"John Dickson Carr

THE NEW INVISIBLE MAN

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1938

THE CRIME IN NOBODY’S ROOM

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1938

ERROR AT DAYBREAK

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1938

HOT MONEY

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1939

DEATH IN THE DRESSING-ROOM

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1939

THE SILVER CURTAIN

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1939

THE FOOTPRINT IN THE SKY

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1940

THE HOUSE IN GOBLIN WOOD

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1947

ALL IN A MAZE

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1956

THE EMPTY FLAT

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1939

WILLIAM WILSON’S RACKET

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1941

Published by arrangement with David Higham Associates Limited

and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

Такси доставило его на Дерби-стрит к главному входу в здание Нового Скотленд-Ярда. Хорошо одетый мужчина с глазами навыкате, длинным носом и нарочитой серьезностью манер выглядел таким взволнованным, что дежуривший у дверей констебль не смог разобрать ни единого слова из сказанного им.

– Его убили прямо у меня на глазах! – быстро, сбивчиво бормотал новоприбывший, придерживая свою шляпу-котелок, словно опасаясь, как бы ее не унесло ветром. – Меня тоже могли убить… едва не убили – вторая пуля попала в абажур лампы возле меня, и…

– Успокойтесь, сэр! – ласково обратился к нему представитель закона. – Кто это сделал?

– Пара перчаток, вот кто! – ответил новоприбывший.

– Пара чего?

– Пара перчаток. Только рук в них не было. И рядом тоже никаких рук, никакого тела. Это сделал невидимка. И будьте уверены, следующей он убьет ту девушку!

Констебль отступил на шаг и окинул мужчину внимательным взглядом. На умалишенного не похож. Его глаза слезились, он судорожно глотал влажный холодный воздух, а изо рта вырывались облачка пара.

– Конечно, сэр, – сказал наконец констебль. – Ступайте по коридору прямо, первый поворот, третья дверь слева.

Он повторил заученную инструкцию. Дверь, о которой шла речь, украшала табличка с лаконичной надписью: «Д–3, ПОЛКОВНИК МАРЧ», но сколько за ней рассказывалось удивительных историй! Здесь находилось подлинное вместилище самых невероятных жалоб, и существовало оно лишь для того, чтобы принимать все новые. В лондонскую полицию приходили незнакомые люди с заявлениями, не выдерживающими никакой критики и не поддающимися законам здравого смысла. Но если заявитель не производил впечатления законченного безумца, все случаи расследовались, а их сбором занимался департамент Д–3.

Д–3 располагал своим штатом, состоящим из инспектора (в прошлом – капитана) Робертса, который служил под началом полковника Марча. Департамент не подчинялся заведенному в полиции распорядку и находился в непосредственном ведении комиссара. Считалось, что полковника Марча поставили во главе департамента, поскольку ничто на свете не могло его удивить. Он являлся кладезем обширной, но совершенно бесполезной информации, а кроме того, имел страсть к разгадыванию всевозможных головоломок начиная с обычных пазлов. Те, кому доводилось миновать приемную с инспектором Робертсом, попадали в кабинет полковника, где их встречал доброжелательный крупный (весом в семнадцать стоунов)[1] мужчина с веснушчатым лицом, любознательными голубыми глазами и коротенькой трубкой, торчащей из-под аккуратно подстриженных усов, которые при разном освещении казались то светло-рыжими, то седыми.

Тем утром взбудораженного посетителя в котелке пустили в кабинет. Полковник Марч сообщил инспектору Робертсу, что дела у их департамента все равно идут неважно и стоит хотя бы выслушать этого человека.

– Я прекрасно понимаю, – с чувством собственного достоинства заявил новоприбывший, – что вы можете счесть меня сумасшедшим. Хорошо. Назовите меня безумцем… – Природная осмотрительность заставила его осечься. – А впрочем… нет, лучше не называйте. Полагаю, я просто немного расстроился. Но согласитесь, одного моего имени и репутации достаточно, чтобы гарантировать правдивость всего мной сказанного? А зовут меня Родман, Горацио Родман. Я старший партнер в компании «Родман и Хьюз», мы консультируем по вопросам бухгалтерии и налогообложения. Я уже шестнадцать лет проживаю в Хэмпстеде, на Николас-роу, в доме номер двадцать четыре. Сэр, на моих глазах совершилось убийство, но, видит бог, никто в это не верит. – Его голос звучал взволнованно и хрипловато, как у астматика.

– Не волнуйтесь, – успокоил его Марч. – Я знавал одного человека, у которого возникли похожие затруднения. Постарайтесь успокоиться.

– Боюсь, я не знаю, как это сделать, – резко ответил Родман после небольшой паузы. Задумавшись, он продолжил: – Это связано с новым многоквартирным домом, его недавно построили, прямо напротив моего жилища на Сент-Николас-роу. – Он снова углубился в размышления. – Ради этого жилого комплекса снесли несколько зданий. Я дружу с миссис Этчисон из дома номер восемнадцать, и она сказала, что совсем не сожалеет о сносе двадцать третьего дома, ведь во времена ее дедушки о нем ходила дурная слава.

– Хотите сказать, что в этом доме обитали призраки? – заинтересованно спросил Марч.

– Нет, нет и нет! – воскликнул Родман и добавил: – Ничего такого я не говорил. Я и представить не могу, чтобы какой-нибудь… кхм… призрак переселился в это модернистское здание через дорогу. Давайте я расскажу вам о его архитектуре, ведь это непосредственно связано с тем, что я там увидел. Возможно, вам попадались на глаза эти новые здания в испанском стиле, покрытые желтой штукатуркой, с зелеными дверями и оконными рамами. Все углы у них сглаженные, а в каждой комнате – одно длинное, похожее на стеклянную дверцу серванта окно во всю стену. Так вот. Через это окно я все и увидел. Понимаете, дом еще не до конца заселен. В окнах виднеются вывески о сдаче внаем, заехало только три или четыре семьи. Я питаю большой интерес к моим ближним, – решительно заявил Родман. – Изучаю человеческую природу, и мне все равно, что об этом подумают другие. Итак, я обратил внимание на одну пару, которая живет в четырехкомнатной квартире, их окна находятся прямо против окон моего третьего этажа. Их зовут мистер и миссис Джеймс Хартли. По крайней мере, они так представляются. Муж – невзрачный молодой человек, водит двухдверный «хиллман» тридцать шестого года и работает в Сити. А жена – настоящая красавица и, мне кажется, весьма утонченная натура. – Родман смутился от внезапно охвативших его лирических чувств. – Я несколько раз замечал, как юная леди куда-то уходит или возвращается домой, а однажды встретил ее на улице. Еще я видел, как она, обмотав какой-то тряпкой голову, мыла окна. Миссис Этчисон сочла такое поведение неподобающим. Мистер и мисс Полус из двадцатого дома такого же мнения. Я только могу сказать, – с особым чувством произнес мистер Родман, – что не согласен с ними. У нее ярко-рыжие волосы. И, насколько я могу судить, она очень боится чего-то. Только не думайте, что это все мои фантазии! Вы просто не видели ее лица после того, что случилось. А я видел… Понимаете, это произошло вчера вечером, двенадцатого февраля, когда я уже ложился спать. Моя спальня на третьем этаже, и окна выходят на улицу. Обычно я ложусь ровно в одиннадцать, но вчера припозднился и весь вечер не находил себе места. Сам не знаю почему. Перед тем как погасить свет, я подошел к окну задернуть занавески. И вот так получилось, что я заглянул в темное окно напротив, меньше чем в сорока футах от меня. На окне не было ни штор, ни занавесок. Это не гостиная и не спальня мистера и миссис Хартли. Видите ли, комната все еще не обставлена, только ковры на полу и какая-то старая мебель. Я видел эту комнату при дневном свете и знаю, что она не больше десяти квадратных футов, с голыми стенами, покрашенными в кремовый цвет, лакированными кремовыми дверями и серыми коврами. Ночь выдалась тихой и очень холодной. Прямо под окнами этой квартиры стоит уличный фонарь с двумя светильниками, их тусклые отблески падают на желтовато-зеленые стены дома и проникают в комнату за окном. Вдруг кто-то, низко согнувшись, быстро и осторожно прошел через комнату. Сначала я не придал этому особого значения. Но потом присмотрелся… И надо же! Человек держал пистолет, а на руках у него были грязные белые хлопковые перчатки. Я увидел, как он прижал к оконному стеклу одну из ладоней, и она напомнила мне морскую звезду.

Родман сделал паузу. Полковник Марч с сосредоточенным видом наклонил свою большую голову со светлыми рыжеватыми волосами. Он покосился на инспектора Робертса. Тот уже не был уверен, что их посетитель начисто утратил душевное равновесие.

– Вы видели все это из окна соседнего дома? – уточнил Марч.

– Я прибегнул к помощи полевого бинокля, – неожиданно надменно ответил Родман. – Будьте так любезны, не перебивайте меня. Человек снял перчатки и положил их вместе с пистолетом на круглый стол посередине комнаты. Потом подошел к окну и включил свет. На потолке около окна висит пыльная лампочка без плафона. Но освещения оказалось достаточно, чтобы я мог хорошенько рассмотреть его лицо. Это был не Джеймс Хартли, я никогда прежде не видел этого человека ни в одной из тех квартир. Но каждый жест, каждый поворот головы говорил о том, что передо мной старый греховодник. Злое лицо, пышные длинные усы, очки с толстыми стеклами, отчего взгляд казался особенно пристальными, как у доктора Криппена[2]. Одет он был в пальто с меховым воротником. И вот старик начал ощупывать оконную раму, словно искал там что-то. Не забывайте, в комнате почти нет мебели. Я видел ее целиком. Там никого больше не было. В комнате три двери кремового цвета. Одна – прямо напротив окна. И еще по одной в двух боковых стенах. Я заметил бы, если бы хоть одна из них приоткрылась на дюйм. Но ничего подобного не произошло. Из предметов мебели там только обычный кухонный стул около окна и столик посередине, на который старик положил пистолет и перчатки. Комната – коробка с тремя дверьми и окном. Никаких щелей и ниш, где можно спрятаться. Итак, старик стал ощупывать оконную раму. Наконец он открыл большую оконную створку и высунул лысую голову. Я хорошо запомнил, как его тень в свете уличного фонаря упала на покрытую желтой штукатуркой стену. Он свистнул как-то по-особенному, и этот свист громко разнесся по тихой улице. Затем старик убрал голову и закрыл окно, все это время оставаясь спиной к двери напротив. Если свист служил сигналом, то на него ответили. Кто-то дважды выстрелил в него, практически в упор. Поверьте мне, стрелявший находился между столиком посередине комнаты и дверью напротив окна. И стреляли из того тяжелого пистолета, который лежал на столе. Я все видел. Первая пуля попала старику в грудь. Он отпрянул обратно к окну и упал. Вторая пуля не попала в цель, она вылетела в окно, разбила мне оконное стекло, а потом и стеклянный плафон в футе от моей головы. Я видел руку с пистолетом, но в комнате больше никого не было! – Родман дважды кивнул. – Знаете, у меня ведь есть пуля, – добавил он с какой-то мрачной надеждой в голосе. – Я выковырял ее из стены моей спальни и принес с собой.

Полковник Марч встрепенулся. На его большом лице появилось насмешливое выражение, но никакого скептицизма в нем не наблюдалось. Он постучал пальцами по столу, перед которым сидел Родман, как будто они играли в шашки и полковник собирался сделать очередной ход.

– Минуточку, – вставил он, – я правильно понимаю, что вы видели, как пистолет выстрелил?

– Видел.

– Где именно пистолет находился?

Лицо Родмана побагровело.

– Его держала одна из тех больших перчаток в глубине комнаты.

– Он был на столе?

– Нет, над столом.

– Ясно. И помещение, где находился убийца, хорошо просматривалось?

– Да.

– Отлично!.. Робертс, вам есть что добавить?

– Знаете, сэр, это все очень интересно, – улыбнулся инспектор Робертс, – но где же труп? Когда происходит убийство, об этом обычно заявляют в полицию. Мистер Родман говорит, что все случилось вчера вечером. Значит, расследованием должен был заняться отдел «Ф». Но сегодня утром я разговаривал с инспектором, который отвечает за этот участок, и он мне ничего не сказал.

– Ах да. Я об этом знаю, – бросил Родман, чье лицо все еще оставалось пунцовым. – Видите ли, я вам еще не сказал о самом ужасном. Я могу продолжить? Спасибо. Я был потрясен, и мне не стыдно в этом признаться. Первые несколько секунд я даже не мог двинуться с места. Я знал, что должен пойти туда. Из чувства долга. К тому же мне просто стало любопытно. Но сначала нужно было отыскать полицейского. Я быстро спустился, надел пальто и шляпу и выскочил на улицу. Найти полицейского не составило труда. Патрульный констебль тоже слышал выстрелы и поспешил на шум. В том окне свет больше не горел. Я рассказал полицейскому об увиденном, но, полагаю, он не все понял, и мы вместе отправились в ту квартиру. В доме два лифта, но они не работали. Швейцара нам тоже не удалось найти. Внутри здание напоминает большую бетонную коробку, где каждый шорох отдается гулким эхом, а из освещения есть только несколько светильников из матового стекла. Но я знал номер квартиры семейства Хартли. Миссис Этчисон удалось его выяснить. Мы поднялись и постучали. Примерно через минуту дверь открыла миссис Хартли. Кхм… ее зовут Элизабет, или Бетти. На ней был розовый пеньюар, и выглядела она так, словно только что проснулась. И все же я заметил испуг на ее лице. Но проблема в том…

– И в чем же? – живо поинтересовался полковник Марч.

– Миссис Хартли заявила, что в квартире ничего особенного не произошло, что она уже легла спать и никаких выстрелов не слышала. На это констебль вполне закономерно спросил: «Послушайте, мэм, выстрелы точно были, я сам их слышал. А этот джентльмен утверждает, что одним из них его чуть не убили». Она ответила, что у внутренних стен в квартире хорошая звукоизоляция. Стоит отметить, что так оно и есть. Мы потребовали, чтобы нам показали пустующую комнату. Миссис Хартли не стала возражать. Дверь в комнату находилась в прихожей, около нее в кучу было свалено всякое барахло: швейная машинка, большая коробка, заполненная фотографиями в рамках, какие-то плакаты и складная японская ширма, на которую констебль имел неосторожность наступить. Мы все это убрали и вошли внутрь. И тут у меня возникло странное ощущение, словно вместо мозга в черепную коробку мне засунули губку. Старика, которого я видел, в комнате не оказалось – ни живого, ни мертвого. И отверстия от пули в окне тоже не было. Не было отверстия от пули в окне, – повторил он. – Знаете, джентльмены, меня это озадачило даже больше, чем отсутствие трупа. Убийца мог вытащить жертву или спрятать ее до нашего прихода. Мог. Но как пуля тридцать восьмого калибра (она сейчас у меня) пролетела сквозь оконное стекло той комнаты, прежде чем попасть в окно ко мне, не оставив на этом стекле ни царапины? Перчатки и пистолет тоже исчезли. Скрывать не стану, полицейский посмотрел на меня очень подозрительно. Я обошел комнату и в тот момент, вероятно, напоминал терьера, идущего по следу дичи. Но меня это не волновало! Поверьте, я не мог ошибиться и войти не в ту комнату. Напротив окна моей спальни находится именно она. Вы должны сами в этом убедиться. Я увидел серый ковер и кремовые стены. Кухонный стул. И столик. И три двери, которые располагаются на равном друг от друга расстоянии. Та, что напротив окна, вела в прихожую. Дверь справа – в гостиную, а слева – в пустую гардеробную. Из своего окна я не смог рассмотреть только батарею под окном. Да еще на сером ковре виднелся длинный треугольный отпечаток. Миссис Хартли объяснила, что раньше там стояла складная ширма, пока ее не вынесли вместе с остальным старьем. Но честное слово, миссис Хартли чего-то боялась. У нее очень выразительные карие глаза, и в ту минуту она, кажется, даже не слышала меня. Просто стояла с раскрасневшимся лицом, зябко куталась в пеньюар и выглядела растерянной и напуганной. Я предупредил леди для ее же блага, что, если она связалась с ворами и убийцами, ей придется об этом пожалеть. – Родман кивнул и продолжил: – Затем ворвался ее муж – и начался настоящий кошмар. Он вбежал, на ходу запахивая халат и вопя, что его разбудили наши крики посреди ночи. Я не кричал. Но он разбушевался не на шутку. Его волосы растрепались и нависали надо лбом, как козырек кепки, а лицо, надо сказать, абсолютно невзрачное и неприятное, казалось просто пугающим. Констебль стал извиняться, но я ничего подобного не сделал. «Никогда не извиняйся, ничего не объясняй», – таков мой девиз. Можно сказать, девиз истинных аристократов. К сожалению, Хартли разозлился. Он отрицал, что видел старика или слышал шум. «Значит, на ваших глазах, – сказал он, – пара перчаток взяла пистолет и застрелила несуществующего человека? Разрази меня гром! И вы разбудили меня посреди ночи, чтобы рассказать об этом? А вы, случаем, не видели висящую в воздухе сигару, которая курилась сама по себе? Посмотрите на эту квартиру. Самая обычная квартира, по крайней мере я так считал до недавнего времени. Взгляните на эту дверь. Настоящая дверь, не бутафорская, и никакой человек-невидимка не входил в нее. Если хотите осмотреть здесь все, пожалуйста, смотрите. А потом убирайтесь!» Но продолжалось это недолго. Когда мы вошли в теплую гостиную, произошло одно событие, которое быстро погасило его гнев. До того момента я пребывал в полной растерянности, возможно, говорил слишком резко и вел себя бесцеремонно, но я привык, что мне подчиняются беспрекословно, спросите любого из моих клерков. А потом я понял, что был прав, когда увидел ее. Фотографию в старомодной рамке, ярко освещенную настольной лампой. Ошибиться я не мог – эти проницательные глаза за очками ни с чем не спутаешь. На фотографии был тот самый исчезнувший старик. Хартли понял, что я увидел снимок, и выражение его лица тут же изменилось. Как и вся атмосфера в комнате. Он дернулся было вперед, чтобы заслонить фотографию или убрать ее, но я опередил его. К тому же Хартли так быстро сорвался с места, что поскользнулся на гладком ворсе ковра и, вероятно, подвернул лодыжку, поскольку шумно рухнул на пол, а лицо его тут же посерело. Миссис Хартли с криком бросилась к нему, приподняла за плечи, а потом обернулась ко мне, и я пришел в ужас от взгляда, которым она меня наградила. Неужели я это заслужил? Несколько минут спустя я вышел на улицу. Констебль посоветовал мне вернуться домой. Они предъявили доказательство своей правоты. Я не мог ничего возразить против истины. И вы наверняка посочувствуете мне, когда я скажу, что меня всю ночь мучили кошмары. Но я достойный гражданин, регулярно плачу налоги и хочу разобраться в этой истории до конца. На фотографии был дедушка Хартли, умерший еще до войны.

В этот момент в комнату молча вошел констебль и принес отчет. Тишину нарушил инспектор Робертс, подсыпавший угля в камин. Эхо пронзительного голоса Родмана, казалось, еще висело в воздухе, когда камин запылал ярче, после того как Робертс поворошил угли кочергой. В этот момент констебль объявил:

– Сэр, к вам мистер и миссис Хартли.

– Попросите мистера и миссис Хартли подождать минуточку, – равнодушно сказал полковник Марч.

Он встал, подошел к камину и повернулся к нему спиной. Привычка стоять слегка наклонившись вперед и согнув руки в локтях у него сохранилась еще с армии, однако при всей напряженности этой позы его веснушчатое лицо выглядело веселым. Светло-голубые глаза смотрели на собеседника внимательно, а короткая трубка едва не подпалила ему нос, когда он громко усмехнулся.

– Сначала стоит обсудить это дело, – объяснил он. – Знаете, мистер Родман, я вам даже завидую. Молодое поколение назвало бы это ваше приключение крутым.

– Если вы хотите посмеяться надо мной… – ледяным тоном сказал Родман.

– Вовсе нет, – успокоил его полковник. – Я верю каждому вашему слову.

Инспектор Робертс был моложе полковника, но уже хорошо изучил его повадки. Он не выронил кочергу, которой все еще мешал угли, однако, судя по выражению лица, далось ему это с большим трудом.

– Так вы считаете, – воскликнул Родман, – что я видел…

– Призрака? О нет, – сказал полковник Марч и добавил, словно пытаясь его успокоить: – По крайней мере, не в этот раз.

– Значит, это было настоящее преступление? И настоящего человека застрелили настоящей пулей? Вы так думаете?

– Я в этом уверен.

Слова полковника потрясли Родмана, как будто он сам в это не верил.

– Но как? Я спрашиваю вас – как? В комнате никого не было, труп до сих пор не нашли, как утверждает ваш друг. Отверстия от пули в окне тоже не оказалось, и…

– Подождите немного, – прервал его Марч. – Робертс, пока не нужно ничего записывать. Прежде чем мы перейдем к делу, мне хотелось бы извлечь еще парочку алмазов из восхитительного повествования нашего друга. Мистер Родман, скажите, как давно Хартли поселились в той квартире?

– Кажется, они приехали в понедельник, две недели назад.

– До вчерашнего вечера вам приходилось бывать в комнате, где застрелили человека?

– Никогда.

– Тот маленький столик в комнате. Кажется, вы сказали, что он круглый. Он стоял на трех ножках?

– Разве я вам не говорил, что их три? Но, пожалуйста, выслушайте меня, – взмолился Родман, словно ему не давали вставить ни слова. – Если там все же произошло убийство, то кого убили? Я до хрипоты расспрашивал всех, кого только можно, но никто его не видел и ничего о нем не слышал. Куда подевался труп? И как это случилось? Его убил Хартли? Я прошу, вы как должностное лицо должны ответить по существу, если вам, конечно, есть что сказать. И какая разница, три ножки было у столика или четыре? Какое имеет значение, одна там дверь, или две, или даже шесть?

– Напротив, – возразил полковник Марч, – количество дверей чрезвычайно важно. Если бы в комнате была всего одна дверь, преступник ничего не смог бы предпринять.

– Но я же говорил вам, что никто не входил и не выходил ни в одну из этих дверей!

– Ну да, – сказал полковник Марч. – В этом я ничуть не сомневаюсь.

– Но тогда…

– Нет, ни слова больше, – с преувеличенным добродушием перебил Родмана полковник и, указав на него пальцем, продолжил: – Ведь вам все это очень нравится. Вам еще не доводилось испытывать такого волнующего восторга. И сюда вы пришли с намерением разыграть меня, разнести, так сказать, благую весть ужаса дальше. Ведь одной миссис Этчисон вам уже недостаточно, хочется расширить аудиторию. И теперь вы чертовски хорошо отрабатываете заранее подготовленные приемы… Попросите мистера и миссис Хартли войти.

Вероятно, читателям интересно узнать, насколько характеристика Родмана в отношении этой пары совпадала с действительностью. Вполне возможно, что он немного приукрасил миссис Хартли в своем романтическом воображении. Ничего неземного и возвышенного в Бетти Хартли не было. На пороге появилась красивая, пышущая здоровьем молодая женщина. Взгляд ее зеленовато-карих глаз мог показаться слишком тяжелым, но хорошенькие ямочки в уголках губ искупали этот недостаток. Из-под кокетливо заломленной набок коричневой велюровой шляпки волнами спадали густые золотистые кудри. У ее мужа, который шел следом, было волевое лицо, в выражении которого, однако, читалась легкая ирония. Увидев Родмана, оба замерли на пороге.

– Этого еще не хватало! – в сердцах воскликнула миссис Хартли.

– Входите, – пригласил их полковник Марч, раскачиваясь взад-вперед около камина. – Входите и садитесь. Это инспектор Робертс. Другого джентльмена вы, думаю, уже знаете. Мистер Родман рассказал нам сейчас очень интересную историю…

– Даже не сомневаюсь, – мрачно констатировал Хартли. – И что вы по этому поводу думаете?

– Я думаю, – ответил Марч, – что вы поступили очень глупо, явившись сюда.

В одном Родман оказался прав – Бетти Хартли выглядела испуганной.

– Это он настоял, – сказала она. – Я говорила, что не нужно приходить. Умоляла не делать этого, хотя и не по тем причинам, о которых вы можете подумать. Мы пришли рассказать нашу версию того, что случилось вчера вечером. Но раз мистер Родман настолько любезен, что…

– Моя дорогая юная леди, – сказал Родман так, словно начинал писать письмо. Но тут же спохватился и постарался говорить непринужденнее: – Пожалуйста, поймите, постарайтесь понять, что я действую исключительно в ваших интересах. Посмотрите на себя! Вы вся дрожите. Я всегда сам принимал решения и…

– Ой, да замолчите! – раздраженно перебила его миссис Хартли.

– Что касается меня, – весело заявил мистер Хартли, – я придерживаюсь такого понятия, как «состав преступления». Не хочу вам все объяснять, но уверен, что в детективном романе героям пришлось бы изрядно поломать голову над разгадкой. Вы не сможете повесить меня, пока не найдете хотя бы зубы или волосы жертвы. И в то же время я надеюсь, что, если по округе начнет разгуливать призрак, никто не обвинит в этом меня. – Он поднял глаза, и тон его изменился: – Так почему я поступил глупо, придя сюда?

– Потому что, если я правильно оценил ваши симптомы, вы должны сейчас лежать дома в постели, – ответил полковник Марч. Его голос стал резким. – У вас серьезно ранено плечо, в которое прошлым вечером стреляла ваша жена.

В кабинете повисла такая оглушительная тишина, что стали слышны даже тихие звуки вроде стука шагов и шума закрываемой двери где-то в здании. Лишь спустя какое-то время Горацио Родман осознал смысл слов полковника, вскочил и тут же снова сел. Впоследствии он рассказывал миссис Этчисон, что за всю свою жизнь редко испытывал такие сильные потрясения, как в тот момент, когда увидел испуг на лице Бетти Хартли. Но не меньше его поразили веселые усмешки, которыми обменялись Хартли и полковник Марч.

– Так вы заметили, – сказал Хартли. – Ну и слава богу.

– Кроме того, если вы снова не положите руку в перевязь, вашему доктору это очень не понравится, – настойчиво продолжил полковник, даже не пытаясь скрыть охватившей его веселости. – Прошу прощения, миссис Хартли. Я понимаю, что стрельба в планы не входила, но у вас вряд ли возникнут проблемы из-за…

– Да как вы только можете стоять здесь и смеяться! – воскликнула молодая женщина. – Это было ужасно! Вы просто не понимаете! Я…

– Надеюсь, я все правильно понял, – возразил полковник и обратился к мистеру Хартли: – Вы театральный продюсер?

– И весьма успешный, – уверенно подтвердил он. – Две популярные постановки за последние два года. Пусть и не в Вест-Энде[3]. Но подождите! Вы слышали обо мне? Что смотрели? «Красную шараду» или «Мертвые голоса»?

– По правде говоря, ни то ни другое, – немного смутился полковник Марч. – Мистер Родман весьма подробно пересказал все, что вы ему говорили. И о вашей профессии я догадался по одной реплике о том, что дверь настоящая, а не бутафорская. Ведь такое слово, как «бутафорский», принадлежит театральной терминологии. И та большая коробка с фотографиями в рамках наверняка была из театра, а плакаты – театральными афишами. Но когда я услышал о длинном треугольном углублении в ковре, то понял, что вы, вероятно, пытались воспроизвести в домашних условиях одну знаменитую иллюзию. Не хотите рассказать, с какой целью?

– Мы собирались поставить на сцене «Человека-невидимку», – с энтузиазмом ответил Хартли. – Раньше еще никому не удавалось этого сделать. Но у меня получится. Слушайте! Если взять… – Он осекся. – Вам ведь знакомы основные принципы этого фокуса?

– Полагаю, они достойны упоминания, – с не меньшим энтузиазмом поддержал его Марч. – Речь идет о вариации на тему первой по-настоящему революционной сценической иллюзии последнего столетия. Маг и иллюзионист полковник Стодар впервые представил своего «Сфинкса» в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году. На основе тех же принципов великий Маскелайн создал свой «Исчезающий кабинет». С тех пор появилось много похожих «призрачных» иллюзий. Вот что происходило во время представления «Сфинкса». Посередине сцены, задрапированной черными занавесками, стоял круглый столик на трех ножках. На этом столике появлялась голова без тела. Она разговаривала, отвечала на вопросы и все в таком духе, при этом публика видела, что ни под столиком, ни за ним и ни над ним никого нет. Вы ведь об этом слышали? А теперь представьте себе, как выглядит сцена. Она прямоугольной формы. В самом центре – треугольник, созданный ножками столика, и вершина этого треугольника направлена в зрительный зал. Вдоль двух сторон треугольника устанавливаются зеркала. Зрителям кажется, что под столиком они видят черную стену, которая находится за ним. На самом деле они смотрят на отражения двух боковых стен, точно так же закрытых черными занавесками и с таким же ковровым покрытием на полу. «Невидимое» тело, разумеется, скрывается за этими зеркальными пластинами. Вы, мистер Хартли, проявили большую изобретательность в усовершенствовании этого фокуса. В вашей комнате три светлые двери расположены на одинаковом друг от друга расстоянии. Одно из зеркал отражает нижнюю половину двери справа, другое – нижнюю половину двери слева. Стены выглядят совершенно одинаково, ковер доходит точно до плинтусов. Зритель, который окажется напротив столика, сочтет, что видит под ним противоположную стену, дверь в ней и ковер на полу. Но на самом деле перед ним совмещенное изображение фрагментов двух дверей в боковых стенах комнаты. Играя роль зловещего доктора Криппена с его ужасными усами, вам пришлось принять определенные меры предосторожности. Прежде чем включить свет, вы положили перчатки с пистолетом на стол и отошли к окну. В противном случае ваше отражение появилось бы в зеркале. После этого перчатки, которые надела ваша жена и помощница, могли появиться над столиком и показывать какие угодно трюки. Настоящий человек-невидимка!

Хартли отреагировал бесшумными аплодисментами. Бетти Хартли с трудом сдерживала слезы. А мистер Горацио Родман, похоже, был близок к истерике.

– Иллюзия! – завопил он. – Только не говорите, что я увидел иллюзию! Я не верю. Я с этим не смирюсь. Окно разбила настоящая пуля. Меня едва не убило. Но через их окно она пролетела, даже не…

– Попробуйте это объяснить, – вежливо предложил Хартли полковнику Марчу.

– Спасибо, – ответил полковник. – Поправьте меня, если я не прав, но это была ошибка. Ничего подобного вы не планировали, как не предполагали, что вас могут ранить. – Он повернулся к Родману. – В этой части истории мне удалось разобраться благодаря вашему подробному рассказу. Когда ночью вы ворвались в их квартиру, в маленькой комнате оказалось очень холодно. Вы подчеркнули этот момент. Однако в комнате есть батарея, а в квартире проведено центральное отопление. Сразу после этого вы рассказали, что зашли в гостиную, где было достаточно тепло. Возьму на себя смелость предположить, что причиной холода стало открытое окно или одна из его створок. Вы упоминали, что отдельные створки этого длинного окна открываются, как маленькие двери. Итак, зловещий усатый незнакомец открыл одну из створок, высунулся на улицу и свистнул, чтобы привлечь ваше внимание на случай, если вы еще не выглянули в окно. Он оставил створку приоткрытой и не собирался закрывать ее, пока вы с констеблем не ворвались в их дом. Думаю, через эту щель и вылетела пуля.

Хартли стоял с задумчивым видом, поддерживая руку.

– Мой дорогой дедуля, – проговорил он, – собирал пожертвования для церкви, но выглядел как настоящий злодей. Я попытался воспроизвести его внешний облик, ориентируясь на фотографию. В репертуаре некоторых театров идут пьесы, где фигурируют старые бандиты…

– Кажется, я схожу с ума, – перебил его Родман, не сводивший с Марча взгляда. – Что вы сейчас сказали? Он свистнул, чтобы привлечь мое внимание? Мое внимание? Зачем?

Хартли многозначительно посмотрел на свою жену:

– А это теперь ты объясни.

– Хорошо, – сказала Бетти, которая, казалось, с трудом сдерживала клокотавшую в груди злобу. Она повернулась к Родману. – Знаете, кто вы такой?

– Моя дорогая юная леди…

Дорогая юная леди вскочила, охваченная праведным гневом:

– Вы понимаете, что творите? Вы и ваша драгоценная миссис Этчисон? Или станете отрицать, что не подглядываете и не шпионите за нами, как и за всеми, до кого можете добраться, только еще хуже? И так продолжается с тех пор, как мы переехали в эту квартиру. Вы стараетесь все о нас разнюхать. Стоите у окна с биноклем и провожаете из комнаты в комнату, отчего моя жизнь стала совсем невыносимой. Честное слово…

– Проверьте, закрыта ли дверь, – тихонько сказал полковник Марч Хартли.

– …И раз уж мы все равно хотели испытать эту иллюзию в деле, я подумала, что заодно стоит преподать вам урок и хорошенько припугнуть. Наверное, это я во всем виновата. Я думала, что тот пистолет из театра заряжен холостыми патронами. А это оказалось не так. Но я все равно рада, что разбила ваше чертово окно. Однако когда мы поняли, какой ужасный шум подняли настоящими выстрелами, то притворились, будто ничего не случилось, иначе вы заявили бы на нас в полицию из-за попытки покушения. Джиму пришлось бы все объяснять, и его затея с пьесой провалилась бы…

– Свет моей жизни, – обратился к ней супруг, пытаясь немного успокоить ее.

– Но разумеется, Джим не хотел сдаваться. Я отвлекала вас, пока он снимал дедушкин грим, вытаскивал зеркала, закрепленные под столиком, и прятал их, а также закрывал окно. Все остальное не так страшно, но я не могу простить вас за то, с каким праведным и победоносным видом вы схватили фотографию, а потом смотрели, как Джим поскользнулся и упал на ковер сразу после полученного ранения…

– Об этом, миссис Хартли, вы расскажете в другой раз, – перебил ее инспектор Робертс, выглядывая в окно. – Похоже, мистер Родман спешно покинул нас.

Она успокоилась и озорно улыбнулась:

– Просто гора с плеч. Но все равно мне ужасно жаль. Он может заявить на нас?

– Может, – кивнул Хартли. – Но сомневаюсь, что сделает это. Сразу поползут слухи… Нет, вряд ли он на это пойдет. Ведь, если всему свету станет известно о его геройском поведении, он превратится…

Полковник Марч кивнул с поистине царственным видом.

– Совершенно верно, – сказал он. – В настоящего человека-невидимку.

Оркестр гремел, свет сиял так ярко, словно на небе взошло семь солнц… правда, только в разыгравшемся воображении мистера Рональда Денэма. Он широко улыбался охраннику на парковке «Ридженси-клуба», пока тот помогал ему сесть в такси. Улыбался таксисту. Улыбался ночному швейцару, проводившему его до дверей квартиры на Слоун-стрит. Вдобавок у него возникло непреодолимое желание раздавать банкноты каждому, кто попадется ему на пути.

Впрочем, Рональд Денэм ни за что не признался бы, что выпил слишком много. Он не отрицал, что посетил прекрасную холостяцкую вечеринку по случаю скорой женитьбы Джимми Белчестера. Но Денэм считал себя высокодуховной личностью и делом доказал свою стойкость перед всевозможными излишествами, когда покинул вечеринку раньше большинства гостей.

В своей праздничной речи он упомянул, что через месяц сам собирается связать себя узами брака с мисс Анитой Брюс. Следует сказать, что Анита жила в одном с ним доме, в соседней квартире. По дороге домой эта мысль особенно грела ему сердце. Как и большинству людей, находящихся в благостном расположении духа, Денэму ужасно хотелось разбудить соседей и поговорить с ними. Аниту ему тоже хотелось разбудить, однако, поразмыслив, он решил этого не делать, после чего почувствовал себя едва ли не святым. Он даже не станет будить Тома Эванса, вместе с которым снимал квартиру. Правда, этот суровый и деятельный молодой человек обычно работал до поздней ночи, и Денэм мог вернуться раньше его.

За несколько минут до наступления полуночи Денэм вошел в фойе «Дома Медичи». Пирсон, ночной швейцар, проводил его до автоматического лифта.

– Сэр, все в порядке? – театральным шепотом спросил Пирсон.

Денэм заверил его, что все замечательно, и назвал Пирсона отличным парнем.

– Вам… э-э… не хочется петь, сэр? – с тревогой спросил Пирсон.

– Честно говоря, хочется, – ответил Денэм, которому до того момента подобная мысль даже не приходила в голову. – Пирсон, это такая блестящая мысль! Только никаких непристойностей. Лучше споем о возвышенных чувствах. К примеру…

– Честно говоря, сэр, – предостерег его Пирсон, – на вашем месте я не стал бы этого делать. Он наверху. Мы думали, что сегодня днем он уедет на неделю в Манчестер, но он передумал. И сейчас находится наверху.

Пирсон намекал на грозного деспота «Дома Медичи», «Дома Челлини», «Дома Бурбонов» и с полдюжины других, похожих на огромные улья жилищ. Сэр Руфус Арминдейл, верховный владыка этих зданий, не просто заполонил Лондон недорогими, но роскошно и современно обставленными многоквартирными домами. Он настолько гордился своим предприятием, что сам проживал в одной из квартир.

– Мне не нужны особенные апартаменты, – любил повторять он, для большей выразительности поднимая кулак. – Никаких замков в Суррее или бараков на Парк-лейн. Просто обычная квартира, причем даже не самая дорогая. В ней я чувствую себя особенно комфортно, и вы всегда сможете меня найти здесь.

Принимая во внимания все достоинства меблированных квартир Арминдейла, никого из жильцов не смущали авторитарные правила. А также одинаковая обстановка всех помещений и требование не менять расположение мебели, которое определил лично Руфус Арминдейл. «Дом Медичи» был выполнен в стиле Ренессанса, «Дом Бурбонов» – в стиле короля Людовика XV. Бесчисленные комнаты, как роскошные камеры, отличались друг от друга только безделушками на столах и картинами на стенах. Не все эти картины относились к образцам высокой живописи. И поскольку сам сэр Руфус коллекционировал живопись и нередко фотографировался в своей квартире на фоне любимых полотен Грёза[4] и Коро[5], этот факт вызывал некоторое раздражение у жильцов. Но Руфуса Арминдейла это совершенно не волновало. Хочешь – снимай квартиру, не хочешь – не снимай. Такой он был человек.

При других обстоятельствах с Рональдом Денэмом просто не случилось бы этого приключения. Он вернулся с холостяцкой вечеринки, последовал совету Пирсона и не стал петь, поднялся на лифте на третий этаж и направился к двери, за которой, как подсказывал ему опьяненный шампанским разум, находилась его квартира. То, что он поднялся на третий этаж, сомнений у него не вызывало. Пирсон видел, как он нажал на соответствующую кнопку в лифте. Но больше Денэм ни в чем не был уверен, поскольку в коридоре стояла кромешная тьма.

То ли дверь оказалась открытой, то ли к ней подошел его ключ, этого Денэм точно не запомнил, но, распахнув ее, он мысленно поздравил себя с возвращением домой. Голова немного кружилась. Денэм очутился в маленькой прихожей, где горел свет. В скором времени он, вероятно, переместился в гостиную. По крайней мере, обнаружил себя там, сидящим в кресле и созерцающим окружающую обстановку затуманенным взором. Здесь тоже горел свет – Денэм запомнил лампы с желтыми абажурами, узор на них напоминал драконов.

Он вдруг забеспокоился. Что-то в этих абажурах показалось ему странным. Немного рассмотрев их, он понял, что у них с Томом Эвансом таких в квартире не было. Как и бронзовых подставок для книг. Что до занавесок, то…

Вдруг из тумана, застилавшего глаза, выплыла картина, и Денэм молча уставился на нее. Это был маленький блеклый рисунок, висевший над буфетом. И тут он окончательно осознал, что пришел не в свою квартиру. К нему снова вернулась четкость зрения, и он понял, что все здесь совершенно другое.

– Вы уж меня простите! – сказал он вслух, вставая.

Ответа не последовало. Осознав, какую ужасную оплошность он допустил, Денэм почти сразу протрезвел. Куда же, скажите на милость, он попал? На третьем этаже находилось еще три квартиры. В одной жила Анита Брюс. Еще одну занимал бойкий молодой газетчик Коньерс, а в последней обосновался грозный сэр Руфус Арминдейл.

Денэма охватила паника. Он понял, что хозяин дома в любой момент может обрушить на него свой гнев, в худшем случае приняв за вора, в лучшем – за ищейку. Развернувшись, он бросился к двери и едва не столкнулся с еще одним визитером этой чужой квартиры.

Человек тихо сидел в высоком кресле у двери. Худой, пожилой, хорошо одетый мужчина в очках с толстыми линзами. Он, казалось, о чем-то глубоко размышлял. На мужчине были мягкая шляпа и зеленый клеенчатый плащ. Денэму этот плащ показался слишком ярким, даже кричащим для такого тихого на вид человека. Плащ поблескивал в тусклом свете.

– Пожалуйста, извините… – скороговоркой пробормотал Денэм и продолжил говорить еще несколько секунд, пока не понял, что человек сидит совершенно неподвижно.

Денэм протянул к нему руку. Это был один из тех гладких, почти бесшовных американских водонепроницаемых плащей. Желтый снаружи и зеленый внутри. По какой-то причине незнакомец надел его наизнанку. Когда Денэм собрался сообщить ему об этом, голова мужчины качнулась, а гладкая клеенчатая ткань снова заблестела. Тут Денэм увидел, что мужчина мертв.

В бледных предрассветных сумерках пляж, тянувшийся на полмили до самого мыса, казался совершенно пустынным. После отлива за гладкой полосой песка обнажилось грязное покатое дно. Но вода уже начала прибывать, и первые плоские волны прибоя робко подбирались к берегу.

К пляжу вела узкая тропинка, пролегавшая через высокий дугообразный берег. Лишь оказавшись на песке, справа вдалеке можно было разглядеть коттедж Нормана Кейна. Однако темный клин между песком и морем служил хорошим ориентиром. Каменные глыбы, сгрудившись, образовали гряду, уходившую в море на несколько сотен ярдов и закруглявшуюся в конце, словно лапа огромного животного, которая ловила набегавшие волны. Билл Стейси сразу узнал этот мыс, прозванный в здешних местах Львиной Лапой, едва только начал спускаться по тропинке к пляжу.

Стоит отдать Стейси должное, он не до конца еще растерял бодрое расположение духа даже после того, как пешком прошел две мили с пустым желудком и тяжелым чемоданом в руках. Норман Кейн рассказал, каким поездом можно добраться из Лондона и на какой проселочной станции следует выйти. Но он не упомянул, что в столь ранний час общественный транспорт здесь не ходит.

Предвкушение от встречи с Мэрион – племянницей и секретаршей Кейна – так воодушевляло Стейси, что он не придал этому никакого значения. Он не знал, известно ли Кейну о его влюбленности в Мэрион. Норман Кейн относился к нему с той насмешливой снисходительностью, которой он обычно удостаивал легкомысленных журналистов вроде Стейси. А Стейси, в свою очередь, скрывал от Мэрион, смотревшую на своего дядю как на героя, что считает Нормана Кейна импозантным неугомонным проходимцем.

В какой-то степени Кейн был выдающимся человеком, имел большое влияние в лондонском деловом сообществе и управлял своими компаниями с мастерством жонглера. Он искренне любил Мэрион, как и остальных своих иждивенцев, и обладал поистине неуемной энергией, проявлявшейся в его страсти к мелодраматическим эффектам. Когда же у него начались проблемы с сердцем, только доктору Гастингсу удалось убедить Кейна перебраться на лето в Южный Уэльс.

Стейси знал, что болезни сердца – частые спутники бывших спортсменов, страдающих ожирением. Когда он в последний раз видел Кейна и Мэрион, оба показались ему встревоженными, и это вызвало у него беспокойство. Но теперь, спустившись на рассвете к пляжу, Стейси подумал, что с Кейном точно не может случиться ничего дурного.

Кейн предстал перед ним собственной персоной. Даже издалека Стейси узнал его массивную фигуру, облаченную в щегольской темно-красный купальный халат, украшенный белой тесьмой. Он вальяжно шел, помахивая полотенцем и поддавая песок резиновыми шлепками. Его халат ярким пятном выделялся в той части пустынного берега, где Львиная Лапа вытягивалась навстречу приливу.

Кейн быстрым шагом двигался по Лапе. Купаться он не собирался. Он хотел спрыгнуть с камней в море.

– Эй! – громко крикнул Стейси.

Плавать в море с таким слабым сердцем? Рокот волн усиливался, вода уже омывала край Лапы.

– Эй, там, на берегу! – крикнул Стейси. – Кейн! Эй!

Его крик разнесся над пустынным пляжем и наконец достиг ушей Кейна. Тот обернулся. Он был в пятидесяти ярдах от Стейси на мысе, но все равно поднял вверх полотенце и помахал им.

– Приветствую, мой мальчик! – громогласно крикнул он в ответ. – Не ждал тебя так рано. Пошли искупаемся! Вода прекрасная. Все просто…

Тогда-то все и случилось.

Стейси никогда не забудет этого большого седовласого мужчину, который стоял на фоне моря и темного изгиба Львиной Лапы. Он находился слишком далеко, и Стейси не мог разглядеть выражения его лица. Но голос Кейна оборвался внезапным удивленным вскриком. Он ссутулил плечи, уставился на пляж, слегка пошатнулся и обхватил себя руками, словно ему вдруг стало холодно. А потом, как мешок с песком, рухнул ничком.

Прошло секунды две, прежде чем Стейси сорвался с места и устремился к нему. Он заметил, что теперь на пляже не один. Издалека, от коттеджа Кейна, к нему бежала Мэрион. Солнечные лучи играли на ее золотистых волосах, на ней был купальный костюм, пляжный халат развевался по ветру. Следом неуклюже ковылял доктор Гастингс в белом льняном костюме.

Но Стейси не стал их дожидаться. Он инстинктивно почувствовал, что с Норманом Кейном случилась беда. И это не обычный обморок.

Наверху вдоль всей Львиной Лапы пролегала тропа примерно в два фута шириной. Стейси мчался по этой тропе, пока огромное тело Кейна не преградило ему дорогу. Он лежал на правой руке, согнутой и все еще сжимавшей полотенце. Левая была безвольно вытянута вдоль тела. Стейси попытался нащупать пульс, но не смог.

Он стоял, глядел на тело и слушал, как волны с шумом бьются о камни. Сердце Кейна остановилось, вот и все. В тот момент Стейси не обратил внимания на маленькое отверстие, прореху на спинке его темно-красного халата, прямо над сердцем. Слишком сильно ошеломило его случившееся. Только осознав, что перед ним покойник, он побежал обратно на пляж, где встретил Мэрион и доктора Гастингса.

– Постой, – сказал он, когда девушка попыталась пройти мимо него. – Доктор, идите лучше вы. Все равно он умер.

Все трое замерли. Стейси даже не представлял, какое воздействие его слова оказали на племянницу Кейна. Он также поймал себя на мысли, что никогда раньше не видел Мэрион без очков. Она была красивой, но очки придавали ей деловой и немного чопорный вид. Доктор Гастингс нависал над ней. Мрачным тяжелым лицом и жесткими, коротко подстриженными волосами он чем-то напоминал тевтонского рыцаря.

– Ой! – воскликнула Мэрион, тяжело дыша и с любопытством глядя на Стейси. – Это… самоубийство?

– Самоубийство? – повторил потрясенный Стейси. – Нет. У него остановилось сердце. Почему ты подумала о самоубийстве?

– Ой! – повторила Мэрион и схватила его за руку. – Я хочу его видеть. Нет, не волнуйся за меня. Думаю, дойти я смогу. Просто что-то плохо соображаю.

Доктор Гастингс, похоже, собирался решительно возразить, но затем передумал и поспешил к Львиной Лапе. Мэрион и Стейси вместе с ним подошли к телу и подождали, пока он осмотрит его.

– Послушайте, – хрипло начал доктор Гастингс, потом откашлялся и предпринял еще одну попытку: – Да, он действительно умер. Но возможно, причина смерти не та, о которой вы подумали. Мэрион, вы не знаете, Лайонел уже встал?

«Так этот тип тоже в коттедже?» – подумал Стейси. Высокомерный мускулистый мистер Лайонел Пелл ему никогда не нравился. Норман Кейн когда-то ухаживал за матерью Лайонела, еще до того, как та вышла замуж за ныне покойного мистера Пелла. Похоже, это подвигло Лайонела к тому, чтобы предъявить Кейну некоторые претензии и в итоге сесть ему на шею.

– Лайонел? – повторила Мэрион. – Я… я его не видела. Проснувшись, я решила искупаться с утра с другой стороны залива. Думаю, он еще не встал. А почему вы спрашиваете?

– Потому что ему придется сесть в машину, поехать в деревню и обратиться в полицию, – ответил доктор Гастингс со своей привычной прямотой. – Боюсь, произошло убийство.

Шум прибоя усиливался. Волны разбивались о камни, превращаясь в облако брызг, напоминавших призрачную львиную гриву. Холодный ветер подул с юга и стал трепать пляжный халатик Мэрион. Она посмотрела на доктора своими близорукими голубыми глазами и заморгала, словно пытаясь сдержать слезы.

– Нам лучше вернуться в дом, – быстро продолжил Гастингс, – и найти, что можно использовать в качестве носилок. Он ведь тяжелый. Во время прилива здесь неподалеку образуются опасные встречные течения, мы же не хотим, чтобы его унесло в море до приезда полиции.

К Стейси наконец вернулся дар речи.

– Полиция? Господи, зачем вам полиция? Его сердце…

– Сердце у него здоровее, чем у нас с вами, – возразил Гастингс.

– Так вы знали, – сказала Мэрион.

– Я не мог этого не знать, моя дорогая девочка. Я ведь его врач. Только не надо так расстраиваться. Лучше взгляните фактам в лицо. Произошло убийство. Крови было немного, и ее плохо видно на темно-красном халате, но все-таки, возможно, вы ее заметили. Так же, как и отверстие на спинке халата, над тем местом, где находится сердце.

Мэрион задрожала, Стейси обнял ее и сдержанно обратился к доктору:

– Послушайте, я не хочу утверждать, что вы сошли с ума, но лучше бы вы отошли в сторону и наговорили всю эту чушь мне, а не ей. Убийство? Как его могли убить? На тропинке он был один. И ни души на сотню ярдов вокруг. Вы же сами это видели.

– Верно, – вмешалась Мэрион. – После купания я села, чтобы обсохнуть у склона берега, и видела, как идет дядя. Доктор, это правда.

– Да, это правда. Я заметил его с веранды коттеджа, – подтвердил Гастингс.

– В таком случае к чему все эти разговоры про убийство? – спросил Стейси. – Постойте! Или вы хотите сказать, что его застрелили из какой-нибудь дальнобойной винтовки? Но такое оружие должно стрелять на очень большие расстояния. Перед падением он стоял спиной к морю, за ним простиралась водная гладь, и ни одного корабля или лодки на горизонте.

– Нет, я не это хочу сказать.

– А что же?

– Его убили, – медленно ответил Гастингс, – каким-то острым стальным предметом. Наподобие старой шляпной булавки. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. Я пока не извлек ее. И до вскрытия не смогу утверждать, что это за оружие.

Днем небо стало серым и пошел дождь, а в коттедж явился суперинтендант Морган и сразу проследовал на крытую веранду, где в молчании сидели Мэрион, доктор Гастингс, Лайонел Пелл и Билл Стейси. Море грозно поблескивало за окном, и набегавшие на берег волны, казалось, готовы были обрушиться на коттедж. Суперинтендант Морган пришел в непромокаемом плаще и шляпе, суровое выражение его лица контрастировало с мягким вкрадчивым голосом.

Бросив на Гастингса недобрый взгляд, он заявил:

– Значит, так! Доктор, я считаю, что вы сделали это намеренно.

– Хотите сказать, – уточнил Гастингс, – что я убил мистера Кейна?

– Я не это имел в виду. Я хочу сказать, что вы специально позволили волнам смыть тело в море. Не переживайте. Мы его все равно найдем. Обязательно найдем. Прилив скоро закончится, и его выбросит на берег. – Светлые глаза суперинтенданта вылезли из орбит, но его монотонный голос звучал скорее раздраженно, чем злобно. – Вы специально подстроили так, чтобы волны унесли тело и мы не выяснили, как именно был убит мистер Кейн.

– Мисс Кейн и мистер Стейси скажут вам, что я их предупреждал, – коротко возразил Гастингс. – Я хотел взять носилки и унести его, пока вода не прибыла. Но мы просто опоздали. Да и зачем мне скрывать от вас способ его убийства?

– Того, о чем вы нам рассказали, просто не может быть. И вот почему! Тот человек находился на пляже один. К нему никто не прикасался. И все же его удалось заколоть. Каким образом? Если бы мы обнаружили тело, выяснили бы это.

– Возможно, – согласился Гастингс.

Повисла зловещая пауза, нарушаемая тихим постукиванием моросившего дождя. Билл Стейси, сидевший рядом с Мэрион, даже не смотрел на суперинтенданта. Все его внимание было приковано к другому человеку, который расположился у входа на веранду.

Незнакомец весил не меньше семнадцати стоунов, а плащ-дождевик придавал ему еще больше внушительности. Из-под промокшей кепки собравшихся рассматривали добродушные голубые глаза, а под коротко подстриженными усами, которые казались то ли светло-рыжими, то ли седыми, торчала трубка с такой большой чашей, что невольно создавалось впечатление, будто он не курит, а нюхает находящийся в ней табак. Стейси заметил, что суперинтендант называл его полковником Марчем. Все это время полковник Марч слушал их разговор, но сам не произнес ни слова.

– В то же самое время, – сказал суперинтендант Морган, доставая блокнот, – в деле много других странностей. Мисс Кейн, будьте так любезны, расскажите нам о них.

Мэрион быстро подняла глаза и тут же отвела взгляд. Стейси подумал, что она отлично держится, сохраняя бесстрастное выражение лица, свойственное многим секретаршам.

– Мы наслышаны о том, – продолжал Морган, – что у мистера Кейна было больное сердце. Однако вы утверждаете, что ни от каких болезней сердца он не страдал.

– Так и есть. Думаю, доктор Джонс из деревни тоже об этом знал.

– Тогда почему мистер Кейн продолжал всем рассказывать о своем больном сердце? – поинтересовался Морган.

– Я… я не знаю.

– Тогда скажите мне вот что, мисс. Когда сегодня утром вы узнали о смерти мистера Кейна, то первым делом спросили, не покончил ли он с собой. Почему?

– Я…

– Только правду, мисс!

– Я переживала за него, – ответила Мэрион. – Если хотите знать, он грозился покончить с собой. И вел себя очень странно.

В этот момент в разговор вмешался Лайонел Пелл. Он имел привычку бубнить себе под нос, и его речь звучала неразборчиво, как граммофон, который забыли вовремя завести. Но теперь он заговорил вполне четко и ясно. Длинноносый, узколицый Пелл сидел, вытянув длинные ноги, а привычную равнодушно-надменную гримасу сменило выражение едва ли не участия. Откинувшись на спинку стула, он пустился в разглагольствования:

– Думаю, не странно, а скорее по-детски. Бедный старый мальчишка, это я про Нормана, до сих пор играл в игрушки. Мэрион, расскажи им про картонных солдатиков. И про духовое ружье.

Мэрион бросила на него сердитый взгляд:

– В духовом ружье нет ничего смешного или детского. Оно мощное и совсем не игрушка. Ты же сам им пользовался. Но вот солдатиков, признаюсь, я сама не понимаю. Видите ли, – обратилась она к Моргану, – позапрошлым вечером он принес большущую коробку этих солдатиков. Купил их в Кардиффе. Они все были ярко раскрашены, и каждый – дюймов пять или шесть высотой. На дне коробки еще оказалась деревянная пушка желтого цвета, она стреляла твердыми резиновыми шариками. Дядя пошел к себе в кабинет, распаковал и расставил солдатиков на столе.

Стейси заметил, что человек, которого называли полковником Марчем, вдруг встрепенулся и стал слушать с большим интересом. Все обратили на это внимание, и атмосфера постепенно начала накаляться. Суперинтендант с подозрением посмотрел на Мэрион:

– Правда, мисс Кейн? И он… выглядел довольным?

– Нет, – серьезно ответила она. – У него был болезненный вид. Дядя вышел из кабинета и безо всякой на то причины попросил у меня прощения.

– Мисс Кейн, вы хотите сказать, что ваш дядя был сумасшедшим?

– Мистер Кейн, – вмешался в разговор доктор Гастингс, – был самым здравомыслящим человеком изо всех, кого мне доводилось встречать.

– Теперь позвольте мне кое-что сказать, – заявил суперинтендант Морган. – Вы говорите, что он попросил у вас прощения. Упоминаете про самоубийство. Но я слышал об этом вашем мистере Кейне от моего кузена, Дэвида Моргана. Так вот, кузен говорил, что этот ваш мистер Кейн – просто мошенник. Что его компании обанкротились, а его самого ждет суд. Не в этом ли заключается причина вероятного самоубийства? Я думаю, так оно и есть.

– Мне ничего не известно о личных делах дяди, – сказала Мэрион.

Но Стейси понял, чего она боится. На ней было платье из набивной ткани, и выглядела она скорее как сиделка, чем как секретарша. Сиделка, которая дежурит у постели больного и всеми силами старается, чтобы он не умер.

– Я еще раз спрашиваю: это могло быть причиной самоубийства?

– Могло, – бросил доктор Гастингс. – Но это не объясняет, как можно нанести удар себе в спину под таким углом, да еще на глазах у троих свидетелей. Убийство или самоубийство… Ни того ни другого все равно не могло произойти!

– И все-таки он умер.

– Минуточку, – вмешался полковник Марч.

Уверенный приятный голос успокоил раздраженных и перепуганных людей. Полковник выглядел внушительным и вместе с тем располагающим к себе и своим обращением скорее приглашал вступить в дискуссию, а не в спор. Окинув дружелюбным взглядом собравшихся, он извинился.

– Я понимаю, что, возможно, мне не следует вмешиваться, но есть в этом деле пара моментов как раз по моей части. Суперинтендант, вы не возражаете, если я задам несколько вопросов?

– Спрашивайте на здоровье, – с жаром ответил Морган. – Этот джентльмен, – объяснил он, выпячивая грудь, – глава департамента Д-три в Скотленд-Ярде. Он приехал сюда…

– По одному весьма интересному поручению, – с грустью сказал полковник Марч. – Я расследую серию любопытных краж. Один вор крадет исключительно зеленые подсвечники. И это подпадает под специализацию нашего особого департамента. Простите меня, мисс Кейн, но вы сказали, что за два дня до смерти ваш дядя привез коробку картонных солдатиков. Не могли бы вы показать мне ее?

Не проронив ни слова, Мэрион встала и ушла в коттедж. Доктор Гастингс внезапно поднял взгляд, словно готовясь дать немедленный отпор.

– Мы также услышали, – продолжил полковник Марч, – что он приобрел духовое ружье. Вы стреляли из этого ружья, верно, мистер Пелл?

Лайонел распрямил спину. В разговоре с суперинтендантом он был дружелюбным и любезным. Но к полковнику Марчу обратился со своим привычным безразличием и той непосредственностью, с которой он, будучи всего двадцати трех лет от роду, называл Кейна Норманом, а в долг брал с таким видом, будто оказывал большую услугу.

– Всего несколько раз, – ответил он. – Все-таки это не моя собственность. Вы же не думаете, что славного хозяина этого дома убили одной из тех микроскопических пулек, которыми стреляют из духового ружья? Или резиновыми ядрами из игрушечной пушки?

– Где духовое ружье хранилось?

– Полагаю, что в моей комнате. До вчерашнего вечера. Тогда я отдал его Мэрион. Может, вы лучше у нее спросите?

Вскоре вернулась Мэрион с большой яркой коробкой и передала ее полковнику Марчу. Похоже, она услышала свое имя, поскольку тут же посмотрела сначала на Лайонела, а затем на Билла Стейси. Полковник Марч открыл коробку и фыркнул над своей трубкой.

– И тем не менее резиновые ядра исчезли, – резко заметил он, и от его тона Стейси стало не по себе. – Интересно, где сейчас духовое ружье? Мисс Кейн, вы одолжили его у мистера Пелла?

– Послушайте… – перебил его Гастингс со странным напряжением на лице. Он вскочил, но затем снова сел.

– Да, я одолжила его, – ответила Мэрион. – А что тут такого? Разве я не говорила вам? Взяла его с собой, когда пошла плавать сегодня утром на другую сторону пляжа. Стреляла из него по пустым консервным банкам. Там его и оставила. А когда вернулась на эту сторону, забыла про него. – Она посмотрела на собравшихся, удивленно расширив глаза. – Боюсь, теперь оно заржавеет под дождем. Извините. Но в чем дело? Это важно?

– Мисс Кейн, – сказал полковник Марч, – вы всегда ходите плавать так рано?

– Нет. Это в первый раз. Я переживала за дядю и не могла уснуть.

– Вы любили его?

– Очень любила, – просто ответил Мэрион. – Он был очень добр ко мне.

Лицо полковника Марча стало мрачным и холодным. И таким же невыразительным, как его старая кепка или старая трубка. Он ничего не сказал. Просто аккуратно закрыл коробку с солдатиками и жестом подозвал к себе суперинтенданта. Ждать результата им пришлось недолго.

В конце дня тело выбросило на берег в двух милях от Барри-Айленда. А Мэрион Кейн задержали и отправили для допроса в полицейский участок. Формальная процедура, которая обычно предшествовала предъявлению обвинения и аресту по подозрению в убийстве.

Это была самая ужасная ночь в жизни Стейси. Он убеждал себя, что нужно сохранять спокойствие и бороться с импульсивными желаниями оборвать телефон адвоката или оккупировать полицейский участок и всех донимать. С горькой иронией он осознавал, что ему не хватает выдержки и спокойствия доктора Гастингса. Оказавшись в затруднительном положении, он пытался предпринять хоть что-нибудь. Совершить поступок – пусть даже сомнительный, например подбить кому-нибудь глаз.

Стейси уверял себя, что все будет хорошо. Из Лондона приедет личный адвокат Кейна, и полиция честно сделает свою работу. Но именно эта полицейская честность и тревожила его больше всего. Проведя бессонную ночь в коттедже, он задремал на рассвете и спустился только в десять утра. Лайонел Пелл как раз поднимался по ступенькам веранды с газетой в руке. Дождь все еще продолжался, и было так темно, что доктор Гастингс зажег в гостиной газовые лампы.

– Здесь как раз об их деле, – заявил Лайонел, взмахнув газетой над головой. – Наш суперинтендант неосмотрительно проболтался. Теперь об этом пишут все газеты.

– Их дело? Их дело против…

Стейси был вынужден признать, что изменил свое мнение о Лайонеле. Он растерял прежнюю манерность и теперь, столкнувшись с серьезными проблемами, выглядел нескладным, неуклюжим, но зато похожим на нормального человека.

– Разумеется, ее имя не упоминается. Ее пока не арестовали официально. Сформулировано все очень осторожно. Но они, похоже, нашли духовое ружье в песке около берега. В том самом месте, где, по словам Мэрион, она сидела, когда старина Норман упал. Практически напротив Львиной Лапы.

За одним из окон гостиной появилась голова доктора Гастингса, заслонившая собой свет лампы. Всего лишь силуэт с коротко постриженными волосами, но они увидели, как он стоит, упершись кулаками в подоконник.

– Я ничего об этом не знаю, – поспешно проговорил Лайонел. – Когда все случилось, я еще спал. Но вспомни, Билл, вчера утром ты не видел Мэрион, пока не прошел половину пляжа. Ты спустился к нему по узкой тропинке. Доктор Гастингс тоже ее не видел. Он был на веранде, и крутой склон берега закрывал обзор. Если бы Норману стреляли в спину, тем более из такого оружия, он бы сразу не упал. По крайней мере, так говорят. Он услышал бы твой крик и повернулся бы к тебе. И только потом упал бы, ведь стрелявший попал ему прямо в сердце…

Гастингс что-то недовольно проворчал у окна.

– Оружие? – спросил он. – Чисто из научного интереса, скажите, какое отношение духовое ружье имеет к оружию?

– Да бросьте! Все равно вам не отвертеться, доктор, – сказал Лайонел, которому всегда удавалось уйти от ответственности.

– Не отвертеться?..

– Да, это ваша вина. Вы сами предположили, что такую рану можно сделать острым колющим предметом вроде старомодной шляпной булавки.

– И что же?

– Знаете, духовое ружье – довольно мощная штука. Совсем не игрушка. Но иногда свинцовые дробины застревают в стволе и закупоривают его. Поэтому в комплекте к ружью всегда идет тонкий легкий прут для прочистки ствола. И если срезать у этого прута примерно три четверти, заточить кончик, чтобы он стал острым, как иголка, то может получиться маленький снаряд. Выстрелив таким, можно нанести серьезный урон.

Воцарилась тишина, нарушаемая только шумом моря и дождя. Стейси подошел к краю веранды.

– Такой чуши мне еще не доводилось слышать, – проговорил он, стараясь принять взвешенное решение. – Ты понимаешь, что ни у одного духового ружья не хватит мощности произвести выстрел, способный убить с расстояния свыше пятидесяти ярдов?

– Да, знаю, – признался Лайонел. – Но ты понимаешь, в чем тут главная проблема?

– Нет, не понимаю.

– Это выглядит достаточно правдоподобно, – сказал Лайонел. – Сам я в это не верю. Но все равно меня это тревожит.

– Так, где моя шляпа? – внезапно спросил доктор Гастингс. – Где моя шляпа? Так больше не может продолжаться! Я этого не допущу. Я пойду в полицейский участок и расскажу, что произошло на самом деле.

За стеной коттеджа послышался шорох шагов. Кто-то медленно, осторожно пробирался через сгустившийся сумрак. В темноте они рассмотрели только силуэты двух человек, поднимавшихся по ступенькам, но доктор Гастингс взял лампу, стоявшую около окна, и поднял – свет упал на полковника Марча и Мэрион Кейн.

Полковник Марч немного запыхался, но, как всегда, пребывал в благодушном расположении духа. Что выражало лицо Мэрион – трудно было понять. В нем смешались облегчение, разочарование и даже умиротворение. Несмотря на пережитые потрясения, она улыбалась.

– Билл, пожалуйста, дай мне сигарету, – сказала Мэрион, взяв его за руку. – Слава небесам, – добавила она, – что на свете еще остались хорошие люди.

– Мы с суперинтендантом вынуждены принести извинения, – сказал полковник Марч. – Разумеется, все это было сделано с полного согласия мисс Кейн. Мы сочинили этот пасквиль и воплотили план в жизнь. На наших глазах капкан защелкнулся. Боюсь, из-за нас вам пришлось пережить тяжелую ночь. Но это единственный способ воскресить усопшего и заставить его самому обо всем рассказать… Мистер Кейн, вам лучше войти в дом.

Усопший, весь грязный, с виноватым и злобным выражением лица, поднялся по ступенькам вслед за суперинтендантом Морганом. Норман Кейн, чье сердце перестало биться двадцать четыре часа назад, оказался вполне себе живым. Хотя, судя по его виду, больше всего ему хотелось в тот момент провалиться сквозь землю.

Куда только подевался прежний седовласый и горделивый Норман Кейн? Он, кажется, так и не смог решить, стоит ли ему спрятаться за суперинтендантом Морганом или нет. Какое-то время Кейн стоял, сжимая ладони в кулаки и разжимая их. Затем увидел доктора Гастингса в окне с лампой в руке.

– Предатель! – взревел он и бросился на доктора.

– Но он же умер! – возразил Стейси. – Его сердце остановилось! Я готов в этом поклясться. Как ему это удалось?

Ясным холодным утром после дождя Мэрион, Стейси и полковник Марч стояли на берегу и смотрели на море. Полковник Марч нахмурился и ответил:

– Вам лучше выслушать всю историю от начала и до конца. Кейн оказался не прав практически во всем. Даже в том, что напал на доктора Гастингса. Доктор – его друг и просто пытался помочь ему, ведь раскрыть этот нелепый обман можно было за пару минут. Вы уже поняли, чего так боялась мисс Кейн: Норман Кейн оказался на грани банкротства. Он мог избежать тюрьмы, но его ждали разорение и нищета. Кейн не хотел переживать такого унижения. Поэтому решил инсценировать свою смерть и исчезнуть вместе с крупной суммой, специально припасенной для такого случая. Вы же знаете, финансисты иногда так поступают, – с иронией добавил полковник Марч.

Мэрион молча бросила камень в воду.

– Кейн собирался притвориться мертвым, чтобы потом тело смыло в воду и его не нашли, – продолжал полковник. – Но он не хотел, чтобы пошли разговоры о самоубийстве или началось расследование убийства. Поэтому с помощью доктора Гастингса организовал свою кончину от сердечного приступа на Львиной Лапе. Нашелся и свидетель его смерти – вы, мистер Стейси. Вас пригласили не случайно. Гастингс находился поблизости, чтобы подтвердить факт кончины, а затем отвести вас в коттедж, находящийся в нескольких сотнях ярдов от мыса, пока вода продолжает прибывать. Кейн – сильный пловец, он спрыгнул бы в воду, обогнул мыс и исчез навсегда. Поэтому долгое время он повсюду разглагольствовал о своем слабом сердце. Но не прислушивался к Гастингсу, который предупреждал, насколько это рискованно. Мисс Кейн знала, что сердце у дяди здоровое. Даже деревенскому доктору это было известно. И если бы Кейн внезапно умер от болезни, которой он не страдал, это вызвало бы серьезные подозрения. План сам по себе был глупым. Тем не менее он мог осуществиться, если бы в то утро, когда Норман Кейн собрался инсценировать смерть, его племянница не решила встать пораньше и пойти поплавать. Она сама сказала нам, что не привыкла вставать рано. Норман Кейн и доктор Гастингс думали, что пляж полностью в их распоряжении, не считая одного особенного свидетеля – молодого и… хм… доверчивого человека.

Стейси мрачно посмотрел на полковника.

– Под «доверчивым» вы подразумевали законченного идиота, – пробурчал он. – Ладно. Но кое-какие умственные способности у меня все же имеются, полковник. И я могу определить, жив человек или мертв. Так вот я заявляю, что его сердце остановилось.

– Прошу прощения, – широко улыбнулся полковник Марч. – Его сердце не останавливалось. Остановился только пульс.

– Пульс?

– Вы ведь помните, как он лежал? Ничком. Правая рука согнута и находится под телом, левая вытянута, словно приглашая измерить на ней пульс. Кроме того, он лежал в небольшом углублении, полностью накрыв его телом. И вы знаете, сколько он весит. Перевернуть его, чтобы послушать сердце, было трудно и неудобно. Вам не пришло бы это в голову, ведь его безвольная рука как будто сама тянулась к вам. Поэтому вы машинально стали щупать пульс и не обнаружили его.

– Но как, черт побери, можно остановить пульс? Только если сердце перестанет биться.

– Он остановил его, – сказал Марч, – с помощью маленького твердого резинового шарика, который выполнял роль крошечного пушечного ядра для игрушечной пушки. Отличный фокус. Некоторое время назад его весьма успешно продемонстрировали лондонские врачи. Он настолько простой, что вы сами можете его попробовать. Кейн, разумеется, узнал о нем от доктора Гастингса. Маленький резиновый шарик нужно поместить под мышкой. Если крепко прижать его рукой, кровоток прерывается и человек как будто умирает. Кейн лежал, прижимая руку до локтя к себе, в то время как остальная часть руки, от локтя до ладони, была протянута к вам. Вот и вся хитрость. Но тем не менее план едва не провалился, когда на месте события появилась мисс Кейн. Обнаружив тело, вы, мистер Стейси, заявили, что Кейн умер от сердечного приступа. Но Гастингс знал, что так дело не пойдет. Мисс Кейн сразу догадалась бы, что сердечный приступ – всего лишь уловка. Если бы она появилась позже, когда тело уже якобы смыло в море, возможно, ее сомнения оказались бы не настолько сильными. Мисс Кейн могла заподозрить самоубийство, которое он попытался скрыть от нее под видом сердечного приступа. Но тело лежало перед ними. Мисс Кейн наверняка настояла бы на тщательном осмотре и поняла бы, что дядя жив, поэтому нужно было что-то срочно предпринять.

Мэрион кивнула. Она еще не до конца пришла в себя от потрясения, вызванного этой жестокой мистификацией. Однако, вскинув голову, девушка решительно сказала:

– Разумеется, поняла бы! Но доктор…

– Отвлек ваше внимание. Верно. Он очень изобретателен, этот Гастингс. И неудивительно, что тем утром он так расстроился. Существовал только один способ – неожиданно заявить о возможном убийстве. Доктор быстро увел вас с пляжа, чтобы никто не заметил бегства Кейна. Он напугал вас до смерти и в таком состоянии мог внушить что угодно. Вспомните, вы ведь не видели ни раны, не торчащего из нее оружия. Только маленькую дырочку на спинке в том месте, где халат неряшливо повесили на гвоздь. Гастингс сам признался, что эта дырка подсказала ему идею, пока он производил осмотр покойного. Но ему пришлось хорошенько подумать об оружии, чтобы объяснить столь маленькое отверстие и полное отсутствие крови. Поэтому он предположил, что это мог быть острый предмет наподобие шляпной булавки. Разумеется, Гастингс мог сказать, что произошло самоубийство. Но он понимал, что Кейну не удалось бы незаметно заколоть себя в спину под таким углом да еще и в присутствии свидетелей. Следовательно, вполне возможно, что тонким лезвием его поразил убийца. Еще как возможно! Доктор Гастингс импровизировал, лихорадочно и опрометчиво, лишь бы никто не узнал о мистификации, придуманной его другом. Но вероятно, ему стало не по себе, когда он увидел, как мы развили эту его историю с абсолютно безобидным духовым ружьем. – Полковник Марч виновато улыбнулся. – Разумеется, все доводы выглядели не очень убедительными, – продолжил он, – но все же нам удалось вернуть покойного с того света. Уэльские газеты опубликовали статьи, в которых не говорилось ничего конкретного, но содержалось достаточно намеков, чтобы выманить Кейна. Опубликовать эти материалы нужно было еще до того, как он отправится на континент. Тот утопленник, которого выбросило на берег в Барри, тоже помог в создании иллюзии, благодаря ей мы и поймали Кейна. Мы предложили мисс Кейн принять участие в этой затее, и она согласилась…

– Согласилась? – воскликнула Мэрион. – Разве вы не понимаете, что я просто была обязана выяснить… Я всю жизнь восхищалась дядей. И должна была выяснить, сбежит ли он, зная, что меня могут повесить за убийство.

– И он не сбежал, – сказал полковник Марч. – Я думаю, что мистер Норман Кейн пережил серьезное потрясение, которое, впрочем, не причинило ему вреда, а, напротив, привело в чувство. Жаль, я не видел, как мистер Кейн, узнав, что он не умер от сердечного приступа и не был смыт в море, а полиция обнаружила его мертвое тело и в убийстве обвиняют племянницу, пробрался вчера вечером в город. Неудивительно, что он так накинулся на Гастингса. Но что означал для него этот шаг? Он ведь наверняка понимал, что все обвинения против вас, мисс Кейн, рано или поздно окажутся несостоятельными. И все же он вернулся. Это достойный поступок. Как и то, что сделали вы. Я думаю, теперь мистер Кейн справится со всеми трудностями и спасет себя точно так же, как пытался спасти вас.

Декабрьским днем во вторник, незадолго до закрытия, к отделению Городского и провинциального банка в районе Сент-Джеймс подъехал седан с закрытым кузовом. Из него вышли четверо мужчин. День был промозглым и пасмурным, и в окнах банка горел свет. Двое незнакомцев проследовали к столикам, прикрывая пистолеты руками, направили дула на кассиров и, пока никто не успел опомниться, стали тихо опускать жалюзи на окнах.

Четвертый вытащил из кармана пальто револьвер сорок пятого калибра и объявил четко и ясно:

– Вы знаете, почему мы здесь. Ведите себя тихо, и с вами ничего не случится.

Один из клерков, совсем еще мальчишка, засмеялся и тут же получил пулю в грудь из пистолета с глушителем.

Звук был не громче хлопка в ладоши: глухой и тихий. Клерк стал заваливаться набок, задел счеты, которые тут же зашуршали, и вскоре его тело со стуком упало на пол. В ярко освещенном помещении банка воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только звуком шагов незнакомцев по мраморному полу.

– Вот так, – сказал мужчина, который заговорил первым. – Ведите себя тихо, и с вами ничего не случится.

Все это казалось совершено невероятным, но тем не менее разворачивалось на самом деле. Сотрудники банка, подняв руки, наблюдали за происходящим с разных ракурсов; возможно, они, видя подобные сцены в кино, снисходительно улыбались – в полной уверенности, что подобное творится где-то на другом континенте. А теперь человек, опустивший жалюзи, добросовестно опустошал сейф, перекладывая его содержимое в аккуратную кожаную сумку. За окнами шумели машины, прохожие видели закрытый банк, и у них не возникало никаких подозрений. Через пару минут ситуация стала совсем невыносимой. Управляющий рискнул и потянулся под стол, где у него находился пистолет. Его сразу же пристрелили. Затем главарь банды склонился над молодым клерком, по имени Джон Пэрриш, и сказал:

– Спасибо, парень. Ты получишь свою долю.

Четверо грабителей дисциплинированно сгруппировались и, словно призраки, исчезли за дверью. Их машина отъехала от обочины, прежде чем сработала сигнализация.

Когда Джим Мэтьюз вошел в клуб «Восток», уже гасили свет. Жаркий, пропитанный дымом воздух зала окутал его, словно толстый слой ваты. Он следовал за метрдотелем, на ощупь пробираясь между столиками, а скатерти на столах, рубашки на груди джентльменов и обнаженные плечи дам тускло белели в темноте.

Затем послышалась барабанная дробь.

Она заглушила шум и бормотание, которые никогда не смолкают в ночных клубах, где как будто было включено эхо всех голосов на свете. Сначала барабаны стучали медленно, размеренно: там-там, затем – все громче и быстрее. Луч прожектора протянулся от противоположной стены, голубой круг скользнул по полированному паркету танцплощадки и краем задел оркестр, откуда доносился бой барабанов. Этот свет позволил Джиму Мэтьюзу разглядеть метрдотеля, который кивком приглашал его к столику. Что и говорить, располагался столик весьма удачно – около самой танцплощадки. Только он оказался занят.

Девушка в белом меховом палантине оглянулась и вздрогнула, заметив их. Она в одиночестве сидела за столиком для двух персон. В голубом свете прожектора Джим успел разглядеть не только ее каштановые волосы и широко расставленные глаза. Судя по наряду, девушка не работала в заведении. На столике стояла неоткупоренная бутылка шампанского, а около нее – табличка с надписью «Резерв».

Из-за стука барабанов невозможно было разобрать слов. Но Джим Мэтьюз все же попытался извиниться перед девушкой, а метрдотелю указал на табличку резерва. Тот с важным видом пожал плечами, показывая этим жестом, что остальные столики заняты. Джим не любил вступать в препирательства, но все-таки жестами попытался возразить. Метрдотель наклонился к нему и прошипел на ухо:

– Мисс Рэппорт сейчас будет танцевать.

Он раздраженно ткнул пальцем в закрытую занавесками дверь, через которую должна была появиться главная звезда шоу. А затем буквально толкнул Джима на свободный стул и тут же скрылся из виду.

Больше всего Джима Мэтьюза рассердило, что метрдотеля совершенно не волновало, как на происходящее отреагировала девушка. На нее он даже не взглянул. Возможно, этот небольшой инцидент и не имел особого значения, но Джиму не понравилось обслуживание в клубе «Восток». Он посмотрел на девушку в белом меховом палантине и сказал:

– Извините!

Она вроде как улыбнулась и покачала головой. Затем оба снова перевели взгляды на танцплощадку, где Франсин Рэппорт начала исполнять яванский храмовый танец.

Под тихий звон колокольчиков в голубоватом свете прожектора появилась женская фигурка в высоком причудливом головном уборе. Франсин Рэппорт родилась в Голландии и выросла в Нью-Йорке, но выглядела как настоящая восточная красавица. Ее лицо стало неузнаваемым под слоем грима, четкие линии обводили веки и загибались вверх в уголках, подчеркивая глаза на этой неподвижной маске. Миниатюрная, смуглая, она обладала красивыми формами, но при этом отличалась силой и гибкостью. Смазанные маслом крупные металлические украшения на ее костюме сияли в свете прожектора. Франсин провела руками по одежде, вытянула их над головой, затем, изогнув ладони, опустила, и танец начался.

Джим Мэтьюз напомнил себе, что пришел сюда не любоваться выступлением Франсин Рэппорт. Впрочем, он, возможно, знал о ней намного больше почти всех завсегдатаев клуба. Франсин, вероятно, было уже за сорок, но она не выглядела на свой возраст, несмотря на постоянные разъезды и гастроли, которые совершала совместно с Тони Кэплином. Джиму даже стало интересно, где он сейчас находится. Он привстал и увидел, что Кэплин – хозяин клуба «Восток» – стоит рядом с оркестром на самом краю светового круга, образованного прожектором.

В этот момент девушка в белом меховом палантине тихо выскользнула из-за столика.

Впрочем, Джима это не касалось. Он заметил, как она идет в темноте между столиками в сторону эстрады, на которой располагался оркестр. Джим снова сел на место. Размеренный бой барабанов стал ускоряться, струнные инструменты заиграли громче, и Джим Мэтьюз вдруг понял: сейчас что-то случится. Он осознал это ясно, как будто услышал сигнал тревоги.

Франсин Рэппорт была напугана. Джим не имел ни малейшего представления, чего именно она боялась, ведь в клубе «Восток» произойти могло что угодно. Но он видел этот страх даже в движениях ее пальцев и глаз, как будто перед ним в самом деле танцевала прекрасная жрица, которой угрожало разгневанное божество. Возможно, именно поэтому она завершила свой танец чуть раньше, чем следовало, и свет в зале зажегся на несколько секунд быстрее.

Джим Мэтьюз увидел, что девушка в белом меховом палантине возвращается к столику. Она двигалась бесшумно, но слегка вздрогнула и замерла в нескольких футах от Джима, когда включился свет. В тот же момент девушка что-то быстро убрала в свою сумочку, но Джим успел разглядеть кожаный мужской бумажник.

Под гром аплодисментов, разразившихся в честь Франсин Рэппорт, Джим посмотрел в глаза девушке. Она слегка наклонилась, словно пытаясь заслонить и кошелек, и сумочку. Ее лицо стало пунцовым. Франсин тем временем раскланялась перед зрителями и поспешила к закрытой занавеской двери в гримерную. Послышался скрип отодвигаемых стульев. Хрипло закашлял саксофон, и тут же оркестр заиграл веселую танцевальную мелодию. Девушка в белом меховом палантине, будто в приступе паники, вдруг побежала. Буркнув себе что-то под нос, Джим Мэтьюз вскочил и последовал за ней.

Сквозь густое дымное марево танцующие пары казались призрачными, нереальными. Посетители клуба так быстро устремились на танцплощадку, что Джима захватил людской поток, напомнивший ему футбольных болельщиков. Глухой глубокий голос Тони Кэплина зазвучал в микрофоне: «Ребята сыграют для вас…» Джим продирался сквозь толпу, не выпуская из виду белый меховой палантин, пока тот не скрылся за скрытой занавеской дверью в гримерную. Джим добрался до двери всего через тридцать секунд, но девушка исчезла.

Он оказался в тусклом, грязном, наполненном душным запахом пудры коридоре. Там было несколько дверей, все – закрыты. И ни одной живой души. Все здание, казалось, сотрясалось от топота в ритм музыке. Но возможно, шум доносился с улицы. Дверь в конце коридора открылась, девушка в белом вышла и тихо закрыла ее за собой. Она дышала тяжело, как после бега. Поправив на плечах палантин, девушка обернулась.

И Джим Мэтьюз тут же устремился к ней.

– Прошу прощения! – сказал он.

– Да? – неожиданно спокойно и невозмутимо ответила она.

Джим подумал, что Тони Кэплин умеет подбирать сотрудников. Значит, эта девушка работает на клуб «Восток» и, возможно, преуспела в искусстве шантажа не хуже самой Франсин. Такая пройдет куда угодно. Ее внешний вид и манера говорить намекали на хорошее воспитание. Карие глаза под изогнутыми бровями смотрели на Джима с холодным недоумением.

– Будьте любезны, скажите мне, – продолжил Джим, – что вы собирались сделать с бумажником, который минуту назад спрятали в своей сумочке?

– Бумажником? Правда? Каким еще бумажником?

– Да хватит уже! – с гневом и разочарованием оборвал ее Джим. – Мисс, я из полиции.

Это заявление напугало ее не меньше, чем бесстрастный тон, которым Джим намеренно с ней говорил. Он заметил на ее лице недоверие, сомнение, страх, и в то же время ее глаза возбужденно блестели.

– Да неужели? Ясно. Так вы из тех, кто приходит сюда повеселиться, а потом арестовывает руководство клуба за продажу алкоголя после разрешенного времени.

– Я не имею к этому никакого отношения, – сказал Джим, стараясь возражать не слишком горячо. – Я только спросил, что вы собираетесь сделать с тем кошельком.

– Что ж, наверное, мне придется вам ответить. Я нашла его на полу и подобрала. О да, это правда. Видите ли, на меня не действует очарование мисс Франсин Рэппорт, которая сводит с ума вас, мужчин. Поэтому во время ее танца я пошла к бару. А по пути обратно нашла бумажник. Как только зажегся свет, я, разумеется, собиралась найти его законного обладателя.

– Тогда почему вы этого не сделали?

– А чем, по-вашему, я занимаюсь здесь? Насколько мне известно, мисс Рэппорт – совладелица этого клуба. – В ее голосе послышалась тихая ненависть. – Возможно, мне следовало забраться на стол и крикнуть: «Кто потерял кошелек?» Но я решила отдать его мисс Рэппорт.

– И вы сделали это?

Девушка впервые отвела взгляд:

– Нет. Она… Ее здесь нет. Вероятно, еще не вернулась после танца. Может, вы будете так добры и пропустите меня, чтобы я отнесла кошелек мистеру Кэплину? Если хотите, пойдемте вместе со мной. Я не возражаю.

Чей-то голос мечтательно затянул мелодию. В коридор с важным видом вышла хорошенькая горничная в фартуке и с чепчиком на голове. Блондинка, но, судя по чертам ее лица, Джим подумал, что в жилах девушки течет негритянская кровь. Держа в руках халат, она бросила на них веселый, дерзкий взгляд и протиснулась мимо, чтобы открыть дверь.

Девушка в белом попыталась сбежать. Джим понял это по ее взгляду и крепко сжал ей запястья. В этот момент дверь открылась, и через секунду горничная громко закричала.

– Я не делала этого! – воскликнула девушка в белом. – Клянусь, не делала!

Даже с порога они увидели, что произошло. В неряшливой пестрой гримерной, обставленной в псевдовосточном стиле, за туалетным столиком у зеркала, окруженного лампочками, сидела Франсин Рэппорт. Точнее, даже не сидела, а лежала на этом столике. Ее причудливый головной убор съехал набок. Спина была обнажена, не считая завязок широкой металлической нагрудной пластины, покрытой тонкой сверкавшей пленкой масла. Браслеты, как змеи, оплетали ее руки. Но зрелище, надо сказать, она представляла весьма неприятное, ведь из спины у нее торчали длинные ножницы с тонкими лезвиями.

Джим вошел в комнату, продолжая держать за руку девушку в белом. Убийство! Он почувствовал, как ему становится не по себе. Женщина умерла совсем недавно, ножницы вонзились ей прямо в сердце. На туалетном столике он не заметил никаких признаков беспорядка. Только шкатулка из сандалового дерева была открыта, а скрюченные пальцы покойной сжимали обрывок листка.

С танцевальной площадки через коридор донесся звучный голос Тони Кэплина. С приторной нежностью он говорил в микрофон: «А сейчас – старые добрые и всеми любимые хиты. Начнем с „Прощай, черный дрозд!“. Задайте жару, ребята!»

Джим спросил у горничной:

– Вы кто?

– Я? Меня зовут Пола. – Она в ужасе схватилась за голову и качала ею из стороны в сторону. Это был характерный для ее расы жест.

– Вы ее горничная?

– А?

– Горничная мисс Рэппорт?

– Да, сэр. Что вы хотите знать? – Она пристально уставилась на него.

– Вы были здесь, когда она вернулась после выступления несколько минут назад? – спросил Джим.

– Нет! Не было меня тут, и я могу это доказать! Она сказала мне передать мистеру Кэплину, чтобы тот пришел к ней, когда закончится танец. Ну я пошла и все ему сказала. И…

– Успокойтесь! Вы ведь знаете, где находится шестнадцатый столик? Хорошо. За этим столиком сидит высокий крупный мужчина с рыжеватыми усами, короткой стрижкой и веснушчатым лицом. Его зовут полковник Марч. Попросите его подойти сюда. Но никому больше не говорите о случившемся. Ясно?

Когда горничная убежала, Джим подошел поближе к туалетному столику. Он с легкостью разобрал слова, написанные на клочке бумаги: «…вроде этого. Твой вечно любящий Томми». Гладкие изящные пальцы с ногтями, покрытыми фиолетовым лаком, сжимали листок так крепко, будто даже после смерти не хотели отпускать.

Джим Мэтьюз ни к чему не прикоснулся. Департамент Д–3 не станет заниматься расследованием этого преступления. Они с полковником Марчем пришли в клуб «Восток» в поисках карманника, орудовавшего с необычайной ловкостью. И они его нашли. Но придется ему взять инициативу в свои руки, пока воришка будет пытаться оправдаться нам телом убитой женщины. Он усадил девушку в белом на стул.

– Прошу вас, назовите ваше имя и адрес.

– Извините, но этого я не могу вам сказать.

Джим захлопнул блокнот:

– Ваше право. Хочу также заметить, что вы не обязаны отвечать на мои вопросы. Но если вы осознаете…

– Я готова ответить на ваши вопросы, – произнесла девушка, и ее глаза наполнились слезами. – Хуже ведь все равно не будет, правда?

– Почему вы не сказали мне, что она мертва?

– По-вашему, я сумасшедшая? Вы бы подумали то же самое, что думаете сейчас. Но я ее не убивала. Я вошла сюда, увидела ее мертвую и сразу вышла. Больше я ничего не знаю. Просто хотела отсюда уйти. Я не жду, что вы мне поверите. Я, возможно, сама бы не поверила, окажись на вашем месте. Но это правда. – Она откинулась на спинку стула с выражением холодного отчаяния на лице.

– Так как же бумажник?

– Это бумажник Тони Кэплина. Хотя, возможно, вам это уже известно.

– Вы его украли?

– Нет. Не волнуйтесь. Я не стану изображать оскорбленную невинность или закатывать истерику, как любила делать она. – Девушка взглянула на Франсин. – Но я правда не воровала бумажник. Он уронил его. Честное слово, уронил!

– Бумажник все еще у вас? Тогда лучше отдайте его мне.

На ее лице появилось насмешливо-циничное выражение, как будто речь шла о каком-то забавном секрете. Если бы Джим не видел, как она растерялась, когда ее застигли врасплох, то поверил бы ей. Не сказав ни слова, девушка открыла сумочку, вытащила и протянула ему бумажник Самый обычный, из черной кожи, без инициалов. Но вот его содержимое никак нельзя было назвать обычным. В нем находилась тысяча фунтов аккуратно сложенными пятидесятифунтовыми банкнотами.

Неожиданный возглас у двери заставил их обоих вздрогнуть. Тони Кэплин стоял на пороге и с отвращением смотрел на тело женщины, распростертое на туалетном столике.

Запястье крупье скользило над столом настолько плавно, словно в нем не было костей. Легкие змеиные движения ни на секунду не замирали и не замедлялись, рука ни разу не дрогнула. Похожая на большую дощечку для масла лопатка притягивала карты, переворачивала, жонглировала ими и непрерывным потоком отправляла в отверстие в столе.

В казино городка Ля-Банделет никто не повышал голоса. Атмосфера здесь царила легкая и беззаботная, но смех раздавался редко. Длинные красные портьеры и мягкий красный ковер на полу помогали создавать праздничное и напряженное настроение вокруг дюжины столов. И над одним из них, столиком номер шесть, слышался монотонный голос крупье:

– Шесть тысяч? На банкира? Шесть тысяч. На банкира?

– На банкира, – подтвердил молодой англичанин за столом.

Черно-белые карты выскользнули из сабо[7]. Молодой человек снова проиграл.

Крупье не успевал обращать внимание на происходящее вокруг. Люди окружали его, приходили сюда сотнями за сезон, он уже почти не ощущал себя живым человеком. В голове у него работала счетная машина, он слышал, как она непрерывно щелкает, видел, как меняются на ней числа, на остальное просто не оставалось времени. Однако он научился почти безошибочно определять, сколько тысяч франков остается у игроков за его столом. Молодой человек, сидевший напротив, проиграл почти все.

«Нужно быть осторожным, могут возникнуть неприятности», – подумал крупье про себя.

Он исподтишка обвел взглядом стол. За ним сидело пять игроков, все англичане, как он и предполагал. Светловолосая девушка со стариком – вероятно, ее отцом, лысым, болезненного вида мужчиной, который все время прикрывал рот рукой. Другой мужчина, очень крупный, похожий на военного, которого называли полковником Марчем. Далее, толстый лощеный смуглый молодой человек с сильно изогнутыми бровями (этот, возможно, и не англичанин вовсе), чье лицо с каждым выигрышем приобретало все более самодовольный вид. Около его локтя лежал бумажник, туго набитый тысячными купюрами. Наконец, последним был тот молодой человек, который проиграл много денег.

Он встал из-за стола.

Сохранить каменное выражение лица не получилось. Он сильно смутился, и светловолосая девушка обратилась к нему:

– Мистер Уинтон, уже уходите?

– Ну… да, – ответил мистер Уинтон. Он с благодарностью ухватился за эту попытку немного успокоить его и улыбнулся в ответ: – Сегодня мне не везет. Пойду что-нибудь выпью и помолюсь перед следующей игрой.

«Ну и зачем ты стоишь тут и объясняешься? – подумал Джерри Уинтон. – Это же несерьезно. Ты выберешься из этой передряги, как бы чертовски сложно это ни было. Они видят, что ты проигрался вчистую. Хватит стоять и улыбаться как недоумок. Просто выйди из-за стола».

Он посмотрел в глаза светловолосой девушке, чувствуя себя совершенным остолопом, и повторил:

– Пойду выпью.

Уинтон зашагал прочь, а в спину ему полетел смех. Правда, раздавался он лишь в его воображении. Лощеный молодой человек поднял свое круглое, как луна, лицо и бросил на Джерри мимолетный взгляд, от которого у того кровь закипела в жилах.

«К черту Ля-Банделет, к черту баккара, да и все остальное тоже!»

«У этого молодого человека, – задумался крупье, – могут возникнуть сложности с отелем».

– На банкира? Шесть тысяч на банкира?

В баре, прилегавшем к игровому залу, Джерри Уинтон забрался на высокий стул, заказал себе арманьяк и положил на стойку последнюю стофранковую купюру. Все мысли были заняты цифрами, написанными витиеватым почерком. Какой ему предъявят счет за неделю пребывания в отеле?.. Четыре, пять, шесть тысяч франков? Его выставят уже завтра, а заплатить он может разве что обратным билетом до Лондона.

В большом зеркале за баром он увидел, как из толпы появилось новое действующее лицо. Тот самый толстый молодой человек с маслянистым лицом, который сорвал большой куш за игорным столом и даже теперь любовно поглаживал свой бумажник, прежде чем убрать его в карман. Он забрался на стул рядом с Джерри и заказал стакан минеральной воды. Какие же все-таки ушлые и привередливые эти опытные игроки! Молодой человек зажег окурок сигары, свисавший у него в уголке рта, и заговорил с Джерри.

– Проигрались? – бесцеремонно спросил он.

Джерри Уинтон злобно посмотрел в зеркало.

– Мне кажется, – ответил он, медленно и тщательно подбирая слова, – это касается только меня одного.

– О конечно, – согласился незнакомец тем же неприятным бесцеремонным тоном. Он несколько раз затянулся сигарой и отпил немного минеральной воды, после чего добавил: – Но похоже, все довольно серьезно? Ведь так?

– Если вас это так интересует, – сказал Джерри, разворачиваясь к нему лицом, – то нет, дома у меня много денег. Проблема в том, что сегодня вечер пятницы и до понедельника я не смогу связаться с банком. – И хотя Уинтон говорил правду, он заметил, что собеседник смотрит на него с возрастающим сомнением. – Досадное недоразумение, но в отеле меня никто не знает. Впрочем, это просто недоразумение, не более того. Если вы думаете, что я сейчас выйду в сад и застрелюсь, то ошибаетесь.

Молодой человек печально и недоверчиво улыбнулся и покачал головой:

– Что вы говорите? Думаете, я в это поверю?

– Меня не волнует, чему вы верите.

– А должно бы волновать, – невозмутимо возразил его собеседник.

Когда Джерри сполз с барного стула, молодой человек похлопал его по руке, добавив:

– Не надо так спешить. Вы, юноша, сами сказали, что богаты, как Крёз. Ну хорошо, пусть так. Не стану с вами спорить. Просто скажите, как у вас с нервами?

– С чем?

– С нервами. Насколько вы храбры? – объяснил его собеседник с легкой усмешкой.

Джерри Уинтон посмотрел на дружелюбное самонадеянное лицо, возвышавшееся над стаканом с минеральной водой. Ноги его собеседника обвивали высокие ножки барного стула, он дерзко топорщил верхнюю губу, а пустые глаза смотрели с издевкой.

– Я хотел бы предложить… – продолжал он. – Кстати, меня зовут Давос. Ферди Давос. Меня все знают. – Он махнул рукой в сторону толпы. – Хотите заработать десять тысяч франков?

– Еще как хочу. Но не уверен, что готов ради этого связаться с таким, как вы.

Его ответ Давоса совершенно не смутил.

– К чему эта напускная гордость? Меня она не впечатлит, а вам не поможет. Еще раз спрашиваю: вы хотите заработать десять тысяч франков? Это даже больше того, что вы задолжали. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. Так вы хотите или не хотите заработать десять тысяч франков?

– Да, хочу! – рыкнул Джерри.

– Хорошо. Тогда идите к доктору.

– Что?

– Ступайте к доктору, – спокойно ответил Давос. – Скажите, что вам нужны успокоительные пилюли. Нет, я не пытаюсь вас разыграть. – Он взглянул на часы, стрелки которых показывали без пяти минут одиннадцать. – Ступайте по этому адресу, но сначала выслушайте внимательно все, что я вам скажу. И десять тысяч ваши. Нужно прийти по этому адресу где-то через час. Не раньше и не позже. Сделаете свою работу хорошо и, возможно, заработаете даже больше, чем десять тысяч. Адрес следующий: авеню де Фар, площадь Сен-Жан, дом номер два. Примерно через час. Там и проверим, насколько у вас крепкие нервы.

Ля-Банделет, что в переводе с французского означает «лента», – узкая полоска серебристого берега вдоль канала, усеянная многочисленными пестрыми домиками с плоскими крышами, отчего это место напоминает маленький городок из мультфильмов Уолта Диснея. Но город – далеко на самое интересное, чем могут похвастаться здешние края. Куда живописнее выглядит выстроенный по последнему писку моды английский поселок, который расположился посреди старинного леса. Около казино «Лес» стоят три больших отеля, украшенные разноцветными навесами и множеством фальшивых готических башенок, устремленных в небо. Воздух полон ароматов, открытые экипажи под звон колокольчиков и цокот копыт едут по широким авеню, а искусство выуживания денег у гостей достигло таких высот, что, кажется, даже во сне наши руки сами лезут в карман, чтобы расстаться с наличностью.

Спят здесь преимущественно днем. По вечерам, когда все заведения города, за исключением казино, закрываются на ночь, луч от большого островного маяка проносится по улицам. Он ослепляет и гаснет. И так – каждые двадцать секунд. И пока Джерри Уинтон шел под сенью деревьев к авеню де Фар, свет луча стал расплываться перед ним под дождем.

Авеню де Фар, площадь Сен-Жан. Где это? И зачем он туда идет?

Джерри признавал, что, если бы Давос обратился к нему при других обстоятельствах, он не придал бы его предложению особого значения. Но в тот момент им овладели досада и любопытство. Кроме того, если его не обманут, он может получить десять тысяч франков. Хотя наверняка это какое-то мошенничество. А впрочем, какая разница?

Его немного смущал дождь. Стук капель по листве усилился, превратившись в громкий шелест, когда он заметил вывеску, указывающую в сторону авеню де Фар. Джерри не взял ни шляпы, ни плаща. Но все же решил, что должен пройти все это до конца.

Перед ним тянулась улица с фешенебельными виллами, освещенная только искрами газовых фонарей. Чертовски темная улица. Все это казалось ему странным, не передать словами, насколько странным. Не станет просто так незнакомец подходить, спрашивать, крепкие ли у вас нервы, а потом еще и предлагать десять тысяч франков за то, чтобы пройти таможню. Что-то здесь нечисто. Но именно поэтому…

Вдруг он увидел Давоса.

Но Давос его не заметил. Он быстро шел маленькими семенящими шагами впереди по темной улице. Белый луч маяка сверкнул над его головой, превращая капли дождя в серебро, и Джерри увидел, как блеснули гладко зачесанные черные волосы и светло-бежевый плащ Давоса. Подняв воротник смокинга, Джерри последовал за ним.

Через несколько ярдов Давос замедлил шаг, огляделся по сторонам, посмотрел наверх. Слева от него находился вход во внутренний дворик, – вероятно, это и была площадь Сен-Жан. Однако называть это место площадью показалось Джерри большим преувеличением. Скорее просто тупик в двадцать футов шириной и сорок глубиной.

С двух сторон его огораживали глухие кирпичный стены, с третьей находился высокий дом с плоской крышей и окнами, закрытыми ставнями. Но в доме, по крайней мере, наблюдались признаки жизни. Над входной дверью висел тусклый белый фонарь, напоминающий шар. В его свете Джерри разглядел около двери латунную табличку с именем доктора. Тихий дом с синими ставнями в пустынном тупике. И Давос направлялся к нему.

Все это Джерри увидел за одно мгновение. Затем он вышел из тупика. Дождь лил, размывая белый шар над дверью, и он то утопал в сумраке, то ярко вспыхивал перед ним. Давос уже почти дошел до двери в дом доктора. Он остановился, словно задумавшись или пытаясь что-то рассмотреть, а затем…

Позже Джерри Уинтон клялся, что лишь на секунду отвел взгляд от Давоса. Так и было. На самом деле Джерри оглянулся на авеню де Фар и обрадовался, заметив вдалеке фигуру полицейского. Однако шум в тупике заставил его снова обернуться. Этот звук напоминал нечто среднее между кашлем и криком, доносившимся сквозь дождь с каким-то жутким бульканьем, затем тело с тяжелым стуком рухнуло на асфальт.

Еще мгновение назад Давос стоял на ногах. Теперь он лежал на боку и сучил ногами.

Наверху снова пронесся луч маяка. Джерри бросился к Давосу; всего с полдюжины широких шагов – и он уже у тела. В мимолетной вспышке света он увидел картину целиком. Пальцы Давоса еще сжимали или пытались сжать туго набитый бумажник, который Джерри в последний раз видел в казино. Его бежевый плащ потемнел от дождя. Каблуки ботинок скребли мостовую, а из шеи около затылка торчал тяжелый нож с полированной металлической рукояткой в четыре дюйма длиной. Затем бумажник выскользнул из пальцев и плюхнулся в лужу. Давос умер.

Джерри смотрел и не верил своим глазам. Он машинально подобрал из лужи бумажник и отряхнул его. Затем попятился, услышав стук шагов в тупике и увидев развевающийся дождевик полицейского.

– Стоять! – крикнул по-французски представитель закона.

Едва различимый под дождевиком полицейский резко замер и осмотрелся. Увидев, чтó лежит перед ним на мостовой, он вскрикнул как человек, которого ударили в живот.

Джерри собрался с мыслями, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь по-французски.

– Его… это кошелек, – сказал Джерри, протягивая бумажник полицейскому.

– Вижу.

– Он мертв.

– Это тоже очевидно, – согласился полицейский, при этом тихо фыркнув. – Ладно! Дайте сюда. Скорее, скорее! Его бумажник. – Полицейский протянул руку, щелкнул пальцами и добавил: – Без глупостей, пожалуйста! Со мной шутки плохи.

– Но я его не убивал.

– А это еще нужно выяснить.

– Вы же не думаете?.. – Джерри осекся. Все произошло слишком быстро. Примерно так же чувствует себя человек, которого взял в оборот ушлый продавец и убедил купить громоздкий, но совершенно бесполезный предмет, пока тот не разобрался, о чем идет речь.

Произошло нечто сверхординарное. Давоса зарезали прямо на его глазах. Ударили ножом сзади, причем, судя по расположению тяжелого ножа, он вошел по прямой, под небольшим углом снизу, как будто били со стороны мостовой. Но в то же время Давос находился один в совершенно пустом переулке.

– Думать – не моя обязанность, – отрезал полицейский. – Я запишу все показания и отдам их комиссару. Так! – Он спрятался в тускло освещенном дверном проеме и вытащил блокнот. – И не надо глупостей. Вы убили этого человека и пытались его ограбить. Я вас видел.

– Нет!

– Вы были одни в этом дворе. Я сам все видел.

– Да, это правда.

– Хорошо, он это признает! Видели еще кого-нибудь во дворе?

– Нет.

– Справедливо. Мог ли убийца подкрасться к жертве незамеченным?

И хотя Джерри видел, как и без того суровый взгляд блюстителя порядка становится все суровее, пришлось признать, что это было невозможно. С двух сторон находились глухие кирпичные стены, с третьей – дом, чьи окна и дверь не открывались даже на щелку. Он хорошо это видел. За секунду, что он отвернулся, ни один убийца не успел бы подобраться к Давосу, заколоть его и скрыться. Спрятаться было просто негде. И это выглядело настолько очевидным, что Джерри даже не мог придумать убедительного объяснения. Заикаясь, он попытался описать увиденное:

– Не знаю, что произошло. Минуту назад он стоял, а потом упал. Я никого не видел. – Затем его осенило. – Постойте! Этот нож… наверное, им запустили в него!

От дверного проема послышался громкий издевательский смех:

– Говорите, бросили? Откуда?

– Не знаю, – признался Джерри. Свет, вспыхнувший было в его сознании, погас. Он снова посмотрел на кирпичные стены и дом, сквозь закрытые окна и дверь которого невозможно метнуть нож.

– Посмотрите на расположение ножа, – предложил полицейский, в словах которого звучала убийственная логика. – Этот господин шел перед вами?

– Да.

– Хорошо. Уже прогресс, – заметил он. – Нож вонзился ему в шею по прямой. Как раз с той стороны, где находились вы. Он мог пролететь мимо вас, пока вы стояли у входа во двор?

– Нет. Это невозможно.

– Конечно. Это очевидно, – громогласно объявил полицейский. – Я больше не могу слушать эти глупости. Я потакал вам, ведь вы англичанин, а у нас есть распоряжение делать англичанам поблажки. Но это уже выходит за все рамки! Вы пойдете вместе со мной в городскую ратушу. И этот кошелек у него в руке. Он не предлагал вам: «Месье, будьте любезны, возьмите мой кошелек?»

– Нет, он не выпускал его из руки.

– Значит, он крепко держал его. Почему?

– Я не знаю.

Джерри осекся. И не только из-за того, что теперь его история с проигрышем в казино приобретала фатальное значение. Но еще и потому, что он услышал грохот открываемого замка. Дверь в дом доктора распахнулась, и на пороге появилась светловолосая девушка, которую Джерри в последний раз видел в казино.

На табличке рядом с дверью было написано: «Доктор Эдуард Эбер», ниже – часы приема, а еще ниже: «Говорит по-английски». Позади девушки, вытянув шею, стоял неприветливый важный мужчина средних лет. К его угрожающего вида очкам была прикреплена широкая черная лента, которая, казалось, образовывала электрическую цепь с кончиками его закрученных усов.

Но Джерри не смотрел на доктора Эбера. Он не сводил взгляда с девушки. Теперь на ней была светлая шубка и кремовый шарф, закрывавший голову, а в руках она держала маленькую коробочку, обернутую белой бумагой. На ее гладком встревоженном лице и в продолговатых светло-голубых глазах словно отразилось то же выражение, которое застыло на лице покойника, глядевшего на нее с мостовой. Она отпрянула и наткнулась на полицейского. Затем схватила за руку доктора Эбера, а второй рукой резко указала на Давоса.

– Вот тот человек! – воскликнула она.

Префект полиции месье Горон – приветливый, открытый и обходительный человек – славился своими манерами. Его сильно расстроило столь редкое для Ля-Банделета преступление. Но он, помимо всего прочего, был еще и профессионалом. В час ночи он сидел у себя в кабинете в городской ратуше, внимательно рассматривал свои ногти и раскачивался на скрипучем вращающемся стуле. Этот скрип уже начал действовать Джерри Уинтону на нервы.

Девушка, которая, наверное, в десятый раз сказала, что ее зовут Элеонора Худ, оказалась очень настойчивой.

– Месье Горон!

– Мадемуазель? – вежливо ответил префект с таким видом, словно только что пробудился ото сна.

Элеонора Худ повернулась и бросила на Джерри Уинтона полный отчаяния взгляд.

– Я только хочу знать, – потребовала она на прекрасном французском, – почему мы с доктором Эбером находимся здесь? И мистер Уинтон тоже, если на то пошло? – На этот раз она посмотрела на Джерри с дружеской улыбкой, и ее теплый взгляд растопил его заблудшую душу. – Зачем вы задержали нас? Мы ведь даже не свидетели! Я же объяснила вам, почему находилась в доме доктора Эбера.

– Из-за вашего отца, мадемуазель, – пробурчал месье Горон.

– Да. Он болен. Доктор Эбер лечит его уже несколько дней, и сегодня в казино у папы случился очередной приступ. Месье Уинтон это подтвердит.

Джерри кивнул. Он вспомнил старика за столом, у него и правда был болезненный вид.

– Я отвела отца в наш отель «Бретань» в половине двенадцатого, – напористо продолжала девушка. – Пыталась дозвониться доктору Эберу по телефону. Но не смогла. И сама пошла к нему. Его дом находится недалеко от отеля. По дороге мне все время попадался на глаза этот человек, которого вы называете Давосом. Он как будто преследовал меня. Мне казалось, что он выглядывает из-за каждого дерева. Поэтому я и сказала: «Вот тот человек!», когда увидела его лежащим на мостовой с открытыми глазами. Его глаза не мигали, даже когда на них попадали дождевые капли. Ужасное зрелище. Я так расстроилась. Вы же не вините меня в этом?

Месье Горон сочувственно хмыкнул.

– У дома доктора Эбера я оказалась где-то без двадцати двенадцать. Доктор уже ложился спать, но согласился пойти со мной. Я подождала, пока он оденется. Когда мы вышли на порог, то обнаружили… Да вы и сами все знаете. Пожалуйста, поверьте, больше мне ничего не известно.

У Элеоноры Худ была выразительная внешность и такой же выразительный голос. Она говорила резко, четко обозначая слоги, то ли от волнения, то ли для большей убедительности. От ее рассказа перед глазами у Джерри тут же вставал образ лежащего на мостовой Давоса, в небе над которым проносился луч маяка. В конце она неожиданно добавила по-английски, глядя на Джерри:

– Он был отвратительным маленьким мерзавцем, но я абсолютно не верю, что вы его убили.

– Спасибо. Но почему?

– Не знаю, – просто ответила Элеонора. – Вы не смогли бы.

– В этом есть логика! – воскликнул месье Горон, от души хлопнув кулаком по столу.

Его вращающийся стул довольно заскрипел. В кабинете горело много светильников, пахнувших креозотом. На столе перед ним лежал мокрый бумажник Давоса и, как ни странно, маленькая круглая коробочка, завернутая в бумагу, которую прежде держала в руках Элеонора Худ. За все время месье Горон ни разу не обратился к Джерри, не взглянул на него и полностью игнорировал, как будто его в кабинете просто не было.

– Но, – продолжил он уже с серьезным лицом, – вы простите, мадемуазель, но я продолжу вас расспрашивать. Вы сказали, что доктор Эбер лечил вашего отца?

– Да.

Месье Горон указал на маленькую коробочку на столе:

– Возможно, этими пилюлями?

– О боже мой! – воскликнул доктор Эбер, с трагическим видом хлопнув себя по лбу.

Следующие несколько минут Джерри сидел в страхе, что с доктором случится апоплексический удар. Доктор Эбер сразу подчеркнул, что занимает особое положение в обществе. Он заметил, что врача, который вышел среди ночи из дома, чтобы помочь больному, нельзя тащить в полицейский участок. Это вредит его репутации. Его очки грозно блестели, усы топорщились, он с чопорным видом расхаживал по комнате и остановился около префекта только для того, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Я вам все расскажу, – заявил он холодным гортанным голосом.

– Будьте любезны, месье.

– Все было так, как говорит эта леди. Почему мы здесь? Почему? Мы ведь только свидетели. – Он замолчал и хлопнул по плечам своего пальто, словно сгоняя насекомых. – История, которую рассказал этот молодой человек, может быть правдой, а может и нет. Если все правда, я не понимаю, зачем человеку вроде Давоса давать мой адрес? И почему Давоса убили на пороге моего дома? Я ничего не знаю об этом Давосе, кроме того, что он был моим пациентом.

– О! – сказал перфект. – Возможно, вы давали ему пилюли?

Доктор Эбер сел.

– Вы помешались на этих пилюлях? – сдержанно спросил он. – Этот молодой человек, – он снова с неприязнью взглянул на Джерри, – сказал, что Давос спьяну упомянул сегодня вечером в казино про пилюли, и вы решили ухватиться за эту тему?

– Все может быть.

– Но это же смешно! – возмутился доктор Эбер. – Может, и мои пилюли, которые лежат перед вами на столе, тоже вызывают у вас сомнения? Они для отца мисс Худ. Самые обычные таблетки с дигиталином. Для сердца. Или вы думаете, что в них яд? Ну так проверьте.

– А это мысль, – согласился месье Горон.

Он взял коробочку и развернул бумагу.

Внутри оказалось с полдюжины пилюлей в сахарной оболочке. Месье Горон с предельно серьезным видом положил одну из них себе в рот, попробовал на вкус, раскусил и, судя по всему, проглотил.

– Никакого яда? – поинтересовался доктор.

– Никакого яда, – согласился месье Горон.

На его столе зазвонил телефон. Он снял трубку, минуту слушал кого-то с мечтательной улыбкой, затем положил трубку на место.

– Вот и замечательно! – широко улыбнулся он, потирая руки. – Мой хороший друг полковник Марч из английской полиции проводил здесь расследование. Его прислали сюда, поскольку ни французские, ни английские власти не намерены больше мириться с происходящим в Ля-Банделете. Возможно, вы все видели его сегодня вечером в казино.

– Я помню, – внезапно сказал Джерри. – Очень крупный мужчина и тихий, как смертный грех.

– Удачное сравнение, – заметил префект.

– Но… – начал было доктор Эбер.

– Я сказал, что вы все его видели, доктор Эбер, – повторил префект. – Можно задать еще один маленький вопрос? Спасибо. Когда мадемуазель позвонила вам домой в половине двенадцатого, вас там не было. Возможно, в это время вы находились в казино?

Доктор Эбер уставился на него:

– Все возможно. Но…

– Вы видели там месье Давоса?

– Возможно. – Доктор Эбер по-прежнему смотрел на префекта в полнейшем недоумении. – Но, месье Горон, будьте так добры, объясните, что все это значит? Вы же не подозреваете, что я или мадемуазель как-то связаны с этим делом? Не думаете ли вы, что я или мадемуазель покидали дом в момент убийства?

– Я уверен, что вы этого не делали.

– И вы не думаете, что я или мадемуазель подходили к двери или к окну, чтобы прикончить этого проклятого Давоса?

– Я уверен, что вы этого не делали, – широко улыбнулся префект.

– Тогда в чем же дело?

– Видите ли, здесь, – заметил месье Горон, многозначительно поднимая указательный палец, – и возникает определенная трудность. Придется продираться сквозь тернии. Из всего вышесказанного выходит, что убийство совершил месье Уинтон. Но это, – добавил он, взглянув на Джерри, – абсурд. Мы не думаем, что месье Уинтон имеет к произошедшему какое-либо отношение. И мой друг полковник Марч объяснит вам почему.

Джерри откинулся на спинку стула и рассматривал лицо перфекта, не веря своим ушам. Он чувствовал, что из него сделали мальчика для битья. Но все равно с серьезным видом кивнул перфекту. В этот момент сержант полиции открыл дверь кабинета.

– Теперь мы будем говорить по-английски, – объявил месье Горон, вскакивая со своего места. – Это мой друг полковник Марч.

– Добрый вечер, – сказал полковник. На его большом веснушчатом лице застыло такое же добродушное выражение, как и у месье Горона. Он замер, упершись кулаками в бедра, взглянул сначала на Элеонору, затем на Джерри, а после – на доктора Эбера. – Приношу извинения за доставленные вам неудобства, мисс Худ. Но я видел вашего отца, с ним все в порядке. Что касается вас, мистер Уинтон, надеюсь, вашим страданиям пришел конец?

– Страданиям?

– Вас ведь уже обрадовали, что вы не поедете на остров Дьявола?[8] У нас есть три веские причины считать, что вы не имеете отношения к произошедшему. И вот причина первая. – С этими словами он засунул руку в пиджак своего смокинга, вытащил оттуда некий предмет и показал его остальным. Это был черный кожаный бумажник, точно такой же, как тот, что лежал на столе месье Горона. Но если первый был набит тысячными купюрами, то во втором оказалось всего несколько сотен франков. – Мы нашли второй бумажник в кармане Давоса, – объяснил полковник Марч и замолчал, вероятно ожидая реакции, но ее не последовало.

– И что это значит? – спросил после затянувшейся паузы Джерри.

– Сами подумайте! Два бумажника! Зачем Давосу два бумажника? Да и вообще, зачем любому человеку два бумажника? Это первая причина. А вот и вторая. – Из внутреннего кармана плаща с видом фокусника полковник извлек нож, которым закололи Давоса.

Выглядел он угрожающе. Тонкое тяжелое лезвие, уже отмытое от крови, легкая металлическая рукоятка и крестовина. Когда полковник Марч повернул нож и тот блеснул на свету, Джерри Уинтеру этот блеск показался смутно знакомым, и на одну короткую, мучительную секунду сцена из прошлого мелькнула в его сознании. Ему даже почудилось, что он почти понял суть проблемы.

– Теперь перейдем к третьей причине, – объявил полковник Марч. – А третья причина заключается в Ферди Давосе. Ферди – вор, промышлявший в отелях. Он оказался слишком умным для нас, бедных полицейских. Горон это подтвердит. Хотя я всегда говорил ему, что он плохо разбирается в людях. В разгар летнего сезона в таких отелях, как «Бретань» или «Донжон», у Давоса был хороший улов. Он специализировался на ожерельях, в особенности жемчужных. Прошу обратить на это внимание.

Глаза Элеоноры Худ вдруг заблестели, словно она начала что-то понимать. Девушка открыла рот в попытке сказать что-то, но сдержалась.

– Главная проблема, – продолжал полковник Марч, – заключалась в способе переправки украденного в Англию, где у Давоса были покупатели. Сам он перевозить ценности не мог. В таком маленьком местечке, как Ля-Банделет, Давоса легко вычислили бы, попытайся он выехать в Булонь. Значит, ему требовались сообщники. И он выбирал их из числа одиноких молодых людей, которые толпами съезжаются сюда каждый сезон. Только и нужно было, что найти молодого дурачка, который проиграл больше, чем может себе позволить, и с радостью воспользуется шансом заработать несколько тысяч франков за совершенно безобидную маленькую хитрость на таможне. Мистер Уинтон, вы следите за ходом моих рассуждений?

– Вы хотите сказать, что меня выбрали…

– Да.

– Но боже правый, как? Я не смог бы пронести через таможню жемчужное ожерелье даже под страхом смерти!

– Смогли бы, если бы речь шла об успокоительных пилюлях, – подчеркнул полковник Марч. – Ведь про них говорил вам Давос. Ожерелье разобрали бы на части, перед тем как отдать вам. Каждую жемчужину поместили бы в сахарную оболочку, и она стала бы неотличимой от обычной пилюли. Затем их ссыпали бы в пузырек или коробочку, а уважаемый доктор выписал бы рецепт. Из-за большого числа туристов таможня не успевает всех тщательно проверить. Они искали бы контрабандиста, который провозит жемчуг, а приличного вида молодой турист – скажем, с больным желудком – не вызвал бы у них подозрений.

Элеонора Худ уставилась на коробочку с пилюлями на столе месье Горона с таким видом, словно все поняла.

– Так вот почему вы попробовали эти пилюли! – обратилась она к префекту полиции, который неодобрительно хмыкнул в ответ. – И задержали меня так надолго. И…

– Мадемуазель, можете мне поверить! – сказал месье Горон. – Мы даже не сомневались, что с этими пилюлями все в порядке. – Но тут же добавил, сведя на нет свой галантный жест: – Хотя бы потому, что их здесь меньше необходимого. Но поскольку вы получили их от доктора Эбера, когда тот уже завершил прием пациентов, вас тоже пришлось проверить. Правда, ловко придумано? К сожалению, фирма Эбера и Давоса пользовалась этим трюком продолжительное время.

Все посмотрели на доктора Эбера.

Он сидел, нарочито выпрямив спину и спрятав подбородок в воротнике, словно собрался петь. На лице застыла гримаса, которую можно было охарактеризовать как испуганный скептицизм. Он даже приоткрыл рот, как будто в самом деле хотел то ли запеть, то ли презрительно фыркнуть.

– Нам также пришлось задержать вас, – продолжал месье Горон, – пока мои люди не отыскали в операционной доктора Эбера жемчуга мадам Флей, похищенные неделю назад. Повторяю, все очень ловко придумано. Мы бы никогда не догадались, если бы Давос сам не намекнул об этом месье Уинтону. Но Давос слишком зазнался. – Он сделал паузу и добавил: – Полковник Марч считает, что поэтому доктор Эбер и убил его.

И снова доктор Эбер промолчал.

Но Джерри Уинтон больше молчать не мог.

– Сэр, я не собираюсь защищать этого человека. Думаю, вы правы. Но как он убил Давоса? Это же невозможно!

– Вы забываете, – сказал полковник Марч таким веселым голосом, словно даже не почувствовал, как начала накаляться атмосфера в комнате, – вы забываете о двух бумажниках. Зачем Давосу носить с собой оба?

– И зачем же?

– У него не было двух бумажников, – ответил полковник, не сводя взгляда с Эбера. – Наш славный доктор, разумеется, был мозгом всего предприятия. Он предоставлял ресурсы, позволявшие Ферди изображать из себя благородную особу. Когда Ферди играл в казино в баккара, он играл на деньги доктора Эбера. И когда доктор Эбер встретил сегодня вечером Ферди в казино, то весьма благоразумно забрал крупную сумму, которую мы видели в бумажнике Ферди на игральном столе. И в полночь Ферди пришел к дому доктора всего лишь с несколькими сотнями франков комиссионного вознаграждения в бумажнике, который лежал у него в кармане. Видите ли, доктору Эберу понадобилась крупная сумма, чтобы воплотить свой план по убийству Ферди. Он знал, в какое время Ферди придет к дому. Знал, что сразу за ним следом явится мистер Уинтон. По сути, мистер Уинтон должен был оказаться на месте преступления, чтобы все подозрения пали на него. Доктору Эберу оставалось только достать эти тысячные купюры, положить их в точно такой же бумажник, как у Ферди Давоса, и устроить ловушку.

– Ловушку? – повторила Элеонора.

– Да, ловушку, – подтвердил полковник Марч. – Ваше присутствие, мисс Худ, предоставило доктору неожиданное алиби. Он оставил вас на первом этаже, а сам поднялся наверх, чтобы одеться. За несколько минут до появления Давоса он тихонько поднялся на крышу своего дома, а я хочу отметить, что крыша эта плоская, как и у большинства домов в Ля-Банделете. Доктор Эбер посмотрел через ограждение на тупик, находившийся в сорока футах ниже. Увидел свое крыльцо и зажженный над дверью фонарь, бросил через ограждение кошелек, и тот упал рядом с его крыльцом. Как же поступил Давос? Как поступили бы вы, если бы прямо перед вами на мостовой лежал кошелек, туго набитый тысячами франков?

И снова перед глазами Джерри возник слабо освещенный тупик. Он услышал стук дождя, увидел, как капли поблескивают в свете фонаря и в луче маяка наверху. Он увидел самодовольного Давоса, который замер вдруг, словно что-то заметил…

– Думаю, – признался Джерри, – я бы нагнулся и поднял бумажник.

– Конечно, – сказал полковник. – Вот и вся печальная история. Вы бы наклонились, и ваше тело оказалось бы параллельно земле. А шея около затылка стала бы прекрасной мишенью для того, кто стоит в сорока футах над вами с острым, как иголка, ножом, чье лезвие гораздо тяжелее рукоятки. Убийце оставалось только бросить нож – разжать пальцы и отпустить его. Остальное доделала гравитация. Друг мой, убийство произошло прямо у вас на глазах, но вы не видели его. А не видели из-за подвижной сверкающей стены дождя, которая, подобно серебряному занавесу, опустилась перед фонарем над дверью и лучом маяка и скрыла падение тонкого длинного предмета из яркого металла. За этим занавесом, никем не замеченный, действовал наш хитроумный друг доктор Эбер, и если мы убедим его рассказать…

Но доктор Эбер ничего не сказал, даже когда его уводили полицейские. Элеонора Худ и Джерри Уинтон отправились обратно в отель. Занимался рассвет, и небо окрасилось серебром, но уже не таким зловещим, как ночью. А к тому времени, когда они вернулись в гостиницу, выяснилось, что у них немало общих знакомых.

Она очнулась от сумбурных сновидений, очнулась внезапно и еще минуты две лежала, глядя в белый потолок спальни, пока не убедила себя, что это не сон.

Но это был сон.

Холодные прозрачные солнечные лучи струились в открытое окно. Холодный прозрачный воздух раздувал занавески, сметая снег, слегка запорошивший подоконник. Дороти Брэнт ощутила его легкие колебания в маленькой пустой комнате и вдохнула полной грудью, надеясь немного взбодриться.

Все хорошо. Она в загородном коттедже. Сюда они приехали с папой и Гарри кататься на коньках по замерзшему озеру, возможно, даже сходить на небольшую лыжную прогулку, если выпадет снег, как обещал прогноз погоды. И снег действительно выпал. Дороти должна была обрадоваться, но почему-то вид заснеженного подоконника привел ее в ужас.

Дрожа в теплой постели, она натянула одеяло до подбородка и посмотрела на маленькие часы на своей прикроватной тумбочке. Без двадцати минут девять. Она проспала, папа и Гарри наверняка ждут ее к завтраку. И снова Дороти попыталась убедить себя, что все хорошо, хотя теперь, проснувшись окончательно, она понимала, что это не так. Сразу вспомнилось вчерашнее недоразумение. Их соседка, миссис Топэм, – старая карга и вдобавок воровка…

Но ничто больше не омрачит их выходные. Им так хотелось покататься на коньках: тонкие лезвия стучат и звенят на льду, ощущение полета, длинные борозды остаются на разворотах, вязы чернеют на фоне чистого холодного неба! А эта миссис Топэм из соседнего коттеджа с украденными часами и приторно-любезными манерами, за которыми читался злой умысел, все испортила.

Выбросить ее из головы! Зачем об этом думать? Просто забыть, и все!

Дороти Брэнт собралась с духом, встала и потянулась за халатом и тапочками. Но на стуле вместо халата она обнаружила тяжелую шубу. А вот и ее мягкие кожаные тапочки. Точнее, мокасины из мягкой кожи, расшитые бусинами. Гарри привез их ей из Штатов. Но теперь подошвы стали холодными, мокрыми и жесткими, почти замерзшими. Дороти охватил безотчетный ужас.

Закрыв окно, она босиком прошла в ванную. В маленьком, пахнущем старым деревом коттедже с белоснежными занавесками стояла такая тишина, что она услышала голоса внизу. Но только бормотание, слов разобрать невозможно. Тенор Гарри что-то быстро говорил, голос отца звучал ниже, а речь была медленнее. И еще один голос, который показался ей незнакомым. Он был самым низким и говорил медленнее всех.

Что случилось? Дороти поспешила умыться и одеться. До нее доносился запах свежесваренного кофе, значит они не только проснулись, но уже сели завтракать. А она такая медлительная. После девятичасового сна Дороти чувствовала раздражение и усталость, как будто всю ночь не сомкнула глаз.

В последний раз пригладив расческой свои каштановые, подстриженные под боб волосы, Дороти припудрила лицо, накрасила губы и побежала вниз. У дверей в гостиную она замерла на месте. Внутри она увидела отца, своего кузена Гарри и местного суперинтенданта полиции.

– Доброе утро, мисс, – поприветствовал ее суперинтендант.

Она никогда не забудет этой маленькой комнаты и лиц тех, кто в ней находился. Солнце освещало гостиную, его лучи падали на яркие простые ковры и незатейливую каменную кладку камина. Через боковое окно она увидела занесенную снегом лужайку около двадцати ярдов в длину, а за ней – белый дощатый коттедж миссис Топэм. Их участки разделяла только высокая живая изгородь из лавровишни.

Но больше всего Дороти поразило и встревожило то, как внезапно оборвался разговор, едва она вошла в комнату, как побледнели присутствующие, как забегали их глаза. Ее взгляд зафиксировал все это, словно объектив фотоаппарата.

– Доброе утро, мисс, – повторил суперинтендант Мейсон, приветствуя ее.

Гарри Вентнор тут же вмешался с какой-то болезненной горячностью. Его природный румянец стал еще ярче, большие ноги, широкие плечи и маленькие жилистые руки показались необычайно подвижными.

– Долли, ничего не говори! – выпалил он. – Ничего не говори! Они не могут тебя заставить. Жди, пока…

– Я считаю, – медленно начал ее отец. Он посмотрел вниз, затем провел взглядом по трубке, лишь бы не глядеть на Дороти. – Я считаю, – повторил он, прочистив горло, – что не стоит делать поспешных заявлений, пока…

– С вашего позволения, сэр, – сказал, откашлявшись, суперинтендант Мейсон. – Мисс, боюсь, мне все же придется задать вам несколько вопросов. Но я должен сказать, что вы не обязаны отвечать на эти вопросы, пока не увидитесь с адвокатом.

– С адвокатом? Но мне не нужен адвокат. Зачем, скажите, мне адвокат?

Суперинтендант многозначительно посмотрел на ее отца и Гарри Вентнора, словно предлагая им обратить на это внимание.

– Это касается миссис Топэм, мисс.

– А!

– Что означает это «а»?

– Пожалуйста, продолжайте. Что случилось?

– Как я понимаю, мисс, вчера вы с миссис Топэм немного повздорили? Между вами произошла в своем роде ссора?

– Да, можно сказать и так.

– Позвольте узнать причину?

– Извините, – ответила Дороти, – но этого я вам не скажу. Иначе старая перечница заявит, что я хочу оклеветать ее. Ну уж нет! Что она вам наговорила?

– Видите ли, мисс, – сказал суперинтендант Мейсон, достав карандаш и почесав его кончиком подбородок, – боюсь, она сейчас не в состоянии нам что-либо сказать. Ее отвезли в больницу в Гилдфорде. У нее сильно разбита голова. Это только между нами, но пока даже неясно, придет ли она в себя.

Сначала Дороти почувствовала, что сердце перестало биться, а потом оно застучало в бешеном ритме. Суперинтендант пристально смотрел на нее, и она с трудом произнесла:

– Хотите сказать, произошел несчастный случай?

– Не совсем, мисс. Врач говорит, что ее три раза ударили большим стеклянным пресс-папье, которое вы, возможно, видели у нее в коттедже.

– Вы же не хотите… не хотите сказать, что кто-то сделал это… намеренно? Но кто?

– Что ж, мисс, – произнес суперинтендант Мейсон и уставился на Дороти так, что его широкое лицо с маленькой бородавкой около носа стало напоминать лицо карикатурного пуританина, изобличающего ведьму. – Вынужден сообщить вам, что, по всем имеющимся у нас сведениям, это сделали вы.

Это все не на самом деле. Такого просто не может быть! Впоследствии Дороти вспоминала, как стояла и с безучастным видом изучала их: маленькие морщинки вокруг глаз Гарри – они становились заметны при солнечном свете, его наспех зачесанные светлые волосы и свободную, наполовину застегнутую спортивную кожаную куртку. Она еще подумала, что, несмотря на прекрасную физическую подготовку, Гарри выглядел немного глупо и беспомощно. Но от ее отца в тот момент также пользы оказалось немного.

Затем она услышала собственный голос:

– Но это же абсурд!

– Я надеюсь, так и есть, мисс. Искренне надеюсь. Лучше скажите мне: вчера вечером вы выходили из дома?

– Когда?

– В любое время.

– Да. Нет. Не знаю. Да, наверное, выходила.

– Ради бога, Долли, – сказал ее отец, – не говори больше ничего, пока мы не пригласим адвоката. Я уже позвонил в город, не хотел тебя тревожить. Даже будить не стал. Есть же всему этому какое-то объяснение. Оно должно быть!

Несчастное выражение его лица заставило Дороти забыть про свои собственные волнения. Нескладный, наполовину облысевший, он всегда переживал за свой бизнес, переживал за все на свете. Такой у Джона Брэнта был характер. Он стоял в ярких лучах солнечного света и со страдальческим видом прижимал к себе покалеченную левую руку в черной перчатке.

– Я видел ее, – объяснил он. – Зрелище не из приятных. Хотя бывало и похуже. На войне. – Он коснулся своей руки. – Но ты – маленькая девочка, Долли. Ты просто маленькая девочка. Ты не могла этого сделать. – Он говорил жалобным голосом, словно умоляя подтвердить правдивость своих слов.

– Минуточку, сэр, – вмешался суперинтендант Мейсон. – Итак, мисс! Вы сказали, что выходили из дома вчера вечером?

– Да.

– Во время снегопада?

– Да, да, да!

– Помните, в какое именно время?

– Нет, не думаю.

– Скажите, мисс, какой у вас размер обуви?

– Четвертый.

– Довольно маленький, правда?

Когда Дороти молча кивнула, суперинтендант Мейсон захлопнул свою записную книжку.

– А теперь, будьте так любезны, пройдемте со мной!

В коттедже имелась боковая дверь. Мейсон открыл ее, повернув шпиндель, не дотрагиваясь до самой ручки. Благодаря карнизу, две ступеньки, ведущие вниз, оставались чистыми, но дальше снег тонким, похожим на штукатурку слоем покрывал пространство между домом и стоявшим напротив коттеджем с закрытыми ставнями.

На снегу виднелись две цепочки следов. Дороти знала, чьи они. Одна неровная цепочка четких, примерзших следов вела от крыльца их коттеджа через арку запорошенной снегом живой изгороди из лавровишни и обрывалась около боковой двери дома миссис Топэм. Другая, немного смазанная и с большими промежутками между шагами, как будто человек убегал в отчаянии, тянулась обратно к ступенькам их дома.

Немой ужас охватил Дороти. Она вспомнила, это был не сон. Это сделала она. Подсознательно она все знала с самого начала. В памяти всплыло, как она кутается в шубку, наброшенную на пижаму, как покалывает снег в мокрых мокасинах, как она вслепую устремляется в темноту.

– Ваши, мисс? – спросил суперинтендант Мейсон.

– Да. О да, мои.

– Успокойтесь, мисс, – пробурчал суперинтендант. – Вы вся побелели от страха. Идите сюда, сядьте, я не причиню вам вреда. – Затем в его голосе появилось раздражение. Возможно, чрезмерная простота в поведении девушки нарушила его профессиональную выдержку. – Но, мисс, зачем вы так поступили? Господи, зачем? Зачем в довершение взломали ее стол и забрали пригоршню безделушек, которые не стоят и десяти фунтов? И потом даже не удосужились замести за собой следы? – Он тут же спохватился и тихо закашлялся.

Голос Джона Брэнта был полон яда, когда он обратился к суперинтенданту:

– Прекрасно, дружище! Просто замечательно! Первый проблеск интеллекта за все это время. Надеюсь, вы не намекаете, что моя дочь безумна?

– Нет, сэр. Но я слышал, что эти безделушки принадлежали ее матери.

– И от кого вы это услышали? Полагаю, что от тебя, Гарри?

Гарри Вентнор дернул вверх застежку молнии на своей куртке, словно собираясь ринуться в бой. Казалось, Гарри пытался продемонстрировать, что он славный малый, которого незаслуженно все обижают, что он готов подружиться с целым светом, если ему это только позволят. А в его мелких чертах лица было столько искренности, что мало кто усомнился бы в добрых намерениях этого человека.

– Послушайте, папаша… старина. Мне пришлось все рассказать. А как же иначе? Нельзя скрывать такое. Я ведь читал всякие истории и знаю…

– Всякие истории!

– Ладно, говорите что хотите. Но полиция всегда все выставляет в самом черном свете. – Он замолчал, позволяя собеседнику осмыслить услышанное. – Поверьте, вы действуете совершенно неправильно. Предположим, что Долли поссорилась с Топэм из-за украшений. Предположим, что она пошла к ней вчера вечером. Предположим, что это действительно ее следы. Доказывает ли это, что она напала на Топэм? Я не утверждаю, что наши государственные службы работают спустя рукава, но почему это не мог сделать грабитель?

Суперинтендант Мейсон покачал головой:

– Потому что это невозможно, сэр.

– Почему? Я спрашиваю вас – почему?

– Полагаю, я могу вам это рассказать без вреда для следствия, сэр. Если вы готовы выслушать меня. Вы, возможно, помните, что снег вчера вечером начался вскоре после одиннадцати часов?

– Нет, не помню. Мы уже легли спать.

– Что ж, тогда поверьте мне на слово, – терпеливо сказал Мейсон. – Я полночи провел в полицейском участке. Снег пошел именно в это время. А прекратился около полуночи. Тут вам также придется поверить мне на слово, но это проще доказать. Видите ли, сэр, после полуночи миссис Топэм была еще жива и в добром здравии. Я знаю это, поскольку она звонила в полицейский участок и сказала, что не может уснуть и боится грабителей, которые орудуют в округе. Эта леди обращалась к нам раза три за месяц с похожими жалобами, – мрачно объявил он, – поэтому я не придал ее словам особого значения. Но я хочу подчеркнуть, что она звонила в десять минут первого, по меньшей мере через десять минут после окончания снегопада.

Гарри замялся, а суперинтендант продолжил таким же терпеливым тоном:

– Вы ведь понимаете, сэр? На миссис Топэм напали вскоре после того, как прекратился снегопад. К тому времени ее дом со всех сторон окружало не меньше двадцати ярдов чистого, белого, нетронутого снега. И единственные следы на снегу принадлежат, по ее собственному признанию, мисс Брэнт. – Затем в голосе суперинтенданта появилось раздражение. – А кто еще мог оставить эти следы? Даже если бы мисс Брэнт не призналась в этом сама, совершенно ясно, что никто другой не сделал бы этого. У вас, мистер Вентнор, десятый размер обуви. У мистера Брэнта – девятый. Пройтись в туфлях четвертого размера? Смешно! Но тем не менее кто-то открыл дверь коттеджа ключом, ударил пожилую леди по голове, ограбил ее и снова ушел. И если на снегу нет других следов, то чьих это тогда рук дело? Кто мог совершить преступление?

Дороти размышляла теперь о случившемся так, словно это произошло с кем-то другим. Она вспомнила пресс-папье, которым ударили миссис Топэм. Оно лежало на столе в душной гостиной миссис Топэм. Тяжелый стеклянный шар с крошечным пейзажем внутри. Если встряхнуть этот шар, внутри поднимается маленький снежный вихрь, отчего произошедшее нападение кажется ей еще ужаснее.

Она задумалась, остались ли на пресс-папье ее отпечатки. Но перед глазами все время маячило лицо Рене Топэм. Рене Топэм – лучшей подруги ее матери.

– Я ее ненавидела, – сказала Дороти и вдруг расплакалась.

Жарким июльским днем, за три года до начала войны, около тротуара прямо напротив Клуба почтенных консерваторов на Пэлл-Мэлл остановился открытый седан.

В машине сидели двое заговорщиков.

Заканчивалось время ланча, и во всех клубах наступил тот ленивый сонный час, когда ярко сиять продолжает только солнце на небе. Клуб армии и флота погрузился в дремоту, «Атенеум» забылся глубоким сном. Но двое заговорщиков – темноволосый мужчина тридцати с небольшим лет и белокурая двадцатипятилетняя девушка – сидели неподвижно и пристально смотрели на готический фасад Клуба почтенных консерваторов.

– Слушай, Ева, – пробормотал молодой человек, стукнув кулаком по рулю. – Думаешь, у нас получится?

– Не знаю, – призналась блондинка. – Он терпеть не может пикники.

– А вдруг мы его упустили?

– С чего ты взял?

– Не может же он так долго есть ланч! – возмутился ее спутник, глядя на наручные часы. – Уже без четверти четыре, – удивился молодой человек. – Даже если…

– Билл! Вон там! Смотри!

Их терпение было вознаграждено впечатляющим зрелищем.

Из дверей Клуба почтенных консерваторов с величественным видом вышел, чеканя шаг, крупный, тучный, похожий на бочку джентльмен в белом льняном костюме.

Его живот выступал, словно фигура на носу военного корабля. Очки в роговой оправе сползли на кончик широкого носа, а все лицо скрывала тень от шляпы. Остановившись наверху каменной лестницы, он окинул взглядом улицу с высокомерной усмешкой на губах.

– Сэр Генри! – окликнула его девушка.

– Хм? – сказал сэр Генри Мерривейл.

– Я – Ева Дрейтон. Помните меня? Вы знакомы с моим отцом!

– О да, – ответил великий муж.

– Мы вас так долго ждали, – взмолилась Ева. – Не уделите нам всего пять минут? Главное, – шепнула она своему спутнику, – чтобы у него было хорошее расположение духа. Постараемся сохранить его благостное настроение.

Стоит отметить, что настроение у Г. М. было и впрямь замечательное, ведь он только что одержал победу в споре с министром внутренних дел. Но догадаться об этом не смогла бы даже его родная мать. С той же высокомерной усмешкой сэр Генри начал величественно спускаться по ступенькам лестницы. По крайней мере, он спускался, пока нога не наступила на ускользнувший от его внимания предмет, лежавший в трех футах от подножия лестницы.

Этим предметом оказалась банановая кожура.

– О боже! – воскликнула девушка.

Здесь стоит с прискорбием отметить, что в прежние времена оборванцы из так называемого низшего сословия имели обыкновение бросать на ступеньках подобные предметы в надежде, что какой-нибудь видный государственный муж, собираясь в Уайтхолл, наступит на них и упадет. Что и случилось, как гласит легенда, с мистером Глэдстоуном[9] в 1882 году.

И, как бы то ни было, именно она стала причиной того, что сказал в ту минуту сэр Генри.

С мостовой, на которую приземлился Г. М., послышался громкий рев и потоком хлынули отборные богохульства, площадная брань и гнусные ругательства, которые так редко нарушали безмятежное спокойствие Пэлл-Мэлла. На крики тут же прибежал швейцар клуба, а Ева Дрейтон выскочила из машины.

В окнах клуба «Атенеум», находящегося через дорогу, появились лица посетителей.

– Как вы? – спросила девушка с тревогой в голубых глазах. – Не пострадали?

Г. М. молча уставился на нее. Панама слетела, обнажив большую лысую голову, а он сидел на тротуаре и смотрел на Еву.

– Ну что же вы, Г. М., вставайте! Вставайте!

– Да, сэр! – взмолился швейцар. – Ради всего святого, вставайте!

– Вставать? – заревел Г. М. так громко, что его голос было слышно на Сент-Джеймс-стрит. – Разрази меня гром, как я теперь встану?

– Что вам мешает?

– Я себе все седалище расшиб, – просто ответил Г. М. – Так больно! Может, и позвоночник вывихнул! Это теперь до конца жизни!

– Но, сэр, люди же смотрят.

Г. М. красноречиво объяснил, чем стоило заняться этим людям. Он с неописуемой злобой взглянул на Еву Дрейтон поверх своих очков:

– Полагаю, девочка, это ваших рук дело?

Ева с ужасом посмотрела на него.

– Вы ведь не про банановую кожуру? – воскликнула она.

– О да, про нее самую, – ответил Г. М., складывая на груди руки с видом обвинителя в суде.

– Но мы… мы просто хотели пригласить вас на пикник!

Г. М. закрыл глаза.

– Прекрасно, – глухо ответил он. – Но вам не кажется, что можно было намекнуть как-нибудь потоньше? К примеру, вылить мне майонез на голову или запустить за шиворот муравьев? Ох ты боже мой!

– Я этого не хотела! Я…

– Сэр, позвольте вам помочь, – послышался спокойный уверенный голос темноволосого молодого человека с выбритым до синевы лицом, который приехал вместе с Евой.

– Вы тоже хотите мне помочь? Кто вы такой?

– Мне ужасно жаль, сэр! – сказала Ева. – Я должна была представить вас друг другу. Это мой жених – доктор Уильям Сейдж.

Лицо Г. М. побагровело.

– Я рад, – заметил он, – что вы проявили небывалую учтивость и пригласили доктора. Очень вам признателен. А машина, как я полагаю, понадобилась, чтобы провести осмотр, когда я сниму штаны?

Швейцар вскрикнул от ужаса.

Билл Сейдж громко рассмеялся то ли от волнения, то ли просто от невозможности сохранять невозмутимый вид.

– Я сегодня раз десять говорил Еве не называть меня доктором. Ведь я хирург…

Эти слова особенно встревожили Г. М.

– …Но не думаю, что потребуется операция. Мне кажется, – Билл серьезным тоном обратился к швейцару, – нет никакой необходимости снимать с сэра Генри брюки перед Клубом почтенных консерваторов.

– Спасибо вам большое, сэр.

– С нашей стороны было ужасной наглостью прийти сюда, – признался молодой человек. – Но если честно, мне кажется, сэр Генри, что в машине вам будет намного удобнее. Что скажете? Позвольте я помогу вам подняться.

Но даже десять минут спустя, когда Г. М. расположился на заднем сиденье автомобиля, прожигая сердитым взглядом Еву и Билла, которые сидели к нему вполоборота, восстановить мир так и не удалось.

– Ну ладно! – сказала Ева. Ее хорошенькое бесстрастное лицо на этот раз раскраснелось, рот грустно скривился. – Если не хотите ехать на пикник, ничего не поделаешь. Но я думала, вы можете сделать мне такое одолжение.

– Ну… подождите! – сконфуженно пробормотал великий муж.

– И я думала, что вас заинтересует еще одна особа, которая поедет с нами. С этой Вики… так непросто. Она не захочет приехать, если там не будет вас.

– Правда? И кто же эта гостья?

– Вики Адамс.

Рука Г. М., которую он поднял в ораторском жесте, безвольно упала.

– Вики Адамс? Не та ли это девочка, которая?..

– Та самая, – кивнула Ева. – Говорят, что двадцать лет назад это была одна из величайших тайн, которую так и не смогла раскрыть полиция.

– Верно, моя девочка, – мрачно подтвердил Г. М. – Так и есть.

– Теперь Вики выросла. И мы подумали: если вы все-таки приедете и мило с ней побеседуете, она расскажет, что на самом деле произошло той ночью.

Маленькие проницательные глазки Г. М. пристально уставились на Еву.

– Скажи мне, девочка, вам-то это зачем?

– Ах, насчет причин… – Ева быстро взглянула на Билла Сейджа, который снова стукнул по рулю, и осеклась. – Да какая теперь разница? Все равно вы с нами не поедете…

На лице Г. М. появилось мученическое выражение.

– Разве я говорил, что не поеду с вами? – поинтересовался он. (На самом деле говорил, но это уже не имело значения.) – Даже после того, как вы сделали из меня практически калеку, разве я вам это говорил? – В его манерах появилась некоторая вспыльчивость и нервозность. – А теперь мне пора, – виновато добавил он. – Нужно возвращаться в офис.

– Г. М., мы вас подвезем.

– Нет, нет, нет, – возразил практически калека, с поразительным проворством выбираясь из машины. – Прогулки полезны для пищеварения, даже если вредят моему седалищу. Я умею прощать. Подъезжайте к моему дому завтра утром. Всего хорошего. – И он зашагал вперевалку в сторону Хеймаркета.

Даже беглого взгляда оказалась бы достаточно, чтобы заметить, как глубоко Г. М. погрузился в размышления. Он так задумался, что около арки Адмиралтейства едва не попал под такси, и уже прошел половину Уайтхолла, когда знакомый голос окликнул его:

– Добрый день, сэр Генри!

Перед ним стоял старший инспектор Мастерс – дородный, учтивый, в застегнутом на все пуговицы синем саржевом костюме и котелке, надвинутом на тусклые голубые глаза.

– Немного странно видеть, – приветливо заметил старший инспектор, – что вы совершаете моцион в такой день. Как поживаете, сэр?

– Ужасно, – тут же ответил Г. М. – Но это не важно, Мастерс, ползучий вы змей! Как раз вас сейчас я и хотел увидеть.

Старшего инспектора мало что могло привести в замешательство. Но сэру Генри удалось сделать это своим заявлением.

– Вы, – повторил он, – хотели увидеть меня?

– Угу.

– По какому вопросу?

– Мастерс, вы помните дело Виктории Адамс двадцатилетней давности?

Выражение лица старшего инспектора изменилось, в нем появилась тревога.

– Дело Виктории Адамс? – задумчиво переспросил он. – Нет, сэр, не помню.

– Сынок, вы лжете! Вы тогда были сержантом у старого старшего инспектора Разерфорда. Я это хорошо помню!

– Может, и так, сэр, – с достоинством ответил Мастерс. – Но это было двадцать лет назад…

– Девочка лет двенадцати или тринадцати, ребенок очень богатых родителей, исчезла ночью из загородного коттеджа, все двери и окна которого были заперты изнутри. Неделю спустя, пока все продолжали биться в истерике, девочка вернулась, проникла через все замки и засовы и оказалась у себя в кроватке. С того дня никто так и не выяснил, что случилось на самом деле.

Повисла пауза, и Мастерс скрипнул зубами.

– Коттедж этих Адамсов, – продолжал Г. М., – кажется, находится неподалеку от Эйлсбери, на опушке Гоблинского леса, прямо напротив озера.

– Ну да, – проворчал Мастерс. – Было такое.

Г. М. с любопытством посмотрел на него.

– Они приезжали в этот коттедж, чтобы летом купаться в озере, а зимой кататься на коньках. Девочка исчезла зимой, когда темнеет рано, а все двери и окна в доме запирают от сквозняка. Говорят, отец семейства едва не повредился умом, когда через неделю ее нашли спящей в кроватке около включенной лампы. Но на вопросы, где она была все это время, девочка отвечала только: «Не знаю».

Снова стало тихо, только красные автобусы с грохотом пробирались сквозь плотный поток машин по Уайтхоллу.

– Мастерс, вы же помните, какой тогда поднялся шум? Скажите, вы читали «Мэри Роуз» Барри?[10]

– Нет.

– Что ж, там описана почти такая же ситуация. И нашлись люди, которые стали утверждать, что Вики Адамс на самом деле дочка фей и ее похитили эльфы…

Мастерс не выдержал и взорвался.

Он стащил с головы котелок и высказал все, что думал по поводу эльфов, в таких подробностях, что Г. М. ничего уже не смог на этот счет добавить.

– Знаю, сынок, знаю, – успокоил его Г. М. Затем его мощный голос зазвучал на октаву выше: – Скажите мне лучше вот что. Все эти разговоры были правдой?

– Какие разговоры?

– Про закрытые окна? Запертые на замок двери? Что в доме не было ни люка на чердак, ни погреба? Только монолитные стены и пол?

– Да, сэр, – ответил Мастерс, огромным усилием вернув себе утраченное чувство собственного достоинства. – Вынужден признать, что это так.

– Значит, никаких хитроумных штучек в коттедже не было?

– С вашей точки зрения, нет, – ответил Мастерс.

– Что вы хотите этим сказать?

– Послушайте, сэр. – Мастерс понизил голос. – Перед тем как Адамсы въехали в этот коттедж, там находилось логово Чака Рэндалла. В то время он был самым крутым из всех крутых бандитов, но через пару лет мы упекли его за решетку. Вы думаете, Чак не устроил там какого-нибудь потайного приспособления для бегства? Ну уж нет! Только вот…

– Да? И что?

– Мы ничего не нашли, – проворчал Мастерс.

– Могу себе представить, как это обрадовало старого инспектора Разерфорда.

– Скажу честно, он был просто в ярости. Да еще эта девочка, такая милая, большеглазая и темноволосая. Ну как такой не поверить?

– Да, – сказал Г. М. – Это меня и тревожит.

– Тревожит вас?

– Эх, сынок, – угрюмо сказал Г. М., – эта Вики Адамс – избалованная дочка безумно любящих родителей. Ее считали странной и чудной. И даже потакали этим странностям. С нежного возраста, когда она была особенно впечатлительной и восприимчивой, ее окутывал ореол тайны, о которой помнят до сих пор. Какой стала эта женщина, Мастерс? Какая она сейчас?

Когда Том Локвуд увидел ее в первый раз, она в страхе бежала вниз по лестнице. За ее спиной тянулся длинный ряд ступеней, ведущих на галерею собора Святого Павла, чей купол почти полностью заслонял серое весеннее небо. Голубь захлопал крыльями. Но людей поблизости, которые могли увидеть происходящее, почти не оказалось.

Девушка оглянулась. На лице застыл такой ужас, что Том невольно подумал, как бы она не споткнулась и не полетела вниз, поэтому побежал к ней.

А кроме того, как настоящий журналист, он не мог удержаться от мысли, насколько гротескной выглядит эта сцена: когда колокол начал гулко отбивать четыре часа дня, необычайно хорошенькая девушка с темными волосами и широко расставленными серыми глазами бросилась прочь из Божьего дома, охваченная слепой паникой.

И она действительно споткнулась.

Том успел поймать ее, прежде чем она упала, и деликатно поддержал за локти.

– Да успокойтесь вы! – сказал он, улыбаясь. – Вам совершенно нечего бояться.

Девушка тут же отшатнулась, но, увидев выражение его лица, замерла в нерешительности. Красавчиком Тома Локвуда не назвала бы даже его родная мать. Но у него было такое открытое и располагающее лицо, особенно когда он улыбался, что почти каждая женщина невольно проникалась к нему доверием, причем совершенно заслуженным.

– Вам нечего бояться, – повторил он.

– Да что вы говорите? – выпалила девушка. – И это после того, как вчера по какой-то необъяснимой причине меня пытались убить? А сейчас, прямо сейчас, со мной заговорил голос там, где не может быть никаких голосов? И сказал мне, что я должна умереть?

На Ладгейт-Хилл гудели такси. Слева на площади перед собором Святого Павла стоял весьма грозного вида полицейский. Том в растерянности подумал, что он не совсем понимает смысл ее слов.

Девушка говорила с жаром, красивым голосом, а он и правда был красив, и в произношении слышался легкий акцент. У нее были черные блестящие волосы, подстриженные под длинный боб, и серые глаза с расширенными от страха зрачками, над которыми дрожали черные ресницы. Том вдруг так остро ощутил физическую близость девушки, что поспешил отпустить ее локти.

– Вы мне не верите! – воскликнула она. – Ну что ж, мне пора идти.

– Нет! Подождите!

Девушка замерла и уставилась на тротуар у себя под ногами.

Тома Локвуда вдруг охватил порыв красноречия.

– Вы одна, – сказал он. – О да, здесь, в соборе, возможно, есть и другие люди. Но вы чувствуете себя одинокой, потерянной, никому не доверяете. Поверите ли вы незнакомцу, если он скажет, что просто хочет вам помочь?

В глазах девушки заблестели слезы, отчего Том смутился еще сильнее.

– Вам нужно… – начал он и запнулся. На языке крутилась фраза: «Пропустить пару стаканчиков виски». Однако в его нынешнем возвышенном расположении духа он решил, что это прозвучит совсем неромантично. – Через дорогу, – сказал Том, – есть чайный магазин. Вам нужно выпить чашечку чая. Заодно расскажете мне про ваши беды. Я ведь вполне респектабельный человек! Видите того полицейского?

– Да.

– Он меня знает, – заявил Том. – Нет-нет, не потому, что я рецидивист, который только что вышел из тюрьмы. На самом деле я репортер криминальной хроники в «Дейли рекорд». Вот моя визитка.

– Так вы журналист? – Ее глаза вспыхнули, а слово «журналист» она произнесла с отчетливым французским акцентом.

– Вас это не должно пугать. Пожалуйста, поверьте! А вы… вы, случайно, не француженка?

– Я англичанка, – с гордостью ответила девушка, распрямив плечи, отчего, несмотря на миниатюрный рост, стала казаться выше. – Ну да! Меня зовут Дженни. Дженни Холден. Совершенно английское имя, правда?

– Конечно. А я – Том Локвуд.

– Но понимаете, – продолжала Дженни, – почти всю жизнь я прожила во Франции. Когда я приехала сюда погостить, сначала все было очень странно, но мило, пока… – Дженни оглянулась. В ее глазах снова появился страх, как будто в соборе скрывалось нечто ужасное. – Мистер Локвуд, – сказала она, – конечно, я пойду с вами. И совсем не обязательно полицейскому представлять нас друг другу. – Ее взволнованный голос зазвучал еще громче. – Только давайте побыстрее, побыстрее, побыстрее!

Пробравшись сквозь людской поток и перебежав улицу, они оказались около чайного магазина на углу Патерностер-роу. Когда они проходили мимо полицейского, он, похоже заинтересовал Дженни. Типичный представитель старой гвардии: мощный, ростом почти в семь футов. Именно такими и представляет себе лондонских полицейских любой иностранный турист.

Том махнул ему в знак приветствия. Представитель закона угрюмо отсалютовал, но, когда Дженни отвернулась, подмигнул ее спутнику с таким возмутительно многозначительным видом, что у Тома покраснели уши.

Однако у дверей чайного магазина Том замешкался и обернулся:

– Подождите! С вами в соборе кто-то был?

– Да-да! Тетя Эстер и кузина Марго.

– Это не они вас напугали?

– Нет, конечно! – Дженни возмущенно скривила рот. – Я не люблю тетю Эстер. Она ведет себя словно какая-нибудь герцогиня. Ходит с лорнетом, а в ресторане говорит так, что ее слышно во всем зале. Вы же понимаете, о чем я?

– Еще как!

– Кузина Марго молодая, и она мне нравится. Но мне все равно хочется от них сбежать. Пожалуйста!

– Хорошо. Входите, – сказал Том, открывая дверь и тут же ее закрывая, чтобы Дженни не услышала, как он крикнул полицейскому: – Доусон! Ты нас не видел! Понял?

Представитель закона все понял и подмигнул с еще более напыщенным видом.

В чайном магазине, который скорее напоминал чайный бар, за стойкой весело щебетали и стучали жестяными коробками две официантки. Но все столики, включая два в глубине зала, оказались свободными.

Когда Том и Дженни сели друг против друга с толстыми кружками огненно-горячего чая, Дженни немного успокоилась. Она взяла предложенную сигарету, подождала, пока Том зажжет ее, потом замерла ненадолго и разом выпалила:

– Знаете, это так сложно объяснить! Не хочу, чтобы вы приняли меня за дурочку, или фантазерку, или вовсе сумасшедшую. Они меня такой считают.

– Они?

– Тетя Эстер. И остальные.

– Эту вашу тетю Эстер, – сказал Том, – при первой же возможности стоит подвесить на веревке для белья, лучше вверх ногами. А между тем… – Он осекся, поскольку Дженни затряслась от смеха, и этот смех был ему хорошо знаком.

– А вы милый! – заявила она тоном судьи, выносящего приговор. – Ох, как же приятно встречать людей, которые могут рассмешить. А не… – Дженни замолчала, и на ее лице снова появилась тревога. – Это глупо, – упрямо продолжила она, – но я все равно должна вас спросить. Вы умеете объяснять чудеса?

– Нет. Но знаю человека, который это умеет. Слышали про сэра Генри Мерривейла?

– Сэра Генри Мерривейла?

– Да.

– Но он же отвратительный! – воскликнула Дженни. – Жирный, лысый, сквернословит, не держит себя в руках, даже выбрасывает людей из окон.

– Может, его и не назовешь дамским угодником, – признал Том, – хотя он как раз считает наоборот… но он умеет объяснять чудеса, Дженни. Теперь это стало целью его жизни.

– Вы серьезно?

– Да, серьезно.

– Тогда мне лучше рассказать все с самого начала. Меня зовут…

– Я знаю, как вас зовут, – сказал Том, не отрывая взгляда от стола. – И теперь запомню надолго.

Последовала пауза, во время которой оба принялись быстро пить чай.

– Итак, – сказала наконец Дженни, – мои родители уехали жить во Францию, в Канны, еще до моего рождения. Затем началась война, поэтому я так и не смогла побывать в Англии. Мама умерла во время войны. Папа – два года назад. Моим опекуном стал старый друг отца, генерал де Сенневиль. А теперь мне уже двадцать пять. Во Франции это, как говорят у вас в Англии, уже старая дева.

– Да ладно! – едва ли не с ужасом вздохнул Том. – Да боже мой! Вы в зеркало-то себя видели?

Дженни взглянула на него и продолжила говорить очень быстро:

– Папа хотел, чтобы я съездила в Англию. Увидела все туристические достопримечательности: Вестминстерское аббатство, лондонский Тауэр, собор Святого Павла…

– Успокойтесь!

– Да я спокойна. Генерал де Сенневиль, мой опекун, решил, что это хорошая мыль и я смогу отдать дань уважения моим родным. И он отправил меня сюда, перед тем как я выйду замуж.

– Перед тем как вы… – выпалил Том, но тут же осекся.

Лицо Дженни порозовело. Том прикуривал сигарету и так долго не гасил спичку, что она обожгла ему пальцы. Он выругался, уронил спичку и сигарету в кружку с чаем, а затем, стараясь скрыть выражение своего лица, поставил кружку на пол под стулом.

– Но что еще я могу сделать? – возразила Дженни. – Отец и генерал давно уже обо всем договорились. Да и для старой девы двадцати пяти лет так будет лучше, правда?

Но уже было поздно, они больше не могли смотреть друг другу в глаза.

– И кто тот мужчина, за которого вы выходите замуж? – как ни в чем не бывало спросил Том.

– Арман де Сенневиль, сын генерала.

– Вы его любите?

Английский дух Дженни сражался со строгим французским воспитанием.

– То, о чем вы говорите, непрактично! – горячо воскликнула она, поскольку ее дух всякий раз одерживал победу. – Браки по договоренности самые крепкие, так говорит генерал. Разумеется, я не люблю Армана, а он не любит меня. Но я выйду за него, потому что… Потому что в двадцать пять уже надо быть замужем. А он женится на мне, чтобы получить мое приданое, надо сказать очень хорошее.

– Боже мой, неужели?

– Да как вы смеете!

– Ох уж эти старые французские традиции! – Том с угрюмым видом сложил руки на груди. – Вроде и слышал о них, и знаю об их существовании, но все равно верится с трудом. Так что там насчет этого Армана де Сенневиля? У него наверняка сальные черные волосы и бакенбарды?

– Вы не должны говорить так о моем женихе и прекрасно об этом знаете!

– Ну хорошо, хорошо!

– Волосы у него действительно черные, а все остальное неправда. Он очаровательный, к тому же один из самых успешных бизнесменов Франции. Арману тридцать пять лет, а у него уже три газеты: две в Париже и одна в Бордо.

– В то время как я…

– Что вы сказали?

– Ничего. Полагаю, он приехал вместе с вами?

– Нет-нет! Он резко возражал против этой поездки. Не мог оставить свой бизнес, и потом, он совсем не говорит по-английски да и Англию не любит. Арман согласился отпустить меня, ведь так захотел его отец. Но предупредил тетю Эстер, чтобы она за мной приглядывала, а то вдруг я окажусь такой дурочкой, что влюблюсь в какого-нибудь скучного глупого англичанина… – Дженни резко осеклась. Она не заметила, как сигарета обожгла ей пальцы, и теперь бросила ее на пол.

Том посмотрел ей прямо в лицо:

– А вы можете так поступить, правда?

– Нет! Никогда! К тому же тетя Эстер и де Сенневили мне этого не позволят.

Пока официантки Стелла и Долли продолжали стучать жестяными банками и звенеть чашками за стойкой невзрачного чайного бара, Том Локвуд принял для себя важное решение. Когда же он заговорил, бодрый голос ничем не выдал его.

– Ну хорошо! Давайте вернемся к делу. Что вас так напугало?

– Вчера вечером, – прошептала Дженни, – меня пытались убить. Кто-то открутил вентиль газового обогревателя в моей комнате. Сделать такое просто невозможно, ведь все двери и окна были заперты. Тем не менее это случилось. А еще я получила записку, в которой говорилось, что я скоро умру. – Взгляд Дженни стал задумчивым. – Меня спасло чистое везение. Но я не хочу говорить о прошлой ночи! Сегодня утром я чувствовала себя больной… Нет, «больная» – плохое слово, правда? Мне было не по себе, но тетя Эстер сказала, что это ерунда и мне станет легче, если я пойду смотреть достопримечательности. Вот поэтому я и оказалась в соборе. Вы хорошо знаете собор Святого Павла?

– Боюсь, давно уже не заходил внутрь.

– Это случилось, – сказала Дженни, – в Шепчущей галерее.

Шепчущая галерея.

Воспоминания о зловещем шепоте щекотали нервы даже в таком прозаичном месте, как чайный бар, за окнами которого непрерывным потоком двигались автомобили.

– Туда нужно подняться по лестнице, – сказала Дженни. – По винтовой лестнице. Вы бесконечно долго взбираетесь по ступеням, пока не начинаете задыхаться, и вам уже кажется, что никогда не попадете наверх. И вдруг перед вами появляется крошечная дверь, и через нее вы входите в галерею.

Том вспомнил, какое яркое впечатление произвела на него когда-то Шепчущая галерея. Она располагалась по кругу, на головокружительной высоте под самым куполом собора. Около двухсот футов в диаметре, и только железные перила не позволяли сорваться и бесконечно долго лететь на длинные ряды складных стульев внизу.

Каждый звук слышался там необычайно четко. Серый свет просачивался сквозь окна и падал на высокие статуи святых, установленные вдоль широкой окружности. Там было мрачно и одиноко. Следил за галереей всего один церковный служитель, облаченный во все черное.

В этот момент Том особенно остро ощутил, как близко к нему находится Дженни, увидел ее приоткрытый рот, услышал быстрое дыхание.

– Я не трусиха, – заявила она. – Но мне там не понравилось. Если сядешь на каменную скамью около стены и кто-нибудь скажет что-то шепотом, даже в двухстах футах от вас, шепот облетит весь круг, превратившись в тихий журчащий голос, который появится неведомо откуда. Пожалуйста, послушайте меня! – с глубокой искренностью добавила Дженни. – Мне нездоровилось, я это признаю. Но я не какая-то там неуравновешенная особа. После того как мне прислали первую записку, в которой говорилось, что я должна умереть, я ко всему отношусь с настороженностью. И вы правы: я никому не доверяю. Но вам верю. И готова поклясться, что это случилось на самом деле. В той сумрачной галерее находилось всего пять человек. Считайте: я, тетя Эстер и кузина Марго. Еще там был толстый краснолицый мужчина, по виду – сельский житель. Он принес сверток с сэндвичами и термос с чаем. И церковный служитель в черном, который рассказывал о галерее. И больше никого! Сначала служитель продемонстрировал нам, что представляет из себя Шепчущая галерея. Он прислонился к стене слева от нас, хотя прижиматься к ней не обязательно. И прошептал что-то, но мы, находясь справа от двери, почти не услышали его. А потом его шепот заскользил под куполом и, набрав ужасающую силу, ударил нам в уши с другой стороны. Служитель сказал что-то о том, как этот собор спроектировал сэр Кристофер Рен. Затем мы разошлись, но не стали сильно отдаляться друг от друга. Скрывать не стану, я разволновалась и с важным видом уселась на каменную скамью. Тетя Эстер и Марго подошли к перилам, которые по кругу огораживали всю галерею, и посмотрели вниз. Марго захихикала и спросила: «Мама, а ты испугаешься, если я спрыгну?» Толстый крестьянин тоже уселся футах в пятидесяти от меня. С невозмутимым видом развернул жиронепроницаемую бумагу и достал сэндвич. Потом налил в чашку чая из термоса и сделал большой глоток. Как раз в эту минуту к нему подбежал служитель, который стоял неподалеку. Его возмутило, что кто-то принес сэндвичи в собор. Мистер Локвуд, я знаю, что я видела. Крестьянин обратиться ко мне не мог, он набрал в рот чая. Служитель тоже. Я хорошо видела его рот, к тому же этот человек находился далеко от стены. Что до тети Эстер и Марго, то это просто абсурд! И потом, они тоже были далеко от стены и стояли, облокотившись на перила. Но кто-то зашептал мне прямо в ухо. По-английски. Это было ужасно. И голос сказал: «В первый раз у меня не получилось. Но во второй – ошибки не будет!» И злобно рассмеялся. А вокруг никого больше не было. – Дженни сделала паузу.

Из-за пережитых в последние дни волнений под глазами у нее залегли тени, а лицо стало мертвенно-бледным. Но страстная мольба в ее голосе нашла отклик в душе Тома, сидевшего напротив.

– Нет, я никому ничего не говорила! – призналась она ему. – Иначе тетя Эстер сказала бы, что я все нафантазировала. Как сказала, что вчера вечером мне все только привиделось и я сама забыла закрыть газ, ведь комната была заперта изнутри. Нет, нет, нет! Я вскочила со скамьи и убежала. Бежала по этим ступенькам со всех ног, чтобы никто не догнал меня. Я не знала, куда мне идти и что делать. Если бы я могла тогда помолиться, то попросила бы о встрече…

– Встрече с кем? – поинтересовался Том.

– Ну, с кем-нибудь вроде вас. – Сказав это, Дженни с вызывающим видом допила свой остывший чай. – Только что мне теперь делать? – спросила она, и на ее ресницах задрожали слезы. – Я знаю, что тетя Эстер не желает мне зла. Да и разве такое возможно? Но я не могу сейчас видеть ее. Просто не могу! Куда мне пойти?

– Я скажу, куда вам идти, – ответил Том, взяв ее за руку. – Вы пойдете со мной к старику Г. М., в смысле – к сэру Генри Мерривейлу в его офис, который он теперь в шутку называет «министерством чудес». А потом…

Бам!

Дверь в чайный бар распахнулась и с такой силой ударила о стену, что в ней потрескались стеклянные панели. Том, сидевший спиной к двери, сначала обернулся, а затем вскочил.

У двери, не заходя в бар, остановилась надменная величавая дама, которая разговаривала с кем-то на улице.

– Констебль, я хорошо знакома с сэром Ричардом Трингэмом, комиссаром полиции, – сказала она. – И ваша преднамеренная ложь не поможет вам, когда я сообщу ему о вашем поведении. Вы утверждаете, что не видели никакой юной леди на лестнице собора. Вы заявили, что не видели, как она встретилась с молодым мужчиной в спортивной куртке и фланелевых брюках. Наконец, вы сказали, что они не входили в магазин или другое отвратительное место на этой улице. Это так или не так?

– Так точно, мэм, – невозмутимо ответил констебль Доусон.

После этого тетя Эстер вошла в чайный бар, словно леди Макбет.

– Я госпожа Эстер Харпенден, – обратилась она к стенам заведения. – И продавец газет предоставил мне совершенно другую информацию. Я… – Тут она увидела Тома, который стоял посреди зала. – Вот этот человек! – заявила она.

До этого момента Стелла (у которой зубы сильно выступали вперед) и Долли (напротив, весьма миловидная девушка) в молчаливом изумлении стояли за стойкой. Но теперь обе вновь обрели дар речи.

– Отвратительное место? – воскликнула Долли. – Ну надо же!

– Констебль, она разбила дверь! – закричала Стелла. – Разбила дверь, вот что она сделала.

– Разбила дверь? – повторил констебль Доусон зловещим голосом. – Ну да, вижу. – С этими словами он достал записную книжку.

Между тем тетя Эстер с невозмутимым видом двинулась вперед. Том оглянулся на Дженни. Но Дженни исчезла. Ее нигде не было видно.

И горечь обиды была далеко не единственным чувством, которое испытал в ту минуту Том. Ему показалось, что, выйдя со двора собора Святого Павла, он очутился в сумеречном мире чудовищ, где случиться могло что угодно. В какой-то степени именно так и обстояло дело.

– Молодой человек, где моя племянница? – быстро спросила тетя Эстер.

– Мадам, вы видите ее здесь?

– Нет. Но это же не значит… Черный ход! Ах да! Где тут черный ход?

– Минуточку, – возразил Том, преграждая ей путь. – У вас есть ордер на обыск помещения?

– Мне нужен ордер, чтобы найти собственную племянницу?

– Ага, нужен! – крикнула Стелла. – Или заказывайте чай с пирожными. Для этого мы тут и стоим. А если не хотите заказывать, выметайтесь. Верно, констебль?

– Верно, мисс, – согласился представитель закона.

Тетю Эстер не так просто было сбить с толку.

Правда, вблизи она выглядела уже не столь грозной, скорее просто озлобленной, к тому же худой как скелет. На ее лице с крупным носом и бледно-голубыми глазами застыло выражение глубокого разочарования, которое она, похоже, пережила еще в юности, но до сих пор не могла забыть. Том отметил, что одета она не так современно, как Дженни; впрочем, сам он за модой не следил.

– Значит, вы все против меня, – улыбнулась она. – Что ж! Моего друга, комиссара полиции, ждет много интересных новостей.

– Кстати, как, вы говорите, зовут комиссара полиции? – как бы между делом поинтересовался Том.

– Разумеется, сэр Ричард Трингэм!

– Ой, забудьте! – сказал Том. – Сэр Ричард Трингэм умер семь лет назад. Сейчас комиссар полиции – полковник Томас Локвуд. Я это точно знаю, ведь он мой отец.

– Боже ты мой! – прошептала Долли.

– Верно, мисс, – согласился констебль Доусон.

Тетю Эстер слова Тома совершенно не впечатлили. Она только дернула плечами и заулыбалась:

– Ну хорошо! Если вы подкупили полицейских, чтобы они скрыли правду, мне остается только удалиться.

Она величественно прошествовала к барной стойке, презрительным жестом открыла сумочку, извлекла из нее пару банкнот по одному фунту, пробурчала что-то насчет оплаты за разбитое стекло и швырнула их Стелле. Затем в шаге от двери развернулась и крикнула Тому, словно гарпия:

– Где моя племянница?

От этого вопля Долли вздрогнула и выронила стеклянную подставку для пирожных. Вместе с ней разлетелась на осколки и невозмутимость Тома.

– Там, где вы никогда ее не найдете! – крикнул он в ответ, надеясь, что это правда.

– А если я обвиню вас в похищении?

– Притом что она ушла по своей воле? Не говорите ерунды! Позвольте вам еще кое-что сказать.

– Будьте так любезны. Если вам, конечно, есть что сказать.

– Девушка совершеннолетняя, – сообщил Том, наступая на нее. – Даже по французским законам ее опекун больше не имеет над ней никакой власти. Похоже, она этого просто не знает. Жестокие люди, заинтересованные только в ее деньгах, давлением и угрозами склонили Дженни к браку, в который она не хочет вступать. И скажу вам прямо, я собираюсь этому помешать.

– Ну понятно, вы сами хотите получить ее деньги.

В душном зале воцарилась абсолютная тишина. На полу у барной стойки поблескивали осколки стекла и валялись разноцветные пирожные. Стелла и Долли съежились и отступили назад.

– Да, мне обидно это слышать, – сказал Том. – Но я предчувствовал нечто подобное. Если хотите войны, хорошо, пусть будет война. Согласны?

– О, я согласна, – ответила тетя Эстер, высоко подняв голову. – И у меня такое предчувствие, дорогой мистер Локвуд, что вам из нее победителем не выйти. Всего хорошего.

С торжественным видом она вышла, закрыла за собой дверь и повернула направо к Патерностер-роу. Те, кто находился в чайном баре, успели заметить девушку семнадцати-восемнадцати лет с каштановыми волосами и озорными раскосыми глазами, которая побежала за ней следом. Вероятно, это была Марго, кузина Дженни.

Том с раздражением взглянул на две однофунтовые банкноты, лежавшие на барной стойке, и положил еще две такие же.

– Это за разбитую подставку и испорченные пирожные, – сказал он.

– Ой, да вы что! – возразила Долли, стараясь говорить, как светская дама. – Это слишком много. А комиссар полиции правда ваш отец?

– Так точно, мисс, – подтвердил констебль Доусон и с невозмутимым видом вышел за дверь.

– Милый, милый, милый! – затараторила Стелла, обращаясь к Тому. Она не отличалась привлекательной внешностью, но сразу прониклась сочувствием к неожиданному увлечению Тома. – Не переживайте так за юную леди. Разумеется, здесь есть другой выход.

– Точно?

– Конечно! Идите туда, потом поверните. Я видела, как ваша юная леди убежала, когда услышала голос старой ведьмы за дверью. Теперь ваша леди либо прячется в коридоре около туалета, либо вышла на Патерностер-роу.

– Примите мою глубочайшую благодарность! – сказал Том.

Он развернулся и направился вглубь чайного магазина, но вскоре замер на месте, когда в этом необыкновенном чайном магазине прямо перед ним материализовалась еще одна фигура. Это был низкорослый поджарый мужчина со светло-каштановыми волосами, подстриженными совсем коротко, на американский манер. Выглядел он лет на тридцать пять, носил костюм свободного покроя и такой яркий галстук, который можно заметить даже в толпе с расстояния в шестьдесят шагов.

– Постойте, братишка! – посоветовал он Тому. – Не убегайте так быстро, не то все испортите.

Том удивленно заморгал и уставился на него.

– Старая леди, – продолжил незнакомец, очевидно имея в виду тетю Эстер, – оставила свою машину, между прочим лимузин, на Патерностер-роу. А теперь его там нет. Сейчас она опять начнет звать полицию, и вы натолкнетесь прямо на нее. К тому же девочке сейчас ничего не угрожает.

– Девочка? Вы про Дженни? Где она?

На лице незнакомца появилась самодовольная улыбка.

– Я сказал шоферу отвезти ее прямо к тому парню, сэру Генри Мерривейлу. Адрес он, похоже, и сам знает. Присядьте на минутку и подождите, пока старушка перестанет кричать, что у нее угнали автомобиль.

Том Локвуд протянул ему руку.

– У вас может отпасть желание жать мне руку, – едва ли не со злостью заявил тот, убирая руки за спину, – когда услышите, кто я.

Этот человек определенно походил на иностранца, причем не на американца. Том не смог бы определить, откуда он родом, но его собеседник сам разрешил этот вопрос.

– Догадались? – спросил он. – Я канадец. Моя фамилия Леморо. Стив Леморо. Родился в Монреале, свободно говорю и по-французски, и по-английски. В Париже считают, что у меня ужасный акцент, но понять можно. Я репортер из «Лёи». Провел во Франции шесть месяцев. Теперь-то вы понимаете?

– Ну я…

Проницательные карие глаза Стива Леморо на его суровом, но доброжелательном лице буквально буравили Тома взглядом. Затем Леморо снова заговорил с ожесточением в голосе:

– Я шестерка, хвост. Иными словами, шпион, которого нанял Арман де Сенневиль. Должен держаться в стороне, чтобы девушка меня не заметила, но при этом не позволять ей встречаться с другими парнями. А если это все-таки произойдет…

Том понимал, что Стелла и Долли слушают их во все уши, поэтому повысил голос и попросил:

– Можно еще два чая, пожалуйста? – Затем он обратился к Леморо: – Давайте сядем за столик, и говорите потише.

Они расположились друг против друга.

– Что за черт? – возмутился Леморо. – Я ведь всего лишь человек, а та девушка выглядит такой невинной. Ни разу не видел, чтобы она грубила или вела себя заносчиво. И потом, у меня уже в печенках сидят эти чудеса, не могу больше их терпеть, даже за сотню баксов в неделю. Вы понимаете, как велик шанс, что в эту самую минуту она могла уже лежать мертвая в морге? Тысяча к одному!

Это холодное страшное заявление прозвучало как раз в тот момент, когда большой колокол собора Святого Павла пробил пять часов вечера.

– Она рассказала вам, какая неприятность произошла вчера ночью? – спросил Леморо.

– Только в общих чертах. Никаких подробностей.

– Разумеется, она не стала бы говорить. Эта девушка не робкого десятка. Можете не сомневаться.

– Но откуда вы знаете, что она не рассказала мне?

– Потому что я слышал каждое слово, которое вы двое говорили друг другу. Послушайте! – настойчиво продолжал Леморо, постучав себя пальцем по ладони. – Когда сегодня днем они выехали на своем лимузине, я последовал за ними на такси. Тетя Эстер знает меня и знает все обо мне. Ее муж, дядюшка Фред и малышка Марго видели меня только раз здесь, в Англии. Так получилось, что прежде они меня не встречали, да это и не важно. Дженни обо мне не знает и не должна ничего узнать, даже заподозрить. Так приказал младший де Сенневиль. Он не осмелился послать француза следить за ней, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но Дженни несколько раз видела мою физиономию в редакции газеты. Если она меня засечет, это может подорвать ее веру в старину Армана.

– Тихо! – прошептал Том.

Долли с наигранной скромностью поставила на стол две кружки чая, в который уже добавила сахар. Ей хотелось задержаться подольше, однако пристальный взгляд Леморо заставил ее с разочарованием удалиться.

– Арман де Сенневиль, – процедил сквозь зубы Том. – Знали бы вы, что я хочу с ним сделать!..

– Полегче, братишка! Вы все-таки про моего босса говорите.

– Он может перестать быть вашим боссом. Вы можете найти себе работу получше.

– Неужели? Это где же?

– Сейчас это не важно. Давайте вернемся к нашей истории.

– Ну так вот! Тетя Эстер, Марго и Дженни оставили машину на Патерностер-роу. Сказали шоферу подождать их. Я вышел из такси и сел в лимузин к шоферу. Оттуда хорошо просматривался весь собор. Мы бы не пропустили их, когда они стали бы выходить.

– А потом?

– Вы сами знаете. Примерно тридцать пять минут спустя она стремглав сбежала по лестнице. Вы ее остановили. Я подумал про себя: «Стив, это же твоя работа. Сигнал подан, пора действовать». Вы пришли сюда. Я тихонько пробрался вглубь заведения и стоял прямо за дощатой перегородкой у вас за спиной. Когда услышал, как в Шепчущей галерее зазвучал голос, хотя никто не говорил, чуть сознание не потерял. И вот еще что.

– Да?

Нервным жестом Леморо вытащил пачку желтых французских сигарет. Он чиркнул старомодной серной спичкой и мрачно смотрел на нее, пока сгорит серная головка. Затем, глубоко задумавшись, закурил сигарету и выбросил спичку.

– Знаете, когда я вас только увидел… – Леморо осекся.

– Да? Что вы хотели сказать?

– Я решил, что вы просто решили приударить за ней. Но потом услышал ваш разговор и подумал, что вы хороший парень. И до сих пор так думаю.

Они смерили друг друга испепеляющими взглядами, поскольку ни один мужчина не станет говорить другому комплименты в лицо. Затем после неловкой паузы Леморо продолжил:

– Вот поэтому я и дал о себе знать. Я увидел, как тетя Эстер направляется в это заведение еще раньше вас обоих. И понял, что Дженни постарается незаметно улизнуть. Она знала, что машина припаркована с другой стороны дома. Поэтому я выскочил и сказал Пирсону, шоферу, чтобы тот отвез ее прямо к этому Г. М. Я слышал о старике, то есть о пожилом джентльмене, и знаю, что он не подведет. – Леморо указал на Тома сигаретой и сосредоточенно сморщился. – Вы поймите, – добавил он, – я не ангел-хранитель, не бесстрашный рыцарь. К черту всю эту ерунду! Но кто-то на полном серьезе решил укокошить девочку. И этот человек не остановится. А я не хочу быть в этом замешанным. Я только должен, ради всего святого, выяснить, кто это творит и для чего. – Голос Леморо звучал все громче и пронзительнее, пока он не вспомнил, что находится в публичном месте. Тогда он перешел на шепот, а потом и вовсе замолчал.

Какое-то время они сидели, думали и переживали.

– Арман де Сенневиль… – начал Том.

– Послушайте, – устало сказал его собеседник, – вы слишком зациклились на нем. Де Сенневиль хочет жениться на ней ради денег. Какой ему толк, если ее убьют в Англии?

– Да. Думаю, так и есть.

– Но давайте взглянем на это по-другому! – предложил Леморо. – Разберемся с ее родней, которая живет в загородном доме рядом с Хэмптон-Кортом. В тете Эстер я, по крайней мере, не сомневаюсь. Если брак состоится, она урвет себе хороший кусочек. Она много раз бывала во Франции и очень поддерживает предстоящий брачный союз. Так вот! Да и какой у нее, как и у всех остальных, мотив убивать Дженни и терять все деньги? – Стив Леморо наконец отхлебнул из кружки чай, который показался ему таким отвратительным, что он замолчал секунд на тридцать. – Чушь какая-то! – сказал он. – С какой стороны ни взглянешь, никакого смысла нет!

– Напротив, – возразил Том, – смысл должен быть. Вот поэтому мы возьмем сейчас такси и как можно скорее помчимся к Г. М.!

– Я не могу туда ехать.

– Почему?

– Там Дженни, вдруг она меня заметит? Но если захотите увидеться со мной сегодня до семи вечера, позвоните по этому номеру. А если после, то вот номер моего отеля, он рядом с их домом.

Леморо нацарапал золотистым карандашом два телефонных номера на листке бумаги, который вырвал из записной книжки, и передал его Тому.

– Запертые комнаты! – сказал Леморо. – Шепчущие голоса! Отсутствие мотивов! Братишка, я отдал бы все деньги за возможность поехать с вами. Интересно, что по этому поводу скажет старик? То есть сэр Генри.

Не прошло и двадцати минут, как Том Локвуд выяснил это.

И опять зазвучало это мерзопакостное радио.

Чейз отложил ручку. Еще несколько минут назад у него возникло смутное ощущение, будто ему что-то мешает, и вот внезапно эта помеха с невыносимой громкостью ворвалась в его мысли из квартиры внизу. История королевской казны и ее хранителей с 1660 по 1688 год, возможно, и не самая популярная тема для научной работы, но требует большой сосредоточенности. Дуглас Чейз, доктор исторических наук, словно изумленная черепаха, высунул голову из лабиринта книг.

Впрочем, он не заслуживал насмешек. Дуглас Чейз был не черепахой и не книжным червем, а чрезвычайно серьезным молодым человеком, которому предстояло основательно потрудиться. Его научная работа значила для него очень много. Благодаря ей он мог выиграть конкурс и стать профессором американского университета с ежегодным жалованьем почти в две тысячи фунтов. Для английского ученого – немыслимые деньги, и Чейз уже рассеянно размышлял, как он их потратит, если получит. «Думаю, у вас хорошие шансы, – сказал ему тем днем коллега. – С другой стороны, жалко, что мы так мало знаем об этом К. Дж. Миллсе».

Единственным серьезным конкурентом оказался человек по имени К. Дж. Миллс. Чейз никогда не встречал К. Дж. Миллса, личность которого была в некотором роде окутана тайной. Однако его научные достижения выглядели поистине внушительными, а среди друзей Чейза само имя Миллса стало чем-то вроде символа злодейства. И чтобы победить его, Чейзу необходимо было сосредоточиться, но как раз в это время жилец в квартире снизу решил включить радио на полную громкость.

Сначала Чейз обругал устройство современных квартир. Он жил в скромной двухкомнатной, на втором этаже нового дома, располагавшегося рядом с Примроуз-Хилл и напоминавшего муравейник с голыми кирпичными стенами, покрытыми белой краской. Жильцы роились здесь, точно мухи, арендная плата отличалась умеренностью, и Чейзу показалось, что такое жилище со всеми удобствами вполне подходит человеку, который постоянно забывает затопить камин или опустить несколько шиллингов в электросчетчик. Но стены оказались невероятно тонкими. Сквозь них было слышно, как бьют часы и как жена соседа отчитывает своего припозднившегося супруга. А теперь еще и радио ближе к полуночи.

Чейз, как человек неконфликтный, попытался зажать ладонями уши. Но жилец на первом этаже, похоже, испытывал особое пристрастие к самой пронзительной танцевальной музыке, которую только передавали британские или континентальные радиостанции, да еще включил приемник на всю мощность. Когда Чейз три раза подряд перечитал одну и ту же страницу и не понял ни слова из написанного там, он решил что-то предпринять.

Встав, он пригладил волосы, поскольку в голове мелькнула мысль, что надо бы привести себя в порядок, а затем направился к двери. Холодный воздух в общем коридоре напомнил ему, что он не накинул пальто. Вернувшись, Чейз натянул свитер и в тапочках пошел на первый этаж.

Если не считать грохота радио, то в доме стояла непривычная тишина. Обычно по лестнице все время разносилось эхо шаркающих шагов или гудящего лифта. Чейз никого не встретил. Он спустился по бетонным ступеням на лестничную площадку, где в тусклом свете из коридоров в воздухе висела туманная дымка, и свернул в коридор, ведущий к десятой квартире, которая находилась прямо под ним. В коридоре было темно.

Чейз подумал, что опять возникли проблемы с освещением, зажег спичку и стал пробираться на ощупь. Квартиры десять и одиннадцать располагались рядом в самом конце крыла, а музыка из радиоприемника теперь звучала как громовой гул. Ему стало интересно, кто живет в десятой квартире, и он поднес огонек спички к табличке с именем, закрепленной на зеленой двери. Затем Дуглас Чейз быстро зажег еще одну спичку и уставился на табличку.

Там было написано: «К. Дж. Миллс».

Чейз глядел на надпись, не веря своим глазам. Без сомнения, это просто совпадение. Не может быть, чтобы грозный легендарный К. Дж. Миллс проживал здесь. Чейза передернуло от мысли, что ему придется встречаться с ним не только по работе, но и за ее пределами. Он уже отвернулся и собирался уйти, но радио не позволило ему этого сделать. Чейз все-таки нажал на звонок.

– Да, да, да! – крикнул женский голос, а в душу Чейза неожиданно закрались подозрения. – Минуточку, пожалуйста!

Дверь открылась, и Чейз увидел в маленькой зеленой прихожей молодую женщину двадцати трех – двадцати четырех лет с взволнованным лицом и перепачканными чернилами пальцами. Ее волосы были стянуты в старомодный пучок, но эта прическа совершенно не лишила ее привлекательности. У нее была белая кожа, пухлые губы, прямой носик и большие, необычайно веселые голубые глаза. Но теперь все веселье в них погасло. Она в нерешительности провела тыльной стороной ладони по лбу, оставив на нем чернильные разводы.

– Да, да, да? – вопросительно повторила она.

– О господи, – пробормотал Чейз и, пока последняя надежда не угасла, спросил: – Я могу поговорить с мистером Миллсом?

Поведение девушки сразу же изменилось.

– Я и есть мистер Миллс, – холодно и с достоинством ответила она. – Ну, то есть, – она нахмурилась и сосредоточилась, – если уж быть предельно точной, то меня зовут Кэтлин Джерард Миллс, и я здесь единственная, кто носит фамилию Миллс. Вы же понимаете, что я имею в виду? Мне ужасно жаль, но я сейчас занимаюсь очень важным исследованием, а это несносное радио в квартире наверху выводит меня из себя, так что я даже не могу нормально сформулировать мысль.

Чейз не мог поверить своим ушам.

– Мадам, – сказал он, – я живу в квартире наверху. И это не мое радио. По правде говоря, я спустился, чтобы возмутиться насчет вашего радио!

Взгляд Кэтлин, прежде затуманенный научными изысканиями, теперь прояснился.

– Но это и не мое радио, – сказала она.

Чейз обратил внимание, что на ней была серая юбка и серый джемпер, плотно облегавший ее маленькую крепкую фигурку. Она с мрачным видом сложила руки на груди, нахмурила брови и приняла хорошо известную в научных кругах позу человека, готового к серьезному спору. С учетом ее молодости и привлекательной внешности это могло бы показаться даже забавным, не будь она так серьезно настроена.

– Поразительно! – заявила она. – Но откуда-то ведь доносится эта мерзкая какофония? И если предположить, что вы говорите правду, мистер… э-э…

– Чейз, – немного виновато представился он. – Доктор Чейз. Из университетского колледжа.

– Надо же! – Ее потрясение выглядело совершенно неподдельным.

Какое-то время они стояли и смотрели друг на друга. Затем Кэтлин Миллс, чьи щеки слегка порозовели, заговорила с большим чувством собственного достоинства:

– Как поживаете? Очень приятно познакомиться с вами, доктор Чейз, но, по правде говоря, боюсь, мне придется воспользоваться случаем и сообщить вам, что я считаю вашу точку зрения относительно епископальной системы в Шотландии полной чушью. В «Квартальном обзоре» я даже указала, что вы, судя по всему, никогда не слышали про «Ноттингемский закон о понимании», – добавила она с легким раздражением в голосе. – И кстати, где ваша борода? Я думала, вы носите бороду.

– Не могу с вами согласиться, – возразил Чейз. – И я не про бороду, а по поводу вашего предыдущего замечания. И если вы окажете мне честь и выпьете со мной кофе… или пива… – добавил он с сомнением. – Вы пьете пиво?

– Конечно, я пью пиво, – ответила девушка. – И с удовольствием. Но мне не дает покоя этот нестерпимый шум. Откуда-то ведь он доносится?

Так и было. Вокруг раздавался шум. Глухой, но очень назойливый. В тихом здании после полуночи эти звуки казались почти жутковатыми. К тому же Чейз заметил, что за уверенностью Кэтлин Миллс скрывается тревога. Он посмотрел на темную дверь с номером одиннадцать.

– А как насчет соседней квартиры?

– Я думала об этом, – очень быстро ответила она. – Сначала я решила, что радио находится там. Но видите ли, эта квартира пустует. Единственная пустая квартира в доме. А вряд ли кто-то станет включать радио в пустой квартире.

Чейз почувствовал некоторую неуверенность. Мысль о том, что радио может греметь в темной пустой квартире, и правда показалась ему иррациональной.

– Глупо предаваться суеверным мыслям по поводу глухих стен и штукатурки. Доктор Чейз, я надеюсь, мы с вами разумные люди. Давайте представим, что в некоем доме было совершено злодеяние. Так вот! Этот дом снесли, а на его месте построили другой – предположим, многоквартирный. Вы, может, и верите во всякие потусторонние явления и привидений, но я нет. Да и потом, зачем призракам селиться в квартире на первом этаже, а не где-нибудь повыше? Это же абсурд!

– Послушайте, – тихо спросил Чейз, – о чем вы вообще говорите?

– Ну… я о соседней квартире. Ее смотрели с дюжину человек, но все отказывались. И я не представляю почему. В ней нет ничего особенного. Она ничем не отличается от двадцати остальных. По крайней мере, так утверждает мистер Хемфилл, агент по аренде недвижимости. Но поползли нелепые слухи, будто по ночам туда проникает что-то нехорошее и остается там до утра. Я рассказала моему попечителю, барристеру Арноту Уилсону, он занимается моими делами после смерти отца. Так вот, он очень заинтересовался. Пытался глупо шутить и запугивал меня. Но как бы то ни было, сплю я теперь около другой стены. – Кэтлин улыбнулась, но белки ее глаз как-то странно блестели, и говорила она очень быстро. В углу рядом с дверью одиннадцатой квартиры виднелась маленькая дверца служебного люка, в котором находился лифт для подачи блюд. Чейз распахнул ее. Внутренняя дверца похожего на коробку люка тоже была не заперта. Теперь все сомнения отпали.

– Да, радио там, – сказал он. – Слышите?

– И… и что будем делать?

– Я заберусь в квартиру через служебный люк и выключу его, – просто ответил Чейз.

Высокий и худой, он вполне мог справиться с такой задачей. Конечно, когда он полезет туда и начнет болтать ногами в воздухе, выглядеть это будет не очень прилично, но Чейза это не смутило. Прежде чем нырнуть в люк, он случайно дотронулся до руки Кэтлин Миллс, и она была совсем холодной.

В прихожей одиннадцатой квартиры свет не горел. Пахло сыростью и свежей краской. Чейз сразу почувствовал, что там никто не жил. Он направился к источнику звука, загадочному радио. Судя по всему, оно находилось в гостиной. Квартира выглядела обычной и ничем не отличалась от той, в которой жил Чейз. Но ему стало интересно, что было раньше на месте этого дома. Грязный пол громко скрипел, и, удаляясь от двери, Чейз чувствовал, что все больше начинает походить на человека, который плутает по пещере, держась за веревку, и не знает, куда наступить.

Перед ним возникло серое окно, затем – застекленная дверь. Он открыл дверь в гостиную, и звук обрушился на него со всей силой.

Фонарь сбоку от дома освещал два окна, за которыми клубился туман. На полу около камина Чейз разглядел смутные очертания предмета, на котором мигала маленькая лампочка. Он удивился, что такой грохот доносится из маленького радиоприемника, – подобные стояли во всех квартирах, их легко мог перенести один человек. Приемник был подключен к розетке в стене. Чейз выключил его, и наступила тишина, точно на голову ему водрузили плотный звуконепроницаемый колпак.

Больше ничего не произошло. Никто не появился, никакого движения, никакого шума, кроме скрипа половиц, когда он наступал на них. И вдруг – громкий звонок, заставивший его подпрыгнуть от неожиданности. До этого момента Дуглас Чейз даже не представлял, насколько чувствительны его нервы и как их может задеть внезапный звук. Он поспешил к двери, повернул замок на дверной ручке и впустил Кэтлин.

– Вас так долго не было, – сказала она. – Ну что?

– Я его выключил, – ответил он. – Там стоит радио, но никто за ним не следит и никто его не слушает. Вообще непонятно, что оно там делает. В квартире никого нет.

Но в этом Чейз ошибся.

Впрочем, тогда они еще просто не знали. На следующий день тусклым серым утром в семь часов мимо окон одиннадцатой квартиры на первом этаже проходили рабочие, строившие забор вокруг дома. В окнах гостиной они не заметили ничего интересного. Но в окнах спальни увидели человека, который, съежившись, сидел в углу и как будто пытался протиснуться сквозь стену. Это был невысокий, крепкий, упитанный мужчина в пальто и шляпе котелке. Он был мертв, а на лице застыла такая гримаса, что никто из строителей не решился подойти поближе. Джеймс Р. Хемфилл, агент по аренде квартир, опознал в мужчине мистера Арнота Уилсона, барристера, проживавшего по адресу Харроу-авеню, дом пятьдесят шесть на северо-западе Лондона. Приехавший на вызов врач установил, что причиной смерти послужили сердечный приступ и шок, вызванный сильным испугом.

Два дня спустя вердикт врача подтвердил полицейский патологоанатом, проводивший вскрытие. После этого в одном из кабинетов Нового Скотленд-Ярда собралось несколько человек.

Смерть мистера Арнота Уилсона вызвала небольшое волнение в узких кругах, где его знали как яркую личность: успешного адвоката, блестящего оратора и человека, способного развлекать публику не хуже эстрадного артиста. Его мягкий юмор задевал, но не жалил. Он коллекционировал трости и спичечные коробки, принадлежавшие членам королевской семьи. Про него говорили, что он идет по жизни вприпрыжку. Его круглое простодушное лицо, его гетры и галстуки, его всегда чистое пальто и блестящие волосы – все выдавало в нем подлинного денди, и этот образ открывал перед ним все двери.

Он жил один, с поваром и слугой, в викторианском особняке на Хэрроу-авеню, неподалеку от многоквартирного дома, где его нашли мертвым. В его доме было тепло благодаря электрическим обогревателям, работавшим весь день даже в коридорах и ванных комнатах, и всегда очень чисто стараниями добросовестных слуг. Поэтому всех так удивило, что его нашли умершим от страха в пустой квартире.

Тело Уилсона обнаружили в субботу утром. А в понедельник Кэтлин Миллс и Дугласа Чейза вызвали в Скотленд-Ярд. В выходящей окнами на набережную комнате с пылающим камином их встретил крупный обходительный мужчина с веснушчатым лицом, добродушными глазами и аккуратно подстриженными усами. Он представился как полковник Марч.

Любезность полковника была так же велика, как и его дородное тело.

– К вам, вероятно, уже раз десять обращались с этими вопросами, но вы должны понять, что мне также придется их задать, ведь дело только передали в мой департамент. Мисс Миллс, надеюсь, вы не сильно расстроились из-за случившегося?

Кэтлин вскинула голову, как всегда стараясь не показывать своей женской слабости.

– Ничуть не расстроилась, – заверила она. – Мистер Уилсон был одним из моих поверенных. Он управлял скромными средствами, которые остались мне от отца. Но я его почти не знала и…

– Он вам не нравился.

– Даже не знаю, – ответила она, но было видно, что ей не хочется лгать. – Я так и не определилась в своем отношении к нему. Знаю только, что с первой нашей встречи он всегда любил подшучивать надо мной. – Внезапно она вдруг прониклась доверием к полковнику, разрумянилась и яростно выпалила: – Ой, какой же самодовольной дурой я была! Вы ведь понимаете, да? Но это правда. Он вечно смеялся надо мной. Отпускал шуточки про меня, про карьеру для женщин, про меленькую ученую, у которой даже нет ухажера. Шутки без передышки. Мистер Уилсон так неустанно осыпал меня ими, что иногда я начинала сомневаться: а человек ли он?

Полковник Марч мрачно кивнул. Чейз до того момента не слышал, чтобы Кэтлин говорила с такой откровенностью.

– Как бы то ни было, – продолжала Кэтлин, махнув рукой, – вы ведь хотите задать нам с доктором Чейзом вопросы. Ваши люди допрашивали нас два дня подряд, а вы все равно ничего не знаете. Старший инспектор… Как его звали? Ах да, старший инспектор Эймс был очень уклончив. А вы ответите мне прямо на четыре вопроса?

– Если смогу, то да, – сказал полковник Марч.

– Спасибо. Ну так вот. В какое время умер мистер Уилсон? Он действительно умер от страха? Почему работало радио? И что он вообще там делал? Насколько мне известно, он страшно боялся темноты.

Полковник Марч уселся за широкий стол, не без труда поместив в кресло свое тело весом в семнадцать стоунов. Он посмотрел на стол, на окна и камин, затем перевел взгляд на своего заместителя, инспектора Робертса, и наконец все-таки принял решение.

– На два первых вопроса, – сказал он, откашлявшись, – я ответить смогу. Мистер Уилсон умер в пятницу около одиннадцати вечера. И он, похоже, в самом деле умер от страха.

Чейз не мог понять, почему на мгновение на лице Кэтлин появилась растерянность и даже страх. Но она сразу продолжила разговор:

– Значит, он уже находился в спальне мертвым, когда мы с доктором Чейзом пробрались в его квартиру?

– Это так.

– И скажите… правильно ли с медицинской точки зрения говорить о смерти от страха?

– Да, вы верно подметили, мисс Миллс, – с неожиданной горячностью сказал полковник Марч. – Поэтому дело и передали мне в так называемый Департамент странных жалоб. А более странную жалобу невозможно представить, подобных прецедентов еще не было в юридической практике. Ну хорошо. Давайте предположим, что произошло убийство.

Услышав это неприятное слово, Чейз встрепенулся, но глаза полковника Марча оставались все такими же добродушными.

– Я подчеркиваю: это лишь предположение. Но допустим, я придумаю способ напугать человека настолько сильно, что его сердце и нервная система будут разрушены – словно от удара гигантского молота. А ведь именно это, говоря простым языком, утверждает медицинское заключение. И обратите внимание, жертва не инвалид или человек со слабым сердцем. У него сердце и нервы в отличном состоянии. Я не прикасался к нему. Но показал нечто настолько ужасное, что его организм не выдержал, и он умер. – Полковник Марч сделал паузу. – Что ж, чисто теоретически я виновен в убийстве. С точки зрения закона. Но можно ли убедить присяжных, чтобы они вынесли обвинительный приговор? Сомневаюсь. Я бы сказал, что невозможно даже доказать мою виновность в непреднамеренном убийстве. Так что если вы найдете способ убивать людей с помощью страха, то станете практически неуязвимым перед законом.

– Сама по себе теория интересная, – вмешался Чейз. – Но есть ли какие-нибудь доказательства, что произошло действительно убийство?

– Какие у нас альтернативы? – спросил Марч, разводя руками. – Может, в пустой квартире живет призрак? Или нас преследуют вурдалаки и домовые? И мы не можем спать по ночам от страха за свой рассудок или свою жизнь? Нет, друзья, я в это не верю. Есть, правда, еще один вариант… – Он замолчал и тяжело вздохнул. Затем продолжил своим обычным голосом: – Мисс Миллс, доктор Чейз, думаю, будет справедливо, если вы выслушаете показания свидетелей. Инспектор, будьте добры, пригласите мистера Хемфилла.

Мистер Хемфилл, агент по недвижимости, не заставил себя долго ждать. Это был молодой нервный человек достаточно приятной наружности, который, похоже, переживал не столько из-за смерти Уилсона, сколько из-за новых неприятностей, которые это происшествие могло породить в довершение к бесконечному потоку жалоб жильцов. Аккуратно одетый, с холеными руками и черными полосками бровей, Хемфилл осторожно уселся на стул, на который указал ему полковник Марч.

Сам полковник выглядел слегка озадаченным.

– Мистер Хемфилл, я хотел бы обсудить с вами некоторые детали ваших показаний, которые вы дали полиции. Итак, скажите, вы знали, что в пятницу вечером мистер Арнот Уилсон собирался провести несколько часов в одиннадцатой квартире?

Чейз даже не увидел, а скорее почувствовал, как Кэтлин вытянулась в струнку.

– Да, знал, – ответил Хемфилл, несколько раз откашлявшись, как взволнованный оратор.

– И это вы дали ему ключи, чтобы он мог войти?

– Да, я.

– И вы позаботились, чтобы в коридоре погас свет и никто не увидел, как он это делает?

– Да, верно.

– Почему же он хотел провести эти несколько часов в той квартире?

Колючие брови Хемфилла приняли почти вертикальное положение, как антенны.

– Это из-за той безумной истории, будто с одиннадцатой квартирой… что-то не то. Ему стало интересно. Он сказал, что хочет увидеть призрака.

– Были у него еще какие-то причины?

– Ну, – протянул Хемфилл, бросив короткий взгляд на Кэтлин, – у него возникли подозрения, что мисс Миллс… ведет двойную жизнь. Он решил, что это очень забавно, и все время об этом говорил. Сказал, что если в пятницу вечером просидит там несколько часов и послушает, что происходит в соседней квартире, то сможет поймать мисс Миллс с поличным вместе с ее… с ее парнем. – Лицо Хемфилла расплылось в виноватой улыбке. – Мисс Миллс, послушайте, мне очень жаль, это грязный трюк, но я подумал, он никому не навредит. Вот поэтому Уилсон не сказал вам, что находится поблизости.

Казалось, что в эту минуту в комнату заглянул сам покойный во плоти – из любопытства, как часто говаривал сам Арнот Уилсон.

– О нет. Никакого вреда, – процедила сквозь зубы Кэтлин. – Это так на него похоже, что я даже не удивлена.

– И он взял с собой радио, – с облегченным вздохом объяснил Хемфилл, лицо которого заметно побледнело. – Видите ли, стены там не очень толстые. Он боялся, что жильцы в соседних квартирах могут услышать его шаги и вызвать полицию. И решил, что радио их заглушит. Вы, наверное, знаете, что источник звука непросто бывает определить, и он решил, что другие жильцы, услышав радио, ни за что не свяжут его с пустой квартирой.

– Он оказался прав, – заметил Дуглас Чейз. – Пускай о мертвых не стоит говорить дурное, но я позволю себе нарушить это правило и скажу, что старый сплетник получил по заслугам.

– Минуточку, – перебил его полковник Марч, который все это время не сводил взгляда с агента по аренде жилья. – Вы сказали, что он принес радио, но как вы объясните, что он включил его на полную громкость? Ведь это могло перебудить весь дом, а не скрыть его передвижения?

– А вот этого я объяснить не в силах.

– Мистер Хемфилл, когда вы в последний раз видели его живым?

– Около восьми вечера в пятницу. Он пришел и установил радио в гостиной. Изрядно перепачкался, пока занимался этим. Я предложил ему умыться, но он отказался, объяснив, что пойдет домой и примет ванну. Затем перекусит сэндвичами и вернется обратно часам к одиннадцати. В восемь тридцать он уехал.

Полковник Марч прошелся пальцами по краю стола. Складывалось впечатление, что его беспокойство только усилилось.

– Восемь часов. Да. К тому времени уже стемнело, а в квартире, полагаю, света нет.

– Света нет. Но у меня был электрический фонарик.

– Как мистер Уилсон относился к перспективе этого ночного дежурства в пустой квартире?

Хемфилл молчал, словно пытался решить, то ли ему улыбнуться, то ли пробурчать в ответ нечто невразумительное, а потом неожиданно выпалил:

– Я думаю, он был напуган до чертиков. Он пытался это скрыть, все время хихикал, храбрился, ходил, выпятив грудь колесом, но ему самому не нравилась эта затея. Я сказал, что с квартирой все в порядке. Но это не так. – Затем агент не сдержался и поделился своим несчастьем: – В нашей фирме меня спросили: «Почему ты позволил ему это сделать?» Но я просто хотел доказать, что с квартирой все в порядке. И кто больше всего от этой истории пострадал? Я вам скажу. Тот человек и я. Сами посудите: теперь меня выгонят с работы. Но я повторяю, что просто выполнял свой долг.

– И в результате погиб человек. Спасибо, мистер Хемфилл, пока это все. Но не уходите. У нас есть еще один свидетель, – обратился к остальным полковник Марч, – которого вы должны выслушать. Инспектор, приведите сюда мистера Делафилда. Мориса Делафилда. Он пятнадцать лет работал личным слугой мистера Уилсона.

Чейз подумал, что Делафилд и правда похож на человека, который работает слугой. Жилистый, сильный, с узловатыми пальцами, но, несмотря на всю свою физическую мощь, с жалобным и усталым выражением лица. Его седеющие волосы были расчесаны на прямой пробор. Сутулость немного скрадывала высокий рост, а руки с распухшими суставами подергивались и дрожали, но происходило это скорее от физического недуга, чем от страха.

Полковник Марч обратился к нему почти ласково:

– Как я понимаю, вы давно работаете у мистера Уилсона?

– Да, сэр.

– Он вам нравился?

– Да, сэр, – ответил Делафилд. Его голос звучал раскатисто и хрипло, и в какой-то момент Чейз даже испугался, что он сейчас не выдержит и расплачется. Но Делафилд просто пристально смотрел на полковника Марча.

– Мистер Хемфилл сказал нам, что в пятницу вечером мистер Уилсон покинул его примерно в восемь тридцать и собирался вернуться домой. Он возвращался домой?

– Да, сэр.

– Что он там делал?

– Видите ли, сэр, ужинать он отказался, настолько его захватила предстоящая охота на призрака, если вы понимаете, о чем я. Он съел тарелку сэндвичей и выпил три бокала портвейна. Потом сказал, что пойдет примет ванну и переоденется, – мистер Уилсон испачкался в той пустой квартире. Он всегда был очень чистоплотным. В общем, он, – веки Делафилда снова слегка порозовели, а голос стал хриплым, – принял ванну. Потом почитал вечерние газеты, но видно было, что он весь на нервах. И где-то в десять тридцать велел мне подать машину. За руль он сел сам, больше я его живым не видел.

– Скажите, вы подготовили одежду, которую он надел тем вечером?

– Да, сэр. Я ее подготовил.

Полковник достал из стопки на столе лист бумаги и протянул ее Делафилду.

– Возьмите. Здесь список всего, что находилось в карманах мистера Уилсона, когда обнаружили его тело. Записная книжка, перьевая ручка, связка из шести ключей на кольце и отдельно ключ от одиннадцатой квартиры. Часы на цепочке. Бумажник с восемью фунтами банкнотами, серебряные монеты достоинством в десять и девять пенни и еще медная мелочь. Посмотрите внимательно: это все, что он с собой взял?

Делафилд старался сохранять спокойствие, но его пальцы дрожали, шурша листком. Он выскользнул у него из рук, и Делафилд как-то странно, с горечью посмотрел на него, словно рыбак, упустивший улов, и с отчаянием произнес:

– Мне очень жаль, сэр. Я не боюсь. Честное слово, не боюсь. Но в последнее время мне нездоровится. Мистер Уилсон не разрешал даже брить себя, без конца повторял: «Когда-нибудь ты перережешь мне глотку и тебя повесят, потому что я не забыл включить тебя в завещание». – Делафилд поднял листок, сел на место и опустил сложенные руки на стол. Он продолжал сокрушенно жаловаться, пока Кэтлин мягко не прервала его.

– Неужели у кого-то еще остались сомнения в том, – сказала она, – каким человеком был этот достопочтенный мистер Арнот Уилсон? Или в том, что он, как сказал доктор Чейз, получил по заслугам?

– Это неправда, мисс! Неправда!

– Правда или нет, к делу это не относится, – вмешался полковник Марч суровым тоном, к которому редко прибегал.

Все посмотрели на него: рыжеватые брови были нахмурены, а взгляд такой сосредоточенный, словно он пытался ввести свидетеля в состояние гипноза.

– Мистер Делафилд, я задал вам вопрос. Список верный?

– Да, сэр.

– Вы уверены, что он ничего больше с собой не брал?

– Уверен, сэр.

– Ясно. В таком случае я рад вам сообщить, – заявил полковник Марч, – что речь идет не о сверхъестественном преступлении и не о сверхъестественной смерти.

Атмосфера в комнате вдруг изменилась, и эта перемена была такой же ощутимой, как если бы неожиданно похолодало или стемнело. Казалось, один только полковник Марч не заметил этого. Напротив, его лицо порозовело, а в поведении появилась чрезмерная оживленность. В первый раз за все это время он взял со стола свою трубку с большой чашей.

– Это было убийство, – продолжал он, постучав трубкой по краю пепельницы. – Жертва умерла не от страха. Причина смерти гораздо прозаичнее и распространеннее. Я уже говорил, что существует и другой вариант. Оставалось только проверить, смогу ли я его доказать. После вскрытия мы отмели все прочие версии, поскольку в сложившихся обстоятельствах они казались невозможными. Но тем не менее есть еще один способ убить человека без каких-либо внешних или внутренних повреждений, за исключением серьезного воздействия на сердце и нервную систему.

– Но если нет никаких повреждений, – заговорил фальцетом Хемфилл, – то я не знаю, как вы это докажете, хотя и надеюсь, что у вас это получится. Так как же можно убить человека подобным образом?

– Пропустив электричество через воду, пока он принимает ванну, – ответил полковник Марч и повернулся к Делафилду. – Вы сами расскажете, как убили его, или это сделать мне?

Инспектор Робертс, сидевший в противоположном углу комнаты, тут же вскочил. Но в этом не было необходимости. Делафилд сжал узловатые руки и кивнул. Но в остальном он оставался неподвижным, только выражение его лица стало еще жалобнее.

– Я расскажу, – просто ответил он. – Если вы поверите, что это, клянусь Богом, был несчастный случай.

– Минуточку, – перебил его полковник Марч. Он осекся и нахмурил лоб. – Поймите, вы не обязаны отвечать…

– О, не волнуйтесь, – отмахнулся от его слов Делафилд. – Я только хочу, чтобы эти джентльмены и леди выслушали меня. Я не собирался ничего рассказывать, пока вы сами обо всем не догадаетесь. Но я в самом деле не желал ему зла. – Так же решительно и с видимым усилием он разжал руки и поднял их. – Вот в чем причина, – объяснил он. – Возможно, сэр, вы знаете, как мистер Уилсон любил тепло в доме? И что переносные обогреватели стояли у него везде, даже в коридорах и ванных комнатах?

– Да, – тихо ответил полковник Марч.

Делафилд кивнул.

– Один из таких обогревателей я уронил в ванну, – признался он. – Вот и все. Ужасно, но очень просто. Мистер Уилсон предупреждал, что такое может случиться. Снова и снова повторял, что я могу его убить, сам того не желая. Я приходил в ужас при одной только мысли, что могу сотворить своими руками, а потом он буквально спровоцировал меня… Видите ли, когда-то давно мистер Уилсон читал в газете о нескольких случаях, когда люди погибали подобным образом. Кажется, это случилось в Бристоле. Несчастные случаи. В холодные дни они ставили включенный обогреватель на край ванны. Казалось бы, люди не должны быть настолько глупыми, чтобы поступать подобным образом, но тем не менее. Мистер Уилсон, разумеется, никогда так не делал. Но он любил тепло, и ему нравилось, чтобы обогреватель находился рядом с ванной. Он боялся, как бы не случилось чего-то подобного. Постоянно говорил мне: «Не вздумай этого делать, не то тебя повесят за убийство». Например, не позволял мне брить его. В конце концов, я уже не мог спокойно смотреть на электрические обогреватели в ванной. А он еще специально изучал, какие симптомы бывают у людей, получивших удар током в подобных обстоятельствах. Кажется, эта книга называется «Медицинская юриспруденция» Тейлора. Он все-таки работал юристом, но даже его эти симптомы удивили. В пятницу вечером он просто заморочил мне голову разговорами о призраках. Потом пошел принимать ванну и позвал меня, велел подвинуть обогреватель поближе к ванне. Я поднял обогреватель, совершенно не задумываясь, а он вдруг крикнул: «Положи его на пол, слабоумный старый олух!» – и схватил меня за руку. – Делафилд снова взглянул на свои ладони.

В комнате стало тихо. Кэтлин встала и положила руку ему на плечо.

– Он упал, – продолжил Делафилд. – Потом я испугался, что меня повесят, если узнают о случившемся, как говорил мистер Уилсон. Я решил, что, если притворюсь, будто все было по-другому, никто ничего не узнает. В той книге говорилось, что при ударе током симптомы похожи на смерть от сильного испуга. А бедный мистер Уилсон всегда боялся призраков и темноты. Я вытащил его из ванны. Одел, сложностей у меня не возникло, ведь я занимался этим много лет. Отнес вниз. Тут тоже все было просто, вы сами видите, я достаточно сильный человек, а он весил не очень много. Машина стояла у дверей. Я не боялся, что нас увидят, ведь всю улицу заволокло туманом. У меня был ключ от квартиры, и я знал, куда именно он собирался ехать. Я знал, что в коридоре около квартиры выключат свет и что рядом находится дверца служебного люка. Примерно в одиннадцать часов я положил мистера Уилсона в спальне той квартиры. Потом включил радио и ушел. Причем радио я включил погромче, чтобы его поскорее нашли. Мне не хотелось, чтобы он долго пролежал там в одиночестве. Вот и все. Возможно, он был непростым человеком, но я служил ему пятнадцать лет, а за это время ко всему можно привыкнуть. Он почти не мучился, когда умирал. Просто закричал и сразу обмяк. И все равно я не могу об этом забыть, поэтому и решил вам рассказать. Думаю, теперь меня повесят, но, клянусь, я не желал ему зла.

Кэтлин покрепче сжала его плечо. Чейз почувствовал, как проникается к Делафилду сочувствием, и это осознание пришло к нему так же неожиданно, как удар электрического тока. Он посмотрел на полковника Марча и сказал:

– Сэр, его ведь не…

Полковник Марч покачал головой и смерил Делафилда долгим задумчивым взглядом.

– Если он говорит правду, – сказал глава департамента Д–3, – его точно не казнят. Возможно, он даже не понесет никакого наказания. А мне кажется, что он говорит правду. И свой отчет я буду составлять, основываясь на этой точке зрения.

Кэтлин быстро заморгала, словно пытаясь сдержать слезы. А потом еще раз, когда пальцы Чейза сомкнулись вокруг ее руки.

– Я могу… мм… извиниться за то, что была к вам так несправедлива? – обратилась она к полковнику Марчу. – Возможно, Арнот Уилсон был прав; возможно, я зря считаю себя такой всезнайкой. Но, пожалуйста, будьте так добры, объясните один момент. Мне интересно, чисто из научного любопытства. Как вы догадались, что произошло?

– А, вы об этом? – проворчал полковник Марч, жмурясь и усмехаясь над тем, с каким пылом она обратилась к нему. – Это было несложно. Гораздо больше сложностей у Департамента странных жалоб возникло с любителем звонить в чужие двери в районе Хаммерсмит. Здесь же все оказалось просто, особенно когда я понял главное: Уилсон умер не в той квартире, его привезли туда уже мертвым. В том, что он не входил туда при жизни, почти не осталось сомнений. Ведь он не взял с собой предмет, без которого точно не отправился бы в это место. Мы не нашли его ни в карманах, ни в квартире. Все говорили о страхе Арнота Уилсона перед темнотой. Я могу поверить, что он все же набрался мужества и пошел туда, ведь у него был дополнительный стимул, он хотел последить за вами. Но я не поверю, что он решился бы в одиночку провести несколько часов в квартире, где, по слухам, обитал призрак, и не взял с собой ни фонарика, ни свечки, ни даже спичек.

Каких только странных посетителей не доводилось принимать полковнику Марчу из Департамента странных жалоб в своем офисе в Скотленд-Ярде. И все же его редко посещали такие знатные особы, как леди Патриция Мортлейк – единственная дочь графа Крея.

Одним весенним утром, года два или три назад, она, словно ураган, ворвалась к нему, едва не фыркнув при этом своим аристократическим носом. А ведь обычно леди Патриция производила впечатление одной из тех томных особ со скучающими пустыми глазами и капризно выпяченной нижней губой, которая могла бы стать идеальной героиней пьесы мистера Кауарда[15].

– Сэр, она отказалась заполнять официальный бланк, – предупредили полковника Марча. – И притащила с собой чертова пекинеса. Но она показала записку от самого комиссара…

– Впустите ее, – велел полковник.

Леди Патриция опустилась в кресло, утопая в складках мехов, и усадила пекинеса на колени. На фотографиях эта знаменитая красавица выглядела намного эффектнее, чем в жизни. Она отличалась холодной глянцевой красотой, а челюсть, казалось, была твердой, как фарфор.

Ее встретил крупный приятный мужчина (весивший семнадцать стоунов) с веснушчатым лицом, доброжелательными глазами и аккуратно подстриженными усами. Раскачиваясь, он стоял у камина и курил коротенькую трубку. Рядом, с записной книжкой в руках, находился инспектор Робертс.

– Я хочу, чтобы вы нашли его, – твердо сказала леди Патриция.

– Нашли его? – повторил полковник Марч. – Кого нашли?

– Разумеется, Фрэнки, – раздраженно ответила леди Патриция. – Моего жениха. Вы ведь слышали о нем?

Тут полковник понял, о ком идет речь. Любой, кто читал газеты, знал, какую политическую репутацию снискал себе в то время достопочтенный Фрэнсис Хейл, самый молодой представитель Кабинета министров. Фрэнсис Хейл был молод, богат, умен. Его ожидало блестящее будущее.

Все, сказанное против него, на деле, если так можно выразиться, оборачивалось ему только на пользу. Фрэнсис Хейл всегда совершал правильные поступки и даже обручился с обедневшей дочерью разорившегося пэра. Он вел трезвый образ жизни, не курил и отличался строгостью в вопросах морали. Полковник Марч про себя называл его напыщенным индюком.

– Что касается меня, – холодно заявила леди Патриция, – то я с ним порвала. Мы сделали для него все. Все! Знакомили с нужными людьми, водили в нужные места, делились нужными контактами. Я считаю себя человеком широких взглядов. Но когда он собрался выступить с речью на банкете в честь коронации, то оказался в стельку пьяным и не мог связать двух слов!..

Как уже говорилось ранее, ничто не могло вызвать удивление у полковника Марча. Однако леди Патриции это почти удалось.

– К тому же, – продолжала она, играя своими мехами, – он бесстыдно, не стесняясь людей, обнимал ту рыжеволосую девицу! Знаете, это уже слишком!

Полковник Марч деликатно откашлялся.

Это позволило ему вовремя скрыть озорную улыбку. Ведь любому нормальному человеку радостно и приятно наблюдать за тем, как напыщенный индюк пускается в загул. Полковник не был исключением из этого правила. Однако, поймав на себе взгляд леди Патриции Мортлейк, он промолчал. Она была неглупа. И от внимания полковника не ускользнули ее злые глаза и поджатые губы.

– Позвольте спросить, вы находите это смешным? – поинтересовалась она.

– Ну что вы!

– Позвольте также спросить, – продолжала она, распахнув бездушные глаза и с угрожающим спокойствием поглаживая свою собачку, – вы задаетесь вопросом: при чем здесь полиция?

– Раз уж вы упомянули…

– Но, надеюсь, полиция заинтересуется, когда узнает, что Фрэнки исчез? В критический момент он сорвал всю работу департамента, не говоря уж о тех неудобствах, которые этот человек доставил моим родителям и мне! Вам ведь интересно будет услышать, что он исчез из того ужасного офиса на Пикадилли, и одному Богу известно, что произошло там на самом деле.

Полковник Марч смерил ее суровым взглядом:

– Продолжайте.

– Фрэнки вел себя странно весь последний месяц, – сказала леди Патриция. – С того момента, как увидел это. – Она извлекла из своей шубки известный литературный еженедельник для интеллектуалов-консерваторов и развернула его. Нашла страницу с рекламными объявлениями и кончиком алого ногтя указала на одно из них, напечатанное жирным черным шрифтом. Там было просто написано: «Вильям и Вильгельмина Вильсон, Пикадилли, 250А». И больше ничего.

– Это объявление появилось только в лучших газетах, – настойчиво заявила девушка. – И каждый раз, когда Фрэнки замечал его, он как будто терял голову.

Полковник Марч нахмурился и спросил:

– Чем занимаются эти Вильям и Вильгельмина Вильсон?

– В том-то и дело! Не знаю.

– Но если у них законный бизнес, они должны быть зарегистрированы.

– Ничего подобного! – Верхняя губа леди Патриции дерзко приподнялась. – Я это знаю, потому что мы наняли частного детектива следить за Фрэнки. Детектив говорит, что они продают пылесосы.

Инспектор Робертс от отчаяния уже прекратил делать заметки, но на лице полковника Марча вновь появился интерес. Он продолжал раскачиваться перед камином и пыхтеть своей короткой трубкой.

– Все началось, – продолжала леди Патриция, – в тот день, когда я ждала его в машине около палаты общин. Он задержался на лестнице и никак не мог закончить разговор с тем ужасным человеком из Лейбористской партии, имя которого я не запомнила. Фрэнки просто не хотел ко мне идти, хотя я все время махала ему рукой. Спустившись наконец, он посмотрел как-то странно и попросил шофера остановиться около ближайшего газетного киоска. Там он купил эту газету. – Она указала на нее. – Я не знала, что он ищет. Но поняла: что-то с ним не так. Я спросила, почему он не проявляет никакого интереса ко всему, что я для него делаю. Даже к концерту камерной музыки, который я организовала тем вечером, где трио Хулио исполняло фрагменты из произведений современных мастеров. А он сказал…

– Да? – поинтересовался полковник Марч.

– Он сказал: «К черту всех этих современных мастеров!» Так тягостно слышать такое. Ведь Хулио в этом сезоне нарасхват.

– Неужели?

– Потом я застала его, когда он вырезал это рекламное объявление. Тогда я не обратила на это внимания и вскоре забыла. Но неделю назад увидела, как он снова вырезает его, теперь уже из «Таймс». Вот я и решила, – объяснила леди Патриция, – выяснить, кто такие эти Вильям и Вильгельмина Вильсон. Вчера я нанесла им визит. – Ее взгляд стал задумчивым и проницательным. – Кем бы они ни были, – глубокомысленно проговорила она, – у них уйма денег. Я думала, что их контора находится в каком-нибудь ужасном месте, но ошиблась. Представьте себе, любезный мой человек, они расположились в новом офисном здании напротив Грин-парка. Там все очень по-деловому, мне этого не понять. Вы поднимаетесь на лифте, выходите в большой мраморный коридор, а на двери из матового стекла написано: «Вильям и Вильгельмина Вильсон». – Теперь ее лицо исказилось от гнева, который он старалась сдержать. Затем, словно опомнившись, она решила проявить материнские чувства, взяла на руки пекинеса, потрясла им в воздухе и стала ворковать нежные слова прямо ему в мордочку своими пухлыми губами. Песик фыркнул, сдувая шерсть с глаз, и вид у него был скучающий. – Я открыла дверь, – сказала леди Патриция, – и оказалась в большой приемной. Пустой. Повсюду хорошая бронза и гравюры. Я крикнула, постучала по столу. Но никто не ответил. Пока я думала, что делать дальше, Флопит… ах ты ж моя радость!.. Флопит нашел другую дверь и залаял. – Леди Патриция глубоко вздохнула. – Я открыла эту дверь и оказалась в большом офисном помещении вроде секретариата. Посередине стояли большой стол с плоской крышкой и стул с вращающимся сиденьем. И на этом стуле сидел Фрэнки, мой Фрэнки. А на его коленях, обнимая его за шею, расположилась ужасная рыжеволосая девица, которой на вид лет девятнадцать, не больше!

На этот раз полковник едва не выдал себя. Он так долго и сдавленно кашлял, что даже слепой заметил бы неладное. От зоркого взгляда леди Патриции этот момент не ускользнул и возмутил ее. Но ей нужно было выговориться.

– Ну послушайте! Я должна это сказать! Я считаю себя человеком широких взглядов, но… Любезный мой, у меня все клокотало, клокотало так, что и словами не передать! Я ничего не сказала, только схватила Флопита за его драгоценную шкирку и вышла, громко хлопнув дверью. Прошла через приемную в коридор. А потом остановилась. В конце концов, я переживаю за Фрэнки. К тому же Фрэнки ужасно богат, и мне кажется неправильным, если она получит его деньги, тогда как я… Поймите, когда вы, не щадя себя, столько делаете для мужчины, сколько сделала я… Это просто несправедливо. Я ждала у дверей в офис. Наконец решила вернуться и разобраться с ними. Вошла в приемную и столкнулась с человеком, которого не видела там прежде. Пожилым, хорошо одетым и довольно импозантным. Он был совсем лысым, только на затылке виднелись седые волнистые волосы, спускавшиеся до воротника. «Да, мэм?» – сказал он. Я спросила: «Вы кто?» И он ответил: «Я – Вильям Вильсон. У вас назначена встреча?» Я окинула его ледяным взглядом и сказала, что хочу видеть мистера Хейла. А у него хватило наглости приподнять брови и заявить, что никакого Фрэнки там нет, он никогда не слышал про мистера Хейла и понятия не имеет, о чем я говорю. Я спросила, что, возможно, в таком случае он ничего не знает и о рыжеволосой девушке? Он удивился и сказал, что я, вероятно, имею в виду мисс Вильгельмину Вильсон, его племянницу и секретаршу… Вы представляете? Но он продолжал настаивать, что знать не знает про мистера Хейла. Это было уже слишком. Я просто прошла мимо него и открыла дверь в офис, где видела Фрэнки. Его там не оказалось, зато я увидела рыженькую. Она стояла около маленькой дверцы, ведущей в нечто вроде гардеробной, с отвратительно виноватым видом. Я просто оттолкнула ее, заглянула внутрь, но… – Леди Патриция Мортлейк нервно вздохнула.

– И что же? – спросил ее полковник Марч.

– Фрэнки там не было.

– Его не оказалось в гардеробной?

– Его нигде не было, – ответила девушка, пожимая плечами. – Там имелась еще одна комната – большой персональный кабинет на пятом этаже, выходящий окнами на Пикадилли. Но и там Фрэнки не прятался, я проверила. Другого выхода из офиса не было, кроме двери в главный коридор, где я ждала. Фрэнки туда не выходил. Правда, я нашла его одежду.

– Что? – удивился полковник Марч.

– Его одежду. Костюм, в котором он был, часы, бумажник, документы, ключи и перьевую ручку, которую я ему подарила на день рождения. Все лежало в шкафчике в гардеробной. Одежда была, а Фрэнки – нет. С тех пор я его больше не видела. Вас уже больше не удивляет мой визит?

До этого момента полковник Марч слушал ее со снисходительным видом. Теперь его рыжеватые брови сошлись на переносице.

– Объясните мне, – сказал он резким и немного зловещим голосом. – Вы хотите сказать, что он исчез в прямом смысле слова?

– Да!

– Он, к примеру, не мог тихонько проскользнуть, пока вы осматривали разные помещения офиса?

– Без одежды? – Леди Патриция задала вопрос, на который не существовало вразумительного ответа.

Повисла тишина.

– Фрэнки! – чуть ли не взвыла она. – Почему именно Фрэнки?! Конечно, я понимала, что он мог ускользнуть. К примеру, выбраться через окно, спуститься на Пикадилли. Но в одном белье? Фрэнки?

– Возможно, там был другой костюм, в который он переоделся?

– Для чего? – Еще один вопрос, который так и остался без ответа.

Полковник Марч редко оказывался в тупике. Теперь наступил как раз такой момент. Он был растерян и обескуражен.

– И что вы сделали после этого?

– А что я могла сделать? В своей квартире его не оказалось и в загородном доме тоже. Никто из друзей, как и личный секретарь, не знает, где он. Я даже нашла того ужасного лейбориста, с которым они в последнее время сдружились. На секунду мне показалось, что он рассмеется мне в лицо. Но и он поклялся, что не знает, где Фрэнки.

– Хм, – сказал полковник Марч.

– Понимаете, мы не можем сделать случившееся достоянием общественности. Это было бы ужасно. Вы наша последняя надежда. У вас есть какие-нибудь теории?

– О, теории… – сказал полковник, раздраженно махнув большой рукой. – Я могу придумать с дюжину разных теорий. Но они не объяснят главной сложности. Возьмите любую, самую шокирующую теорию. Например, что загадочные Вильям и Вильгельмина Вильсон убили его и прячут тело. Или что он стал жертвой какого-нибудь зловещего политического заговора. Или что Фрэнсис Хейл загримировался и выдал себя за того представительного седовласого джентльмена…

Патриция возмущенно расправила плечи.

– Эти теории, – угрюмо сказал полковник, – мало отличаются от предположения, что он пошел по улицам в белье. Но повторяю: вы можете думать все, что угодно. И все же ни одна из версий не объяснит вопроса, который занимает меня больше всего.

– Какого же?

– Кто эти Вильям и Вильгельмина Вильсон по профессии? – ответил полковник Марч. – Робертс, есть какие-нибудь соображения?

Инспектор Робертс захлопнул блокнот и задумался.

– Что ж, сэр… – нерешительно начал он.

– Да-да, продолжайте!

– Так вот, сэр, я думаю следующее. Мистер Хейл либо исчез по своей воле, либо не по своей. Лично я склоняюсь к последнему варианту.

– Да? И почему же?

– Его личные вещи, – ответил Робертс. – Часы, кошелек и все остальное. Если вы хотите сделать ноги, то обязательно возьмете их с собой, так? И непохоже, чтобы он пытался инсценировать самоубийство или что-нибудь в этом роде. Сначала он вальяжно сидит за столом с юной леди на коленях, – Робертс откашлялся и быстро отвел взгляд от посетительницы, – а потом вдруг пропадает. Вот этот момент мне не нравится.

Полковник Марч хмыкнул в ответ.

– И все же, – продолжал Робертс, – если те двое умудрились с ним разделаться, я, хоть убейте, представить себе не могу, как они это сделали и для чего. Это прямо как в рассказах Эдгара Аллана По. – Он осекся, поскольку на лице полковника Марча вдруг появилось странное выражение, как будто его только что огрели дубинкой по голове.

– Боже правый! – пробормотал он глухим, как у призрака, голосом. – Неужели такое возможно?

– Что возможно? – спросила леди Патриция.

– Имя, – возразил сам себе полковник Марч, – может быть и совпадением. С другой стороны, фамилия Вильсон смотрится здесь чертовски уместно. – Он повернулся к леди Патриции. – Скажите, Фрэнсис Хейл хорошо переносит алкоголь?

Она пристально посмотрела на него:

– Не понимаю, о чем вы говорите!

– Всё вы прекрасно понимаете! – вспылил полковник. – Совсем недавно вы рассказывали, как Хейл в одном из своих приступов безысходности… кхм… то есть в один из тех моментов, когда он вел себя непредсказуемо, сильно напился на банкете по случаю коронации. Что он пил?

Посетительница недовольно скрипнула зубами.

– Всё, – сказала она. – Начал с коктейлей, потом все подряд – вплоть до бренди. Просто вливал в себя бокал за бокалом. Отец был в ярости.

– И как на него это повлияло? Я имею в виду, на Хейла?

– Говорят, так хорошо он еще не выступал. Он перепутал страницы, когда зачитывал речь, и те, кто знал ее содержание, были в ужасе. Но остальные ничего не заметили. Им, кажется, даже понравилось, и слава богу, ведь…

Полковник потер ладони. Вид у него был довольный и задумчивый, а улыбка – такой широкой, что трубка, казалось, вот-вот выпадет изо рта. Затем он подошел к своей гостье и похлопал ее по плечу.

– Ступайте домой, – сказал он. – Ступайте домой, выпейте аспирин и перестаньте волноваться. Мы с инспектором нанесем Вильсонам визит. У меня есть все основания считать, что эту затруднительную ситуацию удастся разрешить. По правде говоря, я даже могу вам это гарантировать теперь, когда догадался…

– О чем догадались? – спросила леди Патриция, подняв своего песика и тряся им у него перед лицом.

– Об афере Вильяма Вильсона, – ответил полковник Марч.

Стоун – британская единица измерения массы, равная примерно 6,35 кг. Обычно используется для измерения массы тела человека. – Здесь и далее примеч. перев.

Хоули Харви Криппен (1862–1910) – американский врач-гомеопат и дантист, казненный за убийство своей жены. Преступление имело широкий общественный резонанс, подсудимый не признал своей вины, а историки-криминалисты до сих пор не сошлись во мнении, действительно ли он был убийцей.

Вест-Энд – кварталы на западе Лондона, где находится много театров и концертных залов. Название стало нарицательным для обозначения лондонской театральной жизни.

Жан-Батист Грёз (1725–1805) – французский художник, один из ярких представителей сентиментализма в живописи. Прославился как автор портретов и бытовых картин.

Жан-Батист Камиль Коро (1796–1875) – французский художник-пейзажист, работавший в стиле романтизма. Считается одним из предшественников импрессионизма в живописи.

Огюст Дюпене – вымышленный персонаж, частный детектив, появляющийся в рассказах Эдгара Аллана По «Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Роже» и «Похищенное письмо». Считается первым литературным сыщиком.

Сабо – здесь: специальный ящик для карт.

Остров Дьявола – остров во Французской Гвиане, где с 1852 по 1952 год находилась тюрьма для особо опасных преступников.

Уильям Глэдстоун (1809–1898) – крупный политический деятель Великобритании, четырежды избиравшийся на должность премьер-министра.

«Мэри Роуз» – пьеса британского писателя Джеймса Мэтью Барри, написанная в 1920 году. Ее заглавная героиня исчезала, а затем появлялась при таинственных обстоятельствах.

Филистеры – ограниченные невежественные обыватели. В переводе с немецкого рhilister означает «филистимлянин», поскольку библейские филистимляне отличались приземленными взглядами.

Гай Фокс (1570–1606) – английский дворянин, один из участников неудавшегося Порохового заговора, во время которого Фокс должен был взорвать здание парламента и убить короля Якова I.

В 1820 году группа заговорщиков планировала убить премьер-министра и остальных министров во время обеда. Однако полиции удалось раскрыть заговор и арестовать его участников прежде, чем они успели осуществить свои планы.

Кросс – перекрестный удар в боксе.

Ноэл Пирс Кауард (1899–1973) – британский драматург, режиссер и актер. Автор многочисленных пьес, часто комедийного и мелодраматического содержания.