Холод.

Это первая мысль, которая пробивается сквозь туман. Не чувство — удар. Безжалостный, точный. Он вползает в каждую клетку, в кости, в зубы, в самую глубину, где прячется тепло. Я не открываю глаз — не могу, веки склеились, будто их заморозили. Но я уже знаю: я здесь. И здесь — неправильно.

Где «здесь»?

Вопрос повисает в пустоте. Я пытаюсь ухватиться за образы, которые мелькают в сознании — крики, лица, чья-то рука, тянущаяся ко мне. Но они рассыпаются, как пепел. Всё, что остаётся — холод. И странная, тягучая пустота внутри. Как будто что-то вырвали. Что-то самое важное.

— Очнись.

Голос. Чужой. Но звучит в моей собственной голове.

Я вздрагиваю — насколько позволяет окоченевшее тело.

— Кто здесь?

— Ты, дурочка. Я — это ты. Или ты — это я. Не знаю, как это работает. Но мы застряли в одной голове. И, кажется, это не сон.

Я заставляю себя открыть глаза. Веки поддаются с трудом, с хрустом, как ломающийся лёд. Вокруг — сумрак. Голубоватый, призрачный, льющийся откуда-то сверху, со стен, покрытых странным мхом. Камень. Я в пещере.

— Пещера? Серьёзно? Я никогда не была в пещерах. Ненавижу темноту.

Голос внутри звучит резче, раздражённее. Женский. Взрослый. Я чувствую, что она — та, другая — тоже напугана. Но она прячет страх за злостью.

Я пытаюсь сесть. Не получается. Тело не слушается — руки дрожат, пальцы онемели, как чужеродные придатки. Подо мной — холодный, шершавый камень. Я лежу на боку, поджав ноги, как эмбрион. Как будто меня сюда выбросили.

— Одежда. Сначала — одежда. Иначе умрёшь.

Она права. Я знаю — она права. Но слово «умрёшь» звучит странно. Как будто речь не обо мне. Как будто я уже умерла и просто забыла.

Я поворачиваю голову. Шея хрустит — позвонки, лёд, что-то ещё. В углу, в сгустке тени, лежит рюкзак. Грубый, кожаный, пропитанный запахом дыма. Я подползаю к нему — каждый сантиметр даётся с трудом, ногти скребут по камню, обдираются, но боли нет. Только онемение.

Рюкзак не мой. Я знаю это. Но пальцы расстёгивают застёжки с какой-то странной, инстинктивной уверенностью. Внутри — ткань. Мех. Тёплая, грубая одежда. Не моя. Но знакомая.

Я натягиваю на себя штаны — мехом внутрь, они царапают кожу. Куртку — тяжёлую, пахнущую зверем. Шапку, унты, варежки. Каждое движение — усилие, как будто я учусь заново владеть телом.

— Хорошо. Ты жива. Ты одета. Теперь — еда. Ты умрёшь от холода, если не подкрепишься.

Я заглядываю в рюкзак снова. Там — ломоть вяленого мяса, завернутый в расшитую ткань. Яйцо — размером с кулак, с крапчатой скорлупой, как у гигантского перепела. Котелок, кружка, ложка. Странно знакомые. Как будто я видела их в музее. Или у деда.

— Дед… — Я произношу слово вслух. Голос хриплый, чужой. — Мой дед показывал такие вещи…

— Какой дед? У тебя нет деда. У меня есть — но я его почти не помню. Мы здесь не для этого.

Я закусываю губу, чтобы не заплакать. Слёзы не приходят — глаза сухие, колючие. Я откусываю мясо — оно жёсткое, солёное, почти безвкусное. Но тепло начинает разливаться внутри, медленно, лениво.

— Кто ты? — спрашиваю я мысленно.

— Женька. Евгения. Тридцать семь лет, Москва. И я понятия не имею, почему я здесь, в твоей башке, в этой… пещере.

— Я — Оджени, — отвечаю я. И слово падает тяжело, как камень. — Мне семнадцать… кажется. Я дочь Алисии. Сестра Адиана. И я — стиф. У нас… были крылья. Должны были быть.

Внутри — вспышка. Образ: женщина с тёплыми глазами, стоящая на пороге, зовёт: «Оджени, детка, иди домой…» И парень — светловолосый, смеющийся, с ножом на поясе. Адиан. Брат.

— Они… — Я запинаюсь. — Они были здесь. Но их нет.

— Потому что ты одна. Только ты.

Я смотрю на выход из пещеры — туда, где проход перекрыт лёгкой, мерцающей дымкой. Мекриш. Слово само всплывает в памяти — чуждое и одновременно родное.

— Маскировочная сеть, — объясняю я себе, ей, обеим. — Она скрывает вход. Защищает.

— От кого?

Я не отвечаю. Потому что я не знаю.

Я встаю — медленно, опираясь на стену. Ноги дрожат. Я делаю шаг к выходу. Ещё один. Мекриш колышется от моего дыхания, пропускает меня без сопротивления — как будто я здесь своя.

И я вижу.

Небо. Кроваво-оранжевое, ядовито-фиолетовое, пронзительно-розовое. Закат. Нереальный, больной. И снег — крупные, тяжёлые хлопья, падающие медленно, как будто время застыло.

И тела. Пять метров от входа. Много тел.

Мама. Адиан. Алинер. И другие — я вижу лица, но не могу вспомнить имён.

Они лежат на снегу, их чёрные, кожистые крылья переломаны, вывернуты. Снег засыпает их медленно, укрывает, как саван.

— Нет…

Я падаю на колени. Снег хрустит, проваливается под тяжестью. Слёзы — наконец-то — вырываются, обжигают лицо, застывают на ресницах ледяными иглами.

Я хватаю маму за руку — она твёрдая, как камень. Холодная. Мёртвая.

— Мама… Не надо. Мама, проснись…

Она не отвечает.

Я смотрю на брата. Его глаза открыты — пустые, остекленевшие, уставившиеся в это больное небо. В сжатой руке — нож. До рукояти в крови.

— Адиан…

И внутри — тишина. Женька молчит. Потому что даже ей нечего сказать.

— Они мертвы, — шепчет она наконец. — Мы не можем их спасти. Мы можем только выжить.

Я понимаю — она права. Но я не могу дышать. Воздух застревает в горле, превращается в лёд.

И тогда — звук.

Слабый. Хриплый. Рядом.

Я поворачиваю голову. Алинер. Наставник. Он лежит в трёх шагах — лицо в снегу, но губы ещё шевелятся. Он дышит. Едва-едва, почти неощутимо. Но дышит.

— Мастер!

Я бросаюсь к нему, забыв про мёртвых. Тяну за капюшон, волоку к пещере. Тело его тяжёлое, безвольное — я спотыкаюсь, падаю, встаю снова. Снег забивается в унты, но я не чувствую холода.

Внутри — Женька что-то говорит. Про первую помощь. Про шок, про согревание. Я слышу, но не понимаю. Мои руки делают всё сами — сдирают с него мокрую куртку, укрывают своей, пытаются нащупать пульс.

Я волоку его внутрь. Алинера. Наставника. Единственного, кто ещё дышит.

Каждый шаг — пытка. Тело его тяжёлое, безвольное, ноги волочатся по камню, оставляя тёмные, влажные следы. Я не смотрю на них. Если я посмотрю — я упаду. И не встану.

Пещера встречает нас холодом. Тем же самым, что был внутри меня, когда я открыла глаза. Только теперь холод стал плотнее, осязаемее — он обволакивает, забирается под одежду, высасывает последнее тепло из пальцев, из ног, из самого сердца.

Я опускаю Алинера на каменный пол. Аккуратно — настолько, насколько позволяют дрожащие руки. Голова его падает набок, губы шевелятся, но звуков нет. Только сиплое, прерывистое дыхание. Как у загнанного зверя.

— Он умирает.

Голос Женьки внутри — резкий, как удар.

— Я знаю.

— Ты знаешь? И что ты делаешь? Сидишь и смотришь?

Я закусываю губу. Она права. Она всегда права, эта чужая женщина в моей голове. Но я не могу двигаться. Мои руки лежат на коленях, пальцы сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони. Боль — тупая, далёкая — единственное, что держит меня здесь.

— Я не знаю, что делать, — шепчу я вслух. — Я не целитель. Я не воин. Я просто… я просто его ученица.

— Ты — человек. Или почти человек. Ты можешь остановить кровь. Можешь согреть его. Можешь сделать хоть что-то, кроме того, чтобы сидеть и дрожать.

Я поднимаю голову. Смотрю на Алинера. На его лицо, серое, как пепел. На кровь, проступающую сквозь разорванную ткань на боку — тёмную, густую. На руки, сведённые судорогой.

— Что делать?

Я спрашиваю у неё. У себя. У обеих.

— Сначала — кровь. Останови её. Потом — тепло. Потом — вода.

Она говорит чётко, как по инструкции. Я не знаю, откуда у неё эти знания — может быть, из той жизни, которую она помнит, а я нет. Но я слушаюсь.

Я срываю с себя куртку. Ту самую, что нашла в рюкзаке — тёплую, грубую, пахнущую зверем. Накрываю ею Алинера, подтыкаю края под его бока. Потом — кофту. Подштанники. Оставляю себя в одной рубахе и штанах. Холод впивается в кожу мгновенно, заставляя зубы стучать.

— Не останавливайся.

Я расстёгиваю его куртку. Пальцы дрожат, пуговицы не поддаются — примерзли, застыли. Я дёргаю сильнее, слышу треск ткани. Откидываю полы в стороны. Рана. Глубокая, рваная, идущая от ребер к животу. Края воспалённые, багровые. Кровь всё ещё сочится — медленно, но не останавливается.

— Бинт. Нужен бинт.

Я оглядываюсь. Пусто. Ничего. Только рюкзак, только одежда, только камень.

Я срываю с себя рубашку — последнее, что осталось. Рву её на полосы, зубами, ногтями, сдирая кожу на пальцах. Ткань поддаётся с трудом, но я не останавливаюсь.

— Зажми. Прямо на рану. Сильно.

Я прижимаю самодельный бинт к его боку. Алинер вздрагивает, стонет — глухо, надрывно. Его глаза на мгновение открываются — мутные, невидящие — и снова закрываются. Но он дышит. Всё ещё дышит.

Я держу бинт, прижимаю его всем телом, чувствуя, как ткань пропитывается кровью, становится тёплой, липкой. Потом — ещё слой. Ещё. Пока не перестаёт проступать.

— Хорошо. Теперь — тепло.

Я прижимаюсь к нему. Ложусь рядом, обнимаю, как ребёнка, вжимаюсь грудью в его спину, ногами — в его ноги. Трясусь. Всё тело дрожит — от холода, от страха, от того, что я не знаю, получится ли.

— Что… что мы делаем?

— Выживаем.

Я закрываю глаза. Дышу в такт его дыханию — поверхностному, рваному, но живому. Мысли путаются. Образы мелькают — мама, Адиан, снег, закат, кровь.

— Адиан… — шепчу я, не понимая, зачем. — Ему было шестнадцать. Всего шестнадцать. Он хотел получить крылья. Самые красивые крылья…

— Не сейчас. Не думай об этом сейчас.

Но я думаю. Я не могу не думать. Воспоминания приходят без спроса, без предупреждения, как волны, как прилив, который нельзя остановить.

Он стоял на пороге — молодой, сильный, улыбающийся. Мама поправляла ворот его рубахи, гладила по плечу, целовала в макушку. Адиан отмахивался, смеялся: «Мама, я не маленький, я воин!»

А я смотрела из-за косяка, завидовала. Ему — уходящему к Руим, на посвящение. Себе — оставшейся. Думала: «Я тоже хочу. Хочу быть сильной».

Теперь я сильная. Теперь я тащу мёртвые тела и умирающих наставников по снегу и камню.

— Зачем? — спрашиваю я вслух, в пустоту, в холод. — Зачем это всё?

Женька молчит. Я чувствую, как она перебирает свои воспоминания — там, где тепло, где свет, где люди, которые не умерли. Где есть выход.

— Не знаю, — отвечает она наконец. — Но если мы не попытаемся — мы никогда не узнаем.

Тишина. Только дыхание. Только дрожь.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я тихо. — На самом деле?

— Женя. Евгения. Но ты можешь звать меня Женькой. Все так звали.

— Женька… — Я пробую имя на вкус, как незнакомый язык. Оно чужое, но тёплое. — Хорошо. Тогда я — Оджени. И… я рада, что ты здесь.

Пауза. Долгая.

— Я тоже, — отвечает она. — Даже если мы не знаем, что это такое.

—

Я не помню, как мы уснули. Просто — темнота. Тягучая, тёплая, без снов. Или со снами — я не помню.

Я просыпаюсь от холода — такого сильного, что кажется, мои кости превратились в лёд. Открываю глаза. Пещера та же — голубоватый сумрак, каменные стены, мекриш у входа.

Алинер рядом. Он дышит. Ровнее, чем вчера. Глубже.

Я касаюсь его лба — холодный. Но не мёртвый.

— Нужно больше воды, — говорит Женька. — И еды. Ты должна поесть.

Я поднимаюсь — тело ноет, руки трясутся. Но я иду. Вдоль стен, ощупывая камень, ища щели, трещины, что-то, что могло бы дать воду. За каменным постаментом — там, где сидела Руим — я нахожу пролом. Узкий, почти незаметный.

Я просовываю голову — и вижу. Маленькая смежная пещера. Стены светятся ярче, насыщеннее. Из камня бьёт тонкий ручеёк — чистый, прозрачный. Он стекает в небольшое озерцо, от которого поднимается пар.

— Вода!

Я падаю на колени, зачерпываю ладонями. Пью. Тёплая, слегка солёная, с привкусом металла. Но живая. Настоящая.

Она исчезла. Просто — растворилась в воздухе, как пар над горячей водой. Остался только запах — странный, незнакомый. Пахло сухим снегом и старым металлом. И холодом. Тем самым, что был внутри меня с самого начала.

Я сижу на полу, прижимая к себе котелок с водой, и не дышу.

— Она была настоящей? — голос Женьки звучит приглушённо, растерянно. — Или мне просто показалось?

— Настоящей, — отвечаю я шёпотом. — Это Руим. Богиня. Прародительница. Она… всегда появляется неожиданно.

— Очень мило. У нас есть персональная богиня с мёртвым глазом и комплексом величия.

Я чувствую, как Женька пытается пошутить, но шутка не выходит — слишком много страха, слишком много боли. Слишком много того, что нельзя объяснить.

Я смотрю на Алинера. Он лежит неподвижно, но дыхание его стало ровнее, глубже. Я не знаю, услышал ли он её голос, видел ли её лицо. Но он жив. Пока жив.

— Его нужно перевязать заново, — говорит Женька. — Кровь остановилась, но рана открытая. Если занесём инфекцию…

— Я знаю.

Я поднимаюсь. Ноги дрожат, но я заставляю себя двигаться. Подхожу к рюкзаку, роюсь в нём, ищу что-то, что могло бы пригодиться. Там — кусок чистой ткани, завёрнутый в плотный холст. Я разворачиваю его, и внутри оказываются сухие травы — резкие, пахучие. Что-то вроде подорожника, только с более острым, горьким запахом.

— Откуда ты знаешь, что это? — спрашивает Женька.

— Не знаю. Просто… знаю. Это часть меня. Часть Оджени.

Я растираю травы между пальцами, чувствуя, как они крошатся в мелкую труху. Смешиваю с каплей воды из котелка — получается кашица, тёмная, вязкая. Аккуратно, насколько позволяют дрожащие руки, я наношу её на рану Алинера. Он вздрагивает, стонет, но не просыпается.

— Ты умеешь это делать? — удивлённо спрашивает Женька.

— Я была ученицей целителя. Только не очень прилежной.

— А сейчас прилежной стала.

Я усмехаюсь — коротко, горько. Прилежной. Вынужденно прилежной. Когда весь твой род погиб, и ты осталась одна с умирающим наставником — приходится учиться быстро.

Я затягиваю повязку потуже. Пальцы скользят, но я справляюсь. Останавливаюсь на секунду, прислушиваюсь к его дыханию. Оно всё ещё слабое, но теперь в нём есть ритм.

— Жив. Мы его спасли.

— Мы? — я слышу лёгкую усмешку в её голосе. — Ты. Ты его спасла.

— Нет, — я качаю головой. — Мы вместе. Ты сказала мне, что делать. Я не знала бы, как остановить кровь, если бы не ты.

Пауза. Женька молчит.

— Ладно, — говорит она наконец, и голос её становится мягче. — Тогда мы. Вместе.

Я киваю, хотя она меня не видит. Но я знаю — она чувствует.

—

Я сажусь обратно на пол. Спиной к стене, лицом к выходу. Смотрю на мерцающую пелену мекриша, за которой — снег, небо, мёртвые. Я не хочу туда идти. Но я знаю — придётся.

— Что мы будем делать дальше? — спрашивает Женька.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Раньше я слушалась маму. Потом — Алинера. Потом — Руим. Но сейчас…

— Сейчас ты сама за себя.

— Да. Сейчас я сама.

Я закрываю глаза, прижимаюсь затылком к холодному камню. Усталость разливается по телу, тяжелая, как свинец. Я не хочу спать. Но тело сдаётся.

Сны приходят сразу — тягучие, рваные. Я вижу маму, стоящую у печи, разливающую суп по тарелкам. Я вижу Адиана, смеющегося над какой-то глупой шуткой. Я вижу их живыми. А потом — снег. Кровь. Чёрные крылья.

— Просыпайся.

Я открываю глаза. В пещере — что-то изменилось. Свет стал ярче. И теплее. Намного теплее, чем раньше.

Я поворачиваю голову. Каменные ладони — те самые, что я видела утром — теперь светились изнутри. Из них бил не свет, а огонь. Маленький, но живой костерок, колышущийся на ветру, который дул откуда-то сверху.

— Что это? — удивляется Женька.

Я подхожу ближе. Пламя не обжигает — оно согревает. Искры от него разлетаются в стороны, падают на камень, тают, оставляя тёмные точки. Я протягиваю руку, касаюсь одной из них — и она проникает под кожу, оставляя в груди маленький, тёплый комочек.

— Зажги пламя в душе, — шепчет голос. Я не знаю, чей. Может, Руим. Может, моей собственной души.

Искры продолжают падать. Каждая — как воспоминание. Каждая — как удар.

—

Искра. Я бегу по снегу, смеюсь, и мама догоняет меня, обнимает, прижимает к себе. У неё в руках — пакет с бананами. Я вижу их первый раз в жизни. Она улыбается, глаза у неё уставшие, но счастливые.

—

Искра. Садик. Я плачу, у меня в руках портфель, который я не хочу брать. Воспитательница сажает меня рисовать, даёт яркие карандаши. Я рисую драконов, войны, принцесс — всё, что не могло случиться со мной в реальности.

—

Искра. Первый класс. Учительница Надежда Дмитриевна поднимает мою тетрадь двумя пальцами, как дохлую мышь, и говорит: «Этот ребёнок не здоров. Пишет левой рукой». Меня переучивают. Я ненавижу её. И себя.

—

Искра. Мама в больнице. Я прихожу к ней, вижу шрамы, трубки, бинты. Я не плачу. Я молчу. Я боюсь, что она умрёт.

—

Искра. Я взрослая. Мама говорит: «Жень, я не поеду в Москву. Что я там одна буду делать?»

—

Искра. Мама умирает. Я держу её за руку. Она холодная. Как Адиан сегодня.

—

Я открываю глаза. Слёзы текут по щекам — не замёрзшие, не ледяные. Тёплые. Я не вытираю их. Я просто сижу и смотрю на костёр в каменных ладонях. Он всё ещё горит.

— Что это было? — спрашивает Женька, и голос её дрожит.

— Моя жизнь, — отвечаю я. — Твоя жизнь. Наши жизни.

— Я вспомнила. Всё вспомнила. Маму. Папу. Шрамы. Учительницу. Всё.

— Я тоже.

Мы молчим. Долго. Только костёр потрескивает и бросает тени на стены.

— Мы не два разных человека, — говорит Женька наконец. — Мы — одна. Одна жизнь. Две дороги, которые сошлись.

— Да, — я киваю. — Мы — одна.

—

Я слышу шорох за спиной. Поворачиваюсь — Алинер открыл глаза. Он смотрит на меня — мутно, непонимающе. Но он видит меня.

— …Оджени?

— Я здесь, мастер. Я здесь.

Я не хотела смотреть. Но я смотрела.

Пелену мекриша я натянула на себя, как вторую кожу, — она мерцала, дрожала, пропуская свет снаружи, но скрывая меня изнутри. Я стояла у выхода, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрела сквозь дымку. За нею — снег, закат, тела. И люди.

Они появились, когда я уже начала думать, что мы здесь одни навсегда. Сначала я услышала их — хруст снега под сапогами, тяжёлые шаги, звук, похожий на то, как волокут что-то тяжёлое по замёрзшей земле. Потом увидела.

Их было много. Человек двадцать, не меньше. Солдаты — я узнала их по форме, по оружию, по тому, как они двигались: уверенно, безжалостно, как будто имели право находиться здесь. Они сгружали с подвод тела. Крылатые и бескрылые, взрослые и дети — их было так много, что снег вокруг них стал тёмным, пропитанным кровью.

Я не могла дышать. Воздух застревал в горле, превращался в лёд, царапал изнутри.

— Спокойно. Дыши.

Голос Женьки — тихий, но твёрдый. Она напоминала мне, что я всё ещё здесь, что я не умерла вместе с ними.

— Я не могу… — прошептала я. — Я вижу их. Они… хоронят мою семью.

— Тихо. Смотри. Запоминай.

Я заставила себя поднять голову. Среди солдат стояли двое, выделяющиеся из общей массы. Один — русоволосый, лет тридцати, с резкой морщиной между бровей. Он смотрел на тела, и в его взгляде было что-то тяжёлое, болезненное. Не радость — скорее, горечь.

— Ваша светлость.

Перед ним остановился военный. Я видела, как тот поклонился, как заговорил быстро, почтительно.

— Сделаем всё по чести. Похороним. Правда, могила одна, братская. У крылатых принято на костре провожать. Но куда ж столько дерева в горах набрать? Дай Светоносный, не обидятся души, уйдут покойно…

Русоволосый слушал, не перебивая. Потом кивнул.

— Спасибо, Роб. Иди командуй.

Солдат ушёл. Русоволосый остался стоять, глядя на тела. Он не плакал, не кричал. Он просто смотрел. И я вдруг поняла: он знал их. Он не был врагом.

— Кто он? — спросила я у себя, у Оджени, у той части, что жила здесь до меня.

— Лорд. Возможно, из Совета. Они иногда приезжали к нам, когда случались споры.

— И что, споры всегда заканчиваются братской могилой?

Я не ответила. Потому что я не знала.

Но второй — тот, кто стоял рядом с лордом — заставил меня забыть о первом.

Я заметила его только когда он сдвинулся с места. До этого он стоял неподвижно, как каменное изваяние, сливаясь с тенью. Высокий, тонкокостный, с правильными чертами лица. Слишком правильными — как будто их вырезали из мрамора. Но когда он повернул голову, и я увидела его глаза…

Я перестала дышать.

Они были синими. Но не как небо, не как вода, не как лёд — как ничто. Глубокие, пустые, бездонные, в которых не было ни тепла, ни света, ни надежды. Только холод. Такой сильный, что я почувствовала его через мекриш — он проникал сквозь магическую пелену, проходил сквозь мою кожу, сквозь мои кости, добирался до самого сердца.

— Он видит нас, — прошептала я, и голос мой дрогнул.

— Не может быть. Мекриш нас скрывает.

— Он видит. Я знаю. Я чувствую.

Его взгляд скользнул по телу, по снегу, по солдатам — и остановился. Прямо на мне. Я видела это. Он смотрел прямо в мои глаза, сквозь мерцающую дымку, как будто её не существовало. Без гнева, без удивления, без интереса. Просто — смотрел. Как смотрят на вещь, о которой ещё не решили, что с ней делать.

— Отойди. Медленно.

Я не слушала. Я не могла отвести взгляд. Я смотрела в его глаза, и в них не было ничего. Абсолютная пустота. И в этой пустоте я видела отражение — себя. Своей потери. Своей боли. Всего того, что я пыталась забыть.

— Он знает, — прошептала я. — Он знает, что я здесь. Он знает, что я видела. Он знает…

— Отойди, — повторила Женька, и в голосе её прозвучала сталь. — Сейчас же.

Я отпрянула. Рванулась назад, упала на колени, прижимаясь к холодному камню, пытаясь вдохнуть, пытаясь убедить себя, что мне показалось. Но я знала — не показалось. Он видел меня. Впервые в жизни я была настолько уязвимой, что кто-то мог заглянуть внутрь.

— Кто он? — спросила я шёпотом.

— Не знаю, — ответила Женька. — Но он опасен. Мы должны уйти.

Я поднялась на ноги. Руки дрожали, колени подгибались. Я посмотрела на Алинера — он лежал неподвижно, но дышал. Я не могла тащить его через мекриш. Не сейчас.

— Не можем. Он слишком слаб.

— Тогда мы будем ждать.

Я села на пол, прислонилась спиной к стене. Закрыла глаза. Но за веками всё ещё стоял его взгляд. Холодный, пустой, всевидящий.

—

Я не знаю, сколько прошло времени. Час? Два? Я слышала только отдалённые голоса, хруст снега, стук лопат о мёрзлую землю. И тихий плач — чей-то, далёкий, почти неразличимый.

— Они кого-то оплакивают, — сказала Женька.

— Всех, — ответила я. — Они оплакивают всех.

Когда я снова подошла к мекришу, солдаты уже ушли. Только один человек остался — тот, с ледяными глазами. Он стоял у свежей могилы и смотрел на снег. Потом медленно обернулся — не на меня, на пещеру, на гору, на небо. Словно искал что-то. Словно знал, что оно здесь.

— Он ждёт, — прошептала я. — Он знает, что я здесь. И он ждёт.

— Тогда мы не выйдем.

— Мы не можем оставаться вечно.

— Мы можем переждать.

Я смотрела на него. На его неподвижную фигуру, на его лицо, лишённое эмоций, на его глаза, в которых не было ни жизни, ни смерти. Я чувствовала, как он ждёт. Как его внимание — тяжёлое, холодное — давит на меня, как будто он уже держит меня за горло.

— Почему он не уходит? — спросила я.

— Потому что он хочет, чтобы мы вышли.

— Мы не выйдем.

— Тогда мы будем ждать.

Я опустилась на пол. Прижала колени к груди. И ждала. Мы ждали вместе — я, Женька и Алинер, который всё ещё не пришёл в себя.

Снаружи — снег, тишина и ледяной взгляд.

Он ушёл.

Я ждала, пока его фигура растворится в снежной пелене, пока последний след его сапог не исчез под новыми хлопьями. И только тогда позволила себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких с хрипом, с болью, с чем-то, что было похоже на рыдание, но не стало им.

Я отползла от входа, прижимаясь спиной к стене, чувствуя, как холодный камень впивается в лопатки. Пол подо мной был влажным — я не знала, от воды или от слёз. Наверное, от всего сразу.

Алинер дышал. Я слышала его дыхание — неровное, слабое, но живое. Он лежал там, в глубине пещеры, укрытый моей курткой, и я знала: он ещё не умер. Но это знание не приносило облегчения. Только новую тяжесть.

— Что мы будем делать? — спросила я. Вслух. Шёпотом.

— Сначала — ты, — ответила Женька. — Ты должна поесть, выпить воды и поспать. Хотя бы час.

— Я не могу спать. Я вижу их, когда закрываю глаза.

— Ты увидишь их, даже если не будешь спать. Лучше дать телу отдых. Мы не сможем выжить, если ты упадёшь.

Я не ответила. Я просто сидела, глядя на мерцающий мекриш, на призрачный свет, льющийся откуда-то сверху. Пальцы мои сжимали край рубахи — той самой, что я сняла, чтобы перевязать Алинера. Она была мокрой от крови и пота. Я смотрела на неё и не узнавала свои руки. Они были бледными, тонкими, с красными, ободранными костяшками. Чужие руки.

— Они твои, — сказала Женька мягко. — Просто ты их не видела такими.

— Я не хочу их видеть вообще.

— Знаю. Но они тебе ещё пригодятся.

Я засмеялась — коротко, нервно, почти истерично. Пригодятся. Для чего? Чтобы хоронить мёртвых? Чтобы тащить умирающих?

— Чтобы жить, — ответила она, и голос её стал твёрже. — Чтобы жить, Оджени.

Имя прозвучало странно. Я привыкла, что она называет меня «ты». А теперь — Оджени. Как будто она признала, что я — не просто собеседница. Я — часть неё.

Я кивнула. Не знаю, зачем. Может быть, чтобы она поняла.

-

Я заставила себя поесть. Сухое мясо — жёсткое, почти безвкусное, но оно давало тепло. Я пила воду из котелка, маленькими глотками, чувствуя, как она разливается внутри, оживляет замёрзшее тело.

Потом я подошла к Алинеру. Села рядом, коснулась его лба — он был горячим, сухим. Лихорадка. Я намочила край ткани, приложила к его голове. Он застонал, но не проснулся.

— Как он? — спросила Женька.

— Плохо. Но жив.

— Мы можем сделать что-то ещё?

— Не знаю.

Я села на пол, прислонилась спиной к стене. Усталость наваливалась — тяжелая, как камень. Я хотела закрыть глаза, но боялась. Боялась, что увижу их снова. Тела. Снег. Кровь.

Я не заметила, как уснула.

-

Сны пришли не сразу. Сначала — тишина. Пустота. Я плыла в ней, не чувствуя ни холода, ни тепла, ни страха. Просто — была.

А потом — свет.

Маленькая, тёплая искра, возникшая из ниоткуда. Она парила передо мной, мерцала, пульсировала, как живая. Я протянула к ней руку — и она коснулась моих пальцев.

И мир взорвался образами.

-

Я бегу по снегу. Мне пять лет, я смеюсь, я запыхалась. Мама стоит у порога, у неё в руках большая сумка. Она машет мне, кричит: «Женя, иди сюда, я принесла бананы!» Я не знаю, что такое бананы, но я бегу к ней, потому что она улыбается. Она редко улыбается.

Потом — я плачу. Мне семь, я в садике, я не хочу оставаться. Воспитательница сажает меня рисовать, даёт мне карандаши — красный, жёлтый, зелёный. Я рисую дракона. Он летит над городом, его крылья огненные. Я хочу быть драконом. Он не плачет.

Потом — я в школе. Первый класс. Учительница Надежда Дмитриевна берёт мою тетрадь двумя пальцами, как дохлую мышь. «Этот ребёнок не здоров, — говорит она. — Пишет левой рукой». Меня переучивают. Я ненавижу писать. Я ненавижу её. Я ненавижу себя.

Потом — мама в больнице. Я не знаю, сколько мне лет. Пятнадцать? Шестнадцать? Её живот перевязан бинтами, из-под них торчат трубки. Она улыбается мне, когда я вхожу. «Я так рада тебя видеть». Я не плачу. Я держусь. Я сильная.

Потом — я взрослая. Мне тридцать. Я сижу у мамы на кухне, она варит суп, и я говорю: «Мама, давай я заберу тебя в Москву». Она качает головой: «Нет, Жень, что я там одна делать буду?» Я не настаиваю. Я боюсь спорить.

Потом — я держу её за руку. Она холодная. Ей семьдесят пять. Врачи говорят: «Всё, что могли, мы сделали». Я сижу рядом и молчу. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как прощаться.

Искра гаснет. Но я чувствую её тепло — внутри, под рёбрами, там, где бьётся сердце.

— Это была твоя жизнь, — говорю я Женьке.

— Да. Моя.

— Ты потеряла её.

— Потеряла.

— Как я потеряла свою.

Пауза. Долгая. Тихая.

— Мы обе потеряли, — говорит она. — Но у нас есть шанс найти новую.

Я открываю глаза.

-

Я сижу на полу. Пещера та же — холодный камень, голубоватый сумрак. Алинер рядом — он дышит ровнее, глубже. Мекриш мерцает. Снаружи — тишина.

Но внутри меня — тепло. Искра, оставленная воспоминаниями, всё ещё горит. Она не большая, не яркая, но она — есть.

— Что это было? — спрашиваю я.

— Память, — отвечает Женька. — Наша. Я показала тебе свою. Ты показала мне свою. Теперь мы знаем друг друга.

— Я видела твою маму. Твою боль.

— А я видела твою. Твоих родителей, твоего брата, твою пещеру.

Я смотрю на свои руки. Они всё ещё дрожат, но теперь в них есть сила. Не физическая — другая. Понимание.

— Мы — одна, — говорю я. — Теперь окончательно.

— Да.

Я встаю. Подхожу к Алинеру. Кладу руку на его лоб — он всё ещё горячий, но уже не так сильно. Я намачиваю ткань, прикладываю снова.

— Что мы будем делать дальше? — спрашивает Женька.

— Ждать, — отвечаю я. — Когда он очнётся. Когда я соберусь с силами. Когда мы поймём, куда идти.

— А если мы не поймём?

— Тогда будем идти туда, куда ведёт этот путь.

-

Проходит час. Или два. Я не знаю.

Алинер приходит в себя медленно — сначала открывает глаза, мутные, непонимающие. Потом фокусирует взгляд на мне. Его губы шевелятся, но звука нет.

Я откинул очередное донесение. Бумага упала на стол, бесшумно, как снег. В кабинете было темно — только свет от настольной лампы, мерцающий, неверный, выхватывал из тьмы мои руки. Пальцы дрожали. Я сжал их в кулак, заставляя замереть.

Три рода. Три рода крылатых уничтожены за одну луну. Полностью. Без свидетелей. Без следов.

Стифы. Те, кто когда-то дал мне жизнь. Те, кто вытащил меня из-под крыльца, когда я был щенком, дрожащим от холода и страха. Те, кто научил меня не бояться темноты.

Теперь они мертвы. Все.

Я смотрел на отчёт, но не видел букв. Видел только лица — размытые, старые, почти забытые. Салитар. Мой спаситель. Я не видел его семнадцать лет. И теперь, возможно, никогда не увижу.

— Ты должен был быть там.

Голос внутри — мой собственный. Холодный, безжалостный. Тот самый, что шептал мне по ночам, когда я не мог уснуть, когда я проклинал себя за то, что выжил, когда они погибли.

— Я знаю.

Я встал. Подошёл к окну. За стеклом — осенний дождь, серый, бесконечный. Капли стекали по стеклу, как слёзы, которые я не мог позволить себе пролить. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное, тяжёлое — то самое, что я держал под контролем все эти годы.

Гнев.

Не справедливый гнев, не праведный. Простой, животный, дикий — ярость на то, что мир продолжает существовать, а они — нет. Ярость на себя за то, что я не смог защитить тех, кто был мне дорог.

— Письмо от Германа.

Секретарь — старый квард с седой бородой — положил конверт на край стола. Я не обернулся. Я смотрел на дождь.

— Оставь.

— Ваша светлость…

— Я сказал — оставь.

Дверь закрылась. Я остался один.

Я знал, что должно быть в этом письме. Герман писал о том же, о чём говорили все — о тревоге, о слухах, о том, что в горах появляются странные существа. О том, что мир меняется. О том, что мы должны быть готовы.

Я был готов. Я всегда был готов.

Но к этому — нет.

-

Я взял письмо. Распечатал. Пальцы дрожали — я снова заставил их замереть.

«Ридеон, брат. Ты слышал о Стифах? Я знаю, что ты слышал. Я знаю, что это тебя задело. Не делай глупостей. Не уходи один. Если нужно — мы пойдём вместе. Ты только скажи».

Я усмехнулся. Герман. Всегда — Герман. Единственный, кто знал меня настоящего. Единственный, кто видел меня не Лордом Демонов, а просто — Ридом. Щенком, которого вытащили из-под крыльца и подарили новую жизнь.

Я помнил тот день. Ярко, как будто это было вчера.

Мне было четыре года. Я не знал тогда, что я — волк. Я знал только, что мир — злой, холодный и голодный. Что люди, которые называли себя «нормальными», боялись меня, ненавидели меня, гнали меня, как бездомную собаку.

Они нашли меня в тот вечер. Пьяные мужики из деревни, вооружённые вилами и факелами. Они загнали меня под крыльцо старого дома. Я слышал их голоса — пьяные, громкие, злые.

— «Нелюдь!»— «Проклятый оборотень!»— «Вытащи его — и сожги!»

Я дрожал. Я был маленьким, слабым, испуганным. Я не мог превратиться — я не знал как. Я только сжимался в комок, прижимался к холодной земле и молил, чтобы они ушли.

А потом — голос.

Тихий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Но в нём было столько силы, что мужики замерли.

— «Я хочу знать, что здесь происходит».

Я поднял голову. Он стоял на пороге — высокий, худой, в длинном плаще. Его крылья были сложены за спиной — чёрные, широкие, как крылья ночной птицы. Он был не человеком. Он был стифом.

Мужики попятились. Один из них — вертлявый староста — залепетал что-то про исчадие Драха, про то, что они просто хотели защитить деревню. Стиф не ответил. Он просто посмотрел на них — и они ушли. Молча, быстро, как будто их сдуло ветром.

Потом он наклонился ко мне. Его голос стал мягче.

— «Давай вылазь. Пора уходить».

Я не знал, кому доверять. Но я знал, что он не хотел мне зла. Я выполз из-под крыльца, весь в грязи, сбитый, дрожащий. Он укрыл меня краем своего плаща.

— «Ладно, — сказал он. — Сначала — в город, к лекарю. Уж больно ты мал для смены ипостаси. А потом — решим, что с тобой делать».

Я не знал, что он имел в виду. Я просто шёл за ним, цепляясь за край его плаща, и чувствовал, что впервые в жизни — я в безопасности.

-

Салитар.

Я закрыл глаза. Чувствовал, как под веками снова встаёт его лицо — молодой, улыбчивый, с тёплыми глазами. Он был мне как отец. Он научил меня всему, что я знал — как быть сильным, как быть свободным, как не бояться своей сущности.

А потом он ушёл.

Я не знал, куда. Я искал его годы, но не нашёл. Я думал, он мёртв. Но теперь… теперь я знал наверняка.

Стифы погибли. Все. И он — с ними.

Я разорвал письмо. Рваными движениями, злыми, беспомощными. Клочки бумаги упали на пол, как снег.

— Ты должен что-то сделать.

Голос внутри — тот же. Холодный, настойчивый.

— Что?

— Поехать. Увидеть. Узнать.

Я знал, что он прав. Я не мог сидеть здесь, в этом кабинете, пока мир рушится. Я должен был поехать в Туманные Земли. Я должен был увидеть, что осталось от Стифов. Я должен был… нет, не отомстить. Найти правду.

Я встал. Подошёл к двери. Открыл.

— Марта? — мой голос был ровным, холодным, привычным.

Из кухни вышла женщина — невысокая, полная, с седыми волосами и добрыми глазами. Она посмотрела на меня с тревогой.

— Что случилось, Рид?

— Я уезжаю. Сегодня. В Туманные Земли.

Она помолчала. Потом медленно кивнула.

— Я знала, что ты уедешь. С тех пор, как пришла весть о Стифах, я знала. — Она подошла, коснулась моей руки. — Но ты не один, слышишь? Ты не один.

Я посмотрел на неё. На её руку, лежащую на моей. На её лицо — доброе, усталое, но любящее. Она была мне как мать. Единственная мать, которую я помнил.

— Я знаю, — сказал я тихо. — Спасибо.

Она кивнула, отпустила мою руку и ушла на кухню, где закипал чайник, где пахло хлебом и уютом. А я остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь.

Экипаж качнуло на ухабе. Я приоткрыл шторку, впуская в салон серый свет осеннего дня. Город остался позади — теперь тянулись пустые поля, редкие перелески, и на горизонте уже проступали очертания поместья Виатов.

Герман. Единственный, кто не боялся меня. Единственный, кто видел во мне не Лорда Демонов, не Хранителя Покоя Седды, а просто — Рида. Друга. Брата, которого я выбрал сам.

Экипаж остановился. Я вышел на гравийную дорожку, усыпанную жёлтыми листьями. Они шуршали под ногами, когда я шёл к дому. Серый, массивный особняк, сложенный из грубого камня, с узкими окнами и высокой крышей. Герман не любил роскошь. Он любил уют. Дом должен был быть домом, а не дворцом.

Мажордом — старый квард с седой бородой — встретил меня на пороге.

— Ваша светлость. Лорд Герман ждёт вас в кабинете.

— Не докладывай, — ответил я. — Это неофициальный визит.

Квард поклонился и отступил. Я вошёл.

-

Кабинет Германа выглядел так же, как и всегда — беспорядок, который он называл «творческим хаосом». Свитки, карты, книги — всё лежало не на своих местах. На столе — недопитый бокал, рядом — пустая бутылка. Рябиновка. Его любимая.

Сам Герман стоял у зеркала, пытаясь привести себя в порядок. Его рубашка была расстёгнута до середины груди, на шее темнели следы от чьих-то когтей — или ногтей. Плечи были покрыты красными царапинами. Волосы мокрые, растрёпанные, как после душа.

— Раннее утро, — сказал я, прислоняясь к дверному косяку, — а ты уже на ногах. И один. Что случилось, Гер? Спрятал своих прелестниц?

Он обернулся. На его губах — улыбка, но в глазах — усталость. Он не спал всю ночь. И не из-за девушек.

— Издеваешься, Ваша Светлость? — ответил он, поднимая бровь. — Знакомить тебя с красотками — себя обделять. Кто отбил у меня молодую рыжую козочку?

Я фыркнул.

— Вот только не надо мне рассказывать, что ты расстроился. Я видел, как ты смотрел на неё. Как на ужин.

Он засмеялся — громко, искренне, по-мальчишески. Его смех всё ещё был таким же, как в детстве — звонким, открытым, незащищённым. Я почти завидовал ему. Почти.

— Садись, — сказал он, кивая на кресло. — Я сейчас.

Он исчез в гардеробной, а я остался стоять у окна. Дождь начинался — мелкий, колючий. Капли стекали по стеклу, и я смотрел на них, думая о том, что сказать ему. О Стифах. О Салитаре. О том, что я уезжаю.

— Рид.

Герман вышел. Он уже переоделся — тёмная рубашка, камзол, без привычного барства. Он подошёл ко мне, встал рядом, тоже глядя на дождь.

— Ты выглядишь так, будто нёс весь мир на плечах, — сказал он тихо. — Давай. Рассказывай.

Я повернулся к нему. Смотрю в глаза — единственные глаза, которые не отводят взгляд.

— Они мертвы, Гер. Все. Стифы. Весь род.

Он не удивился. Я знал, что он знал. Но теперь я сказал это вслух. И стало легче. Только чуть-чуть.

— Я знаю, — сказал он. — Я получил письмо ещё вчера. Я хотел написать тебе, но не знал, как. Что сказать.

— Скажи, что ты поедешь со мной.

Он повернулся ко мне. В его глазах — не вопрос, не сомнение. Только — тихое согласие.

— Куда?

— В Туманные Земли. Я должен увидеть. Понять. Найти того, кто это сделал.

Он кивнул.

— Я с тобой. Но сначала — завтрак. Фангус прибьёт нас обоих, если мы уйдём голодными.

Я улыбнулся — впервые за долгое время. По-настоящему.

— Он всё ещё угрожает жареной жабой?

— Каждое утро.

Мы спустились в малую столовую. За окном — серая осень, дождь, ветер. Внутри — камин, тепло, и тихое шипение саламандры, прильнувшей к раскалённым углям. Фангус уже ждал нас у стола, неся поднос с яйцами, хлебом и сыром. Его лицо, как всегда, было невозмутимым.

— Фангус, — сказал Герман, садясь за стол, — ты просто чудо.

— Знаю, — ответил квард, и поставил на стол тарелки. — Ешьте. Вы оба выглядите так, будто только что вышли из могилы.

Я не стал спорить. Я взял хлеб, отломил кусок, положил сыр. Ел молча, слушая, как Герман рассказывает о последних новостях — о том, что в степи появились странные существа, о том, что люди боятся выходить из домов после заката. О том, что мир меняется. И мы не знаем, как его спасти.

— Ты связался с дедом? — спросил я.

Герман отодвинул тарелку. В его глазах мелькнула тень.

— Да. Он говорит, что у них всё спокойно. Но я не верю. Он скрывает что-то. Я знаю его.

Я посмотрел на него. Его лицо — в морщинах напряжения, в тени усталости. Он был молод, но казался старым. Как и я.

— Что случилось в тот день? — спросил я. — Ты никогда не рассказывал.

Он молчал долго. Потом медленно поднял голову.

— Я был глупцом, Рид. Я думал, что смогу доказать отцу, что я достоин. Что я сильный. Что он не ошибся, когда решил, что я стану лучшим воином рода. Я прыгнул с моста.

Он смотрел в никуда — в то, что он видел только сам.

— Я хотел доказать, что не боюсь. Что я — истинный Стиф. Что я достоин крыльев. Я прыгнул, чтобы показать, что я могу. А вместо этого — сломал позвоночник.

Я молчал. Я знал эту историю. Но никогда — в его исполнении.

— Отец не пришёл, — сказал он. — Узнал, что я травмирован, — и отвернулся. Сказал: «Такой не нужен». Мать плакала. Дед носил меня на руках. А отец… он просто ушёл. И больше не возвращался.

Он поднял глаза на меня. В них — не боль, не гнев. Только — ровная, усталая печаль.

— Я выбрал тебя, Рид. Потому что ты был таким же. Одиноким. Сломанным. Но способным на большее.

Я положил руку ему на плечо.

— Мы не одни, — сказал я. — Никогда не были.

Он улыбнулся. Слабо, но искренне.

— Я знаю.

-

Мы вышли из дома. Дождь стих. Ветер сорвал несколько листьев, и они закружились у наших ног. Я смотрел на горизонт — там, где смутно проступали очертания гор.

— Когда выступаем? — спросил Герман.

— Завтра. На рассвете.

— Я буду готов.

Я кивнул. И мы пошли по мокрой дорожке, не говоря ни слова. Потому что всё уже было сказано.

Дождь кончился. Небо стало серым, но светлым, как выстиранная ткань. Ветер стих, и в саду повисла та особенная тишина, которая бывает только осенью, когда мир замирает перед долгим сном.

Мы сидели в гостиной — я и Герман. Два кресла у камина, бутылка рябиновки на столике между нами, вторая — уже пустая, у ног Германа. Он откинулся на спинку, закрыв глаза, и его дыхание было ровным, спокойным. Впервые за весь день — без напряжения.

— Ты знаешь, что завтра мы можем умереть? — спросил я тихо.

Герман открыл один глаз.

— Всегда может, Рид. Но сегодня — ещё нет.

Я усмехнулся. Он был прав. Сегодня — ещё нет. Сегодня мы могли позволить себе просто дышать, просто сидеть, просто быть рядом. Без масок, без титулов, без этой бесконечной войны, которая велась где-то там, за пределами этих стен.

— Помнишь тот вечер? — спросил я. — Когда леди Розуи попыталась соблазнить нас обоих.

Герман засмеялся — громко, искренне.

— О, боги. Она была так уверена в себе. Я чуть не подавился вином, когда увидел её танец.

— «Соблазнительный танец», — поправил я. — Она назвала это «соблазнительным танцем».

— Она выглядела как припадочная, — сказал Герман, вытирая слёзы. — Я до сих пор не знаю, что она пыталась изобразить.

Я тоже засмеялся. Воспоминание было таким ярким, таким живым — как будто это случилось вчера.

-

Мы сидели в его кабинете. Вечер. Тишина. Я приехал неофициально, просто — посидеть, выпить, поговорить. Герман предложил рябиновку, я согласился. Час спустя он встал, сказал, что нужно взять документы из спальни, и исчез.

Я ждал. Пять минут, десять. Потом услышал странные звуки — скрип, шорох, и тихую, незнакомую мелодию.

Я подошёл к двери. Приоткрыл её. И замер.

На стуле, прямо перед зеркалом, сидела леди Розуи. Совершенно голая. Её рыжие волосы разметались по плечам, глаза были закрыты, и она извивалась, выгибалась, как кошка в припадке, под музыку из старого радиоприёмника.

Я смотрел на неё секунду, две, три. Потом обернулся. Герман стоял рядом, его лицо было непроницаемым, но в глазах — чёрт, я видел, как он сдерживается, чтобы не расхохотаться.

— Что это? — прошептал я.

— Я не знаю, — ответил он. — Она пришла раньше, сказала, что хочет сделать мне сюрприз. Я не ожидал этого.

— Она выглядит… как будто у неё приступ.

— Или она пытается затащить тебя в постель.

— А ты?

— Я предпочёл бы посмотреть на неё как на спектакль.

Мы переглянулись. И заржали.

Громко, не сдерживаясь. Леди Розуи услышала, открыла глаза, увидела нас обоих — и её лицо стало пунцовым. Она вскочила, прикрываясь руками, пытаясь заговорить, но слова не складывались.

— Леди, — сказал Герман, изо всех сил сохраняя серьёзность, — вы определитесь: вы ко мне? Тогда добро пожаловать, я приглашу вашего батюшку. Или вы к Его Сиятельству? Так вы дверью ошиблись, примерно на пару лиг.

Она взвизгнула, схватила плащ и выбежала. Мы стояли в дверях, глядя ей вслед, и всё ещё смеялись.

-

— Помню, как она выбегала, — сказал Герман, откидываясь на спинку кресла. — Босиком, с плащом на плечах, и с криком: «Я всё расскажу отцу!»

— Рассказала? — спросил я.

— Нет. Её мать прибежала через час. С вопросами. Я сказал им, что мы не видели её. Что она, наверное, пошла к другому.

— Ты сказал им, что она пошла к другому? — я поднял бровь. — Ты подставил бедную девушку.

— Я спас её репутацию, — ответил Герман, улыбаясь. — И свою заодно.

Я покачал головой. Он был безнадёжен. Но именно поэтому я любил его.

-

Тишина вернулась. Я смотрел на огонь в камине, и мысли мои уходили всё дальше — туда, где ждали Стифы, где ждала смерть, где ждал ответ.

— Рид, — сказал Герман, и его голос стал серьёзным. — Ты знаешь, что это может быть ловушкой?

— Знаю.

— Ты знаешь, что мы можем не вернуться?

— Знаю.

— И ты всё равно идёшь.

— Да.

Он помолчал. Потом медленно встал, подошёл к окну, и посмотрел на серое, утреннее небо.

— Тогда я иду с тобой, — сказал он. — Не потому, что я герой. Потому что ты — мой брат. И я не брошу тебя. Никогда.

Я не ответил. Потому что не мог. Слова застревали где-то в горле. Я просто встал, подошёл к нему, и положил руку на его плечо.

Он не обернулся. Но я знал — он чувствует.

-

Мы вышли на крыльцо. Ветер снова поднялся, холодный, колючий. Листья кружились в воздухе, как мотыльки перед смертью. Я поднял воротник плаща.

— Завтра, — сказал я.

— Завтра, — ответил он.

Я пошёл к экипажу, чувствуя его взгляд на спине. Тёплый, родной. И знал — это не прощание. Это — начало.

— Ладно, — Ридеон перешел к серьезному, пристроившись в кресле и вытянув длинные ноги. — Теперь о важном. Ты с дедом давно связывался? — Пару оборотов назад, — Герман мальчишески плюхнулся в кресло напротив. — Налить? — Он потянулся к кувшину морса. Ридеон покачал головой. — Да понимаешь, случилось. Уничтожены три рода Крылатых. Подчистую. Ни детей, ни стариков не пощадили. Людей на их землях вырезали всех до младенца. И это не первый звоночек. Раньше были нападения на дорогах, мне о них не докладывали, списывали на разбойников. Оборот назад я забрал дело. Ладис нашел закономерности.

Герман медленно поднялся. Вся легкость исчезла, лицо стало каменным. — Подожди, брат. Сейчас переоденусь. Мне срочно нужно связаться с дедом. — Он направился в гардеробную. Дед Лиис, глава Красных Крылатых со дня гибели отца Германа, был единственным в роду, кто знал, что Герман (бывший Натос) жив. После несчастного случая на мосту, смены имени и сложнейшей лечебной магии, Герман, еще ребенком, стал побратимом Ридеону и перешел в клан Ледяных Волков — беспрецедентный случай.

В дверь зашел Фангус, старый мажордом-квард, поклонился с королевским достоинством — Лорды, завтрак подан в малой столовой. — Фангус, отстань! — донеслось из гардеробной. Мажордом поклонился еще раз, невозмутимо — Лорды, завтрак подан в малой столовой. — Он выдержал паузу. — А кто не поест, получит к ужину жареную жабу. Не опаздывайте, лорды, остынет. — Развернулся и вышел. — Шантажист! — завопил Герман, вылетая из гардеробной и на ходу натягивая камзол. — Не ори, он уже ушел. Что там на завтрак? Пошли. Твой Фангус не меняется. — Он же квард, им по природе не положено стареть быстро. Фангусу давно вторая сотня минула, — проворчал Герман, спускаясь по широкой мраморной лестнице.

За окном собиралась гроза, а в малой столовой было уютно и тепло. В камине нежилась Соломандра, ласково обнимая языками пламени раскаленные угли. — Располагайся, я сейчас. Надо с дедом связаться, — Герман бесшумно выскользнул в переговорную.

Ридеон погрузился в тяжелые мысли. Данных катастрофически мало. Он достал малый переговорник. — Слушаю, — раздался чуть хрипловатый, уверенный голос Нейта. — Нейт, это Ридеон. Узнай, кто из отряда в городе. Мне нужно пятьдесят проверенных ребят. И чтоб не болтали. — Хорошо, Ваша Светлость. Куда идем? Сроки? — В Туманные Земли. Может, и в горы заглянем. По обстоятельствам. — Понял. Свяжусь, как все выясню. — Нейт не задавал пустых вопросов. Ему нужны были детали для снаряжения.

Из переговорной вышел хмурый Герман. Молча сел, стал накладывать себе рагу. — Дед говорит, пока у них спокойно. Но народ с окраин подтянули. Усилили посты. Детей, стариков и беременных загнали в святилище. Будет стараться чаще связываться. Ридеон покачал головой — Если мы уйдем в Туманные Земли, связь пропадет, там аномалия, помнишь? Оставайся тут, брат. Я скажу своим, они будут на связи. Если что — сразу выступят к Лиису на подмогу.

Расставшись с Германом, Ридеон рванул в департамент. Едва он переступил порог кабинета, как служащие потянулись к нему, как голодные пираньи, с "важнейшими" делами, решить которые без Лорда "никак не получается". Разгрести бумажный вал удалось лишь поздним вечером. Ридеон тяжело вздохнул, откинулся в кресле, устало прикрыв глаза. Бумажная рутина была ему отвратительна.

Раздался звонок переговорника. — Ваша Светлость, не помешал? Это Мирит.*Мирит.* Ридеон мысленно поморщился. Сквирт. Вредный, инфантильный, но его предсказания сбывались с пугающей точностью. — Рад слышать. Что скажешь? — Ваша Светлость, могу только посоветовать: когда увидите Завесу в горах — не стоит ее пересекать. Еще не время. — Почему? — Вы ее напугаете. Ей нужно пройти свой путь. Многое понять и многому научиться. — Подожди, Мирит. Не понял. Кого я напугаю? Изъясняйся точнее. В ответ послышалось мерзкое хихиканье. — Мое дело предупредить. А там — как знаете. — Связь прервалась. — Бред какой-то, — вслух процедил Ридеон. Но по старой привычке набрал казначея клана: "Перечисли Мирту двести лидов на счет".

Раздался еще один звонок. — Слушаю. — Ваша Милость. — На связи был Нейт. — В столице на данный момент восемнадцать человек, плюс три клановца и с десяток полукровок. Больше не собрать. Ребята наши, все проверенные. — Понял. К утру будет готово? — Да. Но лучше выступать к обеду. Как раз к вечеру в Рагиде будем. Там и заночуем. У кварда трактир — договор есть. — Хорошо. К обеду буду.

Ридеон поднялся. Поздно. Решил не вызывать экипаж, пошел пешком, вдыхая полной грудью осенний воздух, пропитанный дождем и прелой листвой.

Марта, простая женщина, заменившая Ридеону мать, ждала на кухне. — Пришел, сынок? — Она улыбнулась. — Как день прошел? — Да как обычно, рутина. От Германа привет. Заезжал к нему. — Как там этот балбес? Все с Фангусом воюют, уже двадцать с лишним лет, а все никак не угомонятся. Что старый, что малый. — Да, мелочи. Марта, у нас на ужин что? Марта подскочила — Да что же это я? Иди мой руки, переоденься, накрою в гостиной. — Не надо, давай здесь. — Ридеон чмокнул женщину в щеку и взлетел по лестнице.

Как часто бывало, они ужинали вместе на уютной кухоньке. — Мамуш, я завтра уеду, — тихо сказал Ридеон, накрыв ладонью ее вздрогнувшие пальцы. — Не волнуйся, там ничего серьезного. Просто еду с проверкой. Темной ночи, Мамуш. — Он быстро встал, сбегая от вопросов. Очень не любил беспокоить родного человека. Марта проводила его печальным взглядом. — Когда же ты успел вырасти, сынок? — шептала она ему вслед. — Ведь совсем недавно был маленьким...Тридцать лет назад Фангус нашел ее, молодую преподавательницу целительства в академии, где училась сестра Ридеона. Он рассказал о жуткой гибели вожака Ледяных Волков и детей, предложил стать няней при юном альфе. Марта согласилась. Рид стал ее сыном.

Нейт сидел в грязной таверне, пил и думал. Решение не находилось. Его терзали воспоминания.

*Флешбек (Нейт):*Утром ему сообщили: Альфа с семьей и сопровождением не вернулись в Растел. Нейт не сильно обеспокоился. Пока не вошел в храмовый зал. Дерево Рода почти погасло. На нем мерцала лишь одна крохотная алая звездочка — признак смертельной перегрузки у представителя старшей ветви. Это был крах клана. Без Альфы стая развалится. Нейт сорвался с места, раздавая распоряжения. К полудню отряд вылетел за пределы города. На месте нападения... ничего. Ни следов боя, ни тел, ни повозок. Только желтые клочья тумана таяли в углублениях. Следопыты сменили ипостась. След нашли лишь через полторы лиги — Рид! Малолетний кутенок, преждевременно сменивший ипостась, выживший и пробежавший это расстояние в ужасе. Следов преследования не было. В деревне волки в ипостаси напугали до смерти местных. Староста, вывернутый Нейтом наизнанку, рассказал о событиях минувшего дня. Следы привели к сараю... а оттуда — к чернокрылому Стифу. Переговоры со стифом были кратки. Главное препятствие — юный Ридеон вцепился в спасшего его крылатика (Германа) как в родного. Старейшины не одобряли. Обратились к сквирту: "Оставьте ребят. Их уже Пресветлый сделал братьями! Не вам судить!" Крылатика вылечили. Но Ридеон не подпускал к себе никого из клана. Доверие было подорвано. Нейту нужен был выход, нужен был кто-то, кто сможет воспитать Альфу, кому он будет доверять.

— Оджени, сейчас ты посидишь в пещере и подождешь моего возвращения, — заявил Алинер с непробиваемой уверностью. Мои брови медленно поползли вверх. Правая — быстрее, левая норовила съехать к переносице. *Вчерашний полу-трупик собрался в разведку?!* Он двигался как зелёный жабёнок: попрыгал пару минут — и шлёп. *Кого он перед собой видит?* Память подсказывала: ушедшая Оджени воспитывалась в беспрекословном послушании и благоговении перед наставником. *Надо исправлять.*— Нет. Ты не восстановился. И сам это знаешь, — твердо заявила я, обогнув приросшего к полу мужчину и выйдя к озеру. Пусть собирает рухнувший мир.

Встала перед завесой мекриша. *Что я помню?* Нужно покопаться в знаниях Оджени. В "той" жизни читала о поисковом заклинании. Надо найти аналог — тепловой сканер для живых существ. Жаль, нет данных о местной нечисти. Спросить Алинера? Не стоит — он уже смотрит, как на двухголовое китайское чудовище.

Легок на помине. На плечо легла сильная рука. — Ты изменилась, девочка. — Мастер. А кто бы не поменялся на моем месте? — Слегка схитрила я. — Сами понимаете, при гибели всего рода, куда выплескивается энергия ушедших? Алинер сел, просто опустился на пол под моим взглядом. — Я не подумал... Все возвращается в алтарь. А на алтаре была ты... — Его голос дрогнул. — Как ты выжила? Прости старого наставника. Страшно подумать, что тебе пришлось пережить.*Оджени и не выжила, мастер. Просто удар такой силы перенести невозможно. Меня же перенесли после.* С горечью подумала я, но вслух промолчала. Незачем знать благородному, но запертому в рамках своего мира человеку. *Нужно собрать информацию, научиться, пристроить его в безопасности... и уйти. Я слишком не похожа на его Оджени.*

Вытянув руку, растопырив пальцы, я медленно подошла к завесе. Закрыла глаза. Мелкие алые комочки — грызуны под снегом. Чуть ниже — очертания антилопы. Ни людей, ни хищников. — Что видишь, Оджени? — спросил Алинер. — Ничего серьезного. Мелкие грызуны. Антилопа. Пока все. Через камень видеть не выходит, — скорчила печальную мину. — Через камень? — фыркнул мастер. — Этому зим сорок учиться надо! Я поражен, что ты определяешь не только размер, но и очертания! — Ладно, пошли к городу. Надо понять, ушли чужаки. Может, кто-то выжил... — Он встал. — Наставник, я хочу знать, что случилось! Кто напал? — Потерпи. Сейчас не место и не время, — резко оборвал он.

Мы шли долго и мучительно, мелкими перебежками, замирая, прислушиваясь, крадучись по-пластунски за редкими кустами. Я сканировала пространство — тишина. Когда вошли в город, наставник едва передвигал ноги. Его мотало, как подвыпившего матроса. Плюнув на конспирацию, я затащила Алинера в первый попавшийся дом-землянку. Снаружи — холм, внутри — удивительно современный интерьер: парящие светящиеся шары, функциональная мебель.

Дотянув мастера до спальни, свалила его на кровать, помогла стянуть сапоги и куртку. Вышла, прикрыв дверь. Осмотрелась. Шесть помещений: кухня с кладовой (огромные запасы), гостиная-столовой, несколько спален. Зашла в одну... Сердце сжалось: на маленькой кроватке лежал игрушечный мягкий дракончик. *Детская.* Вылетела пулей. *Не думать.*

Вышла из столовой. Санузел — почти современный. Включила воду в большой розовой чаше-ванне. *Надо сбросить напряжение, смыть пыль.* Пока набиралась, вышла к выходу. Ничего не изменилось. Тия (местное солнце) клонилась к горизонту, окрашивая небо в багрянец. От деревьев тянулись длинные серые тени. Мертвая тишина пустого города сжимала горло ледяным комом. Быстро накинув мекриш, заперла массивную дверь на все замки. *Паранойя — хорошо в меру.*

Погрузившись в горячую воду, откинула голову. Нужно обдумать хаос последних дней. Но мягкая темнота усталости накрыла с головой.

Герман проснулся от кошмара. Давно его не посещали призраки прошлого. "Не к добру", — пробормотал он, сунув голову под ледяную струю в ванной. "Гадость какая!" — Его кулак врезался в зеркало, разлетевшееся осколками. Как любой Краснокрылый, Герман был импульсивен. Надо успокоиться. Намотав полотенце на голову, он вышел в гостиную. Фангус уже ждал — он всегда чувствовал состояние своего воспитанника.

Ридеон, тем временем, стоял у ограды трактира в Рагиде. Закрыв глаза, он прислушивался к сонной деревне. Было *слишком* тихо. Его альфийский слух ловил шелест полевок, вздрагивание кур... но что-то было не так. Он погружался в энергетические слои, отслеживая натяжение силовых нитей. На четвертом уровне почувствовал слабое подрагивание эфира. Нашел! Чуть приоткрыв глаза, он увидел сквозь ресницы две ярко светящиеся фигуры, медленно плывущие в человекообразных белых плащах-капюшонах. — Надо же, кто же вас откормил так, ребята? — пробормотал он. Сущности остановились. *Умнеют. Чувствуют угрозу.* Боковым зрением он искал наемников — люди, опытные войны, но без искры силы, не почувствуют эту гадость. *Плохо.* Ридеон послал в сторону тварей волну слабости и страха. Сущности не выдержали, с шипящим нетерпением и голодом кинулись на него. Парень выхватил мечи, сорвав с эфесов накопители. Упав на колено, он легким движением нанес порезы в поле обеих сущностей. Мечи засветились, затягивая и перерабатывая их энергию. Через секунды к его ногам упали две серые сморщенные пеленки. Просканировав пространство, Ридеон быстрым шагом вернулся в трактир и кулаком врезал в первую же дверь. Через секунду вышел Нейт — одетый, в броне, с оружием. — Что случилось, Альфа? — Мартэри. Две штуки. Проверь ребят, я их не увидел. — Ридеон двинулся к комнате Германа. Нейт ревом поднимал отряд. Тьма сгущалась.

Проснулась резко. *Уснула в ванной!* Вода остыла. Мелко стуча зубами, натянула теплый махровый халат. *Надо кормить Алинера и себя.* На входе в столовую столкнулась с наставником. — Мастер, вам бы еще полежать! — Его вид не внушал оптимизма. Шел, пошатываясь. — Нам нужно подумать, куда уходить, — усмехнулся он, таща на плече такой же халат. — Велика вероятность, что сюда еще придут: нападавшие, гвардия совета... или мародеры. На выбор. Но сначала соберем необходимое. И ванну приму. — Ты обещал рассказать, что случилось! — настаивала я, размышляя, не затонет ли этот "титаник". — Я должна понимать, от кого исходит угроза! Мастер сделал вид, что оглох, и плотно закрыл за собой дверь. — Ну и что за тайны Мадридского двора? — бурчала я, вылавливая из хладокамеры мясо, яйца и зелень. *Ладно, накормлю мужика, может, и подобреет.*

Холодный металл раковины под пальцами был единственной реальной точкой опоры. Я стояла, уткнувшись лбом в прохладное зеркало над умывальником, пытаясь вдохнуть глубже, вытолкнуть из груди ком ледяного ужаса. *Детская. Игрушка.* Образ маленького дракончика, одиноко лежащего на кроватке, въелся в сознание, как ржавчина. Это был не просто дом — это была могила. Могила чьей-то прошлой жизни, чьих-то надежд. Как моя собственная могила в том мире, откуда я пришла?

За дверью ванной послышалось осторожное постукивание. — Оджени? Все в порядке? — Голос Алинера звучал приглушенно, но в нем слышалась тревога. Старый наставник, несмотря на свою слабость, явно чувствовал мое состояние. — Да, мастер. Сейчас выйду, — ответила я, заставляя голос звучать ровно. *Соберись, Женька. Паника — роскошь, которую ты не можешь себе позволить.*

Вытерла лицо полотенцем, с силой растерла щеки, пытаясь вернуть ощущение жизни. В столовой Алинер уже сидел за столом, разглядывая странный прибор, похожий на комбинацию кофемолки и гейзерной кофеварки. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе артефактора, неуверенно скользили по кнопкам. — Помоги разобраться, дитя? — Он взглянул на меня. В его глазах читалась усталость, но и какое-то новое, пристальное внимание. Тот разговор у завесы, мои вопросы, мое «нет» — они заставили его задуматься. Пересмотреть. *Хорошо.*

— Это кофеварка, мастер, — объяснила я, подходя. Инстинктивные движения пальцев — найти емкость для воды, отсек для молотых зерен (к счастью, в кладовой были запасы), нажать кнопку запуска — были слишком естественными для «Оджени». Я почувствовала, как его взгляд тяжелеет на моей спине. *Проговорилась.* — В моих... видениях... часто были подобные вещи, — добавила поспешно, включая аппарат. Он зашипел, заурчал, наполняя комнату знакомым, почти *родным* ароматом. Ароматом другой жизни. От этого стало еще тоскливее.

Алинер промолчал, лишь кивнул. Мы молча наблюдали, как темная жидкость наполняет стеклянный колбу. Тишина была густой, неловкой, наполненной невысказанными вопросами и горем.

— Ты хотела знать, что случилось, — наконец нарушил молчание Алинер. Его голос был низким, лишенным прежней уверенности. Он смотрел не на меня, а на струйку пара, поднимающуюся от кофе. — Кто напал.

Сердце екнуло. Я села напротив, обхватив чашку руками, жадно впитывая ее тепло. — Да, мастер. Мне нужно знать. Чтобы понимать, от кого прятаться. Кого ждать.

Он вздохнул, долгий и тяжелый. — Это не разбойники, Оджени. И не гвардия Совета, хотя... возможно, их руки тоже замешаны. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Наш род, Черные Стифы, был хранителем. Хранителем Врат.

*Врат?* В голове мелькнул образ гигантской арки, покрытой непонятными письменами, ощущение древней, спящей мощи. Знание Оджени? Или моя собственная фантазия? — Каких Врат, мастер? — Врат в Иной. Мир Теней. Место, откуда пришли Первые. Откуда пришла сама Прародительница Руим. — Он произнес это с благоговением и страхом. — Врата должны были оставаться закрытыми. Веками наш род поддерживал Печать, питал ее своей силой, своей верой. Мы были Стражем.

Его пальцы сжались вокруг чашки так, что костяшки побелели. — Но что-то пошло не так. Силы Печати стали ослабевать. Сначала чуть-чуть. Потом... сильнее. Начали просачиваться тени. Маленькие, слабые. Мы справлялись. Но потом... — Он закрыл глаза. — Потом пришли *Они*. Не тени. Сущности. Разумные. Жестокие. Они... *чувствовали* Печать. Чувствовали ее слабость. Им нужна была энергия. Много энергии. Чтобы прорвать Врата окончательно.

Ледяная волна прокатилась по спине. — Энергия... жизни? — прошептала я, догадываясь.

Алинер кивнул, не открывая глаз. На его лице застыла гримаса боли. — Да. Они нападали на отдаленные стойбища. Высасывали все до капли. Оставляли лишь... высохшие оболочки. Как те мартэри, что видел Ридеон, но в тысячу раз сильнее и страшнее. Мы пытались бороться. Направляли лучших воинов, артефакторов. Но их было много. И они учились. Приспосабливались к нашим защитам. — Голос его сорвался. — Совет Старейшин... некоторые предлагали... принести Жертву. Великую Жертву, чтобы усилить Печать. Отдать часть рода... чтобы спасти остальных. И весь мир.

*Господи.* Ужас сжал горло. *Геноцид как... превентивная мера?*— Мама... Адиан... они были против? — спросила я, уже зная ответ.

Алинер открыл глаза. В них стояли слезы. — Твоя мать... Алисия... она была дочерью нынешнего Хранителя Печати. Она кричала на Совете, что это безумие, предательство всего, во что мы верим. Что Руим никогда не одобрила бы такого. Адиан... — он сглотнул ком, — Адиан стоял рядом с ней. Гордый. Бесстрашный. Как и его отец... — Он замолчал, не в силах продолжать.

— Их убили свои? — выдохнула я, чувствуя, как ненависть, черная и ядовитая, начинает пульсировать в висках.

— Нет! — резко выдохнул Алинер. — Нет, дитя. Те, кто был *за* Жертву... они не пошли бы на прямое убийство. Но... они *допустили*. Когда основная сила Сущностей обрушилась на главное поселение... на Священную Пещеру... где собрались почти все... Где были твоя мать, Адиан, старики, дети... — Он снова замолчал, борясь с собой. — Стражи Врат... сторонники Жертвы... они *отступили*. Они сняли часть защит, сосредоточив их только вокруг себя, вокруг ядра Печати. Они... *пожертвовали* поселением. Отдали его на растерзание, чтобы выиграть время, чтобы укрепить Печать ценой наших жизней. *Наших жизней!* — Его кулак врезался в стол, заставив чашки подпрыгнуть.

Я сидела, окаменев. Предательство. Холодное, расчетливое предательство своих же сородичей. Ради «высшей цели». Знакомо до боли. В моей прошлой жизни тоже хватало тех, кто жертвовал другими ради абстрактных идей или собственного благополучия.

— Мы... я, твоя мать, Адиан, еще несколько... мы пытались прорваться к Пещере, предупредить, эвакуировать... — Алинер говорил с трудом, каждое слово давалось ему мучительно. — Но нас перехватили. Их стражи. Не Сущности. *Наши*. Они сказали... что это необходимо. Что это воля Руим. Ложь! — Он выкрикнул это. — Мы сражались. Адиан... он был так яростен... Он ранил одного из стражей, вырвал его нож... — Наставник сжал голову руками. — Но нас было слишком мало. Меня сразили. Последнее, что я видел... Алисия метнулась ко мне... Адиан заслонил ее спиной от удара... Потом темнота. Я очнулся уже на снегу... рядом с ними... — Его тело содрогнулось от беззвучного рыдания.

Слово «минуты» прозвучало как приговор. Алинер уже не был сломленным стариком. Передо мной стоял воин, артефактор, чья жизнь зависела от скорости и точности. Его пальцы летали по панели управления защитой, гася тревожные огни, запуская какие-то протоколы маскировки.

— Кладовка! — бросил он через плечо, не отрываясь от работы. — Мешки с красной меткой! Бери два! Воды, еды долгохранящейся, аптечка должна быть в ящике у двери! Одежду теплую — на себя, мне не надо! Быстрее!

Я рванула, спотыкаясь о собственные ноги. *Соберись, Женька! Не время для истерик!* Мысль о том *большом*, что «посмотрело назад», заставляла кровь стынуть в жилах. Это был не холод страха, а леденящее ощущение *присутствия*. Как будто гигантский невидимый глаз уставился прямо в душу сквозь стены дома.

Кладовка встретила запахом сушеных трав и кожи. Мешки с красными нашивками висели на крюках — легкие, прочные, явно походные. Я схватила два. Аптечка — металлический ящик с красным крестом — лежала на виду. Швырнула его в один мешок. Потом — в соседний шкаф. Консервы? Банки с непонятными символами, но интуиция подсказывала — еда. Хватала наугад, запихивая в мешки. Бутылки с водой из хладокамеры. *Теплую одежду на себя.* Куртка Алинера была на мне, подштанники, унты. Больше не на что было тратить время. Мешки оттягивали плечи.

— Оджени! — Голос Алинера прозвучал резко из столовой. — Готово? Отходи от западной стены! Сейчас будет... громко!

Я отпрыгнула в центр комнаты как ошпаренная. Раздался оглушительный *хлопок*, будто лопнул огромный пузырь. Воздух сжался, потом резко рванул. Свет погас на долю секунды, когда зажглись снова, светящие шары под потолком горели ровным, но *другим* светом — более тусклым, ненатуральным. Запахло озоном и горелой пылью.

— Что это было? — выдохнула я, вбегая в столовую. Алинер уже стоял у выхода, его лицо было серым от напряжения, но руки не дрожали. Он держал странный прибор, похожий на компас с мерцающими лампочками.

— Импульс помех, — отрывисто объяснил он, сбрасывая один мой мешок себе на плечо. — Надеюсь, ослепил того, кто сканировал. Ненадолго. Выходим через запасной тоннель. За мной, не отставай и *не шуми*.

Запасной тоннель оказался узкой щелью за массивным шкафом в дальней спальне. Алинер провел рукой по стене — камень бесшумно съехал в сторону, открывая черный зев. Холодный, сырой воздух ударил в лицо. *Как в могилу.* Я подавила спазм в горле.

Тоннель был низким, приходилось идти согнувшись. Стены облицованы гладким, холодным камнем, излучающим слабое фосфоресцирующее сияние. Его едва хватало, чтобы не споткнуться о неровности пола. Алинер шел первым, его прибор тихо потрескивал. Он постоянно сверялся с ним, меняя направление на развилках, которых было несколько. *Он знает этот лабиринт.*

— Куда мы идем? — прошептала я, чувствуя, как капли конденсата падают за воротник.

— К старой шахте, — так же тихо ответил он. — Есть выход в ущелье за горой. Дальше — к руинам Сторожевой Заставы. Там... возможно, уцелели кое-какие припасы. И есть шанс потеряться. — Он не сказал «есть шанс выжить». Это было понятно.

Мы шли, казалось, вечность. Страх перед погоней сменился изматывающим напряжением ожидания и физической усталостью. Спина ныла от неудобной позы, ноги затекали. В голове пульсировали обрывки услышанного: *Врата, Жертва, Предательство, Сущности...* И этот ужасающий *взгляд* извне. Чувство слежки не отпускало, хотя прибор Алинера молчал.

Наконец тоннель начал подниматься. Воздух стал чуть свежее, пахло снегом и хвоей. Алинер остановился у массивной каменной плиты, покрытой инеем.

— Выход, — прошептал он. — Сейчас. Будь готова к холоду. И к... чему угодно.

Он нажал на несколько скрытых выступов на плите. Раздался скрежет камня по камню, и плита медленно, со скрипом отъехала в сторону. Ослепительный белый свет ворвался в тоннель. Я зажмурилась. Морозный воздух обжег легкие.

Когда глаза привыкли, я увидела узкое ущелье. Высокие, почти отвесные скалы, засыпанные снегом. Сверху свисали ледяные сталактиты. Небо — узкая полоска свинцово-серого цвета. Снег валил густыми, мокрыми хлопьями. Было тихо, неестественно тихо. Ни ветра, ни птиц.

Алинер осторожно высунулся, огляделся, затем жестом велел мне выходить. Холод схватил за лицо как клещами. Мы выбрались на небольшую заснеженную площадку перед скалой. Тоннель за нами бесшумно закрылся, слившись с камнем.

— Куда теперь? — спросила я, ежась от холода и озираясь. Чувство опасности не исчезло, оно лишь притаилось, замерев в этой мертвой тишине.

Алинер поднял прибор. Лампочки замигали тревожно, заливая его лицо красноватым светом. — Оно близко, — прошептал он, и в его голосе впервые за этот путь прозвучал страх. Чистый, животный страх. — Очень близко. Идет по нашим следам... или... чует энергию тоннеля. — Он резко повернул голову влево, вверх, по склону ущелья. — Беги! Вон к тому гроту! — Он указал на темный провал в скале метрах в пятидесяти от нас, почти скрытый снежным навесом.

Мы рванули, проваливаясь по колено в свежий снег. Бежать было мучительно тяжело. Мешки тянули вниз, дыхание рвалось хриплыми клочьями. Я оглянулась — и сердце остановилось.

На гребне скалы, прямо над тем местом, где мы вышли, стояла *фигура*. Не огромное чудовище, как я боялась, а человек. Высокий, в длинном, темном плаще, развевающемся на ледяном ветру, который, казалось, дул только вокруг него. Лица не было видно под капюшоном, но я *знала* этот пронизывающий холод. **Ледяной Взгляд**. Тот самый Лорд из прошлого, что видел сквозь мекриш у пещеры. Ридеон.

Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Смотрел *на нас*. Расстояние было значительным, но я *чувствовала* его взгляд на своей спине, как прикосновение лезвия. Каждый мускул свело от леденящего ужаса. *Предсказание Мирта... "Напугаешь ее"...*

— Не оглядывайся! Беги! — закричал Алинер, хватая меня за руку и таща вперед. Его лицо исказил ужас. Он тоже узнал. И для него этот человек был не спасением, а новой, возможно, смертельной угрозой. Представитель власти, который мог быть связан с Советом, с предателями.

Тишина. Густая, ватная, давящая. Потом — оглушительный звон в ушах, нарастающий, как прибой. Я лежала, не в силах пошевелиться, впиваясь взглядом в непроглядную черноту над головой. Холод. Не просто холод горной расщелины — леденящий холод шока, страха и… падения.

*Жива.*

Мысль прорезала оцепенение, тупая и неоспоримая. *Жива.* Но… что со мной? Боль. Она пришла волной, накрыв с головой. Ребра горели огнем с левой стороны, каждый вдох давался с хрустом и жгучей болью. Локоть правой руки онемел, отдавая странным покалыванием до кончиков пальцев. Лицо… лицо было мокрым. Снег? Или кровь? Я попыталась пошевелить языком, проверить зубы. Казалось, целы.

*Алинер!*

Паника, острая и ясная, вонзилась в грудь острее боли в ребрах. Я рванулась сесть — и застонала, схватившись за бок. Глаза, привыкая к темноте, выхватывали смутные очертания. Мы лежали на склоне глубокого сугроба, забившего узкое дно расселины. Снег вокруг был измят, испещрен темными пятнами. *Кровь.*

— Ма-а-стер… — хрип вырвался из пересохшего горла.

Ответом был слабый стон где-то справа. Я поползла, превозмогая боль, цепляясь руками за снег. Его силуэт темнел метрах в трех. Он лежал на боку, лицом к стене расселины, подогнув одну ногу неестественно.

— Алинер! — Я дотянулась, тронула его плечо. Тело было холодным, но под пальцами почувствовался слабый трепет жизни. Он застонал снова, слабее. — Держись, пожалуйста, держись…

*Что делать?* Паника снова подкатила к горлу. Темнота, холод, боль, раненый наставник… и *он*. Ридеон. Он стоял там, наверху. Смотрел. А теперь? Спустится, чтобы добить? Или наблюдать, как мы медленно замерзаем?

Я закинула голову вверх. Узкая полоска серого неба казалась бесконечно далекой. Края расселины были неровными, обломанными. Ни веревки, ни крюков… Шансов выбраться своими силами — ноль. Отчаянье, горькое и знакомое, сжало сердце. *Мама… Женька…*

Вдруг — шорох. Мелкий, как падающая песчинка. Потом еще. Я замерла, вжавшись в снег рядом с Алинером, безумно пытаясь разглядеть что-то в темноте. *Тварь? Сущность?*

Но шорох повторился. Сверху. И не один. Камни? Нет… Снег. Кто-то спускался. Медленно, осторожно, сбивая небольшие лавинки снега и щебня.

*Он.*

Сердце бешено заколотилось, готовое вырваться из груди. Страх сменился ледяной яростью. Он пришел! Чтобы насладиться видом? Добить? Я оглянулась, ища оружие. Любое оружие! В снегу рядом с Алинером блеснуло что-то тускло-синее. Кинжал! Его артефактный кинжал. Я рванулась к нему, забыв про боль в боку. Лезвие было холодным, почти обжигающе холодным в руке. Сила? Или просто металл? Неважно. Я вцепилась в рукоять, встала на колени перед телом Алинера, заслоняя его, и уставилась вверх, туда, откуда спускалась тень.

Она материализовалась плавно, как призрак. Сначала — сапоги, врезающиеся в снежный склон для упора. Потом — длинные ноги в темных, практичных брюках, не для парада. Плащ был стянут и переброшен через плечо, не мешая движению. И, наконец, сам Ридеон. Он спустился последние метры легко, как кошка, и встал на дно расселины в нескольких шагах от нас. Его дыхание было ровным, на лице — ни тени усилия или волнения. Только все то же ледяное, неутолимое любопытство в синих глазах, которые теперь пристально изучали меня, мой оборонительный жест, кинжал в моей дрожащей руке.

— Отойди, — прошипела я, пытаясь вложить в голос всю ненависть и страх. Он звучал хрипло и неубедительно. — Не подходи к нему!

Ридеон не удостоил кинжал даже взглядом. Его глаза скользнули по Алинеру, лежащему без движения, потом вернулись ко мне.

— Если бы я хотел его смерти, он был бы мертв там, наверху, — произнес он спокойно, его бархатный голос странно резонировал в узком пространстве. — И твоей тоже. Ты упала сама.

— Из-за тебя! — выкрикнула я. — Ты его… ты сделал так!

— Я его обездвижил, — поправил он с легким оттенком раздражения, как будто объяснял очевидное глупому ребенку. — Он атаковал Лорда Седды. Это самоубийство. Я проявил… снисхождение. — Его взгляд снова стал пристальным, аналитическим. — В отличие от тебя. Падение с такой высоты… и лишь ушибы? Интересно. Очень интересно. Две души… и повышенная живучесть?

Он сделал шаг вперед. Я инстинктивно отпрянула, прижимая кинжал к себе.

— Стой! Я предупреждаю!

Он остановился. Совсем близко. Его холод ощущался физически, как ледяное дыхание пещеры. Он был высоким. Очень высоким. Мне приходилось задирать голову, чтобы встретиться с его взглядом. В этих синих глубинах не было страха, только холодный расчет и то самое жгучее любопытство.

— Этот кусок железа, — он кивнул на кинжал, — бесполезен против меня. Как и твои угрозы. Ты дрожишь от холода и страха. Твое ребро сломано или сильно ушиблено. Ты не знаешь, как помочь ему, — он указал подбородком на Алинера. — А он умирает. Медленно, но верно. Шок, переохлаждение, возможно, внутренние повреждения. — Он говорил факты, безжалостно и точно. — Ты хочешь его спасти?

Я не ответила. Слезы предательски застилали глаза. Он был прав. Всем прав. Я была слабой, напуганной, беспомощной. И Алинер умирал у меня на руках.

— Что… что ты хочешь? — прошептала я, ненавидя дрожь в своем голосе.

— Ответы, — сказал он просто. — Кто ты? Откуда вторая душа? Что случилось с родом Черных Стифов? И что ты знаешь о Вратах? — Он сделал еще один, совсем маленький шаг. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовала исходящий от него холод, слышала его ровное дыхание. — Отвечай честно. И я помогу тебе его стабилизировать. Солгу — оставлю вас здесь гнить.

Его предложение было крючком. Грязным, жестоким, но единственным шансом. Я посмотрела на бледное лицо Алинера, на его сведенные болью губы. Он спас меня. Пытался защитить. Я была всем, что у него осталось. Или он — всем, что осталось у меня.

— Я… я Оджени, — начала я, голос предательски дрожал. — Дочь Алисии… — Это было правдой. Частью правды.

— Продолжай, — мягко подстегнул он. Слишком мягко. Это было страшнее крика.

Холодный свет кристалла, брошенного Ридеоном, лизал стены расселины, превращая серый камень в мерцающий синевой лед. Он не давал тепла. Напротив, холод от него исходил ощутимый, пробирающий до костей, но он *не давал замерзнуть насмерть*. Дьявольски точный подарок от Ледяного Демона.

Я доползла до Алинера, каждый вдох давался с хрустом и жгучей болью в боку. *Ребро. Сломано или треснуло. Дыши неглубоко.* Команда пришла из глубины, от Женьки. Практичная, спартанская. Оджени внутри плакала от страха и боли.

— Мастер… — я прикоснулась к его щеке. Кожа была холодной и влажной. Он слабо застонал, не открывая глаз. Его дыхание — поверхностное, прерывистое. *Шок. Переохлаждение. Внутренние повреждения.* Слова Ридеона эхом отдавались в черепе. Он не врал. Алинер угасал.

*Кровь.* Темное пятно расползалось по снегу под его согнутой ногой. Брюки в районе бедра были пропитаны и разорваны. *Артерия?* Сердце екнуло. Если артерия — минуты. Я судорожно порылась в памяти Женьки. *Давление. Жгут. Чем?*

Ремень! На мне был толстый кожаный ремень от куртки Алинера. Дрожащими от холода и боли пальцами я расстегнула его, стянула с себя. *Выше раны. Насколько выше?* Середина бедра… Значит, высоко, под пах. *Нельзя надолго!* Голос из прошлого — лекция по первой помощи на работе, которую Женька еле пересидела.

Я нащупала пульс под коленом у Алинера. Слабый, нитевидный, но был! Значит, артерия цела? Или повреждена не полностью? Кровь сочилась, а не била фонтаном. *Венозное? Или капиллярное? Все равно опасно.* Я накинула петлю ремня на его бедро, максимально высоко, впиваясь пальцами в холодную кожу, и изо всех сил затянула. Алинер взвыл от боли, дернулся. Его глаза на миг открылись, полные мучения и непонимания.

— Прости, мастер, прости, — забормотала я, чувствуя, как слезы снова наворачиваются. — Должно помочь… должно…

Кровотечение замедлилось. Не остановилось, но уже не растекалось так быстро. Маленькая победа. Но что дальше? Перевязка. Чем? Я огляделась. Моя одежда — грубая ткань. Порвать? Без ножа… Нож! Кинжал Алинера! Я метнулась к тому месту, где он упал. Лезвие тускло блеснуло в свете кристалла. Я схватила его. Холод металла обжег пальцы. *Артефакт… но сейчас — просто нож.*

Я подползла к Алинеру. Стянула с себя кофту с высоким горлом — ту самую, из пещеры. Грубая шерсть. Теплая. Ее жалко. Но деваться некуда. Я расстелила ее на снегу, отступив от светящегося кристалла (он усиливал холод!), и начала резать ткань на длинные полосы. Пальцы не слушались, нож выскальзывал. *Сосредоточься, Жень!* Я впилась зубами в губу, пока не пошла кровь. Боль помогла. Полосы получились неровными, но их хватило.

Сняв с Алинера куртку и осторожно разрезав пропитанный кровью брючину, я увидела рану. Длинный, глубокий рваный разрез на бедре. От падения? Или от осколка камня? Кость, к счастью, не торчала. Но вид был ужасающий. Я сглотнула ком тошноты. *Промыть? Чем?* Снег? Но он холодный, может усилить шок. И грязный. *Нет воды.* Отчаянье снова сжало горло.

— Руим… — прошептала Оджени во мне. — Мать Великая… помоги…

Ответа не было. Только ледяное безмолвие расселины и холодный свет кристалла. Я сжала кулаки. *Надейся только на себя.* Женькин голос звучал жестко. *Перевяжи как есть.*

Я собрала чистый снег в ладони (руки тряслись), отнесла его подальше от кристалла, чуть растопила дыханием и скудным теплом рук. Получилась ледяная кашица. Этим я осторожно, содрогаясь от холода и отвращения, промыла края раны, смывая запекшуюся кровь и грязь. Алинер стонал, но был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Потом я наложила толстую прокладку из обрезков кофты прямо на рану и туго забинтовала бедро оставшимися полосами, поверх затянутого ремня. Работа была топорной, но кровь, кажется, остановилась.

Я снова натянула на Алинера куртку, стараясь укутать его как можно лучше. Потом сняла свою куртку (осталась в кофте и подштанниках) и накрыла его сверху. Холод мгновенно впился в тело, заставив зубы выбить дробь. Но Алинеру было нужнее. Я прижалась к нему боком, стараясь делиться жалкими остатками тепла, и взяла его руку в свои. Его пальцы были ледяными.

— Держись, мастер, — шептала я, не зная, слышит ли он. — Держись. Он вернется… и мы… мы выберемся. Обещаю.

Обещание висело в воздухе пустым звуком. Кто знал, что принесет возвращение Ридеона? Помощь? Или новые условия, новые унижения?

Время тянулось мучительно. Свет кристалла был безжалостно ровным, холодным, напоминая о своем источнике. Я дрожала, прижимаясь к Алинеру, стараясь дышать неглубоко, чтобы не тревожить ребро. Боль стала тупой, постоянной спутницей. Мысли путались. Образы матери Оджени, кричащей на Совете… мамы Женьки, улыбающейся с пакетом бананов… ледяные глаза Ридеона… теплый голос Руим в пещере… *Зажги пламя в душе…*

— Зажги… — прошептала я в полубреду. — Как? Здесь? Во тьме? Во льду?

Вдруг — ощущение. Не звук. Не свет. *Присутствие.* То самое, что было наверху, перед обвалом. Оно вернулось. Густое, тяжелое, *наблюдающее.* Оно висело в воздухе, сгущалась в тенях за пределами света кристалла. Не Ридеон. Что-то другое. Древнее. Безразличное. Или… заинтересованное?

Я замерла, вцепившись в руку Алинера, широко открыв глаза, вглядываясь в темноту. *Кто там?* Ничего. Только камни, снег и этот давящий холод. Но чувство не отпускало. Кто-то или *что-то* следило. Возможно, с самого падения. Возможно, привлеченное светом кристалла или… энергией нашей двойной души.

Страх, новый, первобытный, сковал меня. Ридеон был врагом, но он был понятен. Он был *человеком*, пусть и нечеловечески сильным. Это… это было иное. Неизведанное. Возможно, то, от чего бежали Черные Стифы. То, что скрывалось за Вратами.

— Уйди… — прошептала я в пустоту, голос сорвался. — Пожалуйста… уйди…

Присутствие не исчезло. Оно лишь отступило на шаг, спряталось чуть глубже в тени, как хищник, наблюдающий за ранеными животными. Ожидающий. Играющий.

Сверху посыпались мелкие камешки и снег. Я вздрогнула, вжавшись в Алинера. *Оно?*

Холод металла впился в запястья с жестокой, обжигающей точностью. Стяжки — нет, *кандалы* — щелкнули, замкнувшись сами собой, как живые. Небольшие, но невероятно тяжелые. И не только физически. Мгновенно после щелчка по телу пробежала волна ледяной слабости. Не боль, а ощущение *отключения*. Как будто выдернули штепсель из розетки жизненной силы. Яркие эмоции — ярость Женьки, страх Оджени — не исчезли, но стали какими-то… приглушенными, далекими. Как смотреть на бурю сквозь толстое стекло. Попытка *сосредоточиться*, чтобы вызвать тот самый гневный импульс, который отбросил Ридеона раньше, привела лишь к тупой головной боли и слабому, болезненному жжению под кожей в местах контакта с металлом. *Блокировщики.* Он не врал.

— Надень на него, — приказал Ридеон, наблюдая за моей реакцией с бесстрастным интересом ученого, рассматривающего подопытного кролика. Он протянул вторую пару кандалов.

Руки дрожали, когда я взяла холодные обручи. Унижение горело в груди, смешиваясь с беспомощностью. Я надела их на тонкие, холодные запястья Алинера. Щелчок прозвучал громко в тишине расселины. Наставник даже не пошевелился. Его дыхание оставалось поверхностным.

— Теперь лекарство. Два глотка. Точно, — повторил Ридеон, указывая на бутыль.

Я откупорила ее. Резкий, травянисто-горький запах ударил в нос. *Сильнодействующее.* Я осторожно приподняла голову Алинера, поднесла горлышко к его синеватым губам.

— Пей, мастер, — прошептала я. — Пожалуйста…

Капля жидкости попала на губу. Он сглотнул рефлекторно. Потом еще. Я отсчитала два небольших глотка, как велел Ридеон, и убрала бутыль. Первые секунды — ничего. Потом… тело Алинера напряглось. Сухожилия на шее выступили, как канаты. Он резко вдохнул, словно вынырнув из глубины, и его глаза распахнулись. Зрачки были огромными, черными, неестественно блестящими в свете кристалла. В них не было боли, не было осознания — только дикий, животный испуг и адреналиновая ясность.

— Враг! — выдохнул он хрипло, пытаясь дернуться, но кандалы и общая слабость удержали его на месте. Взгляд метнулся по сторонам, выхватывая Ридеона. — Крылатый! Ты… — Он замер, увидев кандалы на его собственных руках, потом на моих. Смущение, замешательство смешались с ужасом.

— Успокойся, артефактор, — холодно произнес Ридеон. Он не приближался, оставаясь на расстоянии. — Враг не я. Во всяком случае, пока. Я твой выход отсюда. А это — гарантия твоего спокойного поведения. Вставай. Ты можешь.

Последние слова прозвучали как приказ, подкрепленный чем-то… внушающим. Алинер заморгал, пытаясь собрать мысли. Его дыхание выровнялось, но было слишком частым, поверхностным. Он попытался подняться на локте — и, к моему удивлению, смог! Потом, опираясь на мою руку (его пальцы сжимали мою руку с нечеловеческой силой), он встал на ноги. На больную ногу! Он пошатнулся, но удержался. Лицо было пепельно-серым, пот выступил на лбу, но в глазах горел тот самый адреналиновый огонь. Лекарство работало. Слишком хорошо. Слишком страшно.

— Где… где мы? — спросил он, озираясь по сторонам, его взгляд скользнул по стенам расселины вверх, к узкой полоске неба. — Туманные Земли… близко?

— Уже в них, — ответил Ридеон. Он поднял руку, и светящийся кристалл сорвался с места и плавно вплыл ему в ладонь. Свет погас, окутав нас в почти полную тьму. Я вскрикнула от неожиданности. — Тише. Свет привлекает нежелательное внимание. А здесь… внимание уже есть. Идем.

Он двинулся вдоль расселины, не оглядываясь. Его силуэт был едва различим в слабом свете, просачивающемся сверху. Алинер, держась за меня как за якорь (его хватка была болезненной), заковылял следом. Я шла рядом, поддерживая его под локоть с другой стороны, каждый шаг отдавался болью в боку. Кандалы на запястьях мерзко бренчали при движении.

Мы шли долго. Расселина петляла, то сужаясь до щели, где приходилось пробираться боком, то расширяясь в небольшие ледяные гроты. Воздух становился гуще, влажнее. И холоднее. Но это был не горный холод. Это был сырой, пробирающий до костей туманный холод. Он обволакивал кожу, проникал под одежду, заставлял коченеть пальцы. И с ним пришло **Оно**. То самое Присутствие. Оно витало в воздухе, пряталось за поворотами, ощущалось тяжелым взглядом в спину. Оно не приближалось, но и не отступало. Просто… наблюдало.

— Не оглядывайся, — резко шепнул Ридеон, не оборачиваясь. Его голос, обычно такой четкий, звучал приглушенно, будто туман его поглощал. — Иди ровно. Не выпускай его. Если упадет — тащи.

Алинер шел, как автомат. Его дыхание было громким, хриплым. Пот стекал по вискам, несмотря на холод. Лекарство гнало его вперед, но тело было на пределе. Я чувствовала, как он дрожит от напряжения.

— Мастер… как ты? — прошептала я.

— Идем… — прохрипел он в ответ. Его глаза были устремлены вперед, в спину Ридеона, с каким-то безумным сосредоточением. — Идем… к Вратам? Он ведет… к Вратам?

Мысль была ужасающей. Но логичной. Зачем еще Ридеону было лезть в самое пекло?

— Молчи, — бросил Ридеон через плечо. Его фигура на мгновение расплылась в клубящемся тумане, появившись снова через шаг. — Говорить тоже нежелательно. Звук… искажается здесь. Привлекает.

Он был прав. Шум наших шагов по снегу и камням, наше дыхание (особенно тяжелое дыхание Алинера) — все звучало странно. То отдавалось эхом, которого не могло быть, то внезапно затихало, как будто туман его впитывал. Иногда сбоку или сзади доносились чужие звуки: шепот, похожий на скрип веток, глухой стук, будто падающий камень, или… тихий смех? Я стискивала зубы, стараясь не обращать внимания. *Иллюзия. Всего лишь иллюзия.*

Но Присутствие было реальным. Оно сгустилось, когда мы вышли из расселины в более открытое пространство — долину, затянутую неподвижным, молочно-белым туманом. Видимость была метров десять, не больше. Замерзшие, скрюченные деревья-скелеты выступали из тумана, как костяные пальцы мертвеца. Земля под ногами была вязкой, покрытой хрустящей ледяной коркой над чем-то черным и топким.

Скрежет. Он заполнил все пространство, вытеснив даже собственное дыхание. Не просто звук — физическое ощущение вибрации, идущее сквозь мерзлую землю в ноги, в живот. Что-то *большое*, костистое, неумолимое двигалось в белой пелене тумана за нашими спинами. И оно было близко. Очень.

– **БЕЖИМ!** — Рёв Ридеона не был похож на его обычный холодный тон. Это был вопль хищника, загнанного в угол, полный ярости и командной мощи. Он не просто кричал — он *вкладывал* в слово силу, толкающую вперед.

Я рванула, забыв про боль в боку, про усталость, про все. Алинер повис на мне мёртвым грузом, его ноги волочились по снегу. Он не бежал — он умирал. Лекарство отступило, оставив лишь серый пепел боли и шока в его глазах. Его дыхание было хриплым предсмертным клекотом.

— Держись! — завыла я ему в ухо, вцепившись в него так, что ногти впились в грубую ткань его куртки. — Держись, мастер, ради всего святого!

Свет кристалла Ридеона прыгал передо мной, выхватывая из тумана кочки, корни, обледенелые камни. Я спотыкалась, падала на колени, поднималась, таща Алинера. Каждый рывок отдавался кинжалом в сломанное ребро. Кровь солоноватым комком стояла в горле. *Не могу!* — кричало тело. *Должна!* — ревела Женька изнутри.

Ридеон бежал задом наперёд, его световой луч, как меч, рассекал туман позади нас. В его синих глазах не было страха — было чистое, ледяное бешенство концентрации. Он не стрелял, не метал заклинания — он сканировал, искал слабину, точку атаки в невидимом враге.

Скрежет нарастал. Теперь он звучал прямо за спиной, сопровождаемый тяжелым, влажным сопением. Воздух сгустился, наполнившись запахом гнили и озона. Туман позади Ридеона вдруг **вздыбился**, как белая стена, и из него вырвалось **нечто**.

Не тень. Не иллюзия. Плоть. Или её подобие.

Чудовище было ниже, чем я ожидала, но невероятно широким. Оно передвигалось на множестве (шесть? восемь?) костистых, суставчатых лап, похожих на конечности гигантского паука, но облепленных клочьями шерсти и кожи. Тело — бесформенный ком влажной, серой плоти, пульсирующей, как студень. Головы в привычном понимании не было. Вместо неё — скопление щупалец, костяных шипов и одной огромной, вертикально расположенной пасти, усеянной рядами черных, острых как бритва зубов. Из пасти капала черная слизь, шипящая на снегу. Всё существо светилось изнутри тусклым, больным зеленым светом, проступающим сквозь полупрозрачную кожу.

– **Маргг!** — выкрикнул Ридеон, и в его голосе прозвучало нечто — узнавание? Отвращение? — **На землю!**

Он не кричал мне. Он приказывал *чудовищу*. И оно… замерло на долю секунды? Его множество глаз-бугорков на щупальцах уставилось на Ридеона. Зеленый свет внутри вспыхнул ярче. Но не атаковало. Словно оценивало.

Я не видела этого. Я видела только путь. И внезапно — цель! Впереди, в конце светового луча, туман рассеялся, открыв скалистый выступ. И в скале — темный провал. **Укрытие.** Арка, сложенная из огромных, темных, покрытых инеем камней. Над аркой — едва различимый, выщербленный барельеф: стилизованные крылья, обвитые молниями или щупальцами. Святилище? Застава? Неважно! Это был шанс!

— Туда! — закричала я, больше себе, чем Ридеону, и рванула к арке, волоча Алинера.

Мой крик стал роковой ошибкой. Маргг взревел. Звук был нечеловеческим — смесь скрежета металла и предсмертного вопля животного. Он встряхнулся, его щупальца взметнулись, и он бросился вперед. Не на Ридеона. На *меня*. На легкую добычу, тащившую раненого.

Я почувствовала ледяное дуновение смерти за спиной, услышала топот множества лап, сокрушающих ледяную корку. **Близко!**

— Оджени! — крик Ридеона прозвучал резко. Не приказ. Почти… предупреждение? Он двинулся, чтобы перехватить, но Маргг был быстрее. Одно из щупалец, длинное, костистое, с крюком на конце, метнулось вперед, как бич, мимо Ридеона, прямо к ногам Алинера.

Я увидела движение краем глаза. Инстинкт сработал раньше мысли. Я рванула Алинера в сторону, на себя, падая на спину в снег и прикрывая его своим телом. Костяной крюк просвистел в сантиметре от его ноги, вонзился в землю, вырвав кусок мерзлого грунта.

Боль от падения и веса Алинера вырвала у меня стон. Но это было ничто по сравнению с тем, что случилось дальше. Огромная, холодная, слизистая тень накрыла нас. Маргг был *здесь*. Его зловонное дыхание обдало лицо, огромная пасть с черными зубами разинулась над нами, готовая раздавить, разорвать. Зеленый свет из его нутра ослеплял. В глазах чудовища (если это были глаза) не было разума. Только безумный, всепоглощающий голод.

Время замедлилось. Я увидела бледное, безжизненное лицо Алинера у себя на груди. Увидела черные зубы, смыкающиеся над нами. Увидела Ридеона, мечущегося сбоку, его лицо искажено неведомой мне яростью, меч в руке занесен для удара, но он не успеет! Не успеет!

И тогда внутри что-то **рвануло**. Не ярость Женьки. Не страх Оджени. Нечто глубинное, первобытное, дремавшее под гнетом кандалов, боли и унижения. Инстинкт выживания. Материнский? Защиты слабого? Неважно! Это был чистейший, неконтролируемый **выброс**.

Из моей свободной левой руки, вцепившейся в куртку Алинера, вырвался не свет, не пламя. Вырвалась **волна**. Невидимая, но ощутимая, как ударная. Воздух вокруг руки *заколебался*, как над раскаленным асфальтом. Волна ударила снизу вверх, прямо в разинутую пасть Маргга.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Чудовище не отбросило. Его буквально **подпрыгнуло** на месте. Зеленый свет внутри вспыхнул ослепительно ярко, почти белым. Пасть захлопнулась с оглушительным щелчком, ломая собственные костяные шипы. Все его щупальца судорожно сжались. Маргг издал звук, похожий на лопнувший пузырь — короткий, хлюпающий, полный непонимания и боли. Потом он рухнул на бок, на краю светового луча Ридеона, его тело начало бешено биться в конвульсиях, зеленая слизь хлыстала из пасти и порвавшейся кожи.

Тишина. Оглушительная тишина после скрежета и рева. Я лежала на спине, прижимая Алинера, не веря своим глазам. Моя рука горела, как будто я сунула ее в печь. По предплечью бежали волны мурашек и странного онемения. В голове звенело. *Что я сделала?*

**Глава 23:

Тишина святилища была не мирной. Она была **тяжелой**. Древней. Насыщенной эхом тысячелетий и сдерживаемой мощью. Каменные стены, покрытые потускневшими фресками битв с кошмарами, будто впитывали каждый звук — мое прерывистое дыхание, слабый хрип Алинера, даже мерное тиканье моего собственного сердца, которое все еще колотилось, как бешеное.

Рука. Она все еще **горела**. Не как ожог от огня, а как глубокий мышечный спазм после непомерной нагрузки, смешанный с… **статическим зудом** под кожей. Я разглядывала предплечье в тусклом свете кристалла Ридеона. Кожа была воспаленной, красной, как после долгого пребывания на солнце. По ней бегали крошечные, едва заметные искорки — голубоватые всполохи, возникающие и гаснущие хаотично. Каждый раз, когда они появлялись, мышцы подергивались. Это было одновременно страшно и… **интересно**. Моя рука. Моя сила. Дикая, неконтролируемая, но *моя*.

— Не трогай, — голос Ридеона прозвучал тихо, но властно. Он стоял у заваленного входа, спиной к нам, но, казалось, видел все. — Пусть успокоится само. Любое вмешательство сейчас может спровоцировать новый выброс. А мы не переживем этого в замкнутом пространстве.

Я отдернула пальцы, которые уже тянулись помассировать больное место. Он был прав. Вспышка силы была инстинктивной, реакцией на смертельную угрозу. Осознанное управление? Я была как ребенок с гранатой.

— Что… что со мной? — прошептала я, глядя не на него, а на свою руку. Вопрос был адресован скорее себе, но ответил Ридеон.

— Сила, — сказал он просто, обернувшись. Его лицо в полумраке было задумчивым, лишенным прежнего холодного превосходства. Теперь он смотрел на меня как на сложный, потенциально взрывоопасный артефакт. — Чистая, неоформленная энергия. Не магия, как ее понимают здесь. Не заклинания, не ритуалы. Скорее… **вмешательство в саму ткань реальности**. Кратковременное, локальное, инстинктивное. Очень похоже на то, как действуют Сущности из-за Врат. Только их сила разрушительна по природе. Твоя… — он сделал паузу, подбирая слова, — …была направлена на защиту. Это ключевая разница.

*Защиту.* Слово отозвалось теплом в груди, приглушая страх. Да, я защищала Алинера. Себя. Даже Ридеона, в каком-то смысле. Эта сила была оружием, но не для нападения. Пока.

— Откуда она? — спросила я, наконец подняв на него глаза. — От… Женьки? От моего мира?

Ридеон пожал плечами, легкое движение, нехарактерное для его обычно безупречного контроля. — Возможно. Или это реакция двух душ на слияние. Или дар Руим, о котором мы не знали. Или проклятие. Пока — только факт: она есть. И она привлекает внимание. — Он кивнул в сторону завала. Оттуда, сквозь толщу камня, доносился приглушенный, но яростный **скрежет**. Как будто десятки когтей и щупалец яростно скоблили преграду. — Маргг был разведчиком, падальщиком. Его смерть… или то, что ты сделала… привлекло более серьезных охотников. Они чувствуют энергию. Твою энергию. Им она… интересна. Как источник пищи или угроза.

Холодный комок страха снова сжал горло. Моя сила была не только спасением, но и маяком для чудовищ.

— Что нам делать? — голос мой дрожал, но я старалась держаться. — Алинеру хуже.

Ридеон подошел к наставнику, опустился на корточки. Он не прикасался к нему, лишь внимательно осмотрел бледное лицо, прерывистое дыхание, перевязанное бедро (повязка снова пропиталась кровью — адреналин и падение свели мои усилия на нет).

— Ему нужен лекарь. Или сильный целитель. Ни того, ни другого здесь нет, — констатировал он безжалостно. — Лекарство, которое я дал, купировало шок, но не исцелило. Оно лишь отсрочило неизбежное. У него внутреннее кровотечение. Или повреждение органов. Без помощи… он не доживет до утра.

Слова были как удар в живот. Я знала это. Чувствовала. Но услышать это вслух… Я отвернулась, сжимая кулаки. Кандалов не было, но ощущение клетки осталось. Клетки из обстоятельств, боли и этой проклятой силы, которую я не могла контролировать.

— Значит… — я сглотнула, — …значит, нужно выбираться. Сейчас. Пока он еще… пока он жив.

Ридеон поднял на меня взгляд. В его синих глазах не было насмешки. Была оценка. — Через туман? С ним? — Он кивнул на Алинера. — И с тобой, едва держащейся на ногах? Это самоубийство. Там сейчас кишит нечто пострашнее Маргга. Они ждут. Чуют слабость.

— Тогда что?! — сорвалось у меня, голос поднялся до крика. Искры на руке вспыхнули ярче, в воздухе запахло озоном. — Сидеть и ждать, пока он умрет? Пока эти твари не прорвут завал? Пока ты не решишь, что я больше не *интересна*?!

Я ожидала гнева. Холодного подавления. Вместо этого Ридеон… **вздохнул**. Тихо. Почти незаметно. И встал.

— Нет, — сказал он спокойно. — Мы не будем ждать. Мы будем готовиться. — Он сделал шаг ко мне. Не угрожающе. Скорее… как учитель, подходящий к нерадивому, но способному ученику. — Твой выброс был сильным. Но слепым. Неуправляемым. Ты растратила силы впустую, как дикарь, бьющий кулаком по скале. Чтобы выжить там, — он кивнул в сторону входа, — тебе нужно **контроль**. Минимальный. Достаточный, чтобы не светиться, как маяк, и чтобы направить импульс *точечно*, если понадобится. А понадобится.

Он протянул руку. Не чтобы ударить или схватить. Ладонь была открытой, пустой. — Дай мне руку. Твою… активную руку.

Я отпрянула, инстинктивно прижимая больное предплечье к груди. — Почему? Что ты сделаешь?

— Ничего болезненного. Пока. — В его глазах мелькнул знакомый холодный огонь интереса. — Я не целитель и не наставник магии. Но я чувствую энергии. Я могу… **показать** тебе твою собственную. Помочь тебе ее *ощутить* без выброса. Как воду в кувшине — она есть, но не выливается, пока ты не наклонишь сосуд. Согласие нужно. Добровольное.

Это был риск. Огромный. Доверить ему свою руку, свою силу, свою уязвимость? После всего? Но взгляд на Алинера, на его серое, безжизненное лицо, решил все. Риск был единственным шансом.

Я медленно, превозмогая дрожь, вытянула левую руку. Ладонь вверх. Предплечье все еще пылало, искры танцевали под кожей. Ридеон кивнул, одобрительно или просто констатируя факт — непонятно. Его пальцы — длинные, холодные, но не леденящие — мягко обхватили мое запястье. Не сжимая. Просто касаясь.

Слово Ридеона — «Врата» — повисло в воздухе, заряженное таким ужасом, что мой собственный страх перед туманными тварями показался детским лепетом. Земля **содрогнулась** снова, сильнее. Настоящий удар, заставивший нас обоих пошатнуться. Сверху посыпался град камней — не пыль, а куски размером с кулак. Один угодил Ридеону в плечо, он глухо ахнул, но удержался. Другой чиркнул по моей щеке, оставив горячую полосу боли.

– **ДЕРЖИ ЕГО!** — заревел Ридеон, уже не крича, а перекрывая грохот рушащегося мира. Он рванулся к Алинеру, схватил его под мышки, срываясь с колен. — Беги за мной! Не останавливайся! Не оглядывайся!

Святилище умирало. Каменные плиты пола вздымались и трескались, как лед на озере. Фрески осыпались каскадами штукатурки и краски. Гул превратился в оглушительный **рев** — будто сама планета стонала в агонии. Свет кристалла Ридеона прыгал бешено, выхватывая апокалипсические картины: падающие глыбы потолка, зияющие трещины в стенах, ведущие в черную пустоту.

Я вцепилась в ноги Алинера, помогая Ридеону волочь его к противоположной стене святилища. Там, в дальнем углу, за каменным алтарем, зиял низкий, темный проход — не ступени вниз, а узкая щель, уходящая вглубь скалы. **Единственный путь.**

— Туда! — Ридеон, пятясь, втолкнул меня в проход первым. — Тащи! Я прикрою!

Я нырнула в щель, волоча за собой ноги Алинера. Теснота была удушающей. Камень обдирал плечи, цеплялся за одежду. Сзади грохот усиливался. Ридеон втиснулся следом, спиной ко входу в святилище. Его кристалл, зажатый в руке, бросал безумные блики на стены тоннеля. В последний миг, перед тем как весь проход затрясся от нового удара, я увидела, как огромная каменная плита с ревом рухнула, навсегда запечатав вход в святилище. Пыль хлынула волной.

— Беги! — кашель Ридеона сотрясал узкие стены. — Прямо! Пока тоннель держится!

Мы побежали. Вернее, потащились. Ридеон, пригнувшись, нес основную тяжесть Алинера, я шла впереди, освещая путь его кристаллом (как могла), отчаянно пытаясь удержать ту самую «искру» внутри. Хаос вокруг будил дикий страх, а страх будил бурлящую энергию в руке. Она рвалась наружу, грозя взрывом. Я сжимала воображаемый стержень изо всех сил, как тисками, чувствуя, как он трещит под напором. *Не сейчас! Не здесь!*

Тоннель вилял, то опускаясь, то поднимаясь. Стены дрожали, с потолка сыпались камни. Землетрясение не стихало; оно нарастало волнами, каждая сильнее предыдущей. Гул стал физическим — он вибрировал в костях, в зубах, выбивая ритм распада. Казалось, сам камень кричит.

— Дальше! — голос Ридеона был хриплым от напряжения и пыли. — Чувствую… выход… воздух…

Он не соврал. Впереди, за очередным поворотом, появился не свет, а… **туман**. Молочно-белый, густой, но иной. Не мертвенно-неподвижный, как в долине, а колышущийся, влажный, несущий запах воды и… озона? И слабый, едва уловимый **свет**. Не голубой от кристалла, а теплый, золотистый, пробивающийся сквозь пелену тумана.

Мы вывалились из тоннеля, споткнувшись, едва не уронив Алинера. Оказались на небольшой каменной площадке. Позади — скала, изрыгающая пыль и грохот. Впереди — **озеро**. Огромное, раскинувшееся в долине, полностью скрытое под одеялом непроницаемого белого тумана. И посреди озера — **остров**. Вернее, каменный утес, увенчанный… **статуей**.

Она была огромной, древней, высеченной из темного, почти черного камня. Женская фигура в струящихся одеждах, с раскинутыми крыльями. Лицо — строгое, прекрасное, с закрытыми глазами. И от нее — от самой статуи или от острова — исходил тот самый теплый, золотистый свет. Он рассеивал туман вокруг острова, создавая ореол относительной ясности. Это была **Руим**. Не призрак в пещере, не голос в голове, а монумент. Мать Прародительница. Хранительница Врат? Или их Страж?

— Туда… — прохрипел Ридеон, указывая на остров. В его глазах не было благоговения. Было холодное, расчетливое спасение. — Там… может быть защита. Древняя. Сильная. До берега недалеко… но вода…

Он не договорил. Туман над озером зашевелился. Не просто колыхнулся. Из него, плавно, бесшумно, словно призрачные гондолы, выплыли **лодки**. Десятки. Сделаны не из дерева, а из чего-то белесого, полупрозрачного, похожего на спрессованный туман или лунный свет. В каждой лодке стояла фигура. Высокая, худая, закутанная в струящиеся серые ткани. Лиц не было видно — только глубокие капюшоны и темнота внутри. В руках — длинные, тонкие шесты, тоже будто сотканные из тумана. Они не гребли. Лодки двигались сами, скользя по абсолютно гладкой, черной как смоль воде.

**Туманные Стражи.** Сомнений не было. Они плыли к нашему берегу. Неторопливо. Неотвратимо. Без злобы. Без голода. С холодной, ритуальной неизбежностью.

— Отрезаны, — констатировал Ридеон с ледяной ясностью. Он опустил Алинера на камни. Наставник не стонал. Он был без сознания, его лицо цвета пепла. — Тоннель позади рухнет с минуты на минуту. Вперед — они. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было привычной уверенности. Была голая необходимость. — Твоя сила, двойная. Твой **контроль**. Это единственный мост. Создай его. Или мы умрем здесь. Все.

Создать мост? Через озеро? Туда, к статуе Руим? Безумие! Я едва удержала одну искру! Земля снова содрогнулась под ногами. За спиной раздался оглушительный грохот — часть скалы обрушилась, завалив выход из тоннеля окончательно. Пыль столбом взметнулась в воздух. Туманные Стражи приближались. Без спешки. Без звука. Их молчание было страшнее любого рева.

Паника, черная и всепоглощающая, накатила волной. Я отступила на шаг, наткнувшись на скалу. Рука вспыхнула диким жаром. Энергия рвалась наружу, требуя выхода, защиты, разрушения! Я видела Алинера — умирающего. Видела Ридеона — впервые по-настоящему напряженного, ждущего чуда, которого я не могла совершить. Видела лодки, плывущие сквозь туман. Видела статую Руим вдалеке, ее каменные закрытые глаза.

*Нет!* — закричало что-то внутри. Не Оджени. Не Женька. **Я.** Цельная. Отчаявшаяся. Ярость Женьки — на несправедливость, на боль, на эту проклятую реальность. Горе Оджени — по матери, брату, по утраченному миру. И безумная, дикая **воля** к жизни. К их жизни. Ко всем трем.

Слово Ридеона — «здесь» — повисло в воздухе, холоднее ледяного ветра Туманных Земель. Оно вонзилось в сознание острее любого клинка. Не *за* Вратами. **Здесь**. В нашем мире. Черные башни, коптящие небо багровым адским светом, были не иллюзией. Они были **реальностью**. Якорями новой, чуждой реальности, вбитыми в плоть знакомого мира.

Ужас, первобытный и всепоглощающий, сковал меня. Не страх смерти — страх **конца всего**. Конца неба, земли, памяти о маме Женьки, о смехе Адиана, о тепле печи в полуземлянке. Конца *жизни* как таковой. Руим была права. Мы опоздали. Опоздали на целую вечность.

Земля **взвыла**. Не стон, не гул — животный, ревущий вопль агонии, исходящий из самых глубин. Остров содрогнулся так, что я упала на каменные плиты, вцепившись в них пальцами. Ридеон едва удержался, прижав Алинера к основанию статуи. Даже гигантская Руим, казалось, дрогнула в своем каменном величии. Сверху посыпались осколки черного камня.

– **Вставай!** — голос Ридеона прорвал рев земли. Он был хриплым, сорванным, но в нем не было паники. Была ярость загнанного зверя, готового рвать глотку даже в пасти Левиафана. — Время выбора кончилось! Они идут!

Он не смотрел на башни. Он смотрел **в туман**, на нашу сторону озера. Туда, где минуту назад был берег. Туман клубился, рвался изнутри. Не просто рассеивался — его **вытесняло**. Что-то огромное, темное, двигающееся рывками, как маятник сумасшедших часов. Земля под ним вздымалась волнами, каменные глыбы подбрасывало, как пушинки. И с каждым рывком оно становилось ближе. И **громче**. Скрип, лязг, хруст ломающейся скалы — и под этим, ритмичный, как удары сердца апокалипсиса, **ТОПОТ**. Каждый шаг — землетрясение.

— Что… — я попыталась встать, но ноги не слушались. Рука, только что светившаяся в унисон со статуей, теперь лежала на камне, холодная и чуждая. Связь с Руим оборвалась так же внезапно, как возникла. — Что ЭТО?!

— Страж Врат, — выдавил Ридеон. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались ненависть и… **знакомство**? Он *знал* это чудовище? — Или то, что от него осталось. Они пробудили его первым. Таран. Молот. Чтобы добить треснувший мир. — Он рванул меня за рукав. — Встань, двойная! Или хочешь, чтобы он растоптал тебя здесь, как клопа?!

Его грубость вырвала меня из оцепенения. Я вскочила, спотыкаясь. Боль вернулась — в висках, в боку, в душе. Страх сменился ледяной яростью. Нет. Не здесь. Не так.

– **Смотри.** — Голос пришел не извне. Он прозвучал **внутри**. Глубокий, спокойный, женский. Голос статуи. Голос Руим. Но теперь в нем не было тепла. Была бездна. — Смотри и решай, Дочь Распада.

Взгляд сам по себе рванулся вверх, к лицу каменной богини. Ее глаза, живые и всевидящие, были устремлены не на нас. Не на приближающегося Стража. Они смотрели **сквозь** туман, сквозь скалы, сквозь само пространство. И в моем сознании **вспыхнул образ**.

*Город. Не Седда. Не знакомое поселение Стифов. Людской город, у подножия гор. Каменные дома, мощеные улицы, фонари… Городок просыпался. Женщина открывала ставни, мальчик гнал коз на пастбище, старики пили утренний чай у ворот…*

*И тогда **оно** пришло. С неба. Как падающая звезда, но черная, изрыгающая багровое пламя. Оно рухнуло на центральную площадь. Не взрыв. **Разрыв**. Пространство вокруг точки удара сжалось, потом рвануло наружу черной, вязкой волной. Она не сожгла. Она **растворила**. Камень, дерево, плоть — все теряло форму, сливалось в серую, кричащую массу протоплазмы. Люди не успевали крикнуть. Они просто… переставали быть людьми. Становясь частью растущей, пульсирующей **язвы** на теле мира. А из язвы, как личинки из падали, вылезали **они**. Сущности поменьше Маргга, но столь же голодные. Кривые, шипастые, бегущие по улицам, загоняющие оставшихся в ловушки, высасывающие жизнь, свет, надежду…*

Образ сменился. *Лес. Древний, полный жизни. И падающая "звезда". И новый очаг распада, пожирающий вековые дубы, испаряющий реки, обращающий зверей в обезумевших мутантов…*

Еще. *Горный перевал. Караван. Люди, крылатые, кварды… Черная вспышка. И все исчезает в серой, безликой мути…*

**Врата были везде.** Они не просто открылись в одном месте. Они били, как молнии, по всей земле, сея хаос и распад. Цитадель на горизонте была лишь **ядром**. Главной язвой. Исторгшей Стража и бесчисленные "семена" гибели.

Образ погас. Я стояла, задыхаясь, чувствуя, как по щекам текут слезы. Не только от ужаса. От **бессилия**. Что могла я? Одна? С раздвоенной душой и дикой силой, которую едва научилась удерживать?

– **Выбор, дитя.** — Голос Руим вновь заполнил сознание, неумолимый, как падающий камень. — **Целое требует жертвы. Всегда.** Ты — дитя Распада. Продукт разлома миров. В тебе сила двух реальностей. Но она… **нестабильна**. Она рвет тебя изнутри. Как Врата рвут этот мир.

Я почувствовала это. Острее, чем когда-либо. Где-то в глубине, под грудой шока и боли, **что-то треснуло**. Не ребро. Не кость. **Сознание.** Граница между Оджени и Женькой, и без того зыбкая, теперь напоминала разбитое зеркало. Образы мелькали хаотично: школьный двор Жени… Священная Пещера… лицо мамы (какой?!)… руки Ридеона на моем запястье… черные зубы Маргга… *Две души. Одна оболочка. Разные миры. Разные боли. Разные жизни.* Они не сливались. Они **сталкивались**. И это столкновение рождало боль и ту самую дикую силу. Но оно же убивало меня.

– **Распад — твоя суть, но он же — твоя гибель, — ** продолжал глас Руим. — **Чтобы стать Целым, чтобы направить силу на Спасение, а не на Разрушение… одной из сущностей нужно… уйти.** Добровольно. Пожертвовать своей нитью, чтобы другая стала сильнее. Цельной. Управляемой. **Выбери, дитя Распада. Кто ты? Оджени? Или Женька? Чью боль, чью память, чью жизнь ты возьмешь в грядущую битву? А чью… отпустишь в небытие?**

Воздух вырвался из легких, как удар. **Выбор.** Не между жизнью и смертью. Между **кем** жить. Убить часть себя? Сознательно? Добровольно? Оджени с ее горем по семье, с ее верой в Руим, с ее юной, нерастраченной любовью к жизни? Или Женьку? С ее земной стойкостью, с ее горьким опытом, с ее нерастраченной материнской нежностью к миру, который так и не принял ее до конца? Убить маму Оджени во второй раз? Или стереть свою московскую квартиру, больничные коридоры, запах книг?

Рука Ридеона. Холодная. Твердая. Реальная точка опоры в качающемся мире. Я (Оджени? Женька? Кто-то посередине?) вцепилась в нее, как утопающий в соломинку. Он рывком поднял меня. Ноги подкосились, мир поплыл. Не от слабости — от **раздвоения**. Два потока сознания бились под черепом, как пойманные птицы:

*Оджени: "Где мастер? Он дышит? Руим... Руим отвернулась? Мы прогневали ее? Эта черная дыра... это был я? Нет! Это ОНА! Та, другая! Она все испортила!"*

*Женька: "Встань, тряпка! Он живой? Отлично. Адреналин кончился... Теперь только боль. Голова... будто гвозди вбивают. Этот лорд... его рука... слишком крепко держит. Отпусти, сволочь! Москва... пароль... КАКОЙ ПАРОЛЬ?!"*

— Держись, — голос Ридеона пробился сквозь гул в ушах. Он звучал... иначе. Без привычной ледяной уверенности. С трещиной. С **усталостью**. — Иди. Сама. Я понесу его.

Он отпустил мою руку, оставив на запястьи ощущение ледяного ободка, и наклонился к Алинеру. Подхватил его безжизненное тело с привычной силой, но движения были резче, экономичнее. Как будто каждая секунда на счету. И это было так.

Остров еще дрожал, но уже не так яростно. Рев Стража Врат стих, сменившись жутким, протяжным **скулением** где-то за туманной пеленой озера. Раненый колосс зализывал раны, но не ушел. Он ждал. Или его звали. Багровый свет цитадели на горизонте пульсировал, как инфицированное сердце, отбрасывая зловещие отсветы на низкие, рваные тучи. Воздух был густым, пропитанным запахом озона, камня и... **сладковатой гнилью**. Запахом Иного.

Я поплелась за Ридеоном, спотыкаясь о неровности камня. Не о физические — о **границы** внутри себя. Шаг — и мир плывет в слезах Оджени по потерянной вере. Еще шаг — и ярость Женьки бьет в виски, требуя рационального плана, карты, хоть какого-то ориентира. Голову раскалывало. Рука, создавшая Разрыв, была холодной и чуть **онемевшей**. Как будто часть нервов просто... отключилась.

Ридеон вел нас не к краю острова, а **вглубь**, к основанию гигантской статуи Руим. Там, в тени каменных складок ее одеяний, зиял темный провал — вход в скалу, скрытый до этого от взгляда.

— Куда? — голос сорвался хрипло. Чей? Обеих. В унисон страха.

— Внутрь, — коротко бросил Ридеон, не оглядываясь. — Остров — не просто камень. Это... узел. Древний узел силы. Последний оплот против Иного. Здесь могут быть... ответы. Или ловушка. Но выбора нет.

Он скользнул в темноту, унося Алинера. Я последовала, чувствуя, как камень смыкается за спиной, отрезая багровый свет и запах гибели. Внутри пахло пылью, сыростью и... **металлом**. Старым, окислившимся. И еще чем-то... **живым**. Тонким, едва уловимым ароматом высушенных трав и... кожи?

Свет кристалла Ридеона выхватил узкий коридор, вырубленный в скале. Стены были гладкими, отполированными временем и... прикосновениями? На них проступали **фрески**. Не битвы. Не боги. **Схемы.** Странные, переплетенные линии, геометрические фигуры, мерцающие точки, соединенные нитями света, выложенными крошечными вкраплениями самоцветов. Это было похоже на чертежи гигантского механизма или... карту звездного неба, наложенную на энергетические потоки земли.

— Артефакторское святилище, — пробормотал Ридеон, его голос гулко отдавался в каменном горле. — Глубже. Должен быть центр.

Мы шли. Тоннель понижался, закручиваясь спиралью вниз. Гул Врат здесь был не грохотом, а **вибрацией** в камне, низким, постоянным фоном. Он резонировал с хаосом в моей голове, усиливая боль. Образы накладывались друг на друга:

*Оджени видела в схемах на стенах знакомые узоры мекриша, усиленные в тысячу раз, чувствовала дрожь земли как плач богини.* *Женька пыталась анализировать линии как электрические схемы или квантовые вычисления, видела в вибрации работу гигантского, сломанного механизма.*

**Разрыв.** Не только в сознании. В **восприятии**. Мир двоился. Я видела камень — и он был твердый, и он был иллюзорным. Видела свет кристалла — и он был голубым, и он был зеленоватым отблеском цитадели, пробивающимся сквозь толщу скалы.

— Остановись, — вдруг сказала я (Женька? Или Оджени пересилила страх?). — Здесь.

Ридеон обернулся. Его лицо в свете кристалла было резко очерченной маской усталости и напряжения. — Что?

Я указала на стену. Там, где спираль тоннеля делала резкий поворот, фреска была иной. Не схемы. **Лик.** Схематичный, выложенный мерцающими серебристыми точками. Женский. С закрытыми глазами и стилизованными крыльями за спиной. Руим. Но не монументальная. Камерная. Печальная. И под ней — углубление в камне. Небольшое. Как чаша. И в ней... **книга**. Тонкая. Переплет из потемневшей, потрескавшейся кожи, похожей на крыло летучей мыши. Страницы — из какого-то полупрозрачного пергамента.

— Чувствую... — прошептала Оджени во мне. — Зов... слабый... как эхо.

— Источник стабильного поля, — автоматически добавила Женька. — Энергия другая... не враждебная.

Ридеон подошел, осторожно, как к мине. Он не сразу коснулся книги. Он провел рукой над углублением, его пальцы слегка подрагивали. — Защита... древняя... но спящая. — Он посмотрел на меня. — Ты чувствуешь? Что именно?

— Боль... — вырвалось у Оджени. — Одиночество... долгое ожидание... — Стабильную частоту, — парировала Женька. — Низкоуровневое излучение. Безвредное.

Ридеон кивнул, как будто оба ответа имели смысл. Он осторожно, кончиками пальцев, коснулся переплета. Ничего не произошло. Ни взрыва, ни света. Он взял книгу. Она была легкой, невесомой. Он открыл ее.

Страницы были исписаны. Но не буквами. **Вибрирующими линиями.** Как на стенах, но тоньше, изящнее. Они переливались тусклым серебристым светом, реагируя на прикосновение. Ридеон провел пальцем по строчке. Линии замерцали ярче, сложились в **образ** в воздухе над страницей: миниатюрная, сияющая модель... **Врат**. Не просто арки. Сложнейшая конструкция из колец, сфер, вращающихся сегментов, пронизанная нитями энергии. И рядом — схема их **управления**. Узлы силы. Точки стабилизации. И... **точки уязвимости**. Одна из них горела тревожным алым светом.

Темнота. Густая, липкая, пропитанная пылью веков и гудящая отдаленным эхом распадающегося мира. Я волочила Алинера по гладкому, холодному полу спирального тоннеля. Каждый шаг отдавался гвоздями, вбиваемыми в виски. Два голоса:

*Оджени: "Он остался... Ридеон... один... против всех... Мы бросили его! Как трусы!"**Женька: "Беги, идиотка! Его выбор! Он купил нам время! Не дай ему уйти впустую! Ищи выход! Пароль... нет, дверь! Должна быть дверь!"*

Книга. Ее твердый угол впивался мне в бок, где я судорожно прижимала ее к себе вместе с рукой Алинера. Она была **якорем**. Ее слабое, ровное тепло — единственным напоминанием, что мир не окончательно сошел с ума. Что где-то есть знание. План. Хотя бы карта апокалипсиса.

Тоннель вывел не в пещеру. В **коридор**. Широкий, высокий, с потолком, теряющимся в темноте. Стены и пол — из того же отполированного черного камня, но здесь на них не было фресок. Были **панели**. Темные, матовые, с потускневшими инкрустациями из металла, похожего на серебро и медь. В стенах угадывались очертания дверей — огромных, без ручек, с едва заметными швами. Воздух вибрировал от спящей мощи, пахнул озоном, маслом и… **застоявшейся смертью**.

*Оджени: "Святилище Предков... но оно... мертвое? Чувствую пустоту..."**Женька: "Технологии. Высокоуровневые. Энергия на нуле. Аварийное освещение? Генераторы? Ищи панель управления!"*

Я опустила Алинера у стены. Его дыхание было хриплым пузырем. Жив. Чудом. Я прижалась спиной к холодному камню, пытаясь перевести дух. Онемевшая рука висела плетью. В пальцах правой — тупая боль от волочения тела и сжатия книги. Я открыла ее, почти не надеясь. Страницы серебристых линий были тусклыми, но живыми. Я провела пальцем.

Свет вспыхнул. Слабый. Образы поплыли: не Врата. **План.** Схематичная карта этого… места. Лабиринт коридоров, залов, помечений с непонятными символами. И в центре — большая, мерцающая точка. **«Ядро. Контроль».**

*Женька: "Командный центр. Там должен быть интерфейс. Источники энергии. Возможно, связь... или оружие."**Оджени: "Сердце святилища... Осквернено ли Иным? Чувствую холод..."*

Сверху, сквозь толщу камня, донесся приглушенный **грохот**. Потом еще. Более резкий. Металлический. Битва? Или Ридеона уже… Нет. Не думать. **Беги.**

Я впилась в схему. Путь к Ядру был не прямым. Лабиринт. С отметками опасности? Тупиков? Книга показывала путь, но не объясняла препятствий. Один символ повторялся у нескольких дверей: стилизованное крыло, перечеркнутое зигзагом молнии. **«Запретная зона. Карантин».**

Я подняла Алинера снова. Легче не стало. Каждый шаг по бесконечному коридору — пытка. Тени прыгали в свете книги. Панели на стенах иногда слабо мерцали, как спящие экраны. В некоторых дверных проемах виднелись обломки — странные механизмы, похожие на гигантских металлических насекомых, разбитые консоли. Артефакторский рай. Или кладбище.

*Оджени: "Они боролись... Предки... Чувствую следы битвы... старой..."**Женька: "Технологический коллапс. Бойня. Следы энергетического оружия на стенах... и когтей? Больших когтей..."*

Я дошла до развилки. По схеме — налево. К двери с символом карантина. Она была массивнее других. На ней — не швы, а **шрамы**. Глубокие царапины, словно от когтей гигантского зверя. И темное, засохшее пятно, похожее на ржавчину… или кровь.

*Оджени: "Нельзя! Зло там! Древнее зло!"**Женька: "Единственный путь к Ядру. Запечатано, но не разрушено. Возможно, система защиты все еще активна... или то, что внутри, мертво."*

Я приложила ладонь к холодной поверхности двери рядом с символом карантина. Ничего. Я вспомнила, как Ридеон касался панелей в святилище. **Намерение.** Я сжала книгу, мысленно взывая к схеме, к Ядру. **Откройся.**

Дверь **вздохнула**. Не открылась. Отступила на сантиметр, выпустив струю затхлого, холодного воздуха. Пахло… лекарствами? И тлением. Потом снова замерла. Замок заело? Или защиты не снялись до конца.

Я толкнула плечом. Тяжело. Дверь поддалась с противным скрипом, открыв узкую щель. Я протащила Алинера внутрь и вжалась сама.

**Морг.** Мысль пришла мгновенно. Холодное, стерильное помещение. Света не было, но книга в моей руке освещала пространство слабым серебром. Ряды прозрачных… **капсул**. Как саркофаги из толстого стекла или кристалла. Внутри — силуэты. Не люди. Не стифы. Существа с изящными, удлиненными конечностями, крупными головами, закрытыми глазами. Они были похожи на древние изображения «Предтеч» — создателей артефактов. Но не спящие. **Мертвые.** Лица искажены последней агонией, на прозрачных стенках капсул — брызги давно высохшей темной жидкости. Некоторые капсулы были разбиты изнутри. Пустые. Или с останками, размазанными по стенкам.

*Оджени: "Усыпальница... оскверненная... Их убили во сне..."**Женька: "Криокапсулы. Эксперимент? Долгий сон? Кто-то впустил убийцу... или вирус проснулся первым..."*

Посреди зала возвышалась **колонна** — пульт управления? На ней — мерцающий слабым зеленым светом экран. И перед ним… **фигура**. Сидящая в кресле, склонившаяся над консолью. Не Предтеч. **Стиф.** Мужчина. Древний, сухой, как мумия. На нем — потрепанные, но узнаваемые одежды артефактора Черных Стифов, только фасон архаичный. Его высохшие пальцы все еще сжимали кристаллический стержень, вставленный в паз на консоли. На лбу — кровавая рана от небольшого, точного удара.

*Оджени: "Страж... Последний страж усыпальницы... Он пытался что-то сделать... остановить..."**Женька: "Убит выстрелом в голову. Изнутри? Предательство. Кристалл в руке... ключ? Или оружие?"*

Я подошла, преодолевая отвращение. Экран пульсировал зеленым. На нем — невнятные строки мерцающих символов и… **барьер.** Словно часть экрана была закрыта статическим помехами. В углу — значок, похожий на символ карантина, но перечеркнутый тревожным алым крестом. **«Карантин нарушен. Системы жизнеобеспечения отключены. Внешний протокол… ОШИБКА… ОШИБКА…»**

Рев сирены впился в уши ледяным шилом, сливаясь с воем пробудившихся турбин где-то в каменных недрах. Багровый свет аварийных ламп залил морг Предтеч, превращая капсулы с мертвецами в кровавые аквариумы, а высохшее лицо Стража-стифа — в зловещую маску. Едкий газ, шипящий из решеток, обжигал легкие, выворачивал наизнанку. **Чистилище начиналось.**

*Оджени (задыхаясь, сквозь слезы): "Мама... Адиан... простите... Мы довершили... очистим скверну..."**Женька (кашель, мысленный крик): "Отравление! Фильтры! Ищи маску! Или выход! Книга! Схема! ДВИГАЙСЯ!"*

Инстинкт самосохранения Женьки пересилил шок и горе. Я рванулась от консоли, вцепившись в книгу. Страницы пылали серебром, карта комплекса висела в воздухе — узкая зеленая линия вела к спасительному выходу, минуя Ядро, которое теперь пылало алым предупреждением: **«ЯДРО: АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА. Т+15 СЕК ДО ИНИЦИАЦИИ ТЕРМИЧЕСКОЙ ФАЗЫ».** 15 секунд до огня.

Выход был через другой конец зала. Мимо рядов капсул. Мимо разбитой **Капсулы 7-Альфа** — пустой, с рваными краями стекла изнутри, как будто что-то вырвалось. Направление указывал пульсирующий символ на схеме книги.

Я бросилась бежать, спотыкаясь о трупы древних механизмов, зажимая тканью куртки рот и нос. Газ ел глаза. Багровый свет мигал, создавая стробоскопический кошмар. Сирена выла нечеловечески. 15 секунд. 14. 13...

*Женька: "Левее! Арка! Не спотыкнись!"**Оджени: "Оно смотрит... из капсул... пустые глазницы..."*

Я миновала последний ряд капсул. Впереди — арка, ведущая в узкий коридор. Спасение! Но у самой арки, на полу, лежал **предмет**. Не обломок. Знакомый. **Клинок.** Обломок клинка. Ридеоновского меча. Закаленный металл, мерцающий синевой даже под багровым светом. И на нем — темные, свежие **брызги крови.** Не зеленой. Человеческой. Или волчьей.

*Оджени: "Нет... Он... он пробился? Но куда? Ранен?"**Женька: "Некогда! Беги! Он или выжил, или это трофей тварей! БЕГИ!"*

12 секунд. 11. 10...

Я перешагнула через обломок клинка, вбежала в коридор. За спиной, в зале морга, **завыли** силовые поля. Багровый свет сменился ослепительно **белым.** Термическая фаза. Запустилась. Воздух за спиной стал раскаленным.

Коридор трясся. С потолка сыпалась каменная крошка. Книга в моей руке вела — прямо, потом резко направо. Дверь. Обычная, металлическая, с штурвалом. **«АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД. ГЕРМЕТИЧНО».** Надежда!

Я налетела на дверь, схватила штурвал. Он не поддавался. Заклинило от времени или от вибраций. Я вцепилась изо всех сил, упираясь ногами в пол. Мышцы онемевшей руки горели. Обе души внутри кричали в унисон: **"ОТКРОЙСЯ!"**

Сверху, из вентиляционной решетки, прямо перед дверью, с шипением **вывалилась** тварь. Не багровая. Знакомая. **Маргг.** Тот самый, с переломанными щупальцами и выжженным боком от моего первого Разрыва. Но изменившийся. Его студенистая плоть пульсировала багровыми прожилками, как у Сущностей из цитадели. Один глаз-бугорок нацелился на меня, полный неживой ненависти. Он открыл пасть, полную черных зубов, готовясь прыгнуть. Не для еды. Для задержки. Чтобы я сгорела здесь.

Отчаянье и ярость слились в один безумный импульс. Не Разрыв. **Выброс.** Дикий, неконтролируемый толчок чистой энергии **страха и ненависти** из моей онемевшей руки. Не в тварь. В **штурвал.**

**БАМ!**

Металл взвыл. Штурвал согнулся, сорвался с резьбы. Но дверь... **отскочила** на сантиметр! Достаточно! Я впилась пальцами в щель, рванула на себя всем телом. Маргг прыгнул.

Я провалилась в темноту, падая на спину. Тварь пронеслась над головой, врезавшись в раскаленную стену коридора с противным хлюпающим звуком. Дверь захлопнулась сама собой. Последнее, что я увидела — ослепительно белое пламя, заполняющее коридор, и силуэт Маргга, корчащегося в агонии, прежде чем его поглотил огонь Чистилища.

**Тишина.** Глухая, давящая. Темнота, нарушаемая только тусклым серебром книги у меня на груди. Воздух был холодным, пыльным, но чистым. Я лежала на металлическом полу, трясясь всем телом, вслушиваясь в стук собственного сердца и далекий, приглушенный гул разрушающегося комплекса. Я спаслась. Ценой последних сил. Ценой оставленного тела Алинера. Ценой... вероятной гибели Ридеона.

Я поднялась. Коридор был узким, утилитарным. Служебным туннелем. Он вел вверх. К свету? Книга подтверждала: выход на поверхность. Но не в Туманные Земли. Схема показывала точку на склоне горы, далеко от озера и цитадели.

Я пошла, волоча ноги. Онемение руки поднималось выше локтя. Голова была тяжелой, пустой и одновременно переполненной обрывками мыслей двух сущностей, слившихся в единую усталость и боль. Обломок Ридеонова клинка... Был ли он жив? И если да... где? И как найти его в этом аду?

Туннель вывел к тяжелой, заржавевшей двери. Штурвал тут был меньшего размера. Я навалилась. Он поддался со скрипом. Свежий, холодный воздух ударил в лицо. Ночь. Звезды. Резкий горный ветер. Я вывалилась на каменистый склон, вдохнув полной грудью.

**Свобода?** Иллюзия. Багровое зарево цитадели Сущностей пылало на горизонте, заливая кровавым светом долины и горные пики. Гул Врат был тише, но ощущался кожей — низкая, непрерывная вибрация земли. Мир был заражен. Распадался.

Я оглянулась. Выход был искусно скрыт в скале. Отсюда не было видно озера Руим, статуи, острова. Только горы, лес... и следы войны. В долине внизу пылали огни — не костры. Огни **битвы.** Вспышки энергии, далекие крики. Кто-то еще сопротивлялся.

Книга в моих руках была теплой, тяжелой. Ключ? Или груз? В ней — схемы Врат. Точки уязвимости. Знание, как бить по ядру Иного. Но как добраться туда? Одной? С раздвоенным сознанием и телом, налитым свинцовой усталостью?

*Женька (без прежней ярости, устало): "Координаты... Нужен ориентир... Или союзник. Тот бой в долине... Люди? Стифы?"**Оджени (тихо, с безнадежной надеждой): "Ридеон... Он сильный... Если выжил... Он найдет путь..."*

Я посмотрела на обломок его клинка, зажатый в онемевшей руке вместе с книгой. Капли крови были почти черными в свете звезд и багрового отблеска. Адрес? Признак жизни? Или просто обломок, напоминание о цене?

Багровый свет, стекавший с далеких шпилей цитадели, обливал знакомые черты лица мерзкой пародией на жизнь. Улыбка Адиана была слишком широкой, слишком зубастой, застывшей в гримасе нечеловеческого восторга. Слова — "вторая половина", "ключ", "Врата" — впивались в мозг отравленными шипами, парализуя волю. *Оджени* застыла в немом ужасе, *Женька* металась в клетке сознания, выискивая слабину, лазейку, хоть какое-то оружие. Но был только леденящий душу восторг в багровых глазах того, кто когда-то был братом.

— Адиан... — имя вырвалось хрипом, звучало чужим и беспомощным. — Это... не ты...

— Всегда я, сестренка, — голос лился теплым медом, обволакивая, усыпляя. Он сделал шаг вперед, движение слишком плавное, змеиное. — Просто... больше. Ярче. Сильнее. Как и ты. Чувствую Распад... он зовет Целое. Отдайся. Отдай Ключ. — Его рука — рука, которая когда-то поправляла ей волосы! — протянулась к Книге Предтеч, зажатой в ее онемевшей ладони вместе с обломком ридеонова клинка. Багровая энергия заплясала на пальцах, жужжа, как рой слепней.

**ВЗРЫВ.** Не мысли. Чистого, животного **отказа**. "НЕТ!" — выкрикнули обе души в унисон. Дикая, неконтролируемая волна Распада рванула из онемевшей руки Оджени. Не точный выстрел. Хаотичный сгусток синего хаоса, вырванный из самой глубины ужаса и отчаяния.

Он ударил Адиана в грудь. И... **растворился.** Поглотился багровым сиянием, окутывавшим его, как вторая кожа. Адиан даже не пошатнулся. Он рассмеялся. Звонко, по-мальчишечьи задорно. От этого звука по спине Оджени побежали ледяные мурашки.

— Мило! — воскликнул он, тряхнув головой. — Но играть в войнушку будешь с другими. Я пришел за **тобой**. Целым. — Его рука сжалась в кулак. Багровая субстанция, густая и липкая, как смола, собралась в сферу между пальцами и рванула к ней.

Оджени инстинктивно вскинула Книгу и обломок клинка как щит. Удар потряс все существо. Ее отбросило, как тряпичную куклу. Она врезалась спиной в острые камни у подножия скалы, боль пронзила ребра, воздух вышибло из легких. Книга выскользнула из пальцев, отлетела в сторону. Обломок клинка раскалился, прожигая кожу ладони. Мир поплыл, залитый багровым маревом. Липкая багровая паутина обвила ее ноги, потянула к Адиану. Шепот просочился сквозь звон в ушах: *"Отдайся... Легче будет... Мы станем Целым..."*

*Оджени:* "Руим..."*Женька:* "Двигай! Книга! Встать!"

Она дернулась, пытаясь отползти, но багровые щупальца сжимались туже, впиваясь в кожу холодом мертвеца. Адиан шел не спеша, наслаждаясь моментом, его глаза пылали торжествующей пустотой.

— Видишь? Бесполезно сопротивляться. Мы — одно. Разные стороны... — Он внезапно замолчал, голова резко дернулась влево, в черноту за скалами. Улыбка сползла, сменившись... **раздражением?** — Не вовремя...

Из темноты, словно выплюнутая невидимой пушкой, вылетело **нечто** маленькое и черное. Оно с глухим *чпонк* врезалось в скалу в полуметре от Адиана.

**ВСПЫШКА.** Ослепительно-белая, холодная, как сердце айсберга. И **ВОЙ.** Пронзительный, ледяной, режущий нервы, как скрежет пилы по кости. Звук, от которого сжались все внутренности, заставив Оджени вжать голову в плечи.

Адиан вскрикнул — нечеловеческим, скрежещущим воплем боли. Он отшатнулся, багровый ореол вокруг него померк, заколебался, стал рваным. Щупальца, державшие Оджени, ослабли, их липкая хватка дрогнула.

— ДЕРИСЬ, ТВАРЬ! — хриплый, сорванный от ярости и боли рев оглушил Оджени сильнее воя.

Из той же черной пасти между скал, прихрамывая, опираясь на обломок своего же меча (вторую половину того, что она сжимала!), вывалился **Ридеон.** Вид его был ужасен. Броня — сплошные вмятины и глубокие царапины, будто по ней проехался дракон. Темные пятна запекшейся крови смешивались со свежими, алыми потеками на боку. Левый рукав висел клочьями, обнажая руку, покрытую синеватым инеем, сквозь который пробивались и пульсировали багровые, словно живые, прожилки. Лицо — маска грязи, крови и немыслимой усталости. Но глаза... Глаза горели. **Абсолютным, первобытным холодом ярости.** В его здоровой руке дымилось странное устройство — короткая трубка с треснувшим кристаллическим наконечником, источник той белой вспышки.

Он не глянул на Оджени. Весь его фокус, вся его кипящая ненависть были прикованы к Адиану-Поглотителю.

— Ледяной Демон... — прошипел Адиан, багровый свет вокруг него с усилием сгущался, затягивая черную ожоговую полосу на щеке, оставленную вспышкой. — Надоедливый **шлак**. Я пришел не к тебе.

— А я пришел к *тебе*, — Ридеон выпрямился, игнорируя хруст собственных ребер. Голос был низким, вибрирующим, как натянутая струна, готовящаяся лопнуть. — Отпусти ее. И сгинь. Пока можешь.

Поглотитель засмеялся, но смех был резким, фальшивым. Он скользнул взглядом от Оджени к Ридеону, его багровые зрачики сузились в щелочки.

— Интересно... — протянул он, ковыряя ногтем обгоревшую плоть на щеке. — Она твой... якорь? Единственное, что не дает тебе стать таким же, как я? Холодным. Истинно Целым. — Он снова сделал шаг к Оджени. — Давай проверим...

Ридеон двинулся. Не к Адиану. **К Оджени.** С рычанием, похожим на звериное, его бронированная рука обхватила ее талию, сжав так, что кости затрещали. Он рванул ее к себе с силой, не оставляющей места сопротивлению. Оджени вскрикнула от боли в ушибленных боках и неожиданности. В тот же миг его свободная рука метнула в Поглотителя еще один маленький черный предмет.

**БА-БУМ!**

Не огонь. **Ледяной вихрь.** Миниатюрная, но яростная метель из бритвенно-острого инея взметнулась на месте Адиана, скрывая его фигуру, шипя и скрежеща. Вой Поглотителя слился с воем искусственной бури, превратившись в один безумный рев.

— Держись! — прохрипел Ридеон ей прямо в ухо. Его дыхание было горячим, прерывистым, пахнущим кровью и железом. Он не отпускал, прижимая ее к своей израненной броне так, что ребра ныли, и рванул прочь от ревущего смерча, к узкой, едва заметной тропе, уходящей вниз, в черную пасть горного леса. Он бежал, почти волоча ее за собой, не чувствуя под ногами камней. Его сила была последним резервом, адреналином и чистой, нерастраченной яростью.

Три дня. Три бесконечных, изматывающих дня пути по каменным горбушкам, через ледяные ручьи, по узким тропам, где шаг в сторону означал падение в пропасть. Ридеон вел молча, сжав зубы в каменную маску боли и усталости. Его шаги, поначалу твердые, несмотря на раны, становились все неровнее. Он чаще останавливался, опираясь на обломок меча, превратившийся в посох, его дыхание клокотало в груди. Багровые прожилки на руке пульсировали зловеще, но иней Ридеона держал их в жестких оковах, не давая расползтись дальше.

Оджени шла следом, неся в онемевшей руке Книгу Предтеч, как вериги. Каждый шаг отдавался болью в ушибленных боках, ноги горели от усталости. Адреналин давно сменился глухим, всепоглощающим изнеможением. Лес сменился голыми скалами, потом снова угрюмым, хвойным лесом, и вот теперь они стояли на краю **Черного Перевала**.

Место оправдывало имя. Узкое, глубокое ущелье, заваленное гниющими стволами и побелевшими на ветру костями. Скалы по бокам были черными, как уголь, будто опаленные древним пожаром. Воздух висел тяжело, пропитанный запахом сырости, гнили и едкого дыма, струившегося откуда-то снизу. Туман, густой и серый, как похоронный саван, цеплялся за камни, скрывая дно.

Ридеон остановился, вглядываясь в мрак. Его лицо было напряженным.

— Здесь, — прошептал он хрипло. — Гнездо шакалов. Отбросы, сбежавшие рабы, те, кого мир выплюнул. Живут грабежом. — Он повернулся к Оджени, его ледяные глаза были серьезны. — Тише тени. Иди за мной. Шаг в шаг. Ни звука. Если я скажу «падай» — падай. «Беги» — беги. Поняла?

Оджени кивнула, глотая комок страха. Ее рука инстинктивно сжала обломок клинка в кармане плаща. Ридеон взял глубокий вдох, словно набираясь сил перед прыжком в ледяную воду, и шагнул в туман.

Они спускались по крутой, скользкой тропе, петлявшей между черных скал. Туман глушил звуки, делая каждый их шаг гулким в собственных ушах. Кости хрустели под ногами. Время от времени из серой пелены доносились странные звуки: скрежет металла, приглушенный хохот, далекий крик, обрывающийся на полуслове. Оджени чувствовала на себе незримые взгляды, полные голода и злобы. *Женька* сканировала туман, ища угрозу, *Оджени* молилась Руим о невидимости.

Они почти прошли перевал. Впереди виднелся полуразрушенный мост через зияющую трещину в скале — выход на другую сторону. Надежда теплой искоркой тронула сердце Оджени. Еще немного...

— Эге-гей! Куда спешим, красавчики? — Голос прозвучал сверху, слева, из-за нависающей скалы. Грубый, насмешливый.

Они замерли. Из тумана, словно призраки, выступили фигуры. Шесть, семь человек. Одежда — лохмотья поверх ржавых кольчуг или кожанок. Лица — изможденные, покрытые шрамами и грязью, глаза — тусклые, но жадные. Оружие — зазубренные ножи, дубины с гвоздями, два самодельных арбалета с туго натянутыми тетивами. Напереди стоял здоровяк с перебитым носом и длинным, кривым тесаком в руке. Его единственный глаз (вторую глазницу закрывал грязный пластырь) сверлил их с хищным интересом.

— Ну-ну, — протянул главарь, плюнув под ноги. — Гости незваные. А у нас тут плата за проезд. Знаете ли, место гиблое, охранять его надо. От... всякой нечисти. — Он осклабился, показывая черные пеньки зубов. — Так что, милости просим: броня, оружие, мешочки... и эта штука. — Он ткнул грязным пальцем в Книгу Предтеч в руках Оджени. — Блестит. Значит, дорогая. Нам за милую душу.

Ридеон стоял неподвижно, как скала. Но Оджени видела мельчайшую дрожь в его руке, сжимавшей обломок меча-посоха. Он был на пределе. Арбалетчики держали их на прицеле.

— Отойди, — сказал Ридеон. Голос был тихим, но в нем звенел лед, способный перерезать глотку. — Последний раз говорю.

Главарь захохотал. — Ох, напугал! Ледяной Демон сам к нам пожаловал! — Он плюнул снова. — Слышал байки. Но гляжу — тебе самому скоро кирдык. Так что не геройствуй, красавчик. Отдавай добро, и мы вас... быстренько прикончим. Без мучений. — Его единственный глаз скользнул по Оджени с неприкрытой похотью. — Или... может, девчонку сначала...

Ридеон взорвался. Не словом. **Действием.** Он рванул вперед, неожиданно быстро для своего состояния. Его посох-обломок взметнулся, и с него, как из жерла миниатюрной пушки, вырвался **сгусток инея.** Он ударил не в главаря, а в землю перед передними бандитами.

**БАМ!**

Ледяная волна взметнулась вверх, как белая стена. Двое бандитов отлетели с визгом, обмороженные и порезанные острыми осколками льда. Туман заволокло ледяной пылью.

— ВНИМАНИЕ! — крикнул Ридеон, но его голос перекрыл свист арбалетных болтов.

Один болт просвистел мимо виска Оджени, вонзившись с глухим стуком в скалу. Второй... **ЧПУК!** Ридеон вздрогнул, резко обернувшись. Болт торчал из его левого плеча, чуть ниже ключицы. Не смертельно, но больно и ослабляюще. По его лицу пробежала судорога.

— КРЫСЫ! — зарычал он, вырывая болт одной рукой и швыряя его в ближайшего бандита. Тот с визгом упал, хватая себя за горло.

Хаос. Бандиты, оправившись от шока, бросились в атаку с диким ревом. Главарь с тесаком рванул на Ридеона. Арбалетчики торопливо перезаряжали.

*Женька:* "Мост! Тросы! Видишь?"*Оджени:* "Страшно! Но... надо!"

Оджени не думала. Она **действовала.** Ее онемевшая рука дернулась в сторону ржавых тросов, державших полуразрушенный мост. Не мощный Разрыв. **Точечный толчок.** Маленький синий сгусток, размером с орех, вырвался из пальца и **чиркнул** по основанию ближнего троса.

**ЗВЕНЯЩИЙ СКРЕЖЕТ!** Трос лопнул, как гнилая нитка. Мост качнулся. Бандиты, рвавшиеся к Ридеону, пошатнулись, крича от неожиданности.

— СЮДА! — закричал Ридеон, отбивая тесак главаря обломком меча с ледяным звоном. Искры посыпались на камни. Он отступал к Оджени, прикрывая ее своим телом. Арбалетчик поднял оружие — на этот раз целился в нее.

Оджени увидела его. Увидела тупую злобу в его глазах. Увидела палец, сжимающий спуск. Инстинкт самосохранения *Женьки* слился с яростью *Оджени*. Она вскинула Книгу Предтеч, не зная, что будет, просто **желая** ослепить его, отвлечь!

Тяжесть. Нечеловеческая тяжесть. Каждый шаг вверх по крутой, засыпанной щебнем тропе отдавался огненной болью в мышцах ног, спины, в ушибленных ребрах. Ридеон был не просто тяжел — он был безжизненным грузом, его броня впивалась в ее плечо и бок, окровавленные ремни скользили в потных ладонях. Его голова безвольно болталась, темные волосы слипались от крови и пота. Дыхание — поверхностное, хриплое, слишком частое. Пульс под ее пальцами, нащупанный на его шее, был нитевидным, трепетным, как крыло пойманной птицы.

*Женька:* "Тяни! Не останавливайся! Они близко!"*Оджени:* "Не могу... Руки... нет сил..."

Но она шла. Потому что сзади, из серой пелены тумана, поднимавшегося из Черного Перевала, доносились крики. Ближе. Злее. И лай собак — хриплый, злобный. Бандиты не отставали. Они шли по кровавому следу, оставляемому Ридеоном.

"Пещера... есть..." — его последние слова перед тем, как сознание покинуло его, звенели в ее ушах. Она сканировала скальную стену справа, цепляясь взглядом за каждую тень, каждую трещину. Глаза заливали слезы от напряжения и страха. *Женька* анализировала структуру камня, ища аномалию, *Оджени* молила Руим о чуде.

И чудо явилось. Не в виде света, а в виде **тьмы**. Небольшой, почти незаметный провал за глыбой базальта, присыпанный осыпью. Больше похоже на нору. Но оттуда веяло... **сухим холодом.** Не сыростью ущелья, а чистым морозом высокогорий.

— Там... — прошептала Оджени, не зная, откуда уверенность. Она рванула в сторону, едва не падая под тяжестью Ридеона. Затащила его за глыбу, к самому входу. Нора была узкой. Пришлось буквально впихивать его бесчувственное тело внутрь, толкая ногами, сдирая кожу о камни. Потом протиснулась сама, царапая спину и руки.

Внутри пахло пылью, камнем и... **древностью.** Воздух был неподвижным, холодным. Туман и крики преследователей остались снаружи, приглушенные толщей скалы. Темнота была абсолютной.

Оджени рухнула на каменный пол, задыхаясь. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Она дрожала всем телом, руки тряслись от перенапряжения. Где-то рядом хрипел Ридеон.

*Женька:* "Свет. Нужен свет. И осмотр. Он истекает."*Оджени:* "Боюсь... Он умирает..."

Она нащупала в сумке Книгу Предтеч. Ее серебристые линии слабо мерцали в темноте, как светлячки. Очков не было. Она открыла книгу наугад, провела пальцем по странице. Линии вспыхнули ярче, залив пещеру призрачным серебристым светом.

Пещера была маленькой, неглубокой. Стены — грубо обработанный камень. И в дальнем конце... **алтарь.** Простой, из того же темного камня. На нем — вырезанные руны. Знакомые. Похожие на те, что видела на броне Ридеона, но древнее, грубее. И перед алтарем — темное пятно, въевшееся в камень. **Высохшая кровь.** Много крови. Старой.

*Оджени:* "Святилище? Его предков?"*Женька:* "Укрытие. Точка силы. Чувствую слабый резонанс."

Но не до разгадок прошлого. Ридеон лежал ничком, лицом вниз. Кровь сочилась из раны на боку, пропитывая плащ. Болт в плече торчал, как зловещая метка.

Очков не было. Аптечка Ридеона — где-то в его мешке. Она с трудом перевернула его на спину. Он застонал, но не очнулся. Лицо было восковым, губы синеватыми. Багровые прожилки на левой руке пульсировали с новой силой, иней почти полностью сошел, лишь кое-где поблескивали кристаллики.

*Женька:* "Приоритеты: Остановить кровь. Потом болт. Потом багровая хрень."*Оджени:* "Как?! Я не знаю как!"

Страх сдавил горло. Она не медик! Она... двойная душа с дикой магией и тоской по дому. Но смотреть, как он умирает... Нет. **Нельзя.** Он пришел за ней. Он защищал ее на Перевале.

Она порылась в его походном мешке. Нашла! Маленькая плоская коробочка из темного металла — аптечка Предтеч. Внутри — несколько странных предметов: рулон тонкого, похожего на паутину материала, тюбик с голубоватым гелем, пара заостренных кристаллических щупов, маленький инструмент, напоминающий лазерный резак.

*Женька:* "Антисептик? Шовный материал? Резак для... удаления инородного тела?"*Оджени:* "Доверься инстинкту. И Книге."

Она сняла с Ридеона порванный плащ и разрезала ножом ткань рубахи над раной на боку. Рана зияла — глубокая, рваная, вероятно, от когтей какой-то твари в цитадели или в пещере статуй. Края воспаленные, багровые. Кровь сочилась упорно. Она вспомнила, как Алинер обрабатывал порезы. *Очистить. Зажать. Зашить или заклеить.*

Она взяла тюбик с гелем. "Антисептик. Наверное." Выдавила густую синеватую массу прямо в рану. Ридеон вздрогнул всем телом, издал стон, но не проснулся. Гель зашипел, пуская пузырьки, и... **стянул** края раны! Не полностью, но кровотечение уменьшилось сразу. Оно не остановилось, но перестало быть пугающе обильным. Чудо Предтеч.

Теперь болт. Он сидел глубоко в мясистой части плеча. Деревянное древко было обломано, наконечник — ржавый, с зазубринами. Вытаскивать это — адская боль и риск нового кровотечения.

Она взяла кристаллический щуп и маленький резак. *Женька* вспомнила схемы из анатомических атласов. "Избегай крупных сосудов. Режь аккуратно." Она приставила резак к коже вокруг болта. Нажала на крошечную кнопку. Тонкий луч холодного света ткнулся в плоть. Запахло паленым мясом. Ридеон застонал громче, его тело напряглось. Оджени сглотнула тошноту, ведя лучом по кругу, расширяя рану, чтобы ухватить зазубренный наконечник. Кровь потекла сильнее. Она схватила "паутину" — материал мгновенно прилипал к коже, впитывая кровь и стягивая края. Примитивная, но эффективная заплатка.

Пальцы скользили от крови. Она ухватила щупом за торчащий кончик наконечника болта... и потянула. Медленно. Сильно. Болт поддался с мерзким хлюпающим звуком, выходя наружу вместе с клочьями плоти. Ридеон взревел от боли, его глаза дико открылись, на миг встретившись с ее взглядом — в них не было осознания, только дикая агония. Потом веки снова сомкнулись, и он обмяк.

Оджени швырнула окровавленный болт в угол. Кровь хлестала из новой дыры. Она снова выдавила гель, наложила еще один слой "паутины". Дышать стало чуть легче. Главные источники кровотечения были прикрыты. Теперь... **рука.**

Тишина. Глубокая, гнетущая, как сама толща скалы над ними. Только мерцание руны на алтаре да тусклый серебристый свет Книги Предтеч нарушали абсолютную темноту. И дыхание. Ровное, слишком глубокое, слишком медленное — дыхание Ридеона, погруженного в исцеляющий сон после битвы с багровой заразой и древней магией святилища.

Оджени сидела, прислонившись к холодной стене, напротив алтаря. Дрожь давно прошла, сменившись ледяной, всепроникающей усталостью. Каждая мышца ныла, каждая царапина горела. Руки, запачканные его и своей кровью, лежали на коленях, как чужие. Онемевшая рука была тяжелой свинцовой гирей. Она смотрела на Ридеона. Его лицо в призрачном свете казалось высеченным из мрамора — благородные, резкие черты, смягченные беспамятством. Только легкое движение груди под остатками брони напоминало, что он жив. Иней на его багровой руке не таял, сковывая зловещие прожилки в хрупкие ледяные оковы.

*Оджени:* "Он жив... Руим милостива... Но что дальше?"*Женька:* "Анализ. Энергия алтаря стабильна, но слаба. Камень на входе держится, но... чувствую вибрации. Снаружи бьют? Ищут лазейку."

Оджени прислушалась. Да. Глухие, редкие удары. Металла по камню. И приглушенный лай. Они не ушли. Шакалы ждали. Или пытались пробиться. Защита святилища была сильна, но не вечна. И не безупречна. Какая-нибудь трещина, забытый ход...

Страх сковал горло. Она была в ловушке. С беспомощным титаном, чья жизнь висела на волоске, и Книгой, чьи секреты оставались за семью печатями. И с... **этим.** С мыслью, которая теперь, в тишине и бездействии, прорвалась сквозь барьер шока и адреналина.

**Задержка.** Точная, как механизм Предтеч. Уже больше трех недель. Сроки совпадали. С той ночью в пещере статуй, у горячего источника. С первой яростной, отчаянной близостью, ставшей бегством от ужаса и смерти. *"Что она носит..."* — слова Поглотителя эхом отдались в памяти. Он знал? Чуял? Или просто метил в самое уязвимое?

Она машинально положила ладонь на плоский живот. Ничего не чувствовалось. Только пустота и страх. Страх перед этим миром распада. Перед Поглотителем. Перед будущим. Страх за крошечную искру жизни, которая, возможно, теплилась внутри. В самый неподходящий момент. В самый страшный кошмар.

*Оджени:* "Ребенок... Дитя Ледяного Демона и Двойной Души... Руим, что же делать?"*Женька:* "Не факт. Стресс. Дисбаланс. Проверить невозможно. Фокус на выживании. Сейчас."

Но отогнать мысль не удавалось. Она смотрела на Ридеона. На его сильные, даже в беспамятстве, руки. На лицо, лишенное привычной холодной маски. Что он скажет? Что сделает, если узнает? Лорд Даркарионов... и ребенок от беглянки-стифы с душой сломанного мира? Он видел в ней загадку, оружие, возможно, союзника... но **мать своего ребенка?** Мысль казалась абсурдной. Пугающей.

Голод скрутил желудок спазмом. Настоящий, физический. Она не ела... не помнила когда. В сумке Ридеона нашлась пара жестких сухарей из странного зерна и кусок вяленого мяса, похожего на волчатину. Она ела медленно, запивая глотками воды из его фляги. Еда казалась пеплом. Тошнота подкатила к горлу — нервная, от усталости и страха. Она сглотнула, зажмурившись. "Не сейчас. Не этому."

Чтобы отвлечься, она взяла Книгу Предтеч. Серебристые линии на странице, которую она открыла у алтаря, все еще светились ярче других. Тот самый значок — стилизованная ледяная корона — совпадал с руной на камне. Она осторожно прикоснулась пальцем к значку в Книге.

**ВИДЕНИЕ.**

Не яркое. Смутное, как сон наяву. **Лед.** Бескрайние просторы сверкающего льда под черным, усыпанным незнакомыми звездами небом. Фигуры в тяжелых мехах и доспехах, похожих на стиль Ридеона, но архаичнее. Они что-то строили... нет, **вырезали** из синего, вечного льда. Стены? Башни? Формы были странными, плавными, органичными. И чувствовалась... **сила.** Холодная, чистая, неразрушимая. Сила этого места. Сила их воли. Один из строителей обернулся. Лицо... сходство с Ридеоном было разительным. Те же скулы, тот же разрез глаз, но взгляд — не ледяной, а **гордый** и **печальный** одновременно. Он поднял руку, и в ней вспыхнул свет, похожий на свет руны в пещере. Свет **защиты.** Свет **дома.**

Видение рассеялось. Оджени вздрогнула. Она поняла. Это были **предки.** Даркарионы. Основатели Ледяных Садов. И они вложили свою силу в этот алтарь. В эту пещеру. Как в якорь. Как в последний оплот.

Надежда, крошечная и хрупкая, как первый ледок, тронула ее сердце. Они шли не просто в укрытие. Они шли **домой.** К месту силы его рода.

Она посмотрела на Ридеона. Его лицо, казалось, немного расслабилось. Губы шевельнулись, прошептав что-то невнятное. Не приказ. Не имя. Просто звук. Почти... **мирный.**

*Женька:* "Его организм борется. Сон — лучший лекарь. Но нам нужно двигаться. Когда он проснется... если проснется... сил на переход может не быть."*Оджени:* "А выход? Каменная глыба... Как ее сдвинуть?"

Она подошла к заваленному входу. Глыба базальта стояла намертво. Ни щели, ни зазора. Удары снаружи прекратились — бандиты, видимо, отступили, чтобы перегруппироваться или найти другой путь. Но они не ушли. Она приложила ладонь к холодному камню. Ничего. Приложила Книгу к месту стыка глыбы и стены. Серебристые линии дрогнули, но камень не шелохнулся. Руна на алтаре светила ровно, но без прежней силы. Энергии, потраченной на исцеление Ридеона и запечатывание входа, почти не осталось.

Отчаянье снова накатило, холодное и липкое. Она заперта. С умирающим (или выздоравливающим) Демоном, с Книгой, которую не могла до конца понять, и с тайной, которая могла изменить все. И где-то снаружи рыскали шакалы, а в багровой цитадели ждал ее брат-чудовище...

Она опустилась на колени у алтаря, положив лоб на холодный камень рядом с мерцающей руной. Усталость, страх, неопределенность — все смешалось в один тяжелый ком.

— Помогите... — прошептала она, не зная, к кому обращается — к предкам Ридеона, к духу этого места, к своим собственным сомкнувшимся силам. — Покажите путь... Дай ему жить... Дай нам выбраться...

Темнота. Холодный камень под ногами. Невыносимая тяжесть на плечах. Каждый шаг вниз по крутому, скользкому склону туннеля был пыткой. Оджени шла, почти согнувшись пополам под ношей Ридеона, его рука безвольно болталась у нее на груди, ледяная даже сквозь ткань. Его ноги волочились по камню, цепляясь за неровности, замедляя и без того мучительное движение. Дыхание Ридеона было горячим и прерывистым у ее уха, но хотя бы **осознанным** — он не погружался обратно в беспамятство, лишь слабо стонал при особенно резком толчке.

*Женька:* "Уклон 45 градусов. Длина туннеля неизвестна. Энергозатраты критичны. Ориентир — усиление потока холодного воздуха."*Оджени:* "Не могу... Больно... Рука... не чувствую..."

Онемевшая рука, державшая Книгу Предтеч (теперь притороченную к поясу), горела тупой болью, как будто ее кололи миллионом игл. Но хуже было другое. **Тошнота.** Подкатывающая волнами, кислая, упорная. Не от страха. Физическая. Она сглотнула слюну, чувствуя, как желудок сжимается спазмом. *"Не сейчас. Держись. Еще немного..."*

–...Где?.. — хриплый шепот Ридеона заставил ее вздрогнуть.

— Туннель... — выдохнула она, останавливаясь на секунду, чтобы перевести дух. Колени дрожали. — Из пещеры... В Сады... Ты... говорил...

Он повел головой, пытаясь осмотреться в кромешной тьме, освещенной лишь слабым серебром Книги у ее пояса. Его ледяные глаза были мутными, но в них мелькнул проблеск понимания.

— Моя... кровь?.. — спросил он слабо, глядя на свою здоровую руку, где она сделала надрез. Ранка уже затянулась тонкой ледяной корочкой.

— Да. На Книгу. Открыла дверь... — Оджени снова двинулась, спотыкаясь. Тошнота усилилась. Она сглотнула сухо. — Держись... Пожалуйста.

Он не ответил, но его рука на ее плече слегка сжалась — слабый, но ощутимый знак усилия, попытка помочь, опереться. Этот крошечный жест придал ей сил больше, чем энергетик Предтеч.

Туннель становился шире, ровнее. Воздух очищался от запаха пыли и камня, наполняясь той же **морозной свежестью** с едва уловимым **цветочным оттенком**. Свет Книги выхватывал из тьмы стены, покрытые инеем, который переливался, как алмазная крошка. И впереди... не просто темнота. **Слабое, собственное сияние.**

— Видишь?.. — прошептала Оджени, ускоряя шаг, забыв на миг о боли и тошноте. — Свет!

Они вышли. Не в пещеру. Не в ущелье. Они вышли в **чудо.**

**Ледяные Сады.** Название не было метафорой. Они стояли на краю обширного подземного пространства, свод которого терялся где-то в вышине, в синеватой дымке. И все здесь было изо **льда.** Но не мертвого, хрупкого. Живого, вечного, сияющего внутренним светом. Гигантские, причудливо изогнутые колонны, похожие на замерзшие водопады, поддерживали свод. Стены были покрыты барельефами — сцены охоты на невиданных зверей, звездные карты, портреты суровых мужчин и женщин с глазами, как у Ридеона. Между колонн росли... **деревья.** Выточенные из того же сияющего льда, с хрустальными листьями, которые тихо звенели от движения воздуха. А под ногами расстилался **ковер.** Не снег. Мириады крошечных, мерцающих голубым, сиреневым, белым светом **ледяных цветов.** Их аромат — тонкий, холодный, как запах зимнего утра — наполнял воздух. В центре Садов бил **фонтан** — струя чистейшей воды, вырывавшаяся из ледяной чаши и замерзающая в падении в новые, хрустальные формы. И повсюду царил **холод.** Не убивающий, а чистый, бодрящий, наполняющий силой. Сила этого места вибрировала в воздухе, резонируя с чем-то внутри Оджени и с ледяной магией Ридеона.

— Дом... — прошептал Ридеон, и в его голосе прозвучало что-то невероятное — **облегчение.** Глубокое, почти детское. Его тело, висевшее на ней, на мгновение стало чуть легче, словно часть тяжести сняла сама атмосфера Садов.

Оджени стояла, ошеломленная, вдыхая ледяную свежесть. Красота места была неземной, завораживающей. И опасной. Потому что тошнота, отступившая на миг, вернулась с удвоенной силой. Волна дурноты подкатила к горлу, слюна заполнила рот. Она едва успела оттолкнуть Ридеона (он слабо вскрикнул от неожиданности и боли) и бросилась к ближайшей ледяной колонне. Ее вырвало — судорожно, болезненно, в пустой желудок. Только желчью и горечью. Она стояла, согнувшись, дрожа, опираясь лбом о ледяную гладь колонны. Холод обжигал кожу, но не мог заглушить жгучего стыда и страха.

За ее спиной наступила тишина. Только звон ледяных листьев да ее собственные хриплые всхлипы. Потом раздался шорох, скрежет льда под тяжестью. Ридеон, превозмогая слабость, **поднялся на ноги.** Он стоял, шатаясь, опираясь на обломок меча, воткнутый в ковер цветов. Его лицо было бледным как лед вокруг, но глаза... Глаза были **ясными.** Ледяными. И пристально изучающими ее согнутую фигуру.

— Оджени? — его голос был тихим, но резал тишину как нож. В нем не было гнева. Была **холодная констатация.** И вопрос.

Она выпрямилась, с трудом, вытирая рот тыльной стороной дрожащей руки. Не онемевшей. Повернулась к нему. Встретила его взгляд. В его ледяных глазах не было ни капли удивления. Только **знание.** И расчет. Как стратег, видящий подтверждение своих догадок на карте боя.

— Это... это не от ран... — пробормотала она, глотая ком в горле. Отвести взгляд не было сил. — И не от страха. Я...

Она не договорила. Не нужно было. Он видел. Он **знал.** Слова Поглотителя ("что она носит"), ее состояние, ее реакция — все складывалось в одну неоспоримую картину.

Ридеон стоял неподвижно, как одна из ледяных статуй его предков. Его взгляд скользнул с ее лица на ее живот, еще плоский, скрытый под грубой тканью. Потом вернулся к ее глазам. В его лице не было ни радости, ни отвращения. Была **тяжесть.** Огромная, как глыбы льда вокруг. И... **принятие ответственности?**

— Сколько? — спросил он ровно. Без эмоций.

— Три... три недели? Может, чуть больше... — прошептала Оджени. — С пещеры... Статуй...

Он кивнул, коротко. Его взгляд стал отстраненным, ушел куда-то вглубь Садов, к мерцающему фонтану. Казалось, он взвешивал невероятную сложность новой реальности: Лорд Даркарионов, запертый в последнем убежище, искалеченный, с зараженной рукой, с Книгой апокалипсиса в руках союзницы... и теперь **это.** Ребенок. Плод силы льда и хаоса распада. В мире, который рушился.

Лазарет Предтеч дышал тишиной и холодом. Воздух был стерильным, пахнущим озоном и ледяной пылью. Ридеон лежал на койке, похожей на хирургический стол из матового белого металла, встроенную в стену. Его глаза были закрыты, дыхание ровным, но глубоким — все еще сон исцеления, подпитываемый энергией Садов. Багровые прожилки под инеем на руке казались приглушенными, сдавленными.

Оджени стояла у прозрачного шкафа, встроенного в ледяную стену. Внутри мерцали знакомые приборы Предтеч: сканеры в виде хрустальных сфер, щупы, тюбики с гелями, и что-то новое — плоские панели с мерцающими символами, похожие на интерфейсы. Она чувствовала вибрацию энергии под ногами — Сады были живы, их сердце билось где-то в глубине.

*Женька:* "Система активна. Минимально. Источник энергии — геотермальный или кристаллический? Нужно найти управление."*Оджени:* "Он спит... А я..." — Тошнота снова подкатила, слабее, но назойливо. Она прислонилась лбом к холодному стеклу шкафа. Холод помогал. Немного.

Она взяла один из сканеров — гладкий шар, теплый на ощупь. По наитию поднесла его к своей онемевшей руке. Шар **замерцал** мягким голубым светом. На его поверхности проступили изображения — схемы костей, мышц, нервных путей. И **черное пятно.** Там, где должно было быть чистое свечение нервов — область мрака и хаотичных статических всплесков. Цена точечных Разрывов. Цена точности против статуй и спасения Ридеона. Онемение могло стать постоянным. Или хуже.

Она отложила шар, чувствуя леденящий страх. Не за себя. За **него.** За крошечную жизнь внутри, которая могла столкнуться с ее распадающейся силой.

Ее взгляд упал на Ридеона. На его спокойное, но все еще слишком бледное лицо. Ответы были *у него*. В его крови. В его знании этого места. Но он спал.

*Женька:* "Диагностика. Его состояние критично для выживания обоих. Система здесь — может помочь."*Оджени:* "Но как активировать? Кровь... как в пещере?"

Она подошла к столу с интерфейсными панелями. Символы были незнакомы, но одна панель привлекла внимание — с изображением, похожим на каплю крови внутри стилизованного кристалла. **Биосканер.** Она прикоснулась к панели. Ничего. Панель тускло светилась, ожидая... авторизации? Или образца?

Идея пришла мгновенно, безумная и простая. Она взяла кристаллический сканер-шар. Подошла к Ридеону. Его рука с зараженными прожилками лежала поверх одеяла. Она осторожно, кончиком ножа, сделала **крошечный** прокол на его здоровом запястье. Темная, почти черная в этом свете кровь выступила каплей. Она поднесла шар, коснувшись им капли.

Кровь **впиталась** в хрустальную поверхность. Шар **вспыхнул** багрово-синим светом! Панель на столе отозвалась — символы забегали, сложные диаграммы выстроились в воздухе над ней. **Статус Ридеона Даркариона.**

Оджени замерла, читая то, что понимала интуитивно:* **Физическое состояние:** Тяжелое истощение. Множественные травмы (закрытые/открытые). Кровопотеря (критическая ранее, сейчас стабилизирована). Инфекция в области левого плеча (контролируется магией льда, но резистентна).* **Энергетический профиль:** Сила Льда — 32 % от базового уровня (восстанавливается в среде Садов). Багровая инфекция (Иное) — 18 % (подавлено, но активно сопротивляется). **Резонанс с Локацией:** 89 % (Сады усиливают его, подавляют Иное).* **Неврологический статус:** Кома 2-й степени (глубокий исцеляющий сон, индуцированный перегрузкой и святилищем). Прогноз пробуждения: 12–48 часов.

Она выдохнула. Он выкарабкивается. Сады помогали. Но багровая зараза была коварна, как сам Поглотитель.

Потом ее взгляд упал на нижнюю часть диаграммы. Строка, которая заставила сердце остановиться:* **Генетический отпечаток во внешней среде:** **Обнаружен. Минорный след. Совпадение 99.8 %. Источник: Женский организм. Статус: Эмбриональный. Приблизительный срок: 21–23 дня. Энергетическая сигнатура: СЛОЖНАЯ. Гибридная. Лед / Распад (нестабильно).**

Она отшатнулась, как от удара. Система **знала.** Считала его кровь на сканере и... нашла **отголоски** в ней. В *ней*. Подтверждение было теперь не просто догадкой или симптомом. Оно было здесь. В сияющих голубых буквах древней технологии. **Ребенок.** Его ребенок. Их ребенок. Смесь льда и хаоса. Нестабильная.

Тишину лазарета нарушил звук. Не извне. От самого Ридеона. Он не открыл глаз, но его губы шевельнулись, прошептав хрипло —...Сильный...

Оджени вздрогнула. Он... видел? Чувствовал данные системы? Или говорил о чем-то другом? Она подошла ближе.

— Ридеон? Ты слышишь? — спросила она тихо.

Он медленно открыл глаза. Они были ясными. Ледяными. И **пристально** смотрящими на нее. В них не было ни сонной мути, ни гнева. Было **осознание.** Глубокое и тяжелое. Он видел данные? Или просто *знал*, прочитав ее лицо?

— Ребенок... — прошептала она, не в силах солгать или уклониться. — Он... есть. Система подтвердила.

Ридеон не отвечал. Он поднял свою здоровую руку — медленно, с усилием. Не к ней. К панели управления. Его пальцы дрожали, но он дотянулся и коснулся символа, похожего на спираль ДНК рядом с тревожной строкой о "нестабильной" энергетической сигнатуре.

Панель отозвалась. Диаграмма изменилась. Появилась сложная, вращающаяся трехмерная модель — двойная спираль, но не обычная. Она была **гибридной.** Одна нить сияла чистым, голубовато-белым светом (лед), другая — переливалась хаотичными всполохами синего и черного (распад). В местах их соединения свет пульсировал тревожно, как аритмичное сердце. И вокруг всей спирали вилась тонкая, едва заметная **багровая нить.** Как призрак. Как метка.

— Поглотитель... — хрипло сказал Ридеон. Его глаза сузились. — Чует... Метит... Через связь... с тобой... или через силу Распада в ребенке.

Ужас сковал Оджени. Ребенок был не только ихним. Он был... **мишенью.** Еще до рождения. Поглотитель знал. И мог попытаться дотянуться. Через нее. Через эту хрупкую новую жизнь.

— Что... что делать? — ее голос дрожал.

Сон Ридеона был не исцеляющей бездной, а тонким льдом над бурлящей бездной боли и кошмаров. Он вынырнул резко, с хриплым вдохом, как человек, которого только что вытащили из ледяной воды. Глаза открылись — ледяные, но **пустые.** Непонимающие. Он смотрел не на свод ледяного лазарета, а *сквозь* него, в какую-то внутреннюю пропасть.

–...Цитадель... — выдохнул он хрипло, голос был чужим, сорванным. — Тени... Щупальца... Клинок... сломался... — Его рука дернулась, пытаясь схватить несуществующее оружие. Пальцы скользнули по холодному металлу койки. — Где...? Алинер?..

Оджени замерла у входа, куда только что вернулась из короткой, тревожной вылазки к Архиву (найдя лишь запечатанные кристаллические скрижали, требующие *его* крови). Вид его — сильного, неукротимого Ридеона, сломленного и потерянного — ударил сильнее багровой тени в Садах. *Женька* замерла в аналитической тишине, *Оджени* сжалась от жалости и страха.

— Ридеон, — тихо позвала она, делая шаг вперед. — Ты в Ледяных Садах. В своем убежище. Помнишь? Мы добрались.

Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по ней, не узнавая секунду, две. Потом в ледяных глубинах глаз вспыхнула искра осознания. И сразу за ней — **боль.** Физическая, от ран, и глубже — от утраты, предательства, груза катастрофы.

— Сады... — прошептал он, и это было похоже на стон. Он попытался приподняться, опираясь на локоть, но слабость и боль сбили его обратно. Лицо исказила гримаса. — Как...? Бандиты... Пещера... — Он замолчал, вглядываясь в ее лицо, как будто собирая разбитое зеркало своих воспоминаний. — Ты... тащила меня? Сквозь туннель?

Оджени кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжал ком. *Сейчас. Скажи сейчас. Пока он в этом состоянии — между кошмаром и реальностью. Пока его стены рухнули.*

— Да, — выдохнула она. — Мы... нашли путь. Через святилище предков. Твоя кровь открыла дверь. — Она сделала шаг ближе к койке. Холодный воздух лазарета вдруг показался невыносимо густым. — Ридеон... пока ты спал... система здесь... — Она указала на интерфейсную панель, где все еще висело замершее изображение гибридной спирали ДНК. — Она провела анализ. Не только тебя.

Он перевел взгляд на панель. На мерцающую голограмму. На строку "Эмбриональный. Приблизительный срок: 21–23 дня". Его лицо не изменилось. Оно стало **маской.** Белой, ледяной, абсолютно непроницаемой. Только глаза... глаза сузились до щелочек, в которых бушевала метель невысказанных мыслей.

Тишина повисла тяжелее горной породы. Звон ледяных листьев снаружи казался издевкой. Оджени чувствовала, как дрожь поднимается от коленей к горлу. *Он возненавидит. Оттолкнет. Сочтет слабостью. Ошибкой. Еще одной проблемой в его рушащемся мире.*

— В пещере... — наконец произнес он. Голос был тихим, ровным, страшно спокойным. — У статуй. Горячий камень. Ты... дрожала. От холода? Или... — Он не договорил. Его взгляд упал на ее живот, скрытый плотной тканью куртки, потом вернулся к ее лицу. Вопрос висел в воздухе: *От него?*

Оджени кивнула. Слов не было. Только страх, огромный и леденящий, и крошечная искра надежды, что он поймет. Что не отвергнет.

— Да, — прошептала она, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. — От тебя. Я... не знала. Не думала, что... возможно. После всего. — Она сглотнула. — И теперь... система говорит... что сигнатура нестабильна. Лед и Распад. И... — Она не решилась сказать о багровой нити-метке Поглотителя. Не сейчас. Этого было слишком много.

Ридеон закрыл глаза. Долго. Так долго, что Оджени подумала, он снова провалился в сон или забытье. Но когда он открыл их снова, в них была не ярость. Не отвращение. **Пустота.** Глубочайшая, ледяная пустота человека, стоящего над обрывом собственной жизни, где все планы, вся власть, вся *определенность* рухнули в прах.

— Ребенок... — произнес он слово, как чужое, тяжелое, не укладывающееся в сознание. — Ледяного Демона... и Двойной Души. В мире... который умирает. — Он посмотрел на свои руки — одну в инее и багровых тенях, другую — просто сильную, но теперь беспомощную. — Я... не знаю где я. Не знаю как выбраться отсюда. Не знаю... — голос его дрогнул, впервые за все время, —...что значит... быть отцом. — Он поднял на нее взгляд, и в этой пустоте вдруг мелькнуло что-то хрупкое, почти уязвимое. — Ты... чего ждешь от меня *сейчас*, Оджени? Приказов? Бегства? Или... — он запнулся, словно не находя слова, —...чего-то еще?

Этот вопрос обезоружил ее. Она ждала гнева. Отторжения. Холодного расчета. Но не этой... потерянности. Не этого признания в собственной беспомощности перед лицом немыслимого.

*Женька:* "Он в шоке. Сильнее твоего. Мир рухнул под ним дважды: сначала как Лорда, теперь как мужчину."*Оджени:* "Он не понимает... И я тоже. Но он спрашивает... Чего *я* хочу?"

Она подошла к койке, осторожно, как к раненому зверю. Села на краешек, не касаясь его. — Я жду... — начала она, подбирая слова, чувствуя, как тошнота подкатывает снова — от волнения, страха, усталости. —...чтобы ты не сломался. Чтобы нашел выход. Из Садов. Из этого... хаоса. — Она посмотрела ему прямо в глаза, в ту ледяную пустоту. — И чтобы... дал *нам* шанс. Ему. — Ее рука непроизвольно легла на живот. — И мне. Пока не знаю... что это значит. Но... не отрекайся. Не сейчас.

Молчание. Только мерцание панели и далекий звон льда. Потом Ридеон медленно, с невероятным усилием, поднял свою здоровую руку. Не для приказа. Не для объятия. Он **положил свою большую, холодную ладонь поверх ее руки** на животе. На миг. Один твердый, ледяной контакт. Больше похожий на клятву воина, чем на ласку.

— Шанс... — прошептал он, и в его голосе появилась тень былой твердости, словно он нащупал хоть какую-то точку опоры в этом хаосе. —...нужно заслужить. Выжить. Обоим. — Его взгляд стал острее, аналитическим, вернувшимся из пустоты. Он убрал руку. — Лаборатория... Ты нашла путь? Система показала?

Оджени кивнула, чувствуя странное облегчение, смешанное с новой тревогой. Признание было сделано. Мост не рухнул. Он принял факт. Не радость, не любовь — **факт.** И **обязанность.** Этого было достаточно. Для начала.

Путь к Сердцу Садов лежал через застывшую симфонию льда. Они шли медленно — Ридеон, опираясь на обломок меча как на костыль, каждый шаг давался ему усилием воли и хрустом льда под сапогами. Оджени шла рядом, готовая поддержать, но он отстранялся, принимая помощь лишь в крайние моменты шатания. Его лицо было маской концентрации и боли, но ледяная ясность вернулась в глаза. Шок прошел, сменившись **фокусированной целеустремленностью.** Выжить. Добраться. Понять.

Оджени несла Книгу Предтеч, ее серебристый свет сливался с внутренним сиянием Садов, отбрасывая мерцающие тени на хрустальные стены, арки и замерзшие водопады. Красота места была пугающей в своей холодной совершенности. И везде — следы упадка. Трещины в ледяных колоннах. Потускневшие барельефы. Некоторые ледяные деревья стояли мертвые, их хрустальные листья беззвучно осыпались при малейшем движении воздуха. Жизнь Садов, как и их хозяина, была на исходе.

*Женька:* "Энергетический фон падает. Источник слабеет. Геотермальный? Если да, то ядро планеты остывает или блокировано Иным?"*Оджени:* "Предки... Они ушли? Или спят? Чувствую печаль..."

Они спустились по спиральной ледяной рампе на более глубокий уровень. Воздух стал еще холоднее, сияние — глубже, синее. И здесь, в конце широкой галереи, застывшей как ледяное горло, возвышались **Врата.** Не каменные. Не ледяные. **Кристаллические.** Огромные, многоугольные, сложенные из темно-синих, почти черных кристаллов, в которых пульсировали внутренние молнии холодного света. На них не было рун. Были **снежинки.** Сложнейшие, математически совершенные узоры, вырезанные или выросшие из самого кристалла. И в центре каждой створки — углубление в форме короны Даркарионов.

Ридеон остановился перед Вратами, его дыхание клубилось паром. Он посмотрел на свои руки — здоровую и ту, что была в инее и багровых тенях. Выбор был очевиден. Он протянул вперед здоровую руку, но Оджени остановила его легким касанием на запястье.

— Позволь мне, — сказала она тихо, показывая на Книгу. — Система лазарета отозвалась на нее. Может, и здесь... сэкономит твою кровь.

Он кивнул, коротко. Доверие? Или просто рациональный расчет. Оджени поднесла Книгу к левой створке Врат, к углублению-короне. Серебристые линии на открытой странице заструились навстречу кристаллу. Ничего. Она попробовала на правую створку. Тот же результат. Кристаллы молчали.

Ридеон усмехнулся — короткий, сухой звук, похожий на треск льда. — Предки... были консервативны. Только кровь. Только Даркарион. — Он без колебаний надавил большим пальцем на острие обломка меча. Темная капля крови выступила. Он прижал палец к углублению на левой створке.

Кровь **впиталась** в кристалл мгновенно. По сложной сети снежинок побежали **жилки алого света.** Они слились с внутренними синими молниями, создавая пульсирующий багрово-синий узор. Врата **вздохнули.** Беззвучно, величаво, они раздвинулись, открывая проход.

Холод ударил в лицо, не просто физический, а **метафизический.** Холод чистого знания, древней мощи и... **пустоты.** Они вошли в **Центральную Лабораторию.**

Это не было похоже на лазарет. Это был **храм науки.** Огромный зал под куполом из черного звездного кристалла, в котором мерцали точки света, как далекие галактики. Стены — панели из темного металла и матового стекла, мерцающие мертвым светом спящих экранов. В центре — платформа с несколькими криокапсулами, но не горизонтальными, а вертикальными, как саркофаги. И вокруг — **приборы.** Непохожие на все, что видела Оджени. Кристаллические спирали, парящие в магнитных полях. Столы с голографическими проекторами, застывшими на сложных молекулярных моделях. Манипуляторы, заканчивающиеся иглами тонкими, как волос. И все это было покрыто **инеем.** Тонким, но равномерным слоем, как саван. Лаборатория спала. Или была мертва.

*Женька:* "Криогенная остановка всех процессов. Аварийный режим. Энергия есть, но на поддержание жизни систем не хватает."*Оджени:* "Знания... Они здесь. Замороженные. Как Сады."

Ридеон подошел к ближайшему интерфейсу. Приложил окровавленный палец к сенсорной панели. Экран вспыхнул. Символы побежали. Голограмма — схема лаборатории — возникла в воздухе. Он тыкал в нее пальцем, его движения были резкими, нетерпеливыми.

— Где... синтез? Стабилизация энергий? — бормотал он. — Где ответ на *это*? — Он не смотрел на Оджени, но она знала — он говорил о ребенке. О гибридной спирали.

Система отозвалась. Один из вертикальных крио-саркофагов **засветился** изнутри голубым. Его прозрачная дверь бесшумно отъехала. Внутри не было тела. Была... **консоль.** Сложная, с множеством слотов, экранов и манипуляторов. Над ней висела голограмма — вращающаяся модель двойной спирали ДНК, но не статичная. Она **пульсировала,** участки света и тьмы сменяли друг друга, как в аритмии. И сквозь нее, как ядовитая змея, вилась тонкая **багровая нить.**

— Вот, — прошептал Ридеон. Он подошел к саркофагу-консоли, опираясь на край. Его лицо в голубом свете было напряженным. — Система диагностики... продвинутая. Для... генетических аномалий. И синтеза. — Он посмотрел на Оджени. — Тебе. И ему. Нужен... образец. Твой и... мой.

Оджени подошла. Страх сжимал сердце. Эта пульсирующая голограмма с багровой нитью... Это был их ребенок? Его энергетический отпечаток? Она протянула руку — ту, что не онемевшая. Ридеон взял кристаллический сканер — длинную, тонкую иглу, подключенную к консоли.

— Больно не будет, — сказал он ровно, но в его глазах мелькнуло что-то... почти сочувственное? Он приложил кончик иглы к ее запястью. Легкое жжение. Игла забрала каплю крови. Потом он проделал то же самое со своей здоровой рукой.

Кровь — темная, почти черная его и ярко-алая ее — попала в систему. Голограмма спирали **взорвалась** движением. Спирали Льда и Распада закрутились быстрее, их цвета стали ярче, контрастнее. Багровая нить **вспыхнула** тревожным алым, стала толще, агрессивнее. Над консолью замелькали строки данных, диаграммы, графики жизненных показателей эмбриона, которые Оджени едва понимала. Но суть была ясна из визуализации и резких, тревожных сигналов системы:

...**Решение:** Покинуть Сады, чтобы атаковать Поглотителя, пока не поздно.

Ридеон оторвался от голограммы Архива. Его лицо в мерцающем свете было резким, как ледяная грань, но глаза горели холодным пламенем целеустремленности, смешанной с тревогой. Он повернулся к **Оджени**, его взгляд скользнул по ее все еще бледному лицу, к руке, инстинктивно лежащей на животе — там, где билось маленькое, хрупкое сердце, отмеченное багровой угрозой.

— Он нашел нас здесь, — его голос был низким, опасным, но без прежней отстраненности. В нем звучала **ярость отца, чье дитя под угрозой.** — Сады падут, если мы останемся. Защита... не вечна. — Он сделал шаг к ней, превозмогая остаточную слабость после синхронизации. — Данные Архива... Есть слабость. В сердце Поглотителя. В его связи с Адианом. Мы должны добраться до Цитадели. Разрушить эту связь. **Отрезать** нить раз и навсегда. — Он протянул руку — не для поддержки, а **жест призыва, предложения союза.** — Пока он не пробрался глубже. Пока... у нас есть силы.

**Оджени** встретила его взгляд. Страх за ребенка сжал сердце ледяным кольцом. Мысль о новом пути, о битве, о риске для жизни внутри нее... Но она видела не только Лорда Демонов в его позе. Она видела тень той уязвимости, что мелькнула в синхронизации, ту **яростную, первобытную готовность защищать,** что теперь направляла его лед. И она чувствовала **Женьку** внутри — холодный расчет, подтверждающий: бегство или ожидание здесь — смерть. Медленная, но верная.

Она положила свою руку поверх его протянутой. Его пальцы — холодные, сильные — **сжали ее с осторожной, но ощутимой силой.** Это было не просто согласие на план. Это было **подтверждение связи,** возникшей в огне синхронизации, скрепленной общей угрозой и общей надеждой на чудо.

— Мы отрежем ее, — сказала **Оджени** твердо, глядя в его ледяные глаза, где теперь читалась не только ярость, но и **требование доверия.** — Вместе. Для него. — Ее другая рука легла поверх их соединенных ладоней, прижимая их к своему животу — к месту, где спала их общая, отмеченная багровой тенью, надежда. **Физическое утверждение их троицы против тьмы.**

Ридеон кивнул, коротко. В его взгляде мелькнуло что-то нечитаемое — возможно, признание этой троицы, этого нового, пугающего измерения их союза. **"Вместе"** — его ответ был не словом, а сжатием руки и поворотом к выходу из Лаборатории, к трещинам в Ледяных Садах, к грядущей буре. Цена будет немыслимой. Но отступать было некуда. Они шли защищать будущее, которое только начали осознавать.

Путь по трещине в скальном основании Садов был адом. Темнота, сдавленное пространство, запах серы и тлена. Ридеон шел первым, его обломок меча слабо светился, освещая узкий проход. Опирался он уже не только на меч, но и на плечо **Оджени** — их шаткое равновесие стало необходимостью. Его дыхание было хриплым, на лбу выступил холодный пот, несмотря на мороз. Багровая зараза, хоть и подавленная, давала о себе знать. **Оджени** чувствовала каждое его напряжение, каждую волну боли через новый уровень связи, возникший после синхронизации. Она сама едва переставляла ноги, тяжесть в животе и остаточное энергетическое истощение давили свинцом.

Они шли часами. Слепо, на ощупь, ориентируясь лишь на слабое свечение меча и внутренний компас Женьки, считывающий карту из памяти Архива. Вода капала со сводов, холодная и соленая. Воздух становился гуще, теплее. И наконец, впереди забрезжил **не ледяной, а теплый оранжевый свет.** Запах серы сменился запахом... **воды.** Теплой, минеральной.

Они вывалились из узкой щели не в снежную бурю, а в **пещеру.** Не ледяную. Каменную. И посреди нее искрилось и дымило **термальное озеро.** Вода была прозрачно-бирюзовой, пар клубился над ней, оседая росой на теплых, гладких камнях по берегам. Стены пещеры были покрыты странными, мягкими мхами, светящимися тем самым теплым оранжевым светом. Воздух был **влажным, теплым, живым.** После вечного холода и смерти Ледяных Садов это место казалось раем.

*Женька:* "Геотермальный источник. Стабильный. Высокая минерализация. Биолюминесцентные лишайники. Радиационный фон в норме. Признаков враждебной фауны — нет. Энергетический фон... спокойный. Аномалий не обнаружено."*Оджени:* "Безопасно? Действительно безопасно?"*Женька:* "На данный момент — с вероятностью 92 %. Входная трещина слишком узка для крупных угроз. Источник изолирован."

Ридеон остановился на краю озера, выпуская руку **Оджени**. Он огляделся, его острый взгляд Лорда Демонов сканировал каждую тень, каждый камень. Его ноздри расширились, втягивая теплый, влажный воздух. Напряжение, сковывавшее его плечи последние дни, дрогнуло.

— Передышка, — прошептал он хрипло, больше самому себе, чем ей. Его взгляд упал на парящую воду. — Очиститься... От этой скверны. От льда...

Он не стал ждать. С резким движением, превозмогая боль, он стал срывать с себя остатки истерзанной, пропитанной потом, пылью и багровыми пятнами одежды. **Оджени** отвела взгляд, но краем глаза видела его тело — изможденное, изрезанное шрамами старыми и новыми (следы битвы у Перевала), с багровыми прожилками, все еще пульсирующими под кожей на больной руке и груди. Но также — мощь мышц, не сломленную болезнью, и ту самую **первобытную силу,** которая заставляла трепетать и врагов, и ее саму в моменты страсти-бегства.

С глухим стоном облегчения он шагнул в озеро. Теплая вода обняла его по пояс. Он окунулся с головой, исчезнув в бирюзовой глубине на долгие секунды. Когда он вынырнул, отряхиваясь, его черные волосы прилипли к лицу и шее, вода стекала по сильным плечам и груди. Он вскинул голову, и **Оджени** увидела в его глазах **не боль, не ярость, а почти животное наслаждение** от тепла и чистоты. Он выглядел... **человечнее.** Уязвимее. И от этого — опаснее по-новому.

— Входи, **Оджени**, — его голос над водой звучал глубже, грубее, но без привычной команды. Это было приглашение. Почти... просьба. — Вода... лечит. Смывает тень.

Трещина, ведущая из теплого оазиса, оказалась короче, чем путь внутрь. Уже через несколько десятков шагов сквозь сдавливающий камень они вышли наружу — в объятия вечных **Туманных Земель.**

Холод ударил, как пощечина, после влажного тепла пещеры. Воздух был густым, серым, пропитанным запахом гнили и чего-то металлического. Видимость — не дальше вытянутой руки. Ридеон сразу же насторожился, его рука с обломком меча напряглась. **Оджени** почувствовала, как его пальцы сжимают ее ладонь чуть сильнее — предупреждение и приказ к молчанию. Он прислушивался, его ноздри расширялись, втягивая отравленный воздух.

*Женька:* "Атмосфера: токсична, но терпима кратковременно. Радиационный фон: повышен, но не критичен. Биохимические аномалии: множественные. Рекомендация: минимизировать время пребывания."*Оджени:* "Направление? Чувствуешь ли Цитадель?"*Женька:* "Багровая метка... эмбриона. Она слабо резонирует. Источник — там." В ее сознании вспыхнул компас, указывающий сквозь серую мглу. Направление совпадало с данными Архива Садов.

— Туда, — тихо сказал Ридеон, словно услышав ее мысли или почувствовав ее внутренний ориентир. Он отпустил ее руку, но остался рядом, его плечо почти касалось ее. — Тихо. Туман скрывает не только нас.

Они двинулись. Каждый шаг по мерзлой, неровной земле, покрытой какими-то склизкими лишайниками, давался с трудом. Туман глушил звуки, искажал пространство. Камни под ногами превращались в корни, корни — в кости. Воздух свистел в ушах. Ридеон шел как призрак, его шаги почти бесшумны, тело постоянно в движении, сканируя опасность. **Оджени** старалась подражать, полагаясь на усиленные после оазиса рефлексы и холодную логику Женьки, прокладывающей путь через навигационный хаос.

Шли они долго. Час? Два? Время теряло смысл в серой пустоте. Усталость начала подкрадываться, несмотря на отдых. Ридеон иногда замедлялся, его дыхание становилось чуть более хриплым. **Оджени** видела, как багровые прожилки на его шее, приглушенные теплом источника, снова начали слабо пульсировать в такт его шагам. Туманная отрава будила заразу.

Внезапно Ридеон замер, как каменная глыба. Его рука взметнулась вверх — сигнал "Стоп!". **Оджени** вжалась в него спиной, затаив дыхание. Он медленно указал пальцем в серую пелену справа.

Сначала она ничего не разглядела. Потом... **движение.** Нечеткое, расплывчатое. Нечто низкое, на четырех или шести конечностях, ползло по земле. Оно было серым, как туман, покрытым какими-то шипами или наростами. Его голова была непропорционально маленькой, с парой тускло светящихся точек вместо глаз. Оно обнюхивало землю, издавая тихое, булькающее сопение.

*Женька:* "Морфология: мутировавший страж/скаут Поглотителя. Энергетическая подпись: слабая, багровая. Угроза: низкая индивидуально, но... вероятно, не один."*Оджени:* "Предупреждает других?"

Ридеон кивнул, словно снова уловив ее мысли. Его глаза сузились. Он медленно, бесшумно поднял обломок меча. Лезвие замерло в воздухе, готовое к удару. **Оджени** почувствовала, как ее собственная сила Распада зашевелилась внутри, готовая вырваться по команде.

Мутант поднял голову. Его "глаза" сверкнули чуть ярче. Он повернулся в их сторону. Будукающее сопение усилилось, стало тревожным.

Ридеон двинулся. Как тень. Один шаг, второй — и он уже был над существом. Обломок меча сверкнул в сером свете, описав короткую, смертоносную дугу. Голова мутанта отлетела бесшумно, черная кровь брызнула на мерзлую землю. Тело дернулось и затихло.

Но было уже поздно. Из тумана слева и справа донеслось ответное **рычание.** Не булькающее, а низкое, хриплое, полное голода и злобы. И не одно. Множество.

— Беги! — прошипел Ридеон, отшвыривая тело ногой и разворачиваясь к **Оджени.** В его глазах не было паники, только **холодный расчет и ярость.** — Прямо! Не оглядывайся! Я прикрою!

Она не спорила. Доверие, выкованное в Садах и в тепле пещеры, было сильнее страха. Она рванула вперед, в туман, в направлении внутреннего компаса Женьки. За ее спиной раздался **вой** — не мутантов, а Ридеона. Голос, полный власти и ледяной ярости, заставил содрогнуться сам туман.

– **КО МНЕ, ТВАРИ!** — рев его эхом разнесся по пустоши.

Загремели удары, зашипела рассекаемая плоть, послышался визг. **Оджени** бежала, сердце колотилось о ребра. Она чувствовала всплески чужеродной энергии — багровой, грязной — и сокрушающие волны **Льда** Ридеона. Он сдерживал их. Но сколько их? Как долго он продержится?

Она бежала, спотыкаясь о камни, туман резал лицо. Внезапно земля под ней исчезла. Она не успела вскрикнуть — полетела вниз по крутому, сыпучему склону, кубарем, ударяясь о камни, хватая ртом ледяной воздух. Боль пронзила бок, плечо. Она скатилась в какое-то углубление, заваленное костями и мусором, едва не потеряв сознание.

Подняв голову, она увидела, что находится на дне неглубокого оврага. Туман здесь был чуть реже. И она увидела **их.** Тени вырисовывались наверху, на краю склона. Несколько мутантов, обожженных льдом, с оторванными конечностями, но живых. Они чуяли ее. Их глаза светились багровым голодом. Они начали карабкаться вниз.

**Оджени** встала на колени. Боль пронзала тело, страх сжимал горло. Но внутри бушевал **гнев.** Гнев на Поглотителя. На мутантов. На мир, который пытался отнять у нее все — род, покой, будущее ребенка. И на страх за Ридеона, оставшегося там, вверху, один против стаи.

*Женька:* "Энергетический резерв: 67 %. Физическое состояние: удовлетворительное, ушибы. Угроза: три особи, поврежденные, но агрессивные. Рекомендация: контролируемый выброс Распада. Точечный. Экономь силы."*Оджени:* "Контроль... Для него. Для ребенка."

Она подняла руки. Не в панике. С **концентрацией.** Она представила не хаос, не всепожирающую пустоту. Она представила **щит.** Тонкий, но невероятно плотный. Щит из той же силы, что несла в себе ее дитя — сплав хаотичного потенциала и яростной воли к защите. Сила Распада ответила, но не бурей, а **тонким, вибрирующим лучом,** сфокусированным в ладонях. Он был не черным, а **темно-фиолетовым,** с вкраплениями ледяных искр — отголоском связи с Ридеоном.

Тяжелые шаги над оврагом замерли. Рычание стихло, сменившись тихим, булькающим перешептыванием, от которого по спине Оджени пробежали мурашки. Она прижалась к сырой, холодной стене норы, пытаясь слиться с тенью. Рядом Ридеон лежал, его тело все еще излучало неестественный жар, но дыхание, к ее облегчению, стало глубже, ровнее. Лишь слабое пульсирование багровых прожилок под его кожей напоминало о внутренней битве.

*Женька:* "Активность над оврагом: затишье перед штурмом. Биоэнергетические сигнатуры: множественные, низкоуровневые. Цель: локализация. Багровая метка эмбриона: фоновый резонанс сохраняется, маскировка неполная."*Оджени:* "Сколько?"*Женька:* "Единицы минут. Точность невозможна."

Ридеон приоткрыл глаза. Глаза были затуманены болью, но в них вернулся острый, оценивающий блеск. Со стоном он приподнялся на локтях, пальцы впились в мерзлую землю.

— Ждут, — его голос был хриплым от напряжения. — Загоняют. Рассчитывают на слабость.

— Здесь нас задавят, — прошептала Оджени, ее рука инстинктивно легла на живот. — Нужен выход.

— Бегство... — Он с усилием встал, опираясь спиной о стену норы. Мышцы дрожали, но он выпрямился во весь рост, втянув воздух. —...бесполезно. Гончих натравили не просто так. — Его взгляд, тяжелый и пронзительный, упал на ее руку, прикрывающую живот. — Он знает. Чует *его*. Тянется к источнику.

Ледяной укол страха пронзил Оджени. Она *чувствовала* это — тусклое, но неистребимое эхо чужого внимания, тянущееся к жизни внутри нее.

— Тогда... используем это, — сказала она, поднимая подбородок. Голос звучал тверже, чем она ожидала. — Если он тянется... пусть придет. На *наших* условиях. В *нашу* ловушку.

Ридеон замер. Взгляд сузился до щелочек.

— Приманкой? Собой? — Вопрос прозвучал как удар.

— *Нами*, — поправила она, не отводя глаз. — Вместе. Как в лаборатории. Как в пещере.

Тишина в норе стала густой, звонкой. Даже бульканье снаружи стихло. Ридеон смотрел на нее — не как на солдата или носителя угрозы, а как на соратника в этой безумной авантюре. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, а холодный расчет, смешанный с тенью... уважения?

— Безумие, — выдохнул он наконец. Но в этом не было отказа. Было *признание* плана. — Абсолютное.

— Выбора нет. Они уже здесь. — Она кивнула в сторону входа. — Прорвемся — растопчут. Но если заманим *сюда*, в узость... — Ее взгляд скользнул по стенам оврага, по узкому проходу позади них.

—...выберем поле боя, — закончил он, понимая. Угол его рта дрогнул — не улыбка, а оскал готовности. — И устроим им ледяной ад.

Он оттолкнулся от стены. Дрожь в руках почти исчезла, сменившись знакомой, смертоносной собранностью. Он поднял обломок меча. Тусклый свет Садов, пробивавшийся сквозь туман, заиграл на кристаллических гранях.

— Быстро, Оджени. — Его голос был низким, командным, но без прежней отстраненности. В нем звучало доверие. — Покажем им силу. Не слабость.

Первые тени зашевелились на краю оврага. Потом еще. И еще. Они сползали вниз, неуклюжие и жуткие, на кривых конечностях. Глаза — тускло-багровые точки во мгле — горели неразборчивым голодом. Их дыхание, хриплое и булькающее, наполнило овраг запахом гнили и железа. Десять? Двенадцать? Больше. Они двигались медленно, сжимая кольцо вокруг норы.

Из черного зева норы вышел **Ридеон**.

Он не выскочил. Он *явился*. Плащ, изорванный в клочья, развевался вокруг него как крылья ночи. Багровые прожилки на его обнаженной груди и руке *вспыхнули* — не болезненно, а яростно, как боевая раскраска. Обломок меча в его руке *вспыхнул* ледяным сиянием, удлинившись, заострившись до бритвенной кромки чистым холодом его воли. Он шагнул вперед, навстречу тварям, и земля под его сапогами покрылась инеем.

— **КО МНЕ!** — рев его голоса ударил по туману, как таран. Мутанты вздрогнули, замерев на мгновение.

За его спиной, из той же тьмы, выплеснулась **Оджени**.

Не свет, а **тьма в движении**. Фиолетовое сияние, холодное и нестабильное, сжималось вокруг ее рук не хаосом, а сфокусированной *волей*. Два точных выброса — тонких, жужжащих нитей фиолетовой энергии, прошитых ледяными блестками. Первый мутант — тот, что ближе всех — просто *рассыпался* в черную пыль от груди и выше. Второй, рванувшийся в сторону, взвыл, лишившись ноги и половины брюха, и рухнул.

Рев Ридеона и тихий гул энергии Оджени взорвали оцепенение тварей. Багровые глаза вспыхнули яростью. Они рванули вперед единой лавиной, забыв осторожность, ведомые звериным инстинктом и приказом свыше — уничтожить угрозу.

Ридеон встретил лавину. Его меч описал короткую, смертоносную дугу — лед рассек хитин и кость, отправив одну тварь в небытие. Левой рукой, обернутой в иней, он поймал за горло прыгнувшего мутанта. Хруст был громким, отчетливым. Тело затрепетало и обмякло. Третий, попытавшийся обойти, наткнулся на очередную фиолетовую вспышку от Оджени — пепел развеялся на ветру.

Они не стояли насмерть. Они **отступали**. Шаг за шагом, синхронно, как в смертельном танце. Ридеон — сокрушая ближайших, Оджени — выжигая тех, кто пытался зайти с флангов или издали. Они отходили к узкому горлышку оврага — естественному коридору между двумя скальными выступами.

— **Ближе!** — крикнула Оджени, чувствуя, как багровая метка в ее чреве *вздрогнула*, резонируя с приближающейся массой врагов. Ее голос был звонким, вызовом.

Мутанты, обезумев от крови и ярости, ринулись в узость. Они не видели, как Ридеон, отшвырнув очередную тварь, *взмахнул* свободной рукой. Не видели, как крошечные ледяные кристаллы, оставленные им на скалах при отступлении, *засветились* изнутри холодным голубым огнем.

Когда последний из преследователей втиснулся в каменные тиски, Ридеон **сжал** поднятую руку в кулак.

— **ЛЯГ!**

Ледяные семена **взорвались**. Не пламенем, а мгновенным, сокрушительным **ростом**. Острейшие шипы, стены, глыбы чистого, смертоносного льда вырвались из скал и земли. Проход превратился в ледяной склеп за долю секунды. Хруст костей, чавкающий звук пробитой плоти, последние хрипы — все смешалось в жуткой какофонии, тут же стихшей под толщей сияющего льда. Багровая кровь застыла причудливыми узорами в прозрачных глыбах.

Цитадель Поглотителя вставала из тумана не башнями, а **язвой на теле мира**. Не камень, а сплав скрюченного металла, окаменевшей плоти и пульсирующих багровых кристаллов. Воздух вибрировал от низкого, ненавидящего всего живого **гула**. У подножия — **хаос**. Мутировавшие твари, некогда люди или стражи, бились в слепой ярости друг с другом и с невидимыми врагами. Багровоглазые фанатики в обрывках ритуальных одежд выкрикивали бессвязные гимны Хаосу, резали друг друга ржавыми ножами, поливая искаженные символы на стенах черной кровью. Запах — смесь бойни, разложения и озона — ударял в нос, вызывая рвотные спазмы.

Их появление на краю этого ада было замечено мгновенно. Волна безумия **развернулась**. Рычащие твари, воющие культисты — все устремились к двум фигурам, вырисовывающимся на фоне серого мрака: к **Лорду Льда** и **Носительнице Распада**.

Ридеон остановился. Его тело было тенью прежней мощи — лицо землистое под ссадинами и запекшейся кровью, багровые прожилки под кожей горели алым костром, дыхание хрипело в груди. Но его **воля** была несокрушимой скалой. Он поднял обломок меча. Лезвие, потускневшее, покрытое трещинами, **вспыхнуло** ледяным светом последний раз.

– **ПЕРИМЕТР!** — его голос, хриплый, но полный нечеловеческой власти, прокатился над ревущей толпой. Он не кричал на Оджени. Он кричал в пустоту, в память, в саму ткань реальности. — **ДЕРЖИТЕ ЛИНИЮ!**

И… **ответили**.

Не воины. **Тени**. Призрачные очертания в синеватом инее, возникшие из ничего — могучие фигуры в знакомых Оджени по Архиву доспехах Даркарионов. **Духи предков?** Эхо былой клятвы? Иллюзия, порожденная его волей и льдом? Неважно. Они встали **стеной** между наступающим хаосом и Оджени. Бесшумные. Непреклонные. Их ледяные клинки и щиты встретили первую волну тварей и культистов. Хруст костей, ледяной звон, бессвязные вопли — битва началась. Призраки не убивали мгновенно. Они **сдерживали**. Отвлекали. Создавали коридор.

– **ВПЕРЕД!** — Ридеон рванулся к зияющему, как пасть, входу в Цитадель — темному порталу, обрамленному бившимися в конвульсиях багровыми кристаллами. — К ЯДРУ! ПОКА ОНИ ЗАНЯТЫ!

Оджени побежала за ним, оставляя за спиной рев битвы и холодную тишину призрачной стражи. Ее сердце колотилось, не только от страха. Багровая метка в утробе **горела**. Не болью, а… **тягой**. Магнитом, притягивающим к источнику. К **Поглотителю**.

Внутри Цитадели было хуже ада. Стены дышали, пульсировали жилками багрового света. Пол был покрыт скользкой пленкой, похожей на высохшую слизь. Воздух гудел, давя на барабанные перепонки, наполненный шепотами тысячи безумных голосов. Извилистые коридоры вели вниз, в самое чрево чудовища. И всюду — **ловушки**. Внезапно оживающие щупальца из стен, сгустки багровой энергии, падающие с потолка, порталы, выбрасывающие очередных искаженных тварей прямо на пути. Ридеон шел первым, его меч и ледяная воля выжигали путь, но каждое усилие вытягивало из него жизнь. Он спотыкался. Его рука, сжимавшая меч, дрожала. Багровый свет в его венах становился ослепительным.

Они пробивались через зал, уставленный кристаллическими гробами, где мучились тени заточенных душ. Через лабораторию, где в колбах копошились кошмарные гибриды. Через тронный зал, где на костях возвышался черный кристаллический монолит, испещренный лицами в вечном крике. Гул нарастал. Багровая метка в Оджени **пела**, резонируя с чем-то впереди.

И наконец, они ворвались в **Сердце**.

Это был не зал. Это была **пустота**. Огромная сфера, висящая в кромешной тьме. В центре — **Оно**. Не тело. Не форма. **Сгущенная Ненависть**. Багрово-черная, пульсирующая, как извращенное сердце, опутанное сетью светящихся жил, уходящих в темноту. От него исходила **тяга** — не физическая, а духовная. Она пыталась вырвать душу, разум, волю. Шепот стал ревом безумия.

И у основания этого кошмарного сердца, прикованный светящимися багровыми цепями к пьедесталу из черного камня, сидел **Адиан**. Вернее, то, что от него осталось. Истонченное до скелета, обтянутого кожей, тело. Голова склонена. Длинные, некогда золотые, а теперь грязно-седые волосы падали на лицо. Но когда шаги эхом разнеслись в пустоте, он **поднял голову**.

Лицо… было лицом Ридеона. Моложе. Без шрамов. Но искаженным **нечеловеческой мукой** и **леденящей пустотой** в глазах. Глазах, которые были не его. В них горели крошечные **багровые звезды**.

– **Ри… де… он…** — голос был шепотом, скрипом сухих листьев, но он резал слух. Это был голос Адиана, пропущенный через мясорубку Поглотителя. — **Пришел… у… видеть…? Пришел… за… сестрой?..** Искаженное лицо скривилось в пародии на улыбку. **Багровые звезды в глазах вспыхнули.**

Ридеон замер. Весь его гнев, вся ярость, вся боль столетий **схлопнулись** в этом мгновении. Он увидел не врага. Он увидел **брата**. Замученного. Оскверненного. **Живой якорь** Поглотителя в этом мире. Его рука с мечом опустилась. Багровые прожилки на его собственном теле **вспыхнули** в ответ на близость Ядра.

– **Адиан…** — имя сорвалось с его губ, как стон. Ледяная броня Лорда Демонов дала трещину, обнажив бездонную, древнюю рану.

Оджени почувствовала это колебание. Увидела, как багровая метка в ней **ликует**, связь с Ядром укрепляясь. **Сейчас или никогда.**

– **Ридеон!** — ее крик был как удар хлыста. — **Он не Адиан! Он — Якорь! Слабое место!**

Она не ждала. Она **действовала**. Руки подняты к пульсирующему Сердцу Тьмы. Но не для атаки. Она сфокусировалась **вовнутрь**. На жизнь внутри себя. На **багровую нить**, связывающую ее ребенка с этим чудовищем.

– **Женька!** — мысленный крик.*Женька:* "Подтверждаю. Канал активен. Нестабилен. Риск для эмбриона — критический."*Оджени:* "Делай! Используй его! Наведи удар!"

Она направила не силу Распада вовне. Она направила **сознание**. По багровой нити. **Внутрь** Поглотителя. Не как враг. Как… **мать**. Несущая не разрушение, а **жизнь**. Хаотичную, дикую, но **жизнь**. Противоречащую самой сути Поглотителя — чистому поглощению, уничтожению, пустоте.