Тридцать лет — возраст, когда ты перестаешь удивляться, что твоя жизнь похожа на плохо написанный сценарий, но все еще надеешься, что в следующей сцене появится герой, который его перепишет. Даллас Таунсенд вцепилась в посадочный талон так сильно, что типографская краска отпечаталась на ее ладони. Восемь часов сорок пять минут. Рейс через океан. Собеседование, от которого зависела ее дальнейшая карьера, жизнь, возможно, наличие или отсутствие детей, а также общий вектор существования на ближайшие лет десять. Давление, которое она испытывала от этого, уже третий день дергало глаз и заставляло сжимать челюсти во сне — настолько сильно, что по утрам болели скулы.

И чертовы узкие брюки от Theory, которые, как она теперь понимала, были ошибкой. Она купила их в прошлом месяце в состоянии легкой паники после того, как прочитала статью о том, как правильно одеваться на собеседования в корпорации уровня «Палмер-Грей». В статье говорилось о «сдержанной элегантности». Даллас тогда подумала: «Я могу быть сдержанной. Могу быть элегантной». Она была идиоткой. Полной идиоткой, потому что в реальном мире, где нет глянцевых журналов с их идеальными советами, брюки впивались в талию с каждым вдохом, а белая шелковая блузка, которая, как ей казалось, выглядела достаточно дорого, чтобы ее не приняли за стажера, липла к спине от пота так, что казалось, будто она провела час в сауне, а не стояла в очереди на посадку.

Кондиционер в самолете работал на полную мощность, и воздух с шипением вырывался из вентиляционных отверстий над головой, но ее тело — предательское тело, которое, по-видимому, не получало служебных записок о том, что они участвуют в важном мероприятии, — выбрало этот момент, чтобы вспомнить, что оно вообще-то живое и, по правде говоря, очень, очень нервное. Она чувствовала, как под мышками собирается влага, и мысленно проклинала себя за то, что не купила тот дезодорант с пометкой «клиническая защита», который всегда видела в аптеке и всегда игнорировала, потому что он казался слишком серьезным для человека, который в обычной жизни проводит девяносто процентов времени в своей квартире в обнимку с ноутбуком.

Она остановилась у кресла 7B, проверила номер трижды — раз, два, три, потому что она была тем человеком, который перепроверяет все трижды, — и выдохнула. Место у прохода было свободно. Ее — у иллюминатора — уже занято. Конечно. Потому что вселенная решила, что сегодня она будет достаточно наказана тем, что ей придется провести почти девять часов в воздухе с незнакомцем, прижатым к ее левому бедру, и, видимо, решила добавить к этому испытанию неудобное кресло, где нужно будет перелезать через человека каждый раз, когда она захочет в туалет. А она захочет. Она всегда хотела в туалет, когда нервничала. Это был закон природы, такой же незыблемый, как закон всемирного тяготения.

Даллас подняла глаза и увидела незнакомца.

Он сидел у иллюминатора. Не смотрел на нее, смотрел в телефон. Но Даллас все равно успела рассмотреть все, что нужно. Расстегнутая рубашка. Белая, выглядит как хлопок. Две пуговицы, которых не хватало сверху, будто их оторвали специально — или он просто не потрудился их застегнуть, потому что ему было плевать, что кто-то подумает. Татуировка. Черные линии, извивающиеся от ключицы к плечу, исчезающие под тканью. Она не могла разобрать рисунок, но ей и не нужно было. Она уже знала, что это достаточно опасно. Знала, что такие мужчины не садятся рядом с такими женщинами, как она, в обычный вторник в обычном самолете в эконом-классе. Такие мужчины существуют только в книгах, которые она читала в три часа ночи, когда не могла уснуть из-за тревоги о том, что ее жизнь превращается в бесконечную череду дней, ничем не отличающихся друг от друга. Такие люди сидят в бизнесе, никак не в экономе. Ее овуляция, о которой она предпочла бы не думать в данный момент, прекрасно ей подкрикивала об этом.

Он поднял голову.

Серые холодные глаза. Оценивающие. Он смотрел на нее так, будто знал, что она только что думала о нем. В целом то был взгляд человека, который знает, что все думают о нем, и привык использовать это знание как оружие

— 7B? — спросил он.

Голос низкий и хрипловатый, будто он только что покурил — или только что проснулся, или только что занимался чем-то, что требовало хриплого, глубокого голоса.

Даллас кивнула. Слова застряли где-то между горлом и грудью, потому что она вдруг поняла: если он заговорит снова, она сорвет собеседование. Она будет думать о его руках. Крупных. С длинными пальцами. С венами, которые тянулись от запястья к локтю под закатанным рукавом. Она видела его руки, и ее мозг, который должен был прокручивать стратегию переговоров с советом директоров, переключился на нечто совершенно иное. На то, как эти руки выглядели бы на ее талии. На ее бедрах. В ее волосах. Она мысленно застонала. Это был новый низкий уровень контроля.

Он поднялся и уступил ей проход. По нему было видно, что его тело привыкло занимать пространство, заполнять его собой, будто он имел на это право. Широкие плечи, узкие бедра. Он был построен как атлет или как человек, который привык двигаться быстро и решительно.

Даллас протиснулась мимо него, стараясь не коснуться. Провалилась в кресло, прижала сумку к груди, как щит, и уставилась в иллюминатор. За окном солнце слепило, отражаясь от крыла самолета, и она прищурилась, чтобы не смотреть на отражение мужчины в стекле. Но она все равно видела его. Четкий профиль, темные волосы, падающие на лоб. Щетину — черт, он даже не побрился сегодня, а выглядел так, будто сошел с обложки журнала, который она никогда не купила бы в обычной жизни, потому что там всегда были слишком дорогие часы и слишком идеальные люди.

Он сел рядом.

Их локти почти соприкасались.

Она почувствовала его запах. Мята, древесина. Что-то терпкое, вроде дорогого одеколона, который она не могла бы назвать, но точно знала, что он стоит больше, чем все её сбережения. Запах заполнил её легкие, и она перестала дышать на пару секунд. Потом вспомнила, что у нее есть самоконтроль, и вдохнула снова. Вдохнула и почувствовала, как этот запах оседает где-то в груди, смешиваясь с адреналином.

Пять минут тишины.

Пять минут, за которые она успела возненавидеть себя за то, что не взяла книгу. Пять минут, за которые она успела выучить наизусть микро-трещину на потолке салона и понять, что у женщины через два ряда красные туфли, которые она купила бы, если бы не собиралась на собеседование, где ее будут оценивать по принципу «подходит ли эта кандидатка для нашей компании?» А еще она успела понять, что в левом ухе у нее заложило от перепада давления, и теперь она слышала собственное дыхание как через вату.

Пять минут, за которые он, кажется, ни разу не взглянул на нее.

Но она чувствовала его внимание. Физически. Как тепло от работающего двигателя, он не смотрел, но она знала, что он знает о ней. Знает, что она нервничает. Что ее блузка прилипла к спине. Что она кусает внутреннюю сторону щеки, когда волнуется, и сейчас делает это.

— Ты всегда так напряжена перед важными делами?

Даллас подскочила. Почти буквально, это было неожиданно. Ее колено ударилось о переднее сиденье, и кто-то в первом ряду обернулся с раздраженным лицом. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам — не от смущения, а от злости. Злости на себя за то, что позволила ему застать ее врасплох.

Он улыбнулся. Едва заметно, так, чтобы она видела, но никто другой не заметил.

Она повернулась к нему. Было бы лучше сейчас блефовать?

— Ты всегда так нагло пялишься в декольте?

Он посмотрел на ее грудь — на то, что она видела над воротом блузки — и снова поднял глаза к ее лицу. Медленно. Так медленно, что это было почти оскорбительно. Почти.

— Нет, — сказал он. — Обычно я не пялюсь. Я смотрю. Это разные вещи.

Даллас закатила глаза. Это было автоматически. Ее тело знало, что делать с самодовольными мужчинами, еще до того, как мозг успевал принять решение. Она практиковала этот жест годами, с тех пор как поняла, что смотреть на мужчин с вызовом — единственный способ заставить их замолчать. Или, по крайней мере, сбить с их лиц это выражение уверенности.

— И в чем разница?

— В намерении. Пялятся, когда хотят обладать. Смотрят, когда хотят понять.

Ее пульс ускорился. Она ненавидела, что он так сказал. Ненавидела, что это звучало как вызов. Ненавидела, что ей захотелось ответить. Снова за рулем главенствует овуляция? Даллас была одна уже более двух лет. За это время ей неслабо пришлось попотеть над своими амбициями, карьерой и телом в спортзале, однако в связи с последними пунктами времени у нее осталось крайне мало. Настолько, что разговор с мужчиной мог вызвать неоднозначные чувства. Особенно с ТАКИМ мужчиной.

— И что ты понял?

Он не ответил сразу. Откинулся на спинку кресла, повернул голову к проходу, потом снова к ней. Его глаза скользнули по ее лицу медленно, как будто он читал книгу, которую хотел запомнить до последней буквы.

— Что ты не такая, как думаешь о себе.

Даллас моргнула.

— Что это значит?

— Это значит, что ты думаешь, будто ты неудачница, которая еле держится на плаву. Которая пришла на собеседование, потому что у нее нет других вариантов. Которая боится, что ей скажут «нет», и тогда она не знает, что делать дальше. Но я вижу другое. Я хорошо вижу людей. Почти как очки, которые позволяют видеть всех голыми.

Она открыла рот, чтобы возразить. Закрыла. Он был прав.

— И что ты видишь? — спросила она. Голос прозвучал тише, чем она хотела.

Он наклонился ближе. Еще на пару сантиметров. Теперь она чувствовала его дыхание — теплое, с прежним запахом мяты. Теперь она увидела его татуировку. Черный дракон или змея извивалась вдоль ключицы, пряталась под воротником рубашки. Она хотела проследить линию пальцем. Понять, где она заканчивается.

— Я вижу женщину, которая устала быть той, кем ее хотят видеть, — сказал он. — И которая боится стать той, кем она хочет быть.

Даллас сглотнула. Ком в горле был размером с теннисный мяч.

— Это твой метод? Психологический анализ незнакомок в самолете?

Он усмехнулся. Настоящая улыбка, которая меняет лицо.

— Нет, — сказал он. — Это мой метод знакомства.

Она не выдержала и улыбнулась. Едва заметно, но он заметил. Конечно, он заметил.

— Макс, — сказал он, протягивая руку.

Она посмотрела на его ладонь. Крупную, широкую, с тонкими шрамами на костяшках. Она хотела спросить, откуда он. Потом поняла, что это плохая идея. Хорошая ли идея говорить ему свое имя?

— Алиса, — ответила она, вкладывая свою ладонь в его. Если блеф, то по-крупному. Потому что в конце концов, кто она такая, чтобы не попробовать быть кем-то другим на девять часов?

Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки. Теплые и сухие. Он не отпускал её дольше, чем требовали приличия, на пару секунд дольше. Она чувствовала его пульс — или свой, она не могла отличить.

— Приятно познакомиться, Алиса, — сказал он.

Она знала, что это неправда. Она отдернула руку. Отвернулась к иллюминатору.

Но он всё равно был рядом. Теплый. Девять часов в образе некоей Алисы из самолета начали отсчет. Стоит ли ей придумать этой женщине какие-нибудь дополнительные качества? Может быть, Алиса путешествует по Европе в поисках вдохновения. Или она бежит от прошлого. Или она просто хочет стать кем-то другим. Как и Даллас.

Макс смотрел на ее профиль — идеальный, как у статуи, которую он видел в музее в Риме, — и думал: «Я готов не лететь на эту свадьбу, лишь бы она села ко мне на колени».

Это было больше похоже на обещание, которое его тело давало разуму без его ведома. Потому что тело знало то, что разум отказывался признавать: она была той, кого он искал. Не знал, что искал, пока не увидел. Она была как книга, которую он не планировал читать, но открыл и не мог остановиться.

Её волосы. Темные, с медными прядями, которые вспыхивали на солнце, когда она поворачивала голову. Её шея. Длинная. Хрупкая. Он хотел провести по ней губами, почувствовать пульс под кожей. Её руки. Тонкие запястья. Пальцы, которые сжимали ремень безопасности так сильно, что побелели костяшки. Он хотел разжать их своими пальцами. Хотел, чтобы она расслабилась.

Она была красивой и это было очевидно. Но дело было не в красоте, вокруг было полно красивых женщин. В его мире красивые женщины были как мебель. Дорогая и удобная, а также всегда заменяемая. Однако она была другой. Она была живой и настоящей. Совсем неидеальной. И эта неидеальность делала ее идеальной.

Она закусила губу. Белые зубы впились в розовую кожу, и он почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Он хотел быть на месте её зубов. Хотел чувствовать вкус её крови на своем языке. Хотел услышать, как она скажет его имя.

Он сжал челюсть. Включил самоконтроль. Но она все равно была рядом.

— Откуда ты летишь? — спросила она, потому что тишина стала невыносимой.

Она повернулась к нему. Её глаза — карие, с золотыми крапинками — встретили его взгляд. Он заметил, как она пытается выглядеть спокойной. У неё не получается. Он видел дрожь в её руках, которую он пыталась скрыть, сложив их на коленях.

— Из Чикаго, — ответил он. — Был на встрече.

— Встреча? — Она подняла бровь. — Ты выглядишь так, будто только что с вечеринки, а не с переговоров.

Он усмехнулся. Её дерзость была ей под стать. Неожиданная, как укус и такая же сладкая.

— Это был ужин с партнерами. Я не ношу галстуки на ужины.

— А что ты носишь на ужины?

— Рубашку. И ничего, что можем мешать мне дышать или достаточно активно двигаться.

Ее щеки покраснели. Едва заметно, но он заметил.

— Я лечу на собеседование, — сказала она, словно хотела напомнить себе, зачем она здесь. — В «Палмер-Грей».

— Хорошая компания, — сказал он.

— Ты знаешь её?

Он хотел сказать: «Я знаю их генерального директора. Он должен мне двести тысяч». Вместо этого сказал:

— Слышал о ней. Что за должность?

— Креативный директор. — Она сказала это с вызовом, ожидая, что он усмехнется. Он не усмехнулся. — Я знаю, это звучит...

— Звучит очень подходяще тебе.

Она замолчала. Посмотрела на него с удивлением.

— Как ты узнал?

— Твой стиль. Аутентичность явно с тобой давно. Твой топ стоит дорого, но ты купила его на распродаже. Ты выбираешь удобство. Я таких людей почти не встречаю, оттого и удивлен.

Она улыбнулась. Искренне.

— Я купила этот топ в секонд-хенде.

— Я знаю.

— Как ты можешь знать?

— На этикетке нет логотипа. Кто-то, кто мог бы позволить себе эту марку, никогда бы не стер логотип. Ты стерла.

— Я не стерла, — сказала она. — Я купила его уже без логотипа. Предыдущая владелица была слишком скромной.

— Или слишком умной.

Она не ответила. Просто покачала головой, но он видел, что она была довольна. Ей нравилось, что он заметил. Ей нравилось, что он смотрел.

И он смотрел. Что еще ей понравится?

Смотрел на её руки. На её губы. На линию челюсти. На то, как она дышит — коротко, прерывисто, когда он приближался. На её запах — цветы и ваниль. Перец? Он хотел понять, откуда этот перец. Она пахла как завтрак в воскресенье и дом, которого у него никогда не было.

Он хотел обладать ею.

Другими женщинами он уже обладал, это всегда было быстро и безлично, всегда ради разрядки, но он хотел обладать ею так, как обладают искусством. Медленно, долго и оставляя после себя след. Много мелких следов. Много крупных следов.

И он знал, что сделает для этого достаточно много. Для него это не должно составить труда.

— Мы будем так сидеть девять часов, — сказала она, глядя в иллюминатор.

— Я не против.

— Ты не против тишины?

— Я не против тебя в тишине. Другая тональность тоже подойдет, но это, возможно, позже.

Она повернулась к нему. Ее глаза расширились. Она хотела сказать что-то острое. Он видел это по тому, как она сжала губы. Но она не сказала, просто смотрела на него. Так, будто видела его впервые. Или будто хотела запомнить. Может быть, он ей тоже казался книгой, которую хочется прочитать.

— Ты всегда такой? — спросила она.

— Какой?

— Самоуверенный.

— Нет, — сказал он. — Только с женщинами, которые мне нравятся.

Она не ответила. Отвернулась.

Он знал, что выиграл.

Даллас Таунсенд ненавидела игры. В детстве отец заставлял её просиживать часы за шахматной доской, и каждое его объяснение правил звучало как будто она была умственно неразвитой, он растягивал слова, будто обращался к пациенту с диагнозом, и она сжимала пешки до белых костяшек, чувствуя, как внутри закипает стыд, смешанный с яростью. В колледже подруги затевали «Я никогда не», и каждый раунд оборачивался для неё молчаливым поражением, потому что она не спала с футболистами, не курила травку, пряча дым в рукав, и не крала текилу из бара родителей, а они смотрели на неё с тем же снисходительным сочувствием, с каким смотрят на ребёнка, который пропустил самую весёлую вечеринку в году. Игры существовали для тех, кто мог позволить себе тратить время на пустоту, но у Даллас не было ни минуты на подобные глупости — её день расписан по секундам, и каждая секунда должна приносить результат, иначе она просто сгорит в этом бесконечном марафоне достижений, оставляя за собой только выжженную землю несбывшихся надежд и недостигнутых целей.

У Даллас в запасе было собеседование, которое решит её ближайшие пять-десять лет, паника, свернувшаяся клубком в солнечном сплетении, и эти чёртовы брюки, слишком узкие в бёдрах. Она сидела в кресле самолёта, чувствуя, как ткань впивается в талию при каждом вдохе, и пыталась убедить себя, что всё это — часть плана, часть её тщательно выстроенной стратегии, которая приведёт её туда, куда она стремится, но этот мужчина смотрел на неё так, будто читал каждую её мысль, будто знал, что она ненавидит игры, и именно поэтому — она видела это в изгибе его губ, в том едва заметном подёргивании уголка рта — он собирался в неё играть, растягивая удовольствие, как кот, который уже поймал мышь, но не торопится её добить, потому что ему нравится наблюдать за её отчаянными попытками вырваться.

— Давай сыграем, — сказал он, и в его голосе прозвучала уверенность. Она ненавидела, когда мужчины говорили с ней таким тоном, будто уже знали исход игры.

Она подняла одну бровь — этот жест дался ей легко, потому что она тренировала его перед зеркалом с четырнадцати лет, когда поняла, что мужчины не воспринимают вежливое «нет», что они слышат только то, что хотят услышать, и её брови умели выражать этот скептицизм лучше, чем любые слова, которые она могла бы произнести. Это была её суперсила, её маленькое оружие в бесконечной войне с самоуверенными мужчинами, и она использовала его сейчас, чтобы дать ему понять: она не из тех, кого можно легко сломать.

— Во что? — её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось от предвкушения.

— В «Правду или желание», — его пальцы легли на подлокотник между ними, не касаясь её, но занимая территорию. — Только без желаний. Я не собираюсь просить тебя раздеться в самолёте и танцевать стриптиз у моих коленей, потому что это слишком предсказуемо и банально даже для меня, а я, как ты уже могла заметить, не люблю банальностей.

— А если я захочу раздеться? — вырвалось у неё быстрее, чем она успела подумать, и она тут же пожалела об этой фразе, потому что он усмехнулся. У Даллас пересохло в горле.

— Тогда я изменю правила, — сказал он, и его голос понизился до хрипоты, которая прошлась по её позвоночнику электрическим разрядом, заставляя каждую клетку тела напрячься в ожидании. — И к раздеванию добавится стриптиз, но только в том случае, если ты согласишься на эту авантюру, а я не уверен, что ты готова к такому повороту, потому что ты выглядишь как человек, который привык контролировать каждый свой шаг и не любит стриптиз.

Она покачала головой, чувствуя, как волосы щекочут шею, и попыталась вернуть контроль над разговором, который уже ускользал из её рук, как вода сквозь пальцы.

— Я не играю в игры с незнакомцами, — сказала она, и в её голосе прозвучала сталь, но сталь эта была тонкой, как лезвие, которое могло сломаться от любого неверного движения.

— Мы уже не незнакомцы, — произнёс он, и его голос стал мягче, почти интимным, он наклонился ближе, и она снова почувствовала его запах — древесный, терпкий, с нотками дорогого алкоголя, от которого у неё закружилась голова. — Ты знаешь моё имя. Я знаю твоё. Ты знаешь, что я лечу на свадьбу брата. Или я не говорил? Я лечу на свадьбу своего брата, и это событие вызывает у меня смешанные чувства, потому что я рад за него, но одновременно ненавижу всю эту показуху. Теперь ты ещё знаешь, что у меня есть брат, и что я его люблю. Я знаю, что ты летишь на собеседование, и что ты боишься, хотя старательно это скрываешь за маской профессиональной холодности. Мы уже прошли стадию «незнакомцы».

— Мы прошли стадию «незнакомцы»? — переспросила она, чувствуя, как её пальцы впиваются в подлокотник, ища опору, потому что он говорил правду. — И когда это произошло, в какой именно момент я перестала быть для тебя просто соседкой по самолётному креслу?

— Когда ты села рядом со мной, — сказал он, и его взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым, он буквально раздевал её этим взглядом, с каким-то болезненным любопытством, будто она была книгой, которую он хотел прочитать и облизать от корки до корки. — И не попросила пересадить тебя на другое место, хотя ты могла это сделать, и никто бы тебя не осудил.

— Мест больше нет, — возразила она, но её голос дрогнул.

— Это не важно, — отмахнулся он, и его пальцы чуть коснулись её руки, мимолётно, едва заметно, но этот контакт обжёг её кожу, и она отдернула руку, слишком резко и поспешно. — Ты могла бы попросить стюардессу пересадить тебя. Сказать, что у тебя аллергия на одеколон или ещё какую-нибудь чушь типа «этот мужчина хамло и лапает меня», и тебя бы пересадили в бизнес-класс, потому что ты выглядишь как человек, который умеет добиваться своего. Но ты не попросила, и это говорит мне о том, что ты не хотела уходить.

Она хотела возразить, её губы уже открылись для резкой отповеди, она хотела сказать, что он слишком самоуверен, что он не имеет права делать такие выводы, но слова застряли в горле, потому что он был прав — она не попросила, и эта мысль обожгла её стыдом и возбуждением одновременно. Какая-то часть её, та, которую она тщательно прятала за списками дел и планами на будущее, хотела сидеть здесь, чувствовать его запах, слушать его голос, хочела почувуствовать эти чужие руки на своих бёдрах и это желание пугало её, потому что оно было иррациональным, опасным и совсем не вписывалось в её выверенную жизнь.

— Хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло, почти сдаваясь на милость победителя. — Играем. Но я начинаю.

Он кивнул, и его улыбка стала шире, почти торжествующей, и она поняла, что он знал, что выиграл этот раунд, хотя они ещё даже не начали, он играл с ней, как шахматист с новичком, просчитывая её ходы на десять шагов вперёд.

— Правда или желание? — она решила взять инициативу в свои руки, потому что отдавать контроль этому мужчине было бы самоубийством.

— Правда, — сказал он, и его глаза вспыхнули интересом, он ждал её вопроса, предвкушая его, как лакомство.

— Почему ты летишь на свадьбу брата? — её голос стал твёрже, она решила сразу взять быка за рога, не давая ему времени на размышления. — Ты выглядишь так, будто терпеть не можешь свою семью. Ну знаешь, все эти дети богатеньких родителей, которые недополучили внимание и теперь пытаются заполнить внутреннюю пустоту деньгами и бесконечными вечеринками.

Он засмеялся — несколько пассажиров обернулись, но ему было всё равно, он смеялся так, будто она сказала что-то невероятно остроумное.

— Ты права, — сказал он, и его улыбка стала мягче, почти человеческой. — Я терпеть не могу свою семью, каждое семейное собрание превращается для меня в пытку. Но брат — единственное исключение, он единственный человек в моей жизни, который не пытался меня использовать или манипулировать мной ради денег или связей.

— Использовать? — переспросила она, и её голос стал тише, она чувствовала, как что-то в её груди сжимается от его откровенности. — Звучит так, будто у тебя богатый жизненный опыт, полный предательств и разочарований.

— У меня есть деньги, — в его голосе не было хвастовства, только усталая констатация факта, будто он говорил о погоде или о цвете неба за иллюминатором. — Когда у тебя есть деньги, люди начинают видеть в тебе не человека, а способ получить эти деньги, и это превращает каждые отношения в сделку, которую нужно тщательно просчитывать.

Она знала это, она не выросла в богатстве, но она работала в мире, где деньги решали всё, где люди продавали свои принципы за повышение зарплаты, предавали друзей за долю в проекте, и каждый день она видела, как деньги делали людей уродливыми — внешне, в их жадных глазах и судорожных улыбках, внутренне, в той пустоте, которая разъедала их души, оставляя только холодный расчёт.

— А ты пытался их использовать? — её вопрос прозвучал быстрее, чем она хотела, в нём было что-то почти обвинительное, но ей нужно было знать, кто сидит перед ней — ещё один хищник или тот, кто не потерял себя в этой игре.

Он посмотрел на неё, и его глаза потемнели, став глубокими, похожими на омут, в котором можно утонуть, и в них промелькнула боль. У неё сжалось сердце, она почти пожалела о своём вопросе.

— Вопрос вне игры, — сказал он тихо, и его голос на долю дрогнул, впервые с начала разговора он потерял свою самоуверенность, и это сделало его почти уязвимым.

— Тогда я меняю его на «желание», — она не собиралась отступать, потому что чувствовала, что они подошли к чему-то важному.

— Ты не можешь менять правила после того, как вопрос задан, — сказал он, но в его голосе не было уверенности, он знал, что она будет настаивать.

— Я только что это сделала.

Он покачал головой, и эта улыбка снова тронула его губы — какая-то грустная, почти восхищённая её упрямством.

— Хорошо, — сказал он, и его голос стал мягче, он сдался — Желание. Загадывай, но предупреждаю: я могу отказаться.

Она задумалась, на её лице отразилась работа мысли, и она смотрела на него, изучая черты его лица, пытаясь прочитать по ним ответ, который он не мог дать словами.

— Я хочу, чтобы ты сказал мне одну вещь, которую ты никогда не говорил никому.

Она видела, как он обдумывает её слова, взвешивая каждое.

— Иногда я боюсь, что стал тем, кого ненавижу, — его голос стал тихим, почти шёпотом. — Тем, кто использует людей, потому что боится, что его используют первым.

Её дыхание остановилось на секунду, и она почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди, она думала, он скажет что-то банальное, что-то, что она могла бы использовать против него, но он сказал правду — клишированную, невылизанную. Настоящую?

— Ты не стал.

— Откуда ты знаешь? — в его голосе прозвучала искренняя потребность услышать её ответ, он не иронизировал, он действительно хотел знать, верил ли кто-то в него.

— Ты только что сказал это вслух, — ответила она, и её пальцы сами собой потянулись к его руке, она коснулась его запястья, чувствуя биение пульса под кожей. — Человек, который боится, что стал монстром, не говорит об этом незнакомцам в самолёте, потому что монстры не боятся своих отражений, они ими наслаждаются.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и его глаза снова стали тёплыми, почти мягкими.

— Мы не незнакомцы, — сказал он, его голос стал тише, почти заговорщицким. — Твоя очередь.

— Правда, — её голос дрогнул, она боялась того вопроса, который он мог задать.

— Ты когда-нибудь влюблялась?

Она коротко засмеялась, но смех прозвучал нервно, в нём не было радости, только защитная реакция.

— Это слишком личный вопрос, — сказала она, и её пальцы нервно сжались на подлокотнике.

— Ты только что заставила меня признаться в своих страхах, — в его голосе появилась мягкая настойчивость. — Мне кажется, я заслужил право на личный вопрос, тем более что этот вопрос касается тебя, а не меня.

— Хорошо, — сказала она, и её голос стал тише, она отвела взгляд, глядя на иллюминатор, на облака, проплывающие за стеклом. — Нет. Никогда. Я всегда была слишком занята, чтобы влюбляться. Сначала учёба, потом карьера, потом попытки сделать карьеру, которую я уже построила, лучше, и это бесконечное движение вперёд, которое не оставляло времени на остановку. Спорт, дополнительная учёба, подруги, встречи, работа — всё это заполняло мою жизнь до краёв, и я думала, что этого достаточно.

— Ты не любила никого?

— Я любила свою работу, — её голос стал сухим, почти безжизненным. — Это считается? Я могла проводить за ней ночи, забывая о еде и сне, я вкладывала в неё всю себя, потому что она давала мне контроль над моей жизнью.

Он покачал головой.

— Это не считается, — сказал он, и его голос был мягким, но твёрдым.

— А что считается? — спросила она, и в её голосе появилась та нотка отчаяния, которую она не могла контролировать.

— Когда ты готов поставить счастье другого человека выше своего, — его слова падали как камни в воду, расходясь кругами в её душе. — Когда ты готов потерять себя ради него, отказаться от своих привычек, от своего комфорта, от своей защитной брони. Когда ты знаешь, что без него ты не сможешь быть той, кем стала, и эта мысль наполняет тебя спокойствием.

Она смотрела на него, чувствуя, как её лицо становится теплее, как кровь приливает к щекам, и не могла отвести взгляда, потому что он описывал что-то такое, чего она никогда не испытывала, но всегда хотела.

— Ты говоришь так, будто знаешь, что это такое, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло.

— Я знаю, что это такое, — в его голосе появилась боль, которую он не мог скрыть. — Но не по своему примеру. Мои родители. Они любили друг друга до безумия, до потери себя, до того момента, когда их любовь превратилась в одержимость, и это безумие разрушило их.

— Это звучит ужасно, — её пальцы сами собой сжали его руку.

— Это было ужасно, — его голос дрогнул, он замолчал, глядя в одну точку перед собой, его глаза потухли. — Но иногда я думаю, что это лучше, чем никогда не знать, что такое быть любимым, лучше, чем прожить жизнь в холодном одиночестве.

Она не нашла слов, её язык присох к нёбу, она привыкла прятать эмоции за работой и планами, за списками дел, которые нужно было выполнить, но сейчас, сидя рядом с ним, она поняла, что её списки дел не спасут её от чувств, которые начали прорастать в ней, как ростки в пересохшей земле.

— Твоя очередь, — сказала она, чтобы сменить тему, и её голос прозвучал неестественно, она почти физически ощущала, как тяжесть слов повисает в воздухе.

— Правда или желание? — его голос снова стал ровным, он взял себя в руки, и она видела, как он возвращает контроль над своими эмоциями, как кирпичик за кирпичиком восстанавливает стену, которая защищает его от мира.

— Желание, — сказала она, и её голос прозвучал вызывающе, потому что она хотела посмотреть, на что он способен, хотела проверить границы его игры.

Он улыбнулся, улыбка стала опасной, в ней появился хищный блеск, она знала, что сейчас он попросит что-то, что выведет её из зоны комфорта, но она не могла отказаться, потому что сама выбрала желание, сама захотела увидеть, как далеко он готов зайти.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне одну вещь, которую ты никогда не говорила никому, — его голос стал тише, почти интимным, он смотрел на неё так пристально, что она почувствовала, как её кожа начинает гореть под этим взглядом.

Она снова коротко засмеялась, но смех прозвучал натянутой струной, готовая лопнуть.

— Я только что сказала, что никогда не влюблялась, — в её голосе прозвучала защитная нотка. — Это считается.

— Нет, — голос стал твёрже, он не собирался отступать. — Это ты сказала мне отдельно, но это не была тайна, это была просто информация. Я хочу, чтобы ты сказала мне то, что не говорила никому до этого момента.

Её дыхание стало поверхностным, она чувствовала, как где-то глубоко в ней открывается шлюз, который она держала закрытым годами, и он хотел увидеть, что находится за ним.

— Иногда я думаю, что моя жизнь — это сценарий, который кто-то написал, и этот кто-то был бездарен, — сказала она шёпотом. — Я просто исполняю роль, которую он мне дал, и у меня нет права голоса, нет выбора, и каждый раз, когда я пытаюсь изменить сюжет, он возвращает меня на рельсы, которые для меня проложили другие люди.

Он ничего не сказал, просто смотрел на неё.

— Я понимаю, что это звучит глупо, — сказала она, и её голос стал громче, как будто она пыталась убедить саму себя. — Я взрослая женщина, у которой есть работа, деньги, возможности, я должна быть счастлива, я должна чувствовать себя контролирующей свою жизнь. Но иногда я просыпаюсь утром и понимаю, что каждый день похож на предыдущий, как заезженная пластинка, и я не знаю, как это изменить, как разорвать этот круг.

В его глазах была такая глубина, что она почувствовала, как тонет в ней, как теряет себя в этом взгляде.

— Ты просто устала, — его голос стал мягким, почти ласковым.

— От чего?

— От того, что ты ждёшь, пока кто-то другой напишет тебе новый сценарий, — он наклонился ближе, его голос стал тише. — Но ты можешь написать его сама. В любой момент. Ты можешь взять ручку и переписать каждый абзац, даже если это будет больно, даже если это будет страшно.

Она хотела сказать что-то острое, хотела сказать, что он не знает её, что он не понимает, что такое жить в мире, где каждый шаг оценивают, где каждое решение анализируют, но слова застряли в горле, потому что он был прав

— Спасибо.

— Не за что.

— Твоя очередь, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло.

— Правда.

— Ты когда-нибудь хотел, чтобы твоя жизнь была другой? — этот вопрос был для неё самой важным, потому что она хотела понять, одинока ли она в своём желании убежать от реальности.

Он улыбнулся, на этот раз грустно.

— Каждый день.

— Почему?

— Потому что я не знаю, кто я. Я всегда был тем, кем меня хотели видеть: сыном, который должен продолжать семейное дело, братом, который должен поддерживать идеальный образ, бизнесменом, который должен приносить деньги. Я никогда не был собой, я всегда носил маски, и теперь я не знаю, есть ли под ними лицо.

Она смотрела на него, и её сердце сжалось от боли за него, от этой глубокой тоски, которая звучала в его словах.

— А кто ты?

Он замолчал, и тишина длилась так долго, что она уже подумала, что он не ответит.

— Я не знаю, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Но, может быть, я узнаю, если найду правильную причину, если найду человека, который сможет стать для меня зеркалом.

— Мы не будем обмениваться номерами, — её голос прозвучал резко, она пыталась защитить себя от него.

— Я знаю.

— Ты не попросишь, — сказала она, и в её голосе появилось раздражение, она хотела, чтобы он боролся, хотела, чтобы он доказал, что она нужна ему.

— Я не попрошу.

— Потому что это может разрушить эту забавную историю

— Я знаю, — его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, это прикосновение было тёплым.

— Но мы можем провести эти несколько часов, пытаясь узнать друг друга.

— А потом что?

— А потом мы скажем «прощай».

Она кивнула, и когда он сжал её руку, она почувствовала, что её сценарий начал меняться, начал писать себя сам, не спрашивая у неё разрешения.

— Когда там уже стриптиз?

Даллас Таунсенд не боялась турбулентности. Она боялась только одного — того, что ее жизнь останется такой же пресной, как куриная грудка на пару, которую она заказывала в ресторанах, потому что так было правильно. Турбулентность была просто физикой. Воздушные ямы, потоки, перепады давления. Ничего личного. Но когда самолет дернулся в первый раз, она почувствовала, как его плечо — теплое, твердое и невероятно мужское — прижалось к ее груди, и поняла, что физика здесь ни при чем.

Она могла бы отодвинуться. Могла бы вжаться в спинку кресла и сделать вид, что ничего не произошло, как делала всегда, когда незнакомые мужчины оказывались слишком близко. Могла бы уставиться в иллюминатор и притвориться, что её пульс не участился до ста двадцати ударов в минуту, что это просто реакция на турбулентность, а не на тепло его тела, просачивающееся сквозь ткань её блузки. Но вместо этого она сделала прямо противоположное. Потому что иногда, когда самолёт трясёт, единственный способ не думать о падении — это сделать что-то, что заставит тебя забыть, что ты вообще в воздухе.

Самолёт дернулся снова. На этот раз сильнее, так, что у неё ёкнуло сердце и желудок совершил кульбит, который никак не был связан с физикой. Где-то на задних рядах кто-то вскрикнул — высокий, испуганный звук, который разнёсся по салону, как рябь по воде. Стюардесса, которая проходила по проходу с тележкой, схватилась за спинку кресла и выругалась — тихо, но отчётливо, так, что Даллас услышала каждое слово и почти улыбнулась, потому что в этом хаосе, когда всё вокруг теряло равновесие и никакие списки дел не могли вернуть контроль, она вдруг поняла, что может сделать то, чего никогда не делала.

Она перегнулась через него. Через Макса. Через его плечо, через его татуировку, которая сейчас, в этом странном полумраке салона, казалась живой и извивающейся под тканью рубашки, через его запах, который теперь заполнял её лёгкие так плотно, что она почти забыла, как дышать без этого запаха — древесного, терпкого, с нотками мяты и чего-то ещё, что она не могла определить, но что оседало где-то глубоко в груди, как обещание. Она уперлась ладонью в его грудь — просто чтобы удержаться, конечно, просто чтобы не упасть, хотя на самом деле ей хотелось проверить, какой он на ощупь, бьётся ли его сердце так же быстро, как её собственное, — и выглянула в проход.

— Ого, — сказала она. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Как будто она действительно хотела посмотреть на что-то типа облаков, но для этого ей надо было повернуться обратно к себе. — Какая турбулентность. Всё вверх дном.

— Ты не боишься? — спросил он. Его голос был низким, хриплым. Она чувствовала его дыхание на своей шее.

— Нет, — сказала она. — Я просто хотела посмотреть, что происходит.

Она врала. Она хотела чувствовать его, хотела знать, что будет, если она переступит черту, которую сама же и нарисовала пару часов назад, когда сказала ему, что они не будут обмениваться номерами. Она хотела проверить, сможет ли она быть той женщиной, которая не планирует каждый шаг, которая позволяет себе падать, даже если не знает, кто поймает её внизу. И когда его рука легла на её талию, медленно, почти невесомо, скользнув по ткани блузки и затронув горячую полоску открытой кожи, она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в тугой узел, который она не могла распутать.

— Алиса, — сказал он. Её имя прозвучало как предупреждение, как напоминание о том, что она солгала, что она не та, за кого себя выдаёт. Она успела забыть об этом, потому что в его голосе это имя звучало правильно, звучало так, будто оно всегда было её.

— Что? — Голос дрожал. Она ненавидела, что он дрожал.

— Ты знаешь, что делаешь?

Она повернула голову, и их лица оказались так близко, что она видела каждую ресницу, каждую мельчайшую морщинку вокруг его глаз, каждую трещинку на его губах, которые выглядели такими мягкими, несмотря на всю его жёсткость. У него были удивительно густые ресницы — длинные, тёмные, почти женственные.

— Нет, — сказала она. — Но я хочу узнать кое-что.

Он не заставил ее ждать.

Он не заставил её ждать. Его рука на её талии дернула её вниз одним резким, уверенным движением, и она поняла, что он сильнее, чем выглядит, потому что мышцы под его рубашкой напряглись, когда он притянул её к себе. Она упала на него — всем телом, грудью, животом и бёдрами, которые, возможно, коснулись его бёдер специально, потому что ей хотелось почувствовать его ближе, чем это было разрешено правилами, которые она сама же и придумала. Подлокотник между ними взлетел вверх, и он откинул его в сторону, как будто это была самая естественная вещь в мире, как будто он делал это тысячу раз.

Его губы накрыли её губы. Не спрашивая разрешения, потому что оно уже было дано — тем, как она не отодвинулась, замерла в его руках, как позволила себе быть уязвимой. Он целовал её голодно, жадно, но в этом голоде не было грубости — только уверенность, знание того, что она хочет этого так же сильно. Она отвечала на поцелуй с той же жадностью, вцепляясь в его плечи, рубашку, в кожу под рубашкой, оставляя следы ногтями, потому что ей хотелось, чтобы он знал, что она была здесь.

Его язык скользнул в её рот, и она почувствовала вкус жвачки, кофе и чего-то еще — чего-то темного, что она не могла назвать, вкус смешивался со слюной и колкостью щетины, ускользал куда-то вглубь головы, где этот вопрос уже не особо важен.

Он укусил её губу — нижнюю, несильно, но достаточно, чтобы она почувствовала боль, которая прокатилась по её телу, как электрический разряд, заставляя каждый нерв отозваться на этот укус. Она застонала — слишком громко для самолёта, но ей было всё равно, потому что в этот момент не существовало ни самолёта, ни пассажиров, ни собеседования, ни свадьбы, ни правил — только его руки, его губы, его дыхание, которое смешивалось с её дыханием, делая их единым целым.

Его рука скользнула под ткань блузки, ощупывая кожу. Его пальцы были холодными, и этот контраст — жар её тела и холод его пальцев — заставил её выгнуться дугой, прижимаясь к нему ещё сильнее, потому что ей хотелось согреться, или, наоборот, остыть, или просто чувствовать его прикосновения, которые были такими уверенными, такими правильными.

— Черт, — прошептала она.

— Что? — спросил он. Его голос был низким, хриплым. Он не остановился. Его пальцы скользили по её спине — пройдясь по каждому из позвонков, по мышцам, по той линии, где заканчивалась её кожа и начиналось что-то более глубокое. Бельё? Кружева. Неудобства во всех местах.

— Ничего, — сказала она. — Продолжай.

Он усмехнулся — она почувствовала это по вибрации его горла, когда её губы коснулись его уха.

— Я продолжу, — сказал он. — Но ты должна знать: я не останавливаюсь, когда начинаю.

Она хотела сказать что-то острое, хотела сказать, что она тоже не останавливается, что она обычно сама начинает и бросает первой, что у неё были мужчины только на одну ночь и никогда ни с кем она не обменивалась номерами, потому что это было правилом, которое она придумала, чтобы защитить себя. Но слова застряли в горле, потому что его пальцы добрались до застёжки её бюстгальтера, и она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в ожидании.

— Макс, — сказала она. Ее голос звучал как предупреждение.

Он остановился. Его пальцы замерли на застежке.

— Что? — спросил он.

— Ты уверен?

Он посмотрел на неё, и его глаза были тёмными, почти чёрными, в них она видела отражение своего лица — растрепанного, раскрасневшегося, с припухшими от его поцелуев губами, это отражение было ей незнакомо, потому что она не узнавала себя в этой женщине, которая сидела на коленях у незнакомца в самолёте и позволяла ему расстёгивать её бюстгальтер.

— Нет, — сказал он. — Но я хочу узнать тебя со всех сторон.

Она засмеялась.

— Это моя фраза.

— Я знаю, — сказал он. — Я её украл.

Его пальцы расстегнули застёжку, она почувствовала, как ослабла ткань, как её грудь освободилась от давления, это чувство свободы было одновременно и страшным, и освободительным, как прыжок с парашютом, когда ты не знаешь, раскроется ли он. Его ладонь скользнула по её спине, по влажной от пота коже, она задрожала, потому что его пальцы были такими тёплыми и уверенными, она хотела, чтобы они никогда не останавливались и вели по спине всё ниже.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Я знаю.

— Тебе холодно?

— Нет, — сказала она. Её голос дрожал. — Мне горячо.

Он наклонился и поцеловал её снова, на этот раз медленнее, глубже, с особенной тщательностью. В этом поцелуе не было спешки, только исследование, только желание узнать каждый миллиметр её губ, каждый вкус, звук, который она издавала, когда он касался её языком.

Его рука скользнула выше — к лопаткам, к шее, его пальцы запутались в её волосах, и он потянул их — несильно, но достаточно, чтобы она запрокинула голову, открывая шею для его губ, которые тут же оказались на её коже, оставляя влажные следы, которые остывали на воздухе и заставляли её содрогаться.

— Ты красивая, — сказал он.

— Ты говоришь это всем? — спросила она, оттягиваясь назад за волосами. Она пыталась представить как сексуально это выглядит со стороны. Её голос был хриплым, потому что говорить было трудно, когда его губы были на её шее, а его дыхание обжигало кожу.

— Нет, — сказал он. — Только тем, кто этого заслуживает. Только хорошим девочкам.

Она хотела сказать что-то острое. Снова. Она всегда хотела говорить что-то острое, но в голове был только один вид щенячьего взгляда при фразе «заслуживает». Она хотела сказать, что это самая банальная фраза, которую он мог бы выбрать, но вместо этого она прикусила его губу и почувствовала, как он застонал — гортанно, низко, так, что этот звук отозвался где-то глубоко в ней, заставляя её сжиматься от желания.

— Господи, — прошептал он, его голос был прерывистым. — Ты сводишь меня с ума. Мы не так долго знакомы, чтобы ты могла иметь такую власть над моим телом.

— Хорошо, — сказала она и улыбнулась. — Это была моя цель.

Самолёт дернулся снова — сильнее, чем в прошлый раз, так, что тележка стюардессы покатилась по проходу и врезалась в чьё-то кресло. Кто-то закричал. Где-то зазвенела посуда. Но Даллас не слышала этого — она слышала только его дыхание, биение его сердца под своей ладонью, только его голос, когда он прошептал её имя — вымышленное имя, которое она ему дала, потому что не хотела, чтобы он знал её настоящую.

— Алиса.

Вымышленное имя. Она знала, что это ложь. Знала, что её настоящее имя — Даллас, и что она никогда не была Алисой, и что она не та женщина, которая сидит на коленях у незнакомцев в самолётах и позволяет им так с собой обращаться. Но в этот момент это не имело значения, потому что она хотела быть Алисой — хотела быть той, кто не боится, кто не планирует каждый шаг, кто позволяет себе падать, даже если не знает, будет ли внизу что-то, что её подхватит.

Он приподнял подлокотник с другой стороны, и теперь между ними не было ничего — никаких барьеров, никаких правил, только кожа, дыхание и желание, которое росло с каждой секундой, становясь почти физически невыносимым. Он притянул её к себе, и она села на его колени — неловко, неудобно, но ей было всё равно, потому что она чувствовала его эрекцию через джинсы, и это чувство было острым, таким реальным, что у неё перехватило дыхание.

— Мы не можем, — её голос был шёпотом, потому что она знала, что это правда, и в то же время знала, что это неправда.

— Знаю, — сказал он.

— Это безумие.

— Я знаю.

— Я должна подготовиться к собеседованию.

— Ты подготовишься, — сказал он, и его голос стал твёрже, увереннее. — Позже. Сейчас мы здесь.

Она знала, что он прав, и это знание было одновременно облегчением и проклятием, потому что она не хотела думать о собеседовании, не хотела думать о том, что будет через семь часов, не хотела думать о том, что она делает с этим мужчиной, который был ей незнаком, но который чувствовал себя таким знакомым, как будто она знала его всю жизнь. И когда его рука скользнула по её бедру, по внутренней стороне, она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в ожидании.

— Ты такая мягкая, — сказал он.

— Ты тоже.

Он усмехнулся.

— Я? Мягкий?

— Твоя рука, — её пальцы коснулись его костяшек, где были старые шрамы, которые она заметила с первой минуты. — Она мягкая. Несмотря на шрамы.

— Это не рука, — сказал он. — Это прошлое.

— Ты хочешь рассказать о нем?

— Нет, — сказал он. — Сейчас я хочу только одно.

— Что?

Он наклонился, и его губы коснулись её шеи — медленно, почти невесомо, она почувствовала каждый миллиметр его губ, каждое дыхание, каждое движение его языка.

— Я хочу, чтобы ты забыла, кто ты, — сказал он. — Хотя бы на час.

Она знала, что это невозможно, что она не может забыть, кто она, потому что она слишком много работала над тем, чтобы стать собой, но когда он поцеловал её снова, она поняла, что она попытается, потому что впервые за долгое время ей хотелось быть той, кто не планирует, не контролирует, кто просто позволяет себе чувствовать.

— Дай мне свой телефон, — сказала она.

Он отстранился. Его глаза расширились.

— Зачем?

— Для музыки, — сказала она, и улыбнулась. — Не переживай, твой номер мне не интересен.

Он улыбнулся. Достал телефон из кармана, разблокировал и протянул ей.

Она пролистала его плейлист. Старые рок-баллады. Смесь из девяностых и начала нулевых. «I Don't Want to Miss a Thing» от Aerosmith.

— Серьезно? — спросила она.

— Что?

— Ты слушаешь Aerosmith?

— А что не так с Aerosmith?

— Ничего, — сказала она, и её улыбка стала шире. — Просто ты не похож на человека, который слушает баллады.

— Я не слушаю баллады, — сказал он. — Но для тебя могу сделать исключение.

Она засмеялась. И когда он нажал на «play», она почувствовала, как музыка заполнила пространство между ними.

Самолет дернулся снова, но они не обратили на это внимания.

Они были где-то в другом месте. Где-то, где не было собеседований, свадеб и обязательств.

Где-то, где были только они: горячие, возбужденные и желаемые друг другом.

Даллас Таунсенд всегда считала, что у неё отличный самоконтроль. Она могла не есть сладкое две недели, если этого требовала диета, и даже не смотреть на витрины с пирожными, когда проходила мимо пекарни по утрам. Она могла улыбаться клиентам, когда внутри всё кипело от желания задушить их их же галстуками, и делала это с такой искренностью, что они уходили довольные и ничего не подозревали. Она могла сидеть в одном кресле с мужчиной, который целовал её так, будто она была последней женщиной на земле, и не терять голову — по крайней мере, она так думала до этой секунды, когда его рука всё ещё была у неё под блузкой, на голой спине, и каждый его палец оставлял на её коже огненный след, как будто он рисовал карту её тела, которую собирался изучить досконально. Её губы горели от поцелуев — не просто горели, а пульсировали, словно под кожей завелся маленький барабанщик, который отбивал ритм в такт её сердцу, и она чувствовала, как дыхание становится прерывистым, как когда она пробежала марафон, хотя в настоящий момент она просто сидела в кресле и позволяла незнакомцу нагло касаться себя.

Кресла были слишком узкими. Слишком неудобными и публичными. Она чувствовала взгляды пассажиров на себе — или ей только казалось? — и каждый шорох, каждый кашель в салоне звучал как обвинение конкретно в её сторону. И она могла понять людей вокруг, никому не хочется смотреть порно при перелете. Она должна была остановиться. Должна была отодвинуться, сказать что-то умное, что-то острое, что-то, что вернет её в реальность. Но реальность была там, где его пальцы касались ее позвоночника, и вот-вот должны были улизнуть ниже, туда, где её кожа была особенно чувствительной и где она хотела чувствовать его прикосновения больше всего.

Она слышала его дыхание у своего уха — тёплое, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась у курильщиков или у людей, которые слишком много говорили на повышенных тонах. Она чувствовала, как его грудь вздымается под её ладонью, как бьётся его сердце — быстро и неровно. В голове что-то щёлкнуло, будто загорелась кнопка «этого недостаточно», и эта мысль была такой острой и реальной, что она почти застонала от осознания того, что хочет большего. Большего, чем просто поцелуи. Большего, чем его рука на её спине. Большего, чем этот бесконечный танец, который они вели, приближаясь и отдаляясь,

Они только что отцепились друг от друга. Губы горели, под языком чувствовался привкус его кофе и какой-то терпкой мяты, которая смешивалась с её собственной слюной и оставляла послевкусие пожёванной жвачки. Она сидела на своём кресле, поправляя сбившуюся блузу, и чувствовала, как её пальцы всё ещё дрожат — она моментально вспомнила как его ладонь ровно пару минут назад сжала её задницу через джинсы, оставляя отпечаток, который она будет чувствовать ещё несколько часов. Он сидел рядом, расстегнув третью пуговицу рубашки, и смотрел на неё с таким выражением, будто решал уравнение с одной неизвестной — и эта неизвестная была она. Потом наклонился к её уху, и его горячее дыхание обожгло мочку, заставляя её вздрогнуть.

— Алиса, — сказал он низко, почти не разжимая губ, его голос был таким тихим, что она едва слышала его за шумом двигателя. — У меня к тебе предложение.

Она подняла бровь, стараясь не выдать, что её трусы уже мокрые. Влага между ног появилась ещё во время их первого поцелуя и с тех пор только усиливалась, становясь почти невыносимой. Вот-вот и джинсы уже не выдержат.

— Ты всё-таки хочешь попросить мой номер? Поздно, Макс.

— Нет, — усмехнулся он. — Я хочу попросить тебя встать и пойти со мной в туалет. Прямо сейчас.

Она замерла. Сердце ухнуло где-то внизу живота, оставляя после себя пустоту, которую нужно было заполнить чем-то горячим и твёрдым. Она ожидала комплиментов, неловких приглашений на ужин, может быть, даже попытки уговорить её дать свой номер — но не этого. Не этой наглой, пробивающей всё нутро прямоты, которая заставляла её сжимать бёдра, чтобы унять дрожь.

— Ты с ума сошёл? — выдохнула она, но голос предательски дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь, потому что она выдавала её с головой. — Там очередь, там... нас увидят. Стюардесса ходит по проходу, пассажиры смотрят, и вообще за такое можно и в тюрьму присесть. — Она не была в этом уверена.

— В бизнес-классе туалет сзади, и все спят, — он кивнул в сторону салона, и она проследила за его взглядом, заметив, что шторка действительно была задвинута, а стюардесса сидела в своём отсеке и читала журнал. — Я видел, как стюардесса закрыла шторку. У нас есть минимум семь минут, а если повезёт, то и все десять.

— Семь минут? — она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Ты серьёзно думаешь, что я соглашусь на семь минут в каморке с мужиком, которого знаю три часа?

— Нет, — он взял её за запястье и приложил её ладонь к своей ширинке, и через плотную ткань джинсов она почувствовала, насколько он возбуждён — твёрдый, горячий, нетерпеливый, как будто он ждал этого момента всю свою жизнь, а не просто несколько часов. — Я думаю, что ты согласишься, потому что за три часа ты уже дважды поправила свои трусы, и потому что когда я поцеловал тебя, ты вцепилась мне в волосы так, что я чуть не кончил прямо в кресле, как подросток на первом свидании.

Она покраснела до корней волос, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но не отдёрнула руку. Наоборот — сжала пальцы, слегка проведя по длине, чувствуя, как он дёргается под её прикосновением, и это знание — что она может заставить его потерять контроль так же, как он заставлял её — было пьянящим.

— Ты самоуверенный козёл, — прошептала она, но в голосе сквозило не возмущение, а предвкушение, которое она не могла скрыть, даже если бы хотела.

— Идиотка, — ответил он с такой же улыбкой, и в его глазах заплясали чёртики. — Ты же хочешь так же, как я. Просто скажи «да», и я сделаю так, что ты забудешь, зачем летишь на это собеседование, и даже не вспомнишь, как тебя зовут.

Она молчала три секунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы принять решение, которое она уже приняла в тот момент, когда он впервые коснулся её руки. Потом отстегнула ремень, встала, взяла его за край рубашки и потянула за собой как за поводок, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле.

— Если ты не оправдаешь ожиданий, я напишу жалобу в авиакомпанию, — бросила она через плечо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — И скажу, что ты пытался меня изнасиловать.

— Ты не напишешь, — сказал он, следуя за ней, и его ладонь легла на её поясницу, притягивая её ближе. — Потому что ты будешь слишком занята, вспоминая, как я трахал тебя в туалете самолёта, чтобы думать о жалобах.

Они двинулись к хвосту самолёта, и в проходе она чувствовала его ладонь на своей пояснице — властно, притягивающе, как будто он уже владел ею, как будто она была его, и он просто давал ей иллюзию выбора. В голове пульсировало: «Это безумие. Я схожу с ума. Но я хочу этого, как воздуха, как воды, как чего-то такого, без чего я не могу дышать».

Они влетели в тесную кабинку, которая оказалась ещё меньше, чем она себе представляла, он щёлкнул замком и в ту же секунду прижал её спиной к зеркальной стенке, которая чувствовалась холодной даже через ткань блузки. Зеркало отразило её растрёпанные волосы, её горящие глаза и его — тёмные, почти чёрные, с той особенной глубиной, которая засасывала. Он накрыл её рот поцелуем — на этот раз не нежным, вовсе не исследующим, а жадным, с языком и сбивчивыми зубами, с первобытной грубостью, которая заставляла её забыть, кто она, где она и зачем она здесь. Его руки уже стащили её блузу наверх, оголяя грудь в кружевном бюстгальтере, который она выбрала сегодня утром, не зная, что он будет снят руками незнакомца в самолёте.

— Чёрт, — выдохнул он, отрываясь от губ и глядя на неё в зеркало, и его взгляд скользнул по её груди, по кружеву, по тому, как её соски затвердели от холода и возбуждения. — Я знал, что у тебя под одеждой будет что-то, что сведёт меня с ума. Ты выглядишь как женщина, которая носит красивое бельё даже тогда, когда никто не должен его видеть. Или ты готовилась?

Она усмехнулась, чувствуя, как его слова проникают под кожу, как они ласкают её самолюбие, и быстро расстегнула его ремень и ширинку, скользнув рукой внутрь, где он был именно таким, как она и представляла — горячим, гладким, пульсирующим, с той твёрдостью, которая обещала удовольствие. Она провела большим пальцем по головке, чувствуя, как он вздрагивает, и он зарычал, уткнувшись лицом в её шею, оставляя влажные поцелуи на её коже, которые были одновременно и нежными, и требовательными.

— Не торопись, — прошептала она, хотя сама дрожала от желания, чувствуя, как влага между ног становится почти невыносимой. — Я хочу насладиться этим.

— У нас семь минут, — напомнил он, но его руки уже спустили её джинсы и трусики до колен, оставляя её почти обнажённой перед зеркалом, и она видела своё отражение — раскрасневшееся, возбуждённое, с припухшими губами — и не узнавала себя. — Наслаждение потом. Сейчас только разрядка. Я не хочу, чтобы ты думала о времени, я хочу, чтобы ты думала только о том, как я вхожу в тебя.

Он развернул её к зеркалу, заставив опереться руками о раковину, и она видела в отражении его лицо — сосредоточенное, с прикушенной губой, с гримасой удовольствия, которая появляется у мужчин, когда они получают то, чего хотели. Она видела, как его пальцы скользят по её влажности, раздвигая её, пробуя, изучая, и это зрелище было таким интимным, что у неё перехватило дыхание.

— Ты уже мокрая, — констатировал он с довольной полуулыбкой, его голос был низким, хриплым, с ноткой торжества, которая её одновременно и бесила, и возбуждала.

— Заткнись и делай дело, — выдохнула она, подаваясь бёдрами назад, чувствуя, как его пальцы скользят по её клитору, дразня и заставляя её стонать. — Или я передумаю.

Он не заставил ждать. Вошёл в неё одним резким, глубоким толчком, и она почувствовала, как он заполняет её, как растягивает, как наполняет её полнотой, которой ей не хватало все эти годы, хотя она и не знала, что ей чего-то не хватает. Он прикрыл её рот ладонью, чтобы сдержать вскрик, и его ладонь пахла мылом и его кожей, этот запах смешивался с её собственным возбуждением, делая всё более реальным и острым.

Самолёт качнуло, но ни один из них не обратил на это внимания, потому что они были слишком заняты друг другом, слишком поглощены этим безумным, запретным танцем, который они вели в тесной кабинке. Зеркало запотевало от их дыхания, и она видела, как его мышцы напрягаются, как он смотрит на их отражение, как его рука скользит с её живота вниз, чтобы добавить ещё одну точку опоры, ещё одно ощущение, которое заставит её кончить.

Она не могла думать. Только чувствовала — наполненность, жар, ритм, который он задавал, сбивчивый и грубоватый, но такой правильный, такой идеальный, как будто они делали это сотни раз, а не в первый. Её стоны тонули в его ладони, а ноги подкашивались, но он держал её за бедро, не давая упасть, и его пальцы на её клиторе двигались в такт его толчкам, создавая тот самый ритм, который обещал ей освобождение.

— Я… так… близко, — прохрипел он ей в затылок через минуту, и она чувствовала, как он напрягается внутри неё, как его дыхание становится прерывистым, а его пальцы сжимают её бедро почти до боли.

— Не смей, — приказала она, сжав мышцы влагалища в ответ, чувствуя, как он стонет от этого движения. — Ты же обещал, что я забуду о собеседовании. Я ещё ничего не забыла.

Он засмеялся — низко, вибрирующе, прямо у её уха, и это звучание прокатилось по её позвоночнику, заставляя её содрогаться. Он замедлился, вышел почти полностью и снова вошёл, теперь медленно, чувствуя каждую складку, каждое движение, и она закусила губу до крови, чувствуя, как оргазм нарастает где-то глубоко внутри, как волна, которая вот-вот разобьётся о берег.

Он довёл её до оргазма в тот момент, когда самолёт снова тряхнуло — она кончила с глухим стоном, вцепившись в край раковины, чувствуя, как её тело содрогается от удовольствия, как мышцы сжимаются вокруг него, и он последовал за ней через пару секунд, уткнувшись лбом в её лопатку, с тихим, почти болезненным стоном.

Тишина. Только шум вентиляции и их прерывистое дыхание.

Он аккуратно вышел, достал влажные салфетки откуда-то из кармана (откуда у него были влажные салфетки? Чёрт, он подготовился, как будто знал, что это случится), и привёл её в порядок, касаясь её с такой осторожностью, с такой нежностью, которая контрастировала с его грубыми толчками всего минуту назад. Затем привёл в порядок себя, и она повернулась к нему, прислонившись спиной к зеркалу, и посмотрела в его глаза, которые теперь были не тёмными, а светлыми, почти прозрачными.

Она была в красных пятнах — на шее, на груди, на щеках, — губы опухли от поцелуев, волосы были похожи на акт сюрреализма, который она не узнавала в зеркале. Он был не лучше — расстёгнутая рубашка, влажный лоб, и этот взгляд — уже не наглый, не самоуверенный, а почти нежный и уязвимый, как будто он только что показал ей что-то, чего не показывал никому.

— Ну что, — прошептала она, пытаясь вернуть сарказм, но голос звучал хрипло, срываясь на шёпот. — Семь минут? Мы уложились в пять. Ты не оправдал ожиданий — ты их превзошёл.

— Значит, в следующий раз возьму тебя в аэропорту на час, — ответил он, застёгивая ширинку, и его улыбка была тёплой, она почти поверила, что между ними может быть что-то большее, чем просто случайный секс в самолёте.

Она усмехнулась и толкнула его плечом, открывая замок.

— Следующего раза не будет, — бросила она, выходя в проход, и её голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я же сказала — без номеров. Без обязательств. Без продолжения.

Но внутри неё уже что-то оборвалось. Она знала, что врёт. Она знала, что будет искать его в каждом мужчине, который встретится ей на пути, и что ни один из них не будет им.

А он, следуя за ней к своим местам, смотрел на её покачивающиеся бёдра, на то, как она двигалась, как её волосы касались спины, и думал только об одном: «Боже, как же я теперь переживу этот год, если не найду её? Как я смогу забыть её руки, её губы, её запах, который остался на моей коже?»

Они сели, и он поднял подлокотник между ними.

— Так, для комфорта, — пояснил он, и его голос был ровным, но она чувствовала, как его пальцы дрожат, когда они касаются её кожи.

Она не возражала. До конца полёта они сидели плечом к плечу, иногда переплетая пальцы, и больше не говорили о «правилах». Они знали, что нарушили их в тот миг, когда он взял её за запястье И что теперь время уже не отмотать.

Самолёт коснулся взлётной полосы с таким мягким толчком, что Даллас почти не почувствовала его. Или, может быть, она просто была слишком занята тем, как её пальцы переплетались с его пальцами на подлокотнике, чтобы обращать внимание на что-то ещё. Она смотрела в иллюминатор, на бетон, который приближался с каждой секундой, и чувствовала, как время ускоряется, как будто кто-то нажал на перемотку вперёд, потому что реальность не хотела давать ей лишних секунд.

Самолёт затормозил. Двигатели загудели на реверсе, этот звук был ударом под дых. Она почувствовала, как его рука сжала её пальцы — на секунду крепче, чем было до, — и потом разжалась. Он убрал руку. Спрятал её на своём колене. Она не посмотрела на него, но знала, что он смотрит на неё. Она чувствовала его взгляд на своём профиле, как тепло, которое просачивается сквозь кожу.

Пассажиры начали вставать. Защёлкали замки ремней, зашуршала ткань, кто-то засмеялся, кто-то кашлянул. Мир возвращался к своей обычной жизни, а Даллас сидела в кресле и пыталась вспомнить, как дышать без его запаха в лёгких и руке на бедре. Она смотрела в иллюминатор, где за стеклом виднелся аэропорт с его бесконечными стеклянными коридорами и бегущими людьми, и думала о том, что через пять минут она поедет на собеседование, которое решит её жизнь, а через десять — он исчезнет в этом потоке людей, и она никогда его больше не увидит.

Он должен был встать первым, чтобы они оба могли выйти, но он сидел, оттого ей подумалось, что правильным решением будет встать первой. Это был бы её последний контроль над ситуацией, последний ход в игре, которую она проиграла, даже не успев понять правила. Но она не могла заставить себя пошевелиться, потому что движение означало конец. Означало, что всё это — поцелуи, прикосновения, его руки на её спине, его дыхание у её уха — останется в этом кресле, в этом самолёте, в этом моменте, который уже начал ускользать, как песок сквозь пальцы.

Он встал первым.

Она почувствовала, как его тело оторвалось от кресла, воздух между ними стал холоднее, а его запах начал рассеиваться. Он потянулся к багажной полке и снял свою сумку — чёрную, дорогую, которая смотрелась на нём так же естественно, как его татуировка на ключице. Она смотрела на его руки и на то, как они двигаются, и вспоминала, как эти руки касались её спины, её бёдер, её груди. Её клитора. Воспоминания рывком отразились в глазах.

— Я сейчас, — сказал он, и его голос был ровным, без той хрипотцы, которая была у него в туалете. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, что она не могла прочитать, но что заставляло её сердце сжиматься. — Я выйду первым. Потом ты.

— Зачем? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела.

— Потому что если я увижу твои глаза, когда ты будешь уходить, я не смогу отпустить тебя. Возможно, понадобится дополнительный час уже в туалете аэропорта.

Она не знала, что ответить. Она не знала, как ответить, потому что он говорил о том, что она чувствовала, но не могла произнести вслух. Она просто кивнула, чувствуя, как её глаза начинают щипать, и ненавидя себя за то, что она не может контролировать свои реакции даже сейчас.

Он повернулся и пошёл к выходу. Она смотрела на его спину — на то, как двигаются его плечи, его шаги были уверенны и быстры. Он не оглянулся. Она знала, что он не оглянется. Так было бы правильнее. И ко всему этому было бы проще. Но какая-то часть её хотела, чтобы он обернулся. Хотела, чтобы он нарушил все правила, которые они сами же придумали. Хотела, чтобы он доказал, что то, что случилось в этом самолёте, было чем-то большим, чем просто случайность.

Он не обернулся.

Он исчез за дверью, и Даллас осталась сидеть в кресле, чувствуя, как её пальцы дрожат на коленях, её дыхание становится прерывистым, а что-то внутри неё сжимается в тугой узел, который она не сможет распутать ещё очень долго.

Она взяла свою сумку и встала. Её ноги были ватными, будто она не сидела в кресле несколько часов, а снова пробежала марафон. Она вышла в проход, чувствуя на себе взгляды пассажиров, которые ждали своей очереди, и пошла к выходу, стараясь не думать о том, что он уже стоит на трапе, что он уже смотрит на небо, что он уже исчезает в этом огромном мире, где они больше никогда не встретятся.

Она вышла из самолёта, и солнце ударило ей в глаза, такое яркое, холодное, такое безразличное к тому, что только что произошло между ней и мужчиной, которого она не знала, но которого чувствовала так, будто знала всю жизнь. Она спустилась по трапу, чувствуя, как ветер касается её лица, как её волосы развеваются, как её сердце бьётся где-то в горле, отказываясь успокаиваться.

Внутри аэропорта было шумно. Люди бежали, кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то плакал. Мир продолжал жить своей жизнью, а она шла по этому миру, как призрак, как тень самой себя, и не знала, куда ей идти. Точнее — знала. Но хотела ли? Оставаться в роли Алисы ей хотелось гораздо больше.

Она увидела его. Он стоял у ленты багажа, и его сумка уже лежала на тележке, но он не уходил. Он смотрел на неё. Прямо на неё, через толпу, через этот хаос, через всё, что разделяло их. Он смотрел на неё так, будто хотел трахнуть её прямо на ленте багажа, в его взгляде было столько желания, тоски, чего-то такого, что она не могла назвать, но что заставляло её сердце биться быстрее.

Она остановилась. Она не могла заставить себя сделать ещё один шаг. Она стояла и смотрела на него, чувствуя, как её пальцы сжимают ремень сумки, её дыхание становится поверхностным, как в голове звучит только одно слово: «Он. Он. Он».

Он не двигался. Он просто стоял и смотрел на неё.

Она улыбнулась. Едва заметно, но так, чтобы он видел, а никто другой не заметил.

И отвернулась.

Она сделала это первой. Она нарушила этот момент и разорвала ту невидимую нить, которая соединяла их, пойдя в сторону выхода, чувствуя, как её шаги становятся быстрее, как её сердце колотится где-то в груди, как её глаза снова начинают щипать.

Она не оглянулась.

Но она знала, что он смотрит ей вслед. Знала, что он видит её спину, её волосы, её шаги, которые становятся всё быстрее и быстрее. И знала, что она сделала это правильно. Потому что если бы она оглянулась, она бы не смогла уйти. Она бы побежала к нему, она бы обняла его, она бы сказала ему всё, что должна была сказать, но не сказала. И это было бы неправильно. Это было бы нарушением правил, которые она сама придумала. У неё был целый список таких.

Даллас вышла из здания аэропорта, и воздух ударил ей в лицо — холодный, влажный, с запахом бензина и выхлопных газов. Она стояла на тротуаре, чувствуя, как её плечи трясутся, а слёзы подступают к глазам, и не могла понять, почему она плачет. Почему она плачет о мужчине, которого знала всего несколько часов. Почему она плачет о мужчине, которого никогда не увидит снова.

Она ненавидела себя за то, что не обернулась.

Она ненавидела себя за то, что ушла.

Но она знала, что это было правильно. Что это было единственным правильным решением, которое она могла принять.

Она взяла такси, назвала адрес отеля, и когда машина тронулась, она посмотрела в окно на стеклянные двери аэропорта, за которыми исчез он, и почувствовала, как что-то внутри неё разрывается на части.

Макс стоял у ленты багажа, его пальцы сжимали ручку тележки так сильно, что грубую кожу мозолей от железа в спортзале пробила боль. Он смотрел на неё, на её спину, на её волосы, на то, как она уходит, и чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле, как его дыхание становится прерывистым, как в голове звучит только одно слово: «Остановись. Остановись. Остановись».

Он хотел бежать за ней. Он хотел схватить её за руку, развернуть к себе и сказать всё, что должен был сказать, но не сказал. Он хотел сказать ей, что она не Алиса, что он знает, что это ложь, и что ему всё равно. Он хотел сказать ей, что то, что случилось в самолёте, было не просто случайностью, что он чувствовал её так, как не чувствовал никого за последние годы. Он хотел сказать ей, что он найдёт её. Что он перевернёт весь этот город, всю эту страну, если понадобится, но он найдёт её.

Но он не сделал ни одного шага. Он стоял и смотрел, как она уходит, и чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки, как его челюсть сжимается от напряжения. Потому что он знал, что если он побежит за ней, если он нарушит правила, которые они сами придумали, то это будет означать, что он проиграл. Что он признал, что она победила в этой игре, которую они начали, даже не зная правил.

Она повернула за угол и исчезла.

Он закрыл глаза и почувствовал, как мир вокруг него рушится. Он стоял в аэропорту, среди сотен людей, которые бежали по своим делам, и чувствовал себя таким одиноким, каким не чувствовал себя уже очень давно.

Макс знал, что не найдёт её. Он знал, что она не дала ему ни номера, ни фамилии, ни адреса. Он знал, что её имя было ложью, и что она ушла, и что он больше никогда её не увидит.

Но он знал ещё кое-что. Он знал, что она тоже не оглянулась. Что она не посмотрела на него в последний раз. И это было одновременно и облегчением, и проклятием.

Он взял свою сумку и пошёл к выходу, чувствуя, как его шаги становятся тяжелее, как его плечи опускаются, как что-то внутри него ломается и не собирается восстанавливаться.

Макс вышел из аэропорта, и солнце ударило ему в лицо, такое яркое, такое холодное, такое безразличное к тому, что только что произошло. Он остановился на тротуаре и посмотрел на небо, на облака, которые плыли по нему, на самолёты, которые взлетали и садились, на мир, который продолжал жить своей жизнью, и чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки.

Он повернулся и пошёл к своей машине, чувствуя, как её образ — её глаза, её губы, её вязкий тягучий запах — остаётся с ним, как белая татуировка, которую нельзя свести. И он знал, что будет искать её. Что он будет помнить её лицо, её голос, её прикосновения, пока не найдёт её. Потому что он не мог позволить ей уйти. Потому что он знал, что она была той, кого он искал, даже если она была только Алисой, которая никогда не существовала.

Интервью длилось сорок семь минут. Даллас знала это, потому что каждые тридцать секунд поглядывала на часы над дверью, пытаясь заставить себя слушать голос женщины напротив, которая говорила что-то о корпоративной культуре, о миссии компании, о том, как важно «находить баланс между креативностью и структурой». Даллас кивала. Она улыбалась. Она задавала умные вопросы — те, которые она репетировала в зеркале в отеле, пока её пальцы не перестали дрожать. Она делала всё правильно. Всё, что должна была делать.

И не помнила ни слова.

Потому что в голове у неё был только он. Только его руки на её спине. Только его дыхание у её уха. Только его пальцы, скользящие по её позвоночнику, как будто он запоминал каждую её косточку и собирался найти её в толпе по одному только прикосновению.

— Мисс Таунсенд?

Даллас моргнула. Женщина напротив — седая, в безупречном костюме, с лицом, которое не выражало ни одобрения, ни неодобрения, — смотрела на неё с лёгким прищуром.

— Простите, — сказала Даллас, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я задумалась.

— Я спросила, готовы ли вы работать в режиме многозадачности, когда сроки горят и приоритеты меняются каждый час.

— Да, — сказала Даллас. — Я умею работать в таких условиях. Это моя стихия. Я могу держать в голове десять проектов одновременно и не терять качество. Я привыкла к дедлайнам и к задачам, которые меняются на ходу.

Она говорила правильные слова. Она знала, что говорит правильные слова. Но в голове был только он.

Его пальцы внутри и снаружи. Его губы. То, как он смотрел на неё в зеркало в туалете, как его глаза были такими тёмными, такими глубокими, будто она могла утонуть в них, если бы позволила себе.

Она сжала пальцы под столом. Вцепилась ногтями в ладонь, чувствуя острую боль, которая помогла ей вернуться в реальность.

— У вас есть вопросы ко мне? — спросила женщина.

Даллас посмотрела на неё. На её безупречный макияж, безупречный костюм. На её безупречную жизнь, которая, наверное, была такой же пустой, как её собственная.

— Да, — сказала она. — У меня есть один вопрос.

Она задала его. Умный, структурированный, демонстрирующий знание компании и отрасли. Женщина кивнула. Записала что-то в блокнот. Улыбнулась — той профессиональной улыбкой, которая ничего не значит.

— Мы свяжемся с вами в течение недели, — сказала она. — Благодарю за уделенное время.

Даллас встала и пожала руку женщине. Улыбнулась. Взяла свою сумку и вышла из кабинета, чувствуя, как её сердце колотится где-то в груди, её пальцы дрожат, а дыхание становится прерывистым.

Она прошла по коридору, мимо стеклянных перегородок и людей, которые работали, мимо жизни, которая продолжалась без неё, и поняла, что провалилась. Не потому, что она не была готова. Не потому, что она была плохим кандидатом. А потому, что она не могла думать ни о чём, кроме мужчины, чьё имя она даже не знала. Хотя она и знала, что его зовут Макс — по-настоящему ли это? Не выдумал ли он своё имя, как она своё?

Она вышла на улицу. Солнце било в глаза, такое яркое. Она стояла на тротуаре и смотрела на проезжающие машины, на людей, которые спешили по своим делам, и чувствовала, как внутри неё растёт пустота.

Она сняла номер в отеле недалеко от офиса, чтобы у неё было место, где можно спрятаться от всего мира. Она зашла в номер, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза.

Она всё ещё чувствовала его запах на своей коже. Она всё ещё слышала его голос в ушах. Она всё ещё чувствовала его руки на своём теле, и это было невыносимо.

Даллас вяло поплелась в душ. Стянула с себя блузку, брюки, бельё — всё, что напоминало ей о той женщине, которая была на собеседовании, о той женщине, которая притворялась, что у неё всё под контролем. Она встала под горячую воду, чувствуя, как струи бьют по её коже, а пар заполняет ванную комнату, реальность вокруг неё начинает растворяться.

Она закрыла глаза. И он был там.

Она чувствовала его руки на своей спине. Его пальцы скользили по её позвоночнику, как будто он запоминал каждую её косточку. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его губы на своей коже, его зубы на своей губе. Она слышала его голос — низкий, хриплый, с вибрацией, что проходила сквозь неё насквозь.

Она провела ладонью по своей груди, чувствуя, как её соски затвердевают от прикосновения. Она представила, что это его рука. Его пальцы и его губы. Она провела пальцами по животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под ними, и представила, что это его язык. Его дыхание.

Она скользнула рукой ниже, было горячо и влажно, Даллас закрыла глаза, чувствуя, как её тело откликается на это прикосновение. Она представила, что это он касается её. Что это его пальцы скользят по её клитору, медленно, дразняще, с той уверенностью, которая была у него в самолёте.

Она вспомнила, как он смотрел на неё в зеркало. Как его глаза были такими тёмными, такими глубокими, будто он видел её насквозь. Как его рука сжимала её бедро, как его пальцы скользили по её влажности, как он вошёл в неё одним резким, глубоким толчком, от которого у неё перехватило дыхание.

Она застонала. Громко, не сдерживаясь, потому что в этом номере не было никого, кто мог бы её услышать. Она чувствовала, как оргазм нарастает внутри неё, как волна, которая вот-вот разобьётся о берег, и в голове был только он. Только его пальцы на её коже. Только его голос в её ушах. Его запах, который всё ещё был у неё под языком. Пальцы проскальзывали внутрь с невероятной лёгкостью из-за обилия выделившейся смазки.

Она кончила с глухим стоном, прислонившись лбом к кафельной плитке, чувствуя, как её тело содрогается от удовольствия, а её мышцы сжимаются вокруг собственных пальцев, и ненавидя себя за то, что она не может забыть его. Холод пронзил тело от лба до пят, это не ускользнуло от ощущений внутри.

Она стояла под душем, чувствуя, как вода стекает по её телу, и понимала, что он всё ещё с ней. Он был в её коже, волосах и даже лёгких. Он был везде, и она не могла избавиться от него.

Она выключила воду. Вытерлась. Надела халат и села на кровать, чувствуя, как её тело дрожит от напряжения.

Она знала, что должна забыть его. Это интрижка! Пятиминутный секс в туалете самолёта не может вызывать столько эмоций, сколько вызывает. Это было просто случайностью и моментом слабости в самолёте, когда она позволила себе быть кем-то другим, позволила себе быть Алисой, которая не боялась рисковать, не боялась чувствовать. Но теперь она снова была Даллас. Даллас Таунсенд, которая не даёт номера незнакомцам. Даллас Таунсенд, у которой отличный самоконтроль. Даллас Таунсенд, которая не мастурбирует в душе, вспоминая мужчину, чьё имя она возможно даже не знает.

Но она не могла забыть его. Она чувствовала его на своей коже, и это было невыносимо.

Она легла на кровать, закрыла глаза и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она ненавидела себя за эту слабость. За то, что она позволила ему проникнуть в неё так глубоко и что она не могла избавиться от него. Никогда в жизни она не хотела приближаться к этой главе в её жизни — влюблённости. Она видела это повсеместно и искренне не понимала, как люди меняют карьеру на другого человека. Теперь ей казалось, что у неё просто не было такого человека.

Она знала, что это безумие. Что она никогда его больше не увидит, да и он, наверное, уже забыл о ней, о той Алисе, которая была с ним в самолёте. Но она не могла забыть его. Она не могла забыть его руки, губы, глаза, которые смотрели на неё так, будто она была единственной женщиной на земле. Самой желанной женщиной на земле.

Она повернулась на бок и вдохнула запах простыни, та пахла чем-то свежим, но не им. Конечно.

Она открыла глаза и посмотрела в потолок, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле, а дыхание становится прерывистым, как её пальцы сжимаются в кулаки.

— Ты идиотка, — прошептала она в пустоту. — Ты просто идиотка.

Но даже это не помогло. Потому что он всё ещё был с ней. В её теле, её мыслях и её памяти, которая отказывалась отпускать его.

Она закрыла глаза и позволила себе ещё раз вспомнить его руки на своей коже, прежде чем погрузиться в сон, который, она знала, будет полон им.

Текст...

Цветы пахли так сладко, что у Макса начинала болеть голова. Белые лилии, розовые пионы, какие-то дурацкие веточки эвкалипта, которые выглядели так, будто их сорвали с куста в ближайшем парке и притворились, что это декор, а настоящий декор просто не смогли привезти. Свадьба брата была идеальной — идеальные свечи, идеальная музыка, идеальная невеста в идеальном платье. Всё было как в журнале. Всё было как в кино. Макс никогда не видел такого, потому что он никогда не думал о свадьбах.

Он стоял у бара и смотрел на брата, который танцевал с женой, чувствуя, как внутри него разрастается пустота. Или, может быть, не пустота. Может быть, что-то другое. Что-то, что не давало ему покоя с того самого момента, как он вышел из самолёта.

Он видел её везде. В отражении бокала с шампанским, в движении занавесок на ветру, в том, как невеста смеялась, запрокидывая голову. Он видел её выгнутую спину перед зеркалом. Её руки на раковине, её отражение в запотевшем стекле, когда он входил в неё. Он слышал её голос — хриплый, прерывистый, с ноткой вызова, которая заставляла его терять голову.

Он сделал глоток виски. Горький, обжигающий. Он хотел, чтобы этот вкус перебил тот, другой вкус — вкус её кожи, губ, её дыхания. Но не перебивал. Ничего не перебивало.

— Макс? Ты в порядке?

Он повернулся. Перед ним стояла Кейт — подружка невесты, блондинка с идеальной улыбкой и идеальной фигурой, которая, судя по всему, уже успела выпить достаточно шампанского, чтобы не замечать его отсутствующего взгляда. Она смотрела на него с лёгким любопытством, и в её глазах читалось то, что он видел в глазах многих женщин: уверенность, что она может его переубедить.

— Я в порядке, — его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Ты выглядишь так, будто потерял что-то важное, — сказала она, и улыбнулась. — Может быть, я могу помочь тебе найти это?

Он посмотрел на неё. Блондинка. Голубые глаза. Полные губы. Она была красивой. Действительно красивой. Такие женщины всегда были его типажом, хотя он и утверждал, что типажа у него нет. Такие женщины всегда были его спасением. Он мог забыться в них, потеряться в их телах, в их запахах, в их голосах, которые говорили ему то, что он хотел слышать. Но сейчас он смотрел на неё и не чувствовал ничего. Только пустоту. Только тупую боль в груди, которая не проходила, сколько бы он ни пил.

— Кейт, — сказал он, и его голос стал тише. — Мне кажется, ты можешь помочь мне найти то, что я потерял. Но я не уверен, что это у тебя получится.

Она подошла ближе. Её пальцы коснулись его запястья, скользнули по коже, оставляя следы, которые должны были заставить его почувствовать возбуждение или хотя бы волнение, но не заставляли. Потому что он знал, что это не её пальцы. Не те пальцы, которые он хотел чувствовать.

— Я могу попробовать, — прошептала она. — Иногда нужно просто отпустить себя. Перестать думать и позволить себе чувствовать.

Макс закрыл глаза. Он представил себе, что это Алиса стоит рядом с ним. Что это её пальцы касаются его запястья и её голос шепчет ему на ухо. Он почувствовал, как его тело откликается на это, как кровь приливает к паху, а желание становится почти насущным.

Он открыл глаза. Кейт смотрела на него с улыбкой, которая обещала то, что он, казалось, хотел. Он взял её за руку и повёл прочь от бара, чувствуя, как его шаги становятся быстрее, как его дыхание становится прерывистым, а в голове звучит только одно слово: «Забудь. Забудь. Забудь».

Они зашли в пустую комнату — небольшую гардеробную в конце коридора, где висели пальто гостей. Она прислонилась к стене, и он прижался к ней, чувствуя тепло её тела, запах её духов, её дыхание на своей шее. Он поцеловал её довольно грубо, жадно, пытаясь заставить себя забыть, в попытке почувствовать себя снова в кабинке самолета. Пытаясь заставить своё тело поверить, что это та женщина, которую он хочет.

Но её губы были не теми. Её язык был не тем. Её запах был не тем.

Он расстегнул её платье, скользнул рукой внутрь, чувствуя её грудь под пальцами. Тёплую, упругую, безусловно привлекательную. Не ту, которую он запомнил в самолёте, когда его пальцы касались кружева, когда она дрожала под его прикосновениями и она стонала его имя.

Кейт застонала, но её стон был пустым, как и всё, что он чувствовал в этот момент.

Он вошёл в неё быстро, грубо и без прелюдий, Кейт уже была мокрой. Он хотел забыть, кончить и забыть её. Он хотел вытеснить из своей памяти образ Алисы, её голос, руки, что сжимали его плечи так сильно, что он чувствовал это до сих пор.

Но его тело отказывалось подчиняться. Он двигался, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как она стонет, впивается ногтями в его спину, но оргазм не приходил. Что-то внутри него блокировало это. Что-то, что не давало ему забыть.

Он закрыл глаза и увидел её. Её выгнутую спину и отражение в зеркале. Её губы, прикушенные от удовольствия и голос, который будто наяву шептал: «Не смей. Ты же обещал, что я забуду о собеседовании».

Он почувствовал, как его тело напрягается, а желание нарастает, но это было неправильное желание. Это было желание к той, другой. К той, которую он никогда больше не увидит.

Он остановился. Вышел из неё. Отстранился.

Кейт смотрела на него с недоумением, с лёгкой обидой в глазах.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — сказал он, и его голос был ровным. — Просто я не могу.

— Не можешь? — переспросила она. — Это шутка?

— Нет, — сказал он. — Это не шутка. Прости. Я не могу.

Он застегнул ширинку, поправил рубашку, чувствуя, как его пальцы дрожат. Кейт смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать — обида, разочарование, непонимание.

— Ты трахнул меня в гардеробной и даже не кончил? — спросила она. — Я должна это как-то понимать?

— Ты не должна ничего понимать, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Это не твоя вина. Это моя проблема.

Он вышел из комнаты, оставив её стоять с распахнутым платьем и недоумением на лице. Прошёл по коридору, мимо гостей, мимо смеха и музыки и всей этой фальшивой радости, которая должна была сделать его счастливым, но делала только хуже.

Он вышел на улицу. Ночь была прохладной, и ветер касался его лица, принося запах травы и чего-то далёкого, что напоминало ему об одной только женщине. Он стоял на крыльце и смотрел на небо и звёзды, которые мерцали так же холодно, как его сердце.

«Чёрт, — подумал он. — Кажется я чертовски влип».

Он закрыл глаза и снова увидел её. Её руки. Её губы. Её запах, который всё ещё был у него под языком. Он понял, что не сможет забыть её. Не сможет вытеснить её из своей памяти. Не сможет заменить её другой женщиной. Он потерял себя в ней, и это было хуже, чем любой наркотик, зависимость или игра.

Он зашёл в туалет, прислонился к стене и закрыл глаза. Его пальцы сжимались в кулаки, а в голове был только её голос, руки, и тело, которое он чувствовал до сих пор. Он был болен. Болен ею. И не знал, как вылечиться. Как можно заболеть за пятиминутный секс?

Он знал, что должен найти её. Что должен перевернуть весь город, если понадобится. Он должен найти её, потому что без неё он был пустым, холодным, потерянным, а с ней он был наполненным и горячим. Эта женщина за короткое время перевернула его представление о сексе и о жизни.

Но он не знал ни её имени, ни фамилии, ни адреса. Только Алиса. Только вымышленное имя, которое она ему дала. Только её запах, который остался на его коже, но который уже начал исчезать.

Он открыл глаза и посмотрел в зеркало. Своё отражение — растрёпанное, взволнованное, с глазами, которые горели той самой тоской, которую он не мог контролировать. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как щетина царапает ладонь.

Он знал, что будет искать её. Будет помнить её лицо, голос, прикосновения, пока не найдёт её. Потому что он не мог позволить ей уйти. Он знал, что она была той, кого он так долго искал, даже если она была только Алисой, которая никогда не существовала.

Даллас Таунсенд получила письмо с предложением о работе через девять дней после собеседования. Девять дней она провела в состоянии, которое можно было описать только какожидание между жизнью и смертью, хотя она никогда не призналась бы в этом вслух, потому что это звучало слишком пафосно, одновременно по-подростковому, и сильно похоже на те любовные романы, которые она читала в три часа ночи, когда не могла уснуть и позволяла себе роскошь быть слабой.

Она сидела в отеле, смотрела на экран телефона и чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле — так, будто оно пыталось выпрыгнуть наружу и пробежать по клавиатуре, чтобы быстрее получить ответ. В письме было написано: «Мы рады предложить вам должность креативного директора в «Палмер-Грей». Ваш старт — через две недели. Зарплата — та, которую вы запросили. Бонусы — как обсуждалось. Мы будем рады видеть вас в нашей команде».

Она перечитала это письмо сорок семь раз. Она знала, что сорок семь, потому что считала — это была её привычка, превращать время в цифры, которые можно было контролировать, чтобы не сойти с ума от неопределённости. Она перечитала его ещё раз, потом ещё, потом закрыла телефон и почувствовала, как из глаз текут слёзы — от облегчения. Это был тот самый момент, когда напряжение, которое она носила в себе три недели, наконец-то разжалось, и всё, что осталось, — это пустота.

Она позвонила матери. Сказала, что её взяли. Мать заплакала, и это было странно, потому что Даллас не плакала, а мать плакала, и они поменялись ролями, и Даллас чувствовала себя одновременно виноватой и благодарной. Она позвонила подругам, написала в чат, получила поздравления с эмодзи. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть. Она должна была праздновать. Вместо этого она заказала еду в номер, села на кровать и уставилась в стену.

Она должна была чувствовать себя счастливой. Должна была чувствовать себя свободной. Вместо этого она чувствовала только тошноту и странную пустоту в груди, которая не проходила, сколько бы она ни пила воды и ни пыталась убедить себя, что это просто стресс.

Она начала работать через две недели, и первый день был как первая глава книги, которую ты знаешь наизусть, но всё равно перечитываешь, потому что это единственное, что у тебя есть. Офис был современным, светлым, с большими окнами, из которых открывался вид на город — она видела похожий на фотографиях в интернете, когда готовилась к собеседованию, и который теперь принадлежал ей. Коллеги были вежливыми, профессиональными, одеты в дорогие костюмы и имели самые идеальные улыбки, которые она всегда ненавидела, но которые теперь должна была носить сама. Она сидела в своём кабинете — отдельном, с именной табличкой, с креслом, стоившим больше, чем её первая машина, — и чувствовала себя так, будто она актриса, которая играет роль «успешной женщины».

Она была хороша в своей работе. Она всегда была хороша, потому что её единственным талантом было превращать хаос в порядок, беспорядок — в структуру, панику — в план действий. За месяц она реорганизовала отдел, придумала новую стратегию, заслужила уважение начальства и зависть коллег. Она задерживалась до девяти вечера, брала проекты на дом, читала отчёты в выходные. Всё было идеально. Всё было правильно. Всё было так, как она планировала, когда сидела в самолёте и думала о том, что это собеседование решит её жизнь.

Но вечерами, когда она возвращалась в свою новую квартиру — маленькую, но дорогую, с видом на реку, которая должна была символизировать её успех, — она садилась на диван и пила вино. Ей не хотелось пить. Это, скорее, был ритуал. Потому что она смотрела на бокал и видела в нём отражение самой себя: пустоту, которая пыталась заполниться чем-то тёплым и жидким, но никогда не заполнялась до конца.

Она открывала ноутбук и начинала искатьего. Это был странный ритуал, который она не могла объяснить даже самой себе. Она вводила в поиск «Макс» — просто имя, без фамилии — и пролистывала страницы, как будто он мог появиться из ниоткуда, как будто она могла найти его по одному имени и городу, в котором он, возможно, никогда не жил. Она искала в LinkedIn, в Facebook, в Instagram, в старых форумах, где могли быть упоминания о бизнесменах из Чикаго. Она читала статьи о сделках, о слияниях, о новых проектах — и каждый раз, когда она видела имя «Макс» или фотографию мужчины с тёмными волосами, её сердце пропускало удар.

Это было глупо. Это было унизительно. Она ненавидела себя за это, но не могла остановиться. Это была зависимость, такая же сильная, как кофе по утрам, как бег по утрам, как всё, что она делала, чтобы чувствовать себя живой, по утрам.

Однажды она нашла его. Это было в четверг, в одиннадцать вечера, когда она пила второй бокал вина и смотрела на экран с мутными глазами. Она ввела в поиск «Макс Чикаго владелец бизнеса» и наткнулась на профиль в LinkedIn. Фото было маленьким, но она узнала его сразу — тот самый взгляд, та самая линия челюсти, та самая татуировка, которая виднелась над воротом рубашки. Она сидела, не дыша, смотрела на экран и чувствовала, как её пальцы дрожат.

Макс Арчер. Владелец бизнеса. Чикаго, Иллинойс.

Она прочитала его профиль сто раз. Он был коротким — без подробностей, без биографии, без рекомендаций. Но он был там. Он существовал. Он был реальным человеком, а не плодом её воображения, которое она кормила в долгих месяцев. Она смотрела на его фото и чувствовала, как слёзы подступают к глазам — очередной порыв облегчения, которое приходит, когда ты наконец находишь то, что искал, и понимаешь, что это ничего не меняет.

Она не написала ему. Она хотела. Она открыла окно сообщений, поставила курсор в поле ввода и начала печатать. «Привет. Это Алиса. Ты помнишь меня?» — стёрла. «Макс, я искала тебя много месяцев. Я знаю, что это безумно, но я не могу забыть тот день» — стёрла. «Я сидела в кресле 7B» — стёрла. Она написала пять вариантов, удалила все, закрыла ноутбук и допила вино.

Она не знала, почему не написала. Может быть, потому что боялась, что он не ответит. Может быть, потому что боялась, что ответит, и это разрушит ту фантазию, которую она построила в своей голове. А может быть, потому что она знала, что это не изменит ничего — что он всё равно будет тем, кто ушёл, а она — той, кто не обернулась.

Она начала пить больше. Не много — никогда слишком много, потому что она была контрол-фриком и знала свои пределы, — но достаточно, чтобы вечера стали менее пустыми. Она сидела на диване, смотрела на город за окном, пила красное вино из бокала, который купила в дорогом магазине, и думала о том, как он пах. Она помнила его запах — мята, древесина, что-то терпкое, что она не могла назвать, но что осело в её лёгких и не выходило оттуда. Она помнила его руки — длинные пальцы, вены, шрамы на костяшках, о которых она хотела спросить, но так и не спросила. Она помнила его голос, когда он прошептал «Алиса» — и её сердце сжималось каждый раз, когда она вспоминала это. Интересно, как бы этот голос шептал её настоящее имя?

Она пыталась жить дальше. Она ходила на свидания, потому что так делают взрослые люди. Она знакомилась с мужчинами в баре, в кофейнях, на мероприятиях от компании, потому что так делают взрослые люди. Она позволяла им касаться себя, целовать себя, говорить ей комплименты. Она даже переспала с одним — он был красивым, успешным, умным, и она думала, что это поможет. Но когда он вошёл в неё, она закрыла глаза и увидела другое лицо. Она почувствовала другие руки. Она услышала другой голос. Она кончила — но не от него, а от воспоминания о том, как тот держал её лицо в ладонях и смотрел на неё в зеркало.

Она не переспала больше ни с кем после этого. Решила, что лучше быть одной, чем чувствовать себя предательницей по отношению к призраку.

Она читала книги. Много книг — глупые и клишированные любовные романы, которые она ненавидела, но которые были единственным, что могло заполнить ту пустоту, которая образовалась внутри неё. Она читала их в метро, в обеденный перерыв, перед сном, и каждый раз, когда героиня встречала мужчину, она думала о нём. Она думала о том, что он был бы лучше. Что он был бы умнее, остроумнее, опаснее. Что он был бы реальнее, чем любой выдуманный персонаж. И все персонажи со страниц книг никогда не были такими, ккими их описывали авторы, они всегда были темноволосые и с тёмными глубокими глазами-пуговицами.

Она перестала искать его в LinkedIn через три месяца после того, как нашла его профиль. Оказывается, что это причиняет много боли — когда ты шел к финишной черте, но сам себе прострелил оба колена за метр до. Она смотрела на его фото каждый день, и каждый день думала о том, что он, возможно, уже забыл её, что он встречается с кем-то, что он счастлив без неё. Она не могла этого вынести.

Она закрыла страницу и больше не открывала её. Но она оставила закладку в браузере — ту самую статью «Как найти человека, если знаешь только его имя». Она открывала её иногда, когда пила вино и чувствовала себя особенно одинокой. Она читала первые три абзаца, где говорилось о частных детективах и базах данных, и закрывала. Она знала, что никогда не начнёт это делать.

Она работала. Продвигалась. Получала повышения. Её коллеги уважали её, начальство ценило, и она могла бы быть довольна. Но она не была довольна, потому что ночью, когда она ложилась в кровать, она поворачивалась на правый бок — как делала всегда, когда была счастлива, — и чувствовала пустоту рядом с собой. Она знала, что должно быть вместо пустоты. Он должен был быть там. Но его не было.

Она выключала свет, закрывала глаза и представляла, что он рядом. Что его рука лежит на её талии, а его дыхание согревает её шею. Что он шепчет её имя — настоящее, которое он так и не узнал. Она засыпала с этой мыслью, просыпалась с ней и проживала день с ней.

Год прошёл. Триста шестьдесят пять дней. Она считала их. Она считала их и знала, что это нездорово, но не могла остановиться. Это была зависимость, одержимость. Это была та игра, в которую она ненавидела играть, но которую не могла бросить.

Она перестала пить вино по вечерам. Поняла, что вино делает только хуже, размывает границы и заставляет её думать о нём ещё больше. Она начала бегать по утрам — по городу, по набережной, по парку, где деревья были такими же зелёными, как те, что она видела из окна самолёта, когда сидела рядом с ним. Она бегала до тех пор, пока её лёгкие не начинали гореть, пока её мышцы не начинали дрожать, пока она не чувствовала, что может упасть. Она хотела упасть. Она хотела почувствовать что-то, кроме этой пустоты.

Она начала писать. Просто слова, которые приходили ей в голову, когда она сидела в кафе и смотрела на прохожих. Она писала о нём — о том, как он смотрел на неё, как он пах, как он звучал. Она писала о себе — о том, как она ушла и не обернулась, о том, как она ненавидела себя за это, о том, как она хотела вернуться. Она не сохраняла эти тексты. Она писала их на салфетках, на чеках, на клочках бумаги, которые потом выбрасывала. Ей нужно было выпустить это наружу. Она не могла держать это внутри.

Она перестала искать его. Она поняла, что это бессмысленно. Он, возможно, не хочет быть найденным. Она поняла, что это была просто иллюзия. Она закрыла закладку с той статьёй, удалила историю поиска. Перестала проверять LinkedIn.

Но каждую ночь, когда она ложилась в кровать, она поворачивалась на правый бок и чувствовала пустоту. Это не проходило. Это не могло пройти.

Она знала только одно: она была одна. И она не понимала, почему должна засыпать одна, когда где-то там, в этом огромном городе, был человек, который смотрел на неё так, будто она была единственной и самой желанной женщиной на земле. Она не понимала, почему должна жить с этой пустотой, когда могла бы попробовать заполнить её. Она не понимала, почему она не обернулась. И это было самым большим сожалением её жизни.

Она засыпала с этой мыслью. И просыпалась с ней. И жила с ней. И, возможно, будет жить с ней всегда.

В ту ночь, когда самолёт коснулся взлётной полосы в Чикаго, Макс Арчер понял, что возвращается в город, который перестал быть ему домом. Он прошёл по терминалу, сжимая в руке сумку, и чувствовал, как каждая секунда отдаляется от той, которую он оставил в аэропорту Нью-Йорка. Он не знал её настоящего имени. Знал только то, как она пахла — цветы, ваниль, перец — и как дрожала под его пальцами в туалете бизнес-класса.

Свадьба брата осталась позади. Он помнил, как стоял в гардеробной с Кейт, подружкой невесты, и не мог кончить, потому что вместо её лица видел другое. Помнил, как её руки скользили по его спине, а он закрывал глаза и представлял тёмные волосы с медными прядями. И помнил, как остановился, вышел из неё, оставил Кейт с недоумением в глазах. Это был момент, когда он окончательно понял: она была не просто случайностью. Она была болючей раной, которую нельзя зашить обычными нитками.

Он поехал домой по пустым ночным улицам. Чикаго был тихим, холодным и особенно безразличным в ту ночь. Он зашёл в квартиру, поставил сумку в прихожей и прислонился спиной к двери. Тишина оглушала. Он прошёл в гостиную, сел на диван и уставился в стену. В голове крутились обрывки их разговора — как она смеялась над его шутками, рассказывала про свою работу, смотрела на него, когда он сказал, что она не такая, как думает о себе. Он не мог выкинуть это из головы.

На следующий день он поехал в офис. Компания ждала его — контракты, встречи, отчёты. Он был владельцем бизнеса, и бизнес не терпел пауз. Он провёл переговоры, подписал документы, уволил двух сотрудников и нанял трёх новых. Всё было как обычно. Всё было правильно. Но когда он остался один в кабинете, он открыл ноутбук и ввёл в поиск «Алиса».

Результатов было тысячи. Он просматривал их один за другим, как будто искал иголку в стоге сена, и каждый раз находил не ту: то сгоревшую, то поломанную, а нужно было найти одну идеальную иголку. Женщины с этим именем жили в разных городах, работали в разных сферах, имели разные лица. Ни одно из них не было тем, которое он помнил. Он закрыл ноутбук и понял, что это будет долгий путь.

Но он продолжал искать — по вечерам, в выходные, в перерывах между встречами. Он заходил на LinkedIn, Facebook, Instagram, даже на старые форумы, где могли быть упоминания о креативных директорах. Он вводил «Алиса креативный директор» и пролистывал страницы, надеясь увидеть знакомое лицо. Он не находил его. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Что она была плодом его воображения, галлюцинацией, вызванной перелётом и недосыпом. Но он помнил её слишком ярко. Слишком живо.

Он начал пить по вечерам. Не много — стакан виски, иногда два, — чтобы притупить остроту памяти. Он сидел у окна, смотрел на огни города и прокручивал в голове каждую секунду, проведённую с ней. Как она запрокинула голову, когда он вошёл в неё. Как её пальцы вцепились в край раковины. Как она закусила губу, чтобы не закричать, а потом он помог ей продержаться своей рукой. Он не мог забыть этого. Онне хотел забывать.

И он даже пытался отвлечься! Ходил на свидания — с женщинами, которые были красивее, умнее, интереснее его самого. Он водил их в дорогие рестораны, дарил цветы, говорил приятные не клишированные комплименты. Они улыбались, смеялись, касались его руки и не только. Он позволял им уводить его домой, позволял им раздевать его, позволял им заниматься с ним любовью. Но каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел её. Каждый раз, когда его пальцы касались чужой кожи, он вспоминал, как она дрожала под ним. Он переставал. Выходил, извинялся и уходил из чужого дома.

Он перестал ходить на свидания после третьего такого случая. Понял, что это нечестно — по отношению к ним, по отношению к себе, ведь он не мог дать им то, что они искали, потому что всё, что он мог дать, уже принадлежало призраку.

Он сосредоточился на работе. Взялся за проект, который требовал полной отдачи. Расширял бизнес, вёл переговоры о слиянии, нанимал новых людей. Он был на вершине успеха, но вершина оказалась пустой и туманной. Он сидел в своём кабинете, смотрел на город за окном и чувствовал только холод. Компания росла, прибыль увеличивалась, партнёры были довольны, когда внутри него была только пустота, которую не могли заполнить ни деньги, ни власть, ни уважение.

Однажды он почти написал «ей». Это было в LinkedIn, когда он нашёл профиль женщины, которая работала в креативном агентстве и имела тёмные волосы, он подумал, что это она, но фотография была совсем маленькой, по пикселям было трудно определить та ли это женщина, но Макс убедил себя, что это она. Он открыл окно сообщений, поставил курсор и начал печатать. «Привет, это Макс. Ты помнишь меня?» — стёр. «Я искал тебя год. Я не могу забыть тебя» — стёр. «Я знаю, что это безумно, но я должен сказать тебе» — стёр. Он написал десятки вариантов, удалил все, закрыл ноутбук и допил виски. Понял, что не может сделать этого, да и выглядеть это будет скорее как одержимость. Она, скорее всего, уже забыла его.

Он нанял частного детектива через восемь месяцев после их разлуки. Сидел в кабинете, смотрел на телефон, и думал о том, что это единственный способ. Детектив взялся за дело, но через две недели позвонил и сказал, что ничего не нашёл. Имя «Алиса» слишком распространённое, а без фамилии или другой информации помимо должности шансы почти нулевые. Макс поблагодарил его, положил трубку и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сидел в кресле и смотрел в одну точку. Это был конец. Он никогда не найдёт её.

Он не сдался. Он продолжал искать, но иначе, поменял тактику, ходил на конференции, на мероприятия, в бары, где собирались люди из креативной индустрии. Он смотрел на каждую женщину с тёмными волосами, прислушивался к каждому голосу. Он надеялся, что судьба сведёт их снова. Он не верил в судьбу, но в отчаянии готов был поверить во что угодно.

Он не находил её. Проходили недели, месяцы, и он постепенно привыкал к мысли, что она была просто моментом, который нельзя повторить. Он перестал пить по вечерам — решил, что это не помогает, только размывает границы. Начал бегать по утрам, чтобы заполнить пустоту физической усталостью. Он пробегал по пять километров, потом по десять, пока его лёгкие не начинали гореть. Это немного помогало. Казалось, что помогало.

Прошёл год. Он изменился. Стал жёстче, холоднее, сосредоточеннее, принял тот факт, что она, возможно, не хочет быть найденной. Что она, возможно, нашла кого-то другого. Что она, возможно, счастлива без него, носит под сердцем малыша и в целом не рассчитывала на что-то серьёзное. Он научился жить с этой мыслью. Он не перестал думать о ней, но перестал позволять этим мыслям управлять его жизнью.

Он лежал в кровати, смотрел в потолок и вспоминал, как она улыбнулась ему в аэропорту — едва заметно, так, чтобы он видел, но никто другой не заметил. Как она отвернулась и ушла, не обернувшись. Он закрыл глаза и представил, что она рядом. Что её рука лежит на его груди. Что её дыхание согревает его шею, а сама она шепчет его имя.

Но когда он открыл глаза, её не было.

Он знал только одно: он потерял её. И он не знал, как жить с этим.

Даллас Таунсенд сидела в переговорной комнате и смотрела на презентацию, которую делал её коллега Марк. Марк был хорошим парнем — тридцать пять лет, женат, двое детей, вечно носил галстуки с узором из уток и думал, что его идеи гениальны. Сейчас он показывал слайд с тремя вариантами цветовой гаммы для новой кампании, и каждый из них напоминал палитру детского сада. Даллас кивала через равные промежутки, делала пометки в блокноте и думала о том, как бы вежливо сказать Марку, что его цвета выглядят так, будто их подбирал дальтоник, но при этом не убить его творческий дух.

Она работала в «Палмер-Грей» уже год. За это время она превратила отдел креативных решений из хаоса в отлаженный механизм, завоевала уважение коллег и ненависть пары завистников. Её кабинет находился на двадцать третьем этаже, с окнами, выходящими на восток. Каждое утро она видела, как солнце поднимается над городом, и каждый вечер провожала его за горизонт. Это стало её рутиной — смотреть на свет, который не принадлежал ей, но который она могла контролировать.

— Даллас? — Марк смотрел на неё с надеждой. — Что думаешь?

Она вздохнула, поправила блузку и произнесла:

— Я думаю, что розовый и оранжевый в одной палитре работают только в том случае, если ты продаёшь детские игрушки. Мы продаём страховку. Подумаем еще над сочетаниями?

Марк моргнул. Его лицо вытянулось, как у ребёнка, которому сказали, что Деда Мороза не существует. Даллас улыбнулась — той улыбкой, которая означала «я не злая, но не хочу тебе врать», и предложила взять за основу нейтральную гамму с одним акцентным цветом. Марк закивал, записал что-то в свой планшет и продолжил презентацию, уже с меньшим энтузиазмом.

Она вышла из переговорной в одиннадцать, прошла к своему столу и открыла почту. Сорок пять новых писем — стандартный набор утреннего спама, запросов от клиентов и отчётов от подчинённых. Она отвечала на них механически, но быстро, как автомат, потому что за год выработала систему: сначала важное, потом срочное, потом то, что можно отложить. Даллас любила автоматизировать всё до уровня, когда ей остаётся совсем немного работы, поэтому для неё не составило труда оптимизировать всю работу и здесь. Её пальцы летали по клавиатуре, глаза скользили по строчкам, и она почти не думала о том, что делает. Это была рутина, которая стала её убежищем.

В двенадцать она пошла в столовую. Там всегда было шумно — звон посуды, смех, разговоры о выходных и о том, кто кого уволил или кого сократили. Даллас взяла салат с курицей и села за свободный столик у окна. Через минуту к ней подсела Эми — дизайнер из её команды, двадцать восемь лет, с пирсингом в носу и вечным недовольством корпоративной жизнью. Та была типичным представителем зумеров, но даже в этом было своё очарование.

— Ты видела новое письмо от HR? — спросила Эми, откусывая яблоко.

— Нет. Что там?

— Они хотят, чтобы мы заполнили анкету о вовлечённости. Снова. — Эми закатила глаза. — Четыре страницы вопросов о том, насколько я счастлива работать в этой компании. Я заполняю их уже третий год, и каждый раз ставлю «нейтрально». Они не понимают намёков.

Даллас усмехнулась. Эми была её любимицей — талантливой, дерзкой, вечно недовольной. Она напоминала Даллас себя в двадцать восемь, когда она ещё верила, что может изменить мир, а не просто разрабатывать цветовые схемы для страховых компаний.

— Заполни «очень счастлива», — посоветовала Даллас. — Они оставят тебя в покое до следующего года.

— Ты злая, — сказала Эми, но улыбнулась.

— Вполне вероятно.

Они болтали ещё десять минут. Эми рассказывала о своём новом проекте — рекламе для сети кофеен, которая хотела выглядеть «молодёжно и свежо». Даллас слушала, кивала, иногда вставляла замечания. В такие моменты она почти забывала о пустоте, которая жила внутри неё. Почти.

После обеда она провела два часа на совещании с отделом продаж. Это была пытка — люди в костюмах, которые говорили о цифрах с невероятным ажиотажем, и смотрели на неё как на декоративный элемент, который нужно терпеть. Она слушала, улыбалась, соглашалась, но в голове прокручивала список дел, которые нужно сделать до вечера. В четыре она наконец вырвалась, зашла в свой кабинет, закрыла дверь и выдохнула.

Телефон зазвонил в четыре тридцать. Даллас не сразу узнала номер — код Чикаго, незнакомый. Она подумала, что это спам, но ответила, потому что иногда так делала. поправила черную юбку-карандаш, которая задралась от быстрой ходьбы и поднесла трубку к уху.

— Даллас Таунсенд? — Женский голос, профессиональный, с лёгкой хрипотцой и явной улыбкой. — Меня зовут Ребекка Стоун, я из агентства «Гриффин и Партнёры». тУ Вас будет минутка?

Даллас замерла. Сердце пропустило удар. Чикаго. Это слово ударило по ней, как волна, которая поднимает лодку и бросает её обратно. Она слышала о «Гриффин и Партнёры» — одно из ведущих агентств на Среднем Западе, работа с крупными брендами, контракты, которые могли бы стать поворотным пунктом в карьере каждого кто туда попадает. Компания, которая была на голову выше Палмер-Грей. И Чикаго. Там был он.

— Я слушаю, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ребекка объяснила суть своего звонка-предложения — должность, обязанности, зарплата, которая была на сорок процентов выше её текущей, возможности роста, команда профессионалов. Даллас слушала, кивала, задавала вопросы, которые требовали, чтобы её воспринимали серьёзно. Всё это время в голове крутилась одна мысль: Чикаго. Он там. Шанс, пусть ничтожный, но он есть.

Ребекка сказала, что пришлёт письмо с деталями и предложит встречу. Даллас поблагодарила, положила трубку и уставилась в стену. Её сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как внутри неё что-то сдвигается — стена, которую она строила год, чтобы защитить себя от воспоминаний, дала трещину.

Она попыталась сосредоточиться на работе. Открыла документ, прочитала пару строк, поняла, что не помнит ни слова. Закрыла документ. Посмотрела в окно. Город был серым, облака нависали над небоскрёбами, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь. Она думала о Чикаго. О том, что это может быть шансом. О том, что она, возможно, встретит его. И о том, что, возможно, не встретит.

В пять вечера она собрала вещи и пошла к выходу. Эми поймала её у лифта.

— Ты выглядишь странно, — сказала Эми, прищурившись. — Что случилось?

— Предложение о работе в Чикаго, — сказала Даллас, не думая о том, что говорит. Слова вырвались сами собой.

Эми округлила глаза.

— Ты серьёзно? Это же круто! Ты поедешь? Сколько я слышала о Чикаго от тебя.

Даллас пожала плечами.

— Не знаю. Может быть.

Она зашла в лифт, нажала кнопку первого этажа и почувствовала, как двери закрываются, отрезая её от привычного мира. В лифте было тихо, только гул двигателя и её дыхание. Она смотрела на цифры, — 23, 22, 21, — и думала о том, что, возможно, это тот самый шанс, которого она ждала. Шанс начать заново и найти его.

Она вышла из здания, холодный воздух ударил ей в лицо. Город шумел, машины сигналили, люди бежали по своим делам. Даллас стояла на тротуаре, сжимая сумку, и чувствовала, как внутри неё поднимается волна — смесь страха, надежды и предвкушения. Она не знала, что её ждёт в Чикаго. Но она знала, что должна попробовать.

Она пошла к метро. Её шаги были быстрыми, уверенными, юбка снова начала задираться. Ветер трепал волосы, и она не пыталась их поправить. Она думала о том, что через пару дней она напишет заявление об увольнении, если её-таки пригласят в Гриффин и Партнёры. Через месяц она будет в Чикаго. Она, возможно, найдёт его. Или не найдёт, но она попробует, это как минимум.

Она спустилась в метро, села в вагон и уставилась в окно. Там, за стеклом, мелькали станции — одна за другой, одна за другой. Она не замечала их, потому что в голове крутилось только одно слово: Чикаго. Чикаго. Чикаго.

Она не знала, что её ждёт, но она знала, что готова рискнуть. Потому что даже если она не найдёт его, она хотя бы попытается. А это было больше, чем она делала за последний год.

Даллас вышла из метро и почувствовала, как ветер ударил в лицо. Вечер был прохладным, небо над городом окрасилось в фиолетовый, и фонари начали зажигаться один за другим, как будто кто-то включал их по расписанию. Она шла по улице, сжимая в руке сумку, и думала о Чикаго.

На углу Шестой авеню она заметила магазин. Витрина была яркой, свет просачивался сквозь стекло и падал на манекены, одетые в кружево и шёлк. Даллас остановилась. Она не планировала заходить. Она вообще не планировала покупать бельё — у неё его было достаточно, и она не носила его ни для кого, кроме себя. Но что-то притянуло её к этой витрине. Возможно, цвет — красный, насыщенный, как вино, которое она пила по вечерам. А может быть, кружево — тонкое, почти невесомое. Она постояла секунду, потом ещё одну, потом толкнула дверь и вошла внутрь.

В магазине пахло ванилью и чем-то цветочным. Приглушённый свет падал на стеллажи, где лежали комплекты белья — чёрные, белые, красные, с кружевом и без, с вырезами и лентами. Даллас прошла между рядами, касаясь пальцами ткани. Она не знала, что ищет. Она просто ходила, смотрела, и в голове крутилась мысль: это случайно. Я зашла случайно. Я просто смотрю.

Продавщица — молодая женщина с короткой стрижкой и пирсингом в брови — подошла к ней и спросила, нужна ли помощь. Даллас покачала головой, но через минуту поймала себя на том, что держит в руках красный комплект. Кружевной, с тонкими бретельками, с вырезом, который оставлял больше воображения, чем реальности. Она посмотрела на ценник. Дорого. Слишком дорого для случайной покупки. Но она купила его. Сказала себе, что это на удачу, для того, чтобы чувствовать себя увереннее на собеседовании. Она не верила в это, но заплатила.

Дома она повесила пакет на стул и пошла на кухню. Налила воды, выпила, посмотрела в окно. Город шумел, машины сигналили, где-то играла музыка. Она стояла и думала о том, что делать дальше. Работать? Смотреть телевизор? Лечь спать? Но вместо этого она взяла пакет, прошла в спальню и вытащила комплект из коробки. Красный шёлк скользнул по её пальцам. Кружево было мягким и даже почти живым. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри неё поднимается волна — смесь стыда и желания, которую она не могла контролировать.

Даллас сняла джинсы, блузку, бюстгальтер и трусы. Стоя перед зеркалом, надела красное бельё. Кружево облегало тело, подчёркивая изгибы её тела. Бег хорошо сказался на её форме. Она повернулась боком, потом другим, потом снова лицом к зеркалу. Там, в отражении, стояла женщина, которую она не узнавала. Та, что смотрела на неё, была смелее, увереннее, и готова на всё, напоминая ей Алису из самолёта. Даллас провела пальцами по кружеву, чувствуя его текстуру, и представила, что это его руки касаются её. Представила, что он стоит рядом, смотрит на неё тем же взглядом, что в самолёте — жадным, голодным, нетерпеливым.

Она включила музыку. Что-то медленное, с басами. Она танцевала перед зеркалом. Сначала неуверенно, потом всё более свободно, как будто тело вспоминало то, что разум давно забыл. Её руки скользили по бёдрам, по груди, по шее. Она поворачивалась, изгибалась.

Даллас смотрела на себя в зеркало и видела другую женщину. Ту, которая не боялась. Ту, которая не ждала года, которая в лифте расстегнула бы ему ширинку и не думала о последствиях. Она представила, как его руки касаются её, как его дыхание становится прерывистым, как он говорит её имя — настоящее, которое он так и не узнал. Она танцевала для него.

Музыка стала громче. Даллас закрыла глаза. Она чувствовала, как вибрация басов проходит сквозь неё, как кружево касается кожи, а её дыхание становится глубже. Она провела пальцами по животу, по бёдрам, между ног, где кружево уже намокло. Она не думала о том, что делает, просто делала. Тело двигалось в ритме музыки, и она позволяла ему вести.

Она легла на кровать, не снимая белья. Музыка играла, и она закрыла глаза, погружаясь в темноту, в тепло, в ту зону, где не было ни страха, ни сомнений, только она и его образ. Её пальцы скользили под кружево, касались влажной кожи, и она представляла, что это он. Что он рядом. Он держит её, шепчет её имя, входит в неё, это не её пальцы, аон. Она двигалась в такт музыке, чувствуя, как напряжение нарастает, как волна поднимается и вот-вот разобьётся о берег.

Она не сдерживала себя. Она позволяла себе быть слабой, открытой, уязвимой. Волна удовольствия накрыла её, и она выгнулась, сжимая простыни свободной рукой, чувствуя, как всё внутри неё дрожит и освобождается. Музыка продолжала играть, но она уже не слышала её. Только своё дыхание, стук сердца и тишину, которая заполнила комнату после того, как всё стихло.

Даллас лежала на кровати, глядя в потолок. Кружево прилипло к влажной коже. Она чувствовала усталость, но в этой усталости было что-то приятное — как будто она сбросила груз, который носила в себе год. Она сняла бельё, бросила его на стул и натянула халат. Пошла на кухню, налила воды, выпила. Посмотрела на телефон.

Там не было сообщений от него. Конечно, не было. Она даже не знала его настоящего имени, что уж говорить о номере телефона. Но она надеялась. И эта надежда была единственным, что у неё осталось.

Она пошла в ванную. Смыла макияж, почистила зубы. В зеркале отражалось её лицо — уставшее, бледное, с кругами под глазами. Она смотрела на себя и думала о том, что завтра будет новый день. Что через месяц она будет в Чикаго. Что она, возможно, найдёт его. Или не найдёт. Но она попробует.

Она легла в кровать, выключила свет и закрыла глаза. В темноте она снова увидела его лицо. Она улыбнулась и позволила себе заснуть. Потому что, возможно, завтра она проснётся в другом городе, с другой жизнью, и он будет рядом.

Лифт поднимался на сорок пятый этаж с такой медлительностью, что Даллас успела пересчитать все кнопки, изучить своё отражение в полированных стальных дверях и трижды проверить, правильно ли застёгнут пиджак. Она надела его сегодня утром в отеле, выбрав чёрный, строгий, с острыми лацканами, которые придавали ей тот самый вид «я здесь по делу, а не для». Туфли на каблуках были новыми, купленными на распродаже в Чикаго, и она уже успела пожалеть о них — пальцы ног пульсировали от напряжения. Красное кружево иногда проглядывало в разрезе её блузы. «На удачу» — напоминала она себе. Она сжимала папку с документами, где лежали копии её портфолио, рекомендательные письма и подписанное предложение о работе. Всё было правильно. Всё было официально. Именно так, как должно быть.

Двери открылись, и она вышла в холл с высоким потолком, стёклами от пола до этого же потолка и ресепшеном, за которым сидела женщина с идеальной укладкой и улыбкой, которая могла бы продать что угодно. Даллас назвала своё имя, и женщина кивнула, указав на коридор: «Мистер Арчер ждёт вас. Пятая дверь справа.»

Даллас пошла по коридору. Каблуки стучали по мраморному полу, и каждый шаг отдавался эхом в пустом пространстве. Она думала о том, что это начало новой жизни. Что через час она подпишет документы, получит доступ к корпоративной почте и начнёт строить карьеру в компании, о которой мечтали многие. Она помнила эту фамилию с сайтов, но теперь она была не уверена в том, что это был он. Было глупо строить всю свою жизнь вокруг одного человека с размытого воспоминания. Даллас встряхнула головой и пошла к двери.

Пятая дверь справа. Даллас остановилась, перевела дыхание и постучала. Голос изнутри сказал: «Войдите». Голос был низким, хриплым, с той вибрацией, которую она помнила слишком хорошо. Всё-таки он? Быть такого не может. Её сердце пропустило удар. Она замерла на мгновение, прижимая папку к груди. Потом открыла дверь и вошла.

Кабинет был большим. Огромным. С окнами, выходящими на озеро, с кожаным креслом за столом из тёмного дерева, с книгами на полках, которые выглядели так, будто их действительно читали. Но Даллас не видела ничего из этого. Она видела только его.

Он сидел за столом. Чёрный костюм сидел на нём так, будто его шили специально, чтобы подчеркнуть каждую линию плеч и груди. Волосы зачёсаны назад, лицо серьёзное, глаза опущены к бумагам. Она стояла в дверях, сжимая папку, и чувствовала, как мир вокруг неё замедляется, становится вязким, как мёд. Он поднял голову. Медленно. Так медленно, что она успела заметить каждую морщинку вокруг его глаз, каждую тень на его скулах. Его взгляд встретился с её взглядом, и она увидела там не удивление, как ожидала. Только холодную, выверенную оценку, которую она видела у сотен руководителей.

Папка выскользнула из пальцев и упала на пол. Бумаги разлетелись веером, и Далласа смотрела на них, чувствуя, как кровь отливает от лица. Она не могла пошевелиться. Только стояла и смотрела на него, а в голове крутилось одно слово: он.

Молчание длилось несколько секунд. Потом он поднялся, обогнул стол и подошёл к ней. Его шаги были медленными, уверенными, и она чувствовала каждое движение его тела, каждый сантиметр расстояния, которое сокращалось между ними. Он остановился в шаге от неё. Посмотрел на разбросанные бумаги, потом снова на неё. Его голос был низким, он сказал почти шёпотом:

Закрой дверь... и присядь. Хотя, если честно, я хочу, чтобы ты села сразу на стол.

Даллас не могла двигаться. Она смотрела на него, чувствуя, как её тело заливает жаром. Она слышала свой пульс в ушах, чувствовала, как дрожат колени. Она не знала, что сказать. Она не знала, что делать. Сколько раз она мастурбировала на воспоминания о нём. Сколько было попыток найти и забыть это лицо.

Она повернулась, закрыла дверь и почувствовала, как щелчок замка отрезает её от внешнего мира. Она прислонилась к двери спиной, чувствуя, как холодное дерево касается её позвоночника. Она смотрела на него и глубоко вдохнула. Она смотрела на него и видела, как его глаза скользят по её телу — от лица к груди, от груди к бёдрам, от бёдер обратно к лицу. В его глазах не было холода, только то же самое, что она видела в самолёте — жадность, голод, желание, которое он не мог скрыть.

Даллас сделала шаг к столу, потом ещё один. Она подняла папку, собрала бумаги и села на край стола. Она не могла говорить. Она могла только смотреть на него. Тело реагировало на его присутствие — кожа покрывается мурашками, дыхание становится поверхностным, а между ног разливается тепло. Он не садился. Стоял напротив неё и смотрел вниз. Смотрел так, будто она была единственной вещью, которая имела значение в этом кабинете.

Он задавал вопросы о её опыте, о проектах, и о планах на ближайшие пять лет. Голос был ровным, профессиональным, но в нём скользила сталь. Она отвечала механически, слова вылетали из неё, как пули, и она не помнила ни одного из них. Она помнила только его взгляд, который раздевал её, сдирал кожу, проникал под одежду. Когда он спросил, почему она решила переехать в Чикаго, она ответила:

— Потому что мне предложили работу.

Он усмехнулся. Коротко, с вызовом.

— Вы уверены, что это единственная причина? Мисс… Даллас? Она встретила его взгляд, не отводя глаз.

— А Вы уверены, что хотите услышать другую причину?

Он поднялся. Обогнул стол и подошёл к окнам. Дёрнул за шнур, и шторы закрылись, отрезая солнечный свет. Кабинет погрузился в полумрак, и в этом полумраке его лицо стало резче, его глаза — глубже. Он повернулся к ней, и в его походке чувствовалась хищная плавность.

— Я искал тебя целый год, — сказал он, подходя ближе. — Ты думала, что сможешь спрятаться за чужим именем?

Чужое дыхание ощущалось почти физически на прохладной коже.

Даллас поднялась. Она не хотела сидеть, пока он стоит над ней. Она выпрямилась, и её каблуки коснулись пола.

— Я не пряталась, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я просто не хотела, чтобы ты знал моё настоящее имя. Это была игра.

— Игра? — Он остановился в шаге от неё. — Ты считаешь, что это была игра? — Его рука поднялась, пальцы сжали её подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты исчезла. Ты не оставила мне ни номера, ни фамилии. Даже настоящего имени. Ты просто ушла. — Он говорил тихо.

— А ты не попросил меня остаться», — сказала она, и её голос дрожал, но она не позволила ему сломаться.

Он сжал свои челюсти. Его пальцы на её подбородке напряглись, а потом отпустили её. Он отступил на шаг, провёл рукой по волосам и посмотрел на неё так, будто решал, что делать дальше.

— Ты права. Я не попросил. Но я искал тебя. Я нанимал людей. Я проверял каждую базу. Ты была везде и нигде.

— Ты не мог найти меня, потому что я была Даллас Таунсенд. Не Алиса, — сказала она, и в её голосе прозвучала горькая усмешка. — Ты искал призрака. Я была реальной.

Он шагнул к ней. Его руки легли на её талию, притягивая ближе. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его пальцы, которые сжимали ткань пиджака.

— Ты реальная, — сказал он, и в его голосе была хрипотца. — Ты здесь. Ты в моём офисе. Ты не уйдёшь снова.

— А если я захочу уйти? — спросила она, но её руки уже поднялись, пальцы скользнули по его груди, зацепились за лацканы пиджака. Это был формальный глупый вопрос, она искала его не для того, чтобы уйти.

— Ты не захочешь, — в его голосе была уверенность, которая заставила её сердце биться быстрее.

Он наклонился и поцеловал её. Грубо, требовательно, с языком и стучащими друг о друга зубами. Его руки скользнули под пиджак, сжали её бёдра, притягивая к себе. Она ответила на поцелуй, вцепившись в его плечи, чувствуя, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя следы. Он оторвался от её губ, провёл зубами по её шее, и она выгнулась, чувствуя, как жар разливается по телу.

— Я хочу тебя, — сказал он, и его голос был низким, почти напоминая рычание. — Я хочу тебя здесь. На этом столе. Сейчас.

— Тогда почему ты ещё не сделал этого? — спросила она, и её голос был хриплым, с вызовом.

Он усмехнулся. Взял её за бёдра, поднял и посадил на стол. Бумаги разлетелись в стороны, и она почувствовала холод дерева через юбку. Он встал между её ног, его руки скользнули по её бёдрам, сжимая их и силой раздвигая. Он наклонился и поцеловал её в шею, оставляя влажные следы, и она чувствовала, как его зубы касаются кожи, а его дыхание обжигает.

Она вцепилась в его волосы, заставляя его поднять голову, и посмотрела в его глаза. В них было то же самое, что и в самолёте — жадность, голод, желание, которое не утихло за год.

— Ты не представляешь, сколько раз я представлял это, — сказал он. — Сколько раз я думал о том, как буду держать тебя, как буду входить в тебя, как ты будешь стонать моё имя.

— Тогда перестань говорить и начни делать, — сказала она, и её голос был твёрже, чем она чувствовала себя.

Он засмеялся — низко, гортанно — и его руки скользнули под её юбку, касаясь кожи, раздвигая уже увлажнённую кожу. Она закинула голову, чувствуя, как его пальцы скользят по её влажности, как они дразнят, давят, проникают внутрь. Она впилась ногтями в его плечи, чувствуя, как напряжение нарастает, как тело просит большего. Он наклонился к её уху и прошептал:

— Ты моя. Ты всегда была моей. Ты просто не знала этого.

Она не ответила. Вместо этого она потянула его за галстук, притягивая к себе, и поцеловала — глубоко, жадно, с той же страстью, которая горела в ней год. Его руки скользнули по её спине, расстёгивая пиджак, и она чувствовала, как ткань падает на пол, как его пальцы касаются её кожи, оставляя огненные следы.

Кабинет был тихим. Только их дыхание и стук сердец, звук его голоса, когда он шептал её имя — не Алиса, а то, которое она дала ему год назад. Даллас Таунсенд. Теперь он знал его. Теперь он знал её. И она знала, что он не отпустит её снова.

Даллас получила официальное письмо на следующий день после «собеседования». В нём были все детали: должность креативного директора, зарплата, бонусы, отдельный кабинет с видом на озеро. И приписка внизу: «Вы также назначены прямым помощником генерального директора, мистера Арчера. Ваши обязанности будут включать участие в ключевых переговорах и выполнение особых поручений». Она прочитала эту строчку три раза, чувствуя, как тепло разливается по груди. Особые поручения. Она знала, что это значит. Она знала, что это игра и она хотела в неё играть.

Первый день в офисе прошёл как в тумане. Её представляли сотрудникам, показывали кабинет, объясняли корпоративные процедуры. Она кивала, улыбалась, запоминала имена, но мыслями была далеко. В кабинете пахло свежим деревом и новым ковром. На столе лежал ноутбук, рядом стояла чашка с кофе, которую кто-то предусмотрительно оставил. Она села в кресло, провела пальцами по гладкой поверхности стола и почувствовала, как внутри неё поднимается волна предвкушения.

Через час он вызвал её на совещание. Она вошла в переговорную комнату и увидела его за длинным столом. Он сидел во главе, окружённый тремя менеджерами, и его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Она села на свободный стул, открыла ноутбук и почувствовала, как его взгляд скользит по ней. Он не смотрел на неё открыто, всегда исподтишка, быстрыми короткими взглядами, которые проходили по её лицу, по шее, по линии плеч и открытым местам кожи. Она чувствовала этот взгляд кожей, как прикосновение. Её дыхание стало поверхностным.

Совещание длилось два часа. Они обсуждали новую кампанию для крупного клиента, цифры, сроки, креативные концепции. Даллас говорила, когда её спрашивали, но её голос звучал ровно, профессионально, как у человека, который полностью контролирует ситуацию. Она знала, что он смотрит на неё. Она знала, что он видит, как её пальцы сжимают ручку, как она кусает губу, когда сосредоточена. Она знала, что он видит всё.

В какой-то момент он задал вопрос о бюджете. Она ответила, но её голос слегка дрогнул, потому что в этот момент его нога коснулась её ноги под столом. Это было лёгкое прикосновение, почти случайное, но она почувствовала, как жар разливается по телу. Она посмотрела на него. Его лицо было непроницаемым, как у человека, который решает важные вопросы. Но в его глазах она увидела искру. Он знал, что она заметила. Он знал, что она чувствует.

Совещание закончилось. Менеджеры вышли, и они остались вдвоём. Он сидел на своём месте, не двигаясь, и смотрел на неё. Она собрала бумаги, закрыла ноутбук и поднялась. Её руки дрожали, но она не показывала этого.

— Даллас, — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом. — Задержись на минуту.

Она остановилась у двери. Повернулась к нему. Он встал и подошёл к ней, останавливаясь в шаге. Его глаза скользили по её лицу, по губам, по шее, где бился пульс. Он не касался её, а только смотрел, но почему было ощущение, будто он касается её где только можно и нельзя? Она чувствовала его дыхание на своей коже. Она чувствовала, как воздух между ними становится плотным, как вата.

— Ты хорошо выглядишь сегодня, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты подготовила отчёт по новой кампании. До завтрашнего утра.

— Будет сделано, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Он шагнул ближе. Его пальцы коснулись её запястья, скользнули по коже, и она почувствовала, как жар разливается по телу. Он наклонился к её уху и прошептал:

— И ещё. Когда ты будешь готовить этот отчёт, думай обо мне. — Его дыхание обожгло её кожу. Она почувствовала, как мурашки бегут по спине.

Она отступила на шаг, освобождаясь от его прикосновения. Посмотрела на него, и в её глазах был вызов.

— Я всегда думаю о тебе, — сказала она тихо, — но это не мешает мне работать.

Он усмехнулся. Коротко, с той самоуверенностью, которую она помнила по самолёту.

— Посмотрим, как долго ты сможешь это выдерживать.

Она вышла из переговорной, закрыла дверь и ненадолго прислонилась к стене. Её сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как бельё намокает, как тело требует его прикосновений. Она знала, что это игра, но она не хотела останавливаться. Она привыкла играть с мужчинами.

Остаток дня прошёл в работе. Она готовила отчёт, отвечала на письма, встречалась с командой. Каждые полчаса она чувствовала его взгляд на себе — через окно кабинета, когда он проходил мимо, через открытую дверь, когда он говорил с кем-то в коридоре. Она не смотрела на него. Знала, что если посмотрит, то не сможет сдержаться.

К вечеру она закончила отчёт. Отправила его по почте и собралась уходить. В этот момент её телефон зазвонил. Она посмотрела на экран. «Макс Арчер» — высветилось на дисплее. Она взяла трубку. Его голос был низким, хриплым:

— Отчёт хороший. Но я хочу, чтобы ты пришла ко мне. Сейчас.

Она замерла. В груди всё сжалось. Она хотела спросить «зачем», но знала, что это бессмысленно. Он позвал её, и она не могла отказаться. Она прошла по коридору, постучала в его дверь и вошла. Он сидел за столом, галстук был ослаблен, рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу. Он смотрел на неё и улыбался — той улыбкой, которая заставляла её забыть обо всём.

— Закрой дверь, — сказал он. — И садись.

Она закрыла дверь. Села в кресло напротив него. Он смотрел на неё, и она чувствовала, как его взгляд проникает под кожу. Он взял её отчёт, пробежался по нему глазами и отложил в сторону.

— Ты гениальный специалист, — сказал он. — Я знал это, когда увидел твоё портфолио.

— Ты знал, что это я? — спросила она, и её голос дрожал.

— Нет, — сказал он. — Но я знал, что хочу тебя увидеть. И когда я увидел твоё имя на документах, я понял, что это ты.

Он встал. Обошёл стол и подошёл к ней. Она подошла к краю стола, немного опираясь на него бедрами. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах.

— Ты не представляешь, сколько раз я думал о тебе, — сказал он. — Сколько раз я представлял, как ты сидишь передо мной, как я могу делать с тобой всё, что захочу.

— И что ты хочешь сделать? — спросила она, и её голос был хриплым.

— Я хочу, чтобы ты знала: ты моя, — сказал он. — Ты всегда была моей. Ты просто не знала этого. Не знаю, сколько ещё я захочу повторять это тебе.

Она смотрела на него, чувствуя, как её сердце бьётся быстрее. Она знала, что это игра. Но она не хотела останавливаться. Она наклонилась и поцеловала его — медленно, с вызовом, чувствуя, как его руки скользят по её спине, притягивая ближе. В кабинете было тихо. Только их дыхание, только стук сердец, только звук его голоса, когда он прошептал:

— Добро пожаловать в Чикаго, Даллас.

Она чувствовала, как жар разливается по телу. Она знала, что это только начало и она хотела наслаждаться каждой секундой.

На следующий день она пришла в офис с новым отчётом — более дерзким, чем требовалось. Она знала, что он прочитает его и улыбнётся, потому что в каждой строчке было её скрытый вызов, словами или отдельными буквами, она сделала всё, чтобы он увидел вызов. Она сидела в своём кабинете, смотрела на экран и чувствовала, как внутри неё поднимается волна предвкушения. Она знала, что он смотрит на неё из своего кабинета. Она знала, что он думает о ней. И она знала, что эта игра будет продолжаться.

В середине дня он вызвал её на совещание. Она вошла в переговорную и увидела его, сидящего во главе стола. Он смотрел на неё, и в его глазах была та же страсть, что и вчера. Она села на своё место, открыла ноутбук и почувствовала, как его нога касается её ноги. Она не отодвинулась. Она смотрела на него, и в её глазах был вызов.

— Я подготовила новый отчёт, — сказала она, и её голос был твёрдым. — Я думаю, вам понравится.

Он улыбнулся.

— Я уверен, что понравится, — сказал он. — Ты никогда не разочаровываешь.

Билеты на рейс до Лос-Анджелеса лежали в её сумке, и Даллас перечитывала номер места уже в пятый раз. 2A. Он сидел в 2B. Соседние кресла, как в прошлый раз, но теперь в бизнес-классе, где расстояние между ними было меньше, а возможности — больше. Она стояла у стойки регистрации, сжимая в руках паспорт, и чувствовала, как его рука касается её поясницы — лёгкое прикосновение, почти случайное, но она знала, что оно не случайно. Он наклонился к её уху, и его дыхание обожгло кожу:

— Ты готова?

Она повернула голову и встретила его взгляд — тёмный, тяжёлый, с той искрой, которая появлялась у него, когда он хотел её. Он всегда хотел её.

— Я всегда готова, — сказала она, и в её голосе прозвучал вызов.

Они прошли через контроль, купили кофе в терминале, сели у окна и ждали посадку. Он смотрел на неё, и она чувствовала его взгляд на своей шее, на руках, на том, как она поправляла блузку. Она знала, что он видит её, знала, что он запоминает каждое движение. Она не смотрела на него, но чувствовала его присутствие, как тепло, которое просачивается сквозь кожу. Когда объявили посадку, он встал первым, протянул ей руку и помог подняться. Его пальцы сжали её ладонь дольше, чем требовалось, и она почувствовала, как жар разливается по телу. Каждый раз.

— Идём, — сказал он, и в его голосе была та же сталь, что и в кабинете.

Самолёт был почти пустым. Бизнес-класс — шесть кресел, только они и одна женщина в первом ряду, которая уже закрыла глаза и надела маску для сна. Стюардесса улыбнулась им, предложила шампанское и удалилась в хвост салона. Даллас села у окна, закинула сумку на пол и почувствовала, как он садится рядом. Его колено коснулось её колена, и она не отодвинулась. Она смотрела в иллюминатор, на бетон, который медленно уплывал вниз, и чувствовала его взгляд на своём профиле. Тишина между ними была плотной. Она знала, что он ждёт, знала, что он хочет, чтобы она заговорила первой. Но она молчала, наслаждаясь напряжением, которое висело в воздухе.

Самолёт оторвался от земли, и она повернулась к нему. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на неё. Его рука лежала на подлокотнике — близко, но не касалась. Она провела пальцем по краю подлокотника, приближаясь к его пальцам, но не касаясь.

— В этом самолёте туалет больше, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но она знала, что он слышит. Его глаза потемнели. Он повернулся к ней, и в его взгляде было что-то дикое, что заставило её сердце биться быстрее.

— Ты проверяла? — спросил он, и его голос был низким, хриплым. Она улыбнулась — той улыбкой, которая заставляла его терять контроль.

— Я читала. В сети написано, что он на двадцать процентов больше стандартного.

Он не ответил. Вместо этого он взял её руку и положил себе на ширинку. Его пальцы сжали её пальцы, прижимая их к ткани, и она почувствовала, какой он твёрдый, как его дыхание становится глубже. Она не отдёрнула руку. Она смотрела на него, чувствуя, как жар разливается по телу, как его пульс бьётся под её пальцами. Она провела пальцем по длине, и он зажмурился, его челюсть сжалась.

— На работе — я босс, — сказал он, и его голос был прерывистым, как будто он с трудом контролировал себя. — Но здесь, на высоте десяти тысяч метров... мы снова просто попутчики.

В этот момент стюардесса появилась в проходе с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским. Даллас не убрала руку. Она смотрела на него, чувствуя, как его дыхание становится поверхностным, как его пальцы сжимают её руку, не давая убрать. Стюардесса остановилась у их ряда, улыбнулась и спросила:

— Шампанское? — Даллас посмотрела на неё, и её голос был ровным, спокойным:

— Да, пожалуйста. — Она взяла бокал свободной рукой, сделала глоток и почувствовала, как игристое вино скользит по горлу. Он смотрел на неё, и в его глазах была смесь желания и восхищения. Когда стюардесса ушла, он наклонился к её уху и прошептал:

— Ты невозможна. Она повернула голову, её губы почти касались его губ.

— Ты хотел, чтобы я была другой? — Он покачал головой, и его рука скользнула по её бедру, сжимая, притягивая ближе.

— Нет. Я хотел, чтобы ты была собой. Это ты и есть;

Она чувствовала его пальцы на своей коже через ткань юбки, чувствовала его дыхание на своей шее, чувствовала, как его тело напрягается рядом с ней. Она хотела большего. Она хотела, чтобы он взял её прямо здесь, на этом кресле, чтобы стюардесса увидела, чтобы весь самолёт увидел. Но она не давала ему. Она отстранилась, взяла бокал и сделала ещё один глоток.

— Ты сказал, что мы просто попутчики, — сказала она, и её голос был дразнящим. — Значит, мы должны вести себя как попутчики. Вежливо, корректно, с дистанцией.

Он усмехнулся, и в его усмешке была горечь.

— Ты играешь со мной.

— Я играю в ту же игру, что и ты, — сказала она, и её глаза блеснули.

Он откинулся в кресле, провёл рукой по волосам и посмотрел на неё долгим взглядом.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты хочешь, чтобы я сорвал с тебя одежду прямо здесь. Но ты не хочешь, чтобы это было легко. Ты хочешь, чтобы я заслужил это.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова проникают под кожу, как они касаются того места, где жило её желание.

— Может быть, — сказала она. — А может быть, я просто хочу посмотреть, как долго ты сможешь терпеть.

Он наклонился к ней, и его голос стал низким, почти напоминало рычание:

— Я терпел год. Я могу терпеть ещё немного. Но когда я сорвусь, ты об этом пожалеешь.

Она почувствовала, как мурашки бегут по спине, и улыбнулась.

— Я на это надеюсь.

Остаток полёта прошёл в напряжении. Он касался её — плеча, руки, колена — каждый раз, когда стюардесса проходила мимо, каждый раз, когда самолёт попадал в воздушную яму. Она не отстранялась. Она смотрела на него, чувствуя, как жар разливается по телу, и отвечала на каждое прикосновение взглядом, который говорил больше слов. Когда самолёт начал снижаться, он взял её руку, переплёл пальцы и сжал. Она чувствовала его пульс, такой же быстрый, как её.

— Мы прилетаем, — сказал он. — В отеле у нас один номер. Два смежных номера, но я позаботился о том, чтобы дверь между ними была открыта.

Она посмотрела на него, и в её глазах был вызов.

— Ты уверен, что я захочу войти?

— Ты войдёшь, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Потому что ты хочешь этого так же сильно, как я.

Самолёт коснулся взлётной полосы, и она почувствовала, как мир возвращается на свои места. Он отпустил её руку, но его взгляд остался на ней. Она взяла свою сумку, встала и посмотрела на него сверху вниз.

— Попутчик, — сказала она, и улыбнулась. — Ты знаешь, что делает полёт интереснее? Ожидание.

Она прошла по проходу, чувствуя его взгляд на своей заднице. Она знала, что он смотрит. Она знала, что он хочет её.

Дверь номера захлопнулась за ними, и мир перестал существовать. Даллас почувствовала, как его руки сжимают её плечи, разворачивают, прижимают спиной к стене. Ткань пиджака затрещала под его пальцами — он не расстёгивал пуговицы, он рвал их, как будто каждая секунда промедления была пыткой. Она вцепилась в его галстук, потянула на себя, и его губы врезались в её губы — жестко, требовательно, без той нежности, которая была отголосками в офисе. Язык скользнул в её рот, и она почувствовала вкус его дыхания — кофе, мята, что-то тёмное, что заставляло её забыть о дыхании. Всё как в первый раз. Её пальцы скользнули под его рубашку, коснулись горячей кожи, провели по мышцам, которые напряглись под её прикосновением. Он застонал — низко, гортанно, и этот звук проник в неё глубже, чем любое прикосновение.

Он оторвался от её губ и провёл зубами по её шее, оставляя влажную дорожку, которая горела огнём. Она запрокинула голову, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя, как его руки скользят вниз, сжимают её бёдра, приподнимают. Её ноги обвили его талию, и он прижал её к стене, вжимаясь бёдрами в её бёдра, и она почувствовала его твёрдость через ткань брюк. Она прошептала ему в ухо, и её голос был хриплым:

— Покажи, что ты умеешь. — Он усмехнулся — опасной усмешкой, от которой у неё перехватило дыхание.

— Ты не представляешь, что я умею, — сказал он, и его голос был низким, почти рычанием.

Он пронёс и опустил её на кровать, она почувствовала, как мягкое покрывало принимает её тело. Он навис над ней, его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них горело что-то дикое. Он снял с себя рубашку, не торопясь, позволяя ей видеть каждую линию его тела — широкие плечи, узкие бёдра, татуировка, которая извивалась от ключицы к плечу, исчезая под тканью брюк. Она смотрела на него, чувствуя, как жар разливается по телу, как влага между ног становится невыносимой.

— Раздевайся, — сказала она, и её голос был твёрже, чем она чувствовала себя. — Я хочу видеть тебя.

Он наклонился, его руки легли на её бёдра, и он провёл языком по её животу, по рёбрам, по краю бюстгальтера.

— Сначала ты, — сказал он, и в его голосе была сталь, которая не терпела возражений. Она усмехнулась, но не стала спорить. Она позволила ему снять с неё блузку, расстегнуть пуговицы одну за другой, медленно, с той тщательностью, которая сводила её с ума. Она смотрела на него, чувствуя, как его пальцы касаются её кожи, оставляя огненные следы. Когда он снял с неё бюстгальтер, его дыхание стало глубже.

— Ты красивая, — сказал он, и его голос был хриплым, как будто он говорил с трудом. — Ты не представляешь, как много раз я представлял тебя в постели.

Она притянула его к себе, поцеловала, и в этом поцелуе было всё — тоска, желание, ярость, которая копилась. Его руки скользнули под её юбку, сжали кружево трусиков, и она почувствовала, как его пальцы скользят по влажной ткани, дразня, заставляя её выгибаться. Он наклонился к её уху и прошептал:

— Ты уже мокрая. Ты хотела этого с того момента, как вошла в самолет.

Она впилась ногтями в его спину, чувствуя, как напряжение нарастает.

— Я хотела этого с того момента, как увидела тебя в самолёте год назад, и хотела я это каждый блядский день, — сказала она, и её голос был прерывистым, как будто она говорила через силу.

Он сорвал с неё юбку и трусики одним движением, и она осталась лежать перед ним, обнажённая, открытая, готовая ко всему. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то первобытное, что заставляло её сердце биться быстрее. Он снял брюки и боксеры, и она увидела его — твёрдого, готового, пульсирующего. Она протянула руку, обхватила его пальцами, провела по длине, чувствуя, как он вздрагивает под её прикосновением.

— Ты будешь моим, — сказала она, и её голос был низким. — И я хочу, чтобы ты знал: я не позволю тебе кончить, пока не буду готова.

Он зажмурился, его челюсть сжалась, и она почувствовала, как его дыхание становится прерывистым.

— Ты играешь с огнём, — сказал он, и в его голосе была смесь восхищения и угрозы.

Он навис над ней, его тело закрыло свет, и она почувствовала, как он входит в неё — медленно, глубоко, заставляя её выгнуться и вцепиться в простыни. Она застонала, чувствуя, как он заполняет её, растягивает, наполняет той полнотой, которой ей не хватало год. Он начал двигаться — медленно, ритмично, с тщательностью, которая сводила её с ума. Она смотрела на него, чувствуя, как его глаза встречаются с её глазами, как его пальцы сжимают её бёдра, притягивая ближе.

— Ты моя, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, как будто каждое слово стоило ему усилий. — Ты была моей с того момента, как села рядом со мной в самолёте.

Она впилась ногтями в его спину, оставляя красные следы, и почувствовала, как его ритм ускоряется. Он вошёл в неё глубже, сильнее, заставляя её забыть, где она находится, забыть, кто она, забыть обо всём, кроме его тела, его рук, его дыхания на своей коже. Он прошептал на ухо, чувствую капельку пота:

— Ты моя подчиненная, но я хочу, чтобы ты кричала так, чтобы соседи вызывали охрану.

Его слова вырвались, точно вызов, и она почувствовала, как его пальцы сжимаются на её бёдрах, как его дыхание становится прерывистым. Она засмеялась — низко, гортанно, и её голос был полон той же страсти, что и его.

— Только попробуй кончить раньше меня, и я уволюсь, — сказала она, и он усмехнулся.

Он перевернул её, поставил на колени, и она почувствовала, как его руки скользят по её спине, сжимают её бёдра, притягивая ближе. Он вошёл в неё сзади, глубже, резче, заставляя её вцепиться в подушки и застонать. Она чувствовала, как его пальцы скользят по её клитору, дразня, доводя до предела. Она сжималась вокруг него, заставляя его дышать чаще, и слышала, как его голос становится всё более хриплым.

— Ты не представляешь, что я чувствую, — сказал он, и его голос был прерывистым. — Ты не представляешь, как много я ждал этого.

Она повернула голову и посмотрела на него через плечо. В её глазах была та же страсть, что и в его.

— Тогда покажи мне, — сказала она, и он ускорился. Каждое движение было точным, глубоким, и она чувствовала, как внутри неё нарастает волна, которая грозила смыть всё на своём пути. Кровать жалобно затрещала и, кажется, пошла ходуном под их ритмом. Она сжималась вокруг него, заставляя его стонать, и слышала, как его дыхание становится всё более прерывистым. Он наклонился к ней, его губы коснулись её уха, и он прошептал:

— Я хочу, чтобы ты кончила. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Я хочу запомнить этот момент навсегда.

Она почувствовала, как оргазм накрывает её, как тело выгибается, а крик вырывается из горла. Она сжалась вокруг него сильнее, и он застонал, входя в неё глубже, чувствуя, как она пульсирует вокруг него. Он кончил в неё, и она почувствовала, как его тело дрожит, как его пальцы сжимают её бёдра, как его дыхание становится прерывистым. Они лежали, прижавшись друг к другу, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Тишина была тёплой, как его руки, как его дыхание на её коже. Он повернул её к себе, поцеловал и прошептал:

— Теперь ты моя. Навсегда. Она улыбнулась, и в её глазах был тот же вызов, что и всегда.

— Я всегда была твоей, — сказала она. — Ты просто не знал этого. Он рассмеялся, притянул её ближе, и она почувствовала, как его руки обнимают её, защищают, не отпускают. В этом моменте не было ни работы, ни правил, ни времени. Только она и он, и воздух между ними, который больше не был пустым.

Утро началось с того, что солнечный свет пробился сквозь неплотно задёрнутые шторы и упал на простыни. Даллас лежала на животе, чувствуя, как его рука лежит на её пояснице, тяжёлая, тёплая, властная. Она повернула голову и посмотрела на него — он ещё спал, лицо было расслабленным, без той маски, которую он носил в офисе. Без этой маски он выглядел моложе и почти беззащитным. Она провела пальцем по его скуле, по линии челюсти, по губам, и он открыл глаза. Его взгляд был мутным, сонным, но когда он увидел её, в нём зажглась та же искра, что и вчера.

— Доброе утро, — сказала она, и её голос был хриплым, как после долгого сна. Он улыбнулся, и эта улыбка была тёплой, почти мальчишеской.

— Ты здесь, ничего себе, — сказал он, и в его голосе было столько удивления, как будто он боялся, что она могла исчезнуть.

— Я здесь, — сказала она, и улыбнулась. — Я никуда не уходила.

Он притянул её к себе, поцеловал в лоб, и она почувствовала, как его руки скользят по её спине, прижимая ближе. Она уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся под её щекой. В комнате было тихо, только гул кондиционера и звуки города, пробивающиеся сквозь стены. Она знала, что этот момент — тихий, спокойный — был важен. Она знала, что сейчас нужно сказать то, что они не говорили год. Она подняла голову и посмотрела на него. В её глазах был вопрос, который она носила в себе с того самого дня.

— Почему ты не взял мой номер тогда? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — В аэропорту. Ты мог бы попросить, но ты не попросил.

Он замер. Его пальцы на её спине остановились, и она почувствовала, как его тело напряглось. Он смотрел в потолок, и его лицо стало серьёзным, как будто он взвешивал слова.

— Я боялся, — сказал он, и в его голосе была та честность, которую она не слышала раньше. — Я боялся, что если возьму твой номер, то влюблюсь. А у меня был пунктик. Брат женился, и я должен был быть циником. Я должен был быть тем, кто смеётся над романтикой, над свадьбами, над всем этим. Я был дураком.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова проникают под её кожу. Она знала, что это правда. Она видела это в его глазах, когда он смотрел на неё в аэропорту.

— Я тоже боялась, — сказала она, и её голос был тихим. — Я боялась, что если дам тебе номер, то ты не позвонишь. Или позвонишь, и я влюблюсь, а ты уйдёшь. Как все остальные.

Он повернулся к ней, его рука легла на её щеку, и она почувствовала, как его пальцы касаются её кожи.

— Я не ушёл бы, — сказал он, и в его голосе была сталь. — Я искал тебя год. Я не собирался уходить.

Она улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по телу.

— Я хотела, чтобы ты меня трахнул в тот же вечер в городе, — сказала она, и в её голосе была та же дерзость, что и в самолёте. — Я ждала, что ты пригласишь меня на ужин. Или в бар. Или куда угодно. Но ты не пригласил.

Он засмеялся — низко, гортанно, и его пальцы скользнули по её шее.

— Я хотел, — сказал он. — Я хотел пригласить тебя. Я хотел сказать тебе, что ты не Алиса, а та, кого я искал. Но я был слишком напуган, чтобы признаться в этом даже себе.

Она посмотрела на него, и в её глазах был вызов.

— И что теперь? Ты всё ещё боишься?

Он покачал головой. Его пальцы сжали её ладонь, и она почувствовала, как его пульс бьётся в такт с её пульсом.

— Нет, — сказал он. — Теперь я не боюсь. Теперь я знаю, что ты здесь. И я не позволю тебе уйти.

Она притянула его к себе и поцеловала. В этом поцелуе не было спешки, только обещание. Она отстранилась и посмотрела в его глаза.

— Мы больше никогда не расстанемся, — сказала она, и в её голосе была та же сталь, что и в его. — Обещаешь?

— Обещаю, — в его голосе была уверенность, которая не оставляла сомнений.

Они лежали в кровати, прижавшись друг к другу, и чувствовали, как солнечный свет заполняет комнату. В этом моменте было всё — их прошлое, их настоящее, их будущее. Она знала, что это только начало. Но она знала, что они пройдут через всё вместе.

— Ты знаешь, — сказала она, и её голос был игривым. — Я всё ещё хочу, чтобы ты меня трахнул в том туалете в самолёте. Но теперь у нас есть время.

Он усмехнулся и притянул её к себе.

— У нас есть время, — сказал он. — И я планирую использовать его с умом.

Она рассмеялась. Она знала, что это был финал одной истории и начало другой. Она знала, что они больше никогда не расстанутся. И это было самым главным.