Серия «Люди, которые всегда со мной»

Все события и персонажи в книге являются вымышленными

Дизайн обложки: Юлия Межова

В оформлении обложки использована репродукция картины Тимура Кагирова

© Наталья Елецкая, текст, 2026

© Тимур Кагиров, ил., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Мою маму забрала к себе Черная Река.

Так с аварского переводится Каракойсу[1]. Река, берущая свое начало за перевалом Халахуркац[2], течет, извиваясь серебристой лентой и распадаясь на притоки, образуя узкие ущелья и каньоны и ежегодно забирая чужие жизни, словно дань, с незапамятных времен возложенную на сёла, разбросанные по пути ее следования.

Мы живем на окраине Цуриба[3], откуда до Каракойсу при желании можно дойти пешком. Но желания у меня нет. Я никогда не хожу на берег реки. Я все еще не простила, я по-прежнему скорблю. Не только по маме, но и по Айшат, хотя ее река не забирала. В смерти Айшат виноват исключительно Азим. Но я не держу на него зла.

Я люблю Азима, словно собственного сына. На той неделе ему исполнилось три года, но он выглядит и ведет себя так, словно ему по меньшей мере пять. Когда отец совершает намаз, Азим стоит рядом на маленьком молельном коврике, старательно повторяет за отцом движения и шевелит губами, хотя вряд ли понимает смысл того, что произносит.

Хотя мама и Айшат погибли каждая по-своему, в их смертях есть нечто общее: с обеими это случилось в високосный год.

Марьям где-то вычитала, что в такие годы чаще, чем обычно, случаются всякие неприятности и природные бедствия. Я не поверила: Марьям ведь читает всякие глупые журналы в ярких обложках, но поневоле задумалась, когда она принесла два потрепанных карманных календарика – за 1988 и 1992 годы – и показала обведенные карандашом лишние дни в феврале.

Мама погибла пять лет назад, в конце октября, через два дня после того, как мне исполнилось двенадцать. Она пропустила мой день рождения, потому что хоронила бабушку Джаннат, умершую накануне. Мама родом из села Гуниб, расположенного по ту сторону перевала. Бабушка Джаннат жила там в большом доме, окруженном фруктовым садом, со своим сыном Саидом, его женой и тремя их детьми. Когда бабушка Джаннат собралась умирать, дядя Саид сел в машину и поехал за сестрой. Мама успела вовремя. Бабушка обняла ее, прошептала: «Моя Разия!» – и навсегда закрыла глаза.

Я тоже хотела попрощаться с бабушкой, но у меня в тот день была высокая температура, и мама не взяла меня с собой. Это спасло мне жизнь.

На обратном пути, когда дядя Саид вез маму домой, машину занесло на серпантине, опоясывавшем гору, стоящую на подступах к Цурибу. Дядя не справился с управлением, потому что накануне выпал снег, ночью с гор спустился мороз, и дорога стала как каток.

Я часто думаю о последних маминых секундах, когда машина сорвалась в пропасть и полетела навстречу бурлящему потоку. Они выехали из Гуниба рано утром, чтобы дядя Саид успел потом на работу. Мама дремала на заднем сиденье. Когда машина устремилась вниз, она вряд ли успела проснуться и понять, что происходит; я очень надеюсь, что это так.

Дяде удалось выбраться из салона. Он снова и снова нырял в ледяную воду, пока хватало сил, но не смог вытащить маму. Она была пристегнута, и ремень безопасности заклинило. Когда ее наконец подняли на берег, она была мертва.

С Айшат случилось по-другому.

Отец женился на Айшат через полгода после маминой смерти. Она жила в соседнем подъезде и была старше меня на пять лет. Помню, как после никаха[4], в начале апреля 1989-го, отец привел ее в дом – неожиданно тихую, в длинной юбке, по самые брови закутанную в платок, хотя до этого я каждый день видела ее на улице в обычных платьях, с полупрозрачной газовой косынкой на голове, нисколечко не робкую. Айшат часто забегала в магазин отца, расположенный неподалеку, купить то одно, то другое. Ну и добегалась…

Мы с Айшат сразу подружились. Я не воспринимала ее как мачеху, скорее – как старшую сестру. Она помогала с уроками по тем предметам, по которым я отставала. Завуч велела мне вытянуть год на тройки, но в одиночку я бы не справилась, ведь раньше мне помогала мама. Возможно, отец для этого и женился на Айшат. Она с отличием окончила нашу восьмилетку и два года проучилась на медсестру в Буйнакске.

Айшат целый год не могла забеременеть. Я тогда не понимала этого, не понимала, почему через некоторое время после никаха отец стал сердитым, раздражительным, а Айшат – виновато заглядывающей ему в глаза, улыбающейся заискивающей улыбкой. Она еще более старательно, чем прежде, занималась хозяйством, каждый день ставила на стол вкусные блюда, наводила чистоту. Но отец все равно оставался недовольным. Айшат часто плакала украдкой, на мои расспросы или отмалчивалась, или сердилась, велела не лезть куда не просят. Я думала, отец ее обижает, но ничего ему не говорила, он и так был на себя не похож, часто на меня огрызался, а один раз, когда я принесла двойку по биологии, даже ударил по лицу. Вышло не столько больно, сколько обидно. Я заплакала, но отец этого не увидел: выбежал из квартиры, даже не пообедал.

Наконец это случилось: Айшат забеременела.

В тот апрельский день на Цуриб обрушилась непогода: ветер валил с ног, улицы захлестывал ливень, вода в Каракойсу стремительно поднималась, грозя затопить прибрежные участки. После завтрака отец вышел из дому в своем черном дождевике и, согнувшись, с трудом преодолевая силу ветра, отправился открывать магазин, хотя было понятно, что в такую погоду покупатели не придут. Я смотрела на него из окна, залитого дождевыми струями, едва различая сквозь серую муть его большой темный силуэт, пока он не скрылся за поворотом. Услышав, как в прихожей шуршит своим дождевиком Айшат, я поняла, что она тоже куда-то собралась.

Были каникулы, поэтому я оставалась дома. В хорошую погоду я бы пошла к Марьям, вместо того чтобы решать ненавистные задачки, но в такой день по своей воле ни за что бы из дому не вышла. Перемыв после завтрака посуду, я уселась за кухонный стол, открыла учебник и тетрадь, погрызла колпачок ручки и стала читать условие задачи, но тут услышала, как Айшат собралась уходить.

– Ты куда?

– Не твоего ума дело.

Вид у мачехи был решительный. Она туго стянула под подбородком завязки дождевика, обула резиновые калоши и, прежде чем открыть входную дверь, велела:

– Решай задачи! Приду – проверю.

– А если отец вернется и спросит, где ты?

Айшат немного подумала и ответила с уверенностью, которой явно не испытывала:

– Он только к обеду придет. К этому времени я уже вернусь.

Айшат, как и всякой замужней женщине, не дозволялось выходить из дому без разрешения мужа. Если мужа нет дома, жена не может выйти даже по острой необходимости. Если у женщины есть сын, достигший тринадцати лет, он может сопроводить мать, но и тогда она рискует вызвать неудовольствие мужа, даже если они живут хорошо. А отец и без того гневался на Айшат. Не следовало ей уходить из дому без спросу, да еще в такую погоду.

Но Айшат все равно ушла.

Ее не было часа полтора. За это время я успела решить три задачи и погреть на сковородке чуду[5] с сыром. Только поставила чайник, как услышала щелчок замка на входной двери и облегченно выдохнула: вернулась!

С Айшат струями стекала вода. Лицо у нее было мокрое, облепленное черными нитями волос, губы – синие от холода, а в глазах неожиданно плескалась радость, готовая вырваться наружу и раскрасить цветными кляксами пожелтелые от времени обои, рассохшиеся доски пола, шкаф с зимней одеждой и двери, ведущие в залу, взрослую спальню и мою комнату, в которой помещались только кровать, стул и комод.

– Что ты, Айшат?

Она молча развязала тесемки дождевика, сняла его, встряхнула от воды и повесила на крючок. Разулась, подтерла тряпкой мокрый пол, повернулась ко мне и только тогда со сдержанным ликованием ответила:

– Я беременна, Киштама!

Я растерялась и спросила первое, что в голову пришло:

– А как ты это поняла?

– Да я за этим и ходила! – Она рассмеялась. – В амбулаторию ходила, к женскому доктору.

– Как же ты шла под таким дождем, да еще на другой конец села?

– Глупая! Понимаешь, что я тебе говорю, или нет?

– Понимаю. Ты беременная. А отец знает?

Бледные щеки Айшат окрасились румянцем.

– Нет еще. – Она повела носом. – Вкусно пахнет. Чуду погрела?

– Погрела. И чайник вот только закипел.

– Я так проголодалась!

Айшат ела жадно, она давно так не ела. Я смотрела на ее пальцы, разрывающие чуду пополам, и думала о том, что в ее животе поселился мой брат. Это было странно и неприятно. Брата мне должна была родить мама, но не успела, хотя и очень хотела.

Словно прочитав мои мысли, Айшат сказала, будто говорила со взрослой подругой:

– Разия не смогла родить Исмаилу других детей. После тебя у нее было три выкидыша, а потом она больше не могла беременеть.

– Выки… – Я попыталась повторить непонятное слово. – Как ты сказала?

– Исмаил так хочет сына, – проигнорировав мой вопрос, продолжала Айшат. – Так ждал его весь этот год. И вот сегодня я ему скажу, что будет сын.

– А если девочка?

– Молчи, да? – Она сердито замахнулась на меня полотенцем. – Не язык, а помело! Хватит твоему отцу одной девчонки, к тому же такой глупой, как ты.

– Я не глупая, – обиделась я. – Зачем все время обзываешься?

– Да я ведь не со злости, а так, – смягчилась Айшат. – Давай-ка мы с тобой натух[6] приготовим! Сладкого очень хочется. И у нас вроде как праздник сегодня.

И мы стали готовить натух, и вечером я услышала, как отец снова смеется, и в нашей семье все опять стало хорошо, как в тот день, когда Айшат впервые переступила порог нашего дома.

Марьям пришла странно возбужденная.

Обычно она ведет себя в гостях степенно, как и полагается приличной девушке, особенно когда мой отец дома. В такие дни Марьям тенью проскальзывает из прихожей в коридор, а оттуда – в мою комнату; мы пьем чай, держа чашки и тарелки на коленях, и говорим тихими голосами. Хотя в наших разговорах нет ничего запретного, все равно нельзя, чтобы отец нас слышал. Если бы мы жили в своем доме и в нем была бы женская половина, тогда другое дело, но в маленькой квартире приходится считаться с присутствием мужчины за стеной.

Но сегодня отец в магазине, принимает партию товара, как обычно по четвергам. Марьям это знает и поэтому вошла в квартиру не таясь, стянула с головы платок и прошла на кухню, где я пекла чуду с тыквой. Стол был весь в муке, но я быстро протерла его тряпкой, поставила чашки, пиалу с колотым сахаром и вазочку с вяленой хурмой.

– Где Азим? – спросила Марьям, едва не подпрыгивая на табурете от нетерпения.

Значит, принесла какие-то новости.

– У Хасановых. Тетя Гульнара сердцем хворая, боится – умрет скоро, хочет с внуком побольше побыть.

– Оно и понятно, единственную дочь разве легко потерять?

– С того дня больше года прошло.

– Горе матери – всегда горе! – глубокомысленно изрекла Марьям.

– Ты где это вычитала?

– Нигде, – обиделась Марьям. – Думаешь, у меня своих мыслей нет?

Я вынула из духовки противень с румяными чуду, выложила их на блюдо и прикрыла чистым полотенцем.

– Хорошей женой кому-то станешь, – сказала Марьям со странной интонацией.

– Когда еще это случится…

– Да уж не позднее весны, верь моему слову.

– Отец так рано меня не отдаст. Кто станет за Азимом смотреть и хозяйство вести?

– В семнадцать – рано? – изумилась Марьям. – Еще год – и станет поздно. Никто не засватает.

– Тебе тоже семнадцать, а ты замуж не торопишься.

– Да я бы уж и вышла. Чего дома-то сидеть?

– Ты не сидишь, а матери в ателье помогаешь. В одиночку много ли она нашьет?

– Так и есть. Без Амины я для матери первая помощница. Отец уже двоим отказал. Арсен позавчера вернулся, знаешь?

– Знаю, – делано равнодушно ответила я, ставя перед ней чашку чая с чабрецом.

Мои руки помимо воли дрогнули, и немного чая пролилось на клеенку. Я поспешно отвернулась, чтобы Марьям не заметила моего волнения. Как всегда, при упоминании об Арсене у меня сладко заныло сердце. Это была моя тайна, которую я тщательно хранила от всех, даже от Марьям, которая приходится Арсену младшей сестрой.

Как хорошо, что она ничего не заметила.

– Почему не спрашиваешь про него?

– А чего спрашивать? – Я пожала плечами. – Видела его в августе, за три месяца он вряд ли изменился.

– А он про тебя спрашивал.

Марьям вытащила из-под полотенца чуду и стала есть, осторожно откусывая и дуя на пар, с лицом одновременно невинным и хитрым.

– Марьям, если знаешь новости – говори! Мне еще белье стирать и ужин готовить.

– Ладно, так и быть. К нам сейчас Зулейха Ахмедовна пришла.

– Моя тетя Зулейха?

– Можно подумать, в Цурибе есть другая Зулейха Ахмедовна!

Вдовая тетя Зулейха, старшая сестра отца, жила на другом конце села и раз в неделю приходила к нам в гости. Она относилась ко мне как к дочери, у нее-то только сыновья были, один давно умер, а двое других уехали в Россию, чтобы заработать на женитьбу. Я удивилась, что она к нам не зашла, а сразу пошла к Омаровым. Да и зачем ей вообще к ним ходить? Разве они с матерью Марьям подруги? Нет, не подруги. Если бы тетя Зулейха решила сшить новое платье, она бы пришла к тете Саиде не домой, а в ателье.

– Зачем она пришла?

– А ты подумай, – сощурилась Марьям.

У меня вспыхнули уши, щеки, лоб. Я распахнула окно, впуская с улицы студеный воздух, пахнущий скорым снегом, которым полнились рыхлые серые тучи, с самого утра подпиравшие верхушки гор.

– Догадалась наконец! – рассмеялась Марьям. – Радуйся, отец тебя любит, поэтому решил выдать за того, кто тебе нравится.

– С чего ты взяла, что Арсен мне нравится? – не очень убедительно возразила я.

– Да ты по нему еще со школы сохнешь. И вот что я скажу: ты ему тоже нравишься, иначе стал бы он о тебе расспрашивать, едва порог дома переступил. Как ты, да что ты, не вышла ли замуж… Сразу повеселел, когда узнал, что не вышла. Наверно, он в тот же день с нашим отцом переговорил. А тот – с твоим. Вот и пришла к нам Зулейха Ахмедовна.

Слова Марьям звучали убедительно, но я все равно не верила. Пыталась заглушить радость, но она вибрировала в моей душе, словно натянутая струна пандура[7]. Пожалуй, впервые со дня смерти Айшат я чему-то так сильно обрадовалась.

Арсен был самым красивым парнем в Цурибе: широкоплечий, белозубый, с волнистыми каштановыми волосами и ямочкой на подбородке. Он окончил школу на год раньше меня и уехал в Буйнакск учиться на монтажника. Я боялась, что, пока Арсен учится, родители подыщут ему невесту, и надеялась, Марьям намекнет матери, что я хотела бы войти в их семью. Я никогда с ней об этом не говорила, хотя мы лучшие подруги. Нельзя порядочной девушке признаваться, что она влюблена в парня. Если бы тетя Зулейха об этом узнала, она бы меня палкой побила, вместо того чтобы идти сватать.

Арсен каждое лето приезжал в Цуриб на каникулы, чтобы помогать отцу с огородом (несколько лет назад дядя Рамиз начал выращивать овощи на продажу). Мы виделись мельком, когда я приходила к Марьям. Иногда перебрасывались парой слов, а потом я проскальзывала к ней в комнату. Мы болтали, а я прислушивалась к голосу Арсена в коридоре и представляла, что я его жена, а Марьям – моя золовка, и мы живем все вместе в квартире, но дальше этого никогда не думала.

– Слышала, о чем тетя Зулейха говорила?

– Ни словечка не слышала! – Марьям сделала круглые глаза. – Отец меня тут же из дома выставил. Потерпи, скоро сама узнаешь. Зулейха Ахмедовна от нас наверняка к вам придет.

Мы выпили чаю и поели чуду. Время тянулось ужасно медленно. Я вымыла посуду, замочила нут для супа. Марьям рассказывала про свадьбу двоюродной сестры, потом еще про что-то… Я слушала краем уха, а сама поглядывала в окно – не идет ли тетя Зулейха. Наконец Марьям поднялась, стала прощаться.

– В ателье пойду, работать надо, все хотят к Новому году платья пошить.

Закрыв за подругой дверь, я вернулась к окну, стала всматриваться в рано наступившие сумерки. За стеклом кружились редкие снежинки, предвещавшие обещанный по радио снегопад. Почти полтора часа прошло, как Марьям пришла с новостью, а тетя Зулейха все не показывалась на нашей улице. Я сперва забеспокоилась, а потом догадалась: от Омаровых она сразу в магазин к отцу пошла. И почему я сразу об этом не подумала?..

Я едва дождалась вечера. Отец пришел уставший и раздраженный, как всегда, когда он принимал товар и что-то не сходилось по накладным. Пока он переодевался, я накрывала на стол. Руки дрожали. Тарелка упала и разбилась, я быстро собрала осколки и выбросила их в ведро.

За ужином я ждала, что отец сейчас скажет, что меня засватали. Но он молчал. Ел, не поднимая глаз от тарелки, с таким мрачным видом, будто суп был пересолен или нут не разварился. Так же молча отодвинул пустую тарелку, встал и ушел в залу.

Я услышала, как забубнил телевизор. Включила воду и стала снова мыть посуду, недоумевая, что могло случиться. Неужели Омаровы отказали тете Зулейхе? Неужели нашли Арсену другую невесту? Наверное, Марьям не догадалась сказать матери насчет меня.

Зачем, спрашивается, нужны такие подруги, если на них ни в чем нельзя положиться?..

Марьям рыдает.

– Что случилось? Что случилось, Марьям? – спрашиваю, должно быть, в десятый раз.

Она не отвечает. Трясет головой, прижимает к глазам пальцы, из-под которых текут слезы. Вчера, в это же самое время, она сидела на этом табурете, шутила и смеялась.

Азим просовывает голову в дверь, с любопытством спрашивает:

– Почему тетя Марьям плачет?

Я беру брата за руку и отвожу в залу. Даю ему машинку, велю сидеть тихо и не мешать нам. Возвращаюсь на кухню и строго говорю:

– Перестань! Сейчас отец вернется, начнет расспрашивать.

При упоминании о моем отце Марьям вздрагивает и странно на меня смотрит. В ее опухших, покрасневших от слез глазах плещется страх.

– Что? – упавшим голосом спрашиваю я.

Мне передается ее страх. Сейчас Марьям скажет что-то такое, что и меня касается.

– Меня засватали.

– Кто?

– Исмаил Ахмедович.

– Мой отец? – изумленно уточняю я.

– Как будто в нашем селе есть другой Исмаил Ахмедович!

Марьям снова начинает плакать.

– Кто тебе сказал?

– Отец.

– Когда?

– Вчера. Когда я от тебя вернулась.

– Что он сказал?

– Что Исмаил Ахмедович за меня посватался и он дал согласие.

– А ты что ответила?

– Что я не хочу!

– И что ты плачешь? Без твоего согласия тебя не выдадут.

– Ты это моему отцу расскажи! Он сперва свое согласие дал, а потом мне сообщил. С Аминой так же было, ее возражений никто не слушал.

– Значит, тетя Зулейха поэтому приходила, а не насчет меня и Арсена…

Марьям кивает. Я вижу по ее лицу, что она совсем не думает обо мне и Арсене, и не могу ее за это винить. Будь я на ее месте, тоже думала бы только о себе.

– И когда никах?

– Через две недели. Хотят успеть до Рамадана[8].

Лицо Марьям кривится, губы дрожат. Мне ее жаль, но еще больше жаль себя. Я-то рассчитывала… так надеялась… всю ночь не спала, представляла, как отец за завтраком говорит то, что не сказал за ужином, как я смущенно опускаю глаза и на его вопрос, согласна ли я, ничего не отвечаю; молчание означает «да», порядочная девушка не должна показывать свою радость.

Всхлипы Марьям возвращают меня к реальности.

Она станет моей мачехой! Как такое возможно? Ведь мы подруги, ровесницы. А теперь мне придется ее слушаться и выполнять ее поручения, пока я сама не выйду замуж.

О том, что никах состоится, я думаю как о деле решенном. Марьям может это нравиться или не нравиться, но, если согласие получено, изменить ничего нельзя. Дядя Рамиз держит семью в строгости, никто из его детей, включая Арсена, не смеет его ослушаться. А это значит, что Марьям пора готовиться к никаху, ведь две недели пролетят очень быстро.

Я не понимаю, из-за чего она расстроилась. Мне даже немного обидно. Мой отец – хорошая партия. Да, он немолод, в феврале ему исполнится сорок, но и стариком его нельзя назвать. Седых волос у него почти нет, да и те появились после смерти Айшат, а бороды и вовсе седина не коснулась. И он вполне привлекателен. Мама говорила, что своей красотой я обязана отцу. Я действительно на него похожа: у нас одинаково густые темные волосы, золотисто-ореховые глаза, остро очерченные скулы и прямые, с небольшой горбинкой носы.

Наша семья считается обеспеченной. Бизнес отца хоть и небольшой, но прибыльный. В его магазине закупаются жители всех соседних улиц. Товары у него качественные, продукты свежие, и он никогда не обманет, наоборот, отвесит с небольшим прибытком, чтобы покупатель ушел довольный. И отец не деспот, как дядя Рамиз, никогда своих жен не бил.

С какой стороны ни посмотреть, жених он достойный.

Да и сама Марьям, если начистоту, не должна привередничать. Внешностью она тоже в отца пошла, только дядя Рамиз, как однажды сказала тетя Саида, немногим красивее обезьяны. Нельзя так непочтительно о муже, но ведь вернее не скажешь, и тут уже Арсену повезло, что ему досталась красота матери, а у Марьям даже ноги кривоваты, поэтому она и носит юбки в пол, а вовсе не из благочестия, как считают некоторые. И то, что дядя Рамиз двоим отказал, еще ни о чем не говорит. Их и женихами-то нельзя было назвать: один – пятидесятилетний хромой вдовец со взрослыми детьми, другой – младший из пяти сыновей Мамедовых, у которых денег хватило, только чтобы женить первых трех. Дядя Рамиз не такой дурак, чтобы дочь без выкупа отдавать, да еще в одну из самых бедных семей Цуриба. Поэтому Марьям не должна себе в заслугу ставить, что к ней несколько раз сватались.

Я даже удивилась, что отец именно ее выбрал. В Цурибе что, красивых невест не осталось?

– И чего ты убиваешься? Сама вчера говорила, что замуж хочешь. Вот и выходи.

– Но это твой отец!

– А чем он плох? Ну сама подумай. Поселишься у нас – будем вместе готовить, болтать сколько душе угодно.

– Киштама, ты правда не понимаешь или притворяешься? – восклицает Марьям с отчаянием. – Если я за него выйду, то умру через три года!

Чего-чего, а такого я не ожидала. Думала, Марьям скажет, что отец ей не по возрасту, что за таких, как он, выходят или вдовы, или перестарки. Неужели она так расстроилась, что немножко умом повредилась? Или тетка Патимат ей посулила, что она родами умрет?

Хотя наша религия запрещает заниматься ворожбой, женщины регулярно заглядывают к тетке Патимат, которая будущее видит. Она и пол ребенка угадывает, и будет ли счастливой семейная жизнь, и всякое другое. Имам мечети, уважаемый хазрат[9] Гулла, грозился выселить тетку Патимат из села, но за нее вступилась община: ее муж, сражаясь в Афганистане с моджахедами, погиб смертью храбрых. Каждый раз собираясь к тете Зулейхе, я думаю заглянуть к тетке Патимат (их заборы граничат), чтобы узнать насчет Арсена, но не решаюсь: вдруг услышу не то, что хочу услышать?

– Что за глупости, Марьям? Почему ты должна умереть?

– Все, на ком твой отец женится, умирают.

– А почему через три года?

– Снова будет високосный год.

– Дался тебе этот високосный год! Что ты к нему прицепилась?

– Скажешь, это совпадение, что и твоя мама, и мачеха…

– Конечно, совпадение! – горячо перебиваю я, но нотка сомнения невольно проскальзывает в моем голосе.

– Вот видишь! – тут же вскидывается Марьям.

А вдруг она права? Я не хочу, чтобы она умерла. У меня тогда совсем подруг не останется. Другие одноклассницы или вышли замуж и разъехались кто куда, или учатся в Буйнакске. Да и жалко Марьям, она хорошая, хотя и глуповата и на язык несдержанна.

– Ну и что делать? – спрашиваю я, признавая свое поражение.

– Поговори с отцом! Пусть сходит к моему отцу и скажет, что передумал. О помолвке ведь еще не успели объявить. Это будет неофициальный отказ. Киштама, миленькая, не хочу я умирать такой молодой. Представь, если бы тебя отдали за дважды вдовца, как бы тебе стало?

– Ладно. – Я поднимаюсь. – Побудь пока тут.

– Ой, нет! – Марьям тоже вскакивает. – А вдруг вы разминетесь? Исмаил Ахмедович придет, а я тут сижу одна…

– Ты не одна, а с Азимом. Не могу я его с собой взять. Он хоть и маленький, но смышленый, услышит наш с отцом разговор и станет вопросы задавать.

Марьям соглашается, что я права, и обещает не уходить, пока я не вернусь.

Я надеваю пальто и галоши, повязываю голову шерстяным платком, выхожу из квартиры, спускаюсь по пропахшей шурпой лестнице и ныряю в непогоду, как отчаянные пловцы летом ныряют в Каракойсу, чтобы переплыть на другой берег.

Ветер швыряет мне в лицо горсть мокрого снега, задувает под пальто. Я почти бегу по безлюдной улице, хотя девушке не пристало так ходить. Сейчас я не думаю о том, что кто-то может увидеть меня из окна и осуждающе покачать головой, мол, дочка у Джавадова совсем распустилась без материнского надзора. Я думаю, что сказать отцу. Как убедить его не жениться на Марьям? Не могу же я сказать, что она умрет через три года, если станет его женой. Он тогда решит, что я тоже умом повредилась.

Магазин представляет собой небольшой ангар, обшитый листовым железом и крытый шифером. Он втиснут между двухэтажным жилым домом и почтовым отделением. Над входом – поблекшая вывеска «Промтовары». Отец начинал с хозяйственных товаров, но, когда два года назад поблизости закрылся продуктовый магазин, поставил дополнительные стеллажи и стал торговать еще и консервами, крупами, сахаром, специями, маслом, корнеплодами. Поэтому в магазине одновременно пахнет стиральным порошком, керосином, черным перцем и картошкой. Когда я работала продавщицей, постоянно чихала, и покупатели думали, что у меня простуда.

Когда я вхожу, Абдулла оборачивается от полки, на которой он расставляет банки с консервированной фасолью, и почтительно здоровается. Хотя мы ровесники, я для него – дочь хозяина. Абдулла маленький, худой и выглядит изможденным, словно недавно перенес тяжелую болезнь, но при этом неожиданно сильный, я не раз видела, как он легко, словно играючи, вскидывает на плечо мешок с картошкой или луком, выгружает из машины ящики с консервами и двадцатилитровые бидоны с подсолнечным маслом.

Покупателей нет, что неудивительно в такую погоду и в такое время, перед самым обедом, когда хозяйки заняты на кухне, разве что пришлют сынишку или внука за спичками или солью. Я прохожу в заднюю часть ангара, где рядом с подсобкой, в которой хранятся товары, у отца устроен кабинет. Там он ведет расходные книги, держит выручку и принимает поставщиков.

– Киштама? – удивленно произносит отец, откладывая калькулятор и стопку счетов. – Ты зачем пришла?

– Нужно поговорить.

Я вешаю на крючок пальто и остаюсь стоять в ожидании разрешения сесть.

– Садись. Говори, только быстро. Ко мне скоро придут.

– Марьям сказала, ее за тебя засватали…

– Да. Никах через две недели.

– Она не хочет. Просит, чтобы ты передумал.

– Что? – резко спрашивает отец.

В этом коротком слове – недоумение, гнев, растерянность. Мои ладони от страха становятся влажными. Я понимаю, что говорить дальше опасно и надо остановиться, но я ведь пообещала Марьям, что попробую ей помочь.

– Пожалуйста, отец, засватай другую девушку! О помолвке ведь еще не объявили. Ты можешь сказать дяде Рамизу, что не подумал о том, что мы с Марьям подруги. Как же она станет моей мачехой? Что люди скажут? Что ты ее выбрал, еще когда она ходила ко мне уроки делать?

Я была готова к тому, что отец велит мне не вмешиваться не в свое дело и отправит обратно домой. Но вместо этого он неожиданно начинает говорить со мной, как если бы разговаривал с равным себе. Его голос почти спокоен, когда он спрашивает:

– Киштама, ты когда в последний раз уроки делала? Еще когда Айшат была жива. Как я мог смотреть на другую девушку, которой тогда еще пятнадцати не исполнилось? И что с того, что вы с Марьям подруги? Разве Аллах запрещает мужчине брать в жены подруг своей дочери?

Я не ожидала, что разговор повернется в такую сторону. У меня не осталось аргументов, кроме последнего. Набираюсь смелости и, опустив глаза, говорю:

– Она боится, что тогда тоже умрет… Как мама, как Айшат. Такое ведь возможно?

Отец молчит. Он молчит так долго, что я наконец решаюсь взглянуть на него.

У него странное выражение лица, словно мыслями он не здесь, а где-то далеко. Я надеюсь, что он скажет: «Ты права. Не надо мне жениться на Марьям».

– Киштама, ты хочешь выйти за Арсена Омарова?

Мои щеки вспыхивают огнем. Вот он – вопрос, которого я так ждала!

Но почему отец заговорил об этом сейчас, когда мы обсуждаем его женитьбу на Марьям?..

– Так да или нет, Киштама?

– Да, – едва слышно выдыхаю я.

Я никогда не обманываю отца. Да и зачем скрывать? Я не хочу, чтобы он выдал меня за кого-то другого. А он сделает это сразу, как только женится, потому что я стану в доме лишней. Вести хозяйство и смотреть за Азимом будет его новая жена.

– Ты знаешь, что Омаровы нуждаются. Арсен не сможет жениться, пока не заработает на махр[10]. Ему придется надолго уехать на заработки. А я хочу не только выплатить Марьям положенный махр, который будет принадлежать только ей, но и дать за нее выкуп, чтобы Рамиз использовал его в качестве махра для сына. Тогда Арсену не придется уезжать, и он сможет к тебе посвататься. Я выдам тебя только за того, кто даст достойный махр, ведь ты – моя единственная дочь и не должна ни в чем нуждаться в доме мужа. Понимаешь, Киштама?

Отец словно прочел мои мысли, он говорит то, о чем я думала минутой раньше. Но я не думала, что он предложит сделку: его женитьба на Марьям в обмен на мое замужество с Арсеном.

– Марьям может отказаться, – вкрадчиво говорит отец, – ее никто не неволит. Твоя тетя так и сказала Рамизу Омарову: не принуждайте дочь, пусть решает сама. Но подумай, Киштама, чего лишится твоя подруга, если откажется. Разве я был плохим мужем для твоей матери или мачехи? Разве они жаловались на свою жизнь? Я их обеспечивал, уважал, пальцем не трогал. Разве может мать Марьям сказать так о своем муже? Да и много ли в Цурибе достойных женихов? Я твоей подруге благодеяние делаю, даю за нее и выкуп, и махр. Пусть отказывается, если у нее в голове пусто, мне не нужна глупая жена! – Отец фыркает и пренебрежительно машет рукой.

Я боюсь, что теперь отец передумает, не захочет на Марьям жениться. В этом случае он, скорее всего, выдаст меня за своего ровесника, ведь большинство парней уехали на заработки, как мои двоюродные братья. С тех пор как в стране началась перестройка, с работой стало плохо, все перебиваются как могут. Многие жены Цуриба годами не видят мужей, которые работают на стройках и рынках в России. Если Арсен уедет, я тоже долго его не увижу. Одно дело, когда он учился в Буйнакске и приезжал домой на каникулы, и совсем другое – далекий российский город, где у него даже выходных не будет, потому что там работают и днем и ночью.

Дверь приоткрывается. Отец кивает кому-то за моей спиной и нетерпеливо говорит:

– Иди домой, Киштама, ко мне пришли.

Я поднимаюсь и сбивчиво говорю:

– Я постараюсь убедить Марьям, что она напрасно переживает…

– Вот-вот, скажи, чтобы выбросила эти глупости из головы и готовилась к никаху.

В магазине Абдулла обслуживает покупательницу и еще две женщины стоят в очереди. Направляясь к выходу, я думаю о том, что благодаря отцу ни в чем не нуждаюсь. У меня хорошая одежда, в квартире есть техника и не нужно экономить на продуктах, на нашем столе каждый день мясные кушанья. У Марьям не так. Она ходит в скромных платьях, и тетя Саида только дважды в неделю готовит мясное, остальные дни семья ест чуду с овощами, мучари[11] или курзе[12] с картошкой. У тети Саиды много клиенток, но платят они в меру своих возможностей, а семья у Омаровых большая: кроме Арсена и Марьям еще четверо детей, и самому младшему, родившемуся больным, нужны дорогие лекарства. Дядя Рамиз выдал старшую дочь Амину за пятидесятилетнего чабана, живущего в ауле высоко в горах, чтобы избавиться от лишнего рта. Как же Амина плакала, когда ее увозили! Неужели Марьям хочет такой же участи?..

Я отпираю дверь и вхожу в квартиру. Из залы слышится голос Марьям, которая читает Азиму сказку. «Она будет ему хорошей мачехой», – думаю я как о деле решенном. Отец сказал, что Марьям свободна в своем выборе, но это не так. Я должна убедить ее в том, что Исмаил Джавадов – хорошая партия. Тогда Марьям будет готовиться к никаху не с дурными предчувствиями, а с ожиданием радостных перемен, которые сулит замужество.

– Ну что? – спрашивает Марьям, поднимаясь с ковра.

В ее глазах – надежда, и мне становится стыдно. Но я должна выполнить возложенную на меня миссию, ведь от этого зависит моя собственная судьба.

Мы входим в мою комнату, я закрываю дверь и говорю:

– Отец от тебя не откажется. Но…

– Ох, Киштама! – Марьям снова начинает плакать.

– Подожди, послушай. Перестань думать, что умрешь через три года. Только Аллах знает, каким будет наш земной путь и как долго он продлится. Может, ты родами умрешь через год, если выйдешь за кого-то другого. А выйдешь за моего отца – станешь жить в достатке. Он украшения тебе будет дарить. Одежду хорошую купит. Посмотри, в чем ты ходишь. Стыдно в таком ходить.

Марьям кусает губы, словно борется с собой, а потом выпаливает:

– Я не хочу за старика. Хочу молодого мужа!

Я могла бы обидеться, все-таки она говорит о моем отце, но ограничиваюсь резонным вопросом:

– Где его возьмешь, молодого? Все на заработках.

– Но ведь вернутся!

– Когда вернутся, ты уже будешь замужем. Если не за моим отцом, так за кем-то другим. Хочешь, как Амина, уехать в аул? Сидеть там взаперти, ни с кем не видеться, белье в речке стирать и в каменном корюке[13] хлеб печь? А рожать как станешь без больницы? Там небось и повитухи нет.

Я говорю с такой убежденностью, что сама начинаю верить своим словам.

– А еще, если ты выйдешь за моего отца, я смогу выйти за Арсена.

У Марьям становится странное выражение лица. Она долго молчит, потом спрашивает:

– Это Исмаил Ахмедович тебе сказал?

– Да. Он даст за тебя выкуп, который Арсен выплатит мне в качестве махра. Тогда ему не придется уезжать на заработки. Как будто наши семьи обменялись женихом и невестой, как раньше делали, помнишь, тетя Саида рассказывала?

– Но Арсен вроде не собирался уезжать.

– Мужчины не посвящают женщин в такие дела. Разве найдет он здесь хорошую работу? Он на монтажника учился не для того, чтобы огород копать и с отцом на рынке лук продавать. Видела по телевизору, какие в больших городах дома стоят? Высоченные!

– Зачем Исмаилу Ахмедовичу давать за меня выкуп? Отец и без выкупа бы меня ему отдал.

Марьям хоть и глупая, но нет-нет да и задаст вопрос, на который не знаешь, что ответить.

– Думаю, чтобы твоей семье помочь. Дядя Рамиз мало на овощах заработал, год-то неурожайный был. А Алишеру лекарства нужны. Тебе не отказываться надо от этого замужества, а благодарить за него Аллаха!

В комнату заглядывает Азим и говорит, что проголодался. За разговором я совсем забыла, что пора обедать. Иду на кухню, достаю из холодильника кастрюлю с вчерашним хинкалом и ставлю разогреваться.

– Марьям, будешь с нами хинкал есть?

Она говорит, что поест дома. С ее лица не сходит странное выражение. Я хочу спросить, что она решила, но слова застревают в горле. Мне кажется, я совершила что-то плохое, что-то, чего не должно быть между подругами.

Марьям одевается и уходит, не попрощавшись.

Арсен молчит.

Он смотрит на меня уже целую минуту, но ничего не говорит. Опустив глаза, я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя, как полыхают щеки, уши, лоб, хотя на улице холодно, с утра идет снег, и не мокрый, который тает, не успев коснуться земли, а настоящий, за пару часов покрывший улицы тонким белым покрывалом.

Мы столкнулись у подъезда дома Марьям. Квартира Омаровых на втором этаже, а ателье находится в подвале, куда из подъезда ведет отдельная дверь с крутыми ступеньками вниз. Дядя Рамиз арендует подвал по низкой цене, но боится, что с нового года цену поднимут, потому что в последнее время все дорожает.

Я пришла, чтобы помочь Марьям с пошивом новых платьев. Она не успевает, а я хорошо шью, тетя Саида даже предлагала работать у нее неполный день, но отец не разрешил, сказал: не хватало, чтобы моя дочь работала на чужих людей. Свадебное платье тетя Саида шьет сама, третий день не выходит из ателье, хочет, чтобы Марьям была самой красивой невестой, раз уж Амина в этом смысле подвела. Всю свадьбу Амина проплакала и к концу дня сильно подурнела, тетя Саида даже накинула на ее лицо покрывало. Вообще-то свадебное платье переходит от матери к дочери – сначала к старшей, а потом к остальным, но на Марьям это платье не налезает, она широкая в груди и в бедрах, а тетя Саида и Амина худые и высокие.

В руках у Арсена хозяйственная сумка. Наверное, он собрался в магазин. Омаровы ждут родственников, которые приедут на свадьбу в конце недели и останутся на несколько дней, поэтому тете Саиде нужно много продуктов, чтобы всех накормить. Дядя Рамиз снял с книжки все сбережения. Хотя мой отец оплачивает свадебное застолье и убор невесты, расходы на содержание приглашенных родственников Омаровы берут на себя. Выкуп, который получит дядя Рамиз, только частично пойдет на махр для Арсена, остальное он оставит на возмещение свадебных расходов и лекарства для Алишера. Мне жалко тетю Саиду, которая переживает из-за того, что болезнь ее сына еще не научились излечивать, поэтому я не против, что сумма махра, полагающегося мне при никахе, будет меньше той, что дает мой отец.

Я еще не засватана за Арсена. К отцу никто не приходил. Возможно, в соблюдении формальностей нет необходимости, если наши отцы между собой все обговорили. Я очень на это надеюсь, но все равно переживаю, потому что после того разговора с отцом прошла неделя, а он до сих пор не сказал мне ни да ни нет.

Я не ожидала столкнуться с Арсеном и теперь стою, отчаянно желая, чтобы он посторонился и дал мне пройти. За время учебы в техникуме он стал еще красивее, чем был на школьном выпускном. Выглядит совсем взрослым.

«О Аллах, пусть он станет моим мужем!» – мысленно молю я.

– Привет, Киштама, – произносит Арсен.

– Привет, – чуть слышно отвечаю я и делаю попытку прошмыгнуть в подъезд.

Но Арсен продолжает стоять, загораживая дверь, и не сдвигается ни на сантиметр.

– Идешь помогать Марьям?

Я киваю.

– В нашей семье одна свадьба за другой. Только недавно Амину выдали, теперь очередь Марьям. – Он молчит, потом добавляет: – Мне тоже время жениться. Отец говорит, уже засватали хорошую девушку.

– И кто она?

Вопрос вырвался сам собой, и я обмираю от ужаса. Нельзя о таком спрашивать! Дело не только в соблюдении приличий. Что я стану делать, если Арсен назовет чужое имя? Вдруг дядя Рамиз решил, что я неподходящая партия для его сына? Вдруг отец посулил мне Арсена, только чтобы я повлияла на Марьям?..

– Имя начинается на «К».

Мои щеки вспыхивают еще более жарким румянцем, хотя, казалось бы, и так уже должны сгореть от пылающего внутри огня.

– Кюбре? – пытаюсь шутить, но вопрос кажется скорее глупым, чем смешным.

Кюбре Муслимова – известная на весь Цуриб «засидевшаяся невеста». Родители который год пытаются сбыть ее с рук, но желающих пока не нашлось, потому что Кюбре угораздило родиться с непомерно длинным носом и таким же ростом. Она на голову выше Голохана Садыкова, самого высокого мужчины в нашем селе. Руки у нее тоже длинные и достают чуть не до колен, когда она идет, сгорбившись, чтобы казаться хоть немного ниже, и опустив голову, так что нос смотрит в землю, и от этого ее вытянутое лицо выглядит еще более унылым. Мне жалко Кюбре, у нее никогда не будет мужа и детей, ее удел – прислуживать родителям до их смерти, а потом она останется одна-одинешенька, потому что женатым братьям она не нужна.

Как ни глупа моя шутка, Арсен смеется.

– Хотел бы я представить себя мужем Кюбре, да фантазии не хватит.

– Киштама! Ты идешь или нет?

Марьям выглядывает из подъезда, положив конец моему безрассудному поведению. Арсен отступает в сторону. Я шмыгаю в подъезд и облегченно перевожу дух. Марьям смотрит на мои пунцовые щеки и спрашивает:

– Что такого тебе Арсен сказал, что ты сияешь, как надраенный кувшин?

– Намекнул, что мы поженимся.

– Как это – намекнул?

– Ну, прямо не сказал, но явно меня имел в виду. Мое имя ведь на «К» начинается.

– Какое «ка»? – не понимает Марьям и сердито добавляет: – Ладно, идем. Работы полно.

Выщербленные ступеньки спускаются к двери, на которой висит табличка «АТЕЛЬЕ» и ниже – еще одна: «Закрыто». Ателье теперь откроется только после свадьбы, но Марьям уже не будет в нем работать. Тетя Саида с недавнего времени обучает шитью младшую дочь, двенадцатилетнюю Зарину. Став женой Арсена, я тоже начну работать в ателье, как и хотела тетя Саида. Тогда мой отец уже не сможет сказать, что я работаю на чужих людей.

Ателье – это две смежные комнаты с низкими потолками, без окон. В основной комнате стоят кроильные столы, две швейные машинки, гладильная доска, пластиковый манекен, напольные вешалки с готовыми и незаконченными платьями, стеллаж с отрезами тканей и коробками с нитками, пуговицами, тесьмой и швейными принадлежностями.

Все последние дни Марьям шьет в этой комнате, а тетя Саида – в соседней, где устроена примерочная. На стене там висит большое, в человеческий рост, зеркало, а пол устлан ковром, чтобы клиенткам было комфортно стоять босиком, а тете Саиде – ползать вокруг них на коленках, с булавками во рту и сантиметром в руках, когда она снимает мерки.

У Марьям хорошее приданое, но после того как я пристыдила ее насчет того, как она одевается, она решила обновить повседневный гардероб. В наших краях матери начинают собирать для дочерей приданое, когда те еще и ходить не научились. Это не только одежда, но и ковры, и скатерти, и постельное белье, и посуда. Все покупается постепенно, по мере возможностей, и хранится в специальных сундуках. У меня тоже есть такие сундуки. С каждым годом их становится все больше. Отец хочет, чтобы я вошла в дом мужа со всем необходимым, и не скупится на расходы.

В ателье беспорядок. Повсюду разбросаны обрезки тканей, бумажные выкройки, тесемки. В швейной машинке лежит, зажатая металлической лапкой, цветастая юбка.

– Можешь дострочить? – спрашивает Марьям. – Я раскрою еще одно платье.

– Куда тебе столько? Они уже на вешалке не помещаются.

– Но ведь ткань куплена, не пропадать же.

– Зарине оставь. Пусть себе приданое шьет.

– Стану я ей свое отдавать! Садись давай, шей.

Марьям репетирует роль мачехи. И снова я думаю, что, с того момента как она станет женой моего отца, мне придется выполнять ее поручения. Перечить ей будет нельзя, поверять свои секреты – тоже.

Нашей дружбе недолго осталось существовать.

– Сейчас, только с твоей мамой поздороваюсь.

Я захожу за портьеру, где тетя Саида, разложив на ковре волнистые метры белоснежной кружевной ткани, приметывает ее к основе-футляру из такой же белой ткани, только плотной и гладкой. У платья длинные рукава и закрытый лиф, но при этом оно не выглядит целомудренным, а выглядит так, словно Марьям собралась на бал в королевский дворец. «Сколько отец отдал за эту ткань?» – прикидываю я. И думаю о том, сколько денег уйдет на мой свадебный убор.

– Добрый день, тетя Саида.

Мать Марьям поднимает голову и улыбается:

– А, Киштама, здравствуй. Пришла помочь?

Тетя Саида худая и изможденная; лицо у нее в сеточке тонких морщин, под глазами темные круги, волосы поредели и стали полуседыми, хотя она ровесница моего отца. Когда-то тетя Саида была очень красивая, но ее красота поблекла после рождения восьмерых детей (один из которых умер). К тому же она живет с мужем-деспотом и заботится о больном младшем сыне. Но тетя Саида не унывает. У нее для каждого найдется доброе слово, ободряющая улыбка. Марьям не понимает, как ей повезло. Если я выйду за Арсена, тетя Саида станет и моей матерью тоже. И хотя обычно свекрови помыкают невестками и редко ими довольны, у меня будет хорошая, добрая свекровь. Иншалла[14].

Словно в подтверждение моих мыслей, тетя Саида, продолжая улыбаться, говорит:

– Значит, твой отец забирает у меня одну дочь, а взамен дает другую?

Мои щеки снова вспыхивают, но не от стыда, а от радости, которую я не в силах скрыть.

– Так меня все-таки засватали?

– Рамиз и Исмаил вчера об этом говорили. Я хинкал в залу принесла, они сразу замолчали. Но речь о тебе шла, я твое имя слышала.

– Неужели… неужели и правда… – шепчу я.

– Любишь моего сына? – спрашивает тетя Саида.

– Что вы, нельзя о таком говорить!

Девушка не должна любить парня до свадьбы, а тем более в этом признаваться, иначе ее сочтут распущенной. У нас принято заключать браки не по любви, а по договоренности родственников. На одной любви далеко не уедешь, говорит тетя Зулейха. Сама она, выданная замуж в пятнадцать лет за мужчину втрое старше себя, прожила с ним четверть века, родила ему троих сыновей и никогда не роптала на свою судьбу.

Сев за машинку, я прострачиваю шов на юбке, время от времени бросая взгляды на Марьям, которая склонилась над столом и кусочком мела размечает на ткани линии кроя. У нее сосредоточенное, бледное, осунувшееся от бессонных ночей лицо. Она продолжает переживать из-за того, что станет женой дважды вдовца, но делает это молча. Наверное, сердится на меня за то, что у меня в этом деле свой интерес.

Я начинаю думать о своей собственной свадьбе. Представляю, как на праздничном банкете сижу рядом с Арсеном на «пьедестале молодоженов», не притрагиваясь к пище. Невеста не должна есть на собственной свадьбе, потому что ее лицо закрывает фата и на нее постоянно смотрят гости. Максимум, что она может, – это съесть немного фруктов. После праздника мы с Арсеном останемся наедине. Он, наверное, станет меня целовать. При мысли, что позволю ему это, я ощущаю странное томление в теле. Что будет, когда мы ляжем в постель, я смутно представляю, боюсь об этом думать, поспешно перевожу мысли на другое. Я должна родить Арсену сына. У нас будет много детей, но первым непременно должен быть мальчик. И второй, и третий. Потом уже можно девочку. Интересно, как мы поместимся в квартире Омаровых? Хотя в ней целых пять комнат, в каждой комнате живет по несколько человек, кроме той, которая отведена под гостевую залу. Арсен делит комнату с двумя младшими братьями, Марьям – с двумя младшими сестрами. В третьей живут дядя Рамиз и тетя Саида, в четвертой – Фарида Джавадовна, мать дяди Рамиза. Где же мы будем с Арсеном? Если только…

– Ты что делаешь? – выдергивает меня из раздумий сердитый возглас Марьям.

Я поспешно останавливаю машинку, но уже поздно: ткань сильно зажевана. Строчка скривилась и съехала слишком близко к краю, словно за машинкой сидит не опытная швея, а ученица вроде Зарины. Теперь придется распарывать шов и прострачивать заново.

– Прости, – говорю я. – Сейчас исправлю.

Марьям сердито фыркает и возвращается к столу.

Я освобождаю застрявшую ткань и делаю неблагодарную работу, отнимающую время, которого и так мало. Мои домашние дела никто не отменял, наоборот – их прибавилось, потому что отец распорядился хорошенько прибраться в квартире, а это значит, что я должна, помимо обычной уборки, выбить и вычистить ковры, перестирать занавески и покрывала, надраить ванную и туалет и освободить место в шкафах для вещей, которые принесет Марьям, от посуды до одежды (включая юбку, с которой я сейчас вожусь).

Азим эту неделю живет у бабушки и дедушки. Отец отправил его к Хасановым, чтобы я не отвлекалась на брата. Сегодня – единственный день, когда он разрешил мне выйти из дома, и то для того, чтобы помочь Марьям. Я не понимаю, почему он ничего не говорит про мою свадьбу. Я тоже должна к ней подготовиться, а на помощь Марьям вряд ли смогу рассчитывать.

Нет ничего хуже неизвестности. Мужчины всё решают между собой, а женщинам говорят в последний момент, если вообще что-то говорят. Часто бывает так, что женщина узнает о важном событии в своей жизни за день, а то и за час до этого события. Отец (или муж, или старший брат) ставит перед фактом: «Ты сейчас идешь туда-то и делаешь то-то». Или: «Видишь того человека? Завтра он станет твоим мужем». И нельзя ни возразить, ни отказаться. Мама объясняла мне это, когда я была еще маленькой. Она учила смиряться с тем, что я не могу изменить. «Так проще, Киштама. Ты поймешь, когда вырастешь». Я выросла, но все равно не понимаю, почему не могу задать отцу вопрос о своей помолвке, если она уже состоялась. Ни у одной из моих подруг так не было. Они узнавали о том, что засватаны, даже раньше, чем им сообщали родители.

Иногда мне кажется, что наше село застряло в средневековье. В больших городах молодые сами выбирают день свадьбы и девушка действительно может отказаться от помолвки, если жених ей не нравится. Традиции, ущемляющие права невест, уходят в прошлое, но, похоже, у нас это еще нескоро произойдет. Мне повезло, что я выйду замуж за любимого. Не представляю, каково Марьям, каково было ее сестре и всем остальным, кого принудили к браку.

Я отвлеклась и сделала распарывателем крохотную дырочку в ткани. Надеюсь, Марьям не заметит. Она стала такая нервная, вспыхивает словно порох. Но это ненадолго. После свадьбы ей придется забыть о том, что раньше она могла повысить голос, недовольно фыркнуть или закатить глаза. Хотя мой отец никогда не бил своих жен, Марьям все равно не должна нарываться. Характер у нее не такой покладистый, как был у мамы или у Айшат. Видно, таким образом проявляется кровь дяди Рамиза. Арсен совсем не похож на отца. Он спокойный, сдержанный, движения у него неторопливые, а голос негромкий. Я рада, что у меня будет муж, которого не нужно бояться.

Как ни настаивал дядя Рамиз, чтобы свадьба Марьям, как и свадьба его старшей дочери, была сыграна с соблюдением аварских обычаев, включая празднование, разделенное на несколько дней, мой отец отказался. Ни к чему, сказал он, ходить из дома в дом со сладкими подношениями, заставлять младшую сестру невесты танцевать перед женихом и собирать тысячу гостей, при том что единственный в Цурибе приличный ресторан вмещает гораздо меньше. К тому же, сказал отец, он женится в третий раз, поэтому росписи в загсе, никаха в мечети и вечернего банкета вполне достаточно. Дяде Рамизу пришлось уступить, поскольку все расходы взял на себя отец, а значит, его слово – решающее.

Гостей в итоге набралось чуть больше двух сотен – весьма скромная свадьба по местным меркам. Кто-то не успел получить приглашение, кто-то заболел, кто-то на заработках. Отец этому скорее даже обрадовался. Возможно, он именно поэтому настоял на том, чтобы от обручения до свадьбы прошло всего две недели – чтобы гостей было поменьше. Не из экономии, разумеется, а из уважения к памяти двух предыдущих жен, как он сказал дяде Рамизу.

Марьям попросила меня быть подружкой невесты, поэтому я сопровождала ее с раннего утра, когда ее красили, причесывали и облачали в свадебный наряд, и до позднего вечера, когда она переступила порог нашей квартиры – впервые не как моя подруга. Согласно обычаю, я сопроводила ее до спальни вместе с ее замужней сестрой, которая должна рассказать Марьям о первой брачной ночи.

Отец ждет в доме Омаровых. Условным знаком, что ему можно присоединиться к жене, станет возвращение Амины. Мне предстоит провести эту ночь у Хасановых. Хотя я не понимаю, чем могу помешать, если, как обычно, лягу спать в своей комнате.

Кровать в спальне застелена парчовым покрывалом, на полу лежит новый ковер, окно занавешено цветастой шторой, на прикроватной тумбочке стоят лампа из охристого стекла, кувшин с водой и чаша с фруктами. Кроватку Азима переставили в мою комнату.

Мы подходим к двери и останавливаемся. Дальше мне нельзя, хотя именно я все там подготовила. Марьям откидывает с лица фату и дрожащим голосом говорит:

– Не уходи, Киштама! Останься сегодня здесь.

– Что за глупости? – сердится Амина. – Идем, не заставляй своего мужа ждать.

Амина беременна первенцем, который должен родиться в марте. Живот еще не виден, иначе свекровь не позволила бы ей приехать на свадьбу. Амина плохо переносит беременность, ее постоянно тошнит, поэтому на банкете она, как и Марьям, ничего не ела, чтобы не опозориться перед гостями. Из-за этого у нее плохое настроение и глаза на мокром месте, но думаю, не только из-за этого, а еще потому, что она вновь ночует в родительском доме, по которому успела сильно соскучиться за полгода, проведенные в горном ауле. В порыве откровенности (хотя вообще-то женщинам не полагается рассказывать о своей семейной жизни) Амина призналась, что уже привыкла к мужу и перестала его бояться, зато свекровь изводит ее придирками и шагу не дает ступить без разрешения. Она сказала, что Марьям повезло – у нее не будет свекрови (бабушка, мать моего отца, умерла, когда он был еще подростком).

– Иди, Киштама, – говорит Амина, вталкивает Марьям в спальню и закрывает за собой дверь.

Я спускаюсь по лестнице с таким чувством, словно стала чужой в собственном доме. Когда отец женился на Айшат, в моей жизни ничего не изменилось, просто вместо мамы стала мачеха. Но теперь все по-другому. Я понимаю, что должна поскорее выйти замуж. А подтверждения, что я засватана за Арсена, так и нет. То, что сказала тетя Саида, подтверждением считаться не может. Только слово мужчины имеет вес. Слова женщины – лишь домыслы, даже если она слышала что-то своими ушами или видела своими глазами.

Я впервые вышла из дома одна в такой поздний час. В любой другой день отец, узнав об этом, ужасно бы разозлился, но привычные правила больше не действуют, и это лишь начало перемен в моей прежде размеренной жизни. Хорошо, что Хасановы живут в соседнем подъезде. Их квартира точно такая же, как наша, только на первом этаже.

Дядя Бахтияр был на свадьбе Марьям, а тетя Гульнара не смогла пойти. Я рассказала ей о свадьбе, потому что из Бахтияра, как она сказала, слова не вытянешь. У меня слипались глаза, болела голова и ноги сводило судорогой (я была на них с четырех утра), но я не могла отказать тете Гульнаре, когда она стала расспрашивать подробности. Все-таки она присматривает за Азимом, хотя и не обязана.

Была уже глубокая ночь, когда я легла рядом со спящим Азимом на кровать, на которой до замужества спала Айшат. Обняла маленькое теплое тельце брата, уткнулась в его макушку и неожиданно расплакалась. Азим начал беспокойно ворочаться, и тогда я отодвинулась от него на самый край, отвернулась к окну и смотрела в темноту, пока слезы не перестали течь, глаза не начали слипаться, а мысли об Арсене не уступили место сновидениям.

Закончив со стиркой и развесив белье на веревке в коридоре, я веду Азима на прогулку. Марьям испекла пирог и понесла его, еще горячий, к родителям. Вообще-то по традиции молодая жена на другой день после никаха угощает родственников и друзей мужа хинкалом, чтобы они оценили ее хозяйственность и гостеприимство, но гости со стороны отца не стали оставаться в Цурибе, после банкета разъехались по домам, как просил отец. Гости отнеслись к этому с пониманием, потому что знают, как он любил первых двух жен, а новая женитьба – уступка необходимости, ведь ему нужна хозяйка в доме, мачеха Азиму и новые сыновья. Из цурибских родственников отца на свадьбе была только тетя Зулейха. Ее сыновья не смогли приехать из Ставрополя. Но приглашать на хинкал одну тетю Зулейху было бы глупо, она и так может к нам прийти, когда захочет, к тому же она хорошо знает стряпню Марьям, которая, откровенно говоря, могла бы готовить и получше; пирог у нее подгорел с одного боку, и тесто не такое рассыпчатое, как должно быть, но, может, это потому, что она в первый раз печет не на своей кухне, а к нашей духовке нужно приспособиться.

На улице потеплело, снег растаял, и Азим вприпрыжку перескакивает через озерца луж, оборачиваясь и глядя на меня в ожидании похвалы. Я не скуплюсь на слова, говорю, какой он ловкий и сильный, прыгает словно лев. Мальчиков нужно хвалить, чтобы они с раннего детства ощущали свою значимость и росли победителями. Так говорила Айшат, так говорят и все другие матери сыновей. Девочек тоже хвалят, но только за хорошо выполненную работу, и то лишь до определенного возраста.

Я сама не заметила, как Азим допрыгал до магазина отца. Очевидно, у него была своя цель, потому что он хитро прищуривается, склоняет голову набок и говорит:

– Зайдем, Киштама? Всего на минуточку.

В магазине продаются леденцы на палочке, отец обычно приносит их Азиму, но последние несколько дней Азим жил у Хасановых, а в их доме нет ничего сладкого: у дяди Бахтияра диабет.

Мы заходим внутрь, и Азим бежит к прилавку. Встает на цыпочки и тянет руку к большой банке с разноцветными леденцами. Абдулла взглядом спрашивает: «Можно?» Я киваю, и он протягивает мальчику леденец.

Я сталкиваюсь с отцом возле его кабинета. На нем уличная одежда, он явно спешит. И так же явно не ожидал меня увидеть.

– Ты зачем пришла, Киштама? – недовольно спрашивает он, запирая дверь.

– Азим захотел конфету. И я хотела у тебя спросить…

– Мне некогда. Поговорим вечером, дома.

– Куда ты идешь?

– К Омаровым.

– Можно с тобой?

Я так хочу увидеть Арсена! Неважно, что женщины будут находиться на кухне, отдельно от мужчин, по очереди нося в залу блюда с едой и забирая пустые тарелки – я все равно его увижу, хотя бы мельком, и, может, смогу перемолвиться с ним словечком, а он намекнет насчет помолвки, как намекнул тогда насчет буквы «К». Вчера на банкете мы лишь издали смотрели друг на друга, потому что сидели в разных концах зала, Арсен – на мужской половине, я – на женской, а когда начались танцы, я все ждала, что он меня пригласит, но он танцевал только с двоюродными сестрами, а к столу, за которым я сидела, так и не подошел.

Эти мысли проносятся в моей голове за доли секунды, а еще через секунду я понимаю, каким будет ответ отца, еще до того, как этот ответ прозвучал.

– Нет.

– Но ведь я засватана за Арсена! Почему мне нельзя пойти с тобой?

Отец поворачивается и тихо, с расстановкой говорит:

– Ты не засватана за Арсена. Не смей больше думать об этом, тебе ясно?

Потом он уходит, а я стою, пытаясь осмыслить услышанное, но оно не укладывается в голове. «Не засватана… не засватана…» – словно молоточек, стучит в мозгу.

Проходит несколько минут, прежде чем я осознаю, что глупо было надеяться на что-то другое. Ведь иначе о помолвке объявили бы официально, и Марьям не вела бы себя так странно, и Арсен на банкете подошел бы ко мне, протянул цветок[15] и танцевал со мной, и тетя Саида не избегала бы меня все последние дни, а обняла и назвала дочкой.

Я ищу глазами Азима, чтобы отвести его домой, но нигде его не вижу. Абдулла упреждает мой вопрос и говорит:

– Исмаил Ахмедович забрал мальчика с собой.

– Спасибо, Абдулла, – машинально отвечаю я и выхожу на улицу.

Неужели отец посулил помолвку, только чтобы я уговорила Марьям стать его женой?..

Желание выяснить это немедленно, прямо сейчас, становится нестерпимым. Я словно сошла с ума, ноги сами несут меня к дому, где живут Омаровы. Я не понимаю, что стану делать, когда окажусь в их квартире. Отец сидит в зале с другими мужчинами, мне нельзя туда входить, я ведь не родственница Омаровых, да даже если б было и можно, немыслимо говорить с ним об этом в присутствии Арсена и дяди Рамиза. Нет, мне нельзя, нельзя туда идти!..

Я поднимаюсь по лестнице, толкаю незапертую дверь и вхожу в прихожую, из которой длинный коридор в дальнем конце разветвляется направо и налево. Рядом с входной дверью расположена кухня, из которой как раз выходит тетя Саида с блюдом дымящегося плова.

Увидев меня, она кидает быстрый взгляд в сторону залы, откуда слышатся мужские голоса, и спрашивает:

– Киштама, ты зачем пришла?

– Тетя Саида, я спросить хотела…

– Подожди здесь. – Она кивает на дверь комнаты дочерей и уходит.

Я едва успеваю юркнуть в комнату, как из кухни выходит Марьям с очередным блюдом, но не спешит, а идет степенно, как полагается молодой жене. Готовить еду помогает Амина. Она совсем не может выходить из кухни, потому что беременная не должна показываться на глаза мужчинам, тем более в отсутствие мужа, который уехал и вернется за Аминой в конце недели.

Прикрыв за собой дверь, я сажусь на большую кровать, на которой в эти дни помимо Зарины и Айны – самой младшей сестры Марьям – спят еще несколько женщин. Я напряженно жду, прислушиваясь к звукам, доносящимся из коридора, и начиная жалеть, что ослушалась отца и не отправилась из магазина домой.

Минуты тянутся невыносимо долго. Когда наконец входит тетя Саида, я вскакиваю и сбивчиво говорю:

– Отец сказал, помолвки не было. Я не понимаю. Он ведь обещал, что мы с Арсеном…

– Киштама, подожди. – Тетя Саида касается моей руки, ее взгляд и голос полны сочувствия. – Ты знаешь, я отношусь к тебе как к дочери, особенно после того, как умерла Разия. Аллах свидетель, я хотела, чтобы ты стала моей невесткой! Арсен тебя любит, но он скоро уезжает в Ставрополь, на стройку, на которой работают твои двоюродные братья. Рамиз попросил Зулейху Ахмедовну, чтобы она через сыновей выхлопотала Арсену место.

– И надолго он уезжает?

– По меньшей мере на год.

– Но зачем ему уезжать?! Отец заплатил за Марьям выкуп, чтобы Арсен использовал его в качестве махра.

– Я не должна тебе это говорить, Киштама, но Рамиз сильно задолжал кредиторам. Ты знаешь, год выдался неурожайный, половина семян не взошла, корнеплоды сгнили из-за сильных дождей, а перед этим была свадьба Амины, а теперь вот – свадьба Марьям… – Тетя Саида говорит торопливо, поминутно оглядываясь на дверь. – Поэтому Рамиз решил выплатить долги из тех денег, которые твой отец отдал за Марьям. Он сказал, что это его право – распоряжаться выкупом. Я ничего не могу поделать, Киштама. Не могу на него повлиять, ты же знаешь.

Я слишком хорошо понимаю, что скрывается за этими словами. У тети Саиды не просто так свежий синяк на лице, который она пытается спрятать под платком.

– Тогда мне не нужен махр! Если дело только в этом…

– Нет, Киштама, дело не только в этом. Подумай сама, куда Арсен приведет жену? У нас совсем нет места. А квартиры перестали выдавать просто так, их теперь продают за деньги. Если Арсен захочет построить дом на том участке у реки, который Рамиз получил несколько лет назад, но так им и не занялся, это не будет дешевле. Даже если Арсена не будет всего год, твой отец не станет так долго держать тебя в невестах. Да и ты наверняка не готова…

– О нет, я готова! – перебиваю я и умоляюще смотрю на тетю Саиду, словно она не говорила, что не может повлиять на мужа. – Я готова ждать Арсена хоть два года, хоть три. Помолвка может длиться долго. Мою маму засватали за отца, когда ей было пятнадцать, а замуж она вышла в семнадцать.

– Но тебе уже семнадцать, Киштама. Ты должна подумать о своем счастье.

– Я вряд ли стану счастливой, если отец найдет мне такого же мужа, какого дядя Рамиз нашел для Амины.

На это тетя Саида ничего не отвечает. Я понимаю, о чем она думает.

Она думает о старшей дочери, которая смирилась со своей участью, как и сама тетя Саида в свое время, а до нее смирились ее мать, бабушка и многие поколения женщин, выданных замуж по сговору, не любивших, но почитавших своих мужей, рожавших им детей и не роптавших на свою судьбу. И сейчас она наверняка задает себе вопрос: почему у меня должно быть по-другому? Разве Аллах сделал меня особенной? Разве я хоть в чем-то лучше Марьям, которая подчинилась воле отца? Да и зачем связывать Арсена узами помолвки, если он уезжает надолго? Без жены он в любом случае не останется, мало ли невест подрастает в Цурибе и окрестных селах?..

В комнату заглядывает шестилетняя Айна: тоненькая, хрупкая, с темными волосами, заплетенными в две толстые косы, которые оттягивают ей голову назад.

– Мама, Марьям тебя ищет, ей нужна твоя помощь.

– Сейчас приду.

Айна исчезает. Тетя Саида подталкивает меня к двери.

– Ну все, Киштама, иди домой. Если отец тебя увидит…

– Ему не до этого. Он занят тем, что присматривает мне жениха из числа ваших гостей.

– Ты не должна так непочтительно говорить об отце!

Я выхожу из квартиры и медленно спускаюсь по лестнице, держась за деревянные перила, которые от ветхости ходят ходуном и не сегодня завтра оторвутся от металлической основы.

Когда я достигаю площадки на первом этаже, над моей головой внезапно раздается:

– Киштама, подожди!

Я застываю. Рука, держащая перила, начинает дрожать. Мне не хватает воздуха, я судорожно втягиваю его в легкие, но все равно задыхаюсь. Слышу торопливые шаги. Спустя несколько секунд Арсен делает немыслимое: берет меня за руку и тянет за собой вниз.

Спотыкаясь, словно слепая, спускаюсь по крутым ступенькам, не выпуская его руки. Арсен толкает дверь ателье и заводит меня в абсолютную темноту. Здесь ведь нет ни одного окна, вспоминаю я, поэтому так темно.

– Подожди, я включу свет.

Я зажмуриваю глаза, чтобы свет, ярко вспыхнувший под потолком, не ослепил меня уже по-настоящему.

– Можешь открывать, – смеется Арсен.

Он теперь стоит, как и положено, на приличном расстоянии от меня. Я вновь думаю, какой же он красивый, и сердце заходится от любви к нему и от горькой мысли, что он не будет моим.

Осознав, что смотрю ему в лицо, я поспешно опускаю глаза.

– Киштама, послушай. Через несколько дней я уезжаю в Ставрополь. Поэтому наша помолвка отменилась. Твой отец…

– Мой отец хочет поскорее сбыть меня с рук, чтобы я не мешала им с Марьям! – перебиваю я. – Но я могу пожить у тети Зулейхи, пока ты не вернешься, если только… если только ты…

Как же низко я пала! Арсен решит, что я испорченная, раз сама вешаюсь ему на шею. Он попросит отца найти ему более скромную невесту. Это будет нетрудно – во всем Цурибе не найдется другой такой же распущенной, как я.

Я чувствую пристальный взгляд Арсена. Если бы ноги меня слушались, я бы убежала, но тело словно одеревенело, а подошвы приросли к полу.

– Так это правда, Киштама? Ты хочешь стать моей женой?

– Да, – шепчу я.

– Я тоже этого хочу. Я пытался уговорить отца, чтобы он отдал мне половину выкупа Марьям, а когда он отказался, просил у Исмаила Ахмедовича позволения жениться на тебе с условием, что я выплачу махр в течение двух лет, но он тоже отказался. Единственная возможность нам быть вместе – это объявить о помолвке, но тогда тебе придется ждать, пока я заработаю достаточно денег и для махра, и для покупки жилья, а это совсем не так быстро, Киштама. Зарплаты на стройках не такие уж большие, а мне еще нужно будет на что-то жить…

– Я готова ждать, – твердо говорю я.

Наши глаза встречаются, и в этот миг я понимаю, что люблю его больше жизни. Отчаяние тугим обручем сдавливает грудь, губы начинают дрожать.

– Слушай, Киштама. Я сейчас вернусь в залу, там собрались родственники нашей семьи, и твой отец с ними. Я скажу ему, что твердо намерен взять тебя в жены, и, если он не даст своего благословения, пригрожу, что мы уедем вместе. Ты поедешь со мной в Ставрополь?

– Имам откажется проводить никах без благословения моего отца, – тихо говорю я.

– Тогда оформим обычный брак в загсе.

Арсен говорит так убедительно, что я начинаю верить, будто это и впрямь возможно. Действительно, почему мы не можем зарегистрировать светский брак? Этого достаточно, чтобы нас признали официальными мужем и женой. Потом доберемся до Махачкалы, купим билеты на поезд до Ставрополя, а там первым делом отправимся в мечеть и поженимся уже по-настоящему. Снимем комнату, Арсен будет работать на стройке, а я – ждать его дома. Или тоже устроюсь на работу, чтобы нам хватало денег.

– Иди домой, Киштама. Я дам знать, когда у меня будут новости.

Чем ближе я подхожу к дому, тем страшнее мне становится. Отец, наверное, уже знает, что я опозорила его на весь район. Теперь ни один мужчина, даже безногий, даже совсем старый или трижды вдовый, не согласится на мне жениться.

Теперь отцу проще убить меня, чем выдать замуж.

Я вхожу в свою комнату, сажусь на кровать и жду, когда хлопнет входная дверь и послышатся шаги, возвещающие о том, что настала моя последняя минута. Арсен не сможет меня защитить. Я осталась один на один со своей бедой, и моя несчастная мама смотрит на меня с небес, заламывая руки в бессильном отчаянии.

Я так боюсь возвращения отца, что, когда дверь наконец хлопает, испытываю едва ли не облегчение. В самом ожидании больше страха, чем в том, что за этим последует.

Но вместо тяжелой поступи я слышу легкие торопливые шаги.

Дверь открывается, и входит Марьям.

– Ох и натворила ты дел, Киштама!

– Что такое?

– Как будто не знаешь что! – Марьям фыркает; сейчас она очень похожа на прежнюю Марьям – подругу. – Арсен меня прислал. Велел передать, что все получилось.

– Что получилось? – спрашиваю я внезапно ослабевшим голосом.

– Ты за него засватана. Добилась-таки своего! – добавляет она с невольным восхищением.

– Хочешь сказать, мой отец согласился?

– Ему пришлось согласиться. Арсен не нашел ничего лучше, как войти в залу и во всеуслышание объявить такое, что мама, которая со стола убирала, тарелки из рук выронила. Отец сначала на маму закричал, а потом стал на Арсена кричать, чтобы тот убирался и не позорил его, но Арсен не ушел, и тогда мужчины загалдели – мол, немыслимое дело, как можно такое своим детям позволять, никакого уважения к родителям, а когда крики утихли, взял слово муж моей тетки Рашиды, имам из Муруха[16], хазрат Нуцал. Он сказал, настали другие времена. Нельзя становиться на пути у своих сыновей, пусть сами решают, на ком им жениться. Семья крепче, если она основана на любви. Если б я раньше знала, что хазрат Нуцал так считает, поехала бы в Мурух и упросила его за меня вступиться, чтобы не выходить за Исмаила, да теперь уж поздно…

– И что дальше было?

– Когда хазрат Нуцал замолчал, все тоже долго молчали, а потом мой отец сказал Исмаилу, что раз такое дело, надо соглашаться на помолвку. Исмаил согласился, но с условием, что Арсен вернется не позже чем через год, а мой отец за это время должен решить вопрос с вашим жильем, потому что жена всегда уходит жить к мужу.

– Тебе Арсен все это рассказал?

– Нет. Я под дверью подслушивала. Потом Арсен вышел и попросил к тебе сбегать.

Я засватана за Арсена. Это все-таки произошло, хвала Аллаху!

И он уезжает. Пусть всего на год, но уезжает. Как же я снова буду без него?..

Когда Арсен учился в Буйнакске, мы хотя и редко, но виделись во время его каникул, а теперь совсем не сможем видеться. Но это все же лучше, чем если бы нам пришлось уехать без благословения и никаха, настроив против себя родственников и лишившись возможности когда-нибудь вернуться в Цуриб.

Я просыпаюсь по привычке рано, хотя давно не совершаю предрассветный намаз, молюсь только дважды в день, и это, конечно, плохо, но многие мои одноклассницы, включая Марьям, вообще молятся только в Рамадан. Имам Муруха прав: настали другие времена. По телевизору недавно сказали, если так пойдет и дальше, Дагестан скоро станет светским (не советским, как мне вначале послышалось); я не поняла, что это значит, но явно ничего хорошего, потому что у диктора был очень недовольный вид.

За окном темно, Азим спит в своей кроватке, втиснутой между окном и моей кроватью. Я одеваюсь, не зажигая света, и выхожу в коридор.

Мне нужно в туалет, расположенный рядом со спальней отца и Марьям. Я на цыпочках прохожу мимо их двери и в этот момент слышу стон Марьям. Это стон боли, и я замираю на месте. За ним следуют приглушенные вскрики, словно у Марьям внезапно начались схватки.

Но где отец? Может, пошел к соседям позвонить в неотложку? Но тогда почему он не разбудил меня?

Марьям вскрикивает особенно громко. Дергаю ручку, дверь заперта. Я начинаю стучать.

– Марьям, открой! Марьям, что с тобой?

В комнате становится тихо.

– Все хорошо, Киштама, – отвечает Марьям сдавленным голосом.

– Открой, впусти меня!

– Уходи, Киштама! – сердито говорит отец.

Значит, он с ней. Неужели все-таки ее бьет? Нет, не может быть, отец не жестокий человек, и он не стал бы учить жену на другой день после свадьбы…

В мозгу вспыхивает внезапная догадка. Забыв про туалет, я бегу в свою комнату, падаю на кровать и задыхаюсь от стыда и сочувствия к Марьям, но больше всего – от бешеной, на грани ненависти, злости на отца. Зачем он мучает ее? Неужели он будет мучить ее каждую ночь, из месяца в месяц, из года в год?.. О Марьям, как ты продержишься столько времени, пока благословенная смерть не положит конец твоим страданиям?!

Запретная, постыдная, тщательно оберегаемая от посторонних глаз и ушей сторона брака, о которой молчат замужние женщины, встает передо мной с ужасающей неотвратимостью. Неужели Арсен тоже будет причинять мне боль? Неужели его любовь ничего не будет значить? Если это единственная возможность стать матерью, не слишком ли велика цена?..

Мой долг мусульманки – родить как можно больше детей. Замужество – моя обязанность перед Всевышним. Но сейчас, когда я содрогаюсь от отвращения, мысль о никахе вызывает желание убежать как можно дальше, забраться в горы, жить в пещере, чтобы меня никто не нашел. Какое счастье, что Арсен вернется только через год.

О, если б можно было не выходить замуж! Я испытываю зависть к Кюбре Муслимовой, наделенной таким ростом и внешностью, что уж ей-то нечего бояться, она до старости проспит одна в своей постели. И наши женщины еще ей сочувствуют! На самом деле они ей завидуют, просто никогда в этом не признаются.

За окном светает, а я лежу в кровати, подтянув ноги к животу, чтобы легче было терпеть. Слышу, как хлопает дверь ванной, и понимаю, что должна встать и заняться привычными делами: приготовить завтрак, вымыть полы, сходить на рынок за мясом, пока не раскупили лучшие куски.

Я не знаю, что станет делать Марьям, может, опять пойдет к родителям, чтобы побыть с родственниками, которые разъедутся в конце недели, перед Рамаданом. Хорошо бы она ушла прямо сейчас! Я не смогу делать вид, будто ничего не произошло, и говорить с ней как обычно.

А отец? Как я взгляну ему в глаза?

Словно в ответ на мои мысли, в дверь стучат, и отец сердито спрашивает:

– Киштама, ты собираешься выходить или нет?

Я сажусь и смотрю на дверь, ожидая, что она сейчас распахнется, на ней ведь нет замка. Но отец, пробормотав что-то, уходит, и я медленно выпускаю воздух из легких.

Азим садится в кроватке, трет заспанные глазенки и удивленно спрашивает:

– Почему папа сердится? Я что-то натворил во сне?

– Нет, Азим, ты ничего не натворил. Вставай, одевайся. Скоро будем завтракать.

– Я должен сначала прочитать молитву. Вместе с папой.

– Тебе не обязательно делать это прямо сейчас, мой дорогой. Помолишься позже.

– Почему?

– Потому что ты еще маленький и можешь…

– Я большой! – Азим сердито стучит кулачком по спинке кровати. – Когда я спал в папиной комнате, он всегда меня будил в темноте и я молился с ним. Почему ты меня не разбудила?

– Теперь стану будить.

Когда я наконец появляюсь на кухне, там хлопочет Марьям. Она печет мучари. Готовые оладьи сложены на тарелке, рядом стоит пиала с мелко порезанной брынзой из овечьего молока.

Лицо у Марьям хмурое, на меня она не смотрит. Я сбивчиво говорю:

– Прости, я не должна была. Я не подумала…

– Ты не подумала! – моментально взрывается она. – Мало того, что твой отец…

– Тише! – я быстро оборачиваюсь на дверь.

– Он ушел.

– Куда?

– Не знаю. Мужья не докладывают об этом женам. А ты бы еще дольше прохлаждалась! Странно, что вообще решила появиться.

– Я не выходила, потому что мне очень стыдно. И еще…

– Что уж тут еще?

– Мне так жаль, что тебе приходится страдать… Это очень больно, да?

– Выйдешь замуж – узнаешь. И вообще, ты не должна о таком спрашивать! Исмаил без того разозлился, не хватало еще, чтобы он узнал о нашем разговоре.

Я хочу предложить Марьям свою помощь, но не решаюсь. Чувствую себя чужой на собственной кухне. Да и то верно, что кухня отныне мне не принадлежит, как и все остальное в доме. Когда была жива Айшат, у меня ни разу не возникало такого ощущения.

– Может, мне лучше пожить у тети Зулейхи, пока Арсен не вернется?

– Точно! – тут же соглашается Марьям, словно она о том же думала. – После завтрака сходи к Зулейхе Ахмедовне, поговори с ней. Лучше бы она согласилась. Иначе…

– Иначе – что?

Марьям закусывает губу, поняв, что сболтнула лишнее. На ее лице – досада и испуг, но я не собираюсь отступать и настойчиво повторяю:

– Иначе – что?

В ней идет внутренняя борьба: долг жены велит молчать, но от привычки делиться секретами с лучшей подругой не так-то легко избавиться.

– Иначе Исмаилу придется выдать тебя за того, кто к тебе сватался, – нехотя говорит она.

– За меня никто больше не сватался.

– Ты уверена?

– Да, иначе отец бы мне сказал.

– Сказал бы, ну конечно! – фыркает Марьям. – Как думаешь, почему Исмаил не хотел, чтобы ты выходила за Арсена?

– Почему?

– Потому что у Арсена ничего нет, хотя он и старший сын! Отец не смог скопить ему на махр. А когда выяснилось, что выкуп за меня пойдет кредиторам, Исмаил так разозлился, что поругался с моим отцом накануне свадьбы. Если бы не вчерашняя выходка Арсена и не поддержка хазрата Нуцала, Исмаил не дал бы разрешения на вашу помолвку. Ему пришлось согласиться, чтобы не уронить себя в глазах мужчин, которые сидели за столом, иначе они могли решить, что он гнушается семьей жены.

– Кто за меня сватался?

– Не знаю.

– Знаешь.

– Даже если так, не скажу! Хватит и того, что ты из меня выудила.

– Марьям, пожалуйста. Ты ведь понимаешь, как это для меня важно.

«Если не скажет, значит, мы навсегда стали друг другу чужие», – загадываю я. Вспоминаю, как мы сели за одну парту в первый школьный день: обе напуганные, не смеющие поднять глаза ни на учительницу, ни на мальчишек, сидящих в отдельном ряду.

– Знаю только, что он старше Исмаила, – наконец говорит Марьям. – Богатый, живет в Гунибе. Вдовец. Видел тебя недавно на рынке.

У меня возникает чувство, будто я попала в паутину и чем больше пытаюсь выбраться, тем сильнее запутываюсь. От радости, которую принесла помолвка, не осталось и следа. Теперь все зависит от того, согласится ли тетя приютить меня у себя на целый год. Что скажут люди? Что Исмаил Джавадов выставил дочь, чтобы не мешала ему жить с молодой женой?..

– Пойду к тете, – вслух говорю я. – Накормишь Азима?

– Накормлю. Ты тоже садись поешь. Вон сколько оладий.

– Позже поем. Марьям… – я оборачиваюсь от двери. – Спасибо, что рассказала.

Марьям передергивает плечами и отворачивается. Она наверняка жалеет, что проболталась, но сказанного не воротишь. Может, было бы лучше, если бы я ни о чем не знала? Не было бы этого липкого страха, паутиной опутавшего все внутри.

Поистине, прав был тот, кто сказал, что знания увеличивают наши страдания[17].

И сейчас я жалею, что проявила настойчивость и заставила Марьям все рассказать.

Дом тети Зулейхи стоит на окраине Цуриба. За ее участком дорога делает поворот, петляет между полей и упирается в подножие горы, а дальше переходит в серпантин, ведущий к перевалу, за которым расположен Гуниб и другие сёла.

Подходя к калитке, я привычно бросаю взгляд на дом тетки Патимат. Каждый раз, оказавшись здесь, хочу к ней зайти, но не решаюсь. Вот и сейчас я открываю калитку и иду через двор, обсаженный плодовыми деревьями, к дому тети Зулейхи.

Хотя она почти два года живет одна, двор и дом с пристройками выглядят справными и ухоженными, даже сегодня, в слякотный ноябрьский день, когда на улице вместо сухой земли – грязная жижа. Двор вымощен досками, такими чистыми, что по ним можно в одних джурабах[18] ходить. Стволы деревьев побелены, ветки обрезаны на зиму. Под деревьями ни соринки, ни опавшего листочка, ни сгнившего яблока.

Мои двоюродные братья регулярно присылают матери деньги, а мой отец приходит, когда нужно что-то починить. Тетины дни, независимо от времени года, наполнены работой. Она выращивает овощи, на зиму закручивает сотни банок с соленьями, держит кур и овец, делает домашний сыр и продает излишки на рынке.

В сенях снимаю пальто и облепленные грязью резиновые ботики и вхожу в кухню. Здесь тепло, даже жарко; топится печь, пахнет выпечкой и сушеными травами. Выкрашенные синей краской двойные двери с матовыми стеклами ведут в гостевую залу, которая почти всегда пустует, ведь с тех пор, как умер дядя Меселав, гости в этот дом приходят редко.

Тетя Зулейха сидит за столом и пьет чай с пирогом.

– Киштама, – говорит она, не удивившись моему появлению. – Садись со мной завтракать.

Я сажусь за стол, наливаю себе чаю и отрезаю кусок теплого пирога с сыром и соленой черемшой. У меня никогда не получается так тонко раскатывать тесто, чтобы оно не рвалось и начинка не выглядывала наружу.

За едой я украдкой поглядываю на непроницаемое тетино лицо, обхваченное черным платком. Мне кажется, она не рада моему приходу, хотя вряд ли догадывается, зачем я пришла. Если только отец меня не опередил, ведь куда-то же он ушел так рано, при том что магазин открывается только в девять утра.

– Значит, все-таки помолвлена с Арсеном Омаровым? – неожиданно спрашивает тетя.

Я киваю.

Она поджимает губы и осуждающе качает головой:

– Во времена моей молодости о таком и помыслить было нельзя. Отдать единственную дочь в семью менее уважаемую и обеспеченную, без смотрин и сватовства, без соблюдения всех положенных обычаев… Когда Исмаил передумал выдавать тебя за этого Омарова, я обрадовалась, но чуть только родня жены на него надавила, он тут же уступил мальчишке и имаму, которого за такие взгляды и имамом-то не назовешь, прости Аллах! Будь жив наш отец, он бы сперва хорошенько отходил палкой самого Исмаила, а потом и до Арсена бы добрался. Но из старших родственников только я у Исмаила осталась. А я ничего не могу сделать, хотя и старше его на десять лет. Разве женщина в таких вопросах имеет право голоса?

– Значит, отец сегодня приходил?

– Еще этого не хватало! Небось, стыдится в глаза мне смотреть. Уж как я его отговаривала, а все равно поступил по-своему.

Я не сразу осознаю смысл тетиных слов. А когда осознаю, вспыхиваю от гнева и стискиваю под столом руки, чтобы не выдать своих чувств.

Вот почему отец не говорил мне ни да ни нет, даже в день своей свадьбы. Вот почему не случилось у меня настоящей помолвки, а только эта скомканная договоренность, словно обе семьи чего-то стыдились. Тетя считает, что отец не должен был отдавать меня Арсену, потому что это будет неравный брак.

А я пришла к ней просить помощи!..

– Зачем вы так про Омаровых? – проглотив готовые сорваться с языка гневные слова, говорю я. – Дядю Рамиза уважают. Да, дела у него идут не очень хорошо, но у других они идут не лучше с тех пор, как началась перестройка. А тетя Саида добрая, работящая. Держит ателье и…

– Вот именно! – вскидывается тетя. – Где это видано, чтоб женщина работала при живом муже да еще дочерей к этому привлекала? Такое позволено только вдовам, да и тех содержит мужнина родня. Не рассказывай мне про Рамиза, мы с ним на одной улице выросли! Счастье, что отец выдал меня не за него, а за Меселава, не то натерпелась бы, как Саида. Рамиз с детства был непутевый. Полвека живет, а умом так и не обзавелся. Вместо того чтобы в грядках копаться, лучше бы, как Исмаил, делом занялся. Участок ему выделили, как многодетному, еще при советской власти, сделал он что-нибудь на том участке? У него одна забота: уродятся помидоры или нет. Кредит взял в банке под проценты, а чем отдавать, не подумал. Как тут скопить сыну на махр? А ведь у него еще один сын подрастает. Младший-то вряд ли доживет до собственной свадьбы. Саида на все деньги, что выручает от шитья, дочкам приданое справляет. Хвала Аллаху, выдала двоих, но еще-то двое остались, им тоже надо приданое собирать. Часто у них на столе мясное кушанье? Сколько их живет в квартире? Спят друг у друга на головах, в уборную с ночи очередь занимают. И в такую семью ты хочешь войти?

– Если Омаровы такие плохие, зачем же вы ходили к ним Марьям сватать?

– Так ведь Исмаил уперся, хочу, говорит, на Марьям жениться. Да и то сказать, она девушка неплохая. Внешностью, правда, в Рамиза пошла, но с лица не воду пить. Исмаилу сыновья нужны, а у Марьям видела какие бедра? Такая десятерых родит – не пикнет. Да и Саида плодовитая, а это, говорят, по женской линии передается.

От этих тетиных слов я краснею. Я не готова обсуждать плодовитость Марьям, особенно после того, что случилось утром. К тому же есть вопрос поважнее.

– Тетя, это правда, что за меня еще кто-то сватался?

– Ничего не знаю, – хмурится тетя Зулейха.

В наших краях для женщины это самый правильный ответ. «Меньше знаешь – меньше будешь мужем бита», – говаривала моя бабушка, а уж она знала, о чем говорит.

– Киштама, думаешь, я не понимаю, зачем ты пришла? Хочешь со мной пожить, пока Арсен не вернется?

– Да, тетя. У нас ведь нет мужской половины, куда Марьям… ну, где они могли бы…

– Говорила Исмаилу: сперва дочь замуж выдай, а потом сам женись. Но ему, вишь, приспичило. Свернули вы с пути праведного, вот что тебе скажу. Айшат в мечеть не ходила, только и заботы у нее было, что уроки твои проверять, а кому она нужна, эта ученость? Вот скажи, Киштама, что делать станешь, если я не соглашусь? Арсен не скоро вернется, да и вернется ли – большой вопрос. Мои сыновья вот что-то не торопятся. Может, передумаешь, пока в перестарках не осталась? Жених для тебя найдется, за этим дело не станет.

– Я люблю Арсена, – тихо говорю я. – И ни за кого другого не выйду.

– И не стыдно тебе такое говорить? Хорошо, Разия не дожила до этого дня, не знает, какая у нее дочь испорченная. Хвала Аллаху, ангелы в раю оберегают праведников от горя и тревог. Любовь – последнее, о чем ты должна думать, Киштама! Женщина выходит замуж, чтобы рожать детей, заботиться о муже и вести хозяйство. Остальное – происки шайтана, удел неверных. Не выбросишь эти глупости из головы – пойдешь по кривой дорожке. Семья от тебя отвернется, ни отцу, ни мне станешь не нужна. Живи тогда как знаешь. Поняла меня?

Я быстро киваю, в страхе ожидая, что сейчас тетя велит мне отправляться домой и не приходить больше. Она очень рассердилась, если говорит со мной таким тоном. Сколько себя помню, никогда ее такой сердитой не видела.

– Так и быть, присмотрю за тобой, а то и впрямь пойдешь по плохой дорожке, – ворчит она.

Я хватаю тетину руку, целую мозолистую ладонь, прижимаю к сердцу:

– Спасибо, тетя, спасибо. Храни вас Аллах!

– Сядь, Киштама. Послушай, что еще скажу.

Я принимаю самый смиренный вид. Что бы она ни сказала, я со всем соглашусь. Что угодно ей пообещаю, лишь бы не передумала!

– С понедельника начинается Рамадан. Ты ведь соблюдаешь пост?

– Да, конечно.

На самом деле это не совсем так. В священный месяц я, конечно, стараюсь не есть в светлое время суток и почаще молиться, но не всегда получается. Нелегко продержаться столько времени без еды и питья. Когда жажда становится нестерпимой, я утоляю ее несколькими глотками воды, а когда днем готовлю еду для ифтара[19], пробую блюда, убеждая себя, что это не считается.

Тетя Зулейха истово чтит Рамадан. Даже когда она лежала в больнице, все равно постилась. В ее доме мне не будет послаблений, но Рамадан в этом году приходится на зимнее время, когда темнеет рано, поэтому ифтара ждать не так мучительно долго, как летом.

– Каждую пятницу я хожу в мечеть на джума-намаз[20]. Будешь ходить со мной.

– Хорошо, тетя.

– Загружу тебя работой – не такой, как в доме твоего отца, где только и дел, что пыль с мебели смахнуть. Станешь кормить кур и овец, чистить хлев, собирать яйца, носить на рынок сыр.

– Хорошо, – повторяю я уже с меньшим энтузиазмом.

Это не укрывается от тетиного внимания. Она язвительно говорит:

– Конечно, дома-то куда проще! Открыла кран – вода течет, и сразу горячая. Эх, Киштама, только и пользы от тебя, что готовить умеешь да шить. В прежние времена свекровь бы тебя на порог не пустила.

– Не ругайтесь, тетя. Все буду делать, что велите.

– Арсен мне еще спасибо скажет. Если вернется, конечно.

– Зачем вы так говорите? Арсен вернется. Он ведь меня…

Я прикусываю язык, чтобы не произнести слово, которое тетя терпеть не может.

– Сходи домой за вещами и возвращайся. Только прежде спроси разрешения у отца. Нужно все делать как полагается, даже если знаешь, что он не станет возражать.

Я возвращаюсь домой в приподнятом настроении. Теперь не нужно бояться, что отец не дождется возвращения Арсена и выдаст меня за того, другого. Но есть кое-что, омрачающее мою радость. Соблюдать пост и ходить в мечеть не так сложно, а вот домашние дела, которые охотно переложит на меня тетя, кажутся непосильной обузой, особенно уход за скотиной. Но выбора нет.

По пути домой я захожу в магазин и передаю отцу просьбу тети позволить мне пожить у нее до никаха. Отец даже не пытается делать вид, будто удивлен или рассержен тем, что женщины всё решили за его спиной. Не глядя на меня, он бормочет, что хорошо бы мне перебраться к тете сегодня. На его лице такое облегчение, что я невольно задумываюсь: а был ли он рад, когда я родилась, или так сильно хотел мальчика, что просто смирился с моим появлением на свет?..

Арсен уехал 14 ноября, накануне Рамадана.

Я провожала его до автостанции. Мне было неважно, что подумают люди. Мы помолвлены, он почти что мой муж, сказала я тете Саиде, которая пыталась меня отговорить. Сама она простилась с сыном у подъезда, а я шла за ним через все село, на шаг позади. Арсен оборачивался и просил меня идти домой, я видела, что ему неловко, но не повернула назад, а когда он садился в автобус, не удержалась и взяла его за руку, и тогда он поцеловал меня в щеку, предварительно убедившись, что на нас никто не смотрит. Я спросила: «Ты вернешься?» – и он ответил: «Да», и это не было пустое обещание, я по его глазам поняла, что он сдержит слово. Накануне он подарил мне золотое колечко с маленьким синим камнем, которое до этого принадлежало тете Саиде. Я надела кольцо на безымянный палец правой руки и поклялась снять его только тогда, когда Арсен наденет мне на этот палец кольцо обручальное.

Прошло три недели, а я до сих пор не смирилась с тем, что мы расстались так надолго. Не могу удержаться от слез, когда за полночь, после ифтара, ложусь в постель. Надеюсь, тетя Зулейха в своей спальне не слышит, как я всхлипываю, уткнувшись в подушку.

Каждый мой день с рассвета до заката посвящен работе и посту. Я не привыкла ни к тому, ни к другому; все мои силы уходят на то, чтобы не вызвать неудовольствие тети. Теперь, когда я живу у нее, она совсем не такая добрая, как была, когда приходила к нам в гости. В своем доме она требовательная, будто свекровь.

Удивляюсь, как мало времени требуется тете на сон. Ей хватает всего пары часов, чтобы выспаться. Она будит меня даже не перед рассветом, а скорее глубокой ночью, чтобы я успела приготовить завтрак, поесть и совершить омовение до утреннего намаза. Для омовения нужно вскипятить воду, принесенную с вечера с колонки. Не представляю, как тетя сама таскала полные ведра. Мало того что они тяжелые, так еще норовят выплеснуть ледяную воду в галоши. А туалет во дворе! В дощатом домике так холодно, что я стараюсь проводить там не больше минуты.

Я словно не на окраину села переехала, а перенеслась на машине времени в прошлый век. Бедная Амина, каково ей приходится в горном ауле в таких условиях, да еще беременной?..

Я возненавидела хлев и курятник с первого же дня. Запах навоза впитывается в кожу и волосы, я, наверное, пахну им даже после того, как вымоюсь. Собирать яйца, ползая на четвереньках и обшаривая гнезда с норовящими клюнуть в руку курицами, еще полбеды. Но кормить овец и баранов, а потом вычищать за ними – занятие не из приятных.

Иногда мне кажется, тетя таким образом наказывает меня за мои чувства к Арсену. Сама она, выданная замуж в пятнадцать лет, испытывала к мужу, который был гораздо старше ее, только почтение и уважение. Неудивительно, что она считает меня распущенной, я ведь не постеснялась заявить ей о том, что люблю своего жениха.

Я не спорю с тетей, когда она читает мне нравоучения. Опустив глаза, молча слушаю и киваю. Не хочу сердить ее еще больше, она и так часто мною недовольна: то хлев плохо вычищен, то воды мало принесла, то суп сварила невкусный, то полы не отскребла как следует… С одной стороны, мне обидно, я ведь стараюсь, а с другой – я рада, что пройду такую школу, раз уж меня некому было учить. Хочу, чтобы мой муж всегда был мной доволен. К тому же, если мы станем жить в доме, который Арсен построит на участке дяди Рамиза, мне придется и за скотиной ухаживать, и воду с речки таскать, и дом содержать в чистоте, чтобы соседки не судачили, что у Омарова жена неряха.

В первую субботу декабря мы идем навестить отца и Марьям. В Рамадан магазин закрыт в светлое время суток, поэтому днем отец всегда дома, если только он не в мечети. Накануне я видела его там, когда ходила на пятничный джума-намаз, но мы были на первом этаже, в молельном зале для женщин, а отец с Азимом – на втором, в зале для мужчин.

За эти три недели я ходила домой только два раза, будто и в самом деле уехала за много километров от Цуриба. У меня нет ни минутки свободной, а еще я не хочу лишний раз встречаться с Марьям. Непонятно, как вести себя с ней и о чем говорить. Марьям теперь замужняя женщина. Ее семейная жизнь надежно укрыта от посторонних глаз. Оба раза, когда я приходила, она хлопотала по хозяйству, отвечала односложно и была не сильно рада моему приходу. Если бы не Азим, я бы совсем туда не ходила. Но я скучаю по брату, а он скучает по мне. К тому же в Рамадан следует как можно больше общаться с родственниками. Правда, я и с отцом не знаю, о чем говорить. С тех пор как он женился, мы отдалились друг от друга.

Азим кидается ко мне с радостным криком, я обнимаю его и целую, потом сдержанно здороваюсь с отцом и Марьям. Мы рассаживаемся в зале, и тетя заводит беседу на благочестивые темы. Она обсуждает с отцом вчерашнюю проповедь, советуется с ним насчет садаки[21], рассказывает о письме Агабека, в котором тот пишет, что вместе с братом регулярно посещает мечеть и старается держать пост, хотя они выполняют тяжелую работу, отнимающую много сил.

Арсен тоже пишет матери. Уже три письма прислал – по одному на каждую неделю, что он не дома. Я на днях заходила к тете Саиде в ателье, и она рассказала про эти письма. В последнем Арсен спрашивал про меня, просил передать привет. Он живет вместе с Агабеком и Нуцалом в общежитии для рабочих, приехавших из разных городов. Мои братья будут ему помогать, пока он не привыкнет к работе и к местному укладу и не начнет ориентироваться в незнакомом городе. Я попросила тетю Саиду, чтобы передала Арсену привет, когда будет писать ответ. Но я надеюсь, что он сам мне напишет. Он ведь знает тетин адрес, а обмениваться письмами жениху и невесте не возбраняется, так что тетя не будет возражать.

Я смотрю на Марьям и пытаюсь испытывать к ней прежние чувства, но у меня плохо получается, и это меня расстраивает. Дело не в том, что она – моя мачеха и я должна ее уважать. И не в том, что мы столько лет были подругами, в школе за одной партой сидели, секретами делились. Прежде всего она – сестра Арсена. А раз я люблю Арсена, то должна любить и Марьям. Но ничего, кроме раздражения, к ней не испытываю. Меня раздражает замкнутое выражение ее лица, и хиджаб вместо платка, и то, как сложены на коленях ее руки – правая поверх левой, чтобы было видно обручальное кольцо.

Если бы не Рамадан, нам бы подали угощение, и все было бы проще. Я бы молча пила чай и ела чуду. Но сейчас приходится принимать участие в беседе. Отец спрашивает, хорошо ли я справляюсь с домашними обязанностями и часто ли хожу в мечеть. Что-то я ни разу не видела в мечети Марьям, хочу я ответить, но вместо этого отвечаю то, что от меня ожидают услышать, а сама думаю, как бы поскорее уйти. Мы с тетей должны пробыть в гостях определенное время: не задерживаться, но и не уходить слишком быстро, чтобы не обидеть отца и Марьям. Мы словно играем хорошо отрепетированный спектакль, в котором каждому отведена своя роль.

Наконец тетя поднимается, и я с облегчением следую ее примеру.

Прощаясь со мной, отец сухо кивает, а Марьям так и вовсе на меня не смотрит, словно я совершила что-то плохое. Готова поклясться, она испытывает не меньшее облегчение, когда закрывает за нами дверь.

– Почему они так себя вели? – спрашиваю я у тети, когда мы идем по улице.

– Ты им напоминаешь о том, как они с тобой поступили, а это не очень-то приятно.

– Как они поступили?

– Выставили тебя из дому. Скажешь, нет?

– Никто меня не выставлял. Я сама решила уйти, чтобы им не мешать.

– Ты всегда была глупой, Киштама, и с годами ничуть не поумнела. Но это хорошо. Женщине от мозгов одни несчастья.

Некоторое время мы идем молча, а когда уже подходим к дому, тетя неожиданно говорит:

– Марьям не может вести себя с тобой по-другому. Исмаил ее муж, а ты всего лишь подруга.

– Когда я стану женой ее брата, мы будем общаться, как прежде, – упрямо возражаю я.

Тетя молча фыркает, давая понять, что ничуточки в это не верит.

Мы идем к крыльцу по выскобленным доскам, по которым я сегодня два часа ползала на коленках с тряпкой и щеткой, и завтра мне придется это делать, и послезавтра, и каждый день, пока не вернется Арсен и не заберет меня в свой дом, где мне предстоит делать то же самое.

От Арсена перестали приходить письма.

Последнее письмо я получила от него шесть недель назад, в начале апреля. В нем Арсен рассказывал, что бригаду, в которой он работает монтажником, перебросили на строительство жилого дома высотой в девять этажей. Я представила, как всю бригаду, включая моих двоюродных братьев, сажают на одну часть огромных качелей, а на вторую кидают с высоты что-то тяжелое, и качели перебрасывают их через весь город на новую стройплощадку. Но сколько ни пыталась представить, как выглядит девятиэтажный дом, так и не смогла. В Буйнакске, куда я ездила с классом на экскурсию, самые большие дома были пятиэтажные, и то мне казалось, что это очень высоко; я смотрела на окна последних этажей и сочувствовала жильцам, ведь их, наверно, постоянно тошнит от укачивания. А тут почти два таких дома, поставленных один на другой!..

Со времени отъезда Арсен прислал мне четыре письма. Первое пришло в середине декабря, он поздравлял меня с праздником Ураза-Байрам[22]. Не могу передать, как я обрадовалась, когда вынула из почтового ящика два конверта. Одно было для тети Зулейхи от Агабека, а второе…

Я вначале даже не поверила, когда увидела на конверте свое имя и что отправителем значится Арсен Омаров. Хотела вскрыть письмо там же, у калитки, но сдержалась и пошла к дому, стараясь идти как обычно, не выдавая волнения, потому что тетя Зулейха смотрела на меня из кухонного окна. Я отдала ей письмо от Агабека, прошла в свою комнату, села на кровать и только тогда разорвала конверт. Почерк у Арсена оказался неожиданно четким, даже красивым, не то что у меня. Когда я училась в школе, и мама, и Айшат, и учительница ругали меня за почерк. Но я ничего не могла с ним поделать, как ни старалась.

Письма стали приходить раз в месяц, примерно в одно и то же число. Мне хотелось получать их чаще, но я понимала, что у Арсена нет ни минутки свободной, он даже матери пишет тогда же, когда и мне (тетя Саида получает письма одновременно со мной). Я сразу сажусь писать ответ и в тот же день отношу письмо на почту. Стараюсь писать красиво и без ошибок, но, может быть, я старалась недостаточно и Арсен поэтому перестал мне писать?..

Когда обычный срок вышел, я подождала неделю, а потом отправилась к тете Саиде, но она сказала, что в этом месяце тоже не получала письма. Я не стала докучать ей расспросами, она переживала из-за Алишера, у которого случился очередной приступ, на этот раз тяжелее обычного, и его забрали в больницу. А еще она расстроилась из-за Амины. У нее был выкидыш из-за того, что она подняла тяжелое. Но я слышала, как соседка говорила тете Зулейхе, что на самом деле Амину избил муж и теперь неизвестно, сможет ли Амина снова понести, потому что из нее вытекло много крови. Где уж тете Саиде думать о том, почему Арсен перестал ей писать.

Погода для середины мая стоит очень теплая, днем термометр показывает шестнадцать градусов. Тетя Зулейха поручила мне заняться фруктовыми деревьями: подкормить, обрезать старые ветки, взрыхлить почву, навесить на стволы ловушки от насекомых, опрыскать раствором от тли. Работа предстоит большая. Деревьев много, и все плодоносят: яблони, абрикосы, груши, сливы, вишни… Каждое лето мы с отцом приходим, чтобы помочь тете собирать урожай, за это она дает нам столько фруктов, сколько сможем унести, но теперь мне придется собирать их одной, если только это не сделают мои двоюродные братья.

Тетя со дня на день ждет возвращения сыновей. Агабек написал, что они с Нуцалом заработали достаточно, чтобы жениться. Когда я узнала об этом, то сразу подумала: куда же мне деваться, когда они вернутся? Двоюродные братья для девушки не махрам[23], поэтому она не может жить с ними в одном доме. Неужели мне придется вернуться к отцу?..

На этот вопрос тетя ответила уклончиво: вот когда вернутся, тогда и решим.

Агабек приехал на пятый день после похорон Алишера.

Вернувшись из магазина, я увидела его за кухонным столом. Тетя сидела напротив, и вид у них был не радостный от долгожданной встречи, а растерянный, даже расстроенный. Агабек взглянул на меня и отвел глаза. Я поздравила его с возвращением и спросила, где же Нуцал.

– Остался в Ставрополе, – сухо ответил Агабек.

– Почему? – удивилась я.

– Разбери сумки, Киштама! – велела тетя Зулейха.

Я догадалась, что помешала их разговору, и стала перекладывать кульки в буфет, гадая, что такое могло случиться, если Агабек даже не поел с дороги (перед ним стояла тарелка с остывающим супом).

Наверное, произошло то, чего тетя так боялась: Нуцал решил не возвращаться домой.

Как же она будет смотреть людям в глаза? За ее спиной станут говорить, что она плохо воспитала младшего сына, ведь ему, согласно традиции, положено заботиться о ней до ее смерти.

Разбирая сумки, я торопилась, чтобы тетя и брат смогли договорить. Да и дел, как обычно, было много: прополоть грядки, постирать, а главное – приготовить обильный ужин. Плов, хинкал, курзе, ботишал[24]… Вечером соберутся родственники и соседи. Так принято, когда мужчина возвращается домой после долгого отсутствия.

Закончив, я хотела уйти, но тетя Зулейха неожиданно сказала:

– Подожди, Киштама.

Агабек встал и вышел. Я решила, что он рассердился, узнав, что я поселилась в доме без его согласия. Сердце сжалось от неприятного предчувствия. Неужели мне все-таки придется вернуться к отцу и Марьям?

– Присядь, – сказала тетя, похлопав ладонью по скамье рядом с собой.

Когда я села, она взяла мою руку в свои шершавые, натруженные ладони. Это было так на нее не похоже, что я еще сильнее забеспокоилась.

– Киштама, Агабек привез плохую весть.

– Что случилось?

– Арсен…

Я вздрогнула, почувствовав, как кровь отлила от сердца. Глядя в полные сочувствия тетины глаза, ждала продолжения. Ждала – и отчаянно желала, чтобы тетя внезапно онемела, чтобы ни одно слово больше не сорвалось с ее губ.

– С ним произошел несчастный случай на стройке.

Так он не бросил меня, не женился на другой! Несчастный случай – это, конечно, плохо, но он ведь жив и скоро поправится.

– Арсен в больнице?

– Был в больнице, но теперь уже дома.

– У Омаровых? – воскликнула я. – Они с Агабеком вместе приехали?

– Нет. Арсен остался в Ставрополе. Агабек снял им комнату. Из общежития их выселили.

– Кому снял?

– Арсену и Нуцалу, – терпеливо ответила тетя. – Нуцал остался, чтобы ухаживать за Арсеном. Арсен стал калекой, Киштама. Ему левую руку отрезали. По локоть.

Я не сразу осознала смысл тетиных слов. Словно кто-то вдруг отключил разум в моей голове. Секунды шли, а я все никак не могла произнести хоть слово. А потом из всех возможных вопросов задала, должно быть, самый глупый:

– Зачем отрезали?

Тетя молчала так долго, что мне захотелось сделать то, чего я прежде не позволяла себе даже в мыслях: схватить ее за плечи и встряхнуть хорошенько.

– Арсен упал с третьего этажа на строительный мусор. Когда его привезли в больницу, он был весь изранен: голова разбита, ребра сломаны… Левая рука оказалась раздроблена. Ее не смогли спасти.

– Когда это случилось?

– В начале мая.

Так вот почему от него перестали приходить письма…

– Что теперь с ним будет?

– Строительная компания выплатила Арсену деньги, чтобы он отказался от претензий и уволился по своему желанию. Пока он лежал в больнице, Агабек его навещал, платил санитарке, покупал лекарства, приносил еду… Агабек снял комнату в коммунальной квартире и попросил Нуцала пожить с Арсеном на первых порах.

– Почему он не привез Арсена в Цуриб?

– Ему нужно ходить на перевязки. И еще, Киштама… Арсен сказал, что не вернется домой. Он не хочет, чтобы родители видели его таким, особенно после смерти Алишера. Поэтому, когда с Арсеном это случилось, он не сообщил домой и моим сыновьям запретил. Омаровы только сейчас обо всем узнают. Агабек к ним пошел.

– Но Арсен должен вернуться! Он должен вернуться, чтобы мы поженились.

Тетино лицо сморщилось, словно она собралась заплакать вместо меня.

– Киштама, Арсен отменил помолвку. Он попросил Агабека передать тебе, что ты свободна и вольна выйти замуж за кого хочешь.

– Но я за него хочу!

Тетя посмотрела на меня, как на неразумного ребенка, и строго сказала:

– И как жить с ним станешь? Арсен больше не работник, Рамизу придется содержать его до конца дней. Забудь о нем. Сегодня же забудь! Не пройдет и месяца, как снова станешь засватанная. Без мужа не останешься. Не переживай на этот счет. Иди в свою комнату, поплачь, если хочешь, а потом займись делами.

Тетя ободряюще похлопала меня по руке, встала и направилась к двери.

Она посоветовала то, что сказала бы родной дочери: не тратить время на бесплодные сетования и поскорее выйти замуж.

Как если бы Арсен умер.

Как если бы я ни капельки его не любила.

Сегодня 12 июня.

После возвращения Агабека прошла неделя, а отец так со мной и не поговорил. Мы даже не виделись. За это время я один раз ходила домой (но ожидаемо застала только Марьям) и один раз – в магазин, но Абдулла сказал, что Исмаил Ахмедович уехал и вернется только к вечеру.

Оба раза я испытала облегчение, что разговор снова откладывается. Подумала: может, я напрасно переживаю и отец даст свое благословение на брак с Арсеном. Плохо, что спросить не у кого. Тетя Саида, когда я к ней пришла, только плакала и на все вопросы качала головой: не знаю, мол. Марьям отказалась говорить со мной о брате. Она вообще странная в последнее время. Дело не в смерти Алишера, которого, по правде говоря, Марьям не очень-то любила, и не в том, что случилось с Арсеном. Она боится родить девочку, или боится родов, или отношения с мужем не ладятся. Когда я собралась уходить, Марьям не стала меня удерживать, не спросила, когда я приду снова, и не сказала, что на днях зайдет к нам сама, как это было раньше. Мне показалось, она испытала облегчение, когда закрывала за мной дверь.

Неизвестность хуже самой плохой определенности. Когда знаешь наверняка, остается или действовать, или смириться. А неизвестность – как качели: кидает от надежды к отчаянию и обратно. В голове крутится одна и та же мысль: Арсен, Арсен, Арсен…

Накануне я не пошла на джума-намаз. Сказала тете, что плохо себя чувствую, но на самом деле это не так. Моя вера в Аллаха, прежде безусловная, дала трещинку – внешне незаметную, но опасную. Совершая намазы, я делаю это скорее механически, постоянно отвлекаюсь на мысли об Арсене, а молитву нужно полностью посвящать Всевышнему. Пока я не научусь контролировать мысли, я не должна ходить в мечеть. Тетя ушла в мечеть, не поверив моему недомоганию, хотя выгляжу я плохо – настолько, что соседка, встретив меня накануне на улице, участливо спросила, не случилось ли какое горе и не больна ли я.

Нуцал приезжает через семь дней. Вчера тетя Зулейха получила от него письмо. Он написал, что последняя перевязка у Арсена в пятницу и, проводив его из поликлиники домой, он отправится на вокзал.

Арсен останется без помощника. Ему придется самому стирать, готовить, убираться, ходить в магазин… Как он будет делать это с одной рукой? Возможно, кто-то из соседей станет ему помогать, но это не то же самое, что помощь Нуцала, постоянно находящегося рядом.

Когда у Арсена кончатся деньги, ему придется вернуться в Цуриб. Дядя Рамиз за ним съездит. Он не оставит беспомощного сына одного в чужом городе. И вот тогда мы встретимся и поговорим. Я попрошу, чтобы он повторил свой отказ от помолвки, глядя мне в глаза.

Я поняла, как сильно люблю Арсена, только когда он уехал. Это плохо для девушки – испытывать такую любовь. Незадолго до смерти мама сказала мне, что нет ничего опаснее любви. Ее надо держать в узде и в тайне, иначе беды не миновать.

Похоже, именно в такую беду я и попала.

Я с пяти утра на ногах.

Тетя разбудила меня перед рассветом для первого намаза. Она сказала, что будет просить Аллаха, чтоб ниспослал мне достойного мужа. Очевидно, она имела в виду Гаджи Закировича. А я во время молитвы думала об Арсене. Потом мы выпили чаю с лепешками и занялись обедом. Не надо готовить много еды, сказала тетя, но каждое кушанье должно быть таким, словно прибыло из ресторана. «Мы скажем, что ты сама все приготовила, дочка, к тому же это будет правда, я только немножко тебе помогу».

Накануне мы сходили в универмаг и купили платье, туфли и красивый головной платок. Тетя настояла на бархатном платье цвета спелой вишни, расшитом люрексом по груди и стеклярусом по подолу, хотя я сочла его слишком вычурным и попыталась заменить на более скромное. Но тетя твердо сказала, что на смотринах я должна выглядеть как королева и что будь у нее дочь, она бы купила ей точно такое же платье.

После магазина она отвела меня в салон красоты, где мне выщипали брови, наложили на лицо отбеливающую маску, чтобы убрать загар, и привели в порядок ногти, испорченные огородом. Я снова попыталась отказаться, но тетя и тут проявила настойчивость. Она хотела, чтобы я понравилась жениху, и радовалась моему согласию с ним встретиться. Будь она проницательнее, наверняка задумалась бы, что скрывается за такой переменой в моем настроении. Но поскольку тетя никогда никого не обманывала, то и от всех остальных ожидала такой же честности.

Тетя пришла бы в ужас, узнав о моих мыслях. Мне и самой эти мысли не нравятся. Я втайне надеюсь, что Гаджи Закировича, который собирается приехать из Гуниба на машине, постигнет та же участь, что и мою маму. Разумеется, я не желаю ему смерти. Я просто представляю, как машина срывается с серпантина и падает в воду. Такое случается несколько раз в году. За время, прошедшее с гибели мамы, река Каракойсу поглотила не менее десятка машин вместе с пассажирами, но нескольким, как и моему дяде, удалось выбраться на берег. Гаджи Закирович останется невредим, но сочтет случившееся дурным знаком и откажется от сватовства.

Марьям не придет на этот обед. Отец запретил ей появляться на людях до родов. Не знаю, как Марьям отнеслась к ограничению, практиковавшемуся разве что во времена наших бабушек, но я испытала облегчение, узнав, что она не увидит, как невесту ее брата сговаривают за другого. Даже не будь она беременной, какой смысл ей приходить? Женщины все равно за стол не сядут.

Тетя станет подавать основные блюда, а я в конце обеда принесу пирог, чтобы Гаджи Закирович мог хорошенько меня рассмотреть. Я сделаю вид, будто разглядываю его украдкой, как положено скромной девушке, хотя на самом деле мне все равно, как он выглядит. Я ведь не собираюсь за него замуж.

Я сварила пробную партию хинкала для тети, чтобы она проверила, вкусный ли бульон и не жесткое ли тесто. Я наполнила ее тарелку, а сама есть не стала. Из-за переживаний у меня совсем пропал аппетит. Вид и запах еды вызывает тошноту. Возможно, из-за этого хинкал вышел не таким вкусным, как обычно; тетя осталась недовольна и велела переделать тесто. Она не позволила мне тушить баранину с овощами, сказав, что сделает это сама, ведь если мясо испортить, тут уже ничем не поможешь. Пирог с курагой я испекла с вечера, чтобы он настоялся. А чуду с сыром, наоборот, подаются на стол сразу со сковороды, поэтому мы оставили их на последний момент.

За полчаса до обеда тетя велела мне привести себя в порядок и надеть обновки. В моей душе внезапно поднялась буря. Я хотела крикнуть, что устала притворяться, зачем меня заставляют идти за нелюбимого, если я люблю Арсена? Я набрала в легкие воздуху и даже открыла рот, но тут бульон стал убегать из-под крышки, тетя кинулась к плите, и момент оказался упущен.

Переодевшись, я подошла к зеркалу и не узнала себя.

Это была не я, а какая-то незнакомая девушка. Бледное, напряженное лицо с тонкими ниточками бровей и потухшими глазами не было моим лицом. Белоснежный платок, отделанный кружевом, волнами ниспадал на грудь, обтянутую вишневым, затканным люрексом бархатом.

Мне полагалось выглядеть счастливой, взволнованной, смущенной, но, глядя на свое отражение, я подумала, что эта девушка там, в зеркале, словно бы умерла.

– Киштама! – Тетя постучала в дверь. – Ты готова? Дай на тебя взглянуть.

Я открыла дверь. Тетя придирчиво осмотрела меня и удовлетворенно кивнула:

– Хорошо. Побудь пока тут. Я тебя позову. Он уже приехал.

Я прижала пальцы к губам, чтобы удержать рвущийся наружу протест. Увидев мою руку, тетя схватила меня за запястье:

– Ты хочешь выйти к жениху с помолвочным кольцом Арсена?!

– Гаджи Закирович еще не мой жених. Я не сниму кольцо.

– Что ты сказала?

– Я не сниму кольцо, – тихо и твердо повторила я. – Лучше совсем к нему не выйду.

Несколько секунд тетя смотрела на меня, темнея лицом, совсем как мой отец в порыве бешенства, а потом размахнулась и влепила мне пощечину.

– Да как ты смеешь?! Мы стараемся, судьбу твою устраиваем, а ты так себя ведешь?

Я прижала ладонь к вспыхнувшей щеке и подумала, что теперь уж точно не смогу выйти к гостю: отпечаток тетиной ладони нескоро сойдет с лица.

Тетя тоже это поняла и разозлилась еще больше – уже не только на меня, но и на себя.

– Сейчас принесу лед из морозилки. Сними кольцо, или, клянусь Аллахом, приведу Исмаила, чтобы он сам это сделал!

Когда за ней закрылась дверь, я поцеловала синий камешек в золотой оправе и мысленно поклялась Арсену, что не нарушу обещание: или стану его женой, или ничьей не стану.

Но как справиться с давлением родственников? Одной решимости мало, нужно что-то придумать. Может, вести себя так, чтобы Гаджи Закирович сам от меня отказался? В последний момент перед входом в залу снять платок, или не поздороваться, или посмотреть на него вызывающе, или сказать что-то не то?

Да, именно так и надо сделать.

Я едва успеваю спрятать кольцо под подушку, как тетя возвращается с замороженной куриной тушкой, обернутой в полотенце.

– Вот, приложи к щеке. За час должно пройти. Раньше не позову, они еще только за стол садятся. Сняла кольцо? То-то же! В следующий раз будешь знать, как мне перечить. И сделай лицо повеселее! Сегодня не поминки, а смотрины.

Я открываю калитку тетки Патимат.

Ее двор кажется таким маленьким по сравнению с тетиным. В саду не больше десятка фруктовых деревьев, огород тоже совсем небольшой. Да много ли ей надо одной? Муж погиб, сыновей Аллах не дал, замужние дочери живут в соседних селах.

Я прижимаю к себе миску с еще теплыми чуду. Нужно было, конечно, принести более солидное угощение, но сегодня у нас на ужин именно чуду. Если бы я взялась приготовить что-то еще, это вызвало бы у тети подозрения.

В окне горит свет. Поднимаясь на крыльцо, я пытаюсь справиться с волнением. Вдруг тетка Патимат не одна? Если женщина, которая пришла узнать свою судьбу, увидит меня, об этом тут же станет известно всему селу. Слух дойдет до тети, а мне только этой неприятности еще не хватало.

Незамужние девушки не должны ходить к тетке Патимат; она меня прогонит. Но я все равно скидываю чувяки в темных сенях, на ощупь нахожу дверь и вхожу в жилое помещение.

Тетка Патимат стоит у кухонного стола и раскраивает платье. На ее шее висит портновский сантиметр. Она режет ткань допотопными громоздкими ножницами, левой рукой скидывая на пол обрезки. Я сразу вижу, в чем ее ошибка, и понимаю, что если она не остановится, то окончательно испортит ткань.

– Чего тебе, Киштама? – спрашивает тетка Патимат, не поворачивая головы.

– Я мясные чуду принесла.

– С чего бы Зулейхе передавать мне чуду.

– Это не от тети…

– А от кого?

Тетка Патимат поворачивается и смотрит так пристально, словно заглядывает мне в душу. Она же видит людей насквозь, вспоминаю я. Конечно, иначе как бы она предсказывала судьбу? Насчет меня она тоже сразу поняла. И зачем я пришла, и что меня ждет дальше.

В темной фигуре тетки Патимат есть нечто зловещее. Ее высушенное, словно урюк, изжелта-смуглое лицо с крупными чертами обхвачено вдовьим платком, который сливается с длинным, в пол, глухим черным платьем. На лице особо выделяются глаза: темные, блестящие, неспокойные.

– Так вот что тебе нужно. – Она качает головой. – Зря ты пришла.

– Патимат Гавхаровна…

– Иди домой, Киштама.

Раньше я именно так и поступила бы: развернулась и ушла. Но сейчас меня толкает вперед та же сила, которая привела меня сюда. Я ставлю миску на другой стол и возвращаюсь к тому, на котором разложена ткань.

– Тут надо оставить больше места, чтобы шов не разошелся. И кроить нужно вдоль долевой нити, а не против.

– Что-то зрение стало подводить, – словно бы оправдывается тетка Патимат. – Линии расчертила, но не вижу их.

– Мел плохой. И свет нужен более яркий. У вас есть запасная лампочка?

– Нету.

– Ну ничего. Давайте я вам помогу?

– Разве можно что-то сделать? Ткань-то я испортила.

– Только в двух местах. Придется немного укоротить и ворот по-другому вырезать. Вы на руках прошиваете или на машинке?

– На руках. Машинка давно сломалась.

Пока я занимаюсь платьем, тетка Патимат ставит чайник, достает из буфета чашки, пиалу с сахаром и тарелку с овечьим сыром и ставит на обеденный стол. Я так поглощена своим занятием, что перестаю думать о цели прихода.

Я успела забыть, насколько люблю шить, потому что последние года два или покупаю готовую одежду, или обращаюсь к тете Саиде. И вот теперь, несмотря на тупые ножницы, плохое освещение и третьесортную ткань, получаю удовольствие, спасая вещь, которая, не приди я вовремя, превратилась бы в кучку ветоши, пригодную разве что для мытья полов.

– Теперь можно наметывать. Но вам бы лучше сделать это завтра, при дневном свете.

Тетка Патимат смотрит на результат, кивает и говорит:

– Садись со мной ужинать.

Я не голодна, но все равно сажусь за стол, обрадованная приглашением.

Тетка Патимат живет бедно. Мясо, наверное, ест нечасто. Я рада, что испекла чуду с курятиной. Начинка получилась сытной, в меру острой и сочной, как любит Агабек, а мы с тетей, с тех пор как он вернулся, готовим только по его вкусу.

Я молчу, разглядывая едва заметный узор на потертой клеенке. Не могу заставить себя задать тот единственный вопрос, ради которого пришла. Наверное, так и уйду не спросив. Но может, оно и к лучшему.

– Ты оказалась на перепутье, – неожиданно произносит тетка Патимат. – Не знаешь, куда сворачивать. Но ты уже выбрала путь. Просто пока не знаешь об этом.

Я смотрю на ее лицо, на котором оставили след все тяготы прожитых лет. Ее глаза темны, словно омуты; в них застыло странное выражение, словно она и жалеет меня, и завидует мне.

– И какой мой путь? – едва слышно спрашиваю я.

– Ты сама должна понять. Если скажу я – изменю предначертанное судьбой.

– Но другим вы говорите…

– Замужним – да. Их судьбу уже не изменить.

– Скажите хотя бы, мой муж будет намного меня старше?

– К чему эти увертки? Я ведь знаю, о чем ты пришла спросить. Арсен Омаров или Гаджи Халилов – кто из них, верно?

Покраснев, я киваю.

– Ты обещана Халилову, а значит, все равно что уже замужем. Всего лишь вопрос времени.

– Я и Арсену была обещана.

– У нас не принято отдавать дочерей за калек. Я бы свою не отдала.

– Да, у Арсена нет руки, но в остальном он все тот же! Он жив, и это главное.

– Он от тебя отказался – вот главное.

– Ему пришлось это сделать. Но когда он услышит то, что я хочу ему сказать, то поймет, что между нами ничего не изменилось. Он все равно не останется один и рано или поздно женится. Так почему не на мне?

Тетка Патимат смотрит пристально, словно хочет внушить мне какую-то мысль.

И внезапно я прозреваю.

Сама того не сознавая, я произнесла слова, которые ожидала услышать от нее.

Вот он, мой путь! Теперь я вижу его так четко, словно с глаз сошла пелена. Но я боюсь ступить на этот путь, ведь тогда я сожгу мост, соединяющий меня с моей семьей, и не смогу вернуться обратно.

Тетка Патимат знает, за кого я выйду, но ни за что не скажет. Она и так сделала то, чего не должна была делать: вступила со мной в разговор. Если об этом узнает тетя, она отправится к имаму и попросит принять меры. Тогда тетке Патимат придется уехать из Цуриба.

– Иди, Киштама. Зулейха хватится, станет тебя разыскивать, – словно прочитав мои мысли, говорит тетка Патимат. – И больше не приходи, слышишь?

Я встаю, перекладываю оставшиеся чуду на тарелку, забираю миску и иду к двери.

– Но ведь он тебе понравился, – говорит тетя Патимат – словно вызов бросает.

– Кто? – не поворачивая головы, спрашиваю я, хотя знаю ответ.

– Гаджи Халилов.

– Это неправда!

– Не пытайся меня обмануть. Прежде чем сделать следующий шаг, подумай хорошенько. Может, именно он – твоя истинная судьба?

В сенях я нащупываю ногами чувяки, кое-как влезаю в них и выскакиваю из дома. Мои щеки пылают, я испытываю такой стыд, словно тетка Патимат уличила меня в чем-то непристойном. А ведь она всего-то сказала правду.

Гаджи Закирович действительно мне понравился.

После смотрин прошло четыре дня, а я до сих пор пребываю в смятении. Поэтому и решилась сходить к тетке Патимат.

Я люблю Арсена, но все эти дни невольно представляю себя женой Гаджи Закировича и вместо неприязни, которую должна испытывать, ощущаю любопытство и странное возбуждение. И от этого почти себя ненавижу.

Никах назначен на середину августа. Уже обговорены размеры выкупа и махра (никто не ожидал, что Гаджи Закирович окажется таким щедрым), разосланы приглашения (с обеих сторон ожидается больше трехсот гостей). Он ежедневно присылает подарки, я не успеваю их разбирать. Тетя и отец обращаются со мной ласково, а Марьям сказала, что незамужние девушки Гуниба наверняка проклинают меня за то, что такой завидный жених уплыл у них из-под носа.

Я делаю вид, что смирилась со своей судьбой.

Я должна продержаться до приезда Нуцала и сделать шаг, на который я окончательно решилась.

Нуцал выходит из автобуса последним.

Он долго ждет своей очереди, чтобы достать из багажного отделения свой баул. Я с трудом удерживаюсь от нетерпеливого желания окликнуть его по имени.

Следую за ним на расстоянии. Хорошо, что Агабек занят и не пришел встретить брата. И хорошо, что от автостанции до дома тети столько улиц. Я должна улучить момент и поговорить с Нуцалом до того, как он свернет на нашу улицу.

Я ускоряю шаг, гипнотизируя спину Нуцала, чтобы он почувствовал мой взгляд и обернулся. Но Нуцал, наверно, весь в мыслях о скорой встрече с матерью, поэтому прибавляет шаг.

– Нуцал!

– О, Киштама, привет.

Нуцал не столько удивлен, сколько обрадован. Он ставит баул на землю и ждет.

Подойдя ближе, я понимаю, насколько сильно он изменился: вытянулся, стал шире в плечах, повзрослел лицом и отпустил бородку. Выглядит даже старше Агабека, хотя ему еще нет двадцати, а Агабеку исполнилось двадцать четыре.

Нуцал – мой двоюродный брат, но фактически это чужой мужчина, и я внезапно теряюсь; заготовленные слова застревают в горле. Вот сейчас он подхватит баул и продолжит путь, а я поплетусь позади, ругая себя за упущенную возможность.

– Хочешь спросить об Арсене?

Я киваю.

Нуцал мрачнеет и смотрит поверх моей головы, туда, где тянутся к небу покрытые молодой зеленью горы.

– Я не хотел его оставлять, Киштама, Аллахом клянусь – не хотел. Арсен попросил меня уехать, да и мать с Агабеком велели возвращаться домой.

– Как он?

– Швы зажили, обезболивающие и перевязки больше не нужны. Теперь Арсену надо ходить на реабилитацию.

– Но как же он будет управляться по хозяйству?

– В квартире четверо жильцов, хорошие парни. Работают на стройке, только не на той, где мы работали. Они будут Арсену помогать. Расходует он экономно, мы с Агабеком ему из своих заработанных кое-что оставили.

– Но Арсен ведь вернется в Цуриб, да?

– Он не хочет возвращаться. Чтобы не быть в тягость родителям. И из-за тебя тоже. Прежде всего, думаю, из-за тебя. – Нуцал долго молчит, прежде чем продолжить: – Арсен знает, что ты выходишь замуж.

Я вздрагиваю. Дыхание перехватывает, словно меня ударили в грудь.

– И что он сказал, когда узнал?

– Сказал: хорошо, что твоя судьба так счастливо устроилась.

– И больше ничего?

– Ничего.

Я молчу, сглатывая слезы. Нуцал нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

– Киштама, я должен идти. Мама и Агабек наверняка волнуются, что меня долго нет. Они знают, во сколько приходит автобус. Решат, что я не приехал.

– Нуцал, постой… Можешь дать адрес?

– Какой адрес?

– Той квартиры в Ставрополе.

– Зачем?

– Хочу написать Арсену письмо.

– С ума сошла, Киштама? Ты засватана за другого! Если узнает твой отец…

– Не узнает. Мне нужно с ним попрощаться. Нуцал, пожалуйста!

Слезы вот-вот хлынут потоком, и это худшее, что может произойти, ведь мужчины не выносят женских слез, это все равно что плеснуть бензину в огонь.

Нуцал колеблется. Он всегда был добрым. Он таким и остался, просто не хочет это показывать. Стиснув руки, я смотрю на него умоляющим взглядом.

– Улица Дзержинского, дом один, квартира шесть.

– Спасибо, – выдыхаю я.

Мы продолжаем путь. Я следую за Нуцалом на порядочном расстоянии, шепотом повторяя адрес, пока он не впечатывается в мою память.

Вхожу в дом и вижу, как тетя обнимает Нуцала, прижимая его голову к своей груди.

– Киштама, Нуцал приехал!

Нуцал высвобождается из объятий матери, поворачивается и смотрит на меня.

– Здравствуй, Нуцал, – с приличествующей моменту радостью говорю я. – С приездом.

– Здравствуй, Киштама. Как это мы разминулись?

– Наверное, шли разными улицами.

Нуцал отворачивается, словно потерял ко мне интерес. В этот момент входит Агабек; братья крепко обнимаются, тетя утирает слезы передником.

В своей комнате я записываю адрес на бумажке и прячу ее в комод под стопку одежды.

Я впервые путешествую одна.

Удивительно, но меня никто не остановил – ни на автостанции, ни при посадке в автобус. Пока мы не выехали из Цуриба, я каждую минуту ожидала, что на мое плечо ляжет чья-то рука и суровый голос произнесет, чтобы я не позорила семью и не совершала того, о чем потом пожалею. В ожидании автобуса я несколько раз порывалась уйти. Мне казалось, объемная сумка является красноречивым доказательством моего преступления и, когда меня вернут домой, станет очевидно, что я заранее все продумала, раз взяла столько вещей.

При посадке в автобус я натянула на лицо платок и ссутулилась, чтобы казаться незаметней; напрасные ухищрения, ведь в Цурибе местные узнаю́т друг друга издалека. Со мной здоровались, я кивала в ответ. Ну почему первый рейс до Буйнакска в восемь часов утра, когда уже так светло?..

Водитель проверил мой билет и махнул в сторону салона: проходи, мол. Почти все места в дальнем конце, предназначенном для женщин, оказались свободны. Я села у окна, сумку поставила на колени. Хотя ее можно было оставить в багажном отделении, я решила этого не делать на случай, если придется быстро покинуть автобус.

От Цуриба до Буйнакска больше четырех часов езды. В пути предусмотрена одна остановка на заправочной станции, чтобы пассажиры могли сходить в туалет. В Буйнакске нужно пересесть на автобус в Махачкалу, до которой еще два часа пути.

Я заранее изучила расписание автобусов, вывешенное на автостанции. С поездами оказалось сложнее. Я обошла все газетные киоски, пока не нашла экземпляр прошлогоднего расписания. В нем значился только один поезд до Ставрополя, с пересадкой в Минеральных Водах, отправлением из Махачкалы по понедельникам и четвергам.

Остается надеяться, что расписание не устарело и поезд не перенесли на другой день, иначе мне придется ночевать на вокзале. Отец, узнав о моем исчезновении, тут же отправится в погоню, и единственный шанс избежать встречи с ним – как можно скорее сесть в поезд.

Отец будет в бешенстве, когда узнает, что я украла у него деньги. Неважно, что мы одна семья и это и мои деньги тоже; я взяла их без спросу, значит, совершила кражу. Уже из-за одного этого меня нужно вернуть домой и заставить искупить свои грехи. Я сбежала из дому, опозорив и родню, и жениха, который вправе потребовать от отца возврата подарков и денежную компенсацию за понесенные расходы. Хотя я не взяла с собой ни одного подарка Гаджи Закировича, это не умаляет тяжести моего проступка. Самое ужасное, что приглашения уже разосланы, и теперь придется их отзывать, а худшего позора для мужчины не придумать.

Я думаю об этом всю дорогу до Буйнакска, не обращая внимания на места, мимо которых мы проезжаем. Глядя в окно, я вижу лишь то, что стоит перед моим мысленным взором. Представляю, как тетя входит в мою комнату, чтобы узнать, почему я не приготовила завтрак, и видит записку, в которой я прошу не искать меня (бесполезная просьба, но нужно ведь было что-то написать). Тетя начинает плакать и ругать меня, потом зовет сыновей и говорит, что я сбежала. Нуцал признается, что сообщил мне адрес Арсена. Агабек бежит к моему отцу, но того нет дома. Марьям говорит Агабеку то, о чем я узнала накануне: отец рано утром уехал в Гуниб обсудить финансовые вопросы с Гаджи Закировичем и с моим дядей, который изъявил желание помочь со свадьбой, ведь я – единственная дочь его сестры, гибель которой тяжким грузом лежит на его совести. Телефона нет ни у Гаджи Закировича, ни у дяди. Поэтому отец узнает о случившемся, когда я уже сяду в поезд (если расписание не поменяли, а в кассе остались билеты).

Накануне я легла как обычно, но от переживаний не сомкнула глаз и по этой же причине не съела за ужином ни кусочка. Перед рассветом я поднялась, заправила постель, написала записку, припрятанные с вечера лепешки и сыр засунула в сумку вместе с бутылкой воды. Надела темное платье, коричневую кофту, закрытые туфли на плоской подошве и часы – подарок отца на окончание школы, хотя обычно их не ношу. Из дома вышла за полчаса до того, как тетя и братья встанут к намазу. Время до открытия автостанции провела на скамейке в парке.

Если спросят, почему я путешествую одна, я скажу, что еду к мужу, вызвавшему меня телеграммой в Ставрополь. Кольцо я повернула камнем внутрь, чтобы было похоже на обручальное. Во времена молодости моей мамы меня не пустили бы в автобус без сопровождения опекуна, и билет я не смогла бы купить, даже имея паспорт. В аулах до сих пор так. Я рада, что живу в Цурибе и что между Цурибом и Буйнакском наладили автобусное сообщение. Раньше до города можно было добраться только на машине.

На заправочной станции я вместе с несколькими пассажирками направляюсь к женскому туалету. Сумку пришлось оставить в салоне. Я нервничаю, мне не терпится поскорее вернуться в автобус. Прошу женщину, которая стоит в очереди первая, меня пропустить. Вру, что беременна. Она кидает взгляд на мое просторное платье и молча отодвигается.

Автобус въезжает в Буйнакск в начале первого. На автостанции я покупаю билет до Махачкалы, отправление в 12:50. Надеюсь, мы не попадем в пробку или в аварию, иначе я опоздаю на поезд, который, если верить расписанию, отходит в 16:10; к тому же я понятия не имею, где находится вокзал и как до него добираться. Я никогда не была в Махачкале. Это большой город, в котором легко потеряться, а карты у меня нет.

От бессонной ночи, запаха бензина, переживаний и жажды (вода в бутылке закончилась, а рядом с автостанцией не оказалось магазина) у меня разболелась голова. Пришлось попить из-под крана в туалете; вода была теплой и отдавала ржавчиной.

В автобусе я сняла кофту, свернула ее валиком и подложила под голову. Дорога плохая, на каждом ухабе автобус подбрасывает. В очередной раз ударившись головой о стекло, я выпрямилась и наткнулась на взгляд молодой женщины, сидящей у окна с противоположной стороны. Оба сиденья у прохода – с моей и с ее стороны – свободны.

Увидев, что я поймала ее взгляд, женщина быстро осматривается и пересаживается ко мне.

– Ты не против?

– Нет, – машинально отвечаю я, хотя на самом деле еще как против.

– Я Замира.

– Киштама.

– Путешествуешь?

– Н-нет…

– Но ты ведь едешь одна? – Женщина бросает быстрый взгляд на переднюю часть салона, где сидят мужчины.

Под натиском вопросов я вначале теряюсь, а потом вспоминаю свою легенду.

– Я еду к мужу. Он вызвал меня телеграммой.

– В Махачкалу?

– Нет. В Ставрополь.

Замира удивленно вскидывает брови:

– Он позволил тебе ехать одной в такую даль?

– Муж мне доверяет. И меня некому сопровождать.

– У тебя ни отца, ни братьев, ни свекра?

Меня охватывает раздражение. Какое ей дело, куда я еду и с кем? Неужели меня уже объявили в розыск и она специально села в автобус, чтобы за мной проследить?

Нет, глупости. Женщина не станет доносить на сестру по религии. Да и не мог отец сообщить в милицию так быстро, он еще даже не знает, что я уехала. А когда узнает, в милицию не пойдет. Это семейное дело. Отец во что бы то ни стало постарается избежать огласки.

– Прости, что расспрашиваю, но я должна убедиться, что ты едешь без сопровождения. Мне нужна спутница. Одна я… боюсь.

– Чего боишься?

– Того, что меня поймают.

Замира колеблется, не понимая, можно ли мне довериться, а потом шепчет:

– Я сбежала из дома.

«И ты тоже?» – едва не восклицаю я, но вовремя сдерживаюсь. Пристально смотрю на Замиру, по-новому оценивая ее в свете того, что она сказала.

Она молодая, всего года на два старше меня. Красивая, но лицо изможденное, словно она перенесла тяжелую болезнь. Глаза тревожные, грустные. Одета в такое же, как у меня, темное платье с рукавами, закрывающими фаланги пальцев, и хиджаб; в ее сумке, насколько я могу судить, почти нет вещей.

Я поворачиваюсь и смотрю в щель между сиденьями. За нами сидят две пожилые женщины. Одна спит, вторая смотрит в окно. Вряд ли она что-то предпримет, даже если услышит. Но я все равно понижаю голос до чуть слышного шепота:

– Ты из Буйнакска?

– Нет, – таким же шепотом отвечает Замира. – Из Манасаула.

– Где это?

– Село в десяти километрах от Буйнакска. Я вышла затемно и шла пешком. Если слышала шум мотора – пряталась в кустах, пока машина не проедет.

– У твоего отца есть машина?

– Мой отец умер. Машина есть у мужа.

– Так ты от мужа сбежала?!

Замира кивает. Я вглядываюсь в ее лицо и вижу зеленовато-желтый синяк на скуле и тонкий белесый шрам между виском и левой бровью, убегающий под хиджаб. С такими же отметинами ходит тетя Саида. Мое сердце сжимается от сочувствия и бессильного гнева.

– Киштама, пожалуйста, помоги! Я нигде, кроме Манасаула, не была, даже в Буйнакске оказалась в первый раз. Меня из дому выпускали только в школу, а в пятнадцать лет выдали замуж, все эти четыре года я ходила только к матери, которая на соседней улице живет.

– Ты паспорт взяла?

Замира качает головой.

– Паспорта всех своих жен Идрис хранит в своем кабинете. Я никак не могла туда попасть.

– В каком смысле – всех своих жен?

– У Идриса три жены. Я младшая.

Разве такое возможно? Многоженство запрещено законом и, насколько я знаю, давно не практикуется. Во всяком случае, в Цурибе ни у кого из мужчин нет даже второй жены, не говоря о третьей. По телевизору осуждают тех, кто заводит неофициальную вторую семью. Но за закрытыми дверями, особенно в отдаленных районах, может происходить что угодно.

– Что тебя так удивило? – Замира улыбается.

Улыбка неестественная, натянутая. Да уж, ситуацию, в которой она оказалась, не назовешь веселой. По сравнению с ней моя история кажется такой обыденной.

У меня на языке крутится множество вопросов, но сейчас не время и не место их задавать, тем более женщина, которая сидит позади, кажется, прислушивается к нашему разговору.

– У тебя есть родственники в Махачкале?

– Нет. Только в Манасауле. Я купила билет на первый же автобус. Мне все равно, куда ехать.

– А братья у тебя есть?

Мне нужно знать, кто еще кроме мужа может пуститься за ней в погоню. Замира понимает, почему я задала этот вопрос, и качает головой:

– Братья еще маленькие. Есть дядя, брат отца. Он наверняка решит вернуть меня домой.

– Но если твоя мама за тебя вступится…

– У нее нет права голоса. Когда отец сказал, что отдает меня за Идриса, она даже возразить не посмела. Ее саму выдали второй женой. Первая жена отца, Суфият, умерла восемь лет назад, а до этого мы все, включая пятерых детей Суфият, жили в одном доме, и им обеим приходилось мириться с существованием друг друга.

Какое-то время я молчу, осмысливая услышанное. Потом спрашиваю:

– Ты останешься в Махачкале?

– Нет! – быстро отвечает Замира. – Меня там найдут.

– И куда ты поедешь?

– Не знаю. Можно с тобой?

В глазах Замиры – мольба и надежда. Я не знаю, что ответить. Она исступленно шепчет:

– Пожалуйста, Киштама! Мне бы только добраться до Ставрополя, это уже Россия… Если не захочешь, мы не будем там общаться. Я не побеспокою твоего мужа. Клянусь, он даже не узнает…

– Деньги на билет у тебя есть?

Мне стыдно за свой вопрос, но я не могла не спросить. У меня денег совсем немного. Купюры, которые я выхватила из комода, оказались мелкими. Я только потом вспомнила, что отец всегда кладет крупные купюры в самый низ пачки.

– У меня есть вот это.

Замира приподнимает рукав и показывает запястье с двумя массивными золотыми браслетами, украшенными арабским орнаментом.

– И вот это.

Она оттягивает ткань хиджаба, открывая убегающий к волосам шрам, и я вижу тяжелые золотые серьги, по виду старинные и дорогие.

– В кассе вряд ли обменяют билет на драгоценности, это ведь не ломбард.

– Что-нибудь придумаем.

Замира употребила множественное число, словно я уже согласилась взять ее с собой. Теперь неудобно отказаться, хотя я предпочла бы ехать одна – так меньше шансов привлечь внимание, тем более если Замиру станут искать.

С другой стороны, она нуждается в помощи. Разве я могу ей отказать?

– Ты голодная? У меня есть лепешка и немного сыра.

Замира кивает. Я достаю остатки еды и отдаю ей. Она, в свою очередь, вынимает из сумки бутылку с водой и предлагает мне. Жадно пью, возвращаю бутылку Замире. Она торопливо ест, словно боится, что у нее отнимут еду. Тактично отворачиваюсь и смотрю в окно. Дорога пролегает через каньон; горы так близко, что кажется, еще минута – и автобус окажется зажатым с двух сторон каменными глыбами.

Если начнется камнепад, автобус встанет и мы опоздаем на поезд.

– Бедняжка Бекмурад… – бормочет Замира.

– Кто это?

– Мой сынишка.

– Как же ты смогла его оставить?

– Мне пришлось. Ему всего два года. О нем позаботятся старшие жены Идриса.

– Но они ему чужие! Как ты могла?!.

– Ты ничего не знаешь, Киштама. Я расскажу, когда мы сядем в поезд.

В голосе Замиры столько боли, что мое возмущение стихает. Должно быть, она и правда не могла поступить по-другому. Как же это страшно – расстаться с сыном, не зная, доведется ли снова его увидеть. Представляю, каково сейчас Замире. Она не только боится преследования мужа, но и переживает за ребенка.

– Если до поезда останется время, купим никабы[25], чтобы скрыть лица.

– Да, точно. Я и не подумала о никабе. Спасибо, Киштама! – Замира пожимает мою руку и благодарно улыбается сквозь слезы.

Один из пассажиров спрашивает у водителя, далеко ли до Махачкалы, и тот отвечает, что еще полчаса. Сердце тревожно сжимается. Что ждет нас в этом большом незнакомом городе? Сможем ли мы купить билеты на поезд? Не отменили ли его? Вдруг кто-то видел, в какой автобус села Замира, и сейчас нас догоняет ее муж? Что, если и за мной погоня? Если отцу каким-то образом смогли сразу сообщить…

«Прекрати! – строго говорю я себе. – Сохраняй спокойствие, чтобы достичь цели».

Моя цель – увидеть Арсена. Об остальном я буду думать после.

Когда мы вышли на конечной остановке, выяснилось, что железнодорожный вокзал находится на другом конце города, возле моря. Продавщица мороженого сказала, что доехать до вокзала можно или с пересадкой на двух автобусах, или на такси. До отправления поезда оставался час, но мы все равно выбрали автобус, чтобы не тратиться на такси. Доехали до оживленной площади, перешли дорогу и стали ждать новый автобус.

На Замире нет лица от страха. Она следует за мной, словно маленький ребенок за матерью, – разве что за мое платье не держится. Я тоже напугана, но мне хотя бы уже доводилось бывать в городе. Пусть Буйнакск не такой большой, как Махачкала, но там тоже есть светофоры, спешащие пешеходы, сердитые мужские окрики, автомобильные гудки, высокие дома, запутанные улицы…

Но как же жарко и душно! Солнце палит, отражаясь от каменных стен и железных крыш и от этого становясь еще горячее, жжет кожу через плотную ткань платья и платка. По спине струится пот. От бензиновых выхлопов першит в горле и слезятся глаза.

– Киштама, мы не успеем! Киштама, мы потеряемся! – бормочет Замира, и я уже жалею, что взяла ее с собой.

Я и так знаю, что мы можем сесть не на тот автобус и приехать на вокзал с опозданием. Времени все меньше, а автобуса так и нет. Наконец приходит один, битком набитый. Номер вроде бы тот, что нам нужен. Нас со всех сторон стискивают пассажиры. Я с ужасом осознаю', что салон не разделен на мужскую и женскую половину. Ко мне прижимается какой-то парень с нахальным взглядом; возмущенно отпихиваю его и прижимаюсь спиной к очень полной женщине; она сердито дергается, но отодвинуться ей некуда. Замира смотрит на меня затравленным взглядом. Закрываю глаза, чтобы не видеть этих страдающих глаз.

Свернув несколько раз, автобус останавливается. Водитель объявляет, что впереди затор, и открывает двери, чтобы те, кто спешит, могли выйти.

Мы идем по длинной улице, которая называется Орджоникидзе[26]. Я спрашиваю у встречной девушки, далеко ли до вокзала. Та отвечает, что идти минут двадцать, но хотя бы не говорит, что вокзал на другом конце города. Хвала Аллаху, мы сели в нужный автобус.

Когда я наконец вижу на той стороне дороги здание вокзала, часы показывают 15:50.

– Скорее, Замира! Поезд через десять минут.

– Мы все равно не успеем, – обреченно говорит Замира, даже не пытаясь прибавить шаг.

Ей неважно, куда ехать, она может и в Махачкале остаться, но мне необходимо попасть на поезд! С трудом удерживаюсь от того, чтобы не высказать ей все, что накопилось от усталости и переживаний. Но Замира, если она не совсем глупая, и так должна понимать, что я не обязана с ней возиться. Она вольна в любой момент отправиться своей дорогой. Мы даже не подруги.

Перебегаю дорогу перед машиной (до пешеходного перехода еще далеко) и, не обращая внимания на резкий гудок клаксона и возмущенные крики водителя, устремляюсь к стоянке перед вокзалом. Слышу, как позади меня стучат каблучки туфель Замиры. Она что, не могла надеть в дорогу более удобную обувь?..

В вестибюле прохладно – какое облегчение! Маневрируя между людьми, устремляюсь к кассам. К каждому из десятка окошек тянется длинная очередь. Замира права: мы не успеем. Что же делать? Просить пропустить нас без очереди бесполезно – судя по крикам и волнению, тут все опаздывают на поезд.

В очереди стоят только мужчины; женщины сидят на скамейках или подпирают стену, карауля детей и багаж. Жалею, что не догадалась заранее купить никаб. Он бы сейчас пригодился. Я никогда его не носила и не видела в Цурибе ни одной полностью покрытой женщины, но знаю, что в городах есть весьма религиозные мусульманки, которые носят никаб.

– Сходи посмотри, с какой платформы отправляется поезд, – говорит мальчику-подростку мужчина, стоящий передо мной.

Слежу взглядом, куда отправился мальчик, и вижу на дальней стене огромное расписание с рядами цифр и буквенных обозначений.

– Замира, встань вместо меня, я сейчас вернусь.

Подхожу к расписанию и, задрав голову, изучаю колонку «Отправление». Не уверена, но догадываюсь, что означают цифры слева и справа от набора букв. Цифры – это номер платформы и время отправления, а буквы – сокращенное направление поезда.

«Пл. 2. „Пасс. скор. Махачк. – Моск.“ 16:30», вероятно, означает скорый на Москву со второй платформы в половине пятого.

«П. 1. „Пасс. Тюм. – Дерб.“» – пассажирский из Тюмени в Дербент, с первой платформы.

Сейчас 16:10 – время отправления нашего поезда. Почему же тогда напротив «Махачк. – М/Воды» стоят цифры 17:10?

Неужели…

Я не верю глазам, но, похоже, так и есть: время отправления перенесли на час.

Хотя удивляться тут нечему, расписание-то у меня прошлогоднее. Хорошо, что время отправления не перенесли на более раннее! Меня словно сопровождает в пути ангел-хранитель.

Когда я сообщаю Замире эту новость, она лишь слабо улыбается в ответ.

Замира напряжена и постоянно озирается, от любого громкого звука вздрагивает и втягивает голову

в плечи – в общем, ведет себя подозрительно. Несколько мужчин с длинными бородами, в традиционной одежде и в такиях[27], о чем-то переговариваются, не спуская с нас глаз. Они понимают, что мы без сопровождения, если сами стоим в очереди, и могут решить, что мы доступные; неважно, что мы одеты как подобает мусульманкам: это может быть маскировкой.

Мужчина, стоящий передо мной, покупает четыре билета до Москвы. Я достаю кошелек и пересчитываю деньги. Не знаю, сколько стоит билет с пересадкой, но вряд ли дешево, в последнее время все стремительно дорожает. С начала года отец уже несколько раз переписывал ценники в магазине. Зарплаты растут гораздо медленнее, чем цены. Ходят слухи, что скоро в очередной раз будут менять деньги.

Кассирша – пожилая аварка в платке, из-под которого выбиваются крашеные рыжие пряди, – чем-то очень недовольна, а может, просто устала. Склонив лицо к окошечку, я говорю:

– Два билета до Ставрополя, пожалуйста.

– Поезд с пересадкой в Минводах!

– Я знаю. Сколько стоят билеты?

Кассирша называет стоимость. Это ровно в два раза больше, чем у меня есть.

– А дешевле?..

– Дешевле нет! Плацкарт весь выкуплен, остались только купейные.

– Что такое плацкарт?

– Ты издеваешься? – Кассирша теряет терпение. – Только сейчас из деревни?

Я в панике. Добраться до Махачкалы, успеть к поезду, отстоять очередь и выяснить, что на билеты не хватает денег. «Не бери Замиру!» – советует внутренний голос.

– Или покупай, или отходи. Не задерживай очередь, – говорит кассирша.

– Эй, давайте там побыстрее! – кричит мужской голос.

– Что такое, Киштама? – испуганно шепчет Замира мне в ухо.

– Денег не хватает. Дешевые билеты раскупили.

– А с этим хватит, как думаешь? – Замира снимает с запястья браслет.

Я представляю реакцию кассирши и хочу возразить, но Замира отодвигает меня в сторону, протягивает в окошечко браслет и просит:

– Уважаемая, возьмите вместо денег.

Закрываю глаза и втягиваю голову в плечи в ожидании неминуемого скандала. Сейчас кассирша позовет милиционера, или начальника вокзала, или обоих сразу и потребует, чтобы нас выставили на улицу. Но криков не слышно. Открываю глаза и вижу, как кассирша передает Замире билеты.

– Третий вагон, четвертое купе. Полностью ваше, поедете без попутчиков.

Когда мы отходим от кассы, Замира передает мне билеты. Снова сокращения, цифры и символы. От волнения не сразу разбираюсь, что к чему. Вроде все верно: номер поезда совпадает с тем, что указан в расписании, пересадка в Минводах, конечным пунктом значится Ставрополь. Купе на четыре места: два верхних и два нижних. Неужели правда, что мы…

В этот момент оживает громкоговоритель. Искаженный помехами голос объявляет:

– Начинается посадка на поезд Махачкала – Минводы! Вторая платформа. Нумерация с головы состава.

– Идем скорей! – говорю я.

– Но мы хотели купить никабы. Давай посмотрим, может, поблизости есть магазин?

– Зачем они нам теперь? В поезде на нас никто не обратит внимания.

Я смотрю на проплывающие за окном пригороды Махачкалы.

До Минвод десять часов пути, и у нас достаточно времени, чтобы отдохнуть и поговорить. И надо поспать, у меня уже слипаются глаза, а ведь нам еще предстоит ночная пересадка.

Проводница обещала принести чай после того, как откроет туалеты. Мне не столько хочется чаю, сколько в туалет. Замира призналась, что ей тоже. На вокзале мы не успели сходить, а теперь надо ждать, пока поезд проедет санитарную зону.

В купе душно, окно не открывается – раму заклинило. Мы закатываем рукава платьев и снимаем платки. У Замиры роскошные каштановые волосы с медным отливом, собранные в тяжелый узел.

– Почему ты сбежала от мужа?

Замира медлит с ответом. Она удобнее устраивается на койке, подогнув ноги в шароварах и прислонившись спиной к обитой дерматином спинке. Я делаю то же самое, поборов искушение лечь на подушку в чистой, хрустящей от крахмала наволочке, которую вместе с простынями и полотенцами принесла проводница. Если я лягу, тут же провалюсь в сон.

– Это долгая история, – наконец говорит Замира.

– А нам и ехать долго. Расскажи, ты обещала.

– Ладно. Ты что-нибудь знаешь про Манасаул?

Я качаю головой.

– В этом селе больше пятисот жителей. Есть начальная школа, амбулатория, магазин. До Буйнакска десять километров. Так повелось, что у наших мужчин принято иметь по несколько жен. Официальным считается только первый брак. Но запись в загсе не важна, важен никах. Наш имам, у которого четырнадцать детей от трех жен, открыто поддерживает многоженство.

– Но почему так? Откуда взялась эта традиция?

– Не знаю, но, возможно, дело в том, что женщин в Манасауле всегда было больше, чем мужчин, а каждой женщине нужен муж. Не всем везет стать первой женой. Так получается, только когда женятся совсем молодые, ровесники. Через несколько лет, наладив хозяйство и начав зарабатывать, мужчина берет вторую жену. А когда первая из-за возраста перестает рожать детей – еще одну. Обычно к дому делается пристройка с отдельным входом. А если дом большой, как у Идриса, все живут под одной крышей, на разных этажах. Я с детства знала, что повторю судьбу бабушки, мамы, старших сестер, но, как и все девочки, надеялась, что выйду за ровесника и стану первой женой… Идрис считается самым влиятельным и обеспеченным в нашем селе. Сколько себя помню, он всегда хорошо одевался, ездил на машине, и дом у него такой красивый, с высоким забором и коваными воротами с искусной резьбой. Если бы я знала, почти каждый день проходя мимо этих ворот, что однажды окажусь за ними пленницей… – Замира невесело улыбается. – Встречая Идриса на улице, я старалась сделаться как можно незаметнее, хотя тогда еще училась в школе, а ему уже было за тридцать. Вскоре после того, как мне исполнилось пятнадцать, отец сообщил, что нашел мне мужа и никах через месяц. Помню свое отчаяние, когда я узнала, что жених – Идрис Багаудинов. У него уже было две жены. Старшая, Сагидат, родила ему четырех дочерей, он всех их выдал замуж. Второй, Сапире, было двадцать два года. За шесть лет она так и не смогла родить. Идрис хотел сына. Через год после никаха родился Бекбулат.

– Но ты говорила, твоего сына зовут Бекмурад…

– Бекмурад – мой второй сын.

Дверь отъезжает в сторону, входит проводница с двумя стаканами чая в железных подстаканниках и говорит, что туалетом можно пользоваться.

– Я сейчас, – говорит Замира и исчезает прежде, чем я успеваю что-то сказать.

Чай платный, но стоит недорого. Я очень проголодалась, потому что за весь день съела только лепешку и пару ломтиков сыра. Проводница говорит, что в поезде есть вагон-ресторан, но лучше нам не ходить туда одним. Она обещает принести печенье.

В туалете я умываюсь прохладной водой, но мне все равно очень жарко, тело и волосы влажные от пота. Пока мы в дороге, я не могу сменить платье на более легкое; придется терпеть до Ставрополя.

За чаем я прошу Замиру вернуться к ее рассказу.

– Значит, у тебя двое сыновей?

– Я родила двоих. Но Бекбулат прожил всего месяц, – тихо говорит она. – Не знаю, отчего он умер. Однажды утром я не смогла его разбудить. Идрис был в отъезде. Он вернулся, когда Бекбулата уже похоронили. Я впервые видела, как мой муж плачет. Мне только исполнилось шестнадцать, я ничего не понимала и винила во всем себя. Но теперь я понимаю: такова была воля Аллаха.

Я хочу спросить, не могла ли одна из жен Идриса как-то навредить ребенку, но слова застревают в горле. Замире наверняка приходила в голову такая же мысль. Но даже если она что-то подозревала, вряд ли у нее имелись доказательства.

– Через полгода я снова забеременела. Бекмурад родился раньше срока, и я очень боялась, что он отправится вслед за братом, но Аллах сохранил жизнь моему сыну. Киштама, если бы ты видела Бекмурадика! Он такой красивый, такой умный! Как же тяжело было с ним расстаться…

– У тебя наверняка была серьезная причина уйти из дома.

– От этого зависела моя жизнь, – спокойно отвечает Замира.

– Но после рождения сыновей муж должен был хорошо к тебе относиться.

– Так и было. За Бекбулата Идрис подарил мне браслеты. – Замира показывает на оставшийся браслет. – За Бекмурада – эти серьги. Они принадлежали его матери, а к той перешли от свекрови. Старшей жене Идрис тоже дарил украшения, но более скромные и не фамильные, а покупные. Сапиру он вообще не замечал, сделал ее прислугой в доме и после того, как женился на мне, совсем перестал звать ее в свою спальню. Да еще велел ей ухаживать за мной после родов. Представляю, каково Сапире было смотреть на мое счастливое лицо и видеть в колыбельке мальчика, которого она так и не смогла родить. Я пыталась подружиться с Сагидат и Сапирой, но они с самого первого дня были настроены против меня. Когда умер Бекбулат, они мне даже не посочувствовали. Будь Идрис дома, они вели бы себя иначе, но, когда я рыдала над малышом, ни одна из них ко мне не подошла. Мне пришлось самой обряжать его в похоронный саван.

Голос Замиры дрожит, в глазах стоят слезы. Я понимаю, что она вновь переживает то, что испытала в день смерти первенца: боль утраты, отчаяние и страх перед возвращением мужа, который обвинит ее в том, что она недоглядела за сыном… А еще Замиру мучает обида на женщин, которые должны были поддержать ее, как бы они к ней ни относились.

– После рождения Бекмурада Сагидат и Сапира, которые раньше не особо между собой ладили, объединились в своей ненависти и стали подстраивать мне разные пакости: подсыпать соль в кушанья Идриса, которые я готовила, пачкать его рубашки, которые я выстирала и выгладила, а однажды подложили осколок стекла в мою туфлю, я потом две недели хромала… Они надеялись, что я пожалуюсь Идрису и этим вызову его недовольство нашим неумением «ладить», как он это называл, но я молчала, чем еще больше выводила их из себя. Видя, что Идрис по-прежнему ко мне благоволит, Сагидат задумала нечто более серьезное. Не знаю, откуда она об этом узнала… Думаю, от своей подруги, которая работает в амбулатории акушеркой. В общем, три месяца назад Идрис нашел на своем столе журнал со статьей, в которой говорилось, что у некоторых мужчин могут рождаться только девочки. Я так и не поняла, в чем суть, но вроде бы так распорядилась природа. Этот журнал, издаваемый в Москве, заступается за права женщин и пытается избавить мужчин от устаревших стереотипов. Обычно муж винит жену за то, что она рожает одних девочек, но часто бывает так, что причина – в нем самом. Автор призывал мужчин не бросать жен из-за того, что в семье одни дочери, потому что от других жен сыновей все равно не будет.

– Какие глупости! Малика Гитинова, наша соседка с первого этажа, родила пятерых девочек и только потом мальчика. А у нее уж точно не было другого мужчины, муж ее за порог не выпускает.

– Может, и глупости, но Идрис поверил. И очень разозлился. Он созвал нас и потребовал объяснить, откуда взялся журнал. Я видела, как перед этим Сагидат выходила из его кабинета, но по привычке промолчала. На следующий день Идрис отправился к своей матери, которая живет отдельно, с семьей младшего брата Идриса, и прочел ей статью. Он привык во всем советоваться с матерью. Не знаю, поверила моя свекровь той статье или нет, но только она сказала сыну, что я наверняка родила мальчиков от кого-то другого. Идрис и сам об этом думал, а после слов матери его подозрения перешли в уверенность. Вернувшись домой, он устроил мне допрос, фактически обвинив в измене. Я плакала и заверяла, что со дня свадьбы почти не отлучалась из дома, а если и уходила, то только к родителям. Но Идрис не поверил. Он часто уезжал по делам, иногда на несколько дней. Сагидат и Сапира подтвердили, что едва Идрис садился в машину, я наряжалась, куда-то уходила и возвращалась затемно. Не понимаю, как он мог такому поверить. В нашем селе все друг друга знают! Идрису сразу сообщили бы о том, что его жена…

– Замира, говори тише! Тебя могут услышать в соседнем купе. Мне ты можешь ничего не доказывать. Я не сомневаюсь, что ты не изменяла мужу.

– Я клялась мужу, что не виновата, что я и в мыслях не совершила бы такой грех, к тому же сразу после никаха – Бекбулат родился меньше чем через год после первой брачной ночи. Идрис хотел мне верить. Речь шла о его чести, но главное, он не мог смириться с мыслью, что его единственный сын – на самом деле не его. В какие-то моменты он становился почти добр со мной, приглашал в спальню. Но сомнения, поселившиеся в его душе, не исчезли. Я заметила, что он подолгу рассматривает Бекмурада, отыскивая в его чертах доказательства моей измены. Бекмурад пошел внешностью в моего отца, но на тот момент отец уже умер, поэтому я не могла поставить рядом деда и внука и показать Идрису их очевидное сходство.

Замира умолкает, собираясь с мыслями, прежде чем перейти к финальной части рассказа.

– Две недели назад я поняла, что беременна. У меня болел живот, пришлось идти в амбулаторию. Акушерка тут же рассказала Сагидат о беременности. Идрис был в отъезде. В день, когда он должен был вернуться, я нашла на пороге дома записку от Беневши, жены моего двоюродного брата Бисава. Она просила прийти к ней до наступления темноты, чтобы помочь с ужином. Почерк был неразборчивый, но Беневша объясняла, что во время готовки сильно обожгла правую руку, поэтому пишет кое-как. Я предупредила Сагидат и вышла из дома за час до вечернего намаза. Но когда я пришла к Бисаву, выяснилось, что Беневша ничего не писала. Она удивилась, узнав про записку, и показала мне руку, с которой было все хорошо. Беневша предложила мне остаться на ужин, но я почувствовала неладное и поспешила домой. Дорога проходит мимо старого фруктового сада. Солнце почти опустилось за линию гор, но еще не стемнело. Внезапно я увидела, как из-за деревьев вышел незнакомый парень и направился ко мне. Он схватил меня за руку и потащил к заброшенному сараю. Я кричала, чтобы он меня отпустил, пыталась вырваться, но его пальцы были словно стальные тиски. Тут послышался шум машины. Я напрягла все силы, вырвала руку и побежала к дороге. Каково же было мое облегчение, когда я узнала машину Идриса! В этот момент парень догнал меня, обхватил за плечи и притянул к себе. Со стороны это выглядело так, будто мы обнимаемся.

– О Аллах! – выдыхаю я.

– Я думала, Идрис выйдет из машины и защитит меня, но он нажал на газ и пронесся мимо. Я успела разглядеть его лицо, искаженное гневом… Когда машина скрылась за поворотом, парень развернулся и убежал, так и не сказав ни слова. Я поспешила домой, дрожа от пережитого ужаса и от осознания того, что ждет меня дома. Едва я вошла, Идрис схватил меня за руку и потащил в залу, где находились Сагидат и Сапира. Я увидела их лица и поняла, что та записка – дело их рук. Я пыталась рассказать Идрису правду, но он принялся меня избивать. Я крикнула, что беременна, а он сказал, что уже знает об этом, но на этот раз мне не удастся обвести его вокруг пальца. Я слышала плач Бекмурада, запертого наверху, и даже в такой момент думала о том, что с ним теперь будет. Идрис повалил меня на пол и стал пинать ногами в живот. От боли я потеряла сознание. А когда пришла в себя, обнаружила, что лежу на своей кровати. Каждое движение причиняло боль. В мои шаровары были напиханы тряпки. И тогда я поняла, что потеряла ребенка.

Я пересаживаюсь к Замире и сочувственно сжимаю ее руку.

– Как же он мог? Поверить наговорам, сделать с тобой такое…

– Идрис поверил в то, что видел своими глазами. Сагидат и Сапира все продумали. Даже парня нашли не из нашего села, чтобы Идрис не смог его узнать. В тот момент, когда я спешила по дороге домой, Сагидат успела рассказать Идрису, что я беременна и отправилась на свидание с любовником. Она умеет быть убедительной, к тому же ее слова упали на благодатную почву, ведь Идрис и без того подозревал меня в измене.

– Что было дальше?

– Кровотечение продолжалось неделю. Дважды в день приходила Сапира, молча меняла белье, оставляла бутылку с водой и тарелку с лепешками и уходила, заперев дверь на ключ.

– Почему они не вызвали врача? Ты могла умереть от потери крови.

– Идрис на это и рассчитывал. Он хотел, чтобы я умерла, но не хотел убивать меня сам, иначе его могли посадить в тюрьму. А так он объяснил бы мою смерть выкидышем.

– Но ты выжила.

– Да, хоть и потеряла много крови. Вчера я наконец смогла встать с кровати. Подошла к двери и стала звать Идриса, но пришла Сагидат и сказала, что я должна оставаться в комнате, пока муж не решит, что со мной делать. Она добавила, что Идрис созвал семейный совет из родственников и что я пожалею о том, что осталась жива. Совет был назначен на сегодня. Ночью я надела украшения, положила в сумку сменную одежду и бутылку воды и перебралась с подоконника на дерево, которое растет за окном. Идрис не знает, что в школе моим любимым предметом была физкультура. Я прыгала выше всех девочек, когда мы играли в волейбол, и умела лазать по канату. Оказавшись за воротами, я пошла по дороге так быстро, как могла. Было темно, луна скрылась за облаками, но я знала, в какой стороне Буйнакск. Хотя кровь больше не шла, я была очень слаба. Я и сейчас не очень-то хорошо себя чувствую. – Замира виновато улыбается. – К рассвету мне удалось пройти лишь половину пути. Приходилось пережидать за деревьями, пока проедет очередная машина. Я очень боялась погони. Мысль о том, что Идрис бросит меня в машину и отвезет домой, придавала сил. Добравшись до города, я спросила у встречной женщины, где автостанция. Она подсказала дорогу. За билет я отдала кассирше золотое колечко. Мне было все равно, куда ехать, лишь бы автобус отправился поскорее.

– Что же теперь станет с Бекмурадом? Ты говорила, жены Идриса позаботятся о нем, но если он считает его не своим сыном…

– Ох, Киштама, я постоянно об этом думаю! Надеюсь, Идрис не причинит зла ребенку. Рано или поздно Аллах откроет ему глаза, и тогда он узнает, что я так же невинна, как и наш сын.

– Но пока это не произошло, тебе нельзя возвращаться домой. Пусть лучше у мальчика будет живая мать, но далеко, чем мертвая, но на кладбище.

– Да, я знаю. Знаю.

– Плохо, что у тебя нет паспорта.

– Может, твой муж знает в Ставрополе человека, который за деньги сделает новый паспорт?

– Я не замужем, Замира.

– Но ты ведь говорила, что едешь к мужу…

– На самом деле Арсен – пока только мой жених.

– А твое обручальное кольцо?

Я поворачиваю кольцо камнем наружу:

– Оно помолвочное.

И я рассказываю Замире свою историю.

Замира заверяет, что я приняла правильное решение и что она на моем месте поступила бы так же, и добавляет, что моя жизнь наверняка сложится хорошо. Я встречусь с женихом, мы поженимся, родим детей и проживем долгую жизнь.

Я умолчала о своих страхах, они могут показаться Замире такими незначительными в сравнении с ее собственной историей. Но противный червячок гложет и гложет изнутри, заставляя меня ждать окончания путешествия не с радостью, а со страхом.

Что, если Арсен скажет, чтобы я возвращалась домой? Вдруг Агабек успеет предупредить его по телефону? Что, если я не застану его по адресу, который дал Нуцал, или, того хуже, такого адреса вовсе не существует?..

Я заставляю себя не думать об этом и думаю о том, как помочь Замире. Но тут тоже одни вопросы, ответы на которые я не знаю. Где она поселится, когда мы приедем в Ставрополь? Кто возьмет ее на работу без паспорта? Что она умеет делать?

На этот вопрос Замира отвечает, что умеет шить.

– Хорошо шьешь? Можешь кроить, застрачивать швы на машинке, вшивать молнии?

Замира отвечает утвердительно и добавляет, что может сшить даже пальто, а когда ее старшая сестра выходила замуж, она, Замира, сшила себе, матери и младшей сестре нарядные платья, которые выглядели как из магазина.

– Я тоже умею шить, – сказала я. – Это нам пригодится. В Ставрополе наверняка есть ателье.

– Ты когда-нибудь работала, Киштама?

– Да, сразу после школы. Помогала отцу в магазине.

– А я никогда не работала.

– Все когда-то приходится делать в первый раз.

Поезд должен прибыть в Минводы в 3:30 утра; у нас есть несколько часов, чтобы поспать. Я опускаю коленкоровую штору и стелю постель. Как хорошо, что мы одни в купе! Наверное, браслет Замиры дорого стоит, раз кассирша дала нам за него четыре билета.

Когда Замира снимает платье, я ахаю. На ее теле синяки. На груди, животе, спине… Неудивительно, что у нее случился выкидыш. Ее муж – очень жестокий человек.

– Уже почти прошло, – спокойно говорит Замира, проследив за моим взглядом. – Видела бы ты меня неделю назад.

– А этот шрам над бровью? Он не выглядит свежим.

– Ему уже четыре года. Когда я сказала, что не хочу выходить за Идриса, отец схватил со стола тарелку и запустил в меня. Я увернулась, тарелка ударилась о стену и разбилась. Осколок вонзился мне в лоб. Мама отвела меня в амбулаторию, там мне наложили швы. Когда я вернулась домой, отец сказал, что, если я не выйду за Идриса, он перережет мне этим осколком горло.

Мы приехали!

Первым делом я купила на вокзале карту города, разложила ее на подоконнике зала ожидания и стала искать улицу Дзержинского. Оказалось, что до дома Арсена буквально рукой подать, всего-то и нужно выйти на площадь, пройти по проспекту, свернуть налево, и вот она, нужная улица.

Но сперва мы решили поесть. От волнения у меня кружилась голова, я хотела напиться горячего сладкого чаю. Замира, испытывавшая постоянное чувство голода, убедила меня подкрепиться более основательно.

В буфете продавались котлеты и вареные сосиски, но продавщица сказала, что не знает, из какого мяса они приготовлены, может, и из свинины, поэтому мы взяли вареные яйца и пирожки с картошкой и расположились за высоким столиком, за которым едят стоя.

– Ну что, идем? – спросила Замира, доев пирожок.

Я ощутила внезапную слабость в ногах. Мне стало по-настоящему страшно, как бывает, когда долго ждешь какого-то события и оно вот-вот наступит. Одно дело – мечтать о встрече с Арсеном, находясь за сотни километров, и совсем другое – позвонить в его дверь.

Выйдя на улицу, мы погрузились в жаркое марево – еще более жаркое, чем в Буйнакске. Я еще на вокзале обратила внимание, что наша одежда сильно отличается от одежды местных девушек. Они одеты в цветастые платья с коротким рукавом, на голых ногах – сандалии, головы не покрыты, губы накрашены. Мы с Замирой, в наших бесформенных платьях и платках, выглядим словно с другой планеты. И хотя я и помыслить не могу о том, чтобы следовать местной моде, все-таки жалею, что не догадалась взять с собой легкое хлопковое платье. Снять платки – все равно что раздеться догола, но можно было бы заменить их более легкими, вроде шарфиков, как у двух молодых, стильно одетых мусульманок, встретившихся нам по дороге и проводивших нас удивленными взглядами.

Замира то и дело останавливается, чтобы рассмотреть то, что встречается на нашем пути, как она делала в Махачкале. Ей в диковинку и многоэтажные дома, и витрины магазинов, и машины, и афиши. Все эти запахи, звуки, оттенки вместо однообразного пейзажа, к которому она привыкла в селе. Неудивительно, что мы плетемся со скоростью улитки, тогда как я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться на бег.

Помню свои ощущения, когда впервые оказалась в Буйнакске. Со мной происходило то же самое, что сейчас с Замирой, – с той разницей, что я ездила с родителями и чувствовала себя в безопасности, а Замира оказалась одна в чужом городе, без родственников, денег и документов.

Улица делает поворот, и я вижу на ближайшем доме табличку: ул. Дзержинского, 1.

Смотрю на фасад трехэтажного кирпичного дома и гадаю, куда выходят окна квартиры Арсена: на дорогу или во двор? Вдруг именно в эту минуту он подойдет к окну и выглянет на улицу?

Мы обходим дом и оказываемся во дворе, обсаженном тополями и акациями. Квартира номер шесть находится в первом подъезде. Я подхожу к двери, берусь за ручку… и отступаю назад. Ноги внезапно словно приросли к земле. Я ощущаю даже не страх, а безотчетный ужас. Словно за дверью меня ждет неизведанная бездна.

– Что ты, Киштама?

– Не могу.

– Что не можешь?

– Не могу туда войти.

– Но ты должна! Ты ради этого приехала. – Замира растерянно смотрит на меня и предлагает: – Хочешь, я пойду с тобой?

– Нет. Подожди тут.

Замира садится на скамейку и опускает взгляд. Наверняка она думает о том же, о чем и я. Куда мы пойдем, если Арсен меня прогонит? Что станем делать?..

Я вхожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж и останавливаюсь перед обитой коричневым дерматином дверью. Словно со стороны наблюдаю за рукой, которая тянется к звонку и жмет на него. В квартире раздается трель.

Дверь распахивает парень лет тридцати – высокий, крепкий, с черной бородкой, в спортивных брюках и клетчатой рубашке с закатанными рукавами.

– Добрый день, – запинаясь, говорю я. – Арсен Омаров дома?

– А зачем он тебе? – с даргинским акцентом уточняет мужчина.

– Я его невеста, – покраснев, тихо отвечаю я.

– Невеста? Да ты откуда приехала?

– Из Цуриба.

– Проходи. – Мужчина отступает в сторону, пропуская меня в прихожую.

Напротив входной двери – кухня, оттуда пахнет раскаленным жиром и жареным луком. Узкий коридор упирается в закрытую дверь. Дальше – еще две двери. Арсен наверняка в одной из этих комнат. Я ищу глазами телефон, не нахожу и облегченно перевожу дух: значит, его не успели предупредить.

– Ты без вещей?

– Сумка осталась внизу. Ее стережет подруга.

– Тебя как зовут?

– Киштама.

– Подожди тут, я Арсену скажу.

– Я сама к нему зайду. Можно?

Мужчина колеблется. Я смотрю на него, преодолев смущение и страх. Наконец он кивает и указывает рукой на дверь:

– Вот его комната.

Когда я вхожу, Арсен сидит на кровати, прислонившись спиной к стене, и читает книгу. Я за секунду охватываю взглядом и его самого, и комнату – маленькую, скудно обставленную, но чисто убранную. За распахнутым окном растет тополь. На подоконнике – стопка книг. На столе – пузырьки с таблетками и графин с водой.

Волосы Арсена непривычно коротко острижены, и я вижу бугристый шрам, убегающий от правого уха к затылку. Над бровью еще один шрам, ярко-розовый, словно свежий ожог.

При моем появлении Арсен изумленно выпрямляется, отбрасывает книгу и встает. На нем рубашка с длинным рукавом, левый рукав заполнен только до половины, дальше – пустота, заправленная в пояс спортивных брюк. Я вижу, как он бледнеет. Его губы дрожат, в глазах попеременно отражаются удивление, растерянность, гнев…

Он не рад, понимаю я, не рад меня видеть. «А чему радоваться? – спрашивает внутренний голос. – Ты же знала, что так будет».

Мы молча смотрим друг на друга. Я застыла у двери, не решаясь сделать шаг, хотя так хочу его обнять, ощутить на своих плечах тепло его рук…

«Руки, – поправляет тот же внутренний голос. – Теперь у него только одна рука».

– Ты зачем здесь? – глухо спрашивает Арсен.

– Я приехала к тебе.

– Зачем? – повторяет он.

– Чтобы быть с тобой.

– Разве Агабек не сказал, что я расторг помолвку?

– Арсен, не отказывайся от меня! – Я начинаю плакать. – Пожалуйста…

Арсен приближается, и во мне вспыхивает надежда, что сейчас он возьмет меня за руку, станет утешать, скажет, что он рад моему приезду… Но он огибает меня, словно я – пустое место, подходит к двери, захлопывает ее и возвращается к кровати.

Сквозь слезы мне кажется, что лицо у Арсена уже не такое сердитое, но на самом деле он изо всех сил пытается не дать выход своему гневу. Только сейчас я осознаю', как в его глазах выглядит мой поступок. Он совершенно растерян – не понимает, что ему делать. И то, что при виде его пустого рукава на моем лице невольно отразился ужас, только усугубило ситуацию.

Он не позволит мне остаться, отчетливо понимаю я и от этой мысли странным образом успокаиваюсь. В голове проясняется, слезы останавливаются. Я должна собраться, чтобы победить в этой неравной борьбе. Я никогда прежде не вступала в конфронтацию с мужчиной. Мне и в страшном сне не могло такое присниться. Но, как я недавно сказала Замире, все когда-то бывает в первый раз.

– С кем ты приехала?

– Одна. То есть не совсем одна, а… с подругой.

– С какой подругой?

– Ты ее не знаешь. Арсен, послушай…

– Нет, это ты послушай, Киштама! Мы не можем пожениться, я не могу содержать даже себя, потому что не знаю, как буду зарабатывать на жизнь, мне придется отсюда съехать, когда у меня закончатся деньги… На что ты надеялась? Какие слова хотела от меня услышать?

– Что ты по-прежнему меня любишь.

– Я никогда не говорил, что люблю тебя.

Да, это правда. Он никогда этого не говорил.

– Но ты просил меня стать твоей женой!

– Говори тише! Там за стенкой Ибрагим. И вообще, ты не должна повышать на меня голос.

– Прости. Пожалуйста, прости… Но почему мы не можем пожениться? Что изменилось?

– Вот что изменилось!

Правой рукой Арсен выдергивает из-за пояса левый рукав и потрясает передо мной.

– По-твоему, этого мало? Это – недостаточная причина?

– Жизнь на этом не закончилась. Ты не сможешь обходиться без жены. Да ты и не имеешь права. В Коране сказано: каждый мусульманин обязан жениться, это его долг…

– Не учи меня религии, Киштама! Я говорил с имамом, и он сказал, что в моем случае брак будет считаться макрухом[28], потому что я не смогу содержать жену и детей. Не думай, что своими отсылками к Корану ты повернешь дело в свою пользу!

– Как ты можешь так говорить? – возмущенно восклицаю я, забыв о том, что Арсен просил говорить тише. – Я сбежала из дома и проделала такой путь…

– Что ты сделала? – изумленно перебивает Арсен.

– А ты думал, я приехала с позволения отца?

– Нет, но…

Он так растерялся, что даже перестал сердиться.

– Как ты узнала адрес? Нуцал проболтался?

– Неважно, как я узнала. Важно, что я здесь.

– Ты не должна быть здесь! В этой квартире живут пятеро неженатых мужчин.

– Ну давай, скажи, что я должна вернуться к своему новому жениху, потому что он богат и у него две руки!

Я снова начинаю плакать. Я оплакиваю несправедливость мира, в котором хорошие люди вынуждены страдать. Я больше ни на что не надеюсь, и в тот момент, когда надежда окончательно угасает, Арсен делает то, чего я так ждала. Он привлекает меня к себе и говорит:

– Не плачь, Киштама.

Арсен сажает меня на стул у окна и увещевает, словно ребенка:

– Перестань. Ты же не хочешь, чтобы Ибрагим услышал и рассказал остальным?

Я вытираю лицо носовым платком, который он мне дал, и отворачиваюсь. Мне стыдно за свои слезы, а еще я внезапно осознаю', что мы вдвоем в комнате, за закрытой дверью, и Ибрагим скорее об этом расскажет остальным жильцам, чем о том, что слышал нашу ссору.

– Ты понимаешь, что твой отец будет тебя искать? – мрачно спрашивает Арсен. – Его приезд сюда – лишь вопрос времени.

– Ты ведь меня не выдашь? – с надеждой спрашиваю я.

– Киштама, ты должна вернуться домой! Ты засватана за другого. Я слышал, он – богатый и уважаемый человек. Тебе будет лучше с ним, чем со мной.

Для меня должно быть счастьем уже одно то, что я вижу Арсена, но я ощущаю лишь усталость и… разочарование. Я разочарована нерешительностью Арсена, тем, что он боится моего отца и делает мне еще больней, напоминая про того, другого.

Если он до сих пор не сказал, что хочет быть со мной, значит, уже и не скажет.

Я поднимаюсь и иду к двери.

– Ты куда? – удивленно спрашивает Арсен.

– Ухожу. Как ты и хотел.

– Но куда ты пойдешь?

– Я об этом еще не думала.

– А подруга, с которой ты приехала, где она?

– Замира ждет у подъезда.

– Замира Саидова, ваша с Марьям одноклассница?

– Нет. Это другая Замира. Рада была тебя повидать. Прощай.

Арсен нагоняет меня уже в коридоре, хватает за руку и затягивает обратно в комнату.

– Ты что делаешь? – возмущаюсь я, потирая запястье.

– Пытаюсь уберечь тебя от очередной глупости. Ну куда ты пойдешь? Одна в чужом городе, еще и подругу какую-то выдумала.

– Выдумала?!

Я подхожу к окну и перегибаюсь через подоконник. Отсюда видно скамейку, на которой сидит Замира.

– Сам посмотри.

Арсен подходит и смотрит в том же направлении. Он так близко, что я чувствую тепло его тела, вдыхаю запах, от которого у меня начинает кружиться голова. Дыхание сбивается, кровь приливает к щекам.

– Да, на скамейке какая-то девушка с сумками, – внезапно охрипшим голосом говорит он.

А потом разворачивает меня к себе и начинает целовать.

Губы у Арсена одновременно требовательные и нежные. Это мой первый поцелуй, и в своих мечтах я представляла его именно таким: волнующим, сладостным. Я не думаю о том, что совершаю грех. Я лишь боюсь, что ощущения хлынут через край и я утону в этом потоке.

Арсен отрывается от моих губ и немного отстраняется, но не для того, чтобы меня отпустить, а чтобы взять мою ладонь и прижаться к ней губами. Он целует мои пальцы, один за другим, и, дойдя до кольца, бормочет:

– Ты его носишь…

– Не снимая.

Я вспоминаю, как тетя Зулейха заставила меня снять кольцо перед смотринами, но ведь это не считается. Арсен вроде бы в шутку, а вроде бы и серьезно говорит:

– После того, что было, мы не можем не пожениться.

– Я за этим и приехала. – Я опускаю глаза в запоздалом смущении.

– Но, Киштама, послушай…

– Нет! Прошу, не надо ничего говорить.

Раздается стук в дверь, и Ибрагим спрашивает из коридора:

– Влюбленные, плов будете кушать?

– Сейчас придем, – громко отвечает Арсен.

– Я не могу туда пойти! Лучше здесь поедим.

– Можно и здесь. Только позови свою подругу. Не до ночи же ей на скамейке сидеть.

Выбегаю из подъезда, с трудом сдерживаюсь, чтобы не кинуться Замире на грудь и не расплакаться от счастья.

– Ну что? – быстро спрашивает она, хотя мое лицо наверняка говорит само за себя.

– Все хорошо. Он меня не прогнал, мы поженимся.

– Слава Аллаху! – выдыхает она. – Все это время я молилась. Просила Всевышнего ниспослать тебе счастье.

– Спасибо, Замира. Пойдем, Арсен хочет с тобой познакомиться.

– Нет-нет, это плохая идея. Я в любом случае не смогу остаться в той квартире.

– Я тоже не смогу. Там ведь одни мужчины живут.

– Но где ты будешь жить?

– Арсен что-нибудь придумает.

– Ему не понравится, что ты связалась с такой женщиной, как я. Давай лучше сразу попрощаемся. Я как-нибудь устроюсь, ты обо мне не беспокойся.

– Эй! – кричит Арсен, выглядывая из окна. – Долго вы собираетесь там сидеть? Плов стынет.

– Пойдем, – говорю я и забираю у Замиры обе сумки. – Иначе Арсен сам за нами спустится.

Не верится, что все так хорошо устроилось.

Замира напрасно боялась, что Арсен ее осудит. Он отнесся к ней с сочувствием и сказал, что она поступила правильно, спасая свою жизнь, не будучи виновата перед мужем. И если в душе́ я осуждала Замиру за то, что она оставила сына, Арсен ее не осудил, ведь сын при любых обстоятельствах должен жить с отцом. Насчет отсутствия у Замиры паспорта он сказал то, что мы с ней и так уже знали: без документа она не сможет ни на работу устроиться, ни к врачу попасть, ни временную регистрацию получить, а это нарушение закона. Арсен пообещал поговорить с одним парнем, с которым работал на стройке; тот недавно потерял паспорт и получил новый, подав заявление в милицию. Правда, он приехал не из Дагестана, а из Ростова-на-Дону, но ведь Дагестан – это тоже Россия, в общем, попытаться в любом случае стоит.

Арсен ведет себя как взрослый мужчина, и не скажешь, что он старше меня всего на год. Я сразу заметила, что жизнь в Ставрополе его изменила. Он стал более рассудительным и более религиозным, хотя он и в Цурибе регулярно ходил в мечеть. Мне понравилась в Арсене эта перемена. Но кое-что меня расстроило: он стыдится своей увечности, и от этого все его хорошие качества как бы принижаются; но, наверное, слишком мало времени прошло, он просто не успел свыкнуться с произошедшим. Мне и Замира то же самое сказала, когда у нас появилась возможность поговорить наедине. Она считает, я правильно сделала, что не поддалась первой реакции Арсена и не ушла, как он хотел, а проявила настойчивость, но после свадьбы я должна буду ему подчиняться, как бы ни хотелось мне проявить характер. На что я ответила, что до свадьбы еще нужно дожить.

У меня нет благословения отца и нет опекуна, а без этого никах невозможен. Поскольку мой отец жив, опекуном не может выступить никто другой. Если мы просто зарегистрируемся в загсе, пред взором Аллаха все равно останемся неженатыми.

Это серьезная проблема, но Арсен обещал что-нибудь придумать. Пока мне достаточно того, что я буду жить неподалеку и смогу видеться с ним каждый день.

После того как мы поели плова, который приготовил Ибрагим, Арсен рассказал нашу с ним историю соседям по квартире, которые вернулись с работы и собрались на кухне, чтобы поужинать (мы с Замирой, разумеется, все это время не выходили из комнаты Арсена, даже и там чувствуя себя неловко). Арсен сказал, что мне и Замире некуда идти, и спросил у друзей совета. Тогда один из соседей, которого звали Рашид, сказал, что стараниями имама местной мечети в соседнем доме обустроено общежитие для приезжих мусульманок, имеющих работу. Это общежитие, в котором живет двоюродная сестра Рашида, занимает помещение бывшего детского сада. За определенную плату женщины могут жить там сколько захотят, готовят и убирают они по очереди. Рашид предложил не откладывая сходить в общежитие и выяснить, есть ли свободные места.

Оказалось, в одной из комнат недавно освободились две кровати, потому что одна из девушек вышла замуж, а вторая вернулась на родину. Арсен внес плату за двоих, а Рашид за нас поручился, хотя видел нас от силы пять минут. Позже Арсен признался, что Замиру принимать не хотели, раз у нее нет паспорта и попечителя. О том, что Замира сбежала от мужа, Арсен, разумеется, не сказал. Ему пришлось солгать, что паспорт у Замиры украли в поезде и что она – моя сопровождающая, вдова.

Управляет общежитием Фарида Мансуровна, пожилая вдовая таджичка. Она собирает плату за проживание, следит за порядком, распределяет дежурства и не пускает посетителей-мужчин дальше прихожей, даже если они являются родственниками жилиц.

В тот же вечер мы заселились в общежитие. В нашей комнате стоят две двухъярусные кровати, а есть комнаты с тремя или даже четырьмя такими кроватями. Всего в общежитии пять спален. Еще есть кухня со столовой, молельная комната, ванная с туалетом и хозяйственная комната со стиральной машинкой и всем необходимым для уборки.

В общежитии проживают двадцать восемь женщин, приехавших из Дагестана, Карачаево-Черкесии, Таджикистана и Узбекистана. Наши соседки по комнате, Ильнура и Севара, таджички. Сестра Рашида, Айгуль, живет в комнате вместе с тремя дагестанками.

Правила строгие. Первая утренняя молитва обязательна. Фарида Мансуровна будит жилиц за полчаса до рассвета, чтобы все успели совершить омовение. Затем завтрак, приготовленный дежурными. После завтрака женщины уходят на работу, а те, у кого в этот день выходной, занимаются уборкой. График дежурств вывешен в коридоре, и Фарида Мансуровна сразу внесла нас с Замирой. Пока мы не устроимся на работу, нам придется дежурить чаще остальных, но я не посмела возразить, к тому же надо на что-то тратить время.

Вечерняя молитва также обязательна. После магриба[29] входная дверь запирается до утра. Телевизора нет, книги не приветствуются, разве что духовного содержания. Если Фарида Мансуровна узнает о недостойном поведении жилицы (даже если ее видели беседующей на улице с посторонним мужчиной), она ее выселяет. Допускается ходить по общежитию без платка, но одежда должна быть закрытой, поведение – благопристойным, а голос – тихим. Перед выходом на улицу платок или хиджаб обязателен. Фарида Мансуровна сказала: «Не думайте, что вдали от дома можете вести себя как неверные. Аллах все видит!» Но она могла бы этого и не говорить. Ни я, ни Замира не собираемся что-то менять в своем поведении.

Перед тем как уснуть, я немного всплакнула, давая выход переживаниям этого долгого дня. Я слышала, как Замира на верхней полке тоже всхлипывает в подушку, наверняка думая о сыне. Меня затопила волна сочувствия к ней. Я хотела встать и сказать что-нибудь утешительное, но сама не заметила, как провалилась в сон.

Каждый раз, когда я вхожу в мечеть, испытываю ощущение особой близости к Всевышнему, словно Он рядом со мной. Его взгляд одновременно строг и всепрощающ, Он знает мои грехи, тайные и явные, но дарует прощение, если мое покаяние будет искренним.

В Ставрополе есть две большие официальные мечети, а еще маленькие районные, устроенные местными религиозными общинами. В этих мечетях вход не бросается в глаза, над крышей нет минарета, а помещение не содержит женского отделения. Точнее, оно есть, но отделено от молитвенного зала ширмой и рассчитано всего на нескольких женщин.

Наш район называется Ленинским. По пути в мечеть Арсен называл мне улицы, по которым мы шли, и объяснял, где что находится. Вот продуктовый магазин, за углом – почта, в том доме – поликлиника. Одна вывеска на противоположной стороне дороги меня особенно заинтересовала, я даже остановилась, но Арсен напомнил, что нам нельзя опаздывать. Догоняя его, я постаралась запомнить дом с вывеской над входом: АТЕЛЬЕ ЖЕНСКОЙ ОДЕЖДЫ.

Мы идем быстро не только потому, что торопимся, но и потому, что боимся столкнуться с моим отцом. Утром он снова приходил к Арсену и сказал, что не оставит его в покое, пока не узнает правду. Он даже накричал на Арсена, но вмешались Ибрагим и Рашид и вежливо, но твердо попросили его уйти. После этого они сказали Арсену, что он должен как-то решить эту проблему, иначе у них могут быть из-за него неприятности. Арсен многим обязан своим соседям, они ухаживали за ним после больницы, к тому же он единственный, кто один занимает целую комнату, в которой могли бы жить двое или трое с постоянным заработком. Арсен понимает, что не должен создавать своим соседям неудобств и вынуждать их лгать тому, кто старше их по возрасту.

Имам районной мечети, хазрат Абдулазим, сказал Арсену, что хочет со мной побеседовать. Арсен уверяет, что имам – мудрый, справедливый и понимающий, но я все равно переживаю. Разве можно с пониманием отнестись к тому, что я сбежала из дома, украла у отца деньги, сорвала помолвку, проделала такой долгий путь без сопровождения, оставалась с Арсеном наедине, а теперь скрываюсь от отца?

Встречные прохожие провожают меня недоуменными взглядами. Фарида Мансуровна выдала мне хиджаб и юбку в пол, закрывающую щиколотки. И хотя в Цурибе я одевалась почти так же, когда шла в мечеть, здесь, в Ставрополе, это выглядит странно. Но я не должна думать о том, как выгляжу. Я должна сосредоточиться на предстоящей беседе.

Мечеть располагается в подвале трехподъездного жилого дома. На металлической двери, выкрашенной в зеленый цвет, висит скромная вывеска, оформленная арабской вязью. За дверью четыре ступеньки вниз и прихожая. Слева – комната для омовений, справа – вход в молельный зал.

Мы снимаем обувь, ступаем в зал с правой ноги и читаем приветственные молитвы.

Помещение совсем не такое маленькое, как я ожидала; вероятно, оно занимает бо'льшую часть подвала. В углу лежит стопка молельных ковриков, пол устлан ковролином, в дальнем конце – михраб[30] и кафедра для пятничных проповедей. Вдоль боковой стены тянется деревянная узорчатая ширма, отделяющая женское отделение. Слабый дневной свет проникает из узких окошек, расположенных высоко под потолком.

Я вдыхаю знакомый аромат благовоний, смешанный с едва уловимым запахом подвальной сырости, и ощущаю внезапный душевный покой, которого мне так не хватало с того момента, как я покинула дом тети Зулейхи.

К нам подходит пожилой мужчина в белом тюрбане и темно-зеленом чапане[31], с длинной седой бородой и изрезанным глубокими морщинами лицом.

– Ас-саляму алейкум, уважаемый хазрат Абдулазим, – почтительно говорит Арсен.

Я повторяю приветствие, стоя позади Арсена.

– Ва алейкуму-с-салям, – отвечает имам и делает приглашающий жест: – Идемте.

Мы заходим в комнатку без окон, освещенную настенным светильником, с низким диванчиком, двумя стульями и журнальным столиком, на котором лежит Коран в сафьяновом переплете. Имам садится на диванчик, Арсен – на стул. Я остаюсь стоять.

– Присаживайся, – говорит мне имам.

Судя по голосу и взгляду – доброжелательному, спокойному, – он не сердится. Арсен делает мне знак, и я опускаюсь на краешек стула, сложив руки на коленях.

– Это и есть Киштама, которую ты хочешь взять в жены?

– Да, хазрат Абдулазим, – с той же почтительностью отвечает Арсен, но в его голосе слышны твердые нотки, словно он заранее готов к тому, что имам станет его переубеждать.

– А ты, Киштама, хочешь стать женой Арсена, несмотря на его увечье и вопреки воле отца?

– Да, хазрат Абдулазим, – опустив глаза, тихо отвечаю я.

– Но ты не можешь выйти замуж без благословения опекуна.

– Я знаю.

– Как знаешь и то, что непослушание родительской воле – большой грех. Пророк Мухаммед, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: «Довольство родителей – в довольстве Аллаха. Гнев Аллаха – в гневе родителей». – Имам выдерживает паузу. – Киштама, если твой отец считает Арсена недостойным кандидатом в мужья, тебе следует довериться его жизненному опыту.

– А если… если он ошибается? – быстро говорю я и испуганно прикусываю губу.

Имам остается спокойным и, к моему удивлению, согласно кивает.

– Да, такое возможно. От ошибок никто не застрахован. Аллах, милостивый и милосердный, всегда укажет правильный путь. Вопрос лишь в том, как понять, кто из вас двоих ошибается больше: ты или твой отец. У каждого из вас – своя правда.

Мне кажется, что я сдаю сложный экзамен суровому, мудрому преподавателю. Хоть бы Арсен пришел мне на помощь! Но он явно растерян не меньше меня, что неудивительно. Арсен считал точно так же, как мой отец, пока я его не переубедила. А если двое мужчин считают одинаково, значит, они правы, а женщина неправа.

– Киштама, дело не только в том, что твой отец не дает согласия на брак. Арсен не сможет содержать семью. У него нет работы и постоянного жилья, и он еще не до конца поправился. Ты знаешь, что ему предстоит длительная реабилитация? Знаешь, что он, хотя и встал в очередь на получение протеза, может прождать несколько лет?

– Знаю, хазрат Абдулазим.

– Какой же из него работник? Какой кормилец? Самое правильное, что тебе следует сделать, – вернуться в Цуриб и выйти за более достойного.

– Я найду работу, – неожиданно говорит Арсен.

– И кем ты сможешь работать с одной рукой? Ведь ты не учитель, не служащий, не бухгалтер. Если ты решил жениться – для мужчины это серьезный шаг, – то и остальные твои решения должны быть такими же серьезными. Но пока я вижу в тебе лишь желание. А не возможность.

– Хазрат Абдулазим, работать могу я, – неожиданно говорю я.

– Да, Киштама, ты можешь. – Имам снова поворачивается ко мне. – Но не обязана. Согласно шариату, женщину содержит вначале отец, затем муж. Ей не запрещено работать, если вынуждают обстоятельства, но к твоему случаю это не относится. Ты не осталась вдовой с маленькими детьми. Тебя никто не принуждает выходить за малоимущего. Ты можешь вернуться к отцу и пользоваться его благами, пока не выйдешь замуж, к тому же к тебе посватался человек в равной мере уважаемый и обеспеченный. Единственная причина, по которой ты имеешь право отклонить кандидатуру жениха, – если брак с ним ухудшит твое материальное положение, но в данном случае это не так. И хотя при выборе мужа женщина не должна руководствоваться только денежными соображениями, она обязана думать о том, сможет ли он обеспечить ее будущим детям достойное существование. Вот почему я говорю тебе, что ты должна вернуться домой и выйти за того, кто к тебе посватался.

– Мой жених – Арсен. Наша помолвка случилась до того, как ко мне посватался… тот, другой.

– Арсен при свидетелях объявил, что ваша помолвка недействительна. Этими свидетелями были твои двоюродные братья, Киштама. Если ты ищешь повод, чтобы уклониться от своих обязательств, это недостойно мусульманки.

– О нет, это не так! Уважаемый хазрат Абдулазим, я вовсе не пытаюсь…

Имам взмахивает рукой, и я умолкаю.

– Скажи, почему, вопреки обстоятельствам и здравому смыслу, ты хочешь связать свою жизнь с Арсеном?

Ответ, который вертится на языке: «Потому что я его люблю!» – под запретом. В мечети если и можно упоминать о любви, то лишь о любви к Всевышнему.

– Именно Арсен предназначен мне в мужья. В своих молитвах я просила Всевышнего указать мне правильный путь, и Он исполнил мою просьбу, и поэтому я здесь.

– А ты, Арсен, что скажешь?

– Я тоже считаю, что мы с Киштамой должны быть вместе. Хазрат Абдулазим, я найду работу. – Арсен некоторое время молчит, словно колеблясь – говорить или нет, а потом добавляет: – Можно сказать, я уже ее нашел. В нашем районе есть сапожная мастерская, которую держит один пожилой таджик…

– Алдар Муниров, – кивает имам. – Один из самых уважаемых членов нашего джамаата[32].

– С ним работают его сын Рахим и внук Махмуд. Махмуд недавно окончил школу и уезжает к родне в Бохтар[33]…

– Знаю, Арсен, я все это знаю.

– Алдару Хакимовичу нужен помощник вместо Махмуда. Он сказал, что я вполне смогу работать одной рукой. Поначалу я буду получать совсем немного, но, когда наберусь опыта…

Арсен умолкает и смотрит на имама так, словно его внезапно посетила догадка.

– Хазрат Абдулазим, это не вы попросили Алдара Хакимовича взять меня учеником?

В седой бороде имама мелькает улыбка, но глаза остаются серьезными.

– Почему ты так решил?

– Его сын подошел ко мне вчера на улице и позвал в мастерскую. Я бы и не подумал искать там работу. Алдар Хакимович сказал, что знает мою историю и готов обучить меня сапожному делу. Его отец до самой своей смерти работал сапожником в Бохтаре, и у него тоже не было левой руки – потерял в Великую Отечественную. Я поблагодарил Алдара Хакимовича и ответил, что подумаю, а сам удивился, что он предложил эту работу именно мне, ведь найти опытного мастера, да еще с обеими руками, в таком большом городе не проблема.

– Ты прав, но лишь наполовину. Алдар Муниров сам о тебе спросил, когда увидел тебя на одном из пятничных намазов. Спросил, не нужна ли тебе помощь, и почему ты живешь один, и где твои родственники. Я рассказал все, что знал, и предложил ему поговорить с тобой, но предупредил, что ты недавно выписался из больницы и проходишь реабилитацию и, если он хочет предложить тебе работу, вначале вам следует обсудить твои физические возможности. О Киштаме, разумеется, я на тот момент не знал. Ты рассказал мне о ней только вчера вечером.

– Рахим Муниров перехватил меня, когда я вчера как раз шел к вам, хазрат Абдулазим.

– Однако ты, когда пришел ко мне из мастерской, не рассказал о предложении Мунирова.

– Я растерялся и не знал, как реагировать на это предложение… К тому же я шел к вам прежде всего для того, чтобы рассказать о Киштаме и спросить совета, что нам делать.

– Ты употребил слово «нам». Значит, считаешь себя и Киштаму единым целым, как если бы вы уже поженились. Иначе ты не сказал бы – «что нам делать», ты сказал бы – «что мне делать».

– Да, – неуверенно кивает Арсен, явно не понимая, что означает замечание имама.

А вот я, кажется, понимаю. И ощущаю проблеск надежды, но по-прежнему не поднимаю глаз, чтобы имам не прочел по моему лицу, как по открытой книге.

– Киштама, ты должна встретиться со своим отцом, – говорит имам.

– Нет-нет, хазрат Абдулазим, я не могу!

– Что значит – не можешь? – Он хмурится. – Почему?

– Киштама его боится, – отвечает Арсен.

– Твой отец тебя бьет, Киштама?

– Нет, он никогда не поднимал на меня руку. Но он очень зол…

– Я бы тоже был зол на свою дочь, поступи она как ты. Если хочешь стать женой Арсена, получи благословение отца. Единственный способ сделать это – встретиться с ним, пока он не уехал. Попроси у него прощения, найди нужные слова, убеди в своей правоте, если считаешь себя правой. Имей мужество отвечать за свои поступки и отстаивать свои убеждения.

Я не ослышалась? Имам призывает женщину отстаивать убеждения?..

Хазрат Гулла, имам цурибской мечети, весьма удивился бы, услышав такое от своего духовного коллеги. В своих проповедях он призывает женщин не перечить отцам и мужьям, не иметь собственного мнения ни по каким вопросам, кроме сугубо хозяйственных. Тетя Зулейха, слушая воззвания хазрата Гуллы, всегда согласно кивает головой.

– Киштама, пойми главное, – продолжает хазрат Абдулазим. – Разрыв отношений с родителями – один из самых тяжких грехов. Ты не богоотступница, но и праведной мусульманкой тебя нельзя назвать, потому что ты ставишь личные интересы превыше интересов семьи и идешь на поводу у своих желаний, не думая о последствиях. Я призываю тебя одуматься, чтобы не совершить новых ошибок. Ты должна встретиться с отцом, чем бы ни закончилась для тебя эта встреча. Только после этого ты сможешь вновь войти в эту мечеть.

Имам поднимается, давая понять, что беседа окончена.

– Вы останетесь на намаз?

– Да, хазрат Абдулазим, – отвечает за нас двоих Арсен.

– Тогда, Киштама, тебе лучше прямо сейчас воспользоваться комнатой для омовений. Потом пройди за ширму и оставайся там, пока последний мужчина не покинет мечеть. Арсен, Алдар Муниров будет в числе молящихся. Ты должен дать ему ответ. Нехорошо держать в неведении человека, который проявил к тебе такое участие. Что бы ты ни решил…

– Я приму его предложение, уважаемый хазрат Абдулазим, – твердо говорит Арсен.

Замира предлагает меня сопровождать.

– При мне твой отец не посмеет тебя ударить! – утверждает она.

Я не могу убедить ее в том, что отец в любом случае этого не сделает. Замира не верит, что существуют отцы, не наказывающие строптивых дочерей.

– Все будет хорошо, – убеждаю я Замиру и в качестве решающего аргумента добавляю: – Не нужно тебе пока появляться на людях, тем более без паспорта. Да и отцу незачем знать, кто ты и как здесь оказалась.

Отец остановился в гостинице при вокзале. Накануне, когда он в очередной раз пришел к Арсену, тот рассказал ему о нашей беседе с имамом. Отец потребовал сказать, где я живу. Арсен ответил, что я готова встретиться с ним только на нейтральной территории. «Она еще смеет ставить мне условия!» – кричал отец так громко, что его наверняка слышал весь подъезд. Но ему пришлось согласиться. Тот факт, что в эту историю посвящен имам и он на нашей стороне, произвел на отца впечатление.

Арсен ждет возле общежития, чтобы проводить меня до гостиницы. Встреча должна состояться в кафе на первом этаже, в два часа дня, после зухр-намаза[34], на котором отец намерен присутствовать в мечети, расположенной неподалеку от вокзала.

Я надеваю хиджаб вместо платка. Очень важно, сказала Замира, дать отцу понять, что я по-прежнему благочестива.

Я слушаю, киваю и даже, кажется, что-то ей отвечаю, а сама вся в мыслях о той минуте, когда мы встретимся. Что отец скажет, когда увидит меня? Что я ему отвечу? Чем все закончится?..

– Киштама, ты что, не слышишь?

Замира трясет меня за плечо и разворачивает в сторону окна.

– Арсен камешки кидает, того и гляди стекло разобьет.

Я отодвигаю занавеску (Фарида Мансуровна требует, чтобы шторы на окнах спален всегда были задернуты, мы ведь живем на первом этаже) и выглядываю в распахнутую створку.

– Уже без десяти два, – говорит Арсен. – Ты хочешь опоздать?

Замира произносит мне вслед дуа[35] на удачу. Да, удача мне понадобится. Хотя я не верю, что отец может силой увезти меня в Цуриб, но не могу не думать о том, что здание гостиницы находится рядом с вокзалом.

Мы идем по улице – я, как обычно, на шаг позади, хотя Арсен заверяет, что это не обязательно. Но Фарида Мансуровна говорит, что на чужбине нужно строго соблюдать обычаи тех мест, откуда мы родом. Стоит позволить себе малейшее послабление – и пиши пропало. Сегодня ты небрежно повязала платок, завтра позволила себе идти рядом с мужем, а послезавтра решила не соблюдать намаз, потому что это-де мешает работе и не приветствуется начальником.

В центре привокзальной площади журчит фонтан, вокруг него расставлены скамейки и разбиты клумбы с шиповником.

– Я подожду здесь, – говорит Арсен, останавливаясь у скамейки. – Иди, Киштама.

Отсюда хорошо виден вход в гостиницу. Если отец силой потащит меня на вокзал, Арсен увидит и вмешается (во всяком случае, я очень хочу в это верить).

В вестибюле гостиницы витает аромат кофе. Справа от стойки регистрации я вижу стеклянную дверь с вывеской «Кафетерий». Там стоят столики, покрытые бумажными скатертями; вдоль одной стены тянутся широкие окна с тюлевыми занавесками, нпротив находится буфет и окошко выдачи блюд. Почти все места заняты, потому что сейчас время обеда.

Отец сидит у окна и пьет кофе. При моем появлении он отставляет чашку и поднимается, но тут же снова садится и смотрит, как я иду через зал. Когда я подхожу ближе, то понимаю, что он не рассержен, а скорее взволнован.

– Здравствуй, отец.

– Здравствуй, Киштама. Арсен с тобой?

– Он ждет снаружи.

– Ты что, меня боишься?

– Нет, – обманываю я. – Просто Арсен везде меня сопровождает.

– Он не должен тебя сопровождать. Он не твой муж и вряд ли когда-нибудь им станет.

– Почему?

– Потому что я не дам своего благословения. Если вы распишетесь в загсе, это будет греховное сожительство. Ты падешь так низко, что все от тебя отвернутся. – Отец выдерживает паузу. – Имам, к которому ты ходила, знает, что ты украла у меня деньги?

Я краснею и сбивчиво говорю:

– Пожалуйста, прости… Я верну деньги, обещаю.

– Ты их не потратила?

– Потратила. Но когда я начну работать, скоплю нужную сумму и отправлю тебе.

– Всю последнюю неделю меня не покидает ощущение, что я вижу дурной сон и не могу проснуться. Почему у других отцов нормальные дочери? Чем я прогневал Аллаха? Чем заслужил такое горе?

– Горе? Разве я умерла?

– Лучше бы ты умерла! – в сердцах бросает отец. – Теперь я понимаю тех братьев, которые идут на преступление, чтобы смыть кровью позор сестры. Жаль, что у меня нет взрослого сына, который мог бы…

– Что ты говоришь? – перебиваю я. – О чем мы вообще говорим, вместо того чтобы обсудить, как нам быть дальше?

– Значит, ты пришла сюда, чтобы обсудить. – Отец откидывается на спинку стула и смотрит на меня странным, не поддающимся определению взглядом. – Говори. Я тебя слушаю.

Такое нарочитое спокойствие ему не свойственно. Он должен рвать и метать, призывая на мою голову кары небесные, а не делать вид, будто его в самом деле интересует мое мнение.

От напряжения и духоты по моей спине стекает пот; в затылке начинает пульсировать боль. Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Когда с Арсеном случилось несчастье, он отменил помолвку, потому что не мог поступить по-другому. Но он не переставал меня любить и хочет, чтобы я стала его женой. Ты напрасно думаешь, что он неполноценный. Арсен почти поправился и даже нашел работу. Я тоже стану работать. Хазрат Абдулазим долго с нами беседовал…

Я ненадолго умолкаю, чтобы собраться с мыслями и не упустить то важное, что обязательно должна сказать. Отец внимательно слушает, странное выражение не сходит с его лица.

– Хазрат Абдулазим знает, что я взяла у тебя деньги. Вначале он был против нашей с Арсеном свадьбы. Но потом изменил свое мнение. Он понял, что Арсен готов иметь семью. Что он ответственный, трудолюбивый и… и очень хорошо ко мне относится. Да, мы не сможем пожениться в ближайшее время. Арсен должен скопить денег и найти нам жилье…

Я снова делаю паузу, набираясь решимости перед тем, как продолжить.

– Отец, хазрат Абдулазим хочет с тобой поговорить. Если ты согласишься увидеться с ним… хотя бы просто придешь к нему в мечеть…

– Так ты не намерена возвращаться домой?

– Мое место – рядом с Арсеном. Если он не вернется в Цуриб, то и я…

– Твое место рядом с Гаджи Закировичем! Ты принимала от него подарки. Он начал подготовку к свадьбе. Он разослал приглашения.

– Я не взяла ничего из того, что он мне…

– Не перебивай, Киштама! Имей уважение и слушай, как слушал тебя я, хотя, Аллах свидетель, мне после первых же твоих слов захотелось заткнуть уши.

Если я и могу чему-то радоваться, так это тому, что нас окружают люди. Я осторожно проверяю, кто сидит за соседними столиками. Много женщин, но есть и мужчины. В случае чего они за меня вступятся. Хотя я надеюсь, до этого не дойдет.

– Киштама, ты настолько ослеплена этой постыдной страстью, что забыла про дочерний долг и про приличия. Ты подумала о том, какое горе причинила своей тете? Или о том, что должна чувствовать Марьям, зная, что вина лежит на ее брате? Рамиз Омаров поклялся, что не пустит вас с Арсеном на порог, даже если вас поженит верховный муфтий Дагестана. Его жена слегла от горя. Рамиз считает меня, своего зятя, неспособным воспитать дочь должным образом! Вот что ты наделала, Киштама. Оскорбила уважаемого человека, рассорила родственников, заставила переживать пожилую тетку и беременную мачеху, опозорила отца. И ты еще думаешь, что я позволю тебе совершить очередную глупость? Позволю выйти замуж за калеку, испытывать нужду и жить в городе, где женщины не прикрывают голые колени, красят лица и прилюдно обнимаются с мужчинами? Вдали от дома ты не сможешь в той же мере сохранять свою веру и приверженность традициям, ты и сама не заметишь, как превратишься в одну из этих женщин и станешь считать, что ходить с голыми ногами – это нормально.

Мне нечего возразить, потому что отец прав. Он прав во всем, кроме своего отношения к Арсену и утверждения, что, оставшись в Ставрополе, я отрекусь от своей веры.

Покидая дом тети, я действительно не думала о том, какую боль ей причиню. И о Марьям, чьим доверием я воспользовалась, я не думала, и о Гаджи Закировиче, на чью репутацию упало пятно брошенного жениха. Да, я совершила много плохого. Но если я вернусь в Цуриб, это ничего не изменит. А главное – Арсен не сможет без меня жить. Как и я без него.

– Что ты молчишь, Киштама?

Отец смотрит на свои руки, сцепленные замко'м, и шевелит покрытыми темной порослью пальцами с аккуратно обстриженными ногтями. Я смотрю на его обручальное кольцо и вспоминаю, что не спросила о своей мачехе.

– Как дела у Марьям?

– Хорошо, насколько это возможно. Я назову сына Джаббаром[36]. Чтобы он вырос сильным и мог противостоять искушениям и опасностям этого мира, особенно когда у него родятся собственные дети.

Я едва не проговариваюсь, что, скорее всего, будет девочка, но прикусываю язык. К тому же тетка Патимат могла ошибиться.

Но потом я вспоминаю тот ее взгляд и понимаю, что она вряд ли когда-нибудь ошибается.

– Я без тебя не уеду, – твердо говорит отец, словно ставя точку в разговоре. – Не хочу применять силу, но сделаю это, если ты не поедешь со мной добровольно.

– Зачем? – тихо спрашиваю я. – Гаджи Закирович на мне теперь не женится.

– Женится. Он ждет твоего возвращения.

– Я не буду с ним счастлива. Я ни с кем не буду счастлива, кроме…

Поймав вспыхнувший яростью отцовский взгляд, я осекаюсь и крепче стискиваю руки. Меня словно выпотрошили и вывернули наизнанку. В голове, раскалывающейся от боли, не осталось мыслей. Я очень устала.

Отец поднимается, возвышаясь надо мной, отчего я чувствую себя еще более уязвимой.

– Даю тебе сутки. Если завтра в это же время ты не придешь сюда с вещами, я сам за тобой приду. Я знаю, где ты живешь, Киштама.

Я вскидываю на него глаза и понимаю: да, он знает. Наверное, наблюдал за домом Арсена и видел, как мы возвращаемся из мечети и как я вхожу в общежитие.

– Пожалуйста, отец, встреться с хазратом Абдулазимом!

– Зачем? Чтобы он попытался убедить меня в том, что я неправ? – Отец качает головой. – Оставь это, Киштама. Лучше сходи за вещами и возвращайся. Мое терпение не безгранично.

– Все будет хорошо! – уверяет Замира.

Ей легко говорить. Это не из-за нее вот-вот раздастся стук в дверь, это не ее выведут на улицу и потащат на вокзал. Я сижу, забившись в угол, и вздрагиваю от каждого мужского голоса на улице. Стрелки часов неумолимо приближаются к четырем.

Отпущенные мне сутки истекли час назад. Отец может прийти в любой момент. Возможно, в этот момент он подходит к дому.

В общежитии находимся только мы с Замирой и Фарида Мансуровна, которая ни о чем не догадывается. Если отец учинит скандал, мне придется съехать независимо от того, чем все закончится. Фарида Мансуровна думает, что я приехала в Ставрополь с разрешения отца, чтобы выйти замуж за Арсена, которого отец сам для меня выбрал. Историю Замиры Фарида Мансуровна тем более не знает. Для нее Замира – моя вдовая родственница, приехавшая со мной в качестве сопровождающей. В присутствии соседок по комнате Замира даже не может поговорить со мной о сыне.

Когда в стекло что-то ударяется, я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Мы испуганно переглядываемся. Замира осторожно отодвигает краешек шторы и поворачивается ко мне:

– Это Арсен!

Я быстро поднимаюсь и распахиваю окно.

– Ну что?

– Я его привел.

– Слава Аллаху! А отец?

– Я его не видел. Возможно, он вообще не придет.

– Он придет.

– Тогда выходи.

– Нет, я останусь здесь.

– Не глупи, Киштама. Хочешь, чтобы Фарида Мансуровна обо всем узнала и выселила вас?

– Арсен прав, – говорит за моей спиной Замира. – Ты должна пойти.

Когда я выхожу из общежития, хазрат Абдулазим поднимается со скамейки. Я впервые вижу его на улице, при дневном свете. Он кажется не таким официальным, как в обстановке мечети, но я все равно робею, а еще мне неудобно, что ему пришлось ради меня бросить свои дела и прийти сюда.

В этот момент я вижу, как отец появляется из-за угла и приближается к нам. Проследив за моим взглядом, Арсен говорит:

– Не бойся. Он ничего тебе не сделает.

– Как зовут твоего отца, Киштама? – спрашивает имам.

– Исмаил Ахмедович.

– Хорошо, – спокойно говорит он, правой рукой перебирая четки из зеленого оникса.

При виде нас отец запинается и сбавляет шаг. Он явно озадачен неожиданным присутствием имама. Только сейчас я в полной мере осознаю', что он действительно намеревался забрать меня из общежития; если бы хазрат Абдулазим не пришел, Арсен не смог бы этому воспрепятствовать. Даже будь у него две руки, он не вступил бы в противоборство с мужем своей сестры.

Отец подходит к нам и хочет что-то сказать, но имам его опережает:

– Добрый день, Исмаил Ахмедович. Я имам местной мечети, Абдулазим Юсуфов.

– Ас-саляму алейкум, хазрат Абдулазим.

– Ва алейкуму-с-салям! Я рад, что вы откликнулись на мою просьбу, хотя и ожидал, что вы придете в мечеть. Мы можем отправиться туда прямо сейчас.

Отцовское лицо каменеет. Он не может отказать духовному лицу, пригласившему его на беседу, это равносильно неподчинению воле Аллаха.

Хазрат Абдулазим разворачивается и идет в сторону перекрестка, за которым начинается улица, ведущая к мечети. Мы идем за ним.

Как я хочу, чтобы все поскорей закончилось! Чтобы отец вернулся в Цуриб и я смогла жить как хочу, не боясь того, что любым своим поступком, даже самым безобидным, опозорю родственников. Я не хочу повторять судьбу Марьям или Замиры.

Мы располагаемся в той же комнате, в которой имам говорил со мной и Арсеном, только теперь я стою, а мужчины сидят. Я чувствую себя преступницей, ожидающей приговора шариатского суда.

– Исмаил, ты не согласен с тем, чтобы Киштама вышла замуж за Арсена?

– Не согласен.

– Что ты имеешь против этого брака?

Отец бросает на Арсена неприязненный взгляд и сухо отвечает:

– Вы ведь уже все знаете.

– Я хочу это услышать от тебя.

– Арсен не способен содержать семью! Он отказался возвращаться к родителям, чтобы их не обременять, но собирается жениться, чтобы обременить мою дочь. Этого не будет, тем более что Киштама уже помолвлена с другим. Я не дам благословения на брак, неугодный Всевышнему.

– А почему ты решил, что этот брак неугоден Всевышнему? – поглаживая бороду, спокойно спрашивает имам.

– Но ведь я уже сказал…

– Ты сказал, Арсен неспособен содержать семью, но это не так. Его взяли учеником в сапожную мастерскую, и вскоре он начнет получать оплату за свой труд.

– В сапожную мастерскую? – Отец бросает красноречивый взгляд на пустой рукав Арсена. – И как он собирается чинить обувь одной рукой?

– Исмаил Ахмедович, почему вы говорите так, словно меня здесь нет? – хмуро спрашивает Арсен. – Вы можете задать этот вопрос мне самому.

– Ну хорошо, Арсен, и как же ты собираешься чинить обувь одной рукой?

– Есть специальное приспособление. И у меня хороший учитель. При желании всему можно обучиться. Я не собираюсь жить на пенсию по инвалидности. Да, я не сразу начну зарабатывать, но у меня еще остались деньги от выплаты компенсации.

– А Киштама? На что будет жить она? Тех денег, которые она у меня взяла, надолго не хватит.

В этот момент я ничего так не желаю, как провалиться под землю.

– Очень плохо, что Киштама взяла деньги без спросу, – говорит хазрат Абдулазим. – Но она их обязательно вернет. Киштама, расскажи отцу.

– Я вчера устроилась на работу, – тихо говорю я. – Швеей в ателье женской одежды.

Несколько секунд отец молчит, пытаясь осмыслить мои слова, а потом решительно говорит:

– Ну вот что, с меня довольно! При всем к вам уважении, хазрат Абдулазим… Киштама, ты едешь со мной. Я уже купил два билета на сегодняшний поезд до Минвод.

– Сдай один билет. Я не поеду.

– Что? Что ты сказала?

Имам делает мне знак, чтобы я молчала, и, поглаживая бороду, произносит:

– Исмаил, ты не можешь увезти Киштаму силой. Она совершеннолетняя и дееспособная, у нее есть паспорт. Твои чувства понятны. Ты привел убедительные доводы. Но у Киштамы тоже есть доводы, и они не менее убедительны. Она не хочет выходить замуж за навязанного ей мужчину. Я против дочернего неповиновения, но еще более я выступаю против насилия, в какой бы форме оно ни выражалось.

Я думала, отец начнет возражать, но он молчит. Хмурится, кусает губы – и молчит.

– Исмаил, я не считаю Арсена недостойным кандидатом в мужья. Его физический изъян не может стать помехой полноценному браку. Он верующий мусульманин. Он намерен зарабатывать честным путем и, хотя после несчастного случая прошло мало времени, уже нашел работу; даже если у него что-то не заладится, умма[37] его не оставит. Они с Киштамой равны по возрасту и социальному положению. Ты женат на сестре Арсена – это ли не доказательство, что ты считаешь его семью достойной? Наконец, сама Киштама готова поддерживать будущего мужа, в том числе делать посильный вклад в семейный бюджет. Став матерью, она перестанет работать, но к тому времени Арсен уже сможет сам обеспечивать семью. Как видишь, не существует препятствий к тому, чтобы эти двое вступили в брак. Разумеется, не в ближайшее время. Выплата махра остается обязательным условием брачного договора. Полгода кажутся вполне разумным сроком.

– Повторяю: я не дам своего согласия. Ни сейчас, ни через полгода.

– Ты очень упрям. – Имам качает головой. – Твоя дочь пошла в тебя.

Я не могу сдержать улыбки. Увидев это, Арсен сурово сдвигает брови, и я тут же стираю улыбку с губ.

– Я приехал за дочерью и без нее не уеду. Не хочу, чтобы она жила в этом городе.

– То есть, если бы Арсен вернулся в Цуриб, ты бы не возражал против их брака?

На это отец ничего не отвечает, только крепче вцепляется пальцами в сиденье стула, словно боится с собой не совладать.

– Исмаил, ты не думал о том, что согласие на брак может дать другой опекун?

– Пока я жив, у Киштамы не может быть другого опекуна.

– Если упорный протест отца не имеет под собой достаточных оснований, опекунство может перейти к другому мусульманину. Например, к имаму.

– Хазрат Абдулазим, при всем уважении… Арсен и Киштама ходят в вашу мечеть совсем недавно. Как вы можете взять на себя роль опекуна, если совсем не знаете мою дочь?

– Я действительно мало общался с Киштамой. Однако для того, чтобы узнать человека, иногда нужны не годы, а всего-то минуты. Исмаил, я старше тебя на двадцать пять лет, но дело не в возрасте, а в возможности видеть то, что у человека на сердце. Я вижу, что у Киштамы искренняя, добрая душа. Только Аллах ведает, будет ли она счастлива с Арсеном. В любой семейной жизни бывают трудные моменты. Тебе ли, женатому третьим браком, этого не знать? Но любя и уважая друг друга, мужу и жене проще преодолевать трудности, чем живущим в достатке, но фактически чужим друг другу людям. Ты с этим согласен?

Не сразу, но отец кивает. В нем происходит перемена, которой, возможно, он сам пока не осознаёт. Я, как и он, нахожусь под впечатлением от рассуждений хазрата Абдулазима, его мудрости и умения убеждать. За все время беседы он ни разу не повысил голос, не высказал признаков недовольства или нетерпеливости. Он разговаривает с нами как с детьми, сбившимися с пути, но стремящимися к исправлению.

– Исмаил, если Киштама останется в Ставрополе, я буду за ней присматривать. Она живет в общежитии для мусульманок, которым руководит прихожанка мечети. Я также знаю владелицу ателье, где Киштама будет работать. Она не нашей веры, но тоже весьма порядочная женщина. Ты можешь не опасаться, что Киштама попадет под дурное влияние. Прежде всего она сама этого не допустит. – Имам поднимается с дивана. – Я оставлю вас на некоторое время, чтобы вы могли принять решение. Да пребудет с вами милость Аллаха!

Оставшись втроем, мы словно лишаемся опоры. Мы не смотрим друг на друга, мы словно находимся на разных концах земли.

Моя душа разрывается между любовью к Арсену и привязанностью к отцу, скрепленной цементом дочернего долга. В этот момент я рада тому, что окончательное решение всегда остается за мужчиной. Если отец твердо скажет, что я должна ехать в Цуриб, я не смогу и дальше сопротивляться. Должно быть, Арсен понимает это по моему лицу. Он сжимает губы и сам весь сжимается.

Внезапно отец привлекает меня к себе, целует в лоб и быстро выходит, не сказав ни слова.

Я недоуменно смотрю ему вслед. До меня не сразу доходит, что произошло. Арсен выглядит не менее ошеломленным.

– Он решил уехать без меня? – недоверчиво уточняю я.

– Похоже на то. Он с тобой попрощался – ты разве не поняла?

В этот момент возвращается имам.

– Мой отец… он ушел?

– Да, Киштама. Я проводил его до выхода. – Имам смотрит на меня, как мне кажется, с осуждением и печалью. – Я надеялся, ты его догонишь. И уйдешь вместе с ним. Но ты решила остаться с Арсеном. – Он переводит взгляд на Арсена. – Ты готов к ответственности, которую своим выбором возложила на тебя Киштама?

– Да, я готов, – кивает Арсен.

Как я хочу выразить ему свою любовь! Хотя бы просто прикоснуться к нему, дать понять, как сильно' мое чувство. Но я не могу. И не потому, что мы находимся в мечети.

Оказавшись на улице, мы не возьмемся за руки, не обменяемся поцелуем, даже самым невинным. Отныне мы должны держать себя даже более строго, чем прежде, пока хазрат Абдулазим не соединит наши руки священным обрядом.

Лето промелькнуло как один день.

Завтра, двадцать седьмого августа, будет два месяца, как мы с Замирой работаем в ателье Натальи Николаевны. Рабочий день с девяти утра до шести вечера, понедельник и вторник – выходные. По субботам и воскресеньям работы всегда больше, чем на буднях. Почти все наши клиентки – работающие женщины, и в эти дни им проще приходить на примерки или за готовыми заказами.

Моя работа заключается в раскройке и сметывании деталей. Наталья Николаевна, понаблюдав за мной первое время, решила, что это у меня получается лучше всего. Замира вместе с тремя другими девушками, Светой, Олей и Мариной, работает за швейной машинкой. Регина снимает мерки, а Наталья Николаевна утюжит готовые вещи и выдает заказчицам. Ателье занимает первый этаж жилого дома и состоит из швейного цеха с большими окнами, дающими много света, примерочной, в которой на низких столиках разложены каталоги с моделями одежды, хозяйственного помещения, где стоят гладильные доски и стиральные машинки, и комнаты отдыха, где мы пьем чай и обедаем.

Зарплата у меня пока не очень большая, но заказов много, к нам ведь приходят со всего района. В магазинах продается некрасивая и неудобная одежда, а Наталья Николаевна отлично разбирается в качестве тканей и в моде. Ее муж, инженер на электротехническом предприятии, часто ездит в командировки в крупные города и привозит ей свежие выпуски журналов, наборы выкроек и фурнитуру: пуговицы, молнии, застежки и прочее.

У Замиры снова есть паспорт. Ради этого ей пришлось продать второй браслет, но без паспорта она не могла ни зарегистрироваться в общежитии, ни сходить к врачу, когда у нее прихватило по женской части, да и вообще не чувствовала себя спокойно.

А самое главное – она получила вести из дома!

Оказалось, что один из соседей Арсена, Бакулав, родом из Буйнакска. Уезжая в отпуск, он спросил, не нужно ли кому чего привезти из Дагестана. Арсен вспомнил про Замиру и попросил Бакулава съездить в Манасаул и потихоньку, не вызывая подозрений, разузнать о семье Замиры. Вернувшись в Ставрополь, Бакулав рассказал, что Идрис Багаудинов перестал разыскивать жену и передал Бекмурада, которого считает не своим сыном, дяде Замиры.

Узнав, что ее Бекмурадик жив и здоров, Замира расплакалась от облегчения. Успокоившись, она сказала, что дядя Тулпар – достойный человек, а его жена, у которой четверо детей, позаботится о мальчике. Конечно, она не заменит Бекмураду мать, но с ним по крайней мере все будет хорошо. И хотя Замира не перестанет скучать по сыну, теперь она может не беспокоиться о его судьбе. Ей остается уповать на то, что когда-нибудь они встретятся, хотя она и понимает, что никогда не вернется в Манасаул.

Арсен работает в сапожной мастерской. У него не все получается, работа идет медленно, к вечеру культя ноет, но Арсен не унывает. Я поддерживаю его как могу. Мы видимся каждый день, иногда всего по несколько минут, но нам и этого хватает. Я стираю его белье и одежду, готовлю для него по вечерам после работы (разумеется, в общежитии, а не у него дома; перебравшись в общежитие, я в той квартире ни разу больше не была). По пятницам мы вместе ходим на джума-намаз, а после этого обедаем в столовой неподалеку.

О свадьбе мы не говорим. Просто знаем, что в один прекрасный день, Иншалла, станем мужем и женой. Я надеюсь, отец передумает и пришлет благословение, а может, даже приедет, чтобы присутствовать на никахе. На это Арсен говорит, чтобы я перестала мечтать о несбыточном.

На днях дядя Рамиз прислал Арсену письмо, в котором сообщил, что тетя Саида совсем разболелась от переживаний, и попросил его вернуться домой. Арсен расстроился и не знает, что делать. Я боюсь: если он поедет в Цуриб, то уже не вернется. Мне жаль тетю Саиду, но вряд ли ей станет лучше, когда она увидит сына одноруким. Я-то уже привыкла и не обращаю внимания, а она только сильнее расхворается. Когда я попыталась объяснить это Арсену, он рассердился и велел мне не лезть куда не следует. Потом, правда, извинился, но я поняла, что не должна вмешиваться не в свое дело, и тоже извинилась.

Это был первый раз, когда мы поссорились; я испугалась: вдруг Арсен решит, что ему нужна более покорная жена? Но когда я поделилась своими опасениями с Замирой, она сказала, чтобы я выбросила эти глупости из головы. Арсен меня любит и никогда от меня не откажется.

Я рада, что познакомилась с Замирой. Вначале она меня немножко раздражала, порой я жалела, что предложила ей поехать со мной, но теперь не представляю, что бы без нее делала. Вдвоем нам проще справляться с делами и коротать вечера, да и по работе мы друг с дружкой советуемся, как лучше сделать то или это, чтобы лишний раз не дергать Наталью Николаевну.

Я переживаю за судьбу Замиры. У меня впереди – счастливое замужество, у нее – годы неизвестности и призрачных надежд на встречу с сыном. Снова выйти замуж она не сможет, других детей у нее не будет. В Ставрополе ее ничего не держит, она могла оказаться в любом другом городе, если бы не подсела ко мне в автобусе. Порой, когда Замира думает, что ее никто не видит, на ее лице возникает потерянное выражение, словно она не понимает, как тут оказалась и зачем. Ей тоскливо и одиноко, хотя нас постоянно окружают люди. Я стараюсь не думать о том, что она станет делать, когда я съеду из общежития. Однажды Замира заговорила об этом, но я перевела разговор на другую тему.

Хорошо, что у Замиры есть работа. Сперва ей было тяжело, она ведь прежде не работала, но потом она втянулась, и Наталья Николаевна ее хвалит. Она знает, что у Замиры в Дагестане остался сын, но думает, что Замира – вдова. Мы решили всем так говорить, чтобы не вызывать ненужных вопросов.

По вечерам и в выходные мы с Арсеном гуляем по городу. В Ставрополе много интересных мест, и я рада, что оказалась в городе, где столько всего можно посмотреть. Особенно мне нравится каскад фонтанов у Центрального универмага и Парк Победы, до которого почти два часа пешком, но зато там можно погулять по тенистым аллеям, посмотреть, как дети и взрослые катаются на каруселях, поесть мороженого в уличном кафе под полосатым тентом. Как-то раз мы доехали на автобусе до Ботанического сада и провели там полдня. Экскурсия по влажным, жарким оранжереям с гигантскими пальмами, цветущими кактусами, цепкими лианами и пахучими кустарниками так мне понравилась, что Арсену пришлось пообещать привезти меня сюда еще раз. Вряд ли это случится скоро: у Арсена только один выходной на неделе, который может выпасть на любой день в зависимости от количества заказов, к тому же ему приходится регулярно отпрашиваться, чтобы ходить в поликлинику, а потом отрабатывать это время.

Алдар Хакимович, хозяин мастерской, платит Арсену за работу, и это хорошо, потому что деньги от компенсации у него закончились. Как-то Арсен признался, что компенсация могла бы быть гораздо больше, если бы он с помощью адвоката подал иск на строительную фирму и доказал, что пострадал не по своей вине. Но это только на словах выглядит легко. Наталья Николаевна сказала, что такие суды длятся годами. К тому же Арсен гордый и не стал бы просить подачки. Лучше уж так, чем иметь деньги, полученные недостойным или унизительным способом.

Я могла бы считать себя вполне счастливой, если бы не скучала по родным, оставшимся в Цурибе, особенно по Азиму. Дети в этом возрасте растут очень быстро. Увидев Азима в следующий раз, я, наверно, его не узнаю. И по Марьям я скучаю, и по тете Зулейхе. А о тете Саиде не могу думать без слез. Я так надеялась, что она заменит мне мать! Пусть Аллах продлит ее годы, чтобы она могла увидеть внуков – наших с Арсеном детей! Вряд ли дядя Рамиз намеренно сгустил краски, когда писал то письмо. Он не из тех, кто преувеличивает плохое, скорее наоборот.

Единственный, по кому я не скучаю, это отец. Не могу простить, что он вел себя как единоличный собственник, хотя у него есть жена и сын. Он вырос на проповедях хазрата Гуллы, который внушает мужчинам, что нельзя позволять дочерям выбирать себе мужей и уезжать в далекие города, где их ждет бесчестье.

Почему же тогда хазрат Абдулазим во время пятничных проповедей говорит совсем другое? Он говорит о том, что женщина заслуживает уважения, хотя и нуждается в мужском руководстве, ибо Аллах поставил мужчину над женщиной.

Хазрат Абдулазим считает, что я не должна была оказаться в такой ситуации. Отец оставил меня на перепутье: и в Цуриб не забрал, и благословение на брак не дал. Рано или поздно он примет окончательное решение, а пока мне остается только ждать.

Арсену все-таки пришлось уехать в Цуриб.

Тетя Саида умерла.

Это случилось двадцать шестого сентября, через месяц после того, как дядя Рамиз прислал письмо. Арсен, после нескольких дней раздумий, ответил отцу, что домой не вернется. Тогда тетя Саида сама собралась ехать в Ставрополь. Но далеко не уехала: потеряла сознание на автостанции и ударилась головой о бордюр. Ее отвезли в больницу, но в себя она так и не пришла.

Арсен зашел ко мне, перед тем как идти на вокзал. Его лицо осунулось и потемнело от горя. Он цедил слова и смотрел сквозь меня, словно это я была виновата в случившемся. Я не спросила, можно ли поехать с ним, он бы в любом случае меня не взял, и дело не только в том, что женщины не присутствуют на похоронах, а в том, что мне лучше не появляться в Цурибе, пока мы не поженимся.

При Арсене я смогла сдержаться и не заплакать, но вернувшись в комнату, легла на кровать, отвернулась к стене и дала волю слезам. Я оплакивала тетю Саиду, но дело было не только в этом. Я испугалась, что Арсен или не вернется, потому что его не отпустит отец, или по дороге с ним что-нибудь случится. Как он будет управляться с одной рукой в автобусах и на поездах, особенно если ему достанутся билеты только на верхние полки?

Потекли дни и недели, в течение которых от Арсена не было вестей.

Я не находила места от переживаний. Наталья Николаевна, видя мое состояние, вначале не хотела загружать меня работой, но я, наоборот, попросила давать мне больше заказов, потому что работа отвлекает от тягостных мыслей.

Наконец Арсен позвонил. Был вечер субботы в самом конце октября. Фарида Ахмедовна позвала меня с кухни, где мы ужинали, и значительным шепотом сказала:

– Твой жених!

Я схватила трубку и срывающимся голосом проговорила:

– Арсен! Это ты?

– Да, Киштама.

Его голос был далеким и усталым.

Фарида Ахмедовна осталась в прихожей. Пришлось говорить при ней. Я не хотела, чтобы она знала о моих страхах и сомнениях, но не могла не задать вопрос, который мучил меня на протяжении всего этого месяца.

– Арсен, ты ведь вернешься?

– Да, Киштама, – повторил он.

– Когда?

– Завтра еду в Махачкалу и попробую сесть на вечерний поезд.

Меня затопила волна облегчения. Закрыв глаза, я вознесла безмолвную молитву Всевышнему. Потом спохватилась и быстро спросила:

– Как ты, Арсен? Как твоя рука?

– Со мной все в порядке.

– Но почему ты позвонил только сейчас?

Фарида Ахмедовна недовольно нахмурилась. Она убеждена, что женщина не должна задавать мужчине такие вопросы, а мужчина не должен давать женщине отчет, тем более в чем-то оправдываться.

– Приеду и все расскажу, – сказал Арсен и дал отбой.

Вернувшись в столовую, я рассказала Замире о звонке.

– Значит, Арсен вернется послезавтра? – обрадовалась она.

– Да, если сможет купить билет на завтрашний поезд.

– Ты пойдешь его встречать? В понедельник у нас как раз выходной.

Я покачала головой.

– Не пойдешь? Почему? – удивилась Замира.

Я и сама не понимала, почему решила не ходить на вокзал. Каждый вечер, перед тем как уснуть, я представляла, как Арсен выходит из вагона, как я бросаюсь к нему, забыв о приличиях, а он обнимает меня и говорит, чтобы больше никуда без меня не уедет.

Но когда Арсен повесил трубку, у меня возникло ощущение, что по возвращении он расскажет о чем-то таком, после чего моя жизнь уже не будет прежней. Должно быть, это что-то неприятное, раз он не стал говорить это по телефону.

В понедельник я не стала ложиться досыпать после утреннего намаза, а решила воспользоваться кухней, пока дежурные не пришли готовить завтрак. Замесила тесто для чуду, приготовила начинку из вареной картошки с сыром и занялась курятиной, которую накануне купила в халяльной лавке. У Арсена должна быть еда, когда он приедет. Неважно, какие новости он привезет, я буду продолжать о нем заботиться, пока могу.

Я отнесла сумку с едой к Арсену домой и передала Рашиду через порог, хотя он и приглашал меня войти. Арсен просрочил ежемесячную оплату за проживание, и Рашид внес за него свои деньги. Я поблагодарила Рашида за его доброту, он ведь мог этого и не делать, к тому же, как я слышала, на комнату Арсена претендовали двое рабочих, готовых вселиться хоть завтра.

Перед тем как вернуться в общежитие, я решила немного пройтись по району, хотя было холодно и накрапывал дождь. Прогулка остудила голову и помогла немного успокоиться. Чем меньше времени оставалось до прибытия поезда, тем сильнее я волновалась.

Проходя мимо кафетерия, я вспомнила, что сегодня еще ничего не ела. В кармане пальто осталась сдача от вчерашнего похода в магазин, и я решила зайти выпить чая.

В небольшом помещении на пять столиков не было ни одного посетителя. За стойкой скучала продавщица в белой наколке на пышно сбитых, морковного цвета волосах. Я так и не привыкла к тому, что женщины здесь красят волосы во всевозможные оттенки и не прячут их под платками, а, наоборот, выставляют напоказ, украшая обручами, заколками и широкими резинками, обшитыми бисером.

Я купила чай и булочку с изюмом и села возле окна. Дождь усилился, ветер нес по тротуару опавшие листья, а внутри было тепло и уютно. Обхватив кружку озябшими руками, я осторожно пила горячий чай с ароматом сушеных трав и наблюдала за редкими прохожими, прячущимися под зонтами.

Поезд из Минвод уже должен был прибыть на вокзал.

Интересно, купил ли Арсен билет? А главное – отпустил ли его дядя Рамиз? Вдруг он запретил сыну уезжать и Арсен не смог его ослушаться?

Доев булочку, я уже хотела встать и надеть пальто, как вдруг увидела на противоположной стороне улицы Арсена. На нем был непромокаемый плащ с капюшоном, за спиной – рюкзак. В этот момент он случайно посмотрел в сторону кафетерия. Увидев меня в окне, Арсен помахал рукой, перебежал через дорогу и в следующее мгновение уже был внутри.

На глазах у буфетчицы мы обнялись, и Арсен, не удержавшись, поцеловал меня в щеку. Он был мокрый и холодный; на моем платье тут же отпечатались влажные следы от его дождевика.

– Киштама, ты что тут делаешь?

– Я ходила к тебе, относила еду, а на обратном пути решила зайти погреться, выпить чаю.

– Да, здесь очень холодно, в Цурибе теплее. – Арсен вглядывался в мое лицо. – Я соскучился.

– Если ничего не будете заказывать – идите обниматься на улицу, – буркнула буфетчица.

Мы вышли под дождь, но теперь я его не замечала. Арсен приехал, он тут, рядом, я могу коснуться его, если захочу! И лицо у него такое радостное, не мог он привезти плохие вести, напрасно я переживала.

Я спросила, как его рука и не тяжело ли ему пришлось в дороге. Арсен ответил, что уже привык обходиться одной рукой и что в поезде один из попутчиков уступил ему нижнюю полку, а сам устроился на Арсеновой верхней. В пути ему помогали и угощали едой, хотя у него с собой были лепешки и сыр.

Мы остановились у его подъезда, спрятавшись от дождя под козырьком. Арсен спросил, как мои дела и чем я занималась в его отсутствие. Я ответила, не упустив ни одной мелочи, но умолчав о своих страхах и мучительном ожидании от него хоть какой-нибудь весточки. Мне так хотелось напомнить Арсену о его обещании «все рассказать по приезде», но я решила подождать, пока он сам расскажет, тем более что ждать пришлось недолго.

– Почему не спросишь, какие у меня новости? – спросил Арсен, словно прочитав мои мысли.

Я ничего не ответила, и тогда он расстегнул плащ, залез во внутренний карман и вытащил почтовый конверт.

– Как думаешь, что это?

Сердце забилось в тревожном ожидании. Мир вокруг перестал существовать – исчезли звуки улицы, промозглый холод, запах дождя и прелых листьев. Я продолжала молчать, заготовленные слова внезапно вылетели из головы. Должно быть, на моем лице отражалось плохо скрываемое нетерпение, потому что Арсен улыбнулся и сказал:

– Открой.

Дрожащими пальцами я вынула из конверта сложенный пополам лист бумаги, развернула его,

узнала почерк отца и жадно вчиталась в размашистые строки, оканчивающиеся подписью – Исмаил Джавадов – и датой: 28 октября 1994 г.

Мозгу понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить прочитанное.

А когда я наконец поняла, ощутила всепоглощающую радость и неимоверное облегчение.

Это было письменное благословение на мой брак с Арсеном.

– Но как же… как же он… как тебе удалось?.. – лепетала я, в то время как Арсен бережно складывал разрешение и убирал обратно в карман.

– Все расскажу, но позже. Я со вчерашнего утра не совершал намаз, да и есть очень хочется.

– Хорошо, позже.

Глядя на мое сияющее лицо, Арсен рассмеялся:

– Ты похожа на человека, который выиграл главный приз в лотерею.

Должно быть, он смеялся впервые с того дня, как узнал о смерти матери.

– Я и чувствую себя таким человеком, – ответила я с полной серьезностью.

– Ну хорошо. Увидимся после обеда. Я за тобой зайду.

– Арсен…

– Да? – Он обернулся, стоя в проеме входной двери.

– Теперь ведь уже можно думать о никахе?

– Можно. Я и сам всю обратную дорогу об этом думал.

Он ушел, а я еще немножко постояла под козырьком подъезда, чтобы продлить ощущение абсолютного счастья и навсегда запечатлеть его в памяти.

Марьям родила девочку 2 января 1995 года.

Роды были стремительными – ее едва успели довезти до больницы – и тяжелыми. Насколько я поняла из путаных объяснений Арсена, вернувшегося с телефонных переговоров с моим отцом, Марьям потеряла много крови и два дня провела в реанимации. Это случилось из-за какой-то отслойки, если я правильно расслышала слово.

Девочку назвали Эльмирой. Я поздравила отца и Марьям письмом, в котором пожелала Марьям скорейшего выздоровления и спокойных ночей, а сводной сестре – расти счастливой и радовать родителей.

Мы с Арсеном поженились три недели назад, и я еще не вполне освоилась с ролью жены, особенно с тем самым, чего я и боялась, и тайно желала, пока ждала никаха. Наконец мне открылась тайна семейной жизни, которую так тщательно оберегают от дочерей замужние женщины. Не скажу, что открытие оказалось приятным. По правде говоря, испытание первой брачной ночи повергло меня в шок, но я постаралась скрыть это от Арсена, который, в отличие от меня, явно был доволен. Последующие ночи оказались менее неприятными, но я все равно пока не привыкла, хотя Арсен терпелив и нежен со мной.

Если бы год назад мне сказали, что моя свадьба будет такой скромной, я бы не поверила. Как и все мои ровесницы, в мечтах я представляла этот день совсем по-другому. Пышное платье и фата, подружки невесты, ресторан, сотни гостей, подарки, благословение родителей…

Отсутствие отца расстроило меня больше всего. Я до последнего надеялась, что он приедет. Дата никаха была ему известна. Раз он дал свое благословение, то мог бы и приехать, тем более с Марьям тогда все было в порядке. Но он ограничился телеграммой с поздравлением. А тетя Зулейха вообще мне ничего не написала.

Накануне никаха мы с Арсеном зарегистрировались в загсе, а на следующий день хазрат Абдулазим в присутствии наиболее уважаемых членов джамаата, среди которых был и Алдар Муниров, владелец сапожной мастерской, соединил нас по милости Всевышнего. Соседи Арсена, которые стали ему друзьями, тоже присутствовали на церемонии. Замира ждала у входа в мечеть. Мы втроем пошли в кафе и отметили свадьбу с тортом и лимонадом.

Мы поселились неподалеку от прежнего дома Арсена. Комнату за недорого сдает пожилая хозяйка, а сама живет в другой комнате. Авдотья Тимофеевна сказала, что мы будем ей вместо внуков, которых у нее нет, потому что замужем она не была. Она мне сразу понравилась: тихая, добрая и такие вкусные оладьи печет!

Комнатка крохотная, но это даже хорошо: из мебели тут только кровать, стол, пара стульев и шкаф, да еще ковер на полу. Если бы комната была большая, в ней было бы неуютно. Мне пришлось купить самое дешевое постельное белье и тот минимум посуды, который необходим для готовки. Вначале я жалела о приданом, сложенном в сундуках в отцовской квартире, потом перестала о нем думать. Главное – я стала женой Арсена. А посудой и всем остальным мы со временем обзаведемся.

С Замирой я вижусь каждый день – и на работе, и в выходные. По понедельникам и вторникам она приходит в гости, но остается только до того момента, пока Арсен не возвращается с работы. Едва заслышит его голос в прихожей – тут же встает и начинает прощаться. Я ее не удерживаю, потому что ценю каждую минуту, проведенную с Арсеном наедине. Возможно, это только поначалу, как бывает у всех молодоженов, но пока я не готова тратить время, принадлежащее нам двоим, на кого-то еще.

Из-за того что Арсен откладывает на махр и платит за квартиру, нам приходится экономить. Я уже знаю все магазины в нашем районе, где по определенным дням бывают скидки и где можно купить продукты подешевле. Еда составляет основную часть расходов, хотя я готовлю самые простые (но вкусные и сытные) блюда. Если требуется что-то из одежды, я шью сама, если прохудилась обувь, Арсен ее чинит. Раз в неделю мы позволяем себе маленькие радости – кино или кафе. Арсен шутит, что раз уж мы не поехали в свадебное путешествие, как это делают герои фильмов, то хоть на экране посмотрим, как это обычно бывает.

Недавно Замира спросила – счастлива ли я? Я не раздумывая ответила: «Да!» Я действительно чувствую себя счастливой. И еще… успокоившейся.

Став женой Арсена, я исполнила то, что предназначалось мне судьбой.

Джума[39] появилась на свет 29 сентября 1995 года.

Этот день пришелся на пятницу, поэтому мы с Арсеном недолго раздумывали над именем. Наша дочь оказалась именно такой, какой я ее представляла, пока ждала: с золотисто-ореховыми глазами, темными вьющимися волосиками и мраморно-белой кожей, словно перед тем, как родиться, она выкупалась в молоке.

– Вырастет красавицей! – сказала нянечка, когда принесла Джуму для первого кормления.

Роды прошли на удивление легко. Почувствовав первые схватки, я почти не испугалась – возможно, потому, что все эти месяцы меня поддерживали Римма Дмитриевна, у которой я наблюдалась в консультации, и Замира. Они рассказывали мне про роды, как нужно себя вести и чего не следует делать, чтобы все прошло хорошо. Должно быть, Арсен испугался даже больше меня, когда под утро я разбудила его, прошептав: «Пора!» Хотя он, разумеется, никак этого не показал и ни за что бы в этом не признался, а тут же принял решительный вид, словно до этого уже не раз отвозил жену в роддом.

Через восемь часов я уже была в послеродовой палате, а на следующее утро смогла подойти к окну и помахать Арсену, стоявшему внизу с другими отцами. Вид у него был счастливый и немножко глупый. Я показала ему Джуму, он поднял вверх большой палец и заулыбался еще шире, хотя с третьего этажа вряд ли смог хорошенько ее рассмотреть.

В понедельник нас выписали. Проводив нас от такси до квартиры, Арсен поспешил на работу, и я впервые осталась с малышкой наедине. Надо признаться, я немножко растерялась, потому что в роддоме ее приносили на кормления и потом сразу уносили, а перед выпиской наспех показали, как за ней ухаживать. Все, что говорили нянечка и акушерка, выпало из моей головы, едва я переступила порог квартиры.

Я растерянно смотрела на спящую Джуму и ждала той минуты, когда она проснется и заплачет. Как я пойму, что ей нужно? Что, если, несмотря на мои попытки ее успокоить, она лишь сильнее расплачется? В этот момент я совсем не чувствовала себя матерью. Мне казалось, это какой-то чужой ребенок, по ошибке попавший в нашу с Арсеном комнату.

За пять минут до того как Джума проснулась и действительно заплакала, пришла Замира – в этот день у нее (теперь уже только у нее!) был выходной. Она вручила мне пакет с игрушками и детской одеждой – подарки от Натальи Николаевны и сотрудниц ателье, – вымыла руки, переоделась в домашнее платье, которое принесла с собой, вынула попискивающую Джуму из кроватки и стала, покачивая, напевать ей песенку, а потом передала мне девочку, чтобы я ее покормила, и сказала, что побудет с ней, если мне нужно в ванную, ведь я наверняка хочу вымыться, совершить намаз и позавтракать. На следующий день Замира пришла снова и так приходила, пока я не стала чувствовать себя уверенно и перестала бояться каждого дочкиного всхлипа. Ведь это нормально, сказала Замира, когда маленькие дети плачут.

Через месяц я начала ненадолго выходить из дому, чтобы добежать до магазина или поликлиники, оставляя Джуму с Авдотьей Тимофеевной. Хотя у нашей квартирной хозяйки никогда не было детей, она оказалась замечательной нянькой. Джума вряд ли могла понимать смысл сказок, которые рассказывала ей Авдотья Тимофеевна, но с первых же звуков ее голоса принимала серьезный вид и неотрывно следила за ней своими ореховыми глазенками.

В конце ноября Арсену установили протез. Он громоздкий, не очень удобный и к нему еще нужно привыкнуть, поэтому Арсен не надевает протез дома, а использует только на работе, и то не всегда, одной рукой ему даже проще управляться.

Арсен души не чает в Джуме. Иногда мне кажется, он любит ее даже больше, чем меня. Хотя он так и не сказал мне этих слов, в его любви я не сомневаюсь. С появлением дочери Арсен словно бы еще больше повзрослел. Я вижу, что он переживает из-за стесненных условий, в которых мы живем, хотя я не устаю повторять, что всем довольна. Год назад у нас и этого не было, сказала я Арсену. Мы должны благодарить Аллаха за то, что имеем. И пусть мы живем вдали от родственников, и наши отцы еще ни разу не видели свою внучку, и денег после того, как я перестала работать, у нас стало меньше – главное, мы здоровы и у нас есть крыша над головой, а у Арсена работа – разве этого мало для счастья? Другие ведь и этого не имеют, сказала я, в этот момент думая о Замире.

Как же я хочу, чтобы Замира стала хоть немного счастливее. Но вряд ли это возможно, пока она вновь не обнимет своего Бекмурада. Недавно за чаем Замира завела разговор о сыне. Сказала, что он, наверное, уже такого роста – она показала от пола – и совсем ее забыл. Я возразила, что ребенок не может забыть свою мать и Бекмурад сразу ее узнает, даже если пройдет десять лет, прежде чем они снова… Тут я осеклась и виновато взглянула на Замиру, но она не заметила моей оплошности, охваченная тоской по сыну.

На прошлой неделе я спросила у Арсена, как он думает – можно ли хоть как-то помочь Замире? Арсен задумался, а потом ответил, что Бакулав собирается на Новый год к родне в Буйнакск и можно снова попросить его съездить в Манасаул и узнать, как там Бекмурад. «Это все, что мы можем сделать», – признал Арсен, и мне пришлось с ним согласиться.

Я не сказала об этом Замире, чтобы не волновать ее понапрасну. Решила: когда Бакулав вернется, тогда и скажу.

Я сижу в окружении женщин.

В гостевой зале тети Зулейхи собрались все наши родственницы, близкие и дальние. Их так много, что те, кому не досталось места на диване или на стульях, сидят на полу на циновках.

Тетя Зулейха, ее невестки Багдагуль и Адина, Марьям, Амина, жена дяди Саида Рамиля, три ее замужние дочери (мои двоюродные сестры) и две ее невестки, Фарида Джавадовна (мать дяди Рамиза) и несколько дальних родственниц, которых я не видела с маминых похорон.

Их дыхание смешивается с жаром от натопленной печи, и от этого в комнате так душно, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не встать и не распахнуть окно. Но на моих коленях спит Джума, к тому же я не могу делать что-то в доме, в котором не являюсь хозяйкой.

Они смотрят на меня и задают вопросы. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы улыбаться и отвечать приветливо и обстоятельно, хотя я очень устала, и стул неудобный, и молоко прилило, и еще эта духота, а вопросы не иссякают. Хоть бы Джума поскорее проснулась и потребовала свой обед.

Тяжело ли я носила Джуму? Как прошли роды? Ребенка принимала женская бригада или я позволила врачу-мужчине себя осматривать, и если да – знал ли об этом Арсен? Молоко сразу пришло? Его много? Какое платье я надевала на свадьбу? У меня были подружки невесты? Каково это – выходить замуж без опекуна, без родственников, без свадебного торжества? Правда, что в Ставрополе женщины позволяют себе многое? Правда, что…

Я всерьез думаю о том, чтобы незаметно ущипнуть Джуму, которая крепко спит после долгой дороги. Рука сама тянется к ножке, укрытой одеяльцем, но я прихожу в себя, отдергиваю руку, выпрямляю спину и улыбаюсь так, словно получила долгожданный подарок. Нельзя показывать, что я устала, или раздражена, или не хочу отвечать на вопрос. Мне этого не простят. Эти женщины и так сделали мне одолжение – приняли меня как равную, закрыли глаза (хотя и не полностью) на то, что я сбежала из этого самого дома, разорвала помолвку с уважаемым человеком, вышла замуж наперекор воле отца и поселилась в городе, в котором пристало жить только мужчинам и только ради заработков. Я знаю, о чем они станут говорить за моей спиной, едва я выйду за порог. «Ей пришлось работать до самых родов, потому что Арсен не способен содержать семью», «Он не выплатил ей махр – вы только подумайте!», «Хорошо, что ее мать не дожила до этого дня», «Как Исмаил после такого может смотреть людям в глаза?»

Хотя мы приехали сегодня, я уже считаю дни до возвращения в Ставрополь. Алдар Хакимович отпустил Арсена на неделю, не считая времени на дорогу.

Свадьба послезавтра, гостей ожидается около двухсот человек. По слухам, дядя Рамиз взял в банке очередной кредит, чтобы свадебное торжество было пышным, а празднование растянулось на три дня. Его невесте Адиле тридцать шесть лет, она из Муруха, вдова с тремя детьми, старшему исполнилось шестнадцать. Она вполне способна родить еще нескольких детей.

Марьям выглядит так плохо, словно до сих пор не оправилась от родов, хотя Эльмире недавно исполнился год. Глаза ввалились, лицо исхудало. На ней бесформенное платье-балахон – наверное, чтобы скрыть худобу. Войдя в комнату вместе с другими женщинами, она со мной поздоровалась и отошла в дальний угол, словно боялась, что я с ней заговорю. За эти два часа Марьям задала всего один вопрос, и то наверняка лишь потому, что ее молчание выглядело бы странно, все-таки она моя мачеха и не видела меня полтора года.

Наконец Джума проснулась и заголосила. Я впервые обрадовалась ее плачу. Женщины засуетились, стали наперебой давать советы, а потом, хвала Аллаху, потянулись к выходу.

Я спросила у тети, где можно покормить Джуму, и она проводила меня в мою бывшую комнату, в которой теперь живет Адина. Я вытянулась на кровати, расстегнула кофту, приложила Джуму к груди и закрыла глаза. Комната обрушила на меня шквал воспоминаний, хотя здесь все стало по-другому: занавески новые и люстра тоже, всюду вещи Адины и пахнет ее духами. Но кровать осталась прежняя. Это на ней я провела столько ночей без сна, тоскуя об Арсене, страшась неизвестности, задумывая план побега и холодея от мысли, что у меня ничего не получится.

Ожидая, пока малышка насытится, я перебирала в уме события сегодняшнего дня и новости, которые узнала от тети Зулейхи.

Агабек и Багдагуль после свадьбы поселились отдельно – Агабек купил дом на соседней улице. Нуцал, согласно традиции, привел жену в дом матери, но сам (как когда-то – его отец) остался жить на мужской половине. Багдагуль в ноябре родила мальчика, Адина беременна первенцем. Тетя Зулейха в августе перенесла сердечный приступ, здоровье и силы у нее уже не те, поэтому хозяйством в основном занимается Адина.

Амине, сестре Марьям и Арсена, так и не удалось снова забеременеть, и ее муж собирается взять еще одну жену, но, по словам тети, Амине от этого только легче, да и свекровь, от старости совсем лишившаяся ума, будет помыкать не только ею одной.

На вопрос, как дела у отца и Марьям, тетя ответила, чтобы я спросила у них сама. Лицо у нее стало такое, что я заподозрила неладное. Меня из без того насторожили внешний вид Марьям и ее взгляд, словно она попала в западню и не знает, как из нее выбраться. Я решила не откладывая сходить к ней, тем более что в любом случае собиралась навестить Азима. С братом я успела увидеться лишь мельком – он вместе с отцом встречал нас на автостанции и взял с меня слово, что я обязательно приду вечером.

Выйдя от тети Зулейхи с запеленатой в одеяло Джумой, я свернула не налево, в сторону дома Омаровых, а направо. Вошла в соседнюю калитку, поднялась по окончательно развалившимся ступенькам, толкнула незапертую дверь и, не сняв в сенях обувь, вошла на кухню.

Тетка Патимат была дома – в окнах горел свет. Я уже знала, что у нее рак в последней стадии. Наверное, она была больна уже тогда, когда я приходила узнать свою судьбу.

Лицо у тетки Патимат еще больше съежилось и пожелтело. В кухне теперь пахло не сушеными травами, а лекарствами и чем-то еще неуловимо неприятным, отчего мне интуитивно захотелось зажать нос, и я бы так и сделала, если бы не держала на руках Джуму.

Увидев меня, тетка Патимат не удивилась. Поднявшись из-за стола, она подошла ближе, всмотрелась в безмятежное личико спящей Джумы и улыбнулась тенью прежней улыбки.

– Она похожа на тебя. Джума – родившаяся в пятницу.

– Вам тетя Зулейха сказала, как ее зовут?

– Я больше не общаюсь с твоей тетей. Как и с остальными женщинами села.

– Но тогда откуда вы…

В этот момент меня осенила догадка.

– Вы знали? Знали еще тогда? Что я выйду за Арсена, рожу дочь и ее будут звать Джумой?

– Хорошо, что ты вернулась домой, – вместо ответа произнесла тетка Патимат.

– Мы приехали всего на несколько дней, а потом уедем обратно.

– Хорошо, что ты вернулась, – повторила тетка Патимат.

Должно быть, из-за болезни она повредилась умом. Я пожалела, что пришла, да еще и Джуму принесла. Если Арсен узнает…

Тетка Патимат усмехнулась и покачала головой. Я вспомнила, что она умеет читать мысли, и вспыхнула.

– Киштама, твой дом здесь, в Цурибе. Просто ты этого еще не поняла. А теперь иди. Не нужно, чтобы твой муж знал, что ты приходила.

– Мне жаль, что вы больны…

– Путь каждого из нас не бесконечен. Вот и мой подошел к концу. Новую весну я уже не встречу. Всевышний призывает меня держать ответ за свои грехи. – Тетка Патимат нетерпеливо махнула рукой, на долю секунды показав прежнюю себя. – Иди, Киштама. Твоя дочь скоро проснется и заплачет, на улице холодно, а тебе нести ее через все село.

Уже стоя на пороге, я обернулась и, поддавшись внезапному порыву, спросила:

– Патимат Гавхаровна, у меня будут сыновья?

Я думала, она сердито повторит, чтобы я уходила. Но, к моему удивлению, тетка Патимат кивнула, и улыбка на миг разгладила ее изнуренное болезнью лицо. А потом она сделала совсем неожиданное: подняла правую руку, спрятала два пальца, а три выставила вперед и показала мне.

– Спасибо! – прошептала я сквозь слезы и улыбнулась в ответ, прощаясь навсегда.

Наутро после третьего дня свадьбы я открываю глаза и думаю: «Наконец-то все закончилось!»

Давно я так не уставала. Даже после рождения Джумы и то чувствовала себя менее уставшей. За эти дни мне пришлось познакомиться и пообщаться с полусотней родственниц и подруг невесты и провести на ногах в общей сложности часов тридцать, при том что нужно было всюду носить с собой Джуму и кормить ее по первому требованию. То, что Арсену пришлось не легче, кажется мне слабым утешением, когда голову сжимает обруч боли, а тело ломит, словно меня побили палками, ведь я не привыкла спать на полу.

Квартира Омаровых снова полна родственников – их даже больше, чем когда Марьям выходила замуж. Мы с Джумой спим в одной комнате с бабушкой Арсена, его младшими сестрами и двумя дочками Адили, жены дяди Рамиза. Утром, чтобы попасть в туалет, нужно прождать не менее получаса. А о том, чтобы как следует помыться, остается только мечтать.

Я вспоминаю, какое сегодня число, и с облегчением выдыхаю: послезавтра мы уезжаем. Я соскучилась по Ставрополю, по нашей уютной комнате и по Замире. Да и Арсену пора возвращаться к работе. От того, какое количество заказов он выполнит в этом месяце, зависит, сколько денег он принесет домой в начале февраля.

Но дело не только – и не столько – в этом.

Я хочу уехать, потому что больше не чувствую себя счастливой в Цурибе. Хотя родственники приняли нас хорошо, и с Марьям мы помирились, и отец был рад познакомиться с внучкой, и с Арсеном он держится приветливо, это ничего не меняет. Наверное, дело в том, что я никогда и не была здесь счастлива. Может, только когда была жива мама.

Покормив Джуму, я оставляю ее Амине, которая рада понянчиться с племянницей, и иду на кухню, чтобы помочь женщинам приготовить завтрак. Нужно накормить больше двадцати человек, а плита всего одна. Мы быстро распределяем обязанности. Я берусь за начинку для чуду. Но только я начала чистить картошку, как меня позвал Арсен.

– Что случилось? – спросила я, вытирая руки о фартук.

– Нужно поговорить. Пойдем на лестницу. Только надень что-нибудь, там холодно.

Накинув пальто, я вышла за Арсеном на площадку, заинтригованная и раздосадованная. Наверняка какая-нибудь ерунда, из-за которой чуду не поспеют вовремя. Да и что такого могло случиться, что мы не могли поговорить в квартире?

– Отец хочет, чтобы мы остались, – сказал Арсен.

– Еще на несколько дней?

– Насовсем. Он хочет, чтобы мы переехали обратно в Цуриб.

– Ты ведь это не всерьез?

Арсен не отвечает. Осознав, что он не шутит, я умоляюще прошу:

– Нет, нет, пожалуйста, не надо! Нам так хорошо в Ставрополе, ты говорил, что полюбил этот город, у тебя там работа, и я смогу вернуться в ателье, когда Джума пойдет в садик…

– Хватит, Киштама!

Ошарашенная его резким тоном, я умолкаю на полуслове.

– Помолчи и послушай. Отец отдает нам тот участок у реки. Он хочет, чтобы я построил дом – для нас с тобой, для наших детей. Я был там вчера. Посмотрел землю, прикинул, во сколько обойдется строительство. Я ведь окончил строительный техникум, если помнишь. На самом деле все не так уж плохо. Можно взять кредит, и твой отец обещал помочь деньгами.

– Значит, всё уже решено?

– Не совсем. Я хотел прежде посоветоваться с тобой. Хотя и не обязан это делать. Мой отец просто поставил бы жену перед фактом. Как и твой.

Я слушаю Арсена и не верю ушам. Он не мог измениться так быстро, всего за каких-то несколько дней. Стать таким похожим на остальных мужчин.

Меня охватывает отчаяние. Какие подобрать слова, чтобы уговорить Арсена одуматься?

На самом деле он для себя все уже решил, хотя и пытается убедить меня в обратном. Он не станет слушать моих возражений. Я обреченно спросила:

– Где мы будем жить, пока строится дом?

– Снимем комнату, как сейчас снимаем в Ставрополе.

– А твоя работа?

– В Цурибе пять сапожных мастерских. В одной из них наверняка требуется мастер. Я могу обойти все по очереди и спросить. А в следующем году, Иншалла, открою собственную мастерскую.

– А как же… как же моя работа?

Я думала, Арсен скажет, что я должна забыть о работе, ведь мы договорились: я работаю, только пока не родится наш первенец. А потом посвящаю себя ребенку и тем детям, которые родятся следом. Напомнив мне об этом, Арсен был бы прав. Но вместо этого он произнес совсем другое:

– Подвал внизу так и стоит пустой. Швейные машинки и все остальное отец после маминой смерти перенес в гараж. Машины у нас давно нет, а гараж остался… Можно снова организовать ателье, как было при маме. Ты могла бы работать там неполный день, а со временем взять двух-трех помощниц и платить им зарплату.

Именно об этом я мечтала весь последний год – что когда-нибудь открою свое ателье. Чтобы оно было не хуже, чем у Натальи Николаевны. Неужели моя мечта может осуществиться? И не в отдаленной перспективе, а совсем скоро.

Но цена за это – возвращение в Цуриб.

– Значит, решено? – спросила я, когда мы вернулись в квартиру.

– Не знаю, Киштама. Отец только вчера мне это предложил. Нужно все обдумать. Повторно осмотреть участок. Составить смету. Найти место в сапожной мастерской.

– Ты планируешь успеть все за оставшиеся полтора дня?

– Мне придется успеть за полтора дня, ведь в Ставрополь мы должны вернуться с уже принятым решением. Я пообещал отцу дать ответ до отъезда. Скорее всего, я соглашусь.

Я знала, что должна подчиняться воле мужа. Знала еще до никаха. Но не думала, что это окажется так трудно.

– Киштама, так будет лучше для нас троих. В Цурибе живут все наши родственники. Джума должна расти, зная, что она – часть большой семьи. Здесь похоронены обе ее бабушки. Здесь ее родина. Да, в Ставрополе жизнь более комфортная и свободная, но там у нас нет ничего своего. А здесь будет. Только представь – дом на берегу реки! С садом, огородом… И твоя мечта о собственном ателье станет реальностью.

Я вскинула на него удивленный взгляд и спросила:

– Разве я когда-нибудь говорила об этом?

Арсен улыбнулся:

– Тебе и не нужно говорить. Я и так все о тебе знаю. Ты не пожалеешь о том, что вернулась в Цуриб.

Я промолчала, а про себя подумала о данном Марьям обещании. Если худшее все-таки случится, кто-то должен будет позаботиться об Азиме и Эльмире.

Потому что вряд ли мой отец женится в четвертый раз.

Каракойсу – река в Дагестане, протекает по территории Чародинского, Гунибского и Гергебильского районов.

Халахуркац («Перевал длинных ущелий», авар.) – перевал высотой 3476 м, разделяющий верховья рек Самур и Каракойсу.

Цуриб – село, административный центр Чародинского района.

Никах – традиционный исламский обряд бракосочетания.

Чуду – дагестанские лепешки с начинкой, обжаренные на сухой сковороде.

Натух – дагестанская сладость, похожая на татарский чак-чак, только с орехами.

Пандур – аварский струнный инструмент.

В 1993 году священный для мусульман месяц Рамадан длился с 15 ноября по 14 декабря.

Хазрат – исламский религиозный статус, так же уважительное обращение к исламскому религиозному деятелю.

Махр в мусульманском семейном праве – имущество, которое муж выделяет жене, одно из главных условий для заключения брака.

Мучари – дагестанские оладьи из кукурузной муки и кефира, часто подаются с брынзой из овечьего молока.

Курзе – дагестанские пельмени, которые лепятся косичкой и начиняются мясом, яйцами, картофелем или творогом.

Корюк – уличная дровяная печь.

Дословно: «Если на то будет воля Аллаха».

На дагестанской свадьбе парень по традиции приглашает девушку на танец, протягивая ей цветок.

Мурух – село в Чародинском районе, в 14 км к северо-западу от Цуриба, расположено на реке Каракойсу.

Должно быть, имеется в виду высказывание царя Соломона: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

Джурабы – теплые носки из овечьей шерсти.

Ифтар – вечерний прием пищи у мусульман во время Рамадана. Начинается сразу после захода солнца.

Джума-намаз – коллективная молитва, совершаемая в мечети в пятницу в то же время, в какое обычно совершается полуденная молитва (зухр). Совершение джума-намаза предписано Кораном.

Садака – милостыня, обязательная для каждого мусульманина в Рамадан.

Ураза-Байрам – праздник, знаменующий окончание поста в Рамадан.

Махрам в исламском праве – близкий родственник, за которого женщина не имеет права выходить замуж.

Ботишал – традиционное аварское блюдо, круглая лепешка с начинкой из творога и мятого картофеля.

Никаб – исламский женский головной убор, закрывающий все лицо за исключением глаз.

Бывшее название улицы Мирзабекова в Махачкале, ведущей к железнодорожному вокзалу.

Такия – короткая закругленная тюбетейка, головной убор мужчины-мусульманина.

Макрух – действие, совершение которого является нежелательным и порицаемым для мусульманина.

Магриб – вечерняя молитва, совершаемая после захода солнца.

Михраб – ниша в стене, направленной в сторону Мекки. Там стоит имам во время проведения коллективного намаза.

Чапан – халат имама.

Джамаат – прихожане мечети, которые регулярно собираются для совершения коллективных молитв, изучения ислама и общения друг с другом.

Бохтар – город в юго-западном Таджикистане, административный центр Хатлонской области.

Зухр – одна из обязательных пятикратных молитв, совершаемая от момента, как солнце отклоняется от зенита, до момента, когда тень от предмета становится равной самому предмету.

Дуа – обращение мусульманина к Всевышнему с просьбой о помощи в трудном деле, об удаче в пути и пр.

Джаббар – могущественный, всемогущий.

Умма – религиозная община.

Согласно предписаниям ислама, первые три дня после похорон родственникам надлежит держать строгий траур; им запрещено участвовать в массовых мероприятиях, к которым относятся и поминки.

Джума – в переводе с персидского «родившаяся в пятницу».