Еще до восхода, когда на пустынном небе только-только забрезжил огонек рассвета, Энди отправилась в путь: за день ей предстояло преодолеть три сотни миль до Тусона. Теперь же она сидит в машине на дороге к старой шахте «Фелпс Додж» к востоку от Нью-Корнелии, глядя, как оставшаяся позади лента асфальта расплывается в послеполуденном мареве.

На небе ни облачка. Бескрайняя яркая голубизна.

Пустота.

Энди не всегда ездит в Тусон, иногда предпочитает Хила-Бенд. Туда и обратно выходит примерно девяносто миль – гораздо ближе, однако Хила-Бенд совсем маленький город, где невозможно затеряться в толпе и запутать следы: ты у всех на глазах. Ее друг Стивен время от времени мотается за покупками через южную границу, но даже спустя два года, что Энди прячется в Нью-Корнелии, такое путешествие кажется ей опасным. Однажды он обмолвился, что, наверное, их маленькое своевольное племя уже давно очутилось по другую сторону южной границы, но в Нью-Корнелии никто и не потрудился свериться с картой – уж точно не Белла и не остальные члены общины, прожившие здесь больше десяти лет. Впрочем, никакие правоохранители по их душу и не приезжали. В этих краях солнце, горы и голая равнина так размывали горизонт, что все четкие линии – и тем более границы – исчезали.

Здесь, на самом краю Аризоны, где внимание притягивают горы Литтл-Ахо, национальный памятник Орган-Пайп-Кактус и индейская резервация Тохоно-О’одам, раскинулась пустыня Сонора – прекрасное место, чтобы спрятаться, потому что туда обычно никто не заглядывает.

Жители Нью-Корнелии почти перестали ездить в Тусон или Хила-Бенд; большинство не отваживается даже на куда менее долгое путешествие в резервацию или в Ахо. И неспроста: у индейцев магазинчиков почти нет, в лучшем случае – пыльное, едва держащееся на плаву казино возле заправки и дорожного указателя. В Ахо дела обстояли не сильно лучше: всех зданий – от силы два захудалых «Серкл Кей» и один большой продовольственный – «Олсенз Маркет». Есть еще бывшие служебные дома работников шахты, выкупленные переселенцами, сбегающими на зиму в теплые края, и пенсионерами, покидающими Калифорнию из-за высоких цен и налогов. Но некоторые члены общины даже в столь малолюдные места наведываться не желают, а потому приплачивают Энди, чтобы ездила в город за вещами, которые больше нигде не купишь и не закажешь. Этих денег ей хватает, чтобы жить в Нью-Корнелии и понемногу откладывать на черный день.

Как ни странно, в Ахо стекаются туристы, творческие люди, которых притягивает дикая, суровая красота и уникальная история пустыни. На руинах старой школы возвели местную достопримечательность – отель с конференц-залом. Осматривают и заброшенный медный карьер, благодаря которому город когда-то появился.

Коренные народы сотни лет добывали в окружающих Ахо низкогорьях гематит, а потом туда явились конкистадоры. Медь начали переправлять через пустыню на запряженных быками повозках, грузить в Сан-Диего на пароходы и перевозить аж в Уэльс. Месторождения разрабатывались всевозможными способами почти беспрерывно – с переменным успехом и целыми десятилетиями, поэтому в карьере до сих пор видны страшные следы бесчисленных раскопок, разбитых надежд и мечтаний. Теперь от них остались лишь дороги в никуда, обломки камней и ржавеющие кирки.

Открытое хвостохранилище[4] напоминает рваную рану больше мили длиной и тысячу с лишним футов глубиной, заполненную ярко-голубой хлоридной водой. Энди яма кажется огромным внимательным глазом, глядящим на нее из пропасти.

Наблюдает, оценивает, выжидает.

Когда шахту закрыли, а почти всю землю и оборудование перепродали, здесь обосновалась компания, занимающаяся солнечной энергией, и установила по краям раскопа фотоэлектрические панели – двадцать одну тысячу. Их прекрасно видно из небольшого трейлера Энди и Руби, и, хотя темные щиты притягивают свет, а не отражают, Энди нравится фантазировать, как она по блестящему черному экрану следит за проходящим по небу солнцем.

Только вот панели не отгоняют дождь: даже в сухой Сонорской пустыне порой случаются сильные бури. Поэтому Энди карабином прицепила к поясу ярко-желтый детектор «Страйк Алерт», предупреждающий о скорой грозе, и купила другой, покрупнее, чтобы держать в трейлере. Впрочем, ее успокаивает мысль, что солнечная энергия и тепло хранятся совсем близко и надежно и их будто можно ухватить рукой. Все равно что сжимать в кулаке дневной свет или лето.

Энди смотрит на телефоне время: Белла уже заждалась. После поездки в город идти к ней – это целое приключение, долгое, тяжелое и неприятное для обеих. Но Белла терпит ради печенья «Бискофф», которое Энди привезла в сумке-холодильнике на заднем сиденье.

А Энди терпит, потому что больше никому не доверяет приглядывать за Руби.

Энди снова смотрит на экран мобильного, а затем – на треснутые часы на приборной панели, настроенные на центральное время. Что телефон-однодневка, что бортовой компьютер показывают разные цифры, неправильные, и разница составляет больше часа. Однако Энди давно привыкла быстро прикидывать все в уме. Она простояла на парковке добрых двадцать минут – до первого трейлера из Нью-Корнелии еще столько же, но на дороге пока никого.

Вокруг пустыня с низкорослыми кустарниками и кактусами, поэтому обзор открывается отличный.

Кондиционер в стареньком «Форде Ф–150» отказал еще в прошлом году, и стекла пришлось опустить; в салон едва уловимо задувает сквозняк. Хотя толку от слабого ветерка мало, Энди все равно довольна. Она привыкла к местной жаре, даже по-своему любит и ее, и природу – идеально чистое голубое небо, которое время от времени перерезает кружащий стервятник. В Ахо за год выпадает около восьми дюймов дождя, а остальные триста дней светит солнце. Летом столбик термометра поднимается выше сотни по Фаренгейту[5], и стоит такой жестокий зной, что выжигает из воздуха всякую влагу, превращает капли пота в соль и иссушает слезы еще до того, как они выкатятся из глаз.

Все вокруг раскаляется так, словно твои легкие и сердце сдавливает огромная огненная лапища.

Уэйлен любит мрачно шутить, что в духовке тоже сухой жар, но туда никто не переселяется. Жаловаться-то Уэйлен жалуется, однако никуда не переезжает. Белла и Стивен, Эрвин и Лия – тоже. И все остальные. Включая Энди. В основном в Нью-Корнелию приезжают те, кому больше некуда податься.

Энди поигрывает висящим на шее кулоном – неровным перламутровым камнем, в глубине которого поблескивает зеленоватая искра.

Она и сама понимает, что невозможно спастись от всех гроз, укрыться от любого облачка. Но пытается – даже сбежала на край света, в самое захолустье, – и ей вроде бы удалось.

С облегчением убедившись, что на дороге никого нет, Энди убирает с колен под сиденье тяжелый заряженный «смит-вессон» и направляется домой.

Из брезента, пергаментной бумаги и трех пятигалонных ведер (в двух была жесткая вода и еще в одном – перекись) Белла соорудила что-то вроде летнего душа. На деревяшке от старого икеевского комода лежит мыло из рапсового масла, почти закончившийся дезодорант без алюминия и стопка старой одежды Беллы.

Она боится отдушек (и много чего еще), да и вообще запахов от одежды и даже кожи, не любит ароматизированные шампуни, гели и лосьоны. Все то, чем Энди последние месяцы не пользуется и о чем даже не думает. Ей не страшно раздеться догола, оставив только кулон на шее – с ним она не расстается, – и она спокойно снимает одну вещь за другой, обнажая многострадальное тело перед палящим пустынным солнцем и жаром. Пялиться на нее особо некому.

Энди перестала ненавидеть собственное тело. Она больше не корит себя за раны – и физические, и эмоциональные, которые до сих пор не прошли, не ругает за ощущение пустоты и за напряжение, как у натянутой гитарной струны, чертовой стальной проволоки. Теперь кожа Энди покрыта бронзовым, почти темно-красным загаром.

По возвращении из города Энди нужно лишь пройти по требованию Беллы процедуру обеззараживания. Подруга поставила самой себе диагноз: неврастения, слабонервность и непринятие новизны. Вдобавок у Беллы еще и аллергия на все и всех, кроме любимой Нью-Корнелии и пустыни.

И, пожалуй, кроме печенья «Бискофф» – горько-сладкого напоминания о давно ушедшем или просто вкуса той жизни, которую Белла вела до побега сюда.

Она мало говорит, как жила до Нью-Корнелии, и возможно, ее и зовут как-то по-другому. Но Белла красивая, даже очень, и с этим никто бы не поспорил: у нее пронзительные зеленые глаза и пушистые, растрепанные на ветру седые волосы.

Если у Энди загар бронзовый, то у Беллы – золотистый. Годы, проведенные среди солнца и песка, очистили ее от шелухи, обнажив самое важное, настоящее, без привкуса наигранного и искусственного. Кем бы она ни была до Нью-Корнелии, той девушки уже нет – остались лишь зеленые глаза, некрашеные серебряные волосы и теплый хриплый смех.

Она насквозь больная, иногда по утрам настолько бледная, что кажется почти прозрачной, настолько слабая, что не может встать – и такое повторяется все чаще, но при этом обладает поистине звериным чутьем. Белла говорит, что до сих пор улавливает запах дыма от старой заброшенной шахты, предсказывает далекий дождь в пустыне, который прольется через два дня, и слышит жужжание приборов Уэйлена, например проклятой электрической зубной щетки, аж за две мили.

Энди плевать и на прошлое Беллы, и на ее чудачества. Та может сколько угодно бояться мира, простирающегося за пределами Нью-Корнелии, – мира современных удобств и комфорта, огней и электричества, пластика и металла, глютена и глутамата натрия, врачей, диагнозов, больниц, – но с Руби она терпеливая, добрая и ласковая и готова сидеть с ней, пока Энди ездит в город.

Энди ей сочувствует. В конце концов, Белла не так уж и неправа. Мир – действительно дьявольски опасное место.

Энди заканчивает «обеззараживание» и проверяет, хорошо ли обработала перекисью набитую печеньем сумку-холодильник. Надевает вещи Беллы: старую футболку, которая настолько вытерлась, что просвечивала, словно дымка, и непонятно, как вообще держалась. Приехав в Нью-Корнелию, Энди бы в нее не влезла, но теперь футболка пузырилась на легком ветерке, как парус, и грозила унести Энди ввысь.

Надо же, хотим мы того или нет, это место нас меняет.

Она берет печенье и идет к крыльцу, где ее ждут Белла и Руби.

Если Белла понятная и прозрачная, как стекло, то семилетняя Руби – матрешка, в которой живет бесчисленное множество маленьких сказочных принцесс, причудливых, разрисованных, покрытых глазурью, – одна загадочнее и непостижимее другой.

Стоит тебе обрадоваться, что разгадал ее, как на дне бледно-голубых глаз появляется новый образ.

Энди обожает свою малышку, но совсем не понимает ее. Вот нисколечко. Более непохожих внешне и по характеру людей невозможно представить. Энди списывает некоторые, вернее, почти все различия на кочевой образ жизни, который выбрала для себя и навязала дочке, и на собственные страхи и неудачи. Однако на самом деле Руби всегда была и, наверное, останется загадкой. Пазлом, в котором одновременно и слишком много, и слишком мало деталей.

Есть и еще две важные вещи. Первая: Руби хранит тайну, хотя мать отчаянно пытается это отрицать. И вторая – Энди по-прежнему не желает кое в чем себе признаваться. А вот гораздо более чуткая Белла, похоже, увидела все с самого начала, но так и не озвучила…

Горькая правда состояла в том, что Энди не хотела становиться матерью. А теперь с ней живет, дышит красавица-дочка – болезненное напоминание о прошлой жизни, такое же мощное и судьбоносное, как ударившая в Энди молния.

Материнская любовь Энди – это тоже матрешка: нечто многослойное, открывающее все новые и новые чувства, рвущиеся из самой глубины сердца.

Толком и не взглянув на мать, Руби проносится мимо – к автомобилю, полному других привезенных из города сокровищ. Энди провожает ее взглядом и качает головой.

– Опять собака, – хмыкает Белла.

– Да нет там собаки.

– Я знаю, – смеется она. – Ты знаешь. А она – нет. В этом и прелесть детства, когда ты еще совсем маленький…

– В чем прелесть? В постоянных разочарованиях?

– В предвкушении, mija[6]. В надежде, – снова улыбается Белла, мягко, смиренно. Она ждет, пока Энди достанет из холодильника тяжеленные коробки с печеньем и передаст их ей. Сама Белла к пластиковой сумке прикасаться не хочет, пусть Энди и отмыла ее перекисью. – Ты ведь тоже была ребенком. – Белла устраивается на деревянном крыльце и начинает медленно и аккуратно разворачивать сладости. На ней бутылочно-зеленая юбка, стилизованная под сари, и футболка с турне рок-группы Fleetwood Mac в 2009 году. – И я тебе гарантирую, скоро у нас появится собака. Непременно.

– Ты хочешь, чтобы, пока меня нет, с Руби сидела собака?

Белла задумчиво жует печеньице и протягивает Энди еще одно.

– Я правда считаю, что животные гораздо лучше людей. Веришь, у меня когда-то была колли? Прямо как в мультике. Такая симпатяга… Назвали Стиви, чтобы у нас была своя мисс Никс[7]. – Белла оттягивает на груди футболку. – Но не судьба. У меня теперь аллергия, и от шерсти я не могу дышать. Да и тяжко здесь собакам. Слишком жарко, слишком много кактусов, слишком много змей и скорпионов. – Белла машет рукой на дикий пейзаж, обрамленный горами. – Повсюду овраги и ущелья. Помнишь Джоанну и Дрю Барбур?

Энди познакомилась с ними, когда только-только приехала сюда с Руби в нагруженном вещами авто. Пара оказалась на несколько лет младше. Он увлекался то ли технологиями, то ли финансами, у него были огромные умные карие глаза, обычно грустные или просто опущенные вниз, когда Дрю хмурился. А его спутница страдала и от фибромиалгии, и от анемии, и от аксиального спондилоартрита, и от электромагнитной сверхчувствительности; и в доме, и на улице всегда носила большие солнечные очки. Парочка где-то вычитала про Нью-Корнелию, и Джоанна настояла, чтобы они переселились из Сиэтла в пустыню. Дрю, наоборот, здесь не нравилось: он скучал по зеленым деревьям, прохладной погоде и дождю, по друзьям и той жизни, которую выстраивал до Нью-Корнелии. Они вечно ссорились. Через три-четыре недели после приезда Энди – и через десять месяцев после своего собственного – они вдруг вскочили рано утром, наскоро собрались и были таковы, бросив небольшой участок земли и дорогущий трейлер.

Люди нередко спонтанно отсюда сбегали. Нью-Корнелия никого не щадила.

– У них было две собаки, – продолжает Белла. – Маленькие, по-моему, таксы. Я точно помню, что Джо их любила сильнее, чем своего мужика. Правда, и он под конец к ней охладел. Он ведь с самого начала ненавидел Нью-Корнелию.

Она закрывает глаза, смакуя печенье.

– А мне здесь нравится, – пожимает плечами Энди.

– Конечно, ты ведь обустраиваешь жизнь, работаешь. А вот Руби… Она просто теряет время. – Белла прищуривается, разглядывая что-то на горизонте, там, где небо встречается с кактусами. – Дрю никогда Джо не верил, ну честно. Считал, что все ее болезни… надуманные. Сомневался, что она на самом деле хилая. Так сильно любил ее, что отправился с ней в Нью-Корнелию, а в итоге воспылал таким отвращением, что дал деру. – Белла тянется за новыми и новыми печеньями. – В общем, тебе придется купить девочке собаку, и тогда вы отсюда уедете. Ты ведь не можешь вечно держать дочку здесь, иначе она тебя возненавидит. Она особенная, красивая, понимаешь, Энди? С этим не поспоришь. Ей здесь очень одиноко… мы-то все не от мира сего.

– Да брось, – смеется Энди. – Ты абсолютно нормальная.

– Расскажи это Дрю Барбуру.

Энди не удосуживается даже кивнуть: Руби наконец убедилась, что в машине нет никакой собаки с красным бантом на шее, и теперь отрешенно копошится среди других покупок. Ирландское спиртное и американское пиво для Уэйлена. Книги и журналы по садоводству – для Стива. Новая посуда – для Тэбби. Для Эрвина и Лии – бакалея: все по длинному и очень подробному списку, который Лия тщательно составила и вывела невероятно красивым почерком.

До Энди и Беллы вдруг доносится восторженный возглас: Руби наконец находит два подарочка и для себя – книжку Джулии Куо «Светящиеся в ночи существа» с фосфоресцирующими картинками и здоровую пачку M&M’s с арахисом.

Смех Руби – сам по себе отдельное существо, энергичное, яркое. Живое. Совсем мимолетное – Энди редко его слышит. Она стрижет Руби очень коротко – так за волосами легче ухаживать – и одевает ее в мальчишеские вещи из секонд-хендов. У Энди есть на то миллион причин и объяснений, но порой она не узнает собственную дочь, не понимает, в кого та превращается. Маленькая девочка живет как беглая преступница, хотя и не сделала ничего плохого.

Белла права: Руби здесь не место. Она теряет время зря, отбывает незаслуженное наказание. И если такое существование приемлемо для Энди, то для Руби – нет. Больше так жить нельзя.

– А у тебя как дела? – спрашивает Энди.

– Ой, потом мне аукнется… – Белла по глазам собеседницы понимает, что та будет извиняться, и отмахивается. – Нет, ты тут ни при чем. Просто мне все сложнее и сложнее отгораживаться от мира. Он… наступает, его слишком много. Но я люблю проводить время с Руби – это того стоит. С тобой мне тоже нравится, к тому же ты привозишь вкуснющие печеньки. – Белла неохотно сворачивает пакет. – Да и другим нужно, чтобы ты ездила в город. Я переживу.

Пережить-то она переживет, но остаток дня проведет на потрепанном диване в трейлере, свернувшись в позу зародыша, дрожа и корчась в приступах рвоты. Голову пронзит такая боль, будто в череп вкручивают винты, отчего даже дышать тяжело: тошнит. Тонкие стены начнут сжиматься, тело все покроется потом, будет бросать то в жар, то в холод, в ушах зашумит. Вот так Белла и переживет. Энди видела ее и в совсем плохие времена, когда дела обстояли и вправду хуже. Поэтому Энди надеется, что общение с Руби и печенье – достойная плата за такие страдания.

– Будет дождь, – говорит Белла, встает, потягивается и принюхивается к ветерку.

Энди смотрит в ярко-голубое безоблачное небо, гладкое, как шелк.

– Запах земли, петрикор называется. Возникает, когда озон соединяется с эфирными маслами и той штукой, геосмином, – в общем, во время дождя. Молния насыщает воздух озоном, а капли несут его к земле.

– Ты это знаешь, потому что… – Белла едва заметно показывает на голые руки Энди, покрытые шрамами.

– Именно. – Энди тоже поднимается и свистит Руби, мол, я иду. – Каждая капелька дождя – это крохотная гроза. В них всех есть искра от молнии.

– Красиво. Но я чую дождь задолго до того, как он выпадает, mija. Задолго до грозы.

Энди нравится, как Белла ласково зовет ее mija – «дочь моя», – и не находит в себе сил признаться, что тоже ощущает запах урагана. Он еще за горами, в нескольких милях, и его пока не видно, однако иссушенная зноем земля уже раскрывает пыльные объятия для влажного воздуха и выпускает в небо облачко метаболитов актинобактерий[8]. Сильный ветер далеко-далеко разносит этот терпкий горький аромат. Каждый день и каждую минуту где-то в мире идет дождь. А где-то даже гроза.

Энди обнимает Беллу. Та отвечает, и в ее тонких руках чувствуется неожиданная сила. Энди тянет подругу за футболку.

– Слушай, а ты правда общалась со Стиви Никс?

Белла только с улыбкой подмигивает, насвистывая знакомую, как запах дождя, песенку, и удаляется в трейлер.

Линнея Рен ненавидит дождь, а сейчас такой мощный ливень, будто на небе прорвало трубы.

Дождь упрямо хлестал, когда она уезжала с Аданом Рио из Нью-Йорка в Шарлотт, потом в Атланту, а затем и в Нашвилл, где след оборвался и им пришлось два дня сидеть на месте, пока напарник кому-то звонил, задействовал связи, творил чудеса, – и дальше в путь.

А все потому, что Эбби Уолден хотела стать певицей. Хотела стать звездой.

Уильям Уолден в течение многих лет записывал, как дочь поет, и Линнея послушала эти треки: Эбби бесспорно обладала талантом и дала бы фору любому завсегдатаю караоке. На ранних кассетах у нее был нежный звонкий голос, немного робкий и искренний; затем в нем появилась грустинка. На звезду кантри-музыки Эбби не тянула, но не говорить же такое в лицо девятнадцатилетней мечтательнице? Вот и сенатор Уолден отмалчивался: слишком много лет ушло на уроки вокала и гитары, на слезы и истерики, на мелкие неудачи и откровенные провалы.

Для такой молоденькой девушки – целая жизнь.

Линнее и Рио следовало бы прямо с Нашвилла и начать, хотя об этом они еще сто раз поспорят. Возможно, она сама станет спорить, даже злиться и повышать голос – Линнея уже научилась лучше себя контролировать, но до титанического спокойствия ей безнадежно далеко, – а Рио будет лишь молча кивать в такт, пока она не пробушует и не затихнет, как летняя гроза. Природа так устроена.

Однако нынешний библейский шторм и не собирался стихать: он преследовал их всю дорогу, с неба хлестал настоящий водопад, отчего Миссисипи вышла из берегов, затопила дома и шоссе и лишила Восточное побережье электричества.

Черт, как же Линнея ненавидит дождь – и то, что он порой обнажает.

Она отрывается от игры на телефоне и видит, как Рио подзывает ее жестом.

Напарник стоит под навесом морга округа Джефферсон и, докуривая сигарету, разговаривает с местным коронером Джерри Ли. Насколько Линнея знает, Адан Рио вообще-то никогда не дымил, а сегодня вдруг превратился в заядлого курильщика; завтра он наденет уже новую маску. Рио хамелеон: неплохо говорит на трех языках, а то и больше, но куда лучше ему удается считывать людей и узнавать о них уйму информации – нужно лишь расположить их к себе. Он не играет роль, не прикидывается, никому не подражает; у него удивительный природный дар быть простым, настоящим и искренним, без налета фальши. Рио уже двадцать минут стоит на крыльце, общается с коронером и курит так, будто много лет не выпускает сигарету изо рта. Мужчины прячутся от ливня под неуместно веселеньким полосатым навесом морга, и Адан терпеливо объясняет, что они с Линнеей – бывший федеральный агент и экс-полицейский, переквалифицировавшиеся в частных сыщиков. Рассказывает, что привело их из Нью-Йорка аж сюда, в Лорман, штат Миссисипи.

Говорит, кого они ищут и зачем.

Тактика сработала: пусть они и не представители власти, а их лицензии частных детективов не дают как следует развернуться в правовом поле, Джерри Ли все равно согласен им помочь, хотя и сильно рискует, раскрывая конфиденциальную информацию.

Не то чтобы Линнея не умеет произвести приятное впечатление… Просто в паре с Рио она полагается на другие навыки и таланты – или же так было раньше.

Линнея открывает дверь «Эксплорера», оказываясь лицом к лицу с ледяным дождем, и подглядывает, как Рио бросает последний окурок на сырой тротуар, придавливает ботинком, а затем поднимает и его, и все остальные и убирает их в карман куртки.

Хмуро качает головой, и Линнея догадывается, какой цели напарники добились, а какой – нет.

Через две недели и почти две тысячи миль они наконец отыскали Эбби Уолден.

Несмотря на все что с ней случилось, она красива даже по прошествии нескольких дней.

Рост выше среднего, если измерять от голых шершавых пяток до макушки. Светлые волосы до плеч. Кожа в веснушках и с побледневшим летним загаром выглядит живой и сияющей даже в безжалостном свете прозекторских ламп.

Эбби нашли лежащей лицом вверх и с открытыми глазами – теперь веки мирно опущены.

Линнея не теряет времени даром и аккуратно пролистывает и напечатанный отчет коронера, и рукописные заметки. Хоть Джерри Ли кое-что опустил, где-то схалтурил, да и вообще работал наспех, с его выводами невозможно не согласиться – их Линнея и перескажет сенатору Уолдену, когда придет время.

Она тихонько и ловко делает жуткие фото – без лишних эмоций и без особого почтения к мертвой.

Линнея не черствая, нет. Когда-то ее считали вспыльчивым, взрывным человеком, и даже было время, когда подобная сцена встряхнула бы в ней целый калейдоскоп… взрывных эмоций. Но с тех пор много воды утекло. После того как Рио спас ее из амбара в Ратер-Глене, она провела долгие тихие месяцы в медцентре Лэнгон при Нью-Йоркском университете, потом в больнице Грейси-Сквер, а затем вернулась к работе, уже обретя новый навык: прятать эмоции в дальний угол, а внешне оставаться совершенно невозмутимой – этакий человек в футляре.

Как однажды сказал ее отец-моряк, ею теперь можно гвозди забивать. У Линнеи появился талант, волшебный трюк в духе Адана Рио – умение так ловко раскладывать все по полочкам, чтобы окружающие видели только то, что им показывают.

При виде жестоко убитой и брошенной Эбби Уолден Линнея вскипает от бешенства. Вечером она залезет под душ в отеле, открутит горячий кран на максимум и будет стоять под обжигающими струями в попытках заплакать (не получится) и притупить вечно ноющую боль от ран и шрамов, которая никогда не проходит. Однако в моменты пронзительной искренности, как сейчас, Линнея уже может сдерживать нарастающие внутри гнев и ярость, укрощать их, сосредоточивать в луч и направлять на нужную цель. Ее злость теперь не бомба, которая сносит все вокруг, а лазер.

Почти всегда.

Тем не менее ей тяжело не содрогаться и не охать при виде следов на руках Эбби. От кончиков пальцев к запястью, а затем – к локтю поднимаются тонкие ветвящиеся линии, похожие на ожоги. Линнея не сразу догадывается, что этот узор повторяет подкожную капиллярную сетку, как будто кровь загорелась безжалостным пламенем прямо внутри. Линнея не знает, какая патофизиология здесь сработала, не может объяснить, откуда взялись такие следы и почему до сих пор не исчезли, ведь из Эбби Уолден слили всю кровь. Полностью.

– Я знаю, – говорит Джерри Ли, заметив, что Линнея навела объектив айфона на руки Эбби и снимает их крупным планом. – Вернее, лучше сказать, что не знаю.

Джерри Ли – коренастый смуглый мужчина с маленькими темными глазками и длинными волнистыми, неестественно светлыми волосами; такие нелепые прически давно никто не носит. Он похож на безнадежно стареющего гитариста из южной рок-группы. Линнея знает, что у него нет медицинского образования, а до назначения на пост окружного коронера он двадцать лет заведовал похоронным бюро. Джерри и теперь продолжает там подрабатывать, когда в морге Миссисипи не так много мертвых тел, которые нужно исследовать. На патологоанатома или судебного медика Джерри даже для галочки не учился, но, как и Линнея, на трупы насмотрелся достаточно. Пожалуй, слишком насмотрелся.

– Не знаю, откуда у девочки такие отметины, и не знаю, как они называются. – Он осекается, пожимает плечами и смотрит на свои собственные мясистые, покрытые мозолями ладони. – Пока вы сюда не приехали, я понятия не имел, как ее звать.

– Посмертные? – спрашивает Рио из угла, где до сих пор молча стоял, скрестив руки на груди так, чтобы куртка «Кархартт» скрывала татуировки, которые у него до самых запястий.

У Эбби Уолден тоже есть наколки. На плече – бабочка с гигантскими крыльями, на левом бедре – крошечный улыбающийся череп, а на правом – единорог в ковбойской шляпе, вставший на дыбы.

Линнея осторожно оттягивает нижнюю губу Эбби – там обнаруживается надпись «слабо́?».

Отец девушки объяснил, что она набила это незадолго до побега из дома и даже не пыталась скрывать.

Джерри Ли переводит взгляд с Рио на Линнею и обратно, гадая, к кому обращен вопрос.

– Ну, что ж, мне кажется, она так прогорела, когда умерла. Ее сюда привезли, подозревая передоз. Хотя на передоз не похоже.

Однозначно не он, думает Линнея.

– Там, где ее нашли, ничего не горело, – уточняет коронер. – По крайней мере, я ничего такого не увидел ни на месте, ни в полицейском отчете.

Эбби нашли неделю назад примерно в сорока милях отсюда, в зоне отдыха Норт-Фолк-Коул-Крик. Линнея и Рио тогда были еще в Нашвилле – бежали по ускользающему следу девушки.

И вот сейчас Линнея не может отвести глаз от пугающе красивых, нереальных узоров – тоже своего рода татуировок, запечатлевших один-единственный жуткий момент, как на старых фотографиях. Она не в силах представить, сколько жара, энергии и давления понадобилось, чтобы так изрисовать кожу Эбби.

Зато представляет, что́ эти линии ей напоминают – давно знакомые образы и картины, которые, похоже, останутся у нее в голове до конца жизни. Линнея и сама была героиней таких сюжетов.

– Следы борьбы, – говорит она, убирает айфон и накрывает Эбби простыней. – Она получила эти раны в борьбе с убийцей.

Через десять минут они с Рио сидят в прокатном «Эксплорере» и смотрят, как Джерри Ли под дождем закрывает морг. В зубах у коронера зажата очередная сигарета.

– Ты ему приплачиваешь? – интересуется Линнея.

Сенатор Уолден отошел от дел, растерял былое влияние, тем не менее остался при больших деньгах. И велел своим сыщикам найти дочь любой ценой.

– Да, и щедро. – От Рио разит табачным дымом. Дым облаком окружает Адана, повисает между ними. – Как в отель приедем, вечером позвоню Уолдену.

– Подожди лучше до завтра. Мне надо привести мысли в порядок. Тогда и наберем. Вместе.

Рио кивает. Когда нужно, он может быть очаровательным, общительным и теплым, но это нетипичная для него температура. Обычно он градуса на три холоднее: стоит им остаться вдвоем, наедине, как в нем проявляется настоящий тихий интроверт. Однажды Адан признался: с ней он может быть собой, ведь в ее обществе ему спокойно и комфортно, она нормально воспринимает молчание и не пытается его нарушить. Впрочем, Линнея всегда говорила за них обоих. Рио любит сдерживать эмоции, а Линнея – выплескивать их, выливать на него, причем постоянно. Он – пассивность, она – движение, она постоянно в движении. Даже сейчас, несмотря на лекарства, заглушающие множество навязчивых образов и голосов, ей нравится чем-то занимать руки: она вечно что-то вертит, играет с ручкой. Мозг ей тоже надо загружать, чтобы не зацикливаться на чем-нибудь и не накручивать себя.

– Хочешь обсудить?

Она давно гадала, когда он предложит обдумать вероятную цепочку событий, из-за которой Эбби сейчас лежит под простыней на прозекторском столе в морге.

– Не очень, – коротко отвечает Линнея. Вздыхает, аккуратно массирует веки, виски – неосознанный жест и нехорошая новая привычка, от которой никак не избавишься. – Ну да ладно. Что ты думаешь насчет тех отметин?

Рио вглядывается темными глазами в дождь и наконец выдает:

– Мировое дерево.

– А что это?

– Иггдрасиль. Мировое дерево. Из скандинавской мифологии или космологии. Что-то вроде символа. Огромное священное дерево, которое соединяет, ну… все, – пожимает плечами он. – Других ассоциаций у меня нет.

Символ. Тотем. Послание.

– И откуда ты столько всего знаешь? – качает головой Линнея.

На губах Адана появляется привычная неуловимая улыбка.

– Я читаю. Много читаю. – Рио что-то ищет в смартфоне, отправляет ей, и ее мобильный вскоре тихонько дзинькает. У напарников по два телефона: один – для всех, другой – личный, только для них. Такая система принята в ФБР, и они, уйдя оттуда, не захотели ее менять, даже пока Линнея лежала в больнице. Даже пока они не знали, вернется ли она к работе. – Прислал тебе кое-какую инфу.

– Потом посмотрю, – отмахивается Линнея. – Мне нужно в душ. Мне нужно выпить. Мне нужно позвонить Дэну и детям.

Рио убирает мобильный. Вроде хочет что-то сказать, затем передумывает и меняет тему.

– Тогда здесь мы закончили. – Никаких вопросительных интонаций.

– Мы нашли, что искали. – Линнея заводит «Эксплорер». – Пора домой.

– В магазине не было всего, что ты просил, но, надеюсь, тебе пока и этого хватит, – говорит Энди Стивену, вручая ему стопку книг и журналов по садоводству, купленных в Тусоне. Смотрит, как он водружает их на стол возле трейлера и раскладывает, словно пасьянс.

После того как в Стивена Чао ударила молния, мир для него стал лишь картинкой из цветных линий.

Однажды Стивен поведал Энди: у него такое ощущение, будто он видит все через странную плотную голограмму, словно жизнь превратилась в виртуальный конструктор. Стивен никогда не интересовался математикой или компьютерами, разве что видеоиграми. А потом молния пробила дырку в его левом глазу, и мужчину на два месяца погрузили в искусственную кому. Очнулся он с перепрошитым мозгом, способным членить действительность только на геометрические фигуры и сложные формулы.

Сначала Стивен взялся доказывать гипотезы Римана и Коллатца[9]. Теория музыки тоже подчиняется математическим законам, и он вдруг обнаружил, что умеет играть на фортепиано: развитая благодаря компьютерным играм координация пригодилась, когда он нажимал на черные и белые клавиши «Стейнвея». На какое-то время у него еще развилась графемно-цветовая синестезия: при взгляде на некоторые числа Стивен видел цвета. Четверка была зеленой, семерка – фиолетовой. Светящиеся линии и цифры, загадочная музыка, математика в голове… Он жил словно в яркой видеоигре, навечно запертый в виртуальной реальности.

Потрясенные доктора сначала в Чикаго, а потом в Нью-Йорке назвали это синдромом саванта, чудом, одним из самых невероятных, потрясающих случаев в науке, может, даже уникальным явлением, которое не видел и не изучал никто нигде и никогда.

Стивен признавался, что живет в аду.

– Круто, очень круто, – бормочет он, листая одну из книг, где со страниц на него смотрят всевозможные яркие растения.

– Ты правда думаешь, что такая флора здесь приживется? – Энди смотрит в томик через плечо друга.

Здесь – это не только в Нью-Корнелии, но и во втором трейлере Стивена, который тот за последние несколько месяцев превратил в тропическую оранжерею. Последняя идея фикс – выращивать хищные растения. Она скоро пройдет: Стивен меняет увлечения как перчатки – это побочный эффект, сказавшийся на мозге, который после удара молнии, едва не убившего хозяина, переродился и зажил собственной жизнью. Случилось что-то вроде короткого замыкания в электрощитке: разряд выбил сотни предохранителей и включил тысячи других, о существовании которых никто и не слышал. Впрочем, Энди прочувствовала такое на собственной шкуре.

У них со Стивеном есть точки соприкосновения, каких нет больше ни у кого, дружба, зародившаяся задолго до Нью-Корнелии, – в другое время, в другом месте, далеко отсюда.

В Техасе. В клубе «Черный свет».

– Легко уж точно не будет. Хотя у меня получается, – мотает головой Стивен, когда она с сомнением поднимает бровь и косится в окно на другой загадочный трейлер. – И нет, я пока не готов показывать. Но покажу. Скоро. Очень скоро.

– Кстати, о скором, – улыбается Энди, привыкшая к его торжественным презентациям, – я уже заходила к Эрвину и Лии, и они собираются устроить междусобойчик. Придешь?

– Конечно. – Он убирает со стола новые книги и журналы, чтобы освободить место. – Как съездила?

– Как всегда, хорошо, тихо, – немногословно отвечает она – да и зачем вдаваться в детали? Стивен и так все понимает. – Надо бежать. Руби сейчас в машине, торопится быстрее съесть M&M’s, пока не растаяли, и листает книжку, которую ты посоветовал.

В той книжке с картинками рассказывается о биолюминесценции – природном свечении живых организмов: светлячков, глубоководных рыб, кальмаров и даже грибов. Некоторые члены техасского клуба клялись, что тоже мерцают: молния, которая чуть не убила их, не только оставила шрамы на коже, но и вселила в них негасимый свет, вечный блеск, окутала черным фосфоресцирующим ореолом, невидимым чужому глазу, как и магнитное поле, появившееся вокруг пострадавших.

Энди однажды сама с этим столкнулась, а потому верила, хотя и не так истово, как раньше.

Как-то раз Стивен пять дней кряду просидел в темной комнате в поисках волшебного света.

– Я знал, что ей понравится, – кивает Стивен.

– Белла сказала, скоро пойдет дождь. Это ведь хорошо для твоих растений?

– Может, и так, – говорит он. У него на улице стоят пять 55-галлонных бочек, а в оранжерею от вестингхаусовского пропанового генератора на двенадцать тысяч ватт проведен свет и система автоматического полива. У Энди же есть маленькая солнечная батарея, позволяющая заряжать то и дело умирающие телефоны и детекторы молнии. Даже простенький сотовый Руби, купленный только для экстренных вызовов, не может продержаться дольше пяти часов. – В воде, которую нам доставляют из Хила-Бенда, полно химикатов, солей и всего в таком духе. Приходится ее кипятить. А дождевая часто с кислотами, бактериями и прочим, так что тоже не вариант. Моим растениям нужна особая тепличная среда, поэтому сгодится либо дистиллированная, либо вода обратного осмоса.

– Тогда тебе, похоже, придется и ее привозить, – отмечает Энди.

– Разберемся.

– Как и всегда, – опять улыбается она и нежно кладет ладонь ему на руку, исподтишка разглядывая маленькую захламленную переднюю и кухоньку, где на всех возможных поверхностях лежат замызганные книги, заметки или заброшенные, наполовину законченные творения. Старые аквариумы, компьютеры, аналоговые синтезаторы. Растянутые под потолком красные гирлянды из целой сотни огоньков. Огромная доска с мелом, исписанная уравнениями, и даже разобранный тренажер, из которого получился странный друидический тотем.

Окна закрыты запылившейся алюминиевой фольгой и занавешены уставшими шторами.

Энди видит все это барахло, хаос, беспорядок, продукт обнаженного сознания или разрушающегося разума. Поэтому она и не глядит открыто Стивену в лицо или на запястья, высматривая явные признаки, что он скоро опять запрется в темной комнате, как в те времена, когда он самозабвенно искал внутри себя свет и пытался сбежать из виртуальной реальности. Именно Энди его тогда и нашла, вызвала скорую, привела в чувство. К счастью, больше Стивен никуда не прятался. Но когда в Техасе ни у них обоих, ни у всего клуба ничего не сложилось, он отправился за ней в Нью-Корнелию – и единственный во всем мире знал, где искать Энди. А она единственная во всем мире знала, где искать его, когда он теряется в собственной голове.

Энди понимает, что Стивен, вероятно, влюблен в нее, и переживает, что никогда не ответит ему взаимностью.

– Не терпится их увидеть, Стивен, – говорит Энди. – Наверняка они очень красивые, удивительные.

Закат – самое насыщенный момент в пустыне.

Небо темнеет сначала по краям, как лепестки цветка пикоти, из светло-голубого становится кобальтовым, затем лазурным, потом – индиго. Дальше на густеющем бархате тут и там вспыхивают звезды – мерцают, как автомобильные фары на мосту.

Но еще до этого угасания небо похоже на букет диких цветов: вот розовый рододендрон, вот оранжевая лилия, а вот красно-желтые гайлардии. Белла как-то поделилась, что закат в пустыне напоминает ей макияж танцора, яркий и сияющий. Энди же видела над собой припудренный, затуманенный, разноцветный, но в то же время мягкий купол, где даже палящий жар и зной ослабевают под дуновением нежного соленого ветерка.

В разгар лета в Нью-Корнелии четырнадцать часов в день неистовствует обжигающее беспощадное солнце. Зато в последние полчаса, что оно уползает за горы, пустыня становится почти ласковой, эфемерной и сияющей, и ни одно другое место в мире с ней не сравнится.

Мирная. Тихая. Потрясающая.

На тот час Энди почти забывает, где она и почему.

Даже после долгого дня, проведенного с Беллой, после стольких восторгов от новой книги и кучи сладостей – или, наоборот, из-за этих чертовых M&M’s – Руби невозможно уложить спать: она лучится энергией и искрит, как бенгальский огонь.

Комната девочки расположена в хвосте трейлера, а Энди отдыхает в противоположном конце – так они и живут на этаких качелях-балансире, где точкой опоры служат крошечная кухонька и гостиная. Вся узкая «доска» по площади занимает примерно тысячу квадратных футов и больше напоминает дорожку для боулинга. Есть еще третья спальня, но она используется как кладовка, хотя у Энди вещей и немного – всего-то несколько коробок и чемоданов. Энди и Руби приехали практически налегке и за три года не успели обрасти барахлом. Украшений в трейлере совсем мало, личных вещей еще меньше, а семейных фото и вовсе нет.

Энди постаралась оживить комнату Руби, пусть даже и для того, чтобы спрятать в углу маленькую уайзовскую камеру наблюдения и поставить на единственное окно металлическую решетку. Выкрасила ее в тот же нежно-розовый цвет, что и стены, и разрешила Руби прицепить к ней бумажных бабочек, а на пенопластовый потолок – светящиеся созвездия и туманности. Навалила на две полочки ненужные книги и водрузила обшарпанный аквариум, куда Стивен пообещал посадить одно из своих хищных растений. Пусть ковер и истерся почти до дыр, зато сохранившиеся в хорошем состоянии вещи – позаимствованные кусочки жизни других семей, – потрепанные и выцветшие мягкие игрушки, которые Руби уже не по возрасту, – все они создают в дочкиной комнате домашний уют. Правда, Энди тяжело называть трейлер домом.

Он скорее приют, убежище, крепость.

Темные волосы Руби еще влажные после ванны, а в углу пыхтит вентилятор, разгоняя холодный воздух. Свернувшись на кровати, девочка все никак не желает успокаиваться и продолжает листать новую книгу, показывая матери картинки.

– Осторожнее, Руби Тьюсдей[10], мы ведь не хотим порвать страницы.

Руби поднимает свободную руку к глазам, растопыривает маленькие загорелые пальчики и через них смотрит на Энди. Сколько та ни пыталась отучить дочь грызть ногти, но так и не преуспела.

– Мне не нравится это прозвище: оно глупое.

Руби шевелит полусогнутыми пальцами, будто хочет особым заклинанием отогнать маму прочь.

– Глупое и милое – в этом весь смысл, – смеется Энди.

Она не хотела обращаться так к дочке, потому что избегала болезненных воспоминаний о человеке, который и дал Руби это прозвище. И все же слово будто само собой слетает с губ – обычно когда Энди или злится на дочь, или просто устает.

– Я тоже хочу подсветку, как у этих рыбов, – вдруг меняет тему Руби и опять начинает трясти новой книгой. Скидывает одеяло, которым Энди настойчиво укрывает ей ноги, и так резко брыкается, что та наконец решает оставить эту затею. Все равно посреди ночи Руби его сбросит. Энди часто лежит в постели, смотрит на зернистое изображение спящей дочери – не зря же камеру подключала – и ждет, когда Руби окажется на спине. Голова повернута, дыхание ровное, руки широко раскинуты, словно для объятий. Одеяло сброшено, все открыто, выставлено напоказ. Энди не представляет, как можно спать в такой позе – расслабленной, ничем не стесненной… и не защищенной. Сама Энди съеживается в комок, обнимает себя руками и крепко заворачивается в одеяло, будто боится ночи и всего того, что она приносит.

– Вот повзрослеешь, может, и у тебя будет подсветка. Посмотрим.

Энди мягко забирает томик из цепких рук Руби и швыряет его на полку. Затем со вздохом поднимается и ставит книгу уже по-человечески, на почетное место. Нельзя приучать девочку относиться к важным вещам безалаберно и безответственно.

– Как у тебя, мам?

Рука Руби расслабленно падает.

Энди уже собирается выключить в комнате свет, но замирает. Иногда дочь говорит странные вещи, вот как сейчас, и Энди понятия не имеет, откуда та их берет и какой смысл в них вкладывает – если он вообще есть. На любую попытку вытащить из Руби объяснение девочка лишь пожимает плечами либо бросает на мать взгляд пронзительных голубых глаз.

Как же бесит, что у нее не мои глаза… Бесит!

Но Руби не виновата, что ей достались такие. Никто не виноват и в том, что Энди покрыта шрамами и ютится в ветхом трейлере, что здесь повсюду пыль из пустыни и сколько ее ни выметай и ни смывай – она никуда не девается. Это все равно что жить на пляже, не наслаждаясь прелестями океана: тут только солнце и песок, и ни капли воды, поэтому ты изо дня в день просыпаешься в соли от высохшего пота. Нельзя винить эти голубые глаза в том, что Энди превратилась в отшельницу, едва сводит концы с концами и постоянно оглядывается по сторонам, а дни, недели и месяцы утекают сквозь пальцы, как тот же песок.

Нет, Руби здесь, конечно, ни при чем. Однако, виня себя, Энди винит порой и ее.

Энди выключает свет и ждет, пока зажгутся созвездия на потолке, заливая комнату призрачным зеленым сиянием. Руби обожает смотреть на настоящие звезды в ночном небе, но ей и эти нравятся. Они успокаивают ее, как не может успокоить Энди, сколько бы ни сидела у постели дочки, ни гладила по голове и ни читала сказок.

– Люблю тебя, пчелка. Спи.

Руби почти никогда не отвечает – сегодня тоже. Просто таращится в потолок на крошечные пластиковые звездочки. Может, даже по-своему молится. На мгновение Энди косится на свою тонкую руку, крутя ею и так и эдак в сгущающейся тьме.

Как у тебя, мам?

Энди больше не сияющий ангел. За последние десять лет она умудрилась упасть с небес и очутиться аж в пустыне и теперь не знает, когда снова взлетит – и взлетит ли? И это ее ужасно пугает. Хорошо хоть, что руки не дрожат.

И что Руби в безопасности.

Ради этого не грех пожертвовать крыльями.

Пару часов спустя Энди сидит на улице, куря свежую сигарету – подарок себе, любимой, привезенный из Тусона.

Две мягкие красные пачки «Мальборо», которые она будет растягивать по одной сигаретке.

Именно из-за постоянно витающего в трейлере дыма Белла обычно здесь не задерживалась – и еще из-за назойливых камер, которые Стивен установил в каждом углу. Обзор открывается во все стороны света, а перед сном Энди включает прожекторы, реагирующие на движение. Потребовалось несколько недель на настройку чувствительности прожекторов, а то поначалу они включались на каждую пролетающую мимо карликовую сову. Теперь, чтобы этот маленький уголок Соноры озарился ярким белым светом, нужен кто-то крупнее койота.

А вообще здесь почти каждую ночь темно. Мрак простирается на мили и мили, хотя кромешным его не назовешь.

Энди и Руби не совсем одни.

Даже с колченогого складного стула Энди может различить далекие мерцающие огни Верхнего царства Уэйлена Бэрроуза. Он кичится, что не намагничен и даже не болен, и ему приходится парковать трейлер в самом дальнем конце Нью-Корнелии, чтобы компьютер и вайфай не сбоили из-за Беллы и других местных жителей. Энди нравится Уэйлен, высокий здоровяк с вечно обгоревшей на солнце лысой головой, и Энди ценит, что он приглядывает здесь за всеми. Но стоит разговориться с ним, как тебя затягивает в зазеркалье, в сумасшедший мир, где балом правят тайные общества, а конец света уже на носу. К счастью, Уэйлен бо́льшую часть времени проводит на складном стуле в скудной тени автодома, запекаясь на жаре, пока в четвертом за день бокале тает лед, а прохладная жидкость становится противно теплой. Очередная бутылка виски помогает Уэйлену смиренно и не без удовольствия ждать конца света.

Приблизившись, Энди замечает изумрудно-зеленый пар, исходящий от самодельной теплицы Стивена. Слева от нее, у Эрвина и Лии, круглый год горят красно-белые рождественские гирлянды, низко натянутые над четырьмя-пятью столами для пикника. Пустыню усеивает и горстка других крошечных подрагивающих огоньков, похожих на задутые свечи или вишнево-алые кончики тлеющих сигарет, – по этим лампочкам можно определить, где припаркованы трейлеры и автодома, из которых состоит Нью-Корнелия. Последние вынуждены обходиться без водопровода и электроснабжения, потому что все подступы к благам цивилизации захватили маленькие автофургоны. Впрочем, благодаря переносным солнечным панелям и доставке воды и топлива удобства есть почти постоянно – насколько здесь вообще может быть что-то постоянное.

Вокруг раскинулась чернильно-синяя, как ночное небо, пустыня, освещенная своими собственными упавшими звездами.

Люди приезжают в Нью-Корнелию и покидают ее; некоторые остаются до самой смерти, однако лишь немногие вроде Беллы живут и процветают. За семь лет трейлер Энди и Руби сменил троих хозяев, и предыдущий, бывший инженер-нефтяник из Хьюстона, застрелился в пустыне, проведя здесь всего три месяца.

Энди и Руби продержались три года – по местным меркам настоящие старожилы.

Но деньги с их совместного с Максом счета тают день ото дня, а за мелкие услуги, продажу старых вещей и поездки в Тусон и Хила-Бенд много не выручишь. И если безопасность и здоровая психика конкретной цены не имели, то обучение, врачи, поддержание социальных связей и прочие атрибуты нормальной жизни – очень даже.

Энди стряхивает пепел себе под ноги, чувствуя, как кожи касается ночь. В Вирджинии, еще до удара молнией, Энди нравилось бегать по три, четыре, а то и пять миль по нескольку раз в неделю, а сейчас она разве что устраивает спринт по сухой пыльной пустыне в самое летнее пекло, если берет с собой детектор молнии. Вот такая у них с Руби теперь жизнь, латаная-перелатаная, крашеная-перекрашеная, как стены в их трейлере, – и держится она на смеси надежды и страха.

Белла любит шутить, что она и другие ньюкорнелианцы – изгои и психи, но никто из них таковыми себя не ощущает, даже сама Белла, хотя они, мучимые ужасными симптомами, бросили родных, друзей – всю прошлую жизнь – и едва не сошли с ума. Нет, в основном они чувствуют себя непонятыми и отвергнутыми. Когда медицинское сообщество признало их травму от удара молнии обычным психическим заболеванием, им еще и пришлось бороться со скепсисом и насмешками.

В случае с Энди, например, в пространстве что-то резко менялось, словно под тяжелым шерстяным одеялом проскакивала искра от статики, – из-за этого лампочка на потолке мигала и тухла. Пульт от телевизора и ноутбук ни в какую не держали заряд, а почти все электронные часы в ее присутствии начинали отставать на несколько минут, а то и часов. Стоило взять в руку мобильный, как аккумулятор моментально садился – кошмар.

Какими бы ужасными, затяжными, изнурительными и непостижимыми ни были ее симптомы, по мнению старых техасских друзей – тоже в своем роде отшельников, – бросила она приятелей по другой причине. И не просто бросила, а сбежала из прежнего дома в Нью-Корнелию. Как бы Энди ни соблюдала осторожность, все равно ясно, что со временем она расслабится, потеряет бдительность и окажется в опасности – потому что хорошо здесь адаптировалась и подружилась с местными.

Живет у всех на виду.

Не так-то много хороших способов сбежать из опасного мира, а заводить друзей вообще-то тоже опасно.

Вайнона. Минни и Билли. Коул. Стивен. Тасса.

Итан.

Даже Макс.

Клуб «Черный свет». Сообщество выживших после удара молнии, которое они когда-то вместе создали.

Ради Энди Стивен проверяет, что творится в интернете, подглядывает, подслушивает – следит за зыбкой вселенной других переживших удар молнии и, хотя старается не волновать Энди, все равно не может скрыть тревоги от того, что видит и слышит.

– Он еще ищет тебя, и прямо сейчас он там…

Белла права: рано или поздно Энди придется увозить отсюда Руби. Пока же приятно позволить себе роскошь посидеть с сигаретой чуть подольше, задерживая дым в груди, поближе к сердцу, и пересчитать привычные успокаивающие огоньки, мерцающие в пустыне. А спланировать переезд можно и утром…

Опять ты бежишь…

Куда-то, где Руби будет лучше. Прошло много времени, а Энди, как и все когда-то в их клубе, до сих пор держит в голове список: Уэндовер в Юте, Уиннемакка в Неваде, Бишоп в Калифорнии. Приятели постоянно обсуждали города и климат, мечтали найти место, где нет ни гроз, ни молний.

За несколько недель до нападения на Итана тот решил переехать в Рино и умолял Энди отправиться с ним. А ей следовало бы помнить, что Макс к тому времени тоже был в курсе всех их списков и мечтаний, и особенно – ее.

Он всегда знал, о чем она грезит.

Что ж, возможно, из Нью-Корнелии она поедет в самый эпицентр гроз: на Тихоокеанский Северо-Запад, в Каскадные горы и прямо на запад – в Вашингтон или Орегон. Есть еще Хайалиа во Флориде. Или Тибодо в Луизиане. Уж где-где, а там ее и не подумают искать. Энди не знает, сможет ли жить в постоянном страхе перед тучами и дождем, но, наверное, придется попробовать – пересилить ужас если не ради себя, то ради Руби.

Энди уже хочет затушить сигарету в бутылке с пивом, которую баюкала все это время, как вдруг замечает в пустыне огонек. Он стал то ли другого цвета, то ли другой формы, то ли зарябил, то ли подмигнул… Здесь так пусто, словно мир – это необъятный чистый холст, и любые изменения, даже самые незначительные, сразу бросаются в глаза.

Огонек блестит, то поднимаясь, то опускаясь в такт дыханию Энди.

Движется справа налево, с востока к западу – прямиком к карьеру и к горам, но никак не с севера на юг вдоль восемьдесят пятого шоссе в сторону Ахо или Хила-Бенда.

Энди следит за огоньком; он мерцает, затухает, а потом и вовсе исчезает за автодомом Уэйлена. И кто, черт возьми, мотается по пустыне посреди ночи? Даже пограничный патруль в последнее время здесь не появляется, а если и заглядывает сюда, то на вертолете – проносится высоко-высоко над песком и пылью.

Это была какая-то машина, и она двигалась прямиком к сердцу Нью-Корнелии.

Едет, едет… уехала.

Либо кто-то безнадежно заблудился, либо в полку отшельников прибыло.

А может, этот некто прекрасно знает, что ищет.

Линнея знает Рио ровно настолько, насколько вообще может кого-либо знать, – и не знает практически ничего.

Он на десять лет моложе и до ФБР служил в армии, но старается об этом не рассказывать. У него за плечами брак, не продержавшийся и двух лет, и о нем Рио тоже почти не говорит. Детей у него нет, да он их, похоже, и не хочет, однако с ее дочками с удовольствием играет роль доброго дядюшки. Насколько Линнея успела понять, ни девушки, ни другие значимые люди не задерживаются рядом с ним дольше пары месяцев.

И дело не в том, что он им неинтересен.

Адан Рио из породы красавчиков: темные глаза и волосы, подтянутая фигура, грациозные движения. Зато он из тех, кому неуютно в собственном теле: не любит, когда на него смотрят, а потому норовит спрятаться – за темными очками, за козырьком бейсболки или под объемной курткой. Волосы Рио подолгу не стрижет, да еще сутулится, чтобы массивная фигура выглядела компактней. Линнея знает, что на спине и плечах у него красочная татуировка в виде ацтекского Камня Солнца; сам Адан объясняет такой выбор тем, что хотел отдать дань уважения семье – маме, говорившей на науатле[11], и отцу, родившемуся в Дуранго в Мексике. Еще у Рио загадочные наколки-рукава: ара, обезьяны, вороны и крошечные ацтекские боги.

Во всю руку набит Кетцалькоатль, оперенный змей.

Для человека, который выставил эти картины на всеобщее обозрение, запечатлев их у себя на коже, он на удивление скрытен.

Серьезно, он настоящая головоломка, которую, черт возьми, невозможно разгадать.

Линнея проводила с Рио столько времени, что любой нормальный мужчина приревновал бы, толком не понимая почему, однако ее муж всегда понимал уникальные отношения напарников. Тех навеки связала друг с другом некая сила притяжения, а теперь к ней добавились еще и воспоминания о пережитом ужасе. Ни у Линнеи, ни у Адана еще не прошли шрамы от последнего официального дела. И если их прекрасно видно у нее на теле: они остались на спине, руках, шее и даже глазах, то Рио скрывает свои под красочными татуировками – глубоко под кожей, поближе к сердцу.

Эти шрамы зачастую не заметишь: надо знать, где искать. А если найдешь, ужаснешься.

Но даже ангельское терпение Дэна Рена не безгранично. Линнея сидит на гостиничной кровати, прижимая телефон к уху и слушая, как дочки, Оливия и Люси, громко пререкаются на заднем плане, с радостью сообщает мужу, что возвращается домой.

– Не нашла, что хотела? – уточняет он, деликатно умалчивая, о чем именно идет речь. Он везет девочек с футбольного матча в Рокленде. По дороге троица затарилась фастфудом, и Линнея уже представляет, что теперь весь микроавтобус пахнет горячим маслом, картошкой фри, луком и тако. Даже слышит различимое шуршание бумажных пакетов и фольги. И Линнея, и Дэн неплохо готовят, когда есть время – когда она не уезжает за три штата от дома, а он не пытается совмещать заботу о дочках с преподаванием английского и литературы в университете в Нью-Палце. – Что сказал бывший сенатор Уолден?

Пока дочки сидят рядом и могут все услышать, Дэн подробностей не выспрашивает – да и зачем? Он уже по голосу Линнеи многое понимает. Дэн с самого начала знал, на какой риск она идет, возобновляя работу с Рио.

– Пока ничего. Я как раз готовлю отчет. Такие разговоры лучше вести лицом к лицу. Завтра мы позвоним сенатору, сообщим новости, а когда вернемся в штат, тогда и расскажем все лично.

Она почти слышит, как Дэн кивает и через плечо машет девочкам, чтобы вели себя потише.

– Значит, увидимся завтра?

– Нам ехать двадцать часов, Дэн. Но мы постараемся успеть.

– Нет, лучше поезжайте осторожнее. Ничего страшного, если задержитесь.

Линнея почти уверена, что уловила, как Оливия назвала Люси сучкой.

– Хочешь, наору на них вместо тебя? – предлагает Линнея.

– Нет, – с полным ртом усмехается Дэн. Он не весельчак, но его непринужденная улыбка может легко разрядить атмосферу. – Я сам разберусь. Помни, дорогая, что именно по этим временам мы будем очень-очень скучать.

Линнея представляет, прямо видит выражение его лица, вспоминает пигментное пятнышко на переносице, голубые глаза, резкие морщинки в уголках губ, скрытые под седоватой бородой, которую он носит в холодные месяцы и пока не успел сбрить. Линнее нетрудно догадаться, какое у мужа сейчас выражение. Она больше двадцати лет смотрит в это лицо, наблюдает, как оно стареет, словно лежащий на солнце камень, как устает, – и она по-прежнему любит каждую складочку и линию, трогает пальцами, чувствует даже на расстоянии.

– Как ты там? Все нормально? – интересуется Дэн.

– Хватит уже меня об этом спрашивать. И тебе, и Рио.

– Ладно, Лин, ладно, – смягчается муж. – Хотя вопрос-то резонный. Не глупый. – Он замолкает, явно желая помахать белым флагом. – Сколько лет было той девочке?

Линнея закрывает глаза, чтобы не смотреть на гостиничный потолок. Она лежит на спине на кровати, а рядом стоит открытый ноутбук – единственный источник света в комнате. На экране коллаж из фотографий мертвой Эбби Уолден.

Не просто мертвой – убитой.

– Она была очень молода, – наконец произносит Линнея. – Слишком молода.

Засыпать Линнея не хотела, но все же отключилась, а проснулась через несколько минут или даже часов в по-прежнему темной комнате. Рабочий мобильный тихонько звенит, отбрасывая на потолок бледный свет, словно падающая звезда, погнавшаяся за собственным хвостом.

По крайней мере, Линнея проснулась не резко, с подавленным в груди криком, когда человека подбрасывает на кровати и он вцепляется ногтями в воображаемое дерево, а то и себе в глаза. Даже притом что Линнея пьет таблетки, подобное то и дело случается – к счастью, уже не так часто.

– Разбудил? – спрашивает Рио, пока она тычет в телефон, держа его возле лица.

– Нет, – лжет Линнея, пытаясь посмотреть время и высчитать, сколько спала. Дэн и Рио вечно над ней подтрунивают из-за того, что она постоянно врет, спит или не спит. Адан-то вообще, похоже, никогда не дремлет, по крайней мере долго.

– Как там Дэн и девочки?

– Ждут, когда я приеду. И я жду, когда приеду.

В трубке воцаряется тишина, и Линнее это не нравится.

– В чем дело?

Опять тишина, и наконец Рио отвечает:

– Мне тут звонили… Впрочем, нам необязательно об этом говорить. Хотя, может, и надо бы. Или не стоит.

Не в его стиле быть настолько нерешительным – как будто они не допускали, что найдут Эбби Уолден мертвой! Когда они и раньше вместе работали, смерть следовала за ними по пятам, витала над головой черной птицей. Рио как-то рассказывал Линнее о психопомпах, духах, провожающих души на тот свет, частенько принимая обличье птиц: ворон, сов, воробьев – некоторых из тех животных, что он набил на руки. Однажды Адан даже задавался вопросом, а вдруг они с Линнеей тоже в своем роде психопомпы?

– Может, мы помогаем им упокоиться с миром, Лин, находим им последнее пристанище. Провожаем их домой.

Напарники взялись за поиски сбежавшей – пропавшей без вести – дочери сенатора. Девушки пропадают по множеству страшных причин. Оба это знают, как когда-то знали, что Линнее рано или поздно придется опознавать очередной труп в морге. Как в случае с Эбби. Здесь кроется и нечто иное, но, чем бы оно ни было, она устала, что и муж, и напарник обращаются с ней как с разбитой вазой, слишком хрупкой и острой, чтобы подходить без опаски.

– Выкладывай, – требует Линнея, снова превращаясь в копа. До работы в убойном отделе и полагающегося жетона детектива, до службы в ФБР она носила полицейскую форму и выкрикивала эту команду в рацию столько раз, что не сосчитаешь. Некоторые коллеги даже звали ее Генеральшей, и это был отнюдь не комплимент.

– Первыми на вызов приехали ребята из офиса шерифа округа Джефферсон, – рассказывает Рио. – У них маленькое управление, куча помощников и внештатников, а нормальных спецов мало.

Несмотря на федеральные гранты, многие сельские офисы шерифов и полицейские участки страдают от кадрового голода, а имеющиеся сотрудники плохо обучены и толком не тренированы. В отделении в Покипси, где раньше работала Линнея, наоборот, решили воспользоваться государственным финансированием и отправили ее сначала в Вашингтон учиться расследовать убийства, а затем – на десятинедельные курсы судебной медицины и профайлинга при ФБР, куда она потом и пришла служить. Но большинство мелких участков почти не сталкиваются с убийствами или исчезновениями людей, а потому передают эти дела или в ближайший крупный город, или в полицию штата.

– Теперь, – продолжает Рио, – мы знаем, почему никто не пробивал ее отпечатки по базе.

– Потому что их у нее и нет, – заканчивает мысль Линнея.

Когда Эбби получила странные ожоги на руках, то опалились и пальцы, поэтому отпечатки почти невозможно распознать ни на какой аппаратуре. Иначе девушку опознали бы гораздо раньше. Однако сначала вышли на машину – новенькую зеленую «Cубару», которую сенатор Уолден купил дочери, когда той было шестнадцать. Автомобиль обнаружили возле бара-ресторана «Эш-стрит» в Порт-Гибсоне, Миссисипи, – в двадцати милях от зоны отдыха, где нашли саму Эбби.

Молодой патрульный, завсегдатай ресторанчика, отметил, что «Cубару» до утра никто не забрал, и пробил по базе номера. Нет ничего необычного в том, что кто-то надолго оставляет машину у бара, тем не менее это авто прибыло издалека – аж из Нью-Йорка. В Порт-Гибсоне полицейский участок был даже меньше, чем в округе Джефферсон, но, как только номера Эбби попали в систему, дело завертелось.

Хоть связи Рио и его доступ к базам раньше и упрощали напарникам работу, зачастую успех зависел целиком от фортуны, причем могло повезти и не повезти одновременно. Конечно, сейчас не так-то просто пропасть без следа. Это, в целом, возможно – все-таки каждый год исчезает полмиллиона человек, но многих находят быстро и, главное, живыми и невредимыми. Однако тысячи пропадают бесследно – в год обнаруживается почти пять тысяч неопознанных тел, и еще чуть больше тысячи так и лежат где-то безымянные, никому не нужные – целыми месяцами, годами и даже десятилетиями. Эбби сию печальную статистику не пополнит; впрочем, Билла Уолдена это вряд ли утешит.

Мы помогаем им упокоиться с миром, Лин, находим им последнее пристанище. Провожаем их домой.

Может, сейчас сенатор Уолден и получил ответы на свои вопросы, однако дело закрывать пока рано: теперь речь идет не просто о побеге или пропаже человека, не о передозировке, а о самом настоящем убийстве.

В одном Линнея уверена на сто процентов: отец Эбби еще долго, очень долго не успокоится, а если преступника не поймают, то и вовсе никогда. Дело возьмет бюро расследований Миссисипи, а Уолден наверняка попробует договориться с Линнеей и Рио, чтобы они тоже продолжали работу. Но даже его денег и власти, а также обаяния Адана вряд ли хватит, чтобы полицейские воспринимали частников как равных. Большинство местных правоохранителей и так с трудом терпят детективов, нанятых семьями жертв, особенно если надо расследовать по горячим следам, а что уж говорить о вездесущих сыщиках, прибывших издалека…

– Так вот, – продолжает Рио, – хоть отпечатки и не пробили, зато повезло, что машина нашлась в нацреестре.

Он говорит о Национальном реестре пропавших без вести или неопознанных лиц. Это специальная система, набор инструментов для следователей, патологоанатомов и техников, которым пользовались и полицейские, и судмедэксперты, и семьи жертв, и любопытные частные детективы. База данных обо всех, кто когда-либо исчезал, – компьютер, населенный призраками. Сенатор Уолден о нацреестре ничего не знал, да и вряд ли додумался бы внести в него Эбби, потому что считал, будто дочь не пропала без вести, а просто сбежала – вот и нанял опытных сыщиков, чтобы ее найти. Но Линнея и Рио уже многого навидались, а потому представляли, сколько всего ужасного могло случиться, а потому завели на девушку страничку, прежде чем отправиться на поиски.

Внесли личные данные, описание внешности, особые приметы, транспорт – вроде брошенного «Субару», той самой ниточки, которая привела детективов в Миссисипи.

– Надо отдать должное Джерри Ли: он полез в нацреестр, чтобы найти безымянную жертву, вбил туда несколько внешних черт и особые приметы, которые потом попали и в отчет: рост, вес, цвет глаз, примерный возраст, татуировки.

– Что ж, мы почти ни о каких наколках не знали. Уверена, что сенатор Уолден тоже.

– Иггдрасиль, Лин, – напоминает Рио. – Мировое дерево.

Линнея наконец полностью проснулась. Она подходит к гостиничному окну и через плотные шторы смотрит на парковку, продолжая прижимать к виску телефон и слушать Рио. Сколько в мире вот таких отелей? Сколько незнакомых стоянок? Дождь кончился; все вокруг сырое, скользкое, блестящее неестественным светом под большими натриевыми фонарями, а дальше – обволакивающая непроницаемая тьма. Когда-то Линнее нравилось жить в сумеречном мире, и она проводила в его мрачных чертогах куда больше времени, чем стоило бы, но сейчас они ее настораживают. Пугают и удручают, как никогда.

– То чудно́е дерево викингов?

– Да, то самое, которое соединяет все на свете: небо, землю, преисподнюю.

– Это же не… Ой, ой, черт, – осекается Линнея и злится, что не додумалась раньше. У нее был огромный талант, волшебный трюк – умение связывать разрозненные ниточки, видеть скрытое и бежать на несколько шагов впереди всех. Теперь она понимает, почему Рио опасался об этом говорить и на что изначально намекал – пусть даже она давно чувствовала, просто не хотела признавать.

– Проклятые отметины! Те ветвистые ожоги у нее на руках…

– Именно, – подтверждает напарник. – Они самые.

И Эбби такая не одна.

В ресторане «Марлоу Рибз» на бульваре Элвиса Пресли в нескольких милях от Грейсленда напарники встретились с другом Рио.

В мужчине с короткими волосами, руками-веслами и суровыми глазами сразу чувствуется то ли коп, то ли шпион, то ли еще какой агент, да и темная куртка не скрывает на пояснице кобуру с пистолетом. В ресторане приятель Адана заказал тарелку жареных зеленых томатов и холодное пиво, хотя было всего пол-одиннадцатого утра.

«Марлоу» официально открывается только в четыре часа дня, поэтому в их распоряжении было все заведение, включая кухню.

Они провели в пути больше четырех часов, причем выехать пришлось затемно и продираться через туман, висящий после вчерашнего дождя. Строго говоря, Линнея возвращалась домой, по крайней мере, двигалась в нужном направлении, а потому пока не звонила Дэну предупредить о задержке. Судя по еде и пиву в пустом ресторане, та затянется надолго.

Линнея просит нового знакомца заказать бутерброд с жареной свининой и тоже порцию пива.

Рио начинает первым: коротко описывает, как они ввязались в историю с сенатором Уолденом и как отследили Эбби до штата Миссисипи.

Потягивая вторую порцию пива, Линнея показывает Дивайну, другу Рио, фотографии Эбби, сделанные в морге Джерри Ли.

– Эти керанографические узоры еще называют фигурами Лихтенберга. – Линнея подчеркивает, что ветвистые ожоги – Иггдрасиль, Мировое дерево, как выразился Рио, – на самом деле оставлены стихией. – Они обычно появляются, если в тебя попадает молния – гнев божий, иначе и не скажешь. Разряд проходит через тело примерно за три миллисекунды и по пути взрывает капилляры. По этим отметинам как раз видно, куда ушла молния, – здесь прямо четкая траектория. – Отставляет пиво. Вредно пить алкоголь, когда принимаешь психотропные препараты, и Линнея старается не употреблять спиртное дома, при Дэне, который когда-то боролся с зависимостью. В последние несколько лет они оба только и делают, что с чем-то борются. – Как правило, отметины исчезают через несколько часов.

– Эти явно не исчезли, – отмечает Дивайн.

– Верно, – соглашается Линнея. Поговорив ночью с Рио, она не спала до самого рассвета, гугля жертв удара молнии: оказалось, что, хоть ими становятся сотни за год, от полученных травм погибает порядка двадцати. Реже только от нападения акул. – Я не утверждаю, что эти следы остались именно от удара молнии, но более правдоподобной версии у нас нет. Может, они не прошли, потому что смерть наступила слишком быстро? Или сработал другой внешний фактор? Честно, я не знаю.

А ты и не хочешь знать, Линнея, совсем не хочешь. Но вот ты сидишь в ресторане, вцепившись в стакан с пивом, чтобы чужак не видел, как у тебя дрожат руки.

– Если вас это утешит, то никто не знает, – говорит Дивайн. – Хотя они повидали больше таких случаев, чем вы.

Линнея улавливает, что он не включает в число экспертов себя самого.

– Сколько? – слышит она свой собственный голос, хотя ответ знать ей совсем, ну ничуточки не хочется.

– Сначала доешь, – уклоняется от ответа Дивайн.

Затем он кладет на стол две аккуратно сложенные купюры по пятьдесят долларов и предлагает друзьям выйти на улицу.

Когда все рассаживаются в прокатной «Такоме» Дивайна, тот открывает ноутбук и показывает коллегам фотографии.

Пенсильвания. Западная Вирджиния. Северная Каролина. Джорджия. Алабама.

Две белые, две афроамериканки, одна азиатка.

Все девушки… женщины… от восемнадцати до двадцати девяти лет.

Все стройные, подтянутые, симпатичные.

У всех на руках, на шее или на груди расползаются «цветы молнии».

Все мертвы.

– Тела обнаружили относительно недалеко от лесных зон отдыха и кемпингов, – поясняет Дивайн. В тесном салоне их окутывает ультрамариновое свечение экрана и фотографий мертвых девушек, оно накрывает с головой, словно волна. Напарники будто плывут под водой, и Линнея не может отделаться от навязчивых образов, задыхается под их натиском. – Все задушены. Однако причина смерти часто сердечная недостаточность.

– От удара током? – уточняет Линнея.

Аквариумный свет ноутбука не отражается в темных глазах Дивайна.

– Вроде того. Отметины точь-в-точь такие.

– Но откуда?..

– От электрошокера, – предполагает сидящий сзади Рио. – Разряд повлиял на сердечную деятельность. Такой эффект может дать любой электрошокер.

– Да, это одна из версий, – соглашается Дивайн. – Достаточно двухсот микроампер, чтобы остановить сердце.

– До него еще надо добраться, – возражает Линнея, качая головой. – Там ведь мягкие ткани, да и у самой кожи низкая электропроводность. – Показывает на отметины на теле двадцатипятилетней Эллисон Дюфрейн из Западной Вирджинии. – Видно же.

– Так ведь и шокеры настроены на бо́льший заряд, чтобы прожечь кожу или оставить глубокие колотые раны, – говорит Рио. – Сколько раз такие следы видели.

– Но здесь их нет, – отрицает Дивайн.

– Зато есть другие. – Линнея наклоняется к ноутбуку. – Не колотые раны, как от зубцов или электродов обычного шокера. А вот какие.

Она проводит пальцем по изображению «цветов молнии», оплетающих горло Эллисон Дюфрейн кружевными лианами. Пусть даже в них есть какая-то неестественная красота, они ужасны, пугающи – непростительны.

– Даже не представляю, какой штуковиной можно оставить такие следы, – пожимает плечами Рио.

– Как я уже сказал, никто не знает. – Дивайн кладет в рот пластинку жвачки и предлагает сначала Линнее, а потом Рио. Оба отрицательно качают головами. – Других версий у них нет. Сначала жертв били током, чтобы либо парализовать, либо сразу умертвить, а потом душили руками.

– Это уже перебор… – бормочет Рио.

– Или он просто перфекционист, – поводит плечами Дивайн.

– Пять женщин за тринадцать месяцев, – продолжает Адан.

– Шесть, – поправляет его Линнея. – Еще Эбби Уолден.

– Разные штаты, разные жертвы, и их много. – Дивайн не использует термин, который они все знают и который Линнея никак не может заставить себя произнести. – От ФБР этим занимаются полтора землекопа. Само бюро, полиция штатов и еще несколько структур. С юридической точки зрения полный бардак, но на расследование отрядили нескольких агентов и наблюдателей.

– Джерри Ли загрузил в реестр фигуры Лихтенберга со вскрытия Эбби, – говорит Линнея. – Они наделали шуму.

– Да, на такое глаза не закроешь, – соглашается Дивайн. – В СМИ об отметинах упоминали только в первых двух случаях, а потом кто-то умный понял, с чем придется иметь дело. С тех пор об ожогах помалкивают и даже в официальных отчетах не пишут. Пока нет смысла предавать огласке единственную ниточку, связывающую всех жертв.

– Тогда как ты сам причастен к этим расследованиям? – Линнея поворачивается к Дивайну. – Насколько я понимаю, тебя официально не ставили ими заниматься.

Мужчины обмениваются многозначительными взглядами, которые Линнея не в силах разгадать.

– Будем считать, что я отношусь к неким другим вовлеченным структурам. Просто мы с Рио давно знакомы, вместе служили в армии.

– У Рио везде таких друзей полно, – невесело усмехается Линнея.

Пока Адан служил в армии, а потом поступал в ФБР, Линнея успела узнать, что на свете есть целый темный мир подпольных организаций, групп, программ и партнерств: незаметные глаза и уши абсолютно везде – с кем-то эти люди сотрудничают, с кем-то враждуют. Ресурсы, о существовании которых почти никто не знает, а из тех, кто знает, мало кто имеет к ним доступ. Прошлое Рио – ключ от всех дверей, в том числе потайных, и Адан наотрез отказывается о нем говорить даже с ней. Именно благодаря этому прошлому в их круг общения затесался сенатор Уолден, когда обратился к Рио за помощью.

– Мне пришло сообщение от приятеля из бюро: увидев мое имя – или наши имена – в карточке Эбби в нацреестре, он прислал полезную информацию, – робко, стыдливо бормочет Адан – совсем не в его духе, и ему такой тон не идет. – Я созвонился кое с кем, а потом со мной связался Дивайн.

– Кто-нибудь уже звонил сенатору Уолдену? – интересуется Линнея.

– Насколько я знаю, нет, – отвечает Дивайн. – Опять ведь возникнет куча сомнений насчет публикаций в СМИ, да и профессионалам не понравится, что вы лезете в их расследование.

– Я не лезу, – отрицает она. – Я не работаю на ФБР… уже.

– Так речь не о тебе, а о нем. – Дивайн кивает на Рио.

– Я тоже не лезу, – отвечает тот. – Я в отставке.

Дивайн пожимает плечами: мол, в некоторых профессиях бывших не бывает.

– Что ж, по крайней мере, у вас есть друзья.

Линнея это осознает. Некто хочет сначала разобраться, что делать с ней и Рио, и только потом доложить влиятельному человеку, который их нанял.

– Ладно, черт с ним. А что насчет других, более ранних жертв? – спрашивает Линнея. – Углубимся в прошлое?

– Как я говорил, расследование пока на совсем раннем, можно сказать, зачаточном этапе, – кивает Дивайн и оценивает ее реакцию. – Они пока ищут закономерности, собирают информацию и улики, решают, кто чем будет заниматься и кто курирует все расследование. От бюро назначили подающего надежды агента по фамилии Швайгер. Номинально он всем руководит, по факту его никто не слушает. Все пока только пытаются въехать в тему.

– Но уже безнадежно отстали, – вздыхает Линнея. – На крупные дела отряжают столько народу, что эта толпа слишком неуклюжая и неповоротливая… Впрочем, начальству виднее.

– Тебе лучше знать, – опять пожимает плечами Дивайн.

– Разные штаты, – подает голос Рио. – Местная команда умная.

– По крайней мере, мобильная, – добавляет Дивайн и выключает ноутбук. Свет неожиданно гаснет, глазам становится легче, и напарники словно выныривают из моря.

Линнея опускает окно и с удовольствием делает вдох, хотя воздух липкий, влажный. Дома в это время года, поздней весной, могут ударить заморозки: выпадает снежок, а холодный сухой воздух висит на небе яркой полосой. Линнея никогда не привыкнет к южной погоде: там вечно сыро, дождливо, темно или, наоборот, слишком светло.

– Первые случаи все на юге, – наконец подытоживает Линнея, говоря сама с собой и бессмысленно глядя в окно. – Теперь они сосредоточиваются на западе. Значит, дальше пойдут Арканзас, Миссури и, может, даже Техас. У преступника своя машина, неприметная, но просторная. И у него есть правдоподобный предлог часто ездить на большие расстояния. Командированный продажник? Или дальнобойщик?

– Логично, – поддакивает Дивайн.

– А вот понять, как он выбирает жертв и сближается с ними, будет сложнее, – продолжает она. – Но раз их так много, а период времени относительно короткий, значит, остались улики. – Тринадцать месяцев – мало для подобного хищника, хотя у большинства удовлетворение от содеянного начинает проходить все быстрее и быстрее, и тогда они кидаются убивать все чаще и чаще, чем и приближают собственный крах. – А какую-то конкретную закономерность мы поймем лишь в самом конце.

Закономерность есть всегда и везде, окончательная и неизменная, как гравитация. Если сравнивать расследование серийных преступлений с математической задачкой, то чем больше смертей и тел, тем легче просчитать дальнейшие шаги убийцы.

Линнея уже возненавидела математику всеми фибрами души.

– Я пущу слушок, – обещает Дивайн, серьезно глядя на Рио, и Линнее опять становится интересно, как мужчины познакомились. – Швайгеру все равно захочется поговорить с вами о расследовании и выпытать у вас то, что вы успели нарыть. Теперь дочка сенатора Уолдена – тоже часть закономерности, часть дела Швайгера. – Он переводит ничего не выражающий взгляд на Линнею. – Ты ведь в курсе, как это происходит?

Он не смотрит ей прямо в глаза, не смотрит даже на крошечные шрамики вокруг век, которые ресницами не спрятать.

– Ладно, – подытоживает Рио. – Я о Швайгере слышал; когда я увольнялся, он как раз пришел работать в ОПА–5. Компетентный парень.

ОПА–5 – это обновленное подразделение печально известного Отдела поведенческого анализа в Национальном центре анализа насильственных преступлений, где Линнея и Рио проработали вместе пять лет.

– Только сначала мы передадим информацию нашему клиенту, – с нажимом произносит она. – Всю. Абсолютно. Так что нечего мне тут лить в уши про секретность, неофициальные данные и неразглашение в СМИ. Он заплатил нам, чтобы мы нашли его дочь, и должен знать, в какую историю она попала.

Линнея замолкает, глядя на бледный след от обручального кольца. Дэн купил из белого золота с черными сапфирами взамен самого первого, простенького серебряного, полукруглой формы – ни на что другое в те времена денег не было. Линнея очень любила то дешевенькое колечко, но незадолго до ухода из ФБР потеряла его. Новое она носит только дома, а перед работой снимает – таков порядок.

– Ясно, – кивает Дивайн.

– У тебя есть номер Рио, – говорит Линнея, распахивая дверь в сырой холод. Воздух кажется соленым, хотя океан очень далеко. – Удачи. И спасибо за пиво.

Они проезжают от Мемфиса всего-то шестьдесят миль – до Браунсвилла, и тут Линнея не выдерживает пристального взгляда Рио и съезжает на обочину.

По шоссе один за другим катятся большие грузовики с полуприцепами, перевозящие комбайны, сенные прессы и скот. Когда фуры проносятся мимо, арендованный внедорожник покачивается, будто утлая лодочка на высоких упрямых волнах.

Но что бы ни творилось вокруг, Рио взгляда не отводит.

– Я не буду спрашивать, Лин. Честно, – подчеркивает Адан, впрочем, не до конца веря самому себе. – Я просто… хотел извиниться. Не надо было мне тебя втягивать в это дело. Мы поторопились, переборщили.

– Не строй из себя мученика. Я сама хотела вернуться к работе, какой бы она ни была.

На самом деле Линнея просто сходила с ума – кошмарно это признавать, когда сидишь дома с любящим мужем, красавицами-дочками, отдыхаешь, выздоравливаешь, восстанавливаешь отношения и собственный организм, поправляешься. Собираешь себя в кучу. Но даже после всего, что случилось, после всех пережитых ужасов у нее появлялось ощущение, будто она умирает под внимательным взглядом Дэна и тяготится его навязчивым порывом о ней заботиться. Благодаря терапии и лекарствам боль почти утихла и притупилась, воспоминания о травме отошли на дальний план, а призрачные голоса и образы в голове померкли. Зато осталось желание снова почувствовать хоть что-то, что угодно, только не беспомощность.

– Знаю. Поначалу речь шла о сложных разводах, обмане страховых и прочей ерунде. Вот что я обещал. Но не это. Однозначно не это.

И они занимались «не этим» до тех пор, пока не позвонил сенатор Уильям Уолден.

– Подумаешь, дочка сбежала, – хмыкает Линнея. – Ерунда.

– Ерунда, – эхом повторяет Рио. – Как только история всплывет, Уолден надавит на все рычаги. Молчать он точно не станет.

Напарники столько дел вместе расследовали, столько бегали наперегонки с дьяволом – на очередной вызов, на очередной неизбежный труп, на очередную Эбби, Джоанну, Розмари или Шелли. Линнея до сих пор помнит каждую в лицо и по имени.

– Хорошо еще, что у меня много приятелей занимается этим делом. Надеюсь, они будут рыть землю носом и не отступят при первых же трудностях.

Можно найти уйму веских причин, почему Линнея и Рио теперь всего лишь частные детективы, занимающиеся делами о мошенничестве, супружеской неверности и опеке над детьми. Сотню причин, почему, когда Дивайн заговорил об остальных жертвах, Линнея вдруг отчаянно захотела домой: сказывались воспоминания о старых расследованиях.

Я не буду спрашивать, Лин.

Да, Рио никогда не будет спрашивать, потому что понимает, к чему это приведет и чего от нее потребует. Однако он и не выбросит свои вопросы из головы, ведь от него самого потребуется немало. Линнея понимает. Как-никак он однажды спас ей жизнь.

Поэтому Линнея говорит:

– Сколько бы региональных или федеральных следователей ни назначили на это дело, никто, кроме меня, не сможет раскрутить его так, как надо. Никто другой не оценит место преступления достаточно грамотно, чтобы все сдвинулось с мертвой точки.

Рио неуверенно кивает.

– А у тебя получится? После всего, что случилось? – Он качает головой. – Если мы влезем в гущу событий, о спокойной жизни можно будет забыть. Нам надают по шапке, у нас отберут лицензии, а мы и так их получили без году неделя.

Однако Рио ее не отговаривает, да и вообще на самом деле не слишком-то задумывается о последствиях.

Проблема в той чертовой машине – в новенькой зеленой «Субару» Эбби.

Она, наверное, до сих пор пылится на полицейской штрафстоянке в Порт-Гибсоне, беззащитная, подставленная всем ветрам. Свежесобранной опергруппе ее исследовать так же важно, как и саму Эбби, но авто подпадает под чужую юрисдикцию, и кто знает, когда у нужной бригады дойдут до него руки. Линнея и Рио вообще ничьей юрисдикции не подчиняются, и у них больше нет чемоданчиков для судебно-медицинской экспертизы, чтобы собирать образцы крови и ворсинки. Впрочем, Адан и не предлагает вернуться в Порт-Гибсон поискать подобные улики.

Он хочет лишь посмотреть на автомобиль, хочет, чтобы Линнея как следует посмотрела – так, как умеет только она.

«Эбби Уолден теперь часть системы закономерностей, – думает та. – И мы тоже».

И может быть, на минуточку предположим, Линнея в глубине души тоже сейчас именно этого и хочет. Может, именно такого дела она и ждала, сидя дома и постепенно сатанея в четырех стенах. Еще одного шанса потянуть за крохотную ниточку. Совсем простенькую, вроде машины.

Только посмотреть.

Чтобы увидеть, что на самом деле у них двоих забрали.

– Черт, – шипит она в ожидании, когда мимо просвистит очередная фура. Линнея высматривает в потоке окошко, чтобы развернуться и поехать в Порт-Гибсон, но по-прежнему не глядит на напарника: не хочет, чтобы он видел в ее глазах слезы. – Да чтоб вас!

О незнакомце, прибывшем накануне вечером, Энди по телефону рассказывает Уэйлен.

Его зовут Лукас.

Люк.

Уэйлен делится тем немногим, что успел узнать о новеньком, и заверяет, что в ближайшие дни выяснит больше, гораздо больше. Говорит, что у автодома Люка – дорогого Wolf Pup – номера Иллинойса, но Уэйлен толком не разглядел. Как только подберется поближе, то сфотографирует их и пробьет по базам.

За один такой запрос – будь то номера или биография – берут всего сто долларов. Энди понимает, как мало номера́ и даже права нынче могут сказать о человеке: нетрудно ведь сменить имя, адрес, подделать возраст, данные об образовании… Цифры и другие лежащие на поверхности мелочи легко исправить, стереть или удалить. Дьявол кроется в деталях.

Надо знать, как Люк выглядит.

Конечно, лицо перекроить тоже нетрудно: некоторые меняют цвет волос и глаз как перчатки. Энди и сама раз двадцать колдовала со своей внешностью. И у Руби волосы так коротко подстрижены, что издалека или когда она в бейсболке ее легко спутать с любым другим ребенком. Но свой истинный облик изменить практически невозможно. Некоторые люди так сильно ранят тебя, что и в психике, и на сердце навеки остаются шрамы, которые ничем не излечишь. У Энди есть отметины от молнии и пустота в душе – след от Макса, поэтому она способна узнать того где угодно.

Вот почему Энди надо посмотреть на новенького собственными глазами.

Но если это Макс, ей и дочке нужно сейчас же рвать когти – не возвращаться в трейлер, а взять пикап и спрятать Руби в кабине.

Всего лишь год назад девочка безропотно подчинилась бы. Она прекрасно понимала правила игры и смирялась с бесконечными предосторожностями, пусть даже они ей и не нравились. Однако сегодня она капризничает, гримасничает и сердито сверкает глазами, когда Энди заводит пикап и велит дочери сесть уже наконец по-человечески, пока не получила по попе. Это пустые угрозы: Энди никогда не поднимала руку на Руби и никогда не поднимет, поэтому, если та будет душечкой и спокойно, без разговоров сделает, что ей сказали, Энди обещает заскочить в Ахо и купить в большом продовольственном мексиканское мороженое, которое дочь очень любит.

Та с хитрющей улыбкой соглашается.

И вот Энди гонит по утренним дорогам – стекла опущены, столбик термометра дополз до семидесяти пяти градусов по Фаренгейту[12], и тепло почти не напрягает. На Энди бывшая когда-то черной, а теперь уже серая, выцветшая после многочисленных стирок футболка с длинным рукавом, которая прикрывает маленький полуавтомат «зиг-зауэр» за поясом джинсов. Под передним сиденьем, как всегда, еще лежит «смит-вессон» – побольше. Руби знает, что оружие трогать нельзя, но Энди показывала ей, как держать пистолет, где курок и где предохранитель, даже несколько месяцев назад давала пострелять из маленького.

На всякий случай.

Они разнесли шеренгу старых уэйленовых бутылок из-под виски и пива, выстроенную в пустыне рядом с карьером, отчего перепуганные земляные кукушки взметнулись в разные стороны, уклоняясь от летящих осколков, и громко загалдели, предупреждая сородичей об опасности. Впрочем, как правило, в Соноре так же спокойно и тихо, как и сейчас, – в этом вся Нью-Корнелия. Если тебе нужно по делам за ее пределы, то ехать надо либо рано утром, либо после заката, почти ночью. Здесь такой жар, что небо становится тяжелым и стеклянным и будто придавливает собой землю, отчего даже горы становятся маленькими, бугристыми, плохо различимыми. Все равно что жить в хрустальном шаре, где вместо снега мелкий песок и пыль. Люди съезжаются в Нью-Корнелию неспроста: они так или иначе больны, вот и сидят отшельниками в пустыне, заключенные в стенах трейлеров и авто-домов.

В Соноре жарко, голо и безжизненно, природу почти ничего не загрязняет. Однако здесь есть и свои опасности. В пустыне отнюдь не безмятежно, и хотя вчера ночью Энди твердо решила уехать, сейчас, когда взошло солнце, она вдруг столкнулась с тем, что не уверена в своей готовности покинуть Нью-Корнелию и тех немногих друзей, что успела обрести.

Даже если Люк – это и не волк в овечьей шкуре, не переодетый Макс, она очень надеется, что он не очередной аферист, оппортунист или беглец, потому что, пусть народ здесь и собрался изобретательный, пастухи по пустыне не ходят.

Их маленькое стадо предоставлено само себе.

Когда Энди подъезжает, новенький стоит на улице к ней спиной, починяя автодом.

Даже не видя лица незнакомца, Энди понимает, что это не Макс.

Разворот плеч, осанка, манера наклоняться, чтобы заглянуть под днище, опираясь на стенку одной рукой. Невозможно жить с человеком, спать с ним, дышать одним воздухом, слышать, как сердца бьются в унисон, – и не знать его как свои пять пальцев.

Даже если от самой мысли о нем покрываешься мурашками.

Люк оборачивается на гул мотора и машет рукой, Энди отвечает тем же, еле слышно шепча дочери, чтобы посидела на месте, а мама скоро вернется. Выйдя из пикапа, проверяет, надежно ли футболка прикрывает пистолет, и догадывается, что Уэйлен смотрит на нее и на новичка в бинокль. Однако Люк, похоже, чует неестественность ее походки или замечает странное выражение лица, когда она оглядывается на автодом, потому что, шагнув навстречу, мужчина вдруг в нерешительности останавливается.

Черт! Он видит, что у меня пистолет под футболкой.

– Привет, – довольно доброжелательно здоровается Люк. Если он и заметил очертания пистолета под ее одеждой, голос этого не выдал. – Ты уже вторая гостья за несколько часов. Честно, не ожидал, что меня встретят так тепло. Скорее наоборот.

– У нас новеньких мало, поэтому мы не столько радуемся, сколько любопытничаем.

– Я только… – тепло и тихо усмехается он.

– Знаю. Мне звонил Уэйлен, твой сосед вон оттуда. – Энди показывает рукой в сторону Верхнего Царства. – Не сомневайся, наши птички уже разносят на хвостах весть о твоем приезде. Скоро поймешь, у нас тут собралась шайка чудаков, что-то вроде диковатого племени.

– Заметно.

Они так и мнутся в двадцати футах друг от друга, а в воздухе еще висит пыль от колес пикапа, наплывая между собеседниками грязным мутным облаком. Энди никак не может прикинуть возраст Люка. Тот недурен собой, хотя его и трудно было бы выделить из толпы. Казалось, он сошел со страниц каталога мужской одежды – «Эдди Бауэра» или «Мармота».

– Да, племя, живущее по странным правилам и обычаям, – и мистер Уэйлен Бэрроуз, похоже, все нарушил, лишь бы хорошенько тебя рассмотреть, – улыбается Энди. – Прости, мы правда стараемся проявлять друг к другу уважение и не совать нос куда не надо – это первостепенно. Основа нашей философии.

– И поэтому ты приехала, чтобы самой на меня посмотреть и составить мнение?

– Да, вроде того. – Она показывает на плотные заросли кустов с желтыми цветами, раскинувшиеся рядом с автодомом. – Смотри, это креозот, ты по запаху догадаешься. В дождь тот становится таким густым и кислым, что ощущение, будто с неба навалили нафталина. Листья покрыты особыми веществами, чтобы задерживать влагу, – так легче выживать в пустыне. У людей обычно на креозот аллергия, но несильная, ничего серьезного или смертельного.

Нет, небезопасно в пустыне.

– Ясно, спасибо. У вас тут, похоже, сообщество зожников. Я не болен, по крайней мере, ничего серьезного, если ты об этом.

– Просто имей в виду, что нам тут всем нравится креозот – как он адаптируется к условиям, выживает, – снова улыбается Энди.

Он отвечает тем же и наконец делает пару шагов вперед.

– Я Люк Китс.

– А я Энди.

– Ой! – Он не может скрыть удивления и смущения. – Когда Уэйлен говорил об Энди, я подумал…

– Что я ростом повыше?

– Не знаю, честно, – громко смеется Люк. – Я читал об этом месте, и мне хотелось… нет, мне нужно было увидеть его воочию. Наверное, я тоже любопытный.

– И как тебе первое впечатление?

– Пока все даже интереснее, чем я представлял. – Он оглядывается по сторонам и снова смотрит на Энди.

– Ну, ты пока и не так много видел.

– А ты давно здесь? – спрашивает Люк.

– Ты что, журналист?

– Я полицейский… нет, то есть… Я раньше служил в полиции. – В его лице что-то неуловимо меняется, словно тень пробежала – или это игра света? – Прости, я до сих пор не привык и иногда забываюсь. Я бывший полицейский.

– Не волнуйся, у нас тут много бывших: ученых, артистов, учителей.

– А ты?

Она тоже мешкает – всего мгновение.

– Да говорю же, я просто Энди.

Не успевает Люк ответить, как из-за спины Энди раздается громкий лай, а затем визг. Энди оборачивается и видит, что Руби стоит возле машины, а вокруг нее носится крупная собака.

– Господи, Руби, нет! – кричит Энди и уже тянется за пистолетом, когда ей на плечо ложится ладонь, легкая, неопасная.

– Тише, тише, все нормально, это всего лишь моя собака. Ее зовут Чили. – Люк свистит. – Чили, сидеть!

Отнюдь не сразу та плюхается на попу, вываливает язык и виляет хвостом.

Похоже, она одна ничему здесь не удивляется.

– Напугала… – начинает Энди, но тут Руби обращает к ней огромные глазищи, полные, нет, не ужаса, а восторга.

Радости.

Энди вспоминает, что еще вчера говорила Белла:

Я тебе гарантирую, скоро у нас появится собака.

Девочка опускается перед Чили на колени, запускает пальцы в густую шерсть и хохочет.

– Чили безобидная, – говорит Люк, сунув руки в карманы. – Добрейшее существо. Мудрая, будто тыщу лет прожила, детей любит.

– Здорово, очень здорово, – бормочет Энди, пытаясь воскресить на лице улыбку, но сердце по-прежнему где-то в пятках и колотится так громко, что Люк вот-вот услышит.

Е-мое, у него есть собака! Милая, забавная, глупая собака.

И Энди едва не пристрелила ее прямо перед ним и собственной дочерью.

– Да ладно тебе, не обращай на Чили внимания, – говорит Люк через несколько минут, когда все уже успокоились. Они с Энди смотрят, как Руби гоняется туда-сюда за собакой. – Прости, если напугала. Она упрямая, но только лает, не кусает.

– А вот тебе стоило бы обращать на нее больше внимания, – отвечает Энди. – Собакам здесь тяжко, гремучих змей много. На восходе и закате они выползают на охоту, и надо глядеть в оба. Прячутся прямо под трейлером – там всегда прохладно, и они пережидают самое пекло и теплые ночи. Тебе бы сюда хорошую лопату, чтобы их отгонять, а лучше вообще пистолет.

– Понял, спасибо. – Люк косится на свои обутые в сапоги ноги, будто под ними уже затаилась змея. Затем поднимает взгляд на Энди и будничным тоном спрашивает: – Так тебе для этого пистолет нужен? Чтобы змей пугать?

Та смущенно улыбается и переводит разговор на другую тему:

– Классный у тебя автодом. Преобразователь на пятьдесят пять ампер, проточный водонагреватель. Изоляция из термофольги, солнечные панели на четыреста ватт. Лифт-комплект на два дюйма и шины для бездорожья. Правда, небольшой.

– Да мне и не нужно лишнего места, – отмахивается Люк, – и затрат. Нашел хороший бэушный по дешевке, – улыбается он. – А ты, похоже, эксперт по змеям и трейлерам.

– Уэйлен, скорее всего, тебе уже сказал, что раньше торговал ими. Дай ему волю, будет часами вещать. – Энди и Макс тоже примерно год жили в своем автодоме, очень похожем на трейлер Люка. – Все уши прожужжал.

– Спасибо, что предупредила, – усмехается Люк. – Полагаю, мне тут вскоре придется со всеми перезнакомиться. Это ведь тоже ваш обычай или как его там?..

– Типа того, если ты планируешь остаться здесь надолго, – пожимает плечами Энди.

Люк окидывает взглядом пустыню – солнце уже ярко светит, палит. При ближайшем рассмотрении ясно: новенькому, наверное, больше тридцати.

– Надеюсь, – наконец отвечает он. – Останусь на какое-то время.

– Нью-Корнелия держится в основном на Белле – все негласные законы и обычаи. Она типа местного органа правопорядка: хранит, так сказать, наши тайны, и мы можем больше ни с кем ими не делиться. – Энди наблюдает, как Руби пытается дрессировать Чили, чтобы та перекатывалась, садилась и выполняла другие команды. Собака лишь гавкает и гоняется за собственным хвостом, чем очень смешит девочку. Они подняли облако пыли – взметнули целый вихрь, который быстро рассеялся в утреннем воздухе. – Понимаешь, мы именно поэтому сюда и съехались, – продолжает Энди. – И ты, наверное, тоже. Тишина, покой, приватность. Неприятности никому не нужны.

– Мы с Чили не доставим никому неприятностей. Обещаю.

Он говорит так искренне, что Энди почти верит.

– Вот и славно. Но… Белла не любит гостей, тем более незнакомых. Пока не наладишь с ней контакт, я сама помогу тебе здесь освоиться.

– Отлично, – уже не скрывает довольной улыбки Люк. – То есть мы какое-то время пообщаемся, и, если я тебе понравлюсь, у вас соберется кворум и начнется голосование? Я совсем мало читал об этих краях.

– Нет, что ты, какое голосование, у нас все не так серьезно, – смеется Энди и кричит Руби, что пора ехать.

Та обиженно надувает губы.

– Мы тут рады каждому, – добавляет Энди, подходя к Люку и пожимая ему руку. У него блестящие серые глаза, как прохладный дождь, как мокрая трава. А ладонь, наоборот, теплая, пальцы сильные, и Энди чувствует на его костяшках неглубокие шрамики, возможно, от старых царапин. – Ты быстро поймешь, хорошо тебе здесь или нет.

Линнея и Рио стоят возле машины Эбби, залитые клонящимся к закату солнцем.

Теперь к ним присоединился нашедший авто полицейский Террелл Ломакс – прибыл, вероятно, прямиком из спортзала, потому что на парне вытершаяся футболка с логотипом Университета штата Миссисипи, темные треники и побитые жизнью высокие конверсы.

Молодой, симпатичный и встревоженный.

– Вы же не втянете меня в неприятности? – нервно спрашивает он, стреляя глазами то в Линнею, то в Рио. – Ну то есть я думал, это просто дело о какой-то девчонке, сбежавшей из дома.

– Нет, – качает головой Адан. – Неприятностей у вас не будет. И, увы, уже ясно, что дело одним только побегом не ограничивается. Мисс Уолден стала жертвой убийцы, и, скорее всего, серийного.

Ломакс нервно улыбается, будто над ним неприятно пошутили, и молча переваривает слово «убийца»: на вкус оно не слишком приятное.

– Хотите сказать, в Порт-Гибсоне орудует маньяк?

– На самом деле мы не знаем, мистер Ломакс, – отвечает Рио, снимая темные очки. Глаза у него серьезные и грустные. – Буду предельно откровенен: к такому выводу можно прийти только во время официального расследования, а мы в нем не участвуем. Родственники Эбби наняли нас, чтобы ее найти, – и мы нашли. – Он скрещивает руки на груди, кивая на стоящий перед ним «Субару». – Как представителям семьи девушки нам выдали юридическую доверенность, так что мы имеем полное право отогнать этот автомобиль обратно в Нью-Йорк.

В слова Адана очень хочется верить.

– Зовите меня Террелл или Терри, – качает головой Ломакс. – Ценю вашу вежливость, но машина – вещдок, пусть вы и не сказали этого напрямую. Поэтому мне, наверное, придется посоветоваться с начальством. Официально.

– Необязательно, – с улыбкой кивает Рио. – Мы не собираемся ни отгонять ее в Нью-Йорк, ни лезть в расследование глубже, чем уже залезли. Будет очень здорово, если вы просто позволите нам ее осмотреть. Мы проделали огромный путь ради этого.

– Но ее отсюда придется сдвинуть, – добавляет Линнея, глядя на Ломакса.

Она чувствует: Рио восхищен тем, что парень не дает собой помыкать на вверенной ему территории, и сама разделяет ощущение напарника. Терри уже дважды проверил их лицензии частных детективов и даже сфотографировал на телефон.

– Совсем недалеко, может… ну… вон в тот бокс? – Она тычет пальцем в сторону СТО в дальнем конце штрафстоянки. Наверное, там местная полиция чинит свой автопарк – точь-в-точь как в участке, где работала Линнея. – Просто чтобы не жариться под солнцем.

– Оно уже скоро сядет, – отмечает Ломакс, засовывая руки в карманы, чтобы потянуть время.

Похоже, он хорошенько обдумывает предложение, снова переводя взгляд с Линнеи на Рио и обратно. На вид парню двадцать шесть, может, чуть больше. Долговязый, похож на баскетболиста. Наконец он уточняет:

– Только посмотреть хотите? И все? Ничего оттуда брать не собираетесь?

– Нет, – отвечает Линнея и поднимает руку. – Честное скаутское.

– Ну тогда ладно, – нервно улыбается парень. – Пожалуй, могу вам это устроить.

– Спасибо, – благодарит Линнея.

Она так и не позвонила Дэну, не предупредила, что вернулась в Порт-Гибсон, поэтому домой попадет гораздо позже, чем ожидалось. Теперь Линнея даже дальше, чем была утром. Она знает, что муж на это скажет, и не собирается обижаться.

– А какие зацепки вы ищете? – любопытствует Террелл Ломакс.

– Даже не знаю, зацепки ли это, Террелл. – Рио опять надевает очки и кивает в сторону уходящей Линнеи. – Лучше ее спроси.

– Миз Рен! – окликает ее парень.

– Призраки, – бросает через плечо та. – Я ищу призраков.

Все началось, когда Линнее было десять, – она поймала себя на том, что невольно выцепляет взглядом и запоминает актеров второго плана в фильмах и сериалах. Мимолетно мелькающие лица, которые потом, порой через несколько лет, появляются снова и снова.

Например, парень, засветившийся в пятом сезоне «Скорой помощи» и в четвертом и пятом сезонах «Друзей».

Блондинка, снявшаяся в «Падшем» с Дензелом Вашингтоном, а почти четыре года спустя – в «Играх разума» с Расселом Кроу.

Мальчик, который секунд пять ходил по площадке в рекламе детского фастфуда в 1999 году, а потом, через пять лет, так же мимолетно появился в ролике «Мишлен».

Линнея всегда называла эти слабые отголоски воспоминаний, намеки, эхо, смутные образы людей, которых никогда не встречала, – призраками. И они редко сидели тихо и помогали ей по жизни.

В семнадцать лет она работала в сетевом магазине на малой родине, в Коридоне, штат Индиана, и однажды часами просматривала зернистые записи с камер видеонаблюдения ради одного-единственного кадра: в объектив попало лицо воришки-рецидивиста. Тогда-то она и поймала первого призрака. Три года спустя, уже в кампусе школы полиции при Госуниверситете Боллов в Манси, где Линнея училась на втором курсе, она опознала сорокадвухлетнюю детоубийцу, отсмотрев записи с камеры над парковкой торгового центра, накопившиеся за три недели.

К своему удивлению и раздражению, Линнея прославилась этим талантом, а потому от греха подальше перевелась в Вассарский колледж в Покипси.

Она невзначай запечатлевала в голове лица тех, кого видела от силы мгновения, порой разделенные годами или даже десятилетиями. Однако ее призраки были не только людьми. У Линнеи была врожденная способность вспоминать и узнавать, упорядочивать всевозможные непонятные закономерности, видеть и запоминать скрытые связи, расшифровывать и соединять крошечные детальки. В мире полно шаблонов – они везде. И они нужны нам, чтобы выживать, поэтому человеческий мозг так хитро запрограммирован, чтобы искать их даже там, где их и нет. Этому феномену есть название – апофения: дурная привычка придумывать закономерности на пустом месте. У нее есть разновидность – парейдолия: способность видеть силуэты людей на луне или лица в облаках. Именно благодаря апофении мы так склонны верить в теории заговоров и паранормальные явления. Она объясняет и юнговскую синхроничность, и ошибку игрока[13], и людские ожидания, и их желание интерпретировать информацию так, как им выгодно, пусть даже и ошибочно, – иллюзионисты в Лас-Вегасе с этого и кормятся.

Когда такие склонности становятся неконтролируемыми, врачи диагностируют зачатки ОКР, аутизма и даже шизофрении.

Эйдетическая апофения Линнеи выбивалась за рамки биологической «прошивки», которая изредка дает сбои; у нее эта способность была настроена очень тщательно и работала постоянно и на максимальной мощности. Линнея вычленяла связи и закономерности из беспорядочной сенсорной информации, причем беспрерывно – видела то, чего не видели другие, видела невидимое и больше не могла развидеть.

Призраков. Везде.

По крайней мере, до ее последнего дела – до Джона Парлора III. Она до сих пор не в состоянии оправиться от того, что он с ней сделал, и вернуть то, что он у нее забрал в амбаре в Ратер-Глене в Вирджинии.

Если Рио обладал талантом по-хамелеоньи подстраиваться под любого собеседника и обаять его, то Линнея – экстраординарной дедуктивной логикой, как у Шерлока Холмса. На нее снисходили озарения, она умела молниеносно делать умозаключения, связывать разрозненные факты – и эту функцию было невозможно ни отключить, ни толком объяснить, а если бы Линнея и попробовала, большинство людей вряд ли бы ей поверили. Здесь никаким обаянием и не пахло. В особо сложные моменты Линнея становилась злой, жесткой и колючей.

Некоторые считали, что она не просто ершится, а вообще не дружит с головой, тем более что Линнея за долгие годы – даже до Парлора – успела пройти через руки уймы психотерапевтов и психиатров, которые с лету прописывали ей галоперидол, локсапин, тиотиксен или даже электросудорожную терапию, чтобы обуздать чудны́х призраков и разрушить воображаемые закономерности, которые она вывела и которых не видел никто другой.

Разумеется, из-за своего дара – проклятья – Линнея медленно, но верно сходила с ума.

Однако почти никогда не ошибалась в выводах.

И вот она сидит в машине Эбби, схватившись за руль и воображая себя двадцатидвухлетней девушкой, которая едет на юг в сторону Нашвилла, – окна опущены, и в них врывается терпкий запах свежескошенной вдоль дороги травы.

На лобовом стекле крошечный скол от прилетевшего камушка.

За тысячу миль пробега приборная панель покрылась дорожной пылью. Под зеркалом заднего вида поблекший отпечаток пальца.

Зарядное устройство есть, а телефона нет.

Возле рычага передач две резинки для волос – зеленая и синяя. Зеленый был любимым цветом Эбби. Четвертак, десять центов и три пенни… Как раз столько дают сдачу с «Хэппи Мила» в «Макдоналдсе» с пятидолларовой купюры…

Карманное зеркальце «Фэнси Майла» с подсветкой – стекло треснуло.

Зеленые катышки от свитера с американским орлом, красные ниточки с фланелевой рубашки «Л. Л. Бин».

Рыжий волос… Эбби была блондинкой… Прилип к пассажирскому подголовнику.

На полу с пассажирской стороны два забытых гитарных медиатора фирмы «Данлоп»… купленных в музыкальном магазине «Фэнниз» в Нашвилле… пыльные, помятые цветки кореопсиса красильного… такой растет в Миссисипи… пустой картридж для вейпа… от сидений до сих пор пахнет духами хозяйки – «Сан Фрут» от Эллис Бруклин.

В салоне пахнет Эбби… она спала здесь несколько ночей – прямо на дороге… пахнет ее духами, лосьоном, потной загорелой кожей.

Пять крышечек от бутылок. Три от «Будвайзера» и по одной – от «Короны» и «Гуд Бага»… Такие напитки продают и на разлив, и бутылками в баре-ресторане «Эш-стрит»… местное пиво в Миссисипи.

На заднем сиденье пепел и жирные следы, на полу мусор. Чья-то шерсть… у Эбби были и кошка, и собака… потрепанный ужастик в мягкой обложке, чек из прачечной «Брайт Бабблз» в Атланте. Бычок «Мальборо»… Эбби курила не сигареты, а вейп… дробленый известняк, мелкий гравий и другие камушки с сотен разных парковок.

Скомканная фольга. Крошки от еды.

Еще цветки. Черноглазые Сьюзен и космеи.

Малюсенькая раздавленная таблетка… ей прописывали от депрессии «Эффексор»… порванная салфетка. Размазанный кристаллический порошок.

Еще один медиатор… нет ни гитары, ни чехла… этот уже тяжеленький «Фендер», раскрашенный под черепаховый панцирь… никаких чемоданов…

Вот это все – крошечные эфемерные подсказки, кем была Эбигейл Мари Уолден, куда она ходила и ездила, чем занималась и с кем встречалась в последние месяцы своей жизни.

Все исчезло… как призрак, как и сама двадцатидвухлетняя Эбби.

Осмотрев еще и багажник «Субару», Линнея благодарит Терри Ломакса за помощь и советует запереть машину в боксе – там с ней ничего не случится и никто ее больше не тронет, пока не придут эксперты.

– Ладно, договорились. – Парень колеблется, теребя в руке мобильный. – То есть это все?

Ломакс даже не пытается скрывать недоумения и задает вопрос в лоб. Пока Линнея работала, мужчины стояли в углу бокса и тихонько беседовали. Она понятия не имеет, что напарник рассказал, что утаил и что Терри успел себе нафантазировать, пока она сидела в машине одна.

– Да, это все, – подтверждает Линнея, чувствуя, как на нее тяжелым серым одеялом опускается усталость. Словно густой туман. Тянет свернуться калачиком в темной комнате и спать, позволяя головной боли вздыбиться где-то за глазницами, будто цунами, а потом наконец обрушиться, оставляя после себя лишь тупое безмятежное умиротворение.

Сейчас, когда она стала старше, научилась делать упражнения на осознанность, пусть и бессистемно, и села на разные таблетки, ужасные несмолкающие голоса в голове поутихли, калейдоскоп мелькающих образов приостановился, а призраки начали быстро покидать ее поле зрения. Но этот беспокойный мир в душе дался Линнее очень тяжело.

После дела Парлора вообще все стало тяжелее.

– Задержись ненадолго и напиши, пожалуйста, все, что помнишь о том дне, когда нашел машину. Прямо реально все. – Линнея легонько потирает глаза и жестом показывает Рио, что пора ехать. Ломакс ни разу не вытаращился на ее шрамы, даже странно. – Нам ты уже все выложил, но когда здесь появятся следователи от Уолдена, придется повторить. Честно, это отличная практика. Никогда не знаешь, что вспомнишь и что ты вообще способен вспомнить, какие детали вдруг всплывут. Никогда не знаешь, что важно, а что нет, – до тех пор, пока эта важность не вскроется.

Ломакс обдумывает ее слова, соглашается и кивает на машину.

– А вы? Нашли что-то важное?

– Нет, – честно отвечает Линнея, качая головой. – Ничегошеньки.

Позвонив Дэну с сообщением, что задержится еще, Линнея пытается уснуть, задернув в отеле шторы поплотнее, включив кондиционер на полную и зарывшись под несколько тонких одеял.

Сколько на свете таких гостиниц? Сколько незнакомых парковок?

Она оставляет телевизор включенным, но без звука и зажмуривается, отчего картинки, сменяя друг друга, смутно мерцают и пританцовывают на стенах в номере. Это не значит, что Линнея ничего не видит: перед закрытыми глазами стоят лица.

Призраки.

Не только Эбби Уолден, хотя и она тоже здесь – в центре, на переднем плане. И все же у до боли знакомого хора – постоянно звучащего хора десятков и десятков других женщин – вечно один и тот же состав, потому что исключительно женский.

По телевизору и в кино в штабах все такое до невозможности высокотехнологичное, вылизанное, сияющее хромированными деталями и залитое светом от миллиона плоских мониторов, за которыми сидят представительные люди в наушниках и пролистывают на экранах бесконечные циферки, картиночки, цепочки ДНК, часы, коды и 3D-карты. Сразу возникает ощущение важности происходящего, как будто целый мир сосредоточился на решении одной конкретной проблемы. В сентябре 2012 года такой проблемой стало найти шестнадцатилетнюю Эрин Берн, пропавшую или – хуже того – похищенную после посещения базилики Святой Марии Ангелов в Олеане, штат Нью-Йорк.

Однако в первом штабе Линнеи Рен никаких высоких технологий не было – старый полицейский участок в Олеане, где шумела древняя кофемашина «Кьюриг» и стопками громоздились пожелтевшие ориентировки на кого угодно, только не на человека, которого потом неспроста заподозрят в причастности к исчезновению Эрин Берн. От никогда не выключающихся ноутбуков тянулись удлинители, тут и там стояли тяжелые картонные коробки с пятнами от воды, у стены теснились металлические стулья, а в море пакетов из-под фастфуда тонула парочка пепельниц. В углу даже примостилась всеми забытая искусственная елка из старого подразделения А1 полиции штата Нью-Йорк – тогда отмечали Рождество, и с тех пор деревце так и радовало глаз украшениями и мишурой.

Никакого 3D, никаких виртуальных карт, только огромный ватман, прикнопленный к стене, – тусклая зелено-коричневая топографическая карта парка Аллегани и национального леса.

Помолившись в базилике Святой Марии, рыжая Эрин Берн растворилась в воздухе, не оставив ни единого следа, поэтому никто не знал, где она… до тех пор, пока не нашли первый труп.

Точь-в-точь как с Эбби Уолден.

Эбби теперь тоже в общем хоре вместе с Эрин и еще двумя девушками, от которых остались лишь скелеты – их Линнея и обнаружила неглубоко зарытыми в Аллегани неподалеку от самой Эрин. Оказалось, там целое кладбище, где прятал жертв Брайан Уоллес Мершон – первый настоящий серийник в практике Линнеи.

Она отчетливо помнит имена и лица погибших, как, впрочем, помнит и лица и имена монстров, убивших тех женщин.

Линнея наконец бросает бесплодные попытки уснуть и все-таки звонит сенатору Уильяму Уолдену.

Услышав, что дочь мертва, он не плачет, не кричит и не ругается.

Он только дышит – глубоко, отстраненно и, похоже, дрожит, как будто сам издает предсмертный хрип. Такое ощущение, будто душа покинула тело Уолдена и улетела в неизвестные края. Возможно, в рай, если в него верить, а Линнея и сама не знает, во что верит. Сенатор Уолден сделал состояние на покупке и перепродаже бизнесов и людей и лишь потом рискнул пойти в политику – там он многого добился как в штате Нью-Йорк, так и на общегосударственном уровне. Серый кардинал, способный телефонным звонком сровнять с землей королевства поменьше. Линнея сомневается, что ему есть дело до какого-то рая и других подобных вещей, а если и есть – то только потому, что он там один из собственников.

Сенатор так долго молчит и не реагирует, что Линнее кажется, будто он отложил трубку и куда-то ушел. Но тут он просит, нет, требует, чтобы она все рассказала. И она рассказывает. А когда заканчивает, он снова надолго замолкает, и ей остается ждать, безмолвно поддерживать, словно она сжимает его ладонь в своей, пусть даже через тысячу миль.

Некоторое время назад в Абилине арестовали Коннора Уайета, двадцатишестилетнего серийника, убившего четырех девушек. Он прятал завернутые в синий брезент тела в сарае за трейлером своей пожилой матери. Потом Линнея сидела рядом с Эдит Уайет и держала ее за руки, тихонько объясняя, как ее единственный сын, мальчик, который звонил ей каждый день, покупал продукты, следил, чтобы она принимала лекарства, оплачивал счета, возил ее по воскресеньям в баптистскую церковь, а однажды поставил возле ее кровати вазу с дикой кастиллеей и розовой примулой, – как этот мальчик попал за решетку и, скорее всего, сядет на электрический стул за то, что преследовал и умерщвлял совсем еще девочек, которым и за руль-то еще рано.

Линнея держала пожилую женщину за руки, гладя пальцами голубые вены на запястьях – следы прошедших лет, навсегда оставшиеся на коже. Эдит Уайет тоже не плакала, только глубоко дышала – ровно и монотонно, как тикающие дедушкины часы в коридоре. А когда Линнея закончила свой рассказ, то Эдит, пережив первый шок, поблагодарила гостью за то, что нашла время все объяснить, если такое вообще поддается объяснению.

Поблагодарила, что Линнея не обвиняет Эдит в дурных склонностях Коннора, и даже удивилась, почему никто не заподозрил его раньше, почему не остановил. И вот Линнея ждет, когда сенатор Уолден заговорит, и гадает, будет ли он укорять ее за то, что так поздно нашла его безвременно погибшую дочь.

– Хотите сказать, Эбби убил какой-то сумасшедший вроде серийного маньяка? – наконец уточняет он.

– Да. Кажется, так.

– Кажется или так? Миз Рен, я не хочу, чтобы мной манипулировали, чтобы меня утешали и успокаивали! Я хочу ответов, мать вашу! Четких, понятных ответов!

– Ваша дочь как минимум шестая жертва серийного убийцы, маньяка, который орудует в разных штатах.

– И как этот… тип… нашел Эбби? Как они встретились? Как познакомились?

– Не знаю. Насколько я поняла, дело взяла федеральная опергруппа, и его пока только-только начинают раскручивать. Они тоже ничего не знают. Никто не знает.

– Но есть же что-то, что вы знаете?

– Да, что будут еще жертвы, такие, как Эбби. Пока его не остановят.

– Кто остановит? – Голос сенатора Уолдена ровный, холодный и безжизненный, как глыба льда. Целый айсберг. – Опергруппа?

– Они сделают все возможное, чтобы его найти.

– Я не спрашиваю, найдут ли его! Я спрашиваю, остановят ли! А, миз Рен? – Еще больше льда, сверкающего, изнуряюще холодного. – Я знаю о ваших подвигах и знаю, что у вас тоже есть дети и вы должны понимать, чего я хочу. Но спрошу прямым текстом. Эти опера готовы перевернуть все вверх дном, чтобы остановить урода, который убил мою дочь и вышвырнул, как мусор?

– Уверяю вас, они отличные, замечательные профессионалы.

– Мне не нужны профессионалы, миз Рен. Не нужно раскрытие, не нужно правосудие. Я сейчас хочу… выместить зло.

Линнея не спорит: ей ли не знать, как важно прожить гнев?

– Простите, я не хотела, чтобы наш разговор вышел вот таким. Мы собирались рассказать лично, глаза в глаза. Однако скоро с вами свяжутся из опергруппы, и я посчитала, что лучше вам обо всем узнать от меня.

– Сколько раз вы сообщали людям такие новости?

Свободной рукой Линнея нащупывает шрамики вокруг глаз, чувствует, что тик усилился и начал доставлять все больше неудобств. Прикасается к нежной коже, проводит пальцем по отметинам, оставшимся от последнего дела.

– За столько лет – слишком много, сэр.

– Воспитание Эбби мне далось очень тяжело, – после долгой паузы делится сенатор Уолден. – Нужно было и с ее гневом справляться, и со своим собственным. Потом мальчики, депрессия, наркотики. Я видел, как она растет и так сильно меняется, что даже не верилось. Однако в моих глазах она не стала взрослой женщиной, я по-прежнему смотрел на нее как на красивую маленькую девочку, которую сначала носил повсюду, а потом водил за руку. Даже за всей ее озлобленностью я видел кроху, какой она когда-то была. – Он общается не столько с Линнеей, сколько с самим собой, и ему очень надо выговориться, услышать собственные слова. – Я не видел ее за воспоминаниями. Взять, допустим, день, когда ей было восемь: мы приехали в Рехобот, и ее сбила с ног волна; дочь прибежала ко мне, одновременно и смеясь, и плача. А как мы встречали Рождество в Нормандии? По-моему, тогда аж три дня кряду шел снег, а мы смотрели на него и считали снежинки – их было море. Помню, как Эбби написала первую песню. Помню ее голос. Когда-то я говорил ей, что она мое солнышко, луна и звезды, и я даже не знаю, можно ли любить человека сильнее… – Толстая корка льда в его голосе наконец дает трещину. – Вообще не представляю, как можно перестать вот так любить.

– Будь они здесь или там, – отвечает Линнея, – они не дают нам покоя.

Она помнит одну из шестнадцатилетних жертв Коннора Уайета – Рамону Калдуэлл. Та обожала фиолетовый цвет, и в сарае за домом Эдит Уайет ее нашли в фиолетовом платье.

Линнея всех помнит.

– Я знал, что вы поймете, – говорит Уолден. – Спасибо.

– Что вы, я ведь ничего не сделала.

– Сделаете. Непременно, – добавляет сенатор и тихонько кладет трубку.

Линнея еще долго сидит в безмолвной тьме, а потом одевается и идет по улице к бару-ресторану «Эш-стрит».

Рио уже там – будто прочитал ее мысли.

Он сидит почти на задворках, хотя помещение не такое уж и большое. Горстка столов, пара телевизоров, обшарпанная барная стойка. Повсюду деревянные панели, все какое-то темное, тесное и душное. В такие места заглядывают перехватить бургер или крылышки с пивом и посмотреть матч. По будням здесь обычно пусто, зато пятничными и субботними вечерами зал трещит по швам, потому что больше в Порт-Гибсоне сходить особо некуда.

Местечко из тех, где на стенах висят автомобильные номерные знаки, неработающие неоновые логотипы производителей пива, изображения молодежных футбольных и баскетбольных команд – игроки давно выросли и разбежались – и в рамочках фотографии крупных рыб, которых кто-то когда-то выловил из озера Игл или ручья в национальном парке.

Рио пьет воду, что-то ковыряя в бургере. Затем подвигает его Линнее, а она садится рядом и, когда мимо проходит официант, заказывает пиво «Гуд Баг».

– Дэн недоволен? – спрашивает Адан.

– Разочарован. – Она откусывает от его бургера и возвращает хозяину. – Встревожен.

– Знаю. Я тоже.

– Можешь не говорить.

– Да, могу. Но надо.

Ей приносят пиво, и она делает глоток. Холодное, освежающее, с цитрусовой ноткой.

– Да ладно, нам уже давно ничего не надо, и мы теперь никому ничего не должны.

– Не стоило мне заставлять тебя заниматься машиной. Тебе было тяжело.

– Ты и не заставлял. Я сама. Мне хотелось. Дело сделано.

Рио колеблется, потирает пальцем чье-то имя, нацарапанное на столике.

– И как? – спрашивает наконец.

Она опять надолго прикладывается к пиву. Кружка почти опустела, а уже хочется следующую.

– Прости, – отвечает Линнея и коротко добавляет: – Ничего я там не нашла.

Могла бы сказать и больше: что чувствует себя не так, как раньше, – до месяцев лечения в Грейси-Сквер и капитуляции перед новой схемой таблеток. Линнея чувствует себя художником, у которого теперь сильно дрожат руки, или гроссмейстером, забывшим, как играть в шахматы.

Мне зашили веки, и теперь я ничего не вижу.

У нее столько отняли – практически все, однако она порой ловит себя на мысли, что это как раз то, из-за чего не надо сильно беситься.

И если у нее плохо получается врать Рио и Дэну, то врать себе – еще хуже.

– Еще я говорила с Уолденом, – перебивает она напарника, пока он ничего ей не возразил. – Слушай, прости, я знаю, мы должны были поговорить с ним вместе. Причем лично. Но больше нельзя было ждать, и я не хотела, чтобы он узнал от швайгеровских ребят, от Дивана – да от кого угодно, кроме нас. Чтоб ты понимал, разговор прошел просто прекрасно, лучше некуда.

Она потирает переносицу и снова касается шрамов. Они будто горят, воспаляются.

– Сенатор этого так не оставит, – продолжает Линнея, – и он не хочет, чтобы мы отступали, причем настроен очень серьезно. У него хватает ресурсов и связей, чтобы дело предали широкой огласке и запутали все окончательно. Он скорее будет мешать расследованию, пока – или если? – не получит свое.

– Понимаю, – кивает Рио и переводит разговор на другую тему: – Мне понравился этот парнишка, Ломакс.

– Он не напомнил тебе молодого Адана Рио, который еще не успел пресытиться и стать циником?

– Который не успел познакомиться с тобой? – уточняет напарник, и оба едва заметно улыбаются. – Нет, он мне больше напомнил молодую Линнею Рен.

– Ты меня в том возрасте не знал. И вообще, я всегда была искушенной и циничной. – Она жестом просит официантку принести еще пива. – Ты не пытался внушить ему, что ФБР – это очень крутая структура?

– Нет. Однако он наводил о нас справки. Хотел выяснить, почему мы ушли на вольные хлеба.

Когда принесли вторую порцию, Линнея обнимает руками пинтовую кружку, чувствуя, как в пальцы просачивается холод от стекла.

– И что ты ответил?

Когда-то их легко было прогуглить, по крайней мере Линнею, а несколько месяцев назад Дэн поймал младшую дочку на чтении старых статей в интернете – это тревожило. Из двух девочек Люси всегда больше походила на мать. Даже слишком, по мнению родителей, и Линнею это тоже тревожило.

– Что мы достаточно повидали и достаточно потрудились.

Рио тянется к ней и кладет теплые пальцы на ее похолодевшие ладони. Когда он нашел ее два года назад на далекой заброшенной ферме Парлора в Вирджинии, ему пришлось две мили нести Линнею до дороги. Если Линнея была отнюдь не в лучшей форме, то и Рио тоже: ожоги на руках, сломана ключица и три ребра – позже выяснится, что проколото легкое. А когда ферму подпалили, напарники еще успели надышаться дымом.

Но Рио нес ее, крепко прижимая к себе, до самой дороги, где ждало подкрепление. Даже в следующие несколько дней ни на шаг от Линнеи не отходил, держал ее за руку, когда Линнея начинала кричать: сначала когда до нее пытался дотронуться кто-то другой, и потом, когда с ее век сняли швы.

У него тогда были теплые, такие теплые пальцы…

Адан Рио до сих пор единственный человек, помимо Дэна и дочек, кому она позволяет к себе прикасаться.

– Да ладно, не заливай, – усмехается Линнея. – Если бы ты правда считал, что с нас хватит, то не организовал бы нам встречу с твоим милым другом Дивайном.

– Он не то чтобы друг… – Рио отпивает из ее кружки и строит гримасу. – А если бы ты сама считала, что с нас хватит, то не понеслась бы сюда через полстраны. – Возвращает ей пиво. – И сидела бы сейчас где угодно, только не здесь.

Линнея приканчивает кружку и поднимает ее – усталый тост в честь полупустого бара «Эш-стрит».

– Но здесь ведь и сходить-то больше некуда.

– Именно, – кивает напарник. – Именно так.

Позже, когда Линнея допивает третью – последнюю – порцию пива и доедает вместе с Рио бургер, напарники возвращаются в гостиницу.

Воздух густой и душный. Фонарей мало, и светят они тускло, мерцают. Несмотря на мрак и легкое опьянение, Линнее нетрудно представить, как здесь, перед баром, возле своей машины стоит пропахшая дымом Эбби Уолден, тоже чуть-чуть покачиваясь от хмеля.

Что ты видела? Кого ты видела?

И кто видел тебя?

– Слушай, а кто такая Хариэтт Персон? – вдруг спрашивает Линнея – слишком громко: наверное, тут дело не только в выпитом – и показывает пальцем на гораздо более свежее здание, пристроенное к ветхому бару «Эш-стрит». Что-то вроде необычной мемориальной библиотеки, хотя Линнея понятия не имеет, кем была Хариэтт Персон и почему в Порт-Гибсоне назвали в ее честь библиотеку.

– Не в курсе, – отвечает Рио и, прищурившись, рассматривает табличку. – Городская знаменитость?

Линнея усмехается, разглядывая библиотеку: семь огромных окон на втором этаже занавешены шторами, на первом расположены две двери и четыре высоких окна, обклеенных фотографиями и рукописными объявлениями о новых поступлениях и мероприятиях. Через дорогу разбит парк – или просто зеленая зона отдыха, где тут и там натыканы металлические скамейки и столики.

Парк утопает в темноте, видны только низенькие деревца, качающиеся на ночном ветру.

На улицах крупного города вроде Нью-Йорка или того же Покипси в рабочее время свободных парковок не найти. За место нужно ожесточенно сражаться, и если ты его вообще отыскал – это маленькая победа, которой радуешься потом весь день. Но в махоньком Порт-Гибсоне стоянок, наверное, больше, чем самих машин, – возможно, поэтому одинокая «Субару» Эбби и привлекла внимание Ломакса.

Рио вслед за Линнеей обводит взглядом библиотеку, улицу и тихий безмолвный парк.

– Что ты… – начинает Адан, и тут у него жужжит телефон: одно за другим приходят сообщения. Рио смотрит первое и сразу закрывает, не читая остальные.

– Кто там? – въедливо интересуется Линнея.

– Да так, никто, – врет он. – Пошли в отель. Там разберусь.

Она скрестила руки и посторонилась, чтобы напарник мог ее обогнуть. За всю свою практику оба убедились, что хорошие новости ночью не приходят.

Ничто, ничто хорошее не случается после заката.

– А теперь честно, – просит Линнея.

Рио смотрит на безмолвную улицу, будто в последний раз наслаждаясь миром и покоем.

– Арканзас, – наконец признаёт он. – Ты была права. Это Арканзас.

Остаток ночи Линнея и Рио едут в Мену и, потратив на дорогу больше шести часов, прибывают еще до рассвета.

У самого начала тропы Вулф-Пен-Гэп сверкают дюжины полицейских мигалок, отбрасывая ярко-синие и красные всполохи на гравийную парковку и небольшое бетонное строение. Внутри располагаются два санузла и кран для шланга – минимальные удобства для недолгой остановки в национальном заповеднике Уичита.

Уже горят два переносных пауэрмуновских шаровых светильника: один – на парковке, второй – поближе к женскому туалету. Белые сферы будто парят над землей, как одинаковые луны или даже падающие звезды, заливая безжалостным светом все, что творится внизу. Лучи выхватывают среди короткохвойных сосен, нисс и вишен странные ускользающие узоры.

Дивайн встречает напарников у периметра, охраняемого кучкой уставших служащих Департамента общественной безопасности Арканзаса: те передают друг другу остывающий кофе из открытого кузова грузовика. Тут и там потрескивают рации, голосов почти не разобрать.

Дивайн жетона не показывает, да и у Линнеи и Рио тоже документов не спрашивают.

Никто не произносит ни слова, но все провожают троицу взглядами: Дивайн ведет друзей через освещенную шаром парковку.

– Тело уже убрали, – чуть погодя нарушает тишину Дивайн, когда они подходят к женскому туалету. – Увезли в Хот-Спрингс. В Мене ничего толком нет, экспертизу проводить негде. Завтра опергруппа развернет штаб в Общественном колледже Рич-Маунтин при Университете Арканзаса и пробудет там, сколько понадобится.

– Что известно о жертве? – спрашивает Рио.

Дивайн останавливается у самой двери. За его спиной, в туалете, работают криминалисты, отчего на стенах играют тени. Туда провели дополнительные лампы и поставили пару желтых алюминиевых штативов. Линнея ловит себя на мысли, что в эту бетонную коробку свет проникает лишь от солнца – через три незастекленных окошка. Конструкция напоминает самый обычный биотуалет, разве что попрочнее, и даже в разгар дня, когда на небе ни облачка, внутри все равно темно и мрачно.

Как в гробу.

– Кайла Рин Маккьюн, тридцать четыре года, – продолжает Дивайн.

– Эта постарше, – комментирует Рио. – Старше остальных.

– Выглядела она молодо. – Дивайн делает жест проходящему мимо эксперту, молоденькому парнишке в очках с толстыми стеклами. Копна густых волос примята шляпой с шильдиком Департамента общественной безопасности. – Мать двоих детей. – Эксперт вернулся с комплектами бахил и перчаток для вновь прибывших. – Пропала почти две недели назад. Работала в приемной комиссии Колледжа Хендрикса.

– Это далеко?

Линнея надевает тайвековские бахилы, а вот натягивать черные нитриловые перчатки не торопится. Ее останавливают ощущения от присыпки и запах. Яркое воспоминание, одно из самых четких со времен лечения в Грейси. Раньше она много дней по сто раз мыла руки, чтобы стереть с себя ощущения от таких перчаток.

– Примерно сто пятьдесят миль отсюда.

– Ее семья живет где-то здесь? – спрашивает Рио.

– Пока никого не нашли. Возможно, в Каботе кто-то и остался. – Дивайн ловко натягивает перчатки. – Старший спецагент Швайгер уже в пути, у него информации больше.

– В новостях ничего не передавали, – отмечает Линнея: на такие сенсации писаки слетаются как мухи на мед.

– Она мать-одиночка, – добавляет Дивайн. – Да еще чернокожая.

Им ли не знать, что такие истории журналистов не интересуют.

– Тогда у нас нет четкого признака, по которому убийца выбирает жертву, – заключает Рио, надев наконец перчатки. – У них разная раса, возраст и национальная принадлежность.

– Должно же быть что-то общее? – напирает Дивайн.

Линнея с грехом пополам натягивает перчатки. Ощущение такое, будто руки ей опутывают скользкие блестящие змеи, которые так и норовят добраться до шеи, задушить, удавить.

Опять.

– Для начала, – говорит она, – у нас в большинстве своем женщины, которых никто не стал бы искать, по крайней мере сразу, или те, которые до поры до времени не интересны СМИ. – Делает глубокий вдох, чтобы сосредоточиться. – Мы пока не знаем, как он выходит на своих жертв. Вопрос в том, что всех их связывает? – вот ниточка, ведущая к преступнику.

Шаровые светильники не спасают: помещение остается глубоким и темным. Пахнет сыростью, старостью, даже древностью.

Тени скручиваются в клубок, хотя это просто эксперты из Департамента общественной безопасности отходят в сторонку, чтобы дать Линнее осмотреться.

«А я и не хочу здесь осматриваться, – думает она. – Не хочу видеть».

– Господи, – негромко охает Линнея. – Как красиво!

Она понимает, как дико это звучит, затылком чувствует ужас на лицах присутствующих. Линнея не хотела ничего говорить вслух, не хотела никого шокировать – и все же сказала правду.

Это действительно красиво.

Во всю заднюю стену туалета ветвится раскидистое, выжженное прямо на бетоне дерево – как следы от молнии; кружевные пепельные узоры поднимаются от пола до потолка, нависают над головой. То ли зола, то ли дым, то ли кровь… Причудливая, невозможно детализированная фреска, похожая на готическую картину. Слишком сложная и изящная для подобного места – оно не заслуживает такого произведения искусства. Жалкий шлакоблок теперь напоминает усыпальницу древних викингов, могильник. И сейчас за смрадом старых ржавых труб и стоячей воды ощущается другой запах – что-то резкое, едкое.

Жженые волосы. Вонь жженых волос.

Когда Рио осторожно кладет ей руку на спину, Линнея едва не подпрыгивает.

– Дивайн сказал, ее нашли тут.

Он показывает на середину стены у самого пола, в центре помещения, откуда и разрастались фракталы «цветов молнии», словно…

– Крылья, – шепчет она. – Крылья.

– Мне тоже так показалось, – тихонько соглашается Дивайн. – Чертовы крылья.

За их недолгое знакомство он впервые, похоже, не знает, что сказать и что сделать.

– Вы когда-нибудь видели нечто подобное?

– Нет, – отвечает Линнея, стягивая перчатки и поворачиваясь спиной к огненному тотему, символу на стене. – И не уверена, что вообще кто-то видел.

Как только он въезжает в Оклахому, начинается дождь.

Миновала полночь, он неподалеку от поселения криков. Прижимается к обочине в ожидании первых лучей на горизонте, а с неба хлещет темная вода. В прериях на Великих равнинах грозы особенно опасны, зато можно увидеть молнию, преодолевающую огромные расстояния.

Вот он и хочет посмотреть на нее, снова ее ощутить.

Несколько лет назад здесь, в Оклахоме, зафиксировали одну из самых высоких молний – редкий восходящий разряд в шестьдесят раз мощнее обычного. Разряд протянулся на пятьдесят миль, отчего вся ионосфера засияла бело-фиолетовым, достал аж до края космоса, почти до звезд.

У коренных народов в Оклахоме есть свои боги, духи и мифы, связанные с грозами и молнией: Громовые Существа, они же Громовые Братья, Громовые Птицы. Некоторые еще верят в близнецов-бузотеров Капуниса и Енукло: первый бросает на землю огненные копья, а второй катает по небу огромные булыжники.

В легендах американских индейцев рассказывается о том, как мир гибнет в потопе, пропадает в бурлящих волнах. И все потому, что целыми днями идут грозы – такие, как эта.

Он приоткрывает окно, прислушиваясь к сменяющим друг друга порывам ветра, подставляет лицо острым струям дождя и смотрит в сгущающуюся тьму в ожидании вспышки.

Он не религиозен – вернее, у него есть своя вера, которую вряд ли кто-то понял бы, и он ищет знак, примету. Не только дикую ярость самой молнии и рев грозы, но и ее, женщину. Он уже так долго ищет… Однажды он нащупал ниточку – и снова потерял, поэтому теперь вынужден гоняться за дождем в ожидании, когда молния осветит путь.

Он уже давно мертв, давно в летаргии.

И многое выстрадал из-за затянувшегося ожидания.

Он боится, что тоже оставляет за собой след, – в воздухе виден этакий коридор позади. Но когда во лбу неизбежно что-то замыкает, зверское напряжение растет, и в мозгу вскипает буря, как грозовой фронт в зоне низкого давления, – тогда он может лишь бросать в землю огненные копья, чтобы выплеснуть накопившуюся ярость, весь шквал чувств, застилающих черными тучами его здравый рассудок. Просто сейчас такое случается чаще, почти каждый раз, когда идет дождь, гремит гром и сверкает молния.

Раньше он таким не был, и сейчас он даже не понимает, что с ним творится.

Я сезон дождей.

В небе над прериями резким белым светом вспыхивает широкая молния, разгораясь в чреве громадной тучи и зловеще устремляясь ввысь.

Наконец-то разразится гроза, настоящая гроза, великая гроза!

Он чувствует, как в венах пульсирует кровь, отдаваясь в колотящемся сердце. Молния уже у него в руках, на коже, она горит в его глазах, подсвечивая сотни невидимых шрамов, оставшихся от другой, давней грозы.

Я сезон дождей.

Я заберу крылья сияющего ангела.

Я сам – сияние, свет и ярость.

Он еще немного сидит, пока над головой бахают громовые раскаты, а затем едет один прямо в черноту дождя.

Когда Люк Китс перед самым закатом подъезжает к ее трейлеру, Энди не слишком-то удивляется, хотя все равно не знает, как реагировать.

Большинство ньюкорнелианцев живут довольно далеко друг от друга отнюдь неспроста. Просторы пустыни, огромные расстояния уже сами по себе говорят о том, что близкое общение здесь никому не нужно и ему тут не рады. У Энди есть несколько друзей – и довольно.

Но когда Люк с улыбкой выходит из джипа, держа в руках ящик вроде еще холодного пива, а рядом радостно вертится Чили, Энди кажется бестактным велеть гостю убираться подобру-поздорову и оставить ее в покое.

Она даже не уверена, что хочет этого.

Пиво и вправду холодное.

Люк купил его в магазинчике на заправке в Ахо и поставил в сумку-холодильник со льдом, чтобы не согревалось, пока они с Чили осматривают окрестности городка.

– До карьера пока не добрался, надеюсь скоро туда съездить. – Люк открывает вторую банку. – Невозможно до конца понять, насколько безлюдно в пустыне, пока не увидишь, не почувствуешь. – Он салютует банкой раскинувшейся вокруг Соноре, где Чили и Руби гоняются друг за другом в лучах заходящего солнца. На мгновение небо озаряется неоново-красным конфетным оттенком, похожим на глазурь M&M’s. – Здесь нельзя просто взять телефон и заказать пиццу.

– Это точно. Впрочем, Лия Гарсия делает обалденную пиццу без глютена. У нее возле трейлера даже большая специальная печь.

– Я с Лией уже познакомился. Вроде милая, и ее муж Эрвин тоже. На днях они устраивают междусобойчик, и меня позвали.

– Значит, ты остаешься?

– Да, на какое-то время. Ну, то есть я изначально так и планировал – до тех пор, пока меня отсюда не попросят или пока обстоятельства не сложатся по-другому.

– Я ведь говорила, что это так не работает.

– А как тогда работает?

Энди пожимает плечами. Люк ничего не спросил насчет детектора молний, который она прицепила к одежде, но пару раз украдкой на него поглядывал. Не спросил, почему Энди даже в самое пекло носит футболку с длинным рукавом и точно так же укутывает Руби. В воздухе висит целый рой незаданных вопросов.

– Сюда приезжают, чтобы сбежать, побыть в одиночестве, но самому по себе здесь выжить сложно. Вот мы и приглядываем друг за другом, помогаем, однако не суем нос куда не надо – таковы правила. Поэтому Нью-Корнелия – особенное место. Здесь никто ни на кого не похож; иногда Белла говорит, что это не ты находишь Нью-Корнелию, а она находит тебя; по-моему, тут есть доля истины.

– Я понимаю, честно, – улыбается Люк. – У полицейских тоже что-то типа необычного сообщества. Там свои правила – писаные и неписаные. Знаешь, я очень ценю, что и ты, и другие местные помогаете мне. Помогаете разобраться, что тут и как, найти себя.

– Ты скучаешь по работе полицейского? – Энди вертит в руках по-прежнему нетронутую банку пива.

– Ну… пожалуй, – подумав, отвечает он, ставит опустевшую банку в песок под складным стулом, достает из сумки-холодильника новую – лед почти весь растаял – и вытирает ее футболкой. – Честно говоря, моя карьера завершилась не слишком-то хорошо.

Руби опять пытается заставить Чили по команде сесть или перекатиться. Без толку. Собака смотрит на девочку большими глазищами, ничего не понимая или не желая делать, что просят.

– Нью-Корнелия примечательна тем, что мы готовы принимать друг друга такими как есть, с любыми недостатками.

– Ага, со всеми скелетами в шкафах?

– Не скелетами, а биографиями, – поправляет Энди. – Сколько важности мы сами им придадим – столько и будет. Хочешь, рассказывай, как жил до Нью-Корнелии, хочешь – нет, в любом случае никто тебя не осудит. Мы видим, какой ты сейчас, и принимаем тебя таким.

– Вот и хорошо, – подытоживает Люк. – И у меня, пожалуй, все хорошо. Сойдет.

– Это и есть наш девиз: сойдет, – улыбается Энди и чокается с ним банками.

Они сидят еще час, пока солнце закатывается за горизонт, оттенки неба смягчаются и из-за гор подкрадывается ночь.

Энди узнает о Люке кое-что новое. Чили у него появилась всего-то несколько месяцев назад: взял ее из приюта в Нью-Мексико. Двадцатидвухфутовым автодомом Люк обзавелся раньше, но до сих пор не привык парковаться на нем задом в тесных местах.

Когда-то Люк интересовался спортом, предпочитал бейсбол, однако за последние два с лишним года не посмотрел ни одного матча. Просто колесил по дорогам в поисках чего-то – чего именно, точно не сказал, но по его виду понятно, что он мучается чувством вины из-за случая, вынудившего Люка уйти из полиции. Возможно, Люк однажды решил, что способен оставить прежнюю жизнь позади, убежать от нее, дистанцироваться. Увы, на деле такая задачка оказалась гораздо сложнее, чем он предполагал.

Энди говорит, что здесь чуда тоже не произойдет.

Она обрисовывает жизнь в Нью-Корнелии и некоторых запоминающихся персонажей: Беллу, Уэйлена и даже Стивена – но лишь крупными мазками. Себя практически не упоминает. Люк ничего не выспрашивает, не выведывает. Они непринужденно болтают, и разговор течет так естественно, что об оставшемся нетронутым пиве они напрочь забывают, пока на небе не зажигаются звезды, а Чили не подходит к хозяину и не плюхается между ним и Энди. За собакой подтягивается и Руби, грязная, потная и запыхавшаяся, и тоже валится на песок.

– Похоже, мне пора, – говорит Энди, встает со стула и потягивается. – Надо отвести дочку в трейлер и искупать перед сном.

– И Чили тоже, мам! – поддакивает Руби. – Чили тоже спать хочет!

Люк поднимается, и на таком расстоянии, почти вплотную, Энди отмечает, что она на дюйм или даже на два выше. Зато глаза у него сейчас серее и темнее, чем в первую встречу.

– У Чили своя кроватка, юная леди, – обращается он к девочке, а потом наклоняется к Энди и шепчет: – Не будем докучать тебе своим присутствием. Спасибо за пиво.

– Ты же его сам привез.

– Знаю. Я имею в виду, спасибо за компанию. За время. За то, что посидела со мной, поговорила. Я соскучился по такому общению.

Энди помогает дочке подняться, разворачивает ее лицом к двери трейлера и несильно подталкивает в пыльную попку, обтянутую джинсами, чтобы Руби резвее поднялась по маленьким ступенькам.

– Ой, скоро ты поймешь, что мы здесь практически только этим и занимаемся. Сидим, разговариваем – и так постоянно. Тут больше делать нечего.

– Вот и здорово. Буду рад повторить.

– И я, – вырывается у Энди, прежде чем она успевает схватить себя за язык. – В следующий раз угощаю я.

– Значит, следующий раз все-таки будет. – Люк пытается перехватить ее взгляд.

– Скажем так, для первого раза сойдет, – улыбается Энди и поднимается по лесенке вслед за Руби.

Энди настраивается на очередной подвиг – искупать и уложить Руби, но та слишком утомилась играми с Чили, а потому позволяет делать с собой все, что нужно, и почти не капризничает. Она настолько околдована собакой, что даже не спрашивает, что за странный дядя просидел целый день возле их домика.

Руби и в зеркало на себя не смотрит, хотя обычно разглядывает грудь, спину и руки. Энди укладывает дочку спать в комнатке с тускло мерцающими на потолке зелеными звездочками, и девочка засыпает уже минут через пять.

Энди проверяет, закрыты ли двери, включены ли камеры. Порой она пугалась теней на изображениях с камер, когда пустынный мрак слегка покачивался, будто дышал. Сегодня ничего такого не видно.

Люк уехал, но как будто бы и нет – подзабытое чувство, которое Энди давно не испытывала. С тех пор как общалась с членами клуба «Черный свет», с Итаном из Техаса. Правда, тогда все было по-другому – хуже: она ощущала отчаяние.

Однако Энди не уверена, что вечер с Лукасом Китсом ей на пользу. После Техаса в ее жизни не осталось места ни для кого и ни для чего, кроме Руби. Разве что Стивен прочно там обосновался, и с Беллой Энди сблизилась, и даже с Уэйленом. Но она вдумчиво рассортировала эти отношения по полочкам – по крайней мере попыталась. Они держались только на жестких правилах, нарушать которые Энди никому не позволит.

С тех пор как она посреди ночи схватила дочь и сбежала с ней из квартиры в Тайлере, в их жизни не было ни одного мужчины. И хотя Руби почти перестала спрашивать, где папа, и больше не просыпается в слезах от тоски, он по-прежнему незримо присутствует где-то рядом – настоящий, из плоти и крови, словно и вправду не отходит от них ни на шаг.

Еще пара-тройка встреч с Люком, и от вопросов уже не отвертеться – даже собака не спасет.

Либо Люк поинтересуется насчет отца Руби, либо дочь сама что-то ляпнет о том, как они сбежали. И что тогда делать? Лучше все прекратить, пока не зашло слишком далеко. Но впервые за много месяцев, нет, даже лет Энди чувствует себя в своей тарелке. Ей нравится разговаривать с Люком, смеяться с ним. С Итаном они постоянно прятались, встречались тайком, выкраивали минуты, сбегая от все более угрожающего образа Макса, – его присутствие их в каком-то смысле даже подстегивало. А сегодня Энди несколько часов просидела с Люком под яркими звездами, ни от кого не скрываясь, на виду у всего мира.

Мелочь, но почему-то важная.

Значимая.

Все началось с сообщения в «Мозаике».

Эта платформа когда-то была чем-то вроде «Реддита» и пользовалась популярностью среди поборников здорового и осознанного образа жизни. Туда из «Фейсбука»[14] мигрировал форум «Черного света» и несколько лет просуществовал там под скромным названием «Группа поддержки выживших после удара молнией». Основала сообщество Вайнона Парсонс, в которую заряд попал, когда она выгуливала собаку в парке Бергфилд. Однако разрослось оно только после приветственного мероприятия – не то конференции, не то ретрита – в Тайлере, Техас, где и жила Вайнона. На первый съезд прибыло всего девять человек, включая Энди и Макса, только-только сбежавших из Вирджинии, зато на второй – уже двадцать девять участников почти из двадцати штатов. Энди сама предложила переименовать их сообщество в клуб «Черный свет», дала им цель, подарила идентичность…

В них всех ударила молния, и они все засияли черным светом.

И все так или иначе страдали от ПТСР, не могли нормально вернуться к работе и привычной жизни. У каждого начались проблемы со здоровьем, в том числе психическим, цены на лечение возросли, доктора потеряли всякое сочувствие, а страховые компании принялись жестоко и планомерно требовать независимых медицинских экспертиз, лишь бы не покрывать затраты. Все привыкли вздрагивать от внезапных вспышек света и съеживаться, услышав громкий треск или хлопок.

Энди и другие участники клуба проговорили, какие травмы перенесли, чего боятся и на что надеются. Так они обрели некое эмоционально безопасное пространство, где вдобавок можно делиться уймой статей и обзоров.

«Изменения в поведении людей после поражения электрическим током и удара молнии»…

«Электротравма и удар молнии: механизмы, нейропсихологические, психиатрические и неврологические последствия»…

«Жизнь после удара. Том 1»…

Место, где можно посоветовать друг другу тех немногих врачей, которые не будут от них отмахиваться, полезные техники медитации, способы лечения шума в ушах и даже лучшие портативные детекторы молний. Со временем поддерживать прежнюю жизнь становилось сложнее, зато проще – нарисовать себе новую, стабильную, в Тайлере, где есть настоящая группа поддержки, не ограничивающаяся постами на форуме, электронными письмами и телефонными звонками, – примерно такое же сообщество, какое Белла организовала в Нью-Корнелии.

Вайнона. Минни и Билли. Коул. Стивен. Тасса.

Итан.

Даже Макс.

Но тот выбивался из общего стада, шел в комплекте с Энди. Она знала, что другие участники его не любят, просто не говорят ей об этом в лицо. Вот Макс и стал вечным балластом, темным облаком, постоянно нависающим на небе. Не то чтобы он вел себя вызывающе, обижал кого-то или проявлял жестокость, нет, просто… совал нос, куда не следует, и был в каждой бочке затычкой. Со временем проблема лишь усугублялась, как набирающая силу гроза. Впрочем, назвать Макса однозначно плохим Энди бы не решилась.

Как бы ей ни было больно, она помнила и хорошие моменты. При желании Макс мог проявлять нежность: например, он очень трогательно заботился о ней в тот страшный год, когда в нее ударила молния и Энди вернулась с того света. Макс ни на минуту не усомнился, что она пережила нечто особенное, чего не в состоянии объяснить. Он старался представить это не ужасом, а чудом. Стивен и другие члены общины были склонны думать о Максе плохо, потому что он столько не страдал, однако Энди точно знает, что они с Максом сами пробуждали друг в друге худшее.

Он эмоционально подавлял ее, и пугало здесь то, что долгое время ее ничто не настораживало.

Зато в последний раз, когда Энди видела Макса, он держал в руке пистолет.

Такой большой, такой киношный, такой нелепый, что она едва не рассмеялась, хотя смеяться тут было нечему.

После того как Макса допросили в полицейском участке Тайлера насчет покушения на убийство Итана Чармаса, Макс запил по-черному. Итана едва не забили насмерть двадцативосьмидюймовой черной алюминиевой дубиной, а тело бросили на востоке города, позади продовольственного магазина «Брукшайрз». Врачам пришлось сделать больше трехсот стежков, чтобы зашить голову, а лицо несчастного было так обезображено синяками, что опознали только по карточке от стоматолога, которую предоставили родственники Итана в штате Мэн. Они ринулись в Техас, чтобы забрать находящегося в коме сына домой, – такой молодой, он уже во второй раз чуть не погиб, а пострадал на этот раз даже хуже, чем от молнии.

Итану было двадцать шесть.

Иногда Энди задается вопросом, как могла сложиться жизнь, если бы Макс все-таки нажал на курок, – глаза у него тогда горели, а пистолет в руке подрагивал. Макс обвинил Энди, что она крутила с Итаном роман, спала с ним, – и был прав. Но в итоге он так и не выстрелил – не смог, а когда наконец вырубился, Энди избавилась от старого телефона, взяла Руби и бросилась наутек.

Успела сбежать до рассвета.

Встревоженная Тасса прислала несколько сообщений по электронной почте, спрашивала, где Энди, куда направилась, как могла бросить клуб, как могла бросить Итана… С тех пор Энди не общалась ни с кем из «Черного света», кроме Стивена, который в итоге и привел их с Руби в Нью-Корнелию, когда ему самому стало некуда податься.

В отеле в Ридосо Энди не выдержала и позвонила старой подруге Джойс предупредить, что Макс начнет поиски. За плечами остались почти семь лет жизни с настоящим Максом, с его эмоциональными качелями, когда ты словно украдкой заглядываешь под маску, которую он долго и с большим трудом создавал и которая никак не желала держаться на лице. Энди и представить не могла, что он способен на насилие, однако позволила себе тесно сблизиться с Итаном – и его едва не убили. Эта мысль каждый день отравляет ей жизнь.

Перед сном Энди снимает тонкую рубашку: под ней висит Тассин кулон, с которым Энди почти никогда не расстается, и краснеют шрамы от удара молнии – они по-прежнему ветвятся по всему телу. Итан был последним мужчиной, не считая Макса, кто их видел и трогал; он в отличие от большинства людей понимал, откуда они взялись, и знал, как они важны для обладателя. В Итана молния ударила, когда ему было девятнадцать и они с отцом рыбачили на озере Себаго в Мэне. От разряда Итана отбросило вверх тормашками в воду. Позже выяснилось, что у него порвана барабанная перепонка и раздроблена лодыжка – ни то ни другое полностью не зажило. Спустя три года и дюжину докторов он наткнулся на «Черный свет» и переехал в Тайлер, чтобы войти в общину, – как и Энди, которая к тому времени уже перебралась в Техас.

Итана поражало, почему фигуры Лихтенберга не исчезли с ее кожи, а остались настолько явственными. У него тоже такие были – от левого плеча до правой ноги, но они пропали через двое суток после того, как отец вытащил его из озера. У Тассы, Вайноны, Стивена, Минни, Билли и Коула следы тоже прошли. Только у Энди сохранились.

«И они уже не только мои личные», – думает она.

Макс раньше называл ее сияющим ангелом – до рождения Руби и до интрижки Энди с Итаном.

Это как смотреть на солнце.

Она не стыдится своих шрамов, хотя и не фантазирует, как их увидит кто-то другой.

Но вот в ней дают побеги неожиданные чувства, укореняются глубоко под израненной, безжизненной кожей, как растения в теплице Стивена. Совсем другие «цветы молнии».

Люк когда-то был полицейским, и это обстоятельство надо учитывать: оно может серьезно все усложнить. Для нее и для клуба в Техасе дело кончилось печально, и она не уверена, что подружиться с таким типом – хорошая затея, пусть даже он больше и не служит. Кстати, почему? Узнать нетрудно: может, Уэйлен уже успел навести справки, да и если Стивена попросить, он тоже включится в игру. Однако и Люку будет легко выяснить, кто она такая и что с ней случилось.

Нет, она не даст себе уйти в чувства с головой, по крайней мере пока. Подумаешь, посидели вечерок, попили пива. И все же общение с Люком и вправду показалось ей необычным. Вернее, наоборот, почти нормальным – а с тех пор, как молния на две с лишним минуты убила Энди и сожгла все последующие годы, ничего нормального в жизни практически не осталось.

И это чертовски пугает.

Энди рассказала все Стивену. Тот настроен скептически.

– Пока я устраивала Люку экскурсию по окрестностям, Уэйлен навел справки. Пробил номера трейлера по базам. Люк действительно тот, за кого себя выдает.

– Возможно, – отвечает Стивен. – Это не значит, что мы разобрались, что он за человек.

– Согласна, – уступает Энди, однако ее радует, что подозрения не оправдались. – И знаешь что? Ты сейчас говоришь точь-в-точь как Уэйлен.

Они оба считают Уэйлена напыщенным индюком и балаболом. Энди понимает, что Стивен и сам мог пробить номера Люка, ведь помогал же ей так и в Техасе, и после. Он когда-то был в числе компьютерных игроков, хакеров и интернет-мошенников, и у него остались в этой сфере друзья и знакомые.

А еще она понимает: Стивена бесит, что Уэйлен, опередив его, первым полез проверять Люка.

– Уэйлен не верит и половине того, что говорит Люк, – парирует Стивен. – И заметь, я перестраховываюсь так же, как и ты, – вернее, раньше ты перестраховывалась.

– Только не говори, что я потеряла бдительность! – пришла ее очередь кипятиться. – И что я не всегда…

– Нет, я совсем не то хотел сказать, – обрывает ее друг, очень осторожно, мягко, чтобы не обидеть.

Они стоят на улице под солнцем, горящим на небе ярким огненным диском. Стивен как раз проверял новые энергетические панели, которые приделал к трейлеру-теплице, когда рядом остановилась Энди. Друг даже не успел слезть с шаткой стремянки и весь обливался по́том.

– Не столь важно, кто он и зачем сюда приехал, – объясняет Стивен, обводя рукой раскинувшуюся вокруг пустыню и Нью-Корнелию. – Мог найти и местечко получше, чтобы на недельку сбежать от привычной жизни и отдохнуть на природе.

– Мог, если бы не был больным, чудаковатым или вообще сумасшедшим. Вот что ты хотел сказать.

Если в Техасе, куда их согнали грозовые ветры, Энди была неофициальной главой их крошечной группки, то Стивен – миротворцем и совестью. И еще историком и детективом. С тех пор как они переехали в Нью-Корнелию, он бдительно следит, чтобы никто чужой к ним и близко не подобрался: как-никак Энди и Руби искал Макс.

– В общем, – продолжает Энди, – надо дать ему шанс и постараться не лезть в его жизнь. Люди приезжают сюда, чтобы никому ничего не объяснять, – так Белла говорит. Со временем мы узнаем достаточно. И, уверена, скоро ты встретишься с ним лично. – Энди помогает другу слезть со стремянки и сложить ее. – К тому же у него есть собака. Руби сейчас только о ней и трещит и угомонится еще очень не скоро, если вообще угомонится. Мне с ней придется нелегко.

– У него еще и собака есть?

По голосу ясно, что Стивен считает Чили далеко не основной проблемой.

– Да, такая милаха, прямо лапуля, – вздыхает Энди, закатывая глаза. – Руби правда очень понравилась книга, которую ты ей подарил.

На самом деле девочка так увлеклась собакой и новым соседом, что напрочь забыла о книге. Жизнь здесь течет слишком однообразно – именно за это местные и любят Нью-Корнелию. Особенно Стивен.

– Прежде чем ты уйдешь, посмотри кое-что, – коротко просит он.

В теплице тоже жарко, но по-другому.

Новая рассада еще накрыта прозрачными пластиковыми колпаками, а совсем крохотные росточки – зип-пакетами. На чистом, гладком, матовом полиэтилене собрались капельки конденсата. Двумя футами выше над ящиками ровными рядами нависают яркие LED-светильники: двенадцать часов горят, потом делают паузу на такой же период, а затем включаются снова – и помещение залито ностальгическим мерцанием, как от старого телевизора.

Энди вслед за Стивеном обходит стеллажи, то и дело наклоняясь посмотреть на бурно растущий сад.

– Красивые, – хвалит она. – Никогда ничего подобного не видела. Прямо какие-то неземные.

Стивен снимает колпак, открывая взору крошечное хищное растение: нежный широкий кувшинчик-ротик, маленькие листочки-крылышки. По цвету оно как кровь. Будто прямо из сердца. Стивен рассказывает, что сангвинея не только красивая, но ее еще и выращивать легче, чем остальные непентесы, к тому же она не такая редкая и капризная, как некоторые другие его питомцы, которых гораздо дольше и сложнее выкармливать.

– Только посмотри, сколького ты уже добился, хотя начал совсем недавно, – улыбается Энди. – Скоро тут будут джунгли, настоящий оазис в нашей пустыне.

– Вот выращу еще парочку больших и здоровых и подарю их вам с Руби.

– Стивен, я за нами-то с дочкой еле-еле слежу, – смеется Энди. – У нас на столе слишком мало овощей, и я еще позволяю ей лопать сладости и пить много газировки. А сама втихаря покуриваю. Мне очень не хочется за пару дней, а то и часов свести на нет все твои труды.

– Не переживай, я подарю их вам уже в аквариуме, создам в нем все условия. А сам буду время от времени заходить проведывать их, ухаживать. Они те еще живчики.

– Как и мы, да? – усмехается она. – Мы тоже в пустыне распустились пышным цветом. – Энди убирает с его глаз спутанные пряди черных волос, чтобы видел, как она улыбается. – Спасибо за будущий подарок. Очень мило с твоей стороны. Уж не знаю, как твои красавцы-растения впишутся в нашу атмосферу старого американского трейлерного лагеря, но обстановку точно оживят.

– За ними ухаживать легче, чем за собакой, – наконец криво улыбается Стивен.

– Наверняка, – тепло отвечает Энди.

– Так наш новенький тебе хоть что-то о себе рассказал? – снова посерьезнел друг.

– Что он полицейский, вернее, уже бывший. – Она опускается на колени, чтобы посмотреть на кроваво-красное растение размером примерно с детское сердечко, рубиново-красное даже сквозь запотевший пластик. – Наверняка он с нами здесь заскучает и быстро уедет.

Общественный колледж Рич-Маунтин при Университете Арканзаса – симпатичное современное здание, перед которым растут деревья и теснятся тридцать с лишним полицейских машин, причем опознавательные знаки есть не на всех.

Линнея сидит в «Эксплорере», потягивая принесенный Рио кофе и глотая одну за другой три таблетки «Адвила». В Мену напарники приехали девять часов назад – спустя почти полсуток после обнаружения Кайлы Рин Маккьюн в зоне отдыха возле начала тропы Вулф-Пен-Гэп в национальном лесу Уичита.

Тело на время отвезли в региональный медцентр Мены, принимающий людей и из западного Арканзаса, и из восточной Оклахомы. Правоохранительные органы уже предупреждены, родственников ищут, быстро принимаются решения, куда отправить Кайлу, что делать дальше и кому теперь позаботиться о ее осиротевших детях.

Сопутствующий урон: случившееся нанесло страшный удар и другим окружавшим жертву людям, и они еще долго, может, целыми десятилетиями будут испытывать печаль, ярость и скорбь. У Кайлы остались два сына: Карим и Данте, обоим нет и девяти, впереди их ждут долгие годы постоянной боли и страданий. Линнея знает, что эти раны не затянутся никогда. Тоска – это черная дыра, затягивающая в себя весь свет и жизнь.

Огромное дерево, как следы от молнии, раскинувшееся по задней стене туалета, кружевные пепельные узоры ползут от пола до потолка, нависают над головой…

Ты видишь такую смерть и живешь с ней до конца. Никогда полностью не излечиваешься, не забываешь: и дня не проходит без того, чтобы старая рана на сердце не начинала кровоточить.

Если повезет, ты не погибнешь. Но самое прекрасное, что в тебе было, – здоровая, разумная, целостная частичка тебя – уже в каком-то смысле умерло.

После десяти минут летучки Линнея начинает испытывать неприязнь к старшему спецагенту ФБР Малкольму Швайгеру и подозревает, что это взаимно.

Может, в помещении слишком жарко, слишком много народу, слишком часто и громко звонят телефоны и слышатся шепотки и тяжелое дыхание. Может, проблема в том, что Линнея сидит, скрестив руки на груди, и выражение лица у нее отнюдь не благостное. А может, в том, что она встает и выливает остатки кофе в мусорную корзину, не дождавшись, пока Швайгер закончит речь.

Однако это не помешало ему проследить за ней взглядом до самых задворок комнаты, где представители всевозможных государственных и местных правоохранительных структур, стянутые на убийство Кайлы, стоят кучками, неловко мигрируя от одной группки к другой, как кровяные клетки – к органам. Рио пытается переубедить Швайгера, но тот, худой долговязый человек с квадратными плечами и коротко подстриженными волосами, не дает никому и слова вставить.

– Полагаю, вы Линнея Рен, – говорит он, надвигаясь на нее и протягивая ладонь. – Наслышан.

По его тону Линнея мгновенно догадывается, что́ именно агент слышал и какое мнение составил. Тем не менее руку она ему коротко пожимает.

– Я внимательно изучал работу Адана Рио, – продолжает Швайгер. – Его увольнение стало для нас огромным шоком. В ОПА–5 о Рио до сих пор ходят легенды.

– Охотно верю, – отвечает Линнея. – Он заслужил.

Однако она не произносит ни слова о том, что заслужила сама и как уходила из ОПА–5.

Швайгер тоже об этом не упоминает, что говорит само за себя: видимо, он никогда не считал ее своей коллегой.

Она и не была настоящим агентом – только консультантом, исполнителем.

Швайгер нервно сглатывает и моргает – глаза бегают за стеклами очков в недешевой металлической оправе. Ему тридцать с приличным хвостиком, и выглядит он, пожалуй, хорошо, по крайней мере, в дорогом костюме ему было бы гораздо удобнее. Однако одет он строго по учебнику ОПА: в джинсы и потертую кожанку – ничем не примечательные вещи, чтобы казаться проще и приземленнее для местных работяг. Летучка у него тоже получилась ничем не примечательной и откровенно бесполезной, потому что он явно не желал делиться информацией, которую успел нарыть вместе со своей командой.

– Должен признать, я не ожидал увидеть здесь вас с бывшим агентом Рио, – говорит Швайгер и делает паузу, словно ждет, когда Линнея начнет оправдываться. – Тем более тут, в Арканзасе, в гуще событий.

– Вы имеете в виду, в гуще вашего расследования. Слушайте, мы не мешать сюда приехали. Мы лишь продолжаем работать по делу, которое нам поручили.

– В частном порядке.

Теперь уже Линнея выдерживает паузу.

– Да. У нас частное расследование. Именно этим мы сейчас и занимаемся, оба. – Линнея обводит глазами помещение в поисках или Рио, или хотя бы его противного дружка. – Понимаете, нам позвонил Дивайн…

– Дивайн здесь лицо неофициальное, – обрывает ее Швайгер.

– Так и мы тоже. – Она по-прежнему не знает, кто такой Дивайн и как он вообще причастен к расследованию. – Но будем рады поделиться с вами информацией о жертве. А дальше разбирайтесь со всем этим, – Линнея обводит рукой толпу, – сами.

Агент опять моргает, затем окидывает долгим взглядом аудиторию, словно видит присутствующих впервые. Всех оперов и следователей в ожидании, когда кто-нибудь (Швайгер) скажет, что делать дальше. Они косятся на него и на Линнею, а минуты уходят, утекают сквозь пальцы.

Кто-то возле стола с халявным кофе смеется – вряд ли над смертью Кайлы Маккьюн, но смех здесь все равно неуместен.

– Вот я кретин, – говорит Швайгер так тихо, что слышит только Линнея. – Полный кретин.

Она не уверена, что он ей нравится, но сейчас ей его жалко.

– Да, – соглашается Линнея. – Примерно так.

Через двадцать минут она, Швайгер и Рио собираются в студенческом научном клубе.

Стены завешаны подробными списками, чем в этом сообществе вообще занимаются, веселенькими старыми объявлениями, схемами созвездий и чертежами центрифуг. Через толстое оконное стекло можно сосчитать разнокалиберные служебные машины, по-прежнему загромождающие парковку. Они приезжали и уезжали, а на крышах молча и тревожно вспыхивали мигалки, хотя на вызов уже можно было не спешить.

Сняв кожанку и закатав рукава рубашки, Швайгер уселся на стул – спина прямая как жердь. На столе перед ним дюжина ярких разноцветных папок – какие-то толще, какие-то тоньше; ни одну он не передал коллегам и даже не открыл.

– У нас в ОПА–5 три независимые маленькие команды. Одна занимается личностным портретом преступника, вторая – оценкой места преступления, а третья поддерживает другие две, собирая информацию. А еще мы в первый раз проверим в деле новый портал с базами данных и поддержкой ИИ.

Агент так горд, будто речь о чем-то значительном.

– Ясно, это всего лишь прототип, – невозмутимо парирует Линнея. Идея о полицейском прогнозировании набирала популярность еще до ее вынужденного ухода из органов и была такой же спорной, как и необходимость изучать психологию преступника.

Швайгер поворачивается к Рио.

– Ни у кого раньше не было доступа к такому инструменту. Даже когда вы работали в бюро. – На Линнею агент кидает лишь мимолетный взгляд. – Даже когда вы расследовали серийные убийства. Зато теперь мы можем отслеживать и систематизировать всю разрозненную информацию, которую получаем. Запоминать, разбираться в ней.

– Представьте, нам хватало одной Линнеи. – Рио кивает в сторону напарницы.

– Я прекрасно понимаю, что вы думаете насчет опергруппы, собранной из множества подразделений. – Швайгер уже не может делать вид, будто Линнеи нет, и обращается к ней: – Вам известны все минусы: несогласованность, лишние кадры, секретность. – Каждое слово он выстукивает по столу между собой и коллегами. – Информации слишком много, а людей, умеющих грамотно с ней работать, слишком мало; слишком много структур и слишком много закрытых данных. Я читал все ваши критические отчеты после каждого дела.

– Да, слишком много всего, – соглашается Линнея.

– Зато с новым порталом у нас никаких «слишком» не будет.

– Серийникам легко бегать от сборных опергрупп, особенно матерым: они совершают преступления в разных юрисдикциях. Для маленьких участков и офисов шерифов столкнуться с подобным – все равно что ударить камнем о камень и внезапно увидеть огонь. Расследование очень быстро становится беспорядочным, сложным и неуправляемым.

– Уже нет.

– Хорошо бы, – искренне отвечает Линнея. – И простите, если оскорбила вас на летучке. Я не хочу учить вас делать вашу работу и не прошу взять меня в команду. Но не забывайте, что на кону не цифры, не модели данных и не алгоритмы, а человеческие жизни. Надеюсь, ваш чудо-компьютер высчитает удачный исход дела, потому что без удачи нам никуда. Порой приходится собственными руками разворачивать фортуну к нам лицом.

– Значит, так все было в вашем последнем деле? – Швайгер смотрит на свои аккуратно сложенные на столе руки. – С Джоном Парлором. Вам просто повезло?

Напарники воспринимают его слова как оскорбление. В помещении воцаряется тишина, а потом Швайгер добавляет:

– Простите, я не…

– Нет, просто у самого Джона Парлора кончился запас удачи, – отвечает за обоих Рио, тихо и холодно. – Честно говоря, у нас тоже. Все наши дела начинались с крупных опергрупп и великих идей, и большинство кончалось… лишь на нас.

– Я ценю ваш опыт, но речь не о волшебстве, – напирает агент. – Ваши подходы изучались, корректировались, доводились до совершенства. Не вы одни умеете успешно расследовать дела.

– Речь не об успехе, – огрызается Линнея. – Какой тут успех, если надо найти каждую жертву, поговорить с каждой разбитой семьей. И ты не можешь предотвратить каждое гребаное убийство!

– Какой страстный монолог, – сухо цедит Швайгер. – И вы, несмотря на весь энтузиазм, не собираетесь предлагать нам помощь?

– От меня здесь толку не будет, – ворчит она, восприняв вопрос всерьез, и обводит рукой разноцветные папки Швайгера, здание и теснящиеся на парковке машины.

– Но вы ездили смотреть машину Эбби Уолден. – Агент снимает очки. – Важный вещдок. Зачем? Что вы искали? И что нашли?

Скомканная фольга. Крошки от еды. Еще цветки. Черноглазые Сьюзен и космеи.

Линнея правды не рассказывает, только пожимает плечами:

– Ничего путного.

– С каждым часом все то, против чего мы воюем, становится очевиднее, масштаб трагедии растет, но точно так же копятся ненужные подсказки и пустые мнения. Зато ключевые улики и судьбоносные моменты ускользают. В общем, мне нужны хорошие кадры. Лучшие, – улыбается Швайгер и пересобирает стопку папок, а Линнея задается вопросом, чего он успел добиться в работе, раз ему поручили такое громкое дело; какую гору он, по собственному мнению, покорил, что вдруг оказался в дальнем уголке восточного Арканзаса, чтобы рулить расследованием.

– Итак, если это было собеседование, – подытоживает агент, переводя взгляд с Линнеи на Рио, – то назовите свои условия, чтобы снова влиться в наш коллектив. Официально.

Рио тоже смотрит на напарницу.

– Я не хочу больше нигде официально работать, – отрезает она. – Мной так просто не попользуешься.

– Что ж, думаю, я это уже понял, миз Рен, – с улыбкой кивает Швайгер. – Прекрасно понял.

Энди и Люк смотрят в глубокую расщелину, на дне которой поблескивает ядовитая голубая вода.

Они уже прогулялись по старомодному музею из красного кирпича, разглядывая стеклянные витрины с экспонатами и табличками, повествующими об истории медных копей Нью-Корнелии, с древними касками шахтеров, ржавыми кирками и прочими железяками, которым и названия-то нет. Кое-где лежат отполированные минералы, извлеченные из самого сердца карьера, – шаттукит и малахит, блестящие, как фульгуритовый кулон, который Энди носит не снимая. На стенах висят топографические карты, плакаты и старые черно-белые фотографии, показывающие, каким был Ахо, когда процветал, какие в нем жили люди, ныне покойные, и как распускались пустынные растения после давно прошедших дождей.

«Индейская деревня, 1947». «Мекс-Таун, Ахо». «Снег в Ахо».

Со смотровой площадки видно, как к северу и западу простирается свалка шахтных отходов, целые курганы камней: измельченные породы, кремний, непригодные металлы. Тут и там похожие на лужицы шламовые прудики, загрязненные мышьяком и другими ядами. Ниже располагается ущелье – полмили в ширину и почти тысяча футов в глубину, стены выщерблены валунами-ступеньками и похожи на сжимающуюся спираль – напоминают Энди ракушку. Целые акры кальцината или арагонита, словно панцирь когда-то огромного, а теперь мертвого существа, лежащий под палящим солнцем.

Энди и Люк облокачиваются на хлипкие перила – на единственную преграду между ними и крутым обрывом.

– Историческое сообщество Ахо вон там, – показывает Энди, – в местечке, которое раньше называлось Индейской деревней или Индейским городком. Старых корпусов уже не осталось, но местные пенсионеры устроили другую экспозицию в здании бывшей церкви. Там и керамика анасази, и четки. Кузнечный инвентарь. Даже вагон-водовоз начала 1900-х. Бо́льшую часть вещей принесли семьи, которые жили здесь, пока Ахо еще процветал. Когда-то город развивался семимильными шагами. – Она прикладывает руку козырьком ко лбу и кивает в сторону запада: – А вон там очень красивая дорога: десять миль по городу, в Сонору и обратно. Впрочем, честно говоря, пустынных пейзажей хватает и в Нью-Корнелии.

– А она в какой стороне?

– Там. – Энди тычет пальцем куда-то в глубь пустыни, в самое пекло и марево.

– Я и не знал, что у здешних мест такая богатая история, – присвистывает Люк, качая головой.

– А тут ничего, кроме истории, и не осталось, потому что и будущего впереди нет. Ахо постепенно загибается, ржавеет, сворачивается, как сам карьер. Здесь остались старшая школа, несколько магазинов, заправка и один мексиканский ресторанчик. Лет через десять и они все закроются.

– А ресторан-то хороший?

– Не очень, – смеется Энди. – Хотя, пожалуй, лучше, чем «Тако Белл».

– Не трожь святое. В дороге мы с Чили только там и питаемся.

– Вот смотришь на старые фотографии, и так сложно поверить, что здесь жили семьи и растили целые поколения! – Она немного грустнеет и уже не смеется, а только улыбается. – Здесь были и придорожные кафе, и рестораны, и бары, люди отмечали дни рождения, свадьбы, окончание школы. А в прошлом году выпустилось всего двадцать два человека.

– Ты ходила?

– Куда? На выпускной? – Энди мнется, стараясь скрыть смущение. – Да, ходила. Еще пожертвовала пару баксов на ремонт футбольного поля. Если честно, у меня ни цента нет лишнего, но я надеюсь, что мои доллары помогли. Вперед, «Ахо Ред Рейдерз»!

Люк внимательно смотрит на нее – лицо у него пыльное от мелкого песка.

– Ты когда-то была учительницей?

Она стоит столбом и молчит, вцепившись в ржавые перила.

– Наугад спросил? – наконец выдавливает Энди.

– Нет, – пожимает плечами Люк, – просто ты по-особенному говоришь о школе. А еще очень много знаешь о местных краях, а на это нужно время.

– В общем, говорю как училка.

– И вообще у тебя такое лицо, когда ты упоминаешь учеников и школу… Прости, профдеформацию не пропьешь.

– Так мы что, на допросе?

– Нет, конечно, преступления-то нет, – смеется Люк, поднимая руки. – Дружеское любопытство. – Пауза. – Мы ведь начинаем дружить, да?

Теперь уже ее очередь пожимать плечами, однако улыбкой Энди сглаживает неловкость.

– Ответь честно, тебе интересно, кто мы с Руби такие?

Сейчас Руби и Чили остались с Уэйленом. Энди знала, что уезжает с Люком ненадолго, но ей не хотелось тащить ребенка на смотровую площадку, где носиться, прыгать и играть крайне опасно: вблизи карьера недолго и свалиться в ущелье или в ядовитый пруд. Под этим удачным предлогом Энди частенько отказывалась брать дочку в Ахо, а на самом деле просто избегала лишних вопросов, в том числе и от самой Руби.

– Именно. И это тоже не преступление, Энди. – Люк облокачивается поясницей на перила и смотрит на Энди, а той подспудно хочется потянуться и оттащить его от ненадежного ограждения. – Не собираюсь совать нос не в свое дело. Я к тому, что ты не обязана ничего мне рассказывать. Только не надо меня бояться.

– Ну что ж, я действительно была учительницей. Английского. В старшей школе. Сейчас преподаю Руби, она на домашнем обучении. – Энди мешкает, а потом тоже опирается на перила, почти касаясь локтем руки Люка. Энди никогда не поворачивалась к шахте спиной, не отводила взгляда от огромного ущелья. – Продавец громоотводов прибыл как раз перед бурей[15].

– Это ты написала?

– Нет, Рэй Брэдбери. В одном из романов. Вроде «Надвигается беда».

– Если нигде не выложено краткое содержание, то я не читал.

– А ведь это великий американский писатель! – смеется Энди.

– Уверен, ты тоже была великой учительницей.

– Честно? Вряд ли. – Она уже давно не вспоминала работу, шесть лет, проведенные у доски. – Понимаешь, мне нравится сама идея учительской жизни: книжки, чуть прохладные осенние дни, футбольные матчи по пятничным вечерам. А вот детей я никогда не любила.

Люк открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает, отчего лицо принимает неловкое и растерянное выражение. Энди опять хохочет.

– Нет, серьезно. Мне было бы здорово стоять у доски в пустом классе. По факту учительская работа оказалась гораздо сложнее, чем я ожидала: ты там не столько преподаешь, сколько командуешь, ведешь политическую игру. Если повезет, тебе еще удастся разок-другой нормально провести урок, однако бо́льшую часть времени ты заполняешь бумажки, выставляешь оценки и занимаешься другой бюрократией. Порой преподавание вообще остается за кадром. А самый злобный игрок на этой арене – мать, чьей дочери якобы занизили оценку за тест.

– Ты поэтому ушла? Выгорела?

– Я… да, выгорела. – Энди поднимает камушек, кусочек блестящего кварца, поворачивается и кидает его за перила – он в последний раз вспыхивает на солнце и исчезает. – Попала в неприятность, после которой так и не сумела восстановиться. Долгое время вообще думала, что никогда не вылечусь. А потом родилась Руби и… – Фраза повисает в воздухе: Энди не знает, что надо сказать, что хочет сказать, чем не страшно поделиться.

– С характером девочка.

– Да, колючка.

Люк снова оборачивается к карьеру, свесив руки через перила. Изучает пейзаж внизу и ярко-голубую воду, будто высматривает брошенный Энди камушек, его длинную печальную траекторию.

– Для человека, который якобы не любит детей, тебе вполне комфортно жить с дочкой.

– Свои дети – это другое.

– Да, наверное, я не знаю… – Люк продолжает изучать до боли голубую воду. – Когда я еще носил форму, видел кучу хреновых родителей, которые отвратительно поступали с детьми. Может, их самих точно так же гнобили, оскорбляли, заставляли жить в ужасных условиях. А может, это наследственное – поколенческая травма. Уж они точно нашли бы тысячу причин и оправданий. Но поверь, хорошим родителем быть очень сложно, а плохим – очень легко, ведь ты просто вываливаешь всех своих тараканов из башки на ребенка, за которого несешь ответственность. Воспитание – тоже работа, но тебе не дают лицензии, тебя не гоняют по проверкам, нет даже начальника, который наорет на тебя за брак. Есть только результат, конечный продукт.

– Богатый опыт?

– Своих детей у меня нет. Я сужу по тем, к которым приезжал на вызовы. И по собственному детству. Мой отец был тот еще тиран: характер взрывной, а под мухой совсем невыносимый – просто катаклизм, – качает головой Люк. – Потом я столкнулся с кучей озлобленных людей на работе. В мире чертовски много зла. И очень много боли. Может, в таком местечке, как здесь, где живет совсем мало народу, ты находишь чуть больше покоя, чуть больше безопасности – и это хорошо. Даже отлично, – пожимает плечами он. – Мне кажется, в наши дни быть что полицейским, что учителем – одно и то же.

– Может, и так.

– Если тот продавец громоотводов, который тебя обидел, вдруг появится здесь, мне его почти жаль.

– Ты вроде не хотел совать нос не в свое дело.

– Не забывай, я профдеформирован, – улыбается Люк, постукивая пальцем по виску. Затем тоже подбирает с земли камушек – кварц или еще какой минерал – и разглядывает его на солнце. – Ты живешь у черта на рогах, избегаешь разговоров о себе, своем прошлом и о маленькой дочке. А еще ты ходишь с пистолетом. Знавал я морпехов-снайперов, и то они так не осторожничали, как ты.

– Бросается в глаза?

– Не очень.

Он раскрывает ее ладонь и кладет в нее кусочек гладкого камня, нагретого солнцем и человеческим теплом.

– Да, смешно, очень смешно. – Энди сжимает камень в кулаке. – Ладно, мой, как ты выразился, продавец громоотводов когда-то служил в армии. Травил байки о том, какой он герой. Вроде бы небылицы, но те самые истории, в которые я вообще не хотела верить, оказались правдой. Мог поднять на меня руку, ревновал, контролировал и в итоге злился. Мы плохо относились и друг к другу, и к Руби. Я до сих пор волнуюсь, что он на все пойдет, чтобы ее вернуть. Дурацкая история, банальная. – Она колеблется. – Но сюда я приехала не только из-за него.

Приподнимая брови, Люк косится на детектор молний, висящий у нее на поясе.

– Да, я это уже понял. Надеюсь, ты расскажешь мне все, когда будешь готова.

– Я уже давно не хочу и не готова рассказывать о себе. – Энди убирает камушек в карман. – Оставим эту грустную историю на другой день.

– Да, у меня тоже такая есть… что-то типа грустной истории. – Люк пружинисто отталкивается от перил – подальше от огромного карьера – и протягивает ей ладонь. Энди, поколебавшись, берет его за руку. – Ладно, в другой день, так в другой, – заключает Люк, и они вместе идут к ее пикапу.

Уэйлен говорит Руби, что всего на минутку заскочит в трейлер Люка взять еще собачьей жвачки, которая нравится Чили.

Руби провожает его отстраненным взглядом, а Чили вынюхивает какой-то след от хозяйского трейлера до автодома Уэйлена, носясь туда-сюда вокруг фулькерии, каллиандры и цилиндропунции.

– Мама говорит, что нельзя лезть в чужие дела.

– Я всего лишь чуток пороюсь на кухне мистера Китса, солнышко, – смеется Уэйлен. – Я не собираюсь шпионить, просто они с твоей мамой попросили меня присмотреть за вами с собакой. Я на секундочку. Ты же любишь угощать Чили вкусняшками.

– А еще я люблю колу, но мне ее много нельзя, – кивает Руби, поддевая носком кроссовки песок и грязь.

Уэйлен складывает руки на груди и пристально смотрит на маленькую надзирательницу. Энди одевает ее как мальчика, причем в вещи с длинным рукавом – слишком укутывает, по мнению Уэйлена. Он начинает потеть уже от самой мысли о том, каково девочке на такой жаре.

– Если там найдется холодная кола, принести тебе?

Руби обдумывает предложение и снова кивает, и на ее лице, словно утреннее солнышко, появляется хитрая улыбка.

– Было бы круто!

– Ладно, тогда это будет наш секрет. Берем собачьи вкусняшки и колу. Только банку потом спрячь.

– Я постою на шухере, – без доли иронии обещает девочка и, повернувшись к Уэйлену спиной, начинает гоняться за Чили.

«Я постою на шухере». Вполне естественная фраза для маленькой девочки.

– Да, Уэйлен, похоже, тебя только что провела какая-то мелюзга, – говорит он себе, открывая дверь чужого трейлера и заходя внутрь.

Планировка стандартная, справа двуспальная кровать, дальше – обеденная зона с висящим на стене плоским телевизором, холодильник, встроенная варочная панель; в противоположном конце трейлера – душевая кабина с ванной, а на том месте, где обычно установлены двухъярусные кровати, – дверь с навесным замком, наверное, ведущая в дополнительную кладовку.

Под столом в обеденной зоне рулон рыжевато-коричневых одеял – собачья лежанка; в остальном в трейлере чисто и аккуратно, все помыто, все на своих местах.

Ничего необычного, поэтому искать одновременно и легче, и сложнее: легче, потому что быстрее, а сложнее, потому что надо тщательнее заметать за собой следы. Да и вообще странно, почему зрелый мужчина, не обремененный никакими обязательствами, выбрал такую жизнь.

Энди не просила изучать автодом Люка, и если бы узнала, то рассвирепела бы, как дикий зверь. А если бы и не узнала, то уж командирша Белла точно бы пронюхала и возмутилась. Однако Уэйлен даже не уверен, что старается только – или в большей степени – ради Энди. У него нет с Люком никаких личных счетов, но ему не нравится само впечатление, которое производит новичок: все как-то слишком уж тщательно выверено, слишком идеально.

Слишком скользко.

Все помыто, все на своих местах.

Возможно, проблема в том, что Люк был полицейским, а Уэйлен не доверяет правоохранителям: и федеральным, и штатным, и местным – всем, кто носит жетон.

Уэйлен старается провести обыск побыстрее: открывает шкафчики, выдвигает ящики и снимает все на телефон. К счастью, уже совсем скоро – что, впрочем, неудивительно – обнаруживается даже не один, а два пистолета. Под маленькую прикроватную тумбочку засунут полуавтомат «глок», а за унитазом нашелся «кольт». Оба пистолета заряжены, с патроном в патроннике. Человек, проводящий много времени один в дороге, имеющий оружие и умеющий с ним обращаться (допустим, бывший полицейский), конечно, захочет иметь его под рукой. Человек, готовый в любой момент выстрелить. И даже Уэйлен не может попрекнуть этим Люка.

В спешке он отмечает, что в трейлере лежат несколько мобильных, три ноутбука, старые книги в мягких обложках, а в магазинных пакетах хранится аккуратно сложенная одежда, без чеков. Странно: нигде нет ни фотографий, ни других памятных вещиц, способных хоть что-то сказать о том, как их владелец жил до Нью-Корнелии. Эта пустота вопит о чем-то, но Уэйлен не может разобрать о чем.

Нет, здесь просто слишком мало вещей, чтобы понять.

Да и в кладовку, запертую на замок, не попадешь.

Раздосадованный Уэйлен открывает холодильник, находит там палочки из сырой куриной кожи – любимое лакомство глупой собаки – и еще раз убеждается, что полки почти пусты. Осталось лишь несколько банок пива, аккуратно упакованная бутилированная вода, лоток с мясом и буханка хлеба.

Никакой колы. Тьфу ты.

Уэйлен стоит возле открытого полупустого холодильника, подставившись морозному воздуху. Он сам толком не понимает, дал ли ему что-то поверхностный обыск или запутал его еще больше. Подозрения, черт возьми, крепнут. Никто не способен жить в такой чистой, аккуратной, стерильной среде – только тот, кому есть что скрывать.

Скользкий тип.

Пожалуй, настало время позвать на помощь человека, у которого больше связей, чем у Уэйлена, и еще больше симпатии к Энди, – Стивена. Он в ней души не чает, они были знакомы задолго до Нью-Корнелии. У них полно общих секретов и воспоминаний.

Уэйлен напоследок косится на висячий замок – такой же новый, как вся обстановка, почти блестящий. Тоже, черт возьми, скользкий. «Мастерлок» – наверное, карбидный, из легированной стали или даже цинковый, с настраиваемым четырехзначным кодом. От такого ключ не потеряешь и не найдешь. Теперь Уэйлену придется потратить еще больше времени и раздобыть еще больше инструментов.

Он хватает вторую упаковку собачьего лакомства и возвращается к Руби, отчаянно надеясь, что у него самого в холодильнике завалялась банка колы, конфеты или еще какие-нибудь вкусности: надо ведь подкупить маленькую подельницу.

Агент Швайгер просит Линнею о еще одной встрече, на этот раз тет-а-тет, в поросшей травой низине позади колледжа.

Они сидят на скамейке под раскидистыми ветвями маклюры оранжевой. Воздух сырой и спертый, над холмами неподалеку собираются редкие облака, темно-серые, как дым от костра. Один из агентов приносит Швайгеру два стакана чая со льдом, и начальник предлагает порцию Линнее – та вежливо кивает и ставит ее на скамейку между собой и собеседником.

– Спасибо, что согласились еще раз со мной поговорить, – начинает Швайгер. – Я надеялся… ну… честно, не знаю. Может, прояснить ситуацию. Начать сначала.

– Я в курсе, что это ваша вторая незакончившаяся серия, – кивает Линнея, – но вы ведь уже раскрывали серьезные дела. Три похищения, две пропажи без вести.

– Наводили справки?

– Я ушла из бюро, но оно не ушло из меня, – пожимает плечами Линнея. – До сих пор. У меня остались там друзья.

Однако, как верно заметил Дивайн, они скорее друзья Рио, чем ее.

– И что обо мне говорят?

– Больно умный нашелся, – в лоб заявляет Линнея. – Амбициозный. Но хороший спец, даже очень. Вас проверяли на деле собирателя костей из Западной Месы.

– И я проверку не прошел. – Теперь уже очередь Швайгера пожимать плечами.

– Ее никто не проходит. Как бы то ни было, мы включились в расследование и тоже ничего не нашли. – Почти каждого нового агента ОПА–5 ставили на дело собирателя костей, которое до сих пор не раскрыли. – Тебя кидают на Западную Месу, чтобы поучить смирению. У преступника всегда есть фора, и ты гонишься за ним, собираешь разрозненные крупицы информации и не можешь быстро сложишь их в понятную картину. Главная проблема серии в том, что к тому моменту, как ты наконец осознаешь, с чем имеешь дело, убийца оттачивает мастерство и все ловчее заметает улики, уходит от правосудия. В итоге ты привыкаешь к постоянным провалам. Западная Меса – больше не расследование убийств, а тест на устойчивость к неудачам.

– Вы допрашивали кого-нибудь из наших заключенных серийников насчет Западной Месы? – интересуется агент.

– Эти допросы, как правило, ничего не дают. Серийником движет не только моральное удовлетворение от содеянного, но и психологическая игра с правосудием. Он рассказывает только то, что хочет. Большинство даже не в состоянии толком объяснить свои поступки. Они не гении и не философы. Таким нельзя верить.

– Джон Парлор был гением: набрал сто сорок три балла в тесте на интеллект.

– И все равно он сумасшедший, да еще и лжец в придачу.

– Помнится, в характеристике вы писали по-другому.

– Это вопрос или обвинение? – Линнея смотрит строго вперед.

– Просто любопытно, почему вы ни разу не попытались его допросить.

– Потому что добавить ему было нечего.

Она не собиралась вдаваться в подробности, чтобы поразвлечь или вразумить Швайгера. Не разъясняла, что с ней сделали и как это на нее повлияло. Обо всем говорили ее шрамы.

– Так вы из-за этого дела ушли из бюро?

– Нет, – качает головой Линнея. – На меня никто не давил. После того что Парлор со мной сделал, я хотела, чтобы он сдох. Проблема во мне: я не смогла ему ничего простить.

– Непохоже, чтобы вас такому учили в ОПА–5, – хмыкает Швайгер. – Это не в стиле ФБР.

– Верно, – соглашается она. – Поэтому я и ушла.

Линнея выливает нетронутый чай в траву и замолкает.

Еще полчаса Швайгер тратит, чтобы обрисовать, как обстоит дело: какая информация есть, какой нет – и что он вообще обо всем этом думает.

Линнея задает пару вопросов, по большей части молчит. Надвигаются облака, грозя пролиться дождем.

– Я могу подключить вас к расследованию, – предлагает Швайгер. – Я хочу, чтобы вы присоединились. Вы с Рио и так уже прилично наследили в этом деле. – Линнея понимает, что ничего у агента нет, потому что в местах обнаружения тел улик не нашлось. – Если я не возьму вас под крыло, где гарантия, что вы не будете путаться у нас под ногами и бегать искать другие трупы из нашей серии?

– Мы можем уехать прямо через час, Швайгер, и я обещаю, что мы не станем лезть в ваше расследование.

Линнея поднимается со скамейки. Агент тоже встает.

– Не хотите узнать, какую информацию я на вас нарыл?

– Не хочу.

– Вы всегда неустанно защищали жертв, – с улыбкой сообщает Швайгер, будто не слышал. – Каждую серию пропускали через себя, не выстраивали стену между работой и своей психикой. И стали одержимой, свирепой, напористой… а еще очень-очень успешной. У вас был потрясающий дар.

– Но?

– Вы до сих пор не оправились от страшных событий, что случились с вами во время прошлого расследования.

Линнея рассматривает наплывающие облака и свинцово-серое небо, гадая, сколько времени осталось до дождя. Похоже, вот-вот начнется.

– У нас как минимум семь жертв, разбросанных по разным штатам, и преступник, скорее всего, будет прибегать к такой стратегии и дальше. – Линнея поворачивается к Швайгеру. – При этом вы не нашли ни единого связующего звена между местами преступлений и трупами, а способ убийства представляется вам вообще невозможным. От СМИ вы ничего не скроете, потому что один сенатор непременно начнет использовать свои связи. А серийник ваш удивительно умен, разбирается в том, как устроены правоохранительные органы, и им точно движет какой-то серьезный мотив, – без тени иронии продолжает она, в упор глядя на собеседника.

Тот моргает: сначала в его глазах мелькает раздражение, а потом он улыбается – даже не горько, а печально.

– Как я и думал, все очень плохо.

Начинается дождь. Одна капля, другая, и их все больше. Но Швайгер не обращает внимания.

– Ладно, и что мне делать?

– Что надо, то и делайте, – отвечает Линнея, не найдя в себе сил улыбнуться. – Чего бы вам это ни стоило.

Позже Рио приходит в ее номер в отеле, держа под мышкой тонкий кожаный портфель. Садится на край кровати и аккуратно кладет его между собой и Линнеей.

– Я говорил со Швайгером, – сообщает Адан.

– Я так и думала. Разделяй и властвуй, да? Вы назвали друг другу секретные фэбээровские пароли? Те самые волшебные слова, которыми ты никогда со мной не делился?

Она потирает переносицу и опять дотрагивается до шрамов. Они по-прежнему горят, будто воспалены. После встречи со Швайгером Линнея позвонила Дэну, но услышала лишь голос автоответчика; через минуту-другую муж написал, что закрутился с дочками и поговорит с ней, когда освободится.

– Швайгер хочет, чтобы мы ему помогли. Очень хочет. Без всяких условий и требований. Нам дают карт-бланш.

Линнея снова смотрит на лежащий между ними портфель.

– А это что? – спрашивает она.

– Доступ ко всему.

Они какое-то время молчат.

– Он и тебя о Парлоре расспрашивал? – интересуется Линнея.

– Совсем немного.

– Наверняка в достаточной мере. – Ей очень хочется выпить. Бокальчик чего-то крепкого или даже несколько. – А сам-то он хоть раз пытался допросить Парлора?

– Честно, не знаю, – отвечает Рио. – Такова стратегия ОПА–5. Думаю, когда он совсем отчается на нашем расследовании, то побежит к Парлору.

– Если он совсем отчается, то перепробует все, что только можно. Мы всегда так делали. – Линнея тянется к портфелю: он тяжелее, чем она ожидала. – Ну и как поступим дальше?

Напарник кладет ладонь ей на руку, не давая открыть портфель.

– Лучше поезжай домой к Дэну и девочкам. Ты никому ничего не должна. Не позволяй Швайгеру втянуть тебя в это дело глубже, чем Уолден.

– Но ты же собираешься помогать.

– Я пока не знаю.

– По-моему, он считает иначе, – хмыкает Линнея, беря портфель. – У Дивайна, Швайгера и даже Уолдена есть твой номер, и они знают, на какие рычаги надавить. Ты борец за справедливость, киношный супергерой. – Она смягчает свои слова улыбкой. – Мы ведь с самого начала понимали, что рано или поздно очутимся на таком перепутье.

– Еще не поздно, – возражает Рио, переводя взгляд с портфеля в ее руках на нее саму. – Просто выйди из игры.

– Поздно было, еще когда я приехала в зону отдыха в Арканзасе и когда увидела отметины на теле Эбби в Миссисипи. Может, я и не должна ничего ни Уолдену, ни ФБР, но вот этим девушкам должна. Эбби, Кайле и всем остальным. И я должна хотя бы попытаться – иначе меня совесть загрызет.

– Ты уже попыталась. Обнюхала машину Эбби.

– Нет, – качает головой Линнея, снова касаясь глаз – крошечные рубцы на веках горят огнем. – Боюсь, я тогда и не пыталась. Мне страшно, Рио, я просто в ужасе. Мне дико возвращаться в те места – и в то же время меня пугает мысль, что я, наоборот, не сумею вернуться.

Линнея расстегивает молнию на портфеле и достает тонкий черный ноутбук. Странный цвет: глянцевый, не чисто-черный, а почти фиолетовый, если повернуть на свет. На крышку наклеены яркие ярлычки: «совершенно секретно», «собственность ОПА–5», лупа и крохотный улыбающийся белый кролик из какого-то мультика.

– А это что? – Линнея дотрагивается до стикера, словно проводит пальцем по шерстке.

– Швайгер сказал, некоторые агенты прозвали ноутбук «Алисой». Ну, вроде «Алисы в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла.

– А, Белый Кролик!.. Боже, какой тупой полицейский юмор.

– Сколько у нас времени? – улыбается Рио и встает с кровати.

До нового убийства?

– Я бы сказала, недель пять-шесть, может, меньше. Мне кажется, он теряет выдержку.

– Точно?

– Нет, – признаёт Линнея. – Я больше ни в чем не уверена. – Открывает ноутбук. – Но давай посмотрим, что расскажет наша новенькая «Алиса».

Руби не боится темноты.

В отличие от мамы.

Та опасается, что не увидит в темноте чего-то опасного, а потому всегда оставляет включенными камеры и свет, плохо засыпает, постоянно устает и ворчит: пытается всю ночь дежурить, чтобы защитить дочку. Руби считает, что это глупо, но безумно любит мать за такую заботу.

Пусть и не понимает.

Мрак ее не страшит, почти ничуточки, даже в те ночи, когда слышно – но не видно, как кто-то ходит вокруг трейлера, или когда Руби просыпается от кошмаров, которые ни в какую не забываются. На такие случаи у нее есть красный металлический фонарик. В нем постоянно приходится менять батарейки, зато его можно быстро включить, пошарить лучом по комнате, разгоняя тени, и убедить себя, что никого там и не было.

А еще с ним удобно читать под одеялом, например новую книгу, подаренную мистером Стивеном, – о животных, которые светятся ночью. Руби никогда не видела мерцающих рыб или лягушек, только маленькие пластиковые звездочки на потолке. И еще маму – один раз.

В общем, когда на дворе ночь и Руби не спит, темнота ее не пугает, и девочка иногда выскальзывает из кровати и тихонько ходит по дому, выглядывая в окна, чтобы посмотреть на настоящие светящиеся звезды. Она крадется на цыпочках и порой наведывается в мамину комнату, наблюдает, как Энди спит – наконец-то. И хотя такого давно не случалось, мама едва заметно мерцала под одеялом, словно звезды на небе или на потолке – словно все те существа из новой книжки. Там это сияние называлось огнями фей, и Руби верит, что мама тоже волшебное создание вроде доброй чародейки или эльфийской королевы.

Мама так пострадала под плохим дождем, что из-за боли начала пугаться не только неба, но и темноты, незнакомцев и много чего еще. А вот если она вспомнит, что умеет колдовать, если опять засветится, как королева фей, то перестанет бояться.

Руби лежит в постели и смотрит, как на потолке гаснут пластиковые звезды. Она думает о мамином новом приятеле, мистере Люке, о том, какая теплая и мягкая у Чили шерсть и как собака терпко пахнет дымом – как иногда мамина одежда.

Чили всегда смотрит на Руби так, будто хранит какие-то тайны, но говорить, как собаки из мультиков, не умеет. Или не хочет. А может, она тоже забыла о своем волшебстве, как мама.

Руби воображает, какой веселый скоро будет междусобойчик: там она встретится с тетей Беллой и со всеми друзьями из пустыни – жаль, что среди них нет детей, ровесников, с которыми можно поделиться новой книжкой, вместе попробовать научить Чили трюкам или просто поговорить.

А то Чили уж больно кочевряжится. Такая забавная, красивая собака – и такая упрямая.

Руби нужна только мама… но это неправда. Когда-нибудь ей еще понадобятся друзья, девчонки и даже противные мальчишки. Она уже достаточно выросла, чтобы с ней больше не нянчились, не присматривали за ней круглые сутки – точно так же, как выросла из чужих свитеров, рубашек и кроссовок, выросла из крошечной кроватки, трейлера – да вообще из всей Нью-Корнелии. Мама это знает. Руби понимает по ее взгляду: у мамы есть секреты, как и у Чили. Например, она иногда так крепко обнимает Руби, что, как сказала тетя Белла, вот-вот раздавит.

Или тихонько плачет, когда думает, что дочь не видит.

Я не боюсь темноты, мам.

Руби знает, что мама может светиться. И знает, что сама скоро тоже начнет.

Она не боится жизни за пределами пустыни. Руби мало помнит, что было до Нью-Корнелии, только смутно – Техас, а потом маленькие мотели, круговерть всего, постоянное движение – и вот они с мамой здесь. Однако в памяти остались зеленые деревья, свежая трава – целое поле, насколько хватает взгляда, рождественская елка, однажды даже настоящий снег тихо падал с неба, мягкий, как шерсть Чили. Руби помнит, как ловила холодные снежинки языком, и они были сладкие, как обожаемые M&M’s или любимые печеньки тети Беллы.

Руби выскальзывает из постели, тихонько проходится по трейлеру и выглядывает в окно гостиной, чуть отодвинув плотную штору: даже если на улице кто-то есть, он слишком скрытен, да и мрак царит такой, что ничего толком не рассмотришь.

Сегодня звезды не горят.

Девочка крадется в мамину комнату – да-да, Руби знает, что подкрадываться нехорошо, а еще знает, что именно этим мистер Уэйлен и занимался в автодоме мистера Люка. Энди свернулась на скомканных простынях, закинув руки за голову. Волосы закрывают лицо, но не спадают на отметины на груди – те самые, которые мама старается прятать, хотя они такие красивые, как сама мама.

И если мама эльфийская королева, то Руби – принцесса, значит, и у нее тоже появятся волшебные способности – попозже, когда она подрастет.

Я не боюсь темноты, мам.

Когда-нибудь Руби научится мерцать так ярко, чтобы осветить путь им обеим.

– Жертвы. – Линнея начинает перечислять: – Уинн Чу, Эллисон Дюфрейн, Тоня Уилкинс, Фейза Монро, Скай Лаудер…

– Эбби Уолден, – добавляет Рио.

– Кайла Маккьюн, – заканчивает Швайгер.

Сыщики втроем собрались в кафетерии все того же колледжа, куда вчера съехалась опергруппа.

– Три белые, три афроамериканки, одна азиатка. Разница в возрасте у них варьируется до пятнадцати лет. Первой нашли Эллисон Дюфрейн. А дети были только у одной, у последней.

– Мы считаем, что на самом деле первой жертвой стала восемнадцатилетняя Чу, самая младшая.

– Я не уверена, что возраст играет роль, – делится Линнея. – По крайней мере, для преступника.

Она разворачивает блестящий черный ноутбук на длинном столе так, чтобы мужчины видели экран. Последние двенадцать часов Линнея потратила на чтение информации, которую накопали агенты Швайгера, на поисковые запросы в «Алисе» и сортировку уймы данных, к которым есть доступ у ИИ: тот вывел кое-какие алгоритмы, сделал выборки, и все это нужно было проанализировать. Технологии ушли – и идут дальше – на много световых лет вперед тех, которыми Линнея и Рио пользовались каких-то пару лет назад, и она невольно задавалась вопросом, откуда что взялось и кто создал такое чудо. Его вообще легально приобрели или позаимствовали у структур, на которые работает загадочный Дивайн?

«Алиса» уже показала огромную цифровую мозаику разрушенных жизней – все у Линнеи под рукой, однако некоторых кусочков, увы, не хватает. Расследования на том и строятся: всегда надо искать новую улику, важную деталь пазла.

– Пятерых женщин, похоже, перетащили на другое место, и, наверное, еще при жизни. Не исключаю, что они сами отправились туда, но давайте предположим, что нет. – Линнея барабанит по клавишам «Алисы». – Большинство нашли в зонах отдыха и кемпингах, причем удаленных: некоторые жертвы обнаружились аж в ста пятидесяти милях от дома или последнего места пребывания.

– Есть два исключения, – отмечает Рио. – Чу и Уилкинс.

– Чу нашли на заброшенной заправке в десяти милях от Суортмор-колледжа, куда она как раз поступила на первый курс, – вещает Швайгер. – Вскрытие показало, что пролежала она не меньше пяти дней. – Он умалчивает, что давность смерти определили по этапу созревания личинок жучков у девушки под кожей. В центре Пенсильвании в сентябре еще жарко. – Уилкинс обнаружили на обочине в пригороде Роли через двое суток после того, как муж заявил о пропаже.

– Тогда почему из уймы женщин преступник выбрал именно Уинн Чу и Тоню Уилкинс? – Линнея переводит взгляд с Рио на Швайгера и обратно, а затем тычет пальцем в ноутбук. – Я спросила «Алису». Пробила все варианты, которые только пришли на ум.

– Мы тоже, причем несколько недель назад, – кивает Швайгер. – Соцсети, работа, колледж, время суток, время года, лунный цикл. Черт, я серьезно, мы даже по языческим календарям проверяли. И не нашли никаких совпадений.

– Вот и я не нашла. По крайней мере, в глаза ничего не бросилось.

Прошлой ночью Линнея часами просматривала посты, накопившиеся за последний год жизни обеих девушек, искала повторяющиеся лица или места – любую ниточку, связывающую жертв. Линнея проверила лишь несколько соцсетей, а их осталось куда больше, в том числе тех, которые потеряли былую популярность. А ведь нужно охватить записи за все годы – и так с каждой убитой. Теоретически алгоритмы «Алисы» могли и сами найти параллели, но Линнея пока не настолько доверяет ИИ. Сколько бы Швайгер ни хвастался технологиями, он и сам, похоже, в них сомневается. Поэтому и хочет, чтобы Линнея и Рио проконтролировали процесс, обучили нейросеть.

– Затем я перефразировала вопрос: что связывало остальных пятерых девушек?

– И? – наклоняет голову Швайгер.

– Ничего, – вздыхает Линнея. – Совсем. Либо у нас слишком мало данных, либо мы недостаточно в них углубились. Пока единственный общий элемент – убийца.

– Верно, – соглашается Швайгер; за его невозмутимостью начинает закипать раздражение.

– Да, убийца и еще ожоги-веточки на коже девушек, ну и тот факт, что большинство жертв нашли в зонах отдыха. – Линнея еще раз поворачивает ноутбук, чтобы показать Швайгеру карту, где «Алиса» отметила места преступлений. – Нападения происходят не вокруг какого-то центра. Получается, убийца не пасется в конкретных охотничьих угодьях. Отправной точки нет, но закономерность есть: мы можем построить линию.

– Дальнобойщик, – комментирует Рио.

– Пока эта траектория не совпадает ни с какими маршрутами грузоперевозок. – Линнея показывает яркие схемы на экране. – Я пробовала сравнивать со стандартными направлениями «Олд Доминион», «Шнайдер Нэшнл», «Дж. Б. Хант» и других транспортных компаний. Брала даже логистические фирмы типа «Федэкса». Тщетно. Конкретных результатов нет, а они нам ой как нужны.

– Может, просто контора поменьше? – возражает Рио. – Берется за любые заказы в любое время.

– Но и у них есть маленький офис, вокруг которого курьеры и будут крутиться, – качает головой Линнея. – Если сравнить дни обнаружения трупов, примерное время смерти, расстояние от одного места преступления до другого и высчитать период затишья между жертвами – а он, кстати, получается все короче и короче, – то видно, что убийца с самого начала в постоянном движении. Даже если он выбирает девушек наобум, – Линнея проводит пальцем вдоль мерцающей траектории, – то путь очерчивает конкретный. Преступник куда-то едет.

– А жертв находит по дороге, – подытоживает Рио.

– Возможно, – соглашается Линнея.

– Ладно, – говорит Швайгер, – допустим, он авантюрист. Только не слишком ли велик риск? Да, жертвы в основном молоденькие, но не бродяжки, которых никто не будет искать. Они не автостопщицы, не проститутки и не наркоманки. Они не входят в группу риска. Даже Эбигейл Уолден. – О ней он отзывается очень осторожно. – Как они тогда с ним сталкиваются?

– Не знаю. – Линнея легонько стучит пальцами по ноутбуку. – Обстановку он, похоже, тщательно подбирает, даже притом что на каждую жертву приходится по три локации: место знакомства, убийства и кемпинг, где он бросает труп. Выходит, преступник общается с девушкой, потом ловит ее и где-то держит – на это нужно время. Часы? Дни? Непростая задачка.

– Ему важен сам процесс убийства, а его нужно спланировать, – вставляет слово Рио.

– Значит, это целый ритуал, – делает вывод Швайгер.

– Точно, – кивает Линнея. – Он помещает тела в особую обстановку. Даже сам способ убийства, который мы до сих пор не поняли, показушный, узнаваемый, ни на что не похожий. Ритуальный. И я думаю, вся соль именно здесь – в тех невозможных огненных изображениях, которые преступник оставляет на теле жертв.

Линнея садится обратно на стул.

– И при этом он их выбирает… наугад, – после паузы говорит Рио.

– Или нам так кажется. Есть какой-то четкий принцип, которым убийца руководствуется. Должен быть. Иначе все превращается в рискованную опасную авантюру, лишенную всякой логики. – Линнея, помешкав, добавляет: – В организованный хаос.

Троица молча смотрит на светящийся экран.

– И еще прослеживается что-то вроде расписания, – продолжает Линнея, – целый план или просто конечная точка, пусть и не отраженная в имеющихся у нас данных. Пусть и скрытая от наших глаз. – Она невольно вскидывает руки и проводит пальцами по шрамам на веках. – Кстати, «Алиса» отлично справляется, выше всяких похвал. – Но как бы ноутбук ни помогал в работе, он не обладает чувственным восприятием и не может делать неожиданные выводы. «Алиса» наблюдает, обозревает, записывает, но ничего толком не видит. – Мне еще понадобятся записи с камер наблюдения в зонах отдыха и из всех мест, где в последний раз побывали жертвы. Видео от охраны, со складов, с фотоловушек, с регистраторов, с пешеходных переходов, с дверных звонков… В общем, отовсюду. Пусть мне загрузят все, включая записи неделей раньше и неделей позже.

– Там же сотни, а то и тысячи часов видео, – моргает за стеклами очков Швайгер. – И качество в основном отвратительное, ну честно. У «Алисы» есть доступ к программам распознавания лиц. Нам известно, что за два дня до своего исчезновения Фейза Монро была в «Таргете» в Огасте: закупалась ко дню рождения сестры. – Швайгер разводит руки, будто держит в них что-то тяжелое или неудобное. – Только оттуда нам роликов скинут бог знает сколько, сиди сортируй людей по возрасту, полу и национальности.

– И все-таки мне нужно посмотреть, Швайгер. Именно мне. Это моя работа.

Агент косится на Рио, тот молча кивает и переводит взгляд на Линнею.

– Ладно. Запросим видео, я посажу смотреть всех сотрудников. – Швайгер встает и потягивается. – Организованный хаос, – повторяет он, качая головой.

Швайгер вручает коллегам по плотному объемному конверту – Рио потребовал кое-что, без чего и он, и Линнея отказались бы работать в опергруппе.

– Как думаете, куда едет преступник? – любопытствует агент.

Линнея вертит в руке конверт. Тяжелый, даже тяжелее ноутбука «Алиса», на экране которого по-прежнему ярко высвечивается маршрут убийцы – тоже что-то похожее на дерево или «цветы молнии».

Убийца «цветов молнии».

УЦМ.

Если ему дали кличку, назад пути нет.

– Домой, – предполагает Линнея. – Я думаю, он едет домой.

Энди знает, что Белле придется нелегко, пусть даже та и сидит поодаль от остальных.

Запах еды, люди – это слишком.

Белла одна из последних по-настоящему больных людей здесь: большинство первопоселенцев Нью-Корнелии либо умерли, либо покончили с собой. Белла однажды рассказывала, что суициды были настолько распространенным явлением, что никто не задавал вопросов и даже не скорбел. Для многих это становилось избавлением, освобождением. Хоронить умерших приходилось тоже местным, чтобы, пообщавшись с чужаками, потом не мучиться целыми днями от ужасных симптомов.

Этим не страдают лишь новенькие вроде Энди или Стивена. Вроде Люка.

Мир не пытается убить их так, как уже тридцать лет пытается убить Беллу.

Но перед сегодняшним междусобойчиком Энди настояла на том, чтобы принять меры предосторожности. Лия три дня не мыла голову, Тэбби столько же не переодевалась, хотя, честно говоря, она и так все время ходит в одних и тех же вещах и забота о Белле здесь ни при чем.

Костра сегодня тоже не будет.

Все всё знают, понимают, сочувствуют. А Белле больше ничего и не надо, притом что она сама настаивает, чтобы их маленькая отшельническая община время от времени собиралась вместе. Правда, Нью-Корнелию и общиной-то уже не назовешь, а если еще и дружеские встречи не проводить, тогда местные совсем потеряют то немногое, что их объединяет.

Разумеется, на общий стол Белла принесла свое угощение – две припасенные пачки любимого печенья «Бискофф».

Первые полчаса Белла сидит в плетеном кресле под большим полосатым зонтиком, установленном Эрвином примерно в пятнадцати ярдах от длинных накрытых столов, и наблюдает, как там толпится народ. Над импровизированным патио тянутся красно-белые гирлянды, ярко выделяющиеся на фоне темнеющего вечернего неба, и, хотя угольный гриль и печь для пиццы никто не разжигал – с них даже не сняли брезент, – Энди подозревает, что подруга чувствует ароматный дымок двухдневной давности.

Беседы тоже доносятся до нее, как дым, как красивые протяжные песни по радио.

Собрались все: Тэбби, Эрвин и Лия, Стивен и Уэйлен, Орен, Диего, Энди и Руби, Люк. Последний понимает, что у Беллы может возникнуть аллергия на собачью шерсть, а потому приходит с опозданием, оставив Чили в трейлере. Сегодня Люк держится поближе к Энди и Руби, подкладывает девочке еды на тарелку, следит, чтобы у Энди всегда было холодное пиво – троица улыбается и смеется.

Энди подозревает, что со стороны их можно принять за семью.

С Беллой она об этом почти не говорила, однако нисколько не сомневается, что той приятно видеть, как Энди заметно сближается с новичком. Уэйлен и Стивен относятся к нему настороженно и весь вечер о чем-то шушукаются, хотя пока ни с кем больше подозрениями не делятся. Энди же чувствует себя счастливой, но в то же время беспокоится за Стивена, для которого любовь к ней – все равно что незаживающая рана, открытая, кровоточащая. Энди всегда надеялась, что он понимает: их сложное прошлое не даст им ни сблизиться, ни построить отношений.

Она была бы рада стать человеком, кому вообще больше не нужны никакие романтические узы. Она ведь не только вынесла много физической боли, но и душа у нее изранена. Порой тело и сердце подводят Энди, и она уже не доверяет ни тому ни другому. Как жаль, что она не может, как Белла, удовлетворенно наблюдать за друзьями и общиной со стороны, держаться на расстоянии вытянутой руки от всего и от всех, даже от собственных чувств и страстей.

Пусть это и не гарантия того, что ее больше никто не заденет, и все же когда боль неизбежно настигнет, ее будет несколько легче терпеть.

Совсем стемнело, вокруг гор скопились плотные облака. Энди наконец вырывается из толпы и идет к Белле, держа в руках по банке пива.

Та захватила с собой кипяченой воды – бутылку из бамбука и нержавейки, без добавления пластика – и пиво пить не собирается, тем не менее Энди несет банки, словно ценный подарок. Она слегка пошатывается, но старается выверять каждый шаг, как танцор или циркач, идущий по невидимому канату.

Энди плюхается в грязь, не дойдя до зонтика каких-то десяти футов, и на ее лице на мгновение отражается бело-красный свет гирлянды. Та подпрыгивает и качается позади, подхваченная горным ветром – теплым и в то же время с прохладными дуновениями: ощущение, будто плывешь по прогревшемуся на солнце пруду и на глубине вдруг чувствуешь, как голые ноги обдает холодным течением.

Гроза – вот на что это похоже… На вкус и запах точно гроза.

Лучше, чем Энди, погоду улавливает только Белла, но не сегодня. Когда Энди не держится на ногах и еще пытается так удачно упасть, чтобы не расплескать пиво, Белла хохочет.

– Смотрю, тебе весело. Значит, ты не забыла, как получать удовольствие от жизни.

– Давненько я не чувствовала себя так классно.

– Тебе очень нужно было развеяться.

– Похоже на то.

Энди отхлебывает пива.

– И он такой милый.

– Сегодняшний вечер устраивали не в честь него.

Энди делает еще глоток и отставляет пустую банку.

– Если и нет, mija, то, пожалуй, стоило бы. – Белла откидывает длинные волосы за спину и забирает в небрежный пучок. – Может, нашей малышке Руби сегодня лучше посидеть с тетушкой?

– Ой, не начинай, – отмахивается Энди свободной рукой и хватает вторую банку пива. – Мы и вправду мило пообщались, но я не готова к… ну, к этому. Даже не знаю. Все очень сложно.

– Нет, mija, вот это-то сейчас и несложно, – вздыхает Белла, глядя на небо.

– Уэйлен со Стивеном устроили ему допрос с пристрастием! – хихикает Энди. – По-моему, Люк им не понравился.

– Просто ты им небезразлична. И мне тоже. Однако их интересует другое.

Энди смеется, а потом ее лицо принимает привычное серьезное выражение.

– Тебе здесь нормально? Жаль, что ты не можешь к нам присоединиться. Было бы здорово, если бы ты побольше пообщалась с Люком, ну, узнала бы его получше. – Она колеблется и внимательнее присматривается к подруге. – Выглядишь уставшей.

– Давай по-честному: я выгляжу хуже некуда. Но я в порядке. Правда, – машет рукой Белла. – Мне это на пользу. Все собрались вместе, энергия бурлит. Даже отшельникам вроде нас иногда нужно общение. Главное, не забывай, что ты не одна.

Энди косится на гирлянды, под которыми видны темные силуэты Уэйлена и Люка, Руби и Стивена.

– Он так хорошо обращается с Руби… – сдавленно замечает Энди. – Терпит все ее выходки.

– Знаешь, что обычно говорят о мужчине, который ладит с детьми и собаками?..

– Да. – Энди допивает вторую банку и неуклюже встает – равновесие циркача и недавние грациозные пируэты остались далеко в прошлом. Теперь хмель берет свое. – Завтра я точно пожалею, очень пожалею…

– А не надо, – предостерегает Белла.

Энди смеется, пошатываясь, будто легкий ветерок или чья-то огромная рука качают ее из стороны в сторону. Смотрит в темноту – мыслями она там. Белле известно о ней почти все, но Энди любопытно, знает ли подруга, каково это, когда ты чего-то очень хочешь и, увы, никогда не получишь. Когда мир вращается вокруг тебя, предлагая безграничные возможности и пока не сбывшиеся надежды, мечты и страхи, – а ты блуждаешь во мраке, не понимая, за что уцепиться, а на что не обращать внимания.

– Позвать сюда Люка? – предлагает Белла.

Энди ее не слышит: она вдруг замерла, резко переведя мутный взгляд на горы Литтл-Ахо и низко нависшие над ними тревожные облака.

– Это… – охает она, срывает с пояса детектор молний и подносит к лицу, а он, будто по команде, оживает, просыпается и начинает суматошно пикать, звенеть и мигать.

Только не это, нет, нет!..

Обе одновременно видят…

Небо прорезает раскаленный огненный луч, ярко-оранжевый от висящей в воздухе пыли, и внезапный порыв ветра взметает песок и глину в пустыне – гроза еще далеко, но неизбежно надвигается на Нью-Корнелию.

Вспышка, еще одна – буря набирает силу, неотвратимо приближается.

– Проклятье, – выдыхает Энди. – Нет!

Белла кричит, мол, погоди, не бойся так, однако Энди уже кидается наутек.

Линнея долго, очень долго смотрит на пистолет.

ФБР выдало стандартный «Глок–17» с предохранителем и шестизначным штрихкодом. Оружие лежало на самом дне плотного конверта, который вручил напарникам Швайгер, и там же оказались свеженькие ламинированные удостоверения для Линнеи и Рио.

Следователи-консультанты. Агенты по специальным расследованиям.

Она проводит большим пальцем по выпуклому черному номеру – 5789, такому же, какой у нее был раньше.

Линнея знала, что почти в каждом расследовании громкой серии правоохранители в итоге прибегают к помощи консультантов: профайлеров и психиатров, экспертов и судебных медиков, психологов, физиков, мистиков и просто чудаков – время неумолимо уходит, напряжение растет, появляется отчаяние.

Одни консультанты лучше других, некоторые добавляют и без того занятым опергруппам еще работы, отправляя следствие терять драгоценное время на проверку пустышек. Для кого-то помощь спецслужбам – это лишь пятнадцать минут славы и пиара, шанс прикоснуться к страшным событиям, темный туризм по местам убийств, других серьезных правонарушений и крупных катастроф, возможность окунуться в черную энергию. С тех пор как в обиход вошел интернет, стало только хуже: теперь там сидит кучка диванных экспертов, которые дружно возомнили себя борцами за справедливость и начали вороньем пикировать на места преступлений, донимать семьи жертв и перемывать косточки убитым, превращая расследования в реалити-шоу.

Так было и с Джоном Парлором III.

Джон Парлор III по кличке Юпитер выследил и похитил двенадцать девушек, затем привез их в деревенский амбар в Ратер-Глене, штат Вирджиния, и убил.

Тринадцатой жертвой стала Линнея.

Они с Рио девять месяцев гонялись за Парлором, и тот в итоге подстерег ее на гостиничной парковке в Уильямсберге в Вирджинии.

За пять лет до того, как в нем взыграла жажда крови, он купил небольшой участок земли и древесину для амбара, а когда все достроил, стал приезжать туда не реже раза в месяц, в выходной день, чтобы нанести финальные штрихи – некоторые из них упоминались в газетах, а о других знали только сам Парлор и Линнея, включая потайную комнатку под амбаром, превратившуюся в гробницу.

Пока Линнея ждала Рио на парковке, из темноты внезапно появился Парлор и вырвал у Линнеи из рук пистолет – она даже не успела полностью его достать. Потом ударил по лицу, а когда она упала, развернул ее к себе, сунул ей в рот дуло вместо кляпа, избил до потери сознания, а затем увез в амбар, где зашил ей глаза и запер ее в сундуке из сандалового дерева – в гробу. И еще шептал что-то, чего Линнея уж точно не желала слышать.

По роликам в интернете Парлор научился проводить нехитрые офтальмологические операции, например сшивать вместе веки. А еще – вынимать глаза… и другие органы.

Швы наложил так безупречно, так искусно, что зрение у Линнеи не пострадало – позже врачи назовут это чудом.

Хотя настоящим чудом стало то, что Рио нашел ее всего через четыре дня после похищения.

Он ворвался в амбар один, без подкрепления, и спас ее – чуть не убил Парлора и чуть не погиб сам, и, хотя она тогда ничего не видела, пока напарник выносил ее на улицу, Линнея выхватила у него пистолет и трижды пальнула в преступника почти в упор – буквально расстреляла, а затем Рио сжег хибару вместе с хозяином.

Однако тот ухитрился выжить, и его, сильно обгоревшего, нашли пожарные из округа Каролайн.

Дело Юпитера и так широко обсуждали в СМИ, а уж когда Парлор похитил одну из охотившихся за ним следователей, начался сущий цирк, и представление затянулось на целые месяцы. В центре арены была Линнея Рен – единственная выжившая жертва, но показания в суде она давала по видеосвязи. Процесс продлился три недели и тоже наделал шума.

В итоге Парлора приговорили к смерти даже не за три доказанных похищения и убийства, а за покушение на жизнь двух федеральных агентов.

После суда Джона Парлора III перевели в тюрьму максимально строгого режима «Флоренс» – она располагается в округе Фримонт, штат Колорадо, и в ней содержатся самые известные и жестокие преступники в стране. Убийца дал два коротеньких интервью журналам Vanity Fair и Psychological Review. После этого на него обрушилась целая лавина писем. Ни отвечать, ни даже читать он не пожелал, а в беседах с журналистами не объяснил, зачем похитил Линнею и что случилось, когда ее спасли. Говорить с женой и девятнадцатилетней дочерью Парлор тоже отказался, правда, благодаря ФБР им поменяли документы и нашли новое жилье по программе защиты свидетелей. И если они в своих прежних обличьях не существуют для всего мира, то и для Парлора не существуют тоже, несмотря на то что он был мужем и отцом аж двадцать лет.

Однако, очутившись в тюрьме, он регулярно, минимум раз в неделю, просил поговорить с Линнеей тет-а-тет.

Если бы кто-то встретил его до всех этих событий, то принял бы за высокооплачиваемого корпоративного юриста, профессора или врача – разве что чувства у него были острее, глаза – живее, а ум – изощреннее. Наверняка из Парлора получился бы действительно хороший друг или коллега, трудолюбивый человек, на которого всегда можно положиться – пока его знакомые не начнут пропадать без вести.

До того как Линнея очутилась в плену, она толком не понимала, что способно подтолкнуть сорокадвухлетнего мужа и отца, уважаемого члена общества, мецената, юриста, подрабатывающего преподавателем в колледже, вдруг начать вить жуткую паутину – и жить так годами.

Проведя четыре дня – девяносто шесть часов – в гробу, слушая шепот во тьме, Линнея поняла…

Она так и не попыталась ни поговорить с Парлором, ни допросить его, лично не появилась ни на одном судебном заседании, даже не взглянула на преступника. Отчеты Линнеи и Рио, повествующие о том, как убийца над ней издевался, прочитали сотня агентов и прокуроров. И хотя ни у кого никогда не было причин усомниться ни в словах Рио, ни в воспоминаниях Линнеи, все равно тут и там возникали фанаты Парлора и авторы теорий заговоров, считающие его невиновным.

Напарники долго думали, что́ серийник скажет, если когда-нибудь вообще решится заговорить.

На свете есть лишь три человека, которые точно знают, что произошло в амбаре в Ратер-Глене, и Линнея каждый день молится, чтобы все трое унесли эти секреты с собой в могилу.

В конце концов, Линнея обрела известность и деньги за счет призраков мертвых девушек. Когда она после случившегося отправилась на реабилитацию в Грейси-Сквер, ей советовали простить себя: она ведь действовала не из эгоизма и жажды славы, она просто обладала уникальным талантом, уникальным призванием и следовала за ним из лучших побуждений.

Но вдруг у тебя больше не получится? Что ты тогда здесь делаешь?

Выходит, она ничем не лучше любопытствующих зевак, собравшихся поглазеть на дорожную аварию.

Линнея уже потратила несколько часов, отсматривая видео Швайгера, и не только не нашла зацепок, но и почувствовала эффект, который в газетах когда-то иронично называли «спиритическим сеансом», – словно звонишь из места, где телефон не ловит, или едешь на машине по пустыне, а радио вещает с жуткими помехами. Если раньше она могла целыми днями сосредоточенно анализировать информацию, то теперь ей нужно делать перерывы каждые пятнадцать-двадцать минут: глаза болят, голова кружится, ладони потеют. Ощущение, как в авто Эбби Уолден в Миссисипи – будто тебя накрывает тяжелое серое одеяло, плотное, жаркое, душное. Даже удушающее.

Вот поэтому два дня назад она спустила почти все лекарства в гостиничный унитаз, чтобы не затуманивать мозг, – так обычно пытаешься вспомнить чей-то номер, который раньше очень часто набирал.

Наконец Линнея берет пистолет и отпечатком пальца разблокирует курок. Рио настоял, чтобы Министерство юстиции выдало им оружие и документы, – все чин по чину, дабы напарники могли в случае необходимости воспользоваться огромными ресурсами бюро. Быть под защитой. А ведь в последний раз, когда Линнея вот так брала пистолет, его вырвали у нее из рук и затолкали дуло в рот.

Она еще несколько мгновений смотрит на оружие, затем вновь ставит его на предохранитель, убирает вместе с удостоверением в плотный конверт, а конверт запихивает на дно чемодана.

Линнея идет в ванную и смывает в унитаз оставшиеся лекарства, затем возвращается в комнату, открывает «Алису» и включает следующую порцию видео.

Энди знает, что и выглядит, и говорит чудно́, – пьяная, перепуганная, едва держащаяся на ногах.

Однако хмель лишь подстегивает панику, и Энди кидается к дочке, хватает в охапку и, спотыкаясь, несется к пикапу – в лобовом стекле отражается раскаленный луч, яркая вена, пульсирующая даже в пыльном зеркале, озаряя ночь светом, хотя сама гроза еще далеко, в милях отсюда.

Люк пытается поддержать Энди под руки, но она заявляет, что с ней полный… да, полный порядок, надо только спасти Руби от грозы: пусть даже дождь еще не пошел, но девочка боится грома и молний. Энди просит Люка лучше помочь Белле вернуться к себе или подсобить Эрвину, чтобы затащить в трейлер еду, посуду и столы.

Рядом вдруг возникает Стивен – на лице читается озабоченность, однако Энди и от него отмахивается, запихивая протестующую и едва не рыдающую Руби в машину. Затем прыгает за руль и так резко давит на газ, что из-под колес взметаются фонтанчики пыли.

Детектор молний моргает все чаще и чаще. Пищит громче и громче.

Энди уже много лет по-настоящему не пугалась грозы… какой-то идиотской грозы… и хотя сейчас панику больше нагнетает алкоголь, все равно приходит чувство вины: ослабила бдительность! При виде очередной румяной полосы, прорезающей небо, Энди вздрагивает, а руки так и вовсе трясутся.

Пикап кидает из стороны в сторону; впрочем, в пустыне ни на какую преграду не налетишь, да и ехать недалеко. Только вот видимость с каждой минутой уменьшается: над головой нависают грозовые облака, неминуемый дождь испаряется прямо в небе, не успев пролиться, а ветер перчит ночную тьму поднятым мелким песком.

Сзади растет огромный плотный занавес, надвигающийся на Энди из мрака. Грядет не просто гроза, а песчаная буря, да еще с молниями.

По-арабски такой вихрь называют хабубом – они случаются на Ближнем Востоке и в Африке, но бывают и в Аризоне: эти ужасные пыльные смерчи образуются, когда распадается грозовой фронт и ветер вырывается со скоростью больше пятидесяти миль в час, взметая в небо землю и песок – удушающие столпы аж в милю высотой.

Предугадать подобную бурю практически невозможно – вот как сегодня.

Руби тоже кидается в слезы: еще бы, ветер раскачивает пикап, звук стоит такой, будто кто-то царапает тысячей гвоздей по огромной, как небо над пустыней, доске, вокруг поднимаются вихри песка и гравия, и крупные, размером с детский попрыгунчик, камушки рикошетят от кузова «Ф–150», громко стуча по всем окнам.

Машину бросает то влево, то вправо, от фар толку нет: вокруг «Форда» сгустилось ревущее облако, грозящее подхватить его и утащить прямо в небо. Энди ничего не видит, не знает, сколько осталось до трейлера, а потому переносит ногу на тормоз и плавно нажимает – тщетно. Большой пикап ее не слушается, и тогда она, плюнув на все, вдавливает педаль в пол – машину вертит юлой: колеса никак не могут найти сцепление с уплывающим непонятно куда песком.

Мимо лобового стекла проносится один из ее складных стульев, стоявших на улице, – тех самых, на которых они с Люком коротали вечер пару дней назад. Фары мигают и гаснут, успев выхватить трейлер всего в нескольких ярдах – слишком близко. Энди молится, чтобы тормоза заработали, выжимает педаль изо всех сил, и пикап наконец резко останавливается, каким-то чудом не распахав гостиную в автодоме.

До трейлера несколько шагов, полдюжины ярдов, но Энди не хочет вытаскивать дочь в самую песчаную бурю, а потому они вместе перебираются на заднее сиденье, и Энди крепко прижимает к себе Руби, гладя по голове. Окна плотно закрыты, и в салоне темно и душно, ветер вокруг воет, тяжело вздыхает, будто машину проглотило страшное чудовище.

Сбежав из Техаса, Энди и Руби иногда спали в гостиничных туалетах, и сейчас ощущения примерно такие же. Иллюзия укрытия, безопасности.

Дочка спрашивает, все ли будет хорошо с Чили, мистером Люком и тетей Беллой, и Энди говорит, мол, конечно, конечно. Просит у малышки прощения, что зазевалась, перепила, проморгала начало грозы и не успела вывезти их из эпицентра.

Я такая дура, пчелка, такая дура…

Вокруг непроглядный мрак, даже детектор молний уже не моргает. Руби храбро выдает, что темноты не боится, вообще ничего не боится, пусть даже вокруг завывает и рычит ветер, песок вздымается ввысь и елозит по машине, как огромная змея…

И вдруг все заканчивается, почти так же быстро, как и началось.

Пикап больше не раскачивается, ураган выдыхается, разве что пыль по-прежнему стремится к небу. И хотя из дымки иногда вылетает камушек и бойко отскакивает от капота, Энди кажется, что она видит, как блестят на небе звезды.

Песчаная буря пронеслась по Нью-Корнелии и отшлифовала ее от и до, оставив округлые барханчики там, где раньше были правильные углы, и разбросав среди скудных кактусов вещи: вот валяется стул, вот из пыли торчит погнутый флагшток, вот алюминиевые банки…

Не пройди здесь внезапный смерч, все бы стояло на месте.

Энди задается вопросом, как ураган пережили остальные местные и уцелела ли теплица Стивена.

Вымотанная и уже почти трезвая, Энди стягивает с себя футболку с длинным рукавом, чтобы прикрыть голову Руби, защитить той глаза и рот от висящего в воздухе песка и падающих камней, и лишь потом разрешает дочке выйти из пикапа. Сама подходит к трейлеру в ожидании, когда включатся прожекторы, реагирующие на движение.

Они не срабатывают, и Энди останавливается.

Перебои с электричеством?

Такого не может быть: она оставила свет в трейлере включенным, и он по-прежнему горит и в гостиной, и в комнате Руби.

Из дверного проема пробивается яркая полоса, на пороге намело песчаную дюну.

Я же закрыла дверь, я заперла ее, я точно помню, потому что всегда, черт возьми, запираю!

Энди велит дочке молчать и ступать потише, отводит ее обратно к пикапу, открывает пассажирскую дверцу и помогает Руби забраться в салон. Энди сама толком не может понять, почему сегодня не взяла пистолет, но ведь под передним сиденьем лежит еще «смит-вессон».

А чего здесь понимать? Ты просто не желала, чтобы пистолет мешался, создавал неудобства: вдруг Люк к тебе потянется? Вдруг приобнимет? Ты ведь этого и хотела.

Энди переводит взгляд на трейлер, держа увесистый пистолет возле глаз и высматривая движение, выжидая, что кто-то или что-то кинется на нее. Медленно, осторожно, почти ползком подбирается поближе, но не успевает обойти автодом, как оказывается в пятне ослепительного белого света.

Чьи-то фары…

Люк.

Он подъезжает к трейлеру и выпрыгивает из машины, а когда видит, что Энди держит на взводе пистолет, достает один из своих.

Они работают в команде.

Энди огибает трейлер, а Люк поднимается по ступенькам и вламывается в проем – через тонкие стены она слышит, как он ходит по ее крошечному дому, ногой распахивая двери, проверяя санузлы.

Через пять минут он зовет ее: все чисто, все в порядке.

Нет, не совсем в порядке.

Энди заходит в трейлер и видит последствия бури, ущерб, весь песок, вихрем влетевший в открытую дверь и осевший в кухне, навалившийся вокруг телевизора и припорошивший ковер, словно свежевыпавший снег.

Но Энди не может убедить себя, что буря и какой-то там ветер способны выдвинуть ящики, перевернуть платяные шкафы и достать из-под кроватей старые коробки, привезенные из Техаса. Это не ураган тронул камеры наблюдения, оборвал провода, размолотил ноутбук и большой детектор молний в гостиной.

Любой дурак понял бы, что здесь орудовал человек.

Энди стоит посреди разрухи, борясь со слезами, затем швыряет пистолет на диван, который словно распороли ножами. Люк идет забирать из пикапа Руби, приносит ее в трейлер и, еще раз проверив детскую, разрешает девочке войти туда и поискать любимые вещи.

Заодно он возвращает футболку Энди, и та вдруг осознает, что все это время стояла в одном только спортивном бралетте – руки, плечи голые, ничто не скрывает шрамов.

Люк смотрит на них молча, а Энди натягивает футболку. Заглянув к дочке и убедившись, что у той все хорошо, она возвращается в гостиную, где Люк подбирает с пола вещи, чинит стулья и ищет веник, чтобы убрать песок. Энди останавливает соседа и крепко сжимает его руки.

– Знаешь, можно сказать, что молния ударила в меня дважды, – говорит она. – В первый раз – на следующий день после моего двадцатишестилетия. Мы были на школьном стадионе, а где-то далеко разразилась гроза – совершенно дикая ситуация, вот как сегодня. Я не видела на небе ни облачка, ни капельки дождя. И все же в меня попал разряд. Я умерла, я истекала кровью, от меня шел дым… Меня реанимировали, вернули с того света. Все назвали это чудом. Второй эпизод случился довольно скоро, пока я восстанавливалась, вернее, пыталась восстановиться. Я влюбилась в своего спасителя, который обо мне заботился. Но я боялась каждого шороха, чувствовала себя разбитой. И он, наверное, тоже, только по-другому. Я не могу и не хочу винить его одного за то, что между нами произошло, однако считаю, что он не должен был кое-что у меня отбирать.

Она берет ладонь Люка и кладет себе на плечо, чтобы он ощутил, дотронулся до веточек «цветов молнии». Всего на мгновение – он и глазом моргнуть не успел, как Энди отвела его руку.

– Зато он подарил мне Руби – мое чудо, – и я боюсь, что он хочет вернуть нас обеих.

Энди бросается Люку на грудь и плачет.

На уборку трейлера уходит почти три дня, и, хотя Люк предлагает Энди и Руби ночевать у него в автодоме, Энди отказывается.

Поэтому он сам спит на ее подержанном диване, спрятав оба пистолета между подушками, чтобы в любой момент достать.

Еще он вместе с Уэйленом ездит в Ахо проверять те немногие места, где сдают комнаты, – отель с конференц-залом и «Марин мотель», а заодно фотографирует все машины, пикапы и трейлеры с номерами других штатов. Люк не хочет пробивать номера через старых знакомых в полиции, но Уэйлен говорит, что они со Стивеном займутся этим сами.

Энди отправляется с дочкой за мороженым и пытается объяснить, что происходит. Однако Руби интересует только один вопрос: они опять уезжают? Энди говорит, что пока не знает.

Вообще не знает.

Разобравшись с мужской работой по дому, Люк наконец спрашивает о Максе и шрамах.

Разговаривают, когда Руби уже спит, но из трейлера не выходят, потому что Энди невыносимо опять оказаться под открытым небом. А еще ей не хочется выпускать малышку из поля зрения ни на ночь, ни даже на часок-другой, поэтому она держит дверь детской чуть приоткрытой, а на полу в коридоре ставит лампу, слегка подсвечивающую силуэт Руби на кровати и Чили, свернувшуюся в изножье.

Заказать новую систему безопасности не успели, да у Энди и не хватило бы на нее денег. Хотя Люк и Чили постоянно рядом – и слава богу, Энди чувствует себя как никогда незащищенной. Она рада помощи Люка, такой нужной в последние двое суток, однако ехать обратно в Техас и встречаться с Максом и Итаном очень не хочется. Не видеть бы их, никого не видеть.

Поэтому она просто рассказывает о том, как в нее ударила молния.

– От меня шло сияние, – признаётся Энди. – Наверное, целыми месяцами я излучала такое странное свечение, темно-лиловое, как у ультрафиолетовых ламп. Словно внутри меня остался заряд от молнии и пытался вырваться наружу.

– Такое вообще возможно? – качает головой Люк.

– Не знаю, – пожимает плечами она. – Вероятно, нет. Но я видела. И Руби тоже, даже клянется, что помнит что-то подобное.

– Звучит…

– Как? – устало, с горечью смеется Энди. – Странно? Ужасно?

– Нет, – отвечает Люк. – Красиво. Волшебно.

– Раньше мне постоянно это талдычили. Я выжила – это чудо. Я сама – тоже чудо, – вздыхает она, глядя на руки. – Ты когда-нибудь слышал об экспериментах Бенджамина Франклина? – Собеседник мотает головой. – Его тоже интересовала природа молний, и он был одним из первых, кто ее изучал. У него имелся всего лишь громоотвод и пара металлических колокольчиков – Франклин соорудил из них нехитрое приспособление и благодаря ему разобрался, как устроено электричество, ток и проводимость. Он вывел громоотвод на крышу и подсоединил к нему колокольчик, а почти вплотную установил другой, провода от которого уходили в землю. Когда отрицательно заряженные грозовые облака наэлектризовывали громоотвод, а вслед за ним и колокольчик, тот притягивался ко второму, положительно заряженному. Они в итоге звенели, и так Франклин понимал, что скоро будет буря.

– Один из первых охотников за бурями, – комментирует Люк.

– Именно. Люди изучают молнию больше двухсот лет. Но она завораживает и пугает нас гораздо дольше. Люди поклонялись ей, обожествляли ее, слагали мифы и легенды – лишь бы объяснить и понять. Но знаем мы совсем мало. – Энди медленно, неохотно закатывает рукава, обнажая упругую кожу, покрытую «цветами молнии». – Эти ожоги называются фигурами Лихтенберга и должны проходить через день-два после удара. А мои никуда не делись. Так и остались. Будто татуировки, разрисовали меня на всю жизнь. Постоянное напоминание о случившемся. Очередное чудо.

Люк разглядывает ветвящиеся фракталы на ее коже и наклоняется почти вплотную, чтобы рассмотреть получше. Энди в какой-то момент не выдерживает и спускает рукав.

– После удара у меня возникли странные жуткие симптомы; врачи не верили, отказывались ставить внятный диагноз. Они многого не могли объяснить, а что-то лишь начинали понимать. Я ведь такая не одна. У людей, выживших после удара молнии, появляются затяжные болезни. Как правило, нам ставят синдром хронической усталости, длительный постковидный синдром или какое-нибудь плохо изученное расстройство, вызванное внешними факторами, – так было у Беллы. Нам твердят, что болезнь лишь у нас в голове.

– А как на самом деле?

– И так, и не так. Пойди разбери. – Энди косится в сторону комнаты Руби, крошечный силуэт девочки притягивает взгляд как магнит. – Еще до Нью-Корнелии я познакомилась со Стивеном. Он тоже выживший, как и я. До удара молнии у него уровень интеллекта был чуть больше ста, среднестатистический уровень. А сейчас его способности и таланты даже невозможно оценить, невозможно описать мир таким, каким он его видит. Мне кажется, молния перепрошила ему и тело, и душу. – Ей не нравится делиться секретами друга, и у нее нет на это права, но она чувствует, куда ветер дует, и хочет, чтобы Люк ее понял. – То, что с ним, со всеми нами случилось, нельзя свести к медицинскому диагнозу или списку соматических симптомов. Смотри, вот у меня есть шрамы – они не в голове, они прямо на коже, настоящие, я касаюсь их каждый день, хотя никто не способен объяснить, почему они не исчезли. Музыка Стивена, его математические способности, мои отметины… Знаешь, я трогаю часы, и они перестают нормально работать. Как будто… как будто мы тоже колокольчики Франклина. Поймали нечто необычное, что до сих пор в нас искрит.

– Молния рвется наружу.

– Да. Она угодила в нас и переделала.

– Я знал, что ты особенная, не такая, как все. – Люк берет ее за руку и задерживает ее ладонь в своей.

«Не только я», – думает Энди, даже не пытаясь скрыть горечь.

– Да, Макс тоже так говорил. Он был на том поле, видел все.

– Прости, я не хотел задеть. Не хотел повторять его слова. – Люк виновато сжимает ее руку. – Стивен тоже его знал?

– Знал, – кивает Энди. – Он был в Техасе вместе с другими выжившими. Мы организовали сообщество, группу поддержки для таких же бедолаг. Клуб «Черный свет». – Она берет в кулак висящий на шее фульгуритовый кулон. – Нам лишь хотелось понять, что с нами происходит, научиться с этим жить. Нам нужно было место, где не придется никому ничего объяснять, ни перед кем оправдываться и защищаться – сколько ж можно-то? Вот так все и начиналось.

– Но?

– Максу не нравилось, что он выбивается из наших рядов. Думаю, он был бы рад сам подставиться под молнию, чтобы тоже заполучить небесную искру. – Энди колеблется. – Стыдно признаться… В Техасе я сблизилась с парнем по имени Итан, тоже выжившим. А потом на него напали, избили до состояния комы.

– Боже, и где он сейчас?

– Семья увезла его на Восток. Ни его, ни Макса я с тех времен не видела.

Энди решительно не хочет признаваться, что ни разу даже не пыталась связаться с Итаном, чтобы выяснить, поправился ли он. Просто бросила и его, и Макса – всех, чтобы защититься самой и спасти Руби.

Люк обводит глазами трейлер: следов вторжения почти не осталось, однако что-то чужое еще висит в воздухе, как запах дождя перед грозой.

– Так это он пришел сюда с обыском? Макс? Твой продавец громоотводов?

Энди представляет, как темная фигура роется в ее вещах, поджидает ее здесь, в темноте.

– Думаю, да. А кто еще? Стивен знает, что меня давно ищут, даже расспрашивают других выживших в группе поддержки. Макс до сих пор хочет вернуть меня, а еще больше – дочку.

– И что нам делать с этим Максом?

– Я планирую уехать. Просто не могу больше здесь оставаться.

– Ладно, – улыбается Люк, – хорошо, тогда мы завтра уедем.

– Не мы, а только я и Руби. – Энди сжимает его руку.

– Нет уж, это глупо и опасно. – Он явно обижен. – Если Макс нашел вас сейчас, то найдет и потом. Тебе лучше противостоять ему не в одиночку, – Люк пытается перехватить ее взгляд, – а с другом.

– Очень ценю твою поддержку, правда. Но мне неудобно тебя утруждать. Это слишком.

– Я бывший полицейский, Энди. Вся моя работа, вся моя ответственность состояла в том, чтобы рисковать ради спасения людей.

– Вот и мы рискуем, чтобы спастись. Пойми, мы уже давно в бегах. Я многому успела научиться. – Она считает, что посвятила все последние годы одному только выживанию в экстремальных условиях. – Ты не знаешь, на что способен Макс. Да и я тоже не знаю. – Энди обводит рукой комнату: – Это ведь, наверное, только начало.

Люк отрешенно кивает, будто слушает, но не слышит. Энди понимает, что он тоже все решил – его глаза потемнели, взгляд сделался жестким, каким она его никогда не видела.

Вы знакомы всего-то пару недель, у него припасены еще тысячи взглядов, которых ты никогда не видела.

– С другой стороны, он тоже не в курсе, на что я способен, – возражает наконец Люк, резко встает, подходит к двери и распахивает ее в ночную пустыню. Энди отшатывается от темноты, от неба, от россыпи звезд в проеме, точь-в-точь как у Руби на потолке.

– Нас с напарником вызвали на стрельбу в заброшенном многоквартирном доме, и мы почти сразу же друг друга потеряли, – рассказывает Люк, все еще стоя к Энди спиной. – Глупо, да? Тестостерон бурлит, хочется киношных погонь, поимки особо опасного преступника – героизма. Не успел опомниться, уже бегу, перепрыгивая через ступеньку, и вдруг из открытой наверху двери в меня палят. – Он резко приседает. – Ну и я… среагировал. Прицелился в центр и стрелял, пока на той стороне все не стихло. Я ничего не видел, да и не смотрел толком, не оборачивался, хотя нас вообще-то учили глядеть в оба. Действовал на инстинктах, на автопилоте, и мне было дико страшно. Потом выяснилось, что я выстрелил в Мэтта Монро, в своего напарника. Ему было тридцать один, и за два месяца до того случая у него родился ребенок.

Люк по-прежнему смотрит в пустыню, однако видит там не песок и не кактусы.

– Я смертельно ранил его, но он чудом выжил, и у нас началось внутреннее расследование с анализом гильз, пуль, траекторий… Полгода ковырялись. Я, конечно, сказал, что в меня стреляли и я не видел кто, – так себе отговорка, тем более что преступника мы не нашли. Моих объяснений хватило, чтобы меня оправдать. Все твердили, что мне несказанно повезло, что Мэтт выжил каким-то чудом… – Люк поворачивается и понимающе глядит на Энди. – Предложили уладить дело без суда, но никто в нем нормально не разобрался, а я, несмотря ни на что, чувствовал себя виноватым. Поэтому под шумок уволился. Просто не знал, как еще поступить.

– Мне очень жаль, – вздыхает Энди, встает и подходит к нему.

– До той ночи я пистолет в руки брал от силы два раза, а потом, видишь, попал в напарника и друга. А ведь даже сомневался, что вообще смогу нажать на курок, – перед этой дилеммой рано или поздно встает каждый полицейский. В тот момент я делал то, что должен был, чему меня учили. Получился кошмар, но я знаю, что смогу выстрелить снова. – Люк наконец разворачивается к Энди. – Обещаю, я не позволю ни тому мужику, ни кому-то еще обидеть вас с Руби. Только через мой труп.

– С него станется, – хмыкает она, и Люк прижимает ее к себе.

– Ну-ну, пусть попробует, – грозит он и так крепко обнимает Энди, что ей трудно дышать, но она не сопротивляется.

Пока Линнея три-четыре часа без перерыва просматривает видео на ускоренной перемотке, Рио читает отчеты коронеров и судмедэкспертов, описания мест преступлений, запротоколированные приехавшими на вызов полицейскими, и характеристики, составленные командами ОПА–5. Затем напарники собираются в комнате Линнеи в отеле, а там сидят перед нагревшимся экраном «Алисы» и дают той голосовые команды, лакомясь едой из ближайшего ресторана. Разговор с ноутбуком – вот странность – до боли похож на общение с живым человеком, другим сыщиком, который никогда не мешкает, не колеблется и не сомневается.

Алгоритмы ИИ, словно прожорливый зверь, проглатывали запросы напарников, тщательно пережевывали, а затем выплевывали отсортированные данные.

«Алиса» находит первую возможную ниточку. Всего за два дня.

Линнея обнаруживает следующую.

Зацепка оказалась погребена под ворохом информации в соцсетях первой, самой молодой жертвы, Уинн Чу, – в посте годичной давности и истории поиска на маркетплейсе.

Ключевые слова: книга, украшения, фульгурит.

Ниточка протянулась к старшей жертве, Кайле Маккьюн.

– Ладно, – выдыхает Рио, – давай еще раз.

Линнея тычет в какую-то кнопку.

– Осенью 2024-го, меньше чем за год до того, как Уинн нашли на заброшенной заправке близ Суортмора, девушка читает книгу «Твое сердце – звезда», популярный роман в жанре фэнтези. Мои девочки тоже ее любят. – Линнея вспоминает, как те передавали друг другу книжку – одну из немногих общих вещей, за которую дочки не дрались. – Про влюбленных монстров или что-то в таком духе. По ней еще хотели снимать крупнобюджетный сериал.

– И сняли?

– Похоже, нет, но какое-то время книга была дико популярна: по ней и фанфики писали, и косплеи устраивали, и тиктоки снимали, и чего только не делали. Один из персонажей носил узнаваемый кулон, «Слезы Дюраля», и «Алиса» обнаружила, что Уинн искала в интернете такой же. Наверное, хотела себе мерч из книжки.

– Как и тысячи других фанатов, – говорит Рио, глядя в экран. – А Маккьюн здесь при чем?

– Она ответила Уинн в публичных комментариях частного интернет-магазина, где продают украшения ручной работы. Еще несколько дней девушки переписывались в личке. У нас этих сообщений нет: они зашифрованы, а платформа из тех занудных, которые очень не любят делиться персональными данными пользователей даже по требованию суда или ордеру. Рано или поздно мы ее хозяев заставим.

– Однако у нас нет информации, что обе девушки делали покупки на том сайте, – замечает Рио, и в его глазах отражаются мелькающие на дисплее строчки текста. – В метаданных пусто. И насколько нам известно, ни та, ни другая не владели тем интернет-магазином.

– Зато у нас есть вот что.

Среди коллажа из фотографий в соцсети Кайлы Линнея выбирает одну, выложенную за три недели до исчезновения девушки: Кайла стоит среди сотрудников клиники, где работает ассистентом врача, – все отмечают чей-то день рождения или еще какой праздник. Огромный белый торт из недорогой сетевой кондитерской «Костко», украшенный яркими кремовыми цветами. Уставшие шарики.

Линнея просит «Алису» взять в красный кружочек шею Кайлы, чтобы показать… украшение – серебряную цепочку с кулоном в виде отполированного камня или минерала, испещренного прозрачными маленькими пузырьками, похожими на застывшие слезинки. Затем Линнея открывает фотографии, сделанные в туалете в кемпинге, где и нашли Кайлу, – тело привалено к бетонной стене, по которой, словно черные ангельские крылья, разбегаются выжженные узоры. Снимок до сих пор шокирует, пугает, но Линнею сейчас интересует только горло жертвы, и она выводит на экран еще одно изображение, с аутопсии, а с ним и список вещей, которые были на трупе.

Никакого кулона. Пропал.

– Кулон сделан из фульгурита, – поясняет Линнея, – этот минерал часто называют окаменевшей молнией. У Кайлы, похоже, был из спекшегося песка – такой появляется, когда разряд попадает в землю на пляже или в пустыне.

– Никогда не слышал. А что… красивый.

– Пожалуй. Фульгуриты встречаются по всему миру, но не слишком часто. – По экрану пробегают новые строчки. – Бывают двух типов: из камня и из песка, и оба получаются от удара молнии. По сути, это натуральное стекло, при нагревании превращающееся в мощный магнит. Размеры и формы самые разнообразные, зависят от разряда и от поверхности, куда попадет разряд. Некоторые люди наделяют фульгурит всякими волшебными свойствами, якобы он очищает от скверны и тому подобное.

Линнея просматривает уйму изображений минерала, показанных на экране, и они меняются, подстраиваясь под ее слова, будто искусственный интеллект все слышит. Бесконечная лента картинок.

– Вот камушек из Флориды, он длиной почти шестнадцать футов. – Линнея показывает на очередную зернистую фотографию. – А вот этот похож на фрактал, вон, с веточками.

Почти точь-в-точь как кружевные черные крылья Кайлы, как Мировое дерево Рио, как электрические отметины-перышки на теле Эбби.

Линнея давно заметила: ожоги на жертвах похожи на следы от настоящего удара молнии – на имитацию фигур Лихтенберга, что Линнея сфотографировала на руках Эбби и слишком поспешно списала на посмертные шрамы от какого-то непонятного шокера или другого оружия, которым серийник обездвиживал девушек. Зато теперь Линнея знает, что чудны́е красивые узоры – на самом деле послание для самого преступника.

Способ убийства – показушный, узнаваемый, ни на что не похожий… ритуальный.

УЦМ. Убийца «цветов молнии».

Прямо перед ними – важная закономерность, взаимосвязь, огненная татуировка на коже каждой девушки, чтобы весь мир видел.

Но ты увидела слишком поздно, Линнея, не то, что раньше. Может, ты просто не хотела. А может, тебе слабо́.

Слепое пятно, которого прежде не было.

Рио теперь тоже замечает закономерность и, наверное, приходит к той же мысли.

– Ладно, допустим, что эти следы якобы от молнии действительно что-то значат: они своеобразное клеймо. Но тогда мы возвращаемся к украшениям, вернее, к их отсутствию. – Адан вдумчиво рассортировал найденные улики и помнит их не хуже напарницы. – На Уинн Чу их не было.

– Может, это тоже часть его почерка? Он берет трофей, сувенир? – Линнея прокручивает экран обратно к фото, где на шее Кайлы загадочный пропавший кулон. – Нам понадобятся люди Швайгера, чтобы еще раз съездить к родственникам Уинн, проверить, была ли у нее такая вещица и не лежит ли та, забытая, в шкатулке с украшениями.

Нужно снова пересмотреть все фотографии и досье жертв, всю информацию о местах преступлений – вдруг где-то всплывет фульгурит? Пусть тогда «Алиса» сравнит изображения и видео с каждой камеры. Линнее надо точно знать, правда ли кулон – зацепка. Должен он быть на жертве или нет?

– Уинн специально искала такое украшение. Может, в подарок особенному человеку? Или, наоборот, себе? Вдруг у нее был воздыхатель, который захотел купить ей презент, и она выбрала кулон?

Вопросы повисают в воздухе. Не исключено, что преступник искал жертв через сайты знакомств. Уже подтвердилось, что некоторые из убитых и вправду время от времени ими пользовались, однако ни «Алиса», ни Линнея не нашли никаких фактов, общих для всех.

– Этот уникальный кулон упоминался в книге, которую любила Уинн.

Книга. Украшение. Фульгурит.

Фигуры Лихтенберга.

Есть в книге нечто такое, что царапает Линнею, почти как очередной до боли знакомый призрак… и вот, вот он наконец-то шепчет Линнее на ухо, показывает туманный образ, который она никак не может вспомнить. Или это просто побочка после отмены лекарств. Как и в случае с кулоном, нужно пересмотреть все собранные данные и улики, в очередной – второй, третий, четвертый – раз съездить к родственникам и друзьям погибших и проверить, что и у остальных девушек, включая Эбби, тоже была та книжка, – может, пылится на полке или уже сдана в библиотеку. Линнее придется прочитать ее от корки до корки, хотя и сложно представить, что в тексте найдется нечто полезное.

Но если книжка была дико популярна, вдруг все жертвы паслись на одном фанатском сайте или в группе?

Фульгурит. Украшение. Книга.

Какой-нибудь… фанклуб?

– Слушай, а что там у нас по этому сайту? По магазину? – спрашивает Линнея.

– Зарегистрирован на пользователя с ником ГрозовойВорон20, – повторяет Рио. – Тот продавал изделия из фульгурита: кулоны, кольца и просто отполированные минералы. Баночки всякие. Товар, похоже, доставляют из Оклахомы, вернее, доставляли, потому что магазин уже толком не работает. Триста отзывов, последний выложен десять месяцев назад. Тчк.

Здесь что-то нечисто, явно нечисто. Линнея просит «Алису» найти все доступные сведения о продавце под ником ГрозовойВорон20 и ждет ответа, а на экране высвечивается карта страны и распускаются разноцветные розы – целое поле, где точки и линии соединяются в причудливые лепестки. Линнея почти чувствует, почти видит блестящую ниточку, фрактальный узор, такой же тонкий и эфемерный, как сама молния, которая всего на одно яркое, ослепительное, страшное мгновение объединила всех жертв серийника.

Нет, теперь уже не на мгновение, а навсегда.

Фульгурит. Украшение. Книга.

Фигуры Лихтенберга и молния.

Мировое дерево.

Клуб?

Линнея проговаривает вслух фразу за фразой, какие-то сразу отметает, а какие-то переформулирует, глядя, как по ее команде на дисплее меняются данные.

Рио придвигается ближе, теперь напарники сидят плечом к плечу.

Какие-то поиски Линнея уже проводила, но не так систематично, не в таком порядке: ведь язык – это тоже закономерность, и хотя ноутбук Швайгера стерпит любой запрос и предоставит почти всю доступную информацию, он не всесилен. Компьютер не способен мыслить, хаотично экстраполировать, проявлять инициативу и испытывать эмоции. Пусть его сложно отвлечь на какую-то ерунду, но и творческих порывов от него ждать бесполезно.

Фульгурит. Украшение. Книга.

Нет… нет…

Книга. Украшение. Фульгурит.

Фигуры Лихтенберга. Молния.

ГрозовойВорон20, украшения, фульгурит, фигуры Лихтенберга, молния…

ГрозовойВорон20, фульгурит, фигуры Лихтенберга, удар молнии…

ГрозовойВорон20, фигуры Лихтенберга, жертвы удара молнии…

Фигуры Лихтенберга и выжившие после удара молнии…

Эврика.

Энди просыпается первой и выскальзывает из жаркой постели и спутанных простыней, стоит голая и беззащитная в предрассветном сумраке. Ее видит только Чили: поднимает крупную башку с пола, когда Энди осторожно ее огибает. Собака порывается встать и пойти за Энди, но та не дает – ласково треплет ее по бокам, зарывая руку в плотную шерсть.

Зеркал в комнате нет, да и пока слишком темно, чтобы увидеть отражение в маленьких окнах, занавешенных шторами. В кромешной тьме Энди никто не разглядит – и слава богу, так даже лучше.

От меня шло сияние, словно внутри остался заряд от молнии и пытался вырваться наружу.

Сейчас никакого сияния нет – исчезло, поэтому сложно поверить, что оно не плод больного воображения. Даже по прошествии стольких лет тяжело разобраться, что случилось на самом деле, а что привиделось, – может, Энди сама нафантазировала, а может, Макс так погряз во лжи и инсинуациях, что начал замечать странности, каких и в помине не было.

Энди натягивает футболку, шорты и кроссовки и бесшумно осматривает трейлер. Пусть с Люком и Чили она чувствует себя гораздо спокойнее, все равно разок-другой проверяет автодом, потом заходит к Руби и останавливается рядом с кроватью, глядя, как дочка спит. Со времен Техаса Энди ни разу не проводила ночь с мужчиной, а потому отвыкла делить постель с кем-то, кроме Руби. Вчера было так непривычно ощущать рядом куда больший вес, к которому влечет, как магнитом. Вес надежд, ожиданий и страхов. Слышать чужое дыхание – совсем близко, интимно. Люк оказался терпеливым, милым и воспитанным. Постарался занять меньше места на узкой кровати в тесном трейлере, даже собирался опять переночевать на диване, но Энди позволила остаться с ней. Она этого хотела.

И все же странно было просыпаться наутро рядом с Люком так близко, что слышишь в его голой груди сердцебиение. Энди много лет боялась открытого неба, но за последние годы, проведенные в Аризоне, научилась любить бескрайний простор и широту. Просто когда живешь в четырех стенах и прокручиваешь в голове невеселые мысли, мир тоже съеживается, скукоживается до размеров маленького трейлера, где ни для кого и ни для чего нового нет места.

Энди целует дочку в лоб и возвращается к себе. Хотя прогноз обещает переменную облачность, солнце и жару, она все равно цепляет на ремень шорт почти разряженный детектор молний. Еще она убирает в поясную сумку пистолет «зиг» и поправляет его на талии, чтобы в любой момент выхватить.

Напоследок смотрит на Люка, запутавшегося в простынях на их кровати – общей, по крайней мере, на одну ночь, – и тихонько удаляется.

Живя в Вирджинии, еще до удара молнии, Энди часто бегала.

Потом у нее появился страх перед открытым небом, и она бросила эту привычку. Зато приехав сюда, снова к ней вернулась, поначалу только в ясные жаркие дни, когда все, наоборот, стараются спрятаться в тень.

Бегать по утреннему холодку опасно: могут напасть змеи. Правда, Энди взяла пистолет – не столько из-за рептилий, сколько по другой причине.

Начинает неспешно, держит темп, направляясь к электростанции. Слева этакой пылинкой, зажженной спичкой, кончиком сигареты горит солнце. Рассвет в пустыне всегда скромный – забрезжит крошечный огонек, а потом несется вверх целым фейерверком, окрашивая небо в сочные цвета.

Энди бежит в предутреннем сумраке, чувствуя, как в коленях отдается твердая земля, бьет по напряженным суставам. Пекла еще нет, но Энди, не преодолев и мили, уже вспотела – а массивные кремниевые панели чернеют где-то впереди, тоже в ожидании солнца.

С парковки у электростанции трейлера не видно; здесь земля поднимается небольшим барханом, как костяшка на сжатом кулаке. Преодолевать его непросто: задыхаешься, сбиваешь ноги, устаешь, и надо притормозить, а лучше перейти на шаг, чтобы взобраться выше, еще выше.

Когда-то Энди боялась, что от скопившейся в панелях энергии у нее сработает детектор молний, но за все время, что она сюда приходила, такого ни разу не случалось. На станции пахнет ржавчиной, металлом и чем-то электрическим, стоит ровный гул тока. Не приблизившись вплотную, Энди огибает ее и бежит дальше, мимо карнегий и ункарий – через креозоты, фукьерии и сферальции.

Справа раскинулся Ахо, редкие дома тонут в темноте, и Энди вдруг решает взобраться на дорогу к карьеру, минуя хвостохранилища и поднимаясь на самую верхушку горы – навстречу встающему солнцу.

На смотровой площадке она оказывается не одна.

У перил, где они с Люком стояли несколько дней назад, ее встречают блестящие глаза трех пятнистых койотов. Два золотистых зверя и третий серый, покрупнее, все тощие, дикие; сидят, словно тоже ждут солнца, и смотрят на нее без всякого страха или беспокойства.

Энди останавливается, тяжело и шумно дыша. Она не слышала, чтобы койоты охотились на людей, но ей странно, что они сидят на смотровой площадке, поэтому лучше держать руку на убранном в сумку пистолете – на всякий случай. Животные переглядываются, и серый вдруг выводит протяжную руладу – песнь койота, а его сородичи присоединяются. Лай и вой сливаются в хор, отдающийся от стен карьера, отчего кажется, будто зверей целая дюжина, сотня, будто они везде, со всех сторон. Отраженная отвесными скалами, дикая песнь вечным отзвуком летит по пустыне до самых гор и дальше.

Солнце поднимается, озаряет небо, разгоняет тени, а вместе с ними и койотов. Внезапно воцаряется тишина: троица прокрадывается вдоль забора и исчезает в сгустках сумрака, до которых свет еще не добрался.

Энди опять остается одна. Стоит какое-то время, пока солнце пригревает ей лицо.

Позже Энди идет домой – гораздо медленнее, чем бежала на карьер, – прокручивая в голове варианты, как бы помягче сообщить остальным, что она уезжает вместе с Руби.

Белла поймет. Она уже насмотрелась, как люди переселяются в Нью-Корнелию, но быстро сбегают, и советовала Энди поступить так же – правда, обе не ожидали, что отъезд Энди будет таким. Скажет ли подруга что-то о Люке? Они ведь покидают пустыню вместе, втроем.

После стольких лет тотального недоверия Энди вдруг надумала опять пуститься наутек, на этот раз с мужчиной, с которым и познакомиться-то толком не успела. С Итаном она еще колебалась, и поэтому его чуть не убили. Мешкала и с Максом, и поэтому чуть не убили ее. Но тогда все было по-другому. Сейчас не так. И она уже не та.

До трейлера идти еще двадцать минут, а краем глаза Энди видит, что навстречу летит плотное облако пыли: по пустыне, подпрыгивая на ухабах, несется легковушка. Энди сразу узнает старенькую «Короллу» Стивена, которую тот обычно держит между своими одинаковыми трейлерами, накрыв брезентом. Друг нечасто выбирается за пределы Нью-Корнелии, а за руль садится и того реже.

При виде автомобиля Энди снова впадает в панику, как в ночь урагана. Ведь есть лишь одна причина, почему Стивен может вот так стремительно мчаться по пустыне на машине.

Только не это, нет, нет!..

Энди бежит навстречу трусцой, потом несется уже во весь опор и останавливается почти лоб в лоб с авто, когда в лицо ей ударяет поднятый в воздух песок.

Нет… нет…

– Что стряслось? – орет Энди в открытое окно, чувствуя, как страх поднимается вместе со столбиком термометра на утренней жаре. Стивен тоже бледный и перепуганный, и она ужасается еще больше.

– Мы тебе звонили, но ты не взяла телефон.

И правда: она оставила его в трейлере, решив прихватить вместо него пистолет.

Нет… нет… нет.

Люк обещал, что все будет хорошо, что они останутся лишь на одну ночь, а потом уберутся отсюда подобру-поздорову. А ей так хотелось в это верить…

– Макс? – выдыхает она. – Что-то с Руби? С Люком? Что, черт возьми, случилось?!

– Нет, не с ними, – мотает головой Стивен. – С Беллой.

Белла кашляет кровью.

Стоит ей вдохнуть или выдохнуть, как на губах остается ярко-алое пятно, словно бутон в уголках рта. И все же она пока дышит.

Когда Энди и Стивен добираются до трейлера, рядом уже сидят Эрвин и Уэйлен. Телефона у Беллы нет, если не считать того, который ей купила Энди; он хранится в коробке на улице на случай экстренных вызовов – вот как сейчас или если что-то случится с Руби. Белла, должно быть, босиком доковыляла до него и позвонила Эрвину, а потом так и рухнула на землю рядом с летним душем.

Выглядит такой маленькой, хрупкой…

– Плохи дела, – то и дело повторяет Уэйлен. – Плохи наши дела.

– Не понимаю, что с ней случилось, – добавляет Эрвин. – На что такая реакция?

По крайней мере, не было ни нападения, ни ограбления, чего Энди боялась всю дорогу.

– Плевать, надо срочно везти ее в больницу.

– Ты ведь знаешь, Энди, ей бы этого не хотелось, – робко возражает Эрвин.

Энди действительно знает, а еще знает, что найти в окру́ге врачей – задачка не из легких. Старая больница Ахо давно закрыта и разрушена, от нее остались лишь руины, продуваемый насквозь каркас на холме выше городской площади. Есть еще в Каса-Гранде, но туда ехать аж сто миль, а поближе – в резервации в Селлсе, в семидесяти милях. Впрочем, в Ахо работает на удивление приличная клиника «Дезерт Сенита Комьюнити», куда ходят в основном пенсионеры, но, если Белле и вправду очень плохо, ее надо транспортировать вертолетом в Каса-Гранде, а то и в Тусон.

– Я сейчас же отвезу ее в клинику, – непререкаемым тоном заявляет Энди и поворачивается к Стивену: – Идите с Эрвином ко мне, принесите мой телефон и кошелек. Приведите Руби. И предупредите Люка, что я уехала. Я ему позже перезвоню.

– Давай я с тобой поеду, – предлагает Стивен. – Ни к чему тебе одной.

– Не нужно; пожалуйста, приведи Руби, встретимся у оврага к западу отсюда. У восьмого указателя.

Энди знает, что Стивен и Эрвин могут взять из автодома все что угодно, оттуда выехать из Нью-Корнелии и встретиться с ней по дороге к «Дезерт Сените» в Ахо.

– Дай ключи, возьму твою машину, – говорит Энди, но не успевает закончить фразу, как Стивен открывает рот, чтобы что-то сказать. Энди не дает ему этого сделать и обращается к Уэйлену: – Поможешь поднять ее? Только осторожнее.

Энди присаживается на корточки рядом с Беллой – у той подрагивают веки, словно крылья голубянки, полупрозрачные, как паутинка. Такие бабочки порхают в пустыне, блестя гладкими чешуйками.

– Мы отвезем тебя к врачу.

– Mija… – шепчет Белла, выкашливая кровь.

Энди вытирает слезы и со своих глаз, и со щек подруги и поднимает ту с земли.

Он просто лежит, потому что не любит спать; впрочем, просто закрывать глаза тоже не любит.

Не любит те образы, что встают перед ним, все то, что он натворил.

Когда он вот так лежит в тишине, то ощущает сердцебиение. От каждого удара в сердечной мышце проскакивает искра, крошечный разряд. Каждая кровяная клетка – это маленький электрод. Никто не задумывается, что мы все живем благодаря молнии. Мы все живем в грозе, которую сами же создали.

Бежать некуда: кое-где дождь идет каждый день. Те, в кого ударила молния, начинают страшиться ее до самой смерти, а он, наоборот, хочет ее увидеть, ждет – он ей поклоняется.

Я сезон дождей.

В глубине души ему стыдно за себя нынешнего, за того, в кого он превращается; теперь он способен себя контролировать не лучше, чем молнию в небе. Есть лишь один человек, способный его обуздать.

Она.

Я сезон дождей.

Я заберу крылья сияющего ангела.

Я сам – сияние, свет и ярость.

Он хаос, божество, сеющее на своем пути смерть и разрушение.

Ему пока удается держаться только благодаря принесенным жертвам, но она уж точно возвысит его, осветит ему путь, и он полетит на ее крыльях к самым звездам и даже дальше.

Он встает и выходит на улицу, где сияют звезды на юго-западе, а высокое-высокое небо пока чистое и бескрайнее – ненадолго.

Я сезон дождей.

И он на месте.

Линнея знает: уже с первых минут телефонного разговора Дэн поймет, что она бросила пить лекарства.

И дело даже не в том, скажет она что-то или, наоборот, промолчит, просто когда живешь и спишь с человеком почти двадцать лет, строишь с ним семью и быт, то невольно настраиваешься на его волну. Может, у Дэна и не такая феноменальная интуиция и прозорливость, как у Линнеи, может, он и не способен использовать шестое чувство, чтобы расследовать преступления и спасать людей, но внутренний радар у него настроен на самые неуловимые моменты и работает бесперебойно.

Он держал их пару вместе, не давал Линнее расклеиться, когда весь мир на глазах рушился.

Время позднее. Она догадывается, что Дэн лежит в кровати: не может как следует прочитать последнюю пробу пера очередного студента, но и уснуть тоже не может. Голос уставший, однако не сонный. Вокруг совсем тихо, настолько, что кажется, будто они совсем рядом, в одной постели, и, как раньше, разговаривают в темноте, дождавшись, пока дети заснут. Держатся за руки, и Линнея ощущает мужнино дыхание на своем плече, на лице. Когда она впервые взялась расследовать серийные убийства, то начала хранить табельный пистолет в оружейном сейфе в платяном шкафу. А потом уже оставляла прямо на прикроватной тумбочке – на предохранителе, но все-таки под рукой.

Порой, лежа с Дэном рядом, Линнея видела, как на пистолет падает свет от луны или фонаря – тяжелое дуло смотрит в окно, как необычный тотем или оберег. Словно она боялась, что кто-то проберется в дом с ночной улицы и схватит их.

С тех пор как Рио вытащил ее из амбара Парлора, Линнея оружие дома не хранит.

Сегодня она в основном расспрашивает о девочках, и муж рассказывает, как они провели последние пару дней. Вообще-то дочки и сами могут написать и часто так делают, но теперь уже редко делятся с матерью чем-то серьезным или удручающим. Поскольку больше времени дома проводил Дэн – отец, который не пролежал несколько месяцев в психиатрической клинике, девочки перекладывают самые тяжелые ноши именно на него и ему же поручают решать, что, когда и как сообщать Линнее. Они смутно знают, что он когда-то был алкоголиком, но это не идет ни в какое сравнение с травмой матери от плена и истязаний. Они почувствовали или поняли – безоценочно, как только дети умеют, – что Линнея еще слишком слаба, а потому хотят ее оберегать и защищать не меньше, чем она – их.

Нам нелегко пришлось – и мне, и девочкам. Я и не подозревала, насколько будет тяжело.

В этом смысле они мало отличаются от детей, чьи родители развелись, – тоже чувствуют стыд и вину, ходят со шрамами на сердце, хотя Линнея и Дэн расставаться не собирались. Впрочем, в те жуткие дни после ее спасения и все то долгое время, что она лечилась, он, наверное, чувствовал себя так, будто его бросили или, хуже того, сделали вдовцом. Словно частичка души Линнеи умерла, пока она расследовала дело Парлора.

Поговорив о предстоящем на выходных футбольном матче Оливии, важном весеннем событии в Нью-Хейвене, Линнея впервые за несколько месяцев спрашивает, пишет ли что-нибудь сам Дэн.

– Перед моим отъездом ты вроде сказал, что у тебя появилась новая идея, озарение…

– Да, я даже написал пару страниц черновика.

– И?

– Чушь какая-то, Лин. Бред.

– Расскажешь?

– Там и рассказывать-то нечего. Да и время позднее.

Он, похоже, чувствует: она избегает разговоров о том, что творится в Арканзасе.

Раньше она всегда так поступала, когда уезжала в другой город и погружалась в расследование настолько самозабвенно, что вытесняла из жизни все и всех, кроме живущих в голове призраков, – им, наоборот, разрешалось выйти на передний план, чтобы она четко видела, что именно они ей показывают. Чтобы слышала их. Остальной мир ее отвлекал, даже семья. Наверное, только так Линнея может пользоваться своим даром на полную, оградив близких от того, в чем сама ковырялась, однако она понимает, что при этом становится холодной, далекой и неприступной, – и ее душа не отогреется до возвращения домой.

– Помнишь, девчонки читали фэнтези? «Твое сердце – звезда».

– По которой сериал снимали? Тупейшая вещь, но бешено популярная, тот случай, когда автор вытянул выигрышный лотерейный билет.

Именно о таком успехе мечтал Дэн.

– О чем была книга? Какая фабула?

– Ой, Лин, да не было там никакой фабулы! Вроде говорилось о том, что не надо врать себе, что любовь непостоянна, да и жизнь тоже. Ну и еще обсасывалась тема потерь – самых драматичных, какие очень болезненно воспринимаешь в юности, – каждый раз ощущение, что сердце не выдержит. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю, просто пришло на ум.

– В деле всплыло?

– Вроде того.

– По-твоему, это важно?

Линнея какое-то время молчит, догадываясь, что муж, как всегда, смотрит в потолок.

– Нет, вряд ли. Тут дело даже не в самой книге и не в сюжете, она часть общей головоломки.

Наверное, Дэн подозревает, что ей и не нужно его мнение о книге. Он хорошо знает жену: если бы повесть и вправду была важной уликой, указывающей на всякую бесовщину, которая творится в Арканзасе, Линнея уже изучила бы все от корки до корки, причем раза два-три, не меньше. Затем убрала бы книгу во дворец памяти, как он однажды выразился, хотя сам термин был не его: так называется мнемоническая техника, которой люди веками пользовались, чтобы сохранять информацию на всякий случай. Линнея ни мужу, ни кому-либо другому не объясняла, как у нее работает мозг, но Дэн всегда признавался, что представляет ее дворец памяти как за́мок-лабиринт с тысячей дверей.

– Ты лучше пиши свою собственную книгу, ладно? – мягко говорит Линнея. – С удовольствием почитаю, когда вернусь.

– Когда хоть это будет?

– Ну… пока не знаю.

– Ладно, пусть так. Девочки по тебе соскучились. Да и я. Надеюсь, у тебя все хорошо.

Линнея хихикает.

– Вообще-то нет, – хохочет она, только тише. – Шучу, Дэн. У меня все нормально.

– Хочешь обсудить? – вымученно усмехается тот. – Может, тебе нужно выговориться? Попросить кого-нибудь тебя выслушать?

– Нет-нет, все не так плохо.

– А если я попрошу Рио, что он скажет? Где его вообще носит?

– Он со мной, Дэн. Мы вместе ведем расследование. Все хорошо.

– Передать что-нибудь девочкам?

– Скажи, что я их люблю.

– Они и так знают.

– И тебя люблю, – добавляет она.

– Я тебя тоже, милая, очень. – Дэн колеблется и добавляет: – Будь осторожна. Ну, я в новостях слышал, что в Арканзасе торнадо. Сильные ураганы.

– Хорошо, больше туда ни ногой, – соглашается Линнея и сворачивает беседу. – Утром мы выезжаем в Оклахому.

Линнея и Рио въезжают в Оклахому со стороны арканзасского Форт-Смита, по магистрали I–40, ведущей в Чекоту, но сворачивают севернее, на шестьдесят второе шоссе близ Хенриетты.

Они остановились в отеле в Окмалги, столице индейцев маскоги, которых когда-то называли одним из пяти цивилизованных племен юго-востока Северной Америки. Сейчас те известны как пять племен Оклахомы: маскоги (они же крики), чероки, чокто, чикасо и семинолы. Крики считаются четвертым по численности коренным народом в США, и им принадлежит один из тридцати восьми индейских колледжей в стране.

По дороге Рио нашел всю возможную информацию о колледже маскоги, включая данные о сотрудниках и студентах – последних не набралось и двухсот.

В пригороде Окмалги на тридцать семь акров раскинулся кампус, а человек, которого ищут напарники, живет в квартире неподалеку. Эта особа немного старше большинства индейцев-студентов и изучает в колледже современную жизнь криков, природные ресурсы и сохранение культурных и исторических мест. В соцсетях постов мало, и на большинстве запечатлены прогулки по песчаным берегам озера Юфола примерно месяц назад.

В полицейских базах объект не засветился, разве что оставил крошечный цифровой след, а интернет-магазин не обновлял уже полгода. Последняя сделка совершена тогда же – изделие продали женщине из Чарлстона, штат Южная Каролина. Сейчас ясно, что фульгурит для украшений собирали по всем США, а львиную долю добывали здесь, в Оклахоме.

Предположительно, владелец сайта вырос неподалеку – в округе Окфаски, рекордсмене штата по попаданиям молнии. И этот человек – ГрозовойВорон20.

Когда напарники стучат в дверь квартиры, Линнея еще не знает, чего ждать. У них есть фотография с документов, но дверь открывает здоровяк, весь в наколках. Он старше Ворона, однако на его угловатом сердитом лице видны те же черты, те же темные глаза – те же гены.

Цветастая супергеройская футболка явно скрывает пистолет, заткнутый за пояс штанов, поэтому Рио сразу предъявляет корочки ФБР и, продемонстрировав за полой куртки табельное оружие, говорит:

– Спокойно, дружище, без резких движений.

Ситуация грозит выйти из-под контроля, но тут из-за спины громилы выходит женщина помоложе и впивается цепким взглядом в документы Рио. Даже берет их в руки, внимательно рассматривает, а затем возвращает хозяину и пристально изучает Линнею. Хотя дурнушкой незнакомку не назовешь, лицо у нее, как и у здоровяка, угловатое, с резкими чертами, а на шее и на плече виднеются цветные хвосты татуировок, и еще одна высовывается из вытершегося воротника футболки. На одном виске волосы острижены почти под ноль, как у солдат, зато с другой стороны – длинные, заплетенные в аккуратные косы. Пахнет от женщины дымом и пеплом, а на шее у нее висит яркий фульгурит, куда крупнее всех тех, что были выставлены в интернет-магазине.

Линнея удивлена, что эта особа еще жива.

– ГрозовойВорон20? – уточняет Линнея. – Тасса Линскотт?

Тасса что-то шепчет здоровяку, видимо коренному маскоги, и тот тихонько удаляется в темноту квартиры – недалеко, так и остается огромной глыбой, тонущей во мраке.

– Это мой папа, – поясняет Тасса. – Он здесь ни при чем. Мы ничего ему не расскажем.

– О чем? – уточняет Рио, убирая документы в джинсы и пряча пистолет за курткой. – Вы догадываетесь, зачем мы приехали?

– Само собой, – кивает Тасса. – Думаю, вы насчет того, что было в Техасе.

– В Техасе? – Линнея косится на напарника.

– В Тайлере, несколько лет назад, – отвечает Тасса, доставая сигарету из почти полной мягкой пачки «Мальборо». – Вы приехали узнать про клуб «Черный свет».

Тасса Линскотт сидит на скрипучих качелях во дворе, обхватив руками ржавые цепи. Она уже час смолит одну сигарету за другой, слушая рассказ незваных гостей о преступлениях и повествуя о «Черном свете».

Отец наблюдает за ними с крыльца и тоже курит.

Линнея и Рио сидят на обшарпанной лавочке напротив Тассы. Делать заметки в блокноте неудобно, и напарники даже не пытаются, но перед тем как стучать в дверь, Рио включил диктофон на мобильном. Не важно, есть у тебя корочки ФБР или нет, Оклахома – тот штат, где можно записывать разговоры независимо от согласия второй стороны.

Линнея не может отвести глаз от фульгурита, висящего у Тассы на шее. Хотя небо над Оклахомой затянуто тучами и по цвету больше напоминает бетонную плиту, минерал перламутрово сияет, словно застывший в камне лунный свет, полночная слеза или морская пена. Сложно вообразить божественную, поистине неземную силу, способную превратить кусок грязи и песка в такую изящную, воздушную вещицу.

– Когда мне было четырнадцать, меня долбанула молния возле озера Юфола. Я гуляла по песчаному берегу. Помню, прошел мелкий дождичек, а потом все подсохло. Я даже сандалии сняла. – Тасса достает очередную сигарету и показывает ею на невидимое озеро. – Их потом нашли на мелководье неподалеку от того места на пляже, где меня высадил папа. Разряд прошел через меня, ударил в песок, и получилось вот что, – тычет пальцем в фульгуритовый кулон, и тот начинает раскачиваться, как стрелка метронома. – Тогда-то я и узнала, что делает молния, на что она на самом деле способна; правда, украшениями я занялась гораздо позже, когда школа перестала отнимать у меня столько времени. Ну, вы понимаете.

– И вы создали интернет-магазин? – спрашивает Рио.

– Тоже не сразу. Я и до удара-то фигово училась, а потом – еще хуже. Начался ужасный звон в ушах, такой странный звук, от которого никуда не денешься, почти как шум океанских волн. А я ведь и на побережье-то не была ни разу. На настоящем пляже. Только возле этого дурацкого озера.

– Симптомы так и не прошли? – сочувствует Линнея. – Звуки?

– Я с ними борюсь. – Тасса хлопает по карману, в котором явно что-то лежит, и Линнея гадает, что там за лекарство. – В общем, тогда они, – Тасса показывает сигаретой в сторону крыльца, где курящий отец смотрит на них сквозь клубы дыма, – развели целый спектакль из того, что меня коснулась молния. Вроде как я избранная. Знаете, начались всякие индейские знаки, проклятия и прочая фигня. А мне это надо? Я была совсем девчонкой, ничего не понимала, злилась, обижалась. Я не хотела быть избранной только из-за молнии. Правда, сейчас я уже лучше это понимаю. Научилась ценить такой опыт. – Бросает сигарету в грязь и придавливает тяжелым ботинком. – Мне очень помог клуб, Энди и все остальные.

– Энди? – переспрашивает Линнея.

– Да, – кивает Тасса. – Одри, Одри Эллис. Мы все звали ее Энди.

– Значит, в девятнадцать лет вы уехали из Оклахомы и перебрались в Техас, – комментирует Рио.

– Только-только исполнилось, и моя мать устроила целый переполох, волновалась так, что вы не представляете, однако остановить меня не могла. Думала, я сбегаю с каким-нибудь извращенцем с сайта знакомств. А мне было стремно объяснять ей, что их и вокруг нас до фигища. Сейчас ее уже нет в живых. Но мы успели помириться, – улыбается она Адану, причем так криво и грустно, что за татуировками, острыми углами, жаргоном и сигаретным дымом Линнея видит девочку, которой когда-то была Тасса Линскотт. – Ну, не суть, клуб у нас собрался приличный. Этакая община людей типа меня, кто тоже не может и не хочет сам вывозить этот кошмар.

– Получается, в клубе были только выжившие после удара молнии? – уточняет Линнея.

– В клубе? Наверное, да. Хотя нет, все, кроме Макса Конроя, хахаля Энди. Они приехали откуда-то из Вирджинии, где Энди ударило. Макс был ее парнем. У них история очень стремная. Он был рядом, когда в нее жахнула молния. Энди, блин, умерла, у нее сердце остановилось, а он какую-то реанимацию провел, чтобы вернуть ее с того света. По крайней мере, он так рассказывал. Постоянно только об этом и талдычил. Да и Энди говорила, что без него не выжила бы. Правда, мы считали, что она не выживет с ним.

– Значит, Макс Конрой и Одри Эллис, – делает зарубку на память Адан.

– Они разругались после нападения на Итана. – Тасса задумчиво смотрит в небо, припоминая. – Об этом больше знает Стиви, Стивен Чао. Он близко общался с Энди. Да мы все хотели так с ней общаться – каждый по-своему. Знаю только, что Макса неспроста подозревали в покушении на Итана, а дальше все пошло через одно место, и мы разбежались кто куда. Наверное, мы просто поняли, что как раньше уже не будет. – Выуживает из пачки очередную сигарету, но сразу не зажигает, а вертит в пальцах. – В Техасе я здорово повзрослела, и хотя я рада бы сказать, что вернулась свежей как огурчик, собранной по кусочкам, – это не так. Черт, мне было даже хуже. Я долго искала почву под ногами. Прикольно, что нашла я ее именно здесь, среди моего народа, моей культуры, моей настоящей семьи. Говорю же, в клубе мне вправили мозги, наставили на путь истинный – вроде это так называется, да? Я научилась быть собой. Все теперь классно. Я учусь, как и положено. Я стала старше, мудрее.

Она наконец щелкает зажигалкой, и пламя пританцовывает на ветру, пока кончик сигареты не загорается вишневым цветом.

– Слушайте, мне не жалко посидеть тут с вами минуту-другую и поотвечать на вопросы, но как только я вернусь домой – все. Больше ко мне не лезьте, ясно? Помню, вы говорили, что в стране пропадают девушки, и я понимаю, что это важно, я им сочувствую, честно, однако копаться в старом дерьме не хочу.

– Мы понимаем, – кивает Рио. – Правда. Еще несколько вопросов, и мы закончим.

– Вы сказали, что Макс вел себя плохо, ревновал. – Линнея не сводит глаз с фульгурита. – Он вел себя вызывающе?

– Ну… не особо, – с ноткой недоумения признаёт Тасса. – Он постоянно лип к Энди, надоедал, но бо́льшую часть времени был адекватный. Мог вести себя прилично, юморить. Он ведь совсем не тупой, и было ясно, что он очень любит Энди. Просто он не совсем входил в клуб, а только заглядывал к нам, будто с улицы. А уж когда родилась Руби, стало совсем дико. Энди классная девчонка. Мы все ее полюбили. Хотя она со мной не дружила. Наверное, относилась ко мне как к дочке. У нее ведь и своя была.

– От Макса? – спрашивает Линнея.

– Вроде да. Энди, правда, еще тусила с Итаном, и я так поняла, что они хотели сбежать вместе с Руби. Мы тогда решили, что именно поэтому Макс… ну… того. – Тасса лениво крутит пальцем у виска.

– Вы считаете, это он напал на Итана? – уточняет Рио.

– Сто процентов. Макс был с характером, очень ревнивый. Прикиньте, избил Итана до самой комы – правда, никто этого не сумел доказать, – а потом смылся из Техаса примерно в то же время, что и я. Впрочем, мы все в итоге свалили.

– А Энди? – интересуется Линнея.

– Она самая первая дала деру. Пока семья Итана перевозила его к себе на Восток, Энди смоталась. Я еще решила, что она бессердечная, потому что не поддержала его. – Тасса выдыхает дым. – Энди постоянно в бегах, да и мы все, пожалуй, тоже. Так мы и попали в Техас – свинтили от своих проблем на родине.

– Куда она могла уехать? – любопытствует Рио.

Новое облачко дыма.

– Да фиг ее знает. Я пыталась с ней связаться, и Стиви тоже… – пожимает плечами Тасса. – Я была совсем одна, поэтому вернулась сюда, поджав хвост и собрав себя в кучу. Не хотела быть причастной к тому, что случилось в Техасе, не хотела отвечать на вопросы – и до сих пор не хочу. – Бросает еще один острый взгляд на Рио. – Продолжила делать украшения, продавала их время от времени, чтобы прокормиться. Получала совсем мало, но это лучше, чем кричать «свободная касса!».

– ГрозовойВорон20, – говорит Линнея.

– Да. Это день, когда меня шарахнуло. – Тасса закатывает рукав: на локте вытатуирована дата – двадцатое марта. – Когда создавала сайт, взяла папины данные, чтобы не привлекать внимания.

– Какого внимания? – переспрашивает Рио.

– Ну… такого, – пожимает плечами Тасса. – Знаете, такого, как у всех женщин в мире – в мире, где они постоянно пропадают. В интернете на тебя зырят миллионы глаз, оценивают тебя. К тебе подкатывает какой-нибудь тип из Толедо, пока жена на работе, присылает тебе фотки своего огрызка – а оно тебе надо? И это еще самые безобидные, – закатывает глаза она. – Но да, кто-то ищет Энди или Макса, кто-то ищет меня, кто-то надеется раскрутить историю нашего старого клуба. Время от времени такое случается.

– Вам до сих пор докучают? – не сдается Рио. – Навязчивые поклонники? Или люди, интересующиеся клубом?

– Я никогда не заморачивалась по поводу прошлого, но люди все равно узнали, раскопали инфу о «Черном свете». Нас в сообществе выживших хорошо знали, потому что мы его и создали – целиком своими руками. Оазис для таких, как мы. У нас было круто, спокойно, хотя и немного странно. Вообще-то вокруг куча народу, кто страдает так же, как и мы.

Линнея хорошо понимает, каково это – мучиться от болезни, которую ты не понимаешь, не можешь объяснить так, чтобы тебе поверили.

– У вас на сайте купила кулон некая Кайла Маккьюн. Вы помните? Она вам писала? И не только она, но и Уинн Чу?

– Нет, не помню, честно. Могу дать вам доступ ко всем архивам, какие еще сохранились.

– А относительно недавно с вами никто не связывался? – Рио встает и кивает отцу Тассы, все еще наблюдающему за ними с крыльца. – Вам никто не писал в интернете? Не спрашивал о вас в кампусе?

– Я что, в опасности? – Тасса выдыхает еще дыма.

– А вы так считаете? – Рио впивается в нее глазами.

Тасса устало переводит взгляд с Адана на Линнею и обратно.

– Черт побери, до меня доперло: вы думаете, что этот чел придет за мной? И может, уже пытался? Вы готовились найти вместо меня труп.

– Мы и сами не знали, чего ждать, – честно отвечает Линнея. – Мы лишь стараемся разобраться.

– Ну что ж, – вздыхает Тасса. – Слушайте, я и вправду получаю стремные имейлы и сообщения. И сразу такую хрень удаляю. Можете и в корзине порыться, если поможет. А мой папа… – Смотрит на него и с улыбкой машет рукой. – Он старой закалки, вечно надо мной крыльями хлопает с тех пор, как я вернулась и мама умерла. У него, правда, началась деменция, и он целыми днями торчит дома, сходит с ума и смотрит всякое унылое говно по телику. Или же сидит на балконе, наблюдая, как загнивает здешний мирок. Короче, он все видит, все слышит, все запоминает – даже то, чего не было и что он неправильно понял. Многое забывает, говорит о людях, которых я не знаю. Продолжает старые войны. Хадчо – по-нашему «бесстрашный до сумасшествия». Вот такой у меня папа, – с гордостью и восхищением подытоживает она. – Если тут кто-то и крутился, папаню спрашивать бесполезно.

Линнее кажется, что здесь что-то неладно, но она чувствует, что Тасса просто не даст им побеседовать с отцом, а если настаивать на своем, будет только хуже. Рио косится на Линнею и коротко кивает. Затем переводит взгляд в небо, серое, все ярче сияющее от влажного света, пробивающегося сквозь облака.

– Похоже, дождь начинается. Вам не страшно? Я бы на вашем месте нервничал.

Тасса стряхивает столбик пепла.

– Астратофобия. Боязнь грома и молнии. Было время, когда я не могла выходить на улицу, даже к окну не приближалась, если видела за ним облачко. А теперь? – Тасса сбивает еще пепел и говорит что-то на наречии криков. – Ваще пофиг.

Рио смеется, Тасса тоже.

– Мои люди считают, что мир когда-то был под водой, – продолжает она. – Целиком. А потом бог сдул волны, и из мокрой глины получилось человечество. В каком-то смысле мы все рождены грозой. Так что нет, я больше не боюсь молний. – Теребит фульгурит. – Это первый кулон; сделала из песка, на котором тогда лежала и дымилась. Как будто часть меня вплавилась в песок, в глину, в землю. Я не умерла, как Энди, но тоже в тот день переродилась. Мы все. Просто мне понадобилось много времени, чтобы это понять.

– Можно посмотреть? – просит Линнея, подходя ближе.

Тасса снимает цепочку и отдает собеседнице. Та приподнимает ее и глядит через минерал, похожий на драгоценный камень.

– Красивый.

– Он – это я, – поясняет Тасса, забирая кулон.

– Вы делали такие для других членов клуба? – интересуется Рио.

– Да, для всех. Самый миленький после моего, конечно, достался Энди.

– Максу вы тоже фульгурит дарили? – уточняет Линнея.

– Хах, нет, – кривится Тасса. – На фига? Он же не один из нас.

Рио красноречиво косится на Линнею, надеясь, что Тасса не заметит его выражения лица.

– Можете рассказать нам что-нибудь еще о Максе или Энди? – спрашивает Линнея.

Тасса задумчиво потирает большим пальцем фульгурит – то ли вспоминает о чем-то, то ли сожалеет.

– Ну, знаете, по-моему, самой несчастной из нас была Энди. Она больше всех потеряла, когда ее жахнуло молнией. Умерла по-настоящему – а об этом даже подумать стремно, а потом, как и мы, прошла тыщу кругов ада: боль, страх и хождение по врачам, которые тебе не верят. Затем она спуталась с Максом и залетела. – Тасса глубоко вдыхает и выдыхает. – У остальных были проблемы еще до удара. Билли не слезал с иглы, Итану дала пинка богатенькая семейка, Минни родила троих от разных мужиков, одного – ваще в тюрьме, и ее сразу лишили родительских прав. Стиви Чао просто был… с прибабахом. А когда нас шарахнуло, в нашей жизни появилась цель, смысл. Потом – Техас, клуб, и мы какое-то время чувствовали себя особенными. Вайнона раньше говорила, что наши общие трагедии нас закалили. А у Энди и так жизнь била ключом, впереди – светлое будущее. И вдруг все в момент сгорело, – Тасса коротко щелкает пальцами. – По ней как катком проехало. Но она стала заботиться о нас, присматривать за нами. Она была, наверное, самая сильная из всего клуба. – Тасса встает, отчего качели приходят в движение, и надевает кулон. – Энди назвала нас «Черным светом», потому что считала, будто у нас всех есть какое-то внутреннее сияние, черный свет, темная звезда. Однако прикол даже не в этом. На самом деле она реально после удара светилась, как лампочка.

– Вы видели? – удивляется Линнея. – Правда светилась?

– Нет, ни разу, – качает головой Тасса. – Зато от других слышала, некоторые даже говорили, что тоже мерцали. Хотя Макс и Итан клялись, что Энди светилась. Итан как-то сказал, что когда они лежали вместе в постели, он чувствовал, будто с ним в кровати упавшая звезда. И ее шрамы якобы… светились.

– Шрамы? – переспрашивает Линнея, стараясь не смотреть на Рио. – А что с ними не так? Они тоже необычные?

– Ну да, – кивает Тасса, – я просто недосказала. Все те имейлы и письма, которые мне приходят последние годы, вообще-то не обо мне. Они об Энди – истории о ее шрамах.

– А что у нее за шрамы?

– Они не пропали. Следы от молнии не прошли… Они даже продолжали ветвиться.

Из «Дезерт Сениты» Беллу вертолетом перевозят в больницу святого Иосифа в Тусоне.

Энди мчится туда на маленькой машинке Стивена, выжимая газ до предела, отчего испуганная Руби съеживается на заднем сиденье. Приезжают через четыре часа – небо над городом чистое, лазурное.

Почти так же долго Энди приходится выбивать себе право узнать что-то о Белле: информацию о пациентах дают только родственникам.

В конце концов молодой усталый врач по фамилии Деннон – она вышита курсивом на медицинской форме – приносит Энди и Руби по пенополистероловому стаканчику кофе и находит в белом больничном лабиринте тихий уголок, чтобы поговорить.

Руби ничего не слышно; она внимательно следит за ними с жесткого пластикового стула цвета морской пены.

– Это вы привезли миз Фрэнсис?

– Надо же, а я и не знала, что у нее такая фамилия, – мямлит Энди.

У доктора невероятно длинные ресницы, почти как у девушки, отбрасывающие тени на карие глаза. На вид ему не больше тридцати, и выглядит он так, будто за последние пару дней спал от силы два часа.

– Кем вы ей приходитесь? – спрашивает он.

– Я вроде соседки, мы живем недалеко от Ахо. – Энди не знает, что еще добавить и сколько доктору Деннону точно надо знать, чтобы спасти Беллу. – Мы пару лет дружим. Иногда она присматривает за моей дочкой, – кивает Энди в сторону Руби.

Деннон коротко улыбается Руби, девочка ему тем же не отвечает.

– А свои дети у нее есть? Родственники, живущие поблизости?

– Я… я… не знаю. Она не говорила, ну, о прошлом. Так, рассказывала какие-то истории.

Теперь уже очередь Деннона недоумевать, и он так медленно моргает, что Энди почти может пересчитать все его ресницы.

– Жаль, нам бы такая информация помогла. Нам понадобится…

– Я понимаю, правда, – перебивает его Энди. – Но Белла… миз Фрэнсис… долго жила одна близ Ахо. У нее сильное предубеждение насчет современной медицины и мира в целом. Она считает, что пластик, электроника и фосфоресцирующие лампы – это яд.

– И вы все равно привезли ее сюда? – Врач обводит стаканчиком с кофе окружающую обстановку: в больнице много света, много звуков, едко пахнет растворителями, мерно гудят невидимые аппараты.

– Я не знала, что еще делать.

Деннон выбрасывает нетронутый кофе в мусорную корзину.

– Что ж, миз… – интонация идет вверх, доктор ждет, что собеседница ему подскажет.

– Энди. Просто Энди.

– Хорошо, Энди. У нас будет куча проблем: и этических, и юридических. Обычно их решает семья пациента – любой родственник, которому миз Фрэнсис позволит распоряжаться своими делами. – Он опять косится на Руби, которая отвечает ему жестким взглядом – в нем читается вызов, мол, попробуй-ка нам не помочь. – Поскольку ситуация у нас нестандартная, мне придется нарушить правила. Ваша подруга Белла умирает, и ни лампочки, ни телефоны, ни что-то еще здесь ни при чем. У нее онкология, сильно запущенный рак поджелудочной железы, уже в четвертой стадии.

– Ох… – протяжно вздыхает Энди.

– Мне очень жаль, – еще более печально произносит Деннон.

Энди суматошно озирается, как будто из длинных белых коридоров сейчас придет поддержка и все решит.

– Ладно, и что дальше? Ну, то есть как ее лечить?

– Простите, я, похоже, неточно выразился. Такое не лечится: слишком поздно. Сейчас остается только прибегнуть к паллиативной помощи и постараться создать миз Фрэнсис хорошие условия, чтобы та оставалась в сознании и чувствовала меньше боли – еще хотя бы месяц, а может, и меньше. Хороший вариант – хоспис.

– Но здесь ничего такого нет, в Нью-Корнелии уж точно. Там только… я, – борется со слезами Энди, косясь на дочку. – Только мы.

– Ладно, тогда давайте разбудим миз Фрэнсис, – понимающе предлагает врач. – Может, она расскажет о своей семье, о каких-то родственниках, где бы они ни жили.

– Я не знаю. Вот вообще. Я ее подруга, и только.

– Друзья ей тоже понадобятся, Энди. – Деннон потирает уставшие глаза. – Пусть даже ей и осталось немного.

Когда веки Беллы, подрагивая, поднимаются, она нисколько не удивлена тем, что очутилась в больнице.

Раздражается – да, но не удивляется, даже когда Энди пересказывает слова Деннона.

– Я так и знала, mija. Всегда догадывалась.

– Ты знала, что у тебя рак?!

Белла приглаживает простыни, будто хочет отодвинуться от пикающих агрегатов, к которым ее подключили. Смотреть на них она не желает. Голос надтреснутый, словно присыпанный песком из Соноры, хотя лицо Белле отчистили от грязи, в которую она упала возле трейлера.

– Нет, я знала, что умираю. С самого рождения наша жизнь – это путь к смерти…

– Вот только не надо мне этого философского бреда, Белла. Не сейчас.

– Да ладно тебе, mija, – неуловимо улыбается та. – Ну рак и рак. Здешним врачам надо же как-то это называть, классифицировать, диагностировать. Но я-то знаю, что со мной. Всегда знала.

Возможно, так и есть. Вдали от Нью-Корнелии становится слишком заметно, как Белла сдала. Совсем худая, кожа желтая, полупрозрачная, словно страницы старого телефонного справочника, склеры зеленых глаз бледные, как луна, и призрачные, как пузо глубоководной рыбы. Красивые седые волосы потускнели. Будто пустынное солнце и воздух наложили на Беллу заклятье, отчего она казалась здоровее, чем на самом деле, – а в жестоком свете больничных ламп чары рассеялись.

Возможно, община просто не хотела верить, что Белла умирает, вот и не замечала очевидного.

Она из последних сил посылает воздушный поцелуй Руби, спящей в кресле-кровати. Энди даже не представляет, на какие подвиги пошел Деннон, чтобы выделить им такую палату, не знает, сколько это стоит и как долго им разрешат здесь находиться.

– Похоже, я напугала нашу крошку Руби, – шелестит Белла.

– Ты нас всех ужасно напугала, старая ты дурища.

– Зато приключение! – смеется Белла.

– Тоже мне, приключение. Все серьезно, Белла. Миз Фрэнсис. Врачи собираются поговорить с тобой насчет родственников, приготовлений…

– Да какие тут приготовления, mija, достаточно лишь отвезти меня домой.

– Мы не сможем там о тебе позаботиться.

– Так и не нужно обо мне заботиться. Я не рассада Стивена, меня не надо кормить и поливать. К тому же я и сама неплохо о себе заботилась – долгие, долгие годы.

Энди не знает, что сказать, как переубедить подругу. А та по глазам прочитала предательские мысли и заявила:

– Я все-таки надеюсь, что вы с Руби и тем молодым человеком сблизитесь. И лучше побыстрее.

– Не такой уж он молодой. Да и я тоже. Мы не можем сейчас, вообще не можем…

– Очень даже можете.

– Погоди, а как ты догадалась, что мы собрались уезжать?

– Потому что это умное решение. – Белла кашляет, и становится ясно, что даже простенькие слова даются ей с огромным трудом. Она ищет руку Энди, находит, и хотя у нее нет сил сжать ладонь подруги, та сама крепко держит ее пальцы. – А после того, что случилось у тебя в трейлере, лучше как раз уехать.

– Это побег, Белла. Опять побег. Как всегда. А я не могу сбежать, бросив тебя в таком состоянии.

– Уедешь ты или останешься – мой диагноз не поменяется.

– Нет, но… поменяюсь я, наверное. Мы все поменяемся. И я, и Руби. Она никогда меня не простит, да и я сама тоже.

– Твоей милой девочке совсем не нужно сидеть здесь и смотреть, как старая тетушка умирает.

– Нет, зато мы поможем нашей дорогой подруге приятнее провести то время, что у нее осталось.

Белла высвобождает руку и вяло хватается за одеяло. Она впервые выглядит испуганной.

– Ничего приятного здесь не будет, mija. Вот вообще. Самым приятным станет как раз конец, и чем быстрее он наступит, тем лучше.

Белла косится через плечо Энди, и та оборачивается: в дверях стоит озабоченный Люк. На нем мятая бейсболка и те же джинсы и рубашка, что и вчера вечером, значит, он примчался сразу сюда. В палату Люк не входит, так и стоит на пороге в терпеливом ожидании. Белла улыбается гостю, и он отвечает тем же.

– Как бы то ни было, – говорит Энди, – тебе придется провести здесь еще пару дней. Так что давай составим список того, что ты хочешь – в целом. Говори все, что приходит в голову. Печеньки, которые ты обожаешь, бутылка любимой водки – что угодно. Я привезу. – Косится на Руби и Люка. – Вернее, мы привезем.

– А потом? – спрашивает Белла.

– Потом я заберу тебя домой.

Линнея никак не может избавиться от навязчивого образа Эбби Уолден, в которую попала молния.

Волосы горят и дымятся, кожа трескается, обугливается. На руках, груди и лице распускаются алые «цветы молнии», а за спиной появляются огромные неоновые крылья, трещат, пылают так ярко, что невозможно взглянуть.

Сила, которую почти нереально вообразить.

Понять происходящее Линнея не в силах. Ей и смотреть-то трудно – огонь слепит. Но она все равно смотрит, хотя ее собственные глаза горят, дымятся прямо в черепе, отчего по телу проскакивает разряд, способный вскипятить кровь.

Линнея чувствует, как кости чернеют и трескаются прямо внутри – а по коже разбегаются, ветвятся шрамы.

Смотри, Линнея. Смотри, мать твою, больше не отводи глаза!

А потом молния сжигает Эбби заживо, а электрические крылья уносят ту в рай, выше и выше в ночное небо, пока девушка не станет очередной звездой.

Яркой звездой.

Линнея и Рио доезжают до запада Амарилло, как вдруг звонит Швайгер и требует полного отчета.

Он внезапно сорвался из Арканзаса незадолго до них и полетел в Вашингтон. Линнея напоминает себе, что это не Швайгер работает на них, а наоборот, поэтому в случае чего они обязаны обо всем ему докладывать.

И вот они остановились на трассе I–40 рядом с ранчо «Кадиллак», где десять разрисованных граффити машин стоят почти вертикально, закопавшись капотами в коровье пастбище. Линнея видела эту инсталляцию в кино и по телевизору; вживую та выглядит еще более странно и неуместно. «Кадиллаки» чем-то напоминают татуировки Рио, но в отличие от них выставлены на всеобщее обозрение.

На торпедо «Эксплорера» стоит открытый ноутбук, на мобильном включена громкая связь, и по салону разносится голос Швайгера, а Линнея предпочла бы смотреть в открытое окно, предоставив напарнику право говорить за них обоих. От нее еще пахнет сигаретами Тассы, и этот дым не рассеивается даже после часов, проведенных в долгой дороге.

Волосы горят и дымятся, кожа трескается, обугливается.

– После встречи с Тассой Линскотт, – вещает Рио, – мы прояснили общую картину и стали искать другую связь между жертвами, которую раньше не видели. Не очевидную особенность, не возраст, не профессию и даже не доступ к данным. Мы копнули глубже их биографию и медицинские карточки и, по-моему, наконец-то кое-что нашли. – Делает паузу и смотрит на Линнею. – Они выжили после удара молнии, Швайгер. Три наши жертвы прошли через такое и не погибли.

В трубке воцаряется тишина, а потом агент уточняет:

– Уинн Чу, Фейза Монро и Кайла Маккьюн?

Это даже не вопрос, а комментарий к сообщению, которое Швайгеру только что отправил Рио.

– Да. Чу было тринадцать, Монро – двадцать, а Маккьюн – восемнадцать.

– Черт, и как мы могли такое упустить?! Почему не обнаружили раньше?!

– Чу тогда была несовершеннолетней, и ее семья никогда об этом не рассказывала – информация сохранилась только в медицинской карточке. С другими жертвами несчастье случилось еще до распространения соцсетей. Тогда не было кампаний по сбору средств на лечение, и мы не сумели ни за что зацепиться. Маккьюн вообще в те времена носила девичью фамилию. Мы нашли коротенькую статью в местной газете – я ее сейчас скину, и вы увидите, что там даже не упоминается имя жертвы. Так часто делают, особенно если человек выживает, а семья не хочет предавать дело огласке. То же самое было и с Монро.

– И все же… – удрученно тянет Швайгер.

– Большинство людей не афишируют подобные травмы, и мало кто хочет бередить старые раны. – Рио опять косится на Линнею. – Однако сейчас у нас есть зацепка.

– Она и раньше была, просто мы о ней не знали, не видели ее поначалу, – наконец встревает Линнея. – Когда мать Кайлы опрашивали ваши агенты, она сказала вот что. – Линнея цитирует по памяти: – «Сколько же неудач свалилось на хорошую девочку?» Тогда агенты решили, речь о том, что у Кайлы рано умер отец и мать-разведенка воспитывала ее одна, причем не только ее. Младший сын у них не способен к обучению, а старший еще до совершеннолетия пошел по кривой дорожке. – Скорбь – это черная дыра, высасывающая всю жизнь и свет. – Мать Кайлы вдобавок упомянула: ее девочка сбежала из дома, чтобы выпить с друзьями в парке Кабот, но получила удар молнии и так перепугалась неминуемой порки, что два дня пыталась все скрыть от родителей.

– И в итоге скрывала до конца жизни, – добавляет Рио.

– Наши ребята просто задавали не те вопросы, – с горечью констатирует Швайгер. – Не направили беседу в нужное русло.

– Она обмолвилась лишь вскользь, Швайгер, – примирительно говорит Адан. – Такое нетрудно упустить.

Всего одна фраза из сотен часов аудио и видео, из уймы собранных данных, к которым каждый день с каждой новой жертвой добавляется еще больше.

– Вот как это работает, – объясняет Линнея. – Собираем информацию по крупицам, подбираем подходящие кусочки и надеемся, что они нам вовремя пригодятся; правда, иногда мы опаздываем.

Интересно, сумела бы она выцепить нужную фразу еще до своего восстановления? Хотя Линнея рада, что организм наконец-то отходит от действия лекарств, пусть даже без них она и не чувствует себя лучше. Зато замерший в долгой спячке мозг вдруг заработал на повышенных оборотах, подпитанный странными снами и будоражащими образами.

На руках, груди и лице распускаются алые «цветы молнии».

– Со всеми неограниченными ресурсами нам и то нелегко удалось найти эту взаимосвязь, – ворчит Швайгер. – Тогда как, черт возьми, УЦМ выбрал и нашел тех девушек?

– Вероятнее всего, через клуб, – отвечает Линнея. – «Черный свет» – онлайн-группа поддержки для людей вроде Уинн, Фейзы и Кайлы. Сейчас сообщество уже не работает, однако когда-то они все обращались туда или встречались с кем-то из членов.

– Например, с Линскотт?

– Да, – подтверждает Рио. – Мы уже просматриваем старые странички клуба, мертвые ссылки и все в таком духе.

– Тасса дала нам доступ к архивам своего интернет-магазина украшений, и мы надеемся найти еще что-нибудь, – добавляет Линнея, но не озвучивает, что восстанавливает удаленные сообщения и письма девушки с помощью «Алисы» и что лично запросила записи со всех камер в Тассиной школе, дворе, а заодно и со всех заправок и мелких магазинов в радиусе трех миль. Напарников не покидает ощущение, что УЦМ подобрался к Тассе гораздо ближе, чем та думает.

– Хорошо, значит, у него фетиш на молнии, – заключает Швайгер. – Теперь понятно, как он выбирал некоторых жертв и почему обездвиживал их шокером. А что насчет остальных? Вы уже неделями роете вокруг Эбби Уолден. В нее-то молния не ударяла.

А потом молния сжигает Эбби заживо, а электрические крылья уносят ту в рай.

– Верно, не ударяла, – соглашается Линнея, помня важный нюанс: еще не доказано, что Эбби читала «Твое сердце – звезда» и имела украшение с фульгуритом. – Поэтому мы сопоставляем все исчезновения с местными прогнозами погоды: нас интересуют дожди и, в частности, грозы. Даже торнадо. Буря может и метафорически, и буквально провоцировать убийцу – давать сигнал к действию: встань и иди.

– Ритуал, – говорит Швайгер. – Может, остальные жертвы были лишь прелюдией к главной? Тренировкой, подготовкой? Или он нарочно изменил типичный портрет жертвы, чтобы скрыть свои истинные намерения и запутать нам игру? Как вы выразились, создает организованный хаос.

– Как во время грозы, – вставляет Рио.

– И все-таки я считаю, что надо заняться клубом, – высказывает свое мнение Линнея. – Не исключено, что это и есть деталь, которой нам не хватает.

– Наш серийник тоже туда входил? – уточняет Швайгер. – Выживший после удара молнии?

– Возможно, – признаёт она. – Или… хотел быть таковым.

– Мы уже собрали досье на многих членов техасского клуба «Черный свет»: на Итана Чармаса, Минерву Руис, Коуна Пархэма и Уильяма Такера, – сообщает Рио. – И еще у нас есть список тех, кто так и не перебрался в Тайлер.

На некоторых, например на Стивена Чао, Энди и Руби Эллис, оказалось гораздо сложнее что-то найти, даже задействовав ресурсы ФБР. Линнея знает, что Рио звонил Дивайну за какой-то особой помощью. Однако в курсе ли Швайгер?

– Неделю назад вы предположили, что серийник едет домой, – продолжает тот. – Клуб базировался в Техасе, так? Значит, вы теперь отправитесь туда?

– Нет, – выпаливает Линнея, не дав напарнику и слова вставить. – Нам сначала хочется последить, а лучше поговорить с человеком, который связан с клубом.

– Возможный фигурант?

– Мы пока к нему присматриваемся, – поясняет Рио. – Сейчас рано делать выводы.

– По-моему, вы не понимаете, – бурчит Швайгер. – Наоборот, уже поздно! Полагаю, вы двое не слушали новости за последние двенадцать часов.

Конечно, не слушали, потому что с головой зарылись в дело, как «Кадиллаки» – в песок.

– А что? – спрашивает Линнея. – Что случилось?

– Он. Опять. На охоте. То ли кто-то из опергруппы, то ли кто-то из Арканзаса слил информацию прессе. А там напечатали и про наше дело, и про работу – во всех деталях. Включая вас самих и ваше участие, – рычит агент. – Вот я и прилетел в столицу, чтобы мне задавали вопросы, на которые у меня нет ответов. Теперь о серийнике знает весь мир, черт возьми!

В прошлом году его арестовали, и не где-нибудь, а в Трут-ор-Консекуэнсесе[16] в Нью-Мексико.

Статья была за ограбление, и он провел в тюрьме почти два месяца – за это время к нему наведывались полицейские из Тайлера и дознаватели из Отдела уголовных расследований армии США.

Макс Конрой оказался личностью популярной.

В разговоре с техасским лейтенантом, ведущим дело об открытом нападении, Линнея узнает: пострадавшие не сомневались, что напал на них Конрой, но улик против него не было ни тогда, ни сейчас. Армейские следователи отказались распространяться, почему интересуются Максом. Тогда Рио еще раз позвонил Дивайну, и тот пообещал за день-два выяснить.

Выйдя на свободу, Конрой на какое-то время залег на дно, а полгода назад его по квитанциям за коммунальные услуги нашли в Лас-Крусесе, где он снимал крохотный домик в юго-восточной части города.

У напарников есть фотография из личного дела Конроя – собой не дурен, хотя на снимке времен работы в Дюпонской школе он кажется более открытым и дружелюбным. По крайней мере, там Макс улыбался – одними губами, голубые глаза так и оставались ощутимо холоднее.

Еще Линнея и Рио достали учительскую фотографию Одри Эллис – Энди; девушка была очень хорошенькой, с копной темных кудрей и улыбкой во весь рот. Точь-в-точь милая заводная приятельница главной героини в романтической комедии – с такой прямо хочется делиться секретами. Линнея никогда и ни с кем близко не дружила – ни в колледже, ни в полиции.

Тасса тоже поделилась горсткой фотографий тайлерского клуба, и на них Энди постепенно менялась – что-то сразу бросалось в глаза, а что-то приходилось с трудом высматривать. Волосы стали короче, улыбка постепенно стерлась. От снимка к снимку Энди смурнеет, словно тучка наплывает на солнце. На каждом фото Конрой постоянно рядом, приобнимает ее тяжелой лапищей, не дает вздохнуть.

Более свежей информации нет: уехав из Техаса, Энди, похоже, на камеры не попадала. Казалось, что и она, и другой участник «Черного света», Стивен Чао, просто разом исчезли с лица земли. Это совпадение не укрылось от Линнеи и Рио, следовательно, совпадением оно все-таки не было. «Алиса» уже обрабатывала информацию: перебирала, сортировала, искала связи между Энди и Стивеном, а заодно между ними и другими членами клуба. Призрачные ниточки во времени и пространстве. Дивайн тоже взялся разрабатывать Энди и Стивена, по своим каналам.

Найти эту парочку – вопрос времени, но его-то как раз и нет, особенно после того, как подробности дела попали в СМИ.

Последняя явная улика, за которую удалось уцепиться: Энди один раз звонила старой подруге, Джойс Мадрас, тоже учительнице из Дюпона, которая была рядом, когда в Энди ударила молния. После семи лет молчания Энди специально связалась с Джойс, чтобы предупредить о происках Конроя.

Джойс поведала, что голос у подруги звучал испуганно: та по-настоящему боялась, что́ Макс предпримет, чтобы вернуть их с Руби. Разговор продлился совсем недолго, связь была плохая и прервалась на полуслове – в трубке начались помехи, статический шум. Джойс невольно вспомнила тот сентябрьский день и пересказала агентам, какие необычные симптомы начались у Энди после удара молнии: свет в квартире постоянно мигал, телефоны издавали странные звуки, а часы ну никак не желали показывать точное время. Джойс призналась, что тогда особо не верила в такие аномалии, да и никто не верил, однако, услышав в трубке белый шум, а в голосе подруги – страх, Джойс наконец задумалась.

Она вспомнила и еще кое-что – нечто поразившее ее даже сильнее, чем давно не слышанный голос Энди. Из трубки доносился плач маленькой девочки:

– Мама!.. Мама!.. Мама!..

Руби Эллис.

Звонила Энди три года назад, значит, судя по словам Тассы, сейчас девочке лет шесть-семь.

Если предположить, что серийник – это Конрой, то он вышел на дело как раз после освобождения из Трут-ор-Консекуэнсеса. К тому же он подходит под психологический портрет, составленный ОПА–5: образованный, привлекательный, методичный, хитрый, сдержанный, авторитарный. На него не зарегистрировано ни одной машины, он официально нигде не работает и вообще непонятно, на что живет. Рио подозревает, что Макс еще в бытность служакой где-то по-крупному наворовал или смошенничал – не зря же армейские следователи им так горячо заинтересовались, но конкретных улик сейчас нет.

Хотя полный портрет серийного убийцы пока не готов – специалисты еще не изучили биографию и семью Конроя, даже по обрывочным сведениям понятно, что во взрослой жизни он умело менял маски, подстраиваясь под окружение, как хамелеон.

Солдат-герой. Обаятельный учитель. Верный муж. Любящий отец.

Но необязательно убийца.

В такие моменты у Линнеи появляется знакомое ощущение: интуиция, шестое чувство обостряется, и в голове начинает ярко пульсировать путеводная звезда, указывающая, что это он, тот самый. Маски сброшены.

Только не в этот раз: даже без лекарств – никакого проблеска, никакого толчка, ничего. Лишь тишина… непроглядная тьма.

Линнея сидит рядом с арендованным домиком Конроя в Лас-Крусесе и не знает, убийца Макс или нет. Мало того, что они не разгадали его секрет, так и к таинственной Энди Эллис толком не подобрались.

В девушку попала молния, и бедняжка пролежала мертвая больше двух минут – гром среди ясного неба определил всю ее дальнейшую жизнь. Не важно, кто их серийник – Макс или кто-то другой. Линнея начинает задумываться: вдруг разгадка недавних смертей кроется именно в Энди Эллис?

Пока ее не нашли, остается разрабатывать Конроя.

Линнея дотрагивается до фульгуритового кулона, подаренного Тассой, – неожиданного презента, который растрогал Линнею так, что словами не описать.

Теперь над ее сердцем покачивается новая путеводная звезда.

Они выжидают еще час, а потом решают подойти поближе.

Рио пробил номера одной из машин, припаркованных возле желтого строения, крошки «Мазды», но владельцем оказался не Конрой. Счета за коммунальные услуги приходили на имя хозяина, он же их и оплачивал, включая эти шестьсот пятьдесят долларов в стоимость аренды. Мобильный подозреваемого обслуживается оператором «Буст», при помощи «Алисы» напарники обнаружили, что мужчина еще использовал приложение «Бернер», чтобы создавать виртуальные номера телефонов и пользоваться ими. Судя по сигналам, идущим с этого сотового, он находится недалеко от желтого здания – или от ближайшей вышки. Правда, нет никакой гарантии, что мобильный принадлежит Конрою.

Телефон не двигался с места уже два дня.

Рио трижды обошел окрестности, изучая переулки, аллеи, отходные и окольные пути. Маленький задний дворик по колено зарос сорняками, а те успели засохнуть, немногочисленные окна закрыты грязными узкими жалюзи. Через дорогу – алкомаркет и мексиканская забегаловка.

Ясно, что надо продолжать наблюдение и ждать, пока Швайгер приставит к Конрою целую толпу соглядатаев и получит весомый повод запросить хотя бы ордер на обыск. Рио уже требовал документ, но без толку. Линнея ждать не хочет: дело раздули в СМИ. Да и что мешает просто пойти постучать в дверь?

– Готова? – наконец уступает Рио, приоткрывая полы куртки: в кобуре покоится выданный Швайгером пистолет – точно так же Адан когда-то носил табельное оружие.

В голове электрическими искрами вспыхивают воспоминания, поразительно яркие, но даже они не могут заставить Линнею взяться за пистолет.

– Ладно, – понимающе вздыхает напарник. – Пойду поднимусь, вдруг кто-нибудь дома. А ты сиди и не высовывайся.

– Ага, щас! Буду я тут сидеть!

– Тогда иди боком позади меня слева. – Рио показывает на парадную дверь: справа от нее расположено окно, и он собирается прикрывать Линнею от потенциальной угрозы. – Камер не вижу.

Если Конрой и есть УЦМ и если он слышал в новостях, сколько народу за ним охотится, кто знает, какая ловушка ждет агентов?

– Не хочу, чтобы ты опять словил пулю вместо меня, – возражает Линнея.

Рио распахивает дверь машины.

– Поверь, я и сам не хочу, чтобы кому-то из нас досталось, – улыбается он и в нерешительности умолкает. Повисает мертвая тишина, тяжелая, многозначительная. – Ладно, пошли вместе.

Они медленно приближаются к дому. Рио не сводит глаз с единственного окна, а Линнея окидывает взглядом пустую улицу. Обращает внимание на машину Конроя, если она и вправду его, – авто не попало ни на одну камеру из тех, чьи записи предоставила «Алиса». «Мазда» скучная, непримечательная – идеальная для того, кто скрывается. На парковках возле «Таргета» или «Уолмарта» таких пруд пруди.

Линнею что-то беспокоит, как больной заусенец. Автомобиль не вписывается в ту картинку, которую она себе мысленно нарисовала.

У преступника своя машина, неприметная, но просторная. И у него есть правдоподобная причина постоянно преодолевать большие расстояния. Может, он командированный продажник? Или дальнобойщик?

Линнея снова обводит глазами улицу. Вдруг найдется еще какое-нибудь авто?

Большинство убитых обнаружились в зонах отдыха и кемпингах, причем удаленных: некоторые жертвы оказались аж в ста пятидесяти милях от дома или последнего места пребывания.

Грузовик или автодом.

Старый съемный домик идеально подошел бы для фильма ужасов: выкрашен песочно-желтой краской, окна темные – при одном взгляде сразу наваливается тяжелая безнадега.

– Никакого движения, – тихонько комментирует Рио. Он выдыхает и сосредотачивается. Вот что у него всегда отлично получалось – Адан прирожденный охотник. – На счет три стучу.

– Окей, – соглашается Линнея. Пробираясь от машины к дому, она заявила себе, что будет стоять с напарником вплотную, плечом к плечу, а сама в итоге прячется у него за спиной – всего мгновение, но трусит.

Черт, прекрати, прекрати немедленно!

Рио успевает только постучать в дверь и выругаться:

– Твою ж…

К удивлению Энди, в больницу приезжает Стивен.

Не то чтобы он не беспокоится о Белле – все в Нью-Корнелии нервничают, даже если и не знают, насколько страшен диагноз, – или не хочет ехать в ней в такую даль, просто по его виду ясно, что примчался он совсем не ради Беллы.

Стивен хочет поговорить с Энди.

Он привез Руби очередную книжку, вернее, целый пакет книжек, и, пока девочка их перебирает, Энди находит пару светло-голубых стульев в тихом углу и покупает два стаканчика кофе, однако Стивен ничего не пьет и в глаза собеседнице почти не смотрит.

Когда она рассказывает, что Белла умирает, взаправду умирает, он глотает слезы.

А потом сообщает, что в Нью-Корнелии Макс не появлялся, а внезапный вторженец не оставил никаких улик, поэтому найти его невозможно, хотя Стивен все последние дни только и делал, что обнюхивал свой маленький трейлер в поисках чужих следов. Впрочем, у него нет такой системы безопасности, как у Энди. Тем не менее Стивена уязвимым не назовешь. Он продолжает, как и раньше, общаться по интернету с другими выжившими и не только – еще с геймерами и хакерами. Когда-то он часто вертелся в тех кругах и задействовал эти связи, чтобы придумать Энди и Руби новую биографию, когда они сбежали из Техаса. Заодно Стивен справлялся, как идет расследование в Тайлере, ведь «Черным светом» заинтересовалась полиция. По возможности отслеживал перемещения Макса – держал цифровую руку на электрическом пульсе противника.

Сейчас Стивен признаётся, что задействовал старые связи, чтобы узнать побольше о Люке Китсе.

– Что ты сделал? – шипит Энди, стараясь не повышать голос. – Я же просила оставить его в покое!

Стивен обижается, будто она отвесила ему пощечину.

– Ну, я хотя бы не лазил к нему в трейлер, как Уэйлен, – упрямо парирует он.

– Уэйлен что, правда залезал в трейлер к Люку? – рассерженно перебивает Энди. – Вы оба совсем спятили?!

– Знаю, Энди, прости. Я за тебя волновался. Мы оба переживали.

Она изо всех сил сдерживает гнев, понимая, что приятель хотел как лучше – всегда хотел. Энди помнит, как нашла его в Техасе после одного из болезненных приступов: Стивен пытался сбежать от виртуального мира у себя в голове, порезав бритвой запястья. Энди собственными руками зажимала кровоточащие вены, чтобы помочь, а Стивен лишь сказал: «Не надо тебе этого делать. Перестань, пожалуйста. Прости, что так получилось». А она, давясь слезами, принялась ругаться на него: «Как ты мог?! Как ты посмел так поступить?! После всего, что ты пережил, нельзя так поступать ни с собой, ни со мной!»

Он дотронулся до ее лица, оставив под левым глазом капельку крови – алый бутон, – которая потекла по щеке вместе с непрошеными слезами. Сказал, что любит ее, а она замотала головой: «Ты просто бредишь: потерял слишком много крови и можешь умереть», а потом улыбнулась, присела перед ним на колени, поцеловала его в лоб и добавила: «Уж мне ли не знать, что такое смерть».

Энди не могла злиться на Стивена за то, что он так горячо заботится о ней и так мало – о себе.

– Люк действительно работал в полиции, Энди, – пристыженно продолжает друг. – Ничего выдающегося: никаких поощрений и наград не получал. Разок на него подали жалобу за преследование и домогательства, но дело разрешили до суда.

Смотрит ей в лицо в ожидании реакции, а затем косится на Руби, которая, похоже, с головой ушла в одну из привезенных книг. Еще с вечера, когда случилась песчаная буря, девочка ходит напряженная и встревоженная, и, хотя Энди никогда не считала ее ребенком-липучкой, в последние дни та старается не отходить от нее ни на шаг. Постоянно высматривает мать, не выпускает ее из поля зрения.

– И еще был инцидент со стрельбой: Люк участвовал в нем с напарником, и тот оказался серьезно ранен. Начали внутреннее расследование, провели баллистическую экспертизу и признали Люка невиновным, хотя детали погрязли в куче бумаг по досудебному разрешению дела.

– Я знаю, Стивен, Люк мне рассказал. – Про домогательства он не упоминал, однако и Энди от него многое скрыла. К тому же она сейчас слишком утомилась, чтобы долго рассуждать. – Я очень ценю, что ты меня защищаешь, правда, но я устала как собака, и мне надо проведать Беллу. Давай вернемся к этому разговору уже в Нью-Корнелии.

– Вернемся к Люку, значит?

Ядовито сказал.

– Вернемся домой, Стивен, – на удивление жестко и непререкаемо припечатала Энди.

Тот мешкает, а потом придвигается к ней поближе и шепчет:

– Я знаю, где Макс. Вернее, знал.

Ее будто ударили под дых. Теперь уже она ощущает себя так, словно получила затрещину.

– Он не влезал к тебе в трейлер, – продолжает Стивен. – Он просто не мог.

Конечно, приятель ни в чем не уверен, она и сама в глубине души сомневается. Да, Итана избили очень жестоко, однако трейлер обыскивали, нисколько не таясь, а такая показуха даже для Макса уже чересчур.

– Ты говорил, что он меня ищет и что… – Энди впивается в собеседника острым взглядом.

– Да, я…

Только теперь она до боли ясно понимает, почему они ведут этот разговор здесь и сейчас – вдали от Нью-Корнелии и от Люка. Наверняка Стивен хотел поднять животрепещущую тему еще утром, но Белле внезапно стало плохо, и ситуация вышла из-под контроля.

Энди гораздо тяжелее, чем она представляла, и ей надо оправиться от замешательства.

– Стивен, скажи, ты просто хотел, чтобы я так думала, да? Все это время ты подпитывал мой страх, потому что желал, чтобы я в тебе нуждалась?

– Нет, все совсем не так… – опять плачет тот, печально, тяжело, отчаянно.

– И теперь ты боишься, что если я и вправду поверю, будто Макс нашел меня в Нью-Корнелии, то опять сбегу, только уже без тебя, – въедливо продолжает Энди.

– Ага, теперь ты уедешь с Люком, – рычит Стивен, потирая лицо.

Энди тоже злится, хотя отчасти сочувствует приятелю и даже понимает его.

Как ты мог?! Как ты посмел так поступить?! После всего, что ты пережил, нельзя так поступать ни с собой, ни со мной!

– Это ты перевернул мой трейлер, Стивен? Ты?

– Нет, – качает головой он. – Нет! Я не врал, Макс действительно тебя искал, пытался до тебя добраться, но…

Закончить Стивен не успевает: в конце коридора появляется Люк и пристально смотрит на них обоих.

Вонь была бы сильнее, если бы его убили не вчера и если бы не поставили кондиционер на полную мощность.

Не нужно никаких отчетов судмедэкспертов, чтобы узнать причину смерти: из угла тесной комнатки поднимаются огромные черные выжженные крылья, ветвясь причудливыми фракталами и перьями.

Сложно сказать наверняка, но, судя по виду Макса Конроя, сопротивлялся он до самого конца.

Рио звонит Швайгеру и вызывает команду ФБР, а чтобы не сидеть сложа руки, вместе с Линнеей проводит торопливый обыск.

Стоило Адану постучать в дверь, как она сразу распахнулась настежь, и в нос ударил жуткий тошнотворный запах, однако сейчас напарникам не хотелось топтаться на месте преступления больше, чем они уже успели. Убийца, очевидно, что-то искал: ящики выдраны из тумбочек, мебель перевернута, все вокруг покрыто тонким слоем пепла и мелкими ошметками волос и кожи Макса.

Линнея натыкается на одинокую фотографию: Конрой и Энди Эллис вместе. На этом снимке девушка выглядит примерно так же, как и на тех, что напарники уже видели, но в ее глазах заметно что-то призрачное, если такое вообще бывает.

Интересно, на фото Линнеи и на ее веки в шрамах тоже так смотрят?

На Энди фульгуритовый кулон, покрупнее, чем обновка Линнеи. Вспышка старого фотоаппарата подсветила минерал, покоящийся почти у самого сердца хозяйки.

– Это она, – констатирует Линнея. – Наш серийник ищет Энди Эллис.

– Мы ее пока не нашли, – напоминает Рио, – значит, и он вряд ли.

– Если он выведал что-то у Конроя, то отыщет быстрее. – Линнея изучает черные фракталы, разбегающиеся по стене, и с трудом прикидывает, что такого знал Конрой, чего они с Рио и Дивайном не смогут выяснить достаточно скоро. Она не понимает, зачем серийник убил Макса. А в голове тикают невидимые часы: бесценные минуты безвозвратно уходят с каждым биением сердца. – Эллис как-то связана с ним. Может, он все это время только на нее и охотился.

– В нашем списке подозреваемых есть Стивен Чао и другие члены клуба, – говорит Адан. – Серийником может быть любой из них.

– Или ни один. – Линнея легонько касается век. – Я думала, мы тут что-то найдем…

– Я тоже, – соглашается Рио. – И мы нашли.

– Но ни вчера, ни позавчера грозы не было, я проверила, – кивнув, продолжает она, стоя в гостиной с обугленными стенами. – К тому же Конрой никак не подходит под портрет типичной жертвы: он ведь и удар молнией не получал.

– Зато в клубе числился.

– В том-то и дело, что нет, вот он и бесился, живя в Техасе. Он не был членом сообщества, не был избранным в отличие от Энди.

– Тогда зачем его убивать?

– Вот именно, – соглашается Линнея. – Зачем тратить время, чтобы выследить и убить его?

Рио опускается на корточки возле трупа, мрачно осматривает опаленное лицо Конроя.

– Он что-то знал: либо об Энди Эллис, либо о самом УЦМ.

– Или о них обоих, – добавляет Линнея. – Знал, где ее найти, как с ней связаться. Может, даже общается с ней.

– Угрожает? – уточняет Адан.

– Или предупреждает. Не забывай, что у Конроя еще есть дочь. Что бы он ни натворил в прошлом, что бы ни случилось между ним и Энди Эллис, теперь он сам жертва. – Она отходит к двери, и в воздух взметается зола от останков Макса, отчего у Линнеи внезапно сводит живот. – Слушай, мне нехорошо, пойдем отсюда.

– Мне надо остаться тут с Беллой на несколько дней, – говорит Люку Энди. – Не хочу ее бросать.

Вернее, не хочет, чтобы подруга умерла, пока ее нет рядом.

– И не надо, – кивает Люк. – Я заберу Руби в Нью-Корнелию и присмотрю за ней.

– Мне неудобно тебя об этом просить…

– А ты и не просишь, Энди. Я сам предлагаю.

Они стоят у приоткрытой двери в палату, где Руби крепко обнимает Беллу и разговаривает с ней. Та гладит девочку по лицу и по волосам. Иногда что-то напевает, улыбается.

При виде соперника Стивен из больницы сбежал, и хотя Люк спросил у ошарашенной Энди, что случилось, она не пожелала делиться подробностями разговора. Она теперь не знает, что делать с Руби, потому что потеряла всякое доверие к Стивену.

– Пусть посидит у Уэйлена, – продолжает Энди. – Или…

– Все нормально, – мягко обрывает ее Люк. – Руби может остаться у нас с Чили. Без проблем.

Он смахивает с лица Энди слезы.

– Лучше вы поживите у меня, – возражает она. – Руби так будет проще.

– А что там с твоим продавцом громоотводов? С Максом? – интересуется Люк, изучая ее лицо.

– Думаю, он больше не будет нам докучать, – мотает головой Энди.

Люк оборачивается в ту часть коридора, откуда сбежал Стивен.

– Хорошо. Если ты не беспокоишься, то и я не буду. Все равно ты вернешься уже через пару дней. А мы будем тебя ждать.

Энди продолжает коситься на дочку, удивляясь, когда та успела вытянуться, вырасти и повзрослеть. Как будто после песчаной бури кто-то взмахнул волшебной палочкой.

Люк следит за взглядом Энди и привлекает ее к себе.

– Доверься мне, я не подведу, – шепчет ей в волосы.

– Надеюсь, – отвечает она, приникнув к его груди. Спорить не хочется: пусть забирает Руби домой, пока ее дом еще в Нью-Корнелии.

Энди отстраняется от Люка и достает из кармана мобильный.

– Я сейчас напишу тебе, чего хочет Белла, и вы с Руби все ку́пите здесь, в Тусоне. Если еще что-то останется, я сама найду до отъезда.

Люк кивает и ждет, пока она отправит список. Когда сообщение приходит, Люк молча читает его и расплывается в улыбке:

– Печенье «Бискофф»?

– Да, самую большую бандуру.

– Ладно.

Энди целует его в щеку, тяжело собирается с духом и зовет Руби, мол, пора домой.

– Спасибо, что примчался сюда… Да вообще за все спасибо. – Он ведь даже привез целый рюкзак с запасными футболками с длинным рукавом и джинсами. – Передай Стивену и Уэйлену…

Тут Энди осекается: она уже не знает, что им сказать.

Машет Руби, чтобы попрощалась с тетей Беллой.

– Передай, что я скоро вернусь.

Затем Энди подходит к дочке, опускается рядом с ней на корточки и объясняет, что все будет хорошо, что мистер Люк отвезет ее домой и посидит с ней, пока тетю Беллу не выпишут.

Руби кивает, не глядя ни на Энди, ни на Люка, оставшегося в сторонке, чтобы не нарушать интимность момента.

– Всего на несколько дней, Руби Тьюсдей, – уговаривает Энди. – Мне нужно, чтобы ты была хорошей девочкой и позаботилась о Чили и мистере Люке. Ради нас. Ради меня. – Целует дочку в макушку. – О себе тоже не забывай.

– Ладно, – твердо отвечает Руби, и Энди в очередной раз удивляется, как плохо ее знает. Она понятия не имеет, что скрывается в голубых глазах дочери, о чем та думает, когда смотрится в зеркало, и как относится ко всему, что произошло за последние пару недель: к приезду Люка и Чили, к буре, к обыску в трейлере и теперь – к болезни Беллы.

«Она, должно быть, перепугана, – гадает Энди. – Мне ведь страшно».

– Слушай, у меня к тебе просьба. – Она снимает с пояса детектор молний и, приподняв старую рубашку дочки, цепляет прибор ей на штаны. – Оставь его у себя на хранение. – Затем стягивает с шеи фульгуритовый кулон и надевает цепочку на Руби. Энди так долго с ним не расставалась, что без его привычной тяжести ощущает странную пустоту. – Это тоже. Если соскучишься по мне или тете Белле, бери кулон и думай о нас. Загадывай желание.

– И будет волшебство королевы эльфов, да, мам? – спрашивает девочка, горящими глазами рассматривая новообретенное сокровище.

Энди не понимает, о чем речь, но если Руби хочет верить в магию, кто Энди такая, чтобы ее разубеждать? Она ведь и сама пережила нечто удивительное, что словами не описать, и волшебство – не слишком плохое объяснение.

– Да, пчелка, оно самое. Здесь все волшебство, какое тебе может понадобиться.

Из тусонской больницы Стивен вылетел как ошпаренный; теперь он спокойно ждет Люка и Руби возле трейлера Энди.

Те наконец возвращаются, и Люк разрешает Стивену уложить девочку спать – рядом свернулась Чили, после чего тот опять выходит на улицу, где Люк открывает пиво, развалившись на складном стульчике Энди и наблюдая, как сгущаются сумерки, а небо темнеет, становится бездонным. В это время года первыми появляются Кассиопея, Цефей и Дракон – последнее созвездие назвали в честь Ладона, мифического великого дракона, охранявшего золотые яблоки в саду Гесперид. Тот, кто их съедал, становился бессмертным. Однако Геракл победил Ладона отравленными стрелами, и тот обрел вечную жизнь в звездах, рассыпанных на карте вокруг Северного полюса.

Люк не предлагает Стивену пиво, но жестом приглашает присоединиться.

– Спасибо, что помог с Руби, – благодарит Люк. – Она тебе обрадовалась куда больше, чем ты – мне. И больше, чем Энди – тебе в больнице. А это значит, что нам надо поговорить.

Стивен колеблется, замедляет шаг, но все же садится на соседний стул.

– Слушай, мне жаль, что с Беллой такое случилось, – вздыхает Люк. – Я ей правда сочувствую. Без нее здесь станет трудно. – Всматривается в горизонт, где вот-вот появится созвездие Дракона. – И когда мы с Энди и Руби уедем, будет еще труднее, потому что вы так давно дружите… Сблизились еще задолго до Нью-Корнелии.

– Не понимаю, о чем ты.

– Да все ты понимаешь, – качает головой Люк. – Энди рассказала о вашей дружбе, о Техасе и обо всем, что там было. О вашем клубе. – Смотрит на пиво. – Я обо всем знаю.

– Вряд ли Энди стала бы делиться с тобой такими вещами… о нас.

– Ты был ей хорошим другом, заботился о ней, – не слушая, продолжает Люк. – Однако Энди и Руби нужна стабильность, безопасность и защита – гораздо больше, чем раньше.

– И ее воплощаешь ты?

Люк отпивает пива: тишина говорит громче всяких слов.

Стивен старается себя контролировать, но руки предательски трясутся и крепко обхватывают колени.

– Ты здесь без году неделя, она не успела как следует тебя узнать. Ты ей совсем чужой, – выпаливает Стивен и осекается под взглядом Люка: тот ничуть не пугается, наоборот, ему любопытно.

Тем не менее воздух накалился, появилось напряжение.

– Зато ты знаешь, да? – хмыкает Люк, вертя в ладонях банку – руки у него сильные, с бугрящимися венами, гораздо крупнее рук Стивена. – И что же ты такого успел во мне увидеть?

– Я не об этом. Ничего я не знаю… Я просто…

– Ладно, все нормально, расслабься, – кивает Люк и делает еще глоток. – Я же понимаю, она тебе нравится. И ты за нее переживаешь. Мы оба переживаем. Поэтому и приехали сюда – ради нее.

Допивает до донышка, бросает банку в грязь и приминает тяжелым ботинком, после чего приподнимает край рубашки, демонстрируя за поясом черный пистолет. Слишком массивный даже для таких сильных рук.

– Поэтому и не позволим, чтобы с ней что-то случилось, ведь так? – кивает Люк в сторону пустыни, где теперь воцарилась тьма. – Ну что, расскажешь мне что-нибудь о том Максе? Хоть что-нибудь? Что-то такое, что мне или Энди надо знать? Что-то, что ты от нее скрывал?

Стивен колеблется, вспоминая, как Уэйлен описывал автодом Люка: гладкие пустые столы. Крошечную запертую комнатку – шкафчик с секретами.

– Ты ведь не хуже меня знаешь, что Макс Конрой не устраивал погрома в трейлере Энди.

Люк пристально смотрит на собеседника, не торопясь закрывать пистолет рубашкой.

– С чего ты взял? Потому что думаешь, будто это сделал я? Или ты сам? Чтобы запугать Энди и поглубже проникнуть в ее жизнь? Ты просто ревнуешь ее ко мне, – вздыхает Люк. – Ладно, день выдался тяжелый, не хочу сейчас ссориться. – Встает. – Лучше пройдусь по окрестностям, повнимательнее осмотрюсь, чтоб никакие опасные личности сюда не пролезли. – Барабанит пальцами по рукоятке пистолета. Тук-тук-тук. Улыбается. – Не хочешь ко мне в напарники?

Стивен изучает глазами пистолет, отмечая, как спокойно, привычно и естественно ладонь Люка лежит на рельефной рукоятке. Стивен много играл в компьютерные и видеоигры, создавал персонажей-героев, за которых боролся с монстрами, но сам себя храбрецом не считал. Даже ни разу ни с кем не дрался.

– Ага, знаем мы, что бывает с твоими напарниками, – язвит Стивен. – Помнится, с предыдущим ты разбежался, а может, вообще его кинул – кто ж теперь докопается? – и в общей суматохе пальнул в него. Дважды. – Он в курсе рассказанной Люком истории – единственной, чем тот поделился с Энди. Но еще Стивен выяснил, что напарник Люка, Мэтью Арнольд Монро, подал жалобу на него аж за три месяца до инцидента со стрельбой. Этот документ так и остался засекреченным, как и досудебный договор, положивший конец полицейской карьере Люка. – Похоже, помогать тебе – дело опасное.

На лице Люка не отражается никаких эмоций.

– Так вот что ты думаешь.

Стивен смотрит на раскинувшуюся вокруг пустыню, полностью окутанную мраком, на все карнегии – изломанные угловатые кактусы, похожие на скрюченных старичков, на наступающую тьму, которой нет конца. Для сов, койотов, летучих мышей и большинства других ночных охотников пока рано. Но не для всех.

– Я вообще не считаю Макса реальной угрозой, и ты тоже, – говорит Стивен.

Люк наконец улыбается и прикрывает рубашкой пистолет.

– Спасибо тебе огромное, что помог сегодня с Руби. Не всякому дано понять, каково маленькой девочке переживать такие потрясения. – Люк достает из кармана связку ключей и бросает ее Стивену, который неловко всплескивает руками, когда она приземляется ему на колени. – Может, поедешь домой? Возьми пикап Энди, раз она сейчас на твоей машине.

Стивен зажимает ключи потной ладонью.

– Не волнуйся насчет завтра и послезавтра, – добавляет Люк. – Если понадобишься, мы тебе позвоним. Впрочем, надеюсь, я и сам справлюсь.

И он уходит в трейлер Энди.

Вернувшись к себе и больше часа просидев без движения под крошечными лампочками, Стивен бредет в теплицу, чтобы проведать растения.

Аквариум, который он собирал для Руби, все еще на прежнем месте, частично заполненный торфяным мхом и песчаной смесью, которая нужна капризным непентесам. Теперь остается только провести рукой по грунту, просыпающемся сквозь пальцы. Стивен стоит в жаркой теплице посреди буйно-зеленых красавцев-растений, которых сам посадил и выкормил, и размышляет, позвонить сейчас Энди или нет, – вдруг получится еще раз поговорить? На самом деле он понимает, что упустил свой шанс.

Стивен ничего не сделал, чтобы защитить Энди от Макса, чтобы уберечь Итана от побоев, да и в последние несколько недель тоже стоит в сторонке, позволяя Люку так оскорбительно вторгаться в жизнь Энди и Руби, – а сейчас вмешиваться уже поздно. Энди всегда хвалила ум Стивена, восхищалась его способностью осваивать новые виды искусства, хобби и игры, но в реальном, по-настоящему сложном и запутанном мире Стивену по-прежнему тяжело, а общаться с живыми людьми – трудно и больно.

Он навсегда приговорен быть посторонним наблюдателем, чужаком.

Созвездием на небе.

Его будит какой-то звук.

Стивен заснул на стуле в теплице, покрытый капельками из системы орошения и собственным потом. Форсунки гудят и шипят, на потолке вращается вентилятор: все подчинено тикающему таймеру.

Звук точь-в-точь как вечером, когда Люк барабанил пальцами по пистолету.

Рассада слегка движется, колышется, будто по ней провели огромной лапищей.

Стивен толком не понял, что слышал, отчего проснулся, однако звук, похоже, доносился снаружи, из-за дальней стены теплицы. Как раз неподалеку от пикапа Энди.

Стивен с трудом поднимается, стараясь не издавать ни звука: вдруг с улицы слышно? Тело подчиняется плохо: успело затечь на неудобном стуле. Сейчас в тепличном воздухе, обычно плотном, влажном и ароматном, ощущается другой запах, более резкий, гнилостный, как у тухлых яиц. Стивен глубоко вдыхает, пытаясь уловить понятные ноты.

В ночном сумраке хищные растения словно тоже разинули кувшинчики-рты, чтобы попробовать грязный воздух.

Этот запах…

Запах газа.

Генератор «Вестингхаус» на двенадцать тысяч ватт работает на шести 250-галлонных баллонах с пропаном.

Подключить все это правильно – та еще задачка, а еще за системой надо постоянно приглядывать, и хотя после серьезного хабуба Стивен искал повреждения от песка и камней, возможно, что-то упустил.

А если его захотят убить, то нет ничего проще, чем устроить утечку.

Он был счастлив, когда Энди нашла его в Техасе, вскрывшим бритвой вены на запястье и истекающим кровью, и спасла от надвигающейся смерти. Спасла от отчаяния. Стивен давно искал волшебный луч света, способ сбежать из виртуального мира, – и вот появилась Энди, сияющая во мраке.

И сейчас он безумно рад, что ее нет в Нью-Корнелии.

Стивен бежит к двери – к любому выходу, по дороге хватая контейнеры с рассадой, чтобы унести как можно больше.

Теплица взрывается – огненным шаром взмывает в ночное небо, словно гигантский дракон, разворачивающий над пустыней огромные черно-красные крылья.

Дракон. Ладон. Хранитель сада Гесперид.

Стивен бежит к свету – любому свету, лишь бы спастись, и вдруг, точь-в-точь как в день, когда в него ударила молния, все в нем внезапно вспыхивает, разом наполняется бешеной энергией, которая сбивает с ног.

Второй взрыв сметает жилой трейлер буквально через секунду после первого, поднимая облако дыма и золы, раскаляя металл до сотен градусов, расшвыривая острые обломки на шестьдесят ярдов во все стороны.

Огненные цветы, падающие с неба.

Напарники отправились в Аризону. Когда они миновали Лордсберг, поджелудочная Линнеи все-таки взбунтовалась.

Недосып, дрянная еда в придорожных забегаловках, отмена лекарств – это не могло не сказаться на организме. Первый час ночи, за рулем сидит Рио, а Линнея смотрит записи с камер, висящих на алкомаркете рядом с домом Конроя, и заодно поглядывает в список вещей, найденных в машине Эбби Уолден. В какой-то момент Линнея просит остановиться, чтобы подышать свежим воздухом.

Они на темной пустынной дороге между Нью-Мексико и Аризоной, небо черное, присыпанное звездами. Пятьдесят миль назад они проезжали мимо пункта Flying J – залитой огнями стоянки фур, но сейчас приходится довольствоваться малюсеньким сельским кемпингом с гравийным щебнем и редкими домишками. Впрочем, Линнею и это устроит. Когда Рио останавливается, она несколько минут сидит, размышляя, успеет ли далеко отбежать, прежде чем ее вывернет наизнанку, однако сейчас ей уже чуточку лучше: больше не укачивает, а тишина и покой расслабляют.

– Как ты? – интересуется Рио, доставая бутылку воды из сумки-холодильника, лежащей на заднем сиденье. Он давно привык постоянно наблюдать за окружающими, а от таких привычек в два счета не избавишься.

– Как я выгляжу? – спрашивает Линнея. И тут же вскидывает руку, не давая напарнику ответить. – Ясно. Мне надо чуть-чуть подышать, и все будет нормально.

Берет ледяную бутылку и прикладывает ко лбу – удивительно приятно, словно чья-та крепкая прохладная рука смахивает с лица Линнеи волосы, и она невольно вспоминает о Дэне.

– Ничего не нашла? – любопытствует Адан, кивая на ноутбук, и Линнея качает головой.

Последние сто миль пути она колдовала над видео с камер алкомаркета в Лас-Крусесе, «Таргета» в Огасте, оклахомских магазинов в радиусе трех миль от квартиры Тассы Линскотт, а также торговых точек в Порт-Гибсоне, где нашли авто Эбби. Линнея заодно пересмотрела список улик из «Субару» и приступила к файлу с архивом сообщений из всех электронных ящиков ГрозовогоВорона20. Она не сомневается, что Макс Конрой и вправду уже месяцев девять-десять пытался выследить Энди Эллис и начал поиски незадолго до первого убийства.

Он что-то знал… и хотел ее предупредить.

Между тем Дивайн изучает, чем занимается в интернете живущий в Аризоне Стивен Чао: тот вроде заказывал по почте растения, точные данные появятся к утру. Чао сидел в сети как минимум под двумя никами, но поскольку вещи покупал экзотические, то оставил следы – точь-в-точь как на снегу, вернее, на пустынном песке, по которым его найти гораздо проще, чем Энди Эллис.

Дивайн подтвердил, что Чао засветился в южной Аризоне еще три месяца назад, значит, возможно, Энди Эллис тоже там. Дело сдвинулось с мертвой точки.

Напарники приблизились и к серийнику. Картина в доме Конроя – лишнее тому подтверждение: убийца либо подчищал за собой хвосты, либо мстил. А еще оставил послание, предупреждение.

Мы почти у цели. Я знаю, я наконец-то это чувствую… и УЦМ тоже.

Рио допивает свою воду и швыряет пустую бутылку на заднее сиденье. Мимо проезжает машина, на мгновение зацепив их фарами, а потом – автофургон, от которого света еще больше. В бледном сиянии Линнея видит, что напарник тоже изможден. Почти всю дорогу из Лас-Крусеса он молчал, а теперь вдруг говорит:

– Помнишь наше первое дело? Серия Святого Розария.

Линнея не сразу находит в себе силы открыть глаза, заговорить, вспомнить столь давние события, когда ощущалась новизна и жгучее любопытство, когда сама Линнея была такой сильной и уверенной в себе.

– Сварщик, тридцать пять лет, Флорида.

– Ты узнала его лицо на двух видео с разницей больше года. Одно было с заправки, где нашли вторую убитую, а другое – полуминутный ролик, снятый на мобильный на музыкальном фестивале, где серийник схватил четвертую жертву.

– Последнюю, – кивает Линнея.

– Последнюю, – с нажимом повторяет Рио. – Улик было мало, но их хватило. После восьми лет убийств его приговорили к электрическому стулу.

– В тюрьме штата Флорида в Рейфорде – там же, где в восемьдесят девятом казнили Банди.

– Именно. А какая была его последняя фраза? «Боже, пощади».

– Все в итоге начинают верить в бога, – мрачно усмехается Линнея.

– Когда ты словно из ниоткуда выцепила его лицо, когда увидела именно того человека, мне показалось, что свершилось чудо, – продолжает Рио, – и я до сих пор так считаю, даже после стольких лет. Знаю, этот дар тебя всегда тяготил, ты чувствовала ответственность, вроде как зарыть его в землю – трусость или эгоизм. – Поворачивается к ней. – Ты считаешь, что несешь этот груз одна.

Однако это Рио один вынес ее на руках из амбара Парлора, хотя сам истекал кровью и почти умирал, а Линнея умоляла бросить ее. Адан тоже выдержал больше, чем мог. До Парлора они успели поработать вместе над дюжиной серий и только потом в ОПА–5 прознали о чудо-полицейской и пригласили ее консультантом. Рио был ее первым серьезным напарником, единственным от ФБР. И единственным, кто искренне хотел и дальше с ней сотрудничать.

– Сейчас у тебя есть компьютер, – показывает он на лежащую у Линнеи на коленях «Алису», – и куча алгоритмов. Задай правильный вопрос, обозначь временные интервалы, загрузи побольше улик и видео – и тебе больше не понадобится держать в голове все.

– Говоришь прямо как Швайгер.

– Может, он и прав, – улыбается Рио. – Слушай, я понимаю, зачем ты полезла в это дело и почему чувствовала, что надо вернуться к расследованиям и что-то доказать…

– Ты же сам сказал, что мы почти у цели.

– В том-то и дело, что у цели. – Он колеблется. – И ты успела доказать, что тебе есть чем поделиться, – огромным багажом знаний и интуицией. Все это бесценно. Я слышал, тебе предлагали пойти преподавать в ОПА–5. По-моему, стоит.

– Фу, опять в классе торчать, – фыркает Линнея. – Парты, доски, презентации… – Она трясет головой. – А сам не хочешь?

– Да какой из меня учитель! Сама знаешь. К тому же я всему научился у тебя.

Все это наглая лесть, но Линнея понимает, почему он так говорит. Убийство Конроя в Нью-Мексико напугало Рио. Он начал осознавать, насколько гибкий, мотивированный и опасный у них серийник, и хочет обезопасить от него напарницу. Ее, такую хрупкую и уязвимую, больше нельзя ставить по удар. Пару дней назад они чудом избежали гибели в лачуге Конроя. Окажись они там каким-то часом раньше, и кто знает, что бы случилось? На кого бы они там наткнулись?

– Тебе нечего здесь торчать, Лин, – решительно произносит Рио. – Хватит бессонных ночей на дороге и сидения часами в холодной машине. Поезжай домой, к семье, и это не будет с твоей стороны великой жертвой.

Линнея сидит с каменным лицом и молчит, вцепившись в лежащий на коленях ноутбук. Она знает, что напарник не хотел ее обидеть, но ей все равно больно.

– Да иди ты…

Тот смеется и приобнимает ее за плечи.

– Ладно, тогда хочешь, поговорим о последнем деле? Прям подробно.

– Ты же обещал… – Линнея отчаянно пытается не заплакать.

– А теперь я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала, – заявляет Рио. – Я никогда у тебя ничего не просил, вообще ничего, а сейчас придется. Поезжай домой. Я буду делиться с тобой всем, что узна́ю, «Алиса» тоже останется у тебя, и ты сможешь запрашивать у ОПА–5 любую информацию. Только пообещай, что больше в гущу событий не полезешь. Пообещай.

Линнея хочет поспорить, даже поругаться, но не находит слов.

– Прости, что втянул тебя в это дело, – вздыхает Адан. – Эгоистично с моей стороны. – Откидывается на спинку сиденья и смотрит вперед, в темноту. – Я тоже скучал по нашим расследованиям. И по тебе.

– Знаю, – шепчет она сдавленным от подступающих слез голосом.

Рио тяжело вздыхает: наконец-то он озвучил свои мысли.

– Надо отлить, – говорит Адан, открывая дверь. – Потом найдем отель и хоть немного поспим. Я позвоню Швайгеру, обсудим с ним и с ребятами аризонские дела и Стивена Чао, а потом посадим тебя на самолет до дома.

– А как же Энди Эллис? – спрашивает Линнея. – Как же Эбби?

– Эллис еще можно спасти. А вот Эбби… – Рио многозначительно замолкает. – Мы сделали что смогли. Как всегда. – Застегивает куртку и смотрит в небо. – Черт, похоже, сейчас ливанет.

Линнея сидит в темноте, ждет Рио.

На коленях лежит открытый ноутбук, и Линнея сквозь отступающие слезы лениво пересматривает все видео, все фотографии с мест преступлений, перебирает в уме все незамеченные связи и упущенные детали.

Вот она опять в машине Эбби.

На лобовом стекле крошечный скол от прилетевшего камушка… Возле рычага передач две резинки для волос – зеленая и синяя… Зеленый был любимым цветом Эбби. Четвертак, десять центов и три пенни… Как раз столько дают сдачу с «Хэппи Мила» в «Макдоналдсе» с пятидолларовой купюры…

А вот Линнея в «Таргете» в Огасте, смотрит в сторону парковки. Там старый «Форд» Фейзы Монро… та уже записалась на переобувку… на пассажирском сиденье невскрытый конверт… надо купить подарок сестре на день рождения… тремя рядами дальше, на самом краю стоянки припаркован удлиненный кроссовер или грузовичок… зеленый или синий… темный.

Теперь Линнея в магазинчике на заправке в двух милях от квартиры Тассы Линскотт. Из десяти колонок работают только восемь… на объективе камеры крупные капли дождя… он идет уже три дня… на пустой парковке рядом с заправкой… нет, не совсем пустой… там что-то есть, тень, призрак трейлера или грузовика… что-то темное.

Вот она опять в машине Эбби.

Карманное зеркальце Fancii Mila – стекло треснуло.

Рыжий волос… Эбби была блондинкой… Прилип к пассажирскому подголовнику.

На заднем сиденье жирные следы и пепел, на полу мусор. Чья-то шерсть… у Эбби были и кошка, и собака… потрепанный ужастик в мягкой обложке… нет, не «Твое сердце – звезда», а… библиотечная книга, которую Эбби так и не вернула… кто такая Харриэтт Персон… мемориальная библиотека… семь больших окон, занавешенных шторами… потому что на дворе ночь.

Но Эбби была там в тот день, но чуть раньше.

И вот Линнея в Лас-Крусесе, в алкомаркете «Майлоз», к западу от дома Конроя – патрульная машина местной полиции.

Двое детей на велосипедах. Опять массивный грузовик или микроавтобус… зеленый или синий… темный… весь размытый, непонятной формы, громоздкий.

Линнея в баре-ресторане «Эш-стрит».

Парковка вдоль тротуара… через дорогу тоже, а еще там разбит квадратный парк или просто зеленая зона отдыха, где тут и там натыканы металлические скамейки и столики… достаточно места и для других машин… хотя время – день.

Потому что Порт-Гибсон, черт возьми, крошечный.

Бар-ресторан «Эш-стрит».

Фульгурит. Украшение. Книга.

Нет…

Книга. Украшение. Фульгурит.

Нет, не одна книга, а несколько… библиотека.

Библиотека имени Харриэтт Персон.

Линнея подпрыгивает на сиденье и нервно дергает подаренный Тассой фульгуритовый кулон; перед глазами проносятся все открытые на «Алисе» окна, а призраки в голове наконец становятся четкими, яркими фигурами.

Библиотека…

Темный кроссовер, пикап, микроавтобус, трейлер или даже грузовичок, зеленый, синий или черный.

Может, в тот день шел дождь: небо ведь темное… потому что убийца прячется во мраке, в струях ливня.

В тот день была гроза, Линнея. Даже проверять нечего. Ты и так знаешь.

Она видит, все видит…

Линнея вовремя смотрит в окно: Рио разговаривает с кем-то возле туалета. То ли это кто-то из встреченной недавно семейной пары, то ли другой человек. Он высокий, стоит спиной к Линнее, лиц обоих мужчин не видно. Рук тоже. Освещение здесь скудное, а по лобовому стеклу стекают такие крупные капли, что все кажется далеким и размытым, тень на тени.

Покой. Тишина. Мрак.

Опасность.

Потому что он прячется во тьме, Линнея, в самую плохую погоду.

Выданный Швайгером пистолет лежит в сумке, а та – на заднем сиденье.

Слишком далеко тянуться, и Линнея слишком поздно осознает, что он ей нужен.

На небе за туалетами вдруг загорается яркий свет, немилосердно белая вспышка, как у фотоаппарата, – моментально выхватившая Рио из мрака. Внезапная летняя гроза.

Летняя молния.

Нападать в лоб было глупо – это одна из его немногих серьезных ошибок.

Однако надвигались последние грозовые облака, а он почти подобрался, почти дошел до конца. А потому иного выбора не оставалось.

Капли дождя на лице, ощутимый холод на коже, сырость и затхлость в легких… Он уже не мог остановиться, даже если бы захотел.

Я сезон дождей.

Она совсем близко, только руку протяни; никто и ничто ее у него не отнимет.

Тлалок. Райдзин. Зевс. Шанго. Перун. Индра. Капунис и Инемкло.

Боги гроз, потопа, грома и молнии. Во многих древних культурах по всему миру приносили им жертвы, почитали их, преклонялись перед ними, и скоро он тоже попадет в их пантеон.

Ее специально поставили у него на пути, чтобы она дала ему знак, осветила его путь.

Я заберу крылья сияющего ангела.

Ему уже приносят жертвы, пусть даже никто пока не знает его имени.

Он слушает раскаты грома и готовится к ливню, который отметит его восхождение.

К ливню, который их всех затопит.

Адан Рио мало что помнит из того, что происходило в амбаре Джона Парлора в Вирджинии.

Больше того, он даже не пытается восстановить в памяти фрагменты той ночи. И дело не в том, что он пообещал Линнее никогда об этом не говорить, что трижды врал под присягой, пересказывая случившееся в амбаре, и что, наоборот, не солгал о том, как Линнея у него на глазах в упор стреляла в человека, словно хотела казнить.

Есть что-то особенное в смерти, в умирании, в ощущении, как сердце замедляется, а душа, по-ацтекски «тейолия», отлетает в иной мир – в Миктлан, Тлалокан или на небеса. Это сложно забыть и невозможно пережить заново.

Его и раньше ранили – в бою. И сердце тоже ранили. Но не так.

А помнит он вот что.

Утопающий во тьме старый амбар и неровные ступеньки, ведущие в подвал, спрятанный под сеном. На стенах написаны имена и какие-то другие слова – Рио потом их смоет, а в итоге решит вообще спалить все к чертовой матери.

Потом долгий путь к дороге, стрекот сверчков. Той ночью и вообще всю неделю было так жарко, что Адан шел мокрый от пота и крови, прижимая к себе Линнею покрепче, а она, как назло, выскальзывала из рук.

Когда воцаряется тишина, он до сих пор слышит треск сверчков и цикад.

Какой легкой казалась напарница, как будто сбросила пятьдесят фунтов. Он словно нес привидение и постоянно говорил с ней, чтобы отвлечь, не дать ей дотронуться до глаз… потянуть за нить.

Не дать ей узнать, насколько все плохо.

Рио прижимал Линнею к себе, но пошел дождь, и последние несколько шагов Адан уже спотыкался.

Вот и сейчас, когда на него напали в Стейнсе, в Нью-Мексико, тоже начался ливень.

Адан Рио мало что помнит о том, что произошло в Ратер-Глене в Вирджинии, да и сейчас, в Стейнсе зато прекрасно помнит боль.

Рио в медицинском центре Баннер Юниверсити в Тусоне, Аризона, недалеко от авиабазы Девис-Монтен, где размещается триста пятьдесят пятое крыло – подразделение военно-воздушных сил США, у которого в распоряжении штурмовики А–10 Thunderbolt и самолеты передового наведения ОА–10 – те самые, которые он освоил еще в армии.

Последние полтора дня, если Адан не спал, то наблюдал в окно за знакомыми силуэтами, выписывающими фигуры в небе.

В последний раз он был в Тусоне на учениях на кладбище самолетов авиабазы, крупнейшем в мире, – там покоилось больше четырех тысяч машин, отражающих историю американской авиации и войн. Рио отрабатывал тактические атаки с воздуха на одном из списанных пассажирских «Боингов» – помнит, как под палящим солнцем ближе к вечеру стоял на крыле и смотрел в раскаленную даль аризонской пустыни.

Он рад бы больше вспомнить о кемпинге в Нью-Мексико, хотя бы лицо нападавшего и что́ тот сказал, прежде чем приложить Рио шокером. Пятьдесят тысяч вольт – куда больше сравнительно безопасных трех микрокулонов и вполне достаточно, чтобы устроить короткое замыкание в каждом синапсе в теле Адана, а заодно и обеспечить ему жуткую амнезию, которая никак не проходит. Когда Рио упал, преступник еще и избил его чем-то тяжелым, а потом пырнул острием. Итог: трещины на трех ребрах, сломанное плечо и два потерянных зуба, красноречиво намекающих, что бой он проиграл, хотя даже ничего толком не помнит.

Какое-то острие пробило живот немного ниже грудной клетки, и рваную рану в три дюйма глубиной зашивали восьмьюдесятью стежками.

Очнулся Рио на больничной койке, весь опутанный проводами и трубками, и сразу позвал Линнею – кричал, пока Швайгер не положил руку ему на перевязанное плечо и не сказал, что с Линнеей все нормально: «Она в порядке, Рио, с ней все хорошо», а вот сам Адан выжил лишь чудом. Любой другой бы погиб.

Это было тридцать шесть часов назад, а он до сих пор не видел Линнею.

Рио никак не может вспомнить ничего важного, никакой ценной информации о нападавшем, об УЦМ, не помнит даже, что сам напоследок сказал напарнице, прежде чем выйти из «Эксплорера» и направиться к туалетам. Остались лишь следы – уйма ран, включая бледнеющий «цветок молнии» на грудной клетке, причудливый и нежный, бегущий прямо к сердцу.

Нет, я помню дождь.

Рио должен был погибнуть, точь-в-точь как той ночью в Вирджинии.

На грудной клетке у него синим вытатуирована древняя ацтекская молитва, которую когда-то читала мать, – постоянное напоминание о смерти, о быстротечности жизни.

Как ненадолго ты нас дал друг другу, ведь мы – твое творение, твой рисунок и живем той жизнью, какую ты нам написал, и дышим твоею песнью…

Но как ненадолго ты нас дал друг другу…

Ведь даже обсидиановая резьба меркнет, даже зеленые перья и хохолок птички кетцаля бледнеют, даже шум водопада в засушливый сезон стихает…

Мы тоже угасаем, ведь лишь ненадолго ты нас дал друг другу.

И все-таки Рио из раза в раз оставался в живых. Фаллуджа. Ванат. Африканский Рог[17]. Метамфетаминовая лаборатория в Лондоне, штат Кентукки.

Ривьера-Бич, Флорида. Салем, Орегон. Ратер-Глен, Вирджиния.

Стейнс, Нью-Мексико.

– Выглядите отвратно, – в лоб говорит Швайгер, стоя в дверном проеме вместе с еще двумя агентами ФБР и одетым в форму замом из офиса шерифа в округе Пима.

Рио сумел остаться в живых, но теперь ему придется носить кучу шрамов еще и за тех, кто погиб. Сам он смерти больше не боится.

– Вы с Линнеей остановились в городе-призраке, – продолжает Швайгер. – Раньше, примерно в сороковых годах, там работала шахта. Но воду нужно было доставлять по железной дороге, а когда ветка закрылась, то и городу пришел конец. Всем выдали по бесплатному билету на поезд, чтобы переехали, и большинство так и поступили, бросив дома и имущество. Позже много зданий сгорело, однако нашлась одна супружеская пара, которая сделала кое-где ремонт и стала устраивать туры по городу-призраку, пока мужа не убили в 2011-м. Пять выстрелов – дело до сих пор не раскрыто. Вечно в этом местечке творится какая-то чертовщина; теперь и вы попали там в передрягу.

Рио плевать на историю города и его обитателей. Швайгер явно тянет время.

– Расскажите, как продвигается наше дело, – слабым голосом просит Адан, делая ударение на местоимении. – Расскажите, что случилось в Нью-Мексико. И расскажите, где, черт возьми, Линнея!

Швайгер кивает своим спутникам, и те тихонько удаляются, закрыв за собой дверь. Он придвигает стул к кровати Рио, снимает очки и убирает их в карман.

– Нам еще есть чем заняться, если вы, конечно, хотите вернуться в строй.

Адан хочет свалить Швайгера со стула, и он бы, наверное, так и сделал, если бы не было больно шевелиться.

Я всегда помню боль.

– Линнея поначалу ни на шаг от вас не отходила, но вы были в таком плачевном состоянии, что вряд ли это заметили, – говорит Швайгер. – Ей пришлось уехать по делам, однако по ее просьбе мы каждый час докладываем, есть ли новости.

– Так что по делу? – требует Рио. – Где УЦМ?

Швайгер оживляет экран мобильного, смотрит, убирает обратно.

– Линнея дома.

В доме столько вещей, напоминающих Линнее о работе, что их невозможно не заметить.

Старая одежда, наручники и ключи к ним. Щербатая кружка. Сувенирные монеты. Фото и новостные вырезки, приколотые тут и там. Хотя Линнея никогда специально не тащила работу домой, та преследовала ее по пятам, вторгалась в личную жизнь, расталкивала все и всех локтями и оккупировала территорию.

После того как агент ФБР забирает Линнею с ночного рейса и привозит из аэропорта домой, даже Дэн замечает, что у нее новые служебные документы.

И новый смазанный пистолет.

А на шее новый кулон.

Линнея рассказывает мужу, что с Рио в Нью-Мексико случилось нечто серьезное и у нее на все про все три часа, а то и меньше. Дэну непонятно, зачем она вообще примчалась домой.

Причин две, но главная лишь одна.

Линнея обещала Рио.

Супруги уходят в кабинет Дэна в подвале, чтобы побеседовать тет-а-тет. Линнея падает в кресло возле стола, а муж приваливается плечом к книжному шкафу.

Она какое-то время молчит, перебирая на столе забытые школьные бумаги дочки – доклады, с которыми помогал Дэн, удачно пройденные тесты, которыми можно гордиться… Линнея ни один не помнит и даже не помнит, чтобы муж о них говорил. Некоторые были сделаны еще до ее лечения в Грейси-Сквер, а другие – после.

– Я фиговая мать, – констатирует Линнея.

– Ты не фиговая, ты просто запуталась. – Дэн находит одну из ненужных табуреток, не подошедших к кухонному гарнитуру, подтаскивает к столу и садится рядом с Линнеей. – К счастью, жена из тебя вышла хорошая, – улыбается Дэн. – Так что там с Рио?

Она неохотно начинает. То и дело замолкает, а потом говорит снова. Как на дальнем кемпинге в Нью-Мексико на Рио напал серийник, за которым они гонялись, как она видела все собственными глазами, сидя в машине в пятидесяти ярдах и прячась от ночной грозы. Как оцепенела, перепугалась, ощутила себя беспомощной, а когда наконец вышла из ступора, преступник уже сбежал.

Как Рио едва не умер у нее на глазах, а она до сих пор не в состоянии объяснить, как сумела остаться целой и невредимой.

– Хорошо еще, что у Швайгера в ноутбуке и в финансовых документах, которые он нам выдал, оказались маячки, – вздыхает Линнея. – Он выслал к нам команду и, наверное, спас Рио жизнь, пока я сидела сложа руки.

Швайгер взбесился, узнав, что они не остались вместе с криминалистами в доме Конроя, а опять сбежали вдвоем восвояси, но Линнея напомнила, что именно о такой свободе они и договаривались.

– Не вини себя.

– Не могу не винить. Рио сейчас в больнице в Тусоне, Дэн.

– Он поймет.

– Да, он всегда понимает. Рио уже второй раз попадает в больницу из-за меня. Я устала, что люди, которых я люблю, вынуждены постоянно понимать мои проблемы. – Она твердо смотрит на мужа. – Нужно быть невероятно понимающим человеком, чтобы со мной общаться.

– Уж мне ли не знать, – соглашается тот и привычно улыбается – еще один памятный момент, за который можно уцепиться, хотя сейчас она теребит висящий у горла кулон. Главное, что не трогает чертовы шрамы.

– У вас ведь не соревнование, кому больше швов наложат, – морщится Дэн и замолкает в нерешительности. – Вы уже подбираетесь к самому концу? Поэтому ты здесь, дома?

– Мы были чертовски близко, Дэн. – Линнея опять теребит кулон Тассы Линскотт. – Но до конца еще далеко. Пока далеко. Мне еще надо кое-что сделать.

– Значит, на Восток ты вернулась не для того, чтобы повидаться со мной и девочками.

– Не для того.

Линнея знает, что ранит мужа, однако не видит смысла ему врать. Она и раньше ему не лгала, разве что замалчивала некоторые подробности старых дел, и особенно последнего.

– Не может такого быть, чтобы ваш подозреваемый сбежал из кемпинга, не оставив никаких следов, никакой зацепки для ФБР, – будничным тоном говорит Дэн. – Он совершил ошибку, напав на Рио.

– Он хорошенько просчитал шансы и рискнул. Не знаю почему.

– В СМИ мусолят все его прегрешения. Он увидел твое лицо и понял, кого настроил против себя.

Линнея горько усмехается.

– Ты же сама всегда говоришь, что не до конца понимаешь мотивов убийц, – напоминает муж.

– Мотивов не понимаю, но действия просчитать могу. Они обычно предсказуемы.

Дэн пожимает плечами.

– Лин, ты великолепна. Правда. И все же не бог. Никто не способен точно предсказать будущее, даже ты. А кто говорит, что может, тот врет.

– Нам в помощь дали новый алгоритм: ФБР придумало ИИ, который анализирует преступления. Это… просто нечто. С такими технологиями я останусь без работы.

– Да ты и так в отставке, – напоминает муж. – А что за алгоритм? Хрустальный шар?

– Хитрый ноутбук. Он и вправду волшебный.

– А он предупредил, что на вас с Рио нападут?

Линнея складывает школьные работы дочерей в аккуратные стопки.

– Нет.

– Ну если даже хрустальный шар не смог такое предсказать, чего ты хочешь от самой себя?

Она долго сидит молча, ровняя стопки бумаг, чтобы ни одна ни торчала.

– Мы подобрались очень близко, Дэн. Я наконец-то увидела… машину, на которой он ездит, и как он…

– Тогда вперед, – командует Дэн, вставая с табуретки. – Найди его. – Поднимает Линнею из кресла и заключает в крепкие объятия, щекоча ее бородой. – Только пообещай, что когда опять окажешься с ним лицом к лицу, то сделаешь все, лишь бы он не навредил ни тебе, ни Рио, ни кому-либо еще. Больше я тебя ни о чем не прошу. Сделай свою работу – и возвращайся домой.

Сначала Линнея надеется, что муж не почувствует ее слез, а потом – наоборот.

– Может, разбудить девочек? Всего на минутку? – предлагает он.

– Нет. Повидаюсь с ними, когда вернусь. Когда все закончится. Обещаю.

– Ладно, договорились. – Дэн целует ее в висок. – Куда ты теперь?

Она лишь притягивает его к себе поближе.

Руби знает, что шпионить нехорошо.

Вот и не скрывается, хотя мама научила прятаться поглубже в шкаф или под кровать. Показала все хорошие способы сделаться маленькой и почти невидимой.

А еще Руби знает, как звучат гнев и страх. Пусть она и не до конца понимает, что происходит, но слышит в голосе мистера Люка и то и другое – тот наматывает круги вокруг трейлера, о чем-то жарко споря с мамой по телефону.

Они ругаются не из-за тети Беллы, которая лежит в огромной белой больнице в городе, а из-за маминого друга, мистера Стивена. И раз мистер Люк вышел на улицу, чтобы поссориться с мамой, значит, не хочет, чтобы Руби его слышала.

Мама сказала бы: «Это взрослые дела, пчелка».

Но мистер Стивен со всеми своими цветами, книжками и мигающими огоньками в трейлере – он и друг Руби. Она не может объяснить, но чувствует, как в сердце вонзается шип и хочется плакать – а плакать она ненавидит. С мистером Стивеном явно что-то случилось – это и ее дело, поэтому она не хочет ждать, пока мистер Люк или мама расскажут ей правду, если вообще расскажут.

Врать, кстати, тоже нехорошо – в длинном списке вещей, которых Руби уж точно нельзя делать, ложь даже хуже, чем шпионаж и подглядывание.

По крайней мере, шпионить и подглядывать можно в шутку, понарошку: например, иногда Руби прокрадывается ночью в мамину комнату. Красться – вот как мама это назвала, когда, бросив папу в Техасе, в первый раз показала девочке, как прятаться и незаметно исчезать.

Сейчас сыграем в игру, пчелка. Будет весело!

Руби выскальзывает из трейлера через заднюю дверь, оставляя Чили с любимыми вкусняшками и старой плюшевой игрушкой – маленьким дракончиком; собака скоро заскучает, начнет искать девочку и гавкать. У той всего пара минут, поэтому она приседает на корточки у стены автодома, не забывая выискивать змей, как учили мистер Уэйлен и тетя Белла, а затем быстро ползет по-пластунски к углу, за которым расхаживает взад-вперед мистер Люк.

Руби видит на песке его тень: та уменьшается, а потом растет, словно сказочный великан, и девочка нервно отшатывается, прижимаясь к теплому ржавому металлу в надежде, что не выдаст себя.

Сейчас сыграем в игру, пчелка.

Руби не до конца понимает, о чем он говорит с мамой, однако внимательно прислушивается, сдвинув брови и ловя каждое слово, прокручивая его в голове – даже если это слово незнакомое.

Взрыв… пожар…

Стивен Чао…

– Баллоны с пропаном, Энди. Все, которые стояли у трейлера. Рядом с теплицей, или что это такое было… Они взорвались. Несчастный случай…

Мистер Люк смотрит в голубое небо, стоя спиной к Руби.

– Не знаю, – отвечает он на вопрос, которого Руби не слышит. – Пожар будут расследовать. Стивен приехал на твоем пикапе, я вчера разрешил.

Мистер Люк молчит, потому что говорит мама, и Руби догадывается, что та плачет.

– По-моему, тебе не стоит сейчас возвращаться, – напирает он с нотками гнева в голосе. – Я покормлю Руби, мы заедем за тобой, а потом свалим отсюда подобру-поздорову.

Услышав свое имя так громко и четко, девочка зажимает рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Очень странно, когда кто-то говорит о тебе за спиной, думая, что ты ни о чем не догадываешься, и на мгновение Руби чувствует себя виноватой. Ей стыдно. Она ползает по песку и грязи, рискуя нарваться на змею, и подслушивает то, что не предназначено для ее ушей. Но ей так хочется знать, что происходит, и очень хочется увидеть тетю Беллу – только не в той большой страшной больнице с жуткими аппаратами, яркими лампами и ужасными звуками. Руби знает, что тете Белле тоже там не нравится и что мама обещала им обеим привезти тетю Беллу сюда, домой.

Мистер Люк тоже все это осознает, и девочка не понимает, почему сейчас он предлагает другой план. А еще она не понимает, что случилось с ее другом мистером Стивеном.

– Я знаю, что ты ей обещала, – продолжает мистер Люк. – Но сейчас это уже плохая идея. Хуже некуда.

Руби по-прежнему не слышит, что мама вещает из города, из больницы, где лежит тетя Белла. Хотя догадывается. Она всегда ощущала мамину грусть, предчувствовала дождь или понимала, что вот сейчас в комнату процокает Чили.

– Возникнут вопросы, Энди, – объясняет мистер Люк. – Полиция понаедет. Дело завертится. Будут опрашивать всех и до тебя в итоге доберутся.

Руби даже не нужно слышать голос мамы, чтобы понять: мистеру Люку не нравится, что та говорит.

– Ладно, – подытоживает он, продолжая таращиться в небо. Девочке любопытно, на что мистер Люк смотрит и что там видит. В вышине нет ни звезд, ни облаков – ничего. Лишь бескрайняя пустая голубизна. Скукотища. Руби боится, что если слишком внимательно всмотрится, то пропадет в этой бездне. – Тогда я разберусь. Со всем разберусь.

Он отстраняет телефон от уха, и девочка опасается, что мистер Люк сейчас обернется и увидит ее, поймает, а потому она судорожно сглатывает и, съежившись, пятится обратно. Однако он не двигается, так и сжимает мобильный в огромной лапище с побелевшими от натуги костяшками и продолжает разговор с мамой:

– Все случилось мгновенно, Энди. Наверное, он не успел ничего почувствовать. Не понял, что произошло. Может, мы тоже никогда не поймем. Тело до сих пор не нашли. Думаю, в таком огне и жа́ре просто ничего не осталось.

Руби опять закрывает рот рукой, сдерживая вопль, потому что наконец сознает, что произошло, – хотя и не знает всех слов, которые слышала от мистера Люка. Их с мамой друг мистер Стивен погиб. Сгорел заживо. Больше не будет ни мигающих лампочек, ни цветов, ни книг. Никогда.

Девочка знает слово «погиб», но не до конца понимает, как это.

Зато теперь ей ясно, почему мистер Люк хочет поехать в город к маме и убедить ее не возвращаться. Ему надо забрать их отсюда. Он и мама до сих пор беспокоятся, что папа – или тот дядя, который устроил бардак в трейлере, – обидел… нет, убил мистера Стивена.

Мистер Люк боится, что теперь то же самое случится и с ними.

Но Руби-то папу не боится. Хотя и не видела его уже очень давно и хотя порой скучает по нему (маме бы это очень не понравилось), она точно знает, что он бы ничего плохого ей не сделал. Папа столько раз говорил, что очень любит ее, что она особенная, что она – его яркий сияющий ангелочек, и Руби верила – и тогда, и сейчас.

Папу не надо бояться.

Но это не значит, что в пустыне, в ночной темноте ничего нет, – очень даже есть, и это нечто пугает девочку.

Оно найдет их, что бы они ни делали и куда бы ни поехали.

Руби теребит кулон, который дала мама, – тот самый, электрический, волшебный – и загадывает желание, чтобы та вернулась домой.

Поговорив по телефону с Люком, Энди просыпается от кошмара, где главный герой – Стивен.

Не то чтобы друг ей приснился; перед Энди возник призрак, привидение или даже дурной знак. Стивен словно пытался что-то ей сказать, что-то серьезное, хотя его рот был объят огнем. Теперь он уже никогда и ничем с ней не поделится, потому что взорвался к чертовой матери – жуткий несчастный случай или нечто похуже, причем настолько, что Люк просит ее не возвращаться, хотя сам сидит там в трейлере вместе с Руби и тоже наверняка рискует жизнью.

Энди велела ему забрать дочку в Нью-Корнелию и не волноваться из-за Макса.

Люк пообещал защитить их всех.

Теперь Энди сомневается, что дело кончится благополучно.

Она просыпается в палате от кошмара со Стивеном и видит, как Белла пристально смотрит на нее, и, хотя Энди еще не разобралась, во сне это или наяву и вообще в сознании ли подруга, та наклоняется и шепчет:

– Ты светилась, mija.

Светилась, как звезда.

Доктор Деннон поясняет, что Белла бредит от анальгетиков.

Ее держат на мощном коктейле бензодиазепинов, опиатов и транквилизаторов, призванных до самого конца облегчать боль, проблемы с дыханием и тревогу. Дозы постепенно увеличиваются, и эти лекарства Энди должна будет сама давать Белле, забрав ту домой.

Энди рада бы уехать уже сегодня, прямо сейчас, однако Деннон решительно отказывает.

– Здесь у нас лучше получится ей помочь. Хотя самый оптимальный вариант, как я говорил, – это хоспис, могу даже порекомендовать несколько. – Он принес очередной кофе, и она неохотно берет стаканчик. Врач бесстрашно смотрит ей в глаза, и Энди гадает, сколько вот таких тяжелых разговоров успел провести этот совсем молодой человек. – Не думаю, что вы полностью осознаете, на какую ответственность себя обрекаете, и что миз Фрэнсис не желает рассказывать, кто ее настоящая семья.

– Я ведь говорила, предупреждала. Вы меня не послушали.

– Зато я услышал, что вы ей никакая не родственница.

– Она уже достаточно взрослая, чтобы принимать решения за себя, и, по-моему, она выразилась предельно ясно.

– У нее жуткие боли, – откашливается Деннон, – и, хотя она храбрится, на самом деле ей очень страшно. Она умирает, Энди. Мы предпочитаем, чтобы в таких обстоятельствах пациенты не принимали решения в одиночку. Лично я этого не одобряю.

– Она не одна. Я постоянно здесь. – Энди наконец отхлебывает кофе в знак примирения. – Спасибо вам большое, без вас я бы не справилась. Я очень ценю, что вы сделали и для меня, и для нее. Но, пожалуйста, закройте глаза на формальности еще разок.

– Вы бы хоть о дочери подумали, – вздыхает врач.

– А при чем здесь она?

– Вы правда хотите, чтобы девочка смотрела, куда все катится? Ей ведь придется день за днем сидеть возле миз Фрэнсис и смотреть, как той становится хуже и хуже. Лучше-то уже точно не будет. В ее положении чуда не случится. Угасать миз Фрэнсис предстоит еще несколько дней или даже недель, а вы с дочерью займете места в партере, глядя, как она мучительно умирает. Вряд ли вы задумывались, каково будет вашей малышке.

– Мы выдержим.

Деннон кивает, хотя ее слова его не убедили.

– И последнее, – подытоживает он, – причем это не обсуждается…

– Допустим, – с опаской произносит Энди.

– Мне нужно знать, кто вы на самом деле. Ваше полное имя, настоящее.

– Зачем?

Врач делает шаг вперед и наклоняется к Энди, чтобы никто их не услышал.

– Уж не знаю, что у вас за ситуация, да и мне, в общем-то, все равно. Вы производите впечатление порядочной и доброй женщины, а самое главное, миз Фрэнсис вам явно небезразлична. Так что не важно, ищут вас за мошенничество или убийство или у вас вообще химическая зависимость. Однако я не могу отпустить вас с больной пациенткой, если вы не в состоянии позаботиться о ней до самого конца. Вдруг вас посадят или вы сбежите, бросив ее умирать одну?

– Никакая я не преступница. И я не намерена красть лекарства. И уж тем более бросать Беллу, ой, миз Фрэнсис. Впрочем, это не вам решать. Если она сама захочет уйти, то уйдет. Вы всего лишь врач, безликое мнение в белом халате. Я всегда могу найти другого.

– Можете, – все-таки улыбается Деннон. – Но вы удивитесь, как я похороню эти мнения в ворохе бюрократии. У меня достаточно авторитета и полномочий – меня знают как врача, который помогает безнадежным больным, потерявшим былые умственные способности.

Энди хочется его ударить.

– Зачем вы все усложняете?!

– Для спокойствия совести. Чтобы ни сегодня, ни завтра не было стыдно смотреть на себя в зеркало. И вообще, как бы глупо это ни звучало, я давал клятву Гиппократа. Я обязан поступить хорошо, найти лучший выход для пациента. Вы ведь тоже хотите найти лучший выход для приятельницы. Так что мы можем либо вместе его поискать, либо создать друг другу кучу проблем.

Хоть Энди и рада бы хорошенько рассердиться на доктора Деннона, но она понимает, что поставила его перед серьезной дилеммой: со стороны ситуация и вправду выглядит подозрительно, вот он и опасается, что здесь кроется жажда наживы, мошенничество или еще какое зло. Энди знает, какое странное впечатление производит: отчаявшаяся, упрямая, мутная женщина, скрывающая о себе практически все. Знает, что врач пробьет ее по базам, чтобы убедиться: она не преступница в розыске, не убийца. А еще Энди знает, что он прав. Либо она уступает ему, либо он делает все, чтобы она не сумела забрать из больницы Беллу.

– Ладно, – сдается Энди. – Объясните, как за ней ухаживать, дайте рецепты и остальные бумажки, а я расскажу о себе ровно столько, сколько вы хотите знать.

Никакой торжествующей улыбки на лице Деннона не отразилось, но с плеч будто гора упала.

– Хорошо, давайте.

Энди протягивает врачу руку.

– Меня зовут Одри Эллис, а мою дочь – Руби.

После встречи с Линнеей и Рио полицейский Терри Ломакс потерял всякий покой.

Разрешил им осмотреть машину Эбби Уолден, а потом пустил в бокс экспертов из ФБР, которые тоже обыскали авто, сфотографировали во всех ракурсах, погрузили на эвакуатор и увезли в Куантико, штат Вирджиния. И тогда Терри взялся читать о напарниках все, что только нашел.

Раскопал все серийные убийства и похищения, которые те расследовали, пока Линнея сама не стала очередной жертвой. Ломакс догадывался, что после таких событий кукушка улетела бы у любого, причем надолго, и в те несколько часов, что он провел с Линнеей, по ней было видно: она до сих пор не оправилась.

Он не забыл, как она ему сказала:

– Задержись ненадолго и напиши, пожалуйста, все, что помнишь о том дне, когда нашел машину. Прямо реально все. Никогда не знаешь, что вспомнишь и что ты вообще способен вспомнить, какие детали вдруг всплывут. Ты никогда не знаешь, что важно, а что нет, – до тех пор, пока эта важность не вскроется.

Терри принял к сведению слова много повидавшей коллеги и после первого же разговора с ней начал скрупулезно записывать все наблюдения.

И он не удивляется, когда она звонит, сидя в фэбээровском самолете из Нью-Йорка, и задает уйму вопросов о библиотеке имени Харриэтт Персон в Порт-Гибсоне.

Не удивляется и тому, что Линнея обещает прибыть на место через четыре часа.

По приезде она просит Ломакса прочитать ей все его заметки и показать фотографии, сделанные в «Субару» Эбби Уолден.

Затем Линнея и Терри отправляются к бару-ресторану «Эш-стрит», идут в парк через дорогу и сидят там на скамейках под палящим солнцем. Линнея настаивает, чтобы Ломакс повторил свои впечатления о том утре, когда нашел машину Эбби, а сама снимает это место с разного расстояния и под разными углами. Ей нужно, чтобы коллега не только вспомнил, что видел, но и помог ей представить, что видела сама девушка, когда выходила злополучной ночью из бара и шла к авто.

И тогда Терри понимает две вещи.

Во-первых, в ту неделю шли ливни, вот и роковой ночью на улицах был сырой асфальт, темный и скользкий. Ломакс даже помнит капельки воды на лобовом стекле пустой машины.

И во-вторых, авто стояло не возле бара, как Терри сказал поначалу, а возле библиотеки.

Ломакс представляет Линнею Диди Картер, с которой знаком почти всю жизнь.

Они вместе учились в средней и старшей школе, но потом Терри пошел играть нападающим за баскетбольную команду «Оле-Мисс», а Диди собралась учиться на медсестру в Университете имени Алкорна. Насколько Линнея понимает, всем этим планам не суждено было осуществиться, и одноклассники остались в Порт-Гибсоне.

И вот они стоят все вместе в фойе библиотеки, где работает Диди, а яркое солнце квадратными лоскутами лежит на бледном ковролине, которым устлано помещение.

Диди хорошенькая, с длинными фиолетовыми косичками – одну из них она задумчиво накручивает на палец, глядя на фото Эбби Уолден в телефоне Линнеи.

– Ой, нет, миз Рен, – говорит Диди. – Я ее не помню: все так давно было.

– Ты не запомнила симпатичную белую девушку? – уточняет Ломакс.

– Не такая уж она и симпатичная, – улыбается Диди, теребя косичку.

Линнея тоже улыбается: парень неплохо спародировал Рио. Когда-нибудь из него получится очень хороший полицейский.

Линнея пролистывает снимки и находит тот, который агенты ФБР сделали внутри машины Эбби.

– А что насчет вот этой книги? Может, девушка пришла сюда, осмотрела полки и взяла ее? – Линнея не упоминает, что Эбби наверняка просто пережидала дождь. Показывает на столик справа от большого окна, выходящего на улицу. На столике всегда лежит стопка книг на продажу. – Или купила какую-то из тех книг?

Потому что Эбби не хотелось ехать под дождем. Потому что она устала, ей было скучно или жарко.

Потому что на свете есть тысяча причин, о которых и не догадаешься.

И все же Эбби забредает в библиотеку, покупает старую книжку в мягкой обложке, а потом идет в соседний бар почитать – переждать грозу.

– Можно? – просит Диди и раздвигает фотографию, чтобы поближе рассмотреть помятый томик. Задумчиво поджимает губы и кивает на стопку книг. – Они тут и вправду залежались, некоторые нам пожертвовали местные. У нас свой фонд есть. Берем от пятидесяти центов до трех долларов за книгу. – Не снимая очков с фиолетовыми стеклами, Диди наклоняется к мобильному, разглядывая обложку книги, которую Линнея обнаружила в авто Эбби. Старый ужастик «Зов тьмы». Диди кривится: не ее жанр, а затем возвращается к компьютеру и что-то печатает. – Да, она, возможно, наша. У нас их как-то было три штуки, и одна, похоже, продана. Только никаких чеков нет, вы же понимаете, все за наличку. Причем совсем дешево.

– Да, и вправду дешево. – Линнея напоследок смотрит на зернистое изображение и закрывает его. – А вы знаете книгу «Твое сердце – звезда»?

– О, я ее читала. – Диди печатает что-то еще. – Безумно популярная. Тиражи были бешеные, но теперь они пылятся на полках.

– Ты не помнишь, сюда не заходил какой-то тип примерно в то же время? Купить книги или расспросить о них, – интересуется Ломакс.

– О них или о ней? – Диди опять крутит косичку.

– Вроде того, – кивает Линнея.

– Нет, но у меня график такой… странный. Непредсказуемый. – Диди поднимает глаза на одноклассника. Наверняка она уже сто раз видела его в форме, однако Линнея чувствует, что девушка теперь смотрит на полицейского Терри Ломакса совсем по-другому. – Вы ищете убийцу той девушки, чью машину нашли?

– Типа того, – отвечает Ломакс. Показывает на Линнею: – Расследование ведет она, а еще ФБР и другие ребята.

– Ух ты, прям как в сериале! – восхищается Диди. – Ту девушку показывали в новостях… и вместе с ней еще нескольких.

Ломакс кивает.

– Здесь никто не сплетничал о чужаках, гуляющих вокруг библиотеки?

– Ты так говоришь, как будто мы тут сидим, как в курятнике, и только и делаем, что перемываем всем косточки, – хихикает Диди. – Вообще-то мы работаем.

– Конечно, прямо плечом к плечу, – тоже смеется Терри и выразительно обводит глазами пустые полки и тихие, залитые солнцем залы. – Де́ржите оборону от наступающих книжных червей.

Линнея не может не согласиться. Библиотека Порт-Гибсона располагается в красивом, новом, почти необжитом здании, где до сих пор ощущается запах ремонта и свежей краски. Заведению не чужды и современные веяния: шесть компьютеров для посетителей стоят без дела.

Компьютеры и…

– Камеры, – выдыхает Линнея. Им очень не повезло: снаружи никаких камер нет, но… – Они здесь работают?

Она показывает за спину – на темный глазок объектива на дальней стене, смотрящий на дверь и лучащиеся солнцем окна.

– Да, ну, то есть у нас стоит несколько штук… – Диди следит за ее взглядом. – Я не знаю, куда передаются видео и как до них добраться, – морщится она и теребит очки. – Честно говоря, миз Рен, я даже не уверена, что эти штуковины подключены к сети и к компьютерам. Они не всегда работают.

– Мы ведь можем проверить?

– Ну да, можем, – поколебавшись, соглашается Диди.

– Отлично, – кивает Ломакс. – Пока мы разбираемся с видео, расскажешь, как живешь с тех пор, как вернулась сюда. Как вообще дела, – заговорщицки шепчет он, наклонившись к девушке, как будто они во всем здании не одни и кто-то может подслушать. – А если от наших поисков будет толк и мы найдем что-то полезное миз Рен, то отметим вечером в «Макси».

Диди серьезно смотрит на него из-за темных стекол очков.

– Приглашаете на свидание, мистер Ломакс?

Он косится на Линнею и снова поворачивается к Диди Картер, одаривая ту милейшей улыбкой.

– Сто процентов.

Рио помнит, как впервые встретился с Линнеей.

Он проработал в ФБР всего три года, когда попал в пятый отдел поведенческого анализа – тот относился к подразделению поддержки расследований и операций группы реагирования на чрезвычайные происшествия. Рио приняли туда не благодаря великому сыщицкому опыту или раскрытому громкому делу, а потому, что он ждал перевода в тактическую команду по спасению заложников и параллельно проходил контртеррористическую подготовку в ОПА–1.

У него уже был допуск к секретным документам, а также слава блестящего тактика и стратега, поэтому Адан прекрасно справился бы с работой по спасению заложников. К тому же он свободно говорил на трех языках: английском, немецком и испанском, отлично стрелял и легко общался с людьми.

Все его любили.

Все, кроме Линнеи Рен.

К тому моменту, как они пересеклись в ОПА, она уже слыла городской легендой – детектив из Нью-Йорка, которая сделала себе имя, помогая участкам по всей стране раскрывать пропажи без вести и убийства. Подход у нее был необычный, нетривиальный, неповторимый, но почти всегда беспроигрышный. Несколькими годами ранее она прошла обучение под эгидой ФБР и с тех пор стала этаким радаром бюро, а потом кто-то в столице решил пригласить ее консультантом на полставки в ОПА – впрочем, такому повороту обрадовались не все.

Проблема заключалась в том, что Линнея не любила работать в командах, да и вообще с людьми, поэтому, когда Рио встретил ее в рейгановском аэропорту, он ей тоже не понравился.

В тот день в Вирджинии было влажно и липко, как в южноамериканских джунглях. После изнуряющего перелета из Покипси Линнея выглядела неважно, и Рио дежурно спросил, не хочет ли она сначала заехать в служебное жилье, прежде чем отправиться в штаб ОПА в Куантико. Это была большая ошибка.

Линнея не хотела.

– Простите, агент Рио, я оценила, как вежливо вы намекнули мне, что я паршиво выгляжу, но, если не возражаете, я лучше сразу приступлю к работе.

Он рассмеялся – и вызвал у нее еще большее недовольство.

– Смотрю, вам весело, – процедила Линнея. – Похоже, вам выпал несчастливый жребий приехать сюда и познакомиться со мной первым. Я понимаю, среди вас, агентов, полно тех, кто считает мое присутствие в лучшем случае блажью начальства, а в худшем – угрозой их так называемой работе в поле.

– У вас репутация профессионала, детектив Рен, – возразил Рио. – Видите ли, я и сам новенький в группе реагирования, меня даже не перевели в ОПА–5. Я прохожу обучение в ОПА–1 и просто предложил подсобить. Не было никакого жребия. Я слишком мало знаю, чтобы судить вас или кого-либо еще. Сегодня я обычный водитель.

Она окидывает его долгим цепким взглядом, к которому Адан в отличие от многих коллег успеет за годы привыкнуть. Позже он поймет, что Линнея оценивала его, впервые всматривалась в него, пытаясь разгадать, кем он был раньше и что успел повидать.

– Вы когда-нибудь расследовали убийство, агент Рио?

– Нет, – честно отвечает тот. – Ни разу.

– А на чем специализируетесь? Чем обычно занимаетесь?

Ему не хотелось увядать под ее взглядом, поэтому Рио ответил вопросом на вопрос:

– Мне сказали, что вы пятнадцать лет проработали полицейской. Вы хоть раз использовали оружие на службе? Стреляли в живого подозреваемого?

Линнея сникла и растерянно заморгала.

– Нет.

– Вот на этом я и специализируюсь, детектив Рен, – припечатывает Адан и, не давая ей опомниться, добавляет: – Если вы считаете нас всех неумехами, зачем тогда приезжать сюда и работать с другими агентами?

– Затем, что у меня есть дар, какого нет почти ни у кого, и если я сумею спасти хоть одну жизнь – оно того стоит.

– Вот и славно. Но… вы вроде не из таких.

– В смысле?

– Мне вас описывали как холодную, бездушную стерву. Похоже, насчет бездушной народ ошибся.

Всю дорогу до Куантико Линнея молчала. Рио тоже.

Через неделю она пригласила его на обед и рассказала о первой в своей практике жертве серийника, молоденькой Эрин Берн, и о человеке, который ту убил, – Брайане Уоллесе Мершоне.

Еще через две недели Рио попросил перевести его в ОПА–5, чтобы работать в паре с Линнеей Рен.

– Мне очень жаль, – говорит Линнея, когда Рио открывает глаза. – Так жаль, что ты и представить себе не можешь.

Он косится в окно, пытаясь оценить, какое время суток, который час, как долго он опять пролежал без сознания и сколько уже напарница сидит возле его кровати. Все будто смешалось, Адан то просыпается, то опять отключается, а закатное солнце бросает лучи на постель и пол. Вчера или позавчера заходил Швайгер. Они говорили о Линнее и их серий-нике.

– Тебе ведь нужно было поехать домой…

– Я и поехала – потому что ты, зараза, заставил дать тебе слово! Помнишь?

Он не помнит, но ему приятно, что она его послушала.

– Вообще-то ты и сейчас должна быть дома. – Рио пытается сесть.

– Прости, что бросила тебя здесь, и не только за это. За Стейнс тоже… Я не… я не смогла тебе помочь. Меня парализовало от страха. Я ничего не предприняла. – Линнея хватает его за руку и так крепко сжимает, что Рио морщится. – Больше никогда не оставлю тебя одного!

Линнея наклоняется и целует его в лоб – быстро, мимолетно и прохладно. Выглядит она и уставшей, и отдохнувшей, и даже по-своему обновленной, хотя мотается туда-сюда по стране. Ей было полезно заскочить домой.

– Мы слишком долбанутые, чтобы работать с кем-то еще, – продолжает Линнея.

– Точно, – улыбается Адан. Откидывает ей волосы через плечо и замечает, что на шее у нее по-прежнему покачивается фульгуритовый кулон Тассы Линскотт. – Как там Дэн?

– Злится на меня, и на полном основании, – но он понимает. Тоже волнуется за тебя и рад, что ты в порядке. Когда закончим, я его задобрю. Когда мы оба закончим с этим делом.

Рио пытается приподнять руки; они такие тяжелые, будто замурованы в бетонные плиты.

– Быстро я ничего не закончу.

– Три стакана текилы, и ты свеж как огурчик.

Упоминание о свежести навевает мысли о Стейнсе, о громе и молнии… о крови и боли… а боль Рио не забывает никогда.

– Я обсуждал со Швайгером дело. Лин, он сказал, что есть прогресс.

– Вообще-то и я не просто так шаталась по стране. Я тоже работала. – Линнея достает из висящей на плече сумки «Алису». – Мы хорошо постарались.

Теперь Рио видит в ее глазах знакомый блеск, огонек, уверенность, что головоломка наконец собирается и финал не за горами. И хотя Адану стоило бы чувствовать себя виноватым, он также ощущает облегчение: Линнея здесь, перед ним, и она вновь способна использовать свою интуицию, дар и проклятье, чтобы спасать чьи-то жизни.

– Мы с самого начала взяли верный след, – кивает Линнея.

– Я знал, что мы почти у цели.

– Да, – отвечает Линнея, кладет ноутбук на колени и открывает. – Ты не поверишь, насколько мы близко.

Уэйлен точно знает, что Стивена Чао убил Люк Китс.

Уэйлен точно знает, что полусумасшедший, но дьявольски умный молодой мужчина неспособен устроить у себя взрыв газа – такого не может быть, потому что не может быть никогда.

Нет, Уэйлен ни на минуту в такое не поверил. Не было там ни бракованного баллона, ни электрической искры, ни проблем со шлангами. Не было и загадочного призрака из прошлого Энди.

Все пошло через одно место, как только приехал Люк Китс. Погром в трейлере Энди. Болезнь Беллы. Взрыв автодома Стивена.

Без всяких сомнений, вся чертовщина в Нью-Корнелии – дело рук улыбающегося скользкого типа.

Уэйлен только сейчас понял, как это доказать, причем не только Энди, но и властям. Сколько раз ему говорили, что не важно, веришь ты во что-то или точно что-то знаешь, главное – уметь доказать.

А если дело дойдет до суда, там будут смотреть лишь на конкретные улики.

Найти их – та еще задачка.

Раз Энди нет и некому привезти ему пиво и виски, Уэйлен садится в свой пикап и едет в Ахо, в одинокий магазинчик при заправке: вдруг на стеллаже между моторным маслом, просроченной лапшой и вяленой говядиной отыщется уцененный алкоголь. Любимого ирландского «Маллоя», конечно, нет, зато в протекающем холодильнике обнаружились крохотные бутылочки «Джека Дэниэлса» и упаковка из шести банок «Будвайзера». Уэйлен планирует вернуться в пустыню, выпить для храбрости и тогда решить, стоит ли самому соваться к скользкому типу, снующему между своим трейлером и автодомом Энди на другом конце Нью-Корнелии, или же отправить в аризонский Департамент общественной безопасности анонимные и весьма содержательные электронные письма.

Выходя на закате из магазинчика, Уэйлен видит возле своего пикапа высокого плечистого незнакомца. Волосы короткие и седые. Он небрежно облокачивается на капот «Сильверадо», скрестив руки на груди и наблюдая за Уэйленом сквозь очки-авиаторы с зеркальными стеклами, хотя на улице уже почти стемнело.

В машине два незарегистрированных пистолета, в кобуре на поясе легальный револьвер «ругер», а на пояснице – «глок», но Уэйлен не сможет ни до одного добраться достаточно быстро: в руках-то виски и пиво. Бросить бутылки тоже не вариант: незнакомец успеет его застрелить. Можно, конечно, просто рвануть в сторону и попытаться сбежать, однако мужчина не из тех, от кого так просто удрать даже в молодости, когда Уэйлен еще был крепким, стройным, да и вообще другим человеком.

Незнакомец поднимает руки – пустые, но ясно, что оружие у него есть.

– Вы Уэйлен Рэй Бэрроуз?

Говор северо-восточный, может, бостонский.

– А вам-то что? – огрызается Уэйлен. Останавливается примерно в пятнадцати футах, чувствуя через тонкий пакет, что пиво запотевает.

– Расслабьтесь, мистер Бэрроуз, – говорит незнакомец, не опуская рук. – Вдох-выдох, дружище. Кстати, если хотите глотнуть пивка, чтобы успокоиться, то пожалуйста. Я бы и сам не отказался. – Смотрит на кобуру с «ругером». – Только не дергайтесь. Идите медленно, не торопитесь. Не хватало еще, чтобы вы пострадали. Поставьте пакет на асфальт и держите руки так, чтобы я их видел.

– Я ничего плохого не сделал. Не нарушил закон. Вы не имеете права.

Незнакомец отступает от пикапа, но к Уэйлену не приближается.

– Я имею право просто поговорить с вами, и именно этим мы сейчас и занимаемся. Перетираем терки. Прямо здесь, в людном месте, у всех на глазах. Никто из нас не скрывается.

«Людное место» – пустая улица, где никого, кроме них двоих, и нет.

У Уэйлена подрагивают руки, по лицу стекает пот.

– Меня будут искать! – выпаливает Уэйлен. Получается неубедительно. Даже жалко. – У меня планы на вечер.

Незнакомец делает пару шагов вперед.

– Я не сомневался. Читал про ваши скромные планы. Все посты на секретном форуме, все подпольные обсуждения, как вы с друзьями свергнете правительство и похитите президента. Читал о восстаниях, о пришельцах. О снежном человеке, о теориях заговора. У вас там всегда все запутано. – Еще два шага. – Знаете, Уэйлен, я хочу, чтобы вы кое-что запомнили, причем надолго. – И еще два. – Вы никогда не услышите выстрел, который вас убьет. Никогда. – Последние шаги, и теперь мужчины оказываются на расстоянии вытянутой руки, однако незнакомец пока не потянулся ни за пистолетом, ни за шокером, ни за шприцем с ядом. – В общем, если бы меня интересовало это информационное говно, которым вы друг друга кормите, мы бы сейчас здесь не разговаривали.

С трудом держась на ватных ногах, Уэйлен медленно опускает пакет на теплый асфальт, даже притом, что визави залезает внутрь и достает две банки пива. Одну кидает Уэйлену, а вторую с громким щелчком открывает сам.

– Вы кто? – дрожащим голосом спрашивает Уэйлен. – Какого черта вам от меня надо?

Незнакомец одним глотком отхлебывает полбанки, закрывает глаза и блаженно улыбается, будто это самое вкусное пиво в мире.

– Меня зовут Дивайн, и мне ни черта от вас не надо. Я только хочу поговорить о человеке, которого вы, скорее всего, знаете. Вернее, о двух людях.

– Вы точно никуда меня не увезете?

Человек по имени Дивайн улыбается – холодно, бесстрастно. Уэйлену эта улыбка кажется зловещим оскалом.

– Сегодня нет – если вы расскажете мне все, что знаете, о Стивене Чао и Одри Энн Эллис.

– Об Энди?

– Именно, – по-прежнему жутко улыбается Дивайн и даже не моргает.

Уэйлен открывает брошенную собеседником банку и осушает ее двумя огромными глотками, радуясь, что можно во что-то вцепиться, чтобы руки так не дрожали.

Вот уж для кого это пиво самое вкусное в жизни.

Он понятия не имеет, кто такой Дивайн, кто его послал и зачем, но если Уэйлен и знает то, что интересует визави – нечто не известное больше никому, – то он даже рад в кои-то веки поговорить с представителем власти, имеющим реальные полномочия и готовым его выслушать.

По улыбке собеседника Уэйлен понял достаточно.

– Полагаю, вас интересует еще и Лукас Китс, – говорит он, хватая новую банку пива.

Все кусочки головоломки лежат на воображаемом столе, напарникам надо лишь соединить их в понятную картину.

Тасса Линскотт. Макс Конрой. Стивен Чао. Одри Энн Эллис.

Руби Эллис.

Клуб «Черный свет».

Не все кусочки сложатся – всегда так бывает, но Линнея считает, что у нее их достаточно.

Она уже видит…

– Итак, – начинает Линнея, – Тасса, Стивен Чао и Энди Эллис выжили после удара молнии и вступили в сообщество таких же бедолаг в Техасе. Получилась одна большая счастливая семья.

– Счастливая, пока одного из них не избили до полусмерти, – поправляет Швайгер.

– Мистера Итана Чармаса, – уточняет Рио. – До состояния комы его довел Макс Конрой, сожитель Энди.

– А главное, отец ее дочери Руби, – подхватывает Линнея. – Типичный контролирующий тиран. Ревнивец. Нарцисс. Скорее всего, Конрой заподозрил, что у Энди интрижка с Чармасом – уж не знаю, было так на самом деле или Макс нафантазировал, – и избил соперника. После инцидента клуб распался, народ разъехался кто куда. И Конрой с тех пор разыскивает Энди и дочь.

– Вообще он подходил под портрет нашего серийника, причем настолько хорошо, что мы поехали за ним в Нью-Мексико, однако нашли его убитым – тем же способом, что и остальные семеро жертв.

– УЦМ поработал и здесь. Но зачем ему Макс? – недоумевает Швайгер.

– Затем, что УЦМ тоже ищет Энди, – поясняет Линнея, – а Конрой, надо отдать ему должное, пытался ее предупредить. Мы знаем, что он отправлял запросы и электронные письма. Мы говорили с Тассой Линскотт, и она показывала нам свою почту. В сети еще осталось вялое сообщество выживших после удара молнии, и среди них уже распространилась весть, что объявился какой-то тип, зацикленный на таких жертвах и, в частности, на Энди.

– Почему именно на ней? – напирает Швайгер.

– Потому что в сообществе ее хорошо знали. Она уникальная. Особенная. Молодежь назвала бы ее инфлюенсером. О ней ходили слухи. – Линнея нажимает на кнопку, и на экране «Алисы» появляются новые и новые фотографии – целая толпа выживших, у которых по коже разбегаются фигуры Лихтенберга, «цветы молнии». – Шрамы Энди, вот такие ожоги, не прошли и, похоже, светились. Остались отметинами навсегда.

– А теперь эти отметины – почерк УЦМ, целый ритуал, – добавляет Рио.

Швайгер смотрит на изображения; вот-вот протянет руку и дотронется до них.

– Ладно, что там с остальными членами клуба?

– Тассу Линскотт мы отмели, – отвечает Рио. – Вайнона Парсонс умерла задолго до убийств. Минни Руиз живет с сестрой в Реддинге, Калифорния, там же и работает в сетевом ресторане «Черный медведь». Коул Пархэм с супругой обосновались в техасском Мидленде; они пока отказываются с нами разговаривать. Билли Такер был наркоманом, а когда клуб распался, пропал с радаров – ищем. И наконец, Итан Чармас: родственники, вернее, их адвокат говорит, что Итан до сих пор лежит в коме, причем не в больнице, а дома, где ему организовали просто безбожно дорогой уход. Ваши опера повторно опросили этих людей, но остались еще десятки, если не сотни других, кто так или иначе общался с членами клуба онлайн.

– Но среди них лишь одна Энди Эллис, – хмыкает Линнея, – и лишь один УЦМ.

– А если он и вправду почти подобрался к ней, то нападать на вас в Стейнсе было… – начинает Швайгер.

– Глупо? – заканчивает за него Рио.

– В лучшем случае рискованно и необдуманно, – смягчает агент.

– Да он просто псих! – фыркает Линнея. – А еще очень упертый, хитрый и беспощадный. После того как СМИ раструбили о нашем расследовании, этот тип в курсе наших изысканий. Наверное, решил, что напасть на нас – оправданный риск, чтобы хотя бы выиграть драгоценное время.

– Однако он сам выдал нам примерный временной интервал между вылазками, а заодно и номера машины, которые попадут на камеры и засветятся на пограничном пункте на трассе I–10 между Нью-Мексико и Аризоной. А еще мы можем расспросить молодую пару, которую вы встретили в Стейнсе.

– Да, он выбирает кемпинги и зоны отдыха вроде той, что в Стейнсе, – кивает Линнея. – Мы давно подозревали, что у него трейлер или фургон – что-то просторное, габаритное, мощное и, главное, с закрытым кузовом, чтобы перевозить жертв на большие расстояния. Когда я еще раз пересмотрела записи со всех тамошних камер, включая дорожную на I–10, за несколько часов до и через несколько часов после нападения на Рио, то сузила круг поисков до тридцати возможных фигурантов.

Линнея неторопливо показывает фотографию за фотографией. Одну, другую, третью.

Вполне вероятно, что Линнея видела авто серийника в Стейнсе или на шоссе, где он ехал позади, пусть даже сейчас она слабо это помнит – лишь отголосок, намек, призрак.

– Вот получше снимки, – продолжает Линнея. – Я встречалась в Порт-Гибсоне с Терри Ломаксом, и мы добыли видео с камер в библиотеке, рядом с которой обнаружилась машина Эбби. Я просмотрела те ролики и не без помощи «Алисы» нашла вот что.

Новые и новые изображения. Целая гора однотипных фото.

Коллаж прошлых событий – время и место. Пара секунд здесь, размытый кадр там.

И вот…

Лицо…

Темноволосый мужчина, попавший на пять кадров из… скольких?

Из сотен? Тысяч?

– Серийник выцепил Эбби в библиотеке, – делится догадками Линнея. – Случайно? Или он уже проследовал туда за девушкой? На улице шел дождь? Держу пари, он встречает большинство жертв в библиотеках и книжных магазинах – в тихих местах, где нетрудно подойти к незнакомке – любой, пусть даже он и не выслеживал ее специально, выведав через клуб или еще через кого-то, что она выжила после удара молнии. Возможно, он пользовался казенными компьютерами в библиотеках, чтобы рассылать электронные письма, находить бывших членов сообщества, держать руку на пульсе нашего расследования. Я скормила «Алисе» эти данные, чтобы она хорошенько покопалась, не попадал ли он на камеры неподалеку от тех мест, где, как нам кажется, девушек похищали. – Она в последний раз смотрит на изображение. – По-моему, ему нравятся тихие места… когда нет грозы.

– Места вроде Нью-Корнелии в Аризоне, – конкретизирует Рио. – Это примерно в ста пятидесяти милях отсюда, там в приграничье люди живут тесной общиной далеко, очень далеко от цивилизации. Те немногие, кто там обитает, говорят, что у них редчайшие заболевания или проблемы, очень похожие на симптомы, которыми страдают те несчастные, в которых попала молния.

– Изолированное местечко у черта на рогах, – добавляет Линнея, – идеально, чтобы спрятаться. – Замолкает, изучая топографическую карту Нью-Корнелии, открытую на экране. – Еще один плюс: там почти нет дождей. – Переводит взгляд на Швайгера. – Нет ни дождей, ни гроз, ни молний.

– Мы зацепились за цифровой след Стивена Чао, и он привел нас в Нью-Корнелию: туда доставляли экзотические растения, – говорит Рио. – Также Чао искал в интернете Конроя и, наверное, даже связывался с ним. Больше того: Стивен пробивал по базам человека по имени Лукас Китс, бывшего полицейского из Миссури, в которого молния вряд ли ударяла. Другой информации о нем у нас пока нет.

Швайгер молчит, и в этой тишине слышится невысказанный вопрос, терзающий Линнею и Рио.

Китс и есть УЦМ?

– Между тем, – подхватывает Линнея, – Дивайн просмотрел сверхсекретный правительственный список потенциально опасных людей и нашел там Уэйлена Бэрроуза, который придумывает теории заговора. Он тоже живет в Нью-Корнелии и неделю назад устроил масштабные поиски инфы на Конроя и Китса в сети. Дивайн поехал побеседовать с ним лично. – Смотрит на часы в телефоне. – Наверное, прямо сейчас уже разговаривает.

– Вы и Дивайна в это втравили? – ворчит Швайгер.

Линнее плевать на его недовольство.

– Сейчас самый важный вопрос: почему двое незнакомцев, живущих в жопе Аризоны, носом землю роют, чтобы побольше узнать о нашем бывшем главном подозреваемом? И о новом тоже, о пока неизвестном нам Лукасе Китсе. Совпадение? – Она жмет на кнопку ноутбука. – «Алиса» так не думает.

– Самое правдоподобное объяснение: они наводят справки ради Энди Эллис, – предполагает Рио.

– Эллис жива-здорова и прячется в Нью-Корнелии, – вклинивается Швайгер.

– И именно туда направляется УЦМ, а может, уже добрался, – пожимает плечами Линнея. – Говорю же, он где-то близко.

– Тогда нам надо срочно ехать туда. – Швайгер лезет за телефоном. – Найти Эллис, найти Чао.

– Увы, Стивен Чао мертв, – огорошивает Рио.

– А Энди сейчас не в Нью-Корнелии, – добавляет Линнея.

– Что?! – охает Швайгер, так и не приложив трубку к уху. – А где тогда?

– Прямо здесь, в Тусоне, – отвечает Линнея и закрывает «Алису». – Всего-то в десяти милях отсюда.

Как только заходит солнце, начинается дождь.

Чили ощущает опасность раньше Руби: собака всегда первой слышит дыхание ветра и тихий стук свежих капель по крыше трейлера.

Девочка начинает считать: кап-плюх-кап-плюх. Она откладывает книжку про светящихся существ, подаренную мистером Стивеном. Руби думала о нем весь день и не может сдержать крупных слез, застилающих глаза. При звуках дождя девочка идет в гостиную, а Чили цокает по пятам. На диванчике сидит мистер Люк и тычет пальцем в телефон.

– О, Руби! Ты зачем пришла? Налить тебе водички?

– Там дождь, – говорит девочка.

Мистер Люк неуверенно смотрит на нее – точь-в-точь как мама, когда Руби шепчет, что за окном кактус-мутант или в тени трейлера спит большой серый волк. Взрослые всегда так глядят на детей, когда и верить не хотят, и врунишками называть не желают. Врать нехорошо – а еще подглядывать и шпионить. Мистер Люк перестает тыкать в телефон и вежливо делает вид, что слушает, забавно и слишком нарочито наклонив голову.

Он с улыбкой подмигивает, и Руби не уверена, нравится ли ей это, и если нет, то почему.

– Что ж, может, ты и права, – заключает мистер Люк. – Да, настоящий дождь, не то что недавняя песчаная буря. – Потирает подбородок, словно там вдруг появилась борода. Мистер Стивен когда-то пытался тоже отрастить, но результат получился таким, что Руби с мамой долго смеялись.

– Когда идет дождь, мама разрешает сидеть с ней. И спать с ней в одной кровати. Разрешает все, что я захочу.

Мистер Люк откладывает мобильный в сторонку. Он уже жаловался, что возле и внутри трейлера не работают никакие электроприборы.

– Вы с мамой не любите грозы, да?

– Мама их боится. А я нет. Я ей помогаю. Держу ее за руку, чтобы не плакала.

Мистер Люк опять улыбается – на этот раз приятно. Прежде он словно глупо фальшивил, и его лицо напоминало нарисованные физиономии кукол, с которыми Руби уже не играет. Зато сейчас он улыбается по-настоящему, от души.

– Молодец. Я тоже стараюсь сделать твоей маме приятное: помогаю, пока она с Беллой.

– А когда они приедут?

– Сложно сказать. Мы как раз это обсуждали с твоей мамой. Скоро. Правда скоро.

Руби легко распознает ложь, и, хотя мистер Люк не врет напропалую, сейчас он все-таки привирает.

– Твоя мама всегда его носит? – Он показывает на кулон.

– Он волшебный, и теперь он мой. – Руби дотрагивается до кулона, приподнимает повыше.

– Твой, твой. Мы ведь все волшебники? – смеется мистер Люк и опять трет лицо, будто старается отогнать зевоту. – Иди сюда, дай мне взглянуть.

Девочка подходит поближе и забирается на диван. Опять берет кулон, а мистер Люк не отнимает его, просто таращится. Она чувствует его дыхание у себя на волосах, на лице. Он словно осматривает ее, глядит на ее шею и голое плечико.

– Ты что, обожглась? – спрашивает мистер Люк и еще тише добавляет: – Или кто-то тебя обжег?

– Нет, – мотает головой Руби. – Это тоже магия, как у мамы. Она принцесса эльфов.

Не успевает мистер Люк ответить, как Чили начинает рычать. Глухо, басом, как далекий гром. Злобно рычит. Руби недоумевает, потому что она никогда не слышала, чтобы Чили издавала такие звуки.

Мистер Люк тоже удивлен.

Девочку пугает не дождь, а то самое нечто, которое не нравится Чили.

Мистер Люк слезает с дивана и опускается на пол рядом с собакой.

– Ты чего сердишься, милая? Тоже боишься грозы?

Руби отмечает, что мистер Люк не пытается дотронуться до Чили; у той уши прижаты к голове, шерсть вздыбилась, словно ее взъерошили, – у Руби тоже так волосы пушатся, когда она прячется под одеялом и они электризуются.

Собака опять рычит и осторожно, крадучись шагает к двери.

Руби следит за взглядом мистера Люка, пытаясь понять, боится тот или нет. Он лишь косится на нее и шепчет:

– Иди к себе, ладно? Жди там, пока не позову.

И тут тишину трейлера разрывает жуткий вой, отчего Чили заходится в лае. Это мамина штучка от молний, которую она всегда носит с собой, а уезжая в больницу, отдала Руби вместе с волшебным кулоном.

Эта штучка предупреждает, когда будет молния.

Скоро. Совсем скоро.

Напарники подходят к Энди уже поздно вечером: она как раз вернулась в больницу из Нью-Корнелии, куда ездила за вещами, которые советовал привезти доктор Деннон.

Он дал свой номер сотового и вытряс из Энди обещание звонить, если вдруг появятся проблемы или если она передумает и решит отвезти Беллу обратно в Тусон, в один из хосписов, с которыми врач договорился. Теперь Энди только обо всем этом и размышляет, ничего не замечая вокруг, – и тут ее перехватывают мужчина и женщина, не оставляя ни единого шанса юркнуть обратно на парковку и поискать другой вход в больницу.

Женщина ростом повыше Энди, с хищными, птичьими чертами лица, волосы собраны в тугой хвост, седина уже заметна, но незнакомка не пытается ее скрывать, да и косметикой почти не пользуется. Наверное, примерно так же когда-то выглядела Белла – таким достаточно лишь небольших усилий, чтобы казаться симпатичными.

С женщиной пришел и темноволосый, темноглазый напарник. Помоложе, но точный возраст не определишь: мужчина явно побывал в драке и получил по полной программе. На лице жуткие синяки и не успевшие зарасти раны, да и держится он неловко, словно ходит по битому стеклу, – так передвигаются люди, у которых еще не срослись сломанные кости или ребра. Оба напарника в джинсах и скучных темных кожанках – очень стараются делать вид, что никак к силовым структурам не причастны.

– Одри Эллис? – спрашивает женщина. – Энди?

– Простите, вы обознались, – отвечает Энди, стараясь прошмыгнуть мимо них не слишком поспешно, и лихорадочно прикидывает, что вообще делать и какие есть варианты. Скорее всего, эти люди, как Люк и предупреждал, вышли на нее после гибели Стивена.

Однако при виде кулона – сияющего бело-зеленого фульгурита на шее незнакомки, Энди останавливается: ей ли не знать, кто делает такие украшения.

– Ой, – выдыхает она. – Только не это.

Женщина перехватывает взгляд Энди и дотрагивается до кулона.

– Да, вы правы, это из мастерской Тассы Линскотт.

– С ней… с ней ничего не случилось?

– Ничего, Энди. Она дома, у нее все хорошо. И, по-моему, она хочет, чтобы вы это знали.

– Вы насчет Стивена? Насчет того, что с ним случилось?

– Стивена Чао? Отчасти да, хотя вообще-то нас интересуете вы. Мы надеемся, что вы сможете нам помочь, вернее, что мы все друг другу поможем.

– Проблема в Максе? – спрашивает Энди.

– Макс Конрой тоже мертв, – огорошивает мужчина. – Недавно убит в Нью-Мексико.

Убит? Энди не знает, как это понимать и что ответить. Если она и воображала, что такая новость ее обрадует или принесет ей облегчение, то на самом деле Энди не ощущает ни того ни другого. Просто не верит.

– Он здесь, в Аризоне! Это он убил Стивена.

– Нет, мы так не думаем, но нам хотелось бы поговорить о Максе, о Стивене, о Нью-Корнелии, – качает головой женщина, – обо всем, что там произошло. Боюсь, времени у нас совсем немного.

– Почему?

Женщина теряется, моргает, и, хотя освещение здесь скудное, Энди замечает вокруг ее глаз некрасивые шрамики, которые на солнце могли показаться отпечатками вороньих лап.

– Пойдемте внутрь, – предлагает женщина, – или еще куда-нибудь, где потише. Нужно кое-что вам показать.

Энди не нравится напряжение в голосе незнакомки. Не нравится напряжение в воздухе.

Не нравятся шрамы у собеседницы на веках.

– Я здесь ухаживаю за подругой, она умирает. У нее рак в последней стадии, и завтра я заберу ее домой. Можем там и поговорить.

– Мы все устроим, – сухо обещает женщина.

– Я уже все устроила, – огрызается Энди. – Кроме меня, некому.

– Мисс Эллис, мы поговорили с доктором Кайлом Денноном, – вклинивается мужчина. – Именно он на вас и указал, а еще ввел нас в курс дела. Мы очень сочувствуем вашей подруге, но все слишком серьезно. Время уходит. Нам нужна ваша помощь, а вам наверняка понадобится наша.

Он настолько же невозмутим, спокоен, уравновешен и убедителен, насколько его напарница напряжена. Однако его слова ничуть не обнадеживают.

На веки женщины смотреть не хочется, а вот от фульгуритового кулона у той на шее невозможно оторвать глаз.

– Я хочу знать, что, черт возьми, происходит! Объясните сейчас же! – испуганно и зло требует Энди.

– Нам бы кто объяснил, – без всякого тепла в голосе отвечает женщина.

Впрочем, о самой Энди они знали все.

Знали о «Черном свете», о Техасе, о Максе – и с грехом пополам догадались, как Энди и Стивену удалось скрываться в Нью-Корнелии. Женщина, Линнея Рен, и мужчина, Адан Рио, оказались то ли частными сыщиками, то ли полицейскими, то ли агентами ФБР – хоть они и предъявили документы, Энди так и не поняла, кто перед ней. Кем бы они ни были, эти люди несколько дней искали ее и гораздо дольше – какого-то серийника.

– Значит, он убивает людей, в которых ударила молния?

– Да, – отвечает женщина по имени Линнея. – Некоторые его жертвы – те, кто выжил после удара молнии, хотя есть и другие, случайные… или стратегические. – Она смотрит на Рио, и они будто молчаливо вступают в диалог. – Похоже, его волнует сама идея молнии, а главное – вы.

– Я? Почему?

– Наверное, потому же, что и Макса Конроя, – пожала плечами собеседница. – Преступник решил, что вы особенная, волшебная, неповторимая. Честно, мы и сами толком не понимаем, да и он вряд ли.

Голос у нее звучит очень, очень устало.

– Вполне возможно, что это или кто-то из ваших прошлых знакомых, или человек, пытавшийся выйти на вас через клуб, или некто, просто услышавший о вас и нафантазировавший много лишнего, – продолжает Линнея. – Мы уже прорабатываем каждую зацепку. Но из каких бы мотивов он ни действовал, он приближается к Аризоне и тщательно вас выслеживает.

– Чтобы убить?

– Не только, – приподнимает бровь Линнея. – Убийство – это лишь часть процесса, часть целого ритуала.

Энди грязно ругается.

– Смотрите, Энди. – Линнея открывает принесенный с собой ноутбук и щелкает по нескольким изображениям, чтобы они выстроились на экране в коллаж. – Глубокий вдох.

Энди пропускает совет мимо ушей, а зря. Иначе не вскрикнула бы при виде зловещих, по-настоящему жутких фотографий.

На них девушки, все жертвы.

Тело каждой уродовали и в то же время украшали «цветы молнии».

– О господи, – охает Энди.

Нет, это невозможно. Просто невозможно.

Линнея закрывает снимки и выводит на экран другие.

– Кажется, мы примерно представляем, на какой машине он колесит по стране, и даже выделили с камер часть его лица. У нас лучшие в мире программы криминальной аналитики и моделирования, так что совсем скоро, может часов через десять, мы узнаем еще и имя.

Энди всматривается в мутную фигуру, застывшую на стоп-кадре. Разобрать, кто это, очень трудно.

– Однако у вас времени еще меньше, – констатирует Энди и замирает как громом пораженная, будто в нее на самом деле еще раз ударила молния. – О, нет! Нет-нет-нет! Люк! Вы думаете, это Люк?

– У Лукаса Китса, – начинает Линнея, – сложная биография. Признаться, мы действительно думали и даже надеялись, что он и есть УЦМ, но это не так.

– УЦМ?

– Убийца «цветов молнии». Прозвище такое, – поясняет Линнея.

Несмотря на зреющий внутри ужас, Энди пересказывает события последних нескольких недель, включая междусобойчик у Лии и Эрвина, песчаную бурю, койотов у карьера. Погром в трейлере. Перечисляет все места, где бывала с Люком, – пытается обеспечить ему алиби.

– Это же хорошо? Люк никакой не УЦМ. У него все нормально. И Руби в безопасности.

Напарники опять нервно переглядываются.

– Когда вы в последний раз говорили с Лукасом Китсом? – спрашивает Рио.

– Несколько часов назад, – отвечает Энди. – Вроде. Мы поговорили, поспорили, стоит ли мне возвращаться в Нью-Корнелию после того, что случилось со Стивеном. Потом еще переписывались.

Она хорошенько все обдумывает: вот ругается с Денноном, вот навещает Беллу, вот едет в магазин… Энди так погрязла в заботах о подруге, что даже не помнит, когда в последний раз общалась с Люком.

И когда в последний раз общалась с Руби – тоже.

Зато Энди понимает, почему агенты так долго тянули и рассказали о своей работе только сейчас.

Им нужно было, чтобы Энди сохраняла спокойствие. Чтобы не теряла невозмутимости.

Им нужно было вытрясти из Энди как можно больше ценных сведений до того момента, когда она совсем обезумеет от страха.

– Энди, ваша дочь Руби, – начинает Линнея, – пропала.

Когда в дверь вошел монстр и мистер Люк кинулся на него, весь мир Руби вдруг стал белым-белым.

Раздался жуткий звук, жужжание, точь-в-точь как у старых ламп от насекомых возле трейлера мистера Эрвина, – эти штуки еще вспыхивают ярко-фиолетовым (одним из любимых оттенков Руби), когда хватают крохотную, почти незаметную мушку. Но если сейчас загудела именно лампа, то она должна быть просто огроменной, самой большой в мире, потому что она залила весь автодом пурпурными и белыми огнями, мерцающими тут и там длинными дугами и страшными всполохами.

На полу. На стенах. На окнах.

От этого невозможно было сбежать ни Руби, ни мистеру Люку, который вдруг исчез в обжигающем сиянии, и больше она его не видела.

В дверь вломился монстр – вместе с молнией, от которой волосы Руби встали дыбом, как наэлектризовавшаяся шерсть Чили. Та тоже прыгнула на вторженца и все лаяла, лаяла и лаяла, и в трейлере повис запах, как порой утром в пустыне, когда небо затянуто плотными серыми облаками, а потом стало жарко, и Руби отчаянно захотелось свернуться калачиком и позвать маму.

Но когда монстр окликнул девочку по имени, та перестала мешкать. Она дала деру.

Сейчас она несется по темной пустыне; над головой ворчат грозовые облака, а в лицо бьет дождь.

Тот самый дождь, который мистер Люк не слышал в трейлере так же, как сейчас Руби не слышит своих мыслей и эмоций.

Она нервничает, сильно нервничает, что с мистером Люком случилась беда и что его взорвали, как и мистера Стивена. Однако мама говорила, не раз говорила, что надо делать, если окажешься далеко от нее или трейлера. Они даже тренировались. «Ты должна позаботиться о себе, и ты знаешь как». Поэтому Руби нужно успокоиться и вспомнить, как мама учила искать дорогу в темноте, когда все вокруг вроде такое же, но выглядит почему-то иначе.

Я не боюсь темноты, мам.

Нет, ее не страшит непроглядная тьма, пусть даже у Руби с собой нет ни телефона, который, впрочем, и так почти никогда не работает, ни любимого красного фонарика. Путь ей не освещают огоньки фей, и красивый мамин кулон тоже не сияет. Вокруг ни грамма магии, только теплый ветер, а над головой тяжелые тучи прячут звезды и роняют в волосы девочки дождевые капли.

Она совсем одна.

Руби останавливается, прищуривается, стараясь понять, где она и куда идти дальше. Говорит себе, что, если подступит страх, она будет вспоминать, как шел снег. Или наконец найдет в себе волшебные силы и засветится, как мама. А может, превратит льющий дождь в ледяные хлопья, и тогда мама поймет, что все хорошо и не станет бояться ее искать: с неба ведь посыплется мягкий снежок, а не дождь, гром и молнии.

Тут Руби слышит откуда-то звук: к ней кто-то быстро бежит, и она не понимает, то ли это грозовой монстр, то ли серый волк, которого она как-то видела (правда, мама не поверила), а может, вообще койот или другой зверь, который хватает в темноте маленьких девочек и утаскивает в карьер (в тот самый, куда мама никогда не разрешает ходить).

Руби пускается наутек, но вскоре небольшое быстроногое нечто напрыгивает на нее, сбивает с ног и катится вместе с ней по песку.

В нос ударяет застаревший запах гари, а еще знакомая терпкая вонь обносков из секонд-хенда.

Руби вскрикивает: кажется, ее поймал грозовой монстр и сейчас утащит наверх, в небо, в облака, а там они улетят с тучами далеко-далеко, и она больше никогда не увидит маму. Чудовище звало девочку в трейлере, повторяло: «Руби! Руби!»; выходит, оно в курсе, кто она, и знает о ней все.

Но на самом деле прибежала Чили, добрая, хорошая Чили, она сопит, облизывает девочке лицо, а та не может ее удержать и пытается уклониться от мокрого языка. Собака успела пораниться, поэтому и воняет. Шерсть клоками выдрана и обожжена, одна лапа уродливо перебита, и Чили ее поджимает, а на голове огромная рана, из которой течет кровь. Однако Чили жива и даже ухитрилась найти Руби, и хотя та на мгновение – всего на секундочку – пугается мрака, теперь страха нет и в помине.

Девочка целует окровавленную голову собаки, обнимает ее, говорит, что все будет хорошо, что мама заберет их обеих из пустыни. Надо только продержаться подольше. Надо найти дорогу в то место, где мама велела ждать ее, если вдруг придется убегать со стоянки трейлеров.

Но если грозовой монстр знает имя Руби, то знает и про то место?

Откуда?

Мистера Стивена нет.

Мистера Люка нет.

Тетя Белла далеко, аж в Тусоне.

Мистер Эрвин со своими лампами от насекомых тоже далеко, и мистер Уэйлен, и Руби сомневается, что даже днем найдет их трейлеры.

Она покрепче прижимает Чили к себе и спрашивает:

– Куда нам теперь?

Увы, та лишь тяжело дышит, облизывает девочку и подвывает от боли, сильной боли – но не говорит, как волшебные животные. Так что, даже если Чили и знает, что делать, она не знает, как сказать это Руби.

Девочка не хочет плакать, ей не нравится, что она плачет; по крайней мере, ее слезы смоет дождь.

Она никогда раньше не ощущала его так остро, никогда не оказывалась на улице в грозу: мама запрещала. А буря, оказывается, восхищает. Руби нравится, как по лицу текут крупные капли и забираются под одежду. Дождь чувствуется совсем не так, как вода в ванне, в душе или даже в бассейне. Она настоящая, живая. Как шерсть Чили под маленькой ладошкой.

Где-то на расстоянии небо вспыхивает белым: гроза надвигается.

Надо идти, надо шевелиться. Никакой магии в руках Руби нет, зато есть Чили, есть дождь, который их укроет, и в такую погоду нетрудно быть как никогда хитрой, умной и осторожной.

Если нужно спастись, то можно и красться, и врать, и нарушать запреты.

Дождь спрячет беглянку.

Она собирается с духом, еще раз целует Чили и спешит в сторону молнии.

Иногда Рио снится его бывшая жена Миранда.

Их брак распался по вполне предсказуемым причинам: Адана столько раз посылали на военные задания, что Миранда уставала ждать, а потом он столько мучился последствиями боевого стресса, что сам уставал ее в чем-то убеждать.

У Миранды случился выкидыш – незадолго до ее ухода и поступления Рио в ФБР. Напоследок жена заявила, мол, хорошо, что у них так и не получилось общего ребенка, раз они даже не в состоянии позаботиться друг о друге.

Однако в снах Адана у Миранды есть малыш, крохотная девочка Яреци, названная, как бы понравилось его матери. Это имя означает «ты всегда будешь любима». Миранда и Яри обе здоровы и счастливы, хотя Рио почему-то рядом с ними нет.

Как бы часто ему это ни снилось, сам он в этих видениях никогда не присутствует. Адан будто наблюдает с высоты за жизнью, какая могла у него быть, за всем, что могло сложиться иначе… Увы, у истории нет сослагательного наклонения. Он не злится и не расстраивается, наоборот – благодарен, что у него есть хоть какие-то сны и что они такие красивые.

Рио даже набил имя Яреци рядом с именем матери – Сочиль, и вокруг обоих распускаются яркие многослойные бархатцы и георгины – целый букет цветов возле сердца.

По выражению Линнеи, начался логистический кошмар.

Рио вместе со своей маленькой командой оккупировал историческое сообщество Ахо, расположенное в бывшей индейской церкви Святой Екатерины – белых оштукатуренных зданиях с крышами, вымощенными красной глиняной черепицей и увенчанными крестами. В старой часовне выставлялись артефакты, повествующие об истории города, а еще древние и современные карты, которые Швайгер уже содрал со стен и развернул на всех столах, какие только нашел.

Парковка возле церкви оказалась достаточно просторной, чтобы посадить вертолет НН–60, взятый Швайгером напрокат с авиабазы Девис-Монтен. Рио, Швайгер, Линнея, Энди Эллис и еще двое тусонских агентов ФБР прилетели сюда довольно быстро – за час, борясь с ветрами и низкими тучами, и приземлились незадолго до того, как разыгралась нешуточная гроза.

Дивайн, который торчал здесь весь день, созвонился с пограничниками-спасателями и призвал на помощь некоторых ньюкорнелианцев, знакомых с окрестностями, – Уэйлена Бэрроуза, любителя теорий заговора, и Эрвина Гарсию. Однако работать им предстоит в слишком удаленном месте, в плохую погоду и почти ночью, отчего продвигаться вглубь и ориентироваться в пустыне тяжело. Немало времени уйдет и на то, чтобы Дивайн или Швайгер дождались ответа от штатных, местных и федеральных спецслужб.

Руби Эллис пропала аж три с лишним часа назад.

Дивайн нашел полумертвого Лукаса Китса возле трейлера Эллис, а в детской – брошенный севший телефон девочки. Никто не знает, попала ли она в лапы серийника.

Никто не знает, жива ли она.

Гроза ходит по кругу, лишая последней надежды, но Рио понимает, что Линнея не станет пугать Энди.

А та с таким положением дел не смирится.

– Отсюда отходит не так уж много дорог. – Рио тычет в разложенные перед ним карты. – На север к Хила-Бенду, на юг через национальный парк Орган-Пайп к Люквиллу и Соноите, по факту к самой границе, или же обратно на восток через резервацию Тохоно-О’одам к Тусону.

Швайгер кивает.

– Я спросил у «Алисы», какой вариант вероятнее. Она голосует за Тусон.

– А ведь еще полно фермерских дорог, грунтовок и троп, они всю местность прорезают, – добавляет Эрвин Гарсия, наметанным глазом изучая карты. – Ищем иголку в стоге сена.

Линнея выводит на экран «Алисы» три изображения.

– А сколько из них выдержат тяжелую машину?

Линнея показывает фото трех трейлеров примерно одинаковой формы и размера – должно быть, преступник ездит на каком-то из этих авто. Они сняты на дороге, в кемпинге, в темноте, и все кажутся почти идентичными.

– После погрома в автодоме Энди мы стали искать поблизости незнакомые трейлеры и пикапы. – Уэйлен обводит рукой раскинувшийся за стенами церкви город. – Но, честно говоря, вот таких не видели.

– Значит, он стоит не на шоссе, а на какой-нибудь грунтовке, – предполагает Дивайн.

– Возможно. – Уэйлен показывает на фото: – Последние два похожи, «Террейн» или «Солис». Да, точно, «Солис». Он как раз создан для бездорожья. Я бы купил.

– Если бы он выехал на трассу, то уже засветился бы на камерах, – подмечает Дивайн.

– Но район поисков слишком большой… – ворчит Рио.

Район слишком большой, а их самих слишком мало.

– В такую погоду далеко не уйдешь, – возражает Эрвин. – Если вы никогда не попадали в грозу в пустыне, то даже не представляете, что это такое. Ручьи быстро наполняются водой и разливаются ревущими потоками буквально за минуты. Пустыня превращается в болото.

Линнея закрывает ноутбук и поднимает голову.

– Преступнику нужна эта гроза, она важна для него. Так что он никуда не поедет и не сбежит – уж точно не сейчас. Он как раз там, где и хочет быть.

– С моей дочкой, – вставляет Энди, которая все это время стояла в сторонке и помалкивала. Теперь же она рассерженно подходит к агентам. – Он утащил мою малышку, а вы тут сидите сложа руки и обсуждаете чертову погоду! Да еще так спокойно, как будто у вас научный эксперимент!

Рио ей сочувствует: Руби действительно пропала, и им не стоило вести при Энди такой разговор. Однако выбора нет. Время уходит, варианты кончаются.

– Мы ее найдем, – твердо заявляет Линнея. – Обязательно.

Не давай таких обещаний. Пожалуйста, пожалуйста, не надо… Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать.

– Как? – рычит Энди, глотая слезы. Она в бешенстве. – Как вы ее найдете?

– С вашей помощью, – поворачивается к ней Рио. Смотрит на всех присутствующих, не замечая вдруг окаменевшего взгляда Швайгера. – С вашей помощью.

– Нет, ты точно спятил! – рявкает Швайгер. – Ты чертов псих! А я-то думал, что сумасшедшая из вас Линнея Рен!

Они отошли от остальных и удалились в другое помещение – бывший чулан или исповедальню. Там пахнет песком и старостью, ушедшим временем. Лет в двадцать Рио привлекали некоторые идеи католичества, как, впрочем, и других вероисповеданий и религий, и он удивлен, что до сих пор помнит катехизисы и молитвы, которые будто эхом доносятся из темных углов и дальних комнат старой церкви.

– Нет, – стоит на своем Швайгер. – Нет!

– Эти двое местных знают окрестности, так что нам лучше разделиться на отряды. В одном буду я, Дивайн и Бэрроуз, в другом вы, Линнея и Эллис, а в третьем – двое ваших агентов и Гарсия. Так мы охватим больше территории, по крайней мере по трем основным дорогам и в районах между ними.

– Дивайн здесь на птичьих правах, – мотает головой Швайгер. – А вы вообще едва стоите на ногах.

– Поэтому я и стараюсь держать вас от Дивайна на расстоянии, вроде как он действует сам по себе. Так вы сможете откреститься от того, чем он занимается. Ну а со мной все будет нормально.

– Уж не знаю, заметили вы или нет, но Эллис от каждого раската грома и каждой вспышки молнии бросает в холодный пот, – саркастически смеется Швайгер. – Вот уж у кого не все дома! Мы не можем ни телефон отследить, ни посмотреть на местность с воздуха, ни установить наблюдение. Даже если мы в такой буре и наткнемся на УЦМ, что будем с ним делать? На каком основании задержим? В лучшем случае он уйдет от ареста, сославшись на правовые и этические нормы. А в худшем кто-то из ваших так называемых оперативников пострадает. Или погибнет. Мы уже не на Диком Западе, Рио. Мой ответ нет! Мы не готовы ни стратегически, ни тактически.

– План неидеален. Но он сработает: мы постараемся.

На лице Швайгера читается внутренняя борьба: с одной стороны, нужно делать свое дело, а с другой – поступать разумно, чтобы потом составить грамотные отчеты и не получить по шапке от начальства, которое их еще не раз перечитает. С другой стороны, пропала маленькая девочка, и даже если Швайгеру кажется, что искать ее уже поздно, – все равно надо. И проблема именно в этом: он думает, что они безвозвратно потеряли Руби.

Считает себя проигравшим.

– Мы ведь не знаем, вдруг она жива, – напирает Рио. – И даже не уверены, что ее похитил УЦМ. Дивайн сказал, что по обстановке возле трейлера ничего не понятно, и у Лукаса Китса ничего выведать не удалось. – Если его ударили током так же сильно, как и Адана, то он еще долго ничего не расскажет. – Есть также версия, что девочка убежала ночью в пустыню, причем выжила, оставшись совсем одна.

– И вы в это верите?

– Это сейчас не важно.

– Вы и раньше так работали? – Швайгер явно не убежден. – Пытались выставить себя героем. Без поддержки, без протокола, без плана. Вот и думайте, к чему это привело и вас, и Линнею.

– Мы оба живы.

Швайгер снимает очки и раздраженно стирает со стекол капли дождя. Без очков агент выглядит моложе, как ботаник, решающий сложную контрольную. Однако речь не о прошлом и не об абстрактных предположениях. Все по-настоящему.

– Что бы вы ни думали и сколько бы ни бушевала гроза, Энди Эллис не будет сидеть сложа руки и ждать, пока мы на что-то сподобимся, – напоминает Рио. – Она мать, потерявшая в пустыне дочь, и, если вы пока не готовы заявить, что девочку живой уже точно не найти и нет смысла рисковать, тогда позвольте нам поговорить с Энди, заставить ее нам помочь. Потому что она нам нужна. Все они нужны.

Швайгер нацепляет очки обратно и смотрит в дверной проем на мнущихся в нетерпении союзников, ждущих от главного распоряжений – хоть каких-нибудь. А если их не поступит, эти люди сами возьмут дело в свои руки.

Когда агент переводит взгляд на Рио, тот понимает, что спор окончен.

– Ладно, – сдается Швайгер. – Выдвигаемся через пять минут.

– Я тоже ненавижу дождь, – делится с Энди Линнея. – Всю свою жизнь. Я столько ночей провела под дождем в поисках… В надеждах. – Прислоняется к стене, слушая, как снаружи шумит ливень. – После грозы все даже пахнет по-другому.

– Это петрикор, – поясняет Энди. – Запах дождя. Я как-то сказала своей подруге Белле, что каждая капелька дождя – это крохотная гроза, и в каждой есть искорка молнии. А Белла раньше говорила, что во время бури пустыня оживает.

– Мысль красивая, но дождь мне все равно не нравится. – Линнея прислушивается к шороху ливня. – Хотела перед вами извиниться. Обычно мы гражданских не привлекаем.

– А вас привлекают постоянно? – переспрашивает Энди.

– Пожалуй. Я трудилась над множеством серийных убийств, – уклончиво отвечает Линнея, не называя точное количество и не уточняя, как человек способен превратить этот кошмар в работу и получать деньги на стольких смертях. – И ни в одном из них нет ничего нормального.

Она отходит в сторонку, берет музейную брошюру, рассматривает, отбрасывает в сторону.

– Люк выживет?

Энди не удалось ни увидеться с ним, ни поговорить: пограничный патруль увез его в Каса-Гранде еще до ее приезда вместе с Линнеей и другими агентами, и никто не потрудился рассказать Энди, как у Люка дела.

Линнея пожимает плечами, даже не пытаясь подсластить пилюлю, и Энди благодарна ей за это.

– По словам Дивайна, хотя Лукаса сильно ранили, он сражался до последнего. Впечатляет. Хорошо еще, что мы успели к нему вовремя. Вашей дочке повезло, что он оказался рядом.

– Вы называете это… везением? – Энди борется со слезами.

– Порой это оно и есть. – Линнея слушает дождь. – Знаете, не так уж сильно мы отличаемся.

– Сомневаюсь.

– Вы… особенная, избранная. С тех пор как в вас ударила молния. У меня тоже всегда был особый дар – раскрывать подобные дела.

– Тоже мне дар!

– Сама не в восторге, – соглашается Линнея. – У меня две дочери, которые годами страдают из-за меня и моих странных занятий. Понимаете, я всегда ценила свою избранность, может, даже считала, что не зарывать талант в землю гораздо важнее, чем быть матерью. Мне казалось, что, мотаясь по стране, я спасаю мир. Сейчас я уже не так в этом уверена. Хочу ли я стать обычной женщиной? Не знаю.

– Тогда мы совсем непохожи. Я никогда не хотела быть особенной. И никогда не хотела такой жизни для Руби.

Линнея улыбается, у нее даже почти пропадают шрамики на веках.

– Значит, вы лучшая мать, чем я. Вы всегда в первую очередь защищали Руби. Я знаю. Я вижу.

– И все-таки вы ничего обо мне не знаете, – качает головой Энди.

– Я знаю, что вы были сильной, очень сильной, чтобы и самой выжить, и дочь поднять. И знаю, что вам и сейчас надо оставаться сильной, даже сильнее, чем всегда. Мне нужно, чтобы вы сосредоточились на своем гневе, на боли от потери, потому что именно она и придаст вам сил. А еще мне надо побольше знать о Руби: так будет проще ее найти. Потому что, когда нам это удастся, я хочу, чтобы первой она увидела вас. Доверьтесь мне, именно вы ей сейчас нужны.

Энди переваривает слова Линнеи и наконец позволяет себе прочувствовать боль и ярость – заплакать.

– Вы верите, что она еще жива?

– В большинстве случаев это не так, но у нас случай особый. Необычный. Так что да, я считаю, она жива. Со мной так и было.

– Как?

– Меня похитил серийник, Энди. Тот самый, которого я выслеживала, – такой же, как тип, укравший вашу дочь. Не знаю, чего хотел мой похититель, но уж точно не убить – по крайней мере далеко не сразу. Ему нужно было, чтобы я пожила подольше. Чтобы стала свидетельницей его гадкого поступка, который никогда-никогда не забуду. И мне кажется, что монстр, забравший Руби, мыслит примерно так же. Может, мы не понимаем и никогда полностью не поймем, почему он такой и почему творит подобные вещи, – да он и сам вряд ли осознает, но я подозреваю, что дело отнюдь не в вас. А в ней.

Энди не нравится, куда ветер дует, и она напрягается.

– Не понимаю, о чем вы.

– О Руби. – Линнея отталкивается от стены и подходит к собеседнице. – Я прочитала сотни сообщений, электронных писем и постов в интернете, собранных Тассой Линскотт за последние два года. Там говорится о вас, о «Черном свете», есть даже имейлы Макса Конроя, и мы докажем, что некоторые из этих текстов отправлял серийник. Однако если присмотреться, то увидишь закономерность – вполне себе четкую. Во всех сообщениях и постах прослеживается одна тема, Энди. Вы и ваша дочь. – Линнея кладет руку на плечо Энди. – Подонок знает вас… и знает Руби.

Энди стирает с щек слезы. Ей не нравится эта женщина со шрамами на веках и, наверное, никогда не понравится, но надо ли вообще ее любить? Энди нужна ее помощь, и, возможно, Линнея единственный человек на земле, кто способен сейчас что-то сделать.

Линнея на все пойдет, чтобы спасти Руби.

– Я так старалась ее защитить, – вздыхает Энди. – Так старалась скрыть правду.

Она достает телефон – аккумулятор, как всегда, почти сел. У мобильного Руби тоже батарея заряд не держит, как, впрочем, почти у всех электроприборов в их хозяйстве.

– Руби родилась особенной, – признаётся Энди, ища фотографии, которые хранила под семью печатями и показывала только Стивену, Белле и, наверное, больше никому.

Снимок за снимком – их всего семь.

Новорожденная Руби.

А вот она же все последующие годы: в одной позе, под тем же немилосердным освещением, в котором ничего не утаишь.

Энди поворачивает телефон экраном к Линнее и, глотая слезы, говорит:

– Вам нужно кое-что увидеть.

Он нашел ее.

Почти поймал, когда вломился в трейлер, – конец страданий близок.

Я сезон дождей.

Но его остановили мужчина и собака, дали отпор, и он на мгновение потерял свою молнию, а потом и девочку – она выскочила во тьму грозы.

Теперь ему все сложнее сосредоточиться и вообще думать: в голове зашумело, накалилось, мозг попал под чудовищное давление. В буре чувствуешь себя таким маленьким, ничтожным, а ведь хочется, наоборот, ощущать себя всемогущим.

Я сезон дождей.

Над голой пустыней яростно вспыхивают молнии, и от каждого разряда сердце оживает, и кажется, что девочка теперь тоже это чувствует: время тянется дольше, она взрослеет, дотягивается до своего дара – «цветов молнии» и электрических крыльев.

С каждой грозой она становится сильнее, с каждым сезоном дождей обретает могущество. Правда, она не богиня – пока. Сейчас девочка совсем одна в эпицентре бури, как и он.

Перепуганная малышка, потерявшаяся в ливень.

Из темноты ему чудится ее крик и лай чертовой собаки.

Она не может далеко уйти, да и не пойдет – без мамы ей никак.

Я сезон дождей.

Я заберу крылья сияющего ангела.

Я сам – сияние, свет и ярость.

Рио восхищен Уэйленом и надеется пережить его гнев: тот сверлит их с Дивайном глазами и посылает куда подальше.

– Я пойду только с Энди, – заявляет он.

Дивайн хмуро ухмыляется, косится на Адана и пожимает плечами:

– Ладно, тогда можете вообще никуда не ходить.

– Думаете, вы сами здесь сориентируетесь? – напирает Уэйлен.

– Нет, – признаёт Рио. – Но, поверьте, с вами или без вас, мы очень постараемся. Мы хотим, чтобы вы нам помогли. Вы нам нужны. Однако уступок не будет.

– А пистолеты вернете?

– Да, – кивает Адан. – Я, кстати, хотел спросить, нет ли у вас в трейлере еще?

– Легальных? – уточняет Уэйлен.

– Заряженных, – отвечает за всех Рио.

– Тогда да, такие имеются, – расплывается в улыбке Уэйлен.

Прежде чем идти на поиски, Энди напоследок останавливается в дверном проеме, куда не проникает ливень.

Она уже не помнит, когда в последний раз сама выходила в грозу, не помнит, когда ощущала на лице дождевые капли. Наверное, это случалось разок-другой после рокового удара молнии в Вирджинии, но Энди не уверена.

Руби и вовсе никогда не бывала под дождем.

Когда они спешили сюда из Тусона, Энди оказалась запертой в чреве грохочущего вертолета, где невозможно ни говорить, ни даже думать – только сидеть в полном молчании, пока лопасти рокочут вместе с громом, а толстая сталь защищает пленников от стихии.

Там было безопасно.

А в пустыне тебя ничто не убережет. Там только ветер, дождь и молния.

Энди смотрит, как черное небо разрезают длинные ломаные полосы, и старается подавить дрожь.

Пожалуйста, пусть у меня получится, пусть я окажусь сильнее, чем о себе думаю.

Она не успела осознать ни свою скорбь, ни смерть Стивена, ни то, что случилось с Люком. Не осознала, что бросила Беллу в Тусоне и что Руби пропала. Навалилось слишком много всего, и если Энди позволит себе это прочувствовать, сердце может не выдержать. Однако, несмотря на боль и панику, бегущую по венам, словно табун вороных лошадей, она не даст ей волю – сама окунется в проклятую грозу и утонет.

Из задумчивости ее вырывают Рио и Линнея.

– Энди, мы разделились на отряды, чтобы охватить территорию побольше, – сообщает Адан, тихонько подойдя к ней. – Будем тщательно прочесывать окрестности – это эффективно, но медленно. Мы не уверены, что человек, которого мы ищем, еще в Нью-Корнелии, не знаем точно, какая у него машина и есть ли она вообще и какие дороги и ориентиры ему знакомы. Линнея упомянула, что вы просчитывали сценарии на случай, если появится Макс Конрой и вы с Руби окажетесь порознь. Если девочка выскочила из трейлера, убежала и сумела оторваться от преследователя, то куда она пойдет дальше?

Энди не понимает, пытается ли он вселить в нее надежду, отвлечь или просто заставить ее ощутить себя важным членом поисковой группы, но чувствует к нему благодарность.

– Есть одно место, – отвечает Энди, – недалеко от нашего трейлера.

– Уэйлен Бэрроуз сказал, что вы умеете выживать своими силами, – кивает Рио, не уточняя подробностей.

– Да.

– Хорошо, – подытоживает Адан, достает из кобуры пистолет и отдает его Энди. Хотя ясно, что тот уже заряжен, она все равно на всякий случай проверяет и только потом прячет оружие под рубашку.

Энди чудится, что на запястье Рио набито нечто похожее на крылья ангела.

С тех пор как Энди показала фотографии дочки, Линнея не произносит ни слова, лишь наблюдает за происходящим ранеными глазами.

Между нею и Рио опять случается мимолетный молчаливый диалог – Энди замечает и понимает.

Они молятся… они молятся.

– Ладно, пойдемте искать вашу девочку, – говорит ей Рио.

Фары пикапа вдруг выхватывают из темноты черные солнечные панели – в грозу они кажутся дьявольски громадными и зловещими.

– Тут можно еще подальше проехать, – говорит Энди сидящему за рулем Швайгеру. Сзади примостилась Линнея. Они с трудом пытаются различить что-нибудь сквозь ветер и дождь в темноте, разрезаемой вспышками молний. – Лишь бы не влететь в панели.

– Или не сорваться в карьер, который указан на карте, – добавляет Швайгер. С Энди он не разговаривает, а цедит слова сквозь сжатые зубы. Хотя она не понимает, почему с Рио и Линнеей он общается весьма напряженно, но подозревает, что причина в ней самой. А как бы агент себя повел, узнай он, что Адан дал ей пистолет? – Буду нарезать круги, насколько хватит бензина. Если ваша дочь здесь, то увидит свет фар и выйдет к нам.

– Нет, вряд ли, – возражает Энди. – Она не выйдет, пока не увидит меня. Только меня.

– Тогда давайте это устроим, – предлагает Линнея. – Выйдем из машины и прочешем каждый клочок земли, пока не отыщем Руби.

– Слишком долго, Линнея, – ворчит Швайгер.

Тем не менее она распахивает дверь, не дождавшись, пока он остановит машину, и командует Энди, чтобы тоже выпрыгивала.

– Мы быстро.

Швайгер скрипит зубами, но не возражает. Ливень хлещет в открытые двери, и Энди задает агенту тот же вопрос, что и Линнее:

– Агент Швайгер, вы многих людей находили живыми?

Он вцепляется в руль так же крепко, как сжимает зубы, а смотрит только вперед, вдоль лучей фар, теряющихся во мраке.

– Вы весьма находчивы, Энди. Надеюсь, дочь взяла с вас пример.

– Я задавала другой вопрос, и вы мне не ответили.

– Знаю, – кивает Швайгер.

– Тише, я что-то услышала! – шикает Линнея, высовывает голову под дождь, и он на мгновение словно смывает с ее глаз шрамы. – Это что… лай?

Разумеется, Энди совсем забыла о Чили.

О смешной доброй собаке.

О напряжении, о тоске, о страхе. Энди не пришло в голову рассказать о собаке Люка, а агенты не догадались спросить. Все так сосредоточились на Руби, что ни у кого не осталось времени проверить трейлеры Энди и Лукаса, не было ли там животных.

Если Чили здесь, значит, и Руби тоже. Точно.

Энди несется сквозь тьму – Линнея и Швайгер следом, – не чувствуя, как острые струи дождя ранят лицо, и не видя, что вспышки молний окрашивают мир в черно-белые тона, а агент достает пистолет. Швайгер требует остановиться, снизить темп. Энди плевать – на все плевать, кроме слабого гавканья, прорывающегося сквозь громовые раскаты.

Она бежит в самый эпицентр грозы, чтобы спасти дочь.

Они уже в двух милях от трейлера Уэйлена Бэрроуза, где достаточно оружия, чтобы вторгнуться в маленькую страну, когда сам Уэйлен что-то замечает и требует сейчас же, прямо здесь, повернуть.

Рио так и делает.

Въезжает на узкую дорогу, превратившуюся в липкую глиняную трясину.

Гарсия в церкви нисколько не преувеличил: пустыня ожила, ее расчертили маленькие речушки, каких несколько часов назад еще не было, мощные вздувшиеся потоки воды извиваются, как змеи. Но у массивного «Сильверадо» Уэйлена хватает мощности, чтобы прорваться дальше, раскидывая мокрый песок, подобно морскому пароходу, и подсвечивая капли дождя яркими фарами.

Фарами, которые наконец выхватывают автодом, погрязший в зарослях алоэ, кактусов и агавы.

– Это… – начинает Дивайн.

– Кто-то из наших? Из Нью-Корнелии? – заканчивает за него Уэйлен. – Нет. Однозначно. Неделю назад его здесь не было. Черт, да его даже вчера не было!

Рио молча гасит фары, резко сдает вправо и продирается сквозь опунцию. Если бы кто-то наблюдал из окна трейлера, то потерял бы «Сильверадо» из виду.

– Ни хрена себе! – охает Уэйлен, словно только что выиграл в лотерею. – Это «Солис»! Я был прав!

– На сколько людей он рассчитан? – интересуется Рио.

– Четыре спальных места, – отвечает Уэйлен.

– Как думаешь, наш там один?

По статистике, серийные убийцы очень редко работают в паре, таких насчитывается меньше десяти процентов. Рио знает, что УЦМ, скорее всего, в трейлере один, либо вместе с девочкой.

– Не факт, – говорит Адан.

– Ладно. Черт, темно, хоть глаз выколи, – шипит Дивайн, проверяя, заряжен ли AR–15, позаимствованный с импровизированного оружейного склада Уэйлена. – Ни черта не вижу. Надеюсь, они тоже.

– Пригнись, – командует Рио. – Ты вправо, я – влево.

– Встречаемся сзади или у морды? – спрашивает Дивайн.

Рио прикидывает, как лучше, и оба варианта ему не нравятся. Вокруг трейлера кромешная мгла, никакого освещения. Ночью под дождем он совершенно невидимый, лишь иногда его вырывают из мрака все более редкие вспышки молний.

Гроза усиливается, и Рио не знает, хорошо это или плохо.

– У морды, – решает он. – Ты обследуешь кабину. Я побуду у двери, попробую ее. Если заперта, подходи ко мне, я взломаю.

– Как? – уточняет Дивайн.

– Радикально, – отвечает Рио, вскидывая на плечо длинноствольный пистолет, взятый из автодома Уэйлена. – Не забывай: внутри может быть девочка.

– А как же я? – вклинивается Уэйлен.

– Сидите здесь, – распоряжается Рио. – Если подойдет кто-то непохожий на нас, – показывает на себя и Дивайна, – стреляйте.

– Пока не остановите, – добавляет тот.

– Да, – соглашается Адан, – пока угроза не исчезнет. Пока гад не сдохнет.

Сперва Энди находит собаку – раненую, но живую; она лежит на боку под одной из солнечных панелей.

А вот Руби нет.

Нет, нет, нет, нет!

Когда наконец подтягиваются остальные, Энди качает питомицу на руках.

– Это Чили, собака Люка, – поясняет Энди, перекрикивая ветер. – Чили с Руби были не разлей вода.

Линнея садится на корточки и осторожно проводит руками по мокрым окровавленным бокам собаки.

– Она сильно ранена. Шерсть сожжена, ее опалило, как самого Китса в трейлере. Как и других.

– УЦМ, – тяжело дыша, констатирует Швайгер. Он навис над ними, включив карманный фонарик, чтобы слегка разогнать умытую дождем тьму, окутывающую солнечную электростанцию. Агент по-прежнему не опускает пистолет – водит дулом вслед за лучом света.

– А еще я нашла вот это! – сообщает Энди за ревом ветра. – На шее у Чили.

Свой фульгуритовый кулон.

– Руби считала его волшебным, – рассказывает Линнее Энди. – Может, она оставила его Чили, чтобы он ей помог? Защитил ее?

Линнея хватает Энди за руку и сжимает ее.

– Значит, она была здесь, Энди. Она была здесь, и, скорее всего, живая.

– Где же она сейчас? – прорывается сквозь ветер голос Швайгера. – Где, черт побери?

Позже Рио узнал, что амбар Джона Парлора в Ратер-Глене строился по типу голландских – такие в Америке были очень-очень давно и теперь уже редко встречались. Широкая двускатная крыша, подпираемая массивными деревянными колоннами, балки скреплены штифтами, внутри здания просторно, как в соборе, чтобы нашлось место для молотьбы.

Над дверью козырек от дождя.

Внизу – тайный подвал, где Рио и нашел Линнею.

Когда он той ночью приехал сюда, ничего этого не знал. Не знал, внутри ли она, жива ли она. Знал только то, что сейчас пойдет прямиком туда, а если понадобится – спустится даже в ад, чтобы спасти Линнею.

По большому счету именно там он и очутился.

Колючий дождь режет кожу словно терновыми шипами.

Кусает, как внезапно напавшие в темноте летучие мыши.

Гроза утихает, уходит на запад, но по-прежнему поражает силой и мощью. Рио смутно видит Дивайна: тот направляет AR–15 на лобовое стекло, затем на водительское окно «Солиса», а потом качает головой и, пригнувшись, возвращается к Адану. Почти слепые в такую погоду, они все равно молчат и пользуются жестами, отработанными в спецслужбах до автоматизма. Много лет назад они с Дивайном точно так же общались в другой ночной пустыне, когда спасали двух морпехов из сбитого вертолета недалеко от Сомалийского моря.

Сжать кулак. Разжать, расставить пальцы. Резко махнуть слева направо, будто что-то отсекаешь.

Это отголоски их прошлой работы – нечто такое, что он не способен внятно объяснить даже Линнее, не способен описать словами. Часть его самого, которую он пытался загнать в дальний угол и спрятать до востребования, до того момента, когда Рио наконец почувствует себя на удивление живым и нужным. Ему всегда казалось, что настоящий сыщик – Линнея, ведь именно она обладала блестящим умом, природным талантом и безошибочным чутьем на истину. Она воплощала собой закон и порядок, правосудие.

А он – месть.

Рио знает, что Линнея никогда так о нем не думала и всегда общалась с ним на равных, но по факту он зачастую служил ей щитом, оберегающим от всей скверны, а еще – мечом, готовым покарать врага.

Адан впервые убил человека в тринадцать лет.

Это одна из причин, почему Рио не хотел быть в одном отряде со Швайгером. В вертолете Адан незаметно сунул в рот две таблетки сильного обезболивающего и теперь держится на ногах и не теряет рассудка благодаря затормаживающему эффекту от них и свежему адреналину. Но ведь именно для этого Рио и предназначен. Сначала пошел по призванию в армию, затем – в ФБР. Он на своем месте, он всегда был таким.

Таким же, как и все серийники, которых он выслеживал, – тоже убийцей.

Рио кладет руку на раздвижную дверь, словно может через нее что-то почувствовать. Движение. Дыхание. Сердцебиение. Дверь холодная, чужая. Адан осторожно надавливает на нее и медленно оттягивает ручку.

Она поддается, и даже сквозь грозу Рио слышит громкий щелчок, а затем дверь внезапно сама отъезжает в сторону, и Адан врывается, буквально падает внутрь трейлера, а следом спешит Дивайн, чуть ли не тыча дулом пистолета напарнику в ребра.

В салоне тоже темно, но в нос ударяет запах. Терпкий. Сильный. Характерный.

Кровь.

Кровь.

Прошло чуть больше недели с тех пор, как Энди стояла здесь с Люком, глядя в глубокий карьер. Сейчас кажется, что все было очень давно.

До междусобойчика у Лии и Эрвина, до песчаной бури. До погрома в трейлере Энди. До того, как умирающая Белла попала в больницу. До гибели Стивена и ранения Люка.

До исчезновения Руби.

Каких-то двое суток назад Энди прибегала сюда одна и наткнулась на трех койотов, ждущих рассвета, – жутковатый и последний спокойный момент, прежде чем в ее жизни разверзся ад. И вот Энди снова здесь, под стихающим дождем, громом и молниями, на шее у нее опять висит фульгуритовый кулон – она не может и не хочет с ним расстаться. Агент Швайгер медленно въезжает на смотровую площадку, освещая фарами пустую парковку.

Энди все крепче сжимает кулон, пока осколок окаменевшей молнии не прорезает ей ладонь до крови. Энди сосредотачивается на боли, настраивается на нужное состояние, как советовала Линнея Рен.

Та понимает боль, понимает, каково это – ранить или быть раненным, и если они с Энди найдут того, кто похитил Руби, Энди тоже его ранит.

Жестоко.

Она до сих пор не понимает, почему притащила напарников именно сюда, ведь сама же не раз велела дочке никогда не приближаться к карьеру. Но может, сейчас остается полагаться лишь на инстинкты, предчувствия и материнскую интуицию.

Единственное место, где Руби быть не должна. Единственное место, куда мама точно придет ее искать.

Они уже хотят выйти из пикапа и направиться к маленькому красному зданию музея, когда у Швайгера звонит телефон. Связь здесь всегда нестабильная, но, побывав на солнечной электростанции, агент постоянно пытается соединиться с другими командами: зло тычет в экран, набирает номера снова и снова, отправляет сообщения, которые никто не читает. Здесь ему легче, и он с энтузиазмом вскидывает руку с мобильным, пытаясь поймать нормальный сигнал, и, хотя Энди разговора не слышит, внутри нее будто сжимается пружина надежды, страха и мольбы, чтобы появились новости о Руби.

– Они нашли чертов трейлер, – возвещает Швайгер. – Один из наших вариантов.

Смотрит на Линнею, устроившуюся на заднем сиденье вместе с укрытой одеялом Чили. Линнея не отвечает.

– И еще документы. – В его голосе звучит торжество: гонка почти выиграна. Потом лицо агента меняется: даже в темноте видно, как оно бледнеет. – Это… плохо.

– Там Руби? Там моя девочка?

– Там… – Он с трудом берет себя в руки. – Простите, Энди, они сами толком не поняли, что нашли, но, черт возьми, мы теперь в курсе, кто он! Его зовут…

– Да я и так уже знаю, как его зовут, – отмахивается Энди. – Знаю. Теперь.

У нее возникли подозрения, еще когда она показывала Линнее дочкины фотографии.

Но Энди уже плевать, потому что она вдруг видит в свете фар саму Руби.

Та осторожно появляется из тьмы, будто не верит, что пикап настоящий.

И что Энди тоже настоящая.

С такого расстояния Энди не может разглядеть, одна ли Руби, ранена ли: та вся мокрая и грязная, как и Чили, – пожалуйста, пусть эта кровь не ее – почти неузнаваемая, но это точно дочка.

Она почти сияет в жестоком свете фар.

Энди выскакивает из пикапа, доставая выданный Аданом пистолет.

Она добегает до Руби, сразу хватает ее в охапку и прижимает к себе. Впитывает в себя, поглощает. Дочь промокла до нитки и мелко трясется, однако пахнет по-прежнему собой, даже под дождем. Теперь, когда Энди снова обрела свою девочку, в ярком свете фар нетрудно смыть с лица грязь и песок, проверить, нет ли ушибов и порезов или чего похуже, пусть даже в ночи тяжело разглядеть что-то еще. Энди смеется. Плачет.

– Ах, Руби! Моя пчелка! Прости меня, детка! Прости меня, пожалуйста!

– Мама, мам, тихо, там монстр! – вскрикивает та.

И тут детектор молнии, прицепленный к поясу Руби, начинает пищать, а из-за стены музея кто-то выбегает – человек, тот самый монстр, у которого сияют руки, да и вообще все тело. А может, что-то мелькнуло только у него в ладонях – какое-то устройство, прибор или пистолет, рассыпающий такие яркие искры, что больно смотреть.

Все равно что смотреть на солнце.

Энди закрывает дочку собой, неуклюже вскидывает чужой пистолет, чтобы выстрелить в цель… и получает мощный электрический разряд. Уже знакомый ток накрывает ее, окутывает, пробегает сквозь тело.

Это чертовски больно – но не больнее, чем потерять дочь.

Энди сияет.

Она горит…

Черный свет… горящий черный свет, словно умирающее темное солнце у нее в сердце.

– Итан, не надо, пожалуйста! – кричит Энди.

И уже второй раз ее убивает молния.

Когда серийник напал на Рио в Стейнсе, у Линнеи почти не было времени среагировать.

Все произошло так стремительно, так внезапно и так страшно, что она ощутила себя беспомощной – точь-в-точь как в ту ночь, когда ее похитил Джон Парлор. Тогда у нее не было и шанса.

Зато сейчас есть.

Линнея выскакивает из машины сразу за Энди, держа наготове пистолет. Швайгер, кажется, кричит на нее, орет ей вслед.

Она не слышит.

Энди Эллис исчезает во вспышке молнии и статического электричества – оно даже ярче фар, а Руби падает на мокрый песок. Мать заслонила ее от опасности и, дай бог, спасла.

Нападавший тоже весь светится, окутанный электрическим сиянием и ореолом торжества.

Его руки горят белым огнем, и Линнея представить себе не может, как серийник под ливнем не убил себя самого. Но она все равно пригибается к земле, подбегает к нему и кидается, целясь в центр массы – в глубь яркого, с черным отливом пламени, туда, где должно быть сердце. Этот прием Линнея не раз отрабатывала с Рио.

Искрящийся ореол вдруг резко гаснет, и воцаряется глубокая, непроглядная тьма.

Момент упущен: Линнея боится промахнуться и попасть в Энди или Руби. Руки дрожат, ведь за все время в патрульной службе, убойном отделе и даже в ФБР она ни разу не стреляла в живого человека, не считая Джона Парлора. В таких ситуациях обычно появлялся Рио и в последнюю минуту спасал Линнею – вот и сейчас должен так же спасти Энди и Руби.

Ночью Линнея видит плохо, все кажется серым, как телевизионные помехи, даже притом что позади до сих пор светят фары пикапа. Убийца, похоже, отпрыгивает влево, и она тоже кидается туда, надеясь его перехватить, но тут у ее уха жужжит что-то стремительное и злое, как сердитый шмель, и Линнея слишком поздно понимает, что это пуля.

Затем другая, потом еще.

И еще.

Лобовое стекло пикапа трескается, фары лопаются, и все по-настоящему погружается в кромешную тьму.

Линнея опять слепнет, действительно слепнет, однако успевает пригнуться, чтобы уклониться от невидимых пуль, продвигается вперед, бежит к маленькому красному зданию, к карьеру, к преступнику.

Швайгер тоже, наверное, несется туда. Она слышит за спиной дробный топот по влажному тротуару, слышит, как агент кричит: «Полиция! Полиция! Бросай оружие! Бросай оружие!» А может, это ее собственный голос… Как бы то ни было, у Швайгера позиция хуже, чем у нее: он-то вообще не стреляет, хотя у него пистолет с лазерным прицелом – ярко-красным лучом, который теперь бешено прыгает туда-сюда где-то впереди, словно агент расписывается в ночном небе, как в документе. Зато Линнее проще сосредоточиться и высмотреть преступника.

Швайгер опять ее окликает, но она спешит вперед, молясь, чтобы он не отставал.

Вон там, прямо перед ней… она наконец-то видит… нечто.

Бросается на него, а земля вдруг уходит из-под ног, и Линнея летит в карьер.

Рио с командой уже направлялись в Ахо, когда им наконец удалось дозвониться до Швайгера и рассказать о своих находках.

Сейчас троица по указке Уэйлена подъезжает к смотровой площадке – достаточно близко, чтобы услышать выстрелы и звон разбитого стекла.

Рио выпрыгивает из машины на ходу, водя дулом из стороны в сторону, бежит, насколько позволяют раны, преодолевает последние тридцать ярдов до того места, где, дай бог, окажутся Швайгер, Энди и Линнея.

Как и возле трейлера, Дивайн гасит фары, и отряд теперь действует в темноте. Зато гроза все-таки прошла, и облака над головой кажутся тонкими осенними паутинками, между которыми проглядывают звезды – так много, что не сосчитать. Такие звезды Рио видел только в Пакистане, в Африке или на юге Тихого океана, где они бесконечно кружились над палубой военного корабля.

Впрочем, сияют здесь не только звезды.

На асфальте недалеко от небольшого красного строения тускло блестит что-то фиолетовое, совсем маленькое и эфемерное, не больше свечи. Еле различимое.

Мать и дочь вместе.

Энди и Руби Эллис.

Обе… мерцают, окутанные мягким фиолетовым ореолом.

Это просто невозможно – игра света, обман ночи. В проклятом амбаре Парлора Рио тоже видел невероятные вещи.

И вдруг светящаяся девочка поднимает к нему глаза и просит:

– Пожалуйста! Помогите маме! Пожалуйста!

У Руби в руке пистолет.

Но Рио все равно первым делом кидается к Линнее, пока не слышит окрик Дивайна:

– Помоги тем двоим! А я займусь Линнеей и Швайгером.

Адан колеблется, а в голове у него эхом отдается рассказанная матерью молитва…

Как ненадолго ты нас дал друг другу, ведь мы – твое творение, твой рисунок и живем той жизнью, какую ты нам написал, и дышим твоею песнью…

Но как ненадолго ты нас дал друг другу…

Даже обсидиановая резьба меркнет, даже зеленые перья и хохолок птички кетцаля бледнеют, даже шум водопада в засушливый сезон стихает…

Мы тоже угасаем, ведь лишь ненадолго ты нас дал друг другу.

Тогда он прячет свой пистолет и забирает оружие у Руби, присаживается возле Энди на корточки и делает той сердечно-легочную реанимацию, пытаясь вернуть женщину к жизни.

Задерживает дыхание, чтобы не сдуть мягкий темный ореол вокруг нее.

Линнея не скатывается на самое дно глубокого карьера, а пролетает пятнадцать футов, падает на пологую часть крутого утеса, отчего с края сыплются обломки камней, перекатывается и, ударившись о высокий валун, замирает. Встряска все равно получается нешуточная.

Пистолет Линнея тоже теряет: он исчезает в бездне.

Линнея с трудом пытается подняться, собрать рассыпавшиеся вещи и восстановить дыхание, как вдруг над ней нависает убийца. Здесь, в распахнутой темной пасти карьера, его по-прежнему сложно рассмотреть, лица не видно, зато ясно, что на нем несколько слоев черной одежды, верхняя куртка прорезиненная, сырая, похожая на мокрую покрышку, а в руках… что-то тяжелое.

На руках тоже что-то тяжелое, на запястьях и пальцах намотаны катушки и провода, словно жуткие перчатки.

Он что-то бормочет о грозах и дождях, об ангелах с электрическими крыльями, но после стольких лет Линнея понимает, что это чушь, бред. Она не может, не хочет и не позволит чужим демонам завладеть ею. Своих хватает.

Импровизированные проволочные браслеты искрят от тока, как зажигалка для их с Дэном газового камина, и Линнея понимает: сейчас руки убийцы засияют, наэлектризуются, загорятся – и сомкнутся вокруг ее шеи.

На груди серийника пляшет красная точка – ищет, прицеливается. Сверху стреляет Швайгер, и преступник пригибается, уклоняясь от пули. Хотя Линнея не уверена, что агент попал, ей выдался удачный момент для маневра.

Она нападает на УЦМ, вцепляется в него, пихает, отталкивает. Хочет выцарапать ему глаза, раздирает ему лицо, пока не чувствует, что нечто мягкое, нежное и незаметное наконец поддается.

Линнея ощущает землистый терпкий запах…

Запах самого дождя… а каждая капелька – это крохотная гроза, и в каждой есть искорка молнии.

Все умыто до блеска, все ожило, а Линнея тоже отчаянно хочет жить.

Убийца визжит – жуткий нечеловеческий вопль, отшатывается от нее к краю утеса. Опять испуганно хватается за Линнею, может, надеясь утащить ее за собой в пропасть или, наоборот, спастись: вдруг она поднимет его наверх с края бездны? Но руки у преступника раскалились, мерцают самодельными молниями, и Линнея уже не выбирает.

Она пинком отшвыривает его от себя.

Видит, как он скатывается с края скалы, окутанный рукотворным белым светом.

Убийца сияет весь свой полет, слабее и слабее, как падающая звезда, задевая уступы, пока не обрушивается в голубую воду глубоко в расщелине.

Швайгер и Дивайн молча помогают Линнее взобраться на смотровую площадку, где уже ждут Рио и другие поисковики.

Адан стоит на коленях возле Энди Эллис, а она сидит на асфальте, кашляет и плачет, а сбоку к ней прижимается дочь.

Дождь кончился, и мир пахнет жизнью.

Рио подходит к Линнее и притягивает ее к себе.

– Прости, что не успел.

– Нет, нет, я в порядке. Все хорошо. Ты вовремя.

Он косится на разверстую, словно в зевке, пасть карьера и спрашивает:

– Что там случилось?

– Все уже прошло, – только и выдавливает Линнея и интересуется: – А у вас что?

Рио смотрит на Энди и Руби Эллис, по-прежнему крепко обнимающих друг друга, и шепчет:

– А у нас все только начинается.

В конечном итоге получается, что нет никаких электрических ангельских крыльев.

Ничто не вознесет его, не поднимет над землей.

Дождь его не спасает, а молния только слепит и жжет… опять.

Он выпал из грозы, свалился с неба.

И будет падать, падать и падать…

Линнея и Энди вместе сидят на скамейке под сенью мескитового дерева напротив приземистого здания из красного кирпича. На улице солнечно, жарко, приятно. Небо такое чистое, гладкое и голубое, что кажется, будто сейчас увидишь космос.

Обе женщины в темных очках.

На коленях у Линнеи закрытый ноутбук «Алиса».

– Если хотите посмотреть материалы, то они здесь, – сообщает Линнея. – Все, что мы обнаружили, все, что успели узнать.

Энди чешет за ухом сидящую на асфальте собаку, перевязанную бинтами. Чили забилась хозяйке под ноги – в самый тенек. Линнея видит, что бегать собака уже никогда не сможет, зато ее будут холить и лелеять до конца жизни.

– А что мне надо знать? – спрашивает Энди.

– Раз суда не будет, то не так уж много. Даже если бы убийца выжил, в его трейлере нашли поразительные улики.

Среди прочего там обнаружилась любимая акустическая гитара «Тейлор», принадлежавшая Эбби Уолден.

– Уэйлен говорил, там был ужас.

– Давайте называть вещи своими именами, – предлагает Линнея. – Вы уже в курсе, что это был Итан Чармас.

– Мы были знакомы. – Энди опять гладит собаку. – Какое-то время я его любила.

– И он знал Руби, – добавляет Линнея.

– Я думала, он лежит в коме или даже умер, – качает головой Энди и смотрит на собеседницу. – Наверное, я напрасно так редко о нем вспоминала. Я была перепуганной эгоисткой. Схватила Руби и сбежала.

– Его семья утаила от нас правду, по крайней мере часть правды. Больше года назад он вышел из комы и здорово изменился, как после того рокового удара молнии. У родственников Чармаса хватало денег и ресурсов, и он воспользовался ими, чтобы исчезнуть с радаров и найти вас. Я сумела отследить его перемещения по стране, проверила историю поисков в интернете и соцсетях – прежде всего о «Черном свете», но еще и о других выживших после удара молнии. Выяснила, что он купил и что планировал приобрести для громадного самодельного шокера, дающего большое напряжение.

– Так вот что это было? Или вы просто так его называете?

– Так написано у меня в отчете. Когда Чармас упал в карьер, мы не сумели достать устройство.

– Но вы его видели.

– Я видела… нечто… – кивает Линнея.

– Получается, он все это время искал нас с Руби? – вздыхает Энди.

– Да. Мы собрали бо́льшую часть пазла. Конечно, остались пробелы, у нас нет всех деталей. Так всегда.

– Это нормально, – грустно улыбается Энди.

– Да, нормально. – Линнея постукивает по «Алисе». – Но все здесь, вся его история, если, конечно, хотите почитать. Только чтобы узнать подробности, чтобы понять.

– Вы ведь именно этим и занимаетесь? Находите жутких монстров и либо сажаете их, либо убиваете, а сначала пытаетесь разобраться, почему они такие и почему так поступают. И в итоге весь их полоумный бред спокойненько начинает жить у вас в голове.

– Примерно так, – пожимает плечами Линнея.

– Тогда не надо, спасибо, – отказывается Энди. – Разве знание и понимание облегчат мне жизнь?

– Я тоже когда-то так думала, но сейчас… – Линнея осекается. – Порой кажется, что вокруг столько Итанов – отчаявшихся бродяг, оторванных от мира, погруженных в свою одержимость и печаль до такой степени, что стали чужими самим себе. В вашем случае он зациклился на Руби, на ее фигурах Лихтенберга, «цветах молнии», которые, наверное, были у нее с рождения и продолжали разрастаться. – Линнея делает паузу и смотрит на собеседницу. – Только три человека знали об этой ее особенности и видели отметины. Вы, Макс и Итан Чармас. Если все действительно так.

Энди замирает, на очках у нее играют солнечные блики.

– Это ведь невозможно? Никто не рождается с такими ожогами.

– Невозможно, – соглашается Линнея. – По крайней мере, я ни у кого не видела таких отметин, как у Руби, да и Адан со Швайгером тоже. Мы занесли это в отчет.

– Спасибо, – благодарит Энди.

– У меня еще остался один вопрос.

– Какой?

– Руби правда дочь Макса или все-таки Итана?

Из красного здания выбегает девочка, за руку таща вперед Люка. Пострижена Руби теперь по-другому: Энди разрешила дочке отрастить волосы, да и самой подрасти, повзрослеть.

На шее у девочки покачивается материн фульгуритовый кулон.

Рука Люка по-прежнему покоится на перевязи, на лице остались синяки и шрамы, и некоторые из них не заживут никогда.

Как и у Линнеи. Как и у Энди.

Добро пожаловать в клуб.

Энди вдруг тихонько озвучивает непрошенные мысли, с какими явно не хочет справляться в одиночку:

– Как думаете, Люк сам переворошил мой трейлер, а потом свалил это на Макса? Сам убил Стивена и выставил происшествие как несчастный случай? Или то был Итан?

Линнея смотрит на нее.

– Я видела отчет пожарных, Энди. У емкостей с пропаном слабые трубы, а их еще и повредило песчаной бурей. По-моему, здесь лучше не загоняться. Что же до трейлера… Итан вполне мог залезть туда, ища вас и Руби. Но… вам ли не знать, что ураганы творят странные, невероятные вещи, – по-свойски улыбается Линнея и коротко машет Люку. – Опять же, у нас никогда нет всех деталей картинки, нет полного понимания. Почему бы вам не поверить, что Люк – нормальный парень, которому очень нравитесь и вы, и Руби? Он ведь ее спас.

Теперь уже Линнея наклоняется и гладит Чили.

– А если и не он, то его собака. – Линнея напоследок треплет ту за ушами. – И иногда, Энди, в моей работе спасти одного человека – это уже огромная удача. Достаточный подвиг.

Руби подбегает к женщинам, таща за собой Люка.

– Мама, тетя Белла проснулась, зовет тебя.

– Мне пора, – прощается Энди. – Спасибо за все, спасибо, что уделили мне время.

– Ничего, я и сама хотела поговорить. – Линнея встает. – Как ваша подруга Белла?

– Держится, сейчас каждый новый день – уже праздник. В хосписе ей не нравится, она хочет обратно в проклятую пустыню, но здесь вообще-то хорошо. Тихо. Безопасно. – Энди протягивает собеседнице пачку печенья «Бискофф», которую все это время держала в руках. – Casa de Luz – «Дом света».

Линнея берет печенюшку.

– В новостях сказали, ожидается дождь.

– Да? – Энди поворачивается к Руби и Люку и улыбается им. – А я и не слышала.

– Вот и хорошо, – тоже улыбается Линнея и, хотя ее никто не просит, сама обнимает Энди. – Когда мой напарник впервые увидел фигуры Лихтенберга, то сказал, что они напоминают Иггдрасиль, Мировое дерево. Оно связывает все и всех, целый свет.

– Вы в это верите? – шепчет Энди.

– Не знаю. Идея, по-моему, хорошая. Ладно, мне пора на самолет.

Энди еще пару мгновений держит Линнею в объятиях: обе пока не готовы отстраниться, теперь связанные вместе навеки.

– Домой?

Линнея лишь молча улыбается, отчего прячутся шрамики возле глаз.

Из кухонного окна Дэн смотрит, как Лин с дочками гуляют кругами по дворику и разговаривают.

Линнея показывает им новый кулон, с которым вернулась домой, – какой-то минерал.

Вот троица останавливается у старой гледичии, на которой когда-то вырезали свои инициалы, и кажется, что дочери очень похожи на мать, особенно Люси – те же волосы, те же глаза. Люси и Лин даже стоят в одной позе: девочка водит руками по корявому стволу в поисках букв своего имени.

Поразительно, как она вытянулась за последний год, вернее, месяц с тех пор, как Лин вернулась, – почти догнала старшую сестру и даже мать.

Дочки, одетые в похожие худи, стоят к Дэну спиной, и их трудно отличить друг от друга.

– Прости, что отрываю, – говорит откуда-то сзади Рио. – Ну да ладно, дело подождет.

Дэн поворачивается к гостю: тот держит в руках темную сумку с ноутбуком и толстый плотный конверт – там, похоже, первые материалы по делу, показания свидетелей, а также новые фэбээровские документы и значок Линнеи. Может, еще пистолет. Вчера звонил агент Швайгер, и, хотя Линнея ничего не сказала Дэну, муж знает, что поздно вечером она общалась и с Рио.

С лекарствами она почти завязала, зато стала лучше заботиться о себе. Опекает девочек, нормально общается с Дэном. Они давно ждали этой передышки. Однако Дэн видел новости и поэтому остается в курсе событий, а вот Лин, вернувшись с запада, наоборот, вестей избегает.

В национальном парке и заказнике Рангел-Сент-Элайас на Аляске нашли три тела.

Рио не теряет терпения и благородства и готов хоть весь день стоять здесь.

Дело подождет.

– Нет, оно точно не подождет, – возражает Дэн. – Пойду позову ее.

И идет во двор за женой.

Этот роман – уже седьмой удар молнии…

Как и всегда, должен поблагодарить свою семью и друзей, а также Мишель Рихтер из «Фьюз Литерари», Холли Фредерик и ее команду из «Кертис Браун» и всех сотрудников «Крукед Лейн», а особенно Сару Генри, которая помогла превратить мой текст в произведение, что вы держите в руках. Порой мне казалось, что мы пытаемся укротить бурю, но нашей работой я горжусь.

Книги рождаются в совершенно неожиданных местах, и хотя я не всегда могу понять, как у меня в голове складывается история, но могу сослаться на две конкретные статьи, наведшие меня на мысль о фигурах Лихтенберга. Первая написана Мэй Райан в The Guardian – Allergic to Life: the Arizona Residents Sensitive to the Whole World («Аллергия на жизнь: аризонцам чужероден весь мир»). Впервые я упомянул тему электромагнитной сверхчувствительности в романе Call the Dark («Позови тьму»), но хотел осветить ее пошире, перенеся действия в вымышленную Нью-Корнелию, прототипом которой стал Сноуфлейк. К счастью, в Аризоне и вправду есть похожая община, живущая в Ахо – родном городе моей жены. Супруга показала его мне через призму собственного опыта и восприятия, и я тоже полюбил это местечко. Надеюсь, в книге получилось его увековечить. А вторая статья – Inside the Hidden Society of Lightning Strike Survivors («Внутри тайного общества выживших после удара молнии») Джеймса Уолкера опять же в The Guardian. Помимо других источников она тоже помогла мне понять этот неизведанный мир, и, если вам любопытно узнать о нем побольше, зайдите на сайт Международного общества выживших после электротравмы и удара молнии – lightning-strike.org.

Итак, две статьи, опубликованные с разницей в пять лет, помогли мне придумать свою историю таинственной женщины, пережившей удар молнии и получившей шрамы – и на теле, и в душе, оставшиеся с ней навсегда. Надеюсь, я осветил этот потрясающий феномен почтительно и уважительно, а еще – познавательно и развлекательно.

И наконец: это моя первая книга, выпущенная после выхода в отставку, а я носил жетон и пистолет аж тридцать лет. Теперь могу с гордостью называть себя настоящим писателем и проводить дни, выдумывая другие истории.

Спасибо вам всем, что помогаете мне воплощать выдумки в книги.

До новых встреч и… не ходите под дождем!