Исиба Кимура, сын и наследник главы торгового дома Исиба, второго по величине и значению в Акаяме, брёл ночным городом в прекрасном настроении.

Да, время любоваться цветением сакуры уже прошло, а время любоваться полевыми цветами ещё не наступило. Но гейша Момоко, самая изобретательная из присутствующих на вечеринке женщин, предложила купить в лавке искусственную ветку сакуры с обильными цветами из бумаги, поставить её в вазу и наречь подлинной. После того, как идея Момоко воплотилась в жизнь, гейша предложила сыграть в «Пять полевых цветов», предварительно закупившись должным количеством выпивки.

Все горланили хором песню-считалку, а тот счастливчик, на кого выпадало «и ещё один», делал такое, о чём не принято рассказывать в приличных компаниях.

Некоторое время Кимура хихикал, вспоминая, насколько неприличной была их компания, а потом он услышал шаги. Звук доносился с улицы, откуда Кимура только что свернул в переулок, узкий и тёмный, и звук этот был странным. Казалось, кто-то шёл, нет, не шёл, а прыгал вдогон гуляке: шлёп-шлёп-шлёп!

Если там и были ещё чьи-то шаги, — кажется, были! — их практически полностью заглушало шлёпанье прыжков.

Кимура был пьян, но не слишком. Во всяком случае, вместо хмельной отваги в нём проснулся хмельной страх. Это самурай бежит навстречу опасности, выхватив плеть и сыпля проклятьями, а торговцу и выхватить нечего, поэтому торговец бежит от опасности прочь, готовясь позвать на помощь ночную стражу.

Это Кимура и сделал — кинулся наутёк.

Он не замечал, что вместо того, чтобы позвать стражу, продолжает хрипеть песню-считалку. Вот сейчас ему выпадет «и ещё один» — а кому ещё, если рядом никого нет? — и придётся сделать то, чего не делают в приличных компаниях, чего вообще делать нельзя. Вот сейчас, прямо сейчас…

Тупик.

Кимура плохо понимал, где он свернул не туда, но тупик есть тупик. Обернувшись назад, он увидел, что обратный путь ему закрыт. К Кимуре, вытянув руки вперёд, прыгал человек в странных одеяниях. Да, прыгал на двух ногах — шлёп-шлёп! — и довольно шустро. Когда человек приблизился, стало ясно, что одет он в халат с белой оторочкой, длинный и тяжёлый, а украшает халат квадратная нашивка на груди, изображающая единорога. Голову прыгуна венчала шапка, похожая на пирог, с гребнем и длинными «ушами».

Но не халат и шапка заставили Кимуру онеметь, и даже не странный способ передвигаться скачками. В молочно-жёлтом свете луны, выглянувшей из-за облаков, кожа преследователя была бледной, как у покойника, с лёгкой прозеленью, а пальцы завершались крючковатыми ногтями, похожими на когти. На лоб прыгун наклеил бумажную печать, чья лента уходила назад, под шапку. Прочесть, что написано на печати, Кимура не мог, и не потому, что темно, и не потому, что страшно, а потому что он не знал изображённых там иероглифов.

— Колокольчик, — бессмысленно выдохнул Кимура. — Одуванчик.

— И ещё один, — рассмеялся прыгун.

Неожиданно сильные пальцы вцепились в Кимуру. Сын и наследник главы торгового дома Исиба, не знавший в своей жизни ни насилия, ни принуждения, почувствовал, как его без лишних церемоний встряхнули, ударили спиной о стену, — и жизненные силы начали покидать несчастного, вытекая из тела прочь.

В тупике и без того стояла омерзительная вонь, но сейчас к ней добавился новый оттенок. Ноздри Кимуры раздулись, учуяв слабый, сладковатый запах мертвечины. Голова закружилась, колени подогнулись. Кимура зашёлся кашлем, проваливаясь в беспамятство. Всё, понял он. Прощай, гейша Момоко!

— Стой! — крикнул кто-то. — Прекрати немедленно!

И прыгун отпустил свою жертву.

Отошёл на шаг, продолжая держать руки вытянутыми вперёд; замер.

Если бы не стена, Кимура бы упал. А так он просто сполз по стене на землю, оставшись в сидячем положении, и смотрел, ошалело моргая, как к нему приближается спутник ужасного мертвеца-попрыгунчика. Спаситель? Если и так, спаситель был одет как обычный горожанин среднего достатка, но его лицо…

Оно было плотно замотано тряпками, оставив лишь узкие щёлки для глаз.

Безликий, сказал себе Кимура. Только презренные каонай, жертвы корыстного использования фуккацу, прятали от окружающих лицо, верней, тот губчатый кошмар, какой был у них вместо лица.

— Жить хочешь? — спросил безликий.

Кимура кивнул.

— Я вижу, ты умный парень, — безликий негромко засмеялся. — Тогда, вернувшись домой, ты скажешь отцу вот что…

И он объяснил, что надо сказать.

— Не могу, — просипел Кимура. — Отец не согласится.

— Жить хочешь? — переспросил безликий. — Если хочешь, сделай так, чтобы отец согласился. Иначе мы снова придём за тобой. И тебе уже ничто не поможет, понял?

Кимура кивнул.

— Жить хочешь? — в третий раз повторил безликий. — Если хочешь, никому не рассказывай о нашей встрече. Разве что отцу, но предупреди его, чтобы делал, что велено, и держал язык за зубами. Иначе жди нас в гости, понял?

Кимура кивнул ещё раз.

— В весеннем поле растёт пять цветов, — неожиданно запел человек с замотанным лицом. — Ваку-ваку, ё-си-да! Колокольчик, одуванчик… И ещё один! Да, и ещё один!

Он повторял это на разные лады, смеясь.

И вдруг перестал петь.

— Пойдём, — велел безликий попрыгунчику.

Мертвец закричал. Кимура слушал, что он кричит, следуя за своим господином, слушал, как он это кричит, и боялся, что сию минуту, не вставая с земли, лишится рассудка. Это было бы плохо, очень плохо. Безумец не сумеет добиться от отца верного решения и правильных поступков. А если так, жить безумцу останется недолго.

До очередного шлёп-шлёп-шлёп.

— Вот мерзавцы! — с чувством сказал секретарь Окада.

— Кто? — затаив дыхание, спросил я.

— Кто же?! — выдохнули все.

Волей случая в данный момент я оказался в канцелярии, рядом с секретарём. Волей того же случая здесь оказались архивариус Фудо, старший писец Шиничи, дознаватель Курода — и ещё куча служилого народа, отчего канцелярия стала похожа на бочку, набитую квашеными карпами вперемешку с рисом, предназначавшимися для дешёвого рыбацкого суши[1].

Да, таким карпам не выйти в драконы.

Случай назывался годовым жалованием. Его нам выплачивали частями, три раза в год. Интерес собравшихся заключался не в самом жаловании, — я, скажем, получаю пятьдесят коку[2] риса в год, и это не изменишь, хоть ночуй в канцелярии! — а в ценах на рис, которые плясали, как танцоры в «день поминовения».

Ещё раз: мой доход — полсотни коку риса. Ещё доплата за вредность в размере примерно десятины. Прибавим сюда жалование отца, самурая ночной стражи, пусть оно и меньше моего. Прибавим и жалование Широно, моего помощника, — он живёт с нами и доходы складывает в общий котёл. Да, это уходит на шесть человек нашей семьи, включая служанку О-Сузу, и всё равно — зачем нам такая прорва риса? Нельзя жить одним рисом. Мы нуждаемся в овощах, рыбе, чае, одежде, досках для ремонта дома, масле для светильников, лекарствах, если кто-то заболел…

Поэтому трижды в год моё драгоценное жалование выезжает в пузатых мешках с правительственного склада, бок о бок с мешками архивариуса Фудо, старшего писца Шиничи, господина Сэки и прочих служащих нашей управы, и заезжает на склады фудасаси, — перекупщиков. Частные посредники принимают наш рис и выдают взамен него деньги, на которые мы в дальнейшем покупаем рыбу, чай и масло для светильников.

Звонкая монета в моём случае бывает разной — когда шестьдесят рё в год, а когда и восемьдесят, в зависимости от пляски цен на рынке риса. Теперь вы понимаете, почему мы толпимся в канцелярии? Цены — это святое, мы зависим от них, как сухое поле от щедрого дождя.

А кто лучше всех разбирается в ценах, если не секретарь Окада?!

Он составлял казённые ведомости на выплату, он же разбирался и с перекупщиками, сражаясь за каждую рисинку, как истинный герой, воплощение доблести. И если Окада говорит: «Мерзавцы!» — значит, дело плохо, поскольку вежливость секретаря вошла в поговорку, а брань в его устах — исключительная редкость.

— Торговый дом Исиба, — пояснил Окада.

— А что торговый дом? — удивился архивариус Фудо. — Мы с ними уже сколько времени душа в душу…

Секретарь хватил кулаком по столу:

— Вот они душу из нас и вытрясают. Исиба на четверть подняли цены на рис.

— Так это же отлично! — вмешался я. — Чем выше цена, тем больше нам заплатят!

Сослуживцы уставились на меня с неодобрением. Я уже и сам понял, что перебивать секретаря не следовало бы.

— Постучи по мосту, прежде чем переходить, — наставительно сообщил мне Окада. — Это они отпускные цены подняли на четверть. А закупочные Исиба как раз опустил. На двенадцать процентов, чтоб их!

— Вот мерзавцы! — ахнул я.

Рис мы тоже брали у перекупщиков, вернее, у лавочников и уличных разносчиков, кто затаривался товаром на складах фудасаси. Сколько надо, столько и брали. Конечно, можно было бы просто оставлять себе часть жалования, но договариваться с перевозчиками, чтобы они по пути со склада на склад заехали к тебе домой, выгрузили пару мешков и поехали дальше…

Такой рис получался по цене жемчуга. Нет, куда как проще было со временем купить его в лавке, пусть даже и переплатив! И что теперь? У нас рис купят дешевле, и нам же его продадут дороже?!

Караул!

— Это ещё не всё, — обрадовал нас секретарь. — Торговый дом Исиба принял у себя казённый стандарт мешка хё.

Это был удар ниже пояса. Мешки хё на складе не перевешивали, считая, что вес каждого соответствует определённому стандарту. Только стандарты у государства и у частной торговли были разными, отличаясь примерно на десятую часть. Если торговый дом принял казённый стандарт, моё жалование в тот же миг похудело на ту десятину, которую мне доплачивали за вредность.

— Надо сменить торговый дом, — предложил писец Шиничи.

— Торговый дом Ито сделал то же самое, — вздохнул Окада. — На наше счастье, торговый дом Суга пока держится старых цен и правил. Я отправил жалование на склады Суга. Считайте, на этот раз нам повезло, но я не уверен, что счастье будет долгим.

И он добавил, мрачней тучи:

— Готовьтесь затянуть пояса.

Тут в канцелярию и влетел посыльный. Ну как — влетел? Врезался в широкую спину архивариуса, отскочил, как мячик, в объятия дознавателя Куроды, вырвался, отдавил ногу писца Шиничи — и нашарил взглядом меня.

— Рэйден-сан! — завопил он. — К вам посетитель!

— Цель визита? — буркнул я.

— Заявление о подозрении на фуккацу.

— Кто такой?

— Исиба Кей, глава торгового дома Исиба.

Все уставились на меня так, словно мне — вот прямо сейчас! — вручили волшебный жезл. Верни старые цены, кричали взоры сослуживцев. И прежний стандарт мешка!

— Прошу вас, садитесь.

— Благодарю. Я Исиба Кей из торгового дома…

— Я знаю, кто вы. Я же Торюмон Рэйден…

— Я знаю, кто вы.

За пятьдесят, ближе к шестидесяти. Одет неброско и добротно. Практически лысый, только за ушами сохранились островки седых волос. За поясом торчит сложенный веер. Основа веера из бамбука, бумага усилена отваром хурмы. Рисунок в сдержанных светло-синих тонах с добавлением жёлтого.

Пейзаж, но какой именно, не разобрать, пока веер не развёрнут.

Такие веера делаются в мастерских по специальному заказу. Актёры жанра «падающих слов» изображают этими веерами любые предметы реквизита — чашу, палочки для еды, полотенце, кисть для туши.

— Вы хотите подать заявление о фуккацу?

— Да.

— Прежде чем я начну задавать вопросы, позвольте спросить кое-что личное, не по протоколу. Почему в качестве дознавателя вы выбрали меня? Такому, как вы, не отказал бы и дознаватель с большим опытом.

— Да, пожалуй.

— Вам не отказал бы и старший дознаватель Сэки Осаму!

— И это верно. Я был у господина Сэки, прежде чем встретиться с вами.

— И что же?

— Это он предложил мне обратиться к вам.

В левой руке Исиба Кей держал очки в оправе из китового уса, украшенной сякудо[3]. Редкая вещь, явный признак богатства, равно как и веер. Время от времени заявитель подносил очки к глазам и, не смущаясь, разглядывал меня. Мы сидели близко друг от друга, но его зрение, похоже, оставляло желать лучшего.

— По какой причине?

— Господин Сэки сказал, что вы берётесь за дела, которые невозможно довести до конца. Дела, за какие бы не взялся ни один дознаватель, будь он в своём уме.

Ничего себе, подумал я. Комплимент в духе начальства.

— Ещё господин Сэки сказал, что обычно вы доводите эти дела до конца.

— Хватит про меня. От чьего имени вы хотите подать заявление?

— От имени моего старшего сына.

— Как его зовут?

— Кимура. Исиба Кимура.

— Он убит? Кто посмел?!

Исиба Кей снова посмотрел на меня сквозь очки. Его глаза за линзами казались лупатыми, как у жабы. Эти очки меня отвлекали, сбивали ход мыслей. Я начинал думать, каким способом их можно закрепить на голове, чтобы не подносить всякий раз к глазам, и не мог придумать ничего лучшего, кроме верёвочных завязок.

В углу кабинета, согнувшись над столиком, шуршал кистью мой помощник Широно — записывал показания. Вот он на миг прекратил записи, поднял голову и показал руками, как что-то привязывает к голове.

Похоже, очки отвлекали не только меня.

— К счастью, Рэйден-сан, мой сын жив. Фуккацу, если оно действительно имело место, случилось не с ним. Он, как бы это выразиться… Он стал невольным свидетелем. Я бы даже сказал, принудительным свидетелем.

О принудительных свидетелях я слышал впервые.

— Тогда почему ваш сын не пришёл в управу сам?

— У него отнялись ноги.

— Сочувствую. Давно с ним случилась эта беда?

— Сегодня ночью. Моего сына нашли в тупике Излияний. Он не мог встать и звал на помощь. Вы знаете, где это?

— Тупик Излияний? Да, знаю.

Поблизости от указанного тупика располагалось множество питейных заведений. Их посетители бегали в тупик облегчиться, отсюда и появилось название. Дома по обе стороны тупика стояли заброшенные, частью развалившиеся. Селиться в тупике не желал никто — из-за отвратительного запаха, а также вечного беспокойства днём и ночью.

Заявитель наклонился вперёд:

— На моего сына было совершено нападение. Там он и заметил кое-что, могущее быть результатом фуккацу. Замечу, что нападение было совершено при весьма загадочных обстоятельствах.

— Вы уверены, что это возможное фуккацу уже не зарегистрировано в нашей управе?

— Уверен, — господин Исиба невесело засмеялся. — Столкнись вы с таким фуккацу, вы бы его не забыли. И вряд ли бы зарегистрировали, как рядовой случай. Я правильно понимаю, что вы в любом случае захотите допросить моего сына?

— Да, правильно.

— Тогда не будем терять времени. Собственно, я пришёл к вам, преследуя две цели. Первая — это привлечь ваше внимание и проводить вас в мой дом. Зачем пересказывать чужую историю, если вы можете всё услышать от очевидца?

— Какова же вторая цель?

Я встал, давая понять, что готов идти.

— Я хотел убедиться, — Исиба Кей тоже встал, — что дознаватель, который займётся этим делом, годится для такой работы. Я торговец. Я продал вам товар, в котором имею и свой интерес. Теперь хорошо бы знать, сумеете ли вы перепродать его дальше с выгодой.

— И что, убедились?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Надеюсь, что да.

— Вы торговец, — не сдержался я. — И вот вы без видимой причины повышаете отпускные цены, понижаете закупочные и вместо частного принимаете казённый стандарт. Казалось бы, чистая выгода! Но не всё, что кажется, сбывается. Наша управа пользовалась услугами вашего дома. И что будет теперь?

— Теперь вы уйдёте к конкурентам, — спокойно ответил Исиба, пряча очки в лакированный футляр. — Полагаю, уже ушли. У вас днями была очередная выплата жалованья. Конечно же, ушли, кто бы сомневался! Я бы на вашем месте сделал то же самое.

— Да мы ли одни? И после этого вы говорите, что вы торговец?

— И это тоже, — его лицо не выражало ни удивления, ни обиды. — И это тоже будет предметом нашей беседы. Так мы идём?

Я велел Широно собираться и догонять нас, после чего мы с заявителем оставили кабинет. Идя коридорами, я чувствовал, как во мне, словно в котле, подвешенном над огнём, уже закипает любопытство. Торговец сказал, что продал мне товар?

Нет, он меня купил.

Исиба-младший оказался точной копией Исибы-старшего, только без очков, веера и умения чувствовать себя хозяином положения где угодно, даже в кабинете дознавателя службы Карпа-и-Дракона. По-моему, младший не чувствовал себя хозяином и в собственной спальне, куда нас провели.

Бегающий взгляд. Мешки под глазами. Нездоровая бледность кожи. Всё это можно было списать на потрясение, которое Исиба-младший испытал этой ночью, но я бы много чего списал на пьянство и разгул.

— Повторите всё ещё раз, — сказал я.

Запинаясь и сбиваясь, Исиба-младший изложил заново историю своей встречи с попрыгунчиком, от которого пахло мертвецом, его безликим хозяином — и удивительные требования этого хозяина.

— Так и сказал? — удивился я.

— Записать по второму разу? — спросил Широно.

— Не надо, — остановил я помощника. — Тут всё то же самое, слово в слово.

Кимура-сан, этот безликий действительно требовал изменения цен на рис?

Исиба-младший сокрушённо вздохнул:

— Да. И ещё переход на казённый стандарт мешков.

— Безликий не объяснил, зачем ему это надо?

— Нет.

— К вам приходил лекарь?

— Да.

— Что он сказал?

— Определил большую потерю жизненной силы без повреждения внутренних органов. Обещал, что вскорости я встану на ноги. Рекомендовал здоровое питание, длительный отдых и воздержание от хмельного, а также от сношений с женщинами. Также прописал отвар ветвей коричного дерева, препятствующий застою энергии ки, вкупе с отваром персиковых косточек, что упорядочивает движение ки при застое крови…

— Достаточно, — прервал я больного.

Не сделай я этого, Исиба-младший в заботах о своём здоровье перечислял бы назначения до вечера.

— Вижу, лекарь вам попался опытный. Не сомневаюсь, в скором времени к вам вернётся былая бодрость.

— Былая? — в голосе Исибы-старшего прозвучала угроза, вполне понятная мне. — Нет, былой не надо. Отныне никаких весёлых кварталов и буйных собутыльников. Ночные прогулки тоже закончились. В противном случае мне придётся задуматься о том, чтобы сделать наследником младшего сына.

Я отпил чаю, делая вид, что не интересуюсь сложными семейными отношениями в клане Исиба.

Чай и сладости нам принесли сразу, в лаковой коробке на три ящичка, с рельефным золотым рисунком, изображавшим побеги бамбука, сосну и цветущую сливу. Вместе с коробкой принесли чайник и чашки, и всё это водрузили на низкий столик, с виду такой простой и незамысловатый, что уж не знаю, хватило бы на него трети моего годового жалования, или пришлось бы добавить.

— Всё это замечательно, — сказал я. — То есть я имел в виду, что всё это ужасно. Я только не услышал ни единого слова, какое бы подтверждало, что это дело имеет хоть малейшее отношение к фуккацу, а значит, к нашей службе. Боюсь, по возвращении в управу мне придётся написать отчёт о ложном заявлении.

— Попрыгунчик, — Исиба-старший повернулся к сыну. — Ты забыл рассказать дознавателю о том, что кричал попрыгунчик, когда они уходили. И о том, как он кричал, ты тоже не рассказал.

Исиба-младший задрожал.

— Я не забыл, — признался он. — Мне страшно говорить об этом.

— И всё же мы ждём, — отец был непреклонен.

— Когда они оставили меня в покое, — Исиба-младший сделал глоток из своей чашки. Вместо чая там был коричный отвар, — прыгун закричал: «Освободи меня!» Или «Отпусти меня!», я уже точно не помню.

Я пожал плечами:

— Освободи меня? Отпусти? По-прежнему не усматриваю ничего, связанного с фуккацу.

— Он кричал многими голосами, — выдохнул Исиба-младший. Руки его тряслись, как у глубокого старика. — Мужскими и женскими. Пять или шесть голосов, точно не скажу.

— Последовательно? Сначала крик одним голосом, затем другим, третьим?

— Нет. Каждый крик звучал как бы хором. Ну, словно сразу пять-шесть человек требуют их отпустить.

— Этот хор, — вмешался Исиба-старший. — Когда я узнал про него, я решил, что дело имеет прямое отношение к фуккацу. Вы думаете иначе?

— Иначе, — отрезал я. — Я думаю, что вся эта история вполне могла быть плодом пьяного воображения. Или чрезмерно хитрой попыткой дать публичное объяснение новой финансовой политики вашего торгового дома. Несчастных любят, несчастных прощают, а если беда ещё и попахивает присутствием злых духов…

Я замолчал. Сказанное мной было откровенной глупостью — прощают несчастных или нет, но кто захочет иметь дело с торговым домом, на который ополчились злые духи?

— Вот-вот, — Исиба-старший читал мои мысли. Очки его, водружённые на нос, саркастически поблёскивали. — Будем считать, что вы ничего не говорили. Тем более что торговый дом Ито, наш главный конкурент, также изменил цены и перешёл на казённый стандарт мешков. Полагаете, мы в сговоре? Спим и видим, как наши клиенты бегом бегут от нас в дом Суга?

«Я отправил жалование на склады Суга, — вспомнил я слова секретаря Окады. — Считайте, на этот раз нам повезло…» Финансовая политика Суга осталась прежней. И что? Предположить, что Суга травит конкурентов мёртвым попрыгунчиком под управлением безликого, вынуждая изменить цены, — нет, моё воображение не справлялось с такой безумной картиной.

— Ито приходили к вам, — не унимался Исиба-старший, — с заявлением о нападении?

— Нет. На их месте — и на вашем, кстати, — я бы явился с заявлением скорее в полицию, нежели в службу Карпа-и-Дракона. Или вообще не делал бы никаких заявлений.

Глава дома невесело улыбнулся:

— Я ходил в полицию. Беседовал с ёрики Комацу.

— Достойный человек, — согласился я. — Опытный.

— Он не принял моего заявления.

— Как он это объяснил?

— Сказал, что вся эта история, на его взгляд, плод пьяного воображения. Или чрезмерно хитрая попытка дать публичное объяснение новой финансовой политики нашего торгового дома.

Кровь бросилась мне в лицо.

— Вы обратились в полицию, — я чувствовал, как во мне бурлят стыд и гнев, и ничего не мог с этим поделать. — Вы обратились к нам. Ваш сын дал показания, что ему угрожали. Безликий предупредил его, что если он или вы станете чрезмерно болтливыми, попрыгунчик придёт за ним снова. Тем не менее вы развязали язык, и сына заставили дать показания, хоть он и не хотел этого. Ведь не хотел, да?

— Не хотел, — охотно согласился Исиба-младший. — Отец принудил.

Я протянул руку обвиняющим жестом:

— Вы совсем не дорожите сыном? Или вы сами не верите в эту угрозу, во всю эту историю, и поэтому ничего не боитесь?

Исиба-старший встал.

— Я дорожу сыном, — сухо произнёс он. — Каким бы ни был мой сын, я им очень дорожу. И я верю в эту историю. При всём этом ни одна сволочь, живая или мёртвая, плотская или призрачная, не будет диктовать мне, Кею Исибе, какие цены назначать и каких стандартов придерживаться.

Он взмахнул очками, словно кинжалом:

— Я пошёл на поводу у безликого с попрыгунчиком. Но не ради сына, нет! Я сделал это, чтобы они, кем бы они ни были, не сомневались в моей покорности. Вряд ли эти мерзавцы следят за мной после того, как убедились в уступках, на которые я пошёл. А теперь я сделаю всё, чтобы отыскать их и воздать по заслугам. И вы, господин дознаватель, поможете мне в этом.

— А если нет? — спросил я.

— Если нет, мне поможет кто-нибудь другой, — с твёрдостью, поразившей меня, ответил глава дома. — Если же помощников не найдётся, я буду искать сам. Торговцы, господин дознаватель, не уступят самураям, если дело дошло до мести.

Весенняя Акаяма всегда напоминала мне бурный поток, когда он вырвется наконец из-под оков льда и радостно понесётся к морю, вскипая бурунами на перекатах, взлетая к небу радужными брызгами и увлекая за собой всё, что попадётся на пути. В дельте такой поток разбивается на множество рукавов, разделённых островами и отмелями.

Каждая улица, каждый переулок — бурлящий «рукав», отделённый домами от шумных братьев и сестёр. Зимняя стужа закончилась, летнее пекло ещё не наступило. Бирюза небес девственно чиста, лишь у горизонта тают лёгкие росчерки белил — перистые облака. В глазах рябит от людской круговерти и пестроты нарядов. Уши глохнут от хаоса звуков: стук гэта и шарканье дзори, цокот копыт, скрип колёс, крики торговцев и наёмных зазывал.

Обрывки разговоров, смех, брань.

Запахи тоже не отстают: пряности и благовония, пот конский и человеческий, чад рыбы, жарящейся на углах, и риса, бездарно подгоревшего на сковороде; ароматы цветочной лавки и вонь навоза в конюшне…

Паланкины, рикши, пешеходы, всадники, повозки с товарами. Самураи и слуги, деловитые разносчики и праздные гуляки; спешат на рынок служанки, величественно шествуют пожилые дамы с сопровождением, подчёркнуто-безразличные к окружающей суете; нищие, воришки, которых ловят полицейские досины…

Я люблю этот город!

Настоятель Иссэн говаривал — кажется, цитируя кого-то: «Есть Малый круг отшельничества — в горах и лесах; и есть Большой круг — на площадях и базарах; и кто скажет, где труднее оставаться собой — в прохладе и покое, или в ругани и сутолоке?..»

По-моему, ответ на этот вопрос очевиден. Ну да, я не отшельник. Отшельнику, может, и всё равно. А мне куда проще собраться с мыслями в покое и уединении, хотя бы относительном.

Вернуться в управу? Нет, рано.

Я намеревался ещё кое-что выяснить, а заодно услышать мнение Широно.

Мы протолкались сквозь толпу, взяли у разносчика по паре пирожков с рисом и мидиями — и укрылись в тенистом проулке меж глухих заборов на задах окружающих домов. На счастье, здесь, кроме нас, никого не было.

— Что скажете, Широно-сан?

— Скажу, что они оба в это верят. И отец, и сын.

— Согласен. Продолжайте.

— Я не знаю, что там произошло на самом деле. Но не думаю, что это проделки злобного духа или восставшего мертвеца. А тот человек, что скрывает своё лицо, просто притворяется безликим. Не хочет, чтобы его узнали.

Слова Широно вторили моим предварительным выводам. Я не зря поинтересовался его мнением. В своё время Широно в результате удивительного фуккацу успел побывать в шкуре тэнгу — в прямом смысле слова. После перерождения он пять лет служил господину Абэ, моему предшественнику на посту дознавателя по особым делам, сотрудника внутренней службы Дракона-и-Карпа. У него имелся опыт, которым не обладал я. Уверенность Широно в том, что это дело не имеет отношения к сверхъестественным силам и существам, многое значила, укрепив меня в собственных мыслях.

— И снова я с вами согласен. Это либо плод пьяного бреда Исибы-младшего, в котором он сумел убедить своего отца, либо мы имеем дело с преступным сговором, угрозами и мошенничеством. В таком случае семья Исиба — скорее жертвы, чем преступники.

Широно кивнул.

— Если только, — добавил он, поразмыслив, — отец и сын не гениальные актёры. Тогда они ведут сложную игру, смысл которой мне непонятен. Допустим, болезнь сына — притворство, или просто результат обильных возлияний и разгульного образа жизни. Отец же подыгрывает ему…

Широно осёкся и сам себе возразил:

— Для чего? Чтобы изменить цены на рис себе же в убыток? Привлечь наше внимание? И огрести в итоге кучу неприятностей?!

— Да, — согласился я. — Если это игра, она определённо слишком изощрённая и для моего разумения. Но ничего нельзя сбрасывать со счетов. Нужны факты, иначе мы утонем в домыслах.

В молчании мы доели пирожки — и, выйдя из проулка, решительно нырнули в людской водоворот.

Мы шли за фактами.

Контора торгового дома семьи Ито походила на казённую управу. Два этажа, широкий фасад, ряды одинаковых окон. Крыша покрыта черепицей цвета тёмной киновари; загнутые коньки, выкрашенные яркой лазурью, сливаются с небесной голубизной.

Казалось, что крыша парит в небе над зданием.

Сплетники говорили в таких случаях: «по-богатому». Не всякий правительственный департамент в Акаяме мог похвастаться таким зданием.

Ворота были распахнуты, люди то и дело входили и выходили. Повозок и мешков с рисом во дворе не наблюдалось, из чего я заключил, что склады дома Ито находятся в другой части города. Здесь же заключались сделки и велись прочие дела.

По двору сновали слуги и посыльные. Компания мужчин — перекупщиков или поставщиков, я не понял, — громко обсуждала что-то у крыльца. Когда мы с Широно проходили мимо, я услышал:

— …сговор!

— …да начхать мне, насколько подняли! Закупочные-то опустили!

— …на двенадцать процентов…

— …я успел! Слыхали?! Успел!

— Да ну?

— Неделю назад подписал…

— …а что, обратной силы не имеет?

— Не имеет!

— Ну ты и жук…

Ясное дело: что ещё они могли обсуждать?

В дверях конторы царила уже знакомая суета. Над косяком красовалась вырезанная из дерева и ярко раскрашенная фигурка улыбчивого старичка-толстячка в «вороньей шапке» и кимоно, разошедшемся на внушительном животе. В правой руке старичок держал развёрнутый веер; удлинённые мочки ушей касались плеч. Эбису, один из семи богов удачи — и один из трёх богов успеха — покровитель торговли, честного труда и прочая, прочая, прочая.

Похоже, Эбису неплохо справлялся со своими обязанностями в торговом доме Ито. По крайней мере, до сих пор.

Внутри, сразу за дверями, по правую сторону от входа, располагалась тесная каморка с окошком. Из неё выглянул служащий в такой же шапке, как у деревянного Эбису. В отличие от добродушного и улыбчивого лица бога, лицо служащего имело такое выражение, словно он только что раскусил клопа.

Глядя на нас с Широно, он ухитрялся ещё что-то записывать — судя по шевелению правого плеча.

— Где мне найти господина Ито? — спросил я его.

— Ито-старшего?

— Разумеется.

— К господину Ито множество посетителей. У нас большая очередь.

Он даже не пытался скрыть неудовольствия.

— И тем не менее: где мне найти господина Ито?

— Первый этаж, по коридору направо. Первая дверь слева.

— Благодарю.

— Но к господину Ито…

Я даже не дал себе труд отмахнуться — и быстрым шагом двинулся в указанном направлении.

Кабинет, куда мы зашли, по праву мог считаться отдельной конторой. Размерами он спорил с кабинетом господина Сэки; нет, превосходил его. Перегородка из полированного дерева делила помещение на две неравные части. В большей части, где мы и оказались, толпилась куча народа — служащий не соврал. В меньшей, по другую сторону перегородки, расположились всего двое. Седеющий дородный мужчина лет пятидесяти, одетый на манер своего конкурента, главы дома Исиба — в смысле, неброско и добротно; и молодой человек, мой ровесник, чья одежда выглядела попроще, зато её украшала россыпь бледно-серебристых прямоугольников на кремовом фоне.

Приглядевшись, я опознал в прямоугольниках изображения серебряных монет достоинством в пять моммэ[4]. Заказать себе кимоно с золотыми монетами кобан[5] он, похоже, не решился, а на пять моммэ серебром бахвальства хватило.

Старший завершал переговоры с долговязым унылым детиной в тёмной куртке с глухим воротом. Детина нависал над владельцем торгового дома (а это был без сомнения он), как ворон над селезнем. Впрочем, хозяином положения был селезень, а ворон, если присмотреться, не столько нависал, сколько сутулился, не желая смущать селезня своим ростом.

Это он зря. Его рост господина Ито нисколько не смущал.

Младший вёл записи, как Широно при мне. Вот только Широно, даже внезапно разбогатев, никогда бы не купил себе подобное кимоно. Впрочем, у торговцев свои причуды, не мне их судить.

А если и судить, то уж точно не за вышивку на кимоно.

За вороном в нетерпении переминались с ноги на ногу двое самураев с плетями за поясом. Их кимоно тоже украшали в каком-то смысле деньги — гербы Департамента по закупкам. За взятками пришли, не иначе. Позади самураев толпились мелкие торговцы — человек десять, не меньше.

Выстаивать очередь я не собирался.

Едва ворон получил от молодого человека свиток с едва просохшей тушью и собрался уходить, как я, решительно шагнув вперёд, втиснулся на его место, к явному неудовольствию чиновников из Департамента по закупкам.

— Господин Ито Фумайо?

— Да, это я.

Селезень поднял на меня удивлённый взгляд. «Зачем спрашивать? — читалось в его глазах. — Тут все знают, кто я».

— У меня к вам дело.

— Разумеется. Встаньте в очередь.

— У меня к вам особое дело.

Я перегнулся через перегородку. И тихо, но с непреклонной твёрдостью в голосе произнёс — так, чтобы слышал только господин Ито:

— Служба Карпа-и-Дракона. Дознаватель Торюмон Рэйден.

На лице Ито Фумайо не дрогнул ни один мускул. Он отстранился, оглядел меня так, словно приценивался, — и обратился к собравшимся:

— Приношу свои извинения. Возникло дело, не терпящее отлагательств. Прошу всех покинуть кабинет. Я приму вас, как только закончу. Ещё раз прошу простить за неудобства.

Безукоризненная вежливость. Ледяной тон.

Я нисколько не сомневался, что лёд в голосе предназначался мне, а вежливость — всем остальным.

Как ни странно, никто не стал возмущаться и требовать объяснений, даже чиновники Департамента по закупкам. Все быстро покинули помещение — кто молча, кто бурча себе под нос. В кабинете мы остались вчетвером: я, Широно, Ито Фумайо и молодой помощник, — он никуда не ушёл. Что ж, если господин Ито желает говорить в присутствии этого молодца — его дело.

— Итак, я вас слушаю.

Я выразительно посмотрел на разделявшую нас перегородку. Ито мгновение поколебался — и сделал знак молодому человеку. Тот поспешил открыть дверцу, обнаружившуюся с краю, — незаметная, она полностью сливалась с перегородкой — и мы зашли внутрь. Широно мигом уселся на коврик в углу, достал письменные принадлежности и изготовился вести протокол. Его самоуправство не понравилось хозяину конторы, но он смолчал.

— Итак?

— Недавно вы подняли отпускные цены на рис и снизили закупочные. Также вы приняли казённый стандарт мешка хё.

— Не понимаю, какое отношение…

— Вы это сделали под давлением?

— Нет.

Лицо Ито Фумайо оставалось непроницаемым. Голос — ровным. Я не мог с определённостью сказать, врёт он, или говорит правду. Если и врёт, то пока что он никак себя не выказал.

— Вам угрожали?

— Нет.

Молодчик в «денежном» кимоно нервно захрустел пальцами. Когда я уставился на него в упор, он сразу отвёл взгляд. Уже что-то, отметил я. Господин Ито — крепкий орешек, будем следить за помощником.

— Возможно, угрожали не вам? Кому-то из членов вашей семьи?

— Мне об этом ничего не известно.

Ито остался невозмутим, а помощник вздрогнул.

— Почему же тогда вы изменили цены?

— Это вас не касается.

— Такие действия отпугнут клиентов. Они уйдут к вашим конкурентам.

— Повторяю: это вас не касается. У вас всё?

— Нет, не всё. Если бы это не касалось дознания, которое я веду, я не задавал бы вам деликатных вопросов. Будьте любезны отвечать.

— В таком случае и вы будьте любезны объяснить мне, как связаны мои торговые дела с вашим дознанием?

— Это служебная тайна.

— А мои торговые дела — коммерческая тайна. Меня в чём-то подозревают? Мне выдвинуты обвинения?

— Нет.

— В таком случае я не обязан посвящать вас в тайны своих решений.

Тупик. Ито Фумайо стоял насмерть, несокрушимый, как скала. Уверен, фальшивый безликий со своим попрыгунчиком — если они и вправду существовали — тоже ничего бы от него не добились.

От него — нет.

— Кто возглавит ваш торговый дом, когда вы отойдёте от дел? Ваш сын, полагаю?

— Это вас тоже не касается, но я отвечу. У меня нет сыновей. У меня три дочери. Кохаку, старшая из них, замужем. Когда я отойду от дел — а это произойдёт нескоро! — торговым домом Ито станет управлять мой зять.

— Я могу поговорить с ним?

— Можете.

— Где мне его найти?

— Он перед вами. Ито Дэйки, мой зять.

— Женившись на вашей дочери, он взял вашу фамилию?

— Да.

Стало ясно, почему помощник присутствует при разговоре. Зять и преемник, как-никак.

Я развернулся к Дэйки.

— Дэйки-сан, а вам в последнее время кто-нибудь угрожал?

— Н-нет.

Дэйки владел собой куда хуже тестя, но у меня возникло ощущение, что он не врёт. — Возможно, кто-то угрожал вашей жене?

— Нет!

А вот теперь врёт.

— Я могу с ней поговорить?

— Нет!

— С соблюдением всех приличий. В вашем присутствии.

— Нет!

— Почему?

— Моя жена больна!

— Искренне сочувствую. Надеюсь, она скоро поправится. Что с ней, если не секрет?

— Кохаку… Она переутомилась. Она очень сильно переутомилась! У неё упадок жизненных сил. Лекарь запретил её беспокоить! Строго-настрого запретил.

«Определил большую потерю жизненной силы без повреждения внутренних органов… Рекомендовал здоровое питание и длительный отдых. Прописал…»

— Полагаю, лекарь прописал вашей жене отвар ветвей коричного дерева и отвар персиковых косточек?

— Откуда вы?..

Дэйки задохнулся от удивления:

— Откуда вы знаете?! Вы лекарь?

— Нет, я дознаватель. Ничего не хотите добавить насчёт болезни вашей жены? Как это с ней случилось? При каких обстоятельствах?

Отчаянная внутренняя борьба исказила лицо Дэйки. Мне даже стало его жаль. В итоге он справился, но увы, не в мою пользу.

— Она переутомилась. Переутомилась и слегла.

— Когда это произошло?

Дэйки замялся.

— Два дня назад.

— Вы точно ничего не хотите добавить?

— Мне нечего добавить.

— У вас всё? — вмешался Ито Фумайо. — Вы закончили?

— На сей раз — да.

— Очень хорошо. Нас люди ждут.

— Они ничего не сказали, — констатировал Широно очевидное.

К этому времени мы, покинув торговый дом Ито, пересекли улицу, запруженную народом, и нырнули в узкий проулок, где не нужно было перекрикивать людской гомон и шум, чтобы собеседник тебя услышал.

Заодно и подальше от досужих ушей.

— При этом они сказали всё, — закончил он после паузы.

— Да, — кивнул я. — Смена цен и стандартов, которая гонит клиентов к конкурентам, в точности как в доме Исиба. Это раз. Болезнь дочери, жены наследника, повторяет болезнь Исибы-младшего, симптомы и назначения лекаря одни и те же. Это два.

— И разница в два дня, — подхватил Широно.

— Случись подобное с разницей в полгода… Да хотя бы в месяц! Тогда связь было бы сложно усмотреть. Но подряд…

— Обе жертвы болезни — из семей владельцев торговых домов. Крупнейших в Акаяме!

— И преступники, — я уже согласился с мыслью о преступлении, — весьма разумно подошли к выбору жертв. Многого бы они добились от Исибы или Ито, напади они на старших?

— От них? — хмыкнул Широно. — Это не люди, кремень!

— В одном случае жертва — изнеженный гуляка, пьяница после возлияния. В другом — слабая женщина…

Мне вспомнилась Ран. Плоды первой встречи с будущей женой: разбитый нос и отбитый пах. Вихрь ярости, готовый рвать и метать — нож, ружьё, кулаки! — без страха и оглядки на последствия. Да и позже Ран не сильно изменилась. Смогли бы ложный каонай с попрыгунчиком запугать её? Заранее сочувствую обоим, возьмись они за такое дело!

Я настолько живо представил себе эту восхитительную картину, что едва не расхохотался в голос.

— То есть, преступники выбирали жертв со знанием дела? — закончил за меня Широно.

— Думаю, что так.

— И в итоге достигли своей цели.

— Не вполне. Они не желали огласки, но Исиба-старший не стал молчать. Теперь надо искать, кому всё это выгодно.

И я махнул рукой:

— Идём!

Контора торгового дома Суга в ширину не уступала конторе Ито, но имела лишь один этаж. Тёмно-зелёная крыша с чёрными коньками — и никаких украшений над входом. Зато народу во дворе толпилось не в пример больше, а двери готовы были лопнуть от наплыва входящих и выходящих. Справа от здания располагались склады, длинные и приземистые, где сгрудились десятки повозок. Одни загружались, другие разгружались, возчики орали на носильщиков, кто-то размахивал подписанными бумагами, кто-то наскоро подписывал документы, пристроив их на краю телеги; связки монет переходили из рук в руки.

Море, затопившее складской двор, штормило.

Мы начали протискиваться сквозь толпу, лавируя меж торговцами, посыльными, слугами, чиновниками, самураями — кого здесь только не было! Я напоминал себе лодку, что прокладывает извилистый путь меж бесчисленными островками и мелями, едва успевая уклоняться от других лодок.

— Господин, господин!

Орал вертлявый коротышка с чёрной повязкой на левом глазу. Он приплясывал от нетерпения, не давая мне пройти.

— Что?

— Господин, вы не пожалеете! Оформим задним числом! Всего два процента от сделки! Это выгодно, очень выгодно! Вы же понимаете, господин? Это лучшее предложение…

— Я здесь не за этим. С дороги!

Я положил ладонь на рукоять плети, и одноглазого как ветром сдуло. Однако войти в контору нам, похоже, было не суждено. Едва мы добрались до ступеней перед входом, как в дверях перед нами возник…

— Рэйден-сан? И вы здесь?

Секретарь Окада сиял золотой монетой и даже не пытался скрыть своей радости. Это было совсем не похоже на нашего секретаря. Окада настолько рад видеть меня?! С чего бы?

— Поздравьте меня! Я успел!

— Поздравляю, Окада-сан! Что именно вы успели?

Мы отошли в сторону, не желая стоять у всех на дороге.

— Ах, вы же ещё не знаете! Наше жалование в безопасности.

— Неужели?

— Да! Я успел подписать сделку. Ещё до того, как Суга изменил цены!

— Торговый дом Суга изменил цены? Когда?!

— Только что. Едва я успел оформить бумаги, как объявили о новых расценках! Но нас это уже не касается.

Память услужливо подбросила обрывок разговора, ненароком подслушанного во дворе торгового дома Ито.

— Обратной силы не имеет, — процитировал я.

Так вот что имел в виду одноглазый посредник! Подписать бумаги задним числом, на старых условиях. За два процента от сделки. И впрямь чистая выгода — если только не вскроется мошенничество с датами. Почему в конторе Ито мне не предлагали подобного? Или я просто разминулся с тамошним жульём?

— Именно! Не имеет! Но в дальнейшем… Вот, я взял у них выписку.

— Выписку?

— Здесь новые цены и условия. Пусть будут под рукой на всякий случай.

Окада взмахнул свитком, перетянутым обычной бечёвкой.

— Могу я взять у вас эту выписку до завтра?

Я и сам не знал, зачем мне понадобился свиток с ценами. Наверное, сказалась привычка собирать всё, что имеет какое-то отношение к дознанию.

Окада был удивлён.

— Берите, конечно. Решили вникнуть в торговое дело?

Я развёл руками:

— А что делать? Приходится.

Распрощавшись с Окадой, я сунул свиток в рукав и с унынием посмотрел на толпу, намертво загородившую проход. Лезть обратно? Зачем? Все мои подозрения, что за нападениями стоит торговый дом Суга, развеялись дымом по ветру. Суга — очередная жертва, как ни крути. Если его и допрашивать, то как жертву преступления и свидетеля. Но что я узнаю в итоге? Если вообще что-то узнаю: Суга упрётся, как Ито, и что с ним прикажете делать?

Пытать? На каком основании?

Кто-то из мелких перекупщиков решил потеснить «большую тройку»? Можно зайти в торговую управу и запросить у них список всех рисовых посредников Акаямы. Я представил себе этот список и ужаснулся…

Меня толкнули.

Я едва удержался на ногах. Полученный от Окады свиток выпал из рукава. Пока я его поднимал, грубиян скрылся в толпе. Бечёвка слетела со свитка, лист бумаги развернулся. Я невольно пробежал взглядом по столбцам иероглифов.

Моргнул. Вчитался внимательнее.

Меня снова толкнули. Краем уха я слышал грозный голос Широно: он изловил нахала и требовал от него немедленных извинений. Нахал упал на колени — кажется, Широно ему в этом помог — и принялся сбивчиво каяться.

Я оторвался от листка с иероглифами. Махнул нахалу рукой: прощаю, пошёл вон! — и повернулся к Широно.

— Мы возвращаемся.

— Куда? — не понял он. — В управу?

— Нет, в эту проклятую контору. Надеюсь, до вечера мы пробьёмся?

— С вашего разрешения, — Широно тоже глянул на толпу. В глазах его загорелся недобрый огонёк, — я пойду вперёд.

И пошёл так, что толпе пришлось несладко.

Парой героев, пробившихся сквозь тысячную армию врагов, мы нырнули внутрь. Служащий при входе комплекцией мог потягаться с хорошо знакомым мне инспектором Куросавой — человеком во всех смыслах выдающимся.

Комплекцией-то он потягаться мог. Что же до всего остального…

— Где твой хозяин, отвечай! — гаркнул я на него.

Человек-гора уменьшился, съёжился, оплыл сугробом под солнцем.

— Где Суга?

— Э-э… осмелюсь, значит…

Голос у горы оказался мышиным: писклявым и слабым.

— Не понял! Говори внятно!

Вскоре мы уже шли в указанном направлении.

Кабинет главы торгового дома Суга по площади не уступал кабинету главы дома Ито, но был так вытянут в длину, словно под кабинет обустроили фрагмент коридора. В дальней части этого пенала виднелась деревянная перегородка, к ней от входа тянулась очередь клиентов. За перегородкой присутствовал Суга Такуми собственной персоной. Одежда, манера держаться, тон, каким он говорил с посетителем — сразу ясно было, кто здесь хозяин.

Опять же, посетитель назвал его по имени.

Я решительно двинулся вперёд. Дойдя до середины очереди — так, чтобы меня отовсюду было видно и слышно — я рявкнул во всё горло:

— Служба Карпа-и-Дракона! Всем выйти вон!

И добавил, воздев палец к потолку:

— Дело исключительной важности!

Широно встал за моим плечом, положил руку на увесистый боккэн[6], который носил вместо плетей, и придал своему лицу самое суровое выражение, на какое был способен.

Стараться для этого ему особо не пришлось.

Миг, другой, и люди потянулись к выходу. Некий торговец, похожий на большой рисовый колобок, хотел было возмутиться, даже рот открыл, но встретился с Широно взглядом, подавился, закашлялся — и быстро-быстро укатился прочь.

Уже зная, как устроены перегородки в таких кабинетах, я отыскал незаметную дверцу рядом со стеной, без приглашения открыл её и шагнул в «хозяйскую» часть приёмной.

Широно последовал за мной.

— Кто вы такие? Что вы себе позволяете?!

— Нам всё известно! — гаркнул я на попятившегося Сугу. — А ну рассказывай о попрыгунчике! Живо!

В лице Суга почти не изменился. Если не всматриваться — не заметишь. Мелкие признаки страха можно было списать на эффект неожиданности: врываются самураи, всех выгоняют, кричат, требуют признаний… Тут любой задёргается. Но бледность, с которой Суга справиться не мог, выдавала его с головой. Если тебе, уважаемому человеку, нечего скрывать, а от тебя требуют не пойми что, да ещё демонстративно превышая свои полномочия, можно сказать, нарываясь на подачу жалобы в служебную управу, — ты не бледнеешь от испуга, а багровеешь и приходишь в ярость.

Суга боялся.

— О чём вы? Какой ещё попрыгу…

— Ты изменил цены под давлением! Я знаю, что тебе угрожали! Отвечай немедленно: кто, когда, при каких обстоятельствах!

Суга отступил ещё на шаг, шумно выдохнул. Он моргал, словно мигом ранее пробудился, вырвавшись из лап ночного кошмара.

— Отвечай! Я жду!

На лице Суги отразилось такое облегчение, что хоть театральную маску с него режь! Мне было знакомо это выражение лица. Я видел его у преступников, реже — у свидетелей, которые сдались, сломались и приняли решение выложить дознавателю всё-всё.

— Вы правы, господин! Мне угрожали!

— Ну?

— Требовали изменить цены — закупочные и отпускные.

— И стандарт мешков?

— Да вы всё знаете, господин!

Я с удовлетворением отметил, что Широно уже сидит на хозяйской подушке, разложив письменные принадлежности, и ведёт протокол.

— Говори, кому угрожали! Членам твоей семьи?

— Мне, господин. Лично мне!

Ага, на сей раз преступники сменили тактику. Решили, что смогут добиться желаемого от главы дома? Что ж, их расчёт оказался верен. Неужели Сугу так же легко запугать, как изнеженного пьяницу или молодую женщину? Выходит, что так.

Моему натиску он тоже недолго сопротивлялся.

— Излагай подробности. Всё, что знаешь!

Уже стемнело, когда Суга собрался идти домой.

Квартальные ворота должны были вот-вот запереть на ночь. Он едва успел: стражники закрыли ворота за его спиной, едва Суга успел их миновать, и грюкнули засовом. Теперь можно было не спешить — Суга был в своём квартале. Дорогу он решил срезать переулками. На фонарях здесь экономили, но это не имело значения.

Путь знакомый, квартал приличный.

Луна то пряталась, то выглядывала из-за облаков. Вокруг гуляли тени — словно призраки вели смутный танец. Один раз Суге послышалось странное шлёпанье, но когда он обернулся, то никого не увидел.

Снова шлёпанье.

Не шарканье соломенных дзори, не стук деревянных гэта, а равномерное — отчего-то подумалось, неотвратимое — шлёп-шлёп-шлёп. Так могла бы прыжками приближаться огромная лягушка или водяной-каппа.

В городе нет лягушек. Особенно таких больших! А каппы не живут вдалеке от водоёмов.

Суга ускорил шаг. Прыжки не отставали. Суга побежал.

В скором времени его догнали. В последний момент он успел обернуться.

— Ты кто? Чего тебе надо?!

Одним прыжком незнакомец оказался рядом и вцепился в плечи Суги крепкими пальцами. Суга дёрнулся, попытался вырваться — и ощутил, что силы стремительно покидают его. Казалось, пальцы жуткого существа превратились в древесные корни, проникая в плоть и высасывая из жертвы все жизненные соки.

В голове помутилось, ноги подкосились.

— Стой! — словно издалека, услышал он чей-то голос. — Достаточно.

Суга обнаружил, что сидит на земле, а над ним, отступив на шаг, возвышается фигура в длинном халате с квадратной нашивкой на груди. Лунного света едва хватало, чтоб разглядеть изображение на нашивке.

Лошадь? Единорог?

Из-под шапки с длинными «ушами», свисавшими до плеч, на Сугу с холодным безразличием уставилось восковое лицо. Лицо мертвеца!

— Жить хочешь?

Это спросил не мертвец. Это спросил некто, стоявший шагах в семи у забора. Толком рассмотреть человека не удавалось, но голова его была обмотана тряпками.

Безликий?!

— Жить хочешь? — повторил безликий.

— Да!

— Завтра ты изменишь цены на рис и примешь казённый стандарт мешка.

— Но…

— Молчи! Если не сделаешь этого или станешь болтать о нашей встрече, мы придём за тобой. Это понятно?

— Д-да!

— Вот и славно. Теперь о ценах…

— …у этого, который прыгал, была печать на лбу. Бумажная.

— Что-то ещё? Вспоминай!

— Больше ничего. Было темно.

— Попрыгунчик ничего не говорил?

— Нет, молчал. Ни слова не произнёс.

— Ты снизил закупочные цены на восемь процентов — против двенадцати у торговых домов Ито и Исиба. Отпускные цены ты поднял на семнадцать процентов — против двадцати пяти у Ито и Исиба. А казённый стандарт мешка принял только для сделок с правительственными службами. Для частных торговцев ты оставил прежний стандарт. У тебя ведь требовали не этого? Условия преступников были хуже?

Именно эти нюансы, обнаруженные в выписке, полученной от Окады, вынудили меня ворваться в контору и надавить на Сугу.

— Хуже, господин! Гораздо хуже!

— Продолжай.

— Этот мерзавец требовал двенадцать, двадцать пять и казённый стандарт для всех. Но я бился насмерть! Я торговался, как лев!

— Торговался?!

— А что мне оставалось делать? Это же чистое разорение! Торговому дому Суга уже более сотни лет! И чтобы какой-то безликий негодяй…

— И он согласился?

— Ему пришлось! — с торжеством в голосе заявил Суга. — Я так и сказал: это моё последнее слово! Соглашайтесь — или убивайте меня прямо тут! Он ругался. Он сильно ругался! Но в итоге…

Лев, подумал я. Ишь ты! Я никогда не видел живых львов, как, впрочем, и Суга. Но изображения львов пришли в наши края из Поднебесной империи и Страны Утренней Свежести задолго до блокады Чистой Земли. Их статуи ставили перед входом в храмы. Похожий на чудовищную собаку, лев считался защитником Закона и символом могущества, а также успеха в делах.

Торговался, как лев! У каждого, выходит, своя доблесть.

— Откуда ты возвращался так поздно?

— Понимаете, — Суга замялся. — Я женат, но у меня есть другая женщина. Я снимаю ей дом, содержу её. Иногда… ну, довольно часто!.. Я провожу с ней вечера. У меня к вам нижайшая просьба! Пусть это останется тайной. Я не хочу, чтобы моя семья…

По его лицу потекли слёзы.

— Жена ревнива, господин!

— На этот счёт можешь быть спокоен. Материалы дознаний не подлежат огласке.

— Тысяча благодарностей! Прошу вас, не откажитесь…

Увесистый мешочек с монетами явился из ниоткуда и перекочевал в мою ладонь. Взятка? За то, чего я и так не собирался делать? Неплохой финал беседы.

Кто ж откажется?

С невозмутимым видом я спрятал подношение в рукавный карман, в компанию к свитку Окады.

— Как ты себя чувствуешь после этой встречи?

— Плохо, очень плохо! Совсем разбитый. Кости ломит, сил никаких…

— А по тебе и не скажешь.

— Так я с утра пригласил целителя Наката! Он мне воткнул в спину семь лечебных игл в семь важнейших точек, а ещё сделал прижигания моксой. На том и держусь, истинная правда!

— Благодарю за ценные сведения, — я сбавил тон. — И последний вопрос. Не боишься, что безликий с попрыгунчиком явятся за тобой, как обещали?

— Боюсь, — признался Суга. — Ещё как боюсь!

И подался ко мне, как ребёнок к матери:

— Надеюсь, вы их поймаете?

— Поймаем! А что, ты и вправду опасаешься, что они тебя убьют? Несмотря на благословенный закон будды Амиды?

Суга пожал плечами:

— Фуккацу — это, конечно, хорошо. Но оказаться в теле мертвеца, или кто там этот негодяй… Не хочется, господин! Кому охота скакать по ночным улицам с печатью на лбу?

Логично, подумал я.

Небесная голубизна мало-помалу начинала густеть, без лишней спешки наливаясь вечерней синью. Со стороны Вакаикуса долетел звон храмового колокола, возвещая начало часа Обезьяны[7].

Успею, решил я.

В смысле, обернусь до закрытия ворот на ночь.

Минутой ранее я вышел из торговой управы. Чтобы получить список всех посредников в торговле рисом, даже самых мелких, мне пришлось написать официальный запрос. Я дал понять, что дело срочное, и служащий пообещал составить список к завтрашнему утру. Это было даже быстрее, чем я рассчитывал.

Широно я отпустил, поручив ему завтра забрать список.

За сегодня я изрядно побил ноги по улицам Акаямы, но дорога к храму была мне в радость. Городская сутолока осталась за спиной, вокруг раскинулись живописные холмы, покрытые коврами молодой шелковистой травы. Рощи, сбросив зимнее оцепенение, взбегали к предгорьям, деревья щеголяли друг перед другом всеми оттенками зелени. Редкие яблони насмешливо передразнивали зиму, убравшись в белоснежные одеяния цветов.

Век бы шёл в тишине, только всему приходит конец.

Я хотел явиться в храм без шума, не беспокоя настоятеля раньше времени, но воплотить желание в жизнь мне не позволили. Эту собаку, тощую и кудлатую, всю в колтунах и лишаях, святой Иссэн подобрал зимой на западном склоне, где она подыхала от голода. Старик принёс бедолагу в храм, отогрел, угостил миской просяной каши, щедро политой крепким рыбным бульоном, а позже скормил прожорливой гостье и рыбу, из которой варился бульон, предварительно освободив её от костей, — чем заслужил вечную любовь и преданность животного.

Собака осталась при храме, таскаясь за настоятелем по пятам. Здешняя пища была постной, но псина не отказывалась ни от чего, разнообразя свой рацион охотой на мышей, белок и зазевавшихся пичуг. Настоятелю она позволяла и мыть себя, и вычёсывать, и лечить снадобьями, и даже засовывать руку в зубастую пасть, отбирая добычу, если Иссэн считал, что такая еда может причинить вред здоровью подопечной.

Меня же собака возненавидела с первого взгляда. Она справедливо полагала, что я покушаюсь на её главное сокровище — любовь обожаемого хозяина. Ни подношения, ни добрые слова не помогали, — мелкая дрянь всячески показывала, что у истинного самурая не бывает двух господ. Стоило мне появиться поблизости, как она заливалась истошным лаем и норовила цапнуть меня за щиколотку.

Смеясь над моими злоключениями, святой Иссэн дал собаке имя Кома-ину, по названию «львиных собак», чьи статуи стояли у входа в храмы побогаче, охраняя святилища от демонов. У одной такой статуи пасть по традиции всегда была закрыта, а у второй открыта. Для старика Кома-ину была первой собакой, а для меня второй.

Вот и сейчас Кома-ину втихомолку доедала лесную крысу, но бросила пиршество ради того, чтобы встретить меня, как подобает.

— Тихо, тихо! — прикрикнул Иссэн на неукротимую стражницу. — Свои!

«Какие ещё свои? — возмутилась Кома-ину. — Чужие!»

И добавила, если я не понял:

«Разорву!»

Настоятеля я нашёл в открытой беседке с видом на вершину Красной горы. Там, в беседке, он и выслушал мой рассказ со всем вниманием.

— Передвигается прыжками? — удивился он, отложив рукопись, которую читал до моего прихода. — Выставив руки вперёд?

— Да, именно так. По крайней мере, так его описали пострадавшие.

— Лицом похож на мертвеца?

— Да.

— Когтистые пальцы? Халат, шапка с «ушами» и гребнем?

Старый настоятель крайне редко что-либо переспрашивал.

— Да, всё так.

— Полагаете, это некий ёкай[8]?

— Уверен, что нет. Злоумышленник пытается выдать себя за нечисть, желая запугать свои жертвы. Грим или маска, непривычная одежда, странные движения…

— Чем вы тогда объясняете упадок сил у жертв?

И, прежде чем я ответил, Иссэн махнул рукой:

— Не слушайте меня, Рэйден-сан. Я дряхлею и теряю остроту ума. Ночь, попрыгунчик, нападение, угрозы… После такого испуга кто угодно будет валяться в постели, испытывая слабость, и пить целебные отвары. А на таких, как вы с Широно, никто прыгать не станет.

— Вам известно, кого хочет изобразить злодей?

Если я буду знать, что это за попрыгунчик — возможно, мне удастся выяснить, кто им прикидывается. Преступник определённо знает, кого изображает. Вряд ли среди перекупщиков риса сыщется много знатоков потустороннего!

— Прыгает, вытянув руки… — задумчиво пробормотал Иссэн.

И замолчал.

Взгляд настоятеля был устремлён на горы, тающие в закатной дымке, поза дышала спокойствием. Но я буквально ощущал, как в глубинах своей поистине необъятной памяти он просматривает бесчисленные свитки с записями — один за другим.

Я даже шелест бумаги услышал, клянусь!

— Увы, — разочаровал меня старик. — Мне ничего не известно о подобном существе. Никогда о нём не слышал, и не могу припомнить записей, где бы оно упоминалось.

— Благодарю, Иссэн-сан! Выходит, это чистая импровизация.

— Завтра я собирался посетить пару книжных лавок. Их владельцы — завзятые коллекционеры, иногда они добывают настоящие раритеты. Возможно, они смогут что-нибудь раскопать. Но на вашем месте я бы на это не рассчитывал. Увы, Рэйден-сан, мы знаем ответы далеко не на все вопросы. Иногда мне хочется, вопреки здравому смыслу, обрести чудесную возможность… Вам известен такой бог, как Дзюродзин?

— Разумеется, — ответил я с нескрываемой обидой. — Кому он не известен? Бог мудрости и счастья, покровитель учёных и учеников. Яйцеголовый Дзюродзин с тыквой-горлянкой на поясе, большой любитель выпить за чужой счёт. А что?

— Тогда, надеюсь, — настоятель хитро прищурился, — вам известна и сказка про обращение к Дзюродзину? Когда человек, ищущий ответа, протягивает перед собой чашу, доверху наполненную саке…

— …протягивает, — подхватил я, — и возглашает: «Почтенный Дзюродзин, хочешь выпить?» И тогда Дзюродзин смеётся, хлопает себя по голове, вытянутой от великой мудрости, и делится со щедрым человеком частицей своего знания.

— Вот-вот!

Старик аж зажмурился от удовольствия:

— Представляете, как было бы здорово? «Эй, Дзюродзин, хочешь выпить?» И мы получаем ответ на любой вопрос.

Не смущаясь бытовой вульгарностью жеста, неприличной для монаха, Иссэн пошевелил в воздухе пальцами, — так, словно в одной руке он держал дарственную чашу, а другой барабанил по её краешку, привлекая внимание пьяницы Дзюродзина.

Глаза его вспыхнули по-молодому и сразу погасли.

— Не смейтесь надо мной, Рэйден-сан, — закончил он. — Даже старому человеку дозволено мечтать. Эй, Дзюродзин! Вот я и говорю: увы, это всего лишь мечта.

Когда я уходил, меня провожал яростный лай.

Утром список перекупщиков был у меня на столе. Шесть листов, аккуратно заполненных столбцами мелких иероглифов: имена, адреса, объёмы товара за предыдущий год. Да вечности не хватит, чтобы всех их обойти и опросить!

«Дракон, решая проблему, всегда находит самый краткий путь, — всплыло в памяти давнее наставление святого Иссэна. — Самый краткий и самый неожиданный. Это всё потому, что дракон лентяй и не желает долго трудиться.»

Что ж, придётся стать драконом.

Я ждал его в кабинете.

Исиба-старший вошёл суровый, сосредоточенный, больше похожий на самурая перед решающей схваткой, нежели на обычного посетителя управы Карпа-и-Дракона. Ещё с порога он выхватил из-за пояса веер, словно меч, указал на меня обвиняющим жестом и произнёс:

— Я удивлён.

— Чем именно?

— Ваш слуга, — веер переместился, указывая на Широно, — в прошлый раз записывал наш разговор…

— Помощник, — поправил я. — Не слуга.

— Хорошо, пусть помощник. Сегодня он просто сидит в углу, и при нём нет никаких письменных принадлежностей. Из этого я делаю вывод, что вы не собираетесь записывать эту беседу.

— Не собираюсь, — кивнул я.

— Это не допрос?

— Нет, не допрос.

Веер вернулся на прежнее место за поясом.

— Вот вам и первая причина моего удивления, — Исиба-старший достал из рукава футляр с очками и вскоре уже смотрел на меня сквозь выпуклые линзы. — Есть и вторая. Вы могли прийти ко мне в контору, так?

— Не мог, — сказал я.

— Правильно, в конторе есть свидетели. Вы могли прийти ко мне домой, тем более что адрес вам известен. Скажем, вечером, а?

— Не мог, — сказал я.

И указал Исибе место напротив себя.

— Дома мы смогли бы уединиться, чтобы говорить без свидетелей, — он сел и расправил складки одежды так тщательно, словно это было важнейшее занятие в мире. — Но вы не захотели, чтобы кто-нибудь увидел, как вы приходите ко мне во второй раз. Это кое о чём говорит, правда?

— Допустим. Что ещё?

— Вы через посыльного пригласили меня в управу. Обычное дело: дознаватель приглашает заявителя, чтобы получить дополнительные сведения или уведомить, что заявление отклонено.

— Или заявлению дали ход, — добавил я.

— Это вряд ли. Зачем сообщать об этом заявителю, если пока ещё нет конкретных результатов? Лишняя морока, пустая трата времени! Итак, следи кто за мной, он поймёт, что я скорее всего потерпел крах. Из вышесказанного я делаю вывод…

— Ну? — поощрил я торговца.

Исиба хрипло засмеялся:

— У вас есть ко мне предложение. Вряд ли оно официальное. И оно должно мне понравиться, не так ли?

— Вам оно не понравится, — сказал я.

— Правда? Я сгораю от любопытства. Скажите, господин дознаватель… Вы ведь не верите в потустороннюю силу?

— Не верю, — согласился я. — В вашем случае — нет.

— Ну хорошо, — он подмигнул мне с вымученным весельем, — халат и шапку можно надеть. Печать с неудобочитаемым бредом можно наклеить на лоб. Выкрасить лицо и руки под цвет кожи трупа…

— Нанять акробата, — в тон ему продолжил я. — Ловкого и сильного. Которому прыгать на двух ногах и хватать легковерных простаков за грудк — что нам с вами валяться в постели и жевать вяленую хурму.

— Акробата? Да, пожалуй, — в очках отразился двойной блик светильника. — Но как вы объясните хор? Голос, похожий на хор из пяти голосов? Ладно, крик «Освободи меня!» или что там кричал этот подставной мертвец — всё могло быть придумано для пущего устрашения. Ночь — прибежище страхов. Но множественный голос?!

— Вы посещаете театр ёсэ? — спросил я.

— Представления на базарах и площадях? Под открытым небом?

Исиба взмахнул очками, забыв, что это не веер:

— Комические сценки, анекдоты? Пародии на настоящих, знаменитых актёров? Пинки под зад? Вы уж извините, господин дознаватель, но я бы не назвал это театром.

— Как вам угодно, — ледяным тоном ответил я. — А я, вульгарный самурай, чей бедный дом не покрыт корой дерева хиноки[9], посещаю и не стыжусь этого. Мой вкус не столь изыскан, как ваш. И, как зритель, я знаком с фукувадзюцу — искусством чревовещания. Вы не поверите, но куклы искусных чревовещателей порой говорили так, что ваш многоголосый мертвец сдох бы от зависти во второй раз!

— Если вы не верите в чудеса, — Исиба пожал плечами, — если акробат и чревовещатель… Почему вы продолжаете заниматься этим делом? Передайте его в полицию и забудьте о нём!

— Мой начальник сказал вам, что я обычно довожу дела до конца. Смею ли я разочаровывать начальство? У меня есть ваше заявление, значит, есть повод продолжить дознание. Какая разница, во что я верю, а во что — нет?

И я сменил тему, зайдя с другого боку:

— Итак, три крупнейших торговых дома в Акаяме, занимающихся перекупкой риса, под давлением шантажа и угроз меняют цены и стандарты. Это провоцирует отток клиентов и сумятицу на рынке. В конце концов, есть и мелкие перекупщики, они тоже готовы воспользоваться ситуацией.

— Мелкие? — в голосе Исибы звучала ирония. — Нет, они не воспользуются. Торговый дом Суга тоже пошёл на изменения, но они более выгодные, чем у меня и Ито. Все пойдут к Суге. Вы уже поняли, кто шантажист? Я тоже понял.

Очки сверкнули гневом:

— Хитрец Суга! На его месте я бы поступил точно так же. Оставь он прежние условия, и все подозрения пали бы на него. А так он вроде как с нами заодно, он пострадавший — и в то же время подсчитывает барыши!

— Суга подсчитывает барыши, — холодно отрезал я, — потому что у Суги хватило отваги торговаться с хозяином попрыгунчика до последнего. Отдаю должное характеру главы дома Суга. Вести торг в присутствии злого духа? Хищной нечисти?! Он рисковал и выиграл.

— Выиграл?!

— Выторговал у шантажиста лучшие условия. Окажись на месте вашего сына вы, господин Исиба, я не сомневаюсь, что вы сумели бы выторговать ещё лучшие условия, чем Суга. Тогда под подозрением были бы вы, а не он.

Исиба долго молчал. Я не торопил его.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Если это не Суга, это кто-то ещё. И мы не знаем, какие цели он преследует. Разорение наших домов? Нет, это не месть. Захват рынка? Не думаю. Как нам это узнать?

— Спросить у него. Спросить и получить ответ.

— Вы намерены поймать шантажиста?

— С вашей помощью.

— Тогда почему вы сказали, что ваше предложение не понравится мне?

Я вздохнул:

— Потому что ваш сын будет моей наживкой. Другого варианта я не вижу.

Никогда не видел, чтобы люди так бледнели. Лицо Исибы словно выкрасили белилами, как у знатной дамы. Вот и брови взлетели на лоб, туда, где их рисуют женщины, следующие моде.

— Мой сын? Мой сын и наследник?

И он возвысил голос:

— Эта бестолочь?! Этот трус? Позор семьи?!

Я ждал чего угодно, только не этого.

— У меня тоже есть для вас предложение, — Исиба успокоился быстрее, чем разволновался. — Так вы говорите, что дом Суга торговался лучше, чем дом Исиба? Был храбрее и стоял до конца? О да, у меня есть для вас встречное предложение.

Он выпрямился:

— И оно вам тоже не понравится, господин дознаватель. Только выбора я вам не дам, и не надейтесь.

В углу еле слышно смеялся Широно.

Чайный домик сотрясался от хохота.

Мужского и женского.

Я не смеялся. Дважды из семи раз жребий выпадал на меня — «И ещё один!» — и тогда мне приходилось делать такое, о чём я не хочу рассказывать. Хотя не могу сказать, что это было неприятно. Тайком я спросил устроителя вечеринки, можно ли так поступать с гейшами, заказанными для возвышенных развлечений. Мне объяснили, что мой интерес понятен, но с нами гуляют не «белые», а «опрокидывающиеся» гейши, которые отличаются от обычных «женщин для услуг» лишь более глубоким знанием поэзии и музыки.

Более глубоким, да.

Кстати, гейша Момоко, великая искусница, объявила во всеуслышанье, что не встречала ранее столь молодого и настолько талантливого гостя, после чего наградила меня кисточкой для туши с рукоятью из персикового дерева, упрятанной в узкий футляр из той же древесины.

Я сунул подарок за пояс и ощутил прилив постыдной гордости. Если дома будут расспрашивать, скажу, что вёл опасное дознание. А что? Чистая правда.

Ложь недостойна самурая.

Меня также спросили, не хочу ли я сыграть в игру, название которой я сразу же забыл. Суть игры заключалась в том, что когда кто-нибудь наклонялся вперёд, желая взять чашечку саке или ломтик рыбы, — собутыльник или гейша, волей случая оказавшиеся позади бедолаги, складывали ладони лодочкой, вытянув вперёд указательные пальцы, и тайком старались воткнуть эти самые пальцы зазевавшемуся товарищу…

Нет. Об этом я тоже говорить не хочу.

И играть не захотел, к общему разочарованию. Хотя Широно, подлец, настаивал — и даже уверял, что видит во мне скрытый талант к забавам подобного рода.

Пели уже просто так, без последствий.

Утомились.

Время от времени я поглядывал на Исибу и дивился мастерству тех, кто готовил его к вечеринке. Я уже говорил, что сын был копией отца, с поправкой на возраст и пьянство? Так вот, гримёры, поработавшие с лицом Исибы-старшего, совершили чудо: приметы возраста если и были видны, то разве что вблизи и при хорошем освещении, а следы пьянства стали удивительно явственными.

Вечером и издалека, если кто-то и следил за нами, когда мы шли в весёлый квартал, вряд ли он сумел бы заподозрить, что видит не наследника, а главу семейства.

С осанкой и манерами Исиба-старший справился сам. По дороге он вёл себя моложе молодых: пел, приплясывал, временами оступался, едва не падая, — демонстрировал последствия упадка сил после встречи с попрыгунчиком! — во всю глотку проклинал темноту, в которой сам ёкай ногу сломит, и вновь принимался за своё, демонстративно радуясь в предчувствии славной попойки.

Оделся он тоже куда более вызывающе, чем обычно, позаимствовав одежду из сыновнего гардероба. Я ещё никогда не видел, чтобы пояс завязывали таким узлом — вне сомнений, мужским, и в то же время подчёркнуто женственным.

В этом и заключалось предложение Исибы-старшего, выдвинутое навстречу моему, — наживкой должен был стать отец под видом сына, а не сын, которому отец не доверял в серьёзных делах.

А может, он просто не хотел рисковать сыном.

Отцовская любовь, случается, проявляется странным образом. Прячется, словно под соломенным плащом, под видом показного недоверия и пренебрежения. Своего опыта в подобных делах у меня нет, но наблюдения за другими показывают, что отцы ведут себя так по отношению к сыновьям, которых любят и в то же время стыдятся.

Исиба был прав, его предложение мне не понравилось. Я был уверен, что в случае опасности трусливого сына будет куда проще удержать от дурных подвигов, чем отважного отца. Но все мои доводы разбились вдребезги о стальную волю торговца, ошибкой судьбы родившегося не в том сословии.

Ладно, хватит об этом.

За истёкшие дни, что прошли со времени нашей встречи в кабинете, Исиба-старший потрудился на славу. Он вернул обратно все цены, какие изменил под давлением шантажистов, а также восстановил прежний стандарт мешка. Город ликовал, клиенты гурьбой побежали обратно, а секретарь Окада кусал локти и клял себя за поспешность, с какой он сменил торговый дом и заключил новый контракт.

Вызов был брошен.

Безликий хозяин попрыгунчика просто не мог не ответить. А мы готовы были имитировать вечеринки и шляться по пустынному городу ночь за ночью, лишь бы достичь своей цели. Единственное, чего я боялся, так это спиться и привыкнуть к здешним развлечениям.

На случай встречи с ночной стражей я заранее обзавёлся пропусками для всей нашей троицы.

Для успеха задуманной провокации Исиба нанял людей, которые распространили по городу необходимые нам слухи — самые достоверные, из первых рук. Дескать, глава торгового дома, с одной стороны, счастлив, что сын стараниями лекарей и с помощью отвара из персиковых косточек оправился после потрясения и пребывает в добром здравии. Но, с другой стороны, глава дома изругал сына последними словами за то, что поддался на уговоры, из-за чего торговый дом едва не рухнул, а главное, потерял лицо перед конкурентами. И поэтому глава дома поклялся, что восстановит величие дома Исиба, а сыну запрещает покидать жилище до особого распоряжения.

Сын же в свою очередь заявил друзьям, навестившим его в узилище, что он наследник, а не арестант, человек великой гордости и прочнейшего самолюбия, а посему намерен в ближайшее время нарушить отцовский запрет, дабы залить обиду доброй порцией хмельного. И не каким-нибудь слабеньким саке, от которого клонит в сон, а крепчайшим сётю из ячменя и мёда, от которого тянет на подвиги.

В компанию сын намеревался взять дознавателей, которых отец приводил к нему домой, и тем самым ещё больше унизить тирана-родителя. Что? Примут ли дознаватели такое приглашение? Да кто же откажется хорошенько гульнуть за чужой счёт?!

Ваку-ваку, понимаете ли, ё-си-да!

— Хватит, — сказал я. — Пора возвращаться.

Незадолго до этого колокола храмов отбили три предупредительных удара, и следом — восемь главных ударов, предупреждая Акаяму, что наступил час Быка[10].

— Наденьте шляпу, — напомнил я Исибе. — Вы совсем забыли про неё.

Шляпу я прислал в дом Исибы утром с посыльным. В отличие от обычных конических шляп, которые плели из рисовой соломы, это была сугэгаса из речной осоки, почти полностью скрывавшая лицо. Спереди у неё было решётчатое окошко, дававшее обзор владельцу шляпы.

Говорят, в кровавую эпоху, до получения закона будды Амиды, в таких шляпах прятали гибкий кольцеобразный клинок. Что ж, мы тоже прятали в своём замысле невидимое лезвие.

Гейши, естественно, видели подмену. Но те, кому платят, и платят хорошо, обычно молчаливы.

Расстались мы у казённых конюшен в квартале Сэйгоку.

Всю дорогу до конюшен мы шли вместе, шумной подвыпившей компанией, а потому не боялись нападения попрыгунчика. Вернее, не ждали его, поскольку мы не столько боялись нападения, сколько желали, чтобы оно состоялось. Ворота между кварталами были закрыты на засовы, но мы с Широно отлично знали обходные пути. Как выяснилось, Исиба-старший знал их не хуже нашего.

— Я не родился старым, — вполголоса ответил он на мой вопрос. — Старым и законопослушным.

Ночная стража встретилась нам всего один раз. Я уже был готов предъявить пропуска, но стражники ещё издалека начали смеяться, как умалишённые, — и прошли мимо, пожелав нам не свалиться по пути в канаву. Исиба исхитрился и кинул замыкающему две серебряные монеты — прямо за пазуху кимоно. Замыкающий скупо поблагодарил и ускорил шаг.

Я узнал отца.

Да, дома придётся многое объяснять. Хорошо ещё, что мы были без гейш. Проведай о гейшах Ран — пристрелила бы в воротах.

В дороге Исиба развлекал нас весёлой историей про двух своих приятелей — в смысле, приятелей сына, правительственных инспекторов, оценщиков грядущего урожая и, соответственно, обязательных поставок риса в казну. Когда прошлой осенью инспекторы прибыли в наш уезд вместе с младшими писцами, к писцам явились ходоки от деревень и намекнули на сделку. Неплохо бы всё, что следует, занизить, а? Писцы сказали прямо: в уезде тридцать деревень, от каждой по золотому рё, итого тридцатка на круг. Двадцать пять монет — инспекторам, остаток — нам за труды. Сверх того пусть нам в поездке отводят тёплое и уютное жильё, саке наливают без ограничений, ну и девиц пришлите для компании.

Ходоки согласились. Услуги — сразу, деньги — после оформления необходимых документов. Девиц наняли в ближайшем городке, даже на пристойные наряды раскошелились. В итоге все остались довольны — и мздой, и девицами, и справками о ничтожных перспективах урожая.

Рассказывая это, Исиба хохотал от души. Широно тоже смеялся — и, похоже, искренне. Я подхихикивал, хотя не видел во всей истории ничего смешного. Наверное, мне не хватало жизненного опыта, чтобы оценить юмор ситуации по достоинству.

Подойдя к конюшням, мы долго прощались, клялись в вечной дружбе, предлагали проводить то одного, то другого, — и отказывались, уверяя, что прекрасно дойдём без провожатых. Слышно нас было далеко, даже лошади в стойлах забеспокоились.

В итоге Исиба, шатаясь, отправился домой, а мы с Широно разошлись — и двинулись тем же маршрутом, но по соседним улицам, готовые в любой момент прийти на помощь нашей наживке. Теперь мы двигались тихо, стараясь не привлекать к себе внимания. Я с неудовольствием отметил, что выпитое саке даёт о себе знать — и слабым головокружением, и желанием облегчиться, которое я никак не мог воплотить в жизнь, боясь отстать.

По пути я до звона в ушах вслушивался в темноту. Мне всё время мерещилось заветное шлёп-шлёп-шлёп, но я не был уверен, впрямь ли попрыгунчик где-то поблизости — или я выдаю желаемое за действительное.

Вот, опять шлёп-щлеп-шлёп.

Или нет?

Исибе повезло больше моего. Мы заранее договорились, что он отправится в тупик Излияний, где будет справлять нужду долго и шумно, давая знать о своём местонахождении и нарываясь на желанные неприятности. Так и случилось — когда он добрался до тупика, я и за домами слышал, что он всё делает в точности так, как договорились.

Шлёп-шлёп-шлёп.

И вопрос, заданный угрожающим тоном:

— Что, болван? Решил, что тебе всё нипочём?

— Это не я! — завопил Исиба, повышая голос так, чтобы мы его непременно услышали. — Это отец! Вы не знаете, какой он скряга! Родного сына похоронит, лишь бы прибыль не потерять…

Я прыгнул через низкий забор, огораживающий давно заброшенный полуразрушенный дом, проскочил садом, который со временем превратился в непроходимую чащу, больно врезался лбом в ствол груши, коленом ударился о сруб колодца, — и вылетел к той части забора, что выходила в тупик Излияний.

Тут было повыше, чем с обратной стороны. Я ухватился за край, взлетел на гребень и, прежде чем соскочить вниз, услышал смех Широно. Сейчас бывший тенгу смеялся совсем не так, чем во время истории про инспекторов-взяточников.

Не хотел бы я услышать этот смех ещё раз.

В тупике царил туман. Седой, слоистый, он стелился низко, чуть выше колен, отчего казалось, что у всех, кто пришёл сюда, нет ног, как и подобает добропорядочным призракам. Луна, вольготно расположившись в прорехе меж пушистых облаков, похожих на осенние одуванчики, подсвечивала людей сверху, намереваясь в своё удовольствие насладиться изысканным зрелищем.

— Добрый вечер, господа мошенники! — отсмеявшись, бросил Широно. Он стоял за спинами двух негодяев, перекрывая им выход из тупика. — Рад приветствовать вас в этом укромном месте. Не хотите ли облегчиться?

В руках мой помощник держал деревянный меч.

Я всё ещё сидел на краю забора. Похоже, моё вмешательство не требовалось, поэтому я разглядывал шантажистов, стараясь запомнить все подробности для будущего отчёта. Да, один притворяется безликим. Да, второй в халате и шапке, с печатью на лбу. Ноги сдвинуты, руки вытянуты вперёд. Это скорее смешно, чем страшно.

Запах мертвечины?

Ну, не знаю. Что-то такое чую, если это не игра воображения.

Когда я спрыгнул на землю, ложный безликий приказал:

— Убей их!

И добавил:

— Дурака пока не трогай.

— Выпусти меня! — вскричал попрыгунчик.

Этот хор голосов. О, этот единый и в то же время разнообразный хор! Он был совершенно не похож на реплики чревовещателя.

— Убей! — повторил лже-безликий.

Я не верил своим ушам.

Такой приказ был невозможен в Чистой Земле.

Я выхватил большую плеть, распустил хвост — и дал ему заплясать перед ложным безликим, давая понять, что вперёд идти не следует. Безликий понял намёк правильно. Он отступил на шаг назад, к Исибе-старшему, принимая главу торгового дома за пьяницу-наследника, рохлю и тюфяка, которого презирал всей душой и не ждал от него неприятностей. Что ж, Исиба разочаровал шантажиста — он молниеносно поднёс веер к его голове, ткнув в болезненную точку под ухом, а перед этим для убедительности легонько хлопнул по затылку.

Ещё по пути в весёлый квартал я заметил, что Исиба сменил обычный веер на другой, куда как крепче и тяжелее. Когда же в чайном домике Исиба пару раз обмахнулся веером, стало видно, что его внутренние спицы сделаны из латуни, а внешние спицы и покрытие — из тонкого железа. Убить таким веером было бы сложновато, но нанести неопасные для жизни повреждения, — с должной сноровкой это было вполне возможно.

Вряд ли торговец был мастером боя на веерах. Полагаю, безликий подумал о том же, продолжая считать, что имеет дело не с отцом, а с сыном.

— Дурак, — повторил шантажист. — Ты заплатишь мне за это.

В ответ Исиба свободной рукой сорвал с себя шляпу и нахлобучил её на безликого, крутанув таким образом, что решётчатое окошко для обзора оказалось сзади.

— Возможно, — откликнулся он, хватая пленника за шиворот. — Но ты этого не увидишь. Во всяком случае, не сейчас.

Попрыгунчик к тому времени уже сошёлся с Широно. Акробат по-прежнему скакал на двух ногах, держа руки вытянутыми, — должно быть, пытался устрашить Широно необычным поведением. Если так, он не преуспел. Едва попрыгунчик оказался на расстоянии удара, как Широно взмахнул мечом — увесистым оружием из белого дуба, пропитанного для прочности древесной смолой — и со всей силы рубанул по когтистым рукам, протянутым к нему.

Раздался сухой треск.

В первый миг я решил, что руки сломались. А что я должен был решить? Я даже ясно увидел, как они повисают, будто ветки, повреждённые бурным ветром, и не сразу понял, что это — игра воображения.

— Проклятье! — в растерянности произнёс Широно.

Обломок меча валялся перед ним в грязи.

Сказать или сделать что-то ещё ему не дали. Пальцы попрыгунчика клещами вцепились в одежду моего помощника — и ноги Широно оторвались от земли. Попрыгунчик поднял его невысоко, ладони на две, и спиной о забор ударил не слишком сильно, но Широно почти сразу обмяк и повис, будто тряпичная кукла.

Оказать сопротивление он не пытался.

— Дураки, — со злобой выдохнул безликий. — Все дураки! А могли же по-хорошему…

Я уже сомневался, что он такой из себя ложный. Впрочем, на сомнения или размышления у меня не осталось времени.

Оставив безликого на попечение Исибы, я кинулся вперёд и хлестнул плетью, дав хвосту обвиться вокруг плотно сдвинутых ног попрыгунчика. Рывок! Кто другой упал бы, но сейчас мне показалось, что я пытаюсь сдвинуть врытый в землю столб, один из несущих столбов дома. Плечо от усилия едва не вылетело из сустава, и связки в локте чуть не лопнули, отозвавшись резкой болью.

Результат моих трудов вышел жалким — попрыгунчик качнулся и самую малость сдвинулся назад.

Широно он не выпустил.

Я стал хлестать урода в халате крест-накрест, наотмашь, вдоль и поперёк, по спине, ногам и голове. Втайне я удивлялся даже не тому, что попрыгунчик реагирует на ливень ударов не более, чем путник на дождь, заставший его в дороге, а тому, что дурацкий халат остаётся целёхоньким — плеть не повредила его ни в едином месте. Впрочем, побои всё же возымели некоторое действие: сделав прыжок на месте, попрыгунчик развернулся ко мне и бросил Широно.

Вот только бросил он его в меня.

Я упал, сбитый с ног. Широно навалился на меня всей тяжестью, но почти сразу откатился в сторону. Это простое действие стоило ему колоссальных усилий — он хрипел и сипел, кашлял и задыхался, словно немощный старец, вынужденный подняться по крутой лестнице.

Когда я вскочил, попрыгунчик схватил меня.

— Убей! — кричал безликий.

Болтаясь в мёртвой хватке попрыгунчика, я чувствовал, как силы покидают меня. Вытекают сперва мощной, затем вялой струёй, и наконец — редкими каплями. Так течёт моча у подвыпившего гуляки, забредшего в тупик Излияний ради облегчения. Думать о том, что последним, что я увижу перед смертью, станет лицо, в котором не было ни кровинки, кожа, отдававшая в слабую зелень, что наводило мысли о плесени на перегнивших соевых бобах; печать на лбу, исписанная загадочными иероглифами; длинная, черней смолы, коса, растущая от затылка — я бы вовсе не увидел её, я и знать не знал о таких причёсках, но коса жила своей особой жизнью, подрагивая, как хвост у раздражённой кошки, переметнувшись через плечо, как лошадь в прыжке через препятствие, выгнувшись перед грудью змеёй, готовой атаковать, и вот уже пушистый кончик чуть ли не лезет ко мне в приоткрытый рот, — нет, видеть это, осознавать, думать об этом было невыносимо, лучше умереть, забыть, не вспоминать…

Понимая, что ещё миг, и я уже ничего не смогу сделать, я выхватил — вытащил, выволок, едва в состоянии совершить сей подвиг! — из-за пояса малую плеть. Не имея возможности развернуть её, как следует, и замахнуться для удара, я просто ткнул рукоятью вперёд, ясно понимая, что не нанёс бы этим вреда и пятилетнему ребёнку.

Рукоять вонзилась в попрыгунчика, будто стальной нож.

На ладонь, не меньше.

Попрыгунчик завопил. О, как он вопил! Пятиголосый хор был невыносим для слуха. Глухота набилась мне в уши ватными затычками, и всё равно я продолжал слышать жуткий вопль — не ушами, а всем телом. Запах мертвечины, ранее слабый, почти не заметный, внезапно усилился. От него мутилось сознание, а желудок грозил вывернуться наизнанку.

Выдернув рукоять плети, я ударил ещё раз, и снова ощутил, как плоть поддаётся под напором, пропуская оружие внутрь тела. Новый крик вторил новому ранению, сотрясая и попрыгунчика, и меня.

Лишь теперь я испугался, что убью его. Идея спуститься в ад, как и положено убийце, внезапно показалась мне привлекательной, особенно в сравнении с реальностью проклятого тупика. Но мысль о том, что моё тело займёт прыгун с печатью на лбу, была невыносимой.

Меня отпустили. Я упал, больно ударившись копчиком.

Попрыгунчик прижимался спиной к забору, делая странные движения вытянутыми руками. Много позже я сообразил, что он пытался прижать ладони к животу — и не мог. Из ран, пятная вспоротый в двух местах халат, вяло сочилась густая и вонючая слизь, ничем не похожая на человеческую кровь.

— Не надо, — сказал попрыгунчик.

Голос его был обычным голосом пожилого, смертельно испуганного человека, дребезжащим от испытанного потрясения. Думаю, он бы упал, если бы не забор и негнущиеся колени.

— Прошу вас, не надо. Я хочу освободиться, но не таким образом. К тому же, это опасно не только для меня, но и для вас. Вы знали, да? Знали, что надо делать? Подготовились заранее?

Он хрипло рассмеялся:

— Такой молодой! Откуда вы узнали?

Попрыгунчик во все глаза смотрел на плеть в моих руках. Я тоже опустил взгляд на плеть. Нет, не на плеть. Тот предмет, что я выхватил из-за пояса, думая, будто взялся за оружие, был кисточкой для туши, спрятанной в деревянный футляр.

Подарком гейши.

— Суга? — внезапно воскликнул Исиба-старший.

Вопль его клокотал от ярости.

С превеликим трудом я обернулся. Оказалось, Исиба уже сорвал с безликого и шляпу, и тряпки, скрывающие лицо. Сейчас он с изумлением глазел на это лицо, самое простецкое и ничем не примечательное.

— Суга Такуми, надо же! Всё-таки ты?

— Чтоб ты сдох, Исиба, — печально отозвался тот. — Вечно лезешь, куда не просят…

Мне стыдно вспоминать о том, что было дальше.

Мы сидели, привалившись спинами к забору, что огораживал заброшенный дом, и глухой стене тупика, — лишь попрыгунчик стоял, но тоже опершись о забор — и спорили до хрипоты. Спор был единственным, на что у нас ещё хватало сил, но никто не хотел показать, что измучен до предела, а посему старался победить хотя бы в словесной схватке.

Я утверждал, что пленников необходимо доставить в полицию. Да, ближайший участок закрыт на ночь. Да, остальные участки тоже закрыты. Ничего, мы разбудим сторожей. Утром начальник участка устроит арестантам хороший допрос — в нашем, разумеется, присутствии. А если сторожа откажутся открыть участок, то у меня есть знакомый ёрики, и уж он примет любого, кого я приведу, хоть у себя дома.

Вести пленников в дом моего приятеля Комацу Хизэши было идеей донельзя глупой, нарушающей все границы пристойности. Но я ничего не мог с собой поделать. Мне до одури хотелось сбагрить это дело на кого-нибудь другого — и забыть о нём навеки, оставить в прошлом, а если и остаться частью дела, то простым свидетелем, и никем иным.

Стыдно, не спорю. Каюсь.

Широно кряхтел и возражал. Он настаивал на том, что пленников надо доставить в нашу управу. Да, управа закрыта на ночь. И ворота заперты, да. Ничего, мы разбудим и внешний караул, и сторожей. А утром проведём допрос, возможно, даже в присутствии господина Сэки. Заявление о фуккацу было подано и принято по всем правилам, значит, наша святая обязанность — продолжить дознание, чем бы оно нам ни грозило, и довести его до конца, даже если в итоге выяснится, что служба Карпа-и-Дракона не имеет к происходящему никакого отношения.

Драться до последнего. В этом был весь Широно.

Исиба требовал идти к нему домой. Зачем будить сторожей и учинять переполох? Запрём пленников в свободной спальне и обождём до утра, а там и решим на свежую голову, что делать дальше. Пока же утро ещё не наступило, можно провести хороший допрос, записав показания мерзавца Суги, которые будут, как минимум, стоить ему лицензии, а заодно выяснить, кто таков сей мерзкий попрыгунчик, откуда взялся и как посмел мешать честной торговле таким стратегически важным товаром, как рис.

Суга порывался вмешаться и предложить свой вариант развития событий, но его осаживали, приказывали заткнуть пасть — и сообщали, что его мнение последнее, что нас интересует.

Попрыгунчик молчал. Временами я бросал на него быстрые взгляды и успел убедиться, что раны существа — человека? — затянулись. Вернее, срослась ткань халата, закрыв дырки, и ран не стало видно. Слизь тоже больше не пропитывала халат, подсыхая и воняя ещё больше.

— Прошу прощения, — вдруг сказал попрыгунчик. — Я готов идти куда угодно, лишь бы там был достаточно глубокий и тёмный погреб.

— Погреб? — изумился я. — При чём здесь погреб?!

— Рассвет скоро, — объяснил попрыгунчик. — На солнце я сгорю. Смерть меня не страшит, более того, это был бы желанный исход. Но должен сказать, что это причинит вред не мне одному. Это также лишит вас возможности провести допрос. Торопитесь, времени мало. Нам ещё надо успеть добраться до укрытия.

— В полицейском участке нет погребов, — бросил Широно.

— В нашей управе их тоже нет, — огрызнулся я.

— Подвал, — напомнил Широно. — Там делают татуировки.

— Кента нас не пустит.

Я вспомнил внешность татуировщика управы, в прошлом, как я недавно узнал, известного художника-гравёра. Голова повязана красным платком на моряцкий манер. Волосатые ручищи, сплошь покрытые шрамами, торчат из коротких рукавов. Ещё один шрам через всё лицо. Левый глаз давным-давно зарос «диким мясом».

Когда мы встретились впервые, и Кента велел мне лечь лицом вниз, я чуть не обмочился со страху.

— Нет, не пустит, — повторил я.

— Ага, — уныло согласился Широно. — Мы и с боем не прорвёмся.

— В моём доме есть погреб, — напомнил Исиба. — И не один. Уверен, они подойдут.

Я повернулся к нему:

— Мы сможем незаметно провести пленников в ваши погреба?

— Вряд ли, — поразмыслив, ответил он. — Ночью? Все подхватятся, сбегутся.

— В вашем доме живёт много людей?

— Предостаточно.

— Разве мы хотим предать дело огласке?

— Я велю всем молчать, — без особой уверенности произнёс Исиба. — Прикажу строго-настрого.

Я вздохнул:

— Это лишь ускорит огласку. Поверьте, я знаю, что говорю.

— У меня в доме тоже есть погреб, — вдруг сказал Суга. — Я понимаю, мне веры нет. Но у меня есть погреб, и дедушка Тацуя там живёт.

— Живёт? — ахнул я. — В погребе?!

— Да.

— Дедушка?

Если не брать во внимание цвет кожи, запах и прочие обстоятельства, на вид попрыгунчик был не старше Суги, которому я бы дал лет пятьдесят.

— Ну, прадедушка. Какая разница?

— Ни за что! — отрезал Исиба. — Это ловушка! Они сбегут.

— Куда мне теперь бежать? — Суга печально скривил рот. — Разве что к морю, и прыгнуть вниз головой с утёса?

Он прав, понял я. Он не врёт.

— Ведите, — я с трудом поднялся на ноги. Махнул Суге рукой, точнее, едва шевельнул рукою: — И смотрите, без глупостей!

Когда придём, надо будет велеть, чтобы приготовили отвар из ветвей коричного дерева. И из персиковых косточек тоже.

— А ваша семья? — спохватился я, только сейчас сообразив очевидное. — Слуги? Господин Суга, разве они не испугаются?

— Вас? — Суга пожал плечами. — Я скажу, что вы пришли по делу. А дальше как хотите.

— При чём тут мы? Они не испугаются, завидев дедушку Тацую?!

Суга печально ухмыльнулся:

— Они не испугаются. Семья привыкла. Они любят дедушку.

Я глянул на попрыгунчика. Тот кивнул: да, привыкли, любят.

Можно идти.

В тупик сунулся какой-то пьяница, торопясь справить нужду. При виде нашей компании он отшатнулся, подавился криком — и рванул прочь, будто вспугнутый заяц. Уж не знаю, где он найдёт себе облегчение — может, прямо на бегу? — но было бы интересно послушать, что он станет рассказывать о внезапной ночной встрече.

И посмотреть на тех, кто ему поверит.

Семья Суга обосновалась в Нагасаки сто семьдесят лет назад.

Звали их тогда семьёю Цзян. В Нагасаки они перебрались с материка, из южной провинции Гуандун, поселившись, как и другие семьи эмигрантов из Поднебесной, в тодзин мати — отдельном китайском квартале Синти, землю под который выделили местные власти. Между островами и «большой землёй» в то время процветала торговля серебром, законная и не слишком, и семья Цзян в скором времени стала известна, как умелые и добропорядочные посредники.

Их хвалили и поставщики, и торговцы, и судовладельцы.

Контрабандисты их тоже хвалили.

Были в семье Цзян таланты и помимо торговых. Астрономия, музыка, изготовление чернил — всем этим они щедро делились с теми счастливчиками, кто имел возможность заплатить за обучение. Но были у Цзян и таланты, которыми они не делились ни с кем, кроме членов семейства, да и то избирательно.

«Не говори, — советовали старшие младшим, — если это не изменит тишину к лучшему!»

Когда страна Восходящего Солнца, обретя закон будды Амиды, превратилась в Чистую Землю, блокада вокруг благословенных — или проклятых, смотря откуда смотреть! — островов возникла не сразу, в первый же день, последовавший за первым фуккацу. Для полноценного карантина все вокруг должны были сперва как следует испугаться, а для испуга, рождающего действия такого масштаба, надо столкнуться с чудом лицом к лицу, убедиться, уверовать и оценить степень угрозы.

Международная торговля серебром и другими ходкими товарами по-прежнему велась, но уже кое-как, с мизерными прибылями и валом дополнительных забот. Полноводная река иссякала, превратясь сперва в жалкий ручеёк, а там и в мутное болото, где квакали только жабы контрабанды.

Правительство Чистой Земли ужесточило условия проживания в тодзин мати — теперь обитателям квартала Синти запрещалось выходить за пределы квартала в ночное время. Нарушителей ждало суровое наказание.

«Не бойся медлить, — сказали старшие младшим, — бойся остановиться!»

И семья Цзян, распродав имущество движимое и недвижимое, перебралась на остров Госю, в Акаяму. Вернее, из Нагасаки отбыло семейство Цзян, а в Акаяму прибыло семейство Суга, поскольку старейшины рода ещё на старом месте, в Синти, где каждый чиновник был знаком им не понаслышке, благополучно озаботились сменой фамилии, а также имён.

Род занятий Суга оставили прежним, но серебро заменили на рис. «Есть рис, — говорили старшие младшим, — можно сварить кашу!»

Мало кто понимал тогда, что жизнь изменилась раз и навсегда. Не все каждый день сталкиваются с убийствами, чтобы опробовать милость Амиды на собственной шкуре! Не задумывался об этом и Гохэн Суга, в кругу родни Лю Цзян, в силу преклонного возраста отошедший от дел; и единственный сын его, Тацуя Суга, в кругу родни Ху Цзян, принявший груз дел от отца, тоже не задумывался, потому что умирал.

Болезнь никого не щадит. Князь, бедняк, глава торгового дома, — для хвори ты лёгкая закуска перед поминальной чашечкой саке.

— Хочу лежать в родной земле, — сказал Тацуя Суга.

— В Нагасаки? — спросил отец.

Он знал, что сын хочет вовсе не этого, но надеялся, что тот поймёт намёк.

— В Гуандун, — сказал сын. — На семейном кладбище.

Дальнейшие попытки переубедить его пошли прахом.

— Традиция, — упрямо повторял сын. — Хочу домой.

Когда-то в семье и впрямь была такая традиция. Если близкий или дальний родич, отправившись на заработки в далёкие края, умирал в чужих землях, его любым путём доставляли на родину и хоронили рядом с предками. Любым путём — для Цзян это значило больше, чем могло бы показаться со стороны. Если кто-то знает три вопроса и семь ответов, выплавил киноварную пилюлю бессмертия и летает в чайнике; если он ведает тайное волшебство до-кё, как говорят в Чистой Земле — или дао-цзяо[11], как говорили в Поднебесной империи, — он поймёт, о чём речь.

После того, как семейство перебралось в Нагасаки, традицию соблюдать перестали. И вот на тебе!

— Хорошо, — сдался отец. — Сделаю, как скажешь.

— Хорошо, — согласился сын.

И умер счастливым.

— Готовься в дорогу, — сказал отец.

Сын не ответил. Он был готов.

План был прост и осуществим, как и все планы. Когда стемнеет, наёмные носильщики должны были явиться в дом Суга, забрать тело покойника, с головой завёрнутое в покрывало, и без суеты, тайно от чужих глаз, отнести в пустынное, заранее оговорённое место на берегу моря. Там тело примет лодка контрабандистов, с которыми всё тоже было условлено заранее. Труп перевезут на шустрый кораблик, успешно бегающий между островами и материком, не привлекая к себе особого внимания, и тот доставит груз в Гуандун, — в дельту Жемчужной реки, в самый неприметный из десятка портов береговой линии Шэньчжэнь — где родственники Цзян, оставшиеся на родине, заберут тело и организуют достойные похороны на семейном кладбище.

Как родня узнает, что с шустрого кораблика надо забрать тело Тацуи Суги, он же Ху Цзян? О, оставьте пустое беспокойство! Для тех, кто знает три вопроса и семь ответов, проще простого увидеться друг с другом во сне и оговорить детали несложного дельца.

Летать в чайнике гораздо сложнее.

План был прост и осуществим, и он не выдержал столкновения с действительностью, как и все планы такого рода. Носильщики не пришли в дом семьи Суга в указанный час. Старый Суга не знал, в чём причина — то ли носильщики решили не рисковать, то ли по здравому размышлению побоялись осквернить себя прикосновением к умершему, а может, просто перепились, потратив задаток в харчевне, и заснули под столом.

Так или иначе, но нести труп стало некому.

Время шло. Близился рассвет. Лодка ждать не станет, понимал старик. Ещё он понимал, что не справится с тяжёлой ношей в одиночку. В семье, кроме него, больше не было взрослых мужчин, — только женщины и двое мальчиков в возрасте шести и двенадцати лет. И тогда безутешный отец сделал то, что делали в подобных случаях его предки.

«Долгов много — не печалься, — говорили они, оказавшись в трудной ситуации, — блох много — не чешись».

В давние времена, если доставить на родину тело человека, умершего на заработках, было некому, кто-нибудь, кто знал три вопроса и семь ответов, делал амулет — печать, исписанную секретными иероглифами — и приклеивал его на лоб покойнику. Призванная волшебством, душа возвращалась в остывшее тело, и остатки жизнетворной Ци вновь начинали циркулировать в отведённых для них каналах.

Кён-си — так называли поднятых на кантонском диалекте.

Живой мертвец вставал, и ему приказывали самостоятельно отправиться в родные края для захоронения. К сожалению, суставы мёртвого тела закостеневают. Двигаться кён-си мог лишь прыжками на двух ногах, вытянув вперёд руки для равновесия. Да и облик его менялся — невесть откуда брались старомодные халат и шапка, будто у чиновника или учёного мужа древности, с затылка свешивалась до пят длинная коса, кожа делалась белой с лёгкой прозеленью, а на пальцах отрастали длинные крючковатые ногти.

Некоторые перемены были к лучшему — разум кён-си делался острее и сообразительней, чем даже при жизни.

В дороге он скрытно передвигался ночами, избегая встреч с людьми, а днём прятался от солнечного света в пещерах и других укромных местах. Встречи с людьми ему были противопоказаны и по особой, не слишком приятной причине — сказывалась нехватка Ци, и кён-си инстинктивно жаждал пополнить запасы за счёт живых. Во время еды он терял контроль над собой и вполне мог — если его не останавливал хозяин, создатель кён-си, или глава семьи создателя! — прикончить свою жертву.

Главным стремлением кён-си было достойное захоронение в родной земле, а вовсе не преступное продление своего существования. Еда — дело низменное, хоть и необходимое, в отличие от целей высоких и благородных. Поэтому он и избегал людей, справедливо полагая, что остатков Ци ему хватит на дорогу, а дальше — не его забота. Главное, что печать с него в итоге сорвут, обряды проведут — и можно будет упокоиться с чувством выполненного долга.

Лежи себе в могиле! Чем плохо?

Всяко лучше, чем прыгать по ночам.

— Скачи! — сказал отец поднятому сыну. — И поторопись, нас ждут.

— Да, отец, — согласился сын.

Он уже знал, что произошло. А кто бы на его месте не знал?

Новый план был не очень-то прост, но тоже хорош и осуществим, и тоже провалился. Покойный Тацуя Суга успешно допрыгал до побережья, сопровождаемый отцом, где лёг в условленном месте на землю, дал завернуть себя в покрывало, — и отец с сыном стали ждать контрабандистов.

Лодка не пришла, как ранее не пришли носильщики.

Когда все допустимые сроки истекли, безутешный старик велел сыну прыгать обратно в город. Там, дома, в тишине и покое, Суга собирался снять с кён-си властную печать, вернув мертвецу его обычный облик, и заняться обустройством похорон в Акаяме.

— Жаль, — грустно сказал Тацуя. — А что поделаешь?

И поскакал назад.

Дома старик протянул руку к печати — и отдёрнул её, вздрогнув от ужасного подозрения. Он уже знал про новый закон будды Амиды, хотя ещё и не сталкивался напрямую с его проявлениями. Что, если снятие печати Амида расценит, как убийство? Мало ли что мертвец до того успел скончаться от болезни?!

Печать наклеена, труп восстал. Значит, к нему вернулась жизнь.

Сорвёшь печать — отнимешь жизнь.

Отправиться в ад и отдать своё тело сыну? Старый Суга и рад был бы пожертвовать собой ради воскрешения сына и наследника, но в данном случае он знал три вопроса — и ни одного точного ответа. Есть ли корысть в таком поступке? Наверное, есть, и тогда сын-перерожденец станет презренным каонай. Безликий не может быть главой торгового дома. Есть ли польза для сына в дряхлом, изношенном теле отца? Может, и есть, но это ненадолго, и в самом скором времени сын последует за отцом. Старость есть старость, как ни крути. И наконец, выживет ли семья, если старшие мужчины уйдут из жизни, считай, подряд, один за другим?

Женщины. Двое мальчиков.

Старик надеялся вернуться к делам торговли и протянуть достаточно, — природным путём или тайными знаниями! — чтобы его сменили взрослые внуки.

Но что делать с кён-си?

— Хитрость жизни в том, — сказал Гохэн Суга женщинам и мальчикам, — чтобы умереть молодым, но как можно позже.

— Ты имеешь в виду, — спросили женщины и мальчики, — что следует как можно дольше сохранять здоровье?

— Нет, — сказал Гохэн Суга. — Я имею в виду совсем другое.

И отвёл их в погреб, где ждал Тацуя Суга.

Сперва было потрясение. Потом ничего, приспособились.

— В это трудно поверить! — воскликнул я.

— Трудно? — поддержал Широно. — Невозможно!

Дедушка Тацуя грустно усмехнулся.

— Мы вас не убедили? — спросил он.

Длинный чужеземный халат. Белая оторочка, квадратная нашивка. Шапка с гребнем и «ушами». Чёрная, как смоль, коса до пят. Цвет лица, о котором и говорить не хочется. Крюки ногтей. Хватка, лишающая сил.

— Убедили, — признался я.

— Как говорится, — буркнул Исиба, прожигая взглядом конкурента по торговле рисом, — если налить воду в ухо спящему, он может быть ошарашен.

Древняя пословица как нельзя лучше описывала наше состояние.

Когда мы, успев до рассвета, всей шумной компанией вломились в дом семейства Суга, обитатели жилища были крайне удивлены. Да что там, начался чистый переполох! Был изумлён и я, потому что многочисленная родня хитроумного торговца-шантажиста пришла в ужас, завидев нас с Широно, с недоумением и подозрительностью отнеслась к визиту Исибы, злокозненного торгового конкурента; взялась причитать и оплакивать ещё живого главу семьи, догадываясь о его безрадостных перспективах…

Дедушка Тацуя никого не удивил.

Ну, дедушка. Ну, прыгает. Куда? В погреб? Да, конечно, дедушка спускается в погреб. Обычное дело. Ах, все спускаются в погреб! Очень хорошо, женщины принесут туда чай. Что-нибудь из еды? Есть паровые пирожки из гречишной муки. С чем? С пастой из сладких бобов. Есть блинчики с сушёным тунцом и водорослями. Есть жареные стручки фасоли, заправленные кунжутным соусом.

Уже несём!

— И отвар из ветвей коричного дерева! — вмешался я. — Горячий!

Дедушка Тацуя посмотрел на меня с уважением.

— Вижу, вы знаток, — заметил он. — Правильное решение. Вам следует восстановить силы.

— Сил полным-полно, — осадил его Широно. — Любому нос утрём!

И покачнулся, ухватившись за меня.

Я плохо понимал, как мы разместимся в погребе; плохо понимал, как мы будем там закусывать и пить чай; у меня вообще было плохо с сообразительностью, что ни назови, — пока мы не спустились в погреб. Тут я вообще перестал что-либо понимать.

Вход в погреб располагался за домом, в саду, под декоративным камнем, который было под силу сдвинуть одному человеку, даже женщине. Вниз вела лестница довольно странного вида, пока я не догадался, что она строилась не для того, кто умеет ходить, а для того, кому надо прыгать. Внизу выяснилось, что погреб довольно просторен, не меньше любой гостиной в зажиточных домах. Стены его были укреплены досками и опорными столбами, а потолок — балками, которых я не видел, потому что ниже балок потолок зашили сухим бамбуком.

Пол застелили плотными татами в чехлах, сплетённых из тростника. Поверх набросали подушек — вряд ли для дедушки, скорее для посетителей.

— Я бы тут пожил, — мрачно заметил Исиба. — Сухо, тихо. Блинчики с тунцом. Ни поставок тебе, ни отгрузок! Воистину Царство Радости!

Он подошёл к стеллажу с книгами:

— Ты гляди-ка, какая библиотека! А это что?

Взяв книгу, Исиба зачитал с выражением:

— «…после смерти дочери от "лёгочной хвори" семья умершей заказала погребальные обряды в храме Хоммё, подарив храму дорогое кимоно из шёлка, принадлежавшее покойной. Монахи продали кимоно за хорошую цену, но его новая владелица также вскоре умерла. Когда умерла и третья женщина, носившая это кимоно, одежду публично сожгли в храме под громкие песнопения, отгоняющие злых духов…»

Он повернулся к дедушке Тацуе:

— Интересуетесь смертями? Хворь, случайно, не ваша работа?

— Скорее историей, — любезно ответил попрыгунчик. — Нет, я тут ни при чём.

— Когда это было? Что-то не припоминаю.

— Шестьдесят два года назад.

— Когда? — ахнули мы.

Тут Суга и начал рассказ о давних временах и безумных деяниях. Прервался он всего раз, когда женщины принесли поднос с закусками. Вряд ли Суга хотел что-то скрыть от родни, — уже было ясно, что тут все всё знают лучше нас. Думаю, он просто не хотел смущать нас, сталкивая лбами наше незнание с осведомлённостью семьи.

Слушая, я не заметил, как съел все блинчики. От волнения, должно быть. Ну, кроме одного, который в последний момент успел выхватить Широно. Когда принесли коричный отвар, я уже практически восстановил силы.

— Как вы кормились всё это время? — спросил я, отпив глоток.

— Семья, — объяснил Суга, видя, что дедушка смутился и молчит. — Как говорится, сияние родителей — семь огней на пути. Мы подкармливали дедушку, как могли.

— Не смущаясь опасностью?

— Опасностью?

— Вы сами сказали, что во время еды кён-си теряет контроль и способен прикончить жертву.

Суга развёл руками:

— Кушая родственников, дедушка старался быть осторожным. Да и мой отец передал мне простое правило. Кён-си безоговорочно подчиняется старшему в семье, где его создали…

— Так он сам и есть старший в семье!

— Живому старшему, — поправился Суга. — Так вот, правило. Говоришь дедушке: «Кушай!» — потом считаешь до десяти и приказываешь: «Отпусти!» Такая потеря жизненных сил безопасна для жизни. А для здоровья так даже полезна. Когда силы восстанавливаются, некоторые болезни проходят сами собой.

Он повернулся к Исибе, расположившемуся на подушках:

— Вашего сына это тоже касается. Допускаю, что после восстановления его болезненная страсть к выпивке поутихнет. Вы ещё спасибо мне скажете!

— Не то слово, — буркнул Исиба. — Прямо рассыплюсь в благодарностях!

И указал пальцем на Сугу:

— Мигрант, значит? Иходзин, «человек с другой родиной»? Я всегда чуял, что в тебе есть червоточина. Чистая Земля вас кормит, поит, дала крышу над головой… А вы чем ей отплатили, негодяи? Чёрной неблагодарностью?!

— И что, дедушка никого не убил? — перебил я их. — За всё время?

Попрыгунчик отвернулся к стене, храня молчание.

Суга помрачнел:

— Вы проницательны, — он поклонился мне, желая, видимо, подсластить горькую пилюлю. — Я так понимаю, вы имеете в виду голос дедушки? Его крик: «Отпусти меня!»?

— Многоголосье? Кто бы не отметил такое чудо?!

— Иногда меня выпускают кормиться, — дедушка по-прежнему стоял к нам спиной. Сейчас голос его звучал обычно, но глухо. — По ночам, в тёмное время, под наблюдением старшего в семье. Пьяницы, спящие в канавах — не лучшее лакомство, но выбирать не приходится. Как правило, глава семейства успевает отогнать меня, прежде чем я нанесу жертве непоправимый вред. Но бывали случаи, когда он не успевал. Тогда…

Он снова замолчал.

— И что же? — упорствовал я.

Любопытство жгло меня хуже раскалённых углей.

— Если вы кого-то убили, Тацуя-сан, его дух должен был переселиться в вас, вытеснив ваш собственный дух. Я уже имел дело с людоедом-дзикининки, попавшим в сходную ситуацию.

— Вы правы, — согласился дедушка. — Вижу, у вас богатый опыт. Да, дух убитого переселялся в меня, согласно закону будды Амиды. Но мой собственный дух не мог покинуть это тело. Печать на лбу не позволяла этого, словно засов на дверях тюрьмы. Сейчас в этом теле живут ещё четверо, с учётом моего главенства. Обычно они безмолвны, если не кричат, требуя выпустить их. А когда они кричат, кричу и я, не в силах удержаться.

— А ведь вы, — бросил я Суге, не скрывая упрёка, — там, в тупике, велели дедушке убить нас. Вы знали, что он подчиняется вашим приказам; знали, что наши души после смерти угодят в кён-си, как узники в темницу. И тем не менее…

Ещё миг, и я ударил бы его.

Достаточно было представить, как мы с Широно, а может, и вместе с Исибой сидим взаперти, в мёртвом теле попрыгунчика, и вопим, требуя отпустить нас, — рука сама поднималась для удара.

— Я испугался, — Суга шустро отполз назад на коленях, упираясь руками в пол. — Я утратил всякое соображение! Не понимал, что делаю! Готов принять любое наказание…

— Я тоже, — сказал дедушка. — Приму любое.

Он повернулся ко мне:

— Как вас зовут, господин дознаватель?

— Рэйден, — представился я. — Торюмон Рэйден.

— Это проклятие, Рэйден-сан. И его не снять, не сняв печати. Кто это сделает? Кто освободит меня и остальных?

Сперва я не понял, что он делает. А потом понял и ужаснулся.

Окоченелый кён-си пытался поклониться мне.

— Может быть, вы? — спросил он.

Единственным хорошим моментом, какой я мог найти в сложившейся ситуации, было лишь то, что фуккацу всё-таки имело место, и не один раз. А значит, я мог продолжать дело попрыгунчика с чистой совестью, не передавая его в полицию.

Если, конечно, это было чем-то хорошим. Продолжать-то я мог. Как его завершить, это дело?!

— Суга — герой! — Исиба хрипло расхохотался. — Суга — храбрец! Мне же тебя в пример ставили! Суга торговался, как лев! Вырвал льготы из пасти чудовища!

Он взмахнул недоеденным пирожком:

— Суга — стальное сердце! Дом Исиба ему и в подмётки не годится! А Суга — мерзавец и трус. Собачье дерьмо ты, Суга. Зачем ты вообще всё это затеял, болван?

— Долговые обязательства, — объяснил Суга, багровый от стыда. — Дела шли скверно, я влез в долги. Со мной должны были расплатиться несколько знатных самураев, заложивших свой рис под кредит, выданный им. Это покрыло бы мой долг перед правительственными складами, но самураи тянут с выплатой. Что, если они вообще откажутся платить?

— Подай жалобу, — дал совет Исиба. Похоже, он разбирался в делах такого рода. — Должников вызовут в Высшее судебное присутствие.

— И что? Им напомнят о долге чести и накажут домашним арестом.

— Могут и ссылкой пригрозить.

— Могут. Но пока суд да дело… Срок на носу, а мне не расплатиться при обычных обстоятельствах. Вот я и подумал…

Он шмыгнул носом.

— Я его отговаривал, — вздохнул дедушка. — А он ни в какую! Я же, как вам известно…

— Подчиняетесь старшему в семье, — закончил я.

— Да, — дедушка вздохнул ещё раз, горше горького.

— А если, — я замялся, — старший прикажет вам снять печать?

Улыбка дедушки Тацуи резала острей бритвы:

— Вы имеете в виду, что будет, если я получу приказ покончить с собой? Такой приказ, какой отдаёт господин верному самураю?

— Да, — твёрдо ответил я. — Хорошо, вы не самурай, и всё же… Вот вам велят снять печать или, к примеру, выйти наружу в солнечный день. Вы подчинитесь?

Я чуть не откусил свой бойкий язык. Снять печать — ещё ладно, это освобождение. Для дедушки — от опостылевшего существования; для тех невинных душ, что заточены в нём — от цепей и решёток. Но сгореть под солнцем? Что это значит для пленённых душ? Они освободятся с гибелью Тацуи — или сгорят вместе с ним?!

Я искал ответ, как монетку, обронённую ночью, и не находил его.

— Нет, я не подчинюсь, — прервал мои терзания попрыгунчик. — Кто бы ни отдал приказ, я откажу в повиновении. Вы верно заметили, я не самурай. И дело даже не в этом. Я не в состоянии добровольно — или по приказу — наложить на себя руки. Это исключено.

И он, демонстрируя загробное чувство юмора, потряс передо мной своими вытянутыми руками.

— Такой приказ невыполним, Рэйден-сан. Я могу только не сопротивляться, если это сделает кто-нибудь другой. Но я благодарен вам за стремление помочь ничтожному мертвецу.

Кто-нибудь другой, подумал я. Вот уж спасибо!

— Но можно ли вас… э-э…

— Вы хотите сказать, можно ли меня убить?

— Можно ли вас освободить, — я обошёлся двусмысленным оборотом, — не снимая печати?

Тут и начался театр во всей красе. Ну, вы знаете, со мной такое бывает.

Сцена затемнена, редкие фонари выхватывают из мрака контуры актёров, детали их внешности и костюмов. Все лица раскрашены гримом Кабуки, кроме дедушки Тацуи, который носит маску Но.

Рэйден (повышая голос):

Дедушка Тацуя:

Рэйден делает жест в сторону Суги Такуми.

Рэйден:

Суга:

Рэйден (задумчиво):

Дедушка Тацуя:

Рэйден:

Дедушка Тацуя:

Рэйден:

Он выходит на авансцену, гасит последние фонари.

Рэйден (в полной темноте):

Дедушка Тацуя:

Рэйден:

Через всю сцену бежит служитель в чёрном, закрывая занавес.

Я вертел в пальцах футляр из персикового дерева. Подарок гейши спас мне жизнь — и едва не отнял её. Нанеси я ещё пару ударов — и отправился бы прямиком в ад. Или не отправился бы?

Клянусь, я не рискнул бы проверять.

Вопросы жгли огнём. Переместился бы дух дедушки Тацуи в моё тело? Или печать не пустила бы его наружу? А остальные души, заточённые в дедушке? Может, все они остались бы заживо погребёнными в окончательно мёртвом теле — гнить и мучиться до скончания веков?

На это никто не мог дать однозначного ответа: ни я, ни дедушка, ни даже святой Иссэн.

Разумеется, я всё рассказал старому настоятелю. Только ему, даже господин Сэки пока что был не в курсе. Старшему дознавателю я сообщил, что продолжаю дознание, поскольку дело оказалось непростым. Мой скупой доклад начальство не удовлетворил, но господин Сэки не стал браниться, лишь потребовал:

— Отчёт начинайте готовить прямо сейчас, по ходу дознания. И чтобы по завершении он сразу лёг ко мне на стол!

— Да, Сэки-сан!

Отчёт? Он был практически готов. Я мог в любой момент закрыть дело. Почему я этого не делал?

Я знал, что случится дальше.

Дознание завершено, преступники изобличены. Далее господин Сэки с чувством глубокого удовлетворения передаст материалы дела в суд. «И где же преступники? — спросит судья, ознакомившись с делом. — Сидят в тюрьме, ждут приговора? Что? Под домашним арестом?! Немыслимая глупость! Неслыханное пренебрежение требованиями закона! Арестуйте их немедленно и доставьте в тюрьму! А дознавателю Рэйдену объявляем служебное взыскание…»

Взыскание я как-нибудь переживу. Торюмон Рэйден уже не тот глупый мальчишка, что готов был по любому поводу вспороть себе живот.

Какое наказание определит суд Суге, меня вообще не волновало. Что заслужил, то и получит.

Но дедушка Тацуя…

Судья не станет долго думать. Дедушку выведут на солнце, и дело с концом. Дальше случится всё то, о чём я мучительно размышлял, спрашивал самого Тацую — и не находил, не получал ответа. Души, запертые в теле мертвеца, — они сгорят? Не сгорят? Кстати, тюремщик, кто выведет дедушку на солнце, уж наверняка бегом отправится в преисподнюю — ни за что ни про что.

Допустим, мне удастся убедить судью в опасности скоропалительного решения. Что тогда? Суд, приговор, наказание. Какое? Остров Девяти Смертей? Чтобы дедушка, не в силах сдержаться, вскоре высосал жизнь — а заодно и души! — из ссыльных, кому не повезёт оказаться рядом? Хорошо, предположим, Тацую сошлют на крохотный безлюдный островок…

Замуруют в подземелье?

От голода кён-си может умирать долго — годами, десятилетиями, веками. Это сказал мне сам Тацуя. Умирать, но так и не умереть до конца. Необитаемый остров, свежая кладка на месте входа в подвал — с одной стороны, никакого фуккацу для судьи или каменщика; с другой стороны, вечные мучения для Тацуи и тех, кто заперт печатью в темнице его тела.

Это ад. Настоящий ад.

Закрыть дело, положить отчёт на стол начальству — а дальше пусть суд решает! — было бы проще всего. Я обязан был это сделать. Я не мог это сделать.

Как мне потом с этим жить?

Время шло. Тучи над головой сгущались, ответственность ложилась на плечи неподъёмным грузом. Я ходил, придавленный им к земле. Даже дома это заметили, хоть я старался не подавать виду. Меня ни о чём не расспрашивали, но мне старались всячески угодить. Не раздражали, лишний раз не беспокоили.

Даже Ран!

Вся надежда была на помощь святого Иссэна.

Первой, кто встретил меня в обители, была Кома-ину, яростным лаем уведомив старика о моём приходе. Настоятель выслушал мой рассказ с огромным интересом — не припомню, чтобы мне удавалось когда-нибудь так увлечь его. Выслушав, старик возжелал немедленно увидеться с кён-си.

Собака увязалась за нами, не желая расставаться с обожаемым благодетелем. В итоге всю дорогу я следил за ней, особенно когда вредная тварь замолкала. Именно в такие моменты она норовила подкрасться и тяпнуть меня за щиколотку.

Семья Суга встретила нас, как божественных вестников. Ну хорошо, не нас, а святого Иссэна. Я шёл к нему довеском — незначительным и необязательным. Похоже, домочадцы тоже рассчитывали, что монах решит все их проблемы. Я поглядел на эту болезненную радость, понял, как выгляжу со стороны, и мне это не понравилось. Считать шкуры не пойманных барсуков — последнее дело.

В сопровождении Суги старик спустился в погреб — и пропал.

Нет, не в том смысле. Тацуя его и пальцем не тронул, даже не пытался. Святой Иссэн пропал для всех окружающих, прочно обосновавшись в погребе и с головой уйдя в увлекательные беседы с хозяином жилища. Старик там даже трапезничал — родня таскала ему еды на десятерых! — и ночевал!

Сперва я опасался за настоятеля. Вдруг дедушка Тацуя проголодается? Не сможет себя сдержать?! Вдруг рядом не окажется Суги, который мог бы остановить кён-си?! Опасения оказались напрасны. Дедушка проникся к Иссэну такой горячей симпатией, что даже Кома-ину могла бы ему позавидовать, и вёл с монахом преприятнейшие беседы. Он как-то обмолвился, что это лучшее его времяпровождение с момента смерти и воскрешения. Когда в запале дружеского спора он легонько хлопнул гостя ладонью по плечу, я едва не бросился на дедушку с персиковым футляром наперевес, спасая настоятеля, но ничего не случилось.

Вообще ничего.

То ли Тацуя прекрасно владел собой, то ли на святого Иссэна его убийственные касания не действовали.

Я рискнул оставить эту парочку наедине. И когда вернулся на следующий день, терзаемый опасениями, словно душа грешника — яростными демонами, то застал обоих в добром здравии, оживлённо беседующими в прежних позах. Казалось, они не прерывали разговора с момента моего ухода.

Не исключаю, что так оно и было.

Создавалось впечатление, что эти двое — давние друзья, встретившиеся после долгой разлуки. И дружба их уходит корнями в глубь веков, в прошлые воплощения. Так ли уж это было невозможно? Когда имеешь дело с любознательными святыми и бодрыми мертвецами, ни в чём нельзя быть уверенным до конца.

На третий день старик вспомнил, что хорошо бы наведаться в обитель. Я сопроводил его, а по дороге постарался расспросить, что ему удалось узнать. Есть ли способ упокоить кён-си, не отправившись при этом в ад? Можно ли освободить заключённые в нём души?

Увы, меня ждало разочарование. Настоятель ничем не мог мне помочь. Да он и слушал меня вполуха. Он спешил, торопился, рвался покончить с храмовыми обязанностями и поскорее вернуться в погреб.

— Это живой свидетель становления Чистой Земли! — восклицал он. — Он старше закона будды Амиды! Он — сама История! Я не прощу себе, если упущу такую возможность!

Насчёт «живого» я бы, честно говоря, поспорил. Вместо этого я деликатно напомнил старику, что кроме свидетельств истории, неплохо бы получить от Тацуи какие-нибудь дополнительные сведения, которые позволили бы нам решить небольшую насущную проблему.

— Вот потому, — ответил монах с нескрываемой грустью, — я и тороплюсь узнать как можно больше. Вы, Рэйден-сан, вне сомнений справитесь с этой задачей. Тацуя упокоится с миром, и бесценный источник знаний будет навсегда утерян.

Мне бы его уверенность!

У нас с собакой теперь было много общего. Кома-ину бегала по двору и саду дома Суги, и я шлялся по двору, не находя себе места. Кома-ину благосклонно принимала подачки от детей и даже позволяла себя гладить; я тоже не отказывался, когда меня приглашали к столу. Собака злобно лаяла и рычала, едва я приближался к новому убежищу её благодетеля, и я, каюсь, отвечал ей дурными словами.

В погреб псина не совалась. Чуяла мертвеца.

Когда в очередной раз собачонка попыталась вцепиться мне в ногу, я пнул её от души — и промахнулся. Кома-ину отбежала к забору и принялась, оскалив клыки, крыть меня на чём свет стоит.

— А скажи-ка мне, Широно-сан, — спросил я, глядя, как Кома-ину захлёбывается лаем с безопасного расстояния, — нет ли у тебя знакомых, кто предпочитает «лечебную кухню»?

— А давайте, Рэйден-сан, — откликнулся Широно, берясь за рукоять деревянного меча, — я лучше тресну её разок? Прямо сейчас подманю и тресну.

Тот боккэн, что сломался в тупике при ударе об дедушку Тацую, Широно уже успел сменить на новый, точную копию сломанного.

— Вот и будет нам «лечебная кухня»! Из тушки я приготовлю мясной горшочек с луком и квашеными бобами, а шкуру мы продадим на корпуса для сямисэнов. Я знаю музыкантов, с которыми можно иметь дело. Выручим деньжат, купим саке!

И он подмигнул мне:

— Что скажете?

— Злой ты человек, — вздохнул я. — Великий грешник. Будь на моём месте святой Иссэн, погнал бы тебя к Ступе поминовения собак и кошек, каяться и молиться. Ты думал, я хочу съесть эту вредную собачонку? За кого ты меня принимаешь?

— А к чему тогда лечебная кухня? — Широно расхохотался. — «Оленина хороша для рожениц, лисье мясо исцеляет чирьи, а кабанятина лечит болезни внутренних органов!»[12] Я решил, что вы хотите славно пообедать!

— Зря ты так решил. Мне надобно, чтобы ты сходил, если знаешь куда, и принёс мне свежий кусок красного мяса. Если получится, так и с кровью.

Я подумал.

— А можно и не очень-то свежий, — уточнил я. — Можно даже с запашком. Ты меня понял?

— Хотите подлизаться к этой собачонке? — глаза Широно стали треугольными, брови полезли на лоб. — Она вас всё равно не полюбит, это уж точно!

— И не надо, — отмахнулся я.

Широно управился на удивление быстро. Похоже, знакомые ему любители «лечебной кухни» обитали неподалёку. В правой руке мой помощник нёс бумажный свёрток, держа руку на отлёте. Местами свёрток промок, из него сочилась вязкая бурая жидкость.

Я потянул носом. О да, душок налицо!

То, что нужно.

— Вовремя успел, — похвастался Широно. — Они думали в уксусе вымочить, а потом решили, что только даром уксус переведут. Выкидывать собрались, а тут я.

Он подбоченился свободной рукой:

— Даром отдали!

— А теперь, — велел я, забирая свёрток, — поймай-ка мне эту брехливую тварь.

И крикнул вслед, видя, что помощник берётся за боккэн:

— Целой и невредимой!

Я ничего не стал объяснять, а Широно — спрашивать.

Нырнув в дом Суга, он вскоре вернулся с покрывалом цвета дубовой коры. Пока Широно отсутствовал, Кома-ину в возбуждении бегала взад-вперёд, строго выдерживая расстояние в пять шагов, разделявшее нас. Лаять собака прекратила, лишь ворчала и косилась на меня. Она без сомнения учуяла мясо и теперь разрывалась между желанием заполучить лакомство — и тем, что желаемое находится в руках ненавистного Торюмона Рэйдена.

Когда Широно направился к ней с покрывалом в руках, Кома-ину попятилась. Однако удрать не спешила: от рук этого человека явственно пахло всё тем же тухловатым мясом, а в списках собачьих врагов Широно, в отличие от меня, не значился.

Может, он тоже благодетель?

Широно наступал, собака отступала, пока не упёрлась задом в забор. Тогда Широно присел на корточки и дружелюбно протянул руку вперёд. Кома-ину вжалась в доски забора так, словно намеревалась просочиться в щель. Ничего не происходило, и в конце концов, не в силах устоять перед искушением, собака потянулась к протянутой руке.

В тот же миг Широно быстрым движением накинул на неё покрывало. Подхватил, обмотал, спеленал. Свёрток в его руках бился, трепыхался и брыкался так, словно Широно поймал не собаку, а крохотную лошадь. Жертва насилия захлёбывалась истошным лаем, но к счастью, плотная ткань глушила звук — иначе мы имели бы все шансы оглохнуть.

— Отличная работа, — похвалил я. — За мной.

И направился к погребу.

Под землёй обнаружилось целое собрание народа. Там были не только дедушка Тацуя и святой Иссэн, но также Суга с женой — та принесла мужчинам рис с овощами и холодный «чай» из обжаренных зёрен ячменя. Забыв о еде и беседах, все в изумлении воззрились на нас. Ну да, входят два самурая, каждый со свёртком: из одного капает и воняет, другой лает и вырывается.

Это я не про самураев. Это я про свёртки, если что.

Выигрышная сцена для комедии. Впрочем, мне было не до смеха. Мне не нравилось то, что я собирался сделать. Но другие варианты мне нравились ещё меньше.

— Всем выйти, — приказал я без объяснений.

Никто не посмел ослушаться. Даже святой Иссэн, хоть и был не только моим наставником, но и моим начальником.

— Тацуя-сан, вы останьтесь.

Мог бы и не уточнять. Сейчас день.

Подождав, пока за ушедшими людьми опустится крышка люка, я обернулся к Широно.

— Выпускай.

Широно развернул покрывало, встряхнул — и на пол выпала Кома-ину, оскорблённая до глубины души. В замкнутом погребе стало так шумно, что хоть уши затыкай! Крутнувшись пару раз вокруг себя, псина забилась в угол, дрожа всем телом.

— Ложитесь, Тацуя-сан.

— Зачем? — удивился кён-си.

— Выполняйте, что я говорю, и не задавайте вопросов.

Тацуя лёг, вернее, упал на спину. Его руки торчали вверх, к потолку, словно дедушка готовился поймать небесный дар, который вот-вот на него упадёт.

— Нет, так не годится. Повернитесь набок, лицом ко мне.

— Зачем всё это?

— Замолчите!

Он повиновался. Теперь его руки были вытянуты вдоль пола. Я присел рядом на корточки и развернул свёрток с мясом.

— Не шевелитесь.

Держа мясо через бумагу, я принялся старательно натирать тухлятиной лоб Тацуи. Вернее, не сам лоб, а бумажную печать с иероглифами. Лента печати уходила под шапку, которая плотно сидела на голове кён-си. Снять шапку? По зрелом размышлении я не стал этого делать. К чему это может привести, я не знал, а рисковать лишнего не хотел.

Едва вонючая кровь, смешанная с мясным соком, попала на бумагу, как та стала набухать, делаясь толстой и пористой. Печать всходила, словно тесто; при этом она впитывала кровь, как губка. Изменения встревожили меня, но я продолжил свою работу, морщась от усилившегося запаха.

В углу заскулила Кома-ину.

— Что вы творите?! — не выдержал Тацуя. — Это отвратительно!

— Молчать!

Промокшая обёртка прорвалась, расползлась. Пальцы погрузились в скользкую плоть. Я боялся, что меня стошнит. Ладно, уже всё готово. Печать набухла и сочилась не хуже куска мяса. Очертания иероглифов слегка расплылись. Лоб Тацуи был измазан той же дрянью, везде прилипли мелкие волокна мяса.

Тацуя лежал без движения.

Я встал, в два приёма оторвал провисший кусочек мяса, а остальное бросил Широно.

— Оставь нас.

Широно повиновался. Я ничего не имел против его присутствия, но кто-то должен был вынести мясо из погреба. Когда помощник выбрался наружу и закрыл за собой люк, я обернулся к собаке и помахал в воздухе оставшимся кусочком лакомства.

— Хочешь? Знаю, что хочешь.

И бросил мясо собаке:

— Лови!

Из моих рук Кома-ину ничего бы не взяла. А так — поймала на лету и мигом проглотила. Облизнулась, потребовала взглядом: ещё давай, злодей!

— Обойдёшься.

Я отступил назад. Поднял покрывало, вытер руки.

И принялся ждать.

Кома-ину не покидала спасительный угол, но вскоре запах сделал своё дело. Собака выбралась из убежища и настороженно, боком, готовая в любой миг отпрыгнуть, начала приближаться к Тацуе. Запах мяса манил, запах кён-си отпугивал. Я опасался, что дедушка не выдержит и вскочит. Нет, он лежал смирно, как мёртвый.

Как мёртвый, да.

Рядом с кён-си горел бумажный фонарь. По мере того, как собака подбиралась ближе, её тень на стене росла. Тень походила на льва, какими их вырезают в виде храмовых статуй.

Лев подбирался к добыче.

Наконец Кома-ину лизнула лоб Тацуи: раз, другой. Осмелев, принялась в упоении лизать лоб и печать. Сперва я не понял, что вижу, но вскоре уверился: иероглифы печати расплылись, истончились, выцвели.

Печать задрожала. В первый миг я решил, что это Тацуя трясётся, как в лихорадке. Нет, кён-си оставался неподвижен, дрожала только печать.

Что-то происходило.

Что?

В отличие от меня, Кома-ину этот вопрос нисколько не волновал. Уголок печати отклеился, и собака, опьянённая пиршеством, какое после постной монастырской кухни она и вообразить не могла, с ворчанием вцепилась в печать зубами.

Рывок!

Печать осталась в собачьей пасти.

Отскочив назад, Кома-ину принялась, увлечённо чавкая, поглощать добычу. Я же, не отрывая взгляда, смотрел на дедушку Тацую. Печать сорвана! Сейчас должно что-то произойти…

Ничего не происходило.

Чего я ожидал? Что кён-си задёргается, как в припадке? Испустит стон? Последний вздох? Рассыплется прахом? Превратится в сморщенную мумию? И в воздухе мелькнут призрачные тени освобождённых душ?

Ну хоть бы сквозняк подул!

Ничего.

Кома-ину перестала чавкать. В погребе воцарилась мёртвая тишина. Мёртвая? Просто тишина, в ней не было ничего зловещего. И знаете что? Я с облегчением выдохнул, уверившись: я всё сделал правильно.

И пропустил момент, когда тело дедушки Тацуи изменилось.

Он лежал на спине, лицом вверх. Руки опали, безвольно вытянулись вдоль тела. Ногти? Обычные, коротко подстриженные. Лицо Тацуи, вне сомнений, было лицом покойника, мёртвого человека лет пятидесяти, но умершего сегодня, а не сто с лишним лет назад. Черты заострились, и тем не менее они дышали спокойствием и умиротворением.

Сейчас Суга Тацуя был заметно похож на Сугу Такуми. Не брат-близнец, но семейное сходство было несомненным.

Одежда!

Исчезли долгополый халат, шапка с гребнем и «ушами». Заодно исчезла и коса. Тацуя был облачён в кимоно старомодного покроя. Такие я видел только на картинах. Что-то с его одеждой было не так. Что именно?

Я не сразу сообразил.

Живые запахивают кимоно направо. Кимоно Тацуи было запахнуто налево, как обряжают мертвецов для захоронения. Да, подумал я снова. Всё правильно.

Так и должно быть.

У входа в погреб собралось всё семейство, а также святой Иссэн и Широно.

— Готовьте похороны, — велел я.

Из-под земли раздался возмущённый лай.

— Чтоб тебя! Достаньте кто-нибудь оттуда эту псину!

— Вам надо вымыть руки, господин, — еле слышно сказала жена Суги. — Я принесу воды и полотенце.

— Вот мерзавцы! — с чувством сказал секретарь Окада.

— Кто? — затаив дыхание, спросил я.

— Кто же?! — выдохнули все.

Волей случая в данный момент я оказался в канцелярии, рядом с секретарём. Волей того же случая здесь оказались архивариус Фудо, старший писец Шиничи, дознаватель Курода — и ещё куча служилого народа, отчего канцелярия стала похожа на рыбацкую сеть, раздувшуюся от богатого улова скумбрии.

Случай назывался векселями.

Сегодня Окада собирался раздать нам векселя, полученные взамен нашего жалования, — каждому соответственно его доле риса. Такой вексель можно было превратить в связки монет, заглянув в любую меняльную лавку. В других лавках вексель можно было обменять на товары — на всю сумму или со сдачей.

— Кто же, — вскричал секретарь, — как не Суга Такуми!

— А что с ним случилось? — спросил я.

— Разорился? — ахнул дознаватель Курода.

— Повесился? — предположил архивариус Фудо.

И сверкнул кривой ухмылкой.

— Почему сразу повесился? — осадил его писец Шиничи.

— Ну не живот же вспорол? — упорствовал Фудо. — Разве он самурай?

Добра не ждали. Жизнь приучила.

— Торгового дома Суга больше нет, — внятно произнёс секретарь.

И все замолчали.

Дома нет — векселей нет, читалось в глазах собравшихся. Нет векселей — нет и денег. Можно, конечно, подать в суд, но судебным разбирательством семью не прокормить.

— Оказалось, — Окада развёл руками, — Суга был в долгах, как в шелках. Уже послезавтра его арестовали бы по распоряжению правительственной инспекции. Но, как выяснилось, за день до истечения срока долги Суги выкупил торговый дом Исиба. Все подчистую, до последнего медяка!

— Выкупил? — ахнул дознаватель Курода.

— Да! И объявил о слиянии торговых домов. Теперь вместо двух есть один дом Исиба, без упоминания Суги в лицензии и на вывесках, а Суга Такуми — младший партнёр без права голоса. Восемнадцать процентов от дохода. Конечно, если бы не долги, Суга ни в жизни не согласился бы. Но, как говорится, хотела жаба в драконы, да карпом не родилась…

Окада потряс пачкой векселей, которую ранее прятал в холщовой сумке.

— Вот! Полный расчёт!

— Банзай! — завопили мы. — Многая лета!

Да, знаю: так прославляют императора или сёгуна. Но в данном случае нас можно понять и простить.

— И семь процентов сверх положенного, — секретарь сиял, что с ним случалось не просто редко, а считай, никогда. — Торговый дом Исиба передаёт своё нижайшее почтение службе Карпа-и-Дракона, желая выразить сим скромным подарком восхищение нашими трудными и опасными буднями. Так было написано в сопроводительной записке. Рэйден-сан, в вашем случае надбавка составила девять процентов. Чем вы так угодили Исибе, а?

Все с завистью уставились на меня.

— Повезло вам с этим делом, — буркнул дознаватель Курода. — Жаль, не мне досталось.

Вот кто самурай, подумал я, имея в виду Исибу-старшего. Умелый, храбрый и беспощадный. И момент выбрал — за день до истечения срока. И условия поставил: только-только дышать и не дёргаться. Не знаю, каков он в бою на веерах, но в торговых боевых искусствах Исиба был подлинным сенсеем.

— Да, Рєйден-сан, — Окада сделал вид, будто только что вспомнил, — господин Сэки просил вас зайти к нему, когда вы освободитесь.

Все уставились на меня с сочувствием.

Я и сам отметил это внезапное «просил зайти», да ещё «когда освободитесь», вместо обычного «приказал явиться, да поторапливаться!».

Добра я не ждал. Жизнь приучила.

— Почему вы ещё не сдали отчёт? — брюзгливо спросило начальство.

Это меня слегка успокоило. Всё привычное успокаивает.

— Я вам всё рассказал, — напомнил я. — До мельчайших подробностей.

Я действительно рассказал ему всё. Кроме того, что собирался добавить сейчас, после визита в канцелярию.

Сэки Осаму отхлебнул чаю. Он делал это так медленно — брал чашку, подносил ко рту, делал глоток — что сразу делалось ясно: господин Сэки размышляет над судьбой какого-то ничтожества, и размышления эти безрадостны.

— Я не спрашиваю вас, рассказали вы мне что-то или нет, — чашка вернулась на поднос. — Я спрашиваю, где отчёт?

Мне чаю не предложили. Мне даже сесть не предложили.

— Я не знаю, что писать в отчёте, — признался я. — Я не знаю, нужен ли он вообще, этот отчёт.

Брови начальства превратились в снеговые тучи:

— И откуда такие сомнения, позвольте вас спросить?

— Сэки-сан, там практически всё — не по нашей части. Шантаж, нападения, угрозы — это дело полиции. Если я напишу отчёт, я буду вынужден передать его в ближайший участок. Полиция тоже не станет долго разбираться в потустороннем, ограничившись шантажом. Они передадут материалы в суд. Дедушке Тацуе уже всё равно, но для дурака Суги всё кончится печально.

— Тюрьмой, — подвёл итог господин Сэки. — Ссылкой. А если совсем не повезёт, Островом Девяти Смертей.

— Наказание Суги непременно скажется и на торговом доме Исиба. Вы слышали о слиянии?

Начальство кивнуло.

— Партнёр, пусть младший, — шантажист? Преступник?! Клиенты такого не простят, а конкуренты — тем более. О добрых отношениях, а главное, о векселях с надбавкой можно будет забыть. Кстати, вы уже получили свой вексель?

— Да.

— Могу ли я узнать, какую надбавку Исиба предложил вам?

Я рисковал. Сильно рисковал.

— Это не ваше дело, — буркнул господин Сэки. — Четырнадцать процентов, и что с того?

Всем — семь. Мне — девять. Старшему дознавателю — четырнадцать. Вдвое больше, чем всем; примерно в полтора раза больше, чем мне. Я ещё раз восхитился способностью Исибы к точным расчётам.

— Мне показалось, — осторожно заметил я, — что Суга и так достаточно наказан. Уверен, он раскаялся и будет сидеть тише мыши. Преступление не повторится; его, кстати, и невозможно повторить. Кроме того, всё, о чём мы сейчас говорим, даже если ограничиться только служебными обязанностями, — не по нашему ведомству.

— Факты фуккацу? — напомнил господин Сэки.

— Они не доказаны за давностью лет. Всё голословно и сомнительно.

Начальство сделало второй глоток.

— Проверить, так всё это было или нет, мы не в состоянии. Дедушка Тацуя лежит в могиле, и если достать его оттуда, — нам это ничем не поможет. Когда мы предъявим новый, посмертный облик кён-си, как доказательство сверхъестественного, нас сочтут умалишёнными. Что же до заявления Исибы…

Третий глоток.

— Исиба отозвал заявление, — небрежно бросил старший дознаватель. — Принёс извинения, сожалел, что доверился сыну, которому под хмельком привиделось неведомо что. Я сказал ему, что на первый раз прощаю. Но если такое повторится, мой гнев будет страшен.

— Не повторится, — уверил я.

Похоже, четырнадцать процентов надбавки были не единственным, что получил господин Сэки за свою выдающуюся снисходительность.

— Факт фуккацу не подтверждён, — медленно произнёс Сэки Осаму. — Заявление отозвано. Закрывать дело по полной процедуре не обязательно. Сдайте все материалы в архив с пометкой «недостоверно, нуждается в уточнении». На этом всё.

— Кто станет уточнять? — поинтересовался я.

— Грядущие поколения. Нам с вами уже будет всё равно.

И он указал мне на место напротив себя:

— Рэйден-сан, желаете чаю? Это «нефритовая роса», у меня есть знакомый поставщик. Хотите, сведу вас?

— «Нефритовая роса» мне не по карману, — вздохнул я, садясь.

— Мой поставщик делает хорошую скидку.

— Для вас, Сэки-сан?

— Думаю, он не откажет в скидке любому из моих подчинённых.

Надбавка на рисовый вексель. Скидка на элитный сорт чая. Да, я ещё многого не знал о жизни в целом и о своём начальстве в частности.

Ничего, я быстро учусь.

— Хотите чаю? — спросил святой Иссэн. — Я заварю.

— Я сам заварю, — сказал я.

— Ни в коем случае! Вы мой гость.

— А вы мой наставник.

Я поразмыслил и добавил, имея в виду тайную службу Дракона-и-Карпа:

— И мой начальник. Если вы унизитесь передо мной, заваривая чай для подчинённого, я буду бояться приходить сюда. А вдруг вы станете мстить?

— Смешно, — с вежливой улыбкой признал старик. — Нет, правда, смешно.

— Дурацкая шутка, — согласился я. — Сегодня я не в ударе. Простите меня, события последних дней были утомительны.

Мы сидели в беседке, где настоятель вслух мечтал о всезнайке-Дзюродзине. Закат окрасил кровью гребень Красной горы, облака слабо мерцали, проплывая над Акаямой, будто пионовые фонари. Это было красиво, но мне сейчас не казалось красивым всё, связанное с кровью.

Стыдно признаться, но облака рождали в моём сознании образ кусков мяса.

— Я скучаю по нём, — признался Иссэн.

— По ком? По дедушке Тацуе?!

С утра старик надел пеньковую куртку с двойной завязкой, снаружи и внутри, и такие же штаны со шнурками, затянутыми на лодыжках. Подобную одежду носили монахи, когда делали уборку в храме или занимались иными будничными делами. Этот наряд что-то значил, как и всё, что делал святой Иссэн, но я не понимал, что именно.

Где он прибирается? В себе?!

— Да, по нему. Наши беседы были восхитительны. Иногда мне хочется, чтобы вы придумали решение с собакой и мясом немного позже, чем в действительности. Каждый день рядом с этим кладезем знаний — чистая драгоценность. Я думал об этом даже тогда, когда исполнял погребальные обряды над его могилой.

Старик встал. Это было невероятно, но он поклонился мне:

— Простите глупца, Рэйден-сан. Конечно же, Суга Тацуя мечтал о покое. Каждый новый день был для него пыткой. Моя жажда познания не должна будить во мне столь постыдные, себялюбивые мысли. Ещё раз прошу простить недостойного монаха.

Решение с собакой и мясом? Только тут я понял, чего не хватало мне в Вакаикуса с момента прихода в храм.

— Не слышу лая, — сказал я, желая сменить неприятную тему. — Кома-ину наконец-то возлюбила меня? В следующий визит я принесу ей угощение.

Старик погрустнел.

— Кома-ину здесь нет, Рэйден-сан. Вы её больше не увидите.

— Вы убили её?!

Лишь брякнув это, я сообразил, как нелепо выглядит моё обвинение.

— Конечно же, нет, — святой Иссэн замахал руками, гоня прочь дурные подозрения. — Как вы могли подумать? Я просто отослал её прочь.

— Прогнали? Она вернётся.

— Не вернётся. Знакомый монах отплывал на Сикоку, я попросил его взять собаку на борт корабля. По прибытии он пристроит её в хороший дом. Собака ни в чём не будет нуждаться, так он заверил меня.

— Но почему?

Настоятель долго молчал.

— Она убийца, — наконец сказал он. — Как ни крути, эта несчастная собачонка — убийца. Не надо, Рэйден-сан, не возражайте! Я и без вас найду тысячу аргументов в пользу её невиновности. И всё равно мне не избавиться от мысли, что она убийца. Я не мог больше смотреть на неё и сохранять спокойствие духа.

Кровь текла по гребню горы.

Я подскочил, услышав за спиной знакомое: шлёп-шлёп-шлёп. Схватился за кисточку в футляре, которую до сих пор носил за поясом, выходя из дому. Обернулся: нет, никакого попрыгунчика. Просто молодой дурковатый послушник, прибившийся к храму в начале весны, шёл к корыту с водой, собираясь начать стирку.

Ну как шёл?

Прыгал на одной ножке.

Прекрасна летняя ночь в Акаяме!

Это вам скажет любой влюблённый. Она полна соблазнов и искушений, намёков и волнующих ожиданий. Время тайных встреч с возлюбленной, жаркого шёпота, шелеста листвы под дуновением ветра, нежных касаний, обещаний — и расставаний в предвкушении новой встречи: завтра, уже завтра!..

Прекрасна летняя ночь в Акаяме!

Это вам скажет любой поэт, мучимый бессонницей. Дневная жара спала, прохлада овевает разгорячённое чело, улицы и дворы залиты лунным серебром, игра теней рождает в груди смутные образы и щемящие чувства, — надо лишь облечь томление в слова, единственно верные слова. Ты хватаешь кисть, и чёрная тушь ложится на белую бумагу, как ночь на землю, выбеленную луной…

Так писал об этом несравненный Басё.

Прекрасна летняя ночь в Акаяме!

Это вам скажет любой вор. Вот зимняя ночь — хуже некуда. Твоя тень — клякса на снегу, и наст предательски хрустит, ломаясь под ногами, и снег скрипит. Тянется цепочка следов, заборы обледенели — не вскарабкаешься! А летом едва слышный шорох шагов теряется меж иными звуками: бормотание крон деревьев, трели сверчков, хлопанье крыльев ночной птицы. Перемахнуть через забор — сущий пустяк для человека ловкого, умелого, а главное, легко одетого.

Летнюю ночь восхвалит и подвыпивший гуляка, возвращаясь домой по тёмным улицам. Он знает, что если даже упадёт и заснёт, не дойдя до дома — пустяки, не замёрзнем! Вот ведь хорошо! И добропорядочный горожанин отдаст летней ночи должное, намереваясь хорошенько выспаться. Завтра рано вставать и приниматься за труды — будь ты торговец рыбой, кузнец или горшечник. Оставим в прошлом зимнюю стужу, промозглую сырость осени и бодрящий весенний сквозняк, что грозит простудой.

О, летняя ночь в Акаяме дышит покоем…

— Проклятье! Опять?!

— Когда он угомонится, мерзавец?!

Увы, не всегда ты прекрасна, летняя ночь.

Подскочил весь квартал.

Ну, если не квартал, то уж улица Ширакава точно. Как и многие улицы, она имела название, указанное в «Перечне улиц, мостов и площадей», а также прозвище, данное улице здешними обитателями: Змеиная. Змей тут, разумеется, не водилось, но улица извивалась, как гадюка, сворачивая то вправо, то влево — вот и прозвали.

Бывали здесь и тихие времена. Только шесть лет назад поселился на Змеиной Ширакаве молодой самурай из чиновной семьи, служащий городской управы. Казалось бы, что тут такого? Ну, поселился. Не сам, с молодой женой, между прочим. Исправно ходил на службу, с соседями здоровался, не грубил, старой нищенке — и главной местной сплетнице! — Чихэру, бывало, кидал монетку-другую.

И друзья у него были достойные. Не бродяги-ронины, безродные отщепенцы.

Через два дня на третий собирались достойные друзья по вечерам в доме на Змеиной — тут-то всё и начиналось. Гуляли от души, на широкую ногу. И добро бы приглашали мастеров игры на бива и сямисэне[13], услаждали бы слух изысканной музыкой! То есть, они услаждали. До часа Крысы[14], как правило. А потом, выпив более чем достаточно, принимались петь хором.

Орать весенними павлинами!

Уговоры и увещевания не помогали. Вежливые просьбы — мимо ушей. Жалобы в полицию и городскую управу, где служил хозяин дома, также не возымели действия. Соседи бранились. Соседи возмущались. Ходили с красными от недосыпа глазами. Женщины сочувствовали жене гуляки — ей-то каково?

Через три года самурай вернул жену её родителям, поскольку родить детей она так и не смогла. Чья в том была вина, неизвестно, но повод для расторжения брака нашёлся.

Некоторое время соседи жили надеждами, что самурай примется искать себе новую жену и хотя бы на это время угомонится, дабы произвести хорошее впечатление на будущих родственников. Надежды развеялись по ветру лепестками сакуры. Холостая жизнь гуляку более чем устраивала, а весёлые пирушки случались теперь едва ли не чаще, чем раньше.

И где только деньги брал?!

Соседи смирились. Привыкли засыпать под хмельной шум и гам — люди ко всему привыкают. Но на этот раз…

Крик повторился. Крик? — вопль.

Ярость? Ужас?! Не разобрать.

И слов не разобрать.

— Да что там у них творится?!

Звуки ударов. Оглушительный треск, словно кто-то в ярости разносил мебель в щепки.

— Передрались они там, что ли?!

— Надо полицию звать!

Ага, разогнались. Полицейские участки ночью закрыты, как и квартальные ворота.

— Ночную стражу кликните!

Снова вопль. Отчаянный, жуткий! Слушателей аж мороз по коже продрал, даром что лето.

— …и где эта стража?

— Как всегда!

— Когда нужны — с огнём их не сыщешь!

Патруль обходил квартал по утверждённому маршруту. Но в этот час — час Тигра[15] — дорога ночной стражи пролегала далеко от Ширакавы, по ту сторону моста. Бежать за стражниками? Ночью? Оставив дом, родное убежище?

Пусть его, решили соседи. Ну, буянит больше обычного…

О, тишина.

Может, удастся поспать до рассвета?

— Чтоб его демоны в пекло забрали! — выразил общее мнение плотник Йошито.

С утра пораньше у ворот собралась толпа. Во двор зайти не решались, хоть ворота были не заперты и даже приоткрыты. Вломиться к самураю без приглашения? За это можно и плетью схлопотать, особенно если хозяин зол с похмелья. Стояли, топтались. Ждали, что вернутся слуги, отпущенные с вечера, — зайдут в дом, потом расскажут, что там ночью стряслось.

Слуги запаздывали. Из дома не долетало ни звука.

Что тут будешь делать? Старуха Чихэру не утерпела. Любопытство пересилило, а может, переживала за молодого господина — всё-таки он бывал добр к нищенке. Ну как беда приключилась? Может, не в полицию надо бежать, а за лекарем?!

Бочком-бочком Чихэру протиснулась меж приоткрытых створок и, тяжело опираясь на клюку, направилась через двор к дому. Поднялась на веранду:

— Господин! С вами всё хорошо?

Тишина.

— Всё ли в порядке, господин?

Нет ответа.

Чихэру исчезла в доме. А потом из дома раздался крик, хуже тех, что звучали ночью. Соседи знали: старая Чихэру мало чего боится на этом свете. Но сейчас она вопила так, что люди в ужасе отшатнулись от ворот. Минуло с дюжину ударов сердца, прежде чем плотник Йошито, справившись с собой, поспешил в дом.

И в скором времени быстроногие мальчишки побежали за полицией.

— В паланкине?

— Ага!

— В наёмном паланкине?!

— Точно так! Своего-то у него отродясь не было…

— В весёлый квартал?

— Ну! Спустился к мосту, где ждут носильщики, там и нанял…

— И шторки не поднял, дурачина?

— Не поднял! Так с опущенными и ехал.

— И что?

— Наёмные паланкины в черте города разрешены старикам, больным и женщинам с детьми. Всем остальным — только личные, если они есть.

— Это я знаю. Это новый указ.

— Старый указ любые паланкины где угодно разрешал!

— А тот, что перед старым, любые запрещал. Если улица шириной в четыре дзё[16], а переулок — два, не больно-то разъездишься…

— Указы, они что погода весной. Каждый час — другие…

— Короче, сейчас в весёлый квартал наёмным вообще ходу нет. Под запретом! Если же личный, то с поднятыми шторками, дабы всем зевакам видно было, кто к певичкам за непристойным делом едет…

Мы гуляли.

В смысле, пили и веселились, как могли. А мы могли! Нет, не в весёлом квартале. Ещё чего! Среди бела дня?! Кто это — мы? Трое молодых самураев: ваш покорный слуга Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, Комацу Хизэши, начальник полицейского участка, и Кисида Таро, судебный секретарь.

С утра я обычно не пью. Я и вечером-то не всегда пью! Просто совпало, что у нас, у всей троицы, именно сегодня оказался выходной день. А второй раз совпало, что мы волей случая встретились возле старого рынка, сразу за распродажей плетёных шляп. А третий раз тоже что-то совпало, только я уже не помню, что именно.

Хотите знать, где мы гуляли?

В идзакая — распивочной при лавке, где торгуют саке. Таких распивочных в Акаяме ещё с зимы открылось великое множество. Всё, что входит в моду, говаривал мой многоопытный отец, растёт как грибы после дождя. Хо-хо, отец знает, что говорит! Вообще-то я звал приятелей в хорошо знакомую нам лапшичную, где всё проверено, — и еда, и выпивка, и обслуживание! — но Таро заявил, что лапша ему надоела, пусть её бесы в пекле на уши наматывают, а Хизэши его поддержал.

Ну да, конечно. Лапша им надоела!

Жалованье судебного секретаря, не обременённого семьёй, вполне позволяло Таро следовать моде хоть в еде, хоть в одежде, а папаша гулящего Таро был, понимаете ли, старшим в собрании городских судей и души в единственном сыне не чаял. Что же до жалованья полицейского начальника средней руки, так оно хоть и поменьше секретарского, но на такой должности без взяток не живут.

А я что? Я тоже пошёл.

Сделал вид, что мне траты нипочём, и пошёл. Теперь жалею, да поздно.

— Он едет, а в него пальцем тычут! Имя выкрикивают!

— Знаю, говорю. Не первый день в полиции!

— А ежели знаешь, чего спрашиваешь?

— Я спрашиваю, чем дело кончилось! Домашним арестом?

— А-а! Нет, публичным выговором. С обязательством написать покаянное письмо…

— Это ещё повезло! Снисхождение проявили…

— Угу, могли и арест впаять…

— Тридцать суток, как с куста…

В идзакая пили стоя. Для тех упрямцев, кто пить ещё хотел, а стоять уже не мог, в пристройке выделили место, застеленное циновками. Ну, это не про нас. Столом нам служила пустая бочка из-под саке. Первые бутылочки, принесённые расторопной хозяйкой, мы прикончили под холодный тофу с овощами, следующий заказ — под варёные стручки фасоли (ох, и солёные!), а сейчас, обсуждая указы и паланкины, допивали уж не помню какую порцию под ломтики вяленого угря.

Дома будут ругаться, как приду.

Отец разворчится — не остановить! Матушка глянет, как припечатает. Служанка О-Сузу кинется меня раздевать-разувать, словно я и впрямь на ногах не держусь (а я держусь?). Ран? Жена начнёт меня защищать перед всеми, это точно. «Что, служивому самураю нельзя уже и с друзьями отдохнуть? Не разоримся, небось…» И от её защиты мне сделается так тошно, что хоть из дому беги.

Надо было отказаться. Надо было идти домой. Надо было сунуть дурную гордость в рукавный карман — да и вытряхнуть по пути.

Поздно.

— А помнишь, как мы сами чуть под арест не угодили?

— Не помню.

— Ну, под домашний? Тридцатью сутками не обошлось бы…

— Не помню, говорю.

— Тебе что, саке всю память отшибло? Я сейчас ещё закажу, для просветления! Вспоминай! На нас ещё этот самураишка жалобу подал. «Жену мою опозорили, желаю возмещения!»

— Жену? Опозорили?!

Хизэши крутит пальцем у виска:

— Городишь спьяну невесть что!

— А, тебя же тогда с нами не было! — судебный секретарь громко хохочет. — Это я с Таку и Хамадой цветущей сливой любовался. Мы тебя звали, а ты не пошёл. Сказался больным…

С указанными любителями поглазеть на цветущую сливу я тоже более или менее знаком.

Таку Миура служил в городской управе курьером-делопроизводителем — на эту обманчиво скромную должность брали молодых людей из малоимущих, но именитых семей, потому что бумаги они доставляли в самые знатные дома, заглядывая временами и в княжеский замок. Хамада Оридзуки также служил в управе, но не курьером, а чиновником по делам религий. Он ведал облавами на гулящих монахов и священников — вместе с полицией отлавливал нарушителей обетов, заглянувших к шлюхам на огонёк, и отправлял в храмы, к которым нарушители были приписаны, сопроводив обвинительным письмом.

Перед отправкой блудодеев на три дня выставляли у позорного столба. А храмы без промедления изгоняли таких в голом виде, словно в насмешку выдав из одежды лишь бумажный зонтик. Короче, святые люди, пойманные на горячем, тут же старались откупиться от Хамады, не доводя дело до наказания. Что же до курьера-делопроизводителя, то Таку, когда он приносил заказчикам долгожданные документы, редко отпускали без дорогого подарка.

Все они были старше меня. Таро с Хамадой ходили в холостяках, Таку был женат, но спустя три года вернул жену её родителям, объявив о расторжении брака по причине бесплодия женщины. По закону этого хватало для развода. Окажись Таку не самураем, а ремесленником или крестьянином, всё решилось бы ещё проще — хватило бы простой записки, известной как «три с половиной строки». Сим удостоверяю, гласил такой документ, что эта женщина больше не является моей супругой и вольна выйти замуж за кого угодно.

Число. Подпись.

— Это помню! Брюхо прихватило с квашеной рыбы…

— Так я ж тебе потом рассказывал…

— Ничего ты мне не рассказывал! Жалоба, говоришь, была?

— И жена была, и жалоба…

Я слушал. Помалкивал. Рассказ Таро о цветущей сливе и чужой жене был так ярок, что я прямо видел всё, как наяву. Точнее, не видел, — я сейчас и наяву, скажем честно, видел не лучшим образом! — а слышал, как если бы сидел в театре, закрыв глаза, и воспринимал представление чисто на слух.

Со мной такое бывает.

— Госпожа! Идите к нам, госпожа!

— Ой, я прямо не знаю…

— Мы вас не обидим. У нас и выпивка, и закуски!

— Полюбуемся сливой?

— Ой, я прямо… Я от матушки возвращаюсь, из деревни…

— Дома, небось, муж ждёт?

— Ждёт, конечно. Надо бы поспешить.

— Подождёт! Такую красавицу кто угодно ждать будет.

— Хоть до самой смерти!

— Ой, ну разве что ненадолго. Я вижу, вы люди достойные, любезные….

— И где тут позор? — спросил Хизэши.

Таро хлопнул в ладоши:

— А нигде! Пили, пели, плясали. Всё честь по чести! Домой проводили. Там еда осталась, так с собой дали. Целую корзинку! А муженёк вздумал по-лёгкому деньжат срубить. Притащился в суд с жалобой, заставил жену перекрутить показания…

— Срубил?

— Стыдно признаться, да.

— Как можно? И ему это сошло с рук?!

— Отец велел, — вздохнул Таро. — Ты ж моего родителя знаешь? Приказал решить дело полюбовно, заключить сделку без следствия. Сказал, не хочет шума. Люди всё равно перекрутят, ославят; побегут сплетни…

— Это он прав, — глубокомысленно заметил я. — Сплетни хуже всего!

Не то чтобы я так думал. Есть вещи куда хуже сплетен. Просто разговор надо поддерживать. А то что я всё время молчу да молчу?

— С отцом не поспоришь, — Таро шумно отхлебнул из чашки. — Сунули мы гордость в рукав, вынули из-за пазухи денежки, скинулись втроём… Короче, подписали мировое соглашение. Самураишка, дрянь такая, ещё кобенился! Мало ему денег, приговор подавай! Ну, отец и с ним поговорил по душам.

— И что? — заинтересовался Хизэши.

— Вышел из суда, как оплёванный. Глаза в землю, коленки дрожат. С моим батюшкой не забалуешь!

— Хизэши-сан! Хизэши-сан!

Это ещё кто? Вижу, что посыльный, только это не наш. И зовёт не меня, а Хизэши. Ой, что-то я совсем поплыл. Раз зовут Хизэши, значит, из полицейского участка.

— Рэйден-сан? Какое счастье, что вы тоже здесь! — посыльный как завидел меня, так прямо воссиял утренним солнцем. — А вас тоже ищут, из вашей управы. Я им скажу, что вас нашёл и всё-всё передал. Чего зря ноги бить, правда?

— Что передал? — спросил я.

— В чём дело? — спросил Хизэши.

— Двух фазанов одной стрелой! — не унимался посыльный. — Каков я молодец!

— Дело говори, молодец! — рявкнул Хизэши. — Сгною!

— За мостом Тацуми, — опомнился посыльный, — улица Ширакава, третий дом от угла. Предположительно ограбление с применением силы. Случилось ночью, соседи забили тревогу только сейчас.

— Соседи? — вмешался Таро. — А что хозяева?

— Хозяин не в состоянии. То есть в состоянии, но в очень плохом!

Посыльный всплеснул руками:

— Не до тревог ему! А в доме… в доме такое!..

Все, кто был в распивочной, насторожили уши и распустили языки. «В доме!.. такое!.. — эхом загуляло вокруг. — Какое? Такое! В каком доме? За мостом… такое-растакое!..»

Посыльный, дурачина, ещё и подлил масла в огонь:

— Погром! Чистый погром, клянусь!

— А я тут при чём? — удивился я. — Если ограбление и погром?

Ответ убил в зародыше все мои попытки отвертеться:

— Есть подозрение на фуккацу. Говорю ж, хозяин в состоянии…

— Тело в наличии?

— Нет, тела нет. Только хозяин. Хозяин и подозрение.

— Я тоже иду, — внезапно заявил Таро.

— Ты-то куда собрался? — осадил его Хизэши. — Ну, полиция, ну, Карп-и-Дракон. Нам есть чем заняться. А судебному секретарю что там делать?

Таро зло прищурился. Мне даже зябко стало от его взгляда.

— Улица Ширакава, третий дом от угла, — повторил он слова посыльного. — Знаешь, кто там живёт? Это дом Таку Миуры. Я ж тебе о нём рассказывал, про цветение сливы!

Он ударил кулаком в ладонь:

— Сколько под этой крышей было выпито, сколько песен спето! Нет, я иду, и не спорь со мной…

Перед тем, как отправиться к мосту Тацуми, мы зашли на задний двор распивочной, отыскали корыто с водой и окунули туда головы. Я так даже дважды окунул.

Причёска растреплется? Зато в башке посветлеет.

Погром, сказал посыльный. Как по мне, он был слишком деликатен.

Снаружи дом был как дом, ничего особенного. Я даже решил, что у страха глаза велики, и соседи — или кто там прибежал в участок? — всё преувеличили. Но когда мы поднялись на веранду и шагнули внутрь, в тёмный коридор…

Э, нет. В коридор — это ещё рано.

Сперва толпа, запрудившая двор и часть улицы, встретила нас неприветливо:

— О, собутыльники явились!

— Пьянчуги!

— День в разгаре, а они уже глаза залили…

— Эти и мёртвому чарку поднесут!

— Мёртвому? Так что, есть надежда?

— Полиция! — урезонил болтунов Хизэши. — А ну, закрыли рты!

— Служба Карпа-и-Дракона! — подхватил я.

— Судебное присутствие! — добавил Таро, хотя его никто не просил вмешиваться. — На кого протокол составить? Подходи по одному!

Гул не то чтобы смолк, но стал менее внятным. Поверили нам или нет, только рисковать, связываясь с властями, никто не хотел.

Вот теперь коридор, да.

— Назад! — гаркнул Хизэши, видя, что все окрестные жильцы, вытянув шеи, потянулись за нами. — Никому не входить!

Кажется, он хотел выгнать на двор и Таро. Но, понимая, что упрямец может и не подчиниться, да ещё в присутствии посторонних, не захотел позориться. Всё, что сделал бравый ёрики, так это зашёл первым, проследил, чтобы я был вторым, а судебному секретарю предоставил роль замыкающего.

Решётчатая перегородка, служившая дверью и отделявшая спальню от коридора, была сломана. Да что там, она просто была снесена могучим ударом! — и не одним, словно в хрупкую стену билось чьё-то обезумевшее тело. Туго натянутая бумага порвалась, клочья трепетали от сквозняка, как если бы десяток высунутых языков дразнил незваных гостей. Из опорных столбов торчали обломки реек. Их концы топорщились острой щепой: тронь — поранишься.

Стойка для плетей валялась на полу. Думаю, по ней хорошенько потоптались, а может, ещё и покатались для уверенности. Ничем другим повреждения стойки нельзя было объяснить. Плети откатились в угол. Кто бы тут ни сражался, он и не подумал развернуть плетёные хвосты для боя.

Ну да, слишком тесно.

Когда я вошёл в спальню, то увидел и деревянный меч, такой же, какой носил Широно, мой помощник. Должно быть, хозяин жилища неплохо владел оружием, если позволял себе носить меч, способный при неосторожном ударе лишить противника жизни. К буковому клинку прилип клочок бумаги. Хизэши оторвал этот клочок, внимательно рассмотрел и передал мне. Я тоже пригляделся: нет, это не от разрушенной перегородки. Плотная рисовая бумага, белая с фрагментом рисунка, сделанного красной краской; пропитка от случайного возгорания.

Для перегородки — слишком дорого. А для фонаря — в самый раз.

Так, вот и фонарь. Вернее, его жалкие останки. Груда хлама, утратившего первоначальный облик, валялась в складках безнадёжно испорченного футона. Плетёный чехол футона порвался во многих местах, наружу лезли хлопок и шерсть, служившие набивкой. Ценная вещь, отметил я, немногим по карману. Фонарь тоже был не из дешёвых, и его также постигла судьба вряд ли лучшая, нежели судьба тюфяка. Сами посудите, бамбуковый корпус разбит в щепки, бумага — белая с красным рисунком — бесполезные лохмотья, а свеча и вовсе исчезла из гнезда.

По фонарю усердно били мечом.

Чем-то ещё? Ага, вижу, — жаровней. Мечом тут было не размахнуться, как следует, вот и схватили увесистую жаровню из чёрного металла. Хорошо ещё, на дворе лето, в жаровне не было углей. Сгорел бы и дом, и улица, а то и целый квартал, если бы не повезло!

Стыдно признаться, но хозяин дома, помянутый выше Таку Миура, был последним, на что мы обратили внимание. Словно крыса, застигнутая врасплох, он забился в угол, сжался в комок, подобрав ноги под себя, — и сидел так незаметно, так беззвучно, что взгляд скользил мимо, отмечая разрушения и не придавая значения их главному виновнику.

— Таку! — воскликнул Таро. — Что с тобой?

Бедняга не ответил. Думаю, даже не услышал.

Все, особенно женщины, отмечали: господин Миура исключительно хорош собой. Тонкие черты лица, гордая осанка, вольный разворот плеч. Сейчас от былой красоты не осталось и следа. Несчастный оплыл, словно воск под воздействием жара: и лицо, и тело. Нас он не замечал; он, кажется, вообще ничего не замечал вокруг, как монах, ушедший в глубокую медитацию.

В руках Таку держал свечу. Если это была свеча из разбитого фонаря, то я только диву давался, как она уцелела в побоище, а главное, как она могла до сих пор гореть. Когда соседи слышали шум в доме? Ночью? Сейчас полдень. По всем прикидкам свеча должна была давным-давно растечься блестящей лужицей и погаснуть.

Или это свеча не из фонаря? Допустим, Таку зажёг её незадолго до нашего прихода — и лишь потом забился в угол… Куда тогда делась свеча из фонаря?

Я подошёл ближе, наклонился, принюхался. Пахло мочой — похоже, Таку пустил струю, даже не заметив этого, — и свечой. Самой обычной свечой из варёных плодов лакового дерева с добавлением орехов, каких полным-полно в любой лавке.

Я протянул руку, желая забрать свечу.

И едва успел отскочить назад.

Лицо Таку исказилось. Ещё миг назад одутловатое и безразличное ко всему происходящему вокруг, оно вдруг стало подвижным, как у лесной обезьянки. Жутковатая гримаса скомкала некогда изящные черты, глаза вылезли из орбит. Рот приоткрылся, наружу вывалился язык, покрытый беловатым налётом.

— Гэра-гэра! — завопил Таку. — О-ё, гэра-гэра-варау!

Рёв ударил по ушам:

— Вар-р-р-ау!

Вне сомнений, он хотел меня испугать — и добился своего. Возглас, означавший в среде простолюдинов дикий безудержный хохот, прозвучал в разгроме, творившемся вокруг, столь неуместно и внезапно, что я отшатнулся, едва не сбив с ног Хизэши, испуганного не меньше моего.

— Это похоже на ограбление? — спросил я. — На драку с ворами?

Надеюсь, мой голос не дрожал. К этому времени хозяин дома перестал вопить, снова впав в прострацию, и вопрос прозвучал в относительной тишине.

— Нет, — ответил Хизэши. — Скорее на припадок безумия.

И в свою очередь спросил:

— Это похоже на фуккацу?

— Нет, — эхом откликнулся я. — Перерожденцы в первые дни, случается, ведут себя странным образом. Но такого поведения я не встречал ни разу.

— Он одержимый, — сказал кто-то из коридора.

В коридоре стоял монах.

Перегородка, служившая стеной, была разрушена, а с веранды проникало достаточно света, чтобы я мог ясно видеть этого человека, не нуждаясь в свече, которую держал бедняга Таку. Монах был средних лет, не старше сорока, хрупкого телосложения. Голову он, похоже, сегодня брил с особой тщательностью, — отблески света играли на гладкой коже, создавая вокруг головы смешной трепещущий ореол.

Распашная рубаха со складчатым подолом: длинная, до колен. Скрученная жгутом «лоскутная» накидка переброшена через плечо. Поножи из плотной ткани, дешёвые сандалии из пеньк. На груди подвешен на лямках походный гонг. В левой руке — колотушка, в правой — дорожный посох с навершием из оленьего рога. Ничего примечательного, обычная одежда странника, хоть что-то и подсказывало мне, что гость вовсе не странник.

Такие одежды носили многие служители Будды, приписанные к здешним храмам, когда всего лишь выходили в город за подаянием или в будничных делах.

— Кто вы такой? — грубо спросил Хизэши. — Почему вы здесь?

Он возвысил голос:

— Я велел никому не входить!

Когда б не выпитое саке и пережитое потрясение, он говорил бы вежливей.

— Недостойный Цудзи, — монах поклонился, — просит прощения за вторжение. Я не знал, что вход воспрещён, и я пришёл на запах. Скажи мне кто из собравшихся во дворе, что почтенные господа не желают никого видеть…

— На запах? — удивился я.

Мочой и свечой, а также нашим тройным перегаром после обильной выпивки вряд ли пахло так сильно, чтобы это можно было учуять снаружи.

Монах указал посохом на хозяина дома:

— Здесь присутствует запах некоего духа, который я бы не назвал обычным. Я приписан к храму Тысячерукой Каннон, моё имя есть в храмовой книге. Поверьте, я знаю, что говорю. Этот человек одержим, его следует отвести в храм и молить милосердную Каннон, чтобы она изгнала духа.

Я шагнул ближе:

— Что за дух? Мстительный? Обуянный сильной страстью?!

Я тоже кое-что знал о духах.

— Это мне не известно, — ответил монах с печалью в голосе. — Я не настолько чувствителен. Это как тень во мраке: я отмечаю присутствие, но не в силах назвать по имени. Единственно, мне кажется, что цель духа — не зло, а забава. Больше я ничего не могу сказать, извините.

Забава, подумал я. Гримасы. Глаза навыкате.

«Гэра-гэра-варау!»

Пожалуй, городской управе настало время подыскивать себе нового курьера-делопроизводителя. Этот вряд ли сможет в ближайшее время доставлять важные бумаги в усадьбы знатных особ. А может быть, не сможет уже никогда.

— Со двора далековато, — вмешался Таро. До сих пор судебный секретарь молчал и никуда не лез. — Ну, как в харчевне: со двора чуешь, что варят похлёбку, а зайдёшь внутрь, встанешь у котла, и сразу ясно в подробностях: тут тебе и каменный окунь, и «символ любви[17]», и редька, и водорослей пучок!

Он встал рядом со мной:

— Принюхайтесь ещё разок, Цудзи-сан! Может, вблизи уловите что-нибудь важное! Чем ближе, тем дух сильнее, а?

— Увы, — монах едва сдержал улыбку, — с духами всё обстоит куда сложнее, чем с рыбной похлёбкой. Даже если я сяду рядом с этим горемыкой, я не скажу больше того, что уже сказал.

— Жаль, — вздохнул Таро.

И повернулся к нам:

— Ну что, ведём его в храм?

— Признаков ограбления не вижу, — по здравому размышлении откликнулся Хизэши. — Признаков вторжения — тоже. Готов последовать совету святого Цудзи!

— Признаков фуккацу не вижу, — подхватил я. — Одержимость? Это не по нашему ведомству. Готов сопроводить жертву неведомого духа в храм Каннон. Святой Цудзи, вы с нами?

— Разумеется, — монах качнул посохом. — Только я не святой.

— Преподобный? — предложил я компромисс.

— Как вам будет угодно, — сухо ответил монах.

Таро подмигнул ему:

— Святой, преподобный — кем бы ни был, а нюх хоть куда!

И повернулся к нам:

— Ну что, подхватили?

Таку не сопротивлялся, когда мы подняли его. Лишь опять выпучил глаза и высунул язык, когда Хизэши, забыв о моём печальном опыте, решил взять у него свечу. К счастью, Хизэши быстро отдёрнул руку, всем видом показывая, что не покушается на драгоценную вещь, и одержимый сразу успокоился. Пока мы вели его из спальни, он всё оглядывался через плечо на обломки фонаря, словно пытался что-то вспомнить, но в коридоре обернулся в последний раз — и всё, угомонился.

— Разойдитесь! — велел Хизэши толпе, запрудившей двор. — Дайте дорогу!

Нас провожали возгласами изумления. Сочувствие? Нет, такого я не слышал. Напротив, соседи в полный голос радовались, что теперь по ночам какое-то время будет тихо, а кое-кто даже предположил, что тихо, хвала Будде, теперь будет всегда.

Да, подумал я. Таку Миура, тебя здесь любят.

— Погодите! — спохватился преподобный Цудзи. Кажется, из нас всех он единственный сохранял трезвое соображение. — Вы что, так его вести и собрались?

— А что? — удивился Хизэши.

— Через весь город?! А если он…

— Гэра-гэра-варау! — поддержал одержимый.

И скорчил гримасу.

Быстроногий Таро сбегал к мосту и нанял паланкин.

Завидев издалека нашу примечательную компанию, носильщики уверились, что самураи под хмельком собрались в весёлый квартал, забыв, что днём квартал закрыт для посетителей, а одного гуляку уже ноги не держат, вот и наняли для него средство передвижения. Потребовали не опускать шторки, согласно указу, или опустить, укрывшись от чужих глаз, но за дополнительную плату.

Разглядев нас получше, носильщики засомневались насчёт весёлого квартала. Узнав же, кто их нанял — полиция, суд, служба Карпа-и-Дракона и духовенство в одном, так сказать, горшке! — носильщики сбежали бы прочь, плюнув на возможность заработка, когда б не тяжёлый паланкин и страх наказания.

За неподчинение властям можно и в тюрьму угодить.

— Куда? — изумился старший, узнав адрес доставки.

— В храм Каннон, — повторил я.

Преподобный Цудзи кивнул, подтверждая.

— И шторки задёрни, — буркнул Хизэши, награждая носильщика подзатыльником. — Нечего тут глазеть!

Паланкин, подумал я. Всё началось с рассказа о паланкине, и вот — опять паланкин, шторки, носильщики из-под моста. Знак? Знамение? Хочется верить, что доброе.

Дорога обошлась без приключений. Не желая заходить на территорию храма, носильщики высадили нас — в смысле, одержимого Таку — у ворот. Дальше он шёл, подхваченный с двух сторон Таро и Хизэши, и даже не шёл, а висел у них на руках, подогнув ноги, и блаженно ухмылялся, словно был беззаботным облаком и парил в небесах.

За входом нас встретил пруд с карпами — радужными, жирными, ленивыми. Предложи им кто-нибудь выйти в драконы, двинувшись против течения, — карпы засмеяли бы глупца. Всё, что они предприняли, так это подплыли к краю пруда и сделали рты колечками, рассчитывая, что мы насыплем им крошек.

На декоративном мостике, перекинутом через пруд, выгибала спину рыжая кошка, полностью копируя изгиб моста. Нами она пренебрегла, следя за рыбой.

Мы прошли дальше по мощёной дорожке, отделявшей сад камней, маленький и аккуратный, от другого сада, где росло множество слив. Сливы, вновь подумал я. Всё началось с рассказа о цветении сливы, и вот — опять сливовые деревья. Знак? Знамение?

Опять же, карпы…

Что за чепуха лезет в голову!

В храме нас встретила статуя Каннон. Богиню милосердия и спутницу будды Амиды вырезали из камфорного дерева и покрыли позолотой — давней, изрядно стёршейся со временем. На помосте по обе стороны от Тысячерукой стояли статуи поменьше — помощники богини, стражи и защитники. Среди них я с нескрываемой радостью обнаружил своего небесного тёзку, бога-громовика Рэйдена, и снова подумал о знаках, преследующих меня сегодня, как охотничьи собаки — оленя в горах.

Неудачное сравнение, знаю.

Неблагоприятное.

Перед алтарём висел красный фонарь огромных размеров. С его боков свешивалось множество тонких верёвочек, усеянных записками, трепещущими на сквозняке. Когда одержимый увидел этот фонарь, он прямо застонал от восхищения. Блаженство сочилось из всех его пор, Таку стал проседать в руках товарищей, как если бы стал тяжелей вдвое, втрое, — и его в результате пришлось посадить прямо на пол.

На наше счастье, посетителей в храме не было, зал пустовал.

— Это записки с просьбами, обращёнными к богине, — преподобный Цудзи кивком указал на фонарь. — Их пишут прямо здесь или приносят с собой, а потом приклеивают к верёвочкам. Сейчас я напишу записку, где буду просить милосердную Каннон изгнать чуждый дух из тела вашего друга. Как его зовут?

— Таку, — ответил судебный секретарь. — Таку Миура.

— Очень хорошо. Или, может быть, вы сами хотите написать записку?

— Благодарю, не стоит, — отказался я. — Мы полностью доверяем вам.

— Как вам будет угодно.

Подойдя к столику с письменными принадлежностями — я поначалу и не заметил этот столик! — монах обмакнул кисточку в заранее разведённую, не успевшую засохнуть тушь и стал быстро-быстро писать. Мне хотелось подойти, прочесть записку, но я решил, что Каннон может оскорбиться таким недоверием, выказанным её служителю, и остался на месте.

— Доки-доки! — выдохнул Таку, любуясь фонарём.

Таким возгласом, похожим за звук учащённого сердцебиения, актёры выражали волнение перед выходом на сцену. Уж не знаю, что заставило волноваться одержимого, но дар обычной человеческой речи он, похоже, утратил.

— Доки-доки!

Преподобный Цудзи помахал запиской в воздухе, давая туши просохнуть, другой кисточкой взял каплю клея из баночки, стоящей рядом, смазал бумагу и направился к фонарю. Там он ловко приклеил записку к верёвочке, выказав немалый опыт, и отступил назад. Губы его беззвучно шевелились: если Цудзи читал молитву или цитировал сутру, то я ничего не слышал.

Верёвки двигались. Записки трепетали.

Одержимый счастливо засмеялся. Когда он грудой тряпья повалился набок, дёрнулся и затих, мы сперва не поняли, что происходит. Переглянулись в растерянности, уставились на неподвижного Таку, на монаха, который был растерян не меньше нашего. Хизэши опомнился первым — присел рядом с одержимым на корточки, приложил пальцы к шее. Тронул губы, пытаясь уловить дыхание; встал, бледный, как луна в тумане.

— Он мёртв, — объявил Хизэши.

— Признаков фуккацу не обнаружено, — хрипло произнёс я, борясь с сильным головокружением. — Просто умер, и всё.

Вот дурак!

На преподобного Цудзи было страшно смотреть.

Он вздрагивал, словно лекарь всаживал в него иглу за иглой, вертел головой, как пёс, потерявший след, — и оглядывал храм, будто человек, который впервые попал сюда и дал клятву запомнить всё до мельчайших подробностей. Взгляд его то и дело обращался к Тысячерукой Каннон — и соскальзывал на красный фонарь, предназначенный для прошений.

Богиня и стражи отвечали монаху молчанием и равнодушием.

— Нет, не чую, — вдруг сказал он. — Его больше нет.

— Кого? — удивился Хизэши. — Если вы про этого бедолагу, так я ж говорю: он умер.

— Духа нет, — объяснил преподобный Цудзи. — Богиня выполнила просьбу. Шаловливый дух покинул несчастного. Храм он тоже покинул, поскольку я не отмечаю его присутствия. Богиня снизошла…

Ничего себе снизошла, подумал я, глядя на безгласный труп. Врагам моим такое милосердие!

— Он должен был прийти в себя! — не унимался монах, ломая руки в отчаянии. — Он не мог умереть! Если дух покинул его, собственная душа вашего друга должна была очиститься, а разум просветлеть. Если же отлёт духа убил его, я могу допустить лишь одно…

— Что? — выдохнули мы.

Преподобный Цудзи взмахнул посохом:

— Это значит, что души вашего друга уже не было в теле. Тело оживлял только пришлый дух, и с его уходом тело стало просто телом, — опустевшим сосудом, обычным мертвецом. Души в нём не было ещё тогда, когда мы стояли в его спальне…

— Немыслимая глупость! — отрезал я.

— Как это не было души? — поддержал Таро. — Да, он вёл себя неестественно, но душа! Куда же она делась, я вас спрашиваю?

— Я не знаю, — печально отозвался монах.

— Кто будет писать отчёт? — деловито поинтересовался Хизэши. — Состав преступления отсутствует, души не по части полиции. На меня не рассчитывайте!

— Это не фуккацу, — поспешил отмазаться и я. — Убийства не было, перерождения тоже. Все живы, вернее, кое-кто мёртв, но без применения насилия. А где там была душа, куда улетел дух, — не по нашему ведомству.

— Ну, не знаю, — возразил подлец Хизэши. — Дух в теле был? Был. Человек был живой? Живой. Дух улетел, человек неживой. Натуральное убийство, как по мне. С косвенными признаками фуккацу. Кто просил Каннон, чтобы дух улетел?

— Я всего лишь просил, — громче, чем следовало, выкрикнул монах. — Хотите сказать, что я убийца? Тогда почему моя душа ещё при мне? Будь я убийцей, душа бы покинула меня, а чуждый дух занял бы её место! Нет, я жалкий проситель, а дух из тела изгнала благая Каннон. Это она…

Преподобный Цудзи подавился словами. Лицо его стало багровым, как панцирь варёного рака. Кажется, лишь сейчас до него дошло, что обвинить Тысячерукую Каннон в убийстве, находясь в её храме, — не лучшая идея. А уж если, повинуясь закону будды Амиды, шаловливый дух захватил бы бессмертное тело богини милосердия, изгнав её собственную душу…

Не думаю, что нам понравилось бы новое милосердие.

Гэра-гэра-варау!

Нет, такое даже вообразить страшно.

— Я напишу, — буркнул Таро, прекращая наш спор. — Какое там фуккацу! Богиня как богиня, монах как монах. И тело как тело, ничего особенного. И вообще…

Он оскалился по-волчьи. Таким я видел его впервые.

— …и вообще, законы простолюдинов не писаны для князей, а законы людей — для богов и будд. Оставьте тревоги! Я напишу такой отчёт, какой надо, и передам в курьерскую службу, начальнику покойного. Там он ляжет в бамбуковый футляр и о нём забудут навсегда. Эй, преподобный, вы мне поможете? Без ваших свидетельств не обойтись.

Монах кивнул:

— Да, конечно. Всё, что в моих силах!

Всё, что в его силах, подумал я, глядя на красный фонарь. Сказать по правде, я уже сто раз пожалел, что преподобный Цудзи принюхался, удивился и зашёл в дом Таку Миуры, а не прошёл мимо. Живой Таку, даже лишённый рассудка, был бы гораздо предпочтительней мёртвого.

Выходной день был безнадёжно испорчен.

Впрочем, грех жаловаться, — сейчас в храме лежал кое-кто, для кого выходной был испорчен куда сильнее моего!

У выхода я обернулся. Вероятно, это были последствия утренней чрезмерной выпивки, но мне почудилось, что красный фонарь налился дурной кровью, как бывает с человеческим лицом от хохота или гнева. Верёвочки с записками, обращёнными к милосердию богини, превратились в сальные волосы, бумага в нижней части фонаря лопнула, сделавшись разинутым ртом, наружу вывалился длинный клок, нет, язык, он вывалился и затрепетал, дразнясь; две круглые дыры вверху обернулись глазами, вылезли из орбит; я помнил эту пугающую гримасу, я отпрянул, когда она исказила лицо Таку Миуры, забившегося в угол спальни со свечой в руках; и статуя громовика Рэйдена, моего небесного тёзки и покровителя, уже приподняла колотушку, готовясь разить без промаха и пощады…

Нет, чепуха.

Ничего такого. Фонарь как фонарь, статуя как статуя.

Надо меньше пить.

Всю дорогу до дому меня донимали пчёлы.

Вились, жужжали, лезли в лицо. Я им что, цветок?! Меня мёдом обмазали? Хорошо хоть, не мухи. А то ещё хуже бы про себя думал.

Я щурился, ускорял шаг, сворачивал на одну улицу, на другую, в попытках оторваться от роя. Руками не отмахивался, чтобы не злить преследователей, но удержаться было трудно. Потеха, если смотреть со стороны!

Может, их запах саке приманивает?

О пчёлах-пьяницах я не слышал. Так мало ли о чём я не слышал? Например, о шаловливых духах, кто занимает чужое опустевшее тело, а потом покидает его по приказу Тысячерукой Каннон. Дух, как ты попал в тело Таку Миуры? Куда делась душа самого Миуры?

Не пахнет ли здесь фуккацу?

В храме я поспешил заявить, что фуккацу не было. Но, возможно, фуккацу имело место до того? Когда безымянный дух вошёл в Миуру?!

Мысли путались от событий, жары и последствий выпивки. Моя бедная голова гудела, как пчелиный улей. В какой-то момент даже подумалось: пчёлы вылетели из неё, а теперь пытаются попасть обратно.

Вот же глупость несусветная!

Я остановился так резко, что водонос, шедший следом, едва на меня не налетел. Всё, хватит! Что бы ни произошло, и душа Таку Миуры, и дух, занявший её место, покинули Чистую Землю. Если дух ухитрился изгнать душу Миуры из его тела, карма не заставила себя долго ждать: с духом в итоге произошло то же самое. Если преступление имело место, воздаяние уже свершилось. В любом случае, факт фуккацу не подтверждён, заявления нет, свидетелей нет…

— Господин! Может, чашку мятной воды с юдзу[18]?

Вода была кислой и ароматной, с терпкими нотками.

Ф-фух! Полегчало.

А дома меня уже ждали.

Стояли посреди двора и смотрели на пьяницу и бездельника. Залил глаза с утра, а теперь мается похмельем! Сейчас всё выскажут, без стеснений. И поделом!

— Надо бы тебе умыться, — нарушил молчание отец.

— Я тебе чай заварю, — подхватила матушка.

— Я сейчас! Я мигом! Вот и столик под навесом…

Это О-Сузу.

— Я помогу! Только ворота закрою…

Это Каори.

— Я и сам могу… — оторопел я.

Куда там! Каори вихрем промчалась мимо меня к воротам. О-Сузу принялась накрывать стол, матушка занялась чаем, а отец потащил воду от колодца к корыту. Он что, боялся, что я сам не донесу? Вид у меня был ещё тот, но не настолько же, чтобы решить, будто взрослого сына ноги не держат?

Или настолько?!

Я разделся до пояса. Долго, с наслаждением плескался, а отец обливал меня из черпака. Головная боль утихала, я начал слышать отца:

— …разносчик рыбы рассказал. Он от разносчика пирожков услыхал…

Ух-х, хорошо!

— Ещё!

— …вскрылось гнездо разврата и нечестивых ритуалов. Такое творили — страшно вслух произнести!

— Ритуалов? Нечестивых?

— …призывали духов. Как бы даже не демонов! Вступали в сношения с мёртвыми… Тьфу, мерзость! На округу порчу навели: сна лишили, с ума свели. А служба Карпа-и-Дракона в лице дознавателя Торюмона Рэйдена…

— В чьём лице?!

— …разоблачила! Совместно с полицией. И святого монаха привели, нечисть изгнать. Судейского чиновника, и того не забыли, — дабы сразу для суда всё оформить. Потому как, — отец воздел к небу указательный палец, — предусмотрительность! Второе имя моего сына!

Он вручил мне полотенце. Я принялся растираться, пытаясь собраться с мыслями. Служебной тайны я не выдам, если расскажу всё как есть. Дело в любом случае не по нашей части, а город, похоже, и так полнится слухами. Пусть лучше семья узнает правду из первых рук, чем будут внимать небылицам.

Приняв решение, я оделся и проследовал под навес.

К чаю О-Сузу выставила пирожные из красных бобов с тёртыми каштанами, желе из водорослей, паровые рисовые колобки моти и соевый тофу. Завидев меня, служанка заговорщицки шепнула:

— Вы герой, хозяин!

— Герой?

— Настоящий герой древности! Я от разносчика тофу узнала, а он — от разносчика зелени…

Я проклял всех разносчиков вместе и по отдельности.

— …вы, хозяин, изобличили самурая, который был вовсе и не самурай! Разбойник и развратник! Другой самурай хотел его задержать, бился с ним, не рассчитал удара… Вот беда-то!

Моё лицо только поощрило болтливость служанки:

— Разбойник фуккацу скрыл, тело старое спрятал и стал жить-поживать в самурайском доме. У дружков деньги выманивал, невинных девиц соблазнял. Вот вы, хозяин, и дознались, и явились, и во всём его обвинили. Он — за плеть, но куда разбойнику против вас?! Тут и полиция примчалась, и судейские, и монах на всякий случай!..

Подошла матушка с подносом, и О-Сузу умолкла.

— Мы всё знаем! — воскликнула матушка.

Ага, кто б сомневался!

— Приходил разносчик суши, он слышал от разносчика слив и яблок…

Чего у нас в Акаяме только не разносят!

— …соседи дом так и прозвали: дом Буйных Духов! Один дух в самурае жил, уже давно, а другие тоже хотели воплотиться. Они просто подходящего человека найти не могли, потому что не во всякого вселиться можно.

— Не во всякого, — подтвердил я.

— Буйные духи войти могут только в пьяницу и буяна. Вот одержимый и созывал приятелей по вечерам, устраивал попойки. Только пьяницы пили, горланили песни, а после засыпали. Буйства им не хватало для вхождения духов! Лишь одержимый не падал без чувств, — дух в нём позволял ему выпить больше всех и держаться на ногах…

Я аж заслушался!

— …и тогда мой храбрый сын вызвал одержимого на состязание: кто кого перепьёт. А как хмель свалил дурачину, — это я не про тебя! — дух из тела вышел вон. А в доме прятался монах, он духу дорогу назад и закрыл…

Матушкина история была лучшей. Выходит, я не пьянствовал, а сражался с буйным духом на чашках саке — и вышел победителем! Теперь сразу понятно, почему герой приплёлся домой, едва волоча ноги, и от героя за десять дзё[19] разит перегаром!

Интересно, семью Комацу тоже побаловали историями, где главным героем был их сын-полицейский? А семью Кисиды? «И тогда судебный секретарь вызвал одержимого на состязание, купив столько саке, что впору утопиться…»

Будет несправедливо, если вся слава достанется мне одному.

— А разносчик пирожных, — влезла Каори, видя, что осталась не у дел, — говорил совсем не так! Ему поведал разносчик пряностей, а ему — почтенная госпожа Чихэру, свидетельница и очевидица!

Госпожа Чихэру, значит? Прямо-таки госпожа?!

— …они сто дней… нет, сто ночей не спали! Пошли жаловаться в судейскую управу, а им с порога: «Дураки! Тут в полицию надо!» И пошли с ними в полицию. А в полиции с порога: «Мы сами не справимся, тут святой монах надобен!» И пошли с ними в храм. А монах им: «Мне помощь нужна. Идите не к кому-нибудь, а к дознавателю Рэйдену!» И пошли они…

Где-то я уже слышал эту историю. С другими участниками.

Вот приду на службу, а начальство мне и скажет: «Рэйден-сан, да вы популярная фигура! Театр Кабуки по вам плачет…» Хорошо ещё, Широно дома нет: выходной дали только мне. Сидит мой помощник в управе, плавает в бумажном море. А то представляю, какую историю я бы услышал от него!

— …а мой названый братик взял большую плеть, — и малую тоже! — натёр их волшебным снадобьем, которое дал ему монах, и вошёл в дом, где сидел демон. Днём демон притворялся самураем, а ночью начинал чиновничать…

— Может, бесчинствовать? — предположил я.

— Ага, бесчинствовать! — просияла Каори. — И бился ты с демоном всю ночь, от заката до рассвета, но когда взошло солнце, демон стал слабеть…

— Ба-бах!

Я аж подскочил.

Над соседским садом, отчаянно хлопая крыльями, взлетела стая жёлто-лиловых голубей, которых не пойми за что называют «зелёными». И чего я дёрнулся? Должно быть, от усталости. Ну, Ран в стрельбе упражняется. Пора бы привыкнуть. Впрочем, жена обычно стреляла по утрам, устраивая побудку соседским лежебокам.

С чего это она палит в неурочный час?

— Прекрасный выстрел, госпожа!

Чужой голос. Мужской голос.

— Ваше фитильное хинава-дзю — просто прелесть! Давно не встречал такого восхитительного ружья. Ну да я вам уже говорил…

Уже, значит, говорил?!

— Подождите, я быстро, — бросил я родным.

И со всей возможной решимостью отправился на задний двор, где Ран обустроила стрельбище.

Пороховой дым уже рассеялся.

Из последних выцветших прядей, словно из тумана, тающего под солнцем, проступила Ран с ружьём. За ней, ближе к забору, на высокой подставке красовались иззубренные останки разнесённого пулей кувшина. Сосед-гончар взял себе ученика, и результаты его неудач забирала моя жена, используя в качестве мишеней.

Ружьё Ран перезаряжала, не глядя. Смотрела же она на худосочного мужчину, старше меня лет на десять. Одежда скромного мышиного цвета — чистая, но поношенная, местами аккуратно залатанная, — шляпа из соломы, через плечо — потрёпанная сумка.

— …замечательно сохранилось! Надо же, столько лет… Вы не только отличный стрелок, госпожа! Вы ещё и образцово следите за своим оружием! Оно в прекрасном состоянии. Никто бы не управился лучше!

— Вы мне льстите, — Ран из последних сил притворялась скромницей. — Я всего лишь жалкое подобие моей матушки. А она — моей бабушки…

— Семейное искусство, понимаю! О, господин Рэйден!

— Доброго дня, дядюшка Кэндзиро.

— Наидобрейшего!

Этого человека я знал. Почему дядюшка, при его-то молодости?

Сейчас расскажу.

Жил в нашем квартале старьёвщик, дядюшка Цукаса. Сколько лет было старику, никто не знал. Кое-кто шутил, что дядюшка Цукаса застал ещё Страну Восходящего Солнца. А может, и не шутил.

Как бы то ни было, дело своё дядюшка Цукаса знал хорошо. Что ни делай, человек способен стать мастером. Сломанные, безнадёжно испорченные вещи, — чайные столики, сундуки, фонари, зонтики, веера, одежда, обувь, сямисэны и кото[20], подставки из орехового дерева и бука — пройдя через руки старика, они преображались и обретали второе рождение.

Желающие приобрести их за умеренную цену выстраивались в очередь. Тем дядюшка Цукаса и жил.

Обитал он в захудалом домишке, там же оборудовал свою мастерскую. Время от времени совершал обход квартала, стучался в ворота в поисках вещей, от которых хозяева хотели бы избавиться за сущие гроши, — и возвращался домой с добычей.

Два или три года назад, уже не помню, у дядюшки Цукасы поселился бездомный ронин по имени Кэндзиро. Поговаривали, что раньше он жил в других местах, даже был женат, но супруга тяжело заболела — и, утратив надежду на выздоровление, покончила с собой, дабы не обременять мужа. Грустная история, да. Вот и Кэндзиро тоже загрустил, отправился странствовать и в итоге осел у нашего старьёвщика.

Ноги к тому времени стали отказывать старику, так что помощник пришёлся кстати. Дядюшка Цукаса ещё некоторое время ковылял по кварталу, бережно поддерживаемый Кэндзиро, и представлял всем своего помощника. А потом за добычей стал выходить один Кэндзиро. Старик сидел дома, чинил разный хлам и учил ронина премудростям своего ремесла.

Искусства? Ну, не буду спорить.

Вскоре старик умер: заснул и не проснулся. Хорошая смерть, лёгкая. Думаю, дядюшка Цукаса её заслужил.

Помощник стал наследником. К нему перешли и дом, и дело, и прозвище «дядюшка Кэндзиро», несмотря на молодой возраст. К нему перешёл и талант — старьё, выходя из-под его рук, оборачивалось вещами, полезными в хозяйстве.

Короче, насчёт Кэндзиро можно было не тревожиться. Вне сомнений, зашёл к моему отцу забрать одежду, какая сносилась, а тут Ран с ружьём. Вещь редкая, старинная — ружьё, а не моя жена! — любой заинтересуется.

Кэндзиро никогда не отличался завидным здоровьем. Но сегодня он выглядел хуже обычного. Лицо приобрело землистый цвет, под глазами набрякли синюшные мешки. В самих глазах — лихорадочный блеск, будто у старьёвщика жар.

— С тобой всё в порядке? — спросил я. — Сходил бы к лекарю, а?

— Благодарю за заботу, господин. Я здоров. Устал очень: срочный заказ, работал всю ночь.

— Тогда идём пить чай. Восстановишь силы!

— Тысяча благодарностей! Мне, право, неловко…

— Тем не менее, я настаиваю…

Он согласился с третьего раза. Достойный человек, да.

— А ты, Ран? Уверен, все истории ты уже выслушала. Не хочешь ли теперь послушать мою?

— Я зарядила ружьё. — Ран колебалась. — Его нельзя оставлять заряженным.

Это, значит, поставить новую мишень. Прицелиться, выстрелить. Почистить ружьё после выстрела. Просто пальнуть в забор было недостойно Ран.

— Ничего не случится, если ты выстрелишь после чаепития.

— Слово мужа — закон. Я подчиняюсь.

Стараясь не хихикать, Ран тщательно загасила фитиль и поставила ружьё в стойку на веранде. По дороге моя жена всё оглядывалась. Словно опасалась, что оружие само разожжёт фитиль и примется палить почём зря.

— …и что, ничего не украли?

Это спросил отец, когда я описал разгром в доме Таку Миуры.

— Кажется, нет. Хизэши всё осмотрел. Что не разломали, лежало на своих местах. Хотя точно сказать не возьмусь.

— Иногда погромом пытаются скрыть кражу.

— Думаю, это не тот случай.

Семья с неодобрением косилась на отца. Ишь, перебивает! Семья жаждала продолжения. Кто я такой, чтобы спорить с семьёй?

— И тут мы обратили внимание на хозяина дома…

Все слушали, боясь пропустить хоть слово. Все слушали по-разному. Отец хмурился, складки на его лбу проступили резче. Матушка переживала, ахала: «Страсти-то какие!» Ран была невозмутима, только сжала кулаки так, что костяшки стали белыми. Каори подалась вперёд, аж дышать забыла. Ещё чуть-чуть, и названая сестрёнка сама бы нырнула головой вперёд в ужасный дом на улице Ширакава.

Вот О-Сузу, та была разочарована. Где фуккацу? Где злобные разбойники и соблазнённые девицы? Где, спрашивается, поединки, аресты, допросы с пристрастием?!

Что же до дядюшки Кэндзиро, то от горячего чая, закусок, а больше всего от моего рассказа, он заметно ожил. Не сиделось ему на месте. Щёки пылали болезненным румянцем, глаза блестели пуще прежнего.

— И что? — не выдержал он. — Одержимый не сказал ни единого слова?! Кроме дурацкого «гэра-гэра»?!

— Ни единого, — подтвердил я.

И осёкся. Ни единого разумного слова, вот ведь закавыка. Мне уже встречались люди, одержимые духами, — служба такая! — и все они изъяснялись более-менее внятно, по-человечески. А тут «О-ё, гэра-гэра-варау! Доки-доки!». Это что же получается? В Таку вселился дух-безумец?!

— Увы, — я развёл руками. — Таку Миура умер в храме Каннон, ничего нам не сказав.

— Просто взял и умер?! — старьёвщик был недоволен. — Испустил дух, и всё?

— Испустил дух?

Я криво ухмыльнулся:

— Очень точно подмечено!

— От чего же он умер?

— От того, что неведомый дух покинул его тело. А собственной души Миуры в теле не оказалось. Дядюшка Кэндзиро, тебя так взволновала эта история?

— Ещё бы! Разве ваш рассказ может оставить кого-то равнодушным? Меня с детства увлекали истории про духов и призраков. Хотя я полагал, что всё это сказки. Но смерть Миуры — чистая правда, ведь так? Мог ли я не прийти в волнение?!

— И на этом конец? — вмешался отец.

— Да, конец. Если не считать того, что город теперь полнится самыми безумными слухами. Каждый разносчик бегает и пересказывает, словно он — старая нищенка Чихэру во плоти!

— Чихэру? Она стала нищенкой?

Я с удивлением уставился на отца:

— Вы её знаете?

— Это может быть и другая Чихэру, — в отцовском голосе сквозила неуверенность. — Сейчас ей должно быть за семьдесят. Малорослая, сухощавая, нос крючком…

— Да, — подтвердил я. — Именно так она и выглядит

— Лет сорок назад, — отец сдвинул брови, вспоминая, — Чихэру жила с дядюшкой Цукасой. Я имею в виду, жила в его доме.

— С моим сенсеем? — изумился Кэндзиро.

— С ним. Он тогда был не слишком стар, и учеников не имел. Они с Чихэру не были женаты, но жили, как супруги. Лет пять или шесть, уже не помню.

— И что потом?

— Чихэру сбежала от Цукасы.

— Он её бил? Обижал? Выгнал?!

— Никто не знал, почему. А Цукаса не говорил. Теперь она, выходит, нищенка…

Кэндзиро пялился на отца с откровенным недоверием. «Сорок лет назад? — кричал его взгляд. — Вы, уважаемый, слишком молоды, чтобы хорошо помнить события того времени!» Ну да, новый старьёвщик был не в курсе истории нашей семьи. Отец-то помнить не мог, а вот бабушка, которая в один малопрекрасный день стала моим отцом, — та, конечно же, помнила.

Вместе с рассказом завершилось и чаепитие. Съели всё, что было на столе, — истории о духах возбуждают аппетит. Мне же перепал один рисовый колобок, и всё. Беда нам, сказителям!

Лягу спать голодным, если матушка не побеспокоится.

Десять раз поблагодарив нас за гостеприимство, дядюшка Кэндзиро заторопился домой. Отец попросил его задержаться и вскоре принёс тючок одежды и одну сандалию без пары. Старьевшик осмотрел вещи, вручил отцу пару медяков и сложил добычу в сумку. Торговаться не стали. Такое случалось нечасто.

В воротах Кэндзиро обернулся.

— Госпожа Ран, ваше ружье… Думаю, я бы смог найти на него покупателя. Он даст хорошую цену, очень хорошую! Вы не пожалеете.

— Ружьё не продаётся, — отрезала Ран.

— Прошу простить мою бестактность. Но если вы передумаете…

Он встретился глазами с Ран и сбежал, не закончив фразу.

Вскоре раздался оглушительный грохот выстрела: моя жена вспомнила, что надо разрядить ружьё.

Проснулся ни свет ни заря.

Небо на востоке едва начало сереть, двор тонул в предутренней мгле. До уборной я брёл по колено в тумане. В голове таяли обрывки сна. Вот же чепуха! — мне приснился красный фонарь, нет, фонарище в храме Тысячерукой Каннон. Бесчисленные верёвочки, свешиваясь с него, шевелились щупальцами медузы.

Фонарище подмигивал мне, — уж не знаю, чем.

Как бы то ни было, из дому я вышел на добрый час раньше, чем обычно, отправившись прямиком на улицу Ширакава. Ворота дома Таку Миуры были приоткрыты, а зияющий дверной проём жилища и вовсе приглашал: заходи кто хочет, бери что хочешь! Я опасался, что соседи уже успели этим воспользоваться — чего добру пропадать? — и ошибся.

Разгром никуда не делся, но из вещей, вроде бы, ничего не исчезло. Впрочем, то, за чем я пришёл, вряд ли заинтересовало бы кого-нибудь, кроме меня. Раскрыв холщовую сумку, я со всем возможным старанием собрал останки искалеченного фонаря — сон, что называется, в руку! — и покинул дом несчастного курьера.

На службу я явился вовремя.

— Скала? — переспросил Широно.

Мой помощник был сейчас — само разочарование.

— И вы считаете это достойным поступком?

Выпятив подбородок, Широно обвёл всех собравшихся горящим взором, словно намеревался вызвать на поединок любого, кто сочтёт скалу, или о чём там они говорили, достойным поступком.

— Скала? — в тон ему отозвался секретарь Окада. — Нет, это никуда не годится.

— Просто позор какой-то! — согласился старший писец Шиничи.

Я зашёл в канцелярию минутой ранее. Я понятия не имел, о чём идёт речь.

— Самурай вспарывает себе живот, — наставительно пропищал архивариус Фудо. — Где душа самурая? В животе. Вот клинок и вскрывает её обиталище, демонстрируя чистоту помыслов.

— Да! — зашумели все. — О да, правильно!

Я, как и любой другой, отлично знал историю писклявого голоса нашего богатыря-архивариуса. Несоответствие тела и звука давно перестало меня удивлять, но сейчас этот контраст выглядел особенно ярким.

Что они обсуждают?

— Броситься со скалы, — наставительно сообщил дознаватель Курода, уставив на меня палец, — это низко. Запомните мои слова, Рэйден-сан. Однажды вы поймёте, что я был прав.

Я пожал плечами:

— Курода-сан, уверяю вас: в моих планах нет прыжка со скал. Я и живот-то не стану вспарывать без особой надобности. Вы можете объяснить, о ком вы говорите?

— Он не знает! — воскликнул Широно.

— Он ещё не знает! — подхватил архивариус Фудо.

— Я расскажу! — выступил вперёд писец Шиничи.

— Нет, я! — перебил его Курода.

Все одёрнули кимоно, стараясь, чтобы рукава ниспадали до локтей, не образуя складок. Все поправили пояса, следя, чтобы свисающие концы были равными по длине. Все поправили плети за поясами, желая, чтобы рукояти торчали так, словно хозяин готов выхватить оружие в любой момент. Все поправили плети, один Широно поправил боккэн, потому что носил деревянный меч.

Все приняли мужественный вид, готовясь к рассказу.

— Господа, вы находитесь в канцелярии, — внушительным тоном напомнил секретарь Окада. — А здесь хозяин один, и это я. Так кто будет рассказывать?

Все понурились и закивали, соглашаясь: вы, Окада-сан, конечно же, вы! Жирная добыча в моём лице выскользнула из их сетей — и угодила прямиком в невод к секретарю.

— Хамада Оридзуки, — назвал Окада имя и фамилию. — Чиновник по делам религий. Вы были знакомы?

— Немного, — согласился я. — И что?

«А, тебя же тогда с нами не было! — всплыли в памяти слова Таро Кисиды, произнесённые им в распивочной и адресованные нашему общему приятелю-полицейскому. — Это я с Таку и Хамадой цветущей сливой любовался. Мы тебя звали, а ты не пошёл…»

Таку Миура десять дней назад умер в храме Тысячерукой Каннон при странных обстоятельствах. Что же случилось с Хамадой Оридзаки? Мои сослуживцы говорили про скалу?!

— Он бросился со скалы, — уведомил меня секретарь. — Тело нашли на камнях, прибой не унёс его в море. Позорная смерть, не правда ли? Такой способ самоубийства недостоин самурая.

— Лютня, — вмешался Широно. — Вы забыли про лютню!

— Ничего я не забыл, — осадил его Окада. — Я выдержал многозначительную паузу, и только. Да, на камнях рядом с телом обнаружилась лютня бива, разбитая вдребезги. Вероятно, господин Оридзаки играл на ней перед тем, как прыгнуть вниз.

— На биве, — возразил я, — аккомпанируют себе слепые сказители. Не могу даже представить, чтобы на ней вздумал играть молодой и зрячий самурай из городской управы. Да и то, сказители уже давно перешли на сямисэны. Кто сейчас играет на биве?

— Очень старая бива, — уточнил Окада. — Четыре струны, пять ладов, и лады довольно низкие.

— Первый лад подвижный, — влез архивариус Фудо. — Я точно знаю. Мне сообщил знакомый из полицейского участка, у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше.

— Подви-и-ижный! — передразнил его Окада. — Какое это имеет значение? Да хоть из чистого золота! Мы говорим о самурае, кинувшемся со скалы наипозорнейшим образом, а не о чьей-то жене, играющей по вечерам для подруг или гостей мужа.

Я покраснел. Говоря о слепых сказителях, я совсем упустил из виду, что биву перехватили женщины, у которых эта лютня быстро вошла в моду. Даже ноты стали записывать на полях текста песни или речитатива.

Играют женщины. Самоубийца — мужчина. Лютню нашли рядом. Картина не складывалась, а для меня такие ситуации — словно зудит, а не почешешься!

— Никогда так не делайте, Рэйден-сан, — напомнил о себе дознаватель Курода. — Честь — единственное, что у нас есть.

— Не играть на биве? — съязвил я.

— И это тоже, — Курода был серьёзен. — Занятия, несвойственные самураям, до добра не доводят.

Впрочем, он всегда серьёзен. Дотошный в дознаниях, в жизни Курода был невыносимым занудой.

— Где Хамада покончил с собой? — спросил я. — Над морем много скал.

Широно подошёл ближе:

— Скала Дай-Доро, на запад от гавани Эносима. Знаете, где это?

Я кивнул.

Дай-Доро, подумал я. «Башня Света». Такие светильники из камня или бронзы обычно устанавливали на подходах к храмам и святилищам.

— Отличное название для инструмента, — сказал я, улыбаясь, — с помощью которого ты решил наложить на себя руки!

Шутка, как и все мои шутки, вышла неудачной.

— С Дай-Доро уже бросались, — вдруг вспомнил секретарь Окада. — Года три назад, что ли? Женщина какая-то. Может, и ещё кто бросался, не знаю.

— И что? — удивился Широно. — Если бы они вместе бросились, Хамада с этой женщиной, ещё можно было бы подумать, что это двойное самоубийство. Несчастная любовь, единство сердец!

— «Двойное самоубийство в Сонэдзаки», — поддержал его архивариус. — Приказчик и девица для удовольствий мертвы, зрители в восторге. Я три раза ходил смотреть.

Широно захохотал:

— Уси-пуси-ямабуси, злой рок разлучает нас, пусть смерть соединит… А так — мало ли кому жить надоело? К чему вы это, Окада-сан?

— Ни к чему, — буркнул секретарь. — Просто вспомнилось.

Спуск с Башни Света — сущий ад.

Тропинка крутая, узкая. Камни влажные, скользкие. По левую руку — обрыв. Внизу галька да валуны. Честное слово, прыгнуть куда проще, чем идти! Раз, и никаких тебе забот. Я ещё припёрся сюда, обутый в деревянные гэта на двух высоких подставках. Для городских улиц — годится, и для того, чтобы свернуть себе шею на скалах, — тоже неплохо.

Разулся я на третьем шаге. Шёл босиком, нёс обувь в руках.

Чайки орут, оглохнуть можно. Ветер в лицо. Солнце глаза слепит. И от моря серебряный блеск. А всё равно я его приметил, ещё на полдороги. Приметил — и шёл так, чтобы, во-первых, не упасть, а во-вторых, к нему поближе выйти и не тащиться по берегу, увязая в мокрой гальке и песке.

— Не ждал увидеть вас, Таро-сан, — сказал я. — Горюете о товарище?

— Горюю, — сухо ответил судебный секретарь.

И добавил после долгой паузы:

— Я тоже не ожидал встретить вас тут, Рэйден-сан. Вам, как я понимаю, горевать особо не о ком. Вы не были близки с Хамадой. Зачем вы здесь?

Прозвучало грубо. Я не обиделся.

Сегодня Таро Кисида, любитель вызывающих нарядов, был одет едва ли не скромнее моего. Повседневное верхнее кимоно с тканым узором в виде бледно-голубых струй воды, маленькая коричневая шляпа, приколотая к узлу волос, широкие штаны, — лишь плети за поясом выдавали истинный достаток их обладателя.

Не каждый мог приобрести такие плети. Я, например, не мог.

— Хотел увидеть место гибели господина Оридзаки, — объяснил я своё появление. — Затрудняюсь сказать, почему, но меня тянуло сюда. И кстати, примите мои соболезнования.

Таро поковырял носком песок.

— Это связано с вашей службой, господин дознаватель?

— Нет.

— И с моей не связано. В смысле, суду тут делать нечего. Чистое самоубийство, никаких признаков принуждения.

Живи мы не в Чистой Земле, он добавил бы «…и насилия». А так — какое у нас насилие? Столкни кто Хамаду Оридзаки со скалы, Хамада уже стоял бы тут в новом теле и, смеясь, излагал нам обстоятельства дела. А я бы готовил грамоту о перерождении, радуясь простоте дела.

— Хотя не знаю, — вдруг произнёс Таро, глядя вдаль, на облака. — Насилие, принуждение, — конечно, об этом и речи нет. А вот подталкивание…

— Подталкивание?

— Я имею в виду не толчок со скалы. Я говорю о создании обстоятельств, подталкивающих к принятию решения и необратимому поступку. Вы понимаете меня?

Сегодня он был безукоризненно, даже подчёркнуто вежлив. Ничего общего с тем весёлым собутыльником, который забавлял нас в распивочной! Таро Кисида вёл себя сдержано, говорил холодно, с неприятным спокойствием. Казалось, мы едва знакомы и обсуждаем служебный вопрос.

На каменистом берегу, там, где ещё недавно валялось тело самоубийцы, беседовали не двое беспутных самураев, забулдыг и шутников. Друг напротив друга стояли дознаватель особой службы и судебный секретарь, даром что на нашей одежде не было служебных гербов.

— Перед тем, как явиться сюда, Рэйден-сан, я зашёл домой к покойному Хамаде. Я хотел выразить сочувствие его матушке и младшей сестре. Вы знали, что они жили вместе? Отца Хамады унесла болезнь пять лет назад. Какие пять? — уже шесть. Как время летит, а?

— Нет, не знал.

Я вообще ничего не знал о личной жизни самоубийцы.

— Поэтому, — Таро криво ухмыльнулся, — мы никогда не собирались у них дома. Наши попойки — они выглядят не лучшим образом для женщин из приличной семьи, особенно если они тебе родня. У меня дома мы тоже не собирались. Я живу в доме моего отца, если вам это неизвестно.

— Теперь известно, — ответил я. — Я бы тоже искал другое место для вечеринок, живи я бок о бок с судьёй. Мой отец служит в ночной страже, и то я не зову к себе гостей, если собираюсь…

— Славно провести время?

Он засмеялся.

— Пожалуй, да, — согласился я. — Добавлю, что славно проводить время — не в моих привычках. Наша встреча в распивочной — редкий случай в моей жизни.

— И вы уже жалеете о нём?

— Нет, — твёрдо ответил я.

Я действительно не жалел.

— Я был у него, — повторил Таро. — Говорил с женщинами, опухшими от рыданий. Помимо моих соболезнований и их тысячи благодарностей за сочувствие я узнал кое-что. Возможно, это ничего не значит. Или значит, но ничем уже не поможет. Всё возможно, Рэйден-сан. Ненавижу ситуации, когда всё возможно, и нет простого решения!

Я ждал. Молчал, смотрел на него.

Слушал крики чаек.

Таро Кисида тоже молчал. А потом начал рассказ.

Он был хорошим сыном и братом, Хамада Оридзаки.

Почтительным и любящим.

А то, что к нему время от времени заглядывали монахи и священники самых разных вероисповеданий, так это естественно для чиновника по делам религий. Во-первых, святые люди — это лучше, чем хмельные приятели. Во-вторых, святых людей, случается, ловят на горячем, и сделанное вовремя подношение — гарантия от больших неприятностей. И в-третьих, подношение от святых людей — это такое дело, которое не нуждается в свидетелях, а значит, делать его следует на дому, а не в управе, и в такие укромные часы, когда на улицах мало любопытных глаз.

Короче, когда к Хамаде по вечерам зачастил слепой монах, принадлежащий к школе Риндзай, семью это не удивило. Скорее уж удивления заслуживала ирония судьбы, побудившая незрячего примкнуть к школе, исповедовавшей догмат немедленного просветления.

Слепец являлся, как только стемнеет. Без стука, без вопроса, есть ли кто дома, — даже без приглашения войти! — он заходил в жилище и, не останавливаясь, стуча перед собой корявой клюкой, проходил в комнату хозяина. Когда он пришёл впервые, Хамада его не выгнал, не обругал за поздний визит, и это было для семьи знаком, что гость известен хозяину — и приход монаха кстати.

Женщины ждали приглушённого разговора, после которого слепой монах удалится, а у Хамады поднимется настроение, как обычно после получения взятки. К общему удивлению, разговор не состоялся, потому что монах сел в углу — тень его была хороша видна на бумажной перегородке — и сперва заиграл на биве, а после запел высоким, почти женским голосом, похожим на савари, как называли особый звенящий тембр струн лютни.

Раньше Хамада не звал домой бродячих сказителей.

Песня была не ко времени, хотя праздник Обон и приближался. Опять же, под такую песню хорошо танцевать, а монах с Хамадой сидели в тесной спальне, где танцорам было бы не развернуться, и даже не думали вставать с мест.

Мать и сестра удивились. Самовольно войти в комнату к единственному мужчине в семье они не решились, поэтому смотрели друг на друга, пожимали плечами и слушали, не в силах заснуть. Время позднее, пора бы и монаху удалиться, только слепец пел и пел, а Хамада слушал и слушал.

Припев весёлой песни, сопровождавшей танцы праздника Обон, был женщинам хорошо известен. Случалось, они и сами чинно исполняли женский вариант танца вместе со всеми на Дне Поминовения. Почему нет? Припев был известен, кроме последних трёх строк.

Скалы над морем? Камни на берегу?

Башня Света?!

Мать и сестра понятия не имели, что это значит.

И снова:

Слепой монах ушёл перед рассветом.

Утром мать спросила сына: «Кто это был?» Гость, ответил сын. Неурочный гость. Лицо сына было задумчивым, как если бы он вспоминал что-то давнее, почти забытое. Он больше ничего не добавил, а мать побоялась расспрашивать.

Вечер за вечером монах приходил и пел. Открыты были ворота или заперты, — являлся без приглашения, заходил без стука, садился в спальне, наедине с Хамадой, и пел. Однажды мать увидела, что её дочь с закрытыми глазами встала, вскинула руки к потолку и пошла в танце Обон, слушая лютню за перегородкой. Губы дочери шевелились, по ним можно было прочитать: «Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем, остры камни на берегу…»

Когда мать окликнула дитя своё, дочь прекратила танец. Она была в своём уме, рассуждала здраво, но не помнила, что делала только что. Мать задумалась о том, что же в таком случае творится с сыном под песнопения монаха, и поняла, что ей страшно думать о таком.

«Выгони его! — взмолилась она назавтра, пав сыну в ноги. — Откажи ему от дома! Пусть он больше не приходит!»

Этой ночью он придёт в последний раз, ответил сын.

Действительно, слепой монах явился ночью — и больше не приходил, потому что Хамада Оридзаки ушёл вместе с ним. А утром тело Хамады нашли на камнях под скалой, и рядом валялась разбитая бива.

Куда делся монах, осталось неведомым.

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил я.

— Да, — согласился Таро. — Что тут понимать?

Я ждал другого ответа. Этот привёл меня в оторопь.

— Таку был первым, — судебный секретарь засмеялся неприятным, визгливым смехом. — Хамада был вторым. Я буду третьим. Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем…

— Вы в своём уме? О чём вы говорите?

— Поверьте, вам не надо об этом знать, — он дружески подмигнул мне. — Я и сам-то не знаю, как всё произойдёт. Просто помните: я — третий. И закончим на этом, хорошо?

Видя, что он не расположен что-то пояснять, я огляделся. Берег как берег, ничего особенного. А это что? Ближе к подножию скалы валялся какой-то хлам, на нём сидела жирная чайка. Когда я приблизился, чайка взлетела с недовольным криком.

Лютня с коротким грифом. Верней, обломки лютни.

Струны — тончайшие нити шёлка, склеенные рисовым клеем — порвались. Они болезненно откликнулись во мне — нет, не звуком, но памятью о верёвках, свисавших с красного фонаря в храме Каннон. Я присел, тронул пальцем руины корпуса, отсыревшего под морским ветром. Даже сейчас было ясно, что бива имела форму половинки груши. Так по человеку, разбившемуся при падении, нетрудно определить, какого он телосложения, и мужчина это или женщина.

В передней расколотой стенке зияло три отверстия.

— Да, он упал здесь, — согласился Таро.

— Она, — поправил я. — Бива упала здесь.

— При чём тут бива? Кого она интересует?! Здесь упал Хамада. Тело унесли для захоронения, а на эту дрянь никто не позарился. Куда она теперь годится?

— Отдать в мастерскую? — предположил я. — Для починки?

— Починка? — Таро снова засмеялся. — Её даже старьёвщик не возьмёт, не то что мастер. Сразу видно, что вы ничего не смыслите в музыкальных инструментах.

— Ничего, — согласился я.

Сняв с плеча холщовую сумку, я положил в неё то, что осталось от лютни. Верхняя часть грифа торчала наружу. В эту же сумку я ранее спрятал обломки фонаря, когда вернулся в дом Таку Миуры. Фонарь я принёс домой и положил в кладовке, строго-настрого запретив родным выбрасывать его на помойку.

Чистюля О-Сузу ходила вокруг да около, намекая, что в доме и так не продохнуть от бесполезного барахла, а тут ещё и молодой хозяин таскает в дом что попало; отец намекал на старьёвщика, Каори утверждала, что из обрывков расписной бумаги можно соорудить прекрасную одежду для куклы, — короче, пришлось даже повысить голос, отдавая приказ, иначе они бы не угомонились.

— Зачем вы это делаете? — спросил Таро.

— Не знаю, — признался я. — Честно, ещё не знаю.

Судебный секретарь подошёл ближе:

— Хизэши говорил мне, что у вас мёртвая хватка. Если вы во что-то вцепитесь… Я посмеялся над его словами. Теперь вижу, что зря. Вы позволите сделать вам подарок?

Пока я подбирал с песка челюсть, упавшую от удивления, — да, знаю, мои шутки всегда неудачны! — Таро потянул из-за пояса пару своих плетей.

— Примите, прошу, — он протянул плети мне. — Я видел, как вы на них смотрели. Плети такого образца стали изготовлять сразу после воцарения закона будды Амиды. Мой предок заказал их в оружейной мастерской для себя и двух сыновей.

Я отступил. Он сделал шаг вперёд.

— Им что, — спросил я, — больше ста лет?!

Таро отрицательно помотал головой:

— Это, разумеется, новодел. Точная копия первых плетей нашей семьи. Мой отец носит такие же. Возьмите, я настаиваю.

— Я не могу принять такой подарок, — возразил я. — Это слишком.

— Я настаиваю, — повторил Таро. — Кроме того, у меня дома есть запасные. Давайте так: вы возьмёте мои плети, а я возьму ваши. Пусть будет обмен, честный дружеский обмен. Этот вариант вас устраивает? Если вы снова откажете мне, я выброшу плети в море.

Выбросит, понял я. Не врёт.

— Обмен? Хорошо, я согласен.

Мы обменялись плетями. Таро повертел мои — верней, уже свои! — плети в руках, сунул за пояс.

— Рабочие лошадки, — улыбнулся он. — Видно, что ими пользовались, и не единожды. Вы посещаете додзё?

— Временами.

— К кому вы ходите?

— Мой наставник — сенсей Ясухиро.

— Я посещал додзё Каназава. Это было давно. Пожалуй, я утратил сноровку. Если, конечно, она у меня была… Прощайте, Рэйден-сан.

Он быстро зашагал прочь, не оглядываясь.

Ветер с моря усилился. Он менял направление, хлестал по лицу плетью, вымоченной в соляном растворе. Я сказал — плеть? В сложившейся ситуации такое сравнение звучало неуместно. Протирая слезящиеся глаза, я встал к морю спиной, поднял взгляд на скалы.

Начать подъём?

Ой, как не хочется! Если Таро пошёл вон туда, значит, он знает другой, более приемлемый путь наверх. Не знаю, почему, но я медлил отправиться следом — и всё смотрел на гребень Башни Света. Если оттуда свалишься, воистину костей не соберёшь…

Хамада был вторым, сказал судебный секретарь.

Не знаю, вторым был Хамада или каким по счёту, но я не мог взять в толк, зачем ему понадобилось отбирать лютню у слепого монаха — и только потом сводить счёты с жизнью, держа инструмент в руках. Монах не понимал, что бива разобьётся вместе с самоубийцей? Или не имел возможности оказать сопротивление, когда Хамада решил забрать у него биву? Это похоже на правду. Слепой монах, молодой самурай, — где тут спорить с недавним слушателем, если тот вырывает у тебя лютню?

Ладно, хватит. Пора идти.

— Есть кто-нибудь? Можно войти?

Я слышал, что хозяин работает. Стучит молотком, что-то напевает. Слов было не разобрать, но мелодия казалась знакомой.

— Так можно войти?

— Входите! — донеслось из глубины дома.

К концу жизни дядюшки Цукасы его жилище, которое он раньше содержал в образцовом порядке, пришло в некоторую ветхость. Старик был уже не в состоянии залезть на крышу, чтобы как следует залатать прорехи, или расширить погреб, когда после слабого подземного толчка часть его завалило осыпавшейся землёй. Обращаться за помощью к соседям дядюшке Цукасе не позволяла гордость, — и справедливые опасения, что соседи могут и отказать, сославшись на занятость! — а нанимать всякий раз мастеров было старьёвщику не по карману.

Трудные времена минули, когда в доме поселился Кэндзиро. Вот уж кому что крыша, что погреб — раз плюнуть! Последние годы дядюшка Цукаса доживал в тепле и уюте, а после смерти, должно быть, радовался из потусторонних высей, видя, что дом содержится наилучшим образом.

Полагаю, едва старик возродится к новой жизни, так опять сюда и придёт.

— А, господин Торюмон! — обрадовался дядюшка Кэндзиро, едва я вошёл в комнату, оборудованную им под мастерскую. — Очень рад вас видеть! Здоровы ли вы?

— Спасибо, не жалуюсь. Ты очень любезен.

Старьёвщик возился с деревянными гэта. У левой сандалии был грубо стёсан носок, а у правой отвалились бруски, служившие подставками. Не вставая из-за верстака, дядюшка Кэндзиро ловко развернулся на коленях лицом ко входу и поклонился мне. Взгляд его скользнул по плетям, красовавшимся за моим поясом — подарок Таро! — вспыхнул неподдельным интересом, но быстро погас.

— Хотите что-то купить, господин? — спросил он, возвращаясь к работе и постукивая молоточком. — Или напротив, продать? Я вижу, вы принесли сумку, даже две. Годный товар?

Голос его сел, как бывает при сильной простуде или от долгого, надрывного крика. Речь временами срывалась то на басовитое рычание, то на болезненный свист. Выглядел старьёвщик ещё хуже, чем тогда, когда восхищался стрельбой Ран. Глаза запали, щёки ввалились. На скулах проступила сеточка воспалённых жилок, кончик носа тоже покраснел и набряк.

Я уже пожалел, что пришёл. С другой стороны, Кэндзиро сам пригласил меня войти. Сидит, трудится. Если мой приход его утомит, он скажет об этом, и я сразу уйду. Нет, он не скажет. Он гордый, да и в работе нуждается. Ладно, сам прослежу. В случае чего быстро распрощаюсь и покину дом.

— Хочу кое-что показать. Ты позволишь?

— Разумеется!

— Если я отниму у тебя слишком много времени, я готов…

— Что вы, господин! И слышать о таком не хочу.

Он хрипло засмеялся:

— Моё время в вашем распоряжении.

Опустив сумки на пол, я раскрыл одну — и достал обломки фонаря, которые я позаимствовал в доме Таку Миуры. Взмахом руки старьёвщик очистил верстак, куда я и выложил добычу.

— Хотите продать? — повторил дядюшка Кэндзиро. — Или починить?

Он потянулся к фонарю, но сразу отдёрнул руку

— За починку, извините, не возьмусь. Вам проще будет новый купить. Если этот хлам собирать заново, выйдет много дороже. Или вы большой любитель редкостей?

— Это редкость? — удивился я.

Он снова протянул руку к фонарю — и опять убрал её, не коснувшись обломков. Его движения показались мне странными. Так тянутся к мёртвому телу близкого человека — и поспешно отстраняются, боясь осквернить себя прикосновением к трупу.

Понимаю, неуместное сравнение. Со мной бывает.

— Где вы взяли эту вещь? — вместо ответа спросил старьёвщик.

— В доме, где случилось странное происшествие. Так говоришь, это редкость?

— Это фонарь адон, — дядюшка Кэндзиро не отрывал глаз от фонаря. — Видите ножки? Гнутые ножки?

Я пожал плечами:

— Ножки как ножки.

— Не скажите, господин! Одна ножка сломалась, но по второй видно: это очень давняя форма. Сейчас таких не делают. И резьба…

Руки его порхали над фонарём, указывая, но не касаясь.

— Вот эти размолотые в прах останки были перегородками из криптомерии. Они располагались между бамбуковыми стойками. Узор из слив и тростника, шесть панелей. Крышка восьмиугольная, с кольцом для подвешивания. Редкий случай — и ножки, и кольцо!

Не знаю, как он всё это определил. Как по мне, в руинах на верстаке не было ничего, что давало бы возможность делать столь точные выводы, ещё и не притрагиваясь к фонарю.

— Это копия, господин. Сделанная из дерева копия бронзовых фонарей доро. Такие вместе с молитвами подносили в дар храмам. Гнездо для масла и фитиля выточено из камня. В наши дни предпочитают керамику…

— Гнездо? — перебил я его. — Для масла?!

— Вас что-то удивляет?

— Разве там не стояла свеча?

— Свечи слишком дороги для простых фонарей, господин. Нет, сюда наливали растительное масло или рыбий жир, и зажигали фитиль. А в основании — видите? — есть ящичек для огнива, топлива и запасных фитилей.

Ничего я не видел. Я верил ему на слово.

И диву давался прозорливости дядюшки Кэндзиро. Складывалось впечатление, что глядит он на фонарь, размочаленный ударами тяжёлого боккэна, а видит фонарь целёхонький, только что вышедший из мастерской.

Нет, не только что. Он сказал: редкость.

— Так это копия?

— Копия изделия из бронзы. Но самой копии лет сто, если не больше. Не представляю, как она дожила до наших дней…

— Не дожила, — вздохнул я.

— О, простите! Конечно, я имел в виду: не сохранилась. Только такой глупец, как я, мог сказать о фонаре: не дожил! Ещё раз прошу прощения, я вас вконец заболтал…

Сто лет, подумал я. Даже больше. Редкость хранится в доме Миуры годами и десятилетиями, пока курьеру-делопроизводителю вдруг не приходит в голову разнести ценный фонарь вдребезги и превратиться в одержимого. От горя, что ли? И свеча… Такое впечатление, что одержимый не мыслил себя без света, вот и запалил свечу, поскольку разжечь фитиль в изуродованном фонарном гнезде уже не было возможности.

— Что во второй сумке, господин? — поинтересовался старьёвщик.

— Неважно, — отмахнулся я.

Показывать дядюшке Кэндзиро лютню не имело смысла. «Мне сообщил знакомый из полицейского участка, — сказал архивариус Фудо, когда мы сплетничали в канцелярии, — у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше». Уверен, старьёвщик всего лишь подтвердил бы сказанное архивариусом, а ещё прочёл бы мне утомительную лекцию о конструкциях музыкальных инструментов.

Фонарю больше ста лет. Лютне — тоже.

Это что-то значит?

— Благодарю за помощь, — я положил на верстак связку медяков. — Если мне будет нужно что-то ещё, я зайду снова.

— Помощь? Неужели в дознании?

Он спросил так тихо, что я едва услышал вопрос.

— Ваши плети, — вдруг произнёс Кэндзиро, свистнув простуженной носоглоткой. — Это новодел. Если вас уверили, что они — раритет, представляющий ценность, вас обманули. Вы дорого дали за них?

Я собрал обломки фонаря в сумку.

— Знаю, — согласился я. — Это подарок.

Во дворе я услышал, что старьёвщик вернулся к работе. Стук молоточка, да. И песня, снова песня. На этот раз я сумел не только узнать мелодию, но и разобрать слова.

Если первые две строки были известны каждому, кто хоть раз плясал на празднике Обон, то с тремя последующими строками всё обстояло сложнее.

Так пел слепой монах, подталкивая Хамаду Оридзаки к самоубийству.

— Рэйден-кун? Хвала богам!

Судебный секретарь сиял от радости:

— Не передать, как я тебе рад! Да ты мой спаситель!

Не подав виду, что удивлён до глубины души, я отметил это внезапное «-кун». Принятое между близкими приятелями или членами семьи, такое обращение сразу сокращало дистанцию, провозглашая дружелюбие и неформальность общения.

Здесь, в канцелярии суда, даже учитывая тот момент, что мы с Таро были наедине, оно звучало так же неестественно, как и подчёркнутая, едва ли не официальная холодность Таро Кисиды на морском берегу.

— Что я слышу? Ты возносишь меня до небес, Таро-кун!

Поразмыслив, я решил поддержать предложенный тон.

— Присаживайся! Никто не спотыкается, сидя на подушке!

— Спасибо, не откажусь.

Эти двое ипостасей — Таро-весельчак и Таро-чиновник. Они менялись местами без предупреждения, без видимой причины, не обращая внимания на место и обстоятельства. Кажется, в их компании не было главного, кто был бы способен управлять переходом. Раньше я знал только весельчака. Похоже, я вообще мало знал этого человека.

Где двое, там и третий. Кем ещё мог обернуться Таро, если ему приспичит?

— Так от чего же я спас тебя?

— От скуки! Ты и не представляешь, какая это страшная вещь! Вот ведь несносная старуха! От неё у нас мухи на лету дохнут. Веер не помогает, развеиваю, чем придётся…

Он показал мне пухлую, потрёпанную, вне сомнений, казённую книгу, которую до того читал.

— Ну, не знаю, — я скривил рот. — Не похоже, чтобы там нашлись славные развлечения. Скорее уж законы и уложения, на погибель мухам.

— Поверь, они есть. Вот, например…

И Таро зачитал вслух, с выражением:

— Преступника, приговорённого к отрезанию головы бамбуковой пилой, следует связать и закопать в землю по шею. Палач, сделав первый надрез, пусть положит пилу рядом. Все, пострадавшие от злоумышленника, а после них и все желающие, получат возможность отомстить или получить удовольствие, сделав надрез-другой, и так до полного умерщвления…

Я содрогнулся. Окровавленная пила предстала перед моим внутренним взором, похожая на ярко-красную ухмылку.

— Стоит заметить, — судебный секретарь повысил голос, — что бывают особые случаи. Например, добровольцев, желающих отпилить голову ниндзя Дзэндзюбо, осуждённому за попытку покушения на князя Оду, не нашлось. Тогда привели случайных людей, заплатили каждому по пять моммэ серебром — и велели пилить по очереди. Это решение следует запомнить…

— Хорошенькие у тебя развлечения! — вырвалось у меня.

Таро отложил книгу:

— Да уж какие есть. Других начальство не предоставило.

— Когда же это было?

— Пила? Давно, до нового закона. Хочешь, ещё почитаю?

— Спасибо, достаточно, — отказался я. — Ещё приснится кошмар!

Таро хлопнул в ладоши:

— Я велю, чтобы нам принесли воды. Ты весь вспотел, друг мой. Это от записок про казнь?

Я достал из рукава платок, вытер лоб.

— Пока к тебе доберёшься, сто потов сойдёт. Тут у вас целое княжество: и пожарная охрана, и суд, и полиция, и архивы. Опять же, департаменты всех мастей…

Вбежал слуга с подносом, на котором стоял кувшин с водой и пара чашек. Похоже, Таро хлопал не впервые, и слуга заранее знал, чего желает господин. Упав возле порога на колени, он ловко подполз к нам, опустил поднос на столик, за которым мы сидели, наполнил чашки — и, поклонившись нам по очереди, исчез, как не бывало.

Таро взял чашку:

— До дна!

Тост был уместен не более, чем цитата про пилу, но я опять поддержал:

— До дна!

Вода пришлась кстати: свежая и холодная.

— Да, чуть не забыл. Я же принёс тебе ещё одно развлечение…

— Вот как? — заинтересовался Таро. — Надеюсь, оно подвижное? У меня ноги затекли. Что, если нам станцевать? Если зрители — дурни, и танцоры…

Вполуха слушая его болтовню, я снова взял чашку. Лишь сейчас я разглядел, что изображено на подносе. Там был традиционный бамбук, имевший неприятное сходство с бамбуковой пилой, а за ним — скалы и краешек моря.

Скалы. Море.

Я сделал глоток. Похоже, вода утратила свежесть.

— Ты разомнёшь ноги, — пообещал я. — Надо сходить в архив.

— Зачем? Ты увлёкся древними казнями?

— Не такими уж древними, и не казнями. Подними записи трёхлетней давности о вашей мировой сделке с шантажистом. Я хочу знать…

— Сумму сделки? — перебил меня Таро. — Сколько взяли с каждого из нас?!

Злоба в его голосе шипела гадюкой.

— Нет, сумму можешь не озвучивать. Скажешь мне его имя, и достаточно.

Таро долго молчал.

— Позвольте вас спросить, Рэйден-сан…

Когда Таро Кисида заговорил, он вновь сменил маску, а может, лицо. Приятель-весельчак убрёл глубоко внутрь, передо мной сидел судейский чиновник.

— Это официальный запрос? Тогда я хотел бы получить заявку, оформленную по всем правилам.

И опять вынырнул весельчак:

— Что, открыли «Дело о трёх мёртвых самураях»? Вот бы его почитать!

— О двух мёртвых самураях, — сухо отозвался я. — Двух мёртвых и одном живом. Нет, Таро-сан, дело не открыто. Но я могу открыть его в любой момент! Я просто ещё не решил, есть ли в этом необходимость.

Я наклонился вперёд:

— С делом или без дела, я хочу, чтобы живой самурай — пока ещё живой! — так и остался живым. Я доступно изложил свои мысли? Свои желания?

— Вполне, — согласился Таро. — Только ноги я всё-таки не разомну. Жаль, конечно, я так надеялся…

— Что?

— Мне не надо ходить в архив, чтобы вспомнить эту сделку. Иногда мне кажется, что иероглифы были написаны не тушью на бумаге, а выжжены калёным железом у меня в мозгу. Шантажиста звали Кэндзиро Уно. Его жена носила имя Нацуки. Оба родом из деревни Китагава; сейчас это фактически окраина Акаямы. Запрос можешь не подавать, считай это дружеской любезностью. Что-то ещё?

Я встал:

— Спасибо, это всё.

— Плети, — сказал он, когда я уже было шагнул за порог. — Мои плети. Ах, простите! — ваши новые плети, господин дознаватель. Вы уже опробовали их в деле? Ну хотя бы в додзё, а?

Я так и не понял, кто спрашивает: весельчак, чиновник или кто-то третий (четвёртый? пятый?!), кого мне ещё не представили. В моей жизни было знакомство с двоедушцем, не отрицаю. Но знакомство с обычным человеком, который сам не знает, кто он сейчас и кем станет миг спустя…

Думаю, сегодня я познакомился с Таро Кисидой заново.

— Нет, — ответил я перед тем, как выйти. — Прошу меня извинить.

Когда я ещё был только на краю улицы, из ворот моего собственного дома быстрым шагом вышел старьёвщик. Вид он имел, как и прежде, болезненный, но лицо сияло от радости.

Ты гляди! Словно сил у дядюшки прибавилось.

— Я ещё не решила! — нёсся ему вслед со двора голос Ран. — Я ещё буду думать…

— Разумеется, госпожа! — крикнул старьёвщик. — Благодарю вас!

Конечно же, он заходил насчёт ружья. Это было ясно, как белый день. Неясен был ответ моей жены — насчёт того, что она ещё не решила. Ружьё Ран ему не продаст, тут и думать нечего. Семейная реликвия, святыня, — скорее Ран расстанется с рукой или ногой. О чём тогда она собирается думать?

Впрочем, сейчас мне было не до ружей и женских капризов.

— Обожди! — велел я, приближаясь. — Эй, слышишь?

И, когда старьёвщик обернулся на мой голос, в пять шагов догнал его и толкнул к забору. Ну хорошо, не толкнул. Это было бы слишком вызывающе, даже оскорбительно, особенно в свете моих ближайших намерений. Я сделал вид, что сейчас толкну, напирая на испуганного старьёвщика с самым суровым выражением лица, на какое был способен, — чем и вынудил его поспешно отступить и упереться спиной в занозистые доски.

— Рад вас видеть, дядюшка Кэндзиро, — произнёс я без малейших признаков радости в голосе. — Хорошо, что вы здесь. Вы избавили меня от необходимости идти к вам.

— Да, господин, — забормотал старьёвщик. — Я тоже рад, господин.

— Ну какой я вам господин? — со всем возможным, даже пугающим дружелюбием спросил я. — Что за церемонии, а? Почему бы вам не обратиться ко мне, как к равному: Рэйден-сан? Или так: господин Торюмон? А я бы в ответ назвал вас господином Уно. Я прав, Кэндзиро Уно из Китагавы?

Он побелел, хотя при его обычной бледности это было подвигом.

— Мы оба самураи, Кэндзиро-сан. Долг, бесстрашие и всё такое. Или вы подали прошение о выходе из сословия?

Кэндзиро отрицательно мотнул головой.

И я ударил: не рукой, словом.

— Она посещает вас? — спросил я. — Только честно, а?

Было жарко. Но старьёвщика бросило в пот так быстро и так обильно, как не бывает и при самой лютой жаре. Вероятно, так бывает в пекле, когда демон тащит тебя к кипящему котлу.

— Кто? О ком вы, господин?

— Не виляйте, — я поймал его бегающий взгляд и не отпустил, словно охотничий пёс, вцепившийся в добычу. — Нацуки, ваша жена. Ваша покойная жена, та, что однажды кинулась вниз с Башни Света. Её дух навещает вас, не отрицайте!

Он внезапно успокоился. Это показалось мне удивительным, но люди, которых посещают призраки, ведут себя иначе, нежели все остальные. От них можно ждать чего угодно, а самообладание, когда его не ждёшь, — не худший вариант.

— Она всегда со мной, — Кэндзиро улыбнулся. — Всегда.

И добавил, помолчав:

— Мы не расставались ни на миг.

— Три года?!

За это время, думаю, он должен был трижды умереть. Призраки быстро истощают своих избранников, любят они их или нет. Если делишь жизнь на двоих, и один из вас ненасытен, — а смерть не насытишь, как ни корми! — не удивляйся, что жизнь быстро подойдёт к концу. Впрочем, болезненность в облике старьёвщика стала проявляться с недавних пор, раньше он выглядел вполне бодрым.

Раньше Нацуки сдерживала себя?

С другой стороны, много ли я знаю о любви мёртвых и живых? Прошлой зимой Кэндзиро слёг с тяжелейшей простудой, едва лёгкие наружу не выкашлял. На лекаря не тратился, говорил, денег нет. Спасали всей улицей: припарки, отвары, кровопускания, прижигания сушёной полынью…

Спасли.

Что, если это была не простуда?

— Она приходит к вам?

— Нацуки? По-моему, она и не уходила.

Я машинально огляделся. Хоть и понимал, что призраку не место средь бела дня посреди улицы, — доводы рассудка явились уже потом, когда я понял, как глупо выгляжу.

— Почему ей вздумалось отомстить лишь сейчас? Столько времени прошло…

Его улыбка. Разум в горящих глазах — и улыбка безумца.

— Лишь сейчас? Господин Торюмон, вы ошибаетесь. Этой, как вы справедливо заметили, мести уже три года. Хорошо, не мести — замыслу. Одержимости, если угодно.

Он сделал то, что раньше было невозможным, — снисходительно похлопал меня по плечу.

— Месть, — со странной интонацией произнёс старьёвщик, — блюдо, какое следует есть холодным. Так утверждают — и заблуждаются. Уверяю вас, оно не остывает со временем. Ему не остыть никогда.

— Ваша жена, — я отступил на шаг, — довела Хамаду Оридзаки до самоубийства, являясь ему в облике слепого монаха. Та песня, что вы пели до и после моего прихода к вам, — это ведь её песня? Отчего же не сплясать, высоки скалы над морем… Полагаю, Нацуки вселилась и в фонарь, обломки которого я приносил вам. Вы поэтому боялись коснуться его? Чуяли остатки её присутствия?

Его молчание. Я принял это за знак согласия.

— Таку Миура тоже мёртв, хотя я плохо понимаю, каким образом это случилось. Таро Кисида убеждён, что он будет третьим. Боюсь, он прав. Если так, Кэндзиро-сан, вы станете четвёртым. Она сведёт вас в могилу, заберёт с собой. Да вы уже одной ногой в могиле! И всё из-за того, что три подвыпивших самурая танцевали с вашей женой под цветущей сливой?!

Он чуть не ударил меня.

— Три подвыпивших самурая? — Кэндзиро заскрипел зубами, борясь с гневом. — Под цветущей сливой? Это вам господин Кисида рассказал?

Я кивнул.

— Ну так слушайте…

— Госпожа! Идите к нам, госпожа!

— Извините, я тороплюсь…

— Мы вас не обидим. У нас и выпивка, и закуски!

— Полюбуемся сливой?

— Прошу прощения, я возвращаюсь домой, к мужу.

— А от кого, если не секрет? Не от милого ли человечка?

— От матушки, из деревни… Надо бы поспешить.

— Муж подождёт! Такую красавицу кто угодно ждать будет.

— Хоть до самой смерти!

— Отпустите меня, пожалуйста. Я вижу, вы люди достойные…

Я снова шёл по улице Ширакава к дому Миуры.

И снова через плечо у меня висела холщовая сумка. Вот только время на сей раз близилось к вечеру, а сумка моя была не пуста. Есть время собирать улики, и есть время возвращать всё по местам.

Не расставлять.

Именно возвращать, если вы понимаете, о чём я.

Такое время наступает, когда улики становятся опасными. Раньше со мной подобного не случалось, но всё когда-то происходит впервые. Я не знал, сохранилась ли связь между бивой с фонарём — и мстительным духом жены Кэндзиро, но не имел ни малейшего желания выяснять это на собственном опыте. Хватило и того, что мне через ночь снился огромный красный фонарь в храме Каннон. Фонарь ничего особенного не делал — просто надвигался, медленно и неотвратимо, а я смотрел на него, не в силах шевельнуться. Ни выхватить плеть для защиты, ни убежать, ни даже на помощь позвать — ничего я не мог.

Так бывает во сне.

Когда фонарь приближался вплотную, заслоняя весь мир и окрашивая его в цвет крови, — я просыпался. Без крика, даже не в холодном поту. Но сердце в груди колотилось так, словно я полночи бегал за кем-то по горам.

Или, скорее, от кого-то.

Бива мне не снилась, но от неё я избавился первой. Отнёс обломки к подножью Башни Света и положил на то самое место, откуда их забрал. Дальше — не моё дело.

Настал черёд фонаря.

Ворота по-прежнему были приоткрыты, но дверь в дом оказалась плотно задвинута. Может, явились хозяева? Родичи Миуры? Это было бы некстати. Как я объясню им, что желаю оставить в доме покойника какой-то древний хлам? Да меня сочтут умалишённым!

Ладно, придумаю что-нибудь.

Не сейчас. Сейчас меня всего трясло. Разговор со старьёвщиком тяжело дался мне, в воображении до сих пор танцевала Ран — нет, Нацуки! — слабая, покорная женщина в мужском кимоно. И лепестки сливы падали на неё.

Возвращая улики на те места, где они лежали изначально, я боялся признаться самому себе, что пытаюсь вернуть к началу всё произошедшее, — каждое событие, поступок, действие! — повернуть время вспять и забыть обо всём. Вычеркнуть из памяти, жить так, будто ничего не происходило. Знал, что не получится, что буду помнить до самой смерти, — и не мог избавиться от страстного, всепоглощающего желания вычеркнуть эту историю из своей жизни.

Наверное, так и становятся неупокоенными духами.

Хватит, нельзя, прекрати! Иначе и впрямь лишишься ума.

Я поднялся по ступенькам на веранду. Встал перед дверью, негромко постучал. Внутри мне послышалось глухое шарканье — словно гость-невежа, не сняв у входа обувь, бродил по дому в соломенных дзори.

Я постучал громче.

— Есть кто дома?

Тишина. Полная и несомненная.

— Эй, хозяева!

Я выждал для порядка.

— Я вхожу!

Дверь легко скользнула в сторону. Я шагнул в дом, щурясь после солнца, яркого даже на склоне дня. Замер у входа, ожидая, пока глаза привыкнут к скудному освещению. Никто ко мне не вышел; в доме всё оставалось по-старому. Погром и погром; знаем, видели. Разувшись у входа, я поставил гэта в уголок и направился в комнату, где мы нашли одержимого Таку.

Чем быстрее сделаю дело и уберусь отсюда, тем лучше.

Я высыпал останки фонаря на разодранный футон, вытряхнул сумку, следя, чтобы в ней не осталось ни единой щепки, ни единого клочка бумаги. И замер, не дыша.

Шаги.

Тихое шарканье.

Теперь я слышал шаги со всей отчётливостью. Приближаются? Нет. Наоборот, удаляются. Кто-то шёл к выходу из дома. Надеется ускользнуть, пока я его не заметил? Как же быстро меняется настрой души человеческой! Одно дело, когда кто-то затаился в засаде и пытается подкрасться к тебе. И совсем другое дело, когда кто-то пытается от тебя улизнуть!

Мы и не замечаем, как из добычи превращаемся в охотника.

Судя по шагам, неизвестный сейчас находился у дверей. Его будет отлично видно: я представил тёмный силуэт, словно вырезанный из чёрной бумаги, на фоне светлого дверного проёма.

И рванул вперёд, стараясь не производить лишнего шума.

Дверной проём и впрямь сиял, словно готов был вспыхнуть, но никакого силуэта в нём не было. Незнакомец оказался проворнее? Успел покинуть дом?

В три прыжка я вылетел на веранду. Никого. Во дворе — тоже ни души. Ворота открыты ровно так, как я их оставил. На улице поблизости, насколько я мог видеть с веранды, тоже не было людей. Если только шустрый беглец не присел на корточки снаружи под воротами, где я не мог его видеть.

Вряд ли. Не успел бы.

У меня за спиной раздался шорох.

Пели в доме. Ну, ловкач, теперь-то не сбежишь! Миг, и я снова оказался внутри, выхватив из-за пояса обе плети. Хвосты я разворачивать не стал, учитывая тесноту помещения, и собирался орудовать плетями, как палками. Таро спрашивал, успел ли я опробовать их в деле? Вот сейчас и опробую!

Песенка смолкла.

Никого!

Я замер с плетями на изготовку. Ощупал взглядом окружающее пространство, вгляделся в каждый угол, в каждую тень. Коридор. Спальня. Снова коридор. Раньше их отделяла друг от друга стенная перегородка. Теперь она рухнула, позволяя видеть внутренность комнаты.

Где ты?!

В доме кто-то был. Кто-то, кроме меня. И если я его не вижу…

Дух. Мстительный дух Нацуки.

Она последовала за мной. Или уже поджидала меня здесь.

Мурашки пробежали вдоль хребта. Я не имею отношения к позору Нацуки. Но поди объясни это духу, обуянному гневом, если ты молодой самурай, такой же, как те, кто принудил её к танцу!

Что-то шевельнулось на полу. У входа, рядом с местом для обуви.

Я отпрыгнул раньше, чем успел понять, что вижу. Крыса? Змея?! Нет, это были старые сандалии-дзори из растрёпанной соломы. Они стояли рядом с моими гэта. Нет, не стояли.

Они двигались!

Правая притопывала, словно в нетерпении. Носок поднимался и опускался с едва слышным шлёпающим звуком. Левая же вертелась на месте, как если бы давила таракана, угодившего под подошву.

Некоторое время мы ошарашенно смотрели друг на друга. Чем смотрели на меня дзори, каким участком грязной соломы, — этого я не знаю, но они точно смотрели, можно не сомневаться.

А потом правая сандалия прыгнула вперёд.

Я заорал. Замахнулся большой плетью.

— Нет, господин! Не надо!

В первый миг я решил, что орёт сандалия.

Услыхав крик, дзори остановились в нерешительности. Я осторожно скосил взгляд через плечо, стараясь не упускать прыгучую обувь из виду. Из отодвинутой двери, ведущей в ещё одну боковую комнату, выглядывала старуха-нищенка.

— Не надо, господин! — жалобно попросила старая Чихэру. — Не бейте их.

И добавила с умильной гримасой:

— Они безобидные.

— О, дайкон! И рыба, прямо праздник!

Дом Миуры был куда больше нашего. Здесь даже имелась отдельная, довольно просторная кухня, чтобы не бегать лишний раз на двор по морозу, в жару или под дождём. Пол в кухне был глинобитный, без деревянного настила, а так — очень удобно, чего уж там.

Я б и сам переселился, клянусь.

Таку Миура, не обременённый семьёй, вероятно заходил поесть в городские харчевни или пользовался услугами разносчиков готовой еды. Но вот на регулярные гулянки, которые устраивал здесь Таку с приятелями, он наверняка вызывал к себе наёмную кухарку — не пить на пустой желудок или всухомятку?

Очагом служили тёсаные камни, выложенные квадратом и плотно пригнанные друг к другу во избежание пожара — этого кошмара наших городов. В очаге Чихэру и установила жаровню, которую мигом разожгла. А я слазил в погреб, уверенный, что он не пустует, и достал мешочек с рисом, связку сушёной рыбы и увесистый корень дайкона.

— Тысяча благодарностей, господин! А водоросли у меня есть, не беспокойтесь. Отличный выйдет суп!

Мешочек с водорослями явакамэ нашёлся у Чихэру. Сама старуха лезть в погреб отказалась наотрез. «Я не воровка, — заявила она, — нам чужого не надо!» Я же справедливо решил, что нищенка голодна, а вести обстоятельный разговор на пустой желудок — не лучшая идея. В лавку идти не хотелось: только время зря тратить! Опять же, начну шастать туда-сюда — у соседей возникнут ненужные вопросы.

И так город слухами полнится!

Уверен, покойный хозяин дома был бы не против, чтоб из его запасов угостили свидетельницу, способную прояснить обстоятельства и причины его смерти. Чихэру такой вариант тоже устроил: угощение от господина дознавателя — это же не воровство, а чистое милосердие! А где господин дознаватель, натуральный бодисаттва во плоти, взял продукты — это его личное дело.

Нас, бедняков, оно не касается.

Единственное, что я успел выяснить сразу, так это как Чихэру вообще оказалась в доме Миуры. У старой нищенки потекла крыша. В смысле, крыша потекла у её хибары на краю Змеиной улицы. Сил заделать прореху у Чихэру не было. Денег, чтобы нанять работника, — тоже. Откуда деньги у нищенки? А тут такой замечательный дом стоит пустой! Все боятся, близко не подходят…

Вот старуха и решила пожить, пока не выгонят.

Всё, что случилось под этой крышей, её не пугало. Она только хозяина сперва испугалась, когда увидела его в безумном виде. Разгром её тоже нисколько не смущал. В любом случае, тут было несравнимо лучше, чем в её лачуге.

Старуха не запиралась, рассказывала охотно. Я её не торопил. Выжидал удобный момент, чтобы направить поток болтовни в нужное русло. В итоге она сама вспомнила про сандалии.

— …это, господин, бакэ-дзори. Подарок дядюшки Цукасы, моего второго мужа. Им уже больше ста лет, вот и ожили. Цукаса уверял: так бывает. Он про цукумогами много чего знал…

Был ли Цукаса на самом деле мужем Чихэру, или они просто жили вместе, как сказал мой отец, меня волновало в последнюю очередь. Куда больше меня интересовали упомянутые бакэ-дзори, — они пришлёпали за нами на кухню и подслушивали без стеснения. Ушей, как и глаз, у них заметно не было, но в том, что сандалии внимают старухе, я не сомневался.

Пройдохи, сразу видать!

— Цукумогами? Живые вещи?

Истории о вещах, которые ожили, я слышал с детства, но всегда считал их сказками.

— Да, господин! Цукаса говорил, все старьёвщики о них знают. Просто не все умеют с ними ладить.

— А он, значит, умел?

— Ещё как умел! И отец его, и дед. И ладить с ними, и подталкивать, и останавливать.

Чихэру помешала варево в котелке. Потянула носом, принюхиваясь. Я же отметил на будущее: подталкивать и останавливать. Похоже, таланты дядюшки Цукасы были обширней, чем я считал ранее.

— Почти готово, господин.

Пахло аппетитно. Из щели в углу выбрался таракан, видимо, привлечённый запахом пищи. Бросок правой сандалии был стремителен — змея бы позавидовала! В последний миг я успел увидеть, как у бакэ-дзори отслаивается подошва, тоже скрученная из соломы, — словно распахнулась тёмная беззубая пасть.

Шлёп! — и нет таракана!

— Им тоже кушать надо, — как о чём-то само собой разумеющемся сообщила Чихэру. — Тараканы, пауки, сверчки — всё жрут, не привередничают. Мух ловят, комаров. Крошки тоже подбирают.

Я живо представил себе, как бакэ-дзори наперегонки носятся по всему дому, преследуя добычу.

— Спать не мешают?

— Случается. Ничего, я привыкла. С ними веселее. Когда меня ноги совсем подводят, я их надеваю — и как молодая хожу. Только долго так нельзя.

— Почему?

— Ноги-то у меня старые, больные. Пока они, — старуха указала на сандалии, — на ногах, вроде бы, всё хорошо. Не ходишь, бегаешь. А потом день отлёживаешься, два, три. Это им хоть бы что: как ожили, так сносу им нет.

Я припомнил сказки детства.

— Говорят, они могут завести куда не надо. В нехорошие места.

— Могут, — согласилась старуха. — Цукаса предупреждал. Только не эти, они меня любят. Вот вам, к примеру, господин, лучше ноги в них не совать…

— Я и не собирался!

— Сразу видно, вы из умников. Вы, небось, и блохе голову отрубите!

— Ты говорила, Цукаса умел вещи останавливать. Это как?

— Чтобы не ожили, если срок подходит. Он видел, когда вещи время оживать: лет сто, значит, стукнуло, или больше. Вот он брал и останавливал. Готово, господин!

Сняв котелок с жаровни, старуха принялась разливать суп по мискам. Бакэ-дзори заинтересованно придвинулись поближе — надеялись, что им тоже что-нибудь перепадёт. Суп был горячий — огонь, а не суп. В ожидании, пока он остынет, я продолжил расспросы:

— И как он это делал?

— Надо к такой вещи приладить что-нибудь новое. Шнурок, застёжку, бусинку — главное, чтобы не старше пяти лет от дня изготовления. Тогда вещь на новый срок пойдёт, ещё сто лет ждать будет. Цукаса мастером был: умел так приладить, что выглядело, как родное. Никто и не догадывался, а вещь не оживала. Мало кому охота, чтобы зонтик за ним по дому бегал!

Я выловил палочками из супа пару кусочков разварившейся рыбы, бросил сандалиям. Раззявив подошвы, бакэ-дзори ловко поймали угощение на лету — как маленькие собачки.

— Не балуйте их лишнего, господин. Они ж потом не отстанут!

— Значит, Цукаса вещи останавливал? А если их не остановить, они что, все оживают? Через сто лет? Сами по себе?

— Зачем все? Те, что без хозяина остались. Которых забыли в кладовке, потеряли… Могут и те, что при хозяевах, только им больше времени нужно. Ну, или мастер подтолкнёт…

— Подтолкнёт?! Сделает так, чтобы вещь ожила?!

— Да, господин.

— Цукаса подталкивал вещи?

— При мне — никогда. Однажды сказал, что в молодости оживил старый зонтик. Глупый был, попробовать хотел. Это забрало у него кусочек души. Плохо ему было, очень плохо! Больше никогда такого не делал. И мне велел, чтобы я даже и не думала…

— Тебе?!

— У Цукасы-то детишек не было. Ни от меня, ни от других женщин. Он хотел, чтобы я стала его ученицей.

Чихэру умолкла. Она смотрела на жаровню: сквозь узорчатую решётку было видно, как подёргиваются пеплом, тускнеют и гаснут угольки.

— Потому я и сбежала, — еле слышно произнесла старуха.

— Я испугалась.

— Стать старьёвщицей? Женщины тоже с такого живут.

— Нет, не этого. Ремесло как ремесло, не хуже других. Дело в другом: Цукаса сказал, что у меня есть талант. Сказал, что видит меня насквозь.

— Талант предвидеть цукумогами?

— Не только предвидеть. Останавливать. Подталкивать. Ладить с ними, если они уже ожили. Подчинять своей воле.

Чихэру покосилась на бакэ-дзори. Те, нимало не интересуясь нашим разговором, наворачивали круги по кухне, шаркая подошвами. Двигались они строго по очереди, словно были надеты на ноги невидимки.

— Так чего же ты испугалась? Их же ты не боишься?

— Их — нет. Привыкла. Только цукумогами не всегда безобидны. Могут до смерти напугать, завести в пропащее место, с ума свести. А любой старьёвщик хоть изредка, да сталкивается с ними. Я боялась, а Цукаса упорствовал, в ученицы тащил. Говорил, что должен свой дар дальше передать, иначе не помрёт. Так у них в семье спокон веку заведено. Я и сбежала…

— Ты видела много оживших вещей? Когда жила с Цукасой?

— Только их.

Не оборачиваясь, старуха безошибочно махнула рукой в сторону бакэ-дзори. Те насторожились, замерли на месте.

— Других не видела, но от Цукасы много разного слыхала. Он меня этим в ученицы манил, думал, я на волшебство клюну.

— Про живой фонарь он говорил?

— Тётин-обакэ? Да, господин.

— Описывал, как такой фонарь выглядит? Как себя ведёт?

— Да как они себя ведут? Как пьяные самураи. Безобразничают да хулиганят! Летают по ночам, в окна заглядывают. Бывает, что и в дома залетают. Людей пугают. А видом они…

Чихэру поискала взглядом свою клюку. С видимым усилием поднялась, опираясь на неё.

— Видом они примерно такие…

Старуха взмахнула рукой, неуклюже попыталась подпрыгнуть. Принялась гримасничать, качалась из стороны в сторону.

— Нет, не смогу, господин. У Цукасы лучше получалось. Вы обождите, я мигом…

С неожиданным проворством Чихэру заковыляла прочь из кухни. Бакэ-дзори последовали за ней. Вскоре старуха вернулась — одна, без сандалий, зато с липовой доской в руках. На доске красовались письменные принадлежности: тушечница с заранее растёртой и разведённой тушью, деревянный стаканчик с кистями и стопка листов рисовой бумаги.

Можно было не сомневаться, что сокровища грамотея принадлежали хозяину дома. Единственно, что меня удивляло, так это полная боевая готовность принесённого. Предположить, что до моего прихода Чихэру упражнялась в каллиграфии, я не мог.

Словно желая немедленно опровергнуть меня, старуха уселась напротив и взяла кисть.

— Вот он, тётин-обакэ.

Несколько уверенных взмахов — и на бумаге возник фонарь. У тётин-обакэ имелось подобие лица: два выпученных глаза, лезших наружу из дырок, и широко разинутый рот-трещина. Изо рта издевательски высовывался непомерно длинный язык.

Я узнал эту гримасу!

Когда, покидая храм Тысячерукой Каннон, я оглянулся, мне привиделось, будто красный фонарь возле алтаря состроил мне жуткую рожу. А ещё ровно так же пучил глаза и высовывал язык несчастный Таку Миура, когда у него пытались забрать свечу.

— Да у тебя талант, Чихэру! Мастерский рисунок!

— Вы очень добры, господин. Я с детства любила рисовать. Цукасу рассказывал мне, как выглядит ожившая вещь, а я рисовала. Он давал указания, я правила, пока не получалось, как он хотел. Он-то знал, как они выглядят!

— Нарисуешь других цукумогами?

Вместо ответа старуха снова взялась за кисть.

От входа в дом донеслось:

— Это они ваши гэта дразнят, — уведомила Чихэру, не отрываясь от рисования. — Два зуба — поперечины на подошве. Три глаза — дырочки для ремешков… Вот, смотрите, господин.

Существо было похоже на человекообразный зонтик. Широкая соломенная шляпа — раскрытый верх зонта. Худющее тело — длинная ручка. Единственная «нога» зонтика напоминала две ноги, плотно сведённые вместе.

У меня засосало под ложечкой. Вспомнился попрыгунчик Тацуя.

— Это каса-обакэ.

— Чудесно! Ты могла бы зарабатывать на рисунках.

— Я и зарабатывала, господин. Рисовала друзей Цукасы, уличные сценки. И цукумогами тоже, да. Цукаса носил мои рисунки резчику, тот делал с них доски для гравюр. Оттиски продавали в книжной лавке.

— Под твоим именем? — не поверил я. — Или под именем Цукасы?

— Ну что вы, господин, я ведь женщина! Цукаса придумал мне другое имя: Хисикава Киёмото. Людям нравилось, мы неплохо зарабатывали.

— А сейчас?

— А что — сейчас? Как — сейчас? Когда я сбежала от Цукасы, поначалу жила одна. Потом — с плотником Макото, только он считал мои рисунки глупой забавой. Отнести резчику? Об этом он и слышать не хотел! Вот четвёртый муж, корзинщик Сота, — он согласился. Но резчик его прогнал. Сказал: «Что ты мелешь! Уже четырнадцать лет не было ни одной работы Хисикавы Киёмото. Он наверняка умер. Это подделка, обманщик! Или ты где-то украл этот рисунок? Вот я полицию кликну!» С тех пор я если и рисовала, то лишь палкой на песке. Но когда зашла в этот дом…

Она могла не продолжать. Конечно же, увидев эту мечту нищего художника, старуха не удержалась.

— Завтра сходи в обитель Вакаикуса, — строго приказал я. — Нет, лучше послезавтра. Найдёшь там настоятеля, я его предупрежу.

— Я знаю святого Иссэна, господин. Кто его не знает?

— Скажешь, что тебя прислал Торюмон Рэйден. Не ошибись: Торюмон Рэйден. Покажешь ему рисунки, расскажешь свою историю. Уверен, он что-нибудь придумает.

— Тысяча благодарностей, господин! Вы очень добры.

— А пока скажи: ожившую лютню тебя Цукаса когда-нибудь просил нарисовать?

— Бива-янаги? А как же! Долго возились, он всё поправлял…

— Изобразишь?

— С радостью, господин.

Вскоре с листа бумаги на меня уставился слепыми бельмами лысый монах. Лютню он держал в руках. Нет, лютня росла из его рук!

— Монах? Почему монах?

— Цукаса сказал, так выглядит бива-янаги. Она принимает облик слепого монаха с лютней.

Всё сошлось. Гримасничающий фонарь, слепой монах с лютней. Передача таланта ученику. Нацуки, несчастная самоубийца, прости меня! Я думал, это твой мстительный дух преследует троицу гуляк. Ты же умерла, как жила, — тихо и безропотно, даже не помышляя о мести.

За тебя мстили цукумогами — вещи, которых подтолкнули!

Чихэру говорила про дядюшку Цукасу: «Это забрало у него кусочек души. Плохо ему было, очень плохо!» Дядюшка Кэндзиро, я помню, как ты выглядел, когда мы виделись в последний раз.

Плохо ты выглядел, очень плохо.

Таро Кисида сказал мне на берегу: «Я буду третьим». Тогда я не понял его, зато теперь очень даже понимал. Очередная вещь, ожившая под влиянием Кэндзиро, придёт за ним.

Я бежал со всех ног. Давно я так не бегал.

Никогда я так не бегал.

Дважды падал. Разбил колени, счесал локоть. Потерял сумку, в которой нёс фонарь. Где? Не помню. Не заметил. Нет, фонарь я нёс раньше, он остался в доме Миуры, сумка была пустая. Я потерял уже пустую сумку. Хорошая сумка, жалко. Нет, сумку я не терял. Забыл взять, когда сорвался с места.

Милосердная Каннон, о чём я думаю?!

Милосердная Каннон, отведи беду!

Пусть я успею…

Дважды сбивал кого-то с ног. Не обернулся.

Вслед мне неслись проклятия.

Потерял гэта. Бежал босиком, в одних носках. Носки быстро порвались, жалко. Нет, не жалко. Плевать. Кинься потерянные гэта за мной вдогонку — не удивился бы. То-то стуку было бы! Больше прежнего. Словно лошадь скачет.

Жаль, что у меня нет лошади.

Нет, не жаль. Скакать галопом по улицам города запрещено особым указом. Даже рысью, и то нельзя, только шагом. На своих двоих быстрее выйдет.

Каннон, о чём я думаю?!

Каннон, отведи беду!

Все фонари над всеми лавками скалились трещинами-ухмылками, дразнились, высовывали клочья-языки. Из игорного дома неслись азартные вопли игроков и дребезжащие звуки бивы. «Отчего же не сплясать? — услышал я. — Высоки скалы над морем…»

Нет, не услышал. Показалось.

Каннон, оглянись!

Квартальные ворота, на моё счастье, были ещё открыты. Меня бы пропустили и позже, покажи я грамоту, только это задержка. Пока достану, пока прочтут, отопрут…

Первые ворота. Вторые. Третьи.

Нигде не остановили. По закону должны были задержать бегуна, разобраться, узнать причину. Куда там! — уступали дорогу, глазели вслед.

— Это сын Хидео! — крикнул кто-то. — Малыш Торюмон!

Какой я тебе малыш, мысленно огрызнулся я.

Последние ворота. Наши.

Влетел во двор. Насмерть перепугал матушку.

— Ран!

Насмерть перепугал О-Сузу. Ну, эта всегда запаздывала.

— Ран!

Отца дома не было. Ушёл в караул. Этот бы не испугался.

— Ран!!!

— Её нету, братик. Ушла…

— Куда?!

— Отпусти, больно! — я и не заметил, что трясу Каори, словно мешок с тряпьём. — Не знаю, не сказала.

— Ружьё на месте?

— Не знаю. Не видела…

Ринулся в кладовку. Там Ран отвела для ружья особое, священное место. Хотела в доме держать, рядом со стойкой для плетей, так матушка воспротивилась. И отец не одобрил. Кажется, они полагали, что однажды ружьё может начать пальбу само собой, без участия стрелка.

Как выяснилось, они были не так уж неправы.

Ружья на месте не было.

— Ран!!! Да что ж ты…

Фонари на нашей улице с наступлением темноты зажигают исправно. Жаль, развешаны они, мягко говоря, не слишком часто. Я бежал, ныряя из зыбкого света в жадную темень, как в морскую волну, и снова выныривая на свет. Тень моя то безнадёжно отставала, теряясь позади, то выпрыгивала вперёд, словно желая первой достичь цели. Редкие соседи, возвращаясь по домам, с удивлением оборачивались мне вслед: куда это Торюмон-младший мчится, как угорелый, на ночь глядя, да ещё и босиком?

Не сошёл ли бедняга с ума?

Они были недалеки от истины: до помешательства мне оставалась пара шагов. Чувства обострились до предела, как бывает в моменты величайшей опасности, и то, что опасность грозила не мне, лишь подливало масла в огонь, грозя выжечь душу и разум дотла.

У дома Кэндзиро фонарей не было. Ближайший прятался шагах в тридцати за старой сливой. Свет, просеянный сквозь её листву, превращал забор и ворота в пятнистую шкуру невиданного зверя.

Я с разгона врезался в ворота плечом. Створки с визгом распахнулись. Саднили сбитые ступни; саднило в боку от долгого бега. Хрип рвался из груди, словно рык, когда я вспорхнул на веранду, прыгнув через ступеньки, и без церемоний рванул в сторону дверь, ведущую в дом.

Да, я не ошибся.

Они были здесь. Они оба.

С крюка свисал дешёвый масляный фонарик, затянутый светло-жёлтой бумагой без рисунка. Его света мне хватило, чтобы разглядеть Кэндзиро, склонившегося над столом, и нависшую над ним Ран, — с жадным вниманием она заглядывала старьёвщику через плечо. Стол был полностью расчищен и застелен куском чистого полотна.

На полотне лежало хинава-дзю.

Ружьё Ран.

Что Кэндзиро делал с ружьём, я рассмотреть не успел. С быстротой атакующей змеи моя жена обернулась ко входу и, не раздумывая ни мгновения, прыгнула вперёд. Уклониться или защититься я не успел; да я и не собирался уклоняться или защищаться. Два твёрдых кулачка врезались мне в грудь. Ран била со всей силы, вложив в удар и вес, и короткий разбег. Кого другого просто вынесло бы за порог, а может, и вовсе во двор — кубарем со ступенек.

И меня бы вынесло, только не сегодня.

Нет, не сегодня. Я врос в пол, пустил корни. Стоял на месте. Даже не покачнулся. Боль в ушибленных рёбрах? Ерунда. Бывало и хуже.

Много хуже.

Ран будто на стену налетела. Каменную стену, — не решётчатую раму сёдзи[21], обтянутую бумагой. Вскрикнула, отпрянула; схватилась за левое запястье. Нет, не вывих, холодно отметил я. Ушиб или растяжение.

Жене больно? Да, конечно.

Спокойствие сковало меня обжигающим льдом. Дыхание выровнялось. Ран никогда не отступает. Ран сражается до конца. Какие могут быть сомнения? Я ждал повторной атаки; я так её ждал, что Ран, прежде чем напасть снова, задержалась на миг, взглянула мне в лицо — и попятилась.

Узнала? Конечно, узнала.

И не узнала в то же время. Кого она видела сейчас?

Не хочу об этом думать. Не хочу знать.

— Ты… я… он…

Никогда ещё с губ моей жены не срывался столь бессвязный лепет.

— …он обещал… сказал: оно оживёт!..

Я молчал. Ждал.

— Там же частицы душ! Следы хозяек! Моя мама, бабушка…

Вот на что ты её купил, дядюшка Кэндзиро.

— Это не твоя мать. Не твоя бабушка.

Слова падали камнями в пруд. Били кулаками в грудь, достигая Ран, заставляя её вздрагивать и отступать.

— Это — оружие.

— Ты…

— Его создали для убийства. Живое или мёртвое, оно несёт смерть!

— Я… я…

— Что он за это захотел? За оживление?

— Выстрел! Всего один выстрел!

— Ты спросила, в кого он станет стрелять?

— Что ты такое говоришь? Почему — в кого?! В мишень…

Ран задохнулась, прижала руки к груди. Ну да, она была уверена: Кэндзиро всего лишь мечтает подержать в руках фамильную реликвию и выстрелить из неё по мишени.

Куда же ещё?

Фонарь и лютня делали то, чего хотел от них старьёвщик. Делали сами, без его прямого участия. Ружьё тоже всё сделает само? Или Кэндзиро всё же придётся из него стрелять?

Не важно.

— Ожившие вещи подчиняются тому, кто их подтолкнул. Это будет его ружьё, не твоё. Забирай его — и идём домой.

— Поздно, — прохрипел Кэндзиро. — Дело сделано.

Пальцы его легко пробежались по шестигранному стволу. Так пальцы музыканта касаются отверстий флейты кагурабуэ[22]. Низко склонившись над столом, старьёвщик, усиливая странное сходство оружия с флейтой, дунул в ствол ружья.

— Хотели увидеть чудо? Смотрите!

Даже в мерцающем свете единственного фонаря было видно, что лицо Кэндзиро осунулось ещё больше, чем в последние дни. Скулы торчали, под глазами залегли чёрные тени, щёки испятнал багровый румянец. Свистящее дыхание вздымало впалую грудь. Казалось, рёбра вот-вот проткнут кожу и вылезут наружу.

На столе шевельнулось ружьё.

Хинава-дзю дрожало, как в лихорадке. Оно издавало тонкий омерзительный дребезг, от которого у меня заныли зубы. Ствол ворочался в ложе, крепёжные бамбуковые штифты ходили ходуном, готовы выскочить из отверстий. Выгнутая рукоять из красного дуба скребла по столешнице. Сам собой вспыхнул, зардевшись, кончик фитиля.

Не понимая, что делаю, я прикрыл собой Ран. Заряжено ли ружьё? А может, для живого хинава-дзю это больше не имеет значения?! Во что оно сейчас превратится? Какой облик примет? Что прикажет ему Кэндзиро?! Он не захочет, чтобы мы помешали ему отомстить…

Ружьё дёргалось и дребезжало всё отчаянней. Лишь латунный механизм, тускло блестевший в свете фонаря, оставался неподвижен. Странно, это была единственная действительно подвижная часть хинава-дзю.

Сердце? Если так, оно не желало биться.

Фитиль вспыхнул ярче — и погас, испустив тонкую струйку дыма.

Испустил дух?

Ружьё замерло на столе. Мёртвое. Неподвижное.

Старая вещь. Просто старая вещь.

— Нет-нет-нет! — забормотал Кэндзиро. — Этого не может быть!

Он сунулся к ружью, но в последний момент отдёрнул руку, не решаясь прикоснуться.

— Почему?! Я всё сделал пра-кха-кха!..

Его скрутил приступ надсадного кашля.

Я шагнул ближе, склонился над ружьём, вгляделся. На крышке латунного механизма была гравировка. Раньше я никогда не обращал на неё внимания, да Ран и не очень-то позволяла мне прикасаться к её сокровищу. Я склонился ниже — и разглядел символ, который сразу узнал.

Во двор дома старьёвщика мы зашли втроём.

В ворота не постучались, просто вошли и встали на середине двора. Одуряюще пахло лилиями. За колодцем, рядом с замшелым камнем, похожим на спящую кошку, Кэндзиро разбил крохотный цветник.

Дядюшка Кэндзиро? Нет, сегодня было не до дядюшек.

Три весёлых самурая, с горькой иронией подумал я. Споём? Спляшем? Увы, сегодня нам было не до веселья. Некоторое время мы стояли молча: я, Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, судебный секретарь Таро Кисида и его отец, судья Такао Кисида-старший.

Отец и сын сегодня оделись, как на званый княжеский приём. Складчатые штаны из плотного шёлка, чёрные в белую полоску; «крылатые» накидки-безрукавки, тоже из чёрного шёлка; витой белый шнур завязан самым изысканным образом, узел в кулак, если не больше; и гербы клана Кисида везде, где положено.

Я горько пожалел, что не надел служебное кимоно. В другой раз буду умнее. Нет, другого раза пусть лучше не будет.

— Господин Уно! — позвал судья. — Вы соблаговолите нас принять?

Сперва в доме было тихо. Мёртвая тишина, ни звука. Я даже вздрогнул, понимая, что судья вполне может взывать к покойнику. Но вскоре послышались медленные, шаркающие шаги. Впору было поверить, что идут одни сандалии, без человека.

Кэндзиро вышел на веранду. Привалился плечом к столбу, иначе бы не устоял.

— Рад вас видеть, господа, — слова он произносил так же медленно, как и шёл. — Чем обязан столь приятному визиту?

Если бы мне сказали, что он не человек, а мстительный дух, я бы поверил. Неживое лицо, одни глаза горят. И черты заострились, как у мертвеца. Хорошо хоть ноги есть. Держат плохо, но есть.

Говорят, у духов нет ног.

Не отвечая, судья опустился на колени. Бледный, как мел, Таро преклонил колени рядом с отцом. Оба коснулись лбами земли, приветствуя старьёвщика.

Я же сделал два шага назад, демонстративно отделив себя от этих двоих. Я не собирался вмешиваться, что бы ни происходило.

— Господин Уно, я знаю, что случилось, — сухим и жёстким, как наждак, голосом объявил судья. — Теперь знаю, благодаря усилиям господина Торюмона. Я не стану просить вас о прощении. Мне прощения нет.

Он посмотрел на сына.

— Нам прощения нет, — уточнил судья.

— Я не виню вас, — возразил старьёвщик. — Вы предложили, я согласился. Я виню себя. Встаньте, это лишнее.

Судья остался на коленях.

— Я виню себя не за мировое соглашение, — продолжил он. — Это обычная практика, большинство таких дел закрываются без суда. Как вы справедливо заметили, я предложил, вы согласились.

Старьёвщик кивнул. Кивок дался ему большим трудом. Казалось, Кэндзиро — деревянная статуя с негнущейся шеей. Качнувшись в сторону, он обхватил столб рукой. Не схватился, так упал бы, точно говорю.

— Я виню себя за то, — судья сделал вид, что не заметил проявлений слабости, — что поверил сыну и его дружкам. Они сказали: ничего предосудительного не было. Сказали: шантаж. Я сталкивался со многими случаями подобного шантажа. Решил: здесь то же самое. Я должен был разобраться, вникнуть в детали — и не сделал этого.

Кэндзиро сделал неопределённый жест свободной рукой.

Я же вспомнил, что вчера, когда я пришёл к Кисиде-старшему и рассказал всё, что знаю, а потом добавил всё, что думаю по этому поводу, — судья вовсе не был столь покладистым. Тогда я предложил ему выбор: он сам закрывает старое дело, как сочтёт достойным и справедливым, — или дело открою я по всем правилам нашей службы, а потом закрою его так, как сочту нужным.

Не ваша компетенция, сказал судья.

Моя, ответил я. В случае с фонарём имело место частичное фуккацу. А даже если я закрою дело за недостатком доказательств, материалы его быстро станут достоянием молвы, несмотря на все служебные тайны. У людей длинные языки, господин Кисида. Не верите, спросите сына. Спросите, пока его ещё можно спросить, потому что Кэндзиро Уно не остановится, а у меня нет полномочий его остановить. У вас, кстати, их тоже нет.

Закон, предположил судья.

В Чистой Земле нет законов, сказал я, по которым можно обвинить цукумогами. А доказать, что Кэндзиро умеет торопить их оживление и подчинять своей воле, вы не сможете. Ваше слово против его слова, помните? Что вы сделаете? Предъявите сломанную лютню? Разбитый фонарь? Вызовете меня в качестве свидетеля? Я пожму плечами, откажусь от всего, о чём сейчас поведал вам, и ни один судья — даже вы! — не вынесет приговор, опираясь на такие доказательства.

Хотите спасти сына? Если не сына, так хотя бы честь?

Думайте, господин Кисида. Решайте.

Частичное фуккацу, спросил судья, человек дотошный, прежде чем я оставил его кабинет. Это ещё что за зверь?

Это не зверь, сказал я, стоя в дверях. Это то, о чём я напишу в отчёте, если вы вынудите меня его написать. Мне пора, господин Кисида. Желаю вам найти верный путь.

Про частичное фуккацу я не хотел с ним говорить. Я ни с кем не хотел говорить про это, поскольку сам не был до конца уверен в том, что же произошло ночью в доме Миуры. Нищенка Чихэру уверяла, что старьёвщик, подталкивая вещь к оживлению, вкладывает в неё частицу своей души. Болезненный вид Кэндзиро подтверждал правоту её слов: он словно умирал по частям. Вероятно, когда Таку Миура уничтожил фонарь, где-то наверху, в непостижимых высях, учли частицу души старьёвщика, скрытую в фонаре, упавшую, как зерно, в перегной следов прежних хозяев фонаря, — и назвали деяние убийством, со всеми вытекающими последствиями согласно закону будды Амиды.

Душа Таку, как душа любого убийцы, отправилась в ад. Дух фонаря в результате фуккацу перебрался в тело самурая, и вскоре покинул его благодаря молитвам святого Цудзи и милости Тысячерукой Каннон.

С ожившим ружьём могла случиться такая же история. Или, скорее, противоположная — и тогда в хинава-дзю поселился бы дух Таро Кисиды. Не думаю, что для Кисиды-младшего это оказалось бы многим лучше, чем попасть прямиком в ад.

Меньше всего мне хотелось писать отчёт, опираясь на допущения самого сомнительного толка. Предположения — не то, что любит моё начальство. Мне вообще не хотелось писать отчёт! И мне повезло — через посыльного судья Кисида назначил мне встречу у ворот дома старьёвщика.

— Вчера я рассмотрел дело заново, — продолжил судья. — Это моё последнее дело, поскольку в конце недели я подам в отставку. Надеюсь, моё прошение будет удовлетворено. Что же касается моего негодного сына… За недостойное поведение, принуждение чужой жены к порочным поступкам, сокрытие правды и встречное ложное обвинение, сделанное им в отношении вас, господин Уно, и вашей несчастной супруги, но в первую очередь за введение суда в заблуждение, приведшее к ужасным, непоправимым последствиям…

Он перевёл дух.

— Таро Кисида приговорён мною к смертной казни. Завтра на рассвете он совершит самоубийство, очистив своё имя. В виде особой милости ему разрешено покончить с собой дома, в кругу семьи, а не на тюремном дворе. Также ему дозволено во избежание лишних мучений провести по животу сложенным веером, после чего он вонзит клинок себе в сердце. Господин Уно, вы хотите присутствовать? Я буду рад, если вы окажете нам эту честь.

От аромата лилий у меня кружилась голова.

Нет, не от лилий. Цветы тут были ни при чём.

— Не подавайте в отставку, господин Кисида, — старьёвщик выпрямился, отпустил столб. Казалось, сказанное судьёй влило в него новые силы, прибавило жизни, а не жизни, так достоинства. — Умоляю вас, не делайте этого. Будет обидно, если Акаяма лишится честного судьи.

Он хотел сойти с веранды, но передумал. Наверное, боялся упасть на ступеньках.

— Что же до вашего сына… Я не хочу его смерти.

— Приговор вынесен, — сухо напомнил судья.

— Да, я слышал. Есть ли способ его отменить? Изменить?

Кисида-старший задумался.

— Есть, — после длительного молчания сказал он. — Надо подать прошение князю Сакамото. Если князь согласится дать этому негоднику другое имя и фамилию, а также другую должность, приговор утратит силу, поскольку был вынесен в отношении другого человека.

— Другую фамилию?

— Да. В любом случае я потеряю сына, но он сохранит жизнь.

— Умоляю вас отправить прошение князю.

— Нет.

— Нижайше прошу вас сделать это.

— Не просите.

— Вы оскорбите меня своим отказом.

— Только ради вас, господин Уно. Дальше всё будет зависеть от ответа из замка.

Три раза. Этикет соблюдён: трижды Кэндзиро просил, на третий раз судья согласился. Когда я услышал приговор, я побледнел, когда же услышал о прошении, способном избавить Таро от смерти, кровь прилила обратно к лицу.

Можно было не сомневаться, что прошение судья Кисида заготовил заранее, вместе с приговором.

Он сильно рисковал. Старьёвщик мог и не знаться с милосердием. В конце концов, Кэндзиро Уно — не Тысячерукая Каннон! Тогда опозоренный Таро умер бы на рассвете. Князь ещё может отказать в прошении. Тогда Таро всё-таки умрёт. Хорошо, допустим, судья уверен, что князь не откажет…

Сына Кисида-старший лишится в любом случае. Даже если Таро после помилования зайдёт к отцу в гости — порог переступит чужой человек. Я представил, как прихожу к отцу под другой фамилией, взятой ради сохранения моей жалкой жизни. Распахиваю ворота, вступаю на двор: отец, матушка, Ран, Каори… Нет. Есть вещи, которые лучше не представлять.

Живые вещи. Убийственные вещи.

— Я не приглашаю вас в дом, — сказал Кэндзиро. — Я стыжусь своей бедности. Кроме того, я болен. В моём жилище дух несчастий и запустения. Не хотелось бы, чтобы он осел на вас, господа. Спасибо, что посетили ничтожного старьёвщика.

Уходите, услышал я.

Это было лучшее из возможного: уйти и забыть. Хотя забыть — это вряд ли.

Мы с господином Сэки пили саке.

Да, в рабочее время. Можно сказать, с утра. Да, прямо в кабинете начальства. И не просто саке, а «большой гиндзё» с фруктовым ароматом. И не просто пили, а господин Сэки угощал. Я бы сказал про нас — «два весёлых самурая», но сказать такое вслух было бы неслыханной дерзостью, и даже подумать такое было немыслимой глупостью.

Поэтому я ничего такого не думал и вслух не говорил.

Я всё ждал, когда начнётся театр, как часто бывает со мной, но театр не начинался. А может, это и был театр, но иной, незнакомый, из прошлых, давно забытых, или будущих, ещё не наступивших времён.

А может, я ещё недостаточно выпил для театра.

Ожившие вещи и прочие ужасы, сопутствовавшие истории дядюшки Кэндзиро, мы не обсуждали. Её как бы и не случилось, этой истории. Разве что господин Сэки время от времени спрашивал:

— Так что, никакого дела?

— Никакого, — подтверждал я.

— И никакого отчёта?

— Ни малейшего, — соглашался я. — Ни устного, ни письменного.

— И нас это всё — ну, вы поняли! — совершенно не касается?

— Даже краешком, — уверял я.

— Вы поймите, я не для себя интересуюсь. Час назад приходил посыльный из суда, от судьи Кисиды. Судья интересовался, существует ли дело, к которому могла бы иметь отношение его семья. Я заверил Кисиду, что в нашей службе нет и не было дел, связанных с его почтенным семейством.

— И правильно сделали. Откуда у нас такие дела?

— Там какие-то неприятности с сыном судьи. Не слыхали?

— С секретарём? Нет, не слышал. А что с ним?

— Точно не скажу. Думал узнать у вас.

— Как жаль! Увы, мне ничего не известно.

— И это к лучшему. Ваше здоровье, Рэйден-сан!

— Примите моё уважение, Сэки-сан!

Я сидел за отдельным столиком, ближе ко входу. Столик принёс слуга, а заодно — мягкую подушку. Великая честь! Господин Сэки расположился за своим рабочим столом, перед стеной с изображением карпа. Помимо чашки и бутылочки саке, перед начальством лежала плоская коробка из плотного картона. Сэки Осаму периодически доставал из неё какую-то гравюру, выполненную на красной бумаге, любовался ею и прятал обратно.

Хотелось спросить, что это за гравюра, но я не решался.

— Мой почтенный отец — коллекционер «картин плывущего мира», — похоже, господин Сэки уловил мой интерес и был не против его удовлетворить. — Он ещё жив, хотя и немолод. Вот, у меня есть чем его порадовать. Сегодня принесли заказ из книжной лавки. Хотите взглянуть?

— Почту за честь, — откликнулся я.

Не передавая драгоценный оттиск мне в руки, начальство развернуло гравюру лицевой стороной наружу. Клянусь, я чуть не упал с подушки. На красной бумаге от левого края к правому скакал бодрый и жизнерадостный зонтик из соломы. Широкая шляпа на спицах, худющее тело-ручка, единственная «нога», похожая на две плотно сведённые ноги…

Зонтик был счастлив. Он нашёл утраченного хозяина.

Фоном служил пейзаж, в котором я узнал двор дома Таку Миуры.

— Мой отец, — продолжал господин Сэки, списав моё потрясение на восторг от встречи с искусством, — особо выделял работы Хисикавы Киёмото. Утверждал, что в бытовых сценках ему нет равных. Очень давно о господине Хисикаве ничего не было известно. Полагали, что он умер. И вот нате вам! — новая работа после длительного перерыва.

Начальство вернуло гравюру в коробку.

— В лавке сказали, что художник не один десяток лет прожил отшельником в горах. Ушёл от мира и наслаждался одиночеством, переосмысливая подходы к творчеству. Уж не знаю, что побудило его вернуться к рисованию, но отец будет счастлив.

— Я тоже счастлив, — подхватил я.

Я действительно был счастлив. Можно было не сомневаться, что старая Чихэру нашла святого Иссэна, а святой Иссэн нашёл её таланту должное применение.

В конце концов, должно же в этой истории быть что-то хорошее?

Ворота были открыты нараспашку.

Во дворе дома дядюшки Кэндзиро трудился незнакомый мне человек — укреплял край колодца. Мужчина лет сорока, широкоплечий и приземистый, был одет в короткие, до колен, штаны и полотняную куртку, заштопанную во многих местах. Голову, спасаясь от жары, он повязал клетчатым платком.

Работник смотрелся бы абсолютно естественно, не будь это чужой дом и чужой двор.

Я вошёл без приглашения.

— Добрый день, господин! — прервавшись, он бойко отвесил мне поклон. — Вы, наверное, мой сосед? Заходите, я всегда рад хорошим людям!

— Где дядюшка Кэндзиро? — спросил я.

Ответить любезностью на любезность мы всегда успеем. Сперва разберёмся, кто это и что он здесь делает.

— Ушёл, — работник развёл руками.

— Надолго?

— Он совсем ушёл, господин. Он не вернётся.

— Когда? Куда?!

— Не знаю, господин. Он не сказал.

Если по чести, я был рад такому ответу. Меньше всего мне хотелось знать, куда ушёл Кэндзиро, когда он это сделал — и что может означать двусмысленное «совсем ушёл» в сочетании с «он не вернётся». В последнее время моё любопытство претерпело несколько сокрушительных ударов.

— А ты что здесь делаешь?

— Привожу дом в порядок, — он сверкнул белозубой улыбкой. — Тут полно работы! Я теперь здесь живу, господин. Это мой дом. Поверьте, всё по закону, ничего такого! Я ваш новый старьёвщик, вы меня ещё сто раз увидите на улице.

— Как тебя зовут?

— Цукаса, господин.

— Как?!

— Цукаса. А что, хорошее имя!

Я не нашёлся, что сказать. Ну, кроме:

— Ты родственник дядюшки Цукасу?

— Дальний, господин, по отцу. Так что в доме я по праву, можете не сомневаться. Хотите чаю? Чай у меня простой, врать не стану, зато медный чайник — просто загляденье! Редкая вещь, ему лет сто, а может, и больше.

Он снял платок, вытер лоб.

— Желаете приобрести, господин?

Монах стучал колотушкой.

Он делал это не первый день. День? Ночами он делал то же самое. Руки дрожали от усталости, колотушка норовила вывернуться из онемевших пальцев. Губы тоже онемели, слова молитвы превращались в невнятное бормотание умалишённого. Их трудно было разобрать, кроме общеизвестного:

— Славься, будда Амида!

Возвышаясь над алтарём, Амида равнодушно смотрел на монаха. Эту статую — украшение и главную святыню храмового павильона Анкокудэн — более шести столетий назад вырезал из чёрного дерева святой инок Гэнсин, автор «Собрания сведений о возрождении». Рискуя прослыть еретиком, Гэнсин утверждал, что истинно верующий стремится не к совершенству, а к человечности, и посох для продвижения по Пути для такого человека — не медитация, а добрые дела.

Монах сомневался, что дело, которое он делал сейчас, доброе.

От многократного повторения, а может, от бессонных ночей слова молитвы стирались, как подошвы сандалий на каменистой горной тропе. Они утрачивали смысл, и это было хорошо. Можно забыться, отвлечься. Иначе, вопреки тому, что он говорил вслух, монах мысленно кричал: «Не слушай меня, Амида Нёрай, владыка бесконечной жизни! Да, я произношу ужасное, я вынужден, но ведь тебя, о великий, никто не вынуждал внимать мне? Не слушай, отвернись, закрой уши…»

Есть приказы, которых нельзя ослушаться. Есть люди, которым нельзя не подчиниться. И есть цели, которых нельзя достичь.

Он двигался по кругу, засыпая на ходу от одуряющего утомления, из последних сил стараясь не поскользнуться на лакированных досках пола. Вспоминал, как вошёл в ворота Даймон, ведущие на храмовую территорию, похожую на небольшой город, со всеми её павильонами, садами и хозяйственными строениями. Монах не думал, что его проведут через главные ворота, как знатную особу высокого ранга. Он не слишком-то рассчитывал и на средние ворота Сангэдацумон, которые располагались восточнее и отстояли от главных на сто восемь кэн[23] — по числу заблуждений, свойственных живым существам.

О, заблуждения!

Удивление не пристало монахам, особенно тем, кого в народе незаслуженно считают святыми. И всё же в тот день он был удивлён. Ещё больше он был удивлён, когда услышал, чего от него хотят. С ним были вежливы, и когда он со всей почтительностью спросил, не ослышался ли, ему с ответной вежливостью объявили: нет, вы всё поняли правильно.

Приступайте!

Монах не обманывался этой вежливостью. Он хорошо понимал, как всё может измениться в один момент. Кто не слышал о выдающемся мастерстве палачей, способных причинить дерзкому тысячу мучений, не посягая на главное — жизнь ослушника? Палачи могут трудиться долго, так долго, что минуты кажутся вечностью.

Что потом? Остров Девяти Смертей?!

Призрак боли и прозябания в земном узилище не пугал монаха. Он согласился на преступное моление не из страха. В молодости он дал обет не отказывать просящему, о чём бы тот ни попросил, и теперь обет требовал исполнения, хотя бы формального.

— Славься, будда Амида!

Чёрная статуя следила за монахом, не поворачивая головы. Приближаясь к алтарю или удаляясь, грудью, спиной, всем телом он чувствовал этот взгляд — бесстрастный, не выражающий ни презрения, ни одобрения.

Неподалёку от павильона простучали копыта. На земли храма Дзодзё-дзи не въезжали на лошадях, и всё же есть люди, которые… Да, отметил монах. Я уже вспоминал об этом. Стук копыт смолк, всадники, вне сомнений, спешились.

Вскоре раздался звук шагов.

Людей было много, не меньше десятка, но в павильон вошли двое — молодой, узколицый, пышно разодетый господин и его сверстник, самурай из сопровождения. Самурая монах видел впервые, господина — во второй раз. Собственно, это по его приказу монаха доставили в храм Дзодзё-дзи, вынудив проделать долгий путь землёй, морем и опять землёй, и молодой господин был рядом с монахом, когда они оба вошли через ворота Даймон.

Вошли, не въехали.

Что ещё монах видел впервые, так это мечи за поясом у молодого господина. Стальные мечи в ножнах, покрытых лаком под цвет досок пола в павильоне Анкокудэн. Совпадение, пожалуй, если говорить о лаке. Хотя есть ли в этом мире, будь он трижды иллюзией, просто совпадения?

Стальных мечей не носили вот уже сто лет, даже больше. Это что-то значит, подумал монах, продолжая стучать колотушкой. Жаль, я не понимаю, что именно.

— Ну? — нетерпеливо спросил владелец меча. — Будда услышал тебя?

Монах замолчал. Хотел ответить, но сперва не мог, закашлялся. Господин ждал, нетерпеливо щёлкая пальцами. Вульгарный жест, уместный скорее на базаре, чем в храме, как нельзя лучше демонстрировал состояние души владельца мечей.

— Боюсь, что нет, о великий, — наконец произнёс монах.

— Ты уверен?

Монах пожал плечами:

— В чём можно быть уверенным, если мы говорим о будде?

— Тогда, — с нескрываемым раздражением произнёс молодой господин, — нам остаётся только проверить, внял ли будда Амида твоему молению.

— Проверить? — изумился монах. — Как?

Молодой господин извлёк длинный меч из ножен. Несколько мгновений любовался отсветами пламени свечей, играющими на стали, и протянул меч самураю.

— Отруби голову этому монаху, — велел он.

Самурай побледнел.

— За что, великий? — прохрипел он. — В чём я провинился перед вами?

Казалось, это не монах, а самурай день за днём молился в храме, вот и сорвал голос.

— Ни в чём, — господин улыбнулся, выказывая благосклонность. — Ты верный слуга, поэтому я и поручаю тебе важное дело. Руби, не мешкай.

— Но ведь я сразу отправлюсь в ад! Разве это не наказание?

Самурай взял меч. Он прекрасно знал, что произойдёт, выполни он приказ. Едва голова монаха скатится с плеч, как дух убитого перейдёт в тело самурая, захватив его полностью, а дух убийцы отправится прямиком в преисподнюю. Такой закон положил Чистой Земле будда Амида, чья чёрная статуя сейчас взирала на происходящее без малейшей капли интереса.

Задник — кованый овал, изображающий солнце и клубящиеся облака — недавно покрыли свежей позолотой. На его фоне статуя выглядела темнее обычного. Правую руку Амида вытянул вперёд жестом, каким он приглашал умерших последовать за ним в Царство Радости.

— Ерунда! — отмахнулся господин. — Слуга исполняет волю господина, за это не отправляют в ад. Если всё произойдёт, как ты говоришь, вернее, предполагаешь, ты возродишься в Западном раю, уверяю тебя! Если же исполнилось моё заветное желание, тогда тебе и вовсе нечего опасаться!

— Но что если заняв моё тело, этот монах станет Безликим? Вы же знаете, что бывает, когда фуккацу совершается благодаря корыстному приказу!

— Святой монах станет презренным каонай? Здесь, в храме, перед лицом будды Амиды? После многодневной молитвы, обращённой к будде? Ты понимаешь, какие глупости сейчас говоришь?!

— Но…

— Хватит слов! Ты не расслышал мой приказ?

Есть приказы, успел подумать монах, прежде чем меч взлетел и опустился, которых нельзя ослушаться. Есть люди, которым нельзя не подчиниться. И есть цели, которых нельзя достичь.

— Рэйден-сан! Рад вас видеть.

Я уже направлялся через всю лапшичную к столику Комацу Хизэши, моего давнего знакомца из полиции Акаямы, когда приветственный возглас заставил меня обернуться. Чуть отодвинув ширму, на которой радужный карп выглядывал из лотосового пруда, мне махал рукой…

В первый миг я не поверил своим глазам. Но разве спутаешь с кем-либо этого выдающегося во всех отношениях человека? Ошибиться тут мог разве что слепой.

На ходу я поклонился Хизэши — и едва заметно развёл руками, принося свои извинения. Хизэши кивнул с пониманием. Когда тебя приглашает за свой стол правительственный инспектор, выбор невелик: сесть к нему за столик — или сесть за столик к нему.

Ароматы рыбы жареной и копчёной, запахи тушёных овощей и риса с пряностями, гул разговоров, перестук посуды, бульканье саке, облачка пара, пряди табачного дыма из трубок, — по мере приближения монументальная фигура инспектора вырастала из всего этого передо мной, подобно береговой скале, проступающей из тумана.

— Досточтимый Хигаси-сан! Я искренне рад вас приветствовать! Каждая встреча с вами — великая честь для меня.

Почти слово в слово я повторил своё приветствие годичной давности, когда сумел распознать, что именно инспектор Куросава скрывается за ширмой (также, к слову, украшенной изображением карпа) в кабинете господина Сэки. К счастью, на сей раз, в отсутствие моего начальника, Куросава не стал устраивать представление и испытывать наблюдательность вашего покорного слуги.

Я надеялся, что инспектор рассмеётся или хотя бы улыбнётся, вспомнив тот случай. Тогда, в кабинете, он хохотал от души. Нет, Куросава Хигаси не улыбнулся, хоть я и не сомневался: инспектор отлично помнит нашу встречу.

— Отрадно видеть вас в добром здравии, Рэйден-сан.

Радости на обычно приветливом — и обманчиво добродушном — лице инспектора сейчас наблюдалось не более, чем у лекаря, вынужденного сообщить родне о своём бессилии и скорой кончине больного.

Неужели Торюмон Рэйден чем-то вызвал неудовольствие всемогущей инспекции надзора?! Я наскоро перебрал в уме все свои возможные прегрешения — и не нашёл ничего, ради чего Куросава мог бы лично заявиться из столицы в провинциальную Акаяму.

Впрочем, предыдущие поводы для его приезда тоже на первый взгляд казались незначительными.

— О, благодарю вас, Хигаси-сан! Моя скромная персона не стоит вашего драгоценного внимания. Искренне надеюсь, что дорога до Акаямы была для вас лёгкой и приятной.

— Не то слово, — двусмысленно отозвался инспектор. — Как мёдом выстелили. Прошу, садитесь.

Он указал на место напротив себя.

— Тысяча благодарностей!

Едва я занял предложенное мне место, как хозяин лапшичной, милейший дядюшка Ючи, словно только этого и ждал, мигом возник возле нашего столика. Перед Куросавой уже стояли три блюда: пряный рис с креветками, которым славилась здешняя кухня, сезонные овощи, тушёные в рыбном бульоне, и жареный сарган под имбирно-медовым соусом.

Рядом сиротливо приютилась жалкая бутылочка саке.

Клянусь, на один глоток!

Я заказал себе лапшу с морскими гребешками. Да, ещё чай. Раз уж инспектор ограничивает себя в выпивке, — о, неспроста! — то мне стоит вообще воздержаться.

— Как продвигаются ваши дела на службе, Рэйден-сан?

Вопрос Куросава задал лишь тогда, когда дядюшка Ючи, приняв заказ, отошёл, поправив ширму, дабы отгородить нас от досужих взглядов.

Разумеется, инспектор спрашивал из вежливости, для поддержания разговора. Всё, что могло бы его заинтересовать, он наверняка знал. У правительственной инспекции надзора тысячи глаз и ушей по всей Чистой Земле. Но даже не будь Куросава осведомлён о наших делах, я не смог бы порадовать его занимательной или необычной историей.

— Благодарю, Хигаси-сан, на службе всё хорошо. На сегодня все дела успешно раскрыты и сданы в архив. Даже рассказать нечего — уж простите меня, скудоумного!

— Так-таки ничего?

Он хитро усмехнулся:

— О попрыгунчике можете не рассказывать. Про него я уже знаю.

— В таком случае я не припомню дела, достойного усладить ваш слух.

Поведать ему про старьёвщика? Нет, лучше не надо. Формально дела нет, значит, и мне не следует об этом упоминать. О чём же тогда говорить?

Вообще-то делиться с посторонними делами службы Карпа-и-Дракона строго запрещено. Но хотел бы я посмотреть на того, кто назвал бы Куросаву Хигаси «посторонним»! Инспектор имел полное право — а зачастую и обязанность! — знать всё про всех. В наших же делах он не раз принимал самое непосредственное участие. Я нисколько не пытался скрыть что-либо от инспектора, ни на бу[24] не погрешив против истины: ничего выдающегося в Акаяме, за вычетом двух помянутых дел, в последнее время не произошло. Так, убийства по неосторожности, несчастные случаи. Попытки скрыть фуккацу — всего три. Настолько неумелые, что разоблачить горе-преступников не составило никакого труда. Ни тебе мстительных духов, ни безголовых нукэ-куби, ни людоедов…

Изобретательных злодеев, и тех не было.

Не рассказывать же инспектору о досадных мелочах? Вот уж этого добра насыпалось за последние два — или три? — месяца больше, чем блох на собаке! Соринки в глазу, камешки в сандалиях. Они не столько мешали, сколько раздражали.

Будто у зловредного духа мешок прорвало.

Трудно сказать, с чего это началось.

Кажется, с дознавателя Куроды. Он запросил из архива записи по делу, которое недавно вёл, желая уточнить кое-какие сведения, и обнаружил пропажу этих самых сведений. Материалы дела наличествовали, — ещё бы! — образцово оформленные согласно уложению, с подписью, печатью и датой. Но пять столбцов иероглифов исчезли без следа, словно их тщательно соскоблили с тонкой рисовой бумаги. При проверке следов соскоба не выявилось. И архивариус Фудо, и секретарь Окада, и старший писец Шиничи, вызванный в качестве эксперта, хором утверждали: бумага девственно чиста!

В этом месте никогда ничего не писали.

— Как такое может быть?! — кипятился Курода. — Я точно помню: тут были данные подследственного! Имя, сословие, возраст, род занятий, место проживания… Мой слуга всё записал! Я дважды перечитывал. А теперь что? А теперь ничего!

При внимательном рассмотрении ещё и дата составления документа оказалась ошибочной. Если верить ей, документ был, вернее, будет составлен через три года! Но если с датой, скорее всего, просто ошибся писец, то куда могли подеваться сведения о подследственном?

Курода кликнул своего слугу-каонай. Тот, вторя словам господина, гулко клялся из-под рыбьей маски, что всё записал. Да, вот здесь! Я отлично помню всё, что тут было, господин! Могу вписать заново.

Слуга сходил за тушечницей и кистью. Когда же он вернулся, обнаружилось, что все записи на месте! Слуга подтвердил: данные верны, он помнил ровно то же. Может, они вовсе и не пропадали? Но предположить, что отсутствие данных привиделось доброй половине управы… О, нет! Я, к слову, тоже заглядывал в тот документ и готов был клятвенно подтвердить: фрагмент текста отсутствовал, а потом возник сам собой на отведённом ему месте.

Дата на документе при этом не изменилась, осталась неправильной. Пришлось исправлять и заверять печатью, а также подписью господина Сэки.

Кстати, о господине Сэки.

Следующее происшествие имело к нему самое непосредственное отношение. Пару месяцев назад, подписывая ведомость на выдачу казённого жалования, господин Сэки не обнаружил в ней… самого себя! Вызвав секретаря Окаду, господин Сэки со свойственной ему мрачной язвительностью поинтересовался: за что высокочтимый Окада-сан наложил на него, старшего дознавателя и начальника городской управы Карпа-и-Дракона, взыскание в размере годового жалования? Или, может быть, он, Сэки Осаму, вообще уволен со службы высочайшим повелением секретаря, и жалование ему отныне не положено?

Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость!

Секретарь побледнел до изморози на лице. Он кланялся и извинялся, извинялся и кланялся, изъявлял готовность немедленно вспороть себе живот, но всё же нашёл в себе смелость сообщить начальству, что его, начальства, имя в ведомость было внесено. Вне всякого сомнения, было! Первым в списке, как обычно. Он, секретарь Окада, это точно помнит. Он, секретарь Окада, никак не мог допустить такую непростительную ошибку! Да, сейчас имени господина Сэки в ведомости нет. Да, секретарь Окада это видит. Но оно там было! Куда делось? Этого секретарь Окада не знает.

И предположений на этот счёт у секретаря Окады нет.

Мы все, включая господина Сэки, склонны были верить Окаде. Никто не мог припомнить случая, чтобы хоть один документ, вышедший из-под порхающей кисти секретаря, содержал хоть малейшую ошибку или помарку. Всё когда-нибудь случается впервые, — как известно, и обезьяна иногда падает с дерева — но в столь грандиозную оплошность никто не верил. Вспомнился случай с делом Куроды, и по молчаливому согласию мы, включая господина Сэки, сочли, что с ведомостью, по-видимому, произошло нечто подобное.

Поверить во второе пакостное чудо было легче, чем в вопиющую небрежность секретаря.

В отличие от предыдущего случая, имя господина Сэки в ведомости так и не появилось. Ведомость была переписана Окадой, жалование исправно выплачено, и об этом случае наверняка забыли бы, если бы накладки и оплошности не начали происходить одна за другой.

Черепаховый гребень — улику по делу о фуккацу жены торговца рисом — три дня искали по всей управе. В итоге гребень обнаружился на столе господина Сэки.

Дерзкая и глупая шутка? Вряд ли.

Материалы дознания по поводу возможного фуккацу в семье каменщика Изаму исчезли прямо с моего стола. В итоге они обнаружились в дальней секции архива, где пылились дела тридцатилетней и более давности. Отсутствие пыли на бумагах с моего стола и помогло архивариусу Фудо отыскать пропажу.

В служебных документах исчезали и вновь появлялись фрагменты текста. Временами появившийся текст оказывался совершенно иным. Вместо показаний свидетеля — притча о подарках и оскорблениях; вместо перечня улик — хайку Мацуо Басё с подписью автора:

Кстати, на частный запрос досточтимый господин Басё ответил, что такого хайку отродясь не писал, но стиль узнаёт, и это, как ни странно, его стиль, а также его собственноручная подпись. Более того, когда пожар погубил его жилище и досточтимый господин Басё отправился в странствие по тракту Токайдо в провинцию Исэ, он всё собирался написать подобное хайку, да как-то не сложилось.

Позднее Басё включил это хайку в сборник «Зимние дни».

Случалось, подследственные и свидетели начинали вести себя столь странно, что впору было заподозрить их в сокрытии фуккацу. К примеру, старший сын каменщика Изаму, давая показания, вдруг заговорил высоким женским голосом:

— …я не изменяла ему, господин! Клянусь! Я верна своему мужу! А господин Коидзуми заходил к нам по делу, и совсем ненадолго! Я не оставалась с ним наедине. Спросите у Кумико, она подтвердит…

Я сразу вспомнил дело о кукле-талисмане и заподозрил сына каменщика в двоедушии. Он же на миг запнулся и продолжил как ни в чём не бывало, с прерванной фразы, уже своим голосом:

— …ведёт себя как обычно. Такая же растяпа, всё роняет. Не знаю, почему у моего уважаемого отца возникли подозрения…

И что я должен был подумать, спрашивается? Разумеется, я заподозрил фуккацу — теперь уже не у старшей дочери Изаму, а у его сына. Но вопросы подозреваемому, а также тщательный допрос родственников, предписанный процедурой дознания, показали: парень — родной сын Изаму, никаких сомнений. Когда же он узнал, что говорил женским голосом, отрицая измену и оправдываясь перед мужем…

От изумления у парня сделались треугольные глаза.

Я видел, он не притворялся. И ничего не помнил из произнесённого неизвестной женщиной. А про господина Коидзуми впервые слышал, как и остальные домочадцы.

Стоит ли говорить, что в семье Изаму отродясь не было женщины по имени Кумико?

Ни первое, ни второе подозрение на фуккацу не подтвердились. В сердцах я хотел выписать Изаму штраф за ложный вызов, но взглянул в сияющее радостью лицо каменщика, поглядел на его сына, который с великим облегчением переводил дух, на жену Изаму, обнимающую дочерей… Короче, махнул я рукой и пошёл оформлять отчёт по делу. Уверен, Изаму и без штрафа теперь семь раз подумает, прежде чем обращаться в службу Карпа-и-Дракона без должных на то оснований.

Но что же случилось с его сыном? Временное помрачение? Или чей-то дух, покинув тело, ненадолго вселился в парня, прежде чем отправиться на перерождение? Интересно, может ли дух заблудиться, как обычный человек?

Не знаю, как насчёт заблудиться, а вот пакостить живым — определённо может. Знаю по опыту. В итоге, послушавшись моих увещеваний, господин Сэки пригласил в управу святого Иссэна. Старый настоятель долго бродил коридорами, заглянул в кабинеты дознавателей, к писцам, к секретарю Окаде, в кладовки, в архив — и даже в мрачный подвал мастера татуировок Кенту.

— Я ничего не нашёл, — сообщил он, словно извиняясь. — Я не ощущаю присутствия ни духа, ни божества, ни какого-либо ёкай.

— Благодарю вас от всей управы и от себя лично, — господин Сэки с почтением поклонился старику. — Приношу свои глубочайшие извинения за напрасно потраченное время и усилия.

Несмотря на отсутствие злокозненного духа, святой Иссэн возжёг повсюду ароматические свечи, прочёл молитву, время от времени звоня в колокольчик, — и отправил посыльного в лавку с амулетами, велев купить дюжину оперённых бамбуковых стрлок хамая, похожих на стрелы для игрушечного лука. Стрлки он самолично разложил в помещениях управы, — в первую очередь в кабинетах дознавателей — направив каждую остриём ко входу.

И что вы думаете? Безобразия прекратились!

На девять дней. Потом всё вернулось.

— Значит, ничего, достойного удивления, в Акаяме не происходит? — переспросил инспектор, отдав должное рыбе и рису.

В его вопросе мне послышался подвох. Неужели Куросава в курсе тех досадных недоразумений, что преследуют нашу службу? Возможно, мне следует всё ему рассказать?

Нет, лучше молчать.

— Мелкие дела, — повторил я. — Скука, рутина.

И постарался подпустить в свой голос той самой скуки.

— Ах, скука, рутина, — мечтательно вздохнул Куросава, приложившись к чашечке саке. — Это же прекрасно! Кроме того, вы имеете возможность каждый день обедать в этом превосходном заведении. Завидую вам, Рэйден-сан!

— Неужели в столичных харчевнях кормят хуже? — удивился я.

— Тут есть тонкость. В Акаяме я могу позволить себе то, что сочли бы предосудительным в Эдо. Там я вынужден посещать заведения изысканные и престижные. Приличествующие моему рангу, чтоб они сгорели!

Дорого, понял я. Даже для инспектора надзора.

И ошибся.

— Там подают истинные шедевры кулинарного искусства. Но порции, Рэйден-сан! Порции! Чтобы наесться человеку моей комплекции, надо заказать полтора десятка этих шедевров! А это, увы…

— Дорого? — во второй раз предположил я, теперь уже вслух.

— Неприлично. С третьего раза станешь объектом насмешек.

Я попытался представить себе того, кто посмел бы насмехаться над инспектором Куросавой. Ну, сёгун. Ну, первый министр Танидзаки. Ну, глава правительственного надзора, чьей фамилии я не знал. Вряд ли Куросава каждый день обедает с сёгуном и первым министром. Но, с другой стороны, что я знаю о столичных нравах?

Запоздало я обратил внимание, что чёрное шёлковое кимоно, прошитое тонкими золотыми нитями, обвисло на инспекторе складками. Неужто Куросава и впрямь так похудел на престижных харчах? Или дело в чём-то ином?

— А здесь — рай! В поездках, Рэйден-сан, я не обязан соблюдать приличия столицы. Тут кормят вкусно, сытно, а главное, порции соответствуют моему приятному телосложению! К тому же всё намного дешевле.

Всё-таки насчёт денег я оказался прав.

Расспросить Куросаву о целях его визита в Акаяму? Нет, неуместно. Сам сообщит, если сочтёт нужным. Других тем для поддержания разговора мне на ум не пришло, так что я принялся за еду.

Удостоверившись, что я закончил трапезу, инспектор нарушил затянувшееся молчание:

— Что ж, идёмте к вам в управу. У меня дело к господину Сэки. И к вам, кстати, тоже.

Вот и закончилась спокойная жизнь, уверился я.

Здесь рай, сказал инспектор. Похоже, время спускаться в ад.

— Нас вызывают в столицу! Господина Сэки и меня.

Это было первым, что я заявил, едва Широно закрыл за мной ворота.

Собственно, отвечал я не Широно, а моей драгоценной супруге Ран, интересующейся, по какому-такому поводу я завился домой в начале часа Обезьяны, когда ещё должен быть на службе?! Вслух Ран ничего не спросила, но вздёрнутой брови было более чем достаточно. Одно из многочисленных умений моей жены: на людях обходиться минимумом слов, а то и вообще без них, ухитряясь при этом выразить всё, что она считала нужным. Точно выверенный поворот головы, поджатые губы, прищур, складка меж бровей, едва заметное шевеление пальцами…

В кругу семьи в подобной пантомиме не было надобности. Но Ран упражнялась в «молчаливом искусстве» при всяком удобном случае, доводя его до совершенства, — как и всё, за что она бралась.

Я догадывался, по какой причине она это делает. Изрядно округлившийся живот был уже заметен, несмотря на все ухищрения Ран с повязыванием пояса и укладыванием складок кимоно. Мы ждали прибавления семейства.

Подумать только: я стану отцом!

В связи с этим Ран пришлось отказаться от упражнений в стрельбе из фамильного ружья. Ежеутренний грохот выстрелов и неслабая отдача вряд ли пошли бы на пользу ребёнку. Убеждать в этом Ран пришлось всем семейством.

Убедили.

Наша служанка О-Сузу, моя почтенная матушка и названная сестрёнка Каори взяли на себя всю тяжёлую работу по дому, оберегая мою жену. И что же оставалось Ран, которая терпеть не могла сидеть без дела? Правильно: найти занятие, в котором она могла бы совершенствоваться без противодействия со стороны домочадцев.

От постельной борьбы тоже пришлось отказаться, оставив лишь лёгкие любовные игры. Я даже подумывал перейти к временному воздержанию — до родов оставалось немного.

Срочный вызов в столицу решил этот вопрос за меня.

В кабинете господина Сэки инспектор Куросава без лишних предисловий объявил: сёгун вызывает нас в Эдо. Старшего дознавателя и меня. Корабль отплывает завтра в час Дракона[25].

Деликатные попытки господина Сэки выяснить причину столь неожиданного вызова натолкнулись на несокрушимую стену уклончивых ответов и вежливого молчания. Уверен, причина инспектору была известна, но он то ли не желал, то ли не имел права о ней сообщать.

Отпустив меня домой готовиться к отъезду, Сэки Осаму задержался в управе, желая отдать распоряжения на время своего отсутствия.

Интересно, кому он поручил временно исполнять свои обязанности? Впрочем, не так уж интересно. У меня имелись вопросы поважнее.

— Собери вещи в дорогу, — сказал я Ран. — Положи синее кимоно с гербами службы. И бордовое с листьями ивы, твой подарок. И ещё…

Я умолк. Поза Ран выражала готовность в точности исполнить мудрые распоряжения мужа, а во взгляде ясно читалось: «И ты мне будешь рассказывать, что собрать в дорогу? Да я лучше тебя знаю, что понадобится такому дуралею в столице!»

— Короче, сама разберёшься.

«Вот это другое дело,» — ответил мне взгляд Ран.

Широно кинулся было в свою каморку — собираться. Увы, я разочаровал его, сказав, что еду один, вернее с господином Сэки, и всё. Он же остаётся в управе исполнять мои обязанности.

Подбежала Каори:

— Ты едешь в столицу?!

За два года она вытянулась и похорошела. В ней было не узнать ту забитую пугливую замарашку, которую семья Торюмон взяла в приёмные дочери, спасая девочку от злой участи.

Каждый раз гляжу на Каори — и радуюсь.

— Да, еду. Завтра с утра.

— Ты увидишь дворец?! И сёгуна?!

Я сказал вслух, что меня вызывают в столицу, но я ничего не говорил о том, что это приказ сёгуна. Это Каори наобум спросила, или догадалась? Если второе, то в кого она такая догадливая растёт?

Давно заметил, как трудно что-либо скрыть от моей сестры.

— Дворец наверняка увижу. А сёгуна…

Я пожал плечами: как судьба сложится.

— Вот бы хоть одним глазком на дворец посмотреть!

— Может, ещё и посмотришь. Со временем.

Как я уже говорил, у меня тоже имелись вопросы, только дома не было никого, кому я мог бы их задать. Поэтому я как пришёл, так и ушёл, и довольно скоро.

Ранняя осень в окрестностях храма Вакаикуса — время особой, тонкой прелести. Листья клёнов и слив ещё тёмно-зелёные, но уже трепещут в ожидании желтизны и багрянца. Две-три недели, месяц, и любители полюбоваться алыми клёнами начнут выбираться в горы, вооружившись изысканными закусками и выдержанным саке. Сейчас же леса пустынны, а воздух свеж, что особенно приятно после невыносимой летней жары. Можно идти спокойно, наслаждаясь прохладой, и не опасаться нарушить чьё-то возвышенное — или напротив, буйное и пьяное — уединение.

Стрекочут цикады. Ближе к вечеру им на смену придут плакальщики-сверчки. В небесах тоже перемены — величие грозовых туч, ещё недавно пугавшее жителей Акаямы, сменилось кудряшками мелких облаков. Со стороны реки Ёнекава еле слышно доносится песня — праздные гуляки на лодках уже пируют с певичками, забыв про вёсла.

Зависть.

Я прислушался к своим чувствам и с грустью признал очевидное — да, я завидую. Хотел бы я идти в храм просто для того, чтобы увидеться с настоятелем Иссэном, присесть на веранде, любуясь кустами и деревьями, побеседовать со стариком о пустяках, не замечая, как беседа мягко переходит в очередное наставление… Вместо этого я иду к старому монаху, как к своему прямому начальству по линии службы Дракона-и-Карпа, желая поделиться сомнениями и неприятным предчувствием перед поездкой в столицу.

Я нёс их за спиной, сомнения и предчувствия, словно я не самурай, а бокка, наёмный носильщик, который тащится в горы с целой башней груза, укреплённой на деревянной раме. Не знаю, почему, но мне вспомнилась резня в Фукугахаме. После неё я рассчитывал на переезд в Эдо и повышение в чине.

Какой же я был глупец!

«Вы имели несчастье видеть сёгуна в минуты его слабости, — сказал мне тогда мудрый Иссэн. — Этого не прощают, Рэйден-сан. Если даже сам сёгун по молодости не придал этому значения… Новый первый министр, господин Танидзаки, очень умён. Оставив вас в Акаяме, он спасает вас от злой участи…»

Я споткнулся. Выровнял шаг. Снова споткнулся.

Чуть не упал.

Песня над рекой внезапно показалась мне отвратительно нестройной, а свежесть воздуха — зябкой, обещающей неизбежную простуду.

«Ваше присутствие при дворе, — продолжал звучать в моей памяти голос монаха, — будет всё время напоминать сёгуну о минутах слабости. А главное, вы будете напоминать князьям и военачальникам, что сёгун — тоже человек. Одно покушение провалилось? Другое может увенчаться успехом. Третье, пятое, какое-нибудь. Фуккацу? О, желающие изыщут способ!..»

— Вы правы, Иссэн-сан. Пришёл час, когда не ждали. Сёгун призывает меня — знать бы ещё, зачем; но инспектор Куросава молчит, будто языка лишился. Я не в силах его разговорить, чтобы подготовиться к тому, что ждёт меня в Эдо!

«Великий господин Кацунага обидчив и злопамятен. Из вашего покровителя сёгун легко может стать вашим заклятым врагом. А у вас нет ни сил, ни возможностей, ни, извините, хитрости, чтобы биться с такими врагами…»

— Если сёгун не друг мне, у меня и впрямь нет ни сил, ни хитрости для борьбы с ним. Но что, если вы зря пророчите дурное, как чёрный ворон? Вдруг меня действительно хотят всего лишь повысить в чине? Приблизить ко двору? Что, если я зря терзаю сердце опасениями?!

Я поймал себя на том, что разговариваю с Иссэном, ещё не достигнув храма, и строго-настрого велел себе прекратить пустые речи. Хорош я буду, прибыв ко двору сёгуна умалишённым!

Ещё издалека я увидел послушника Сэйко. Верней, сначала услышал, а потом увидел. Он мёл землю у крыльца и под верандой, собирая мусор в большую плетёную корзину, и распевал во всю глотку. Детская песня в его исполнении превращалась в военный марш. Казалось, что Сэйко — большой начальник, который требует у служанки-осени немедленно превратиться в весну.

Сэйко прибился к храму в начале весны, когда было ещё холодно. Я считал, что опрометчиво давать приют молодому бродяжке, не выяснив, кто он такой и на что способен. Но настоятель возразил, что пока мы будем выяснять, парень замёрзнет или умрёт от голода, а доброе дело не терпит отлагательств — и велел Сэйко побрить голову, а также придерживаться десяти обетов. Хорошо помню, какой бурный приступ веселья вызвал у нового послушника обет отказа от владения деньгами.

Настоятель, как обычно, оказался прав. Святой Иссэн куда лучше моего разбирался в людях — Сэйко оказался трудолюбивым и смирным, хотя, скажем прямо, слегка придурковатым. Таковы все истинно святые, временами шутил старик.

— Эй! — крикнул я. — Доложи настоятелю о моём приходе!

Сэйко выронил метлу.

— Рэйден-сан! — радостно закричал он. — Ваку-ваку! О, Рэйден-сан!

И сник, словно из него выпустили всю радость:

— Нет, не могу. Никак не могу, прошу меня простить!

— Чего ты не можешь?

— Доложить не могу. Нет, никоим образом, тысячу раз прошу прощения…

— Язык прикусил? Так нет, болтаешь, как сорока!

— Нет ведь настоятеля, кому я доложу?

— Нет? — я уже был рядом. — В город ушёл?

— Уплыл, Рэйден-сан. Он уплыл, а мне сказал: пусть чисто будет, пока не вернусь… Вот я и мету. Трижды в день мету, повсюду, да!

— Уплыл?

Почему-то на ум мне пришла песня над рекой, которую я слышал по дороге сюда. Глупость, конечно, несусветная — кто может представить святого Иссэна с гуляками в лодке?

— Куда это он уплыл? Зачем?

— Самураи приезжали, Рэйден-сан. Три дня назад, да. Богатые, пышные. Сказали настоятелю: собирайся, едем. Ваку-ваку! В порт едем, а потом, значит, плывём.

— Да куда же плывём?

— В эту, как её… В главный город.

— В столицу?

— Ага.

«Великий господин Кацунага обидчив и злопамятен», — вновь услышал я голос старого монаха. Самураи, значит? За мной с господином Сэки, чтобы доставить нас в Эдо, приехал лично инспектор Куросава, а за стариком — трое, вне сомнения, знатных самураев?

Ещё и три дня назад?!

— Богатые, пышные, — повторил Сэйко, обеспокоенный моим молчанием. — В порт забрали. А я подметаю, да. Правильно делаю.

— Самураи были строгие? Злые?

Я не сразу заметил, что подстраиваюсь под Сэйко, упрощая вопросы.

— Нет, не злые, — послушник расплылся в щербатой улыбке. — Добрые. Хорошие самураи, предупредительные, я таких раньше и не встречал.

— Добрые?

— Паланкин с собой привезли. Большой паланкин с двумя носильщиками. Нет, не так: двух носильщиков с паланкином. Подушек внутрь накидали — не счесть! Ваку-ваку! Для настоятеля, да. Он отказывался, хотел пешком идти. Самураи упёрлись: нет, и всё тут. А будете спорить, так мы прямо здесь вспорем себе животы.

Сэйко раскраснелся, тараторил без умолку:

— Как это святой Иссэн будет до самого порта ноги бить? Оно хоть и под гору, а негоже! Заставили сесть в паланкин и унесли. Он мне из паланкина ещё рукой помахал.

— Заставили? Силой?

— Нет, уговорами.

— Он не велел ко мне сбегать? В управу?

— Зачем?

— Доложить об отъезде?

— Так вроде бы вы не его начальник? Ну, чтобы вам докладывать? Такие, как святой Иссэн, разве что будде докладывают…

— Сообщить, дурень! Просто сообщить, чтобы я знал!

Не выдержал. Сорвался. Бывает.

Каюсь.

Сэйко задумался:

— Нет, вроде не велел.

Это могло означать что угодно — не велел, велел, но Сэйко забыл, велел, но Сэйко не понял, что именно от него хотят.

— Ошибся, — вдруг заявил Сэйко, наморщив лоб. Чувствовалось, что умственный труд стоит ему больших усилий. — Ошибся, да. Прощения прошу.

— В чём ты ошибся? Он всё-таки посылал тебя в управу?!

— Я сказал, что святой Иссэн уплыл. Потом сказал, что его унесли. Это неправильно. Его сначала унесли, а потом он уплыл. Наверное. Мало ли, вдруг не уплыл?

— Как это — не уплыл?

— Ну, вдруг в порту сидит до сих пор?

— Зачем?

— Корабль ждёт. Вдруг корабль ещё не пришёл?

И послушник снова взялся за метлу.

Ночь выдалась холодной.

Я озяб, но не уходил с палубы. Стоял у самого борта, судорожно вцепившись руками в низкое, мне по пояс, ограждение; смотрел в темноту. Над головой хлопали паруса, собранные из бамбуковых рей и циновок. Качался фонарь, укреплённый на мачте, разбрасывал вокруг охристые отсветы.

Мачту капитан велел поставить недавно, на закате. До этого мы шли на вёслах, да и сейчас, после небольшого перерыва, — вероятно, на ужин — гребцы тоже проливали вёдра пота, несмотря на ветер в парусах. Сорок восемь пар вёсел, не шутка. Капитан торопился доставить нас в Эдо так, словно от этого зависела его дальнейшая судьба.

Нельзя сказать, что я — знаток корабельного дела, но на таком корабле я не то что плавал впервые, — я впервые видел такой корабль. С виду он был неуклюжим, но, как вскоре выяснилось, дьявольски быстроходным. Похоже, на нём изначально не предполагалась мачта, крепления для неё были установлены много позже — я ещё удивился, что они такие новенькие. Борта судна покрыли ярко-красным лаком, а внутренние перегородки — чёрным. Не думаю, что для красоты, скорее от гниения, а может, даже огня.

— С какой же скоростью он движется? — спросил я сам себя.

— Путь в пятнадцать ри[26], — ответили мне, — на вёслах занимает примерно два часа.

Знать бы ещё, как такой гигант, как инспектор Куросава, сумел подкрасться ко мне тише мыши. Ни доска не скрипнула, ни подошва не шаркнула. Захоти он выбросить меня за борт — я уже нахлебался бы холодной воды и вскоре любовался бы ночным морем глазами инспектора, в то время как мой труп медленно шёл бы на дно.

Почему я об этом подумал? С перепугу, должно быть.

— Я испугал вас, — заметил проницательный инспектор. — Прошу прощения.

— Да, — согласился я. — Испугали.

— Вы повзрослели, Рэйден-сан.

— С чего вы взяли? С момента нашей последней встречи прошло не так уж много времени.

— Если испуганному юнцу, полагающему себя самураем, сказать, что его испугали, он начнёт отнекиваться. Уверять, что не знает страха, — ни вообще, ни в данном случае. Только зрелый мужчина спокойно согласится с тем, что был напуган. Что же до нашего корабля, то когда-то он был военным разведчиком. Давно, ещё в Эпоху Воюющих Провинций.

— Старик хорошо сохранился, — я тихо засмеялся, показывая, что не в обиде на инспектора. — Вы удивили меня, Хигаси-сан.

— За кораблём хорошо следят. Чинят, подновляют. Вряд ли в нём сохранилось много досок, которые помнят те битвы. В каком-то смысле он дважды или трижды переродился. В прошлом этот корабль передавал приказы между судами флотилии, сейчас он выполняет приказы сёгуна, когда время играет важную роль. Участь его младших братьев куда скучнее — они возят товары из Осаки в Эдо.

— А когда время играет важную роль?

— Когда сёгуну не терпится, — ответил инспектор.

И сразу пожалел о том, что сказал. Это было слышно по его недовольному сопению.

— Вы, Рэйден-сан, — добавил он, помолчав, — напоминаете мне этот корабль.

— Я?

Сказать, что я был изумлён, это ничего не сказать.

Отсветы фонаря не падали на инспектора. Месяц тоже прятался за облаками. Казалось, рядом со мной стоит гигантский сугроб мрака, — темнее, чем ночь. Понятия не имею, почему в моём воображении слились вместе мрак и сугроб. Ничего общего, а вот поди ж ты!

— Вы несуразны с виду, — продолжил Куросава. — Не обижайтесь, я всего лишь хотел объяснить, что вы похожи на простака, и этот облик во многом соответствует действительности. Но когда надо, вы двигаетесь намеченным курсом с большой скоростью. Вы не обладаете властью, но без вас среди кораблей флотилии начинается хаос. Я мог бы продолжить сравнения, но полагаю, вы меня отлично поняли.

И он добавил тише, чем говорил раньше:

— Берегите себя, Рэйден-сан. Будет жаль, если вы пойдёте на дно.

— Ну да, всё правильно, — отшутился я, не найдя ничего лучшего. — Я — всего лишь гонец, плыву, куда пошлют. Вот святой Иссэн — величина куда большая, чем ничтожный Торюмон Рэйден. Поэтому за мной вы шлёте эту лоханку, а за ним — громадный годзабунэ со всеми удобствами.

— Не понял, — медленно произнёс инспектор.

— Что же тут понимать? Разве не вы прислали за стариком судно, достойное князей? Понимаю, вы хотели скрыть от нас отъезд Иссэна, — уж не знаю, почему! — но такой проныра, как я…

— Хотел скрыть? — перебил меня инспектор. — Святой Иссэн отплыл из Акаямы?

— Ну да!

— Куда?

— В столицу. Во всяком случае, так сказал мне послушник в храме. Допускаю, что он, дурья башка, мог что-то перепутать…

Язык окостенел. Я не мог этого видеть, но сердцем почуял, что Куросава побледнел. Мы оба долго молчали, вслушиваясь в плеск вёсел и хлопанье паруса.

— Это не я, — наконец выдохнул инспектор.

— Святого Иссэна забрали из Акаямы не вы?

Я уже знал ответ. Я только не знал, зачем переспрашиваю.

— Нет, Рэйден-сан. Послушник описал людей, явившихся за монахом?

— Он сказал: богатые, пышные. Хорошие самураи, предупредительные, — так он описал их.

— Пышные и предупредительные, — повторил Куросава. — И корабль-годзабунэ. Когда это случилось?

— Три дня назад.

— Мы их не догоним. Мы движемся быстрее, но три дня — большой срок. Что-то наверстаем, конечно…

Я услышал странный звук. Это инспектор скрипел зубами.

— Сёгун вспомнил про вас, Рэйден-сан, — он положил руку мне на плечо. — Должно быть, поэтому он вспомнил и про святого Иссэна. Я не виню вас, что вы! Это просто совпадение.

— В нашей жизни бывают просто совпадения?

Если бы это спросил не я, а спросили меня, — я бы не знал, что ответить. Вот и инспектор не стал отвечать.

— Берегите себя, — повторил Куросава. — Столица и не таких топила. И помните: делайте всё, что вам прикажут, не раздумывая и не подвергая приказ сомнению. Даже если от услышанного у вас волосы встанут дыбом, а всё ваше естество завопит: «Нет!»… Есть приказы, которых нельзя ослушаться. Есть люди, которым нельзя не подчиниться. И есть цели, которых нельзя достичь.

Он осёкся, закашлялся.

— Знаете, Рэйден-сан, — сказал он, прежде чем я остался один, — то, что я сейчас произнёс… Такое ощущение, что это не мои слова.

— Чьи же?

Инспектор не ответил.

Раньше я думал, что порт в Акаяме — филиал ада. Это я ещё не видел порт в Эдо!

Залив кишел кораблями. Порт кишел всем, что только можно вообразить. Моряки, капитаны, пассажиры, торговцы. Грузчики, носильщики, рикши. Продавцы, покупатели, посредники. Телеги, повозки, паланкины, всадники. Мешки с рисом, тюки тканей, рыбий жир для светильников, туши кацуо — мелкого тунца-полосатика, продлевающего жизнь на семьдесят пять дней. Да-да, посредник, приняв меня за клиента, гаркнул прямо в ухо:

— Одна порция, господин! Съешьте всего одну порцию, и ваша жизнь…

Пока я прикидывал, сколько надо съесть кацуо, чтобы жить вечно, посредник сгинул в портовом водовороте.

Рядом с нами опрокинулась повозка с красным окунем. Поток червонного золота залил всё вокруг, в нём вяло подёргивали щупальцами ошалелые осьминоги. Бездомные побирушки тайком совали под лохмотья рыбину-другую, хозяин повозки орал и замахивался на воров палкой.

— Так, — решительно сказал инспектор Куросава. — Все за мной!

И пошёл вперёд, взламывая толпу. Если кто и оставался на пути инспектора, то ленивый взмах могучей руки отправлял несчастного на обочину. Мы с господином Сэки поспешили следом, стараясь не отстать. Я вертел головой, желая высмотреть замок сёгуна — мне говорили, что он виден от залива. Дома я привык, что замки строят на холмах, а то и в горах, — раньше, до того, как мы стали Чистой Землёй, это было удобно для обороны. Тут холмов не наблюдалось, гор — тем более, но я всё-таки увидел на северной стороне залива башни вожделенного замка.

— Пять этажей, — не оборачиваясь, бросил инспектор.

— Что?

— Главная башня в пять этажей. В Чистой Земле нет башни выше.

— Я вижу ещё башни, — сказал я, понимая, что выгляжу глупо. — Сколько их всего?

Инспектор пожал плечами:

— Только в главной крепости — одиннадцать. Во второй — семь. Зачем вам это знать, Рэйден-сан? Вы собрались штурмовать замок? Или просто осваиваете искусство счёта?

Я залился краской.

— Если да, — решил добить меня Куросава, — идите на штурм с востока. Там по большей части хозяйственные постройки и жилища для слуг. Есть где разгуляться доблестному воину!

— С востока не могу, — буркнул я.

— Почему?

— Если вы помните, я — корабль. Может ли корабль атаковать с суши?

Сэки Осаму окинул меня презрительным взглядом. И это дознаватель, говорил его взгляд. Это сельский дурачок! Ну да, он же не был свидетелем ночного разговора и не знал, что я корабль.

На выходе из порта нас ждали. Трое самураев держали в поводу пять лошадей. После краткого, но очень уважительного приветствия нам предложили занять места в сёдлах. Мне — о милость богов! — досталась смирная кобылка, благосклонная к неумелому наезднику. Инспектор Куросава остался вовсе без лошади, и правильно, — я заранее сочувствовал животному, которое бы приняло на спину вес инспектора. Но идти пешком Куросаве тоже не пришлось — поодаль на земле лежал паланкин, а рядом стояли четыре голых по пояс носильщика.

С виду каждый носильщик мог поднять гору. Но и они закряхтели, когда мы двинулись в путь.

— Куда мы едем? — как бы невзначай спросил господин Сэки, притворяясь, что ему неуютно в седле. — Это далеко?

В замок, возликовал я. И был жестоко обманут.

— В храм Дзодзё-дзи, — уведомил один из самураев. — Скоро прибудем.

Всю дальнейшую дорогу мы молчали.

Ворота, у которых мы спешились, были ярко-красного цвета, а высотой, пожалуй, составляли треть главной башни замка, о какой мне рассказал инспектор. Над тремя входами располагалась просторная крытая галерея с перилами, также окрашенными в цвет крови, а над галереей — огромная кровля, фактически целый дом, крытый кипарисовой дранкой и половинками стволов бамбука.

Скаты крыши изящно выгибались — когда я был ребёнком, настоятель нашего маленького храма Вакаикуса говорил мне, что это делается для удобства драконов. Ну, если дракон упал на крышу, так он не останется там лежать, а скатится вниз — и вновь взмоет в небо благодаря изгибу-помощнику. Много позже Иссэн признался, что это делается от дождей — так осадки меньше соприкасаются со стенами здания.

Кстати, о настоятеле.

— Святой Иссэн тоже вошёл через эти ворота? — спросил я. — Уверен, он уже здесь.

Я понятия не имел, где сейчас находится старый монах. Но всем видом показывал, что мне известно всё на свете, и даже больше.

Взгляд, каким теперь одарил меня Сэки Осаму, мог убить лошадь. К счастью, я уже стоял на земле.

— Это ворота Сангэдацумон, — вяло откликнулся самурай, объявивший название храма. — Святой Иссэн вошёл через главные ворота Даймон.

Значит, старик здесь, отметил я. Здесь, и не где-нибудь ещё.

— Нас проведут к нему?

— Святой Иссэн молится в павильоне Анкокудэн. Его нельзя беспокоить.

— Он об этом попросил?

— Таков приказ сёгуна. Вас проводят в отдельный молельный домик для гостей. Там вы будете ждать, пока вас не навестят. Если вы захотите есть или пить, кликните служку.

На мои вопросы отвечали. Не молчали в ответ, не велели закрыть рот, не шутили насчёт любопытства, способного погубить кошку. Это кое-что говорило о нашем статусе в Эдо.

Но перегибать палку не стоило.

Сангэдацумон, думал я, входя на территорию храма. «Врата трёх освобождений». Нас здесь тоже трое: монах Содзю Иссэн, старший дознаватель Сэки Осаму и ваш покорный слуга. Три освобождения — это что-то значит?

Хотелось бы верить.

— Возможно, — вдруг спросил самурай, — вы хотите сначала зайти в павильон Дайдэн и совершить возглашение имени будды Амиды? Нам по пути.

— Разумеется, — брюзгливо ответил господин Сэки.

Инспектор Куросава с нами не пошёл. Пока мы разговаривали, он стоял у паланкина, а потом быстрым шагом, не оглядываясь, двинулся прочь, в город. Возможно, он знал, что в молельном домике нам предстоит беседа без свидетелей.

Молельный домик, куда нас привели после возглашения имени, к моему удивлению оказался точной копией чайного домика в весёлом квартале Акаямы, — только, разумеется, без певичек. Украшения вольного толка тоже отсутствовали, их заменяла одна-единственная статуэтка будды Амиды высотой в две ладони, вырезанная из старой криптомерии. Будда стоял в стенной нише и без особого интереса смотрел на пришельцев, нарушивших его уединение. Две крошечные спальни с заранее постеленными тюфяками и подушками, комната побольше, где, видимо, обитателям домика предлагалось молиться или трапезничать, открытый наружу коридорчик, даже скорее веранда с высокими перилами, — вот, собственно, и всё жилище.

Да, ещё: в конце коридора, прямо перед входом в комнату для молений, располагалась стойка для плетей, сделанная из красного дерева. Мы оставили там своё оружие, ясно понимая, что домик и раньше давал приют гостям из нашего сословия.

— Ждите, — повторил самурай, прежде чем сопровождение удалилось. — Никуда не уходите, будьте здесь.

Некоторое время мы ждали молча. Усевшись в углу, даже не подложив себе подушки, господин Сэки с раздражением хрустел пальцами. Я старался быть как можно более незаметным, понимая, что стоит напомнить о себе, — и гнев начальства выплеснется наружу, не разбирая виноватых и невинных.

— Я голоден, — наконец буркнул старший дознаватель. — Как он сказал? Кликнуть служку?

И Сэки Осаму хлопнул в ладоши:

— Эй, кто там?

В коридорчике раздались шаги. Я услышал, как кто-то упал на колени, и дверь в комнату отъехала в сторону. Самурай, открывший дверь, был вовсе не похож на служку. Не вставая, он быстро отполз в сторону и склонил голову в низком поклоне. Следом в комнату быстрым шагом вошёл молодой узколицый господин. Его верхнее кимоно, а также «крылатая» накидка были цвета терракотовой посуды с перламутровой отделкой из толчёных ракушек. На груди и рукавах одежды — и на спине, в чём я не сомневался — были вышиты чёрные изображения трёх монет: «вечное счастье через богатство».

Тот же знак красовался на знамёнах корабля, который забрал из Акаямы святого Иссэна.

Я помнил эти кимоно и накидку. Те одеяния, должно быть, обветшали за истёкшие два с половиной года, но то, что я видел, было точной копией прежних одежд, только новенькой. Я помнил их, и понимал, что гость не зря оделся сегодня именно так.

Гость? Хозяин.

Про нас не забыли — к добру, к худу ли! — и хотели это показать.

— Великий господин!

Мы со старшим дознавателем уткнулись лбами в пол.

Не отвечая, сёгун Кацунага хлопнул в ладоши — так же, как мигом ранее это сделал Сэки Осаму. Самурай, ждавший снаружи, быстро внёс в комнату раскладной матерчатый табурет, установил его напротив нас и торопливо удалился, закрыв за собой дверь. Сёгун сел, широко раздвинув ноги, и упёр в бедро рукоять круглого веера, который он держал в правой руке.

Так на старых картинах изображали полководцев перед битвой.

— Поднимитесь! — велел Кацунага.

Мы подчинились, сев, как подобает.

— Я не забыл о вас, — сказал сёгун то, что и так было очевидным. — Я просто ждал удачного момента.

— Милость великого господина безгранична, — откликнулся старший дознаватель. — А гнев его страшен врагам.

Сёгун улыбнулся:

— Не будем сегодня про гнев. Рэйден-сан, как вы полагаете, вам будет к лицу чин старшего дознавателя?

Я задохнулся. Старший дознаватель? В Акаяме? В моём возрасте?! Мне не хотелось думать, что это означает по отношению к господину Сэки.

— Не пугайтесь, Сэки-сан, — сёгун был проницателен, хотя на лице Сэки Осаму не дрогнула ни одна жилка. — Во-первых, старшие дознаватели бывают не только в вашем захолустье. Эдо также нуждается в достойных чиновниках Карпа-и-Дракона.

При словах о достойных чиновниках нашей службы сёгун внезапно скривил рот. Сказанное прозвучало как оскорбление, отягчённое негодованием: слово «достойные» сочилось ядовитым сарказмом.

Адресовалось это явно не нам.

— Для вас, Сэки-сан, у меня есть другая вакансия. Что вы скажете о перспективе возглавить службу Карпа-и-Дракона? Здесь, в столице? Ваш молодой спутник также останется в Эдо, при моей особе.

Некоторое время господин Сэки молчал. Кацунага не торопил его, давая всё обдумать как следует. С самого начала было понятно, что отказа сёгун не примет, но в таких серьёзных вопросах надо соблюдать приличия.

— Умоляю простить меня, — наконец произнёс Сэки Осаму, — но это невозможно.

— Почему?

Сёгун снова скривил рот:

— Вы опасаетесь не справиться? Скромность — добродетель самурая, но ей подобает находиться в разумных пределах.

— Дело не в скромности, великий господин. Столичную службу Карпа-и-Дракона согласно традициям должен возглавлять монах. И не просто монах, а прямой потомок святого Кэннё. Именно по этой причине главы столичной службы всегда оставляли потомство, несмотря на монашеские обеты.

Старший дознаватель привстал:

— Если такова ваша воля, я готов принять монашество.

— Так в чём же дело? — нетерпеливо перебил его сёгун.

— Даже став монахом, великий господин, я не стану потомком святого Кэннё. Поэтому я и говорю: это невозможно.

Должен признаться, что я ошалел от перспектив, открывшихся перед нами. Поэтому я пропустил момент, когда раздражительность, таившаяся в Кацунаге, перекипела в открытое бешенство и вырвалась наружу. Сёгун вскочил с табурета и так яростно взмахнул веером, что я отшатнулся самым позорным образом, — мне показалось, что он сейчас ударит меня.

— Потомки святого Кэннё? Эти мерзавцы? Изменники?!

Лицо сёгуна побагровело. Глаза горели, как у одержимого. Сказанное им ранее «Не будем сегодня про гнев…» пошло прахом и развеялось на ветру.

— Как только я поймаю этого негодяя, я велю бросить его в тюрьму! Сослать на остров Девяти Смертей! О, его ждёт самая ужасная кара! Его и его приспешников!

От резких взмахов бумага веера лопнула там, где она крепилась к рамке возле рукояти. Сёгун схватил бумагу за отошедший край, рванул, приведя веер в полную негодность. Этим Кацунага не удовлетворился, сломав и рукоять.

Я не удивился бы, начни он рвать ткань табурета.

— О ком вы, великий господин? — спросил Сэки, кланяясь без перерыва. — Кто этот негодяй? Кто посмел разгневать вас?

— Кто же, как не подлец Кэнсё? Вам известно, что он сбежал из Эдо?

— Сбежал?! — ахнули мы хором.

— Да! Самым позорным образом! Изменника ищут, но на поиски уйдёт время. А я не желаю ждать. Прямо сейчас, да, незамедлительно…

— Что именно, великий господин?

Кацунага вернулся на табурет. Какое-то время он молчал, успокаивая дыхание, а я с ужасом думал о случившемся. Глава столичной службы Карпа-и-Дракона сбежал? Прячется? Но почему?! И в сложившейся ситуации Сэки Осаму должен занять его место… Не лучшее время для карьеры, однако.

Боюсь, со мной та же история.

Его приспешников, сказал Кацунага, говоря о святом Кэнсё. Кто же эти приспешники? И что они могли замышлять, если дело дошло до побега?

Воображение отказывало.

— Сейчас вы, — бросил сёгун, не глядя в нашу сторону, — документально оформите акт фуккацу. Как положено, по всем правилам! После этого моя милость и ваше повышение в должности войдут сюда и осыплют вас щедротами.

Он опять скривил рот:

— Говорите, вы не потомок святого Кэннё? Не беспокойтесь, Сэки-сан! У меня в замке есть умелые архивариусы, которые без труда найдут среди ваших предков хоть самого будду Амиду. Как вам такое родство?

Будда в стенной нише безразлично улыбался.

— Перерожденец, назовите себя.

— Ёсай.

— Это монашеское имя. Вы монах?

— Да.

— Откуда вы?

— Из деревни Цумаго.

В комнате сделалось тесно. Для меня принесли изящный столик на «лапах черепахи», стопку рисовой бумаги и письменные принадлежности — кисти в футляре из хорошо высушенного клёна, медную тушечницу и гладкую кипарисовую дощечку. Вопросы задавал господин Сэки, я же исполнял роль писца, с неприятным чувством вспоминая, что обычно писцом при дознавателе был кто-нибудь из Безликих.

— Это деревня-станция на дороге Накасендо?

— Да. Там есть храм Кабуто Каннон, я жил при нём.

— В горах?

— Разумеется. Накасендо означает «центральный горный тракт».

— Не отвлекайтесь. Я знаю, что означает Накасендо. Отвечайте прямо на вопросы. Вы меня поняли?

— Да.

— Храм Кабуто Каннон очень древний. Он ещё стоит?

— Да.

Сёгун вернулся на табурет. Обломки веера он швырнул в угол — и теперь, не зная, куда девать руки, нервно обкусывал ногти, нимало не смущаясь вульгарностью своего занятия. Перерожденца, молодого самурая в одежде с гербами клана Ода, привели двое других самураев в таких же одеяниях. Когда перерожденец занял место напротив нас, его спутники, не выходя из комнаты, сели у двери в напряжённых позах, словно боялись, что кто-нибудь из нас может причинить вред их владыке.

— Я слыхал о святом Ёсае из храма Каннон. Это вы?

— Недостойный монах не имеет права называться святым.

— Повторяю: это вы?!

— Я Ёсай из храма Каннон.

Да, забыл: с самого начала за поясом сёгуна красовались два меча, длинный и короткий. В своё время я уже видел Кацунагу, вооружённого мечами, — там, в Фукугахаме, все самураи были при мечах, и я в том числе — поэтому, наверное, и не обратил особого внимания на то, что любому другому зрителю показалось бы невероятным.

Самураи свиты тоже воспринимали мечи господина, как должное. Из чего я сделал вывод, что они не в первый раз видят сие зрелище.

— Перерожденец, — Сэки Осаму пока что избегал называть самурая монашеским именем Ёсай, — слушайте меня внимательно. «Если после обретения мною состояния Будды всем существам во всех неисчислимых и непостижимых мирах не свойственно будет…» Продолжите самостоятельно.

— Я…

— Продолжайте!

— «…не свойственно будет, слыша моё имя, простираться на земле, дабы почтить меня с радостью и верой…»

— Достаточно. Что вы только что озвучили?

— Изначальную молитву будды Амиды.

— Хорошо. Вас убил самурай, чьё тело вы сейчас носите?

— Да.

— Каким образом?

— Он отрубил мне голову.

— По какой причине?

— Подчиняясь приказу.

— Кто отдал приказ?

Самурай — вернее, как я уже понимал, монах — молчал. Глядел в пол.

— Отвечайте! — грозно рявкнул Сэки.

— По приказу великого господина.

Старший дознаватель повернулся к сёгуну:

— Свидетель Кацунага, вы подтверждаете сказанное?

— Что? — задохнулся сёгун. — Как вы меня назвали?

— Прошу прощения, — Сэки был непоколебим.

Его седые брови, и без того сросшиеся на переносице, были похожи на снеговую тучу, а резкие складки у рта могли соперничать твёрдостью со старыми шрамами.

— Вы сами велели оформить акт фуккацу по всем правилам. В таком случае вы свидетель, и мы нуждаемся в вашем ответе.

Сёгун долго молчал, укрощая гнев.

У меня дрожали руки. Хорошо хоть кляксу не посадил!

— Да, — наконец сказал Кацунага. — Я отдал такой приказ.

— По какой причине?

— Не ваше дело! Не забывайтесь, Сэки-сан!

— И всё же я осмелюсь вновь спросить о причине.

— Этот монах плохо молился. Пренебрегал своими обязанностями. Всё, большего вам знать не надо. Пока не надо, а дальше посмотрим.

Плохо молился, вздрогнул я. Его привезли сюда из Цумаго, чтобы он молился, и убили за то, что он молился плохо. Святого Иссэна доставили сюда из Акаямы… Нет, о таком лучше не думать.

Нет!

— Вы записали показания свидетеля? — обратился ко мне Сэки Осаму.

Он говорил громко, отчётливо, демонстрируя, что продолжает следовать правилам допроса. Как ни странно, это не вызвало у сёгуна очередную вспышку гнева, а напротив, немного успокоило его.

— Да, Сэки-сан.

— Очень хорошо. Итак, Ёсай, некий самурай по приказу великого господина отрубил вам голову за нерадение…

— Маэда Хиромото, — внезапно произнёс перерожденец. — Я Маэда Хиромото. Нет, не я. Самурая звали…

Он помолчал и добавил:

— Нет, это я.

— Что ты говоришь? — вмешался сёгун. — Ты сошёл с ума?

— Маэда Хиромото, — твердил перерожденец, как заведённый. — Двадцать восемь лет. Шесть лет службы великому господину.

Сёгун приподнялся с табурета:

— Ты не можешь этого знать! Тебе неизвестно его имя!

— Маэда…

— Тебе неизвестен его возраст! Срок службы!

— Свидетель Кацунага, — перебил их старший дознаватель. — Умоляю о прощении, но вы не можете вмешиваться в допрос. Иначе я не смогу оформить документ о перерождении. Вас, перерожденец, это тоже касается. Свидетель, скажите мне, что должен будет сделать монах Ёсай, если я оформлю подтверждение фуккацу?

Я затаил дыхание. Вопрос не входил в число тех, которые обычно задают при дознании. Он вообще не имел отношения к дознанию! Я посмотрел на мечи за поясом сёгуна — и сразу же отвёл взгляд. Этот человек пожертвовал верным самураем, желая…

Желая чего?

Зачем он отдал приказ убить монаха, если знал о законе будды Амиды? О мгновенном переселении души убитого? Смерть не была наказанием, наказанием было другое. Неужели сёгуну хотелось покарать нерадивого монаха, отяготив его чувством вины за гибель безвинного самурая, чтобы он…

— Он продолжит моление, — сухо откликнулся сёгун.

К счастью, он понятия не имел о протоколе дознания.

— В павильоне Анкокудэн?

— Нет, в другом. Павильон Анкокудэн уже занят.

Отяготить его чувством вины, мысленно повторил я. Переживаниями за судьбу молодого человека, погибшего из-за недостаточной старательности монаха. Отяготить, чтобы монах, утвердившись в новом теле, продолжил молиться с большим усердием. И на всякий случай его моление, которое уже один раз не дало результатов, решили подкрепить молением святого Иссэна.

— Увы, — с той же сухостью возразил Сэки. — Он не сможет продолжить моление.

— Почему?!

— Самурай Маэда Хиромото не имеет права совершать ритуалы моления, о чём бы оно ни было. Он самурай, не монах.

— Это же монах Ёсай!

— Нет.

— Святой Ёсай! Просто в другом облике!

— Если я подпишу грамоту о фуккацу, этот человек станет самураем по имени Маэда Хиромото. Со всеми правами и обязанностями последнего. Вы сможете приказать ему совершить самоубийство, как вашему вассалу, или оставить на службе, но его молитвы будут иметь такой же вес перед небом, как обычная молитва любого другого самурая.

— Напишите в документе, что он монах Ёсай! Что он святой!

— Это невозможно. Это противоречит законам и правилам.

— Я приказываю вам!

— Это невозможно, великий господин, — повторил Сэки. — Мне очень жаль. Кроме того, этот человек сбивается в показаниях. Говорит то, о чём знать не может. Вы сами только что подтвердили это. Дознаватель Рэйден, когда такое случается?

Я повернулся к начальству:

— В первые день-два после фуккацу. Помрачение рассудка имеет место не всегда, но довольно часто.

— Сколько дней прошло после фуккацу?

Как ни странно, но сёгун ответил на вопрос Сэки, заданный, казалось бы, в пространство, без конкретного адресата:

— Двенадцать дней.

— Двенадцать дней, — эхом отозвался перерожденец.

Брови старшего дознавателя поползли на лоб:

— И у монаха Ёсая, ставшего самураем Маэда, до сих пор нет соответствующих бумаг?! Неслыханное дело!

Ну да, оценил я срок давности. Моление, убийство, перерождение, потом какое-то время на обдумывание ситуации, потом послали за нами и святым Иссэном, дорога тоже заняла время… Стоп! Зачем послали за стариком — понятно. Но зачем понадобились мы? Что, в Эдо некому было провести обычное дознание?

Сёгун сказал, что глава столичной службы Карпа-и-Дракона сбежал. Изменник и негодяй, сказал Кацунага. Почему он сбежал? И куда делись другие дознаватели, если документ ещё не подписан?!

В то, что из густонаселённого Эдо сбежала вся наша служба в полном составе, верилось плохо.

Помрачение памяти у перерожденца спустя двенадцать дней после фуккацу было делом невозможным. Небывалым. Противоестественным. С другой стороны, что из происходящего здесь, на территории храма Дзодзё-дзи, — и вообще в Эдо, судя по бегству святого Кэнсё! — можно было назвать возможным и естественным?

Отсутствие документа, заверяющего фуккацу, подумал я. Мир стоит на бумагах с печатями и подписями. Если нет грамоты о перерождении, можно допустить, что помрачение разума, характерное для первых дней после смерти и воскрешения, затягивается на более долгое время, если не навсегда.

Проклятье! Допустить можно всё, что угодно!

Но что происходит на самом деле?

— Я не могу подписать акт о совершении фуккацу, — уведомил сёгуна господин Сэки. — Во всяком случае, сейчас. Мне необходимо обдумать ситуацию и провести дополнительное дознание. Если есть ещё свидетели, кроме вас, великий господин, я также хотел бы их видеть.

Он наклонился вперёд:

— Это, если великий господин всё ещё хочет получить документ о перерождении монаха Ёсая, оформленную согласно закону. Если же великого господина удовлетворит беззаконный документ, то моя подпись на нём вовсе необязательна. Его может подписать кто угодно из ваших самураев. Простите за дерзость, но его может подписать даже кухарка в вашем замке, если она обучена грамоте.

Я ожидал очередной вспышки гнева. Я ошибся.

Узкое лицо сёгуна вытянулось ещё больше. Не говоря ни слова, Кацунага встал и покинул молельный домик. Следом за ним ушли и самураи, захватив с собой перерожденца.

Спустя полчаса нам принесли еду: суп с жареными баклажанами и грибами, соевый творог с подливой из водорослей, а также рис с отварной морковью и редькой. Всё было пресным — ни чеснока, ни лука. Соли, и той в обрез. Признаться, я удивился и даже обрадовался, обнаружив в «пище для духовного возвышения», обычной для храмов и монастырей, кусочки варёного кролика.

Сэки Осаму заметил моё удивление.

— Это птица, — мрачно сказал он.

— Это кролик, — возразил я.

И на всякий случай добавил, зная характер начальства:

— При всём моём уважении.

Раньше я не распознал бы вкус кролика. Но за последние два года я успел попробовать многое из того, чего не пробовал раньше.

Это я про еду, если что.

— У него длинные уши, — буркнул господин Сэки.

— Да. Это что-то значит?

— За длинные уши монахи называют кролика птицей. Во всяком случае, так делают монахи в богатых храмах, куда приезжают молиться высокопоставленные особы. Это позволяет безбоязненно включить крольчатину в «монашеский» рацион приезжих мирян. А случается, и не только мирян.

Я не знал, шутит господин Сэки или говорит правду, но на всякий случай постарался запомнить. Если одного малозначащего признака достаточно, чтобы превратить бегающего в летающее, а запретное — в дозволенное, то следует быть внимательнее к мелочам, ибо они могут оказаться причинами великих перемен.

Наевшись, я со стыдом уведомил начальство, что мне надо облегчиться, да так, что невтерпёж. Срамной посудины в домике не нашлось, из чего я сделал вывод, что низменные потребности удовлетворяются в другом, специально отведённом месте, и отправился на поиски.

Долго бродить не пришлось. Тропинки меж богато украшенными павильонами, клумбы с осенними цветами и деревянные, покрытые лаком статуи, возвышавшиеся то поодиночке, то группами, заслуживали всяческого внимания, но мне сейчас было не до них. Своё нетерпение я подчёркивал громким, почти неприличным кряхтением и ругательствами сквозь зубы.

Издаваемые мной звуки предназначались для двух самураев, сопровождавших меня в отдалении. Место для облегчения я нашёл довольно быстро, и всё прошло наилучшим образом, но главное, я узнал, что за нами наблюдают, хотя и не препятствуют перемещению по храмовой территории.

Впрочем, когда я проходил мимо павильона Анкокудэн, где сейчас молился святой Иссэн, — о чём бы он ни молился, я желал старику всяческого благоденствия! — самураи ускорили шаг и наверняка догнали бы меня, захоти я войти в павильон.

Остановили бы? Не пустили внутрь?

Проверять это я не стал и прошёл мимо запретного места.

Когда я возвращался назад, из Анкокудэн выбрался наружу человек в монашеском одеянии. Сердце забилось чаще: на миг мне показалось, что это старик-настоятель! Нет, это был другой монах, даже можно сказать, монашек — совсем молоденький, младше меня, очень сутулый, отчего он походил на горбуна. В левой руке монашек держал ведро, полное мокрых тряпок, в правой — длинную швабру для мытья полов.

Когда он приблизился, сходство со святым Иссэном исчезло полностью, зато появилось сходство с послушником Сэйко из храма Вакаикуса, — не в последнюю очередь из-за придурковатости выражения лица.

Я заступил ему дорогу:

— Ты кто?

Самураи, тащившиеся за мной, тоже остановились. Подходить к нам они не стали — не видели причины. В конце концов, ещё у ворот нам сказали кликнуть служку, если мы будем в чём-то нуждаться.

— Меня зовут Нитто, господин, — еле слышно пробормотал монашек.

Кролик, подумал я. Вспугнутый кролик. И зубы наружу торчат.

Сказать по правде, я едва не расхохотался, услышав имя монашка. В отрочестве, тайком от святого Иссэна, я дважды или трижды, уже не помню, бегал смотреть спектакль «Политическое происшествие годов Кёва: солнце, луна и звезды». Несмотря на зубодробительно скучное название, спектакль был скандальным. В нём публике демонстрировалась история красавца-монаха Нитто, который имел множество любовных связей с прихожанками, включая девушек, служивших княгиням, жёнам чиновников высших рангов и даже — о ужас! — наложницам самого сёгуна. В итоге хитроумный инспектор по надзору за храмами подослал к Нитто приманку — дочь своего вассала — и после бурной ночи, когда монах заснул, девица похитила письма, которыми обменивались с Нитто его женщины.

Суд принял доказательства к сведению.

Монаха сослали в холодные земли, где он вскоре умер от голода. Его любовниц, согласно уставу «служащих дальних покоев», приговорили к бессрочному домашнему аресту. Не выдержав этого, кое-кто из женщин покончил с собой.

Короче, увлекательный спектакль, особенно для зелёного юнца.

Когда я, не выдержав, признался в грехе святому Иссэну, старик не стал меня бранить. Засмеялся, отвесил лёгкий подзатыльник и уведомил, что настоящее имя красавца-монаха — Нитидо, а женщин, что понесли от него, Нитто — в смысле, Нитидо — понуждал избавиться от плода.

И вот: передо мной монашек-красавец. Соблазнитель!

— Ты убираешься в этом павильоне?

— И здесь тоже, господин. Здесь — дважды в день, утром и вечером.

Боясь заглянуть мне в лицо, он согнулся в три погибели, окончательно превратившись в горбуна.

— Как давно ты это делаешь?

— Более года, господин. Не подумайте, у меня есть разрешение!

Разрешение, отметил я. Ему разрешено входить в павильон, когда там идёт моление, о чём бы ни молились. Мне запрещено, Сэки Осаму запрещено, а ему, значит, можно.

— Что делает сейчас святой Иссэн?

— Молится, господин.

— О чём?

— Не знаю, господин.

Я бросил взгляд на самураев. Они скучали: один подкидывал и ловил камешек, другой щёлкал пальцами, что-то напевая. Песня была мне не слышна, значит, и наш разговор с монашком был самураям не слышен.

— Ты не слышал, о чём он молится?

— Да, господин.

— Врёшь!

— Он сидит в медитации, господин. Он молчит.

— А раньше?

— Он всё время сидит. Всё время молчит.

— С самого приезда?

— Да, господин.

— Ты убирался здесь в тот день, когда случилась… э-э… Когда стряслась беда со святым Ёсаем?

— Да, господин, — еле слышно прошептал он.

— Когда это было?

— Беда, господин? Святой Ёсай переродился поздно вечером. Я как раз…

И он замолчал так резко, словно ему вырвали язык.

Кролик, снова подумал я. Если кролика назвать птицей за его уши, это позволит обойти запрет. Длинные уши — своего рода крылья. Они способны поднять в небо, к облакам, но они же способны и привести кролика на обеденный стол.

Длинные уши, да. Ну, полетели.

— Иди за мной, — велел я. — Живо!

И, не оборачиваясь, зашагал к молельному домику. За моей спиной звучали торопливые шаркающие шаги: Нитто подчинился приказу.

Я сказал про святого Ёсая: беда. Просто беда, без уточнений. Монашек сказал: святой Ёсай переродился. Похоже, он знал больше, чем хотел бы рассказать мне или кому-нибудь другому.

— Сюда, господин, — прозвучало за спиной. — Так быстрее.

Мы свернули к Саду нерожденных детей. Ряды каменных изваяний Дзёдо, духа-покровителя мёртвых младенцев, жертв выкидышей и прерываний беременности, глядели нам вслед с тем же безразличием, что и будда Амида в стенной нише. Ну да, я же не святой, чтобы относиться ко мне с благосклонностью. Впрочем, как показала сложившаяся ситуация, духи и будды к святым тоже не очень-то благосклонны.

Так действительно оказалось быстрее.

— Свидетель, назовите ваше имя.

— Я же называл…

— Свидетель, назовите ваше имя!

— Нитто. А я свидетель?

— Вы проходите свидетелем по делу о перерождении святого Ёсая, убитого самураем по имени Маэда Хиромото и воскресшего в теле указанного самурая. Дело открыто согласно законам Чистой Земли и по личному требованию великого сёгуна, покорителя варваров. Так вам понятно?

— Д-да…

— Вы обязаны говорить правду и только правду. Это тоже понятно?

— Да. А кто вы, господин?

— Я Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

— Нижайше кланяюсь, господин. Вы очень добры.

Перед тем, как велеть монашку войти в наш домик, я оставил его ждать перед входом, сам зашёл внутрь — и обратился к Сэки Осаму с просьбой, за которую начальство вполне могло предложить мне покончить с собой без промедления. Ещё бы! Я сказал господину Сэки, что нашёл свидетеля, и теперь прошу господина Сэки исполнить роль писца, в то время как я проведу допрос в качестве дознавателя.

— Неслыханная дерзость! — пробормотало начальство. — Немыслимая глупость!

И добавило с подозрительной ухмылкой:

— Мир сошёл с ума. Хорошо, побудем и мы безумцами. Вы же понимаете, Рэйден-сан, что рано или поздно я вам это припомню?

Не дожидаясь ответа, старший дознаватель сел за столик и вооружился кистью. Со вздохом облегчения я уселся рядом — и кликнул Нитто. Самураи, дежурившие неподалёку, останавливать монашка не стали, отнеслись с пониманием. Во-первых, гостям могла понадобиться уборка в домике — вон, и швабра, и ведро! Во-вторых, даже если гости и расспросят о чём-то обитателя Дзодзё-дзи, так на то им сёгун и поручил дознание, и даже выписал их для этого из далёкой Акаямы.

Доверяет, значит.

Сейчас, после первых вопросов и объяснений, монашек пялился на меня широко распахнутыми глазами, часто-часто облизывал губы и кланялся при каждом слове. Моя должность и упоминание о сёгуне — а главное, то, что у меня в писцах ходит такая представительная, богато одетая личность, как Сэки Осаму! — превратили меня в живого будду, сошедшего с небес.

— Свидетель, вы прибираетесь в павильоне Анкокудэн?

— Да, господин.

— Ты, — я решил убрать лишнюю вежливость ради усиления напора, — прибирался там во время молений святого Иссэна?

— Я уже говорил…

— Повтори!

— Да, господин. И во время молений тоже. Я не мешаю…

— Что делает святой Иссэн?

— Сидит в медитации.

— И всё?

— И всё.

— Ты прибирался в павильоне во время молений святого Ёсая?

— Да, господин.

— Что делал святой Ёсай во время молений? Тоже сидел, как святой Иссэн?

— Нет, господин. Святой Ёсай ходил по павильону, стучал колотушкой и возглашал слова священных сутр.

— К кому взывал святой Ёсай?

— К будде Амиде. В павильоне стоит чёрная статуя будды…

— О чём он просил будду?

— Не знаю, господин.

— Он прекращал моление в твоём присутствии?

— Нет, господин. Но он переставал взывать к будде. Стучал колотушкой, читал сутры, вот и всё. Должно быть, ждал, пока я уйду.

Рыба сорвалась с крючка. Но я не терял надежды.

— Ты сказал: «Святой Ёсай переродился поздно вечером». Что ты знаешь об этом? Ты присутствовал при убийстве? Акте фуккацу?

Кисть в руке Сэки Осаму замерла над бумагой.

— Он такого не говорил, — одними губами прошептало начальство. — Это нельзя записывать.

— Он сказал мне это снаружи, у павильона, — так же тихо откликнулся я. — Если он ответит, если даст показания, это будет подтверждением.

Кисть начертила пару иероглифов.

— Ты был там? — рявкнул я на Нитто.

Монашек затрясся:

— Да, господин.

— Сёгун тебя видел?

— Нет, господин. Я спрятался за алтарём.

— Почему ты спрятался?

— Я испугался. Я очень-очень испугался, господин.

— Что ты слышал?

— Я боюсь говорить.

— Не бойся. Мы действуем по приказу сёгуна. Ты под моей защитой.

— Сёгун спросил, услышал ли будда святого Ёсая. Святой Ёсай предположил, что нет.

— Он сказал об этом уверенно или только предположил?

— Предположил, господин. Сказал, что не может быть уверен.

— Продолжай.

На миг мне почудилось, что передо мной не живой человек, а орудие труда — швабра и ведро с тряпками. А проклятое моление, о чём бы оно ни было, — да простят меня небеса за чёрные слова! — это храмовый павильон, загаженный сверху донизу дурными помыслами и преступными деяниями. И я подметаю, мою, чищу и тру, не жалея сил, бегаю за водой и выкручиваю тряпки, лишь бы очистить всё вокруг, вернуть если не чистоту, так хоть первоначальный смысл.

— Тогда сёгун захотел проверить. Он дал меч своему самураю и велел отрубить голову святому Ёсаю. Самурай колебался, и сёгун повторил приказ.

— Сёгун не боялся, что в результате убийства монах в теле самурая станет Безликим? Я усматриваю в приказе момент корысти. Такие случаи часто порождают Безликих.

— Нет, господин. Сёгун ответил, что святой монах в храме, подобном Дзодзё-дзи, да ещё после долгих молений, не может взять и стать презренным каонай. И добавил: «Если же исполнилось моё заветное желание, тогда тебе и вовсе нечего опасаться!»

— Он что-нибудь ещё говорил про своё заветное желание?

— Нет, господин.

— Кроме сёгуна и самурая, в павильоне кто-нибудь был?

— Святой Ёсай.

— Ну да, разумеется. Ещё кто-то?

— Больше никого.

— Подумай. Может быть, ты что-то забыл?

— Только они. Великий господин молчал. А самурай взмахнул мечом…

Монашек заплакал. Рыдания душили его, мешая продолжить рассказ. Но я больше не нуждался в показаниях Нитто. Всё, что я мог от него получить, я уже получил.

— Ты свободен, — сказал я. — Иди.

Он медлил. Тогда я добавил:

— Иди и ничего не бойся.

Можно ли обещать защиту, если сам беззащитен? Ну, обещать-то можно.

Оставшись вдвоём, мы некоторое время молчали.

Я размышлял над услышанным, господин Сэки перечитывал сделанные им записи: раз, другой, третий. Потом он встал, подошёл к стенной нише и долго смотрел на статуэтку будды.

— Копия, — вдруг сказал он.

— Что, простите?

— Это копия чёрной статуи будды Амиды из павильона Анкокудэн.

— Неужели? — изумился я. — Вы что, бывали раньше в этом павильоне? В этом храме?

— Нет, не бывал. Но я видел картину, изображавшую внутреннее убранство Анкокудэн. Статуя Амиды была там изображена во всех подробностях. Её вырезал из чёрного дерева святой монах Гэнсин. Он говорил, что человечность важнее совершенства.

— Это тоже было написано на картине?

— Нет, — начальство бросило на меня такой взгляд, что я чуть не сгорел со стыда. — Это рассказал мне тот старик, который сейчас молится в павильоне. Вернее, сидит, сосредоточившись, как мы узнали от юного болвана с ведром и шваброй. Везёт мне на болванов, я узнаю от них много интересного.

Я понял, что надо сменить тему.

— Эй! — крикнул я.

И хлопнул в ладоши.

Вбежал служка, как и обещали.

— Принеси нам саке, — велел я. — Много саке! И закусок тоже.

— Да, господин!

Служка исчез быстрее, чем появился.

— Я говорил о болванах, — сказал старший дознаватель, продолжая любоваться статуэткой. — Я был слишком мягок в оценках. Рэйден-сан, зачем вам саке? Да ещё в большом количестве? Монахи не пьют саке, его может не оказаться в здешних погребах.

— Расскажу, когда принесут, — ответил я.

— Почему не сразу?

— Служка вернётся, и мне придётся прервать рассказ. Я этого не хочу.

— А откуда вы знаете, что здесь, в средоточии исключительной святости, разносят саке, словно в каком-нибудь весёлом квартале?

— В молельных домиках, — разъяснил я, — на территории Дзодзё-дзи останавливаются знатные люди. Князья, чиновники высокого ранга. Вероятно, даже члены семьи сёгуна. На крыше павильона Анкокудэн я видел бабочку и пятилистник — герб клана Ода. Также на крыше имела место черепица онигавара с изображениями ужасных демонов. Конёк крыши тоже, кстати, венчал лик демона.

— Бабочка и демоны? — буркнул старший дознаватель. — Прелестное сочетание. Самое место помолиться о чём-нибудь важном. Да так, чтобы тебе за это отрубили голову.

— Где знать, там и свита, Сэки-сан. Это очевидно! Они приезжают в храм не на день, не на два. Полагаю, они способны жить тут неделями. Раз так, здесь, вне сомнений, пьют саке. Не все способны ограничивать себя, даже собравшись для молитв.

— В этом вы правы…

Тут и вернулся служка с заказом. Обслуживание в Дзодзё-дзи было лучше и быстрей, чем в самых изысканных питейных заведениях Акаямы, что ещё раз подтверждало мою мысль о нравах здешних богомольцев и снисходительности настоятеля.

Едва служка удалился, я посвятил господина Сэки в свой замысел. Начальство долго молчало, переводя взор с меня на столик, где стоял поднос с едой и выпивкой, со столика на статуэтку в нише, словно ожидая совета от будды Безграничного Света, а со статуэтки — обратно на скромного дознавателя Рэйдена, весь вид которого выражал смирение и послушание.

— Не возражаю, — наконец кивнул Сэки Осаму. — Даже если это и не принесёт пользы… В любом случае, мне не понадобится корчить из себя писца.

Я поклонился:

— Мне известна ваша память и прозорливость. Не думаю, что нам понадобится что-то записать.

— Если же всё-таки понадобится, — брюзгливо уведомил меня старший дознаватель, — будьте любезны, Рэйден-сан, впредь делайте это сами.

Я поспешил оставить домик.

Самураи, скучавшие под клёном, чьи листья уже тронуло осеннее увядание, смотрели, как я приближаюсь, не скрывая того, что иду к ним и только к ним. В глазах соглядатаев читался интерес.

Думаю, что на служку они не обратили внимания. Мало ли зачем тот ходит туда-сюда? Да и поднос, который нёс служка, был накрыт лёгкой тканью поверх заказа.

— Следуйте за мной! — строго велел я.

И, не оглядываясь, чтобы проверить, исполняется ли мой приказ, зашагал назад к домику. Идут, слышал я. Идут и беспокоятся: что мне от них понадобилось? Знают, для чего сёгун захотел видеть нас здесь, и не слишком рады необходимости отвечать на вопросы.

— Если это допрос, — начал один, тот, что был постарше, — так из нас никудышные свидетели. Ничего не видели, не слышали. Вы зря теряете…

И замолчал, пройдя в комнату.

— Прошу к нашему столу! — объявил господин Сэки с невиданным радушием. — Небось, тоскливо торчать под открытым небом? Да ещё на пустой желудок!

Широким жестом он сдёрнул ткань с подноса, открывая взглядам мисочки, чашечки и кувшинчики. Морковные котлеты с кунжутным маслом, редька дайкон в маринаде, отварные соевые бобы, рис с грибами, ореховая паста, тыква и корни лотоса, слабо обжаренные в кляре из воды и муки, — короче, истинное сочетание пяти вкусов и пяти цветов.

— Милости просим! — поддержал я. — Умоляю, составьте компанию!

— Ха! — засмеялся самурай помоложе. — Так вы нас разыграли?

— Славная шутка!

— Вот это допрос! А я думаю: командует, да так строго…

Напарник хлопнул молодого по плечу:

— Совсем другое дело! Учись, растяпа! Благодарим, господа дознаватели, не откажемся. Так я готов отвечать на вопросы с утра до вечера! Кацура Тадамунэ, к вашим услугам!

— Кира Кэйдзи, — представился молодой.

Мы тоже представились в свою очередь.

— Вот и я говорю: зачем за вами следить? Вы что, попытаетесь сбежать?

— Мы? Ни за что!

— Вот уж правда, от такого стола не бегают!

— Хо-хо-хо!

— Ха-ха-ха!

— Да и некуда вам бежать. Некуда и незачем! Сёгун к вам благоволит? Благоволит. Вот, смотрите, я загибаю один палец. Поговаривают про большое повышение в чине. Это так?

— Так.

— Вот, я загнул второй палец. Кто ж от повышения бегать станет? От своего счастья?! А то, что вы документ о фуккацу святого Ёсая не сразу подписали… Не подписали же?

— Сразу? Да, не подписали.

— Вот, загибаю третий палец. Это же к лучшему?

— Думаете?

— Уверен! Великий господин что теперь сделает?

— А что он сделает?

— Погневается немного, остынет — и поймёт, что люди вы ответственные, вдумчивые. Нахрапом ничего делать не станете, верно?

— Да, мы люди ответственные. Кампай[27]!

— Кампай!

— Он остынет, сообразит, что таким, как вы, можно доверять. Тут вы бумагу и подпишете, как он хочет. Это вы хитрецы-молодцы, товар лицом показываете…

— А скажите, Тадамунэ-сан, убийца Маэда Хиромото был вам знаком?

— Это в которого монах переселился? Был, а как же!

— Жаль, небось, товарища?

— Жалко, конечно, врать не стану. Повиновение господину — долг самурая, а всё равно жаль бедолагу. Ну ничего, вот вы документ ему выпишете, и будет у нас Маэда-второй.

— Святой!

— Хо-хо! Святой! Сколько я с ним по певичкам нагулялся!

— Ха-ха-ха!

— Теперь молиться в павильоне сядет! Умора!

— Вот любопытно, Тадамунэ-сан, о чём же он станет молиться?

— Этого мы, Рэйден-сан, не знаем. Это между ним и великим господином.

— Да, понимаю. Это я так, вообще.

— За ваше повышение, Сэки-сан! Кампай! Быть вам большим человеком! Шутка ли сказать, глава столичной службы…

— Воистину карп станет драконом!

— Кампай!

— Кэйдзи-сан, а куда же делся прежний глава службы?

— Святой Кэнсё? Сбежал, прячется. Так вы ж и сами знаете!

— Мы-то знаем, что он сбежал. Нам бы знать, почему?

— Зачем вам такое знать?

— Чтобы прегрешение его не повторить. Ой как не хочется возвыситься — и после бегать, скрываться. С небес да в лужу! Вот и интересуемся…

— И рады бы помочь, да нечем. Кто ж его знает, отчего он в бега пустился!

— Мы за ним приехали, а его и след простыл.

— Да неужели, Тадамунэ-сан! Вы, значит, за ним приехали…

— Велено было сопроводить его к вам на Госю, на Красную гору. Посадить на корабль и переплыть пролив, не медля ни мгновения!

— Ага, доставить и проследить, чтобы молился как следует, с усердием. Близко не подходить, издалека смотреть. Если что занадобится, так исполнять…

— Чтобы молился? О чём?!

— Говорю ж, не знаем. И во время моления был приказ близко к нему не подходить. Чтобы не подслушивать, значит.

— А святой Кэнсё знал? Или он тоже не имел понятия?

— Нет, он знал. Его к великому господину за день до отъезда вызывали. Думаю, там ему всё и объяснили, до тонкостей.

— Ему, значит, объяснили, а он не поехал? В бега пустился?

— Выходит, что так. Кампай!

— Кампай! Нет, не понимаю. Ехать ещё куда-то… Он что, не мог тут молиться, в храме? Как все? Это уже после фуккацу святого Ёсая было?

— Нет, до. Ёсай тут молился, вот святого Кэнсё, должно быть, на Госю и отрядили.

— Да разве тут павильонов мало? Молились бы в разных!

— Ну, не знаю. Воля сёгуна, и все дела.

— Выходит, он сбежал, а его не ищут?

— Отчего же не ищут? Ищут, просто найти не могут. По всем дорогам гонцов пустили, в городе обыски… А как найдут, непременно накажут.

— В тюрьму бросят? Сошлют на погибель?

— Это вряд ли. Накажут, как святого Ёсая. Обидно будет только, если мне или Тадамунэ прикажут ему голову рубить. Тело у меня хорошее, бодрое, жалко отдавать. Да и в ад, скажу прямо, не хочется. Хотя великий господин сказал: кто долг честно исполняет, тому ад не страшен…

— Что, и святого Кэнсё на фуккацу пустят? Быть не может!

— Кампай!

— Кампай! Передайте мне вон ту тыковку…

— Может, Рэйден-сан. Очень даже может. Вы что, думали, Ёсай — первый, кто моление не управил, как следует? И он не первый, и этот ваш… как его? — а, святой Иссэн! Так и он вряд ли последний. Это пока великому господину не надоест…

— Не первый? И всем фуккацу состряпали? В наказание?

— В поощрение. Поощрили, значит, молиться лучше, ревностней.

— И давно это моление тянется?

— Месяца два будет, или больше. Вот и вашего начальника, святого Кэнсё, накажут, как других. Только на должность не вернут, нет. Не бегай, кролик!

— Хо-хо! Святой Кэнсё — кролик!

— Птица! Ушами взмахнул — и в небо!

— Теперь вы, Сэки-сан, столичной управой заведовать будете. Да вы не скромничайте, слухи-то ходят! Ну, за вашу удачу! Она к вам милостива, как я погляжу…

— За удачу!

— Что же это получается, Тадамунэ-сан? Всем, кто раньше молился, документы о перерождении выписали, а для святого Ёсая, извиняюсь, нас из Акаямы вызывать понадобилось? Неужели в Эдо не нашлось дознавателя?

— Так никому и не выписали, Рэйден-сан! Ни единого документика…

— Вы же сами сказали: всем фуккацу состряпали!

— Ну да! Фуккацу состряпали, а грамоту о перерождении — нет! Ни единой, поняли? Наши дознаватели горой встали: не подпишем, и всё тут! Наотрез отказались.

— Что хотите, говорят, с нами делайте, а наших подписей на таких грамотах не будет. Ссылайте, терзайте, а мы не согласные…

— Сидят с тех пор под домашним арестом. У них вообще в последние месяцы не управа, а весёлый квартал…

— Муж моей сестры — стражник, у них на воротах стоит. Все сплетни знает! Говорит, то документы в архиве теряются, то фамилии в грамотах — записали одну, смотрят, уже другая. То ещё какие несуразности…

— Правильно их, бездельников, арестовали! С великим господином спорить вздумали…

— Сёгун ещё не знает, что бы с ними такого сотворить…

— Вот и послал за вами. Есть, говорит, у меня в Акаяме верные люди. Истинные самураи! Я их в таком деле видел…

— …в таком, где сразу ясно, для кого верность господину — наипервейшее дело…

— Вы Ёсаю грамотку оформите, тут к вам и остальных приведут. А от вас — по павильонам разгонят…

— …чтобы дальше молились, да с усердием…

— Кампай!

После ухода Тадамунэ и Кейдзи мы сперва молчали.

Переваривали, и вовсе не закуски.

Я был в достаточной мере трезв, господин Сэки тоже. Пили мы мало — на наше счастье, самураи не вглядывались, сколько осталось в наших чашечках после очередного тоста. Кроме того, как я узнал позже, пока я ходил приглашать гостей, старший дознаватель разбавил саке водой в одном из кувшинчиков — и в дальнейшем наливал нам только из него.

Вернее, наливал я, как младший. Господин Сэки взглядом указал мне на кувшинчик — и я понял, на что он намекает.

— Подведём итоги? — хмуро спросило начальство.

Я кивнул.

Вместо того, чтобы продолжить разговор, Сэки Осаму встал, подошёл к стенной нише и уставился на статуэтку Амиды так, словно был монахом, взывающим к будде. Ситуация, достойная театральной постановки — не слишком точная копия монаха взирала на многократно уменьшенную копию статуи, в то время как оригиналы находились неподалёку, в павильоне Анкокудэн.

Символ? Знамение?!

Правую руку Амида, Океан Единства, вытянул вперёд жестом, каким он обычно приглашал умерших последовать за ним в Царство Радости. Добро пожаловать, говорил его жест. И поторопитесь, пока я добрый! Что? Вы ещё не умерли? Какая досадная оплошность! Тогда тем более поторопитесь.

Я подошёл и встал рядом.

— Вы уже поняли, о чём было моление? — спросил я.

— Как и вы, Рэйден-сан. Что тут понимать? Мне неприятно это говорить, но я в ужасе.

— Мне тоже страшно, — признался я.

— О да, — согласился господин Сэки.

Зная, чего такое признание стоило мне, могу представить, чего оно стоило ему.

— Монахи просили Амиду, — я ощутил лёгкий озноб, и вряд ли от холода, — отменить его закон, данный Чистой Земле. Вернуть старый закон, разрешить безнаказанное убийство. Таков был приказ сёгуна.

Сэки кивнул:

— Да, приказ. Эра Чистой Земли должна была снова превратиться в Сэнгоку Дзидай, Эпоху Воюющих Провинций. Святые монахи, — эти два слова он произнёс с невыразимым сарказмом, — боялись ослушаться великого господина. И в то же время они боялись, что их просьба исполнится повелением господина ещё более великого. Два страха, Рэйден-сан. Два ужасных, всепоглощающих страха. Их страхи бились не на жизнь, а на смерть. Возможно, поэтому моление срывалось раз за разом.

Я криво усмехнулся:

— Когда сёгун отдавал приказ самураю отрубить голову нерадивому монаху, он хотел не столько наказать бездельника, сколько проверить, достигло ли моление цели. «Если же исполнилось моё заветное желание, — говорил он, — тогда тебе и вовсе нечего опасаться!» Выяснив, что желание не исполнилось, он требовал от перерожденца продолжить взывать к будде.

— И начинал искать ещё одного святого.

— Да, это так. Новая Эпоха Воюющих Провинций?

Я припомнил уроки старого настоятеля:

— За пять лет осады Хонган-дзи погибло шестнадцать тысяч монахов-воинов. Двадцать тысяч сгорели в Нагасиме…

Святой Кэннё, он же Друг Будды, оставил по себе «Пятицветное облако» — сборник воспоминаний о своей жизни, и в первую очередь о знаменитом молении, даровавшем нам новый закон, и обстоятельствах, приведших к этому молению. В детстве настоятель Иссэн заставлял меня штудировать мемуары Друга Будды вдоль и поперёк.

Полагаю, что книгу собственных размышлений — «Записки на облаках» — старик назвал так не в последнюю очередь из-за книги великого предшественника.

— Двенадцать тысяч пали в Этидзен, четыре тысячи — в Энряку-дзи…

— Три тысячи, — поправил меня старший дознаватель.

— Хорошо, пусть три. Мне неизвестны потери их врагов, но полагаю, они вполне сопоставимы. Когда я думаю, что это может повториться, меня охватывает ужас. У меня холодеют руки и трясутся колени. Как вы полагаете, Сэки-сан, что охватывает сёгуна при этой же мысли?

Господин Сэки пожал плечами:

— Его охватывает восторг. Восторг, Рэйден-сан, который нам с вами невозможно представить. Допускаю, что у него тоже холодеют руки и трясутся колени, но это приятные ощущения.

Он вернулся к столу.

— Начнём с начала, — в пальцах Сэки Осаму вертел палочки для еды. — Давайте заново всё проверим. Во-первых, монахи. Как сказал бы пьяница Тадамунэ, я загибаю первый палец. Монахов здесь, как выяснилось, побывало предостаточно за…

Он ткнул палочкой в мою сторону:

— Сколько длится моление? Какой срок назвал Тадамунэ?

— Два месяца, Сэки-сан. Два или даже больше.

Тут и начался театр. Ну, вы уже знаете — в такие моменты я вдруг начинаю видеть не кабинет или там улицу. Я вижу сцену, по которой бродят актёры, а вовсе не люди, кого я недавно видел, опрашивал или о ком размышлял.

Мне это обычно не мешает.

Надеюсь, и вам тоже.

Из кулис выходит дюжина монахов. Кружат по авансцене, стучат колотушками.

Хор:

Рэйден:

Хор:

Сэки Осаму (задумчиво):

Хор:

Стуча колотушками, монахи покидают сцену.

— Во-вторых, дознаватели, — продолжил господин Сэки. — Наши коллеги из столичной службы. Как сказал бы Тадамунэ, я загибаю второй палец. Казалось бы, главное тут — их отказ подписывать грамоты перерождения для монахов, убитых во время моления.

Загибать пальцы он не стал. Вместо этого ухватил палочками ломтик маринованного имбиря и отправил в рот. То, что старший дознаватель жуёт во время рабочего обсуждения, как нельзя лучше говорило о его состоянии.

— Не просто отказ, — добавил я. — Общий, одновременный, хорошо согласованный отказ. Да ещё такой, что способен противостоять угрозам сёгуна. Уверен, он был спущен нашим коллегам сверху. Нам-то с вами хорошо известно, кто имел право отдать подобный приказ столичной службе Карпа-и-Дракона, да ещё и вопреки требованиям великого господина. Но вы сказали: «Казалось бы, главное…»

Я позволил себе улыбнуться:

— Что же главное на самом деле?

— Несуразности, Рэйден-сан. Мелкие несуразности в работе наших коллег. Вам они ничего не напоминают?

Выходят дознаватели столичной службы Карпа-и-Дракона. В их руках листы бумаги и кисточки для туши.

Хор:

Рэйден:

Хор:

Сэки Осаму:

Хор:

Взмахивая кисточками для туши, дознаватели покидают сцену. Остаётся один — святой Кэнсё, верховный глава службы. Лик его скрыт гладкой маской, на которой не вырезаны черты лица. На маске играют тени и блики от фонарей, создавая иллюзию гримас.

Кэнсё:

Сэки Осаму:

Кэнсё:

Рэйден (делает круг по сцене):

Кэнсё:

Сэки Осаму:

Рэйден:

Кэнсё:

Рэйден:

Кэнсё:

Рэйден:

Кэнсё:

Рэйден:

Кэнсё (указывает на маску):

Рэйден:

Кэнсё:

Сбросив маску на пол, Кэнсё покидает сцену. Он удаляется спиной к зрителям, его настоящего лица по-прежнему не видно.

— Молитвы монахов всё же имели последствия!

Я констатировал очевидное, не в силах сдержать волнение.

— Да, — согласился господин Сэки. — Даже если будда Амида остался к ним безразличен, на что я очень надеюсь, — моления святых людей, да ещё и повторенные многократно…

Он умолк. Кажется, пошевелил пальцами, подбирая нужные слова, — в сгустившейся тьме трудно было разглядеть.

— Они поколебали установленный порядок вещей, — закончил он после паузы. — Так капли дождя разбивают отражение на глади пруда. Глубины остаются спокойны, но поверхность покрывается рябью.

— Знаю я эту рябь!

— Уверен, то же самое происходит по всей Чистой Земле.

— И она становится не такой уж Чистой…

Слова примёрзли к языку. Дверь отворилась беззвучно — если бы холодное дуновение ветра не коснулось моего затылка, я бы и не заметил. Ни одна доска на веранде не скрипнула, выдав приближение незваного гостя. Бросив взгляд через плечо, я с трудом различил исполинскую тёмную фигуру, которая едва ли не полностью перекрыла дверной проём.

Откуда в храме Дзодзё-дзи мог взяться ни[28]?!

Ноги сами понесли меня к стойке с плетями. Не донесли. Могучая лапища ухватила несчастного Торюмона Рэйдена за шиворот. Я едва удержался на ногах. Рванулся что есть силы — без толку. Крутнулся вокруг себя, срывая захват, — бесполезно…

— Успокойтесь, Рэйден-сан. Опасности нет.

Я узнал непривычно тихий голос инспектора Куросавы. В следующий миг меня отпустили.

— Господин инспектор?

— Сэки-сан? Вы в доме одни?

— Здесь только я и этот молодой драчун.

— Очень хорошо. К вам гость.

— Кто?

— Ждите, — ушёл инспектор от прямого ответа. — Я скоро вернусь.

И исчез так же бесшумно, как и появился.

Ждать пришлось недолго. На сей раз мы услышали шаги, скрип досок, и в дверь вошёл некто. Следом возникла уже знакомая фигура инспектора. Куросава аккуратно затворил за собой дверь — и лишь тогда из-под полы его плаща явился бумажный фонарь со свечой внутри, заставив ночные тени разбежаться и попрятаться по углам. Пожилой мужчина с щегольской причёской дзи-ин[29], принятой скорее у молодёжи, чем у людей его возраста, в шёлковом кимоно цвета запёкшейся крови, расшитом узором из бледных лилий, — он был мне незнаком, но мы с господином Сэки, не сговариваясь, бухнулись на колени и ткнулись лбами в пол.

Было ясно, кто перед нами, ещё до того, как над нашими головами прозвучало:

— Я Танидзаки Садао, первый министр.

И следом:

— Поднимитесь. В этом нет необходимости.

Мы повиновались. Инспектор, несмотря на тесноту, воцарившуюся в комнате, ловко подложил подушку, и первый министр уселся напротив нас. Оглядел наше пристанище, задержал взгляд на остатках пиршества — плошках, чашках, мисочках, кувшинчиках из-под саке.

Семь кувшинчиков. Нет, восемь.

Какой позор! Сейчас Танидзаки подумает, что мы с господином Сэки — бездельники и пьяницы! Приехали, понимаешь, в столицу двое провинциальных дознавателей, фаворитов сёгуна, — и что же? Да вот что — мисочки и кувшинчики!

Кажется, Сэки Осаму подумал о том же.

— Приносим глубочайшие извинения! — поспешил объявить он, желая опередить меня и не дать наговорить лишнего. — Заверяю, это больше не повторится…

Танидзаки не дал ему продолжить.

— Разумно, — улыбнулся он, щёлкнув от восторга пальцами. — Невиданная предусмотрительность! Выдающаяся мудрость! Теперь я понимаю, почему те два жалких пьяницы храпят в кустах, распугивая ночных птиц, а не следят за вами и домом. Вы споили их, замышляя побег? Или вы ждали гостей, которые предпочли бы остаться незамеченными?

Брови его поползли на лоб:

— Вы ждали меня?!

Мы сочли за лучшее молчать.

— Ладно, оставим, — продолжил Танидзаки, видя, что ответа не дождётся. — Тем более, что не пьяницы — причина моего визита. Я счёл, что для лучшего понимания ситуации вам следует знать суть моления, свидетелями которого вы стали.

И тут мой неугомонный язык в очередной раз проявил своеволие:

— Нижайше прошу простить мою дерзость, но нам известна суть моления.

Я во второй раз ткнулся лбом в пол, успев заметить испепеляющий взгляд, которым наградил меня господин Сэки. Обладай людские взоры силой молнии — я бы немедля сгорел дотла, очнувшись в теле старшего дознавателя.

— И в чём же, по-вашему, она заключается?

В голосе первого министра звучал интерес. Благожелательный? Я хотел в это верить.

— По велению великого сёгуна монахи просят будду Амиду отменить его закон. Вернуть старые порядки, вновь сделать убийства безнаказанными.

Не поднимая головы, я услышал, как Танидзаки смеётся.

— Я и раньше считал вас обоих людьми выдающимися. Теперь я убедился в этом окончательно. Поднимитесь, Рэйден-сан, я на вас не гневаюсь. И на вас, Сэки-сан, тоже. Напротив, я впечатлён.

Я с облегчением вернулся в прежнюю позу.

Нас не наказали. Напротив, нас похвалили. Сделали комплимент. Нами впечатлёны. Вывод прост: Танидзаки чего-то от нас хочет. Очень умён и очень предусмотрителен, говорил о первом министре святой Иссэн. Почему Танидзаки не скажет прямо? Не прикажет? Возможно, его желание не вполне соответствует его полномочиям, и он не может просто приказать?

Что же способно выйти за пределы полномочий первого министра?!

Я покосился на господина Сэки и пожалел, что не владею искусством моей жены — умением изъясняться без слов. Когда вернусь — если вернусь! — надо будет взять у Ран пару уроков.

— Да, я нисколько не гневаюсь, — повторил первый министр. — В отличие от сёгуна. Думаю, его «весенний ветер» хорошо известен и вам.

— Простите, весенний ветер?

— Раздражительность, Сэки-сан. Раздражительность и переменчивость

Он встал с подушки, повелительно махнув нам рукой: сидите! С немалым трудом мне и старшему дознавателю удалось остаться на месте. Недвусмысленный жест Танидзаки не оставил нам выбора.

— Со времён памятного вам обоим происшествия в деревне Фукугахама сёгун не находит себе места. Новая жена, рождение первенца, государственные дела, охота и пиры, театр и поэзия, даже пытки злоумышленников — ничто не приносит ему удовлетворения. И знаете, почему?

Танидзаки взмахнул рукой:

— Ему скучно! Ему, видите ли, скучно!

Последние слова первый министр произнёс безо всякого почтения. Да что там почтение! — с тенью брезгливого возмущения в голосе. Хотя последнее мне наверняка почудилось. Если кто спросит, так и скажу: померещилось!

— Сёгун бредит войной! Битвами! Осадой замков! «Славные традиции предков» — единственное, что интересует его по-настоящему, что может развеять его невыносимую скуку. Я бы не поверил, но он сам неоднократно заявлял об этом в моём присутствии.

Танидзаки топнул ногой, что выдало крайнюю степень волнения. Пожалуй, он бы принялся мерить комнату шагами, будь здесь хоть чуточку больше места. Мы внимали первому министру, боясь пропустить хоть слово. При этом я ничуть не меньше боялся услышать что-нибудь такое, после чего Танидзаки, поняв, что сболтнул лишнего, прикажет нам вспороть себе животы.

— Я много раз пытался образумить сёгуна. Новая Эпоха Воюющих Провинций? Сражения? Штурмы крепостей? Традиции предков? Ладно, пускай! Не в том главная беда!

«А в чём же?!» — едва не вырвалось у меня.

Танидзаки словно услышал. Указал куда-то за спину:

— Южные варвары. Жадные и хищные чужаки из заморских стран, что взяли Чистую Землю в блокаду. Лишь дар будды Амиды, неотвратимость фуккацу, которое последует за любым убийством на наших землях, сдерживает их от вторжения.

Он сделал шаг вперёд. Шаг назад. Ещё и ещё. Вторя движениям, по стенам металась гротескная тень.

— Я сказал об этом сёгуну. Варвары! Едва им станет известно, что закон будды Амиды не действует, — карантин рухнет. Они высадятся на всех островах, желая завоевать нас! Десятки, сотни кораблей! Тысячи воинов! Пушки, ружья, мечи!

Небо, вспомнил я. Небо горело над Фукугахамой два года назад.

…был уверен, что не смогу заснуть.

И вот, пожалуйста: вскинулся на футоне под звон храмовых колоколов, отчаянно моргая. Перед глазами всё ещё сверкали мечи и горело небо. В лицо брызгала горячая кровь, хрипели умирающие и молчали мертвецы. Во сне я снова был в Фукугахаме. Только Фукугахамой на этот раз стала вся Чистая Земля: сбылась мечта сёгуна.

Кошмар ожил.

Едва мы с господином Сэки успели привести себя в порядок, как со стороны ворот до наших ушей долетел стук копыт. Он быстро приближался, сопровождаемый топотом человеческих ног. Я вспомнил, что на храмовую территорию не въезжают верхом — и сделал кое-какие выводы о том, кто приближается и в каком настроении.

Переглянувшись, мы поспешили убраться в главной комнате — вряд ли гости решат посетить спальни! — и заняли позиции напротив входа, готовые пасть ниц.

— Великий господин!

— Поднимитесь. У меня есть кому бить поклоны.

В голосе сёгуна звучало раздражение. Ещё не гнев, но было ясно, что и гнев не заставит себя долго ждать.

Сегодня Кацунага был одет во всё чёрное: два кимоно, верхнее и нижнее, накидка с плечами-крыльями — и даже шляпа с петельной завязкой, плотно охватывающей узкий подбородок. Что бы это значило?

Вряд ли намерение дать нам годовое жалование в десять тысяч[31]коку риса.

— Я дал вам время пораскинуть мозгами. Надеюсь, вы нашли решение, как соблюсти закон и при этом оформить необходимые грамоты? Напоминаю, там должно быть указано, что перерождённые монахи — по-прежнему монахи. Вы готовы это сделать?

— Умоляю простить скудоумных, великий господин! — старший дознаватель принял удар на себя. — Мы не нашли такого решения. Боюсь, что его вообще не существует.

На самом деле решение, конечно же, существовало. Оно было настолько простым и очевидным, что я искренне дивился, почему сам сёгун до него не додумался. Впрочем, не зря говорят: хочешь что-то надёжно спрятать — положи на самом видном месте.

Всё по закону?

Отлично!

Дознаватель службы Карпа-и-Дракона — господин Сэки, я или любой другой — честно проводит дознание и выписывает грамоту, что монах Ёсай в результате фуккацу занял тело своего убийцы, самурая Маэда Хиромото. Теперь он Маэда Хиромото-второй со всеми его правами и обязанностями.

Подпись, печать, дело сделано.

После чего сёгун приказывает Хиромото, как своему вассалу, немедля принять постриг и взять монашеское имя Ёсай. Новоиспечённый самурай исполняет приказание и снова становится монахом Ёсаем, которому сёгун приказывает продолжить моление, прерванное перерождением. Деваться монаху некуда — если он подчинился в первый раз, подчинится и во второй, и в третий, возникни в том нужда…

Если я до этого додумался, то господин Сэки и подавно. Да мы ли одни? Но только не сёгун! Он не ищет обходных путей и изящных решений. Его путь — прямой, как стрела. Путь силы и власти. Он требует повиновения и исполнения, а когда не получает желаемого — впадает в безудержную ярость.

Мы легко могли бы отвратить от себя грозу, подсказав сёгуну решение. Уверен, господин Кацунага был бы доволен и возвысил бы нас, как обещал. Вот только этой подсказкой мы на шаг приблизили бы сёгуна к достижению его цели, а Чистую Землю — к гибели.

— Вы меня разочаровали.

Он помолчал и добавил:

— Я на вас рассчитывал.

Я понимал, почему сёгун приказал доставить в Эдо именно нас. Мы бились с ним плечом к плечу, бились насмерть! Делом доказали свою преданность. Сёгун не сомневался: те, кто был с ним в Фукугахаме, желают того же, что и он. Ему и в голову не приходило, что люди, познавшие кровавый бой, могут вспоминать огненный, текущий кровью ад не с восторгом, а с ужасом!

— Следуйте за мной.

Снаружи ждала свита. Лошадей при них имелось всего три: вороной жеребец для сёгуна и две нервных кобылы, уж не знаю чьи. Шесть самураев были вооружены, как и сам сёгун, стальными мечами в дорогих лаковых ножнах. Шесть носили обычные плети. Поодаль жались сторожа-соглядатаи Кацура Тадамунэ и Кира Кэйдзи. Вид оба имели помятый, но бодрый.

Я знал, куда нас отведут.

К павильону Анкокудэн вели четыре широкие ступени из белого камня, а малую крышу над входом поддерживали четыре колонны — напоминания о четырёх благородных истинах. Выше располагалось Колесо Учения с двумя газелями по бокам.

Увы, разглядеть всё в подробностях и восхититься должным образом нам не дали: сёгун быстрым шагом вошёл, нет, вбежал в храм, и нам пришлось поспешить за ним. Я не оговорился: павильон Анкокудэн фактически представлял собой отдельный храм, вдвое больший, чем хорошо знакомый мне храм Вакаикуса. Про внутреннее убранство и говорить нечего: роскошь? Здесь она выглядела на удивление уместной.

Утончённость. Соразмерность. Благоговение.

При взгляде на позолоченный задник ажурной ковки за спиной будды Амиды — солнечный диск, окружённый облаками, похожими на пышные соцветия — возникала мысль не о богатстве, а о восходящем солнце истины. Этому способствовало и слабое сияние, которое вопреки всему исходило от тёмной статуи будды.

На стенах — панели с расписными орнаментами: птицы, листья, цветы — символы жизни и возрождения. Живые цветы в вазе. Десятки горящих свечей. Семь чаш с дарами: вода питьевая, вода для омовения, вода душистая, как символ преданности…

Тлеющие благовония.

Смешиваясь под сводами, запахи рождали дивный аромат. Должно быть, так пахнет умиротворение. Вдыхая его, хотелось отринуть все тревоги, сесть в позу для сосредоточения, смежить веки, успокоить сердце — и устремиться духом и разумом туда, где ждёт нас само милосердие в облике будды.

Похоже, дух того человека, кто застыл перед алтарём на дзабутоне — квадратной подушке для медитации — пребывал сейчас в этих благословенных краях.

— Эй, монах!

Сёгун в раздражении шагнул ближе к святому Иссэну. Протянул руку, желая грубо встряхнуть старого настоятеля за плечо, но в последний момент передумал.

— Третий день сидит! — обернулся Кацунага к нам. — Или четвёртый? Не помню. Сидит и молчит! Заснул, что ли? Ему велено было просить Амиду, а он… Хоть бы колотушкой погремел, что ли!

«Он не спит», — хотел доложить я сёгуну, но промолчал. Что-то смущало меня, раздражало, как соринка, попавшая в глаз. Поза святого Иссэна? Не раз и не два я заставал старика погружённым в медитацию. Он всегда выглядел полностью расслабленным. Сейчас же…

Напряжение.

Я впервые видел святого Иссэна напряжённым. Казалось, под рясой он весь одеревенел, сделавшись копией чёрной статуи.

— …я не намерен более терпеть подобное неуважение! Эй, монах! Обращаюсь к тебе в последний раз! Отвечай: будда Амида услышал твою молитву? Внял ей?!

Вопросы сёгуна остались без ответа.

— Молчишь? Что ж, у меня есть верный способ это узнать!

Сёгун повернулся к нам. С опозданием я отметил, что свита предусмотрительно осталась снаружи. Лишь вчерашние знакомцы — Тадамунэ и Кейдзи — замерли в дверях, охраняя вход. Оба тоже прикидывались статуями, стараясь не дышать.

Кацунага посмотрел на меня. На Сэки Осаму. На меня. На старшего дознавателя. Снова на меня. Я взмок под одеждой, несмотря на утреннюю прохладу.

— Ты! — указал он на господина Сэки.

Меня задела вульгарность обращения. И стыдно признаться, но я испытал облегчение от того, что сёгун обратился не ко мне.

— Да, великий господин!

— Отруби голову этому строптивому монаху!

— Отрубить? Голову?!

— Ты что, оглох? Не слышишь приказа?

— Отрубить голову святому Иссэну?!

Сэки Осаму из всех сил старался не выказать ужас, объявший его. С выражением лица и дрожью рук ему справиться удалось, но голос и мертвенная бледность, мигом залившая лицо, выдавали старшего дознавателя, как свидетели преступления на допросе.

Не думаю, что я выглядел лучше.

— Да, болван! Отруби монаху голову. Немедленно!

Сёгун шагнул к господину Сэки, быстрым движением извлёк из ножен меч — и, полюбовавшись игрой отсветов пламени на клинке, протянул меч старшему дознавателю.

— Выполняй!

Сэки Осаму с поклоном принял меч на предплечья. Отступил назад, ещё раз поклонился и крепко взялся за рукоять обеими руками. Я увидел, как побелели костяшки его пальцев, — старший дознаватель сжал рукоять меча с такой силой, словно это была последняя опора, что удерживала его в мире живых.

В какой-то мере так оно и было.

Он сделал шаг к неподвижному настоятелю. Ещё шаг. Ещё. Остановился. Поднял меч. Постоял с занесённым для удара клинком — и опустил меч.

— Я жду! — с плохо сдерживаемым гневом напомнил сёгун.

И бросил многозначительный взгляд на меня. Смотрите, Рэйден-сан, ясно говорили бешеные глаза Кацунаги. Смотрите и запоминайте. Вот что ждёт вас, если и вы посмеете перечить моим приказам!

Старший дознаватель снова поднял меч. В его позе читалось дикое, сверхчеловеческое напряжение. Сходное напряжение я видел в позе святого Иссэна — сходное и всё-таки совсем иное.

— Рубите, Сэки-сан! Рубите и ничего не опасайтесь.

Хотел бы я обладать той уверенностью, которую постарался вложить в свой совет!

Сэки Осаму услышал. Поверил? Не знаю, но он взмахнул мечом. Пламя свечей метнулось по клинку, отполированному до зеркального блеска. Яркий высверк перечеркнул застывшую фигуру старого настоятеля. Кто-то сдавленно вскрикнул. Я? Господин Сэки?

Один из самураев?!

Ничего не изменилось. Святой Иссэн продолжал сидеть в прежней позе. Господин Сэки промахнулся?! Нет, закричал кто-то во мне в то время, как горло сдавили холодные пальцы страха. Медленно, словно нехотя, голова старика покачнулась, скользнула вбок — и с глухим стуком упала на пол. Откатилась в сторону, замерла у подножья каменной ступы, символизирующей мудрость будды.

Тело осталось сидеть.

С мечом в руках Сэки Осаму стоял над безголовым телом. И трясся, трясся, трясся, как в лихорадке.

— Ну что, Иссэн-сан? — с нескрываемой издёвкой поинтересовался Кацунага у господина Сэки. — Надеюсь, вы проснулись. Докладывайте: каковы результаты вашего моления?

Старший дознаватель моргнул. Шумно выдохнул, закашлялся.

Сёгун ждал ответа.

— Я исполнил ваше приказание, великий господин! — прохрипел Сэки Осаму.

— То есть, ваши моления достигли ушей будды Амиды? Будда внял им?

— Увы, великий господин, я не могу этого знать.

— Ты издеваешься надо мной?

— Я бы не посмел. Но я не монах. Я не возносил никаких молений.

— Чем же ты занимался здесь эти дни?! — в бешенстве взревел сёгун. — Спал, бездельник?!

— Нижайше прошу меня простить! Я Сэки Осаму, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона из Акаямы. Я вчера прибыл в Эдо по вашему повелению, после чего…

— Что-о-о?! Ты утверждаешь, что ты — Сэки Осаму?!

— Да, великий господин!

— Врёшь!

— Разве я осмелился бы врать вам?

Я содрогнулся, когда сёгун резко обернулся ко мне.

— Эй, ты!

— Да, великий господин!

— Проведи дознание! Установи, кто на самом деле этот человек!

И во всю глотку, так, что огоньки свечей задрожали:

— Быстро!

— Великий господин, вопросы и ответы следует записывать…

— Потом запишешь! Не зли меня!

— Слушаюсь!

Я приблизился к господину Сэки:

— Прошу прощения, Сэки-сан. Я вынужден задать вам ряд вопросов согласно процедуре дознания.

— Разумеется. Выполняйте свой долг, Рэйден-сан!

Вы даже не представляете, насколько я был рад услышать знакомое недовольство в голосе начальства.

— Итак, подозреваемый в сокрытии фуккацу, вы только что заявили, что вы — Сэки Осаму, старший дознаватель службы Карпа-и-Дракона из Акаямы. Вы подтверждаете эти слова?

— Подтверждаю.

— В таком случае я задам вам вопросы, ответы на которые подтвердят либо опровергнут истинность вашего заявления.

Сёгун с интересом слушал.

— Подозреваемый, какие слова возгласили вы в Фукугахаме перед тем, как мы вырвались из горящего храма кириситан и кинулись на заговорщиков?

— Дадим бой предателям! Умрём с честью!

— Я помню эти слова! — в голосе сёгуна звенело удивление. — Это вы их тогда произнесли?

— Да, великий господин!

— Это делает вам честь! Хотя, рассказывая о Фукугахаме, вы могли передать эти слова монаху Иссэну, и теперь их повторил он!

— Да, великий господин! — согласился я. — Такое возможно. Поэтому я задам допрашиваемому другие вопросы, чтобы окончательно установить истину.

— Задавайте! — терпение сёгуна было на исходе.

— Когда меня всей управой поздравляли со вступлением в новую должность, в чём вы меня обвинили, подозреваемый? Какое я совершил упущение?

— Невиданная глупость, Рэйден-сан! Вы не закупились саке для сослуживцев, чтобы достойно отпраздновать назначение. Но моё обвинение было шуткой, если вы до сих пор не поняли! Вы никак не могли знать о назначении заранее.

— Да, Сэки-сан! Конечно, Сэки-сан!

Я обратился к сёгуну:

— Всё именно так и было, подтверждаю! Уверен, Сэки Осаму уж точно не рассказывал святому Иссэну про закупку саке.

На лице сёгуна отразилось сомнение.

— Скорее всего, вы правы. Но я требую продолжить дознание! Мы должны быть уверены полностью, чтобы не осталось ни малейших сомнений!

— Да, великий господин!

Когда я вновь обернулся к допрашиваемому, мой взгляд мазнул по безголовому телу, сидящему перед алтарём, и откатившейся в сторону голове. Я содрогнулся. Как ни кощунственно это звучит, но голова монаха невольно подсказала мне третий вопрос.

— Подозреваемый, вы помните, как возле Острова Девяти Смертей нам удалось поймать голову хитобан?

Старший дознаватель кивнул.

— Я попросил у вас нож. Что вы подумали тогда? О чём меня спросили?

Господин Сэки пожал плечами:

— Я спросил, не хотите ли вы отрезать арестованному нос.

— Хитобан? Отрезать нос?! — сёгун в изумлении уставился на нас обоих. — Что за ерунда?!

— Это история одного дознания, великий господин! Если пожелаете, я позже расскажу её вам со всеми подробностями. Но главное, что ответ подозреваемого абсолютно верен! Именно об этом он меня и спросил. Уверен, господин Сэки уж точно не стал бы рассказывать такие подробности святому Иссэну!

— То есть, вы утверждаете…

Я шагнул вперёд:

— И напоследок: подозреваемый, что вы сказали мне, когда мы с вами обсуждали игру «Сто страшных историй»? Про тьму и чудовище?

Брови господина Сэки поползли на лоб:

— Про тьму? Чудовище? Что за бред! Я никогда в жизни не обсуждал с вами эту дурацкую игру!

Поползли на лоб и брови сёгуна.

— Совершенно верно! — поспешил воскликнуть я, понимая, чем рискую. — Я обсуждал эту игру наедине со святым Иссэном. Вас там не было. Монах не забыл бы нашего разговора. И раз вы об этом ничего не помните…

— Раз он ничего не помнит… — повторил сёгун.

И замолчал.

Обмирая от собственной дерзости, я объявил во всеуслышанье:

— Я, Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, провёл и завершил официальное дознание на предмет предполагаемого фуккацу. В результате дознания доподлинно установлено, что подвергнутый допросу Сэки Осаму, старший дознаватель упомянутой службы, по-прежнему является тем, кем был ранее. Фуккацу не произошло, допрошенный не нуждается в грамоте для подтверждения личности.

И я возвысил голос:

— Дознание завершено.

На лице сёгуна начало проступать понимание. А вместе с ним — улыбка, от которой я чуть не ударился в паническое бегство. Было видно, что Кацунаге невтерпёж. Он даже подпрыгивал на месте, словно это могло ускорить время и приблизить вожделенный результат.

— То есть, моление, вознесённое по моему приказу, было услышано? Будда Амида внял ему? Голова отрублена, но фуккацу не произошло?!

Он расхохотался. Клянусь, это был хохот сумасшедшего! Нельзя так думать о великом сёгуне, но мне вспомнилось слово, выдавленное первым министром: «Безумец!»

Хохот оборвался так же резко, как и разразился.

— Да! Да! Тысячу раз да!!!

Сёгун обернулся ко мне:

— Вы достойны награды, Рэйден-сан! Я в вас не ошибся. И в вас, Сэки-сан. Я выполню все свои обещания относительно вашего возвышения.

И, без перехода:

— Верните мой меч!

Сэки Осаму с поклоном протянул меч, уложив его на предплечья. Сёгун нетерпеливо, без всяких церемоний схватил оружие и развернулся ко входу в храм.

— Эй, ты! Подойди!

На негнущихся ногах Кацура Тадамунэ приблизился. Лицо его словно облили молоком.

— Стой ровно! Не двигайся.

Тадамунэ замер, вытянувшись.

— Знай, это великая честь!

Свистнул меч. Удар сёгуна не был столь точен, как у господина Сэки. Брызнула кровь, Тадамунэ страшно захрипел, схватился обеими руками за распоротое горло и упал на колени. Наносить второй удар сёгун не стал. Просто стоял над самураем, храпящим, как загнанная лошадь, и с интересом смотрел, как кровь толчками выплёскивается меж скрюченных пальцев. Хрип стал тише, перешёл в надсадное бульканье. Тадамунэ завалился набок, пальцы его бессильно разжались, и кровь свободно хлынула на доски пола.

Взгляд несчастного остекленел.

Сёгун победно вскинул над головой окровавленный меч — и выронил его, едва не располосовав себе ногу. Ошарашенно заморгав, он схватился обеими руками за горло — точь-в-точь как ранее Тадамунэ.

— За что, великий господин?! — в отчаянии просипел он. — За что?!

И с ужасом уставился на тело у своих ног.

На своё бывшее тело.

Я отвёл взгляд от перерожденца.

Заставил себя вновь посмотреть на тело святого Иссэна, на его голову, откатившуюся к ступе. Ровный срез шеи блестел в свете свечей. Тёмная, твёрдая на вид плоть больше всего походила на чёрное дерево, из которого другой святой по имени Гэнсин вырезал статую будды более шести веков назад.

И ни капли крови.

Ни на срезе, ни на полу, ни на рясе монаха.

Клинок меча, когда Сэки-сан возвращал оружие сёгуну, также был девственно чист. Не будь сёгун так опьянён преступной мечтой, не будь он ослеплён ложной надеждой, он бы тоже заметил это.

Плоть, похожая на сухое дерево; отсутствие крови; тело, оставшееся сидеть после удара, — во что ни ткни, всё было истинным чудом. Не знаю, проявилось тут милосердие будды Амиды или его чувство юмора, если оно присуще буддам. Но одно я знал точно: когда мы вошли в павильон Анкокудэн, святой Иссэн к этому времени уже был мёртв. Он был мёртв, наверное, не первый день. То, что я поначалу принял за напряжение мышц, несвойственное для медитаций старого настоятеля, было на самом деле трупным окоченением.

Сэки Осаму обезглавил мертвеца.

— Вот ведь, — бессмысленно произнёс перерожденец. — Ишь ты!

И в дальнем углу храма открылась потайная дверь.

— Мои упрямые провинциалы! — судя по всему, первый министр Танидзаки пребывал в отличном расположении духа. — Верность и честь во плоти! Надеюсь, в данном случае фуккацу вы не откажете мне в оформлении грамоты о перерождении?

Он воздел руку к потолку:

— Самым законным образом! Закон, как известно, превыше всего! Я бы очень хотел, чтобы эту грамоту составили и подписали именно вы, и никто иной.

— Кто из нас? — не спеша согласиться, спросил господин Сэки.

— Оба! Одна печать, две подписи. Такое возможно?

— До сих пор такого не делалось, — лицо старшего дознавателя, и ранее каменное, окаменело совсем, хотя это и казалось невозможным. — Но закон не запрещает подобное оформление грамоты прямым образом. Если подпись дознавателя Рэйдена будет стоять первой, я не возражаю.

— Почему так? — Танидзаки стал серьёзен.

— С первого спрос больше, — тем же тоном ответил Сэки Осаму.

— Разумно, — согласился первый министр, хотя я не видел в этом ничего разумного. — После того, как грамота будет подписана, а Ода Кацунага-второй обретёт все полномочия великого господина, вы, Сэки-сан, как прямой вассал сёгуна, будете повышены в разряде до ранга хатамото[32]. Ваш ранг гокэнин перейдёт к дознавателю Рэйдену.

Хатамото, подумал я. Новый, более высокий ранг давал господину Сэки право аудиенции у сёгуна и право носить оружие в его присутствии. Почему-то я был уверен, что старший дознаватель никогда не захочет воспользоваться своими правами.

Сам я тоже не слишком ликовал, став прямым вассалом сёгуна. Среди моих знакомых в Акаяме было несколько гокэнин — люди знатные, но бедные. Чтобы обеспечить свои семьи, они выращивали поющих цикад или делали на продажу изящные фонарики. Кое-кто продал статус, приняв в семью сына богатого купца и сделав его наследником, — в первую очередь, наследником звучного титула. Такое усыновление стоило от двухсот до тысячи рё золотом, что вполне окупало некоторую сомнительность поступка.

— Ваши жалованья, — добавил Танидзаки, — будут увеличены в полтора раза. Если у вас есть долги перед торговцами, их спишут отдельным указом.

Мы пали на колени, благодаря за милость.

— В два раза, — внезапно сказал перерожденец.

— Что, простите? — не понял первый министр.

— В два раза, — повторил сёгун, вернее, самурай Тадамунэ в его теле. — Это хорошие люди. Гостеприимные. Их жалованья следует увеличить вдвое.

— Будет исполнено, — откликнулся Танидзаки.

И я возблагодарил небо за те кувшинчики саке.

— Как только все дела будут завершены, — первый министр повернулся, чтобы идти, и махнул самураю Кейдзи, остолбеневшему у дверей, дабы тот сопроводил перерожденца, плохо понимавшего, где он и куда надо идти, — вы со всеми почестями отбудете в Акаяму. Впрочем, я всегда буду рад видеть вас.

Уезжайте и не возвращайтесь, понял я.

Когда Танидзаки направился к выходу, будда Амида — чёрная статуя на золотом фоне — проводил его равнодушным взглядом. Правую руку Амида протягивал к безголовому телу старого монаха, делая жест, каким он обычно приглашал умерших последовать за ним в Царство Радости. Пожалуй, это была единственная справедливость, возможная здесь и сейчас.

Дома, как известно, и пустой рис вкуснее, чем кабанья печёнка в чужих краях.

В Акаяму мы вернулись без приключений. Плыли на попутном торговом корабле, направлявшемся в Имахару с заходом в наш порт, гружёном и тихоходном. Это удлинило время плавания — впрочем, ненадолго, хотя каждый лишний час рядом с ящиком, в котором лежало бездыханное тело святого Иссэна, казался нам неделей, а то и месяцем. Господин Сэки от ящика не отходил ни на шаг, словно боялся, что груз украдут прямо в море. Было видно, что для него близость этого своеобразного гроба, запечатанного высшими государственными печатями, — тяжкое переживание, отчего старший дознаватель всё время молчал и был мрачней обычного.

Я старался отвлечь его разговорами — тщетно. Ждал, что от ящика начнёт пахнуть мертвечиной, и это отгонит начальство прочь, — с тем же результатом. Ни запаха, ни шага в сторону.

Я бы удивился, но, кажется, умение удивляться покинуло меня навсегда.

На пристани нас встречали дознаватель Курода и секретарь Окада. Господин Сэки велел им доставить тело в храм Вакаикуса, наняв в порту подходящую повозку, и заняться организацией похорон в самое ближайшее время, не откладывая — простите за гадкое сравнение! — в долгий ящик. Вскрывать гроб он строго-настрого запретил, ссылаясь на печати и распоряжение первого министра.

Так и велел хоронить.

Не хотел, чтобы люди видели отрубленную голову.

Распоряжение первого министра господин Сэки выдумал. Я впервые видел, как он лжёт, зная, что я, прямой свидетель правды, стою рядом, — и мне это не понравилось. Я ещё подумал, что, наверное, и мне надо учиться лгать, и это мне не понравилось куда больше.

Дома меня приняли с двойственными чувствами. Первым была радость, от которой я, признаться, даже смутился. Вторым было некое разочарование, причины которого я сперва не понял, а уж когда понял…

Слухи летают на орлиных крыльях. Историю перерождения сёгуна к нашему прибытию знали все, включая сопливых младенцев и немощных старцев. Я и сам с большим интересом услышал её от отца, матери, жены, названной сестры и служанки — они перебивали друг друга, желая озвучить то, что я, по их мнению, знал из первых рук.

Оказывается, наш молодой сёгун от государственных забот уже давно лишился рассудка (в сущности, правда!) и возжелал кого-нибудь непременно убить (тоже, если вдуматься, правда!), собираясь после этого деяния сойти прямиком в ад (надеюсь, что правда!), дабы сразиться с ордой демонов, населявших пекло (вот уж чепуха!), во имя благоденствия Чистой Земли (в какой-то мере правда, если вспомнить, что сошествие сёгуна в ад было крепко связано с общим благоденствием). А если сёгун и не убил кого-нибудь раньше, так только потому что хотел, чтобы грамоту о случившемся фуккацу оформил никто иной, кроме как ваш покорный слуга Торюмон Рэйден в присутствии старшего дознавателя Сэки Осаму, ибо люди эти двумя годами ранее оказали великую услугу великому господину, — и в их честности и преданности, дотошности и служебном разумении, талантах и мастерстве…

Чушь собачья! Хотя приятно.

Мои опровержения пропали втуне. Все знали, что в награду за помощь мне был обещан высокий чин в столице, — и горевали, что коварный первый министр Танидзаки интригами лишил меня законного повышения, опасаясь конкуренции с моей стороны.

— Хорошо хоть не сослали, — сказал я, устав от всей этой болтовни, достойной самых высоких театральных подмостков. — И в тюрьму не бросили. А могли бы!

Семья подумала и согласилась, что это хорошо. Огорчена была лишь Каори — она уже планировала морское путешествие в столицу.

Полтора дня я наслаждался законным отдыхом. Посыльный из управы уведомил меня, что распоряжением начальства я имею право на недельный отпуск. Неделя? Неслыханная щедрость! Немыслимая доброта! Но увы, едва минул второй полдень, как в наш дом с воплями прибежал послушник Сэйко. Выяснить, что случилось, мне не удалось, поскольку Сэйко рыдал, клялся, что невиновен, и требовал, чтобы я без промедления сопроводил его в храм.

Ну, я сопроводил.

По дороге Сэйко малость пришёл в себя — и более-менее внятно сообщил, что случилось злодеяние, равного которому не бывало в Чистой Земле.

— Да что у вас случилось, болван?! — не выдержал я.

Оказалось, в храме украли тело святого Иссэна.

Остаток пути я, ошалев от услышанного, пытался выведать у Сэйко обстоятельства кражи, но не преуспел. Листья клёнов за время моего отсутствия решили налиться праздничным багрянцем. Ну да, конечно, путешествие заняло время — дорога в Эдо, моление, оформление по всем правилам грамоты фуккацу на Оду Кацунагу-второго, потом нас задержали ещё на пару недель, пока отчёт о преступном молении и высочайшем перерождении не лёг в столичный архив с указанием «строжайше секретно»; опять же, возвращение в Акаяму…

Поэтому я и удивлялся на обратном пути, что от ящика с телом старого монаха не пахнет, — бальзамировщики, вызванные первым министром для оказания соответствующих услуг, в итоге решили оставить покойника, уж простите за дурную игру слов, в покое, и даже от идеи святого Кэнсё покрыть тело золотым лаком по здравому размышлению отказались.

Боялись вмешаться в дело, неподвластное людскому разумению.

Со стороны реки, как и перед моим отъездом, доносился плеск вёсел и песня подвыпивших гуляк. А мне всё казалось, что это не песня, а моление о том, о чём молиться нельзя, и листва клёнов краснеет вовсе не от смены сезонов, а потому что кому-то отрубили голову, и кровь брызнула на кроны деревьев. Я шёл, не слушая причитаний Сэйко, и размышлял о том, что наш мир, конечно же, несовершенен. В нём царят подлость, глупость, ненависть и коварство. Выгода правит долгом, а честь выставляет себя на торги. И всё равно — тот мир, о котором грезил Кацунага-первый, волею небес бывший сёгуном Чистой Земли…

Нет. Даже думать не хочу.

Было заметно холоднее, чем в прошлый раз, я оделся слишком легко, но не дрожал, словно окаменел раз и навсегда.

Опомнись, пустая голова! Так недолго и свихнуться.

Подходя к храму, я ещё издали заприметил остальных послушников в серых рясах, похожих на линялых ворон, — эти двое громко причитали возле ящика, вытащенного из храма наружу. Ускорив шаг, я ожидал увидеть сорванные печати и раскрытый ящик, но моим ожиданиям не суждено было сбыться.

Ящик был закрыт, как и раньше. Печати и ленты, перетягивающие гроб, тоже никуда не делись.

— Убью! — пообещал я Сэйко.

Конечно же, я понимал, что моя угроза невыполнима.

— За что? — удивился послушник.

— Как можно что-то украсть из закрытого ящика?!

Вместо ответа Сэйко подошёл к месту преступления, растолкал послушников — и поднял ящик с лёгкостью, поразившей меня до глубины души. Я тоже подошёл ближе и забрал ящик из рук Сэйко. Вне сомнений, гроб был пуст, иначе ничем нельзя было бы объяснить его ничтожный вес.

Назначенные на завтра похороны отменять не стали. Все необходимые церемонии состоялись, молитвы прозвучали, а слёзы пролились. Содержимым ящика никто из собравшихся — а таких было множество, ибо старик пользовался в Акаяме великим уважением — не заинтересовался. Все и так знали, что там лежит нетленное тело святого Иссэна, который надорвался в молениях, помогающих умершему сёгуну биться в преисподней с адскими насельниками. Разубеждать рыдающих горожан я не стал, а господин Сэки, с которым я поделился сведениями об исчезновении тела, предупредил послушников, что вырвет всей троице языки, если хоть слово, хоть единое словечко…

Уяснили, дурьи головы?!

Дурьи головы уяснили.

После похорон Сэйко отвёл меня в сторону и сообщил, что забыл сказать ещё кое-что, исключительно важное. Вот тут я его и впрямь чуть не убил, даже зная о последствиях такого опрометчивого поступка.

— Ну! — рявкнул я.

— Книга, — объяснил он.

— Что — книга?

— Для вас.

И он провёл меня в храм, точнее, в каморку, где жил святой Иссэн. Там на тюфяке, застеленном выцветшим покрывалом, лежали аккуратно подшитые «Записки на облаках» — труд всей жизни старого настоятеля.

— Они тут что, всё время лежат? — не понял я. — С отъезда?

— Нет, — ответствовал Сэйко. — Ваку-ваку! Утром объявились.

— В смысле — объявились? Сами, что ли?

— Не могу знать, — с достоинством уведомил меня послушник. — Раньше не было, а теперь есть. И отдельная записка для вас.

Он протянул мне записку. Я узнал почерк святого Иссэна.

«Дорогой Рэйден-сан, — гласил текст. — Простите, что обременяю вас дополнительными заботами, зная про вашу занятость, но мне больше не к кому обратиться. Доверяю вам свои скромные труды и нижайше прошу передать их в типографию Фусюндо с тем, чтобы они сделали небольшой тираж для распространения среди желающих.

Деньги для оплаты заказа оставляю здесь же, дабы не вводить вас в лишние расходы. Их немного, но полагаю, этого должно хватить на сотню экземпляров, поскольку не предвижу и такого количества читателей.

Заранее благодарю, ваш старый друг Иссэн.

Да, чуть не забыл. Жизни и смерти, мой дорогой Рэйден-сан, придают очень большое значение. Это, как по мне, правильно, хотя и расходится с догматами веры. Я только хочу вам напомнить, что жизнь всё-таки имеет большее значение. Не забывайте об этом».

— Деньги? — спросил я у Сэйко. — Здесь говорится о деньгах.

И отвернулся, чтобы послушник не видел меня плачущим.

— Вот, — с ещё большим достоинством откликнулся Сэйко, протягивая мне холщовый мешочек, завязанный у горловины тройным шнурком. — Лежали рядом с книгой. Я собирался вам отдать, просто ждал, пока вы дочитаете.

И добавил с наставительной интонацией:

— Когда горе, нельзя совать деньги. Во всяком случае, не сразу.

Мне не нашлось, что возразить.

Сэйко пришёл ко мне домой ещё раз, спустя десять дней.

— Ходит и ходит, — заявил он с порога, многозначительно воздев палец. — Встанет на колени перед алтарём и молчит. Хоть бы молился, что ли? Нет, молчит. Ваку-ваку! Я ему уж и так, и этак, и намёками, и прямо: нет, всё равно ходит.

— Кто? — ужаснулся я. — Святой Иссэн?!

— Какой ещё Иссэн! Господин Сэки ходит…

И убрёл, охая и вздыхая.

На следующий день я без вызова явился в кабинет начальства.

— Не корите себя, Сэки-сан, — сказал я с порога, едва прикрыл за собой дверь. — В его смерти нет вашей вины. Так сложились обстоятельства, вы здесь ни при чём.

— Это не ваше дело, — отрезал старший дознаватель.

— И не ваше, — ответил я, рискуя вызвать гнев господина Сэки. — Более того, дело закрыто, отчёт лёг в архив. Зачем вы несёте груз, который надо сбросить?

Сэки Осаму повертел в руках тушечницу. Кажется, он намеревался запустить ею в меня.

— Я отрубил ему голову, — буркнул он. — Взял и отрубил, одним ударом.

— Это ничего не значит. Он уже был мёртв к тому времени.

— Да, он был мёртв. Но я-то этого не знал! Я слепо доверился вашим словам, вот и всё.

— Доверьтесь ещё раз, — я подошёл ближе. — Жизни и смерти придают очень большое значение. Но жизнь всё-таки имеет большее значение. Не забывайте об этом.

— Вы говорите, как он, — тихо откликнулся господин Сэки.

— Это его слова. Уверен, он не хочет, чтобы вы страдали.

— Вы ошиблись, Рэйден-сан. Следовало сказать: «Он не хотел бы…»

— Не думаю. Я сказал то, что и собирался сказать.

Тушечница вернулась на стол.

Видя, что старший дознаватель не горит желанием продолжить разговор, я сам рассказал ему о «Записках на облаках», оставленных на тюфяке, послании старика-монаха и его последней просьбе.

— Я оплачу дополнительный тираж, — сказал господин Сэки, дослушав до конца. — Имейте это в виду, когда будете делать заказ в типографии.

— Из средств управы?

— Нет, из своих собственных.

— Я тоже добавлю, — предупредил я.

— Как вам будет угодно. Хотя знаете что? Поговорите с секретарём Окадой. Думаю, он найдёт способ ещё кое-что подкинуть из казённого бюджета. Окада мастер на такие штуки. Чем больше тираж, тем лучше.

— О да, — согласился я. — Чем больше, тем лучше.

За спиной господина Сэки на стене кабинета карп рвался в драконы — против течения, через все преграды и препятствия. Потому что жизнь всё-таки имеет большее значение, чем смерть.

Кричала женщина.

Крик её вспугнутой птицей пронёсся над дзайбан-бугё — загородным ведомством по контролю за деятельностью королевства Рюкю, учреждённым от имени княжества Сацума. Сказать по правде, он никого не разбудил, а если и разбудил, то не взволновал. Кричали в доме, где жил Симадзу Мунэнобу, младший сын князя, а в его покоях женщины кричали по ночам не в первый и, можно быть уверенным, не в последний раз.

Дело молодое, пылкое.

Городское ведомство — то, что располагалось в одном из четырёх районов Наха, близ порта в Нисимура, — ничем не отличалось от обычных управ подобного толка, каких полным-полно в Чистой Земле. Загородное же ведомство, куда все служащие переезжали в особых, заранее оговорённых случаях, скорее напоминало усадьбу, воистину достойную богатого и знатного клана Симадзу. Дюжина домов, выстроенных на здешний манер для защиты от сокрушительной мощи тайфунов, две вместительных конюшни, баня, где могли мыться десять человек сразу, амбары и склады для хранения риса и другого провианта, а также «земляные комнаты», то есть кухни, откуда приготовленная еда без промедления доставлялась в жилища обитателей усадьбы, и кладовые, забитые под завязку разным добром, — короче, жизнь здесь была куда приятнее, чем в городской тесноте и сутолоке.

Девиц, впрочем, приводили только княжичу. Если кому-то чесалось в штанах, он с разрешения начальства шёл, что называется, на сторону — и вскоре возвращался, блудливо ухмыляясь. Все, кто попадался ходоку на пути, шумно поздравляли его «с пролившимся дождиком» и хохотали без стеснения.

Женщина закричала снова.

Крик её был не слишком похож на тот, какие издают в порыве страсти. На самой высокой ноте он сорвался, превратился сперва в задушенный визг, а там и в еле слышное бормотание. Разобрать, что именно бормочет женщина, не представлялось возможным, но вне всяких сомнений издаваемые звуки являлись осмысленной речью, просто не очень-то внятной.

Так бывает, когда губы трясутся, а в глотке пересохло.

— Не нравится мне это, — сказал Тиба Тода.

Он был старшим из двух стражников, стоявших в ночном карауле у ворот.

— Что именно? — зевая, спросил Рю Ёкохама, его напарник.

— Несуразно вопит, — пояснил Тиба.

— И пусть, — отмахнулся Рю. — Нам-то что?

Караул у ворот слыл занятием скучным и бессмысленным. На ведомство испокон веку не было ни единого нападения или покушения на кого-либо из здесь живущих. Попыток воровства, и тех не случалось. Сиди, прислонясь спиной к воротному столбу, подпирай щёку рукою да старайся не заснуть, чтобы тебе не сделали выволочку за позорную утрату бдительности, — вот и вся служба.

Единственными врагами стражи, врагами злобными и неутомимыми, здесь были комары. Мелкие, вечно голодные, днём они прятались в укромных местах, а в сумерках вылетали на охоту. Укусы их зудели так, что хоть до крови расчёсывай, хоть уксусом смазывай, — не поможет; а если уж очень не повезёт, можно подхватить опасную хворь — лихорадку, озноб, головную боль и тошноту до рвоты. Прихлопнешь крылатого мерзавца — от него остаётся лишь горстка чёрной пыльцы, а ему на смену уже спешат-торопятся армии новых кровососов.

Звенели они тихо — пока не подберутся вплотную к твоему уху, и не услышишь.

Женщина закричала снова.

Тиба встал:

— Посиди тут, я скоро.

— Ты куда? — Рю снова зевнул. — Чего тебе не сидится?

— Пойду доложу дзайбану[34]. Неладное творится, сердцем чую.

Рю засмеялся:

— Ага, доложи. Если спит, так разбуди.

— И разбужу! — упорствовал Тиба. — Да он и сам уже не спит, точно тебе говорю.

— Ты доложишь, а господин Кабаяма тебе за это рисовый колобок в рот положит. И рукой прямо в глотку запихает, до самой задницы. Тебе что, больше всех надо?

— Больше, — не сдавался Тиба. — Мы стражники, нам положено бдить.

— Вот и бди, не нагрянет ли враг, — Рю потянулся, хрустнув плечами, и мелко захихикал: так ему понравилась безумная идея про врага. — А ежели в домах кто орёт, так это не наша забота. Вдруг у бабы брюхо пучит или ещё что по женской части? Вот и страдает.

— Жди, — отрезал Тиба. — Доложу и вернусь.

— Ты сперва в дом княжича загляни, — посоветовал Рю. — Увидишь, что там, и всё поймёшь. Может, и не надо никому ничего докладывать.

— Тоже верно, — согласился Тиба. — Может, и не надо.

И быстрым шагом направился к дому, где жил Симадзу Мунэнобу.

Когда он зашёл в жилище, предварительно окликнув княжича и не получив ответа, то в самом скором времени вся усадьба, от ворот до дальней кухни, услышала, как кричит мужчина. Тиба Тода вопил так, что у каждого, кто лишился сна, холодок пробежал по спине, а все волоски на теле встали дыбом. Люди горохом посыпались наружу, не успев сменить ночные кимоно на более достойную одежду, — шпильками волосы заколоть, и то не успели! — а Тиба всё кричал и кричал.

В дом, однако, никто зайти не решился. Стояли во дворе, переминались с ноги на ногу; вздыхали, боясь проронить слово. Ждали дзайбана, и он пришёл.

— Что такое? — взойдя на веранду, спросил господин Кабаяма.

— Беда! — отозвался Тиба. — Великая беда!

Господин Кабаяма шагнул в спальню княжича — и откликнулся эхом:

— Беда! Великая беда!

— Нож! — громко спросил Тиба. — Нож убрать или пусть лежит?

Господин Кабаяма долго молчал. Его молчание прерывалось лишь бормотанием женщины и хриплым дыханием стражника. Похоже, если бы Тиба задал свой вопрос тише, так, чтобы не услышала толпа во дворе, то дзайбан велел бы прибрать нож куда подальше и забыть о нём. Но Тиба и не подумал понизить голос, а это всё меняло.

— Не трогать! — велел господин Кабаяма. — Ничего не трогать, пусть лежит, как есть. Слуг не пускать, уборки не делать. Всё только с моего дозволения. Ясно?

— Слушаюсь! — гаркнул Тиба.

Женщина заплакала.

В ворота постучали.

— Да! — откликнулся я. — Сейчас!

Ещё минуту назад я возился на веранде — менял доски ограждения, изъеденные древоточцами, на новые, купленные загодя у местного плотника. В руке у меня был молоток, во рту — пучок гвоздей. Вот так, с молотком и гвоздями, я прыгнул через перила, бегом пересёк двор и распахнул ворота, едва не сбив с ног человека, стоявшего на улице.

За воротами стоял господин Сэки.

Рот мой открылся, гвозди выпали. Я опустил взгляд, поднял, снова опустил, в растерянности не понимая, что мне делать и что говорить. Хотелось провалиться сквозь землю — пустые мечты!

— Подберите гвозди, — строго велел старший дознаватель. — Они денег стоят, нечего имуществом разбрасываться.

Я подчинился.

— Надеюсь, этот молоток не для меня? — Сэки Осаму был серьёзен, как никогда. Лишь в глазах его, на самом донышке, прятались лукавые искорки. — Я, конечно, не против помолодеть, перебравшись в ваше тело. Но вряд ли вы доставите мне такое удовольствие, стукнув начальство по голове. Так, Рэйден-сан?

— Так, — согласился я. — Не доставлю.

А что я должен был сказать?

— Вы позволите войти?

— Разумеется! — опомнился я. — Окажите мне честь!

И посторонился.

Господин Сэки встал посреди двора и начал осматриваться. Сейчас он был похож на покупателя, который самым придирчивым образом изучает жилище, выставленное на продажу, и прикидывает, стоит ли оно запрошенной цены.

— Давно я у вас не был, — наконец произнёс он.

Я кивнул.

Вообще-то старший дознаватель был у нас всего один раз — в те злополучные дни, когда умерла моя бабушка, совершив внезапное фуккацу прямиком в тело моего отца, напоившего мать ошибочным лекарством. Сэки Осаму тогда провёл дознание, а я внимательно следил за процессом, что изменило напрочь всю дальнейшую судьбу Торюмона Рэйдена.

— Вижу, вы перестроили дом, — заметил господин Сэки. — Перестроили? Нет, я ошибся. Вы фактически поставили новый на месте старого.

Он прищурился:

— Веранда, помнится, раньше была только с фасада, а теперь — вокруг всего строения. Ага, вон и кура для хранения ценностей. И крышу приподняли, хвалю. Это хорошо, просторное жильё — залог добрых отношений в семье.

— Вы помните, как тут было раньше? — удивился я. — Столько времени прошло…

Он улыбнулся, не ответив.

Я хотел пригласить его пройти в гостиную, задним числом укорив себя за то, что не сделал это раньше, но тут на веранду вышла моя матушка — и всё завертелось, не оставив мне и шанса поучаствовать в этом урагане вежливости. Пав на колени, матушка отвесила гостю нижайший поклон, после чего, не вставая, стала умолять старшего дознавателя почтить нашу обитель своим благородным присутствием.

Получив отказ, она не угомонилась, пока не получила три отказа, один за другим, и убедительную просьбу не беспокоиться, приняв господина Сэки как друга семьи, на веранде.

К этому времени на веранду уже вылетел двойной вихрь — О-Сузу с бамбуковым столиком и Каори с двумя раскладными матерчатыми табуретами. На табуретах мы с Сэки Осаму и расположились друг напротив друга, словно два полководца, коротающие время перед битвой за игрой в го. Следом вынесли дымящуюся жаровню, нет, пару жаровен, дабы обогреть наши зябнущие ноги — шутка ли, месяц хризантем[35], скоро зима! Ага, вот и поднос с чайником и чашками, блюдца и мисочки с закусками…

И женщины растворились на заднем дворе, не смея более обременять нас своим присутствием.

Краем уха я отметил, что стук топора, который нёсся оттуда, почти сразу смолк. Очевидно, что Широно, рубивший дрова про запас, узнал от женщин о высоком визите — и со свойственным ему благоразумием решил не лезть на глаза начальству, мешая нашей беседе, и ничем не выказывать своего присутствия.

Следом вышел отец.

Поприветствовав господина Сэки, он объявил, что приносит глубочайшие извинения за то, что пренебрегает законом гостеприимства, всем сердцем осознаёт своё ничтожество, но в управе его ждут неотложные дела, а служба, как известно, превыше всего.

— О да! — подтвердил старший дознаватель. — Служба, понимаю. Вы истинный образец самурая! Нам следует брать с вас пример.

В устах человека, отлично знавшего, что на самом деле он говорит сейчас с моей бабушкой, это прозвучало двусмысленно.

В управе отца, как было мне хорошо известно, сегодня никто не ждал. В додзё сенсея Ясухиры, где отец обучал молодёжь боевым искусствам, он должен был явиться только к вечеру. Но мой многоопытный родитель отлично понимал, что приход в наш дом такого человека, как Сэки Осаму, да ещё и без предупреждения…

Короче, отец тоже оставил нас наедине.

В спальне заплакала маленькая Момико. Ран принялась её укачивать, что-то напевая вполголоса. Эти двое были единственными, кто никуда не пошёл по понятным причинам. Ой, я же забыл вам сказать! У меня родилась дочь! Представляете?

Если честно, я до сих пор не могу в это поверить.

— Поздравляю вас, Рэйден-сан, — проницательный господин Сэки поднял чашку с чаем так, словно это была чашка с саке, а он собрался произнести тост. — Пополнение семейства — есть ли что-то лучшее в новом доме? Кого вы обрели? Сына? Дочь?

— Дочь, Сэки-сан.

— Прекрасно! Дочь, как по мне, намного лучше сыновей.

— Почему? — удивился я.

— Её можно удачно выдать замуж, — объяснил старший дознаватель. — И мужа ей выберете вы, а не кто-то другой. А должность вашим сыновьям уж точно подберёте не вы, а ваш господин или начальник. И вы будете мучиться, не зная, какая это окажется должность — и справится ли с ней ваш сын. Скажете, нет?

— У вас есть дети? — ушёл я от ответа.

— Двое сыновей и дочь. Дочь замужем в Киото.

— А сыновья? Или это секрет?

— Сыновья не замужем, — засмеялся он. — И это не секрет. Первенец — старший дознаватель нашей службы на Эдзо, в княжестве Мацумаэ. Его младший брат — инспектор по строительству в княжестве Сацума.

— Они тоже прямые вассалы сёгуна, как и вы?

— Старший — да. Младший — вассал главы клана Симадзу, правителя Сацума. Я думал, что и он пойдёт по нашему с вами пути, Рэйден-сан, но небеса рассудили иначе. Для службы Карпу-и-Дракону мало желания и старательности. Тут нужен ещё и некий талант, я бы сказал, природная хватка, а мой сын, увы, этим обделён. Зато строительный инспектор из него вышел прекрасный, господин Симадзу его хвалит.

Говоря про хватку и талант, Сэки Осаму смотрел на меня со странным выражением лица, которое я не смог — вернее, не посмел — истолковать. Также я не мог истолковать смысл его прихода к нам. С одной стороны, на старшем дознавателе были одежды со служебными гербами, что намекало на официальность визита. С другой стороны, он мог не бить ноги, отправляясь в гости, а просто вызвать меня в свой кабинет, если уж хотел объявить что-то по службе.

Нет, пришёл, пьёт чай и говорит о детях. Эта двойственность вызывала у меня беспокойство.

Пока я размышлял и тревожился, начальство деликатно кушало пирожок с начинкой из сладких бобов. Покончив с едой, господин Сэки сделал глоток чая, отставил чашку и уставился на двор, будто видел там что-то, невидимое остальным.

— Должно быть, ваша жена очень счастлива, — нарушил молчание я. — Такие дети — благословение богов.

— Я вдовец, — сухо заметил Сэки Осаму. — Но вы правы, при жизни моя жена была счастлива.

Я встал, проклиная свой язык, и поклонился начальству:

— Приношу свои самые глубокие…

— Оставьте, Рэйден-сан, — прервал он меня властным жестом. — Это лишнее. Я овдовел давно, это горе успело остыть. Кроме того, моя жена угасала достаточно долго, чтобы я успел привыкнуть к потере ещё при её жизни. Всё, хватит про меня. Теперь моя очередь задавать вопросы. Что вы знаете про остров Утина?

Я оторопел.

Память моя, как раскрытая второпях книга, зашелестела страницами — и признала своё бессилие.

— Ничего, Сэки-сан. А что, есть такой остров?

— Есть.

— В Чистой Земле?

— В некотором смысле.

Сказать, что я не понял его ответа — это ничего не сказать. В некотором смысле? Как такое возможно?!

— Тогда, Рэйден-сан, позвольте спросить ещё раз. Что вы знаете про остров Окинава?

Я прикрикнул на непослушную память, отдав приказ поднять из глубины на поверхность наставления святого Иссэна, которые старый настоятель давал мне в детстве.

Ага, есть. Немного, но есть.

— Это самый южный остров Чистой Земли. Рядом есть острова помельче, там их целый архипелаг. Увы, я не помню их названий. Кто правит Окинавой, я тоже не помню. Вероятно, святой Иссэн говорил мне об этом, но я, бестолковый, всё позабыл.

Начальство улыбнулось:

— Я готов вас просветить. Островом, как и всем архипелагом, правит король Сё Тэй, который в свою очередь является вассалом князей Сацума. Поэтому мы можем не сомневаться в том, что остров Окинава расположен в Чистой Земле и является законными владениями клана Симадзу, великого сёгуна и правительства.

Я глубокомысленно закивал головой.

— Добавлю, — начальство взяло второй пирожок, — что и островом Утина также правит король Сё Тэй, который является вассалом Поднебесной империи Тюгоку, что ещё раз подтвердил визит Ван Цзи, посла императора, состоявшийся пятнадцать лет назад. Поэтому мы можем не сомневаться в том, что остров Утина является китайскими владениями.

Я продолжал кивать, боясь, что голова вот-вот отвалится.

— И наконец, — закончил Сэки Осаму, — у нас нет никаких сомнений, что остров Утина и остров Окинава — один и тот же остров, просто под разными названиями.

Отвалилась не голова. Отвалилась челюсть.

Я застыл с открытым ртом, самым позорным образом.

— Это один и тот же остров, — господин Сэки невесело засмеялся, — и вы туда плывёте, Рэйден-сан. Собирайтесь, корабль отчалит во второй половине дня.

— Что, опять? Но зачем?!

— Зачем куда-то плыть дознавателю нашей службы? Конечно же, там случилось фуккацу. Очень деликатное, замечу, фуккацу. Ваше дело — рассмотреть случай со всей свойственной вам тщательностью и при подтверждении факта составить официальную грамоту о перерождении. Хотя дальнейшие последствия случившегося будут во многом зависеть от решения господина Симадзу Цунатаки, князя Сацума. А может быть, и от более влиятельных особ.

— Последствия? — изумился я. — Неужели князь может велеть мне, дознавателю Карпа-и-Дракона, прямому вассалу сёгуна, отказать перерожденцу в грамоте? Даже если факт подтвердится? Презрев закон? Как такое возможно?!

Старший дознаватель пожал плечами:

— Такое невозможно. Но между возможным и невозможным есть лестница со множеством ступенек. Сделайте всё, что велит ваш служебный долг, и положимся на милость небес.

— Вы плывёте вместе со мной?

Я вспомнил нашу недавнюю поездку в Эдо и содрогнулся. Кому суждено умереть на этот раз?

— Нет, — утешил меня Сэки Осаму, — я останусь в Акаяме. Вы плывёте вместе с вашим помощником. В данном случае от него будет больше пользы, чем от меня. Слушайте дальше, Рэйден-сан, разговор не окончен.

Корабль, который нам предоставили для поездки на Окинаву, ничем не напоминал того проворного красавца, на каком мы с господином Сэки плыли в Эдо. Обычный двухмачтовый торговец, забитый грузом под завязку. Прямые паруса из дранки, скреплённые бамбуковыми реями; десятка три, если не больше, поперечных рёбер корпуса для пущей прочности — и водонепроницаемые переборки.

Руль, как я заметил, удерживали крепкие канаты.

Капитан, чьё лицо ветер и море покрыли тысячей морщин, был не слишком приветлив. Без долгих слов он велел нам спуститься в трюм. Я спросил, дозволено ли нам будет время от времени подниматься на палубу. Главное, чтобы вас не смыло за борт, буркнул капитан. Тогда я спросил, сколько времени займёт наше путешествие. Двое суток, уведомил капитан, сделав жест, отгоняющий злых духов; двое суток или чуть больше, — если, конечно, глаз у молодого и длинноязыкого самурая не слишком дурной, и мы не пойдём ко дну из-за его болтовни.

— Невежа, — сказал мне Широно, не смущаясь присутствием капитана, и взялся за меч. — Невежа и грубиян. Его папа был тунцом, а мать — медузой. Может, мне следует поучить кое-кого приличиям?

— Хороший меч, — капитан скорчил дьявольскую гримасу. — Дубовый. Как и голова кое-кого из пассажиров.

К нам уже подтягивались матросы, держа в руках обрезки канатов и разного рода инструменты.

— Мы идём в трюм, — заявил я ледяным тоном, остудившим горячие сердца. — Велите кому-нибудь сопроводить нас!

В трюме до самого потолка громоздились тюки и мешки. От тюков шёл знакомый запах. Матрос, спустившийся вместе с нами, подтвердил, что это красные водоросли нори, сушёные особым способом, какой известен только на Эдзо. Когда я случайно — ну, почти случайно! — зацепил ногой ближайший мешок, в нём зазвенело.

— Серебро, — объяснил матрос, не дожидаясь моего вопроса. — Серебро из копей Аикава. Самый ходкий товар на свете, уверяю вас. А вот и ваша каюта, господа.

Каюта больше походила на двухместный гроб. Вспомнив, что путешествие не затянется, — если, конечно, мы не пойдём ко дну! — я решил не привередничать. Оставив в каюте свою поклажу, мы вернулись на палубу, встали у борта и начали глазеть на удалявшуюся Акаяму.

От берега корабль отошёл на вёслах, но вскоре двинулся на парусах, позволяя гребцам отдохнуть. Ни капитан, ни команда внимания на нас не обращали. Я тоже не смотрел в их сторону. Я прикидывал, сколько времени прошло после фуккацу, которое мне предстояло изучить и оформить надлежащим образом. Если даже гонцов отправляли без промедления — три дня пути с Окинавы на Кюсю, в покои князя Сацума и в кабинет первого министра; в лучшем случае день на размышления, совещания и принятие решения; два дня пути с Кюсю на Акаяму, моя встреча со старшим дознавателем, теперь ещё плыть на Окинаву…

Такое промедление могло сказаться на перерожденце, но могло и не сказаться. Дни, прожитые без встречи с дознавателем, а главное, без официальных протоколов и казённой грамоты, могли осложнить допрос, но могли и не повлиять на него дурным образом.

Мой опыт говорил о силе документов с печатями — и силе их отсутствия. Один знакомый людоед легко мог бы это подтвердить. Оставалось надеяться на лучшее, но мой опыт также говорил, что подобная надежда — пыль на ветру.

— Остров с двумя именами, — сказал Широно, которого я уже частично посвятил в рассказ Сэки Осаму. — Как такое возможно?

— Утиной его зовут местные, — пояснил я. — Окинавой его зовём мы.

— Окинава. «Верёвка в море». Кто придумал так назвать остров? Как бы нам не повеситься на этой верёвке! А что означает Утина?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Ладно, два имени, — Широно всё не мог успокоиться. — Но два подданства? Это решительно никуда не годится!

— Короли Рюкю, — припомнил я слова начальства, — с давних времён были вассалами Тюгоку. Слали дань, отправляли посольства ко двору императора. Точно так они поступают и сейчас. Когда же их владения завоевал клан Симадзу, тогдашний король подписал вассальный договор с княжеством Сацума. Чтобы он всё понял наилучшим образом, короля вместе с его братом и тремя министрами даже доставили в Кагосима, а потом в Эдо — и продержали в Чистой Земле несколько лет. С тех пор короли отправляют посольства и шлют дань князю Сацума, своему господину.

— Слуга двух господ? И китайцы это терпят?!

Я пожал плечами.

— А мы? Мы тоже терпим этот позор?!

Я ещё раз пожал плечами.

— Завоевал клан Симадзу, — повторил Широно, утирая пот со лба. — Когда это случилось?

Лицо его налилось кровью, побагровело. Я даже стал опасаться, что к моему помощнику вернулись былые качества тэнгу, включая вспыльчивость и раздражительность.

— Когда? — настаивал Широно.

— Господин Сэки сказал: лет восемьдесят назад. Точнее он не помнил.

— Уже при законе будды Амиды?

— Да.

— И как же, извиняюсь, мы завоевали этот остров? Палками и плетями?

— Выходит, что так.

— Впору гордиться нашими воинами, — мой помощник немного успокоился, прослышав о доблести соотечественников. — Разбить местную армию, не прибегая к убийствам? Воистину история, достойная остаться в летописях.

— Окинава — мирный остров, — охладил я его пыл. — Их удел — торговля. Господин Сэки сказал, что там очень давно не велось никаких войн, ещё до прихода солдат Сацума. Полагаю, долгий мир сказался на состоянии их армии.

— Два имени, — Широно вызывающе плюнул за борт. — Два подданства. Посольства в обе стороны; выплаты дани и тем, и этим. Поклон туда, поклон сюда. Торгаши! Если такой остров смоет цунами, я не огорчусь ни на миг. И что, в этом корыте с дерьмом не нашлось дознавателя, способного выполнить самую простую работу? Надо было посылать за нами?!

— Не знаю, что и ответить, — вздохнул я. — Господин Сэки велел нам плыть, вот мы и плывём. И на вашем месте, Широно-сан, я бы не спрашивал, почему мы плывём. Я бы спросил, почему плывём именно мы.

Широно замолчал.

Над головой кричали чайки. Тяжело хлопали паруса. Ветер пытался растрепать наши волосы. Капитан отдавал команды, которых я не понимал; к счастью, его понимали матросы. Компания гребцов на корме играла в кости, наслаждаясь отдыхом.

— И почему же, — нарушил паузу Широно, — на этот дрянной остров плывём именно мы?

— Сообщение о фуккацу отправили лично Симадзу Цунатаки, главе клана. Также копия сообщения попала в руки первому министру Танидзаки. Господин Сэки полагает, что в ведомстве на Окинаве есть инспектор тайного надзора, но он не знает, кто это. Думаю, в ведомстве этого тоже не знают.

— Сообщения? И что же?

— Младший сын господина Сэки служит князю Сацума. Он посоветовал главе клана призвать для разбирательства службу Карпа-и-Дракона с ближайшего к Окинаве острова. И напомнил о своём отце в Акаяме. В то же время мысли о службе Карпа-и-Дракона посетили и первого министра. Поскольку он знает нас с господином Сэки, знает и доверяет…

Я умолк, не желая посвящать Широно в обстоятельства знакомства с первым министром и в подробности доверия, какое он испытывал к нам.

— У дураков мысли сходятся, — проворчал мой помощник.

— В целом, да, — я хотел укорить Широно за непочтительность, но передумал. — В итоге, нам велели… Нет, нас попросили оказать услугу сразу и князю, и первому министру, и отправиться на Окинаву.

— Оказать услугу?!

— Так сказал господин Сэки. И повторяю, у меня нет причин не верить ему.

Широно хлопнул себя по ляжкам:

— Нас, значит, попросили! И мы могли отказаться?

Я не ответил. Да он и не ждал ответа. Вместо этого я полез за пазуху и достал тонкую книжицу в матерчатом переплёте.

— Что это? — без особого интереса спросил Широно.

— Подарок господина Сэки. «Пятнадцать правил», установленных властями Сацума для вассального королевства Рюкю. Итак, — я раскрыл книгу, — правило первое: «Ввоз товаров из Тюгоку и других стран без разрешения Сацума запрещён». Правило второе: «Управление землями и имуществом лицами, которые не состоят на государственной службе, запрещено». Правило третье: «Также управление землями и имуществом запрещено женщинам…»

— Разумно, — согласился Широно.

— Ну, не знаю, — усомнился я. — По-моему, из Ран вышел бы неплохой начальник тюрьмы. Опять же, мой отец: кем считать его, если не брать во внимание грамоту о перерождении? Правило четвёртое: «Запрещается иметь личных слуг…»

— Неразумно! — возмутился Широно. — Как же без слуг?

— «Запрет на строительство большого количества храмов», — читал я дальше. — «Запрет купцам без соответствующего разрешения заниматься внешней торговой деятельностью». «Запрещено продавать местных жителей в Чистую Землю в качестве рабов…»

— Очень нам нужны такие рабы! Своих хватает.

— «Обязательство для местных жителей по согласованию с должностными лицами платить ежегодную дань и преподносить иные дары…»

— А мы? Нам преподнесут дары?

— «Запрещено, — я не стал отвечать, — занимать руководящие посты всем жителям острова, кроме высших чиновников». «Запрещается осуществлять продажи и покупки под принуждением…»

— Вот это правильно! — обрадовался Широно.

— «Запрещены ссоры и драки…»

— А это неправильно! Отчего бы мужчине и не подраться в своё удовольствие? Без ссор и драк закиснешь, утратишь пыл…

— «Запрещены, — пару-тройку скучных правил я пропустил, перейдя сразу к последнему, — азартные и другие безнравственные игры». Что скажешь?

— И это правило соблюдается? — с насмешкой осведомился Широно.

— Не думаю, — вздохнул я. — Как и правило про драки.

Дальше мы плыли молча.

Кажется, «Пятнадцать правил» частично примирили моего помощника с таким двуликим островом, как Утина-Окинава.

Небесный художник трудился над «парчовой картиной».

Лёгкие розовые мазки добавились к белым росчеркам облаков. Облака засветились, будто в каждом пряталась лампадка. Над горизонтом возникло перламутровое сияние — я видел подобное на изображении будды Амиды. Стало ясно, чем вдохновлялся земной художник. Чем ещё вдохновляться, рисуя будду, как не красотой утреннего неба?

Задумавшись, я едва не пропустил момент, когда облака вспыхнули, объятые алым пламенем. Сияние расползлось на пол-горизонта, в его ореоле из моря восстал краешек солнца. По мере восхода морскую гладь охватывал пожар — пурпур и золото. Казалось, когда он доберётся до нашего корабля, мы вспыхнем и сгорим, вознесясь к небесам невесомым пеплом.

У меня заслезились глаза. Я отвернулся, не в силах более созерцать полыхающее великолепие. Проморгавшись, я стал смотреть на приближающийся остров. Окинава проступала из редеющего тумана: самый большой остров архипелага Рюкю, цель нашего путешествия.

Туман рассеивался. Остров надвинулся, вырос, открылся вид на портовую гавань: великое множество кораблей, корабликов и лодок. Часть судов выглядела привычно — такие я много раз видел в порту Акаямы. Попадались и незнакомые — узкие, с низкой осадкой и тремя мачтами. Их паруса походили на раскрытые веера. Один корабль, длиной больше нашего, шёл навстречу, покидая гавань.

— Китайская джонка, — прозвучало у меня над ухом.

Увлёкшись зрелищем, я не заметил, как ко мне подошёл Широно.

— Капитан сказал, — пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд.

Китайская? А как же блокада Чистой Земли южными варварами?! Вместе с китайцами, кстати. Из разговоров на борту — и содержимого трюма — я знал, что на Окинаве процветает морская торговля. Ну, процветает, и ладно. А они, оказывается, и с китайцами торгуют?! Ну да, здешний король — «слуга двух господ»… Блокада — блокадой, а прибыль — прибылью. Мне доводилось иметь дело с акаямскими торговцами, и я неплохо представлял, какие нравы царят среди них.

Почему здесь должно быть иначе?

Джонка поравнялась с нами. На носу махал рукой смуглый до черноты моряк в накидке без рукавов, широких красных штанах и с красным платком на голове. Я помахал ему в ответ. Проводил взглядом джонку — и лишь сейчас заметил вдалеке на рейде… Я даже не сразу понял, что именно. Корабль?! Он был весь окутан белоснежными парусами и смахивал на цветок пиона, что не до конца распустился. Корпус непривычной формы был выше нашего, с пузатыми бортами и высокой кормовой надстройкой.

— Вот ведь громадина!

Широно не замедлил отозваться:

— Это корабль южных варваров.

Спрашивать об источнике его осведомлённости не имело смысла. За время пути мой помощник каким-то чудом наладил дружбу с неприветливым капитаном. Оба напропалую грубили друг другу, и оба были очень довольны своим собеседником.

Выходит, южным варварам всё прекрасно известно? И они тоже не прочь урвать свою долю прибыли? Впрочем, в последнем — кто бы сомневался!

Чего я ещё не знаю об Окинаве?

Ничего я не знаю. А значит, буду спрашивать, не постесняюсь.

Большинство причалов были заняты. Пришвартованные к ним корабли разгружались и загружались, готовясь к отплытию, люди сновали по сходням, таская бесчисленные тюки, короба, бочонки и мешки. Плеск воды под причалами мешался с топотом носильщиков, командами на незнакомых языках, скрипом досок, воплями чаек. Не обращая внимания на сумятицу, капитан уверенно правил к одному ему известной цели. Когда до берега оставалось не больше тё[36], я наконец разглядел свободный причал, к которому мы шли.

На причале нас уже ждали.

— Приветствую вас во владениях клана Симадзу!

Пожилому самураю, что встретил нас приветствием, было за шестьдесят. Для своих лет он выглядел на удивление крепким, — не растолстел и не усох, как бывает с людьми в старости. Держится с достоинством, оценил я, но без заносчивости. Лицо гладкое, морщин мало. Благородная седина — там, где её не скрывает «воронья шапка» эбоси — отблёскивает серебром.

Не просто эбоси, а татэ-эбоси: средней высоты, нависает вперёд и аккуратно приплюснута с боков. Такие шапки имеют право носить лишь чиновники высших рангов.

— Я дзайбан Кабаяма Кюэмон. Со мной мои помощники Ногути Сэтору и Ногути Масаши.

Вот это да! Нас встречает сам глава княжеской управы.

А эти двое, значит, братья. Один — мой ровесник, второму около тридцати. В остальном похожи, как и положено братьям. Взгляды острые, внимательные; брови срослись над переносицами. Лица каменные, мышцы каменные, даже под одеждой видно. Скорее охрана, чем помощники. Вряд ли дзайбану что-то грозило в порту или где бы то ни было на Окинаве — сопровождение всего лишь подчёркивало его высокий статус.

Братья являли собой разительный контраст с господином Кабаямой, улыбчивым и приятным во всех отношениях. Впрочем, насчёт приятности я не спешил обольщаться.

Насмотрелся, знаю.

— Тысяча благодарностей за радушный приём! Это великая честь! Я — Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона. Со мной мой помощник Барудзироку Широно.

Мы всё ещё находились на корабле, а встречающие — на причале. Пасть на колени? Нет, это слишком. В такой чрезмерной почтительности нет нужды, да и глупо будет: нас с Широно полностью скроет борт. Спуститься на причал? Поклониться там, дабы не нависать над встречающими? Нелепая суета.

Тем более, сходни ещё не спустили.

В итоге, оставшись на палубе, я поклонился со всем возможным достоинством, не сомневаясь, что Широно последует моему примеру.

— Прошу вас принять наши скромные подарки.

Братья Ногути, ранее державшиеся позади дзайбана, как по команде сделали два шага вперёд и развернули объёмистые бумажные свёртки, на которые я поначалу не обратил внимания. Надеюсь, я сумел скрыть изумление, недостойное опытного дознавателя, — нашим глазам предстали верхние кимоно из дорогого узорчатого шёлка и летние накидки из льна, без подкладки. Их сложили так, что на одежде были хорошо видны гербы службы Карпа-и-Дракона, а над ними — изображения летящего журавля в круге, размером с ладонь.

Журавли также украшали одежду дзайбана и его помощников.

— Изображение журавля, — господин Кабаяма правильно истолковал интерес в моём взгляде, — обязательно к ношению всеми уроженцами Чистой Земли в королевстве Рюкю. Без него на берег сходить запрещено. Если вы желаете остаться в своей одежде, я сейчас же пошлю за портным, чтобы он нашил журавлей на ваши одеяния. Это не займёт много времени.

— Нижайше благодарим за щедрый подарок! Мы с радостью исполним все необходимые предписания! Позвольте нам немедля переодеться.

— О, разумеется! Я подожду, можете не торопиться.

Едва он закончил фразу, матросы со стуком спустили сходни, словно только этого и ждали. Двое из команды сбежали вниз, бухнулись на колени и с почтением приняли подарки из рук братьев, после чего вихрем взлетели на борт — и с поклоном вручили свёртки нам. Я обратил внимание, что на куртках матросов тоже красуются изображения журавлей, каких не было там во время плавания. Ну да, дзайбан сказал: спускаться на землю Рюкю без них запрещено.

На причал, видимо, тоже.

Мы с Широно поспешили в палубную надстройку, чтобы переодеться.

Ого, да тут не один, а целых два комплекта одежды! Они различались оттенками и гербами. На втором наличествовал только журавль, герб службы Карпа-и-Дракона отсутствовал. Весьма предусмотрительно! На случай, если мы захотим скрыть принадлежность к нашей службе.

Штанов нам не подарили. Предполагалось, что я останусь в своих.

Роскошный подарок пришёлся как нельзя кстати. Солнце едва поднялось над горизонтом, но уже начинало припекать. В течение путешествия погода становилась всё теплее, а сейчас это стало особенно заметно. Днём на Окинаве будет настоящее пекло! Нет, не пекло — баня. Пока корабль подходил к острову, меня овевал утренний бриз, но в порту навалилась душная влажность. И это когда осень давно перевалила за середину! Кто б мог подумать?! В Акаяме без тёплой верхней одежды и штанов на вате сейчас на улицу не выйдешь…

Блестящий шёлк с тихим шелестом струился меж пальцев. Честь, красота, польза. Господин Кабаяма знал, чем одарить гостей. После недолгого колебания я выбрал одежду с журавлём и гербом службы. Мы прибыли для дознания? Значит, будем соответствовать.

Расцветка ткани — зелёные стебли бамбука на фоне густой синевы — была существенно ярче, чем та, к какой я привык. Указы сёгуна предписывали самураям скромность, ограничивая в выборе цветов. Видимо, на Окинаве излишняя пышность считалась в пределах приличий.

Завязывая шнур накидки, я размышлял над эмблемой с журавлём. Отличительный знак? Без сомнения. Вряд ли местные носят таких же журавлей. Зачем нужно отличать уроженцев Чистой Земли от местных? Затем, что острова Рюкю — владения клана Симадзу. Мы — господа, а местные должны оказывать нам уважение, чтобы сразу было видно, кто тут господин!

Почему журавль? А почему нет? Символ долголетия и процветания. Не носить же нам, к примеру, жёлтые или красные штаны?! Живо представив себе эту картину, я едва не расхохотался в голос.

Широно распрощался с капитаном, одарив его напоследок парой особо изысканных ругательств, и мы спустились на причал.

— Прошу следовать за мной. Лошади нас ждут.

И дзайбан добавил:

— Если желаете, Сэтору и Масаши могут взять вашу поклажу.

Я глянул на суровых братьев. Братья насупились. Проверка, без сомнения. Заносчив ли молодой дознаватель? Захочет ли, чтобы самураи, помощники дзайбана, выполняли роль слуг? Носильщиков?!

— Благодарю, это лишнее. Мою поклажу понесёт мой помощник.

Широно подхватил наши вещи, поправил за поясом боккэн и ухмыльнулся так, как умел только он: «У кого-то есть возражения?»

— Не смею настаивать. Идёмте.

Порт города Наха, куда мы прибыли, мало отличался от любых других портов, где мне довелось побывать. Разве что народу и кораблей здесь было заметно больше, чем даже в порту Эдо. Нам приходилось лавировать меж бесчисленных повозок с товарами, штабелей мешков и корзин, тюков ярких тканей, досок, короче, всего, что можно купить или продать. Наряду со знакомыми запахами моря и водорослей, рыбы и пряностей мои ноздри улавливали незнакомые ароматы.

Фрукты? Благовония? Цветы?

Вони тоже хватало.

Незнакомых варварских наречий в гомоне толпы звучало с лихвой. Я не понимал ни слова, но слышал разницу в произношении. Изредка сквозь эту тарабарщину проскакивали возгласы на моём родном языке.

Нашивки с журавлями исправно действовали. Большинство встречных людей уступали нам дорогу: кто с похвальной расторопностью, кто с явной неохотой. Я бы скорее удивился, если б дело обстояло по-другому.

Вскоре мы выбрались за пределы порта, свернули раз, другой, — и оказались в чисто подметённом тупичке. У коновязи скучали лошади: пара гнедых, три вороные и одна мышасто-пегой масти. Их охранял конюх, чья одежда была пёстрой даже в сравнении с окружающей пестротой. Словно ветер взметнул в бирюзу неба разом и снежинки, и осенние листья: зелёные, жёлтые, красные!

Для смеха его так нарядили, что ли?

Среди всего этого разноцветья парил знакомый журавль.

Конюх мигом принял — едва ли не отобрал! — у Широно поклажу и ловко навьючил её на мышастую кобылку. Безошибочно соблюдая старшинство, помог сесть в седло сначала дзайбану, потом мне, потом братьям Ногути. Широно сел сам, чем ужасно расстроил конюха. «Виноват! Не успел! — читалось на его обескураженном лице. — Неслыханная дерзость, немыслимая глупость! Мне нет прощения!»

— Мы направляемся в загородное ведомство, — уведомил господин Кабаяма. — Это недалеко, меньше получаса[37] езды.

И первым тронул лошадь с места, возглавив процессию.

Поначалу мой жеребчик пытался проявить норов, словно получил указание от дзайбана учинить приезжему дознавателю ещё одну проверку. Я — скверный наездник, но в последние годы мне довелось немало путешествовать верхом. В итоге противоборство с жеребцом завершилось в мою пользу, конь признал своё поражение и всю оставшуюся дорогу вёл себя смирно, дав мне возможность любоваться окружающим пейзажем.

Дорога вилась меж возделанных полей и живописных холмов, увенчанных лохматыми шапками рощ. Пальмы?! Точно, пальмы. У нас они тоже попадались, но чтоб целые рощи? Зелень в конце осени? Ну да, юг, понимаю.

По правую руку меж холмов открылась деревня. Крыши даже самых невзрачных домишек были покрыты черепицей цвета киновари, и, кажется, не в один слой. Не утерпев, я пустил жеребчика лёгкой рысью и поравнялся с господином Кабаямой.

— Простите мне неуместное любопытство! Разрешите спросить?

— Спрашивайте, — благосклонно разрешил дзайбан. — Задавать вопросы — это же ваша прямая служебная обязанность, верно?

— Мой вопрос не относится к дознанию. Я вижу, здесь все кроют крыши черепицей. Так богато живут? И не опасаются землетрясений?

Одно дело, когда земля встаёт на дыбы, твой дом разваливается, и тебе на голову сыплется сухой тростник. И совсем другое, когда сыплется тяжёлая и твёрдая черепица.

Дзайбан рассмеялся:

— Сразу видно, что вы впервые на Окинаве. Землетрясения здесь случаются не так уж часто, в отличие от тайфунов и ураганов. Видели б вы, что тогда творится! Человека с ног сносит. Тростниковые крыши просто срывает напрочь. Черепица — не роскошь, а необходимость. Её кладут в несколько слоёв и скрепляют строительным раствором. А если всё же случается землетрясение, все спешат прочь из дома. Последнее, помню, было шесть лет назад. Кстати, большинство домов тогда уцелело.

— Благодарю за пояснения!

— Обращайтесь без стеснения. Кстати, мы приехали.

Дорога упёрлась в обширную усадьбу. Ограда выше человеческого роста; ворота… Я впервые видел такие ворота! Проём без створок, но с привычной глазу надвратной кровлей, перегораживала каменная стена, вынесенная вперёд. Она была ниже и уже створа ворот. Перед ней дорога разделялась надвое, огибая стену справа и слева. За стеной, как вскоре выяснилось, дорога вновь сходилась, ныряя в проём. Что за нелепица?! Пешком или верхом пройти-проехать можно, но как сюда телеги заезжают? Или для них есть другой вход?

В отдалении возвышалось центральное двухэтажное здание с загнутыми коньками красных черепичных крыш. Черепица имела иной оттенок, нежели у домов в деревне.

В глубине огороженной территории были разбросаны десятки строений поменьше: флигели, жилые дома, хозяйственные постройки, беседки и небольшой храм. Непосредственно позади главного здания, похоже, располагался сад или парк, но отсюда его толком не было видно.

Гулкий звук гонга расколол тишину. Поплыл над холмами, затихая.

— Добро пожаловать, — обернулся в седле Кабаяма Кюэмон.

Перед диво-воротами наша процессия разделилась, чтобы объехать стоящую на пути стену. Объявились слуги. Помогли спешиться, забрали поклажу и унесли. В гостевой домик, где мы будем жить, пояснили нам, хотя в этом и не было никакой надобности. Беспокоиться за свои вещи в княжеском ведомстве?!

Такое мне и в голову не пришло бы.

— Баня готова, стол накрывают, — уведомил дзайбан. — Ополоснитесь с дороги, и сядем за стол.

Снова проверка? Или обычная вежливость?

— Премного благодарен! Прошу простить мою неучтивость, но насколько я знаю, дело не терпит отлагательств. Мы с помощником хотели бы приступить к дознанию.

— О, разумеется! Дело прежде всего. Не смею препятствовать вам в исполнении служебного долга. Но, уверен, вы исполните его куда лучше, если взбодритесь баней и утолите голод.

— Вы очень добры! Но боюсь, вы не вполне в курсе особенностей дел службы Карпа-и-Дракона. Если имело место фуккацу, то каждый день промедления грозит осложнениями для перерожденца. Возможно помутнение рассудка и другие неприятные последствия.

— О, наш князь не зря послал именно за вами. Такой ответственности многим стоило бы поучиться. Однако вы сказали: «каждый день»? Речь не идёт о целом дне, или даже половине дня. Уверен, за пару часов ничего непоправимого не случится. Мы ждали дольше.

Третье приглашение. Приличия соблюдены.

— Вы крайне убедительны! Не смею более отказываться. Мы с помощником постараемся управиться как можно быстрее.

— В таком случае настоящее угощение будет ждать вас вечером. С вашего позволения, я вас покину до начала дознания. У меня есть свои обязанности, которых никто не отменял. Позвольте представить вам моего внука. В моё отсутствие он будет вас сопровождать и переводить с местного языка в случае необходимости.

Дзайбан махнул рукой. К нам подбежал мальчик лет тринадцати: пухлый и розовощёкий, совсем не такой, каким был я в его возрасте, что не удивительно, учитывая достаток его семьи и моей. Во взгляде мальчика горело восторженное любопытство.

— Кабаяма Хисатака, — представил внука дзайбан.

Мальчик поклонился.

Как будет лучше: просто Хисатака, или Хисатака-тян? Капелька лишней вежливости никому ещё не вредила. Уверен, и внук, и дед оценят.

— Рад знакомству, Хисатака-сан. Я — Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона. Это мой помощник Барудзироку Широно.

— Я рад вдвойне, Хисатака-сан, — Широно всё ловил с полуслова.

Мальчик задохнулся от восторга: взрослые самураи обратились к нему, как к равному!

— Знакомство с вами — великая честь для меня! — выпалил он. — Буду рад услужить! Я тут всё лучше всех знаю!

Он запоздало захлопнул рот и покраснел. Ещё решат, что я хвастун, читалось на его лице.

— Не сомневаюсь, — я ободряюще улыбнулся. — Для начала проводите нас в баню.

— Да, господин!

И Хисатака повёл нас в обход главного здания.

Некоторое время мы молча шли по дорожке, выложенной тщательно пригнанными друг к другу плоскими камнями.

— Скажите, Рэйден-сан, — не вытерпел мальчик. — А вас правда сам князь Сацума пригласил?

— В некотором смысле, — повторил я слова Сэки Осаму.

— Вы знакомы с князем?!

— Увы, нет. Мы никогда не встречались.

— Значит, вы самый лучший дознаватель в Чистой Земле!

Широно едва сдержал улыбку.

— Благодарю за столь лестное мнение, Хисатака-сан. Уверен, у вас тут есть и свои достойные дознаватели.

— Свои дознаватели?!

Мальчик сделал треугольные глаза.

— Разумеется!

— У нас нет своих дознавателей!

— Как же тогда здешняя служба Карпа-и-Дракона проводит дознания?

— У нас нет службы Карпа-и-Дракона!

Треугольные? Наши с Широно глаза стали квадратными.

— То есть, как это?! А кто же расследует случаи фуккацу? Выписывает грамоты перерожденцам?!

— На Окинаве не бывает фуккацу. Дедушка говорит, этот случай, — ну, из-за которого вас вызвали! — первый и единственный.

Мы с Широно переглянулись. В подобное верилось с трудом, но подозревать Хисатаку во лжи у нас не было причин. Тем более, его слова нетрудно проверить, и мальчик это знает.

— И это наши острова называют Чистой Землёй! — пробормотал Широно.

Я был с ним согласен. Если здесь все столь законопослушны и осторожны — то вот она, настоящая Чистая Земля!

— Пришли, — с разочарованием сообщил Хисатака: ему явно хотелось ещё поговорить. — Вот баня. Я подожду вас снаружи.

Снаружи бревенчатое строение ничем особенным не выделялось. Внутри нас встретил лёгкий аромат благовоний. Над двумя бочками поднимался пар. Банщик показал, где сложить одежду, поинтересовался, не подлить ли погорячее, и тихо удалился в закуток за бамбуковой шторой.

Какое-то время я сидел в бочке, ощущая, как расслабляются напряжённые мышцы. Увы, долго нежиться времени не было. Ополоснувшись и насухо вытершись мягкими хлопковыми полотенцами, мы оделись и вышли наружу.

— Вы так быстро!

— Нас ждёт дознание.

— Стол уже накрыт! Идёмте, я вас отведу!

На сей раз Хисатака привёл нас в центральное здание. Широкая веранда с резными перилами, высокие двери, над дверями — золочёные гербы. Оставив оружие и обувь у входа, мы проследовали за Хисатакой по длинному коридору. Тёмные лаковые половицы, стены цвета корицы. Раздвижные двери покрыты «летящими» узорами: ветви ивы, бамбук, танцующие журавли.

Все двери были плотно задвинуты. Из-за них не доносилось ни звука.

Хисатака остановился перед дверью с изображением сосны. Дверь беззвучно отъехала в сторону.

— Прошу вас! Угощайтесь.

— Составьте нам компанию, Хисатака-сан!

— Премного благодарен! Я уже позавтракал, а много есть мне вредно.

Никогда не слышал подобного от мальчишек его возраста. Хотя, по большому счёту, он прав.

— Тогда просто посидите с нами.

— Увы, — Хисатака вздохнул столь сокрушённо, что я проникся к нему живейшим сочувствием. — Дедушка велел вам не мешать.

— Вы нисколько не помешаете!

— Простите, Рэйден-сан. Я не могу ослушаться деда.

Настаивать дальше было бы неприлично.

— Вы — живой пример самурая, Хисатака-сан. Ваше поведение делает вам честь.

— Благодарю! Если вам что-нибудь понадобится, на блюде лежит колокольчик. Позвоните, и явится слуга.

Мы с Широно остались вдвоём. Окон в помещении не было, но по углам горели масляные фонари, давая света более чем достаточно.

— Если это называется «немного перекусить»… — в восхищении протянул Широно.

— …то я даже представить не берусь, — закончил я, — что же ждёт нас вечером! Плошки, чашки. Миски, мисочки. Кувшинчики. В центре на ноздреватом керамическом блюде красовался незнакомый фрукт величиной с человеческую голову. Он напоминал жёлтую чешуйчатую дыню с пучком зелёных листьев сверху. От его дегустации я решил воздержаться. Лучше ограничиться знакомыми блюдами — ещё схватит живот посреди допроса, позору не оберёшься!

Знакомых блюд на столе обнаружилась примерно половина. Тушёные стручки фасоли с водорослями и грибами. Рис на пару с кусочками овощей. Пирожки. Ага, этот с креветками. Этот с мидиями. Этот с рыбой, не пойми какой. Вот и тофу. Соевый творог был непривычный: плотный, твёрдый, красноватого цвета.

А это что? Неужели мясо?!

Широно потянулся к кувшинчику. От густой тёмно-бордовой жидкости исходил явственный хмельной запах.

— Нет, — покачал я головой. — Нам понадобятся трезвые головы.

С сожалением Широно вернул кувшинчик на место.

— Всё, достаточно, — с не меньшим сожалением я смотрел на мясо, которое так и не попробовал. — Нас ждёт дознание.

И позвонил в колокольчик.

— Вас не ввели заранее в курс дела?

Лицом господин Кабаяма изобразил лёгкое удивление.

— Впрочем, я понимаю, почему. Дело, сами видите, деликатное: речь идёт о Симадзу Мунэнобу, младшем сыне его светлости Симадзу Цунатаки, князя Сацума. Достаточно лишней пары ушей в приложении к длинному языку — и поползут слухи.

— Слухи нам ни к чему, — согласился я.

Господин Кабаяма кивнул:

— Лишних ушей здесь нет. Итак, слушайте.

— Давайте я благовония зажгу, господин дознаватель. Воняет тут, уж извините…

Тиба Тода оказался предусмотрительным малым: прихватил с собой фонарь и курильницу. Из курильницы торчала дюжина тонких ароматических свечей, из-за чего она напоминала ежа.

— Да, конечно.

Тиба принялся зажигать свечи — все подряд, не мелочась. Широно тем временем зажёг два фонаря: тот, что принёс Тиба, и тот, что обнаружился у входа в погреб. Чем больше света, тем лучше. Быстрее осмотрим тело — быстрее выберемся на свежий воздух. Мерзкий сладковатый запашок ощущался даже тут, у входа, через закрытую дверь.

— Когда вы вошли, — поинтересовался я, — она была одета?

— Она? А-а, вы про Тиру? Да, одета.

— Полностью?

— Полностью. Одежда тёмная, простая… Обычно она ярче одевалась.

— Обычно? Вы её знали?

— Видел, да. Она с отцом и братьями приходила. Красивая девка!

— Лекарства приносила?

— Ага! Мы тут всё время лечимся: от простуды, от лихорадки, от живота…

— И что, хорошие снадобья?

— Да, помогают.

Как в здешнем климате можно простудиться, для меня осталось загадкой.

— Тира сидела в углу?

— Да.

— А Мунэнобу?

— А господин Мунэнобу уже мёртвый был. Лежал он, понимаете?

— Где лежало его тело?

— На постели.

— Лицом вверх? Вниз? На боку?

— Лицом вверх.

— Мунэнобу был одет?

— В нижнее кимоно. И нож в руке держал, вот!

— Нож?!

— Да, господин дознаватель! Охотничий ножик: большой, острый. Так в рукоятку вцепился — мы еле пальцы разжали!

Надо будет взглянуть на этот нож.

— На лезвии была кровь?

— Нет, что вы! И ран не было. Ни на господине Мунэнобу, ни на девице. Господин Кабаяма лично проверял, и Сэтору с Масаши. Я тоже смотрел… Вот, готово. Можно заходить… Или, может, не надо, а? На что там любоваться?

— Думаете, мне хочется туда входить?

Я поглубже вдохнул ароматный дым благовоний и взялся за дверь.

В погребе оказалось заметно прохладнее, чем снаружи. По мере спуска по земляным ступеням делалось всё холоднее. Увы, вместе с прохладой усиливался и трупный запах. Тиба с Широно несли фонари, я же завладел курильницей и поднёс её к самому носу.

Это помогало, но не до конца.

Вскоре мы оказались в помещении четыре на семь шагов, с потолком, укреплённым подпорками и поперечными балками. Стены обшили досками, а в целом подземелье смахивало на погреб дедушки Тацуи. Сходство усиливалось тем, что оба погреба служили жилищем мертвецам.

На земляном возвышении стоял плетёный закрытый короб.

Мы сгрудились вокруг. Широно и Тода подняли фонари повыше, я сунул нос в курильницу, едва не обжегшись, закашлялся — и решительно откинул крышку.

Короб был доверху наполнен полупрозрачными белыми кристаллами. В свете фонарей они вспыхнули россыпью драгоценных камней. Лёд?! Где они раздобыли столько льда в такую жару?! И почему лёд не тает?

Не лёд. Соль.

Под верхним слоем смутно угадывались контуры человеческого тела.

Волна зловония накрыла меня с головой. Я с трудом сдержал рвотный позыв. Видя, что творится со мной, Широно молча взял деревянную лопатку, лежавшую рядом с коробом, перехватил фонарь в левую руку и принялся разгребать соль.

Тиба рыть не помогал: стоял, подсвечивал.

Вскоре из-под соли показались лицо и торс мертвеца, облачённого в нижнее кимоно из тонкого хлопка. Тело вздулось, синюшно-жёлтая кожа была туго натянута. Не выдержав, я отвернулся.

— Ничего такого, — словно сквозь вату, донёсся до меня ровный голос Широно. — Я не вижу никаких прижизненных повреждений.

— Закрывайте! — выдавил я.

Прежде чем закрыть короб крышкой, Широно вновь засыпал покойника солью.

— Я Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона. Дознание по делу о предполагаемом фуккацу в дзайбан-бугё острова Окинава объявляю открытым.

Комната была достаточно просторной, чтобы в ней с удобством разместились перерожденец, мы с Широно, три свидетеля — господин Кабаяма и уже знакомые мне братья Ногути — а также заметно робевший в присутствии начальства стражник Тиба. По некотором размышлении я решил, что его присутствие не повредит. Более того, для Тибы у меня имелось особое задание, о котором я тщательно проинструктировал стражника перед началом дознания.

В уголку у дверей умостился Хисатака, ведя себя тише мыши и старательно прикидываясь предметом мебели: как бы не выгнали! Ни его дед, ни я не возражали.

— Сейчас я буду задавать вопросы предполагаемому перерожденцу. Потом вопросы зададут свидетели. Внимательно слушайте ответы! Если кто-то из присутствующих сочтёт, что ответ не соответствует истине, он должен заявить об этом вслух.

Как всегда в начале допроса, я едва ли не дословно повторил слова господина Сэки, — моего начальника и наставника — произнесённые им, когда он проводил дознание в моей семье, а я ловил каждое его слово. Вот, до сих пор помню.

— Перерожденец, назовите себя.

— Симадзу Мунэнобу. Младший сын князя Симадзу Цунатаки.

Это произнесла девушка примерно моих лет, расположившаяся на шёлковых подушках в дальнем углу комнаты. Не красавица, но миловидная. Черты лица непривычные — ну да, она ведь местная уроженка. Когда мы вошли, девушка курила длинную, покрытую чёрным лаком трубку. Отличный табак, судя по запаху. Мой отец курит куда более дешёвое и крепкое зелье. Когда же я приступил к дознанию, девушка с явной неохотой отложила трубку в сторону.

Трубка. Мужское кимоно: вышитые золотом лилии на тёмно-зелёном переливчатом шёлке. Гербы клана Симадзу. Девичья фигура: грудь, бёдра. Кричащий клубок противоречий! Сколько раз сталкивался с подобным, но до сих пор не могу привыкнуть.

Господин Сэки как-то обмолвился, что и он тоже.

— Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Кто входит в вашу семью?

— Из ближайших родственников?

— Да.

— Мой отец, князь Симадзу Цунатака. Мой старший брат Симадзу Хикэру.

— Их возраст? Имя вашей матери? Сколько ей сейчас лет? Вы женаты? А ваш старший брат? Как зовут его жену?

Правильные ответы были мне известны: я заранее выяснил всё необходимое у господина Кабаямы. На память я не жалуюсь, но время от времени я поглядывал на дзайбана, сидевшего справа от меня. Тот всякий раз едва заметно кивал: всё верно. Это ничего не доказывало: подобные сведения — не тайна, узнать их при желании мог любой.

— Укажите поимённо, кто находится в этой комнате — кроме вас, меня и моего помощника.

Как сообщил господин Кабаяма, с момента предполагаемого фуккацу перерожденец оставался в этой комнате безвыходно. Ему (ей?) ни в чём не отказывали, но наружу не выпускали. Окон в комнате не имелось, а всем обитателям усадьбы было строго-настрого приказано молчать о происшедшем. Тайну случившегося удалось сохранить, но так не могло продолжаться вечно.

Ждали меня.

Дознание, вердикт и грамота должны были внести окончательную ясность.

— Дзайбан Кабаяма Кюэмон. Братья Ногути: Сэтору и Масаши. Этот, как его?.. Стражник, не помню имени. Он первый прибежал в мою спальню, когда со мной… ну, случилось.

Хисатака, похоже, настолько удачно прикинулся мебелью, что его перерожденец попросту не заметил. Я не стал ему об этом говорить.

Широно в углу вёл записи. Четыре бумажных фонаря давали более чем достаточно света. На миг я сам себе представился таким фонарём, которому предстоит пролить свет на тёмную историю.

— Что ж, перейдём непосредственно к тому, что с вами произошло. Хочу услышать ваш рассказ.

— Увы, мне нечего сказать. Я спал. Потом очнулся, как от толчка. Ощутил, что лежу на ком-то, решил: он забрался в мою спальню. Кричу: «Эй, ты, как ты посмел?!» А он не шевелится. И уже холодный. Мёртвый!

Девушка зябко передёрнула плечами.

— Я закричал. Да, закричал, и нисколько этого не стыжусь! Вы бы тоже закричали, обнаружив в своей постели мертвеца! Возможно, я кричал не один раз. Примчался стражник; да, вот этот. Он тоже стал кричать! Сбежались люди… Собственно, всё.

— Вы спали один?

— Да.

— Когда вы ложились спать, в комнате никого больше не было?

— Никого. Тут негде спрятаться.

— Когда вы осознали, что произошло фуккацу, и вы находитесь в чужом теле?

— Когда прибежал стражник с фонарём.

— Поясните.

— В спальне было темно. Когда же стражник принёс фонарь, я увидел, что мертвец в постели — это я сам! Но я-то был жив! Значит, случилось фуккацу. Что же ещё?

— Это вас потрясло?

— Ещё бы! Со мной такое не каждый день случается!

Если со мной сейчас говорил княжич Мунэнобу, он изволил иронизировать.

— Я чуть опять не завопил, особенно когда понял, что оказался в женском теле! Но на сей раз мне удалось сдержаться.

— Восхищаюсь вашим самообладанием. Что же до женского тела: вы были знакомы с девушкой, в чьём теле находитесь?

— Видел пару раз. Вместе с отцом и братьями.

— Вы вступали с ней… в отношения?

— С ней? — перерожденец оглядел себя, словно в первый раз видел. — Нет. Однозначно нет! Хотя… Наверное, можно сказать, что я вошёл в неё, когда произошло фуккацу. Это можно считать отношениями? Проникновением?

Позади, не сдержавшись, хмыкнул один из братьев Ногути.

Я действительно восхищался перерожденцем. Ему стоило немалых усилий сохранять невозмутимость и здравый рассудок. Девять дней без грамоты с печатью, что зафиксировала бы факт фуккацу, похоже, давали себя знать. Уверен, ему (ей?) помогала трубка, но с началом допроса трубку пришлось отложить. Теперь перерожденец спасался иронией и скользкими шутками.

Стала бы так шутить женщина?

— Тонко подмечено. В таком случае, как вы объясните, что девушка по имени Тира оказалась ночью в вашей спальне?

— Понятия не имею! Повторяю, я спал.

— Вы всегда спите с ножом в руке?

— Что?! Ах, это… Мне сказали, что в моей руке… в руке моего тела… Вот ведь странно звучит, да? Короче, был нож, верно. Я не знаю, откуда он взялся! Я вообще плохо помню первое время после фуккацу.

— Это ваш нож?

— Да, мой.

— Вы храните его в спальне?

— Нет. В другой комнате.

— Вы никогда не приносили его в спальню?

— Никогда. Зачем бы мне это?

— Уверены?

— Это охотничий нож. Мне в спальне что, ногти им чистить?!

Гневается, отметил я. Гнев, как по мне, мужской.

— Можете припомнить ещё какие-нибудь подробности случившегося? Для установления истины важна любая мелочь.

— Подробности?

Девушка наморщила лоб. Уставилась в угол, где на подставке чёрного дерева стояла миниатюрная статуэтка будды Амиды, искусно вырезанная из слоновой кости. Она словно искала у будды совета и поддержки.

— Кажется, перед пробуждением — если это можно назвать пробуждением! — мне приснился кошмар. Я его не очень-то запомнил…

— Но что-то всё же запомнили?

— Мне приснилось, что на меня набросилось чудище. Зверь? Ёкай[38]? Не помню.

— Набросилось — и?..

— И всё. Я очнулся в женском теле.

— К перерожденцу у меня больше вопросов нет. Предоставляю слово свидетелям.

— …В соседней комнате ваших покоев стоит чёрная шкатулка с изображением цветов лотоса. Что хранится в ней?

— Письменные принадлежности.

— Перечислите.

— Набор кистей. Тушечница и брусок туши в отдельной коробочке.

— Очень хорошо. За день до того, как с вами случилось… э-э… несчастье, вы получили приглашение. Что это было за приглашение и от кого?

— Меня звали на неофициальный приём.

— Кто?

— Регент.

— Его имя?

— Вечно ломаю язык об его треклятое имя! Господин Чя-тан Тё-ай.

Имя регента девушка произнесла по слогам, с немалым усилием. Ну да, я бы тоже с первого раза не выговорил.

— Последний вопрос: не так давно вы сообщили мне, сколько ещё пробудете на Окинаве. Итак, когда планировался ваш отъезд?

— Я не говорил вам ничего подобного! Я сам не знаю, сколько здесь пробуду. Всё зависит от воли моего досточтимого отца.

— Так и есть. Вы мне такого не говорили.

— Ваша очередь, Сэтору-сан. Задайте три вопроса.

Старший из братьев Ногути поднялся на ноги, хоть это было и не обязательно.

— Какая ваша любимая игра?

— И-го[39].

— Кому вы всегда проигрывали?

— Кабаяме Кюэмону. И отнюдь не всегда! Я выиграл у него трижды.

Дзайбан кивнул, подтверждая сказанное.

— Вы не раз наблюдали поединки, какие устраивали мы с братом. Кто из нас побеждает на плетях, а кто — на палках?

— Вы — на палках, ваш брат — на плетях.

— Ответы правильные!

Сэтору опустился на своё место, весьма довольный собой. Его брат уже готов был задать свои вопросы, но я жестом остановил его и обернулся к дверям.

— Тиба-сан, спрашивайте вы.

Ногути Масаши не сумел скрыть своего удивления — да что там, возмущения! Дознаватель вызывает стражника вперёд него?!

— Простите мою дерзость, госпожа… Ой, господин!

От волнения лицо Тибы пошло багровыми пятнами.

— Позвольте спросить: на какой лошади вы обычно выезжаете, когда вам случается покидать пределы дзайбан-бугё?

— На вороном жеребце по кличке Хаяй. Замечу, что он полностью оправдывает своё имя![40]

— Именно так, господин! Второй вопрос…

Я следил за тем, как Тиба набирает в грудь побольше воздуха. Решится или нет? Это было слабое место моего плана: стражник робел в присутствии знатных господ. Я не винил его за это.

Тиба не подвёл: разразился грозным лаем.

На местном наречии.

Мне стражник признался, что не слишком хорошо знает здешний язык. Однако нужную фразу составить смог. А когда узнал, для чего она понадобится, — едва не пошёл на попятный.

— Как ты посмела, — гаркнул он, — проникнуть в спальню господина?!

— Наглец! Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне?! — девушка вскочила на ноги, сжала кулаки. — Я Симадзу Мунэнобу! Это моя спальня! И почему ты обращаешься ко мне на языке варваров, ничтожество?!

Тиба рухнул на колени. Он отчаянно бил поклоны, колотясь лбом об пол.

— Примите мои глубочайшие извинения, — вмешался я. — Это я принудил Тибу обратиться к вам таким непочтительным образом. Вся ответственность лежит на мне.

Девушка умолкла. Воззрилась на меня:

— Принудили? Зачем?

Кулаки перерожденца разжались.

— Я хотел узнать, что вы ответите и на каком языке. Будете ли возмущены, придёте ли в ярость…

— Надеюсь, вы получили удовольствие?

— Ни малейшего. Ещё раз приношу свои извинения. Это было сделано в интересах дознания.

— Извинения принимаются.

Девушка опустилась на подушки. Я же, напротив, встал.

— Я, Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, объявляю дознание по делу о случившемся фуккацу закрытым. Мною было достоверно установлено, что в тело женщины по имени Тира переселился дух Симадзу Мунэнобу, младшего сына князя Симадзу Цунатаки. Означенная Тира, дочь пэйтина Нагусику Тинэна, будет именоваться Тира-Вторая, о чём немедленно будет составлена грамота, заверенная моей подписью и печатью службы Карпа-и-Дракона.

Дождавшись, пока Широно закончит протокол и поднимет взгляд на меня, я кивнул ему:

— Широно-сан, составляйте грамоту. Я подпишу.

Все зашевелились, вставая с мест.

— Рэйден-сан, — господин Кабаяма склонился к моему уху. — Я бы попросил вас на пару слов.

— Не могли бы вы повременить с оформлением грамоты? Пусть ваш помощник её составит, но с подписью и печатью обождём, хорошо?

— Но зачем?!

Мы удалились шагов на десять от комнаты, где проходил допрос, и остановились у поворота коридора. Место выбрал господин Кабаяма.

— Уверен, — он говорил вполголоса, — вам не хуже меня известно, что в особых случаях допускается сохранение прежнего имени и сословия переродившегося в новом теле. Весьма редкое исключение из общего правила, но иногда его всё же применяют.

— Да, мне это известно. Но подобное возможно лишь в случаях, когда перерожденец сохранил свой прежний пол. В случае же господина Мунэнобу…

Сын князя Сацума, сохранивший мужское имя и титул, в женском теле? Решительно невозможно! Даже если этого пожелает сам глава клана.

Вслух я этого не сказал.

— Вы правы, Рэйден-сан. Тем не менее, я хочу дождаться прямых указаний князя на сей счёт.

— Вы подвергаете переродившегося большой опасности! Тира-Вторая, или господин Мунэнобу, если вам так угодно, держится из последних сил. Девять дней без регистрации фуккацу? Это не шутка! Я не знаю, сколько она ещё продержится. Вы же не хотите, чтобы перерожденец лишился рассудка?

— Ни в коем случае! Мы надеялись, что ждать с оформлением грамоты не придётся. Но, увы, гонец ещё не вернулся.

— Гонец? Какой гонец?

— Посланный мною к князю. Его отправили на самой быстроходной лодке, какая только нашлась, едва нам сообщили, что вы отбыли из порта Акаямы и направляетесь на Окинаву.

Серьёзно у них дело поставлено. Новости долетают, как на крыльях. И всё же недостаточно быстро, как оказалось.

— Простите мою непонятливость, но зачем было отправлять гонца к князю, узнав о моём отплытии? С каким сообщением?

— Это я должен просить прощения за то, что недостаточно ясно выразился! Мы ведь и сами уверились, что в теле Тиры находится дух господина Мунэнобу. Никто не сомневался, что, проведя дознание, вы это подтвердите. Ещё раз простите, что вторглись в область, которой ведает ваша служба.

Кто эти «мы», от чьего имени уже не в первый раз говорит господин Кабаяма? Впрочем, не важно. Возможно, это его привычная фигура речи.

— Общаться с перерожденцем и делать умозаключения никому не запрещено. Вы зря извиняетесь.

— Вы очень любезны, благодарю. Так вот, когда мы уверились, что в теле девушки находится господин Мунэнобу, и узнали, что вы уже направляетесь к нам, — мы немедля отправили гонца к князю, чтобы сообщить о вероятных выводах, к которым придёт дознание, и узнать волю князя по этому поводу. Мы надеялись, что гонец вернётся сегодня, сообщит веление князя, и задержки с оформлением грамоты не возникнет. Но увы…

— Вы же не думаете, что князь пожелает сохранить прежнее имя и титул сына, переродившегося в женском теле?!

— Не думаю. И всё же настоятельно прошу вас дождаться гонца. Он может прибыть в любой момент. Господин Мунэнобу — человек сильный духом. Уверен, он продержится, сколько нужно.

Господин Кабаяма осторожничал не зря. Даже если князь не станет возражать против того, что я запишу в грамоте, он может прийти в гнев оттого, что решение не было согласовано с ним хотя бы формально. Дзайбан стремился прикрыть свою голову, его можно было понять. Вот только при этом он рисковал рассудком перерожденца. Вряд ли князь останется доволен, если ожидание высочайшего решения сведёт его сына с ума.

Впрочем, это уже не моё дело.

— Если вы так настаиваете, я готов повременить.

— Премного благодарен! Уверен, гонец уже близко. А теперь зовите своего помощника, нас ждёт банкет!

— …как, говорите, назывались эти замечательные колбаски?

— Кама… — ик! — камабоко, если я правильно расслышал.

— Да-да, камабоко! В жизни не ел ничего вкуснее! Кто б мог подумать, что если смешать рыбу и мясо…

— О, мясо! Где бы вы ещё — ик! — попробовали такую нежную свинину? С хрустящей корочкой, с соусом…

— И не говорите! Объедение!..

Сказать, что застолье нас потрясло — ничего не сказать! Стол ломился от блюд, большей частью незнакомых. Нам наперебой предлагали попробовать и то, и это, а вот это — просто обязательно! Такого вы больше нигде не найдёте! Только на Окинаве!

Мы честно пробовали. Брали добавку. И ещё вон того, красивого…

Сейчас мы с Широно лежали на тюфяках в гостевом доме, икали, отдувались и лениво переговаривались. Фонарь мы погасили, но сквозь щели в бамбуковых шторах проникал лунный свет. Он падал на ложа, расчерчивая нас светлыми и тёмными полосами.

Два объевшихся тигра!

Я чуть не расхохотался в голос, но помешала икота.

— А этот чудесный напиток?

— Авамори!

— Авамори, — мечтательно повторил Широно.

Когда подняли первый тост, в наших чашках обнаружилось не привычное саке, а густая тёмно-красная жидкость. Кажется, она была и в том кувшинчике, из которого я не дал хлебнуть Широно перед началом допроса.

Теперь-то можно…

В последний миг я перехватил внимательный взгляд Ногути Масаши. На нас глядел не только он, все чего-то ждали. Не кроется ли тут подвох?

Я пригубил напиток. Жгучая сладость наполнила рот, обволокла глотку. Хлебни я больше, и наверняка бы закашлялся. Широно же выхлебал сразу полчашки. Губы его расползлись в блаженной улыбке. «Восхитительно! — читалось на его лице. — Вот оно, счастье!» Я был бы рад изобразить нечто подобное, но из меня плохой актёр, особенно когда в животе пожар.

— По вкусу ли вам авамори, Рэйден-сан? — с невинностью заботливого дядюшки поинтересовался Масаши. — Не крепковато ли для вас?

— Сладковато, — со всей возможной невозмутимостью ответил я. — Женщинам должно нравиться.

Вокруг засмеялись с одобрением: мой ответ был признан достойным.

— Налить вам ещё?

Масаши был разочарован.

— Благодарю, не откажусь.

— Кампай!

— Кампай!

Во второй раз пошло легче. В третий — совсем легко. Я пил маленькими чашками в больших количествах. Пока мы сидели за столом, казалось: всё в порядке. Как выяснилось, опьянение ждало меня снаружи, чтобы догнать по дороге.

— …надо будет домой привезти!

— Что?

— Авамори!

— Вы правы! Замечательный подарок! Моему отцу понравится.

— И господину Сэки!

— И о себе не забудем! Только надо рассчитывать силы…

— Точно! А то не рассчитаем, и будет, как с Мунэнобу!

— А что с Мунэнобу?

— Не рассчитал. И — оп! — фуккацу!

Удивительное дело! Голос Широно прозвучал весьма трезво.

— Вы уже знаете, от чего он умер?

— Разумеется! Вы же сами спросили об этом у Сэтору…

— …попробуйте вот это, Рэйден-сан.

— Местные говорят, добавляет мужской силы!

— Ещё как!

— Благодарю, у меня и своей хватает.

— Ха!

— Хо-хо!

— Хватает, да!

— За мужскую силу!

— Кампай!

— Кампай!

— Сэтору-сан, раз уж зашёл разговор о мужской силе, простите за деликатный вопрос…

— Деликатный? У вас служба такая: задавать вопросы!

— Господин Мунэнобу сказал, что с Тирой у него не было отношений…

— Не было! Чистая правда.

— А с другими девушками? Или он предпочитал мальчиков?

Дознание завершено, истина установлена. Мунэнобу возродился; душа убийцы отправилась в ад. Сокрытия фуккацу не было, наказывать некого. Но мне не давал покоя один вопрос: от чего же всё-таки умер Мунэнобу? Для дознания это не имело значения, но любопытство терзало меня хуже занозы под ногтем.

— Мальчиков? О нет, Рэйден-сан! Господин Мунэнобу любил женщин. Ещё как любил! Всем бы нам так! Ему, бывало, сразу двух приводили! Таких красоток, что всё умеют — ну, вы меня понимаете! На что ему эта замухрышка Тира?..

— …уверен, он её недооценил.

— Кто — кого?

— Сэтору — Тиру. Я слышал ваш разговор. И Мунэнобу — тоже.

— Тоже слышал?!

— Тоже недооценил, хо-хо! Она его до смерти заездила!

— Я тоже об этом подумал.

— И — оп! — фуккацу! Поверьте моему опыту! Бывают такие девки, что коня заездят!

— Но Сэтору говорит…

— Мало ли что он говорит, этот Сэтору! Она, небось, тайно к нему пробралась…

— Это возможно. Тёмная одежда — чтобы ночью, незаметно…

— Может, она его напоила? Возбуждающим, а?

— Может, и так… Погодите! Если Мунэнобу перестарался, фуккацу не должно было случиться! Если всё делал он, тогда он сам и виноват. Девушка ни при чём!

— Это если делал он! А если она? Помните, что он сказал?

Я напряг память. В голове шумело, мысли путались.

— Он сказал: «Я очнулся и ощутил, что лежу на ком-то».

— Вот! На ком-то! А ведь он был уже в теле Тиры!

— Вы правы! Девушка лежала на господине Мунэнобу!

— Говорю ж, заездила!

— Потому он и молчал…

— Именно! Не хотел признаваться. Это ведь позор: девица насмерть укатала мужчину!

— Хо-хо!

— Ха-ха!

— Заездила!

— Как жеребца!..

Широно всхрапнул жеребцом. Нет, просто всхрапнул.

В смысле, захрапел.

А я поплыл. Нет, утонул.

Стряпуха была самой толстой женщиной, каких мне доводилось видеть. При столь внушительной комплекции двигалась она со скоростью и сноровкой, которые смог бы оценить по достоинству разве что сенсей Ясухиро. Я бы сравнил стряпуху с диким животным, но ни один подобный зверь не шёл мне на ум.

— Дикая свинья, — задумчиво произнёс Широно. Кажется, он читал мои мысли. — Точно говорю, дикая свинья. Они сбивают зазевавшихся охотников с ног и топчут передними копытами. Я всё время жду, что она кинется на нас.

Вместо того, чтобы атаковать нас, стряпуха кинулась к котелку, где булькал рыбный бульон. Принюхавшись и довольно фыркнув, она бросила в котелок заранее замоченные водоросли вакамэ, грибы шиитаке, нарезанные полосками, и белые части стеблей зелёного лука.

Стоп. Начать следует вовсе не с супа. Это у меня с похмелья голова раскалывается, вот и забежал вперёд. Начать следует с прихода юного Хисатаки, назначенного нам в переводчики и сопровождающие.

Во двор дома, отведённого для гостей, мальчик явился ни свет ни заря.

— Доброе утро! — заорал он во всю глотку. — Вы спите?

— Уже нет, — мрачно откликнулся Широно.

Минуту спустя мы вышли на веранду — в одних набедренных повязках, растрёпанные, опухшие со сна, как невежи из простонародья.

— Похмелье? — с сочувствием осведомился Хисатака.

— Похмелье? — гордо возгласил Широно. — У меня? В жизни не бывало.

Икота испортила ему всё заявление.

— У меня бывало, — вздохнул честный я. — И сейчас есть.

— Вам нужен суп, — тоном многоопытного пьяницы сообщил мальчик. — Горячий суп. И чарочка авамори. Одна чарочка, больше не надо.

Меня затошнило. С трудом сдержался.

— Суп? — удивился Широно.

— Велеть, чтобы еду принесли вам сюда? — Хисатака уже был готов действовать. — Или прогуляемся до «земляных комнат»?

— Прогуляемся, — решил я. — Свежий воздух только на пользу.

Погода и впрямь была чудесная. Месяц хризантем? В жизни не поверил бы. Я не мёрз даже раздетый.

— Жди здесь, — бросил Широно мальчику, возвращаясь в дом. — Мы скоро.

— Ждите здесь, Хисатака-сан, — согласился я. — Мы вас не задержим.

Похоже, моя вежливость и грубоватость Широно нравились Хисатаке в равной степени. Круглолицый, лопоухий, он сверкал улыбкой так, что от одного взгляда на мальчика становилось легче.

Вскоре, обретя приличный вид, мы неспеша прогулялись до кухонь, присели на лавки перед дощатым, вкопанным в землю столом — и стали глазеть на действия стряпухи.

Ага, вот как раз сейчас она сыпанула в котелок молодую фасоль.

— Авамори, — напомнил Широно. — Чарочку.

— Нет, — отрезал Хисатака, сделавшись внезапно точной копией своего властного деда. — Натощак нельзя. Только вместе с супом, и чтоб был горячий.

Я ждал, что Широно начнёт спорить. О чудо! — мой помощник смолчал, подчинившись.

Молодая фасоль варится быстро. За это время стряпуха в миске сделала заправку из соевого соуса, чёрного рисового уксуса, тростникового сахара и ещё какого-то, неизвестного мне соуса. Выждав удачный момент, она влила заправку в котелок, тщательно размешала и принялась нарезать кусочками спинки морского окуня. Нож в её ручищах порхал шустрой птичкой, наведя на мысли о другом ноже — том, что был обнаружен рядом с княжичем-перерожденцем в момент фуккацу. Опять же дикая свинья, а может, даже кабан…

Что собирались нарезать тяжёлым ножом, да ещё в спальне?

Странные мысли. Странные сопоставления. Но я уже привык, что эти несуразности временами выводят — выталкивают! — меня на верную дорогу.

Рыба отправилась в суп следом за заправкой, и вскоре Хисатака объявил, что суп готов. С раздражением зыркнув на торопыгу, стряпуха разлила суп по мискам, присыпала сверху крошеными остатками зелёного лука и что-то проворчала на местном языке.

— Вот теперь готов, — перевёл мальчик. — А кто спешит, тот останется голодным.

И впрямь, мисок было две.

— Скажи ей, чтобы налила третью, — велел я.

Стряпуха хихикнула. Я и не заметил, когда она успела наполнить третью миску. Ох, не хотел бы я встретиться с этой дикой свиньёй на узкой тропинке! Боюсь, там бы меня искупали в крутом кипятке.

— Авамори, — басом сказала стряпуха.

И подала к супу чарочки, — две, без третьей! — а также крохотную бутылочку с коварным напитком.

— А я и не хотел, — обиженно буркнул Хисатака.

— Ага, — расхохотался оживший Широно. — Оно и видно!

— И голова у меня не болит, — огрызнулся мальчик. — Зачем мне пить с утра?

Было видно, что его обида напускная.

— Завоёвывать Окинаву, — спустя пару минут сказал я, отдуваясь и печально глядя в опустевшую миску, — стоило только ради этого супа. Ну хорошо, ещё ради авамори!

Широно кивнул, наливая по второй.

— Ради супа? — возмутился Хисатака. — Ради славы!

Стряпуха забрала миски и дала нам добавки.

— Слава, — буркнул Широно с набитым ртом. — Когда это было? Кто сейчас помнит ту славу?

Мальчик подбоченился:

— Все помнят! Я помню!

— Он помнит, — подначивал его Широно, получая от этого несказанное удовольствие. — Ах, простите! Я и не заметил, что вам, Хисатака-сан, сто лет исполнилось…

Хисатака встал. Хисатака побледнел.

Хисатака вспыхнул, словно факел.

— Военную кампанию, — звенящим голосом объявил он, — готовил мой досточтимый прапрадед и полный тёзка Кабаяма Хисатака. Для этого он оснастил сотню кораблей и призвал три тысячи солдат, заготовив для них четыреста две тысячи коку риса. Было собрано семьсот тридцать четыре ружейных ствола, сто семнадцать луков и триста пятьдесят тетив. Вот!

Я охнул. Широно поперхнулся.

— Покинув порт Ямагава, — вещал мальчик, — армия под командованием моего прапрадеда вскоре высадилась на острове Амами, захватив его целиком. Через пять дней была захвачена деревня Нисикоми. Далее, достигнув Окинавы, воины клана Симадзу захватили замки Накидзин и Урасоэ. Под Урасоэ мы дали залп из множества ружей…

Я поперхнулся. Широно охнул.

— Откуда ты всё это знаешь? — воскликнул я.

Впору было поверить, что в мальчика вселился дух его воинственного предка.

— Меня учили, — опроверг Хисатака мои сверхъестественные подозрения. — Всех в нашей семье учат этому. Дед помнит больше моего, я бестолковый. Дальше рассказывать?

— Залп из множества ружей, — сдавленно повторил Широно. Лоб его усеяли бисеринки пота. — Ну, допустим. И сколько же фуккацу произошло после этого залпа?

— Не знаю, — растерялся мальчик. — Про фуккацу мне ничего не говорили. Я только знаю, что после захвата Урасоэ, когда наша армия пришла под замок Сюри, король Сё Нэй объявил о капитуляции и запросил мира. Дальше всё было скучно — заложники, конфискация ценностей, вассальная присяга. Подарки сёгуну: сто свёртков узорчатого шёлка, десять тигриных шкур, десять тысяч монет серебром…

Мне бы такую скуку, подумал я. Можно даже без тигриных шкур.

Суп мы доедали молча.

Моё воображение разыгралось, отравив всё удовольствие от вкусной еды. Я ясно видел армаду кораблей, отплывшую из порта Ямагава на Утину, чтобы превратить её в Окинаву. Высадка. Ружейный залп. Сотня с лишним луков. Захваты деревень, штурмы замков. Три тысячи воинов только с одной стороны. Это же сотни фуккацу! Толпы перерожденцев шляются по полю боя, натыкаются друг на друга, тупо смотрят на недавних врагов, ставших соратниками, и наоборот, плохо понимая, кто они, где они, что им делать…

И что, военные действия продолжались?!

От горячего супа и выпивки в голове прояснилось. Но картина всё равно не складывалась.

— Теперь вам надо в баню, — тоном, не терпящим возражений, объявил Хисатака. — С утра там никто не моется, вы будете одни. Я заранее велел, чтобы к этому времени согрели воды.

Сейчас он был похож на своего знаменитого прапрадеда, отдающего приказ армии вторжения.

После бани мы — все трое — вернулись в дом.

Широно упал на тюфяк и сразу же захрапел, будто загнанная лошадь. Я сидел, обмякнув самым непристойным образом, — слепой массажист, ждавший нас вместе с банщиком, сотворил истинное чудо с задеревенелым телом Торюмона Рэйдена! — и вполголоса беседовал с Хисатакой.

— Массажист, — вспомнил я. — Разминая меня, он всё время приговаривал: «Мучими, мучими!» Что это значит?

Мальчик засмеялся:

— Мучими означает «взбить рисовое тесто для пирожков мучи».

— Моти, — машинально поправил я.

— Мучи, — повторил Хисатака. — Так их называют здесь. Слепец говорил, что вас надо хорошенько взбить, удалить из мышц лишнюю воду. Под водой он подразумевал усталость.

Слово за слово, мы разговорились. Проникшись ко мне доверием, мальчик признался в своей сокровенной мечте. Когда я услыхал, чего ему хочется больше всего на свете, я едва не утратил дар речи.

Да, вы не ошиблись.

Хисатака мечтал стать дознавателем службы Карпа-и-Дракона, желательно старшим. Ну, это со временем, когда он проявит себя наилучшим образом и его старания оценят по заслугам.

— Вы отпрыск знатного рода, Хисатака-сан, — сказал я ему, разрушая мечту. — Ваша семья богата. Вам найдут лучшую должность, чем быть дознавателем вроде меня. С хорошим жалованьем, высоким положением…

И тут мальчик, считай, ударил меня поддых.

— Я наслышан о ваших подвигах, — застенчиво пробормотал он. — Я хочу быть таким, как вы.

— О моих подвигах?!

— Рэйден-сама, — в его обращении звучало высочайшее почтение и уважение, — вы что думаете: если мы — окраина, так мы уже и ничего не знаем? И к нам доходят слухи о великих людях. Вы — пример для меня, образец для подражания. С тринадцати лет вы отдаёте всего себя службе. Мне тоже тринадцать…

— Не с тринадцати, — поправил я. — Я был старше.

— С тринадцати, — с убеждённостью фанатика возразил он. — Я точно знаю.

С легендой не поспоришь, понял я.

— Ради долга вы подставили под удар интересы семьи. Вы распутывали самые сложные узлы, вскрывали ложь и добивались правды. Не отрицайте! Не раз вы спасали великого сёгуна, он благоволит к вам. Дедушка говорил, первый министр в восторге от вашей проницательности. И вы ещё удивляетесь, что я хочу стать дознавателем? Я видел, как вы проводите допрос. Это искусство! Оно выше чайной церемонии и каллиграфии, оно превыше всего!

Знал бы ты, хотел сказать я, каким образом мне доводилось спасать великого сёгуна! Какой восторг испытывал в моём присутствии первый министр, даже два первых министра! Знал бы ты, какой кровавой каллиграфией я занимаюсь, какую отравленную чайную церемонию провожу!

— Хочу прогуляться, — сказал я вместо этого, поднимаясь. — Полюбуюсь окрестностями.

— Я с вами! — вскочил он.

— Прощу прощения, Хисатака-сан, но я хотел бы побыть в одиночестве. Укажите мне конюшню, я отправлюсь на прогулку верхом.

— Я с вами! — настаивал он. — Вам может понадобиться переводчик.

— Я не намерен ни с кем беседовать во время прогулки.

Сообразив, что мальчик примет это на свой счёт, я постарался смягчить сказанное:

— Это я не о вас, это я вообще. Спасибо за любезное предложение.

— Я знаю тут все окрестности!

— Ещё раз благодарю. Останьтесь в усадьбе, прошу вас.

— Я вас чем-то обидел? — глаза его блеснули слезами. — Рэйден-сама, я…

Готов немедленно вспороть себе живот, звучало в его молчании. Только прикажите!

Я похлопал Хисатаку по плечу, улыбнулся:

— Вы меня ничем не обидели. Ни словом, ни делом, ни взглядом. Кроме того, полагаю, из вас выйдет отличный дознаватель, не чета мне. Просто мне надо обдумать дальнейшие действия. Ожидание — ожиданием, а подготовиться к будущему не повредит. Кто, как не вы, поймёте меня, правда?

Всю дорогу до конюшни он говорил о том, что понимает меня, конечно же, понимает, всем сердцем и всей душой, и нисколько не обижается. Я даже сперва задумался, не взять ли его с собой — вот было бы счастье! — но быстро отказался от этой идеи.

Я действительно хотел побыть один.

На конюшне, выслушав мои пожелания, мне подобрали одноглазого гнедого мерина самого разбойничьего вида. Чёлка, падая мерину на отсутствующий глаз, лишь усиливала впечатление.

Видя выражение моего лица, конюх зачастил, кланяясь при каждом слове:

— Нет, господин, нет! Каса-обакэ — смирный конь!

Конюх был тот самый, в пёстром, который присматривал за лошадьми в порту во время нашей высадки. Сегодня он оделся ещё пестрее, хотя это казалось невозможным. Мелькал вокруг меня, как маленький вихрь осенних листьев:

— Смирный! Лучшего не найти! Вы уж поверьте, старый Кунайо знает, что говорит!

Каса-обакэ, вспомнил я, глядя на мерина. Оживший зонтик: одна нога, один глаз. Кличка не добавила мне доверия к мерину, но и не верить конюху тоже было глупо.

— Седлай, — разрешил я.

Забегая вперёд, скажу, что мерин оправдал клятвы конюха с лихвой. Лучшей лошади подо мной отродясь не ходило.

В скором времени я выехал за ворота, не без труда обогнув каменную стену, выстроенную на мой взгляд крайне бестолково поперёк въезда. Видя моё недовольство, стражники объяснили, что стена служит защитой от сильного ветра во время тайфунов, но нам с Каса-обакэ от их объяснений не стало легче.

Дальше я пустил мерина шагом по дороге, ведущей на юг, и ослабил поводья. Спешить было некуда. Дело сделано, грамота составлена, гонцы отправлены. Великий Рэйден, образец для подражания, может насладиться заслуженным отдыхом и тишиной.

Окрестные пейзажи ничем не напоминали привычные мне горы и леса Акаямы. Знакомыми выглядели разве что известняковые скалы — они высились довольно далеко, по правую руку от меня, а за ними начинался спуск к морю, чей краешек я тоже видел. По левую руку росли деревья, названия которых я не знал, похожие на множество гигантских змей, восставших из единого корня. За ними потянулись пальмовые рощицы: с одних пальм здешние работники собирали плоды, также неизвестные мне, иные пальмы были частью спилены, и с ними возились другие работники.

Ага, вот и поля. Не рисовые, нет. Горы собранных клубней — знать бы ещё, что это! Редька? Нет, не редька, это точно. Плантации сахарного тростника. Забавно: тяжёлые стебли под своим весом легли набок — и продолжили расти вверх. Тростник как бы стоит сам на себе. Кто другой нашёл бы в этом глубокий философский смысл, но я, пожалуй, не справлюсь.

Всё, проехали.

Вон и деревня, скоро я поравняюсь с домами окраины. Дорога пуста, лишь впереди, поднимаясь на холм, едет на муле кто-то из местных. Едет медленно — я тоже не тороплюсь, но вот-вот догоню его.

Догнал.

И задохнулся от чудовищной вони.

Случайный попутчик был тут ни при чём — вонь неслась со стороны деревни. Ещё и ветер, мерзавец, дунул в нашу сторону.

— Свиньи, — пояснил попутчик, обернувшись ко мне. — В Ямамуре испокон веку держат уйму свиней. Их кормят отбросами и человеческим дерьмом, уж извините за вульгарность. Да свиньи и сами гадят будь здоров!

— Свиньи?!

— Кто же ещё? У нас говорят: «От свиньи мы едим всё, кроме поросячьего визга!» Очень точная пословица, замечу. Вы уже пробовали тирагу?

— Тирагу?

— Кожу со свиной головы в кисло-сладком маринаде. Лучше закуски не найти, уверяю вас!

На нашем языке он говорил свободно, хоть и с лёгким акцентом.

— Мы-то уже принюхались. А для стороннего человека это как дубиной по голове. Позвольте представиться: Лю Синь из Кунинды, занимаюсь производством, а также сбытом бумаги и чернил. Вряд ли вы сможете произнести моё имя, поэтому прошу вас, зовите меня просто Рюсэн.

Глядя на Рюсэна, я задохнулся во второй раз. Причиной этого была уже не вонь, а одежда этого человека. Халат с белой оторочкой. На груди — квадратная нашивка. Шапка-пирог цвета «мурасаки[41]», с гребнем и «ушами»…

Славься, будда Амида!

Я машинально потянулся к поясу. Увы, кисточка для туши, упрятанная в футляр из персикового дерева, осталась дома на Акаяме.

— Вы не в первый раз видите китайца, — улыбнулся проницательный Рюсэн. — Вы побледнели? Хватаетесь за плеть? В чём дело? Что сделал тот китаец, если вы боитесь меня?

— Он прыгал на двух сомкнутых ногах, — хрипло ответил я. — Прыгал, вытянув вперёд руки. Ещё он делал много такого, о чём мне не хотелось бы толковать.

Настал черёд бледнеть Рюсэну.

— Вы встречались с кён-си?

Я кивнул.

Случайный попутчик оказался человеком не только любезным и образованным, но и вполне сведущим в деликатных вопросах.

— И остались живы? Впрочем, о чём я спрашиваю! Конечно же, вы остались живы. Что в таком случае стало с кён-си?

Я вздохнул:

— Он распрощался с жизнью. И хватит об этом, я не всё могу рассказывать.

Мы миновали деревню. Вонь то ли угасла, то ли я перестал обращать на неё внимание. Воспоминание о попрыгунчике оледенило мои чувства.

— Вы едете в Наха? — после долгого молчания спросил Рюсэн. — Если да, я готов вас сопроводить.

— Спасибо, не стоит. Не хочу вас утруждать.

— Вы очень любезны. Но мне это вовсе не в тягость!

— Я не еду в город. Вы в Наха надолго?

— К вечеру собираюсь вернуться домой.

Маленькое лицо. Высокие брови. Высокие скулы. Большие, глубоко посаженные глаза. Изящный, чуть припухший рот. Рюсэн из Кунинды был красивым мужчиной лет сорока пяти на вид. Судя по тому, как он говорил со мной, делалось ясно, что это человек влиятельный, в чём бы его влияние ни заключалось.

В седле он держался, пожалуй, лучше меня.

— Вы тот гость, — внезапно спросил он, — кто вчера прибыл в загородный дзайбан-бугё?

— Да.

— Я не стану спрашивать, зачем. Не спрошу, кто вы. Не всё можно рассказывать, вы правы. К тому же мне известно, что для смены состава служащих время ещё не пришло. Я вижу журавля на ваших одеждах, значит, вы уроженец Чистой Земли. Все коренные чистоземельцы на Окинаве носят журавля, это символ фуккацу. Но могу ли я узнать ваше благородное имя?

Журавль. Символ счастья и процветания. Крылатый знак фуккацу. Клеймо моего рождения; закон будды Амиды, летящий надо мной. Так вот почему самураи не давали нам сойти с корабля, прежде чем мы с Широно не облачимся в одежду, отмеченную полётом журавлей!

Сегодня я надел второе кимоно из подаренных мне, то, что без служебных гербов. Но журавли были вышиты и на нём. Пожалуй, без этой птицы меня бы не выпустили за ворота дзайбан-бугё.

— Торюмон Рэйден, к вашим услугам. Откуда вы знаете наш язык?

— Здесь многие знают язык Чистой Земли. Я не исключение.

— Зачем же тогда ко мне приставили переводчика?

— Местным жителям запрещают говорить на вашем языке и выказывать его знание. В особенности если на Утине гостит посольство из Поднебесной. В такие дни весь состав дзайбан-бугё перебирается из Наха за город, словно вас и нет. Таковы правила, Рэйден-сан.

— Правила? А вы не боитесь сейчас говорить со мной?

— Не боюсь. Ряд запретов не касается нас, жителей Кунинды. Кстати, на вашем языке деревня называется Кумэмура. Я знаю множество языков и свободно говорю на любом из них. Мне, скудоумному, повезло закончить университет Гоцзыцзянь в Бэйцзине, а позднее пройти стажировку в Фуцзянь. Также я стажировался на Кюсю, в Кагосиме. Таких, как я, здесь записывают в реестр юкачу — людей с образованием.

Он поразмыслил и добавил:

— Дома, в Кунинде, я имею чин тягуси. Это означает, что я отвечаю за официальную переписку с Поднебесной и вассальную торговлю. В вашем ведомстве меня хорошо знают уже много лет. Поверьте, я говорю это не ради похвальбы, а только для того, чтобы мы лучше узнали друг друга.

— Вы плавали в Кагосиму?

— Да.

— Вы плавали в Тюгоку? За пределы блокады?!

Я задохнулся в третий раз.

— Плавал, — спокойно ответил Рюсэн. — И не я один.

Ворота, подумал я. Ворота во внешний мир.

— Посмотрите туда, — добавил он, видя мою растерянность и желая сменить тему. — Вон там расположен Наха. А замок, который вы видите в стороне — да-да, с высоким корзинчатым шпилем! — это замок Сюри, резиденция его величества и высших чиновников.

К этому времени мы поднялись на холм. Действительно, и окраины города, и замок были отсюда прекрасно видны.

— А там, — он указал западнее, — за горами, замок Накидзин. Отсюда он не виден, но, уверяю вас, он расположен именно там. Видели бы вы, какие там цветут вишни! Народ съезжается толпами, лишь бы полюбоваться их цветением, а также посетить священные рощи.

— Покинув порт Ямагава, — вспомнил я рассказ юного Хисатаки, — армия клана Симадцу высадилась на острове Амами, захватив его целиком. Через пять дней была захвачена деревня Нисикоми. Далее были взяты замки Накидзин и Урасоэ…

Рюсэн тихо засмеялся.

— Позвольте спросить, что тут смешного?

— Мой прадед был тогда в ополчении, командовал небольшим отрядом. Остров Амами не оказал сопротивления, как и деревня Нисикоми, и другие деревни. Когда ваши отряды атаковали замок Накидзин, он к этому времени был уже пуст. Воины не взяли замок, они просто вошли в него. Что же до Урасоэ…

Я наклонился к нему:

— Слыхал, там дали залп из множества ружей?

— Дали, — согласился Рюсэн. — Поверх голов. Грохот, дым, свист пуль. Ополченцы в страхе бежали. Кое-кого затоптали в панике, но ваши ружья тут были ни при чём. Мой прадед сломал руку, но это вообще пустяки. Рука вскоре срослась без последствий.

Деревни не сопротивлялись. Замки пустовали. Стреляли поверх голов. Картина, описанная Рюсэном, выглядела не столь героической, как это выглядело в изложении Кабаямы Хисатаки, потомка и полного тёзки командующего высадкой. Но в словах Рюсэна присутствовало главное — достоверность.

— И король капитулировал?

— Капитулировал, — согласился Рюсэн. — Как объявили, во избежание напрасных жертв. Но я думаю иначе. Впрочем, не всё можно рассказывать, да?

Я кивнул.

Войны не было.

Летописи — мешанина правды и лжи. Сражения — дрянной спектакль. А вот тайное соглашение о быстром и бескровном поражении, после которого на скорую руку оформили вассальную зависимость короля Рюкю от князя Сацума, при сохранении вассалитета перед заморской империей Тюгоку, — это было, вне всяких сомнений. И выгода была, колоссальная выгода, иначе не стоило и дело затевать.

Торгаши, сказал Широно про Окинаву. Он был прав.

Торгаши, не воины.

От сделки воняло гаже, чем от деревни со свиньями.

— Рюсэн-сан, — что-то в новой истории захвата острова мучило меня, как заноза под ногтем, — вы сказали: кое-кого затоптали в панике. Значит, были случаи фуккацу?

Его брови полезли на лоб:

— Фуккацу? Погибшие были подданными короля Рюкю. Король Рюкю был вассалом Поднебесной империи. Практически никто не молился будде Амиде. Откуда в таком случае взялись бы фуккацу? Люди просто умерли, вот и всё.

— А сейчас? Если один житель острова убьёт другого?

— Никаких фуккацу. Даже если местный негодяй убьёт одного из вас, уроженцев Чистой Земли, фуккацу не происходит. Мы по-прежнему подданные, как вы выразились, Тюгоку. Да, это двойное подданство, но тем не менее! Нам запрещено говорить на вашем языке, носить одежду вашего кроя, делать причёски на ваш манер. Когда наши посланники или торговцы плывут в Поднебесную, им выдают специальные памятки с вопросами и ответами, чтобы они не проговорились о двойственном положении острова. Разумеется, это притворство. Все всё знают — и делают вид, что не знают. Полагаю, это тоже одна из причин отсутствия фуккацу.

Он подмигнул мне:

— Мы, представьте себе, можем безнаказанно убивать друг друга. Но мы это делаем крайне редко. Мы можем убивать вас, как это случалось в Поднебесной и других землях за морем. Но мы этого, разумеется, не делаем. Вы не можете убивать нас без того, чтобы не произошло фуккацу. И вы тоже не делаете этого. Баланс интересов, Рэйден-сан!

Я похолодел.

Я снова стал ребёнком. И святой Иссэн стоял напротив, поясняя:

На территорию ведомства я влетел вихрем.

Спасибо мерину, он чудом миновал каменную загородку в воротах, не разбившись сам и не выкинув меня из седла. Думаю, в прошлом перерождении мерин был святым бессмертным, проводившим дни в заботах о людях.

При виде этого трюка стражники вскочили, забеспокоились, но глянули на выражение моего лица — и ничего не стали спрашивать, во избежание.

Почти не сбавляя хода, я подлетел к конюшням, спрыгнул наземь, бросил поводья конюху — и быстрым шагом, считай, бегом направился к дому, где жил дзайбан. По пути мой шаг замедлялся, замедлялся, пока не стал самым обычным, можно сказать, неторопливым.

Хорошо, я ворвусь к дзайбану. Закричу во всю глотку:

«Как вы могли? Как посмели! Почему вы сразу не посвятили меня в деликатные подробности фуккацу, какие творятся здесь, на Окинаве? Знай я это заранее, я бы не начал с допроса перерожденца. Я бы стал выяснять, почему фуккацу, невозможное в нашем случае, всё-таки произошло…»

И что ответит мне господин Кабаяма?

«Я был уверен, что вы это и так знаете, — спокойно скажет он, любуясь тем, как я стремительно теряю лицо. — В конце концов, кто из нас дознаватель Карпа-и-Дракона? Зачем мне унижать вас лишними пояснениями? И потом, какая вам нужда в обстоятельствах? Чудо или не чудо, но фуккацу имело место. Вот вам перерожденец, сын князя Сацума в теле девицы Тиры. Ваше дело — допрос и грамота, а не следствие, для которого у вас, извините, нет полномочий. Это Рюсэн из Кунинды считает вас инспектором тайного надзора, но мы оба отлично знаем, кто вы на самом деле…»

Я так ясно услышал его слова, что остановился на полпути. Возразить мне было нечего, а значит, и посещать дом дзайбана незачем.

Когда я вернулся в отведённое нам жильё, то на веранде застал Хисатаку. Мальчик сидел на ступеньках и читал какую-то тоненькую книгу. Обложку книги украшал герб: белый крест в белом круге на чёрном фоне. Читая, Хисатака шевелил губами, и в такт его чтению из спальни нёсся могучий храп Широно — так, словно я никуда не уезжал.

Ох и здоров спать мой помощник!

— Поди разбуди его, — велел я Хисатаке.

— Не могу, — потупился мальчик. — Извините.

И признался:

— Боюсь. Он меня убьёт.

Он даже не заметил, что я от волнения обратился к нему на «ты», как к низшему по положению.

— Не убьёт, — на полном серьёзе ответил я, возвращаясь к привычной вежливости. — Он знает про фуккацу. А если убьёт, вы, Хисатака-сан, переселитесь в его тело. Я проведу допрос, составлю грамоту, что вы — это он, и ваша заветная мечта исполнится. Станете моим помощником, ясно?

— По закону?

— Да, по закону. Идите, будите.

Честное слово, он побежал с радостью.

Пока Широно зевал, протирал глаза и обливался холодной водой, приходя в чувство, я попросил у Хисатаки его книгу. Ею оказалась летопись клана Симадзу. Ишь ты! Ну да, и герб на обложке — герб Симадзу. Оказывается, будущие правители Сацума вели свой род от китайских переселенцев, чья родословная начиналась древним императором с непроизносимым именем. Ладно, древность пропустим. Я отлистал до более-менее недавних времён: Симадзу Иэхиса (умер в возрасте шестидесяти двух лет от разрыва «дружеского» сердца), Симадзу Хисамицу (умер от избытка ё в сочетании инъё[42], ага, вероятно, тоже сердце), Симадзу Цунатака, отец моего перерожденца, этот ещё живой, храни его боги…

Святой Иссэн учил меня, что у человека три сердца: фальшивое во рту, для всего мира, живое в груди, для семьи и друзей, и истинное сердце, чьё местонахождение известно только его владельцу. Не знаю, как с истинным и фальшивым, а с «дружеским» сердцем в роду Симадзу действительно были нелады. Избыток, значит, мужского начала, огненный порок; уверен, молодой перерожденец Мунэнобу не исключение. В смысле, был не исключение. Теперь-то у него здоровое сердце девицы Тиру из семейства Нагусику!

Доход княжества: семьсот семьдесят тысяч коку риса в год.

Я невольно сглотнул слюну.

— Изучаете историю семьи своего господина? — спросил я Хисатаку. — Похвальное рвение. Эту книгу дал вам ваш дедушка?

Как вскоре выяснилось, сегодня был день открытий.

— Эту книгу мне дала Тира, — ответил мальчик.

— Тира? Та девица, в теле которой ныне пребывает сын князя?!

Он кивнул.

— Она читала эту книгу?

— И она, и её братья.

— Где она её раздобыла? В книжной лавке?

Мой сарказм пропал зря.

— Книгу дал Тире её отец, Нагусику Тинэн, — мальчик говорил спокойно, не видя ничего удивительного в своём рассказе. — А ему книгу дал дедушка, тут вы правы. Нагусику в начале весны бывал в городском дзайбан-бугё, привозил лекарства под заказ. Зима выдалась холодная, слякотная, у нас все простудились, а торговля не ждёт. Пришлось лечиться прямо на службе. Он попросил книгу, вот дедушка и дал.

— Нагусику попросил у вашего деда именно эту книгу? Зачем?!

— Он попросил книгу вообще, какую угодно. Сказал, что дети плохо читают. Медленно, запинаясь. Нагусику хотел, чтобы они подтянули чтение, вот и спросил книгу. С возвратом, не подумайте! У дедушки под рукой была родословная князя, он и дал. Решил, это полезное чтение.

Кровь бросилась ему в лицо:

— Думаете, дедушка пошёл против правил? Да, я знаю про запрет, но его не слишком-то соблюдают…

Зачем я вам признался, звенело в голосе Хисатаки. Я что, не мог промолчать? Солгать?!

«Здесь многие знают язык Чистой Земли, — вспомнил я слова Рюсэна. — Я не исключение…» Многие знают, но формально наш язык для них запрещён. Дети торговца лекарствами умеют читать, на языке Чистой Земли в том числе. В этом для Утины-Окинавы нет ничего особенного. Отец хочет, чтобы они улучшили навыки чтения, это тоже обычное дело. Господин Кабаяма откликается на просьбу и даёт летопись княжеской семьи.

Не к чему придраться, честное слово!

— Не волнуйтесь, Хисатака-сан, — я похлопал мальчика по плечу. — Ваш дедушка — кладезь мудрости и законопослушания. На его месте я тоже выдал бы детям Нагусику именно эту книгу. И каковы были результаты учёбы?

— Тира выучила всё на память! — просиял он. — Я проверял, она ни разу не ошиблась.

— По-моему, — я сошёл с веранды вниз, — этот Нагусику — мудрый человек и заботливый отец. Я хочу с ним познакомиться. Хисатака-сан, идите в конюшню и велите, чтобы нам седлали трёх коней. Мы едем в деревню Ямамуру в гости к отцу Тиры.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Лучше пешком, — мальчик был готов идти с нами хоть на край света. — Если на конях, там крутые склоны, осыпи. Случалось, кони ломали ноги. А если не по дороге, а через лес, то кони не пройдут. В лесу тропинка узкая, кругом корни, упавшие деревья…

— Пешком далеко? — спросил я.

— За час управимся, — заверил Хисатака. — Может, быстрее.

— Тогда идите к воротам. Мы с Широно вас догоним.

Глядя вослед мальчику, я думал о том, что несколько лет назад, встретив Кабаяму Хисатаку, я бы позавидовал ему. Богатый, знатный, не знавший нужды ребёнок. Добавлю: пылкий, честный, наивный, доверчивый. Сейчас же я не завидовал, а пытался представить, что сделает дальнейшая жизнь с этими добродетелями, как переиначит, исковеркает, превратит в собственную противоположность.

Я ведь тоже давно не тот парнишка, который явился в службу Карпа-и-Дракона с доносом на собственного отца. Конечно, с доносом, теперь я это ясно понимал. Да, во имя закона, и всё-таки… С тех пор я сделал — и сделаю в будущем, нет сомнений! — много такого, что ещё дальше уведёт меня от былого Торюмона Рэйдена.

Преодолевая препятствия, карп становится драконом. Но есть ли в том радость для карпа?

Из-за забора нёсся знакомый свист, малознакомый посвист и вовсе незнакомый грохот.

— Ворота не заперты? — поинтересовался я.

— В здешних домах не ставят ворот, — ответил Хисатака. — Когда тайфуны, ворота просто ветром снесёт.

Я уже и сам видел, что ворот нет. Вместо них внутри входа стояла перегородка из известняка, похожая на ту, что я видел в воротах загородного ведомства, только меньше.

— Когда войдём, — предупредил мальчик, — встанем у забора. Резких движений не делаем, если говорим, то мало и вполголоса. Хозяин дома сам подойдёт к нам, когда сочтёт нужным. Это обычное уважение, не подумайте лишнего.

— Я бывал в додзё, — уведомил я Хисатаку таким тоном, что мальчик потупился и прикусил язык. — Я знаю правила поведения. У Нагусику много учеников?

— Он не берет учеников, — с затаённой грустью откликнулся мальчик. — Он учит боевым искусствам только своих сыновей. Даже мне отказал.

Мне стало жаль мальчишку. Бедняга и так натерпелся — всю дорогу, которую мы проделали пешком, Хисатака был вынужден слушать гневные вопли Широно. Оставшись наедине с помощником, я успел на скорую руку посвятить его в мою беседу с Рюсэном из Кунинды. Более всего, как ни странно, Широно возмутил не наш промах с фуккацу и его здешними особенностями, а тот факт, что в дни прибытия на Окинаву китайского посольства самураи княжества Сацума выезжали из города Наха, словно их там отродясь не было, и прятались в имении, затерянном меж деревень.

«Позор! — бушевал Широно, как никогда похожий на тэнгу. — Неслыханное унижение! Почему ещё никто не вспорол себе живот в знак протеста?»

Мне пришлось одёрнуть помощника. Слушая его, Хисатака бледнел, краснел и, кажется, всерьёз подумывал о сэппуку. Для него, выросшего здесь под присмотром многоопытного деда, в регулярных отъездах из Наха не было ничего предосудительного — разумеется, пока он не услышал мнение Широно на сей счёт.

Надо будет приглядывать за парнем. Как бы глупостей не наделал!

— Заходим, — велел я.

И мы вошли. Встали у забора.

Дом семейства Нагусику был фактической копией домов ведомства, необычных для моего глаза. Внешние стены, часть которых возвели из известняка, как и перегородку в воротах, а часть — из кораллов, также, вероятно, должны были противостоять тайфунам. Крышу покрыли красной черепицей, надёжно закрепив её многими слоями штукатурки. Карнизы крыши отстояли довольно далеко от кровли и свисали вниз, давая тень в жаркий день и спасая от ливня в дождливый. Под карнизами висели пучки трав, сухих цветов и каких-то растений, названия которых я не знал.

Само здание отдельного входа не имело. В комнаты заходили со двора через внешний коридор.

— Что там? — шёпотом спросил я у Хисатаки, указывая на загородку в дальнем конце двора, сделанную из серого пористого камня.

— Место для облегчения членов семьи, — также шёпотом ответил мальчик. — И загон для свиней.

Свиньями во дворе не пахло.

— Нагусику не держит свиней, — пояснил мальчик, видя моё удивление. — Загон остался от прежних хозяев дома. Нагусику приобрёл этот дом, когда переехал в деревню, а свиней так и не завёл.

— Когда он поселился в деревне?

— Год назад, может, больше. Точно не знаю, извините.

Хозяин дома — мужчина крепкого телосложения — во время нашего разговора сражался веслом прямо у крыльца. Малознакомый посвист, как выяснилось, издавало именно оно. Похоже, воображаемому противнику приходилось туго — весло разило его со всех сторон, не давая и мига передышки. Желтоватого цвета, длиной чуть меньше шести сяку, с лопастью в двадцать сун[43], нет, больше, изготовленное из дуба, как и меч Широно, только потяжелее, безобидное орудие лодочника выглядело страшным оружием в умелых руках.

Лопасть украшали хищные зазубрины. Похоже, веслом рубили не только воздух или воду. Когда я, наскучив этим зрелищем, перевёл взгляд в сторону грохота, Широно продолжал глазеть на Нагусику-старшего — так заинтересовало его необычное умение.

О да, торгуя лекарствами — и чем там ещё? Дровами? — Нагусику Тинэн оставался воином не только по сословному статусу.

— Гр-р-рым! Гр-р-рым!

Грохотал сын хозяина — думаю, младший, мой ровесник. Вернее, грохотала крепкая доска, вкопанная в землю и обмотанная поверх прокладки из рисовой соломы крепкой «волосатой» верёвкой. Под кулаками парня доска ходила ходуном. Я вспомнил наставления сенсея Ясухиро, часто говорившего нам, что точность важнее силы, и впервые усомнился в словах сенсея. По-моему, куда ни попади в меня кулак младшего сына, дело кончилось бы плохо.

Что же до знакомого свиста, так это старший сын упражнялся с плетями. Малую плеть он выставил перед собой, не распуская «хвоста», а большой распущенной плетью щёлкал по ивовому плетню, раз за разом сшибая деревянные чашечки, установленные в ряд. Раз за разом — это означало: раз сшибал, два раза промахивался.

Неподалёку от старшего сына на земле лежал плотно набитый, даже с виду тяжёлый мешок. На мешке лежал нож с узким, но мощным клинком и крепким упором.

В отличие от отца, надевшего короткое, выше колен, кимоно цвета древесной коры, сыновья были голыми, если не считать набедренных повязок. Я привык к нашим фундоси, представлявшим собой ленту хлопковой ткани, пропущенную между ног и обёрнутую вокруг пояса, но эти молодые люди в качестве белья носили полосатые штаны в обтяжку, обрезанные очень низко, прямо под ягодицами.

— Тянет, — пробормотал Широно, не отрывая взгляда от отца с веслом. — Тянет, точно говорю.

Я не понял, о чём он, а переспрашивать не рискнул.

— Тянет, — согласился я, кивком указав на сына с плетями. — Тянет в конце, а надо так…

И я показал движением запястья, как надо.

Младший сын хмыкнул. Старший сын хмыкнул.

Отец промолчал.

Грохот, свист и посвист продолжились.

— Сенсей говорил…

Выдержав паузу, я негромко прочитал хайку:

Младший сын хмыкнул. Старший сын хмыкнул.

Их губы сложились в кривые ухмылки.

Отец промолчал. Не улыбнулся.

Старший сын сбил подряд три чашечки. Запястьем он делал так, как только что показал я. Ну, почти так. Над «хвостом карпа» стоило бы ещё поработать, но я пришёл в дом Нагусику не ради тренировок. Я уже получил часть того, за чем пришёл.

Отец что-то приказал.

— Хватит, — перевёл Хисатака. — Он сказал сыновьям, что занятие закончено.

Сыновья поклонились отцу. Я сделал то же самое, и Хисатака, и даже Широно, что при его-то норове выглядело истинным чудом.

Хозяин подошёл к нам. В руке он по-прежнему держал весло. Широкое лицо Нагусику было суровым и властным — частью от природы, частью из-за характера. Было трудно понять, раздражает его наше появление или просто он всегда неприветлив.

Волосы главы семьи были заколоты парой шпилек: большой и маленькой. Шпильки изготовили из серебра, по краю большой шло ажурное золочение. Я перевёл взгляд на сыновей: каждый закалывал волосы такими же шпильками, но без золочения.

— Его зовут Нагусику Тинэн, — перевёл Хисатака сказанное хозяином дома. — Он рад приходу уважаемых гостей. Дозволено ли ему будет узнать ваши славные имена?

Радости в лице Нагусику было примерно столько же, сколько в лопасти весла.

— Торюмон Рэйден, — представился я. — Дознаватель службы Карпа-и-Дракона.

— Барудзироку Широно, — подхватил Широно. — Помощник дознавателя.

И положил руку на меч.

Не говоря ни слова, ничем не проявляя своего недовольства, Нагусику долго смотрел на Широно, а потом отставил весло в сторону, оперев его о поленницу дров. Широно убрал руку с меча. Я услышал, как юный Хисатака вздохнул с облегчением.

Мальчику сегодня выпал не лучший день в его жизни.

— Чему я обязан посещением службы Карпа-и-Дракона? — перевёл Хисатака.

— Вы — отец девушки, убившей Симадзу Мунэнобу, — сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало как обвинение. — Господин Мунэнобу в результате произошедшего фуккацу занимает сейчас её тело. Вам это известно?

Нагусику кивнул.

— Когда вы узнали о фуккацу?

— Сразу после происшествия, — перевёл Хисатака. — Господин Кабаяма прислал ко мне гонца. Потом я сам явился в ведомство и услышал подробности.

Не удивился. Не спросил, каким это образом могло случиться фуккацу, если его дочь, местная уроженка, убила рождённого в Чистой Земле. Просто отметил, как известный ему факт.

Может, смирился за это время? Принял, и всё тут?

Может, и так.

— Что ваша дочь делала ночью на территории ведомства?

— Не знаю.

— Почему она оказалась в покоях Мунэнобу?

— Не знаю. Она всегда была самовольной. Я растил её без матери, вероятно, это сказалось. Я — не лучший воспитатель для девочек.

— Я составил грамоту о перерождении, — уведомил я Нагусику. — Согласно ей господин Мунэнобу вскоре станет Тирой, вашей дочерью.

— Она вернётся домой? — спросил Нагусику.

Я так привык к переводу мальчика, что стал воспринимать сказанное им, как прямую речь моего собеседника.

— Вероятно. Вы примете её?

— Разумеется.

— Даже зная, что она — это господин Мунэнобу?

— В грамоте будет указано, что она Тира. Как я могу не принять собственную дочь?

Доска громыхнула сильней обычного — младший сын с размаху приложился к ней кулаком. Свистнула плеть старшего, промахнувшись мимо чашечки. Бросив плети на землю, старший схватил за край мешок, о котором я успел позабыть, отчаянным рывком перевернул его с боку на бок — и вонзил нож в мешок, далеко от захвата.

Из прорехи тонкой струйкой посыпался песок.

Бросил плети, подумал я. За такое сенсей Ясухиро выгнал бы из додзё взашей и запретил бы возвращаться. Этот человек умеет обращаться с плетями — и в то же время не умеет.

Отец рявкнул на сыновей.

— Прекратить! — перевёл Хисатака. — Он велел им не делать этого.

— Мы поняли, — с лёгкой насмешкой откликнулся Широно.

— Это всё? — спросил Нагусику. — Прошу меня простить, у меня множество дел.

Зайти в дом он нам так и не предложил. Пожалуй, я мог бы настоять, и он впустил бы нас в жилище, но я решил на первый раз не доводить дело до крайностей. Да, на первый раз, — я не имел сомнений в том, что мы ещё встретимся с Нагусику Тинэном.

А может, и с его сыновьями.

— Широно-сан, — спросил я, когда мы возвращались из деревни в имение ведомства. — Вы сказали, что он тянет. Ну, про весло. Не поясните ли, что вы имели в виду?

Обычно я разговаривал с помощником без лишних церемоний. Мы слишком много пережили вместе, чтобы наши отношения можно было назвать не только служебными, но и дружескими. Но в присутствии Хисатаки я не хотел, чтобы мальчик счёл нас господином и слугой.

Хотя Широно и был когда-то моим слугой, мне не следовало учить юного переводчика высокомерию.

— Он делал так, — сказал Широно.

И показал, как.

— Что в этом необычного?

Мы шли через лес. Хисатака утверждал, что так мы срежем дорогу, а главное, будем идти в тени, а не под палящим солнцем. Мальчик оказался прав. Тропинка виляла в гуще древовидных папоротников, на узорчатых листьях блестела роса, не высыхавшая здесь, пожалуй, целый день, а с раскидистых каштанов и орехов градом сыпались созревшие плоды.

Один каштан треснул меня по макушке.

— Веслом бьют, Рэйден-сан, — Широно искоса глянул на мальчика и решил, что разговор в его присутствии нам не повредит. Я тоже так считал, иначе бы не спросил. — Бьют, тычут; если ребром лопасти, можно даже сказать: рубят. Но у весла нет лезвия, им не прорезают, не секут.

Прямо из-под ног выскочила здоровенная лесная крыса. Крыса была чрезвычайно волосатой, я таких сроду не видел. Когда я подпрыгнул от неожиданности крыса шарахнулась в сторону и пропала в зарослях травы.

Я сокрушённо развёл руками:

— Прошу прощения! Продолжайте, прошу вас.

— Нагусику, орудуя ребром лопасти, — с подозрительным блеском в глазах Широно поглядывал то на меня, то вслед крысе, — протягивал весло на себя. Так действуют, если в твоих руках стальное оружие с режущей кромкой. Готов поспорить, он привык к боевому оружию древних времён, к примеру, нагинате или китайской алебарде. Весло — чепуха. Учись он драться веслом, он действовал бы иначе. Похоже, но всё-таки иначе.

Мальчик слушал с раскрытым ртом.

— На Окинаве носят боевое оружие? — спросил я у Хисатаки. — Я имею в виду острую сталь.

— Члены королевской семьи, — подтвердил мальчик. — Потом сансикан…

— Кто?

В десяти шагах от нас мелькнула зайчиха. Куда она торопилась, я не знал.

— Странно, — удивился Хисатака. — Обычно зайчихи бегают ночью. Конюх Кунайо говорил, в это время года они каждую вторую ночь возвращаются к норе, кормить зайчат…

— Кто такие сансикан? — вернул я его к интересующей меня теме.

Зайцы могли подождать.

— Высшие чиновники, министры. Ещё телохранители короля. Потом фудай, воины по рождению… Это как бы самураи по происхождению, не менее трёх поколений, а не просто ставшие самураями впервые, благодаря заслугам. И то не все фудай, лишь те, у кого есть специальное разрешение. Его выдают редко, я узнавал.

— А остальные?

— Нет, нельзя. Торговля оружием тоже запрещена, разве что нашими плетями или деревянными мечами. Только кто их тут будет покупать?

Ну да, подумал я. Язык Чистой Земли под запретом, одежда, причёски — тоже. Кому в таком случае нужны самурайские плети? Разве что сыновьям Нагусику, торговца лекарствами, махать во дворе.

Занятый размышлениями, я чуть не наступил на змею. Ядовитая или нет, змея не обратила на меня ни малейшего внимания. Она была занята делом — пожирала зелёного ужа.

Жизнь кипела вокруг, жизнь и смерть.

— Хисатака-сан, вы видели, как они упражняются с плетями? В смысле, раньше?

— Видел, — подтвердил мальчик.

— Глава семейства?

— Нет, он плетей не брал. Ну, или брал, но не при мне. Сыновья упражнялись, ещё Тира.

— Тира?!

— Дочь владела плетями лучше братьев. Клянусь, лучше!

— А мешок? Что сын Нагусику делал с мешком и ножом?

Широно уже собрался вмешаться, — похоже, он знал ответ, — но Хисатака запрыгал на месте от возбуждения:

— Можно, я? Рэйден-сан, можно?!

Широно тайком подмигнул мне, прося дать Хисатаке проявить себя.

— Он охотился! — выпалил мальчик.

— Охотился? На кого, на мешок?

— На кабана! Ну, не охотился — готовился к охоте.

Мой потрясённый вид доставил Широно несказанное удовольствие.

— Хисатака прав, — вмешался мой помощник. — Так охотятся на кабана. На молоденьких кабанчиков, до двух лет, не старше. И чтобы весил не больше четырнадцати кан[44]. Матёрого вепря или старую свинью ножом не возьмёшь. На них с копьём, не иначе, и то если повезёт.

— А кабанчика возьмёшь?

— Я брал, — попросту объяснил Широно. — Трижды. Сперва спускают собак, они окружают зверя и вцепляются в него со всех сторон. Тут наступает черёд охотника…

— Он подкрадывается к кабану… — перехватил инициативу Хисатака.

От их рассказа, а они горланили наперебой, смущая тишину леса, у меня разыгралось воображение. Я видел воочию, как бьётся, пытаясь вырваться, молоденький кабанчик в мёртвой хватке собачьей своры. Как сзади к нему крадётся охотник, держа в руке нож, как он готовится к решающей схватке…

— …хватает кабана за заднюю ногу…

— …рывком переворачивает на спину!..

— Это опасно!

— Главное, не угодить рукой в клыкастую пасть!..

— …и бьёт прямо в сердце!

— …в нижнюю треть грудной клетки, сразу за ногой…

— По центру, а не слева!..

— Когда перевернул, ногу отпускаешь, держишь за ухо…

— За ухо — это если режешь яремные жилы. Если в сердце, тогда не надо…

— В сердце — «жабокол», с толстым клинком…

— Если жилы, нужен острый, как бритва…

Кошмар, понял я. Натуральное безумие. Собаки, не собаки, а мне кабан живо бы сделал харакири. Кишки наружу, вот и вся охота. На всякий случай я огляделся. Кабанов поблизости не наблюдалось. Всё равно надо быть начеку, они могут прятаться в зарослях.

Нож.

Нож, который нашли в спальне княжича. Тяжёлый, острый, как бритва. Таким режут кабанье горло. Вероятно, в арсенале господина Мунэнобу имелся и «жабокол», только не в спальне.

— Княжич ходил на кабана? — спросил я мальчика. — С ножом, да?

— Откуда вы знаете? — изумился Хисатака.

Его наивная вера в мою сверхъестественную прозорливость приводила меня в смущение.

— Ты видел, как он это делает?

— Один раз. Он ходил чаще, просто меня не брали.

— Сыновья Нагусику ходят с ножом на кабана?

— Не знаю, — растерялся Хисатака. — Может, и ходят, иначе зачем им упражняться? Вон, Тира тоже с мешком занималась, с мешком и ножом.

— Тира? С кабаньим мешком?!

— Ага, с ним. Не хуже братьев справлялась. Даром что женщина, а силы не занимать! Мешок с рисом одной рукой на спину вскидывала…

Жуткая картина представилась мне. Тайком уединившись в спальне, Мунэнобу и Тира взахлёб обсуждают все прелести кабаньей охоты: по очереди хватают друг друга за ногу, переворачивают, взмахивают ножом, заливаясь радостным смехом…

И что? Ладно, мы с Ран в нашу первую ночь тоже дрались. Кому расскажи, не поверят. Но княжич и дочь торговца лекарствами? Крови на ноже не было, ран на теле Мунэнобу — тоже.

Нож ни при чём.

И фуккацу не должно было быть. Даже если бы Тира, уроженка Окинавы, нет, Утины, как зовут остров местные, зарезала любовника — или «заездила» до смерти в любовных играх, — это не привело бы к фуккацу.

Но фуккацу случилось.

— Нам туда, — показал Хисатака. — Скоро придём.

Мальчик весело побежал вперёд, словно застоявшийся жеребёнок, спущенный с привязи. Дождавшись, пока расстояние между нами не увеличится настолько, чтобы Хисатака перестал меня слышать, я повернулся к Широно:

— Когда вернёмся в ведомство, Широно-сан, идите на конюшню. Скажете конюху, чтобы на рассвете привёл вам коня к нашему дому. Если стражники на воротах не станут вас выпускать…

— Выпустят, — с мрачной ухмылкой пообещал Широно.

— Поедете в Кунинду, это такая деревня неподалёку. По-нашему она зовётся Кумэмурой. Дорогу спросите у конюха, он наверняка знает. Если не знает, спросите у стражников.

Широно кивнул.

— Найдёте там человека по имени Рюсэн. Это китаец, его подлинное имя нам не выговорить. Он чиновник, думаю, его там все знают. Если что, он одевается, как китайский попрыгунчик, и носит фиолетовую шапку.

Выражение лица моего помощника доставило мне истинное наслаждение.

— Скажете, — продолжил я, — что вас послал Торюмон Рэйден, инспектор тайного надзора.

— Кто?! — охнул Широно.

— Инспектор тайного надзора, — повторил я.

— Нас сошлют за такую ложь, — убеждённо заявил Широно. — Остров Девяти Смертей — всю жизнь мечтал туда попасть. Я имею в виду, как ссыльный.

— Не сошлют.

— Ещё как сошлют, уверяю вас. Или велят покончить с собой.

— Уймитесь. Скажете, как я велел, Рюсэн поймёт. И спросите у него вот что…

Я повторил вопрос дважды, упирая на каждую подробность, пока не убедился, что мой помощник всё понял в точности.

Конюх привёл коня не на рассвете, а перед рассветом, когда все в усадьбе ещё крепко спали. Он клялся и божился, что это вышло случайно, что он готов ждать во дворе сколько угодно, верней, сколько пожелают благородные господа; я же делал вид, что верю ему и прощаю за нелепую ошибку.

Широно уже проснулся, так что время не имело значения.

Для моего помощника конюх подобрал вороную кобылу, высоченную, как забор. Мне показалось, что в своей жизни я уже видел подобную кобылу, но не мог вспомнить, где и когда. Её достоинства конюх тоже выхвалял без перерыва, треща сорокой. Быстрей ветра, послушней жены…

Не обращая внимания на его болтовню, я повернулся к Широно.

— Жаль, что вы больше не умеете летать, — сказал я. — Сейчас это было бы кстати.

— Мне тоже жаль, — согласился Широно. — Чаще, чем хотелось бы.

— Отличная шутка, — подхватил конюх, разинув в ухмылке редкозубый рот. — Старый Кунайо знает толк в остроумии! Превосходная шутка, лучше не бывает…

Отмахнувшись от ценителя шуток, Широно прыгнул в седло и выехал со двора.

Я ждал, что Кунайо сразу же уйдёт, но нет, он задержался. Мялся, топтался на месте, снял с плеча большую сумку, которую притащил с собой, и поставил на землю так, чтобы я обратил на сумку внимание.

— Что ещё? — спросил я.

— Не знаю, господин, говорить ли, — начал Кунайо, потупив взор. — Вот, смотрите сами…

И он достал из сумки кабанью голову.

Я не сразу понял, что конюх держит голову с подозрительной лёгкостью. Настоящая голова весила бы куда больше. А так и не отличишь: мощное, выдвинутое вперёд рыло, большие уши, маленькие глазки.

И клыки, да. Жуткие клыки.

— Маска, господин, — пояснил Кунайо очевидное.

— Маска, — согласился я. — Зачем ты принёс её мне?

— Стражник Тиба её выбросил, — объяснил Кунайо. — На помойку. Он выбросил, а я подобрал и спрятал. Старый Кунайо правильно сделал, да?

Я ничего не понял, о чём не преминул заявить конюху.

Из дальнейшего, довольно сбивчивого рассказа стало ясно, что кабанью маску, как и нож, обнаружил стражник Тода Тиба в спальне Симадзу Мунэнобу, сразу после свершившегося фуккацу. Маска валялась на полу, возле тюфяка, стражник подобрал её и отложил в сторону, а позже показал дзайбану.

— Господин Кабаяма велел: выкинь эту гадость! Строго-настрого велел, ругался, нос морщил. Никто не видел, никто не слышал, только я! Ну, Тиба и выкинул. Он выкинул, а я подобрал и доставил вам. Старый Кунайо всё думал, надо или нет, и решил, что надо. Так, господин?

— Маска была в спальне в момент фуккацу?

— Должно быть, так, господин. Иначе как бы её нашли в спальне? Вы только не говорите, что её вам отдал я, умоляю! Иначе меня накажут…

— Не скажу, — пообещал я.

И уставился на болтливого услужливого человечка в пёстрых одеждах. Пока он был рядом, я видел только эти одежды, забывая про лицо. Когда его рядом не было, я мог вспомнить только одежды, а черты лица напрочь стирались из памяти.

Маску он принёс очень вовремя. У меня уже сложилась общая картина, не хватало какого-то пустяка. Вот и этот пустяк — кабанья голова.

— Знаешь, Кунайо, — сказал я. — Один чиновник из деревни Кусинды, очень, кстати, образованный и опытный человек, решил, что я — инспектор тайного надзора. Представляешь? Я и тайный надзор! Правда, смешно?

— Смешно, — подхватил конюх. — Ой, как смешно! Живот надорвать можно. Старый Кунайо уже говорил, господа знают толк в шутках.

Я шагнул ближе:

— Ты прав. Я похож на инспектора тайного надзора не больше, чем ты.

— Хо-хо-хо! — Кунайо заржал конём. — Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха, — согласился я. — Всё, можешь идти.

Когда конюх удалился, я попробовал надеть маску — и не смог, вернее, не рискнул довести дело до конца. Отверстие, через которое кабанья голова надевалась на мою собственную, было тесноватым для меня. Насади я маску, что называется, через силу — и поди знай, сумел бы я потом снять её без чужой помощи или нет.

Улыбаясь своим мыслям, я вернулся в дом.

Широно вернулся ближе к вечеру.

Наскоро переговорив по итогам его визита к Рюсэну, мы заказали ужин в дом. Нам принесли сладкого батата, морковь, жареную в масле вместе с ботвой, тыквенное тямпуру[45] со свиными рёбрышками и — о желанное чудо! — две мисочки с рисом. Рис здесь был не лучший, тёмный и жёсткий. Мы приберегли его на утро, а со всем остальным расправились в один миг.

Принесли и хмельное, но мы ограничились одной чарочкой на брата. Ну хорошо, двумя. Завтра предстоял трудный день, следовало сохранить бодрость тела и ясность ума.

Утром мы запили рис зелёным чаем, и я кликнул слугу.

— Сбегай к господину Кабаяме, — велел я. — Скажи, что мы собрались ещё раз посетить деревню, где живёт торговец Нагусику. Пойдём пешком, через лес. Мы бы хотели, чтобы Хисатака сопровождал нас.

Слуга кивнул и убежал. Он ничуть не удивился, что мы посылаем не за Хисатакой, уже отданным в наше распоряжение, а отвлекаем от дел самого дзайбана, прося прислать к нам внука.

Вернулся слуга с одним из стражников.

— Господин Кабаяма очень извиняется, — кланяясь, доложил он. — Его внук весьма занят в данный момент, он не сможет вас сопровождать. Взамен господин Кабаяма посылает к вам достойного самурая, который прекрасно знает дорогу в деревню.

— Тиба Тода! — гаркнул стражник. — Надеюсь, вы меня помните?

— Разумеется, — я улыбнулся. — Вы очень помогли дознанию. Как бы я мог вас забыть? Идёмте.

Вскоре мы уже шли через лес.

Они выступили из зарослей папоротника: Нагусику Тинэн с сыновьями. Рукава их верхней одежды были подкатаны и схвачены шнурами. За поясами у молодых людей торчало по паре мечей: длинный и короткий.

Стальные мечи. Должно быть, острые.

У отца за поясом был только короткий меч. В руке Нагусику держал алебарду с лезвием непривычной для меня формы.

— Весло, — с насмешкой произнёс Широно.

Словно плюнул.

Нагусику моргнул.

— Я рассчитывал на нашу встречу, — сказал я, кланяясь. — Иначе бы я не пришёл сюда.

Нагусику моргнул ещё раз.

— Прошу меня простить, — хрипло бросил у меня за спиной наш проводник. — У меня приказ, я не могу ослушаться.

И стражник со всех ног бросился прочь, в ту сторону, откуда мы пришли.

— Знакомство с одним из личных королевских телохранителей? — продолжил я, не обращая внимания на бегство стражника. — Это честь для меня.

— Я… — начал было Нагусику.

Я прервал его:

— Не оскверняйте себя ложью. Ваши шпильки в волосах — серебро носят только воины по рождению, не менее чем в третьем поколении. Например, такие, как ваши сыновья. Но позолота по краям дозволена лишь телохранителям короля. Ведь золотые шпильки носят члены королевской семьи, не так ли? Господин Кабаяма сказал мне, что вы — самурай низкого ранга, но это была не единственная ложь, какую я услышал на Окинаве.

Про шпильки объяснил Рюсэн из Кунинды. С этим вопросом я и отправлял Широно к нему. Рюсэн ничего не заподозрил, для него вопрос про шпильки был обычным проявлением любопытства. Виды мужских шпилек не являлись тайной, почему бы и не ответить?

«Новые воины», получившие сословный статус в первом поколении благодаря каким-то мирским заслугам, закалывали причёски бронзой. Раньше, сказал Рюсэн, они тоже имели право на серебро, но восемь лет назад это право отменили. Простолюдины пользовались шпильками из дерева или панциря черепахи.

— Пучки трав, — добавил я. — Те, что висят у вас под карнизами веранды. Часть из них покрылась плесенью, часть пересохла. Вряд ли из них можно изготовить настоящие лекарства. Полагаю, снадобья, которые вы доставляли в дзайбан-бугё, делал кто-то другой. Вы же просто исполняли роль посыльного.

— Почему ты слушаешь его? — выкрикнул младший сын, обращаясь к отцу. Губы парня тряслись, глаза налились кровью, как у быка, готового атаковать. — Почему медлишь?

Он говорил на языке Чистой Земли, и делал это с откровенным вызовом.

— Потому что ваш отец ещё никого никогда не убивал, — объяснил я. — Для этого у вас на острове слишком мирная жизнь. Он грозный воин, он готов исполнить приказ. Но когда убиваешь впервые, надо или сильно гневаться, утратив здравое рассуждение, или собрать всю решимость воедино.

Старший сын расхохотался:

— А ты? Ты убивал?!

— Да, — спокойно подтвердил я. — Убивал.

— Чем? Пустой болтовнёй?

— Мечом. Острым стальным мечом. У меня дома есть подставка из лакированного дерева. На ней лежат два превосходных меча, подаренные мне великим сёгуном после того сражения. Остальное вам знать ни к чему.

— Ложь! — растерянно выкрикнул младший сын. — Отец, он лжёт!

Нагусику молчал. Старший сын тоже молчал.

— Вы не убивали, — продолжил я прерванный разговор с Нагусику. — Но вас подрядили на дело, которое, как мне кажется, — истинное мучение для отца семейства. Вот уже год, как вы готовите ваших детей на роль жертвы убийства. Сперва сыновей, а затем и дочь, когда выяснилось, что она способнее братьев. Трудная задача, понимаю. Может быть, это даже труднее, чем убивать самому.

Он молчал. Казалось, мои слова ложатся на плечи Нагусику неподъёмным грузом. Дятел дробно стучал над головами. Кто-то шуршал в траве: должно быть, крыса.

Лес смыкался вокруг нас клеткой, откуда, вероятно, выйдут не все.

— Летопись семьи Симадзу. Кабанья охота. Владение плетями, обязательное для самураев Чистой Земли, — я вбивал слово за словом, как дятел всаживал клюв в кору дерева. — Наш язык. Личные обстоятельства господина Мунэнобу. Подробности его жизни на Кюсю. Подробности жизни на Окинаве. Ваши дети учили всё это. Они очень старались, правда?

Блеск во взгляде старшего сына. Блеск во взгляде младшего.

Что это было?

Гордость? Удовольствие от похвалы?

— Правила стихосложения. Кстати, это им удалось в особенности. Оба с презрением отнеслись к хайку, которое я прочитал у вас во дворе. И правильно сделали — сенсей Ясухиро, услышав мой стих шесть лет назад, прилюдно назвал меня бездарем. Там сплошные ошибки в ритме, да и с остальным беда. Ваши сыновья… Не будучи знаком с примерами их творчества, я заранее признаю за ними первенство в поэзии.

Я улыбнулся:

— В каждом из ваших детей, как в беременной женщине, день за днём рос маленький Симадзу Мунэнобу, сын князя Сацума. Дети готовились стать княжичем, но Тира преуспела больше всех. Выбор пал на неё. Это был ваш выбор? Или вам приказали те, кто готовил заговор?

Я видел картину ночного убийства, как если бы она разворачивалась здесь, в лесу, прямо передо мной. Думаю, Нагусику тоже всё это видел. Да что там! — он это видел долгими ночами, мучаясь бессонницей, весь проклятый год, выделенный ему на подготовку. Нам обоим не довелось увидеть случай небывалого фуккацу своими глазами, но воображения с лихвой хватило у двоих.

…вот Тира прокрадывается в спальню княжича; нет, не прокрадывается, ей незачем красться в одиночку, рискуя провалом великого замысла, девушку проводят тайком, её сопровождают доверенные люди, мимо стражи, так, чтобы не заметили, — это если стража не участвует в заговоре, а если да, то караульные просто отвернутся, зевая, когда мимо шмыгнёт смутная тень! — в полной тишине, когда обитатели усадьбы крепко спят; призраки движутся в ночи, не издав ни звука, чтобы случайные уши не уловили их присутствия, чтобы любопытные глаза случайно не открылись, пробудившись, не приметили появления девушки ни в загородном ведомстве, ни в покоях Мунэнобу.

…вот Тира остаётся в спальне наедине с храпящим во сне сыном князя Сацума. Стараясь не шуметь, дабы ничем не нарушить сон молодого человека, она надевает кабанью маску, сделанную специально для женщины, с отверстием, куда не очень-то пролезает голова взрослого мужчины. Маска ждёт Тиру в спальне, маску принесли заранее, как только княжич заснул, принесли и положили возле стены в углу комнаты.

…вот нож, с которым княжич ходил на кабана, один из его двух охотничьих клинков. Нож тоже лежит в спальне, нож доставили сюда вместе с кабаньей маской — и бросили рядом с Мунэнобу, нет, думаю, нож сразу вложили спящему в правую руку для пущей надёжности.

Я бы вложил, клянусь.

И вот Тира, предварительно встав на колени перед тюфяком, всем весом наваливается на Мунэнобу. Она хрюкает, давит, топчет грудь княжича руками, нет, кулаками, будто передними копытами — сейчас, сейчас зверь убьёт растяпу-охотника! Её нападение вырывает Мунэнобу из мира грёз. Спросонья княжич не различает, где правда, где обман, где спальня, а где охота, кто здесь девушка в маске, а кто — дикий кабан, и тело Мунэнобу делает то, что делало множество раз — хватает за руку или ногу, рывком переворачивает, бьёт ножом, и ещё раз, и снова; он режет, сечёт, несёт смерть — и фуккацу, идущее след в след за смертью фуккацу, потому что уроженец Чистой Земли не может никого убить безнаказанно, даже уроженку острова Утина.

…вот утром Мунэнобу выходит из спальни. В комнате прибрано, никаких следов схватки не осталось. Кровь отмыта с пола, тюфяк заменили на новый; если одежда была испачкана, так одежду тоже заменили на чистую, а тело девушки, завёрнутое в покрывало, вынесли те же доверенные люди, которые провели Тиру в усадьбу, и тела никто никогда не найдёт, хоть перерой весь остров сверху донизу. Мунэнобу выходит, и Тира, поселившаяся в теле княжича, достаточно подготовлена, чтобы и слуги, и служащие ведомства не заметили подмены.

…вот Симадзу Мунэнобу живёт дальше, как ни в чём не бывало, готовый в любой момент исполнить приказы своего отца — только отец этот, заметим, не князь Сацума, а Нагусику Тинэн, личный телохранитель короля Рюкю! — и того чиновника дзайбан-бугё, кто был вдохновителем заговора. Если Мунэнобу действительно станет следующим дзайбаном, можно гарантировать, что в тайных договорённостях ничего не изменится, и торговля будет вестись прежними извилистыми путями, и тихие ручейки незаконных прибылей, текущие в карманы заговорщиков мимо официальных доходов, не пересохнут в ближайшие годы.

Ручейки прибылей на Окинаве могут соперничать с полноводными реками на Кюсю или Хонсю. Рюсэн из Кунинды поведал Широно не только про серебряные шпильки с позолотой по краю. Он ещё сказал, что богатства князя Сацума, владеющего Окинавой, превышают богатства правительства Чистой Земли и великого сёгуна, вместе взятые.

Годовой доход в семьсот семьдесят тысяч коку риса — это так, сущие пустяки в сравнении с тем, что приносит здешняя морская торговля.

Не хочется даже думать о том, кто поддерживал заговор в королевском замке Сюри. Разумеется, местная власть в доле, но едва начинаешь вместо власти вообще представлять конкретных людей — взгляд карабкается выше, ещё выше, память напоминает про королевского телохранителя, притворившегося торговцем лекарствами, про его детей, на которых возлагалась страшная ответственность, и лучше отступить назад, прекратить смотреть вверх, чтобы случайно не увидеть такое, от чего твоя жизнь может превратиться в ад.

Тира в теле младшего сына князя, будущего дзайбана на Окинаве. Тира в теле младшего сына князя, если Мунэнобу вернётся домой, на Кюсю, и останется при дворе отца, сохранив и упрочив своё влияние. Уверен, заговорщики называли свой замысел «Охотой на кабанчика».

Всё случилось бы именно так, если бы не досадная оплошность.

— Ваш замысел вполне мог провалиться даже в случае успеха, — сказал я.

Дыхание моё сбилось, словно я заканчивал длинный монолог.

— Однажды в подобной ситуации мой слуга Мигеру стал безликим, презренным каонай. Будда Амида презирает корыстные фуккацу. Вы об этом не подумали; нет, вы о таком вообще ничего не знали. О чём думали и что знали те, кто приказывал вам, я даже говорить не хочу. Это не моё дело. Допускаю, что их устроил бы и этот вариант. В любом случае, всё упиралось в Мунэнобу, а он…

Я шагнул вперёд:

— У него было слабое сердце. Слабое сердце, да. В семье Симадзу у мужчин это обычное дело. Спросонок он решил, что кабан действительно подмял его, и сердце не выдержало. Убийство случилось, но не такое, как предполагалось.

Нагусику молчал. Глядел в землю.

— Отец! — не выдержал старший сын. — Зачем ты слушаешь его?

Выхватив меч, парень шагнул ко мне.

От влажной духоты, царившей в лесу, у меня всё тело покрылось испариной. Да, от духоты. Она была такая густая, что её можно было резать ножом.

Не хотелось бы думать, что от страха.

— Ни шагу дальше, — предупредил я, оценивая расстояние между нами. — Стой, где стоишь.

Старший сын сделал ещё шаг, поднимая меч.

Нагусику молчал. Не вмешивался.

Я достал из-за пояса плети. Не распуская «хвоста», выставил малую перед собой; дал кончику «хвоста» большой плети заплясать по земле. Думаю, старший сын узнал эту позу — так он готовился сбивать деревянные чашечки с ивового плетня.

— Ха! — выдохнул старший сын.

Когда он попытался сделать третий шаг, кончик большой плети ударил его в глаз. Старший сын отшатнулся, хватаясь за лицо обеими руками, споткнулся, едва не порезался лезвием меча, — и, чуть не упав, вернулся на прежнее место, сам того не желая.

— Рискнёшь повторить попытку, — предупредил я, стараясь, чтобы мой голос звучал так, как он звучал в подобные моменты у сенсея Ясухиро, — и останешься слепым. Пойдёшь в массажисты, они неплохо зарабатывают.

— Отец! — вскричал младший сын. — И ты снесёшь этот позор?

Младший тоже выхватил меч.

Нагусику молчал.

— Иди сюда, — насмешливо объявил Широно, извлекая свой боккэн. — Иди, храбрец! Я переломаю тебе руки. Клянусь, после этого тебя и в массажисты не возьмут.

— Стой, где стоишь, — велел сыну Нагусику.

Телохранитель короля в точности повторил мои недавние слова.

— Отец!

— Он тебя изувечит. Посмотри, как держит меч он — и как держишь ты. Ты не справишься с ним и двумя клинками.

Нагусику поднял алебарду:

— Я сам. Если я не смогу, тогда бейтесь вы.

Последнее далось ему с большим трудом. Казалось, слова — камни, а зубы Нагусику — жернова, которым пришлось смолоть камни в муку.

— Рэйден-сан! Рэйден-сан! Держитесь!

Кричали за нашими спинами.

Я обернулся — и едва сам не завопил от потрясения. К нам, оступаясь на рыхлой земле, прыгая через торчащие корни и нелепо размахивая руками, бежал Кабаяма Хисатака — внук дзайбана, полный тёзка командира армии, вторгшейся на Утину восемьдесят лет назад.

Кажется, он считал себя целой армией, начавшей вторжение.

— Держитесь! Я здесь!

Мальчик задыхался от долгого бега.

— Мне велели сидеть в доме, — подбежав, он встал между мной и Широно. Грудь его вздымалась и опускалась, сердце было готово выскочить наружу. — Строго-настрого! Я сидел, сидел, а потом понял. Я всё понял!

Это вряд ли, подумал я. Даже я сейчас понимаю далеко не всё. Но ты понял достаточно, чтобы нарушить приказ деда.

— По пути сюда я встретил Тибу. Он бежал в усадьбу. Подлец, он бросил вас! И тогда я вообще всё понял…

Хисатака выхватил свои плети.

— Вот! — сказал он, обращаясь к мужчинам семьи Нагусику. — Деритесь со мной!

Я смотрел на мальчика, пренебрегая тем, что должен был, не отрывая взгляда, смотреть на вооружённых противников, смотрел — и видел самого себя. Это я пренебрёг семьёй во имя закона. Не знаю, как бы я поступил теперь, спустя годы, узнав о семьях и законах больше, чем мне хотелось бы. Но когда-то, дрожа от плохо скрываемого ужаса, я пошёл в управу Карпа-и-Дракона, чтобы донести на отца, заподозренного мной в умолчании о фуккацу; а сегодня молодой Хисатака ослушался властного деда, чтобы встать плечом к плечу с приезжими дознавателями.

Великий дар небес — увидеть себя по-настоящему.

— Нас трое против трёх, — спокойно произнёс я, переводя взгляд на Нагусику. — Шансы равны, и нам незачем мериться силами. Возможно, нам всем стоит пойти в деревню, сесть в вашем доме за чашкой чая и мирно побеседовать?

— Возможно, — согласился Нагусику.

Присутствие внука дзайбана заставило его опустить алебарду. Бой насмерть исключался, и Нагусику знал это.

— Это было бы прекрасно, господин дознаватель. Но, если вы позволите, в другой раз. Сейчас нам стоит вернуться в деревню, а вам — в ведомство. Так будет лучше, поверьте!

И он добавил, отвернувшись:

— Хотя всё настолько плохо, что слово «лучше» звучит нелепо.

— Отойдите на десять шагов, — приказал я Широно и Хисатаке.

Они подчинились с такой неохотой, что ещё чуть-чуть, и не подчинились бы.

— Правильное решение, — я подошёл вплотную к Нагусику. Говорил я тихо, чтобы сказанное мной не долетало до ушей моих спутников. — Даже убей вы кого-то из нас, это продлилось бы не дольше мгновения. Фуккацу, и вот я уже занимаю ваше тело, а вы спускаетесь в ад.

— Фуккацу? Его не произошло бы, — свистящим шёпотом ответил он. — Мы убиваем вас без фуккацу. Случай с Тиру и Мунэнобу был исключением. Он был чудом, а чудеса не повторяются.

— Чудеса не повторяются, — согласился я. — Повторилось бы неизбежное. Тинэн-сан, вы слишком тщательно готовились к тому, чтобы кто-то из ваших детей пал от руки Мунэнобу.

Я обратился к нему по имени, согласно традиции, как в Акаяме говорят с равным.

— Жители Окинавы и так в достаточной мере пропитаны духом Чистой Земли, несмотря на формальные запреты языка, одежды и причёсок. Думаю, однажды фуккацу настигнет всех здешних обитателей. Но вы и ваши дети… Вы пропитались нашим духом насквозь. Стремились стать подлинным Мунэнобу? Таким, чтобы никто не отличил? Вам удалось. А вы, как телохранитель, ещё и прямой вассал короля Рюкю, который в свою очередь вассал князя Сацума. Я прав? Ничуть не удивлён, что будда Амида счёл вас и ваших детей своими. Своими во всех смыслах, понимаете?

Я наклонился к его уху:

— Убей вы меня, я бы уже держал вашу алебарду.

Нагусику молчал.

— Буду рад видеть вас своим гостем, — наконец произнёс он тусклым, старческим голосом. — А сейчас позвольте нам уйти.

И бросил сыновьям:

— Следуйте за мной. Без возражений!

Я провожал их взглядом, пока они не скрылись за деревьями.

В усадьбе нас встречали пышнее, чем в порту по прибытии.

Разве что без подарков.

Господин Кабаяма тщательно скрывал, что он крайне взволнован и обеспокоен. Братья Ногути тщательно скрывали, что готовы к любому развитию событий, включая драку и захват пленных, то есть нас с Широно. Стражник Тиба тщательно скрывал, что ему очень хочется бежать дальше, желательно на край света. Второй стражник скрывал, что ничего не понимает, и хорохорился, выпячивая грудь.

Один конюх Кунайо ничего не скрывал. Вместе с другим конюхом он держал под уздцы четвёрку лошадей, из чего я сделал вывод, что ещё немного, — и господин Кабаяма со свитой ринулись бы верхом через лес, коротким путём, рискуя тем, что лошади не пройдут или сломают себе ноги.

При виде нас, сопровождаемых Хисатакой, красным от гордости — и страха перед дедом! — господин Кабаяма открыл рот, закрыл его и снова открыл.

— Приветствую вас, — провозгласил он, — во владениях клана Симадзу!

Не зная, что сказать в сложившейся ситуации, он машинально повторил слова, заготовленные для встречи в порту.

— Тысяча благодарностей! — откликнулся я.

И замолчал, давая дзайбану возможность собраться с мыслями.

— Я… — начал было мальчик.

Я толкнул его локтем в бок, веля заткнуться.

— И отдельная благодарность, — продолжил я, перехватывая инициативу, пока Хисатака не наговорил лишнего, — за то, что послали нам вослед вашего внука. Ах, зачем я отослал назад стражника, которого вы отрядили вместе с нами! Я решил, что отлично запомнил дорогу, и был горько наказан за самоуверенность.

— Да, — тупо повторил Тиба. — Меня отослали, да.

— Неслыханная дерзость! — подхватил я. — Немыслимая глупость! С моей стороны, разумеется. Но ваша предусмотрительность, господин Кабаяма, выше всяческих похвал. Широно, благодари господина!

— Моя благодарность безмерна, — мрачно объявил Широно. — Надеюсь, однажды я смогу отплатить господину такой же любезностью.

Мальчик рядом со мной пыхтел от избытка чувств. Пыхтел, и ладно, лишь бы помалкивал.

— Могу ли я спросить, — осторожно начал дзайбан, — с какой целью вы пожелали видеть торговца Нагусику?

Пока я думал, что ответить, Широно выступил вперёд:

— Здесь нет никакой тайны. У меня по утрам часто болит голова. Просто раскалывается! Господин Торюмон любезно предложил мне сходить к Нагусику, человеку, сведущему в лекарствах, дабы узнать, нет ли у него редких здешних трав, способных облегчить мои страдания.

Мой помощник застенчиво потупил взор:

— А поскольку я отроду стеснителен, господин Торюмон вызвался пойти вместе со мной.

— И как? — поинтересовался дзайбан.

— Что — как?

— Страдания облегчились?

— Разумеется! После встречи с Нагусику моя голова совершенно не болит. Надеюсь, так будет и в дальнейшем.

— Это хорошо, — согласился господин Кабаяма. — Когда голова не болит, это очень хорошо. Надеюсь, так будет и в дальнейшем.

Слушай, мальчик, подумал я, имея в виду Хисатаку. Хочешь стать дознавателем? Это тоже наша работа, слушай и учись.

— Надеюсь, — я кивнул в свою очередь.

У меня нет прямых доказательств против вас, молча сказал я дзайбану. А уж против высоких чинов здешнего сансикан или, страшно сказать, кое-кого повыше, — и подавно. Что я могу предъявить, если обвиню вас? Догадки, предположения, кабанью маску. В самом крайнем случае пострадает Нагусику с сыновьями. Их объявят заговорщиками или предателями, или вообще ничего не объявят, лишив дело публичности, а просто приговорят к смертной казни за какую-нибудь провинность. Местный палач отрубит Нагусику голову, на Окинаве это вполне реально; далее в яму скатятся головы сыновей, тем дело и кончится.

А для князя Сацума это станет неприятной новостью, поскольку его сын — по факту перерождения и согласно грамоте, которую я вскоре подпишу — уже не сын главы клана Симадзу, а девица Тира, дочь Нагусику. Значит, нам лучше обойтись без обвинений в адрес отца девушки, так будет проще для всех.

— Прибыл гонец, — сказал господин Кабаяма. Судя по его лицу, дзайбан одобрил мою молчаливую тираду. — Гонец от князя.

— Превосходно! Я могу наконец оформить грамоту по всем правилам?

— Разумеется, это ваш долг.

— И Симадзу Мунэнобу станет Тирой, дочкой торговца лекарствами?

— Не вполне.

— То есть?

Сегодня был день сюрпризов.

— Симадзу Мунэнобу, — господин Кабаяма приятно улыбнулся, — станет Тирой, приёмной дочерью Симадзу Цунатаки, князя Сацума. И немедленно отбудет с Окинавы на Кюсю, поскольку отец уже подобрал ей выгодную партию для заключения брака.

«Дочь можно удачно выдать замуж, — вспомнил я слова старшего дознавателя. — И мужа ей выберете вы, а не кто-то другой. А должность вашим сыновьям уж точно подберёте не вы…»

Старший дознаватель был прав. Хотя должность своему младшему сыну князь тоже подбирал сам, на то он и князь.

— Так чего же мы стоим? — воскликнул я. — У меня уже руки чешутся!

Братья Ногути, как по команде, выступили вперёд и закрыли собой господина Кабаяму.

— Руки чешутся, — уточнил я, — взять кисточку, обмакнуть её в тушь и подписать грамоту. И поставить красную печать Карпа-и-Дракона! А вы что подумали?

— Вы герой, — еле слышно прошептал мальчик, про которого все забыли. — Рэйден-сан, вы истинный герой древности!

— Ага, — поддержал нахальный Широно. — А я спутник героя. Я вроде как монах-воин Бэнкей, который всюду сопровождал полководца Ёсицунэ!

— Спутник, — не стал спорить я. — Но раньше был слугой. И, замечу, не слишком-то расторопным слугой!

Широно тоже не стал спорить. Против правды не попрёшь!

Мы стояли на палубе, любуясь видами удалявшейся Окинавы. То, что остров удалялся, и довольно быстро, делало виды стократ прекраснее.

— Жаль, — вздохнул Широно.

— Вам жаль, что мы отбываем?! — изумился я.

— Мне жаль, что мы так и не подрались с этим детоубийцей, — вне сомнений, Широно имел в виду Нагусику. — Я бы с удовольствием посмотрел, как он гребёт своим веслом в бурной воде. Кто знает, доведётся ли встретиться ещё раз?

Вот уж странная мечта, подумал я.

— И что? — упорствовал мой помощник. — Всё так и кончится?

— Что именно? Грамота подписана, дальше не наше дело.

— Заговор!

Перед отплытием я успел поделиться с Широно своими соображениями насчёт заговора. Многое к тому времени он, пораскинув мозгами, уже понял сам, остальное узнал от меня.

— У нас нет прямых доказательств против дзайбана, — повторил я вслух то, что господин Кабаяма успел ранее прочитать в моём взгляде. — Ни против него, ни против чиновников сансикан. И потом, это не дело нашей службы.

— Вот я и говорю! Неужели им всё сойдёт с рук?

— Всякое в жизни случается, — я достал платок и вытер с плеча белое липкое пятно. Птицы совсем не проявляли уважения к моему чину дознавателя. — Кому-то сходит с рук преступление, а кто-то начинает заниматься не своим делом, например, драматургией.

— Драматургией?! — опешил Широно.

— Да. Вот я, например, начал писать пьесу для театра Кабуки. Хотите, прочитаю фрагмент?

— Конечно, хочу, — без малейшего энтузиазма откликнулся Широно. — Вы начальник, я подчинённый. Могу ли я отказаться? Где ваши записи, в поклаже?

— Я выучил кое-что на память, — успокоил его я. — Короткий отрывок, не беспокойтесь.

И начал читать с выражением, как начинающий актёр.

Это был мой единственный театр за всё пребывание на Окинаве.

На авансцену выходит чиновник в «вороньей шапке» татэ-эбоси.

Чиновник (взмахивает веером):

Делает круг по сцене, приплясывая.

Чиновник (взмахивает веером):

Делает круг по сцене, понурившись.

Чиновник (взмахивает веером):

На сцену выходит девушка в кабаньей маске, танцует.

Девушка:

— И так далее, — сказал я, прекратив чтение. — Три мелко исписанных листа бумаги. Никаких имён и титулов, чистый вымысел. Бездарная пьеска, правда? Интрига ещё кое-как, а возвышенные страсти — полный провал. Я так и не дописал её до конца.

— Вам никогда не давалась поэзия, — заявил безжалостный Широно. — А с драматургией и вовсе дело дрянь. Сожгите эти листы!

Я вздохнул:

— Не могу. Я их потерял.

— Здесь, на корабле? Давайте поищем.

— В усадьбе, на конюшне. Как думаете, вдруг конюх подобрал? Нашёл и подобрал, а? Этот Кунайо — глазастый малый, мог приметить. Тогда он вышлет мне записи с ближайшим гонцом.

— А может, вовсе и не вам, — Широно любовался облаками. — Может, кому-нибудь другому.

— Мне, — с уверенностью произнёс я. — Оригинал он непременно вышлет мне. А копию — это да, копию он может выслать кому угодно. С него станется.

— Конюх грамотный? Он способен сделать копию?

Широно задумался, вспоминая Кунайо. Я тайком хихикал, зная, что на ум ему не приходит ничего, кроме пёстрых одежд.

— Да, — в конце концов согласился мой помощник. — Этот прохвост способен на что угодно. Но почему вы думаете, что он лично вышлет вам утерянное? Скорее он отнесёт листки своему господину и нижайше попросит отправить посылку в Акаяму.

— Это вряд ли. Хотя не стану скрывать, мне бы очень хотелось, чтобы конюх отнёс найденные листки господину Кабаяме. Дзайбан — истинный знаток театрального искусства. Уверен, он бы оценил мою пьесу по достоинству.

Над нами кричали чайки. Дул попутный ветер. Корабль ходко бежал по волнам. В трюме, словно ребёнок во чреве матери, ждал своего часа появиться на свет груз шёлка, сахара и укона — лекарства из куркумы трёх сезонов, спасающего от ста болезней, в том числе от похмелья.

Пользу от благословенного укона мы в полной мере ощутили на Окинаве, после заключительного банкета, устроенного в нашу честь.

Также в трюме лежали наши пожитки. Сейчас они занимали куда больше места, чем по прибытии, поскольку включали в себя многочисленные подарки от клана Симадзу и господина Кабаямы лично. В каюту это добро не влезло, и капитан любезно — на самом деле вовсе нелюбезно — согласился поставить поклажу пассажиров рядом с торговым грузом на свободное место, которого, если по правде, оставалось немного. Помимо подарков я отдельно закупил некоторое количество жбанов с авамори. Будет приятно опустошить чашечку-другую в компании отца и Широно, согреваясь долгими зимними вечерами.

Женщинам, пожалуй, тоже нальём. Надо будет выяснить у матушки заранее, дозволено ли Ран хмельное, да ещё такое крепкое, — всё-таки она кормит дитя. Если не дозволено, просто дам капельку попробовать.

Жбаны были запечатаны. Хотелось верить, что у матросов не хватит дерзости сорвать бумажную печать с гербом Карпа-и-Дракона и тайком приложиться к жбану. Если же они рискнут, их ждёт ужасное наказание. Когда надо, Торюмон Рэйден может быть беспощадным.

Я пока что не мёрз в шёлковых одеждах с журавлём, но понимал, что скоро придётся снять их, завернуть в бумагу — и достать из поклажи штаны на вате и кимоно на тёплой подкладке.

Мы плыли из лета в зиму.

Январь-май 2025