— Тань, осторожнее там! — испуганно вскрикнула подруга, когда стремянка подо мной опасно пошатнулась.

— Не волнуйся, я… — отмахнулась беспечно и забралась повыше, чтобы дотянуться до верхней рамы портрета, с которого следовало смахнуть пыль.

А как иначе? Зря что ли нам провели двухчасовой инструктаж о правилах поведения в доме-музее графа Шереметева? И работать мы должны были только в перчатках, поверх обуви обязательно надеть бахилы, мебель не двигать.

И не дай Бог хоть что-нибудь испортить! Тогда можно забыть о практике, да и в целом об учебе на истфаке, потому что ни один здравомыслящий человек не доверит такому растяпе работу с историческими ценностями.

Ей-богу! К крепостным было меньше требований, чем к бедным студентам.

— Чего ты там застыла? Давай уже быстрее, у меня руки затекли держать стремянку, — заныла Ленка внизу.

— Ну, вот и лезла бы сама! — я огрызнулась, собираясь проехаться по ее боязни высоты, когда в заднем кармане джинс зазвонил телефон.

— Привет! — кое-как разблокировала его одной рукой, отмечая кучу уведомлений в мессенджере. — Вик, давай быстрее. Чего хотела? — поторопила девчонку с параллельного потока, отношения с которой всегда были натянутыми.

— Тань, ты в чате видела? — в голосе Вики я различила плохо скрываемое злорадство.

— Некогда мне! Как будто не знаешь, что у нас практика началась.

— Так, зайди в чат. Прямо сейчас! — бросила она и отключилась.

Цокнув языком и закатив глаза кверху, я нажала иконку мессенджера, счетчик сообщений на котором зашкаливал за две сотни.

Что они там обсуждают с самого утра? — зашла в чат и застыла, глядя на собственные фотографии. Свежие и довольно откровенные, сделанные вчера вечером, когда я…

— Это что? — мокрая тряпка выскользнула из рук, а внутри все оборвалось.

— Ау, Тань! Чего застыла? Тряпками еще кидается, — обиженно пробурчала Ленка откуда-то издалека.

Но я ее почти не слышала, онемевшими пальцами листая ленту, где одногруппники вовсю обсуждали мои фотки и поздравляли Матвея.

«Ого, Матвей, ты настоящий мужик!»

«Красотка, ничего не скажешь».

«А я думал, она недотрога».

«Поздравляю с победой, парень!»

Какой еще победой? — глаза заволокло пеленой непрошенных слез. Я пролистнула сообщения выше, куда Матвей скинул скрин из личной переписки с парнями из нашей группы.

«Спорим, я влюблю в себя Таньку Смирнову и соблазню ее до конца семестра? Ставки принимаются».

«50 баксов на то, что не получится».

«Спорим на сотню, что сдастся раньше».

«Я ставлю на месяц».

Я пошатнулась, перед глазами поплыло.

— Тань, ты чего стремянку расшатываешь? — возмущенно вскрикнула Ленка. — Она тяжелая, вообще-то.

Телефон снова тренькнул, присылая в чат очередное послание. В нем — фотография, где я сплю обнаженная. И подпись: «Легкая добыча».

— Нет, — в груди так резко закололо, что я согнулась пополам. — Нет, пожалуйста! Нет…

— Тань, не знаю, что там у тебя происходит, но лучше спускайся! — с тревогой в голосе попросила подруга.

Но я не могла сдвинуться с места. Меня трясло от осознания, что все мои чувства, все его слова были обманом.

За что? — руки дрожали, не в состоянии удержать телефон. По щекам градом катились слезы. — За что? — билась в голове единственная мысль.

В чат пришло новое сообщение и картинка. Этого я уже не могла выдержать.

— Сволочь! — закричала в телефон, хотя Матвей этого не слышал. — Ненавижу! Ты... ты...

— Таня! Ты чего? — Ленка схватила меня за лодыжку. — Что происходит?!

— Он... — меня колотило крупной дрожью, а перед глазами плыли темные круги. Воздуха катастрофически не хватало, будто тонула в той грязи, которую на меня вылили. — Он поспорил на меня… Поспорил, что влюбит… Поспорил, что… Он. Врал. Мне. ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ!

— Кто? Матвей?! — ахнула подруга

— Он... Он выложил наши... Мои... — слова комом застревали в горле, мешая говорить. Горькие слезы ручьями текли из глаз. — Еще эта долбаная практика!..

— Тань, спускайся, пожалуйста, — растерянно пробормотала подруга. — Давай я тебе помогу…

— Отстань! — оттолкнула ее руку. — Мне надо чем-то заняться. Отвлечься. Я не могу...

Телефон продолжал вибрировать и сыпать сообщениями. Каждое уведомление резало меня по живому. Я вырубила звук, но экран продолжал вспыхивать, напоминая о том, что весь универ узнал о моем позоре. Фотки уже разошлись по чатам, были скопированы и пересланы по личкам.

Мне никогда от этого не отмыться! Никогда! Это позор на всю жизнь! — я вырубила телефон, потому что вздрагивала от стремительно растущего количества сообщений в чате.

— Лен, подай тряпку, пожалуйста, — попросила помертвевшим голосом. — Я просто сойду с ума, если ничего не буду делать.

— Тань, может, тебе лучше пойти домой? — подруга вложила мне в руки ветошь.

— Нет! — в испуге затрясла головой. — Нет, не хочу... Мне нужно здесь остаться. Понимаешь?

Мартынова кивнула, но я по глазам видела, что не понимала. Никто не понимал, что все это для меня значило.

Забравшись повыше, я потянулась, чтобы протереть резную лепнину над карнизом. Старалась ни о чем не думать, сосредоточиться на витиеватых узорах, в глубине которых скопилась грязь. Но проклятые фотки все равно всплывали перед глазами, чередуясь с обрывками вчерашней ночи.

Я казалась себе роботом, механически выполняющим монотонную работу. Потянуться, смахнуть пыль, спуститься со стремянки, сдвинуть ее на полметра, снова подняться и так далее. Постепенно добралась до портретов на стене. С крайнего на меня с укором смотрел суровый мужчина в военном мундире. Как будто знал о моем позоре и осуждал.

— Граф Дмитрий Шереметев, — разобрала внизу мелкую надпись. — Владелец Фонтанного дома с 1825 года.

— Что смотришь? — прошептала еле слышно. — Ты уже свое пожил. У тебя наверняка было все, о чем мечтал. А я… А у меня ничего не осталось.

Перебирая пальцами по стене, я потянулась к следующему портрету, когда случайно зацепилась за крошечный выступ. В этот момент Ленка отвлеклась, уткнувшись в телефон, и лестница дрогнула. Я машинально надавила на выступ, пытаясь найти опору, зацепиться хоть за что-то, как вдруг раздался щелчок и посыпалась штукатурка.

— Что за?.. — ошеломленно уставилась на распахнувшуюся дверцу тайника, в котором лежали пожелтевшие от времени бумаги.

— Ты что творишь? — возмутилась Ленка, отряхиваясь от побелки. — Представляешь, что нам будет, если куратор… — она осеклась, задрав голову и заметив открытую нишу. — Что там?

— Не знаю, — пожала плечами и вытащила на свет стопку листов, перевязанных бечевкой. — Какие-то старые…

Я не успела договорить, как за окном грянул гром. На улице еще полчаса назад светило солнце и ничего не предвещало грозу. Но небо уже затянуло тучами, и в комнате моментально потемнело.

Громыхнуло еще раз. Молния сверкнула так близко, что я невольно дернулась. Стремянка опасно накренилась. Я схватилась за раму портрета, чтобы не упасть.

— Осторожнее! — испуганно вскрикнула Ленка. — Она падает…

Ага, и я вместе со стремянкой уже стремительно летела на пол. Перед глазами мелькнул полированный угол дубового секретера. Резкий удар в висок сработал как выключатель.

Раз, и меня окружила темнота!

Последнее, что успел выхватить взгляд, распахнутый тайник, съехавший набок портрет графа и молнию, резанувшую по глазам ослепительной вспышкой.

В следующую секунду, я будто ухнула в глубокую яму. От ужасающе быстрого падения свело кишки, а внутренности слиплись в тугой комок.

Затем поясницу и низ живота пронзило невыносимой болью. Я закричала, выгибаясь дугой, но чья-то властная рука опрокинула меня на жесткую поверхность.

— Ожила! — донесся сквозь вату в ушах чей-то испуганный вскрик. — Господи, девка дышит!

Распахнув глаза, увидела незнакомую женщину в платке. Удивительно ясные глаза на сморщенном, как печеное яблоко лице, смотрели на меня с недоверием и подозрительностью.

— Тише Аграфена, не ори на весь флигель, — раздался совсем рядом еще один голос. — И так грех на душу взяли. Ребеночка-то она скинула. А ну, как умом теперь тронулась? Нам опосля головы не сносить.

— Где я? — хотела спросить, но с пересохших губ сорвался лишь жалобный всхлип.

Дышалось тяжело, будто меня каток переехал. Попытка пошевелиться принесла вспышку дикой боли внизу живота. Из глаз брызнули слезы, смывая мутную пелену. Помимо незнакомой старухи, проступили очертания низкого закопченного потолка и дрожащей свечи в изголовье.

— Пей, деточка! — к моим губам приставили толстый край глиняной чаши. Сил сопротивляться у меня совсем не было. В рот тут же полилась горькая жидкость, которую приходилось глотать. — Ох и живучая девка! — продолжила женщина в чепце, коршуном нависая надо мной. — Другая давно бы к праотцам отправилась, а эта вон, зыркает. Глянь, Прасковья, взгляд будто не человечий. Неужто бес вселился?

Я совершенно не понимала, что происходило вокруг. Аграфена эта выглядела жутковато: сморщенное лицо, темный платок, закрывающий лоб до самых бровей, и огромные руки с узловатыми пальцами, испачканными в чем-то темном. От нее несло потом, горькими травами и чем-то таким, отчего к горлу подкатывала тошнота.

Вторая, Прасковья, кажется, смотрелась не менее странно. Строгое темное платье с глухим верхом, белый накрахмаленный фартук и чепец, из-под которого пробивались седые пряди. Ни грамма косметики, никаких украшений — только суровое лицо, на котором не читалось ни капли сочувствия.

— Пить… — прошептала, ощущая невыносимую жажду, которую не утолило горькое пойло.

Собственный голос показался чужим, слишком тонким и надломленным.

— Ишь, заговорила! — Аграфена фыркнула и снова сунула мне под нос тяжелую глиняную чашу, в которой плескалась коричневая гадость.

Я чуть не захлебнулась, когда жидкости полилась через край. Противные мокрые дорожки потекли по шее и подбородку. Однако туман в голове после этого пойла неожиданно прояснился.

И реальность повергла меня в натуральный шок.

Я находилась в темной каморке из фильмов ужасов, лежала на колючем матрасе, набитом то ли соломой, то ли сухой травой, беспомощная и совершенно обессиленная.

Но самое страшное заключалось в том, что тело мне не принадлежало. Форма ног, узловатые колени, пышная грудь, выпирающая под холщевой тканью сорочки, растрепавшаяся коса темно-русых волос.

И руки… — поднесла их к лицу, с отчаянием глядя на огрубевшие от работы ладони и пальцы с обкусанными ногтями. — Руки были чужими! Никогда в жизни не доводила их до такого плачевного состояния!

— Где я? — повторила, на этот раз более внятно.

— В Фонтанном доме, где ж еще? — Прасковья суетливо перекрестилась. — Запамятовала, что ли? Никак двое суток в беспамятстве металась. Его Сиятельство о тебе каждый день справлялся. Священника велел звать, чтоб исповедал. Да ты, видать, помирать раздумала.

— Двое суток? — переспросила, глядя на женщину и понимая, что она не шутит.

Фонтанный дом вызывал у меня двоякие воспоминания. Практика, кабинет графа, новость, разрушившая мою прошлую жизнь, падение со стремянки. Та часть меня еще кровоточила после предательства Матвея. Я помнила его жаркие поцелуи, ласки и… Циничные сообщения в групповом чате универа, куда он, хвастаясь, скинул мои откровенные фотки.

Вторая я осознавала себя крепостной девкой, живущей в этом доме с малых лет. В чужой памяти отпечатались ощущения постоянного голода, страх перед побоями и дикая усталость, на фоне которых ярким пятном сиял облик темноволосого мужчины. Любовь к нему была самым светлым, что было в недолгой жизни той, другой Татьяны.

— Какой сейчас месяц? — прошептала, холодея от жуткой догадки.

— Сентябрь на исходе, восемнадцатого числа день, — Прасковья посмотрела на меня с брезгливой жалостью. — Опомнись уже, девка! Тебе молиться надо, чтобы хозяин в деревню не сослал и мне в ножки кланяться, что Аграфену позвала. А не то гнила бы уже в сырой земле.

— А год? — странный говор, эти женщины и само место, где я оказалась, говорили только о том, что я крупно влипла.

— Одна тысяча восемьсот двадцать пятый от рождества Христова, — назвала дату Аграфена, повергая меня в отчаяние. — Помнишь, как звать-то тебя?

— Таня, — назвала себя машинально.

— Ну, вот и славно! — Прасковья с облегчением выдохнула. — Коль имя помнишь, остальное тоже придет. Чудо, что, вообще, выжила. Травы я тебе оставлю, будешь заваривать и пить по чаше в день, чтоб нутро твое зажило. Бог даст, может, и будут у тебя другие дети.

— Дети? — уставилась на женщину. В моем раздвоившемся сознании всплыли откровенные фрагменты чужого прошлого, где я несколько раз была близка с темноволосым красавцем и это не осталось без последствий. — Что с ребенком?

Женщины переглянулись, глядя на меня с жалостью.

— Скинула ты ребеночка-то, — Аграфена тяжело вздохнула. — И сама едва за ним не отправилась. Да вот, господь уберег.

Меня охватило странное чувство потери, будто внутри образовалась зияющая рана. Понятно теперь, откуда взялась режущая боль внизу живота. Вместе с неприятными ощущениями меня накрыло осознанием жуткой действительности.

Мамочки, куда я попала! — глухо застонала, закрыв лицо руками.

Следующая вспышка чужой памяти показала разговор Татьяны с графом. Она сообщила о беременности, желая порадовать светлой новостью. А он холодным тоном объявил, что рожать Татьяна отправится в дальнее имение. Негоже, дескать, перед его невестой с пузом ходить.

Новость о женитьбе графа и скорой разлуке повергла Татьяну в глубокое отчаяние. Она бросилась в ноги, умоляя оставить ее в доме. Но Дмитрий оттолкнул служанку и заявил, что сама виновата. Если бы не «обстоятельства», то никто бы ее никуда не отсылал.

Эти слова так крепко засели в голове девушки, что она решилась на безумный шаг, рискуя жизнью. Нарочно вызвалась на самую тяжелую работу, тягая чугунные утюги и ведра с водой. А в банный день задержалась в парилке подольше, что в итоге и спровоцировало выкидыш.

Дура, она и есть — дура! — мне оставалось только констатировать неприглядный факт. — Татьяна променяла собственного ребенка на сытую жизнь в барском доме и сомнительную честь стать графской подстилкой. А барин тоже хорош! Не виноват он, видите ли, в сложившихся «обстоятельствах»! Неужели не понял, что сам подтолкнул Татьяну к такому решению?

— Он заставил меня? — посмотрела на Прасковью, от которой не скрыть ни одну тайну этого дома.

— Молчи, девка! — шикнула она, оглядываясь на закрытую дверь. — Молчи, дура грешная! Не смей на барина тень бросать! Он и так тебя, считай, помиловал.

— Помиловал? — я обомлела, ощущая, как внутри рождается протест и жгучая ненависть к человеку, отправившему на смерть соблазненную им девушку и собственного ребенка. — Вот так радость! В ноги ему поклонюсь, как только смогу встать.

— Ты гляди, какая дерзкая! — хмыкнула Аграфена, собирая свои склянки в холщовый мешок. — Точно тебе говорю, Прасковья, бес в нее вселился. Гляди, как зыркает, будто сама барыня, а мы перед ней — слуги. В церковь ее надо сводить. Там, глядишь, бесы и выйдут.

— Тише, старая! — одернула старуху Прасковья. — Сами уже разберемся, а ты помалкивай и место свое знай. А не то граф осерчает, велит запороть на конюшне. А ты, шельма… — смерила меня раздраженным взглядом. — Лежи смирно и носа из каморки не высовывай. Слуги и так уже по углам шепчутся, ни к чему повод для сплетен давать.

Я скрипнула зубами и промолчала, понимая, что спорить сейчас бессмысленно. Не в том я положении, чтобы права качать. Не было никаких прав у крепостных в девятнадцатом веке, а до отмены рабства еще долгих тридцать шесть лет.

Уставившись в закопченный потолок, я лихорадочно вспоминала все, что знала из истории об этом периоде. Возлюбленного Татьяна звали Дмитрий, он же граф Шереметев, сын великого графа и крепостной актрисы.

Неужели он не понимал, каково это, жить между двумя мирами? Почему растоптал любовь девушки, которая ему доверилась? В памяти возник портрет графа, который стал немым свидетелем моей гибели в прошлом.

Пожалуй, для той меня, это был лучший выход. Я бы не смогла дальше учиться, жить в родном городе и ходить по улицам. Но, самое печальное, что смерть не избавила меня от проблем. Сейчас я оказалась в гораздо худшем положении.

Кто я теперь? Крепостная девка, у которой случился выкидыш? Чудо, что, вообще, выжила в условиях жуткой антисанитарии и варварских методов лечения. До открытия антибиотиков еще лет сто, если не больше. Да тут от банальной дизентерии загнуться можно!

Что я помнила о том смутном времени? — поморщившись, с силой потерла виски.

Сентябрь тысяча восемьсот двадцать пятого года: осталось три месяца до восстания на Сенатской площади. Граф Шереметев, в доме которого я оказалась, участвовал в организации военного переворота, нацеленного на свержение царской власти и отмены крепостного права.

Александр первый умрет в начале декабря от лихорадки, подхваченной в поездке по Крыму. Во время присяги новому императору Николаю на Сенатскую площадь заговорщики введут войска. Сергей Трубецкой предаст своих соратников и восстание останется без лидера.

Солдаты будут убеждены, что защищают законные права принца Константина. Генерала-губернатора Милорадовича, способного убедить солдат разойтись, убьют выстрелом в спину. А Николай первый отдаст приказ применить против восставших артиллерию. Погибнут сотни человек, а после последуют казни и ссылки в Сибирь.

И в сердце всего этого безумия я — бесправная крепостная, удел которой работать от зари до зари и угождать хозяину.

Женщины еще шушукались и возились, собирая грязные тряпки и договариваясь об оплате, когда в коридоре раздались гулкие шаги. Прасковья вытянулась по струнке, а Аграфена сжалась в комок и юркнула за топчан, на котором я лежала.

Дверь распахнулась с жалобным скрипом, и в каморку, пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, вошел мужчина. Высокий, под два метра ростом, широкоплечий, в старинном темном сюртуке, подчеркивающем его крепкую фигуру и военную выправку.

Граф Дмитрий Николаевич Шереметев выглядел точно так, как на портретах. Только они не могли передать животного магнетизма и особого ореола властной силы, исходящие от этого человека.

— Выйдите все! — приказал он, глядя только на меня.

Прасковья и повитуха исчезли так быстро, будто их сдуло сквозняком. А мне сделалось не по себе от давящей ауры графа и пытливого взгляда, соединившего в себе раздражение и скрытую тревогу.

— Жива, значит, — кивнул он в такт своим мыслям. — Ты доставила много хлопот. Я надеялся, что твой деликатный вопрос разрешится гораздо тише и быстрее. Ты понимаешь, что твои стенания могли привлечь внимание тех, кому о подобных вещах знать не следует?

— Простите, Ваше Сиятельство, что не умерла и расстроила вас этим фактом, — выдохнула хрипло, ощущая, как бешено колотится сердце. — В беспамятстве я себя не контролировала, но вы ведь легко могли оборвать мои мучения. Или рука не поднялась?

— Ты дерзишь мне? — у графа брови взметнулись наверх, и он шагнул к кровати, нависая надо мной своим немаленьким ростом. — Кажется, ты забыла свое место! — процедил он. — Ты — моя собственность, Татьяна. Я волен сделать с тобой, что захочу. Будь благодарна, что не отправил в дальнее имение, как собирался.

— Благодарна? — на глаза навернулись слезы жгучей обиды и несправедливости, но я не позволила пролиться ни одной слезинке. — За что? За то, что не оставили выбора и обесчестили меня? Или за гибель невинного существа, которое стало для вас помехой одним только фактом своего существования?

— Молчи! — граф резко наклонился ко мне и схватил за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Иначе велю выпороть на конюшне. Ты не в том положении, чтобы рассуждать о выборе. Ты — ничто, моя вещь, с которой я волен делать, что захочу!

— Так, прикажите! — выпалила, содрогаясь от страха, что он действительно может сделать со мной, что угодно, и закон при этом будет на его стороне. — Вы ведь уже убили меня и своего нерожденного сына… Живите с этим, как знаете.

Граф отпрянул, будто обжегся. В его взгляде что-то изменилось. В комнатке повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи.

Молчать надо было! — дала себе мысленную оплеуху. — Молчать, потому что крепостные девки не имели права так разговаривать с хозяевами. Но я каждой клеточкой противилась вопиющей несправедливости и просто не могла по-другому. Быть может, позже научусь опускать взгляд и терпеть оскорбления в свой адрес. Но сейчас чувствовала себя так гадко, будто извалялась в грязи.

— Ты изменилась, Татьяна, — холодно произнес Дмитрий, нарушив затянувшуюся паузу. — Стала какой-то чужой. Взгляд совсем другой, манера речи. Не понимаю, куда делась та испуганная девчонка, которая клялась мне в вечной любви, трепетала от одного только взгляда и была готова на все?

— Она умерла, Дмитрий Николаевич, — печально усмехнулась, ощущая боль несчастной девушки из девятнадцатого века, как свою. — Умерла в тот миг, когда осознала, что между хозяином и его вещью любви быть не может. Я больше не верю вам и не надеюсь на вашу милость.

Граф долго смотрел на меня, а я, ничуть не тушуясь, не отводила прямого взгляда, в котором застыла вся моя боль от предательства в прошлом и горького настоящего.

Дмитрий первым разорвал зрительный контакт и выпрямился, поправляя накрахмаленные манжеты рубашки. Развернувшись, он направился к двери и уже на пороге остановился, бросив через плечо:

— Поправляйся, Татьяна. Твою дерзость я спишу на помутнение рассудка после болезни. Даю тебе неделю, после чего вернешься к своим обязанностям. И упаси тебя бог еще раз заговорить со мной в таком тоне!

Невольно вздрогнув, когда за графом громко захлопнулась дверь, я обмякла, осознавая, что все это время была натянута, как струна. На душе кошки скребли и клокотала не выплеснутая ярость, перемешанная с липким страхом перед Дмитрием. От одной мысли, что моя жизнь полностью зависела от этого человека, волосы на коже становились дыбом.

А эта его угроза напоследок? Он ведь не шутил, что за очередной дерзостью последует наказание. Слова из учебника, что крепостных били плетьми и наказывали за малейшую провинность, обретали иной смысл.

Меня никто не защитит в этом доме! Здесь всем плевать на мои желания, да и на мою жизнь — тоже.

Я никому не нужна!

Однако долго предаваться унынию и рефлексировать мне не дали. Скрипнула дверь, и на пороге возникла Прасковья с выражением странной деловитости и облегчения на лице.

— Ну, будет тебе валяться, Танька, — проворчала она. — Жива — и слава Богу! Вставай, нечего тут разлеживаться. Барин велел тебя в девичью перевести, на антресоли (помещения с низкими потолками в верхней части здания, под крышей, в арочных проемах).

Подняться оказалось непросто. Противная слабость не позволяла сделать лишнего движения без того, чтобы не закружилась голова.

Стоило опустить босые ноги на холодный пол, как комната закачалась, будто палуба корабля. Живот отозвался тупой болью, напоминая о недавней потере.

Но у Прасковьи не сорвешься. Она крепко подхватила меня под локоть и потащила за собой. Я еле успевала переставлять ноги, глазея по сторонам и цепенея от страха, что все это происходит на самом деле.

Антресольные этажи пахли застоялым дымом, низкие потолки давили на плечи, а каждый сантиметр свободного пространства был чем-то занят. Девичьей оказалась тесная комнатка, куда втиснули пять узких кроватей, застеленных лоскутными одеялами.

Возле каждой притулилось по небольшому сундуку для личных вещей, а остальное свободное пространство было занято нагромождением тазов и завешано веревками с сушившимся на них бельем. Спертый запах воска, дешевого мыла и пота вызывал тошноту.

— Танюша! Живая! — ко мне бросилась темноволосая хрупкая девушка.

Память услужливо напомнила, что это младшая горничная Фекла. С этой девушкой у прежней Татьяны сложились дружеские отношения. Недаром в теплых карих глазах светилось искреннее сострадание. Она попыталась обнять меня, но не решилась, заметив, что я еле стою на ногах.

— Мы уж думали, не увидим тебя больше, — девушка бережно подхватила меня под руку и помогла присесть на койку. — Прасковья Ивановна запретила тебя навещать. А мы молились, свечки в домовой церкви ставили, честно-честно!

— Молились они, как же! — раздался из угла комнаты недовольный голос. Он принадлежал Глашке — девице лет двадцати, которая завидовала Татьяне и обозлилась на весь мир. — Чай, собственные грехи отмаливать ходила, а не душу ее, — криво усмехнулась, обнажая неровные зубы. — Поглядите-ка, все — «барыня» вернулась. Что, приелись графские харчи? Теперь с нами горькую кашу будешь жрать? Позорище! И за что только тебя в доме оставили, девку порченую?

— Молчала бы ты, Глаша, — окоротила ее третья соседка Анфиса. — Только ядом плещешь, а толку от тебя никакого. Вот узнает барин, что ты его решения осуждаешь, будет тебе некогда.

Я молча окинула взглядом девушек, понимая, что с ними теперь придется жить вместе, и тяжело вздохнула.

«Ты — ничто, моя вещь», — из головы не выходили слова Дмитрия.

Они раскаленными гвоздями впивались в мозг, нашептывая, что я навеки прикована к проклятому дому. У меня не было ничего своего, моя жизнь полностью находилась во власти незнакомого человека.

Первая неделя пролетела как в тумане. Организм восстанавливался быстро, но морально раз за разом я проваливалась в бездну, балансируя на грани отчаяния. Закрывая глаза, видела экран телефона с проклятыми фотками, будто вживую слышала жесткие слова Матвея, растоптавшего мои чувства. Его лицо сменялось на холодный взгляд Дмитрия, который наигрался со служанкой и бросил ее, потому что надумал жениться.

Нам обоим любовь не принесла ничего, кроме боли и скорой гибели. Ни одному мужчине после такого я больше не поверю. Никто из них не стоил и сотой части тех страданий и мук, которые нам довелось пережить.

Однако все когда-нибудь заканчивается. На утро восьмого дня Прасковья лично заявилась в нашу каморку, чтобы поднять пораньше и распределить фронт работ.

— Довольно прохлаждаться, Татьяна, — сурово произнесла она. — Пора тебе уже приносить пользу нашему барину.

За неделю я привыкла, что девушки поднимались рано и шуршали одеждой, собираясь на работу. Умывались ледяной водой над тазиком, поливая друг другу из кувшинов. Я вздрагивала каждый раз, когда вода обжигала кожу холодом.

Форменное платье служанки было пошито из серого льна, кусачего и грубого к телу. Поверх надевался длинный белый фартук, волосы закрывал чепец. Выбирать, что носить, не приходилось, никто и не роптал, давно не обращая внимания на все эти неудобства.

— Татьяна, сегодня идешь на черную лестницу, — распорядилась Прасковья. — Печи в малом флигеле надобно протопить, воду на кухню натаскать, медь в столовой вычистить до блеска.

Первый рабочий день превратился для меня в настоящий ад. Никогда не думала, что вода в деревянных ведрах может быть такой тяжелой. Ноша оттягивала руки так, что, казалось, вот-вот вывернутся суставы.

Подниматься по узкой лестнице с полными бадьями — настоящая пытка. Живот от подобной нагрузки моментально заныл, напоминая, что нельзя женщинам таскать такие тяжести. Но мои трудности никого не волновали. Наоборот, Глашка еще и толкнула плечом, когда проходила мимо.

— Шевелись, фаворитка немощная. Чай, не на балу теперь.

Закусив губу до крови, я промолчала. Гордость, которая прежде позволяла ставить хамов на месте, превратилась в тяжелый камень.

Слышимость на антресолях хорошая. За склоки Прасковья сразу отправляла спорщиков на конюшню, где пара конюхов охаживали их плетьми.

Да и что тут ответишь? С опозоренными девками никто особенно не общался. Пока меня граф выделял многие заискивали, пытались завести дружбу. А как стала неугодной, вмиг отвернулись и проходили мимо, будто я пустое место.

Но самым неприятным оказалось не презрение слуг, а чистка печей. Приходилось выгребать золу руками, пачкаясь в жирной копоти, которая забивалась под ногти, в поры кожи, волосы. Щелок, с которым мыли полы и стирали вещи, разъедал мелкие трещинки на пальцах, раздражал кожу.

Мне дико не хватало крема, чтобы смазать мелкие ранки. Да много чего не хватало, чему в прошлой жизни я не придавала значения. О туалетной бумаге тут никто не слышал, а сами ретирадники (уличный туалет с выгребной ямой) находились во дворе, куда не набегаешься. Всего пять штук на почти сотню человек прислуги. Господа ходили в специальные горшки, выносить которые надлежало слугам. Противное занятие, но это смотря, с чем сравнивать.

Единственный человек, которому были не безразличны мои страдания, это Феклуша. Она помогала, когда видела, что я загибаюсь под тяжестью ведер. Жалела меня, поддерживала добрым словом. Но я видела, что ей тоже непросто. Нас всех нагружали работой так, что к ночи мы падали от усталости.

— Спасибо, Феклуш, — выдохнула еле слышно, когда в очередной раз чуть не надорвалась с этими ведрами. — Я справлюсь.

— Ты только под ноги барину не попадайся, — предупредила она, озираясь. — Он сегодня в дурном расположении духа. Все в доме про свадьбу с этой немкой толкуют. Злой, говорят, как черт.

Как же мне в этот момент было наплевать и на графа, его невесту и их чертову свадьбу. Анна Бенкендорф была для графа выгодной партией. За несколько дней все эти тайные общества и декабристы отошли на второй план.

Какое мне до них дело, когда я не чувствовала ног от усталости? Спина превратилась в сплошной комок боли, а низ живота предательски ныл каждый раз, когда приходилось затаскивать громоздкие бадьи по лестницам.

Вторая неделя моей новой жизни подходила к концу, когда в коридоре раздался резкий звонок колокольчика.

— Это тебя! — Глашка злобно зыркнула на меня завистливым взглядом. — Иди уже, «радость» наша. Его Сиятельство желают чаю из твои рук.

У меня в груди все перевернулось. Зачем я ему понадобилась? Неужели остыл и решил вернуться к сломанной игрушке?

Я бегом отправилась на кухню, где всегда наготове имелся кипяток. Повариха Тася уже заварила ароматного чая и положила свежего печенья в вазочку. Мне оставалось только поставить все на поднос и отнести графу.

Руки дрожали, пока я поднималась по лестнице на господский этаж. Фарфор предательски позвякивал, а каждый шаг отдавался в пояснице ноющей болью. Но я лишь крепче стискивала зубы, мысленно готовясь к предстоящему разговору. Ясно же, неспроста он снова позвал именно меня, спустя две недели.

Тихонько постучавшись, я выждала полминутки и вошла в знакомый кабинет. Сейчас он выглядел иначе, чем в прошлом. Стены были оббиты дорогим шелком, книжные полки наполнены совсем другими книгами, а на стене висели портреты императора и покойного графа Николая Шереметева.

Дмитрий сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами. В свете масляной лампы его лицо напоминало красивую и непроницаемую античную маску. Когда я вошла, граф даже не поднял головы, лишь жестом указал на кофейный столик у окна.

Башмаки прислуге полагались грубые, на деревянной подошве, стук которых был слышен издалека. Но здесь звуки шагов глушились мягким ворсом персидского ковра. Я двигалась, как заведенный механизм: прошла к столику, поставила поднос, расставила чашки на столике, налила чай, стараясь не пролить ни капли мимо.

Сосредоточившись на сервировке, я на мгновение позабыла о Дмитрии. А вот он, наоборот, уже отвлекся от бумаг и наблюдал за мной пристальным взглядом.

— Ты сегодня бледнее обычного, Татьяна, — неожиданно произнес он, нарушая мирную тишину.

Я вздрогнула, как от удара, но ничего не ответила. Лишь крепче стиснула зубы и присела в коротком реверансе, отточенном до автоматизма, намереваясь сразу же уйти.

— Я спросил о твоем здоровье, если ты не поняла! — Дмитрий поднялся и подошел ко мне, обдавая запахом одеколона и чем-то мужским, неуловимо опасным.

Граф протянул руку, намереваясь коснуться моих пальцев, испачканных в золе, от которой невозможно было полностью отмыться в холодной воде. Я непроизвольно отшатнулась и только потом осознала, что подобное действие непозволительно для крепостной. Однако внутри меня все протестовало против внимания этого человека.

— Вашими молитвами, Ваше Сиятельство, — ответила бесцветным голосом, глядя в пол.

— К чему это равнодушие? — я не видела лица Дмитрия, но ощущала вспыхнувшее в голосе раздражение. — Ты жива и все еще в этом доме. Прасковья говорит, ты слишком усердствуешь в работе. Зачем? Тебе велено восстанавливать здоровье.

Здоровье? Усердствую? Как будто я могла отказаться! — эта показная забота стала последней каплей моего терпения. Вся горечь, накопленная за неделю, несправедливость, неподъемные ведра с водой, щелок, разъедающий кожу, и осознание того, что в этом доме я лишь предмет интерьера, выплеснулись наружу.

— Велено восстанавливаться? — подняла разгневанный взгляд на Дмитрия и по тому, как расширились его зрачки, осознала, что уже только этим допустила огромную ошибку. — Как будто я могу отказаться от той работы, что мне поручают. Делаю, что велят, и каждый вечер думаю, что на утро уже не поднимусь. Но вам ведь нет до этого дела, правда? Вы используете людей, как расходный материал. Сломается человек — не проблема, замените на другого.

— Что ты несешь? — Дмитрий полыхнул яростным гневом.

Он резко шагнул ко мне, вскидывая руку, будто собирался ударить. Я не шелохнулась и не зажмурилась, глядя на графа и ощущая, как внутри звенит натянутая струна.

— Скажите, Ваше Сиятельство, — выдохнула дрожащим голосом, — ваш отец также обращался с вашей матушкой? Тоже бил, когда она правду ему в лицо говорила?

Я расслышала явственный скрип зубов. Рука Дмитрия зависла в воздухе, пальцы судорожно сжались в кулак. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как за окном завывает ветер.

Похоже, я задела графа за живое. Его отец, Николай Петрович Шереметев, женился на Прасковье Жемчуговой, бывшей крепостной актрисе. Кто знает, если бы родители не погибли, когда Дмитрию исполнилось шесть лет, возможно, его отношение к слугам было бы иным?

— Как ты смеешь произносить ее имя? — процедил Дмитрий таким угрожающим тоном, что у меня подогнулись колени. — Тупое ничтожество, кто дал тебе право оскорблять светлую память моей матери?

— Я никого не оскорбляла, — возразила, понимая, что уже не могу остановиться. — Вы сами делаете это каждый раз, когда видите в слугах — лишь скот, неспособный чувствовать и мыслить. Но мы тоже созданы из плоти и крови. Мы чувствуем боль и умеем ненавидеть также сильно, как вы научились нас презирать. А то, что мы глупее, так это лишь от того, что у нас нет ваших книг и учителей. Образованный работник принес бы вам втрое больше пользы, чем забитый раб, который только того и ждет, когда хозяин отвернется.

— Вот как? И какую же пользу мне принесет грамотная девка? — прошипел Дмитрий, убирая за спину руку, сжатую в кулак. — Что она сможет? Читать романы на французском и мечтать о невозможном?

— Отчего же? Грамотная экономка смогла бы вести учет припасов, не позволяя приказчику делать приписки или воровать, — возразила, уверенная, что меня в этом вопросе не переспорить. — Или понимать, как устроены механизмы, которые используются в быту, и не ломать их по незнанию. Попробуйте научить нескольких людей, дать им хоть каплю знаний, и вы сразу увидите результат. Но вы ведь этого никогда не сделаете. Потому что опасаетесь, что тогда мы слишком станем похожи на вас?

Дмитрий буравил меня тяжелым нечитаемым взглядом и смотрел так, будто видел впервые. В нем будто боролись два человека. Один — яростный и непримиримый граф, чей авторитет только что подорвали явным неподчинением, и второй — революционер, который сражался за великую идею.

Он уже открыл рот, чтобы ответить мне, но дверь кабинета внезапно распахнулась. На пороге появился Архип, старый камердинер, заправляющий мужской частью слуг.

— Ваше Сиятельство, — мужчина почтительно поклонился. — Гости прибыли. Господа Рылеев и Оболенский ожидают вас в малой гостиной.

Дмитрий вздрогнул, мгновенно надевая маску бесстрастного аристократа. Казалось, он тут же забыл обо мне, переключившись на более важные государственные вопросы.

— Свободна! — бросил мне небрежно. — Но разговор не окончен. Ты будешь наказана за дерзость — я своих решений отменять не намерен.

Внутри все сжалось от осознания, что за вспыльчивость придется отвечать. Схватив пустой поднос, выбежала из кабинета, но уже через несколько шагов привалилась к стене, ощущая, как подгибаются колени.

Через минуту дверь снова распахнулась, выпуская камердинера. Я кинулась к ближайшему служебному проходу для слуг и понеслась вперед, не разбирая дороги.

Дура! Зачем разозлила? Зачем напомнила о матери, зная наверняка, что это вызовет его гнев?

Перед глазами все еще стояло разгневанное лицо Дмитрия, в ушах звучал его голос, от тембра которого все переворачивалось внутри, замирая от страха и странного триумфа, вызванного собственной смелостью.

На третьем повороте темного коридора я вдруг поняла, что заблудилась. Проходы для слуг в этом доме образовывали настоящий лабиринт. Они скудно освещались огарками свечей, которых было недостаточно, чтобы в полутьме понять, куда я забрела.

Свернув дважды направо, а затем налево, я рассчитывала выйти к прачечной или хотя бы к кухне, когда ощутила сквозняк и расслышала приглушенные мужские голоса. Вжавшись в стену, постаралась выровнять дыхание, чтобы не выдать себя каким-нибудь лишним звуком.

— ...времени почти не осталось, Дмитрий Николаевич, — произнес резкий, напористый голос. — Государь болен. Если в Таганроге случится непоправимое, мы должны быть готовы.

— Спешка в этом деле ни к чему. Мы рискуем своими жизнями, Кондратий Федорович, — ответил ему мой хозяин, — и благополучием наших семей. Мои ресурсы в вашем распоряжении. Но сами понимаете, что без поддержки армии ничего не получится.

У меня глаза на лоб полезли, когда я осознала, что стала невольным свидетелем заговора. Рылеев и Оболенский — идейные вдохновители и члены Северного общества. События, которые раньше были для меня строчками в учебнике, оживали прямо на глазах.

Стараясь не шуршать юбками и крепко прижав поднос к груди, я подошла поближе и заглянула в приоткрытую дверь. Через узкую щель рассмотрела часть гостиной. Дмитрий стоял у камина, сжимая в руке стопку бумаг. Рядом с ним двое мужчин склонились над картой, разложенной на ломберном столе.

— Списки готовы? — поднял голову тот, что помоложе.

— Здесь, — Дмитрий похлопал по карману сюртука. — Списки всех сочувствующих в полках и объемы финансирования. Если эти сведения попадут в Тайную канцелярию, нам всем конец.

Я похолодела, понимая, что граф Шереметев, в прошлом участвующий в подавлении мятежа, оказался одним из активных его организаторов. Отступив в тень служебного коридора, я отчаянно соображала, что мне теперь делать с этой тайной.

Сердце колотилось, как сумасшедшее, пока в голове лихорадочно выстраивались мысли. Вот они, передо мной, живые люди, сошедшие со страниц истории. Кондратий Рылеев, пламенный поэт с горячечным блеском в глазах. Евгений Оболенский, главный организатор восстания на Сенатской площади, и мой хозяин, Дмитрий Шереметев, обещавший непременно наказать меня за дерзость.

Как иронично сложилась судьба, когда деспот и тиран в личной жизни на поверку оказался либералом и заговорщиком. Одной рукой он "подписывал приказ" о наказании крепостной девки, а другой строчил конституцию, заботясь о благе народа.

— Господа, вы же понимаете, что промедление равносильно самоубийству? — резкий голос Рылеева заставил меня вздрогнуть. — Если мы не выступим в момент присяги, Николай раздавит нас поодиночке.

Проклятье! Я ведь прекрасно знала, чем все это закончится: пятеро отправятся на виселицу, десятки аристократов будут сосланы в Сибирь, а на площади погибнут сотни солдат.

А что, если в этом прошлом история пойдет по другому пути? Что, если вскроется участие Дмитрия и его арестуют?

Нас же всех пустят с молотка! Разделят, продадут в разные губернии, как племенной скот. Что станет тогда со мной? Не попаду ли я к еще более жестокому хозяину?

Я не должна допустить, чтобы Дмитрия заподозрили в заговоре. — Прикрыв глаза, ощутила, как по спине стекают капли ледяного пота. — Не ради него, вот уж нет! Черт бы его побрал вместе со спесивым высокомерием! А ради самой себя! Я же знаю, какие ошибки допустили заговорщики, и как можно этого избежать.

Что, если у меня получится сделать так, что крепостное право отменят на тридцать шесть лет раньше? Этим я спасу множество жизней! Спасу себя, ведь у меня появится возможность устроить свою жизнь. Грамотная экономка, секретарь, личная помощница — да кто угодно, лишь бы не бесправная крепостная.

Это мой шанс! Единственный, который сможет изменить жизнь в лучшую сторону.

Дождавшись, пока гости обсудят планы и покинут гостиную, я проскользнула обратно к лестнице. Мне следовало предупредить Дмитрия, что информация о заговоре уже просочилась в Тайную канцелярию. Я решила написать графу записку и оставить ее в кабинете. Но прежде следовало проникнуть туда так, чтобы никто не видел.

Заходить в комнаты хозяев без спросу — верный способ огрести кучу проблем, но сейчас это не имело значения. Важнее было сделать то, что я задумала.

Проскользнув в кабинет, приблизилась к массивному письменному столу. Свечи в канделябре уже догорали, выпуская сизые струйки дыма и освещая узкий клочок пространства над столом.

Взгляд зацепился за стопку чистой гербовой бумаги и чернильницу с перьями. Недолго думая, я взяла лист и вывела на нем дрожащей рукой:

«Ваше Тайное общество под наблюдением. В Тайной канцелярии уже знают имена. Уничтожьте списки, они станут вашей погибелью».

Записку я свернула вдвое и положила поверх карты Петербурга, чтобы Дмитрий сразу ее заметил. Затем, повинуясь внезапному порыву, стащила еще один чистый лист и огрызок карандаша, которым Дмитрий делал пометки на полях. Удержать в памяти даты, имена и важные моменты было невозможно, поэтому я планировала записывать важную информацию. Проблема была только в том, чтобы записи никто не обнаружил.

Назад пробиралась босиком, стараясь двигаться неслышно, как тень, и вздрагивала от каждого звука скрипнувшей половицы. В девичьей было тихо. Служанки спали, наработавшись за день, и вряд ли могли кому-нибудь выдать, во сколько я пришла.

Бумага и карандаш отправились на дно сундука, в котором хранились скудные пожитки: два сменных чепца, сорочка и панталоны, теплые носки и молитвенник, доставшийся прежней хозяйке тела от матери. В нем и спрятала сложенный вчетверо лист вместе с карандашом.

Но прежде, под светом луны, падающего в комнату через окно на скошенном потолке, я мелким убористым почерком записала все, что вспомнила из лекций по истории России XIX века.

Значение имела любая информация: имена, даты, ключевые ошибки заговорщиков. Память историка цеплялась за малейшие детали. Кто оказался предателем или трусом, кто выстоял под следствием, кого сослали в Сибирь или арестовали. Возможно, используя эти знания, у меня получится воздействовать на Дмитрия и заставить его действовать иначе?

А для этого — вот проклятье! — придется сойтись с ним ближе.

Закончив работу, я спрятала записи на дно сундука и легла на кровать, впервые ощущая, что засыпаю с надеждой, что завтра все будет иначе.

Не успела я сомкнуть глаза, когда меня толкнула в плечо Прасковья Ивановна.

— Подъем, грешная! — хрипло прошептала она. — Барин велел тебя выпороть.

Ничего не понимая спросонок, я накинула платье и, сунув босые ноги в башмаки, поплелась вслед за экономкой. Она привела меня на задний двор, пропахший прелым сеном и удушливым смрадом выгребных ям.

Я толком не успела сообразить, что происходит, как двое дюжих конюхов подхватили меня под руки и уложили на лавку лицом вниз.

— Ишь, загордилась она! — долетел до меня ядовитый смешок Глашки, которая притащилась посмотреть, как меня будут наказывать. — Сейчас тебе хвост-то поприщемят, фаворитка недоделанная.

Я задохнулась от стыда и ужасающего чувства унижения, когда мне резко задрали подол, обнажая спину и бедра. За подобное обращение в наше время засудили бы извергов, раздули такой скандал, что мало бы никому не показалось. Но здесь и сейчас я была просто вещью, которую следовало проучить за дерзость.

Первый удар плети сорвал с моих губ протяжный всхлип. Меня будто полоснули по коже раскаленным прутом. Я впилась зубами в собственное запястье, прокусывая его до крови, чтобы не закричать.

Не дождутся! Только не перед этой сворой, жаждущей моего падения.

Раз. Два. Три. Пять. На десятом ударе я потеряла счет, провалившись в багровую муть, застилающую глаза. Каждый удар выбивал кислород из легких, а тело горело так, будто меня заживо поджаривали на медленном огне.

Когда все закончилось, меня просто спихнули с лавки, как мешок с картошкой.

— Иди, работай! — с ухмылкой бросил конюх, вытирая пот со лба. — В другой раз умнее будешь и запомнишь, что перечить барину — себе дороже.

Кое-как, придерживаясь за лавку, чтобы не упасть, я поднялась и поплелась к черному входу. Каждый шаг отдавался пульсирующей болью в избитом теле. Хотелось рухнуть на землю и умереть, но я упрямо продолжала ползти вперед.

— Танюша, больно? — подскочила ко мне Фекла, едва переступила порог людской. Она сунула мне в руки мокрую тряпку и шепнула, чтобы никто не слышал: — Приложи, пока Прасковья не видит. Ох, и лютует она сегодня…

Рабочий день после порки превратился в сплошную пытку. Экономка будто нарочно отправляла меня на самую грязную работу, заставляла тягать тяжести и выгребать золу.

Меня не покидало горькое ощущение от упрека Дмитрия, что я сама хватаюсь за тяжелую работу.

Ага, как же! Мне же велено восстанавливать здоровье. Порка как раз этому способствует. После такой экзекуции не то, что двигаться, лежать больно.

Еще одна неделя пролетела в изнурительном труде. Подъемы в пять утра уже не пугали. Рук я обычно не чувствовала к вечеру, натягавшись ведер с водой. От молочной сыворотки и соли, которой чистили подсвечники, подушечки пальцев превратились в сплошные мозоли. Спина и ноги ныли от бесконечной беготни по лестницам. И отдельной песней была однообразная еда, от которой желудок сжимался в тугой комок.

Меня поражали кулинарные шедевры девятнадцатого века. При том, что господам подавались вполне съедобные и даже изысканные блюда, слуг ежедневно кормили щами, в которых плавали одинокие листья капусты и подозрительные куски сала. К тарелке щей прилагался черствый хлеб, а на ужин обычно подавали кашу и чай. По четвергам в доме готовили рыбу, а в выходной всем раздавали по куску сладкого пирога.

Первые дни я устраивала молчаливую забастовку, не желая хлебать непонятную бурду. Но через три дня тяжелой работы сдалась, проклиная все на свете, потому что голодная я бы рухнула посреди коридора без сил. Теперь же молча поглощала выделенный паек, глотала горячие ложки каши, стараясь не думать, как и в каких условиях это было приготовлено.

— Таня, ты чего это? — Фекла уставилась на меня, когда я за вечерним чаем машинально придвинула к себе обрывок газеты, неизвестно откуда взявшийся на столе.

Проклятье! Неграмотная горничная не могла с таким интересом рассматривать заголовки.

— Картинки смотрю, и на буквы чудные. Они букашек напоминают, не находишь? — соврала на ходу.

Но Фекла, видимо, не первый день за мной наблюдала и подмечала вещи, на которые я совершенно не обращала внимания.

— А кто вчера пересчитал стопку простыней быстрее, чем Прасковья? И Глашку ты поправила, когда она исковеркала название французского десерта, — указала девушка на явные огрехи, вынуждая меня замереть с недонесенной до рта ложкой. — Ты будто заново родилась. Говоришь иначе, ходишь, расправив плечи, и смотришь на нас так, будто все знаешь.

Я заставила себя сунуть ложку в рот и прожевать содержимое, прежде чем проглотить. Затем посмотрела на подругу, которая невольно поежилась, и перевела взгляд на Глашку.

С Феклой-то ладно, не выдаст. А эта кривозубая змеюка следила за каждым моим шагом и, вероятно, точно также подмечала странности. Гадина метила на мое место и явно искала повод, чтобы еще сильнее меня очернить. Недаром постоянно крутилась возле моего сундука и принюхивалась к вещам.

Знала бы она, что в молитвеннике спрятан документ, способный вынести приговор десяткам дворянских семей. Нет, надо срочно перепрятать записи. Вот только куда?

Накал подозрений нашел выход в бельевой, где Прасковья билась над амбарной книгой, что-то яростно вычеркивая и бормоча под нос проклятия.

— Опять не сходится, — простонала она с глухим отчаянием. — Свечи эти проклятые… И щелок… Барин проверит расходы, прикажет высечь и в деревню сошлет за растрату.

Я подошла ближе, делая вид, что проверяю, хорошо ли сложены наволочки, и бросила взгляд на кривую колонку цифр. Ошибка лежала на поверхности. Экономка дважды прибавила расход на закупку мыла и забыла вычесть остаток.

— Прасковья Ивановна, позвольте? — я скромно указала пальцем на просчет. — Вот здесь у вас лишнее. Если тут перенести десяток, то все сойдется копейка в копейку.

— Ты что же, грамотная? — у экономки вытянулось лицо от удивления. — И считать умеешь?

— Матушка покойная научила, — соврала, не моргнув глазом.

Прасковья долго молчала, переводя взгляд с меня на книгу и обратно. В ее глазах боролись подозрительность и отчаянная надежда.

— Вот что, — наконец произнесла она, захлопывая книгу. — Будешь помогать мне со счетами. Но так, чтобы ни одна душа не прознала! А за это… За это я тебя на тяжелые работы ставить не буду. В зимний сад отправлю, будешь там за оранжереей присматривать. Барин любит, чтобы порядок везде был, а Наташка там все горшки уже побила.

— Договорились! — я просияла, радуясь тому, что нашла способ облегчить собственную жизнь.

Зимний сад после ведер с водой и печей показался мне раем. Под стеклянными сводами, наполненными влажным ароматом экзотических цветов, дышалось легче. А ухаживать за растениями совсем не сложно.

У меня дома осталась куча цветов на подоконнике. Наверное, они погибли, когда меня не стало.

Мысли о доме вернули меня в далекое прошлое. События, закрутившие мою жизнь в крутой водоворот, не давали свободной минутки, чтобы подумать о чем-то, кроме выживания.

А теперь мне вспомнилась мама. Как они с отцом восприняли мою гибель? Наверняка это стало для них страшным ударом. Вряд ли они могли предположить, что их дочь окажется в прошлом и станет крепостной служанкой.

Работа в оранжерее помогла немного прийти в себя и восстановить силы. Только раны после порки затягивались плохо. Их бы чем-нибудь обработать, да только не было под рукой никаких средств.

— Что за блажь? Само заживет, — «приободрила» экономка, когда я заикнулась о каком-нибудь лечебном средстве.

Это только в книжках попаданки сразу вспоминали бабушкины рецепты и начинали варить мыло, делать косметику на коленке и восстанавливать хозяйство.

Ну, знаю я, допустим, что в состав заживляющей мази входил декспантенол. Как мне это помогло?

Да даже обычную ромашку или подорожник надо было где-то собрать, а после отвар сделать.

В оранжерее я чудом обнаружила кустик подорожника, когда выпалывала сорняки. Его листочки размяла в ладонях до появления сока и приложила к пояснице, изворачиваясь и шипя от боли.

Вечером просила Феклушу промыть раны и наложить на них зеленую кашицу. Спать приходилось на животе, потому что спина нещадно горела.

Прасковья Ивановна регулярно вызывала меня к себе, требуя помощи со счетами. Только они меня и спасали от неподъемного труда и печной копоти. Экономка в такие минуты смотрела на меня со смесью страха и благоговения, шептала молитвы и втайне осеняла крестом.

О матери-то соврала, а Прасковья сделала вид, что поверила. Выросла же я у всех на виду и прежде не демонстрировала таких способностей. Но плевать я уже хотела, кем они меня считали, лишь бы не заставляли тягать ведра и выгребать золу.

Несколько дней покоя уверили меня, что жизнь потихоньку налаживается. Ровно до тех пор, пока дом не забурлил кипучей деятельностью, готовясь к большому приему. В парадных залах спешно наводили чистоту, натирали паркет до зеркального блеска, протирали стекла и медные ручки, начищали дубовые панели и выметали пыль.

Золотая лепнина засияла в блеске тысяч свечей, дом озарился светом, начали прибывать гости в нарядных шелковых платьях и военных мундирах. Дворец наполнился шумом голосов, музыкой и ароматами французских духов.

Однако стоило из парадных залов шагнуть в служебный коридор и попасть в людскую, как в глаза бросался резкий контраст между двумя мирами. На кухне царил хаос: в котлах и на печках все шкворчало и дымилось, суетливо бегали поварята, зычно покрикивали кухарки. Коридоры пропахли щелоком, горелым салом и людским потом. Изможденные слуги носились, как угорелые, опасаясь попасть под горячую руку дворецкого.

Прежде чем отправить нас прислуживать господам, Прасковья тщательно проверила наш внешний вид. Серое выглаженное платье, накрахмаленный фартук и белый чепчик, чистые руки — все должно быть одинаковым и безликим. Главное наставление — угождать гостям, не смотреть им в глаза и спину гнуть почаще.

Одинаковая униформа и опущенные взгляды делали нас предметами мебели. Я поразилась тому, что меня почти не замечали. Мужчины, не стесняясь, обсуждали любовниц и политику, делились слухами и секретами. Поначалу такое отношение показалось унизительным, но затем я поняла, что в этой незаметности есть свои преимущества. Например, я могла узнать о планах заговорщиков, не прячась у слухового окошка, а спокойно разливая чай по чашкам.

— Татьяна, быстро неси вино в малую гостиную! — перехватил меня Архип на выходе из бального зала и подтолкнул к проходу на второй этаж. — Господа удалились для важной беседы. И смотри там, не разбей ничего.

Я взяла тяжелый серебряный поднос и тихонько зашла в комнату. Руки дрожали от волнения, потому что здесь собрался цвет петербургского общества. Мне приходилось внимательно следить, если у гостей пустели бокалы и подливать им вино из пузатых бутылок, или морс, подавать закуски.

Центром внимания сегодняшнего вечера стала Анна Бенкендорф, красивая и безупречная аристократка с вымораживающим взглядом стервы. Она улыбалась Дмитрию, а он весь вечер уделял внимание только ей.

Помимо нее в гостиной присутствовал Никита Муравьев — один из основателей Северного общества. Он выглядел иначе, чем на портретах, а в общении казался мягким и спокойным. Со слугами обращался вежливо, благодарил за работу. Он даже кивнул мне, улыбнувшись кончиками губ, когда я подала ему бокал. А у меня сердце екнуло от осознания, что через пару месяцев этот человек станет государственным преступником.

В отличие от него, Михаил Лунин не скрывал своего любопытства и умения подмечать детали. Его взгляд задержался на мне дольше обыкновенного, совсем не так, как другие господа смотрели на прислугу. Вспыхнув румянцем, я отвела взгляд, тут же уставившись в пол.

— Какая у вас интересная горничная, Дмитрий Николаевич, — заметил Лунин. — Взгляд совсем не холопский. Слишком умный для дворовой девки.

— Глупости, Михаил, — Дмитрий даже не повернул головы в мою сторону. — Обычная девка. От болезни еще не оправилась, рассудок слегка помутился.

Ну, конечно! Куда уж мне до его высот? Так сразу и не скажешь, что за блестящим фасадом, облаченным в кавалергардский мундир, скрывается тиран, приказавший выпороть меня на конюшне.

Несколько заговорщиков уединились в углу, подальше от дам. Тема беседы перетекла в запретное для чужих ушей русло. Я замерла у фуршетного столика, превратившись в слух и делая вид, что старательно поправляю салфетки, а сама впитывала каждое слово.

— Конституция должна быть принята сразу после отречения, — заявил Муравьев. — Нельзя допустить безвластия.

— Крепостное право — позор России, — с жаром поддержал Дмитрий, а я чуть не выронила бокал.

В голосе графа звучала такая искренняя вера и увлеченность, что меня покоробило. Он говорил о свободе и равенстве перед законом, о будущем великой страны. Его глаза горели революционным огнем, и он был готов рискнут собственным благополучием ради призрачной свободы для всего народа.

Как он может? — внутри вспыхнуло острое чувство несправедливости. — Утром отдает приказ высечь крепостную за то, что посмела сказать правду, а вечером рассуждает о высоких материях?

Неужели ему невдомек, что перемены надо начинать с самого себя? Его либерализм заканчивался там, где начинались личные интересы. Для него народ был абстрактным понятием, безликой массой, которую необходимо облагодетельствовать, а я оставалась вещью, с которой можно обращаться как угодно.

— Ты слишком внимательно слушаешь, милая, — Лунин возник рядом так неожиданно, что я вздрогнула.

— Простите, Ваше Благородие, — низко опустила голову, пряча яростный блеск в глазах. — Засмотрелась на ордена ваши красивые.

— Иди уже, — хмыкнув, отпустил он. — Засмотрелась она…

Я почти бегом скрылась в служебном коридоре. Сердце колотилось как сумасшедшее. Если заговорщики так открыто обсуждали свои планы, то их мог подслушать и донести кто угодно. А они пребывали в счастливом неведении, что об их тайном обществе никому не известно.

Крадучись и стараясь не попадаться на глаза другим слугам, я проскользнула в кабинет. На столе все так же белела карта Петербурга, но моя первая записка исчезла. Значит, он ее прочел. А вот поверил или нет, уже другой вопрос.

Взявшись за перо, я склонилась над столом, старательно выводя буквы огрубевшими пальцами.

«Среди ваших братьев есть доносчик. Берегитесь тех, кто слишком рьяно говорит о крови. Ищите крысу в списках Южного общества, пока она не привела жандармов в ваш дом».

Лист я сложила пополам и также оставила на карте, после чего поторопилась к выходу. Осталось незаметно вернуться в гостиную, как будто никуда не отлучалась. Пробираясь по скрытым в стенах лестницам и потайным переходам, я неожиданно услышала женские голоса в гостевой комнате и на цыпочках приблизилась к двери.

Похоже, что в этом доме заговоры случались на каждом шагу! — Тихонько приоткрыв створку, заглянула внутрь.

Анна Бенкендорф замерла у окна, будто изящная статуя. В отблесках свечей, бросающих на нее скудные блики, она казалась недосягаемой, вырезанной из драгоценного камня. А вот Глашка, согнувшаяся перед ней в подобострастном поклоне смотрелась жалкой крысой, заискивающей перед будущей хозяйкой.

— И что еще она делает? — я обомлела, когда сообразила, что речь шла обо мне.

— В оранжерее сидит, Ваше Сиятельство, — торопливо докладывала служанка. — Цветы перебирает и шепчет что-то. А считать-то как горазда! Прасковья Ивановна шагу без нее теперь ступить не может. Говор стал странным, будто она из благородных и только прикидывается крепостной. Не зря хозяин приказал ее выпороть! А уж наши конюхи так расстарались — всю спину исполосовали. Кому она теперь такая нужна?

Анна усмехнулась, и в этой ее усмешке сквозило надменное превосходство. Я ни капли не сомневалась, что Глашка все ей разболтала и про выкидыш, и про те ночи, что Татьяна проводила в хозяйской спальне, и про то, как он справлялся о моем здоровье.

Это для меня его визиты казались издевкой, а для других даже толика графского внимания служила поводом для зависти.

— Свободна, — Анна небрежно сунула Глашке монету. — Следи за каждым шагом Татьяны и докладывай мне, если заметишь что-то подозрительное.

Я едва успела укрыться за выступом, когда служанка прошла мимо по коридору. Похоже, Анна всерьез нацелилась взять власть в свои руки. И эта женщина для меня была опаснее прочих, потому что никто не потерпит в доме присутствие любовницы мужа.

Отступив в тень, я попыталась успокоиться и унять бешеное сердцебиение, но получалось откровенно плохо. Мало мне проблем, так теперь еще графская невеста за меня возьмется.

К гостиной я уже бежала, понимая, что меня наверняка хватились. Вывернув из служебного коридора, неожиданно впечаталась в чью-то крепкую грудь. На моей талии тут же сомкнулись тяжелые руки, не давая упасть или отстраниться. От неосторожного прикосновения к рубцам на спине я глухо застонала.

— Ты куда-то торопилась? — голос графа, прозвучавший над ухом, поверг меня в ужас.

Только его мне сейчас не хватало!

Дмитрий шагнул к ближайшей нише, увлекая меня за собой.

— Пустите! — попыталась вырваться из объятий.

— Тише! — граф зажал мне рот рукой и вдавил в стену, отчего у меня помутнело в глазах из-за прострелившей спину боли.

Через мгновение по главному коридору чинно прошествовала Анна, шелестя пышными юбками. В гостиной при ее появлении сразу завязался оживленный разговор.

Ах, ну теперь все понятно! Дмитрий не хотел, чтобы невеста увидела нас вместе.

Но мы же ничего такого не делали, просто столкнулись в коридоре. Я задрала голову и наткнулась на внимательный взгляд потемневших глаз.

— Моей невесте ни к чему лишние волнения, — приглушенным голосом пояснил Шереметев.

Вот и проваливай к ней! — сверкнула яростным взглядом

Проблема-то в том, что Анна уже ушла, а мы все стояли. Одна его рука прожигала мою талию, а вторая закрывала рот. Я чувствовала каждый изгиб его тела, каждую пуговичку мундира, соприкасающуюся со мной. И в том, что он хотел меня сейчас, не возникало никаких сомнений.

Его взгляд, тонкие раздувающиеся ноздри, вдыхающие мой запах, напряжение, сквозившее в каждой черточке, говорили громче любых слов. А я даже возмутиться не могла и, вообще, старалась не шевелиться, чтобы не провоцировать.

Ладонь на лице ослабла. Дмитрий погладил меня по щеке, обрисовал подбородок, коснулся рта, надавливая на нижнюю губу указательным пальцем. Вторая рука сползла ниже, стискивая ягодицу, а затем медленно собирая в кулак грубую ткань платья и задирая подол все выше и выше.

Из гостиной в этот момент донесся громкий смех. и кто-то поинтересовался, куда запропастился Дмитрий. А я неотрывно смотрела ему в глаза, ощущая саднящую боль в спине и разливающийся по телу жар.

Глаза застили бессильные слезы, в которых смешалась боль, злость на саму себя, что против воли реагировала на прикосновения этого тирана, и отчаяние от осознания того, что пожелай он продолжить дальше, я ничего не смогу поделать.

Соленые капли скользнули по щеке и упали на его ладонь.

— Ты плачешь? — Дмитрий вздрогнул, будто очнувшись от наваждения. — Что случилось?

— Вас там невеста ждет, — прошептала чуть слышно.

— Ревнуешь? — он хищно улыбнулся. — Не в твоем положении ревновать. Женитьба — дело решенное. Но тебе, Танюша, не стоит переживать, в деревню отсылать не буду. Думаю о тебе постоянно, о словах твоих дерзких, о нас.

— Думаете обо мне, а женитесь на другой? — горько усмехнулась. — Разве так можно? Отпустите меня…

— Отпустить? Когда я хочу тебя так, что не могу больше ни о чем думать? — прошептал с жаром, прижимаясь еще крепче.

— Нет, пожалуйста… Вы делаете мне больно, — всхлипнула, когда он смял мои губы жадным поцелуем.

Вот только я на него не ответила. Застыла истуканом и стиснула зубы. Не хватало еще целоваться с человеком, который велел меня выпороть.

Дмитрий резко отпрянул, разгоряченный и злой.

— Чего тебе не хватает? — прошипел он. — О невесте ты и раньше знала. Сама же говорила, что любишь меня. Неужели разлюбила так быстро?

— Той Татьяны больше нет, — ответила честно. — Она умерла вместе с вашим нерожденным ребенком. Не понимаю, как она… Как я могла любить человека, который видит во мне лишь вещь? Когда любят, то заботятся друг о друге, защищают, оберегают от бед и стараются не причинять боли. А вы только и делаете, что заставляете меня страдать.

— Ты не вещь! — выпалил он громким шепотом. — И с поркой, признаю, что погорячился. Обещаю, такого больше не повторится. Хочешь, подарок тебе куплю? Шаль цветную или колечко с камушком? Заглажу вину. Только будь со мной ласкова, как прежде.

— Считаете, что любовь можно купить, Дмитрий Николаевич? — я покачала головой. — Нет, это не так. Вы можете приказать лечь с вами, можете снова выпороть, но как прежде никогда не будет. Если я вещь, то вам и не надобно моего согласия, а если все-таки человек, то и обращайтесь по-человечески.

— Ты? Отвергаешь меня? — полыхнул он яростным взглядом. — Ты?! Меня?! Да кем ты себя возомнила?

— Дмитрий Николаевич, а если бы на моем месте оказалась девушка из дворянской семьи, вы бы так же с ней обращались и требовали ответных чувств?

Граф ничего не ответил, только скрипнул зубами. На его скулах ходуном заходили желваки.

— Вы заботитесь о чувствах невесты, которую с ваших же слов, не любите. А мои желания ни во что не ставите и глубоко обижаетесь, когда говорю правду. Вы не способны любить и никогда не дадите мне то, чего я желаю больше всего на свете.

— Чего же? — процедил граф.

— Свободы. Я всего лишь хочу свободы. Хочу сама выбирать, где жить и работать, кого любить и за кого выходить замуж. И чтобы на меня не кричали, срывая злость и плохое настроение, не били за то, что у меня есть собственное мнение, и не принуждали к тому, чего я делать не желаю.

— Возвращайся к своим обязанностям, Татьяна, — глухо произнес Шереметев, отстраняясь и смахивая пылинки с мундира — Принеси моим гостям еще вина.

Следующие несколько дней превратились в изысканную пытку. Дмитрий больше не пытался сблизиться или заговорить о чувствах, но нарочно вызывал к себе по малейшему поводу. То чай принести, то вытереть пыль, хотя ее и так ежедневно протирали, то сложить книги, которые он вытащил из шкафа и раскидал по кабинету.

Помимо этого, Анна приезжала в Фонтанный дом почти каждый день. Официально — обсудить детали венчания, на деле же она устраивала смотр новых владений.

— Татьяна, подай чаю Анне Христофоровне, — Дмитрий будто нарочно издевался, заставляя ей прислуживать. — И принести нашей гостье теплую шаль, а то в зале сквозит.

Невеста благосклонно улыбалась, наблюдая за тем, как я приседаю в реверансе, кусая губы до крови, потому что рубцы на спине опасно натягивались и терлись об жесткую ткань платья.

— Говорят, ты недавно чуть не умерла от лихорадки? — графиня вдруг снизошла до общения со мной. — А ведь не зря господин Лунин обратил на тебя внимания, взгляд и вправду слишком живой. Скажи мне, Татьяна, о чем ты думаешь, когда смотришь на своего господина?

Я растерялась, не понимая, чего она добивалась этим разговором. Бросив опасливый взгляд на Дмитрия, заметила в его глазах тревогу и любопытство.

— Ваше Сиятельство, я думаю лишь о том, как бы не пролить чай, — опустила глаза и изо всех сил постаралась принять покорный вид. — Какие еще могут быть мысли у прислуги? Только о том, как бы получше работу справить, чтобы хозяева остались довольны.

— Достойный ответ, — Анна покивала и натянуто улыбнулась, давая понять, что не поверила ни единому слову. — Скромность — лучшее украшение для таких, как ты. Ступай!

На негнущихся ногах я вышла в коридор, не понимая, чем заслужила такое внимание от невесты хозяина. Она же прекрасно знала, что я ей не соперница. Или же нет?

Не успела отойти на десяток шагов, как меня перехватил камердинер графа Архип.

— Послушай сюда, девка! — произнес негромко, хватая мня за руку и оттаскивая в сторонку. — По тонкому льду ходишь. Возле Анны Христофоровны не смей рта раскрывать и глаз от пола отрывать. Дыши через раз, если придется. Ее родня — это глаза и уши государя. Дмитрий Николаевич женится не для радости сердечной, а чтобы фамилию из петли вытащить. Понимаешь?

Как не понять? — я кивнула. — Александр Христофорович Бенкендорф, брат Анны, участвовал в подавлении восстания и вел расследование по делу декабристов. Впоследствии с его подачи будет создано Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, которое он в дальнейшем и возглавит.

Только какой толк Архипу предупреждать меня? В чем его выгода? Я прекрасно понимала, что женится Дмитрий по расчету. Любви между женихом и невестой в помине не было, это чувствовалось по их общению. Но графиня Бенкендорф происходила из той мстительной породы, которая не терпела на своем поле никаких конкурентов.

Вечером в девичьей Глашка демонстративно чистила новое платье, полученное, как шептались девчонки, из рук будущей графини Шереметевой.

— Ишь, как развернулась, — Фекла подошла ко мне, забирая из рук гребень и помогая расчесать спутавшиеся волосы. — Будь с ней поосторожнее, Танюш. Она Анне Христофоровне все про тебя выкладывает. И про сад, и про то, как вас с барином вчера полчаса найти не могли.

— Спасибо, Феклуш, — с теплом улыбнулась единственной душе, которая искренне за меня переживала. Верно говорят, от бдительных слуг ничего не скроешь. — Всем рты не заткнешь. Не одна, так другая расскажет, — молча покосилась на соседок, Анфису и Марфу, которые держались особняком.

Где, спрашивается, в этом веке потерялась вселенская справедливость? Почему противную Глашку не отправят прислуживать господам? Она бы им там все сапоги языком вылизала, чтобы угодить. Нет, граф каждый день требовал именно меня, как будто в штате прислуги из сотни человек никого подходящего больше не было.

Утро едва наступило, а мне опять пришлось стоять навытяжку у обеденного стола, глотать голодную слюну и тщательно следить, чтобы у господ всего хватало.

Дмитрий сегодня выглядел на редкость бледным и не выспавшимся. В руке он сминал записку, которую я оставила в кабинете еще во время приема.

— Ты сам не свой, mon cher, — медовым голосом, полным приторного сочувствия, произнесла Анна.

Изящная и свежая, в утреннем наряде из нежного шелка она выглядела удивительно красивой. Графиня цепким взглядом следила за каждым движением Дмитрия, сразу приметив клочок бумаги, который он сунул в карман.

— Не переживай, Анна, — отмахнулся Дмитрий нервным жестом. — Это всего лишь незначительные проблемы.

— Проблемы, которые заставляют тебя так переживать? — она подалась вперед и мягко накрыла его ладонь своей. — Я же не слепая. Вижу, как тебя что-то тревожит. Дело в той записке? Тебе прислали предупреждение?

Откуда? — невольно замерла с сахарницей в руках. — Неужели она прочитала? Может, кто-то застукал, когда я выходила из кабинета?

— О чем ты? — Дмитрий вздрогнул.

Анна деликатно замолчала, выдерживая паузу. Девушка бросила на меня досадливый взгляд, после снова посмотрела на жениха, придавая лицу сочувственное выражение.

— Помнишь, я рассказывала тебе, что Александр упоминал о странных брожениях в полках? — начала она вкрадчивым голосом. — Не хотела пугать тебя раньше времени, mon cher, но вчера вечером брат обмолвился, что в Тайной канцелярии уже всплыли некоторые имена. Я всего лишь хотела передать тебе весть, чтобы ты успел подготовиться.

Вот так стерва! — чуть не задохнулась от возмущения. — Эта нахалка присвоила себе мою заслугу. Стало быть, кто-то увидел записку и передал ее содержание? Но этот кто-то должен уметь читать! Или же она все это придумала на ходу, прекрасно понимая, какие разговоры ведутся в Шереметьевских гостиных?

Дмитрий с облегчением выдохнул, его плечи расправились, а во взгляде вспыхнула благодарность.

— Так, это была ты? — произнес он радостно. — Анна, я подумать не мог, что ты так глубоко предана нашим интересам.

— Ты — мой будущий муж, Дмитрий. Твоя жизнь — это и моя жизнь тоже, — она поднесла его ладонь к своим губам, гипнотизируя жениха томным взглядом.

Вот ссс-стерва!

Но как же быстро Дмитрий купился на удобную сказку! Анны ведь не было здесь, когда я оставила первую записку. Или это уже не важно? Господи, как же легко женщина способны манипулировать мужчинами!

Закончив сервировку стола, я поклонилась и попятилась к дверям, пониже опустив голову. В груди ворочалось что-то тяжелое и неприятное. Нет, это не ревность! Нужно испытывать хоть какие-то чувства, чтобы ревновать. Во мне бушевала ярость историка, на глазах которого подтасовывались факты.

— Татьяна, постой! — окликнула меня Анна, не позволив покинуть комнату. — Подойди! — приказала она.

Я послушно вернулась и застыла в двух шагах от стола. Графиня смотрела на меня в упор таким ледяным взглядом, будто готова была придушить собственными руками.

— Ты сегодня чересчур медлительна. Покажи руки! Что это? Чернила? — она брезгливо указала на запястье, где осталось маленькое пятнышко.

— Медь чистила, Ваше Сиятельство, — соврала, не поднимая глаз.

— В этом доме не место горничным, которые слишком много слышат и мало работают. Mon cher, — змеюка повернулась к Дмитрию, — мне кажется, твоя экономка слишком балует эту девку. Она постоянно околачивается в господских покоях без дела.

— Прасковья разберется, — отмахнулся Дмитрий. — Не переживай.

— Даже и не думала, — Анна улыбнулась такой ядовитой улыбкой, что я похолодела. — Ступай в людскую. Я велела поскорее перестирать и освежить шторы, надобно прачкам помочь.

— Как прикажете, Ваше Сиятельство, — я присела в поклоне и направилась к выходу.

Оказавшись в коридоре, прислонилась лбом к холодной стене. Сколько еще я буду удивляться человеческой жестокости? Здесь правда никому не нужна, а за попытку спасти чью-то жизнь тебя отправят таскать корзины с мокрым бельем и выжимать тяжелые портьеры, пока не лопнет кожа на руках.

Как новости так быстро дошли до Прасковьи, я могла только гадать. Не успела спуститься с людскую, как она позвала меня к себе.

— Ну что ты там натворила, шельма? — прошипела она, хватая меня за плечо. — Приказ пришел от самой… Барыня велела тебя на самые черные работы перевести. Никаких счетов, никаких цветов. Всю неделю будешь в чанах с щелоком стоять.

— Боится она, Прасковья Ивановна, — ответила, сжимая в кулаки дрожащие пальцы. — Боится, что мужа у нее уведу.

— Молчи, дура! — экономка боязливо оглянулась. — Кто ты, и кто она? Анна — законная невеста, а ты — пыль ее ногами. Иди давай, пока сама тебя хворостиной не отходила.

Деваться некуда, спустилась в подвалы, пахнущие сыростью и мылом. Там уже вовсю кипела работа. Фекла, увидев меня, только жалобно всхлипнула и протянула тяжелый деревянный валек.

— Ох, Танюша, за что же они тебя так…

— За то, что грамотная, Фекла, — взяла валек, крепко сжимая его в руках. — И за то, что знаю будущее, в котором им всем нет места.

Девушка вздрогнула и перекрестилась, а я направилась к ближайшему чану. Весь день провела, склонившись над ними и вдыхая едкие пары. Кожа на руках покраснела и саднила. Пока я терла до посинения чужие простыни, в голове прорисовывался новый план.

Пусть Анна думает, что победила и заперла меня в подвале среди пара и грязного белья. Не по собственной воле я господам каждый день глаза мозолила. Дмитрий обиделся на мой отказ и все равно требовал к себе.

Надолго ли его хватит теперь?

Хотел, чтобы я ревновала? Не дождется!

Самое печальное, что я, кажется, понимала, почему он ведет себя так — спасибо урокам психологии в универе. Дмитрий рано осиротел, матери не знал совсем, воспитывался слугами и гувернантками. Рядом с ним не было никого, кто бы так искренне и преданно его любил, как та, прежняя Татьяна.

Все его попытки спасти Россию, участие в заговоре, даже женитьба — всего лишь способ завоевать всеобщее признание, уважение и любовь. Но никто не научил его, что в отношениях нельзя только брать и ничего не отдавать взамен.

Как скоро он разочаруется в том, что все его способы не работают? Поймет ли когда-нибудь, что, если хочешь что-то изменить, следует начать с себя?

Вечером я еле доползла до девичьей. Глашка, которая сегодня прислуживала за столом, не преминула меня уязвить:

— Что, не помогла тебе грамота? Видать, барыня-то посильнее твоих бесов будет.

Я ничего не ответила и рухнула на матрас. Единственное, что сделала, проверила, на месте ли молитвенник и мои записи, после чего провалилась в сон.

Утром проснулась разбитой, мышцы от непривычки гудели и отзывались болью при каждом движении. Казалось бы, там уже болеть нечему, должна привыкнуть, но каждое новое поручение выматывало меня до предела.

Едва успела умыться и перекусить вчерашней кашей и горячим чаем, как меня вызвала Прасковья Ивановна.

— На подворье иди, — гаркнула она, даже не взглянув на меня. — Уголь привезли, надобно помочь разгрузить.

— Так, неужели мужиков в доме недостаточно? — я ужаснулась.

— Опять перечишь? — нахмурилась экономка. — Анна Христофоровна приказала, так что иди и делай работу молча.

Закусив губу от обиды, поплелась во двор, где стояли телеги с углем. На возу стоял мужик с лопатой и щедро насыпал уголь в подставленные мешки, которые мужики взваливали на спину и тащили в сарай. Угольная пыль стояла столбом, мгновенно забиваясь в нос и горло.

— Хватит с тебя, — сжалился надо мной дюжий парень, насыпая угля вдвое меньше нормы. — И без тебя тут управимся.

— Спасибо! — улыбнулась ему и схватилась за неподъемную ношу.

Закидывая тяжесть на спину, я ощутила, как на спине вскрылись раны от рубцов. Ткань мгновенно набухла от крови. Стиснув зубы, поплелась до сарая, передав уголь мужику, который ссыпал его в отгороженную клеть.

Взвалив на плечи новый мешок, я пошатнулась от тяжести и невольно оступилась. Подошва грубого башмака скользнула по мокрому после ночного дождя булыжнику. Меня повело вбок, и я неловко упала, расслышав негромкий противный хруст.

Предплечье пронзила такая острая боль, что сознаний на миг померкло. Открыв глаза, осознала, что лежу в грязи, придавленная проклятым мешком. Я жалобно заскулила, не в силах вынести все эти издевательства.

— Что здесь происходит?! — громовой голос Дмитрия заставил всех во дворе замереть.

Не в силах подняться самостоятельно, я лежала в грязи и видела только его начищенные до блеска сапоги.

— Батюшка, Дмитрий Николаевич... — залепетала Прасковья, за которой, видимо, сразу послали. — Так ведь девка сама упала...

— Кто отдал приказ?! — он рявкнул так, что возчик выронил лопату. — Кто погнал ее на уголь?!

— Так Анна Христофоровна велели... — экономка сжалась, пряча руки под фартук. — Сказали, дисциплину наводить надобно, а то Танька больно вольно себя чувствует.

Наступила гробовая тишина, в которой было слышно, как угольная пыль оседает на камни. Я почувствовала облегчение, когда мешок, придавивший к брусчатке, исчез. Затем сильные руки подхватили меня, срывая с губ глухой стон. Дмитрий прижал меня к себе и понес в дом, не обращая внимания, что моя грязная, пропитанная щелоком и пылью, одежда пачкает его чистый сюртук.

Дмитрий принес меня в гостевую комнату и уложил на кровать поверх дорогого шелкового покрывала.

— Одежду выкинуть, выдать новое и чистое, — распорядился он. — Пусть ей помогут раздеться и обмоют. И немедленно вызови доктора, чтобы осмотрел руку.

Прасковья тут же бросилась исполнять приказ. Минуты не прошло, как ко мне прибежала Фекла с тазиком воды и чистыми тряпками для обтирания. Чуть позже Прасковья передала чистую сорочку и новое форменное платье. Старые вещи удалось снять с огромным трудом — разрезать их, чтобы не потревожить руку, никому даже в голову не пришло.

Фекла помогла мне устроиться на кровати, всхлипывая от жалости и промокая влажной тряпкой рубцы, набухающие кровью. Воду в тазике пришлось менять трижды, пока она смыла пыль и кровь.

Вскоре прибыл врач — невысокого роста лысеватый мужчина в очках с толстыми линзами. Он долго возился с рукой, ощупывал, накладывал шину, изредка задавая вопросы и качая головой. От его профессионального взгляда не укрылись и другие мои раны.

— Перелом, сударь, — доложил он князю, ожидающему вердикта за ширмой. — Обломков вроде нет, так что срастется кость, ежели не тревожить. Но это полбеды. На девке живого места нет. Позвольте спросить, за какую провинность ее так наказали? — указал на кровавые борозды, проступившие на сорочке. — Не протянет девка долго, если будете ставить на черные работы. Рубцы глубокие, коль грязь внутрь попадет, сгорит от гангрены за пару дней.

Дмитрий ничего не ответил, только в воцарившейся тишине послышался отчетливый скрип зубов. Возможно, он жестом показал доктору уйти, потому что тот вышел почти сразу, забрав с собой свой саквояж.

Дождавшись, пока захлопнется дверь, Дмитрий подошел к кровати и присел на край. Я лежала на животе, подложив под сломанную руку подушку. Взгляд выхватывал лишь часть комнаты с комодом и туалетным столиком с зеркалом, в отражении которого я видела князя.

На душе было пусто и холодно. Ненависть, страх, обида — все чувства будто выгорели, оставив после себя бесконечную усталость.

— Почему ты не сказала мне? — спросил он глухим голосом.

— О чем, Ваше Сиятельство? — выдохнула хрипло. — О том, что ваша невеста распоряжается в доме, как хозяйка? Так это в порядке вещей, вы же сами наделили ее этим правом. А я же вещь, так о чем здесь разговаривать?

— Прекрати так говорить, — он поморщился. — Ты же понимаешь, что я не знал…

— Анна Христофоровна вчера за завтраком распорядилась отправить меня в прачечную. Этого вы тоже не слышали? Все вы прекрасно знали и понимали. Хотели показать мне, что я — никто. У вас прекрасно получилось. Довольны? Теперь я знаю, что после вашей женитьбы долго не протяну.

Граф шумно вздохнул, поджав губы. В отражении я видела, как на его скулах заиграли желваки.

— Таня… — он осекся, увидев, как я вздрогнула. — Тебе нужно обработать спину. Доктор оставил мазь…

Я промолчала, потому что с одной рабочей рукой даже одеться самостоятельно не смогу.

Кожа мгновенно покрылась мурашками, когда Дмитрий аккуратно приподнял подол рубашки, медленно обнажая спину. Увидев, во что она превратилась, он судорожно вздохнул. Его лицо закаменело, когда он уставился на исполосованную кожу.

Его теплые пальцы коснулись края длинного рубца. Я вздрогнула, но не от боли — от того, как бережно он это сделал. Это прикосновение оказалось страшнее порки.

— Я — чудовище, — прошептал он, глядя на мои раны с ужасом и раскаянием. — Это я позволил, чтобы с тобой сотворили такое.

Он резко отдернул руку, поднялся и быстро вышел из комнаты. Спустя пять минут ко мне снова прибежала Фекла, которая помогла обработать раны и уложила меня поудобнее. А вечером в комнату заглянула Прасковья. Выглядела она пришибленной и чересчур притихшей.

— Барин определил тебя ко мне в помощницы, — буркнула она, избегая смотреть в глаза. — Будешь учетные книги вести и за расходами следить. Как поправишься, переселишься в каморку при библиотеке. Наказал еще, что приказы будешь получать от него лично или через меня. Анна Христофоровна не будет иметь над тобой власти.

Поздно спохватился, — я горько усмехнулась, глядя на пляшущее пламя свечи на комоде. — Никакие уловки не исправят того, что он сделал. Прежней Татьяны ему никогда не вернуть.

Сутки я провела в кровати, пока Фекла прибегала ко мне и смазывала раны. После начала потихоньку вставать и прогуливаться по комнате. Прасковья забегала ко мне, когда возникали вопросы по расчетам. Оставляла книги на столе или сразу просила подбить расходы. На третий день, когда рубцы затянулись плотной корочкой, я переехала в каморку при библиотеке. Больше всего я переживала за сундук и оставленные там вещи. Но их никто не тронул, его помогли перенести вместе со всем содержимым.

Поскольку работать одной рукой я не могла еще месяц, то у меня появилось много свободного времени. На помощь Прасковье уходило два-три часа, а весь остальной день я тратила на изучение дома. Помимо книг, к которым у меня теперь был доступ, я изучала стены и потайные проходы.

Фонтанный дом оказался настоящим лабиринтом со своими секретами и опасными тайнами. Служебные лестницы, узкие коридоре между стен, проходы, скрытые за дубовыми панелями — все это позволяло слугам оставаться невидимками и давало мне огромное преимущество.

Я училась исчезать и появляться по звонку колокольчика. Запоминала, где и какая половица скрипит, в какой нише можно спрятаться и подслушать разговор. Вентиляционные решетки в старых стенах как будто специально были предназначены для шпионажа.

Разумеется, мой интерес не остался незамеченным. Однажды я нос к носу столкнулась с Архипом, камердинером князя. Он стоял в нише, будто ждал меня и нарочно потушил свечку.

— Не там бродишь, девка, — произнес он, покачав головой. — В это доме есть тайны, которые убивает быстрее лихорадки. Зачем тебе это?

— Барина хочу защитить, Архип, — выдала полуправду. — Беда скоро грянет такая, что ни титулы, ни золото не спасут.

Слуга долго смотрел на меня пытливым взглядом, будто пытался прочесть мои мысли. Но я выдержала и не отвела глаз.

Мое будущее зависело от Дмитрия и поэтому я постараюсь сделать так, чтобы об его участии в заговоре никто не узнал.

— Иди к себе, девка. Но помни: мышь видит кошку, но кошка всегда чует мышь.

Архип пошел дальше, а я направилась к себе. Попрекнуть меня было не в чем, и слуга это понимал. Он ведь тоже умел слушать и догадывался, к чему все идет.

Я уже почти добралась до своей каморки, когда из решетки, выходящей в библиотеку, раздались мужские голоса. Я узнала Муравьева, Лунина и Шереметева.

— Император слаб, — доложил Муравьев. — Александр не доживет до зимы, об этом твердят все лекари. Нам срочно нужны списки неравнодушных в полках!

— Списки у меня, — отозвался Дмитрий. — Но я получил предупреждение... Информация могла утечь.

— Ваша невеста — настоящее сокровище, граф, — Лунин усмехнулся, и я даже на расстоянии ощутила в его усмешке цинизм. — Если бы не ее связи в канцелярии, нас бы давно заковали в кандалы.

Мерзкая поганка! — скрипнула зубами и сжала здоровую руку в кулак. Анна вила из жениха веревки, втиралась в доверие, и еще неизвестно с какими целями.

Внезапно Лунин замолчал и посмотрел на стену, за которой скрывалась вентиляционная решетка. Он будто почуял меня, хотя я вела себя очень осторожно.

— Дмитрий Николаевич, кажется, в вашем доме завелись слишком образованные мыши, — произнес он с ухмылкой. — Того и гляди, они начнут вносить корректировки в наши планы.

Я вжалась в стену, стараясь не дышать. Неужели он догадался?

В библиотеке повисла напряженная тишина. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, выскочит из груди. Рука болезненно пульсировала в такт сердцебиению.

Лунин слишком наблюдателен и умен. Он прекрасно понимал, что в таком доме полно потайных мест, и уже один раз застал меня за тем, что я подслушивала. В учебниках его описывали, как блестящего офицера и острослова. На деле же он показался мне настоящим хищником, почуявшим добычу.

— Какие мыши, Михаил? — раздраженно хмыкнул Дмитрий. — Дом старый, в нем полно шорохов. Если будем отвлекаться на каждый чих, то никогда не закончим.

— Шорохи бывают разные, мой друг, — лениво отозвался Лунин под звук скрипнувшего кресла. Должно быть, он откинулся на спинку. — Одни грызут припасы, а другие слушают или пишут записки. Это вредители иного рода. В нашем деле нельзя полностью доверять даже тем, кто приносит чай.

— Ты опять со своими глупыми подозрениями? — фыркнул граф. — Далась тебе моя девка! Она была при смерти, вот и не в себе после этого. Ее внезапно открывшееся умение к счету не делает ее заговорщицей.

— Дай-то бог, если так, — в голосе гостя прорезались металлические нотки. — Но мой вам совет, держите ее подальше от гостиных. Иначе однажды эта мышь принесет на хвосте жандармов.

Вспыхнув от возмущения, я бочком отступила от вентиляционной решетки. Стараясь не задевать выступы, двинулась прочь, здоровой рукой придерживаясь за стены. Лучше мне исчезнуть прежде, чем они надумают проверить коридор для слуг. Не хватало еще, чтобы меня приняли за шпионку.

После того, как Дмитрий у всех на глазах занес меня в дом и велел вызвать доктора, отношение слуг ко мне изменилось. Часть крепостных заискивала, стараясь добиться расположения, а другая завидовала, захлебываясь желчью.

Сам же Дмитрий после выходки Анны заметно охладел к невесте. Разумеется, ей тут же доложили, какое участие хозяин принял в моей судьбе. И эта великосветская гадина затаила на меня злобу.

С одной рукой я пока не могла прислуживать за столом, но частенько наблюдала за поведением господ издали, подмечая, как часто Дмитрий избегает взгляда невесты и непроизвольно морщится, если она его касается.

Анна скрипела зубами. По яростному взгляду сразу было заметно, как она бесилась внутри. И, разумеется, я осознавала, на кого будет направлена эта злость. Рано или поздно, Анна найдет способ отомстить. А как это сделать, если мы практически не пересекались, и она не имела надо мной власти? Разумеется, через других слуг.

Прошло несколько дней с того момента, как я переехала жить в каморку. Каждый раз перед уходом я плотно притворяла дверь, чтобы ни у кого не возникало соблазна случайно ко мне заглянуть.

А тут меня срочно вызвала Прасковья, у нее не сходились расчеты с поставщиками масла. Ошибку я нашла быстро и помогла подбить остальные колонки цифр. Возвращаясь к себе, завернула за угол и замерла.

У двери моей каморки суетилась Глафира. Она воровато оглядывалась, а на румяном лице проступила нездоровая бледность, как будто сильно волновалась. Служанка то и дело поправляла передник и сжимала пальцы, маскируя дрожь.

— Глаша? — громко окликнула ее в надежде, что меня услышат другие слуги. — Ты что здесь забыла? Разве тебе не положено прислуживать в господских покоях?

Девка так дернулась, что едва не упала. Она быстро спрятала ладони за спину и злобно прищурилась, оскалившись кривозубой ухмылкой.

— Тебе какое дело? Ишь, барыня выискалась! Доклад ей подавай, что я делаю и где, — прошипела она. — Прасковья Ивановна велела проверить, не развела ли ты сырость. А то после тебя плесень в книгах хозяйских заведется. Раскомандовалась тут, утка подбитая. Скоро твоя райская жизнь закончится, попомни мое слово, Танька!

Выпалив это мне в лицо, она бегом бросилась прочь, едва не сбив с ног лакея.

— Странно, я как раз была у Прасковьи Ивановны и точно знаю, что никаких приказов она не отдавала, — произнесла вслух, в надежде, что мои слова будут услышаны.

Когда Глашка пронеслась мимо, от нее, помимо дешевого мыла, повеяло еле уловимым ароматом дорогих духов. Такими только Анна пользовалась, и это навевало нехорошие подозрения. У меня внутри все похолодело от плохого предчувствия.

Я быстрым шагом направилась к себе и распахнула дверь. На первый взгляд внутри ничего не изменилось: узкая койка, стол с учетными книгами, сундук в углу. Но запах чужого присутствия я различила отчетливо. Слишком уж он отличался от привычной смеси книжной пыли, клея и масляного нагара от лампы.

В сундуке хранились мои «сокровища» — пара сорочек, гребень и молитвенник с тайными записями. Крышка оказалась прикрытой, но не до конца. Я всегда плотно защелкивала замок, пусть он и был чисто символическим.

Опустившись на колени, я откинула крышку. Сердце пропустило удар, когда увидела вещь, которой здесь не должно было быть. Поверх сорочки лежала золотая брошь с крупным изумрудом и россыпью бриллиантов. Камни тускло замерцали в свете масляной лампы. Брошь я узнала сразу. Анна надевала ее на прием, когда Лунин заподозрил меня в подслушивании разговоров.

— Подставили, — прошептала обреченно, лихорадочно соображая, что делать. — Так банально, глупо, но чертовски эффективно.

За кражу у господ крепостных не просто пороли. Их ссылали на каторгу в Сибирь или же отдавали в смирительные дома, откуда люди уже не выходили живыми. Анна решила расправиться со мной раз и навсегда. Кто поверит «порченной девке», если сама Анна Бенкендорф укажет на воровку?

Что же делать с проклятой брошью? Выбросить? Так, ведь найдут. Спрятать в другом месте? Обыщут все, перевернут особняк вверх дном. Отдать Дмитрию? И как я докажу, что не украла драгоценность, а после не раскаялась и не решила вернуть?

Глашка наверняка ведь побежала докладывать барыне, что подкинула брошь. У меня в запасе пять-десять минут прежде, чем сюда ворвется Архип или Прасковья с обыском. Все мои странности в таком случае сыграют против — станут доказательством хитрости и коварства. Кто поверит крепостной, в сундуке которой хранится целое состояние?

Я ничего не успела толком придумать, когда в коридоре раздались торопливые шаги и приглушенные голоса. Тут и думать нечего, что явились по мою душу. Времени почти не осталось.

— Ну, уж нет, — прошептала, исполнившись решимости. — Я таких подстав по телевизору сотнями насмотрелась. Посмотрим еще, за кем останется последнее слово.

Схватив брошь, я намеревалась запихнуть ее в щель на полу, которая уходила к перекрытиям второго этажа. Если бросить туда, сокровище не найдут, пока не разберут весь дом.

Я уже сунула между досками золотую вещицу, но в последний момент передумала. Сам факт исчезновения драгоценности бросит на меня подозрения, от которых будет непросто отмыться. В идеале надо бы вернуть «подарок» владелице так, чтобы она сама в него вляпалась.

Спрятав брошь под повязку сломанной руки, я выпрямилась. Листок с записями сунула туда же во избежание проблем.

В ту же секунду дверь моей каморки с грохотом распахнулась. На пороге возникла бледная, как полотно, Прасковья, за спиной которой маячила Глашка со злорадствующим лицом и сама барыня, нацепившая маску оскорбленной добродетели.

— Татьяна! — экономку потряхивало от волнения. — Анна Христофоровна утверждает, что пропала ценная брошь. Глафира видела, как ты крутилась у покоев Ее Сиятельства.

— Позвольте уточнить, когда именно Глафира меня видела? — поразилась собственному спокойствию. — И почему вдруг решила, что я могла что-то украсть?

— Обыщите ее сундук! — выкрикнула кривозубая служанка, тыкая в него пальцем. — Я видела! Видела, как она что-то прятала.

— Ищите, Прасковья Ивановна, — прижимая к себе больную руку, посмотрела прямо в глаза Анне. — Если в этом доме завелись воры, я тоже хочу об этом знать.

Анна лишь брезгливо повела бровью и гордо тряхнула головой, глядя на меня, как на грязь, налипшую на атласную туфельку. Экономка нерешительно шагнула к моему сундуку. Дрожащими руками она откинула крышку и принялась рыться в моих пожитках.

— Ищи лучше! — торжествующим голосом произнесла Анна. — Мой брат говорит, что крысу всегда лучше ловить по горячим следам. Ты же не хочешь, чтобы я вызвала городничего и обыск проводили жандармы?

Глашка нагло заухмылялась и едва не подпрыгивала от нетерпения, ожидая увидеть момент моего позора.

Не дождется, тварь продажная! Ни одна, ни вторая не получат того, зачем сюда пожаловали.

Молитвенник, две сорочки, чепец… — вещи вылетали из сундука с тихим шорохом, опадая на затоптанный пол. Но никаких других находок там быть не могло, как бы Прасковья ни старалась, прощупывая обивку и выискивая второе дно.

— Что ты возишься? Дай, сама посмотрю! — не выдержала Анна и шагнула вперед.

В узком пространстве каморки мы оказались довольно близко друг у другу, и в этом был мой единственный шанс. Если брошь все-таки обнаружат, меня сотрут в порошок.

Когда графиня склонилась над сундуком, отодвигая Прасковью в сторону, я сделала вид, что тоже отшатнулась. Сломанная рука отозвалась резкой болью, от которой потемнело в глазах. Я нарочно задела рукой спинку кровати, чтобы ситуация выглядела достоверной.

— Ох! — выдохнула, якобы теряя равновесие и неловко заваливаясь на графиню.

За доли секунды я выхватила брошь и сунула ее складку нарядной пелерины. Драгоценность бесшумно скользнула в кружевной капкан пышного наряда Ее Сиятельства, и никто ничего не заметил.

— Дрянь криворукая! — возмущенно вскрикнула Анна, с силой отталкивая меня. — Не смей прикасаться ко мне грязными лапами. Дмитрий Николаевич! — завидев графа, появившегося на пороге, она бросилась к нему в поисках защиты. — Вы видите, что себе позволяет эта наглая девка?

Не удержавшись на ногах, я бухнулась на колени, прижимая к груди больную руку. В дверях, вытеснив остатки воздуха и свободного пространства, стоял Шереметев. Бледный, похожий на восковую маску, он наблюдал за разыгравшейся сценой, играя желваками на скулах.

— Что здесь происходит? — процедил он угрожающе тихо.

— Мы изобличаем воровку! — выкрикнула Анна, выпрямляясь и принимая гордый вид. — Татьяна украла мою фамильную брошь с изумрудом. Глафира видела, как она крутилась возле моей комнаты, а после что-то прятала.

Прасковья тем временем закончила потрошить сундук и взялась за постель. Но полу валялись мои вещи, только вот золота среди них не было. Экономка перетрясла каждую тряпку, везде просмотрела дважды и ничего не обнаружила.

— Ваше Сиятельство… — ошеломленно прошептала она, не скрывая облегчения. — Нет ничего. Можете сами убедиться.

— Как это нет? — возмутилась Анна и сама подлетела к сундуку, начиная по новой трепать мои вещи, даже заглянула в молитвенник. — Это она брошь украла! Глашка же видела! Подтверди!

Позеленевшая служанка испуганно икнула, с ошеломлением таращась на пустой сундук. Такой надежный и простой план трещал по швам.

— Так, когда именно ты меня видела? — повторила вопрос, обращаясь к Глафире. — Кто еще это может подтвердить? Я клянусь, что близко не подходила к покоям Ее Сиятельства и не воровала брошь. А вот ты часто крутишься вокруг барыни, сама хвастала, что новое платье от нее получила. Наверное, услужила хорошо.

— Так, на днях видела… — пробормотала девка, съеживаясь и вжимая голову в плечи. — Думала, что она…

— Довольно! — оборвал Дмитрий жалкий лепет, все его внимание было устремлено на невесту. — Анна, это переходит все границы. Сначала ты отправила мою служанку на грязные работы, где она получила травму и теперь не способна выполнять свои обязанности. Теперь, основываясь на показаниях другой крепостной девки, обвиняешь в преступлении, которое карается каторгой. Ради чего ты так стараешься ее извести?

— Неправда! Это она украла! Просто успела выкинуть или же спрятала где-то, — истерично выкрикнула графиня, нервно поправляя свой наряд и выбившиеся из прически волосы. — Пропала брошь моей матери. Александр мне этого не простит!

Анна взметнула юбками, направляясь к выходу. От резкого движения тяжелое золотое украшение, запутавшееся в кружевах, высвободилось и со звоном упало на пол, покатившись по дощатому полу прямо к ногам Дмитрия. Бриллианты засверкали в свете ламп, а крупный изумруд зловеще блеснул, словно насмехаясь над нами.

В каморке воцарилась такая тишина, что было слышно завывание ветра в простенках. Взгляды всех присутствующих прикипели к украшению. Наклонившись, Дмитрий поднял его, хищно прищурив глаза.

— Это ведь твоя брошь, Анна? — вздернув бровь, поинтересовался он. — Та самая, которую ты так настойчиво искала в сундуке Татьяны?

— Я… Я не… — графиня открывала рот и захлопывала его, как рыба в аквариуме. После принялась лихорадочно ощупывать платье, не понимая, как такое произошло. — Дмитрий, это какое-то недоразумение… Не знаю, как она тут оказалась. Должно быть, девка подбросила ее, когда толкнула меня?

— Ваше Сиятельство, помилуйте! — я всхлипнула, стараясь изобразить предельно покорный и обиженный вид. — Как же подбросила-то, одной рукой, если сама упала на пол? Я ж без помощи ни встать, ни одеться не могу. Вы же сами видели, как барыня меня оттолкнула.

Граф посмотрел на меня, сидящую на полу, затем перевел взгляд на Анну, которую распирало от злости. Его растерянность сменилась невероятной брезгливостью.

— Анна, ты нашла свою брошь. Она все время была при тебе, но ты вместо того, чтобы обратиться за помощью ко мне, устроила этот постыдный спектакль.

— Дмитрий, послушай! — графиня вцепилась в рукав его мундира, но он небрежно стряхнул ее ладонь.

— Возвращайтесь к работе! — рявкнул Дмитрий на слуг, и Глафиру с Прасковьей, как ветром сдуло. Ну а мне из собственной комнаты некуда было деваться. — Анна, тебе лучше покинуть этот дом.

Ее Сиятельство вмиг закаменела, глаза полыхнули неприкрытой ненавистью. Она посмотрела на меня так, будто вынесла смертельный приговор. Сразу стало понятно, что такого унижения графиня никогда не простит, ни мне, ни своему жениху.

— Ты пожалеешь об этом, — бросила она перед тем, как величественно удалиться из каморки.

Дмитрий даже не дернулся, чтобы пойти вслед за невестой. Он остался в комнате, мрачно глядя на раскиданные вещи и меня, сидящую на полу.

— Встань! — приказал, игра желваками на скулах.

Опираясь здоровой конечностью на спинку кровати, кое-как поднялась. Рука нестерпимо ныла после того, как я неудачно ударилась, но внутри меня горел торжествующий огонь справедливости. Жаль только, что победа отдавала горечью. Бенкендорфы так просто не сдадутся.

— Ты ведь понимаешь, что Анна этого не забудет? — граф посмотрел мне в глаза. — Это ведь ты подбросила брошь? Не знаю, как ты это сделала, но никто другой не осмелился бы. Анна не настолько глупа, чтобы примчатся с обвинениями бездоказательно.

— Прежде чем подбросить брошь вашей невесте, ее надо было украсть, — я не отвела взгляда, не собираясь ни опровергать предположение Дмитрия, ни подтверждать его. — Как бы у меня это получилось со сломанной рукой? Когда брошь пропала, из огромного количества слуг подозрение сразу упало на меня. При том, что я близко к Анне Христофоровне не подходила. Зато Глаша, на показаниях которой Ее Сиятельство выстроила обвинение, как раз крутилась возле моей каморки за полчаса до того, как все началось. Игнат свидетель, как я удивилась, застав ее здесь. Слишком много совпадений, не находите?

— Анна… — Дмитрий скрипнул зубами. — Клянусь, она больше тебя не тронет. По крайней мере, пока я здесь. Приберись тут… Лунин прав, ты слишком дерзкая для простой горничной.

Граф вышел, прикрыв за собой дверь. Оставшись одна, я обессиленно рухнула на кровать, сжимая в ладони проклятый лист с записями. Если бы я не передумала прятать брошь, дело дошло бы до личного обыска, и тогда Анна с радостью сдала бы меня брату.

Она и сейчас наверняка к нему побежит, выставляя ситуацию в выгодном для нее свете. И чем это обернется в итоге я даже близко представить не могла. Время до восстания неумолимо сокращалось, а я дальше жалких записок с предупреждением не продвинулась. Зато получила наглядный урок, что от улик нужно избавляться вовремя.

Я запалила свечу и поднесла к оранжевому пламени уголок бумаги. Лист вспыхнул, выхватывая из полумрака очертания бедной каморки, но довольно быстро прогорел и погас. Самое надежное место для хранения опасных сведения — моя собственная голова.

Избавившись от записей, способных меня погубить, я опустилась на колени и принялась собирать разбросанные вещи. Пока ползала по полу, с губ не сходила горькая улыбка. Я, студентка из двадцать первого века, только что разыграла спектакль с подброшенной вещью, чтобы спасти свою шкуру.

Ну а куда деваться, если за каждую ошибку приходится расплачиваться собственным здоровьем?

Сегодня Дмитрий выступил на моей стороне, и эта мысль приятно согревала. Но какими проблемами это обернется в дальнейшем, оставалось только гадать.

К вечеру дом снова наполнился гостями. Особняк гудел, словно растревоженный улей, слуги метались по коридорам, на кухне шкворчало масло и пахло горелым луком.

По обрывкам фраз, долетающих со служебных лестниц, уже прибыли Муравьев, Оболенский и Трубецкой — цвет оппозиции, который очень скоро окажется вне закона.

Прасковья велела мне не высовываться из каморки, все равно с однорукой толку никакого. Только под ногами буду мешаться.

Но разве я могла усидеть на месте? После того, как Дмитрий рассорился с невестой, он собирался показать заговорщикам записи, в которых каждая строчка — смертельный приговор.

Крадучись и шарахаясь от каждого резкого звука, я подобралась к кабинету графа, где собрались будущие каторжники.

— Господа, я обещал предоставить вам списки, — расслышала взволнованный голос Дмитрия. — Вот здесь указаны имена солдат и унтер-офицеров Московского и Гренадерского полков. Они все готовы присягнуть новой конституции.

Вслед за словами послышался шорох гербовой бумаги. Мне не надо было видеть всю картину, чтобы понимать — заговорщики склонились над столом, жадно впитывая информацию.

— Неразумно держать такие вещи в доме, Дмитрий Николаевич, — заметил Лунин, которого я сразу узнала по снисходительной интонации. — Жандармы не посмотрят на титул, если почуют след. Лучше сожгите все, как только мы сверим данные.

— А если кого-нибудь упустим? — возразил Шереметев. — Бумаги в безопасности. Я храню их под замком и достал только ради вас. Здесь им ничего не угрожает.

Какая наивность! — хмыкнула мысленно. — Он верил в частную неприкосновенность, когда в доме полно слуг, способных донести на хозяина, стоит поманить их обещанием лучшей жизни.

Внезапно в коридоре раздались тяжелые шаги. Я невольно напряглась, что кто-то ворвется в кабинет, когда списки лежат на виду. К счастью, это оказался Архип, только вот новости он принес неутешительные.

— Дмитрий Николаевич, Его Превосходительство Александр Христофорович Бенкендорф пожаловали вместе с Анной Христофоровной. Просят принять незамедлительно.

В кабинете тут же зашуршали бумаги, послышался скрип стульев, звук задвигаемого ящика и хлопнувшей крышки секретера.

— Зови их в гостиную. Я скоро буду! — раздался через мгновение взволнованный голос Дмитрия. — Господа, прошу вас последовать за мной! — бросил он заговорщикам, и те поспешно покинули кабинет.

После таких новостей я не могла оставаться на месте и отправилась следом, прячась за выступами и пережидая, пока мимо пробегут лакеи и служанки с подносами. Пришлось пуститься в обход, чтобы меня никто не обнаружил.

Дальний коридор вывел меня к угловой части комнаты, где находилось слуховое окошко. Жаль, что через него обзор был ограничен. Но даже так мне удалось разглядеть знаменитого Александра Бенкендорфа. Безупречный и холодный, он посматривал на окружающих так, будто видел их насквозь.

Анна переоделась в вечернее платье и выглядела безупречно. Однако излишняя бледность, высокомерный взгляд и поджатые в торжествующей усмешке губы говорили о том, что она заявилась вершить возмездие.

— Слухи по Петербургу нынче ходят дурные, Дмитрий Николаевич, — расслышала я вкрадчивый голос Александра. — Говорят, в полках происходит брожение? А некоторые молодые люди чересчур увлекаются чтением запрещенных французских книг? Вы, как верный слуга государя, не замечали ничего подобного?

— Слухи — вещь недостоверная, Александр Христофорович, — не моргнув глазом, ответил Шереметев. — Офицеры молоды, горячая кровь так и бурлит в жилах. Зачастую они не думают о том, какие громкие выкрикивают слова. Не стоит принимать их бахвальство за нечто большее.

— И все же, как мне кажется, предосторожность не бывает лишней, — влезла в разговор Анна. — Порой даже в самых надежных домах появляются люди, которые позволяют себе слишком много. Не так ли, mon cher?

— Действительно, некоторым недостает воспитания, чтобы вести себя подобающим образом, — прохладно заметил Дмитрий.

В целом, он высказывался осторожно, полунамеками, реальная подоплека которых была доступна лишь избранным. Лунин не вмешивался, но неотрывно наблюдал за Анной, как будто ждал от нее подвоха.

Поскольку я тоже неотрывно следила за ней, то заметила, как графиня чуть заметно кивнула брату. Спустя некоторое время, когда гости разбились на группы, она отвела Александра в сторону. Они оба оказались возле слухового окна, где я застыла, задержав дыхание.

— Саша, боюсь, что Дмитрий безумен, — прошептала она. — Мне известно, что он держит списки изменников у себя в доме. Прямо в кабинете, в верхнем ящике секретера. Ключ носит на цепочке, иногда оставляя его в ящике с табакерками.

— Анна, ты уверена? — Бенкендорф нахмурился. — Если хотя бы часть из того, что ты говоришь, правда, Шереметеву грозит арест и суд императора. Но, если ты ошиблась… Если в тебе говорит женская обида…

— Я собственными глазами видела эти списки, когда искала… — графиня осеклась, ее голос на мгновение дрогнул. — Искала пропавшую брошь. Дмитрий — предатель, волк в овечьей шкуре. И он защищает ту девку лишь потому, что она знает слишком много.

— Если твои слова подтвердятся, ты сослужишь государю великую службу.

— Плевать мне на службу, Саш́а, — прошипела она с глухой ненавистью. — Я хочу, чтобы он понял: нельзя менять меня на крепостную девку и надеяться, что это сойдет ему с рук. Уничтожь его! Сделай так, чтобы он разорился. А девку я лично придушу, когда он окажется в Петропавловке.

Вот, сука! — до крови закусила губу, чтобы не сорваться и не выдать себя. — Бездушная тварь, готовая отправить на плаху человека, за которого собиралась замуж.

Я не должна этого допустить! — меня прошибло ледяным потом. — Если Бенкендорф потребует обыска прямо сейчас, Дмитрия уже ничто не спасет.

На цыпочках, еле слышно, я отступила прочь от слухового окна, а после бросилась со всех ног к кабинету. У меня в запасе остались считанные минуты до того, как Александр перейдет к решительным действиям.

Я посшибала все углы, которые попались на пути, несколько раз задела сломанную руку, но ни на секунду не остановилась, не обращая внимания на боль. Ворвавшись в кабинет, я осмотрелась. Взгляд прикипел к секретеру, о котором говорила Анна.

Ключ! Где он его прячет? Неужели забрал с собой? — откинула крышку и принялась лихорадочно обшаривать ящички. — Где же эта проклятая шкатулка с табакерками? — одной рукой многого не сделаешь, но я спешила и отчаянно надеялась на чудо. — Наконец-то! — пальцы нащупали прохладный металл.

Замок ящика поддался с тихим щелчком, я выдвинула его и с ужасом уставилась на внушительную пачку бумаг, перевязанную шпагатом. Выхватив документы, прижала их к груди и огляделась.

Куда же их перепрятать? В сундук? Комод? Книжный шкаф? Все не то! — я невольно задрала голову наверх, к тому месту, где в далеком будущем висел портрет самого Дмитрия. Знал ли он, что в стене имелся тайник? Судя по тому, что я нашла именно эти списки за мгновение до смерти, они пролежали там двести лет.

В девятнадцатом веке дети часто не знали о секретах отцов. А своих родителей Дмитрий лишился довольно рано, так что ничего неудивительного.

Одна проблема — тайник находился слишком высоко. В прошлом мне понадобилась стремянка.

— Проклятье! — прошептала в отчаянии.

Взгляд упал на тяжелый дубовый стул у ломберного стола. С него, пожалуй, я могла бы дотянуться. Пришлось толкать неимоверную тяжесть и тащить стул одной рукой, уповая на то, что слуги заняты в гостиной и никто не слышит, как он скрипит. Я взмокла, пока дотащила мебельного гиганта до стены.

Взобравшись на сиденье, неловко покачнулась. Попробуйте удержать равновесие, когда голова кружится от волнения, и тело потряхивает от пронизывающего страха.

Но здоровая рука сама потянулась наверх, нащупывая на лепнине завиток, который открывал потайной механизм. Наконец, маленький лепесток поддался нажиму, послышался сухой щелчок, и часть рамы вместе с портретом императора отошла в сторону.

Я спрыгнула со стула, подхватила злополучные списки, вновь взобралась на сиденье и запихнула бумаги в нишу. После захлопнула механизм, молясь всем богам, чтобы бумаги не выпали из стены в самый неподходящий момент.

Взгляд зацепился за открытый ящик секретера. Если он останется пустым, Бенкендорф сразу поймет, что документы перепрятали. На столе Дмитрия как раз лежала книга расходов, которую Прасковья принесла на проверку. Она идеально подходила по размеру. Я впихнула ее в ящик и повернула ключ, который тут же отправился в шкатулку с табакерками.

Черт! Стул забыла! — спохватилась, расслышав в глубине коридора уверенные шаги, принадлежавшие нескольким мужчинам.

Бросившись к проклятому стулу, вцепилась в него здоровой рукой и оттащила к письменному столу. На место поставить я его уже не успевала.

— Уверяю вас, Александр Христофорович, моя коллекция редкостей достойна вашего внимания, — раздался голос Дмитрия практически рядом с дверью.

— Не сомневаюсь, граф, — все таким-же спокойным и безмятежным голосом ответил Бенкендорф. — Библиотека Шереметевых всегда славилась не только книгами, но и необычными секретами.

Шаги замерли перед дверью, ручка опасно провернулась. Я уже не успевала уйти через дверцу для слуг, поэтому нырнула за ближайшую портьеру, вжимаясь в холодное оконное стекло. Сердце колотилось так сильно, что готово было выпрыгнуть из груди.

Дверь распахнулась. Кабинет озарился светом нескольких свечей. Архип тут же направился к канделябрам, где догорали остатки и заменил свечи на новые.

— Прошу вас, дамы и господа, — широким жестом Дмитрий пригласил гостей внутрь.

В комнату вошли Бенкендорфы, за которыми проследовал граф. Он выглядел как человек, идущий на собственную казнь: бледный, с плотно сжатыми челюстями и отчаянным взглядом. Позади него маячили Лунин и Трубецкой.

Александр Христофорович сразу, будто невзначай, направился к секретеру. Он прошелся взглядом по полированному корпусу и погладил блестящую поверхность.

— Очаровательная вещь, — заметил буднично. — Работа Гамбса?

— Кажется, да, — Дмитрий нервно кивнул.

Он отошел к камину и заложил руки за спину, чтобы никто не заметил, как сильно стиснуты его кулаки. Лунин замер у входа, молча наблюдая на Бенкендорфом. От его цепкого взгляда не укрылся стул, переместившийся от ломберного столика к письменному. Затем Михаил посмотрел прямо на мою штору, будто точно знал, что за ней кто-то есть.

— Не поделитесь секретом, что вы храните в этом ящике, Дмитрий Николаевич? — Александр указал именно на правое отделение. — Должно быть, нечто ценное, раз вы так ревностно следите за мной? Будьте уверены, я умею хранить чужие тайны. Если они, конечно, не идут вразрез с государственными интересами.

— Там... — Шереметев запнулся, сглатывая вязкую слюну. — Там всего лишь хозяйственные отчеты. Не думаю, что они будут вам интересны.

— О! Вы недооцениваете мой интерес к деталям, — Бенкендорф улыбнулся хищной улыбкой победителя, который загнал зверя в ловушку. — Позвольте взглянуть?

У Дмитрия дернулось лицо, он пристально смотрел на Александра, пока его ногти впивались в ладони до крови, и молчал.

— Дмитрий Николаевич, я бы не хотел верить наветам, — голос Бенкендорфа сочился фальшивым сожалением. — Но дабы развеять сомнения и сохранить доброе имя вашего рода, я прошу вас открыть ящик.

Скрипнув зубами так, что у меня внутри все содрогнулось, Дмитрий подошел к секретеру и вытащил ключ из шкатулки. Анна подалась вперед, сверкая фанатичным взглядом, жаждущим расправы и возмездия.

Ключ легко вошел в скважину и провернулся. Я затаила дыхание, ожидая, что будет дальше. В глазах Дмитрия проступило осознание, что это конец. Он выглядел так, будто уже попрощался с жизнью, титулом и этим домом. Но не страх отражался на лице, а горечь предательства, выжигающая изнутри.

Хищно прищурившись, Александр подался вперед. Даже на расстоянии я расслышала его нетерпеливый вздох.

— Что это? — глаза у Бенкендорфа округлились, когда он увидел амбарную книгу.

Выхватив ее из ящика, он принялся лихорадочно перелистывать страницы. Дмитрий замер, уставившись на книгу, как на чудо.

— «Закуп сена для конюшен. Овса три меры. Замена подков. Свечи сальные для людской…» — бормотал Бенкендорф, бледнея на глазах. — «Щелок для прачечной три пуда… Ремонт кровли над флигелем…»

— Не может быть! — визгливо вскрикнула Анна и, бросившись к брату, вырвала книгу из рук. — Саша, я видела! Клянусь, здесь хранились списки заговорщиков. Дмитрий, должно быть, перепрятал их!

— Где видела, Анна? — Бенкендорф развернулся к сестре, опаляя таким взглядом, что графиня в ужасе отшатнулась. — В ящике, который я лично приказал открыть? И, главное, когда бы он успел их перепрятать? А, может, списки существовали лишь в твоем воображении?

У Дмитрия сами собой расправились плечи, на смену мертвенной бледности пришел гневный румянец. На невесту он взглянул с выражением такой брезгливости, будто впервые увидел, что под маской благородной дворянки прячется мстительная тварь.

— Александр Христофорович, — ледяным тоном произнес Шереметев. — Мой дом всегда открыт для друзей и гостей. Но раз уж вы сочли возможным устроить обыск, основываясь на словах этой женщины, то, полагаю, на этом наше знакомство исчерпано.

— Примите мои извинения, Дмитрий Николаевич, — процедил Бенкендорф, со злостью швыряя расчетную книгу на стол. — Даже самые преданные люди иногда ошибаются. Моя сестра, кажется, переутомилась от Петербургского климата, поэтому ее воображение сыграло с нами злую шутку.

Граф развернулся и вышел из кабинета, тяжело бухая сапогами по паркету. Анна замерла, с испугом глядя на Дмитрия.

— Вон! — с презрением бросил ей Шереметев.

— Дима, послушай… Я ошиблась, да, но хотела как лучше. Думала…

— Вон из моего дома, Анна Христофоровна! — рявкнул Дмитрий, не глядя на бывшую невесту. — Я расторгаю помолвку. Надеюсь, вам не нужно объяснять, почему? Вещи будут присланы завтра утром. Больше я вас не задерживаю. Отныне вы нежеланный гость в этом доме.

Кусая губы от гнева, чтобы не сорваться и окончательно не потерять лицо, Анна вылетела из кабинета вслед за братом.

— Господа, мне нужно побыть одному, — уже мягче обратился к друзьям, и они тихо испарились, притворив за собой двери.

Дмитрий подошел к столу и устало опустился в кресло. Он шумно выдохнул и обмяк, закрывая ладонями лицо. Некоторое время граф так и сидел, не двигаясь, а после пододвинул к себе книгу расходов, раскрыл ее посередине и бездумно уставился на колонки цифр, выведенные моей рукой.

Внезапно Шереметев вздрогнул. Похлопав себя по карманам, выудил смятый клочок бумаги, в котором я узнала свою записку. Бережно расправив лист, он положил его рядом с записями в книге. Его взгляд так и метался между колонками цифр и строчками в письме, будто он сравнивал почерк, уловив в них что-то общее.

Подскочив с места, он уставился вдаль, будто его накрыло озарением. Дмитрий глубоко задышал, хватая воздух так, словно его не хватало. Затем развернулся к проходу для слуг, перевел взгляд на стул, следом — на пустое место рядом с ломберным столом и, кажется, понял…

Никакого чуда не случилось ведь на самом деле. И записи из секретера исчезли не просто так.

— Выходи, Татьяна, — произнес он властно, развернувшись в сторону занавешенного окна. — Я знаю, что ты здесь.

Прятаться я больше не видела смысла, поэтому откинула тяжелую ткань портьеры и вышла на свет. Взгляд Дмитрия встретила смело, не стала опускать глаза.

— Ваше Сиятельство, — присела в реверансе.

Гипнотизируя тяжелым взглядом, Дмитрий подошел ко мне и жестом велел подняться, после чего указал на стол, где лежали бумаги.

— Это ведь ты написала! — указательным пальцем ткнул в книгу расходов. — Твой почерк. И это — тоже!

— Верно, Дмитрий Николаевич, — признала, гордо вскинув голову.

— Кто ты такая? — Шереметев схватил меня за плечи. — Как узнала о планах Тайной канцелярии? Какая девка из людской способна писать так, как учат в лучших пансионах для благородных девиц? Ты не моя Татьяна! Она была совершенно другой…

— Та Татьяна, которую вы помните, умерла, — еще раз повторила то, что уже не раз говорила. — И вы сами приложили к этому руку. А я пришла на ее место для того, чтобы вы не отправились вслед за ней в могилу. Или в Сибирь…

Шереметев отпрянул, словно я ударила его током.

— Значит, списки... — он оглянулся на секретер.

— Спрятаны за портретом императора, — кивком указала на стену. — Механизм тайника замаскирован лепниной. Пусть они полежат там, хотя лучше всего их сжечь на случай повторного обыска.

— Бенкендорф не имел права… — начал было Шереметев, но осекся и долго смотрел на меня не верящим взглядом, будто увидел привидение.

— Ты спасла меня, — наконец, выдавил он.

— Вовсе нет, — пожала плечами и невольно поморщилась, когда сломанную рука отозвалась тянущей болью. — Я спасала себя. Что со мной будет, если вас арестуют? Имущество будет конфисковано, а крепостных продадут с молотка. И не факт, что новый хозяин будет обращаться лучше.

— Откуда ты? Как… Как, вообще, такое возможно? У меня в голове не укладывается.

— На самом деле я такой же человек, как и вы. Только родилась на двести лет позже. В том моем будущем я умерла, и это произошло здесь, в вашем доме. Вероятно, моя душа переместилась в прошлое и заняла освободившееся тело. Очнулась я уже в каморке, когда вы пришли проведать Татьяну.

— Разве так бывает? — Дмитрий уставился на меня, как на чудо, и протянул руку, погладив по щеке. — Так странно, ты теплая и живая. Выходит, ты знаешь все, что должно произойти?

— Не все, но достаточно, чтобы предупредить вас: декабрь будет кровавым, — смахнула его ладонь и посмотрела в глаза. — Если хотите пережить восстание, вам придется меня выслушать. И очень внимательно!

— Говори, Татьяна. Я тебя внимательно слушаю… — Дмитрий перехватил мою руку и поцеловал, проникновенно глядя в глаза.

Невесомое прикосновение его губ отозвалось в теле электрическим разрядом. В мире, где я находилась в положении бесправной вещи, этот поцелуй означал признание равной себе.

Прежняя Татьяна в этот момент растаяла бы и простила графу всю боль, которую он причинил. А я хотела выжить и не сгинуть в грядущем безумии. И для этого необходимо было заставить его меня выслушать и, главное, поверить.

— Вы желаете узнать будущее, Дмитрий Николаевич? — осторожно высвободила руку. — Боюсь, оно вам не понравится. Правда — слишком горькое лекарство, а вы привыкли к сладкой лжи. Готовы ли вы узнать, чем закончится ваше восстание и что оно принесет заговорщикам?

Дмитрий выпрямился, досадливо поджав губы. Он вернулся к столу и подхватил записку, сминая ее в кулаке.

— Ты спасла меня, — снова повторил он. — Ты, которая должна меня ненавидеть за то, как с тобой обошелся. А вот Анна, которой я так доверял, намеревалась меня уничтожить. Как ты узнала? Когда подменила бумаги, ведь я сам положил их в ящик не далее, как полчаса назад? И главное, зачем?

— Затем, что не желаю гнить в тюрьме, — подошла ближе к графу, но так, чтобы нас разделял край стола. — Ваше «Северное общество» — карточный домик. Вы строите его на песке, воображая, что возводите храм свободы. Но наступит прилив, и от вашего храма не останется ни песчинки.

— Как ты смеешь судить о вещах, в которых не разбираешься? — вскинулся Дмитрий, полыхнув гневом. — Мы хотим блага для России! Мы желаем, чтобы наступила эпоха чести и закона!

— Чести? — усмехнулась, игнорируя вспышку боли в плече. — Вы говорите о чести, пряча в столе списки заговорщиков, готовых выступить против законной власти? Или о законе, который сами же нарушаете, владея другими людьми, как скотом? Очнитесь уже! Ваше восстание обречено.

— Откуда это в тебе? — Дмитрий подался вперед, склоняясь так близко, что наши лица оказались на одном уровне. — Ты говоришь ее голосом, но двигаешься и думаешь совершенно иначе! Ты совсем другая. Прежняя Татьяна была кроткой и ласковой. Она любила меня…

— Я ведь уже сказала, что она умерла. Вы убили ее своим решением отослать с глаз долой, чтобы угодить невесте, которая вас предала, — выпалила, испытывая горькое удовлетворение от того, как на лице Дмитрия проступает мертвенная бледность. — Теперь вместо вашей Татьяны я. И мне известно будущее, которое вы еще можете изменить.

— Ты ведьма? Или юродивая? — отшатнулся от меня, как ужаленный.

— Называйте, как хотите, — я тяжело вздохнула, понимая, что от дальнейшей реакции Дмитрия зависит будущее. — Но выслушайте меня: сентябрь уже пролетел, осень в разгаре. До кровавой развязки осталось не так много времени. Император Александр не доживет до конца года. В ноябре он отправится в Таганрог, откуда живым уже не вернется. В поездке он подхватит лихорадку, от которой сгорит меньше, чем за две недели.

В кабинете повисла тягостная тишина. Дмитрий замер, опасаясь пошевелиться. В этом времени предсказание смерти императора приравнивалось к государственной измене.

— Замолчи! — выдохнул он. — За такие слова тебе язык могут вырвать.

— А за правду — выпороть или даже казнить, — печально усмехнулась. — Но я не предсказываю его смерть, а знаю, что его не станет девятнадцатого ноября тысяча восемьсот двадцать пятого года. После его трагической смерти наступит междуцарствие. Вы будете метаться, не зная, кому из наследников присягать — Константину или Николаю. Ваше тайное общество решит, что это тот самый момент, когда следует заявить о себе. Четырнадцатого декабря вы выйдете на площадь…

Я запнулась, не в силах говорить из-за подступившего к горлу кома. Страницы учебника оживали на моих глазах, предвещая скорую трагедию, и это рождало внутри странное ощущение.

— Вас будет много, Дмитрий Николаевич, — продолжила сдавленным голосом. — За новую власть будут сражаться лучшие люди империи. Но вы проиграете, потому что среди вас нет единства. Вы боитесь собственного народа больше, чем жандармов. И вы не добьетесь ничего, кроме гибели сотен людей на Сенатской площади. Ваша жертва будет напрасной. Свободу крестьяне увидят лишь спустя тридцать шесть лет.

В моей голове всплывали лекции и сухие факты, за которыми в этом времени стояли живые люди.

— Пятерых заговорщиков казнят по приказу Николая первого, — я перешла на шепот, потому что подводил голос. — Рылеева, Пестеля, Каховского, Бестужева-Рюмина и вашего друга Муравьева вздернут на виселице тринадцатого июля двадцать шестого года на конверке Петропавловской крепости. Все остальные, чье участие в заговоре будет доказано, отправятся в Сибирь и сгниют в рудниках. Вы можете оказаться среди них, если не перестанете играть в революцию.

— Откуда ты знаешь эти имена? — глаза Дмитрия расширились в ужасе. Он никак не хотел мне поверить. — Пестель на юге, мы даже ни разу не встречались. Я сам только недавно узнал… А Каховский?..

— Потому что в моем мире восстание уже произошло, и мы подробно изучали его на уроках истории. Мне известно почти все, что касается тех кровавых событий. Знаете, кого Анна привела в ваш дом сегодня? Будущего следователя, вошедшего в состав комиссии по делу декабристов. Не удивляйтесь, потомки нарекут вас именно так — декабристами. Александр Бенкендорф будет лично командовать правительственными войсками на правом фланге и Васильевском острове. А в дальнейшем возглавит Третье отделение жандармерии, которое будет заниматься политическим сыском.

Дмитрий на негнущихся ногах доплелся до кресла и рухнул в него, закрыв лицо руками. Вероятно, в это мгновение рушились его идеалы и надежды, которые он возлагал на восстание.

— Это невозможно, — простонал он. — Мы же хотим равенства. Ратуем за то, чтобы закон был единым для всех…

— Чтобы закон стал единым, нужно сначала увидеть человека в том, кто чистит ваши сапоги, готовит еду или заправляет постель, — приблизившись, я коснулась его плеча. — Вы желаете изменить мир вокруг, при этом не меняя себя. Вы грезите конституцией, но даже не знаете, как живут ваши крепостные. Для народа вы не освободители, а барчуки, которые затеяли очередную драку между собой.

— Если ты говоришь правду… — Дмитрий вскинул голову, впиваясь взглядом, полным болезненной тоски и безысходности. — Если это правда, то что мне делать? Бежать?

— Бегством вы ничего не исправите, — я покачала головой. — Этим шагом вы только признаете собственную вину. Вам необходимо остаться. Но при этом перестать быть частью толпы, идущей на бойню. Необходимо действовать тонко и продуманно. Вы — граф Шереметев! У вас есть имя, связи и знания грядущего, которое никому не известно. Если мы сможем удержать войска от кровавой бойни, то изменим историю и спасем тысячи жизней.

На миг я запнулась, понимая, что иду по тонкому льду. Если нам удастся переделать историю, кто знает, случится ли когда-нибудь то будущее, из которого я пришла? А вдруг сработает «эффект бабочки», и привычного мне современного мира никогда не будет? С другой стороны, я уже находилась в прошлом, хронология которого изменилась с моим появлением.

— Почему ты помогаешь мне? — Дмитрий исполнился подозрительности. — Если знаешь, что я причина твоих страданий. Если ненавидишь…

— Я ненавижу крепостное право, превратившее людей в рабов, — ответила честно. — А вас… — задумалась, пытаясь отыскать в себе искры злости, которые одолевали меня в первые дни. — Не знаю, сейчас мне сложно это понять. Я просто хочу выжить. Так уж получилось, что моя жизнь тесно переплелась с вашей.

Шереметев поднялся и подошел к окну, за которым шумела ночная Фонтанка. Свечи в канделябрах почти прогорели, отбрасывая длинные тени на стены. В кабинете воцарилась гнетущая тишина.

— В Таганроге, говоришь? — спросил граф, уставившись в темноту.

— Он простудится во время посещения Георгиевского монастыря в Фиоленте. Сначала проявится кашель и первые признаки недомогания. По возвращении в Таганрог к кашлю добавится озноб и боль в подреберье. Пятого ноября врачи зафиксируют горячку, учащенное сердцебиение и рвоту. Седьмого ноября состояние ухудшится, но император откажется от лекарств. Девятого — самочувствие немного улучшится, но затем снова сменится сильным жаром. Александр будет испытывать мучительную жажду. С каждым днем его здоровье будет только ухудшатся. Девятнадцатого ноября около одиннадцати часов пополудни его не станет, — сухо перечислила факты из учебника. — Вы легко проверите мои слова, когда в столицу придут первые тревожные вести.

— Если ты права, Татьяна, — Дмитрий обернулся, глядя на меня с отчаянной решимостью, — если государь действительно умрет, я сделаю все, что ты скажешь. Но до тех пор ты будешь находиться рядом. Никаких больше подвалов или прачечных. Я хочу знать все! Мне важно понять, кто ты на самом деле.

— В данный момент, ваша горничная, Дмитрий Николаевич, — присела в низком поклоне. — И ваш единственный шанс не оказаться на эшафоте. Полагаю, мне лучше уйти? Гости все еще ожидают вашего возвращения, не стоит давать лишнего повода для сплетен.

— Конечно, Татьяна. Иди, отдыхай, — отпустил меня граф. — Но завтра утром жду тебя в кабинете.

Пока шла к двери, чувствовала на себе тяжелый взгляд Дмитрия. Что сейчас творилось в его душе, мне оставалось только гадать. Но внутри меня зрела решимость изменить этот мир.

Ну, что, Таня? — пришла мысль перед сном, в который провалилась, едва добравшись до кровати. — Ты хотела практику по истории? Вот и получай. Не забудь только, что экзамен будет принимать сама жизнь.

Изменения в Фонтанном доме начались с раннего утра. Я проснулась сама, привыкнув уже подниматься с рассветом, но выбираться из теплой постели никак не хотелось. Ко мне прибежала Фекла, сверкая глазищами.

— Вставай, соня! — растормошила меня. — извини, что вчера не успела тебе помочь с платьем. Гости допоздна нагулялись. А у нас тут такое творится! Глашку-то в деревню отправляют. Прасковья пришла утром и велела ей собирать вещи. А других девок отправила в комнаты барыни. Тоже, стало быть, вещи собрать. Видать, кошка между нашим хозяином и его невестой пробежала. Разорвал Дмитрий Николаевич помолвку-то. Глафира локти кусает — сама на себя не похожа. Теперь все, кто перед Анной заискивал, за свои шкуры боятся. Лакеев, что за подслушиванием замечены, граф тоже распорядился отослать.

— Глашка заслужила! — я хмыкнула, припоминая, как эта гадина хотела подкинуть мне брошь. — И это еще граф мягко с ней поступил.

Вторая разительная перемена произошла с едой. На завтрак нам подали густую кашу с маслом и пироги с чаем. А на обед — наваристые щи с мясом и кусок белого хлеба.

Слуги шептались, не понимая причин столь разительных перемен. Особенно обсуждали приказ барина, который категорично запретил ставить женщин на разгрузку угля, а ведра с водой и прочие тяжести надлежало таскать только мужчинам.

Неужели мои слова достигли цели, раз Дмитрий начал наводить порядок в собственном доме?

Вопреки ожиданиям, продолжения разговора сегодня не состоялось. Видимо, графу требовалось время, чтобы осознать все то, что я ему рассказала. Зато вечером в доме снова собрались старые знакомые. Дмитрий позвал меня прислуживать, хотя с одной рукой от меня толку было мало. Разве что вина могла подлить, да и только.

Тема разрыва помолвки тактично не обсуждалась, зато возникла жаркая дискуссия по обсуждению планов после захвата власти. Шереметев больше не слушал друзей, с восторгом принимая все их идеи, он задавал неудобные вопросы.

— А что будет дальше, Кондратий Федорович? — обратился к Рылееву после его пламенной речи о свободе и равенстве. — Допустим, мы вывели полки и захватили сенат. Где план гражданского управления? Что мы скажем мужикам, когда они спросят, чем платить подати и на чьей земле пахать?

— Дмитрий, мы дадим им волю! — Рылеев порывисто всплеснул руками. — Народ поймет нас, когда увидит, что оковы пали.

— А вы, Михаил Сергеевич, — граф развернулся к Лунину. — Тоже верите в магическую силу слова?

— Я верю в силу оружия и пушек, — лениво отозвался Михаил. — Наш поэт прав в одном: крови не избежать. Вопрос лишь в том, чья она будет.

Дмитрий мельком взглянул на меня. В его глазах я прочитала осознание правды, о которой я предупреждала. Заговорщики намеревались штурмовать крепость, вооружившись пламенными одами и надеждой. Не было выработанной стратегии, логистики или четкого понимания, кто возьмет на себя ответственность, когда начнется вооруженное столкновение.

— Господа, а вам не кажется, что мы начали строить здание с крыши? — произнес Дмитрий, и после его вопроса в кабинете воцарилась тишина. — Мы желаем равенства, но при этом боимся своего же народа. Боремся за свободу, но не желаем давать ее собственным слугам, чтобы не лишиться привычного комфорта. Не кажется ли вам, что мы просто меняем один произвол на другой?

Муравьев вспыхнул и с горячностью принялся цитировать конституцию, приводить примеры древней Греции и западных стран, где свобода уже вовсю «процветала». Однако Дмитрий уже не слушал. Его вера в общее дело дала глубокую трещину, и я знала, чьи слова зародили в нем эти сомнения.

— Они не желают слушать, — после ухода гостей, поделился со мной Дмитрий. — Я не знаю, как достучаться до них, объяснить ошибочность суждений.

— Но вы уже начали сомневаться в том, что еще вчера сами поддерживали с убежденной горячностью. Значит, у вас получится зародить в них искру сомнений. Быть может, именно ваши слова заставят Трубецкого передумать и не явиться на площадь, а Каховского не стрелять в Николая? — коснувшись руки графа, с надеждой заглянула ему в глаза. — Кровопролития можно избежать, если удастся спасти Милорадовича. Мы не должны допустить, чтобы героя войны убили подлым ударом в спину. В моем прошлом ему удалось убедить войска не выступать против законной власти, потому что он получил убедительные доказательства того, что Константин отрекся от права на престол.

— А я, Татьяна? Что во время восстания делал я?

— Защищали законную власть, — грустно улыбнулась. — Представьте мое удивление, когда увидела вас в окружении заговорщиков?

— Значит, ты — мой ангел-хранитель? — Дмитрий шумно выдохнул и накрыл мою ладонь своей.

— Вовсе нет, я… — смутилась от жаркого взгляда, которым опалил меня граф. — Мне пора идти. Позову кого-нибудь, чтобы помогли убрать со стола.

На следующее утро я помогала Прасковье принимать товар у зеленщика, когда у ворот Фонтанного дома остановилась карета с гербами Бенкендорфов. Архип поспешил навстречу и поклонился, принимая конверт, запечатанный сургучом.

Камердинер скрылся в доме, видимо, передавая послание графу от невесты, и довольно скоро вернутся с ответом.

— Барин не велели принимать, — расслышала я бесстрастный голос Архипа. — Сказали, дома его нет и в ближайшее время не предвидится.

Дверца кареты захлопнулась с такой силой, что лошади испуганно всхрапнули. Кучер тут же подстегнул их, и сорвался с места.

Интересно даже, на что Анна рассчитывала?

Об этом узнала вечером, когда Дмитрий заглянул ко мне в каморку и бросил конверты, надушенные французскими духами, поверх учетной книги, в которой я подбивала расходы за день.

— Анна просит прощения. Пишет, что бес попутал. Она потеряла голову от любви и поступила так из страха меня потерять, — пояснил он в ответ на мое немое изумление.

— И вы ей поверили? — удивилась уже тому, что Шереметев пришел обсуждать бывшую невесту ко мне.

— Я видел ее взгляд, когда открывал тот злополучный ящик. Никакой любви там в помине не было. Одна только жажда мести. Знаешь, Таня… — он запнулся и отвел взгляд, будто не знал до конца, стоило ли мне говорить. — Сегодня я распорядился пересмотреть условия выкупа для нескольких семей из дворовых. Начну с тех, кто обучен грамоте. Они смогут работать на меня, получая жалованье. Ты права в том, что изменения надо начинать с собственного дома.

— Значит, не зря сломала руку, — покачала головой, понимая, что в ином случае могла бы не увидеть момента, когда Глашка подбрасывала брошь, и не изучила бы внутренние ходы дома, пользуясь освобождением от работы. — Если бы не это, я вряд ли подслушала разговор Анны с братом и не успела бы перепрятать злополучные списки. Кстати, вы от них избавились? Нельзя недооценивать мстительность Бенкендорфов.

— Для повторного обыска у Александра должны быть веские доказательства. Я решил, пусть лучше они лежат в отцовском тайнике, — произнес Дмитрий, положив теплую ладонь мне на плечо. — Ты ведь должна обнаружить их в будущем. Что, если я их заберу оттуда, и тем самым изменю ход событий? Я бы не хотел лишиться своего ангела-хранителя.

Ага, как же! — хмыкнула мысленно. — Если бы он знал, что этот «ангел» еще месяц назад мечтал только об одном — не провалить экзамен по историографии и пойти в кино с парнем, который в итоге оказался последней сволочью.

— Таня, завтра ты переедешь в комнату на бельэтаже, — огорошил меня Дмитрий перед уходом.

Я даже возразить ничего не успела, как граф стремительно вышел из каморки.

Переезд случился на рассвете. Я едва проснулась, как прибежала Прасковья и велела поторопиться, а то барин с вечера настрого наказал перевезти меня и мои пожитки.

А мне и собирать особенное нечего. В сундуке, который шустро перенесли в гостевую спальню на втором этаже, хранились все мои немногочисленные «богатства».

Оказавшись в комнате, пахнущей сушеной лавандой и дорогим воском, я даже растерялась. После нищеты, в которой провела последние недели, все вокруг казалось слишком вычурным.

Кровать по ширине раза в четыре превышала узкие койки, которые стояли в девичьей. Ноги утопали в мягком ворсе ковра, глаз приятно радовал текстиль пастельных тонов. Я присела на край кровати и провела огрубевшей ладонью по шелковому покрывалу.

Непривычно-то как!

Взгляд растерянно скользнул по шелковым обоям на стенах и замер на прямоугольном зеркале в золоченой раме.

Как же убого я выглядела на фоне этой роскоши!

Но это место определенно лучше той каморки, к которой уже привыкла. Теперь в моем распоряжении имелся персональный секретер с набором писчих принадлежностей. На столике у зеркала лежал новый гребень для волос, а в комоде я нашла шелковые сорочки и нижнее белье, которое полагалось только благородным дамам. У Феклы сразу глаза загорелись, когда она увидела, где я теперь живу.

— Можно? — спросив разрешения, девушка присела на кровать и откинулась на спину, широко раскинув руки. — Какая же мягкая! Счастливая ты, Танька! — без толики зависти вздохнула она. — Хозяин так тебя обхаживает, как барыню какую. Ты уж нас не забывай. Не зазнавайся, ладно?

— Даже и не думала, — фыркнула возмущенно. — Думаешь, сюда переехала и сразу забыла, как ты за мной ухаживала? Я и сейчас без твоей помощи одеться нормально не могу.

— Ты уж замолви за меня словечко перед Дмитрием Николаевичем, чтобы к тебе приставил, а? — скорчила умоляющую рожицу служанка. — Я очень сильно стараться буду, ни чуточки не пожалеешь.

— Да неудобно мне как-то, что ты мне прислуживать будешь, — ответила честно. — Мы же вместе в одной комнате жили, работали бок о бок.

— Так, неужто я тебе не угодила чем? — обиженно захлопала глазами Фекла. — Или другому кому-то место теплое пообещала?

— Никому я ничего не обещала! Глупости какие, — посмотрела на девушку с недоумением. — Вот, рука подживет, и сама со всем прекрасно справлюсь.

Глядя на то, как Фекла поникла и расстроилась, я попыталась объяснить, почему не хочу, чтобы она прислуживала. Для меня между дружеской помощью и трудовой повинностью была огромная разница, а вот для Феклы ее не существовало.

— Мне ж не трудно с одеждой помочь или горшок вынести, — служанка хлюпнула носом. — К тебе же все равно кого-то приставят. Не меня, так другую девку. Уж лучше я тебе прислуживать, чем в подвалах белье полоскать.

— Ну, если так, то, разумеется, замолвлю за тебя словечко, — закивала я. — Можешь приходить сюда почаще и говорить, что я вызывала.

Фекла просияла и кинулась мне на шею обниматься. Я невольно охнула, когда она случайно задела сломанную руку.

— А принеси-ка нам сладкого чаю! — подмигнула лукаво, стараясь не обращать внимания на боль. — И печенья захвати, чтобы на двоих хватило. Вместе почаевничаем, все равно тут никто не увидит.

Девушка радостно побежала исполнять поручение, уже предвкушая, что попробует сладости, которые только гостям подавали. Мне даже интересно сделалось, скажет ли что-то поперек Прасковья или нет.

Как выяснилось, переезд наверх предусматривал и все остальные привилегии, положенные гостям. На кухне Фекле выдали поднос с заварником и чашкой, а еще печенье прислали и вазочку с вареньем.

Однако не все с этим переездом складывалось радостно. Дмитрий пришел ко мне в комнату тем же вечером. Вошел без стука, осмотрелся, как устроилась на новом месте, и занял большое кресло, в котором я днем приноровилась читать.

— Расскажи мне еще, Татьяна, — попросил он, ничуть не скрывая любопытства. — Про мой дом. Ты говорила, он простоит двести лет?

— Простоит, — справившись с шоком, что со сменой декораций некоторые вещи остались неизменными, я приподнялась с кровати и присела на край, свесив ноги вниз. — Там спасут тысячи жизней, а ваш золотой щит с девизом «Бог сохранит все» будет висеть над входом даже тогда, когда от империи не останется следа. Ваше имя запомнится потомком по Странноприимному дому, а не по балам и званиям.

Дмитрий замер, жадно впитывая каждое слово. Его глаза светились горделивым блеском от осознания того, что даже спустя двести лет имя Шереметевых останется в памяти.

— Значит, не зря… — он с облегчением выдохнул. — Значит, наши деяния не напрасны. А что станет с Россией? Неужели все, во что мы верим, превратится в прах?

— Она выстоит, — я горько вздохнула. — Но сначала ей придется пройти через такие мясорубки, которые вам в кошмарах не могли присниться. Впереди нас ждут войны, каких мир еще не видел. Наступит время, когда братья начнут убивать друг друга за идею, которая окажется пшиком. Много всего произойдет, за один раз не пересказать.

Шереметев поднялся с кресла и подался ко мне, припадая на колено и накрывая мою руку, лежащую на коленях, ладонью. Он смотрел на меня с таким восторгом, будто между нами не существовало сословной пропасти.

— Какая же ты странная, Таня, — бархатистым голосом продолжил он, сжимая мои пальцы. — Пророчишь жуткие вещи, а у самой руки дрожат. Смотришь на меня свысока, но при этом покорно склоняешь голову. Кто ты? Кем была в своем мире?

— Обычным человеком, свободным, как и все жители нашей страны, — ответила, не в силах оторвать взгляда от его завораживающих глаз. — Училась в университете, пыталась понять, почему из века в век люди совершают одни и те же ошибки. А в результате сама оказалась частью истории.

Дмитрия поднял руку и коснулся моей щеки, очерчивая большим пальцем скулы, трогая выбившуюся прядь волос. В его действиях было столько нежности и не выплеснутого желания, что мне сделалось не по себе. Сама обстановка вокруг, полумрак и приглушенный трепет свечей, располагали к более близкому общению, не подразумевающего отказа. Именно это меня и пугало до чертиков. И еще предательский отклик тела, которое не должно так реагировать на человека, приказавшего меня выпороть.

— Я распорядился, чтобы для тебя готовил мой повар, — прошептал граф, поднимаясь с колена и подсаживаясь ближе. — Тебе необходимо восстанавливать силы. С сегодняшнего дня ты будешь есть то же, что и я.

— Зачем вы это делаете? — я попыталась отсесть, но Дмитрий властно удержал меня рядом, приобняв за талию. — Желаете купить меня вкусной едой и хорошими условиями? Это не изменит факта, что вы владеете мной, как вещью, — полыхнула яростным взглядом. — Никакие ваши усилия не отменят того, что на моей шее затянулся рабский ошейник.

— Злишься на меня? — Дмитрий нахмурился, но отступать явно не собирался. — Злость лучше, чем мертвое равнодушие, которым ты меня встретила после болезни. Ты нужна мне, Татьяна, и я не оставлю попыток завоевать твою любовь.

Шереметев поднес к губам мою здоровую руку и приложился к ней губами, целуя не только тыльную сторону, но и внутреннюю чувствительную часть. Меня от этого горячего прикосновения будто молнией прошибло, а внизу живота сделалось горячо.

— Не думаю, что это возможно, — выдавила, старательно подавляя неадекватную реакцию собственного тела. — Никакие усилия не смоют тот ужас, что мне довелось пережить.

— И все же я постараюсь исправить вред, который причинил, — отпустив мою ладонь, Дмитрий поднялся. — Завтра пришлю тебе лучшего лекаря и лично прослежу, чтобы твои раны зажили как можно быстрее. Отказаться ты не можешь. Теперь твое здоровье — моя забота, Татьяна. Или как тебя звали там?..

— Таней, — выдохнула я, отчаянно кусая губы.

— Значит, буду звать тебя так, — он одарил меня жарким взглядом напоследок и вышел, а через пять минут ко мне в комнату бочком протиснулась Фекла, притащив с собой поднос с ужином.

На этот раз вместо постной каши и чая мне полагался фазан под ягодным соусом, тушеная капуста, паштет, тончайшие ломтики домашнего сыра, белый хлеб, тарелка с фруктами и бокал вина в хрустале.

— Садись, Феклуш, будем ужинать, — пригласила подругу за стол.

— Да неужто, можно? — радостно просияла она.

— Можно, конечно, только отчего-то кусок в горло не лезет, — пробормотала, глядя на все это великолепие.

Поднявшись с кровати, я подошла к окошку и выглянула во двор, где в вечернем сумраке все еще сновали слуги. Они мыли, чистили, таскали мешки с углем и ведра с водой. Для них ничего не изменилось. Это только меня Дмитрий решил оградить от тягот жизни крепостной служанки, потому что хотел удержать рядом и вернуть прежнее отношение.

Засиделись мы допоздна, пока справились со всеми блюдами. Затем Фекла помогла мне снять платье, ополоснуться в тазике и облачиться в шелковую сорочку. Сон на мягкой кровати выдался тревожным, наполненным громкими выкриками и свистом плети.

Мне снились кошмары, в которых я убегала по узким коридорам Фонтанного дома. Пыталась достучаться в двери, которые превращались в зеркала. А в них отражалась прежняя Татьяна с потухшим взглядом и окровавленным подолом.

Проснулась в поту, когда дом уже пробудился, а за окном давно расцвело. Вероятно, я металась во сне и ненароком задела больную руку. Она неприятно ныла и пульсировала тупой болью. В этом времени никто еще не придумал антибиотиков или обезболивающих, поэтому приходилось терпеть все эти неприятные стадии заживления.

Я еще глаза толком не продрала, когда дверь неожиданно распахнулась и ко мне стремительной походкой вошел Дмитрий. Следом за ним проследовал невысокий полноватый мужчина в строгом темном сюртуке и старомодном парике. В руках он сжимал объемистый саквояж.

— Татьяна, — в два счета преодолев расстояние от двери, Шереметев замер у изножья моей кровати, взглядом поедая моей растрепанный полусонный облик. — Как и обещал, я привез тебе лучшего доктора. Познакомься, это Федор Петрович Гааз…

Я ошеломленно захлопала глазами, уставившись на «святого доктора», который положит жизнь на облегчение участи каторжан. За толстыми стеклами очков, умостившихся на переносице, на меня в ответ смотрел добрейшей души человек. Его девиз «Спешите делать добро» я видела на многих памятниках двадцать первого века.

— Здравствуйте, милое дитя, — поздоровался доктор глубоким приятным голосом.

Он подошел к моей постели и присел на стул, который заботливо подставил Архип, незаметно появившийся следом.

— Не бойтесь. Я здесь лишь затем, чтобы вам помочь.

— Я и не думала бояться человека, который не делит людей на господ и рабов, когда им больно, — ответила прежде, чем успела прикусить язык.

Дмитрий напрягся, глядя на меня с изумлением, а Гааз удивленно вскинул бровь.

— Откуда вам это известно? — доктор бросил пытливый взгляд на графа, а затем снова посмотрел на меня с таким видом, будто нашел единомышленника. — Дмитрий Николаевич, вы не говорили, что ваша подопечная обладает столь проницательным умом. Право, я восхищен.

Дмитрий скрипнул зубами и промолчал, играя желваками на скулах. Ему явно не понравилось, что доктор проявил ко мне внимание подобного рода.

— Позвольте взглянуть на вашу руку? — Федор Петрович подался вперед и принялся разматывать лубки.

Осмотрев перелом, Гааз довольно кивнул и попросил приспустить сорочку, чтобы обработать спину. В зеркале я увидела, как доктор изменился в лице, когда увидел полосы от плети. Он не стал причитать или упрекать Дмитрия, только прикрыл глаза на мгновение и беззвучно зашевелил губами, будто читал молитву.

— Жестокость — это болезнь души, — с грустью произнес он, смазывая шрамы прохладной мазью. — Ваше тело молодо, оно справится. Главное, чтобы сохранилась внутренняя чистота.

— Чистота? — я горько вздохнула. — Федор Павлович, если б вы знали, сколько жизней можно было спасти одной лишь чистотой. Вы лечите разные раны, касаетесь многих людей за день, но известно ли вам, что инфекция передается через руки? Если бы лекари мыли их в спирте, кипятили бинты и инструменты или хотя бы обмывали в горячей воде перед каждой операцией, смертность в ваших больницах упала бы втрое.

— Мыть руки спиртом? — Гааз замер с баночкой мази в руках. — Но зачем? Мы ведь используем стиранные полотна. И руки обычно содержим в чистоте.

— Вещи лишь кажутся чистыми, но на них живут невидимые глазу… — я запнулась, подбирая наиболее подходящие этому времени слова. — Мелкие сущности. Гниль передается от одного больного к другому через руки врача. Спирт и кипячение убивают эту «невидимую смерть». Инструменты же лучше прокаливать на огне или кипятить перед каждым использованием.

— Милое дитя, какую любопытную вы озвучили мысль, — Гааз взглянул на меня с таким восторгом, будто я открыла ему тайну мироздания. — Не исключено, что науке еще ничего не известно об этих ваших сущностях. Но эмпирически… Да, это бы объяснило многие неудачи. Голубушка, как же вам открылись такие знания… — удивился доктор, но Дмитрий не дал ему договорить и вклинился между нами, решительно отстраняя доктора.

— Довольно на сегодня, Федор Петрович. Татьяна еще слаба после болезни. Разве не видите, что она бредит? Какие сущности? Какие припарки? Откуда у крепостной девки возьмутся подобные идеи?

— Да-да, Дмитрий Николаевич, вы безусловно правы, — засуетился доктор, собирая инструменты. — Но я просто обязан навестить Татьяну через пару дней. С вашего дозволения, разумеется. Тогда мы и продолжим наш спор. Поистине, пути Господни неисповедимы.

— Дмитрий Николаевич, а почему вы считаете, что идеи должны зависеть от сословия? — я возмущенно посмотрела на графа. — Болезнь не спрашивает паспорт, если решила сожрать человека. Федор Петрович, послушайте меня. В ваших больницах люди часто мрут в очередях, не дождавшись помощи. Почему бы не ввести сортировку? Тех, кто на грани смерти сразу пропускать вперед — к лучшим врачам. Тех, кто способен подождать — в сторону. А еще можно создать «летучие отряды». В смысле, быстрые кареты с лекарем и сумкой инструментов, которые будут дежурить в городе. В этом случае не больной будет ползти к вам, теряя кровь и драгоценные минуты жизни, а помощь сама поспешит к нему.

— Сортировка? Отряды? — Гааз подскочил со стула, едва не опрокинув саквояж. — Боже мой! Это же гениально. И так просто! Дитя мое, где вы могли услышать об этом?

— Сама придумала, — пожала плечами. — Когда не приходится надрываться, таская мешки с углем, мысли посещают удивительно ясные.

— Татьяна! — Дмитрий вскипел от ярости, что я позволила себе перечить ему при людях. Он бесцеремонно задвинул доктора назад и схватил меня за подбородок, вынуждая смотреть в глаза. — Ты играешь с огнем! Откуда ты набралась подобных идей?

— Оттуда же, откуда взяла правду о вашем восстании, Дмитрий Николаевич, — прошептала так тихо, чтобы услышал только граф. — Мне много чего известно об этом времени и об ошибках, которые стоили стране тысячи жизней. Если желаете прослыть реформатором, слушайте меня. Или продолжайте споры о свободе с Рылеевым, пока вас обоих не вздернули на виселице!

Шереметев отпрянул от меня, как ужаленный. К счастью, Гааз меня не слышал. Он лихорадочно записывал что-то в блокноте, бормоча под нос: «Спирт… Огонь… Летучие кареты… Господи, как же просто!»

— Федор Петрович, полагаю, осмотр закончен? — ледяным тоном поинтересовался граф. — Мои люди вас проводят.

— Да, Ваше Сиятельство… Разумеется… — Гааз растерянно кивнул и светлым взглядом посмотрел на меня. — Благодарю вас, Татьяна, — порывисто наклонился ко мне и поцеловал мою руку. — Вы дали мне больше, чем я смог дать вам. Будьте уверены, я обязательно введу новые правила в больнице.

Когда за доктором закрылась дверь, Дмитрий готов был испепелить меня на месте.

— Ты хоть понимаешь, что натворила? — сорвался он на крик. — Гааз — не просто лекарь. К этому человеку прислушивается сам государь! Ты вложила ему в голову идеи, которые перевернут медицинское ведомство. А ты… Ты же просто горничная!

— Незачем так орать, Дмитрий Николаевич, — я устало откинулась на подушки. — И ревновать меня к старику-доктору — тоже.

— Ревновать? — граф опешил. — Я… Я не ревную. Просто возмущен твоей дерзостью.

— Конечно, вы же за меня беспокоились, когда буквально вытолкали доктора взашей, — я покачала головой. — И зубами скрипели тут исключительно от волнения. И до сих пор стискиваете кулаки тоже из-за него.

Шереметев шумно выдохнул и промолчал. Он присел рядом и протянул руку, касаясь моей пряди волос и нежно заправляя ее за ухо.

— Ты пугаешь меня, Таня, — прошептал, наклоняясь так близко, что я ощутила его дыхание на коже. — Пугаешь и восхищаешь одновременно. Гааз смотрел на тебя, как на святую. А я гляжу и до сих пор не могу понять, то ли мне тебя на цепь посадить, чтобы никто не украл, то ли…

— Лучше дайте мне свободу, — выдохнула прямо ему в губы. — Свободу и право голоса. Я же могу быть полезной не только в вашей постели.

Дмитрий шумно вздохнул, коснулся моего лба своим и положил ладонь мне на затылок.

— Я дам гораздо больше, если ты всегда будешь со мной, — его губы мазнули по моей щеке, сместились к уголку губ и замерли, словно спрашивая разрешения.

Но я едва заметно дернулась, и этого хватило, чтобы он горько усмехнулся и отстранился от меня.

— Отдыхай, Таня, — бросил, резко поднимаясь. — И больше не спорь с доктором так пылко. Мне не нравится, когда другие мужчины на тебя смотрят. Даже если это святой Гааз.

Дверь за графом громко захлопнулась, оставляя меня одну в тишине бельэтажа. Я закусила нижнюю губу и осмотрелась, думая, чем себя занять.

Отдыхать? Как же! Да тут свихнуться можно, если не заниматься делом.

Дома я могла бы заказать пиццу, включить телик и весь день смотреть сериалы, чтобы заглушить панику. А здесь единственное развлечение состояло в том, чтобы лежать на кровати, рассматривать лепнину на потолке и ждать неизвестно чего.

Ну уж нет! — я решительно поднялась и дернула шнурок звонка, вызывающего прислугу.

Фекла примчалась уже через пару минут, чтобы помочь умыться, одеться и заплести волосы. Затем мы вместе позавтракали, после чего я отправилась по служебным лестницам в сторону бельевой. Лучше уж Прасковье помогу, чем буду сходить с ума от безделья в четырех стенах.

— Окаянная девка! — завидев меня, экономка всплеснула руками. — Тебе же барин велел лежать. А ну, марш обратно! Не навлекай гнев господский!

— Прасковья Ивановна, миленькая, сил уже нет бездельничать, — сложила брови домиком. — Дайте, хоть счета проверю. Одной-то рукой я писать могу, да и голова, слава богу, не пострадала.

— Как же, не пострадала, — пробурчала под нос экономка, но амбарную книгу подала.

Моя помощь требовалась ей, как воздух. А для меня хоть какое-то занятие, полезное для окружающих.

До обеда Дмитрий пропадал в казармах, а вот после, как вернулся, сразу отправился искать меня. Я нарочно не подавала виду, что заметила его присутствие. А он кружил рядом, постоянно дергая Прасковью и выспрашивая о каких-то мелочах.

Вечером, на моей счастье, граф отсутствовал, отправившись в гости к одному из своих друзей. А на следующий день еще до ухода в казарму придумал мне занятие — разбирать его старые письма и сортировать их по значимости. Главное, чтобы постоянно находилась при нем, чуть ли не в одной комнате.

Сразу после обеда к Шереметеву прибыл приказчик с докладом о делах и кучей документов на подпись. Пока Дмитрий разбирался с бумагами, я тихо сидела в сторонке, внимательно прислушиваясь к разговору. Периодически ощущала на себе его пристальный взгляд, и в такие моменты приказчику приходилось дважды повторять одни и те де фразы.

Не успел граф закончить с делами, как Архип доложил, что прибыл доктор Гааз. В съехавшем набок парике и запотевших очках, он буквально влетел в библиотеку, просияв радостным взглядом при виде меня.

— Дмитрий Николаевич, свершилось чудо! — заявил он с порога и ринулся ко мне, хватая за руку. — Ваша Татьяна — настоящая кудесница! Не далее, как вчера, к нам поступил пациент с раздробленной рукой. Мы пропустили его вперед, прокипятили инструменты, сполоснули руки спиртом и… Знаете что?

— Думаю, вы нам расскажете? — Дмитрий сузил глаза до узких щелочек, глядя на то, как доктор держит в руках мою ладонь.

— А случилось то, что лихорадки до сих пор нет! — выпалил Гааз. — Рана чистая, никакой гнили и дурного запаха! Коллеги поначалу смеялись, называли меня сумасшедшим, но результаты оказались неоспоримыми!

— Вот как? — Дмитрий, хмурясь, поднялся из-за стола. Он посмотрел на меня, потом на доктора. — Вы хотите сказать, что слова Татьяны имеют под собой научное обоснование?

— Да какая разница, научное или божественное! — Федор Петрович выдохнул и утер пот со лба платком, извлеченным из внутреннего кармана сюртука. — Главное, что совет Татьяны сработал. Если мы распространим ее правила на все больницы, то спасем тысячи людей! А если идея еще и научно подтвердится, то мы произведем революцию в медицине!

Шумно втянув воздух, Дмитрий замолчал, расхаживая из одного угла кабинета в другой. На его лице отображался мыслительный процесс, будто он взвешивал риски и просчитывал, во что обойдутся подобные нововведения.

— Завтра же мы посетим больничный флигель! — выпалил он, остановившись напротив меня. — Я не допущу, чтобы в моих больницах люди гибли из-за простого мытья рук. Татьяна, ты отправшься со мной!

— В качестве кого, Дмитрий Николаевич? — иронично приподняла бровь. — Крепостной девки, у которой не может быть собственного мнения?

— В качестве моего личного советника, — граф шагнул ко мне вплотную, нависая своим немаленьким ростом.

У прежней Татьяны от подобного властного тона и близости сильного мужчины, наверное, подкашивались ноги. А вот у меня его командный тон вызывал желание спорить.

— Не вздумай перечить! — Дмитрий пресек мой порыв на корню. — Это приказ!

— Как будет угодно Вашему Сиятельству, — я присела в поклоне, кусая губы, чтобы не показать, как заныла в этот момент рука.

На следующий день мы с Дмитрием появились в Странноприимном доме. Отчего-то я чувствовала себя самозванкой. Совесть точил крохотный червячок сомнений, что нельзя присваивать себе авторство чужих открытий. Но, с другой стороны, ждать еще семьдесят пять лет, пока это случится, тоже не дело. Люди погибали уже сейчас, и я могла оказаться следующей.

При нашем появлении работники выстроились в ряд. Дмитрий представил меня, как помощницу, а затем познакомил с персоналом. Доктор Ремез с одутловатым лицом и колючими глазами, встретил мои нововведения в штыки.

— Помилуйте, Ваше Сиятельство, — он склонил голову в поклоне. — Мы занимается наукой десятилетиями. А теперь должны слушать советы крепостной? Спирт, кипяток… Это же бабские причуды! Суеверия из деревни. Лихорадка рождается из миазмов в воздухе и не зависит от чистоты ножа.

— В моем доме эти «бабские причуды» будут спасать жизни! — угрожающе тихо произнес Шереметев. — Либо вы подчиняетесь приказу, либо завтра же ищите другую работу.

Лекари притихли. Страх перед графом оказался сильнее профессиональной спеси, поэтому они вынуждены были подчиниться. На словах, а вот на деле…

Сразу после объявления о новых правилах мы прошли в палаты, чтобы взглянуть на больных.

Ремез, желая проявить рвение, направился к мужику с окровавленной повязкой на голове. Он уже протянул к нему ладонь с черной каймой под ногтями, чтобы сорвать бинт, когда я в ужасе вскрикнула:

— Стойте! Вы не прикоснетесь к нему этими руками!

— Да как ты смеешь?! — Ремез замер, багровея от ярости.

— Смею, потому что не желаю видеть, как вы его убиваете, — смело встретила его взгляд. — Вымойте руки немедленно и вычистите грязь из-под ногтей! А после — протрите спиртом каждую складку на пальцах, каждый ноготь.

— Дмитрий Николаевич, вы слышите? — лекарь обратился к графу в поисках поддержки. — Неслыханное унижение, чтобы какая-то девка указывала…

— Выполнять! — рявкнул Шереметев. — Или я сам окуну вас в этот таз с головой.

Лекарь, скрипнув зубами от злости, подошел к тазу и принялся яростно отмывать руки. Другие врачи шептались в углу, бросая на меня ненавистные взгляды. Они явно считали меня выскочкой, посягнувшей на их священное право лечить так, как их учили сто лет назад.

— Теперь инструменты, — я не удовлетворилась только лишь руками. — Прокалите их над огнем или же бросьте в кипяток.

У Ремеза чуть пар из ноздрей не пошел, когда он вынужден был исполнить и эту мою «прихоть». Если бы не Дмитрий, стоящий за моей спиной, доктор никогда бы мне не подчинился.

— Довольна? — негромко поинтересовался Шереметев, когда мы вышли в коридор из палаты.

— Пока нет, — я вздохнула, наблюдая за тем, как Ремез оказывает помощь напуганному нашей перепалкой мужику. — Они еще не поняли, что в этом есть польза. А ведь мытье рук — это лишь малая часть того, что следует изменить. Нам необходимо перестроить всю систему: от стирки белья до системы вентиляции, иначе нужного эффекта не будет.

— Ты меняешь мой мир, Татьяна, — Дмитрий подошел вплотную, вынуждая меня отступить к стене. Его ладонь уперлась в кирпичную кладку рядом с моей головой. — Но знаешь, что пугает больше всего? — он наклонился, обдавая шею ветерком дыхания. — Что я начинаю тебе верить больше, чем самому себе.

— Верьте, Дмитрий Николаевич, — я смело взглянула в глаза, оказавшиеся так близко, что в них можно было утонуть. — У вас просто нет другого выхода.

Шереметев неприлично долго смотрел на меня, не мигая и не отводя взгляда. Мне сделалось не по себе от того жадного огня, которым он поедал каждую черточку моего лица, пытаясь разглядеть за ним ту, что пришла из другого мира. И я не имела права ошибиться или отступить, чтобы не потерять эту тонкую нить доверия.

Последующие вечера в Фонтанном доме напомнили мне затянувшийся триллер. Заговорщики по-прежнему собирались в кабинете, но теперь в их голосах сквозила неприкрытая враждебность. Я слышала их споры, притаившись в коридоре для слуг.

— Ты бредишь, Дмитрий! — резко выговаривал Рылеев. — Послушать тебя, так мы должны бросить наши идеи и заняться мытьем рук? Твоя девка свела тебя с ума!

— Гааз тоже, как будто помешался, — поддакнул Оболенский. — Старик бегает по лазаретам и требует, чтобы спирт не внутрь употребляли, а наружу. Уже до государя эти странные вести дошли. Слышал, за завтраком Александр Павлович шутить изволил, что граф Шереметев решил превратить гвардию в отряд прачек. Ты понимаешь, что над тобой весь двор потешается?

— Смеются те, кто не ведает правды, — сухо отвечал им Дмитрий.

В его голосе я больше не слышала юношеского пыла, с которым он восторженно внимал каждому слову заговорщиков. В поведении Шереметева прослеживалась сталь, которой позавидовал бы сам император. Он защищал меня перед друзьями и всем светом, ополчившимся против перемен.

Дни графа и без того были расписаны по минутам, а сейчас он практически не отдыхал. С рассветом отправлялся в казармы Кавалергардского полка, откуда возвращался лишь к обеду, уставший, пропахший потом и оружейным маслом. После обеда один за другим шли доклады от управляющих, а вслед за ними тянулись всевозможные просители. К ужину обычно прибывали гости, которых Дмитрию надлежало развлекать.

Прошел месяц, как Шереметев взялся за перемены, и они уже давали свои плоды, хоть и со скрипом.

— Ваше Сиятельство, — на докладе сегодня был Алексей Малиновской, — по вашему приказу мы ввели в деревнях трехполье и эти ваши… Санитарные избы. — Управляющий покосился на меня с опаской. — Мужики ропщут, что барин велел скотину чистить чаще, чем иконы в красном углу от пыли обметать. Не по-божески это…

— А разве по-божески, когда дети в колыбелях мрут от горячки? — возразила я, не дожидаясь кивка от графа. — Если наладите стоки подальше от колодцев, к весне падеж скота прекратится. А что до ропота… Выдайте им по дополнительной мере овса за каждую чистую избу.

— Делай, как она говорит, — Дмитрий усмехнулся, глядя, как Малиновский округляет глаза. — И тетрадь учетную заведи для грамотных старост. Пусть записывают все расходы и поступления, порядок во всем наведут.

Не успел управляющий уйти, пятясь спиной к двери и отбивая поклоны, как на пороге возник Архип. За его спиной находился статный мужчина с благородной сединой и невысокий худой подросток лет пятнадцати.

— Ефрем Осипович Мухин к вам на прием просится, — доложил слуга, пропуская в кабинет посетителей. — С учеником.

Я с интересом уставилась на импозантного мужчину с крупным носом и пронзительными карими глазами. Затем перевела взгляд на угловатого мальчишку в старой шинели.

— Дмитрий Николаевич, приветствую! — Мухин уважительно кивнул графу. — Позвольте представить вам моего лучшего ученика, — положил руку на плечо мальчика. — Николай Пирогов — юное дарование. Полагаю, из него выйдет толк, коли дать ему возможность учиться дальше.

Услышав имя мальчишки, я встала в стойку. Глядя на худощавого подростка с горящим взглядом, я видела великого хирурга и человека, который изобретет гипсовую повязку и эфирный наркоз. Его вклад в мировую науку будет сопоставим с открытием космоса.

— Стипендию ему! — прошептала, дернув Дмитрия за рукав. — Пожалуйста! И полное содержание.

Граф удивленно вскинул бровь, услышав мою просьбу, но спорить не стал.

— Ефрем Осипович говорит о твоем таланте, — сперва он обратился к мальчишке. — Скажи мне, Коля, чего ты хочешь от науки?

— Хочу понять, как устроен человек, Ваше Сиятельство, — Пирогов вскинул голову, глядя на графа прямым, почти дерзким, взглядом. — Хочу понять, отчего одна рана заживает, а другая убивает. Желаю препарировать саму смерть!

Я не выдержала и поднялась, направляясь к мальчику, от которого уже за версту несло формалином.

— Послушай доброго совета, Коля, — коснулась его плеча здоровой рукой. — Изучай анатомию через призму жизни, а не смерти. Наблюдай за тем, как течет кровь и сокращаются живые мышцы. Не просто режь — ищи способ сохранить. И запомни важную вещь: врач — не палач над трупом, а страж у дверей жизни.

— Жизнь… — повторил мальчишка, глядя на меня с удивлением. — Благодарю, сударыня. Я запомню.

Дмитрий наблюдал за нами со странным выражением лица. Когда Мухин и Пирогов ушли, он не выдержал и спросил:

— Ты видишь в этом мальчишке то, чего не видим мы. Почему он так важен?

— Потому что он спасет больше жизней, чем вы погубите во время восстания, — я грустно улыбнулась. — Перед тобой стоял будущий великий хирург, светило мировой медицины, который превратит хирургию из ремесла в точную науку. Его имя золотыми буквами будет вписано в историю.

— Как странно… — Шереметев уставился на дверь, за который скрылись гости. — Ты говоришь о нем так, будто знала его седым и прославленным. В голове не укладывается, что ты видишь правду там, где мы безнадежно слепы.

— Но вы можете прозреть с моей помощью! — я подалась вперед. — Ваша больница может стать спасением для нуждающихся. Наймите лучших лекарей, введите круглосуточные дежурства. Пусть кареты стоят запряженными по ночам, чтобы по первому зову могли отправиться к раненым. Спешка в медицине — это не лишняя суета, а шанс на спасение. Стоить только начать, показать на собственном примере, как это работает, и люди непременно оценят.

— Таня, ты представляешь, сколько все это будет стоить? — тяжело вздохнув, граф забарабанил пальцами по столу. — Летучие команды, экипажи, жалованье за ночные смены, спирт…

— А сколько стоит человеческая жизнь? — я язвительно приподняла бровь. — Именно этим деянием вы заслужите всеобщую любовь и уважение, а не участием в восстании. Стипендия для безвестного мальчишки, мытье рук и кипячение инструментов — сейчас это кажется бесполезной тратой денег. Но пройдет совсем немного времени, и о вас заговорят. Насмешники захлебнутся собственным ядом и к вам же приползут за лечением, потому что перед болезнями все равны.

На следующий день, сразу после обеда мы снова отправились в больницу, где врачи, скрипя зубами, выполняли «прихоть» полоумной девки. Только вот случаев воспалений ран становилось все меньше, и они никак не хотели приписывать мне эту заслугу. Все только ведь благодаря их профессионализму и мастерству происходило.

На улице царила странная суета. Люди куда-то спешили, тревожно выглядывая что-то вдали.

— Пожар! — Дмитрий быстро разузнал новости. — Горят торговые ряды на Литейном и, судя по всему, доходный дом.

— Скорее в больницу! Нам нужно подготовиться, пострадавших наверняка повезут к нам. Как раз будет шанс проверить мою теорию в деле.

Мы не успели дойти до ворот, как к больничному флигелю стали прибывать первые телеги с ранеными. Повсюду слышались стоны, стоял удушливый запах крови и паленого мяса.

Лекари в заляпанных сюртуках метались по двору, хватаясь то за одного раненого, то за другого, теряя драгоценные секунды в спорах.

Старик с обожженным лицом хрипел прямо на ступенях, а рядом врач пытался перевязать палец какому-то чиновнику, который громче всех орал из-за жалкой царапины.

— Стойте! Слушайте меня! — закричала лекарям.

Но они даже головы не повернули в мою сторону. Крик потерялся на фоне всеобщего гама. Однако следом за мной выбрался Дмитрий и гаркнул так, что перекрыл весь творящийся хаос.

— Лекарям слушать ее! Кто ослушается — завтра отправится в Сибирь в кандалах!

— Сортировка! — подхватила я, пока толпа изумленно притихла. — Живо делим пострадавших на три группы. В первую определяем тех, кто задыхается и истекает кровью. Их сразу несите в операционную. Вторые — с ожогами и переломами — смогут подождать полчаса. А третьих, кто кричит громче всех, но при этом ходит сам, отводим на задний двор, путь дожидаются помощи на лавках. Вот вы! — обратилась к лекарю, который возился с чиновником. — Оставьте этого человека на потом и займитесь тем стариком на ступенях.

— Да кто ты такая, девка, чтобы нам указывать? — возмутился Ремез, пытаясь меня оттолкнуть.

— Я та, кто не даст вам утонуть в этом бардаке! — встретила мужчину таким взглядом, что он невольно отшатнулся.

А, может, сыграл роль тот факт, что Дмитрий вырос за моей спиной? Во всяком случае, гонор из лекаря быстро испарился, и он приступил к работе.

Следующие два часа превратились в бесконечный конвейер. Мы вместе с Дмитрием стояли в приемном покое и распределяли потоки людей.

Шереметев изредка вмешивался, когда требовалось придать моим словам власти. Он наблюдал за мной с таким ошеломлением, что я каждый раз вздрагивала, натыкаясь на его дикий взгляд.

— Этого — в красную зону! — указала здоровой рукой на раненого с обломком доски в животе. — Ремез! — рявкнула, срывая голос. — Не смейте его резать без спирта! Помойте руки, я сказала!

Возле меня ненадолго оставили носилки с молодым солдатом, чья шинель пригорела к коже. В его глазах застыли слезы, а рука, неподвижно лежащая на тюфяке, внезапно взметнулась, перехватывая меня за подол платья.

— Ангел… — прошептал он хрипло, давясь кашлем. — Ты настоящий ангел, сестрица… Бог тебя направил, чтобы нас, грешных, не бросили в этой яме.

— Тсс, тише, — погладила его по голове, убирая со лба налипшие волосы. — Тебе обязательно помогут. Ты только потерпи немного.

В этот момент я спиной ощутила, как рядом сгустился от напряжения воздух. Дмитрий подошел вплотную, готовый в любой момент вмешаться. Солдат уже бредил и все шептал благодарности, называя меня ангелом, а я убеждала его подождать и обещала, что ему непременно помогут.

Однако граф не выдержал и минуты, пока к нам подойдет освободившийся лекарь. Он настойчиво высвободил платье из пальцев раненого и притянул меня к себе. Увидев бешеный взгляд, полный ревности, я опешила.

— Довольно, Татьяна, — процедил граф, еле сдерживая ярость. — Ты сделала, что могла. Нам пора идти. Дальше тут и без нас справятся.

— Но я нужна здесь… — не поняла причину такой вспышки злости.

— А я сказал — пойдем! — Шереметев обнял меня за талию и практически силой потащил к выходу. — Никогда больше не позволяй им так смотреть! И тем более — прикасаться! — выплюнул он глухим голосом.

— Дмитрий, они же там умирали! — возмутилась так невовремя вспыхнувшей ревности. — Им же было страшно.

— Мне все равно! — он подался вперед, сжимая меня в объятьях и глядя с пугающей страстью, граничащей с одержимостью. — Ты — мой ангел, Таня. Только мой!

Я замерла, не понимая, чего ожидать от графа. Быть чьим-то ангелом м сомнительное удовольствие. Тебя либо запрут в золотой клетке, либо возведут на пьедестал, с которого в любой момент можно рухнуть в грязь.

Пересев на лавку рядом, Дмитрий захватил в плен мою руку и поднес ее к губам, целуя тыльную и внутреннюю часть. При этом он глядел на меня так, что внутренности скручивались в тугой узел. Мою ладонь он не выпустил до самого дома, переплетая наши пальцы и сжимая их в своей ладони.

По возвращении Архип доложил, что «друзья» хозяина уже здесь и дожидаются его в гостиной. Слуга принял плащ графа, пропахший дымом, и лишь тяжело вздохнул, покачав головой. Следовало проветрить его и почистить после нашей прогулки.

Я со спокойной совестью намеревалась ускользнуть к себе, но Дмитрий перехватил меня, сжимая пальцы на плече.

— Приходи в столовую, — приказал он. — Ты мне понадобишься.

Интересно, для чего? — тяжело вздохнув, я кивнула.

Однако направилась не в свою комнату, а проскользнула в узкий проход для слуг и затаилась в нише возле гостиной. А там уже вовсю кипели страсти. Рылеев гневно мерил комнату шагами, щелкая каблуками на каждом повороте. Едва только Дмитрий вошел, он сразу на него накинулся:

— Ты охладел к нашему делу! Пока мы готовим почву для новой России, ты мотаешься по лазаретам и пересчитываешь копеечные расходы. Твое поведение недостойно кавалергарда!

— Недостойно кавалергарда позволять своим людям гнить заживо и при этом рассуждать о высоких материях, — спокойно парировал Дмитрий.

— Эта девка испортила тебя… — завел старую песню Оболенский. — С тех пор, как она вернулась с того света, ты стал другим. Задаешь слишком много вопросов и не даешь никаких обещаний. В нашем деле не бывает середины. Кто не с нами, тот против нас!

Я затаилась, ощущая, как над Дмитрием сгустились тучи. Эти люди не просто играли революцию, они превратились в фанатиков, которые не прощают сомнений.

— Это угроза? — хмыкнул граф.

— Предупреждение! — бросил Рылеев

— Вы мне угрожаете? — в голосе Дмитрия послышался сухой смешок.

— Мы предупреждаем, — отрезал Рылеев.

Ужин накрыли через полчаса. Я вошла в столовую, стараясь выглядеть как можно более незаметной. Фекла споро подавала господам блюда и раскладывал их по тарелкам, а я замерла у буфета, готовая разливать вино.

Между бывшими друзьями возникло тягостное напряжение. Оболенский почти не притронулся к еде и сверлил меня тяжелым изучающим взглядом. Он будто пытался проникнуть в самую суть, подозревая, что нововведения в лазаретах исходят не от Гааза или внезапного озарения хозяина.

Однако от обязанностей меня никто не освобождал. Когда понадобилось, я подошла, чтобы подлить вина и случайно коснулась сломанной рукой его плеча. Оболенский резко обернулся и перехватил меня за запястье.

— Скажи, милая, — прошипел едва слышно. — Долго ли ты собираешься дурманить голову своему господину? Времена нынче опасные, можно ведь и не проснуться однажды от «лихорадки».

— Вы верно ошиблись, барин, — ответила ему прямым взглядом, от которого он на мгновение опешил. — В этом доме я всего лишь слежу за чистотой. А гниль не только ведь в ранах бывает. В мыслях она куда опаснее.

— Евгений, оставь ее! — Дмитрий грохнул бокалом по столу, прерывая наш разговор. — Татьяна — моя помощница. Если хочешь о чем-то спросить, задавай вопросы мне.

Оболенский скривился в ядовитой усмешке и разжал пальцы. Ужин закончился в гнетущем молчании, после чего гости надолго не задержались. Дмитрий позвал меня в библиотеку, велев подать туда чай.

Усевшись в кресло, он долго молчал, подперев голову рукой и меланхолично глядя на пляшущие тени от догорающих свечей. Я тихонько устроилась за столом, ожидая, что дальше будет.

— Они правы в одном, — произнес Дмитрий, не глядя на меня. — своим появлением ты изменила мой дом, мои мысли и планы. Я больше не могу доверять «братьям» по обществу, потому что вижу в их глазах жажду разрушения. Но при это я доверяю тебе, — он повернулся, взглянув на меня со странной решимостью. — Мне нужен секретарь. Человек, который будет вести мою переписку, следить за делами в больнице и фиксировать все, что ты знаешь. Официально ты останешься горничной, чтобы не вызывать лишних толков, но фактически станешь моей правой рукой. Ты получишь власть, о которой другие могут только мечтать.

— И что вы хотите взамен? — слишком заманчиво звучало предложение графа, чтобы не иметь цены.

— Твою верность, знание, присутствие рядом… — Дмитрий подался вперед, опасно сверкая глазами. — Ты ведь понимаешь, что без моей защиты, Оболенский или Анна избавятся от тебя при первой возможности?

— Понимаю, — кивнула, ощущая внутренний вызов опасности. — Но соглашусь лишь при одном условии.

Дмитрий хищно прищурился, явно не ожидая, что я начну выдвигать встречные требования.

— Когда закончится этот безумный год, я выполню свою задачу и вы окажетесь в безопасности, вы подпишете мне вольную. Я хочу стать свободной и получить право уйти, куда захочу, и быть той, кем захочу.

Шереметев скрипнул зубами, как будто я потребовала у него половину состояния.

— Ты хочешь уйти от меня? — произнес он с плохо скрываемой обидой.

— Я хочу иметь выбор, Дмитрий Николаевич, которого вы никогда мне не предоставите просто так, по доброте душевной.

Поднявшись, граф подошел к окну и долго смотрел на темную воду Фонтанки.

— Хорошо, — он, наконец, обернулся, взглянув на меня жестким взглядом. — ты получишь вольную, клянусь честью. Но до тех пор, ты принадлежишь только мне и нашему делу, Таня.

Шереметев протянул мне руку, и я смело вложила в нее свою ладонь. Его пальцы крепко сомкнулись на моих, подтверждая договор. А у меня по телу от его прикосновения прошел электрический разряд.

Я поспешила высвободиться и, сославшись на усталость, направилась к себе. Утром я поднялась рано, наблюдая из окна за тем, как двор живет своей жизнью. На лакея в зеленой ливрее, слишком долго отирающегося возле наших ворот, я сперва не обратила внимания. Но он бросал слишком пристальные взгляды на крыльцо и окна кабинета Шереметева, чтобы остаться незамеченным.

На человека из охранки он не походил, скорее на доверенного слугу, которого отправили проследить за кем-то. Замалчивать подобные вещи я посчитала неправильным и поспешила на поиски Дмитрий. Он завтракал в малой столовой и выглядел довольно изможденным, будто провел бессонную ночь.

— Доброе утро, Дмитрий Николаевич, — улыбнулась ему и поймала на себе его жадный истосковавшийся взгляд. — Хотя она не такой доброе, как кажется на первый взгляд.

— Что-то случилось? — Шереметев нахмурился.

— За домом следят, Ваше Сиятельство, — выложила я. — Взгляните в окно, на человека в зеленой ливрее у ворот. Он там уже час стоит и поглядывает на ваши окна.

Граф поднялся и мягкой походкой приблизился к окну сбоку, чтобы с улицы его не заметили. Взглянув в указанном направлении, он увидел человека и стиснул челюсти, заиграв желваками. В глазах вспыхнула холодная ярость, которая страшнее любого крика.

— Что ж. идем! Выясним, в чем дело, — процедил Дмитрий, подхватывая трость и направляясь к выходу.

Я накинула на плечи шаль и поспешила следом, кутаясь в теплую обновку, подаренную барином. Дмитрий не стал посылать к слуге Архипа или других лакеев, он отправился сам, чеканя шаг и пренебрегая опасностью. Шпион при виде хозяина дома задергался. Он попытался изобразить бурную деятельность вокруг стремени, что стало поздно. Дмитрий остановился в двух шагах от него.

— Передай своей хозяйке, — процедил он таким угрожающим голосом, что даже у меня мурашки побежали по коже. — В Фонтанном доме не любят незваных гостей. Если еще хоть раз увижу твою физиономию у ворот, ты отправишься в участок по обвинению в бродяжничестве.

Лакей побледнел, пролепетал что-то невнятное и, вскочив в седло, сорвался с места, пустив лошадь в галоп. Дмитрий долго смотрел ему в след, пока стук копыт не затих в конце улицы. Затем он обернулся ко мне, сверкая яростью в глазах.

— Ты понимаешь, что Анна не остановится? — произнес, скрипнув зубами. — Иди в дом, Таня. И не смей даже на улицу выходить без меня!

Поежившись, я развернулась и направилась к крыльцу. Как будто меня куда-то выпускали отсюда без разрешения.

Поднявшись в библиотеку, я не ожидала, что Дмитрий отправится за мной следом. Он захлопнул дверь и подошел слишком близко, заполняя собой все свободное пространство. Я охнуть не успела, как оказалась прижатой к столу, а он прильнул к моей спине всем телом.

Его ладонь легла на мою живот, а второй рукой он высвободил волосы из пучка, заставляя тяжелую волну упасть на плечи. Дмитрий порывисто покрыл мою шею поцелуями. Я опомнится не успела, как его рука переместилась на грудь, стискивая ее в страстном порыве. Горячие губы заклеймили плечо, оставляя влажные дорожки, пальцы уже нащупали крючочки на платье и принялись их яростно срывать, обнажая меня по пояс.

Я задрожала, на миг поддавшись искушению. Но Дмитрий слишком нетерпеливо рванул верхнюю часть платья, задевая рубцы. Я вздрогнула всем телом. Перед глазами возникла та унизительная картина, когда меня уложили на лавку и задрали подол. В ушах все еще стоял свист плетей и обжигающая боль, от которой темнело в глазах.

— Не надо, — простонала я, ощущая, как к горлу подкатил ком.

Дмитрий замер, его горячая ладонь застыла на моей груди и он, казалось, не мог заставить себя ее отпустить. Я расслышала судорожный вздох и ощутила нежный поцелуй там, где багровые полосы подбирались к плечам

— Ты все еще в том проклятом дне? — прошептал он разгоряченно.

— А где мне еще быть? — подтянула платье одной рукой и развернулась к нему лицом. — Неужели вы думали, что роскошная комната и вкусная еда сотрут мою память?

— Ты ведь хочешь этого, — Дмитрий провел тыльной стороной ладони по моей щеке и шее, опускаясь к груди и лаская ее, глядя мне в глаза. Горошина под его пальцами затвердела, а кожа покрылась предательскими мурашками. — Разве так трудно меня простить? Я признаю, что совершил ошибку, и всеми силами стараюсь ее исправить. Скажи мне только, как, и я все для тебя сделаю.

— Вы в самом деле хотите знать? — посмотрела на него долгим взглядом.

— Больше всего на свете!

— Верните время назад, Дмитрий Николаевич, — уперлась рукой в его грудь, обтянутую мундиром. — Верните в тот день, когда поставили Татьяну перед жестоким выбором. Верните время, когда я еще не знала, каково это — быть вещью, которую можно выпороть.

Граф замер, не отрывая от меня жадного взгляда. Скрипнул зубами и нехотя отстранился, подтягивая на мне платье.

— Я не бог, чтобы оборачивать время вспять, — с горечью произнес он. — Что сделано, уже не воротишь. Я могу лишь обещать, что никто в моем доме больше не посмотрит на тебя, как на рабыню. Ты сама станешь для них законом.

— Для них, — горько усмехнулась и закусила нижнюю губу. — Но не для вас. Вы все еще считаете меня вещью, судьбу которой можно решить кивком головы.

— Я докажу тебе, что это давно уже не так, — перехватывая мою ладонь и сжимая пальцы.

Но я лишь покачала головой, понимая, что никакая свобода не заживит те следы, что выжгла плеть на моей спине.

Следующие дни превратились в сплошную кутерьму. Дмитрий с головой ушел в переустройство госпиталя и таскал меня везде за собой, как помощницу. Он даже позволил ученику Мухина обустроить лабораторию на подворье Странноприимного дома. Там среди реторт и фолиантов обосновался Федор Иноземцев — студент с горящими глазами фанатика, вечно перепачканный реактивами.

Заглянув к нему, я увидела рыжего пса, привязанного к столу. Животное мелко дрожало и смотрело на нас с человеческой обреченностью.

— Вы чем тут занимаетесь? — возмутилась, не допуская мысли, чтобы под крышей Шереметьевского дома проводили издевательские эксперименты.

— Вы не подумайте плохого, сударыня! — Федор взлохматил и без того торчащие в стороне вихры. — Я просто хотел помочь ему, вскрыть бедняге нарыв на лапе. Видите, как он боится? Поймите же, когда мы отрезаем плоть, то будь на месте пациента человек или животное, они часто погибают от ужаса, а не от ножа. Если бы мы только могли избавить несчастное животное от боли…

— Послушайте, Федор, — я тяжело вздохнула и подошла к операционному столу, стараясь не смотреть в глаза собаке. — Вам известно, что такое серный эфир? Если дать живому существу подышать его парами, то оно погрузится в сон, из которого не вырвет даже сталь.

— Эфир? — Иноземцев нахмурился, доставая с полки пузырек с прозрачной жидкостью. — Но это же летучий спирт, который мы используем для растираний и алхимических опытов.

— И он способен подарить забвение, — я ласково погладила пса по голове, и он затих, глядя на меня огромными глазами. — Попробуйте сделать конус из плотной бумаги, вложите внутрь тряпку, смоченную эфиром, и дайте зверю вдохнуть. Только аккуратнее, не залейте в пасть.

Дмитрий ревностно следил за каждым моим шагом. Он застыл на пороге лаборатории, пристально наблюдая за нами. Федор, следуя моим указаниям, смастерил маску и поднес к морде пса.

Через пару секунд зверь затих и обмяк, лапы вытянулись, дыхание сделалось глубоким. Иноземцев, пользуясь моментом, вскрыл нарыв и почистил раны, а пес за это время даже не вздрогнул.

— Боже мой… — прошептал студент, роняя пинцет на пол. — Он же действительно спит! Дмитрий Николаевич, вы понимаете, что мы сейчас сделали? Мы украли у смерти ее главный инструмент — боль!

— Не мы, — поправил его Шереметев, глядя на меня с такой теплотой, что мне сделалось не по себе. — Это она!

— Об этом непременно нужно рассказать! — загорелся Иноземцев. — Это же великое открытие!

Ага, — добавила про себя мрачно, — которое мне не принадлежит.

Однако праздновать было некогда. Внезапно тишину подворья разорвал надрывный звон колокола. Этот сигнал означал, что «летучая карета» должна отправиться на вызов.

— На Литейном! — к нам прибежал запыхавшийся слуга. — Обвал случился на стройке доходного дома! Людей завалило, барин!

Мы выбежали во двор, где к выезду уже подготовили легкую рессорную карету, выкрашенную в белый цвет. На дверцах красной краской были нарисованы кресты. Я не смогла удержаться, чтобы не ввести эту идею из будущего.

— Таня, ты куда собралась? Там опасно! — Дмитрий преградил мне путь.

— Там помощь требуется. Лучше позови Ремеза. Федор! — окликнула студента. — Захвати эфир и чистые корпии.

До места трагедии мы домчались за несколько минут. Недели не прошло, как сгорел доходный дом, а сегодня здесь опять случилась трагедия. Кирпичная стена рухнула, завалив под собой десяток рабочих. В известковой пыли, белым облаком висящей над местом обрушения, слышались крики, стоны и чей-то монотонный вой. Толпа зевак теснилась вокруг, мешая спасателям.

— А ну, посторонись! — гаркнул Дмитрий, расталкивая людей. — Дорогу, мерзавцы!

Молодого парнишку, придавленного дубовой балкой, я увидела сразу. Он весь побелел, как мел, и трясся мелкой дрожью. Из-под бревна натекала огромная лужа темной крови.

— Поднимайте балку, живо! — скомандовала рабочим, суетливо оттаскивающим камни. — Федор, давай эфир! Парень не выдержит, когда балку начнут двигать. Умрет от болевого шока.

Иноземцев побледнел не меньше, чем парнишка. Но бухнулся возле него на колени и шустро приложил к лицу самодельную маску. Со стороны зевак послышались настороженные возгласы.

— Гляди, девка колдует...

— Барина-то как за собой водит...

— Травят парня-то, ишь, затих как...

— Молчать! — рявкнул на них Дмитрий и подхватил рычаг, на который налегали мужики. — Раз, два… Взяли!

Парнишка дернулся, когда балка приподнялась, и глухо застонал во сне. Его в четыре руки оттащили в безопасное место, а Ремез тут же наложил жгут поверх разорванного бедра.

— Несите его скорее в карету и везите в операционную! — подстегнула лекаря, который впервые столкнулся с тем, что пациент не почувствовал боли. — Шевелитесь же!

Уже к вечеру по городу пошел слух, что господская карета примчала на помощь простому работяге. Через несколько часов Странноприимный дом осаждали толпы страждущих.

К себе мы вернулись затемно. У забора к этому времени собралась толпа из старух в платочках, мастеровых и детворы. Они стояли и смотрели на окна госпиталя, шептали молитвы.

— Знаешь, как в народе прозвали нашу больницу? Домом милосердия. Они считают, что здесь обитает ангел, который умеет договариваться со смертью.

— Вы же знаете, Дмитрий Николаевич, — тяжело вздохнула, — никакой я не ангел. Просто мне известно, что боли не обязательно быть частью жизни.

— Ты мой ангел, Таня, — он протянул руку, желая коснуться моей щеки, но в последний момент передумал. — И этого уже ничто не изменит.

Карета покатилась по улице, а в толпе кто-то запел молитву, и ее подхватили десятки нестройных голосов. В этот миг показалось, что время на секунду замедлило ход, давая нам шанс все исправить.

Но замедлилось оно ненадолго. Вскоре до столицы докатились первые вести из Таганрога. Слуги шептались по углам и крестились, с тревогой глядя на иконы. Говорили разное: мол, государь занемог, простудился на смотрах, слег в горячке.

Я слушала эти пересуды, и внутри все сжималось в тугой узел. История начинала воплощаться с пугающей точностью.

Дмитрий не выходил из кабинета уже вторые сутки. Он не вызывал меня, не требовал отчетов и никого не принимал.

Тишина, поселившаяся за дубовыми дверями, пугала больше любого крика. Вечером пятнадцатого ноября Архип передал, что барин просит меня зайти.

Когда я вошла, Дмитрий сидел за столом, подперев голову руками. Перед ним лежала депеша, на которую он смотрел, как на смертный приговор. Я невольно вздрогнула, когда граф поднял взгляд и посмотрел на меня ввалившимися глазами. Его лицо превратилось в серую маску, а на висках проступила первая проседь.

— Ты сказала, все случится девятнадцатого, — произнес Шереметев глухим голосом. — В письме из главной квартиры пишут, что государю стало совсем худо. Озноб, боли в боку, рвота. Лекари в растерянности. Ты описала недомогания так, будто сама стояла у постели Александра три недели назад.

— У нас осталось четыре дня, Дмитрий Николаевич, — завела руку назад, чтобы н не увидел, как у меня мелко подрагивают пальцы. — Россия уже не будет прежней. Списки, которые мы спрятали, скоро понадобятся, чтобы вы знали, кого спасать от виселицы.

Граф резко поднялся и в волнении принялся мерить комнату шагами. Пять шагов к окну, пять обратно к секретеру. Он явно нервничал и переживал.

— Таня, ты понимаешь, в какую бездну я лечу? — граф замер возле меня, обдавая жаром сильного тела. — Мои друзья, с которыми делил хлеб и клятвы, готовят восстание. Они ждут, что я выведу полк, считают меня своим. Если промолчу и не выйду на площадь, то стану трусом и предателем в их глазах. Но если выйду… — Дмитрий схватил табакерку со стола и бросил ее в камин. — Превращусь в изменника короны! Я не сплю уже несколько дней. Стоит закрыть глаза, как я вижу Сенатскую площадь и снег, окрашенный кровью. Лица друзей, которые смотрят на меня с осуждением. Я заперт между молотом и наковальней! На одной чаше весов — честное слово офицера, а на другой — правда, которую ты мне открыла. Кто я теперь? Шпион? Двойной агент? Или безумец, слушающий сказки горничной?

Шереметева трясло от переживаний. Он явно осознал масштабы катастрофы и проникся каждым словом о том будущем, что я напророчила. Его терзания между честью и долгом не каждому дано было понять.

Я подалась вперед и накрыла его ладонь своей рукой. Его пальцы на ощупь казались ледяными, хотя в комнате было жарко натоплено.

— Послушайте, Дмитрий Николаевич, — заглянула ему в глаза. — Сейчас не время думать о репутации. Вы не желаете быть предателем? Но предать кучку заговорщиков — не то же самое, что предать Россию!

— Они мои друзья, Таня… — простонал он, прислонясь щекой к моей ладони.

— Друзья, которые ведут страну к бессмысленной бойне? — вернула его к реальности. — Вам известен финал этого восстания: пять виселиц, сотни людей в кандалах, сосланных в Сибирь, тысячи погибших на площади. Если вы сейчас промолчите, их кровь будет и на ваших руках тоже. Спасти Россию важнее, чем сохранить лицо в офицерском собрании. Ваш долг не в том, чтобы красиво умереть за иллюзию, а в том, чтобы не дать истории сожрать живых людей.

— Ты так легко об этом говоришь, — Дмитрий посмотрел на меня воспаленным взглядом. — Будто не понимаешь, как трудно сделать выбор. Это моя жизнь и моя совесть. Каждое принятое решение либо спасет нас, либо уничтожит окончательно.

— Я говорю так, потому что видел финал этой истории. И не хочу, чтобы ваша жизнь оборвалась на Сенатской площади.

Шумно вздохнув, Дмитрий порывисто притянул меня к себе, обнимая за талию, а второй рукой запутываясь в моих волосах. Он прижал к себе так сильно, что я почувствовала, как в его груди бешено колотится сердце.

— Что, если все пойдет прахом? Если меня арестуют раньше, чем я успею что-либо изменить… — он запнулся, уткнувшись носом в мою макушку.

— Я буду рядом, — выдохнула, прикрывая глаза. — Что бы ни случилось, я не оставлю вас. Но вы должны действовать. Важно предупредить как можно больше народа и предотвратить кровопролитие.

Дмитрий чуть отстранился, заглядывая мне в глаза. Напряжение в нем никуда не делась, но появилась отчаянная решимость, будто он окончательно выбрал сторону.

— Завтра я попробую передать весточку Николаю и предупредить о готовящемся восстании. Ты права в том, что честь — это не только верность слову, но и верность жизни.

Шереметев поцеловал мою ладонь и снова прижался к ней щекой, как будто наслаждался моим теплом. Что-то внутри меня дрогнуло от этой трогательной потребности просто быть рядом.

— Иди в себе, Таня, — нехотя отстранившись, отпустил он. — Завтра предстоит сложный день.

В этом безумном времени сложным был каждый день. Но в последние дни ноября фонтанный дом застыл в ожидании беды. Горничные передвигались неслышными тенями, мужики угрюмо выполняли свою рутинную работу, даже Прасковья и та заперлась в бельевой, тщательнее прежнего пересчитывая расходы.

Дмитрий изменился. В его взгляде появилась пугающая сосредоточенность. Он больше не спорил со мной о будущем, но жадно впитывал каждое слово о предстоящей трагедии и расстановке сил.

— Ты уверена в почте? — уточнил он следующим вечером. — Что, если курьеры задержатся из-за распутицы?

— Плохие вести разлетаются быстро, — я пожала плечами, наблюдая, как граф запечатывает конверт без герба. — Девятнадцатое число станет решающим. К двадцать пятому ноября в Петербурге уже все поймут. У вас есть неделя, чтобы подготовить лазарет и предупредить тех, кто окажется под пушками.

В письме, которое Дмитрий адресовал Николаю Павловичу, не были указаны имена заговорщиков, но содержалось предупреждение о грядущем перевороте.

«В полках зреет недовольство, в случае перемен на престоле возможны волнения».

Записку будущему царю Дмитрий намеревался передать через доверенного человека из манежа, минуя официальные каналы канцелярии. Шанс, что это послание воспримут всерьез, был слабым, но граф ухватился за него, как за соломинку.

Однако куда больше сил уходило на то, что его друзьям казалось безумием. Пока Рылеев и Оболенский правили формулировки манифестов, Шереметев опустошал свои счета. В Странноприимный дом завезли медикаменты, мешки сухарей, теплую одежду, одеяла и даже дрова.

— Зачем нам столько? — удивлялся Ремез, глядя на растущие горы добра. — У нас нет столько коек.

— Скоро будут, — не стал вдаваться в подробности Дмитрий. — И они все нам понадобятся.

Я помогала Шереметеву, как могла, исполняя роль личного секретаря. Теперь я не только подбивала счета, но и составляла списки необходимых товаров: йод, спирт, чистая холстина, морфий.

Мы закупали лошадей для «летучих карет», нанимали лекарей-недоучек из студентов, которых работать за гроши и идею. Я погрузилась в эти хлопоты с головой, испытывая странный азарт с каждым новым днем, приближающим нас к роковой дате.

Неотвратимо наступило девятнадцатое ноября. Город будто укрылся свинцовым одеялом, как саваном. Новости из Таганрога подтвердились — император Александр Павлович скончался.

В Фонтанном доме это известие встретили пугающей тишиной. Дмитрий просто кивнул мне, когда Архип подал очередную депешу. В его глазах погасла последняя надежда на то, что я ошиблась.

А вечером в доме Шереметева собрались «друзья». Прибыли главные заговорщики — Рылеев, Оболенский и Трубецкой. Они выглядели, как люди, получившие в руки заряженное оружие и не знающие, куда из него выстрелить.

— Настало наше время! — Кондратий Федорович почти кричал, его лицо горело лихорадочным румянцем. — Константин не примет престол. Мы должны выступить сейчас, пока гвардия в замешательстве. Это лучший момент для нашего дела. Дмитрий, ты обещал нам поддержку кавалергардов!

— Вывести полк под присягу Николаю — это одно, — ответил граф, скрестив руки на груди. В его голосе я различила сталь, которую мы ковали весь последний месяц. — Но вывести людей на площадь без четкого плана и поддержки артиллерии, под огонь верных престолу частей — это не революция Кондратий, а настоящая бойня.

— Шереметев, ты струсил? — с вызовом бросил Оболенский, непроизвольно положив руку на эфес сабли. — Вспомни клятвы! Мы обещали волю народу!

— Волю? — Дмитрий вскинулся. — Ты хочешь дать людям волю, усеяв их телами Сенатскую площадь? Я видел, как заживо горят люди, Евгений. Видел, как они кричат от боли в моем госпитале. У нас нет пушек, нет единства. Мы даже с диктатором определиться не можем!

— Диктатор — Трубецкой! — огрызнулся Рылеев. — Мы уже все решили: кавалергарды должны поддержать московцев. Ты с нами или против нас?

Слово «предатель» повисло в воздухе. Я замерла в тени кабинета, наблюдая, как Дмитрий стиснул кулаки до побелевших костяшек.

— Если верность отечеству и здравому смыслу вы называете предательством, то пусть будет так, — процедил Шереметев. — Я не поведу полк на убой и сделаю все, чтобы мои люди остались в казармах.

— Ты выдашь нас? — дрогнувшим голосом спросил Трубецкой.

— Я не доносчик, — Дмитрий окатил князя ледяным презрением. — Идите, господа, готовьте свой манифест. Но помните: кровь каждого солдата, который погибнет на площади, будет на вашей совести. А я… Я буду лечить тех, кого вы подставите под пули.

Гости молча поднялись и покинули дом. Когда за ними захлопнулась дверь, Дмитрий рухнул в кресло и посмотрел на меня. В его взгляде сквозила бесконечная усталость.

— Они меня не услышали, — обреченно произнес граф.

— Они и не могли услышать, — я подошла ближе. — У них в головах звучат оды, а в глазах горит фанатичная вера в высшую справедливость. А мы живем в реальности, которая скоро проявит истинное лицо.

— Скоро все начнется, — Дмитрий накрыл мою руку своей ладонью. — И это будет самая длинная зима в нашей жизни.

Я тяжело вздохнула и ничего не ответила. Что я могла сказать? Что в моем времени этот день назовут великим подвигом, позабыв о крови и грязи? Или о том, что сама боюсь грядущих событий до дрожи в коленях?

Утро четырнадцатого декабря выдалось холодным. Пронизывающий ветер дул в окна, высасывая остатки тепла через щели и стены. Перед уходом Дмитрий вызвал меня в библиотеку.

Сегодня он рано поднялся и уже успел облачиться в парадный мундир кавалергардского полка. Граф замер у окна, пристально глядя в туманную даль.

— Таня, — глухим голосом обратился он, расслышав мои шаги. — Не знаю, переживу ли я этот день, — Шереметев резко развернулся и протянул мне папку, перевязанную шелковой лентой. — Здесь твоя вольная. Я освободил всех крепостных.

Я замерла, не решаясь прикоснуться к бумагам. Буквы расплывались перед глазами, и я не знала, радоваться мне или плакать. Архип, Фекла, Прасковья… — все домашние слуги получили свободу. Одним росчерком пера Дмитрий изменил сотни судеб.

— Они же не поймут, — выдохнула я, с трепетом принимая папку. — Люди испугаются. Подумают, что их выгоняют на улицу. Куда им идти?

— Теперь все они — вольные люди. Я назначил им жалованье. Кто захочет остаться — станет наемным работником. Ну а тех, кто захочет уйти… — граф горько усмехнулся. — Удерживать не буду. Не хочу, чтобы в случае моей гибели, их продали с молотка, как скот.

Он приблизился, глядя на меня так, будто прощался. У меня сердце дрогнуло, едва представила, что вижу его в последний раз.

— Постой! — вцепилась в его рукав. — Не уходи так. Пожалуйста…

Я бросилась к старинной витрине, где хранилась семейная коллекция оружия. Среди турецких сабель и кавказских кинжалов висела тонкая металлическая кольчуга работы восточных мастеров. Подобная защита могла выдержать удар клинка или даже остановить пулю на излете.

— Надень это под мундир! Прошу, Дмитрий!

— Это старье? — граф недоверчиво приподнял бровь, но, увидев мою решимость и лихорадочный блеск в глазах, не стал спорить.

Работая одной рукой, я помогла ему разоблачиться и поддеть кольчугу под мундир. Пальцы дрожали, когда пропихивала пуговицы в тугие прорези. Меня охватило волнение, и я никак не могла отделаться от ощущение неминуемой катастрофы.

— Ты веришь, что это поможет? — прошептал Дмитрий, наблюдая за мной.

— Верю, что историю можно изменить, если очень сильно постараться, — произнесла, стараясь сдержать предательскую дрожь в голосе. — Пообещай, что не полезешь под пули!

Дмитрий не ответил. Он лишь притянул к себе, прижимаясь лбом к моему лбу, затем порывисто поцеловал в губы и ушел, оставив меня одиночестве.

Подхватив папку с вольными, я спустилась в людскую. Слуги не понимали, что происходило в городе и собрались в тревожном ожидании.

— Граф освободил всех, — я положила стопку вольных на стол. — С этого дня вы больше не крепостные.

Прасковья охнула и осела на лавку, зажимая рот рукой. Архип медленно взял свой лист, всматриваясь в витиеватые строки и разглядывая гербовую печать, а после посмотрел на меня взглядом, полным непонятной тоски.

— Куда ж нам теперь податься, милая? — помертвевшим голосом произнес он. — Всю жизнь при господах прожили. Кому мы нужны на воле-то?

— Вы нужны здесь, Архип Алексеевич, — уверенно встретила его взгляд. — Дмитрий Николаевич распорядился, что отныне каждый слуга будет получать жалованье. Никто вас на улицу не выгоняет. Но послушайте меня внимательно: сегодня в городе случится большая беда. Если хотите выжить — не выходите за ворота. Заприте все двери и занавесьте окна. Если придут солдаты или жандармы — молчите и никому не открывайте.

Люди, напуганные внезапной свободой, невольно отшатнулись. Угроза смерти показалась не менее пугающей, чем неожиданные перемены.

— Прасковья Ивановна, распорядитесь, чтобы на кухне накипятили побольше воды. Приготовьте чистых бинтов и корпий. Боюсь, что скоро нам предстоит много нелегкой работы…

— А ты куда, Танюша? — Фекла схватила меня за край накидки.

— Мне нужно на площадь, — я мягко высвободилась из ее рук.

— Не ходи туда! Пропадешь ведь! Говорят, там пушки выставили, — встревоженно воскликнула девушка.

— Нет, — покачала головой. — Я чувствую, что должна быть там. Возможно, Дмитрию Николаевичу потребуется моя помощь.

— Да чем же ты ему сможешь помочь, девка? — всплеснул руками Архип. — Не бабское это дело…

— Тем, что только я могу его спасти, — посмотрела на камердинера таким взглядом, что тот невольно отшатнулся.

Я не стала никого слушать. Схватила перекидную сумку, покидала в нее склянки со спиртом, чистые корпии и жгуты. Ни привычных лекарств, ни антибиотиков в этом времени не было, но даже эти простые вещи вкупе со знаниями могли спасти человеку жизнь.

О себе в этот момент не думала. Я прекрасно знала, где будут стоять пушки. Знала, кто отдаст приказ стрелять по толпе картечью. Знала, что очень скоро лед Невы обагриться невинной кровью. И я должна была сделать хоть что-то, чтобы этому помешать.

Выбежав на улицу, я глотнула морозного воздуха, который обжег легкие и защипал щеки. Город замер, будто зверь перед прыжком. На улицах попадались редкие прохожие.

Зачем я туда иду? Что может сделать обычная девчонка из двадцать первого века против железной махины истории?

Такие мысли периодически накрывали меня, и в такие минуты я замедляла шаг. Но потом вспоминала, что Дмитрий сейчас находится в гуще этих событий, и ноги сами несли вперед. На Литейном дорогу мне преградил патруль.

— Стой красавица! Куда прешь? — заступил дорогу рослый гвардеец.

— Пусти, служивый! Меня за помощью послали. Там мой хозяин помирает. Очень надо… — посмотрела на него так жалобно, что солдат отступил.

Я врала, не задумываясь о том, что именно говорю. Плевать хотела, что обо мне подумают, лишь бы пропустили через кордоны.

Чем ближе я подходила к Сенатской площади, тем сильнее становился гул голосов. Из тумана, окутавшего город свинцовым одеялом, постепенно проступили контуры Исаакиевского собора, затянутого лесами.

Внезапно раздался выстрел. Я замерла, прислушиваясь к громким крикам, раздавшимся с площади.

— Господи, неужели началось? Раньше, чем было описано в учебниках? — припустила бегом, не разбирая дороги.

Ноги скользили по обледенелой брусчатке, но я упрямо двигалась вперед. В голове билась только одна мысль: спасет ли кольчуга от выстрела? Поможет ли? Или же я дала Дмитрию ложную надежду?

Впереди, сквозь пелену тумана, выросла темная стена Московского полка. Солдаты стояли плотными рядами, их штыки поблескивали в тусклом свете дня. Напротив них, в отдалении, я видела кавалергардов.

Остановившись, я жадно всматривалась в офицеров, выискивая среди них знакомое лицо.

— Дмитрий! — вскрикнула, завидев его, но мой голос утонул в грохоте копыт и новой волне криков.

Я ринулась в обход, продираясь через толпу зевак, которую жандармы пытались оттеснить к Неве. Мужики в потрепанных тулупах, лабазники, мальчишки — все глазели на каре Московского полка, застывшего у подножия медного всадника. Никому из них даже в голову не приходило, что они находятся в шаге от смерти.

— Куда прешь, девка! — рявкнул мастеровой, задев мою больную руку.

Я глухо ойкнула и ничего не ответила. Боль напомнила мне, что еще жива. Вцепившись здоровой рукой в ремень санитарной сумки, настойчиво пробивалась вперед. Выскочив на открытое пространство между строем восставших и правительственными войсками, я на мгновение ослепла от белизны снега и блеска мундиров.

В этот момент в центр площади выехал всадник. Голубая лента, перекинутая через плечо, и расшитый золотом мундир указывали на то, что передо мной герой войны — граф Милорадович.

Он попытался воззвать к здравому смыслу, уговаривал солдат вернуться в казармы и клялся честью, что при таком исходе крови не будет. Но я знала, что должно было произойти дальше. Из рядов заговорщиков выступил Оболенский. Его шпага хищно блеснула на свету, когда он ринулся к губернатору.

Однако страшнее был другой заговорщик — Каховский. Маленький человек с пистолетом, решивший, что убийство тирана — кратчайший путь к свободе.

— Назад! — закричал Дмитрий, который точно знал, куда смотреть, и кого следует остановить в первую очередь.

Пришпорив коня, он ринулся наперерез Каховскому в тот самый миг, когда убийца вскинул руку.

Выстрел разорвал тишину оглушительным треском. Пуля, предназначенная Милорадовичу, ударила Дмитрия в бок. Смертоносный свинец нашел уязвимое место под мышкой, где стыковались пластины. И все же кольчуга, которую я заставила Дмитрия надеть, изменила траекторию, не дав пуле поразить сердце.

Конь взвился на дыбы, граф не удержался и свалился с лошади.

— Дмитрий! — Я сорвалась с места и бросилась к нему, не обращая внимания на крики гвардейцев и направленные на меня штыки.

— Стой, девка! Стрелять буду! — раздалось откуда-то сбоку.

— Я лекарь! — заорала, выхватывая из сумки белый бинт и размахивая им как флагом. — С дороги, идиоты! Убью любого, кто тронет!

Не знаю, что на них подействовало, мой безумный вид или белая тряпка в руках, но оцепление дрогнуло. Я проскочила под мордой чьей-то лошади и упала на колени рядом с Дмитрием. Он побледнел, как полотно, а по серебряному нагруднику слишком быстро текла темная кровь.

— Таня… — прошептал он. — Зачем… Зачем ты здесь?

— Молчи, Шереметев! — я рванул ворот его мундира. — Только попробуй мне умереть! Я тебя с того света достану и лично придушу!

Рядом замер Милорадович, растерянно глядя на своего спасителя. Оболенский отступил назад, на его лице застыло выражение ужаса и полного непонимания, что дальше делать.

— Помогите же мне! — крикнула губернатору. — Держите его за здоровое плечо!

Я не врач, чтобы разбираться в тонкостях лечения. Но понимания того, что необходимо обеззаразить рану и остановить кровь, хватало, чтобы выиграть драгоценные минуты. Руки действовали на автомате, хотя внутри все содрогалась от страха сделать что-нибудь не так.

Я щедро плеснула спирт на окровавленную плоть. Дмитрий выгнулся и глухо застонал, но жалеть его и сочувствовать я собиралась потом. Вытащив чистую корпию, приложила тугой ком к ране.

— Держите! Крепче держите! — заставила одного из спешившихся кавалергардов надавить рукой на повязку.

Вокруг нас образовался хаос. Восставшие что-то кричали, по рядам правительственных войск пронесся ропот. Николай I наблюдал за разыгравшейся сценой через подзорную трубу.

— Срочно! Отправьте посыльного в Странноприимный дом. Пусть вышлют сюда «летучую карету». Скажите, пусть готовят операционную. Граф Шереметев ранен, — рявкнула на губернатора.

Тот хмыкнул, но соответствующее распоряжение отдал.

— Таня, уходи отсюда, — прошептал Дмитрий, вынырнув из тумана беспамятства. — Они будут стрелять. Николай этого не простит…

— Никуда я не уйду, даже не думай! — я старательно накладывала тугую повязку, игнорируя боль в сломанной руке. — Мы вытащим тебя. Все будет хорошо, вот увидишь.

Подняв голову, я увидела Каховского, который лихорадочно перезаряжал пистолет. Он схлестнулся со мной безумным взглядом человека, который уже переступил черту.

— Убийца! — крикнула ему. — Посмотри, что ты натворил! Это и есть ваша хваленая свобода?

Каховский вздрогнул, не выдержав моей жгучей ненависти. Он выронил шомпол и отступил, скрываясь за плотным рядами солдат.

— Вы! — перевела взгляд на Милорадовича. — Вы еще можете их остановить! Не дайте им стрелять по толпе! Не допустите того, чтобы по живым людям палили картечью! Сделайте что-нибудь! Не медлите! Каждая секунда промедления сейчас — это чья-то загубленная жизнь!

Но мое предупреждение запоздало. Восстание набирало силу. Милорадовича все равно задели. Его ранил штыком Оболенский, потеряв рассудок от напряжения.

— Помогите мне, скорее! — рявкнула на солдат, растерянно взирающих на происходящее. — Поднимите их и помогите вынести отсюда!

Четверо кавалергардов подхватили Дмитрий и Милорадовича и потащили их через строй московского полка. Ряды перед нами расступались и смыкались снова. Мы едва успели выбраться, когда над Сенатской площадью раздался первый залп картечи.

Послышались отчаянные крики, лед Невы начал трескаться под ударами ядер. Люди побежали, затаптывая в панике раненых и тех, кто не удержался на ногах. Дмитрий, которого я крепко держала за руку, очнулся, когда его неловко тряхнули.

— Бог сохранит все… — прошептал он, снова теряя сознание.

— Бог, может, и сохранит, — проворчала себе под нос. — Но сегодня тебя сохранила я.

Мы уходили вглубь улиц, а за спиной гибли люди, слышались крики и творился настоящий ад. Уже завтра в городе начнутся аресты и допросы, но сейчас передо мной стояла задача поважнее — доставить Дмитрия в госпиталь. И Милорадовича, конечно, раз уж в этой реальности ему удалось выжить.

Благодаря известности «летучих карет», которые они успели приобрести за последние недели, мы прорвались через оцепление и вовремя доставили раненых в больницу. Сам путь до того момента, как нам навстречу вылетел белый экипаж с красным крестом на дверцах, я запомнила плохо.

За спиной слышались крики, грохотали выстрелы, по льду Невы хлестала картечь. Люди в панике разбегались, и меня не покидало ощущение хаоса, в котором нам следовало выжить.

Ремез выронил скальпель, когда увидел на пороге клиники сразу двух высокопоставленных раненых.

Милорадовича определили в отдельную палату. Генерал-губернатор хрипел, ордена на его груди были залиты кровью, и все же он дышал, тогда как в учебниках истории умер на месте. Ремез сделал все так, как учила я: тщательно вымыл руки, протер их спиртом и прокалил инструменты на огне. К тому времени в клинику примчался Гааз, за которым послали с моей подачи. Вдвоем лекари вытянули генерала с того света.

Дмитрия оперировали следующим. Иноземцев дал ему вдохнуть эфира, так что он не почувствовал, как с него осторожно сняли разорванный мундир и кольчугу.

Она действительно его спасла!

Пока Ремез и Гааз вытаскивали пулю, застрявшую в ребрах, я вжалась в угол палаты и не позволяла себе даже пискнуть. Сломанная рука ныла так, будто по ней били молотком.

— Будет жить, — выдохнул Ремез, спустя целую вечность. — Пуля ушла в сторону, только ребро задето и мягкие ткани. Если бы не этот стальной поддоспешник, сударыня… Страшно подумать…

Однако Шереметев и Милорадович были лишь первыми ласточками. Вскоре в Странноприимном доме не осталось клочка свободного пола. Летучие кареты работали на износ. Они привозили людей пачками, вываливая изувеченные тела на руки санитарам.

Триаж — разделение раненых, принцип которого я вбивала лекарям в течение месяца, стал единственным спасением от творящегося безумия. Нам приходилось делить людей на «красных» и «желтых», а также на тех, кому уже нельзя было помочь. И последнее было самым страшным. Моя система работала, но ценой этому стали человеческие жизни.

Ремез, еще недавно ворчавший о «бабских причудах», работал по локоть в крови, постоянно полоская руки в тазу со спиртом. На Иноземцева свалилась нелегкая задача по обезболиванию раненых. Под его маской с эфиром солдаты с раздробленными костями затихали, проваливаясь в спасительное забытье, вместо того чтобы кричать от боли до остановки сердца.

День тянулся невыносимо долго. Я уже не помнила, когда в последний раз ела или пила. Рука горела огнем, ноги гудели от усталости, но я не могла все бросить и уйти. В госпитале требовались каждые свободные руки. Даже если они просто руководили сортировкой вновь прибывающих пострадавших.

Под конец я приползла в палату Дмитрия, рухнула на жесткий табурет в изголовье и отключилась, привалившись спиной к стене.

Но даже во сне меня не переставали преследовать безумные кадры с Сенатской площади. Я слышала свист картечи, видела безумные глаза Каховского и бесконечную кровь на белом снегу.

Прошло несколько часов, за которые мой измученный организм едва ли успел восстановиться. Однако сквозь сон я внезапно ощутила перемену, незримо витающую в воздухе. В коридоре сделалось непривычно тихо, исчезли крики, прекратилась суета. И в этой оглушающей тишине раздались тяжелые шаги, размеренно бухающие по паркету. Так ходят люди, за плечами которыми стоит не просто власть, а судьба целой империи.

Дверь в палату Дмитрия скрипнула, и я ощутила холодный сквозняк, мгновенно выморозивший теплый воздух. Медленно подняв голову, увидела высокого мужчину в офицерской шинели. Он показался мне огромным в свете тусклой масляной лампы. Его фигура перекрывала свет из коридора, бросая внутрь палаты длинную пугающую тень. Я узнала этого человека по многочисленным портретам. В госпиталь прибыл сам Николай Павлович, новый император.

— Он здесь? — прозвучал в тишине молодой голос, в котором уже ощущался металл, способный гнуть людей в бараний рог.

— Да, Ваше императорское Величество, — подобострастно отозвался Ремез.

Николай неспешно окинул взглядом комнату. Его взгляд задержался на бледном лице Шереметева, скользнул по повязкам, пропитанным лекарствами и, наконец, остановился на мне.

Я шевельнулась, понимая, что крепостной девке следовало упасть на колени и склонить голову так низко, чтобы видеть только его сапоги, но сил у меня совершенно не осталось. Я лишь крепче сжала руку Дмитрия, которая дрогнула в ответ на мое прикосновение.

Николай подошел ближе, остановившись в изножье кровати. В его взгляде я не заметила брезгливости, скорее холодное любопытство исследователя, обнаружившего странное насекомое.

— Это кто? — кивнул в мою сторону.

— Татьяна, крепостная девка графа Шереметева, — Ремез замялся. — Это она привезла его сюда вместе с генерал-губернатором. А после распоряжалась приемом раненых. Если бы нее советы и помощь, боюсь, Михаил Андреевич, не дожил бы до операционного стола.

— Крепостная девка? — император вздернул бровь. — И распоряжалась в лазарете? — взглянул на меня вопросительно.

— Я просто помогала лечить людей, Ваше Императорское Величество, — ответила ему охрипшим голосом.

Наверное, сказалась смертельная усталость, но я не опустила глаз, глядя прямо на императора. В моем будущем люди были равны. Даже если нас разделяла огромная социальная пропасть, я видела перед собой лишь человека, который недавно отдал приказ расстреливать своих подданных.

— В Петербурге говорят, что у Шереметева появилась пророчица, — Николай чуть прищурился. В его глазах промелькнуло удивление, смешанное с любопытством. — Пророчица, которой известно о смерти раньше лекарей и о бунте раньше жандармов.

Я не ответила, закусив нижнюю губу изнутри. Этот человек мог уничтожить меня щелчком пальцев: сослать в Сибирь, отправить на каторгу или кинуть в застенки Петропавловки.

— Шереметев спас жизнь моему верному слуге, — Николай глазами указал на соседнюю палату, где лежал Милорадович. — И он же предупредил о волнениях. Я получил его письмо и до последнего не хотел верить. Гааз утверждает, что твои советы о чистоте и разделении раненых помогли спасти сотни жизней. И Ремез — тоже подтвердил. Так откуда у простой горничной познания, которые ставят в тупик моих лучших лекарей?

— Бог сохранит все, Ваше Величество, — процитировала я девиз дома Шереметевых. — Иногда он выбирает самые скромные инструменты, чтобы донести свою волю.

Император замолчал, обдумывая мои слова. В воцарившейся тишина было слышно лишь тяжело дыхание Дмитрия и отдаленные стоны из коридора. Николай смотрел на меня так, будто взвешивал ценность моей жизни на своих внутренних весах.

— Ты дерзка для крепостной, — хмыкнул он, и уголок его рта заметно дернулся. — Но Шереметевы всегда умели находить необычные вещи. Скажи мне, Татьяна, ты действительно видишь то, что сокрыто от остальных? Или просто умеешь слушать шорохи в стенах лучше других?

— Я вижу только то, государь, что люди часто бывают слепы, чтобы заметить очевидные вещи, — ответила, ощущая, как сердце бросается вскачь. — Кровь течет одинаково у офицера и солдата. И боль бывает одна на всех, а сталь редко делает различия между сословиями.

— Слишком умна для своей доли, — Николай поджал губы и перевел взгляд на Дмитрия. — Граф всегда отличался эксцентричностью. Но сегодня его странности сослужили добрую службу престолу.

Император развернулся, чтобы уйти, но у самой двери задержался, бросив кому-то в коридоре.

— Обеспечить их всем необходимым. Когда граф придет в себя, хочу видеть обоих во дворце. Нужно обсудить будущее этих «летучих карет» и прочих нововведений.

Когда шаги император стихли, я поняла, что у меня спина взмокла от напряжения. Не думала, что разговор с ним потребует столько сил.

Снова потянуло сквозняком, и дверь в палату хлопнула, отрезая нас от посторонних. Дмитрий судорожно вздохнул. Его ресницы дрогнули, и он приоткрыл глаза.

— Мне показалось, что я слышал голос Николая, — прошептал ослабевшим голосом.

— Тебе не показалось, — я крепче сжала его пальцы, ощущая, как к глазам подступают предательские слезы, которые сдерживала весь этот долгий адский день. — Он ждет нас во дворце, как только ты поправишься.

Хлюпнув носом, я отвернулась, глядя в серое окно, где занимался рассвет нового дня. История изменилась из-за моего вмешательства. Многие из тех, кто в моем прошлом погиб на Сенатской площади, были спасены хотя бы тем, что им вовремя оказали помощь. Милорадович выжил. И Дмитрий… Значит, даже такой крохотный винтик, как я, способен переломить ход событий.

За окном Странноприимного дома лязгало железо и слышались резкие выкрики команд. Гвардейцы в тяжелых шинелях оцепили здание, перекрыв входы и выходы. Николай прислал охрану, чтобы сберечь своего «важного свидетеля».

Несмотря на усталость, я заставила себя подняться и выползти в коридор. Больница пропахла уксусом, спиртом и специфическим солоновато-железным духом, который сопровождает большую кровь. Левая рука нещадно ныла. Ее бы не помешало показать лекарю, но я не смела отвлекать их от работы. Они и так уже провели на ногах больше суток.

— Руки! — рявкнул я, заметив, как Ремез от усталости забыл сполоснуть их в тазике со спиртом.

— Помилуйте, сударыня, — лекарь повернулся, глядя на меня воспаленными глазами со смесью раздражения и суеверного ужаса на лице. — Я двенадцать часов подряд не вылезал из операционной. Пальцы не гнутся. Какой спирт? Мы и так сотворили невозможное.

— Невозможное станет напрасным, если к вечеру у раненых начнется лихорадка, — я строго зыркнула на него, игнорируя собственную слабость. — Мойте сейчас же! И проследите, чтобы перед перевязками корпии обязательно кипятили. Если увижу хоть один грязный бинт, доложу графу о вашем попустительстве.

Ремез пробурчал что-то под нос, возможно, что даже проклятие, но все же окунул руки в таз. Слуги и младшие лекари привыкли считать меня причудой барина, но после вчерашнего, когда я фактически вытащила графа и генерал-губернатора с того света, смотрели на меня, как на ведьму. Ну и путь, лишь бы руки мыли вовремя.

Умывшись в санитарном закутке, я пригладила растрепанные волосы и почистила платье, чтобы хоть немного привести себя в порядок. На кухне мне выдали кружку горячего чая и сухарик. Продукты, который Дмитрий закупил впрок, расходились с пугающей скоростью. Одеяла, запасы спирта и чистой холстины пришлись как нельзя кстати. И мне уже следовало озаботиться новыми закупками.

Я вернулась в палату к Дмитрию. Он спал, если можно было так назвать его тяжелое забытье. Но даже бледный до синевы, с пробившейся щетиной, граф все равно выглядел сильным и несгибаемым. Я едва успела дойти до табурета, чтобы занять свое место, как дверь распахнулась без стука, и в палату вошел Александр Бенкендорф.

В безупречном мундире, с доброжелательным лицом и внимательным взглядом, Александр располагал к себе, если не знать о его стальном характере, умении втираться в доверие и давить на болевые точки.

— Граф Шереметев в сознании? — он прошел в палату и остановился у кровати.

— Александр Христофорович? — расслышав его голос, Дмитрий открыл глаза. — Не ожидал столь раннего визита.

— Государь обеспокоен вашим здоровьем, Дмитрий Николаевич, — гость присел на край стула, предназначенного для лекарей и посетителей. — Его весьма заинтересовал тот факт, откуда вы узнали, что на площади вам понадобится дополнительная защита под мундиром. И не менее важен вопрос с письмом, где вы предупреждаете о грядущем событии. Вы знали о восстании заранее, не так ли?

Началось! — я поджала губы, не имея права вмешиваться в разговор. — Бенкендорф не обвинял напрямую, но умело прощупывал почву, выискивая нити, связывающие Шереметева с заговорщиками. Наверняка он считал, что предупредить о бунте мог только тот человек, который в нем участвовал.

— Я видел, что в полках зреет волнение, — произнес Дмитрий, тщательно дозируя слова. — И сделал все, чтобы его остановить. Мое письмо и действия на площади — лучший ответ на ваши подозрения. Разве предатели подставили бы грудь под пули своих же соратников?

Ответить Бенкендорф не успел. Дверь с грохотом распахнулась, и в палату ворвалась Анна. При виде меня ее глаза вспыхнули ненавистью, а мраморное лицо пошло красными пятнами.

— Сашá! — гневно выкрикнула она, указывая на меня пальцем. — Почему эта девка до сих пор здесь? Почему не в кандалах?

— Анна, прошу, успокойся, — Александр поморщился, явно недовольный ее вмешательством.

— Успокоиться?! — графиня подлетела ко мне, обдавая запахом дорогих духов. — Посмотри, до чего она довела Дмитрия? Ты понимаешь, что это крепостная девка во всем виновата? Манипулировала им и втянула в опасные игры! И те проклятые записки писала тоже она! Я видела ее почерк! Она подстрекательница, Сашá! Шпионка!

Анна замахнулась, чтобы меня ударить, но я перехватила ее запястье здоровой рукой и сжала так крепко, чтобы она почувствовала мою силу.

— Приберегите свои истерики для балов, барышня! — смело встретила ее взгляд. — Здесь больница, где люди борются за жизнь, а не играют в оскорбленное достоинство.

— Ты?! Да как ты смеешь дерзить? Прикасаться ко мне? — задохнулась она от возмущения. — Да стоит мне только приказать…

— Довольно! — раздался угрожающе тихий голос Дмитрия с кровати. — Анна Христофоровна, смею напомнить, что приказывать вы будете в своем доме.

— Анна, выйди немедленно! — прикрикнул на сестру Александр, вскакивая с места.

— Но Сашá...

— Вон!!! — рявкнул он так, что Анна осеклась и, бросив на меня взгляд, полный смертельной ненависти, вылетела из палаты.

Бенкендорф несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем вернуться к разговору. Он посмотрел на меня, как на угрозу, которую следовало устранить, либо подчинить.

— Кто же вы на самом деле, Татьяна? — гость подошел ближе, нависая надо мной. — Моя сестра склонна преувеличивать, но она права в одном: вы знаете слишком много для крепостной девки. Откуда?

— Знания — это не преступление, Ваше Превосходительство, — ответила, жестом останавливая Дмитрия, намеревающегося вмешаться. — Вы ищете следы заговора там, где есть место только предвидению. Вы беспокоитесь о вчерашнем, но совершенно не думаете о завтрашнем дне.

— Вот как? И что же, по-вашему, будет завтра? — Александр иронично изогнул бровь.

— Очень скоро вы возглавите Третье отделение, и ваше ведомство будет завалено доносами. Вы распутаете заговор и выведете заговорщиков на чистую воду, вскрывая такие подробности, что император ужаснется. Но также я знаю, что главная угроза придет не от офицеров с одами в руках. Она грянет от тех, кто сейчас молчит и прячется в подворотнях. Открыв охоту на ведьм среди ваших союзников, вы упускаете истинных врагов.

— Откуда вам известно о Третьем отделении? — Бенкендорф встал в стойку. — Проект еще даже не подан на подпись государю.

— Предвидение, помните? — я позволила себе загадочную улыбку. — Вы пришли сюда, чтобы уничтожить Дмитрия Николаевича? Что ж, ваше право. Но знайте, тогда вы лишитесь единственного человека, который способен вам подсказать, когда под вашими ногами треснет лед. Граф Шереметев — ваш союзник и верный слуга Его Императорского Величества. Он рискнул жизнью, чтобы предупредить вас и спасти верного государю человека. Восстание мы остановили, но ведь на этом история не заканчивается, правда? Вы же не хотите, чтобы через двадцать лет Россия захлебнулась в новой крови, потому что уроки четырнадцатого декабря не были усвоены?

— Кто вы на самом деле? — граф подался вперед, вынуждая меня вжаться в стену. — Вы говорите загадками, которые слишком похожи на правду.

— Я та, кому известно, что имя Александра Бенкендорфа будет вписано в историю, как имя великого реформатора тайной службы. Мне известно о вашей преданности государю и о ваших страхах. Если вы так боитесь хаоса, не создавайте его собственными руками. Не уничтожайте тех, кто может быть полезен трону.

Выпалив это Александру в лицо, я замолчала, внутри обмирая от страха. Смешивая правду с догадками, я надеялась достучаться до человека, от решений которого зависели многие судьбы.

— Вы чрезвычайно интересная особа, — Бенкендорф хищно прищурился. — И крайне опасная, как я посмотрю.

— Опасна я только для врагов графа Шереметева, — нервно улыбнулась. — И для врагов России. Времена нынче такие — опасные для всех.

— Вы же понимаете, что я проверю каждое ваше слово? Если в них окажется хоть капля лжи…

— Лжи не будет, — перебила его. — История подтвердит каждое мое слово. Вот увидите!

— Посмотрим, — Бенкендорф отступил. Он кивнул Дмитрию, наблюдающему за нами с нескрываемым восхищением, и направился к выходу. — Я не верю в пророков. Но, пока вы полезны для империи, будете под моим присмотром, — бросил он, остановившись у порога.

Едва только дверь за Александром захлопнулась дверь, как я с облегчением выдохнула и обмякла. Самой не верилось, что я спорила с человеком, который скоро станет самым могущественным лицом в России после императора.

— Ты сумасшедшая, — произнес Дмитрий, протягивая ко мне руку.

— Я просто очень не хочу, чтобы одного безрассудного графа повесили, — вложила свою ладонь в его. — У меня на него большие планы.

Шереметев слабо усмехнулся и тут же поморщился от боли.

— Твои планы, Таня, уже перевернули Петербург вверх дном. Ты хоть понимаешь, что мы натворили? Мы изменили ход событий и лишили Бенкендорфа добычи. Но он уже впился в тебя клещами и теперь будет следить за каждым нашим шагом. Николай Павлович не любит загадок, а ты для него — самая опасная из всех.

— Тогда мы сделаем так, чтобы он нуждался в нас сильнее, чем опасался, — я наклонилась к Дмитрию и зашептала ему на ухо. — Послушайте, Дмитрий Николаевич, император — человек системы. Он обожает порядок, дисциплину и отчеты. Сейчас он в ярости, напуган восстанием и будет крушить все на пути, выискивая виноватых. Но, если мы дадим ему новый проект, который прославит его правление с первых дней, он вцепится в него и на время забудет о доносах вашей «невесты».

— Проект? — в глазах Дмитрия блеснул интерес. — Нам понадобится больше летучих карет?

— Не только, — я заговорщически подмигнула. — Мы составим для него план реформ. Но не таких, о которых кричали ваши друзья на площади — боже упаси нас от политики! Мы предложим ему технический прогресс: реформу военно-полевой медицины, создание санитарных корпусов, организацию школ для обучения фельдшеров. Скоро в Петербург придет холера, и мы представим ему систему профилактики, введем регламент чистоты в казармах. Если мы убедим императора узаконить все эти нововведения, то этим сбережем его армию. После такого Бенкендорф не посмеет тронуть человека, способного сделать Россию великой безо всяких революций.

Дмитрий замолчал, обдумывая мои слова. В воцарившейся тишине было слышно, как на улице громыхали телеги и переговаривались часовые. Мир за окнами Странноприимного дома лихорадило, город замер в ожидании допросов, казней и ссылок.

— Ты хочешь, чтобы я использовал твои знания? — уточнил Шереметев. — И тем самым приблизился к императору?

— Именно! Вы дадите Николаю порядок, о котором он так мечтает. А он гарантирует нашу безопасность. Прямо сейчас, напишите ему письмо. Скажите, что ваше ранение натолкнуло вас на мысль по обустройству госпиталей и снабжению войск. Предложите создать «Медицинский устав» — он спасет тысячи солдатских жизней. Поверьте, Николай не упустит возможность стать «отцом милосердия» для своей армии.

— Таня, ты удивительная женщина! — Шереметев посмотрел на меня с нескрываемым уважением. — Скажи, в твоем времени все такие? Или это мне баснословно повезло?

— В моем времени, Дмитрий Николаевич, — я отстранилась и позволила себе ироничную усмешку. — Женщины привыкли выживать самостоятельно. Поэтому мы научились просчитывать события на десять шагов вперед. Отдыхайте, пока есть такая возможность. Я попрошу подать нам бумагу и перья, будем писать письмо Его Величеству.

Пока я размышляла, о каких реформах следует сказать в первую очередь, меня настигла непредсказуемая реальность. Через час за мной пришли двое офицеров Преображенского полка. Они не спрашивали разрешения у Дмитрия, их не волновало, в каком я виде и чем занята в этот момент.

— Татьяна Степановна? — уточнил один из них, с тонкими усиками и острым взглядом. — Именем государя императора вы должны проследовать за нами.

Дмитрий рванулся с кровати, но тут же охнул, зажимая рану. На бинтах сразу же расплылось алое пятно.

— Не смейте! — хрипло выдохнул он, но офицеры даже не взглянули в его сторону.

— Все хорошо, — я ободряюще кивнула графу, хотя у самой внутренности скрутились в тугой клубок. — Не волнуйтесь, я скоро вернусь. Ремез, проверьте швы, — бросила подоспевшему к нам лекарю. — Похоже, Дмитрию Николаевичу необходимо сделать новую перевязку.

Меня тут же увели, проводив по коридорам госпиталя до кареты, дожидающейся во дворе. На плечи мне накинули теплый казенный плащ, и это проявление заботы вселило надежду, что ничего плохого со мной не случится. Никто не будет переживать о смертниках.

Зимний дворец встретил меня гнетущей атмосферой. Повсюду были расставлены караулы, а внутренние помещения даже не успели убрать. Паркет был исцарапан армейскими сапогами, а на золотых ручках виднелись отпечатки грязных пальцев. Меня долго вели по бесконечным анфиладам, пока не остановили у тяжелых дубовых дверей.

— Ждите! — бросил усатый преображенец и замер истуканом.

Второй скользнул внутрь, чтобы доложить о моем прибытии. Я прислонилась к стене, настороженно озираясь по сторонам.

Выглядела я для этого места убого: бледная девица в измятом сером платье прислуги, со сломанной рукой в лубках и вороньим гнездом на голове. Но раз уж никого мой внешний вид не пугал, то и мне нечего было беспокоиться.

— Входи! — дверь распахнулась так резко, что я невольно отшатнулась.

Переступив порог и осмотревшись, я поняла, что оказалась в кабинете Николая I. Кроме нас в помещении не было ни слуг, ни адъютантов. Император застыл у окна каменным изваянием, заложив руки за спину. Я склонилась в поклоне, понимая, что дважды одну и ту же дерзость мне вряд ли простят.

— Итак, — Николай резко обернулся, впиваясь в меня цепким взглядом. — Ты та самая крепостная девка, Татьяна, которая знает о заговорах больше, чем моя тайная канцелярия.

— Я знаю лишь то, что и так очевидно, Ваше Величество, — выпрямившись, открыто посмотрела в глаза императору. — Если люди чем-то недовольны, сначала они начинают об этом говорить. Но если их не слушают — берутся за оружие.

— Не понимаю, откуда в тебе столько дерзости? Ведешь себя так, будто родилась с серебряной ложкой во рту, — Николай нахмурился. — Бенкендорф говорит, ты видишь сокрытое: предупредила Шереметева о Каховском и заставила его надеть кольчугу. Откуда ты взяла это знание?

— Из будущего, государь, — ответила, не покривив душой, но по лицу императора пробежала тень раздражения. Быть может, он ждал от меня рассказов о вещих снах или божественных видениях? — Но не того, которое видят гадалки. Я вижу логику событий. Например, она есть в том, что, победив на Сенатской площади, вы проигрываете время.

— О чем ты? — Во взгляде государя промелькнуло любопытство, смешанное с гневом.

— О том, что ваша империя — колосс на глиняных ногах. Сейчас вы радуетесь победе над кучкой офицеров, а через тридцать лет ваши солдаты будут умирать в Крыму, потому что будут сражаться гладкоствольными ружьями против нарезных штуцеров. Потому что у вас не будет железных дорог, чтобы подвезти в части провиант. Потому что ваш флот — парусный, тогда как у Европы паровой.

— Крым? Какая еще война? — Николай окаменел, на его виске опасно вздулась жилка. — О чем ты бредишь, девка? Ты хоть понимаешь, что за такие речи отправишься отсюда прямиком на дыбу?

— Вы можете отмахнуться от меня, отправить в сумасшедший дом или казнить, но это не отменит того факта, что Севастополь падет, — ответила дрогнувшим голосом. — Вы проиграете, если не начнете строить заводы прямо сейчас. Люди на площади были неправы в методах, но они поставили верный диагноз. Россия больна, государь. И только вам решать, станете ли вы ее спасителем или могильщиком.

— Ты лжешь! — Николай стремительно подлетел ко мне и замахнулся. Его рука замерла в сантиметре от моего лица, но я даже не моргнула. — Ты подослана врагами России! Ты — часть их заговора!

— Я лгу? — у меня ноги подкосились от страха, но остановиться уже не могла. — Но это же легко проверить. Спросите у Рылеева про «Зеленую лампу». Поинтересуйтесь у Пестеля, что записано в его «Русской правде». Пусть он расскажет, как хотел истребить всю вашу семью, включая женщин и детей. Спросите, где они прятали списки Южного общества. Я знаю правду, потому что все это уже случилось. В моей памяти все грядущие события — это история. А для вас — суровое настоящее, которое только вам под силу изменить.

— Пестель… — Николай опустил руку. Багровое от гнева лицо побледнело.

Император развернулся и подошел к столу, заваленному грудами бумаг. Схватив какую-то папку, он принялся ее лихорадочно листать. Отыскав какую-то бумагу, Николай бросил на меня ошеломленный взгляд.

— О списках на юге мне доложили час назад. Никто из арестованных еще не успел дать показаний. Откуда…

— Понимаю, Ваше Величество, как сложно вам поверить в то, что я говорю. Прислушайтесь к моим словам, и тогда вас запомнят, как великого реформатора. В вашей власти сделать так, чтобы кровь на Сенатской площади стала последней. А Дмитрий Николаевич… Он не изменник. Он тот, кто готов строить новый мир вместе с вами. Его проекты с лазаретами и идеи санитарии — только начало. Дайте ему шанс. Дайте шанс России…

— Бенкендорф был прав, — произнес Николай после продолжительной паузы. — Ты — слишком опасное оружие. Ступай! — указал мне на дверь. — Тебя отвезут обратно. С этого момента ты будешь под присмотром. Каждое твое слово, каждый шаг будет записываться.

— Государь… — я хотела кое-что добавить, но он резко вскинул руку.

— Уходи! Мне нужно подумать обо всем, что ты уже наговорила. И молись, Татьяна, чтобы твои пророчества о Севастополе оказались ложью. Потому что, если ты права… — он запнулся. — Если ты права, то я не знаю, как с этим жить.

Я вышла из кабинета на негнущихся ногах. Спина взмокла от ледяного пота. Еще и рука ныла невыносимо. Однако в груди теплилось странное ощущение победы.

За дверью меня встретил тот же офицер, который сопроводил до Фонтанного дома. В карете меня накрыло запоздалой истерикой. Тело содрогалось от мелкой дрожи, а по щекам сами собой лились слезы.

В жизни не подумала бы, что мне доведется прочитать лекцию самому Николаю Павловичу, всероссийскому императору. Кажется, я сдала самый сложный экзамен в своей жизни.

Дмитрий не спал, дожидаясь моего возвращения. Он полулежал на подушках и попытался приподняться, едва я вошла в палату.

— Ты вернулась, — просиял он, протягивая мне руку.

— Да, — я устало кивнула, опускаясь на табурет рядом с ним. — Кажется, мы получили шанс.

— Он тебя слушал? — граф взял мою ладонь и ободряюще ее пожал.

— Лучше, Дмитрий Николаевич, — вымученно улыбнулась. — Он меня услышал.

Спустя три дня, когда лихорадка отступила и Дмитрий пошел на поправку, его перевезли в Фонтанный дом под домашний арест. Особняк напоминал позолоченную клетку, окруженную серыми шинелями преображенцев. Караульные стояли у каждых ворот, а их штыки холодно поблескивали в тусклом свете декабрьского солнца.

Слуги смотрели на нас с суеверным ужасом, уже не надеясь на наше возвращение. Но, стоило Дмитрию прикрикнуть, чтобы шевелились побыстрее, как они тут же забегали, спешно протапливая комнаты и разогревая обед.

После нескольких дней в госпитале, настоящее блаженство сходить в баньку и попарить косточки. Графу, разумеется, такие процедуры были противопоказаны, но мужики быстро натаскали полную ванную горячей воды и помогли туда его перенести.

Уже вечером, когда жизнь потихоньку вошла в колею, Дмитрий позвал меня к себе. Он расположился в ворохе подушек, которые Архип заботливо подложил ему под спину.

— А ведь ты предупреждала, что так будет, — Шереметев горько вздохнул, едва мы оказались наедине. — Мои друзья сейчас в Петропавловке, гниют в казематах, пока я сплю в тепле. Что это, как не предательство? Не представляю, как с этим дальше жить?

— Вам нечего стыдиться, — я присела на край кровати. — Если бы вас арестовали вместе с ними или же вы погибли на площади, Николай точно не стал бы меня слушать. А так, у вас есть шанс выторговать для них жизнь. Ссылка лучше плахи, поверьте, Дмитрий Николаевич.

— Почитай мне что-нибудь, чтобы я не сошел с ума, — попросил он.

Я выбрала наугад томик стихов с полки и раскрыла его посередине. Дмитрий слушал меня молча, уставившись в пустоту. В этом времени офицерская честь была не просто словом, она воспитывалась с рождения, проникала под кожу. И сейчас ее сдирали с графа живьем.

Под звуки моего голоса Шереметев уснул. Я заметила это по выровнявшемуся дыханию и разгладившимся чертам лица. Отложив книгу, я тихонько вышла из спальни, ощущая, как наваливается многодневная усталость.

Однако в коридоре меня перехватила Прасковья. Экономка будто постарела лет на десять, ее чепец сбился набок, а в руках она сжимала вольную, которую я раздала слугам перед началом кровавых событий.

— Татьяна, голубушка, — ласково начала она, хватая меня под руку и увлекая в людскую. — Расскажи, что такое наш барин удумал? Какая воля? Куда нам идти-то? Мы ж искони здесь, при доме, родились и работали. Нас же теперь любой квартальный заметет за бродяжничество.

Вокруг нас уже начали собираться люди. Анфиса, Марфа и другие смотрели на меня с немым упреком, как будто во мне крылся корень их проблем.

— Послушайте, — я тяжело вздохнула, понимая, что лекция об основах демократии и личной свободы им не зайдет. — Никто вас не гонит. Барин просто дал право вам самим решать собственную судьбу. Хотите остаться — пожалуйста! Вы будете выполнять ту же работу, только еще получать за это жалованье. Настоящие деньги, понимаете? Вы сможете копить их, покупать себе вещи или уйти, если захотите.

— Деньги? — Марфа сплюнула на пол. — На кой они нам, если защиты не будет? Раньше барин за нас отвечал, а теперь — сами? Это же ты его надоумила вольные подписать, ведьма недобитая! Хочешь, чтобы мы в канаве подохли?

Страх за непонятное будущее оказался заразительным, особенно, после событий на площади. Для людей, рожденных в неволе, свобода не считалась ценностью. Они были напуганы отсутствием хозяина, который кормит, поит, может выпороть при случае, но при этом гарантирует завтрашний день.

Глядя на забитые испуганные лица, я понимала, почему отмена крепостного права в России прошла так мучительно. Нельзя дать свободу тому, кто мечтает только о мягком ошейнике.

На следующее утро Дмитрий поднялся с кровати и под руку с Архиом доковылял до кабинета. Дел за это время накопилось полно, и они требовали его личного участия. Я не успела толком обсудить с ним насущные вопросы, как у входа послышался шум. Архип пытался кого-то задержать, но его грубо оттолкнули.

В кабинет ворвалась Анна Бенкендорф. На меня она даже не взглянула, жестом указав на дверь, и сразу бросилась к графу.

— Дмитрий! Мой бедный Дмитрий! — запричитала она. — Сашá мне все рассказал! Тебя обвиняют в соучастии. Но мой брат может все уладить. Один доклад государю, и тебя вычеркнут из списков заговорщиков. Нужно только признать, что ты был обманут. Что все это влияние грязных идей и подозрительных личностей, — она выразительно оглянулась на меня, потому что я и не подумала оставлять эту гадину наедине с Шереметевым. — Вернись ко мне. Дима! — змея ласково коснулась его руки. — Мы обо всем забудем и начнем сначала. Я попрошу брата, и он выхлопочет тебе прощение. Ты снова вернешься в общество. Только прогони эту девку! Она — твое проклятие.

Дмитрий посмотрел на графиню так, будто увидел перед собой надоедливое насекомое, ползающее по дорогому фарфору.

— Вы закончили, Анна Христофоровна? — ледяным тоном поинтересовался он. — Предлагаете мне купить жизнь ценой предательства? Мои друзья — в кандалах, а я должен держаться за вашу юбку и молить о протекции?

— Нет же! Я хочу спасти твое имя! — выкрикнула она.

— Мое имя вы не так давно пытались растоптать, когда подбрасывали брошь и устраивали доносы, — на губах Шереметева заиграла зловещая улыбка, от которой мороз пошел по коже даже у меня. — Пойдите прочь, Анна! Вы — мелочная тень, живущая интригами и страхами. А Таня — свет солнца. Даже когда она говорит о крови и поражениях, в ней больше правды, чем во всем вашем блестящем Петербурге.

— Ты пожалеешь! — Анна отпрянула, ее лицо исказилось от ярости. — Вы оба пожалеете. Думаешь, твое «рыжее» солнце будет долго сиять? Сашá не выносит, когда ему перечат. Я лично позабочусь о том, чтобы ты увидел, как этот свет быстро погаснет.

Взметнув юбками, Анна вылетела из кабинета. Проходя мимо меня, она прошипела:

— Наслаждайся последними днями, тварь. Скоро тебе никто не поможет, ни твое колдовство, ни твой граф!

Я проводила незваную гостью тяжелым взглядом, чувствуя, как внутри все холодеет от нехорошего предчувствия. Такие, как Анна, редко угрожают впустую.

День пролетел в хлопотах и отчетах, визитах управляющих и составлении списков закупок. К вечеру я еле доползла до комнаты и рухнула на кровать. Спасибо слугам, которые не забывали покормить барина, и меня заодно. А так бы, наверное, снова весь день голодной пробегала.

Однако ночью мне не спалось. Рука ныла, не давая уснуть. Чтобы хоть как-то отвлечься, поднялась, намереваясь набросать основы «медицинского устава». В полумраке, освещаемом единственной свечой, взгляд зацепился за сундук, где хранились мои скромные пожитки. Крышка на нем была неплотно прикрыта.

Я опустилась на колени и принялась лихорадочно перетряхивать содержимое. Вещи на месте, молитвенник — тоже. Исчезла костяная безделушка — гребень, который подарил Дмитрий. Также пропал клочок бумаги, на котором я записывала даты предстоящих допросов и имена заговорщиков, надеясь их как-то систематизировать.

Недовольных после получения вольных в доме хватало. Анне не составило труда найти исполнителей среди тех, кого я пыталась спасти. Теперь у нее была моя вещь и мои записи.

Пропажа вещей меня расстроила. Заявлять о воровстве не видела смысла. Я понятия не имела, когда именно они исчезли. Плохо то, что мои записи для следователей могли выглядеть, как готовый план связи с Южным обществом.

Однако мне следовало действовать на опережение, а не скулить над разбитым корытом. Я уселась за секретер и принялась за составление списков. Память служила надежным источником, исправно подсказывая имена тех, кто мог прославить Россию.

Николай Бестужев — моряк, художник и человек, придумавший конструкцию хронометра и разработавший основы морской оптики. Россия потеряет его в рудниках, а он невероятно ценен для флота.

Гавриил Батеньков — гениальный инженер и строитель мостов, способный покрыть Россию сетью дорог раньше, чем она утонет в грязи следующих войн.

Владимир Штейнгель — статистик и экономист…

Я выводила фамилию за фамилией, указывая список талантов, которые превосходили политические убеждения их обладателей. Если мне не удастся убедить Николая Павловича, что эти головы полезны короне, то и моя жизнь вполне может оборваться на плахе.

Засиделась я допоздна и совсем не ожидала, что дверь в мою комнату распахнется без предупреждения и на пороге возникнет сам Александр Бенкендорф. За его спиной маячило перепуганной лицо Архипа. Камердинер пытался что-то сказать, но ночной гость жестом заставил его исчезнуть.

— Вы все пишите, Татьяна? — усмехнулся он, рассматривая меня так, будто нашел причину для ареста. — Удивительная страсть к эпистолярному жанру для девицы вашего круга.

Александр прошел вглубь комнаты, не дожидаясь приглашения, и остановился возле секретера. От мужчины пахло дорогим табаком и едва уловимым запахом власти, от которого у нормального человека подкашиваются ноги. Но я не была «нормальной» крепостной девкой. Да, он застал меня врасплох, но я ожидала чего-то подобного.

— Это не письма, Александр Христофорович, — перевернула лист чисто стороной наверх, скрывая содержимое. — Это мои инвестиции в будущее империи.

— Да неужели? — Бенкендорф иронично изогнул бровь.

Он нарочито медленно снял перчатки, стягивая их палец за пальцем, при этом не сводя с меня глаз. Затем выложил передо мной гребень и клочок бумаги с датами.

Как же быстро Анна передала их брату!

— Вы чрезвычайно опасная особа, — он положил перчатки рядом с моими записями. — В Тайной канцелярии считают, что вы — шпионка. Возможно, французская, учитывая ваш акцент и знание языков. Или, что вероятнее, агент влияния, внедренный в дом Шереметева, чтобы им манипулировать. Откуда у вас эти даты? Почему они в точности совпадают с этапами перемещения арестованных из Тульчина?

Александр наклонился ко мне так близко, что я рассмотрела каждую морщинку в уголках его холодных глаз.

— Я не шпионка и никогда ею не была, как бы Анне Христофоровне не хотелось так думать, — выдержала его тяжелый взгляд, хотя внутри все дрожало от подспудного страха. — Вы ищете заговор там, где есть только знания того, что должно случиться. Вы ведь уже подали государю проект по созданию нового ведомства? Или он до сих пор лежит в вашем личном портфеле?

— Не убедительно, — уголок губ Бенкендорфа едва заметно дернулся. Маска спокойствия лишь на миг дала трещину. — Вы могли подслушать об этом в Зимнем. Хотя это невозможно.

— Более того, ваши люди следят за каждым моим шагом. Я не покидала стен этого дома без сопровождения. А здесь я занята делом, разбирая накопившиеся отчеты. Дмитрий Николаевич и слуги это подтвердят.

— Допустим, но откуда?

— Александр Христофорович, я отвечу вам то же, что и государю: из будущего. Я знаю, что ваше Третье отделение станет самым могущественным инструментом в истории России. Но сейчас вы планируете сделать из него карательный орган. Я же предлагаю превратить его в аналитический отдел. Пусть ваши люди ищут не только виноватых, но и полезных империи людей. — Я перевернула список и пододвинула к нему. — Взгляните на эти имена. Бестужев, Батеньков и другие… Эти люди оступились, не спорю, но, если вы просто выбросите их на помойку, то потеряете талантливых инженеров, ученых и моряков. Между тем, империи, как воздух, нужны заводы, железные дороги и паровые двигатели. Используйте их мозги! Заставьте искупать вину созиданием, причем, под вашим же чутким надзором.

Бенкендорф взял мои записи. Он читал долго и вдумчиво, оставаясь при этом непроницаемым. Быть может, он искал скрытый подвох? Но лично для меня там не было никаких выгод или привилегий.

— Вы предлагаете помиловать государственных преступников на основании их талантов? — зыркнул на меня гневно. — Это неслыханно! Государь требует крови и порядка.

— Государю необходимо величие, — парировала я. — А величие не строится на костях. Вы станете его щитом, глазами и ушами. Но если будете слышать только доносы обиженных женщин, вроде вашей сестры, то это приведет вас к краху. У вас два пути: стать шефом жандармов и самым ненавидимым человеком в стране, превратив отделение в застенок, или же превратиться в созидателя и архитектора. Проанализируйте причины бунта, а не только последствия. Уверена, вы придете к неоднозначным выводам.

Бенкендорф молчал, изучая меня пристальным взглядом. Я указала ему на записи, украденные Анной.

— Эти даты не доказывают связь с Южным обществом. Это всего лишь моя попытка понять, как быстро работает ваша следственная машина. И на данный момент я делаю вывод, что работает она слишком медленно. Информация идет к вам из Тульчина неделями. Хотите порядка? Начните с почты и телеграфа. Вам понравится.

— Моя сестра утверждает, что вы — ведьма, околдовавшая графа, — произнес Александр задумчиво. — А я вижу перед собой женщину, которая либо безумна, либо обладает невероятно полезными знаниями. Государь заинтересовался идеями о лазаретах. Гааз, вообще, от вас в восторге. Милорадович дышит вопреки всему.

Бенкендорф отступил от меня и прошелся по комнате, остановившись у окна. В темном стекле отразилось его сосредоточенное лицо, на котором угадывалась напряженная работа мысли. Его глаза больше не горели желанием немедленно отправить меня в Петропавловку. В них появился холодный расчет будущего государственного деятеля.

— Я доложу императору касательно ваших соображений об инженерах. Но будьте уверены, теперь вы находитесь под плотным надзором. И если я только заподозрю шпионаж, вас уже никто не спасет. — Бенкендорф направился к выходу, но запнулся на полпути и, усмехнувшись, добавил: — Аналитика, говорите? Любопытная мысль.

Застыв на стуле, я слышала удаляющиеся шаги гостя, не в силах выдохнуть и перевести дух. Перо в руке дрогнуло и сломалось от того, как сильно я его стиснула. Каждая встреча с Бенкендорфом вынуждала меня нервничать и действовать на грани.

Александр должен был спуститься по лестнице и покинуть дом, но он направился в спальню к Дмитрию. С чего бы?

Встрепенувшись, я подскочила с места и выбежала в коридор. Движимая любопытством, проскользнула в узкий служебный проход и прокралась к нише, откуда было хорошо слышно все, что происходило в комнате.

— Ты слишком дорожишь этой девкой, Дмитрий, — различила я голос Александра. — Государь милостив, но его терпение не бесконечно. Твои вчерашние заслуги — это щит, который может треснуть в любую секунду.

— Не понимаю, к чему ты клонишь? — хмурым голосом поинтересовался Шереметев. — Сомневаюсь, что столь поздний визит продиктован заботой о моем здоровье.

— Разумеется, — я расслышала гулкие шаги Бенкендорфа. — Как ты смотришь на то, чтобы получить портфель министра внутренних дел? Ты возглавишь новое ведомство, которое мы создаем. Огромный бюджет, влияние, право входить к Николаю без доклада. Ты станешь вторым человеком в империи после меня. Твой род возвысится на небывалую высоту.

Я похолодела. Стать министром в 1825 году — равносильно прыжку в стратосферу. Шереметевы и так находились на вершине, но эта должность давала им абсолютную власть.

— И какова цена столь щедрого предложения? — поинтересовался Дмитрий.

— Отдай мне девку! Прямо сейчас, — резко выпалил Александр. — Анна права, в ней есть что-то нечеловеческое. Ее знания поражают, манеры приводят в ступор, а взгляд… От него даже у бывалых офицеров мороз идет по коже. Они тихо исчезнет, тебе не придется марать руки. Просто кивни. Сдай мне эту ведьму, и уже завтра ты получишь министерство.

В комнате повисла гнетущая тишина. Я слышала, как гулко колотится мое сердце, а кровь шумно бежит по венам. В будущем меня предавали за меньшее: строчку в дипломе, место в общаге, за дурацкое пари. Сейчас же на кону стояла власть над империей, которой противостояла всего лишь жалкая крепостная девка.

Ну же, Дима! — ощутила во рту неприятную горечь. — Выбери то, что выбрал бы любой аристократ твоего времени.

— Зачем ты пришел в мой дом, Александр? — заговорил граф, заставляя меня замереть в волнении. — Чтобы предложить мне продать душу? — голос Шереметева гневно зазвенел. — Ты называешь Таню ведьмой, забывая о том, что эта женщина сделала для тебя и государя больше, чем все твое ведомство за год?

— Это всего лишь крепостная девка…

— Она вольная! — я вздрогнула, когда Дмитрий ударил ладонью по тумбе у изголовья. — И она под моей личной защитой! Слышишь? Личной!

— Хочешь сказать, что готов отказаться от блестящей карьеры ради девки с сомнительным прошлым? — вкрадчиво уточнил Бенкендорф. — Ты понимаешь, что следственная комиссия легко превратит тебя из героя в соучастника? Одно слово Анны…

— Твоя сестра вольна говорить, что угодно, — послышался скрип кровати, будто Дмитрий попытался встать. — Передай государю, что я благодарен за оказанную честь. Но служить в ведомстве, которое начинает с кражи людей из моего дома, не стану. Если вы хотите забрать Татьяну — сначала придется арестовать меня. И судить меня придется публично! Посмотрим, как император объяснит свету, почему он бросил в Петропавловку человека, спасшего генерал-губернатора.

— Это твое последнее слово, Дмитрий Николаевич? — сухо уточнил Александр. — Подумай хорошенько. Завтра может быть поздно.

— Прощайте, Александр Христофорович. Архип вас проводит, — отчеканил Шереметев.

Едва только дверь за Бенкендорфом закрылась, а его шаги затихли внизу, я выскочила из убежища, наплевав на конспирацию. Ворвалась к Дмитрию в спальню, задыхаясь от избытка эмоций.

— Что вы наделали? — подлетела к нему и схватила за руку. — Вы понимаете, что теперь он уничтожит вас?

— Я уже уничтожен, Таня, — Дмитрий тяжело вздохнул. — Это случилось в тот день, когда я позволил высечь тебя. Если же сдам сейчас, то окончательно перестану быть человеком. Пусть лучше я разорюсь и отправлюсь в опалу, чем сяду в кресло министра, обагренное твоей кровью.

— Но это же такая власть… — прошептала, не веря тому, что он действительно отказался от высокой должности ради меня.

— Власть без чести — это кандалы, — Дмитрий притянул меня к себе, прижимаясь лбом к моему плечу. — Ты сказала, что знаешь будущее. Скажи мне, Таня, я правильно поступил?

Я отстранилась, вглядываясь в бледное лицо графа. Взгляд соскользнул на повязку на плече, затем на нелепую роскошь вокруг нас. В моем будущем такие поступки называли нерациональными, глупыми и самоубийственными. Но для меня это было самым ценным, что только можно представить.

— В моем времени, Дмитрий Николаевич, о таких людях, как вы, пишут романы, — я ласково коснулась его щеки. — И это лучший поступок, который я видела за два столетия.

Дмитрий перехватил мою ладонь, сжимая ее горячими пальцами. Он притянул меня к себе, вынуждая присесть совсем рядом. Меня окутало облаком мужского запаха, смешанного со стойким ароматом лекарств. Внутри я невольно замерла, как натянутая струна.

— Романы? — выдохнул он мне в губы и зарываясь пальцами здоровой руки в волосах. — Я бы предпочел, чтобы ты написала нашу историю сама, здесь и сейчас.

Подсознательно я этого ожидала, но все равно вздрогнула, когда его губы накрыли мои требовательным поцелуем. Жадным, иссушающим, будто он пытался убедиться, что я не иллюзия, порожденная лихорадкой.

На мгновение я замерла, позволяя бушующему внутри океану взять верх. Каждая клеточка предательски откликалась на эту близость. В груди разгорался пожар, а внизу сладко заныло. Но память быстро охладила мой пыл, напоминая о порке, рубцах на спине и мучительно долго заживающем переломе.

Я решительно уперлась ладонью в его грудь, ощущая под пальцами крепкие мышцы, обтянутые шелком рубашки и тугой повязкой. Дмитрий непроизвольно вздрогнул, когда случайно затронула рану. Я поспешно отстранилась, ощущая, что его боль на секунду передалась мне.

— Не надо, — произнесла глухим голосом, когда он попытался меня удержать. — Дмитрий Николаевич, тот факт, что вы отказались от министерского кресла и спасли меня от Бенкендорфа не означает, что я из благодарности тут же прыгну в вашу постель.

— Жестокая женщина, — с мукой в голосе произнес граф, неохотно откидываясь на подушки. Руку мою он выпускать не подумал, только сжал покрепче. — Но, вообще-то, ты уже в моей спальне, сидишь на моей кровати. Куда уж дальше прыгать-то?

— Дмитрий Николаевич, вы понимаете, о чем я, — поднялась, поправляя смятое платье. — Свобода, которую вы дали, — это не только право уйти от вас. Также она означает, что я могу говорить «нет» даже вам. Особенно вам!

— Дерзкая! — восхищенно выдохнул он. — И такая желанная. Будь уверена, Танюша, я все равно добьюсь своего. Не силой, так терпением.

— Ни сила, ни терпение не помогут, — хмыкнула я. — Задумайтесь лучше о том, что за дверью стоят преображенцы, слуги в коридорах шушукаются и до сих пор не верят в свободу. Нам необходимо подумать, что сказать государю. Если не убедим его в своей полезности, эта спальня быстро сменится казематами.

Дмитрий горько вздохнул, но при этом не отвел пылающего страстью взгляда. И я бы ни за что не призналась ему, как сладко было в его руках, какой огонь пробуждали в крови его поцелуи.

Утром в Фонтанный дом прибыл курьер из Зимнего. Он вручил графу официальное приглашение явиться на аудиенцию к Николаю I. Государь изъявил желание увидеть графа и его помощницу.

Подготовка к столь важному визиту заняла несколько часов. Прасковья, узнав, что мне предстоит поехать во дворец, едва не лишилась чувств.

— Боже мой! — запричитала она. — Да как же это? Неужто крепостная девка будет с самим царем разговаривать? Ты уж не смей ему дерзить, поняла? Глаз от пола не поднимай, говори тихо, отвечай только «так точно» или «никак нет». Если ляпнешь что-нибудь ненароком, погубишь и себя, и барина.

Для такого случая мне выдали нарядное платье из темно-зеленого шелка. Строгое, с закрытым воротником, скрывающим спину и плечи, никаких украшений. Откуда они у вчерашней крепостной?

— Постараюсь, — буркнула в ответ, недоверчиво рассматривая свое отражение.

В зеркале я видела незнакомку с бледным лицом и лихорадочным блеском в глазах. В ней давно уже ничего не осталось от той студентки, которой себя помнила.

Дмитрий тоже тщательно готовился к приему. Архип ворчал, пытаясь застегнуть мундир на хозяине так, чтобы не потревожить повязки. Ранение давало о себе знать, поэтому граф передвигался, опираясь на трость.

Он прикипел ко мне взглядом, пока я спускалась с лестницы. Затем учтиво поклонился и поцеловал мою ладонь, прижимаясь к ней горячими губами.

— Выглядишь ослепительно. Это платье тебе невероятно идет, — он улыбнулся и галантно подставил локоть. — Прошу, Татьяна Степановна.

Зимний сиял холодной роскошью и равнодушием к людским судьбам. Николай I принимал в малом кабинете, куда нас проводили сразу после прибытия. Когда мы вошли, государь сидел за столом и работал с бумагами.

— Присаживайтесь, граф, — сухо ответил на наше приветствие Николай и указал кивком на стул. — Вы еще не оправились от ранения, незачем испытывать силы. А ты, — бросил мне, — подойди поближе.

Я выполнила приказ и встала рядом с Дмитрием, позволяя императору удовлетворить любопытство, а то в прошлый раз предстала перед ним, как оборванка.

— Мне доложили, — Николай поднялся, принимаясь мерить шагами кабинет, — что ты предсказала смерть моего брата и предупредила о бунте. Спасла Милорадовича и графа Шереметева, вытащив обоих с Сенатской площади. Бенкендорф считает тебя опасной, а Гааз боготворит. Я же хочу знать, что ты видишь? — государь остановился возле меня, возвышаясь как скала. — Какова судьба моего правления?

Я замерла, раздумывая над ответом. Любое мое слово могло быть использовано против, но также оно могло решить судьбу страны на сто лет вперед.

— Ваше Величество, — произнесла решительно. — Ваше правление началось с крови, и этой же кровью может закончится, если вы не услышите меня. Вы подавили бунт офицеров, но вы не подавили нужду народа.

— Продолжай! — Николай опасно прищурил глаза.

— Россия стоит на пороге великих перемен. Если вы не отмените крепостное право сами, мудро и по закону — ваши внуки увидят, как народ сметет его снизу. И тогда не уцелеет ни трон, ни империя. Революция — это не заговор кучки дворян, а пожар в лесу, где ветки и сучья — бесправные люди. Дайте им землю и право называться людьми, а не имуществом. И тогда ваше имя прославится на века.

— Предлагаешь разорить дворянство? — угрожающе тихо переспросил государь. — Ты понимаешь, что требуешь невозможного? За такое мне завтра же вонзят в спину нож те, кто сегодня клянется в верности.

— Я предлагаю избежать катастрофы, которая превратит Россию в пепелище, — дерзко вскинула голову, позабыв о наставлениях Прасковьи. — Прогресс нельзя остановить штыками, как нельзя остановить огромную волну. Но можно оседлать ее и вознестись на вершину.

— Государь, позвольте мне сказать? — Дмитрий поднялся и встал рядом со мной. — Не ищите в словах Татьяна подвоха или дерзости. Она говорит так, потому что знает правду. И ей больно за отечество. Но мы предлагаем начать с малого — армии и медицины. Рассмотрим введение «Медицинского устава», который спасет жизни ваших солдат, начнем обучение фельдшеров из числа вольных крестьян. Создадим санитарные корпуса. В этих нововведениях нет политики, но они помогут установить порядок. Если позволите, я докажу, что вольный человек работает лучше, чем раб под палкой. Мы начнем изменения с одного из ведомств, введем выкуп земель, создадим крестьянские банки. И вот когда остальные увидят результат, тогда можно будет говорить о массовом внедрении таких перемен. Люди привыкнут, и эти изменения не вызовут в них ярого отторжения.

Дмитрий подал Николаю папку, над содержанием которой мы работали последние ночи.

— Посмотрите, Ваше Величество, я начал с себя. В моем доме больше нет крепостных. И знаете что? Доходы ничуть не упали, люди работают усердно, зная, что трудятся на благо себя и собственных детей. Странноприимный дом — лишь малая часть того, что мы можем построить вместе.

Николай внимательно выслушал Дмитрия, заглянул в отчеты, собранные в папке. Он колебался, явно опасаясь демонстрировать страх перед переменами. Его, несомненно, влекло желание стать человеком, который войдет в историю не только, как палач декабристов. Но и его сомнения относительно новой смуты я тоже понимала.

— Вы оба — безумцы, — произнес он, выдыхая устало. — Но, возможно, именно такие России и нужны. Оставьте бумаги, я изучу их. Но помните, если хоть слово из ваших проектов послужит поводом к волнениям в народе, я лично подпишу ваш приговор.

Когда мы вышли из кабинета, у меня предательски покосились ноги. Дмитрий подхватил меня под локоть, не давая упасть.

— Мы сделали это, — ошеломленно произнес Шереметев, проникаясь важностью момента. — Бросили вызов самой истории.

— Мы просто пытаемся выжить, — я выдохнула, глядя на бесконечные анфилады дворца.

Обратный путь мы проделали в тяжелом молчании. Предложения, вынесенные императору, накладывали огромную ответственность, от осознания масштаба которой становилось не по себе.

Следующие дни после аудиенции превратились в безумный калейдоскоп. Если раньше я считала тяжелой жизнь крепостной девки, то роль советницы при графе оказалась настоящим марафоном на выживание.

За нами установили постоянный надзор. Люди в серых шинелях постоянно маячили в поле зрения: возле Фонтанного дома и на улице. В больничном флигеле воцарился почти военный режим. Ремез хоть и ворчал, но исправно кипятил инструменты, а студенты-лекари боялись подойти к больному, не сполоснув перед эти руки в спирте. Я металась между домом и больницей, составляя таблицы учета, закупки медикаментов и пытаясь внедрить хоть какое-то подобие нормальной гигиены.

«Летучие кареты» уже стали привычным явлением на улочках Петербурга и начали расходиться по соседним крупным городам. Лекари под руководством Гааза и Мухина постепенно превращались в грамотных хирургов и докторов.

Каждый мой шаг или сказанное слово ловили десятки ушей, за которыми я ощущала не только императорский присмотр, но и присутствие Анны Бенкендорф.

В тот вечер я допоздна засиделась с отчетами в госпитале, когда ко мне подошел один из младших лекарей. У парнишки тряслись руки и взгляд бегал по сторонам, как у затравленного зайца.

— Татьяна Степановна! Там, в каретном сарае привезли солдата из Преображенцев. Вроде рана пустяковая, но он хрипит страшно. Ремез на операции, у других лекарей пересменок. Может, посмотрите? Он очень просит вас позвать, «ангела чистоты».

— Почему сарай, Семен? — я нахмурилась, не понимая, что меня настораживает. — Найди санитаров, пусть занесут внутрь.

— Так, заняты они. Ремез с поручением куда-то отправил. А там лошади испугались, карета в арке застряла. Солдат тяжелый, опасно его ворочать, — Семен отвел глаза.

— Ладно, веди, — я вздохнула, оглядывая опустевший холл.

С минуты на минуту должен был подойти Дмитрий. Охраны опять же хватало, слуг. Кстати, они бы могли помочь перетащить своего товарища. Но для этого нужно было найти старшего и отдать приказ, без которого солдаты не имели права покинуть пост.

Мы вышли через черный ход на морозную улицу. Ветер швырнул в лицо горсть колючего снега. В узком проходе между корпусом и каменной стеной было темно, хоть глаз выколи. Семен шел быстро, почти бежал, я едва поспевала за ним.

— Ну, и где же он? — заподозрила неладное, когда лекарь завернул за угол, а там оказался тупик.

— Вот здесь. Тут он… — Семен всхлипнул и кинулся прочь, растворяясь в снежной пурге.

Я не успела обернуться, как из тени выросли две массивные фигуры. В нос ударил запах перегара, табака и немытого тела. Прежде чем я успела закричать, меня обхватили чьи-то сильные руки, вздергивая над землей, а на голову накинули плотный мешок.

Я взбрыкнула, ударила кого-то каблуком и явно попала, расслышав глухую брань.

— Помоги…

— Тише, милая, тише, — прохрипел прокуренный голос, зажимая мне лапищей пол лица так, что я не могла вздохнуть. — Не в тюрьму везем, а в лечебницу. Там полно таких провидиц, будет тебе спокойствие и обхождение.

Я извивалась, пытаясь вырваться и силясь вздохнуть. Но меня грубо швырнули на пол кареты, которая тут же сорвалась с места и покатила прочь. Внутри все содрогалось от ужаса. Психбольница девятнадцатого века — это место, откуда не возвращаются. Там меня быстро превратят в овощ, я даже пискнуть не успею.

Даже гадать не нужно, кто устроил это похищение. Анна одним изящным жестом уберет меня с дороги, если ей удастся объявить меня сумасшедшей.

Руки мне скрутили веревками, еще и придавили сверху ногой, чтобы не трепыхалась. Пыль от мешковины забилась в нос и рот, вынуждая думать лишь о том, как не задохнуться. Еще и трясло на каждом ухабе, вызывая тупую боль в сломанной руке, на которой я неловко завалилась.

Внезапно снаружи раздались крики, выстрелы, громкое ржание лошадей. Экипаж дернулся и резко затормозил, больно впечатывая меня в лавку. Дверца распахнулась с таким треском, будто ее выдрали с корнем.

— Выходи, мразь! — голос Дмитрия звенел от дикой ярости.

Меня вытащили наружу, сорвали с головы мешок. Я жадно вдохнула холодный воздух, обжигая легкие. Глаза застили злые слезы, сквозь которые разглядела открывшуюся картину.

Дмитрий в распахнутой шинели стоял посреди улицы, с пистолетом в одной руке и окровавленным палашом — в другой. У его ног в снегу корчились двое наемников. Кучер вжался в козлы и трясся от страха.

— Таня… — Шереметев бросился ко мне и пошатнулся, на мундире расплывалось красное пятно. — Ты цела?

— Да, — всхлипнув, подалась ему навстречу, подставляя плечо, чтобы не упал. — Как ты нашел меня?

— Архип заметил, как ты уходила с лекарем, — он прижал меня к себе здоровой рукой. — А я… Мне показалось, что ты задыхаешься. — Шереметев моментально взорвался яростью, стоило ему вспомнить. Он пнул одного из наемников под дых. — Кто нанял? Говори, падаль, иначе выпотрошу тебя прямо здесь!

— Графиня Бенкендорф велела, — прохрипел разбойник. — Сказала в Обуховскую больницу отвезти, в отделение для буйных…

Из горла Дмитрия вырвался страшный рык.

— Взять их! Грузи в карету! — скомандовал Архипу. — Едем в Зимний. Сейчас же…

Поездка выдалась тяжелой. У меня все кружилось, рука нещадно ныла, отдавая в подреберье. Я мало того, что сама переволновалась, так теперь переживала за Дмитрия, у которого вскрылась рана. Но его глаза светились таким безумным пламенем, что никто не посмел бы ему возразить.

Караульные попытались преградить нам путь, но вид окровавленного графа и побитых разбойников действовал на них парализующе. Бенкендорф работал в своем кабинете. Анна находилась при нем, попивая чай из фарфоровой чашки. Когда мы появились на пороге без доклада, чашка выскользнула из рук графини и разбилась вдребезги.

— Дмитрий! Что это значит? — Александр поднялся, хмуро оглядывая нашу компанию.

Шереметев схватил за шкирку разбойника, которого Архип и лакеи затащили следом и бросил его к ногам Бенкендорфа. Грязное тело бухнулось на дорогой ковер, оставляя кровавые следы.

— Это значит, что ваша сестра решила поиграть в вершителя судеб! — гневно выпалил Дмитрий. — Она пыталась отправить Таню в желтый дом, наняла это отребье, чтобы ее похитили. Я еле успел отбить!

— Сашá, не верь ему! Он бредит! — вскрикнула Анна, побледнев до синевы. — Ведьма его опоила. Разве не видишь, в каком он состоянии?

— Довольно врать, Анна Христофоровна! — окатила ее ледяным презрением. — Вы подкупили лекаря Сомова, чтобы он выманил меня из госпиталя. Наняли этих людей, чтобы они отвезли меня в психушку. Неужели вы думали, что стены Обуховской больницы скроют вашу подлость? — я развернулась к Александру, который смотрел на сестру с нескрываемым отвращением. — Вы ищете предателей среди офицеров, тогда как они пьют чай в вашей гостиной. Ваша сестра — пятно на репутации. Знайте же, что ее падение будет громким. Она закончит дни в одиночестве и позоре, презираемая теми, кто сейчас перед ней заискивает.

Анна задрожала всем телом, ее губы беззвучно шевелились, но из горла вырывался лишь сдавленный хрип. Александр молчал, препарируя сестру осуждающим взглядом. И за его молчанием ощущался строгий приговор.

В этот момент двери распахнулись, и мы все согнулись в поклоне, приветствуя императора. Николай I вошел в кабинет стремительным шагом, окидывая присутствующих внимательным взглядом, который зацепился за окровавленное плечо Дмитрия.

— Потрудитесь объяснить, что здесь происходит! Почему во дворце устраиваются допросы с пристрастием?

Бенкендорф вздохнул и коротко изложил суть дела. Услышав подробности, Николай закаменел. Он подошел ко мне, рассматривая с холодным любопытством.

— Надо же! Твои пророчества так сильно кому-то мешают, что тебя пытались упрятать в сумасшедший дом? — усмехнувшись, он развернулся к Бенкендорфу. — Александр, разберись с сестрой. Пусть отправится в дальнее поместье на юг и не возвращается до особого распоряжения. А что касается тебя… — император снова взглянул в мою сторону. — До недавних пор медицина в России была делом случая. Настала пора превратить ее в государственное дело. Коли ты видишь то, что сокрыто, будешь присматривать за нашими лазаретами.

Николай жестом подал знак секретарю, которые незаметной тенью замер у входа.

— Объявите мою волю: Татьяна Степанова назначается личной помощницей государя по делам медицины. Ее распоряжения в госпиталях приравниваются к моим. И горе тому, кто поднимет на нее руку или не вымоет их перед операцией.

— Благодарю за великую честь, Ваше Величество, — я ошеломленно присела в глубоком поклоне.

Дмитрий облегченно выдохнул за моей спиной, а Анна, раздавленная и уничтоженная, сползла на пол, не в силах вынести моего возвышения. На нее уже никто не обращал внимания, тогда как я совершила головокружительный прыжок, превратившись из крепостной девки в личные помощницы царя.

— Поздравляю, Татьяна, — на бледном лице Дмитрия расцвела мальчишеская улыбка. — Похоже, что скоро уже мне придется просить твоей аудиенции.

— Если вы продолжите бередить швы, Дмитрий Николаевич, ваша аудиенция пройдет исключительно с уткой и клистиром, — фыркнула я, улыбаясь в ответ.

После декабрьских событий незаметно пролетело три недели. Январь тысяча восемьсот двадцать шестого года встретил нас лютыми морозами и пугающей тишиной. Петербург замер, пока в Петропавловской крепости решались судьбы сотен людей. Но в Странноприимном доме жизнь била ключом.

Смертность в нашем хирургическом отделении упала в три раза, что многим казалось божественным вмешательством. На деле же «богом» являлся обычный спирт, кипяток и моя параноидальная страсть к чистым бинтам.

— Татьяна Степановна, соизвольте взглянуть! — юный Коля Пирогов с сияющими от восторга глазами вытянул меня из кабинета.

Мы вошли в операционную, пропахшую спиртом и эфиром, где лежал мастеровой с раздробленной голенью. Еще месяц назад его бы связали ремнями, дали выпить чарку водки, и он бы кричал до тех пор, пока лекари по кусочкам собирали его ногу. И ему бы еще повезло, если б сердце не остановилось от болевого шока. Сейчас же парень спал, пока Ремез проводил операцию.

— Вы видели? Ему вскрыли надкостницу, а он даже не шелохнулся! — восторженно прошептал Коля, сверкая фанатичным блеском в глазах. — Это же полная победа над людской болью!

Наблюдая за тем, как работают хирурги, я думала о том, что этот мальчишка и остальные именно сейчас перекраивают историю медицины.

— Это феноменально! — поддакнул Гааз, что-то лихорадочно записывающий в своем блокноте. — Мы все меньше походим на мясников, копающихся руками в чужих внутренностях.

Фраза, на которую сам Федор Петрович не обратил внимания, натолкнула меня на мысль, что у лекарей нет нормальных инструментов для работы. Я, конечно, не врач и не инженер, чтобы доподлинно знать, как устроены приспособления для проведения операции, но кое-какие моменты запомнила по картинкам из учебников.

Вечером я попросила Гааза и Ремеза задержаться после смены и разложила перед ними листы с набросками медицинских инструментов.

— Что это за странные крючья? — удивился Дмитрий, рассматривая мои художества.

— Это зажим, — ткнула пальцем в первый набросок. — Он необходим для того, чтобы не перевязывать сосуды пальцами, утопая в луже крови, а пережимать их сталью. А это ретракторы, чтобы раздвигать края раны. А вот это, господин Гааз, — указала на иглодержатель, — позволит вам делать ровные швы.

— Боже мой, дитя! — Гааз аж затрясся от нетерпения. — Если тульские мастера сумеют выковать эти инструменты из хорошей стали, мы превратим лекарское ремесло в искусство.

— Как вам только в голову пришло? — ахнул Ремез.

— Я завтра же отправлю чертежи на свои заводы, — пообещал Дмитрий. — Мы сделаем пробные образцы.

Однако нашу воодушевленную беседу неожиданно прервали. Архип постучался и вошел, бледный как полотно.

— Ваше Сиятельство… Из тайной канцелярии прибыли, с обыском.

Вслед за ним в комнату вошли четверо: офицер в сером мундире и трое солдат. Дмитрий рванулся вперед, полыхая возмущением, но я взяла его за руку, удерживая на месте.

— Ищите, господа, — внутри от обиды и несправедливости все закаменело. — Мы не держим камни за пазухой.

Тайная канцелярия перевернула все шкафы, простучала стены, заглянула в каждую книгу, выискивая доказательства связи с заговорщиками. Один из солдат добрался до моего стола и с торжествующим видом втащил стопку исписанных листов.

— Вот они! Те самые знаки… — выкрикнул радостно, указывая на мои чертежи и схемы дезинфекции.

Офицер выхватил у него листы, вглядываясь в мои записи.

— «Регламент чистоты рук», — прочитал он вслух с недоумением. — «Сортировка больных по степени тяжести» …

Перелистывая страницы, проверяющий находил только инструкции по санитарным нормам и графики проветривания палат.

— Это что, шутка? — посмотрел на меня с недовольством. — Где списки южан? Где манифесты?

— Это и есть мои манифесты, — я усмехнулась. — Если мытье полов кажется вам государственной изменой, то арестовывайте немедленно.

Офицер хмуро взглянул на чертежи скальпелей, после перевел взгляд на бледного Дмитрия, гордо вскинувшего голову. В его глазах отразились растерянность и разочарование. Они даже подкладку у кресел проверили, но так ничего не нашли.

— Мы забираем это для изучения, — буркнул он, указывая на записи о гигиене. — До выяснения.

— Боже, я думал, это конец! — Гааз шумно выдохнул и перекрестился.

— Они все еще видят в нас врагов, — Дмитрий покачал головой.

— Ничего, — я успокаивающе пожала его руку. — Пусть изучают. Может, хоть руки научатся мыть.

Следствие над заговорщиками, которое в моем времени затянулось на месяцы, в этой реальности неслось вскачь. Бенкендорф, подстегиваемый моими пророчествами, заставлял следователей работать на износ.

Мои записи, который Анна так неосторожно передала брату, подлили масла в огонь. Когда подтвердились даты перемещения арестованных из Тульчино, а в домах заговорщиков были вскрыты указанные мной тайники, скепсиса в Зимнем поубавилось. Я оказалась права во всем.

В конце января грянули первые приговоры. Нас с Дмитрием защитил Милорадович, чей голос в государственном совете весил больше любого манифеста, и мои «медицинские откровения».

Николай I после долгих раздумий решил, что пять трупов на виселице — не лучшее начало для правления. Если казнь мятежников превратит их в мучеников, то лучше сразу лишить предателей этого нимба.

Рылеев, Пестель и Муравьев остались живы. Их разжаловали в солдаты и приговорили к пожизненной ссылке в Сибирь. Остальным тоже достались разные сроки каторги.

Дмитрий выхлопотал свидание с Рылеевым перед тем, как его отправили к месту заключения. Я сама напросилась поехать с ним, желая приободрить великого поэта и указать ему, что не все потеряно. С собой собрала узел с теплой одеждой и взяла стопку книг, которые выпросила у графа.

Петропавловская крепость встретила нас стылым холодом казематов. Тяжелые засовы лязгали с безнадежной обреченностью, а мрачные коридоры вызывали подспудный страх, что однажды попав сюда на волю уже не вырваться.

Пропуск, подписанный Бенкендорфом, позволил нам беспрепятственно миновать караулы, и попасть в камеру Кондратия Рылеева.

Внутри было тесно и темно, единственной узкое окошко едва пропускало внутрь тусклую полоску света. Поэт и заговорщик сидел на койке, кутаясь в тонкое одеяло. Сейчас он выглядел смертельно усталым человеком с обреченным взглядом в глазах.

Дмитрий замер у порога, с тревогой глядя на старого друга. Между ними выросла непреодолимая стена из крови, предательств и разных судеб.

— Кондратий Федорович, я привезла вам вещи, — первой нарушила гнетущую тишину.

— Ты — та самая Татьяна, — произнес Рылеев бесцветным голосом. — О тебе в крепости говорят, как об ангеле. Говорят, ты отвела от нас руку палача.

— Не я, — покачала головой. — Государь принял это решение. Возьмите! — протянула томик его же стихов, изданных недавно. — В Сибири вам понадобится напоминание, кем вы были до того, как решили поиграть в политику.

— К чему это теперь? — Рылеев коснулся обложки дрожащими пальцами. — Мы проиграли. О нас позабудут раньше, чем мы доберемся до Иркутска.

— Вас не забудут! — заверила его с жаром. — Ваши стихи будут учить в школах через сто и двести лет. Дети будут декламировать «Думы», а историки — спорить о ваших помыслах. Вы уедете, но ваше слово останется здесь, в граните этого города. Вы победите время, Кондратий Федорович, а это важнее поражения на площади.

Рылеев взглянул на меня с изумлением, даже с испугом. В тюремной камере мои слова звучали, как безумное откровение. Поэт порывисто прижал книгу к груди, а в его глазах на мгновение вспыхнула прежняя искра увлеченного человека.

— Прощайте, Кондратий, — кивнул ему Дмитрий.

Мы вышли из темных подземелий на морозный воздух и остановились неподалеку. Граф долго смотрел на темные стены крепости, прислонившись к парапету моста.

— Ты изменила их судьбу, — произнес он глухим голосом. — Спасла пять жизней, переломив волю императора. Вырвала врагов из лап смерти.

— Они мне не враги, — я плотнее запахнула тулуп и подняла воротник, спасаясь от пронизывающего ветра. — Эти люди хотели как лучше, но не понимали, как обойтись без крови.

Дмитрий повернулся ко мне, обжигая взглядом, полным такого неприкрытого восхищения, что мне стало не по себе. Ни один человек так на меня не смотрел, ни в моем прошлом мире, ни в этом пугающем настоящем.

— Идемте домой, Дмитрий Николаевич, — я мягко улыбнулась, касаясь его руки, затянутой в перчатку. — Вам противопоказаны столь длительные прогулки. Не хватало еще простудиться на морозе.

Встреча с Рылеевым напомнила, что многих ошибок можно избежать, если вовремя позаботиться об этом.

Из тяжелого периода Сенатского восстания Россия вышла с гораздо меньшими потерями, чем в моем времени. Но впереди были новые знаковые события, которые кровью впишут в историю.

До осады Севастополя и позорного Парижского мира оставалось почти тридцать лет. И чтобы избежать негативных последствий, начинать перемены следовало уже сейчас.

Вечером я бесцеремонно вторглась в кабинет Дмитрия, который полулежал в кресле перед столом, заваленном грудой бумаг. Я решительно отодвинула их в сторону и положила перед ним большой лист бумаги.

— Нам недостаточно мыть руки, — огорошила его с ходу. — Медицина спасет тысячи жизней, но промышленность будет влиять на миллионы. Смотрите!

Я нарисовала железную колею и схематично изобразила паровоз Стефенсона. Прямая линия соединяла две точки — главные артерии страны.

— Что это? — Дмитрий с удивлением уставился на мои каракули. — Дорога? Но у нас уже есть тракт.

— Это чугунка, Дмитрий Николаевич, — железная дорога. И паровые машины, которые пролетят расстояние от Петербурга до Москвы за сутки без оглядки на распутицу, усталость лошадей и капризы погоды. Представьте военные полки, переброшенные из столицы на юг за три дня. Провиант, который не гниет в обозах. Пушечные ядра, которые подвозят к пушкам быстрее, чем враг успевает перезарядить ружья.

Я знала, что первая железная дорога появится в России лишь в тридцать седьмом году, и то — игрушечная, до Царского села. Но времени на подобные игрища у страны не было.

— Ты предлагаешь заменить лошадей паром? — Дмитрий смотрел на чертеж с настороженностью. — Подобное строительство потребует невероятных вложений. Это миллионы рублей, иностранные инженеры…

— Не только иностранные, — возразила ему. — В России тоже умельцев хватает. Например, отец и сын Черепановы — гениальные инженеры с Урала, крепостные заводчиков Демидовых. Мы должны их привлечь к созданию сети железных дорог. Паровые машины понадобятся на заводах, в шахтах, на флоте. Если не построим пароходы сейчас, англичане расстреляют наш парусный флот подчистую.

Через два дня Дмитрий представил мои чертежи Николаю. Он взял меня с собой, но я осталась в приемной, кусая губы в волнении и прислушиваясь к голосам за дверью.

Шереметев представил проект, как результат наших совместных изысканий. Этим он не только прикрывал меня, но и делил ответственность, которая могла обернуться ссылкой в Сибирь.

Я уже раздумывала над тем, как проникнуть в кабинет и хотя бы краем уха услышать, что государь думает о нашем проекте, как дверь с шумом распахнулась. Дмитрий вышел от Николая с таким видом, будто только что сразился с ним на дуэли. Следом показался император, сжимая в руках мой чертеж.

— Граф утверждает, что чугун выдержит вес десяти дилижансов, — сухо произнес он. — Но я слышал, что при скорости двадцать верст в час у людей будет лопаться мозг и открываться кровотечение. Это опасная затея, Дмитрий Николаевич, дорогая и весьма сомнительная.

— Ваше Величество! — не выдержала я и шагнула к нему, нарушая все правила этикета. — Когда-то и кареты считались бесовщиной. Но мир ускоряется. Если Россия не побежит, ее затопчут.

— Вы слишком торопитесь, Татьяна Степановна, — государь перевел на меня тяжелый взгляд, в котором отразилось недоверие. — Казна пуста после войны и восстания. У меня нет денег на паровых коней, когда солдатам не хватает шинелей.

В приемной повисла напряженная тишина. Бенкендорф, ожидающей своей очереди у стены, усмехнулся.

Неужели провал? Какими еще словами объяснить человеку, вынужденному решать проблемы целой страны, что моя идея невероятно важна?

— Государь, я верю в этот проект, — неожиданно произнес Дмитрий, привлекая к себе внимание. — И готов вложить в железную дорогу личный капитал. Все имущество рода Шереметевых станет залогом. Мы начнем строительство на мои средства, чтобы доказать вам, как это работает.

Я ахнула, прижимая ладонь к губам. Поступок Дмитрия граничил с безумием. Он ставил на кон Фонтанный дом, имения и тысячи душ, которые хоть и стали вольными, но зависели от его кошелька. Он ввязывался в проект, который мог обернуться крахом.

Николай задумался, глядя на графа, как на безумца. Но в его фанатичной вере в меня было столько искренности, что император дрогнул.

— Будь, по-твоему, Дмитрий Николаевич, — государь вернул ему чертеж. — Если вы готовы разориться ради этой чугунки, не стану вам мешать. Стройте! Если через год не увижу кареты, бегущей без лошадей, вы ответите передо мной личной. И вы, Татьяна Степановна, тоже.

Из дворца я вышла на негнущихся ногах. Они скользили по снегу, от которого слепило глаза, а ветер пытался сорвать с плеч теплую шаль.

— Зачем вы это сделали? — повернулась к Дмитрию, требовательно заглядывая в глаза. — Вы же можете все потерять!

Он посмотрел на меня взглядом, в котором не было ни капли сомнений, а только странная фанатичная вера в меня и мои «пророчества».

— Ты сказала, что железная дорога спасет Россию, — напомнил мои же слова. — А я считаю, что она спасет нас. Теперь мы в одной лодке, и обратного пути нет.

Приятно, когда в тебя так безоговорочно верят. А вот я опасалась, что мы окажемся в долговой яме или даже на плахе, если наш железный конь вдруг отбросит копыта.

— Тогда нам лучше поспешить, Дмитрий Николаевич, — решительно подхватила его под руку и увлекла к карете. — У нас слишком мало времени.

Следующие месяцы превратились в один бесконечный кошмар. Если кто-то думает, что строить первую железную дорогу в стране, где половина чиновников считает пар бесовщиной, легко, то он никогда не пытался выписать из Нижнего Тагила Ефима и Мирона Черепановых.

Они приехали к нам угрюмые, в тяжелых тулупах, с мозолистыми руками и суровыми взглядами. Мирон долго молчал, разглядывая чертежи, которые я перед ним разложила. Обычные наброски, сделанные по памяти, на основе которых следовало построить настоящую работающую машину.

— Умно задумано, сударыня, — пробасил он, ткнув пальцем в чертеж трубчатого котла. — Только где ж мы такую медь возьмем, чтоб давление держала? А рельсы? Чугун-то хрупким под такой махиной будет.

Дмитрий давно сменил парадный мундир кавалергарда на практичный сюртук. Он выделил место для «конструкторского бюро» в каретном сарае Фонтанного дома. К этому моменту он заложил все: имения в Подмосковье, мануфактуры, даже часть фамильных драгоценностей. Они ушли на закупку английского оборудования, которое застряло в Кронштадте из-за весенних льдов.

— Ищи мастеров, Мирон. Думай, как лучше сделать, — поставил перед ним Дмитрий непростую задачу. — Золото и люди будут. Мне нужен результат!

Но золото таяло быстрее, чем снег на набережной Фонтанки. Дмитрий взял ссуды, заложил векселя, рассчитывая на обещанные государем льготы, которые бюрократическая машина Николая перемалывала с холодным равнодушием.

— Татьяна Степановна, беда! — прибежал ко мне Архип в один из вечером, когда я корпела над книгами расходов. Камердинер положил передо мной пачку долговых расписок. — Барин-то наш векселя подписывал на предъявителя, чтоб за медь побыстрее расплатиться. А теперь их кто-то начал массово скупать.

Я похолодела, понимая, что финансовые игры девятнадцатого века ничуть не уступали тем, что разворачивались в двадцать первом. Я быстро просмотрела имена тех, кто занялся скупкой. Купец второй гильдии Семенов, вдова майора Петрова, дворянин Пятницкий…

Вроде бы ничего подозрительного, совершенно обычный люди. Но я не верила в то, что им всем одновременно понадобились векселя Шереметева.

— Архип, подумай, кто-то из этих купцов бывал в доме Бенкендорфа?

— Так, Семенов-то… — ахнул старик. — Он же поставщик мебели для Анны Христофоровны.

— Уверена, что и с остальными покупателями найдется связь, — я удовлетворенно хмыкнула.

Значит, прошлый урок не пошел ей на пользу? — задумалась, что предпринять.

План Анны разгадать не составило труда. Раз уж не удалось сплавить меня в сумасшедший дом, она решила пустить Дмитрия по миру. Если скупить долги и предъявить их к оплате одновременно, то получится классическая схема рейдерского захвата. У Дмитрия стакан в руке хрустнул, когда рассказала ему об этом.

— Она хочет, чтобы я приполз к ее брату и молил о пощаде? — процедил он. — Чтобы признал поражение и отдал проект в руки казны?

— Или же, чтобы меня отдали ей на расправу, — добавила безрадостно. — Но у нас есть козырь, о котором она не подозревает.

История — вещь чрезвычайно интересная, если умело найти ей применение. Да, в данный момент у нас не было денег. Но сдаваться я не собиралась. Мне всего-то и надо было вспомнить, у кого в этом времени золота водилось больше, чем достаточно, и сделать предложение, от которого никто не сможет отказаться.

На следующий день, нарушая все мыслимые приличия, я отправилась в Гостиный двор. Мне нужен был человек, который станет Саввой Морозовым этого времени. Таким был купец первой гильдии, старообрядец и промышленник Мокеев. Этот человек ворочал миллионами, но аристократы не пускали его дальше передней.

Разговор с купцом получился тяжелым. Он встретил меня с недовольством и нескрываемым подозрением.

— Зачем мне твоя чугунка, сударыня? — пробасил он. — Лошадки привычнее. Овсом ведь кормятся, а не золотыми рублями.

— Затем, Афанасий Кузьмич, — я развернула перед ним карту торговых путей, — что сейчас ваш хлеб из Саратова до Петербурга идет месяцами. Половина гниет, половина уходит на взятки и пошлины. Паровоз доставит его за три дня. Вы станете не просто богатейшим купцом, а настоящим хозяином рынка. Вот увидите, аристократы выстроятся к вам в очередь, чтобы вы разрешили им везти товары по вашим рельсам.

Последний довод зажег в глазах купца жадный огонек и заставил губы искривиться в довольной ухмылке. Такая власть стоила больших денег, и они у него были.

— В долю пойду! — купец хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Но векселя графа выкуплю сам. Пусть Анна Христофоровна подавится своей спесью.

Не прошло и недели после нашего разговора, как поверенный Анны явился к Дмитрию с требованием немедленной выплаты сумасшедшей суммы. Но тут его ждал пренеприятный сюрприз. В назначенный час в кабинет Дмитрия вошел Мокеев и лично выложил на стол банковские билеты.

— Уплачена сполна, мил человек, — ухмыльнулся купец, глядя на вытянувшуюся рожу чиновника. — И передай барыне, чтобы впредь не совала нос в чужие дела. Нам с графом чугунку строить надобно. Недосуг на ее интриги отвлекаться.

По слухам, Анна закатила истерику и разбила все зеркала в своем будуаре. Новость, что граф Шереметев не только не разорился, но и объединился с «немытым мужиком» чуть не довела ее до белой горячки. Сидела бы на юге спокойно, восстанавливала бы здоровье. Так нет, выхлопотала через знакомых помилование от императора и всего через полгода вернулась из ссылки.

Но нам с Дмитрием некогда было следить за интригами Анны. Уже летом тысяча восемьсот двадцать шестого года был заложен первый участок пути. Черепановы возились с паровозом, который они ласково назвали «Проворным». Для него наш каретный сарай уже был маловат — его разместили в цеху на левом берегу Невы, где был заложен Александровский чугунолитейный завод.

За эти месяцы Дмитрий осунулся и похудел, но во взгляде, с которым он смотрел на первые железнодорожные пути, сквозила немыслимая мощь.

— Смотри, Таня, — он с гордостью указал на рельсы. — Они не верили в нас, думали, что сломаемся, потеряем репутацию и деньги. А вместо этого мы построили мост в твой мир.

— Еще нет, Дмитрий Николаевич, — я прислонилась к его плечу, не заботясь о том, что нас видят сотни рабочих. — Это всего лишь наша первая станция. Но мы с тобой движемся в правильном направлении.

Наверное, в этой сплоченной изматывающей работе, среди чугуна и пара, мы, наконец, нашли друг друга по-настоящему. Дмитрий не давил, не переступал границ, но всегда был рядом и верил в меня. А я давно привыкла к его присутствию, и уже не представляла себе жизни без его теплого взгляда и надежных рук, готовых поддержать в трудную минуту.

Я удивилась, получив приглашение от Николая Павловича на бал в честь годовщины его вступления на престол. Праздник обещал быть роскошным и собрал весь цвет высшего общества. Непонятно только, что мне там делать?

Однако подобные приглашения игнорировать было не принято, особенно людям моего происхождения, поэтому я тщательно готовилась к первому выходу в свет. Платье выбрала из тяжелого зеленого шелка, строгого фасона, максимально закрытое. Цвет подчеркивал мои глаза и фарфоровую бледность кожи. Я выглядела более чем скромно, но у Дмитрия на этот счет было иное мнение.

— Ты потрясающая, — восхищенно выдохнул он, появившись на пороге моей комнаты. — И невозможно красивая.

— Полно вам, Дмитрий Николаевич, — я горько усмехнулась, поправляя перчатки. — Под этим платьем все та же крепостная девка, которую вы когда-то велели выпороть.

Дмитрий вздрогнул, будто я влепила ему пощечину. В его глазах отразилась такая боль, что я на мгновение засомневалась, стоило ли цепляться за старые обиды.

— Неважно, кем ты была в прошлом, Таня, — произнес он упрямо. — Но сегодня ты — помощница императора. Этот мир падет к твоим ногам, хочешь ты того или нет.

Зимний дворец встретил нас ослепляющим светом тысяч свечей и смешавшимся ароматом тяжелых духов. При моем появлении отовсюду раздавались шепотки. Аристократы расступались перед нами, расшаркивались и даже угодливо кланялись, но в спину неизменно летело, что я выскочка, пророчица и тень графа Шереметева.

Я ощущала себя диковинной зверушкой, которую государь зачем-то приручил. Меня пронизывали десятки взглядов, полных любопытства и брезгливости. Но все это меркло перед тем, как бережно Дмитрий держал мою руку, давая понять, что не отпустит даже на секунду и не позволит никому меня обидеть.

— Взгляните, господа! — раздался звонкий голос Анны из яркой толпы придворных дам и кавалеров. — Неужели в Зимний стали пускать всех подряд, без разбора? Кажется, здесь остро запахло щелоком.

Я развернулась, сталкиваясь с ненавидящим взглядом графини Бенкендорф, утопающей в облаке розового атласа. Когда же она успокоится? После ее слов вокруг нас с Дмитрием мгновенно образовалась пустота.

— Анна Христофоровна, — холодно произнес Дмитрий, — полагаю, долгое отсутствие в столице сказалось на вашей памяти так сильно, что вы позабыли о правилах приличия.

— О каких приличиях вы рассуждаете, Дмитрий Николаевич, когда держите за руку выскочку из подвалов? — Анна звонко рассмеялась. — Грязная горничная возомнила себя советницей трона. Неужели вы думаете, что пара умных фраз и милость государя смыли с нее запах конюшни?

Распалившись от собственной речи и ощущая молчаливую поддержку других аристократов, Анна приблизилась к нам, источая презрение и надменность.

— Ты — никто, Татьяна! Пыль под сапогами моего брата. Как бы высоко ты ни взлетела, всегда будешь возвращаться в людскую и хлебать щи да кашу. Тебе не место под сводами дворца!

Дмитрий моментально напрягся, готовый разразиться гневной отповедью. Но я слегка сжала его пальцы, призывая сдержаться. Во мне проснулся злой азарт историка, блестяще сдавшего экзамен по французскому просвещению.

— Не знаю, известно ли вам, Анна Христофоровна, — заговорила спокойным голосом, демонстрируя достоинство и выдержку, — что Жан-Жак Руссо когда-то писал о том, что человек рождается свободным, но повсюду он остается в оковах. И худшие из них не те, что на руках, а те, что в головах.

Анна нахмурилась, явно не ожидая, что я начну цитировать философов.

— Судя по вашим словам, — продолжила я, набирая мощи, — вы застряли в эпохе до Вальтера. А ведь он утверждал, что достоинство человека определяется его разумом, а не гербом на карете. Дидро и вовсе полагал, что истинное величие — в пользе для отечества. Я строю больницы и дороги, графиня. А что создали вы, кроме интриг и ложных доносов в тайную канцелярию? Полагаю, Шарль Монтескье нашел бы ваше поведение прекрасным примером деспотии духа, лишенной всякого смысла.

Вокруг послышались сдавленные смешки. Дамы прикрывали рты веерами, мужчины откровенно ухмылялись. Анна стояла, багровая от ярости и совершенно не понимающая, что мне ответить. Я сильно сомневалась, что ее французский простирался дальше любовных романов, и била ее именами, которые в этом обществе считались опасными и оттого почитаемыми.

— Ты… Ты… — задыхалась она от ярости.

— Ах, да, — я иронично приподняла бровь. — Щи да каша — пища народа, на чьих плечах держится Российская империя. Если вам неприятен этот запах, возможно, стоит переехать в Париж? Там сейчас как раз неспокойно. Думаю, вам понравится.

— Довольно! — пресек нашу милую беседу Дмитрий.

Он выступил вперед, на мгновение отпуская мою руку. Граф окинул шумный зал взглядом, и голоса моментально стихли. Николай Павлович, стоящий в окружении преданных министров и офицеров, заинтересованно наблюдал за нами.

— Вот, что я вам скажу! — громко привлек к себе внимание Шереметев. — Анна Христофоровна права в одном: Татьяна была моей крепостной. И это — величайшее преступление, которое я совершил в жизни. Преступление против ее достоинства и свободы.

Дмитрий повернулся ко мне и посмотрел таким обжигающим взглядом, что я на секунду забыла, как дышать.

— Здесь и сейчас я стою не как граф Шереметев, а как мужчина, который обрел смысл жизни. И я обрел его только благодаря этой женщине.

Вызывая всеобщий вздох изумления, Дмитрий опустился на одно колено.

Неслыханно! Богатейший человек империи и потомственный дворянин стоял на коленях перед вчерашней девкой!

— Таня, — он бережно коснулся моей ладони губами. — Ты спасла мою душу, научила видеть будущее и не бояться его. Я прошу тебя стать моей женой. Прошу стать графиней Шереметевой не ради титула, а ради того, чтобы мы могли построить этот новый мир вместе. Ты — моя жизнь и величайшая любовь. Примешь ли ты меня?

В тот миг, когда я заглянула в его глаза, все остальное перестало существовать. Исчезло золото и роскошь дворца, затихли звуки возмущенной толпы и пристальное внимание императора. Сейчас передо мной был только человек, который прошел путь от деспота до созидателя.

Однако современная девчонка из двадцать первого века не могла просто так сдаться.

— А если я скажу «нет», Дмитрий Николаевич? — склонила голову набок и улыбнулась уголками губ. — Что тогда? Не отправите ли вы меня снова на конюшню за дерзость?

Зал ахнул, несколько впечатлительных дам бухнулись в обморок. Но я должна была вскрыть эту рану прямо здесь, в присутствии императорского двора.

Дмитрий замер. На его лице отразилась глубокая боль. Он опустил голову на мгновение, но после снова посмотрел на меня с такой нежностью и готовностью принять любой удар, что я поняла — он действительно искупил тот жестокий поступок. Тем, что публично признался в любви, наплевал на условности и не побоялся выставить свои чувства к крепостной девке на всеобщее обозрение.

— Если откажешь, — произнес он так тихо, что расслышала только я, — то останусь рядом до тех пор, пока ты не поверишь мне снова.

— Встаньте граф, — потянула его наверх, заставляя подняться. — Я согласна. Но предупреждаю: кроткой жены вы не получите. Вам придется терпеть мои реформы и в доме, и на работе.

— Согласен на все условия, любовь моя! — Дмитрий рассмеялся так открыто и счастливо, что у меня на глазах выступили слезы.

Ни разу за все это время я не видела его таким сияющим и воодушевленным. Он обнял меня за талию и притянул к себе, наплевав на приличия и протокол. И особенно на Анну, которая наблюдала за нами с выражением бешеной зависти и брезгливости на лице, а также на ее брата, в чьих глазах светился лишь холодный расчет.

— Поздравляю! — в оглушительной тишине раздались сухие хлопки.

Николай направился к нам, волнорезом рассекая толпу аристократов. Я почувствовала, как Дмитрий напрягся и крепче прижал меня к себе, готовый бороться до последнего. Император остановился в двух шагах от нас, рассматривая меня со странным выражением лица.

— Дмитрий Николаевич, вы всегда отличались оригинальностью, — произнес он добродушным тоном. — Однако Россия сегодня нуждается не в скандалах, а в тех, кто способен ее лечить.

Император выразительно посмотрел на Бенкендорфа, а затем снова на меня.

— Учитывая особые заслуги девицы Татьяны перед короной, спасение генерал-губернатора и неоспоримые успехи в обустройстве лазаретов, я нахожу возможным наградить Татьяну Степанову личным дворянством, — провозгласил он торжественно.

По залу пронесся слаженный вздох. Для студентки-историка из двадцать первого века подобные слова из уст императора звучали фантастически. С этого момента я больше не была вещью, а принадлежала самой себе.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество, — я опустилась в глубоком реверансе. — Обещаю, что мои труды заставят Петербург позабыть о лихорадке быстрее, чем о сегодняшнем вечере.

У Николая едва заметно дрогнул уголок рта. Кажется, моя дерзость начинала его забавлять. Кивнув мне, он развернулся и ушел, давая понять, что инцидент исчерпан.

И только Анна не могла смириться с тем, что ее лишили главного оружия. Александр отвел сестру в сторону и что-то холодно ей высказывал. Она пыталась возражать брату, активно жестикулировала, но он оставался равнодушен. Вражда со мной могла повредить его карьере, поэтому Бенкендорф, не колеблясь, выбрал сторону победителя.

— Ты проиграла, Анна, — прошептала одними губами, глядя ей прямо в глаза.

Она не ответила. Просто развернулась и исчезла в толпе, одарив напоследок ненавидящим взглядом.

После бала прошло две недели. Жизнь вошла в привычную колею. Я по-прежнему работала помощницей графа, теперь уже моего жениха, и вела дела в Странноприимном доме и остальных госпиталях, где активно применялись мои нововведения.

Тем вечером я задержалась в кабинете, разбирая отчеты о поставках медикаментов и списки лекарств. Внезапно в нос ударил странный запах, совсем не похожий на привычный дух спирта и хлорки.

— Пожар! — следом раздался истошный вопль из коридора. — Горим!

Я подскочила на месте, ощущая, как сердце пускается вскачь. Странноприимный дом был полон деревянных перекрытий и сухих стропил. Если же огонь доберется до аптечного склада со спиртом, а после перекинется на главный особняк, тут не станется ничего живого.

— Дмитрий! — я натолкнулась на него в коридоре, куда выбежала в испуге, не зная, что делать.

— Скорее во второе отделение, так лежачие! — скомандовал он, хватая меня за руку. — Архип, поднимай людей! — бросил слуге. — Выносите всех в сад, укрывайте теплыми одеялами.

По коридору уже стелился черный дым. Отовсюду слышались крики и стоны больных. Санитары метались, не зная, за кого первым хвататься. Паника сейчас была страшнее огня.

— Стоять! — рявкнула я, решая применить отработанный прием. — Сортировка! Те, кто ходит — помогают нести носилки. Сначала выносим тех, кто ближе к выходу! Быстро!

Все, кто мог передвигаться, помогали остальным. Дмитрий тоже выносил больных из огненного ада. С каждой минутой жар становился все более невыносимым. Волосы липли к лицу, легкие разрывались от удушливой гари.

Я тащила хрупкую старушку к выходу, когда заметила в конце коридора женскую фигуру. Она никуда не бежала. Стояла и смотрела, как огонь лижет дубовые панели. В руках она держала пустую склянку и обгоревшую лучину.

— Анна? — не поверила своим глазам.

Она обернулась, глядя на меня безумным взглядом. На некогда красивом лице застыла уродливая гримаса. Ее волосы сбились в колтун на голове, а дорогое платье перепачкалось в саже.

— Гори синим пламенем, ведьма! — выкрикнула Анна и расхохоталась. — Вместе со своим графом! Если не мне, то и тебе он не достанется!

Графиня бросилась к выходу, но отпрянула назад, когда путь ей заступил Дмитрий. Он стоял, тяжело дыша, весь черный от сажи и чертовски злой.

— Взять ее! — приказал он слугам.

Поджигательницу скрутили прямо там, в дыму рушащихся перекрытий. Она не сопротивлялась, только смеялась жутким надрывным смехом, от которого кровь стыла в жилах.

Пожар удалось потушить только к рассвету. Большая часть здания, к счастью, уцелела. Но главное, что никто не погиб. Всех раненых успели вытащить и разместить в саду.

— Все закончилось, Таня, — прошептал Дмитрий, крепко прижимая к себе и целуя в макушку. — Главное, что все живы.

Утром прибыл Александр Бенкендорф. Он долго смотрел на сестру, запертую в каретном сарае. Она сидела на соломе, ковыряя пальцем щепку и что-то бормотала про фиалки. Похоже, что ей самой был уготован путь в Обуховскую больницу, куда она недавно пыталась упрятать меня.

— Анна уедет в монастырь. Под мой личный надзор, без права переписки и визитов. Для всего света Анна Христофоровна скончается от внезапной горячки, — Бенкендорф посмотрел на меня усталым взглядом человека, который устал разгребать чужи проблемы. — Государь доволен вашими реформами, Татьяна Степановна. Проект с госпиталями получит финансирование. Мы должны сохранить порядок ради империи.

Александр предложил холодный мир, протягивая руку Дмитрию. И он пожал ее, потому что мы все слишком устали воевать там, где давно следовало объединиться.

Я наблюдала за тем, как карета навсегда увозит Анну, испытывая горькое сожаление о бездарно загубленной жизни. К чему была эта вражда? Она никогда не любила Дмитрия и могла бы быть счастлива с кем-то другим, но предпочла путь ненависти и разрушения.

Дмитрий стоял рядом со мной, тяжело опираясь на трость. Его сюртук был безнадежно испорчен, волосы растрепались, а на лице остались пятна сажи, но никогда еще он не выглядел таким живым. Не безликим графом с парадного портрета, а человеком, вырвавшим свое право на счастье.

— Анна больше никогда не вернется, — пообещал он, глядя на дорогу. — Я позабочусь, чтобы стены Тихвинского монастыря стали для нее надежным пределом.

— Ты же понимаешь, что нас все равно не оставят в покое? — повернулась к нему, щурясь от первых лучей зимнего солнца. — Александр будет следить за каждым шагом, а Николай — ждать новых чудес.

— Пусть ждут, — Дмитрий обнял меня, заглядывая в глаза с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. — Главное, что мы больше не враги друг другу.

Венчались мы в маленькой Симеоновской церкви на Моховой, где когда-то крестили самого Дмитрия. На мне не было дорогих бриллиантов и жемчугов, а платье пошили скромное по местным меркам, без лишних рюшек и оборок.

— Венчается раб Божий Дмитрий и раба Божья Татьяна…

Голос священника гулко разносился под сводами храма, создавая непередаваемую атмосферу величественного момента.

У меня пальцы дрожали, когда мы обменивались кольцами, закрепляя наш союз. А когда мы вышли из церкви, колокола зазвонили так звонко и яростно, что мне на миг показалось, будто их слышно даже там, в двадцать первом веке.

Но мое «там» окончательно растворилась в веках, оставив меня на заснеженном крыльце, рядом с мужчиной, который смотрел на меня так, будто я была смыслом его жизни.

Наш первый семейный вечер на Фонтанке выдался на редкость тихим. Слуги бесшумно сновали по коридорам, зажигая свечи и протапливая камин в нашей спальне. Я замерла у окна, слушая треск поленьев и наблюдая за неровными бликами свечей, отражающихся в темных стеклах. Дмитрий подошел ко мне сзади, обнимая за талию и прижимаясь щекой к моему виску.

— Ты боишься?

— Мне странно, — призналась ему, оборачиваясь и оказываясь в его объятьях. — Я не привыкла быть чьей-то. В моем мире женщины принадлежат только себе.

— Ты не принадлежишь мне как вещь, Таня. Никогда больше этого не повторится. Но ты — моя любимая женщина, к ногам которой я готов положить целый мир.

Дмитрий бережно начал расстегивать пуговички на моем платье. Его пальцы, обычно сильные и уверенные, сейчас заметно подрагивали. А в глазах… Там горел такой ненасытный огонь, что у меня плавилась кожа и внутри становилось невыносимо жарко.

Платье упало к моим ногам, обнажая старые шрамы. Дмитрий судорожно вздохнул. Я ощутила прикосновение его губ к рубцам, жаркое и влажное, полное невыносимой боли.

— Если бы я мог выжечь это из памяти, — прошептал он. — Если бы только мог забрать твою боль себе…

Он целовал каждую отметину, каждый след своей былой жестокости с еле сдерживаемой страстью и благоговением. Я стояла, прикрыв глаза, ощущая, как внутри меня, в глубине изломанного «я», затягиваются шрамы и что-то окончательно встает на место.

— Перестань, — развернулась к нему, обнимая руками его лицо и заглядывая в потемневшие глаза, полные обожания. — Эти отметины скоро заживут и останутся в памяти лишь далеким воспоминанием. Ты же сумел залечить те шрамы, которые вырубцевались на моей душе. Заставил поверить, что в этом холодном и жестком веке я не одна, что мой голос имеет значение.

— Счастье мое! — порывисто прошептал он, притягивая к себе и впиваясь в губы пьянящим поцелуем. С привкусом горечи от пережитых испытаний и со сладостью надежды, что мы оба теперь свободны от прошлых оков, сословных различий и предрассудков.

В нашу первую ночь мы любили друг друга так страстно и отчаянно, что в минуты блаженства у меня на глазах проступали слезы. Дмитрий прикасался так, будто я была сделана из фарфора. Его руки изучали мое тело заново, как неизведанную карту. И в каждом его движении я ощущала молчаливое обещание защиты.

Позже, когда пламя в камине превратилось в груду мерцающих углей, а за окном завьюжила метель, я лежала у него на груди и слушала мерный стук сердца.

— Знаешь, — прошептала ему с улыбкой, — теперь в учебниках истории напишут, что граф Шереметев был великим реформатором. Он построил железную дорогу и спас тысячи людей от холеры.

— Пусть пишут, — Дмитрий переплел свои пальцы с моими. — Но только мы будем знать, что все это началось с одной дерзкой девчонки, которая не пожелала опустить глаза.

Я посмотрела на наши сцепленные руки. Его ладонь, теплая и надежная, покрытая шрамами старых дуэлей и мозолями от сабли. И моя — бледная и загрубевшая от постоянной работы и обработки спиртом. Вместе мы уже многого добились, но еще больше нам предстояло сделать, чтобы построить счастливое будущее для нас и наших детей.

Последующие наши годы пролетели, как один день, подгоняемые свистом пара и грохотом железных колес. Иной раз мне казалось, что я бежала по эскалатору, который двигался в обратную сторону. Я никак не могла привыкнуть к тягучей неспешности девятнадцатого века.

Пока аристократия прохлаждалась на балах, я заставляла инженеров рассчитывать давление в котлах. Пока академики спорили о «миазмах», вводила в госпиталях дежурства и обязательное мытье рук. На саркастические замечания, вроде «Графиня снова бредит чистотой!» уже не реагировала. Пусть шепчутся и смеются, сколько угодно. Зато смертность в лазаретах снизилась почти втрое. И когда шаг за шагом я доказывала правильность своих утверждений, даже самые закостенелые ретрограды начинали верить в прогресс.

Дмитрий стал моим надежным щитом, опорой и самым верным союзником. Иной раз мы ссорились до хрипоты и мирились в тишине кабинета. Он научился слушать меня, как равный слышит равного. В сословном девятнадцатом веке наш союз выглядел аномалией.

И все же мы построили железную дорогу, которая связала две столицы. В день открытия я стояла на перроне, крепко сжимая руку Дмитрия, и с гордостью наблюдала за тем, как «Проворный» тащит за собой не просто вагоны, а саму Россию навстречу новому будущему.

Я выбила у Николая Павловича разрешение на создание первого Института скорой помощи, основанного на базе вновь отстроенного Странноприимного дома. Все, что я там внедряла, от летучих карет до сортировки и дезинфекции, уже через несколько лет стало применяться повсеместно.

К середине века Россия изменилась. Мы избежали позорной Крымской войны, потому что логистика больше не была нашим проклятием. Снаряды и подкрепление перебрасывались по рельсам за считанные дни, а наши полевые госпитали стали чудом, о котором писали европейские газеты. Флоренс Найтингейл присылала мне письма, полные восхищения, в ответ на которые я направляла сухие инструкции по обустройству больниц и палат.

В браке с Дмитрием у нас родилось трое замечательных детей. Мои сыновья знали, как работает паровой двигатель, а дочь могла наложить шину быстрее, чем приколоть цветок к корсажу. Мы учили их главному, что титул — лишь строчки на бумаге, если за ним не стоит дело.

Время неумолимо летело вперед, забирая наших друзей и врагов. Александр Бенкендорф ушел первым, оставив после себя гору доносов и одну-единственную записку для меня:

«Татьяна Степановна, вы были самым интересным противником, за которым я не уставал наблюдать».

Анна так и не вышла из монастыря, тихо угаснув там в возрасте тридцати восьми лет. Говорят, она до последнего вышивала картины с изображением железных коней, пугавших ее когда-то.

Прошло сорок шесть лет с того момента, когда я очнулась в теле умирающей крепостной в каморке Фонтанного дома. Глаза стали хуже видеть, а сломанная когда-то рука частенько ныла в непогоду. Я сидела в кабинете, склонившись над чертежами новой телеграфной линии, а за окнами гудел и дымил заводами шумный город.

Я не поняла, в какой момент наступила звенящая тишина. Сердце кольнуло так сильно, что я охнула, роняя листы бумаги из рук. Мир вокруг завертелся, а яркие краски начали светлеть. Я ощутила странную легкость, как будто сняла тугой корсет после долго трудового дня.

Неужели это конец?

Дверь в кабинет резко распахнулась, и на пороге возник мой Дмитрий. Без стука и доклада, как делал за нашу жизнь сотни раз. Он разменял уже седьмой десяток, но все еще сохранял кавалергардскую выправку и военную стать.

— Таня, ты видела утренние газеты? — возмущенно начал он и осекся.

Застыв на пороге, он прикипел взглядом к моей неподвижной фигуре, замершей в свете заходящего солнца. Дмитрий все понял сразу, без измерения пульса и зеркала у губ. Мы слишком долго были одной душой, чтобы не почувствовать, когда половина ее угасла.

Он шагнул ко мне, протягивая руку, будто хотел прикоснуться напоследок, но его ноги вдруг подкосились. Дмитрий медленно осел на пол, прислонившись спиной к косяку двери. Его сердце, изношенное десятилетиями тревог, сражений и великой любви, решило, что больше не хочет биться в одиночестве.

— Бог сохранит все, — прошептал он, не отрывая от меня взгляда до тех пор, пока глаза не подернулись мутной дымкой.

В этой реальности история запомнит нас по-разному. Графа Дмитрия Шереметева — как великого реформатора, а меня — как загадочную женщину, изменившую облик империи. Но на самом деле наша история была о том, как одна дерзкая девчонка не пожелала опустить глаза, а один мужчина оказался достаточно сильным, чтобы последовать за ней через время.

Белый свет ударил по глазам, ослепляя даже через сомкнутые веки. Монотонный пикающий звук навязчиво ввинчивался в мозг, вытесняя привычную тишину. Я судорожно вздохнула, ощущая, как горят легкие, будто я снова наглоталась дыма в пожаре. Но воздух здесь пах иначе — какими-то антисептиками, которых у нас еще не было.

Я приоткрыла глаза, уставившись на идеально белый потолок с квадратами люминесцентных ламп. Никакой лепнины, трещин в штукатурке или привычных ангелочков.

— Очнулась! — раздался чей-то испуганный вскрик, ударивший по ушам. — В четырнадцатой очнулась! Зовите доктора Резника!

Я попыталась повернуть голову, но шея затекла так, будто я вечность спала на каменной плите. Тело не слушалось, ощущалось чужим и неповоротливым. Над кроватью висел монитор, рисующий ритмичную кардиограмму.

Выходит, я вернулась? — на душе сделалось пусто и тоскливо.

Мой Дмитрий остался в далеком девятнадцатом веке. Остались дети, заводы, железные дороги и сорок шесть лет жизни, которую я выстроила по кирпичику.

Кто я теперь? Снова Таня Смирнова, студентка, неудачно свалившаяся со стремянки?

— Здравствуйте, Татьяна! — в палату вошел подтянутый седовласый мужчина в синем хирургическом костюме — Я ваш лечащий врач. Вы у нас рекордсменка. Целый год провели в коме. Мы, признаться, уже начали терять надежду, но ваш покровитель настаивал на реабилитации.

— Год? — выдохнула чужим хриплым голосом. — Кто? Покровитель?

— Этот человек предпочитает не афишировать свое имя, — замялся врач. — Сами понимаете, что Склиф — государственное учреждение, но ваше отделение было профинансировано отдельно. Лучшее оборудование, индивидуальный уход, дорогие лекарства.

Еще бы я не понимала! Такие расходы нашей семье были не по карману. Какая ирония, что я попала в институт имени Склифосовского, основы которого закладывала в далеком прошлом.

— Нам с вами предстоит пройти полное обследование, чтобы лучше понять последствия вашей травмы. Попробуйте пошевелить пальцами на ногах…

Мне стоило невероятных усилий, чтобы выполнить простейшее движение, но нон вызвало у меня счастливую улыбку. Значит, я не останусь парализованной. Доктор резник тоже остался доволен и назначил мне кучу процедур.

Через пару часов в больницу приехали родители. Постаревшая за этот год мама вцепилась в мою руку так, будто я снова могла исчезнуть. Отец стоял у окна и смотрел на меня, пряча за спиной дрожащие ладони. Мама плакала, рассказывала новости, кормила меня бульоном с ложечки, который показался мне верхом кулинарного искусства.

— Танюша, ты только не волнуйся, — мама погладила меня по щеке. — Все будет хорошо. Друзья о тебе не забыли. Матвей часто к тебе приходил, каждый месяц приносил цветы. И Лиза… Они ждут тебя в коридоре.

— Матвей? — его имя отозвалось в памяти тусклыми воспоминаниями.

Тот самый парень, из-за которого все началось. Каким же ничтожным он казался теперь, когда за моими плечами стояла тень человека, способного двигать горы!

А вот Лизу я была рада увидеть. Она ворвалась в палату шумным рыжим вихрем, пахнущая свежестью и дождем.

— Смирнова, ты — чудовище! Ты хоть представляешь, сколько я за тебя свечек поставила? — всхлипнула она и счастливо улыбнулась, выкладывая на кровать пакет с апельсинами. — Как же я рада тебя видеть! Ты знаешь… — она заговорщически понизила голос. — тебя в коридоре Матвей ждет. Извиниться хочет. Кажется, он осознал, каким был козлом.

— Позови его, — я слабо улыбнулась тому, что Лизка ничуть не изменилась за этот год. — Пусть войдет.

В этом вопросе давно следовало поставить точку.

Матвей зашел боком, пряча глаза и прикрываясь букетом белых лилий. Ненавижу лилии! Они пахнут смертью и напоминают об Анне Бенкендорф.

— Таня… — Матвей замялся, не в силах посмотреть на меня. — Я это… Прости меня, в общем. Я идиот. Спор этот дурацкий… Это парни подбили, понимаешь? Я не думал, что ты… что с тобой это случится. Переживал весь год. Правда!

Я смотрела на его виноватое лицо, модную стрижку и брендовую толстовку и чувствовала только усталость. Как я могла влюбиться в такого человека?

— Прощаю, Матвей, — оборвала его резко. — Тебе не о чем переживать, я зла не держу. Можешь спать спокойно.

— Тань, может, мы… — просиял он и посмотрел на меня с надеждой.

— Иди, Матвей, — повторила тверже. — Никаких «мы» не было и никогда не будет.

Понурив голову, Матвей ушел, а мне даже дышать стало легче. Лизка еще посидела со мной, пересказывая кучу сплетен, которые я пропустила. Я слушала ее отстраненно. Мысли все время крутились возле таинственного мецената, пожелавшего спасти мою жизнь. Кто он? Почему верил в меня, когда врачи разводили руками? Резник обмолвился, что если бы не новейшее оборудование и лекарства, то я бы не выкарабкалась.

— Он здесь! — прошептала Лиза, высматривая кого-то за прозрачными дверями.

— Кто? — посмотрела на нее с недоумением.

— Твой тайный спонсор, — она восхищенно вздохнула. — Я видела его несколько раз, когда к тебе приезжала. Он сидел у твоей кровати. Слышала, как медсестры шептались, что он чуть ли не каждый день к тебе приходил и просто сидел рядом. И даже книги тебе читал на французском!

— На французском? — мое сердце пропустила удар. — Здесь? — я рванулась вперед и со стоном обмякла. Мышцы настолько ослабли, что пока не могли меня удержать.

Дверь плавно открылась, и я прикипела взглядом к тому, кто вошел. Сначала в глаза бросились дорогие лакированный туфли, затем темно-синий костюм, безупречно сидевший на фигуре. Я замерла, глядя в карие глаза, которых плескалось не только облегчение, но и какая-то застарелая боль.

Он остановился у изножья кровати и будто вытеснил собой весь воздух.

— Здравствуйте, Татьяна Степановна, — произнес голосом с легкой хрипотцой. Тем самым, который звал меня в дыму пожаров и шептал клятвы в спальне Фонтанного дома.

— Кто вы? — к горлу подкатил тугой ком, а на глазах проступили слезы.

— Меня зовут Дмитрий Николаевич, — он улыбнулся той самой собственнической, чуть ироничной улыбкой. — Шереметев. Глава строительного холдинга и ваш большой должник.

— Как такое возможно? — прошептала, чувствуя, как по щека бегут слезы. — Ты здесь! Это ведь ты? — реальность окончательно поплыла, вынуждая сердце пуститься вскачь.

— Я искал тебя везде, Таня, — он присел на край кровати и взял меня за руку. Я крепко впилась в его пальцы, переплетая со своими. — В каждой женщине, в каждом имени и исторической хронике. А потом увидел фото в новостях и сообщение о несчастном случае в Фонтанном доме.

— Бог сохранит все? — спросила, цитируя девиз его рода.

— Бог сохранит все, — кивнул он, поднося мою ладонь к губам.

Краем глаза я видела, как изумленно смотрит на нас Лиза, слышала, как за дверью спорят родители, а за окном шумит Москва. Наша история началась в далеком тысяча восемьсот двадцать пятом году и не закончилась в семьдесят первом. Она сделала петлю и вернула нас в самое начало, в мир, где история текла своим чередом, а крепостные остались в далеком прошлом.

— Ты все та же дерзкая девчонка? — Дмитрий лукаво прищурился.

— Хуже, Дмитрий Николаевич, — улыбнулась сквозь слезы, — у меня скоро будет диплом историка, и я точно знаю, что будет дальше.

— Вот как? — он подался вперед, наклоняясь ко мне так близко, что я ощутила его дыхание на коже.

— А дальше, — притянула его к себе за галстук и выдохнула ему в губы, — мы будем просто жить, безо всяких пророчеств.

Он поцеловал так нежно и чувственно, что растворилась в нем без остатка. Обнимая мужчину всей моей жизни, я осознала, что время — это дорога, которую необходимо пройти с тем, кого любишь. И неважно, в каком веке ты проснешься завтра.