На четвёртый день, ещё затемно, войско пришло в движение.

Я не стал ждать рассвета. Гуляй-города мы покатили за защитную полосу ночью, пока сумерки прятали наши потуги от вражеских глаз. Дело это вышло, мягко говоря, долгое. Чтобы протащить неуклюжие коробки наружу, пришлось вырывать колья из собственного частокола, заваливать землёй куски рва, ровнять проходы.

Я усмехнулся… сначала рыли ров, вкапывали колья, теперь всё это назад разбираем.

Зато к рассвету наши деревянные чудовища стояли мордами к вражескому войску.

Татары проснулись быстро. Едва на той стороне поля разглядели, что мы строимся, как их лагерь зашевелился. Ветер донёс крики, потом запели трубы. Я вытащил из-за пояса подзорную трубу, навёл её на холм. На вершине, у обвисшего после нашей ночной стрельбы шатра, стояли несколько всадников. И двое, кажется, тоже смотрели в нашу сторону через какие-то трубки. Думаю, вернее уверен, они разглядывали моих деревянных монстров, пытаясь понять, что за дрянь мы выкатили против них.

Пусть смотрят. К слову, я бы на их месте тоже занервничал.

Я повернулся к Ивану. Мальчишка сидел на коне в кольчуге из тигельной стали, в шлеме, с саблей на поясе. Рядом с ним была Ива. Доспех ничем не хуже, чем у Великого князя, лук пристёгнут к седлу у колчана, копьё и щит тоже при ней. Четырнадцать лет, а сидит в седле так, будто всю жизнь в набеги ходила. Валькирия, мать твою, иначе и не скажешь.

Я обменялся короткими кивками с Григорием, Семёном, Воиславом и Ратмиром. Им я доверил самое важное и самое неблагодарное дело… уберечь Ивана. Не только от татарской стрелы, но и от него самого. От геройства, от желания покрасоваться перед девчонкой, от любой дури, что взбредёт в одиннадцатилетнюю голову посреди боя.

Полки строились медленно, и я ничего с этим поделать не мог. Пятьдесят тысяч человек — это не десяток, и по свистку их не выстроишь. Пушки, что стояли вне гуляй-городов, выкатывали на размеченные места, разворачивали, подбивали клинья. Рядом с каждым орудием ставили телеги, обитые досками и промазанные глиной. В них находились бочонки с порохом, ядра, картечь. Ведь если шальная стрела прилетит, то… я даже думать не хотел, что будет. Одно точно — будет плохо.

Когда строй наконец встал, вперёд вышел священник. Я снял шлем, и за мной обнажили головы все, до кого доставал мой пример, а дальше по цепочке, до самых задних рядов.

Служба перед боем дело нужное. Священник в епитрахили поверх походной рясы поднял напрестольный крест, что вёз с собой в обозе, и пошёл вдоль первых рядов. За ним служка нёс кадило, и дымок от ладана тянуло по полю. Поп кропил воинов святой водой, окунал кропило в медную чашу и взмахивал, и капли летели на склонённые головы, на кольчуги, на копья.

— Спаси, Господи, люди Твоя…

Воины крестились, кто-то опускался на одно колено. Знамёна склонили, и священник благословил каждое крестом. Закончил он молитвой о даровании победы православному воинству и о упокоении тех, кому суждено пасть. Я слушал и думал, что вторую часть лучше бы поменьше, перед боем не стоит лишний раз напоминать людям, что многие из них до вечера могут не дожить. Но традиция есть традиция, не мне её ломать.

Когда поп отзвучал, я надел шлем и тронул Барса вперёд. Выехав перед строем, я развернул коня вдоль линии и набрал в грудь побольше воздуха. Кричать предстояло долго и громко.

— Воины! — заорал я во всю глотку. — Поглядите на ту сторону поля! Там стоят те, кто двести лет ходил в наши дома с огнём и саблей! Кто жёг наши деревни, кто уводил наших жён и детей в полон, кто резал стариков, не способных идти за арканом! Сколько ваших дедов сложили головы, защищая свои избы? Сколько ваших сестёр сгинуло на чужих базарах? — Набрав в грудь воздуха, я продолжил. — Мы пришли сюда не грабить! Мы пришли положить этому конец раз и навсегда! Чтобы Казань больше никогда не смотрела на Русь, как на свой хлев, откуда можно угнать скот да людей! Мы пришли, чтобы наши дети спали спокойно и видели над головой мирное небо, а не зарево от горящих сёл!

Я ткнул рукой назад, туда, где под охраной сидел в седле Иван.

— На нас смотрит сам Великий князь! Он, в свои годы, повёл вас на врага, что веками точил нашу землю! И каждый из вас отец, у кого дома остались сыновья и дочери! Так вот, ради них мы здесь! Чтобы они жили, не вздрагивая от слова «татарин»! Чтобы их не продали на полуденных торгах! Наше дело правое, и Бог сегодня с нами!

Голос у меня уже садился, но я выдавил последнее, самое нужное.

— Держите строй, слушайте команды, не лезьте вперёд понапрасну! Сделаем правое дело и вернёмся домой, к детям, с победой! С НАМИ БОГ!

И вот тут поле отозвалось. Сначала первые ряды, потом дальше, дальше, волной до самого обоза… рёв, лязг копий о щиты, крики. Кто-то орал моё имя, кто-то имя Ивана. Звук покатился над строем, и я почувствовал, как по спине продирает, но не от страха, а от того, что слова легли в душу.

Я развернул Барса и поехал обратно к своему месту, рядом с князем. Проезжая мимо Ивана, я поймал его взгляд. Глаза у мальчишки горели, и он смотрел на меня так, будто я только что на его глазах своротил гору.

После речи войско пошло.

Впереди медленно поползли гуляй-города. Три неуклюжие коробки на колёсах, ощетинившиеся словно ёжики копьями из бойниц. Между городами шли пешцы. Сомкнутый строй, копья на плечах, щиты внахлёст. Чуть позади катились пушки вне городов.

Я поднёс трубу к глазу. На холме у обвисшего шатра снова маячили всадники. Двое опять пялились в нашу сторону через свои трубки.

Расстояние между армиями сокращалось. Это было самое тяжелое — ждать, пока громадины доползут до нужного рубежа.

Татарский лагерь шевелился всё сильнее. Ветер донёс трубы, потом барабанный стук. Они строились за своей защитной линией, выводили лучников на вал. Я видел, как вражеская масса густеет вдоль рва, как мелькают флажки и бунчуки. Но за свои колья они пока не лезли. И правильно делали… к слову я бы тоже сидел и ждал, пока противник сам подставится.

Только вот подставляться я не собирался.

Когда до защитной линии татар осталось полверсты, я поднял руку. Рядом со мной стоял сигнальщик, который тут же с помощью флажков передал командирам, чтобы войско остановилось.

Почти сразу же гуляй-города замерли, а полки остановились. Я подождал, пока всё успокоится, пока осядет пыль и расчёты займут места. Спешить тут было нельзя.

Началось приготовление орудий. Я смотрел в трубу, как пушкари банят стволы и закатывают заряды. Видел, как московский сотник ходит вдоль линии, проверяя каждую пушку. И я следил за ним ожидая, когда он закончит проверку.

Минута тянулась за минутой. Тем временем татары на валу замерли, тоже ждали.

Словно почувствовав мой взгляд, сотник обернулся ко мне, поднял руку. Готово, понял я.

Я выдохнул, произнёс.

— Ну, с Богом, — сказал я.

Сигнальщик рядом взмахнул флажками.

— БАХ — БАХ — БАХ — БАХ — БАХ — БАХ!

Поле вздрогнуло. Над орудиями вспухли клубы дыма, потянулись вбок, по ветру.

Я же приник к трубе, выискивая, куда легли ядра.

Ядра легли с недолётом. Я видел, как фонтаны земли встали перед валом, как чугунные шары срикошетили в гущу татарского строя. И всего один докатился до самой линии кольев и снёс пару человек.

— Недолёт, — констатировал я.

Посмотрев в трубу, я увидел, что пушкари подбивают клинья поднимая стволы.

Второй залп вышел эффективнее.

На этот раз чугун лёг в самую кашу. Я приник к трубе и увидел, как ядро прошло сквозь плотный ряд всадников за валом, оставив просеку. Кони вставали на дыбы, люди валились, кто-то тащил из-под рухнувшей туши придавленного товарища.

— Вот это уже лучше! — сказал я.

Пушки в центре работали без устали. Я смотрел, как раз за разом чугунные шары вгрызаются в татарское построение, и понимал — долго они так не выстоят.

Ведь стоять под обстрелом и ничего не делать… самое поганое, что может быть на войне. Я это знал по себе. Когда в тебя летит смерть, а ты не можешь ответить, внутри всё закипает. Хочется либо бежать, либо броситься вперёд. А бежать им некуда — за спиной хан, позор, своя же конница. Значит, рано или поздно полезут.

— Ну, давайте, родимые, — пробормотал я себе под нос. — Не заставляйте себя упрашивать.

Иван подъехал ближе, привстал в стременах, вытягивая шею.

— Дмитрий Григорьевич, чего они стоят? Чего не идут?

— Терпят, князь, — ответил я, не отрываясь от трубы. — И надеятся, что мы порох спалим.

После шестого залпа на холме запели трубы, и татарская масса за валом зашевелилась. Сначала ручейками, через проходы в кольях, потом всё гуще. Конница выливалась на поле, разворачивалась широким полумесяцем.

— Пошли, — произнесла Ива.

На глаз, Ибрагим и Халиль бросили против нас тысяч пять-шесть лёгкой конницы. Лучники. Они шли не сплошной стеной, а растянуто, и их замысел был понятен. Они хотели подскакать на выстрел, засыпать гуляй-города и пушкарей стрелами, поджечь, отогнать расчёты от орудий.

— Пушкарям в центре бить ядрами пока далеко! — заорал я. — Картечь не тратить! Гуляй-города — молчать до моей команды!

Сигнальщик едва поспевал за мной флажками.

Центральные орудия ударили по накатывающей лаве. И вот тут стало видно, на что годится правильно поставленная батарея. Ядра входили в редкий конный строй и катились дальше, ломая ноги лошадям и сшибая всадников. Я видел в трубу, как одно ядро снесло сразу троих… словно косой по траве махнули. Конница на скаку — это страшная сила, но против чугуна, что летит на версту, эта сила мало что значит.

Татары валились. Кони спотыкались о туши павших, всадники летели через головы, задние налетали на передних. Лава дрогнула, начала расползаться. Им пришлось разорвать строй, обходить завалы из мёртвых лошадей, и красивый их охват рассыпался на отдельные клочья. Именно этого я и хотел.

Они доскакали… вернее вылетели на дистанцию выстрела и начали свою пляску. Конная карусель закрутилась перед нашим строем. Всадники проносились вдоль линии, привставали в стременах, пускали стрелы на скаку и уходили по дуге, уступая место следующим. Стрелы посыпались на гуляй-города, на щиты пешцев, на телеги.

Я смотрел, как на скаты деревянных крепостей градом летят горящие стрелы. Татары обмакивали наконечники в смолу, поджигали, били навесом, целя в крыши. Стрела втыкалась в обмазанный сырой глиной с песком тёс, шипела и гасла. Пока что ни одна не занялась. Выдохнул сквозь зубы.

Но стрелы продолжали падать.

И я видел, как один пешец у ближнего города схватился за шею и осел. Как другому пробило плечо навылет. Из бойниц гуляй-городов уже потащили раненых вглубь. Война есть война, без крови не бывает.

Видя, что татары не идут на сближение, я передал через сигнальщика приказ войскам начать движение на сближение.

Гуляй-города медленно потянулись вперёд, за ними пошли воины.

А потом я поднял руку, и гуляй-города дали залп из арбалетов. Почти сорок крепостных бойниц на каждой коробке плюнули болтами разом.

Я не видел всех, но видел ближний город, и этого хватило. Туча коротких толстых стрел ударила в карусель в упор, с тридцати-сорока шагов. Лошади кувыркались через голову, всадники летели наземь. Болт с такого расстояния прошивал и щит, и кольчугу, и человека за ней. Карусель захлебнулась там, где напоролась на залп, и снова образовалась куча-мала из бьющихся коней и людей.

Арбалетчики прятались за двойные стены, крутили вороты, снова высовывались в бойницы.

— Бах, — следующий залп. Не такой стройный, вразнобой, но непрерывный. Болты летели из узких прорезей, а в ответ татарские стрелы бессильно тыкались в тёс и землю между досками. Они стреляли по щелям шириной в ладонь, по мелькающим в них головам и почти не попадали. А мы били по открытому полю, по живой мишени.

Татарская карусель ещё крутилась, ещё огрызалась, но я уже видел — они выдыхаются. Поле перед гуляй-городами устилали туши лошадей и тела. Кое-где раненые кони бились, молотили копытами, придавив седоков. Стоял дикий вой. Лошадиный визг, человеческие крики, всё мешалось в одну кашу.

И вот тогда я заметил, как из-за вала выливается новая волна. Это шла не лёгкая конница, а нукеры, кольчужники, настоящая ударная сила. Кто-то из ханов решил, что лёгкая карусель завязла, и пора давить нас в лоб всей мощью.

Они хотели проскочить простреливаемое поле одним рывком и врубиться в наш центр.

— Ратмир, веди курмышских! — повернулся я к другу. — Гранаты к бою!

Мои ребята стояли в резерве именно на такой случай. У каждого был короб с чугунными шарами, начинёнными порохом, с фитилями, вываренными в зольном растворе.

Ратмир молча кивнул и, тронув коня, понёсся к войску.

Тем временем татарская лавина успела построиться и понеслась в центр войска. Тяжёлые всадники шли клином, нацеленным в промежуток между двумя гуляй-городами, туда, где стояли пешцы.

Курмышские разом запалили фитили и с помощью пращей запустили гранаты в накатывающую массу. Секунда. Две… и поле взорвалось.

Гранаты взрывались среди лошадей, и я видел, как взрывная волна выкашивает целые куски строя. Чугунные осколки рвали и коней, и людей. Лошадь вставала на дыбы с распоротым брюхом, всадник летел под копыта задних, те валились на него. Лавина споткнулась, смялась, передние ряды легли костьми, а задние с разгона врезались в эту мешанину.

— Бах-бах-бах, — дали почти слитный залп картечью пушки. И то, что творилось с войсками казанцев… на такое было страшно смотреть. За пару секунд лишились жизни не меньше тысячи людей. Несколько рядов буквально смело… началась давка. Тем не менее часть нукеров проскочила сквозь разрывы и врубилась в строй пешцев.

И началось сражение.

Я видел, как первый ряд копейщиков принял удар на копья. Кого-то смяли, втоптали в землю вместе с древками. Татарин в добротном доспехе перелетел через гриву своего коня и упал прямо в гущу наших, и его тут же забили.

Лязг стоял такой, что закладывало уши. Сабли о шлемы, копья о щиты, хрип, мат, вой раненых лошадей.

Один наш пешец рубанул татарина по ноге. А тот, уже падая, развалил парню голову саблей. Оба рухнули рядом…

Поле превратилось в одну сплошную мясорубку. Слева, где стоял Холмский, татарская конница вломилась в строй, и там кипело так, что не разобрать, где свои, где чужие. Кони без седоков метались, давили живых и мёртвых без разбору. Я видел, как здоровенный батыр прорубался сквозь наших, и сабля его взлетала и падала, взлетала и падала. Каждый взмах и кто-то оседал на землю. Пока кто-то не подсёк ему коня под бабки. Жеребец рухнул, и батыра подняли на копья прежде, чем он встал.

Справа дрались за один из гуляй-городов. Татары спешились, лезли к стенам с топорами, пытались поддеть щиты, выломать. Арбалетчики били их в упор, через бойницы, почти не целясь — промахнуться было просто нельзя. Тела копились у полозьев, и новые лезли прямо по ним, по своим мёртвым, как по ступеням. Один долез до верхнего края, перевалился внутрь и его там приняли.

Я видел, как один сотник из нижегородских собирал вокруг себя дрогнувших нижегородцев, заталкивал их обратно в строй древком копья, и ведь удержал. Сомкнули щиты, ощетинились.

Татарин с арканом подлетел к нашему краю, метнул петлю, выдернул копейщика из строя, потащил за собой. Парень орал, цеплялся за землю пальцами, борозды оставлял. Кто-то из лучников пришёл ему на выручку, и стрела вошла татарину под лопатку. Тот выгнулся, выпустил аркан, и парня втащили обратно за спины своих.

В центре дела шли лучше. Пушки, что стояли вне городов, отработали своё ещё до сшибки, выкосили татарские порядки на дальних подступах так, что в атаку те пошли уже рваными кусками, без единого кулака. И теперь копейщики держали то, что докатилось.

— Гонца к Холмскому! — крикнул я. — Пусть фланговые пушки готовят! Если ещё одна волна пойдёт, ждать команды и без неё не стрелять!

Дружинник сорвался с места, и я уже отдавал следующий приказ.

— Скачи к княжичу Бледному! Левый край держать, нижегородцам не отступать ни на шаг!

И второй гонец помчался к левому флангу.

Я вертелся в седле, выхватывая трубой то один участок, то другой. Татары бросили ещё два тумена, и сражение у центра закипело с новой силой.

— Дмитрий! — обратился ко мне Григорий. — Не пора ли конницу пустить! Видишь же, строй ломаться начинает. Числом давят…

Он был прав.

— Сигнальщик! — крикнул я. — Конницу за полками в брешь! Бей по увязшим, гони к валу!

Флажки взметнулись. И через минуту из-за нашего строя выкатилась свежая русская конница. Она обтекла гуляй-города с обеих сторон и ударила татарам во фланг и в спину.

Это было красиво и страшно одновременно.

Наши всадники врезались в расстроенные ряды татар, и пошла рубка.

Я смотрел на это и видел всё разом, как одну большую кровавую картину… Ибрагим и Халиль понимая, что дело дрянь, отправили ополченцев, чтобы те не допустили разгром конницы.

— Сигнальщик, пушкам огонь по пешцам! Нельзя дать им построиться!

Прошло полминуты и прогремел орудийный грохот. А следом в гущу людей, которые еще вчера работали в поле, полетели гранаты. Дрогнули… и теперь командиры пытались погнать эту толпу на подмогу.

Я снова посмотрел на бой конницы. И выцепил момент, как русский дружинник снёс саблей голову нукеру, и та покатилась под копыта, а тело ещё сидело в седле пару мгновений, не понимая, что уже мертво. Рядом другого татарина сбили конём, и он не успел подняться, копьё вошло ему под лопатку, пригвоздив к земле. Лошади вставали на дыбы, валились друг на друга, давя и своих, и чужих. Тем, кто падал в эту кашу, уже было всё равно под чьим копытом ломаются рёбра.

Татары дрались смело. Чёрт, надо отдать им должное, трусами они не были. Я видел, как один батыр в чешуйчатом доспехе, потеряв коня, встал спиной к спине с товарищем и отбивался саблей от троих наших разом. Положил одного, ранил второго, и только третий, изловчившись, достал его сзади копьём. Видел, как другой татарин, небольшого роста, кинулся на дружинника, но в последний момент споткнулся и буквально сам налетел на копья.

Наши тоже ложились. Видел, как одного утащили арканом с седла и тут же иссекли саблями. Кровь летела брызгами, пыль мешалась с пороховым дымом, и сквозь эту серую пелену мелькали то блеск железа, то оскаленные конские морды, то падающие тела. Кто-то орал по-русски, кто-то по-татарски, и в общем рёве уже нельзя было разобрать, где боль, а где ярость. Поле превратилось в одну огромную мясорубку.

Сигнальщик ждал моего слова, не сводя с меня глаз. Я выискивал в трубу, где жмут крепче, где наши вязнут, где надо подпереть.

— Левый край, — бросил я сигнальщику. — Гони туда запасную полусотню московских всадников.

Флажки взлетели.

Стоило поднести трубу к глазу, увидел, как один наш конник вылетел из седла со стрелой в глазу. Другому татарин на скаку распорол бок, и тот ещё держался в седле, скрючившись, прижимая руку к ране, пока не сполз наземь.

Татары стали сдавать.

Их центр пятился к валу, лёгкая конница откатывалась, тяжёлая истекала кровью в свалке. Я уже начал думать, что вот оно, перелом, сейчас побегут, как на холме снова взвыли трубы. И из-за вала, через проходы, хлынула новая лавина.

Я навёл трубу. Впереди скакал всадник в богатом доспехе, под бунчуком. И я узнал его! Это был Халиль.

Он вёл свежий резерв, тысячи две-три конницы, надеясь сдвинуть испуганное ополчение с места и повести их в бой.

— Пушкарей в центре! — заорал я сигнальщику хотя он стоял рядом со мной. — Передавай срочно: стрелять по коннице КАРТЕЧЬЮ!

Сигнальщик задёргал флажками. Я видел, как у орудий заметались расчёты, выхватывая из телег мешки с картечью.

Лавина Халиля неслась, и они уже пересекли черту рвов, как…

— БЕЙ! — рявкнул я. — БЕЙ ЖЕ, СУКИНЫ ДЕТИ!

И меня словно услышали.

— БАХ-БАХ-БАХ… БАХ-БАХ-БАХ! — прогремели пушки.

Десятки орудий выплюнули картечь в упор, в лоб накатывающей коннице. Стреляли не только центральные орудия, но и пушки с флангов и установленные на гуляй-городах! Тысячи чугунных шариков веером ударили по лаве с полусотни шагов. И конница Халиля перестала существовать.

Я видел это в трубу и не мог отвести взгляд, хоть и хотелось. Передний ряд просто смело. Не сбило, не повалило, а именно смело, разорвало в кровавые ошмётки. Лошадей рвало вместе со всадниками, в воздух взлетали куски мяса, обломки сёдел, оторванные конечности. Картечь прошла сквозь плотный строй, как горсть камней сквозь паутину. И там, где секунду назад неслась тяжёлая конница, осталась полоса развороченной плоти.

Лавина превратилась в бьющуюся, орущую груду.

Что стало с Халилем я не разглядел. Был бунчук… и нет бунчука. То ли картечь достала хана, то ли он сгинул под своими же конями в этой свалке. Я не знал.

Поле перед нами стало адом. Иначе не скажешь… и наконец-то татары не выдержали.

Их конница откатывалась от нашего центра. Сначала пятилась, отбиваясь, потом стала разворачиваться. Свалка у пешцев редела, прорвавшихся нукеров добили, и наша конница гнала остатки к валу, рубя в спины.

Началась паника.

В этот момент на холме протрубила труба. Видимо Ибрагим решил сохранить часть своих войск дав сигнал к отступлению.

Татары услышали его, и то, что ещё держалось на поле, разом покатилось назад. Конница хлынула к валу, давя так и не вступившее в бой ополчение, бросая раненых, теряя на ходу убитых.

Я опустил трубу.

— Уходят, — сказал кто-то рядом.

Иван привстал в стременах, потом посмотрел на меня.

— Мы победили? — спросил он. — Дмитрий Григорьевич, мы их разбили?

Я посмотрел на поле. На дым, на тела, на бьющихся лошадей, на наших, что добивали отстающих у самого вала. На гуляй-города, всё ещё плюющиеся редкими болтами вслед бегущим.

— Да, мы одержали громкую ПОБЕДУ! — сказал я, после чего заорал во всё горло. — УРААА! УРАА! — мой крик подхватили все, кто был на холме, и скоро всё войско вскидывало вверх копья и сабли празднуя победу.

Это было первое сражение, в котором я не обагрил саблю кровью. И только сейчас, я заметил, что у меня дрожат руки. Я сжал поводья сильнее, чтоб никто не увидел.

Я повернулся к дружиннику.

— Скачи к Шуйскому и Бледному! Мой приказ: начать преследование врага. Надо сократить число тех, кто будет защищать стены Казани. — Повернулся ко второму дружиннику. — Ты скачи к Холмскому! Вели ему захватить вражеский лагерь и пусть выставил охранение у вражеского обоза.

— Сделаю, — тут же ответил дружинник и умчался вслед за товарищем.

После чего я тронул Барса и поехал к шатрам, куда уже начали стаскивать раненных.

Раненых натащили к шатрам уже порядком… на глаз, человек триста. Но это было только начало. Бой закончился совсем недавно, и я понимал, что скоро повезут остальных. Тех, кто сейчас лежал в поле, кого ещё искали среди мёртвых лошадей и поломанных копий. И всё же я ловил себя на мысли, что их будет куда меньше, чем на Сурской дуге.

Фёдор и Матвей уже распоряжались. Развели раненых на два потока… на тяжёлых и на тех, кто может потерпеть. Между ними сновали ученики, таскали воду, бинты… делали всё, что им скажут.

Я смотрел и думал, что не зря потратил на этих парней столько времени.

Я шёл между лежащими и невольно отмечал раны. Их было видно с одного взгляда. Больше всего ран было нанесено стрелами. И это не клинковая рана, у неё свой почерк. Сабля или копьё оставляет ровный длинный разрез. Стрела бьёт иначе. Узкий вход, рваный, наконечник тащит за собой вглубь клочья ткани, кожу, грязь. Снаружи дырка с ноготь, а внутри весь канал изодран. И вытащить её, чаще всего, отдельная морока. Гранёный наконечник цепляется зазубринами за мясо и, если дёргать дуром, как тот Казимир когда-то тянул из Саввы, то наделаешь беды больше, чем сама стрела.

Я подошёл к Фёдору.

— Работа для меня есть?

Он отнёсся к вопросу спокойно. А вот на учеников надо было посмотреть. Для них Фёдор в эту секунду вырос на голову… стоит и спокойно раздаёт задачи мне… воеводе Московского войска.

Я мысленно усмехнулся.

— Да, — сказал Фёдор и повернулся к ближнему ученику. — Помоги боярину переодеться. Потом тащите того, с копьём в бедре.

Я кивнул и пошёл к шатрам.

Ученик помог стянуть кольчугу. Потом парень полил мне на руки из ковша, и я взялся за щёлок. Мыл долго, до локтей, под ногтями, не торопясь. Потом плеснул сверху спиртом…

Когда я обернулся, раненый, без сознания, уже лежал на столе. Взглянул на молодое лицо, обратил внимание, что борода только-только начала пробиваться. Я начал осмотр и сразу увидел жгут… кто-то перетянул ногу выше раны куском ремня, закрутил палкой.

Поняв, что жгут поставили не просто так, нахмурился. Быстро разрезал тряпки, развёл края раны и понял, что Фёдор подкинул мне задачку под стать. Так сказать, совсем не из лёгких. Копьё вошло во внутреннюю часть бедра и порвало бедренную артерию.

— «Кто же такой умелец, что смог правильно наложить жгут?» — подумал я. В этот момент помогавший мне ученик потянулся к ремню.

— Жгут пока не трогай, — сказал я ему тут же. — Держи ногу. Вот так, — показал, что от него требуется, продолжил. — И не отпускай, что бы ни было.

Я промокнул рану, убрал сгустки. Артерию надорвало не до конца, стенка лопнула с одного бока, и это было к лучшему. Сшивать полностью перебитый сосуд куда сложнее. Я взял зажим, пережал артерию выше повреждения и ниже, два маленьких костяных зажима.

Потом осторожно, по чуть-чуть ослабил жгут. Хотел посмотреть держат ли зажимы. И они держали хорошо. Из канала кровь сочилась, но из самой артерии, нет.

— Спирт, — бросил я.

Промыл рану. Парень дёрнулся, тело почуяло боль даже сквозь беспамятство. Ученик навалился, удержал ногу.

Я заправил нить. Тонкий шёлк, вываренный, прокалённый. Игла изогнутая, под мой палец. Шить сосуд, мягко говоря, тяжелая работа. Стенка скользкая, тонкая, рвётся от косого движения. Я клал стежки часто, мелко, выворачивая края наружу, чтобы кровь шла по гладкому, а не цеплялась за швы изнутри. Иначе схватится сгусток и закупорит всё к чертям.

Стежок. Узел. Стежок.

В шатре было душно, пот тёк по виску, капал на ресницы, и я мотал головой, чтобы не лез в глаза. Ученик это заметил, шагнул и вытер мне лоб рукавом.

Когда последний узел лёг, я медленно снял нижний зажим. Шов набух, потемнел… и удержал. Ни струйки не появилось. Потом снял верхний. Артерия наполнилась, дрогнула под пальцем тугим толчком. После чего я постоял секунду, глядя, не пробьёт ли где. И, слава Богу, не пробило.

И вот тут парень начал приходить в себя. Веки задрожали, грудь поднялась рывком, он протяжно застонал.

— Конопляный взвар, — сказал я ученику. — Готовь быстро. Не хватало, чтобы сейчас вся работа пошла насмарку.

Ученик метнулся к склянкам. Но взвар не понадобился. Парень снова обмяк, голова откинулась, стон оборвался на полузвуке. Честно, в тот момент я насторожился… это могло быть плохо.

Поднял ему веко, заглянул в зрачок. Тот сузился от света, потом разошёлся. Второй так же. Ровно, как положено.

— Фух, — выдохнул я. Не помер, не отходит… просто провалился обратно в беспамятство. Тело само себя пожалело, отключилось от боли. Так оно и к лучшему.

— Отставить взвар, — сказал я. — Без сознания он. Держи ему ногу, продолжаем.

Артерию я зашил, но работа на этом не кончалась. Рана была глубокая, грязная, копьё притащило в канал и обрывки штанины, и землю. Я раздвинул края шире, велел ученику подержать крючками, и принялся вычищать. Промывал солевым раствором, потом спиртом, выбирал пальцами и пинцетом всё, чему в ране делать нечего: нитки, окалину, бурую крошку. Спешить тут было нельзя.

Мышцу копьё разворотило знатно. Я свёл разорванные пучки, наложил швы послойно — сперва глубокие, стягивая мясо, потом помельче, ближе к коже. Кетгута* у меня тут не было, шил всё тем же шёлком, но это терпимо. Главное не затягивать намертво, оставить рану дышать, дать сукровице выход. Поэтому в нижний угол я заложил тонкий жгутик просмоленной нити… своеобразный дренаж, чтоб гной, если соберётся, тёк наружу, а не внутрь.

Вдруг снаружи кто-то заорал, но не так, будто увидел старого знакомого или радуется чему-нибудь. Нет. Так кричат во время смертельной опасности.

Я быстро бросил перо и вышел из шатра.

Картина сложилась мгновенно. На земле лежал наш дружинник. Под ним растекалось тёмное пятно, но он ещё сопротивлялся стоящему над ним молодому татарину, занёсшему кинжал. С запозданием я отметил, что он ещё совсем мальчишка…

Но думать было некогда. Я на рефлексах выхватил кинжал из-за пояса и метнул… и лезвие вошло татарину в шею.

Он замер. Кинжал выпал из его пальцев, и парень повернул ко мне голову. Я увидел в его глазах сильную обиду… обиду на то, что вот так всё кончается, что он умирает и ничего уже не поправить. Он смотрел на меня, оседая, потом колени подломились, и он рухнул лицом в землю. Дёрнулся пару раз и затих.

Вскоре я узнал, что это был сын Халиля, которого я хотел расспросить вечером.

Не тратя время, я подбежал к нашему воину. Опустился на колено, рванул его за плечо, перевернул. И сразу понял, что поздно. Удар пришёлся в грудь, прямо в сердце. Он был ещё жив, но уже уходил. Попробовал поднять ладонь… то ли ко мне тянулся, то ли просто так, в пустоту. Я подхватил его руку, но не успел сжать. Она обмякла в моей, взгляд поплыл, расфокусировался, и зрачки ушли куда-то мимо меня… в небо.

Я не знал его. Простой парень, каких у меня под рукой тысячи. Я стоял с протянутой рукой и у меня пронеслась мысль, что он просто не хотел умирать один. Хотел, чтобы кто-то держал его за руку.

Я аккуратно опустил его ладонь ему на грудь и поднялся.

Вокруг уже собирался народ. Многие видели, что произошло, да только издалека, и никто не успел дёрнуться. Винить было некого. Разве что погибшего дружинника, что недооценил сына хана и глупо подставился, наверняка, под свой же кинжал.

— Этого, — я повернулся к ближайшим воинам показывая на тело нашего, — обмыть, обрядить как положено. Похороним с честью вместе с остальными.

Двое тут же шагнули вперёд.

— А этого, — я подошёл, выдернул кинжал, обтёр его о полу татарского халата, сунул обратно в ножны, — к пленным несите.

Сына хана подняли за руки и за ноги. Голова его моталась, и тёмная струйка тянулась за телом по вытоптанной траве.

Я пошёл следом.

Пленные были согнаны в низину за нашим станом, в стороне от шатров. Четыре с лишним тысячи, и по лесам их пряталось ещё больше, поэтому я был уверен, что количество пленных увеличится.

Толпу татар обнесли телегами, расставили караулы с арбалетами и копьями. Некоторое время на нас не обращали внимания, но когда тело сына Халиля внесли в круг и положили на виду, гул оборвался.

А потом началось. Сначала один, потом другой узнал, кого принесли. Татары поднимались на колени, тянули руки, выли. Голосили так, что у меня самого по хребту продрало, хоть я и навидался всякого. Они качались, били себя по бёдрам, кто-то рвал на себе ворот.

Выли, правда, не все. Часть сидела молча, угрюмо глядя в землю. Вероятнее всего, это были люди Ибрагима.

Я вышел вперёд, поднял руку. Дождался, пока вой поутихнет хоть немного.

— Кто говорит по-русски? — громко спросил я.

Сначала стояла тишина. Потом из толпы поднялись двое. Один в простой драной рубахе, второй покрепче, в добротном халате, перетянутом кушаком. Я указал на второго, потому как голос знатного будет выше простолюдина.

— Ты. Переводи мои слова, чтобы все слышали. Соврёшь, и я узнаю, у меня там, — я кивнул себе за плечо, — ещё толмач сидит. Понял?

Он сглотнул и кивнул.

— Это, — я показал на тело, — сын хана Халиля. И я надеюсь это последняя кровь, пролитая на этом поле.

Толмач затараторил. Я ждал, пока он закончит, потом продолжил.

— Его взяли живым, но, когда его вели ко мне для разговора, он бросился на сопровождающего его воина с кинжалом. Мой воин погиб, за это я убил сына хана. Он сам выбрал, как умереть.

— «Блин, я даже не подумал спросить, как его зовут», — мысленно я отругал себя. Но быстро успокоился. Это уже неважно. Учитывая, что здесь большая часть вчерашние крестьяне из ополчения, они тоже не знают, как звали сына хана Халиля.

Тем временем гул прошёл по толпе пленников.

— Слушайте теперь про живых, — продолжил я. — Ваши раненые, — я повёл рукой в сторону, где за станом стояли мои шатры с лекарями. — Наверное, вы уже знаете, что им начали оказывать помощь мои лекари. Но сразу говорю, не воспринимайте доброту за слабость. Пока что мы враги! А мёртвый враг бесполезен, в отличие от живого человека, который ещё на что-то сгодится.

Толмач запнулся на этом, с гневом глянул на меня.

— Вас будут кормить, — продолжил я. — Не досыта, врать не стану, но с голоду никто не сдохнет. А когда война кончится… А она кончится скоро и Казань падёт. Вы оказались слабее русский полков. И недавнее сражение на этом поле ясно показало это! — Я сделал паузу, огляделся по сторонам всматриваясь в лица казанцев. — В общем, тем, кто захочет, предложат службу Великому князю Московскому.

Куда именно их расселят я говорить не стал. Ни к чему им сейчас знать, что осядут они не в родных аулах, а на дальних рубежах да в порубежных крепостях, где будут стеречь чужие границы от таких же, какими были сами. Об этом потом. Сначала пусть привыкнут к мысли, что вообще будут жить.

— И вот что запомните крепко, — я повысил голос, и толмач подобрался. — Мы пришли не пограбить и уйти. Мы пришли сюда насовсем. Казань станет частью Москвы. Земля, вера… останется с вами. Но грабить и убивать русских людей больше нельзя. Ходить за полоном за Суру — НЕЛЬЗЯ! Ни вам, ни детям вашим, ни внукам. — Я обвёл их медленным взглядом, от края до края. — А кто пойдёт, того ждёт одно — СМЕРТЬ. Раз и навсегда запомните это слово. Кто поднимет саблю на русского, УМРЁТ.

Толмач договорил и замолчал, и в низине стало тихо.

Я смотрел на них, и они смотрели на меня. Четыре тысячи пар глаз желающих быть, где угодно, только не здесь.

Говорить что-то ещё не было смысла. Я ещё раз глянул на тело мальчишки и тяжело вздохнул. Он мог бы стать тем, кого я с разрешения Марии Борисовны поставил смотреть за Казанью. Я ведь правда хотел на него посмотреть, приглядеться. А вместо разговора всадил ему нож в шею.

Но в этом виноват только он сам.

Я развернулся и пошёл обратно к шатрам. За спиной снова поднялся гул, на который я уже не обращал внимание.

Рим.

Апрель 1470 года

(до выхода Московский войск на Казань )

Слова Ярослава повисли в воздухе, и я стоял и не понимал их. То есть по отдельности понимал каждое. «Великая княгиня». «Убила». «Алёну». А вместе они не складывались… мозг просто отказывался пропускать эту фразу внутрь.

— Что ты сказал? — глухо спросил я.

— Брат, — Ярослав впервые назвал меня так, и от этого стало только хуже, — Великая княгиня убила Алёну… Арр! — он прорычал, сжимая рукоять так, что клинок наполовину пополз из ножен и с лязгом упал обратно. — Она приехала с рындами на твой двор и стоило Алёне выйти на крыльцо… её убили из арбалета.

Тело среагировало раньше головы… пальцы сами собой сжались на рукояти сабли, дыхание сбилось, и мне стоило чудовищных усилий не достать оружие. Поведение Холмского, Шуйского и Рюриковичей рисовало в моём наполненном злостью мозгу образ врага. Я хотел крови… мести, возмездия.

Справа и слева от меня молча встали Семён и Григорий. Просто встали, и я увидел, как их ладони легли на рукояти. Напротив нас стояли Холмский, Шуйский, оба Рюриковича. И между ними, за их спинами — Иван. Восемь человек с саблями в тесном шатре, и каждый смотрит на чужие руки. Было очевидно, что одно неловкое движение или слово и здесь прольётся кровь.

Внутри я понимал, что резни нельзя допустить. Тем более, что я понял, что они пришли на защиту Ивана.

Но у меня и в мыслях не было вымещать на мальчишке свою злость. Он-то тут ни при чём.

Вдруг полог откинулся.

— Вань, я мишень новую поставила, пошли постре… — Ива осеклась на полуслове.

Не представляю о чём она подумала в тот момент. Но картина выглядела примерно так… восемь воинов, руки на саблях, перекошенное лицо Ярослава. За спинами Рюриковичей — Иван.

К её чести, думала она недолго. Миг, и в два шага оказалась за спиной Семёна, и её ладонь легла на кинжал. Четырнадцать лет девчонке. А соображает быстрее иных сотников.

Я покачал медленно головой, посмотрел на Холмского.

— Кто прислал вести о смерти? И когда? Из Москвы? — я всё ещё цеплялся за надежду, что это ошибка. Что где-то в цепочке гонцов кто-то что-то переврал, и Алёна жива.

— Гонец прибыл от моего сына, — ответил Холмский.

— И? — почти выкрикнул я.

Иван в это время крутил головой, силился понять, что происходит. Разумеется, он всё слышал. Но понять и принять — для одиннадцатилетнего парня это две разные вещи. Он попытался выйти вперёд, и но Дмитров молча завёл его к себе за спину. Мальчишка возмутился было, но осёкся, глядя на наши лица.

— Из послания ясно одно, — продолжил Холмский глядя мне в глаза. — Твоя жена погибла, Дмитрий. Как и сказал Ярослав, её убил один из рынд Марии Борисовны.

— Этот рында выкрикнул: «Смерть роду Строгановых, что околдовали Великую княгиню!», — с перекошенным от ярости лицом произнёс Ярослав.

Я повернулся к шурину.

— А тебе от кого вести пришли?

— От отца, — тут же ответил Ярослав. — А ему сообщил твой бывший сотник. Богдан.

— Богдан? — ещё сильнее удивился я. — Где он?

Ярослав оскалился.

— Люди Марии Борисовны напали на него по дороге. Но он отбился и добрался до Нижнего Новгорода. Передал всё отцу, и отец сразу послал гонцов к тебе.

— И они прибыли одновременно? Оба? — мне показалось это неправдоподобным.

— Практически да, — ответил Ярослав.

Я посмотрел на Григория. На Семёна. Потом на Ярослава, на его красные глаза, на пальцы, что в третий раз ползли к рукояти. Он был на взводе. Ещё немного, и он либо рубанёт кого-нибудь из Рюриковичей, либо вскочит на коня и поскачет в Москву, мстить. Я понимал это состояние… потому что сам сейчас стоял в шаге от него.

Поэтому я сделал то, чего от меня никто не ждал.

Шагнул к шурину и хуком врезал ему в челюсть.

Голова Ярослава мотнулась, глаза поплыли, и он мешком осел на землю. Семён успел подхватить его под мышки, чтобы не приложился затылком. В шатре стало очень тихо. Все смотрели на меня, как на умалишённого. Может, и правильно смотрели.

Я тряхнул кистью. Удар дошёл до цели, но и в руку отдал так, что пальцы свело.

— Семён, — сказал я, — зови моих телохранителей. Княжича Бледного, который перебрал лишнего, тащите в мой шатёр. Приставишь к нему двоих… нет, четверых курмышских. И чтобы глаз с него не спускали. Когда проснётся, не выпускать, пока я не приду.

Семён кивнул и, высунувшись из шатра, свистнул кого-то. Я повернулся к отцу.

— Отец, прошу тебя, отправляйся в Москву. Разберись, что произошло. Сможешь?

— Да, — коротко ответил Григорий, и тут же спросил. — А охрана Великого князя?

Я посмотрел на Шуйского.

— Алексей, с этой минуты ты отвечаешь за жизнь князя.

— Почему не мы? — почти хором подались вперёд Дмитров и Меньшой.

— Потому что я вам не доверяю.

Сказал, как есть. Не время было подбирать слова. Братья переглянулись, Меньшой открыл рот, но я опередил.

— Если Мария Борисовна и впрямь замешана в смерти моей жены и нерождённого ребёнка… — я сделал паузу. — Я даже представлять не хочу, что будет.

Меньшой закрыл рот и правильно сделал. Тем временем я перевёл взгляд на Холмского.

— Где твой гонец?

— У меня в шатре.

— Веди. — И прежде, чем сдвинуться с места, я посмотрел на Иву. — Беги к полкам Ярослава. Найди тысяцкого. — Она кивнула. — Скажи, что воевода Строганов просит привести гонца от князя Бледного к шатру Холмского. Бегом.

— Сделаю, — тут же ответила Ива. Перед тем как выскочить, она метнула взгляд на Ивана, потом посмотрела на Рюриковичей и смачно плюнула на землю. Открыла было рот сказать что-то ещё, но Григорий отвесил ей лёгкую затрещину.

— Бегом выполнять приказ воеводы.

Ива обиженно повернулась, глядя на отца, но, столкнувшись с ним взглядом, потеряла желание выяснять отношения. Миг, и она исчезла.

Дождь фактически закончился вместе с боем… раз, и всё. Туча уползла на север и на короткий миг над лагерем повисла тишина.

Однако длилась она не долго. Вскоре уже округа заполнилась стонами раненых и криками десятников, собирающих своих. Кто-то долго звал какого-то Фрола, и по голосу было ясно, что зовущий потерял надежду найти того живым.

Я сидел в седле у южного участка рва и смотрел, как лагерь приходит в себя. Между телами ходили люди с носилками. Раненых наших стаскивали к шатрам, где уже развернулись лекари Фёдора. Татарских тяжёлых, кого уже не вытянуть, добивали коротким ударом в шею. Просто потому, что оставить человека умирать до утра с распоротым животом гораздо хуже.

Убитых наших складывали в ряд у частокола. Я насчитал почти сотню тел, прежде чем остановился.

У недокопанного участка рва, там, где лежал батыр со стрелой в глазнице, я заметил Семёна. Он стоял возле тела, но смотрел не на него. Рядом с мёртвым хозяином топтался здоровенный конь… под стать батыру. Стоял и не уходил. Семён что-то говорил ему вполголоса, гладил по морде, потом полез в седельную сумку убитого, достал оттуда горсть чего-то и скормил с ладони. Конь взял.

Потом Семён подобрал поводья и повёл его в мою сторону. Я уже приготовился спросить, что он хочет с ним делать, но он прошёл мимо. Разумеется, я развернул Барса, чтобы посмотреть куда он идёт.

И на валу увидел Иву. Я уже думал, что она ушла отдыхать, но оказывается она не покидала поле боя. Было видно, что она ещё там, в бою.

После первого боя у многих бывает отходняк. Такой накрыл и Иву.

Семён остановился перед ней и протянул поводья.

— Твой трофей с первого врага, — сказал он.

Ива медленно подняла на него взгляд, потом посмотрела на коня. Конь посмотрел на неё. И тут её отпустило и она улыбнулась. Взяла поводья, подошла к седельной сумке, вытащила горсть овса и подставила ладонь, второй рукой поглаживая гриву.

— Назову тебя Ветер, — сказала она коню.

— Почему Ветер? — подъехав спросил я.

Она повернулась ко мне. Дождевая вода стекала у неё с волос за ворот, а ей было плевать.

— Не знаю. Просто мне нравится это имя.

Я усмехнулся и, погладив коня за ушами, ещё раз оглядел поле боя.

Оставаться смысла не было. Но, прежде чем уехать, я подъехал к шатрам лекарей, нашёл старшего из фёдоровских учеников.

— Справляетесь?

— Справляемся, воевода.

— Если понадоблюсь, передай Федору, чтобы слал за мной сразу.

Ученик кивнул, не отрываясь от работы.

А у меня были другие дела. Звучит цинично… ночная вылазка, раненые, а у воеводы «дела». Но именно поэтому и дела. Потому что, если я отправлюсь шить раненных, могу потерять контроль над войском.

Но прежде мне нужны были ответы, и многие из них я мог получить из письма. К тому же мне доложили, что Ярослав очнулся и… что он в бешенстве.

Я посмотрел на Ивана. Мальчишка сидел в седле, подбородок задран, губы сжаты в нитку. Держался он хорошо, врать не буду. Одиннадцать лет пацану… и вот его выставили посреди поля между двумя армиями, как знамя на палке.

Злости на него у меня не было. На дядьёв… сколько угодно, хоть вёдрами черпай. А на него нет.

— Знаешь, князь, — сказал я, и голос сам разнёсся над полем, — не ты мне эту саблю давал, не тебе её и отбирать.

По рядам прошёл вздох.

— Ты… — Иван сглотнул. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответил я и подъехал ближе.

Наши кони поравнялись. Барс покосился на княжеского жеребца и фыркнул. С холма, наверное, красиво смотрелось: воевода и князь бок о бок, стремя в стремя.

— А ты понимаешь, что тебе дяди советуют? — тихо спросил я, только для него. — Я пришёл сюда по приказу твоей матери. Брать Казань. Вон она стоит, — я качнул головой в сторону белых стен на мысу. — А ты мне говоришь — отдай саблю. Чтобы что?

Иван попятился. Вернее, конь под ним попятился, послушный колену, а сам он оглянулся назад, на дядьёв. И этот взгляд сказал мне больше, чем вся его заученная речь. Ему не объяснили, что будет дальше. Ему дали слова, велели выехать и произнести.

На подмогу выехал Дмитров.

Юрий Васильевич подъехал неспешно, боком, так, чтобы оказаться между мной и племянником.

— Саблю передашь Шуйскому, — сказал он. — А управление войском примет тот, кому оно по крови положено. — И, сделав паузу, добавил: — Я приму.

Вот теперь всё встало на свои места. Я даже не стал скрывать усмешки.

— Так вот чего ты задумал. Сместить меня и взять московское войско под своё начало. — Я склонил голову набок. — А потом? Что ты будешь с ним делать, князь? На Казань пойдёшь? Или на Москву?

— Это не тебе решать, — спокойным тоном ответил Дмитров. — Но войском тебе командовать больше нельзя.

— Это почему?

— А ты сам не понимаешь?

— Я-то всё прекрасно понимаю, — сказал я. — А вот понимаешь ли ты последствия своих действий?

— Я хорошо всё понимаю.

Врал он или верил в то, что говорил… с ходу я не разобрал. Скорее второе, и это было хуже. С лжецом можно торговаться. С человеком, который убедил себя, что спасает племянника, торговаться не о чем.

Значит, говорить надо не с ним.

Я развернулся к Ивану и заговорил в полный голос, чтобы слышали оба строя.

— Я не отдам саблю, князь. И обязанности, вверенные мне твоей матерью, с себя складывать не буду. — Я выдержал паузу. — Твоей жизни никогда ничего не угрожало. Ни вчера, ни сегодня, ни в любой другой день, пока я жив. То, что происходит сейчас между мной и Марией Борисовной… это между нами. Мы взрослые люди, мы сами разберёмся, как нам дальше жить. Не лезь в это. По крайней мере, пока не вырастешь.

Иван вспыхнул. Хотел, видно, возразить, что он уже вырос, но наткнувшись на мой взгляд смолчал.

— Те, кто сейчас стоит за твоей спиной, — продолжил я, — пойдут за тобой, куда скажешь. Скажу больше… и я пойду за тобой. Всегда! Я присягал тебе. Я поклялся твоей матери, что верну тебя домой живым и здоровым. И я верен клятве. Даже сейчас, когда мне… — голос дрогнул, и я не стал его выправлять. — Даже сейчас.

— Это измена! — тут же воскликнул, чтобы слышали обе стороны, Дмитров. — Воевода отказывается подчиниться Великому князю! Все слышали!

— ХВАТИТ! — крикнул Иван.

Он выехал на полкорпуса вперёд и повернулся к дядьке.

— Я услышал, что сказал Дмитрий Григорьевич. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Мать велела мне во всём слушаться его. Во всём. А я… — он запнулся, скулы пошли пятнами. — Я сглупил, что послушал тебя. Вели своим людям возвращаться в лагерь.

Дмитров окаменел лицом. Меньшой за его спиной дёрнулся было, открыл рот… и закрыл.

По обоим строям прокатился гул облегчения.

Иван повернулся ко мне. И вот тут я увидел, что вся эта выдержка стоит ему дорого. Глаза блестели, и он часто моргал, загоняя это обратно.

— Что ты хочешь делать дальше? — спросил он. И тут же поправился. — Вернее, что ты будешь делать дальше?

— В каком смысле?

— Если слухи не врут… — он сглотнул, но договорил, глядя мне в лицо, — моя мама убила твою жену.

Вот так, прямо в лоб спросил.

— Мы разберёмся с этим, — наконец сказал я. — Я почему-то уверен, что Мария Борисовна не могла этого сделать. Уверен и всё! Доказательств у меня нет, князь. Есть два гонца, которые пересказывают чужие слова, и есть то, что я знаю о твоей матери. Пока этого мне достаточно, чтобы не сойти с ума. А правду я узнаю. Обещаю!

— А что до княжича Бледного? — тут же спросил он. — Он почему-то такой уверенностью не обладает.

Вопрос был сложный, и я не спешил с ответом. Ярослав сейчас валялся в моём шатре, в цепях, и по-хорошему, за его утренние скачки с криками об измене полагалась плаха.

— Ему очень тяжело, — сказал я. — Горе пришло в его дом не от того, от кого ждали. И не так, как ждали. Мы на войне, князь. Мы готовились к тому, что умирать здесь будем мы. А умирают почему-то наши жёны. За сотни вёрст, дома, на собственном крыльце. При этом матерей объявляют убийцами. — Я посмотрел на Ивана в упор. — Ты спрашивал, что я буду делать дальше. Отвечаю. От наших с тобой сегодняшних решений зависит будет Казань присоединена к Руси или нет. Закончим ли мы наконец этот виток, когда ни в чём не повинных людей угоняют в полон, продают на рабских рынках, и они потом гниют на галерах да на плантациях у неверных. Двести лет это тянется. Только ты и я… здесь и сейчас можем всё это прекратить. Всё остальное подождёт.

Иван слушал не перебивая. Потом кивнул.

— Я уже сказал. Наши войска, Дмитрова, Меньшого и остальных — возвращаются в лагерь.

— Это будет замечательно, — тут же сказал я.

Дмитров сплюнул на землю.

Но у меня в голове что-то щёлкнуло, и я тронул Барса и завёл его так, чтобы заслонить Ивана от князя. Я покачал головой, глядя Дмитрову в глаза. И тот скривился ещё сильнее.

— Ты что, с ума сошёл? — прошипел он, чтобы не услышал племянник. — Я кровь детей не проливаю. Всё, что я сделал этой ночью, я сделал, чтобы защитить его от тебя.

— Я рад это слышать, — ответил я. — Но… наверное, мы друг друга неправильно поняли, князь, — сказал я после паузы. — Может быть. Допускаю. Но действия твои были неправильными, кто бы что кому ни объяснял. И теперь я не могу тебе доверять. Ты это понимаешь?

Дмитров усмехнулся углом рта.

— Я твоим доверием и раньше не сильно пользовался.

Я не стал спорить с этим высказыванием.

Он сделал знак рукой, и от холма к нам подъехали остальные. Меньшой, Холмский, Шуйский. Алексей, поравнявшись, виновато улыбнулся мне. Холмский кивнул молча, посмотрел мне в глаза.

— Мы возвращаемся в лагерь, — объявил Дмитров.

— Эта ситуация, — сказал я, обращаясь к Холмскому и Шуйскому, — несомненно, отразится на наших взаимоотношениях. На будущее, имейте это в виду.

Алексей открыл рот, хотел, видно, оправдаться. Холмский тронул его за рукав, и тот смолчал. Правильно. Не время и не место. Данила Дмитриевич встретил мой взгляд спокойно. Он-то как раз единственный из всей этой компании ночью не соврал ни словом, и мы оба это знали. Но и он увёл дружину на холм. И это мы оба знали тоже.

Я развернул Барса и поехал к своим полкам.

Встал я рядом с Пронским. Дмитрий Андреевич стянул рукавицу, вытащил платок и протёр лицо… по вискам у него текло, хотя утро стояло прохладное.

— Я так понимаю, всё обошлось, — с затаённой радостью сказал он.

— Да. Но когда он попросил у меня саблю… — я качнул головой. — В какой-то момент я подумал, что всё кончено.

— Честно? — Пронский улыбнулся, пряча платок. — В тот момент и у меня ёкнуло. Но я знал, что ты сумеешь убедить Ивана. Что-что, а голова у мальчика умная. И светлая. Дай Бог, он эту голову сбережёт.

Я посмотрел, как полки на холме медленно приходят в движение.

— Дай Бог, мы эту голову сбережём, — поправил я. — Чтобы, когда он сядет на престол, у него хватило сил навести порядок в этом гадюшнике.

Пронский хмыкнул и ничего не ответил. А что тут ответишь. Мы оба в этом гадюшнике жили, и оба знали ему цену.

P . S . Когда авторы писали эту главу… в общем, эмоционально было тяжело.

Москва. Кремль.

Мария Борисовна.

Два дня после смерти Алёны.

Казанское ханство.

Сентябрь 1470 года.

Дорога на Нижний Новгород.

Григорий Строганов.

Гонец стоял у входа в шатёр и покачивался. Парню на вид было лет двадцать и, несмотря на молодость, было видно, что дорога его изрядно измотала.

Он протянул мне кожаный тубус с печатью Великой княгини и остался стоять, широко расставив ноги. Так стоят люди, которые боятся, что если сойдут с места, то упадут.

— Семён, дай ему воды, — сказал я. — И пусть сядет.

— Мне велено… — начал гонец.

— Сядь, — повторил я. — Пока ты стоишь, я читать не могу. Отвлекаешь.

Он сел. Семён сунул ему ковш, и парень присосался к нему так, что кадык заходил.

Я сломал печать.

Штурм я назначил на рассвет.

Ночью холопы и обозники под прикрытием темноты наводили настилы через наш ров… брёвна, поверх плахи, всё вязали верёвками, чтобы не разъехалось под колёсами. Гуляй-города подтянули к самой кромке. Пока стояли под Казанью, были построены ещё три гуляй-города, итого у меня их получилось шесть штук.

Перед рассветом я собрал сотников и тысяцких у центрального рва.

— Слушать всем, — сказал я. — Повторять не буду, а кто перепутает, тому казанцы объяснят доходчивей меня. Первое. Гуляй-города идут головными. Все шесть. Четыре напролом, два к башне, что слева. Пушкари бьют по баррикаде и по заборолам* (боевой ход и укрытия наверху крепостной стены), арбалетчики снимают всё, что высунется между зубцов. Второе. Пешцы идут ЗА коробами. Не сбоку, не бегом вперёд, а именно за коробами! Голову им не подставлять. Строй держать под щитами, щиты внахлёст и над головой. Кто вырвется вперёд геройствовать, того за геройство выпорю. Если доживёт.

По рядам прошёл смешок.

— Третье. Лестницы. Сорок лестниц у башни, тридцать у прясла справа. Лестницы несут задние десятки, под щитами. К стене их ставить только по моему знаку, когда орудия смолкнут. Кто полезет раньше, попадёт под свою же картечь, и отпевать его я не дам, ибо дурость грех. Четвёртое. Раненых не таскать толпой! Один раненый, двое носильщиков, остальные дерутся. У каждого десятника ремень-жгут, где перетягивать вашим воинам вбивали. Лекарский шатёр за рвом. Пятое, и главное. — Я сделал паузу. — В пролом первыми идут охотники* (добровольцы) князя Пронского. Ярослав Андреевич ведёт лестницы. Князь Холмский держит внешнее кольцо… если у Ибрагима остались друзья в степи, встретить их должен он, а не наши спины. Резервные сотни стоят и ждут, когда ворота отроются.

Разошлись быстро. Я остался у рва и смотрел на пролом и баррикаду за ним. Телеги, брёвна, мешки с землёй. И тюфяки. Вот тюфяки меня и заботили больше всего. Дальность у них смешная, точность ещё смешнее, но каменный дроб плотный строй сильно покосит.

Ко мне подошёл Семён. Я молча показал ему на Ивана… князь стоял поодаль, у коновязи, в кольчуге. Показал и добавил два пальца к своим глазам. Следи, мол, в оба.

Семён кивнул.

И тут меня тронули за локоть.

— Возьми меня с собой, — попросила меня Ива.

— Куда? — спросил я, хотя прекрасно понял куда.

— В бой.

— Нет.

— Дмитрий…

— Нет, — повторил я. — Рано тебе в городской штурм. Это не поле, Ива. В поле ты врага видишь. А в городе стрела прилетает из окна, из-за забора, с крыши… и плевать ей, сколько лет ты тренировалась и как метко стреляешь. Будешь при Иване. Это тоже служба, и поважней многих.

Она надулась. Но не сильно… сама всё понимала, просто попробовать была обязана. А вот Иван, услышав наш разговор, откровенно повеселел. Даже плечи расправил. Ну да, конечно. Одно дело, когда тебя, Великого князя, держат в тылу одного. И совсем другое, когда рядом в тылу держат её.

— Пойдём, — буркнула Ива и пошла к Ивану. — Будем смотреть, как взрослые воюют.

Солнце только оторвалось от горизонта, когда я махнул рукой.

— Гуляй-города, ПОШЛИ!

Заскрипели оси. Шесть коробов, каждый тягой в пять коней цугом, поползли через настилы. За ними, шагах в двадцати, двинулись пешцы. Я смотрел, как колонны накрываются щитами…

Казанцы ждать не стали.

Со стены и из-за баррикады ударили тюфяки. Далеко ударили, с перепугу, и первые снопы дроба легли с недолётом, взбив фонтаны земли перед коробами. Камни простучали по передним стенкам гуляй-городов, как град по крыше.

— Идём, идём! — орали сотники. — Не встава-ать!

Второй залп лёг лучше. Я видел в трубу, как сноп каменного дроба накрыл край колонны владимирцев… там, где черепаха на кочке разошлась и между щитами открылась щель. Двоих снесло сразу. Но строй тут же сомкнулся и пополз дальше.

— Рыси! — крикнул я. — По баррикаде и по тюфякам… ОГОНЬ!

— БАХ! БАХ! БАХ! — двадцать стволов с наших позиций громыхнули вразнобой, и над полем поплыл пороховой дым.

Ядра пошли в пролом, и баррикада вздрогнула. Телега в её середине подпрыгнула и развалилась, брёвна раскатились, из-за вала долетел многоголосый вой.

Гуляй-города тем временем доползли на свои двести шагов и встали. Расчёты внутри уже работали. Из амбразур высунулись стволы, и короба окутались дымом.

— БАХ-БАХ! — били они парами, в упор, прямой наводкой.

Подъехали дальше и вскоре заработали арбалетчики. Из бойниц с раструбом, залпами, по команде. Стена напротив коробов будто облысела… только что между зубцов мелькали шлемы и луки, и вот уже никого. Кто высовывался пустить стрелу, получал три-четыре болта разом. Через полчаса казанские лучники стреляли уже не целясь, вслепую, задирая луки из-за зубцов. Стрелы сыпались на щиты пешцев дождём…

Баррикаду разбирали ядрами часа два. Слой за слоем, как я и приказывал… сначала верх, где сидели стрелки, потом середину. Когда за проломом вместо вала осталась груда битого дерева вперемешку с телами, я опустил трубу.

— Орудиям… СТОЙ! Лестницы к стене! Пронский… охотники в пролом! С БОГОМ, ВОИНЫ!

Взревели рога. От коробов к стене рванули десятки с лестницами, и я снова поднял трубу.

Лестницы встали и по ним быстро полезли воины. Со стены на их головы полетели камни… но арбалетчики свой хлеб ели не даром и держали зубцы под таким огнём, что высунуться казанцам было крайне сложно. Первый… вылез, второй, десятый… у башни закипела рубка.

А потом в пролом уже стали втягиваться охотники Пронского. Через груды брёвен, через тела, под щитами. Их встречали копьями, смяли наш первый десяток… и захлебнулись, потому что за первым десятком шёл второй, а за ним сотня.

К полудню стена была наша. Вся, от башни до башни.

Дальше начался город.

Сутки у меня ушли на то, чтобы город, который четыре дня назад брали штурмом, стал похож на место, куда можно ввозить Великую княгиню.

Я собрал сотников ещё до полудня.

— Слушать всем. Завтра к воротам подходит Мария Борисовна с тремя тысячами сабель и обозом. Встречать будем по чину. Семь тысяч в строю, от ворот до площади. Остальные несут службу как несли… караулы с улиц не снимать, разъезды не трогать. Кольчуги чистить до блеска. Стяги поднять все, какие есть. И чтоб дорога от ворот к ханскому двору была такой, будто по ней всю жизнь только княгинь и возили.

— А ежели не успеем? — осторожно спросил кто-то из владимирских.

— Успеете, — сказал я. — У вас для этого есть девять тысяч пленных и целая ночь.

Успели. Пленные таскали битый камень и золу до темноты, известь на дальних рвах присыпали свежей землёй, с площади у ворот убрали последние следы конной бойни. К утру Казань выглядела почти прилично. Почти… если не приглядываться к стенам, где зиял пролом.

— Ты как? — подъехал ко мне Семён.

Я покачал головой.

— Честно, паршиво, — ответил я. — Вместо того чтобы делами заниматься, чтобы быстрее в Москву вернуться, приходится показухой заниматься. И это при том, что…

— Я понимаю, — положил мне руку на плечо Семён. — Но ты сам пошёл этой дорогой. Теперь терпи.

Слова Семёна немного задели меня, но я смолчал. Тронул коня, поехал в сторону ворот.

Иван в то утро извёлся весь. Мальчишка с рассвета был в кольчуге, начищенной до зеркала, трижды спрашивал меня, скоро ли, и дважды бегал на надвратную башню смотреть на дорогу.

Разъезд прискакал в полдень.

— Идут! Головные в трёх верстах!

Рога пропели построение, и семь тысяч встали вдоль дороги от ворот… двумя стенами, копьё к копью. Я проехал вдоль строя на Барсе, чуть позади Ивана, как и положено воеводе при Великом князе.

— Хорошо стоят, — вполголоса сказал Иван.

— Ну, так это твои люди, князь, — ответил я.

Он покосился на меня, но промолчал.

А потом из-за перелеска показалась колонна.

Первым показался стяг, а за ним я разглядел Марию Борисовну, едущую верхом, не в возке и не за занавесками… понимала, что въезжать во взятую Казань надо в седле. По правую руку от неё ехал всадник, которого я узнал за версту, по посадке и по развороту плеч.

Григорий.

Живой, целый, в седле держится как влитой… значит, в Нижнем обошлось без крови.

Позади них двигался митрополит Кирилл, а дальше тянулись три тысячи всадников и длинный обоз.

Иван не выдержал шагах в тридцати. Дал коню шенкеля, подлетел, спрыгнул на землю раньше, чем кто-либо успел подать ему руку, и Мария Борисовна сошла с седла ему навстречу. Он обнял её так, что она покачнулась. Она поцеловала его в макушку, в лоб, куда попадала, и я видел, как у неё дрожат пальцы на его плечах.

Я спешился и подошёл, когда положено. Снял шлем, поклонился.

— Великая княгиня, — сделал я паузу. — Казань взята. Войско твоё и сына твоего одержало победу.

Она посмотрела на меня. Дольше, чем требовалось. Искала что-то в моём лице.

— Благодарю тебя, Дмитрий Григорьевич, — наконец сказала она. — Русь тебя благодарит.

Вперёд вышел Кирилл. Он поднял руку, и над строем стало тихо.

— Воинство христолюбивое! — голос у митрополита сегодня оказался неожиданно сильным. — Двести лет и ещё полвека земля наша платила дань слезами. Отсюда, из града сего, ходили за полоном на Русь. Отсюда уводили в неволю жён ваших и детей, и церкви наши стояли разорены, и звон колокольный молк от края до края. Ныне же смотрите, что сотворил Господь руками вашими! Стены пали. Не сталью единой взят сей город, но верою и правдою вашей. Кланяюсь вам, воины, за труд ваш ратный. И благословляю… вас и оружие ваше, и путь ваш обратный к домам и семьям. Богу нашему слава, ныне и присно и во веки веков!

— Ами-и-инь! — выдохнули семь тысяч глоток, и по строю пошло движение — крестились.

Красиво сказал… спору нет, красиво. Умеет владыка работать с аудиторией…

Потом заговорила Мария Борисовна. Она вышла на два шага перед строем, маленькая против этой стены копий, и голос её сначала показался негромким… а потом я понял, что слышно её до последних рядов.

— Воины русские! Полгода назад я провожала вас с Девичьего поля и просила об одном… вернуть мне сына живым. Вы вернули мне сына. И вернули больше. Вы вернули Руси покой на восходе солнца. Отныне ни одна мать на Суре, на Оке, на Волге не будет вздрагивать по ночам от конского топота. Это сделали вы. Каждый из вас… от воеводы до обозного мужика. Никто не будет забыт. Раненым — призрение*(попечение, забота) и казна. Семьям павших — земля и хлеб, слово моё в том порукой. А кто вернётся в Москву… вернётся с честью и с добычей, и Москва встретит вас колоколами!

Строй взорвался. Орали так, что с городской стены сорвалась стая галок.

И вот под этот рёв, пока все глаза были на княгине, ко мне шагнул отец.

Мы обнялись. Я ощутил, как его ладонь дважды стукнула меня по спине.

— Дети? — спросил я ему в ухо.

— У Бледного, — ответил он. — Все. Живые, здоровые. Анфиса деда замучила, Аня ходить учится по всему княжьему терему.

Я с облегчением выдохнул.

— А с ней что? — я чуть повёл подбородком в сторону Марии Борисовны.

— Уладилось, — сказал Григорий. — Она к Бледному сама ездила. Поклонилась ему… и мне поклонилась, перед всем войском. Подробности потом, не для строя разговор.

Я кивнул.

— Узнали, кто убил Алёну? — спросил я.

Григорий посмотрел мне в глаза и отрицательно качнул головой.

И этого хватило, чтобы праздник для меня закончился, толком не начавшись.

Месяц после взятия Казани я запомнил, как одну бесконечную смену. Подъём затемно, бумаги, люди, снова бумаги… отбой за полночь. В прежней жизни я сказал бы, что работаю без выходных. Здесь таких слов не знали. Здесь это называлось «служба».

Разделились мы с Марией Борисовной просто. Она взяла на себя всё, где без правителя не обойтись: присяги родов, местнические свары воевод, приёмы, духовенство. Я взял гарнизоны, стены, склады, перепись, госпиталь. Вечерами сходились в ханском кабинете и сводили сделанное за день в одну кучу. К концу первой недели я поймал себя на странном ощущении… работать с ней было удобно. Она не лезла в мои дела, я не лез в её, а на стыках мы договаривались с полуслова.

Начали с переписи. Править тем, чего не сосчитал, нельзя… И писцов не хватало катастрофически. Мы посадили всех имеющихся дьяков за столы, добавили монахов из митрополичьего обоза, а когда и этих не хватило, наняли грамотных мулл.

Главная находка ждала во дворце. Податные книги. Ибрагимовы писцы вели их аккуратно… дворы, промыслы, подати, недоимки, всё по годам. По ним и сверяли. Казанцы, ясное дело, пытались хитрить. Объявляли живых умершими, взрослых сыновей записывали в младенцы, лавки переписывали на слепых тёток. Я не злился, потому как на их месте делал бы то же самое. Но и без наказания не мог оставить, поэтому за каждый вскрытый обман те платили двойную подать, а через две недели попытки мошенничества прекратились. Итог лёг на стол… двадцать семь тысяч душ в городе, и по ближайшим волостям ещё сорок.

Проблемных вопросом было много.

Первый, монета. Казанская от московской отличалась, и на торгу творился бардак. Установили твёрдый счёт… сколько местных акче идёт за московский рубль (деньгу), выбили его на доске у весовой избы. Менялы тут же поставили свой курс, вдвое против объявленного. Двоих я велел выпороть прямо у той же доски, и курс чудесным образом выровнялся за день.

Второй, хлеб. Впереди зима. Но тут, слава Богу, помня опыт захвата Великого Новгорода, ханские житницы я опечатал в первый час штурма, и теперь эти шестьдесят тысяч пудов были золотым запасом. Раздачу вели в долг, под запись, через уличных старост. Кто пытался брать на мёртвые души… см. пункт про двойную подать.

Невольничий торг я закрыл насовсем. На третий день ко мне явилась депутация работорговцев. С дарами, с поклонами, с разговорами о древнем промысле и порушенных семьях. Я дал им договорить.

— Промысел ваш умер вместе с ханом, — сказал я. — Кто откроет торг снова, повиснет рядом с теми, кто прятал полон. Заборы в городе крепкие, на всех хватит.

Дары я забрал и отписал на приданое полонянкам-сиротам. Пусть хоть так послужат.

Суд собрали смешанный… русский судья и казанский кади сидели за одним столом, спорные дела шли наверх, к наместнику.

Отобрали двенадцать отроков из лучших мурзинских родов. В Москву, ко двору, учиться грамоте и языку. Слово «аманат»* я в бумагах не употреблял. Писал — «на воспитание».

(*Аманат — заложник, которого брали в обеспечение верности.)

Опись ханской казны заняла у дьяков одиннадцать дней. Серебра, монетой и ломом, вышла тридцать одна тысяча рублей на московский счёт. Золотой посуды, каменьев и женских украшений ещё тысяч на девять, и это по скромной оценке…

Мехов… соболь, белка, куница, бобёр… четыре обоза. Коней согнали девять тысяч голов, треть ушла войску в раздел. Оружия набралось четыре с лишним тысячи сабель, кольчуг и панцирей — восемь сотен, тюфяков — четырнадцать, да сотни две самострелов. Пороху у казанцев оказалось на удивление мало, на два хороших боя.

Пятина со всего уходила в великокняжескую казну. Доля войска резалась по полкам. Так что никто внакладе не остался.

Когда мне донесли, что Шуйский снова стал прикладываться к хмельному, решил, что с этим надо что-то делать.

И как-то в разговоре с Кара-Булатом узнал, что у него кроме сына есть дочь. Её звали Айсылу, и было ей семнадцать лет. Род Аргын держал за собой половину казанской знати. Думаю, легко догадаться, что я задумал… но прежде мне надо было обсудить это с Марией Борисовной.

Она выслушала и подняла бровь.

— Дума взвоет.

— Плевать на Думу. Зато род Аргын будет привязан к Москве кровью, а не грамотой.

Она посмеялась и дала добро. Оставался сам Алексей.

— Ты сдурел? — взревел Шуйский, когда я изложил ему замысел. — Басурманку? Мне? Да меня в Москве в первый же день…

— Она примет крещение. А приданое за ней будет такое, что любой боярский род подавится собственной слюной.

— Не пойду. Хоть режь.

Резать я не стал. А повёл его на смотрины.

Делалось всё по чину, как положено. На подворье Кара-Булата накрыли угощение, мурза встречал нас у ворот, кланялся с достоинством… он тоже успел всё хорошенько обдумать и, судя по встрече, результат его устраивал. Потом в горницу вошла Айсылу с матерью. Поклонилась. На один короткий миг подняла глаза… брови вразлёт, взгляд спокойный… и снова опустила.

Шуйский замолчал. Замолчал он ещё на поклоне и молчал до самого конца трапезы, только кивал невпопад. А на улице я не выдержал.

— Ну? Режу или сам?

— А чего я, собственно, упирался, — задумчиво сказал Алексей. — Крестится же. Дело богоугодное. Душу, можно сказать, спасаем.

— Спасатель, — усмехнулся я и похлопал его по плечу.

Дальше всё шло, как заведено веками, и наблюдать за этим было отдельным удовольствием. Оба смущались… и если про девушку понятно, то вот Алексея я таким видеть не привык. Правда, наедине их пока не оставляли ни на мгновение. Договорились, что Айсылу начнёт учить русский язык и грамоту. Потом я покинул их и чуть позже узнал, что Алексей послал Айсылу отрез и серебряное зеркальце. Она ему — пояс, шитый серебром, своей работы. По здешним меркам это была бурная переписка.

Сговорную грамоту писали дьяки, подписывали Кара-Булат и сам Алексей, как глава рода. Обручение назначили в Москве, на Красную горку, по весне… до того Айсылу окрестят.

От пристани до подворья Бледных было версты полторы, и тесть распорядился идти пешком. Город ждал победителей и город имел право посмотреть.

Впереди шёл Иван.

Он вышагивал в подготовленной заранее, начищенной кольчуге, придерживая ладонью саблю, и махал рукой людям, что высыпали на улицу с обеих сторон. Народ лез из ворот, свешивался с заборов, мальчишки неслись по крышам амбаров вдоль всей улицы, обгоняя нас и занимая места получше.

— Слава Великому князю! — ревели справа.

— Казань взяли! Наша Казань-то, православные!

— Слава воинству христолюбивому!

— Здрав будь, государь! На многие лета-а!

За Иваном шли Мария Борисовна с моим тестем. Андрей Фёдорович развлекал её разговором… отчего княгиня улыбалась. Со стороны картина выходила образцовая… правительница и верный удельный князь.

Чуть позади них шагали отец с Семёном. Отец смотрел строго перед собой, Семён вертел головой и явно прикидывал, с какой крыши удобнее всего было бы снять стрелка.

Я шёл следом, с дочерями на руках. Анфиса сидела на правой руке, вертелась и рассказывала мне всё, что видела. Аня спала на левой, уткнувшись носом мне в плечо… рёв целого города был ей нипочём.

— Папа, а это они кому кричат? — спрашивала Анфиса мне в ухо.

— Князю. И княгине.

— А тебе?

— И мне немножко.

— А мне?

— А тебе больше всех, — усмехнулся я.

Она захихикала и покрепче обхватила меня за шею.

За нами двигался митрополит со свитой…

Митрополичьи служки… по факту добрая половина этой братии была из детей боярских владычного двора, при саблях и в справных кафтанах, и в седле они держались не хуже моих дружинников. Кирилл шагал среди них, осеняя крестом народ по обе стороны улицы… и народ валился на колени охотнее, чем кланялся княгине.

А следом тянулись все остальные. Пронский, задравший бороду с таким видом, будто Казань брал лично он и дважды. Ива с Ильдаром, которые уже о чём-то спорили вполголоса… судя по жестам, снова о луках. Ратмир с Воиславом, а за ними дружинники и обозные. Хвост колонны терялся где-то у пристани.

Разбудил меня детский смех за стеной. Я полежал с минуту, надеясь ещё уснуть, но сон как рукой сняло. Судя по звукам, в детской шло сражение, и подушки летали по всей комнате.

Я поднялся, умылся из бадьи в углу. Натянул старые порты и рубаху, которую не жалко, перетянулся ремнём и, стараясь не скрипеть половицами, спустился во двор.

Начал с шеи. Медленные наклоны вперёд и назад, повороты из стороны в сторону, пока не ушла ночная деревянность. Потом кисти: круговые движения, сжать-разжать, вытянуть каждый палец до хруста. Дальше пошли плечи и локти. Потом поясница — наклоны, скрутки, прогибы. Присел десятка три раз, выпадами прошёл двор из конца в конец, потянул ноги на бревне у забора.

Тело отзывалось хорошо. Поймал себя на мысли, что в прежней жизни в этом возрасте я по утрам искал не бревно для растяжки, а будильник, чтобы его придушить.

Разогревшись, я толкнул калитку и выбежал на улицу.

До бегущего человека никому не было дела. Я спустился двумя улицами к пристаням, повернул вдоль стены и взял обратно в горку, чувствуя, как тело наконец проснулось целиком.

И только один мужик… немолодой, с санками хвороста… меня узнал. Он замер посреди улицы, вгляделся, и глаза у него стали очень большими. Потом бросил верёвку и размашисто, истово перекрестился.

Я улыбнулся и побежал дальше.

Вернувшись на подворье, я огляделся. После вчерашнего застолья желающих помахать саблей по холодку не нашлось… отец с тестем засиделись за полночь, Семён с Богданом от них не отставали.

Вытянул из колодца ведро, ухнул и опрокинул на себя. Потом второе. Кожа загорелась, дыхание перехватило… хорошо!

В сенях меня встретила Нува. Стояла у двери с холщовым полотенцем наготове…

— А кто с детьми? — растираясь, спросил я.

— Инна со Светой… и Олена с ними сидит, — ответила она. — Я сегодня местным по кухне помогаю. Так княгиня Ольга распорядилась.

Я кивнул. Нува забрала полотенце и ушла в сторону поварни…

Наверху я переоделся в чистое и толкнул дверь детской.

— Папа! — Анфиса подскочила первой. Следом подошли Анна и Юра.

Инна поднялась мне навстречу и поклонилась. Олена встала следом… Я подошёл и, как вчера у крыльца, обнял обеих по очереди.

— Извините. Вчера так и не удалось поговорить.

— Мы всё понимаем, — тут же отозвалась Инна и, не выпуская моего рукава, спросила. — А почему Фёдора с собой не взял? Я вчера Ратмира пытала-пытала… мычит, как бык на торгу, и глаза прячет.

— Мест не хватило, честно сказать, — ответил я. — Учанов пять, а желающих плыть было на три сотни больше. Зато вот тебе новость… у вас теперь холопы будут. Фёдор в Казани три семьи взял, пока цена не поднялась.

— Баб поди себе набрал? — Инна наклонила голову и прищурилась.

С ней всегда было легко… и про баб она вставила, попав точно в цель. Но… не рассказывать же ей, как живётся молодому лекарю во взятом городе, где половина жителей готова на многое, лишь бы оказаться поближе к победителям. — Нет, конечно. Нормальные семьи. Кузнец с выводком, гончар… третьего не помню, кажется, кожемяка. Сама всё увидишь и поймёшь, когда дороги встанут и он приедет в Москву.

— В Москву? — Олена подняла голову.

Я повернулся к ней.

— Да. В Москву.

— Дим… — она неуверенно посмотрела на меня. — Она столько несчастья нам принесла, Москва эта… Может, ну её? Вернёмся в Курмыш, а? Дом там. Люди свои. Стены свои…

Я покачал головой.

— Нет, Олена. Я возвращаюсь в Москву, чтобы найти убийц Алёны. — И, помолчав, добавил. — А вот тебя туда никто не гонит. Хочешь, попрошу отца, он заберёт тебя к себе. Ты ему как дочь, против он точно не будет.

Олена мотнула головой.

— Нет. Я с тобой поеду, — и посмотрела на меня с вызовом.

Ответить я не успел. В дверь постучали, и на пороге появилась княгиня Ольга. Увидев меня, она приподняла брови.

— Привет… а я думала, ты уже в горнице, с мужем моим сидишь.

— Пока нет, — ответил я и, глянув на детей, попросил. — Можно тебя попросить забрать деток ненадолго? Я бы хотел поговорить… — я кивнул на женщин.

Ольга стрельнула глазами по Инне, по Олене. За одно мгновение всё взвесила, смерила… но вслух не сказала ничего. Подхватила Аню на руки, Анфисе велела взять Свету за руку. Юра пристроился следом.

Я сел на лавку напротив Олены.

— Ты же понимаешь, что без Алёны твоё житьё в моём доме будет выглядеть ещё страннее, чем раньше?

Олена опустила голову. А Инна… Инна, недолго думая, ляпнула.

— А ты думаешь, она меньше стала хотеть к тебе в койку забраться?

— ИННА! — Олена вспыхнула буквально до корней волос.

— А что? — Инна невозмутимо отодвинулась от неё… поближе ко мне, на всякий случай. — Скажешь, неправду сказала? Тебе двадцать зим миновало, а ты всё в девках ходишь!

— Это не твоё дело! — Олена привстала, сжав кулачки.

— Ну, извини. Погорячилась, — Инна подняла ладони и сделала паузу. Посмотрела на меня. Потом снова на Олену. И голос у неё стал серьёзным. — Вот только Дмитрий прав, и ты это знаешь. Сама подумай. Девка на выданье живёт в доме молодого вдового боярина. Родни у тебя нет… царствие небесное Артёму с Варварой. Хозяйки в доме нет. Кто за тебя слово скажет? Кто сватам ответит? Пока Алёна была жива, ты при ней считалась… подруга хозяйки, всё честь по чести. А теперь? Люди слов подбирать не станут. Скажут коротко… полюбовница. И всё, Олена. После такого слова честный жених к тебе на версту не подойдёт. Разве что вдовец никудышный, которому приданое посулят. Останешься при чужом доме навсегда… ни мужа, ни своего угла.

Сказано было жестоко… но точно. Я бы сам мягче не сумел, а точнее… точнее некуда.

— Мне всё равно, — тихо сказала Олена. — Я хочу остаться… — тут она запнулась, и я видел, чего ей стоило договорить. — Я хочу остаться с тобой.

И бросила на меня быстрый взгляд.

Ответ этот я знал давно. Удивило другое… что она сумела произнести это вслух.

Я покачал головой.

— Я не готов разговаривать с тобой на эту тему, — слова дались труднее, чем хотелось бы. — Однако… если ты решила остаться в доме, я тебя не погоню.

— Спасибо, — тут же улыбнулась Олена.

— Но прошу, — продолжил я, — прежде чем мы отправимся в Москву… взвесь все за и против. Инна сейчас сказала грубо, но верно. Дороги назад может и не быть.

— Хорошо, — кивнула она.

Да куда там. По глазам было видно… взвешивать там уже нечего.

Я повернулся к Инне. И спросил о том, ради чего, если честно, и затевал этот разговор без детей.

— Расскажи мне про Алёну.

Инна нахмурилась.

— Что рассказать?

— Как она умерла, — я старался говорить спокойно, но внутри всё сжалось. — Мучилась?

Инна посмотрела на меня.

— Нет. Болт вошёл прямо в сердце. Смерть была мгновенной… она не успела даже испугаться. Когда её внесли в горницу, пульса уже не было. Я всё проверила. Как ты учил… зеркальце, жилка на шее. Всё.

Я молча кивнул.

— А ребёнок? — спросил я.

Срок был такой, что мальчик мог задышать сам. Семь месяцев с лишним. В моём прежнем мире таких выхаживали…

— Я пыталась, — сразу поняла Инна. — Достала его… растирала, дышала в него, как ты показывал. Он был слишком слабым, Дмитрий. Один раз вздохнул… и всё.

— «Один раз вздохнул. Мой сын успел сделать на этом свете один вдох», — прикрыл я глаза. Тяжело вздохнув, произнёс.

— Спасибо, что пыталась.

Инна отвернулась к окну и быстро провела ладонью по лицу, стирая слёзы.

Тема была тяжелая, но я должен был всё услышать именно от Инны. Потому как именно она была рядом с моей женой в последние минуты.

— Расскажите лучше, как вы у Варлаама жили, — попросил я. — Как из Москвы выбирались, я знаю… Богдан изложил. А вот про Владимир мне толком никто не рассказал.

Инна с явным облегчением ухватилась за новую тему.

— А что Владимир… Владыка нас как родных принял. «Мой дом — твой дом», сказал он. И в тот же вечер всех нас забрал к себе, на владычный двор.

— Как разместил?

— Во флигеле за трапезной. Сказался всем, будто родня его приехала… погорельцы с юга. Лишних служек отослал, еду носил его старенький келейник. Детей старались лишний раз на улицу не водить. Анфиса там вся извелась. Ей бы бегать, а тут сиди в четырёх стенах… Так владыка, ты не поверишь, сам к ней приходил. Сядет, на колени посадит и сказки рассказывает про Егория Храброго, про змея…

— Я не думала, что владыка так умеет, — вставила Олена. — Он же строгий… а с детьми будто дед родной. Мёду им приносил в сотах. Аня ему тогда всю бороду перемазала… он смеялся.

Варлаам… прятал моих детей у себя под боком, зная, чем это пахнет. Я мысленно вписал это в свой долг перед ним.

— Сколько вы у него прожили?

— Почти три седмицы. А как князь Андрей Фёдорович с войском ко Владимиру подошёл, Богдан увёз нас и детей в лагерь. Ну а после уже все вместе сюда, в Нижний… это ты знаешь.

— Вы кому-нибудь говорили о его помощи? — спросил я.

— Только князю и княгине, — ответила Инна. — Больше никому. Владыка просил меньше о этом болтать.

— Вот так и должно оставаться.

— Почему? — она взглянула удивлённо.

— Потому что у Варлаама могут быть проблемы, — я посмотрел на обеих по очереди. — Мы до сих пор не знаем, кто стоит за нападением. И пока не знаем… каждый, кто нам помогал, ходит под ударом.

Олена с Инной переглянулись и разом вздохнули.

— Не переживайте, — мягче сказал я. — Мы отправимся в Москву, и я обязательно выясню, кто за этим стоит. Тем более… у меня уже есть план.

— Поделишься? — тут же спросила Олена.

— Нет, — ответил я. — Тебе это знать ни к чему. Причина, кстати, ровно та же, по которой вы молчите про Варлаама. Меньше знаешь… крепче спишь. И дольше живёшь.

Ещё пару минут поболтали о детях, потом я засобирался вниз, к тестю. И стоило двери приоткрыться за моей спиной, как из детской грянуло.

— ТЫ ДУМАЛА, ЧТО ГОВОРИЛА ДМИТРИЮ ОБО МНЕ⁈

— А что я такого сказала? — в голосе Инны не было и тени раскаяния. Следом раздался звук передвигаемой мебели… судя по грохоту, Инна вскочила и заняла оборону за стулом.

— Или думаешь, он сам не понимает, что ты только и мечтаешь сладости с ним предаться⁈

— ИННА!!! — и в Инну что-то полетело. Ударило мягко… подушка, определил я на слух.

— Ах, вот ты как⁈ Бой на подушках решила устроить? Ну я тебе сейчас…

Грохнул стул, взвизгнули обе, и началось.

Я постоял секунду, прислушиваясь. До драки… до настоящей, во всяком случае… дело там явно не шло. Я усмехнулся и стал спускаться.

На лестнице я встретился с Софьей.

Она поднималась навстречу… и остановилась ступенькой ниже, глядя на меня снизу вверх. Сверху в этот момент особенно смачно грохнуло, и следом донёсся сдвоенный визг.

— У вас там что за сражение? — Софья повела глазами на второй этаж. — Всё в порядке?

— Инна с Оленой балуются, — пояснил я.

— Балуются, — повторила она и усмехнулась. — До тебя они тихо сидели, между прочим. А увидели тебя… ожили прямо.

Я кивнул, не развивая тему. Софья продолжала стоять и смотреть на меня, и уходить с лестницы она никуда не собиралась.

— Ты хотела со мной поговорить? — наклонив голову спросил я.

— Скажем так… — она чуть склонила голову. — Я бы хотела поделиться с тобой своими наблюдениями. Но не здесь, — улыбнулась она. — Как насчёт того, чтобы ты сопроводил меня на торг? Мне всё равно надо… ленты, гостинцы, женские дела.

— Эм… а уместно ли такое? — удивился я.

— Уместно ли? — Софья подняла бровь. — Ты муж сестры моего мужа. Родня, Дмитрий. Кто худое слово скажет, тому мой свёкор голову открутит и не заметит. Тем более я не одна поеду. — Она на секунду задумалась. — Возьму с собой Нуву. Побудет моей служанкой один день… Ты же не против?

— Не против. Когда выезжаем?

— Через час. — Софья улыбнулась и пошла наверх мимо меня. И уже с верхних ступеней добавила, не оборачиваясь. — И надень что-нибудь понаряднее, воевода. Со мной по торгу в чём попало не ходят.

Сборы уложились в час.

Богдан, узнав, что я собрался на торг с княгиней Софьей, приказал готовиться дружинникам, и заставил меня надеть кольчугу под кафтан.

Потом для Софьи выкатили прогулочный возок с суконным верхом. Конюхи запрягли пару гнедых. Ольга выслала с невесткой возницу и двух слуг с корзинами для покупок… и по тому, как быстро всё это организовалось, я понял, что о нашей поездке свекровь узнала раньше меня. Нува села в возок напротив Софьи… Я заметил с каким откровенным интересом Софья её разглядывает.

Пронеслась мысль, что «наблюдения», которыми она собиралась делиться, касались не одного меня.

Пятеро дружинников пошли передом, пятеро замыкали. Я на Барсе держался у возка.

До торга и вправду оказалось полверсты. Нижегородский торг под горой гудел вовсю… возы, лотки, ряды, крики зазывал до самых пристаней.

У края площади спешились. Дружинники разошлись: двое в пяти шагах за нами, остальные растворились по сторонам, закрыв на дальних подступах периметр вокруг нас. Софья выбралась из возка, оправила летник и выжидающе посмотрела на меня.

Я подал ей руку… по-здешнему, ладонью вверх, чтобы вести. Софья поступила по-своему: легко положила ладонь мне на предплечье и пошла рядом, вровень… как ходят с кавалерами в её Италии. На Руси так не ходят. Здесь жена идёт за мужем, на полшага позади и глаза долу. На нас начали коситься с первого ряда. Софье было ровным счётом плевать… и я решил, что мне тоже.

Нува шла чуть позади. И вот она собирала взгляды похлеще нас обоих. Торговка с пирогами застыла с открытым ртом, мальчишка-разносчик засмотрелся и врезался в столб. Чем вызвал наши «сочувственные» улыбки.

Первый ряд, тканевый, мы прошли молча. Софья останавливалась у лавок, щупала сукно, тёрла между пальцев бархат, качала головой и шла дальше.

— Ты так и будешь молчать? — не выдержала она.

— Ты же хотела поговорить, — пожал я плечами. — Я жду.

Софья остановилась и внимательно посмотрела на меня. Изучающе…

— А ты и впрямь не падок на женщин. Я думала, слухи врут…

— О чём ты?

— Дмитрий… — она неспешно двинулась дальше вдоль ряда, увлекая меня за собой. — У тебя в доме, помимо Алёны, жили две красивые девушки. И пусть одна из них… диковинка заморская, но даже мой муж, как выяснилось, оказался слаб перед её необычностью, — сказано это было без обиды. Но стало понятно одно: она знает кто отец Юрия. — А ещё по Москве ходит очень много слухов о том, как ты стал воеводой Московским. И большинство сходятся в одном… что пост этот ты получил через постель.

Очень интересный складывался разговор, поймал я себя на мысли. Софья, похоже, закончила оглядываться и начала втягиваться в местные реалии всерьёз. А если вспомнить, как сложилась история в другом времени… в том, где меня не было, а Софья Палеолог была… то ухо с этой женщиной стоило держать востро. Там она за пару десятков лет переиграла половину московского двора.

— Я был верен Алёне, — зачем-то сказал я.

— Вот в это я охотно верю, — Софья улыбнулась.

— Тогда зачем весь этот разговор?

Она пожала плечами.

— Чтобы лучше узнать тебя. Чтобы ты не ходил рядом со мной по рынку с таким лицом, будто делаешь мне одолжение. — Она искоса глянула на меня. — В конце концов… чтобы мы однажды стали друг другу не чужими. Родня по грамотам… это одно. Друзья… совсем другое. — Она сделала паузу. — Ведь рано или поздно мы с Ярославом переберёмся в Москву. И мне… нам нужны будут там друзья.

Я кивнул.

И знаете что? Будь я на её месте… делал бы ровно то же самое.

— Так о чём ты хотела со мной поговорить? — вернул я разговор в колею.

Софья не ответила. Вместо этого подошла к лавке с украшениями и склонилась над разложенным товаром.

— Смотри, какая прелесть, — она подняла к свету серебряный браслет. — Я даже не думала, что на Руси умеют такое делать.

Купец за прилавком расцвёл и завёл песню про мастеров с Городца. Софья слушала вполуха, вертела браслет на свету… и ждала. Ждала, что скажу я. Я разглядывал браслет и молчал. Пауза тянулась. Купец начал сбиваться со своей песни и переводить глаза с неё на меня.

Софья наконец поняла, что не дождётся, ухмыльнулась и покачала головой.

— Да-а… с тобой будет крайне непросто, — она отложила браслет и повернулась ко мне. — Хотя, знаешь… я ведь знаю, что это ты посоветовал Ярославу принести в нашу первую брачную ночь еды и вина. — Я приподнял бровь, и она тихо рассмеялась. — По сути, нашим с ним хорошим отношениям я должна быть благодарна тебе. Я была в таком удивлении… когда он не набросился на меня, как положено медведю, а предложил поесть и поговорить. Мы полночи проговорили тогда. — Она качнула головой. — И у меня до сих пор не умещается в голове, что человек, который берёт города и вешает предателей на заборах… может быть таким разносторонним.

— Софья, — сказал я, — чем ты хотела со мной поделиться?

Она несколько секунд смотрела мне в глаза.

— Хорошо. Я расскажу. Но после… ты хотя бы попробуй вести себя со мной потеплее. Не будь холодным изваянием, Дмитрий.

— Хорошо, я попробую.

Софья кивнула, взяла меня под руку и повела вдоль ряда, подальше от купеческих ушей. Нува приотстала, чтобы не мешать.

— Скажем так… пока ты стоял под Казанью, Андрей Фёдорович вёл с Москвой очень живую переписку. Гонцы через день, а то и чаще. А княгиня Ольга… — Софья тонко улыбнулась, — в курсе почти всех начинаний своего мужа. Поэтому в курсе и я.

— Допустим, — кивнул я.

— Скажи… как именно ты собираешься узнать, кто виноват?

Я ненадолго задумался. Врать не хотелось. Выкладывать всё… тоже.

— Наружу просочились сведения, — сказал я, — которые я обсуждал с Марией Борисовной один на один. Без третьих ушей… как нам тогда казалось.

Софья… надо отдать ей должное… поняла мгновенно. И глаза у неё блеснули.

— Значит, ты собираешься искать как ушли сведения… так понимаю скрытый ход?

— Да.

— Что ж… — она одобрительно качнула головой. — Должна признать, в Риме таких ходов было полно. Я и сама не раз слушала, о чём говорят люди, уверенные, что их никто не слышит. Даже в папских палатах.

Сказано это было буднично. Я покосился на неё…

— К чему ты всё это ведёшь? — спросил я.

Софья покачала головой.

— Ладно. Не буду ходить вокруг да около… вижу, тебе это не нравится. — Она остановилась и повернулась ко мне. — Скажи… ваш митрополит. К нему приходит столько прихожан. И каются… в грехах своих, в думах своих самых потаённых.

— Наверняка так и есть, — я уже понял, куда она клонит. — Но тайна исповеди…

— Дома… — произнесла Софья. — Вернее, в моём первом доме… и во втором тоже… о тайне исповеди твердили точно так же. С амвонов, в проповедях, в учёных спорах. Вот только выходило почему-то так… если человек доверял Господу сильный грех… такой, в котором злоумышляют против церкви или кесаря… или уже совершили злое… человек умирал. Быстро и по самым разным причинам. Лихорадка, разбойники на дороге, несвежая рыба, оступился на лестнице, подавился косточкой… Господь, видишь ли, спешил забрать грешника к себе…

— Наверное, в этом и отличие… — начал я.

— Нет, — перебила меня Софья, — ты не прав. Ты сам прекрасно знаешь… церковь обязана служить правителю и на его благо. Одно без другого долго существовать не может. Ни в Риме, ни в Константинополе… нигде. — Она смотрела мне прямо в глаза. — Если митрополит знает, кто стоит за смертью твоей жены… он обязан был помочь. Но он этого не сделал. — Она усмехнулась краешком губ. — Задай себе вопрос — почему?

А ведь она была права.

В том кремлёвском кабинете мы с Марией Борисовной обсуждали не только Думу и местничество. Мы говорили и о церковных землях… и вот что занятно… слух наружу вышел только про бояр да про местничество. Про землю церковную… тишина.

Дальше — больше. Вчера за столом Кирилл рассказывал застолью про камни в кладке, которые нельзя вынимать, про старину отеческую… и чуйка моя уже тогда шевельнулась и подняла голову. А теперь Софья, сама того не зная, сделала рядом ещё одну зарубку.

Правда эти мысли пока к делу не пришьёшь. Доказательств у меня не было.

Нужно было всё хорошенько обдумать.

Я повернулся к Софье.

— Спасибо за этот разговор. Он оказался во много раз интереснее, чем я предполагал.

— Вот видишь, — Софья снова взяла меня под руку. — А ты идти не хотел. Пойдём… купишь дочерям гостинцев и к браслету вернёмся. Выразишь мне благодарность за помощь.

— Хорошо, — ответил я.

Сам же подумал, что круг подозреваемых стал шире.

Через неделю начались сборы.

Начну с Григория… видит Бог, как мне нужна была его помощь в Москве… опыт, чутьё, сабля и спокойная голова за спиной. Попроси я его, и он несомненно согласился бы. Поэтому я и не просил.

В Курмыше у него Глафира с моим братом Иваном. Там он на своём месте… и там его никто не достанет.

Утром я прямо сказал, что он может отправляться домой. Отец долго смотрел на меня, потом кивнул.

— Твоя воля, — сказал он. — Но если позовёшь…

— Знаю, отец… знаю.

Он хмыкнул в бороду, и больше мы к этому не возвращались.

С Семёном вышла примерно такая же история. Мы обнялись и уговорились свидеться по весне… и всё.

Но совсем оставаться без поддержки близких людей я не собирался. Поэтому подошёл к Ратмиру. Он согласился раньше, чем я договорил.

— Одно условие, Дмитрий, — сказал он. — Семью заберу.

Условие было справедливым, и как раз из-за него мы задержались. Один учан, вместе с Ратмиром, Григорием, Семеном и несколькими дружинниками, ушёл от Нижнего Новгорода вниз по Волге, до устья Суры, и поднялся к Курмышу. Я готовился ждать дней десять… Ратмир обернулся за восемь. Привёз жену Марфу, дочь Дарью шестнадцати лет и сына Бориса четырнадцати.

Тесть, как и обещал тогда за медовухой, шёл с нами. Также он взял с собой жену. Оба хотели побывать на могиле дочери.

Маршрут мы с кормчими разобрали ещё до погрузки. Из Нижнего сразу в Оку, против течения. Мимо Мурома, дальше мещёрскими лесами к рязанским землям, оттуда к Коломне. Под Коломной в Оку впадает Москва-река… сворачиваем в неё и поднимаемся до самого города. Семь сотен вёрст с гаком, и все против воды. Кормчие божились уложиться в две недели. Я накинул сверху ещё половину. И, как показала жизнь, накинул не зря.

Ночевать в Кремле… я исходил из старой поговорки из моей первой жизни: лучше перебздеть, чем не добздеть. Поэтому к этой ночи я готовился.

Началось всё ещё за ужином, который я с друзьями начал в беседке на заднем дворе. Ратмир по моей просьбе почти не пил… цедил одну чарку третий час подряд, зато голос его наигранно хмелел с каждым тостом. К концу застолья он хохотал громче всех, лез обниматься, а потом он «уснул». Уронил голову на руки прямо посреди чьей-то здравицы… и захрапел на всю палату.

Честно, мало ли… вдруг за нами следили даже сейчас.

Алёну убили, и кто знает, может, следующей целью должен был стать я?

Богдан с Главом тоже почти не пили, лишь медовуху на землю выливали и просили слуг нести новые кувшины. Вместе мы подхватили Ратмира под руки и поволокли по переходам, а тот ещё и запел. Что-то протяжное… безбожно перевирая слова. Слуги вдоль стен провожали нас понимающими взглядами.

Именно на эти взгляды всё и было рассчитано.

В покоях Ратмир для верности погорланил ещё немного… Вскоре в дверь поскреблись, и вошёл Глав с охапкой вещей с моего подворья. Плащи да дорожные узлы. Он сгрузил всё в угол, поклонился и вышел, не сказав ни слова. Только его единственный глаз на миг встретился с моим.

В плащах лежали два взведённых арбалета и полтора десятка болтов к ним.

Потом мы задвинули засов. Окно я проверил сам… ставень сидел плотно, крюк держал. Осмотрел стены… но ничего подозрительного не увидел. Тем не менее арбалет Ратмира лёг под лавку, на которой ему предстояло «отсыпаться с перепою». Мой встал у изголовья, под рукой.

— Спи, — шепнул Ратмир, устраиваясь так, чтобы видеть и дверь, и окно. — Я посижу.

Спорить я не стал и разбудил он меня, когда темнота за окном только-только начала сереть.

— Всё, Дмитрий, — виновато выдохнул он мне в ухо. — Больше не могу… глаза слипаются. Пару раз кто-то прошёл по переходу… у двери не останавливался.

— Ложись.

Он рухнул на лавку и уснул раньше, чем я успел сесть. А я остался сидеть в темноте, да с арбалетом на коленях…

— «Итак, что мы имеем», — стал размышлять я.

Первое. В Кремле есть ход, через который слушают кабинет Великой княгини.

Второе. Захарьиных, похоже, подставили. Глав метал нож в черноволосого, а с его ножом в шее предъявили рыжего. Подменить мёртвого стрелка в той свалке мог только человек, стоявший рядом… И дом Никифора сожгли той же ночью… Спрашивается, зачем? Если это был не он, то смысл жечь дом? Хм… возможно, чтобы все думали, что там что-то было… так сказать, для отвода глаз.

— «Оставлю как вариант», — сделал я себе зарубку на память.

Третье. Кто-то очень не хотел, чтобы мы с Марией Борисовной помирились.

— «Значит, надо показать, что мы не только помирились…» — пронеслась у меня мысль.

Враг понимает, что я вернулся искать. У него остаётся два хода… затаиться и ждать, пока я выдохнусь. Или ударить первым, пока я не размотал клубок до конца.

Ждать чужого удара я не люблю.

— «Как же тебя выманить из норы?» — подумал я, при этом понимая, что по-хорошему надо подсунуть ему цель самому… и внимательно смотреть, кто дёрнется.

И плевать, что у меня не было опыта в таком деле… Не сидеть же на попе ровно? Нет, конечно, надо было действовать.

К рассвету план сложился. Надо было подготовить три хода. Прикрыть княгиню с детьми… Бросить наживку церкви… И бросить вторую наживку тем, кто слушает стены…

За окном заорали первые петухи, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Нехорошо улыбаюсь…

POV

POV

Старуха мне не ответила. Да я и не ждал ответа…

Дальше всё закрутилось. Сообщники Марии Ярославны полегли или были ранены. А те, кто стоял перед нами, поняв, что их обманули, стали опускать оружие и класть его у стены.

Потом прибежала челядь и начала утаскивать раненых. Тела я велел не трогать до утра, пока дьяки не перепишут каждого…

Марию Ярославну увели первой. Разумеется, в поруб её никто вести не решился… Вместо этого её отвели в дальнюю комнату её же крыла. Двое моих встали за дверью, двое внутри.

А Мария Борисовна ожила. Я слышал её голос из перехода… Она отдавала приказы. Кого запереть. Кого послать за дьяком. Куда сносить убитых, кому стоять у ворот, кого будить, а кого не пускать на пушечный выстрел. Ратмира она забрала себе… «Ратмир, со мной» и всё. Тот только оглянулся, я кивнул. Пусть… Ей сейчас нужен был рядом человек, которому можно доверять.

У меня же было своё дело.

Четверо моих воинов лежали в соседних покоях… И видимо Бог снова был на моей стороне… убитых не было. А раненым я решил оказать помощь сам.

Я велел натащить свечей со всего крыла и не жалеть воск. Кипяток с поварни, хлебное вино из погреба, чистое полотно… полотна не нашлось, и мы рвали простыни из княжеских сундуков.

Первым лёг Онисим.

Сабля пришлась ему вдоль левого предплечья. Кольчуга лопнула… и рубленые кольца вбило в мясо вместе с ударом. Рана скверная не глубиной, а грязью. Я выковыривал кольца по одному, щипчиками, на свет… семь штук. Потом промывал. Сначала тёплым солевым раствором, потом вином… Онисим шипел сквозь зубы. Я предложил ему ремень.

— Обойдусь, — прошипел он стараясь справиться с болью.

Но уже на третьем кольце взял ремень сам.

Кость оказалась цела, жилы тоже. Восемь швов шёлком, повязка… рука у него останется рабочей. Я так ему и сказал. Он кивнул и сполз со стола, уступая место следующему.

Следующим был парень из новиков… копьё в бедро. Мне повезло, а ему тем более… остриё прошло в ладони от крупных жил. Я прощупал канал раны щупом и вытащил из глубины обрывок штанины… вот такие обрывки и убивают потом, через неделю, когда рана вроде бы затянулась. Промыл. Швы положил редкие, а в нижний угол раны завёл полоску варёного полотна… на сток (дренаж).

— Жить будешь, — сказал я ему. — И плясать будешь. Но не в этом месяце.

Он попытался улыбнуться белыми губами.

Третьему сабля чиркнула по темени… вскользь, но кожу разрезала на пол-ладони. Крови с него натекло много… но на голове всегда так, и всегда выглядит страшнее, чем есть. Я выстриг волосы, выбрил ножом край, стянул и зашил. Потом посветил ему в глаза свечой… зрачки ровные. Спросил, мутит ли. Мутит… Значит, мозги ему всё-таки встряхнуло.

— Будить тебя станут каждые два часа… Так надо.

— Как скажешь, боярин, так и будем. Я ж всё понимаю…

Я кивнул, и передал его служкам, велев увести в свободные покои.

Потом положили четвёртого. В свалке его ударили щитом, и он улетел спиной на ступени, в итоге плечо вышло из сустава. Я уложил его на пол, упёрся пяткой ему в подмышку, взял руку в две ладони… и потянул. Хрустнуло.

Ключицу я ощупал отдельно — цела. Примотал руку к телу.

— До свадьбы заживёт.

— Женат я, Дмитрий Григорьевич.

— Значит, до чужой, — усмехнулся я.

Когда последний сполз со стола, я посмотрел на свои руки. Пальцы мелко дрожали… отходняк. Тогда я сунул руки в лохань с остывшим кипятком и держал, пока дрожь не унялась.

Ещё в разгар этой работы в дверь сунулся кремлёвский подьячий… запыхавшийся, с выпученными глазами. Там, дескать, стражу посекли, боярин, помоги, ты же лекарь…

— У Кремля свои лекари, — ответил я, не поднимая головы от шва. — Кликните их. У меня четверо своих… и рук всего две.

Он открыл рот. Я поднял голову и зло посмотрел… тогда он закрыл рот и исчез.

Не самый христианский поступок, знаю. Только вот эти «наши» два часа назад ломились наверх убивать… честно ломились, с верой в глазах. Разбираться, кто из них дурак, а кто продался, я буду потом. А штопать их пусть идут те, кому за это жалованье платят.

Давайте смотреть правде в глаза. Я не святой и становиться им не собираюсь.