Alfred Edward Woodley Mason

The Murder at the Villa Rose

С наступлением второй половины августа Рикардо всегда отправлялся в Экс-ле-Бэн, в Савойю, где в продолжение пяти или шести недель жил в полное свое удовольствие. По утрам он пил минеральную воду, после полудня катался на машине, вечером обедал в клубе, а затем час или два проводил в «Павильоне цветов», где играли в баккара. Ему нравились и красивый маленький городок, и нарядная веселая толпа, и как бы подернутая розовым флером жизнь всей этой местности.

Зайдя однажды вечером в «Павильон цветов», Рикардо не выдержал душной атмосферы игорного зала и поспешил выйти в небольшой полукруглый сад, примыкавший к павильону с задней его стороны. Полчаса просидел он там, любуясь звездным небом, наблюдая за двигающейся под фонарями толпой и глазом знатока оценивая стоимость женских костюмов и драгоценностей, как вдруг какая-то молодая девушка в легком платье из белой атласной материи выбежала из комнат и с видимым нервным возбуждением бросилась на скамейку. По мнению Рикардо, ей не могло быть более двадцати лет, это видно было по ее гибкой, стройной фигуре и свежему, хорошенькому личику, которое мелькнуло перед ним, когда она выбежала в сад.

На девушке была большая черная атласная шляпа с белыми страусовыми перьями, которые спускались назад, и широкими полями, бросавшими тень на ее лицо. Он видел теперь только бриллиантовые серьги, которые дрожали и сверкали всякий раз, когда она двигала головой, а двигала она ею постоянно. Она то сидела, печально уставившись в землю, то откидывалась назад, то нервно поворачивалась направо, а минуту спустя налево, то наконец устремляла вперед неподвижный взор, с видом капризного ребенка раскачивая взад и вперед своей белой атласной туфелькой. Все движения ее были крайне порывисты, как будто у нее начинался приступ истерии. Рикардо боялся, что она разразится слезами, но она вдруг вскочила с места и с тою же поспешностью, с какою вышла, бросилась обратно в комнаты.

Находившаяся поблизости дама насмешливо фыркнула, а какой-то мужчина сказал с сожалением:

— Она очень мила, эта девушка… Жаль, что она проигралась.

Несколько минут спустя Рикардо докурил свою сигару и, вернувшись в комнаты, пробрался к большому столу по правую сторону от входа, где шла самая азартная игра. Густая толпа теснилась вокруг стола, и Рикардо вынужден был стать на цыпочки, чтобы видеть лица играющих; только через несколько минут Рикардо проник в передний ряд зрителей и стал сзади игроков, сидевших на стульях. Овальный зеленый стол был весь покрыт банковыми билетами. Рикардо взглянул налево, где у самой середины стола сидел банкомет. К великому своему удивлению, он узнал в нем молодого англичанина, Гарри Везермилля, который после блистательной карьеры в Оксфорде и Мюнхене сумел так воспользоваться своими научными познаниями, что в двадцать восемь лет успел уже составить себе состояние.

Он сидел у стола спокойно, и чисто выбритое лицо его ничего не выражало, кроме равнодушия заядлого игрока. А между тем было ясно, что фортуна сегодня стоит у него за спиной, так как крупье, сидевший напротив него, с необыкновенной быстротой собирал кипы банковых билетов и складывал их в пачки. Выигрыш был громадный. В ту минуту, когда Рикардо взглянул на Везермилля, последний открыл карту, и крупье тотчас же забрал битые ставки с обеих сторон.

— Начинайте игру, господа. Игра сделана, — крикнул крупье и снова повторил те же слова.

Везермилль ждал, положив руку на деревянную рамку, где находились карты, и смотрел, как сидевшие вокруг стола делали против него свои ставки. Вдруг равнодушное выражение лица его сменилось живейшим интересом, между плечами двух сидевших напротив него мужчин пролезла маленькая ручка в белой перчатке, державшая банковый билет в пять луидоров. Везермилль наклонился вперед и, улыбнувшись, покачал головой в знак того, что отказывается от ставки. Но было уже поздно. Пальцы разжались, и билет упал на сукно стола.

Везермилль откинулся на спинку стула.

— Я кончил, место свободно, — сказал он спокойно.

Все тотчас же взяли свои ставки обратно.

Крупье занялся подсчетом выигранных Везермиллем денег, а Рикардо, желая узнать, кому принадлежала ручка в белой перчатке, прервавшая так внезапно игру, наклонился вперед и взглянул в ту сторону. Он узнал молодую девушку в белом шелковом платье и большой черной шляпе, которая несколько минут назад так нервничала в саду. Теперь он мог хорошо рассмотреть ее. Она была среднего роста, с нежным цветом кожи и свежим румянцем на щеках, которым была обязана только своей молодости. У нее были светло-каштанового цвета волосы с легким блеском, открытое лицо и темные, удивительно ясные глаза. Но кроме красоты в ней было еще нечто другое, привлекавшее его внимание. Он был убежден в том, что где-то уже видел ее. Рикардо тщетно напрягал свою память, чтобы припомнить, где это было, когда крупье, кончивший подсчет, громко крикнул:

— Здесь две тысячи луидоров… Кто желает держать банк против двух тысяч луидоров?

Желающих не было, тогда был предложен новый банк для продажи, и Везермилль, сдававший теперь карты, купил его. Но тут же он сказал несколько слов служителю, который, пробираясь сквозь толпу, обошел вокруг стола и передал его послание девушке в черной шляпе. Она взглянула на Везермилля и улыбнулась.

Улыбка придавала ее лицу выражение необыкновенной нежности.

Вслед за этим она скрылась, а спустя несколько минут Рикардо увидел ее позади стула Везермилля. Последний тотчас же обернулся и взял ее руку с выражением легкого упрека.

— Я не могу допустить, чтобы вы играли против меня, Целия, — сказал он по-английски, — мне слишком везет сегодня. — Вы будете теперь моим партнером. Я положу ваши деньги в общий капитал, а выигрыш мы разделим пополам.

Лицо девушки вспыхнуло ярким румянцем. Он продолжал держать ее за руку, а она не делала усилий, чтобы отнять ее.

— Я не могу согласиться на это! — воскликнула она.

— Почему? — спросил он. — Смотрите! — Разжав ее пальцы, вынул банковый билет и бросил его крупье, чтобы прибавить к общему капиталу. — Вы ничем теперь не можете помочь себе… мы с вами партнеры.

Девушка засмеялась. Сидевшие за столом улыбнулись; частью из сочувствия, частью от удивления. Ей подали стул, и она села рядом с Везермиллем; губы ее раскрылись, лицо засияло радостным волнением. Но тут счастье Везермилля сразу покинуло его. Он три раза возобновлял банк и потерял большую часть своего выигрыша. Он заложил четвертый банк и встал, проиграв все до последнего билета.

— Довольно, Целия, — сказал он. — Выйдем в сад, там гораздо прохладнее.

— Я унесла ваше счастье, — ответила девушка с сожалением.

Везермилль взял ее под руку.

— Счастье не может покинуть меня, пока вы со мной, — сказал он, и они пошли дальше, так что Рикардо не мог слышать продолжение их разговора.

Оставшись один, он стал думать о Целии, она несомненно принадлежала к богеме. Это было ясно и вполне подтверждалось ее неумением скрыть ни своего неподдельного чувства радости, ни волнения, ни огорчения. И все-таки Рикардо не мог определить, к какому собственно разряду богемы ее надо причислить.

Он еще больше удивился, когда полчаса спустя вновь увидел ее у входа в «Павильон цветов». Она и Гарри Везермилль шли медленно, разговаривая между собой, и до того были заняты друг другом, что ничего не замечали вокруг. У лестницы они встретили полную женщину лет пятидесяти пяти, пышно одетую, украшенную драгоценными камнями и нарумяненную; она еще издали с добродушным юмором наблюдала за их приближением. Когда же они подошли настолько, что могли слышать ее, она спросила по-французски:

— Вы готовы ехать домой, Целия?

Девушка вздрогнула и взглянула на нее.

— Я к вашим услугам, — сказала она с оттенком подчиненности, удивившим Рикардо. — Надеюсь, я не задержала вас?

Она поспешила в комнату, где висела верхняя одежда, и тотчас же вернулась обратно.

— До свиданья, Гарри! — сказала она, делая ударение на его имени и глядя на него ласково улыбающимися глазами.

— Мы увидимся завтра вечером, — отозвался он, не выпуская ее руки.

Она по-прежнему не отнимала ее, но лицо ее стало вдруг серьезным, и облачко неудовольствия пробежало по нему. Она обернулась к пожилой даме и спросила:

— Нет, я думаю, что мы не будем здесь завтра или, быть может, останемся?

— Разумеется, нет! — последовал резкий ответ. — Разве вы забыли наши планы? Нет, мы не будем здесь завтра… через день, пожалуй, да.

— Да, у нас другие планы на завтра, — подтвердила Целия, обращаясь к Везермиллю, и в голосе ее прозвучала нотка сожаления.

Видя, что пожилая дама дошла уже до самых дверей, она робко склонилась к своему спутнику и сказала ему:

— Послезавтра я надеюсь увидеть вас.

Она вырвала у него свою руку и побежала вниз по ступенькам лестницы.

Гарри Везермилль вернулся обратно в комнату. Рикардо не последовал за ним. Он был слишком занят неожиданной проблемой, с которой столкнулся в этот вечер. «Что может, — спрашивал он себя, — эта девушка иметь общего с этой нарумяненной женщиной?» К тому же в голосе ее было ощутимо нечто большее, чем почтительность, в нем слышалась привязанность.

«Почему ни Целия, ни пожилая дама не могут прийти завтра в «Павильон цветов»? Какие у них планы? И что в этих планах так расстраивает Целию?»

Несколько дней спустя Рикардо уже не без причины повторял себе эти вопросы.

Рикардо наблюдал за Гарри Везермиллем и Целией в понедельник, а во вторник Везермилль был в игорном доме один, и Рикардо разговорился с ним.

В этот вечер Везермилль совсем не играл, и они вышли вместе из «Павильона цветов».

— Вам куда? — спросил Везермилль.

— На гору, в «Гранд-отель», — ответил Рикардо.

— Нам с вами по дороге, я тоже остановился там, — сказал Везермилль, и молодые люди отправились дальше по крутым гористым улицам. Рикардо умирал от желания задать своему спутнику несколько вопросов о его молодой приятельнице, но хорошее воспитание заставляло его молчать.

На следующее утро он и без этого узнал кое-что о ней. В ту минуту, когда он стоял перед зеркалом и завязывал галстук, в комнату ворвался Везермилль. Он задыхался и дрожал от волнения.

— Я не могу ждать! — кричал он. — Я хочу видеть ее. Вы должны помочь мне, Рикардо, должны.

Рикардо быстро повернулся к нему.

— Что случилось? — спросил он.

— Нечто ужасное! — воскликнул Везермилль, дрожащими руками передавая ему газету. — Читайте!

Это была местная ежедневная газета «Савойский дневник».

— Все кричат об этом на улицах, — продолжал Везермилль. — Читайте!

На первой странице газеты сразу бросалась в глаза напечатанная жирным шрифтом статья:

«Вчера ночью совершено ужасное убийство в «Розовом павильоне». Госпожа Камилла Доврей, хорошо всем известная в Эксле-Бэне и несколько лет подряд проводившая лето на этой вилле, найдена задушенной, на полу своей гостиной. Прислугу ее, Елену Вокье, нашли на верхнем этаже на постели, одурманенную хлороформом. Она до сих пор еще не пришла в сознание, поэтому доктор Эмиль Пейтен находится при ней, и надо надеяться, что он будет в состоянии пролить хоть некоторый свет на это ужасное дело.

Преступление было открыто в двенадцать часов ночи жандармом Перрише, способности и ум которого заслуживают наивысшей похвалы. Отсутствие всяких следов взлома на дверях и окнах указывает на то, что убийца проник в «Павильон» не извне. Кроме того, исчезли автомобиль госпожи Доврей и молодая англичанка, которая находилась при убитой в качестве компаньонки. Повод к преступлению очевиден. Госпожа Доврей, женщина очень богатая, имела много драгоценных камней, которые она, по неосторожности, не боялась показывать. Все в доме указывает на то, что их тщательно искали и, по-видимому, не нашли. Сообщают, кроме того, что приметы молодой англичанки с объявлением о вознаграждении за ее поимку будут вывешены немедленно всюду.

Чем дальше читал Рикардо, тем в больший ужас приходил. Дочитав до конца, он бросил газету на туалетный столик.

— Это гнусно! — воскликнул Везермилль.

— Молодая англичанка — мисс Целия, вероятно? — спросил Рикардо. — Я видел ее вместе с вами.

— Вы видели нас вместе? — спросил Везермилль. — Вы можете, следовательно, понять, насколько гнусно такое предположение.

Но Рикардо видел молодую девушку за полчаса до того, как видел их вместе. Он не мог забыть, как она в истерическом приступе бросилась на скамейку в саду, капризно постукивая атласной туфелькой по земле. Она была молода, красива, свежа, но образ ее, вопреки собственному его желанию, принял вдруг зловещий оттенок.

— А госпожа Доврей? — спросил он. — Это та полная женщина, с которой ушла ваша приятельница?

— Да, — ответил Везермилль.

— Чего же, собственно, вы ждете от меня? — спросил Рикардо.

— Гано сейчас в Экс-ле-Боне. Это лучший из французских сыщиков. Вы знакомы с ним. Он как-то раз обедал у вас.

Рикардо всегда питал необыкновенное пристрастие ко всем знаменитостям и любил приглашать их к себе на обед. На одном из таких обедов присутствовали вместе Гано и Везермилль.

— Вы желаете, чтобы я побывал у него?

— Хотя бы один раз.

— Весьма щекотливое поручение, — сказал Рикардо. — Человек, которому поручено это дело об убийстве, а мы вдруг к нему…

Но Везермилль прервал его.

— Нет, нет, — воскликнул он, — не он будет вести это дело. Он сейчас в отпуске. Я как раз и хочу просить Гано взяться за него.

Такая уверенность Везермилля смутила Рикардо только на минуту, ибо виденное слишком четко врезалось в его память.

— Вы хотите пустить по следам этой девушки проницательнейшего из всех французских сыщиков? В своем ли вы уме, Везермилль?

Как безумный, вскочил Везермилль с места.

— И вы считаете ее виновной! Вы! Ведь вы же видели ее. Вы считаете ее виновной… подобно этим отвратительным газетам, подобно полиции?

— Полиции? — резко переспросил Рикардо.

— Да, — ответил Везермилль. — Как только я прочел известие об убийстве, я сейчас же отправился на виллу. Полиция уже завладела ею. Меня не пустили в сад, но я говорил с одним из полицейских. Они считают ее причастной к убийству.

Рикардо прошелся по комнате и остановился напротив Везермилля.

— Выслушайте меня, — сказал он торжественно. — Я видел мисс Целию за полчаса до того, как увидел вас. Она выбежала в сад и бросилась на скамейку. У нее едва не началась истерика. Она проигралась! Это — пункт первый.

Рикардо загнул на руке палец.

— Она бросилась обратно в комнату. Вы просили ее разделить с вами выигрыш. Она с радостью согласилась. Вы проиграли. Это — пункт второй. Немного позже, когда она уходила, вы спросили ее, будет ли она там на следующий вечер… то есть вчера… в тот вечер, когда случилось убийство. Лицо ее омрачилось. Она колебалась. Она сделалась более чем серьезной. В этом можно видеть ясное указание на страх при мысли о том, что она предполагала совершить в следующую ночь. Кроме того, она ответила вам: «Нет, у нас другие планы». Это пункт третий. Неужели после всего этого вы хотите просить меня, чтобы я пригласил Гано?

— Да, непременно! — воскликнул Везермилль.

Рикардо взял шляпу и палку.

— Вы знаете, где остановился Гано? — спросил он.

— Да, — ответил Везермилль и повел Рикардо к простенькому небольшому отелю в центре города.

Оба посетителя были немедленно приглашены в маленькую гостиную, где Гано пил шоколад. В своем утреннем костюме, за завтраком Гано походил на благоденствующего актера. Он встал навстречу гостям и с любезной улыбкой протянул обе руки Рикардо.

— А, дорогой господин Рикардо — сказал он. — Как я рад вас видеть. И вас, господин Везермилль, — продолжал он, пожимая руку молодому изобретателю.

— Так вы помните меня? — спросил польщенный Везермилль.

— Людям моей профессии свойственно запоминать лица людей, — ответил со смехом Гано. — Вы присутствовали на веселом обеде у господина Рикардо.

— Я пришел просить вашей помощи, — начал Везермилль.

В голосе его было ощутимо страшное волнение.

Гано взял стул, стоявший у окна, и предложил его Везермиллю, а затем любезным движением руки указал Рикардо на другой.

— Слушаю, — сказал он серьезно.

— Дело касается убийства госпожи Доврей, — ответил Везермилль.

Гано взглянул на него с удивлением.

— Почему, собственно, — спросил он, — вы интересуетесь убийством госпожи Доврей?

— Ее компаньонка, — ответил Везермилль, — молодая англичанка, — моя большая приятельница.

Лицо Гано сделалось суровым, и в глазах его засверкали искорки гнева.

— Чего же вы хотите от меня? — спросил он холодно.

— Вы теперь свободны, мистер Гано. Я хочу, нет, я умоляю вас, — со страстной мольбой воскликнул Везермилль, — взять на себя это дело.

Гано откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Он не спускал глаз с Везермилля, но в них не было больше гнева. Гано смотрел с сожалением. Вдруг он протянул свой указательный палец и спросил:

— В бумажнике внутреннего кармана вашего сюртука есть, наверно, фотография девушки?

Везермилль покраснел и, вынув из бумажника портрет, передал его Гано. Последний несколько минут внимательно рассматривал его.

— Он снят недавно? — спросил он.

— Да, для меня, — ответил Везермилль.

— И очень похож?

— Да.

— Как давно знакомы вы с мисс Целией?

Везермилль с недоверием взглянул на Гано.

— Всего две недели.

Гано приподнял брови.

— Вы встретились с нею здесь?

— Да.

— В игорном доме, вероятно? Или в доме кого-нибудь из ваших друзей?

— Совершенно верно, — ответил Везермилль. — Один из моих приятелей, встречавшийся с нею в Париже, представил меня ей по моей просьбе.

Гано передал портрет обратно и придвинулся ближе к Везермиллю. Выражение его лица смягчилось, тон был полон уважения.

— Я слышал кое-что о вас. Наш друг Рикардо рассказал мне вашу историю. Я расспросил его о вас, когда увидел вас на обеде. Вы не романтик, но кто из нас застрахован от обаяния женской красоты? Я знал женщин, за чистоту души которых я готов был бы поручиться, а между тем они являлись участницами зверских преступлений. Я видел, какими циничными и отвратительными становились они в момент произнесения приговора.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, — с полным спокойствием ответил Везермилль. — Но Целия Гарланд не принадлежит к числу таких женщин.

— Я и не говорю, что она принадлежит к ним, — продолжал Гано. — Но полиция уже просила меня принять участие в этом деле, а я отказался. Я ответил им, что в данный момент я — добродушный буржуа, наслаждающийся своим отпуском. Трудно, однако, забыть свою профессию, и я немного побеседовал с ними. Предупреждаю вас, дело это темное.

— Почему темное? — спросил Везермилль.

— Сейчас скажу, — ответил Гано, еще ближе придвигаясь к молодому человеку. — Вы поймете это сами. Сообщница находилась в доме. Кто-то впустил убийцу. Нет никаких признаков, указывающих на то, что туда вошли насильно. Ни один замок не был открыт отмычкой, на филенках не видно следов пальцев, ни один засов не взломан. В доме была сообщница.

Везермилль кивнул головой. Рикардо подвинулся ближе к разговаривающим. Но Гано в эту минуту не интересовался им.

— Теперь посмотрим, кто жил у госпожи Доврей. Список будет невелик. Госпожа Доврей имела обыкновение завтракать и обедать в ресторанах, и прислуга, жившая у нее, готовила ей только кофе утром и «сахарную воду» на ночь. Перечислим остальных. Во-первых, шофер Генри Серветац. В ту ночь его не было дома. Он вернулся рано утром.

— Ага! — многозначительно воскликнул Рикардо.

Везермилль даже не шевельнулся. Он продолжал неподвижно сидеть со смертельно бледным лицом.

— Погодите, — сказал Гано, — Серветац был в Шамбери, где живут его родители. Он уехал вчера двухчасовым поездом, а вечером был с ними в кафе. Сегодня утром его застали еще в постели. Я считаю возможным, что и Серветац принимал участие в преступлении. Мы это проверим впоследствии. Ясно во всяком случае, что не он открывал двери убийце, так как вечером был еще в Шамбери, а о преступлении стало известно в полночь.

Во-вторых, поденщица, жительница Экс-ле-Бэна; она являлась каждое утро в семь часов, а уходила в семь или восемь вечера. Иногда она оставалась дольше, но в тот вечер ушла до девяти часов (это доказано), а убийство было совершено позже. Остается, таким образом, Елена Вокье и, — он пожал плечами, — мадемуазель Целия.

Гано закурил сигару.

— Поговорим прежде о Елене Вокье. Сорок лет от роду, крестьянка из Нормандии, несколько корыстолюбивая, но честная и почтенная женщина. Поступила в услужение к госпоже Доврей лет семь тому назад. Она была ей скорее другом, чем прислугой. Заметьте это, господин Везермилль! Сколько случаев ей представлялось в течение этих семи лет принять участие в совершении такого преступления. Ее нашли связанной и одурманенной хлороформом. Остается мисс Целия. О ней ничего не известно. Вы сами ничего не знаете о ней. Она приехала в Экс-де-Бэн в качестве компаньонки госпожи Доврей… Молодая и красивая англичанка. Как она стала компаньонкой госпожи Доврей?

Везермилль беспокойно ерзал на стуле. Лицо его горело.

— Не знаю, — ответил он с некоторым смущением; казалось, он стыдится этого смущения, но, когда он продолжил, голос его звучал уже твердо: — Вот что я вам скажу, господин Гано! Вы говорили о женщинах, которые были на вид так невинны и оказались виновными. Но вам, конечно, известны также женщины и девушки, которые остаются незапятнанными и непорочными среди самой ужасающей обстановки.

Гано выслушал его, но не высказал ни подтверждения, ни отрицания. Он взял второй лист бумаги.

— Я сообщу вам кое-что о госпоже Доврей, — сказал он. — Вернемся к тому времени, когда она лет семнадцать тому назад вышла замуж за богатого фабриканта в Нанси, с которым встретилась в Париже. Муж ее умер семь лет тому назад, оставив ее очень богатой вдовой. Она питала страсть к драгоценным камням, которыми теперь не может уже наслаждаться. Она собрала целую коллекцию. Драгоценное ожерелье, известный драгоценный камень… она не могла успокоиться, пока не приобретала их. У нее в драгоценных камнях целое состояние… и колоссальное состояние! Она любила прихвастнуть своими драгоценностями и выставляла их напоказ и здесь, и в Монте-Карло, и в Париже. В сущности же она была очень добродушной и впечатлительной женщиной. Кроме того, она, как большинство людей ее класса, была до безумия суеверна.

Рикардо вздрогнул. Суеверна! Слово это пролило внезапный свет среди окружавшей его тьмы. Теперь он понял, что так смущало его последние два дня. Он вспомнил, где и когда видел Целию Гарланд, и понял, почему она сразу показалась ему знакомой.

— Прекрасно! — продолжил Гано. — Представим себе госпожу Доврей такой, какой она была богатой, тщеславной, легко увлекающейся, великодушной и до безумия суеверной — и перед нами объект, благоприятный для совершения какого угодно преступления. Сотни раз давала она возможность дурачить себя. Она как бы сама делала вызов каждому преступнику: прийти и ограбить ее. Семь лет подряд стояла у нее за спиной Елена Вокье, устраняя всякие беспокойства. Вдруг появляется ваша молодая приятельница, и вот госпожа Доврей убита и ограблена.

Везермилль закрыл глаза под влиянием душевной муки, и лицо его еще сильнее побледнело.

— Предположите, что Целия была одной из жертв, — воскликнул он.

Гано бросил на него сострадательный взгляд.

— Мы это увидим, быть может, — сказал он. — Я вот что хочу сказать. Мисс Целия могла участвовать в преступлении, совершенном в «Розовом павильоне», лишь постольку, поскольку дело касалось грабежа. Она узнала, быть может, слишком поздно, что грабеж должен осложниться убийством.

Картина, возникшая вдруг перед глазами Рикардо, становилась все ярче и яснее. Он вздрогнул, когда услышал, как Везермилль сказал твердым голосом:

— Мой приятель Рикардо может нечто прибавить к тому, что вы сказали.

— Я — воскликнул Рикардо.

Как мог догадаться Везермилль о том, что так ясно представилось ему?

— Да. Вы видели Целию Гарланд вечером до совершения убийства.

Рикардо с удивлением взглянул на своего приятеля. Ему казалось, что Гарри Везермилль совсем потерял рассудок. Ведь своим рассказом он подтвердит фактами подозрения полиции…

— За сутки до совершения убийства, — продолжал спокойно Везермилль, — Целия Гарланд проигралась в баккара. Рикардо видел ее в саду позади павильона, она была в истерическом состоянии. Позже в тот же вечер он видел ее со мной и слышал, что она сказала. Я просил ее прийти туда же на следующий вечер. Лицо ее изменилось, и она сказала: «Нет, у нас другие планы на завтра. Но послезавтра я буду ждать вас».

Гано подпрыгнул на своем стуле.

— И вы сообщаете мне это? — воскликнул он.

— Да, — сказал Везермилль. — Вы были так любезны и сказали, что я не романтик. Да, это верно. Я всегда смотрю в лицо фактам.

Гано несколько минут не спускал глаз со своего собеседника. Затем с почтительным видом склонился перед ним.

— Вы выиграли, — сказал он. — Я беру на себя это дело. — Но, — лицо его снова сделалось суровым, и он ударил кулаком по столу, — я доведу это дело до конца, будь его обстоятельства для вас хуже смерти.

— Только этого я и хочу, — ответил Везермилль.

Гано пошел к телефону и вскоре вернулся обратно.

— Мы начнем с самого начала, — сказал он. — Перрише, жандарм, открывший это преступление, будет сейчас здесь. Мы отправимся с ним на виллу, а по дороге он подробно расскажет, что он открыл и как. Затем мы осмотрим все помещение. За исключением того, что тело госпожи Доврей перенесено из гостиной в ее спальню и окна открыты настежь, все в доме осталось по-прежнему.

— Можем мы сопровождать вас? — спросил Гарри Везермилль.

— Да, но с одним условием: вы не должны задавать никаких вопросов и отвечать только тогда, когда я вас спрошу. Слушайте, наблюдайте, изучайте, но не прерывайте.

Вид Гано теперь изменился. Он оживился, во всех его движениях проглядывала уверенность в себе. Обратившись к Рикардо, он спросил:

— Готовы вы подтвердить под присягой то, что видели и слышали в саду? Это очень важно.

— Да, — ответил Рикардо.

Но он промолчал о той картине из своих воспоминаний, которая так ясно и внезапно воскресла перед ним и казалась ему весьма важной.

Концертный зал в Лемингтоне. Многочисленная публика, преимущественно дамы. Эстрада в конце зала и на ней — черная палатка. Какой-то господин, напоминающий своей выправкой военного, ведет прелестную девушку с чудными волосами, в черном бархатном платье с длинным шлейфом. Она движется как во сне. Полдюжины человек из собравшейся публики входят на эстраду, тесьмой связывают девушке руки за спиной и кладут печати на тесьму. Затем ее отводят в палатку и на глазах у зрителей привязывают к скамье. Дверь палатки закрывают; люди, привязывавшие девушку, спускаются с эстрады в зал, и свет гаснет. Зрители находятся в напряженном состоянии, как вдруг среди тишины и мрака на эстраде раздаются звуки тамбурина. Удары и стук разносятся по всему залу, а в том месте, где находится дверь палатки, появляется беловатое туманное пятно, которое постепенно увеличивается и принимает очертания женской фигуры.

Мало-помалу ясно выделяется темное лицо восточного типа, и низкий голос рассказывает нараспев о Ниле и Антонии. Затем видение исчезает и снова слышны тамбурины и цимбалы. В зале становится светло, дверь палатки открывается; девушка в черном бархатном платье по-прежнему привязана к скамейке.

Это был спиритический сеанс, на котором Рикардо присутствовал года два тому назад. Молодая девушка с прекрасными волосами, в черном бархатном платье, медиум, это была Целия Гарланд.

Такова та картина, которая представилась Рикардо и заставила его прийти к ужасному заключению после рассказа Гано о госпоже Доврей. «Легко увлекающаяся, великодушная и до безумия суеверная, объект, благоприятный для совершения какого угодно преступления». — Таковы ведь были слова Гано.

Рикардо взглянул на Везермилля, думая о том, сказать или нет то, что ему известно о Целии Гарланд. Но он не успел еще решить, что делать, как кто-то постучал в дверь.

— Это Перрише, — сказал Гано, надевая шляпу. — Идем в «Розовый павильон».

Перрише был молодой толстенький человек с румяным красивым лицом и такими светлыми волосами, и усами, что они казались серебряными. Он вошел в комнату с чрезвычайно важным видом.

— Ага! — сказал Гано с лукавой улыбкой. — Вы поздно легли спать прошлой ночью, мой друг. А между тем вы встали достаточно рано, чтобы прочесть газеты. Так вот, я имею честь быть вашим товарищем по ведению этого дела.

Перрише покраснел и в замешательстве стал мять свою фуражку.

— Вы изволите смеяться надо мною, — сказал он. — Ведь не сам я назвал себя способным малым. Что ж! Я не отпираюсь, что мне это приятно.

Гано похлопал его по плечу.

— Можете себя поздравить! Идем же!

Все четверо спустились с лестницы. Пока они шли к «Розовому павильону», Перрише подробно рассказал, что случилось в эту ночь.

— Я проходил мимо ворот виллы в половине десятого, — рассказывал он. — Ворота были заперты. За стеной виднелся яркий свет в комнате второго этажа. Нижнего ряда окон я не мог видеть. Через час я возвращался обратно и, вновь проходя мимо виллы, заметил, что света на втором этаже больше нет, а ворота открыты. Я вошел в сад и направился по аллее, проходящей мимо главного входа. Последний находится не с той стороны виллы, которая выходит на улицу, а с противоположной. Когда я вышел на открытое место, где устроен поворот для экипажей, я увидел, что весь дом погружен в темноту. Все окна нижнего этажа с деревянными решетчатыми ставнями были закрыты. Я дернул одну из них — крючки и запоры были в исправности. Окна второго этажа были также закрыты. Нигде никакого света. Я вышел из сада и закрыл за собой ворота. Через несколько минут я услышал бой часов.

Было ровно одиннадцать. Час спустя я снова сделал обход и к великому своему удивлению увидел, что ворота опять открыты. А ведь я оставил их закрытыми, и в доме было темно. Я взглянул на окна вверху и увидел, что в мезонине под крышей горит яркий свет. Час тому назад там было темно. Я остановился и несколько минут смотрел на свет, ожидая, что он погаснет. Но он продолжал гореть. Свет и дважды открытые ворота показались мне подозрительными. Я вошел в сад, по на этот раз с большей осторожностью. Ночь была светлая и, хотя луны не было, я все видел, даже не зажигая фонаря. Когда я проходил мимо главного входа, оказалось, что ставни одного из окон нижнего этажа и само окно, доходившее до земли, раскрыты настежь. Я подошел к окну и направил туда свет своего фонаря. Окно находилось в углублении стены со сводом в виде арки и было занавешено с двух сторон портьерами. Последние были закрыты, и через щелочку между ними я мог видеть только узкую полосу комнаты. Я осторожно вошел туда, стараясь не оставлять следов на траве перед окном. При свете фонаря я увидел на полу опрокинутый стул, а с правой стороны, под одним из трех окон, лежащую женщину. Это была госпожа Доврей. Она была в платье. Туфли ее были запачканы грязью, точно она гуляла после дождя. Вы помните, вероятно, что между шестью и восемью часами вечера шел дождь.

— Да, — сказал Гано, кивая головой в знак согласия.

— Она была мертва. Лицо ужасно распухло и почернело, а вокруг шеи — веревка, до того стянутая, что я не сразу заметил ее. Я отправился к телефону в передней и дал знать о случившемся полиции. Затем я осторожно поднялся наверх, осматривая по дороге двери. Я не входил ни в одну, пока не добрался до комнаты под крышей, где горел свет. Я нашел там Елену Вокье; она лежала в постели и страшно храпела.

Разговаривая, они дошли до угла улицы и завернули за него. В нескольких шагах, у ворот, охраняемых жандармом, стояла группа людей.

— Вот мы и у виллы, — сказал Гано.

Они увидели, что из окна второго этажа смотрит на них человек, который тотчас же скрылся.

— Это Бенар, полицейский комиссар Экс-ле-Бэна, — сказал Перрише.

— А окно, из которого он смотрел, — спросил Гано, — должно быть окно той комнаты, где вы видели свет в половине десятого, когда делали первый обход?

— Да, — ответил Перрише. — Так оно и есть.

Они остановились у ворот. Перрише сказал несколько слов жандарму, который немедленно открыл им ворота, и все четверо вошли в сад.

Аллея, обсаженная высокими деревьями и кустарниками, вела прямо к задней стороне дома. Навстречу вышел маленький, чистенький, похожий на военного человек с остроконечной бородкой и худощавым лицом. Это был Луи Бенар, полицейский комиссар.

— Наконец-то вы согласились помочь нам, — сказал он, протягивая Гано руки. С нашей стороны вы не встретите ничего, кроме желания подчиняться вашим указаниям. Все мы страстно хотим найти убийцу. Бог мой, какое преступление! И замешана в нем такая молодая девушка! А, впрочем…

— Вы, следовательно, твердо убеждены в этом? — резко спросил его Гано.

Комиссар пожал плечами.

— Сами увидите, в чем тут дело, — ответил он.

С левой стороны виллы, на полдороге между нею и воротами, шла другая аллея для экипажей. У самого начала ее стоял молодой, крепкого сложения человек в черных туфлях.

— Шофер? — спросил Гано. — Я хочу поговорить с ним.

Комиссар подозвал шофера.

— Серветац, — сказал он, — вы должны отвечать на все вопросы, которые этот господин задаст вам.

— Само собой, господин комиссар, — ответил шофер. Он держал себя сдержанно, но отвечал охотно, причем на лице его не видно было ни малейшего страха.

— Как долго служили вы у госпожи Доврей? — спросил Гано.

— Четыре месяца. Я привез ее в Экс-ле-Бэн прямо из Парижа.

— А так как родители ваши живут в Шамбери, то вы пожелали воспользоваться этим случаем и провести там один день?

— Да.

— Когда вы просили отпуск?

— В субботу.

— Вы просили, чтобы вас отпустили во вторник?

— О, нет! Я просил отпустить меня тогда, когда будет удобно госпоже Доврей.

— Так, — сказал Гано. — Когда же госпожа Доврей сказала вам, что вы можете поехать во вторник?

Серветац колебался; на лице его выразилось смущение, и он ответил уклончиво.

— Уйти во вторник мне разрешила не госпожа Доврей.

— Не госпожа Доврей! Кто же в таком случае? — спросил Гано.

Серветац взглянул по очереди на серьезные лица стоявших перед ним людей.

— Барышня Целия сказала мне это.

— О… — протянул Гано. — Барышня Целия! Когда же она сказала вам?

— В понедельник утром. Я чистил машину. Она подошла к сарайчику с букетом цветов, которые только что срезала в саду, и сказала: «Я была права, Альфонс. У госпожи Доврей доброе сердце. Вы можете ехать завтра поездом, который уходит в час пятьдесят две минуты и приходит в Шамбери в два часа девять минут».

Гано удивился.

— Так и сказала? — Он поднял палец и сказал серьезно. — Будьте осторожны, Серветац!

— Так она и сказала.

— «Я была права, Альфонс. У госпожи Доврей доброе сердце»?

— Да.

— А говорила она с вами раньше, до вашей поездки в Шамбери? — спросил Гано, не спуская пристального взгляда с шофера.

Лицо Серветаца становилось все более и более растерянным. Гано внезапно повысил голос.

— Вы колеблетесь? Говорите правду, Серветац.

— Я все время говорю правду, — ответил шофер. — Это верно, я колеблюсь… Сегодня утром я столько наслушался от людей… Я не знаю, что думать. Барышня Целия всегда была так добра и внимательна ко мне… Но… — он с отчаянием решимости продолжил, — она сама сказала мне в субботу, чтобы я отпросился на день в Шамбери.

Слова эти привели в ужас Рикардо. Он с сожалением взглянул на Везермилля. Но последний составил, по-видимому, свое собственное мнение. Он стоял, устремив мрачный взгляд на шофера и наклонившись в его сторону. Бенар также составил свое мнение. Он то и дело пожимал плечами. Гано сделал шаг вперед и ласково положил руку на плечо шофера.

— Друг мой! — сказал он. — Расскажите нам все по порядку, как это случилось.

— Барышня Целия, — сказал Серветац, и в голосе его слышалось неподдельное чувство огорчения, — пришла ко мне в сарайчик утром в субботу и приказала подать машину после полудня. Затем она поговорила со мной немного, как это часто делала. Она сказала, что слышала от кого-то, будто мои родители живут в Шамбери, а потому я, вероятно, не прочь, чтобы меня отпустили к ним. С моей стороны будет нехорошо не повидаться с ними.

— Это все?

— Все.

— Прекрасно, — сказал Гано, к которому вернулись его обычный веселый тон и живость движений. — Идем в сарай!

Все последовали за ним к сараю, двери которого были открыты.

— Двери были найдены открытыми?

— Да.

Гано кивнул головой.

— Куда вы спрятали ключ во вторник? — спросил он.

— Я отдал его Елене Вокье, заперев сначала сарай, а она повесила его на гвоздик в кухне.

— Понятно, — сказал Гано. — Всякий мог, следовательно, взять его ночью?

— Да, если только знал, где его искать.

Сзади сарая, у кирпичной стены, стояло несколько канистр с бензином.

— Без вас расходовали бензин? — спросил Гано. — Туда наливается обычно гораздо больше…

— О, да! Когда я уезжал, в машине оставалось очень мало.

Гано обратился к комиссару.

— У вас есть, конечно, номер и приметы автомобиля? Надо дать объявление. Его видели, вероятно, он должен быть где-нибудь.

Комиссар ответил, что приметы уже опубликованы, и Гано, кивнув головой в знак одобрения, занялся осмотром грунта. Перед сарайчиком находился небольшой вымощенный камнем двор, но нигде не было видно никаких следов.

— А между тем гравий был сырой, — сказал Гано, качая головой. — Тот, кто управлял машиной, был очень осторожен.

Он пошел дальше, не спуская глаз с земли, нагнувшись прямо к траве, росшей между гравием и кустами.

— Смотрите, — сказал он Везермиллю, — здесь чья-то нога примяла траву, но слегка. Кто-то бежал на цыпочках по этому краю. Да, этот кто-то был очень осторожен.

Все снова направились по главной аллее и, пройдя несколько шагов, очутились на открытом месте напротив виллы. Она представляла собой небольшой, точно игрушечный домик, перед которым находилась зеленая лужайка с клумбами для цветов. Выстроен он был из желтого камня и имел почти квадратную форму. Красиво украшенные колонны стояли по бокам дверей, а над остроконечной крышей высился позолоченный флюгер. Рикардо не верилось, что в этих стенах в течение последних двенадцати часов разыгралась такая мрачная трагедия. Все так весело сияло при солнечном свете. Некоторые из окон были закрыты зелеными ставнями, другие же были открыты, чтобы дать в комнаты доступ воздуху и свету. С каждой стороны входной двери находилось по окну, они освещали большую переднюю; кроме них были еще окна с каждой стороны, затем стеклянные двери, которые вели в комнаты задней части дома. Налево от входа была столовая, за которой находилась кухня; направо — гостиная, в которой совершилось убийство. От стеклянной двери этой комнаты шла дорожка, поросшая когда-то травой и тянувшаяся вплоть до аллеи, усыпанной гравием. От постоянной ходьбы по ней трава вытопталась, и на ней местами проглядывала черная грязь. Дорожка была в три фута ширины. Подходя к ней, посетители увидели еще издали, что после дождя она вся истоптана.

— Прежде всего обойдем вокруг дома, — сказал Гано, — к той стороне, которая выходит на дорогу.

Здесь было четыре окна, прямо над его головой; три из них освещали гостиную, а четвертое — маленький кабинет. Под окнами не было видно никаких следов; тщательным осмотром было установлено, что все пользовались исключительно входом через стеклянную дверь гостиной, против аллеи для экипажей. Туда они и вернулись. Зато здесь на земле они увидели следы трех пар ног. Один из этих следов поворачивал от аллеи к двери и не пересекал других.

— Это, — сказал Гано, — следы моего смышленого друга Перрише, который старался ничего не испортить.

Розовое лицо Перрише просияло, а Бенар кивнул ему со снисходительным одобрением.

— Я желал бы, господин комиссар, — сказал Гано, указывая на следы, — чтобы все ваши служащие были бы так же смышлены. — Взгляните сюда! Эти вот следы, которые идут от стеклянной двери к аллее, могли бы быть очень полезны нам, а по ним, между тем, точно борону провезли.

Бенар вытянулся во весь рост.

— Ни один из моих служащих не входил в комнату через эту дверь. Даны были самые точные указания, и им повиновались. Каковы следы сейчас, таковы они были и в двенадцать ночи.

Гано задумался.

— Вот как! сказал он, наклоняясь, чтобы лучше видеть второй ряд следов, который шел с правой стороны двери. — Женщина и мужчина, — сказал он. Скорее намек на следы, чем следы. Можно подумать… — Он выпрямился, не кончив начатой им фразы, а затем повернулся к третьему ряду следов. — Ага! Здесь есть нечто более интересное, — сказал он. В этом месте находилось три отпечатка, и шли они от середины стеклянной двери к аллее. Были ясно видны следы маленькой женской ножки в туфлях с высоким каблуком. Положение следов было довольно странным. Первый из них находился на добрый ярд от двери; это был отпечаток правой ноги, и подошва туфли была видна яснее, чем каблук. Второй, отпечаток левой ноги, был не так далеко от первого, как первый от двери, и здесь каблук был менее ясно виден. Но была некоторая разница, след носка острый на первом, здесь был шире. Почти рядом с ним виднелся снова след правой ноги, только узкий каблук был здесь яснее, чем ступня. Он, видимо, погрузился на целый дюйм в землю.

Гано внимательно изучил эти следы и затем обратился к комиссару.

— Нет ли в доме каких-нибудь туфель, которые можно было бы приложить к этим следам?

— Да, есть. Мы примеряли уже все женские туфли Целии Гарланд, прислуги и даже госпожи Доврей. Подошли только те, которые были взяты из комнаты Целии Гарланд. — Он дал указание полицейскому, стоящему рядом, и тот немедленно принес из передней пару серых туфель. — Видите, господин Гано, какая маленькая ножка оставила эти следы, — сказал он, улыбаясь. — Ножка изящная и с красивым изгибом. У госпожи Доврей ступня короткая и широкая, у прислуги также широкая и плоская. Ни госпожа Доврей, ни Елена Вокье никогда не надевали таких туфель. Видите, они почти совсем новые. Надевали их всего только раз, не более, и они поразительно подходят к этим следам; носок только немного отличается от второго следа.

Гано взял туфли и, встав на колени, приложил к следам на земле. Рикардо смотрел и удивлялся, с какою точностью они совпали с очертаниями следов.

— Я думаю, — сказал комиссар, — что Целия Гарланд уехала в другой паре новых туфель, сделанных по той же колодке.

«А эти, — думал Рикардо, — она беспечно бросила на полу своей комнаты, где они неминуемо должны были попасться на глаза первому вошедшему туда человеку. Можно подумать, что девушка, уходя, сделала все возможное, чтобы возвести на себя всю тяжесть обвинения. А это невнимание к мелким подробностям, пустячным, как будто, в момент преступления, более тяжким — на следующий день, и дало повод искать виновного в доме».

Гано поднялся с колен и передал туфли полицейскому. Он вынул сантиметр из кармана и измерил расстояние между стеклянной дверью и первым следом, затем — между первым следом и следующими двумя.

— Какого роста Целия Гарланд? — спросил он, обращаясь к Везермиллю.

Рикардо подумал, что самая странная черта этого странного дела заключается в том, что сыщик вполне доверчиво обращается за сведениями, которые могут привести Целию Гарланд к подножию гильотины, к тому именно человеку, счастье которого зависит от оправдания этой девушки.

— Пять футов, семь дюймов, — ответил тот.

Гано спрятал в карман свой сантиметр. Когда он обратился к Везермиллю, лицо его было серьезно.

— Я предупреждал вас, не правда ли? — спросил он.

Бледное лицо Везермилля исказилось.

— Да, — сказал он. — Я ничего не боюсь.

Несмотря на эти слова, в голосе его слышалась тревога, какой не было заметно раньше. Гано торжественным жестом указал на землю.

— Читайте по этим следам, что произошло. Молодая девушка такого же роста, как Целия, в таких же новых туфлях, как у Целии, прыгает из этой комнаты, где совершено убийство, и бежит. На ней длинное платье. На втором шагу нога ее запутывается в шлейфе платья. Она спотыкается. Чтобы удержаться от падения, она приподымает другую ногу и упирается каблуком в землю. Ей удается удержать равновесие. Она идет по аллее. Гравий там, правда, твердый, и на нем не остаются следы, но вы видите, что грязь, приставшая к туфлям, кое-где отвалилась от них. Она садится в машину с мужчиной и другой женщиной и уезжает между одиннадцатью и двенадцатью часами.

— Между одиннадцатью и двенадцатью? Это верно? — спросил Бенар.

— Разумеется, — ответил Гано. — Ворота были открыты в одиннадцать, и Перрише закрыл их. Он вновь нашел их открытыми в двенадцать. Убийцы во всяком случае не уехали до двенадцати. Зачем бы иначе открывать ворота в полночь?

Бенар кивнул в знак согласия. В глазах Перрише отразился неподдельный ужас; он сделал шаг вперед и воскликнул:

— Так значит, когда я в первый раз закрыл ворота и вошел в сад, потом направился к дому, они были здесь… в этой комнате? О, Боже мой!

Он уставился на окно, широко открыв рот.

— Боюсь, друг мой, что это так, — сказал Гано.

— Но ведь я стучал по деревянной двери, а они были в доме… в темноте, не более, как в трех ярдах от меня.

Он стоял совсем удрученный.

— Это мы увидим, — сказал Гано.

Он пошел по следам Перрише прямо к порогу комнаты, осмотрел зимние деревянные двери, которые открывались наружу, и стеклянные, которые открывались внутрь комнаты, а затем вынул из своего кармана увеличительное стекло.

— Смотрите, — сказал он, подзывая к себе Бенара и указывая на деревянные двери. — Видите… перчатки.

Он склонился над порогом, где видны были следы.

— Резиновые галоши, — сказал он, входя в дверь.

За ним последовали все остальные.

Они вошли в небольшую нишу, которая была обита окрашенными в белую краску фанерками с резными фестонами цветов. Ниша кончалась аркой, которая поддерживалась двумя красивыми колонками и закрывалась портьерами из красной шелковой материи. Гано осторожно раздвинул их: через отверстие между ними открылся вид в комнату. Все вошли туда вслед за Гано.

Дрожа от волнения, раздвинул Рикардо портьеры и очутился в небольшой продолговатой комнате, изящно меблированной. С левой стороны, почти у самой ниши, находился небольшой камин, на решетке которого до сих пор еще лежала зола. Перед камином, в одном-двух футах от стены, стояла длинная кушетка, обитая розовой материей, с двумя смятыми подушками на каждом конце, а за кушеткой виднелась дверь, выходившая в переднюю. В самом конце находилось длинное зеркало, укрепленное в стене, а под ним письменный стол. С правой стороны от Рикардо шли три окна. Под окнами стоял круглый лакированный стол с тремя стульями, один из них был опрокинут. Рикардо с трудом верилось, что он стоит на том самом месте, где всего каких-нибудь двенадцать часов тому назад разыгралась жестокая и зловещая трагедия. Здесь не было ни малейшего беспорядка. Из трех окон, находившихся справа, лился солнечный свет и виднелись цветы и деревья; позади него находилась стеклянная дверь, выходившая на лужайку, где весело щебетали птички и шептались о лете деревья. Рикардо прислонился к стене. Как ни всматривался он в белую обстановку в стиле Людовика XVI, в белые филенчатые стены и розовые портьеры, причем от взора его не ускользнули даже украшения на потолке, — он не нашел ничего, бросающегося в глаза, кроме опрокинутого стула и пары смятых подушек на кушетке.

Однако Гано был необыкновенно деятелен. Он тщательно осмотрел кушетку и смятые подушки, вынул сантиметр и измерил расстояние между подушками. Осмотрел стол и измерил расстояние между стульями. Подошел к камину и порылся в золе. Рикардо заметил при этом странную вещь: глаза Гано во время осмотра то и дело обращались к кушетке и притом с выражением такого недоумения, как будто он увидел здесь что-то, чего никак не мог себе уяснить. В конце концов он снова вернулся к кушетке, отодвинул ее от стены и вдруг, слегка вскрикнув, наклонился и затем встал на колени. Когда он поднялся, в руках у него оказались клочки бумаги. Он подошел к письменному столу и открыл записную книжку, один из листов был наполовину оторван. Он сравнил клочки бумаги, которые держал в руке, с оборванным листом и, видимо, остался доволен. На столе стоял ящичек для бумаги; Гано вынул оттуда листик картона.

— Дайте мне скорее клей, — сказал он. Голос его сделался резким; об изысканной вежливости не было и помину.

Он положил на круглый столик клочки бумаги и листик картона и, сев у стола, с необыкновенным терпением принялся наклеивать клочки бумаги на картон, прикладывая их друг к другу, как это делают с китайскими головоломками. Все стояли позади него и видели, как постепенно составилась целая фраза. Гано повернулся и сказал Везермиллю:

— У вас, несомненно, есть какое-нибудь письмо, написанное Целией?

Везермилль вынул бумажник из кармана, достал оттуда письмо и подал Гано, который начал сравнивать его с почерком на картоне.

— Смотрите! — сказал он наконец, и все трое тотчас же склонились к нему.

На склеенных клочках бумаги была написана фраза: «Я не знаю».

— «Я не знаю», — повторил Рикардо, — это очень важно.

Рядом со склеенными клочками лежало письмо Целии к Везермиллю.

— Что вы думаете об этом? — спросил Гано.

— Большое сходство, — сдержанно сказал Бенар.

Рикардо всегда относился с недоверием ко всему таинственному. Сходство это казалось ему недостаточным, в нем, по его мнению, чего-то не хватало.

— Все это написано одной и той же рукой, — сказал он наконец. — Но дело в том, что почерк записки на картоне тщательно старались изменить.

— Да, здесь есть разница, — сказал Гано. — Взгляните, как длинен вверху взмах пера на этом «я», какой он дрожащий. А теперь вот это «3». Как наклонилось оно в сторону, точно рука дрогнула от волнения. Здесь также, — он притронулся к письму, грустно улыбаясь, — здесь волнение неминуемо должно было подействовать на перо. — Он взглянул на Везермилля и спокойно сказал ему: — Вы не изложили нам ваше мнение, а между тем оно может иметь решающее значение. Одной и той же рукой написано все это? — Не знаю, — ответил Везермилль.

— И я тоже, — воскликнул Гано с внезапным раздражением, — не знаю. Это, может быть, не ее почерк, а тщательно подделанный. Это, может быть, ее почерк, но измененный. Весьма возможно и то, что она писала это впопыхах, не снимая перчаток.

— Это могло быть написано довольно давно, — сказал Рикардо, ободренный успехом своего первого замечания.

— Нет, это единственное, чего не могло быть, — сказал Гано. — Оглядите комнату. Где видели вы комнату, которая содержалась бы так чисто, как эта? Найдите мне, если можете, хотя бы пылинку в каком-либо углу! Все чисто, как на блюде. Каждое утро, кроме сегодняшнего, ее подметали и натирали. Бумага была написана и разорвана только вчера. Сказав это, он положил лист картона в конверт и спрятал его в карман. Затем встал и снова подошел к кушетке. Здесь он остановился, держась руками за отворот своего воротника и с выражением серьезной тревоги на лице. Прошло несколько минут полного молчания, и вдруг, не обращая никакого внимания на тех, кто наблюдал за ним, он склонился над кушеткой; медленно, с необыкновенной осторожностью подсунул руки под подушку, лежавшую в головах, и приподнял так, чтобы не изменились ее очертания. Он поднес ее к свету у открытого окна. Верх на подушке был светлый, и на нем при свете солнца видно было маленькое коричневое пятнышко.

Гано вынул из кармана увеличительное стекло и склонился над подушкой. В эту минуту, как ни был он осторожен, складки и углубления исчезли, и шелковая оболочка совсем разгладилась.

— Теперь это неважно, — сказал Гано, пряча стекло в карман.

Он отнес подушку на прежнее место, взял ту, которая лежала в ногах, и в свою очередь поднес к окну. На ней также были вмятины, и в этих местах шелк был испорчен, а в одном месте разорван. Недоумение на лице Гано все более увеличивалось. Он стоял с подушкой в руках, но смотрел не на нее, а в двери на видневшиеся за ними следы… следы девушки, которая убежала из этой комнаты, вскочила в машину и уехала. Он покачал головой, отнес подушку обратно и осторожно положил на место. Затем выпрямился, окинул комнату взглядом, как бы желая вырвать тайну, скрытую в ее молчании, и воскликнул:

— В этой комнате, господа, есть нечто, чего я не понимаю.

Рикардо услышал позади себя глубокий вздох и обернулся.

За ним стоял Везермилль. Легкий румянец показался на его щеках, а глаза были пристально устремлены на лицо Гано.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, а Гано резко ответил:

— Мое дело заключается не в том, чтобы высказывать свои мнения, а в том, чтобы проверять их.

Слова эти имели один только смысл, в котором не сомневались все, находившиеся в комнате. Гано уклонился от прямого ответа. Что в комнате этой совершилось гнусное преступление, это все понимали. Но она, кроме того, заключала в себе нечто такое, что волновало Гано и возводило в глазах его гнусность преступления на высшую и еще более возмутительную степень.

«Что же это такое?» — спрашивал себя Рикардо.

Он еще раз окинул взором комнату. Ответа он не нашел, зато увидел на стене украшение, которое вытеснило из его головы все вопросы. Украшение, если можно его так назвать, состояло из раскрашенного тамбурина с бантом из ярких лент, привязанных к ободку; он висел на стене между кушеткой и камином, на высоте человека, стоящего во весь рост. Он представлял собой бросающуюся в глаза пеструю игрушку, которыми такие женщины, как госпожа Доврей, любят украшать свои стены. Но мысли Рикардо сразу перенеслись в концертный зал Лемингтона, и он вспомнил о принадлежностях спиритического сеанса. Он торжествовал, думая о том, что Гано не все заметил. Размышления его были прерваны словами Гано, подтвердившими его уверенность в этом. — Идем наверх, — сказал он. — Осмотрим прежде всего комнату мисс Целии, а затем посетим Елену Вокье.

Все четверо, а с ними вместе и Перрише, вышли через дверь в переднюю и поднялись по лестнице. Комната Целии находилась в юго-западном углу виллы; в ней было очень светло и много воздуха. Одно окно выходило на улицу, а два других, между которыми стоял туалетный стол, смотрели в сад. Дверь сбоку вела в небольшую ванную. Несколько полотенец валялось на полу позади ванны. В спальне на кровати лежали брошенные кое-как темно-серое платье из легкой ткани и юбка; на комоде, стоявшем в нише у окна, лежала большая серая шляпа из турецкого шелка, а на стуле — небольшая кучка тонкого полотняного белья и пара смятых серых шелковых чулок, по цвету подходящих к серым шведским туфлям.

— Здесь, в этой комнате, видели вы свет в половине десятого? — спросил Гано, обращаясь к Перрише.

— Да, здесь, — ответил Перрише.

— Из этого следует заключить, что мисс Целия переодевалась в то время.

Всё в комнате отличалось утонченным вкусом и, как казалось Рикардо, благоуханием, как будто молодая девушка внесла в нее отпечаток своего собственного изящного я. Везермилль стоял в дверях и с мрачным лицом наблюдал за поруганием комнаты. Но Гано не испытывал подобных чувств. Он подошел к туалетному столу и один за другим открыл кожаные футляры с украшениями Целии. В одном или двух из них он нашел драгоценные вещицы, остальные были пусты. Один из футляров Гано так долго держал в руке, не закрывая, что Бенар нетерпеливо зашагал по комнате.

— Вы же видите, что он пустой, — сказал он.

Везермилль поспешно вошел в комнату.

— Да, вижу, — сухо ответил Гано.

Это был футляр, предназначавшийся для пары длинных серег — бриллиантовых серег, мерцание которых видел Рикардо в саду.

— Позвольте мне взглянуть, — сказал Везермилль, протягивая руку к футляру. — Да, здесь были серьги Целии Гарланд, — сказал он и вернул футляр.

В первый раз принял он деятельное участие в осмотре. Причина этого была ясна Рикардо. Гарри Везермилль сам подарил эти серьги Целии. Гано поставил футляр на стол и отошел прочь.

— Здесь нечего больше осматривать, — сказал он. — Надеюсь, что никому не позволяли входить в эту комнату?

И он открыл дверь.

— Никому, кроме Елены Вокье, — ответил комиссар.

Везермилль удивился.

Гано снова закрыл двери.

Даже Рикардо возмутился, услыхав о такой беспечности.

— Ого, эта девушка! — сказал он. — Так она поправилась?

— Она все еще чувствует себя плохо, — сказал комиссар. — Но я считал необходимым узнать, в каком костюме уехала Целия из дома, а потому незадолго до вашего прихода сам привел сюда Елену Вокье. Она осмотрела гардероб девушки, чтобы установить, чего там недостает.

— Она была одна в комнате?

— Ни одной минуты, — с надменным видом ответил Бенар. — Мы не такие уж невежды и прекрасно понимаем, как надо вести дела подобного рода. Я все время находился в этой комнате и не спускал с нее глаз.

— Это было как раз перед моим приходом, — сказал Гано, с беспечным видом подходя к окну, выходившему на улицу.

Высунувшись из окна, он взглянул на угол улицы, из-за которого он вышел со своими спутниками, когда комиссар смотрел в ту сторону. Затем спокойно отошел от окна.

— Каким ящиком комода Елена Вокье кончила осмотр? — спросил он.

— Вот этим.

Бенар наклонился и выдвинул самый нижний ящик комода, стоявшего у окна. На дне его лежало светлое платье.

— Я сказал ей, чтобы она осматривала поживее, — сказал Бенар, — когда увидел, что вы идете. Она вынула это платье и сказала, что ничего не пропало. Я отвел ее обратно в комнату и оставил с сиделкой.

Гано вынул платье из ящика, встряхнул его у окна, развернул и, взяв подол, поднес к глазам, а затем, поспешно сложив, положил обратно в ящик.

Теперь покажите мне тот ящик, с которого она начала осмотр.

И на этот раз Гано вынул юбку, подошел с нею к окну и так же тщательно осмотрел ее. Кончив осмотр, он передал юбку Рикардо и на минуту или две о чем-то сильно задумался.

Рикардо в свою очередь осмотрел юбку, но ничего необыкновенного не нашел в ней. Это была очень красивая юбка, изящно отделанная гофрированными оборочками и тесемками, но вряд ли это была такая вещь, над которой стоило задумываться. Он с недоумением взглянул на Гано и увидел, что тот наблюдает за ним с веселой улыбкой.

— Когда господин Рикардо окончит свой осмотр, — сказал Гано, — мы отправимся послушать, что нам скажет Елена Вокье.

Он вышел из дверей последним и, заперев комнату на ключ, положил его в карман. — Комната Елены Вокье еще выше, сколько мне помнится, — сказал он, направляясь к лестнице.

В эту минуту какой-то человек в штатском, стоявший все время на площадке, подошел к ним. Он держал в руке кусок тонкой крепкой бечевки.

— А, Дюрет! — воскликнул Бенар. — Господин Гано, сегодня утром я послал Дюрета в Экс-ле-Бэн в лавки с той веревкой, которой была задушена госпожа Доврей.

Гано поспешил к Дюрету.

— Ну-с! Вы узнали что-нибудь?

— Да, господин Гано, — ответил Дюрет. — В лавку Корвели приходила вчера вечером молодая девушка в темно-сером платье и купила точно такую веревку несколько минут спустя после половины десятого. Лавку собирались уже закрывать. Я показал Корвели фотографию Целии Гарланд, которую дал мне господин комиссар, и он узнал в ней девушку, покупавшую веревку.

Слова Дюрета встречены были полным молчанием. Все остолбенели от удивления. Никто не решался взглянуть на Везермилля, и даже Гано отвернулся в сторону.

— Да, это очень важное показание, — сказал Гано с некоторым замешательством. Он повернул к лестнице и направился в спальню Елены Вокье.

Дверь отворила сиделка. Елена Вокье сидела, откинувшись на спинку стула. Вид у нее был больной, лицо бледное. Когда вошли Гано, комиссар и остальные, она встала со своего места. Рикардо должен был признать справедливость описания Гано.

Перед ним стояла высокая женщина лет тридцати пяти — сорока, крепкого телосложения, в черном платье из английской шерстяной материи, сильная, как и подобает крестьянке, почтенная, с наружностью, внушающей полное доверие. Сразу было видно, что она исполняла обязанности доверенного лица пожилой женщины. На лице ее было выражение неподдельного ужаса.

— О, сударь начала она. — Позвольте мне уйти отсюда… куда-нибудь… Хоть в тюрьму, если желаете. Но оставаться здесь, где я провела столько счастливых лет, где лежит тело моей госпожи. Нет, это невыносимо!

Она опустилась на стул. Гано подошел к ней.

— Да, да, — сказал он ласково. — Я понимаю ваши чувства. Мы не оставим вас здесь. Нет ли у вас друзей в Экс-ле-Боне, у которых вы могли бы поселиться?

— О да, сударь — воскликнула Елена. — Как я вам благодарна! Подумать только, что я могла остаться здесь на ночь! О, как все это напугало меня!

— Вам незачем так пугаться. Мы ведь не ночные посетители, — сказал Гано, ближе придвинув к ней свой стул и ласково взяв за руку. — А теперь я хотел бы, чтобы вы рассказали этим господам и мне все, что вам известно об этом деле.

— Но, сударь, я ничего не знаю, — воскликнула она. — Мне приказали ложиться спать, как только я помогла барышне Целии одеться для сеанса.

— Для сеанса! — воскликнул Рикардо, перебивая ее.

Перед ним снова ожила картина концертного зала в Лемингтоне.

Гано повернулся к нему и, хотя лицо его сохранило прежнее добродушное выражение, глаза сверкнули так, что вся кровь прилила к лицу Рикардо.

— Вы что-то сказали, господин Рикардо? — спросил он. — Нет? Я так и думал. — И он снова повернулся к Елене Вокье. — Так мисс Целия занималась сеансами? Очень странно. Послушаем, в чем тут дело. Кто знает, какая нить приведет нас к истине!

Елена Вокье покачала головой.

— Сударь, с вашей стороны будет несправедливо добиваться истины от меня. Примите во внимание, что я не могу быть беспристрастной, когда говорю о барышне Целии. Нет, не могу! Я не любила ее. Я ревновала ее… да, ревновала. Сударь, вы хотите знать истину… Я ненавидела ее. — Лицо ее вспыхнуло, и она положила руку на спинку стула. — Да, я ненавидела ее. Разве я могла побороть это чувство? — спросила она.

— Почему нет? — спросил Гано. — Почему вы не могли побороть это чувство?

Елена Вокье откинулась на спинку стула и слабо улыбнулась.

— Выслушайте меня и всё узнаете. Но помните, что с вами говорит женщина, а потому вещи, которые, быть может, покажутся вам пустыми и пошлыми, могут иметь для нее большое значение.

— Это случилось ночью в июне… всего только в июне! Подумать только! Так недавно еще совсем не было этой Целии… — Гано поднял руку, но она поспешила сказать: — Да, да, я намерена беспристрастно говорить о самой себе.

И вслед за этим она приступила к рассказу, который прояснил Рикардо, каким образом такая благовоспитанная на вид девушка, Целия Гарланд, поступила компаньонкой к женщине такого типа, как госпожа Доврей.

— Так вот, ночью в июне, — продолжала Елена Вокье, — моя госпожа отправилась с компанией ужинать в ресторан на Монмартре и впервые привезла домой барышню Целию. Посмотрели бы вы тогда на нее! На ней была жалкая юбка из клетчатой материи и пальто, все порванное… и она была совсем голодная… В эту же ночь, когда я раздевала госпожу Доврей, она рассказала мне, как это произошло. Во время ужина барышня Целия танцевала там между столами со всеми, кто был настолько добр, что соглашался танцевать с нею.

Голос ее, звучавший на всю комнату, был полон презрения. Это была почтенная крестьянка, откровенно высказывавшая свои чувства. И Везермилль вынужден был слушать ее. Рикардо не смел взглянуть на него.

— И госпожа Доврей привезла ее домой, — продолжала она. — Моя госпожа была так добра и так беспечна. И в награду за доброту она лежит теперь мертвая!

У нее началась истерика… Лицо исказилось, руки судорожно задвигались.

— Полно, полно! — сказал Гано ласково. — Успокойтесь, пожалуйста!

Елена Вокье молчала минуту-две, пока не пришла в себя.

— Простите, сударь, но я так долго прожила со своей госпожой… Бедная женщина! Да, да, я сейчас успокоюсь. Так вот, значит, госпожа моя привезла ее домой, а спустя неделю она просто боготворила барышню Целию. Госпожа Доврей была настоящий ребенок. Ее всегда надували и командовали ею. Осторожности она никогда не могла научиться. Но никому не удавалось так скоро овладеть ее сердцем, как барышне Целии. Барышня всегда должна была жить с нею. Барышню должна была одевать первая модистка в городе. Юбки барышни должны были быть отделаны кружевами, белье из тонкого батиста, длинные белые перчатки и красивые ленты для ее волос и шляпы от Каролины Ребу, в тысячу двести франков. А горничная госпожи Доврей должна была ухаживать за ней и одевать во все эти изящные вещи.

Вокье сидела, выпрямившись на стуле, жестокая, мстительная в своем гневе. Она оглядела всех присутствующих и пожала плечами.

— Я говорила, что вы напрасно пришли ко мне, — сказала она. — Я не могу быть беспристрастной, когда речь идет о барышне. Я, видите ли, много лет была для своей госпожи больше, чем горничной… Я была ее другом. Она говорила со мной обо всем, советовалась со мной во всем, брала меня всюду с собой. И вот она привозит домой в два часа ночи из монмартрского ресторана молодую девушку со свежим хорошеньким личиком, и через неделю я ничто для нее. Да, ничто! А барышня — королева!

— Да, такие чувства естественны с вашей стороны, — сказал Гано сочувственным тоном. — Расскажите же нам откровенно об этих сеансах. Как они начались?

— О, сударь, — ответила Вокье, — их совсем не так трудно было начать. Госпожа Доврей питала необыкновенную страсть ко всяким гадальщицам и шарлатанам. Ко всем, кто приходил с колодой карт и болтал пустяки о какой-то опасной женщине и мужчине, который хромает. Вам, сударь, хорошо известны все эти истории, которые плетут в тускло освещенных комнатах, чтобы надуть легковерных людей… Кто угодно мог воспользоваться суеверием моей госпожи. Ну, да вы, сударь, хорошо знакомы с такими людьми.

— Разумеется, — со смехом ответил Гано.

— Так вот, когда барышня прожила у нас недели три, она сказала мне как-то утром, когда я причесывала ее, что напрасно госпожа Доврей ищет всяких гадалок, тогда как сама она может показать ей самые необыкновенные и поразительные вещи, и если только я пожелаю помочь ей, нам удастся вырвать госпожу Доврей из их рук. Сударь, я не подумала в то время, какую власть даю в руки барышне Целии, не то отказалась бы. Я не желала ссориться с барышней и сразу согласилась, а потом не могла отказаться иначе она могла устранить меня. Скажи я истинную правду госпоже Доврей, она рассердилась бы на меня за то, что я надуваю ее и я потеряла бы место. Поэтому сеансы продолжались.

— Да, — сказал Гано. — Я понимаю, как трудно было ваше положение. Мы, я думаю, — и он повернулся к комиссару, как бы ожидая от него поддержки, — не можем порицать вас за это.

— Разумеется, нет, — сказал комиссар. — Жизнь не так легка.

— Итак, сеансы начались, — сказал Гано, с выражением живейшего интереса обращаясь к Вокье. — Как же они проходили? В чем заключалась ваша помощь? Что делала мисс Целия? Играла на тамбурине в темноте и стучала по столам?

В тоне Гано сквозила ирония.

— О, сударь, главное не в этом, — воскликнула Елена. — Она вызывала духов, и те говорили.

— Неужели? И ее ни разу не поймали? Замечательно ловкая была девушка, эта мисс Целия!

— О, она была поразительно ловка. Иногда мы были одни иногда у нас бывали гости, которых приглашала госпожа Доврей чтобы похвастаться. Она была очень тщеславна, сударь, и очень гордилась, что ее компаньонка может вызывать духов умерших. Но барышню никогда не могли поймать. Она рассказывала мне, что несколько лет тому назад, когда была почти ребенком, она путешествовала по Англии и давала представления.

— Ого! — воскликнул Гано и, повернувшись к Везермиллю спросил его по-английски: — Вы знали об этом?

— Не знал, — ответил тот, — да и теперь не уверен, что это правда.

Гано покачал головой.

— В этом рассказе, мне кажется, нет ничего вымышленного, — сказал он и снова заговорил по-французски с Еленой Вокье. — Продолжайте, пожалуйста!

Барышня надевала черное бархатное платье с длинным шлейфом, которое очень красиво оттеняло ее белые руки и плечи… О, барышня никогда не забывала такие мелочи, — добавила Елена Вокье с необыкновенной горечью. — Затем барышня выплывала в гостиную, волоча за собой бархатный шлейф, и, пройдясь немного по комнате, говорила, что здесь есть какая-то сила, которая действует против нее, садилась в кресло и молчала, а госпожа во все глаза смотрела на нее. Немного погодя барышня заявляла, что таинственные силы начинают благоприятствовать ей и духи появятся сегодня вечером. Ее сажали тогда в кабинет, а веревку прикрепляли к наружной стороне двери, вы понимаете, конечно, что моя обязанность была следить за веревкой, и выключали свет. Иногда мы садились вокруг стола, а руки клали на стол; барышня сидела всегда между мною и госпожой Доврей. В этом случае я сразу выключала свет, а барышня бесшумно уходила из комнаты, на ней были мягкие туфли, которые она надевала, чтобы никто не слышал ее шагов… И начинали трещать тамбурины, притрагиваться пальцы ко лбу и шее, звучать странные голоса изо всех углов комнаты, появляться разные видения… Духи знатных дам прошлых лет начинали разговаривать с госпожой Доврей. Тут были и Кастильони, и Мария Антуанетта, и Медичи… Всех не помню. Затем голоса смолкали, загорался свет, и барышня оказывалась на том же месте и в том же положении, в каком была перед тем, как погас свет, но только в трансе.

Можете себе представить, господа, как действовали эти сеансы на такую женщину, как госпожа Доврей. Она сильно верила им. Слова знатных дам прежнего времени — она вспоминала их — повторяла, гордилась, что такие знатные дамы являлись с того света, чтобы говорить с ней, госпожой Доврей, о своей жизни. Она готова была проводить сеансы каждый день, но барышня просила не делать этого, потому что после них она всегда чувствовала себя очень слабой. О, барышня была очень ловка! Все это кажется вам, пожалуй, смешным и глупым, но не забывайте, господа, какой была моя госпожа. Больше всего ей хотелось поговорить с духом госпожи Монтеспан. Да, да! Она читала разные мемуары об этой даме. Сама барышня вбила, наверно, это ей в голову. Госпожа моя была не очень ученая. Но она умирала от желания слышать голос этой знатной дамы и хотя бы сквозь туман видеть ее лицо. Желание ее никогда не исполнялось, но она не теряла надежды, потому что барышня постоянно обещала ей это. И барышня все больше забирала в свои руки госпожу Доврей… Вот и лежит она теперь убитая в своей комнате! Голос Елены прервался на этих словах. Гано налил стакан воды и подал ей.

— Ну что, теперь лучше? — спросил он.

— Да, сударь, — ответила Елена Вокье, приходя в себя. — Бывало и так, что духи писали свои послания на столе.

— Писали? — спросил Гано, вдруг оживившись.

— Да, ответы на вопросы. У барышни они всегда были наготове. О, ловка она была удивительно! У нее был кружевной шарф, которым она драпировала голову; тогда при тусклом освещении она казалась старой женщиной, а голос при этом изменялся так что никто не мог бы узнать ее. Да, вы сказали правду, она была ловка.

Рассказ Елены Вокье показался слушателям вполне убедительным. Госпожа Доврей, как живая, встала перед их умственным взором, а плутовство Целии было изображено так ясно, что вряд ли могло быть выдумано, и уж во всяком случае, не этой бедной крестьянкой, язык которой так храбро справлялся со всеми этими Медичи, Монтеспан и другими именами знатных дам. Да откуда иначе могла она узнать их? Она никогда не сумела бы сама придумать такой убедительный факт, как страстное желание госпожи Доврей повстречаться с Монтеспан.

К тому же Рикардо знал, что все это правда. Не сам ли он видел, как девушку в черном бархатном платье запирали в палатке и затем в темноте появлялось смутное видение знатной женщины прошлых веков? Ревность Елены Вокье была естественна и неизбежна в подобных обстоятельствах. Искренняя исповедь только подтверждала правдивость ее рассказа.

— Итак, — сказал Гано, — мы добрались до вчерашнего вечера. И вчера был сеанс?

— Нет, сударь, — ответила Вокье, качая головой, — вчера не было сеанса.

По сообщению Елены Вокье часов в пять вечера госпожа Доврей и Целия приготовились уйти пешком. В это время они обычно отправлялись в «Павильон цветов», проводили там час или около того, обедали в ресторане и возвращались обратно в игорный зал, где оставались весь вечер. В последний раз госпожа Доврей сказала Елене, что они вернутся домой рано и приведут с собой приятельницу, которая очень интересуется спиритическими сеансами, но очень недоверчиво относится к ним. «На этот раз мы убедим ее Целия!» — сказала она, и обе женщины ушли.

Около восьми часов Елена закрыла ставни наверху, окна внизу и стеклянные двери, выходившие в сад, затем вернулась в кухню, которая находится в задней части дома, то есть со стороны улицы. Перед этим, часов в семь, пошел дождь, продолжавшийся почти час, а когда она закрыла ставни, дождь превратился в настоящий ливень, и Елена, зная, что ее госпожа очень зябнет, затопила в гостиной. Ливень продолжался до девяти, затем сразу перестал, и небо прояснилось.

Было больше половины десятого, когда в гостиной раздался звонок. Вокье была уверена, что это было именно в это время.

— В гостиной я нашла госпожу Доврей, барышню и еще какую-то женщину, — продолжала Елена Вокье. — Госпожа Доврей открыла дверь запасным ключом!

— А другая женщина? Видели вы ее когда-нибудь раньше?

— Нет, сударь.

— Как она выглядела? — воскликнул Бенар.

— Она была бледная, с черными волосами и блестящими глазами, небольшого роста. На вид ей можно было дать сорок пять лет. Я хорошо заметила ее руки, потому что она была без перчаток, и они показались мне необыкновенно мускулистыми для женщины.

— Ага, — воскликнул Бенар, — это очень важно!

Госпожа Доврей была, как всегда перед сеансом, в лихорадочном волнении. «Помогите барышне одеться, Елена, да поживее, — сказала она и затем прибавила с необыкновенным возбуждением, — быть может, мы увидим ее сегодня».

«Ее», понимаете ли, означало Монтеспан. Затем она обратилась к незнакомой мне женщине и сказала: «Вот увидите, Адель!»

— Адель! — сказал комиссар. — Так незнакомую женщину звали Адель?

— Может быть, — сказал Гано сухо. — Продолжайте!

Женщина, сидевшая прямо на кончике стула, засмеялась недоверчиво, будто ничто и никогда не сможет убедить ее.

Тут снова вся сцена, как нарисованная, предстала перед глазами слушателей: недоверчивая женщина-скептик, сидевшая выпрямившись на краю стула и без перчаток на мускулистых руках; нервно возбужденная госпожа Доврей, которая решила убедить подругу; Целия, переходящая из комнаты в комнату в черном бархатном платье и невидимая в темноте.

— Когда я одевала барышню, — продолжала Вокье, — она сказала мне:

«Когда я пойду вниз в гостиную, вы можете идти спать, Елена! За гостьей нашей приедет ее друг на машине, и я сама выпущу ее. Когда вы услышите, что подъехала машина, знайте, что это за ней».

— О! Она сказала это! — воскликнул Гано.

— Да, сударь.

Гано мрачно взглянул в сторону Везермилля, затем обменялся быстрым взглядом с комиссаром и почти незаметно пожал плечами. Но Рикардо видел это и вывел заключение, выражавшееся одним словом. Ему показалось, что судьи сказали: «Виновна!» Елена вынесла, по-видимому, такое же впечатление.

— Не обвиняйте ее так поспешно, сударь! — сказала она. — А главное, не из-за моих слов. Потому что я уже вам сказала, что ненавижу ее… Я была удивлена, продолжала она, и спросила барышню, что она будет делать без своей помощницы. Но она засмеялась и сказала, что у нее не будет трудностей. Вот эти слова и заставляют меня отчасти думать, что в тот вечер не было сеанса. Вообще, сударь, в голосе ее было что-то такое, чего я до сих пор не понимаю. Затем она приняла ванну, пока я готовила ей черное бархатное платье и туфли с мягкими подошвами. А теперь я скажу вам, почему я так уверена, что в тот вечер не было сеанса… Почему барышня и не думала, что он будет.

— Да, расскажите нам это, — сказал Гано с любопытством и, положив руки на колени, наклонился вперед.

— Здесь описано, как была одета барышня, когда ушла. — Елена Вокье взяла лист бумаги, лежавший на столе. — Я написала это по просьбе господина комиссара. — Она передала бумагу Гано, который просмотрел ее, пока она продолжала свой рассказ. — Кроме кружевной мантильи я все, что здесь написано, надела на барышню. Она не захотела надеть свое черное бархатное платье. О, нет! Барышня пожелала, чтобы в тот вечер на ней было платье из шифона зеленого цвета, на чехле из мягкого шелкового атласа, которое так шло ее красивому лицу. В нем видны были ее белые руки и плечи, а длинный шлейф шелестел, когда она двигалась. К этому наряду я должна была подать бледно-зеленые шелковые чулки и под цвет к ним атласные туфли на высоких каблуках с блестящими пряжками, затем кушак из зеленого атласа, который был пропущен сквозь пряжку на боку талии и спускался длинными концами, свободно завязанными у самого колена.

Волосы ее я украсила серебряной лентой и надела на голову большую зеленую шляпу с золотисто-коричневым страусовым пером, спускавшимся назад. Я предупредила ее, что в гостиной горит небольшой огонь; что даже если перед ним поставить экран, то свет от него все же будет падать на пол и блестящие пряжки на туфлях выдадут ее, хотя и не будет слышно шелеста ее платья. Она сказала на это, что сбросит свои туфли. Ах, господа, кто же так одевается для сеансов, — воскликнула она, качая головой. — Так одеваются только для своих любовников, не правда ли?

Предположение это поразило слушателей. У Рикардо даже дыхание перехватило. Везермилль сделал шаг вперед и вскрикнул от негодования. Комиссар воскликнул с некоторым восторгом:

— «Идея!»

Даже Гано откинулся на спинку стула, хотя лицо его при том не потеряло своего бесстрастного выражения, и он по-прежнему не спускал глаз с Елены Вокье.

— Слушайте, — сказала она, — я скажу вам, что я думаю. — Я имела обыкновение ставить вечером сироп, лимонад и кексы в столовой, которая, как вам известно, находится в той части дома. Мне кажется, господа, что в то время, как барышня одевалась, госпожа Доврей прошла в столовую вместе с незнакомкой. Я знаю хорошо, что барышня спустилась вниз сразу же, как только оделась. Допустите, что ее поджидал любовник, чтобы бежать вместе с ней. Поэтому она поспешила в пустую гостиную, открыла стеклянные двери и убежала, не заперев их за собой. Вор, сообщник Адели, найдя их открытыми, вошел в гостиную и спрятался там, пока госпожа Доврей не вернулась из столовой. Из этого вы видите, что барышня невиновна.

Вокье склонилась вперед, бледное лицо ее все вспыхнуло. С минуту длилось общее молчание, затем Гано сказал:

— Все это прекрасно, но не дает мне информации о кружевной мантилье, в которой ушла девушка. Надо полагать, она вернулась в свою комнату, когда вы ушли спать.

Елена Вокье откинулась назад, на лице ее выразилось смущение.

— Верно, я и позабыла о мантилье. Я не люблю барышню, но я не зла…

— А также о сиропе и лимонаде, которые найдены в столовой нетронутыми, — прервал ее комиссар.

На лице Вокье снова появилось смущение.

— Да? — спросила она. — Я не знала…

Комиссар прервал ее с радостным криком.

— Послушайте, послушайте! — заговорил он с оживлением. — Это ведет к новой теории. Предположите, господин Гано, что девушка отправилась навстречу своему любовнику и что-он-то и есть убийца. Все становится ясным. Она не убежала к нему, она открыла дверь и впустила его.

Гано и Рикардо взглянули на Везермилля. Как отнесется он к подобной версии? Везермилль стоял, прислонившись к стене; глаза были закрыты, лицо искажено душевной мукой. Он имел вид человека, который готов скорее молча перенести оскорбление, чем согласиться с тем, что женщина, которую он любит, не стоит уважения.

— Я ничего не утверждаю, сударь, — продолжала Елена Вокье, — я рассказываю только то, что знаю. Я — женщина, а девушке, которая так страстно ждет своего возлюбленного, трудно скрыть это от другой женщины… Представьте себе это! Молодая девушка, губы которой готовы к поцелую! О, как не понять этого другой женщине! Я видела, как краснели ее щеки, как блестели глаза! Никогда еще не была она так красива! С бледно-зеленой шляпой на головке, покрытой пушистыми вьющимися волосами! Она осмотрела себя в зеркало с головы до ног и вздохнула… вздохнула от удовольствия видеть себя такой красивой. Такова была барышня в тот вечер, сударь! Она подобрала шлейф одной рукой, а в другую взяла длинные белые перчатки и побежала вниз по лестнице, стуча каблучками по ступенькам и мелькая блестящими пряжками. Внизу она остановилась и, обернувшись ко мне, крикнула: «Помните, Елена, что вы можете идти спать!» Вот как это было, сударь — И тут злобные чувства Елены Вокье снова прорвались наружу. — Ей — костюмы, удовольствия, счастье, мне — идти спать!

Гано еще раз просмотрел лист бумаги, на котором Елена Вокье сделала описание костюма Целии.

— Итак, сегодня утром, — сказал он, — когда вы сказали господину комиссару, что было бы очень кстати осмотреть гардероб барышни Целии, вы нашли, что оттуда ничего не пропало, кроме белой кружевной мантильи?

— Да!

— Прекрасно… Итак, когда она сошла вниз…

— Я погасила свет в ее комнате и отправилась спать, как она мне приказала. Следующее, что я припоминаю… нет! Ужас берет меня, когда я вспоминаю! — Елена вздрогнула и закрыла лицо руками.

Гано ласково взял ее руки и опустил их вниз.

— Мужайтесь! Вы теперь в безопасности… Успокойтесь!

Она сидела, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза.

— Да-да, это верно. Я в безопасности теперь, но чувствую, что никогда больше не в состоянии буду уснуть. — И глаза ее наполнились слезами. — Я проснулась, чувствуя, что задыхаюсь. Боже мой! В комнате горела свеча, а женщина, та, незнакомая мне женщина с мускулистыми руками, держала меня за плечи, тогда как какой-то мужчина с надвинутой на глаза шляпой и небольшими черными усами прижимал мне к носу подушечку, от которой шел ужасно приторный тошнотворный запах. О, как я испугалась! Я не могла кричать и начала рваться. Женщина крикнула мне, чтобы я лежала спокойно. Но я не могла… я должна была вырваться. Тогда она с неслыханной грубостью приподняла меня так, чтобы я стояла на коленях, а мужчина, продолжавший держать подушечку у моего носа, другой рукой прижал меня к себе и дал возможность женщине связать мне за спиной руки веревкой. Смотрите.

Она протянула руки, страшно изуродованные. Красные полосы указывали места, где веревка глубоко врезалась в тело.

— После этого они опрокинули меня на спину. Когда я пришла в себя, то увидела склонившегося надо мной доктора.

Она в изнеможении откинулась назад и носовым платком стала вытирать показавшиеся на лице крупные капли пота.

— Благодарю вас, — сказал Гано серьезно. — Рассказ этот был настоящей пыткой для вас. Еще один вопрос. Мне хотелось бы удостовериться, не забыли ли чего-нибудь. — Он дал ей в руки список. — Он будет опубликован потому весьма важно, чтобы он был верен. Взгляните, не пропустили ли чего-нибудь?

Елена Вокье просмотрела список.

— Нет, — сказала она. — Не думаю, что пропустила что-нибудь. — Она передала список обратно.

— Я спрашиваю вас потому, — продолжал Гано, — что мисс Целия, насколько я понял, имела обыкновение носить пару бриллиантовых серег, а между тем они не упомянуты здесь.

Легкая краска показалась на лице Елены.

— Это верно, сударь. Я забыла. Да, верно.

— Всякий может забыть, — сказал Гано, улыбаясь, чтобы успокоить ее. — Но вы можете припомнить, подумайте-ка, подумайте! Надевала ли их барышня вчера вечером? Он склонился к ней, ожидая ответа. Везермилль также сделал движение вперед. Оба, по-видимому, считали это весьма важным. Елена несколько минут смотрела на Гано, не говоря ни слова.

— Надеты были на ней серьги вчера вечером, когда она спускалась вниз? — настаивал Гано на ответе.

— Мне кажется, они были на ней, — ответила она нерешительно. — Да… да! — голос ее обрел уверенность. — Я припомнила. Барышня сняла их перед ванной, и они лежали на туалетном столике. Она надела их, когда я причесала ее и завязала бант на голове.

— Прибавим в таком случае серьги к вашему списку, — сказал Гано, поднимаясь с места со списком в руках.

Елена Вокье с тревогой взглянула на него.

— Я могу уехать отсюда? — спросила она дрожащим голосом.

— Разумеется… вы можете ехать к вашим друзьям.

— О, сударь, благодарю вас — воскликнула она и тут не выдержала. Слезы ручьем полились из ее глаз. Она закрыла лицо руками и зарыдала. — Это глупо с моей стороны. Все так ужасно!

— Да, да, — сказал Гано ласково. — Сиделка положит вам кое-какие вещи в мешок. Вы не уедете, конечно, из Экс-ле-Бэна, я пошлю кого-нибудь проводить вас к друзьям.

Елена Вокье вздрогнула.

— О, только не полицейского, сударь Умоляю вас… Это опозорит меня.

— Нет, я пошлю с вами человека в штатском, чтобы репортеры не осаждали вас по дороге.

Гано повернулся к дверям. На туалетном столике лежала веревка. Он взял ее и спросил сиделку:

— Не та ли это веревка, которой были связаны руки Елены Вокье?

— Да, сударь! — ответила она.

Гано передал ее комиссару.

— Ее необходимо сохранить, — сказал он.

Это был небольшой кусок тонкой крепкой бечевки. Такая же веревка была найдена обвязанной вокруг шеи госпожи Доврей.

Гано открыл дверь и обратился к сиделке.

— Надо послать за кэбом для Вокье. Вы довезете ее до квартиры. А затем, я думаю, она не будет больше нуждаться в вашей помощи. Соберите необходимые вещи и отнесите их вниз. Вокье может теперь спуститься без всякой помощи. — Он приветливо кивнул ей и вышел из комнаты.

Рикардо, внимательно наблюдавший за Гано, никак не мог понять, что он думает о Елене Вокье. Он относился к ней сочувственно, но сочувствие это могло быть притворным, с целью усыпить ее недоверие. Вопросы, предлагаемые им, ничем не выдавали его собственных мыслей. Теперь же он как будто высказал их прямо. Он самым ясным и точным образом сообщил сиделке, что ее роль тюремщика кончена. Елена Вокье была, очевидно, признана невиновной.

Но Гарри Везермилль не удовольствовался этим.

— Недурно было бы, я думаю, узнать, куда она едет, — сказал он, — и удостовериться, останется ли она там, куда поехала… На случай, если она понадобится нам.

Гано с сожалением посмотрел на молодого человека.

— Я понимаю ваше отношение к Елене Вокье. Вы такой же человек, как и все мы, а потому то, что она сказала нам, не могло заставить вас дружелюбнее относиться к ней. Но… но… — он пожал плечами, предпочитая не кончать начатой им фразы, — мы, разумеется, позаботимся о том, чтобы знать, где будет находиться Елена Вокье, — сказал он. — Во всяком случае, если она замешана в этом деле, мы узнаем больше, оставив ее на свободе, чем запирая под замок. Понимаете? Если мы предоставим ей полную свободу и будем только тщательно следить за ней, она успокоится и сделает какую-нибудь ошибку. Рикардо согласился с Гано.

— Совершенно верно, — сказал он. — Она может написать письмо.

— Да, или получить, — добавил Гано, — что будет весьма полезно нам, если, конечно, она как-либо связана с этим делом. — Он снова пожал плечами и обратился к комиссару:

— Есть среди ваших подчиненных кто-нибудь, кому можно было бы довериться?

— Разумеется, целая дюжина.

— Мне нужен только один.

— Он здесь, — сказал комиссар.

Они спускались по лестнице. На площадке второго этажа, поджидая их, стоял Дюрет, который выяснял, где была куплена веревка. Гано фамильярно взял Дюрета за рукав и повел вверх по лестнице, где они беседовали несколько минут. Когда Дюрет ушел, Гано присоединился к своим спутникам.

— Я приказал ему взять кэб, — сказал он, — и проводить Елену Вокье. — Он взглянул на Рикардо, потом на комиссара и несколько раз провел рукой взад и вперед по своему бритому подбородку. — Признаюсь вам, — сказал он, — что нахожу эту зловещую маленькую драму крайне интересной. Гнусная мелочная борьба из-за господства в доме госпожи Доврей… Столько терпения, столько стараний, столько планов — и такой жалкий конец… Гано вынул ключ из кармана.

— Нет надобности закрывать эту комнату на замок, — сказал он. — Мы узнали все, что нам было нужно.

Он вложил ключ в замок двери комнаты Целии и открыл ее.

Поступок Гано показался Рикардо неоправданным.

— А где мой друг Перрише? — спросил Гано и позвал его из передней. — Теперь необходимо осмотреть комнату убитой, — сказал Гано.

Комната эта находилась напротив комнаты Целии. Бенар вынул из кармана ключ и открыл дверь. Гано остановился на пороге, снял шляпу и вошел вместе со своими спутниками. На кровати виднелись под простыней очертания фигуры покойной госпожи Доврей.

Гано подошел к кровати и с выражением почтительного благоговения открыл лицо — сине-багровое, вздутое и потерявшее человеческий облик.

— Жестокое дело! — сказал он тихо и обернулся к своим спутникам.

Лицо его было бледно и печально. Он опустил простыню и окинул взором комнату. Внизу в гостиной они нашли только опрокинутый стул и смятые подушки. Но здесь царил полный беспорядок. В углу стоял пустой открытый шкаф, замок его был взломан; ковер, лежавший на паркетном полу, был местами откинут в сторону, ящики комодов выдвинуты, даже кровать сдвинута со своего постоянного места.

— Это тот самый шкаф, куда госпожа Доврей прятала каждый вечер свои драгоценные вещи, — сказал комиссар, когда Гано окинул взглядом комнату.

— Сюда? Прятала? — протянул Гано.

Рикардо показалось, что он кое-что увидел в этой комнате, что смутило его и увеличило недоумение.

— Да, — ответил Бенар. — Каждый вечер госпожа Доврей прятала в этот шкаф свои драгоценности. Вокье рассказала мне это сегодня утром в комнате Целии Гарланд. Здесь, кроме того, — продолжал он, вынимая из шкафа лист бумаги, — находится список драгоценностей госпожи Доврей.

Но Гано не был, по-видимому, удовлетворен этим. Он взял список и быстро пробежал его. — Прятала?.. — протянул он снова. — Но если госпожа Доврей прятала драгоценности в этот шкаф, почему тогда все ящики перерыты и кровать сдвинута? Перрише, закройте на замок дверь…тише… с внутренней стороны… хорошо… прислонитесь теперь к ней спиной. Гано подождал, пока широкая спина Перрише прислонилась к двери. Тогда он опустился на колени и, откидывая то там, то здесь ковер, занялся тщательным осмотром паркета. У кровати лежал персидский ковер из голубого шелка. Гано и его отбросил в сторону. Склонившись затем к самому полу, он внимательно всматривался в него, прикладывался к нему, и, наконец, приложив палец к губам, среди мертвого молчания присутствующих вынул из кармана перочинный ножик, раскрыл его, а затем ввел клинок в место соединения дощечек паркета. Все с напряженным вниманием следили за ним. Когда одна из дощечек приподнялась, он вынул ее, положил в сторону и всунул руку в отверстие. Везермилль, стоявший рядом с Рикардо, глухо вскрикнул…

«Тсс…» — с досадой шепнул ему Гано.

Он вынул из отверстия руку, державшую зеленый кожаный футляр, внутри которого, когда он открыл его, оказалось бриллиантовое ожерелье, переливавшееся радужными цветами. Несколько раз вкладывал он руку в отверстие и всякий раз вынимал оттуда какой-нибудь футляр. Перед удивленными глазами его спутников постепенно открывались жемчужные цепи, бриллиантовые подвески, изумрудные ожерелья, кольца из кроваво-красных рубинов, золотые браслеты, украшенные опалами, — все драгоценности госпожи Доврей.

— Но это удивительно! — с ужасом воскликнул Бенар. — Ее, следовательно, не ограбили? — прошептал он. — Бедная женщина убита ради обладания ее драгоценностями, вся комната перерыта вверх дном и ничего не найдено. А все скрывалось в этом тайнике. Ничто не похищено, кроме того, что было на ней. Посмотрим-ка, что это было такое.

Елена Вокье полагает, что на ней было всего несколько колец, — сказал Бенар, — но она в этом не уверена.

— Хорошо! — сказал Гано. — Мы сами проверим это.

Он вынул список из шкафа и проверил драгоценные вещи в футлярах, лежавших в полу, отмечая их по мере того, как просматривал. Затем он снова встал на колени и, опустив руку в отверстие, тщательно все там обыскал.

— Недостает жемчужного ожерелья, — сказал он. Весьма ценного ожерелья, судя по списку, — продолжал он, приседая на корточки. — Мы отправим смышленого Перрише за мешком, посоветуем ему не говорить ни слова ни одной живой душе о том, что он видел в этой комнате. Затем мы опечатаем мешок с драгоценностями и передадим его господину комиссару, который под величайшим секретом увезет его из этой виллы. Что касается списка, я сохраню его у себя, — сказал он, кладя его в карман.

Он открыл дверь, вышел на площадку и внимательно осмотрел лестницу.

— Отправляйтесь сейчас, — сказал он Перрише, — и поживее! А когда будете возвращаться, хорошенько спрячьте мешок под сюртуком. — Взглянув затем прямо в глаза своим спутникам, он спросил их со странной улыбкой: — Ясно ли вы себе представляете, что произошло?

Он забыл Везермилля, забыл даже мертвую женщину, лежавшую под простыней. Он был поглощен случившимся. Глаза его блестели, лицо было оживлено волнением. Рикардо только в этот момент понял, что он за человек, и испугался за Гарри Везермилля. Он знал теперь, что Гано ни за что не остановится, пока не добьется истины и не схватит преследуемую дичь. Рикардо был убежден в этом. Гано пытался теперь пояснить своим спутникам то, что стало понятно ему.

— Ясно ли вы представляете себе, что произошло? Пожилая женщина каждый вечер прячет свои драгоценности в этот шкаф, прячет на глазах своей горничной и компаньонки, а как только остается одна, немедленно вынимает их из шкафа и прячет в этом тайнике. Да, это, скажу вам, по-женски. Теперь представьте себе вчерашний вечер: убийцы открывают шкаф и ничего не находят…ничего! Они перерывают всю комнату, сбрасывают ковры, взламывают ящики и все-таки ничего не находят… ничего… ничего! Представьте себе их бешенство, удивление и, наконец, страх! Они должны уйти с одним только жемчужным ожерельем, тогда как надеялись похитить целое богатство. О, как это интересно… Да, это я говорю вам, я, который видел уже столько странных вещей. Перрише в это время вернулся с парусинным мешком, куда Гано тотчас же спрятал все футляры. Он запечатал мешок в присутствии четырех свидетелей и передал его Бенару. Затем вставил обратно деревянную дощечку паркета, прикрыл ковром и встал на ноги.

— Слушайте! — сказал он шепотом, с таким видом, который на всех произвел сильное впечатление, — В этом доме есть нечто, чего я не понимаю. Я уже говорил вам это и повторяю еще раз. Я боюсь… боюсь. — Слова эти раздавались в ушах слушателей подобно громовому удару, хотя были сказаны шепотом. — Да, друзья мои, — повторил он, кивнув головой, — боюсь.

Невыразимый страх овладел всеми слушателями; они почувствовали что-то опасное в этой комнате. До того было сильно это чувство, что они невольно придвинулись ближе друг к другу.

— Теперь я предупреждаю вас: ни единого слова, сказанного даже шепотом, об этих драгоценностях; ни в одной газете не должно быть упомянуто о них: никто не должен подозревать о том, что они были найдены в этой комнате. Поняли?

— Разумеется, — сказал комиссар.

— Да, — ответил Рикардо.

— Можете быть уверены, господин Гано, — сказал Перрише.

Что касается Гарри Везермилля, он не ответил. Горящие глаза его были устремлены на Гано, и только. Гано с своей стороны не требовал от него ответа. Он даже старался не смотреть в лицо Гарри Везермилля.

Он спустился в маленькую веселую гостиную, украшенную цветами и освещенную лучами августовского солнца, и, подойдя к кушетке, с волнением посмотрел на нее. Спустя минуту он закрыл глаза и задрожал. Задрожал как человек, которому внезапно стало холодно. Ничто в продолжение всего утреннего осмотра, даже окоченевшее тело под простыней и найденные так неожиданно драгоценности, ничто не произвело такого сильного впечатления на Рикардо. Ибо здесь он столкнулся с фактами, которые возбуждали невольное представление о каком-то неведомом мрачном ужасе.

Гано задрожал. Но не имея ни малейшего понятия о том, что привело его в дрожь, Рикардо счел это еще более многозначительным и тревожным.

Вдруг среди тишины послышался стук колес. Стук этот произвел магическое действие на Гано. Он сейчас же заложил руки в карманы.

— Кэб для Елены Вокье, — сказал он как ни в чем не бывало, вынимая из кармана портсигар и закуривая папиросу. — Посмотрим, как уедет эта бедная женщина. Закрытый кэб, надеюсь.

Это было закрытое ландо, которое, проехав мимо двери в гостиную, остановилось у главного входа. По знаку Гано все вышли в переднюю. Вниз сошла только сиделка, державшая в руках мешок Елены Вокье. Она положила его в экипаж и остановилась подле него.

— Не сделалось ли дурно Елене Вокье? — спросила она с тревогой. — Что это она не идет?

Сиделка направилась обратно к лестнице, но Гано поспешно подошел к ней и остановил.

— Почему вы так думаете? — спросил он со странной улыбкой на лице, и в это время наверху кто-то осторожно прикрыл какую-то дверь. — Видите, продолжал он, вы ошиблись. Она идет.

Рикардо был удивлен. Ему показалось, что дверь, которую закрыли сейчас, была на втором, а не на третьем этаже. Но Гано не нашел в этом ничего странного. Он с улыбкой встретил Елену Вокье, когда она спустилась по лестнице.

— Вам лучше, надеюсь, — вежливо сказал он. — Это сразу видно. Ваше лицо гораздо свежее теперь. День или два, и вы совершенно поправитесь.

Он держал дверь открытой, когда она садилась в экипаж, сиделка села рядом с ней, а Дюрет поместился на козлах.

— До свиданья, — крикнул Гано, не двигаясь с места, пока экипаж не скрылся за высокими кустами.

Но последующее его поведение удивило всех. Он повернулся и мгновенно взлетел по лестнице. Такая быстрота поразила Рикардо.

Все последовали за ним по пятам. Гано подбежал к дверям комнаты Целии и открыл ее. Бросившись в комнату, он остановился на минуту, а затем поспешил к окну. Здесь он спрятался за гардину, осторожно выглядывая из-за нее на улицу. Рукой в то же время он делал знак своим спутникам, чтобы они не трогались с места. До слуха их донесся стук и скрип колес экипажа, который только что выехал на улицу. Дюрет, сидевший на козлах, повернулся и посмотрел в сторону дома. В ту же минуту Гано отклонился от окна, а Бенар подошел к нему; Гано махнул ему рукой, что сделал в свою очередь и Бенар. Выйдя на середину комнаты, Гано увидел перед собой Перрише, смышленого Перрише, который стоял с открытым ртом и выпученными от удивления глазами.

— Господин Гано, — воскликнул Перрише, — здесь кое-что взято.

Гано окинул комнату взглядом и покачал головой.

— Нет, — сказал он.

— Уверяю вас, что да, — настаивал на своем Перрише. — Ну, разумеется, да! Смотрите! На этом туалетном столе была баночка с кремом. Она стояла здесь, где я держу палец, когда вы час тому назад были в этой комнате. Теперь ее нет.

Гано разразился хохотом.

— Друг мой, Перрише, — сказал он с оттенком иронии в голосе. — Газеты, я должен сказать, не отдали вам полной справедливости. Вы более чем смышленый малый. Истина, друг мой, скрывается на дне колодца, но вы нашли ее на дне баночки с кремом. Пора, однако, идти, ибо здесь, господа, нам нечего больше делать.

Он вышел из комнаты. Перрише стоял в стороне с пунцовым лицом, вся поза его выражала страшное смущение. Он заслужил выговор от великого Гано и заслужил его справедливо. Он это знал. Он желал доказать свою сообразительность… Да! Во что бы то ни стало хотел доказать ее. И выказал себя дураком. Ему следовало молчать об этой баночке с кремом.

Гано вышел с Везермиллем и Рикардо из «Розового павильона».

— Идемте вместе завтракать, — сказал он.

— Хорошо… ко мне в отель, — предложил Гарри Везермилль, но Гано отрицательно покачал головой.

— Нет, — ответил он, — пойдемте лучше в «Павильон цветов».

Мы там можем кое-что узнать, а в таком деле, как это, каждая минута дорога. Все зависит от быстроты наших действий.

За завтраком Гано писал письмо в промежутках между кушаньями. Они сидели за столом в углу комнаты, Гано — спиной к стене. Он писал письмо, прикрывая его тарелкой, так что никто при всем желании не мог видеть, что он пишет. А Рикардо очень желал этого. Он был очень недоволен, что сыщик, несмотря на кажущуюся откровенность, скрывал все свои мысли и действия.

Гано приказал слуге отыскать полицейского в штатском, который стоял у дверей, и передать ему письмо. Затем он обернулся к своим гостям и попросил их извинить его.

— Нам необходимо по возможности скорее выяснить все, что касается мисс Целии, — сказал он.

Он зажег сигару и, выпив кофе, обратился к Рикардо со следующим вопросом:

— Скажите мне теперь, что вы думаете об этом деле? Что думает Везермилль, это совершенно ясно, не правда ли? Виновата во всем Елена Вокье. Но вы, Рикардо? Каково ваше мнение?

Рикардо вырвал лист бумаги из своей записной книжки и вынул карандаш из кармана. Он был очень польщен вопросом Гано и дал себе слово оправдать его доверие.

— Я изложу здесь свою точку зрения по главным пунктам этого таинственного дела, — сказал он и написал следующее:

1) Целия Гарланд поступила в дом госпожи Доврей при весьма сомнительных обстоятельствах.

2) Но еще более сомнительным способом приобрела она необыкновенное влияние на госпожу Доврей.

3) Чтобы убедиться в том, как велико было это влияние, достаточно взглянуть на гардероб Целии Гарланд. Она носила чрезвычайно дорогие костюмы.

4) Целия Гарланд сама постаралась устроить, чтобы Серветац отправился в Шамбери в ночь убийства.

5) Целия Гарланд купила веревку, которой госпожа Доврей была задушена, а Елена Вокье связана.

6) Следы напротив стеклянной двери указывают, что Целия Гарланд бежала из гостиной к машине.

7) Целия Гарланд говорила, что собирается провести сеанс во вторник, а между тем оделась так, как будто собиралась на свидание к возлюбленному, не имея в виду никакого спиритического сеанса.

8) Целия Гарланд исчезла.

Все эти восемь пунктов заставляют предполагать участие Целии Гарланд в убийстве. Я не имею в то же время никаких данных, чтобы ответить на следующие вопросы:

а) Кто был мужчина, принимавший участие в преступлении?

б) Кто была женщина, пришедшая с госпожой Доврей и Целией Гарланд в тот вечер, когда совершилось убийство?

в) Что собственно происходило в гостиной? Как было совершено преступление?

г) Можно ли верить рассказу Елены Вокье?

д) Какое значение имеют слова, написанные на обрывке бумаги? (Надо полагать, спиритическая запись, сделанная рукой Целии Гарланд.)

е) Почему на одной из подушек небольшое коричневое пятно, совершенно свежее, не кровь ли это? Почему вторая подушка порвана?

Рикардо на минуту остановился, думая поставить еще один вопрос. Он хотел спросить, действительно ли исчезла баночка с кремом из комнаты Целии Гарланд или нет, но вспомнил, что Гано не придал никакого значения этому обстоятельству, а потому решил не упоминать о нем. К тому же он исписал весь листок до конца. Он передал его Гано и, откинувшись на спинку стула, наблюдал за сыщиком с пылким любопытством молодого автора, отдающего на суд критики свое первое произведение.

Гано медленно просмотрел все пункты и к концу их кивнул головой в знак одобрения.

— Теперь мы выслушаем господина Везермилля, — сказал он, передавая бумагу Гарри Везермиллю, который не сказал ни единого слова за весь завтрак.

— Нет, нет! — воскликнул Рикардо.

Но Гарри Везермилль держал уже в руках поданные ему листки бумаги и печально улыбнулся, взглянув на своего приятеля.

— Мне, я думаю, следует знать все, что вы думаете, — сказал он, просматривая в свою очередь весь список.

Прочитав первые восемь пунктов, он ударил кулаком по столу.

— Нет, нет! — крикнул он. Это невозможно! Я, впрочем, не порицаю вас, Рикардо! Вы видите лишь факты, а я говорил уже, что могу смотреть в лицо фактам. Но факты эти требуют доказательств… Ах, если бы только нам удалось раскрыть это дело.

С минуту сидел он, закрыв лицо руками, а затем снова взял бумагу.

— Что касается Елены Вокье, она лжет, — крикнул он с ожесточением, передавая бумагу. Гано. — Для чего она вам?

Гано улыбнулся и покачал головой.

— Плавали вы когда-нибудь по морю? — спросил он.

— Да, а в чем дело?

— В том, что ежедневно в полдень все три офицера собираются вместе, чтобы определить положение судна… капитан, первый помощник и второй помощник. Каждый из них записывает свои наблюдения, затем капитан прочитывает все и сравнивает их между собой. Если один из помощников сделал ошибку в расчете, капитан указывает на нее, но не показывает сделанного им самим исчисления. Бывает, несомненно, что он и сам ошибается. Так-то, господа! Я оцениваю ваши наблюдения, но не показываю своих.

Он взял бумагу Рикардо и еще раз просмотрел ее.

— Да, — сказал он весело. — Но как могло случиться, Рикардо, что вы пропустили в своем списке два наиболее важных пункта, которые только и могут привести нас к истине?

Гано предложил этот вопрос с самым серьезным видом, но Рикардо, тем не менее, показалось, что за этим торжественным тоном скрывается насмешка. Он вспыхнул и ничего не ответил.

— Да, — продолжал Гано, — здесь, без сомнения, несколько важных вопросов. Рассмотрим их хорошенько! Кто был мужчина, принимавший участие в преступлении? Будь это нам известно, мы избавили бы себя от многих хлопот. Кто была женщина? Хорошо было бы узнать это! Как верно указал господин Рикардо, это важные пункты! Что, собственно, произошло в гостиной? Не будем, впрочем, останавливаться на этом, а рассмотрим то, что нам уже известно. Начнем со следующего. План убийства был составлен необыкновенно ловко и тщательно. Ни шума, ни насилия! «Розовый павильон» окружен со всех сторон виллами, а в нескольких ярдах от него проходит проезжая дорога. Стоны, крики, шум борьбы или что-нибудь в этом роде могли все испортить. И здесь не было ни стонов, ни борьбы, ни единого сломанного стула, и только один из них найден опрокинутым. Да, над этим преступлением думали умные головы! Во-первых, в доме был сообщник… Может быть, два.

— Нет! — крикнул Гарри Везермилль.

Гано не обратил внимания на это восклицание.

— Во-вторых, в дом пришла женщина вместе с госпожой Доврей и мисс Целией, между девятью и половиной десятого. В-третьих, до одиннадцати пришел мужчина, открыл ворота и вошел в гостиную, но не был замечен госпожой Доврей. Это мы можем смело предполагать. Но что произошло B гостиной? Bот вопрос! — Он пожал плечами и сказал с оттенком прежней насмешки в голосе: Зачем, впрочем, ломать голову над разрешением этой тайны, если отгадка известна господину Рикардо.

— Мне? — воскликнул Рикардо с удивлением.

— Разумеется, — спокойно ответил ему Гано. — «Какое значение имеют слова, написанные на обрывке бумаги?» — спрашиваете вы и прибавляете: «Надо полагать, спиритическая запись». Итак, в гостиной был, следовательно, сеанс вчера вечером? Вы об этом подумали, не правда ли?

Гарри Везермилль вздрогнул. Рикардо растерялся.

— Я не думал, что мои предположения приведут к такому заключению, — сказал он.

— Нет, разумеется, — ответил Гано. — Но я вполне серьезно спрашиваю себя, был ли вчера вечером сеанс в гостиной?

— Но, если весь рассказ Елены Вокье ложь? — с раздражением воскликнул Везермилль.

— Терпение, мой друг! Не все было ложно в ее рассказе. Преступление задумано людьми очень ловкими, но я думаю, что даже самые ловкие люди не могли бы выдумать этот странный рассказ о сеансах и о госпоже Монтеспан. Все это правда. Но если вчера был сеанс, если обрывок бумаги содержал в себе ответ духа на какой-нибудь вопрос, почему я перехожу к первому своему вопросу, пропущенному господином Рикардо почему мисс Целия оделась вчера вечером так элегантно? Вокье сказала правду. Костюм ее не годился для сеанса. Светлое, шелестящее платье, которое заметно не только при тусклом свете, но и в темноте, большая красивая шляпа и туфли на высоких каблуках… нет, нет! Говорю вам, господа, мы до тех пор не доберемся до разгадки этой тайны, пока не узнаем, почему мисс Целия вчера вечером оделась подобным образом.

— Да, — согласился Рикардо. — Я упустил это из виду.

— Неужели она… — Гано остановился и сказал Везермиллю с необыкновенной любезностью:

— Вы должны, мой юный друг, помочь мне обсудить все эти вопросы. Ждала ли она вчера вечером своего возлюбленного, человека, сумевшего так ловко придумать весь план преступления? А если так, — я перехожу ко второму вопросу, пропущенному господином Рикардо, — то почему на лужайке за дверью гостиной следы мужчины и женщины были так тщательно скрыты, тогда как следы Целии оставлены так, чтобы все увидели их и узнали?

Рикардо почувствовал себя ребенком в присутствии учителя. Его уличили в самонадеянности. Он поставил свои вопросы, будучи уверен, что они вполне уясняют дело, а между тем оказалось, что два самых важных он не только забыл, но даже не подумал о них.

— Присоединилась ли она к своему возлюбленному до убийства или после него? Припомните: она поднималась наверх за своей накидкой? Было ли убийство совершено в тот именно промежуток, когда она уходила наверх? Было ли темно в гостиной, когда она спустилась вниз? Пробежала ли она через нее так быстро, что ничего не заметила? И, наконец, могла ли она заметить что-нибудь, если в гостиной было темно, а тело госпожи Доврей лежало в стороне под окнами?

— Это, пожалуй, верно, — воскликнул Рикардо, наклоняясь к Гано.

— Нет, это неверно, — перебил его поспешно Везермилль, — и я скажу вам почему: на этой неделе Целия Гарланд должна была выйти за меня замуж.

В его голосе прозвучало столько муки и горя, что Рикардо был тронут, как никогда в жизни. Везермилль закрыл лицо руками.

Гано покачал головой и взглянул на Рикардо с таким выражением, которого тот не мог не понять. Влюбленные люди невменяемы. Но он, Гано, хорошо знает людей. Женщины испокон веку дурачат мужчин.

— Мы разбираем только теории, — воскликнул с отчаянием Везермилль, открывая лицо, — того, что случилось на вилле. Но мы ни на йоту не подвинулись к тому, чтобы узнать, кто были мужчина и женщина, совершившие преступление. Мы должны прежде всего отыскать их.

— Да! Но не предлагая себе таких вопросов, как мы их найдем, господин Везермилль? — спросил Гано. — Возьмем, например, мужчину! Мы ничего о нем не знаем. Он не оставил никаких следов. Примите во внимание, что произошло это в таком городе, где народ то приезжает, то уезжает. Он может быть сегодня в Марселе! Он может быть и в этой комнате, где мы завтракаем. Как нам найти его? В то время, как мы завтракали, наш смышленый Перрише наводил справки. Госпожа Доврей и мисс Целия вышли из «Розового павильона» в пять часов и вернулись после девяти в сопровождении незнакомой женщины. Однако я вижу там Перрише, который ждет, чтобы я позвал его.

Гано сделал знак полицейскому.

Перрише подошел к столу.

— Говорите, друг мой! — сказал Гано.

— Я был в лавке Корвели. Мисс Целия заходила туда одна, когда покупала веревку, но спустя несколько минут ее и госпожу Доврей видели вместе на улице; они шли по направлению к вилле. Никакой другой женщины с ними не было.

— Экая жалость, — сказал спокойно Гано, движением руки позволяя Перрише удалиться.

— Вот видите, мы так ничего и не узнали, — сказал Везермилль с досадой.

— Мы не должны падать духом, потому что о женщине мы знаем несколько больше, чем о мужчине, — ответил Гано, желая успокоить его.

— Верно, — воскликнул Рикардо. — У нас есть описание Елены Вокье. Мы должны опубликовать его.

Гано улыбнулся.

— Прекрасная мысль, — воскликнул он. Надо будет подумать об этом, — и он рукой хлопнул себя по лбу, как бы упрекая за несообразительность. — Экий я глупец. И как это мне не пришла в голову такая прекрасная мысль! Позовем-ка сюда лакея.

Тотчас же послали за лакеем, который немедленно явился.

— Вы знали госпожу Доврей? — спросил Гано.

— Да, сударь Бедная женщина!

— Вы знали и ее компаньонку?

— О да, сударь! Они всегда обедали здесь. Вот за тем маленьким столом. Я всегда оставлял его для них. Вот этот господин, — лакей указал на Гарри Везермилля, — часто бывал с ними.

— Да, — сказал Гано. — А вчера вечером госпожа Доврей обедала за этим столом?

— Нет, сударь вчера вечером ее здесь не было.

— А мисс Целия?

— Нет, сударь! Не думаю вообще, чтобы они были вчера в «Павильоне цветов».

— Мы знаем, что их здесь не было, — воскликнул Рикардо. — Везермилль и я, мы были здесь, но не видели их.

— Быть может, вы ушли слишком рано? — спросил Гано.

— Нет, — ответил Рикардо. — Было ровно десять часов, когда мы вернулись в отель.

— Вы прямо отсюда пошли туда?

— Да.

— В десять часов вы вернулись в отель, — повторил Гано. — Вы пробыли здесь, следовательно, до четверти десятого. А нам известно, что госпожа Доврей вернулась на виллу вскоре после девяти. Да… они не могли быть здесь вчера вечером.

С минуту Гано сидел молча, затем снова обратился к лакею.

— Вы не заметили, приходила ли с госпожой Доврей и ее компаньонкой еще какая-нибудь женщина?

— Нет, сударь! Мне кажется, нет.

— Подумайте! Например, женщина с рыжими волосами.

Гарри Везермилль вздрогнул. Рикардо с удивлением взглянул на Гано. Лакей задумался.

— Нет, сударь! Я не видел женщины с рыжими волосами.

— Благодарю вас, — сказал Гано, и лакей удалился.

— Женщина с рыжими волосами! — воскликнул Везермилль. — Но ведь Елена Вокье говорила, что женщина была бледная, а волосы и глаза у нее были черные.

Гано улыбнулся в ответ на слова Везермилля.

— Правду ли говорила в таком случае Елена Вокье? — спросил он. — Нет! У женщины, которая пришла вместе с госпожой Доврей и мисс Целией, были не черные волосы и не блестящие черные глаза. Взгляните!

Он вынул из кармана записную книжку, развернул листик бумаги и показал им лежащий на белой поверхности длинный рыжий волос.

— Я взял его с круглого полированного стола в гостиной. Его трудно было заметить, но я увидел его. Я скажу вам больше. Эта женщина с рыжими волосами в Женеве.

Крик изумления невольно вырвался у Рикардо.

Гарри Везермилль сидел неподвижно. В первый раз за весь этот день на лице его появилась краска, и глаза заблестели.

— Но это нечто удивительное! — воскликнул он. — Как вы это узнали?

Гано откинулся на спинку стула и закурил сигару. Удивление Везермилля его, видимо, очень забавляло.

— Да, верно! Как вы узнали это? — повторил Рикардо.

Гано улыбнулся.

— Что касается вашего вопроса, — ответил он, — помните, что я капитан корабля и не показываю вам своих наблюдений.

Рикардо смутился, а Гарри Везермилль вскочил с места.

— Мы должны обыскать Женеву, — крикнул он. — Туда следует нам отправиться, а не пить кофе в «Павильоне цветов».

Гано поднял руку.

— Никто не отрицает того, что следует искать, но Женева — город большой, и обыскать ее не так-то легко, особенно когда о женщине, которую мы ищем, мы знаем только, что у нее рыжие волосы и что вчера вечером с ней была молодая девушка. Я думаю, скорее здесь, в этом городке, мы должны смотреть во все глаза. На почте, телеграфе. Предположите, что человек этот здесь, как это и должно быть. Ему может понадобиться послать письмо или телеграмму, или позвонить. Только в этом и заключаются наши шансы… А вот, кажется, и известие для нас.

Гано кивнул в сторону человека, стоявшего поодаль; тот подошел к столу и передал Гано письмо.

— От господина комиссара, — сказал он и, отвесив поклон, тотчас же удалился.

Гано вскрыл конверт и тотчас же вскочил с места.

— Автомобиль госпожи Доврей найден, — воскликнул он. — Идем туда.

Он приказал подать счет и расплатился, а вслед за этим все трое вышли из «Павильона цветов».

Они сели в кэб, стоявший у подъезда. Перрише вскочил на козлы, и кэб покатил по дороге, проходившей мимо отеля. Ярдах в ста от отеля кэб остановился у одной виллы. Сад виллы отделялся от дороги изгородью, над которой виднелась доска с надписью: «Сдается внаймы». У ворот стоял жандарм, а во дворе за воротами Рикардо увидел Луи Вепара и Серветаца, шофера госпожи Доврей.

— Он здесь, — сказал Бенар, когда все вышли из кэба, — в каретном сарае этой пустой виллы.

— Здесь? — с удивлением воскликнул Рикардо.

Находка эта опровергала все его теории. Он надеялся услышать, что его найдут на расстоянии, по крайней мере, полутораста миль отсюда. Но здесь, всего в каких-нибудь двух милях от «Розового павильона»… ведь это же абсурд! Зачем же тогда увели его… не для того ли, чтобы пустить пыль в глаза? Таково было предположение Рикардо. Гано же, по-видимому, держался прежнего мнения, что один из убийц находится до сих пор в этом городке. Достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять, что неожиданная находка нисколько не смутила его.

— Когда его нашли? — спросил он.

— Сегодня утром. На виллу приходит два раза в неделю садовник, который следит за порядком в саду. Вторник, один из этих дней. К счастью, вчера вечером шел дождь. Он заметил следы колес, которые видны на гравии; это очень удивило его, так как на вилле никто не живет. Он нашел двери каретного сарая взломанными, а автомобиль — внутри сарая. Вернувшись на станцию позавтракать, он рассказал о своей находке.

Все последовали за комиссаром, который повел их к каретному сараю.

— Выведите машину сюда, — сказал Гано Серветацу.

Это был большой и необыкновенно мощный автомобиль, роскошно отделанный внутри и обитый светло-серой материей. Снаружи он был выкрашен в темно-серый цвет. Не успели вывести автомобиль на солнечный свет, как Перрише громко вскрикнул от удивления.

— Ox! — воскликнул он. — Я никогда не прощу себе, никогда, никогда!

— Почему? — спросил Гано, резко поворачиваясь к нему.

— Потому что я видел этот автомобиль в четыре часа сегодня утром… на углу улицы… в пятидесяти ярдах от «Розового павильона».

— Вы ошиблись, вероятно, — сказал комиссар.

Нет, нет, сударь — настаивал Перрише. — Я видел именно этот автомобиль. Тот же номер. Это было после того, как рассвело. Я стоял за воротами виллы, на посту, назначенном мне господином комиссаром. Машина показалась из-за угла и уменьшила ход. Я думал, что она поедет вдоль улицы и проедет мимо меня. Но шофер ускорил ход и повернул к городу.

— Вы, следовательно, видели шофера? — воскликнул Везермилль.

— Да

— А каков он был из себя? — спросил комиссар.

— Верхняя часть его лица была закрыта автомобильной маской, у него были маленькие черные усики и тяжелый синий плащ с белым воротником.

— Это был мой плащ, сударь — сказал Серветац, приподнимая плащ, лежавший в машине.

— И мы упустили его! — крикнул Гарри Везермилль. — Он мог быть в наших руках. Он, убийца! А ему дали уйти!

На Перрише было жалко смотреть, так он был огорчен.

— Сударь! — сказал он жалобным голосом. — Машина уменьшила ход и затем снова ускорила его. Я не знал номера машины госпожи Доврей. Я не знал и того, что она исчезла, — слезы огорчения и обиды показались на его глазах. — К чему, впрочем, эти извинения? — воскликнул он. — Лучше будет, господин Гано, если я опять надену свою форму и пойду на угол улицы. Я слишком глуп.

— Пустяки, мой друг, — сказал Гано, хлопая по плечу огорченного Перрише. — Вы запомнили автомобиль и его номер. Это уже нечто, а может быть даже и многое, — продолжал он еще более серьезным тоном. — Что касается маски и черных усов, это вряд ли поможет нам. — Он взглянул на унылое лицо Рикардо и улыбнулся. — На основании таких показаний мы можем арестовать нашего доброго друга Рикардо, никого другого я больше не знаю.

Довольный своей шуткой, Гано громко расхохотался. Он один, по-видимому, не был смущен оплошностью Перрише. Рикардо был несколько обижен намеком на свою внешность. Гано обратился вдруг к Серветацу.

— Ну-с, — сказал он, — вы знаете, кажется, сколько было взято бензина из сарая?

— Да, сударь!

— Можете вы мне сказать, судя по остатку, как далеко уезжала вчера вечером эта машина? — спросил Гано.

— Далеко, сударь! Я сказал бы: за сто тридцать или сто пятьдесят километров.

— Да, и я сказал бы то же самое, — воскликнул Гано.

Глаза его сверкнули и на губах показалась гордая улыбка. Он открыл дверцу и занялся тщательным осмотром машины; чем дольше смотрел он, тем слабее была улыбка на его лице. Недоумение снова появилось на нем. Он взял подушки, осмотрел их и встряхнул.

— Не вижу указаний… — начал он и вдруг вскрикнул от радости. Из щели в дверце, где были петли, он вытащил маленький кусочек бледно-зеленой материи.

— Скажите мне, что это такое? — обратился он к Рикардо.

— Это зеленая материя, — ответил Рикардо с глубокомысленным видом.

— Это зеленый шифон, — сказал Гано. — А платье, в котором вышла мисс Целия, было из зеленого шифона, на атласной шелковой подкладке. Да, мисс Целия уехала в этой машине.

Он бросился к сидению водителя. Внизу, на помосте для ног, он увидел следы темной грязи. Сняв ее с помощью ножа, он положил часть ее себе на ладонь и обратился к Серветацу.

— Выезжали вы утром во вторник, прежде чем уехать в Шамбери?

— Да, сударь.

— Откуда вышли к вам госпожа Доврей и мисс Целия?

— Из парадной двери «Розового павильона.

— В каком платье была Целия?

— В сером.

— Да, — сказал Гано с озабоченным видом. — На серых туфлях мисс Целии не было этой темной грязи. Вставали вы с вашего места?

— Нет, сударь! Пока не въехал в сарай.

Гано повернулся к своим спутникам.

— Смотрите! — И он указал на грязь. — Эта черная земля, мокрая после дождя, походит на землю напротив гостиной госпожи Доврей. Видите, здесь вот одна или две травинки, — он перевернул на другую сторону грязь, лежавшую на его ладони. Вынув затем пустой конверт из кармана, он высыпал туда землю, заклеил его и, продолжая стоять у машины, смотрел на нее, нахмурившись. — Ах, в каком я затруднении! — сказал он. Вчера вечером в «Розовом павильоне» был мужчина. На грязи напротив стеклянной двери видны его следы. Человек этот уезжал на машине госпожи Доврей за сто пятьдесят километров и оставил следы грязи, приставшей к его сапогам, на том месте, где были его ноги. Мисс Целия и та женщина сидели внутри машины. Мисс Целия оставила там только обрывок оборки платья, попавшей в петлю дверцы, а в саду она оставила на грязи более ясные и глубокие следы, чем тот человек. А тут наоборот, на полу машины не видно никаких следов ее туфель. Повторяю, снова: здесь есть нечто, чего я не понимаю. — И он с видом отчаяния развел руки.

— Все это выглядит так, будто они были настороже, а он совершенно беспечен, — заметил Рикардо с видом человека, решившего весьма трудную задачу.

— Как проницательно! — воскликнул Гано, всплеснув руками от восторга. — Но для этого, быть может, найдется и другое объяснение, — продолжал Гано. — Заметьте, господин Рикардо: у нас есть уже доказательство того, что беспечной была именно она, мисс Целия. Ведь она оставила после себя такие ясные следы на траве, а не тот человек. Довольно, впрочем! Идем в отель к Везермиллю и поговорим там об этом деле.

Все трое вошли в номер Гарри Везермилля на втором этаже, состоявший из гостиной и спальни. На улицу из него выходил балкон. Гано прошел туда, осмотрелся и вернулся обратно.

— Мне хотелось узнать, не могут ли нас подслушать, — сказал он.

Гарри Везермилль бросился тем временем в кресло. Он снял с себя, наконец, маску, которая так долго была на нем надета. Лицо его выражало беспредельное страдание. Это было лицо человека, которого несчастье довело до последних пределов отчаяния. Зато Гано был в необыкновенно хорошем настроении.

— Теперь я скажу вам, что мы узнали, — сказал он, садясь у стола. — Это очень важно. Все трое — мужчина, женщина и Целия уехали вчера ночью в Женеву.

— Вы по-прежнему стремитесь в Женеву? — спросил Рикардо.

— Более, чем когда-либо, — ответил Гано.

Он повернулся в сторону Везермилля.

— О, мой бедный друг! — сказал он, увидев отчаяние молодого человека.

Гарри Везермилль вскочил с места и сделал жест, указывающий на то, что он не нуждается ни в чьем сочувствии.

— Что могу я сделать для вас? — спросил он.

— Нет ли у вас плана местности и дорог? — сказал Гано.

— Да, есть, — ответил Везермилль, взял план, лежавший на столе, и передал его Гано, который поспешно вынул карандаш из кармана.

— Машина проехала сто пятьдесят километров. Отметьте на плане это расстояние, и вы увидите, что это приведет вас в Женеву. Прекрасное место для того, чтобы скрыться. Я ничего не имею против Женевы. Начальник тамошней сыскной полиции — мой большой приятель.

— А что еще мы узнали? — спросил Рикардо.

Гано не спеша закурил сигару.

— Вот что я думаю. Человек, который управлял машиной по дороге в Женеву, привез ее обратно для того, чтобы поставить на обычное место в сарае «Розового павильона».

— Боже милостивый! — воскликнул Рикардо, откидываясь на спинку стула. У него перехватило дыхание, когда он услышал предположение Гано.

— Неужели он осмелился бы на это? — спросил Гарри Везермилль.

Гано вытянул руку и, продолжая говорить, все время постукивал по столу.

В этом преступлении видны две ясно выраженные черты — ум и смелость. Необыкновенный ум и чрезмерная смелость. В чем его смелость? Он осмелился появиться при дневном свете на улице вблизи «Розового павильона». А зачем он появился, как не для того, чтобы поставить машину на прежнее место? Примите во внимание, что бензин взят из канистр, к которым Серветац не притрагивался в течение двух недель, а за это время он мог, как он говорит, забыть, сам ли он брал его оттуда или нет. Больше всего приложено было усилий, чтобы не оставить грязь на полу машины. Кусок оборки оторвался, без сомнения, в ту минуту, когда женщина выходила из машины, но этого, конечно, не заметили, иначе его постарались бы удалить.

Гано откинулся назад и шаг за шагом обрисовал весь путь машины.

— Человек этот оставил ворота открытыми; он повез в Женеву двух женщин, которые позаботились о том, чтобы не оставить следов на полу машины. В Женеве они вышли. Человек вернулся обратно. Если бы ему удалось поставить машину на прежнее место следы поездки были бы потеряны навсегда. На углу улицы, собираясь повернуть к вилле, он увидел, что у ворот стоит полицейский. Он догадался, что преступление открыто, и полным ходом направился прямо к городу. Для чего он сделал это? Он ехал на машине, за которой полиция через час или два должна была начать слежку, а может быть и уже следила. Он должен был во что бы то ни стало отделаться от нее и сейчас же, пока люди не обращали внимания на машину и того, кто сидел в ней. Представьте себе его чувства! Его можно даже пожалеть.

Он сидит в машине, которая может послужить уликой в убийстве, а ему негде оставить ее. Тогда он направляется прямо через город и находит на противоположной его окраине пустую виллу. Он въезжает в ворота, открывает сарай и ставит туда машину. Он не может больше надеяться, что никто не узнает, что он и его приятельницы уехали на этой машине. Убийство открыто и, следовательно, открыто исчезновение машины. Он недолго ломает над этим голову. Даже не удаляет следов грязи с того места, где были его ноги. Не стоит. Надо скорее бежать, пока его не увидели.

Теперь понятно, почему машина очутилась там. Привезти обратно машину — это слишком дерзкий поступок… Да, дерзкий и отчаянный. Но в то же время поразительно ловкий. Удайся он, и мы ничего не узнали бы об их махинациях, ничего! Это дело не из числа заурядных. Умными людьми задумано это преступление, умными и поразительно смелыми.

Гано закурил другую сигару. Рикардо, напротив, был так взволнован, что не мог даже курить.

— Не могу понять ваше равнодушие, — воскликнул он.

— Да? — спросил Гано. — Это понятно. Вы любитель, а я профессионал, вот и все.

Он посмотрел на часы и поднялся со своего места.

— Я должен идти, меня ждут дела. — Он положил руку на плечо Везермилля. — А вам, друг мой, советую лечь спать.

Везермилль кивнул головой.

— Постараюсь, — сказал он.

— Так будет лучше, — весело сказал Гано. — Будьте оба дома сегодня вечером. Как только узнаю что-нибудь новое, сейчас же позвоню вам.

Они последовали совету, но Гано не позвонил в этот вечер.

На следующее утро не успел еще Рикардо встать с постели, как ему доложили о приходе Гано, который весело вошел в комнату, но с еще более таинственным видом, чем всегда.

— Отошлите прочь вашего лакея, — сказал он и, как только они остались вдвоем, вытащил газету, помахал ею перед лицом Рикардо и затем отдал ему.

Рикардо с удивлением увидел на первой странице полное описание Целии Гарланд, ее наружности и одежды, всего, одним слоном, за исключением имени; в конце стояло обещание награды в четыре тысячи франков тому, кто сообщит о местопребывании этой особы господину Рикардо по указанному адресу.

Рикардо с негодованием привстал со своей кровати.

Это вы сделали? — спросил он.

— Да.

— Зачем? — воскликнул Рикардо.

Гано с таинственным видом подошел на цыпочках к нему.

— Сейчас сообщу, — сказал он конфиденциальным тоном. — Пусть только это останется между мной и вами. Я сделал это… потому что мне так захотелось.

— Я ненавижу подобные публикации, — сказал Рикардо.

И жалеете четыре тысячи франков, — сказал Гано. — Что же мне было делать? Поставь я здесь свое имя, те, кого мы так жаждем поймать, а они, поверьте мне, первыми прочтут это объявление, узнают, что я, великий Гано, ищу их, а я не желаю, чтобы они это знали. К тому же, — и он снова заговорил серьезно, — зачем отравлять жизнь мадемуазель Целии, сообщая всему миру, что полиция ее ищет? Мы успеем это сделать тогда, когда она предстанет перед уголовным судом.

— Когда вы послали это объявление?

— Я написал письмо в то время, как мы завтракали, — сказал Гано. — Письмо я отправил Бенару и просил его немедленно послать по телеграфу это объявление.

— Но вы не сказали нам об этом ни слова, — недовольным тоном заметил Рикардо.

— Нет! Разве я неправильно поступил? — спросил Гано с оттенком самодовольства в голосе. — Вы запретили бы мне пользоваться вашим именем.

— О, так далеко я не захожу, — сказал Рикардо уклончиво.

Негодование его мигом улетучилось. В голосе у него мелькнуло приятное предвкушение того, что объявление сделает известным его имя. Он поспешил встать с постели.

— Располагайтесь, пожалуйста, поудобнее в гостиной, пока я приму ванну.

— С удовольствием, весело ответил ему Гано. — Я уже распорядился, чтобы мне подали мой утренний шоколад. Я питаю надежду, что вам скоро принесут телеграмму. Газету эту продавали вчера вечером на улицах Женевы.

Рикардо с необыкновенной поспешностью оделся и присоединился к Гано.

— Еще ничего нет? — спросил он.

— Нет! Шоколад здесь очень хорош… несравненно лучше, чем у меня в отеле.

— Боже милостивый! — воскликнул Рикардо, который весь дрожал от возбуждения. — Вы так спокойно говорите о шоколаде, тогда как моя чашка дрожит у меня в руках.

— Я вынужден снова напомнить вам, что вы — любитель, а я, мой друг — профессионал.

— Но по мере того, как проходило время, улетучивалось понемногу и его профессиональное спокойствие. Он вздрагивал при малейшем звуке шагов в коридоре, чуть не каждую минуту выглядывал из окна, не курил, а просто пожирал свои сигары.

В одиннадцать часов лакей Рикардо принес, наконец, телеграмму. Рикардо поспешил схватить ее.

— Спокойствие, мой друг! — сказал Гано.

Дрожащими руками Рикардо вскрыл телеграмму и моментально вскочил со стула. Безмолвно передал он ее Гано. Она была прислана из Женевы и гласила:

«Ждите меня после трех. Марта Гобин».

— Не послать ли за Везермиллем? — спросил Рикардо.

Гано пожал плечами.

— Как хотите. Если вы находите, что будет лучше заставить мучиться вашего приятеля в ожидании приезда Марты Гобин, а затем, быть может, еще больше страдать от тех сведений, которые она сообщит нам, тогда пошлите за ним. Если же, с другой стороны, вы думаете, что лучше оставить Везермилля в покое, пока мы сами узнаем, в чем дело, оставим его в покое. Вам решать.

— Хорошие вести не сделаются хуже, если он подождет их несколько часов, — сказал Рикардо. — А плохие все же лучше подождать.

— Да, — сказал Гано. — Я был уверен, что вы так решите. Итак, в три часа вы захватите меня на машине из моего отеля? Мы отправимся на станцию и увидим там приехавших этим поездом. Это даст нам некоторое понятие о той особе, с которой мы будем иметь дело.

В три часа Рикардо подъехал к отелю Гано на своей машине, и оба отправились на станцию. Они остановились у выхода. Внимание их сразу привлекла находившаяся среди пассажиров женщина средних лет, небольшого роста и, видимо, очень полнокровная. Она была одета чисто, но черное платье ее было поношено, а перчатки заштопаны; она, видимо, куда-то очень спешила. Выйдя со станции, она спросила комиссионера:

— Как далеко отсюда до «Гранд-отеля»?

Комиссионер ответил ей, что отель находится на самом высоком месте города и что туда довольно крутой подъем. Она взяла поэтому закрытый кэб и тотчас же уехала.

— Так как мы едем на машине, то будем на месте до ее приезда, — сказал Гано.

Они перегнали кэб в нескольких ярдах от станции. Он поднимался шагом по крутому подъему в гору.

— Она выглядит искренней, — сказал Гано, вздохнув с облегчением. — Добрая, надо полагать, простая мещанка, желающая заработать четыре тысячи франков.

Не прошло и нескольких минут, как они подъехали к отелю.

— Ваша машина может нам еще пригодиться после того, как Марта Гобин уйдет, — сказал Гано. — Пусть она стоит в переулке, позади отеля. Не следует, чтобы ее видели здесь. Хватит ли у вас бензина на далекое путешествие?

Рикардо дал указание водителю и последовал за Гано в отель.

Гано занялся приведением всего в порядок и в то же время то и дело подбегал к окну и высматривал, не едет ли кэб.

— Положите на стол банковые билеты, — сказал он. — Они должны убедить ее рассказать нам все, что только она может рассказать. Да, это подействует на нее. Не видно ее еще?

— Она не может приехать так быстро. Станция далеко отсюда, — сказал Рикардо, — подъем очень высокий.

— Да, это правда, — ответил Гано. — Чтобы не смущать ее, мы не должны сидеть вокруг стола, как судьи. Садитесь в это кресло.

Рикардо сел на предназначенное ему место, положил ногу на ногу и сложил руки.

— Так! — сказал Гано. — Я сяду здесь у стола. Что бы вы ни говорили, только не пугайте ее. Марта Гобин сядет напротив, чтобы лицо ее было обращено к свету.

Через секунду он уже снова был у окна.

Рикардо не двигался. Он готовился к предстоящему допросу.

Гано не следует бояться. Он не испугает ее, будет деликатен и ловок. Нежно и осторожно, как перчатку, вывернет он эту женщину наизнанку. Артистические жилки в его душе все дрожали от предвкушения драматического допроса.

Вдруг Гано высунулся из окна.

— Она едет! Едет! — сказал он лихорадочно. — Кэб уже виден из-за деревьев аллеи!

Продолжая сидеть на месте, Рикардо все же слышал скрип колес по аллее.

— Вот он у подъезда, — сказал Гано и несколько секунд молчал после этого.

Он стоял спиной к Рикардо, смотрел вниз, опустив голову, и вдруг с диким криком отскочил от окна. Лицо его было бледно, как смерть, глаза полны ужаса, рот открыт.

— Что случилось? — вскрикнул Рикардо, вскакивая с места.

— Они вынимают ее из экипажа… Она не шевелится… Они несут ее.

С минуту он смотрел на Рикардо, точно парализованный. В следующую минуту они уже бегом спускался по лестнице. Рикардо последовал за ним.

В коридоре было невероятное смятение. Мужчины бежали, отовсюду слышались недоуменные вопросы. Со станции приехал кэб и остановился у главного подъезда. В кэбе находилась неизвестная женщина, убитая ударом кинжала в сердце.

Публика, собравшаяся в холле отеля, была немедленно удалена. У дверей коридора был поставлен привратник, которому приказали никого не пускать.

— Вход воспрещен, — сказал он.

— Мне, я думаю, можно, — ответил Гано, вынимая свое удостоверение, — Парижская сыскная полиция.

Его немедленно пропустили, а с ним и Рикардо, следовавшего за ним по пятам. На полу лежала Марта Гобин, тут же были хозяин отеля и доктор, стоявший на коленях подле убитой. Гано предъявил хозяину свое удостоверение.

— Вы сообщили комиссару?

— Да, — ответил хозяин.

— Что представляет собой рана? — спросил Гано, опускаясь на колени рядом с доктором.

— Рана была небольшая и сделана острым тонким ножом. Даже крови почти не было. Смерть наступила мгновенно, — сказал доктор.

Гано встал на ноги. В дверях стоял кучер кэба, отданный под надзор привратника.

— Что вы можете нам сообщить? — спросил Гано.

Кучер выступил вперед. Это был старый краснощекий человек крепкого сложения, в блестящем белом цилиндре, какой носят тысячи кучеров.

— Что я могу сказать, сударь? — проворчал он хриплым голосом. — Я посадил бедную женщину на станции и повез туда, куда она мне приказала, а сюда привез мертвой и мой заработок пропал. Кто мне заплатит за проезд, сударь?

— Я заплачу, — сказал Гано. — Получите, и он подал кучеру пятифранковую монету. — Теперь отвечайте. Неужели вы станете утверждать, что женщину убили в вашем кэбе, а вы ничего об этом не знаете?

— А откуда мне знать? Я взял ее на станции; пока мы поднимались в гору, она то и дело высовывала свою голову из окна и кричала: «Скорее! Скорее!» Добрая женщина так спешила сюда! Но я не обращал на это внимания. Хотелось бы мне знать, кто стал бы гнать лошадей по такому крутому подъему? Совсем было бы неразумно!

— Вы ехали, следовательно, шагом, — сказал Гано и обратился к хозяину отеля: — Господин Бенар должен быть здесь через несколько минут. Он пригласит, разумеется, следователя. Нам здесь нечего больше делать.

Вернувшись в комнату Рикардо, он бросился в кресло. В присутствии доктора он держал себя совершенно спокойно, но здесь дал полную волю своему огорчению.

— Это ужасно! — сказал он. — Бедная женщина! Это я вызвал ее в Экс-ле-Бэн. Во всем виновата моя беспечность. Но кто мог подумать? Я должен был это предусмотреть, — продолжал он, вставая. — Необычайная смелость — таково одно из качеств моего преступника. Я упустил это из виду. Приходится начинать все сначала. Сколько времени пропадет, а нам нельзя его терять.

Он закрыл лицо руками и громко вздохнул. Горе его было так велико и так искренне, что Рикардо, несмотря на потрясение, испытанное им самим при виде убийства Марты Гобин, принялся утешать его.

— Не могли же вы предвидеть, что в три часа пополудни в Экс-ле-Бэн…

— Мне нет оправдания, — воскликнул Гано, — я должен был предвидеть это. О, я буду беспощаден теперь! — воскликнул он, и лицо его вдруг изменилось.

Он поднял дрожащий указательный палец. В глазах его, выражавших до сих пор отчаяние, блеснуло вдруг оживление. Указывая на стол, где лежали письма Рикардо, он спросил:

— Вы не вскрывали их сегодня утром?

— Нет. Вы пришли, когда я лежал еще в постели. Я не вспомнил о них с тех пор.

— Вот здесь одно в большом конверте, — сказал Гано, голос которого дрожал, как и его рука. — На нем штемпель Швейцарии.

Он выпил глоток воды, чтобы смочить горло. Рикардо поспешил к столу и вскрыл конверт. В нем он нашел письмо, написанное незнакомой рукой. Он громко прочел первые строчки письма:

«Я пишу, что видела, и отправляю по почте сегодня вечером, чтобы никто раньше меня не сообщил вам известий. Завтра утром я приеду за деньгами».

Крик Гано прервал чтение.

— Подпись! Скорее!

Рикардо взглянул на конец письма.

— «Марта Гобин».

— Она говорит, следовательно! Говорит! — с ужасом прошептал Гано.

Он подбежал к дверям комнаты, резко открыл их и, закрыв снова, запер на замок.

— Скорее! Мы не можем вернуть к жизни эту бедную женщину. Но мы должны…

Он не кончил речь и, без всяких церемоний взяв письмо из рук Рикардо, уселся за стол. Рикардо встал сзади него и, глядя через плечо, читал вместе с ним письмо Марты Гобин.

Письмо прислано было из предместья Женевы. Оно гласило следующее:

«Предместье состоит из одной только улицы, примыкающей к озеру, отсюда идет конно-железная дорога в город. Оно имеет сударь, очень почтенный вид; на одном конце его стоит гостиница и, кроме того, несколько очень хороших домов. Но я не хочу обманывать вас относительно нашего с мужем положения. Наш дом находится в худшей части улицы. Он совсем маленький, и из его окон не видно озера, потому что большие дома напротив закрывают вид на него. Гобин, мой муж, служил раньше клерком в одном из больших банков Женевы, но весной здоровье его совершенно расстроилось и вот уже три месяца, как он вынужден сидеть дома. Денег у нас, конечно, немного, и я не могу нанять сиделку. Я вынуждена сама смотреть за ним. Вследствие этого я бываю большей частью дома и развлекаю себя тем, что наблюдаю за своими соседями.

Месяц тому назад какая-то госпожа Россиньоль наняла на лето дом напротив нас. Ее посещал джентльмен, который, говорят, собирался на ней жениться. Он приходил к ней несколько раз вечером. Это был молодой человек лет тридцати с блестящими черными волосами. Маленькие черные усики придавали его наружности привлекательность. Госпожа Россиньоль на пять-шесть лет старше, так мне кажется. Она высокого роста, с рыжими волосами и наглым, но красивым лицом. Я не чувствовала к ней симпатии. Она, как мне кажется, принадлежит к более низшему кругу общества, чем тот господин, который собирался жениться на ней. Я знала, что ее зовут Адель. Я нередко слышала, как служанка звала ее этим именем, не прибавляя к нему даже слова «госпожа». Странно, не правда ли, слышать, когда служанка зовет свою госпожу по имени. Поэтому я и пришла к заключению, что он и она не принадлежат к одному и тому же кругу общества.

Кроме старой служанки, там есть еще и слуга, Ипполит, который прислуживает в доме и управляет экипажем при выездах, человек серьезный. Он всегда приподымает шляпу, когда госпожа Россиньоль выходит из дому. Ночью он спит в доме, несмотря на то, что конюшня находится в конце улицы. Он, я думаю, сын Жанны, служанки. Он молод, волосы у него падают на лоб, у него всегда довольный вид, и служанки нашей улицы без ума от него. Экипаж и лошадь взяты из Женевы. Вот все, что мне известно о госпоже Россиньоль».

Дойдя до этого места, Рикардо громко вскрикнул:

— Оба они тут! Рыжеволосая женщина и мужчина с маленькими черными усиками. Тот самый, который управлял машиной.

Гано поднял руку в знак того, чтобы он замолчал, и оба продолжали читать дальше: «Во вторник в три часа дня госпожа Россиньоль уехала в экипаже, и я не видела, чтобы она вернулась вечером. Ничего необычного в этом не было, и экипаж, увозивший ее в Женеву, частенько подолгу ждал ее там. Я легла спать в одиннадцать часов; в эту ночь моему мужу очень нездоровилось, и я встала, чтобы дать ему лекарство. Мы спим, сударь, в той части дома, которая выходит на улицу, когда я искала спички на столе, стоявшем посреди комнаты, я услышала на улице стук колес.

Подойдя к окну, я подняла уголок занавески и выглянула в окно. Я увидела, что экипаж остановился у дома госпожи Россиньоль. В ту же почти минуту дверь дома открыла старая служанка, хотя в передней и в окнах, выходивших на улицу, было совсем темно. Это было первое, что поразило меня. Когда госпожа Россиньоль поздно возвращалась домой и в доме было темно, она обыкновенно собственным ключом отворяла дверь. Теперь же, несмотря на то, что в доме было темно и время близилось к утру, служанка ждала ее. Это показалось мне странным.

Как только дверь дома открылась, из экипажа на тротуар поспешно выскочила молодая дама. Шлейф ее платья зацепился в дверях; она остановилась и, повернувшись, освободила его и подняла рукой, чтобы он не волочился по земле. Ночь была ясная, а у дверей дома госпожи Россиньоль горел уличный фонарь. Это дало мне возможность разглядеть на ней большую зеленую шляпу. Она была хороша собой и молода, а волосы — такие красивые, белокурые. На ней была бледная накидка, открытая впереди, так что видно было бледно-зеленое платье. Когда она приподняла юбку, я увидела пряжки ее туфелек. Это была именно та молодая дама, которой вы интересовались. Я уверена в этом. Она стояла минуту, не двигаясь с места, пока не вошла госпожа Россиньоль. Я была поражена, увидя такую элегантную даму в обществе госпожи Россиньоль. Приподняв еще больше свой шлейф, молодая дама быстро и легко вбежала в дом. Мне кажется, сударь, она боялась, что кто-нибудь увидит ее. Когда я прочла ваше объявление, я сразу пришла к убеждению, что это — та самая молодая дама, которую вы ищете.

Я подождала несколько минут и увидела, как экипаж отправили в конюшню в конце улицы. Ни в одной из комнат, выходивших на улицу, по-прежнему не было света. Муж мой все время бранился, а потому я поспешила опустить занавеску, зажгла свечу и подала ему освежающее питье. Часы его, лежавшие на столе у кровати, показывали без пяти минут три. Я пошлю вам завтра телеграмму, как только выясню, в какое время я смогу выехать. Марта Гобин».

Гано сложил письмо.

— Нам пора идти, возьмем это письмо с собой. Кстати, — оглянулся он, — где телеграмма Марты Гобин?

— Вы положили ее в папку.

— Положил?

Гано вынул папку и нашел в ней телеграмму. Лицо его прояснилось.

— Прекрасно! — сказал он. — Раз была послана эта телеграмма, то в Экс-ле-Бэне должны были обязательно получить и второе послание от Адели Россиньоль, уведомляющее, что Марта Гобин отправилась сюда, прочитав объявление Рикардо. Мы его получим. — Лицо его сделалось вдруг суровым. — Я должен поймать его. Я не могу простить ему смерть Марты Гобин. Бедная женщина не сделала никому зла, а ее, как овцу, зарезали под самым нашим носом. Нет, я не могу этого простить.

Рикардо не понимал, чего собственно не может простить Гано? Того ли, что Марту Гобин убили, или того, что его провели? Но деликатность заставляла его хранить молчание.

— Идем! — сказал Гано. — Спустимся на лифте.

Они спустились в холл у главного выхода. Тело Марты Гобин уже отвезли в морг. Жизнь отеля вошла в прежнюю колею.

— Господин Бенар ушел уже, вероятно? — спросил Гано привратника и, получив утвердительный ответ, направился к выходу.

Автомобиль Рикардо ждал их подле отеля Гано.

— Мы должны прежде всего зайти в канцелярию Бенара. Бедняга выходит из себя от желания узнать, кто такая Марта Гобин и зачем она приехала в Экс-ле-Бэн. Мне нужно, кроме того, поговорить по телефону.

Гано прошел к комиссару и целый час просидел с ним. Выйдя от него, он взглянул на часы.

— Мы, я думаю, поспеем вовремя, — сказал он, садясь в машину. — Убийство Марты Гобин успокоило, конечно, наших друзей. Об этом будет, без сомнения, напечатано в вечерних газетах, и те, кому это важно, прочтут известие с удовольствием. Они не знают, что Марта Гобин послала нам вчера письмо. Скорее, едем!

— Куда еще? — спросил Рикардо.

— Куда? — воскликнул Гано. — В Женеву, разумеется!

— Я звонил Лемеру, начальнику сыскной полиции Женевы, — сказал Гано, когда они выехали из Экс-ле-Бэна. — Он будет следить за домом. Мы поспеем вовремя. Они ничего не предпримут, пока не стемнеет.

Как ни старался он говорить уверенно, но в голосе его слышалась тревога.

Они приехали в Женеву перед наступлением сумерек и направились прямо в ресторан на берегу озера, где заняли место на балконе второго этажа. За столом, стоявшим в углу балкона, сидел человек небольшого роста и крепкого сложения. Он встал, когда они вошли, и подал руку.

— Мой друг, господин Лемер, начальник сыскной полиции Женевы, — сказал Гано, представляя его своему спутнику.

Кроме них в ресторане обедали еще две пары, а потому Гано старался говорить так, чтобы никто его не слышал.

— Что нового? — спросил он.

— Ничего, — ответил Лемер. — Никто не выходил из дома, никто не входил в него.

— А если что-нибудь случится, пока мы здесь обедаем?

— Мы тотчас же узнаем об этом, — сказал Лемер. — Видите, вот там под деревьями ходит человек. Он зажжет спичку и закурит трубку.

— Хорошо, — сказал Гано. — Можно, следовательно, сидеть спокойно и обедать.

Он позвал лакея и приказал подать обед. Было уже позже семи, когда они принялись за него, а кончили, когда уже стемнело. Гано пытался поддерживать веселый разговор, хотя и видно было, что веселость его напускная.

— Кушайте, друзья мои, кушайте, — призывал он, сам еле дотрагиваясь до пищи.

В ту минуту, когда Лемер обратился к нему, он даже уронил нож и вилку на тарелку, и лицо его при этом сильно побледнело. А Лемер сказал ему таким голосом, как будто дело шло о самом обыкновенном предмете:

— Так драгоценные вещи госпожи Доврей не были, следовательно, украдены?

Гано вздрогнул.

— Вам это известно? Откуда вы узнали об этом?

— Это напечатано в вечерних газетах. Их нашли в спальне под полом.

Не успел он это сказать, как на улице послышался голос мальчишки-газетчика. Лемер встревожился, взглянув на лицо своего приятеля.

— Имеет это какое-нибудь значение, Гано? — спросил он.

— Значение… — и Гано вскочил с места.

Голос газетчика все громче и громче раздавался на улице. Слова его ясно слышались на балконе.

«Убийство в Экс-ле-Бэне. Обнаружено место, где были спрятаны драгоценности». Пора идти, — шепнул Гано хриплым голосом. — На весах, я думаю, жизнь и смерть. Когда появилось это известие в газете?

— В семь часов вечера.

— Об этом кричат, следовательно, более получаса на улицах Женевы.

Он сидел и нетерпеливо барабанил пальцами по столу в ожидании, пока ему подадут счет.

— Ловко, клянусь Богом! — ворчал он. — Видите ли, Лемер, я принял все предосторожности, чтобы помешать этому. Я старался дать ему понять, что невозможно отправить сообщение, не обнаружив себя, а между тем он воспользовался способом, о котором я даже не подумал.

— Кто мог сообщить об этом? — со смущением спросил Рикардо.

Гано засмеялся, но в смехе его не было ничего веселого.

— Наконец-то! — воскликнул он, когда слуга принес счет.

Не успел он уплатить, как под деревьями блеснул свет спички.

— Сигнал! — сказал Лемер.

— Только не спешить! — шепнул ему Гано.

С самым невозмутимым видом спустились все трое по лестнице и перешли через дорогу. Под деревьями к ним присоединился тот человек, который закуривал трубку.

— Кучер, — шепнул он, — купил у подъезда дома вечернюю газету и тотчас поспешил обратно в дом.

— Когда это было? — спросил Лемер.

Человек указал на парня, который стоял, прислонившись к балюстраде над озером и еле переводя дыхание.

— Он только что приехал на велосипеде.

— Следуйте за мной, — сказал Лемер.

В шести ярдах от того места, где они стояли, с берега спускались ступеньки. Они вели к деревянной платформе, к которой привязывались лодки. Лемер, а вслед за ним и все остальные, поспешно спустились к ней. Там их уже ждал катер. На борту его находились три жандарма в штатском. Лемер и три его спутника сели на катер, который отчалил от платформы и, повернувшись носом вперед, быстро направился в сторону, противоположную Женеве. Яркие огни магазинов и ресторанов скоро остались позади, и их окутала тьма. Дул легкий ветерок. Позади катера тянулся белый пенистый след воды, а над ними на темно-синем небе, точно золото, сверкали яркие звезды.

— Только бы поспеть вовремя! — сказал Гано, с трудом переводя дыхание.

— Да, — ответил Лемер.

Он дал знак, и катер, повернув к берегу, уменьшил свой ход.

Они проплыли мимо больших вилл. Сады доходили почти до самой воды, и почти в каждом из них были деревянные расшатанные подмостки, спускавшиеся к озеру. Лемер снова дал знак, и ход катера настолько уменьшился, что никто не ощущал его перемещения. Точно тень, двигался он по воде, выдавая свое присутствие только белыми струйками у самого носа.

Лемер тронул Гано за плечо и указал на один из домов. Свет виднелся только в двух окнах третьего этажа, закрытых ставнями, да в одном окне самого нижнего, во всех же остальных было темно.

Рикардо дрожал от волнения. Катер бесшумно подошел к берегу и скрылся в его тени. Гано обернулся к своим спутникам и приложил палец к губам. Что-то блеснуло у него в руке. Это было дуло револьвера. Осторожно вышли они на берег и стали карабкаться по откосу. Впереди Лемер, за ним Гано, затем Рикардо, а шествие замыкал человек, который зажигал спичку под деревом. Остальные трое остались в лодке. Держась все время под прикрытием степ, они тихо крались к дому. Сердце Рикардо замирало при малейшем треске или шелесте листьев. Сад был запущенный, с нечищеными лужайками и кое-как растущими кустами. Рикардо мерещились враги почти за каждым из них. Никогда еще не был он в таком возбужденном состоянии. Он, лондонский житель, крался вместе с французскими полицейскими, собираясь напасть на зловещий дом у Женевского озера. Есть от чего прийти в содрогание! Страх охватывал его, но, несмотря на это, в нем проснулось чувство гордости, что он совершает нечто необычное.

Размышления Рикардо были вдруг прерваны. Лемер остановился. Шепотом обменявшись с Гано несколькими словами, он двинулся вдоль стены дома, прямо к освещенному окну нижнего этажа. Дойдя до него, Лемер остановился, осторожно поднял голову, заглянул в окно и, тотчас выйдя из полосы света, обернулся к Гано.

— В комнате пусто, — шепнул он.

Гано обернулся к Рикардо.

— Держитесь ниже подоконника, иначе ваша тень будет видна на лужайке.

Так дошли они до задней двери дома. Лемер надавил на ручку двери, и она, к его удивлению, открылась. Они вошли в коридор. Последний из них бесшумно притворил дверь, закрыл ее на замок и вынул ключ. На стене, в нескольких шагах впереди, виднелась полоса света. Дверь освещенной комнаты была открыта. Проходя мимо, Рикардо заглянул в нее. Она была плохо меблирована. Гано тронул его за руку и указал на стол. Рикардо увидел крошечный флакончик, до половины наполненный темной жидкостью, рядом — открытый кожаный футляр и на нем готовую уже к употреблению иглу для подкожного впрыскивания морфия. Рикардо задрожал, чувствуя, как по спине его пробежали мурашки.

— Идите сюда, — шепнул ему Гано.

Они подошли к лестнице и осторожно поднялись по ней, затем вошли в коридор, который тянулся через весь дом, с задней стороны и до самого фасада. Он был не освещен, но они теперь находились выше уровня улицы; веерообразное окно над дверью пропускало едва заметный свет. Рикардо вспомнил, что неподалеку от входной двери стоит уличный фонарь, при свете которого Марта Гобин видела, как Целия Гарланд вбежала в дом.

Мужчины неподвижно стояли в коридоре, затаив дыхание. Кто-то тяжелой поступью прошел по мостовой, затем часы пробили половину. Значит, половина девятого. Спустя секунду после этого блеснула тоненькая полоска света. Это Гано направил свой электрический фонарик на следующий пролет лестницы. Ступеньки были покрыты ковром. Один за другим поднялись они на площадку. Здесь, как и внизу, тянулся через весь дом коридор, и все двери в нем были на левой стороне. Из-под ближайшей к ним двери тянулась желтая полоса света.

Они стояли в темноте и прислушивались, но ни единого звука не было слышно. Неужели и эта комната пуста? У всех мелькнула мысль, что птички улетели. Лемер осторожно взялся за ручку двери и повернул ее. Медленно и бесшумно дверь открылась… Яркий свет ударил ему в глаза. Не сделав ни единого шага вперед, он осторожно обернулся. Это движение означало, что комната не пуста, хотя на лице Лемера не было ни малейшего намека на то, что он там увидел. Он открыл дверь шире, и Гано в свою очередь заглянул туда. Рикардо с волнением наблюдал за ним, но и у него не заметил ни удивления, ни смущения, ни восторга. Гано стоял неподвижно и смотрел. Повернувшись затем к Рикардо, он приложил палец к губам и дал ему место. Рикардо на цыпочках подвинулся к нему и заглянул в комнату. Он увидел ярко освещенную спальню с кроватью. С левой стороны находились закрытые ставнями окна, выходившие на озеро. С правой стороны — стена и в ней открытая дверь, за которой он увидел чулан без окон, а в нем небольшую кровать.

На столе, у самой двери, лежали большая зеленая шляпа с коричневым страусовым пером и белый плащ. Но больше всего его поразило то, что он увидел напротив. Какая-то женщина, похожая на старую ведьму, сидела на стуле спиной к ним. Она держала в руке иглу и штопала дыры в старом мешке, напевая под нос какую-то старую французскую песню. Время от времени она поднимала глаза. Напротив, на низком широком диване лежала Целия. Шлейф ее платья лежал на полу. Она была одета так, как описала Елена Вокье. Руки в перчатках были туго связаны за спиной, а ноги так перетянуты у бедер, что она не могла стоять. Верхняя часть лица и глаза были завязаны куском грубого холста, концы которого стянули на затылке. Она лежала так тихо, что не подымайся грудь от дыхания и не пробегай иногда дрожь по телу, ее можно было бы принять за мертвую. Она не делала ни малейшей попытки освободиться и лежала спокойно. Один раз она судорожно скорчилась, и в ту же секунду рука старухи потянулась к блестящей алюминиевой бутылочке, стоявшей рядом с ней на маленьком столике.

— Лежи спокойно, малышка! — приказала она грубым голосом и грозно постучала бутылочкой по столу.

Стук этот поверг девушку в невыразимый ужас, все тело ее вытянулось и точно закоченело.

— Я не все еще, дурочка, приготовила для тебя! — сказала старуха, снова принимаясь за свое дело.

Голова Рикардо закружилась. Он видел перед собой девушку, которую они пришли арестовывать. А она лежала как пленница, связанная по рукам и потам, с грубой холщовой повязкой на лице и в полной зависимости от тех людей, которые были ее сообщниками.

Вдруг из сада донесся крик, пронзительный крик почти под самыми окнами. Старуха вскочила на ноги. Девушка на диване подняла голову. Старуха сделала шаг по направлению к окну, но тотчас же повернулась к двери и… увидела мужчин, стоявших на пороге. Она громко заревела от бешенства, другого слова не найти для ее крика. Это был не человеческий крик, а рев бешеного животного. Она протянула руку к бутылочке, но не успела ничего сделать, так как Гано остановил ее. Старуха разразилась потоком проклятий. Гано толкнул ее к полицейскому, сопровождавшему Лемера, и тот немедленно вытащил ее из комнаты.

— Скорей! — сказал Гано, указывая на девушку, беспомощно барахтавшуюся на диване. — К Целии!

Рикардо снял повязку с ее лица, Гано развязал руки и ноги. Затем они помогли ей сесть. Она замахала руками по воздуху, как бы от невыносимой боли, и плачущим голосом, как ребенок, начала шептать неясные слова молитвы. Вдруг она смолкла. Она смотрела на Лемера, и во взгляде ее был виден невыразимый ужас. Лемер держал в руке блестящую алюминиевую бутылочку. Он вылил часть ее содержимого на мешок и затем с громким криком обернулся к Гано. В этот момент Целия громко вскрикнула, странно вздохнула и упала в обморок. Гано успел подхватить ее, когда она падала. По лицу его пробежала странная тень.

— Теперь я все понял — воскликнул он. — Боже милостивый! Какой ужас!

«Слава Богу, — подумал Рикардо, — хоть кто-нибудь, да понял». Что касается его самого, то он совсем запутался. Внимание, которым была окружена Целия Гарланд, ясно указывало на то, что все считали ее невиновной. Как отнесется она теперь к тому, кто сформулировал целых восемь пунктов, говорящих против нее? Но ему не дали времени поразмыслить над этой проблемой. Ему пришлось бежать за холодной водой, чтобы смочить Виски Целии, а затем, когда он вернулся и принес воду, ход его размышлений был прерван появлением Дюрета, полицейского Экс-ле-Бэна.

— Мы схватили их обоих, — сказал Дюрет. — Ипполита и женщину. Они прятались в саду.

— Я так и думал, — ответил Гано.

Лемер обратился к одному из своих подчиненных:

— Посадите их в кэб вместе со старухой и отправьте в полицейский участок.

Когда полицейский ушел, чтобы исполнить приказание, Лемер обратился к Гано:

— Вы, конечно, останетесь здесь, чтобы утром приготовить все необходимое для доставки в Экс-ле-Бэн?

— Я оставлю здесь Дюрета, — ответил Гано. — Мне необходимо сегодня быть в Эксе.

Он стоял на коленях рядом с Целией и смачивал ей виски мокрым носовым платком. Вдруг он поднял руку, призывая к молчанию. Целия Гарланд пошевелилась и открыла глаза, затем села и, вздрагивая, с удивлением переводила глаза с одного на другого из окружавших ее и неизвестных ей людей. Она, видимо, искала знакомые лица.

— Вы среди друзей, мадемуазель! — сказал Гано.

— О, я так хотела бы этого, так хотела бы! — воскликнула она жалобным голосом.

— Будьте уверены в этом, — сказал он ласково.

Девушка с отчаянием ухватилась руками за его рукав.

— Я думаю, вы мне друзья, — сказала она. — Но почему? — И она стала двигать руками и ногами, желая убедиться, что свободна. Она огляделась вокруг. Глаза ее упали на мешок и расширились от ужаса.

— Адель и Жанна пришли ко мне, заставили подняться наверх и сказали, что увезут меня отсюда. Они принесли мое платье и надели на меня все, что было на мне, когда я приехала сюда, так, чтобы после меня не осталось ни малейшего следа. Затем они связали меня. Она сняла перчатки и показала следы веревок на руках. Я думаю, они хотели убить меня… Ужасно.

У нее перехватило дыхание, и она заплакала, как ребенок.

— Дитя мое, все это уже кончилось, — сказал Гано, вставая с места.

При первом же его движении девушка пронзительно вскрикнула: «Нет!» — и еще крепче вцепилась ему в рукав.

— Вы теперь в полной безопасности, — сказал он, улыбаясь.

Но слова эти не произвели на нее, по-видимому, никакого впечатления. Она не хотела отпустить его от себя и сидела спокойно, только пока чувствовала у себя в руках его сюртук.

— Я хочу быть уверена, что я в полной безопасности, — сказала она с легкой улыбкой.

— Скажите, мадемуазель, вы пили и ели что-нибудь за эти два дня?

— Два дня? — спросила она. — Я все время была в темноте и ничего не знаю. Немного хлеба, немного воды.

— Вот это очень плохо, — сказал Гано. — Идемте поскорей отсюда.

Гано поддерживал ее, пока она, спотыкаясь на каждом шагу, спускалась по ступенькам в сад. Когда они проходили мимо открытой двери освещенной комнаты в задней части дома, Гано обернулся к Лемеру и молча указал ему на флакон и иглу для подкожного впрыскивания. Лемер кивнул в ответ и, войдя в комнату, захватил все с собой. Они вышли в сад. Целия подняла голову вверх, взглянула на звезды и полной грудью вдохнула свежий ночной воздух.

— Я не думала, что снова увижу звезды, — прошептала она.

Они медленно спустились по саду, и Гано посадил девушку на катер. Она обернулась и схватила его за сюртук.

— И вы тоже, — крикнула она ему.

Гано прыгнул в катер и сел рядом с ней.

— Сегодня вечером я выступаю в роли вашего папаши, — весело сказал он.

Рикардо и все остальные последовали за ними, и катер двинулся, скользя по поверхности озера, в котором отражались мириады мерцающих звезд.

Прибыв в Женеву, они вышли на маленькую платформу. Лемер простился с Целией, а Гано провел ее на балкон ресторана и заказал ужин. Склонившись к Целии, он шепнул:

— Я посоветовал бы вам надеть перчатки, чтобы никто не обратил внимания на ваши руки.

Целия поужинала, выпила бокал шампанского, и на щеках ее заиграл легкий румянец.

— Вы очень добры ко мне. И вы, и ваш приятель, — сказала она, улыбаясь Рикардо. — Если бы не вы… — голос ее дрогнул.

— Тсс! — сказал Гано. — Не будем говорить об этом.

Целия взглянула на ту сторону дороги, где были деревья, темная зелень которых казалась более бледной при свете огней ресторана. Где-то на озере слышалось пение.

— Мне кажется невероятным, что я здесь и снова свободна, — сказала она.

Гано взглянул на часы.

— Уже десять часов, мадмуазель. Машина Рикардо ждет нас под деревьями. Я хочу отвезти вас обратно в Экс, где приготовил для вас комнату в отеле. Сиделка из больницы будет ухаживать за вами.

— Благодарю вас, — сказала Целия.

— А завтра, — продолжал Гано, — вы будете, быть может, в состоянии рассказать нам о том, что случилось в «Розовом павильоне» в ночь на вторник.

Целия сидела несколько минут, закрыв лицо руками, затем сказала:

— Да, я все расскажу вам.

Они спустились по лестнице и сели в машину Рикардо.

— Ну, мадемуазель, теперь мы укутаем вас в запасной плащ Рикардо, — сказал Гано, — садитесь между нами и можете спокойно поспать.

Машина неслась по улицам Женевы. Прошло несколько минут, и Целия уснула, а когда проснулась, то увидела, что автомобиль остановился у дверей отеля, и в дверях стоит женщина в одежде сиделки.

— Вы можете довериться Марии, — сказал Гано.

Выйдя из машины, Целия обернулась к своим спутникам и протянула к ним руки.

— Благодарю вас! Благодарю вас обоих! — сказала она дрожащим голосом. Она взглянула на Гано и кивнула ему головой. — Вы понимаете, почему я так сильно благодарю вас.

— Да, — сказал Гано. Он пожал ей руку и отпустил ее, не спуская с нее глаз, пока она, подняв свой шлейф, не скрылась в дверях отеля. Она казалась ему такой одинокой и трогательной.

— Вы должны стать добрым другом этой девушки, Рикардо! — сказал он. — А теперь едем к вам в отель.

— Хорошо, — ответил Рикардо. Любопытство, все время мучившее его на пути из Женевы, прорвалось теперь с неудержимой силой. — Не можете ли объяснить мне одну вещь? — спросил он. — Когда в саду послышался крик, вы совсем, по-видимому, не были удивлены, а между тем, увидя дверь открытой и иглу для подкожного впрыскивания на столе, вы подумали, что Адель и Ипполит спрятались в саду.

— Да, я так подумал.

— Почему? И почему заметка о том, что драгоценные вещи найдены, так встревожила вас?

— А! — сказал Гано. — Вы не поняли? А между тем это очевидно. Девушка, находившаяся в Женеве, могла остаться в живых только в том случае, если можно было надеяться заставить ее рассказать про то, чего она на самом деле не знала, а именно, про место, где хранились драгоценности госпожи Доврей. Стоило обитателям того дома в Женеве узнать, что мы нашли их, и в ту же ночь Целия лишилась бы жизни и не… особенно приятным образом. Я принял поэтому некоторые предосторожности…. Я позаботился, чтобы убийца, если бы он находился в Эксе и узнал о нашей находке, не смог бы сообщить о ней.

— На почте должны были задерживать письма и телеграммы? — спросил Рикардо.

— Напротив! — ответил Гано. — Я принял предосторожности иного рода и до того еще, как узнал о доме в Женеве и о существовании госпожи Россиньоль. Я не подумал, только, что об этом можно сообщить через газеты. В тот момент, когда я услышал о газетной публикации, я понял, что нужно спешить. Сад дома спускается прямо к озеру, отделаться от Целии было очень легко. Наступала ночь. Мы явились как раз вовремя, ни позже, ни раньше. Газету здесь прочли, Целия стала ненужной, и каждый лишний час увеличивал опасность, угрожающую ее тюремщикам.

— Что, собственно, они хотели сделать с ней? — спросил Рикардо.

Гано пожал плечами.

— Нечто не очень красивое. Мы подъехали к саду на катере, когда Ипполит Тасе и Адель, или, вернее, жена Тасе, находились в освещенной комнате нижнего этажа. Адель готовила иглу для впрыскивания. Ипполит собирался идти и приготовить лодку, привязанную у конца платформы. Когда мы подъехали, они услышали, а быть может, и увидели нас. Они бросились в сад и спрятались там, не успев запереть дверь на ключ или не смея запереть ее, чтобы щелчок замка не достиг наших ушей. Мы нашли дверь открытой; на столе лежала игла для морфия. Наверху находилась Целия в беспомощном состоянии. Она не могла видеть, что они собрались сделать.

— Но она могла кричать, — воскликнул Рикардо. — Почему она не сделала этого?

— Нет, друг мой, она не могла кричать, — ответил Гано. — Я знаю почему. Не могла. Можете быть уверены в этом.

Рикардо чувствовал себя заинтригованным, но так как капитан корабля не желал сообщать своих наблюдений, то было бесполезно просить его об этом.

— Так вот! Пока Адель готовила иглу для морфия, а Ипполит собирался идти к лодке, Жанна тоже кое-что готовила наверху. Она штопала мешок. Они собирались вколоть Целии дозу морфия, а затем, когда она впадет в бессознательное состояние, зашить в мешок, отправиться с нею в лодке на озеро, привязать предварительно к ней какую-нибудь тяжесть и бросить в воду: Целия должна была исчезнуть, не оставив по себе ни малейшей ряби на поверхности воды.

Рикардо сжал кулаки.

— Но ведь это ужасно! — воскликнул он.

Машина остановилась у дверей отеля.

Рикардо поспешно выскочил из нее и почувствовал вдруг угрызения совести. За весь вечер он ни разу не подумал о Гарри Везермилле, так много было разных событий.

— Как обрадуется он, когда узнает! — воскликнул Рикардо. — Сегодня, пожалуй, он уже спит после всех этих треволнений. Я должен был телеграфировать ему из Женевы, что мы едем сюда с Целией Гарланд.

И он стал быстро подниматься по лестнице.

— Я позаботился о том, чтобы ему дали знать, — сказал Гано, следуя по пятам за Рикардо.

— Он не получил, следовательно, вашего послания, иначе встретил бы нас, — сказал Рикардо, поспешно входя в контору отеля, где за столом сидел клерк.

— Дома Везермилль? — спросил Рикардо.

Клерк с удивлением взглянул на него.

— Господин Везермилль арестован сегодня вечером, — сказал он.

Рикардо отскочил назад.

— Арестован? Когда?

— В двадцать пять минут одиннадцатого, — ответил клерк.

— Ну да, — сказал спокойно Гано, — я по телефону распорядился об этом.

Рикардо с удивлением уставился на своего спутника.

— Арестован! — воскликнул он. — Арестован! Да за что же?

— За убийство Марты Гобин и госпожи Доврей, — ответил Гано. — Спокойной ночи!

Рикардо провел в высшей степени беспокойную ночь, а когда проснулся, увидел у своей кровати Гано.

— Вы мне необходимы сегодня, — сказал тот.

Рикардо оделся и вышел из отеля вместе с сыщиком.

Мы уже говорили, что аллея для экипажей, начинавшаяся у главного подъезда, шла вокруг отеля и затем соединялась с другой, тянувшейся по направлению к Эксу мимо сада позади отеля. Ряд ступенек, шедших от сада, сокращал путь к дороге. Гано остановился у этих ступенек.

— Видите? — сказал он. — Напротив нет домов. Здесь только стена, за которой крутой обрыв к дороге внизу. Чтобы спуститься вниз, устроен ряд ступенек. На этом месте обычно стоит жандарм. Но вчера в три часа дня его здесь не было. Позади нас стена, окружающая сад. Оглянитесь теперь вокруг себя. Даже сейчас не видно ни единой души… Нет, кто-то поднимается в гору, но за то время, что мы стоим уже здесь, вы успели бы убить меня и вернуться обратно на веранду к вашему кофе.

— Марта Гобин! — воскликнул он. Так это было здесь?

Гано кивнул головой.

Когда по приезде в отель мы вышли из вашей машины, то прошли мимо Гарри Везермилля, сидевшего на веранде. Вчера он получил известие о том, что Марта Гобин едет сюда. Ему прислали телеграмму из Женевы. Отправил ее человек, очень похожий на Ипполита Тасе. Нет сомнений в том, что мое объявление вызвало у них подозрения. Нет сомнений и в том, что за Мартой Гобин, постоянно следившей за всеми своими соседями, также в свою очередь следили. Получив телеграмму, Везермилль бросился в вашу комнату, чтобы проверить, получено ли сообщение. Я взял нашу телеграмму с собой. Ему, без сомнения, нужна была только телеграмма. Счастье еще, что ему не пришло в голову порыться в письмах.

— Вы уверены в том, что он приходил в мою комнату? — спросил Рикардо.

— Он забыл перчатку. Он увидел нас, когда мы возвращались со станции на машине и отправился в вашу комнату. Мы были одни. Марта Гобин следовала за нами. Он поспешил воспользоваться этим случаем. Марта Гобин не должна была приехать к нам, не должна была рассказать то, из-за чего приехала. Он сбежал по ступенькам к воротам. Никто не мог видеть его из отеля. Надо полагать, что он спрятался за деревьями и наблюдал оттуда за дорогой. На гору подымался кэб; в нем была женщина, непохожая на тех, что живут в вашем отеле, Рикардо Кучер сидел на козлах и дремал, не обращая ни малейшего внимания на все понукания со стороны пассажирки. Лошадь его шла шагом. Везермилль просовывает голову в окно кэба и спрашивает, не господина ли Рикардо она желает видеть. Женщина, жаждущая получить четыре тысячи франков, отвечает: «Да!» Быть может, он вошел в кэб, а быть может, продолжал идти рядом и нанес ей удар, верный удар. Пока кэб доехал до отеля, он успел вернуться на веранду.

— Да, — сказал Рикардо, — только смелость, о которой вы говорили, могла сделать возможным осуществление такого преступления. Та же смелость заставила его просить вашего содействия. Это нечто беспримерное в своем роде.

— Нет, — ответил Гано. — В вашем отечестве совершено было воистину историческое преступление. В одном из переулков города послышались крики о помощи. Когда народ сбежался, он увидел человека, стоявшего на коленях подле убитого. Звал на помощь человек, стоявший на коленях, и он же, этот человек, оказался потом убийцей. Я вспомнил об этом в тот момент, когда впервые начал подозревать Гарри Везермилля.

— А когда вы начали подозревать Гарри Везермилля? — с необыкновенной живостью спросил его Рикардо.

Гано улыбнулся и покачал головой.

— Вы узнаете это в свое время. Я капитан корабля. — Голос его понизился. — Я подготавливаю вас. Слушайте! Смелость и ум, таковы качества Гарри Везермилля. Но не он был главным руководителем. В этом я уверен. Он был только одним из исполнителей. — Кто же руководил им? — спросил Рикардо.

— Моя нормандская крестьянка, милейший Рикардо! — ответил Гано. — Да, это главная фигура: жестокая, властная, непреклонная… Вы удивлены? Сами убедитесь. Не умный и смелый человек, а моя крестьяночка стоит за всем этим.

— А она на свободе! — воскликнул Рикардо. — Вы отпустили ее.

— На свободе? Нет! — сказал Гано. — Ее доставили в полицейский участок прямо из «Розового павильона».

Рикардо с удивлением уставился на него.

— Вы уже тогда считали ее виновной?

— Она уже тогда солгала мне, описывая наружность Адели Россиньоль. Помните, что она сказала? «Женщина с черными волосами». А я минут за пять перед тем нашел вот это. Он открыл свой бумажник и вынул из конверта длинные рыжие волосы. — Отправил я ее, однако, в полицейский участок не потому только, что она солгала. Из комнаты Целии исчезла баночка из-под крема.

— Перрише был, следовательно, прав?

— Перрише сделал, следовательно, большую ошибку, что не сдержал своего языка. В этой баночке из-под крема были, я уверен, спрятаны бриллиантовые серьги, которые обычно носила Целия.

Разговаривая, они дошли до сквера напротив здания купален. Рикардо сел на скамейку и опустил голову.

— Я в каком-то лабиринте, — воскликнул он. — Голова моя кружится… Я не понимаю, где нахожусь.

Гано стоял напротив Рикардо и улыбался. Нельзя сказать, что он был недоволен недоумением своего спутника. Это была, так сказать, должная дань его собственному искусству.

— Я капитан корабля, — сказал он.

Улыбка его рассердила Рикардо, и он с раздражением сказал:

— Я был бы очень рад услышать, каким образом дошли вы до всего этого. Что вы заметили в первое утро в маленькой гостиной? Почему Целия Гарланд выбежала из стеклянной двери к машине и затем из машины в дом на берегу озера? Почему она вчера не сопротивлялась? Почему не кричала? Где истина и где ложь в показаниях Елены Вокье? И тысячу других вещей, которые я не понимаю.

— Ага! Подушки, обрывок бумаги и алюминиевая бутылочка, — сказал Гано, и торжествующее выражение исчезло с его лица.

Он заговорил теперь с Рикардо дружеским тоном.

— He сердитесь на меня, если я еще некоторое время продержу вас в неведении. У меня, надо вам сказать, Рикардо, артистические наклонности. Я не желаю портить впечатление от замечательной истории, которую собирается рассказать нам Целия. Затем я весьма охотно расскажу вам все, что я увидел в комнате и что так поразило меня. Рикардо согласился.

Необыкновенная и страшная история, которая постепенно развертывалась перед ним, открывая то, что случилось в «Розовом павильоне» в ночь под вторник, своим ужасом убивала всякий интерес к решению загадок. Но всего сразу не расскажешь! Упомянем прежде всего о том, как Целия страшилась сна. Она не решалась уснуть… даже несмотря на то, что в комнате горел свет и рядом была сиделка. Когда веки ее начинали смыкаться, она употребляла неимоверные усилия, чтобы вернуться к действительности. Всякий раз, когда она засыпала, в уме ее оживала та ужасная ночь и два дня, последовавшие за ней, и она с громким криком просыпалась. Но молодость, цветущее здоровье и хороший аппетит взяли свое, и она поправилась.

Целия рассказала все, что ей было известно о случившемся. Можно представить, как ужасно было, когда она на очной ставке с Везермиллем упала перед ним на колени и со слезами умоляла сказать правду. Он долго не сдавался. Тут оказалось, что к делу примешалось неизвестное еще обстоятельство. Адель Россиньоль, или Адель Тасе, жена Ипполита, питала непреодолимую страсть к Гарри Везермиллю. Он был человек холодный и бесчувственный, легко возбуждающий любовь женщин.

Когда Адель Тасе узнала о том, что Гарри Везермилль ухаживает за Целией Гарланд, она воспылала ревностью и жаждой мести. Гано этим не был удивлен. Он знал, каковы бывают женщины-преступницы в этой стране — жестокие, страстные, вероломные. Адель Россиньоль поспешила сознаться во всем, чтобы заставить Гарри Везермилля по возможности больше страдать. Везермилль не выдержал и сдался. Одна только Елена Вокье держалась твердо и отрицала свое участие в преступлении и, что бы там ни говорили другие, молчала, крепко сжав свои тонкие губы. Неделя проходила за неделей, а она, бледная и непоколебимая, все так же спокойно и почтительно смотрела в лицо своим судьям. Она была превосходным образцом служанки, знающей свое место. Добиться от нее ничего не могли, но и без ее помощи вся эта история вышла наружу. Рикардо стоило немалого труда записать ее.

Следствие началось выяснением обстоятельства, которое так удивляло Рикардо, а именно — как случилось, что Целия поступила в дом госпожи Доврей.

«Отец Целии Гарланд был капитаном армейского полка и отличался красивой наружностью и изысканными манерами. Человек крайне сумасбродный, он с необыкновенным спокойствием относился к своим затруднительным обстоятельствам. Они особенно ухудшились после того, как он влюбился в хорошенькую девушку, положение которой ничем не было лучше его собственного. Они повенчались, и от этого брака у них родилась Целия. Девять лет, благодаря заботам жены, боролись они с обстоятельствами, стараясь дать дочери воспитание. Но мать Целии надорвалась от непосильного труда и умерла. Спустя два года капитан Гарланд вышел в отставку и решил выступать на подмостках. Профессией своей он избрал чтение чужих мыслей, научил дочь разным фокусам и превратил себя в «Великого Фортинбраса».

Капитан Гарланд ходил среди публики, шепотом предлагая зрителям задумать какое-нибудь число или какой-нибудь предмет, находящийся у них в кармане, как это обычно делается в таких случаях, а девочка в коротеньком платьице, с распущенными прелестными волосами, которые были перехвачены сзади лентой, стояла на сцене с повязкой на глазах и с поразительной быстротой давала правильные ответы. Она была необыкновенно сообразительна и восприимчива. Несомненная ловкость и красота девочки давали им, хоть и временный, но значительный заработок. «Великий Фортинбрас» перешел в залы собраний провинциальных городов. Сеансы сделались еще более интересными, и дамы толпами собирались на них.

Когда Целия выросла, он попытался взлететь еще выше… и сделался спиритом, а Целия — медиумом. Прелестная девочка, превратившись в прелестную семнадцатилетнюю девушку, производила в роли медиума еще большую сенсацию, чем, когда читала мысли. — Я ничего плохого в этом не видела, — объясняла Целия. — Я никогда не думала, что этим можно принести вред. Публика так интересовалась этим. Нас много раз пытались разоблачить, но, как и старались, никак не могли это сделать. Такова была моя профессия. Она не доставляла мне никаких огорчений до тех пор, пока я не прибыла в Экс-ле-Бэн. Известный скандал в Кембридже ослабил увлечение спиритизмом, и фортуна изменила капитану Гарланду. Он переехал с дочерью во Францию, где совершил весьма неудачное турне, потеряв в казино Дьеппа все оставшиеся деньги. Он умер в этом городе, оставив Целии деньги лишь на свои похороны и билет в третьем классе для возвращения в Париж.

Здесь, благодаря своей фигуре, ей удалось получить место манекенщицы. Она наняла комнату на верхнем этаже одного из домов на улице Сент-Оноре и вела тяжелую, полную лишений жизнь.

— Я не была ни счастлива, ни довольна, нет! — искренно рассказывала Целия. — Я была так одинока, жизнь моя была так однообразна. Я привыкла к свежему воздуху, полной свободе, хорошим костюмам. И вдруг все изменилось. Я плакала до изнеможения в своей маленькой комнатке. Я, видите ли, была так молода — восемнадцать лет, и мне так хотелось жить.

Через несколько месяцев обстоятельства изменились. Фирма обанкротилась, и Целия осталась без работы. Она заложила всю одежду, без которой могла обойтись, но все же наступил день, когда у нее осталась только одна пятифранковая монета. Вечером она зашла в съестную лавку, чтобы купить себе что-нибудь поесть, и подала ее приказчику. Он взглянул на нее, бросил на конторку и, согнув вдвое, громко расхохотался.

— Смотри, малютка, — сказал он, толкая к ней монету, — не так много припасов купишь на этот кусок свинца.

Целия в отчаянии вышла из лавки. Она умирала от голода, но не смела вернуться к себе в комнату. Мысль о том, что у входа ее встретит привратник и потребует плату, пугала ее. Она стояла на тротуаре и рыдала. Прохожие останавливались, с любопытством смотрели на нее и шли дальше. Наконец, подошел жандарм и приказал ей идти прочь. Девушка, плача, ушла. Она была в страшном отчаянии, чувствуя себя одинокой.

— Я хотела броситься в Сену, — рассказывала Целия следователю. — Я подошла к реке, но вода казалась такой холодной, такой страшной, а я была молода. Я так хотела жить. А затем наступила ночь, в городе загорелись огни, а я так устала и…

Молодая девушка, одним словом, отправилась в припадке отчаяния на Монмартр, и шла настолько быстро, насколько позволяли уставшие ноги. Робко прошла она раза два мимо ресторанов и, наконец, вошла в один из них, надеясь, что кто-нибудь сжалится над нею и даст поужинать. Посетители проходили мимо нее: мужчины — во фраках, женщины — в светлых платьях. Никто из них не обратил на нее внимания. Она забилась в самый угол. Впечатление новизны всего окружающего скоро изгладилось. Она чувствовала, что от голода может упасть в обморок. В ресторане находились девушки, приглашенные туда, чтобы танцевать с посетителями; одна из них была одета в голубой атласный костюм пажа, другая — в костюм испанки. Они оказались очень добрыми: разговорились с Целией и заставили ее вальсировать с ними. Но по-прежнему никто не обращал на нее внимания. На ней не было ни драгоценных камней, ни красивого костюма. В ней не было «шика». У нее были только молодость и красивое личико.

— В Париже ничего не добьешься без драгоценных камней, красивых платьев и «шика», — рассказывала Целия. — Но вот в ресторан пришла из театра госпожа Доврей в обществе своих знакомых. Она спросила меня, кто я такая, и я все рассказала ей. Она была очень добра и взяла меня к себе домой, а я всю дорогу проплакала в карете. Она продержала меня несколько дней, а затем сказала, что я буду жить с ней, так как она часто бывает одна, и если я останусь у нее, она найдет мне хорошего мужа и сделает приданое. Мне казалось, что все мои огорчения навсегда закончились, — прибавила с улыбкой Целия. Спустя две недели госпожа Доврей по секрету сказала Целии, что в Париж должен приехать новый гадатель, который смотрит через хрусталь и может рассказать самые удивительные вещи о будущем. Глаза старушки так и горели, когда она говорила это. На следующий день она поехала вместе с Целией, и девушка сразу поняла главную страсть женщины, которая так дружески относилась к ней. И Целия стала ломать себе над этим голову.

— Госпожа Доврей была очень добра ко мне, она вообще была очень добрая и простая женщина, — сказала Целия, и в голосе ее прозвучала нежность. — Знакомые смеялись над ней и вели себя крайне неделикатно. А между тем на свете так много женщин, которые пользуются всеобщим уважением и, однако, несравненно хуже бедной госпожи Доврей. Я очень любила ее, а потому предложила устроить сеанс и вызвать людей из другого мира. Я знала, что могу предложить ей нечто более интересное, чем все эти гадатели. В то же время я надеялась, что мне удастся предохранить ее от лиц, готовых надуть и обобрать. В этом заключалось главное мое намерение.

Да, в этом было главное ее намерение. Она упустила из виду Елену Вокье и не предполагала, какое действие произведут ее сеансы на госпожу Доврей. Целия ни в чем не подозревала Елену Вокье. Она расхохоталась бы, скажи ей кто-нибудь, что эта почтенная и почтительная женщина средних лет, которая так внимательна, услужлива, благодарна за всякое слово, скрывает в душе ненависть к ней. Целия явилась с Монмартра, и Елена Вокье презирала ее за это: Целия заняла ее место у госпожи Доврей, пусть и невольно, но уменьшила ее значение в доме и из доверенного лица превратила в обыкновенную служанку, и Елена Вокье возненавидела ее; ненависть ее не ограничилась одной только девушкой, она перешла на старую суеверную женщину, которая так легко прельстилась хорошеньким личиком. Елена Вокье презирала и ненавидела их обеих и молча лелеяла эту злобу.

Начавшиеся сеансы разожгли огонь ее ненависти, ибо она сразу лишилась многих подарков и поручений. Елена Вокье — скупая и алчная, как и большинство людей ее класса. Ненависть ее к Целии и презрение к госпоже Доврей превратились в безумный бред. Но она с необыкновенным искусством скрывала это безумие. Все в ней кипело и горело, но никто этого не замечал, видя ее всегда спокойной.

Целия не знала о ненависти, которую внушила, не предвидела она также и действия спиритических сеансов на госпожу Доврей. Целия никогда еще не имела дела с таким легковерием.

— У рампы при сеансах всегда бывает целый ряд ламп, — говорила Целия. — Я стояла на сцене, а публика сидела в зале. Я приходила перед выступлением, исполняла свою роль и уходила. Я никогда не считала, что публика действительно верит нам. Когда же я увидела, в какое лихорадочное возбуждение приходит госпожа Доврей, как твердо она убеждена, что знатные дамы действительно приходят с того света и говорят с ней, я пришла в ужас. Я будила в ней страсть, о которой и не подозревала. Я пробовала прекратить сеансы, но она не позволила. Я испугалась, что вся жизнь госпожи Доврей — это покажется абсурдом тем, кто ее не знал, но тот, кто ее знал, поймет меня — да, вся жизнь ее, все счастье ее будут испорчены навсегда, когда она узнает, что все это обман.

Отказ Целии сделать сеансы более частыми, который Елена Вокье приписывала желанию извлечь побольше выгоды, явился на самом деле результатом опасения, что сеансы эти вещь опасная.

— Это было настоящим откровением для меня, — объясняла она. — Я не знала, что делать. Госпожа Доврей обещала мне все, что я пожелаю, обещала дать мне все, только бы я согласилась и не отказывала ей. Я страшно боялась, что что-нибудь случится. Я не желала иметь власти над людьми. Я знала хорошо, как ей вредно столько волноваться. Но я не знала, что мне делать. Так поехали мы в Экс-ле-Бэн.

Здесь она на второй же день встретила Гарри Везермилля и полюбила его. Целии казалось, что, наконец, случилось то, чего она так желала. День встречи с Гарри Везермиллем был для нее днем радостных ожиданий; часы, которые они проводили вместе были часами невыразимого счастья и трепетного ожидания, что руки их встретятся. Госпожа Доврей скоро поняла, в чем дело, и дружески посмеялась над нею.

— Целия, милочка моя, — сказала она, — ваш приятель Везермилль, Арри, так ведь? Я правильно произношу на вашем языке? Он будет не так хорош, как простодушный толстый буржуа, которого я думала выбрать для вас. Но вы молоды и, конечно, хотите бурь. А бури здесь будут, Целия! — заключила она со смехом.

Целия покраснела.

— И я понимаю, что будут, — сказала она в ответ, ибо действительно бывали такие минуты, когда она боялась Гарри Везермилля, но страх этот гасило сознание того, что, если он и бывает суров, то лишь потому, что слишком озабочен.

Временами на нее нападала меланхолия, когда она начинала сравнивать свою жизнь с жизнью человека, который любил ее. Временами она страшно сердилась на Елену Вокье — возлюбленный никогда не выходил у нее из головы — и она говорила:

— Я желаю выглядеть как можно лучше и быть всегда очень хорошей.

Хорошей в самых существенных началах жизни, так это следует понимать. Она вращалась среди распущенных людей, но не особенно возмущалась их правами, ибо они никогда не обижали ее и ей нравились их шутки и насмешки за игорным столом.

Любовь не сделала ее пуританкой, но некоторые воспоминания все же терзали ее сердце. Посещение ресторана на Монмартре, например, и сеансы. Игра в баккара, красота города и окрестностей должны были, по ее мнению, развлечь госпожу Доврей. Целия старалась отвлечь ее мысли от сеансов. С тех пор, как они поселились в «Розовом павильоне», долго не было ни одного сеанса… И не было бы вообще, не будь тут Елены Вокье.

…Однажды вечером, когда Гарри Везермилль, выйдя из клуба, направился в «Павильон цветов», он услышал позади себя женский голос.

— Сударь!

Он обернулся и увидел служанку госпожи Доврей. Остановившись у уличного фонаря, он спросил:

— Чем могу служить?

Женщина колебалась.

— Надеюсь, вы простите меня, — сказала она робко. — Я позволяю себе большую дерзость, но думаю, сударь, что это не очень-то хорошо для барышни Целии.

Везермилль с удивлением уставился на нее.

— Что вы этим хотите сказать? — сказал он недовольным тоном.

Елена Вокье спокойно взглянула ему прямо в лицо.

— Сразу видно, сударь, что барышня Целия любит вас. Вы сами завлекли ее! Но любая женщина может заметить, что вам до барышни столько же дела, сколько до пуговок на вашем сюртуке. Нехорошо, сударь, губить счастье молодой и красивой девушки.

Трудно было говорить более почтительно, чем говорила Елена Вокье, и Везермилль был тронут этим. Он возражал ей очень серьезно, стараясь не превратить во врага.

— Нет, вы ошибаетесь, я и не думаю играть с ней. Почему вы думаете, что мне нет никакого дела до нее?

Елена Вокье пожала плечами. Вопрос не требовал ответа.

— Я не посещал бы ее так часто, не будь мне до нее никакого дела.

И на эти слова Елена Вокье только улыбнулась…

— Что, собственно, вы хотите от госпожи Доврей, сударь? — спросила она.

Везермилль молча постоял, а затем резко сказал:

— Ничего, разумеется! — и быстро ушел от нее.

Чего все хотят от госпожи Доврей? Ей это было хорошо известно. Того, чего и сама она хотела. Денег, и только денег. Везермилль не первый искал расположения госпожи Доврей через посредство ее хорошенькой компаньонки. Елена Вокье отправилась домой. Она осталась довольна разговором. Везермилль молчал слишком долго, прежде чем отверг намек, скрывавшийся в ее словах. Спустя несколько дней она решилась на вторую и более решительную попытку. Она делала покупки на улице Казино, когда, проходя мимо, он остановился и заговорил с ней. Елена Вокье придала лицу серьезное и почтительное выражение, а между тем сердце ее так и прыгало от радости. Он сам шел к ней в руки.

— Сударь, — сказала она, — вы идете по неправильному пути. — На лице ее мелькнула странная улыбка. — Барышня Целия стережет госпожу Доврей. Она не хочет дать другим возможность испытать на себе великодушие моей госпожи.

— О! — медленно протянул Везермилль. — Так ли это?

Он повернулся и пошел рядом с Еленой Вокье.

— Никогда не говорите о богатстве госпожи Доврей, если желаете заслужить доверие барышни Целии. Она молода, но хорошо знает людей.

— Я никогда не говорил с ней о деньгах, — ответил Везермилль и затем вдруг расхохотался. — Но почему вы думаете, что я хочу денег? — спросил он.

Ответ Елены и на этот раз был загадочен.

— Потому, сударь, что вы можете помочь мне, — сказала она заискивающим тоном. С этими словами она прошла мимо, оставив Везермилля, остолбеневшего от удивления. «Она предлагает сделку, какая дерзость! Разумеется, сделку, но на какую сумму?» Таковы были мысли, мелькавшие в голове Гарри Везермилля. Он находился в отчаянном положении, хотя в глазах людей считался богатым человеком. Картежник, привыкший жить широко, он постоянно нуждался в деньгах. Права на свой патент он давно уже продал. Он не был бездельником, но не стыдился выдавать себя за великого человека перед невежественной публикой. У него действительно были некоторые задатки гениальности, и он тщательно культивировал их. Но чем упорнее он работал, тем больше чувствовал потребность в развлечениях. Одаренный красивой наружностью и изящными манерами, он пользовался популярностью в большом свете и среди богемы. Надо полагать, что только одна Елена Вокье во всем Экс-ле-Бане догадалась, что он находится в отчаянном положении. Заключение свое она вывела из того простого факта, что он приехал без лакея. А он, по ее мнению, принадлежал к тому сорту людей, которые никогда не ездят без лакея, если только имеют достаточно денег, чтобы заплатить ему жалованье.

При следующей встрече с Еленой Вокье Гарри Везермилль заговорил первый. Минуту или две он болтал о разных пустяках, а затем вдруг спросил:

— Надо полагать, госпожа Доврей очень богата?

— Все ее огромное состояние заключается в драгоценностях, — ответила Елена Вокье.

Везермилль вздрогнул. Он был очень взволнован, и женщина это видела. Руки его дрожали, лицо подергивалось. Ясно было, что его что-то встревожило, ибо он редко выдавал свои чувства. Она поняла, что наступила благоприятная минута.

— Драгоценности она прячет у себя в спальне, — прибавила она.

— Как же вы?.. — начал он и остановился.

— Я говорила вам, что мне нужна помощь, — ответила Елена, даже не поморщившись.

Это было в девять часов вечера. Елена Вокье шла в казино и несла шаль для госпожи Доврей. Случилось так, что служитель казино Альфонс Рюэль прошел в это время мимо, узнал обоих и… улыбнулся про себя. Что общего у Везермилля со служанкой госпожи Доврей? Рюэль, между прочим, не сомневался на этот счет. В последние дни Рюэль частенько видел Везермилля вместе с красивой компаньонкой госпожи Доврей. Как истинный француз, Рюэль всегда питал симпатию к влюбленным. Он желал им добра, этим молодым и красивым людям, и надеялся, что служанка способствует их планам. Но когда он проходил, то, к своему удивлению, вдруг услышал следующие слова Везермилля:

— Хорошо, я скажу правду, мне нужны деньги.

Взволнованный топ голоса и эти слова остались в памяти Рюэля. Он слышал, кроме того, как служанка сказала: «Тcс!» Они прошли дальше, и он ничего больше не слышал. Обернувшись, он увидел, что Везермилль о чем-то очень горячо говорит. А говорил он под влиянием овладевшего им вдруг безумного порыва.

— Вы угадали это, Елена, только вы.

Он два раза продал свой патент: во Франции и потом в Англии, месяц назад. Он получил большую сумму, но вынужден был все выплатить своим кредиторам. Он надеялся возвратить деньги после нового изобретения.

— Но, Елена, я уже сказал вам, — продолжал он, — у меня есть совесть. — А когда она улыбнулась, он пояснил: Я говорю о научной совести. В новом изобретении есть изъян. Он может быть устранен; я знаю это, но пока не вижу, как это сделать. Я обязан устранить его. Вот о чем я думал, когда сказал, что у меня есть совесть.

Елена Вокье снисходительно улыбнулась. Мужчины порядочные чудаки. Вещи, решительно ничего не значащие, беспокоят их и ставят в такое затруднение, что они проводят бессонные ночи. Впрочем, не стоит возражать, раз эта странная логика может способствовать успеху ее замысла.

— И нашлись люди, которые узнали, что вы дважды продали ваши права, — сказала она сочувственным тоном. — Как жалко, сударь!

— Об этом узнали в Англии, — ответил он.

— И, конечно, были недовольны?

— Мне угрожают, — сказал Везермилль. — Они дали мне месяц отсрочки для уплаты. В противном случае грозят бесчестьем и тюрьмой.

Елена Вокье продолжала спокойно идти. Ни на ее лице, ни в голосе не заметно было ни малейшего следа той невыразимой радости, которую она испытывала.

— Не желаете ли, сударь, встретиться со мной завтра в Женеве? — сказала она, называя ему небольшое кафе на одной из улиц.

Они подходили в это время к вилле, и поэтому она поспешила вперед. Везермилль повернул назад. Он искал счастья за карточным столом и проигрался, а ему нужны были деньги.

На следующий день он отправился в Женеву и был представлен Адели Тасе и Ипполиту.

— Это мои верные друзья, — сказала Елена Вокье Везермиллю, который не почувствовал особого доверия к молодому человеку с большими ушами и накладными волосами.

Семья Тасе состояла из Адели, ее мужа и Жанны, ее матери, которые были профессиональными преступниками. Они наняли дом в Женеве с намерением совершать грабежи в больших виллах на берегу озера. Описание драгоценностей госпожи Доврей, напечатанное в одной из женевских газет, привлекло Адель Тасе в Экс-ле-Бэн. Она сделала попытку использовать служанку госпожи Доврей и нашла в ней не орудие, а искусного руководителя.

В этот июльский вечер, сидя в маленьком кафе, Елена Вокье поучала своих сообщников так спокойно и методично, как будто предлагала им совершить самое обыкновенное дело. После этого Везермилль, который мог, не внушая никому подозрений, служить посредником между заговорщиками, приезжал в Женеву, изменив цвет волос и наклеив фальшивые усы, чтобы сделать последние распоряжения. На суде он упорно утверждал, что на этих встречах ни разу не было разговора об убийстве.

— Разумеется, — сказал судья, саркастически улыбаясь. — Все приличные люди отличаются сдержанностью. Что нужно, всегда ясно и так.

Однако трудно предположить, что убийство не являлось темой их разговоров, потому что… Но посмотрим, однако, что произошло потом.

В последнюю пятницу перед днем, когда было совершено преступление, госпожа Доврей и Целия обедали в «Павильоне цветов». Когда они пили кофе, к ним присоединился Гарри Везермилль. Потом все трое отправились в игорный зал, но здесь их разлучила толпа.

Гарри Везермилль был очень внимателен к Целии, как и подобает всякому поклоннику, а потому прошло несколько минут, прежде чем девушка заметила отсутствие госпожи Доврей.

— Найти ее нетрудно, — сказал Гарри.

— Разумеется, — ответила Целия.

— К тому же это не к спеху, — засмеялся Везермилль. — Быть может, она специально оставила нас вдвоем.

Целия улыбнулась.

Целый вечер не отходил от нее Везермилль. Немного позже они увидели госпожу Доврей и Адель Тасе. Те о чем-то разговаривали между собой.

— О! Вот и госпожа Доврей! — воскликнула Целия, делая шаг по направлению к ним. Везермилль удержал ее.

— Она, по-видимому, очень занята, — сказал он.

Госпожа Доврей с большим оживлением говорила о чем-то, причем ожерелье так и сверкало у нее на шее. Она подняла голову, увидела Целию и, приветливо кивнув ей, указала на нее своей собеседнице. Адель Тасе с любопытством взглянула на Целию и улыбнулась от удовольствия. Ничто в наружности девушки не указывало на то, что ее следует бояться. Изящество и нежность ее служили, напротив, ручательством того, что с нею легко будет справиться.

— Сами видите, что госпоже Доврей не до вас, — сказал Гарри Везермилль. — Пойдем-ка лучше поиграем.

Прошел целый час, прежде чем Целия встала из-за игорного стола и отправилась на поиски госпожи Доврей. Она нашла ее по-прежнему разговаривавшей с Адель Тасе. Увидя ее, госпожа Доврей сейчас же встала.

— Вы кончили, милочка, можем ехать? — спросила она и обратившись к Адель Тасе, представила их друг другу.

Госпожа Доврей и Целия вышли из зала и направились к выходу.

Крайне чувствительная и восприимчивая от природы, Целия была очень огорчена. Ее необычайной чуткости и был главным образом обязан своим успехом «Великий Фортинбрас». Она была одарена, кроме того, удивительной наблюдательностью. Но выводов и заключений она не делала, основываясь только на чувствах. Так и теперь — хотя не было сказано ни одного слова она сразу почувствовала, что госпожа Доврей сильно возбуждена, даже встревожена, и пришла в ужас, представив себе причину такого возбуждения.

Когда они сели в машину и отправились домой, она с тревогой спросила:

— Вы встретили вашу старую приятельницу?

— Нет, — ответила госпожа Доврей. — Я только сегодня познакомилась с госпожой Россиньоль. У нее расстегнулся браслет, а я помогла ей застегнуть его. Потом мы разговорились. Она живет в Женеве.

Минуту или две госпожа Доврей молчала, затем повернулась к Целии и заговорила заискивающим тоном:

— Целия, мы говорили о таких вещах!

Девушка сделала нетерпеливое движение: она слишком хорошо знала, о каких вещах могла говорить госпожа Доврей со своей новой приятельницей.

— А она так смеялась. Я не могла вынести этого.

Целия молчала, а госпожа Доврей с благоговейным ужасом продолжала:

— Я рассказала ей о том, что происходит со мной, когда я сижу с Еленой в темноте. Как комната наполняется страшными звуками, как пальцы призраков прикасаются к моему лбу и глазам. А она смеялась. Адель Россиньоль смеялась, Целия! Я рассказала ей о духах, с которыми мы разговариваем. Она не поверила мне. Помните тот вечер, Целия, когда Кастильони явилась старой женщиной и рассказала нам, что она, когда состарилась, потеряла свою красоту и сделалась одинокой, не могла больше жить в большом доме, который был полон мучительных воспоминаний, и наняла маленький домишко, где никто не знал ее. Как она выходила поздно вечером и смотрела полными слез глазами на темные окна, когда-то так ярко блестевшие огнями! Адель Россиньоль не поверила этому. Я рассказала ей, что потом сама читала об этом в мемуарах Кастильони. Адель Россиньоль расхохоталась и сказала, что вы, наверно, читали эти мемуары еще до того, как приступили к сеансу.

На лице Целии мелькнуло сознание своей виновности.

— Она не доверяет вам, Целия! Это рассердило меня, милочка! Она сказала, что все ваши сеансы плутовство. Как она смеялась над вами! Веревки через буфет! Дитя может справиться с этим, а тем более молодая ловкая леди. И все-таки она не могла не согласиться с тем, что вы очень способны. Затем она стала утверждать, будто вы так хитры, что ни за что не согласитесь на присутствие посторонних на ваших сеансах. Я ответила, что вы согласитесь. Я была права, Целия, не правда ли?

И в голосе госпожи Доврей прозвучала робкая мольба.

— На моих сеансах — воскликнула Целия с презрительным смехом. Она действительно не боялась этого, и госпожа Доврей воспрянула духом.

— Вот! — сказала она торжествующим тоном. — Я была уверена в этом. Я так и сказала ей. Мы, Целия, решили с ней устроить сеанс в этот вторник.

Целия поспешно перебила ее.

— Нет! О, нет!

Наступило молчание, потом госпожа Доврей сказала вежливо, но серьезно.

— Вы неблагодарная девушка, Целия!

Целия была огорчена этим упреком.

— О, госпожа Доврей! — воскликнула она. — Не думайте так. Как могу я быть неблагодарной, когда вы так добры ко мне.

— Докажите это, Целия! Я пригласила госпожу Россиньоль приехать во вторник и… — голос госпожи Доврей дрогнул от волнения, — и, может быть, кто знает? Может быть, госпожа Монтеспан явится нам.

Целия в душе своей не сомневалась, что «она» явится. Кто же, кроме нее, будет госпожою Монтеспан? Тем не менее она сказала:

— О, нет! В Эксе такие сеансы не получатся.

В голосе госпожи Доврей послышался ужас, когда она спросила:

— Неужели Адель сказала мне правду?

Целия вздрогнула, госпожа Доврей начинала сомневаться в ней.

— Сердце мое готово разорваться, моя милочка, когда я подумаю… и разорвется, когда я узнаю, что вы обманывали меня, — сказала госпожа Доврей дрожащим от волнения голосом.

Целия закрыла лицо руками. Это было так, она не сомневалась в этом. Госпожа Доврей никогда не простит себе, никогда не простит ей, Целии. Она слишком увлеклась этими сеансами, и неожиданное разочарование неминуемо отравит остаток ее жизни. В ней говорила не одна страсть. Это была ее религия. Целия чувствовала отвращение к возобновлению сеансов. Они были слишком недостойны Гарри Везермилля, ее самой… И вот теперь она вынуждена расплачиваться за свою опрометчивость.

— Целия, — спросила госпожа Доврей, — Адель ошибается? Не правда ли, ошибается?

— Я согласна, чтобы госпожа Россиньоль приехала во вторник, — воскликнула Целия. Госпожа Доврей схватила ее руку и с благодарностью пожала.

— О, благодарю вас! Благодарю! — сказала она. — Посмотрим, как госпожа Россиньоль посмеется вечером. Мы убедим ее, Целия! Ах, я так рада! Нет, она не имеет права смеяться. Обладать способностью призывать людей обратно из загробного мира — чудесный дар!

Целия с отвращением прислушивалась к словам, которые сама так часто произносила в прежнее время. «В последний раз», — сказала она себе. Вся жизнь ее должна скоро измениться… Хотя Гарри Везермилль еще ни слова не сказал ей, она была уверена в этом. Она согласилась дать сеанс в «Розовом павильоне» лишь для того, чтобы сохранить доверие госпожи Доврей. Вернувшись домой, госпожа Доврей все тотчас же рассказала Елене Вокье.

— Нас будет трое. Вы также будете присутствовать на нем, — сказала она.

— Разумеется, сударыня, если вы желаете, — сказала Елена, принимая покорный вид. — Барышню можно посадить в кресло, в нише под аркой, и задернуть портьеры, а вы, ваша приятельница и я сядем у круглого стола.

Да, — сказала Целия, — так будет очень хорошо.

Когда госпожа Доврей бывала особенно довольна Целией, она рано отпускала свою горничную, чтобы дать ей время убрать на ночь волосы молодой девушки. В тот вечер Елена очень быстро пришла в комнату Целии. Причесывая ее, Елена сказала, что Серветацу очень хочется побывать у своих родителей, которые живут в Шамбери.

— Бедняга боится просить отпуск на целый день, — сказала она. — Он недолго служит у госпожи Доврей.

— Она наверняка даст ему отпуск, если он попросит, — ответила Целия, улыбаясь. — Я поговорю с ним завтра.

— Вы очень добры, барышня! — сказала Елена Вокье.

Целия поговорила, как мы уже знаем, с Серветацем, и тот отправился просить отпуск.

— Разумеется, — сразу ответила госпожа Доврей. — Мы можем отпустить вас на день. Елена Вокье поспешила ввернуть свое замечание.

— Не лучше ли будет отпустить его во вторник, когда придет ваша приятельница, сударыня! Вы, наверно, недолго будете кататься в тот вечер.

— Нет конечно! — ответила госпожа Доврей. — Мы все втроем пораньше пообедаем в Эксе и вернемся сейчас же обратно.

— В таком случае я сообщу ему, что завтра он может ехать, — сказала Целия.

Разговор этот происходил в понедельник, когда госпожа Доврей и Целия обедали по своему обыкновению в «Павильоне цветов».

— «Я была в скверном настроении, — ответила Целия, когда следователь попросил объяснить причину ее поведения в саду, свидетелем которого был Рикардо. — Мне становилась все более и более ненавистной мысль о предстоящем сеансе. Я чувствовала, что поступаю нечестно по отношению к Гарри. Нервы мои дошли до крайней степени напряжения. В тот вечер я не могла быть особенно деликатной. Я решила за обедом, что расскажу Гарри всю правду о себе, если только встречу его. Когда же я встретила его, то испугалась. Я знала, как суров он иногда бывает. Я боялась, что потеряю его. Нет, я не могла сказать ему, у меня не хватило мужества. Я поэтому была очень недовольна собой и начала с того, что поссорилась с Гарри. Он был удивлен. Но это было естественно, не так ли? Что было делать при таких обстоятельствах, как не ссориться с человеком, которого любишь! И я поссорилась с ним и наговорила таких вещей, которые должны были оскорбить его. Затем я убежала прочь, несмотря на то, что готова была упасть перед ним и плакать. Я отправилась к игорному столу и сразу проиграла все деньги, за исключением монеты в пять луидоров. Но это не утешило меня. Я убежала в сад, чувствуя себя очень несчастной.

Здесь я вела себя, как ребенок… Но не потеря денег беспокоила меня. Я была уверена, что мы с Гарри наверстаем потерянное, потому что была глупа и воображала, что он хочет жениться на мне. Я так хотела, так страстно хотела, чтобы он попросил моей руки… Но только не в тот вечер. Я чувствовала, что должна покончить со всеми сеансами и обманами прежде, чем сочту себя вправе слушать и отвечать ему. Я условилась с ним, что мы увидимся в среду, а затем отправилась домой вместе с госпожой Доврей.

Утром во вторник пришло письмо от Адели Тасе. Адель приглашала госпожу Доврей и Целию приехать в Аннеси и пообедать там в отеле, а затем вместе вернуться в Экс. Приглашение вполне отвечало желаниям госпожи Доврей, которая весь этот день была в необыкновенно лихорадочном возбуждении.

— Да, нам действительно гораздо лучше пообедать в таком месте, где нет ни шуму, ни толпы и где никто не знает нас, — сказала она, просматривая расписание поездов. — Вот обратный поезд, который приходит в Экс в девять часов вечера. И Серветаца нам не нужно будет лишать отпуска.

— А родители ждут не дождутся его, — прибавила Елена Вокье.

Серветац отправился домой с поездом, отходившим в час пятьдесят минут из Экс-ле-Бэна, а вскоре после этого в Аннеси уехали госпожа Доврей и Целия. В уме бедной женщины неотвязно вертелась мысль, что «она» непременно явится в этот вечер и будет говорить с нею, а молодой девушке страстно хотелось плакать.

«В последний раз, — то и дело повторяла она себе, в последний раз!».

Госпожа Доврей и Целия застали Адель Россиньоль, как звала себя Адель Тасе, в саду отеля Аннеси, где она с нетерпением поджидала их. Это была высокая стройная женщина, одетая, по желанию Елены Вокье и благодаря кошельку последней, в костюм из голубого бархата, который смягчал грубость ее манер и придавал некоторое изящество ее фигуре.

— Это та самая мадемуазель, которая отличается такой ловкостью? — начала Адель с насмешливой улыбкой.

— Ловкостью? — переспросила Целия, пристально всматриваясь в лицо Адели и как бы читая какую-то тайну, скрытую в нем.

И тут она решилась. Уж если затевать игру в последний раз, то надо постараться, чтобы в ней не было ни малейшей ошибки. Ради себя самой, ради спокойствия госпожи Доврей она должна добиться сегодня полного успеха. И она ответила нараспев:

— Кто из нас не бывает ловок под влиянием духа? Каждый повинуется повелениям духа, управляющего им.

— Прекрасно, — сказала Адель с оттенком злобной иронии. — Надеюсь, что сегодня вечером вы увидите нескольких забавных духов, которые проконтролируют вас и появятся перед вами.

— Я не что иное, как живые врата, через которые духи переходят из мира духовного в мир материи, — ответила Целия.

— Верно, — сказала Адель. — Вернемся, однако, к миру осязательному и пойдем обедать.

Они начали обедать в саду, но скоро вынуждены были войти в комнату, так как пошел дождь. Как в саду, так и в отеле Адель Тасе поддерживала все тот же насмешливый и недоверчивый тон. Весь разговор ее был направлен к одной цели: внушить своим собеседницам глубокое убеждение в своем полном и непоколебимом скептицизме, чтобы они потом не считали неестественным, если она будет настаивать на строгой проверке опытов Целии. Дождь перестал, и они вышли пить кофе на террасу отеля. Госпожа Доврей была искренне огорчена разговорами Адели Тасе.

— Нет, Адель, я убеждена в том, что мы заставим вас поверить. Да, заставим! — сказала она.

Адель нашла нужным несколько изменить свой насмешливый тон.

— Я не против того, чтобы поверить, — сказала она, — но не могу. Я наслушалась рассказов о том, как производятся все эти сеансы. Рассказы эти всегда смешили меня. Я не могу переделать себя. Обман здесь так очевиден. Молодая девушка в черном платье из материи, которая не шелестит Платье всегда черное, не потому ли, что черный цвет не виден в темноте? С шарфом или вуалью, из которой девушка, если только она мало-мальски догадлива, может устроить какой угодно головной убор, в туфлях с войлочными подошвами, за широкой ширмой, в темноте. — Адель пожала плечами. — Любой ребенок способен на это.

Целия краснела все больше и больше. Она не смотрела на госпожу Доврей, но тем не менее чувствовала, что глаза той с подозрением устремлены на нее. Но Адель Тасе не хотела остановиться на этом.

— Не такой ли костюм, — спросила она, улыбаясь, — надевает для своих сеансов и Целия?

— Это вы увидите сегодня вечером, — ответила Целия, а госпожа Доврей сурово повторила за ней:

— Да, Адель, вы увидите это вечером. Я сама выберу вам костюм, Целия!

Адель Тасе воспользовалась этим, чтобы заявить, что она предпочла бы для сеанса.

— Что-нибудь светлое со шлейфом, чтобы шумело и шелестело всякий раз, когда мадемуазель Целия сделает движение по комнате! И большую шляпу. Костюм во всяком случае должен быть современный, это даст нам уверенность в том, что мы действительно видим перед собой знатных дам прежних времен и в тех головных уборах, какие они носили тогда, а не мадемуазель Целию, играющую их роль.

— Я поговорю с Еленой, — сказала госпожа Доврей, и Адель Тасе осталась этим довольна.

Ей было известно о существовании нового платья у молодой девушки, и она очень хотела, чтобы та надела его в этот вечер.

— Если Целия будет в нем, рассуждала она, легко будет убедить всех, кто Целия надела его, ожидая в этот вечер своего возлюбленного; к тому же непременную принадлежность этого костюма составляли атласные туфельки, только что полученные от башмачника в Эксе; они должны были оставить на мягкой почве точно такие же следы, как и серые шведские туфли, которые были в данный момент на ногах молодой девушки. Предосторожности госпожи Россиньоль не слишком смущали Целию. Ей придется быть несколько более осторожной, и госпожа Монтеспан явится на зов госпожи Доврей немного позже других умерших дам прошлых времен. Вот и все.

— Я надену все, что вам угодно, — сказала она, улыбаясь. — Я желаю только, чтобы госпожа Россиньоль была довольна.

— Я и буду довольна, ответила Адель, — если… — Она с тревогой наклонилась вперед. Она дошла до самого важного пункта, нужного для удачного исполнения плана Елены Вокье. — Если согласитесь, чтобы мы связали вам руки и ноги и крепко привязали к стулу. Такие путы употреблялись обычно при опытах, о которых я читала.

— Разумеется, позволю, — равнодушным тоном ответила Целия, а госпожа Доврей с восторгом прибавила:

— Ах! Сегодня вечером вы непременно уверуете во все эти чудесные вещи.

Адель Тасе откинулась назад, издав вздох облегчения.

— В таком случае нам необходимо купить веревку в Экс-ле-Бэне.

Эта предосторожность нисколько не встревожила Целию. Мало можно было найти таких узлов, которые ее маленькие ручки и гибкие пальцы не в состоянии были бы развязать. Мужчины, которые могли бы завязать такие узлы, которые она не смогла бы развязать, чувствовали себя неловко и боялись стягивать слишком сильно ее белые ручки. Женщины же, которым недоступны чувства подобного рода, не умеют хорошо завязывать узлы.

Было уже около восьми часов. Дождя не было.

— Пора ехать, — сказала госпожа Доврей.

Все тотчас же встали и отправились на станцию, где взяли билеты на поезд. Дождь пошел снова, но перестал незадолго до девяти часов, когда поезд прибыл в Экс.

— Возьмем кэб, — сказала госпожа Доврей, — это сэкономит нам время.

— Прогуляться гораздо полезнее, — ответила Адель, поспешно переходя с освещенной станции в темную аллею и поджидая там своих спутниц. — Сейчас ровно девять. Мой приятель обещал приехать на машине в «Розовый павильон» часов в одиннадцать и отвезти меня в Женеву.

Все трое отправились в гору. Госпожа Доврей, как женщина тучная, поднималась очень медленно, а Целия приноравливалась к ее шагу. Им казалось вполне естественным, что Адель шла впереди, хотя встречавшиеся с ними прохожие не считали ее принадлежащей к их компании. На углу улицы Казино Адель подождала их.

— Мадемуазель Целия может купить веревку в этой лавке, — сказала она, указывая на лавку Корвели. — Мы с госпожой Доврей пойдем вперед, а вы, как более молодая, легко догоните нас.

Целия вошла в лавку, купила веревку и догнала госпожу Доврей прежде, чем она дошла до виллы.

— Где госпожа Россиньоль? — спросила она.

— Ушла вперед, — ответила госпожа Доврей.

Они не встретили никого из знакомых, хотя мимо них прошел человек, который узнал их, как это показывал потом Перрише. Они догнали Адель, поджидавшую их на углу улицы.

— Уже близко, кажется, и «Розовый павильон»? — спросила она.

— Минута ходьбы, и мы там.

Они вошли в сад, закрыли ворота и направились к вилле. Окна и стеклянные двери, а также решетчатые ставни оказались закрытыми. В передней горел свет.

— Елена ждет нас, — сказала госпожа Доврей, увидев, что дверь главного подъезда открыта и в передней стоит Елена Вокье.

Все трое прошли прямо в маленькую гостиную, где уже был зажжен свет, а в камине горел огонь. Целия недовольно взглянула на камин и поспешно закрыла его экраном.

— Я хорошо понимаю, с какой целью вы это делаете, — сказала Адель Россиньоль. Но госпожа Доврей поспешила на помощь девушке.

— Она права, Адель! Свет представляет великую преграду между нами и духовным миром, — сказала она торжественным тоном.

Тем временем Елена Вокье закрыла парадную дверь на замок. До сих пор она боялась, что какой-нибудь неожиданный случай помешает в самую последнюю минуту исполнению ее плана. Теперь все страхи прошли. Жертвы находились на вилле. Она все еще продолжала стоять в передней, когда госпожа Доврей нетерпеливо позвала ее.

— Елена! Елена!

В гостиной, насколько могла припомнить Целия, было совсем тихо, когда вошла Елена с улыбкой на лице. Адель Россиньоль снимала шляпу и перчатки, а госпожа Доврей с некоторым раздражением сказала Целии:

— Мы приготовим комнату, милочка, пока Елена помогает вам одеваться. Мы все быстро устроим.

Когда Целия бежала по лестнице, она слышала, как госпожа Доврей спорила со своей служанкой, какое платье приготовить для сеанса. Ей было жарко, и она на скорую руку приняла ванну.

Выйдя из ванны, она увидела, что для нее приготовлено бледно- зеленое вечернее платье, которое она менее всего хотела бы надеть. Но она не смела отказаться от него, она должна была устранить всякие подозрения. Целия вспомнила впоследствии две-три подробности, которые в то время прошли мимо ее внимания. Во-первых, когда Елена убирала ее волосы, она взглянула на ее лицо, отражавшееся в зеркале, и заметила на нем странную злобную улыбку, которая исчезла в ту же секунду, когда глаза их встретились. Во-вторых, Елена в тот вечер делала все необыкновенно медленно и была крайне капризна. Ничто не нравилось ей: ни очертания складок на юбке, ни складочки на кушаке, ни прическа.

— Живей, Елена, — сказала Целия. — Вы знаете, что госпожа Доврей не любит ждать. Вы одеваете меня точно для встречи с возлюбленным, — прибавила она, краснея и улыбаясь своему отражению в зеркале.

На лице Елены Вокье появилось странное выражение, ибо это были те самые слова, которых ей так хотелось добиться от Целии.

— Слушаю, барышня, — сказала она.

В ту же минуту снизу послышался резкий и недовольный голос госпожи Доврей.

— Целия! Целия!

— Скорее, Елена — торопила Целия.

Она сама с нетерпением ждала, когда начнется и кончится сеанс.

Но Елена не спешила. Чем больше сердилась госпожа Доврей, чем больше теряла терпение Целия, тем меньше была вероятность, что Целия откажется от тех опытов, которые собиралась устроить Адель. Но это было еще не все. Елена испытывала какое-то до утонченности злобное чувство, стараясь выставить в наилучшем виде присущую ее жертве миловидность. Ей хотелось, чтобы лицо Целии, гибкая шея, белые плечи, стройная фигура выделялись ярче, чем когда-либо раньше.

Снова послышался нетерпеливый голос.

— Целия! Целия!

Целия вскочила со стула, сделала шаг к дверям и остановилась.

Шелест длинного атласного платья мог выдать ее. Она подобрала платье и сделала еще два шага, но даже и так шелест был слышен.

— Я должна быть очень осторожна. Вы поможете мне, Елена?

— Разумеется, барышня! В гостиной я буду сидеть у выключателя. Если наша посетительница вздумает провести какие-нибудь трудные опыты, я найду средство помочь вам, — сказала Елена Вокье, подавая Целии пару белых перчаток.

— Я не надену их, — сказала Целия.

— Госпожа Доврей приказала подать их вам, — ответила Елена.

Целия взяла перчатки, тюлевый шарф и поспешно сбежала вниз по лестнице. Елена Вокье подошла к дверям и с лихорадочным волнением стала прислушиваться к тому, что говорила госпожа Доврей.

— Мы потеряли терпение, ожидая вас, Целия! Вас не было целый век.

Елена Вокье беззвучно засмеялась и, вынув белый плащ Целии, погасила свет и спустилась в переднюю. Она повесила плащ прямо за дверью гостиной, куда она вошла, погасив и здесь свет. В гостиной все уже было готово.

Елена Вокье изнутри заперла дверь гостиной на ключ и положила его на камин, как всегда делала во время сеансов. Портьеры перед нишей в арке напротив стеклянной двери были спущены так, чтобы их можно было сразу задвинуть. Внутри ниши, у одной из колонн, поддерживающих арку, стоял стул, взятый из передней; задние ножки его были крепко привязаны к колонне, чтобы его нельзя было сдвинуть с места. Вокруг стояли три стула. Госпожа Доврей с нетерпением ждала начала сеанса. Целия стояла и безучастно смотрела на все, что делалось вокруг, и никого не видела.

Адель смотрела на нее и злобно улыбалась.

— Я вижу, — сказала она, — что вы в превосходном настроении, вполне подходящем для проведения самых сложных опытов. — Лучше, я думаю, — продолжала она, обращаясь к госпоже Доврей, — чтобы мадемуазель Целия надела белые перчатки. Ей несравненно труднее будет развязать веревки, если она пожелает это сделать.

Целия была вынуждена молчать. Не согласись она на это, и в голове госпожи Доврей родится страшное подозрение. Она медленно и с печальным выражением на лице надела их, разгладила на локтях и застегнула. Нелегкая задача стояла перед ней — освободить свои руки с помощью пальцев, затянутых в перчатки. Но выбора не было. Адель Россиньоль с иронической улыбкой наблюдала за ней. Госпожа Доврей торопила ее. Повинуясь приказанию, девушка приподняла юбку и показала маленькую ножку в бледно-зеленых шелковых чулках и атласных туфлях на высоких каблуках. Адель осталась довольна.

Она взяла веревку.

— С чего же мы начнем? — спросила она. — Попрошу вас прежде всего заложить руки за спину.

Целия повернулась к ней спиной и заложила руки назад.

В своем зеленом шелковом платье, с белыми обнаженными руками и плечами, гибкой шеей, поддерживающей прелестную головку с роскошными волосами, которые украшала большая бледно-зеленая шляпа, она была живым олицетворением красоты и грации. Ей легко было бы справиться сегодня со своей задачей, будь здесь мужчины вместо женщин. А присутствующие здесь женщины заботились только о собственных интересах: госпожа Доврей жаждала сеанса, Адель Тасе и Елена Вокье удачного исполнения своего плана.

Целия сжала кулаки с целью сделать более крепкими мускулы рук, чтобы они могли противостоять давлению веревки. Адель спокойно разжала их и сложила ладонь к ладони. Целия вдруг почувствовала тревогу. Но не поступок Адели так взволновал Целию. Дело в том, что она была необыкновенно восприимчива к различным впечатлениям, а потому достаточно было одного прикосновения, чтобы она почувствовала смутный отзвук мыслей лица, прикоснувшегося к ней. Торопливые движения крепких рук Адели и прикосновение их произвели на нее неопределенное, но крайне неприятное впечатление.

— Прошу держать руки именно так, — сказала Адель, — и вытянуть пальцы.

В следующую минуту Целия прикусила губы, чтобы не вскрикнуть. Адель два раза обмотала кисти рук тонкой веревкой, крепко стянула ее и связала замысловатым узлом.

В первую минуту Целия была довольна, что надела перчатки, но затем она пожалела, что они на ней. Освободить руки было бы трудно даже и без них, а с ними — и подавно.

— Прошу извинить, если делаю больно, — сказала Адель, стягивая веревкой большие пальцы и мизинцы девушки.

Целия начала понимать, что попала в искусные руки.

Адель провела веревку выше, обмотала ее вокруг локтей и стянула их.

Неприятное чувство, овладевшее Целией, усиливалось с каждой минутой.

Она сделала невольное движение и сразу растянула веревку.

— Мадемуазель Целия противится моим опытам, — сказала Адель и, повернувшись к госпоже Доврей, засмеялась. — Я, впрочем, не удивляюсь этому.

Целия увидела на взволнованном лице госпожи Доврей выражение искреннего сожаления.

— Вы боитесь, Целия? — спросила она. В голосе ее слышались гнев, угроза, но надо всем этим преобладал страх, страх, что все ее иллюзии исчезнут.

Целия смутилась. Эта безумная вера, эти сеансы только и скрашивали собою жизнь госпожи Доврей. Пусть же госпожа Доврей хранит воспоминания о них.

— Нет, — сказала она, — я не боюсь, — и с этой минуты больше не двигалась.

Локти ее стянули назад и крепко связали. Она была уверена, что не в состоянии будет освободить их. С отчаянием взглянула она на Елену Вокье, и тут ей блеснул маленький луч надежды. Елена Вокье взглянула на нее и улыбнулась, как бы стараясь успокоить. Она точно хотела сказать: «Я помогу вам».

Здесь Адель, желая еще более укрепить веревку, повернула Целию к себе так бесцеремонно, как какую-нибудь куклу, провела веревку под ее руками, обвила вокруг талии и завязала узлом.

— Ну-с, Целия, — сказала Адель. Лицо ее раскраснелось, движения сделались быстры и порывисты.

Неприятное чувство Целии перешло в ужас. Она могла бы сказать те же слова, какие Гано произнес на следующий день в этой же самой комнате: «Здесь есть нечто, чего я не понимаю». Прикосновение рук Адели сообщало ей ощущение чего-то, что наполняло ее чувством смутной тревоги.

— Ну-с! — сказала Адель.

Она взяла девушку за плечи и вывела на середину комнаты, затем повернула спиной к нише, лицом к зеркалу, где она была всем хорошо видна.

— Ну-с, Целия, — попытайтесь освободить ваши руки, — иронически предложила она. Руки в белых перчатках зашевелились и беспомощно замерли.

— Ах, Адель, вы будете сегодня довольны, — воскликнула госпожа Доврей с увлечением.

Несмотря, однако, на оживление последней, в тоне ее слышалось сомнение и подозрение. В душе Целии по-прежнему зрело отчаянное решение.

«Я должна сегодня добиться успеха, — говорила она себе, — должна!»

Адель Россиньоль стала на колени позади нее. Она тщательно подобрала юбку девушки, чтобы видны были ее ноги и икры, затем подхватила длинный шлейф и обернула его несколько раз вокруг ног девушки до самых колен, привязав его здесь веревкой.

— Можете ли вы ходить, Целия? — спросила она, поднимаясь с колен. — Попробуйте. При помощи Елены Вокье, которая поддерживала ее, Целия сделала небольшой шаг вперед, чувствуя себя в необыкновенно смешном положении. Но из присутствующих никто, однако, и не думал смеяться. Госпожа Доврей относилась к этому так серьезно, как к какому-нибудь торжественному церемониалу. Все внимание Адели было сосредоточено на том, чтобы по возможности лучше завязать узлы. Елена Вокье, как хорошая служанка, знала свое место, а потому не могла позволить себе смеяться над молодой госпожой, в каком бы смешном положении она ни находилась.

— Теперь, — сказала Адель, — нам остается связать хорошенько ножки, и мы будем готовы к посещению госпожи Монтеспан.

Голос ее отзывался жестокостью. Целия почувствовала, что в этой женщине проснулся зверь, и ее охватил страх. Напрасно повторяла она себе: «Я должна сегодня добиться успеха». Она инстинктивно понимала, что здесь, в этой комнате, есть лицо более сильное, чем она, которое, оказывая влияние на других, обрекает ее на погибель.

Ее усадили на стул. Адель обвязала веревкой ее ноги. У нее хотели отнять последний остаток свободы. Она вскочила, или, вернее, хотела вскочить, но Елена ласково удержала ее на стуле и шепнула:

— Не показывайте, что вы боитесь. Госпожа Доврей следит за вами.

Адель Россиньоль окинула взглядом девушку и кивнула головой в знак удовлетворения. Она не питала злобы к Целии. К счастью, она не знала еще тогда, что Гарри Везермилль ухаживал за Целией. Целия была только одним из участников опасной игры, которого удалось привести в желанное положение полной беспомощности. И она была довольна.

— Целия, — сказала она, улыбаясь, — вы так желали, чтобы я поверила. Вот вам случай добиться этого.

Случай! Ах, она была так беспомощна. Она слишком хорошо знала, что никогда не освободится от веревок без помощи Елены. Она потерпит неудачу, жалкую и постыдную неудачу.

— Не я, а госпожа Доврей желала того, чтобы вы поверили, — пролепетала она.

Адель Россиньоль вдруг засмеялась. Смех ее звучал грубо и жестко. Смутная тревога Целии перешла во вполне определенный ужас. Неведомый магнетический ток принес ей серьезное предвестие какой-то опасности. Ей сразу показалось, что воздух вокруг нее полон таинственных угроз. Она взглянула на Адель. Не от нее ли исходят они? И ужас в душе ее ответил: «Да». Но она ошиблась. Самой сильной личностью в этой комнате была не Адель Россиньоль, а Елена Вокье, которая держала ее на руках, как ребенка.

Что касается опасности, то теперь она осознала ее вполне ясно и определенно, но, увы, слишком поздно. Напрасно барахталась она. Она была беспомощна. С истерическим воплем крикнула она своей покровительнице:

— Госпожа Доврей! Госпожа Доврей! Здесь есть что-то, кто-то. Против вас злой умысел! Я чувствую это!

На лице старухи появилось странное выражение, но не тревоги, а необычайного облегчения. Искренний крик Целии вернул ее доверие к ней.

— Кто-то… имеет злой умысел — прошептала она, дрожа от волнения.

— Барышня находится уже под властью духа, — сказала Елена, пользуясь выражением, которое она слышала от Целии.

Адель Россиньоль злобно оскалила зубы. Усмешка эта выдала ее.

Она принадлежала к подонкам общества.

Елена Вокье шепнула Целии:

— Тише, барышня! Я помогу вам.

Вокье отнесла девушку в нишу и посадила на стул. Адель с помощью длинной веревки привязала ее за руки и за талию к колонне, а ноги к перекладине стула таким образом, чтобы они не касались пола.

— Теперь мы можем быть уверены, услышав стук, что это действительно стучат духи, а не пятки, — сказала она. — Да, я довольна. — И прибавила, улыбаясь: — Ей можно даже шарф вернуть.

Она взяла белый тюлевый шарф, который Целия принесла с собой, и набросила ей на плечи.

— Погодите! — шепнула Елена Вокье на ухо Целии.

К веревке вокруг пояса Целии Адель прикрепила другую длинную веревку.

— Я наступлю ногой на второй ее конец, — сказала она, — когда погаснет свет, я сразу же почувствую, если вы попытаетесь развязать веревки.

Все три женщины вышли из ниши. Тяжелые портьеры сдвинулись и закрыли отверстие, оставив Целию в темноте. Бедная девушка попыталась освободить руки. Но она только порезала себе кисти. Это будет последний сеанс. Он должен кончиться успешно. От успеха его зависит в равной степени благополучие госпожи Доврей и ее собственное. Потерпи она неудачу, ее сегодня же вытолкают за дверь. Известие о ее обманах разнесется по всему Эксу. А она ничего не сказала Гарри. Все это он услышит от других. Он никогда не простит ей. Мысль об этом кольнула ее. Вернуться к прежней бедной жизни и снова начать голодать и жить одиноко было уже достаточно жестоко, но вернуться к ней с тяжким бременем сознания того, что Гарри Везермилль презирает ее, в чем бедная девушка была глубоко уверена… Нет, это невозможно. Имей она вчера мужество сказать ему все, он простил бы ее, простил бы, разумеется! Слезы брызнули у нее из глаз и потекли по щекам. Что с нею будет теперь? Веревки на руках и на ногах мучили ее. И она боялась, да, отчаянно боялась разоблачения. Госпожа Доврей относилась к ней, как к дочери, и в благодарность за это она должна будет потерять веру, составлявшую главную страсть ее жизни.

— Займем места вокруг стола, — услышала она голос госпожи Доврей. — Елена, садитесь там, где выключатель. Погасите свет.

На это Елена ответила шепотом, который достиг ушей Целии и пробудил в ней надежду.

— Погодите! Я пойду посмотрю, что она делает.

Портьеры раскрылись, и к девушке подошла Елена Вокье.

Целия удержала слезы и улыбнулась ей с благодарностью.

— Что надо сделать? — спросила Елена так тихо, что только по движению губ можно было понять значение ее вопроса.

Целия подняла голову, собираясь ответить.

И тут случилось нечто, не понятное для нее. Не успела она открыть рот, как Елена поспешно сунула ей платок между зубами и, сняв шарф с ее плеч туго обмотала его два раза вокруг лица, чтобы закрыть рот, а концы его связала на затылке под самыми полями шляпы. Целия пробовала крикнуть, но не могла издать ни единого звука. Она смотрела на Елену удивленными, полными ужаса глазами. Елена кивнула ей головой, и на лице ее мелькнула злобная и довольная улыбка. Тут только Целия поняла, сколько ненависти и злобы накопилось в сердце женщины, которую она невольно устранила своим появлением. Елена Вокье жаждала разоблачить ее сегодня вечером, Целия не сомневалась в этом. Так, по крайней мере, объяснила она себе эту измену; но, поверив этому, она поверила и другому, поверила тому, что ей грозит какая-то ужасная опасность.

— Елена! — крикнула госпожа Доврей. — Что вы там делаете?

Служанка скользнула обратно в комнату.

— Барышня не двинулась с места, — сказала она.

Целия слышала, как все три женщины заняли места у круглого стола.

— Вы готовы, барышня? — спросила Елена, и тут Целия услышала, как щелкнул выключатель. В гостиной стало совсем темно.

Ах, если бы не перчатки, — думала Целия, она смогла бы освободить пальцы и руки от веревок. Но сейчас она была беспомощна и могла только ждать, пока собравшимся надоест сидеть, и они придут к ней. Она закрыла глаза, ломая голову над тем, как объяснить свою неудачу. Нет, для нее все кончено.

Она открыла глаза и удивилась. В нише было теперь гораздо светлее, чем в тот миг, когда она закрыла их. Глаза ее, надо полагать, привыкли к темноте… Но нет, она не должна была бы так ясно видеть белую колонну напротив. Она повернула голову к стеклянной двери и все поняла. Деревянные решетчатые двери снаружи были теперь не совсем плотно прикрыты. Щель пропускала полосу сероватого света. Целия услышала, что женщины шепчутся в гостиной, и стала прислушиваться.

— Вы ничего не слышите?

— Нет.

— Не рука ли притронулась сейчас ко мне?

— Нет.

— Подождем.

Снова наступило молчание, и в ту же минуту в нише стало еще светлее. Целия повернула голову и взглянула на дверь. Щель стала больше и пропускала более широкую полосу сумеречного света. И в то время, как она смотрела, щель расширялась и расширялась, а дверь медленно отходила назад, причем двигалась беззвучно.

Целия со смертельным ужасом следила за увеличивающейся полосой света. Странно, что она не слышала шелеста ветра в саду. Почему так бесшумно открывается деревянная дверь? Она почти начинала верить, что духи… И вдруг в нише снова стемнело. Сердце Целии забилось и затрепетало в груди. К стеклу дверей прислонилось что-то темное… Человек. Он появился так же бесшумно и неожиданно, как всякий призрак. Он закрывал собою свет и стоял, прижав лицо к стеклу и заглядывая в нишу. Ужас ошеломил ее на минуту, затем она с отчаянием принялась рвать свои путы. Мысли о неудаче, позоре, потере места сразу улетучились из ее головы. Три бедные беззащитные женщины (так думала она) сидят в темной гостиной, ничего не подозревая. В нескольких шагах от них смотрит в дверь человек, вор. И она не может предупредить их. Однако Адель Россиньоль хорошо сделала свое дело. Руки ее, туловище, ноги — все было крепко привязано. Только повязка на губах ослабла.

Человек взялся за ручку двери и тихо открыл ее. Оказалось, что и эта дверь так же беспечно оставлена незапертой. Человек бесшумно перешагнул через порог и вошел в комнату. И тут страх ее за себя моментально прошел, остался страх за женщин, сидевших в темной гостиной. Он не заметил ее. Она еще сильнее прижалась к колонне. Он, может быть, не увидит ее. Глаза его не так привыкли к темноте, как у нее. Он, может быть, пройдет мимо… Если только не заденет за платье.

Но тут страх ее настолько неожиданно сменился радостью, что она почувствовала слабость и почти потеряла сознание. Она увидела, кто был этот неожиданный посетитель. Войдя в нишу, он повернулся, и при тусклом сумрачном свете, падавшем на его лицо, она сразу узнала черты своего возлюбленного — Гарри Везермилля. Теперь она хотела привлечь к себе его взгляд, теперь она не боялась, что он увидит ее.

И вдруг он направился прямо к ней и, остановившись напротив, посмотрел ей прямо в глаза. Но не вскрикнул, не выказал никакого удивления. Целия ничего не понимала. Лицо его было снова в тени, и она не могла видеть его. Он был, конечно, удивлен, поражен. Но… но… он стоял так, как будто ожидал найти ее здесь и именно в таком беспомощном состоянии. Это было абсурдно, конечно, а между тем он, по-видимому, ничего не видел особенного в том, что она находится в таком положении. Он даже руки не поднял, чтобы освободить ее. Дрожь пробежала у нее по телу. Но в следующую минуту он поднял руку, и кровь снова прилила к ее сердцу. Все потому, конечно, что она сидит в темноте. Он только теперь заметил ее. Рука его прикоснулась к повязке на губах… Он искал узел под широкими полями шляпы, на затылке. Нашел его. Она будет свободна через минуту. Она держала голову неподвижно и… почему он так долго? — спрашивала она себя. О, это невозможно. Сердце ее готово было остановиться… Она поняла, что это не только возможно, это на самом деле происходит. Он стянул крепче шарф, вместо того, чтобы развязать его. Складки шарфа еще крепче прижали ее губы. В отчаянии завертела она головой, пытаясь освободить ее. Он крепко прижал ее лицо к себе и до конца затянул узел. К своему ужасу она заметила, что на нем надеты такие же перчатки, как у воров. Затем руки его скользнули к ее рукам и ощупали веревку у самой кисти. Все движения его были до ужаса продуманы. Целия даже в эту минуту, даже в его присутствии почувствовала вдруг то же самое ощущение, какое испытала недавно в гостиной. Ни Адель, ни этот… этот чужой ей человек не смотрели на нее, как на человеческое существо. Она была объектом в их игре, и им не было никакого дела ни до ее ужаса, ни до ее страданий, ни до ее красоты. Затем он отвязал от ее пояса длинную веревку, которая тянулась под портьерами, дернул ее и подал тем самым сигнал Адели Россиньоль.

Весь скептицизм Адели Россиньоль и ее предосторожности, принятые против обмана, были лишь прикрытием, позволившим ей устранить с дороги девушку, не возбудив в ней ни малейшего подозрения. Елена Вокье также участвовала в заговоре. Доказательством этого служил платок во рту Целии. Как бы в подтверждение этих размышлений Целия услышала голос Адели Россиньоль, которая отреагировала на сигнал. — Готовы ли мы? Елена, держите вы левую руку госпожи Доврей?

— Да, — ответила Елена.

— А я держу правую. Дайте мне вашу руку, мы составим цепь вокруг стола.

Целия ясно представила себе, как они сидят вокруг стола в темноте; госпожа Доврей между двумя женщинами, которые крепко держат ее. А она не может предупредить ее.

Везермилль бесшумно закрыл деревянные двери. Сумеречный свет исчез, и в нише снова стало темно. Слабое дуновение ветра долетело до лица Целии, и она поняла, что человек откинул портьеру и скользнул в комнату. От ужаса Целия едва не лишилась чувств. Ее возлюбленный тоже участвовал в заговоре. Он был сообщником Адели Россиньоль и Елены Вокье. Кровь шумела у нее в ушах и стучала в висках. Перед глазами среди непроглядной тьмы мелькали искры. Она готова была упасть в обморок. Тишина комнаты нарушилась вдруг звуками тамбурина. И затем она услышала голос госпожи Доврей.

Кровь застыла у нее в жилах от слов, которые она услышала.

Госпожа Доврей тихим, исполненным благоговения голосом сказала:

— Здесь в комнате присутствует дух.

Целия с ужасом прислушивалась к тому, как бедная женщина повторяла выражения, которым научилась от нее.

— Я хочу говорить с ним, — продолжала госпожа Доврей и, возвысив несколько голос, спросила: — Кто ты, пришедший к нам из мира призраков?

Целия знала, что Везермилль бесшумно крадется к тому месту, откуда слышался голос.

— Отвечай! — продолжала госпожа Доврей. Вслед за этим она слегка вскрикнула. Это был крик восторга. — Пальцы притрагиваются к моему лбу, теперь к моей щеке, к моей шее.

И голос ее смолк. Слышался только сухой сдавленный звук и странная возня, да стук подошв о полированный пол. Они убивали ее, убивали старую добрую женщину, молча и в темноте. Напрягая все свои силы, девушка забилась, как животное в западне. Но веревочные путы крепко держали ее. Возня, слышанная ею, сделалась вдруг судорожной и вскоре совсем прекратилась. Послышался голос Везермилля:

— Какой ужас! — сказал он.

Затем послышался голос Елены Вокье. Его легко было узнать. Елена говорила громко и спокойно. Можно было подумать, что ничего особенного не случилось.

— Я зажгу свет, — сказала она.

Сквозь щели в портьерах показался свет. Целия услышала громкий стук по столу, за которым последовало несколько таких же, но более слабых звуков, и, наконец, тяжелое дыхание человека, прерываемое всхлипываниями. В эту минуту с госпожи Доврей стаскивали жемчужное ожерелье, браслеты и кольца. Целии ясно представились пухлые руки несчастной женщины, обремененные бриллиантами. Послышался звон ключей.

— Все, — сказала Елена Вокье.

Надо полагать, что она только что вывернула карманы одежды.

Раздался глухой стук, что-то тяжелое упало на пол. Одна из женщин засмеялась. Это была Елена Вокье.

— Где здесь ключ от шкафа? — спросила Адель.

Елена Вокье ответила:

— Вот.

Целия услышала, как кто-то тяжело упал в кресло. Это был Везермилль. Он сел и закрыл лицо руками.

Елена подошла к нему, положила руку на плечо и грубо встряхнула.

— Идите и возьмите бриллианты из шкафа, — сказала она.

— Вы обещали мне завязать глаза девушке, — крикнул он хриплым голосом.

Елена Вокье засмеялась.

— Обещала? — сказала она. — А для чего?

— Тогда не нужно было бы… — и голос его дрогнул.

— Не нужно было бы? А мы как… Адель и я? Она прекрасно знает, что мы здесь. Ну же, полно, идите и возьмите драгоценности. Ключ от дверей лежит на камине. Пока вы там управитесь, мы здесь вдвоем приготовим малютку.

Она указала на нишу, в голосе ее слышалась презрение.

Шатаясь как пьяный, прошел Везермилль через гостиную и дрожащими руками взял ключ. Целия слышала, как он повернул его в замке, открыл дверь и пошел наверх. Целия откинулась назад, сердце ее замерло. «Приготовим!» Теперь ее очередь. Ее «приготовят». Она не сомневалась в том, какое зловещее значение скрыто в этом невинном слове. В ушах ее еще раз раздавались сухой, сдавленный звук и страшная возня. Все это длилось так долго! Так ужасно долго!

Она слышала, как открыли и опять закрыли двери. К ней приближались чьи-то шаги. Портьеры распахнулись, и две женщины остановились перед ней: Адель Россиньоль и Елена Вокье. Елена держала белый плащ Целии. Они не хотят, следовательно, убивать ее. Хотят только увезти! В душе девушки проснулась надежда.

Несмотря на свои погибшие мечты, она цеплялась за жизнь со всей страстью молодого существа.

Обе женщины стояли и смотрели на нее, и вдруг Адель Россиньоль громко расхохоталась. Вокье подошла к девушке, и Целия подумала, что ее хотят освободить; но с нее только сняли веревки, которыми она была привязана к колонне и стулу.

— Простите, пожалуйста, что я осмелилась смеяться, — сказала вежливо Адель Россиньоль, — но вы сами предложили мне испытать ловкость моих рук. Нет, право, такая красивая девушка, а выглядит так смешно.

Она подняла молодую девушку и, не обращая внимания на сопротивление, понесла в гостиную. Целия окинула взором комнату и увидела, что у окна лежит необычайно тихо и спокойно какая-то фигура. Целия отвернулась. Но фигура была здесь, а женщины, несмотря на это, шутили и смеялись: Адель Россиньоль с лихорадочным возбуждением, Елена Вокье — с наводящей ужас веселостью.

— Прошу, барышня, не слушать, — сказала Елена, подражая жеманным кривляньям лавочниц. — Никогда еще барышня не была так прелестна. Этот стиль последний крик моды… Барышня понимает, конечно, что костюм этот предназначается не для игры на рояле и не для бальной комнаты. Сразу бросается в глаза, что танцевать в нем весьма затруднительно. Не пригоден он и для разговора. Цель его — спокойное размышление. Но я могу уверить барышню, что для молодых хорошеньких девиц, любимиц богатых старушек, это самый подходящий стиль.

Страшная ненависть к Целии, которую эта женщина в течение стольких месяцев скрывала под личиной скромности, с необычайной силой прорвалась теперь наружу. Елена поспешила на помощь Адели Россиньоль. Они повалили девушку на диван вниз лицом.

Лицо Целии попало на подушку в одном конце его, а ноги — на подушку в другом. Елена Вокье с минуту смотрела на нее, злобно улыбаясь; она спешила вознаградить себя за почтительные речи и вынужденное смирение.

— Да-с, лежите теперь спокойно и думайте о себе, глупенькая, — продолжала она. — Было ли благоразумно с вашей стороны являться сюда и соперничать с Еленой Вокье? Не лучше ли было оставаться в лохмотьях и танцевать на Монмартре? Стоило ли гнаться за красивыми платьями и вкусными обедами? Задайте себе эти вопросы, моя красавица!

Она придвинула стул к дивану и села на него.

— Я сейчас расскажу, что мы намерены сделать с вами, барышня! Адель Россиньоль и добрый джентльмен Везермилль увезут вас отсюда. Вы будете очень рады уехать, не правда ли, милочка? Вы любите Везермилля, не так ли? О, они не столь долго будут держать вас у себя, чтобы наскучить. Не бойтесь! Но сюда, барышня, вы больше не вернетесь. Нет! Вы слишком много видели сегодня. Все подумают, что барышня Целия способствовала убийству и ограбила свою благодетельницу. Подозрение падет на кого-нибудь; почему бы не на вас, моя красавица?

Целия не двигалась. Она лежала, стараясь убедить себя, что преступления не было и у стены не лежит это безжизненное тело. И вдруг она услышала, что в комнате наверху передвигают кровать. Обе женщины также услышали это и переглянулись между собой.

— Он, должно быть, уже успел осмотреть шкаф, — сказала Вокье. — Пойдите и посмотрите, что он делает.

Адель Россиньоль поспешно выбежала из комнаты. Не успела она выйти, как Вокье подошла к двери, прислушалась и, осторожно притворив ее, вернулась обратно. Она наклонилась и тщательно осмотрела веревки на руках и ногах девушки.

— Барышня, — сказала она слащавым голосом, который привел девушку в еще больший ужас, чем ее грубые слова, в вашем костюме есть небольшой недостаток, одна вещичка, указывающая на дурной вкус. Прошу извинить бедную служанку за неловкое выражение. Я не упомянула об этом при Адели Россиньоль потому, что она слишком строгий критик, не правда ли? Но мы теперь одни, и я позволю себе указать вам, что эти бриллиантовые серьги, которые выглядывают из-под шарфа, слишком бросаются в глаза, указывая на ваше желание хвастать. Они могут соблазнить воров. Не позволите ли мне снять их, барышня?

Она схватила Целию за шею, приподняла и отодвинула шарф повыше. Целия судорожно, изо всех сил стала вырываться, отталкивая ее от себя, причем у нее вырвался едва слышный, но сердитый возглас. Одна из пряжек ее туфель зацепилась за шелковый чехол подушки и разорвала его. Елена Вокье выпустила Целию из рук. Она вытащила из кармана небольшую алюминиевую бутылочку, ту самую, которую потом Гано взял из спальни в Женеве.

Целия с ужасом взглянула на нее. Она увидела бутылочку и испугалась, не зная еще, что ее ждет. Елена открыла бутылочку и засмеялась.

— Мы сейчас вас немножечко проучим, чтобы вы знали, что толкаться невежливо, — сказала она.

Елена положила руку на спину Целии и, прижав ее к дивану, заговорила совсем другим голосом.

— Смирно, — скомандовала она. — Слышите? Знаете, вы, что — это такое? — продолжала она, поднося бутылочку к лицу Целии. — Это купорос, моя красавица! Пошевелитесь, и я изуродую вам эти белые мягкие плечи. Как вам это понравится?

Дрожь пробежала по телу Целии и, зарывшись лицом в подушку, она лежала, лишь время от времени вздрагивая. Она готова была скорее умереть, чем подвергаться такому ужасу. Целия понимала, что находится на волосок от пытки и уродства. Но она не просила пощады и лежала спокойно, всеми силами стараясь сдерживать дрожь, пробегавшую по ее телу.

— Это было бы прекрасным уроком для вас, барышня! — продолжала Елена. — Надеюсь, вы простите мою смелость. Стоит выплеснуть содержимое бутылочки, и эти красивые атласные плечи…

Она вдруг смолкла и стала прислушиваться. Какой-то звук, раздавшийся снаружи, дал Целии передышку и даже больше, чем передышку. Елена поставила бутылочку на стол. Жадность взяла верх над ненавистью. Она грубо вырвала серьги из ушей девушки и поспешно спрятала их за пазуху, не спуская глаз с дверей. Елена Вокье даже не заметила, как с уха Целии скатилась капля крови и упала на подушку, к которой девушка прижалась лицом. Она едва успела спрятать серьги, как дверь открылась и в комнату влетела Адель Россиньоль.

— В чем дело? — спросила Вокье.

— В шкафу пусто. Мы обыскали всю комнату и ничего не нашли, — крикнула ей Адель.

— Все должно быть в шкафу, — настаивала Елена.

— Нет!

Обе женщины опрометью бросились из комнаты и побежали наверх. Целия, продолжавшая лежать на диване, услышала, как тишина, царившая в доме, сменилась вдруг шумом и смятением. Буря свирепствовала в течение нескольких минут. Наконец все стихло, и она услышала, как сообщники спускаются по лестнице в комнату. Гарри Везермилль истерически смеялся, как человек, потерявший голову.

— И все это из-за ничего! — кричал он чуть не со слезами. — Ничего, кроме ожерелья и горсти колец!

И в припадке безумия он остановился перед трупом убитой и крикнул:

— Где ты их спрятала, отвечай!

— Барышня, наверно, знает, — сказала Елена.

Везермилль поднял голову, дико взглянув на Целию.

— Да, да, — сказал он.

Он более не стыдился девушки и не жалел ее, ведь он ничего не выиграл. Он из-за ничего подставил свою голову под гильотину.

Везермилль подбежал к письменному столу, вырвал из записной книжки пол-листа бумаги, взял карандаш и подошел к дивану.

Передав то и другое Вокье, он отодвинул диван от стены и скользнул за его спинку. Затем он приподнял Целию при помощи Россиньоль и усадил посреди дивана, так что ноги ее были спущены на пол. Он развязал ей руки и пальцы, а Вокье положила ей на колени бумагу и карандаш. Руки ее оставались связанными в локтях, так что она не могла поднять их настолько, чтобы стащить шарф, которым был завязан ее рот. Но карандашом она все-таки могла писать.

— Где она прятала драгоценности? Живей! Возьмите карандаш и пишите, — сказал Везермилль, поддерживая ее левую руку.

Вокье сунула ей карандаш в правую руку, и рука девушки медленно, с трудом стала писать.

«Я не знаю», — написала она.

С громким проклятием вырвал Везермилль бумагу из ее рук, разорвал и бросил на пол.

— Вас принудят ответить, — сказал он.

Лицо его покраснело от бешенства, и он поднял руку, точно собираясь ударить кулаком по лицу. Но рука его замерла в воздухе.

— Вы слышали? — спросил он шепотом.

Все затаили дыхание, и среди ночной тишины до их слуха ясно донесся стук щеколды, затем, немного погодя, еще раз, и еще.

— Ворота, — сказал Везермилль тем же шепотом, и в душе Целии воскресла надежда. Он схватил ее руки и быстро и туго связал у нее за спиной.

Адель Россиньоль села на пол, поставила ноги девушки себе на колени и быстро сдернула с нее туфли.

— Свет! — крикнул Везермилль испуганным голосом.

Елена Вокье сразу погасила свет. Все трое стояли, затаив дыхание и насторожившись. Снаружи на аллее, усыпанной твердым гравием, послышались чьи-то шаги, которые становились все слышнее. Кто-то повернул за угол дома, прошел по аллее под окном этой комнаты. Только бы крикнуть, и она спасена. Она откинула назад голову и попробовала языком вытолкнуть носовой платок. Но Везермилль зажал ей рот рукой. Блеснул какой-то свет, кто-то попробовал отворить ручку двери. Помощь была рядом, помощь и жизнь. Девушка попыталась встать на ноги. Но Адель Россиньоль крепко держала их. Шаги удалились. Целия слышала, как Везермилль, стоявший сзади нее, вздохнул с облегчением. Они оставались в темноте, пока не послышался стук щеколды ворот. Только тогда они зажгли свет.

— Нам пора ехать, — сказал Везермилль.

Все трое засуетились. Уйти скорей и покончить с этим делом стало их главной заботой в данную минуту.

Адель схватила ожерелье и кольца, лежавшие на круглом столике, и положила их в сумочку, висевшую у пояса.

— Ипполит обратит эти вещи в деньги, — сказала она. — Он завтра же примется за дело. Мы подержим девушку до тех пор, пока она не скажет нам, где спрятано все остальное.

— Да, подержите ее, — сказала Елена. — Мы постараемся приехать в Женеву как можно скорее и убедить ее рассказать нам все.

Она мрачно взглянула на девушку.

Целия вздрогнула.

— Да, разумеется, — сказал Везермилль. — Не надо только мучить ее. Она все скажет по собственной воле. Вот увидите. Небольшая отсрочка не повредит нам. Мы не можем вернуться назад и вторично начать поиски. Вы, Елена, отправляйтесь в постель. Я приду сейчас с хлороформом и усыплю вас.

Елена Вокье бросилась наверх. Везермилль взял веревку, которой Целия была привязана к колонне.

— Сейчас иду, — сказал он и, повернувшись, споткнулся о тело госпожи Доврей.

С пронзительным криком отпихнул он его ногой и поспешил к лестнице.

Адель Россиньоль занялась приведением комнаты в порядок. Она вытащила стул из-под ниши и, бросив мимоходом взгляд на свою жертву, отнесла его обратно в переднюю. Она снова надела туфли на ноги Целии. Вдруг часы пробили четверть двенадцатого. Тщательно закупорив бутылочку с купоросом, она положила ее себе в карман и отправилась на кухню, принесла оттуда ключ от сарая, где стояла машина, и надела шляпу и перчатки. В эту минуту вернулся Везермилль. Адель вопросительно взглянула на него.

— Все в порядке, — кивнул он головой. — Я подведу машину к дверям, отвезу вас в Женеву и потом вернусь сюда.

Он осторожно открыл дверь, прислушался и молча побежал по аллее; Адель снова притворила дверь, но не закрыла ее на замок. Она вернулась обратно в комнату и взглянула на Целию как-то нерешительно. И вдруг, к великому удивлению Целии, которая потеряла уже всякую надежду, нерешительность в ее глазах сменилась жалостью. Она поспешно перебежала комнату и встала на колени возле Целии. Быстро, дрожащими руками развязала она веревку, которая придерживала шлейф платья Целии, обернутый вокруг ее колен.

Сначала Целия отшатнулась от нее, опасаясь какой-нибудь новой жестокости. Но она услышала голос Адели, говорившей с раскаянием.

— Я не могу видеть это, — шептала она. — Вы так молоды, слишком молоды, чтобы вас убили!

Слезы покатились по щекам Целии. Выражение ее лица было такое жалкое, молящее.

— Дитя мое, не смотрите так на меня, ради Бога! — сказала Адель, развязывая ноги девушки и согревая их в своих руках.

— Можете вы стоять? — спросила она.

Целия поблагодарила ее движением головы. В конце концов она все же не умрет. Ей это казалось невозможным. Но не успела она еще встать, как послышался шум автомобиля, который остановился у дома.

— Тише! — сказала Адель, становясь так, чтобы прикрыть собой Целию.

Везермилль открыл дверь. Сердце Целии так и запрыгало в груди.

— Я пойду и отопру ворота, — шепнул он. — Готовы вы?

— Да.

Везермилль ушел, оставив дверь открытой. Адель помогла Целии подняться на ноги. Девушка вначале покачнулась, но затем твердо встала на ноги.

— Теперь бегите! — шепнула ей Адель. — Бегите, дитя, ради спасения вашей жизни! Целия не успела подумать, куда бежать. Она хотела только одного скрыться в темноте сада. Перебежав комнату, она перепрыгнула через порог и, бросившись со всех ног вперед, запуталась в юбке, но удержалась на месте. В ту же минуту ее подхватили руки Везермилля.

— Вот и мы, — сказал он дрожащим голосом. — Я уже открыл ворота.

Целия без чувств повисла на его руках.

В гостиной погас свет, и Адель Россиньоль, держа плащ Целии, показалась на пороге стеклянной двери.

— Она упала в обморок, — сказал Везермилль. — Снимите грязь с ее и своих туфель. Я не хочу, чтобы поняли, что машина выезжала из сарая.

Адель исполнила его приказание. Везермилль открыл дверь машины и бросил Целию на сиденье. Адель заняла место напротив нее. Везермилль осторожно прошел по траве и носком сапога постарался затоптать свои следы и следы Адели Россиньоль, не трогая следы Целии.

— Она оставила после себя очень ясные следы, — шепнул он, подходя к машине. — Утром решат, без всякого сомнения, что она вышла по собственной воле.

Он занял место водителя, машина двинулась по аллее и выехала из ворот. На улице он вдруг остановился. Адель Россиньоль в ту же минуту выглянула из окна.

— В чем дело? — спросила она в страшном испуге.

Везермилль указал ей наверх. Он оставил горящую свечу в комнате Елены Вокье.

— Мы не можем вернуться назад, — шепнула ему Адель взволнованным голосом. — Нет! Конечно, я не могу вернуться назад!

Везермилль занял прежнее место, и машина помчалась вперед, глухо шумя и пожирая милю за милей.

Машина проехала уже полпути к Аннеси, когда Целия пришла в сознание, но чувствовала себя еще в каком-то тумане. Она понимала только, что находится в машине, которая мчится с головокружительной быстротой. Целия лежала, откинувшись назад, и вдыхала свежий воздух. Но вот она пошевелилась и от этого движения окончательно пришла в сознание и почувствовала боль. Руки ее были по-прежнему завязаны сзади, и веревка жгла ее, как раскаленная проволока. Но во рту у нее не было кляпа, и ноги ее были свободны. Она наклонилась вперед; Адель Россиньоль сурово сказала ей:

— Сидите смирно. Алюминиевая бутылочка у меня в руках. Если вы крикните или сделаете попытку бежать, я прысну вам в лицо купоросом.

Целия откинулась назад.

— Нет! Нет! — жалобно простонала она.

Ужасные события этой ночи окончательно сломили ее. Она тихо плакала. Машина мчалась теперь через Аннеси. Целии казалось невероятным, что всего каких-нибудь шесть часов тому назад она обедала здесь с госпожой Доврей и женщиной, которая сидела сейчас напротив и превратилась в ее тюремщика. Госпожа Доврей лежала теперь мертвой в маленькой гостиной, а сама она… нет, она не смела думать о том, что ей предстояло. Ее постараются убедить… именно так… убедить, чтобы она сказала все, что знает. И имя ее будет ославлено всеми за убийство женщины, которая спасла ее.

Отъехав от Аннеси, машина замедлила ход. Целия услышала стук колес и лошадиных копыт. По дороге двигалось закрытое ландо. Машина остановилась, а рядом с ней остановилось и ландо. Везермилль встал со своего места, открыл дверь ландо и, просунув голову в окно машины, спросил:

— Вы готовы! Скорей!

Адель обратилась к Целии.

— Ни слова, помните!

Везермилль открыл дверь машины. Адель взяла девушку за ноги, опустила их на подножку машины и толкнула ее вперед. Везермилль подхватил ее на руки и перенес в ландо. Целия не смела крикнуть. Как только Везермилль посадил ее в ландо, за ней последовала туда и Адель, немедленно закрыв за собой дверь.

Ландо направилось к Женеве, а машина повернула обратно и со скоростью пятидесяти миль в час понеслась в Экс. Мужество вернулось к Целии, как только машина уехала. Этого человека… убийцы… нет! Она одна с Адель Россиньоль, в экипаже, который двигается с невысокой скоростью. Ноги ее свободны, кляп вынут изо рта. Будь свободны руки, она могла бы выбрать минуту, когда Адель не наблюдает за ней, открыть дверь и выпрыгнуть на улицу. Увидя, что Адель опускает занавески окон, Целия осторожно, не шевелясь, попробовала, не удастся ли ей освободить руки. Недаром же была она посвящена в тайны искусства, а потому движения ее были неуловимы, но, увы, без всякого результата. Узлы были слишком искусно завязаны.

Адель Россиньоль зажгла крошечную электрическую лампу на потолке экипажа и сказала:

— Сидите смирно!

Ландо двигалось спокойным шагом по пустым улицам Женевы. Адель время от времени выглядывала из-за занавески. На улицах попадалось очень мало прохожих. При свете фонаря она раза два видела полицейских, но не посмела крикнуть. Адель следила за ней, держа в руках открытую бутылочку, а купорос наводил невыразимый ужас на девушку. Экипаж выехал из города и двигался теперь по западной окраине озера.

— Слушайте, — сказала Адель. — Как только экипаж остановится у дома, я открою дверцу, а вы выходите и бегите немедленно в дом. Не говорите и не кричите!

Адель Россиньоль подняла занавески и погасила свет.

Минут десять спустя экипаж ехал по небольшой улице и привлек к себе внимание госпожи Гобин. Адель Россиньоль выглянула из-за занавески и увидела, что все дома погружены во тьму. Она не заметила женщину, наблюдавшую за ней из темного окна. Адель перерезала веревки, связывавшие руки девушки. Экипаж остановился. Она открыла дверцу. Целия выпрыгнула на тротуар и поспешно вбежала в дом.

Жанна Тасе привела ее в маленькую гостиную в задней части дома, где был приготовлен ужин, и толкнула на стул. Целия беспомощно опустила руки на стол. У нее больше не осталось надежды. Она была без друзей, одна в этом притоне убийц, которые будут сначала пытать ее, а затем убьют. Ее предадут проклятию, как убийцу. Никто не будет знать, как она умерла и что она выстрадала. Она испытывала невыразимую муку и зарыдала. Жанна Тасе не обращала на нее никакого внимания.

— Сиди смирно, — сказала она.

Целия подняла голову и пролепетала:

— Воды!

Служанка налила в стакан воду из кувшина и поднесла его к губам Целии.

— Благодарю вас, — сказала Целия.

В комнату вошла Адель и рассказала обо всем Жанне, а затем Ипполиту, когда он присоединился к ним.

— И ничего не получили! — с бешенством крикнула старуха. — А у нас во всем доме одна только пятифранковая монета.

— Кое-что получили, — сказала Адель. — Ожерелье, очень ценное. Несколько дорогих колец и браслеты. Где спрятано остальное, мы узнаем у нее, — она кивнула головой в сторону Целии.

Все трое уселись ужинать; они ели и в то же время рассуждали о судьбе Целии. Девушка сидела, склонив голову на руки, и плакала.

— Перестаньте хныкать, — грубо сказал ей Ипполит. — Мы с трудом слышим друг друга.

Он настаивал на том, что дело нужно кончить сегодня же ночью.

— Вы сделали ошибку, — сказал он. — Чем скорее мы отделаемся от нее, тем лучше. У меня тут лодка, внизу, у самого сада.

Целия слушала и дрожала от страха. Он с таким же хладнокровием утопит ее, с каким утопил бы слепого котенка.

— Проклятая неудача, — продолжил он. — Но все-таки мы добыли ожерелье. Это уже кое-что. Это наша доля, понимаете? Молодой франт может взять себе остальное.

Мнение Елены Вокье взяло, однако, верх. Она была руководительницей всего дела и сказала, чтобы девушку сохранили до ее приезда в Женеву. Они повели Целию наверх в большую спальню, окна которой выходили на озеро. Адель открыла дверь в кладовую, где стояла кровать, и толкнула туда девушку.

— Это моя комната, — сказала она, указывая на спальню. — Берегитесь, если я услышу шум. Вы можете кричать до хрипоты, моя красавица, никто не услышит вас. Не то я, да впрочем и остальные не сможем больше называть вас красавицей. Поняли?

И она игриво ущипнула девушку за щеку.

Они раздели Целию и приказали ей лечь в постель.

— Я дам ей кое-что, чтобы она лежала спокойно, — сказала Адель и, приготовив шприц, впрыснула морфий в руку Целии.

Она унесла ее платье и оставила одну в темноте. Целия услышала, как она повернула ключ в замке, как потом придвинули кровать к ее двери, но больше ничего не слышала… Она уснула глубоким сном.

На следующий день Целия проснулась от скрипа открываемой двери. Жанна Тасе принесла ей кружку воды и кусок хлеба, а затем снова заперла на замок. Прошло много времени, прежде чем она еще раз принесла еду. Прошел и этот день, но в темной кладовой Целия не имела возможности судить о времени.

Вечером появилась газета, из которой узнали, что драгоценности госпожи Доврей найдены под полом. Газету принес Ипполит и, изрыгая на всех проклятия за оплошность, потребовал немедленного решения судьбы Целии. Все тотчас же согласились с ним. Решено было надеть на нее все, что было в тот вечер, чтобы не оставалось никаких следов, по которым ее можно было бы найти. Затем впрыснуть ей дозу морфия, зашить в мешок, пока она в бессознательном состоянии, отвезти на середину озера и бросить в воду, привязав предварительно что-нибудь тяжелое.

Они вытащили ее из кладовой, завязали глаза, чтобы она не могла видеть всех приготовлений, и привели в то беспомощное состояние, в котором ее нашел Гано. Бросив на диван, ее оставили на попечение старухи и спустились вниз, — Адель — за шприцем, а Ипполит готовить лодку. Не успел Ипполит отворить двери, как увидел подходивший к пристани катер начальника сыскной полиции.

Таков рассказ, записанный Рикардо со слов Целии и подтвержденный признанием Адели Россиньоль. Все, что было для него темного в этой истории, теперь разъяснилось. Не понимал он только одного, — каким образом Гано разрешил эту загадку.

— Вы обещали все разъяснить мне, — сказал он Гано, когда на следующий день они кончили завтракать и пили кофе.

Гано закурил сигару.

— Без затруднений, конечно, не обошлось, — сказал он. — Преступление было тщательно обдумано, учтены самые ничтожные подробности — следы ног, отсутствие грязи на туфлях девушки в машине, обед в Аннеси, покупка веревки, отсутствие всяких следов борьбы в маленькой гостиной, все, одним словом. Не было бы одной случайности и одной ошибки, нам вряд ли удалось бы захватить шайку. Ошибка, которую вы, без сомнения, заметили…

— Неудача Везермилля с драгоценностями госпожи Доврей, — сказал Рикардо.

— Нет, мой друг, — ответил Гано. — Это удержало их от убийства Целии, а нам помогло спасти ее. Но это не могло способствовать поимке шайки. Нет! Случайность, о которой я говорю, — это появление нашего друга Перрише в саду в ту самую минуту, когда убийцы находились в комнате. Представьте себе эту сцену, Рикардо! Бешенство убийц, не нашедших того, из-за чего они рисковали своей головой, тело старухи на полу, девушка, с трудом под угрозой пытки пишущая связанными руками: «Я не знаю», и вдруг среди ночной тишины ясный звук щеколды у ворот, и вслед за этим размеренные шаги. Что удивительного, если они были поражены ужасом? И в спешке они оставили зажженную свечу в комнате Елены Вокье. Вот где они сделали небольшую ошибку! Убийство было открыто раньше, чем они рассчитывали. Ведь на вилле вставали не так рано. Поденщица приходила только в семь.

Они планировали, что это она сообщит об убийстве. Машина была бы на месте за три часа до этого. Серветац вернулся бы из Шамбери утром, почистил машину, заметил, что бензина в ней меньше, чем день назад, когда он уходил из дому, но не обратил бы внимания на то, что некоторые из канистр, полные накануне, теперь пусты. Около четырех часов дня мы узнали, что машина находится недалеко от «Розового павильона» и что на ней ездили, между двенадцатью ночи и пятью утра за сто пятьдесят километров.

— Вы сразу догадались о Женеве, — сказал Рикардо. — За завтраком, когда мы не знали еще о находке машины, вы уже догадались.

— Это было сказано наудачу, — ответил Гано. — Мне хотелось посмотреть, как отнесется к этому Везермилль. Он был удивлен. Он подскочил на месте. Он не высказал ничего, кроме удивления. Вы были не менее удивлены, чем он, мой добрый друг! Но испуга у него я не увидел. Вы, однако, подозревали его, когда говорили об уме и смелости. Вы достаточно наговорили ему, чтобы удержать от переписки с рыжеволосой женщиной из Женевы. Вы изолировали его. Да, вы подозревали его.

— Начнем разбор этого дела с самого начала. До того, как вы в первый раз пришли ко мне, комиссар уже был у меня. Он сообщил, что Адольф Рюэль, который видел Везермилля и Елену Вокье вблизи казино, слышал восклицание Везермилля: «Да, это правда, мне нужны деньги». Я знал уже об этом, когда Гарри Везермилль пришел ко мне с просьбой, чтобы я взял на себя это дело. Это был смелый шаг. Шансы были сто против одного, что я не захочу прерывать отпуск из-за того только, что вы когда-то угостили меня обедом в Лондоне. Да я и не прервал бы его, не знай я уже показаний Адольфа Рюэля, а тут я не смог устоять. Смелость Везермилля восхитила меня. Я почувствовал, что обязан выступить против него. Мало преступников, отличающихся умом, Рикардо! Подумайте, в каком прекрасном положении он очутился бы, если бы я отказался. Он сам пригласил первого сыщика во Франции. А главный его аргумент: он любит Целию, поэтому она должна быть невиновна! Как он упирал на это! Люди сказали бы: «Любовь слепа!» и продолжали бы в то же время подозревать Целию. Но трудно было бы поверить, что Гарри Везермилль принимал участие в преступлении.

Рикардо ближе подвинул свой стул к столу.

— Признаюсь вам откровенно, — сказал он, — и я считал Целию сообщницей.

— И неудивительно, — ответил Гано. — Всякий в доме мог быть сообщником, факт говорил сам за себя. Взлома не было. Всем распоряжалась Целия, по словам Елены Вокье, и это казалось правдой. Она постаралась отделаться от Серветаца. Горничную нашли без сознания после наркоза хлороформом.

Было вполне правдоподобно, что Целия устроила сеанс и, когда был погашен свет, впустила убийцу через стеклянную дверь.

— И ясные отпечатки туфель, — сказал Рикардо.

— Да, по ним-то я и догадался о невиновности девушки, — ответил Гано. — Все остальные следы постарались затоптать. Только эти были видны так ясно, что я начал думать, не отпечатаны ли они искусственным образом. Убийцы, как видите, сделали все, чтобы свалить вину на Целию и отвести подозрения от Вокье. Как бы там ни было, но следы были. Целия выпрыгнула из дверей так, как я описывал Везермиллю. Но я все же был поражен. В комнате я нашел смятый и изорванный кусок бумаги из записной книжки со словами: «Я не знаю», написанными рукой Целии. Слова могли быть написаны медиумом, они могли означать все, что хотите, кроме того, что вы думали, мой милый друг! А в комнате меня поразил диван. Я был смущен, очень смущен.

— Да, я видел это.

— И не вы один, — сказал Гано с улыбкой. — Помните его громкий крик, когда мы вернулись в комнату и я снова остановился у дивана? О, он хорошо вывернулся. Я сказал, что преступники во Франции не отличаются деликатностью к своим жертвам, а он ответил, что вскрикнул при мысли о том, сколько должна была выстрадать Целия. Но это неправда. Он испугался, смертельно испугался, но не за Целию, а за себя. Он испугался, что я понял, о чем говорят эти подушки.

— Что же они сказали вам? — спросил Рикардо.

— Вам это теперь известно, — ответил Гано. — Подушек было две и на них следы, но только разные. Где была голова, там были неправильные вмятины. Это могли быть очертания лица, но могли и не быть; затем маленькое темное пятнышко — кровь. На второй подушке были две вмятины. Я измерил расстояние между двумя подушками и нашел, предположив, что подушки эти не были сдвинуты с того момента, как на них появились вмятины, что если девушка роста Целии лежала на диване, то лицо ее было на одной подушке, а ноги на другой. Вмятины на второй подушке могли быть сделаны только туфлями, тесно прижатыми друг к другу. Такое положение тела не могло быть естественным, а вмятина на головной подушке была очень глубокой.

Если мои заключения верны, то так могла лежать только беспомощная женщина, потому что ее бросили туда, и она не могла подняться сама, потому, одним словом, что руки и ноги ее были связаны. Следите хорошенько за этими рассуждениями, мой друг! Предположите, что мои заключения верны. Женщина, брошенная на диван, была не Елена Вокье. Она сказала бы об этом, ей незачем было скрывать. Это была Целия! Далее — загадка следов за стеклянной дверью. Как же могла выбежать Целия, если она лежала связанной? Это был вопрос, на который нелегко было ответить.

Далее, я нашел весьма интересное вещественное доказательство, касающееся незнакомой женщины — длинный рыжий волос. Весьма важная вещь. Это волос не Целии — у нее белокурые, и не Елены Вокье — у нее черные, не госпожи Доврей, у которой волосы темно-каштановые и крашеные. Волос принадлежал посетительнице. Ну-с, отправимся в комнату Целии.

— Да, — сказал Рикардо. — Добираемся до баночки с кремом.

— В этой комнате мы узнали, что Елена Вокье уже была в ней. Правда, комиссар сказал, что он все время не спускал с нее глаз. Но не тогда, когда увидел меня, чего он не мог сделать, не высунувшись из окна и не повернувшись спиной к Вокье. В то время я не составил определенного мнения о Вокье и был склонен думать, что она не принимала участия в этом деле. Но кто-нибудь должен был участвовать: либо она, либо Целия, либо обе вместе! Это было несомненно. Поэтому я спросил, какой ящик осматривала она после того, как комиссар высунулся из окна. Если у нее была причина посетить эту комнату, то она могла сделать, что хотела, когда комиссар отвернулся. Он указал мне этот ящик; я вытащил платье, встряхнул, думая, что она спрятала там что-нибудь. Но из платья ничего не выпало. Зато я увидел свежие сальные пятна от пальцев. Я спросил себя, каким образом Вокье, которой только что помогала одеваться сиделка, могла запачкать пальцы жиром. Затем я заглянул в ящик, который она осматривала раньше. Здесь на платье не было сальных пятен. Она осматривала его до того, как комиссар выглянул из окна. Из этого следовало, что она трогала что-то жирное в течение трех секунд, когда он смотрел на меня. Я оглядел комнату и на туалетном столике увидел баночку с кремом. Вот это и был жир, к которому притронулась Елена Вокье. Для чего? Не для того ли, чтобы спрятать одну маленькую вещицу, которую она, во-первых, не смела держать в своей комнате, во-вторых, желала спрятать в комнате Целии, и которую, в-третьих, ей потом не удалось бы спрятать. Соедините эти три условия и скажите, что это была за вещица?

Рикардо кивнул головой.

— Я знаю теперь, — сказал он. — Вы сказали мне. Серьги Целии. Но в то время я не мог догадаться.

— И я тоже… в то время, — сказал Гано. — Вопрос о Елене Вокье оставался открытым, но я запер дверь и взял с собой ключ. Мы поднялись наверх и выслушали рассказ Елены Вокье. Он был составлен ловко и многое в нем было правдой. Рассказ о сеансах, суеверии госпожи Доврей, желании ее видеть Монтеспан подробности не были выдуманы. Я был очень заинтересован, узнав, что в тот вечер готовился сеанс. До этого момента она говорила правду, затем стала лгать. Да, лгать. Плохая это была ложь, мой друг! Она сказала нам, что у Адели черные волосы. У меня в записной книжке был спрятан рыжий волос. Не для того ли она лгала, чтобы сделать невозможным установление личности неизвестной женщины? Это был первый ложный шаг Елены Вокье. Каким же был второй? Я не видел ничего неестественного в ее ненависти к Целии. Елена Вокье — суровая крестьянка, немолодая, несколько лет была доверенной служанкой госпожи Доврей: она должна была ненавидеть молодую и красивую девушку, которой вынуждена была прислуживать. Но если бы она каким-нибудь образом участвовала в заговоре, а ложь указывала на ее участие, то сеансы натолкнули меня на новые предположения. Елена помогала Целии. Допустите, что сеанс состоялся, что недоверчивая посетительница с рыжими волосами оказалась недовольной тем способом, который Вокье употребляла при испытании медиума, и прибегла к другому способу. Целия не могла возражать и была лишена возможности сопротивляться — до того момента, как у нее явилось подозрение в том, что тут затевается что-то нехорошее. А если это правда… Подушки на диване объяснили мне это до некоторой степени.

— Да, понятно! — с энтузиазмом воскликнул Рикардо. — Вы — удивительный человек. Нельзя сказать, что Гано был недоволен энтузиазмом своего собеседника.

— Погодите минуту. Мы довели наши заключения до того факта, что Елена Вокье солгала относительно цвета волос незнакомой женщины. Возьмем теперь второй факт. У Целии были пряжки на туфлях. На одной из подушек оказалась порванной материя. Когда ее бросили на диван, что она сделала? Дернула ногами. Это, конечно, предположение. Я не намерен настаивать на этом. Я не уверен, что Целия невиновна. Я хочу, чтобы факты опровергли мою теорию. Напротив, каждый факт, открываемый мною, способствует ее подтверждению. Перехожу ко второй ошибке Елены Вокье. В тот вечер, когда вы увидели Целию в саду рядом с казино, вы не заметили на ней никаких драгоценностей, кроме бриллиантовых серег. На фотографии, показанной мне Везермиллем, они также на ней. Можно допустить, что она постоянно надевала их. Когда я осматривал ее комнату, я нашел футляр для серег, — он был пуст. Весьма естественно вывести заключение, что она надела их, спускаясь вниз для сеанса.

— Да.

— Я прочел описание, тщательно составленное описание пропавшей девушки, сделанное Еленой Вокье после осмотра гардероба Целии. В нем не упоминалось о серьгах. Я спросил ее. «Были серьги на Целии?» Елена Вокье была поражена. Откуда я мог узнать о серьгах? Она колебалась. Она не знала, как ответить. Почему? Она сама одевала Целию и помнила, что она надела их зачем же ей было колебаться? На это была причина. Она не знала, что мне известно об этих серьгах, не знала, нашли ли мы их. Не зная этого, она не могла ответить. Возвращаясь снова к нашей баночке с кремом.

— Да! — воскликнул Рикардо. — Они были там. Но как?

— Погодите немного, — сказал Гано. — Посмотрим, как все разыгрывалось… Вспомните условия. У Вокье есть небольшая вещица, которую она должна спрятать, и она хочет спрятать ее в комнате Целии. Она сама предложила осмотреть комнату Целии. Не потому ли она выбрала эту комнату, что если бы эту вещь нашли, это было самое подходящее место для нее, так как она принадлежала Целии? Затем, еще одно условие. Эту вещь Вокье не могла спрятать раньше. Она овладела ею в ту ночь. Почему она не могла спрятать ее сразу? Она была не одна. Там были мужчина и женщина, ее сообщники. Эту вещь она решила скрыть от них. Нетрудно догадаться, что вещь эта входила в добычу, которую она должна была разделить с ними. Вещь эта принадлежала Целии. А у нее ничего не было, кроме бриллиантовых серег. Предположите, что Вокье осталась одна с Целией, пока те двое грабили комнату госпожи Доврей. Она воспользовалась этим. Девушка не могла двинуть ни рукой, ни ногой, чтобы защитить себя. Вокье поспешно вырвала серьги из ее ушей. Вот откуда та капелька крови, которую я нашел. Вокье спрятала серьги в карман. Она знает, что ее комнату могут обыскать прежде, чем она придет в сознание от хлороформа или оправится настолько, что будет в состоянии двигаться. Есть только одно место, где она может спрятать их и где они будут в безопасности, — ее постель. Но утром она должна отделаться от них, а с ней сиделка. Она выдумывает предлог, чтобы отправиться в комнату Целии. Если серьги найдут в баночке с кремом, то подумают, что сама Целия спрятала их туда.

Но это предположение, и я желаю его проверить. Я сказал Вокье, что она может уехать, и оставил без всякого надзора. Однако я приказал отвезти ее в полицию и там обыскать. У нее нашли баночку с кремом, а в ней — серьги Целии. Она прокралась в комнату Целии и спрятала в карман серьги так она и должна была поступить, если моя теория верна. Я уже не сомневаюсь, что она участвовала в убийстве. В комнате госпожи Доврей мы нашли бриллианты и другие украшения. Значение кусочка бумаги с записью Целии стало совершенно ясным. Ее спросили, где спрятаны драгоценные вещи. Она не могла ответить, потому что рот ее был завязан. Ее заставили писать. Все подтверждало теорию о невиновности Целии. Оставались только следы ног, для которых я не находил объяснения. Помните, я просил всех хранить молчание о находке драгоценностей госпожи Доврей. Я думал, что раз они увезли девушку, чтобы подозрение пало на нее, а не на Вокье, они по-своему распорядятся ею. Они будут держать ее до тех пор, пока будет надежда выпытать у нее, где находятся драгоценности госпожи Доврей. Шансы ничтожны, но других не было. Тут появилось наше объявление и письменное показание госпожи Гобин.

«Она легко и быстро перебежала тротуар и вошла в дом, как будто боялась, что кто-нибудь увидит ее». Вот ее слова, а женщина эта была, судя по всему, правдива. Что стало тогда с моей теорией? Девушка могла бежать, могла позвать на помощь, если бы пожелала, но не сделала этого. Я не мог найти объяснение до вечера, пока не увидел глаз Целии, ужасом обращенных на бутылочку, и не вылил жидкость на мешок, где она тотчас же прожгла дыру. Я понял все: она боялась купороса. Этого достаточно, чтобы испугать кого угодно. Я могу это сказать вам. Нет ничего удивительного, что она, как мышь, тихо лежала на диване. Нет ничего удивительного, что она выбежала из дома. Вот вам объяснение всего. Моя теория оказалась верной. Я наводил также справки относительно Везермилля. Мои друзья в Англии помогли мне. Он жал и в Эксе, и в самом отеле. Автомашина послужила нам указанием, что человек, которого мы ищем, вернулся в Экс. Дело приняло худой оборот для Везермилля. Вы дали мне важные сведения.

— Я! — воскликнул Рикардо.

— Да. Вы сказали, что возвращались с Гарри Везермиллем в отель вечером перед убийством и расстались с ним до десяти часов. Я заглянул в его комнату (помните, когда мы нашли машину, я предложил пойти в комнату Гарри Везермилля и поговорить там), это дало мне возможность удостовериться в том, что он мог выйти из комнаты на веранду, затем из отеля через сад, никем не замеченный. Достаточно было четверти часа, чтобы добраться до «Розового павильона». Он мог быть в гостиной около половины одиннадцатого. Самый подходящий для меня час. Как вышел он незамеченным, так и вернулся. Друг мой, на подоконнике окна в комнате Везермилля и на столбе под ним есть следы. Загляните туда, Рикардо, когда вернетесь в отель. О, у меня были уже доказательства, когда произошло убийство Марты Гобин. Теперь мы знаем, как он совершил его. Он шел рядом с кэбом, просунул голову в окно, спросил: «Вы приехали по объявлению?» и вонзил ей в сердце длинный тонкий нож. В то утро он был в вашей комнате, думая найти телеграмму. Он в свою очередь получил извещение от Ипполита Тасе. Везермилль походил на лису в капкане, которая хватает каждого, бросается то туда, то сюда, готовая на все, только бы спасти свою жизнь. Марта Гобин стояла у него на дороге. Он убил ее. Целия опасна. Ее нужно уничтожить. Он отправил телеграмму в женевскую газету, передав через служителя кафе на станции Шамбери, перед пятью часами. Везермилль ездил в Шамбери, когда мы уехали в Женеву. За ним, конечно, следили.

Гано откинулся на спинку кресла.

— А теперь, мой друг, — сказал он, — поговорим о том, как быть с Целией?

Рикардо вынул из кармана письмо.

— У меня есть сестра в Лондоне, она — вдова, — сказал он. — Это добрая женщина. Я также думал о том, что делать с этой девушкой. Я написал сестре и получил ответ. Она охотно примет Целию.

Гано крепко пожал руку Рикардо.

— Целия быстро оправится от полученного ею потрясения. Она такая милая и хорошенькая. Если она никого не полюбит, и никто не полюбит ее, я, да, я сам, хотя был ее папашей в тот вечер, буду готов сделаться ее мужем.

Он от души расхохотался над собственной шуткой. Таков у был нрав Гано. Затем он серьезно прибавил:

— Очень рад, Рикардо, рад за Целию, что попал на ваш обед в Лондоне.