать, – протянул он. – Насколько я знаю, у него больше никого нет.

– Да говори уже, к чему ты клонишь? – Она начинала терять терпение.

– Дом. Вряд ли он оставит его Обществу спасения на водах.

«С него бы сталось, – подумала Эбба. – Хотя нет, не оставит. Или все-таки?..»

Тут ее осенило.

– А блины? – крикнул ей вслед Виллем, когда она выскочила за дверь. – А магазин?

Звякнул колокольчик над входом, заглушив его слова.

– Сам справишься! – весело откликнулась она.

У Эббы появилась цель. И ради нее она готова была поставить на карту все. Она зашагала на другой конец деревни.

Фрике не знала, ждал ли ее Бенгт, но от одной мысли о нем на душе становилось теплее.

Со встречей с отцом придется повременить. Потом, решила она. Сначала – закончить статью, разобраться с мыслями. Нужно скорее домой. Может, после обеда найдется время для Оле. Она надеялась, что он поймет.

Она свернула с мощеной дорожки на тропинку – ту самую, которую Бенгт показал ей вчера: по ней можно было дойти до вагончика, не вспугнув его пестроносых крачек. Из трубы уже вился дымок. Хотя на дворе был май, погода снова выкинула фокус: дождь лил как из ведра, и Фрике оказалась к этому совершенно не готова, как и к пронизывающему ветру, который хлестал водой почти горизонтально. Она промокла до нитки в одной блузке и тонкой вязаной кофточке – подарке Эммы на день рождения.

Да и внутри она чувствовала себя примерно так же – будто и там все промокло насквозь.

Когда она подошла ближе, в дверях вагончика появился Бенгт с двумя кружками кофе. Она блаженно вздохнула. Именно то, чего ей сейчас хотелось.

Это она о кофе, а вовсе не об этом чертовски привлекательном орнитологе.

– Мойн! – окликнул он ее. – Кофе?

– Мойн. – Она остановилась: какая теперь разница, промокнет она чуть сильнее или нет. – Да, с удовольствием.

Он протянул ей кружку, и они сели на ступеньки. Ничего не говорили, но молчание не тяготило. Так они и сидели: пили кофе, смотрели на непогоду и наблюдали, как время от времени над колонией взмывала стая крачек и тут же опускалась обратно.

– А что они делают в дождь? – вдруг спросила она.

– А что им остается делать?

– Понятия не имею. Чтобы защитить птенцов, в смысле. Кстати, «птенцы» – это правильно?

Он кивнул:

– Или «молодняк». Но я не понял вопроса.

– Ну, дождь же.

– Молодняк прячется под травой или в кустах. Они очень рано покидают гнездо.

– А я съехала от родителей только в восемнадцать.

Он рассмеялся.

– Ну, тут они это делают уже на второй-третий день. Хотя по-настоящему на крыло еще не встают. Остаются с родителями еще недель четыре-пять, пока не взлетят в первый раз.

– И дождь им нипочем?

Он пожал плечами.

– Такова природа. Они делают то, что делали многие поколения до них.

– Как и люди, – пробормотала она.

Вот она, опять. Эта мысль.

Мысль.

Та самая, которую она всегда гнала от себя. Всегда, всегда, всегда.

А теперь Харальд взял и бросил ее на ринг – вот так, запросто. Хотя нет, не запросто: он, конечно, что-то этим преследовал. Это был его способ увести разговор в сторону. Его способ дать ей понять, что не стоит задавать вопросов о вчерашнем срыве. О его гневе, ее тревоге, расспросах Эммы.

Ребенок? Агентство в Бостоне?

Все их планы вдруг показались ей такими же нелепыми, как и то, на что намекала Эмма своими вопросами.

Стал бы он хорошим отцом?

А кто вообще им становится?

И мысли ее снова вернулись к Оле Хансену, хотя думала она и о Мартине Вальгрене тоже. Один – неприкаянный, другой – нашедший себя. Сегодня утром, проснувшись и еще лежа в постели, она потянулась за смартфоном на тумбочке и вдруг подумала об Оле Хансене как о своем папе.

Мартин Вальгрен был ее папой.

Оле Хансен – биологическим отцом. И только.

Но у биологии, похоже, была своя власть – и посильнее прочих. Такая, что даже спустя тридцать с лишним лет рядом с другим отцом, настоящим отцом, с которым удалось выстроить прекрасные отношения, она вдруг влезала без спроса. «Эй, – говорила биология, – я тоже тут, и мне тоже есть что сказать».

«Нечего тебе сказать», – убеждала себя Фрике.

– А вы когда-нибудь думали о детях? – спросила она.

– Дети? Ох! – Бенгт допил кофе. – Еще налить?

– Да, с удовольствием.

Ну конечно, он ушел от ответа. Мужчины всегда так поступают. Это же тема, которая касается в первую очередь женщин, разве нет? Сколько ни призывай к равноправию, сколько ни пытайся делить все поровну и по справедливости, остается неудобная правда: иногда лучше, чтобы основную ношу несла женщина. Потому что мужчина больше зарабатывает. Или потому, что она кормит грудью. Или потому, что ей просто хочется быть рядом с ребенком. Причин находилось множество – и ровно столько же голосов, которые все это яростно оспаривали.

Одна коллега Фрике – не то чтобы подруга, они слишком мало общались, – как-то раз, много лет назад, за пивом после работы возмущалась царившим вокруг лицемерием.

Фрике тогда слушала вполуха. Теперь ей хотелось бы знать о семейной жизни что-то помимо той безоблачной картинки, среди которой она сама выросла. Можно было бы спросить Эмму. Нет – нужно.

Они с Харальдом были вместе уже три года. Может, сейчас самое время. Новая жизнь – почему бы не начать ее вместе с ребенком? А может, это редкостная глупость, ведь она до сих пор ни разу всерьез не задумывалась, хочет ли вообще детей.

А почему, собственно, нет?

Потому что я – как мой отец, мелькнуло в голове.

И она имела в виду вовсе не Мартина Вальгрена.

Бенгт снова вложил ей в руки кружку и со вздохом опустился на верхнюю ступеньку.

– Дети, значит? У моей сестры трое. Две девочки и мальчик. Каждое лето приезжают ко мне в гости, но только после того, как крачки отгнездятся. Так всем спокойнее. – Он рассмеялся. – Я обожаю этих сорванцов, правда. Но свои? Здесь? – Он обвел рукой вагончик, дюны, галдящую колонию. – Сложно представить, согласитесь.

– Для начала вам бы женщину найти, – она ухмыльнулась.

– Женщину. Ну да, – он не улыбнулся.

Фрике спрятала пылающие щеки за кружкой.

– Простите, – пробормотала она.

Вообще орнитолог был совершенно не тем человеком, с кем стоило заводить подобный разговор. Зачем она вообще это делает? Вечно одно и то же. Флориан называл это «Фрике на коленях у собеседника». И, пожалуй, был недалек от истины. Когда она старалась получше узнать героя для репортажа, то слишком много отдавала взамен – выбалтывала такое, чего не рассказала бы даже Эмме за коктейлем. Например, бранденбургскому отшельнику она поведала о своих туалетных проблемах; тот разразился пространной лекцией о том, в какой позе нужно справлять нужду. Эта лекция и стала отправной точкой для репортажа, который она сдала под заголовком «Назад к истокам – как какать». Заголовок был рабочим, но Флориан нашел его настолько удачным, что так и пустил в печать. Статья собрала больше читательских откликов, чем любой другой материал в том номере.

И вот она сидит на этом проклятом острове, ей еще нужно сделать фотографии и задать целую кучу вопросов Бенгту. Но быть здесь ей не хотелось, а первый вопрос, который пришел в голову, оказался самым неуместным из всех возможных. И тут же она вляпалась в очередную неловкую ситуацию, как умела только она одна.

Она даже не решалась взглянуть на Бенгта. Так и сидели молча, допивая кофе, – прямо как принято у восточных фризов. Потом Бенгт поднялся, забрал ее кружку и унес в вагончик. Оттуда донеслось громыхание – громче, чем обычно, – и Фрике живо представила, как он там злится.

Она тоже злилась – на себя. Так что их таких уже было двое.

– Идем?

Бенгт протиснулся мимо нее. Он уже был в высоких резиновых сапогах, в которых она видела его не раз. К ним – мешковатые вельветовые брюки и вчерашний темно-синий свитер, явно не избалованный частыми встречами со стиральной машиной. Впрочем, кого это тут волнует. От Бенгта пахло чистотой. Приятно. Она заметила это, когда они сидели рядышком на ступеньках, как куры на насесте.

Фрике достала из сумки камеру и пошла следом. Если не найдется повода вернуться, это будет их последняя встреча. Осторожно приближаясь к колонии, она раздумывала: может, остаться еще на день? Зачем – она и сама не могла сформулировать. Просто было ощущение, что она знает еще не все.

«А может, ты все-таки подумываешь насчет книжного?»

Бред. Ни за что на свете.

Фрике Вальгрен удивляла его все больше.

Поначалу он думал, что она просто одна из тех журналисток, которые строчат статью за статьей, лишь бы свести концы с концами. Выдвигая свои условия, он втайне надеялся ее отпугнуть.

Что ж, похоже, он просчитался.

Она осталась – и не просто осталась. Она снимала его на старую зеркалку Canon так, будто всю жизнь работала с пленкой. Если не считать первоначальных заминок. Блокнот, в который она поначалу лихорадочно строчила, быстро исчез в сумке. Возможно, зря он это допустил. Но он решил рискнуть и понадеялся, что ей можно доверять.

Вопросы она задавала толковые. Местами наивные, но все равно толковые. И пока что он на все находил ответ. Вопрос о детях – это для репортажа? Или личное? И если личное, что это значит для него? Может, она все-таки одна из этих городских барышень, которые зачитываются журналами про осознанность – теми самыми, что теперь забили полку даже в шпикерогском продуктовом? Может, она влюбляется в его «простую, чистую, деревенскую жизнь» – без техники, без связи с внешним миром?

Смартфон она, во всяком случае, доставала все реже. Вернее, сегодня утром, кажется, ни разу. Он и сам не знал, радоваться этому или тревожиться.

Может, она положила на него глаз? Интрижка с орнитологом, живущим без интернета?

Не давая этой мысли разрастись – потому что, если честно, она ему нравилась ровно настолько же, насколько пугала, – он пустился в пространный рассказ об истории колонии. Вчера он уже все это подробно излагал, но она же не записывала. Может, так лучше запомнит. Может, хоть что-то удержится в голове, пока она не сядет писать статью.

– Стойте, – прервала она его в тот момент, когда он пытался изобразить характерное «кивитт» пестроносой крачки. – Вот так, не двигайтесь.

Он замер – неловко, скованно, – а она смотрела в видоискатель. Какое-то время оба молчали; слышно было только тихое щелканье затвора и легкое жужжание перематываемой пленки.

– Хорошо, – пробормотала она.

Он не понимал, что тут хорошего: он стоит по щиколотку в солончаке, дождь хлещет в лицо. За спиной с криками взмыла стая крачек.

– Жаль, – донесся голос Фрике. – Вот бы это на видео…

– У вас же есть смартфон.

Она посмотрела на него поверх камеры – он не смог разобрать этот взгляд. Злость? Неприязнь? Скорее усталость. Словно ей взвалили на плечи весь мир – и он давил, пригибая к земле.

«Она где-то не здесь», – мелькнуло у него в голове.

И вдруг все перестало казаться таким правильным, таким хорошим, как еще позавчера. Тогда он думал: вот она, та самая, с которой он наконец обретет покой на острове. Одного репортажа об орнитологе-технофобе должно хватить.

Но нет. Она его раздражала – хотя он и обрадовался, увидев, что она идет.

– Пойдем назад? – спросил он.

Она молча двинулась следом. Он указал на крачек – те снова взмыли в воздух. Фрике вскинула камеру: щелк, вж-ж-вж-ж, щелк, вж-ж-вж-ж, щелк. Интересно, выйдет ли что-нибудь путное?

– А как здесь появилась колония? – спросила она.

– Крачек?

Она одарила его взглядом, который словно говорил: «Нет. Твоя, болван островной».

Он рассмеялся – таким суровым, таким непреклонным был этот взгляд. Тут и она усмехнулась, и он стал объяснять:

– Когда-то сюда, видимо, случайно залетела одна пара. Условия идеальные: никаких пастбищ поблизости, им даже коровы мешали бы. Первая пара вырастила птенца, и тот, повзрослев, тоже стал гнездиться здесь. Потом прибились другие. Как именно это работает – мы изучаем и тут, и в других колониях. Обсуждают ли крачки это на зимовке? Понятия не имею. В конечном счете это просто биология – от нее не уйдешь. Большинство пар возвращаются к тому гнезду, из которого сами когда-то выпали.

На лбу у нее пролегла вертикальная морщинка – даже трогательно.

– Я тоже, кажется, выпала из гнезда.

– Рано или поздно это случается с каждым.

– У меня это… было давно.

Она снова замолчала, погрузившись в тяжелые раздумья, и он несколько раз оглядывался на нее по дороге к вагончику.

– Всё в порядке? – спросил он, но ответа не получил.

В вагончике она первым делом положила сумку, камеру осторожно поставила на стол. Потом огляделась. Гости у него тут бывали редко, и еще никто из посетителей не вызывал у него ощущения, что его скудная обстановка не выдерживает чужого взгляда.

И только сейчас он осознал, как тут тесно. На нескольких квадратных метрах он разместил кровать, откидной столик на книжной полке, два складных стула, кухонный уголок и всевозможные ящики для хранения – предельно минималистично и при этом функционально. По ее взгляду он понял: она сразу заметила, чего не хватает.

– Туалет?..

Он пожал плечами.

– Солончак.

– Ага, – она нахмурилась. – А душ?

– Есть бак с водой, я моюсь из него. Душа нет – слишком большой расход воды. А так – купаюсь в море.

– И зимой тоже?

Он рассмеялся.

– Зимой я обычно живу в деревне или на материке.

– Так вы, выходит, вовсе не классический отшельник.

– Вы разочарованы? Репортаж насмарку?

– Что-то уж слишком много надежды в голосе, честно говоря. Неужели я и правда такая невыносимая?

Нет, вовсе нет. Он нагнулся, вытащил из-под кровати ящик и протянул ей чистое полотенце – вытереть мокрые кудри и лицо. Сам тоже взял свежее, на ходу вытирая лицо, – и уже стоял у плиты, готовя очередной кофе.

– А питьевая вода?

– Привозят раз в неделю. Удивительно, как мало нужно, если задаться целью.

Она оглядела вагончик. Склонила голову, рассматривая полку: рядом со специальной литературой и парой романов там стояли банки с припасами.

– Но магазина, где можно покупать продукты без упаковки, на острове, полагаю, нет?

Он почувствовал себя почти уличенным.

– Совсем без отходов не получится. По крайней мере, здесь. Но я заказываю в продуктовом большие упаковки, использую стеклянные бутылки вместо тетрапаков и сдаю их на переработку, если нельзя использовать повторно. Много готовлю из сезонных овощей. Иногда бывает непросто, особенно зимой.

Она поморщилась.

– Капуста.

– Именно, капуста, – он рассмеялся. – Но знаете, начинаешь разбираться в местных овощах и удивляешься, сколько всего можно из них приготовить.

– Их еще достать надо.

– Вот в этом и заключается главная сложность. – Он вздохнул. – На материке проще. Когда работаю во Фленсбурге, хожу там в магазин органических продуктов. А тут? Непросто. Единственный супермаркет на острове рассчитан на туристов. А туристам все равно, что их яблоки в мае приехали из Новой Зеландии. Им нужны яблоки – и точка.

Пока он варил кофе, они продолжали разговаривать. Такие беседы случались у Бенгта нечасто – уважительные, на равных.

«Хорошо бы почаще вести такие разговоры, – подумал он. – С ней».

Но мысль тут же отступила, потому что внутренний голос взбунтовался: «Хватит болтать! Она – враг! Напишет репортаж, в котором выставит тебя нелепым чудаком, который бежит от современности. Все переврет и преувеличит. И ты ее возненавидишь».

Она была бы не первой женщиной, которая его предала.

– Почему вы спросили про детей?

Так. Та часть его разума, которая отвечала за то, чтобы он не болтал лишнего, явно взяла отпуск на материке. Сидит, наверное, с тетей Метте в очереди к врачу и листает «Гала».

– Да так, ни почему. – Она покачала головой. – Помочь чем-нибудь?

Он протянул ей тарелки и приборы – накрыть на стол. А из маленькой духовки достал торт «Дунайские волны», который испек сегодня утром.

– И как это вяжется? – спросила она. – Тут же куча ингредиентов, которых здесь не достать. Или на Шпикероге есть плантация какао?

Он усмехнулся.

– Неплохая попытка увести разговор. Я никогда не говорил, что я фанатик этого образа жизни. Просто стараюсь следить за тем, что покупаю. А торт… Перед тортом я бессилен.

Она тоже усмехнулась, но тут же посерьезнела.

– Мой друг хочет детей.

Значит, есть друг. Ну да, чему тут удивляться. Она привлекательная женщина. И все же он растерялся – не знал, что ответить.

– Я никогда об этом не думала, – тихо сказала она. – Хочу ли я детей вообще. Мне тридцать три, и до сих пор этот вопрос передо мной не вставал.

– Но теперь вы об этом задумались.

– Да. И о том, тот ли он человек. Он… – Она осеклась. Морщинка на лбу появилась снова, желваки дрогнули, и она надолго замолчала.

– Вы не обязаны мне рассказывать.

– Нет, я хочу. – Она подняла глаза. Сидела на складном стуле, как-то вся сжавшись, – слишком высокая для его тесного вагончика, хотя раньше он тесноты не замечал, – и выглядела такой несчастной, что ему захотелось ее поцеловать.

Нет, нет, нет. Сама эта мысль была неуместна.

– Иногда… любовь. Поначалу все так легко. Знакомишься, смеешься над чужими причудами, узнаёшь столько нового. Решаешь пройти вместе следующий отрезок пути – неважно, какой длины. Может, даже веришь, что это навсегда. – Она подцепила вилкой кусочек торта и, прежде чем продолжить, закатила глаза и блаженно вздохнула. – А потом… в какой-то момент становится не так легко. Совсем не легко. Все не так, как ты себе представляла, и ты уже не понимаешь, знаешь ли ты этого человека вообще или все эти годы просто придумывала его. А может, это просто такой ухабистый участок вашего пути, который нужно преодолеть вместе, чтобы потом стало лучше. Чтобы вы стали ближе. Роднее. Не знаю. Мне бы хотелось знать. Или чтобы все было проще. Но тут он вдруг заговаривает о детях, и я не понимаю: это чтобы отвлечь меня от его проблем или он правда хочет детей? И если хочет – гожусь ли я для этого? Даже этого я не знаю.

– Хм, – протянул Бенгт. Он тоже попробовал торт. Получилось отменно, тут уж нечего скромничать.

– Вот именно – «хм».

– А есть что-то, что помогло бы вам? Прямо сейчас?

– Поцелуй.

– Поцелуй, – удивленно повторил он.

– Да. Чтобы я снова поняла, где мое место.

Он подался вперед. Столик почти не мешал, и когда он обхватил ладонями ее лицо и заглянул ей в глаза, то увидел в них кое-что. Никаких сомнений.

– Вот так, например? – спросил он. Его губы коснулись ее губ. Она закрыла глаза – и он тоже. Он расслабился. Этот миг мог бы длиться вечно – во всяком случае, он бы не возражал. Но она отстранилась. Словно обожглась.

– Эбба Фрёльке. Надо же, каким ветром тебя сюда занесло?

– Ты ведь сам в книжный не заглядываешь, Оле Хансен.

Он пожал плечами.

– А зачем? Ты же сама приходишь. Я тебя уже ждал.

Похоже, и правда ждал. Он провел ее в гостиную, где стол был накрыт к завтраку на двоих.

Эбба остановилась под низкой притолокой. На столе красовался тонкий воскресный фарфор – кто бы мог подумать, что у такого старого ворчуна, как Оле Хансен, найдется подобное? С его ручищами он запросто мог бы раскрошить эти хрупкие чашечки – а тут еще и сахарница, и масленка, и молочник. Свежие булочки, тарелка с мясной нарезкой, тарелка с сыром, корзинка со свежесваренными яйцами в стеганой подставке. Джем. Мед.

– Ты и вправду кого-то ждал.

– Да, но явно не тебя. Сколько мы не виделись, Эбба?

– Порядочно. Можно сесть – или твой гость еще придет?

Он покачал головой.

– Вряд ли.

«Может, он ждал Фрике?» – мелькнуло у нее в голове. Это облегчало начало разговора.

– Меня твоя дочь тоже сегодня утром продинамила. Ушла к орнитологу. Думаю, она скоро уедет.

– Я так и думал. – Оле закашлялся, отвернувшись, но она видела, как его колотит. И как он исхудал. Раньше про таких говорили «медведь, а не мужик». Теперь от былой мощи почти ничего не осталось. Ей было больно на него смотреть. Хотелось сделать для него хоть что-то. Утешить. Не просто прислать книгу, в силу которой она и сама сейчас не слишком верила. Но вместо этого она только надавила на него.

– Тебе нужно с ней поговорить.

Он замотал головой, не переставая кашлять, потом поднял глаза.

– Мне ничего не нужно, – сказал он.

– Ну, кое-что все-таки нужно. Умереть когда-нибудь.

Оле усмехнулся.

– Раньше, чем многим другим.

– Ты говоришь так, будто уже со всем смирился.

– Нет, и ты это знаешь лучше всех.

Она встретила его случайно – восемь месяцев назад, когда он сошел с парома. Был холодный, дождливый сентябрьский день; она катила ручную тележку к пристани – ждала большую и важную посылку с книгами и не могла дотерпеть, пока ее доставит почта. Один из тех дней, когда жизнь на отшибе, вдали от всего мира, не казалась ей такой уж прекрасной.

И тут она увидела Оле. С одной дорожной сумкой – много вещей он никогда не возил. Они были знакомы. Он проводил на острове всего несколько недель в году, но в эти недели о нем судачил весь остров. Старина Хансен опять приехал. Постарел-то как. Опять травил байки в трактире. Пьет по-прежнему – и хоть бы покачнулся. Всё как всегда у старины Хансена.

Но она сразу увидела: на этот раз все было иначе. Щеки уже тогда ввалились, шаг неуверенный – он шел ей навстречу, и что-то было не так.

– Вот я и вернулся, – сказал он, и она обняла его. Осторожно, бережно. Ни она, ни Оле не были склонны к подобным проявлениям близости, но в тот момент это показалось ей единственно правильным. Ему нужна была опора. Кто-то, кто его встретит и сразу поймет, как у него дела.

Ему плохо – это она увидела с первого взгляда. Поэтому она погрузила его сумку в тележку рядом со своей книжной посылкой и медленно пошла рядом с ним к капитанскому дому. Занесла сумку внутрь, прикрыла за собой дверь, убедившись, что пока он справится сам. Потом побежала в продуктовый – попросила, чтобы старине Хансену приносили продукты, а то совсем отощает; счет посылать ей. И к доктору Тоссенсу забежала тоже, отправила его к Оле, хотя опасалась, что тот и разговаривать с врачом не станет.

Тут она ошиблась. На старости лет, да еще больной, Оле стал сговорчивее. Никто не хочет мучиться от боли на последнем отрезке пути – тем более что отрезок этот, похоже, оказался длиннее, чем все думали.

Крепкий орешек этот Оле Хансен. Был и остается.

За восемь месяцев после его приезда они ни разу не поговорили – странно, ведь зимы на острове тянутся долго, даже несмотря на верных зимних гостей, которые каждый год приезжают на Адвент, Рождество и Новый год. Но с середины января наступают тихие недели, и только беженцы от карнавала ненадолго их нарушают – в основном рейнландцы без капли юмора или вестфальцы, которых судьба занесла в Рейнланд. Времени поговорить было бы предостаточно. Но она его сторонилась. Сама не знала почему.

– Я предложила ей свой магазин. Она хорошо умеет подбирать нужные книги.

Оле тихо и удовлетворенно улыбнулся.

– Как ты? – спросил он. – У нее тоже есть этот… дар?

Она поморщилась.

– Смейся-смейся. Пойду сварю кофе, ладно? Она все равно не придет, а тебе надо поесть.

– Давай.

Он стал каким-то покладистым – и она решила не задаваться вопросом почему. Вместо этого заняла беспокойные руки делом: пока на кухне закипал кофе, она прислушивалась к его кашлю.

– Что говорит врач? – спросила она, когда они уже сидели за столом и над изящными фарфоровыми чашечками с цветочками поднимался кофейный аромат.

Оле только покачал головой.

– А что он скажет, кроме того, что мне недолго осталось? Говорит, надо ехать на материк, в клинику, попробовать что-нибудь новое. Какие-то новомодные методы, которые якобы творят чудеса. Только я в это не верю. Море ведь со мной не поедет, когда я лягу умирать.

Эбба кивнула. Рядом с его тарелкой лежала книга, которую она ему прислала. Вид у нее был потрепанный.

– Ты ее читаешь.

– Ты ведь для этого и подарила.

Они улыбнулись друг другу.

– И как нам уговорить Фрике переехать на остров?

– Может, она и не хочет. Не похоже, что она собирается здесь осесть. Что-то ее гонит – Бог знает что.

Эбба взяла из корзинки булочку и разрезала пополам. Щедро намазала маслом, положила на каждую половинку по увесистой ложке джема и размазала ножом.

Потом она поменялась с Оле тарелками.

– Каждому нужен свой дом, – сказала она.

– Может быть.

– И твоей дочери тоже. Ей нужно начать все заново. Я это вижу.

– Ты это видишь, потому что хочешь видеть? Или потому что книги тебе подсказывают?

– Книги, – сказала Эбба, хотя вдруг засомневалась. Она отложила для Фрике несколько книг, но, когда убиралась в гостевой квартире, обнаружила, что та выбрала совсем другие. Такие, которые выдавали о читателе больше, чем Фрике хотелось бы. У нее был дар – она сама чувствовала, какие книги ей нужны. Лучше, чем чувствовала Эбба.

– Поговоришь с ней? Пожалуйста.

Оле сдался.

– Если сама придет.

Эббе этого было достаточно.

– Это я устрою, – сказала она.

– Ты что, спятил?

Фрике уставилась на Бенгта с яростью. Рука сама потянулась к губам – она все еще чувствовала на них его щетину, его губы. Первым порывом было оттолкнуть его, потому что он сделал именно то, чего она хотела. Он ее поцеловал. Только что они говорили о любви. О том, как это бывает трудно. О том, как ей хочется, чтобы все было проще. И он спросил, что могло бы помочь.

Зачем она сказала «поцелуй»? И зачем посмотрела на него так, будто хотела именно его поцелуя?

– Ой. – Бенгт отступил на два шага – в тесноте вагончика это было непросто – и опустил руки. Он выглядел искренне растерянным, а потом отвернулся. – Прости, – пробормотал он. – Видимо, я неправильно понял.

«Нет, – подумала она. – Правильно». Потому что она сама подавала ему эти знаки. Сама сигналила: поцелуй меня. Обними. Ты чужой, но мне сейчас и нужен чужой – чтобы снова найти себя.

Это она сама накликала. Он ничего ей не навязывал. Не за что ему извиняться. Ей стало жаль Бенгта – он стоял перед ней как побитая собака, продрогшая от ветра и, похоже, от чувств, о которых она не подозревала. Но знал ли он сам о них?

– Мне пора, – пробормотала она. – Это ты меня прости.

Она сунула камеру в сумку и повернулась. Он не стал ее удерживать, и она была ему за это благодарна. Любое прикосновение сейчас оказалось бы лишним – она бы сорвалась, накричала на него, была бы еще несправедливее, чем уже была. Вместо этого она просто ушла. Быстро, опустив голову, а дождь все сильнее барабанил по макушке. Она продрогла до костей. И заслужила все это – паршивое самочувствие, и колотящееся сердце, и желание забиться куда-нибудь и спрятаться. Все, что происходило с ней на этом проклятом острове, было слишком. Отец. Книжный. Бенгт.

Словно эта песчаная отмель посреди моря забросила в нее абордажные крюки и теперь тянет, дергает, рвет – чтобы она наконец, черт возьми, поняла: ее место здесь.

Но ее место не здесь. Ни сейчас, ни через год.

И все же двадцать минут спустя она непонятно каким образом оказалась у капитанского дома. Она шла быстрым шагом, ни с кем не здоровалась, хотя навстречу ей попалось несколько бодрых любителей прогулок в куртках Jack Wolfskin и неизменных пáрных нарядах, и они даже приветливо крикнули ей: «Мойн». Наверняка только что приехали и приняли ее за местную – за ту, кто не просто знает тут каждый уголок, а по-настоящему здесь свой человек.

Нет, черт возьми. Она никогда не станет своей на этом острове.

Отец открыл, едва она успела постучать.

– Ты меня ждал? – спросила она с упреком в голосе.

– Сам не знал, но, выходит, да. Всю жизнь ждал.

От биологии не убежишь. От происхождения – тоже. Бенгт был прав. Рано или поздно каждый возвращается в гнездо, из которого когда-то выпал.

Оле заварил чай – не кофе. Она обхватила кружку ладонями, чтобы согреть закоченевшие от дождя руки.

– Ты писал в «КОМЕТ»? – спросила она без всякого перехода: ей нужно было это знать.

– Не-а. А надо было?

Она покачала головой. Значит, эту тайну так просто не разгадать. Но, может быть, отец ответит на другие вопросы – те, что не давали ей покоя. Новые вопросы. Раньше она их себе не задавала, во всяком случае, не так.

– Тебе было легко отказаться от меня?

Оле устало покачал головой.

– Все произошло совсем не так, как ты себе представляешь, – сказал он.

– А как?

Он пропустил мимо ушей ее агрессивный тон.

– Мы с Уте… Мы отдалились друг от друга еще до того, как она забеременела. Не хочу говорить, что это была случайность, потому что, когда она сообщила мне новость, я сразу понял: я не буду уклоняться от ответственности. Так и сделал. Она поначалу сопротивлялась. Надо было к ней прислушаться. Нет смысла жениться на женщине, которая этого не хочет. Скольких бед мы бы избежали.

– Она рассказывала, что ты вечно был в разъездах. Поэтому у вас и не сложилось.

– Это то же самое, только ее словами. Ради нее я готов был осесть на месте. Ради тебя, – добавил он. – По крайней мере, хотел попробовать. Но… Что тут скажешь. Я не из тех птиц, которым подрезают крылья. Сам я этого не понимал, а вот Уте понимала. Твоя мать отправила меня в море, потому что знала: только там я буду счастлив. Пусть даже для нас это означало конец.

Фрике долго переваривала услышанное, а он молча за ней наблюдал.

– Смотри, так и останешься с таким лицом, – заметил он.

– Что? – Она вскинула голову.

Оле постучал себя по лбу.

– Вот эта морщинка. У меня она в какой-то момент стала постоянной – слишком много думал. Или слишком часто вглядывался в небо. Старому морскому волку это придает харизмы. Молодой женщине – не очень.

– А… – Она потрогала лоб, словно только сейчас заметила.

– Меньше тревог, больше жизни.

– Звучит как название книжки из серии «Помоги себе сам».

Он хрипло рассмеялся, закашлялся, ему не хватало воздуха, он потянулся за платком:

– Может, и напишу такую. Правда, выйдет тоненькая брошюрка, да и много ли она стоит, если ее автор – человек, которому недолго осталось.

– Лучше запиши воспоминания, – тихо сказала она. – Столько всего, чего я о тебе так никогда и не узнаю.

– Зачем? – он пожал плечами. – Ты же здесь, рядом. Могу рассказать тебе все, что захочешь.

Она покачала головой.

– Биология, – ответила она. А когда он посмотрел на нее с непониманием, добавила: – Я слишком рано выпала из гнезда. Нельзя просто взять и заползти обратно.

Он понял.

– Слишком много времени проводишь с этим своим птицеведом, – только и сказал он.

Занимался рассвет, и Фрике вздрогнула, очнувшись ото сна. Она лежала на диване в гостиной, среди высоких книжных стеллажей; на груди – роман, который читала допоздна. Тот, что посоветовала Эбба.

Она нащупала смартфон. Полпятого. Пора вставать. Сегодня она уезжает.

Час спустя она сидела на диване, сумка уже собрана. Последняя глава дочитана, и, поколебавшись, она положила книгу обратно на стол. Нет, эту книгу она с собой не возьмет. Слишком много в ней взрывоопасного.

Рядом она положила камеру Виллема. Тут же стояла печатная машинка – вчера вечером Фрике напечатала на ней первый набросок статьи. Все это она оставляла здесь. И ничего из этого ей не будет не хватать – ни когда вернется в Гамбург, ни когда полетит с Харальдом в Бостон, ни когда снова заживет той жизнью, которая еще несколько дней назад, до этого острова, казалась ей вполне себе идеальной.

Она набрала номер Эммы – ей нужно было с кем-то поговорить. По-настоящему поговорить.

– Я тебя разбудила? – спросила она первым делом.

– С ума сошла? Я беременная, а не сурок. – Голос у Эммы был сонный. Значит, все-таки разбудила, но та быстро пришла в себя. – Что случилось?

– Я поцеловала орнитолога.

– О! – На заднем плане послышался шорох. Наверное, Эмма вставала с кровати. Вздох, шлепанье босых ног по паркету. Щелкнула дверь. – А он тебя?

– Нет, то есть да, в общем… – Фрике глубоко вздохнула. – Я хотела, чтобы он меня поцеловал, и он поцеловал. А потом мы оба… Не знаю.

– Статью дописала?

– Вчера вечером.

– Ты вообще спала сегодня ночью?

Эмма знала ее слишком хорошо.

– Нет, – призналась Фрике грустным голосом. – Ну, может, час.

– И теперь не можешь перестать думать.

– Да.

– Говорить ли Харальду.

– Он хочет детей.

– Ну, это не лучшее начало разговора после твоего возвращения. «Милый, ты хочешь детей? А я тут целовалась с орнитологом».

– Не целовалась, – раздраженно сказала Фрике. – Это был всего один поцелуй.

– Всего один поцелуй, надо же.

Фрике услышала вопрос раньше, чем Эмма его задала:

– Ты хочешь сказать: если это был всего лишь поцелуй, чего тогда я себе голову морочу?

– Это уже твоя интерпретация.

– Спасибо, Эмма. Очень помогла, – тихо сказала она и повесила трубку.

Паром отходил в двенадцать. У Фрике оставалось еще несколько часов. Она думала, что как-нибудь убьет это время. Но теперь у нее появилась цель. Даже несколько.

Ей нужно было выгнать этот остров из себя, пока она не начала пускать здесь корни.

Вагончик оказался пуст. Фрике этого не ожидала и растерянно топталась на ступеньке. Постучала раз, другой – но сколько можно выбираться из кровати? К тому же было почти семь, не так уж рано, разве нет?

Она нажала на ручку. Дверь открылась, и она замерла в нерешительности.

Но тут же закрыла дверь. Нет! Она не станет рыться в его вещах и не оставит записку о том, что приходила. Ей нужно поговорить с ним лично.

И она отправилась к его пестроносым крачкам. Сначала думала, что и там его не застанет. Но потом увидела: он сидел на корточках в низинке, ветер трепал волосы и блокнот на коленях. Она подошла сзади.

– Так не пойдет, – сказала она.

Он медленно обернулся. Она присела рядом и заглянула ему через плечо. Интересно, этот рисунок – часть его исследований? Две пестроносые крачки и птенец. Маленькая семья.

Она сглотнула. Куда ни глянь – семьи. Это уже начинало действовать на нервы. Хотя, наверное, просто совпадение: она видела семьи на каждом шагу только потому, что после вопроса Харальда не могла выбросить эту тему из головы.

– Что ты имеешь в виду?

– Поцелуй.

Он захлопнул блокнот, уперся руками в колено и прищурился.

– И что именно было не так?

– Всё! – она всплеснула руками. – Я счастлива со своим парнем. Я не могу просто так целовать первого встречного. Это… Я не такая.

– Я тоже не такой, – спокойно ответил он. – Если ты вдруг так подумала. Я неправильно все понял, и мне правда жаль. Может, просто забудем об этом?

Она опешила.

– У тебя есть девушка? – спросила она.

– Нет, – он решительно покачал головой. – Но тебе не приходило в голову, что этот поцелуй мог что-то для меня значить? Что я не целую женщину только потому, что она попросила?

Он смотрел на нее, не отводя глаз, а она не знала, что ответить.

– И мне, если честно, не все равно, что ты об этом думаешь, – продолжил он. В его голосе зазвучала злость. Куда делся тот спокойный, невозмутимый орнитолог, с которым она могла часами бродить по острову? – Для меня этот поцелуй что-то значил. И для тебя тоже – иначе ты бы сейчас здесь не стояла.

Ветер трепал ее кудри. Она смотрела на Бенгта, разинув рот. Неужели это правда? Неужели тот поцелуй значил для нее больше, чем она думала? Неужели поэтому она просидела всю ночь над статьей – чтобы не упустить свежие впечатления?

– Бенгт, я…

Она замолчала. Он ждал.

– Ну и ладно, – сказал он наконец. – Надоела мне вся эта ерунда. – Он поднялся. Пестроносые крачки за его спиной тоже взмыли в воздух и возмущенно закричали.

– Подожди! – крикнула она ему вслед. Бросилась за ним, но Бенгт шагал так быстро, что она не поспевала. Фрике выругалась, прибавила шагу, споткнулась и упала на колени. Тут же вскочила.

– Дурак! – закричала она ему вслед. – Идиот!

Он резко обернулся. В три шага оказался рядом и схватил ее за запястье. Не больно – и посмотрел ей в глаза. Она знала: стоит ей дернуться, отпрянуть, дать понять, что он перешел черту, – и он тут же отпустит.

Но он не перешел. Она подняла на него глаза.

– Если я сейчас попрошу тебя поцеловать меня…

– Тогда поцелую, – голос у него был хриплый. – Но тогда это будет что-то значить, Фрике.

Он убрал локон с ее лица.

Она едва могла дышать. Тогда это будет что-то значить.

«Я ошибалась, – пронеслось в ее голове. – Дело не в том, что я могу когда-нибудь пустить здесь корни. Это уже давно произошло».

– Вау, Фрике. Это… потрясающе. – Флориан опустил листы, которые она вручила ему несколько минут назад. Он читал, а она тем временем развалилась в глубоком кожаном кресле. На столе стояли три баночки с пленкой – той, на которую она снимала. – Серьезно. Лучший твой материал за последние годы, причем с большим отрывом. Сразу видно, что ты писала от души.

– Спасибо.

– Я потом еще пройдусь с красным карандашом, а после – сразу в набор. Фотографии проявим сегодня вечером у меня, в темной комнате. – Он был явно доволен. – Ты точно уверена насчет Бостона? Может, соблазню тебя выгодным контрактом?

– Да, уверена, – твердо ответила она. – Я перебронировала билет, Харальд улетел вчера, как и планировалось. Я задержалась, только чтобы сдать статью.

– Так и договаривались. Преемница Эммы разберется с дополнительными расходами. Как там твой отец?

Она пожала плечами. Смена темы ее не удивила – она понимала, что Флориан спрашивает не о Мартине, а о старине Хансене.

– Ворчливый пенсионер, который никого не слушает. Как все отцы, наверное.

Что было неправдой: Мартин – совсем не ворчливый пенсионер.

– Наверное, хорошо было его повидать.

– Да, хорошо, – солгала Фрике. Какой смысл сейчас плакаться Флориану? Сегодня утром она приехала в редакцию с одной-единственной целью: сдать последнее задание, отчитаться за командировочные – и все. Завтра ее здесь уже не будет.

Хватит думать об острове. О пестроносых крачках, о поцелуях на рассвете, о почти пропущенном пароме. О морских брызгах и последних объятиях. О том, что ей нельзя возвращаться – даже если захочется, даже если в голове все еще будет свербеть Эббина идея насчет книжного магазина. Жизнь там просто не для нее.

Она обещала Бенгту, что напишет. Но стоило ей оказаться на пароме и увидеть, как остров стремительно уменьшается вдали, стоило услышать отдыхающих рядом – как они тоскуют, вспоминают, как уже предвкушают возвращение в следующем году, – и она поняла: не напишет. Ни слова больше о том единственном поцелуе, за которым неожиданно последовало столько других.

Тогда это будет что-то значить.

Она не вернется. Иначе придется признать, что она не так уж сильно любит Харальда – не так, как ей хотелось бы, как должно быть.

«Дело не в наших нынешних проблемах. Я не из тех, кто сбегает при первых трудностях».

Она взяла со стола хрустальную пепельницу – Флориан давно использовал ее как пресс-папье, ведь курить в издательстве запретили много лет назад.

– Мой отец умирает, – сказала она. – Рак легких.

– Мне очень жаль, – Флориан был искренне расстроен. – Тебе нужно больше времени побыть с ним?

Она покачала головой и поставила пресс-папье на место.

– Даже если бы и было нужно, – сказала она, – это больше не твоя забота – выкраивать мне время. Теперь только я сама могу это сделать. Так что, вечером у тебя?

– Буду ждать.

Ей бы тоже хотелось ждать этого вечера. Еще раз ей предстояло окунуться в волшебные дни на острове, еще раз увидеть Бенгта. А потом – все. Потом она сможет их отпустить.

Она только надеялась, что то, что так просто звучит в теории, удастся воплотить на практике.

Дорога до книжного далась ему нелегко, хотя идти было всего пару сотен метров. Оле останавливался передохнуть у каждой скамейки или стенки, какая попадалась на пути. Его мотор барахлил, и он то и дело стучал себя кулаком в грудь – как стучат по капоту упрямого старого «Поло», чтобы тот наконец завелся.

– Только не сейчас, – пробормотал он. Помирать рано. У него еще остались дела.

Эбба удивленно подняла глаза, когда он вошел в магазин, но быстро рассчитала покупательницу и подошла к нему.

– Господи, Оле. На тебе лица нет. Всё в порядке? Принести тебе чего-нибудь?

Он кивнул.

– Кофе, – прохрипел он. – Виллем.

– Хочешь поговорить с Виллемом? Он у себя в кабинете.

Оле кивнул, и она провела его в крохотную каморку в глубине магазина – там едва помещались письменный стол и стул, а по обе стороны громоздились полки с папками, принтером и, конечно же, книгами.

– Мойн, Оле. – Виллем удивился не меньше Эббы, увидев его здесь. По ее знаку он тут же уступил стул, и Оле не стал отказываться. Дела его были совсем плохи.

– Мойн.

– Что стряслось?

Таков уж Виллем – сразу к делу. За это Оле его и уважал.

– Мне нужна твоя помощь. – Он кивнул на компьютер. – Такая штуковина, чтобы писать. Можно достать на материке? Или у тебя где-нибудь завалялась?

– Компьютер? Или печатную машинку?

– Без разницы.

– А зачем тебе?

Эбба появилась так же неслышно, как и ушла. Она вложила ему в руки кружку черного обжигающе горячего кофе – поверхность маслянисто поблескивала, как деготь. «Хорошо, – подумал он. – Этот, пожалуй, достаточно крепкий».

– Писать, – ответил он.

– Писать? – недоверчиво переспросил Виллем. – И что же?

Оле пожал плечами:

– Да так, разное. Что в жизни было. – Он постучал пальцем по виску. – Пока тут все лампочки не погасли.

– Надеюсь, до этого еще далеко, – пробормотал Виллем.

– Я бы не надеялся. – Оле переменил позу. Боль снова давала о себе знать, хотя утром он послушно выпил все таблетки. Похоже, опять придется идти к доктору Тоссенсу. Хотя он и так знал, что тот скажет: сильнее обезболивающих по рецепту не выпишут, а когда дело пойдет к концу, лучше лечь в хоспис.

Хоспис – это для тех, кто готов умереть. А он пока не готов.

– Так что, есть у тебя что-нибудь? Если нет – скажи, где достать. Деньги не проблема.

– Кое-что найдется. Занесу тебе сегодня после обеда.

– Добро. – Оле допил кофе и, опершись о стол, поднялся. – Не буду тебя задерживать. Спасибо.

У выхода его перехватила Эбба.

– Может, что-нибудь почитать? – спросила она.

Оле замялся. Вообще-то нет. Ему столько нужно было рассказать, что он боялся – времени все равно не хватит:

– Передай мужу, пусть занесет вместе с остальным.

На улице было не протолкнуться. Видимо, только что причалил паром, и новые отдыхающие вместе с туристами, заехавшими на один день, запрудили центр деревни – будто нарочно встали у него на пути.

Оле терпеливо ждал. Времени у него осталось немного, но то малое, что есть, незачем тратить на раздражение из-за чужой медлительности.

Сегодня после обеда он запрется дома и начнет писать. А чтобы потом не нужно было выходить, первым делом – набить холодильник. Он зашагал прочь от книжного, но не к дому, а к продуктовой лавке. Пусть привезут еду на дом – наверняка это не проблема.

Оттуда он направился к островному врачу. Записи не было, да и не нужно.

– На пять минут, – сказал он Имке, работавшей в приемной. Она впустила его без очереди – мало ли, сколько еще протянет старина Хансен, а если он отдаст концы прямо в приемной, репутации клиники это не поможет.

Доктор Тоссенс удивился, увидев его.

– Надо же! Всё в порядке?

– Да, доктор. Всё отлично.

Оба улыбнулись – Оле через силу, врач снисходительно.

– Чем могу помочь?

– Ты как-то говорил про очки, чтобы лучше видеть. Как их получить?

– Нужно съездить на материк, к оптику.

Оле кивнул:

– Понял. А очки он потом пришлет? Одной поездки хватит?

– Думаю, это можно устроить.

Оле видел вопрос – читал его на лице доктора Тоссенса:

– Знаю, о чем ты хочешь спросить. На прошлой неделе я отказался – какой смысл. Но теперь они мне нужны. Дольше не проживу, зато буду лучше видеть, пока занимаюсь тем, что задумал напоследок.

– Я напишу тебе адрес оптика в Виттмунде. Из Нойхарлингерзиля можно доехать на автобусе или такси.

Оле кивнул. Тяжело поднялся, взял записку из рук врача. Тот пожал ему руку – крепко, на прощание.

– Всего тебе доброго, – сказал он.

У старины Хансена появилась миссия. Его ждало последнее большое плавание.

Фрике чувствовала себя бездомной. Квартиру она освободила и сдала хозяину. Квартира Харальда тоже пустовала. Сам он уже был в Бостоне: боролся с джетлагом, прежде чем с головой уйти в работу. После ее возвращения в Гамбург они почти не разговаривали, и о своем вопросе он больше не вспоминал. Может, тема и закрыта.

Эмме было не до нее – она с головой ушла в последние приготовления к рождению близнецов. До отъезда Фрике жила у родителей в Бергедорфе, в своей старой детской, но ехать туда ради пары часов не хотелось – и она просто бродила по городу. И вдруг оказалась перед большим книжным магазином.

«У вас есть дар…»

Фрике по-прежнему не верила в эту чушь. Но что-то все равно тянуло ее внутрь. Как в детстве, когда они с бабушкой проводили среды, копаясь на полках. Она вошла и огляделась.

В это время народу было немного. Начало второй половины дня, понедельник – только молодые мамы да пенсионеры могут позволить себе неспешно побродить среди книг. Фрике бесцельно скользила вдоль стеллажей. Брала книги, читала аннотации – но в какой-то момент поняла, что на самом деле прислушивается к людям. К их разговорам. К тому, как они советуют друг другу книги. Вот продавщица протянула молодой женщине роман: «Он произвел на меня сильное впечатление», – и Фрике едва сдержалась, чтобы не броситься вперед и не выхватить книгу из рук покупательницы. Она знала: это совершенно не то, что той сейчас нужно. Наоборот – только глубже затянет в бездну.

Она пошла за молодой женщиной к кассе, по пути прихватив со стола другую книгу – ту самую, единственно верную:

– Простите?

Молодая женщина обернулась. Темное каре до плеч, тщательно наложенный макияж. Бледная, чересчур заостренный нос, белая блузка под блейзером измята. Так выглядит тот, кто из последних сил старается держать себя в руках, чтобы никто не заглянул за фасад. И все равно не справляется.

– Мне кажется, вам больше подойдет эта.

Незнакомка взяла книгу, посмотрела на обложку. Нахмурилась, хотела что-то сказать – но, когда подняла глаза, Фрике уже не было. Она просто развернулась и ушла.

Стихи о несчастной любви куда лучше подходили к той темной ауре, что окутывала молодую женщину, чем жизнерадостный любовный роман со счастливым концом. Иногда счастливый конец – не то, что нужно.

В тот вечер Фрике узнала о своем друге Флориане две вещи.

Во-первых, в гостевой комнате его небольшой квартиры была идеально оборудованная фотолаборатория.

Во-вторых, винный шкаф у него тоже был укомплектован идеально.

Пока пленки одна за другой проявлялись в бачке, они пили отличное красное вино и то и дело выходили на балкон. Вечер так и просился, чтобы провести его за вином и средиземноморскими закусками на свежем воздухе – один из тех редких летних вечеров, когда даже в Гамбурге бывает по-настоящему тепло.

– Мне будет этого не хватать, – сказала Фрике.

– Моей квартиры? Или меня? – Флориан отставил бокал и продолжал работать – быстро и сосредоточенно.

– Всего. – Она вздохнула. – Харальд заговорил о детях.

Флориан поднял голову:

– О своих? О тех, что уже есть? Или о тех, которых хочет завести с тобой?

И то и другое звучало настолько абсурдно, что Фрике не знала, что ответить.

– Он ведь не из тех мужчин, правда? – пробормотала она. – Которые в какой-то момент вдруг решают, что хотят семью.

– Я бы тоже так не сказал. Впрочем, я и не думал, что он когда-нибудь захочет уйти с передовой и засесть в уютном офисе, где будет возиться с таблицами и цифрами.

– Я тоже.

Оба помолчали. Наконец Фрике заговорила – осторожно, словно сама не знала, что скажет:

– Может, я когда-нибудь вернусь?

– Для тебя здесь всегда найдется место. И не только в моей квартире, если не сразу подыщешь жилье, – а в Гамбурге его найти всегда тяжело. И в «КОМЕТ» для тебя всегда будет работа.

– Довольно трусливо с моей стороны даже думать о таком, да? – тихо спросила она.

– Это… разумно. Неудачу никогда нельзя исключать. – Флориан выключил верхний свет и зажег красную лампу. – А теперь посмотрим, что у тебя получилось. Готова?

Она кивнула, хотя готовой себя совсем не чувствовала. Флориан взялся за дело. Движения его были точными и уверенными – он знал, где лежит каждый инструмент, каждая мелочь.

Двадцать минут спустя три дюжины снимков сохли на бельевой веревке. Он убрал негативы в коробку и снова включил свет:

– В редакции наверняка сделают новые отпечатки и все оцифруют.

Фрике не смогла сдержать улыбку, разглядывая фотографии одну за другой. «Бенгту это не понравится», – подумала она. Но как-то же снимки должны попасть в журнал.

А снимки получились… другими.

Не плохими – но совсем не такими, какие она обычно сдавала.

– Тебе удалось кое-что ухватить, – пробормотал Флориан. – Таких снимков ты еще не делала. Может, стоит перейти на пленку?

Она покачала головой. Не потому, что была не согласна, – ей просто нужна была тишина, чтобы рассмотреть фотографии.

На первой – Виллем: она сняла его утром, когда он объяснял, как работает камера. Легкий контровой свет, серебристый ореол волос, глаза в паутинке мелких морщинок, которых она раньше не замечала. Клетчатая рубашка, поверх – темная вязаная жилетка. Было в нем что-то очень основательное.

Дальше – солончаки. Вдали, совсем крошечный, вагончик. Тонкая струйка дыма, вьющаяся из трубы. На следующем снимке – Бенгт.

Он стоял посреди солончакового луга, руки в карманах, за спиной – вагончик. Снимок вышел кривым, горизонт опасно накренился. Фрике забрала фотографию у Флориана.

Его улыбка. Что-то блеснуло в глазах – будто он знал о ней больше, чем следовало. В каком-то смысле так оно и было, хотя в тот момент он еще не мог знать, что будет дальше. Поцелуй. Ее бурная реакция. А потом она вернулась. Они поцеловались снова, на этот раз осознанно. И она чуть не опоздала на паром, потому что одного поцелуя оказалось мало. После всего она была так растеряна, что едва не забыла забрать дорожную сумку из книжного.

– Ого, – сказал Флориан. – Пожалуй, увеличим и поставим на заставку к статье. Почти тянет на обложку «КОМЕТ», не находишь? На первую неделю августа?

Она покачала головой.

– Ему это не понравится.

– Хм, – отозвался Флориан.

Она знала, о чем он думает. Флориан окончательно превратился в того самого газетчика, каким никогда не хотел становиться. Слишком много цифр, чтобы их игнорировать, слишком мало букв. Теперь он руководствовался только максимизацией прибыли – и делал это так последовательно, что здравый смысл оставался где-то за бортом.

Спорить она не решалась: это выдало бы больше, чем ей хотелось, – не только то, что она оставила на Шпикероге кусочек сердца.

– Делай как знаешь, – сдалась она. – Меня это больше не касается.

Она почувствовала его взгляд и разозлилась на себя. Слова прозвучали слишком равнодушно – он наверняка понял: что-то тут не так.

Флориан не стал расспрашивать. Отложил снимок и продолжил работать.

Ей хотелось ему рассказать. Но это было бы неправильно. Так же неправильно, как запретить ему использовать снимок для обложки.

– Может, еще что-нибудь случится, – тихо сказал он. – Политический скандал в Берлине или теракт.

– Да, – она глубоко вздохнула. – Может быть.

Но она знала: ничего не случится. Бенгт возненавидит ее за то, что попал на обложку журнала. Она его уже достаточно хорошо знала, что быть уверенной в этом.

– И когда меня наконец оставят в покое? – пробормотал Бенгт.

Утро вторника. Кофе на ступеньке вагончика отдавал странной горечью, словно выдохся. Он наблюдал за светловолосой женщиной, которая явно знала сюда дорогу. Островитянка, стало быть, в курсе, как обходить гнездовья крачек. Хотя бы не очередная чокнутая городская.

К сожалению.

Он скучал по Фрике.

Гостья была уже совсем близко, когда он узнал Соню. Бенгт поднялся.

– Мойн!

– Мойн, Бенгт!

– Вот уж не ожидал, – негромко сказал он.

Они с Соней вместе учились в школе – целую вечность назад. После выпуска она осталась на острове, помогала отцу; образование получила заочно. Была нужна здесь. А он уехал и с тех пор почти ее не видел, даже когда изредка наведывался или уже после того, как вернулся насовсем. Сталкивались в магазине. На собрании общины. Особо не разговаривали.

– Что тебя сюда привело? – окликнул он ее.

Соня остановилась и обеими руками убрала волосы с лица.

– Фрике Хансен, – сказала она.

– Ее фамилия Вальгрен, не Хансен.

– Я не знала.

– Ее здесь нет.

– Уехала, да. – Соня подошла ближе. – А ты не знаешь, как с ней связаться? Я звонила в «КОМЕТ» – там ничего не сказали.

Он пожал плечами. Что ж, одной зацепкой меньше. Он и сам собирался позвонить в редакцию. Когда-нибудь. Когда в очередной раз пойдет на почту. Когда наскребет мелочи. Когда наберется смелости. Если к тому времени не прогонит это проклятое чувство, которое невесть откуда в нем поселилось и тихонько скулило где-то в голове.

«Скучаешь по ней, старый дурак, – подумал он с удивлением. – Для тебя тот поцелуй значил куда больше, и ты надеешься, что для нее тоже. Ты хочешь, чтобы она вернулась сама прежде чем ей позвонишь».

Соня остановилась перед ним в резиновых сапогах и мешковатых джинсах; на ней болталась древняя выцветшая толстовка с дырками на манжетах.

– Похудела ты, – сказал он, и она печально улыбнулась, словно это был не комплимент. – Дома-то всё в порядке?

– С детьми все хорошо, – уклончиво ответила она.

– А Боссе?

Она пожала плечами – как будто этого было достаточно.

– Боссе съехал.

– Вот черт. Сочувствую.

И правда сочувствовал – Соня была из тех, кого не хочется обижать. Он всегда ее любил: с ней можно было нормально поговорить. Случись у него какая-нибудь проблема – первым делом пошел бы к ней. Точно знал: даже после стольких лет, когда они почти не общались, она бы выслушала его не раздумывая. И наверняка дала бы дельный совет.

– Вот поэтому я и ищу Фрике. Это она, можно сказать, открыла мне глаза: Боссе больше не часть моей жизни. Да и никогда не был.

– Все-таки у вас трое детей.

– Это да. Но троих детей я могла бы родить и от другого.

Он не стал говорить, что тогда это были бы уже не эти дети. И что с другим мужчиной детей у нее, может, вообще бы не было. Некоторые вещи не нужно произносить вслух – это была возможность, которую она упустила.

– Жалеешь?

Она невесело рассмеялась.

– О чем именно? О браке, о троих детях или о том, что выставила его за дверь?

Он пожал плечами – не отвечая, давая ответить ей.

– Я по многому скучаю. По свободе, наверное, больше всего. И по вниманию отца. В последнее время он видел только Боссе – тот ведь вошел в дело. – Она прикусила губу. – Надо будет что-то с этим решать. Останется ли Боссе у него работать? Понятия не имею. Сказал, что хочет уехать с острова. Может, у него давно уже кто-то есть на материке. Ему вечно нужно было «на материк» – последние два года это случалось подозрительно часто. Чаще, чем раньше.

– Разберетесь как-нибудь.

Она лишь пожала плечами.

– Так ты тоже не знаешь, как ее найти?

Бенгту понадобилась секунда, чтобы понять, о ком речь.

– Нет.

– Ладно, тогда не буду больше мешать.

Она развернулась и пошла к дороге. Бенгт смотрел ей вслед.

«Ты не мешаешь. Заходи, сварю кофе. У меня еще остался вишневый штрейзель с кокосом».

Вот что он должен был сказать. Когда это темное чувство одиночества накрывает с головой, нет ничего лучше, чем поговорить с кем-то живым.

Но он не окликнул ее. Просто смотрел вслед, а когда она скрылась из виду – вернулся в вагончик и закрыл за собой дверь.

Только он и крачки.

Виллем знал свою Эббу. Если она что-то задумала – своего добьется.

По крайней мере, обычно так и случалось.

С поисками преемницы ей, похоже, не повезло.

Чего-то острову недоставало, пока медленно подступало лето. Людей становилось все больше: пансионы, гостиницы, апартаменты – все забито под завязку, каждый дом в поселке занят до последней комнатки. Эбба и Виллем встречали летних гостей, которые возвращались год за годом, как перелетные птицы. Тех, кто покупал книги для отпуска только здесь – зная, что Эбба посоветует лучшее. Тех, кто приходил с радостью – потому что не нужно было ничего объяснять, рассказывать, что случилось за год. Молодой паре, которая давно мечтала о детях, она молча вложила в руки «Мы» Дэвида Николса. А когда какая-то пожилая дама присела отдохнуть, принесла ей стакан воды и пару уютных детективов. Та поблагодарила, но книги купила лишь после долгих колебаний – дескать, «я как учительница гимназии такое не читаю». Это тоже было частью работы – подбирать книги, которые читатель сам бы в руки не взял.

И так день за днем. Они вернулись к тому, что называли буднями, и об Ирландии Эбба больше не заговаривала.

Но Виллем знал: мечта о переезде горит в ней, не угасая. Чтобы это понять, даже не нужно было смотреть на стопку книг у нее на тумбочке. «Дублинцы» Джеймса Джойса. Йейтс, Шоу, Беккет. Она была уже не здесь.

Эбба исчезла. Она оставила Шпикерог позади. И Виллема – тоже.

Стук пишущей машинки доносился из открытого окна кухни. Шиповник перед домом в этом году цвел особенно буйно, а мощеная дорожка к крыльцу заросла еще больше с его последнего визита. «Надо бы кого-нибудь сюда прислать, – подумал Виллем. – Одного из мальчишек-интернатовцев, которые вечно торчали в книжном и спрашивали, нет ли для них какой работы. Тут дел непочатый край».

– Найдется минутка для старого друга, великий поэт? – крикнул он в окно.

Стук смолк. Потом донеслось ворчание, неизменный кашель и, наконец, голос Оле – хриплый, усталый:

– Заходи, дверь открыта.

– А кофе нальешь? – Виллем вошел в кухню.

И удивился. В прошлый раз здесь было мрачно и неопрятно. Теперь даже плита сверкала, а рядом со старой пишущей машинкой, которую он притащил Оле две недели назад, стояли стакан воды и миска клубники.

– Кофе я больше не пью – от него только устаю. Но тебе сварю.

Оле поднялся. Бросил последний взгляд на лист, заправленный в машинку, – словно проверял, можно ли оставить написанное на виду, пока в комнате кто-то посторонний. Потом занялся кофеваркой.

– Что-то тебя совсем не видно.

– Занят. – Оле загремел банкой с кофе.

Виллем обернулся. «Совсем исхудал, – подумал он. – Скоро от него ничего не останется».

– Справляешься?

– Справляюсь. – Оле оперся обеими руками о столешницу, стоя спиной к Виллему. Голос тихий, но сила в нем еще была. – Я пока не умер, Виллем. По мне, так еще поживу, но доктор Тоссенс хочет сплавить меня в хоспис – мол, дома у меня нет всего необходимого. – Он откашлялся. – А у меня есть обезболивающее, и, когда совсем невмоготу по вечерам, позволяю себе грог. Мерзну постоянно, дом продувается насквозь, а от меня остались кожа да кости. Что уж, скажем как есть: старина Хансен цепляется за жизнь, потому что ему еще есть что сказать.

– И это неплохо, – заметил Виллем. – Когда есть что сказать.

Оле хрипло рассмеялся.

– Лучше бы я мог отпустить. Но тут ты натравил на меня дочь. И вот – сижу здесь. Она исчезла так же внезапно, как появилась. Не знаю, зачем приезжала. И почему уехала, тоже не знаю. Видно, от собственных детей приходится брать то немногое, что дают.

– Это если дети есть.

Оба помолчали. Два старых ворчуна – оба в каком-то смысле осиротевшие.

Виллем хотел бы иметь детей, но говорить об этом не стал. Вместо этого сказал:

– Эбба тоже хочет, чтобы она вернулась.

– Только она не вернется, верно? – Оле тяжело опустился на стул. – Она сейчас в Штатах.

– Да, она говорила. Репортаж о Бенгте Герьетсе – ее последняя работа перед отъездом.

– Так что помочь тебе я не могу, Виллем. И Эббе тоже. Она снова уехала, а мне остается только вот это. – Оле кивнул на стопку бумаги рядом с машинкой – ту, что, по подозрениям Виллема, неуклонно росла.

– Как продвигается? – спросил он из вежливости.

– Черт, до чего же трудно. Никто ведь не предупреждает, как это трудно – взять ясные мысли вот отсюда, – Оле постучал себя по лбу, – и облечь их в столь же ясные слова. Но как-нибудь справлюсь, думаю.

– Удачи тебе. – Виллем поднялся. – Если что понадобится…

– Дам знать.

Они посмотрели друг на друга. Давно это было – когда оба были моложе и горячее, – но сейчас Виллем вспомнил: он ведь немного ненавидел Оле. За то, что тот, возвращаясь из странствий по свету, первым делом заявлялся в книжный. За то, что Эбба обнимала его так, словно он был ее потерянным и вновь обретенным братом – не меньше. За то, как они потом ворковали вдвоем, будто созданы друг для друга. Рассказы Оле о большом мире снова и снова разжигали в Эббе тоску – ей хотелось уехать, вырваться с острова, – и Виллем охотно запретил бы ей с ним видеться.

Но они были взрослые люди. Он терпел. Как-то.

Совершенно другой мир. Уличный гул. Вой сирен – днем и ночью. По утрам, по дороге в агентство, – пустынный центр города, словно вымерший.

Огромные помещения с высоченными потолками, которые им предстояло наполнить жизнью. Жизнь не заставила себя ждать – Харальд подготовился блестяще. Он почти не спал, она не спала вовсе. То, что когда-то было нормальными отношениями, свелось к партнерству с единственной темой – работа.

Потом станет лучше, убеждала себя Фрике. Когда-нибудь они сядут вместе и поговорят обо всем, что осталось невысказанным. О вопросе Харальда про детей. О его срыве, когда она была на острове. О поцелуе с Бенгтом…

Нет. Поцелуй ничего не значил. Незачем даже заговаривать об этом – к чему лишнее беспокойство? Зачем придавать значение тому, что значения не имеет?

Отработав сверх всякой меры, они ехали домой. Домом пока была крошечная квартирка: две комнаты, кухонный уголок в гостиной, ванная размером с кладовку. Пока один готовил ужин, они много разговаривали о работе. Планировали «вечернюю смену», как они это называли. После ужина снова за дело – иногда сидели до полуночи.

Теснота объяснялась финансовыми причинами, убеждала себя Фрике. И Харальд не уставал повторять: скоро, совсем скоро они подыщут что-нибудь попросторнее. Но пока свободного времени все равно почти нет. Так какой смысл?

И все было бы хорошо, если бы не мысли, которые снова и снова возвращались к острову.

Она знала, когда крачки выпускают птенцов в первый полет. Ловила себя на том, что открывает веб-камеру с видом на пляж – песчаные замки, полосатые кабинки, семьи отдыхающих. Она жила в ритме приливов и отливов, впитала его всем существом, хотя целый океан отделял ее от этого места, по которому она так тосковала.

Мысли о Бенгте накатывали снова и снова – неотвратимо, как прилив. Но она часто думала и об отце, и это было как отлив, уносящий все силы. Она знала: Оле умирает. Знала: их встреча несколько недель назад, скорее всего, первая и последняя в жизни. Это изматывало, не давало покоя.

В первый раз это случилось через неделю после приезда – когда они оба наконец справились с джетлагом и почувствовали, что привыкли к новому часовому поясу.

– Идешь спать? – спросила она Харальда около одиннадцати, собираясь лечь.

– Да-да, – рассеянно отозвался он. Сидел на диване, лицо в голубоватом свете экрана.

Она улыбнулась. Он с головой ушел в работу. Эмма зря за него переживала. С ним всё в порядке.

Она пошла спать одна.

Темнота.

– Фрике, ты не спишь?

Она вынырнула из сна. Несколько секунд не могла понять, где находится, потом нащупала ночник.

Желтый свет залил крохотную спальню – не больше чулана.

Харальд сидел рядом на краю кровати.

– Что такое? – сонно спросила она.

– Не могу уснуть.

– А… – Она взглянула на телефон. Половина четвертого. Самое паршивое время, чтобы не спать, – если только не собираешься куда-то ехать. – Чем тебе помочь? Заварить чаю?

Мамин проверенный рецепт от бессонницы. Чай или горячее молоко с медом. Позже к этому набору средств добавился ром. Она встала, и Харальд пошел за ней в гостиную. На диване он устроил себе целое гнездо из постельного белья.

– Не хотел тебя будить, – сказал он, виновато пожав плечами.

Фрике промолчала, но подумала: странно как-то – перебрался на диван, а потом все равно разбудил, потому что не может уснуть.

Она заварила чай и плеснула в обе кружки щедрую порцию дорогого бренди – подарок на открытие агентства. Потом они забрались под одеяло Харальда на диване.

– Прости, что разбудил.

– Да ладно тебе, – она улыбнулась и зевнула.

– Что «ладно»?

– Извиняться. Ничего страшного. Со всеми бывает.

Он не ответил, и она спросила:

– Это из-за агентства? Голова не отключается?

Он что-то пробурчал.

– Эй, – она легонько ткнула его в плечо. – Я за тобой присмотрю, ладно?

– Доброе утро, солнышко.

Фрике заморгала. Комнату залило светом – Харальд резким движением раздвинул шторы.

– Какой чудесный день! Солнце светит, и нас ждет любимая работа. – Он наклонился и поцеловал ее в лоб. – Завтрак? Лежи, я принесу.

Она откинулась на подушки, а он скрылся на кухне. Слышно было, как он гремит посудой и насвистывает. Насвистывает! Такой веселый – впервые за много недель. Об этом ведь не стоит беспокоиться?

– Хорошо спал? – осторожно спросила она, когда они оба уже сидели в кровати. Харальд разогрел круассаны и сварил кофе с молоком. Настоящая роскошь – обычно они пили кофе на бегу, по дороге в агентство.

– Прекрасно. И я тут кое-что придумал. – Он отщипнул кусочек от ее круассана. – Когда мы как следует обживемся и агентство встанет на ноги…

Она затаила дыхание. «Только не это, – подумала она. – Только не про детей опять».

– …можно будет и пожениться.

Она заморгала.

– Э-э-э… что?

– Пожениться! По-моему, отличная идея. И вообще – лучше, чтобы мы уже были женаты к рождению первенца. – Он покачал головой. – Терпеть не могу эти свадьбы на скорую руку.

– Свадьбы на скорую руку? – переспросила Фрике.

Все это было слишком, слишком быстро!

– Ну да, когда невеста уже с пузожителем, – промямлил он.

Она рассмеялась, хотя хотелось плакать. Господи, что с ним происходит? Куда делся тот мужчина, в которого она влюбилась? Он всегда хотел отношений, в которых оба свободны и равны. А теперь вдруг ставит ее перед фактом? Хотя прекрасно знает: Фрике совершенно не уверена, хочет ли она вообще детей.

– Найдем себе дом, – продолжал он. – Где-нибудь в пригороде. А ты будешь заниматься детьми и писать книги, если захочешь.

– Детьми, – во множественном числе, – писать книги, – машинально повторила она. – Какие книги?

Он пожал плечами.

– Да какие-нибудь. Придумаешь. Можем вместе написать про мою работу военным корреспондентом. Это наверняка станет бестселлером. А когда будем летать в Германию – чтобы дети не забыли бабушек с дедушками, – будем ходить на ток-шоу. Давать интервью. Будет здорово.

В этом она не сомневалась. Только сама идея казалась ей какой-то… неправильной. Она никогда не мечтала оказаться за тысячи километров от всех, кто ей дорог, да еще и у пеленального столика.

– Ты хочешь от меня избавиться? – спросила она.

– В смысле?

– В агентстве.

– Нет, что ты! Если тебе это не нравится…

– Мы никогда не говорили о детях, – тихо сказала она.

– Вот и поговорим сейчас, – ответил он. – Мне эта идея нравится. А тебе нет? Мы столько лет вместе, агентство – тоже в каком-то смысле наше детище…

Она покачала головой.

– Так не пойдет.

– Что не пойдет? – он удивился.

– Все это. Домик, свадьба, дети…

Харальд нахмурился.

– И что тут плохого?

Она всплеснула руками.

– А что тут хорошего? Это не ты, Харальд. Ты никогда не интересовался всем этим домашним бытом. – Потому она тогда в него и влюбилась. Потому что они всегда были равными партнерами. Потому что рядом с ним ей не казалось, что однажды он задвинет ее к плите.

– Люди меняются.

Как об стену горох. Фрике вздохнула. Она не хотела этого разговора. Но деваться было некуда.

– Харальд, это не моя мечта…

Он вскочил с кровати, кружка с кофе полетела через всю комнату и разбилась о стену. Фрике вскрикнула. Сначала подумала – случайно выскользнула из рук. Но увидела ярость в его глазах и поняла: он сделал это намеренно, потому что иначе не знал, куда себя деть.

– Харальд, – прошептала она.

– Черт. – Он смотрел то на нее, то на осколки на полу, то на кофейные потеки на светло-серой стене. – Твою мать, Фрике. Что ты со мной делаешь?

Он выбежал из спальни. Хлопнула входная дверь. Фрике откинулась на подушки.

– Мойн.

– Мойн.

Франс не поднял глаз от монитора – пальцы его медленно, на ощупь, перебирали клавиши. Он прищурился и подтолкнул очки-половинки вверх по красному носу.

– Секундочку. Сейчас освобожусь.

– Не торопись.

За спиной у Бенгта уже переминалась с ноги на ногу кучка отдыхающих – им срочно нужны были марки, чтобы сообщить родным, как чудесно на острове. Но Франса это, похоже, ничуть не беспокоило.

Кто торопится – тот еще не понял, как тут все устроено. Таким он давал уроки.

– Так, Бенгт. Почта?

Спустя пять минут – которые пенсионерам за спиной Бенгта, судя по их перешептыванию, показались пятью годами – Франс не спеша нагнулся (куда торопиться-то, не пожар!) и достал корзинку с почтой Бенгта.

– Негусто сегодня. – Франс поставил желтый ящик на стойку.

– Всегда негусто, – ответил Бенгт. В ящике лежало с полдюжины конвертов. Один, большой, привлек его внимание.

– Твоя сестра написала.

– Надо же.

Франс ждал. Бенгт забрал письма, но вскрывать их на месте не стал – не хотел устраивать представление.

На большом конверте красовалась красная наклейка «КОМЕТ». Сердце на миг забилось быстрее, но он тут же успокоился: от Фрике это быть не могло.

Она в Америке. Далеко от «КОМЕТ», еще дальше от этого тихого острова.

И все же он вскрыл конверт, едва выйдя из почты. Внутри оказался толстый журнал, к которому была приколота визитка. «С наилучшими пожеланиями по поручению Фрике Вальгрен» – нацарапано кривым почерком. Подпись Бенгт разобрать не смог.

На обложке – черно-белый пейзаж, такой скупой, что он не сразу его узнал. Но на заднем плане виднелся его вагончик, а на переднем – он заметил это только сейчас – стоял мужчина: руки в карманах, вязаная шапка натянута на лоб… Это был он сам. Без сомнений.

Внизу – броский заголовок: «Заклинатель птиц: как орнитолог обходится без современных технологий и все равно добивается успеха».

Ну, если вся статья в таком духе, можно и не читать. Но Бенгт все же пролистал журнал, нашел нужную страницу.

И начал читать.

Чтобы добраться до Бенгта Герьетса, придется потрудиться. Из Гамбурга – полдня пути, хотя по прямой до Шпикерога всего сто пятьдесят километров с небольшим. Но когда доберешься – поездом, автобусом, паромом и пешком (именно в таком порядке), – в этом отдаленном уголке популярного курортного острова находишь главное: тишину.

Тишина нужна пестроносым крачкам – именно им посвятил себя орнитолог. Птицы эти привередливы: условия для гнездовья должны быть идеальными, иначе они не только не поселятся, но и не вернутся на следующий год.

На Шпикероге эти условия есть.

Дальше – в том же духе. Фрике писала просто и проникновенно; читая, он сам себе нравился – как если бы речь шла о незнакомце. Она выстраивала мост от его наблюдений за птицами к отказу от техники и писала о том, что каждому пошло бы на пользу иногда выключать смартфон. Мысли не новые, далеко не новые. Но то, как она их преподносила, заставило задуматься даже его: а может, умеренное использование новых технологий все-таки возможно?

Например, чтобы оставаться на связи с тем, кто живет на другом конце света.

Бенгт опустил журнал.

Она его слушала. Не просто уткнулась в телефон – по-настоящему слушала. И без единой записи умудрилась написать статью, в которой точно передала все, что он рассказал ей за те три дня.

Ладно, не совсем все… О его чувствах в статье вряд ли найдется хоть слово.

Зато нашлось кое-что другое.

Она писала о нем не как о случайном герое очередного репортажа. И не как профессионал, способный написать о чем угодно.

Либо Фрике чертовски хороша в своем деле – в чем он ни на секунду не сомневался, – либо…

Либо так. Она на другом конце океана, но мысли о нем ее все равно не отпускают. Об этом он предпочитал не думать. Они живут совершенно разными жизнями.

«Мы слишком разные», – подумал он.

И это лишь одно из множества препятствий на их пути.

– У тебя телефон пищит.

Харальд подпер голову руками и уставился в экран раскрытого ноутбука. Фрике сидела напротив, тоже глядя в экран. Пальцы ее быстро бегали по клавишам.

После большой ссоры несколько дней назад между ними установился хрупкий мир. На его предложение она так и не ответила, а он был слишком горд, чтобы заговаривать об этом снова.

– Секунду.

Она оторвалась от экрана, взяла телефон и встала. Уже на выходе ответила на звонок, и он успел услышать: «Эти двое копуш наконец появились на свет?» – прежде чем дверь за ней захлопнулась.

Он откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову и закрыл глаза. Без стука ее клавиш тишина давила.

Через три минуты она вернулась – вся светилась.

– Эмма звонила, – сказала она, хотя он и так догадался. Села на место.

– Ну и? – спросил он.

– Тебе правда интересно? Сплошные сюси-пуси.

– Да, интересно.

– Ларс и Тимо. Оба чуть больше двух кило, рост сорок шесть и сорок семь сантиметров. Здоровенькие, голодные, крикливые. Завтра уже домой.

– Она счастлива?

Фрике позволила себе мимолетную улыбку.

– Судя по голосу – очень.

– Я рад, – тихо сказал он.

Фрике села, но тут же вскочила снова.

– Шампанского хочешь?

Она легко сбегала на кухню; он слышал, как хлопнула дверца холодильника, зазвенели бокалы. Шампанское им тоже подарили на открытие – так и стояло в холодильнике, потому что после этих изматывающих недель обоим было не до праздников.

– Держи. – Она поставила бокал рядом с его ноутбуком. Харальд взял его, они чокнулись – дзинь! Он откашлялся.

Она сделала глоток и замерла – секунд на десять, наверное. Думала, должно быть, об Эмме и двух крохотных мальчишках, которые по ту сторону океана только начинали свою жизнь. Потом встряхнулась – хватит, – снова села и отставила бокал.

– Фрике…

Она не подняла глаз – снова что-то печатала.

– М-м-м? – рассеянно отозвалась она.

– Можем мы еще раз поговорить?

– О Ларсе и Тимо?

– Да. О детях.

Она замерла. Подняла глаза – и уже не выглядела такой веселой. В ее глазах стояли слезы.

– Обязательно сейчас? – тихо спросила она.

– А когда еще?

Она закрыла ноутбук, он сделал то же.

– Что ты хочешь сказать?

– Хочу, чтобы мы еще раз подумали.

– Харальд, прошу тебя.

– Что тебя останавливает? Назови хоть одну причину, почему нам не завести ребенка.

Она глубоко вздохнула.

– Мне сейчас не до этого.

– И все? – Он не сводил с нее глаз.

– Да, все. Неужели непонятно? Мы только приехали, работаем на износ, а я должна вот так, с места в карьер, думать о беременности? А через девять месяцев родить – и что дальше? Сидеть дома и плевать в потолок?

Он молчал.

– Харальд, – Фрике вдруг почувствовала страшную усталость. – Дело не только в том, что я не могу себе это представить.

– А в чем тогда?

– Тебе плохо, – сказала она.

Он фыркнул и всплеснул руками.

– Серьезно? Вот это твой аргумент?

– Было бы легче, если бы ты хотя бы признал это, – тихо сказала она. – Но так я не могу с тобой разговаривать.

Он смотрел на нее с яростью. Но Фрике выдержала этот взгляд.

Он резко встал и пошел к двери.

– Ты куда? – крикнула она вслед.

– Подальше отсюда!

Дверь за ним хлопнула – и ей показалось, что это конец.

Когда Фрике не знала, как быть, она шла к Эмме или к родителям. Там ее ждали кофе и францбрётхены или штрейзелькухен. Там можно было выговориться. Ее обнимали. Утешали. После этого ее проблемы, может, и не решались, но по крайней мере она чувствовала, что не совсем одна.

Штрейзелькухен напомнил ей о Бенгте. С кокосовой крошкой и вишней – он всегда пек его именно так. Для него пирог тоже был лекарством от всех бед. А от пирога мысли перескочили на его восхитительный кофе, по которому она так скучала, – потому что в Бостоне кофе в стаканчиках продавали на каждом углу, но это был совсем не тот кофе.

Грохот, с которым Харальд захлопнул за собой дверь, оказался лишь первым из многих. Теперь так было всегда. Утром, уходя из дома раньше нее, – бах. Вечером, возвращаясь позже нее, – бах. Когда потом снова куда-то уходил – бах. Она понятия не имела, куда он ходит и откуда возвращается. Он по-прежнему спал на диване. Об их ссоре – ни слова. Ни о чем не спрашивал, молчал. На каждую ее попытку хоть немного вернуть нормальную жизнь он отвечал демонстративным равнодушием. И с каждой отвергнутой попыткой у Фрике оставалось все меньше сил.

Поговорить обо всем этом ей здесь было не с кем. Можно, конечно, созвониться с Эммой, но у той сейчас совсем другие заботы: двое младенцев на руках, тут не до разговоров. А родители? Что они посоветуют – разве что дать Харальду время.

Может, убеждала она себя, все дело в адаптации. Во всем новом, что обрушилось на них обоих. Работа. Язык – они вроде бы им владели, но только теперь, когда приходилось день за днем общаться с коллегами, чиновниками и баристой из кофейни на углу, стали понимать, сколько в нем тонкостей. Тесная квартирка. Да и вообще: в Гамбурге они не жили вместе и, возможно, было довольно глупо начинать совместную жизнь именно сейчас, когда ни у кого из них нет запасного аэродрома.

Пока он отказывался с ней разговаривать, а она не могла до него достучаться, через квартиру пролегла невидимая линия фронта. Спальня – территория Фрике, гостиная – Харальда. Столкновений было не избежать. Маленькую ванную они кое-как делили, даже стирали в одной машинке – только Харальд потом развешивал свое белье в гостиной, а Фрике сушила свое на крошечном балконе за спальней. Кровать стала ее опорным пунктом, ее страница в интернете – единственным пространством, где можно было выговориться. Туда Харальд не заглядывал. Он, как и Бенгт, считал, что вся эта болтовня с незнакомцами в соцсетях – полная ерунда.

А для нее эта ерунда была единственным способом не сойти с ума.

– Мойн!

– Мойн, Бенгт. Ну что, ты у нас теперь знаменитость, а?

Таммо рассмеялся. Светлые волосы взмокли от пота, лицо раскраснелось. Он как раз перетаскивал свежий товар из контейнера в свой магазинчик. В половине шестого утра туристы еще спали, и шуметь было нельзя – не хватало еще жалоб от постояльцев. Но это замечание он не мог не отпустить.

Бенгт только фыркнул.

Забрав на прошлой неделе журнал «КОМЕТ» с почты, он сразу ушел домой в надежде, что суета вокруг его персоны уляжется сама собой – надо только залечь на дно и переждать. Но теперь у него закончились кое-какие продукты. Какао для мраморного кекса, например. Пришлось идти в магазин. Впрочем, ничто не устаревает быстрее прошлонедельных газет – так что он надеялся, что Таммо уже убрал тот выпуск «КОМЕТ» с полки.

Не тут-то было.

– Выделил тебе почетное местечко, дружище.

Таммо прошел за ним в магазин. Бенгт взял проволочную корзинку и положил в нее овощи и лоточек малины. Таммо развернул его к журнальной стойке – там лежала целая стопка журналов с его фотографией на обложке. Стопка была внушительная.

– Уже дважды дозаказывал. Все хотят выпуск «КОМЕТ» с Бенгтом. Все поголовно. Продал, наверное, уже больше сотни. Скоро на острове не останется дома, где его нет. А туристки? – Таммо присвистнул. – Не удивлюсь, если скоро придется тебе печь пироги для хорошеньких гостий. Они от тебя без ума – Бенгт, заклинатель птиц! Всё спрашивают, где тебя найти. Твоя журналистка, надо отдать ей должное, не всё выболтала. Вот эти курицы и рыщут по всему острову, а найти не могут.

Бенгт стиснул зубы, чтобы не сказать какую-нибудь грубость.

Дело было даже не в том, что журнал с его физиономией на обложке все еще продавался. Таммо был человек деловой – он не упустил бы и еженедельник, с которого имел всего пару центов. И то, что статью, по словам Таммо, хотят прочитать все подряд, тоже его не задевало. Но как он говорил об отдыхающих? Они ведь обеспечивали ему заработок – и неплохой, между прочим. Продуктовый был единственным магазином на острове, многие туристы жили в апартаментах и готовили сами. Летом Таммо наверняка зарабатывал целое состояние.

К тому же он был сыном бургомистра. Тому принадлежало несколько домов, которыми управлял зять Таммо, Боссе.

Хотя стоп. Боссе ведь больше нет, так? Соня же его выставила.

– А кто теперь занимается апартаментами? – спросил Бенгт.

– Тебя это не касается. – Таммо злобно уставился на него. Ясное дело. Не понравилось, что Бенгт копается в грязном белье его семейки.

– Твоего отца, наверное, здорово злит, что сестра выгнала Боссе.

– Она его не выгоняла. Он сам ушел.

Бенгт поднял брови:

– Да неужели? А я слышал другое.

– От кого?

– От твоей сестры. Она сказала, у Боссе кто-то был на материке.

Бенгт не успел опомниться, как Таммо налетел на него. Кулак впечатался в скулу раньше, чем он вообще понял, что происходит.

Бенгт отшатнулся и влетел спиной в журнальную стойку. Таммо кинулся следом, схватил его за футболку, рванул на себя и занес кулак.

– Не смей, – прошипел он.

– Чего не сметь? – Бенгт вызывающе вздернул подбородок. – Говорить правду? Вы все такие. Как графы – ведете себя так, будто остров ваш. Что Соня была несчастна – вас, мужиков, не волновало. Ты знал, что у него другая? Покрывал его перед сестрой – мужская, мол, солидарность? Так вот тебе новость, Таммо: на дворе двадцать первый век. Тут не принято спать с первой встречной.

– Ты бы помолчал. Сам с журналисткой в дюнах кувыркался… – буркнул Таммо.

На этот раз ударил Бенгт. И с удовлетворением услышал хруст – кулак врезался Таммо прямо в нос.

– Эй-эй-эй! А ну разошлись, оба! Живо!

Кто-то заорал и рванул Таммо за плечо. Тот отлетел в сторону, зажимая окровавленный нос. Бенгт потерял равновесие и грохнулся на газетную стойку. На него дождем посыпались журналы «КОМЕТ» – с его собственной черно-белой физиономией на обложке. Он уже вскочил, готовый снова броситься на Таммо, но между ними встал Хансен. И куда только делся тот щуплый, сгорбленный старичок: сейчас он снова казался внушительным и грозным.

– Назад! – рявкнул он на Бенгта, и тот послушался.

– И ты тоже! – Таммо досталась такая же команда, хотя он и так был не в состоянии снова напасть – только зажимал окровавленный нос.

– Ты мне нос сломал! – прогнусавил Таммо.

Его жена Рут подошла от кассы с рулоном бумажных полотенец. Мужчины по-братски его поделили. Бенгт ощупал скулу – кожа лопнула, кровь теплой струйкой стекала по щеке.

– Шрам останется. – Хансен протянул ему узловатую руку, но Бенгт отмахнулся и поднялся сам.

Откуда-то донеслось: «Потише там! Люди отдыхают!» – и он едва не рассмеялся.

Но только едва.

– Ну что, надрались вдоволь?

– Тебе-то что, Хансен? Иди помирай уже.

Рут тут же осадила мужа:

– Придержи язык! – прошипела она. – Тем более когда это правда. А ну извинись. Перед обоими!

Бенгт подобрал корзинку и принялся кое-как складывать журналы «КОМЕТ» обратно на полку, но оттуда тут же посыпались другие.

– Оставь! – крикнула Рут. Она возилась с носом Таммо, который так и сидел на полу.

Оле Хансен отошел на несколько шагов – и вдруг осел на пол. Просто так. Бенгт подошел к нему и протянул руку.

– Это правда? – спросил старик. – Что у тебя что-то было с моей дочерью?

– Неправда, – ответил Бенгт. – Мы только поцеловались.

– Только поцеловались, значит. И это что-то для тебя значило?

Бенгт хотел было покачать головой, но какой смысл врать? Он кивнул:

– Да.

– У нее есть парень.

– Знаю.

– Они уже несколько месяцев живут в Бостоне.

– Это тоже знаю.

– Я прочитал статью о тебе.

Бенгт промолчал. Пусть отец Фрике знает, что он ее поцеловал и что это что-то для него значило – даже слишком много, раз он из-за этого избил приятеля. Но статья – это касалось только его и Фрике.

Оле Хансена интересовало другое:

– Она хорошо пишет, да?

– Хорошо, – сказал Бенгт.

И еще как.

Рут настояла, чтобы оба сходили к врачу – пусть доктор Тоссенс осмотрит их раны. Так что полчаса спустя два «бойца» сидели в приемной: доктор Тоссенс в такую рань еще пил свой утренний кофе. «Наверняка тоже читает “КОМЕТ”», – подумал Бенгт. В приемной как раз лежал этот журнал – так и хотелось швырнуть его в мусорку.

– Так что там у тебя с этой журналисткой? – спросил Таммо. Рут скрутила ему тампончики из бумажных полотенец и засунула в ноздри, чтобы не заляпал все кровью. Переносица распухла и торчала горбом. Точно сломана.

– Ничего, – сказал Бенгт: никого это не касается.

Но потом добавил:

– Скучаю по ней.

– Правда то, что Соня рассказывает? Эбба и Виллем предложили ей книжную лавку?

– Книжную лавку? – Бенгт заморгал.

– Она дочь старины Хансена. Ты хоть это-то знал?

– До сих пор… – Бенгт покачал головой. Так вот откуда это чувство, которое не отпускало его с самого отъезда Фрике? Ощущение, что она принадлежит этому острову?

За несколько дней она успела здесь укорениться – а с ее отъездом эти корни тут же вырвали.

– Эбба и Виллем хотят уехать. В Исландию или куда-то там. Похоже, остров им надоел.

– Об этом я не знал, – признался Бенгт.

Таммо не успел ничего добавить – в приемную вошел доктор Тоссенс:

– Ну и драчуны вы у меня. Кто первый?

Бенгт пропустил Таммо – тому было явно хуже. Пока ждал, ощупал скулу.

Не сломана – уже хорошо. Рассечение над костью уже не кровоточило, но при нажатии отзывалось болью – понятное дело.

Ничего такого, с чем нельзя было бы подождать еще пару часов.

Он встал и вышел из кабинета.

К этому времени первые отдыхающие уже проснулись и вышли на улицы. Они таращились ему вслед, пока он шел коротким путем к почте. В каморке за стойкой стоял черный плоский монитор с клавиатурой и мышкой. Бенгт тронул мышку – экран ожил. В щель на системном блоке можно было опускать монеты. Двадцать минут интернета – один евро.

Бенгт опустил в щель монетку в один евро. Вышел в сеть, проверил почту. От Фрике ничего. А с чего бы ей писать?

«Ты ей не нужен, идиот».

Он набрал адрес поисковика. А потом ввел в строку поиска ее имя.

Результатов оказалось немало.

Одна из первых ссылок вела на сайт ее нового агентства. Фотография – на ней она выглядела моложе. А может, и правда была моложе. Черно-белая, с претензией на глубокомыслие, взгляд серьезный. Тексты – сплошное самолюбование: бла-бла-бла, автор качественного контента, билингв и прочее.

Его интересовало только одно – ссылки на ее страницы в соцсетях.

Вот. Та самая. Она ведь вечно туда заглядывала, стоило ей взять в руки свою коробочку для связи с миром, так?

Он кликнул на голубую птичку. «Забавно, – подумал он. – Орнитолог в “птичьей” соцсети – самое то».

Ссылка вела на ее профиль. Записи шли в обратном хронологическом порядке – самые свежие наверху. Последняя была опубликована семь минут назад. Фотография: скомканное одеяло, голые ступни (ее?) рядом с раскрытым ноутбуком.

«Не могу уснуть. Все как всегда. Доброе утро вам там, на другом конце мира. #неспящаявбостоне»

Бенгт взглянул на часы. Четверть восьмого. Значит, на восточном побережье – начало второго ночи.

Почему ты не спишь, Фрике?

Он пролистал ее ленту. Писала она много: больше сорока тысяч записей с момента регистрации. Ничего себе! Их что, все можно посмотреть? А что она писала о днях на Шпикероге – рядом с ним?

Любопытство разгорелось. Но не успел он углубиться в ленту, как двадцать минут истекли и экран посинел.

– Черт, – пробормотал Бенгт. Пошарил в кармане в поисках мелочи, но нашел только пару двадцатицентовых монет. Уставился на них, прикидывая, сколько это в минутах интернета.

Неужели он и правда превращается в онлайн-сталкера? Нет, решил он и встал. Пора заняться раной. А потом? Потом ему нужен смартфон с интернетом. Он хотел знать, как там Фрике. Потому что беспокоится. Так он себе говорил.

#неспящаявбостоне – под этим хештегом она изливала душу. Конечно, она не выкладывала все начистоту – не настолько она глупа. Интернет все-таки штука анонимная. Но выпустить пар – для этого он годился.

Подписчики ей сочувствовали. Как и она сочувствовала тем, на кого была подписана, когда читала про чужие беды. И это было хотя бы каким-то утешением. Утешением, что всегда при ней. Идеальное лекарство от тоски по дому. Потому что как бы она ни пыталась игнорировать это ноющее чувство, оно только усиливалось. Ей не хотелось здесь оставаться. И дело было даже не в Бостоне. Просто рядом с Харальдом она чувствовала себя чужой. Все чаще она ловила себя на том, что мыслями уносится на Шпикерог, открывает веб-камеру острова, гуглит тамошнюю погоду и местные новости. Потому что там жили двое мужчин, которых она никак не могла выбросить из головы.

Спальня к тому времени превратилась в ее маленький кокон. Ее личный Шпикерог – только поменьше. Какая, в сущности, разница?

Разницу она поняла, когда однажды вечером сидела в кровати, листала ленту и в списке новых подписчиков – она проверяла его регулярно – наткнулась на имя, от которого сердце заколотилось как бешеное: @BengtBrand

@BengtBrand? Как Бенгт – тот самый, который наблюдает за пестроносыми крачками?

Она кликнула на профиль.

На аватарке – фрагмент ее обложки для «КОМЕТ». Вагончик, черно-белый. В описании: «Бенгт и пестроносые крачки. Известен благодаря “КОМЕТ”».

Первая мысль: это фейк. Точно фейк. Бенгт и соцсети? Это ведь он проклинал эти коробочки для связи с миром, а теперь сам завел страницу – причем именно там, где ей было так уютно? Сердце застучало быстрее. Она вскочила с кровати, от волнения не могла усидеть на месте. Если это и правда Бенгт, а не подделка, тогда… Что это вообще значит?

Лучше не думать. Наверняка есть какое-нибудь безобидное объяснение.

Фрике пошла на кухню. Достала из холодильника банку имбирного эля, прижала ко лбу, к горящим щекам. Сердце никак не унималось. Она глубоко вздохнула.

«Так, спокойно. Наверняка есть простое объяснение, которое не имеет ко мне никакого отношения».

Она вернулась в спальню, открыла профиль Бенгта и пролистала последние записи. Фотография пирога. Тарелку она узнала сразу – как и поверхность, на которой та стояла: ступенька вагончика. И эмалированная кружка с кофе.

Либо это очень качественный фейк, либо…

Бенгт.

Она откинулась на подушку.

– Привет, Бенгт, – прошептала она. Сердце заколотилось. «Это правда ты?»

Но ведь это легко проверить.

Она ответила на его пост с пирогом:

«М-м-м, какой пирог! А где такой можно купить?»

На быстрый ответ она не рассчитывала. У Бенгта ведь нет смартфона, так? Скорее всего, он увидит ее комментарий через неделю, не раньше – когда в следующий раз выйдет в сеть. Он сам говорил, что делает это изредка. Но тогда как он сфотографировал пирог?

Все страннее и страннее.

Перед сном она в последний раз заглянула в соцсети и не поверила своим глазам. Ответ. От Бенгта.

«@FriekeWallgren Ты же знаешь, что я сам пеку. Когда снова будем есть пирог на этой ступеньке? Дай знать!»

Она уставилась на экран. Долго. Сердце колотилось как бешеное. И вдруг перед глазами возникло его лицо – теплый взгляд, глаза, которые светились, когда он смеялся. Его губы… Она вздрогнула. Как она вообще до этого докатилась? Вместо ответа написала:

«Прошлое. Не отпускает. #неспящаявбостоне».

Захлопнула ноутбук, погасила свет и уставилась в темноту под мерный гул кондиционера.

Уснуть не получалось. Никак. Отмахнуться от этого, списать на разыгравшееся воображение больше не выходило. Бенгт ворвался в ее мир. По-настоящему. И ради этого выбрал путь, который наверняка дался ему нелегко.

«Он не из тех упрямцев, которые до последнего стоят на своем».

Неужели он завел свою страницу ради нее? Сердце снова подпрыгнуло. От этой мысли стало тепло, и она наконец уснула.

– И сколько ты еще собираешься это терпеть? – спросила Эмма.

Был уже сентябрь. День труда – длинные выходные, когда все сбегают из города и наслаждаются последними теплыми днями. Перевести дух перед осенью.

К тому времени Фрике не выдержала и рассказала Эмме, что происходит в ее жизни. Точнее, чего не происходит.

– Он с тобой не разговаривает. Ты с ним не разговариваешь. И, насколько я понимаю, менять что-то вы оба не собираетесь.

– Нас это устраивает, – вяло отозвалась Фрике.

– Вечно так продолжаться не может. – Эмма сняла с плеча Ларса (или это был Тимо?) – он только что там подремал и срыгнул. Повернула его к камере – Фрике увидела крепко зажмуренные глазки. «Милый», – подумала она.

Но никакого гормонального всплеска, похожего на удар током, – того, что испытывают женщины, мечтающие о детях, – она не почувствовала. А ведь должна была бы, разве нет? Если бы действительно хотела ребенка.

Видимо, не хотела. Или не в этой ситуации.

Она хихикнула. С этим мужчиной! Как они вообще собираются зачать ребенка, если он с ней даже не разговаривает?

– Ну, хотя бы чувство юмора у тебя осталось, – сухо заметила Эмма.

– А что мне еще остается? Больше-то ничего нет.

– Есть. У тебя все еще есть мистер Пестроносая Крачка.

– Да брось.

– Он же пишет в интернете! И, честно говоря, неплохо.

– Ты на него подписана? – Фрике не поверила своим ушам.

– А то. Ночи длинные, дети вечно спят. А я лежу без сна – организм, похоже, перешел в режим хронической бессонницы. Чем еще заниматься?

– Могла бы почитать Толстого, – предложила Фрике.

Строгий взгляд Эммы преодолел несколько тысяч километров и все равно достиг цели.

– Очень смешно. Ты же знаешь, я не читаю ничего длиннее газетной статьи. Поэтому посты в интернете – это прекрасно. Все маленькими порциями, как раз под мои засоренные младенцами мозги. А судя по тому, что ты рассказываешь… Фрике, Фрике. Я просто диву даюсь.

– Все не так, как ты думаешь, – пробормотала Фрике. Она прихватила в кровать большую порцию мороженого и усердно орудовала ложкой, лишь бы не смотреть подруге в глаза.

Но это была правда. Про них можно было сказать что угодно, но что между ними ничего нет – явная ложь. Сначала все казалось невинным. Она писала Бенгту, он отвечал. Иногда переписка шла бойко, иногда он пропадал на несколько дней. Или она сама не заглядывала в интернет – потому что вдруг пугалась, как много стали для нее значить его короткие сообщения. В этом и была главная проблема. В том, как Бенгт находил нужные слова.

– Я вообще ничего не думаю. У меня на руках двое младенцев, которые высасывают из меня все мозги.

– Я не знаю, что делать. Ты права, так дальше нельзя. Но я ведь не могу просто взять и бросить Харальда. Мы оба многим пожертвовали.

– Знаю, – просто сказала Эмма.

Они ненадолго замолчали. Ларс (или Тимо?) вздохнул во сне, и Фрике вздохнула вместе с ним.

– Милый, правда? – спросила Эмма.

Вот она – та самая искорка. Та самая мысль.

– Да, очень, – тихо сказала Фрике.

Если бы все было так просто. Если бы в ее жизни нашлось место для ребенка. Если бы рядом был мужчина, от которого она хотела бы этого ребенка.

– Пора бы уже взяться за дело.

Это сказала Эбба. Все лето она ни словом не обмолвилась о планах уехать с острова. Но сейчас, этим вечером, когда первый осенний шторм – на удивление ранний в этом году – завывал над островом, а они сидели вместе в гостиной, она отложила книгу, сняла очки для чтения, которые надевала, только когда глаза уставали, и долго смотрела на него, прежде чем заговорить.

Виллем попытался сделать вид, что не слышит: буркнул что-то невнятное и поглубже забился в свое потертое кожаное кресло.

– Я звонила риелтору, – продолжила она. – Коттедж все еще продается, и она готова поговорить с хозяином насчет скидки.

– Дело ведь не в цене на дом, ты сама говорила.

– Нет, – резко ответила она. – Дело в том, чтобы книжный магазин достался надежному человеку. Твой магазин. Наследство твоих родителей. Но тебе, похоже, на это так же наплевать, как и на наше общее будущее.

Он резко сложил газету.

– Я вчера заходил к старине Хансену, – сказал он.

– Не отходи от темы! – прошипела Эбба.

– Я и не отхожу. Орнитолог теперь постоянно торчит у капитана. Оба убиты горем. Любовным горем. Бенгт Герьетс тоскует по своей журналисточке не меньше, чем ее отец, который, к слову сказать, заливает бумагу слезами. Может, тебе с ними поговорить, а не со мной? Хочешь, чтобы Фрике Вальгрен стала твоей преемницей? Так добейся этого. А мне, честно говоря, все равно. – Он с усилием поднялся из кресла. Вместе с осенью пришло понимание: его старые кости устали. Таскать ящики с книгами изо дня в день – это больше не для него. – Я на все согласен, чего бы ты ни захотела. Только сделай уже хоть что-нибудь.

Он спустился на кухню и приготовил грог для Эббы и для себя. Она за ним не пошла. Сверху доносились ее шаги: туда-сюда, туда-сюда. Потом стало тихо.

Долго так продолжаться не могло. Они оба старели. А что, если один из них заболеет? Смотря на старину Хансена, он понимал, что болезнь делает с человеческим телом, когда вцепится в него мертвой хваткой. Еще в начале лета все думали, что капитану недолго осталось, но старик был слеплен из другого теста и сдаваться не собирался.

Он все еще жил. Цеплялся за жизнь из последних сил – и держался, быть может, лишь благодаря частым визитам орнитолога. Но он жил и стучал по клавишам Виллемовой печатной машинки скрюченными от боли пальцами. Стопка исписанных страниц росла и росла. «Мне еще есть что сказать» – таков был его девиз.

Пока тебе есть что сказать, ты остаешься в этом мире. Разве это не одна из лучших причин жить дальше?

Но судьбы своей отец Фрике все равно не избежит. Рано или поздно – а может, уже совсем скоро – ему придет конец. Виллем надеялся, что в тот момент он не останется один. Надеялся, что Фрике вернется. Детей у него самого никогда не было, но он нутром чувствовал, как важно не терять эту связь окончательно.

Связь с теми, кого любишь. С кем хочешь состариться. Спокойно пожить на склоне лет. Они с Эббой еще не настолько стары, чтобы не провести вместе несколько хороших лет. Можно, конечно, те же годы отдать магазину и угробить себя работой до самого конца. Работой, которая столько для них значила, но которая рано или поздно изматывает даже самых преданных книголюбов.

Он принес наверх два стакана с грогом.

Эбба делала вид, будто поглощена книгой.

Виллем поставил ее стакан на столик между диваном и креслом. Она подняла глаза.

– Позвони риелтору, – сказал он. – Позвони и скажи, что мы скоро прилетим посмотреть коттедж. Ты ведь этого хочешь, правда?

– А как же магазин? – спросила Эбба.

Он долго молчал. Потом сказал:

– Ты когда-то сказала одну вещь, а я так и не смог отнестись к ней серьезно. Тогда я еще не понимал твой дар. Мы были молоды и воображали себя бессмертными.

Она мягко улыбнулась.

– Помнишь? Мы говорили: все сложится как надо. Но кое-что сложилось, наверное, не так. Например, у нас так и не появились дети.

– Виллем… – Она протянула руку и погладила его ладонь. – Мне жаль, что у нас не вышло.

Он пожал плечами.

– Но сейчас это даже хорошо, что у нас нет детей. Они бы нам такое устроили, вздумай мы сбежать в Ирландию. Да и ты бы, наверное, не захотела: за детьми ведь часто приходят и внуки.

– Виллем…

Он еще не договорил.

– У нас нет детей. Я долго об этом жалел, но что поделаешь – так сложилось. Зато теперь это даже к лучшему. Мы есть друг у друга. И скоро у нас будет коттедж в Ирландии. Ты сама всегда говоришь: судьба ведет нас своими путями, даже если мы поначалу не понимаем зачем. Может, так и было задумано. Что мы останемся бездетными. Что не найдем преемника и закроем магазин.

Потом они какое-то время сидели молча, каждый погруженный в свои мысли.

– Можно дать объявление в «Бёрзенблатт»[6], – сказала наконец Эбба. – Написать, что ищем преемника. Вряд ли это так уж сложно.

– Но у преемника не будет дара, – возразил Виллем. Он произнес это буднично, без нажима. Эбба и ее дар – это было то, чего ему самому недоставало, хотя он и вырос в семье книготорговцев.

Она пожала плечами.

– Кто знает? Мы ведь еще не пробовали.

– А если найдется тот, кто подойдет нашему магазину, но дара у него не окажется?

– Давай сначала попробуем, – сказала Эбба. – Кто знает, может, Фрике тем временем объявится.

Фрике. Эбба не сдавалась. Как и старина Хансен с орнитологом. Все они тянули время – каждый по-своему.

– Ну хорошо, – сказал Виллем, хотя, на его взгляд, ничего хорошего не было в том, чтобы возлагать надежды на человека, который давно отвернулся от них. – Посмотрим, что даст объявление.

Втайне он надеялся, что найдется покупатель, готовый заплатить их цену, – тогда у Эббы просто не останется выбора. Но вслух он этого не сказал. Он разглядел проблеск надежды и собирался за него держаться – как все на этом острове держались за свои надежды.

Сентябрь. Пестроносые крачки вырастили птенцов. В июле молодняк впервые встал на крыло, а несколько дней назад, перед самым началом осенних штормов, которые обрушились на остров и отхватили кусок пляжа на восточной оконечности, утащив его в открытое море, птицы собрались в последний раз. И взлетели все вместе – одной большой стаей.

Бенгт снял их отлет на смартфон и выложил двадцатисекундное видео на своей странице. Подписал:

«Видишь, @FriekeWallgren? Улетают. Пора и мне сворачивать лагерь до следующего года».

Откликнулись несколько подписчиков, но Фрике промолчала.

Она уже две недели ничего не писала в интернете. Поначалу он убеждал себя, что ничего страшного – она вольна жить как хочет, а если реже появляется в сети, значит, у нее просто есть жизнь, разве нет? И все же его то и дело накрывало чувство, в котором он предпочитал не разбираться. Конечно, он скучал по ней. Но дело было не только в этом. Он скучал теперь и по ее ответам.

Выложив видео, он выключил телефон и принялся собирать вещи. Смартфон – штука все-таки полезная, хотя он включал его от силы на десять минут в день: солнечная батарея давала не так много энергии, а от кексов отказываться не хотелось. Зато можно было держать связь с деревней. Заказывать продукты у Таммо, с которым он к тому времени худо-бедно помирился. Просить Соню присмотреть за стариной Хансеном, когда сам не успевал.

Он сложил все, что понадобится на зиму, в рюкзак и погрузил на тележку. Потом запер вагончик, заколотил окна и двинулся в путь. Тетя Метте в Виттмунде уже его заждалась. Они снова будут часами пить чай с песочным печеньем, она попросит его отвезти ее к врачу, а когда уляжется вздремнуть или уйдет на свои дамские посиделки, он засядет за обработку данных, собранных за лето на острове.

Навстречу ему шла какая-то женщина – он как раз свернул на мощеную дорожку к деревне. На мгновение ему показалось, что это Фрике: капюшон черного дождевика низко надвинут на лоб, резиновые сапоги, джинсы насквозь промокли от косого дождя. Но потом он узнал светлую челку.

– Хотела тебя проводить. – Соня остановилась перед ним и откинула капюшон.

– Я бы и сам дошел. – Он кивнул на тележку.

– Знаю. Но мне, наверное, просто хотелось пройтись, – и добавила, словно только сейчас вспомнила: – Боссе вернулся.

– Вот как, – сказал Бенгт. – Новая пассия выставила его за дверь?

Она надула щеки и шумно выдохнула.

– Что-то вроде того. Привез детям подарки и пообещал им, что больше никуда не уйдет.

– Ох ты ж…

Бенгт был не из тех мужчин, что умеют давать советы в сердечных делах. Тем более в таких непростых. Потому-то он и сбежал к своим крачкам. С отношениями у него самого никогда толком не ладилось.

– Что же мне теперь делать? – спросила Соня.

– Для начала дотащим тележку до деревни. А потом отправишь его к Эббе – пусть купит себе книгу.

Соня рассмеялась.

– Думаешь, поможет?

– Тебе ведь помогло выставить его за дверь.

– А вдруг это была ошибка? Вдруг нам просто нужно постараться чуть больше?

Бенгт долго смотрел на нее. Соня глядела на горизонт. Дождевые тучи – и ничего, кроме туч. Потом она сама себе ответила:

– Мы и так достаточно старались.

– Он должен оставить тебя и детей в покое. Иногда бывает просто слишком поздно.

Как для них с Фрике. Для них тоже было слишком поздно – это уж точно.

– Ты поздно.

Фрике сидела на диване и писала письмо Флориану, когда Харальд вернулся домой. Она отпила вина и посмотрела на него с вызовом.

Она не собиралась его упрекать, но Харальд поднял брови и взглянул на нее так, будто хотел сказать: «Серьезно? У нас теперь так?»

– Ужин с клиентом. Я же говорил.

А она забыла. Они всё больше жили каждый сам по себе. Мысли Фрике уже не уносились на Шпикерог – теперь они кружили вокруг одной-единственной фразы: «Я хочу ребенка, но не от Харальда». Она понимала, что так продолжаться не может. Ей казалось, она увязла в илистом дне Ваттового моря[7], а прилив уже начался. Никаких шансов на спасение.

Харальд это чувствовал. После недель молчания между ними повисло напряжение.

– Может, поговорим? – вдруг спросила Фрике.

Харальд нахмурился.

– О деловом ужине?

Она глубоко вздохнула.

– Нет. О нас.

Он прошел в гостиную, положил ключи и телефон на обеденный стол и сел рядом с ней на диван.

Фрике закрыла ноутбук и отложила его на журнальный столик, рядом с бокалом.

– Мы стали чужими. Ты ведь тоже это чувствуешь, правда?

– Да, – сказал он.

– Почему так вышло?

Он пожал плечами.

– А раньше тоже так было, Харальд? До Бостона? Или мы сейчас пытаемся сохранить то, что уже давно не работает?

– Тогда все казалось правильным. – Он словно оправдывался.

– Да, мне тоже. Но теперь – нет, и я все думаю…

Поцелуй с Бенгтом. Она никак не могла выкинуть его из головы. И остров не шел из головы. Слишком многое там осталось незавершенным. Она сбежала от ответственности. От умирающего отца. От книжного магазинчика, который, казалось, только ее и ждал.

И от орнитолога, который пек лучший кокосовый пирог во всей Восточной Фрисландии.

– О чем ты думаешь?

– Может, нам нужна пауза, Харальд?

– В отношениях?

Она кивнула. Эта мысль не давала ей покоя, и она долго гнала ее от себя – потому что вместе с ней приходили мысли о Бенгте. Но ведь она думала и об отце. О книжном магазине. Об острове, по которому скучала.

– Не знаю, – сказал Харальд после долгого молчания. – А ты хочешь паузу?

– Разве это не конец – когда берут паузу?

– Чаще всего – да.

Они сидели рядом и молчали. Наконец Харальд поднялся.

– Мне надо выйти, – пробормотал он.

Дверь за ним хлопнула. В очередной раз.

Фрике вздохнула и потянулась за телефоном. Впервые за долгое время она открыла соцсеть и обнаружила кучу ответов на свои последние посты.

И среди них – сообщение от Бенгта.

«Видишь, @FriekeWallgren? Улетают. Пора и мне сворачивать лагерь до следующего года».

Видео, на котором крачки поднимались в небо и брали курс на зимовку, растрогало ее до слез.

«Все рано или поздно улетают в теплые края. Харальд – в Бостон, подальше от линии фронта. Бенгт опять у тети – будет всю зиму пить восточнофризский чай с пирогами. Эбба и Виллем…»

Додумывать она не стала: Эбба и Виллем наверняка останутся на острове, пока не найдут преемника.

Мысль об Эббе потянула за собой мысли о книгах. Фрике открыла браузер и зашла в онлайн-магазин. А вдруг поиск нужной книги работает и с электронными? Какую книгу она порекомендовала бы сейчас сама себе?

Она кликала по ссылкам, но ни одна книга ее не зацепила. Фрике уныло опустила телефон. Либо она утратила дар, либо его и не было никогда. Рекомендация, которую она дала Соне, – чистая случайность. Книжная торговля не для нее.

«Да я и не хочу этим заниматься. Я хочу…»

Сбежать – вот чего она хотела. Жизнь в Бостоне пожирала ее изнутри.

Харальд вернулся. Она услышала, как ключ повернулся в замке, и сунула телефон под диванную подушку. Он остановился перед диваном с коричневым бумажным пакетом в руке, достал бутылку вина. Принес два бокала, разлил и протянул ей один.

– За что пьем? – удивленно спросила Фрике.

Харальд пожал плечами.

Они молча пригубили вино.

– Все это… – начал он. – Бостон. Агентство. Затея была не из лучших. Я нас вырвал с корнями. Прости. Я не хотел.

– Тогда это казалось хорошим планом, – тихо сказала Фрике.

– Да. Но на самом деле я просто сбежал. Слишком много всего навалилось. – Он отпил вина. – Нам правда нужен перерыв. Только не друг от друга, пожалуйста. Я еще не готов сдаться.

У Фрике защипало в глазах. Может, Харальд и прав. Может, им пойдет на пользу побыть вдвоем.

– Ты про отпуск?

– Или тайм-аут – называй как хочешь. Вместе. А там посмотрим, ладно? Нэнси наверняка согласится взять на себя побольше, пока нас не будет.

Нэнси – настоящая находка. Ей бы самой агентство открыть, думала Фрике, способностей хватит. Подменить их на неделю-другую она точно сможет.

Фрике кивнула.

– Звучит неплохо.

– Давай съездим домой. Ты же недавно говорила, как тебя мучает неизвестность – что там с отцом. Можем навестить его.

Поездка на Шпикерог? Сердце екнуло.

Она рассказывала Харальду об отце. О встречах с ним. Об Эббе и Виллеме тоже – правда, умолчав о предложении передать ей магазин. О Бенгте – опустив поцелуи и все, что за ними стояло. О Соне, которая отвоевывала свою свободу.

Кажется, она даже пыталась объяснить, что́ Эбба в ней разглядела. Не вышло – они с Харальдом только посмеялись. И вот теперь он хочет поехать с ней туда, где она в последний раз чувствовала себя на своем месте.

Жив ли еще Оле? Как она могла столько недель и месяцев жить в неведении?

Она глубоко вздохнула.

– Да, давай поедем…

– На остров? – уточнил Харальд.

Фрике кивнула. Да. На остров. Туда, где почти четыре месяца назад она потеряла голову – и, кажется, сердце тоже.

– Отец еще жив?

– Не знаю, – ответила она упавшим голосом. Она и сама не понимала, чего хочет: чтобы старина Хансен уже ушел? Или чтобы она успела попрощаться?

Одного там точно не будет. Бенгта. Он ведь написал, что сворачивает лагерь и зиму проведет на материке у тети. О нем можно не думать.

И все же сердце тревожно екнуло. Почему ей хочется увидеть не только Эббу с Виллемом, Соню и отца, но и Бенгта?

Этот проклятый поцелуй. Эти проклятые объятия. Паром, который она чуть не пропустила, потому что мыслями все еще была в его руках… Вот почему.

Она снова едет на остров. Но на этот раз не ради статьи, а чтобы понять, кто она. Где ее место. И чтобы помочь Харальду найти себя. Сейчас это было важнее всего.

– Ну и качка.

Харальд позеленел, да и Фрике чувствовала себя не очень. Они сидели в трюме «Шпикерог-III», пока снаружи, на палубе, местные и самые отважные туристы мужественно сносили пронизывающий ветер, а паром мотало из стороны в сторону.

– Не волнуйтесь, – сказал молодой парень напротив; при каждом слове его кадык прыгал вверх-вниз. Фрике невольно уставилась на него, хотя с удовольствием отвела бы взгляд. – Как станет совсем опасно, паром отменят. Тогда на остров можно добраться только на вертолете и только в экстренных случаях. Ну или когда море встанет.

– Встанет?

– Замерзнет.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – пробормотала Фрике.

– Не-а, это если и бывает, то в январе–феврале. Вы ведь не собираетесь так долго задерживаться.

Он кивнул на небольшие дорожные сумки у их ног.

Неделя, не больше. Так они условились. Два дня назад они прилетели в Гамбург, и пока Фрике боролась с джетлагом, Харальд уже с головой ушел в работу. Все было как раньше – словно не было ни Бостона, ни всех их проблем.

К счастью, рядом была Эмма. Вчера днем Фрике, еле живая от усталости, приплелась к ней знакомиться с близнецами, и Эмма, как всегда, нашла нужные слова.

– Береги себя, дорогая, – сказала она и вручила Фрике Тимо (или Ларса?), будто та всю жизнь возилась с детьми. На самом деле это был первый младенец, которого она вообще держала на руках, и ей казалось, что выглядит она ужасно нелепо. Малыш заворочался, уткнулся головкой ей в шею и оглушительно пукнул.

– А, вот оно что, – пробормотала Эмма. – А я-то думаю, с чего он сегодня такой капризный.

– В том-то и дело, – сказала Фрике. – А вот у Харальда, между прочим, настроение прекрасное. Как будто этот отпуск для него – знак, что потом все пойдет по-прежнему. Но если я… – Она осеклась. Если честно, поездка с Харальдом на остров больше походила на прощание. Только не с островом.

– Давай сюда маленького вонючку, я разберусь. Или хочешь экспресс-курс по уходу за младенцами на случай, если тебе это пригодится?

Фрике с благодарностью отказалась.

– Не нужно. Харальд – не тот человек, с которым стоит заводить детей. Это я уже поняла.

Вместо Тимо ей вручили Ларса (или наоборот?), накинули на плечо пеленку и сунули в руку бутылочку. Эмма отнесла второго близнеца к пеленальному столику и принялась его раздевать, приговаривая что-то ласковое и щекоча ему животик.

– Если не с Харальдом заводить детей, тогда с кем?

Над этим вопросом Фрике предпочитала не задумываться.

– Он шлет мне в мессенджере сердечки и смайлики, когда мы врозь. Странно, правда?

– Во всяком случае, это совсем не тот Харальд, которого я знаю. – Эмма пожала плечами. – Просто к слову.

– Ты мне не помогаешь, – пробормотала Фрике.

– Я все слышу! Признай уже, дорогая. У вас все закончилось еще до Бостона. И если ты потом влюбилась в другого, ничего ужасного в этом нет.

Добрая, рассудительная Эмма.

– М-м-м, – отозвалась Фрике, потому что добавить было нечего.

Она огляделась. Светлая мебель, выбеленный дубовый паркет, серые шторы. Мечта любой блогерши, которая выкладывает в интернет фото своих малышей и между делом зарабатывает на ироничных постах о жизни с близнецами.

Но это явно не про Эмму. Эмма дорожила своей личной жизнью – тем и отличалась от Фрике.

– Он все еще пишет в соцсети.

– Ты, полагаю, уже не про Харальда.

Умная, проницательная Эмма.

– Он выложил видео – крачки летят на юг. И сам он тоже уже не на острове. Улетел на зиму.

– Это хорошо или плохо?

Фрике пожала плечами.

– Честно? Понятия не имею.

– Я к чему: тебе было бы лучше, если бы он там был?

О многочисленных поцелуях в день отъезда Фрике рассказала Эмме еще из Бостона: она сидела с бокалом вина, а Эмма с бутылкой воды у себя дома. Хотя дело было, конечно, не в количестве, а в самом факте: что это вообще случилось.

Впрочем, возможно, это была как раз та деталь, без которой не оценишь ситуацию по-настоящему.

– Может, и хотела бы его увидеть. Да.

– И что тогда? – спросила Эмма. – Это опасно. Особенно когда возвращаешься на место грехопадения.

– Грехопадения, – фыркнула Фрике. Тимо (или Ларс?), до этого блаженно сосавший бутылочку, вдруг выпустил соску и срыгнул часть молока. Разумеется, ей на черную футболку.

– Твоего сына, кстати, тоже от всего этого тошнит.

Эмма рассмеялась и пришла на помощь.

– Ты отлично справляешься, – заверила она.

– Хорошо, что младенцы ничего не помнят.

– Да, это спасает. Зато ты прекрасно помнишь поцелуи Бенгта. Боюсь, это кое-что значит.

Взгляд Эммы говорил еще больше. Но вслух она этого не произнесла.

«Разберись с этим, – говорил ее взгляд. – Так будет лучше для всех».

«Эмма права», – думала Фрике. Со вчерашнего дня она без конца прокручивала в голове тот разговор. Это и правда кое-что значило. Глухой гул мотора отдавался вибрацией где-то в животе. Она крепче сжала книгу, купленную в бостонском аэропорту. Выбрать ее оказалось на удивление легко – кровавый триллер приятно развлекал и, главное, отвлекал.

Харальд вскочил.

– Мне надо выйти, – сказал он. К этому моменту он был уже не просто зеленоватым – он откровенно побледнел.

Фрике опустила книгу.

– Может, мне пойти с тобой? – спросила она.

Он лишь покачал головой, протиснулся между скамейками к полуоткрытой двери. Кто-то из местных посторонился, и Харальд вышел на палубу.

«Не свалится же он за борт», – подумала она. Взгляд ее скользнул по салону, и она заметила ту самую бабушку с седыми кудряшками, которую видела еще пять месяцев назад, когда приплыла сюда в первый раз. Сейчас старушка была поглощена очередным любовным романом; с обложки томно глядела белокурая красавица в бальном платье с открытыми плечами, а ее сжимал в объятиях мускулистый шотландец (из одежды на нем – только килт).

Почему бы и нет, подумала Фрике. Чтение не обязано исцелять. Иногда достаточно того, что оно отвлекает и развлекает.

Стоило ей увидеть человека с книгой, как она тут же попыталась понять: та ли это книга? Иногда книга подходила, и тогда возникало чувство, будто кусочек пазла встал на свое место. Но гораздо чаще – нет. Вот и вчера в электричке по дороге в Бергедорф ей хотелось выхватить книгу из рук молодой женщины: та читала «Грозовой перевал» Эмили Бронте, и это было совершенно неправильно. Такая книга только утянет ее еще глубже.

Стоило Фрике хоть на миг отвлечься от собственных проблем и она снова видела повсюду книги и их читателей: книги не в тех руках и людей, которым срочно нужно было взять в руки хоть какую-нибудь книгу.

Значит, дар никуда не делся. В Бостоне она в этом сомневалась. Ни разу ей не захотелось зайти в книжный, не говоря уже о том, чтобы кому-то что-то посоветовать – пусть даже мысленно.

– Вашему другу стало плохо, деточка? – Бабушка заметила ее и, на удивление твердо держась на ногах, пересекла салон, подошла к Фрике и с тихим пыхтением опустилась на насиженное Харальдом место.

– Ему нехорошо. Но все будет в порядке, надеюсь.

– Вы из-за книжного магазина вернулись? Хотите, чтобы он на него посмотрел, да?

– Из-за книжного магазина?

– Так это весь остров знает. Эбба и Виллем хотят его продать. Вы же летом уже приезжали, и вам предлагали магазин.

На мгновение Фрике уверилась, что никогда, ни за что на свете не сможет переехать на остров, где личная жизнь, похоже, просто не существует. Все спецслужбы мира – ничто в сравнении со сплоченной деревенской общиной, где каждый знает все обо всех.

– Ну, вообще-то…

– Эбба очень расстроилась, что у вас тогда не сложилось. Она обрадуется, что вы снова здесь.

– Мы просто хотим отдохнуть, – договорила наконец Фрике.

– Да, все так говорят, – весело отозвалась пожилая дама. – Вы – именно тот человек, который нужен этому магазину. Я сразу это поняла.

Фрике промолчала.

Потом она повернулась к старушке и спросила:

– Вы читаете любовные романы – это потому, что вас когда-то бросили?

Лучше бы она промолчала. Старушка смерила Фрике взглядом и ничего не сказала. Потом раскрыла книгу, будто собираясь вернуться к чтению, но тут же опустила ее и сняла очки:

– Вы ведь тоже это умеете – то, что Эбба делает с книгами, да?

– Простите, – поспешно сказала Фрике. – Мне не следовало этого говорить.

– Эбба была права. Вы – тот человек, который нужен, даже если сами не хотите этого признавать. Вы ведь только поэтому и вернулись. Остров вас не отпускает. Он никого не отпускает из тех, кто здесь однажды побывал. Такие уж тут места.

– Я была бестактна. Простите.

– Знаете, почему он меня бросил? Потому что я была дурой. Я совершила непростительную ошибку, и я желаю вам никогда ее не совершить и быть счастливой с вашим мужем.

– Буду, – тихо сказала Фрике. – Обязательно буду.

И снова ей подумалось, что мужчина, с которым она будет счастлива, сейчас не стоит на палубе у поручней, блюя за борт.

Когда паром причалил и можно было сходить на берег, Фрике разволновалась, как маленький ребенок. Она закинула дорожную сумку на плечо и зашагала так быстро, словно не могла дождаться, когда заселится в гостиницу.

На этот раз она не стала снимать квартиру. «С меня хватило одного раза в семейном кругу», – сказала она, и Харальд не стал спорить.

К своему облегчению, он обнаружил, что в просторном номере есть не только кровать, но и диван, на котором он, чтобы пресечь на корню любые возражения, тут же разложил свое постельное белье. «Я сплю здесь», – сказал он. Фрике, чуть помедлив, согласилась.

Когда они разобрали вещи, Харальд предложил ей показать ему тот книжный магазин, где она подрабатывала в прошлый приезд. Фрике сначала заупрямилась, но он взял ее за руку, вытащил на улицу и остановил первого встречного. «Где тут книжный?» – спросил он.

Местный молча указал на дом за ближайшим углом. Отлично! Харальд рванул вперед, Фрике – за ним по пятам: «Мне кажется, это не очень хорошая… Харальд…»

Господи, да что с ней такое? У человека отпуск. И ничего почитать с собой нет. Книжный магазин для того и существует, чтобы покупать там книги, разве нет?

Фрике видела, что дело идет к беде, но предотвратить ничего не могла.

Она так и не рассказала Харальду о предложении Эббы. Сама не понимала почему. Наверное, это было как с тем поцелуем – ей казалось, что Харальду это знать незачем. Просто деталь ее пребывания на Шпикероге, которую он не обязан знать. Разве мало ей было того, что поцелуй и книжный магазин до сих пор не выходили у нее из головы и не давали покоя?

И Оле. Черт, ее отец. Как она могла так долго о нем не вспоминать? Почему она гнала от себя мысль о том, что он здесь ее ждет?

Но теперь-то она здесь.

– Подожди! – крикнула Фрике.

Когда Харальд открыл дверь маленького магазинчика, ветер занес вслед за ними охапку листьев.

– Мойн! – весело поздоровался Харальд. И вообще: стоило им ступить на остров, как его будто подменили. Угрюмая задумчивость, не отпускавшая его всю дорогу сюда, слетела, словно ставшая тесной кожа.

Эбба стояла за кассой – загорелая, как и летом, морщинки стали чуть глубже, седые волосы отросли. Очки-полумесяцы покачивались на золотой цепочке поверх красной водолазки. Она кивнула Харальду, поздоровалась приветливо, но сдержанно – а потом увидела за его спиной Фрике, и лицо ее просияло. Она отдала покупательнице сдачу и бумажный пакет, который многообещающе зашуршал, обогнула прилавок и бросилась Фрике на шею.

– Ты вернулась! – воскликнула она. – Слава Богу, теперь все будет хорошо.

Фрике высвободилась из объятий, чувствуя неловкость. Щеки горели – она не привыкла к такому вниманию, а главное, боялась, что Харальд начнет задавать вопросы. Он уже стоял рядом, протягивая Эббе руку:

– Вы, наверное, та самая книготорговка с чудесной квартирой. Я Харальд.

– Мой друг, – добавила Фрике, перехватив взгляд Эббы, скользнувший от Харальда к ней и обратно.

– Ах! – воскликнула Эбба. – Надо сказать Виллему. Ты ведь надолго? Или вы? Ах, я совсем запуталась. Мы на «ты»?

Она упорхнула, и Харальд проводил ее взглядом, качая головой.

– Ты мне соврала, – сказал он Фрике.

– Что? – вырвалось у нее. Сердце дернулось в груди – так бывает, когда тебя ловят на лжи или на измене.

«То, что было с Бенгтом, – всего лишь поцелуй. Ладно, несколько поцелуев. Но они ничего не значили, и откуда Харальду об этом знать?»

– Ты говорила, что здесь с тобой ничего особенного не произошло. Только то, что ты встретила отца.

– Так и есть, – напряженно ответила Фрике, хотя сама понимала, что долго эту версию ей не удержать. Лишь бы Эбба снова не заговорила о продаже, пока Харальд рядом…

Эбба, скрывшаяся за пластиковой ленточной занавеской, вернулась, ведя за собой Виллема. Он тоже, похоже, был очень рад видеть Фрике. Они обменялись рукопожатием – уже куда теплее, чем при ее первом визите на остров.

– Хорошо, что вы снова здесь. Вы снова за камерой? – он подмигнул. – Печатную машинку, к сожалению, не могу одолжить: отдал другу.

– Нет-нет, – сказала Фрике, – статья давно уже вышла.

– Мы знаем. Тут у нас был небольшой переполох, – вмешалась Эбба.

– Почему?

– Да объявилось несколько… ну, любительниц птиц. Их, похоже, привлек тот портрет, – сообщил Виллем. – Но не волнуйтесь, Бенгт от них отделался.

– Хм, – произнесла Фрике.

– Но тебя это сейчас не должно волновать. Мы с Виллемом рады, что ты приехала. Ты ведь поговорила со своим другом, да? Так вы берете магазин?

Фрике бросало то в жар, то в холод. Она бы с радостью сменила тему. Но прежде чем она успела что-то сказать, Эбба обратилась к Харальду:

– У нее есть этот дар. У вашей подруги. Она ведь вам рассказывала, да? Вы наверняка отлично здесь приживетесь.

Харальд рассмеялся, и Фрике едва удержалась, чтобы не рассмеяться вместе с ним, хотя ее смех прозвучал бы скорее истерично и отчаянно.

– Мы же просто приехали на неделю в отпуск. Что мы должны взять? Этот магазин?

– Да, именно, – просто ответила Эбба.

Фрике покосилась на него. Она видела, как смех застрял у него в горле и как он медленно осознал, что это не шутка. Не розыгрыш. Что Эбба говорит совершенно серьезно.

– Это как-то неожиданно, – сказал он.

– О, – сказала Эбба.

– А мой отец еще… – спросила Фрике, нарушая неловкое молчание.

– Нет, – печально сказала Эбба. – Старины Хансена больше нет.

После этого все замолчали.

– Ты могла бы меня предупредить, – сказал Харальд. Он был зол, Фрике это чувствовала. Он шагал по дорожке к пляжу, мрачно зыркая на каждого встречного отдыхающего, и бросал слова через плечо. Фрике спешила следом. Она хотела возразить, что это вовсе не ее идея, а Эббы. Что ей и в голову не приходило брать книжный магазин.

Но тут они поднялись на гребень дюны. И Харальд остановился так резко, что Фрике чуть в него не врезалась.

– Это…

Она положила руку ему на плечо и встала рядом.

– Прекрасно, – тихо закончила она за него.

Море бушевало. Волны яростно накатывали на берег, по которому брели редкие гуляющие – одни шли, накренившись, против ветра, другие позволяли ему подгонять себя в спину. Харальд рядом с ней глубоко вздохнул.

– И вправду прекрасно, – пробормотал он, и она почувствовала, как его руки сомкнулись вокруг ее руки.

Он давно так не делал, и ей хотелось насладиться этим мгновением. Они вместе спустились к воде и пошли на восток – в ту сторону можно было долго идти по пляжу, прежде чем возвращаться в деревню извилистыми тропинками через дюны. Такая прогулка давала время проветрить голову – именно то, что нужно было Фрике.

Она отпустила руку Харальда и зашагала быстрее. Ушла вперед, а он брел позади, не торопясь. Она старалась сбавить шаг, но каждый раз, когда оглядывалась, его фигура становилась все меньше, и ей казалось, что его это вполне устраивает.

О чем он думает? Об острове, о книжном магазине, об Эббе и Виллеме? Что он думает о ней, о Фрике? Три года вместе, столько было планов. Но разве одних только планов достаточно, чтобы вместе гулять по пляжу или смотреть в будущее?

Она не стала доставать смартфон, хотя чайки, танцующие на порывах ветра и замирающие в воздухе, были не менее впечатляющими, чем волны, с грохотом разбивавшиеся о берег. На горизонте громоздились темные тучи – дождь будет, скорее всего, ближе к вечеру, решила Фрике. Ни она, ни Харальд не догадались надеть непромокаемые куртки, и теперь она мерзла в толстой вязаной кофте. Хорошо хоть походные ботинки вчера догадалась вытащить из одной из коробок, оставленных у родителей.

Когда начался дождь, она остановилась и подождала, пока Харальд ее догонит.

– Что с тобой? – крикнула она, когда он почти поравнялся с ней, но ветер сорвал слова с губ и унес их над водой.

– Что? – крикнул Харальд.

И тут она поняла, почему он отстал.

«Мы больше не идем в ногу. Мы больше не… А шли ли мы вообще когда-нибудь?»

Нет, глупости. Нельзя перечеркнуть три года жизни или усомниться в них только потому, что все заканчивается.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросила она.

Харальд остановился. Он тяжело дышал – идти по мокрому песку было нелегко.

– Да, – сказал он и долго смотрел на нее. – Да, я тоже это чувствую.

Фрике кивнула. Не нужно было ничего больше говорить. Не сейчас.

– Пойдем, – сказала она. – Покажу тебе, где живет мой отец.

Старины Хансена больше нет – так сказала Эбба. Поэтому Фрике ожидала увидеть маленький капитанский домик пустым, когда в сгущающихся сумерках они вернулись в деревню. Но за кустами шиповника, усыпанными тугими красными ягодами, на кухне горел одинокий свет, а за белой вязаной занавеской, прикрывавшей нижнюю половину окна с перекладинами, она разглядела сгорбленную фигуру за кухонным столом – и сразу поняла, что это старый Хансен.

«Его больше нет», – подумала она. Так сказала Эбба – и видела, как Фрике вздрогнула, как ее охватила скорбь по человеку, которого она едва знала. По которому не имела права скорбеть. Поэтому Эбба тогда поспешно добавила: «Он не любит, когда его так называют. Хочет, чтобы мы звали его Оле. И он еще здесь. Навести его, если хочешь. Он будет рад».

Все-таки еще жив.

Фрике стояла на улице и смотрела на освещенное кухонное окно. Она медлила. Неужели это так просто? Постучать, сказать «привет» – и все будет так, словно она не провела все лето на другом конце света, пока он – простите, но иначе не скажешь – тихо угасал?

– Зайдем к нему? – спросил Харальд, стоя рядом.

– Ты ему понравишься, – сказала она. И решила: да, пусть Оле и Харальд познакомятся. Это правильно. Она подошла к двери, постучала и замерла в ожидании. Изнутри донеслось шарканье, надсадный кашель, потом дверь открылась, и он предстал перед ней. Выбритый, причесанный, усталый. В спортивных штанах и футболке с длинным рукавом, на морщинистой шее – шарф.

Он посмотрел на Фрике, потом на Харальда, а она открыла рот – в надежде, что ее слова прозвучат не так глупо, как она ощущала:

– Вот я и снова здесь.

– Вижу.

– Можно войти?

Его лицо просветлело:

– Ну конечно. Разумеется, входите.

Он обнял ее, и она испугалась: ей казалось, что настолько худой человек не может держаться на ногах. Старина Хансен – нет, Оле! – слегка отстранил ее, вглядываясь в ее лицо, словно искал там что-то, и она не знала, нашел ли. Потом он пожал руку Харальду, который представился, и Фрике на мгновение вспомнилось то воскресенье три года назад, когда она впервые привезла его к родителям.

– Рад познакомиться, – сказал Харальд.

Оле закашлялся:

– Взаимно. Пока еще могу радоваться.

У него появилось странное чувство юмора, но Фрике решила, что любой юмор лучше, чем не смеяться смерти в лицо.

Они сидели на кухне, и, когда Оле поднялся варить кофе, Фрике вскочила.

– Я сама, – сказала она и мягко усадила его обратно. Наполняя кофеварку по его указаниям, она как бы между прочим спросила: – Печатную машинку тебе Виллем одолжил?

– Да, он. – Славная вещица, уже верно послужившая Фрике, стояла посреди стола; с одной стороны – небольшая стопка чистой бумаги, с другой – туго набитая папка. – Записываю кое-какие мысли, которые приходят в голову. Времени-то у меня теперь хватает.

– Можно почитать? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Печенье, – напомнил он. – В шкафу наверху слева.

Она достала с полки синюю жестянку. К ее удивлению, запасы, в отличие от прошлого визита, были аккуратно разложены и в изобилии. Заглянув в холодильник, она убедилась, что с голоду Оле не умрет – было бы желание есть.

– Я немного слежу за собой, – сказал он. – Доктор Тоссенс говорит, неважно, что́ я ем. Чем больше калорий, тем лучше. – Он ухмыльнулся, словно такой подход к еде доставлял ему невообразимое удовольствие.

– А что еще говорит твой врач? – спросила Фрике. Она была рада, что он сам заговорил о здоровье.

– Очки мне выписали. Он дал контакт хорошего окулиста. – Оле с гордостью показал ей фирменную оправу, лежавшую на стопке исписанных листов. – Глаза уже почти не болят.

Она вздохнула.

– Но ты ведь не это хочешь услышать, дорогая. Ну что ж, про остальное. Кашляю. Глотаю обезболивающие и все, что доктор выпишет. Твой друг Бенгт раз в неделю приезжает на остров, навещает меня. Мне это помогает. Да и вообще я теперь не так одинок. Таммо приносит продукты – я просто звоню и заказываю. Его сестру Соню знаешь? Она тоже заглядывает. И Эбба. Приходит так часто, как может.

Фрике удивилась, сколько людей о нем заботится, – и это немного успокоило ее совесть.

– Мне обязательно нужно навестить Соню, – сказала она.

Харальд молча сидел рядом.

Они не стали засиживаться. Чашка кофе, несколько печений – и за окном уже стемнело. Оле проводил их.

– Приходите завтра. А сейчас мне пора спать, – сказал он на прощание.

Они обнялись, и Фрике подумала: сколько еще раз она вот так будет держать в руках хрупкое тело отца, прежде чем его не станет? Но Оле, словно прочитав ее мысли, шепнул ей на ухо:

– Я крепкий орешек. До Рождества уж точно дотяну.

Она засмеялась – и почувствовала, как защипало в глазах.

Остров и Фрике… Эта мысль не давала ему покоя.

Началось все в книжном магазине, где ее встретили так, будто только ее и ждали. Потом на пляже она шла впереди, словно была здесь дома, а Харальд чувствовал каждый шаг всеми костями. Остров окрылял ее – и приземлял его.

Он чувствовал, что она хотела сказать. Они отдалились друг от друга еще раньше, возможно, еще до переезда в Бостон, но здесь, на острове, это стало особенно очевидно. Здесь, где она за считаные дни пустила корни глубже, чем за всю жизнь в Гамбурге. Глубже, чем когда-либо смогла бы пустить в бостонскую землю. В Гамбурге она ни разу не ходила с ним к своим друзьям. Хотя, справедливости ради, он и сам редко бывал в городе, а когда бывал – хотел проводить время только с ней. Чем она жила, пока он разъезжал по командировкам, он толком не знал.

А потом эта история с ее отцом. Они ведь едва знакомы и после первой встречи несколько месяцев не общались – по крайней мере, насколько было известно Харальду, хотя много ли он вообще знал о Фрике, спрашивал он себя, – и все же там, в маленькой кухне капитанского домика, теснилось столько чувств. Слишком много, думал Харальд. Он тосковал по собственному отцу, которого никогда не знал, и завидовал Фрике – у нее их целых два. Это было неожиданно больно, и ему совсем не хотелось после всего этого сидеть в рыбном ресторане, ждать своего морского петуха и слушать болтовню Фрике, которая при этом то и дело косилась в телефон.

Наконец она убрала телефон и тихо сказала:

– Что-то случилось.

– Да, случилось, – он глубоко вздохнул. – Ты ведь тоже заметила, правда?

– Что именно?

– Это твое место. Твой остров.

Она долго смотрела на него, не говоря ни слова.

– Книжный магазин этот. Что там с книжным магазином, кстати? Расскажи.

Фрике замялась. Принесли горячее, и на мгновение показалось, будто она хочет уйти от разговора. Они попробовали – было превосходно.

Запинаясь, Фрике начала рассказывать то, что утаила от него о своей поездке на остров. И этого оказалось так много, что он задумался: а рассказывала ли она вообще хоть что-нибудь? Или то немногое, что он знал, он почерпнул из ее статьи?

– Что бы ты мне порекомендовала? – спросил наконец Харальд, когда она закончила рассказ. К тому времени они успели спокойно поесть и заказать десерт, который теперь стоял перед ними. Фрике черпала ложкой красный кисель и закатывала глаза от удовольствия. – Какую книгу, я имею в виду.

– Тебе? Путешественнику со своей собственной тьмой? Тебе бы я дала вот это. – Она потянулась к сумке и вытащила слегка потрепанный покетбук.

– «Дымная река»?

– Купила в аэропорту в Бостоне. Сама не знала зачем. Но потом начала читать. Так красиво и неспешно написано.

Он прочитал аннотацию и нахмурился:

– Исторический роман?

– Нет, – ответила она, – он и сейчас актуален, в каком-то смысле. Там про… ну, про первую глобализацию, про то, что она делает с человеком.

– Потому что мы уехали в Бостон, понятно. – По нему было видно, что она его не убедила.

– Вообще-то скорее из-за темпа. Очень медленного, – сказала она, не глядя на него. – Я в самолете несколько раз чуть не уснула за чтением. А ты же знаешь, я в самолете никогда не сплю.

Он понял:

– Моя бессонница.

– Может, тебе будет легче засыпать.

– Попробую, – пообещал он и положил книгу рядом с тарелкой. – Ты изменилась.

Она нервно рассмеялась:

– Ты тоже.

Это правда. Но он имел в виду другое:

– Я все думаю… Мы меняемся. Мы уже не те, что три года назад. Жизнь меня изменила, и, думаю, мы оба согласны, что не в лучшую сторону. Я… – Он покачал головой – так трудно было облечь мысли в слова. – Мне кажется, я хочу что-то сделать.

– Что именно? Еще раз прогуляться по пляжу? Или полежать в номере с книжкой? Телевизор посмотреть? – Она нахмурилась. – Делай что захочешь. В конце концов, мы в отпуске.

– Я имею в виду… – Он глубоко вздохнул. – Сделать что-то. Изменить свою жизнь.

Она не стала напоминать, что несколько месяцев назад они уже изменили свою жизнь – и довольно радикально, – когда начали все заново в Бостоне. Вместо этого она смотрела на него очень внимательно и ждала.

– Я столько всего повидал… – Харальд покачал головой. – Мои кошмары. Я о них почти ничего не помню, но они мне все равно снятся… Я снова где-то там, на передовой. Йемен, Сирия, Чад, Нигерия – неважно где… Я там, где люди страдают. Где умирают. Хочу, чтобы это прекратилось и во сне, и наяву.

– И что ты хочешь с этим сделать? – мягко спросила она.

Разговор принял совершенно неожиданный оборот. Харальд и сам толком не знал, чего хочет. Знал только, что должен что-то предпринять. Что так дальше продолжаться не может.

– Бостон – это точно не выход, – констатировал он.

Она улыбнулась:

– Я почти так и думала. Хочешь вернуться в военную журналистику?

– Нет, – решительно сказал он. Только не это. И тут его осенило. – Я мог бы начать писать о чем-то позитивном.

– Тогда тебе грозит безработица, – поддразнила она. Но тут же посерьезнела. – Было бы здорово, если бы на хорошие истории был спрос.

– А ты думаешь, это невозможно? Писать только о хорошем? Может, в этом и есть ошибка журналистики – бросаться на кризисы и катастрофы. А не на то, что получается. Что помогает людям.

– Я бы точно с радостью читала больше хороших новостей.

– Ты ведь уже их освещаешь. Мы могли бы делать это вместе, но…

Она смотрела на него так открыто, с таким интересом. Харальд не мог вспомнить, когда они в последний раз вот так сидели и разговаривали. Так… спокойно. Без этого тягостного молчания, которое обычно повисало между ними. Без бесконечного списка дел, которые нужно переделать.

– Но? – спросила она.

Прежде чем он успел начать заготовленный ответ, к их столику подошел официант.

– Фрау Вальгрен, – сказал он.

– Да? – она удивленно подняла глаза и вопросительно посмотрела на него.

Харальд понял все раньше, чем поняла она. Раньше, чем официант произнес хоть слово.

– Вас к телефону. Вон там, у стойки.

Она нахмурилась – это показалось ей странным.

– Кто меня спрашивает? – Она и не думала вставать.

– Пожалуйста, просто подойдите к телефону.

Харальд хотел вскочить и пойти с ней. Но Фрике была такой спокойной и деятельной, что только отмахнулась.

– Я сама справлюсь, – сказала она.

Он в этом сомневался – по лицу официанта уже все было ясно.

В островной деревне все друг друга знают. Фрике – дочь Оле Хансена, и, если со смертельно больным что-то случилось, весть разлетится мгновенно. В отеле знали, где они ужинают…

Фрике взяла трубку. Слушала – и побледнела. Харальд встал и подошел к ней.

– Я отвезу тебя к нему, – сказал он, прежде чем она успела что-то произнести.

Она молча сунула ему трубку и вышла из ресторана. Харальд отдал трубку официанту, который что-то забормотал, сунул ему в руку полсотни – хватит. Если нет – вернется завтра.

Сейчас он должен быть рядом с Фрике. Она не должна проходить через это одна.

Значит, старина Хансен отправился в путь. Его ждало последнее путешествие.

Она снова стояла перед капитанским домиком – как несколько часов назад. Только теперь во всех окнах горел свет и за стеклом мелькали люди. В кухне, гостиной, прихожей.

Отца среди них не было.

Фрике собралась с духом и направилась к дому.

Дверь открыла Эбба.

– Ты как раз вовремя, – сказала она.

Фрике не поняла, что та имеет в виду: ее приезд на остров, этот вечер или все вместе. Эбба провела ее в дальнюю спальню. Там, на старой двуспальной кровати, лежал отец – худые руки поверх одеяла, лицо какое-то неузнаваемое. Вокруг рта и носа проступил белый треугольник; позже доктор Тоссенс объяснит ей, что это верный признак приближающейся смерти. Дыхание отца было поверхностным, но он казался совершенно спокойным.

Фрике присела на край кровати и взяла его за руку.

– Что случилось? – прошептала она.

Ответил доктор Тоссенс:

– Он мне позвонил. Говорить уже не мог, но я услышал хрипы и увидел его номер на экране. Сразу приехал сюда и позвонил Эббе.

– Значит, это конец? – спросила она.

– Думаю, да.

– И что нам делать? То есть…

Она чувствовала себя совершенно беспомощной. Почему не осталась тогда подольше? Зачем так торопилась на ужин?

Смогла бы она что-то изменить, если бы осталась?

Эбба положила руку ей на плечо.

– Он был готов, Фрике. Он давно ждал этого часа.

Она почувствовала, как по щекам текут слезы.

– Но…

– Не надо. Ты же знаешь, какой он был.

Эбба ободряюще ей улыбнулась.

«Да, знаю. Хоть нам и досталось так мало времени».

– Не кори себя. Последние месяцы он был доволен жизнью. И кое-что тебе оставил.

Фрике не сразу поняла, о чем речь.

– Капитанский дом, – сказала Эбба. – Он твой по наследству.

– Я не хочу сейчас об этом думать, – ответила Фрике.

И тем более говорить. Оле еще даже не умер, а Эбба уже заговорила о наследстве…

Но от этой мысли было уже никуда не деться. Она прокралась в голову, пока Фрике сидела рядом с Оле. Харальд принес ей кружку кофе. В какой-то момент она взяла отца за руку и так и держала. Наступила ночь, дыхание Оле стало тяжелым. Доктор Тоссенс заглянул еще раз, потом попрощался и обещал зайти утром.

– Что я могу для него сделать? – спросила Фрике.

– Вы уже делаете все, что нужно, – серьезно ответил врач. – Болей он не чувствует, я об этом позаботился. А если хотите сделать больше – просто рассказывайте ему.

– О чем?

– О чем угодно. Он услышит.

Странный совет – но с каждым часом он обретал все больший смысл. Фрике закуталась в шерстяной плед и легла рядом с отцом на свободную половину кровати. Она не спала; иногда задремывала, но тут же просыпалась от его хриплого дыхания. Боли старика, судя по всему, не мучили – как и обещал доктор Тоссенс. И это ее успокаивало.

В какой-то момент она проснулась. В доме стояла тишина. Дыхание Оле стало ровнее. Харальд устроился на диване в гостиной – ее возражение, что лучше бы ему вернуться в отель, он парировал замечанием: какая разница, на каком диване спать. И лишь потом ей пришло в голову, что, может быть, он тоже не хотел оставаться этой ночью один.

Она встала и прошла в носках на кухню, стараясь как можно тише сварить себе кофе. Харальд лежал на спине, натянув шерстяной плед до подбородка. Лампа на журнальном столике горела, на груди у него лежала раскрытая «Дымная река» Амитава Гоша. Судя по всему, он успел прочитать страниц тридцать, прежде чем уснул.

Фрике погасила свет и тихо прикрыла за собой дверь.

На кухне рядом с пишущей машинкой по-прежнему лежала стопка отпечатанных страниц. Она помедлила. Провела пальцами по верхнему листу – Оле напечатал на нем только два слова: «Моя жизнь». И больше ничего. Последнюю главу ей, видимо, придется дописать за него.

Она оставила стопку на столе и вернулась в спальню.

Ждать. Больше она ничего не могла сделать.

В какой-то момент она заговорила. Стала рассказывать ему обо всем, чем не успела поделиться – время просто кончилось. Она не знала, слышит ли он ее. Может быть, там, где он сейчас находился, он чувствовал, что она рядом. Может быть, ему становилось легче.

Страшно ли ему? Она не знала. Но надеялась, что ее голос хоть немного унимает страх. А ей самой это помогало не сойти с ума от беспомощности, которая накатывала в ночной тишине.

…Харальд сидел на кухне. Было начало восьмого, когда Фрике появилась в дверях. Она устала, и, когда Харальд молча протянул ей кружку кофе, она с благодарностью ее приняла.

– Хорошо спал? – спросила она.

Он кивнул.

– А ты? – спросил он, чуть робея.

Фрике улыбнулась.

– Да, пару часов. Он ушел где-то под утро, и тогда я смогла немного поспать.

Ушел. Произнести это вслух она пока не могла – наверное, еще не скоро сможет. Но хотя бы думать об этом уже получалось.

Харальд кивнул на стопку бумаг.

– Ты уже смотрела?

Она покачала головой.

– Нет, решила отложить на потом. Сейчас столько всего нужно организовать…

Она выдохнула, надув щеки. Сначала – спокойно выпить кофе.

Не странно ли это? Сидеть с Харальдом на кухне и пить кофе, пока Оле лежит мертвый в соседней комнате?

В половине восьмого в дверях появился доктор Тоссенс с врачебным саквояжем в руке.

– Мойн. Значит, всё.

Похоже, он умел читать не только приближение смерти на лице умирающего, но и свершившуюся на лице близких. Фрике подумала: может, это тоже своего рода дар – в том смысле, как понимала его Эбба?

– Что теперь? – спросила она.

Доктор Тоссенс достал из саквояжа коричневый конверт.

– Ваш отец обо всем позаботился. Сказал: раз уж у него столько времени на подготовку, он хочет использовать его с толком. Не хотел быть обузой для родных. То есть для вас.

– Он хотел, чтобы его похоронили на острове? – тихо спросила она.

– Он хотел, чтобы его кремировали.

Доктор Тоссенс вложил ей конверт в руку.

– Я пока займусь формальностями.

Фрике взяла конверт. На душе стало легче. Раз у Оле был план, ей оставалось лишь проследить за его исполнением. Самой ей было бы тяжело выбирать музыку для прощания или рассказывать пастору об отце, чтобы тот составил подобающую речь. Наверное, любой островитянин знал его лучше, чем она.

– Есть еще родственники? – спросила она.

Доктор Тоссенс, уже направившийся к выходу, покачал головой.

– Только вы.

Тогда она поняла, что нужно делать.

Она вышла во двор, села на маленький садовый стул под каштаном и набрала номер родителей. Ее знобило – она забыла кофту в доме.

– Мама?

Голос прозвучал совсем тихо. Но ей даже не пришлось ничего объяснять.

– Всё? – спросила Уте Вальгрен.

– Да.

На глаза навернулись слезы. Но не только от горя. Еще от этого неописуемого чувства, которое охватило ее здесь, в маленьком палисаднике.

Она была на своем месте. На острове.

Словно какая-то часть ее всегда это знала.

– Да подойди уже к телефону, Хайнц!

Тетя Метте заворчала. Телефон не успел прозвонить и раза, а она уже с усилием поднялась из кресла и замахала тростью.

Хайнц.

Опять один из таких дней.

Вернувшись в Виттмунд, Бенгт застал все в полном порядке. Дом ухожен, прическа тети безупречна, еженедельные порции таблеток добросовестно разложены по органайзерам и отмечены галочками в списке как положено. Холодильник ломился от еды: у пожилой дамы явно проснулся недюжинный аппетит. И еще она называла его Хайнцем. Как покойного мужа.

Бенгт привык к таким дням. Гораздо чаще она его все-таки узнавала, и было множество дней, когда им вместе бывало весело. Он обращался к ее домашнему врачу – спрашивал, что это может значить. Тот ответил: «Возраст. Ей за восемьдесят, тут и не такое бывает».

Возможно, следующей весной придется подумать о доме престарелых. Но пока он рядом и присмотрит за ней сам.

Он подошел к телефону.

– Бенгт Герьетс, слушаю.

– Бенгт? Это Фрике.

Он затаил дыхание. Откуда у нее номер?

«Ты знаешь откуда».

– Фрике.

– Бенгт, он…

Да. Он уже понял. Ей не нужно было договаривать.

Они с Оле условились, что его номер будет в списке тех, кого известят в случае смерти. Список был совсем короткий. Но что позвонит именно Фрике – этого Бенгт не ожидал.

– Всё, – сказал он.

– Да. Всё. Ты сможешь приехать на остров?

– Прямо сейчас? – встревожился он.

Впрочем, если Фрике нужна его помощь, он что-нибудь придумает. В крайнем случае возьмет тетю Метте с собой, только тогда понадобится квартира в поселке. В строительном вагончике ей вряд ли понравится…

Но если Фрике нужна его помощь, он приедет. Странно: это даже не обсуждалось. Не о чем тут было думать.

– Время есть, несколько дней. Ну, если ты вообще хочешь приехать…

– Конечно, хочу. Будут похороны?

– Что-то вроде того…

Он усмехнулся. Это так похоже на Оле Хансена. Не похороны, а «что-то вроде того».

– Приеду, – пообещал он. И после короткой паузы спросил: – Как ты?

Она вздохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Правда. Мы вчера приехали на остров и успели его навестить.

– Удивительно, что ты там оказалась.

– Долгая история, – ответила она.

Он перевел для себя: «Тебя это не касается».

– В любом случае хорошо, что ты там.

– Да. Я тоже так думаю.

Она повесила трубку, а Бенгт еще какое-то время стоял с телефоном в руке. Она говорила так спокойно. Нет, не то слово. Она и правда была в хорошем настроении. Надо было спросить, означает ли это «мы», что ее друг все еще рядом.

Досадно, что после стольких месяцев без нее он не придумал ничего лучше. Что все еще вспоминает те поцелуи, словно они что-то значили.

Фрике помнила еще со времен бабушкиной смерти, какими странными бывают первые дни после ухода близкого человека. Будто бредешь сквозь туман, будто время остановилось. В первые дни после смерти время и вправду останавливается.

Сделав несколько необходимых звонков, она сложила толстую стопку отцовских воспоминаний в папку, вышла из дома и заперла дверь. Тело к тому времени уже забрали; она предпочла не спрашивать, что с ним будет дальше. Увезут с острова? На пароме, полном отдыхающих? Сама по себе смерть ее не пугала, но картина выходила какая-то странная: неужели гроб ставят рядом с контейнерами, набитыми чемоданами, которые в шторм катаются туда-сюда? Или на пароме есть какой-то тайный отсек – для гробов, мусора и всего, что не должно попадаться на глаза туристам? Впрочем, Оле рядом с синими мусорными мешками – это, пожалуй, было бы еще хуже.

Они с Харальдом шли через деревню к отелю. По дороге им то и дело попадались незнакомые островитяне, но каждый останавливался, выражал соболезнования и непременно вспоминал какую-нибудь забавную историю про Оле. До отеля они добирались минут сорок пять.

– Ты здесь прижилась, – заметил Харальд.

Фрике не стала спорить. Она плюхнулась на кровать, по-прежнему прижимая к себе папку с отцовскими записями. Потом скинула туфли, стянула джинсы и лонгслив, переоделась в пижаму и забралась под одеяло, придвинув папку к себе.

Уже на второй странице она улыбнулась.

– «Старик Хансен и море», – пробормотала она.

Хорошее название для мемуаров.

И она начала читать.

Она полностью погрузилась в его рассказы. Страница за страницей – все, что отец напечатал за последние месяцы. Около трехсот страниц через один интервал, без литературного лоска, но так искренне. Живой голос рассказчика, который никогда не писал прозу, отчего она становилась еще более уникальной.

Харальд лежал рядом и спал. Она сидела, прислонившись к изголовью, подтянув колени – на них покоилась стопка бумаг. Так она и читала все утро. В полдень накатила усталость, и она тоже задремала на час, но стоило проснуться, снова взялась за чтение. Один раз заглянула в телефон: сообщений накопилось много. Ответила только Эмме и Соне. Сарафанное радио, похоже, работало не только на острове, но и в Гамбурге.

– Может, прогуляемся? – спросил Харальд.

Фрике отмахнулась: оставалось страниц восемьдесят, она не хотела отрываться. Нет, не могла. Эта книга – а это была именно книга, пусть и в виде разрозненных листов, – была написана словно специально для нее. Как будто Оле адресовал ее только ей.

Наверное, так и было.

Харальд вернулся как раз в тот момент, когда она дочитывала последнюю страницу и с удовлетворенным вздохом убирала рукопись в папку. Он принес ей поесть – огромный кусок торта со сливками из островного кафе, к нему они заказали в ресторане отеля чайник фризского чая. Фрике и не заметила, как проголодалась.

– Ну что? – спросил Харальд. – Остаешься здесь?

– А ты тогда что будешь делать? – спросила она в ответ.

– Я же вчера сказал. Стану обычным гражданским репортером.

Она рассмеялась – но смех застрял в горле: она поняла, что он говорит серьезно.

– Звучит хорошо, даже, можно сказать, слишком, – сказала она. – Ну, то, что ты хочешь стать гражданским репортером.

– Я просто хочу рассказывать о чем-то позитивном, как ты когда-то.

– Я писала о чудаках, сбежавших от цивилизации, – поправила она.

И тут же вспомнила Бенгта. Его кокосовый пирог с вишней. Камеру Виллема, которой она сделала столько красивых снимков. Кофе на ступеньках вагончика под стук дождя по крыше…

– А что будет с агентством в Бостоне, если ты уйдешь? – спросила Фрике.

– Продадим. Много не выручим, но идея была неплохая, связи тоже. Может, Нэнси заинтересуется. По-моему, она всегда мечтала о чем-то подобном, просто ей не хватало решимости.

Оставался вопрос: а что будет с ней самой?

Харальд даже не предложил ей вернуться одной и вести агентство – оба понимали, что это всегда был его проект, не ее.

Казалось, все само собой складывается. Будто путь уже предначертан и выбора нет.

Но Фрике не так-то просто было уломать.

Вспышки гнева у Эббы случались редко, но от этого Виллем боялся их не меньше.

Сегодня был как раз такой день – он почувствовал это сразу, едва проснувшись. По тому, как она в ванной грохнула дверцей шкафчика, уронила крышку унитаза, как хлопнула входной дверью, уходя вниз, в магазин. И он знал, почему она злится.

Прошла почти неделя с тех пор, как Фрике появилась в книжной лавке. Виллем видел, о чем тогда подумала Эбба: «Теперь все наладится. Фрике здесь».

Но потом умер старина Хансен, и «Фрике здесь» превратилось во «Фрике где-то на острове, но она так поглощена собой, что совсем о нас не думает, что, конечно, понятно – у нее отец умер, – но позвольте, речь идет о будущем магазина, о нашем будущем, о ее будущем, обо всем на свете».

Вслух Эбба этого, разумеется, не говорила, да и не надо было. Ее гнев нарастал. На обстоятельства (неужели Оле не мог подождать со смертью еще пару дней?), на Фрике (неужели нельзя было сразу сказать, что она берет магазин? Еще тогда, в мае?), но прежде всего – на Виллема (зачем было назначать на эту неделю встречу у нотариуса с этим несносным хлыщом, который хочет присоединить нашу лавку к своей империи из тридцати с лишним филиалов и остался единственным претендентом?). И, может быть, немного на себя – за то, что слишком быстро согласилась.

Виллем все это прекрасно понимал. Однако нужно было смотреть на вещи трезво. Книжная лавка стала им родной: она принадлежала еще его родителям, и, возможно, он был привязан к ней даже сильнее, чем Эбба, которой важнее всего была Фрике. Эбба вбила себе в голову, что место Фрике – здесь, в этом магазине, и разубедить ее было невозможно. Но реальность такова, что и они постепенно ощутили перемены, давно охватившие книжную торговлю. Этим летом многие постоянные гости острова к ним не заглянули. Или заходили ненадолго – просто поздороваться. Стоило Эббе выложить перед ними стопку из пяти-шести книг в мягкой обложке, из которых раньше они купили бы минимум три (а бывало, и все!), как гости начинали смущенно мяться и объяснять, что теперь у них электронная книга – удивительно удобная штука, подарок от детей на Рождество. И книги они уже скачали дома, по рекомендациям из интернета. В итоге покупали одну книжку в мягкой обложке – скорее из вежливости, в память о былых временах. Но на выручке это уже сказывалось. Не катастрофически, зимой они бы не умерли с голода. Однако такое случалось все чаще, и в конце концов это подтолкнуло Эббу ускорить переговоры с Тисом Волленбеком. Особого видения у него не было, зато хватало идей, чтобы продолжить дело. Ведь Шпикерог без книжной лавки – это немыслимо. А для себя они уже решили: пора уезжать.

Виллем спустился вниз и застал в синей кухне все еще злую Эббу. Он сел на угловую скамью. Она небрежно поставила перед ним кружку с кофе, бросила на стол разделочную доску, с шумом нарезала хлеб, швырнула на стол колбасу и сыр.

Виллем встал.

– Я скоро вернусь, – сказал он и вышел из дома.

На двери магазина висела табличка «Закрыто по личным обстоятельствам». Он снял ее и направился к отелю «Фризенштерн» – тут было рукой подать. Там остановилась Фрике со своим другом. За стойкой регистрации стояла Гундель, добрая душа отеля.

– Мойн. Фрике Вальгрен еще здесь?

– Мойн, Виллем. Она в зале для завтраков.

Дорогу он знал.

На Фрике Вальгрен был темно-серый свитер с высоким воротом и черные брюки. Лицо бледное; когда он подошел к столику, она подняла на него глаза.

– Мои соболезнования, – сказал он.

– Виллем.

Она встала, и он неловко ее обнял. Под ладонями он ощутил ее хрупкие плечи. Они отстранились друг от друга, она улыбнулась и кивнула на свободный стул.

– Садись.

Раз уж они обнялись, переход на «ты», похоже, был уместен. Он сел.

– Надеюсь, не помешал. А где твой друг?

– Харальд вчера уехал.

– Вот как, – удивился он.

– Я остаюсь до прощания.

До церемонии оставалось четыре дня. Виллем вчера видел приглашение в почте.

– А потом? – осторожно спросил он.

– Потом… не знаю. Может, вернусь в Гамбург, в «КОМЕТ». Один хороший друг, коллега, давно хотел, чтобы я стала не просто внештатницей.

– Ты могла бы остаться.

– Могла бы. Но не хочу.

Он шумно выдохнул.

– Это твое окончательное решение?

Она виновато улыбнулась.

– Понимаю, это не тот ответ, на который вы с Эббой рассчитывали.

– Мне, если честно, все равно – возьмешь магазин ты или какой-нибудь жадный до денег торгаш из Бремена с тридцатью филиалами, который выжимает из сотрудников все соки. Времена меняются: видимо, книжная торговля теперь так и работает. Но Эббе не все равно. Для нее ты – законная наследница.

Улыбка застыла у нее на лице.

– Пожалуйста, Виллем. Я не могу.

– Не хочешь.

– И не хочу тоже, да. Я сама не знаю, чего хочу.

Он разозлился.

– Тогда разберись, черт возьми. У тебя же все есть. Отцовский дом, отличный парень и даже книжный магазин – только захоти. Я бы подарил его тебе, лишь бы Эбба была счастлива.

– А мне не нужны подарки, – твердо сказала Фрике. – Извини, мне пора. Меня ждут.

Он обернулся. В дверях ресторана стояла Соня. Фрике проскользнула мимо него и бросилась подруге на шею. Объятие было крепким, почти отчаянным.

Виллему оставалось только уйти. А ведь он и правда надеялся ее уговорить.

У входа в магазин уже собралось несколько покупателей – было начало десятого. Он отпер дверь, впустил их и включил свет. Только он открыл кассу и вставил денежный ящик, как из кухни вылетела Эбба и встала перед ним.

– Что ты творишь? – прошипела она.

Похоже, сегодня ему доставалось от всех женщин подряд. Но Виллему было уже все равно.

– Я открываю магазин, – объявил он.

– Нам скоро на паром, ты же знаешь.

– Никуда мы не едем. Я позвоню нотариусу и отменю встречу. Этот торгаш не получит наш магазин. Будем искать дальше, пока не найдем кого-то, кто подойдет так же хорошо, как Фрике.

– Но мы же подписали предварительный договор.

– И что? – он кивнул на окно. – В такую погоду паромы не ходят. Пусть приезжает, если хочет. Пусть хоть нотариуса с собой тащит – я все равно ничего не подпишу. Я ничего не сделаю, пока ты сама не убедишься, что это правильный выбор.

– А как же пенсия? Дом в Ирландии?

Дом в Корке они смотрели две недели назад и уже внесли задаток – он сгорит, если за полгода они не заключат договор.

– Купим и дом, – упрямо сказал Виллем. – Я не позволю никому решать за нас, что для нас лучше. Никому, кроме тебя.

– Виллем…

Эбба осеклась. Потом обхватила ладонями его лицо и поцеловала в губы.

– Ну вот, – пробормотал он, когда оба отдышались. – Кажется, оно того стоило.

– Пойдем продавать книги, – прошептала Эбба и счастливо ему улыбнулась.

Вопрос о том, кому достанется магазин, никуда не делся. Но теперь Эбба знала: он не станет ее ни к чему принуждать. А ведь именно это и произошло бы, подпиши они сегодня договор у нотариуса.

Оно того не стоило – в этом Виллем был уверен. И кто знает, может, Фрике Вальгрен еще одумается.

– Какой вариант тебе кажется наиболее разумным?

Соня настояла: завтрак за ее счет. Когда они сделали заказ, она откинулась на спинку стула и долго смотрела на Фрике, прежде чем задать этот вопрос.

Фрике обхватила ладонями чашку с кофе.

Разумных вариантов хватало.

Вернуться к Флориану, в «КОМЕТ».

Купить книжную лавку – или хотя бы взять в аренду – и остаться на острове.

Предложить книгу Оле какому-нибудь издательству. Хотя это не то, чем можно заниматься годами. Впрочем, она не сомневалась: издательства будут драться за эту историю.

Начать что-то совершенно новое.

Ей тридцать три, и она снова на той же развилке, что и десять с лишним лет назад – когда только выпустилась из университета и еще не успела взять первые заказы «КОМЕТ».

– Разумнее всего, наверное, устроиться в штат с хорошей зарплатой и снять маленькую квартиру для себя одной. То есть вернуться в «КОМЕТ».

Флориан уже звонил и предлагал работу. Словно только и ждал, когда она потерпит неудачу.

– А книжный магазин? Тут я, конечно, небескорыстна – мне было бы приятно, если бы ты осталась на острове. Ты ведь наследуешь дом Оле, Эбба с Виллемом хотят продать тебе магазин. А летом и Бенгт вернется.

Соня подмигнула.

– Бенгт тут вообще ни при чем, – сказала Фрике.

– Конечно, ни при чем. – Соня кивнула.

– А что Боссе? – быстро спросила Фрике, уводя разговор в сторону.

Лицо Сони приняло выражение, которое ни одна из них не смогла бы сходу описать словами.

– Боссе вернулся, – только и сказала она.

– И тебя это устраивает?

Соня пожала плечами.

– У нас трое детей, которые скучают по отцу. Пока он живет на материке, им непросто навещать его по выходным. Все привязано к расписанию парома, и…

– Значит, не устраивает, – заключила Фрике.

– Нет. Но это лучше, чем другие варианты.

Фрике выжидающе молчала.

– Я пыталась. Честно. Просила отца вернуть мне старую работу – ту самую, от которой Боссе отказался, когда съехал. У него уже и в Эмдене что-то наклевывалось. И подруга была. Но она его, кажется, бросила. Или нет – выставила из квартиры, вот как было. – Соня рассмеялась, но как-то натянуто. – И что мне оставалось делать? Он бы на улице оказался.

– Мог бы переехать к твоему отцу, раз уж они не разлей вода. Или я сдам ему капитанский дом.

– Даже не вздумай. Капитанский дом – твой. Сдавать! Ты и понятия не имеешь, сколько здесь стоит такой домик. Лучше сдавать его отдыхающим, чем пускать постоянного жильца. Так куда больше заработаешь.

– Дело не в деньгах, – ответила Фрике, хотя бостонская авантюра съела почти все ее сбережения и она пока не знала, когда снова сможет брать заказы.

– Ладно. Прости. Я просто…

– Нервничаешь?

– Скорее на взводе. У тебя случайно нет чего-нибудь подходящего в твоей литературной аптечке?

Фрике задумалась. Так сразу ничего на ум не приходило, но окажись она сейчас в книжном…

«Где я не окажусь и в ближайшие годы буду бывать разве что как покупательница».

– Боюсь, что нет. Хотя мне бы и самой сейчас не помешало что-нибудь, что поможет нащупать почву под ногами.

– Тебе не книга нужна, – сказала Соня. – Тут все проще простого.

«В том-то и проблема», – подумала Фрике. Ей никак не удавалось примириться со всеми этими переменами в жизни. Отказаться от Бостона? Ладно. Расстаться с Харальдом? Важный шаг. Вернуться в Германию? Да, это тоже было нужно. Искать новую работу? Что ж, что-нибудь да подвернется.

Но поселиться на Шпикероге? Взять на себя книжный? Поговорить с Бенгтом о том, был ли тот поцелуй просто поцелуем или чем-то большим? Многовато для одного раза, решила она. И сказала об этом Соне.

– Иногда судьба просто хочет, чтобы мы перевернули всю жизнь с ног на голову.

– А ты дала Боссе от ворот поворот, когда он захотел вернуться?

После этого Соня замолчала.

Оле заранее распорядился насчет своих поминок. Например, велел называть их не поминками, а просто «Праздником с Оле». С чувством юмора у него было все в порядке: когда четыре дня спустя этот праздник состоялся в маленькой островной церкви, урна, стоявшая у алтаря и предназначенная для захоронения на кладбище в Виттмунде, оказалась пуста.

Место Фрике тоже пустовало – бургомистр любезно освободил для нее скамью в первом ряду по просьбе своей дочери Сони. Самой Сони тоже не было. Кое-кто из прихожан недоумевал, куда подевалась Фрике Вальгрен, но, пошептавшись, все быстро сошлись на том, что она, видать, пошла в отца – тот тоже терпеть не мог подобных мероприятий. Впрочем, все были едины во мнении, что старик Хансен лучшего и не заслужил.

Пастор произнес – по единодушному мнению островитянок – трогательную речь, немного попели, чуть-чуть помолились, а потом все перебрались в островное кафе, где подавали фризский чай, кофе, бутерброды и пирог. Шнапс лился рекой; хорошо еще, что Шпикерог – остров без автомобилей, да и на велосипедах в деревне ездить запрещено, а то доктору Тоссенсу пришлось бы несладко. Впрочем, без работы он все же не остался: обработал Таммо уйму мелких порезов. Тот по дороге домой, будучи изрядно навеселе, свалился в куст облепихи и так и остался в нем лежать.

А Фрике тем временем стояла на носу краболова, прижимая к груди капсулу с прахом Оле. Таково было его последнее желание. «Только не в землю! Хоть на каминную полку меня поставьте, но гнить под дерном не желаю». Так он написал в письме, приложенном к распоряжениям о поминках. Сама церемония, как сразу поняла Фрике, нужна была скорее для того, чтобы успокоить островитян: мол, старина Хансен на склоне лет все же захотел быть одним из них.

Краболова организовала Соня – она ведь знала на острове всех и каждого. Ворчливый старый капитан этой посудины, который помимо ловли крабов подрабатывал тем, что возил туристов к тюленьим отмелям, а на обратном пути угощал свежесваренными крабами – туристы чистили их прямо на борту, все как полагается, пока чайки с криками кружили вокруг судна, – не захотел брать у Фрике денег, когда она объяснила, зачем ей нужно выйти в море и почему именно сегодня.

Капсулу она достала из урны еще на материке, когда забирала прах Оле у похоронного агента: ненадолго скрылась с сумкой в туалете. Немного жутковато и очень странно – поставить сумку на кафельный пол, вынуть капсулу из урны, снова ее закрыть.

В шпикерогском порту ее уже ждали пастор и пономарь. Тот принял урну и глазом не моргнул, когда Фрике сказала, что не может сейчас пойти с ними и поминки пройдут без нее. После чего она направилась прямиком к краболову, который ее дожидался.

Капитан помог ей подняться на борт, и они тут же отчалили. Фрике стояла у поручней, зажав сумку между ног; ветер хлестал так, что глаза заслезились.

Вот оно – последнее путешествие Оле Хансена. Он вышел в открытое море, чтобы найти в нем свое последнее пристанище.

«Смотри, не встань против ветра» – вот и все, о чем предупредила ее Соня. В остальном она просто делала то, что нужно было Фрике. А Фрике нужно было именно это: подруга, которая не задает вопросов, а действует.

– У тебя всё в порядке?

Она вздрогнула, когда рука Бенгта легла ей на плечо. Фрике опустила взгляд, потом слегка кивнула.

Он приехал. Первым утренним паромом – стоило ей вчера написать, что Оле не желает, чтобы его закапывали, и Бенгт сразу все понял. «В море его?» – спросил он в ответ. Фрике невольно улыбнулась: такая формулировка пришлась бы Оле по душе – дерзкая, непочтительная и такая точная.

– Всё в порядке, – ответила она, шмыгнула носом и смахнула слезы тыльной стороной ладони. – Спасибо, что приехал.

– Да не за что, – пробормотал он. Его рука лежала у нее на плече, он слегка прижал ее к себе. Мотор судна взревел, капитан заглушил ход, и здесь, в открытом море между островами, стало совсем тихо.

Фрике вздохнула.

– Ну что ж, пора, – произнесла она негромко.

Осторожно вскрыла пломбу на капсуле, подставила лицо ветру.

– Прощай, Оле, – сказала она и, повинуясь какому-то внутреннему чувству, добавила: – Папа.

И медленно высыпала прах в серое море.

Капитан стоял в рубке, сняв на этот короткий миг рыбацкую шапку. Соня замерла рядом, сложив руки на черной юбке. Ветер посвежел, прах лег на волны и поплыл прочь. Все молчали. Когда прах Оле растворился в море, они развернулись и двинулись назад. Говорить было больше не о чем. Старина Хансен обрел последний покой, а в островной церкви в это время пели для него последнюю осанну.

– Тебе скоро возвращаться на материк? – спросила Фрике, когда они сошли на берег. Бенгт держался рядом, словно боялся, что она куда-нибудь денется.

– Да, к сожалению. Тетя без меня не справится. – Он помолчал. – Я бы хотел снова увидеться с тобой. Здесь, на острове.

– Завтра я еду в Гамбург, к родителям… – Она еще не была готова. Слишком много всего случилось, она и сама пока не понимала, что с ней будет дальше.

– Ладно, тогда…

Они стояли друг напротив друга и не знали, что сказать. Бенгт обнял ее – вышло как-то неловко, и они тут же отстранились. Фрике смущенно уставилась на носки своих туфель. Потом глубоко вздохнула.

– Позвони как-нибудь, – предложила она.

– Позвоню.

Она смотрела ему вслед, пока он шел к парому. Плечи у него были усталые – или ей только показалось.

«Было бы хорошо, если бы мы оба могли еще остаться».

Но родители ее ждали. И Фрике знала, что в Гамбурге она наконец успокоится. Нужно сначала прийти в себя, а уже потом принимать решения, которые изменят всю ее жизнь.

Расставаться с островом было тяжело. Она не знала, знак ли это. И если да – хороший ли.

Фрике вернулась в Гамбург.

– И что теперь? – спросила мать, когда она утром зашла на кухню.

Фрике пожала плечами, взяла синюю жестянку датского печенья, стопку книг и скрылась в своей мансарде, закрыв за собой дверь.

А ничего. Ей нужно было время. Подумать, освоиться, разложить все по полочкам.

За первую неделю в Гамбурге она сделала лишь несколько звонков. Потом перепечатала первые тридцать страниц рукописи Оле, написала краткое содержание и разослала все это в несколько издательств, которые пообещали рассмотреть текст.

Фрике понимала: шансы невелики. Вряд ли кого-то из издателей заинтересует то, что пережил за свою жизнь старый морской волк. Иногда ей казалось, что эта история интересна только ей одной, а все ее попытки пристроить рукопись – просто борьба с горем.

Потому что теперь она это осознала. Она горевала по Оле. Сильнее, чем могла предположить.

И только один человек ее понимал.

Мартин стоял у двери ее комнаты и тихо постучал.

– Можно? Я сварил кофе.

Она сползла с кровати, на которой пролежала с самого утра – то читала, то смотрела на голубое небо, по которому ветер гнал облака. Открыла дверь и улыбнулась.

– Папа.

Совсем не странно было говорить это теперь двум мужчинам. Одному, правда, только мысленно: свой шанс назвать его папой вживую она упустила. Но ничего, он бы понял.

– Держи. С щепоткой соли, как моя мама всегда делала.

Ее бабушка. Та, с которой Фрике каждую среду ходила за книгами. Она тоже не была ей родной, но Фрике задумалась об этом только сейчас. И порадовалась, что в семье это никогда никого не смущало.

– Твоя мать меня прислала. Говорит, ненормально так отгораживаться от всех.

– А ты как думаешь?

Мартин помедлил.

– Я думаю, ты все делаешь правильно. Решение было верным.

– Какое решение? – спросила Фрике, отпив кофе. Черный. И почему-то на вкус он был совсем другой, не как обычно. Даже не соленый – просто другой.

– Отправить тебя к нему.

Фрике обдумала эти слова. И вдруг поняла.

– Это ты написал в редакцию «КОМЕТ». То самое дурацкое письмо читателя – от тебя? Ну, что мой отец живет на Шпикероге.

Мартин сидел на стуле у письменного стола и смотрел на свои руки.

– Ты знал, что он болен.

Он молчал.

– И что он умрет. Мама тоже знала?

– Думаешь, она от тебя скрывала? Нет. – Мартин покачал головой. – Она с ним давно не общалась. Уже много лет. А вот он время от времени выходил на связь со мной. Мы общались как отец с отцом. Он тогда достойно принял твое удочерение, не стал ничего усложнять. Уте знала, что мы переписываемся, но считала, что это наше мужское дело. Она не вмешивалась. Я писал ему, посылал фотографии. Так продолжалось, пока ты не пошла в гимназию, а потом письма стали возвращаться. Со временем я сдался. Пока он сам не объявился.

Фрике уставилась в чашку с кофе.

– Это… Ничего себе. Я понятия не имела.

– Это было год назад. Он хотел приехать в Гамбург – плохо себя чувствовал. Потом позвонил еще раз и сказал, что ему, похоже, осталось недолго и последние месяцы он хочет провести на Шпикероге.

– Ты мог бы просто мне рассказать.

– Нет, не мог. Твоя мать всегда говорила, что не будет вмешиваться только при одном условии: если я не буду тебя втягивать в это. Она не хотела, чтобы ты разрывалась между двумя отцами. Про удочерение мы тебе когда-то рассказали, но она считала, что лучше, если ты будешь думать, будто после исчезновения Оле ты перестала его интересовать.

Остальное Фрике знала.

– Ты написал в «КОМЕТ» в надежде на Флориана.

– Можно и так сказать. Сработало ведь, правда? Хороший парень этот Флориан.

Она медленно кивнула. Сработало даже лучше, чем кто-либо из них мог предположить.

– Ладно, не буду тебе мешать. – Мартин встал и на выходе стащил из коробки еще одно печенье. – Твоя бабушка, кстати, тоже так читала, – сказал он.

Фрике оглядела себя. Удобные спортивные штаны, лонгслив, вязаный кардиган. Этот наряд никак не вязался с воспоминанием о хрупкой, элегантной даме, с которой она когда-то бродила по книжным.

– Правда-правда. Она бы тобой очень гордилась.

Оставшись одна, Фрике взяла телефон с тумбочки. В последние дни она почти его не включала, а если и включала, то тут же выключала – не хотела, чтобы ей мешали читать. После смерти Оле она ни разу не заходила на свою страницу в соцсети. Последняя ее запись гласила:

«Еду на остров – с тоской по дому и ворохом мыслей. Спасибо за добрые пожелания! Мне нужно время, чтобы разобраться в себе».

Она долго смотрела на эти слова. Прошло меньше двух недель, а казалось – целая жизнь. Наконец она открыла ответы на свои посты и пролистала ленту.

@BengtBrand написал:

«Если что, я рядом. Всегда».

А ведь он и правда был ей нужен все эти дни. Она только сейчас это осознала.

Фрике закуталась в одеяло и уставилась на слова Бенгта. Всегда. Значило ли это то, что ей хотелось в них прочесть? Или просто дежурные слова знакомого, может, даже хорошего друга – из тех, что легко набираешь в сети, не особо вдумываясь?

Хотела ли она это выяснить – даже рискуя узнать, что верно второе?

Расставание с Харальдом не оставило пустоты, пустота была и раньше. Может, еще до Бостона. Теперь пришло время ее заполнить. Решиться начать заново. Здесь, в Гамбурге. Или где-нибудь еще.

Она ответила на комментарий Бенгта личным сообщением: «Когда и где можем увидеться?»

Потом снова погрузилась в книгу. Чудесный роман Сью Монк Кидд «Обретение крыльев» – о двух девушках из Чарлстона начала XIX века, пытавшихся вырваться из оков своего времени: одна рабыня, другая – из хорошей семьи. Ничего общего с ситуацией Фрике. Она прихватила эту книгу в последний свой поход в книжный просто потому, что зацепила аннотация. В конце концов, можно ведь читать и без того, чтобы книга переворачивала тебя с ног на голову.

Обед она пропустила, а когда отец позвал ее вниз выпить кофе, нехотя спустилась. Но в итоге посидели неплохо, поболтали о том о сем – и ни слова о будущем Фрике. Она была этому рада: свое будущее она и сама пока не могла толком осмыслить.

Вернувшись в мансарду, она увидела, что телефон на покрывале рядом с книгой мигает. За это время пришло полдюжины сообщений.

Одно от Сони. «Придется снова его выставить. У него до сих пор та женщина на материке».

Еще одно от Эммы – короткое видео: близнецы лежат на игровом коврике, бешено сучат ножками и пытаются ухватить друг друга за ручки. Очень мило.

И еще четыре сообщения от Бенгта.

Через несколько минут после ее сообщения он написал: «Могу приехать к тебе в Гамбург. В любое время».

Потом, примерно через полчаса: «Или лучше на Шпикероге?»

И двадцать минут назад – два последних сообщения: «Шпикерог. Послезавтра буду там. Приедешь?»

«Скучаю по тебе. Но пойму, если не приедешь».

Бам. Вот оно. Он по ней скучал.

Тете Метте снова полегчало.

С тех пор как прах Оле развеяли над морем, прошла неделя. За это время Бенгт успел многое устроить, чтобы тетя Метте и дальше жила хорошо. Ясные дни у нее еще случались, и пока их было больше. Но оба понимали, что так будет не всегда.

Он неохотно оставлял ее одну, но очень хотел быть рядом с Фрике, когда она развеивала прах Оле. Вернувшись вечером, он застал старушку в добром расположении духа за ужином: она чистила первые в этом году мандарины. Рассказала, что к ней заходил Хайнц.

Бенгт сел рядом. И вместо того чтобы напомнить ей, что Хайнц умер много лет назад, просто взял ее руки, пахнущие мандариновой кожурой, и сказал, что скоро не сможет больше о ней заботиться.

– Я нашел тебе место в доме престарелых, – произнес он спокойно.

Она посмотрела на него – взгляд совершенно ясный. И кивнула:

– Давно пора, мой мальчик. Не могу же я всю зиму за тобой приглядывать. Пора тебе встать на крыло.

Он улыбнулся. Значит, кое-что все-таки до нее доходило, когда он рассказывал о своей работе с пестроносыми крачками. Она еще не совсем ушла. Однако он знал: тетя Метте будет уходить все дальше, пока однажды не перестанет его узнавать.

– Но учти: я не пойду ни в какой дом престарелых, пока ты не познакомишь меня со своей возлюбленной.

– У меня сейчас нет возлюбленной, – сказал Бенгт и прикусил язык, чтобы не ухмыльнуться: слово звучало так старомодно.

– Тогда я тебе найду, – ответила тетя Метте.

Судя по всему, она намеревалась заняться этим прямо в доме престарелых: когда Бенгт пришел навестить ее в первый раз, она представила ему Хайди. Той было под семьдесят, она сидела в инвалидном кресле, но держалась бодро и соображала отлично. За кофе с яблочным пирогом в столовой они с Бенгтом договорились, что Хайди присмотрит за тетей Метте.

На прощание тетя Метте крепко его обняла.

– Приезжай поскорее.

– Обязательно, – пообещал он. Хотя оба понимали: жизнь идет дальше. Навещать ее каждую неделю он уже не сможет – добираться с острова слишком долго.

Конец октября. Через две недели после того, как прах Оле развеяли над морем, Бенгт вернулся на остров.

– Не твой сезон, Бенгт, – приветствовал его капитан парома, когда тот поднялся на борт с одной лишь дорожной сумкой в руке.

– Теперь для меня любой сезон – мой, – ответил Бенгт.

Он собирался пустить здесь корни. И надеялся, что будет не один.

Он знал, что высматривать ее бессмысленно, но ничего не мог с собой поделать: взгляд скользил поверх голов пассажиров в поисках каштановых кудрей.

Фрике не было.

Она написала, что ей нужно еще несколько дней, прежде чем она сможет приехать. Они договорились встретиться на острове и… что? Поговорить, наверное. Для начала поговорить. Или можно будет продолжить с того, на чем они тогда остановились? С поцелуев? На этот раз ведь не будет парома, на который ей нельзя опоздать.

Он спросил ее об этом. Пока они общались только письменно, и это его тяготило. Потому что он вдруг снова стал как в подростковые годы – скованным, неуклюжим щенком с огромными лапами, который не знает, куда себя деть. Когда он предложил созвониться, Фрике ответила: «Так мне пока проще. Прости».

Беда еще и в том, что в нескольких словах можно вычитать что угодно, если есть время. Сорока пяти минут переправы хватило, чтобы он окончательно убедил себя: Фрике не приедет, а своими сообщениями просто водит его за нос.

Она ведь с самого начала держала его на расстоянии. Ладно, тогда у нее были отношения. И он был готов ко всему, но только не к тому, что однажды перед его вагончиком появится такая шикарная журналистка, распугает его крачек и вскружит ему голову. Да так, что с тех пор он думал только о ней…

А может, он все это себе придумал? Может, эти чувства развеются, стоит им снова оказаться лицом к лицу. Пять месяцев – долгий срок. За это время можно много чего себе навоображать.

Ну что ж, вперед.

Он первым ступил на трап. Работник паромной компании, выпускавший пассажиров, шутливо коснулся воображаемой фуражки; ветер трепал его рыжеватые волосы. Бенгт закинул сумку на плечо и зашагал к деревне. О жилье он заранее не позаботился. В крайнем случае придется ночевать в вагончике – тот зимовал в сарае на конной ферме в западной части деревни.

По дороге он прошел мимо рынка. Начался сезон вереска – целый стол у продуктового был уставлен горшочками. Бенгт помедлил, потом зашел, купил вереск и кое-что из продуктов.

На выходе он столкнулся с Таммо.

– Черт! – неожиданно резко выругался тот.

– И тебе привет. Что стряслось? – Бенгт поставил сумку и хотел пожать ему руку, но приятелю было явно не до разговоров.

– Что стряслось? Полный кошмар. Вот же урод.

Бенгт вопросительно посмотрел на него.

Таммо провел рукой по густым светлым волосам и глубоко вздохнул.

– Боссе, – только и сказал он.

– Муж твоей сестры. – Бенгт вспомнил, как Соня рассказывала о нем.

– Надеюсь, скоро он станет бывшим мужем. Он притащил на остров свою любовницу. Такое нарочно не придумаешь. Сначала приполз обратно, когда понял, что на материке его никто не ждет. Да и с чего бы – там своих хватает, чтобы управлять домами. Он-то хотел развернуться по-крупному, фирму открыть. Наверное, чтобы всем нам доказать, что он тоже не пальцем деланный. Не вышло – и он вернулся. А теперь угадай, что было дальше?

– Соня его приняла.

– Именно! И он тут же снова отжал у нее работу – он же главный кормилец. Говорю тебе, он все это затеял, чтобы потом опять ее бросить. Все без толку.

– Ты сказал это Соне? – спросил Бенгт.

Таммо фыркнул – и непонятно было, что это значит: то ли «Разумеется!», то ли «Да какой смысл».

– Я с ней поговорю, – предложил Бенгт.

– Лучше с ним поговори. А то у меня, честно, руки чешутся объяснить ему на кулаках, что я думаю о том, как он обращается с моей сестрой.

– Твоя сестра – взрослая женщина. У них трое детей. Наверняка у нее есть свои причины.

– В том-то и дело. Она думает только о том, что лучше для детей. Боссе вернулся – и ладно. Дальше не заглядывает.

Бенгт не был в этом уверен. Он попрощался и пошел дальше.

Сарай на конной ферме был заперт, но у него имелся ключ. Внутри вагончика было сухо, и это прекрасно, потому что Бенгт уже успел промокнуть под дождем.

Он написал Соне, что вернулся, и спросил, не хочет ли она зайти на кусочек пирога. Она ответила, что заглянет ближе к вечеру.

Она уехала последним паромом в тот промозглый день. Нервничала, не находила себе места; нетерпеливо тыкала в телефон, по кругу открывая соцсети, почту, новостное приложение «КОМЕТ». Зайдя на свою страницу, задержалась на секунду, но нет. Ничего не написала. Пусть это будет сюрприз. Для всех.

– Тебе правда уже пора? – спросила мама, и Фрике кивнула. Да, пора. Она этого хотела. Раз уж решилась на новую жизнь, нечего тянуть с прощанием со старой. К тому же ей казалось, что недели в кровати с книгами и печеньем вполне достаточно. От всего этого горевания она чувствовала себя совершенно разбитой.

А еще вчера пришло письмо от нотариуса из Ауриха. Можно было и не читать – она и так знала, о чем оно. Но все же прочла. «По делу о наследстве Оле Хансена просим Вас связаться с нашим офисом для согласования даты оглашения завещания…»

Это тоже подождет. Ключ от капитанского домика у нее уже был, а раз нотариус подстраивался под ее расписание, значит, она – единственная наследница. Все достанется ей. Но для этого нотариус не нужен. Позже – да, для формальностей.

Сегодня ей предстояло определить другие направления своей жизни. Она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока судно, ревя мотором, разворачивалось и причаливало. Фрике одной из первых оказалась у трапа, легко сбежала по металлическим сходням, и вот наконец остров снова под ногами. Странно: всего третий раз здесь, а уже чувствуешь себя как дома.

По дороге в деревню она замедлила шаг. Теперь можно было не спешить – вокруг было так красиво. Слева и справа заливные луга, впереди – не самое живописное место: мусороперегрузочная станция, где отходы собирали и сортировали перед отправкой на материк. Слева простирались просторы до самой Старой пристани, изрезанные шлотами – осушительными канавами. Фрике улыбнулась: Бенгт когда-то объяснял ей, как устроена эта система и что у больших шлотов даже есть названия, но почти все вылетело из головы – тогда она слишком старалась разобраться в настройках камеры Виллема. Вот это ей как раз удалось.

Воспоминания о той работе вернули ее мыслями к Флориану, в его фотолабораторию в Гамбурге. Вчера она с ним тоже коротко поговорила – он уже знал, что случилось.

– Насчет работы не переживай, – сказал Флориан. – У меня для тебя всегда найдется место.

– Думаю, мне оно не понадобится, – ответила она.

Приехала она с большим багажом. Два огромных чемодана сдала еще в порту Нойхарлингерзиля – на острове их доставляют прямо до двери. Когда Фрике с беспокойством спросила в терминале, не украдут ли чемоданы, ее заверили, что «такого» на острове не бывает:

– А куда, по-вашему, вор с ними денется?

Оставалось надеяться, что багаж будет на месте, когда она вечером придет домой.

Вечером. А сначала нужно кое-что сделать.

Колокольчики над дверью весело звякнули, теплый свет упал на круглую стойку со стопками книг. В магазине был только один покупатель – он устроился в углу у полки с краеведением и тихонько бормотал, листая фотоальбом об острове. За кассой никого.

– Мойн, – окликнула Фрике.

В глубине магазина кто-то зашевелился. Виллем вышел из своей каморки и надел очки. Узнав Фрике, он расплылся в неожиданно широкой, почти сердечной улыбке.

– Мойн! – радостно воскликнул он.

– Эбба здесь?

Улыбка исчезла так же мгновенно, как появилась.

– Эбба на кладбище, – сказал Виллем и отвернулся.

– На кладбище? Но ведь Оле…

Он обернулся.

– Оле? Не. Его урну захоронили в Виттмунде. Но тебе лучше знать, где он на самом деле. – Он долго смотрел на нее, потом словно пересилил себя. – Она на кладбище при старой церкви. Он туда часто ходил в последние месяцы.

Покой шел ей на пользу.

Курортный сезон почти закончился. Пока еще были осенние каникулы – в это время на остров тоже приезжало много туристов, но последние уедут в следующие выходные. Да и поток однодневных гостей с материка постепенно иссякал. С ноября остров погружался в зимнюю спячку, из которой его ненадолго выводили только рождественские праздники да карнавал.

– Знаю я, что ты натворил, старый хрыч, – пробормотала Эбба. – Улизнул втихаря. Не в Виттмунде на кладбище: велел высыпать свой прах в море. – Она вздохнула. Здесь она чувствовала себя ближе к Оле – прошлой весной и летом она часто видела его возле островной церкви. Хотя сам Оле с Господом Богом никогда особо не ладил.

И чувствовать эту близость было хорошо. Она горевала по нему еще и потому, что он был единственной связью с Фрике – а с ней Эбба ощущала совсем иную связь. Почти как если бы та была немного и ее дочерью тоже.

Поэтому она часто приходила на кладбище при старой церкви. Просто сидела, прислонившись к дереву; старые кости уже не годились для такого, но у других и костей-то не осталось, чтобы на них жаловаться. Эбба сидела, рылась пальцами в земле, гладила пожухлую траву. Только в дождь, как сегодня, она заходила в церковь, садилась на скамью Оле и смотрела на алтарь. Иисус тихо страдал, а она думала.

Хотя думать тут было особо не о чем.

Без Оле Хансена остров опустел. Она скучала по нему, хотя раньше такого не замечала. Когда он скитался по свету, большой пустоты после себя не оставлял. А теперь он не вернется уже никогда, и эта бесконечность пока не укладывалась в голове.

Зато она прекрасно понимала недовольство Виллема: она почти совсем отошла от дел. Но он должен был понять. Она так надеялась уже этой зимой упаковать вещи и уехать в Ирландию. Теперь это не выйдет. До чего же упрямый осел этот Виллем! Впрочем, в этом он был похож на нее, так что упрекать его она не могла.

За спиной со скрипом отворилась дверь.

– Я уже ухожу, пастор, – сказала Эбба.

– Надеюсь, что нет. – Фрике села рядом, поправила сумку на плече, положила руки на колени и мельком взглянула на нее.

– Ты.

Больше ничего. Эбба и так уже наговорилась досыта. Теперь она уже не верила в чудеса.

– Да. Я вернулась. Привет, Эбба.

– Приехала в отпуск с другом? Или хочешь утеплить капитанский дом к зиме?

– Насчет второго я пока не думала, но займусь этим прямо завтра. Мы с Харальдом расстались.

Эбба даже не стала делать вид, что ей жаль.

– Вот как.

– Да, вот так. – Фрике посмотрела на алтарь. – Здесь я впервые встретила Оле. Совершенно случайно. Он сразу меня узнал.

– Ты надолго? – Эббу ничуть не интересовали истории про отцов и дочерей. Ее вообще мало что интересовало. Если подумать, из всех эмоций у нее осталась одна злость. Все ее мечты рухнули, и виновата в этом была – так или иначе – Фрике. Сначала она появилась на острове, и Эбба решила, что Фрике – именно тот человек, который нужен книжной лавке. А потом она исчезла, и Виллем затеял продажу магазина какому-то покупателю, но тут же дал задний ход – мол, этот покупатель недостоин родительского наследства. И вот они снова сидят на острове, и будут сидеть еще Бог знает сколько лет, пока кто-то из них двоих не умрет, а потом…

– …магазин все еще продается?

– Что, прости?

Она так ушла в свои сердитые мысли, что не сразу поняла, о чем спрашивает Фрике.

– Ваш книжный магазин. Виллем сказал, что отменил встречу у нотариуса. Вот я и подумала: вы вообще еще хотите продавать?

– Не знаю. Смотря кому.

– А если придет молодая идеалистка, которая не представляет себе ничего лучше, чем держать книжную лавку? Которая всегда чувствует, какая книга нужна человеку именно сейчас? Которая долго колебалась, прежде чем решиться на жизнь на острове – потому что все слишком очевидно указывало: это и есть ее настоящая жизнь?

– Хм, – обронила Эбба, стараясь не выдать радости.

– Это бы что-то изменило? Предупреждаю сразу: я совершенно ничего не смыслю в книготорговле. И подозреваю, что одним чутьем на книги тут не обойдешься. Так что мне еще какое-то время будет нужна твоя помощь, чтобы всему научиться.

– «Какое-то время» – это сколько?

– Понятия не имею. До весны? Полгода? Разве можно так быстро стать книготорговцем?

– Вполне, – сказала Эбба. Она быстро прикинула в уме. Полгода – значит, апрель. Они с Виллемом могли бы уже следующим летом жить в своем маленьком домике в Корке.

Дождь, барабанивший по крыше церкви и нашептывавший что-то сквозь полуоткрытую дверь, уже все знал. Он шептал: «Она согласна. Она согласна!»

– С чего такая перемена? – спросила Эбба.

Фрике пожала плечами.

– Иногда надо рискнуть. Ехать с моим парнем в Бостон было рискованно, и все пошло наперекосяк: отношения рассыпались, оба потеряли немного денег. Но оглядываясь назад, понимаю: как-то ведь пережила и с ума не сошла. Жизнь в Бостоне никогда не была моей мечтой. Может, поэтому я и не выкладывалась на все сто. – Она обвела рукой церковь, деревню, весь остров. – А вот это – мечта. Такая красивая, что я поначалу не решалась даже думать о ней. Но иногда жизнь сама все решает за нас. А еще, честно говоря, я просто мечтаю покупать книги со скидкой, – добавила она со смехом. – Я ведь снова начала читать всего несколько месяцев назад, и Боже мой, как же это бьет по карману.

– Легче не станет, когда будешь каждый день стоять в книжной лавке, – заметила Эбба.

– Я так и думала. – Фрике вздохнула и сдула прядь волос со лба. – Ну, как бы то ни было, я решилась. Если ты еще согласна, конечно.

– Тут и обсуждать нечего. Я хочу, чтобы магазин достался тебе.

Они украдкой улыбнулись друг другу.

– Какую книгу ты бы мне сейчас порекомендовала? – спросила Эбба.

Фрике склонила голову набок.

– У тебя ведь теперь никаких забот. А то я бы, пожалуй, предложила Хемингуэя. «Старик и море». Чтобы усмирить твою злость. Книга для этого достаточно тихая.

– А сейчас? Что бы ты выбрала сейчас?

Фрике рассмеялась.

– Читай то, что душа просит. Ты в полном порядке, насколько это вообще возможно.

Эбба удовлетворенно кивнула, ведь то же самое можно было сказать и о Фрике.

Вместе с Эббой Фрике вернулась в книжную лавку, где Виллем – мудрый человек – заранее поставил охлаждаться бутылку шампанского. Они откупорили ее и разлили содержимое по картонным стаканчикам. Все трое то и дело хихикали – момент располагал к веселью. О деталях они еще не говорили, но в главном были единодушны: Фрике берет магазин. И пока этого было достаточно.

– Кто-нибудь еще хочет? – спросила Фрике, подняв наполовину полную бутылку. Эбба и Виллем дружно замахали руками. Они переглянулись, и Фрике по этим взглядам поняла, что оба с удовольствием закрыли бы лавку прямо сейчас: настолько их разгорячили шампанское и эйфория.

– С нас хватит, – объявила Эбба и снова хихикнула. Как хорошо, когда даже после стольких лет совместной жизни не просто существуешь рядом с человеком, а по-настоящему живешь вместе с ним. И не только живешь.

Фрике забрала бутылку с собой и шла через деревню, покачивая ее на ходу. Скоро это место станет ее домом – уже не только в душе́.

Решение принять магазин окончательно созрело, когда Флориан предложил ей место в редакции «КОМЕТ». Тогда Фрике поняла: она больше не может. Ни писать репортажи, ни колесить по свету. Ей нужно было место, которому она принадлежит. Где она – не одна из многих. Где от нее что-то зависит.

Конечно, можно было бы взять паузу и написать книгу – так делали многие коллеги, которые доходили до этой точки. Но у нее уже была книга, которую она хотела выпустить в свет. И если ни одно издательство ее не возьмет, она издаст книгу сама, как когда-то Виллем сам выпустил свой фотоальбом. Сегодня это стало куда проще, и она вполне верила, что справится.

Но книга – такой себе источник постоянного дохода. Либо пиши одну за другой – а этого она для себя не хотела, – либо позаботься о том, чтобы в конце месяца на столе были не одни макароны с кетчупом. А еще, например, дунайский пирог или… кокосовый пирог со штрейзелем и вишней.

Сердце вдруг забилось чаще. Только бы сюрприз удался.

Понемногу темнело, дождь, к счастью, перестал. На ходу она отхлебнула из бутылки и хихикнула. На душе было легко. Впереди ждала новая жизнь – совсем другая.

Она как раз свернула за угол и уже увидела сарай – ворота были распахнуты настежь, внутри горел свет, – когда за спиной вдруг послышалось жужжание. Фрике ощутила порыв ветра – велосипед промчался мимо.

– Эй! – крикнула она. Велосипедист не обратил на нее ни малейшего внимания, подлетел к воротам, соскочил с седла и влетел в сарай.

– Герьетс, ты скотина! – заорал он.

Тут уж Фрике не мешкала. Велосипедиста она не знала, но если тот задумал причинить Бенгту зло, у нее, по крайней мере, была бутылка шампанского и, при некотором везении, эффект неожиданности.

Она добежала до ворот буквально через несколько секунд после него и замерла. Перед ней открылась картина настолько нелепая, что она сначала проморгалась – решила, что хмельная голова играет с ней шутки.

Бенгт стоял на ступеньке своего вагончика. За его спиной, внутри, виднелась Соня – на ней, похоже, не было ничего, кроме трусиков и футболки, явно чужой, слишком большой для нее. А тип, который скакал перед вагончиком, как Румпельштильцхен[8], по всей видимости, был тем самым Боссе, потому что он как раз орал: «Что ты тут вытворяешь с моей женой, Бенгт Герьетс?!»

– Твоя жена тут ничего не вытворяет, – сказал Бенгт. Его взгляд скользнул мимо Боссе к Фрике, застывшей в проеме ворот. Он слегка побледнел. Она медленно подошла ближе. – Как и я, если тебе интересно.

– Ну я тебе сейчас…

Боссе – а это, без сомнения, был именно Боссе, заключила Фрике, и заключила, надо сказать, весьма здраво, несмотря на легкий хмель, – швырнул велосипед в пыль и стащил Бенгта за рубашку со ступеньки. Бенгт, совершенно ошарашенный, по инерции отлетел на несколько шагов вглубь сарая, но тут же обрел равновесие и резко развернулся к Боссе. Глаза его опасно сверкнули.

Фрике двинулась к вагончику, пока мужчины кружили, осыпая друг друга бранью. Соня тем временем накинула парку.

– Мойн, – поздоровалась Фрике.

– Мойн.

– Что тут происходит? – поинтересовалась Фрике. Потому что то, на что все это походило, – полуголая Соня, Бенгт с боевым задором петуха, защищающего свою территорию, – было, мягко говоря, маловероятным.

– Да они просто цапаются. Ничего особенного, в общем-то.

Фрике окинула Соню взглядом – от босых ног до футболки, выглядывавшей из-под парки.

– Весь день ведь лило.

– Да. Я пришла сюда совершенно никакая; промокла до нитки. Бенгт поступил как джентльмен. Дал мне полотенце, я переоделась у него в вагончике, пока он вышел покурить.

Фрике удивленно подняла брови.

– Я тоже не знала, что он курит, – сказала Соня.

Фрике молча протянула ей бутылку шампанского. Соня сделала щедрый глоток.

– А что празднуем?

– Жизнь. Будущее. – Фрике забрала бутылку и тоже отпила. – Ты посмотри на них – кружат друг вокруг друга. Хоть один из них знает, что делает?

– Понятия не имею. В барных потасовках вроде замечены не были. По крайней мере, Боссе – точно нет.

– А что-нибудь изменится, если он с разбитым носом и сломанной челюстью рухнет перед тобой на колени и будет умолять вернуться?

Соня, как раз подносившая бутылку ко рту, прыснула. Брызги шампанского осели на дерущихся мужчинах.

– Ни за что на свете.

– Тогда давай сбежим отсюда. Бенгт достаточно долго продержит Боссе.

Она подхватила Соню под руку, и они вместе двинулись к дальней стене сарая. Там наверх, на сеновал, вела лестница. Судя по всему, здесь нередко ночевали – на ложе из тюков сена лежало несколько аккуратно сложенных лошадиных попон. Соня закуталась в две попоны и привалилась к Фрике.

– Когда я увидела тебя там, внизу, на секунду испугалась, что ты разозлишься. Ну, знаешь, – я полуголая, в вагончике у Бенгта, все такое.

– Да что ты, я не из тех ревнивых женщин, которые даже не удосужатся спросить, зачем их подруга забралась полуголой в вагончик к мужчине, на которого они сами положили глаз.

– Это хорошо. – Соня потянулась за шампанским. – А какую книгу ты бы посоветовала Боссе?

Фрике задумалась.

– Может, «Лето без мужчин» Сири Хустведт?

Соня рассмеялась.

– Так и сделаем. Следующим летом.

Но тут же снова посерьезнела.

– Хотя следующим летом мне, скорее всего, придется работать.

– Я думала, Боссе хочет вернуть себе работу?

– Чего Боссе хочет и что Боссе получает – это, слава Богу, две разные вещи. Он хочет получить обратно работу и жену, – она ткнула большим пальцем себе в грудь, – а получает крохотную каморку у вдовы Шильке, где ему придется ютиться со своей подружкой. Которая, между прочим, подрабатывает в каком-то кафе, пока он торчит у моего отца на пороге и скулит, как побитый пес, чтобы ему вернули работу – мол, хочет обеспечить новую пассию. Ну, он, конечно, говорит, что хочет обеспечить меня и детей, но мы-то знаем, как оно на самом деле.

– Кто раз загулял, тому веры нет.

– Вот именно. Я так отцу и сказала, когда он спросил, не помиримся ли мы с Боссе. Сначала я думала: ладно, каждый заслуживает второй шанс. Но тогда я еще не знала, что эта Марианна, или как ее там, тоже уже приехала на остров. – Она покачала головой. – Ни за что. Папа, к счастью, отнесся с пониманием. Сказал, что я и раньше была его лучшим бойцом, так что ж мешает?

– Именно. Ты непременно снова станешь его лучшим бойцом, – Фрике серьезно кивнула. А потом расхохоталась – безудержно, до слез.

– Мы же, женщины, не мужики, – прыснула и Соня. – Господи, когда они наконец поймут, что нас можно сравнивать с кем угодно, только не с ними?

Фрике снова посерьезнела.

– Понятия не имею. Но надежды я пока не теряю. – Она легонько ткнула Соню локтем в бок. – Слушай, я только что была у Эббы с Виллемом. Со следующей недели начинаю работать у них. Сначала кем-то вроде подмастерья, а с весны стану хозяйкой книжной лавки. Ну скажи, разве не чудо?

– Раз ты остаешься здесь – конечно чу-у-удо, – протянула Соня и положила голову Фрике на плечо. Так они и сидели рядышком, просто молча. Шампанское кончилось, и Фрике подумала, что ничуть не жалеет, что допила его не с Бенгтом, а с Соней.

– Как думаешь, эти двое уже перестали цапаться?

– Да уж, подозрительно тихо стало. – Соня поднялась. Перегнувшись через вагончик, крикнула: – Эй, там внизу все живы?

Вспотевшее лицо Бенгта вскоре показалось на лестнице.

– Боссе убрался, – сообщил он. – О, шампанское? Что празднуем?

– Празднуем, что Фрике становится бизнесвумен.

Бенгт забрался на сеновал и рухнул рядом с Фрике на импровизированную постель.

– Да ладно? Серьезно?

Фрике рассказала ему о договоренности с Эббой и Виллемом. Соня вдруг засобиралась – и, спускаясь по лестнице, чуть не свернула себе шею.

– Боссе тебя больше не тронет, – заверил ее Бенгт. – Я ему объяснил, что пора бы уже определиться. И что ты свой выбор давно сделала – не в его пользу.

– Будем надеяться, что до него дошло.

– Наверняка дошло. А если нет, так я с ним снова поговорю.

– А что с футболкой делать?

– Можешь пока оставить. Дождь кончился.

– Я только заберу свои вещи из вагончика и не буду вам мешать.

Когда Соня ушла, Фрике вздохнула.

– Что, так тяжело?

– Что? Да нет. Нет, все нормально. Просто… почему до сих пор существуют типы, которые не слушают женщин? Которым обязательно нужно, чтобы пришел другой мужик и вправил им мозги?

– Ты про Боссе?

Фрике кивнула. Уже бывшего мужа Сони она не знала, и после всего, что успела увидеть, прекрасно обошлась бы без знакомства с ним.

– Боссе, в общем-то, неплохой мужик. Думаю, дело в возрасте. Ему кажется, что жизнь проходит мимо, пока он сидит на острове.

– А тебе? Тебе тоже так кажется – что жизнь проходит мимо?

Бенгт откинулся назад. Теперь он лежал на ложе из сена и лошадиных попон, и Фрике показалось совершенно естественным сделать то же самое. Так они лежали рядом – он смотрел на потолочные балки, а она повернулась на бок и разглядывала его.

– Почему ты тогда сразу не подумала, что у нас с Соней что-то есть? – спросил он.

– Отвечать вопросом на вопрос – очень умно, – заметила Фрике. Немного подумав, она сказала: – Дело в возрасте. Думаю, за мою жизнь у меня было несколько неплохих отношений и несколько… не очень. Необязательно, чтобы это был «тот самый единственный». Главное, чтобы человек хотел быть только со мной.

– Я знаю одного, кто готов быть только с тобой.

Фрике приподнялась. На улице тем временем стало совсем темно, и сарай освещался лишь тусклым светом из вагончика да одинокой лампочкой у лестницы на сеновал – лицо Бенгта она различала с трудом.

– Вот как, знаешь такого, – протянула она.

– Да. И у него тоже за плечами есть опыт со всякими подружками.

– Тогда у него наверняка и свои тараканы имеются.

Он тихо рассмеялся. Солома зашуршала – он взял ее за руку.

– Есть такое, – сказал он негромко. – Моя последняя девушка сбежала с зубным врачом.

– Фу, – скривилась Фрике. – Он что, кадрил ее, пока ставил ей мост?

– Кажется, он отбеливал ей зубы. Но в целом все так.

– Ты поэтому сбежал на остров? – спросила Фрике.

– Наверное. Раньше я точно не был таким затворником. Но когда мы расстались, мне на стол вдруг упало объявление о вакансии. Наблюдение и охрана колонии пестроносых крачек на Шпикероге. Звучало так, будто там можно будет остаться совершенно одному. Идеально для меня. К тому же Ина при расставании швырнула мой смартфон в окно – мол, я слишком много торчу в этой штуке, общаюсь со всеми подряд, а ее не замечаю. Между нами: возможно, она тогда была права. Поэтому я не стал покупать новый телефон и как-то обошелся без него. Вышло на удивление неплохо. К концу первого лета я привык к простой жизни и возвел нужду в принцип. Можно сказать, и тут я перегнул палку.

– А дальше? – не отступала она. – Снова выбросишь смартфон? Или мне можно будет иногда писать тебе?

– Пиши мне сколько угодно. – Он наклонился к ней. Их носы соприкоснулись, Фрике хихикнула и чихнула от сенной пыли. Бенгт подтянул одну из лошадиных попон и накрыл ее.

– Чтобы не простудилась, – пробормотал он.

Фрике прижалась к нему. Все ощущалось на удивление обычно, совершенно естественно. Сердце делало маленькие скачки – словно подбадривало их обоих.

– Я устала, – сказала она тихо.

– Еще бы. Ты, кажется, выпила больше половины бутылки?

Она рассмеялась.

– Наверное.

– Ничего страшного. Спи, родная. Я рядом.

Засыпая, Фрике подумала: все-таки забавно, что они тут делают. Вместо того чтобы со вздохами упасть друг другу в объятия, поклясться в вечной любви и не спать до утра, они просто обнимаются. И все.

Но для всего остального у них ведь впереди целая жизнь.

– Ларс, хватит слюнявить книжки!

На дворе снова стоял май, и на длинные праздничные выходные остров заполнился туристами. В этот раз среди них были Эмма с Торбеном и близнецами. Пока Ларс в детском уголке испытывал книжки-неваляшки на устойчивость к слюням, Тимо цеплялся за мамины джинсы и учился стоять.

– Этот далеко пойдет, – заметила Эмма. – А Ларс не торопится. Даже ползать еще не начал.

Теа – выпускница островной школы, которая после экзаменов, пока не уехала, подрабатывала в магазине, – засмеялась.

– Из него выйдет настоящий книгочей, – предрекла она.

– Бывает и хуже, – отозвалась Эмма. – Книгочеи хотя бы путешествуют по миру, не выходя из дома.

Торбен тем временем спас книжки от Ларса, как следует пощекотал малыша и теперь носил его по лавке. Мальчишка тыкал пальцем в полки и довольно гулил.

– Книжный человечек, я же говорю, – усмехнулась Теа и вернулась к коробке с новинками, которую вчера доставили паромом.

Фрике тоже была довольна – и не только тем, что подрастало новое поколение читателей. Ее маленькая книжная лавка твердо стояла на ногах. И в этом была ее заслуга. Осень и зиму, пока на острове было затишье, она использовала с толком: слушала Эббу и Виллема, наблюдала за ними, делала горы заметок. Кстати, на бумаге. Смартфон, когда она стояла за прилавком, частенько лежал забытый в заднем кармане джинсов. Жизнь среди книг оказалась слишком захватывающей, чтобы тратить время на виртуальные знаки внимания.

– Можно мне сегодня уйти пораньше? – спросила Теа.

– Конечно. Я сама закрою.

– Нам тоже пора. – Эмма перехватила Тимо, который стоял у вертушки с открытками и покачивал попкой в подгузнике. – Кстати, спасибо за наводку. Квартира – просто прелесть. Я и не подозревала, что на острове так замечательно.

Пока Торбен забирал у нее малыша и выносил на улицу, где стояла коляска для близнецов, Эмма шепнула Фрике:

– Торбену тоже понравилось. Вчера сказал, что теперь все отпуска будем проводить здесь.

Фрике усмехнулась.

– Мистер «только-не-на-курортный-остров», значит?

– Сама такая была, – напомнила Эмма.

Это правда. Но с тех пор многое изменилось.

Эмма и Торбен попрощались и пошли к квартире, которую Фрике подыскала для них, – она принадлежала семье Сони. Теа расставила по местам последние книги и тоже засобиралась, напоследок еще раз переспросив, точно ли всё в порядке.

– Справлюсь, – пообещала Фрике.

Она заперла магазин, пересчитала кассу и погасила свет. На голубой кухне загрузила посудомоечную машину и мельком глянула на смартфон.

Бенгт написал.

«Все крачки мирно сидят в гнездах. Так что сегодня могу ночевать дома».

Она улыбнулась и ответила:

«Уже бегу!»

Она уже закрывала дверь, когда из-за угла показались постояльцы – она сдавала им квартиру на верхнем этаже. Зимой Фрике хватило времени и на перепланировку: маленькую квартирку для гостей объединили с бывшей квартирой Эббы и Виллема, и теперь она вмещала до шести человек. Книжная комната осталась на месте.

Фрике положила в корзину две книги, пришедшие сегодня по почте из издательств, и неспешно побрела к капитанскому домику. По дороге она сделала небольшой крюк и остановилась перед островной церковью.

– Привет, Оле, – пробормотала она.

Конечно, она знала, что Оле покоится не на старом церковном кладбище – она ведь сама развеяла его прах над морем. Но каждому нужно место для памяти и скорби. Для нее таким местом стал церковный двор – именно здесь она увидела отца после стольких лет разлуки.

Капитанский домик за последние месяцы тоже преобразился. Зимой Фрике осторожно, не торопясь, взялась за ремонт. Весной занялась садом – дорожка больше не зарастала сорняками, газон под вишней был подстрижен, хотя все еще больше напоминал кочковатый пустырь, чем английскую лужайку.

Кухонное окно – теперь без вязаной занавески! – было распахнуто, и оттуда доносилось фальшивое пение под радио. Есть вещи, которые в партнере озадачивают с первого дня. Это пение определенно было из их числа, но со временем оно превратилось в одну из тех милых причуд, к которым просто привыкаешь. Фрике не сомневалась, что у Бенгта нашелся бы не менее длинный список того, что раздражает его в ней.

Она вошла в прихожую и поставила корзину на скамейку у двери. Стены были свежевыкрашены, старую темную мебель сменила светлая, легкая. Только темные дубовые половицы остались прежними – их отшлифовали и заново покрыли маслом. На стенах прихожей висели семейные фотографии: Уте и Мартин на скамейке в саду перед своим домиком; черно-белая фотография бабушки с книгой; Оле с сигаретой, небрежно привалившийся к машине, – ему тогда не было и двадцати пяти, а рядом стоял его брат, погибший так рано. Прошлое нашло свое место в их доме.

И будущее тоже.

– А вот и ты, – его лицо озарила та самая улыбка, которую год назад Фрике еще приходилось терпеливо выманивать и которой он теперь одаривал ее каждое утро при пробуждении.

Она привстала на цыпочки и поцеловала Бенгта в губы.

– Привет, красавец. Что ты нам тут готовишь?

– Ничего особенного. Салат с кускусом и овощные шашлычки для гриля.

– Сегодня жарим на гриле?

– Ага. Я уже развел огонь.

– Чудесно. Я только быстро переоденусь. – Фрике легко побежала в спальню. Здесь тоже стало светлее. Кровать, на которой умер Оле, они отдали – как и всю остальную мебель, напоминавшую о нем. Обустроить жизнь заново оказалось нетрудно. Кое-какую мебель она привезла из Гамбурга, что влетело в копеечку, «но все равно дешевле, чем покупать новую и тащить на остров», – рассудил тогда Бенгт.

Бенгт. Он стал маяком в ее жизни. Без него она, конечно, тоже бы справилась. Но не так хорошо.

– Ну что, сегодня опять спасала людей от роковых решений, рекомендуя им нужные книги? – спросил он, когда она вышла на террасу. На столе ждали бутылка охлажденного вина и миска салата, а на гриле источали дивный аромат фаршированные шампиньоны и овощи на шпажках.

– Ага, спасла как минимум троих.

С этим «даром» все было непросто. Поначалу Фрике не могла к нему привыкнуть, но довольно быстро поняла: сопротивляться ему – значит обречь себя на несчастье. И она приняла этот дар, хотя воспринимала его скорее как талант. Она просто чувствовала, какая книга нужна человеку, и многие покупатели уже не раз говорили ей, что неважно, кто именно их обслуживает, Фрике или Эбба, – рекомендации всегда оказывались точными.

– А что бы ты дала мужчине, который сидит, уставившись в телефон с несчастным видом, и даже не смотрит на книги перед собой?

– Хм-м-м…

Бенгт разлил вино по бокалам и поднял свой, чокаясь с Фрике. С осознанным потреблением он уже не был так строг. Они оба старались по возможности избегать лишних отходов, мясо ели редко, за новыми гаджетами не гонялись, а когда съехались, недостающие вещи купили с рук, все лишнее продали. Догматизм ни к чему хорошему не ведет, а вот более осмысленное отношение к тому, что имеешь и что тебе действительно нужно, – другое дело.

– Я тебе так скажу: что угодно, лишь бы он начал читать. Этого уже достаточно. Эбба когда-то точно так же поступила со мной.

– То есть, по-твоему, книги решают любую проблему?

Фрике усмехнулась:

– Ну, мою жизнь книги год назад перевернули с ног на голову.

– А я-то думал, это моя загадочная, неприступная натура не давала тебе покоя.

Она перегнулась через стол и легонько шлепнула его по руке.

– Чудак, – сказала она нежно.

– О, кстати, о чудаках – вспомнил. Сегодня с почтой кое-что пришло. – Бенгт скрылся в доме и вернулся с посылкой. – Из типографии.

– Чудак, – повторила она, но тут же нетерпеливо выхватила у него посылку и разорвала упаковку.

Вот он. Первый экземпляр книги Оле.

Найти издательство оказалось непросто. Одно за другим они отказывали: история жизни никому не известного капитана, может, и любопытна, но коммерческого потенциала в ней немного. Набрав целую коллекцию отказов, Фрике решила издать книгу за свой счет. Заказала расшифровку рукописи, наняла редактора, оплатила верстку, дизайн обложки… И вот первый напечатанный экземпляр у нее в руках.

Станет ли книга бестселлером? Нет, почти наверняка нет. Скорее всего, за несколько лет она продаст пару сотен экземпляров в своем магазине – гостям острова, местным жителям, тем, кому это интересно. И ничего страшного. Не каждой книге нужна большая аудитория. Этой книге нужны прежде всего читатели, готовые погрузиться в историю Оле. Человека, который жил как все – и при этом ни на кого не был похож.

У каждой жизни есть поворотные моменты. Для Фрике таким моментом стал прошлый год. Когда она смотрела через уставленный угощениями стол на Бенгта, который сидел на корточках у гриля и караулил грибы, она знала, что поступила правильно.

– Как же красиво получилось, – сказала она и протянула книгу Бенгту. Он полистал, прочел один абзац и усмехнулся – из каждой строчки звучал голос Оле, и тот, кто знал этот голос, узнавал его с первого слова.

Они ужинали и болтали о прошедшем дне, о пестроносых крачках, о книжном магазине, о туристах. Вечер выдался теплый – один из первых в этом году. Фрике наслаждалась тишиной, а когда после ужина они пошли прогуляться по пляжу, она взяла Бенгта за руку, прижалась к нему и положила голову ему на плечо.

– Я и представить не могла, что будет так хорошо, – тихо сказала она.

Бенгт молча сжал ее руку.

– Я тоже, – сказал он.

А потом оба замолчали – они поднимались на последнюю дюну, песок сыпался в кроссовки, и впереди уже было море, накатывавшее волнами на пустынный пляж.

«Здесь я пустила корни, – подумала Фрике. – У этого моря и рядом с этим мужчиной».

Мойн (нем. moin) – региональное приветствие, принятое среди жителей Северной Германии. – Здесь и далее примечания переводчика.

Ватты – низменная прибрежная полоса морского дна, часть побережья.

«В мае все обновляется» (нем.).

Пер. В. А. Жуковского.

Лорио (фр. Loriot) – псевдоним немецкого комического актера, режиссера, писателя и художника Вико фон Бюлова (1923–2011).

«Бёрзенблатт» (нем. Börsenblatt) – специализированное издание, посвященное книжной отрасли.

Ваттовое море – часть акватории Северного моря.

Румпельштильцхен (нем. Rumpelstilzchen) – персонаж одноименной сказки братьев Гримм; злой и хитрый карлик.