Меня сожгли не за магию, а за имя.Огонь уже добрался до ног, когда эшафот разлетелся в щепки и тьма унесла меня прочь. Мой спаситель оказался хуже костра: фейри с проклятием на губах и сделкой в холодных глазах. Его цена была проста: магия смерти. Та самая, которой у меня никогда не было.Я солгала, потому что выбора не осталось.Между нами встал договор, скреплённый угрозами и молчанием. Он думал, что купил спасение. А получил лишь тень. И пока ложь держалась, у меня было одно преимущество и ни одного права на ошибку. А ведь некоторые проклятия снимаются только смертью, и я старалась сделать так, чтобы она была не моя.
Дым въедался в лёгкие острее, чем верёвки в запястья, и я не могла понять, что убьёт меня раньше: огонь или удушье.
Наверное, неважно.
Меня жгли не первой сегодня. Два костра уже догорали по краям площади, оставляя в воздухе тяжёлый, удушающий запах гари и смерти, и каждый раз, когда ветер приносил этот сладковатый, тошнотворный дым, желудок переворачивался, сжимался так, что хотелось согнуться пополам.
Мама говорила, что дым убивает раньше огня.
Была ли она права? Или просто пыталась утешить семилетнюю девочку, которая смотрела, как её мать горит заживо на этом же самом эшафоте одиннадцать лет назад?
Я так и не узнала. Не спросила. Не успела.
Теперь моя очередь узнать на собственной шкуре.
Я не отводила взгляда от палача, хотя всё внутри кричало: опусти глаза, отвернись, не смотри, может, будет легче.
Не будет. Я знала. Легче не станет, если отвернуться от смерти. Она всё равно придёт. Тихо, медленно и неотвратимо.
А пока я смотрела на того, кто принесёт её.
Высокий, широкоплечий, лицо закрыто капюшоном, как у всех трусов, которым стыдно смотреть в глаза тем, кого они убивают. Но руки (толстые пальцы, покрытые шрамами от старых ожогов, блестящими и стянутыми) держали факел уверенно, словно он делал это сотни раз.
Может, и делал.
Пусть видит. Пусть запомнит моё лицо, каждую черту, каждую складку ненависти на нём.
Пусть ему снятся кошмары до конца его дней. Коротких, надеюсь.
Я сверлила его взглядом, представляя, как мои мёртвые пальцы обвиваются вокруг его горла, как ногти впиваются в кожу, как он хрипит, умоляет...
Я хотела почувствовать магию. Хотела, чтобы что-то дрогнуло под кожей, откликнулось на ярость, на отчаяние. Холодная волна, которая прокатится по венам. Сила, которая поднимет мёртвых из-под булыжников.
Ничего.
Пустота. Тишина. Как всегда.
Где-то глубоко под землёй, в братских могилах, лежали сотни тел. Я знала. Я хоронила некоторых из них сама, читала молитвы, закрывала глаза, укладывала руки на груди.
Если бы у меня была сила, я бы подняла их всех. Каждого. Армия мертвецов вырвалась бы из земли и разорвала этих ублюдков.
Но у меня не было силы.
Никогда не было.
Род О'Киф. Некроманты. Так нас называли. Так боялись. За репутацию, за истории, за слухи, передаваемые шёпотом.
Но магии не было. Только травы. Только знание о том, как хоронить правильно, как читать молитвы, как помочь душе уйти.
Может, когда-то, много поколений назад, кто-то из О'Кифов и правда владел силой. Может, были книги, ритуалы, знания.
Но я не нашла ничего. Никаких гримуаров. Никаких записей. Только пустые легенды и чужой страх.
А меня жгут за имя. За фамилию. За кровь, которая, как они верят, несёт древнюю магию.
За потенциал, которого нет. За то, кем я могу стать, если дать мне время, если позволить вырасти в силу.
Они боятся. И боязнь всегда убивает первым. Быстро, жестоко, не разбираясь.
Я стиснула зубы, заставляя себя успокоиться, дышать ровнее, не показывать страх. Слишком поздно доказывать, что я не угроза. Слишком поздно для чего угодно. Они уже решили. Приговор вынесен.
— Верена О'Киф!
Голос глашатая прорезал гул толпы. Низкий, театральный, смакующий каждый слог, словно он объявлял главное развлечение ярмарки, а не смертный приговор живой девушке. Он стоял на краю эшафота в алом одеянии Инквизиции, и серебряный медальон на груди (меч, пронзающий демоническое сердце) тускло поблёскивал в свете факелов.
Я зажмурилась. Мир поплыл по краям, расфокусировался, и на секунду показалось, что я теряю сознание.
Не сейчас. Только не сейчас. Не до того, как всё закончится.
Сколько я здесь стою? Час? Два? Больше?
Время превратилось в липкую, тягучую массу, которую невозможно измерить, невозможно ухватить. Ноги давно онемели. Верёвки впивались так глубоко, что я не чувствовала пальцев, не чувствовала стоп, только тупую, ноющую, пульсирующую боль где-то в икрах. Руки, связанные за спиной вокруг столба, горели. Не метафорически, горели от настоящей боли, от того, что кожа на запястьях лопнула от трения о грубую верёвку, и я чувствовала, как тёплая, липкая влага (моя кровь) медленно стекала по ладоням, капала на землю под ногами, впитывалась в доски эшафота.
Кровь О'Киф. Последняя в этом мире.
Хворост у ног был свежим, пахнущим сосновой смолой. Сладковатый, почти приятный запах, который в другой жизни, в другое время напоминал бы о зиме, о тепле очага, о доме. Кто-то позаботился выбрать дрова получше, посвежее, чтобы они горели жарко, быстро и не мучили долго.
Как мило с их стороны. Как заботливо подумать о моём комфорте перед смертью.
— Обвиняется в колдовстве и осквернении мёртвых!
Продолжал глашатай, медленно, торжественно разворачивая свиток, растягивая каждое слово для эффекта.
— В сговоре с Народом Сидов, Тёмными из-за Завесы! В призыве духов и нарушении священного покоя усопших! В служении Падшим и открытии запретных врат между мирами!
Каждое обвинение он произносил всё громче, раскачивая толпу, как маятник, подогревая её ярость, её ужас, превращая людей в стадо, жаждущее крови.
И толпа не разочаровала.
Сотни людей взревели одобрительно. Единый, оглушающий рёв, от которого в ушах зазвенело.
— Ведьма! Служанка Тёмных! Предательница! Гори!
Другие подхватили, и голоса слились в один вой:
— Гори! Гори! Гори!
Скандирование набирало силу, превращаясь в оглушающий рёв, бьющий по ушам, по сердцу, по последним остаткам надежды.
Я смотрела на них. На лица, красные от возбуждения, от праведной ярости, от болезненного удовольствия наблюдать чужую смерть, и узнавала.
Соседи. Люди, которые покупали у меня травы от кашля прошлой зимой. Те, кого я лечила от лихорадки, сидя у их постелей ночами, не требуя платы. Чьих детей спасала от горячки, варила отвары, приносила еду, когда они были слишком больны, чтобы готовить.
Теперь они требовали моей смерти.
С таким же пылом, с каким когда-то умоляли спасти их близких, хватали за руки, обещали всё, что угодно.
Короткая память у людей. Избирательная. Удобная.
Глашатай закончил, свернул свиток медленно, торжественно, словно завершал священный ритуал, а не объявлял смертный приговор.
— Приговор — очищение огнём! Да смилостивятся небеса над её душой!
Очищение. Красивое, высокопарное, лживое слово для убийства. Для сжигания живого человека заживо под одобрительный рёв толпы.
Инквизитор Маркус шагнул вперёд, и внутри всё сжалось. Инстинктивно, как у зверя, увидевшего охотника с копьём.
Я узнала бы его где угодно. Высокий, жилистый, движения точные, выверенные, как у хищной птицы, выслеживающей добычу. Лицо изрезано шрамами. Три параллельных линии пересекали левую щеку от виска до челюсти, след когтей. Чьих когтей (демонических, как он утверждал, или оставленных жертвой, которая отбивалась) я не знала. Глаза серые, но не мёртвые, нет. Холодные, механичные, лишённые эмоций.
Работа. Я была просто работой для него. Очередной ведьмой в его длинном, кровавом списке, который он вёл с маниакальной тщательностью.
И это пугало больше, чем если бы он ненавидел. Ненависть была бы понятна, человечна, объяснима. А это... ничего. Пустота. Работа, которую надо выполнить качественно, как рубить дрова или чинить крышу.
Серебряный медальон на груди качался в такт его шагам. Я видела своё отражение в потускневшем металле. Искажённое, чудовищное: белые волосы спутаны, лицо в саже, провалы вместо глаз.
Вот кто я для них. Для него. Монстр. Демон. Угроза.
А я просто восемнадцатилетняя девушка, которая лечила людей травами и хоронила мёртвых с молитвами. Ничего особенного. Ничего страшного.
До сегодняшнего дня.
— Есть что сказать перед казнью, ведьма?
Голос был ровным, почти вежливым. Это было хуже крика.
Я подняла подбородок. Шея заболела от напряжения, но я не опустила взгляд. Посмотрела ему прямо в глаза.
— Да.
Голос вышел хриплым (от дыма чужих костров, от сдерживаемых криков) но достаточно громким.
— Я проклинаю каждого, кто стоит здесь и смотрит.
Пауза. Вдох.
— Каждого, кто молчит, пока горят невинные.
Толпа ахнула. Резко, как один организм.
Кто-то закричал: «Заткни её!» Но я продолжила, голос окреп:
— Когда вы будете умирать (а вы умрёте, все до единого) вспомните моё лицо. Вспомните этот момент. И знайте: я буду ждать вас по ту сторону.
Я улыбнулась, медленно обнажая зубы.
— С распростёртыми объятиями.
Тишина упала на секунду абсолютная, а потом взорвалась хаосом.
Кто-то закричал: «Демон!» Женщина зарыдала, яростно крестясь. Мужчина плюнул на землю и отступил.
Хорошо. Пусть боятся.
Маркус побледнел. На секунду в мёртвых глазах промелькнул страх.
Потом маска вернулась.
Рука метнулась вперёд, и он ударил меня.
Голова дёрнулась вбок так, что шея хрустнула, и на секунду, ужасную, долгую секунду, я подумала, что он сломал её, что это конец.
Мир поплыл. Яркие белые точки заплясали перед глазами, сливаясь и расходясь, превращаясь в пляшущие огоньки.
Не теряй сознание. Не сейчас. Не до того, как всё закончится.
Я заставила себя сфокусироваться. Моргнула раз, два, три, четыре, пока мир не перестал двоиться, пока не вернулась хоть какая-то резкость, и сплюнула кровь ему под ноги.
Прямо на начищенные до блеска чёрные сапоги.
Пусть отмывает мою кровь до конца дней.
— Ты...
Прошипел он, и голос сорвался, задрожал.
— Ты осмелилась... осквернить...
Схватился за медальон. Судорожно, отчаянно, словно он мог защитить от моих слов, сжал так, что костяшки побелели, а серебро впилось в ладонь.
— Зажигайте!
Закричал он, и крик был уже не контролированным, не спокойным, не профессиональным.
— НЕМЕДЛЕННО! ХВАТИТ СЛУШАТЬ ЭТУ ДЬЯВОЛЬСКУЮ ЛОЖЬ! СЖЕЧЬ! ОЧИСТИТЬ ЗЕМЛЮ ОТ СКВЕРНЫ!
Он почти срывался на визг, и палач двинулся к хворосту быстрым, решительным шагом.
Сердце ударило. Один раз. Тяжело. Болезненно. Как кувалда в грудь, выбивающая воздух.
Потом второй удар. Быстрее.
Ещё. Ещё. Быстрее, чаще, пока не превратилось в бешеный, панический стук, отдающийся в висках, в ушах, в кончиках пальцев.
Это происходит. На самом деле. Прямо сейчас. Без отсрочки.
Часть меня (глупая, наивная, детская, которая всё ещё верила в справедливость) надеялась до последнего. Что кто-то вмешается. Что найдётся способ. Что Тамсин прибежит с доказательствами моей невиновности, или жрецы одумаются, или случится чудо.
Никто не придёт. Ты одна. Как и была всегда с тех пор, как маму сожгли.
Руки дёрнулись инстинктивно. Последняя, отчаянная, бесполезная попытка вырваться, разорвать верёвки, убежать. Но верёвки впились ещё глубже, грубые волокна разодрали и без того сырые, кровоточащие раны на запястьях, и тёплая, липкая влага потекла активнее, стекая по пальцам, капая на хворост под ногами.
Факел коснулся дров.
Сосновая смола вспыхнула мгновенно. Яркая, ослепительная вспышка оранжевого, потом красного, потом ревущего, всепоглощающего белого. Треск огня взорвался, заглушил крики толпы, заглушил биение моего сердца, заглушил мысли, оставив только рёв пламени, пожирающего мир.
Жар ударил по ногам. Сначала ласково, почти нежно, обманчиво, словно обещая, что будет не так больно, что это пройдёт быстро.
Ложь. Всё ложь.
Секунда. Две.
Потом боль.
Настоящая, живая, пожирающая боль вцепилась в лодыжки острыми зубами, поползла выше по икрам, и я задохнулась. Крик рванулся из горла сам, помимо воли. Дикий, животный.
Подол платья задымился. Серая ткань (мамино платье, единственное, что от неё осталось, последняя память) почернела, скрутилась, начала тлеть, прилипая к коже, въедаясь в плоть.
Запах ударил в нос. Паленая шерсть, что-то сладковатое, приторное, отвратительное, от которого желудок перевернулся.
Моя плоть. Запах моей собственной горящей плоти.
Кто-то в толпе засмеялся. Высоко, истерично и радостно, наслаждаясь зрелищем.
Мышцы свело судорогой так резко, что я содрогнулась всем телом, ударившись спиной о столб. Тело пыталось убежать (дёргалось, извивалось, рвалось из верёвок) но некуда было бежать. Некуда скрыться от огня, который пожирал меня живьём, съедал по кусочку.
Глупая мысль. Детская. Жалкая и наивная.
Мама не могла помочь. Она сгорела одиннадцать лет назад на этом же самом эшафоте, на этих же досках, и я смотрела из толпы, держась за руку тёти, не понимая, почему мама не встаёт, не кричит, не зовёт меня, почему просто горит молча, как свеча.
Почему она не спасла себя?
Семилетняя я не понимала. Кричала тёте, дёргая её за руку: «Почему мама не поднимает мёртвых? Она может! Она некромантка! Все так говорят! Почему она просто стоит?!»
Тётя заткнула мне рот ладонью. Грубо и больно. Прошипела в ухо: «Молчи. Молчи, или за тобой придут следом».
Я молчала. Смотрела, как мама горит. Ждала чуда, которое не пришло.
Теперь (одиннадцать лет спустя, стоя на том же эшафоте, чувствуя тот же жар у ног) я понимаю.
Не потому, что мама выбрала умереть молча. Не потому, что не хотела доказать обвинения. Не потому, что пожертвовала собой ради нас.
Потому что не могла.
Как и я.
Магии не было. Никогда не было. Только имя — О'Киф, ненавистное, окутанное легендами. Только слухи, передаваемые шёпотом: «Они некроманты. Поднимают мёртвых. Разговаривают с духами. Служат Тёмным».
Только ужас людей перед тем, чего не существует.
Дым заполнил лёгкие. Плотный, горячий, удушающий. Каждый вдох приносил огонь внутрь.
Мир поплыл. Лица размылись в оранжевое пятно.
Так вот как это.
Умирать.
Слёзы потекли. От дыма, от боли, от всего.
Я закрыла глаза.
Прости, Тамсин. Я обещала вернуться.
Ещё секунда.
А потом...
***
Ветер.
Холодный. Резкий. Невозможный.
Он обрушился на площадь внезапно, без предупреждения. Сильный, ревущий, сбивающий с ног, несущий запах надвигающейся грозы и чего-то ещё, чего-то дикого, первобытного, древнего.
Пламя у ног заколебалось, задрожало, словно испугавшись. Факелы в толпе погасли разом (десятки одновременно) оставив только дым, темноту и нарастающий страх.
Толпа завопила.
Не слова. Чистый животный ужас, крики, в которых не было ничего человеческого, только страх перед чем-то большим, опасным и смертельным.
Я распахнула глаза, не веря, не понимая, что огонь отступил, что холод вернулся, что я всё ещё жива.
Мир перевернулся.
Люди падали, сбивались с ног порывами ветра, как соломенные чучела. Женщина рухнула на камни, закрывая голову руками, кричала что-то нечленораздельное. Мясник попытался бежать, но ветер подхватил его, швырнул, покатил по булыжникам, как тростинку.
Что происходит? Землетрясение? Буря?
И тьма.
Огромная, чудовищная крылатая тень падала с ночного неба. Стремительно, бесшумно, прямо на эшафот, прямо на меня, и что-то внутри (инстинкт, древняя память крови, я не знала что) дрогнуло, узнавая, чувствуя что-то знакомое и опасное.
Смерть. Он нёс смерть на себе, в себе, вокруг себя.
Толпа взревела, но не от ярости больше. От ужаса. От парализующего ужаса.
— ВЕДЬМА ПРИЗВАЛА СИДОВ!
— ОДИН ИЗ ТЁМНЫХ ПРИШЁЛ ЗА СВОЕЙ СЛУЖАНКОЙ!
— БЕГИТЕ! ОНИ ЗАБЕРУТ НАС ПОД ХОЛМЫ!
Крики, паника, давка. Люди ринулись прочь, сбивая друг друга, топча упавших, давя детей и стариков в слепом, безумном бегстве.
Сиды. Они кричали про сидов.
Я не успела осознать, что это значит.
Удар.
Деревянные доски под ногами взорвались, разлетелись щепками, обломками, облаком пыли и дыма. Меня впечатало в столб так сильно, что спина взорвалась болью, а мир вспыхнул алым.
Ничего не вижу. Ничего не слышу. Только красное и тишина.
Потом всё вернулось разом, обрушилось, как лавина: боль, звуки, реальность.
В груди жгло. В ушах звенело так громко, что хотелось зажать их руками, заткнуть, сделать что угодно, лишь бы остановить этот пронзительный звон.
Я моргнула (раз, два, три) пытаясь сфокусироваться, заставить зрение вернуться, прочистить пелену перед глазами.
Туман рассеялся медленно, нехотя, и я увидела.
Хаос.
Эшафот разрушен. Доски расколоты, щепки повсюду. Пыль и дым застилали всё, превращая мир в размытое пятно.
Палач лежал у края помоста. Неподвижно, голова под неестественным углом.
Мёртв.
Глашатай метался на четвереньках, пытаясь встать, но что-то огромное (тень, фигура, я не могла разглядеть) метнулось к нему. Удар. Глухой, тошнотворный звук. Глашатай полетел в толпу и исчез в давке.
Маркус выхватил меч. Серебро сверкнуло. Освящённое лезвие, покрытое рунами, засветилось тускло-голубым.
Он замахнулся...
Что-то массивное ударило его в грудь.
Маркус полетел назад, врезался в толпу, сбил нескольких человек, исчез в месиве криков и паники.
Тишина упала на секунду. Звенящая, нереальная. А потом пыль начала оседать. И я увидела его.
Силуэт. Огромный. Тёмный. Неподвижный.
Он стоял в центре разрушенного эшафота, спиной ко мне, и даже не видя лица, я знала: это не человек.
Чересчур высокий. Чересчур широкий в плечах.
И крылья.
Всевышние. Крылья.
Они медленно складывались за спиной. Огромные, заполнявшие всё пространство секунду назад.
Пыль осела окончательно.
Он повернулся.
Плавно. Как хищник, услышавший звук добычи.
И сердце остановилось.
Дыхание застряло в горле.
***
Фейри. Падший.
Я знала о них. Легенды, сказки, страшные истории, предупреждения, которые мама шептала мне перед сном, когда я была маленькой: «Не ходи в лес ночью, Верена. Не ешь их еду, если предложат. Не давай настоящего имени. Не смотри им в глаза слишком долго. И никогда, слышишь, никогда не заключай с ними сделок».
Но я никогда не видела их. Никто из живых не видел веками. Они ушли за Завесу, в свои холмы, в свой мир, скрылись от людей после великой войны, оставив только истории, мифы, страхи.
А теперь один стоял передо мной. В нескольких метрах. Реальный. Осязаемый. Смертельный.
Высокий. Нет, огромный, нечеловечески огромный.
Выше любого мужчины, которого я видела. На голову, может, на две выше самого высокого воина. Он стоял на обломках эшафота, на разрушенных досках и щепках, как ожившая статуя из древних храмов, как существо из кошмара, ставшее плотью.
Широкие плечи затянуты в чёрную кожу с металлическими заклёпками. Как доспех, но гибкий, облегающий каждый изгиб мускулистого тела. Руки голые (мощные, длинные) покрытые рунами, чёрными завитками и острыми, угловатыми символами, которые тускло пульсировали, словно под кожей текла не кровь, а тьма.
Чёрные волосы почти до плеч падали на резкое, жёсткое лицо без следа мягкости. Точёные скулы, прямой нос, губы сжаты в тонкую, безжалостную линию. Кожа оливковая, тёмная, контрастирующая с белым шрамом, который пересекал левый висок. Старый, глубокий, как молния, застывшая на тёмной коже. Кончики ушей заострены, метка фейри, которую не скрыть.
Красивый. Опасно красивый. Ужасающе. Неправильно. Как лезвие ножа, отполированное до блеска. Как смерть, принявшая форму.
Но крылья...
Всевышние. Крылья.
Они распахнулись полностью. Медленно, величественно, заполняя пространство, закрывая небо, закрывая весь мир. Размах огромный, невозможный, способный накрыть целый дом.
Правое — живое. Чёрные перья, длинные, блестящие, отливающие тёмно-синим в свете догорающих костров, шелестели, трепетали на ветру, и каждое перо было идеальным, совершенным.
Левое...
Левое было камнем.
Базальт. Чёрный, твёрдый, блестящий и мёртвый. Острые, рваные края вместо мягких перьев. Неровная поверхность, испещрённая трещинами, глубокими расселинами.
Прекрасно. Ужасно. Неправильно на глубинном уровне.
Живое и мёртвое в одном существе. Противоестественное. Невозможное.
Проклятие.
И что-то во мне узнало его. Откликнулось (слабо, едва ощутимо, не магия, нет, что-то глубже, древнее, инстинктивное) память крови. Зов рода.
Смерть узнаёт смерть. Тьма узнаёт тьму. Проклятие узнаёт проклятие.
Его внимание переключилось на меня. Мгновенно, абсолютно, как будто больше ничего не существовало.
Наши взгляды встретились.
Удар. Физический, ощутимый, словно он коснулся меня, хотя между нами было десяток шагов.
Глаза серебристые. Настоящее, расплавленное, жидкое серебро, светящееся изнутри холодным, потусторонним светом, словно в них отражались звёзды давно погасшие, или луна из другого мира. Они ловили свет умирающего факела и отбрасывали его обратно. Ярче, острее, нечеловечески.
Красивые. Завораживающие. Смертельно опасные.
Глаза хищника. Глаза существа, которое знало тысячу способов убить и не испытывало угрызений совести ни за один.
Они смотрели не на меня. В меня. Сквозь кожу, плоть, кости, прямо в душу, обнажённую и беззащитную. Видели всё: страх, ярость, отчаяние, тьму, которую я прятала глубоко.
И в этом серебре, холодном и безжалостном, промелькнуло что-то.
Узнавание.
Секунда растянулась в вечность, и я не могла пошевелиться, не могла дышать, словно время остановилось, застыло, ожидая.
Потом его губы дёрнулись. Не улыбка. Оскал. Хищный, обнажающий белые зубы.
— Не двигайся.
Произнёс он, и голос...
Голос ударил, как физическая сила, как волна, накрывающая с головой. Глубокий, с хрипотцой, гулкий акцент, несущий власть, которой невозможно сопротивляться. Он прошёл по коже волной мурашек, просочился в кости, осел в груди, заставив сердце пропустить удар.
Не вопрос. Не просьба.
Приказ. Абсолютный, не терпящий возражений, не оставляющий выбора.
Мой позвоночник выпрямился инстинктивно. Рефлекс, протест, отрицание. Я не подчиняюсь. Никому! Никогда!
Я открыла рот, чтобы сказать это, но он уже двинулся.
Быстро.
Запредельно быстро. Размыто, нечеловечески, невозможно быстро для такого большого существа.
Одно мгновение — он стоял на другом конце разрушенного эшафота. А в следующее — он прямо передо мной, в дюйме, заполняя всё пространство, весь мир, весь обзор.
Рука поднялась, и я увидела клинок.
Чёрный, длинный, узкий, изогнутый чуть-чуть, как коготь хищной птицы, готовой разорвать добычу. Он убьёт меня прямо сейчас. Быстро, одним точным, выверенным ударом, и всё закончится.
Пусть. Пусть убьёт.
Быстрая смерть — милосердие после костра, после агонии огня, пожирающего плоть.
Я сжала зубы, не отводя взгляд, отказываясь показать страх.
Смотри, как умираешь, Верена. В последний раз. С поднятой головой. Достойно.
Но он не ударил.
Клинок мелькнул (быстро, размыто, серебристая вспышка в темноте) и верёвки на запястьях лопнули.
Руки рухнули вниз. Бесполезные, мёртвые, не слушающиеся. Тысячи раскалённых игл вонзились одновременно. Кровь вернулась в затёкшие мышцы, принося острую, жгучую боль.
Ноги подкосились, и я начала падать...
Но он поймал меня.
Одной рукой. Легко. Как пёрышко на ветру.
Ладонь легла на талию, пальцы почти сомкнулись вокруг, и я поняла, как я мала по сравнению с ним, как хрупка. Сквозь тонкую ткань платья я чувствовала жар его кожи. Неестественный, обжигающий, почти болезненный.
Непомерно горячо для живого существа.
Но он не живой, не так ли? Он фейри. Падший. Один из Тёмных.
Я задохнулась, подняла взгляд.
Он смотрел на меня сверху вниз.
Невыносимо близко. Невыносимо реально. Я видела каждую деталь: шрам на виске, руны на шее, пульсирующие в такт его дыханию или сердцебиению. Губы без следа сострадания, без жалости, без чего-либо человеческого.
И глаза. Серебро, потемневшее до оловянного холода.
— Держись.
Бросил он.
Крылья распахнулись. Резко, мощно, с силой, от которой воздух вокруг завибрировал, и земля исчезла из-под ног.
Мы взмыли в небо так резко, что крик вырвался сам, помимо воли. Дикий, высокий, неконтролируемый. Желудок остался где-то внизу, уши заложило болезненно, до звона в голове, а воздух превратился в ледяные ножи, которые резали лёгкие с каждым отчаянным вдохом.
Холод ударил мгновенно. Пронзил тонкое платье, словно его вовсе не существовало, впился в кожу острыми когтями и добрался до костей, до самого мозга, заставляя тело содрогнуться.
Мои руки сами взлетели к его плечам. Инстинктивно, отчаянно, хватаясь за первое, что могло удержать меня в этом безумном падении-взлёте. Пальцы впились в кожу доспеха и сжались мёртвой хваткой, держась так, словно от этого зависела моя жизнь. Может, и зависела.
Мир внизу превратился в размытое пятно, где огни Ашфелла стали маленькими, как светлячки, площадь — крошечной, игрушечной, а люди — едва различимыми движущимися точками.
Высоко. Мы поднялись так высоко, что воздух стал трудным для дыхания, обжигающим горло на каждом вдохе.
— Что ты делаешь?!
Прокричала я сквозь рёв ветра, цепляясь ещё сильнее, вдавливаясь в его грудь, ища хоть какую-то защиту от холода и скорости.
Он не ответил, даже не посмотрел на меня. Взгляд был устремлён вперёд, в темноту, серебристые глаза сузились, сосредоточенные на чём-то, что видел только он.
Крылья ударили снова. Мощно, с хлопком, похожим на раскат грома, который отозвался в моих костях, и мы рванули вперёд с такой скоростью, что дыхание перехватило, а в груди что-то сжалось от страха.
Ускорение придавило меня к его груди, и я вдруг почувствовала странное. Одна сторона его тела была почти горячей, живой, пульсирующей жаром, который проникал сквозь ткань. А другая — холодной, ледяной, как прикосновение к мёртвому телу, лежащему в земле чересчур долго.
Живое и мёртвое. Огонь и лёд. Смешанные в одном существе, противоестественно, невозможно.
Что за...?
Мы пролетели над крышами Ашфелла. Черепица, дымоходы, узкие, извилистые улочки, всё то, что я знала с детства, и всё это промелькнуло за считанные секунды, размылось в одно тёмное пятно.
Город исчезал за спиной. Быстро, стремительно, безвозвратно, унося с собой всё, что я знала.
Прощай, Ашфелл. Прощай, Тамсин, подруга, которую я обещала защитить. Прощай, дом, который никогда по-настоящему не был домом. Прости меня. Я обещала вернуться, но не сдержала слово.
Слёзы навернулись от страха, от всего сразу, но ветер сорвал их мгновенно, жестоко, не дав упасть. Только холодные дорожки остались на щеках, обжигая кожу сильнее, чем огонь минуту назад.
— Кто ты?!
Прокричала я снова, громче, отчаяннее, требуя ответа, которого, я знала, может и не получу.
На этот раз он посмотрел быстро, искоса, не поворачивая головы полностью. Его взгляд блеснул в темноте.
— Твоё спасение. Или твоё проклятие. Ещё не решил.
Ответил он, и в голосе слышалась насмешка, холодная и бесчувственная.
Крылья взмахнули снова, мощно, и я услышала разницу: живое шелестело мягко, почти беззвучно, а мёртвое издавало скрежет, звук металла по камню, от которого сводило зубы.
Он поморщился. Быстро, едва заметно, но я видела. Его челюсть напряглась, мышцы на шее дёрнулись.
Каменное крыло причиняло боль с каждым взмахом, но он не останавливался, летел быстрее, выше, прочь от света догорающих костров, уносясь в темноту.
Я вдохнула глубоко, жадно, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и поперхнулась.
Запах.
Озон, острый, как воздух перед грозой. Пепел, холодный, мёртвый. Металл, медный, как свежая кровь. И что-то ещё, глубже, тяжелее.
Могильная земля. Запах смерти, въевшийся глубоко. Мне не надо было обладать даром, чтобы это распознать. И он нёс её на себе.
Сколько он убил? Сотни? Тысячи?
Или сам балансировал на грани, ни живой, ни мёртвый, проклятый?
Я не знала. Не знала его имени, не знала, куда он несёт, не знала, спасена я или похищена.
Но когда я посмотрела вниз, на Ашфелл, скрывающийся в ночи, на огни, гаснущие один за другим, единственное, что почувствовала...
Ужас.
Не облегчение. Не радость. Не благодарность.
Только ужас, холодный, сковывающий, парализующий.
Потому что падшие не спасают из доброты. Фейри не помогают просто так. У них всегда есть причины. Всегда есть цена.
И я боялась узнать его цену.
Мы летели долго, и страх растягивал время так, что я потеряла счёт. Час прошёл? два? больше? Не знала.
Ашфелл исчез где-то позади, огни погасли, и лес появился внизу. Чёрный, бесконечный, кроны деревьев колыхались на ветру и сливались в тёмное море. Луна пробивалась сквозь облака, окрашивая верхушки в призрачное серое, и мне вдруг показалось, что я мертва, что это путешествие в царство теней.
Мысль была странно успокаивающей.
Холод добрался до костей, руки онемели так, что я перестала чувствовать пальцы, ноги тоже потеряли чувствительность. Ветер хлестал лицо безжалостно, высекая слёзы, которые тут же замерзали на щеках. Мир стал нереальным, размытым, словно я смотрела на него сквозь толщу воды.
Но тут он прижал меня крепче. Рука на талии сжалась, притянула ближе, и движение заставило обожжённую кожу на лодыжках вспыхнуть болью. Острой, живой, отрезвляющей.
Я ахнула коротко, задушенно, и поняла.
Он услышал и посмотрел на меня. Быстро, искоса, металлический блеск скользнул по лицу.
— Больно?
Голос был ровным, почти равнодушным, словно спрашивал из вежливости, а не из заботы.
Я стиснула зубы.
— Нет.
Уголок его рта дёрнулся в насмешке.
— Плохая лгунья, ведьма.
— Не называй меня так. У меня есть имя.
— Какое?
Я помолчала, потому что мама учила никогда не давать фейри настоящее имя, но какая теперь разница? Он держал меня, и моя жизнь уже была в его руках.
— Верена. Верена О'Киф.
Он повторил медленно, словно пробуя на вкус:
— Верена.
Имя прозвучало странно из его уст. Мягче, чем я ожидала, но с чем-то опасным под мягкостью, как бархат, скрывающий лезвие.
— Хорошее имя для ведьмы.
— Сказал тот, что крадёт людей под холмы.
Между нами повисла тишина, и в ней было что-то тяжёлое, оценивающее, а потом он хмыкнул. Коротко, но в звуке слышалось одобрение.
— Справедливо.
Крылья ударили сильнее, и мы начали снижаться.
Сквозь деревья проступил собор. Огромный, каменный, с готическими башнями, что торчали в небо, как острые копья. Стены были обвиты плющом и казались чёрными в лунном свете, а разбитые окна зияли пустотой, словно глазницы черепа.
Мёртвый храм, забытый богами.
Куда он меня привёл?
Мы опустились перед главным входом, на каменную площадку, треснувшую и заросшую мхом. Приземление вышло жёстким. Он не замедлился, а просто сложил крылья и упал последние метры.
Но несмотря на резкость, его ноги коснулись камня уверенно. Тяжело, с глухим стуком, грациозно, как приземляется хищник после прыжка, контролируя каждое движение. Удар отозвался в моём теле, прокатился волной вверх по позвоночнику, и на мгновение его рука на моей талии сжалась крепче, удерживая меня.
Потом он разжал пальцы и отпустил, будто спохватившись, и отступил на шаг.
Мои ноги коснулись земли, и я тут же почувствовала, как колени начали подкашиваться. Ожоги не держали вес, боль вспыхнула острой волной, и я поняла, что сейчас упаду.
Качнулась вперёд, руки инстинктивно взметнулись, ища опору.
Он поймал меня снова. Одной рукой, легко, словно я ничего не весила, остановил падение. Его ладонь легла на талию, и жар его кожи просочился сквозь тонкую ткань платья, обжёг сильнее, чем должен был, оставляя ощущение, которое я чувствовала даже сквозь пульсирующую боль в ногах.
Мгновение. Я вновь была прижата к его груди, ощущала каждый изгиб твёрдых мышц под кожаным доспехом, и его дыхание, горячее, ровное, задело мои волосы.
Что-то мелькнуло в его взгляде, когда он смотрел на меня сверху вниз. Слишком быстро, чтобы разглядеть, но я заметила. Не поняла, но заметила.
Потом он снова отпустил, быстро, словно прикосновение ко мне было неприятным, и шагнул назад, давая пространство.
Я пошатнулась и схватилась за стену. Ледяной камень под пальцами помог поймать равновесие. Выпрямилась, заставляя ноги держать, и старалась не думать о ломоте, что терзала обожжённые лодыжки.
Огляделась, заставляя себя сосредоточиться на чём угодно, кроме боли, и увидела массивные двери. Резные, почерневшие от веков, покрытые глубокими трещинами. На поверхности едва различимы следы старой росписи: ангелы с пылающими мечами, демоны с рогами и когтями, битвы, в которых не было победителей. Только павшие.
Воздух давил. Плотный, тягучий, словно пропитанный чем-то невидимым и древним, что просачивалось из камня, из самой земли под ногами, въедалось в кожу, заставляло магию (или то, что должно было быть магией) шевелиться беспокойно где-то глубоко внутри.
Фейри двинулся к дверям, не обернувшись, уверенный, что я последую, как послушная, покорная пленница.
Он дошёл до порога и толкнул створку одной рукой. Легко, словно массивная дверь весила не больше пера. Она открылась с долгим, протяжным стоном, и звук прокатился по площадке, заставил меня поёжиться.
Тьма за дверью была абсолютной, живой, ждущей.
Он шагнул внутрь и начал растворяться в этой темноте, словно она узнала своего. Замер на пороге. Оглянулся через плечо, и одна бровь вопросительно приподнялась, с лёгкой насмешкой.
— Проблемы?
Но я не ответила вслух.
Скрестила руки на груди демонстративно, игнорируя то, как каждое движение заставляло лопнувшую кожу на запястьях протестовать, посылая острые вспышки вверх по рукам.
Подняла подбородок и встретила его взгляд прямо, не моргая, не отводя глаз.
— Ты только что похитил меня с казни. Привёз в заброшенный собор посреди леса, где никто не услышит, если я закричу. И теперь ожидаешь, что я просто последую за тобой в эту...
Я кивнула на зияющую темноту за дверью.
— ...очень гостеприимную тьму?
Я наклонила голову, и губы растянулись в подобие улыбки, холодной, лишённой тепла.
— Прости, если не спешу бросаться в объятия незнакомца. Даже если он вырвал меня из огня.
Секунда тишины. Две. Три.
Его лицо оставалось нечитаемым, но что-то промелькнуло в холодном серебре. Раздражение.
Потом уголок рта пополз вверх.
Оскал. Настоящий, хищный, обнажающий белые зубы, от которого по спине пробежал холодок, несмотря на всю мою показную храбрость.
— Умная.
Произнёс он, и на этот раз одобрение в голосе стало очевидным, ощутимым, словно я прошла какое-то задание, о котором не знала.
— Мне это нравится.
Он пожал плечами, движение текучее, ленивое, почти кошачье, и крылья дёрнулись следом: живое шелестнуло тихо, мёртвое издало скрежет, заставивший меня невольно поёжиться.
Но он даже не дрогнул, словно давно привык к этому звуку, к боли, которую он приносил.
— Тогда оставайся здесь. Твой выбор, в конце концов.
Сделал шаг внутрь.
Застыл.
Добавил, не оборачиваясь, голос стал почти скучающим:
— Правда, Инквизиция уже ищет тебя. У них есть ищейки, обученные специально для охоты на таких, как ты. Собаки чуют кровь за километр, знаешь ли.
Он наклонил голову слегка, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.
— Твою почуют первой. Свежая, тёплая, полная... радости.
Слово прозвучало с усмешкой, почти издевательски.
— Для них ты как факел в ночи.
Голос стих, стал мягче, почти задумчивым:
— Интересно, сколько продержишься одна? Час? Два? Раны кровоточат, я вижу, как подол твоего платья намокает. Запах привлечёт не только собак. Волки здесь голодные, отчаянные. Они часто спускаются к руинам в поисках лёгкой добычи.
Пауза. Он прищурился, и металлический блеск его взгляда обещал тёмное веселье.
— Я их подкармливаю, знаешь ли. В обмен на... услугу. Они охраняют границы моей территории, не пускают непрошенных гостей. А я делюсь добычей.
Улыбка стала шире, хищнее.
— Интересно, сочтут ли они тебя непрошенной? Или всё-таки дождутся моего разрешения, прежде чем разорвать на части?
Между нами повисла тишина, тяжёлая, давящая, и потом он повернулся. Его взгляд сверкнул в темноте, словно два осколка луны.
— А может, лес убьёт раньше. Ночная прохлада крадётся тихо, душит медленно. Ты даже не заметишь, как уснёшь и не проснёшься. Или инфекция — ожоги гниют быстро без лечения. Или мёртвые, бродящие между деревьями, те, кто не был похоронен правильно, кто ищет живых, чтобы забрать под землю.
Улыбка расширилась, стала дьявольской, обещающей страшные муки.
— Но выбор, конечно, за тобой. Я не заставляю.
Он развернулся и растворился в темноте собора, уверенный (слишком уверенный) в том, какое решение я приму.
Я осталась одна на ледяной каменной площадке.
Лунный свет делал всё призрачным, нереальным, словно я попала в чужой сон. Тени от башен легли длинными полосами по земле, искажёнными, похожими на тёмные пальцы, тянущиеся ко мне. Лес вокруг замер, затаился, но я чувствовала его. Живой, голодный, ждущий.
Где-то вдалеке завыл волк.
Протяжно. Одиноко.
Потом второй подхватил. Третий.
Стая. И они были близко, слишком близко для моего комфорта.
Я посмотрела вниз на свои ноги, и желудок сжался. Подол платья обгорел, истлел местами, оставив рваные чёрные края. Кожа под ним красная, кое-где почерневшая, волдыри вздулись, некоторые уже лопнули, сочась прозрачной жидкостью.
Кровь стекала по голени, медленно, тёплая, оставляя алый след на бледной коже.
Упала на камень у моих ног.
Где-то в лесу волки завыли громче, ближе, словно почуяли.
Он прав. Они придут.
Я посмотрела на лес. На темноту между деревьями, густую, непроглядную, обещающую медленную смерть от холода, клыков или рук Инквизиции, которая придёт, как только возьмёт след.
Потом на открытую дверь собора. На чёрную пасть, что поглотила фейри секунду назад.
Два выбора. Оба плохие. Оба смертельные.
Но хотя бы внутри я узнаю почему. Хотя бы там будут ответы на вопросы, которые грызли меня с момента, когда он появился на площади.
Знание — власть. Единственная, что у меня осталась.
Я выдохнула долго, дрожаще. Туман вырвался изо рта и растворился в ледяном воздухе.
Сделала шаг к дверям.
Агония взорвалась в лодыжках, прокатилась огненной волной вверх, но я стиснула зубы, не позволяя себе остановиться, застонать, показать слабость, которую он обязательно заметит и запомнит.
Не дам ему этого удовольствия.
Ещё шаг. И ещё. Каждый давался с мучительным трудом, но я продолжала, подбородок поднят, спина прямая, как учила мама перед тем, как Инквизиция забрала её.
«Иди с достоинством, Верена. Особенно когда идёшь навстречу смерти».
Ступени скрипнули под ногами. Старое дерево, прогнившее, ненадёжное. Одна доска провалилась с треском, и я едва удержала равновесие, схватившись за косяк двери.
А потом дверной проём меня поглотил.
Тьма сомкнулась мгновенно. Густая, живая, словно у неё были руки, что обвились вокруг и потянули глубже, не желая отпускать. Пахло пылью, плесенью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Гниением? Или просто забвением, копившимся веками в этих стенах?
Я моргнула, пытаясь заставить глаза привыкнуть к мраку, но ничего не помогало. Темнота была абсолютной, я не видела даже собственной руки перед лицом.
— Закрой за собой дверь.
Голос справа, из темноты, ровный и почти скучающий.
Я вздрогнула. Ненавидела себя за это, за то, что он увидел мой страх, почувствовал его.
Обернулась и толкнула створку. Тяжёлую, сопротивляющуюся, скрипящую на ржавых петлях, пока она не закрылась с глухим, окончательным стуком.
Ловушка захлопнулась.
Тишина обрушилась мгновенно. Абсолютная, давящая на уши, такая плотная, что я слышала биение своего сердца, бешеное, паническое.
Потом — щелчок.
Искра вспыхнула где-то в темноте. Потом вторая. Третья.
Свечи зажглись сами. Одна за другой, стремительно, как огненная цепь, бегущая по стенам. Десятки. Сотни.
Магия. Я почувствовала её. Тёплую волну, прокатившуюся по воздуху, древнюю силу, въевшуюся в камни за столетия, пропитавшую каждую трещину, каждый камень.
Настоящая магия. Не жалкая искра, которую я тщетно искала в себе годами.
Свет вырвал из тьмы высокий неф собора, и я ахнула. Не смогла сдержать, задохнулась от внезапной красоты и ужаса, смешанных воедино.
Величественный. Даже в руинах, даже разрушенный и забытый.
Каменные своды терялись где-то наверху, исчезали в тенях, и я не могла разглядеть, где заканчивался камень и начиналась тьма. Колонны, резные, покрытые изображениями ангелов и демонов в вечной битве, поднимались, как стражи, молчаливые и строгие. Некоторые треснули, покрылись паутиной расселин, но большинство стояли упрямо, отказываясь пасть.
Скамьи сломаны, сложены в углу грудой потемневшего дерева. Алтарь расколот надвое, трещина прошла прямо по центру, разделив священное место. Из неё пророс плющ, зелёный, живой, неуместный, оплёл камень цепкими ветвями и потянулся к разбитым витражам, словно пытаясь сбежать отсюда.
Витражи.
Те, что уцелели, были шедеврами. Даже я, не разбирающаяся в искусстве, видела это. Цветное стекло ловило свет свечей и окрашивало неф алым, синим, золотым, превращая пространство во что-то нереальное. Изображения: битва между небесами и преисподней. Ангелы с огненными мечами. Демоны с рогами и крыльями. Небеса, объятые пламенем. И фигура, падающая вниз, крылья охвачены огнём, лицо искажено болью...
Падший ангел. История из человеческих легенд, из веры, которой я никогда не разделяла.
Странно. Крылатый фейри прячется в соборе, посвящённом падшим ангелам.
Я посмотрела на витраж внимательнее. На горящие крылья, на искажённое болью лицо, и что-то кольнуло в груди. Неприятное. Тревожное.
Одно крыло живое, другое мёртвое. Проклятие. Как история на стекле: ангел, теряющий крыло в падении.
Но самое поразительное было не это.
Книги.
Боги и демоны, их было... повсюду.
Тысячи, может, больше. Я не могла сосчитать. Сложенные в башни до самого потолка, громоздящиеся в углах, разбросанные по полу, по остаткам скамей, по подоконникам, словно кто-то читал их все одновременно и бросал, когда находил нужное. Старые, потрёпанные, корешки выцветшие, кожаные переплёты потрескались и осыпались.
Запах ударил волной. Густой, обволакивающий, проникающий в лёгкие с каждым вдохом. Старая бумага, плесень, выделанная кожа, выцветшие чернила. И магия, столько магии, что воздух дрожал от неё, вибрировал, насыщенный до предела, заставляя что-то внутри меня откликаться, шевелиться беспокойно.
Я сделала шаг вперёд, притянутая помимо воли, забыв на мгновение о боли, о страхе, об опасности, что стояла у алтаря и наблюдала.
Сколько знаний похоронено здесь? Сколько секретов о магии, о фейри, о... некромантии?
Может, здесь есть ответы. Может, среди этих тысяч книг найдётся хотя бы одна, что расскажет, как разбудить силу, которой у меня никогда не было. Или хотя бы как притвориться, что она есть, достаточно убедительно, чтобы он не убил меня, когда поймёт правду.
Эхо моих шагов прокатилось по нефу, вернулось искажённым, множась, словно за мной шли десятки невидимых теней.
— Что за место?
Прошептала я, и голос отразился от каменных сводов, повторился снова и снова, пока не растворился.
Он стоял у расколотого алтаря, спиной ко мне, руки скрещены, крылья плотно сложены. Живое и мёртвое, красота и проклятие. В мерцающем свете сотен свечей они отбрасывали огромную тень на стену за ним. Чудовищную, искажённую, нечеловеческую.
— Дом.
Ответил, не оборачиваясь, и голос прокатился по своду, глубокий, гулкий, наполнивший пространство.
Пауза растянулась, долгая, тяжёлая, словно он взвешивал, стоит ли говорить больше.
— Мой дом последние двести лет.
Двести лет. Боги. Сколько ему на самом деле? Триста? Пятьсот? Тысяча?
Фейри были бессмертными. Это я знала из легенд, из историй, что мама рассказывала перед сном. Они не старели, не умирали от болезней или времени. Только от железа, от яда, от насильственной смерти.
Двести лет в этих руинах. Один. Среди мёртвых книг и забытых богов.
Что заставляет бессмертного прятаться так долго?
Он повернул голову плавно, посмотрел через плечо, и его взгляд поймал свет, засверкал холодным огнём, пронзительным и гипнотизирующим.
— Теперь, похоже, и твой.
Слова упали тяжело, окончательно, как приговор.
Голос стал тише, но каждое слово прозвучало отчётливо:
— Добро пожаловать в собор Святой Лилит, Верена О'Киф. Надеюсь, тебе понравится здесь.
Он развернулся полностью, целенаправленно, и шагнул из тени в свет.
Потом ещё шаг. И ещё.
Приближался неторопливо, но неотвратимо, как надвигающаяся гроза, и я не могла отвести взгляд, не могла заставить себя пошевелиться.
Хищник, сокращающий расстояние до добычи, уверенный в исходе.
— Потому что ты никуда не уйдёшь.
Произнёс он, и в голосе не было вопроса, не было сомнения. Только уверенность, абсолютная и холодная.
Мороз пробежал по спине, поднял мурашки на коже, несмотря на тепло от сотен свечей, горящих вокруг.
— Что?
Голос вышел тише, чем хотелось, и на конце прозвучала предательская дрожь, которую я не смогла скрыть.
Я отступила. Один шаг, инстинктивно, не контролируя движение, и спина ударилась о колонну. Камень был ледяным даже сквозь тонкую ткань, холод впился в кожу, заставив вздрогнуть.
Загнал в угол. Даже не прикоснувшись, не угрожая напрямую. Просто идёт, а я отступаю.
Слабость. Я показываю слабость.
Но он не остановился, продолжал приближаться. Шаг за шагом, неспешно, заполняя пространство, сокращая расстояние, пока не оказался в полушаге, возвышаясь надо мной, заслоняя свет свечей, отбрасывая тень.
Слишком близко. Слишком большой. Слишком... опасный.
— Ты слышала. У нас сделка, ведьма. Хочешь ты того или нет.
Голос был ровным, но в нём звучала сталь, непреклонная и холодная.
— Какая сделка?!
Я попыталась выпрямиться, встретить его взгляд, не показать страх, что сжимал горло.
— Я ничего не соглашалась! Ты просто схватил меня и...
— Я спас твою жизнь.
Перебил он, и голос стал тише, опаснее.
— Вырвал из огня, когда пламя уже пожирало тебя. Унёс прочь, пока толпа требовала твоей крови, а Инквизиция точила ножи. Значит, теперь ты должна мне.
Он наклонился, и ладонь легла на колонну рядом с моей головой. Тяжело, с глухим стуком, запирая меня между его телом и холодной стеной.
Ловушка. Я в ловушке, и он это знает.
Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Неестественный, слишком горячий, почти обжигающий даже на расстоянии. Видела руны на его шее, чёрные завитки, пульсирующие серебром в такт чему-то внутри него. Его лицо было в сантиметрах от моего. Резкое, безжалостное, красивое настолько, что это пугало, и я не могла отвести взгляд, словно попала в ловушку этого холодного металлического блеска.
— И я собираюсь забрать долг.
Прошептал он, и голос упал так низко, что я почувствовала вибрацию в груди.
Его рука поднялась, давая мне время увидеть, понять, испугаться, и тыльная сторона пальцев скользнула по моей щеке.
Прикосновение было лёгким, почти нежным, но в нём не было нежности. Только оценка. Изучение.
Как торговец оценивает товар на рынке.
— Ты — О'Киф. Род некромантов. Древний, могущественный, проклятый. Я чувствовал твою силу на площади, когда ты стояла в огне. Тёмная. Холодная. Мёртвые под землёй шевелились, откликаясь на зов твоей ярости.
Произнёс он, и это не был вопрос, а утверждение, холодное и окончательное.
Я открыла рот, чтобы возразить, сказать ему, что он ошибается, что магии нет и никогда не было, но он продолжил, не давая мне вставить слово:
— Твоя кровь может оживлять мёртвое. Возвращать жизнь тому, что было потеряно. Я знаю это. Я чувствую это даже сейчас. Силу, дремлющую в твоих венах, ждущую, когда ты разбудишь её.
Его взгляд сузился, впился в меня, словно пытаясь заглянуть глубже, увидеть то, что я сама не видела.
— Ты спасёшь меня, ведьма. Найдёшь способ обратить проклятие, снять его с моего крыла. Вернёшь то, что было украдено.
Его рука опустилась на моё горло. Не сжимая, не душа, просто лежа там, тяжёлая и горячая. Большой палец нашёл пульс, бьющийся под кожей бешено, панически, выдавая страх, который я пыталась скрыть.
— Или умрёшь, пытаясь.
Моё сердце колотилось так громко, что я была уверена: он слышит каждый удар под своими пальцами, чувствует, как страх пульсирует в моих венах.
Но не только страх был там.
Гнев. Ярость. Отчаянное, упрямое желание не сдаваться, не покоряться, не позволить ему думать, что я сломлена.
Я подняла подбородок (с усилием, против инстинкта спрятаться, сжаться) и встретила его взгляд прямо, не отводя глаз, не моргая.
— Ты ошибаешься. У меня нет магии. Никогда не было. Только имя. Только проклятая репутация, за которую меня жгли.
Голос дрогнул на первом слове, но потом окреп, стал тверже.
Холодное серебро потемнело до оловянного.
— Лжёшь.
— Нет. Я не лгу! Я искала эту магию годами! Рылась в доме, в подвале, в каждом проклятом сундуке! Искала книги, записи, хоть что-то, что объяснило бы, как её разбудить!
Выдавила я, и ненависть к собственной беспомощности поднялась волной, горячей и удушающей.
Голос сорвался, стал выше, отчаяннее:
— Ничего! Я не нашла ничего, потому что её нет! Мёртвые не шевелятся на мой зов! Они никогда не шевелились! Я просто хоронила их, читала молитвы, как учила мама, но это не магия. Это просто... слова! Пустые, бесполезные слова!
Дыхание сбилось, слова лились потоком, который я не могла остановить:
— Так что если ты думаешь, что я спасу тебя, что я сниму твоё проклятие, ты ошибаешься! Я бесполезна! Я ничто!
Тишина обрушилась после моих слов. Тяжёлая, звенящая, оглушающая.
Он смотрел на меня долго, слишком долго, изучая, словно пытался понять, лгу ли я или говорю правду, и я видела, как что-то менялось в его взгляде. Металл становился темнее, холоднее.
Потом его губы растянулись в улыбку.
Не добрую. Не успокаивающую.
Хищную. Жестокую. Обещающую боль.
— Ты ошибаешься. Магия есть. Я чувствовал её, когда снижался к площади. Древняя. Тёмная. Спящая, да, глубоко запрятанная, но она там. В твоей крови. В твоих костях.
Произнёс он тихо, и голос был спокойным, но под спокойствием чувствовалась сталь.
Он наклонился ближе, так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. Горячее, пахнущее чем-то острым, как сера или пепел.
— Кровь О'Киф не может быть пустой. Слишком древняя. Слишком проклятая. Ты просто не знаешь, как её разбудить.
Пальцы на моём горле сжались. Не сильно, не до боли, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь главный, кто держит контроль.
— Но ничего. Я научу. У нас будет время. Много времени.
Голос упал до шёпота, бархатного, вкрадчивого, просачивающегося под кожу:
— А если окажется, что ты права, что магии действительно нет...
Он сделал паузу, и улыбка стала острее, страшнее.
— ...тогда узнаешь, почему меня когда-то называли Карателем.
Моё дыхание застряло в горле.
— Что?
Прошептала я, и голос сорвался на последнем звуке.
— Я делал вещи, от которых демоны из твоих легенд краснели бы от стыда. Пытки, длившиеся десятилетиями. Боль такую изощрённую, что жертвы умоляли о смерти, но я не давал даже этого милосердия. Заставлял их жить. Снова. И снова. Пока не насыщался их криками.
Продолжил он мягко, почти нежно, словно рассказывал сказку на ночь.
Он отстранился (чуть, всего на дюйм, но не убрал руку с моего горла) и посмотрел мне в глаза.
— Так что выбирай, Верена О'Киф. Быстро. Моё терпение тонко, как лезвие. А тьма во мне...
Голос стал жёстче, холоднее. Он улыбнулся, обнажая зубы.
— ...она всегда голодна.
Я смотрела на него. На резкое лицо, лишённое жалости, на нечеловеческий взгляд, на руку, что лежала на моём горле и могла сжаться в любой момент, раздавить дыхание одним движением.
У меня нет выбора.
Правда была горькой, как полынь, но я заставила себя проглотить её, принять.
Вернуться в Ашфелл — смерть на костре. Бежать — смерть в лесу от волков, холода или Инквизиции. Отказаться ему — смерть здесь, медленная, мучительная, такая, что костёр покажется милосердием.
Или...
Или согласиться. Выиграть время. Найти способ использовать ситуацию, выжить достаточно долго, чтобы найти выход, сбежать, или (если повезёт) найти в его библиотеке то, что поможет разбудить магию, которой, может, никогда не существовало.
Выживание — это не сдача. Это стратегия.
Я выдохнула долго, заставляя голос звучать ровно, без дрожи:
— Хорошо. Сделка.
Его брови приподнялись. Удивление было очевидным, словно он ожидал большего сопротивления, большей борьбы.
— Просто так?
В голосе послышалось недоверие.
— Я не дура. У меня нет выбора. Ты сильнее, быстрее, и я в твоём доме, на твоей территории. Спорить бессмысленно.
Ответила я, держа его взгляд, не отводя глаз, не моргая.
Пауза. Я набрала воздуха, собираясь с духом.
— Но у меня есть условия.
Удивление стало явным. Он отступил (минимально, всего на дюйм) но достаточно, чтобы я смогла вдохнуть полной грудью, почувствовать, что могу дышать без его жара, давящего на меня.
Уголок рта дёрнулся вверх. Почти улыбка, но с чем-то опасным в ней.
— Смелая. Мне это нравится. Говори свои условия, Верена О'Киф.
Произнёс он, и в голосе слышалось одобрение, настоящее и неожиданное.
Я оттолкнулась от колонны (осторожно, проверяя, держат ли ноги) и выпрямилась, насколько могла, заставляя себя встретить его взгляд на равных, хотя он возвышался надо мной, и равных здесь быть не могло.
Но иллюзия власти — тоже власть.
— Первое. Ты не причинишь мне вреда. Физически. Пока я выполняю свою часть сделки, пока пытаюсь помочь тебе.
Начала я, и голос не дрогнул, вышел чётким, твёрдым.
Он наклонил голову, изучая меня, словно оценивая наглость.
— Согласен. Если ты не дашь мне причину. Если не попытаешься сбежать, предать, убить.
Справедливо. Хотя причину он может найти любую.
— Второе. Я свободна ходить по собору. Изучать библиотеку, читать книги. Не узница в запертой комнате, не раба на цепи.
Продолжила я, не давая себе времени передумать, испугаться.
Он усмехнулся. Коротко, без тепла.
— Согласен. Но за границы собора без меня нельзя. Инквизиция охотится, и барьеры держат их снаружи, но стоит тебе выйти, почуют мгновенно. И мёртвые в лесу опаснее, чем ты думаешь. Поверь мне на слово.
Пауза.
Значит, я всё равно пленница. Просто клетка больше.
Но я кивнула, принимая. Это было лучше, чем ничего.
— Третье...
Я сделала паузу, набираясь смелости, зная, что это условие может разозлить его, но не в силах остановиться.
— Скажи мне своё имя. Настоящее. Не титул, не прозвище. Имя.
Он замер.
Что-то промелькнуло в его взгляде. Слишком быстро, чтобы разглядеть, но я увидела. Боль. Настоящая, глубокая, старая боль, спрятанная так глубоко, что он почти скрывал её. Почти.
Тишина растянулась (долгая, тяжёлая, давящая) и я начала думать, что он откажется, что это условие было слишком, что я переступила черту.
Когда он заговорил, голос был тихим, будто имя причиняло физическую боль, вырывало что-то из груди:
— Морикай.
Пауза. Он сглотнул, и я увидела, как напряглась его челюсть.
— Меня звали Морикай. Когда-то. Давно.
Звали. Прошедшее время. Как будто тот, кем он был, умер, и остался только этот. Проклятый, одинокий, прячущийся в руинах.
Что-то кольнуло в груди. Не жалость, не совсем, но что-то близкое, неприятное, нежелательное.
Не привязывайся. Используй его, как он использует тебя. Это просто сделка. Ничего больше.
Я оттолкнула чувство, запихнула глубже, туда, где оно не могло помешать.
Протянула руку. Ладонь вверх, открытая, честная. Грязь под ногтями, ссадины на запястьях, дрожь в пальцах. Всё видно, всё обнажено, но я не прятала.
— Тогда у нас сделка, Морикай.
Он смотрел на мою руку долго, слишком долго, изучая её, словно это была ловушка, западня, что-то опасное, чего нужно бояться.
Потом (так медленно, что я почти усомнилась, сделает ли он это) накрыл её своей.
Большая, горячая, покрытая шрамами ладонь поглотила мою полностью, и жар пульсировал, просачивался сквозь кожу, почти обжигал, оставляя ощущение, что его прикосновение выжгло след, который останется даже после того, как он отпустит.
Пальцы сжались. Крепко, почти до боли, удерживая, не давая отдёрнуть руку.
— Сделка. Но знай, ведьма: если попытаешься сбежать, я найду. Где бы ты ни спряталась, в каком лесу, в каком городе, в какой проклятой дыре. Найду и верну.
Повторил он, и голос был низким, гулким, как клятва, данная перед богами.
Он притянул меня ближе (одним рывком, неожиданным) пока я не оказалась в дюйме от его груди, пока вновь не почувствовала жар, исходящий от него волнами.
Металлическое серебро потемнело, и на секунду (короткую, пугающую секунду) чернота поглотила его полностью, оставив только бездонную пустоту, в которой не было ничего человеческого, ничего живого.
Потом серебро вернулось, но что-то во мне сжалось от увиденного и похолодело.
Что он такое?
— Если попытаешься предать, я убью. Медленно. Болезненно. С удовольствием. Заставлю умолять о смерти, но не дам её, пока не насыщусь твоими криками, пока не выпью каждую каплю твоего страха.
Прошептал он, и в голосе прозвучало что-то нечеловеческое, древнее, первобытное.
Его дыхание обожгло мою щёку, слова просочились под кожу, въелись в память.
— Понятно?
Я не отводила взгляда, не позволяла себе дрожать, хотя каждый инстинкт кричал: беги, беги, пока можешь.
Но бежать было некуда.
Я сжала его руку в ответ (так же сильно, игнорируя вспышки боли от ран на запястьях) и позволила губам растянуться в улыбке, холодной и острой.
— Кристально. Но если ты попытаешься причинить мне вред без причины, нарушишь условия, клянусь всем тёмным и забытым: я найду способ. Найду способ разбудить каждый труп в этом лесу, в этой земле, под этими камнями. Заставлю их разорвать тебя на куски, пока ты жив и чувствуешь каждый укус, каждый разрыв плоти.
Ответила я, и голос вышел тверже, чем я чувствовала.
Я наклонилась ближе (насколько могла, насколько позволяла его хватка) и прошептала, вкладывая в слова всю ненависть, что накопилась за три дня в клетке:
— Понятно?
Секунда замершего времени.
Мы стояли, сжимая руки друг друга, глядя в глаза. Два хищника, два проклятых существа, оценивающих силу противника, пытающихся понять, кто опаснее.
Потом он рассмеялся.
Низко. Хрипло. Искренне.
Звук прокатился по собору, отразился от сводов, вернулся эхом. Живой, тёплый, неожиданный в этом мёртвом месте.
— Боги и демоны. Может, ты и правда спасёшь меня.
Пробормотал он, качая головой, и улыбка осталась. Настоящая, широкая, кривая, преображающая резкое лицо, делающая его почти... человечным.
Пауза. Улыбка стала острее, но в ней появилось что-то, похожее на уважение.
— Или прикончишь первой. В любом случае, будет интересно.
Он отпустил мою руку (внезапно) и отступил на шаг, давая пространство, воздух, возможность дышать без его жара, давящего на меня.
Повернулся и направился в глубь собора, махнув рукой небрежно, не оглядываясь:
— Идём. Покажу, где будешь спать. Ты выглядишь полумёртвой.
Он остановился у края алтаря, обернулся через плечо, и усмешка вернулась.
— Без обид.
Я смотрела ему вслед. На широкую спину, на крылья (живое шелестело мягко, мёртвое скрежетало с каждым движением, болезненно), на то, как он двигался, слегка прихрамывая на левую ногу.
Что я только что сделала?
Заключила сделку с фейри. С существом, проклятым, опасным, способным убивать без колебаний, как он убил палача на площади. Одним движением, без раздумий.
Существом, которое спасло меня.
Я посмотрела на свою ладонь. Там, где его рука сжимала мою, кожа была красной, словно обожжённой его жаром. Или это просто моё воображение рисовало то, чего не было?
Я выдохнула долго, дрожаще. Туман растворился в холодном воздухе. Закусила губу от пульсирующей боли в ногах и пошла следом, заставляя себя не отставать, не показывать, как тяжело даётся каждый шаг.
В глубину собора. К Морикаю. К моей новой тюрьме.
Или убежищу?
Время покажет.
Морикай вёл меня через лабиринт коридоров, не оглядываясь, не проверяя, следую ли я.
Просто шёл — широкими шагами, уверенными, как хозяин замка, не сомневающийся, что его приказам подчинятся. Крылья волочились за ним, живое складывалось аккуратно, мёртвое скребло по каменному полу, оставляя царапины. Звук был ужасным — скрежет камня по камню, как ногти по грифельной доске, только глубже, болезненнее.
Каждый раз, когда каменное крыло касалось пола, его плечи напрягались. Едва заметно. Линия шеи твердела, мышцы под кожаным доспехом каменели. Боль. Постоянная, ноющая, никогда не отпускающая.
Он не показывал её. Но я видела.
Сколько лет он живёт с этим? Десятилетия? Столетия?
Часть меня — глупая, мягкая часть, которую я ненавидела — хотела спросить. Предложить помощь.
Остальная часть — разумная, выжившая — напомнила: он не друг. Он тюремщик. Держи дистанцию.
Я шла следом, каждый шаг отдавался болью в лодыжках. Ожоги пульсировали в такт сердцебиению, кожа стягивалась, лопалась при движении.
Я стиснула зубы, не позволяя себе застонать.
Не покажу слабость. Не ему.
Коридоры были узкими, холодными. Каменные стены, покрытые трещинами, из которых пророс мох — зелёный, влажный, пахнущий землёй и забвением. Потолок низкий, давящий. Факелы горели редко — магические, как в главном нефе, пламя без дыма, голубоватое, призрачное.
Тени танцевали на стенах, искажённые и живые.
Собор был лабиринтом. Коридор переходил в другой, тот — в лестницу, лестница — в развилку. Я пыталась запоминать путь (инстинкт, выработанный годами бегства от Инквизиции), но всё сливалось.
Если попытаюсь сбежать, заблужусь и умру от голода в этих стенах, прежде чем найду выход.
Мысль была неприятной. Но, может, реалистичной.
— Как далеко? — спросила я, прерывая тишину. Голос эхом отразился от стен, вернулся приглушённым.
Он не замедлился, не обернулся.
— Почти.
— Ты говорил это три коридора назад.
— Тогда перестань спрашивать.
Очаровательный.
Я закатила глаза, хотя он не видел.
Комната, которую он показал, была... кельей.
Другого слова не подобрать.
Узкая, аскетичная, холодная как склеп. Каменные стены — голые, без украшений, без гобеленов, ничего, что смягчило бы жёсткость. Окно — маленькое, без стекла, просто прорезь в камне — пропускало ночной ветер, холодный, пахнущий лесом и дождём.
Кровать — если это можно было назвать кроватью — стояла у дальней стены. Узкая, деревянная рама, матрас тонкий, покрытый серым одеялом, которое видело лучшие дни... столетия назад.
Стол у окна — маленький, с одной кривой ножкой, покрытый пылью толщиной в палец. Стул — сломанный, без спинки, бесполезный.
Всё.
Никаких свечей, ковров, даже простого комфорта.
Я остановилась в центре, оглядывая "комнату".
— Уютно, — сказала я сухо.
Морикай стоял в дверном проёме, руки скрещены на груди.
— Это не дворец. Если хочешь роскоши, можешь вернуться в Ашфелл. Уверен, Инквизиция устроит тёплый приём.
Я обернулась, встретила его взгляд и позволила губам растянуться в подобии улыбки, холодной, лишённой тепла.
— Сарказм. Как оригинально. Учился этому тысячи лет?
Бровь приподнялась, и в серебряных глазах плеснуло что-то опасное.
— Ты хочешь поговорить об оригинальности? — Он наклонил голову. — Ты, которая стояла на костре и проклинала толпу вместо того, чтобы молить о пощаде?
Пауза, усмешка стала острее:
— Мы оба не слишком оригинальны, ведьма. И это, пожалуй, единственное, что у нас общего.
Я фыркнула, дошла до кровати, опустилась на край, медленно, осторожно, проверяя, выдержит ли конструкция мой вес.
Матрас был жёстким, как камень. Одеяло пахло плесенью, временем и чем-то ещё, старостью, может, или просто забвением, которое пропитало каждую нить.
Горькая мысль, но я оттолкнула её. Жаловаться бессмысленно. Альтернатива была хуже: костёр в Ашфелле. Эта келья, какой бы ужасной она ни была, всё равно лучше, чем гореть заживо.
Морикай всё ещё стоял в дверях, наблюдая за мной с выражением, которое я не могла прочитать. Не враждебным, но и не дружелюбным, просто оценивающим, будто он пытался понять, из чего я сделана, сломаюсь ли я под давлением или выстою.
Я встретила его взгляд прямо, не моргая, не отводя, и спросила то, что грызло меня с момента, как мы вошли в эти проклятые коридоры:
— Мы всё ещё в мире людей? Или ты унёс меня в Подгорье?
Голос вышел тверже, чем я чувствовала.
— Граница, — ответил он после паузы, и голос был ровным, безэмоциональным. — Собор стоит на грани между мирами. Не полностью в Подгорье, но и не полностью в мире смертных. Между.
Он наклонил голову, изучая мою реакцию.
— Именно поэтому Инквизиция не могла найти это место столетиями. Барьеры держат не только людей снаружи, но и сам собор скрытым, невидимым для тех, кто не знает, где искать.
Мороз пробежал по спине, не от ветра из окна, а от осознания.
Я была не просто в ловушке физически. Я была между мирами, в месте, где законы людей не работали, где магия фейри была сильнее, древнее, опаснее.
Сбежать отсюда будет не просто трудно. Это будет почти невозможно.
Но я не позволила страху проявиться на лице, просто кивнула, принимая информацию, запоминая её.
— Понятно.
Между нами повисла тишина, наполненная невысказанными вопросами, которые ни один из нас не был готов задать вслух. Он продолжал стоять в дверном проёме, наблюдая за мной с тем же оценивающим выражением, и я не могла понять, чего он ждёт. Благодарности? Страха? Подчинения?
Ничего из этого он не получит. Не сегодня.
Я откинула волосы с лица, встретила его взгляд прямо и спросила с толикой сарказма, который был единственной защитой, оставшейся у меня:
— Что-то ещё? Или будешь стоять и смотреть, как я сплю?
Он выпрямился, отталкиваясь от косяка двери, руки опустились вдоль тела, но пальцы всё ещё были напряжены, точно готовые схватить оружие в любой момент.
— Твои раны. Их нужно обработать. Иначе инфекция начнётся к утру, и тогда ты будешь бесполезна, — сказал он наконец, кивая на мои ноги, на подол платья, где ткань прилипла к обожжённой коже и потемнела от крови и сукровицы.
Слово кольнуло больнее, чем должно было, но я не показала этого.
— У меня нет ничего для обработки. Никаких трав, бинтов, даже чистой воды. Так что, боюсь, придётся рискнуть инфекцией, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он смотрел на меня ещё мгновение (оценивающе, точно решая, стоит ли вообще тратить усилия), а потом коротко кивнул.
—Подожди здесь.
Голос стал чуть мягче, но всё ещё без эмоций.
Он развернулся, и шаги эхом удалились по коридору, растворились в тишине, оставив меня одну в этой ледяной, пустой келье.
Я выдохнула долго, медленно, позволяя напряжению стечь с плеч, и огляделась снова, на этот раз медленнее, внимательнее, ища то, что могла пропустить в первый раз.
Комната была пустой, да. Но не совсем неиспользованной.
Пыль на столе была тонким слоем, не таким толстым, как должна быть после лет (или столетий) забвения. Кто-то заходил сюда. Недавно. Убирал? Проверял?
Одеяло на кровати было сложено аккуратно, края подвёрнуты ровно, не скинуто небрежно, как можно было ожидать в заброшенном месте.
И на подоконнике (я заметила только сейчас, когда свет от факела в коридоре упал под правильным углом) стояла свеча, маленькая, оплывшая, воск стёк и застыл причудливыми наплывами, но фитиль был цел, не сгорел полностью.
Второе казалось странным, нелогичным.
Шаги вернулись, тяжёлые, размеренные, узнаваемые. Морикай появился в дверном проёме, неся деревянный поднос. На нём: глиняный кувшин с водой, потрескавшийся от времени, но целый; чаша, такая же древняя; несколько маленьких пузырьков из тёмного стекла, где жидкость внутри переливалась зеленоватым; и аккуратно сложенные полоски чистой (удивительно чистой) ткани.
Он поставил поднос на стол, смахнув пыль рукой. Облако поднялось и повисло в воздухе, мерцая в свете от коридора.
Развернулся ко мне, и выражение на лице было... профессиональным, отстранённым, как у целителя, который видел тысячи ран и больше не чувствовал ничего, кроме необходимости залатать их.
— Убери ноги на кровать, — сказал он, и это был не вопрос, не просьба. Приказ.
Я скрестила руки на груди, подняла подбородок, встречая его взгляд прямо.
— Пожалуйста.
Он моргнул, брови слегка сошлись.
— Что?
— Слово "пожалуйста". Попробуй использовать. Обещаю, не убьёт.
Я наклонила голову, позволяя губам растянуться в холодной улыбке.
Секунда тишины.
Я видела, как в его взгляде что-то мелькнуло. Раздражение? Удивление? Что-то похожее на нежелание признавать, что я права? А потом он вздохнул, долго, медленно, как человек, столкнувшийся с самым утомительным существом за всю свою бесконечную жизнь.
— Убери ноги на кровать. Пожалуйста, — повторил он с нарочитым терпением, произнося последнее слово так, что оно капало ядом.
Удовлетворение разлилось тёплой волной.
Я улыбнулась шире, искреннее на этот раз.
— Видишь? Не так больно.
Он фыркнул и отвернулся к подносу, начал готовить то, что принёс.
Я подняла ноги на кровать, откинулась спиной на стену, наблюдая за ним, за тем, как его большие руки (руки, которые могли убивать, ломать, уничтожать) аккуратно откупоривали пузырьки, смачивали ткань, готовили всё с точностью, которая говорила о многолетнем опыте.
Вопросы роились в голове, но я не задавала их вслух. Не сейчас.
Он подошёл с подносом, опустился на край кровати рядом с моими ногами, аккуратно, оставляя пространство между нами, не касаясь больше, чем необходимо.
Невыносимо близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Слишком далеко, чтобы понять, что он думает.
Взял мою лодыжку осторожно, пальцы легли на кожу выше ожога, избегая прямого контакта с раной, и я почувствовала жар его ладони.
— Это будет больно. Мазь сначала жжёт, потом придёт онемение, — предупредил он, не глядя на меня, сосредоточенный на ране.
— Я переживу, — ответила я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала.
— Увидим.
Он взял смоченную ткань и начал промывать ожог, медленно, аккуратно, стирая засохшую кровь, грязь, остатки обгоревшей ткани.
Боль взорвалась мгновенно.
Жгучая, ослепляющая, будто он поднёс факел снова, только на этот раз напрямую к ране. Я вдохнула резко, зубы впились в губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови, руки схватили одеяло, сжались до побелевших костяшек.
Но слёзы навернулись сами, горячие, предательские, размывающие мир в мутное пятно.
Он не комментировал, не останавливался, просто продолжал работать, методично, профессионально, с точностью лекаря, который делал это сотни раз и больше не чувствовал сострадания к пациенту.
Промыв рану полностью, отложил ткань. Взял один из пузырьков (тёмно-зелёное стекло, жидкость внутри мерцала странным светом), откупорил его.
Запах ударил волной, резкий, травяной, что-то вяжущее и горькое. Мята, шалфей и ещё что-то, что я не могла опознать, но что заставляло мою кожу покрываться мурашками.
Он налил немного на чистую ткань, посмотрел на меня быстро, оценивающе.
— Готова?
— Просто делай, — процедила я сквозь стиснутые зубы.
Он кивнул и приложил ткань к ране.
Мир взорвался белым.
Жжение было таким сильным, таким всепоглощающим, что на секунду я перестала дышать, перестала думать, существовало только это — агония, пожирающая всё остальное. Крик застрял в горле, задушенный силой воли, но стон всё-таки вырвался, тихий, жалкий, который я уже ненавидела, как только услышала.
Но потом, медленно, мучительно медленно, жжение начало стихать, уступая место онемению, тёплому, странному, почти приятному, как тёплая вода, обволакивающая кожу.
Я выдохнула дрожаще, неровно и заморгала, прогоняя слёзы, заставляя мир вернуться в фокус.
Морикай работал молча, уже переходя ко второй лодыжке, повторяя процесс: промывание, мазь, бинты. Лицо оставалось нечитаемым, сосредоточенным, он не смотрел на меня, не проверял, как я справляюсь, просто делал то, что нужно, как задачу, которую необходимо выполнить.
Когда закончил, обмотал обе лодыжки чистой тканью, аккуратно, плотно, но не слишком туго, чтобы не нарушить кровообращение, и отпустив мою ногу, отстранился.
— Готово. Не мочи раны следующие два дня. Меняй повязки каждое утро. Мазь на столе, бери сколько нужно.
Голос был ровным, деловым.
Он встал, взял поднос с окровавленными тканями и пустыми пузырьками, направился к двери.
— Отдыхай. Завтра начнём.
Вопрос завис на губах, но он уже почти вышел, и я позвала, не думая:
— Морикай.
Он остановился на пороге, не оборачиваясь, силуэт замер в дверном проёме, тёмный на фоне тусклого света факелов в коридоре.
— Спасибо. За... это. За то, что помог, — выдавила я, и слова давались тяжело, потому что благодарность всегда была для меня сложной, особенно когда она была искренней.
Секунда тишины, долгая, натянутая, будто он взвешивал, отвечать ли вообще.
— Не благодари меня. Я не делаю это из доброты, — сказал он наконец, голос был глухим и пустым.
Слова ударили, ледяные, безжалостные, напоминающие о том, где я, кто я для него. Инструмент, средство к цели, ничего больше.
Он шагнул в коридор, но остановился снова, замер, будто борясь с чем-то внутри.
— И, Верена?
Использовал моё имя, и оно прозвучало странно из его уст, мягче, чем "ведьма", но не тепло, скорее... задумчиво.
— Дверь не запирается. Можешь ходить, куда хочешь по собору. Изучать, читать, что угодно.
Пауза. Голос стал тише, опаснее:
— Но если попытаешься покинуть собор, выйти за пределы барьеров...
Он не закончил, не нужно было. Угроза висела в воздухе, тяжёлая, как надгробный камень.
Он ушёл, шаги затихли в глубине коридора, растворились в тишине.
Дверь осталась открытой, намеренно, я была уверена. Напоминание: ты не узница за решёткой, но и не свободна. Клетка просто больше.
***
Лодыжки пульсировали тупой болью, но мазь работала. Онемение распространялось, заглушая худшее, оставляя только ломоту, с которой можно было жить.
Тело требовало сна, но разум отказывался отключаться, цеплялся за детали дня, который никогда не должен был случиться.
Открыла глаза, посмотрела на распахнутую дверь, на тёмный коридор за ней.
Он сказал, что дверь не запирается. Что я могу ходить, куда хочу.
Проверить это? Посмотреть, правда ли он дал свободу, или это очередная ложь, красиво упакованная?
Искушение было сильным, но усталость была сильнее. И ноги едва держали меня, завтра будет не лучше. Изучение собора может подождать.
Нужно выживать. А для этого нужны силы.
Натянула одеяло выше, подтянула колени к груди, и мысли начали расплываться, терять чёткость.
Что он хочет от меня? Какое проклятие думает, что я смогу снять?
Крыло. Каменное крыло. Проклятие фейри, превращение в камень? Медленное, мучительное...
Но я не знаю, как исцелять такое. Мама не учила. Книг не было. Всё, что я знала о магии О'Кифов — это то, что её боялись, что за неё убивали.
Что будет когда он поймёт, что я бесполезна?!
Холод сжал сердце, но я оттолкнула страх.
Завтра. Разберёшься завтра. Сегодня ты жива. Этого достаточно.
Сон пришёл медленно, тяжёлый, без видений, милостивое забытье, которое поглотило всё: боль, страх, вопросы без ответов.
Последнее, что я осознала перед тем, как провалиться — запах. Не плесени одеяла, не сырости камня.
Запах грозы. Пепла. Чего-то дикого.
Его запах, въевшийся в мою кожу, когда он нёс меня сквозь ночь.
И странное, опасное ощущение, что впервые за годы я засыпала, зная, что кто-то стоит между мной и опасностью.
Но я уже спала и не услышала предупреждения.
***
Проснулась от холода и осознания того, что жива.
Глаза открылись медленно, ресницы слиплись от слёз или пота, и моргала, пока мир не обрёл чёткость.
Секунда пустоты.
Потом память вернулась, не медленно, не мягко, а обвалом.
Эшафот. Огонь. Морикай, падающий с неба. Полёт. Собор. Сделка.
Проклятие.
Села резко. Голова закружилась, мир накренился. Схватилась за край кровати, ожидая, что вот-вот упаду, но головокружение прошло, оставив только тупую боль в висках.
Глубокий вдох. Выдох.
Огляделась медленнее, оценивая.
Комната была такой же, как вчера. Серый утренний свет лился сквозь окно, принося запах леса: сырой земли, хвои, чего-то дикого.
И стужу. Всевышние, она была вездесущей, просачивалась сквозь стены, воздух, впивалась в кожу, несмотря на одеяло. Я дрожала, обхватив себя руками, пытаясь сохранить хоть немного тепла.
Но было кое-что новое.
Взгляд зацепился за угол у двери.
Там стоял деревянный таз, простой, потемневший от времени, но чистый. В нём была вода с лёгким запахом трав. Рядом лежал кусок мыла (грубого, но настоящего!) и сложенная холстина для умывания.
Мысль о том, что он заходил, пока я спала, была... странной. Тревожной и одновременно почти утешающей.
Рядом с тазом, прислонённое к стене, стояло ведро с крышкой. Для туалетных нужд.
И на краю стола, там, где вчера лежали только пузырьки с мазью, теперь лежало ещё кое-что: деревянный гребень (зубья местами сломаны, но функциональный) и аккуратно сложенное платье.
Подошла, подняла его осторожно, разворачивая.
Монашеское. Простое, из грубой серой ткани, которую носили служители в старых аббатствах. Длинное, с рукавами до запястий и скромным вырезом. Старое, очень старое, судя по выцветшей ткани, но чистое и целое. И явно теплее, чем моё разорванное, обгоревшее платье.
Потому что не хочет, чтобы я выглядела как попрошайка? Или... забота?
Последняя мысль была опасной, и я её оттолкнула.
Прагматизм. Вот и всё. Ему нужна здоровая помощница, не умирающая от грязи и стужи.
Но всё равно что-то в груди потеплело.
Посмотрела вниз на себя.
Платье всё ещё на мне, то самое серое (мамино, последняя память о ней). Теперь оно было разрушено. Подол обгорел, почернел, истлел местами, обнажая ноги выше лодыжек. Рукава грязные, в пятнах крови и сажи, один разорван у плеча.
Горькая усмешка коснулась губ.
Прежде чем переодеться, нужно увидеть. Понять, что от меня осталось.
Взгляд упал на дальний угол комнаты, туда, куда ночью не доставал свет.
Что-то блеснуло там, тускло, еле заметно.
Прихрамывая пошла к углу, игнорируя протестующую боль в лодыжках.
Осколок зеркала.
Маленький, треугольный, не больше ладони, прислонённый к стене, покрытый пылью и паутиной. Рама когда-то была резной, но теперь дерево потрескалось, отвалилось кусками.
Подняла его, стёрла пыль рукавом.
Поверхность была мутной, покрытой пятнами от времени, но достаточно ясной, чтобы увидеть.
Посмотрела.
И выдохнула резко, звук вышел странным, задушенным, будто кто-то ударил в живот.
Всевышние.
Лицо, смотрящее на меня из зеркала, было чужим.
Бледная кожа, такая белая, что вены проступали синими линиями на висках, на шее. Тёмные круги под глазами, глубокие, фиолетовые, как синяки, которые никогда не заживут. Скулы острее, чем помнила, щёки впалые. Губы потрескались, кровоточили в уголках.
Похудела. Когда? В заточении? Или раньше, когда еда была роскошью?
Волосы выглядели отвратно. Светлые, длинные, всегда моя гордость (мама говорила, что они как летнее солнце, редкость среди О'Кифов), теперь спутаны, потемнели от грязи и сажи, местами обгорели на концах, пахли дымом и смертью. Попыталась провести пальцами, но они застряли в узле и болезненно рванули.
Безнадёжно.
Но хуже всего были глаза.
Светлые, серо-голубые, которые мама называла "зимним небом", и в них было что-то... опустошённое. Мёртвое. Как будто огонь, который не успел сжечь моё тело, сжёг что-то внутри — надежду, веру, саму способность чувствовать что-то, кроме страха.
Горло болезненно сжалось, затрудняя дыхание. Слёзы жгли за веками, поднимались горячей волной, требуя выхода.
Стиснула зубы, заставила их остаться внутри, не позволяя ни одной капле упасть, потому что если начну плакать сейчас, не знаю, смогу ли остановиться.
Девочка, которая пряталась с мамой в лесу, смеялась над её историями о фейри? Или та, что стояла на эшафоте и проклинала толпу, не дрогнув?
Или кто-то другой? Кто-то новый, рождённый в огне и спасённый проклятым сидом?
Вопрос повис без ответа.
Опустила зеркало, положила обратно к стене. Руки дрожали, не от стужи теперь, а от чего-то глубже, темнее.
Страх. От того, что не узнаю себя. От того, что девочка, которой была, умерла где-то между тюрьмой и костром, и я не заметила.
Отвернулась от зеркала.
Достаточно. Увидела достаточно.
***
Разделась быстро, сняла разорванное платье, оставив его грязной кучей на полу. Стужа укусила обнажённую кожу мгновенно, мурашки побежали по рукам, по спине, но заставила себя подойти к тазу.
Окунула холстину в воду, отжала и начала смывать грязь, сначала с лица (осторожно, избегая ссадин), потом с шеи, рук, всего, до чего могла дотянуться. Вода темнела от сажи, крови, пота трёх дней в тюрьме и одной ночи на костре, который чуть не убил.
Мыло пахло резко, чем-то травяным, может, шалфеем или розмарином, но оно смывало грязь, и это было всё, что имело значение.
Когда закончила, кожа была красной от стужи и трения, но чистой. Впервые чистой за... сколько? Неделю?
Вытерлась остатками холстины, дрожа, зубы стучали, и быстро натянула монашеское платье.
Ткань была грубой, царапала кожу, но тёплой, намного теплее, чем мамино тонкое платье. Длинное, почти до щиколоток, скрывало обожжённые ноги, разорванную кожу.
Лучше. Намного лучше.
Взяла гребень, попыталась провести по волосам.
Застрял мгновенно.
Стиснула зубы, дёргая, распутывая узел за узлом, игнорируя боль, когда волосы рвались. Это заняло вечность, но постепенно узлы поддавались, волосы становились более-менее гладкими, хотя концы были безнадёжно обгоревшими.
Оставила гребень и вернулась к кровати, села на край, начала разматывать повязки, медленно, осторожно, потому что в некоторых местах ткань прилипла к коже, и отрывать было больно. Шипела сквозь стиснутые зубы, но продолжала, пока обе лодыжки не оказались обнажены.
Ожоги под повязками выглядели... лучше.
Определённо лучше, чем вчера. Краснота оставалась, волдыри тоже, но края начали затягиваться. Бледно-розовая новая кожа пробивалась сквозь обожжённую. Без признаков инфекции, без гноя, без того тошнотворного запаха гниения.
Взяла пузырёк со стола, открыла. Запах ударил снова, резкий, травяной, вяжущий. Нанесла толстым слоем, не жалея.
Жжение вспыхнуло (короткое, терпимое) и быстро сменилось онемением, тёплым и странно успокаивающим.
Перевязала свежими полосками ткани, которые он оставил, завязала узлы аккуратно, как учила мама.
Готово.
Встала, проверила движение. Боль пульсировала, но тише, приглушённее. Могла ходить, почти не хромая.
Достаточно хорошо.
Подошла к двери, коснулась холодной железной ручки. Толкнула. Выглянула в коридор. Пустой, тихий, только далёкое эхо капающей воды где-то в глубине собора нарушало тишину.
Не помнила путь обратно в главный неф, ночью всё было размытым от усталости и боли. Лабиринт коридоров, лестниц, поворотов сливался в одно серое пятно.
Весёлые перспективы, Верена.
***
Я шла медленно, держась за стену для равновесия, потому что ноги всё ещё не были готовы к полноценной ходьбе, а каждый шаг отдавался тупой болью в лодыжках. Коридор был узким, давящим, стены смыкались с обеих сторон, а факелы горели редко. Магическое голубоватое пламя отбрасывало дрожащие тени на камень, которые двигались странно, будто живые.
Повернула направо, потому что налево вёл только мрак, без факелов, без света, и инстинкт шептал, что туда не стоит идти без веской причины.
Коридор привёл к лестнице, вниз, узкой, ступени скользкие от влаги и покрытые мхом, который делал каждый шаг опасным.
Вниз или вернуться?
Любопытство победило осторожность. Спустилась, держась за стену. Внизу был ещё один коридор, длинный, холоднее предыдущего, и в воздухе висел запах сырости, земли, чего-то древнего и забытого.
— Потерялась, ведьма?
Голос за спиной заставил меня подскочить, сердце рвануло в горло, и я обернулась так резко, что качнулась. На секунду показалось, что упаду, но схватилась за стену, пальцы впились в холодный камень.
Морикай стоял у верха лестницы, руки скрещены на груди, одна бровь приподнята в немом вопросе. Крылья сложены за спиной, живое и мёртвое, контраст, который всё ещё поражал каждый раз.
Раздражение вспыхнуло, горячее и неожиданное.
— Нет. Просто изучаю архитектуру. Очень... каменистая, — соврала я, вызывающе поднимая подбородок.
Он спустился по ступеням, медленно, размеренно, каждый шаг отдавался гулким эхом, заполняя узкое пространство, а каменное крыло волочилось за ним, скребя по ступеням с тем же мучительным звуком, что и ночью.
Скрежет. Снова и снова.
Он остановился в шаге от меня, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд.
В утреннем свете (тусклом, сером, просачивающемся откуда-то сверху сквозь невидимые щели) он выглядел иначе, чем ночью.
Хуже.
Тёмные круги под глазами стали глубже, почти чёрные. Линии у рта, на лбу были выгравированы болью, столетиями мучений, которые невозможно забыть. Челюсть покрыта тёмной щетиной.
Жалость кольнула (острая и нежеланная) и я оттолкнула её силой.
— Изучаешь, — повторил он с сомнением, и его взгляд сузился, оценивая меня так же внимательно, как я только что наблюдала его. — В восточном крыле. Старые кельи, пустующие сотни лет.
Он наклонил голову, и что-то в этом жесте было хищным, опасным.
— Или ты искала выход?
Я встретила серебро его глаз прямо, не отступая.
— А если искала? — Голос вышел тверже, чем я чувствовала. — Ты сказал, что я не узница. Значит, имею право изучать свою тюрьму.
— Не тюрьму, — поправил он. — Дом.
— Разница минимальна, когда нельзя уйти.
Его губы дёрнулись, не улыбка, что-то острее, опаснее.
— Философия с утра пораньше, — заметил он, и в голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — Интересно.
Пауза, потом он пожал плечами, и крылья дёрнулись следом: живое плавно, мёртвое с хрустом, который заставил меня поёжиться.
А потом его взгляд скользнул вниз, медленно, оценивающе, изучая меня с той же тщательностью, с которой изучают карту перед походом в неизведанные земли.
Задержался на платье. Потом поднялся к волосам, которые я прибрала в косу.
Что-то мелькнуло в серебре его глаз, быстро, чтобы понять что. Удовлетворение? Что я воспользовалась тем, что он оставил?
Я почувствовала, как нервозность поднимается волной, неконтролируемая и раздражающая, и рука метнулась сама (инстинктивно, без команды разума), заправляя выбившуюся прядь за ухо, хотя это было совершенно не нужно.
Но его взгляд не был «просто». Он был пристальным, взвешивающим, видящим больше, чем я хотела показать.
И когда он опустился ещё ниже, к ногам, я увидела, как что-то в его лице изменилось.
Брови сошлись.
Не много. Едва заметно. Но линия между ними углубилась, а челюсть напряглась.
Босые ноги.
Я стояла на ледяном камне босиком, и пальцы инстинктивно поджались, пытаясь уменьшить контакт с полом, который жёг холодом не меньше, чем огонь вчера жёг жаром.
Его взгляд задержался там, на моих ногах, на том, как я пыталась балансировать на внешней стороне стоп, избегая давления на обожжённые лодыжки, и что-то в его выражении стало... жёстче.
Раздражение? На меня? На себя?
— Обувь, — сказал он наконец, и голос был глухим и недовольным. — Не нашёл ничего подходящего. Всё, что осталось... слишком большое. Развалится на тебе.
Не извинение. Просто констатация факта, которая почему-то звучала как упрёк самому себе.
Я пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной, хотя ноги уже начинали неметь от стужи.
— Не твоя вина.
— Моя вина, что не нашёл замену, — возразил он, и тон стал резче.
Но потом, без слов, без предупреждения, он опустился на одно колено передо мной.
Моё дыхание застряло в горле.
Его рука метнулась за пояс, достала…
Чулки.
Длинные, шерстяные, грубой вязки, серо-коричневые. Явно мужские, монашеские, чересчур большие для моих ног.
И две тонкие кожаные полоски.
Он посмотрел на них, потом на меня и я увидела что-то странное в серебре его глаз.
Неловкость.
— Это... — Он осёкся, будто подбирая слова. — Чулки. Не обувь, но хоть что-то. Камень холодный, особенно в подземелье.
Он протянул их, но когда я потянулась взять, его рука не отпустила.
— Сядь, — приказал он, кивая на ступень. — Или упадёшь, когда будешь надевать на повязки.
Я опустилась на ступень, медленно, не сводя с него глаз, не понимая, что происходит.
Он на коленях. Передо мной. Держит чулки. Ничего нелепее я не могла себе вообразить.
Морикай застыл, и в этой позе, склонившись, он всё ещё возвышался, заполняя пространство. Крылья сложились за его спиной, живое прижалось плотно, перья шелестели едва слышно, а мёртвое безжизненно свисало, край каменного крыла касался пола.
Но что-то в этом было... другим.
Не угрожающим.
Уязвимым?
Он взял мою лодыжку, осторожно, пальцы легли на кожу чуть выше бинтов, избегая прямого контакта с раной. Я почувствовала жар его ладони, который просачивался сквозь тонкую ткань и впитывался в мою кожу.
Горячий. Непомерно горячий для обычного прикосновения, будто внутри него расправленная лава.
— Большие, — пробормотал он, не глядя на меня, сосредоточенный полностью на ноге. — Возможно будут сползать. Но теплее, чем ничего.
Чёрные волосы упали на лицо, когда он наклонился ниже, и я увидела, как несколько прядей коснулись его скул, спутались с щетиной, которая была темнее, чем ожидала.
Он начал натягивать первый чулок, аккуратно, стараясь не задеть повязку, и я невольно следила за движением его рук. Большие, покрытые шрамами (один пересекал костяшки, другой вился по запястью), с длинными пальцами, которые могли ломать, убивать, уничтожать, но сейчас касались моей кожи с той же осторожностью, что и вчера.
Ткань скользила по коже, грубая шерсть царапала, но не неприятно, огибала ступню, пятку, поднималась к лодыжке.
Дальше.
К икре, где я испытала каждое движение его пальцев, разглаживающих складки ткани.
К колену.
А потом его руки скользнули ещё дальше, туда, где кожа была тоньше, нежнее, где никто не касался меня так, и дыхание застряло в горле.
Я не дышала.
Не могла.
Потому что это было чрезмерно... много.
Близко. Интимно. Странно.
Он надевает мне чулки. Крылатый фейри, проклятый, опасный, стоит на коленях и натягивает шерстяную ткань по моей ноге, и его пальцы оставляют след жара везде, где касаются.
Потом он взял одну из кожаных полосок.
— Подвязка, — пояснил он коротко, и голос был хриплее обычного, будто что-то застряло в горле. — Иначе сползёт.
Он обвёл кожаный ремешок вокруг моей ноги, туда, где заканчивался чулок, и пальцы скользили по открытой коже, когда он затягивал, проверял натяжение, завязывал узел. Касания были лёгкими, почти невесомыми, но каждое отпечатывалось в моей памяти, как клеймо.
Его руки. На моём бедре.
Щёки вспыхнули алым, предательски, кровь прилила к лицу так быстро, что стало жарко, несмотря на холод собора. Я уставилась в стену, прикусив губу так сильно, что почувствовала металлический привкус.
Но каждое касание оставляло след, который впитывался в кожу и пульсировал в такт сердцебиению.
— Вторая, — сказал он, и я услышала напряжение в голосе, которое он пытался скрыть, но не смог полностью.
Он взял мою вторую ногу и повторил всё: натянул чулок (ткань скользила, царапала, грела), провёл рукой по икре, разглаживая складки, поднялся к колену, потом дальше, к бедру.
Запах грозы усилился, смешался с чем-то ещё, чем-то тёмным и диким, что исходило от него, когда он был так близко. Пепел и озон, кожа и что-то металлическое, первобытное, что заставляло мой пульс ускоряться помимо воли.
Обвёл подвязку вокруг бедра, затянул, завязал. Пальцы задержались на мгновение дольше, чем нужно, и я почувствовала, как его дыхание сбилось, стало неровным.
Потом он убрал руку резко, будто прикосновение обожгло.
Он всё ещё не вставал, всё ещё оставался на колене, и взгляд его скользнул вверх: от ступней, обёрнутых серой шерстью, к икрам, к коленям, к тому месту, где заканчивались чулки и начинались кожаные подвязки, врезавшиеся в кожу бедра.
И задержался.
Дыхание стало быстрее, грудь вздымалась чаще. Я видела это, находясь так близко, видела, как линия его шеи напряглась, как вена на виске пульсировала.
Глаза потемнели — серебро поглотила чернота расширенных зрачков. Челюсть сжалась так, что мышцы под кожей вздулись.
Напряжение стало осязаемым, густым, как туман в подземелье.
— Дважды за два дня занимаешься моими ногами, — голос вышел легче, чем я чувствовала, почти насмешливым. — У тебя какая-то особая привязанность к моим конечностям, фейри? Или это входит в обязанности хозяина собора?
Эффект был мгновенным.
Он моргнул резко, будто я влепила ему пощечину, и встал так быстро, что я вздрогнула от внезапности движения.
Развернулся спиной, и я увидела, как плечи напряглись под кожаным доспехом, как руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Крылья дёрнулись, живое расправилось на секунду, перья встали дыбом, потом снова прижались.
— Пойдём, — бросил через плечо, голос был ровным, контролируемым, каждое слово выговаривалось с видимым усилием. — Покажу выход.
И начал подниматься, не оборачиваясь, шаги быстрые, почти поспешные.
Я встала, чувствуя тепло, которое поднималось от ног и добиралось до сердца, и последовала за ним вверх по лестнице.
Но Морикай обернулся на полушаге, недовольно бросив:
— И постарайся не отставать. Не хочу искать тебя позже в склепах.
Я хмыкнула, коротко, без юмора.
— Склепы? Серьёзно?
Голос вышел суше, чем я ожидала.
— Ты пытаешься напугать меня мёртвыми? Меня? О'Киф?
Усмешка коснулась моих губ, холодная и острая.
— Я хоронила людей с семи лет, Морикай. Мыла тела, закрывала глаза умершим, читала молитвы над свежими могилами, когда другие боялись подойти. Спала на кладбище, когда мне некуда было идти.
Я шагнула ближе, вызывающе поднимая подбородок.
— Мёртвые не пугают меня. Никогда не пугали. Они спокойнее, честнее и добрее, чем большинство живых, которых я знала.
Пауза. Я наклонила голову, позволяя усмешке стать острее.
— Так что если думал произвести впечатление угрозами о склепах... попробуй что-нибудь другое. Это не сработает.
Секунда тишины.
Он смотрел на меня, и я видела, как выражение его лица менялось на глазах. Удивление сменилось чем-то другим.
Интересом. Настоящим, живым, который заставил серебро в его глазах засветиться ярче.
Потом уголок его рта пополз вверх, медленно, превращаясь в кривую усмешку, которая была почти... восхищённой.
— Боги и демоны, — пробормотал он, качая головой. — Ты действительно другая.
Он выпрямился, и крылья дёрнулись за спиной.
— Хорошо. Без угроз склепами, — голос стал легче, почти насмешливым. — Пойдём посмотрим на выход. Может, лес испугает больше, чем мертвецы.
Он развернулся и начал подниматься по лестнице.
Я последовала, и на губах играла довольная улыбка.
***
Мы поднялись по лестнице и прошли через лабиринт коридоров. Он вёл уверенно, я следовала, пытаясь запомнить путь, но всё сливалось: поворот налево после колонны с ангелом, чьё лицо стёрлось временем; направо у той арки с треснувшим замковым камнем; вверх по короткой лестнице с пятнадцатью ступенями.
Безнадёжно. Я никогда это не запомню.
Ещё один длинный коридор. Ещё две лестницы вверх. И наконец Морикай остановился перед массивной дверью, дубовой, почерневшей от веков, покрытой резьбой, которая когда-то была детальной, а теперь стёрлась до неразличимых контуров.
Ангелы? Крылья? Битва? Невозможно сказать.
Он толкнул её одной рукой, легко, будто тяжёлое дерево весило не больше пера. Петли взвыли протестом, дверь распахнулась, и утренний свет хлынул внутрь, ослепительный после полумрака коридоров.
Я зажмурилась, прикрывая глаза ладонью, пока они не привыкли к яркости.
Мы вышли на ту самую площадку, где он приземлился ночью, широкую, треснувшую, заросшую мхом. Но с другой стороны. Влажная зелень была скользкой даже сквозь толстую шерсть чулков, и я двигалась осторожно, боясь поскользнуться.
Я направилась к краю площадки, туда, где камень обрывался, открывая вид, и когда увидела, что за ним, дыхание на мгновение застряло в горле.
Всевышние и демоны.
Лес простирался во все стороны, бесконечное море тёмной зелени, волнующееся на ветру, который поднимался снизу и нёс запах сырой земли, хвои, дождя и диких вещей. Деревья были древними, огромными, стволы толщиной в три обхвата, кроны смыкались так плотно, что земля внизу тонула в постоянной тени.
Утренний туман стелился между стволами белыми лентами, превращая лес в нечто призрачное, нереальное, как иллюстрацию из старых сказок, где герои заблудились навсегда.
Красиво.
Смертельно опасно.
Абсолютно непроходимо.
Я сделала ещё шаг к краю и посмотрела вниз.
Собор стоял на утёсе, возвышаясь над лесом. Головокружительная высота. Земля внизу казалась игрушечной, деревья — не больше травинок.
Прыжок убил бы прежде, чем я успела бы вдохнуть.
— Видишь? — Голос Морикая за спиной был мягким, почти сочувствующим, но с оттенком удовлетворения. — Ближайший город в трёх днях пути. Через лес, который ты видишь. Без дорог, без троп, без ориентиров.
Он подошёл и встал рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела, контрастирующее с холодным ветром.
— Волки, медведи и кое-что похуже бродят там, — продолжил он, кивая на лес. — Без провизии, без оружия, с ранеными ногами...
Он посмотрел вниз, и я проследила за его взором.
Мои ноги в чулках, нелепо огромных, но тёплых.
Что-то мелькнуло в его глазах, быстро, прежде чем он скрыл.
— Ты дойдёшь до опушки. Может. Если очень повезёт. — Голос стал суше. — Дальше начинаются патрули Инквизиции. Дороги, деревни, всё под надзором. Ищейки обучены специально для поиска таких, как ты.
Он повернулся ко мне и встретил мой взгляд.
— Как только выйдешь за пределы барьеров собора, они почуют тебя. Кровь О'Кифа имеет... особый запах для их собак. — Пауза. — Час, может два, прежде чем найдут. Свяжут. Притащат обратно в Ашфелл.
Голос упал ниже, стал жёстче:
— И на этот раз я не буду там, чтобы спасти.
Тишина легла, между нами, тяжёлая.
Я смотрела на лес, ветер трепал мои волосы и холодил лицо. Правда была горькой, но неоспоримой.
Он прав. Проклятый, высокомерный ублюдок абсолютно прав.
Бежать — самоубийство.
Я развернулась к нему, скрестила руки на груди и встретила его взгляд прямо.
— Тогда, полагаю, нам лучше найти способ снять твоё проклятие быстро. Пока я не сошла с ума от скуки в твоём "доме".
Что-то мелькнуло в его лице. Удивление? Уважение?
Он посмотрел на меня дольше, чем нужно, и что-то в серебре его глаз потеплело, едва заметно, но я поймала.
Уголок рта дёрнулся вверх.
— Едкая с самого утра, — заметил он, и голос стал мягче, почти одобрительным. — Мне нравится.
Он развернулся к двери и небрежно махнул рукой.
— Идём. Покормлю тебя. Не хочу, чтобы ты умерла от голода прежде, чем станешь полезной.
Слово кольнуло, напоминая о том, кем я являюсь для него. Инструмент. Средство к цели. Ничего больше.
Но я не показала, как оно задело, и просто последовала за ним обратно в собор, прочь от вида на лес, от холодного ветра, от иллюзии свободы, которой никогда не было.
Дверь закрылась за нами с глухим, окончательным стуком.
И я поняла (не головой, а где-то глубже, в том месте, где живут инстинкты выживания) что я в ловушке. Красивой, древней, окутанной магией, но ловушке.
И единственный выход — через него, через сделку, которую не понимаю, через проклятие, которое не знаю, как снять.
***
Кухня оказалась в западном крыле, далеко, через лабиринт коридоров, которые я никогда бы не нашла сама
Морикай вёл молча, не оборачиваясь, не проверяя, следую ли я, просто шёл широкими, уверенными шагами.
Мы миновали ещё одну развилку, спустились по короткой лестнице и вошли в просторное помещение.
Кухня.
Большая, намного больше, чем нужно для одного существа. Очаг занимал всю дальнюю стену: огромный, закопчённый, с железной решёткой для котлов. Столы (длинные, массивные, деревянные) стояли рядами, покрытые толстым слоем пыли. Полки вдоль стен ломились от банок, мешков, связок трав, большинство из которых давно высохли и превратились в пыльный хлам.
Окно высоко под потолком пропускало серый утренний свет, тусклый, призрачный, делающий всё похожим на театральную декорацию.
Пахло старостью, пылью, забвением.
Как будто здесь не готовили годами.
Может, так и есть.
Морикай прошёл к одному из столов, смахнул пыль рукой, и облако поднялось золотистым в утреннем свете. Указал на лавку.
— Присаживайся. Долго стоять на ногах ещё рано.
Не приказ на этот раз. Почти забота.
Я опустилась на лавку, морщась, когда ноги запротестовали. Боль пульсировала в лодыжках, но терпимо. Мазь работала хорошо.
Он скрылся в кладовой в углу, и звуки донеслись оттуда: стук, шуршание, тихое проклятие на том плавном языке фейри.
Морикай вернулся, неся деревянный поднос. На нём: буханка хлеба (тёмная, плотная, пахнущая кисло); кусок сыра (твёрдый, желтоватый); банка с чем-то тёмным, похожим на варенье; кувшин с водой.
Он поставил поднос на стол между нами и сел напротив.
Не изящно, просто опустился на лавку тяжело, как будто вес крыльев тянул его вниз. Каменное крыло ударилось о край лавки с глухим стуком, и он поморщился.
Быстро. Скрыл за секунду. Но я видела.
Я отвела взгляд, не желая, чтобы он заметил моё наблюдение.
— Ешь, — сказал он, толкая поднос ближе. — Не знаю, когда ты ела последний раз нормально, но выглядишь так, будто умрёшь от голода в ближайшие часы.
— Спасибо за комплимент, — парировала я сухо, но руки уже тянулись к хлебу.
Разломила буханку (корка была твёрдой, но мякиш мягким, свежим) и взяла кусок.
Запах ударил в нос: дрожжи, соль, что-то травяное.
Я откусила и жевала медленно, наслаждаясь вкусом, простым, но настоящим.
В тюрьме Инквизиции кормили жижей (серой, безвкусной, которую невозможно было понять). До этого Тамсин делилась своим пайком, но его едва хватало.
Морикай наблюдал, не касаясь еды. Руки сложены на столе, серебряные глаза следили за каждым моим движением.
Жутковато. Но я не показала дискомфорта.
Взяла сыр, откусила. Солёный, острый, с пикантностью выдержанного.
— Ты не ешь? — спросила я между кусками.
— Фейри не нужно много еды, — ответил он ровно. — Магия питает нас иначе, чем смертных.
— Тогда зачем хлеб? Сыр? — Я указала на поднос. — Если ты не ешь, зачем держать припасы?
Пауза. Что-то дрогнуло в его лице, едва заметно, как тень, которая пробежала и исчезла.
— Привычка, — сказал он наконец. — Когда-то я был... другим. Ел. Спал. Делал вещи, которые делают живые существа.
Голос стал глуше:
— Иногда забываю, что это прошло.
Тишина легла, между нами, тяжёлая.
Я не знала, что сказать. Соболезнование казалось лицемерным, жалость — оскорбительной.
Я просто продолжила есть, давая ему пространство.
Он внезапно встал, пошёл к очагу и начал разжигать огонь. Дрова были сложены рядом, сухие, несмотря на сырость собора.
Движения точные, экономные. Большие руки, покрытые шрамами, складывали дрова, потом пальцы щёлкнули. Искра вспыхнула и упала на растопку.
Пламя взметнулось вверх.
Магия. Он зажёг огонь магией, не кремнем.
Он вернулся, сел и смотрел в огонь, спиной ко мне. Я видела только профиль, резкий, будто вырезанный из гранита.
— Почему ты здесь один? — вырвалось прежде, чем я подумала.
Он не обернулся.
— Потому что никто не хочет жить с проклятым.
— Были другие? До меня?
Теперь он посмотрел через плечо, и серебряные глаза нашли мои.
— Один. Давно, — голос был пустым. — Он ушёл. Или я прогнал. Не помню. Не важно.
Он вернулся к огню.
— После этого решил, что одиночество проще. Меньше боли, когда никого не теряешь.
Слова ударили в грудь, резонировали с чем-то глубоким, что я не хотела признавать.
После мамы я тоже решила, что одиночество безопаснее: не привязываться, не любить, не терять снова, потому что каждая потеря отрывала кусок души, и я боялась, что скоро не останется ничего.
Но одиночество не делало боль меньше, просто другой — тихой, ноющей, никогда не проходящей.
Однажды я впустила кого-то. Тамсин. Она нашла меня на улице, замерзающую, голодную, и не прошла мимо, как остальные. Дала кров, еду, тепло, которого я не заслуживала. Стала сестрой, которой у меня никогда не было.
И я благодарна. За каждый день, за каждую крошку доброты, которую она дала мне.
Но теперь её нет рядом. Может, арестовали за укрывательство ведьмы. Может, хуже.
И снова я одна.
Горло сжалось, но я оттолкнула эту мысль силой.
Не сейчас. Не здесь.
Я доела хлеб молча, запила водой (холодной, чистой, с привкусом камня).
— Спасибо, — сказала я, отодвигая поднос. — За еду.
Он кивнул, не глядя, но что-то в линии его плеч смягчилось, едва заметно, но я поймала.
Ему важно, что я поела. Почему? Прагматизм? Или что-то ещё?
— Готова? — спросил он.
— К чему?
Теперь он обернулся полностью и встал.
— К экскурсии. Хочешь знать, где живёшь, правда? — Вновь усмешка скользнула по губам, острая. — Или будешь блуждать каждое утро, пока не упадёшь в какой-нибудь яму и не сломаешь шею?
— Звучит заманчиво, — парировала я, вставая. — Но, думаю, экскурсия лучше.
— Разумно.
Он направился к двери, остановился на пороге.
— Идём, ведьма. Покажу тебе твою новую тюрьму во всей красе.
Я закатила глаза, но последовала.
***
Экскурсия началась с главного нефа.
Мы вернулись туда через те же коридоры, но на этот раз Морикай шёл медленнее, останавливался у поворотов, указывая на ориентиры: треснувшую колонну, арку с осыпавшимся камнем, ступени, покрытые мхом определённого оттенка зелёного.
— Запоминай, — сказал он, бросая на меня короткий взгляд через плечо. — Не хочу тратить время, вытаскивая тебя из заброшенных крыльев каждое утро.
— Может, нарисуешь карту? — предложила я с невинностью, которую не чувствовала.
— Может, научишься ориентироваться, — парировал он сухо.
Главный неф при дневном свете был ещё более впечатляющим, чем ночью.
Свечи погасли (магия не работала днём, или он просто гасил их на рассвете?), но серый свет проникал сквозь разбитые витражи высоко над головой, окрашивая каменный пол и колонны в призрачные тона: бледный синий, выцветший красный, золотой, который больше походил на тусклую медь. Колонны отбрасывали длинные тени, которые двигались, когда облака за витражами плыли по небу. Пыль танцевала в лучах света, поднималась золотистыми облаками с каждым нашим шагом.
И книги.
Тысячи проклятых книг, заполняющих каждый угол, каждую нишу.
Я остановилась, просто глядя, пытаясь охватить масштаб. Они были везде: громоздились башнями до самого потолка, лежали на столах, на полу, на ступенях лестниц, ведущих к верхним галереям. Некоторые стопки были такими высокими, что покачивались опасно, грозя обрушиться от малейшего касания.
Я подошла к ближайшей башне и провела пальцами по корешкам. Кожа на них была старой, потрескавшейся, некоторые осыпались под прикосновением, оставляя коричневую пыль на моих пальцах.
Названия выцветшие, едва различимые. Многие на языках, которых я не знала: завитки и руны, которые могли быть чем угодно. Некоторые на общем:
«Анатомия демонов и способы их изгнания».
«Запретные ритуалы: предупреждение для неразумных».
«Кровь Подгорья: легенды Дворов».
«Крылатые фейри: история».
«Некромантия: от основ до...»
Остальное стёрлось.
Сердце подскочило, застучало быстрее, и пальцы сжали подол платья инстинктивно, сминая грубую ткань.
Мимолётная мысль проскользнула следом, опасная, тёплая:
Я оттолкнула её. Рано так думать. Опасно привязываться к его проблемам, как к своим.
— Могу читать? — спросила я, не отрывая взгляда от корешков, и голос прозвучал более нетерпеливым, жадным, чем я хотела показать.
— Это часть сделки, — голос Морикая эхом прокатился по нефу, отразился от сводов и вернулся приглушённым. — Ты ищешь лекарство. Значит, нужны знания.
Он подошёл и встал рядом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела, исходящее волнами и контрастирующее с холодом собора. Указал на разные секции широким жестом:
— Северная сторона: ангелология, демонология, история крылатых, проклятия. — Его рука переместилась. — Западная: некромантия, кровавая магия, запретные ритуалы. Всё, что церковь сжигала бы вместе с владельцем.
Голос стал суше:
— Южная — хаос. Всё, что не влезло в остальные категории. Книги на мёртвых языках, трактаты безумцев, тома, которые прокляты буквально. Туда не ходи без меня.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было предупреждение.
— Некоторые откроешь, и это будет последнее, что сделаешь.
Холодок пробежал по спине, но я кивнула.
— Поняла. Держаться подальше от книг-убийц.
— Умная девочка.
Пальцы сжали подол сильнее от того, как он это сказал, не снисходительно, а почти... одобрительно?
— Начни с северной секции, — продолжил он, указывая на высокие стеллажи справа. — Ищи что-то о проклятиях камня, о способах обратить превращение.
Я кивнула, но что-то в его тоне (усталость, которую он пытался скрыть, но не мог полностью) заставило меня спросить:
— А ты? Ты искал здесь?
Долгая пауза, и я видела, как его скулы напряглись.
— Двести лет, — сказал он наконец, и голос был таким тихим, что я едва услышала. — Читал всё. Дважды. Некоторые трижды. Пробовал ритуалы, которые мог расшифровать.
Он отвернулся, и его взгляд скользнул по книжным башням. В нём была такая пустота, что моё сердце сжалось.
— Ничего не работало. Камень продолжал расти.
Голос стал жёстче, будто он заставлял себя произнести следующие слова:
— Но ты — О'Киф. Твоя кровь, твоя магия... может, ты увидишь то, что я пропустил.
Он не сказал этого вслух, но я услышала в паузе, в том, как его руки сжались в кулаки.
Я закусила губу, отворачиваясь к книгам, чтобы он не видел моего лица, не заметил страх, который я не могла полностью скрыть.
Но здесь столько книг. Может, где-то есть ответ, как разбудить то, что должно было проснуться само.
— Покажешь остальные части собора? — спросила я, меняя тему, потому что молчание становилось очень тяжёлым, давило на грудь почти физически.
Он кивнул, уже двигаясь к боковому проходу, и я последовала, слыша, как его крылья шуршат за спиной. Живое и мёртвое, звук почти успокаивающий в своей предсказуемости.
— Восточное крыло — жилые помещения, — сказал он, когда мы вошли в узкий коридор, где воздух был ещё холоднее. — Кельи, где ты спишь, одна из пятидесяти. Большинство рухнули или заперты. Небезопасны.
Мы прошли через арку, украшенную резьбой, которая когда-то изображала что-то (ангелов? птиц?), но теперь стёрлась до неразличимых контуров.
— Западное крыло — скрипторий, — продолжил он. — Столы для письма, чернила, перья. Всё ещё там, если захочешь делать записи о том, что находишь.
Ещё поворот, и коридор начал подниматься, вёл к узкой винтовой лестнице.
— Северная башня — моя комната. — Голос стал холодным, твёрдым, не терпящим возражений. — Туда не входи. Никогда.
— Почему? — Я не могла не спросить, хотя инстинкт шептал оставить эту тему.
Он остановился на ступени и обернулся. Серебряные глаза были пустыми, но с чем-то опасным, тлеющим в глубине.
— Потому что когда я сплю, контроль слабеет. Тьма внутри меня... она сильнее ночью, когда сознание отпускает. — Голос упал ниже, стал тише, опаснее. — Если ты войдёшь, разбудишь меня внезапно, инстинкт сработает первым. Я могу убить тебя, прежде чем проснусь достаточно, чтобы понять, что делаю.
Холод пробежал по моей спине, поднял мурашки на руках.
— Понятно, — выдавила я, и голос прозвучал более хрипло, чем хотелось.
— Хорошо.
Мы продолжили и спустились по другой лестнице, на этот раз вниз, глубоко вниз, в холод и полумрак, где даже магические факелы горели тускло, едва отбрасывая свет.
— Подземелье, — сказал он, и голос стал эхом в замкнутом пространстве. — Здесь склепы. Сотни. Монахи, которые жили здесь столетиями, хоронили своих мёртвых под собором.
Пауза. Он остановился и посмотрел на меня, оценивая.
— И здесь живёт он.
Сердце пропустило удар.
— Кто "он"? — прошептала я.
Но Морикай не ответил, просто продолжил спускаться в темноту, и я последовала, хотя сердце колотилось теперь быстрее, громче, как будто пыталось вырваться из груди.
Лестница спускалась долго, чересчур долго, будто ведя в саму преисподнюю, куда не должны были ступать живые.
Ступени были узкими, крутыми, скользкими от влаги, которая просачивалась сквозь камень. Стены смыкались с обеих сторон, давили, и воздух становился гуще, тяжелее с каждым шагом вниз, заставляя дышать мельче. Факелы здесь не горели. Только тьма окружала нас, густая, осязаемая, пахнущая сырой землёй, плесенью и чем-то ещё, что заставляло мой желудок сжиматься.
Смертью.
Старой, въевшейся в сам камень, неискоренимой.
Я прижала ладони к стенам, чтобы не потерять равновесие на скользких ступенях. Холод камня кусал сквозь тонкую кожу, добирался до костей. Пальцы свободной руки сжали подол платья, сминая грубую ткань.
Любой почувствовал бы тяжесть этого места, гнёт столетий, когда здесь хоронили мёртвых, запечатывали в камне и оставляли в вечной тьме.
Но некромант должен был слышать больше.
А я не слышала ничего.
Никаких голосов, никакого шёпота мёртвых, который должна была улавливать, если бы магия О'Кифов работала. Только тишина, абсолютная и давящая, прерываемая лишь эхом наших шагов и мучительным скрежетом каменного крыла Морикая.
Морикай шёл впереди, его тёмный силуэт почти растворялся в черноте. Видны были только контуры: широкие плечи, крылья. Он не оборачивался, не проверял, иду ли я следом, просто вёл уверенно, будто мог видеть в кромешной тьме так же ясно, как при свете дня.
Наконец лестница закончилась, и мы вошли в длинный коридор, широкий, с арочным потолком, который уходил вверх и терялся в черноте. Воздух здесь был ещё тяжелее, холоднее, пах затхлостью и чем-то металлическим, может, ржавчиной от старых решёток, которые закрывали ниши, вырезанные в камне по обе стороны.
Склепы.
Десятки, если не сотни, уходящие в темноту так далеко, что конца не было видно.
За каждой железной решёткой тьма, но я знала, что там: кости, саркофаги, гробы, которые истлели, превратились в труху.
Я остановилась, прижала руку к груди, чувствуя, как сердце колотится быстро и громко.
Но инстинкт шептал обратное.
— Сколько? — прошептала я, и голос эхом отразился от стен, множась, возвращаясь искажённым, как будто десятки голосов повторяли мой вопрос.
— Триста. Может, больше, — ответил Морикай, остановившись посреди коридора и обернувшись ко мне. — Собор Святой Лилит был основан две тысячи лет назад. Монахи жили здесь поколениями, служили, молились, хоронили своих внизу, когда приходило время.
Он посмотрел на одну из ниш, и что-то тёмное мелькнуло в его взгляде. Боль или вина?
— Потом пришла чума. Магическая, — продолжил он, и голос стал глуше, будто каждое слово причиняло боль. — Некроманты в соседнем городе экспериментировали с воскрешением, пытались вернуть кого-то важного. Потеряли контроль. Болезнь вырвалась, распространилась быстрее, чем они могли остановить. Город умер за месяц. Потом соседние деревни. Потом... здесь.
Пауза. Он отвернулся, взгляд скользнул по нишам, по решёткам.
— Собор опустел. Все умерли или сбежали, оставив мёртвых гнить в склепах.
— А ты? — вырвалось прежде, чем я подумала. — Когда ты пришёл?
— Через пятьдесят лет после чумы. — Голос был пустым. — Нашёл только скелеты и тишину. Решил, что это... подходящее место. Для проклятого.
Тишина легла между нами тяжёлая, как надгробная плита.
Я смотрела на ниши, на ржавые решётки, и пальцы продолжали сжимать подол платья, сминать ткань.
Морикай двинулся дальше, в глубь коридора, и я последовала, хотя каждый инстинкт кричал остановиться, вернуться, не идти туда, куда он вёл.
Но я шла, потому что выбора не было.
Коридор закончился широким круглым залом.
Потолок уходил вверх, терялся в абсолютной черноте. Массивные колонны, покрытые резьбой, изображающей сцены, которые я не могла разглядеть в полумраке, поднимались как стражи. В центре стоял алтарь из чёрного камня, треснувший посередине, покрытый толстым слоем пыли, которая не тревожилась годами.
И фигура.
Она стояла у алтаря спиной к нам. Неподвижная. Высокая. Крылатая.
Ещё один крылатый. Как Морикай.
Но что-то было ужасающе неправильно.
Слишком неподвижная. Каменная.
— Кориан, — позвал Морикай тихо, и голос прозвучал так осторожно, так нежно, что моё сердце болезненно сжалось от этой неожиданной мягкости.
Фигура не двинулась.
Секунда тишины, натянутая, как струна перед разрывом.
Две.
Потом раздался звук. Скрежет. Камень по камню, мучительный, как ногти по стеклу, который заставил меня поёжиться и прикусить губу от дискомфорта.
Фигура начала поворачиваться.
Медленно, так мучительно медленно, что я слышала, как каждый сустав скрипит, трещит, протестует против движения.
И когда она обернулась полностью, я задохнулась. Воздух застрял в горле, отказываясь выходить.
Желудок скрутился. Холод взорвался в груди и побежал по венам ледяными иглами, потому что я знала (инстинктивно, без объяснений), что это будущее Морикая.
Вот что произойдёт, если никто не найдёт ответ.
Вот чего он боится больше смерти — не умереть, а превратиться в это, в живую статую, запертую в собственном каменном теле.
Всевышние и демоны.
Это был... живой кошмар.
Перед нами стоял мужчина — высокий, широкоплечий, мощный, но большая часть его тела была камнем.
Серым гранитом, покрытым трещинами, из которых сочился тусклый свет, умирающий, как последние угли костра.
Левая рука полностью окаменела, застыла в полусогнутом положении. Правая нога тоже. Грудь, плечо, половина лица.
Лицо было расколото.
Левая сторона живая: кожа бледная, почти серая, но ещё не тронутая проклятием. Глаз янтарный, яркий, полный боли. Губы, способные двигаться.
Правая сторона — гранит. Глаз закрыт, веко окаменело. Щека, челюсть, шея слились в единый кусок.
И крылья.
Оба каменные. Окаменели полностью, опущены, волочатся по полу, оставляя борозды в пыли.
Он не летал. Едва двигался.
Проклятие в завершающей стадии.
Янтарный глаз нашёл меня, задержался, изучал с интенсивностью, от которой хотелось отступить.
— Морикай, — голос был похож на лавину: глубокий, искажённый, скрежещущий. — Ты привёл... гостя.
Слово "гостя" прозвучало с иронией, горькой и острой.
Морикай шагнул вперёд, встав между нами.
— Верена О'Киф. Некромант. — Он посмотрел на меня через плечо. — Верена, это Кориан. Проклятый. Как и я.
Секунда тишины.
— Мой... друг. Единственный, кто остался.
В том, как он произнёс "друг", была боль, как старая рана, никогда не зажившая.
Кориан издал звук, похожий на смех, но без юмора.
— Друг. — Повторил, пробуя слово. — Сколько лет ты не называл меня так? Сто? Двести?
Он начал двигаться, или пытаться. Шаг был мучением. Окаменевшая нога скребла по полу, таща тело. Руки дёргались, помогая балансу.
Звуки были ужасными: хруст, скрежет, треск, будто само существо разваливалось на части.
Морикай шагнул вперёд, протянул руку.
— Не надо. Я подойду...
— Нет, — тон Кориана был твёрдым, несмотря на боль. — Я всё ещё могу ходить. Пока.
Он продолжил упрямо, пока не оказался в нескольких шагах от меня.
Остановился, сипло выдыхая.
— Некромант, — произнёс он, смакуя слово. — Значит, это твой план, Морикай? Использовать её магию, чтобы обратить проклятие?
— Не использовать. Сотрудничать, — Морикай скрестил руки на груди. — У нас сделка.
— Сделка. — Кориан фыркнул, звук вышел искажённым. — Как благородно.
Он снова посмотрел на меня, и в янтаре плескалась жалость.
— Девочка, ты знаешь, во что ввязалась?
Я подняла подбородок, встречая его взгляд прямо.
— Достаточно.
— Правда? — Он склонил голову, движение заняло несколько мучительных секунд, шея скрипела. — Знаешь, что некоторые проклятия королей фейри необратимы? Что сотни пытались снять их, и все потерпели неудачу?
— Нет, но…
— Знаешь, что он отчаян? Что отчаянные существа делают ужасные вещи?
Я колебалась. Только секунду. Но он заметил.
Понимание мелькнуло в его взгляде.
— Умная девочка. — Слова прозвучали мягче. — Держи глаза открытыми. Не доверяй слепо. Даже ему.
Он посмотрел на Морикая, и между ними прошло что-то невысказанное, тяжёлое.
— Особенно ему.
Морикай напрягся, челюсть сжалась.
— Кориан...
— Что? Я лгу? — Кориан повернулся к нему с усилием, каждое движение отдавалось болью. — Ты использовал других. До неё. Тот маг сто лет назад, помнишь? Обещал ему знания, безопасность. А когда он не смог помочь...
Не закончил, но тяжёлая намёк повис в воздухе.
— Это было иначе, — процедил Морикай. — Он предал первым.
— Или ты решил, что предал, потому что так было удобнее.
Тишина легла натянутая, звенящая.
Я смотрела между ними, чувствуя, как напряжение дрожит в воздухе.
Что случилось сто лет назад? Кого он использовал? Что сделал?
Морикай отвернулся, сжались кулаки так сильно, что вздулись вены.
— Прошлое мертво. Не имеет значения.
— Для тебя, может быть, — Кориан посмотрел на меня. — Но она должна знать, с кем имеет дело.
Шагнул ближе, и каждое движение было пыткой, которую он переносил молча.
— Морикай не плох. Не зол. Но он выживающий. А выжившие делают выбор, который другие не могут понять. Жертвуют тем, чем не должны.
Он не моргал, не отводил взгляда.
— Не становись его жертвой, девочка. Как бы он ни смотрел на тебя. Как бы ни говорил.
Молчание повисло, и что-то в уцелевшей половине его лица дрогнуло — почти усмешка, горькая, знающая.
— И не дай себя соблазнить. — Тон стал суше, с оттенком тёмного юмора. — Морикай, когда хочет, умеет быть... убедительным. Особенно с женщинами, которые думают, что могут его спасти.
Взгляд скользнул к Морикаю, потом вернулся ко мне.
— Он ещё тот сердцеед, даже с проклятым крылом. Сама не заметишь, как начнёшь видеть в нём не тюремщика. А когда заметишь... будет поздно.
Я встретила его взгляд прямо, и что-то горячее, почти оскорблённое вспыхнуло в груди.
— Небеса рухнут раньше, чем я спутаюсь с фейри, — сказала я, и голос прозвучал жёстче, холоднее, чем намеревалась. — Тем более с проклятым.
Я шагнула назад, скрестила руки на груди, будто создавая физический барьер между нами.
— Ваш род забирал людей столетиями. Заманивал в ловушки красивыми словами и ещё более красивыми лицами. Ломал жизни ради развлечения. — Слова стали острее, режущими. — Моя мать предупреждала меня: никогда не доверяй фейри. Никогда не принимай их дары. И никогда в них не влюбляйся.
Я посмотрела на Морикая, и в моих глазах была сталь.
— Я здесь, чтобы выжить. Найти способ снять проклятие и вернуть свободу. Только поэтому.
Кориан смотрел на меня, и в янтаре мелькнуло что-то... одобрительное? Почти гордое?
— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо. Тогда, может, у тебя действительно есть шанс здесь выжить.
Он начал разворачиваться, движение было таким томительным, что я хотела помочь, но что-то в его позе говорило: не смей.
— Ступайте. Я устал.
Голос эхом отразился от сводов, вернулся приглушённым, будто сам собор поглощал его слова.
Кориан замер, и я увидела, как живая половина его лица на мгновение исказилась. Не от боли физической. От чего-то глубже, темнее, что разъедало изнутри.
— Морикай?
Он не обернулся, продолжал стоять спиной, но янтарный глаз нашёл его силуэт в полумраке, задержался там с чем-то, что могло быть нежностью, если бы не горечь, пропитавшая каждый слог.
— Не спускайся снова без причины. Не хочу, чтобы ты видел, как я окончательно превращусь в статую.
Повисла тишина. Дыхание — если это можно было назвать дыханием — стало хриплым, поверхностным, едва различимым.
— Мне остались считаные дни. Может, меньше. Сердце... оно бьётся реже. Чувствую, как замирает между ударами, будто забывает, зачем должно продолжать. Дыхание почти умерло. Скоро лёгкие обратятся в гранит, и тогда...
Он не закончил, но не нужно было.
Тогда он задохнётся. Медленно. Мучительно. Сознание останется запертым в камне, пока тело будет бороться за воздух, которого больше не будет.
Рука, не тронутая проклятием, дёрнулась, пальцы сжались, но не полностью, суставы начинали твердеть.
— Не приходи смотреть на это, Морикай. — Он сказал это почти молящим тоном. — Прошу. Позволь мне умереть... в одиночестве. С тем, что осталось от достоинства.
Морикай стоял неподвижно, и я видела только силуэт: широкие плечи, сгорбленные под невидимой тяжестью; крылья, опущенные так низко, что живое почти касалось пола; руки, сжатые в кулаки, дрожащие от сдерживаемой ярости или боли — я не могла понять.
Он не ответил. Ни слова. Просто стоял, будто слова Кориана превратили его самого в камень.
Потом развернулся резко и пошёл к выходу.
Шаги гулкие, быстрые, почти бегом.
Убегает. От слов. От правды. От неизбежности.
Я хотела последовать, но что-то заставило меня остановиться, обернуться.
Кориан стоял у алтаря, уже спиной к нам. Неподвижный. Одинокий.
В тусклом свете, просачивающемся откуда-то сверху сквозь трещины в сводах, он действительно выглядел как статуя: величественная и мрачная, забытая богами и людьми, обречённая стоять здесь вечно, пока последние крупицы жизни не погаснут.
Но это была не просто статуя.
Это был кто-то, кто когда-то жил. Смеялся, летал, любил, может быть.
А теперь медленно умирал, запертый в собственном теле, считая удары сердца, которые становились всё реже, моля о том, чтобы конец пришёл быстрее.
— Кориан, — позвала я, и голос вышел мягче, чем намеревалась.
Он не обернулся, но незастывшее плечо чуть напряглось, показывая, что слышит.
— Я постараюсь. — Слова вырвались прежде, чем я подумала, но я не забрала их обратно. — Найти способ. Для вас обоих.
Секунда тишины.
Потом:
— Не обещай того, чего не можешь сдержать, девочка. — Он произнёс это пустым тоном, но с оттенком чего-то тёплого, почти благодарного. — Обещания фейри связывают. Обещания смертных... ломают сердца.
Молчание легло между нами.
— Иди. Он ждёт. А он не любит ждать!
Я кивнула, повернулась и пошла в темноту, следуя за эхом шагов Морикая, которые уже почти растворились впереди.
И с каждым шагом груз на плечах становился тяжелее.
Двое. Теперь я должна спасти двоих.
***
Морикай
Мы поднялись из склепов в молчании.
Верена шла за мной, шаги неровные (ноги всё ещё болели, хоть она и пыталась скрыть). Я слышал её дыхание — учащённое, неглубокое. Встреча с Корианом потрясла её.
Хорошо. Пусть видит. Пусть знает, что её ждёт, если она не справится.
Нет. Не её. Меня. Что ждёт меня.
Кориан был зеркалом — отражением того, кем я стану через месяц. Может, меньше. Камень уже пополз на плечо, на грудь. Скоро дойдёт до сердца.
А потом — ничто. Вечная неподвижность. Живая смерть.
Мы вышли в главный неф. Серый день окрасили всё в серо-синие тона. Я остановился, ожидая, что она скажет что-то. Попросит вернуться в комнату. Попросит оставить её в покое после того ужаса, что видела внизу.
Вместо этого она обернулась, и в её глазах (светлых, но почти чёрных в этом свете) горела решимость.
— Покажи мне книги, — сказала она твёрдо, не просящим тоном, а требующим. — Все, что у тебя есть о проклятиях крылатых. О камне. О способах обратить.
Я уставился на неё.
Она серьёзно?
Ожидал страха, отказа. "Я не могу, это слишком, я не справлюсь."
Вместо этого — огонь в глазах. Сжатые кулаки. Подбородок, поднятый вызывающе.
Упорная. До безумия упорная.
Что-то шевельнулось в груди — тёплое, незнакомое. Я оттолкнул это.
— Сейчас? — Бровь приподнялась. — Ты видела Кориана. Устала. Тебе нужен отдых...
— Мне нужны ответы. — Она шагнула ближе, не отступая. — Если я должна найти лекарство, мне нужно знать всё. Как началось проклятие. Что ты пробовал. Почему не сработало.
Секунда тишины. Её взгляд не дрогнул.
— Так что покажи мне. Или я найду сама и потрачу неделю, блуждая между полками.
Уголок моего рта дёрнулся.
Боги. Она действительно это сделает.
— Хорошо. — Я развернулся к северной секции. — Идём. Но не обвиняй меня, когда твоя голова заюолит от старых текстов.
Я услышал, как она фыркнула за спиной.
— Попробую пережить.
Мы пошли к книгам, и я чувствовал, как что-то сместилось. Она не была тем, кого я ожидал.
Это хорошо или плохо?
Время покажет.
***
Я усадил её за длинный стол в северной секции библиотеки, принёс стопку книг — те, что изучал сотни раз, до дыр, до безумия.
"Проклятия фейри и способы их разрушения."
"Анатомия чудовищ."
"Печати изгнания: история и теория."
Она взяла первый том, открыла, склонилась над страницами, и я сел напротив, якобы читая свою книгу.
Но не читал.
Смотрел.
На неё.
Не стоит. Не смотри. Сосредоточься на своём.
Но глаза предавали, возвращались снова и снова.
***
Воспоминание накрыло, нежеланное, но неотвратимое.
Я пролетал мимо. Не планировал останавливаться. Ашфелл был маленьким, незначительным, очередным городом, где Инквизиция жгла тех, кого считала нечистыми.
Тысячи горели за столетия. Тысячи кричали, умоляли, проклинали.
Какая разница? Ещё одна. Ещё один огонь. Ещё одна душа будет стёрта.
Не моё дело. Я не спаситель.
Но что-то заставило меня замедлиться. Зависнуть над площадью, скрытым облаками.
Посмотреть вниз.
И я увидел её.
Привязанную к столбу. Тонкую, маленькую на фоне толпы. Платье серое, грязное. Волосы белые, спутанные. Лицо бледное, но не сломленное.
Не умоляла. Не плакала. Смотрела на палача так, будто обещала вернуться из мёртвых и разорвать его на части.
Потом говорила. Проклинала. Всех. Каждого.
"Я буду ждать вас по ту сторону. С распростёртыми объятиями."
Маркус ударил её. Приказал зажигать.
А она улыбалась. Улыбалась, пока огонь начинал ползти по хворосту. И что-то дрогнуло внутри. Что-то, что я похоронил столетия назад.
Храбрость. Настоящая, безрассудная храбрость.
Или глупость. Тонкая грань.
Я завис там, в облаках, спорящий сам с собой.
Ещё одна ведьма. Какая разница? Тысячи до неё. Тысячи после.
Не моё дело.
Но...
Некромант.
Я почувствовал это с высоты. Магию, исходящую от неё волнами — холодную, древнюю, мощную. Мёртвые под площадью шевелились, отзываясь на зов, который она даже не произносила вслух. И который, по-видимому, не чувствовала.
Сильная. Очень сильная.
Может, она...
Нет.
Я закрыл глаза, сжал кулаки.
Глупая надежда. Сотни лет я надеялся. Искал магов, ведьм, целителей. Все обещали. Все провалились.
Она не будет отличаться.
Но когда открыл глаза, она горела.
Дым поднимался. Пламя ползло по платью.
И её лицо — боги и демоны, её
Как я когда-то.
Проклятие.
Я сложил крылья и нырнул. Не думая. Не планируя. Просто действуя.
Зачем? Зачем я это делаю?
Не знал. Не знаю до сих пор.
Может, отчаяние. Кориан прав — отчаянные существа делают глупости. Может, что-то ещё. Что-то в том, как она не сдавалась. Не ломалась. Как я когда-то не сломался. Когда отказался от приказа. Когда выбрал проклятие.
Я врезался в эшафот, разорвал верёвки, схватил её.
Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Кости под кожей, почти ничего больше.
Сколько она голодала?
Взлетел, не оглядываясь. Инквизиция видела меня. Маркус. Толпа.
Плохо. Очень плохо.
Теперь они знали, что я здесь. Будут искать. Барьеры собора держали столетия, но если они придут с армией...
Твоя проблема теперь. Справишься.
Она вцепилась в меня, кричала что-то, но ветер заглушал слова.
Я нёс её прочь, и одна мысль крутилась в голове:
Сможет ли она помочь?
Или я обрёк нас обоих?
***
Сомнения грызли, как крысы.
Некромант. Сильная магия. Но молодая. Неопытная. Едва двадцать.
Что она может знать, чего не знаю я?
Я читал тысячи книг. Пробовал сотни ритуалов. Кровопускание. Жертвы. Молитвы к богам, которые не отвечали.
Ничего не работало.
Почему она должна отличаться?
Левое крыло дёрнулось — судорога, болезненная. За ночь камень пополз дальше. Я видел это утром. Новая трещина на плече, светящаяся тускло-серебристым.
Месяц. У меня месяц, если повезёт.
Может, меньше.
Кориан прав. Я использую её. Отчаянно цепляюсь за соломинку.
Но что ещё мне делать? Сдаться? Принять превращение в статую? Провести вечность застывшим, живым, но неподвижным?
Нет. Я найду выход. Всегда находил.
Надежда — жестокая сука — уже вцепилась когтями в мою душу.
Я открыл глаза, посмотрел на Верену.
Она всё ещё сидела, склонившись над книгой, пальцы скользили по страницам, губы беззвучно шевелились, повторяя слова про себя.
Решимость. В каждой линии её позы. В том, как она не отрывалась от текста, не жаловалась на усталость, не просила остановиться.
Что-то горячее шевельнулось в груди — опасное, нежеланное.
Я резко встал, отодвигая стул.
— Достаточно на сегодня, — бросил я жёстче, чем намеревался.
Она подняла голову, моргая, будто выныривая из глубины.
— Что?
— Поздно. Ты устала. Раны ещё не зажили. Продолжишь завтра.
— Но я не устала, — возразила она, не отводя взгляда. — Я могу ещё...
— Нет. — Я шагнул к столу, положил ладонь на открытую страницу, преграждая ей путь к тексту. — Не можешь. Видел сотни людей на грани истощения. Ты одна из них.
Её челюсть упрямо сжалась.
— Морикай...
— Верена. — Тон стал твёрже. — Это не обсуждается.
Молчание. Она смотрела на мою руку на книге, потом подняла глаза — светлые, полные решимости и чего-то ещё. Любопытства.
— Тогда расскажи мне, — сказала она тихо. — Пока я отдыхаю. Расскажи, как это случилось. Проклятие. Кто наложил его и почему.
Я замер.
Не ожидал этого вопроса. Не сейчас.
— Это не важно, — начал я, но она перебила:
— Важно. — Не отступала, не отводила взгляд. — Если я должна найти способ снять проклятие, мне нужно знать его природу. Источник. Мотив того, кто наложил. Всё связано. Ты же знаешь это.
Проклятие.
Она права. Конечно, она права.
Но говорить об этом... вскрывать старые раны...
Я отступил на шаг, убрал руку с книги.
— Хорошо, — выдохнул я. — Но не здесь. Пойдём.
Я развернулся, пошёл к окну в дальнем конце библиотеки — широкому, с видом на мёртвый лес. Она последовала, тихо, осторожно, будто боялась спугнуть момент.
Мы остановились у окна. Сумерки сгущались. Небо — серо-фиолетовое, тяжёлое.
Я сложил руки на груди, не глядя на неё.
— Проклятие наложил король Двора Тьмы, — начал я ровно, почти безразлично. Ложь, конечно. Внутри всё сжималось от воспоминаний. — На меня и моё войско. Всех, кто служил под моим командованием. Сорок три существа. Кориан был одним из них.
Она молчала, слушала.
Я продолжил:
— Мы были его лучшими воинами. Карателями. Теми, кто выполнял приказы без вопросов. Пытали врагов. Уничтожали непокорных. Я был... эффективен. Слишком эффективен. Он ценил это.
Горечь поднялась в горле, едкая, знакомая.
— Пока я не отказался.
— От чего? — Она спросила тихо, но настойчиво.
Я повернулся, посмотрел на неё. В сумерках её лицо казалось бледным, почти призрачным.
— От приказа. — Слова вышли резче, чем хотелось. — Он приказал мне стереть деревню с лица земли. Всех. Женщин. Детей. Стариков. Без разбора. Потому что один житель помог Двору Света.
Глаза расширились.
— И ты...
— Отказался. — Я горько усмехнулся. — Впервые за столетия службы. Сказал "нет". Развернулся и ушёл. Перешёл на сторону Двора Света. Вместе со своим войском.
— Почему? — Вопрос прозвучал удивлённо. — Почему тогда? После стольких лет?
Я отвернулся обратно к окну.
Почему?
Хороший вопрос. Спрашивал себя тысячу раз.
— Сам не понимаю, — признался я тихо. — Может, устал. Может, увидел в глазах этой девочки — не старше шести — то, что когда-то было во мне. До того, как я стал оружием. До того, как научился не чувствовать.
Молчание. Долгое.
— Король не простил, — продолжил я. — Уязвлённая гордость. Предательство лучшего воина. Он не мог этого вынести. Поэтому наложил проклятие. На меня и всех, кто последовал за мной. Превращение в камень. Медленное, болезненное, необратимое.
Слова сорвались на последнем.
Я сжал кулаки, заставил себя продолжить:
— Мы пытались снять его. Искали магов, целителей. Ничего не работало. Один за другим мои люди превращались. Каменели. Умирали, не умирая. Кориан... — я замолчал, глотнул. — Кориан был последним, кроме меня. Теперь остался только я.
Тишина легла тяжёлым пологом.
Потом она заговорила, мягко, почти нежно:
— Ты спас их тогда. Ту деревню. Это того стоило?
Я повернулся резко, уставился на неё.
Стоило ли?
Сорок три жизни за сотню. Вечность в камне за один момент милосердия.
— Не могу сказать, — выдохнул я честно. — Спроси меня снова, когда я окаменею полностью.
Верена шагнула ближе, и в глазах горела решимость, смешанная с болью.
— Не окаменеешь, — сказала она, и в голосе была не просьба, не надежда —
И что-то в том, как она произнесла это — с такой яростной уверенностью, будто уже видела будущее, где я выжил, — заставило меня почти поверить.
Что-то сжалось в груди — жар, острый, почти болезненный.
Глупая. Наивная. Как она может обещать то, чего не знает?
Но я хотел верить. Боги, как я хотел!
— Верена...
— Нет. — Она подняла руку, останавливая меня. — Не говори, что это невозможно. Ты спас меня, когда я горела. Когда всё было кончено. Ты дал мне шанс. Теперь моя очередь.
Стояла так близко. Слишком близко. Я чувствовал тепло её тела, запах — слабый, травяной, с оттенком дыма, въевшегося в кожу.
Моя рука двинулась сама, потянулась к её лицу, но я остановился на полпути, сжал пальцы в кулак, отступил на шаг.
Нет! Не смей!
Она инструмент. Средство. Не более.
Не привязывайся. Не надейся.
— Иди отдохни, — сказал я хрипло, отводя взгляд. — Я принесу еду. Завтра продолжим.
Развернулся и пошёл к выходу, не дожидаясь ответа.
Но на пороге услышал шорох — шаги, удаляющиеся в противоположную сторону, обратно к столу с книгами.
Обернулся.
Верена уже сидела, склонившись над очередным томом, пальцы скользили по страницам, лицо освещалось тусклым светом свечей.
Упрямая. До невозможности, до безумия упрямая — и что-то в этом было прекрасным. Опасным. Притягательным, как пламя, которое обещает сжечь, но ты всё равно тянешь к нему руки, потому что холод внутри невыносимее ожогов.
Я хмыкнул — коротко, почти беззвучно, — и качнул головой.
Безнадёжная.
Но уголок рта предательски дёрнулся вверх — почти улыбка, которую я быстро стёр.
Развернулся и ушёл, оставляя её наедине с книгами.
Шаги гулкие, усталые.
А в груди — огонь, яростный и голодный, который не должен был быть там, который я похоронил столетия назад вместе с правом чувствовать что-то, кроме боли и пустоты. Но он горел. Жёг. Разрастался с каждым её упрямым взглядом, с каждым обещанием, которое она не сможет сдержать.
И я позволил ему гореть.
Потому что это было лучше, чем ничего.
Неделя.
Целую проклятую неделю я провела, зарывшись в книги, читая до тех пор, пока буквы не начинали плясать перед глазами, сливаясь в бессмысленные символы.
Морикай и я почти не пересекались за эти дни.
Я просыпалась на рассвете — он уже оставлял еду у двери кельи, тёплую, свежую, но сам не входил, не ждал, не говорил ни слова. Просто исчезал, будто призрак, что заботится издалека, не желая быть замеченным.
Я спускалась в библиотеку, погружалась в чтение, и часами не поднимала головы.
И только потом он появлялся.
Не всегда. Не каждый день. Но когда появлялся — садился напротив, за тот же стол, где я работала, открывал свою книгу и просто... сидел.
Молча, не глядя на меня. Устремившись в пространство между страниц, в мысли, которыми не делился.
Мы почти не разговаривали.
Иногда я поднимала взгляд — украдкой, быстро, надеясь, что он не заметит, — и смотрела.
На профиль, резкий, освещённый тусклым светом свечей. На руки, что держали книгу, покрытые шрамами, способные убивать, но сейчас такие... спокойные. На крылья, сложенные за спиной, живое крыло подрагивало иногда, перья шевелились, будто отзываясь на невидимый ветер.
И что-то странное шевелилось в груди — тёплое, непрошенное, непонятное.
Я не чувствовала себя одинокой, когда он был рядом.
Не чувствовала страха, что он набросится, использует, причинит вред.
Просто... защищённость.
Будто его присутствие (молчаливое, отстранённое) было щитом между мной и пустотой этого места, между отчаянием, что грызло, и надеждой, которую я пыталась не терять.
Странно, тревожно, неправильно.
Он фейри. Проклятый. Тот, кто использует тебя.
Не привыкай. Не привязывайся.
Но когда он вставал, собирал книги и уходил, не сказав ни слова, в душе... тосковало.
По его присутствию. По тишине, что была не пустой, а наполненной чем-то общим.
Я каждый раз отгоняла эту мысль, уходила обратно с головой в тома, но она возвращалась, упрямая и настойчивая.
***
А ещё я видела, как он летал.
Тайно. Украдкой. По ночам, когда думал, что я сплю.
Но я не спала.
Первый раз я проснулась от звука — тихого, ритмичного, похожего на взмахи огромных крыльев, что резали воздух. Поднялась, подошла к узкому окну кельи, выглянула.
И увидела его.
Морикай парил над утёсом — высоко, силуэт чёткий на фоне ночного неба, где луна светила холодным серебром. Крылья распахнуты широко, взмахивали неспешно, мощно, и на секунду он выглядел... свободным.
Величественным. Таким, каким был когда-то, до проклятия, до камня.
Но потом я присмотрелась внимательнее.
Полёт был неровным. Живое крыло взмахивало сильно, уверенно, ловило ветер, поднимало вверх. Мёртвое... едва двигалось. Оно провисало, волочилось, каждый взмах давался с напряжением, со скрежетом, что доносился даже сюда, заставлял меня вздрагивать.
Он набирал высоту, но с трудом, мучительно, будто каменное крыло весило непомерно тяжело, тянуло вниз, боролось с каждой попыткой подняться.
И магия.
Я различала её даже с расстояния — серебристые искры, что вспыхивали вокруг мёртвого крыла, обволакивали его, пытались поднять, компенсировать вес.
Но искры были тусклыми. Слабыми. Почти сразу гасли.
Магия истончалась. Или камень становился тяжелее. Или и то, и другое.
Морикай поднялся на высоту башни, завис там, и я наблюдала, как тело напряглось, как крылья дрожали от усилия пытаясь удержать его в воздухе.
Удар сердца. Второй. Пять.
Потом он начал спускаться.
Плавно, планируя, используя живое крыло, чтобы тормозить, замедлять спуск, но я различала — это была не посадка, это было падение, едва контролируемое и опасное.
Он приземлился тяжело. Колени согнулись, руки упёрлись в камень, крылья распластались, и несколько секунд просто дышал, тяжело, хрипло, будто полёт забрал последние силы.
Потом встал — с трудом, болезненно, — сложил крылья и исчез в тени собора.
Я стояла у окна, сжимая холодный камень подоконника, и что-то тяжёлое легло на грудь.
Он больше не может летать. Не по-настоящему.
И каждую ночь я видела его на утёсе. Как он пытался взлететь, набрать высоту, удержаться в небе хотя бы минуту.
Я не сказала ему, что наблюдала. Не спросила, зачем он это делает, зачем мучает себя попытками, когда знает, что крыло мертво, что магия истощается, что каждый полёт — это боль, что разрывает плечо, спину, душу.
Просто молча смотрела. И чувствовала, как внутри что-то ломается каждый раз, когда он падал.
***
А сегодня опять ничего.
Ни единой зацепки. Ни намёка на то, как снять проклятие короля фейри.
Я откинулась на спинку стула, потёрла глаза, чувствуя, как усталость давит на плечи тяжёлым грузом.
Вокруг меня — хаос. Книги громоздились башнями на столе, на полу, на соседних стульях. Открытые, закрытые, заложенные лоскутками ткани на страницах, которые казались важными, но оказывались бесполезными.
«Древние проклятия и способы их разрыва» — о проклятиях смертных, ни слова о фейри.
«Магия Дворов: теория и практика» — слишком общая, поверхностная.
«Ритуалы крови» — половина страниц сгнила, текст нечитаем.
«Исцеление проклятой плоти» — о болезнях, не о превращении в камень.
Том за томом. Стопка за стопкой. Обещания на обложках, пустота внутри.
Я швырнула очередную книгу на стол, и она упал с глухим стуком.
Бесполезно. Всё это бесполезно.
Морикай искал столетиями. Читал эти книги сотни раз. Что я могу найти, чего не нашёл он?
Голос Кориана эхом всплыл в памяти:
«Некоторые проклятия королей фейри необратимы. Сотни пытались — все потерпели неудачу.»
Может, он прав. Может, я зря обещала. Зря дала надежду, которая только сделает больнее, когда я провалюсь.
Нет.
Я резко встала, стул скрипнул.
Не сдамся. Не после того, что он рассказал. Не после того, как он спас меня.
Прошлась вдоль стеллажей, просматривая корешки, ища что-то — что угодно, — что могло бы помочь.
Остановилась у дальней секции, где книги были старше, покрыты толстым слоем пыли, будто никто не касался их десятилетиями.
Коснулась корешков, читая выцветшие названия:
«История Великой Войны»
«Кровь Подгорья: легенды Дворов»
«Туата: воины неба»
Последнее.
Что-то внутри отозвалось — тихо, инстинктивно.
Я осторожно вытащила книгу. Тяжёлая, обложка из тёмно-синей кожи, потрескавшейся от времени.
Отнесла к столу, положила, открыла.
Первая страница:
«Туата: крылатые фейри».
Заголовок был написан крупными чёткими буквами, чернила потемнели от времени, но всё ещё читаемы. Под ним — иллюстрация, детальная, прорисованная с тщательностью, которая говорила, что художник видел их вживую.
Крылатый воин в полёте, крылья распахнуты широко, размах огромный, перья длинные, чёрные. Лицо резкое, жёсткое, без мягкости. В руках длинный изогнутый клинок, который ловил свет и отбрасывал его обратно. Тело мускулистое, покрытое рунами, идентичными тем, что я видела на теле Морикая.
Он. Это мог быть он, столетия назад, до проклятия, до камня, до всего.
Провела рукой по иллюстрации, и что-то в груди сжалось. Странное, нежелательное чувство, которое я не хотела называть.
Начала читать, жадно, впитывая каждое слово.
***
«Туата — одни из древнейших племён Подгорья. Крылатые воины, рождённые для неба и битвы. Их племя не принадлежит ни одному Двору, никому не служит. Свободные, как ветер, который несёт их крылья.»
«Они живут обособленно, на дальних границах Подгорья, в горных цитаделях, построенных на вершинах, куда другие фейри не могут добраться. Их земли называют Крылатыми Пиками — острые скалы, уходящие в облака, окутанные вечными туманами и грозами. Место, где небо правит, а земля лишь далёкое воспоминание.»
Я замерла, представляя: горы, облака, цитадели, вырезанные из камня, где крылатые фейри летают свободно, не зная границ.
Морикай оттуда. Из этих гор. Из неба.
А теперь он заперт в соборе, на земле, с крылом, которое больше не может его нести.
Продолжила читать, и каждое слово отзывалось болью, которую я пыталась не чувствовать.
«Туата — воины по природе. Их обучают с детства: владению клинком, копьём, луком, любым оружием, которое может убить. Но истинная сила — в небе.»
«Их скорость не имеет равных. Они пикируют, маневрируют, атакуют с высоты, где враг не может дотянуться. Крылья делают их непобедимыми в воздухе. Наземные войска беспомощны против туата — стрелы не догоняют, магия рассеивается на ветру.»
«Многие Дворы пытались подчинить туата, заставить служить одному королю. Все потерпели неудачу. Крылатые не подчиняются никому, кроме собственных вождей, избранных среди сильнейших воинов племени.»
Я перевернула страницу, сердце билось быстрее.
«Магия туата связана с бурями. Они могут призывать ветер, направлять молнии, создавать грозы. В бою это делает их ещё опаснее — враг не только сражается с клинком, но и с силами природы, подчинёнными воле крылатого.»
Магия бурь. Вот откуда запах озона, который я чувствовала на нём. Вот почему воздух дрожал, когда он касался меня, когда его пальцы скользили по моему бедру, завязывая подвязку.
Это не просто жар тела. Это магия.
Я опёрлась на спинку стула, закрыла глаза, позволяя информации улечься.
Морикай — воин. Древний, могущественный, один из тех, кто сражался в войнах, о которых я знаю только из легенд. Он убивал, пытал, выживал столетиями, когда другие пали.
А теперь он здесь. Заперт. Проклят. Один, кроме умирающего друга в склепе.
Я закрыла книгу медленно, положила руки на обложку, чувствуя текстуру потрескавшейся кожи под ладонями.
Посмотрела вокруг на тысячи книг, громоздящихся стопками, заполняющих каждый угол, каждую нишу.
Где-то здесь ответ. Где-то в этих пыльных страницах, в забытых трактатах, в запретных ритуалах, которые церковь сжигала, есть способ обратить проклятие.
Должен быть.
***
— Верена.
Тихий, осторожный голос прорезал дрёму.
Я дёрнулась и резко подняла голову.
Где? Что?
Мир был размытым, нефокусированным. Свечи горели ярче — ночь пришла полностью.
— Ты всё ещё здесь.
Морикай стоял у колонны, руки сложены на груди, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать.
Удивление? Раздражение? Что-то ещё?
— Сколько времени? — спросила я хрипло.
Тон сел от долгого молчания.
— Полночь. Может, позже.
Полночь?
Я читала... двадцать часов?
— Ты должна отдыхать, — сказал он, подходя ближе. — Не можешь искать, если упадёшь от истощения.
— Я не мешал тебе, — продолжил он, и тон стал резче, в нём прорезался упрёк, который он больше не скрывал. — Целую неделю. Ты сидишь здесь с рассвета до полуночи, не поднимая головы от книг. Я приносил еду — ты едва касалась. Говорил отдохнуть — игнорировала. Думал, ты знаешь свои пределы, умеешь заботиться о себе.
Пауза. Серебряные глаза потемнели.
— Но вижу, что ошибался. Ты слишком упряма, чтобы остановиться. Даже когда тело кричит «хватит».
— Я в порядке, — соврала я и потянулась за следующей книгой.
— Ты дрожишь, — парировал он суровее. — Огонь погас. Холодно. И ты не ела толком уже три дня.
Три дня. Боги, я забыла о еде.
Только сейчас почувствовала: голод, острый, скручивающий желудок; холод, пробирающий до костей; усталость, давящую на плечи.
— Ещё немного, я хочу начать ещё одну книгу.
Он уставился на меня, серебряные глаза сузились.
— Нет.
Одно слово. Холодное. Окончательное.
Я моргнула.
— Что «нет»? Ты же сам сказал, что я должна...
— Завтра. — Он сцепил руки перед собой, крылья распахнулись минимально — угрожающе. — Ты слишком слаба. Устала. Не можешь искать в таком состоянии.
Гнев вспыхнул — горячий, яркий, заглушающий усталость.
— Я знаю, что мне нужно и как делать! — Я поднялась, пошатнулась, но шагнула ближе, не отступая. — Ты не решаешь за меня. У нас сделка, помнишь? Партнёры!
— Партнёры, которые не умирают от истощения в первую же неделю. — Интонация стала холоднее. — Ты едва стоишь на ногах. Твоё тело на пределе.
— Моё тело — моя проблема!
— Не в том случае, когда моя жизнь зависит от того, насколько ты здорова.
Мы стояли, глядя друг другу в глаза, напряжение между нами звенело, как натянутая струна.
Я не собиралась отступать. Не сейчас. У Кориана нет времени. У него остались дни. Может, часы. Я не могла терять ни минуты!
— Чем быстрее я найду лекарство, — процедила я сквозь зубы, — тем быстрее ты получишь то, что хочешь. Или ты не хочешь спасти своего друга?
Удар попал точно в яблочко. Я видела, как что-то дрогнуло в его лице — боль, вина, что-то тёмное.
Но он не сдался.
— Завтра, — повторил он твёрдо. — Сегодня ты отдохнёшь. Поешь. Приведёшь себя в порядок. А завтра...
— Нет!
Я попыталась обойти его, направляясь к северной секции, где он указывал книги о проклятиях.
Его рука метнулась вперёд — быстро, я не успела среагировать, — и схватила мой локоть.
Крепко. Не больно, но неумолимо.
— Отпусти, — прошипела я, пытаясь вырваться.
Хватка не ослабла.
— Нет.
Он потянул меня за собой — не грубо, но твёрдо, не оставляя выбора, не слушая протесты.
— Куда ты... Отпусти меня немедленно!
— На кухню!
Он тащил меня по коридорам — я спотыкалась, пытаясь угнаться за его широкими шагами, ноги ещё ныли от ожогов, но он не замедлялся.
Высокомерный, властный, невыносимый фейри!
— Я могу идти сама! — Я дёрнулась сильнее, но его хватка была железной.
— Конечно можешь. — Он не оборачивался. — Но не пойдёшь. Потому что ты упрямая до безумия и вернёшься к книгам, как только я отвернусь.
Он прав. Проклятие, он абсолютно прав.
Но я не собиралась признавать это вслух.
Мы дошли до кухни. Он усадил меня на лавку — не грубо, но твёрдо, как непослушного ребёнка.
Я фыркнула, сцепила руки перед собой, отвернулась.
— Я не пятилетняя.
— Тогда перестань вести себя как она, — парировал он, направляясь к кладовой.
— Ты...
Слова застряли в горле от возмущения.
Он вернулся с подносом — хлеб, сыр, вяленое мясо, яблоко. Поставил перед мной.
— Ешь.
— Не хочу, — соврала я, хотя желудок скрутился при виде еды.
Крылатый наклонился, уперся руками в стол, лицо в дюйме от моего.
Серебряные глаза потемнели, голос стал тише и опаснее:
— Ешь. Или я буду кормить тебя сам. И поверь, тебе это не понравится.
Мы глядели друг другу в глаза — моё упрямство против его воли.
Я сдалась первой. Схватила хлеб, откусила резко и злобно.
Он выпрямился, уголок рта дёрнулся в довольной усмешке.
Ненавижу его.
Я ела молча, он стоял рядом, сложив руки на груди, наблюдая.
Жутко, контролирующе, раздражающе.
Но я игнорировала, сосредоточившись на еде. Хлеб был хорош. Сыр солёный. Мясо жёсткое, но вкусное.
Когда закончила, он забрал тарелку.
Потом его взгляд переместился вниз — оценивающе, почти обеспокоенно, — задержался на моём платье.
Я проследила за его взглядом, посмотрела на себя.
Серое монашеское платье, которое он дал мне неделю назад, было грязным — покрыто толстым слоем пыли от древних книг, пятнами от чернил, которые я случайно опрокинула на третий день. Подол измят, порван в нескольких местах, где я цеплялась за острые углы стеллажей, спеша между секциями. Рукава закатаны небрежно. Волосы выбились из косы, падали на лицо спутанными прядями.
Я выглядела как безумная отшельница, потерявшая счёт дням в заброшенной библиотеке.
Что-то в его выражении изменилось. Челюсть сжалась.
— Нужна другая одежда, — сказал он холоднее, чем нужно, разворачиваясь к двери. — И полноценная ванна.
Щёки вспыхнули от смущения и возмущения одновременно.
— Я была занята...
— Слишком занята, чтобы заботиться о себе, — перебил он, не оборачиваясь. — Это заканчивается. Сейчас. Идём.
— Куда?
— Найдём что-то чистое. — Тон был ровным, не терпящим возражений. — И ты примешь ванну, хочешь ты этого или нет.
Он вышел, не оглядываясь, снова ожидая, что я последую.
Конечно.
Я встала, поморщилась от боли в ногах, которая притупилась за дни неподвижного сидения, но не ушла полностью, и последовала за ним.
Потому что альтернатива — остаться в грязном, рваном платье и признать, что он прав, — была невыносима.
***
Морикай вёл меня по коридорам — мимо библиотеки, мимо келий, вглубь собора, туда, где я ещё не была.
Здесь воздух был холоднее, влажнее. Стены покрывал мох, местами камень осыпался, обнажая пустоты за кладкой.
Мы спускались по узкой винтовой лестнице — его шаги гулкие, мои — неуверенные, спотыкающиеся. Ноги ныли, но я не жаловалась, не давала ему повода подхватить меня на руки или, того хуже, снова тащить, как непослушного ребёнка.
Наконец он остановился перед массивной дверью из тёмного дерева, покрытой резьбой, которая когда-то изображала что-то — ангелов? птиц? — но теперь стёрлась, превратилась в абстрактные узоры.
Морикай толкнул дверь, и она открылась со скрипом, эхом отразившимся в тишине.
Внутри было темно. Он вошёл первым, взмахнул рукой, и свечи вспыхнули сами — десятки, сотни, расставленные по краям комнаты, на полках, в нишах.
Я переступила порог и замерла, дыхание перехватило.
Боги и демоны.
Это был грот. Огромный, природный, с высокими сводами, уходящими в темноту. Стены покрывали сталактиты, свисающие, будто замёрзшие слёзы. Пол был неровным, каменным, влажным от конденсата.
И посреди всего — бассейн.
Природный, вырезанный водой и временем в чёрном камне. Огромный, размером с небольшое озеро, с водой тёмно-бирюзового цвета, которая светилась изнутри — тускло, призрачно, как будто в глубине плавали светлячки.
Пар поднимался густыми облаками, заполняя грот влажным теплом.
— Что это? — выдохнула я, подходя ближе к краю.
— Термальный источник, — ответил он, остановившись рядом. — Под собором. Серная вода, горячая от подземного огня. Монахи использовали для ритуальных омовений, считали её священной. Целебной.
Он посмотрел на меня.
— Она и правда лечит. Раны заживут быстрее, если окунёшься.
Я смотрела на воду — манящую, дымящуюся, обещающую тепло и покой после недели, которая казалась вечностью.
— Почему раньше не показал? — спросила я, не отрывая взгляда от бирюзовой глади. — Если она целебная...
— Ожоги нельзя было мочить, — перебил он, и в голосе была твёрдая уверенность. — Какой бы лечебной вода ни была, свежие ожоги — это открытая рана. Вода могла занести инфекцию, ухудшить состояние. Нужно было подождать, пока кожа затянется. Сейчас безопасно.
Пауза. Он посмотрел на меня внимательнее.
— Ты думала, я скрывал это от тебя специально?
Я пожала плечами, не зная, что ответить.
Может, и думала. Немного.
Уголок его рта дёрнулся в слабой, почти грустной усмешке.
— Я много чего скрываю, Верена. Но не то, что может помочь тебе выжить.
— Как глубоко? — спросила я, не отрывая взгляда.
— У края неглубоко. Держись у берега. — Тон был серьёзным, предупреждающим. — Дно неровное. Уступы. Можешь поскользнуться.
Я кивнула.
Он развернулся к двери, но я остановила его:
— Морикай.
Он обернулся через плечо.
— Спасибо. За... это. — Я кивнула на воду, которая медленно парила.
— Ты не должен был тратить время.
Что-то в его лице смягчилось — едва заметно, но я поймала.
— Это не трата времени, — сказал он тихо. — Ты не будешь полезна, если свалишься от истощения. А я... — Он замолчал, будто подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты свалилась.
Мгновение тишины.
Потом он резко отвернулся, словно сказал слишком много.
— Мыло и холстина там. — Он указал на полку у стены. — Одежду найду, пока ты моешься. Оставлю за дверью.
— Хорошо.
Он уже почти вышел, когда я окликнула снова:
— Морикай?
— Что?
— Ты... не будешь подглядывать? — Вопрос вырвался прежде, чем я подумала, и щёки вспыхнули от собственной дерзости.
Он замер на пороге, и я увидела, как его плечи напряглись.
Потом обернулся неспешно, и в серебряных глазах плескалось что-то похожее на... удивление? Возмущение?
— Я не подглядываю, Верена. — Интонация была холодной, оскорблённой. — Какого бы низкого мнения ты обо мне ни была.
Пауза.
— Ты в безопасности здесь. От всего. Включая меня.
И ушёл, дверь закрылась за ним с глухим стуком.
Я осталась одна в огромной комнате, освещённой сотнями свечей, и в груди шевельнулось чувство вины.
Зря сказала. Он не заслужил этого.
Но было поздно извиняться.
Я подошла к краю, опустила пальцы в воду — тёплая, почти горячая.
Пар поднимался мягкими облаками, заполняя грот влажным теплом, и я ощутила, как напряжение начинает отступать, мышцы расслабляются от одного предвкушения.
Неделя без нормального сна. Без еды. Без... этого.
Я начала стягивать грязное платье, скидывая его на пол, и ступила в воду.
Горячая. Обжигающая, но приятная.
Я опустилась плавно, позволяя воде обхватить тело, подняться до плеч, до подбородка, и выдохнула — долго, устало.
Святые. Это... рай.
Закрыла глаза, откинула голову назад, позволяя теплу проникать в кости, растворять напряжение недели.
Я нашла мыло на выступе камня — грубое, самодельное, пахнущее травами и чем-то смолистым — и начала мыться.
Смывала грязь, пыль от книг, пот от страха. Вода темнела вокруг меня, становясь мутной, но источник был проточным, и чистая вода приходила снова, омывая и очищая.
Волосы были спутанными, обгоревшими на концах, но я расчесала пальцами, как могла, смыла остатки сажи.
Время терялось. Жар воды, пар, тишина — всё сливалось в одно.
Мышцы расслаблялись. Голова слегка кружилась. Глаза слипались.
Так хорошо. Так тепло. Так...
Я закрыла глаза, позволяя теплу проникать в кости, растворять усталость недели, и впервые за дни ощутила, что могу дышать полной грудью. А потом сделала ещё шаг и нога соскользнула.
Нет!
Я не успела схватиться. Камень ушёл из-под ног, и я провалилась вниз — резко, неожиданно — в воду.
Горячая толща сомкнулась над головой, и паника взорвалась мгновенно.
Глубоко! Слишком глубоко!
Я не умела плавать. Никогда не училась. В деревне не было озёр, только мелкий ручей.
Руки молотили воду, ноги пытались найти дно, но его не было — только пустота, тёмная, бездонная.
Вода заливалась в рот, в нос, обжигала горло. Я попыталась вскрикнуть, но вместо звука — булькающий хрип, и вода хлынула в лёгкие.
Помогите! Морикай!
Мир размывался. Свет свечей превращался в пятна. Паника сжимала грудь, не давала думать.
Я умру. Здесь. Сейчас. Утону в грёбаном гроте после того, как выжила на костре.
И вдруг — всплеск. Громкий, мощный.
Сильные, раскалённые руки схватили меня под мышками, рванули вверх.
Я вынырнула, вдохнула — резко, судорожно, кашляя и выплёвывая воду.
— Дыши! — Тон его был сиплым, почти паникующим. — Дыши, проклятие!
Морикай держал меня крепко — одна рука обхватывала под грудью, другая под коленями, прижимая к себе.
Я кашляла, вода жгла в горле, лёгкие горели, мир кружился.
Мы добрались до мелкого места, где вода была по грудь, и он поставил меня на ноги — не торопясь, бережно, но не отпустил.
Ладони остались на моей талии — крепкие, жгучие, не дающие упасть.
И только сейчас, когда кашель начал стихать, дыхание выравниваться, я осознала.
Я голая. Полностью. И он держит меня.
— Ты в порядке? — спросил он надрывно, и я ощутила, как его дыхание касается моего лба.
Открыла глаза.
Он был так близко.
Слишком близко.
Морикай нависал надо мной — огромный, мокрый, с чёрными волосами, прилипшими к лицу. Торс оголён, покрыт чёрными рунами, которые мерцали серебром. Капли воды скатывались по мускулам груди, по рёбрам.
Он смотрел на меня сверху вниз — обеспокоенно, яростно….
— Я... да... — выдавила я, и голос дрожал.
— Ты уверена? — Пальцы на моей талии стиснулись крепче. — Ты чуть не...
Он не закончил, просто притянул меня ближе — резко, инстинктивно, будто проверяя, что я здесь, живая, дышащая.
И я ощутила.
Святые и демоны.
Моя грудь прижалась к его груди — кожа к коже.
Шок ударил как молния.
Я соприкасаюсь с мужчиной. Обнажённая. Впервые.
Жар вспыхнул — не от воды, от чего-то другого, непонятного, пугающего. Кожа загорелась там, где мы касались — грудью, животом, бёдрами.
Глаза распахнулись широко. Сердце забилось безумно, отчаянно. Дыхание сбилось так, что я не могла вдохнуть.
Что это? Что со мной?
Я ощутила каждый дюйм его тела — жёсткого, мускулистого, раскалённого, как плавильная печь. Ощутила, как его грудь вздымается и опадает быстрее обычного. Ощутила жар, который исходил от него волнами.
И ощутила что-то ещё.
Твёрдое, налитое, упирающееся мне в живот — низко, там, где его бёдра прижимались к моим. Через тонкую, мокрую ткань штанов.
Нет. Это не...
Небеса. Это...
Осознание ударило, оглушило.
Он возбуждён. Из-за меня.
Щёки вспыхнули так, что стало больно. Паника поднялась горячей волной, смешалась с чем-то ещё — любопытством? страхом? не понимала.
Я не была наивной деревенской девчонкой. Знала, что бывает между мужчиной и женщиной — соседка объясняла сухо, коротко, как неприятную необходимость. Кристиан пытался ухаживать, целовал руку, один раз попытался поцеловать в губы, но я отстранилась.
И я видела однажды — случайно, в лесу, когда собирала травы. Пара — молодые, из соседней деревни — предавалась любви на поляне, не заметив меня за деревьями. Я убежала тогда, красная, смущённая, но... любопытная.
Но я никогда — никогда — не думала, что первым, кто увидит меня обнажённой, кто прикоснётся так, будет...
Фейри. Проклятый фейри с крыльями и магией.
Не Кристиан. Не человек. Он.
— Верена... — Голос Морикая был сиплым, странным, и я подняла взгляд.
Он смотрел на меня, и в серебре плескалось что-то тёмное, дикое, едва сдерживаемое.
Его взгляд переместился вниз — непроизвольно, быстро — туда, где наши тела соприкасались.
Вода была прозрачной. Ничто не было скрыто.
Я видела, как он замер. Как перестал дышать. Как выражение его лица сломалось.
Глаза потемнели до черноты. Ноздри раздулись. Руны на коже вспыхнули ярче — серебристым огнём, который осветил воду вокруг.
Ладони на моей талии дрогнули, напряглись крепче, пальцы впились в кожу — не больно, но отчаянно, будто он держался за меня, чтобы не сорваться.
— Мне нужно... — начал он с хрипотцой, — отпустить тебя. Сейчас. Но я...
Голос сорвался.
— Я не могу.
Я видела борьбу в его глазах — видела, как он пытался заставить руки разжаться, отступить, дать мне пространство.
Но не мог.
Его дыхание стало рваным, быстрым. Грудь вздымалась и опадала, касаясь моей с каждым вдохом, и от этих касаний внутри свело спазмом, посылая волны ощущений, которых я не понимала.
Что происходит? Почему я не отталкиваю его? Почему часть меня хочет...
Не знаю. Не понимаю.
— Морикай... — прошептала я, и не узнала свой голос — сиплый, содрогающийся.
Его взгляд метнулся к моим губам. Задержался там. Ладонь на талии напряглась крепче, не больно, но отчаянно, будто я была его якорем, единственным, что не давало ему потерять себя.
Вторая поднялась плавно — так плавно, что я видела каждое движение, как в трансе, — и коснулась моего лица.
Ладонь на щеке — большая, палящая, шершавая от мозолей, которые царапали нежную кожу, но не неприятно, а... иначе. Будили что-то.
Большой палец провёл по нижней губе не торопясь, слегка надавливая, и я уловила, как дыхание застряло в горле, как сердце билось так громко, что он наверняка слышал.
Его взгляд упал на мои губы, задержался там, и в серебре плескалось нечто голодное, тёмное, почти животное.
— Ты не понимаешь, — произнёс он на выдохе, и голос был сырым, обнажённым, полным чего-то, что я не могла назвать, но чувствовала всей кожей, — что сейчас делаешь со мной...
Что я делаю? Ничего! Я просто стою здесь, голая, и он...
— Я не должен, — вырвалось, и слова давались с трудом, будто он вырывал их из глубины. — Ты не... это неправильно... но боги, Верена...
Он наклонился ближе — не торопясь, давая мне время отстраниться, оттолкнуть, остановить.
Я не остановила.
Его лоб коснулся моего. Дыхание смешалось. Серебряные глаза были так близко, что я видела в них каждую искру, каждый оттенок.
— Скажи мне остановиться, — вырвалось с надрывом, и в голосе была мольба. — Пожалуйста. Скажи, и я уйду. Но если не скажешь...
Он не закончил, но я поняла.
Если не остановлю — он поцелует меня.
Сердце билось так громко, что заглушало всё. Кожа горела. Дыхание сбилось.
Я должна остановить. Оттолкнуть. Сказать «нет».
Но слова не шли.
Я просто смотрела на него — на серебро глаз, на губы, которые были в дюйме, на лицо, которое было одновременно резким и... красивым.
Почему я не говорю «нет»?
— Верена, — произнёс он на выдохе, и имя прозвучало как молитва, как проклятие.
И поцеловал меня.
Мягко. Осторожно. Как будто боялся, что я сломаюсь.
Губы коснулись моих — тёплые, влажные, удивительно нежные для того, кто был Карателем, воином, убийцей.
Мир замер.
Поцелуй. Мой первый поцелуй.
Я застыла, не зная, что делать, как реагировать.
Но его губы двигались плавно, мягко, направляя, показывая, и нечто внутри... откликнулось.
Жар разлился по телу — тёплый, приятный, пугающий. Сердце билось так громко, что он наверняка слышал. Кожа покрылась мурашками.
Его рука на моей щеке нежно стиснулась. Вторая на талии притянула ближе — осторожно, но настойчиво.
И поцелуй изменился.
Стал глубже. Резче. Голоднее.
Его язык коснулся моих губ, попросил впустить, и я открыла рот — инстинктивно, не думая.
Он проник внутрь — влажный, обжигающий, чужой, — и нечто внутри взорвалось.
Жар стал огнём. Колени подкосились. Низ живота свело, скрутило, послало волны ощущений, от которых захотелось кричать или плакать — не понимала.
Что это? Что он делает со мной?
Его ладонь на моей талии переместилась ниже — мучительно медленно, каждый сантиметр движения отзывался волной жара где-то глубоко внизу живота, — обхватила бедро, пальцы впились в мягкую плоть, и я задохнулась от ощущения.
Я снова уловила это: твёрдое, налитое, упирающееся мне в живот через тонкую мокрую ткань его штанов, и осознание того, что именно я чувствовала, ударило с силой, от которой закружилась голова.
Боги и демоны.
Его губы оторвались от моих на секунду — только чтобы вдохнуть, — а потом поползли ниже, по линии челюсти, к подбородку, оставляя горящий след на коже. Он целовал меня неспешно, жадно, будто пробовал на вкус, исследовал каждый дюйм.
Низкий звук вырвался из его горла — что-то среднее между стоном и рычанием, — вибрировал против моей кожи, посылая дрожь по всему телу.
Губы спустились ещё ниже — к шее, — и он прижался к пульсирующей точке под ухом, где сердце билось безумно, выдавая всё, что я пыталась скрыть. Язык провёл по коже — влажный, жгучий, — и зубы слегка прикусили, не больно, но достаточно, чтобы я ахнула.
— Верена, — вырвалось с хрипотцой в мою кожу, и имя прозвучало как молитва, как проклятие, как нечто надломленное и отчаянное.
А потом его пальцы поползли ещё ниже — дюйм за дюймом, посылая искры по коже, — двинулись по внешней стороне бедра и начали плавно, мучительно медленно двигаться к внутренней стороне, туда, где кожа была такой нежной, такой чувствительной, что каждое прикосновение отзывалось глубоко внутри, туда, где никто — никто — никогда не касался меня.
Его дыхание стало рваным, тяжёлым, палящим против моей шеи. Он издал ещё один звук — низкий, гортанный, полный сдерживаемого желания, — и губы снова нашли мою ключицу, спустились к изгибу плеча.
Нет. Нет, нет, нет. Слишком близко. Он слишком близко к тому месту, куда не должен...
Паника взорвалась внезапно, ослепляющей волной, которая заглушила всё остальное: жар, который пылал между нами, желание, которое я не постигала и боялась постичь, непонимание того, что моё тело хотело одного, а разум кричал совсем другое.
Слишком быстро. Слишком много. Я не готова к этому — ни к нему, ни к тому, что он заставляет меня чувствовать.
Руки метнулись вверх — инстинктивно, защитно, отчаянно.
Я оттолкнула его резко, вложив всю силу, которая осталась в ослабевших руках, и ударила его — так сильно, что рука взорвалась болью.
Пощёчина.
Звук разнёсся по гроту, эхом отразился от каменных стен и вернулся ко мне, обвиняющий и окончательный.
Морикай замер — полностью, абсолютно, — будто я не ударила его, а вонзила нож прямо в сердце.
Мгновение тишины, тяжёлой и звенящей.
Потом он отшатнулся резко, выпустил меня так быстро, что я пошатнулась, едва удержавшись на ногах в скользкой воде.
Рука медленно поднялась к щеке — коснулась места, где уже проступало красное пятно от моей ладони, — и застыла там, будто он не верил, что это произошло.
На лице был чистый, неприкрытый шок. Глаза распахнуты широко, серебро потускнело, стало почти серым. Губы приоткрыты, дыхание рваное.
А потом я увидела, как шок сменяется чем-то другим.
Виной.
Глубокой, тяжёлой, разъедающей.
— Верена... — Тон был надрывным, разбитым, еле слышным. — Боги... что я...
Он сделал шаг назад, потом ещё, поднял руки, показывая, что больше не тронет, не посмеет приблизиться.
— Прости. — Слово вырвалось с трудом, будто каждый слог причинял боль. — Прости. Я не... не хотел... потерял контроль...
Руки стиснулись в кулаки.
— Это не должно было случиться. Никогда. Не так.
Я стояла, содрогаясь от гнева, страха, смущения, чего-то ещё, что я не могла назвать и не хотела.
Рука всё ещё горела там, где встретила его щёку. Губы всё ещё жгли от его поцелуев. Кожа на шее, на ключице пульсировала, помня прикосновение его губ, языка, зубов.
Что только что произошло?
— Я... — начала я, но голос сорвался, и я не знала, что хотела сказать.
Его взгляд метнулся ко мне — быстро, отчаянно, — и в серебре плескалась такая боль, такая вина, что сердце дрогнуло.
— Ты имела право, — сказал он тихо и твёрдо. — Ударить меня. Я переступил. Я... — Он закрыл глаза, напряг челюсть. — Ты чуть не умерла, и я использовал это как оправдание, чтобы...
Не закончил, но не нужно было.
Чтобы коснуться меня. Поцеловать меня. Потерять контроль.
Он развернулся резко, широкими шагами направился к выходу из воды.
— Морикай, подожди...
Он остановился на краю бассейна, спиной ко мне, но не обернулся.
— Одежда у входа, — бросил он глухо, и голос был мёртвым, пустым. — Оденься и жди здесь. Я вернусь... позже. Когда ты будешь готова.
— Я не... — начала я, но не знала, как закончить.
Не сержусь? Ложь. Я в ярости!
Не... не чувствую того же? Ложь. Боги, самая большая ложь!
Он не дождался ответа. Вышел из воды быстро, почти бегом и исчез за аркой, не оглянувшись ни разу.
Дверь хлопнула и я осталась одна.
***
Тишина грота была оглушающей.
Я неспешно опустилась на край бассейна, ноги всё ещё в воде, и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая не уходила.
Что я сделала?
Он поцеловал меня. Прикоснулся ко мне. Так. И я...
Пальцы поднялись к губам — сами, без команды, — коснулись, и я почувствовала, как они всё ещё распухшие, чувствительные от его поцелуев.
Мой первый поцелуй.
С проклятым фейри.
С ним.
Рука переместилась к шее, где он целовал, кусал, и кожа там была пылающей, пульсировала.
Я должна злиться — должна ненавидеть его за то, что он сделал, за то, как легко сломал границы, которые я выстроила, за то, как мое тело предало меня, откликнулось на его прикосновения, когда разум кричал «нет».
Но когда закрыла глаза, всё, что я видела, — это серебро его глаз, полное вины и боли. Всё, что слышала, — его голос, надломленный: «Прости.»
Всё, что чувствовала, — его губы на моих, его руки на моей коже, жар, который всё ещё пылал внутри.
Почему я не остановила его раньше?
Почему часть меня хотела, чтобы он не останавливался?
Что со мной не так?
Слёзы жгли за веками — от гнева, от страха, от смущения, от чего-то ещё, чего не хотела признавать.
Я не дала им упасть.
Глубокий вдох. Выдох.
У входа лежал свёрток — тёмно-зелёное платье, которое он обещал найти.
Я встала на трясущихся ногах, вышла из воды неспешно, держась за камень, и взяла платье.
Ткань была мягкой и тёплой под пальцами. Я смотрела на неё, и в груди свело так сильно, что стало больно дышать.
Он принёс это. Для меня. Позаботился.
А я ударила его. Прогнала. Заставила уйти, когда он... когда он просто потерял контроль, потому что чувствовал то же, что и я.
Небеса.
Что я делаю?
Мысли метались, как птицы в клетке, разбиваясь о прутья страха и неуверенности.
Завтра его сердце может превратиться в камень.
Завтра я могу не проснуться, если инквизиция настигнет.
Завтра может не быть.
А я...
Я прогнала единственного, кто заставил меня почувствовать себя живой.
Единственного, кто смотрел на меня так, будто я была не проклятой ведьмой, а чем-то... драгоценным.
Платье выскользнуло из пальцев, упало на камень мягким шелестом.
Я обернулась к двери — массивной, закрытой, за которой он исчез, унося с собой жар, вину и боль.
Сердце билось так громко, что заглушало всё остальное.
Что я теряю?
Жизнь? Она уже не моя — я продала её в обмен на шанс выжить.
Невинность? Глупое понятие, которым пугают, говоря, что без неё женщина ничего не стоит.
Но я уже ничего не стою. Меня сожгли. Прокляли. Бросили.
Что мне терять?
Ничего.
Ничего, кроме шанса почувствовать то, что он разбудил во мне — жар, желание, жизнь, которая пульсировала в венах так ярко, что я думала, сгорю.
Я хочу это.
Хочу его.
Не потому что должна. Не потому что он заставляет.
Потому что я выбираю.
Впервые в жизни — я выбираю.
Ноги двигались сами — быстро, решительно, пока разум не успел передумать, пока страх не вернулся и не заставил меня остановиться.
Я схватила холстину, что лежала на камне рядом с одеждой, и наспех обернула вокруг тела — небрежно, кое-как, заправив край между грудей, чтобы держалась.
Я рванула к двери, толкнула её — тяжёлую, скрипучую, — и она распахнулась с глухим стуком, эхом отразившимся в коридоре.
— Морикай!
Голос сорвался — хриплый, отчаянный, слишком громкий в тишине собора.
Он замер.
В нескольких шагах от двери, спиной ко мне, огромный силуэт на фоне факелов, которые горели тусклым оранжевым светом.
Крылья сложены, плечи напряжены, голова опущена, будто каждый шаг давался с болью.
Удар сердца. Второй.
Потом он плавно обернулся, и я увидела его лицо.
Святые и демоны.
Он выглядел... разбитым.
На щеке всё ещё краснело пятно от моей ладони.
Губы сжаты в тонкую линию. Руки стиснуты в кулаки. Он смотрел на меня, и во взгляде была мольба, отчаяние, что-то ещё — слишком сырое, слишком обнажённое, чтобы я могла выдержать.
— Верена. — Голос был сиплым, еле слышным. — Прости. Я...
— Не уходи.
Слова вырвались прежде, чем я подумала — тихие, но чёткие, разрезавшие его речь, как нож.
Он замер, будто я ударила его снова.
Глаза распахнулись широко, дыхание застряло в горле.
— Что?
— Не уходи, — повторила я, и тон дрожал, но я заставила себя не отводить взгляда. — Пожалуйста.
Мгновение тишины, тяжёлой, звенящей.
Потом он сделал шаг ко мне — неуверенный, осторожный, будто боялся, что я снова оттолкну.
— Верена, ты не... ты не знаешь, что говоришь. — Голос был низким, срывающимся. — Ты в шоке. То, что случилось... я переступил. Использовал твою слабость. Ты имеешь право ненавидеть меня, но не...
— Я не ненавижу тебя.
Слова упали между нами, тяжёлые и окончательные. Его взгляд метнулся к моему лицу, задержался там, ища ложь, но не нашёл.
— Тогда почему... — Он замолчал, рука медленно поднялась к щеке, коснулась места, где я ударила его. — Почему ты...
— Потому что испугалась, — призналась я, и слова давались с трудом, будто я вырывала их из глубины души. — Не тебя. Себя. Того, что я чувствовала. Того, как сильно я... — Голос сорвался, но я заставила себя продолжить. — Как сильно я хотела, чтобы ты не останавливался.
Шок. Чистый, неприкрытый шок на его лице.
Он не двигался, не дышал, просто смотрел на меня, будто не верил, что услышал правильно.
— Верена... — Голос был ломким. — Ты не... боги, ты не можешь говорить такое. Ты не понимаешь...
— Я понимаю, — перебила я, и сделала шаг вперёд, потом ещё, пока не оказалась в дюйме от него. — Я понимаю, что завтра может не быть. И я не хочу... — Тон дрогнул, но я подняла взгляд, встретилась с серебром его глаз. — Я не хочу умереть, не зная, каково это. Не зная, каково быть с тобой.
Его дыхание сорвалось — резко и болезненно.
Руки дрогнули, потянулись ко мне, но остановились на полпути, будто он боролся с собой, запрещал коснуться.
— Ты не знаешь, что просишь, — прохрипел он, и в голосе была мука. — Это твой первый раз. Ты заслуживаешь... не меня. Не проклятого монстра, который...
— Ты не монстр.
Я подняла руку — плавно, неуверенно, — и коснулась его лица. Он вздрогнул, будто прикосновение обожгло, но не отстранился. Закрыл глаза, и что-то в его лице сломалось — защита, которую он держал так крепко, рухнула, оставив только сырую, обнажённую боль.
— Ты спас меня, — проговорила я тихо, и большой палец проскользил по его скуле, вытирая невидимый след моего удара. — Заботился обо мне. Показал мне, что я не одна. И я... — Голос сорвался, но я заставила себя сказать. — Я хочу быть с тобой. Сейчас. Пока мы ещё живы.
Глаза распахнулись — серебро потемнело до черноты, полное чего-то дикого, голодного, едва сдерживаемого.
— Верена, — выдохнул он, и имя прозвучало как молитва, как проклятие. — Если я начну... если ты позволишь мне коснуться тебя снова... я не смогу остановиться. Не на этот раз.
— Тогда не останавливайся.
Удар сердца. Второй.
Мир замер.
А потом он сорвался.
Руки метнулись вперёд — быстро, отчаянно, — обхватили моё лицо с двух сторон, и он притянул меня к себе, губы нашли мои — жёстко, голодно, без той осторожности, что была в гроте.
Поцелуй был яростным, требовательным, полным сдерживаемого желания, которое больше не пряталось.
Я ахнула, и он воспользовался этим — язык проник в мой рот, исследовал, завоёвывал, не давал опомниться.
Вкус. Небеса, я чувствовала его вкус — что-то тёмное, дикое, с привкусом озона и чего-то сладковатого, как горный мёд.
Жар вновь взорвался внутри меня — мгновенно, ослепляюще, заставляя колени подкосится.
Руки метнулись к его груди — не оттолкнуть, удержаться, — и пальцы впились в твёрдые мускулы.
Раскалённый. Он был невероятно раскалённым, как будто внутри него был вулкан.
Из его горла вырвался низкий, гортанный стон и этот звук вибрировал сквозь меня, отдавался где-то глубоко внизу живота, посылал волны ощущений туда, где пульсировало что-то жгучее и мокрое.
Запах. Я вдыхала его — кожу, пот, что-то дикое и лесное, как дождь на хвое, смешанное с озоном, который всегда окутывал его, когда магия просыпалась.
Его руки спустились вниз по моей шее, где кожа покрылась мурашками от прикосновения, по плечам, обхватили талию, притянули меня ближе, так близко, что я почувствовала каждый дюйм его тела, прижатого к моему.
Жёсткое. Пылающее. Возбуждённое.
Боги.
Он оторвался от моих губ на секунду — только чтобы вдохнуть, — посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось что-то тёмное, дикое, почти животное.
— Последний шанс, — прорычал он, и голос был надрывным. — Скажи «нет», и я уйду. Но если не скажешь...
— Да, — выдохнула я, не дав ему закончить. — Да, Морикай. Пожалуйста.
Что-то в нём сломалось окончательно.
Он подхватил меня — одним движением, легко, будто я ничего не весила, — руки под коленями и спиной, прижал к груди, и понёс обратно в грот.
Шаги были быстрыми, решительными, крылья распахнулись инстинктивно — огромные, чёрные, размах которых заполнил весь коридор, задевая стены, сбивая факелы, но ему было всё равно.
Я обвила руками его шею, прижалась ближе, и почувствовала, как перья на краю крыла проскользнули по моей руке — мягкие, шелковистые, тёплые.
Любопытство вспыхнуло ярче страха.
Я хотела коснуться. Исследовать. Понять.
Мы вернулись в тёплый, влажный грот, залитый мягким золотистым светом свечей, которые всё ещё горели, отбрасывая танцующие тени на каменные стены.
Он опустил меня на ноги — плавно, бережно, — но не отпустил, руки остались на моей талии, держали крепко, как будто боялся, что я исчезну.
Посмотрел на меня сверху вниз, и во взгляде была мука, нежность, что-то ещё — слишком глубокое, чтобы я могла понять.
— Ты уверена? — спросил он тихо, и голос содрогался. — Если передумаешь... в любой момент... скажи, и я остановлюсь. Обещаю.
Я подняла руку, коснулась его лица — провела пальцами по резкой линии челюсти, ощущая лёгкую щетину под подушечками, по губам, которые были распухшими от наших поцелуев.
— Я уверена.
Он выдохнул — долго, судорожно, — закрыл глаза, и на секунду просто стоял, будто собирался с силами.
Потом открыл глаза, и в них плескалось столько нежности, что что-то внутри меня растаяло.
— Тогда позволь мне... — Голос сорвался, он сглотнул, начал снова. — Позволь мне сделать это правильно.
Его рука поднялась и потянула за край холстины, которой я обернулась после выхода из воды.
Влажная ткань ослабла, начала спадать с груди, и я на мгновение замерла, глядя на него.
Последний шанс остановиться. Последний миг, когда я могла передумать.
Но я не хотела.
Я позволила ему сбросить холстину — одним решительным движением, — и ткань упала к моим ногам мягким шелестом, оставив меня обнажённой перед ним — полностью, без ничего, что могло бы скрыть меня.
Должна была смутиться. Прикрыться. Спрятаться.
Но когда он посмотрел на меня — когда его взгляд проскользил по моему телу не торопясь, жадно, останавливаясь на груди, на изгибе бёдер, полный такого благоговения, которое заставило кожу гореть, — я не почувствовала стыда.
Только желание.
— Святые, Верена, — произнёс он на выдохе, и в голосе была мука. — Ты... ты прекрасна. Так прекрасна, что больно смотреть.
Его рука медленно поднялась и коснулась моего плеча. Кожа к коже. Обжигающая. Шершавая от мозолей, которые царапали, и будили во мне что-то первобытное.
Пальцы спустились по руке, огибая изгиб локтя, и везде, где он касался, кожа вспыхивала, будто он оставлял за собой невидимый огонь.
Я вздрогнула, дрожаще выдохнула.
— Холодно? — спросил он, и взгляд метнулся к моему лицу, полный беспокойства.
— Нет. — Голос был сиплым, едва слышным. — Просто... много…. Ощущений….
Уголок его рта дёрнулся в слабой улыбке — нежной, почти грустной.
— Тогда привыкай. Потому что я собираюсь дать тебе намного больше.
И он сдержал обещание.
Руки начали исследовать — не торопясь, методично, как будто он изучал карту, которую хотел запомнить навсегда.
Плечи. Ключицы. Впадинку между ними, где бился пульс.
Губы следовали за руками — мягкие поцелуи, которые обжигали ярче огня, оставляли мокрые следы, которые остывали на воздухе и заставляли меня дрожать.
Я запрокинула голову, закрыла глаза, пытаясь удержать стон, который рвался наружу.
— Не сдерживайся, — пробормотал он в мою кожу, и губы переместились к шее, нашли место под ухом, где кожа была самой чувствительной. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что я делаю тебе хорошо.
Его зубы сомкнулись на коже — осторожно, но требовательно, — и я ахнула, пальцы впились в его плечи.
Мои руки, которые до этого висели безвольно, ожили. Я хотела коснуться его. Исследовать так, как он исследовал меня.
Пальцы проскользнули к его груди — осторожно, любопытно, — и я провела ими по налитым мускулам.
Он вздрогнул под моим прикосновением.
— Верена... — голос был предупреждающим.
Но я не остановилась.
Шрамы. Их было множество — белые линии, которые пересекали кожу в хаотичном узоре, рассказывая истории битв, которые он пережил. Длинный, уродливый шрам тянулся от правого плеча к левому боку. Другой пересекал живот. Ещё один огибал рёбра.
И руны.
Чёрные, детальные, покрывающие руки от плеч до запястий, поднимающиеся на грудь, обвивающие шею. Древние символы, которые я не могла прочитать, но чувствовала их силу — магию, которая пульсировала в них, подобно второму сердцу.
И они светились.
Слабо, еле заметно, серебристым светом, который усиливался и тускнел в такт его дыханию.
Рука коснулась его груди — там, где руна в форме переплетённых линий лежала прямо над сердцем.
Палящая. Руна была палящей под пальцами, вибрировала, словно живая, и я почувствовала, как магия отозвалась на прикосновение — искра пробежала по коже, заставила меня вздрогнуть.
Он застыл, перестал дышать, и я подняла взгляд.
Глаза закрыты, челюсть напряжена, мускулы натянуты, будто он из последних сил сдерживал себя.
— Морикай? — проговорила я неуверенно. — Я... сделала больно?
— Нет. — Голос был сломленным. — Не больно. Просто... чувствительно. Руны связаны с магией. Когда ты касаешься... я чувствую это... везде.
Любопытство вспыхнуло ярче.
Я провела пальцами по следующей руне — на плече, затем по третьей — на предплечье, наблюдая, как его дыхание учащается, как мускулы напрягаются под моими руками.
— А эта? — спросила я, прикасаясь к символу на груди, который напоминал крылья. — Что она значит?
— Свобода, — произнёс он на выдохе, и глаза наконец открылись, потемневшие почти до черноты. — Или... значила когда-то.
Рука проскользила по боку, нашла длинный шрам, который тянулся от рёбер к животу.
— А это?
— Война с Осенним Двором. Тысячу лет назад. Клинок из холодного железа.
Я наклонилась, прижалась губами к шраму — мягко, нежно, — и почувствовала, как он вздрогнул подо мной.
— Верена, — вырвалось сипло, и в голосе была мука. — Ты... ты убиваешь меня.
— Хорошо, — еле слышно произнесла я в его кожу, и губы поползли выше, к другому шраму. — Тогда умирай медленно.
Его контроль треснул. И он перехватил инициативу. Его рот накрыл сосок — влажный, горячий, — и я вскрикнула, выгнулась, пальцы впились в его волосы.
Святые. Святые и демоны. Что он делает со мной?
Язык кружил, дразнил, зубы слегка прикусили, и что-то внизу живота свело так сильно, что я едва удержалась на ногах.
Его рука спустилась ниже — по животу, по бедру, — плавно, давая время остановить, но я не остановила.
Хотела больше. Больше его. Больше этого безумия, которое заставляло мир исчезать.
Пальцы коснулись внутренней стороны бедра — так близко к тому месту, где я пульсировала, горела, умоляла, — и замерли.
Он оторвался от моей груди, посмотрел мне в глаза, и во взгляде была немой вопрос.
Можно?
Я кивнула, не в силах говорить, и ноги сами раздвинулись шире, приглашая.
Его дыхание сорвалось, глаза потемнели до черноты.
— Такая смелая, — выдохнул он тихо, и в голосе было что-то похожее на восхищение. — Моя смелая девочка.
Пальцы двинулись выше, коснулись там, где я была мокрой, обжигающей, и я задохнулась, колени подкосились.
Он подхватил меня мгновенно, прижал к себе, и вторая рука обхватила талию, удерживая.
— Я держу тебя, — пробормотал он в моё ухо, и голос был низким, гипнотическим. — Не бойся. Я не дам тебе упасть.
Пальцы начали двигаться — неспешно, осторожно, исследуя, находя место, которое заставило меня вскрикнуть и вцепиться в него ещё крепче.
— Вот так, — еле слышно произнёс он, и губы коснулись моей шеи. — Вот именно так. Не сдерживайся. Позволь мне услышать тебя.
Он гладил, кружил, надавливал, и с каждым движением что-то внутри меня закручивалось туже, выше, до предела, за которым был только обрыв.
Я не знала, что это. Не понимала, что происходит с моим телом.
Но я доверяла ему.
Доверяла его рукам, его голосу, его обещанию, что он не даст мне упасть.
— Морикай, я... я не... — Слова не шли, всё, что я могла, — цепляться за него и содрогаться.
— Отпусти, — выдохнул он, и палец спустился ниже, проник внутрь — медленно, осторожно, растягивая. — Отпусти, Верена. Я ловлю тебя.
Второй палец присоединился к первому. Он двигался внутри, нащупывая ритм, а большой палец кружил снаружи — медленно, требовательно.
Я сломалась.
Мир взорвался белым светом, удовольствие накрыло волной, которая захлестнула с головой, лишила дыхания, мыслей, всего, кроме ощущения, что я лечу, падаю, умираю и рождаюсь заново.
Я кричала — не знала, что именно, может, его имя, может, просто бессвязные звуки, — и он держал меня, прижимал к себе, шептал что-то в мои волосы, пока волны медленно стихали, оставляя только дрожь и слабость.
Колени не держали. Я обмякла в его руках, и он подхватил меня мгновенно, опустил на камень у края бассейна — мягко, с осторожностью, как будто я была сделана из стекла.
Опустился рядом на колени, и руки легли на моё лицо, убрали влажные пряди волос.
— Ты в порядке? — спросил он тихо, и в голосе была тревога.
Я не могла говорить. Просто смотрела на него, дыша часто, пытаясь понять, что только что произошло.
Уголок его рта дёрнулся в слабой улыбке.
— Первый оргазм всегда такой, — пробормотал он, и в голосе было что-то нежное. — Ошеломляющий.
Оргазм. Вот как это называется.
Творец.
Я хочу ещё.
Рука потянулась к нему — неуверенно, содрогаясь, — коснулась груди, спустилась вниз по каменным мускулам, к краю штанов, где я видела выпуклость, которая давила на ткань.
Он вздрогнул, поймал мою руку, остановил.
— Не надо, — произнёс он на выдохе. — Ты уже... этого достаточно.
— Нет, — еле слышно проговорила я, и встретилась с его взглядом. — Я хочу... всё. С тобой.
Мгновение тишины.
Потом он закрыл глаза, напряг челюсть, и я видела, как он боролся с собой.
— Верена, ты не... будет больно. Первый раз всегда больно для девушки, и я... — Голос сорвался. — Я не хочу причинять тебе боль.
— Ты не причинишь, — сказала я твёрдо, и пальцы сжали его руку. — Я доверяю тебе.
Глаза распахнулись, и в серебре плескалось столько эмоций, что я не могла разобрать — благодарность, вина, нежность, что-то ещё.
— Ты погубишь меня, — едва слышно произнёс он, и наклонился, поцеловал меня — неспешно, глубоко, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами.
Потом отстранился, встал, и руки потянулись к краю штанов.
Стянул их одним движением, и я увидела.
Небеса.
Он был... большим. Налитым. Пугающим.
Инстинкт заставил меня сжаться, отодвинуться, но его взгляд поймал мой и удержал.
— Не бойся, — сказал он тихо, и опустился обратно на колени между моих ног. — Я буду медленным. Обещаю.
Руки проскользнули под мои колени, подняли, раздвинули шире, открывая меня полностью.
Я должна была смутиться. Закрыться.
Но его взгляд был полон такого благоговения, такой нежности, что стыд не приходил.
Он наклонился ниже, одна рука оперлась о камень рядом с моей головой, вторая направила себя туда, где я всё ещё пульсировала, чувствительная после оргазма.
Головка коснулась входа — жгучая, стальная, — и я вздрогнула.
— Дыши, — еле слышно произнёс он, и губы коснулись моего лба. — Просто дыши, милая.
Он начал входить — медленно, дюйм за дюймом, растягивая, заполняя.
Дискомфорт пришёл сразу — давление, распирание, ощущение, что я слишком мала, а он слишком велик.
Я напряглась, и он мгновенно замер.
— Больно?
— Немного, — призналась я, и пальцы впились в его плечи.
— Хочешь, чтобы я остановился?
— Нет. — Я покачала головой, встретилась с его взглядом. — Продолжай.
Он судорожно выдохнул, кивнул, и бёдра подались вперёд ещё чуть-чуть.
Давление усилилось, и потом — острая вспышка боли, которая заставила меня вскрикнуть и выгнуться.
Он полностью замер глубоко внутри, заполняя каждый дюйм, — дышал рвано, тяжело, и я чувствовала, как всё его тело трепетало от усилия не двигаться.
— Прости, — вырвалось с надрывом, и в голосе была мука. — Прости, милая. Худшее позади. Обещаю.
Губы нашли мои — мягко, нежно, отвлекая от боли, — и я цеплялась за поцелуй, за него, за якорь, который не давал утонуть в ощущениях.
Боль медленно стихала, уступая место тупому распиранию, странному ощущению полноты, которое было почти... хорошим?
Я пошевелила бёдрами, и низкий стон сорвался с его губ, он оторвался от поцелуя.
— Не двигайся, — произнёс он на выдохе. — Или я кончу прямо сейчас, и это будет... боги, это будет слишком быстро.
— Можешь двигаться, — еле слышно проговорила я, и встретилась с его взглядом. — Я... мне уже не больно. Можешь.
Низкий звук вырвался из его горла — голодный, животный.
— Уверена?
— Да.
Он выдохнул дрожаще, и бёдра подались назад — плавно, с осторожностью, — почти выходя, а потом толкнул вперёд, заполняя снова.
Я ахнула, выгнулась, и он повторил — медленнее, глубже, нащупывая ритм.
С каждым толчком дискомфорт отступал, и на его место приходило что-то другое — теплота, давление, трение, которое будило тёмную потребность.
Руки спустились по его спине, нашли основание крыльев, и я погладила там — осторожно, любопытно.
Из его горла вырвался стон — громкий, отчаянный, — бёдра дёрнулись резче, и ритм сбился.
— Верена... боги... не могу... — Голос сорвался, и он зарылся лицом в моё плечо, дышал рвано, пытаясь удержать контроль, который ускользал с каждой секундой.
Я почувствовала это — магию, которая просыпалась вокруг нас.
Руны на его коже вспыхнули ярче — серебристым огнём, который осветил грот, заставил тени плясать. Искры пробегали по его телу, перескакивали на моё, покалывали кожу.
Запах озона усилился — тяжёлый, густой, как перед грозой, — смешался с запахом пота, секса, нас.
Воздух дрожал, гудел, насыщенный магией, которая рвалась наружу.
— Не могу... сдержаться, — вырвалось с надрывом в моё плечо, и бёдра двигались быстрее, жёстче, теряя осторожность. — Слишком долго... слишком долго не было...
Рука двинулась между нами, нашла то место, и пальцы начали кружить — быстро, требовательно, синхронно с толчками.
Удовольствие взметнулось вверх — резко, неожиданно, — и я поняла, что снова на краю.
— Морикай... я...
— Да, — прорычал он, и голос был низким, животным. — Кончай. Кончай на моём члене, милая. Хочу чувствовать.
Пальцы надавили сильнее, бёдра толкнули глубже, задели то место внутри, и мир взорвался.
Второй оргазм был сильнее первого — разрушительным, всепоглощающим, — мышцы стянулись вокруг него в судорогах, и я кричала, цеплялась за него, теряя себя в волнах удовольствия, которые накатывали одна за другой.
Горло сдавило стоном — долгим, отчаянным, — бёдра дёрнулись беспорядочно, теряя ритм.
— Верена... я... сейчас...
Он рванул наружу в последний момент, выскользнул, и излился на мой живот — жгучими толчками, содрогаясь, выдыхая моё имя снова и снова, как мантру.
Крылья распахнулись полностью, живое взмахнуло мощно, посылая порыв ветра, который потушил половину свечей. А потом тишина.
Только тяжёлое дыхание, стук сердец, треск догорающих свечей.
Он опустился рядом, едва удерживая вес, чтобы не раздавить меня, и лицо зарылось в моё плечо, волосы.
Дышал рвано, всё тело дрожало от остатков оргазма.
Я лежала, бессильная, глядя в темноту сводов, которую прорезали последние отблески серебристой магии на его коже.
Реальность ли это?
Рука слабо поднялась, легла на его спину, погладила между крыльев, и он вздрогнул, издал тихий звук — что-то между стоном и вздохом.
— Верена, — еле слышно произнёс он в мою кожу, и голос был сломленным, обнажённым. — Ты... ты невероятная.
А у меня не нашлось слов.
Просто лежала, держала его, чувствовала, как что-то внутри меня изменилось безвозвратно.
Секунды тянулись, превращались в минуты, и жар между нами плавно стихал, уступая место осознанию — липкости на животе, тупой боли внизу, усталости, которая наваливалась тяжёлым грузом.
Он почувствовал.
Приподнялся на локтях, посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось беспокойство.
— Как ты? Больно? Я... боги, я был слишком груб?
— Нет, — произнесла я на выдохе, и слабо улыбнулась. — Ты был... идеален.
Что-то в его лице смягчилось, и он наклонился, поцеловал меня — мягко, нежно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами.
Потом отстранился, встал — неспешно, с осторожностью, — и протянул руку.
— Пойдём. Тебя нужно омыть.
Я взяла его руку, и он подтянул меня вверх — легко, будто я ничего не весила.
Ноги подкосились мгновенно, и я бы упала, если бы он не подхватил.
— Я сам, — пробормотал он, и понёс к бассейну.
Вода встретила нас тёплом — обволакивающим, успокаивающим, — и он опустил меня плавно, удерживая, пока ноги не коснулись дна.
Уровень воды был по грудь, и я благодарно опёрлась на него, не уверенная, что смогу стоять самостоятельно.
Он не отпускал.
Руки проскользнули по моим плечам, спине, смывая пот, липкость, остатки нас.
Движения были неспешными, заботливыми, почти ритуальными, как будто он не просто мыл меня, а стирал следы греха, который мы совершили.
Но я не чувствовала греха.
Только тепло. Покой. Что-то правильное.
Его рука спустилась ниже, между бёдер, и я вздрогнула, но он был осторожен, нежен, смывал следы крови, которую я почувствовала только сейчас.
— Прости, — прошептал он снова. — Я знал, что будет больно, но всё равно...
— Перестань извиняться, — перебила я тихо, и подняла взгляд. — Я выбрала это. Выбрала тебя.
Глаза потемнели, и он притянул меня ближе, прижал лбом к моему.
— Я не заслуживаю тебя.
— Может. Но я всё равно здесь.
Он выдохнул судорожно, и губы коснулись моих — легко, почти невесомо.
Поцелуй был ленивым, неспешным, без того отчаянного голода, что был раньше.
Просто... близость. Тепло. Мы.
Руки двинулись по его груди, ощущая руны, которые всё ещё светились тускло, как угасающие угли.
— Они всегда так? — спросила я тихо. — Светятся?
— Только когда магия активна. Когда эмоции сильны. — Голос был низким, задумчивым. — Ты... ты разбудила во мне больше, чем я чувствовал столетиями.
Не знала, что ответить.
Просто прижалась ближе, и мы стояли так — в тёплой воде, окутанные паром и остатками магии, — не говоря ни слова, просто существуя.
Но жар, который я думала угас, начал возвращаться.
Медленно и коварно.
Я чувствовала его тело, прижатое к моему — каменные мускулы, палящую кожу, и что-то ещё... что-то, что снова твердело у меня на бедре.
Глаза распахнулись, и я посмотрела на него удивлённо.
— Ты... снова?
Уголок его рта дёрнулся в слабой усмешке — виноватой, но не извиняющейся.
— Я же говорил, — пробормотал он. — Слишком долго. И ты... ты делаешь со мной невозможное.
Рука спустилась вниз, обхватила моё бедро, притянула ближе, и я почувствовала, как твёрдость прижалась плотнее.
Низ живота свело судорогой — отголосок желания, которое, казалось, должно было угаснуть, но вместо этого разгоралось снова.
— Хочешь остановиться? — спросил он тихо, и во взгляде был вопрос. — Ты устала. Тебе больно. Я пойму...
— Нет, — прервала я, и голос был тверже, чем ожидала. — Не хочу, чтобы ты останавливался.
Глаза вспыхнули, потемнели, и что-то в нём изменилось.
Осторожность, с которой он держал меня, начала уступать место чему-то другому — голоду, который больше не прятался, не сдерживался.
— Тогда позволь мне сделать это по-другому, — прорычал он низко, и руки обхватили мою талию, развернули меня спиной к себе.
Я ахнула от неожиданности, вцепилась в край бассейна, чувствуя, как его тело прижалось к моему сзади — палящее, стальное, возбуждённое.
Губы коснулись моего плеча, зубы слегка прикусили.
— В этот раз я не буду осторожным, — выдохнул он в ухо, и голос был тёмным, полным обещания. — В этот раз я покажу тебе, кто я на самом деле. И если тебе станет слишком много — скажи. Одно слово, и я остановлюсь. Понимаешь?
Я кивнула, дыхание застряло в горле, сердце билось безумно.
— Скажи это, — приказал он, и рука двинулась к моему горлу, обхватила — не сдавливая, просто удерживая. — Хочу услышать.
— Понимаю, — произнесла я на выдохе, и голос содрогался.
— Хорошая девочка.
Рука отпустила горло, спустилась вниз по животу, между бёдер, и пальцы нашли меня — чувствительную, но... готовую принять его снова.
Он провёл по складкам, собрал влагу, и я услышала, как низкий стон сорвался с его губ.
— Всё ещё влажная, — пробормотал он с удовлетворением. — Всё ещё хочешь меня.
Палец проник внутрь — быстрее, чем в первый раз, — и я ахнула, выгнулась.
Второй присоединился почти сразу, растягивая, готовя, и ритм был жёстче, требовательнее.
— Морикай... — еле слышно произнесла я, и не узнала свой голос — надломленный, полный мольбы.
Третий палец присоединился, и давление усилилось, граничило с дискомфортом, но я не остановила его.
Доверяла.
Он знал, что делает.
Пальцы двигались быстрее, глубже, искали то место внутри, и когда нашли, я вскрикнула, вцепилась в камень.
— Вот так, — пробормотал он, и губы поползли по моей спине, оставляя жгучий след. — Сожмись вокруг моих пальцев. Покажи мне, как сильно ты хочешь мой член.
Слова были грязными, запретными, но они разжигали огонь, который пылал ярче с каждой секундой.
Пальцы вынырнули, и стон вырвался от потери. А потом я почувствовала, как он прижался ко мне, обжигающий и налитый.
— Готова? — спросил он сипло.
— Да.
Толкнул вперёд — одним движением, глубоко, заполняя до предела.
Я вскрикнула, выгнулась, и руки метнулись назад, вцепились в его бёдра.
Полнота была... невероятной. Ещё больше, чем в первый раз, потому что угол другой, и он достигал мест, которых не касался раньше.
Руки обхватили мою талию, удерживая на месте, и он начал двигаться.
Быстрее. Жёстче. Без той осторожности, что была раньше.
Толчки были глубокими, мощными, и с каждым я чувствовала, как теряю себя — растворяюсь в ощущениях, звуках, запахе.
Вода плескалась вокруг нас, волны бились о край бассейна, камни.
Звук его дыхания — рваного, отчаянного, — смешивался с моим.
Звук плоти о плоть — мокрый, непристойный, — эхом отражался от стен грота.
— Боги, — прорычал он, и одна рука поднялась выше, обхватила мою грудь, сжала. — Ты такая узкая. Так идеально сжимаешься вокруг меня.
Большой палец провёл по соску, сдавил, и я задохнулась, бёдра дёрнулись навстречу.
— Нравится? — прорычал он в ухо, и зубы прикусили мочку. — Нравится, когда я беру тебя так?
— Да... — произнесла я на выдохе, и голос сорвался. — Да, Морикай...
— Хорошая девочка. Моя хорошая, смелая девочка.
Рука двинулась между бёдер, нашла то место, и пальцы начали кружить — быстро, требовательно, синхронно с толчками.
Удовольствие закручивалось туже, выше, стремительнее, чем раньше.
Я была близко. Так близко.
— Морикай... я... снова...
— Знаю, — прорычал он. — Чувствую. Ты сжимаешься вокруг меня. Кончай, Верена. Кончай на моём члене, пока я трахаю тебя.
Слова были последней каплей.
Оргазм разорвал меня на части — ослепительный, разрушительный, — мышцы стянулись в судорогах, и я кричала, теряя себя в волнах, которые накатывали снова и снова.
Он толкнул ещё раз — глубоко, до предела, — и застыл, тело напряглось, и я почувствовала, как он пульсирует внутри, изливаясь глубоко, на этот раз не выходя.
Из его горла вырвалось низкое, животное рычание, и крылья распахнулись, взмахнули мощно, посылая во все стороны брызги воды.
Магия взорвалась снова — ослепительной вспышкой, которая залила грот серебристым светом, заставила воду вокруг нас светиться.
Руны на его коже горели, как солнце, и я закрыла глаза, не в силах выдержать яркость.
А потом темнота.
Тишина.
Только звук воды, что медленно успокаивалась, и наше рваное дыхание.
Он обнял меня сзади — крепко, отчаянно, — лицо зарылось в моё плечо, и я чувствовала, как он содрогается.
— Верена, — прошептал он надломленно. — Что ты делаешь со мной...
Я не ответила.
Не могла.
Просто откинулась на него, позволяя воде и его рукам держать меня, пока мир медленно возвращался в фокус.
***
Он осторожно и нежно вынес меня из воды и положил на тёплый камень у края бассейна.
Я лежала, бессильная, глядя в своды, где тени плясали в свете свечей, которые он зажёг снова взмахом руки.
Тело было тяжёлым, размякшим, каждая мышца пульсировала усталостью и остатками удовольствия.
Между ног было больно. Тупая, ноющая боль, которая напоминала о том, что я больше не девственница.
Но я не жалела.
Ни на секунду.
Он опустился рядом, притянул меня к себе, и я свернулась на его груди, слушая, как бьётся его сердце. Быстро, неровно, как и моё.
Рука легла на мои волосы — неспешно, успокаивающе, — и губы коснулись макушки.
— Спи, — прошептал он. — Я здесь. Никуда не уйду.
Мои глаза сами сомкнулись, и меня поглотила темнота — мягкая, тёплая и безопасная.
Последнее, что я почувствовала, это его губы на моём лбу и шёпот, который едва дотянулся сквозь сон:
— Моя. Навсегда моя.
Я проснулась в тепле.
Грот погрузился в полумрак — свечи давно погасли, и лишь термальный источник слабо светился, откуда мягкими облаками поднимался пар. Тишина окутывала плотно, нарушаемая только далёким капаньем воды где-то в глубине пещеры да мерным дыханием рядом.
Меня окутывало тепло, просачивалось в кости, разливалось по телу волнами, и я прижалась ближе к источнику, не желая просыпаться, не желая покидать это безопасное, уютное место между сном и явью.
Источник вздохнул — глубоко, ровно, — и рука, обнимавшая мою талию, чуть сжалась, притянув меня ближе.
Морикай.
Я лежала на нём, голова покоилась на его груди, где под ухом мерно билось сердце. Рука раскинута на животе, нога закинута поверх его бедра. Он обнимал меня. Живое крыло накрывало нас обоих, как одеяло, перья мягко касались моей спины, руки, создавая кокон, внутри которого был только он, я и жар, что мы создавали вместе.
Воспоминания вернулись лавиной: грот, вода, его руки на моей коже, губы, что исследовали каждый дюйм, боль, когда он вошёл впервые, удовольствие, что последовало и разорвало меня на части, оставив только яркие, ослепительные ощущения.
Я отдалась ему. Полностью. Без сожалений.
Щёки вспыхнули, жар разлился по телу — не от смущения (хотя оно было там, тихое, но настойчивое), от чего-то другого. От осознания, что всё изменилось. Между нами. Внутри меня.
Я больше не та, кем была вчера.
Морикай вздохнул снова, глубже, и я почувствовала, как его ладонь в моих волосах едва стиснулась, потом расслабилась, продолжая медленно, почти бессознательно поглаживать.
Он ещё спит.
Я осторожно приподнялась, стараясь не разбудить, и посмотрела на его лицо.
Расслабленное, мягкое, без той маски контроля, что он всегда носил, с которой я видела его каждый день.
Линии у рта, выгравированные болью и столетиями, разгладились, морщинка между бровей, что появлялась, когда он хмурился, исчезла, а губы (распухшие от наших поцелуёв, едва приоткрытые) не были сжаты в жёсткую черту, а расслаблены, почти улыбались.
Он выглядел... моложе. Спокойнее.
Таким, каким был когда-то, до проклятия, до боли, до всего, что сломало его.
Рука сама потянулась вверх, пальцы осторожно, едва ощутимо коснулись его лица, проследили линию скулы, спустились к губам.
Мягкие. Те самые губы, которые целовали меня так, будто я была воздухом, без которого он задохнётся.
Что-то горячее сжалось в груди, поднялось к горлу, заставило сглотнуть.
Что это? Что я чувствую к нему?
Не просто благодарность. Не просто желание (хотя оно было там, тихое, но настойчивое, просыпалось каждый раз, когда я смотрела на него).
Что-то глубже, тяжелее, пугающее.
Не влюбляйся в него, Верена. Не в фейри. Не в проклятого. Не в того, кто сам сказал, что использует тебя.
Но было поздно, не так ли?
Слишком поздно отступать, когда я уже позволила ему коснуться меня, когда отдалась ему полностью, когда его имя было первым, что я прошептала, просыпаясь.
Я проиграла. Кориан предупреждал — не дай себя соблазнить, сказал он, Морикай умеет быть убедительным.
И он был прав.
Но я не жалею.
Глаза Морикая распахнулись мгновенно — яркие, ясные, ни следа сонливости, будто он не спал вовсе, просто ждал, когда я проснусь.
Взгляд нашёл мой, задержался там, изучая, и что-то в нём смягчилось.
— Доброе утро, — произнёс он тихо, и голос был хриплым от сна, низким, вибрирующим в груди.
— Доброе, — выдохнула я, и вдруг осознала, насколько близко мы лежим, насколько... обнажённо.
Смущение вспыхнуло ярче, и я попыталась отстраниться, создать расстояние, но его рука на талии крепче прижала, не давая уйти.
— Не надо, — пробормотал он, и в голосе была мольба. — Останься. Пожалуйста. Ещё немного.
Я замерла, встретилась с его взглядом, и в нём плескалось что-то уязвимое, сырое, что заставило сердце сжаться.
Он боится. Что я пожалею. Что уйду. Что скажу, что это была ошибка.
— Я не ухожу, — сказала я тихо, и рука легла на его грудь, ощущая, как бьётся сердце — быстро, неровно. — Никуда.
Он выдохнул с облегчением, и что-то в его лице сломалось. Ладонь в моих волосах стиснулась крепче, притянула меня ближе, и губы коснулись моего лба — мягко, нежно, задержались там, будто он боялся отпустить.
— Спасибо, — еле слышно произнёс он в мои волосы, и в голосе была благодарность, которая резала глубже любого клинка.
Мы лежали так — молча, обнимая друг друга, — и время терялось, превращалось в что-то неважное, несущественное.
Была только тишина. Покой. Мы.
***
Но реальность, как всегда, возвращалась слишком быстро.
Тело начало напоминать о себе — тупая боль между ног, ломота в мышцах, которые использовались непривычным образом, голод, что скручивал желудок.
Я пошевелилась, и Морикай почувствовал сразу.
— Больно? — спросил он тихо, и рука на талии ослабла, давая возможность отстраниться, если нужно.
— Немного, — призналась я, не отводя взгляда. — Но терпимо.
Что-то тёмное мелькнуло в его глазах — чувство вины, которое я узнала слишком хорошо за эти дни.
— Я был груб во второй раз. Слишком груб. Ты заслуживала...
— Перестань, — перебила я, и ладонь легла на его губы, останавливая слова. — Я сама захотела. Попросила тебя не останавливаться. Помнишь?
Он замолчал, но во взгляде читались угрызения совести.
Я вздохнула, приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз.
— Морикай, посмотри на меня.
Он встретил мой взгляд неохотно.
— Мне понравилось, — сказала я твёрдо, и щёки вспыхнули от собственной смелости, но я продолжила. — Всё. И первый раз, и второй. Ты не причинил мне вреда. Ты дал мне то, что я хотела. Что мы оба хотели.
Пауза. Я наклонилась ближе, и губы коснулись его — легко, как обещание.
— Так что хватит винить себя за то, что не было ошибкой.
Он смотрел на меня долго, изучающе, будто пытался понять, лгу ли я, чтобы утешить его.
Потом рука поднялась, обхватила моё лицо, большой палец провёл по щеке.
— Как ты делаешь это? — спросил он тихо, и в голосе было нечто похожее на благоговение. — Как ты заставляешь меня чувствовать себя... не монстром?
— Потому что ты не монстр, — ответила я просто. — Ты просто... Морикай. И этого достаточно.
Что-то в его взгляде сломалось, и он притянул меня к себе, поцеловал — глубоко, медленно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами.
Благодарность. Нежность. Что-то ещё, что я боялась называть вслух.
Когда мы оторвались друг от друга, оба дышали чаще, и жар снова просыпался между нами — тихий, но настойчивый.
Взгляд скользнул вниз, где моё тело всё ещё было обнажённым, прижатым к его не менее обнажённому телу, и смущение вспыхнуло с новой силой.
Всевышние. Я могу видеть всё — каждый шрам, каждую руну, каждый дюйм его тела.
Морикай проследил за моим взглядом, и что-то в его глазах потемнело — не угрожающе, а... иначе.
Голодно.
И рука на моём боку начала плавно спускаться, оставляя палящий след на коже. Пальцы достигли бедра, сжали, и я ахнула, почувствовав, как внизу живота откликнулось — мгновенно и предательски.
Нет. Нет, нет, нет. Ты не можешь хотеть его снова. Ты едва можешь двигаться после вчерашнего!
Но тело не слушалось разума. Оно помнило. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждую волну удовольствия, что разбивала меня на части и собирала заново.
Оно хотело ещё.
— Морикай, — произнесла я предупреждающе, но голос вышел слабым, содрогающимся.
— Что? — Невинность в его тоне была фальшивой, но в уголках губ играла усмешка. — Я просто... держу тебя.
Рука переместилась к внутренней стороне бедра, скользнула опасно близко к тому месту, где я всё ещё пульсировала от вчерашнего.
Желудок предательски заурчал — громко, неприлично громко в этой тишине, — и я замерла, смущённо прикусив губу.
Морикай застыл на секунду, а потом из его груди вырвался звук — низкий, раскатистый, который заставил меня вздрогнуть от неожиданности.
Смех.
Он смеялся. Искренне, свободно, без той горечи, что всегда окрашивала любую его усмешку.
— Голодная? — спросил он, и я услышала тепло в его голосе, почувствовала, как уголки его губ приподнялись там, где они всё ещё касались моего лба.
— Немного, — призналась я, и щёки горели так, что хотелось спрятаться.
Он хмыкнул, и рука на моей талии переместилась выше, провела по рёбрам, остановилась на боку.
Пауза, голос стал мягче:
— Твоё тело на пределе. Ему нужна еда. Много еды.
Я не возразила, потому что он был прав. Желудок снова заныл, напоминая о том, сколько времени прошло с последнего нормального приёма пищи.
— Хорошо, — вздохнула я. — Но сначала мне нужно... одеться.
Морикай сел плавно, и крыло, которое накрывало нас, отодвинулось, впустив прохладный воздух, заставивший меня вздрогнуть.
Он мгновенно заметил и протянул руку, помогая мне подняться.
— Я могу идти сама...
— Можешь, — согласился он, направляясь к выходу из грота. — Но будешь хромать, морщиться от боли и пытаться скрыть это от меня. А я не хочу смотреть, как тебе больно, когда могу помочь.
Тон не терпел возражений, и я сдалась, обвила руками его шею, прижалась ближе.
— Властный, — пробормотала я, но без злости.
— Только когда дело касается твоего благополучия, — парировал он, и в голосе была лёгкая усмешка.
Морикай опустил меня осторожно, придерживая, пока ноги не коснулись пола, и взял платье.
— Руки вверх, — приказал он мягко.
Я подняла руки, и он натянул платье через голову — плавно, заботливо, как одевают ребёнка.
Ткань скользнула по коже — мягкая, прохладная, пахнущая чем-то травяным. Платье было длинным, до щиколоток, с длинными рукавами и скромным вырезом. Цвета тёмно-зелёного мха на древних камнях.
Морикай поправил складки, разгладил ткань на плечах, потом руки опустились к шнуровке на груди — начал затягивать неспешно, методично, и каждое касание костяшек о кожу под тканью заставляло меня вздрагивать, посылало искры жара туда, где я всё ещё была чувствительной.
Взгляд медленно, оценивающе скользнул по мне, и серебро в его глазах потемнело.
— Хорошо сидит, — произнёс он тихо, и голос был хриплым. — Лучше, чем я ожидал.
Пауза. Его взгляд задержался на ткани, что облегала мою фигуру, потом поднялся к лицу.
— Зелёный — мой любимый цвет, — добавил он почти небрежно, будто между прочим, но в голосе было что-то глубже. — В моём краю, в Крылатых Пиках, когда приходят большие грозы... небо окрашивается именно в такой оттенок. Редкий. Дикий. Невероятный.
Он замолчал на мгновение, и что-то в его взгляде потемнело — воспоминание, тоска.
— Мы называли это «цветом бури». Считали знаком силы. Обещанием ветра, что поднимет нас выше облаков.
Его взгляд вернулся ко мне, и глаза вспыхнули ярче.
— А ты... — Голос сорвался, стал тише, почти благоговейным. — Ты — воплощение той бури. Силы, что я не чувствовал столетиями. Ярости, что не гаснет даже перед лицом смерти.
Он шагнул ближе, и ладонь поднялась, коснулась моей щеки — осторожно, будто боялся, что я исчезну.
— Если бы богиня гроз сошла на землю и приняла смертный облик... она была бы тобой, Верена. Прекрасной. Смертоносной. Неукротимой.
Голос сорвался на последнем слове, стал почти рычанием, и я почувствовала, как его тело напряглось, как крылья дёрнулись за спиной, словно готовые распахнуться и накрыть меня, спрятать от всего мира.
Дыхание застряло в горле. Сердце билось так громко, бешено, отчаянно, что я была уверена — он слышал каждый удар, чувствовал, как моя кровь пела в ответ на его слова, его близость.
Он видел во мне не слабую девушку, спасённую из огня.
Он видел бурю. Силу. Богиню.
И я хотела быть именно этим для него. Хотела так сильно, что это пугало.
— Спасибо, — прошептала я, и опустила взгляд, не в силах выдержать его интенсивность.
Он наклонился, поднял что-то ещё с пола — ленту, простую, серого цвета.
— Повернись, — попросил он.
Я послушалась, и он собрал мои волосы — осторожно, распутывая узлы, — и начал заплетать.
Движения были неожиданно умелыми, уверенными, и я замерла, чувствуя, как его руки скользят по прядям, касаются затылка, шеи, оставляют горящие следы.
— Ты... умеешь плести косы? — спросила я удивлённо.
— У меня была сестра, — ответил он тихо, и в голосе промелькнуло что-то болезненное. — Давно. Очень давно. Она любила, когда я заплетал ей волосы перед боем. Говорила, что это приносит удачу.
Горло сжалось от его слов, и я не смогла сдержать вопрос:
— Что с ней случилось?
Он замер, руки застыли в моих волосах, и несколько секунд молчал.
— Она превратилась в камень одной из первых, — произнёс он наконец, и голос был пустым и выжженным. — Ей не пришлось мучиться веками. Не пришлось смотреть, как все остальные медленно умирают. Проклятие было не для неё.
Пауза. Я услышала, как он сглотнул.
— Оно было для меня.
Я обернулась резко, встретилась с его взглядом.
— Что ты имеешь в виду?
Глаза потемнели, и в них плескалась боль.
— Король знал, — произнёс он тихо. — Знал, что превращение в камень — это слишком мягко для меня. Слишком быстро. Он хотел, чтобы я страдал по-настоящему.
Рука сжалась в кулак.
— Поэтому он сделал так, что я буду превращаться последним. Медленнее всех. Чтобы я видел, как каждый из моих людей — сорок три воина, которые последовали за мной, которые доверились мне — один за другим каменеют и умирают. Чтобы я слышал их последние слова. Чтобы вина разъедала меня изнутри, медленнее и мучительнее, чем любое проклятие.
Голос сорвался, стал хриплым.
— И он был прав. Камень — ничто по сравнению с этим. Смотреть, как они умирают, зная, что это моя вина, что я привёл их к этому... Это тяжелее, чем любая пытка, что я проводил за столетия службы.
Он закончил косу механически, завязал ленту, но руки дрожали.
— Кориан — последний, кроме меня. И скоро я останусь один. Как и хотел король. Один со своей виной, пока камень не заберёт меня тоже.
Горло сжалось так сильно, что стало больно дышать. Слёзы жгли за веками, но я не дала им упасть.
Я обернулась полностью, и руки легли на его лицо, заставляя смотреть на меня.
— Это не твоя вина, — произнесла я твёрдо. — Ты дал им выбор. Они выбрали последовать за тобой, потому что верили в то, что ты делаешь. В то, что спасать невинных правильно.
— Но они умерли...
— Они умерли свободными, — перебила я. — Не рабами короля, который заставлял их убивать детей. Они выбрали смерть с честью, а не жизнь в цепях.
Глаза распахнулись шире, и что-то в них дрогнуло.
— Верена...
— И ты не останешься один, — добавила я тише, и большие пальцы провели по его скулам. — Потому что я найду способ. Обещаю. Ты не превратишься в камень. Не на моих глазах.
Он смотрел на меня долго, и во взгляде плескалось столько эмоций, что я не могла разобрать все.
Потом притянул меня к себе, обнял так крепко, что стало трудно дышать, и лицо зарылось в мои волосы.
— Спасибо, — выдохнул он надломленно. — Спасибо, что веришь в меня, когда я сам давно перестал.
Я обняла его в ответ, прижалась ближе, чувствуя, как он содрогается.
И поклялась себе — что бы ни случилось, я найду способ спасти его.
Даже если это будет стоить мне всего.
***
После завтрака мы вернулись в библиотеку.
Морикай нёс меня снова, несмотря на протесты, что я могу идти сама.
— Экономь силы, — сказал он просто. — Понадобятся для чтения.
Он усадил меня за тот же стол, где я сидела неделю, принёс стопку книг — новых, которые я ещё не видела.
— Начни с этих, — сказал он, указывая на верхнюю. — Трактат о проклятиях фейри от королей. Автор — маг, который служил при Дворе Тьмы. Может, там есть что-то полезное.
Я кивнула, открыла книгу, начала читать.
Морикай сел напротив, взял свою книгу, но я чувствовала, как его взгляд время от времени поднимается, задерживается на мне, потом возвращается к странице.
Часы текли медленно, свечи горели ровным светом, страницы шелестели тихо под моими пальцами.
Тишина была комфортной, не давящей. Мы работали рядом, не говоря ни слова, но связь между нами была почти осязаемой.
Но теперь всё было иначе.
Он смотрел на меня не украдкой, а открыто, и во взгляде плескалось что-то притягательное, собственническое, что заставляло кожу гореть каждый раз, когда наши взгляды встречались.
Иногда его нога касалась моей под столом (случайно или нет?), и от этого прикосновения, невинного, почти незаметного, что-то внутри меня сжималось, посылало волны жара, напоминающие о том, как его тело двигалось в моём, как он заполнял меня, как я кричала его имя.
Сосредоточиться на чтении было почти невозможно.
Но я пыталась.
Открыла очередной том, «Ритуалы крови: запретные практики некромантов Подгорья», и начала читать, заставляя себя впитывать информацию, анализировать, искать зацепки.
Ничего, но я не отчаивалась.
Продолжала читать, переворачивать страницы, делать пометки на клочках бумаги, которые Морикай принёс из скриптория.
Свет в главном нефе менялся, тяжелел, окрашивался в золотисто-серые тона — сумерки подбирались, окрашивая каменные своды и колонны в призрачные оттенки.
Морикай резко поднялся.
Так внезапно, что стул скрипнул, отъехав по камню.
Я подняла взгляд.
Он стоял неподвижно, голова чуть наклонена, будто прислушиваясь к чему-то невидимому, неслышимому для меня.
Крылья дёрнулись — живое расправилось минимально, мёртвое последовало с глухим скрежетом.
— Что случилось? — спросила я, откладывая книгу. — Ты что-то слышишь?
Он посмотрел на меня, и выражение лица было спокойным, но я уловила лёгкое напряжение в линии плеч.
— Нет, — ответил он мягче, и уголок рта дёрнулся в слабой усмешке. — Не волнуйся. Просто слишком засиделся. Нужно проверить границы.
Он подошёл ближе, остановился рядом с моим стулом.
— Границы? — повторила я, глядя на него снизу вверх.
— Барьеры собора, — пояснил он, и рука поднялась, нежно пригладила мои волосы, убрала выбившуюся прядь за ухо. — Я проверяю их регулярно. Сегодня засиделся дольше обычного. — Пауза, и в его глазах плеснуло что-то нежное. — Отвлёкся.
Щёки вспыхнули, и я отвела взгляд, но его ладонь легла под подбородок, мягко заставила посмотреть на него.
Он наклонился и поцеловал меня — нежно, неспешно, вкладывая в поцелуй обещание.
Когда оторвался, губы были в дюйме от моих.
— Иди наверх, — прошептал он, и дыхание коснулось моих губ. — В мою спальню. Северная башня. Помнишь, куда я запретил тебе входить?
Я кивнула, не в силах говорить.
— Прямой коридор от главного нефа, строго наверх, никуда не сворачивай. Винтовая лестница, дверь в конце. — Большой палец провёл по моей нижней губе и едва надавил. — Жди меня там.
— Когда вернусь... — Голос упал ниже, стал бархатным, и я почувствовала, как низ живота свело знакомой судорогой от того, как он произнёс следующие слова. — У меня есть планы на тебя, Верена. Сегодня ночью я хочу исследовать тебя медленнее. Гораздо медленнее.
Дыхание застряло в горле, сердце забилось быстрее, и я просто смотрела на него, не в силах оторвать взгляд от его глаз, которые потемнели, обещая вещи, что заставляли кожу гореть.
Он выпрямился, провёл рукой по моим волосам ещё раз — медленно, ласково, — и развернулся к выходу.
Шаги гулкие, размеренные. Крылья волочились за ним, оставляя знакомые царапины на камне.
Я смотрела, как он уходит, как силуэт растворяется в полумраке коридора, и что-то горячее разлилось в груди, осело там, пульсируя в такт сердцебиению.
Я встала, собрала подол платья и направилась к северной башне, туда, куда он отправил меня, туда, где была его комната — место, запретное неделю назад.
Место, куда теперь приглашал.
И с каждым шагом вверх по винтовой лестнице одна мысль пульсировала в венах, согревая изнутри:
Он вернётся. И исследует меня медленнее. Гораздо медленнее.
***
Я поднялась по узкой, крутой винтовой лестнице, у которой ступени были изношены временем и бесчисленными шагами тех, кто поднимался здесь когда-то, — держась за влажную стену, потому что перил не было, а внизу зияла темнота, в которую не хотелось падать.
С каждым шагом вверх воздух становился холоднее, но суше. Запах плесени отступал, уступая место чему-то другому — озону, пеплу, чему-то дикому и лесному, что я узнала сразу.
Его запах.
Морикай жил здесь столетиями.
Лестница закончилась коридором, в конце которого стояла массивная дверь из тёмного дерева, почерневшего от времени, покрытого резьбой.
Я тихо подошла, коснулась двери и толкнула.
Она открылась беззвучно — хорошо смазанные петли не скрипнули, — и я переступила порог, замерла, переводя дыхание.
Комната.
Круглая, с высоким сводчатым потолком, откуда свисала кованая люстра со свечами, которые вспыхнули сами, как только я вошла, заливая пространство мягким золотистым светом.
Огромные стрельчатые окна тянулись от пола до потолка, выходили на все четыре стороны, открывая вид на лес, горы вдали, небо, которое темнело, окрашиваясь в глубокий индиго с последними полосами багрянца на горизонте.
Посреди комнаты стояла кровать — массивная, из тёмного дерева, с резными столбами по углам, покрытая чёрными мехами и тёмно-синим бархатным покрывалом, которое выглядело так мягко, что хотелось в нём утонуть.
У окна — длинный стол, заваленный бумагами, книгами, картами, на которых были отмечены места, названия которых я не знала. Перо лежало рядом с чернильницей, будто он работал здесь недавно, отложил на время и ушёл.
Стеллажи вдоль стен, забитые книгами — не так много, как в библиотеке, но достаточно, чтобы понять: он читал здесь, искал, не переставал даже в уединении своей спальни.
И оружие.
Клинки на стенах — длинные, изогнутые, чёрные, с рунами, вырезанными на лезвиях. Лук в углу, тетива ослаблена. Колчан со стрелами, оперение которых переливалось тем же чёрным, что и его живое крыло.
Воин. Он был воином, даже здесь, в своём убежище, не расставался с тем, кем был когда-то.
Но было и другое.
Гобелен на стене справа — огромный, потускневший от времени, изображающий горы, острые пики, уходящие в облака, и крылатых существ, летающих между ними, свободных, величественных.
Крылатые Пики. Его дом. То место, откуда он пришёл, которое покинул столетия назад и к которому больше никогда не вернётся.
Что-то сжалось в груди, горячее и болезненное одновременно.
Он скучает. По дому. По небу. По свободе, которую потерял.
Я подошла к кровати, села на край — мягкий, как обещало покрывало, — и руки сами потянулись к меху, который покрывал её.
Нагретый. Мягкий. Пахнущий им.
В груди разлилось тепло, и я прижала мех к лицу, вдыхая запах — озон, пепел, кожу, что-то дикое и лесное.
Морикай.
Глаза сами закрылись, и я позволила себе на мгновение представить — что он здесь, рядом, что его руки обнимают меня так же, как этот мех, что его губы целуют мою шею, шепчут обещания, которые заставляют кожу гореть.
Сегодня ночью я хочу исследовать тебя медленнее. Гораздо медленнее.
Низ живота свело знакомой судорогой, и я прикусила губу, заставляя себя не думать об этом, не представлять, что именно он собирается сделать.
Жди меня там.
Я легла на спину, утонув в мехах и мягкости, которая обволакивала со всех сторон. Взгляд скользнул по потолку, по сводам, где тени от свечей плясали медленно и гипнотически.
Время тянулось медленно, липко, невыносимо.
Где он сейчас? Проверяет границы? Или что-то случилось?
Усталость накатывала волнами — тяжёлая, убаюкивающая. День был долгим. Слишком долгим. Слишком многое произошло.
Веки отяжелели, начали смыкаться сами, и я не сопротивлялась, позволяя дремоте затягивать в безопасное место, где не было мыслей, страхов, только покой.
Взгляд лениво скользнул по комнате — по окнам, где сумерки окончательно сменились ночью, по стеллажам с книгами, по оружию на стенах.
И остановился на гобелене в дальнем углу.
Меньше, чем тот, что изображал Крылатые Пики. Потускневший, покрытый пылью. Висел странно — едва неровно, будто его недавно трогали, отодвигали, а потом вернули на место, но не идеально.
Что-то в этом было... не так.
Дремота отступила мгновенно, сменившись любопытством, которое вспыхнуло ярче усталости.
Почему он висит неровно, что за ним?
Я встала, подошла к гобелену медленно, будто боялась спугнуть что-то невидимое.
Приподняла край, заглянула за него и увидела стену. Серую, каменную, ничем не примечательную на первый взгляд.
Но швы между камнями были слишком ровными, слишком аккуратными, не такими, как в остальной кладке. И один камень, в центре чуть выше пола, был другого оттенка, темнее, подогнан плотнее.
Тайный проход.
Сердце забилось быстрее, и я провела рукой по швам. На одном из камней пальцы нащупали выемку — маленькую, почти незаметную, скрытую под слоем пыли.
Надавила.
Тихий, но звонкий щелчок эхом отразился в тишине комнаты.
Камни дрогнули, и небольшая часть стены начала медленно отъезжать в сторону со скрипом, который заставил меня поёжиться, открывая узкий проход — низкий, тёмный, из которого пахнуло затхлым воздухом и сыростью.
Я должна была остановиться. Вернуться к кровати. Ждать Морикая, как он велел. Но любопытство было сильнее.
Что там внизу, куда ведёт этот проход?
Я вернулась к столу, взяла одну из свечей из подсвечника, зажгла её от пламени люстры, и вернулась к проходу.
Наклонилась и вошла, пригибаясь, чтобы не удариться головой о низкий свод, темнота сомкнулась мгновенно, и только свеча прорезала её слабым, дрожащим светом.
Я пошла вниз по узкой каменной лестнице, крутой и влажной, держась за стену, чтобы не упасть.
С каждым шагом воздух становился холоднее, тяжелее, пах землёй и чем-то едким.
Куда я иду? Что я делаю?
Но ноги несли меня дальше, вниз, в темноту, туда, куда тянуло любопытство, сильнее страха и здравого смысла.
И с каждым шагом одна мысль крутилась в голове:
Морикай не должен узнать, что я здесь была.
***
Проход был коротким, несколько шагов не больше, но казался бесконечным в темноте, которую едва прорезал свет свечи.
Я вышла в комнату и замерла, поднимая свечу выше, чтобы осветить пространство.
Лаборатория — небольшая, круглая, с низким сводчатым потолком, откуда свисали остатки кованых крюков для светильников, наверное, или для сушки трав.
Не мёртвая, не совсем заброшенная.
Длинный стол тянулся вдоль изогнутой стены. Пыль покрывала его, да, но не толстым вековым слоем, а тонким, как будто кто-то заходил сюда время от времени, работал, потом уходил, оставляя комнату до следующего раза.
На столе лежали книги — края выровнены, корешки аккуратно сложены. Колбы и реторты стояли рядами, некоторые чистые, другие с остатками каких-то жидкостей, высохших на стенках. Ступки с порошками — серыми, коричневыми, чёрными. Связки трав, подвешенные к потолку, едва заметно раскачивались на сквозняке, который просачивался откуда-то сверху.
Кто-то работал здесь. Морикай, конечно. Кто же ещё.
Стеллажи занимали всю стену напротив, от пола до потолка, разделённые на секции, каждая будто рассказывала свою историю.
Я подошла ближе, подняла свечу, осматривая.
Первая секция: свитки. Сотни, аккуратно свёрнутые, уложенные рядами. Пергамент пожелтел, края истлели, некоторые перевязаны выцветшими лентами. На одном из стеллажей прибита табличка — выцветшая, но читаемая: «Архивы монастыря св. Лилит…»
Монашеские записи. Рецепты. Исследования столетий.
Вторая секция: склянки. Керамические, простые, с восковыми печатями, на которых едва различимы оттиски креста. Этикетки написаны по-латыни старательным почерком:
«Radix mandragorae»
«Flos belladonnae»
«Sanguis hirundinis»
Наследие монахов, которые лечили, спасали, экспериментировали, пока чума не пришла и не стёрла их всех.
Третья секция была... другой.
Флаконы здесь изящнее — из стекла, которое переливалось странно, ловило свет свечи и преломляло его неправильно, радужными бликами. Слишком совершенное для человеческой работы.
Кристаллы лежали россыпью — чёрные, гранёные, один размером с кулак мерцал изнутри тускло-синим светом, едва заметно пульсируя. Металлические диски, покрытые рунами, которые я не могла прочитать. Что-то похожее на высохший цветок, но лепестки были серебряными, как будто выкованными из металла.
Артефакты фейри.
Морикай собирал их годами, столетиями может быть, искал среди них лекарство от проклятия, пробовал, экспериментировал, терпел неудачи снова и снова.
Любопытство вспыхнуло ярче осторожности.
Я подошла к стеллажу со свитками, провела рукой по краям, выбирая наугад из тех, что лежали на дальней полке, куда свет почти не доставал.
Первый свиток оказался списком трав с описанием свойств. Скучно.
Второй — молитвами на отпевание. Бесполезно.
Я потянулась выше, встала на цыпочки, нащупывая свиток, который торчал из общего ряда, будто кто-то вытаскивал его, читал, но засунул обратно небрежно.
Руки сомкнулись вокруг края, я потянула медленно, и пергамент выскользнул из ряда, осыпая пылью.
Развернула, поднесла к пламени свечи.
Латынь — старая, искажённая временем, но я могла разобрать отдельные слова:
« vitae... herbae ex Subterrae... sanguis ex fae...»
Эликсир жизни. Травы из Подгорья. Кровь фейри.
«Antidotum maledictionis... radix mandragorae... lacrimae...»
Противоядие от проклятия. Корень мандрагоры. Слёзы…
Слово зацепило взгляд, заставило остановиться, перечитать.
Слёзы.
Я развернула свиток полностью, поднесла ближе к пламени свечи, прищурилась, пытаясь разобрать текст, который местами размылся, будто на него пролили воду.
«Lacrimae Veris» — Слёзы Весны — эликсир пробуждения, дар Весеннего Двора монастырю святой Лилит девятьсот лет назад, в обмен на укрытие и защиту младшего сына короля.
Свойства: пробуждает магию, спящую в крови смертных и полукровок. Любую магию — ведьмовскую, некромантическую, друидическую, какой бы она ни была. Тот, кто вкусит Слёзы, разбудит силы, дремлющие в жилах, унаследованные от предков.
Применение: одна капля на язык под светом полной луны. Произнести своё истинное имя трижды. Магия проснётся незамедлительно, сильная и неконтролируемая.
ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ: магия фейри опасна для смертных. Дары королей коварны. Никогда не принимайте без...
Дальше размыто.
Без чего? Без наставника? Без разрешения Двора?
Почему текст сожжён именно здесь? Кто-то хотел скрыть правду?
Тревога кольнула, но я оттолкнула.
Может, монахи просто не знали. Может, случайность.
Или... нет. Не думай об этом.
Проклятие.
Опустила свиток, и руки дрожали — не от холода, от волнения, которое поднималось горячей волной. Неважно, всё теперь не важно!
Слёзы Весны. Пробуждение магии.
Если я выпью... моя некромантия проснётся. Магия, которая спала всю жизнь, которую я не могла разбудить, сколько ни пыталась.
И если смогу призвать мёртвых, их знания, использовать некромантию... может, найду способ помочь Морикаю. Работать с мёртвой плотью, с камнем, который поглощает его тело.
Это шанс. Может быть, единственный.
Нет.
Я отрицательно покачала головой, и горькая усмешка скользнула по губам.
Такой удачи не бывает. Не у меня.
Наверняка флакон пуст. Или эликсир испортился за столетия. Или это вообще не то, что я думаю. Наверняка Морикай знает о нём, и если бы эликсир работал, то дал бы мне незамедлительно, ведь так?! Или он просто забыл? Конечно, помнить обо всём невозможно.
Сердце билось так громко, что заглушало всё остальное. Я должна найти этот флакон. Должна.
Взгляд метнулся к полкам — сотни флаконов, склянок, ампул, и где-то среди них... он. Но где?
Я вернулась к стеллажам, начала перебирать методично — слева направо, сверху вниз.
Первая полка — монашеские склянки, керамика, простые формы. Нет.
Вторая — пустые флаконы, треснувшие, содержимое испарилось или высохло. Тоже нет.
Третья — артефакты. Кристаллы. Металл с рунами.
И там, в самом углу, почти скрытый тенью, стоящий между двумя чёрными кристаллами...
Флакон.
Маленький флакон из прозрачного хрусталя, грани которого ловили свет и расщепляли на сотни радужных искр. Запечатан воском — белым, пожелтевшим от времени, потрескавшимся, но державшим крепко.
Внутри — жидкость.
Серебристо-зелёная, переливающаяся, светящаяся изнутри мягким, почти живым светом, как будто в ней плавали крошечные звёзды или капли лунного сияния.
И бирка, прикреплённая тонкой шёлковой лентой, которая истлела, едва держалась.
Руки дрожали, когда я вытаскивала оба предмета — бережно, будто боялась, что они рассыплются от единого неловкого движения.
Флакон был лёгким, почти невесомым, но нагретым в ладони, как будто внутри жила своя жизнь, билось крохотное сердце. Жидкость переливалась при движении, светилась ярче, отбрасывая зелёные блики на кожу.
Красиво. Завораживающе.
Слишком красиво.
Что-то в глубине души тревожно шепнуло — предостережение, инстинкт, голос разума: «Дары фейри никогда не бывают тем, чем кажутся.»
Но я оттолкнула мысль. Не сейчас. Не когда это единственный шанс.
Опасно.
Я положила его на стол бережно, развернула бирку трясущимися пальцами.
Текст был написан аккуратно, чётким каллиграфическим почерком, чернила потемнели, но всё ещё читались:
«СЛЁЗЫ ВЕСНЫ» (Lacrimae Veris)
Флакон лежал на моей ладони — такой лёгкий, почти невесомый, — но мир вокруг него свернулся в точку.
Я нашла.
Сердце билось как крылья птицы, бьющейся о прутья клетки. Каждый удар отдавался в горле, в висках, в кончиках пальцев.
Слёзы Весны.
Жидкость внутри переливалась, словно захваченный рассвет. Пробуждение. Шанс. Единственный, драгоценный, невозможный.
Морикай. Мне нужен Морикай.
Я сунула флакон в карман платья так резко, что ткань зашуршала протестом, схватила свечу — воск обжёг кожу — и сорвалась с места.
Вверх по лестнице. Через комнату. Пламя свечи дрожит, тени танцуют по стенам. В коридор.
И тогда я почувствовала это.
Запах.
Едкий. Горький. Знакомый до костей, до крови, до кошмаров, что преследовали меня каждую ночь.
Дым.
Я замерла. Воздух застрял в лёгких.
Нет. Нет-нет-нет.
Втянула носом. Смола. Факелы. Много — слишком много. Как на костре.
Прошлое накрыло волной. Площадь. Пламя лижет дерево. Толпа ревёт. Я кричу, кричу, но никто не слышит…
— Остановись, — прошипела я сквозь зубы. — Ты не там. Ты здесь.
Но запах не уходил. Сгущался. Заполнял коридор, пропитывал камни, проникал под кожу.
Внизу что-то грохнуло — звук глухой, раскатистый, словно гром, пойманный в ловушку.
Что это?
А потом донёсся крик — далёкий, искажённый стенами, но до ужаса ясный:
— ВЫХОДИ, ДЕМОН! СДАВАЙСЯ!
Время остановилось.
Инквизиция.
Флакон в кармане вдруг стал тяжёлым, как камень. Как приговор.
Ноги понесли меня раньше, чем мозг успел осознать. К окну. Узкому проёму, где холодный ветер хлестал внутрь, нёс с собой дым и крики.
Я прижалась к камню — ледяному, шершавому — и выглянула.
Мир взорвался.
О боги.
Внизу, у подножия утёса, простиралась армия — тысячи солдат в алых плащах, как пятна крови на снегу. Факелы — море колышущееся, дышащее огня. Тараны, осадные орудия, знамёна с инквизиторскими печатями.
А в центре — на белом коне, словно бледный всадник из детских кошмаров — Маркус.
Рука поднята. Голос гремит, разносится по ущелью:
— ПО УКАЗУ КОРОЛЯ АЭДАНА ТРЕТЬЕГО! ТЫ ОБЪЯВЛЕН ВРАГОМ КОРОЛЕВСТВА!
Толпа взревела в ответ — звук первобытный и голодный:
— СЖЕЧЬ! УБИТЬ ДЕМОНА!
Воздух застрял в лёгких. Я не могла вдохнуть, только смотрела на море огня внизу, на тысячи фигур, что ревели, требуя крови.
Флакон в кармане — надежда, которую я только что обрела, — мгновенно превратился в ничто.
Они нашли нас.
Колени подкосились. Я вцепилась в камень, пытаясь удержаться, но мир качался, расплывался перед глазами. Тысячи солдат. Маркус во главе. Огонь, который поглотит всё.
Мы здесь умрём.
Мир взорвался прежде, чем я успела сделать вдох.
Грохот пришёл снизу такой мощный, что каменный пол качнулся под ногами, словно палуба корабля в шторм. Я схватилась за подоконник, пытаясь удержаться, но стены ходили ходуном, с потолка сыпалась каменная крошка, оседала на волосах, на плечах, а где-то в глубине собора что-то обрушилось с протяжным гулом.
Ворота. Их взорвали.
Воздух мгновенно пропитался дымом — едким, горьким, он полз по коридорам серыми щупальцами, просачивался в лёгкие и заставлял кашлять. Сквозь дым пробивался другой запах — сладковатый, тошнотворный, и желудок скрутило от понимания.
Горелая плоть.
Снизу поднялся рёв — тысячи глоток, слившихся в единый вой:
— ВПЕРЁД! ЗА КОРОЛЯ! СМЕРТЬ ДЕМОНУ!
Лай собак смешивался с лязгом доспехов и топотом бесчисленных ног по камню.
Они внутри.
Решение пришло мгновенно, без раздумий.
Оружие. Мне нужно оружие. Сейчас.
Я сорвалась от окна и метнулась обратно в круглую комнату, где свечи в люстре всё ещё горели ровным светом, словно не зная о хаосе этажом ниже. Взгляд метнулся к стене, где висело оружие — длинные изогнутые мечи, чёрные лезвия блестели в свете пламени.
Подбежала, остановилась перед арсеналом, и руки зависли в нерешительности.
Какой? Быстро, выбирай быстро!
Длинный клинок — красивый, с рунами на лезвии, но тяжёлый, я едва сняла бы его со стены, не то что сражалась.
Следующий — чуть короче, но всё равно слишком массивный.
Взгляд скользнул правее, и я увидела.
Короткий меч — лезвие не длиннее моей руки от локтя до кончиков пальцев, прямое, обоюдоострое. Рукоять обмотана потемневшей кожей, местами истёршейся, хранящей отпечатки чужих ладоней. Простой. Без украшений.
Я сорвала его со стены, и вес в руке оказался... правильным. Привычным. Как палка, на которой училась в юности, когда Тамсин, моя единственная подруга, уговорила отставного солдата из соседней деревни учить нас защищаться.
"Верена, магия у тебя не просыпается — научись хоть мечом махать, чтобы не сдохнуть в первой же передряге," — говорила она, смеясь, но серьёзно, и я ненавидела эти тренировки тогда, когда руки болели от ударов, а синяки цвели на плечах.
Благословляла их сейчас.
Развернулась к выходу, и в груди что-то сжалось — туго, болезненно. Я иду туда. В бойню. К нему. Могу умереть. Скорее всего, умру. Но он там один. И я не дам ему сражаться в одиночестве.
Выбежала в коридор, и грохот ударил с новой силой как молот по наковальне, снова и снова. Стены содрогались. Пол вибрировал под ногами.
Я бежала к лестнице, что вела вниз, в главный неф, и с каждым шагом звуки нарастали — крики, лязг оружия, рычание, стоны раненых.
Битва. Настоящая битва.
И я бегу туда добровольно, с оружием в руке, не зная, как сражаться по-настоящему, только с детскими воспоминаниями о тренировках с палками.
Безумие.
Но ноги не останавливались, несли вниз по ступеням, и я не пыталась остановить их.
Долетела до балкона над нефом, вцепилась в перила, и воздух застрял в лёгких.
Боги. О боги.
Внизу разворачивалась резня.
Ворота зияли разрушенным провалом, сквозь который валил дым и хлестал ветер. Обломки дерева, камня, металла усеяли пол. Между ними лежали тела — много тел, в неестественных позах, разрубленные, обезглавленные, а кровь растекалась озёрами и впитывалась в древний камень.
Солдаты заполняли неф — сотни, они вливались непрерывным потоком, окружали, сжимали кольцо вокруг центра, где...
Морикай.
Он стоял посреди бойни — крылья распахнуты, живое трепетало, перья дыбом, чёрные и блестящие от крови, мёртвое волочилось, царапало камень, но держало равновесие. Меч в руке описывал смертельные дуги, и каждый взмах заканчивался смертью — горло вскрыто, грудь распорота, рука отрублена.
Движения его напоминали танец — плавный, смертельно красивый, каждый шаг просчитан, каждый удар точен и экономен, не тратил силы на лишнее.
Воин. Настоящий.
Но даже сквозь восхищение я видела правду.
Он устаёт. Дыхание рваное, плечи опускаются после каждого взмаха, магия вокруг него мерцает слабее, тускнеет.
Один против сотен. Не выдержит. Никто не выдержит.
Офицер выступил вперёд и поднял лезвие:
— ЛУЧНИКИ! ЗАЛП!
Десяток арбалетчиков выстроились и нацелились.
Нет!
Тело двинулось раньше мысли.
Я перемахнула через перила и спрыгнула — падение длилось вечность, пол мчался навстречу, — приземлилась, колени взвыли от удара, боль пронзила лодыжки, но я перекатилась и поднялась.
— ВЕРЕНА?!
Голос Морикая взорвался, полный шока и ужаса.
Он обернулся, увидел меня с клинком в руке, и лицо исказилось.
— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! УХОДИ ОТСЮДА! НЕМЕДЛЕННО!
Арбалеты щёлкнули.
Болты полетели.
Морикай метнулся, оказался передо мной, крыло распахнулось и прикрыло.
Удары. Болты вонзились в перья, застряли, и он рыкнул от боли, но устоял.
— Ты ранен! — крикнула я.
— Переживу! — Он развернулся, оружие взлетело и отбило солдата, что бежал справа. — А ты — нет! Уходи!
— Нет!
Я шагнула вперёд, встала рядом и подняла меч.
Он замер, посмотрел на меня, на клинок в моей руке, и что-то в серебряных глазах дрогнуло.
— Ты... умеешь?
— Училась. Давно. На палках.
Пауза. Солдаты медлили, окружая, но не атаковали — ждали приказа.
Морикай смотрел на меня, и на губах появилась усмешка — дикая, восхищённая, почти безумная.
— Моя яростная богиня, — прорычал он низко. — Хорошо. Держись рядом. Прикрывай спину. Бей всех, кто подойдёт ближе трёх шагов. Не геройствуй. Кричи, если не справишься.
Он развернулся спиной ко мне. Его крылья распахнулись над нами, создавая подобие купола.
— Готова? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет, — призналась я. — Но всё равно буду драться.
Он засмеялся — коротко, яростно.
— Тогда начнём.
***
Солдаты ринулись волной, не все разом, но достаточно, чтобы окружить и задавить числом.
Морикай встретил первых. Клинок взлетел, описал серебристую дугу, и двое рухнули — один без головы, второй с распоротым животом, откуда вывалились внутренности, дымясь в холодном воздухе. Он не остановился, шагнул вперёд, крыло хлестнуло вбок, смело троих с ног, а лезвие следом резало, рубило, превращало людей в мясо с пугающей лёгкостью, словно это была не битва, а жатва, где он собирал урожай смерти.
Сзади послышался грузный топот, близкий и приближающийся.
Я обернулась, и сердце ухнуло вниз.
На меня бежал солдат. Огромный, вдвое шире меня, доспех грязный, на щите алел герб инквизиции. Меч занесён высоко, лезвие нацелено прямо в грудь, и в его глазах плескалась уверенность — он видел девчонку с клинком, который она едва держала, видел лёгкую добычу.
Времени думать не было. Только действовать.
Руки взметнулись сами, подняли оружие — я перехватила двумя ладонями, как учили когда-то, — и попыталась парировать удар.
Лязг. Его клинок обрушился на мой с такой силой, что руки едва удержали, запястья взвыли от боли, плечи содрогнулись от удара. Я пошатнулась, отступила на шаг, едва не упала.
Сильный. Слишком сильный. Я не справлюсь, и он сейчас меня убьёт.
Он замахнулся снова — быстрее, ниже, целил в бок, — я попыталась отбить, но лезвие пошло криво, слишком медленно.
Не успеваю, но вспышка серебра слева перехватила удар.
Клинок Морикая отбросил меч солдата в дюйме от моих рёбер, развернулся, и его лезвие прошлось по шее противника — быстро, чисто, смертельно.
Голова отделилась от тела, покатилась по полу, оставляя алый след.
Морикай не обернулся, просто бросил через плечо:
— СМОТРИ ПО СТОРОНАМ! НЕ ОТВЛЕКАЙСЯ!
— Извини! — выдохнула я дрожащим голосом, поднимая меч снова.
Он прикрывает. Сражается за двоих. За нас обоих.
Второй солдат обогнул колонну справа, метил копьём в мою спину.
Я увидела краем глаза, развернулась — резко, неловко, — клинок взлетел, но удар был слабый, кривой, я целилась в грудь, а попала по древку копья.
Лязг. Копьё отлетело в сторону, но солдат не остановился, выхватил кинжал и кинулся вперёд.
Быстрый!
Я отступила, попыталась парировать, но он был опытнее — обвёл моё оружие, шагнул внутрь защиты, кинжал метил в горло.
Паника. Я дёрнулась назад, споткнулась о тело и упала.
Он навис надо мной, кинжал опускался.
И я ткнула мечом вверх — слепо, отчаянно, просто чтобы что-то между нами было.
Лезвие вошло ему в живот — между пластинами доспеха, там, где кожаный пояс, — по рукоять.
Сопротивление. Мягкое. Тёплое. Жуткое.
Его глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике, кинжал выпал из руки.
Я вырвала меч — дёрнула на себя, и горячая кровь хлынула, залила мои руки, платье, лицо.
Он рухнул на меня мёртвым грузом, и я закричала, оттолкнула, выползла из-под него.
Убила. Я убила. Впервые….
Руки тряслись так сильно, что клинок звенел, стучал о камень. Кровь везде — на пальцах, на ладонях, горячая, липкая, пахнущая медью и чем-то сладковатым.
Я убила живого человека. Воткнула в него меч. Смотрела, как он умирает.
Желудок скрутило, подступила желчь, но я сглотнула и заставила себя встать.
Не сейчас. Потом. Когда выживем — потом.
— ВЕРЕНА! — рык Морикая. — ВСТАВАЙ!
Я поднялась, подняла меч, хотя руки всё ещё дрожали и не слушались.
Морикай дрался неподалёку — окружённый пятерыми, его клинок был молнией, тела падали, но новые лезли на смену.
Один прорвался, обошёл слева, целился Морикаю в спину.
Нет!
Я побежала, не думая, просто двигаясь на инстинкте, подняла меч и замахнулась.
Удар был неумелым, я целилась в спину, но попала по плечу — скользнула по доспеху, не пробила, только оцарапала.
Но солдат обернулся, отвлёкся на секунду.
И Морикай развернулся, разрубил его пополам.
Посмотрел на меня через плечо, и в серебряных глазах вспыхнуло что-то горячее.
— Отвлекла его, — выдохнул он. — Хорошо. Продолжай.
Не убивать. Отвлекать. Это я могу.
Я кивнула, вернулась к нему и встала спиной.
Солдаты продолжали идти — волна за волной, бесконечные, — но Морикай резал, не останавливаясь, и каждый взмах забирал жизнь.
Я держала тыл — отбивала удары неумело, кое-как, царапала, толкала, мешала им прорваться.
Не убивала. Просто не давала ему получить удар в спину.
Этого достаточно. Он справляется. Пока справляется.
Но время шло, и я видела, как копится усталость. Дыхание рваное, плечи опускаются после каждого удара, кровь течёт из царапин на руках и на боку.
Долго не продержимся.
Морикай почувствовал то же.
— Держись за меня! — рыкнул он, не оборачиваясь. — Крепко!
Я вцепилась в его пояс свободной рукой и прижалась спиной.
Он поднял левую руку, ту что была свободна, раскрыл ладонь, растопырил пальцы, и магия вспыхнула вокруг него.
Серебристые искры побежали по коже, вверх по руке, в воздух. В нос ударил резкий запах грозы. Озон заполнил лёгкие, волосы на затылке встали дыбом от электричества, что заполняло пространство.
— ПРОЧЬ С ДОРОГИ! — голос взорвался нечеловеческий, полный силы, что заставила каменные стены дрогнуть. — ИЛИ СГОРИТЕ ВСЕ!
Рука взметнулась вверх, к сводам, к небу над ними, и магия хлынула из него — серебристый столп света и силы пробил потолок, камень, крышу и вырвался в ночь.
Небо откликнулось.
Гром обрушился такой мощный, что весь собор содрогнулся до основания, пол подпрыгнул под ногами, я упала на колени и зажала уши руками, но звук пробивался сквозь ладони, вибрировал в костях, в черепе.
Тучи сгустились за мгновение — чёрные, грозовые, тяжёлые — закрыли звёзды, луну и превратили ночь в абсолютную тьму.
И молнии ударили.
Первая пробила крышу над воротами, ослепительная, серебристо-синяя, толщиной с древесный ствол. Свет был таким ярким, что я зажмурилась, но всё равно видела вспышку сквозь веки.
Тела разметало, как щепки на ветру. Крики оборвались. Тишина на секунду — звенящая, оглушающая.
А потом хаос взорвался заново.
Вторая молния. Третья, пятая, десятая.
Они падали непрерывно, превращали неф в поле смерти, где небо убивало, где каждый солдат мог сгореть в следующее мгновение. Дыры в крыше дымились, края почернели и оплавились. Свет молний выхватывал из тьмы картины ада — горящие тела, обугленные доспехи, лица, застывшие в крике.
Теперь пахло жжёным мясом, расплавленным металлом, дымом, — я зажала нос рукавом, но это не помогало, просто давилась и пыталась сдержать тошноту.
Солдаты сломались.
Паника охватила армию мгновенно — они метались, кричали, давили друг друга в попытках добраться до ворот, к выходу, прочь от демона, что призывал молнии с неба.
— ОТСТУПАТЬ! БЕГИТЕ!
— ЭТО НЕ ЧЕЛОВЕК! ДЕМОН!
— СПАСАЙСЯ КТО МОЖЕТ!
Морикай опустил руку, нацелился на отступающих, и губы зашевелились — слова, которых я не расслышала, древние, на языке, которого не знала.
В неф ворвался ураган, ревущий и дикий, сметающий всё на пути. Солдаты летели, как осенние листья, ударялись о стены, колонны, друг о друга. Факелы гасли разом. Тьма поглотила зал, разрываемая только молниями, что продолжали бить.
— БЕЖИМ! — Морикай обернулся и схватил меня за руку. — СЕЙЧАС! ПОКА ОНИ В ПАНИКЕ!
Мы сорвались с места и понеслись к боковому проходу между колонн, туда, где тьма была гуще, где буря не достигала.
Его рука сжимала мою так крепко, что кости хрустели, но я не жаловалась, просто бежала следом, не отставая.
Коридор поглотил нас узкий и задымлённый, но мы мчались вперёд, не сбавляя шага.
Позади грохот продолжался — гром, молнии бьют, крики эхом множатся, — но звуки отдалялись с каждым шагом.
Морикай свернул резко влево и потянул меня за собой.
— Подземелье! — выдохнул он хрипло. — Туннель выведет в лес! За милю от собора!
— Почему мы не можем улететь?! — крикнула я, задыхаясь. — Ты же можешь...
— Не могу, — оборвал он, и в голосе прорезалась боль. — Магия выгорела. Полностью. Буря забрала последнее. А мёртвое крыло... — Он споткнулся, едва удержался. — Оно тянет вниз. Мы упадём, разобьёмся. Бежать — единственный шанс.
Мы мчались вниз по узкой лестнице, ступени мелькали, я спотыкалась, но он тащил вперёд, не давал упасть.
Добежали до знакомой двери, массивной, обитой почерневшим железом, с символами, вырезанными в дереве. Морикай толкнул её плечом, и она распахнулась со скрежетом ржавых петель.
Склепы.
В лицо ударил могильный, сырой холод, пропитанный запахом гнили и тлена. Темнота здесь была абсолютной, свет из-за спины едва пробивался на несколько шагов.
Но мы не останавливались, просто бежали между рядами каменных саркофагов, мимо ниш в стенах, где покоились останки монахов в истлевших рясах.
— Дальше! — Морикай тащил меня за руку, огибая гробницы. — Туннель в дальнем конце! Узкий, но выведет...
Он споткнулся.
Внезапно. Нога подкосилась, рука выскользнула из моей, и он рухнул на колено, второй ладонью оперся о саркофаг, чтобы не упасть полностью.
— Морикай! — Я остановилась, развернулась и вернулась к нему. — Что случилось?!
Кровь.
Она текла по его боку тёмной струёй — там, где доспех разошёлся.
Когда он ранился? Не видела! В бою? От стрелы? От меча?
— Ничего, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, пытаясь подняться. — Царапина. Бежим дальше.
— Это не царапина!
Я опустилась рядом и попыталась в темноте разглядеть рану, но видела только кровь, что не останавливалась.
— Морикай, ты истекаешь...
— Потом, — оборвал он, поднимаясь через силу. — Лечить потом. Сейчас — бежать.
Лай собак донёсся сверху — далёкий, но различимый и приближающийся.
— Нашли след, — прорычал он, и в голосе прорезалась боль, которую он пытался скрыть. — Идут… Быстро….
Он схватил мою руку снова, потянул вперёд, и мы побежали дальше — между гробниц, в глубину склепов, туда, где темнота сгущалась и поглощала всё.
***
Склепы тянулись бесконечно: ряд за рядом каменных саркофагов. Темнота здесь была почти абсолютной, я различала только смутные очертания, спотыкалась о выступы в полу, о трещины, но Морикай тащил меня вперёд, не сбавляя шага, словно видел в темноте так же хорошо, как при свете.
Фейри. Конечно. Ночное зрение.
Позади погоня приближалась — лай становился громче, яростнее, эхо многократно усиливало звук, отражаясь от сводов, превращая его в какофонию, от которой закладывало уши.
— Как далеко? — прохрипела я, задыхаясь.
— Близко, — ответил он хрипло. — Ещё немного... держись.
Мы свернули между двух массивных склепов, нырнули в узкий проход, и я ударилась плечом о каменный край, боль пронзила, но я не остановилась, просто прижала руку и бежала дальше.
Проход закончился круглым залом, тем самым, где стоял Кориан.
Его силуэт маячил в темноте — неподвижный, каменный наполовину, но мне показалось, что его глаз следил за нами, живой и понимающий.
Прости. Мы не успели. Не нашли лекарство.
Морикай не остановился у него, просто бросил взгляд — короткий, полный боли, — и потащил меня дальше, к противоположной стене, где зияла узкая трещина.
— Туннель, — выдохнул он. — Природный. Ведёт под утёс, выходит в лес.
Он протиснулся первым — развернулся боком, прижал крылья к спине, и мёртвое заскребло по камню со скрежетом, от которого мурашки побежали по коже. Я последовала за ним, стараясь не отставать...
Тьма окутала полностью.
Стены смыкались с обеих сторон, холодный камень царапал плечи и спину, я едва протискивалась, дышала рвано, а в груди нарастала паника: тяжёлая, липкая, шептала, что застряну, что камень сомкнётся и раздавит.
Дыши. Просто дыши. Морикай впереди. Следуй за ним.
Его рука нащупала мою в темноте и сжала.
— Почти вышли, — прошептал он. — Ещё чуть-чуть.
Туннель пошёл вниз — круто, скользко, я держалась за стену, но несколько раз поскользнулась, и только его хватка не давала упасть.
Воздух менялся — становился свежее, пах землёй, мхом, сосновой смолой.
Лес. Близко.
Морикай остановился впереди.
— Выход, — произнёс он. — Сейчас выйдем. Но там может быть засада. Готовься.
Он протиснулся сквозь последний узкий участок и исчез, а я услышала, как он облегчённо и тяжело выдохнул.
— Чисто, — позвал он приглушённо. — Давай, вылезай.
Я протиснулась следом, и свежий воздух ударил в лицо — холодный, ночной, пахнущий лесом и свободой.
Выход оказался расщелиной в скале, скрытой густыми зарослями ежевики и папоротника. Морикай раздвинул ветви, помог мне выбраться, и я выпала наружу, опустившись на колени в мокрую траву.
Лес.
Нас окружал лес плотной стеной. Высокие сосны, чьи кроны терялись где-то в темноте над головой. Облака, что расходились после бури, и луна пробивающаяся сквозь разрывы, серебрила мокрую листву, превращала капли дождя на хвое в россыпь крошечных бриллиантов. Тишина стояла такая, что слышался каждый вздох, и только далёкий гул грозы да шелест ветра напоминали, что мир всё ещё существует за пределами этой поляны.
Вырвались. Боги, мы вырвались.
Морикай осел на землю рядом — тяжело, на бок, — и застонал сквозь зубы.
— Морикай! — Я подползла, коснулась его плеча. — Рана... дай посмотрю...
— Нет времени, — прорычал он, но не оттолкнул. — Они выйдут следом. Собаки найдут. Нужно... дальше...
Он попытался встать, но рука подкосилась, и он повалился обратно.
Доспех на боку разорван, края разошлись, обнажая рану, из которой сочилась кровь, капала на траву и чернела в лунном свете.
Слишком много крови. Гораздо больше, чем человек мог потерять и остаться в сознании.
Но он не был человеком.
— Ты не можешь идти! — Паника вцепилась в горло. — Нужно остановить кровотечение, или ты...
— Умру? — Он горько усмехнулся. — Может. Но не здесь. Не так близко к ним.
Он через силу поднялся, опираясь на меч, как на трость, покачнулся, но устоял.
— Пол-мили. Есть место. Безопасное. Доберёмся... там перевяжешь.
Его рука сжала мою, и мы пошли — медленно, мучительно медленно, он хромал, каждый шаг давался через боль, прижимал раненый бок, но не останавливался, двигался с упрямством, что не знало пределов.
Лес окутывал нас, поглощал в своей темноте. Тьма между стволами была плотной, почти осязаемой, корни выступали из земли, я спотыкалась, едва удерживала равновесие, а ветви хлестали по лицу, оставляя царапины, цеплялись за ткань платья, разрывая её ещё больше.
Далеко позади послышался лай.
Морикай ускорился, практически волок меня за собой.
Мы петляли между деревьев, перепрыгивали через упавшие стволы, брели через ручей, где ледяная вода доходила до колен.
Он останавливался несколько раз — прислушивался, оценивал, потом тащил дальше.
Рана продолжала кровоточить. Я видела, как он бледнеет, как движения становятся медленнее, неувереннее.
Долго не протянет. Потеряет сознание от кровопотери.
— Морикай, остановись, — взмолилась я. — Дай я перевяжу хоть...
— Нет, — оборвал он. — Ещё немного. Почти пришли.
Мы вышли на небольшую поляну — круглую, окружённую плотным кольцом елей. По центру торчали остатки старого кострища, камни почернели и заросли мхом.
— Здесь, — прохрипел он и рухнул на траву у камней. — Здесь... остановимся.
Я опустилась рядом, сбросила меч и потянулась к его боку.
— Дай посмотрю рану...
Он кивнул, откинулся на спину, и я начала расстёгивать ремни доспеха дрожащими пальцами.
Кожа под доспехом пропиталась кровью — тёмная, липкая. Я осторожно отодвинула край, и желудок скрутило.
Рана тянулась от рёбер до бедра — глубокая, рваная, будто лезвие прошлось наискосок и вспороло кожу и мышцы.
Серьёзно. Очень серьёзно.
— Нужно остановить кровь, — пробормотала я, срывая подол платья и разрывая ткань на полосы. — Сейчас, или ты...
Слева, близко и отчётливо хрустнула ветка.
Морикай замер, рука метнулась к мечу, что лежал рядом на траве, и я почувствовала, как он весь напрягся, словно хищник, учуявший опасность.
— Тихо, — прошептал он, и в словах звучала сталь.
Я замерла, задержала дыхание, вслушиваясь.
Тишина легла плотным покрывалом — только ветер шелестел в кронах да далёкий гром ворчал, удаляясь.
Потом послышались шаги. Размеренные, неспешные, уверенные шаги человека, который знает, что добыча никуда не денется, что загнана в угол и остаётся только подойти и взять.
Один человек.
Морикай рывком поднялся, будто не было боли, схватил меч обеими руками, развернулся лицом к звуку, и крылья распахнулись, живое встало дыбом, перья ощетинились.
— Покажись, — прорычал он в темноту между стволами. — Или ты настолько труслив, что прячешься за деревьями?
В ответ раздался смех: низкий, холодный, скользящий по коже, словно лезвие перед тем, как порезать.
— Трус? — Голос плыл из темноты, множился эхом, отражаясь от деревьев. — Забавно слышать это от того, кто бежит сломя голову, как загнанный зверь, оставляя за собой алый след, по которому даже слепой найдёт.
Из тени вышла фигура.
Медленно и величественно, словно король, сходящий к подданным.
Алый плащ развевался на ветру, отделка золотом и мехом ловила лунный свет, превращая его в сияние, почти святое. Доспех начищен до зеркального блеска, ни пятнышка грязи, ни капли крови — безупречный, как и всегда. Лицо спокойное, черты резкие, три шрама (через бровь, на щеке, у рта) делали его не уродливым, а жёстким, запоминающимся.
Инквизитор Маркус.
Человек, который приговорил меня к смерти. Который зачитывал обвинения, не дрогнув. Который отдал приказ поджечь костёр.
Он остановился в пяти шагах, окинул нас взглядом неспешно, оценивающе, и усмешка тронула губы.
— Вот и встретились снова, — произнёс он, и тон был бархатным, почти дружелюбным, но под ним чувствовалась сталь. — Демон и ведьма. Беглецы. Убийцы.
Его взгляд задержался на мне, скользнул по фигуре — по разорванному платью, вымазанному грязью и кровью, по лицу, где кровь засохла пятнами, брызгами, по рукам, что всё ещё сжимали меч, хотя тряслись.
Что-то в его глазах полыхнуло — удовлетворение и торжество.
— Посмотри на себя, Верена, — произнёс он тише, почти сочувственно, но фальшь звенела в каждом слове. — Вся в крови. Чужой крови. Ты убивала сегодня, не так ли? Резала моих людей клинком, который едва можешь поднять.
Он шагнул ближе, и я сжала рукоять крепче, хотя руки немели и отказывались слушаться.
— На площади ты клялась, что невиновна. Что магии нет, что ты простая травница. Молила о пощаде и плакала.
Ещё шаг. Тон стал жёстче.
— А теперь стоишь рядом с демоном, держишь окровавленное оружие и смотришь на меня так, будто готова убить снова.
Пауза. Усмешка стала шире, злее.
— Что и требовалось доказать. Ты — ведьма. Всегда была. Ложь на площади, слёзы — всё было игрой. А истинное лицо... — Он оглядел меня снова. — Вот оно. Убийца. Осквернённая. Достойная костра.
Что-то внутри меня взорвалось — ярость, горячая и ослепляющая, заглушила страх.
— Ты не знаешь ничего! — выплюнула я, шагая вперёд, и клинок поднялся, нацелился на него. — Я убивала, чтобы выжить! Чтобы защитить его! А ты... ты жёг невинных! Детей! Стариков! Тех, кто не мог защититься!
Маркус не дрогнул, просто смотрел на меня, и на лице не было ничего — ни гнева, ни стыда, только холодное презрение.
— Невинных? — повторил он тихо. — Еретиков. Осквернителей веры. Тех, кто выбрал тьму вместо света. Я очищал землю. Выполнял волю Бога и короля.
Он шагнул ближе, и я замахнулась — неловко, отчаянно, просто чтобы остановить, заставить отступить.
Но он был быстрее.
Рука взлетела, поймала моё запястье крепко, пальцы впились, выкручивая, я вскрикнула, и лезвие выпало из пальцев, звякнуло о камень.
Вторая рука взметнулась.
Пощёчина — резкая, звонкая, с такой силой, что голова дёрнулась вбок, шея хрустнула, и мир взорвался белыми искрами.
Я упала на колени, щека пылала, во рту металлический привкус, уши звенели.
— Знай своё место, — прошипел Маркус сверху, и голос был ледяным. — Ведьма.
Морикай взревел.
Звук был настолько дикий, нечеловеческий, полный такой ярости и боли, что земля под ногами дрогнула, а деревья вокруг качнулись, сбрасывая листву.
— Я УБЬЮ ТЕБЯ!
Он сорвался с места — оружие взлетело, серебро глаз вспыхнуло и превратилось в пылающий огонь, крылья распахнулись, и магия взорвалась вокруг него — серебристая, яростная, остатки силы, что он вложил в последнюю атаку.
Маркус отпрыгнул, но Морикай был быстрее.
Лезвие опустилось туда, где секунду назад стояла голова инквизитора, разрубило воздух, и я увидела, как Маркус побледнел, понял, что смерть была в дюйме.
— СЕЙЧАС! — заорал он. — СЕТИ! БЫСТРО!
Сверху раздался свист, множественный и зловещий.
Я вскинула взгляд.
На нас падали сети — железные, три или четыре, они блестели в лунном свете и расправлялись в воздухе, как сети гигантских пауков.
— МОРИКАЙ! СВЕРХУ! — закричала я.
Он дёрнулся, попытался увернуться, но одна сеть накрыла крылья, опутала и потянула вниз с такой силой, что он повалился на колени.
Вторая накрыла руки, грудь, и там, где металл касался кожи, пошёл дым — железо горело, разъедало плоть и магию, что пыталась сопротивляться.
Морикай зарычал от боли, дёрнулся, попытался разорвать сети, но руки задымились сильнее, кожа чернела и пузырилась.
— НЕТ! — Я бросилась к нему, попыталась стащить сеть, но третья накрыла и меня. А потом на поляну выскочили солдаты и набросились на нас.
Трое повалили Морикая. Прижали лицом к земле, выкручивали руки за спину, и я слышала, как он рычал, как хрустели кости, но железо жгло его кожу и отнимало последние силы.
На запястьях защёлкнулись кандалы, тяжёлые, они светились тускло-синим, и магия в них пульсировала, блокируя его силу полностью.
Меня выдернули из сети грубо, скрутили руки за спиной, и верёвка впилась в кожу так глубоко, что я вскрикнула, но никто не обратил внимания.
Маркус подошёл неспешно и остановился над Морикаем, который лежал лицом в траве, придавленный тремя солдатами.
— Фейри пойман, — произнёс он торжествующе. — Демон в цепях. Как и должно быть.
Он повернулся ко мне, присел на корточки и заглянул в глаза.
— А ведьма... — Усмешка растянулась. — Ведьма только что доказала свою сущность. Вся в крови, с мечом в руках, защищая исчадие ада.
Пауза. Он провёл пальцем по моей щеке, где засохла кровь, и я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но солдат держал крепко.
— Приговор подписан твоей же рукой, Верена. Кровь моих людей — свидетельство. Огонь тебя ждёт. И на этот раз никто не спасёт.
Он встал и махнул рукой солдатам.
— Тащите обоих. В лагерь. К кострам.
Что-то внутри меня взорвалось — ярость, накопленная за недели страха, боли и унижения, поднялась горячей волной, затопила разум и смыла осторожность.
— Иди к дьяволу, Маркус, — выплюнула я, и голос зазвенел по поляне. — Я знаю, почему ты так одержим мной. Почему преследуешь.
Он остановился, обернулся медленно, и на лице мелькнуло что-то — удивление, которое быстро сменилось раздражением.
— Что ты сказала?
— Моя мать, — продолжила я, и слова лились сами, смелые и полные яда. — Элейн О'Киф. Ты был одержим ею. Годами. Следовал за ней, как пёс, предлагал руку и сердце, обещал богатство, положение.
Его лицо побледнело.
— А она отвергла тебя, — выдохнула я, и губы растянулись в горькой усмешке. — Выбрала простого лесника вместо инквизитора. Родила от него дочь. Меня.
Маркус стоял неподвижно, но я видела, как сжались кулаки, как что-то в глазах полыхнуло — тёмное и болезненное.
— И когда ты вернулся в город и увидел меня, — продолжила я тише, но каждое слово было пропитано презрением, — ты увидел её. Во мне. Ту, что отвергла тебя. И возненавидел. Потому что я — живое напоминание о твоём унижении.
Тишина упала звенящая и тяжёлая.
Маркус смотрел на меня, и лицо медленно искажалось — бледность сменилась краснотой, вены вздулись на лбу, дыхание участилось.
— Заткнись, — прошипел он.
— Правда режет? — Я усмехнулась. — Ты сжёг меня не за ересь. За то, что я похожа на женщину, которая растоптала твоё жалкое...
Он метнулся вперёд, рука взлетела, и пощёчина обрушилась вновь, но с такой силой, что я свалилась на бок, и мир перед глазами поплыл, а во рту разлился металлический привкус.
— ЗАТКНИСЬ! — заорал он, и голос сорвался, стал истеричным. — ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! НЕ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ О НЕЙ!
Морикай взревел нечеловечески, дико, рванулся вперёд, сбросил одного солдата, но остальные придавили, цепи натянулись, железо обожгло, и он повалился обратно с рычанием боли.
Маркус выпрямился, провёл рукой по лицу, и когда опустил её, выражение изменилось.
На его лицо вернулось ледяное, пугающее спокойствие.
Но в глазах плескалось что-то... неправильное.
Безумие.
Не просто ненависть. Не праведный гнев инквизитора, что жжёт еретиков.
Безумие. Одержимость. Жажда сломать, уничтожить то, что не может получить.
Он посмотрел на Морикая, и его губы растянулись в медленной и жуткой улыбке.
— Заковать её, — приказал он, и голос был ровным, деловым, будто обсуждал меню ужина. — Покрепче. Цепи на руки, ноги, шею.
Повернулся к солдатам, что держали Морикая.
— А ему... — Пауза, он облизнул губы. — Сначала крыло. Мёртвое. Разбейте молотами. Здесь и сейчас. Хочу видеть, как оно крошится.
Морикай замер, и в серебре плеснулся ужас.
— Не смей, — прорычал он. — Не смей трогать...
— А живое, — продолжал Маркус, и тон стал мягче, почти нежным, что делало слова ещё страшнее, — вырежем после. Медленно и аккуратно. Перо за пером, кость за костью. Чтобы ты чувствовал, как его отрывают от тела. Как жизнь уходит из него вместе с кровью.
Он наклонился ближе и заглянул Морикаю в глаза.
— И только потом костёр. Когда ты будешь сломлен полностью. Когда в тебе не останется ничего, кроме боли.
В его глазах плескалось безумие: яркое, ликующее которым он наслаждался.
— Начинайте, — бросил он солдатам через плечо.
— НЕТ! — Морикай рванулся вперёд, но цепи удержали, впились в кожу, жгли раскалённым железом, и он зарычал от бессилия, от ярости, что не мог вырваться, не мог защитить.
Моя рука метнулась к карману, насколько позволяли путы, нащупала твёрдое, гладкое.
Слёзы Весны. Сейчас. Или никогда.
Пальцы сомкнулись вокруг хрусталя, выдернули флакон из складок ткани, и я сорвала восковую печать, что треснула и осыпалась пылью на траву.
Морикай увидел. Глаза расширились, в серебре мелькнуло понимание, а следом накатил ужас, такой острый, что я почувствовала его, словно собственный.
— ВЕРЕНА! — Он заорал, и голос сорвался на крике, надломился. — НЕ ПЕЙ! НЕ СМЕЙ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО...
Я подняла флакон к губам медленно, будто в трансе.
Наши взгляды встретились в последний раз — может быть, в самый последний, — и я прошептала, вкладывая в слова всё, что не успела сказать:
— Я спасу нас.
И опрокинула содержимое в рот.
Жидкость пролилась на язык холодная, сладкая и искрящаяся, будто я пила растопленный лунный свет. Вкус был неземным: мёд и роса, что-то цветочное, пьянящее, заполнило рот, горло, а когда я проглотила, тепло разлилось по венам и просочилось в каждую клетку тела.
Я подняла голову к небу, где висела огромная полная луна, серебристая и холодная, и губы сами зашевелились, произнося слова, которые требовал древний ритуал:
— Верена О'Киф.
— Верена О'Киф.
— Верена О'Киф.
Мир замер.
Застыл на мгновение, словно время споткнулось и зависло между ударами сердца. Ветер перестал шелестеть, пламя факелов застыло, не колыхаясь, и даже дыхание солдат будто остановилось.
А потом всё замерцало, задрожало, исказилось, под ногами качнулась земля и в воздух хлынула пыльца.
Серебристо-зелёная, светящаяся мягким внутренним светом, она взорвалась из ниоткуда — из меня, из земли, из самого воздуха — и закружилась, заполнила поляну плотным облаком, оседала на траву, на деревья, на солдат, превращая мир в сказку, где всё покрыто волшебным мерцанием.
Солдаты вдохнули, и их лица расслабились, губы растянулись в блаженных улыбках, детских, словно они увидели что-то прекрасное, чего не видели годами.
Один рассмеялся тихо и потянулся к пыльце, пытаясь поймать её ладонью.
Но потом его лицо исказилось.
Улыбка застыла, превратилась в гримасу ужаса, а руки взметнулись к горлу, сжали его, пытаясь разорвать что-то невидимое, что сдавливало, душило и не давало вдохнуть.
Он упал на колени, забился, захрипел, и остальные последовали его примеру — один за другим солдаты падали, корчились в беззвучной агонии, царапали шеи, а их лица синели на глазах.
Маркус упал последним.
Рухнул на колени тяжело, схватился за горло обеими руками, и рот его распахнулся, пытаясь втянуть воздух, но воздуха не было — только пыльца, что заполняла лёгкие, душила и убивала медленно и неотвратимо.
Его глаза, выпученные и налитые краснотой, нашли мои, и сквозь предсмертный хрип, еле различимый, он выдавил:
— Ведь...ма...
Пальцы судорожно скрючились, рвали собственную шею до крови, пытаясь разорвать невидимое, что душило изнутри.
— Ты... от...равила... воздух...
Он попытался вдохнуть снова, но вместо воздуха вырвался только хрип, страшный и булькающий, он захлебнулся, и из губ потекла алая струйка.
— Го...ри... в аду...
Его тело обмякло и рухнуло лицом в мокрую траву, застыло в неестественной позе, как все остальные вокруг.
Тишина обрушилась на поляну абсолютная, звенящая, такая плотная, что давила на уши, на грудь, выжимала воздух из лёгких, и в ней моё собственное сердцебиение звучало оглушительно — каждый удар отдавался в висках, в горле, пульсировал под кожей, заполняя пустоту.
Но запах остался, не исчез вместе с криками и стонами.
Розы, жасмин, что-то цветущее и сладкое, такое тяжёлое, что каждый вдох был пропитан этим ароматом, он окутывал поляну, въедался в кожу, в волосы, не выветривался, как будто впечатался в саму ткань реальности и не собирался уходить.
Я стояла посреди мёртвых, и тело тряслось.
Что я сделала? Что это было? Не некромантия, точно не некромантия, что-то другое, древнее и страшное, что не должно было проснуться.
И тут на мои плечи легли ладони.
Невидимые, но я чувствовала их так ясно, словно они были из плоти — нежные, но непреклонные, властные. Пальцы сжали не больно, но ощутимо, не позволяя сдвинуться с места.
Я вздрогнула до кончиков пальцев и попыталась обернуться, увидеть, кто стоит за спиной, но невидимая хватка удержала крепко, развернула обратно лицом вперёд — к мёртвым, что усеяли траву, к Морикаю, что лежал в железных цепях среди тел.
Дыхание коснулось моего уха.
Горячее, обжигающее, пахло розами и чем-то дурманящим, сладким, от чего мгновенно закружилась голова, подкосились колени, а мир поплыл перед глазами, терял чёткость.
— Как любопытно, — протянул он медленно, смакуя каждое слово. — И кто у нас здесь настолько отчаялся, что решился заключить сделку с Королём Шипов?
Мир качнулся под ногами и потемнел по краям, словно кто-то гасил свечи одну за другой, и мрак ползла, сжимала, поглощала всё вокруг.
Последнее, что я услышала, был рык Морикая, далёкий и надрывный, полный такого ужаса и отчаяния, что сердце в груди оборвалось:
— ВЕРЕНА! НЕЕЕТ!
А потом тьма накрыла с головой, холодная и абсолютная, и я провалилась в неё, как в бездонный колодец, где не было ни света, ни дна, ни надежды на спасение.
Тепло.
Это было первое, что я почувствовала, всплывая из темноты сна. Тепло, которое окутывало меня со всех сторон, впитывалось в кожу, в кости, разливалось по венам медленной, ленивой волной. Приятное и убаюкивающее. От него не хотелось просыпаться, хотелось утонуть глубже, раствориться в этом ощущении безопасности и покоя, которого не было так давно, что я забыла, каким оно бывает.
Губы коснулись моей шеи.
Лёгкие, почти невесомые, они скользнули вниз, к изгибу, где пульсировала вена, и задержались там на мгновение, будто прислушиваясь к ритму моего сердца. Тёплые и мягкие. От этого прикосновения по коже побежали мурашки. Горячие, приятные, заставившие инстинктивно выгнуться навстречу.
Пальцы скользнули по моему бедру.
Медленно, лениво они провели линию от колена вверх, под тонкую ткань простыни, что едва прикрывала тело, и кожа вспыхнула там, где касались, будто оставляли за собой след огня. Приятно, слишком приятно, и где-то на краю сознания мелькнула мысль, что это неправильно, что-то не так, но она растворилась, не успев оформиться, потому что поцелуй снова коснулся моей кожи — ключицы, ниже, оставляя горячий влажный след.
Я тихо застонала, и руки потянулись сами, нащупали что-то тёплое, твёрдое — плечо, мышцы под гладкой кожей, — и ладонь сжала, цепляясь и удерживая.
Тут же окутал запах — сладкий, пьянящий, цветочный. Розы, жасмин, что-то ещё, чего я не могла назвать, но от чего кружилась голова и хотелось вдыхать глубже, полной грудью, впитывать этот аромат, который заполнял лёгкие и разливался по телу тёплой дымкой.
Простыни были мягкими под спиной.
Не грубые, не рваные, как в келье собора, а шёлковые и прохладные, скользили по коже, когда я двигалась, и это ощущение было таким роскошным, таким чужим, что где-то в глубине сознания забил тревожный колокольчик, но я не обратила внимания, потому что рот снова коснулся моей кожи — на изгибе шеи, у уха, — и дыхание было горячим, обжигающим.
— Морикай... — Имя сорвалось с губ само, выдох полный благодарности, облегчения, чего-то тёплого и трепетного, что расцветало в груди и заполняло пустоту, которую я не осознавала до этого момента. — Ты здесь...
Поцелуй замер.
Секунда тишины — тяжёлая, звенящая, будто воздух сгустился и стал плотнее, — а потом ладонь на моём бедре сжала, не больно, но ощутимо, властно, и голос прозвучал у самого уха — низкий, бархатный, обволакивающий, как мёд, под которым скользило лезвие:
— Не люблю, когда меня называют чужим именем, дорогая.
Мир качнулся.
Холод пронзил мгновенно, разогнал туман сна, точно кто-то плеснул ледяной водой в лицо, и глаза распахнулись сами — резко, испуганно, пульс в груди екнул, пропустил удар, а потом забился яростно, отчаянно, точно пытался вырваться наружу.
Надо мной нависала фигура.
Не Морикай.
Лицо было слишком близко — так близко, что я видела каждую деталь, и красота его была нечеловеческой, неправильной, от которой перехватывало дыхание и хотелось отвернуться, но не получалось, будто взгляд приклеился. Русые волосы — светлые, с золотистым отливом, волнистые — падали на плечи мягкими волнами, обрамляли лицо с точёными, почти аристократичными чертами, где каждая линия была идеальной, выверенной, как если бы кто-то потратил вечность, чтобы создать эту красоту.
Но глаза.
Глаза были неправильными.
Серебристо-зелёные, они смотрели в мои с таким любопытством, таким хищным интересом, что по телу прошла дрожь — на этот раз не приятная, а холодная, предупреждающая. Цвет постоянно менялся, переливался, как роса на листьях на рассвете, когда свет играет в каплях и превращает их в крошечные драгоценности. Красиво, завораживающе и опасно.
Он улыбнулся, и рот изогнулся, полной насмешки и чего-то тёмного, что заставило сердце сжаться.
Рука поднялась к моему лицу, коснулась носа — лёгкий щелчок, игривый, унизительный.
— Ты думала о нём, пока я касался тебя. Как обидно для меня и как показательно для тебя.
Паника взорвалась и накатила горячей, удушающей волной, затопила разум, отключила мысли, оставив только инстинкт — бежать, прочь, сейчас!
Я дёрнулась, попыталась отползти, но запуталась в простынях — они обвились вокруг ног, как живые, не отпускали, — и мир перевернулся, когда я скатилась с края кровати и рухнула на пол с глухим стуком, отдавшимся болью в коленях, в локтях, в запястьях.
Холодный мраморный пол обжёг кожу. На секунду дыхание перехватило, а потом осознание накрыло, ледяное и всепоглощающее.
Я была обнажена.
Полностью.
Ни платья, ни белья, ничего, только эта чёртова простыня, которую я судорожно дёргала, пытаясь укрыться, пока руки тряслись так сильно, что ткань выскальзывала, не слушалась, а сердце колотилось в груди так яростно, что в ушах звенело, заглушая всё остальное.
Где я? Как я здесь оказалась? Кто это?
Воспоминания обрушились лавиной — беспорядочные, яркие и болезненные.
Флакон. Холодная жидкость на языке, сладкая и искрящаяся. Полная луна над головой, огромная и серебристая. Моё имя, произнесённое трижды. Пыльца, взорвавшаяся в воздухе, серебристо-зелёная, светящаяся, окутавшая всех, кто дышал. Солдаты, падавшие один за другим, хватавшиеся за горло, лица синели, глаза выпучивались. Маркус, чьи последние слова были прокляты и полны ненависти.
Гори в аду.
А потом... руки. Невидимые, но ощутимые, властно сжавшие мои плечи. Дыхание у уха, горячее и пахнущее розами. Голос, бархатный и жестокий:
"Кто у нас здесь настолько отчаялся, что решился заключить сделку с Королём Шипов?"
Тьма, накрывшая с головой.
И теперь я здесь, в этой комнате, купавшейся в утреннем свете, роскошной и чужой, с фейри, сидевшим на краю кровати и смотревшим на меня с ленивым любопытством, точно я была диковинной игрушкой.
Он был голым.
Абсолютно, бесстыдно, и не пытался прикрыться, просто сидел, скрестив длинные ноги, опираясь локтем о колено, подперев подбородок ладонью, и улыбался, наблюдая за моей паникой с явным удовольствием.
Тело его было высоким, жилистым, каждая мышца прорисована чётко под гладкой кожей, которая была не просто бледной — она светилась изнутри мягким зеленоватым сиянием, как листья, пропускающие солнечный свет. По груди, по рукам, по шее вились узоры — не татуировки, а что-то более живое, будто лозы и шипы проросли под кожей и теперь обвивали его, темнея от тёмно-зелёного до почти чёрного на изгибах. Они двигались, едва заметно, но двигались, точно дышали в такт с ним, и от этого зрелища желудок скрутило, а мороз пробежал по коже.
— Как приятно просыпаться от женских криков, — произнёс он задумчиво, и в словах слышалась насмешка, лёгкая и жестокая одновременно. — Они так освежают с утра. Лучше любого вина, честное слово.
Он потянулся к столику рядом с кроватью, взял бокал, стоявший там и наполненный чем-то тёмно-красным, почти чёрным, и сделал медленный глоток, не отрывая взгляда от меня, наслаждаясь каждой секундой моего замешательства.
Я попыталась отползти дальше, спиной уперлась в холодную стену за собой и натянула простынь выше, прикрывая грудь, хотя его глаза — серебристо-зелёные, хищные, оценивающие — уже скользнули по мне, задержались на голых плечах, на изгибе шеи, на ключицах, и от этого взгляда дрожь пробежала снова.
— Где я?! — Голос сорвался, хриплый и испуганный, и я возненавидела себя за эту слабость, за дрожь, пробегавшую по телу, но не могла сдержать, не могла остановить. — Кто ты?!
Он наклонил голову, и русые волосы качнулись, поймали солнечный свет и заискрились золотом, будто обдумывая, стоит ли отвечать, а потом поставил бокал обратно и поднялся с кровати — плавно, изящно, каждое движение было воплощённой грацией, он двигался, как хищник, уверенный в своей силе, — и шагнул ближе.
Я прижалась к стене сильнее, но отступать было некуда, только холодный камень за спиной и этот фейри, приближавшийся неспешно и наслаждавшийся моим страхом.
Он присел на корточки передо мной, опустился до моего уровня, и его глаза заглянули в мои — так близко, что я видела, как серебро в них сплеталось с зелёным, как цвет переливался, менялся, гипнотизировал, тянул и не давал оторваться.
— Весенний Дворец, — произнёс он мягко, почти ласково, точно делился секретом. — Сердце моих владений. Мой дом последние две тысячи лет. Теперь и твой, дорогая Верена.
Пауза, усмешка стала шире, и я увидела, как на его шее узоры-лозы зашевелились и потемнели, будто отреагировали на его эмоции.
— А я — Дориан Торнвейл. Король Шипов и Весны. Властитель Расцветающих Земель. Хранитель Вечного Сада. Тот, кого ты призвала, когда выпила мой дар и произнесла своё имя под моей луной.
Имя упало в тишину, тяжёлое и звучное, и от него по коже пробежала новая волна холода.
Король. Король Шипов. Тот, чей голос я слышала на поляне, чьи руки держали меня, чьё дыхание обжигало ухо.
— Морикай, — прорвалось из меня отчаянно, молитвой, криком о помощи. — Где он?! Что ты с ним сделал?!
Дориан выпрямился и поднялся, а взгляд метнулся куда-то в сторону, к высоким окнам, за которыми виднелись верхушки деревьев, утопающих в цветах, точно вопрос не заслуживал серьёзного ответа.
— Понятия не имею, — произнёс он равнодушно, пожав плечами, и этот жест был таким небрежным, таким безразличным, что ярость вспыхнула где-то под рёбрами. — Оставил на поляне. Среди мёртвых. Он был ранен, истекал кровью... — Пауза, взгляд вернулся ко мне, и усмешка тронула рот. — Если повезло — сдох быстро. Если нет... ну, кровопотеря — штука медленная и мучительная.
Нет. Нет, нет, нет.
Слово застряло в горле, не вышло, только ужас разлился ледяной волной, затопил лёгкие, не давая вдохнуть, и мир поплыл перед глазами, потерял чёткость.
Морикай. Мёртв. Я убила его. Призвала этого монстра, и он бросил Морикая умирать. Одного, в лесу, среди тел.
***
— Он был ранен, — прошептала я, и губы едва шевелились, голос пропал куда-то, стал тонким и ломким. — Истекал кровью. Если ты его бросил там... Боги, если ты просто оставил его...
— Тогда он труп, — закончил Дориан спокойно, и в тоне не было ни капли сожаления, только лёгкая скука, будто обсуждал погоду. — Холодный, окоченевший, которого сейчас пожирают лесные твари. Впрочем, — он небрежно махнул рукой, — какая разница? Ты здесь. Моя. А он... больше не имеет значения.
Слёзы обожгли глаза, но я не дала им пролиться, просто сжала челюсти так сильно, что зубы заскрипели, а кулаки сомкнулись на простыне до побелевших костяшек.
Морикай мёртв. Из-за меня. Я призвала этого монстра. Выпила проклятый эликсир. Произнесла имя. И он умер, пытаясь меня спасти.
Вина разъедала изнутри, тяжёлая и горькая, как яд, но под ней нарастало что-то другое — ярость медленная, тлеющая, поднимавшаяся из самой глубины души.
— Что ты хочешь от меня? — выплюнула я, и слова зазвенели по комнате, полные ненависти. — Почему я здесь?!
Дориан усмехнулся, подошёл к высокому шкафу у стены, распахнул его и достал халат — длинный, из тёмно-зелёного шёлка, расшитый золотыми нитями, — накинул на себя небрежно, не завязывая.
— Ты призвала меня, Верена, — произнёс он, оборачиваясь, и в словах зазвучала насмешка. — Выпила Слёзы Весны. Произнесла своё имя трижды под полной луной. Это древний ритуал, призыв о помощи, адресованный мне.
Он шагнул ближе, и я сжалась, но он не остановился, присел на корточки снова и заглянул в глаза.
— И я пришёл. Спас тебя. Убил твоих врагов. — Рука провела по моей щеке, и я дёрнулась, но он удержал, сжал подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Теперь ты должна мне. Жизнь за жизнь. Имя за спасение. По всем законам фейри ты моя, дорогая.
— Я не знала! — Слова сорвались на крике. — Не понимала! Там ничего не было написано про... про призыв! Только про силу! Что эликсир пробуждает магию! Некромантию! Я должна была получить её, а не... не призвать тебя!
Дориан усмехнулся, отпустил мой подбородок и выпрямился, отошёл к окну, встал спиной, глядя на сад.
— Эликсир работает, дорогая, — произнёс он мягко, и в голосе слышалась насмешка. — Пробуждает силу. Именно так, как обещано. Монахи не солгали.
Он обернулся через плечо, посмотрел на меня.
— Но для правильного пробуждения нужен ритуал. Наставник. Священное место. Защитные руны. Правильные слова в правильное время под правильной луной.
Пауза, усмешка стала шире.
— Незнание не освобождает от последствий, — оборвал он мягко, но непреклонно. — Ты сделала выбор. Теперь живёшь с последствиями.
Он отошёл к столику, взял бокал с тёмно-красным вином и сделал медленный глоток, не отрывая глаз.
— Впрочем, — произнёс он задумчиво, — мы отвлеклись на болтовню. А я не люблю менять планы.
Он поставил бокал обратно, и глаза скользнули по мне — медленно, оценивающе, задержались на простыне, которую я судорожно прижимала к груди.
— Мы закончим то, на чём остановились. До того, как ты так неудачно назвала меня чужим именем.
Шаг ко мне, ещё один.
Сердце забилось яростнее, паника накатила удушающей волной.
— Не подходи, — прошипела я, прижимаясь к стене сильнее. — Не смей!
Он усмехнулся, присел на корточки передо мной снова, и рука потянулась к краю простыни.
— Смею, дорогая. Ты моя. По праву магии, по праву имени, по праву долга. Я могу делать с тобой всё, что пожелаю.
Он дёрнул за ткань.
Я вцепилась сильнее, но его хватка была крепче, он тянул, и простыня начала выскальзывать, обнажая плечо, грудь.
— НЕТ! — Я дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, ударила ладонью в грудь, но он даже не качнулся, просто поймал моё запястье и прижал к стене над головой.
Второе запястье последовало — он был быстрым, слишком быстрым, — и я оказалась придавлена к холодному мрамору, обе руки удерживались одной его ладонью, а простыня сползла, оставив меня беззащитной.
— Отпусти! — Я извивалась, пыталась вырваться, но он был сильнее, намного сильнее, и вес его тела навалился на меня, не давая двигаться. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!
— Тихо, — прошептал он, и лицо его оказалось так близко, что я чувствовала дыхание на губах. — Борьба только возбуждает. Продолжай, если хочешь, чтобы это было... интереснее.
Свободная рука скользнула вниз, по моему боку, к бедру, и я закричала — отчаянно, громко, так, что горло саднило от звука.
— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ!
Он тихо рассмеялся.
— Никто не придёт, милая. Это мой дворец, мои слуги. Они не посмеют вмешаться, даже если ты будешь кричать до хрипоты.
Он отпустил мои запястья и поднялся, давая секунду передышки.
Я воспользовалась ею.
Рванулась в сторону, схватила первое, что попалось под руку — тяжёлый подсвечник, серебряный, с острыми гранями, — и швырнула в него со всей силы, не целясь — просто чтобы остановить, отвлечь.
Он поймал одной рукой, даже не глядя.
— Антиквариат, — прокомментировал он, разглядывая. — Красивый, но не особо опасный.
Я схватила следующее — вазу с цветами — и метнула.
Он уклонился, ваза разбилась о стену, вода и розы рассыпались по полу.
— Теплее, — усмехнулся он и шагнул вперёд.
Я отступила, обогнула кровать, держась за столбик, и взгляд метнулся по комнате, ища выход, хоть что-то.
Дверь заперта, но есть окно!
Высокие арочные окна виднелись справа — три огромных проёма с витражными стёклами, за которыми виднелся сад, залитый солнцем.
Первый этаж.
Дориан проследил за моим взглядом, и усмешка стала шире.
— Не вздумай, — произнёс он мягко, но в тоне прозвучало предупреждение. — Выпрыгнешь — поранишься. А я не люблю, когда мои игрушки ломаются раньше времени.
Я схватила керамический, тяжёлый кувшин и метнула не в него, а в окно.
Кувшин пробил стекло с оглушительным звоном, витраж взорвался разноцветными осколками, посыпавшимися внутрь и наружу, оставив зияющую дыру.
В комнату ворвался свежий, тёплый воздух, пахнущий цветами и травой.
Я побежала.
Не думая, просто двигаясь на инстинкте, прочь от него, от этой комнаты, от рук, что хотели взять то, что я не собиралась отдавать.
Сад окружал со всех сторон.
Не обычный сад, а что-то из сказки, из лихорадочного сна, где всё было слишком — слишком яркое, слишком живое, слишком неправильное. Деревья поднимались выше любого собора, стволы толщиной с дом обвиты лозами, шевелившимися сами, без ветра, тянувшимися ко мне, когда я пробегала мимо. Цветы росли размером с мою голову — розы кроваво-красные, лилии белые, как кость, что-то фиолетовое, источавшее запах такой сладкий, такой густой, что от одного вдоха мир поплыл перед глазами, а голова закружилась.
Я бежала по дорожке из белого мрамора, петлявшей между клумб, и простыня развевалась за мной, цеплялась за ветви, за шипы, торчавшие из живых изгородей выше меня ростом, рвалась, оставляя клочки ткани на колючках, как жертвоприношения.
Запахи обрушивались волной за волной.
Розы — приторные, удушающие. Жасмин — сладкий до тошноты. Что-то гнилое, исходившее от огромных цветов, росших в тени, — мухоловки размером с человека, лепестки их были усеяны мелкими зубами, а внутри виднелись останки — кости, крошечные черепа.
Желудок скрутило, но я бежала дальше.
Дорожка раздвоилась.
Я метнулась влево, в проход между двух живых стен из плюща, и он сомкнулся над головой зелёным сводом, превращая путь в туннель, где свет едва пробивался, а воздух был влажным, тяжёлым и пропитанным запахом земли и чего-то цветущего.
Музыка донеслась откуда-то справа.
Тонкая, почти неслышная — звук флейты, лёгкий и печальный, переплетался с переливами арфы, игравшей мелодию, которой я не знала, но от которой что-то внутри сжималось, тянулось туда, хотелось остановиться и послушать.
Нет. Не останавливайся. Это ловушка.
Я свернула в другую сторону, прочь от музыки, и выбежала на широкую площадь, залитую солнцем.
Фонтан, огромный, стоял в центре, вода била вверх серебристыми струями, переливавшимися всеми цветами радуги на солнце, а в бассейне внизу плавали... существа. Не рыбы. У них были лица — детские, с огромными глазами без век, они смотрели на меня, раскрывали рты, полные острых зубов, и пели тонкими голосами что-то, от чего мороз побежал по коже.
Вокруг фонтана стояли фейри.
Десятки.
Высокие, изящные, одетые в переливающиеся ткани — одни в платьях из лепестков роз, другие в костюмах из листьев и мха, третьи почти нагие, только украшения из золота и драгоценных камней. Лица нечеловечески красивые, уши острые, а глаза — все разных цветов: фиолетовые, золотые, чёрные, как ночь, — смотрели на меня, и я видела в них насмешку, любопытство и голод.
Одна — женщина с изумрудно-зелёной кожей и волосами из живых лоз, что извивались, как змеи, — рассмеялась звонко, прикрыв рот ладонью.
— Смотрите! Смертная! В простыне!
Второй — мужчина с бараньими рогами, росшими из висков, — усмехнулся.
— Новая игрушка Дориана сбежала. Как мило. Он, наверняка, в восторге.
Они не подошли, просто стояли и смотрели, а некоторые шептались, показывали на меня руками и смеялись.
Я шарахнулась в сторону, обежала фонтан, и нога подкосилась — боль пронзила лодыжку, я едва удержалась, схватившись за край каменного бассейна, но одно из существ в воде метнулось, схватило за руку крошечными пальцами с когтями и потянуло.
Я вскрикнула, вырвала руку, и на коже остались кровавые борозды.
— Беги быстрее, смертная! — крикнул кто-то из фейри, смеясь. — Дориан не любит медлительных!
Я сорвалась с места снова, побежала наугад, свернула в арку, увитую глициниями, свисавшими тяжёлыми гроздьями фиолетовых цветов и пахнувшими так сладко, что тошнило.
За аркой — ещё один сад.
Лабиринт из живых изгородей поднимался высоко, стены из терновника, шипы торчали во все стороны, а дорожка уходила вглубь, петляя и раздваиваясь, и я не знала, куда бежать, просто выбрала наугад — направо, потом налево, потом прямо.
Стены смыкались.
Проходы становились уже и темнее, свет едва пробивался сквозь густую листву над головой, а воздух здесь был другим — тяжёлым, влажным, пах землёй, гнилью, чем-то сладковатым и мёртвым.
Заблудилась. Я заблудилась в этом проклятом лабиринте.
Паника нарастала, сдавливала грудь, не давала вдохнуть полной грудью, и я бежала быстрее, отчаяннее, разворачивалась на поворотах, царапалась о шипы, когда проходы становились совсем узкими, кровь текла по рукам и ногам, но я не останавливалась.
Птица пронеслась над головой.
Я подняла голову и замерла на мгновение.
Это была не птица.
Тело её было покрыто перьями — ярко-синими, переливающимися, — но голова была лисья, с острой мордой и чёрными глазами, смотревшими на меня с любопытством. Она каркнула, но звук был человеческим, точно кричала женщина, и улетела, скрывшись в листве.
Что это было? Боги, что это за место?
Я побежала дальше, свернула за угол, и путь преградила стена.
Тупик из терновника, непроходимый, и отступать некуда — позади слышались шаги, музыка всё ближе, флейта играла мелодию, от которой хотелось остановиться, лечь и больше не вставать.
Ловушка. Я загнала себя в ловушку.
Отчаяние накрыло.
Холодное и тяжёлое, оно затопило последние остатки сил, и колени подкосились, я опустилась на холодные камни, а простыня сползла, оставив плечи открытыми, но уже было всё равно, просто сидела, задыхаясь, пока кровь капала из царапин на руках и ногах, смешивалась с грязью.
Морикай мёртв. Я в плену. В стране фейри. Одна.
Конец.
Воздух впереди задрожал.
Замерцал, исказился, и фигура материализовалась из ниоткуда — Дориан стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз с усмешкой, полной торжества.
— Устала бегать? — спросил он мягко. — Жаль. Мне нравилось смотреть.
Он шагнул ближе, присел на корточки передо мной, и рука потянулась к моему лицу, провела по щеке, смахивая слезу, которую я не заметила.
— Но ты устала, ранена и напугана. — Тон стал мягче, почти сочувствующим, но под ним слышалась насмешка. — Пора заканчивать эту игру, Верена. Возвращаться туда, где мы остановились.
Он снова потянул за край простыни.
Я вцепилась в ткань, но его хватка была сильнее, он дёрнул, и простыня выскользнула, оставив меня обнажённой на холодных камнях.
— НЕТ! — Я попыталась прикрыться руками, сжаться, но он поймал мои запястья, развёл в стороны и прижал к земле.
— Не сопротивляйся, — прошептал он, нависая надо мной. — Это всё равно произойдёт. Сейчас, здесь или в комнате — какая разница?
Вес его тела навалился на меня — тяжёлый, неумолимый, — колени раздвинули мои ноги, не давая сжать их, и свободная рука скользнула вниз, по моему бедру, выше.
Я извивалась, дёргалась, пыталась укусить, ударить, что угодно, но он был сильнее и быстрее, а паника захлестнула, затопила разум, оставив только крик.
— ОТПУСТИ! — Слова сорвались, надорвались. — НЕ ТРОГАЙ! ПОЖАЛУЙСТА!
— Тихо, — пробормотал он у моего уха. — Чем громче кричишь, тем слаще будет.
Пальцы коснулись там, где не должны были, и я закричала — отчаянно, пронзительно, так, что в горле что-то порвалось.
— МОРИКАЙ! МОРИКАЙ, ПОМОГИ!
Дориан замер на секунду, поднял голову, посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло раздражение.
— Он мёртв, Верена. Хватит звать мертвеца. Никто не...
Взрыв.
***
Воздух задрожал и исказился, а магия хлынула — серебристая, яростная, она вспыхнула ослепительной вспышкой слева, в нескольких шагах, и стена из терновника взорвалась, разлетелась на куски, ветви и шипы разметало, как щепки.
В образовавшемся проходе стояла фигура.
Морикай.
Живой.
Он стоял, пошатываясь, опираясь на меч, воткнутый в землю острием вниз, потому что без него рухнул бы, весь окровавленный — доспех был пропитан кровью, она стекала по ноге и капала густыми алыми каплями на траву, оставляя лужи, — лицо было бледным, как у мертвеца, губы сжаты до белизны, дыхание хриплое и рваное, но глаза...
Глаза пылали — серебро в них превратилось в расплавленный металл, горело такой яростью, таким диким, необузданным гневом и отчаянием, что от одного взгляда воздух вокруг задрожал и нагрелся, а я почувствовала, как магия вспыхивает вокруг него — остатки силы, последнее, что у него было.
Крылья за его спиной распахнулись — живое трепетало яростно, перья дыбом, чёрные и блестящие от крови, мёртвое волочилось, царапало землю, оставляя борозды, но держало равновесие, и вместе они создавали картину ужасающую и прекрасную одновременно — ангел мести, пришедший забрать то, что принадлежало ему.
— ДОРИАН! — Голос взорвался нечеловеческим и диким рыком, от которого земля под ногами дрогнула, птицы в деревьях взметнулись в воздух с испуганными криками, а фейри, наблюдавшие издалека, шарахнулись и отступили. — УБЕРИ ОТ НЕЁ СВОИ ГРЯЗНЫЕ РУКИ! СЕЙЧАС ЖЕ!
Пауза, дыхание хриплое и яростное.
— ТОЛЬКО ТРОНЬ ЕЁ ЕЩЁ ПАЛЬЦЕМ, И Я ВЫРВУ ТЕБЕ ГЛОТКУ ГОЛЫМИ РУКАМИ!
Его рука вскинулась, и серебристая магия взорвалась — молния метнулась в Дориана, просвистела мимо головы, вонзилась в землю, взрывая камни и траву.
Дориан мгновенно меня отпустил, отшатнулся и поднялся, блокируя следующий удар магическим щитом, что вспыхнул зелёным.
— Боги, Морикай, — произнёс он, закатывая глаза. — Ты всё такой же. Драматичный. Громкий. Всегда появляешься в самый неподходящий момент.
Он фыркнул, оглядел его с ног до головы — окровавленного, еле стоящего на ногах, — и усмешка тронула губы.
— Только слегка потрёпанный. Ходили слухи, что ты сдох. Давно. Лет двести назад, кажется? — Пауза, он наклонил голову. — А ты вон... всё ещё держишься. Удивительная сила воли — не подохнуть, когда проклят собственным отцом умирать в муках. Впечатляет.
Собственным отцом? Дыхание застряло в горле. Значит, Морикай — принц, сын Короля Тьмы.
Взгляд метнулся к Морикаю — он стоял неподвижно, челюсти сжаты так сильно, что мышцы на скулах напряглись, и в серебряных глазах мелькнуло что-то болезненное, тёмное, что он быстро спрятал, но я успела увидеть. Потом он шагнул вперёд, и поднял меч, нацелив его на Дориана.
— Отпусти её, — прорычал он, и слова были хриплыми, надорванными, но твёрдыми. — Сейчас. Или клянусь всеми богами...
— Или что? — Дориан перебил, и тон стал холоднее, насмешка исчезла. — Убьёшь меня? Ты еле стоишь, Морикай. Истекаешь кровью. Магия выгорела. Ты едва добрался сюда живым и смеешь угрожать мне? В моём дворце?
Он шагнул ближе, и халат распахнулся, обнажая грудь, где узоры-лозы зашевелились и потемнели, будто отреагировали на его гнев.
— Интересно, — продолжил он тише, опасно тихо, — что бы сказал твой папочка, узнав... — Пауза, глаза стали жёстче. — Что его наследник, предатель трона, которого он проклял и изгнал, не только всё ещё жив, но и смеет нарушать границы, проникать на мою территорию?
Морикай побледнел ещё сильнее, но не опустил меч.
Дориан обошёл его медленно, оценивающе, как хищник оценивает добычу.
— Хрупкое перемирие между Тьмой и Весной держится на том, что мы не лезем друг к другу. Не пересекаем границы. Не вмешиваемся в дела. — Он остановился, посмотрел Морикаю в глаза. — А ты здесь. В моём Дворце. Вломился, будто варвар. Разнёс мою прекрасную стену из терновника. Это акт войны, Морикай. Твой отец будет в восторге узнать, что ты развязал войну ради... — Глаза скользнули ко мне, всё ещё лежавшей на земле, дрожащей и пытавшейся прикрыться простынёй. — Смертной девчонки.
Тишина упала тяжёлая.
Морикай дышал рвано, и я видела, как кулаки сжались на рукояти меча, как что-то в серебряных глазах боролось — ярость, отчаяние и расчёт.
— Мне плевать на отца и его Двор, ты сам сказал, что я изгнан и лишён трона, поэтому не приплетай того, чего нет.
— Зато не плевать на неё, — произнёс он задумчиво, оглядывая меня снова. — Настолько, что готов умереть за неё. Интересно... — Что в ней особенного? Обычная смертная. Слабая. Пахнет страхом и кровью. Ничего примечательного.
Взгляд вернулся к Морикаю.
— И всё же ты здесь. Это становится любопытно.
Морикай молчал, дышал тяжело, и я видела, как губы сжались, как что-то в глазах мелькнуло — решение, тяжёлое и болезненное.
Дориан усмехнулся.
— Она моя, Морикай, — произнёс он, и тон стал жёстче. — По праву магии. Она призвала меня — сама, добровольно, трижды назвала своё имя под моей луной, с моим даром на губах. Это древний ритуал связи.
Он скрестил руки, и я видела, как узоры-лозы на его груди зашевелились и потемнели.
— По праву слова — она отдала мне имя. По праву долга — я спас её жизнь, убил её врагов. По праву крови — она выпила мой дар, впустила мою магию в себя. Четыре права. По всем законам фейри она моя собственность.
Пауза. Он шагнул к Морикаю вплотную и заглянул в глаза.
— Ты не можешь забрать её. Никак. Даже если убьёшь меня — связь не разорвётся. Она умрёт вместе со мной.
Морикай тяжело дышал, и его кулаки с силой сжались.
— Она должна мне тоже, — прорычал он, и слова зазвенели. — Я спас её первым. На площади. От костра. Вырвал из пламени, когда кожа уже горела. Мой долг старше твоего.
Дориан усмехнулся.
— Старше? Может быть. Но слабее. Ты спас её от людей. Жалких смертных с факелами. — Презрение окрасило голос. — А я спас от армии. От сотен воинов, окруживших её, от неизбежной смерти. Мой долг сильнее.
— Она умерла бы на костре, если бы не я! — Морикай шагнул вперёд, пошатнулся, но не остановился. — Сгорела бы заживо! Я первый вытащил её из лап смерти!
— А я второй! — Дориан шагнул навстречу, и магия вспыхнула вокруг него — серебристо-зелёная, опасная. — И мой долг тяжелее! Я убил больше! Потратил больше силы!
Они стояли в шаге друг от друга — два хищника, готовых вцепиться в горло, — и воздух между ними задрожал, нагрелся от магии, готовой взорваться.
— Тогда разыграем её, — прорычал Морикай. — Здесь. Сейчас. Дуэль. Победитель забирает.
Дориан рассмеялся — коротко и восхищённо.
— Легко! Ты еле стоишь, истекаешь кровью. Я порежу тебя на ленточки за минуту. — Усмешка. — Но почему бы нет? Мне нравится лёгкая победа.
Вокруг него взорвалась магия, и в руке материализовался меч — тонкий, изогнутый, лезвие блестело зелёным, будто выковано из живого металла.
Морикай поднял свой меч, пошатнулся, и я увидела, как рука дрогнула, как кровь потекла сильнее из раны на боку.
Он умрёт. Прямо здесь. Дориан убьёт его.
— НЕТ! — Из меня вырвался пронзительный, отчаянный крик.
Оба замерли и обернулись.
Я поднялась, прижимая простынь, и посмотрела на них — на обоих, — и ярость вспыхнула, горячая и ослепляющая.
— Это не честно! — выплюнула я. — Ты видишь, что он ранен! Что истекает кровью! Что он не ровня тебе сейчас!
Морикай рыкнул:
— А ты невысокого обо мне мнения, если думаешь...
— Замолчи! — оборвала я зло, и он замер, шокировано посмотрел на меня. — Хочешь погубить нас обоих?! Вперёд! Сражайся! Умри здесь! И я стану его игрушкой навсегда!
Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, просто повернулась к Дориану.
— Я предлагаю другое.
Он поднял бровь, и в глазах вспыхнул интерес.
— Ооо? Смертная торгуется? Продолжай, дорогая. Ты меня заинтриговала.
Я сглотнула, заставила голос не дрожать:
— Испытания. Для меня. Те, что мне по силам физически и морально. Пройду — вы нас отпускаете обоих. Не пройду... — Пауза, сердце колотилось яростно. — Я твоя. Если, конечно, выживу.
Дориан замер, посмотрел на меня, и на губах медленно расползалась улыбка — тёмная, восхищённая.
— Ты интереснее, чем я думал, Верена, — произнёс он мягко. — Гораздо интереснее. Но одно испытание слишком мало, — продолжил он задумчиво. — Оно не компенсирует того, что я потратил силы, спасая тебя. Магию и время.
Пауза, его голова склонилась в задумчивости.
— Пять испытаний. Пять ночей. Пройдёшь все — и я приму тот факт, что ты принадлежишь ему. — Кивнул на Морикая. — Отпущу тебя с ним.
Моя рука дёрнулась вперёд сама — инстинкт, желание схватиться за этот шанс, единственный, что мне предлагали, — протянулась к его ладони, чтобы ударить по рукам, скрепить сделку, закончить это.
Но не успела.
Морикай метнулся — быстрее, чем я ожидала для раненого, истекающего кровью фейри, — схватил моё запястье железной хваткой, что заставила вскрикнуть от неожиданности, и откинул мою руку, оттолкнул меня за спину одним резким, почти грубым движением.
Я споткнулась, едва удержала равновесие, но он уже загородил меня собой — стеной из мышц, крыльев и ярости, что вибрировала в воздухе, заставляла волосы на затылке вставать дыбом.
— Никогда, — прорычал он, и голос взорвался такой яростью, что птицы в ближайших деревьях взметнулись с испуганными криками. — Ты не заключишь подобной сделки!
Я попыталась обойти его, пытаясь развернуть, но он стоял неподвижно, как скала.
— Но, Морикай, это единственный...
— Нет! — Он оборвал меня, не оборачиваясь, и в спине, что была передо мной, чувствовалось такое напряжение, что мышцы дрожали под окровавленной кожей. — Это бред! Ты моя по праву первого долга! Я спас тебя первым! Вырвал из пламени! И если этот высокомерный ублюдок не признаёт...
Он развернулся к Дориану так резко, что я едва успела отшатнуться, и меч вскинулся, серебристая магия вспыхнула вокруг лезвия.
— Я убью его!
Рывок вперёд.
Лезвие просвистело в воздухе, целясь в горло Дориана, и я видела, как магия искрит на металле, как глаза Морикая пылают серебром, как в них нет ничего, кроме ярости и решимости убить.
Я не думала.
Просто метнулась вперёд, шагнула между ними — резко, отчаянно, развела руки в стороны, загораживая Дориана собой, и мир замедлился.
Меч замер.
В сантиметре от моего лица.
Я видела каждую деталь — серебристую магию, что искрила на лезвии, царапину на металле, отражение собственного лица в отполированной стали, искажённое и бледное.
Чувствовала дыхание, что вырывалось рвано, слышала, как кровь стучит в ушах, как сердце колотится так яростно, что грудь болит.
Морикай замер.
Глаза расширились, серебро в них вспыхнуло ужасом, и меч дрогнул, опустился на несколько миллиметров, но всё ещё был слишком близко, слишком опасно близко.
— Верена... — Имя прозвучало надломленно, едва слышно, будто его вырвали силой. — Отойди. Сейчас же.
— Нет, — выдохнула я твёрдо и не отвела взгляда, смотрела прямо в его глаза, серебристые, полные боли и ярости. — Не отойду.
Я шагнула ближе, к нему, и лезвие коснулось моей щеки — холодное, острое, магия обожгла кожу, но я не дрогнула.
— Прошу тебя, — прошептала я тише, и слова вышли мягкими, умоляющими. — Не недооценивай меня.
Его дыхание сбилось, меч дрогнул.
— Хотя ты прав, — добавила я и коснулась его руки, что сжимала рукоять до побелевших костяшек. — Ты спас меня первым. И я никогда не забуду этого.
Пауза, я сжала его пальцы.
— Но сейчас мне нужно, чтобы ты доверился. Мне.
Его глаза закрылись, и что-то в лице дрогнуло, сломалось, меч опустился, лезвие отошло от моей щеки.
Я резко развернулась и с высокомерием посмотрела на Дориана, что стоял в двух шагах, скрестив руки на груди и наблюдая за нашим обменом с таким интересом, таким явным наслаждением, будто смотрел лучший спектакль в жизни.
Я подняла подбородок, сделала шаг вперёд и ткнула пальцем в его обнажённую грудь.
— Одной свободы будет маловато, — произнесла я, и голос зазвенел по саду, полный вызова и дерзости, которой не чувствовала, но изображала так убедительно, как только могла. — За пятидневное развлечение тебя и твоих чёртовых придворных.
Дориан поднял бровь, усмешка тронула губы, но он молчал, ждал.
Я шагнула ближе, не отводя взгляда от серебристо-зелёных глаз, что переливались, смотрели на меня с таким любопытством, будто я была загадкой, которую он пытался разгадать.
— Если я одержу победу, — продолжила я, и пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но голос остался твёрдым, — ты не только меня освободишь.
Пауза, вдох, и последние слова вырвались с силой:
— Но и поможешь Морикаю. Снимешь проклятие. Исцелишь крыло. Сделаешь всё, что в твоих силах. Даже если придётся идти к Королю Тьмы и договариваться лично.
Тишина упала тяжёлая, звенящая.
Дориан смотрел на меня не отрываясь, и на лице медленно расползалась улыбка — широкая, восхищённая, полная неподдельного удивления и чего-то ещё, тёмного и мурашки пробежали.
— Боги, — прошептал он наконец, и в голосе слышалось искреннее восхищение. — Ты бесценна, Верена. Абсолютно, дьявольски бесценна.
Морикай шагнул вперёд, пошатнулся, но голос прозвучал твёрдо, хотя слышалась боль в каждом слове:
— Стой.
Дориан обернулся, поднял бровь.
— Что ещё, Морикай? Хочешь добавить ещё условий? — Усмешка. — Может, потребуешь мой трон в придачу?
Морикай не ответил на насмешку, просто выпрямился, насколько мог.
— Неправильно взваливать всю ответственность на неё, — произнёс он, и в словах слышалась такая твёрдость, такая непреклонность, что я замерла. — Одну. Против твоих испытаний, Дориан.
Он шагнул вперёд, меч воткнул в землю, оперся на него обеими руками, и я видела, как пальцы дрожат от напряжения, от слабости, но держат крепко.
— Я буду проходить испытания вместе с ней.
Сердце ухнуло.
— Морикай, нет...
Он не посмотрел на меня, продолжал смотреть на Дориана, и в серебряных глазах горело что-то упрямое и отчаянное.
— Вместе, — повторил он жёстче. — Мы — команда. Оба проходим. Оба рискуем. Это справедливо.
Дориан застыл, и на лице появилось что-то новое — интерес, острый и яркий, глаза заблестели, как у ребёнка, получившего подарок, о котором даже не мечтал.
— Вместе? — повторил он медленно, смакуя каждую букву, словно дегустировал редкое вино. — Ты и она? Оба в моих испытаниях?
Морикай кивнул — один раз, тяжело, — и я видела, как что-то в нём сломалось, погасло, будто последняя надежда улетела, а на её месте осталась только решимость умереть, если понадобится, но не оставить меня одну.
— Оба.
Тишина протянулась — звенящая, тяжёлая, — и Дориан смотрел на него не отрываясь, не моргая, а потом рассмеялся.
Сначала тихо — глухой смешок, что вырвался из груди, — потом громче, звонче, пока смех не разлетелся по саду, и не заставил стражников и фейри, что наблюдали издалека, с любопытством переглянуться.
— Ох, Морикай! — выдохнул он сквозь смех, и в голосе слышалось искреннее, неподдельное восхищение. — Вот это интереснее! Гораздо, гораздо интереснее, чем я мог представить!
Он обошёл нас обоих — медленно, оценивающе, — и в глазах плескалось предвкушение, жадное, хищное, голодное.
— Наследник Тьмы, — пробормотал он, и голос был полон какого-то тёмного восторга, — проклятый принц, добровольно отдаёт себя в мои руки ради смертной девчонки.
Он покачал головой, будто не веря собственным словам.
— Твой отец будет в ярости. Или в шоке. Или и то, и другое. — Пауза, усмешка потемнела. — Жаль, что я не увижу его лицо, когда узнает, что его драгоценный сын-предатель всё ещё жив и играет в героя на моих условиях.
Морикай молчал, челюсти сжаты так сильно, что мышцы на скулах дрожали, но он не ответил, просто стоял, а кровь капала с его пальцев, оставляя лужицы у ног.
Дориан повернулся ко мне.
— А ты хитрая, Верена, — прошептал он мягко, — выторговываешь больше. Не просто свою свободу, но и его исцеление.
Пауза, пальцы провели по моей щеке, и от прикосновения по коже побежали мурашки, холодные и неприятные.
— Кто она для тебя, Морикай? — спросил он тихо, не оборачиваясь. — Что в ней такого, что ты готов на всё? Жизнь? Свободу? Себя?
Молчание.
Я почувствовала, как Морикай смотрит на меня — чувствовала взгляд на затылке, тяжёлый, полный чего-то, что заставило сердце сжаться, — но не обернулась, боялась того, что увижу в его глазах, боялась собственной реакции на это.
Дориан усмехнулся, поднялся и хлопнул в ладоши — резко и звонко.
— Ладно! Молчите. Узнаю сам. В процессе игр. — Голос зазвенел торжественно, разнёсся по саду. — Принимаю условия! Вы оба участвуете!
Он развернулся лицом к нам, и магия взорвалась вокруг него — серебристо-зелёная, она закружилась спиралью, поднялась вверх и сплелась в светящиеся руны, повисшие в воздухе, пульсируя в такт с его дыханием.
— Слушайте условия Сделки! — объявил он, и голос стал громче, торжественнее, будто обращался не только к нам, но и ко всему Двору, незримо наблюдавший из-за деревьев, из-за изгородей, из теней. — Сделки, что не может быть нарушена. Что запечатана магией старше любого из нас.
Руны вспыхнули ярче, закружились быстрее.
— Пять ночей. Пять испытаний. Я выбираю, какие. Вы проходите вместе. — Пауза, он посмотрел на нас по очереди. — Пройдёте все пять — она свободна от связи, ты свободен от последствий, и — он усмехнулся, — я помогаю с проклятием. Всеми своими силами, связями, магией. Даже если придётся идти к Королю Тьмы и договариваться лично.
Руны метнулись ко мне — стремительно, как молнии, — обвились вокруг запястья и впечатались в кожу.
Боль.
Острая, обжигающая, она вспыхнула в месте, где руны касались плоти, прожгла на секунду так, что я вскрикнула и попыталась отдёрнуть руку, но магия держала, не отпускала, впечатывалась глубже, врезалась в кожу светящимся узором из шипов и лоз.
Потом жар отступил, остыл, оставив только лёгкое покалывание и руну, что пульсировала в такт с моим сердцебиением, светилась тускло серебристо-зелёным.
Вторая волна магии метнулась к Морикаю, обвилась вокруг его запястья — такая же руна, светящаяся, живая, и я видела, как он дрогнул, как челюсти сжались, но звука не издал, просто смотрел на метку, связавшую его со мной, с Дориан, с этой проклятой сделкой.
— Но, — голос Дориана стал холоднее, жёстче, потерял всю игривость, — если проваливаете хотя бы одно испытание — вы оба мои.
Пауза, он шагнул ближе, и магия вокруг него сгустилась, потемнела.
— Она — моя игрушка. Ты — мой раб. И я подарю тебя твоему отцу. — Усмешка стала ледяной. — В красивой коробочке. С алым бантиком. Пусть сам решает, что делать с предателем.
Морикай побледнел ещё сильнее, но не отвёл взгляда.
Дориан улыбнулся шире.
— Клятва запечатана магией. Нарушить нельзя. Отступить нельзя. — Он хлопнул в ладоши. — Игра началась.
Морикай посмотрел на руну на своём запястье, горевшую серебристо-зелёным, потом на меня, и в серебряных глазах плескалось столько эмоций — ярость, страх, отчаяние и что-то ещё, что я не успела распознать.
— Зачем ты это сделала? — прошептал он надломлено. — Зачем добавила условие про меня? Тебе нужна была только твоя свобода...
Я дотянулась через расстояние, разделявшее нас, коснулась его окровавленной руки, и пальцы мягко сжали.
— Потому что ты пришёл за мной, — прошептала я, и слова дрожали. — Умирающий, истекающий кровью, но пришёл. Вломился в его дворец. Рискнул всем, ради меня.
Я подняла голову, встретилась с его глазами.
— Я не оставлю тебя умирать. Не после этого.
Его глаза закрылись, и что-то в лице дрогнуло и сломалось, будто последняя стена рухнула, а под ней была только боль, голая и беззащитная.
Дориан хлопнул в ладоши резко, разрывая момент.
— Как трогательно! Прямо до слёз! — воскликнул он, и тон был полон насмешки. — Но время идёт, а вам нужно подготовиться. До первой ночи несколько часов. Советую использовать их с умом.
Он повернулся к слугам, материализовавшимся бесшумно из-за изгороди, — фейри в простых серых одеждах, лица опущены, не смотрят.
— Отведите их в западное крыло. Покои для гостей. Соседние комнаты. — Взгляд метнулся к Морикаю. — Лекаря к нему. Немедленно. Перевяжите, остановите кровь, дайте настойку. Хочу, чтобы он был в сознании вечером, когда будет смотреть.
Усмешка потемнела.
— А её приведите в порядок. Вымойте. Залечите царапины. Оденьте во что-то... достойное. — Пауза, его глаза скользнули по мне. — Двор должен видеть её. Во всей красе.
Слуги склонили головы и подошли.
Двое подхватили Морикая под руки — осторожно, но властно, — помогли подняться, и он пошёл, но обернулся через плечо и посмотрел на меня взглядом, полным чего-то невысказанного.
Прости. Прости, что втянул тебя в это. Прости, что теперь ты должна пройти его испытания.
Я кивнула едва заметно.
Всё будет хорошо. Мы выживем. Оба.
Не знала, верю ли сама в эти слова.
Дориан подошёл последним, и его рука скользнула под мой подбородок, приподняла, заставляя смотреть в серебристо-зелёные глаза, переливавшиеся и гипнотизировавшие.
— До вечера, Верена, — прошептал он, и тон был мягким, почти нежным, но под ним скользила угроза. — Приготовься. Первая ночь будет... незабываемой. Обещаю.
Он отпустил, развернулся и пошёл прочь по дорожке, халат развевался вокруг него, а узоры на коже шевелились, будто живые змеи.
Через мгновение он лениво бросил через плечо:
— Ах да. Чуть не забыл. Стоп-слово, дорогая. У тебя будет одно. Скажешь — игра останавливается. Но это проигрыш. Автоматический.
Он обернулся и усмехнулся.
— Стоп-слово — "Я люблю тебя, Дориан".
И исчез за поворотом, оставив меня одну среди слуг и мёртвой тишины сада.
Коридор тянулся бесконечно.
Белый мрамор под босыми ногами был холодным, гладким, отполированным до блеска, и я видела искажённое отражение — мою фигуру, закутанную в простынь, волочившуюся за мной, цеплявшуюся, мешавшую идти быстрее, но я не отпускала её, прижимала к груди, пока слуги молча вели меня по коридорам дворца.
Две фейри-женщины с лицами без эмоций, серыми пустыми глазами шли впереди, не оборачивались, только вели мимо колонн, арок, высоких окон, за которыми виднелись сады, залитые полуденным светом, мимо других фейри, останавливавшихся, смотревших на меня с любопытством.
Я не смотрела на них.
Лишь шла, считала шаги, дыхание, выходившее рвано, слишком быстро, и пыталась не думать о том, что ждёт через несколько часов.
Первая ночь. Первое испытание. Дориан сказал — незабываемое.
Мы остановились перед резной дверью из тёмного дерева, покрытой узорами из лоз и цветов. Одна из слуг толкнула её, и она распахнулась бесшумно, открывая комнату.
Роскошную.
Стены из белого мрамора с золотыми прожилками, высокие окна с витражами, огромная кровать с балдахином из изумрудного бархата, шёлковые простыни, декоративный камин.
— Ваши покои, — произнесла одна из слуг безэмоционально. Мы подготовим вас как следует.
Она кивнула второй, и та прошла внутрь, к шкафу, и достала тёмно-зелёный бархатный халат.
— Сначала вымоем, — продолжила первая. — Потом оденем.
Я открыла рот, чтобы возразить и сказать, что вполне себе самостоятельная, но стон из соседней комнаты прервал меня на полуслове.
Глухой, сдавленный, полный боли и страданий.
Морикай.
Стон повторился громче и болезненнее, и я метнулась к двери.
Простынь развевалась за мной, едва держалась, но я не остановилась, побежала направо, туда, откуда доносились звуки.
— Стойте! — крик слуги позади. — Вам нельзя!
Но я их уже не слышала, метнулась к стражам, преграждавшим путь, вернее резко присела и проскользнула под скрещёнными копьями, а потом нырнула в дверь.
Комната была залита дневным светом. Но несмотря на это повсюду были зажжены свечи на столике, на подоконнике, в канделябрах, отбрасывавшие мягкий золотистый свет на стены, на пол, на фигуру, стоявшую у окна.
Морикай.
Он стоял спиной ко мне, держась за подоконник обеими руками, пальцы сжимали камень так сильно, что костяшки побелели, голова опущена, плечи напряжены, дыхание рваное, тяжёлое, и я видела, как окровавленная грудь вздымалась и опускалась.
Рядом с ним стоял фейри в простых серых одеждах, лицо сосредоточенное, руки в крови по локоть, он держал иглу с нитью и склонялся над столом, где лежали инструменты: ножи, щипцы, флаконы с жидкостями.
На полу лежали тряпки.
Десятки окровавленных тряпок, брошенных в таз с водой, и вода была алой, почти чёрной.
Лекарь обернулся, когда я ворвалась, и на лице мелькнуло раздражение.
— Вам нельзя здесь, — произнёс он жёстко. — Уходите. Я работаю.
— Верена, — голос Морикая прозвучал хриплый и надорванный, — Уйди. Пожалуйста.
— Боги, — прорвалось из меня, едва слышно.
Морикай обернулся через плечо, посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось что-то тёмное, измученное.
— Уйди, Верена, — повторил он тише. — Не смотри на это.
— Нет, — я шагнула ближе, к столу, где лекарь уже поднял иглу, готовясь зашивать рану на боку, из которой виднелись белые кости. — Я останусь.
Лекарь вздохнул раздражённо, но не стал спорить, склонился к Морикаю, и игла вошла в кожу, протянула нить.
Морикай застонал — коротко, сдавленно, — и подоконник чуть не треснул под его пальцами.
Я подошла к нему, встала рядом, и моя рука потянулась сама, легла на его плечо — осторожно, боясь причинить боль, но твёрдо, показывая: я здесь, ты не один.
Он дрогнул под прикосновением, посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло что-то — благодарность, смешанная с болью.
Лекарь продолжал работать — игла входила и выходила, стягивая края раны, и каждый стежок отзывался новым стоном, который Морикай пытался сдержать, кусая губы до крови, но некоторые вырывались, глухие, надорванные.
— Почти закончил, — пробормотал лекарь безэмоционально. — Ещё несколько швов.
Морикай кивнул, не в силах говорить, и мои пальцы сжали его плечо сильнее.
— Дыши, — прошептала я. — Просто дыши. Скоро закончится.
Его взгляд встретился с моим, и что-то в серебряных глазах вспыхнуло, погасло, но он кивнул, и дыхание стало ровнее, медленнее, синхронизировалось с моим.
Последний стежок.
Игла прошла, нить затянулась, и лекарь обрезал её, отступил, вытирая руки о чистую ткань.
— Готово, — объявил он. — Рана зашита. Настойка для восстановления на столе. Выпейте через час. Повязку не снимать три дня.
Он начал накладывать бинты — длинные полосы белой ткани, обматывая ими торс Морикая, закрывая рану, и я видела, как ткань тут же пропитывалась розоватыми пятнами. Кровь всё ещё сочилась, но меньше, слабее, и это не могло не радовать.
— Отдыхайте, — добавил лекарь, собирая инструменты в сумку. — Берегите силы. Вам понадобятся.
Он вышел, закрыл дверь за собой, и мы остались одни.
Морикай всё ещё стоял у окна, держась за подоконник, дышал тяжело, и я видела, как пот блестит на лбу, на шее, как руки дрожат от напряжения.
— Присядь, — сказала я тихо. — Ты упадёшь.
— Не упаду, — прорычал он, но голос был слабым, и когда я коснулась его руки, он не сопротивлялся, позволил увести к кровати, опустился на край, и я села рядом, не отпуская его руку.
Тишина протянулась тяжёлая, полная невысказанного, и я смотрела на наши руки, переплетённые, на руну на моём запястье, светившуюся тускло, на его руну, такую же.
Связаны магией, сделкой, судьбой.
— Зачем ты это сделала? — Его хриплый голос, прорвал тишину. — Это глупость, Верена. Я мог бы...
— Не мог, — оборвала я жёстко и посмотрела на него. — Ты не в том состоянии, чтобы бороться с Королём. Ты еле стоял! Истекал кровью! Ты истощён! И не надо мне рассказывать про хвалёное здоровье фейри и их неисчерпаемый фонтан жизненных сил и магии. Он убил бы тебя за секунды!
Морикай сжал челюсти.
— Я справился бы...
— Нет! — Я вскочила, встала перед ним, и в душе вспыхнула жгучая ярость. — Не справился бы! Перестань! Перестань делать вид, что ты непобедим, когда умираешь!
Слова взорвались, эхом отдались по комнате, и он замер, посмотрел на меня, и что-то в серебряных глазах дрогнуло, сдалось и потухло.
Я выдохнула, заставила голос успокоиться и села обратно.
— Из безвыходной ситуации я постаралась взять максимум, найди выгоду, — произнесла я тише.
— И в чём же выгода? — спросил он через время, и в голосе слышался скепсис.
Я подняла руку, показала пальцы.
— Первое: у тебя появился шанс. Настоящий. Помощь от Короля. Да, это не тот король, который нам нужен, но его магия сильна, и он может знать то, чего не знаешь ты, или увидеть то, что ты упустил. Не важно, главное один из сильнейших фейри подгорья тебе поможет.
Пауза, ещё палец.
— Второе: я, возможно, найду путь к своей магии. Дориан сказал — эликсир работает. Пробуждает силу. Может, через испытания она проснётся. Некромантия О'Киф. И я наконец стану сильной и смогу себя защитить. А также это ещё один шанс на то, чтобы снять с тебя проклятие, мёртвые знают такие секреты, которые нам и не ведомы, поэтому я готова за это побороться.
Морикай смотрел на меня долго, и на лице читался терпение.
— Это глупость, — выдохнул он наконец. — Надежда на то, чего может не быть. Ты рискуешь жизнью ради призрачного шанса...
— Глупость, — оборвала я, и голос взорвался, зазвенел по комнате, — была не сказать мне, что тебя проклял собственный отец!
Он замер, и лицо потемнело, брови сошлись на переносице, и между ними пролегла глубокая складка. Живое крыло дёрнулось, слегка раскрылось, причинив боль, и тут же аккуратно сложилось.
— Почему ты скрыл, что ты сын Короля Тьмы! Принц! Наследник трона! — Голос стал тише. — Всё это время ты молчал, не говорил. Я думала... я не знала...
Слова застряли в горле, и я отвернулась, не в силах смотреть на него.
— И что бы это поменяло? — спросил он тихо, устало. — Если бы я сказал? Что бы изменилось, Верена?
Я резко обернулась.
— Может, и поменяло бы! — выплюнула я. — Может, я бы поняла, почему ты так отчаянно ищешь лекарство! Почему прячешься в соборе сотни лет! Почему... — Голос сорвался. — Почему ты так одинок.
Тишина упала тяжёлая, и он смотрел на меня, не отрываясь, и в глазах плескалось что-то, чего я не могла прочесть. Наконец Морикай тяжело выдохнул, опустил взгляд на свои руки, лежавшие на коленях, окровавленные, забинтованные.
— Я не сказал, — произнёс он тихо, и голос был полон тьмы, — потому что это не имело значения. Для тебя. Для того, кем я стал.
Пауза, пальцы сжались в кулаки.
— Я больше не принц. Это осталось в прошлом. Вместе с троном, с отцом, с тем, кем я был когда-то. — Он поднял взгляд, встретился с моим. — Я изгнанник, предатель, проклятый фейри, прячущийся в руинах и умирающий по кусочкам. Вот кто я сейчас.
Я отчаянно опустилась перед ним на корточки, и руки легли на его колени.
— Не смей обесценивать себя. Ты тот, кто вырвал меня с костра, — прошептала я. — Кто укрыл в соборе. Кто дрался за меня. Кто пришёл, когда никто другой не пришёл бы.
Его глаза закрылись, и вырвалось рваное дыхание.
— Я чуть не опоздал, — выдохнул он, и голос надломился. — Очнулся на той поляне, весь в крови, один среди мёртвых. Думал... думал, что ты мертва. Что он забрал тебя и...
Он замолчал, сжал челюсти.
Я сжала его колени сильнее.
— Как ты нашёл меня? — спросила я тихо. — Как попал сюда? Весенний Двор за границами. Охраняется магией.
Морикай усмехнулся — горько, без радости.
— Я фейри старшей крови, Верена, — произнёс он. — Думаешь, я не знаю дороги в свой мир? В любой Двор?
Он сунул руку за пояс, показал мне что-то на ладони — маленький камушек, чёрный, с серебристыми прожилками.
— Камень создаёт порталы. Не важно, какой Двор. Я просто... пришёл.
Рука сжалась в кулак.
— Но когда я увидел его. Над тобой. Его руки на тебе. Как ты кричишь... — Голос сорвался, кулак сжался так сильно, что осколки камня впились в ладонь, кровь потекла между пальцев. — Я хотел убить его. Разорвать. Стереть с лица земли. Плевать на последствия. Плевать на войну.
Я дотянулась, и осторожно разжала его пальцы.
— Ты пришёл, — прошептала я, и слёзы всё-таки пролились, покатились по щекам. — Умирающий, без сил, но пришёл. Ради меня.
Его рука поднялась, коснулась моей щеки, смахнула слезу.
— Всегда приду, — прошептал он. — Что бы ни было. Где бы ты ни была. Я найду тебя.
Что-то в груди разорвалось, заболело, и я не удержалась, наклонилась, обняла его — осторожно, боясь задеть раны, но крепко, прижалась лбом к его плечу, и он крепко обнял в ответ.
— Зачем на самом деле ты добавила условие про меня? — прошептал он в мои волосы. — Про исцеление. Тебе нужна была только твоя свобода и твоя спящая магия. Могла торговаться только за себя.
Я подняла голову, посмотрела ему в глаза.
— Потому что ты важен, — выдохнула я. — Потому что я не хочу, чтобы ты умер. Потому что, если есть хотя бы крошечный шанс спасти тебя... я возьму его.
Его дыхание сбилось, и что-то в лице дрогнуло, сломалось.
— Ты едва знаешь меня, — прошептал он. — Несколько дней. Почему...
— Не знаю, — призналась я честно. — Не знаю почему. Просто... не могу оставить тебя. Не хочу.
Тишина, и его рука поднялась, легла на мою щеку, провела большим пальцем по скуле, и прикосновение было таким нежным, таким осторожным, будто я была драгоценной и хрупкой.
— Это глупость, Верена, — прошептал он, но в голосе не было злости, только что-то тёплое, болезненное. — Ты рискуешь собой ради меня. Ради сломанного фейри, умирающего. Это...
— Мой выбор, — оборвала я. — И я его сделала. Смирись.
Его губы дрогнули, почти улыбнулись, и он притянул меня ближе, прижался лбом к моему, закрыл глаза, и мы сидели так, дыша в унисон, пока за окном солнце чуть сдвинулось, окрашивая небо в алые и фиолетовые полосы.
— Я боюсь, — признался он вдруг, и слова вышли надломленными. — Смотреть, как ты страдаешь в его испытаниях. Это...
— Я тоже боюсь, — прошептала я. — Но мы справимся. Вместе. Ты же сам сказал — команда.
Он открыл глаза, посмотрел на меня так близко, что я видела каждую искорку серебра, и кивнул — медленно, тяжело.
— Вместе, — повторил он.
***
Стук в дверь разорвал момент. Размеренный, три удара, чёткие, требовательные.
Мы оба замерли.
Морикай поднялся резко, рука метнулась к мечу на столе, но дверь уже распахнулась, и на пороге стоял фейри.
Высокий, одетый в безупречный чёрный костюм с тёмно-зелёными вышивками на воротнике и манжетах, волосы серебристые, зачёсаны назад, лицо острое, выточенное, как у статуи, без единой эмоции. Глаза цвета мха смотрели холодно, оценивающе, и от одного взгляда мурашки побежали по коже.
За его спиной стояли слуги. Те же две фейри-женщины в серых одеждах, руки сложены, лица опущены, и ещё двое мужчин с вёдрами, кувшинами, свёртками ткани.
Фейри в чёрном шагнул внутрь, и движение его было плавным, изящным, как у хищника, уверенного в своей территории.
— Леди Верена, — произнёс он, и голос был гладким, безупречно вежливым, но под ним слышалась сталь. — Я — Талвинор, главный управляющий Весеннего Дворца. Всё, что касается быта, порядка и прислуги, под моим контролем. Приказы Его Величества — мой закон.
Он склонил голову в подобии поклона, но жест был формальным, пустым.
— Пришло время подготовить вас к вечеру. Ужин с Двором. Затем... первое испытание.
Взгляд скользнул по мне — по простыне, едва державшейся на плечах, по босым ногам, по растрёпанным волосам, а потом по моим человеческим ушам, — и на лице мелькнуло что-то, похожее на брезгливость, но она быстро скрылась.
— Пойдёмте, — добавил он, протягивая руку. — Времени немного.
Морикай шагнул вперёд, загораживая меня.
— Она никуда не пойдёт, — прорычал он, и магия вспыхнула вокруг серебром. — Нам не нужны отдельные покои. Она останется в моих. Здесь. Со мной. И это не обсуждается.
Талвинор устало выдохнул, будто имел дело с капризным ребёнком, и на лице не дрогнула ни одна мышца.
— Не вам решать, милорд, — произнёс он ровно. — Приказ Его Величества. Леди Верена в отдельных покоях. Под присмотром. Это условие пребывания.
Морикай шагнул ближе, крылья распахнулись, и я видела, как живое яростно трепещет, как мёртвое скрежещет по полу.
— Плевать на его приказ...
Талвинор поднял руку едва заметно, лениво, и за его спиной стражники шагнули вперёд.
Двое.
Высокие фейри в лёгких доспехах, копья опустились, нацелились на Морикая, и я видела, как магия вспыхнула на остриях. Зелёная, опасная, готовая поразить.
— Но если вы воспрепятствуете, милорд, — продолжил Талвинор тем же ровным тоном, — мне придётся применить силу. По приказу Короля.
Морикай замер, посмотрел на копья, на стражников, и кулаки сжались готовые атаковать.
Я не думала.
Шагнула вперёд, встала между ним и копьями, и рука легла ему на грудь — осторожно, но твёрдо.
— Морикай, не надо, — прошептала я, и голос вышел мягким, умоляющим. — Это того не стоит. У нас соседние комнаты. Ты рядом. Этого достаточно.
Он посмотрел на меня, и в серебряных глазах боролось что-то — ярость, желание разорвать их всех, и понимание, что это бесполезно, что только навредит.
— Тебе нужно прилечь и отдохнуть, — продолжила я тише, и пальцы скользнули вверх, к его лицу, коснулись щеки. — Залечить раны. Набраться сил. А я... пойду. Приведу себя в порядок и вернусь.
Он молчал, дышал тяжело, и я видела, как что-то в нём ломается, сдаётся.
— Хорошо, — выдохнул он наконец. — Хорошо, Верена.
Но не отпустил, притянул меня ближе резко, обнял одной рукой, крепко, отчаянно, и губы его накрыли мои — жёстко, страстно, полные ярости и страха.
Поцелуй был диким, отчаянным, будто последним, он целовал меня так, будто боялся, что это конец, что я не вернусь, и я отвечала, целовала в ответ, вцепилась в его плечи, пока дыхание не кончилось, пока мир не исчез.
Он оторвался — с трудом, тяжело дыша, — прижался лбом к моему, и слова вырвались хрипло:
— Что бы ни происходило... — Пауза, он сглотнул. — Помни: это всё только краткий миг. Пять дней. Пять ночей. И ты свободна. Понятно?
Я кивнула, не в силах говорить, горло перехватило.
— Я вернусь, — прошептала я. — Обещаю.
Он отпустил меня — медленно, через силу, — и отступил, и я видела, как что-то в его лице сломалось окончательно, как руки в бессилие опустились.
Я развернулась и пошла к двери, где Талвинор ждал с невозмутимым лицом, только в глазах мелькнуло что-то — презрение? Удовлетворение?
Прошла мимо него в коридор, слуги последовали молча.
Последнее, что я видела, обернувшись через плечо, — Морикай, стоявший посреди комнаты, смотревший на меня тяжёлым взглядом, полным боли и чего-то ещё, заставившего сердце сжаться и гореть одновременно, под пристальным, холодным взглядом Талвинора, задержавшегося на пороге на секунду дольше, будто запоминая момент.
Потом дверь закрылась.
***
Талвинор шёл впереди, бесшумно, не оборачиваясь, слуги позади, молчаливые тени, и я между ними, босая, в простыне, цеплявшейся за ноги, и с привкусом поцелуя Морикая на губах, горьким и сладким одновременно.
Мы остановились перед комнатой. Той самой, куда меня привели изначально.
— Готовьте её, — скомандовал он слугам, не глядя на меня. — Тщательно. Его Величество ждёт безупречности.
Он вышел, закрыл дверь, и я осталась со слугами.
Четверо.
Две женщины и двое мужчин, они вошли следом, несли вёдра с водой, кувшины, свёртки ткани, флаконы с жидкостями, переливавшимися в свете свечей.
Одна из женщин подошла, протянула руку.
— Простынь, — произнесла она ровно.
Я сжала края ткани сильнее, но пальцы не слушались, дрожали, и когда она дёрнула, простынь соскользнула, упала на пол, оставив меня обнажённой перед чужими взглядами.
Никто не отвёл глаз.
Смотрели — холодно, оценивающе, без стыда, без смущения, будто я была вещью, — а потом одна кивнула второй, и они подхватили меня под руки, повели к ширме в углу комнаты, за которой виднелась ванна.
Вода была тёплой. Пахла чем-то травяным, слегка горьким, и когда они опустили меня, кожу обожгло лёгким покалыванием, заставившим вздрогнуть.
— Очищающий отвар, — пояснила одна безразлично. — Для смертных. Убирает... запах.
А потом они меня мыли быстро, деловито, руки скользили по коже — чужие, холодные, равнодушные, — намыливали волосы, тёрли мочалкой так, что кожа краснела, саднила, но я не сопротивлялась, сидела неподвижно, стиснув зубы, и смотрела в стену, пока они работали.
Вытащили, вытерли грубой тканью, повели обратно, усадили перед зеркалом.
Одна принялась расчёсывать волосы — долго, тщательно, несмотря на брезгливость, мелькавшую в серых глазах, она распутывала каждый узел, вплетала что-то в пряди, и я чувствовала лёгкие прикосновения, щекотку, будто что-то живое ползало по волосам.
Посмотрела в зеркало.
Цветы.
Маленькие, тёмно-красные розы были вплетены в белые пряди, и лепестки их двигались — медленно, едва заметно, словно дышали, и от этого ощущения по коже побежали мурашки.
— Не трогайте, — предупредила слуга, видя, как моя рука потянулась к волосам. — Они укусят, если потревожишь.
Живые цветы! В моих волосах. Боги.
Вторая служанка принесла платье. Тёмно-зелёный шёлк, длинные рукава, вырез лодочкой, прямая юбка струилась до пола и ложилась мягкими складками. Под него дали нижнее платье из тончайшего льна.
Ткань скользнула по телу прохладной мягкостью, легла идеально, облегла, но не сдавила. Когда затянули шнуровку на спине, я почувствовала себя почти в безопасности.
Может, не так страшно. Может, это просто ужин?
Я посмотрела в зеркало. Незнакомка смотрела в ответ — бледная, но красивая, в платье, делавшем её похожей на принцессу, а не на пленницу.
Может, всё будет хорошо?
Стук в дверь.
Талвинор вошёл, окинул меня взглядом с ног до головы. На губах мелькнула довольная усмешка.
— Идеально, — произнёс он. — Пойдёмте, леди Верена. Двор ждать не любит.
Я неуверенно шагнула вперёд.
— Где Морикай? — Голос задрожал. — Я хочу... хочу с ним.
Талвинор посмотрел на меня с холодным безразличием.
— Он уже на приёме. Ждёт вас там. — Пауза. — Не переживайте. Скоро увидитесь.
Коридор тянулся, сужался, расширялся, лестницы вели вниз. С каждым шагом музыка становилась громче — флейты, арфы, барабаны отбивали быстрый ритм, заразительный, он заставлял сердце биться в такт, но под мелодией слышалось что-то неправильное, диссонирующее.
Мурашки побежали по коже.
Запахи ударили раньше, чем мы дошли до дверей. Сладкие — розы, жасмин, цветочное, приторное, удушающее, смешанные с чем-то гнилым, мёртвым. Желудок скрутило, а во рту стало сухо.
Мы остановились перед огромными дверями. Высотой с три человека, резные, покрытые золотом, блестевшим в свете факелов.
Талвинор обернулся и посмотрел на меня.
— Слушайте внимательно, леди Верена, — произнёс он ровно. — Сегодняшнее испытание очень простое.
Пауза, и глаза его сузились.
— Быть гостьей на празднике Его Величества. Следовать правилам и этикету фейри. Принимать участие в развлечениях. Не обижать Короля отказом.
Голос стал холоднее:
— Любое непокорное движение, любой отказ, любое нежелание выполнять то, что от вас требуют, как от гостьи, будет засчитано как проигрыш.
Я смотрела на него, и сердце колотилось так яростно, что в ушах звенело.
— В чём подвох? — Голос сорвался, дрожал. — Слишком просто. Быть гостьей, участвовать в развлечениях... В чём подвох?
Талвинор широко и холодно улыбнулся, но проигнорировал мой вопрос.
— Когда двери откроются, вы пройдёте по центру зала к трону. Не останавливайтесь. Не смотрите по сторонам. Просто идите.
Пауза, и взгляд его впился в мой.
— Когда дойдёте до подножия трона, вы опуститесь на колени, склоните голову и коснётесь лбом пола. Замрёте и будете ждать, пока Его Величество не даст разрешение подняться. Это знак уважения и смирения. Проявите его.
— А дальше?
Он повёл пальцем, и стражники шагнули вперёд, схватились за массивные ручки дверей.
— А дальше развлекайтесь, надеюсь, вам понравится. Прошу, леди Верена, — он легонько подтолкнул меня к дверям. — Король не терпит долгих ожиданий.
Двери распахнулись. Музыка взорвалась громче, смех, голоса и крики смешались в какофонию, ударившую по ушам и оглушившую. В глаза хлынул золотой, яркий, ослепляющий свет.
Дыхание застряло в горле, но я шагнула внутрь, и тронный зал меня поглотил.
Огромный. Потолки терялись где-то высоко в тени, стены покрыты движущимися фресками — картины оживали, показывали сцены охоты, пиров, чего-то тёмного. Колонны из белого мрамора поднимались к потолку, обвиты живыми лозами, цветущие и источавшими сладкий, пьянящий аромат.
Столы тянулись рядами.
Длинные, уставленные блюдами, бокалами, свечами, горевшими сотнями и отбрасывавшими мягкий золотистый свет.
И фейри.
Сотни.
Они сидели за столами, стояли у колонн, танцевали в центре зала, и все обернулись, когда я вошла.
Красивые.
Невообразимо, нечеловечески красивые, будто ожившие картинки из сказок. Одни были изящны и утончённы, с лицами, похожими на статуи, другие странные, с рогами, крыльями, хвостами, третьи уродливые, с кожей, покрытой чешуёй, или с глазами без зрачков.
Шёпот по залу прокатился волной.
— Смертная...
— Смотрите...
— Новая игрушка...
Но я не слушала.
Взгляд метался по залу отчаянно, ища одного, единственного, и ноги шли сами, несли меня вперёд по центру, пока сердце колотилось, а дыхание сбивалось.
Морикай. Где он? Где?
И тут увидела.
Слева, за столом в стороне от трона, в тени колонны. Он сидел, одетый в чёрную рубашку и брюки, волосы убраны назад, лицо бледное, но он держался прямо. Руки лежали на столе, сжатые в кулаки, и серебряные глаза смотрели на меня — полные ярости, боли, чего-то ещё, тёмного и жгучего.
Сердце в груди разжалось, и я выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание.
Ноги несли дальше, и трон приближался.
Он возвышался в конце зала из живых лоз, переплетавшихся, росших прямо из пола и поднимавшихся высоко, формируя спинку и подлокотники. Всё было усыпано шипами и цветами, распускавшимися и увядавшими, сменявшими друг друга, будто трон дышал.
На троне сидел Дориан.
Костюм из тёмно-зелёного бархата, расшитый золотом, облегал его фигуру идеально. Русые волосы падали на плечи мягкими волнами. В свете сотен свечей он выглядел как король из сказки — красивый, величественный и смертельно опасный.
Серебристо-зелёные глаза встретились с моими, и на губах расползлась улыбка — широкая, довольная, полная хищного удовольствия.
Взгляд мой скользнул ниже и зацепился за два трона рядом.
Они стояли по обе стороны от главного. Чуть ниже, скромнее, но такие же, из живых лоз, и цветов. На них сидели двое мужчин.
Я запнулась. Замерла на мгновение.
Близнецы.
Они были невероятно похожи на Дориана — те же острые черты лица, та же красота, нечеловеческая и завораживающая, тот же возраст. Но волосы у них были заплетены в тонкие косички, украшенные бусинами и перьями, одни тёмно-синие, другие алые, звеневшие тихо при каждом движении головы.
Один смотрел на меня с ленивым любопытством, второй с откровенным голодом, и от их взглядов озноб пробежал по коже.
Братья? Близнецы Короля?
— Не останавливайся, дорогая, — голос Дориана прозвучал мягко, но с лёгким предупреждением. — Иди.
Я вздрогнула, заставила ноги двигаться дальше и дошла до подножия трона.
Вспомнила слова Талвинора.
На колени. Лбом в пол. Жди милости.
Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли, но я опустилась — медленно, унизительно медленно — на колени. Холодный мрамор обжёг кожу сквозь тонкую ткань платья. Наклонилась ниже, коснулась лбом пола и замерла, распластавшись у их ног.
Унижение. Чистое, абсолютное унижение.
Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, лежала и ждала, пока сердце колотилось так яростно, что в висках стучало.
Тишина упала, и весь зал замолчал, музыка стихла, и только тихое потрескивание свечей разносилось эхом.
Потом — смех. Он взорвался и покатился волной. Фейри хохотали, хлопали, свистели.
— Как покорна!
— Смотрите, смертная знает своё место!
— На коленях у Короля!
Шаги приблизились и остановились совсем рядом.
Что-то холодное коснулось моей шеи.
Металл. Тяжёлый и ледяной, он обхватил горло, лёг плотно, не душил, но ощущался, давил, напоминал. Я услышала щелчок замка сзади — тихий и окончательный.
Ошейник.
Дориан надел на меня ошейник.
Его пальцы скользнули по цепи, свисавшей теперь на мою грудь, и легонько потянули, проверяя, как сидит удавка.
— Ничего личного, дорогая, — произнёс он мягко, почти извиняющимся тоном. — Но все люди в моём Дворе должны носить ошейники. Это не прихоть. Это традиция. Древняя. Старше меня самого.
Пауза, и он театрально вздохнул.
— Кто я такой, чтобы спорить с традициями предков? Поэтому не обессудь.
Его рука приподняла моё лицо за подбородок, заставляя посмотреть на него, и в серебристо-зелёных глазах плескалась насмешка, прикрытая маской сочувствия.
— Встань, — сказал он мягко.
Я поднялась, пошатнулась, но он подхватил меня под локоть, удержал и развернул лицом к залу.
— Мои дорогие друзья! — объявил он, и голос разнёсся по залу, звонкий и торжественный. — Позвольте представить нашу гостью. Леди Верена О'Киф. Смертная. Человек.
Пауза, и он обвёл взглядом зал.
— Она заключила со мной Сделку. Пять ночей. Пять испытаний. Пройдёт все — обретёт свободу и кое-что... ценное.
Усмешка тронула губы.
— Сегодня — первая ночь. И так как я король щедрый и благородный, — голос стал чуть ироничнее, — первое испытание будет простым. И даже приятным.
Он обвёл зал рукой.
— Леди Верена должна стать гостьей на нашем празднике. Развлекаться вместе с нами. Следовать этикету. Принимать участие в наших... традиционных забавах. — Пауза. — Без отказа. Без капризов. Просто наслаждаться нашим гостеприимством.
Фейри засмеялись, и в смехе слышалось что-то тёмное, предвкушающее.
Дориан повернулся ко мне, и его пальцы скользнули по моей щеке.
— Ничего сложного, правда? — прошептал он. — Просто будь хорошей гостьей. И всё закончится быстро.
Он потянул за цепь на ошейнике легонько, направляя к столу.
— Твоё место рядом со мной. Садись, дорогая. Ужин ждёт.
***
Он провёл меня к главному столу, указал на стул напротив Морикая и мягко усадил, элегантно отодвинув изящный стул с ажурной спинкой, увитой алыми розами. Надо было быть максимально осторожной, чтобы не облокотиться и не оцарапаться об острые шипы.
Двое мужчин, в королевских одеждах, поднялись со своих мест синхронно, плавно, будто двигались как одно существо, и подошли. Высокие. Невероятно высокие. Я не замечала этого, пока они были на расстоянии, но сейчас, когда они приблизились, я поняла, что они возвышаются надо мной почти на голову, может, больше.
Один сел справа от меня. Второй слева. Так близко, что я чувствовала тепло их тел, ощущала, как воздух между нами сгустился, стал плотнее и тяжелее.
В тисках. Я в тисках между двух огромных фейри.
Дыхание участилось и стало рваным, и я попыталась отодвинуться, но стул был придвинут плотно к столу, деваться было некуда, только сидеть и чувствовать, как их присутствие давит, окружает со всех сторон.
Дориан откинулся на троне, скрестил ноги и усмехнулся.
— Познакомься, дорогая. Мои сыновья, — произнёс он легко, будто представлял старых друзей, а не двух хищников, смотревших на меня с откровенным интересом. — Слева — Элсоран. Справа — Азриан.
— Сыновья? — Голос мой сорвался, и я посмотрела на Дориана, потом снова на них. — Но вы... вы одного возраста!
Слова вырвались раньше, чем я успела подумать, и Дориан рассмеялся — звонко, искренне, откинув голову назад, — и фейри за столами подхватили смех, он покатился волной по залу.
— Ох, дорогая, — выдохнул он, и в голосе слышалось неподдельное веселье. — Разве ты не знаешь? Для фейри возраст ничего не значит. Мы можем не стареть всю жизнь. Или стареть, но только когда нам этого хочется. Как вздумается.
Он небрежно махнул рукой.
— Так что не смущайся. Это мои наследники. Прекрасные мальчики, правда?
Элсоран наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, пахнущее чем-то цветочным и сладким.
— Приятно познакомиться, леди Верена, — прошептал он, и голос его был бархатным, обволакивающим, скользил по коже, как поглаживание. — Отец успел рассказать о вас. Мы с нетерпением ждали встречи.
Азриан справа наклонился тоже, и перья в его косичках, алые, яркие, качнулись, коснулись моего плеча, и я вздрогнула от прикосновения.
— Надеюсь, вечер будет... увлекательным, — добавил он, и в голосе слышалось что-то тёмное, обещающее. — Для нас всех.
Мой взгляд метнулся через стол, отчаянно ища якорь, что-то знакомое в этом море чужих лиц.
Морикай.
Он сидел напротив, и я увидела, как всё его тело напряглось — плечи напряжены, спина прямая, руки лежали на столе, сжатые в кулаки. Серебряные глаза смотрели на близнецов, сидевших по обе стороны от меня, и в этом взгляде была такая ярость, такая едва сдерживаемая угроза, что воздух вокруг него задрожал и нагрелся.
Он ненавидит это. Ненавидит, что они так близко. Что я между ними.
Дориан проследил за моим взглядом и усмехнулся, довольный.
— Расслабься, милая, — произнёс он мягко, и его рука потянулась нашла мою ладонь, сжала, удерживая на месте. — Они очень воспитанные и не причинят тебе вреда. Если, конечно, ты сама не попросишь.
Элсоран и Азриан рассмеялись — тихо, синхронно, и звук этот прошёлся по коже, заставил поёжиться.
Дориан хлопнул в ладоши резко, и слуги хлынули из-за колонн. Десятки фигур в серых одеждах несли подносы, блюда, кувшины и начали расставлять на столах перед каждым гостем, быстро, слаженно, бесшумно.
Я посмотрела на стол перед собой, и дыхание сбилось.
Еда.
Её было много — блюда громоздились друг на друга, заполняли каждый сантиметр стола, и всё это было... неправильным
Фрукты, огромные, размером с кулак, переливались всеми цветами радуги, светились изнутри мягким, призрачным светом, пульсировали, будто внутри билось крошечное сердце. Один, похожий на яблоко, но синий, с серебристыми прожилками, двигался на блюде, медленно перекатывался, будто пытался сбежать.
Рядом лежало мясо. Куски розоватые, сочные, они лежали на золотых тарелках и медленно поднимались, опускались, словно дышали. От одного из них исходил пар, и в воздухе пахло чем-то пряным и дурманящим.
Дальше стояло блюдо с жуками.
Огромные, размером с ладонь, панцири их переливались изумрудным и золотым, они ползали по блюду, усики шевелились, лапки цокали по фарфору. Кто-то из фейри за соседним столом схватил одного, откусил голову, и хруст разнёсся по залу, громкий и отвратительный.
Я отвела взгляд, но наткнулась на следующее блюдо.
Черви.
Длинные, толстые, белые, они извивались в прозрачной желеобразной массе, ползали друг по другу, и от этого зрелища желудок подкатил к горлу, а во рту стало кисло.
— Разнообразие, правда? — Голос Элсорана прозвучал у самого уха, и я вздрогнула. — Отец любит удивлять гостей. Каждое блюдо особенное.
Азриан наклонился с другой стороны, и я почувствовала, как его рука легла на спинку моего стула, пальцы едва коснулись моего плеча.
— Попробуй вот это, — прошептал он и указал на блюдо с цветами, огромными, лиловыми, лепестки их были полупрозрачными, светились изнутри. — Лунные Лилии. Деликатес. Тают на языке. Но... — Пауза, усмешка. — Оставляют интересные ощущения.
Дориан поднял бокал и стукнул ножом по хрусталю. Звон разнёсся по залу, и музыка стихла, разговоры оборвались.
— За нашу гостью! — объявил он громко, и голос разнёсся под мраморными сводами. — За леди Верену! За её смелость! За её... выносливость!
Зал взорвался. Бокалы поднялись, звякнули друг о друга, фейри пили и смеялись, а музыка заиграла снова — громче, веселее, быстрее.
Дориан повернулся ко мне, и его рука легла на мою, направила к ножу.
— Ешь, дорогая, — произнёс он мягко. — Не стесняйся. Всё здесь для тебя.
Я взяла нож. Пальцы дрожали, когда поднесла лезвие к мясу на своей тарелке и коснулась.
Мясо завизжало.
Высоко, пронзительно, звук был почти человеческим, почти детским, и он пронзил уши, прошёлся по позвоночнику ледяными пальцами, заставил каждый волосок на теле встать дыбом. Желудок скрутило так резко, что я почувствовала, как кислота вновь поднялась к горлу, обожгла, и на секунду подумала, что меня вырвет прямо здесь, при всех, на этот чёртов стол.
Я отдёрнула руку. Нож выпал, звякнул о золотую тарелку.
Фейри за столом взорвались смехом — громким, раскатистым, он покатился волной, смешался с музыкой.
— Смотрите!
— Она испугалась!
— Смертные такие нежные!
— Наверное, думала, еда у нас мёртвая!
Дориан тихо рассмеялся и наклонился ближе.
— Всё в порядке, милая, — прошептал он, и в голосе слышалась насмешка, мягкая и жестокая одновременно. — Это нормально. Еда у нас живая. Свежая. Только что... приготовленная. Так вкуснее. Ты привыкнешь.
Он взял мой нож, отрезал кусок — мясо завизжало снова, дёрнулось, забилось на тарелке, — наколол на вилку и поднёс к моим губам.
— Открой рот, — приказал мягко, но в голосе слышалась сталь. — Съешь сейчас или все здесь подумают, что ты отказываешь Королю. А это...
Пауза, глаза сузились.
— Это проигрыш, дорогая. Помнишь?
Я посмотрела на вилку, на кусок мяса, всё ещё слегка дрожавший, пульсировавший, потом на Дориана, и губы мои разжались сами — против воли, против желания, открылись, потому что выбора не было.
Он вложил кусок мне в рот.
Вкус взорвался на языке — сначала сладковатый, почти медовый, даже приятный, но потом металлический привкус растёкся по рту, осел на нёбе, смешался с чем-то горьким, отвратительным. Текстура была тёплой, мягкой, и я чувствовала, как мясо двигается на языке, пульсирует, сжимается, будто крошечное сердце билось прямо у меня во рту.
Желудок скрутило так резко, что на секунду мир поплыл перед глазами, и я зажмурилась, заставила себя прожевать — медленно, через силу, каждое движение челюсти отдавалось волной тошноты, — и проглотила.
Дориан погладил мою щеку, и прикосновение было нежным, почти ласковым.
— Хорошая девочка, — прошептал он довольно. — Продолжай. Всю тарелку. Не останавливайся.
Мой взгляд метнулся через стол — отчаянно, ища хоть каплю поддержки, хоть что-то, удержавшее бы от срыва.
Морикай сидел неподвижный, как статуя. Серебряные глаза смотрели на меня и в них плескалась такая ярость, такое бессилие, такая боль, что сердце сжалось, заболело где-то под рёбрами.
Он видит. Видит, как я ем эту мерзость. Как я сижу между его сыновьями. Как я в ошейнике, как животное.
Что-то в груди разорвалось, и слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, отвела взгляд, посмотрела на свою тарелку, и пальцы дрожали, когда взяла вилку снова.
Пять ночей. Это только начало. Справишься.
Я посмотрела на стол — весь, от края до края, — пытаясь найти хоть что-то, выглядевшее нормально, хоть что-то, что можно было съесть без содрогания.
Ничего.
Всё было странным, живым, неправильным.
Дыхание участилось и стало рваным, и я сжала край стола, чувствуя, как пальцы немеют, как мир начинает плыть перед глазами.
Элсоран положил руку мне на плечо, лёгкую, но ощутимую, и я вздрогнула от неожиданности.
— Не бойся, — прошептал он, и голос был мягким, почти успокаивающим. — Всё это съедобно. Даже для смертных. Просто... непривычно.
Азриан с другой стороны наклонился, и его пальцы скользнули по моей руке, лежавшей на столе.
— Начни с чего-то простого, — посоветовал он. — Вот, например.
Он указал на блюдо с фруктами, светившимися мягким светом.
— Звёздные Плоды. Сладкие, приятные, почти как ваши человеческие ягоды.
Я посмотрела на фрукт, который он взял и протянул мне, — маленький, голубой, светящийся, — и пальцы мои дрожали, когда взяла его.
Тёплый и мягкий, он пульсировал в ладони, и от этого ощущения — чего-то живого, бьющегося, — холод пробежал по руке, по спине.
— Укуси, — подсказал Азриан мягко. — Просто укуси.
Я поднесла к губам, и фрукт дёрнулся, будто почувствовал тепло рта, и я едва не уронила его, но пальцы сжали крепче, и зубы сомкнулись.
Кожица лопнула.
Сок брызнул — сладкий, холодный, он залил рот, потёк по подбородку, и вкус был невероятным — как мёд, смешанный с чем-то цветочным, искрящимся, будто в каждой капле плясали крошечные звёзды. Мякоть таяла на языке, растворялась, оставляя послевкусие мяты и чего-то ещё, чего я не могла назвать.
— Вкусно? — спросил Дориан, и в голосе слышалась насмешка.
Я кивнула, не в силах говорить, и проглотила.
Мир качнулся.
Резко, неожиданно, краски вспыхнули ярче, звуки стали громче, и я почувствовала, как что-то тёплое разливается по телу, по венам, заполняет голову лёгкой дымкой.
Дурманом. Фрукт был дурманом.
Дориан рассмеялся, видя моё лицо.
— Ах да. Забыл предупредить. Звёздные Плоды имеют... побочный эффект. Но не волнуйся. Это пройдёт. Часа через три.
Он налил мне вина, тёмно-красного, переливавшегося в бокале, менявшего цвет, и протянул.
— Пей, дорогая. Запей. Так легче.
Ужин продолжался, бесконечный, мучительный, и я ела, что мне подавали, пила, когда наливали, пока желудок не скрутило в узел, пока мир не превратился в размытое пятно красок и звуков.
Дориан хлопнул в ладоши резко, и музыка оборвалась.
— А теперь, — объявил он, и голос разнёсся по залу, — развлечения! Как положено на любом приличном пиру!
Зал взорвался аплодисментами.
Свет погас. Свечи потухли разом, оставив только слабое мерцание, и в центре зала вспыхнула магия, серебристая, она закружилась, сплелась в светящиеся фигуры.
Танцоры.
Они материализовались из света. Фейри в развевающихся одеждах, почти прозрачных, тела их двигались плавно, изящно, нечеловечески гибко. Музыка заиграла снова — медленная, чувственная, флейты пели низко, арфы переливались нежно, — и танцоры закружились.
Я смотрела, завороженная, и не могла оторваться.
Они двигались так, будто не касались пола, парили в воздухе, тела переплетались, руки скользили по коже друг друга, и танец был красивым, завораживающим, но в нём было что-то неправильное, что-то тёмное, заставлявшее озноб бежать по спине.
Одна танцовщица поднялась в воздух, оторвалась от пола и взлетела, закружилась под потолком, и одежды её развевались, открывая почти обнажённое тело, и фейри в зале засвистели и захлопали.
Потом свет вспыхнул снова, и в центре появилось существо.
Не человек, не фейри, а что-то среднее. Тело было покрыто чешуёй, переливавшейся всеми цветами, крылья за спиной были огромные, перепончатые, как у летучей мыши, а лицо... лицо было прекрасным, с огромными глазами без зрачков, светившимися изнутри алым.
Оно запело.
Голос был высоким, нечеловеческим, он разносился по залу, заполнял каждый угол, и мелодия была такой красивой, такой печальной, что слёзы сами навернулись на глаза, а сердце сжалось от какой-то непонятной тоски.
Но под красотой скользило что-то опасное, тянувшее, звавшее, шептавшее: иди, подойди ближе, коснись. Я почувствовала, как тело само подаётся вперёд, руки тянутся.
Элсоран положил руку мне на плечо, удержал.
— Не двигайся, — прошептал он тихо, и в голосе слышалось предупреждение. — Это Сирена. Её голос притягивает. Если подойдёшь — не вернёшься.
Я вздрогнула, заставила себя откинуться назад, и руки сжала в кулаки, вдавила ногти в ладони до боли, чтобы удержаться на месте.
Сирена пела ещё несколько минут, потом поклонилась, и зал взорвался аплодисментами, криками восторга.
Она исчезла, растворилась в воздухе, и свет вспыхнул снова, яркий и ослепительный.
Дориан встал, поднял руку, и зал мгновенно стих.
— А теперь, мои дорогие, — объявил он, и голос был полон предвкушения, — игры! Как положено!
Он хлопнул в ладоши, и слуга вынес что-то на подносе. Небольшой барабан, резной, покрытый светившимися рунами.
— Традиционная игра нашего Двора, — пояснил Дориан, оборачиваясь к залу. — Капризы Судьбы. Барабан выбирает. Задание выпадает.
Грохот.
Стул с шумом отодвинулся, и Морикай резко поднялся. Так резко, что бокалы на столе звякнули.
— Нет, — прорычал он, и голос разнёсся по залу, перекрывая музыку. — Она не будет в этом участвовать.
Тишина упала мгновенно. Гости обернулись. Музыка стихла. Сотни глаз уставились на Морикая, стоявшего, опираясь руками о стол, всего напряжённого, готового сорваться.
Дориан медленно повернул голову.
На лице не было ни гнева, ни удивления, только лёгкое, театральное изумление, будто только сейчас заметил его присутствие.
— О! — воскликнул он, и голос был полон фальшивого восторга. — Друзья мои! Я совсем забыл сообщить!
Он развёл руки в стороны.
— У нас сегодня, ещё один важный гость!
Пауза, и его взгляд скользнул к Морикаю, усмешка тронула губы.
— Морикай. Некогда — принц Двора Тьмы. Наследник. Сын самого Короля Тьмы.
По залу прокатился шёпот.
— Теперь — изгнанник. Предатель. Проклятый, — продолжил Дориан легко, будто обсуждал погоду. — Но всё равно гость. Почётный.
Он шагнул к нему ближе.
— Морикай, дорогой, как же так? — Голос стал мягче, почти дружеским. — Сидишь молча, хмуришься. Это пир! Нужно веселиться!
Пауза, и усмешка стала шире.
— И, помнишь, ты тоже не имеешь права отказаться. Сделка связала вас обоих. Ты играешь вместе со всеми. Так что... — Он жестом указал на стул. — Присаживайся и продолжай наслаждаться вечером.
Морикай стоял неподвижно, и я видела, как челюсти сжались, как кулаки уперлись в стол, как что-то в серебряных глазах боролось — желание отказаться, уйти, сорваться, и понимание, что это конец, что это проигрыш.
Он посмотрел на меня.
Один долгий взгляд — полный боли, извинения, чего-то ещё, — и сел обратно, медленно, тяжело.
Дориан довольно рассмеялся и вернулся на своё место.
— Вот так лучше! — объявил он. — Теперь, раз больше возражений нет, начинаем!
Он ударил ладонью по барабану.
Барабан загудел низко, вибрируя, и руны на нём вспыхнули, закружились быстрее, ярче, пока не остановились, указывая на кого-то за дальним столом.
Фейри-женщина с рогами газели, изящными и изогнутыми, поднялась. Над её головой появились светящиеся буквы, сложились в слова.
Дориан громко зачитал:
— «Поцелуй того, кто сидит слева от тебя. Страстно. Минуту».
Женщина усмехнулась, повернулась к соседу, мужчине с синей кожей и жабрами на шее, и поцеловала его жадно, грубо, руки скользнули по его груди, в волосы, и зал взорвался свистом, криками и аплодисментами.
Я смотрела, и желудок скручивался всё сильнее, не от зрелища, а от понимания.
Это не будет просто.
Барабан ударил снова.
Гудение разнеслось по залу, руны закружились и остановились, указывая на мужчину с крыльями бабочки.
— «Изобрази человека», — зачитал Дориан, и в голосе слышалось веселье.
Зал взорвался смехом.
Мужчина побледнел, но поднялся. Стянул рубашку, обнажив торс, и опустился на четвереньки. Музыка сменилась — низкая, барабанная, — и он начал ползать по полу, выгибал спину, рычал, пронзительно визжал.
Пополз к ближайшему столу, схватил кого-то за ногу зубами, дёрнул, зарычал, и фейри отпихнули его ногой, захохотали.
Он пополз дальше, царапал пол ногтями, оставляя следы, жалобно заскулил, тыкался в чьи-то ноги, лизал, кусал, и зал хохотал, свистел, кидал в него объедки и кости.
А потом он замер посреди зала.
Застыл на четвереньках, голова опущена, дыхание рваное, и я увидела, как под ним образуется лужа.
Зал взорвался.
Фейри вскочили со своих мест, захлопали, завыли от восторга, хохотали так, что слёзы текли, кто-то свистел, кто-то топал ногами.
— СМОТРИТЕ!
— КАК ЧЕЛОВЕК!
— В ТОЧНОСТИ!
— ОНИ ВСЕ ТАКИЕ!
Мужчина поднялся — весь дрожащий, мокрый, — и сам рассмеялся. Громко, заразительно, он захохотал, вытирая слёзы, театрально поклонился и развёл руками в стороны.
— Простите, друзья! — крикнул он сквозь смех. — Мне нужно сменить одеяние! Слишком вошёл в роль!
Зал взорвался новой волной хохота, и он ушёл, всё ещё смеясь, оставляя за собой мокрые следы.
Я смотрела, и желудок скрутило так, что едва удержалась, чтобы не вырвать прямо на стол.
Вот как они видят нас. Вот что мы для них. Животные. Грязные, дикие животные. И им это смешно.
Следующий фант выпал женщине с зелёной кожей.
Задание появилось светящимися буквами над её головой, и Дориан зачитал, усмехаясь:
— «Выпей кровь того, кто первый вздохнёт».
Зал замер.
Абсолютная тишина упала мгновенно, тяжёлая, давящая, и я увидела, как все фейри — сотни существ, сидящих за столами, стоящих у колонн, — сделали дружный вдох. Глубокий, синхронный, грудные клетки расширились разом, и потом — ничего. Замерли. Задержали дыхание.
Ни звука. Ни движения. Ни единого шороха.
Только я сидела, не понимая, и дыхание моё вырывалось рвано, слишком громко в этой мёртвой тишине, и звук казался оглушительным.
Боги. Они все... ждут. Ждут, кто сорвётся первым.
Понимание пришло ледяной волной, затопило разум, и ужас опоясал грудь железным кольцом, сжал так, что рёбра заболели, дыхание оборвалось на полувдохе. Я резко втянула воздух — последний, отчаянный, — и задержала, зажала рот ладонью, будто это могло помочь.
Лёгкие наполнились, распирали грудь изнутри, и я сидела, не шевелясь, не моргая, просто смотрела прямо перед собой и считала секунды в уме.
Одна.
Две.
Три.
С каждым новым заданием становилось всё страшнее, всё хуже, и я чувствовала, как страх ползёт по коже холодными пальцами, забирается под рёбра, сжимает сердце.
Взгляд мой метнулся через стол к Морикаю.
Он сидел неподвижно, грудь не двигалась. Он держался, не дышал, и серебряные глаза смотрели на меня — только на меня, — и в них читалось: держись, я с тобой, ты справишься.
Это давало надежду. Крошечную, хрупкую, но достаточную, чтобы не сломаться.
Десять секунд.
Пятнадцать.
Лёгкие начали гореть. Сначала лёгкое покалывание, потом жжение, что разливалось по груди, заполняло каждый уголок, и я сжала пальцы на столе так сильно, что ногти впились в дерево.
Двадцать.
Воздуха не хватало. Грудь горела, лёгкие кричали, требовали вдохнуть, и я чувствовала, как в глазах темнеет, как мир начинает плыть перед глазами, краски размываются.
Двадцать пять.
Сердце колотилось так яростно, так отчаянно, что в висках стучало, в ушах звенело, и я уже подумала, что задохнусь, когда громкий, истерический смех взорвался справа от меня.
Женщина с рогами газели — та самая, что целовалась в первом задание, — не выдержала, вдохнула судорожно, громко, воздух со свистом вошёл в лёгкие, и она захохотала — громко, заливисто, не в силах остановиться.
— Ладно! — выкрикнула она сквозь смех, задыхаясь. — Ладно! Я сдаюсь!
Зал разом выдохнул.
Шум вернулся — голоса, смех, музыка заиграла снова, — и я жадно вдохнула, отчаянно, воздух хлынул в лёгкие, обжёг, и на секунду закружилась голова от облегчения.
Женщина с рогами встала, и на лице играла улыбка — довольная, азартная, будто она выиграла, а не проиграла. Достала из-за пояса маленький кинжал и не колеблясь провела по своему запястью.
Подставила бокал под струю крови, и он начал медленно наполнялся.
Потом протянула бокал женщине с зелёной кожей.
— Свежая, — произнесла она с усмешкой. — Прямо из вены. Как ты любишь.
Женщина с зелёной кожей без колебаний, залпом опрокинула в себя содержимое.
— Восхитительно, — выдохнула она. — Спасибо.
Зал захлопал, засвистел, и она поклонилась, вернулась на место.
Я смотрела, и желудок скручивался всё туже, подкатывал к горлу. Хотелось зажмуриться, отвернуться, убежать, но я не могла, сидела, вцепившись пальцами в край стола, и смотрела, как барабан готовится ударить снова.
Это нормально для них. Кровь. Унижение. Боль. Всё это — просто развлечение.
Барабан ударил!
Гудение стало громче, протяжнее, руны закружились, и я смотрела, как они мелькают, как останавливаются, медленно, мучительно медленно, поворачиваются...
И указали через стол.
На Морикая.
Сердце ухнуло, застыло, и дыхание оборвалось.
Нет.
Морикай сидел неподвижно, смотрел на барабан, и лицо его было бледным, как мрамор, губы сжаты в тонкую линию.
Дориан тихо, довольно рассмеялся, и приподнявшись посмотрел на светящиеся буквы, появившиеся над головой Морикая.
Прочитал вслух медленно, смакуя каждое слово:
— «Получи удовольствие от придворной дамы. Здесь и сейчас».
Зал взорвался.
Смех, свист, крики, аплодисменты смешались в оглушающий шум, и фейри вскакивали со своих мест, смотрели на Морикая с жадным любопытством.
Я замерла, и мир перестал существовать.
Что это значит?
Морикай не двигался, в серебряных глазах вспыхнуло — ярость, смешанная с отвращением.
Дориан закатил глаза.
— Правила есть правила, Морикай, — произнёс он мягко. — Ты согласился играть. Выполняй. Или...
Пауза, взгляд скользнул ко мне.
— Или это проигрыш. Для вас обоих.
Тишина протянулась тяжёлая, звенящая, и Морикай смотрел на меня через стол, и в глазах плескалось столько боли, столько ярости на себя, на Дориана, на весь этот мир, что захотелось закричать.
Король хлопнул в ладоши, и из-за колонны вышла фейри.
Женщина.
Высокая, изящная, в платье из тонкого красного шёлка, почти прозрачного, облегавшего каждый изгиб тела. Волосы тёмные, длинные, падали волнами на обнажённые плечи, глаза фиолетовые, огромные, губы алые, полные, изогнутые в соблазнительной улыбке.
Она подошла к Морикаю, обошла стол плавно, как кошка, и остановилась рядом с его стулом.
— Милорд, — прошептала она, и голос был низким, хриплым, обещающим. — Позвольте мне... порадовать вас.
Морикай не ответил, смотрел прямо перед собой, на меня, и в глазах горело что-то, заставившее сердце сжаться и разорваться одновременно.
Женщина опустилась на колени рядом с его стулом и скользнула под стол.
Я видела, как она исчезла из виду, как красное платье мелькнуло последний раз, и потом — только Морикай, сидящий неподвижно напротив меня, смотрящий мне в глаза.
Музыка стихла, разговоры оборвались, и повисла абсолютная, звенящая тишина, в которой слышалось только потрескивание свечей да моё собственное дыхание, рваное и частое.
Секунда протянулась.
Две.
И тогда раздался звук.
Тихий, но в этой мёртвой тишине оглушительный.
Щелчок пряжки ремня, расстёгивающегося.
Металл звякнул, кожа зашуршала, и я услышала, как ремень снимают медленно, как ткань штанов шуршит.
Понимание пришло ледяной волной, затопило разум, выбило воздух из лёгких, и я почувствовала как горло перехватило, как по коже побежали мурашки — холодные, острые, от шеи вниз, по спине, по рукам, — и руки задрожали, пальцы разжались, выпустили край стола.
Она собирается... прямо здесь... при всех...
Морикай дрогнул — едва заметно, челюсти сжались сильнее, и я увидела, как что-то в его лице исказилось, как глаза на мгновение закрылись.
Она делает это. Прямо сейчас. Под столом. При всех.
Что-то в груди разорвалось, заболело так остро, так режуще, что захотелось согнуться пополам, зажать ладонями это место под рёбрами, где сердце билось слишком быстро, слишком больно, но я не двинулась, сидела неподвижно и смотрела, как он борется, как пытается не показывать, не реагировать.
Но я видела.
Видела, как дыхание его участилось и стало рваным, как грудь вздымается быстрее, как рука дрогнула, как пальцы вцепились в край стола так сильно, что дерево затрещало, готовое треснуть.
Он открыл глаза медленно, с трудом, будто это стоило неимоверных усилий, и посмотрел на меня.
Прямо в глаза.
И в серебре его взгляда я прочла всё.
Прости. Прости, что ты видишь это. Прости, что я не могу остановить. Прости.
Тишина держалась.
Абсолютная, звенящая, она давила на плечи, заполняла пространство, и я сидела, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от Морикая, смотревшего на меня с другой стороны стола.
Серебряные глаза горели болью, яростью на себя, извинением, и я читала каждую эмоцию, каждое слово, которое он не мог произнести вслух.
Прости.
Секунда протянулась.
Две.
Три.
Что-то в его лице изменилось. Едва заметно, но я заметила. Челюсти сжались сильнее, а скулы обострились, и дыхание — ровное до этого, контролируемое — сбилось и участилось. Стало рваным, грудь вздымалась быстрее, и он зажмурился на мгновение, будто боролся с чем-то внутри.
Его рука на столе дрогнула.
Пальцы, вцепившиеся в край так сильно, что дерево треснуло, разжались, сжались снова, и я увидела, как костяшки побелели ещё больше, как ногти впились в древесину, оставляя царапины.
Атмосфера в зале начала меняться.
Сначала тонко, почти незаметно, но я почувствовала, как воздух сгустился, стал плотнее, тяжелее. Музыка, игравшая тихо на фоне, сменилась: стала медленнее, чувственнее, флейты пели низко, почти стонали, и барабаны отбивали ритм, отдававшийся в груди, в венах.
Фейри вокруг задвигались.
Кто-то за соседним столом наклонился к своей соседке и поцеловал — жадно, грубо, руки скользнули по её телу, и она застонала, не сдерживаясь. Другой мужчина откинулся на спинку стула, и женщина рядом села ему на колени, юбка задралась, и зал не обращал внимания, смотрел на Морикая, ждал, но атмосфера менялась, заряжалась чем-то тёмным, похотливым.
Сексуальное напряжение росло, заполняло каждый уголок зала, и я чувствовала его на коже, липкое, удушающее.
Кто-то застонал громче.
Смех смешался с тяжёлым дыханием, и я поняла — они наслаждаются этим. Не только зрелищем, но и самой атмосферой унижения, власти, контроля.
Морикай дрогнул снова.
Сильнее на этот раз, всем телом, плечи напряглись, спина слегка выгнулась, и голова откинулась назад на секунду, обнажив горло, линию шеи, и я заметила, как дёрнулся кадык, как он сглотнул — тяжело, с трудом.
Дыхание участилось ещё больше, вырывалось рвано, и губы разжались, выпуская тихий, едва слышный звук — что-то между выдохом и стоном. От этого звука что-то во мне разорвалось, заболело так остро, что захотелось закричать.
Не смотри. Не смотри на это.
Но я не могла оторваться.
Смотрела, как борется, как пытается не показывать, не реагировать, но проигрывает. Смотрела, как пальцы дрожат на столе, как рука скользит вниз, исчезает под краем стола.
Что он делает? Вцепился в край? Или...
Холод пробежал по спине.
Или в её волосы? Пытается оттолкнуть? Или... притянуть сильнее?
Я не знала.
Не могла знать.
Но представила — яркую, мучительную картину — как его пальцы зарываются в тёмные волосы женщины, как сжимают, направляют, и от этой мысли что-то в груди разорвалось, заболело так остро, что захотелось закричать.
Стоп. Не думай. Не представляй.
Но я не могла остановиться.
Что-то коснулось моей руки.
Вздрогнув, резко обернулась.
Элсоран, сидевший слева, положил свои пальцы — длинные, тёплые — на мою руку, покоившуюся на столе. Он не смотрел на меня, смотрел вперёд, на Морикая, но пальцы двигались. Медленно, лениво, они скользили по тыльной стороне ладони, вверх, к запястью, обводили руну, светившуюся тускло, поднимались выше, к предплечью.
Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но ощущалось, жгло кожу, и от него по спине побежали холодные, острые мурашки.
Дёрнувшись, попыталась убрать руку, но его пальцы сжались, удержали, не давая уйти, и он наклонился ближе, дыхание обожгло ухо.
— Тише, — прошептал он, и голос был мягким, почти ласковым. — Не отвлекайся. Смотри на него. Разве не завораживающе?
Его рука продолжала движение: поднималась выше, к локтю, обводила, гладила, и я чувствовала каждое прикосновение, каждый миллиметр кожи, которого касался.
А потом тяжелая ладонь легла на колено справа.
Я замерла. Дыхание остановилось.
Большая, тёплая, она лежала на моём колене под столом, и пальцы медленно сжались, ощупали, погладили через ткань платья.
Азриан.
Он тоже на меня не смотрел, смотрел вперёд, на представление, но рука двигалась, скользила выше, к бедру, медленно и настойчиво.
В груди вспыхнула ярость.
Жаркая, обжигающая, она взорвалась вылканом, смешалась со смущением, страхом, отвращением, и я дёрнулась, попыталась отодвинуться, но стул был придвинут плотно, а их руки держали, не давали уйти.
— Уберите руки, — прошипела я сквозь зубы, тихо, чтобы не привлекать внимания.
Элсоран рассмеялся — тихо, у самого уха.
— Зачем? — прошептал он. — Мы лишь поддерживаем тебя. Разве не приятно?
Пальцы Азриана сжались на бедре сильнее, погладили, и я почувствовала, как кожа горит под его прикосновением, как злость смешивается с чем-то ещё — беспомощностью, унижением.
Я не могу оттолкнуть их. Не могу закричать. Это будет отказ. Проигрыш.
Взгляд метнулся обратно к Морикаю.
Он смотрел. На меня. И я увидела, как в серебряных глазах вспыхнула ярость, новая, свежая, направленная не на себя, а на них, на близнецов, касавшихся меня.
Челюсти сжались так сильно, что заметила, как мышцы дёрнулись на скулах, как зубы скрипнули, и рука под столом сжалась сильнее на волосах женщины, выдавив из неё протяжный стон удовольствия.
Он хотел встать. Сорваться. Разорвать их.
Но не мог.
Так же, как и я.
Дыхание участилось ещё больше, вырывалось рвано, тяжело, грудь вздымалась быстрее, и я видела, как что-то в нём ломается окончательно, как контроль ускользает.
Голова откинулась назад, обнажила горло, и губы разжались, выпуская звук.
Низкий, надорванный, но тихий и сдавленный, Морикай попытался подавить его, зажать, но не смог, и он эхом разнёсся под величественными сводами.
Зал взорвался.
Аплодисменты, свист, крики восторга смешались в оглушающий шум, фейри вскочили со своих мест, хлопали, топали ногами, и музыка взорвалась громче, быстрее.
— Великолепно!
— Изумительно!
— Прекрасное задание, жаль оно выпало не мне!
Смех покатился волной, и я смотрела, как Морикай сидит неподвижно: голова опущена, плечи напряжены, дыхание рваное. Из-под стола выползла женщина.
Красное платье помялось, волосы растрепались, губы блестели влагой, и она облизала их, улыбнулась довольно, поклонилась залу и ушла, оставив его сидеть — сломленного и униженного.
Дориан рассмеялся, поднялся с места и захлопал медленно и театрально.
— Браво! — воскликнул он. — Какое представление! Принц Тьмы, покорённый простой придворной! Восхитительно!
Зал подхватил аплодисменты, и я сидела, зажатая между двух близнецов, чувствовала их руки на себе и смотрела на Морикая, не поднимавшего головы, не смотревшего на меня. Он сидел, и плечи дрожали.
Что-то в груди разорвалось окончательно, заболело так остро, так нестерпимо, что слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться. Сидела, стиснув зубы, и ждала, когда этот кошмар закончится.
Барабан ударил снова.
Гудение разнеслось по залу, руны на нём вспыхнули, закружились — ярче, быстрее, мелькали золотым светом, пока не остановились, медленно, мучительно медленно повернулись...И указали на меня.
Сердце остановилось.
Буквально замерло в груди на секунду, потом ухнуло вниз, и дыхание оборвалось на полувдохе.
Нет. Нет, нет, нет.
Зал взорвался.
Свист, крики восторга, аплодисменты смешались в оглушающий шум, и придворные фейри вновь повыскакивали со своих мест, потянулись, чтобы лучше меня увидеть, и в их глазах плескался голодный азарт и жадное предвкушение.
Над головой появились светящиеся буквы.
Золотые, они складывались медленно, одна за одной, формируя слова, и я смотрела на них, не веря, не понимая.
Дориан начал читать вслух, смакуя и растягивая каждое слово.
— «Подари Королю танец Весеннего Цветка».
Зал взорвался снова — громче, оглушительнее. Фейри захлопали, засвистели, закричали что-то, но я не слышала слов, только шум, накатывавший волной, давивший на уши, на грудь.
Танцевать? Они хотят, чтобы я... при всех...
Желудок скрутило так резко, что чуть не вырвало прямо здесь, и пальцы вцепились в край стола обеими руками, будто это могло удержать на месте и спасти.
Я не умею танцевать. Никогда не танцевала. Всю жизнь пряталась. Всю жизнь старалась быть незаметной, невидимой, чтобы никто не смотрел, не замечал.
А сейчас — сотни глаз. Все на меня. Все ждут.
Паника взорвалась в груди, заполнила лёгкие, выдавила воздух, и дыхание сбилось, участилось, стало рваным, слишком частым, и в ушах зазвенело, мир поплыл перед глазами.
Не могу. Не могу встать. Не могу танцевать при всех.
Взгляд метнулся по залу отчаянно, ища выход, ища хоть что-то.
Женщина с рогами смотрела и улыбалась — широко и злорадно.
Рядом — мужчина с синей кожей облизывал губы, глаза блестели.
Дальше — фейри с крыльями наклонился к соседу, что-то прошептал, и оба рассмеялись, глядя на меня.
Сотни лиц. Сотни взглядов. Все на меня.
Не могу. Не могу.
Взгляд метнулся к Морикаю.
Он сидел неподвижно, но всё тело напряглось, руки сжались на столе в кулаки так сильно, что костяшки побелели, челюсти сомкнулись. В серебряных глазах плескался ужас — чистый, неприкрытый — и что-то ещё, заставившее сердце сжаться.
Он смотрел, и я видела, как что-то в нём борется, рвётся наружу, как хочет вскочить, схватить меня и убежать, унести отсюда, куда угодно, только не здесь.
Но не может.
Прикован сделкой. Правилами.
И ужас в глазах говорил громче слов: Прости. Я не могу тебя спасти. Прости.
Дориан усмехнулся, видя моё лицо, и голос прозвучал мягко, почти ласково:
— Не бойся, дорогая. Это всего лишь танец. Ничего сложного. Двигайся как чувствуешь.
Он повёл рукой, и музыка сменилась.
Медленная, чувственная, флейты запели низко, почти стонали, арфы переливались нежно, и ритм был гипнотическим, заманивающим.
Близнецы поднялись синхронно, и руки легли на плечи — мягко, но настойчиво.
— Пойдём, — прошептал Элсоран у уха, дыхание обожгло кожу. — Не заставляй Короля ждать.
— Я... не могу, — прорвалось из меня, голос дрожал, ломался. — Не умею танцевать, я...
— Научишься, — оборвал Азриан справа, пальцы сжали плечо сильнее. — Прямо сейчас.
Они подняли со стула — не грубо, но неумолимо — и я встала на дрожащих ногах, мир качнулся, поплыл, но их руки удержали, повели к центру стола.
Каждый шаг отдавался громом в ушах, ноги несли сами, будто не подчинялись, а сердце колотилось так яростно, что грудь болела.
Стол был широким, длинным, покрытым белой скатертью, и они подвели меня к краю, расчистили пространство — смахнули бокалы, тарелки, всё, что мешало.
Элсоран первым взобрался, протянул руку.
— Давай, — сказал с улыбкой. — Помогу.
Но Азриан справа не отпустил моё плечо, задержал.
— Подожди, — прошептал он, и голос был мягким, почти нежным.
Я обернулась, не понимая, и он опустился на одно колено передо мной — плавно, изящно, — и руки его легли на мою щиколотку.
Дыхание застряло в горле.
— Что ты... — начала я, но голос оборвался.
Его пальцы скользнули вниз, по икре, нашли край туфли и потянули — медленно, бережно, — снимая её.
Прикосновение было быстрым, деловым, но пальцы задержались у щиколотки на мгновение дольше, чем требовалось, и этого хватило, чтобы по коже пробежал холодок.
Он снял первую туфлю — легко, одним движением — отложил в сторону и переместился ко второй ноге. На этот раз движение было медленнее. Пальцы скользнули по икре, нашли край туфли, потянули вниз.
Вторая туфля соскользнула, и я осталась босой на холодном мраморном полу.
Азриан поднялся, посмотрел на меня, и в зелёных глазах плескалось что-то тёмное и голодное.
— Вот так лучше, — прошептал он. — Традиция требует босых ног. Разве отец не сказал?
Элсоран сверху тихо рассмеялся.
— Он забыл упомянуть. Как всегда.
Я посмотрела на Элсорана, протянувшего руку, потом на зал — на сотни фейри, смотревших, ждавших — и дыхание застряло в горле, не выходило, не входило, застряло, и в глазах потемнело.
Руки задрожали, сжала их в кулаки, вдавила ногти в ладони до боли, пытаясь удержаться, не сломаться.
Умом понимаю. Это не самое страшное. Не самое худшее, что могло произойти. Танец — это движения тела. Никто не трогает. Никто не бьёт.
Но...
Все смотрят.
Взгляд снова метнулся к Морикаю.
Он сидел, лицо бледное, как смерть, губы сжаты в тонкую линию, и руки дрожали на столе. В серебряных глазах плескалась такая ярость, такое бессилие, такая боль, что захотелось закричать.
Но я не успела даже вздохнуть.
Азриан подхватил меня за талию резко, уверенно, и я вскрикнула от неожиданности, когда он поднял и передал Элсорану. Руки старшего брата подхватили меня под мышки, втащили наверх, и я пошатнулась, но он удержал, поставил рядом с собой на скатерть, не давая упасть.
Мир качнулся и ноги подкосились, но Элсоран не отпускал, придерживал за локоть, пока я не обрела равновесие.
Когда я перестала шататься, его рука поднялась и убрала прядь волос за ухо — медленно, почти нежно — и губы его оказались у самого уха, дыхание коснулось кожи.
— Удачи, — прошептал он тихо, и в голосе слышалась лёгкая, но острая насмешка.
Он отпустил меня и спрыгнул со стола легко, приземлившись рядом с братом, и они оба отступили, оставив меня стоять одну на столе при всех, босую и беззащитную.
Тишина упала на секунду, тяжёлая, давящая, и все смотрели, ждали.
Дыхание сбилось окончательно, вырывалось рвано, слишком быстро, и руки дрожали, когда подняла их медленно, неуверенно.
Что делать? Как двигаться? Не знаю.
Музыка играла — медленная, соблазнительная — и ритм требовал движения, но я стояла, замершая, не зная, с чего начать, и паника сжимала грудь в железные тиски всё сильнее.
Взгляд метался по залу — от лица к лицу, от одного фейри к другому — все смотрели, ждали, и кто-то засмеялся тихо, кто-то прокомментировал что-то, и я не слышала слов, но чувствовала насмешку и презрение.
Двигайся. Двигайся. Что угодно.
Качнула бёдрами — слегка, робко — попыталась поймать ритм музыки.
Руки скользнули вдоль тела, вверх, к плечам, и двигалась — неумело, скованно, каждое движение было неправильным, неловким — но двигалась, потому что другого выбора не было.
Зал зашумел.
— Смотрите!
— Смертная танцует!
— Боги, как неловко!
— Но мило!
— Как испуганный олень!
Смех покатился волной, и щёки вспыхнули пламенем стыда. Зажмурилась на мгновение, пытаясь отгородиться от насмешек, но голоса пробивались сквозь тьму, резали, как осколки стекла.
Все смотрят. Все видят мою слабость, мой страх, мою неловкость.
Взгляд снова нашёл Морикая.
Он сидел неподвижно, словно высеченный из камня, но глаза — серебряные, горящие — смотрели только на меня. В них не было ни капли презрения, только нечто горячее, яростное, что шептало:
Забудь их. Смотри на меня. Только на меня.
И я поняла. К чёрту зал. К чёрту их смех. Танцую для него.
Вдохнула полной грудью и позволила музыке захватить себя.
Бёдра закачались плавнее, руки взмыли вверх, словно крылья, и ритм — настойчивый, гипнотический — просочился в кровь, заставил тело двигаться само, без моей воли.
Или это вино наконец раскрыло свои объятия, окутало разум тёплой дымкой, растворило напряжение?
Не важно.
Что-то переломилось.
Дыхание стало ровным, глубоким. Руки больше не дрожали — они скользили по воздуху, рисовали невидимые узоры, и тело подчинялось музыке, как морская волна приливу.
Других нет. Есть только он.
Не отрывала взгляда от Морикая.
Он застыл, словно забыл, как дышать, и в серебре его глаз плескалось пламя — тёмное, опасное, обжигающее даже на расстоянии.
Видит меня. Только меня.
И это... опьяняет.
Руки поплыли вниз, обвили талию, скользнули выше, к груди, к волосам. Запрокинула голову, и белые пряди с алыми розами рассыпались по спине, как водопад лунного света.
Я не ничтожество. Не игрушка.
Я Верена О'Киф. И я прекрасна.
Губы растянулись в улыбку — дерзкую, вызывающую, полную яда и торжества.
Смотрите же. Пожирайте глазами.
Музыка нарастала, флейты взмывали ввысь, арфы звенели серебром, и я танцевала — бёдра, руки, каждый изгиб тела — чувственно, соблазнительно, словно огонь, пожирающий сухую траву.
И зал замолк.
Потом зашумел. Иначе.
— Боги, она...
— Смотрите, как движется...
— Грация...
— Прекрасна, как лесная нимфа...
Слова долетали, словно лепестки роз, и внутри расцвела гордость — жгучая, пьянящая.
Победила. Я их сломала.
Взгляд метнулся к Морикаю, жадно ища подтверждения, восхищения.
И застыл. Его лицо изменилось.
Серебряные глаза распахнулись, словно увидели призрак, челюсти окаменели, и в них вспыхнул ужас — чистый, неприкрытый.
Что?
Движения замедлились. Не понимая, проследила за его взглядом, упавшим к моим ногам.
Губы его беззвучно сформировали одно слово:
Нет.
Ледяной укол пронзил спину я опустила взгляд и увидела лозы.
Зелёные, живые, они ползли по белоснежной скатерти, словно змеи, вились, росли прямо на глазах, заполняя пространство вокруг моих босых ног.
И на них распускались розы.
Алые, огромные, лепестки раскрывались один за другим, обнажая сердцевину, и я увидела шипы.
Длинные, острые, они покрывали стебли густо, блестели в свете свечей, и от их вида что-то в животе сжалось, холод пробежал по спине.
Лозы ползли ближе.
Обвивали ножки бокалов, оставшихся на столе, оплетали тарелки, ползли к моим ногам, и розы распускались всё быстрее — одна, вторая, третья, десятки — заполняли пространство вокруг меня, сжимали круг, в котором я могла двигаться.
Отступила назад, инстинктивно, пытаясь держаться подальше, но лозы росли со всех сторон, окружали, и пространства становилось всё меньше, меньше, пока под ногами не осталось только узкая полоска белой скатерти, а вокруг — сплошной ковёр из роз и шипов.
Музыка не останавливалась.
Флейты пели, арфы звенели, и ритм требовал: танцуй, двигайся, не останавливайся. Но я стояла, замершая, и смотрела на розы, окружавшие меня плотным кольцом.
Что это? Что происходит?
Сердце колотилось так яростно, что в ушах стучало, и дыхание сбилось, вырывалось рваными всхлипами.
Взгляд упал на Дориана.
Он сидел на троне, откинувшись назад небрежно, одна нога закинута на подлокотник, бокал вина в руке, и на губах играла довольная, почти нежная усмешка.
— Что... что это? — Голос дрожал, ломался, и я ненавидела, как жалко он звучал. — Не могу... розы... шипы... не могу танцевать здесь, я...
— Ой, — Дориан театрально хлопнул себя по лбу, и глаза округлились в поддельном изумлении. — Разве я не сказал? Прости, дорогая. Совсем забыл объяснить.
Он сделал глоток вина, облизал губы и продолжил, растягивая слова, смакуя каждое:
— Танец Весеннего Цветка — это не просто танец. Это древний ритуал нашего Двора. Очень старый. Очень... священный.
Пауза, и взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе.
— Жрицы танцевали для Короля Весны в полнолуние. Босиком. Среди роз. — Он указал на цветы вокруг меня. — Вот таких. С шипами.
Желудок сжался, и холод затопил всё тело, выдавил воздух из лёгких.
— Шипы ранят, — продолжил он мягко, почти ласково. — Кожа режется. Кровь течёт. Это часть ритуала, понимаешь? Боль это жертва. Кровь подношение Королю. Соблазнение через страдание.
Он улыбнулся шире.
— Красиво, правда? Очень... символично.
Нет. Нет, нет, нет.
Посмотрела вниз, на розы, окружавшие плотным кольцом, на шипы, длинные, острые, и представила, как они войдут в кожу, прорежут, и желудок скрутило так резко, что чуть не вырвало прямо здесь.
— Я... — Голос сорвался, и сглотнула, попыталась снова. — Не могу танцевать на шипах. Это... это безумие. Я...
— Отказываешься? — Голос Дориана стал холоднее, и улыбка мгновенно исчезла, будто её и не было. Глаза сузились. — Ты хочешь отказаться от задания, Верена?
Тишина упала тяжёлая, давящая, и весь зал замер, смотрел и ждал.
— Потому что отказ, — продолжил он тихо, но голос разносился под сводами, — как ты прекрасно понимаешь, приравнивается к проигрышу.
Пауза, и взгляд скользнул через стол, к Морикаю, потом вернулся ко мне.
— Для вас обоих.
Воздух застрял в горле, не выходил, не входил, и мир поплыл перед глазами, краски размылись.
Проигрыш. Морикай умрёт. Я умру. Всё закончится.
— Довольно.
Голос Морикая разрезал тишину, как лезвие.
Он поднялся медленно, неторопливо, но в каждом движении читалась угроза. Руки легли на стол ладонями вниз, пальцы растопырены, и магия вспыхнула вокруг них серебряным светом.
— Ты получил своё, Дориан, — произнёс он тихо, но каждое слово было пропитано ядом. — Она танцевала. При всех. Унижена. Сломлена. Разве не этого ты хотел?
Дориан усмехнулся, облокотился на подлокотник трона.
— О, Морикай, — протянул он с лёгкой насмешкой. — Ты всегда так плохо понимал суть игры. Я не хотел её унижения. Я хотел традиции.
Пауза, и он указал на розы, ползущие по столу.
— Весенний Цветок танцуют босиком. На шипах. Сквозь боль. Сквозь кровь. Таков ритуал. — Голос стал холоднее. — Без крови — это не жертва. А без жертвы — это не Весенний Цветок. Просто... танец испуганной смертной.
Морикай шагнул вперёд, и воздух вокруг него задрожал.
— Ты не назвал условия! — прорычал он. — Не сказал, что требуется!
— А я обязан? — Дориан приподнял бровь, и на губах играла усмешка. — Разве в нашей сделке было написано, что я должен разжёвывать каждое слово? Объяснять смертной наши обычаи?
Он откинулся назад, сделал глоток вина.
— Невежество — не оправдание, дорогой. Ты же сам знаешь это правило.
Тишина протянулась, звенящая, и я видела, как челюсти Морикая сжались так сильно, что мышцы дёрнулись на скулах.
Дориан улыбнулся шире.
— Но я великодушен, — добавил он мягко. — Даю ей выбор. Танцуй, как положено. Или откажись. — Пауза. — И тогда вы проиграете….
Он повернулся ко мне, и в серебристо-зелёных глазах плескалось торжество.
— Что скажешь, дорогая? Готова истечь кровью ради него?
— Тогда я возьму её задание на себя, — произнёс он ровно. — Это не противоречит правилам. Если есть доброволец, он может заменить участника. Ты сам это знаешь.
Зал замер.
Дориан замер тоже, бокал застыл у губ, и на лице мелькнуло что-то — удивление? Восхищение?
Потом он рассмеялся.
Громко, заразительно, он откинул голову назад и захохотал, и смех его разнёсся под сводами, отразился эхом.
Зал подхватил — фейри засмеялись, захлопали.
— О, Морикай! — выдохнул Дориан сквозь смех, вытирая слезу. — Боги, как я скучал по тебе!
Он поднялся с трона, всё ещё улыбаясь, и шагнул к нему.
— Но нет, дорогой, — произнёс он мягко, почти ласково. — Я совершенно не хочу смотреть, как ты трясёшь своим... — он окинул Морикая взглядом с ног до головы, — ...проклятым крылом перед моим носом.
Пауза, и улыбка стала шире.
— Или чреслами. Не знаю, что там у тебя болтается под одеждой, но, право слово, меня это не интересует.
Зал взорвался смехом снова, и Дориан дождался, пока шум стихнет, прежде чем продолжить.
— К тому же, — добавил он, и голос стал холоднее, — ты уже получил свою долю триумфа сегодня. Под столом. Помнишь? Дай и другим насладиться вниманием. Ты такой жадный, Морикай. Всё себе, себе, себе.
Пауза, и он посмотрел на меня, потом обратно на Морикая.
— Не отбирай у своей смертной её минутку славы. Это так невежливо. Так... эгоистично.
Он усмехнулся.
— Она заслужила право станцевать. Пусть танцует.
Морикай застыл, и лицо его побледнело ещё больше, если это вообще было возможно. Руки сжались в кулаки, и между пальцев сочилась кровь.
— Ты... — голос сорвался, надломился.
— Я? — Дориан приподнял бровь невинно. — Я просто справедлив, дорогой.
Он сделал глоток вина, облизал губы.
— Продолжайте, время идёт, и я жду.
Морикай дрогнул.
Всем телом, будто что-то внутри него лопнуло, разорвалось, и магия вспыхнула вокруг — серебряная, яростная, воздух задрожал, и я увидела, как рука его сжалась в кулак и метнулась назад.
Он замахнулся.
Кулак взмыл в воздух, магия взорвалась вокруг него серебряными искрами, и зал ахнул, замер, понимая — он ударит, плевать на последствия, плевать на сделку, он сейчас...
— СТОЙ!
Голос мой взорвался, разнёсся под сводами, громче, чем я когда-либо кричала.
Морикай замер. Кулак застыл в воздухе, дрожал, и он медленно обернулся, посмотрел на меня.
В серебряных глазах плескался хаос — ярость, боль, отчаяние. Я смотрела на него, и что-то во мне переломилось окончательно.
— Не надо, — произнесла я, и голос вышел ровным, жёстким, холодным. — Не надо за меня решать.
Пауза, и я выпрямилась, подняла голову выше.
— Это моя сделка. Моё испытание. Мой выбор.
Взгляд его дрогнул, и я увидела, как что-то в нём сломалось.
— Верена... — прошептал он надломленно.
— Нет, — оборвала я жёстко. — Ты сделал всё, что мог. Ты пришёл за мной. Ты пытался спасти. Но хватит.
Слова резали, я видела, как они ранят его, но продолжала.
— Я не твоя ноша. Не твоя вина. И ты не будешь умирать за меня сегодня.
Тишина упала звенящая, и весь зал смотрел, затаив дыхание.
Морикай стоял, кулак дрожал в воздухе, и я видела, как борется с собой, как пытается удержаться, не сломаться окончательно.
Но я не могла. Не могла позволить ему умереть. Не могла бросить его.
Он пришёл за мной. Умирающий, истекающий кровью, но пришёл. Спас.
Теперь моя очередь.
Музыка играла, ждала.
Взгляд упал на розы, окружавшие меня плотным кольцом, на шипы, что блестели в свете свечей, словно осколки битого стекла, и лёгкие наполнились воздухом — глубоко, до самого дна, будто это последний вдох перед нырком в ледяную воду.
Это просто боль. Просто кровь.
Переживу.
Шаг вперёд.
Первый шип вонзился мгновенно — острый, беспощадный, он пронзил мягкую плоть ступни и прошёлся по нервам раскалённым лезвием. Крик вырвался сам, я не смогла удержать — короткий, надломленный, он взорвался и разнёсся под сводами, отразился эхом.
Фейри ожили.
— СМОТРИТЕ!
— КРОВЬ!
— ОНА ПОШЛА!
Восторженные вопли, свист, гром аплодисментов обрушились волной, но я не слышала — только собственное дыхание, рваное, частое, и стук сердца, что колотилось, как пойманная птица.
Взгляд упал вниз.
Алая капля расцвела на белой скатерти, как мак на снегу, растеклась тёмным пятном, впиталась в ткань.
Продолжай. Не останавливайся.
Второй шаг.
Новый шип вошёл глубже — прорезал кожу, вгрызся в плоть, и боль вспыхнула белым огнём, ослепила на мгновение. Зажмурилась, вдохнула сквозь стиснутые зубы, пытаясь не кричать, не показывать, но губы предательски дрогнули, и тихий стон всё же вырвался.
Ещё шаг. И ещё.
Танцевала сквозь боль.
Каждое движение отзывалось новой вспышкой — шипы рвали кожу, словно голодные зубы, кровь текла, пропитывала скатерть под ногами, превращала её в скользкую, мокрую ткань, и ступни скользили, но я не останавливалась.
Руки поднялись, поплыли в воздухе, обвили невидимые нити музыки, бёдра закачались в такт барабанам, и тело двигалось само, будто отделённое от разума, управляемое только ритмом.
Слёзы навернулись сами — горячие, солёные, они катились по щекам, капали вниз, смешивались с кровью на скатерти, и я плакала тихо, танцевала и плакала, и мир вокруг превратился в размытое пятно света и тьмы.
Боль заполняла всё.
Ступни горели, словно их держали над пламенем, мир начал плыть.
Краски размылись, лица фейри искажались, превращались в маски, и музыка звучала откуда-то издалека, приглушённо, будто я тонула, медленно погружалась на дно.
Ещё немного. Не падай. Держись.
Взгляд нашёл Морикая сквозь пелену слёз.
Он стоял у стола, застывший, словно высеченный из камня, но живой — слишком живой. Губы сжаты до белизны, на них блестела кровь — он прокусил их насквозь. Руки вцепились в край стола, дерево треснуло, расщепилось под пальцами, и между ними сочилась кровь — ногти впились в ладони так глубоко, что порезали кожу.
В серебряных глазах бушевал шторм — ярость, боль, отчаяние, всё сплелось в один клубок, готовый взорваться.
Он смотрел, как я истекаю кровью, и не мог ничего сделать.
Прости.
Ещё движение. Кружение. Руки взмыли вверх.
Музыка достигла пика — флейты взвыли, словно плач, арфы зазвенели серебром, барабаны ударили громом, и я кружилась, кружилась, поднимала руки к небу, двигала бёдрами, и мир вокруг превратился в водоворот красок и звуков.
Ноги подкосились.
Не почувствовала момента — просто поверхность стола резко приблизилась, и я рухнула на колени, прямо на ковёр из роз, и шипы впились в кожу, в ладони, когда руки инстинктивно выставились вперёд, пытаясь смягчить падение на колени.
Боль взорвалась — всепоглощающая, ослепляющая, она залила всё, и закричать не было сил, только тихий, надломленный стон вырвался из груди.
Музыка оборвалась.
Тишина упала на мгновение — абсолютная, звенящая.
И тогда зал взорвался.
Аплодисменты, свист, крики восторга обрушились лавиной, оглушили, и фейри вскочили, хлопали, топали ногами, выкрикивали что-то, и шум был таким громким, что в ушах зазвенело,.
Дориан поднялся с трона и захлопал — медленно, размеренно, театрально.
— Великолепно! — голос прорезал шум, как лезвие. — Просто великолепно! Ты превзошла все ожидания, дорогая!
Он подошёл ближе, остановился у края стола, окинул меня взглядом — окровавленные ноги, дрожащие руки, слёзы на щеках, — и на губах расползлась довольная, почти нежная усмешка.
— Настоящая жрица, — произнёс он, и голос разнёсся под сводами. — Жертва принята.
Грохот.
Морикай сорвался с места — резко, стремительно — он пересёк пространство между столами за секунды, оттолкнул Элсорана, подходившего ко мне, и его руки подхватили — бережно, но крепко — он поднял, прижал к груди, и я почувствовала тепло его тела, запах — грозу, кожу, что-то тёмное — и что-то во мне сломалось окончательно.
Вцепилась в его рубашку, зарылась лицом в плечо и заплакала — громко, навзрыд, не сдерживаясь больше, плакала, пока он держал крепко, не отпуская.
— На сегодня достаточно, — прорычал он, и голос разнёсся по залу, жёсткий, не терпящий возражений. — Она прошла. Первое испытание окончено.
Зал замер.
Музыка стихла, аплодисменты оборвались, и все смотрели на него, на меня в его руках, и тишина протянулась — тяжёлая, напряжённая.
Дориан стоял, наблюдая, и на лице играла лёгкая усмешка.
Секунда.
Две.
Он качнул головой медленно, будто раздумывал, потом усмехнулся шире.
— Вполне, — произнёс легко и поднял бокал. — Она справилась. Можете отдыхать. До завтра.
Сделал глоток вина, облизал губы и добавил, глядя на Морикая:
— Но раздельно, разумеется. Правила, знаешь ли.
Морикай сжал челюсти, и я почувствовала, как всё тело напряглось, как руки сжали крепче, но он не ответил, развернулся пошёл прочь, удерживая меня на руках.
Фейри отступали, смотрели, шептались, но он не обращал внимания, быстро и решительными нёс через зал к выходу.
А я прижалась к его груди, слушала, как бьётся сердце.
***
Слёзы всё ещё текли по щекам, я не могла остановить их, просто плакала тихо, уткнувшись лицом в его плечо, и пальцы сжимали его рубашку так сильно, что ткань мялась.
Коридор тянулся, сужался, расширялся, но я не смотрела, куда он несёт меня, просто закрыла глаза и позволила себе на мгновение почувствовать себя в безопасности.
Шаги остановились резко.
Я открыла глаза и увидела Талвинора.
Он стоял посреди коридора, руки сложены за спиной, лицо без эмоций, и за ним стояли двое стражников с копьями.
— Отдайте её, — произнёс он ровно. — Мне. Сейчас.
Морикай остановился, и я почувствовала, как всё его тело напряглось, как руки сжали меня крепче, защитно.
— Нет, — прорычал он.
Талвинор выдохнул — устало, будто имел дело с капризным ребёнком, — и на лице не дрогнула ни одна мышца.
— Правила, милорд, — произнёс он. — Раздельные покои. Приказ Его Величества.
— Плевать, — оборвал Морикай жёстко. — Я донесу её сам. До её комнаты. И уйду. Но сначала я позабочусь о ней.
Тишина протянулась, и Талвинор смотрел на него долго, оценивающе, потом медленно качнул головой.
— Десять минут, — произнёс он холодно. — Не больше. Потом вы покинете её покои, или я применю силу.
Морикай не ответил, просто развернулся и пошёл дальше, мимо Талвинора, и я слышала, как тот шёл за нами следом, бесшумно, как тень.
Дверь распахнулась — та самая, в мои покои, — и Морикай шагнул внутрь, пересёк комнату и бережно опустил меня на кровать.
Я села, и боль взорвалась снова — острая, пульсирующая, — ноги горели, и я посмотрела вниз и увидела, как кровь пропитала подол платья, оставила тёмные пятна на зелёном шёлке.
Морикай опустился на колени передо мной — медленно, тяжело, — и его дрожащие руки, потянулись к подолу платья.
— Можно? — спросил он хрипло, и голос был надломленным.
Я кивнула, не в силах говорить.
Он приподнял подол осторожно, обнажил ноги, и я услышала, как его дыхание резко оборвалось.
Ноги были в крови.
Ступни изрезаны, кожа порвана в десятках мест, колени ободраны, ладони исцарапаны, — шипы не пощадили ничего.
— Боги, — выдохнул он, и голос сорвался. — Верена...
Он поднялся резко, метнулся к столику, где стоял кувшин с водой и лежали чистые ткани, схватил всё и вернулся, опустился на колени снова.
Налил воду в таз, что стоял рядом, смочил ткань и поднёс к моей ноге.
— Будет больно, — предупредил он тихо. — Прости.
Ткань коснулась кожи, и боль расцвела вновь — острая, жгучая, — я вздрогнула, вдохнула резко сквозь зубы, и пальцы вцепились в край кровати.
Он мгновенно замер.
— Прости, — повторил он, и в голосе слышалась такая боль, будто это его раны, а не мои. — Прости, прости...
Он продолжил — медленно, бережно, — ткань скользила по коже, омывала кровь, грязь, переместился к коленям, потом взял мои руки, и каждое прикосновение отдавалось новой вспышкой боли, но я стискивала зубы, не издавала звука, просто смотрела на него.
На то, как он склонился, как руки дрожат, как челюсти сжаты так сильно, что мышцы дёрнулись на скулах.
Слёзы снова навернулись на глаза, но уже не от боли, а от чего-то другого — тёплого, что сжимало грудь и заставляло сердце биться быстрее.
— Это моя вина, — вдруг прорвалось из него, голос надломился.
— Нет, — оборвала я, и голос вышел хриплым, сорванным. — Нет, Морикай. Это мой выбор. Я сама...
— Ты не должна была танцевать на шипах! — взорвался он, и голос зазвенел по комнате. — Не должна была истекать кровью для его развлечения! Я стоял и смотрел, как ты страдаешь, и не мог ничего сделать, ничего, и это...
Голос сорвался, и он замолчал, опустил голову, и я увидела, как плечи его дрогнули.
Моя рука потянулась и легла на его голову, скользнула по чёрным волосам.
— Ты пришёл, — прошептала я. — Когда музыка кончилась. Ты поднялся. Ты забрал меня. Ты здесь. Это важнее всего остального.
Он поднял голову, посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось столько боли, столько вины, что сердце разорвалось.
— Я должен был защитить тебя, — прошептал он. — Должен был...
— Ты не мог, — оборвала я мягко. — Сделка. Правила. Ты не мог. Но сейчас ты здесь. И этого достаточно.
Тишина протянулась, и он смотрел на меня долго, не отрываясь, потом медленно качнул головой, будто не веря, и вернулся к работе.
Закончив омывать раны, он достал из кармана маленький флакон — тот самый, с мазью, что давал раньше.
Открыл, зачерпнул на пальцы и начал наносить — на ступни, колени, ладони — медленно, бережно, и я почувствовала, как холод растекается по коже, как боль затихает, отступает.
Когда он закончил, поднял голову и посмотрел на меня.
— Мазь поможет, — произнёс он тихо. — К утру раны затянутся. Но шрамы... могут остаться.
— Не важно, — прошептала я.
Его рука поднялась, коснулась моей щеки, смахнула слезу, что всё ещё катилась.
— Ты была невероятной, — прошептал он, и голос был полон чего-то тёплого, жгучего. — Сильной. Красивой. Я смотрел на тебя и... и не мог дышать.
Что-то в груди вспыхнуло и сладко заболело.
— Я была ужасна, — выдохнула я со слабой усмешкой. — Не умею танцевать. Спотыкалась и плакала.
— Ты была идеальной, — оборвал он жёстко, и взгляд его впился в мой. — И если бы я мог, я бы разорвал Дориана на части за то, что он заставил тебя пройти через это.
Его пальцы скользнули по моей щеке, вдоль линии челюсти, и прикосновение было таким нежным, таким осторожным, что дыхание сбилось.
— Верена, — прошептал он, и имя моё на его губах звучало как молитва. — Я...
Резкий и требовательный стук в дверь оборвал слова.
— Время вышло, — голос Талвинора прозвучал холодно. — Немедленно покиньте покои.
Морикай замер, и я увидела, как его лицо исказилось, как руки сжались в кулаки.
Я положила руку на его, сжала.
— Иди, — прошептала я. — Пожалуйста. Не надо драки.
Он посмотрел на меня долго, и в глазах боролось что-то тёмное, потом медленно, тяжело кивнул.
Поднялся, но не отошёл сразу, просто стоял, смотрел на меня, и потом наклонился, и губы его коснулись моего лба — мягко, нежно, — задержались на секунду.
— Спи, — прошептал он. — Завтра... я буду рядом. Обещаю.
Он развернулся и пошёл к двери, распахнул её, и Талвинор стоял на пороге с невозмутимым лицом.
Морикай прошёл мимо него, не глядя, и скрылся в коридоре.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
В тишине, в темноте. С болью в теле и теплом поцелуя на лбу.
Легла на кровать медленно, осторожно, стараясь не задеть раны, и откинулась на подушки. Тело болело — каждая мышца, каждый нерв, — но боль в сердце была сильнее всего, пульсирующая и жгучая.
Я закрыла глаза, попыталась дышать ровно, но дыхание сбивалось, вырывалось рваными всхлипами, и снова навернулись слёзы, но я не дала им пролиться, просто лежала, стиснув зубы.
Первая ночь. Я пережила первую ночь.
Ещё четыре.
Дверь открылась снова. Тихо, почти бесшумно.
Я вздрогнула, открыла глаза и резко села, игнорируя вспышку боли.
Талвинор стоял на пороге.
Высокий, в безупречном чёрном костюме, серебристые волосы зачёсаны назад, лицо без эмоций, и в руках он держал поднос — кувшин с водой и бокал.
Он вошёл, закрыл дверь и поставил поднос на столик рядом с кроватью.
— Вода, — произнёс он ровно. — Выпейте.
Я смотрела на него, не зная, что сказать, и он выпрямился, сложил руки за спиной и посмотрел на меня долго, оценивающе.
— Должен признать, — произнёс он наконец, и голос был всё таким же ровным, но в нём слышалось что-то новое, — я впечатлён.
Пауза.
— Думал, вы проиграете. И не я один. Весь Двор ставил на ваш провал.
Он слегка наклонил голову, и на губах мелькнула едва заметная усмешка.
— Сначала думал, вы убьёте ту девицу в красном. Когда она... ну, вы понимаете. Под столом. С принцем. Видел ваше лицо. Ярость, боль. Был уверен — сорвётесь, набросьтесь на неё, и всё закончится.
Он сделал паузу, и взгляд скользнул по мне.
— Но вы сдержались. Это... редкость для смертных.
Я молчала, смотрела на него, не зная, куда он ведёт.
Талвинор вздохнул тихо и отвернулся, подошёл к окну, посмотрел в темноту за стеклом.
— Признаюсь, некая несправедливость в этом есть, — произнёс он задумчиво. — Если бы задание с... удовольствием... выпало вам, то не пришлось бы терпеть боль. Танцевать на шипах. Истекать кровью.
Он обернулся, посмотрел на меня.
— Хотя, зная вашу человеческую мораль, вы бы отказались. Верно?
Я сглотнула и медленно кивнула.
— Да, — прошептала хрипло. — Не смогла бы. Это...
— Понимаю, — оборвал он мягко. — Люди — странные существа. Вы предпочитаете физическую боль унижению иного рода.
Он подошёл ближе, остановился у кровати и посмотрел на мои забинтованные ноги и ладони, со следами крови.
— Фейри не такие, — добавил он. — Для нас боль и удовольствие — лишь разные стороны одного. Мы не делим их на «правильное» и «неправильное». Всё — инструмент. Всё — игра.
Тишина протянулась, и я смотрела на него, пытаясь понять, зачем он это говорит, что хочет.
— Почему вы мне это рассказываете? — спросила тихо.
Талвинор усмехнулся — едва заметно, но я заметила.
— Потому что вы интересны, леди Верена, — произнёс он.
Пауза.
Он смотрел на меня долго, оценивающе, и на губах играла улыбка — лёгкая, загадочная, полная чего-то, чего я не могла прочесть.
Он пошёл к двери, но у порога остановился.
— Завтра будет тяжелее, — предупредил он. — Вторая ночь всегда тяжелее первой. Его Величество любит... нарастающую интенсивность.
Пауза, обернулся через плечо и взгляд впился в мой.
— Но если вы выдержали сегодня, возможно, у вас есть шанс.
Он открыл дверь.
— Подождите, — голос сорвался, вырвался хрипло. — Вы... знаете, что будет завтра?
Талвинор замер.
Медленно обернулся, посмотрел долго, и на лице не дрогнула ни одна мышца, но в глазах цвета мха мелькнуло что-то — сочувствие? Предупреждение?
Тишина протянулась, тяжёлая, и холод пробежал по спине, сердце забилось быстрее.
— Да, — произнёс он наконец тихо. — Знаю.
Пауза.
Он смотрел, будто раздумывал, говорить или нет, потом качнул головой медленно и добавил:
— Королевская Охота.
Два слова.
Всего два слова, но они упали тяжестью, выдавившей воздух из лёгких, и желудок скрутило.
— Что... что это? — прошептала я, и голос дрожал.
Талвинор усмехнулся — холодно, без радости.
— Узнаете завтра, — произнёс он. — Спокойной ночи, леди Верена.
Он вышел и щелчок замка разнёсся эхом.
Королевская Охота.
Что это значит?
Взгляд упал на поднос. Руки дрожали, когда потянулась, взяла бокал, сделала глоток.
Вода была холодной, чистой, но я почти не чувствовала вкуса, пила, пока бокал не опустел.
Потом откинулась на подушки, закрыла глаза, и последнее, что почувствовала перед тем, как провалиться в беспокойный, полный кошмаров сон, — тепло поцелуя Морикая на лбу.
Его слова: «Я буду рядом. Обещаю».
И два слова Талвинора, сжигающие разум:
Королевская Охота.
Я проснулась от шума.
Дверь распахнулась и в комнату ворвались служанки, те самые молчаливые девушки в серых платьях. Я рывком села, сердце колотилось, не понимая, где я и что происходит.
Постепенно комната обрела очертания: высокий потолок, резной, золотые узоры вьются по стенам. Запах весенних цветов, слишком сладкий и душный.
Весенний Дворец.
Воспоминания хлынули лавиной, и я задохнулась под их тяжестью. Танец с шипами, вгрызающимися в кожу. Кровь, стекающая по ногам. Морикай — его крылья, его голос — забрал меня. Талвинор и его холодная усмешка. «Королевская Охота».
Сердце сжалось в груди от боли и страха.
— Вставайте, миледи, — одна из служанок схватила меня за руку и выдернула из кровати, не давая опомниться. Я едва не упала. — Нет времени.
— Что... подождите, я не...
Они не слушали.
Меня повели через комнату — быстро, деловито, словно я была куклой — и толкнули за ширму в наполненную ванную. Они начали стягивать с меня ночную сорочку, и как бы я не пыталась отстраниться, их руки были сильными и безжалостными.
Вода оказалась ледяным лезвием, полоснувшим по коже.
Я задохнулась и всплеснула руками, но пальцы служанок уже скребли, мыли, ополаскивали — жёсткие, быстрые, не давая мне вздохнуть. Мыло обожгло затянувшиеся раны и ссадины, и я прикусила губу, давя крик.
Не успела опомниться, как меня уже вытаскивали из воды и вытирали жёсткими полотенцами — грубо, торопливо — а потом потащили обратно в комнату.
На кровати лежала одежда.
Но это было не платье.
Я замерла, глядя на неё с непониманием.
Кожаные брюки, чёрные и плотные. Белая рубашка из тонкого льна. Жилет из замши, расшитый серебряными нитями. Высокие сапоги.
Это был охотничий костюм.
Что-то внутри оборвалось — холодное, острое ощущение, которое я не могла назвать.
— Нет, — прошептала я, отступая назад. — Нет, я не...
Но служанки не обращали внимания на мои протесты.
Они натянули на меня брюки — кожа прилипла к бёдрам, тесная и чужая. Застегнули рубашку, зашнуровали жилет так туго, что стало трудно дышать. Обули в сапоги, затянули ремни на талии, и всё это заняло считанные минуты.
Перчатки натянули последними. Мягкая кожа пахла дымом и чем-то землистым.
Потом они разом, синхронно отступили, и замерли у стены, как статуи.
Я стояла посреди комнаты, задыхаясь, и мой взгляд упал на зеркало в углу.
Это была не я.
Передо мной стояла девушка в охотничьем костюме. Её волосы были распущены водопадом белого шёлка, алые розы снова вплетены в пряди, словно кровь на снегу. Кожаные брюки облегали бёдра, жилет из замши подчёркивал талию, а высокие сапоги придавали фигуре хищную грацию.
Не добыча.
Охотница.
Что-то дрогнуло в моей груди — странное, тёмное, восхитительное чувство. Будто я примерила чужую кожу, и она села идеально.
Нет. Это не я. Это не может быть я.
Но отражение не лгало.
Я сделала шаг к зеркалу, потом ещё один, и девушка в стекле двигалась вместе со мной — уверенно, грациозно, совсем не так, как я привыкла ходить. Не так, как ходят слабые, сломленные люди.
Я выглядела... опасной.
Костюм сидел идеально, словно шили по мне. Или по другой жертве с такой же фигурой, что не дожила до следующей охоты. Мысль кольнула, и я поспешно её отогнала.
Морикай.
Его имя обожгло меня изнутри — смесь гнева, страха и чего-то ещё, чего я не хотела называть.
Я развернулась к двери и сделала шаг вперёд, но в дверном проёме уже возникла фигура.
Талвинор.
Инстинкт внутри меня закричал— беги, прячься, не дыши — но я заставила себя замереть и встретить его взгляд.
Он стоял в дверном проёме, безупречный, как всегда: чёрный костюм идеально сидел на широких плечах, серебристые волосы были зачёсаны назад, лицо словно вырезано из мрамора. Ни единой эмоции не отражалось на его чертах. Только усмешка — лёгкая, едва заметная, играющая на тонких губах.
Что было хуже любой угрозы.
Он окинул меня взглядом — медленно, оценивающе, от сапог до распущенных волос — и усмешка стала глубже.
— О, — произнёс он, и голос звучал мёдом с примесью яда. — Чудесно выглядите, леди Верена. Костюм вам к лицу. Прямо-таки... хищно.
Я сжала кулаки, и ногти впились в ладони сквозь перчатки.
— Что происходит? — мой голос вырвался хрипло, но я не отвела взгляд. — Почему я...
— Лёгкий завтрак подан на лужайке, — оборвал он меня ровным тоном, словно мы обсуждали погоду. — Оттуда и начнётся ваше второе задание.
Талвинор развернулся, не дожидаясь моей реплики, пошёл по коридору. Его движения были плавными и уверенными, как у хищника, знающего, что добыча всё равно последует за ним.
Я стояла на месте секунду, может, две. Сердце колотилось о рёбра, мысли метались в панике.
Бежать, спрятаться, найти Морикая. Но выбора у меня не было. Я последовала за ним.
Мы прошли по коридору, спустились по широкой мраморной лестнице, где под ногами было скользко. Миновали зал с витражами, где солнечный свет окрашивал пол в кровавые и золотые пятна. Остановились перед огромной резной дверью, украшенной цветами и шипами.
Талвинор толкнул её одной рукой.
Утренний воздух ворвался в мои лёгкие — прохладный и влажный, с ароматом мокрой травы и чего-то сладкого, цветочного, обманчиво невинного.
Лужайка перед дворцом кишела фейри.
Их было десятки, может быть, даже сотни. Все одеты в охотничьи костюмы — кожа, меха, оружие на поясах, луки за спинами. Они были красивыми и смертоносными, с острыми чертами лиц и глазами, сверкающими от предвкушения. Они смеялись, переговаривались друг с другом, пили вино из серебряных кубков.
Рядом с ними стояли лошади — огромные, нервные, они перебирали копытами и храпели паром в утренний воздух.
Сделала шаг вперёд, оглядывая собравшихся, и взгляд зацепился за фигуру у края лужайки.
Морикай.
Он стоял в стороне от остальных — высокий, тёмный, с чёрными крыльями, сложенными за спиной. Серебряные глаза смотрели куда-то вдаль, лицо было закрытым и непроницаемым.
Сердце дрогнуло, я забыла про всё вокруг, сделала шаг к нему, но на меня налетели близнецы. Они появились с двух сторон разом.
— Леди Верена, — голос Элсорана был мягким, обманчиво нежным, и его рука коснулась моей, поднесла пальцы к губам. — Какая радость видеть вас сегодня.
Губы коснулись кожи перчатки, задержались на мгновение дольше, чем нужно.
— Как вы себя чувствуете? — Азриан с другой стороны, его рука легла на моё плечо — лёгкая, но ощутимая. — После вчерашнего?
Пальцы сжали плечо мягко, ласково, но я чувствовала силу под этим прикосновением — он мог удержать меня на месте, если бы захотел.
Я попыталась отступить, но они двинулись вместе со мной, синхронно, не давая уйти.
— Надеюсь, ноги не слишком болят? — Элсоран наклонился ближе, и я почувствовала запах — что-то пряное, дурманящее. — Танец Весеннего Цветка... жестокое испытание. Не многие смертные выдерживают его.
Голос был полон сочувствия, но в золотых глазах плескалось что-то другое — любопытство, смешанное с голодом.
— А вы... — Азриан провёл пальцем по моему плечу, медленно, будто изучал. — Вы были великолепны. Правда. Отец был впечатлён.
Пауза, и он наклонился так близко, что дыхание коснулось уха.
— Мы все под большим впечатлением.
Что-то в его тоне — тёмное, обещающее — заставило желудок сжаться.
Элсоран рассмеялся тихо, и звук был мягким, как шёлк.
— Прости отца, пожалуйста, — произнёс он, и рука его всё ещё держала мою, пальцы обвили запястье. — Он не хотел причинить тебе боль. Просто... традиции, понимаешь?
Голос был извиняющимся, но улыбка на губах говорила другое.
— Он связан ими, — добавил Азриан тихо, словно делясь секретом. — Традициями, правилами, как и мы все.
Пауза, и зелёные глаза впились в мои.
— Но сегодня... сегодня всё будет иначе, проще, обещаю.
Проще.
Что может быть проще танца на шипах?
Холод пробежал по спине, и я попыталась высвободить руку, но Элсоран не отпускал, только сжал крепче.
— Надеюсь, вы составите мне пару сегодня, — Азриан убрал прядь волос за ухо, и голос стал ниже и интимнее. — Я бы позаботился, чтобы ваша добыча умерла быстро и без боли.
— Не слушай брата, — Элсоран притянул мою руку ближе. — Он слишком мягок. Охота требует страсти, а не милосердия. Я научу тебя наслаждаться.
— С тобой? — Элсоран обернулся к брату резко, и что-то в его лице изменилось — улыбка стала острее. — Я думаю, леди Верена предпочтёт меня. Правда ведь?
Он посмотрел на меня, и в золотых глазах плескался вызов.
— Скажи, милая. Кого выберешь?
Дыхание сбилось, участилось, и я чувствовала, как их присутствие давит со всех сторон — запахи, прикосновения, взгляды, — они окружили меня плотным кольцом, и воздуха не хватало.
— Я... — голос сорвался, и я сглотнула, попыталась снова. — Я не...
— Отошли от неё, стервятники.
Голос прорезал воздух — низкий, смертельно тихий, полный такой ярости, что слова обожгли.
Близнецы замерли.
Я почувствовала его раньше, чем увидела — тепло за спиной, запах грозы и кожи, и широкая рука легла мне на талию — крепко, защитно, властно.
Морикай.
Он появился между нами, и я не поняла, как — просто вдруг он был здесь, высокий, тёмный, с чёрными крыльями за спиной, и серебряные глаза смотрели на близнецов с такой яростью, что воздух вокруг задрожал. Магия вспыхнула вокруг него серебром — не ярко, не демонстративно, а как предупреждение хищника перед броском.
Элсоран отпустил моё запястье медленно, с сожалением, и усмешка на его губах стала злораднее.
— Принц-Каратель, — протянул он мягко, и в голосе слышалась насмешка. — Как трогательно. Ты защищаешь свою... кто она тебе, кстати? Питомица? Инструмент? Или уже что-то большее?
Пауза, и золотые глаза скользнули на меня, потом обратно на Морикая.
— Мы видели, как ты смотришь на неё. Все видели.
Азриан отступил на шаг, но взгляд оставался прикованным к Морикаю, изучающим.
— Осторожнее, принц, — произнёс он тише, дружелюбно. — Привязанность к смертным... она делает нас слабыми. А слабость здесь замечают быстро.
Он обвёл взглядом лужайку, где десятки фейри наблюдали за сценой с нескрываемым интересом.
— Отец уже заметил. Я видел, как он смотрел на вас обоих вчера.
Морикай стоял неподвижно, но я чувствовала, как всё его тело вибрирует от сдерживаемой ярости. Рука на моей талии сжалась крепче — не больно, но властно, как предупреждение: ты моя, и никто не посмеет.
— Закончили? — голос Морикая был тих, и смертельно спокоен. — Или хотите продолжить обсуждать то, что вас не касается?
Элсоран рассмеялся — легко, беззаботно, но в смехе послышались истеричные нотки.
— О, принц, но нас всё касается. Мы же семья. — Он сделал шаг назад, похлопал брата по плечу. — Правда, Азриан?
— Конечно, — Азриан улыбнулся, и улыбка не коснулась глаз. — Мы просто беспокоимся о тебе. О вас обоих.
Пауза, тяжёлая, звенящая.
— Удачи на охоте, принц, — добавил он тише, и в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение. — Постарайся не потерять то, что пытаешься защитить.
Они развернулись синхронно и ушли в толпу, а я стояла в объятиях Морикая и чувствовала, как дрожь пробегает по его телу.
— Морикай... — начала я тихо.
— Не сейчас, — оборвал он глухо, и голос дрогнул на последнем слове. — Пожалуйста. Не сейчас.
Он не отпускал меня ещё долгую секунду, словно боялся, что стоит разжать руки — и я исчезну. Через минуту он медленно выдохнул, и я почувствовала, как он расслабляется.
— Идём, — произнёс он глухо. — Подальше от них. Пока я не сделал то, о чём пожалею.
***
Он усадил меня на скамью под деревом, и только тогда отпустил, но не отошёл, остался стоять рядом — высокий, тёмный, словно стена между мной и остальным миром.
Я смотрела на стол, уставленный едой — хлеб, сыр, фрукты, кувшины с водой и вином, — но желудок скрутило так, что даже мысль о еде вызывала тошноту.
— Ешь, — произнёс он тихо, и голос всё ещё был натянут, как струна перед разрывом.
— Морикай, я не могу...
— Ешь, — повторил он жёстче, и руки его легли на стол, сжались в кулаки. — Пожалуйста. Охота может затянуться. Тебе понадобятся силы.
Что-то в его тоне — отчаянное, надломленное — заставило меня взять кусок хлеба.
Откусила, жевала медленно, механически, не чувствуя вкуса, проглотила с трудом.
Морикай наблюдал, и взгляд его не отрывался от моего лица, словно он боялся упустить хоть секунду.
— Воды, — он уже протягивал мне кубок, и пальцы дрожали. — Выпей.
Я выпила, и холодная вода обожгла горло, но помогла протолкнуть комок.
— Что такое Королевская Охота? — спросила я тихо, опустив кубок на стол. — Скажи мне. Я должна знать.
Его зубы сжались, и я увидела, как мышцы на скулах дёрнулись.
— Традиция Дворов, — выдохнул он сквозь зубы. — Древняя. Жестокая. Он...
— Доброе утро, дорогие!
Голос Дориана разнёсся над лужайкой, звонкий и весёлый, и все разговоры разом оборвались.
Морикай отступил от меня резко, словно обожжённый, и я обернулась.
Дориан стоял на ступенях дворца, в охотничьем костюме из изумрудной кожи, расшитом золотом, и в руке держал бокал вина. Волосы русые, словно спелая пшеница, развевались на ветру, а серебристо-зелёные глаза — как роса на траве — сверкали весельем.
Он был прекрасен.
И чудовищен.
— Рад видеть всех собравшимися! — объявил он, и улыбка растянулась шире. — Сегодня особенный день.
Он сделал шаг вперёд, раскинув руки.
— Королевская Охота!
Лужайка взорвалась — аплодисменты, свист, крики восторга смешались в оглушающий шум, и фейри подняли бокалы, захлопали, затопали ногами.
Холодный пот выступил на спине, липкий и ледяной.
Что бы это ни было, мне это не понравится.
Дориан дождался, пока шум стихнет, и продолжил мягче, почти ласково.
— Все знают о моём безграничном великодушии, — произнёс он, и в голосе слышалась гордость. — И что я устраиваю охоту чаще, чем другие Дворы. Хотя... — он усмехнулся, — Дворам Света и Тьмы сейчас точно не до забав. Их война затянулась. Опять.
Смех покатился по поляне, и фейри закивали, кто-то прокомментировал что-то едкое.
Дориан поднял руку, призывая к тишине.
— Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать чужие неудачи, — продолжил он весело. — Мы здесь, чтобы отпраздновать мою щедрость!
Пауза, и взгляд его скользнул по собравшимся.
— Сегодня я позволю рабам моего Двора побороться за свободу.
Он хлопнул в ладоши, и звук разнёсся над лужайкой, как выстрел.
— Приведите их!
Стражники двинулись из-за деревьев, и я услышала звук раньше, чем увидела.
Звяканье цепей. Металл о металл, тяжёлый, мерный, и между стражниками появилась вереница.
Люди.
Мир замер.
Они шли медленно, спотыкаясь, в цепях — грязные, худые, в лохмотьях. Лица бледные, изможденные, глаза полные страха.
Десять, может, пятнадцать. Мужчины и женщины.
Один из них — мужчина средних лет с седой бородой — плакал тихо, беззвучно, губы шевелились в молитве.
Рядом — женщина с тёмными волосами, молодая, она смотрела в землю, и плечи дрожали под тонкой, изодранной рубахой.
Дальше — подросток, худой, с синяками под глазами, он шёл с высоко поднятой головой, но руки в цепях тряслись.
Люди.
Живые.
Такие же, как я.
Понимание пришло медленно, ползло по разуму ледяным ужасом.
Охота. На них. На людей.
— Что? — слово вырвалось само, тихое и надломленное.
Дыхание оборвалось, колени подкосились, и мир резко качнулся.
Нет. Это не может быть правдой.
Руки обняли меня сзади — крепко, защитно.
Морикай.
Он притянул меня к себе, и я почувствовала тепло его тела, запах грозы, и губы коснулись моего уха, прошептали тихо и успокаивающе.
— Ничего, — голос был натянут. — Ничего. Они сами вызвались. Никого не принуждают. Это их выбор.
Их выбор?
Какой выбор? Умереть в клетке или умереть в лесу?
Но я не могла говорить, только стояла в его объятиях, смотрела на людей, и что-то внутри ломалось с каждым их шагом.
Стражники вывели их на середину поляны и остановились.
Люди стояли, окружённые фейри, и я видела, как они оглядывались — на лошадей, на оружие, на смеющиеся лица охотников, — и в глазах плескался ужас.
Чистый, животный, первобытный.
Дориан спустился по ступеням, подошёл ближе к пленникам, и улыбка на его губах стала мягче, почти нежной.
— Вот они, — произнёс он, обводя их взглядом. — Храбрые души, что решились побороться за свободу.
Он повернулся к придворным.
— А теперь правила! — объявил Дориан, и голос разнёсся над поляной.
Все разом замолчали.
— Эти храбрые души, — он указал на людей в цепях, — получат тридцать минут форы. Побегут в Весенний Лес и будут искать Врата Домой — портал, что откроет им путь в мир смертных.
Пауза, и улыбка стала шире.
— Найдут портал и войдут в него — свободны. Навсегда. Я даю слово Короля Весны.
Несколько людей подняли головы, и в глазах вспыхнула надежда — слабая и отчаянная.
— Но, — голос Дориана понизился, стал острее, — мы их преследуем. Охотимся парами. Цель — догнать добычу и убить до того, как она достигнет портала.
Убить.
Слово упало, как камень, в глубокий колодец.
— Магия запрещена, — добавил Дориан. — Только скорость, ловкость, оружие. Честная охота.
Он поднял бокал.
— Каждая пара охотится на своего человека. Убить чужую добычу — нечестно. Не засчитывается. — Пауза. — Если добыча уходит в портал — охотники проигрывают.
Фейри зашумели, закивали.
— И да, — Дориан повернулся, взгляд нашёл меня, — у нас участвует леди Верена.
Все головы повернулись.
Морикай сжал меня крепче, и я почувствовала, как всё его тело напряглось.
— Если для нас проигрыш ударит лишь по самолюбию, — продолжил Дориан мягко, — то для неё это... ну, вы понимаете.
Улыбка стала хищной.
— Поэтому, леди Верена, — он поднял бокал в мою сторону, — старайтесь лучше.
Салютовал.
Поляна взорвалась смехом, и от этого звука — весёлого, беззаботного, чудовищного — хотелось сбежать.
Они смеются. Пока люди стоят в цепях в десяти шагах.
— А теперь команды! Пары! Определяемся! — Дориан хлопнул в ладоши.
Фейри зашевелились, начали расходиться, объединяться, смеяться, и я стояла неподвижно, не зная, куда смотреть, что делать.
Морикай развернул меня к себе резко, руки легли на плечи, и в серебряных глазах плескалась отчаянная решимость.
— Верена, слушай, — прошептал он быстро. — Я буду рядом, обещаю. Просто держись, и...
— Ах, Морикай!
Голос Дориана разрезал воздух, как лезвие.
Он появился рядом, словно материализовался из воздуха, и рука легла мне на плечо — тяжёлая, властная, не давая отступить.
— Боюсь, ты не можешь быть в паре с ней, дорогой, — произнёс он с улыбкой, полной фальшивого сожаления. — Это было бы слишком предсказуемо и скучно.
Морикай застыл, кулаки сжались так сильно, что я услышала, как костяшки хрустнули.
— Она моя партнёрша, — прорычал он, и голос был низким, смертельно тихим. — Мы связаны сделкой.
— Именно поэтому я разделю вас, — усмехнулся Дориан, и пальцы сжали моё плечо крепче. — Где в этом интерес, если ты будешь её защищать? Нет, нет. Сегодня вы охотитесь отдельно.
Он повернулся ко мне, и улыбка стала шире, теплее, но глаза оставались холодными, как лёд.
— Леди Верена будет охотиться со мной. Разве не чудесно?
Мир поплыл перед глазами.
Я буду охотиться с ним? С Дорианом??
— А ты, Морикай, — Дориан указал на фигуру в красном охотничьем платье, что стояла у двух лошадей, — будешь в паре с прекрасной Лилиандрой.
Та самая женщина из-под стола.
Она шагнула вперёд, и на губах играла довольная, почти триумфальная улыбка.
— Буду рада, принц, — произнесла она медовым голосом, и взгляд скользнул по Морикаю медленно, оценивающе. — Очень рада.
Морикай смотрел на меня, и в серебряных глазах плескалось столько ужаса, столько ярости на себя, на мир, что захотелось закричать.
— Нет, — выдохнул он надломленно. — Дориан, ты не можешь...
— Могу, — оборвал Дориан холодно, и улыбка мгновенно исчезла. — И делаю. Правила мои. Моего Двора. Моей охоты. Не забывай.
Он развернулся к толпе, отпустил моё плечо.
— Все готовы? Определились? Чудесно!
Хлопнул в ладоши, и над поляной зазвучал рог.
— Стражники! Снимите цепи! Тридцать минут форы начинаются сейчас!
И люди побежали.
Кто-то сразу сорвался с места и исчез между деревьями за секунды, ветки затрещали, листва зашуршала.
Подросток бежал быстро и ловко, перепрыгивал через корни, скрылся в чаще почти мгновенно.
Женщина с тёмными волосами побежала последней, медленнее остальных, спотыкаясь, но перед тем, как исчезнуть в лесу, она обернулась через плечо, посмотрела на нас — на меня, — и губы сформировали беззвучное слово.
Пожалуйста.
Потом скрылась за деревьями.
Тишина упала на поляну — тяжёлая, напряжённая, звенящая.
Фейри стояли у лошадей, проверяли оружие, смеялись, переговаривались, и в воздухе висело голодное и хищное предвкушение.
Дориан повернулся ко мне, и на губах вновь играла улыбка.
— Пойдём, дорогая, — произнёс он мягко и указал на двух лошадей, стоявших в стороне. — Нам нужно подготовиться. Тридцать минут пролетят незаметно.
Он сделал шаг, но Морикай крепко и быстро схватил меня за запястье.
— Слушай меня внимательно, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только я. — В лесу держись ближе к краю. Не углубляйся. Я найду тебя. Понятно?
Кивнула, не в силах говорить.
Он развернулся к Дориану, и лицо стало закрытым, непроницаемым, как маска.
— Если с ней что-то случится, Дориан, — произнёс он тихо, смертельно спокойно, — ты пожалеешь, обещаю.
Дориан театрально закатил глаза и вздохнул.
— Морикай, — протянул он с насмешкой. — Твоё проклятие сделало тебя слишком... сентиментальным. Это утомляет. Кстати, мне кажется или на второе крыло перекинулся камень?
Морикай не ответил, только сжал челюсти, и на скулах заходили желваки.
Не успела я сделать шаг, как к нему подошла Лилиандра в алом охотничьем костюме — облегающем, с глубоким вырезом, — и её рука по-свойски скользнула под его локоть.
— Ну что, принц, — промурлыкала она, прижимаясь ближе. — Готов показать мне, как охотятся легенды?
Голос был низким, соблазнительным, и она посмотрела на него снизу вверх, улыбка играла на алых губах.
Морикай стоял неподвижно, не отвечал, не смотрел на неё, но и не отодвигался.
Лилиандра негромко рассмеялась и потянула его в сторону лошадей.
— Пойдём, пойдём, не стой как статуя, — протянула она игриво. — Нам ещё нужно обсудить стратегию. А может... и кое-что ещё.
Она подмигнула ему, и пальцы её скользнули по его руке — медленно, намеренно.
Что-то внутри меня вспыхнуло.
Ярость. Жгучая, обжигающая, она взорвалась в груди, и я смотрела, как они уходят — он высокий, тёмный, она в алом, прижимается к нему, — и хотелось... хотелось подойти и оторвать её руку.
— Ревнуешь, дорогая?
Голос Дориана у самого уха заставил вздрогнуть. Я резко обернулась.
Он стоял рядом, и на губах играла довольная, знающая усмешка.
— Не притворяйся, — добавил он мягко. — Я вижу. Ты готова убить её взглядом прямо сейчас.
Пауза, и он наклонился ближе.
— Красиво, правда? Ревность. Такая... человечная.
Я сжала челюсти, не ответив, и он тихо рассмеялся.
— Пойдём, — произнёс он. — Покажу тебе твою лошадь. Время не ждёт.
***
Тридцать минут пролетели как мгновение.
Я сидела в седле, руки сжимали поводья так сильно, что пальцы онемели, и смотрела на лес — тёмный, густой, деревья стояли стеной.
Там. Где-то там. Люди бегут. Ищут портал.
А я должна их убить.
Рог взорвался над поляной — громкий, пронзительный, он разнёсся под сводами леса, отразился эхом.
— Охота началась! — крикнул Дориан, и голос зазвенел. — В лес!
Фейри взревели, лошади рванули вперёд, и я дёрнула поводья инстинктивно.
Лошадь по кличке Тень сорвалась в галоп.
Мир превратился в размытое пятно — деревья, ветки, листва, — ветер хлестал по лицу, рвал волосы, и я пригнулась ниже к шее лошади, держась изо всех сил.
Дориан скакал рядом, на белом коне, и смеялся — громко, свободно, будто это была просто прогулка.
Лес поглотил нас.
Свет исчез, сменился полумраком, и воздух стал влажным, тяжёлым, пах мхом и гнилыми листьями. Деревья стояли плотно, стволы толстые, покрытые лишайником, и корни вились по земле.
Дориан резко притормозил, поднял руку, и я остановила лошадь рядом, сердце колотилось.
Он спешился легко, бесшумно, и я последовала за ним, ноги подкосились, когда ступила на землю.
— Идём пешком, — бросил он через плечо. — Лошади шумят.
Он повёл лошадь за собой, углубляясь в чащу, и я шла следом, держась за поводья дрожащими руками.
Тишина давила.
Только шорох листвы под ногами, да треск веток где-то вдали.
Дориан остановился у огромного дерева, привязал лошадей и обернулся ко мне.
— Присядь, — произнёс он мягко и указал на поваленный ствол. — Нужно подождать. Дать им разбежаться, уставиться, тогда ловить проще.
Я села на ствол медленно, и он устроился рядом, вытащил фляжку, сделал глоток.
— Хочешь? — протянул мне.
Покачала головой.
Он усмехнулся, убрал фляжку и долго, изучающе смотрел на меня.
— Ты боишься, — произнёс он наконец. — Вижу. Ты дрожишь.
Сжала руки в кулаки, пытаясь скрыть дрожь.
— Я... не хочу убивать.
— Никто не хочет, — ответил он легко. — В первый раз. Потом привыкаешь.
Пауза, и взгляд его скользнул в сторону леса.
— Знаешь, сколько мне было лет, когда я впервые убил?
Я не ответила, и он продолжил сам.
— Восемь. — Голос был мягким, почти мечтательным. — Мой отец устроил охоту. Не на людей, на зверя. Огромный кабан, старый, злой. Он велел мне убить его. Сказал: «Если не убьёшь — я убью тебя».
Он тихо рассмеялся.
— Я думал, он шутит. Но когда промахнулся, отец ударил меня так, что я не вставал три дня. Сказал: «Слабость — смерть. Запомни».
Что-то в его голосе — холодное, пустое — заставило меня посмотреть на него.
— И ты... запомнил? — спросила я тихо.
— Конечно, — усмехнулся он. — В следующий раз я не промахнулся. Убил кабана. Потом оленя. Потом... — он замолчал, и взгляд стал отсутствующим. — Потом людей. Фейри. Много тех кто мне перечил, не нравился, или просто наскучил.
Тишина протянулась, тяжёлая.
— Ты думаешь, я чудовище, — произнёс он вдруг и посмотрел на меня. — Правда?
— Я... — голос застрял в горле.
— Не ври, — оборвал он мягко. — Я вижу. В твоих глазах. Ты смотришь на меня и думаешь: «Как он может? Как может смеяться, устраивая охоту на людей?»
Он наклонился ближе, и серебристо-зелёные глаза впились в мои.
— Потому что это игра, дорогая. Всё — игра. Жизнь, смерть, боль, удовольствие. Фейри живут тысячи лет. Если не играть, не развлекаться — сойдёшь с ума от скуки.
Пауза, и он провёл пальцем по моей щеке — легко, почти нежно.
— Ты же не хочешь, чтобы я скучал? Правда?
Я отстранилась резко, и он рассмеялся.
— Расслабься, — протянул он. — Я не трону тебя… пока.
Он поднялся и потянулся.
— А теперь расскажи мне о себе, — бросил он небрежно. — Верена О'Киф. Смертная без магии. Как ты вообще выжила столько лет?
— Я... пряталась, — ответила я тихо.
— Умно, — усмехнулся он. — Но скучно. Прятаться всю жизнь... какая трата времени.
Он обернулся, посмотрел на меня.
— А сейчас ты здесь. В моём Дворе. Танцуешь на шипах. Охотишься на людей. Это не похоже на «прятаться».
— У меня не было выбора, — прошептала я.
— Всегда есть выбор, — оборвал он жёстко. — Ты могла отказаться. Умереть. Но ты выбрала сражаться.
Пауза, и он наклонил голову.
— Почему?
— Потому что... — голос сорвался. — Потому что Морикай... он пришёл за мной. Спас. Я не могу позволить ему умереть из-за меня.
Дориан усмехнулся.
— Ах, вот оно что, — протянул он. — Любовь. Как... предсказуемо.
— Нет! — слово вырвалось резко, яростно. — Нет, это не любовь!
— Нет? — Дориан приподнял бровь, усмехнулся. — Как категорично.
— Потому что это не любовь, — выдохнула я, и руки сжались в кулаки. — Я даже не знаю, что это. Просто... он первый, кому не всё равно.
Голос сорвался, но я заставила себя продолжить.
Нет, конечно, была ещё Тамсин, но она осталась в мире людей, и я надеюсь, у неё всё хорошо, но... неважно.
Слова сыпались сами, быстрее, чем я могла их остановить.
— Когда Морикай спас меня, я не думала ему помогать. Не на самом деле. Думала сбежать при первой возможности. Но потом... потом я увидела его друга Кориана. Окаменевшего. И смирение в глазах Морикая. Он потерял надежду и веру в то, что что-то можно изменить.
Дыхание сбилось, но я продолжала, но слова жгли горло.
— Для него это переливание из пустого в порожнее. Очередная попытка, которая провалится. Но для меня... для меня это вызов. Я не сломалась на костре, когда мои ноги горели, и не позволю сломаться сейчас!
Голос зазвенел по лесу, и я чувствовала, как всё внутри кипит, рвётся наружу.
— И это не жалость! — выдохнула я яростно. — Это то, что иногда не хватает человеку — рука помощи. Вера в него. Кто-то, кто скажет: «Ты можешь». Я увидела отражение себя в нём. Одиночество, отчаяние. И я...
Замолчала резко. Слишком резко. Потому что почувствовала взгляд.
Дориан смотрел на меня — пристально, не отрываясь, и в серебристо-зелёных глазах плескалось что-то новое. Интерес, любопытство. Что-то ещё, чего я не могла назвать.
Слишком много сказала. Слишком открылась.
Отвернулась, пытаясь успокоить дыхание.
— Интересно, — произнёс Дориан наконец, и голос был мягким, задумчивым. — Очень интересно.
Он подошёл ближе, обошёл меня кругом, словно изучал.
— Ты не любишь его, но готова умереть за него. Парадокс. Или... самообман? А может простая человеческая жалость. Это чувство погубило стольких глупцов. Как хорошо, что фейри лишены этого предрассудка, ну не считая «сломанных» и проклятых…и поэтому нам живётся гораздо проще.
Я не ответила, и он негромко рассмеялся.
— Ладно, — протянул он. — Не буду копаться в твоих чувствах, это скучно.
Он подал руку и помог мне подняться. Мы продолжили путь, я шла чуть позади, сердце колотилось, и что-то внутри подтолкнуло меня спросить. Сейчас. Пока он в хорошем настроении.
— Ты... — голос вышел хрипло. — Ты знаешь, как пробудить мою магию?
Дориан обернулся, бровь приподнялась.
— Что?
— Магию, — повторила я тверже. — Морикай сказал, она во мне есть. Некромантия рода О'Киф. Но я никогда не могла её разбудить. Ты... твой эликсир. Слёзы Весны. Они пробуждают магию?
Тишина упала тяжёлая, и Дориан смотрел на меня долго, и улыбка медленно поползла по губам.
— Да, — произнёс он наконец мягко. — Но цена высока, дорогая. Очень высока. Ты уверена, что хочешь знать?
Сердце ёкнуло, но я кивнула.
— Да.
Он поравнялся со мной, и серебристо-зелёные глаза впились в мои.
— Магия такого порядка, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — да ещё у человека... это всегда жертва.
Пауза, и взгляд стал острее.
— А тёмная магия, магия мёртвых, некромантия... это жертва особая. Чем больше жертва, тем сильнее могущество. Чем глубже боль, тем ярче пламя.
Он провёл пальцем по моей щеке — легко, почти нежно, но от прикосновения побежали мурашки.
— Твоя магия спит не потому, что ты сломанная, — продолжил он мягко. — Не потому, что недостойна. А потому, что ты... недостаточно страдала.
Дыхание застряло в горле.
— Что? — прошептала я и замерла на месте.
Дориан усмехнулся.
— Некромантия рождается из боли, дорогая. Из утраты, из смерти. Ты видела, как мать горела, да. Это страшно, больно. — Пауза. — Но этого недостаточно. Ты была ребёнком. Ты не поняла смерть. Не приняла её. Не пропустила через себя до самого дна.
Он нахмурился и голос стал задумчивым.
— Магия мёртвых требует, чтобы ты сама прошла через врата смерти. Коснулась её. Почувствовала холод по ту сторону и вернулась. Костёр был близко, ты горела. Но Морикай вытащил тебя слишком быстро.
Что-то внутри сжалось.
— Ты хочешь сказать... — голос дрогнул. — Что мне нужно... умереть?
Дориан рассмеялся — тихо, весело.
— Нет, нет, не так драматично, — протянул он. — Но ты должна потерять что-то важное. Не тело. Душу. Сердце. То, что держит тебя живой.
Пауза, и взгляд стал холоднее.
— Некромантия пробуждается, когда у тебя больше нет ничего, ради чего жить. Когда всё, что ты любишь, мертво. Когда боль настолько сильна, что ты готова призвать мёртвых обратно, лишь бы не быть одной.
Он продолжил путь и мне ничего не оставалось как за ним последовать, его голос стал почти мечтательным:
— Вот тогда, дорогая, — прошептал он, — твоя магия проснётся. Когда ты сломаешься по-настоящему.
Холод пробежал по спине, по рукам, заполнил всё тело.
— Но я... — голос сорвался. — Я не хочу...
— Не хочешь страдать? — оборвал он мягко. — Конечно, не хочешь. Никто не хочет. Но сила требует цену. Знаешь, что чувствуют некроманты, когда магия просыпается впервые? — Пауза. — Облегчение. Потому что боль наконец обретает смысл. Мёртвые отвечают на зов, возвращаются, и ты больше не одна в пустоте.
Он придвинулся ближе:
— Но цена... цена в том, что живые становятся тебе чужими. Ты начинаешь понимать мёртвых лучше, чем тех, кто дышит. И однажды ловишь себя на мысли: а не лучше ли им умереть, чтобы мы могли быть вместе?
По позвоночнику пробежали ледяные иглы.
— Вот почему некромантов боятся не за то, что они делают с мёртвыми, — прошептал Дориан. — А за то, как они смотрят на живых.
Он отстранился.
— Слёзы Весны могли бы ускорить процесс. Подтолкнуть магию. Но без ритуала, без моего благословения... они просто создали долг. Связь со мной. — Он усмехнулся. — А магия осталась спать. Ждать своего часа.
Пауза, и он посмотрел на меня через плечо.
— Может, она проснётся сегодня, — добавил он легко. — Если ты убьёшь человека своими руками. Первое убийство... оно что-то меняет. Навсегда.
Он ускорил шаг. А я плелась позади не в силах принять, и его слова эхом отдавались в голове.
Недостаточно страдала? Должна сломаться по-настоящему?
Чужая кровь была на моих руках. Но это не моя смерть, не моя боль. Значит, убийство — недостаточная цена.
***
Мы шли ещё долго, слишком долго, и с каждым шагом лес вокруг становился темнее и гуще, словно сама тьма ожила между деревьями и обвивала стволы, как живое существо.
Я следовала за Дорианом, следила за его спиной и пыталась не думать о том, что время утекает сквозь пальцы, что свет тускнеет с каждой минутой, а где-то там, в глубине этого проклятого леса, бегут люди, и за ними — охотники с оружием и жаждой крови.
Сколько уже убили? Сколько ещё живы?
Ветка под моей ногой треснула, и я вздрогнула, но Дориан даже не обернулся, продолжал идти уверенно, словно точно знал, куда направляется. Я задалась вопросом — чувствует ли он свою добычу каким-то магическим чутьём, или это просто инстинкт хищника, что ведёт его по следу?
Что-то в кустах слева зашуршало, и я резко обернулась, но увидела только тени, которые тут же растворились. Нет, не только тени — глаза, маленькие светящиеся точки, что моргнули один раз и исчезли в темноте. Лесные духи наблюдали за нами, я чувствовала их присутствие повсюду — лёгкое, почти неосязаемое, но от него по коже бежали мурашки и становилось не по себе.
Дориан остановился у огромного валуна, покрытого толстым слоем мха, прислонился к нему небрежно и достал фляжку, сделал глоток, а я прислонилась к соседнему камню и почувствовала, как холод от него пробирается сквозь одежду, заставляя поёжиться.
— Ты боишься, — произнёс Дориан вдруг, и голос его был мягким, почти задумчивым, словно он размышлял вслух. Я обернулась к нему, и он смотрел на меня с лёгкой усмешкой на губах. — Вижу по твоему лицу — бледная, дрожишь, глаза бегают. Боишься, что не найдём его вовремя?
Я сглотнула, не находя слов для ответа, а он продолжил тише, наклонив голову набок.
— Или боишься, что найдём?
Что-то внутри сжалось в холодный узел, и я почувствовала, как горло перехватило.
— Я... — голос сорвался на полуслове.
— Тише, — он поднял руку, останавливая меня. — Не оправдывайся. Страх — это нормально для смертных, вы все боитесь смерти, боли, крови. Но знай одно, дорогая, — он оттолкнулся от камня и подошёл ближе, рука поднялась и коснулась моего подбородка, приподняла лицо. — Страх не спасёт тебя и не спасёт его. Только действие спасёт. Так что когда найдём нашу добычу, ты сделаешь то, что должна, понятно?
Я не ответила, и он усмехнулся, сжав мой подбородок чуть крепче.
— Хорошо. Молчание — знак согласия. — Он отпустил меня и развернулся. — Пойдём, времени мало.
Мы двинулись дальше, и лес становился ещё темнее, а где-то вдали послышался звук — тихий, едва различимый, похожий на всхлип или стон.
Дориан повёл рукой, и мы двинулись осторожно, пробираясь бесшумно, пока не вышли на крошечную поляну, залитую серым сумеречным светом. Там, на земле, сидела женщина с тёмными волосами, прижав колени к груди, и безутешно плакала, словно все слёзы мира вытекали из неё и не могли остановиться.
— Сдалась. Потеряла надежду, сидит и ждёт, когда её найдут и убьют. Слабая.
Женщина подняла голову, увидела нас, и на лице отразился животный ужас. Она резко вскочила на ноги и скрылась между деревьями.
Не прошло и минуты, как позади раздался крик — короткий, резкий, оборвавшийся на полувздохе, а потом наступила тишина. Желудок скрутило от понимания, и я ускорила шаг, не желая оборачиваться и знать, что произошло, хотя ответ был очевиден.
Её убили, только что, в десяти шагах от нас.
Дориан шёл впереди спокойно, словно ничего не произошло, а я следовала за ним и чувствовала, как паника нарастает с каждой секундой, сдавливает грудь и мешает дышать.
И тогда Дориан резко остановился, подняв руку к чему-то прислушиваясь.
— Нашли, — прошептал он, и моё сердце ухнуло вниз.
Мы бесшумно двинулись вперёд, пробираясь между деревьями, пока не вышли на небольшую поляну, где протекал узкий ручей с тёмной, почти чёрной водой. У ручья, на коленях, стоял мужчина с седой бородой — тот самый, что был среди пленников, — и пил жадно, судорожно, вода стекала по подбородку и смешивалась с грязью на лице, а плечи дрожали от усталости.
Мой взгляд скользнул дальше, за ручей, и я увидела то, что заставило дыхание застрять в горле. Арка из золотого света стояла между двумя огромными дубами в двадцати шагах от нас, мерцала мягко и источала тепло, обещая что-то недостижимое — дом, свободу, жизнь.
Портал. Врата Домой. Так близко.
Дориан достал длинный, охотничий нож с тусклым лезвием в сумраке, и протянул мне рукоятью вперёд.
— Иди, — произнёс он тихо, и голос был мягким, почти ласковым. — Убей его.
Я смотрела на нож, и мир сузился до этого холодного металла, до смерти, что лежала в протянутой руке.
— Что? — прошептала я, и голос вышел чужим и надломленным.
Дориан усмехнулся и кивнул в сторону арки.
— Видишь портал? Если он дойдёт до него раньше, чем ты убьёшь, — ты проиграешь, а с тобой и твой принц.
Пауза, и взгляд впился в мой — холодный и безжалостный.
— Вперёд, дорогая. Времени мало.
Я не двигалась, стояла и смотрела на нож, а внутри всё сжалось в один ледяной ком.
Я должна убить? Сама? Своими руками?
— А кто же ещё? Я? — Дориан отступил на шаг, сложил руки на груди, и на губах играла насмешка. — Дорогая, хоть мы и в одной команде, но мы по разные стороны баррикад. Извини, но всё, что я мог, — это привести тебя к жертве, а дальше — сама. Такова игра.
Он посмотрел на небо, где свет становился всё тусклее и розовее.
— Хочешь выиграть? Убей его, и поторопись — до заката не более пяти минут.
Дыхание сбилось и участилось, руки онемели, но я смотрела на протянутый нож и чувствовала, как внутри что-то ломается.
— Бери, — повторил Дориан мягче, и в голосе послышалось что-то похожее на сочувствие, хотя глаза оставались холодными. — Или откажись. Выбор всегда за тобой, дорогая.
Выбор. Какой выбор? Убить или умереть? Это не выбор, это приговор.
Рука потянулась сама, будто управляемая не мной, а кем-то внутри, кто знал, что нужно делать, чтобы выжить. Пальцы сжались на рукояти — холодной, шершавой от кожаной обмотки, пахнущей металлом и чем-то ещё, может быть, старой кровью, — и нож лёг в ладонь тяжело, словно груз всего мира.
— Хорошая девочка, — усмехнулся Дориан. — Теперь иди быстро, он скоро заметит портал и побежит, не дай ему.
Я сделала шаг вперёд — ноги подкашивались, нож дрожал в руке, и с каждым движением что-то внутри кричало:
Стой! Не делай этого! Ты не убийца!
Но я шла, потому что альтернатива была хуже смерти.
Мужчина всё ещё пил, склонившись над водой, и не слышал меня, но когда ветка под моей ногой треснула он дрогнул и резко поднял голову. Вытер рот дрожащей рукой, и взгляд его скользнул вперёд, за ручей, и замер на портале.
Лицо мгновенно изменилось — от усталости к надежде, яркой и отчаянной, как последняя вспышка света перед тем, как умрёт звезда. Он вскочил на ноги, пошатнулся, но удержался и сделал шаг к порталу.
— Стой! — мой голос взорвался и разнёсся по лесу, поднимая птиц с веток.
Мужчина обернулся.
— Нет, — прошептал он, и голос дрожал, ломался на каждом слоге. — Пожалуйста... нет... я почти дошёл... почти...
Он отступил назад, к порталу, поднял руки защитно, ладони вперёд.
— У меня дочь, — выдохнул он, и слёзы блеснули на грязных щеках. — Маленькая. Ей всего пять лет, она ждёт меня дома каждый день. Пожалуйста... пожалуйста, не убивайте меня...
Что-то внутри разорвалось резко и болезненно, нож дрогнул в руке и опустился.
Не могу. Боги, я не могу убить его. Он отец, у него ребёнок, который, ждёт его дома.
— Верена! — голос Дориана позади ударил, как кнут. — Три минуты до заката! Убей его немедленно!
Мужчина развернулся и побежал к порталу, к свободе, к жизни, хромая и спотыкаясь о корни, но каждый шаг был отчаянным рывком к надежде. Десять шагов до портала, потом пять, и моя рука с ножом поднялась сама, словно управляемая чужой волей.
Брось, сейчас, целься в спину, в сердце, быстро, чтобы не мучился.
Но пальцы не отпускали, сжимали рукоять так сильно, что суставы болели, а мысли кричали:
Я не могу. Не могу убить невинного!
Мужчина был в трёх шагах от портала, потом в двух, потом в одном, и его рука протянулась к золотому свету, пальцы почти коснулись, а на лице расцвела счастливая, улыбка.
Он был так близко... почти вернулся домой...
Но короткий, смертельный свист разрезал воздух, и я почувствовала движение рядом, холодное прикосновение чего-то быстрого и неотвратимого. Клинок вспыхнул серебром в сумраке, пролетел мимо меня и вонзился в шею мужчины точно и безжалостно.
Он захрипел, споткнулся, упал на колени прямо у портала, с протянутой рукой. Почти коснулась, но не дотянулась, и он упал лицом вниз, а кровь потекла из раны, окрашивая землю в тёмное.
Его рука всё ещё была протянута к порталу, пальцы судорожно сжались, разжались, замерли. В последнем движении — не попытка защититься, а жест прощания. Прости, малышка, папа не вернётся.
Золотой свет портала мерцал в луже крови, отражаясь красными бликами, и от этого контраста — свет и смерть, надежда и конец — желудок скрутило так, что пришлось зажать рот рукой.
В шаге от свободы. В одном проклятом шаге. Он был так близко... к дочери.
Я стояла с дрожащим ножом в опущенной руке, смотрела на тело и не могла дышать.
Шаги за спиной — тихие, уверенные — заставили меня медленно обернуться.
Морикай прошёл мимо меня, не глядя, словно я была пустотой, и подошёл к телу. Присел на корточки, вытащил клинок из шеи неторопливо, вытер о траву, убрав в ножны, поднялся и посмотрел на Дориана через поляну.
— Сделка связывает нас, Дориан, — произнёс он тихо, и голос был ровным, смертельно спокойным, каждое слово чеканилось, как удар молота. — Её победа — моя. Моя — её. Таковы правила, которые ты сам установил. Я убил добычу. Она выполнила испытание.
Дориан смотрел долго, и на губах медленно расползлась усмешка.
— Интересная трактовка закона, Морикай, очень... находчиво. Ты всегда умел находить лазейки там, где их, казалось бы, нет.
Пауза, и усмешка стала шире.
— Но я не буду придираться. Ты убил добычу до того, как она вошла в портал. Значит — победа ваша.
Он развернулся к лесу.
— Вторая игра окончена, — объявил он громко, и голос разнёсся под кронами деревьев. — Королевская Охота завершена! Возвращаемся во дворец!
Обратный путь я не помнила.
Лошадь двигалась сама, я держалась за поводья механически, и мир вокруг превратился в размытое пятно: деревья, ветки, свет сквозь листву, всё слилось в один бесконечный туннель, что вёл... куда? К чему?
Слева ехал Морикай. Молчаливый, напряжённый, словно тетива натянутого лука, готового выстрелить в любую секунду. Его взгляд то и дело метался ко мне, но я не оборачивалась, смотрела прямо перед собой и видела только одно.
Руку.
Протянутую к золотому свету. Пальцы, что судорожно сжались, разжались, замерли в последнем жесте — не защиты, а прощания.
Прости, малышка. Папа не вернётся.
Ноги налились свинцом, а пальцы онемели так, что я едва чувствовала поводья.
Справа ехал Дориан, и он, в отличие от Морикая, был воплощением весны после долгой зимы — лёгкий, беззаботный, словно мы возвращались не с резни, а с приятной прогулки по лесу.
— Чудесная охота, — произнёс он, и голос его разносился между деревьями, как колокольчики на ветру. — Одна из лучших за последние годы. Ты согласна, дорогая?
Я не ответила, и тишина протянулась, тяжёлая, как намокшая ткань.
— Верена устала, — низкий, предупреждающий голос Морикая прорезал воздух — Оставь её.
— Устала? — Дориан рассмеялся. — Но она даже не убивала! Ты сделал всю работу за неё, Морикай. Как... благородно.
Пауза, и я почувствовала его взгляд на себе, словно прикосновение холодных пальцев к коже.
— Хотя, признаюсь, я думал, ты дашь ей шанс справиться самой. Посмотришь, хватит ли у неё духа. Но нет, ты не выдержал и вмешался при первой возможности. Любопытно.
— Дориан, — голос Морикая стал опасно тихим. — Заткнись.
Дориан усмехнулся, но замолчал, и мы ехали дальше в тишине, что давила сильнее любых слов.
Лес закончился внезапно, словно кто-то провёл невидимую черту, и мы выехали на лужайку перед дворцом.
И я увидела празднество смерти.
Фейри заполонили пространство, как стая ворон слетается на падаль — десятки, сотни их смеялись, пили вино из серебряных кубков, обнимались, кричали. Музыка играла весёлую, быструю мелодию, кто-то танцевал, кружась в диком хороводе, кто-то целовался в тени деревьев, а кто-то...
Желудок перевернулся.
Один из фейри — высокий, с рыжими волосами, что горели в свете факелов, как медь, — держал в руке что-то круглое и окровавленное. Голову. Человеческую голову, глаза которой остекленело смотрели в никуда. Он подбросил её в воздух, поймал с лёгкостью жонглёра и рассмеялся, прежде чем бросить другому фейри, словно это был мяч для игры.
— Эй! Лови!
Тот поймал, расхохотался так, что согнулся пополам, и швырнул третьему.
Они играли. С головой. С чьей-то жизнью, что ещё утром билась в груди, дышала, надеялась.
Дыхание оборвалось, и мир качнулся, словно земля ушла из-под ног.
— Верена, — голос Морикая рядом, встревоженный и резкий. — Не смотри. Не...
Но я смотрела.
Не могла оторвать взгляд от столов, что были уставлены не только едой, но и... трофеями. Части тел, окровавленные ткани, оружие, что ещё хранило следы убийств. Доказательства побед, выставленные напоказ, как медали.
Фейри стояли рядом, рассказывали истории, перебивая друг друга в азарте воспоминаний.
— Мой бежал так быстро, что я думал, потеряю его! Но догнал у ручья, и одним ударом... — голос оборвался на смехе.
— А моя плакала! Молила о пощаде! Это было... восхитительно! Я никогда не видел столько отчаяния в глазах смертного!
— Я поймал двоих! Правда, один был не мой, но кто считает, когда так весело?
Смех. Аплодисменты. Поздравления, словно они вернулись с триумфа, а не с бойни.
Они праздновали.
Праздновали смерть. Убийства людей, что были беззащитны, что просто хотели вернуться домой к тем, кого любили.
— Все мертвы, — прошептала я, и голос вышел чужим, потерянным. — Все. Ни один не дошёл до портала.
Дориан спешился рядом с грацией танцора, развернулся ко мне и улыбнулся — мягко, почти нежно.
— Конечно, нет, — произнёс он, словно объяснял очевидную истину ребёнку. — Никто никогда не доходит. Портал слишком далеко, а охотники слишком быстры и голодны.
Он наклонил голову набок, изучая моё лицо.
— Но надежда — прекрасная вещь, правда? Она заставляет их бежать быстрее, бороться отчаяннее. Делает охоту... интереснее. Без надежды это была бы просто скучная резня.
Что-то внутри оборвалось, словно последняя нить, что держала меня вместе.
— Ты... — голос сорвался, и я попыталась снова. — Ты знал. С самого начала. Что никто не выживет.
— Конечно, — Дориан пожал плечами, и жест был таким лёгким, безразличным. — Это же игра, дорогая. А в играх всегда должен быть победитель и проигравший. Сегодня победили мы.
Что-то внутри меня взорвалось.
— Ты чудовище! — закричала я.
Спрыгнула с лошади, не дожидаясь помощи, ноги подкосились при приземлении, но я удержалась, и кулаки сжались сами собой.
Бросилась на него, не думая, не помня, где я и кто он, — просто хотела ударить, стереть эту довольную усмешку с его лица, заставить почувствовать хоть толику той боли, что он причинил.
Но руки обхватили меня сзади — крепко, железной хваткой, — и оторвали от земли, прежде чем я успела коснуться Дориана.
Морикай.
Он притянул меня к себе, удерживая, пока я билась в его руках, кулаки бесполезно молотили воздух.
— Отпусти! — кричала я. — Отпусти меня! Он... он...
— Верена, стой! — голос Морикая у самого уха, жёсткий, отчаянный. — Стой! Не делай этого!
Дориан наблюдал за сценой с любопытством, голова наклонена набок, и на губах всё та же усмешка.
— Как темпераментно, — протянул он мягко. — Но, боюсь, нападение на Короля Весны... это самоубийство, дорогая. Морикай делает тебе одолжение, удерживая.
Он похлопал меня по плечу — покровительственно, почти отечески, — и прикосновение было таким отвратительным, что меня затошнило.
— Отдыхай. Завтра новый день, новые испытания. Нужно набраться сил.
И ушёл к празднующим фейри, оставив меня дрожать в руках Морикая. И смотреть на лужайку — на смех, на трупы, на головы, что перебрасывали, как игрушки, — и чувствовать, как что-то внутри рвётся, ломается, умирает.
Это не охота. Это резня для развлечения. Для них люди — животные. Скот. Ничто.
И я... я была частью этого.
— Идём, — прошептал Морикай хрипло, и голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Пойдём отсюда. Сейчас же.
Он повёл меня к дворцу, обходя толпу широкой дугой, и я шла, спотыкаясь, словно пьяная, не в силах оторвать взгляд от празднества.
Один из фейри заметил меня, высоко поднял бокал.
— Леди Верена! Поздравляю с победой! Вы были великолепны!
Другие подхватили, захлопали, и звук аплодисментов обрушился на меня, как град камней.
Я остановилась.
Посмотрела на них — на их улыбки, что сверкали белизной в свете факелов, на их радость, что была искренней и чудовищной одновременно, на кровь, что пятнала их руки и одежду.
И почувствовала ненависть.
Не страх, не отвращение, ненависть — чистую, как родниковая вода, и жгучую, как расплавленный металл. Она разлилась по венам, заполнила каждую клетку тела, и я поняла с ужасающей ясностью: я хочу, чтобы они умерли. Каждый, кто смеётся, пока мёртвые лежат у их ног. Каждый, кто превратил смерть в игру.
Морикай дёрнул меня за руку.
— Верена, пойдём. Пожалуйста.
Я позволила ему себя увести.
***
Коридоры дворца встретили нас тишиной, что была оглушительнее любого крика. Наши шаги отдавались эхом под высокими сводами, и я слышала только их — его тяжёлые, мерные, мои лёгкие, спотыкающиеся, словно я разучилась ходить.
Слуги расступались, когда мы проходили мимо, кланялись низко, но я не видела их лиц, только тени, что мелькали по краю зрения.
Мы дошли до моей комнаты, и Морикай открыл дверь, пропустил меня вперёд.
Я вошла, остановилась посреди пространства и не знала, что делать дальше. Куда идти. Как дышать. Как жить с тем, что видела.
— Верена, — голос его позади был тихим, осторожным, словно он боялся спугнуть раненое животное. — Тебе нужно отдохнуть. Я принесу воды, еды. Ты должна...
— Уйди, — прошептала я, и слово вышло ломким.
— Что?
— Уйди, — повторила я громче, и голос дрогнул. — Пожалуйста. Мне нужно... побыть одной.
— Но ты...
— Уйди!
Крик сорвался сам, разорвал тишину, и я обернулась, посмотрела на него.
Он стоял у двери, и лицо его было бледным, словно выточенным из мрамора, а в серебряных глазах плескалась такая боль, что захотелось отвернуться.
— Хорошо, — выдохнул он наконец, и голос был пустым. — Я... я буду рядом. Если понадобится, просто позови. Я услышу.
Он кивнул, развернулся и вышел, закрыв дверь так тихо, что я едва услышала щелчок замка.
Я осталась одна.
И тогда ноги подкосились.
Я упала на колени посреди комнаты, и удар отдался болью в коленных чашечках, но я едва почувствовала её. Руки инстинктивно уперлись в пол — холодный камень под ладонями был единственным, что казалось реальным в этом мире, что превратился в кошмар.
Дыхание сбилось, превратилось в короткие, рваные вздохи, что застревали в горле, словно я забыла, как дышать. В ушах зазвенело, и перед глазами поплыли тёмные пятна.
Головы. Они перебрасывали головы, смеялись, праздновали.
Все мертвы. Ни один не спасся.
Желудок скрутило так резко и жестоко, что я едва успела развернуться от краю ковра, прежде чем меня вырвало. Ничего не вышло — я не ела весь день, желудок был пуст, — только желчь, горькая и едкая, что обожгла горло и оставила во рту вкус металла и отчаяния. Но тело продолжало сжиматься судорогами, снова и снова, будто пыталось избавиться от чего-то, что невозможно изгнать — от образов, от звуков, от знания того, что я видела.
Я откатилась в сторону, прижалась спиной к кровати и обхватила колени руками, сжалась в комок, пытаясь стать меньше, исчезнуть, раствориться в воздухе.
Все мертвы. Дориан знал с самого начала. Надежда — часть игры.
Это не испытание. Это ломка. Он ломает меня. Медленно. Кусочек за кусочком.
Взгляд упал на руки — на ладони, всё ещё затянутые в кожаные перчатки для верховой езды. Я сорвала их резко, швырнула в угол комнаты, словно они обожгли меня, и посмотрела на обнажённую кожу.
Под ногтями — что-то тёмное.
Грязь? Или... кровь?
Сердце ухнуло вниз.
Нет. Я не убивала. Я не касалась его. Морикай бросил нож, не я.
Но он умер. Из-за меня. Разве это не то же самое?
Я резко поднялась, слишком резко, голова закружилась, мир качнулся, но я удержалась, добралась до умывальника, что стоял у стены. Плеснула водой в лицо — ледяной, обжигающей контрастом с горячими щеками, — но облегчения не принесло. Слёзы продолжали течь, смешиваясь с водой, и я не могла их остановить.
Взгляд снова упал на руки.
Кровь. Везде кровь. Под ногтями, на коже, въелась так глубоко, что никогда не смыть.
Я начала тереть руки — жёстко, отчаянно, ногти скребли кожу, вода становилась розоватой, но мне казалось, что недостаточно, что кровь всё ещё там, под кожей, въелась навсегда.
— Смыть... — бормотала я, и голос срывался на каждом слове. — Нужно смыть... там кровь... везде кровь...
Ногти впились глубже, и теперь это точно была моя кровь — тонкие струйки стекали по запястьям, окрашивая воду в ярко-алое, но я не могла остановиться, продолжала тереть, скрести, пытаясь добраться до того слоя кожи, что был чист.
Дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула всем телом.
Обернулась сквозь пелену слёз и увидела Морикая — он стоял на пороге с кувшином воды в руках, и когда взгляд его упал на меня, лицо исказилось так, будто его самого ранили.
— Верена... — прошептал он, и голос был надломленным. — Боги, что ты...
Кувшин выпал из его рук, разбился о каменный пол с оглушительным звоном, осколки разлетелись во все стороны, но он не обратил внимания.
Бросился ко мне, схватил за запястья крепко, и я увидела его глазами то, что сделала: кожа на ладонях красная, ободранная, кровоточит в нескольких местах, где ногти прорвали защиту плоти.
— Что ты делаешь?! — голос его сорвался на крик. — Верена, прекрати! Немедленно!
— Кровь, — прошептала я, и слова выходили с трудом, словно я разучилась говорить. — Нужно смыть... там кровь... я не могу... не могу избавиться...
— Там нет крови! — он развернул мои ладони к свету, показал. — Смотри! Смотри на меня! Нет крови! Только твоя!
Я посмотрела, но не верила. Видела только алое, что растекалось по коже, капало на пол.
— Он умер, — выдохнула я, и слёзы хлынули снова, неостановимым потоком. — Морикай, он умер. У него дочь. Пять лет. Она ждёт его каждый день у окна, и он не вернётся, никогда не вернётся, и это... это из-за меня...
Голос сорвался на крик, дыхание участилось ещё больше, превратилось в панические всхлипы. Грудь сдавило так, что воздух не проходил, лёгкие горели, и мир поплыл перед глазами.
Не могу дышать. Задыхаюсь. Умираю.
— Верена! — голос Морикая где-то далеко. — Верена, дыши! Слышишь меня? Дыши!
Но я не могла. Комната закружилась, стены сдвинулись ближе, и единственное, что я видела — рука, протянутая к свету, замершая навсегда.
— Верена! Послушай меня! — руки его легли на мои плечи, встряхнули. — Дыши! Сейчас же!
Я не слышала, не видела ничего, кроме смерти.
— Верена, стой!
Хлопок.
Резкий, звонкий, он прорезал пелену паники, и щека вспыхнула болью — острой, яркой, отрезвляющей.
Я замерла. Мир остановился.
Морикай стоял передо мной, рука всё ещё поднята после удара, и на лице отразился такой ужас от того, что он сделал, что я впервые за весь вечер почувствовала что-то, кроме отчаяния.
— Прости, — выдохнул он, и голос дрожал. — Боги, прости меня. Ты задыхалась, и я не знал, как ещё... как остановить...
Мы смотрели друг на друга в тишине, что звенела громче любого крика.
Я дышала тяжело, рвано, щека горела там, где его ладонь коснулась кожи, но паника отступила, оставив после себя странную пустоту.
Нет. Не пустоту.
Что-то другое.
Его лицо было так близко — бледное, измученное, в серебряных глазах плескалась вина, боль, отчаяние, что отражало моё собственное. Губы приоткрыты, дыхание вырывалось так же рвано, как моё. Чёрные крылья за спиной дрожали — живое сложено плотно, перья взъерошены, каменное неподвижно, и от Морикая исходил запах грозы, кожи, чего-то тёмного и дикого, что заставляло голову кружиться.
Он страдает. Так же, как я. Убил за меня. Сломался за меня.
Что-то внутри вспыхнуло — не мысль, не решение, просто инстинкт, животная потребность почувствовать что-то живое, тёплое, реальное вместо холода смерти.
Я сорвалась вперёд, руки вцепились в его волосы — мягкие, шёлковые, пахнущие дождём, — и мои губы накрыли его с отчаянием утопающего, хватающегося за последнюю соломинку.
Поцелуй был яростным, жёстким, отчаянным — я целовала его, будто это был единственный способ доказать себе, что я всё ещё жива, что мир не состоит только из крови и смерти.
Морикай замер на мгновение, ошеломлённый, но потом ответил с силой, что заставила задохнуться. Его руки обхватили меня, притянули так близко, что между нами не осталось пространства, и он целовал меня с той же отчаянной яростью, что и я его.
Подхватил под бёдра одним плавным движением, прижал к стене, и я обвила ногами его талию, руки всё ещё в волосах — сжимала, тянула, царапала кожу головы, не давая ему отстраниться ни на дюйм.
Ближе. Нужно ближе. Нужно забыть.
Его губы оторвались от моих, скользнули на шею, и язык прочертил горячую, влажную дорожку от уха до ключицы. Я задохнулась, голова откинулась назад, ударившись о камень стены, но боль была далёкой, нереальной по сравнению с ощущением его рта на моей коже.
Не смерть. Жизнь. Тепло. Он.
Руки мои соскользнули вниз, нашли пряжки кожаного доспеха на его груди, начали расстёгивать торопливо, пальцы дрожали и соскальзывали с металла.
— Верена, — его голос вырвался хрипло между поцелуями, что он рассыпал по моей коже. — Стой... подожди...
Он отстранился резко, и холод от потери его близости был как удар.
— Что? — прошептала я, и голос вышел надломленным, почти умоляющим. — Почему ты...
— Ты не в себе, — выдохнул он, и серебряные глаза впились в мои с болезненной силой. — Верена, ты в шоке. После того, что видела... это неправильно. Я не могу воспользоваться твоим состоянием, не могу...
— Ты не пользуешься, — оборвала я, и руки легли на его лицо, заставили смотреть прямо на меня. — Я прошу. Морикай, пожалуйста. Мне нужно это.
Голос сорвался, но я продолжила, слова лились сами, горячие и честные.
— Мне нужно почувствовать что-то, кроме смерти. Кроме крови. Кроме того ужаса, что въелся под кожу. Мне нужно почувствовать, что я жива. Что ты жив. Что мы оба здесь, сейчас, и это реально.
Я притянула его лоб к своему, закрыла глаза.
— Пожалуйста. Не оставляй меня одну с этим. Не сейчас.
Тишина протянулась — долгая, мучительная, — и я чувствовала, как он борется с собой, как долг сражается с желанием.
Потом что-то сломалось.
— Боги прости меня, — выдохнул он, и губы снова накрыли мои — жадно, отчаянно, словно он тоже тонул и я была его единственным спасением.
Его руки сорвали пряжки доспеха с такой силой, что одна отлетела и звякнула о пол. Кожа соскользнула с плеч, упала с глухим стуком, и я увидела обнажённую грудь — мускулистую, покрытую чёрными рунами, что извивались по коже, как живые змеи, и шрамами — бледными линиями, что рассказывали истории битв и выживания.
Мои пальцы потянулись, коснулись рун, провели по ним медленно, и они вспыхнули слабым серебром под моим прикосновением, как тлеющие угли, что вдруг получили кислород.
Морикай застонал — низко, хрипло, звук вырвался из самой глубины груди, — и руки его скользнули к моей рубашке. Дёрнул ткань, пуговицы разлетелись во все стороны, как град, и рубашка разошлась, обнажив кожу.
Широкие ладони легли на мою талию — горячие, шершавые от мозолей, что оставили годы владения мечом, — и провели вверх медленно, мучительно медленно, большими пальцами скользнув по рёбрам, поднимаясь выше.
Когда коснулся груди, я тихо вскрикнула, выгнулась в его руках, и тело само искало большего контакта.
— Тише, — прошептал он в шею, и дыхание обожгло кожу. — Я здесь. Чувствуй меня. Только меня.
Его губы опустились ниже, нашли сосок, и язык обвёл его, прежде чем зубы легонько прикусили. От этого прикосновения электрический разряд пронзил тело, и я задохнулась, руки с силой вцепились в его плечи. Широкие, твёрдые, мышцы перекатывались под смуглой кожей, и вены вздулись на предплечьях от напряжения.
Он такой... сильный, живой, реальный. Это реально.
Одна рука его скользнула ниже, нашла пояс на моих кожаных брюках, расстегнула с ловкостью, что говорила о практике, и потянула вниз. Материал облипал бёдра, не поддавался легко.
— К чертям, — прорычал он, и сорвал их одним резким рывком. Ткань затрещала, швы разошлись с треском, и брюки упали на пол вместе с сапогами, оставив меня обнажённой.
Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, но я не почувствовала холода — только невыносимый жар его тела, прижатого к моему, только запах, что окутывал меня плотнее любых объятий — гроза перед ливнем, что-то мускусное и тёмное, что заставляло голову кружиться и пульс учащаться.
Его рука скользнула между бёдер, и длинные пальцы коснулись там, где я была горячей и влажной.
Я вскрикнула, вцепилась в него сильнее, и мир сузился до этого прикосновения.
— Тише, — прошептал он снова, и голос был хриплым, полным сдерживаемого желания. — Дыши. Я не причиню тебе боль. Обещаю.
Один палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, давая привыкнуть к ощущению, — и я задохнулась от вторжения, чужого и странного, но не больно.
Он двигал им медленно, нежно, изучая, и большим пальцем нашёл точку, прикосновение к которой заставило меня застонать громче и прижаться к его руке, требуя большего.
— Вот так, — выдохнул он, и в голосе слышалось тёмное удовлетворение. — Хорошо тебе?
Кивнула, не в силах говорить, язык не слушался, и он добавил второй палец. Растягивал осторожно, но настойчиво, и я чувствовала давление, полноту, и это было одновременно слишком много и недостаточно.
— Морикай, — прошептала я, и имя его на моих губах прозвучало как молитва. — Пожалуйста...
— Что? — губы его коснулись моего уха, зубы прикусили мочку. — Скажи мне. Чего ты хочешь? Слова, Верена. Мне нужны слова.
— Тебя, — выдохнула я. — Всего, сейчас. Пожалуйста, не заставляй меня ждать.
Он застонал, и пальцы его вышли, оставив пустоту, что была почти болезненной. Торопливо расстегнул свои брюки, освободился, и я почувствовала, как твёрдое и горячее прижалось ко мне.
— Смотри на меня, — приказал он тихо, но властно, и я подняла взгляд.
Серебряные глаза смотрели в мои — полные боли, вины, но также желания, что горело ярче любого пламени.
— Если больно — скажи немедленно и я остановлюсь. Даже если это убьёт меня, я остановлюсь.
Кивнула, и он вошёл.
Медленно, дюйм за мучительным дюймом, растягивая, заполняя, и я задохнулась от ощущения — острого, всепоглощающего, что стёрло всё остальное из сознания. Не боль, а давление, полнота, ощущение, что мы стали одним целым.
Он замер, когда вошёл полностью, дал мне время привыкнуть, и лоб прижался к моему, дыхание вырывалось дергано, обжигало губы.
— Хорошо? — прошептал он, и в голосе слышалось напряжение от сдерживания.
— Да, — выдохнула я. — Двигайся, пожалуйста, мне нужно...
Он двинулся — вышел почти полностью, и пустота была невыносимой, но потом вошёл снова, глубже, под другим углом, и звёзды вспыхнули перед глазами.
Сначала ритм был медленным, почти нежным, но когда я застонала и ногти впились в его плечи, оставляя красные полумесяцы на коже, что-то в нём сорвалось.
Движения стали жёстче, быстрее, отчаяннее, и руки его держали меня крепко — одна под бедром, пальцы впились в мягкую плоть так, что завтра там расцветут синяки в форме его прикосновения, вторая скользнула между нашими телами, нашла ту точку снова и начала двигаться кругами, и тогда...
Внутри начало нарастать волна, жар, давление, что поднималось выше и выше, — и я отчаяннее вцепилась в его плечи, царапая кожу между крыльев.
Он зарычал — низко, по-звериному, — ускорился ещё, вошёл так глубоко, что я вскрикнула его имя.
— Ещё, — прошептал он в шею, и голос был почти неузнаваемым. — Дай мне ещё. Отпусти. Чувствуй только меня.
И волна накрыла.
Я вскрикнула, мир взорвался ослепительным белым светом, тело содрогнулось и сжалось вокруг него пульсирующими волнами, что, казалось, не закончатся никогда.
Он последовал за мной после нескольких резких, беспорядочных толчков, застонал громко, и я почувствовала, как он изливается внутрь, горячо и влажно, лицо уткнулось в изгиб моей шеи.
Мы дышали тяжело, прижавшись друг к другу, и мир медленно возвращался по кусочкам.
Он вышел осторожно, опустил меня на пол, но ноги не держали, подкосились, и он подхватил меня на руки, прежде чем я упала.
— Ты больше не будешь одна, — прошептал он, прижимая меня к груди. — Слышишь? Никогда больше.
Я посмотрела на него сквозь пелену усталости.
— Что... что это значит?
Вместо ответа он развернулся к двери.
— Идёшь со мной.
— Морикай, нельзя, — прошептала я слабо. — Дориан сказал...
— Плевать, — оборвал он, и в голосе звучала сталь. — Плевать на Дориана и его правила.
Он подошёл к стене быстрым шагом, свободной рукой нажал на один из камней, что выступал едва заметно. Раздался негромкий щелчок, и часть стены медленно отъехала в сторону, открывая проём, за которым струился тёплый влажный воздух, пахнущий жасмином и чем-то пряным.
Я уставилась на скрытую дверь.
— Что там?
— Купальня, — и он шагнул внутрь, крепко прижимая меня к себе.
***
Купальня украла моё дыхание.
Это было не просто помещение для омовений — это был храм воды и света. Пространство было огромным, с высокими сводчатыми потолками, где переливались кристаллы, отражая свет сотен свечей, что горели в нишах вдоль стен. Стены облицованы бело-голубым мрамором с золотыми прожилками, что казались живыми в мерцающем свете, словно по ним текла расплавленная луна.
В центре располагался бассейн — не маленькая ванна, а настоящий бассейн, размером с небольшое озеро, — вода в нём парила лёгким туманом, что стелился над поверхностью призрачной дымкой. Вода была молочно-голубой, светилась изнутри мягким сиянием, и от неё исходил запах — жасмин, лаванда, что-то цитрусовое и ещё десяток ароматов, что смешивались в пьянящую симфонию.
Вдоль одной из стен тянулись полки, уставленные склянками и банками всех размеров и форм — одни из прозрачного стекла, другие из тёмного янтаря, третьи из резного хрусталя. Жидкости внутри переливались всеми цветами радуги — изумрудные масла, рубиновые настойки, золотистые бальзамы.
— Боги, — выдохнула я. — Это...
— Общая купальня, — закончил Морикай, и в голосе слышалась горькая усмешка. — Между твоей комнатой и моей.
Он опустил меня на ноги осторожно, придерживая за талию, пока я не обрела равновесие на мраморном полу, тёплом под босыми ступнями.
Я обернулась к нему, всё ещё не веря.
— Наши комнаты... соединены купальней?
— Да, — кивнул он. — Через эту купальню. Твоя комната там, — указал на дверь, через которую мы вошли, — моя там, — и повернулся к противоположной стене, где виднелся ещё один проём, скрытый за струящейся занавесью из тонкой ткани. — Разве служанки не водили тебя сюда?
Покачала головой.
— Нет. Они... они мыли меня в ванной прямо в комнате, за ширмой.
В его глазах мелькнуло что-то тёмное.
— Конечно. Ты человек. Слишком много чести — пускать смертную в купальню, предназначенную для фейри.
Он подошёл к полкам, взял одну из склянок — изумрудное стекло с серебряной пробкой, — откупорил, и запах хвои и мяты наполнил воздух.
— Подожди здесь, — сказал он, ставя склянку обратно. — Я принесу еду и что-то, во что ты сможешь переодеться.
И направился к противоположной двери.
— Морикай, — позвала я, и он обернулся.
— Да?
— Спасибо, — прошептала я. — За то, что... за то, что не оставил меня одну.
Что-то в его лице смягчилось, и он вернулся, коснулся моей щеки тёплой, чуть шершавой ладонью.
— Никогда больше, — повторил он тихо. — Обещаю.
Поцеловал меня — быстро, нежно, совсем не так, как раньше, — и исчез за занавесью.
Я осталась одна в этом храме воды и света, и медленно опустилась на край бассейна, опустила пальцы в воду. Она была идеально тёплой, шелковистой на ощупь, и когда я провела рукой по поверхности, вода засветилась ярче в том месте, где я коснулась, словно реагируя на прикосновение.
Магия. Везде была магия.
Что-то детское, давно забытое шевельнулось в груди.
Прикусила губу и опустилась глубже, по колено, по бёдра, и вода обнимала кожу, как шёлк. Сделала ещё шаг, и дно под ногами было гладким, без единой неровности. Ещё один, и вода поднялась до груди, окутала плечи, и я выдохнула — долго, медленно, — чувствуя, как напряжение, что держало тело в тисках весь день, начало таять.
Попробовала оттолкнуться от дна, но страх сковал движения. Вместо этого осторожно двигалась вдоль бортика, держась ногами за дно, отталкиваясь и скользя по воде, что светилась вокруг с каждым движением, оставляя за мной след из мерцающих искр.
Красиво. Так красиво.
Добралась до противоположного края, где на мраморном бортике стояли те самые склянки и банки, что видела раньше. Вытянулась из воды, взяла одну наугад — небольшой флакон из матового стекла с золотой пробкой.
Открыла, понюхала, и аромат розы с примесью чего-то пряного ударил в нос, заставив зажмуриться от удовольствия. Вылила немного на ладонь — жидкость была густой, маслянистой, переливалась перламутром, — и растерла между пальцами.
Запах усилился, окутал, и кожа под маслом стала невероятно мягкой.
Улыбка сама расползлась по губам, и я потянулась за следующей склянкой.
Эта была больше, из тёмно-синего стекла, и когда я открыла её, пена хлынула наружу — лёгкая, воздушная, пахнущая лавандой и чем-то морским. Я зачерпнула пригоршню и втерла в волосы, и пена тихо зашипела, превращаясь в тысячи крошечных пузырьков.
Никогда. Никогда в жизни у меня не было ничего подобного.
В деревне мылись холодной водой из колодца, если повезёт — с куском мыла, что царапало кожу и пахло щёлочью. Здесь же каждая склянка была как маленькое чудо, и я не могла удержаться — хватала одну за другой, пробовала ароматы, смешивала их на коже, и смех вырывался сам — лёгкий, звонкий, какого я не слышала от себя целую вечность.
И тогда откуда-то сверху полилась музыка.
Я застыла, подняла голову.
Звуки лились из ниоткуда и отовсюду одновременно — мелодия без слов, сплетённая из струнных инструментов и чего-то похожего на колокольчики. Нежная, обволакивающая, она заполнила пространство, отразилась от сводов и стен, и казалось, сама вода начала петь в такт.
— Боги, — прошептала я, вертясь в воде, пытаясь найти источник.
И тогда с потолка начал падать дождь.
Не вода из бассейна, а настоящий дождь — тёплый, мелкий, он лился сквозь невидимые отверстия в куполе тысячами тонких струй, и капли падали на кожу, в волосы, плескались в воду вокруг, создавая симфонию звуков.
Чистый, детский, абсолютный восторг взорвался в груди.
Я взвизгнула от неожиданности и радости, запрокинула голову, подставляя лицо под потоки, и рассмеялась — громко, от всего сердца, — двигаясь в воде под этим волшебным дождём, что смывал всё — грязь, кровь, воспоминания о смерти.
Смеялась, пока не закололо в боку, пока не закружилась голова, и тогда просто замерла, откинув голову назад, закрыв глаза, подставляя лицо потокам света и воды и музыки.
Счастье. Я счастлива. Прямо сейчас, в эту секунду.
Мысль была такой неожиданной после кошмара этого дня, что глаза защипало, но слёзы смешались с каплями дождя, и никто бы не отличил одно от другого.
Я не заметила, когда он вернулся.
Не слышала шагов, не почувствовала взгляда, просто стояла в воде, наслаждаясь моментом, пока инстинкт не шепнул — ты не одна.
Обернулась резко, вода плеснула.
Морикай стоял в тени одной из колонн у края бассейна, облокотившись на мрамор, одна нога согнута, руки скрещены на груди. Он был в одних брюках, и мышцы на обнажённом торсе переливались в мерцающем свете.
Но не это заставило сердце пропустить удар.
А то, как он смотрел.
Серебряные глаза не отрывались от меня — тёплые, мягкие, полные чего-то, что я боялась назвать. Не похоти, не голода, хотя и они присутствовали где-то в глубине. А чего-то большего. Нежности и восхищения.
Как долго он там стоял?
— Морикай, — прошептала я, и голос эхом отразился от стен. — Ты... я не слышала...
— Знаю, — усмехнулся он, и голос был хриплым. — Ты была... занята.
Щёки вспыхнули огнём, и я инстинктивно опустилась глубже в воду, но он покачал головой.
— Не прячься, — попросил тихо. — Пожалуйста. Я никогда не видел тебя... такой. Счастливой.
Он оттолкнулся от колонны, подошёл к краю бассейна и присел на корточки, бросил халат, что принес для меня, на пол.
— Думал, замёрзла. Но вижу, что нет.
Покачала головой, подошла ближе к краю, держась за бортики, но из воды не вышла.
— Это... это невероятно, — выдохнула я, и слова лились сами. — Музыка, дождь, вода... я никогда... никогда не чувствовала ничего подобного.
Что-то в его лице смягчилось ещё больше.
— Рад, что тебе нравится.
Он поднялся, отошёл к низкому столику, что стоял у стены. Теперь там располагался поднос, уставленный едой — фрукты, сыр, нарезанное мясо, два бокала вина. Взял виноградину, отправил в рот медленно, и взгляд не отрывался от меня.
— Продолжай, — голос был мягким. — Не стесняйся меня, мой волосы, наслаждайся, я могу подождать.
— Подождать? — переспросила я. — Чего?
Усмешка стала темнее, обещающей.
— Пока ты не будешь готова ко мне присоединиться, — он сделал паузу, и взгляд скользнул по моему телу медленно, жадно. — Помнишь, я обещал тебе в соборе исследовать каждый дюйм твоей кожи? Узнать, что заставляет тебя стонать моё имя?
Дыхание застряло в горле.
— Сегодня, — прошептал он, поднося бокал к губам, — я сдержу обещание.
И сделал глоток вина, не отрывая взгляда, и от этого простого действия — как его губы коснулись края бокала, как кадык дёрнулся, когда он сглотнул, — внутри что-то сжалось и заныло.
***
Он поставил бокал на столик медленно, выпрямился, и руки его опустились к поясу брюк.
— В бездну ожидание, — голос был низким, почти рычанием.
Расстегнул пряжку, и ткань соскользнула вниз, упала на мрамор у его ног. Он остался обнажённым, и дыхание застряло у меня в горле.
Я видела его раньше — в темноте моей комнаты, в спешке и отчаянии, — но здесь, в мягком золотистом свете свечей и мерцании воды, он был... божественным.
Высокий, мускулистый, каждая линия тела была вырезана с точностью скульптора. Чёрные руны извивались по груди, плечам, спускались по рукам, где вены выступали под смуглой кожей.
Но больше всего поражали крылья.
Они расправились за его спиной — огромные, величественные. Живое крыло было чёрным, как полночь без луны, перья переливались синим и фиолетовым в свете, каждое перышко казалось идеальным. Каменное было неподвижным, серым, но от него исходила мощь, что заставляла воздух дрожать.
Волосы — чёрные, влажные от пара — падали на лицо волнами, обрамляли резкие черты, и серебряные глаза смотрели на меня с голодом, что заставил пульс участиться.
Он шагнул в воду — уверенно, не спеша, — и мышцы перекатывались под кожей с каждым движением. Вода поднялась до колен, до бёдер, скрывая нижнюю часть тела, и он двигался ко мне медленно, как хищник, что загнал добычу в угол.
Остановился в шаге от меня, и рука поднялась, коснулась моей щеки.
— Ты такая красивая, — прошептал он. — Особенно когда смотришь на меня так, будто я единственное, что существует.
— Потому что так и есть, — выдохнула я, и слова были честными.
Что-то в его взгляде потемнело, и он притянул меня ближе, его губы накрыли мои. Сначала мягко, почти нежно, но потом поцелуй углубился, стал жадным, требовательным.
Руки его скользнули по моей спине, по бокам, и когда он оторвался, дыхание вырывалось рвано.
— Повернись, — голос был хриплым. — Спиной ко мне.
Я повернулась, и сердце колотилось так громко, что казалось, вся купальня слышит.
Он взял одну из склянок с бортика — изумрудное стекло, — вылил содержимое на ладони, и запах хвои наполнил воздух. Руки его легли на мои плечи, начали массировать — медленно, круговыми движениями, большие пальцы надавливали на узлы напряжения в мышцах.
Я застонала тихо, голова откинулась назад, и он усмехнулся у меня за спиной.
— Нравится?
— Да, — выдохнула я.
Руки скользнули ниже, намылили спину, поясницу, и прикосновения стали медленнее, более чувственными. Пальцы провели по рёбрам, поднялись выше, обхватили грудь, и большие пальцы провели по соскам.
Я выгнулась в его руках, и он прижался ближе, и я почувствовала, как твёрдое и горячее коснулось поясницы.
— Чувствуешь? — прошептал он в шею. — Что ты делаешь со мной?
Одна рука скользнула вниз, между бёдер, и пальцы коснулись там, где я уже была влажной не только от воды.
— Морикай... — задохнулась я.
— Тише, — губы прочертили дорожку по плечу. — Просто чувствуй.
Он развернул меня к себе, легко поднял на руки, и я обвила его талию ногами. Понёс к краю бассейна, усадил на мраморный бортик, и вода стекала с моей кожи ручейками.
Потом нашёл подводную ступень, присел на неё — вода поднялась до плеч, — и его руки легли на мои бёдра, развели медленно, словно разворачивая подарок.
— Что ты... — начала я, но слова оборвались, когда он наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра — мягко, почти невесомо.
— Обещал исследовать каждый дюйм, — прошептал он, и дыхание обожгло кожу. — Начну отсюда.
Его губы двигались выше — медленно, мучительно медленно, — целовали, посасывали кожу, оставляя влажные следы. Язык прочертил дорожку от колена вверх, и я задрожала, руки вцепились в край бортика.
— Морикай... — выдохнула я.
— Дыши, — прошептал он, и губы коснулись другого бедра, повторяя путь. — Расслабься. Позволь мне.
Он целовал, лизал, нежно прикусывал, и с каждым прикосновением поднимался всё выше, но не касался того места, где я уже горела и пульсировала от желания.
— Пожалуйста, — прорвалось само.
Он усмехнулся у меня между бёдер, и вибрация звука отдалась в самой чувствительной точке.
— Пожалуйста, что? — голос был низким, дразнящим. — Скажи мне слова, Верена.
— Я... не могу... — щёки горели.
— Можешь, — настоял он, и большие пальцы провели по внутренней стороне бёдер, так близко, но не касаясь. — Скажи, чего хочешь.
— Тебя, — выдохнула я. — Там, пожалуйста.
— Где «там»? — он явно наслаждался моим смущением.
— Морикай! — почти застонала я от желания.
Он тихо рассмеялся, и наконец наклонился.
Первое прикосновение языка было медленным, пробующим — он провёл от самого низа вверх, одним долгим движением, и я вскрикнула, бёдра дёрнулись.
Его руки сжали меня крепче, удерживая на месте.
— Не двигайся, — приказал он. — Позволь мне делать это правильно.
И начал.
Язык двигался медленными кругами, изучая каждую складку, каждый изгиб. Он был методичным, внимательным, словно составлял карту моего тела, запоминая, что заставляет меня вздрагивать, что вырывает стон.
Когда нашёл самую чувствительную точку в самом верху, я застонала громче, и он сосредоточился на ней — лизал, посасывал нежно, потом сильнее, и ритм менялся постоянно, не давая привыкнуть.
— Боги... — задохнулась я, и одна рука скользнула в его волосы, вцепилась.
Он застонал в ответ, и вибрация отдалась волной, что заставила бёдра содрогнуться.
Палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, — и он начал двигать им, изгибая, нащупывая точку, что заставила меня вскрикнуть.
— Вот здесь? — прошептал он, отрываясь на секунду.
— Да! — почти закричала я.
Добавил второй и третий палец, растягивая, и вернулся языком к той точке, что пульсировала под каждым касанием. Теперь он работал синхронно — язык кругами, пальцы внутри, — и давление начало нарастать, подниматься выше и выше.
— Не останавливайся, — умоляла я. — Пожалуйста, не...
Он ускорился — едва заметно, но достаточно, — и когда зубы легонько прикусили ту чувствительную точку, мир взорвался.
Я вскрикнула его имя, тело выгнулось дугой, и волна накрыла — сильная, долгая, пульсирующая, что, казалось, не закончится никогда. Он продолжал ласкать языком, продлевая волны удовольствия, что накатывали снова и снова, пока я не задрожала от чувствительности.
Только тогда он оторвался, нежно поцеловал внутреннюю сторону бедра, и медленно поднялся. Взял пальцы в рот, не спеша их облизал, и губы его блестели от влаги, а на лбу выступил пот от сдерживаемого желания.
— Сладкая, — выдохнул он хрипло, и взгляд скользнул по мне — по разгорячённой коже, по груди, что вздымалась тяжело, по разведённым бёдрам. — Боги, ты такая красивая вот так... раскрытая, дрожащая, вся для меня.
Пауза, и он облизал губы снова, словно смакуя вкус.
— Хочу видеть это снова, — прошептал он. — И снова. И снова. Хочу пить тебя, пока не запомню каждый оттенок твоего вкуса.
Я тяжело дышала, не в силах говорить, и когда он протянул руку, помогая спуститься обратно в воду, ноги едва держали.
Но когда он притянул меня к себе, я собралась с духом и перехватила инициативу, оттолкнула его к бортику.
— Теперь моя очередь, — голос вышел хриплым, но решительным.
Он приподнял тёмную бровь, и в глазах вспыхнуло любопытство.
— Что?
Я взяла склянку с мылом, вылила на ладони.
— Хочу помыть тебя. Исследовать, как ты меня.
Что-то в его взгляде потемнело, вспыхнуло, и он кивнул неспеша, откинулся на бортик.
— Делай что хочешь. Я твой.
Я начала с груди — намылила ладони, провела по широким мышцам, чувствуя, как они напрягаются под моими пальцами. Руны под кожей засветились ярче, откликаясь на прикосновение, и я обвела каждую линию, каждый изгиб чёрного узора, что змеился от плеч к животу.
— Что они означают? — спросила я тихо.
— Защиту, — ответил он, и голос был напряжённым. — Силу. Имена тех, кого я потерял.
Что-то сжалось в груди, и я наклонилась, поцеловала одну из рун — прямо над сердцем.
Он вздрогнул, рвано выдохнул.
Мои руки скользнули ниже, по прессу, обвели каждую линию мышц, что были твёрдыми, как камень. Пальцы провели по шрамам — бледным, неровным, — и каждый рассказывал свою историю.
— Этот? — коснулась длинного шрама на боку.
— Меч, — выдохнул он. — Тысяча лет назад. Война с Осенним Двором.
— А этот? — провела по шраму на плече.
— Стрела. Отравленная. Чуть не убила.
Я поцеловала его тоже, и Морикай тихо застонал.
— Ты убьёшь меня, — прошептал он. — Если продолжишь так.
— Не хочу убивать, — усмехнулась я и обошла его сзади. — Хочу изучать.
Остановилась за его спиной, и дыхание перехватило.
Крылья.
Они были расправлены, огромные, величественные.
— Можно? — прошептала я, протягивая руку.
— Да, — выдохнул он, и весь напрягся. — Но осторожно. Крылья... самое чувствительное место.
Я коснулась основания живого крыла — там, где оно выходило из спины, где перья встречались с кожей, — и мягко провела пальцами.
Морикай вздрогнул всем телом, руки вцепились в бортик так, что костяшки побелели.
— Боги, — прорычал он.
— Больно? — испугалась я, убирая руку.
— Нет, — голос был хриплым. — Продолжай. Пожалуйста.
Я провела ладонями по крылу — от основания к кончику, гладила перья, массировала мышцы между ними. Он дрожал, стонал низко, и звуки, что он издавал, заставляли что-то внутри меня сжиматься и пульсировать снова.
Переключилась на каменное крыло — оно было холодным, твёрдым, но когда я коснулась, он застонал ещё громче.
— Ты чувствуешь? — удивилась я. — Даже здесь?
— Да, — выдохнул он. — Всё чувствую. Проклятие не убило нервы. Только парализовало.
Я провела пальцами по границе — там, где живое переходило в камень, — и он вздрогнул так сильно, что крылья дрогнули.
— Верена, — прорычал он. — Если не остановишься, я не буду отвечать за последствия.
Усмехнулась, спустилась ниже — намылила спину, массируя мышцы, спустилась к пояснице, и когда руки скользнули ещё ниже, обхватили ягодицы, он зарычал.
— К демонам, — выдохнул он и развернулся резко, схватил меня за талию, притянул к себе.
Но я увернулась, оттолкнула его обратно к бортику, и взгляд упал вниз.
Он был твёрдым, большим, готовым — длина впечатляла, и он стоял, касаясь живота.
Моя рука потянулась сама, дрожащая, и обхватила его.
Морикай застонал громко, голова откинулась назад, и мышцы на шее напряглись.
— Боги... Верена...
Я двигала рукой медленно, неуверенно, изучая — как кожа мягкая, но под ней твёрдая, как он пульсирует в моей ладони.
— Сильнее, — прорычал он. — Сожми крепче.
Сжала, и он застонал, бёдра дёрнулись, толкаясь в мою руку.
Я смотрела на его лицо — как челюсти сжаты, как вены вздулись на шее, как глаза закрыты, и понимала: у меня есть власть над ним. Сейчас. В этот момент.
И тогда вспомнила.
Женщину под столом на пиру. Как её голова двигалась, как Морикай смотрел на меня, пока она...
Щёки вспыхнули огнём, но я собралась с духом.
— Морикай, — прошептала я, и голос дрожал.
— Да? — открыл глаза, посмотрел на меня.
— Я... я тоже хочу попробовать тебя, — выпалила быстро, прежде чем передумала.
Он замер, и на лице отразилось непонимание.
— Что?
Я покраснела ещё сильнее, опустила взгляд.
— Как та женщина. Под столом. На пиру. Я хочу... хочу сделать то же самое.
Тишина упала — долгая, звенящая.
Подняла взгляд испуганно — может, сказала что-то не то? — и увидела его лицо.
Шок. Потом тёмное, голодное, что заставило дыхание участиться.
— Верена, — голос был хриплым и надломленным. — Ты не должна... это не обязательно...
— Хочу, — оборвала я твёрдо. — Хочу доставить тебе удовольствие. Как ты мне. Научишь меня?
Он смотрел на меня долго, и я видела борьбу в серебряных глазах — долг против желания.
Желание победило.
— Боги прости меня, — выдохнул он и притянул меня ближе. — Да. Но обещай — если станет некомфортно, остановишься. В любой момент.
Кивнула.
— Хорошо, — он сел на край бассейна, вода доходила ему до талии, и ноги расставил шире. — Иди сюда. Между моих ног.
Я подошла, встала, и сердце колотилось так громко, что слышала пульс в ушах.
Он взял мою руку, поднёс к губам, поцеловал костяшки.
— Сначала рукой, — голос был мягким. — Как раньше. Чувствуй меня.
Обхватила его, и он низко застонал, голова откинулась назад.
— Вот так, — выдохнул он. — Да... боги...
Я двигала рукой медленно, наблюдая за его лицом — как сжимаются челюсти, как вздуваются вены на шее, как дыхание становится неконтролируемым.
— Теперь, — прошептал он хрипло, и рука скользнула в мои волосы, не толкая, просто держа, — попробуй губами. Поцелуй. Просто... коснись.
Наклонилась, сердце колотилось, и прижалась губами к кончику — осторожно, неуверенно.
Вкус был странным — солоноватым, мускусным.
Морикай застонал так громко, что звук отразился от стен купальни.
— Ещё, — выдохнул он надломленно. — Язык... попробуй языком... да... вот так... боги, Верена...
Я лизнула, обвела языком вокруг, и его рука в моих волосах дрогнула, сжалась крепче.
— Если хочешь взять в рот, — голос сорвался, — открой... медленно... не торопись... придерживай зубки...
Открыла рот, опустилась осторожно и взяла его внутрь. Он был велик, заставлял губы растягиваться непривычно, но я продолжала, дюйм за дюймом, пока не достигла предела.
— Боги, — прорычал он, и всё тело напряглось. — Верена... это...
Не закончил, просто застонал, когда я инстинктивно начала двигаться — вверх, вниз, медленно, неуклюже, но его реакция направляла меня.
— Да, — выдохнул он. — Просто так... найди свой ритм... нет правил... делай что чувствуешь...
Его рука в волосах начала двигаться в такт, не толкая, просто сопровождая мои движения, и я поняла, что ему нравится — ускорилась чуть, добавила руку на то, что не помещалось.
— Верена, — прорычал он, и бёдра дёрнулись. — Да... рука и рот вместе... боги... ты восхитительная... так хорошо... я не продержусь...
Слушала его стоны, каждый вздох, училась по звукам — когда он особенно громко стонал, повторяла это движение, когда пальцы в волосах сжимались — знала, что попала в нужное место.
Через минуту его тело напряглось, мышцы стали твёрдыми, как сталь.
— Верена, остановись, — голос сорвался на рычание. — Сейчас... я не смогу... ты должна отстраниться...
Но я не остановилась.
Посмотрела на него снизу вверх — встретила серебряные глаза, что горели ярче звёзд, — и это, видимо, разрушило последние остатки его контроля.
Он зарычал моё имя, и я почувствовала, как он пульсирует, изливается. Я попыталась проглотить, закашлялась, но не отстранилась, продолжала, пока последние содрогания не прошли по его телу.
Когда подняла голову, вытирая губы тыльной стороной ладони, он смотрел на меня так, будто я только что совершила чудо.
Молчал долго — слишком долго, — просто смотрел, и на лице читалось столько эмоций, что я не могла разобрать ни одной.
— Морикай? — позвала неуверенно. — Я... сделала что-то не так?
— Нет, — голос вырвался хриплым и надломленным. — Боги, нет.
Он притянул меня вверх резким движением, и губы накрыли мои — отчаянно, жадно, совершенно не заботясь о вкусе себя на моих губах. Целовал, будто я была воздухом, а он тонул.
Когда оторвался, лоб прижался к моему, и дыхание обжигало кожу.
— Почему? — прошептал он наконец, и голос дрогнул.
Вопрос застал врасплох, но ответ пришёл легко, честно.
— Потому что хочу, — ответила я просто. — Потому что ты... важен для меня. Потому что хочу, чтобы ты чувствовал то же, что дал мне.
Что-то в его глазах сломалось — стены, что он держал годами, рухнули в одно мгновение, — и он притянул меня в объятия так крепко, что стало трудно дышать.
— Ты убиваешь меня, — прошептал он в мои волосы. — Медленно, лучшим способом, и я даже не хочу сопротивляться.
Его руки скользнули под мои бёдра, поднимая из воды, и он встал, держа меня прижатой к себе.
— Теперь снова моя очередь, — прорычал он, и в голосе звучало что-то первобытное, тёмное. — Хочу быть внутри тебя. Хочу, чтобы ты забыла всё — охоту, кровь, страх, — и помнила только моё имя. Только то, как я заставляю тебя чувствовать себя живой.
Он прижал меня спиной к мраморной стене бассейна, и холод камня контрастировал с жаром воды и его тела.
— Можно? — прошептал он, и несмотря на голод в глазах, ждал ответа.
— Да, — выдохнула я, обвивая ногами его талию. — Пожалуйста. Морикай, мне нужно...
Не дала закончить — он вошёл одним толчком, и я вскрикнула от ощущения полноты, что стёрла всё остальное из сознания.
Мир сузился до нас двоих.
До воды, что окутывала наши тела шёлковой пеленой. До его рук, что держали меня так, будто я была самым ценным, что у него когда-либо было. До ритма, что мы нашли вместе. Сначала медленного, почти нежного, потом всё быстрее, отчаяннее, пока не слились в одно существо, дышащее в унисон.
Он шептал моё имя, как молитву. Я кричала его, как спасение.
И когда волна накрыла нас обоих, я поняла с ослепительной ясностью: это не просто секс. Не просто способ забыть ужас прошедшего дня.
Это было признанием того, что я боялась назвать вслух.
***
Ночь была долгой.
Невероятно долгой.
Мы не могли насытиться друг другом — каждое прикосновение рождало новое желание, каждый поцелуй разжигал пламя, что, казалось, никогда не погаснет. Мы любили друг друга в воде, на мраморном полу купальни, на его огромной кровати, куда он отнёс меня, когда вода остыла и тела требовали мягкости.
Он продолжил исследовать каждый дюйм моей кожи, как обещал. Узнал все звуки, что я могу издать. Запомнил все места, прикосновение к которым заставляло меня терять рассудок.
А я училась у него — как доставлять удовольствие, как брать его, как дарить себя полностью и получать в ответ всё, что он мог дать.
Где-то между третьим и четвёртым разом — я сбилась со счёта — что-то изменилось. Движения стали медленнее, нежнее. Слова, что мы шептали в темноте, стали опаснее любого оружия. Потому что это были не просто слова страсти.
Это были слова, что могли разрушить стены, которые мы оба возводили вокруг своих сердец годами.
Когда первые лучи рассвета пробились сквозь окна его спальни, окрасив мир в серо-розовые тона, мы лежали сплетённые, укрытые его крыльями — тёплым живым и холодным каменным, — и я слушала, как бьётся его сердце под ухом.
— Верена, — прошептал он в мои волосы, и голос был сонным и удовлетворённым.
— Да?
— Обещай мне кое-что.
— Что?
Пауза протянулась, и я почувствовала, как он глубоко вдохнул.
— Что бы ни случилось завтра. Какое бы испытание Дориан ни придумал. Ты будешь бороться. Будешь жить. Ради себя. Ради... нас.
Что-то в моей груди сжалось и расправилось одновременно.
Подняла голову, посмотрела на него — на лицо, что стало таким родным за эти короткие дни, на глаза, что смотрели на меня так, будто я была центром его вселенной.
— Обещаю, — прошептала я. — Если ты обещаешь то же.
Усмехнулся, и улыбка была усталой, но настоящей.
— Обещаю.
Он притянул меня ближе, поцеловал — мягко, почти целомудренно после всего, что мы делали этой ночью, — и я закрыла глаза, позволяя усталости наконец забрать меня.
Последней мыслью перед тем, как провалиться в сон было осознание, что изменилось что-то фундаментальное.
Вчера я была одна — сломленная, потерянная, тонущая в море крови и ужаса.
Сегодня я проснусь в его объятиях. И как бы страшно ни было то, что ждёт впереди, я больше не одна. Мы двое против мира Дориана.
И, может быть, этого достаточно, чтобы выжить. Или достаточно глупо, чтобы надеяться. Но надежда — опасная вещь в руках тех, кому нечего терять.
А я уже потеряла всё, кроме него.
И боги свидетели, я буду сражаться до последнего вздоха, чтобы не потерять и это тоже.
Я проснулась от тепла, от ощущения, что кто-то держит меня так бережно, словно я из стекла и могу разбиться от неосторожного прикосновения.
Морикай.
Его рука лежала на моей талии — тяжёлая и защитная, пальцы сжимали меня даже во сне. Крылья окутывали нас обоих: живое тёплое, перья мягкие, как шёлк; каменное холодное, но от него всё равно исходила какая-то странная, надёжная мощь. Лицо его было так близко, что я чувствовала каждый выдох на своих волосах, а черты казались мягче, моложе — сон стирал с них обычную настороженность.
Впервые за долгое время я проснулась не от кошмара.
Впервые за долгое время я чувствовала себя... в безопасности.
Улыбка тронула губы сама собой, и я закрыла глаза снова, вдыхая его запах — грозу, хвою, что-то тёмное и дикое — и позволила себе просто быть здесь, в этом моменте, пока мир за стенами ещё спал.
Может, Дориан забыл. Может, сегодня не будет испытаний. Может...
Дверь взорвалась с грохотом, от которого я подпрыгнула.
Не распахнулась — взорвалась, словно невидимая сила ударила по дереву. Створки разлетелись в стороны, врезаясь в стены с треском, который отдался эхом под сводами.
Морикай мгновенно вскочил. Инстинкт воина вытащил его из сна за долю секунды. Крылья расправились, закрывая меня, рука потянулась к мечу у кровати, но замерла на полпути.
В дверном проёме стоял Дориан, а за ним — толпа фейри.
Десятки придворных заполнили коридор. Все были одеты в яркие костюмы — шёлк, бархат, перья, цветы — а лица скрыты масками. Золотые, серебряные, украшенные драгоценными камнями, в форме животных и птиц.
Музыканты стояли позади с арфами и флейтами, слуги держали подносы с едой и вином. Весь этот карнавал ворвался в спальню, словно праздник пришёл туда, где его не ждали.
Дориан стоял впереди всех в костюме из изумрудного бархата, расшитого золотом. Маска на его лице была золотой, а на голове — корона из переплетённых ветвей и шипов. Он улыбался широко, радостно, в руках держал бокал вина.
— Доброе утро, голубки! — его голос прозвенел над толпой, весёлый и насмешливый одновременно. — Как спалось?
Морикай не двинулся. Стоял между мной и толпой, крылья всё ещё расправлены защитным барьером, мышцы на обнажённой спине напряжены, словно струны лука перед выстрелом. Простыня обёрнута вокруг бёдер небрежно, едва держится. Я видела, как вены вздулись на предплечьях от сдерживаемого гнева.
— Дориан, — голос был низким, предупреждающим. — Что ты...
— О, вижу всё ОЧЕНЬ хорошо! — Дориан шагнул внутрь, и его взгляд скользнул по кровати, где мы только что лежали в обнимку, по простыням, сбившимся в ногах, по подушкам на полу, по нам обоим — растрёпанным, полуобнажённым, пахнущим друг другом. — В одной постели! Как... мило!
Фейри за его спиной захихикали, зашептались между собой. Звуки их голосов слились в жужжание, от которого кожу покрыли мурашки.
Я натянула одеяло выше, прикрывая грудь, и почувствовала, как щёки вспыхнули огнём — не от стыда за то, что мы провели ночь вместе, а от того, что этот интимный момент превратили в зрелище для толпы.
— Дориан, — голос Морикая был низким, опасно тихим, — иди в бездну.
— О, какой темперамент с утра! — протянул он весело. — И это после столь... приятной ночи?
Он обошёл Морикая сбоку, пытаясь заглянуть за крыло. Я инстинктивно сжалась, притянув одеяло ещё выше к подбородку.
— Вижу, вы провели время... продуктивно. В одной комнате. В одной постели. Весьма тесно.
— Правила не запрещали, — бросил Морикай холодом.
— Не запрещали? — Дориан звонко рассмеялся. — Дорогой, правила ЯВНО подразумевали, что после испытания каждый остаётся в своей комнате! Отдельно! Это же элементарно!
Морикай напрягся. Мышцы на спине вздулись, крылья дрогнули. Я видела, как кулаки сжались с силой. Его тело подалось вперёд — едва заметно, но я знала этот жест. Готовность к прыжку, к атаке.
Дориан тоже заметил.
Улыбка на его лице не исчезла, но взгляд стал острее, настороженнее. Его рука поднялась ладонью вперёд.
— Ну ладно, ладно, — протянул он примирительно, но в голосе слышалась насмешка. — Не будь таким букой, Морикай. Твоё кислое лицо портит настроение с самого утра.
Он отступил на шаг и хлопнул в ладоши.
— Игра продолжается! — объявил он весело. — И так как вы, голубки, проспали всё самое интересное — процессию, музыку, объявление праздника — я решил лично оповестить вас о том, что же ждёт вас сегодня!
Он щёлкнул пальцами, и два слуги выступили вперёд, неся что-то на бархатной подушке, прикрытое золотой парчовой тканью.
— Сегодня Праздник Перевёрнутых Судеб! — объявил Дориан громко. — Раз в столетие мы празднуем день, когда судьба играет с нами! Когда маски решают, кто ты! Когда король может стать нищим, а нищий — королём! Сегодня вы — наши почётные гости! — продолжил он, и голос зазвенел, как колокольчики на ветру. — И честь надеть священные маски выпала только вам! Мы же будем лишь скромными наблюдателями... — пауза, и усмешка, — ...и ценителями вашей игры.
Он сдёрнул ткань, и перед нами открылись две маски. Совершенно одинаковые.
Белые, гладкие, безликие — без прорезей для глаз, без рта, без единой черты. Словно чистые холсты, ждущие, когда художник нанесёт первый мазок.
— Маски Судьбы, — произнёс Дориан торжественно, и голос стал серьёзнее. — Древние, могущественные. Они сами решат, кем вы станете. Вы лишь наденете их... и судьба выберет за вас.
Он протянул маски нам.
— Но прежде чем наденете, — продолжил он, и голос стал мягче, почти доверительным, — позвольте объяснить правила.
Пауза. Он обвёл нас взглядом.
— Маски живые. Они чувствуют вашу игру. Если будете плохо исполнять роли, разочаруете нас... — он провёл пальцем по белой поверхности маски, — ...маска подскажет. Сначала лёгким дискомфортом — покалывание, жжение. Если совсем плохо — ужалит сильнее.
Он поднял маску выше, чтобы все видели.
— А если совсем разочаруете духа маски... — голос стал холоднее, — ...она спадёт с вас сама. И тогда игра для вас закончена... Навсегда.
Тишина упала тяжёлая. Не нужно было уточнять, что это значит для меня и Морикая.
Он сделал шаг ближе, протянул маски.
— Так что играйте хорошо. Играйте убедительно. — Пауза. — Или не играйте вовсе, и мы просто сэкономим кучу времени.
Морикай посмотрел на меня через плечо. В серебряных глазах я прочла всё, что он не мог сказать вслух при толпе.
Мы можем отказаться. Можем, не унижаясь перед ним.
Или можем попытаться выжить.
Что ты выберешь?
Я медленно кивнула.
Выживание. Всегда выживание. Потому что пока мы живы — есть шанс.
Морикай с трудом выдохнул и протянул руку к одной из масок.
Я взяла вторую — гладкую, тёплую, словно живую.
— Вместе, — скомандовал Дориан. — На счёт три. Раз... два... три!
***
Я поднесла маску к лицу, и она сама ПРИЛИПЛА — резко, болезненно, словно присоска — и вросла в кожу. Магия вспыхнула ослепительным светом, от которого я зажмурилась, и мир закружился.
Ощущение было странным — словно что-то вливалось в меня, заполняло, меняло изнутри. Холод и жар одновременно, давление в голове, звон в ушах и что-то ещё...
Пустота.
Воспоминания начали расплываться, как краски под дождём. Охота, кровь, ночь с Морикаем. Всё смазалось, отступило на задний план, словно это было не со мной, а с кем-то другим.
Маска на лице начала МЕНЯТЬСЯ. Я чувствовала, как она текла, как живая, формируя черты — прорези для глаз, рта, как узоры начали расползаться по поверхности. Золото, цветы, шипы. И вместе с ней менялась я сама.
Взгляд упал на зеркало у стены — большое, в золотой раме — и я сорвалась к нему, не помня, зачем, просто зная, что должна увидеть.
Отражение перехватило дыхание.
На моём теле из ниоткуда начала материализоваться одежда. Платье из изумрудного шёлка и живых цветов, которые обвивали талию, плечи, спускались волнами. Волосы уложились сами — локоны, косы, жемчуг и изумруды вплетались в пряди. Туфли на ногах — золотые, высокие. Запястья и шею с металлическим ошейником обвили украшения и живые цветы, которые источали удушливый аромат. И последнее, что появилось на моей голове, — корона. Корона из роз и шипов легла тяжёлая и острая.
В зеркале отражалась королева. Прекрасная, величественная, холодная. Лицо... лицо было моим, но другим. Резче, старше, властнее.
Маска покрывала верхнюю половину лица — золотая, с прорезями для глаз в форме листьев, украшенная живыми розами.
Я подняла руку, коснулась щеки.
Она была гладкой, тёплой, и я не чувствовала, где заканчивалась маска и начиналась моя кожа. Мы слились. Стали одним.
Это я?
Да. Нет. Не знаю.
Я коснулась короны — шипы кольнули пальцы, выступила капелька крови, но боли не было. Только... удовлетворение.
Королева Шипов.
Имя пришло само, откуда-то из глубины сознания, где маска уже начала плести новую личность.
Я повернулась, рассматривая себя с разных сторон, и не могла оторвать взгляд.
Прекрасная. Я прекрасна.
Что-то внутри шептало — холодным, властным голосом:
Они все должны преклоняться. Все. Без исключения.
И я... согласилась.
Повернулась, чтобы посмотреть на спину, и взгляд упал на отражение позади меня — на Морикая.
Его маска изменилась, стала пепельной, грубой, лишённой единого завитка или узора... И которая, по-видимому, решила не давать ему одежду, кроме серых штанов из грубой ткани и тяжелого металлического рабского ошейника, похожего на мой, но только с массивным кольцом по центру и цепью, которая ниспадала до самого пола и извивалась змеей у его босых ног.
Сам же он стоял в позе воина. Голова поднята, спина прямая, и в серебряных глазах плескался огонь, который не смогла погасить маска.
Он смотрел прямо на Дориана, и на губах играла тёмная, опасная усмешка.
— И это испытание? — голос прозвучал низко, с издёвкой. — Быть рабом?
Он рассмеялся — коротко, без капли веселья, звук вышел жёстким и холодным, словно под ногами трескался лёд.
— Какие мелочные у тебя мечты, Дориан, — продолжил он, и голос был полон презрения. — Игра не стоит свеч. Я ожидал большего. Лабиринты, полные чудовищ. Смертельные ловушки. Настоящие испытания, достойные того, чтобы за них умереть.
Он сделал шаг вперёд, и цепь на ошейнике зазвенела, волочась по полу с металлическим шёпотом.
— А ты даёшь мне... театр, — выплюнул он последнее слово, словно оно оставило горький привкус на языке.
Дориан не дрогнул, только улыбка стала шире, довольнее, словно он слышал именно то, что хотел услышать.
— Не спеши, дорогой, — протянул он мягко, почти ласково. — Ещё не вечер. День долог, и то, что ждёт впереди... — пауза, и взгляд скользнул между нами, — ...будет намного интереснее, чем ты можешь представить.
Он сделал шаг в сторону, освобождая пространство, и жест был приглашающим, почти церемониальным.
— Сначала, — голос зазвенел торжественно, — познакомься с моей супругой.
Мир качнулся.
Супругой?
Дориан величественно и властно протянул ко мне руку, словно я уже была его, словно это было решено задолго до того, как маски коснулись наших лиц.
— Королева Шипов, — обратился он, и имя прозвучало как приговор, — будь добра, подойди ко мне. Позволь поприветствовать тебя, как подобает мужу приветствовать свою нареченную.
Тишина упала тяжёлая, звенящая.
Я застыла у зеркала, и мир сузился до протянутой руки Дориана, до его улыбки, до взгляда Морикая, который обжигал сильнее любого огня.
Усмешка исчезла с его лица мгновенно, словно кто-то стёр её рукой. Побледнел — кожа натянулась на скулах, и я увидела, как сжались челюсти, как на шее вздулись вены.
— Что ты сказал? — голос вырвался хрипло, надломленно, словно каждое слово царапало горло по пути наружу.
Дориан повернулся к нему, и улыбка растянулась ещё шире, довольная, торжествующая, словно он только что выиграл партию, в которую играл один.
— Супруга, — повторил он медленно, смакуя каждый слог, растягивая слово, как сладкую карамель. — Королева Шипов. Моя жена. По праву маски, которую она надела.
Пауза, и взгляд скользнул обратно ко мне, полный ожидания.
— По праву роли, которую судьба ей назначила.
Морикай смотрел на него, потом на меня, и я видела, как что-то в нём рвётся — не цепи, не кандалы, а что-то внутри, глубже, там, где живут вещи, которые нельзя заковать в железо.
Дориан снова протянул ко мне руку, и жест был мягким, почти нежным.
— Верена, милая, — позвал он, и голос был как мёд, сладкий и липкий. — Не заставляй ждать, подойди.
Маска на моём лице кольнула — лёгкое покалывание у виска, предупреждение, которое нельзя было игнорировать.
Играй роль. Или проиграешь.
Я сделала шаг от зеркала, и туфли на высоких каблуках цокнули по мрамору — звук отдался эхом под сводами, громкий, окончательный, как удар молота по наковальне.
Ещё шаг.
Цветы на платье зашелестели, живые лепестки задрожали, словно чувствуя моё волнение.
Ещё.
«Это не я! Это маска! Роль!»
Но голос не слушался.
Королева не объясняется. Королева приказывает.
Я протянула руку Дориану, и его пальцы сомкнулись на моих — тепло, крепко, собственнически, словно он ждал этого момента целую вечность.
Он поднёс мою руку к губам, поцеловал костяшки — медленно, нежно, и взгляд не отрывался от Морикая, наслаждаясь каждой секундой его замешательства.
— Наконец-то, — прошептал он, и голос был полон удовлетворения. — Моя прекрасная королева.
Притянул меня ближе, рука легла на талию, и я оказалась прижата к его боку — его собственность, его трофей, выставленный на всеобщее обозрение.
— Королева Весны рядом со мной, — объявил он громко, обращаясь к толпе. — Как и должно быть!
Фейри взорвались аплодисментами, криками восторга, и музыка заиграла громче — весёлую, быструю мелодию, которая заставила несколько пар закружиться в танце прямо здесь, в спальне.
Дориан повернулся ко мне, и улыбка была мягкой, почти нежной.
— Пойдём, моя королева, — прошептал он, и губы коснулись моего виска — лёгкое прикосновение, собственническое. — Праздник ждёт.
Он повёл меня к двери, и я шла рядом, чувствуя, как платье шелестит с каждым шагом, как корона давит на голову, как красивые туфли натирали кожу.
Позади раздался звон цепи.
Я не обернулась, но знала — Морикай идёт следом, волоча за собой тяжёлую цепь, которая свисала с ошейника.
Мы вышли из комнаты, спустились по широкой лестнице, и толпа хлынула за нами — смех, музыка, запахи вина и цветов заполнили пространство.
Дворец был украшен к празднику — гирлянды из живых цветов свисали с балок, ленты развевались на ветру, который дул из открытых окон, а на столах, расставленных вдоль коридоров, лежали горы еды — фрукты, мясо, сладости, и всё это переливалось в утреннем свете, словно сама магия решила устроить пир.
Мы вышли во внутренний двор, и я замерла.
Лужайка превратилась в сказку.
Два трона стояли на возвышении под навесом из белого шёлка и живых роз — один побольше, украшенный золотом и изумрудами, второй поменьше, но не менее роскошный. Столы тянулись полукругом перед тронами, уставленные едой и вином, а дальше — площадка для танцев, музыканты с арфами и флейтами, фейри в ярких костюмах и масках, которые уже начали веселиться.
Дориан повёл меня к тронам, усадил на меньший, сам опустился на больший, и рука его не выпускала мою — держал крепко и демонстративно.
— Принесите цепь, — скомандовал он, не оборачиваясь.
Мальчишка фейри в тёмно-зелёном, с маской в форме листа — подошёл к Морикаю, поднял цепь, которая волочилась по земле, и протянул... мне.
Конец тяжёлой цепи лёг мне в ладони — холодный, массивный, и я почувствовала вес — не физический, а какой-то другой, который давил сильнее любого металла.
Я держу его на цепи.
Дориан наклонился ко мне, постучал пальцем по моему носу — игриво, почти ласково.
— Не вешай нос, милая, — прошептал он весело. — Это будет незабываемый опыт! Когда ещё смертная сможет почувствовать себя королевой страны фейри?
Пауза, и голос стал тише и острее.
— Если выживешь, сможешь написать мемуары. Докажешь, что твоя человеческая жизнь не была такой... ничтожной.
Он выпрямился, хлопнул в ладоши.
— Начинаем! Завтрак для королевской четы!
Морикай остановился у подножия возвышения, опустился на колени, и цепь на ошейнике тихо зазвенела, когда он склонил голову. Чёрные пряди упали на лицо.
Я посмотрела вниз, и сердце сжалось.
Он был на коленях передо мной — гордый принц, воин, сломленный магией маски до роли раба, — но в серебряных глазах, поднятых ко мне, я не увидела унижения.
Только спокойствие. И что-то ещё. Решимость.
Это роль. Только роль. Я выдержу.
Дориан хлопнул в ладоши, и слуги хлынули, расставляя на маленьком столике перед тронами блюда — фрукты, сыры, мясо, вино.
Дориан откинулся на троне, скрестил ноги и повернулся ко мне с мягкой.
— Ну что ж, моя королева, — произнёс он, и голос разнёсся над лужайкой, — начнём наш пир! Веселье! Радость! Всё для тебя!
Музыка заиграла громче: арфы, флейты, барабаны отбивали быстрый, заразительный ритм, и фейри за столами начали есть, пить, смеяться, и звуки их голосов смешались в один гул, который окутывал, давил, заполнял каждый уголок пространства.
Дориан взял виноградину с тарелки, поднёс к моим губам — жест нежный, интимный, словно мы были влюблёнными, а не пленниками в чужой игре.
— Открой рот, милая, — прошептал он, и в голосе слышалась насмешка. — Королева должна быть сыта и довольна.
Маска кольнула у виска — предупреждение.
Я разомкнула губы, и он положил виноградину на язык — медленно, пальцы задержались у моих губ на секунду дольше, чем нужно. Ягода была сладкой, сочной, но я едва чувствовала вкус. Всё внимание было приковано к фигуре у подножия трона.
Морикай всё ещё стоял на коленях, голова склонена, руки лежали на бёдрах — поза покорности, которую его тело принимало через силу. Я видела, как дрожали пальцы, сжимаясь в кулаки и разжимаясь снова, снова, снова. Видела, как напряглись плечи, как живое крыло дёрнулось, словно хотело расправиться, взмыть вверх, унести его отсюда.
Цепь в моей руке была тяжёлой, холодной, и я чувствовала каждое её звено — металл впивался в ладонь, оставляя красные следы.
Дориан наклонился ко мне, положил руку на моё плечо — собственнически, небрежно, словно я была вещью, которой он владел.
— Скажи мне, супруга, — голос прозвучал громко, нарочито весело, — довольна ли ты завтраком? Довольна ли ты двором? Доволен ли... — пауза, и взгляд скользнул вниз, к Морикаю, — ...твой новый питомец?
Последнее слово прозвучало с особым удовольствием, смакованием, и я почувствовала, как Морикай напрягся ещё сильнее — по его телу прокатилась волна гнева, видимая, осязаемая, словно воздух вокруг него сгустился.
Я открыла рот, чтобы ответить — не знала, что собиралась сказать, но слова застряли в горле, когда услышала тихий, почти неслышный звук.
Морикай рассмеялся.
— Питомец? — переспросил он, и голос был полон такого презрения, что несколько фейри за ближайшими столами замолчали и обернулись. — Так теперь называют тех, кто вырезал целые армии Дориана в прошлые века?
Он поднял голову, и серебряные глаза встретились с глазами Короля Шипов — холодные, острые, полные вызова.
— Тех, кого он боялся достаточно, чтобы прятаться за стенами своего дворца, когда я прилетал к границам его земель?
Дориан замер, улыбка исчезла на мгновение, и я увидела, как что-то мелькнуло в зелёных глазах — раздражение, злость, что-то тёмное и опасное.
Но он быстро собой овладел.
— О, дорогой Морикай, — протянул он мягко, почти ласково, — ты так любишь вспоминать прошлое. Войны, сражения, славу... — пауза, и голос стал холоднее. — Но где эта слава сейчас? Где твои армии? Где твоя сила?
Он встал с трона, спустился по ступеням — медленно, грациозно, каждый шаг был рассчитан, и толпа замерла, наблюдая.
Дориан остановился перед Морикаем, наклонился, и лицо его было так близко, что их дыхание смешалось.
— Сейчас ты на коленях передо мной, — прошептал он, но голос разнёсся над лужайкой, громкий и чёткий, словно он использовал магию, чтобы каждый услышал. — Носишь ошейник. Твоя цепь в руках её величества. Твоя судьба зависит от того, насколько хорошо ты будешь исполнять роль послушного... питомца.
Морикай смотрел на него снизу вверх, и в глазах плескалось такое пламя, что я удивилась, как Дориан не сгорел на месте.
— Маска может заставить меня встать на колени, — сказал он тихо, и голос был как лезвие, которое режет тишину. — Но она не может заставить меня склониться перед тобой.
Пауза, и губы тронула усмешка.
— Ты всё ещё тот трус, что прятался за спинами своих солдат, пока я вырезал их десятками. Маска не изменит этого. Никогда.
Фейри замерли, бокалы застыли на полпути к губам, и даже музыка стихла.
Дориан не двинулся, только глаза сузились, и что-то в них вспыхнуло — холодное, жестокое.
— Гордость, — произнёс он наконец, и голос был тихим, почти задумчивым. — Твой главный порок, Морикай. Всегда был. И всегда будет твоей погибелью.
Из-под опущенных ресниц я видела, как Морикай напрягся. Руки сжались в кулаки, мышцы на руках вздулись, и цепь натянулась, тихо звякнув.
— О, наш раб голоден? — спросил он весело. — Как невнимательно с моей стороны!
Он взял кусок хлеба со стола, бросил к ногам Морикая.
— Ешь, — скомандовал Дориан легко, словно отдавал самый обычный приказ. — Руками нельзя. Роль, знаешь ли.
Тишина.
Морикай смотрел на хлеб, потом на Дориана, и я видела, как что-то сверкнуло в серебряных глазах — молния перед грозой.
— Ты шутишь, — голос был низким, опасно тихим.
— Нисколько, — ответил Дориан, и тон был лёгким и беззаботным. — Рабы едят с земли. Это традиция. Очень древняя, между прочим.
Пауза, и голос стал мягче, почти сочувственным.
— Или ты хочешь, чтобы маска решила, что ты плохо играешь свою роль?
Морикай застыл. Взгляд скользнул на меня.
Он склонился, и чёрные волосы упали на лицо, скрывая выражение. Губы коснулись земли, схватили край хлеба, и он откусил — медленно, с достоинством, которого не могла сломить даже эта унизительная поза.
Фейри захихикали, кто-то хлопнул в ладоши, и Дориан рассмеялся — звонко, весело, словно это было самое забавное зрелище, которое он видел за последние сто лет.
— Прекрасно! — воскликнул он. — Видишь, моя королева? Даже самые гордые могут склониться, если мотивация достаточно сильна.
Он повернулся ко мне, взял бокал вина — тёмно-красного, почти чёрного — и поднёс к моим губам.
— Пей, милая, — прошептал он. — Празднуй со мной.
Я сделала глоток — вино было терпким, с привкусом вишни и чего-то ещё, дикого, что обжигало горло по пути вниз. Голова слегка закружилась, и мир стал ярче, резче, словно все краски усилились.
Дориан допил остатки из того же бокала, который касался моих губ, и улыбнулся — довольно и собственнически.
— Один бокал на двоих, — прокомментировал он громко, обращаясь к толпе. — Как полагается супругам!
Музыка заиграла быстрее, и несколько пар фейри вышли на площадку, закружились в танце — яркие костюмы, маски, смех.
Дориан поднялся, протянул мне руку.
— Потанцуй со мной, моя королева, — сказал он, и в голосе была не просьба, а приказ, обёрнутый в вежливость.
Маска кольнула сильнее — два укола одновременно, у виска и под скулой.
Играй роль лучше.
Я положила ладонь в его руку, и он помог мне подняться — галантно, словно я действительно была его женой, его равной.
Цепь в моей другой руке натянулась, и я инстинктивно сжала её крепче.
Дориан заметил.
— Возьми раба с собой, — сказал он небрежно. — Пусть наблюдает.
Он повёл меня вниз с возвышения, на площадку, где уже кружились пары, и Морикай поднялся следом.
Дориан остановился в центре, положил руку мне на талию — крепко, уверенно — вторую сцепил с моей, и мы начали танцевать.
Он вёл безупречно — плавно, властно, каждый шаг выверен, каждый поворот рассчитан — и я следовала, потому что маска не оставляла выбора. Роль королевы требовала грации, утончённости, соответствия.
Мы кружились, и платье развевалось вокруг меня волнами изумрудного шёлка, цветы на нём источали аромат, который смешивался с запахом вина и магии.
Дориан притянул меня ближе, так что я почувствовала тепло его тела, услышала его дыхание у виска.
— Ты прекрасна, — прошептал он, и голос был мягким, почти искренним. — Жаль, что это только маска. Жаль, что ты всего лишь смертная.
Пауза, и губы коснулись края моей маски — лёгкое прикосновение, нежное.
— Но пока маска на тебе... ты моя.
Рука на талии скользнула ниже, к бедру, и сжала — не больно, но собственнически, демонстративно.
Я чувствовала взгляд Морикая на нас — тяжёлый, жгучий, и знала, что он видит это, каждое прикосновение, каждый шёпот, каждый миг этого унизительного танца.
Дориан развернул меня, и наши взгляды встретились — его серебристо-зелёные глаза смотрели с насмешкой, удовольствием, триумфом.
— Скажи мне, Верена, — прошептал он, и голос был так тих, что слышала только я, — что он чувствует сейчас, твой верный крылатый пёс? Гнев? Ярость? Или, может быть... ревность?
Он рассмеялся тихо и довольно.
— Как думаешь, долго ли он выдержит, прежде чем сорвётся?
Я не ответила, не могла, потому что горло сжалось, и слова не шли.
Музыка закончилась, и мы остановились. Дориан галантно, церемониально поклонился и поцеловал мою руку.
— Спасибо за танец, моя королева, — сказал он громко, для всех. — Ты делаешь меня счастливейшим из мужей.
Фейри зааплодировали, засвистели, и кто-то крикнул:
— Поцелуй! Поцелуй королеву!
Голоса подхватили, превратились в скандирование:
— Поцелуй! Поцелуй! Поцелуй!
Дориан улыбнулся шире.
— Народ требует, — протянул он, и в голосе была насмешка. — Как же я могу отказать?
Он шагнул ближе, рука легла на мою щеку, и я знала — знала — что сейчас произойдёт, но не могла остановить.
Маска жгла, приказывая играть.
Дориан наклонился, и его губы коснулись моих — мягко, медленно, но требовательно.
Поцелуй был долгим, и я чувствовала, как фейри вокруг взрываются криками восторга, как музыка играет громче, как мир кружится.
Но больше всего я чувствовала другое.
Тишину.
Морикай больше не двигался, не дышал, и тишина, которая исходила от него, была страшнее любого крика.
Дориан оторвался от меня, посмотрел через моё плечо на Морикая, и улыбка превратилась в оскал.
— Что скажешь, раб? — спросил он весело. — Твоя госпожа целуется неплохо, правда?
Звенящая тишина растянулась.
Морикай стоял неподвижно, и в серебряных глазах больше не было ни гнева, ни ярости.
Только пустота.
Холодная, бездонная, что пугала сильнее любого огня.
— Правда, — ответил он тихо, ровно, и голос был как лёд.
Дориан рассмеялся, хлопнул в ладоши.
— Отлично! Продолжаем праздник!
Он повёл меня обратно к тронам, усадил, и его рука не выпускала мою держала крепко, словно боялся, что я убегу.
Морикай опустился обратно на колени у подножия возвышения, и цепь легла рядом с ним тяжёлой змеёй.
Музыка играла, фейри смеялись, ели, пили, и праздник продолжался.
А я сидела на троне, держа цепь в руке, и чувствовала, как маска давит на лицо, как корона режет кожу, как платье душит.
И смотрела на Морикая, который стоял на коленях передо мной.
И не знала, что страшнее — маска на моём лице.
Или та, которую он надел на душу, чтобы пережить этот день.
***
День тянулся бесконечно.
Часы превратились в вечность, секунды растягивались, словно мёд, который стекает с ложки в зимнюю стужу, и я перестала понимать, сколько времени прошло — минуты? Часы? Целая жизнь?
Танцы сменяли танцы.
Сначала снова с Дорианом — он кружил меня по площадке, прижимал к себе, шептал на ухо что-то, что заставляло фейри смеяться, но я не слышала слов, только гул, который заполнял голову.
Потом Элсоран протянул руку — галантно, с поклоном — и повёл меня в вальсе, и руки его были крепкими, уверенными, и он танцевал так близко, что я чувствовала его дыхание на шее, запах, пряный и сладкий, и слова, которые он шептал — комплименты, двусмысленности, обещания — и всё это должно было льстить, радовать королеву, и маска требовала улыбаться, и я улыбалась, пока челюсти не заболели от напряжения.
Азриан сменил брата, подхватил меня на середине мелодии, и танец с ним был другим — резче, быстрее, он вёл властно, почти грубо, и руки его скользили по спине, по талии, ниже, и я чувствовала каждое прикосновение, каждый взгляд, который он бросал на Морикая, стоявшего у подножия трона, и в этих взглядах читалась насмешка, вызов: смотри, как твоя госпожа танцует с нами, как она улыбается, как она позволяет.
Конкурсы.
Глупые, бессмысленные, унизительные.
Метание колец — фейри кидали золотые обручи, пытаясь надеть на рога оленя, который стоял в центре площадки, живой, дрожащий от страха, и когда кольцо попадало, олень взвизгивал, и толпа хохотала.
Я должна была участвовать — Дориан настоял — и моё кольцо пролетело мимо, упало на траву, и фейри засвистели, захлопали, словно это было забавно, и маска кольнула, требуя лучшей игры, и я подняла кольцо, бросила снова, и на этот раз попала, и олень закричал, и что-то внутри меня сжалось, заболело, но я улыбалась, потому что роль требовала.
Стрельба из лука — мишенью был живой человек, привязанный к столбу, с яблоком на голове, и фейри стреляли, смеялись, и когда одна стрела задела ухо, потекла кровь, и он закричал, толпа взорвалась восторгом.
Мне дали лук.
Я отказалась — тихо, твёрдо — и маска ужалила так сильно, что на секунду мир поплыл перед глазами, и Дориан склонился, прошептал:
— Играй, или проиграешь. Выбирай.
Я взяла лук, натянула тетиву, и руки дрожали, и я целилась мимо, выстрелила, стрела воткнулась в землю у ног человека, и он с облегчением выдохнул, и фейри засмеялись, но не надо мной — над ним, над его страхом — и маска требовала лучшего, и Дориан взял мою руку, направил лук выше, и я выстрелила снова, и стрела прошла в дюйме от головы человека, срезала прядь волос, и толпа захлопала, и я чувствовала тошноту, которая поднималась к горлу, но улыбалась, улыбалась, улыбалась.
Между развлечениями я смотрела на Морикая.
Он стоял на коленях у трона, неподвижный, как статуя, и выражение лица не менялось — спокойное, отрешённое, словно его душа ушла куда-то далеко, оставив только оболочку.
Но иногда я видела, как дрогнут пальцы, как сожмутся кулаки, как крыло дёрнется, и знала: он здесь, он видит, он чувствует всё, но держит маску, свою собственную, невидимую, которая была прочнее любой магии.
Дориан заставлял его прислуживать — то и дело приказывал принести вина, еды, подать плащ, когда ветер подул холодный — и Морикай исполнял молча, и каждый раз, когда он проходил мимо меня, я чувствовала его взгляд, тяжёлый, обжигающий, и в нём читалось: держись, я с тобой, это пройдёт.
Но с каждым часом становилось всё тяжелее.
Маска давила на лицо, корона резала кожу, и под ней, у висков, я чувствовала влагу — кровь, наверное, но не могла проверить, не могла снять корону, потому что это было бы выходом из роли.
Платье душило — корсет сдавливал рёбра, и дышать становилось труднее, и туфли натёрли ноги до крови, и каждый шаг отдавался болью, но я шла, танцевала, улыбалась, потому что останавливаться нельзя.
Силы утекали, как песок сквозь пальцы.
Я устала.
Устала играть, устала улыбаться, устала быть той, кем не являлась.
Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в алые и золотые полосы, и я опустилась на трон — ноги подкашивались, держали еле-еле — и усталый взгляд скользнул по лужайке, ища хоть каплю покоя в этом бесконечном празднике.
Музыка всё ещё играла, фейри смеялись, танцевали, и веселье продолжалось, не давая передышки.
И тогда я увидела Морикая.
Дориан послал его за очередным поручением — принести вина с дальнего стола — и он шёл туда медленно, цепь волочилась за ним, оставляя след на росистой траве, и я видела, как напряжены плечи, как устало он двигается после целого дня на коленях.
А потом появилась она.
КРАСНОЕ пятно среди толпы — яркое, как кровь на снегу.
Лилиандра.
Алое платье облегало её тело, как вторая кожа, волосы падали волнами на обнажённые плечи, и улыбка на губах была хищной, довольной, словно кошка идёт на пойманную мышь.
Что-то внутри меня шевельнулось — слабо, сонно, как зверь, который просыпается после долгого сна.
Но она шла прямо к Морикаю и когда он взял кувшин с вином, она протянула руку, схватила цепь на его ошейнике и резко дёрнула вниз.
Морикай споткнулся, упал на колено — грубо, болезненно — и кувшин выпал из рук, покатился по траве, разливая вино тёмными пятнами.
Зверь внутри меня приоткрыл глаза. В груди вспыхнул Жар. Слабый, тлеющий, как уголёк, на который подули.
Лилиандра рассмеялась — звонко, весело, словно это была забава, игра — опустилась рядом с ним на корточки, и её рука провела по его щеке — медленно, собственнически, словно он был вещью, игрушкой, которую можно трогать, когда захочется.
Наклонилась так близко, что губы почти коснулись его уха, и что-то тихо, интимно зашептала, и я не слышала слов, но видела, как побледнел Морикай, как застыл, словно превратился в статую.
Жар разгорелся в груди сильнее — уголёк превратился в пламя, которое лизало рёбра изнутри, поднималось выше, к горлу.
Дориан меня касался весь день. Целовал, держал за талию, прижимал к себе. Это роль, я терпела, потому что должна была.
Но она? Ей никто не приказывал. Ей не нужно. Она делает это, потому что ХОЧЕТ. Потому что МОЖЕТ.
Лилиандра продолжала шептать — долго, медленно, губы почти касались его кожи — и её рука скользнула вниз, по его обнажённой груди, пальцы провели по рунам, которые извивались под смуглой кожей, опустились ниже, к животу, и ещё ниже, легли на область паха, крепко, интимно сжали, и улыбка на её губах стала шире, торжествующей, довольной.
Пламя превратилось в огонь.
Жаркий, всепоглощающий, он разливался по венам, как расплавленное золото, заполнял голову, выжигал остатки усталости, боли, здравого смысла.
Маска на лице вспыхнула — не болью, а чем-то другим, тёмным и опьяняющим, что шептало холодным, властным голосом, словно змея обвилась вокруг моего сознания и впрыснула яд прямо в мысли:
Ты королева. Как она смеет касаться того, что принадлежит тебе?
Он твой. Твоя цепь. Твой раб. Твоя собственность.
Покажи ей. Покажи всем, кто здесь правит.
Что-то внутри меня ВЗОРВАЛОСЬ.
Не сломалось — взорвалось, как бочка с порохом, в которую бросили факел.
Я поднялась с трона — резко, рывком, так что мир качнулся, корона сползла набок, и одна из роз уколола висок, выпуская каплю крови, но я не почувствовала боли — и голос вырвался сам, громкий, звенящий, полный ярости, которая копилась целый день и наконец прорвалась наружу:
— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?!
Лужайка замерла.
Музыка оборвалась на полуноте — арфы затихли, флейты умолкли, барабаны застыли — разговоры стихли мгновенно, словно кто-то разом заткнул рты всем присутствующим, и сотни глаз обернулись ко мне — удивлённые, любопытные, жадные до зрелища.
Я шла к ней — быстро, не чувствуя боли в ногах, не замечая, как туфли врезаются в натёртую кожу, как платье цепляется за траву — и с каждым шагом ярость разгоралась сильнее, как костёр, в который продолжают подбрасывать хворост, и пламя поднимается всё выше, выше, пожирая всё на своём пути.
Каблуки проваливались в мягкий дёрн, и толпа расступалась, давая дорогу, пятилась в стороны, поспешно отступала, будто чувствовали, что сейчас произойдёт что-то страшное, что-то, чего нельзя остановить.
Воздух пах вином, цветами, потом — сладким и острым одновременно — и где-то вдалеке кто-то тихо и восхищённо выдохнул:
— Боги... смотрите на неё...
Лилиандра обернулась, выпрямилась, и на лице играла удивлённая, невинная улыбка, но в фиолетовых глазах мелькнуло что-то — неуверенность, страх, который она пыталась скрыть.
— Ваше величество? — протянула она мягко, и голос был сладким, как мёд. — Что-то не так?
— Ты посмела коснуться моего раба?
Пауза, и я сделала ещё шаг, так что наши лица оказались в дюйме друг от друга, и я видела, как расширились её зрачки, как дрогнули накрашенные ресницы.
— Без моего разрешения?
Голос вышел тише, но опаснее, каждое слово было пропитано ядом, который медленно просачивается в кровь.
Лилиандра моргнула, и улыбка поползла вниз, как воск с тающей свечи.
— Я просто... играла, ваше величество, — начала она, и в голосе появились нотки неуверенности, которую она пыталась скрыть за наигранной лёгкостью. — Не хотела обидеть... это было невинно...
— МОЛЧАТЬ!
Рык разнёсся над лужайкой, отразился от стен дворца, вернулся эхом, и я увидела, как несколько фейри вздрогнули, как бокалы дрогнули в руках, как кто-то пролил вино на скатерть.
Маска горела на лице — не кололась, а горела, словно раскалённый металл прижали к коже, вливала силу, власть, уверенность, которую я никогда не чувствовала, и голос внутри шептал непрерывно, убедительно, словно это была моя собственная мысль, а не чужое внушение: продолжай, покажи им, ты королева, ты имеешь право, она заслужила, накажи её.
Я шагнула ближе, и Лилиандра попыталась отступить, но наткнулась спиной на стол, и деваться ей было некуда.
— Он МОЙ, — прошипела я, и каждое слово было пропитано яростью, которая кипела в венах. — Моя собственность. Моя цепь в моей руке. Моё право решать, кто может его касаться, а кто нет. И ты, — палец ткнулся в её грудь, жёстко и больно, — НЕ ИМЕЛА ПРАВА!
Рука взметнулась сама — резко, быстро, прежде чем я успела подумать — и ладонь со звонким, оглушительным хлопком врезалась в её щёку.
Лилиандра ахнула, отшатнулась, и рука инстинктивно взлетела к щеке, где уже расползалось красное пятно в форме моей ладони.
— Ваше величество... — прошептала она, и в голосе появился настоящий страх, который она больше не могла скрыть.
Я развернулась к толпе, и голос зазвенел, полный королевского гнева, который не терпит возражений, не знает сомнений:
— СТРАЖА!
Двое фейри в доспехах выступили вперёд — высокие, широкоплечие, в шлемах, которые скрывали лица — но замерли на полпути, переглянулись, и я увидела, как их взгляды метнулись к Дориану — вопросительно, неуверенно, ища подтверждения.
Они ждут его приказа. Не моего. Потому что я не настоящая королева. Только игрушка в маске.
Что-то внутри сжалось — болезненно, унизительно — но маска не дала ему развиться, заглушила, подавила, и ярость вспыхнула ещё сильнее.
Дориан грациозно, неспешно поднялся с трона, словно наслаждался каждой секундой, поднял бокал в моём направлении — салют, одобрение и благословение.
— Она ваша королева, — произнёс он мягко, но голос разнёсся над лужайкой, чёткий и властный, не терпящий возражений. — Моя супруга. И имеет право приказывать всё, что ей вздумается.
Пауза, и усмешка стала шире, глаза блеснули весельем.
— Исполняйте.
Стражники кивнули синхронно, словно марионетки, за нитки которых дёрнули одновременно, и двинулись вперёд.
Схватили Лилиандру за руки — грубо, безжалостно, пальцы впились в мягкую кожу так сильно, что я увидела, как побелела плоть под их хваткой, как выступили красные пятна там, где они держали — и она вскрикнула, попыталась вырваться.
— Нет! — закричала она, и голос сорвался на визг. — Пожалуйста! Ваше величество! Я не хотела! Простите! Это была ошибка!
Я смотрела на неё, и ярость всё ещё кипела внутри — горячая, требовательная, она хотела большего, хотела видеть слёзы, кровь, наказание за каждое прикосновение, каждый взгляд, каждую секунду этого бесконечного, проклятого дня.
Маска шептала, подбадривала, словно любящая мать гладит по голове: она заслужила, продолжай, ты всё делаешь правильно.
— Привязать к столбу, — голос вышел холодным, ровным, чужим, и я не узнала его — это был не мой голос, а голос той, кем я стала под маской, той, кого маска вырастила из моего гнева и бессилия. — Выпороть. Публично. Пусть все видят, что бывает с теми, кто не уважает королеву.
Толпа ахнула — разом, синхронно, как один организм — и по лужайке прокатился возбуждённый, жадный шёпот:
— Она серьёзно...
— Боги, она правда...
— Смертная приказывает пороть фейри...
Стражники потащили Лилиандру к центру площадки, где стоял столб — толстый, деревянный, потемневший от времени и, возможно, от крови тех, кого привязывали раньше — и развернули её спиной к зрителям, запястья обмотали верёвками, которые впивались в кожу, оставляя красные следы.
Один из стражников резко и грубо дёрнул ткань её платья, и алый шёлк разорвался с треском.
Лилиандра разрыдалась громко и некрасиво, слёзы текли по лицу, размазывая краску вокруг глаз, и голос срывался на всхлипы:
— Пожалуйста... умоляю... не надо... я больше не буду... никогда...
Второму стражнику мальчишка-слуга принёс плеть. Длинную, кожаную, сплетённую из нескольких ремней, с жёсткими узлами на концах.
Стражник встал позади Лилиандры, поднял руку и замахнулся.
И что-то внутри меня дрогнуло.
Секунда — одна-единственная секунда — когда маска ослабила хватку, и я увидела, что собираюсь сделать.
Я приказала пороть женщину. За то, что она коснулась Морикая. Я стою и смотрю, как её собираются ударить. И часть меня хочет этого.
Взгляд метнулся в сторону.
Морикай.
Он стоял у края площадки, в нескольких шагах от меня, и серебряные глаза смотрели — не на Лилиандру, не на стражника, а на меня.
И в этом взгляде я увидела всё. Боль. Страх. Не за себя — за меня. Он видел, как я меняюсь, как маска съедает меня, превращает в того, кем я не являюсь. И его губы беззвучно сформировали одно слово:
Не королева. Не величество.
Верена.
Моё имя, которое он произнёс так, будто пытался вернуть меня.
Но маска не отпускала.
Стражник опустил руку — резко, с силой — хлыст просвистел в воздухе, и я видела, как он приближается к бледной спине, как через секунду кожа разорвётся, брызнет кровь.
— СТОП!
Крик вырвался сам, громкий и отчаянный.
Хлыст замер в дюйме от кожи — так близко, что несколько ремней коснулись спины, оставили тонкие красные линии.
Стражник обернулся, посмотрел на меня вопросительно.
Лилиандра выдохнула, и плечи опустились от облегчения.
Маска на лице вспыхнула ярко и требовательно и голос зашептал: нет, продолжай, не останавливайся, она заслужила.
Я шагнула вперёд, протянула руку.
— Дай мне хлыст.
Абсолютная тишина.
Стражник моргнул, не понял.
— Ваше величество?
— Дай... Мне... Хлыст, — повторила я медленно, чётко, и голос был холодным, как лёд. — Я сама накажу её.
Лилиандра дёрнулась в верёвках, обернулась через плечо, и в фиолетовых глазах плескался чистый и неприкрытый ужас.
— Нет... — прошептала она надломленно. — Пожалуйста, нет...
Стражник протянул мне хлыст, и я взяла его. Сжала пальцы, почувствовала вес — тяжёлый, ощутимый — и узлы на конце плети качнулись, тихо звякнув друг о друга.
Подошла к Лилиандре медленно, и каждый шаг отдавался глухим стуком в ушах — не туфель по траве, а сердца, которое билось слишком быстро, слишком громко.
Остановилась позади неё, так близко, что видела, как дрожит её спина, как вздрагивают плечи от всхлипов, как по позвоночнику стекает капля пота, оставляя влажный след на бледной коже.
Маска шептала — непрерывно, убедительно, словно это был мой собственный голос, а не чужой: она заслужила, она коснулась его, она посмела, покажи ей, научи, пусть запомнит.
Я подняла хлыст над головой.
Лилиандра зажмурилась, вжалась в столб, и губы беззвучно шевелились — молитва, может быть, или просто имена богов, которых она призывала на помощь.
Замахнулась.
— Сейчас ты узнаешь, — голос вырвался хриплый, чужой, — что значит касаться чужого.
И в момент, когда плеть была в дюйме от кожи, когда всё должно было решиться, когда пути назад не было, над лужайкой протрубил рог.
Один протяжный звук — чистый, ясный, окончательный, как приговор.
Маска на моём лице ярко, ослепительно вспыхнула, словно молния ударила прямо в неё, и я почувствовала, как она начинает отрываться, сдираться, как вторая кожа, которая приросла и теперь рвётся с мясом.
Слетела, упала к ногам с тихим стуком, и мир рухнул.
Ярость мгновенно погасла, как свеча, которую задули одним резким выдохом, и на её место хлынули другие чувства: ужас, стыд, осознание, которое ударило в грудь тараном, выбило воздух из лёгких.
Хлыст выпал из пальцев, упал на траву с глухим шлепком.
Корона исчезла с головы, а платье начало медленно, мучительно медленно таять, превращаясь в дым, который рассеивался в воздухе, и через секунду я стояла обнажённая, босая, без единой нитки на теле.
Ноги подкосились.
Но прежде, чем я упала, что-то тяжелое и тёплое меня накрыло — ткань, грубая, пахнущая дымом и кожей — и сильные руки подхватили, подняли и прижали к груди, словно я ничего не весила.
Морикай.
Он укутал меня в плащ — чей-то, стянутый с ближайшего стола или со стула — закрыл от взглядов, прижал к груди, и я почувствовала тепло его кожи, биение сердца под ухом.
Сам он тоже был обнажён, маска исчезла, ошейник растворился, одежда испарилась, оставив только цепь у ног, которая медленно таяла, но ему, казалось, было всё равно. Он крепко меня держал, защитно, и не обращал внимания на толпу, которая смотрела, шепталась, тыкала пальцами.
— Всё хорошо, — прошептал он хрипло. — Это была маска. Не ты.
Но я знала.
Знала, что маска не создала ярость. Она только выпустила то, что я прятала.
К нам подошёл Дориан лёгкими, почти танцующими шагами, и на лице как всегда играла улыбка, такая широкая, такая довольная, что казалось, он вот-вот рассмеётся от восторга.
— Боги, — выдохнул он, и голос дрожал от эмоций. — Боги, это было... это было великолепно!
Он остановился перед нами, и глаза блестели искренним, неподдельным восхищением.
— Ты превзошла все мои ожидания, дорогая, — продолжил он, и в голосе слышалось что-то похожее на гордость. — Я видел многое за свои века, но это... это было произведением искусства!
Протянул руку, и его пальцы коснулись моего лица — нежно, почти ласково — убрали прядь волос, которая прилипла к влажной от пота щеке.
Морикай дёрнул меня в сторону, отстранил от Дориана, и руки сжали крепче, а в серебряных глазах вспыхнуло предупреждение.
— Не трогай её, — голос был низким и опасным.
Дориан рассмеялся — легко, беззаботно — и отступил на шаг, подняв руки в примирительном жесте.
— Спокойно, Морикай. Я просто восхищаюсь.
Пауза, и взгляд стал серьёзнее и острее.
— Но что бы тебе ни врал Морикай, —он обратился ко мне, —маска не создаёт. Она выпускает наружу то, чем мы являемся на самом деле. То, что прячем под слоями приличий, страхов и морали.
Он наклонил голову набок, и улыбка стала шире.
— Ты сегодня меня не просто впечатлила, дорогая. Ты... — пауза, и он провёл рукой по воздуху, словно рисовал невидимую картину, — ...ты восхитила. Очаровала. Заворожила.
Шагнул ближе, и голос понизился до шёпота, который разнёсся надо всей лужайкой благодаря магии:
— Я видел королеву, которая живёт в тебе. Холодную, жестокую, прекрасную. И знаешь что?
Пауза, и глаза блеснули.
— Она мне понравилась намного больше, чем та испуганная девочка, которая пришла сюда несколько дней назад.
Он облизнул губы медленно, и взгляд скользнул по моему лицу — задержался на губах.
— И да, — добавил он тише, интимнее, — целовать тебя было... восхитительно. Особенно когда ты отвечала.
Морикай низко и предупреждающе зарычал, развернулся резко, пошёл прочь, неся меня на руках, не обращая внимания на свою наготу, на взгляды толпы, на шёпот, который следовал за нами.
— Отдыхайте! — крикнул Дориан весело. — Завтра поговорим!
Пауза, и голос стал тише, но магия разнесла слова так, что я услышала их чётко, несмотря на расстояние:
— О многом поговорим.
Холод пробежал по спине, несмотря на тепло плаща и рук Морикая.
О чём он хочет говорить?
Что он задумал?
Но ответа не последовало.
Только эхо его смеха, которое преследовало нас по коридорам до самой комнаты.
Я проснулась от тепла — от ощущения, что кто-то держит меня бережно, будто я могла разбиться от одного неосторожного движения.
Морикай.
Его рука лежала на моей талии, тяжёлая и защитная. Пальцы сжимали даже во сне, не желая отпускать. Живое крыло окутывало нас обоих — тёплое, с мягкими, как шёлк, перьями, что шелестели при каждом моём вдохе.
Его лицо было так близко, что я чувствовала каждый выдох на своих волосах — размеренный, пахнущий грозой и хвоей. Черты казались мягче, моложе. Сон стирал с них обычную настороженность и боль.
Я повернулась, боясь его разбудить.
Рука сама потянулась и коснулась его щеки — осторожно, словно прикосновение к чему-то священному. Пальцы провели по линии скулы, ощущая под подушечками лёгкую щетину и тепло кожи, по шраму, что тянулся от виска к подбородку — неровному, давнему.
Морикай вздрогнул. Выдох сорвался чуть громче, и серебряные глаза открылись медленно и сонно. Ресницы дрогнули, но когда взгляд встретился с моим, что-то в нём вспыхнуло — мягкое, яркое, от чего сердце пропустило удар.
— Доброе утро, — прошептала я.
Его губы изогнулись в полуулыбке — редкой, драгоценной, что он дарил только мне. Рука, что лежала на моей талии, сжалась крепче, притягивая ближе.
— Доброе, — голос вышел хриплым от сна, вибрируя где-то глубоко в груди. — Ты... как ты?
Я знала, о чём он спрашивал. О вчерашнем. О маске. О том, что я чуть не сделала с Лилиандрой.
— Лучше, — ответила я честно и положила руку ему на грудь, чувствуя под ладонью биение сердца. — Рядом с тобой — лучше.
Его рука поднялась, накрыла мою и наши пальцы переплелись.
— Это была маска, — сказал он тихо, но твёрдо. Большой палец провёл по моим костяшкам — медленно, успокаивающе. — Не ты. Слышишь? Маска взяла твой гнев и исказила его. Ты не та, кем она хотела тебя сделать.
Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, только прижалась лбом к его груди.
— Но я хотела, — прошептала я надломленно. — Хотела ударить. Хотела увидеть кровь. Это... это пугает, Морикай. Что во мне есть что-то такое тёмное.
Он притянул меня ещё ближе, так что я оказалась почти на нём. Одна рука обвила мою спину, вторая легла на затылок, пальцы зарылись в волосы.
— У всех есть тьма, — произнёс он в макушку, и я чувствовала вибрацию его голоса всем телом. — У меня, у тебя, у каждого, кто когда-либо страдал. Разница в том, что мы с ней делаем. — Пауза, и губы коснулись моих волос. — Ты остановилась, не ударила и это важнее, чем желание.
Я подняла голову и встретила его взгляд — серебряный, глубокий, полный чего-то, от чего дыхание сбилось.
— Откуда ты всегда знаешь, что сказать?
Усмешка коснулась его губ.
— Сотни лет практики жить с собственными демонами.
Между нами протянулась тишина, наполненная чем-то невысказанным, тяжёлым, что висело в воздухе, как гроза перед дождём.
Его взгляд скользнул к моим губам — на секунду, не больше, — но я заметила. И внутри вспыхнула, и разлилась тёплая волна.
— Морикай... — начала я, но не знала, что хотела сказать.
Он медленно наклонился, давая время отстраниться, но я не отстранилась. Только затаила дыхание. Его губы коснулись моих — мягко, осторожно, словно он боялся, что я сломаюсь.
Поцелуй был нежным, почти целомудренным, но от него мир качнулся. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее, громче, заглушая всё остальное.
Мои руки сами потянулись к нему. Одна легла на затылок и зарылась в чёрные волосы — мягкие и прохладные. Вторая скользнула по его плечу, ощущая под ладонью твёрдые мышцы и жар кожи.
Морикай издал низкий протяжный звук — почти стон. Поцелуй углубился, стал требовательнее. Его рука на моей спине скользнула ниже, к изгибу талии, прижимая меня к себе крепче.
Я почувствовала его через ткань — твёрдость, жар. Дыхание сорвалось, вырвалось тихим всхлипом, что он поймал губами.
Он перевернул меня одним движением — резко, но осторожно — так что я оказалась под ним. Вес его тела прижал к мягкому матрасу, но не давил, а укрывал, защищал. Я чувствовала каждую точку соприкосновения — его грудь на моей, бёдра между моих ног, руки по обе стороны от головы, что удерживали вес, чтобы не раздавить.
Губы оторвались от моих и скользнули по щеке, к уху, вниз, к шее. Я выгнулась, когда зубы легко прикусили чувствительную кожу у основания горла.
— Морикай, — выдохнула я надломленным. — Не останавливайся.
Он застонал — низко и гортанно. Губы вернулись к моим, поцелуй стал жёстче, голоднее. Его пальцы скользнули вниз, к бедру, сжали, притянули ближе. Я почувствовала его полностью — твёрдость, жар, желание, что он больше не мог скрывать.
Моя нога обвилось вокруг его талии сама, прижимая его ближе. Он застонал в мой рот, и этот звук прошёлся по позвоночнику огнём.
Его рука скользнула под край моей ночной рубашки, пальцы провели по коже живота — медленно, мучительно медленно — поднимаясь выше. Я задохнулась, когда ладонь накрыла грудь, сжала осторожно, большой палец провёл по соску.
— Боги, — выдохнул он, отрываясь от моих губ. Лоб прижался к моему, дыхание смешалось. — Ты... ты сведёшь меня с ума, Верена.
Я усмехнулась — дрожащей, полной желания улыбкой.
— Тогда мы квиты.
Его губы снова нашли мои, и мир сузился до него — до вкуса, запаха, прикосновений, до жара, что разливался между нами, до стука сердца, что бился в унисон.
Его рука скользнула ещё выше, стягивая рубашку. Я помогла, приподнялась, позволяя ему стянуть ткань через голову. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, заставил вздрогнуть.
Морикай замер, глядя на меня. Взгляд тёмный, полный голода, восхищения, чего-то ещё, от чего я покраснела.
— Прекрасна, — произнёс он, и голос был полон благоговения. — Ты...
Стук в дверь.
Ритмичный, настойчивый, громкий.
Мы оба замерли, дыхание сорвалось.
Стук повторился.
— Боги, — выдохнул Морикай. Голос был полон разочарования и ярости одновременно.
Дверь распахнулась и на пороге появился Талвинор, главный дворецкий, одетый в безукоризненный чёрный костюм, лицо бесстрастное, как у статуи.
Морикай взревел:
— УБИРАЙСЯ!
Талвинор не дрогнул, только склонил голову в формальном поклоне.
— Прошу прощения за вторжение, милорд, — голос был ровным, безэмоциональным, словно он не видел ничего неподобающего. — Его Величество ждёт вас на лужайке. Четвёртое испытание начинается через час.
Сердце ухнуло вниз, словно в колодец сбросили камень. Весь жар, что разливался по телу секунду назад, мгновенно погас, оставив только холод.
Уже. Так скоро.
Морикай не двинулся, только голос стал холоднее льда:
— Передай Дориану, что мы придём, когда будем готовы.
Талвинор поклонился снова. На бесстрастном лице мелькнуло что-то — насмешка? удовлетворение? — но исчезло так быстро, что я не успела разобрать.
— Как пожелаете, милорд.
Он вышел, закрыв за собой дверь — тихо, почти беззвучно.
Морикай медленно развернулся. На лице читалось то же, что чувствовала я.
Усталость и ярость. Но потом выражение изменилось. Губы изогнулись в тёмной, решительной усмешке. В серебряных глазах вспыхнуло что-то хищное.
— К чёрту Дориана, — прорычал он низко.
И притянул меня к себе резко — одним движением, без предупреждения — так что я ахнула от неожиданности. Его губы накрыли мои, жадно, требовательно, не оставляя времени на мысли.
Руки обвили мою талию снова, и прижали к себе крепко.
— Морикай, — выдохнула я, хихикая, когда губы его переместились на шею. — У нас... у нас час...
— Плевать, — пробормотал он в мою кожу. Зубы царапали чувствительное место, заставив вздрогнуть. — Пусть ждёт.
Я выгнулась от его прикосновения, смеясь и задыхаясь одновременно.
— Ты... ты безумец.
— Возможно, — усмехнулся он. Взгляд был полон тёмного веселья. — Больше не намерен лишать себя удовольствия быть с тобой.
Губы снова нашли мои, и на этот раз поцелуй был медленнее, глубже, полным чего-то большего, чем просто желание.
Обещания, надежды, страха потерять.
Он вошёл в меня одним движением. И мир сузился до него — до прикосновений, до вкуса, до тепла, что разливалось, между нами.
До тихих стонов, смеха, шёпота имён.
До момента, когда время перестало существовать, и была только я и он.
***
Мы лежали, переплетённые. Дыхание постепенно выравнивалось, и его рука лениво рисовала узоры на моей спине — медленные круги, что успокаивали и убаюкивали.
Солнце поднималось выше за окном, свет становился ярче. Где-то вдалеке раздался звон колокола.
Час прошёл, испытание ждёт.
Морикай тяжело выдохнул. Я почувствовала, как напряглись мышцы под моей щекой.
— Надо идти, — сказал он тихо, но не двинулся, продолжая держать меня.
— Знаю, — прошептала я, прижимаясь крепче. — Ещё минуту.
Его губы коснулись моей макушки.
— Ещё минуту, — согласился он.
И мы лежали так, цепляясь за последние мгновения покоя, прежде чем мир снова потребует своё.
***
Лужайка была залита утренним светом. На фоне зелени трава казалась изумрудной, словно драгоценный камень, отполированный до блеска, роса переливалась на травинках тысячами крошечных бриллиантов. Цветы росли везде — дикие розы, лилии, что источали сладкий аромат, смешивавшийся с запахом росы и чего-то ещё, пряного, дурманящего, что щекотало ноздри и кружило голову.
Птицы пели где-то высоко в кронах — мелодичные трели, что звучали почти насмешливо весело в контрасте с тяжестью, давившей на грудь.
Дориан стоял в центре. Улыбка на его лице была широкой, радостной, словно он приветствовал дорогих гостей на празднике, а не готовил очередное безумие.
Вокруг него толпились придворные — десятки фейри в ярких одеждах, с масками и без. Они смеялись — звонко, заразительно, — пили вино из хрустальных бокалов, что звякали тихо при каждом тосте. Атмосфера была почти... беззаботной.
Словно это был пикник, а не испытание на жизнь и смерть.
Мы подошли — Морикай рядом, его рука почти касалась моей, защитно, готовая схватить, если что-то пойдёт не так. Остановились перед Дорианом, и я чувствовала, как под ногами мягко пружинит трава, успокаивающе.
Дориан повернулся, и глаза блеснули весельем.
— А вот и наши герои! — объявил он громко, и голос разнёсся над лужайкой. — Доброе утро, дорогие! Как спалось?
Морикай не ответил, только холодно смотрел. Серебряные глаза были пусты, как лёд на замёрзшем озере, и молчание его говорило громче любых слов.
Дориан звонко и весело рассмеялся.
— Вижу, настроение с утра боевое! Прекрасно! Вам это понадобится.
Он хлопнул в ладоши и слуги выступили вперёд, неся подносы, на которых лежали две плетёные корзины. Они выглядели безобидно, почти насмешливо просто.
— Четвёртое испытание, — объявил Дориан торжественно, и голос зазвенел, как колокол, — сбор даров леса! Вы отправитесь в лес подгорья и соберёте ягоды. Не меньше пяти разных видов в каждую корзину. Количество не важно — важно разнообразие.
Морикай нахмурился, и я увидела, как на его скулах напряглись мышцы.
— Это всё? — голос был полон подозрения. — Собрать ягоды?
Дориан широко улыбнулся.
— О, дорогой Морикай, ты теряешь хватку! Раньше ты был проницательнее.
— Теряю хватку? — Морикай холодно усмехнулся. — Или ты просто стал предсказуем, Дориан?
— Неа, — Дориан покачал головой, и в глазах плеснуло что-то хищное, опасное. — Просто вы пойдёте разными тропами.
— Что?! — вырвалось у меня.
Дориан повернулся ко мне, и улыбка стала мягче, почти сочувственной, но в глазах плескалась насмешка.
— Ты, дорогая, пойдёшь восточной тропой. Морикай — западной. Встретитесь здесь к закату.
Он сделал паузу, и голос стал тише, доверительнее, будто делился секретом:
— А потом... вы накормите друг друга тем, что соберёте.
Я моргнула.
Не поняла. Секунду просто смотрела на него, не вникая в слова, мозг отказывался обрабатывать информацию. А потом понимание хлынуло ледяной волной, что накрыла с головой, выбила воздух из лёгких, сдавила горло невидимой рукой.
Накормить друг друга ягодами, которые я соберу. Которые я не знаю. Которые могут быть ядовитыми?
Дыхание оборвалось, и мир поплыл перед глазами.
Я могу убить его. Случайно и по незнанию.
Морикай резко ко мне обернулся.
— Нет, — голос вырвался хрипло. — Это... это невозможно. Она не знает ягод подгорья!
Дориан небрежно пожал плечами, будто обсуждал погоду.
— Тогда пусть быстро учится. — Пауза, и усмешка. — Или выбирает осторожно.
Он хлопнул в ладоши снова.
— Время пошло! Удачи, дорогие!
Слуги протянули нам корзины. Свою я взяла дрожащими руками, чувствуя, как плетёная ручка впивается в ладонь и царапает кожу.
Морикай схватил меня за плечо и резко развернул к себе.
— Слушай меня, — голос был твёрдым и уверенным. — Не рискуй пробовать ягоды сама. Ни одну. Обещай мне.
Я кивнула, не в силах говорить. Горло сжалось так сильно, что слова не шли.
Он притянул меня к себе и обнял одной рукой — крепко и успокаивающе.
— Доверяй себе, — сказал он в мои волосы, и голос был с лёгкой усмешкой. — Своей интуиции. Она не подведёт. В лесу всего пару видов тех, что могут причинить вред фейри, но ты их сразу узнаешь. Природа всегда предупреждает.
Он отстранился и посмотрел мне в глаза тепло и ободряюще.
— Не бойся, что отравишь меня. Такой исход минимальный. Ты разбираешься в травах — ты знаешь больше, чем думаешь. К тому же, — усмешка стала шире, почти озорной, — я видел, как ты выживала все эти дни. Пара ягод меня точно не убьёт после всего, через что мы прошли.
Губы коснулись моей макушки — нежно и уверенно. Потом рука скользнула к моей щеке и медленно погладила, большой палец провёл по скуле.
— Хорошей прогулки, моя травница. — И не слишком увлекайся беседами с деревьями. Возвращайся ко мне до заката.
Потом отпустил — медленно, будто каждый палец сопротивлялся, не хотел отпускать. Развернулся и пошёл к западной тропе, шаги быстрые, решительные.
Но у края леса, перед тем как скрыться между деревьев, он остановился. Обернулся через плечо. Взгляд встретился с моим — один долгий момент, секунда, что растянулась в вечность. В серебряных глазах я прочла всё, что он не мог сказать вслух при толпе:
Вернись ко мне, пожалуйста.
Потом исчез между стволами, и тишина леса его поглотила.
Я смотрела на пустое место, где он стоял секунду назад. Корзина в руках казалась тяжелее свинца.
Пять видов ягод. Не меньше.
И потом я накормлю его тем, что соберу.
Если ошибусь...
Мысль оборвалась, но конец её висел в воздухе, холодный и неумолимый.
Если ошибусь, он умрёт от моих рук.
***
Лес подгорья встретил меня тишиной.
Не было шелеста листвы, не было пения птиц, не было шороха мелких зверей в подлеске, будто сама жизнь замерла, затаилась, наблюдая за мной из теней. И сердце забилось громче, пытаясь заполнить пустоту хоть каким-то звуком.
Деревья возвышались надо мной — огромные, древние. Стволы толщиной с дом уходили вверх, кора чёрная, будто обугленная, покрытая светящимся мхом, переливавшимся изумрудным и фиолетовым в полумраке, пульсирующим мягким светом, будто дышащим. Корни вздымались из земли, как скрюченные пальцы великана, пытающегося вырваться из почвы, переплетались так плотно, что приходилось перешагивать осторожно, балансируя, чтобы не упасть.
Кроны терялись где-то высоко, не пропуская солнечный свет полностью. Только тонкие лучи пробивались сквозь листву золотыми столбами, в которых кружилась пыльца, светящаяся и парящая в воздухе, как крошечные звёзды.
Пять видов ягод, съедобных. Которые я не знаю. Которыми я накормлю Морикая.
Желудок скрутило холодным узлом. Я остановилась у первого куста и присела на корточки. Колено утонуло в мягком мху, влага тут же просочилась сквозь ткань штанов, холодная и липкая.
Ягоды свисали гроздьями — маленькие, круглые, тёмно-синие, почти чёрные. Кожица блестела, будто покрытая тонким слоем воска, и от них исходил сладкий, приторный аромат, почти удушливый, забивавший все остальные запахи, заполнявший лёгкие, кружащий голову.
Я коснулась одной ягоды пальцем осторожно, едва-едва, боясь, что она лопнет.
Кожица была гладкой, прохладной под подушечкой пальца, и на ощупь казалась обычной, знакомой. Но что-то в этой обычности настораживало, заставляло медлить. Я сорвала одну ягоду, поднесла к носу и вдохнула.
Запах усилился — сладость накатила волной, но под ней скользила лёгкая горчинка, едва уловимая, от которой я нахмурилась и отстранилась.
Горечь, яд?
Или просто терпкость, как у некоторых безопасных растений?
Не знаю. Боги, я не знаю.
В человеческом мире я знала десятки растений наизусть, умела отличить целебное от ядовитого по форме листа, по запаху корня, по цвету сока на срезе. Но здесь, в подгорье, всё было другим, будто законы природы переписали заново. Растения светились, двигались, пахли так, будто сами были живыми существами со своей волей. Законы, работавшие в моём мире, здесь не действовали, рассыпались в прах.
Если ошибусь, он умрёт.
От моих рук.
Я стану его убийцей.
Дыхание сбилось, участилось. Я почувствовала, как паника начинает подниматься — негромко, но неумолимо. Она ползла по позвоночнику холодными пальцами и сжимала горло невидимой рукой.
Я отложила ягоду осторожно, будто она была смертельной ловушкой, поднялась на дрожащих ногах. Колени заболели от влажности, пульсировали тупой болью. Я пошла дальше, вглядываясь в каждый куст, каждое растение, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть крупицу уверенности.
Время шло медленно и мучительно.
Солнце поднималось выше. Я чувствовала это по тому, как менялся свет сквозь кроны, как лучи становились чуть ярче, теплее на коже, хотя сквозь густую листву пробивались с трудом, создавая причудливую игру света и тени, двигавшуюся, когда я шла, словно живая.
Пот выступил на лбу, потёк по вискам, по спине, и рубашка прилипла к коже, влажная и душная. Каждое движение отдавалось дискомфортом.
Я нашла ещё несколько кустов, остановилась у каждого, изучала, пыталась понять:
Один с красными ягодами, слишком яркими, почти кричащими, светившимися изнутри мягким красным светом, будто крошечные фонарики. Пахли чем-то резким, едким, почти токсичным, от чего я отшатнулась, зажав нос рукой.
Нет. Определённо нет. Яркие цвета в природе — предупреждение. Даже здесь это должно работать.
Второй с чёрными ягодами, покрытыми белым налётом, похожим на плесень или иней. Когда я осторожно коснулась одной пальцем, налёт осыпался, оставив на коже маслянистый след, скользкий, пахнущий гнилью, старой, застарелой, от которой желудок скрутило.
Точно нет. Это смерть в чистом виде.
Третий с мелкими зелёными ягодами, росшими плотными гроздьями на низком кусте, пах мятой — свежо, приятно, знакомо. Запах бил в нос, чистый и приятный.
Мята. Мята безопасна. Всегда была безопасна.
Надежда вспыхнула в груди тёплой искрой. Я осторожно сорвала несколько ягод и положила в корзину. Потом ещё. И ещё, собирая методично, будто это был ритуал, способный спасти.
Корзина начала наполняться — медленно, мучительно. С каждой ягодой, ложившейся на дно, паника росла, потому что понимание давило всё сильнее:
Один вид. Всего один. Нужно пять.
К закату.
Не успею. Боги, я не успею.
Дыхание участилось ещё сильнее, сбилось на короткие отривыстые вдохи. Я остановилась и прислонилась спиной к дереву, пытаясь успокоиться, заставить себя дышать ровнее.
— Тяжело даётся испытание, дорогая?
Голос прозвучал прямо за спиной — мягкий, насмешливый, знакомый, будто материализовался из ниоткуда. Я вскрикнула, оторвалась от дерева рывком и обернулась так резко, что мир качнулся. Сердце подскочило к горлу, застряло там, билось отчаянно.
Дориан стоял в нескольких шагах, опёршись плечом о соседнее дерево небрежно, руки скрещены на груди. На лице играла улыбка — довольная, ленивая, как у кота, поймавшего мышь и теперь решающего, поиграть с ней или сразу убить.
Одет был просто — тёмно-зелёная рубашка из тонкой ткани, облегавшая торс, подчёркивавшая широкие плечи, чёрные штаны, заправленные в высокие сапоги без единого пятнышка грязи, несмотря на лесную почву. Волосы были убраны назад небрежно, несколько прядей выбились, падали на лоб, открывая лицо полностью.
Без короны, без украшений, без привычной величественности двора, он выглядел почти... обычным, доступным.
Почти человечным.
Если бы не глаза — серебристо-зелёные, светившиеся в полумраке леса мягким, хищным светом, как у зверя в темноте. И не улыбка, полная чего-то острого, опасного, читавшегося под внешней мягкостью.
— Что ты здесь делаешь? — вырвалось у меня. Голос предательски задрожал, выдавая страх.
— Помогаю, — ответил он легко. Оттолкнулся от дерева плавным движением и подошёл ближе, шаги бесшумные на мягком мху, плавные, как у кошки, крадущейся к добыче. — Не хочу, чтобы ты отравила Морикая по глупости. От яда дешёвых ягод. Это было бы... разочаровывающе.
Он остановился рядом, слишком близко, вторгся в моё пространство без приглашения. Я почувствовала запах, исходивший от него — цветы, что-то пряное, сладкое, дурманящее, смешавшееся с запахом леса, земли, образуя странную комбинацию, от которой кружилась голова.
Его взгляд скользнул вниз, к корзине в моих руках. Он поморщился — театрально, с преувеличенным отвращением, брови поднялись высоко.
— Зелёные мятные? Серьёзно? — Усмехнулся, и звук вышел мягким, почти ласковым, но под ним скользила насмешка. — Они вызывают сонливость. Глубокую и непробудную. Съешь горсть — уснёшь на три дня. — Он помолчал, и голос стал тише. — А может быть и навечно.
Сердце ухнуло, провалилось куда-то вниз, в живот, и дыхание оборвалось на полувдохе.
Он протянул руку и взял корзину из моих рук — небрежно, без всякого уважения к моим часам работы. Перевернул одним движением, и ягоды высыпались на землю, исчезли в мягком мху, поглощённые зеленью.
— Вон те, — кивнул головой на куст справа, где висели тёмно-фиолетовые ягоды, матовые, без блеска, почти незаметные среди тёмной листвы, — съедобны и безопасны. Даже полезны помогают от усталости и восстанавливают силы.
Я посмотрела на куст, потом на него. Подозрение закралось холодной змеёй, обвилось вокруг мыслей.
— Зачем ты мне помогаешь? — голос вышел тише, чем хотелось, полным недоверия.
Дориан негромко, почти нежно усмехнулся. Рука поднялась и коснулась моей щеки лёгким прикосновением, пальцы были тёплыми, мягкими, не спеша провели по скуле.
Я вздрогнула.
— Потому что ты мне нравишься, Верена. — Он помолчал, и взгляд стал серьёзнее и глубже. — И не хочу, чтобы ты несла это бремя. Убить того, кого... — пауза, многозначительная, — ...кого пыталась спасти. Это сломало бы тебя. А ты заслуживаешь большего, чем жить с такой виной.
Пальцы скользнули вниз, к подбородку, приподняли моё лицо, заставляя смотреть ему в глаза, и убрали прядь волос за ухо — жест интимный, почти нежный.
Потом он отстранился, нарушил контакт, шагнул к другому кусту, сорвал несколько фиолетовых ягод и протянул мне, ладонь, раскрытая и приглашающая.
— Держи. Начни с этих.
Я взяла их осторожно, стараясь не касаться его пальцев, положила в корзину. Руки дрожали так сильно, что плетёные прутья впивались в ладонь больнее обычного.
Он помогает. Король Шипов помогает мне собирать ягоды.
Почему?
Что ему нужно взамен?
Дориан продолжил идти рядом — неспешно, будто прогулка по лесу была его любимым занятием, а не частью какого-то плана. Показывал съедобные кусты, объяснял спокойным, почти учительским тоном, какие опасны, какие нет. Голос его был мягким, почти дружеским, будто мы были не врагами в смертельной игре, а... союзниками, товарищами в путешествии.
Под его руководством корзина наполнялась быстрее.
Фиолетовые ягоды, матовые и безопасные. Потом золотистые, маленькие, росшие на вьющейся лозе, обвивавшей старый ствол, пахнувшие мёдом, сладко и приятно. Потом белые, прозрачные, светившиеся изнутри мягким молочным светом и холодные на ощупь, как кусочки льда, таявшие на языке, оставлявшие привкус свежести.
Мы шли молча какое-то время — только звук наших шагов по мху, приглушённый, почти неслышный, негромкий шелест, когда я срывала ягоды, и где-то вдалеке журчание ручья, пробивавшегося между камнями, тонкое и успокаивающее.
Птицы не пели. Ветер не шумел в кронах. Лес оставался тихим, но присутствие Дориана рядом делало тишину... другой, менее давящей, почти комфортной, что настораживало ещё больше.
Потом он заговорил снова — небрежно, будто обсуждал, какая погода будет завтра, но что-то в интонации, в лёгкой паузе перед словами заставило меня насторожиться, замедлить шаг:
— Кстати, Верена... Отец Морикая узнал, что его сын здесь.
Рука, тянувшаяся к очередной ягоде, на полпути замерла в воздухе.
Кровь отхлынула от лица волной, оставив кожу ледяной. Я медленно обернулась. Движение далось через силу, будто тело не слушалось.
— Что... что ты сказал? — голос вышел чужим, тонким и надломленным.
Дориан посмотрел на меня и тоже остановился. На лице не было привычной насмешки, игривости. Только серьёзность — холодная, деловая, от которой стало ещё страшнее, потому что когда Дориан серьёзен, это значит, что всё плохо.
— Король Тьмы. Отец Морикая. — Голос был ровным, почти безразличным, будто сообщал очевидный факт. — Он узнал, что его сын находится в моём дворе. Кто-то доложил. И он мчится сюда.
Корзина выпала из рук, с глухим стуком ударилась о землю, покатилась, рассыпая ягоды на зелёный мох.
Отец, Король Тьмы, мчится сюда за Морикаем.
— Нет, — прошептала я, и голос сорвался, надломился на последнем слоге. — Это... это не может быть правдой... это невозможно...
— Вполне возможно, дорогая. — Дориан спокойно наклонился, поднял корзину с земли и начал собирать рассыпанные ягоды одну за другой — не торопясь, методично, будто у него было всё время мира, будто он не только что не разрушил мой мир одной фразой. — У Короля Тьмы шпионы везде. В каждом дворе. Даже в моём, к сожалению. Кто-то доложил о присутствии Морикая. Возможно, один из моих придворных. Возможно, кто-то из стражи. — Он небрежно пожал плечами. — Не важно, кто именно.
Он выпрямился и протянул мне наполненную корзину. Взгляд был спокойным, почти сочувственным, что пугало сильнее любой угрозы.
— Важно то, что он идёт. И когда прибудет сюда... — он помолчал, тяжело, полно невысказанного, — ...Морикай мёртв. Так или иначе.
Я почувствовала, как колени подкашиваются и слабеют.
— Когда... — с трудом выдавила я, и голос вышел хриплым, едва слышным, — когда он прибудет?
— Сегодня вечером. Завтра утром. — Дориан снова пожал плечами, и жест был таким небрежным, будто обсуждал, когда придёт дождь, а не смерть. — Точное время не знаю. Королевские порталы работают по-разному. Но скоро. Очень скоро. Может, даже раньше заката.
Паника хлынула волной — горячей, удушающей, липкой. Она заполнила голову, вытеснила все мысли, сжала горло невидимой рукой. Слова вырвались сами, отчаянные, надломленные, полные беспомощности:
— Что делать?! Как его спасти?! Я... я не могу... не могу позволить... боги, должен быть способ...
— Знаю, как тяжело это слышать. — Дориан шагнул ближе, и его рука легла мне на плечо — лёгкое прикосновение, почти утешающее, но от него мурашки побежали волной. — Времени нет, Верена. Совсем нет. Ни одной лишней минуты.
Он посмотрел мне в глаза.
— А у вас ещё одно испытание осталось, — добавил он негромко.
Я моргнула, не понимая. Мозг отказывался обрабатывать информацию, застрял на предыдущем.
— Одно? — переспросила машинально.
— Пятое и последнее. — Голос стал жёстче, холоднее, деловым, без эмоций. — Лабиринт с монстрами. Те самые, которых так жаждал увидеть Морикай с самого начала. Настоящие чудовища подгорья. Без магии, без оружия. Вы должны найти выход, полагаясь только на себя.
Он помолчал, и на губах появилась холодная усмешка.
— Но всё это не важно, пройдёте вы его или нет. — Голос стал тише, безжалостнее. — Морикай мёртв при любом раскладе. Король Тьмы больше не позволит ему сбежать.
Пальцы на моём плече сжались чуть крепче.
— Да и у Морикая не получится. Он слаб. Проклятие его отравляет — ты можешь не замечать, но с каждым днём камень забирает всё больше тела. — Взгляд стал пронзительным. — Поэтому даже если вы победите чудовищ... вам не уйти. Ни от отца. Ни от смерти.
Слова повисли в воздухе — тяжёлые, окончательные, как каменная плита, упавшая на грудь и придавившая, не дававшая дышать.
Что-то внутри меня ёкнуло, провалилось — холодное, тревожное, будто лёд треснул под ногами. Я почувствовала, как проваливаюсь в ледяную воду, затягивающую, не дающую всплыть.
— К чему ты клонишь? — спросила я негромко, и голос дрожал так сильно, что сама себя едва узнала.
Дориан отстранился на полшага и посмотрел на меня долго, изучающе. На лице играла улыбка — мягкая, почти нежная, пугавшая сильнее любой угрозы, любого оскала.
— Хочу, чтобы ты осталась живой, Верена. — Он помолчал, и рука поднялась, коснулась моей щеки снова, пальцы провели по скуле не спеша, нежно. — При моём дворе. Со мной.
Тишина упала тяжёлая и звенящая. Только ветер качнул ветви где-то высоко, и листья зашелестели негромко, да где-то вдалеке каркнула ворона — резко, пронзительно, будто предупреждая.
— Даю слово, — продолжил он, и голос был серьёзным, без капли насмешки, — ты не будешь рабыней. Не будешь пленницей. Почётная гостья моего двора. Любимая, почитаемая, свободная в своих желаниях и действиях.
Я смотрела на него, и в груди что-то сжималось всё сильнее, выжимало воздух из лёгких, давило на рёбра изнутри.
— Зачем это тебе? — вырвалось хрипло. — Зачем я тебе нужна?
Дориан шагнул ближе, последний шаг, отделявший нас, и я оказалась прижата спиной к дереву полностью. Шершавая, холодная кора впилась в лопатки отрезая отступление.
— Потому что ты уникальная. — Голос был серьёзным, глубоким, без капли лжи. — Некромантка. Последняя из рода О'Киф.
Он помолчал, и взгляд скользнул куда-то вдаль, будто видел что-то, чего я не могла, в воздухе рисовал картины будущего.
— Армия мёртвых, которая не кончается. Воины, не знающие страха, боли, усталости. — Повернулся на меня, и в серебристо-зелёных глазах вспыхнуло что-то хищное и алчное. — Ни один двор не посмеет пойти войной на короля, у которого есть ты.
Он помолчал, и взгляд стал мягче, почти нежным.
— И ты мне нравишься, Верена. Не только как оружие. — Пальцы провели по моей щеке снова, не торопясь, будто запоминая текстуру кожи. — Твой характер. Твоя сила воли. То, как ты не ломаешься, даже когда весь мир вокруг рушится. Даже сейчас ты стоишь передо мной и не плачешь, не молишь. Ты спрашиваешь условия. — Усмехнулся с чем-то похожим на восхищение. — Это редкость. Даже среди фейри.
Он наклонился ближе, и губы почти коснулись моих, дыхание смешалось.
— Я научу тебя магии. Выпущу некромантию из глубин, где она спит. Слёзы Весны уже внутри тебя — чувствуешь? — я проведу правильный ритуал. Ты станешь сильнее, чем можешь представить. Сильнее любой смертной. Сильнее многих фейри.
Голос понизился до шёпота, интимного и обволакивающего:
— Останься, живой, со мной.
Я покачала головой, отрицая всё услышанное. Мозг отказывался складывать части в целое.
— Я всё равно не понимаю…
Дориан отстранился, брови сошлись на переносице, и на лице появилось выражение почти учительского терпения.
— Чтобы спасти Морикая, ему нужно покинуть мой двор как можно скорее. Но метка держит. Он не может нарушить уговор ни при каком раскладе. — Пауза, многозначительная. — Ну, кроме смерти. Или...
Взгляд впился в мой.
— ...если сама причина сделки исчезнет. Если ты сама от него откажешься. Скажешь, что никогда не делала это ради него. Что он тебе не нужен. Что тебе плевать на его судьбу, — фундамент пакта рушится. Магия теряет якорь — и я смогу его отпустить.
Он вновь приблизился, рука легла над моей головой, упираясь ладонью в ствол и голос стал тише, весомее.
— Я король. Я принимал твой пакт. И я могу засчитать это как последнее испытание — самое жестокое из всех. Испытание воли. Испытание жертвы. — Усмешка стала холоднее. — Предать того, кого ты... ценишь... ради его же спасения. Это труднее любого лабиринта, Верена. И когда ты это сделаешь, пакт будет выполнен. Вы оба свободны. Он — жив и далеко отсюда. Ты — здесь, со мной, с силой, что в тебе пробудится. Но, это ещё не всё, как и было обещано я дам ему лекарство от проклятия. Я его нашёл в старых архивах. Проверенное веками. — Он помолчал, и рука легла мне на плечо. — Отец его не достанет — я открою портал в нейтральные земли, далеко от границ. Морикай будет в безопасности.
Взгляд стал серьёзнее и глубже.
— Он будет жить, Верена. Здоровым, без проклятия, медленно превращавшего его в камень. Без угрозы отца, искавшего его несколько веков. Свободным от всех цепей. Разве это не то, чего ты хочешь для него?
Он помолчал, тяжело, полно невысказанного.
— А ты... — рука скользнула с плеча, коснулась моей щеки снова, — ...останешься здесь, со мной. В безопасности каменных стен. С магией, которую я помогу пробудить. Ты станешь королевой мёртвых, Верена. Величайшей силой подгорья. Никто не посмеет тебя тронуть. Никогда.
Голос понизился до шёпота:
— Одни плюсы для всех. Морикай спасён. Ты жива и сильна. Всё, что нужно сделать... — он наклонился, дыхание обжигало, — ...солгать. Один раз. Убедительно. Ради него.
Слова застряли в горле комом. Я чувствовала, как что-то внутри разрывается на части, трещит, рушится.
Скажи "нет". Скажи, что найдёшь другой способ. Должен быть другой способ. Всегда есть.
Но голос в голове был слабым, неубедительным, потому что не было другого способа. Отец Морикая уже в пути, мчится сюда со всей своей яростью. Проклятие пожирает его с каждым днём. Времени не было — ни минуты, ни лишней секунды.
Предать его. Ради его же блага. Разбить ему сердце, чтобы спасти жизнь.
Ирония резала, как нож, вонзённый в сердце и медленно, мучительно проворачиваемый, разрывающий всё внутри.
Дориан усмехнулся — мягко, почти с сочувствием.
— Конечно. Можешь попробовать уговорить Короля Тьмы пощадить сына. Или можешь пойти завтра в лабиринт и надеяться на чудо. Но мы оба знаем, чем это закончится. Я видел, как проклятие пожирает его. С каждым днём всё быстрее. Он слабеет, Верена. Ты же видишь это, даже если он скрывает.
Слова резали, потому что он был прав. Я видела. Видела, как каменное крыло становится тяжелее, как Морикай морщится, когда думает, что я не смотрю.
— Ты... — голос сорвался, — ...ты заставляешь меня убить то, что взросло, между нами.
— Нет, дорогая. — Дориан коснулся моей щеки, и прикосновение было почти нежным. — Я даю тебе возможность его спасти. Разница в перспективе.
Он отстранился, давая пространство, и протянул руку медленно.
— Но прежде, чем ты примешь решение... — пальцы коснулись моего горла, лёгкое прикосновение, почти ласковое, — ...нужно убедиться, что ты не наделаешь глупостей.
Что-то холодное обвило шею изнутри, не спеша сжалось, как невидимая удавка, затягивавшаяся, не дававшая вдохнуть полной грудью.
— Геас молчания, — пояснил он мягко, и голос был почти сочувственным. — Древняя магия клятв. Ты не сможешь рассказать Морикаю о нашем разговоре. Ни слова. Ни намёка. Ни жеста.
Он помолчал, и голос стал холоднее, жёстче.
— Если попытаешься нарушить молчание — магия мгновенно тебя задушит. Сожмёт горло изнутри, перекроет воздух.
Я попыталась что-то сказать, проверить, сработает ли и горло мгновенно сжалось. Резко, жестоко. Воздух не пошёл совсем. Лёгкие горели. Мир поплыл перед глазами цветными пятнами, потемнел по краям.
Дориан смотрел спокойно, почти с интересом.
— Не советую экспериментировать, — произнёс он мягко, и наконец убрал пальцы, разорвав контакт.
Воздух хлынул обратно, обжигая горло. Я задохнулась, схватилась за шею дрожащей рукой. Под пальцами была только кожа — тёплая, живая, без единого следа.
Но внутри... внутри что-то намертво обвилось, впилось, как змея, и не отпускало.
— Геас не мешает твоему выбору, — продолжил Дориан спокойно, будто не душил меня магией только что. — Ты всё ещё можешь решить. Пойти завтра в лабиринт вместе с ним. Попытать удачу с чудовищами и растянуть время, надеясь, что король тьмы не так скор в путешествиях. — Губы тронула холодная усмешка. — Или принять моё предложение. Сказать ему то, что нужно. Разбить сердце. Спасти жизнь.
Он отступил ещё на шаг, провёл рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь назад — жест небрежный, почти человеческий, что контрастировал с нечеловеческим холодом в глазах. Потом голос стал мягче, доверительнее, будто делился драгоценным секретом:
— Выбор за тобой, Верена. Только помни — времени почти не осталось. Подумай хорошенько и взвесь. Что важнее — его жизнь или твоё сердце?
Он развернулся, чтобы уйти, шаги лёгкие, уверенные. Но у края поляны остановился и обернулся через плечо.
— А, и ещё... — Взгляд стал мягче, почти грустным. — Если решишь принять моё предложение, знай: это будет самый тяжёлый выбор в твоей жизни. Но и самый правильный. Ради него.
Усмехнулся — горько, почти печально.
— Даже если он никогда этого не узнает.
И исчез между деревьев, растворился в тени и пятнистом свете, будто его и не было вовсе.
***
Я осталась одна.
В лесу, полном мёртвой тишины, давившей сильнее любых слов.
С корзиной ягод в руках, вдруг ставшей весить тонну — не физически, а как-то иначе, будто в ней лежал не просто урожай, а весь вес невозможного выбора.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо сквозь просветы в кронах в кроваво-красный.
Я коснулась горла дрожащей рукой. Геас молчал, но я чувствовала его — холодный, неумолимый, готовый сжаться в любой момент.
Не могу рассказать. Не могу предупредить.
Но могу выбрать.
Я посмотрела на свои руки — они дрожали мелкой дрожью. Пальцы сжимали ручку корзины так сильно, что костяшки побелели. Плетёные прутья впивались в ладонь, оставляя красные вмятины.
По щеке скользнула слеза — одна, горячая и обжигающая. Я смахнула её резко, зло, яростно.
Нет, не сейчас. Потом, когда решу, когда всё будет кончено.
Но не сейчас.
Я выпрямилась, заставила ноги двигаться — медленно, механически. Начала собирать ягоды снова, методично, будто это могло заполнить пустоту, что разрасталась внутри.
Фиолетовые, золотистые, белые, светящиеся. Корзина наполнялась, солнце опускалось ниже. Время шло.
И с каждой минутой выбор давил сильнее, тяжелее, неумолимее.
К закату я должна вернуться.
К закату я должна решить.
Жизнь или любовь.
Лужайка встретила меня светом заката — золотым, густым, окрашивающим всё в медовые и янтарные оттенки, превращая мир в чужой сон.
Морикай уже ждал.
Стоял у края поляны, спиной к лесу, в руках корзина, полная до краёв. Когда увидел меня, всё его тело дрогнуло — плечи распрямились, крылья непроизвольно расправились, и на лице отразилось такое облегчение, что сердце болезненно сжалось.
Он шагнул навстречу быстро, преодолел расстояние в несколько длинных шагов. Свободная рука потянулась, коснулась моего плеча, сжала крепко — убеждаясь, что я настоящая, живая и целая.
— Боги, — выдохнул он, и голос дрожал. — Я весь день боялся... что если испытание...
Он не договорил, только притянул меня к себе одной рукой и прижался лбом к моему. Наше дыхание смешалось — его быстрое, шумное, моё застывшее где-то в груди.
— Ты цела? — спросил он встревоженно, и руки скользнули по моим плечам, по рукам, ощупывая в поисках ран.
— Я цела, — солгала я, и голос вышел ровнее, чем ожидала, почти убедительно. — Всё хорошо.
Морикай протяжно и с облегчением выдохнул. Плечи опустились, напряжение стекло, оставив только усталость.
— Хорошо, — прошептал он и поцеловал меня в лоб — лёгкое прикосновение, нежное, полное невероятной теплоты.
Дориан появился из ниоткуда в центре лужайки в облаке изумрудного дыма, на лице широкая улыбка, а руки приветственно раскинуты.
— А вот и наши герои! — голос разнёсся над поляной весело. — Оба целы, оба с полными корзинами! Прекрасно!
Он подошёл, заглянул в мою корзину, потом в корзину Морикая и одобрительно кивнул.
— Отличный выбор у обоих. Все съедобные. — Взгляд скользнул на меня. — Похоже кто-то, хорошо разбирается в дарах подгорья.
Морикай бросил быстрый взгляд на мою корзину, и на губах появилась лёгкая улыбка.
— Ты молодец, — сказал он тихо, с гордостью. — Хороший выбор. Я в тебе не сомневался.
Он замолчал, но я прочла всё в его взгляде.
Он доверяет мне. А Дориан ждёт, когда я сделаю выбор. Слова из леса эхом отдавались в голове: «Король Тьмы уже в пути.» Если это правда, времени не осталось.
Геас напомнил о себе лёгким покалыванием в горле.
Дориан хлопнул в ладоши, и слуги появились, взяли корзины, начали раскладывать ягоды на тарелки красиво, словно это был пир, а не испытание.
— Финальная часть четвёртого испытания! — объявил Дориан торжественно. — Накормите друг друга тем, что собрали!
Морикай взял горсть фиолетовых ягод и протянул мне с мягкой улыбкой.
Я взяла их словно во сне, положила в рот, разжевала.
Не почувствовала вкуса – всё было как сквозь туман: далёкое, размытое, словно происходило не со мной, а с кем-то другим, кого я наблюдала со стороны.
Звуки доходили приглушённо — смех фейри, музыка вдалеке, журчание фонтана. Всё смешалось в один гул, заполнявший голову ватой.
— Верена?
Голос вырвал меня из пелены, и я моргнула.
Морикай смотрел внимательно, нахмурившись. Рука на столе легла поверх моей.
— С тобой всё в порядке? — спросил он тихо, наклоняясь ближе. — Ты какая-то... отсутствующая. Что случилось в лесу?
Геас сжал горло предупреждающе — сильнее, больнее, напоминая.
— Ничего, — солгала я, и голос вышел ровным и мёртвым. — Просто устала. Целый день на жаре... это много.
Он не поверил — я видела по тому, как сузились серебряные глаза, как напряглась челюсть, — но не стал давить, только сжал мою руку крепче.
— Хорошо, — сказал тихо, но в голосе слышалось сомнение. — Потом поговорим. Наедине.
Я зачерпнула горсть своих ягод — золотистых, пахнущих мёдом, — и протянула ему.
Он взял без раздумий, не проверяя, не нюхая, бросил в рот и разжевал. На лице не было ни тени сомнения.
Тарелки опустели так быстро, что я не заметила — всё слилось в одно отстранённое движение.
Дориан захлопал в ладоши, и звук был резким, отрывистым.
— Прекрасно! Четвёртое испытание пройдено! Четыре дня позади!
Пауза, и взгляд скользнул между нами, остановился на мне.
— Одно испытание впереди. Последнее.
Морикай напрягся, и я почувствовала, как его рука сжала мою ещё сильнее.
— Но сегодня! — голос стал мягче, почти сочувственным. — Сегодня вы заслужили отдых. Знаю, вы оба устали. Четыре дня испытаний — это немало даже для фейри.
Он сделал шаг ближе, и руки раскинулись в приглашающем жесте.
— Поэтому прошу вас... — пауза, — ...посетите бал сегодня вечером. Последний перед финальным испытанием. Обещаю — никаких игр, никаких ловушек. Только танцы, вино, музыка. Просто... праздник.
Морикай резко поднялся, отодвинув стул.
— Она устала, — голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Нам нужно...
Дориан фыркнул, обрывая на полуслове:
— Через пару часов жду вас в большом зале.
Он развернулся, и изумрудный дым начал окутывать его фигуру.
— А, и ещё, — голос донёсся из дыма, уже растворяясь. — Наденьте что-нибудь... праздничное. Это особенный вечер.
***
Платье ждало меня на кровати — Дориан позаботился, конечно же.
Чёрный шёлк, расшитый серебряной нитью. Тонкие линии складывались в узор, который я узнала не сразу: костяные ветви, терновник. Символы некромантии — чёрный и серебряный, смерть и магия. Он одевает меня в то, кто я есть — и в то, кем хочет меня видеть.
— Я помогу, — сказал Морикай тихо.
Я повернулась к нему спиной, собрала волосы, и его пальцы коснулись шнуровки — осторожно, медленно, словно у нас впереди была целая ночь, целая жизнь, вечность.
Каждое прикосновение обжигало нежностью.
Запомни это. Запомни его руки. После сегодняшней ночи он не захочет к тебе прикасаться.
— Верена.
— М-м?
— Ты дрожишь.
— Замёрзла, — солгала я, и ложь прошла легко, потому что была почти правдой: холод сидел внутри, под рёбрами, и не уходил с самого леса.
Он закончил со шнуровкой, но рук не убрал — опустил ладони мне на плечи, и я почувствовала спиной его тепло, грозу и хвою, и что-то ещё.
Камень.
Он попытался скрыть это — выровнял дыхание, расправил плечи, — но я услышала: короткий, сдавленный выдох сквозь зубы, когда каменное крыло качнулось за его спиной.
Оно стало тяжелее. Ещё тяжелее, чем утром.
Дориан не лгал.
— Больно? — спросила я, не оборачиваясь.
— Нет.
Теперь солгал он. И мы оба это знали, и оба промолчали, потому что так было проще — стоять в тишине, его ладони на моих плечах, моё сердце где-то в горле, и притворяться, что впереди просто бал.
В зеркале напротив отражались двое.
Красивые и обречённые.
— Эй, — Морикай развернул меня к себе, взял лицо в ладони, и серебряные глаза искали мои. — Один вечер. Танцы, вино, музыка — его слова. А завтра последнее испытание, и всё закончится. Мы уйдём отсюда. Куда захочешь.
— Куда захочу, — эхом повторила я.
— Хоть на край мира.
На краю мира тебя ждёт камень, Морикай. Я видела, мне показали.
Геас лениво шевельнулся в горле — напоминание, ошейник, поводок.
Я встала на цыпочки и поцеловала его — отчаянно, жадно, так, как целуют в последний раз, и если он почувствовал в этом поцелуе прощание, то не понял. Только притянул меня ближе, и живое крыло укрыло нас обоих от всего мира.
От всего, кроме меня самой.
***
Бальный зал встретил нас светом тысячи свечей, горевших в хрустальных люстрах, отражавшихся в зеркалах, создававших иллюзию бесконечного пространства, где свет плясал и множился, превращая всё вокруг в золотую клетку.
Музыка лилась медленно, почти меланхолично — арфы переплетались с флейтами, и мелодия звучала как прощальная песня, как что-то заканчивающееся.
Фейри кружились в танце, яркие пятна шёлка и бархата сливались в калейдоскоп. Смех звенел, бокалы звякали. Весь этот гул заполнял пространство, давил на виски, не давал сосредоточиться.
Воздух был тяжёлым от запахов: вино, пряности, жареное мясо, сладкая выпечка, громоздившаяся на столах вдоль стен. Цветы, свисавшие гирляндами с потолка, источали удушливый аромат роз и жасмина.
Рука Морикая не отпускала мою — пальцы переплетены крепко, и тепло его ладони просачивалось сквозь тонкую перчатку, заземляло, не давало сорваться в панику, нараставшую с каждой секундой.
Он повёл меня вглубь зала, мимо танцующих пар, и я ощущала на себе взгляды — любопытные, оценивающие, жадные до зрелища, — но не поднимала глаз, не хотела видеть, как они смотрят, что шепчут за спиной.
Платье, подаренное Дорианом, было простым по меркам фейри — чёрный шёлк, расшитый серебряной нитью, без драгоценностей, только тонкие узоры, складывавшиеся в символы некромантии. Но ткань была мягкой, приятной к коже, и двигаться в нём было легко, словно я была одета в ночь.
Волосы я оставила распущенными, только убрала несколько прядей назад, закрепив их простой заколкой, и никакой короны, никаких украшений — сегодня я не пленница, не участница испытаний, просто девушка на балу.
Морикай был одет в чёрное — рубашка из тонкой ткани, облегавшая торс и подчёркивавшая широкие плечи, чёрные штаны, высокие сапоги, и плащ, свисавший с одного плеча и скрывавший каменное крыло. Волосы убраны назад небрежно, открывая лицо, и в свете свечей серебряные глаза казались ярче, пронзительнее.
Мы остановились у края танцпола, и он развернулся ко мне, посмотрел внимательно.
— Ты уверена, что хочешь остаться? — спросил он тихо, наклоняясь ближе, чтобы только я слышала. — Мы можем уйти. Сейчас. Плевать на Дориана и его бал.
Нет. Мы не можем. Мне нужно узнать правду. Проверить.
— Останемся, — сказала я, и голос вышел тверже, чем ожидала. — Хотя бы ненадолго.
Он нахмурился, но кивнул, и его рука легла мне на талию — защитно, собственнически, давая всем понять: она со мной, не подходите.
Дориан стоял у дальней стены, бокал вина в руке, одетый в костюм из изумрудного бархата, расшитый золотом, и корона из живых веток и цветов венчала голову. Когда наши взгляды встретились через зал, он поднял бокал в приветствии — лёгкий жест, почти дружеский, — и улыбнулся.
Он ждал и наблюдал.
Желудок сжался холодным узлом.
Музыка сменилась — стала быстрее, ритмичнее, и несколько новых пар вышли на танцпол, закружились в вальсе.
Морикай посмотрел на меня, и на губах появилась мягкая улыбка.
— Потанцуешь со мной? — спросил он, и в голосе слышалась надежда, лёгкость, причинявшая больше боли, чем любая рана.
Я кивнула, не в силах говорить.
Он повёл меня на середину зала, и рука легла мне на талию — крепко, уверенно, — вторая сжала мою ладонь, и мы начали двигаться в такт музыке.
Мир сузился до него — до тепла его руки на моей спине, до взгляда, не отрывавшегося от моего лица, до запаха, окутывавшего, успокаивавшего и разбивавшего одновременно.
Мы кружились, и я ощущала, как платье развевается вокруг ног, как пол под ногами был гладким, холодным сквозь тонкие туфли, как свет свечей скользил по его лицу, создавая игру света и тени.
— Знаешь, — начал он тихо, и голос был таким тёплым, что что-то внутри треснуло, — я давно потерял надежду. Смирился с тем, что проклятие заберёт меня медленно, что жизнь просто... утратила краски. Стала чёрно-белой. Пустой.
Он притянул меня ближе, так что я чувствовала каждое его слово вибрацией в груди.
— Но потом появилась ты. — Пауза. — И всё вернулось. Цвета, звуки, вкус. Желание жить по-настоящему, а не влачить существование в ожидании конца.
Дыхание оборвалось, застряло где-то в горле комом.
Не говори так. Пожалуйста, не говори.
— Морикай... — начала я, но голос предательски дрогнул.
— Тише, — прошептал он, и губы коснулись моего виска — лёгкое прикосновение, нежное. — Знаю, ты устала. Знаю, что четыре ночи выжали всё. Но завтра... завтра мы пройдём последнее и уйдём отсюда.
Он развернул меня в танце — резко, изящно, — и я закружилась, подол платья взметнулся шёлковым облаком. Когда он поймал меня обратно, притянул к себе одним уверенным движением, мир сузился до его лица.
— Обещаю, — добавил он тихо, и голос стал серьёзнее, глубже, — сколько бы мне ни осталось — я буду защищать тебя. Всегда.
Его рука скользнула к моему локтю, осторожно отвернула край длинной перчатки у сгиба, обнажая бледную кожу, и пальцы невесомо коснулись — почти не ощутимо, как дыхание ветра.
Под его прикосновением вспыхнули серебряные искры, рассыпались по коже тысячей крошечных звёзд, и я почувствовала тепло — мягкое, пульсирующее, разливавшееся от точки касания.
На моих глазах начал проявляться узор. Тонкие линии из переплетённых кружев тьмы и серебра вырисовывались медленно, складывались в сложный орнамент: вьющиеся лозы, обвивавшие локоть, крылья, раскрывавшиеся от сгиба локтя вниз, и в центре — символ, которого я не знала, но чувствовала всем существом.
Защита, принадлежность, его.
— Я знаю, — начал он тихо, не отрывая взгляда от узора, рождавшегося под его пальцами, — у меня нет ничего. Нет короны, нет дома, к которому можно вернуться. Нет рода, что встанет за моей спиной, нет имени, внушающего страх или уважение. Я изгнанник. Проклятый.
Пауза, и пальцы сжали мою руку крепче.
— Но у меня есть это, — голос стал тверже. — Моя метка. Моя клятва, вплетённая в магию крови. Пока я жив, она будет защищать тебя — как талисман, как щит, как...
Он поднял взгляд, встретился с моим.
— Как обещание, что ты не одна. Никогда больше не будешь одна.
Узор завершился — последняя линия легла на место, на секунду засветилась ярче, потом потускнела, впиталась в кожу, оставив только тонкий серебристый след, переливавшийся в свете свечей.
Морикай осторожно опустил край перчатки обратно, скрывая метку, но я всё ещё чувствовала её — тёплую, живую, пульсирующую в такт моему сердцебиению.
Музыка замедлилась, стала тише, и танец подходил к концу.
Морикай остановился, не отпуская меня, и на лице играла мягкая улыбка.
Слёзы жгли глаза, но я отчаянно заморгала, не давая им пролиться.
Он дал мне защиту. Часть себя. Обещание.
А я собираюсь через час разбить ему сердце.
Что-то внутри разорвалось окончательно.
— Вина, — вырвалось хрипло, и голос прозвучал чужим. — Пить хочется.
Морикай нахмурился, посмотрел внимательно, словно пытаясь прочесть что-то в моём лице, но кивнул.
— Хорошо, — сказал он мягко. — Сейчас принесу.
Он отпустил меня неохотно, пальцы скользнули по моей руке медленно, словно не хотели отпускать, и отошёл к столу, где слуги разливали напитки, оставив меня одну на краю танцпола. В этот момент я почувствовала присутствие за спиной.
— Решилась? — Дориан оказался рядом в мгновение ока, говорил почти не шевеля губами, глядя в зал поверх моей головы.
— Докажи, — сказала я. — Докажи, что его отец едет сюда. Иначе никакой сделки.
— Подозрительность. Растёшь на глазах, — в голосе скользнуло одобрение, и желудок сжался от отвращения. — Бокал.
— Что?
— Возьми мой бокал и посмотри, Верена.
Я опустила глаза.
Вино в бокале перестало быть вином — поверхность разгладилась в чёрное зеркало, и в нём проступило: дорога сквозь мёртвый лес, и по дороге — тьма. Не армия. Хуже. Тьма, двигавшаяся, как живая, и в сердце её — всадник на чём-то, что не было лошадью, и корона на его голове была из того же камня, пожиравшего крыло Морикая.
Всадник поднял голову. Посмотрел сквозь видение, сквозь бокал, сквозь меня, и я узнала эти глаза, потому что видела их каждый день.
Серебряные. Только мёртвые.
— Он пересёк границу Осени сегодня на закате, — сказал Дориан тихо. — К рассвету будет здесь. Двор гудит слухами, шпионы повсюду... — кажется, он вздохнул с искренним сожалением. — Я не успел этому помешать.
Видение растаяло. В бокале снова плескалось вино — красное, как кровь.
— Время, Верена, — Дориан забрал бокал из моих онемевших пальцев. — Морикай возвращается. У тебя время до полуночи. Потом я уже ничем не смогу помочь — ни ему, ни тебе.
Он растворился в толпе.
А я стояла посреди сияющего зала, и музыка играла, и фейри смеялись, и Морикай шёл ко мне через зал с бокалом вина и улыбкой — последней своей улыбкой, хотя ещё не знал об этом.
Прости меня.
Прости меня, любовь моя, и возненавидь — так тебе будет легче.
Часы над тронным возвышением показывали четверть двенадцатого.
***
Морикай остановился передо мной, протянул бокал с вином.
— Вот, — сказал он мягко. — Как просила. Лучшее вино из погребов Дориана. — Пауза, и взгляд стал внимательнее. — Ты бледная. Может, лучше выйдем? Подышишь свежим воздухом?
Я взяла бокал дрожащими пальцами, но не пригубила. Просто держала, чувствуя, как холодное стекло через перчатку обжигает ладонь.
— Нам нужно поговорить, — голос вышел тише, чем хотелось. — Сейчас, наедине.
Улыбка на его лице мгновенно померкла. Что-то в моём тоне, в том, как я смотрела на него — или не смотрела, — заставило тревогу вспыхнуть в серебряных глазах.
— Верена? — Он поставил свой бокал на ближайший стол, шагнул ближе. — Что случилось? Что тебе сказал Дориан?
Геас предупреждающе сжал горло.
— Не здесь, — выдавила я. — Пожалуйста.
Морикай посмотрел на меня долго, изучающе, словно пытаясь прочесть правду в моих глазах, но кивнул.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Идём.
Он взял мою руку — осторожно, бережно, как что-то хрупкое, что может разбиться от неосторожного прикосновения, — и повёл к выходу, прочь от музыки, смеха, света.
В сад, где было тихо и безлюдно, и только в центре мирно журчал фонтан.
Одна из лун висела над головой — яркая, полная, заливала всё серебристым светом, и тени от деревьев ложились на дорожки причудливыми узорами.
Морикай остановился у края фонтана, развернулся ко мне, и руки легли мне на плечи.
— Верена, — начал он серьёзно, — что бы ни случилось, что бы ни сказал Дориан — знай, что я с тобой. Всегда.
Сердце разрывалось на части.
Прости. Прости за то, что сделаю.
Я отстранилась, вырвалась из его рук, отступила на шаг.
— Морикай, — голос вышел тихим, надломленным. — Нам... нам нужно поговорить. О нас.
— О чём именно? — спросил он, и голос стал жёстче.
Я обхватила себя руками, не в силах смотреть ему в глаза.
— О том, что между нами. О том, что это... это было ошибкой.
Тишина повисла тяжёлая, нарушаемая только журчанием фонтана.
— Что ты имеешь в виду? — голос был осторожным, напряжённым, полным чего-то, что пугало сильнее любого крика.
Слова застряли в горле, сердце колотиться быстрее, отчаяннее.
Последний шанс.
Я подняла взгляд, встретила серебряные глаза, полные боли и надежды одновременно. И сказала то, что убило всё между нами.
***
— Я не могу больше этого делать, — слова вырвались надломленно, и каждое резало горло, как осколок стекла. — Нас. Я не могу... быть с тобой. Это было ошибкой. Всё это.
Пауза, и я заставила себя продолжить, вложить в голос холод, которого не чувствовала:
— Нам нужно расстаться. Каждому идти своей дорогой. Ты — к своей жизни, я — к своей. Без... без этого.
Рука дрогнула, обвела пространство между нами — жалкий жест, что должен был обозначить «нас», но получился просто пустота.
— Мы слишком разные. Ты — фейри, воин, Каратель. А я... я просто смертная. Это не могло закончиться ничем, кроме боли.
Он замер, словно я ударила его, и я видела, как что-то в его глазах погасло, сменилось непониманием, потом подозрением.
— Ты лжёшь, — сказал он ровно, но под спокойствием скользила сталь. — Я тебя знаю, Верена. Что он тебе сказал? Дориан? Что он предложил?
Геас сжал горло предупреждающе — сильнее, больнее, напоминая о цене правды.
— Никто мне ничего не говорил! — вырвалось громче, чем хотелось, и эхо отразилось от стен сада, разлетелось между деревьев. — Это моё решение! Моё!
Морикай шагнул ближе, протянул руку, но я отшатнулась.
— Не трогай меня.
Рука замерла в воздухе, и на лице отразилась боль — живая, острая, от которой в груди что-то треснуло.
— Верена... — прошептал он, и голос надломился. — Что бы ни случилось, мы можем...
— Нет, — перебила я, и голос был мёртвым, холодным, чужим. — Не можем. Потому что между нами ничего нет. Никогда не было.
Тишина упала как топор, тяжёлая и окончательная.
Он смотрел на меня, и я видела, как медленно, мучительно медленно он ломается на моих глазах, как трескается лёд на озере под первым теплом.
— Что ты сказала? — голос вышел хриплым, едва слышным.
— Я тебя использовала, — эти слова резали, как бритва, вырывались из горла с кровью, оставляя незаживающие раны. — Чтобы выжить. Чтобы пройти испытания. Ничего личного, Морикай. Просто... выживание. Ты же понимаешь? Каждая смертная сделала бы то же самое.
Он побледнел, словно вся кровь отхлынула от лица, и губы раскрылись, но звука не вышло.
— Нет, — выдавил он наконец. — Ты не... ты не можешь так думать. Я видел... Видел, как ты на меня смотришь. Как целуешь. Как...
— Ты видел то, что хотел видеть, — оборвала я, и голос был как лёд. — Я хорошая актриса, Морикай. Пришлось быть. Иначе бы не выжила ни здесь, ни в мире людей.
Он шагнул ближе, схватил меня за плечи — не больно, но отчаянно, пальцы впились в ткань платья, сжали так, что я чувствовала, как дрожат его руки.
— Смотри на меня, — скомандовал он, и голос хрипел от сдерживаемых эмоций. — Смотри мне в глаза и повтори. Если это правда — повтори, глядя мне в глаза.
Я подняла голову, встретила серебряные глаза, полные боли, надежды, любви, и душа разорвалась на части, кровоточила, не останавливаясь.
Прости. Боги, прости меня.
— Я. Не. Люблю. Тебя, — выдавила каждое слово отдельно, медленно, чётко, вкладывая в них всю ложь, на какую была способна. — Никогда не любила. Ты был... средством. Способом выжить и ничем больше.
Метка на сгибе локтя вспыхнула болью — жгучей, острой, словно раскалённое железо прижали к коже, — и я едва сдержала вскрик. Она чувствовала ложь, билась под кожей отчаянно, пыталась сопротивляться, потому что защитная метка не может существовать там, где нет доверия.
Морикай тоже почувствовал — я увидела, как он дёрнулся, как взгляд метнулся к моему локтю, скрытому перчаткой, и в глазах вспыхнуло понимание.
Она реагирует. Она говорит ему, что я вру.
Его руки разжались и безвольно упали.
Он отступил на шаг, потом ещё, словно от удара в грудь, и лицо его было таким... потерянным, опустошённым, что захотелось закричать, упасть на колени, сказать правду.
Но геас держал крепче любых цепей.
— Ты... — начал он, и голос дрожал. — Метка... она реагирует. Она чувствует ложь, Верена. Значит, ты...
— Нет! — оборвала я резко, отчаянно. — Она реагирует, потому что я не хочу её! Не хочу твою метку! Не хочу твоей защиты!
Ещё одна ложь. Ещё один удар в то, что осталось между нами.
Морикай замер, и последняя искра надежды в его глазах, что держалась вопреки всему, на миг затрепетала — и угасла.
— Понятно, — прошептал он, и голос был мёртвым, пустым, как эхо в заброшенном доме.
Я не выдержала.
Не выдержала смотреть на него, на то, как рушится всё, что между нами было, как любовь превращается в пепел у меня на глазах.
Развернулась и побежала — прочь из сада, мимо каменных статуй, смотревших слепыми глазами, по узким дорожкам между подстриженных живых изгородей, в коридоры дворца, куда угодно, только не видеть, как умирает свет в его серебряных глазах.
— Верена! — крик разнёсся за спиной — громкий, отчаянный, полный такой боли, что сердце разбилось окончательно, кровоточило. — Вернись!
Шаги — тяжёлые, быстрые, звук сапог по камню эхом отдавался в пустых коридорах. Он бежит за мной, но не догоняет, держится на расстоянии, словно боится подойти ближе, боится услышать ещё раз те слова, что убили всё.
Я свернула за угол, прижалась к холодной каменной стене, задыхаясь, и слёзы текли свободно, размывали мир, превращали свечи в расплывчатые пятна света.
— Верена, пожалуйста, — голос стал ближе, но всё ещё на расстоянии, и в нём слышалась мольба, что терзала душу. — Скажи мне правду. Что бы ни сказал тебе Дориан, что бы ни пообещал — мы справимся. Вместе. Как всегда. Слышишь?
Пауза, и я слышала его дыхание — рваное, тяжёлое, как у раненого зверя.
— Я знаю, что метка не лжёт. Знаю, что ты... что ты чувствуешь что-то. Просто поговори со мной. Пожалуйста.
Тишина протянулась — долгая, звенящая, нарушаемая только далёким журчанием фонтана в саду.
Потом тише, почти шёпотом, полным такого отчаяния и нежности одновременно, что дыхание остановилось:
— Верена...
Просто имя.
Но в том, как он его произнёс — с придыханием на последнем слоге, с надломом на первом, — было всё: мольба, боль, любовь, что не могла умереть даже после всех слов, что я швырнула ему в лицо.
Последнее, что держало меня, рухнуло.
Что я делаю?
Это безумие. Дориан — безумец. Может, он солгал про отца. Может, времени больше, чем он сказал.
Может, есть другой путь — всегда есть другой путь, если искать достаточно долго.
Не важно — отец, лабиринт, проклятие, всё к чертям.
Мы справимся. Вместе. Как справлялись с охотой, с масками, с тремя ночами ада.
Я не могу его потерять.
Не так. Не с этой ложью между нами.
Я оттолкнулась от стены, развернулась, сделала шаг обратно, открыла рот и тут рука схватила меня сзади — жёсткая, холодная, пальцы впились в плечо с такой силой, что кости заныли, — и вторая ладонь накрыла рот, перекрывая воздух, не давая издать ни звука.
Меня рывком затащили в нишу за тяжёлым гобеленом, спина ударилась о каменную стену так сильно, что на секунду потемнело в глазах.
Талвинор.
Главный дворецкий смотрел на меня бесстрастно, и в чёрных глазах не отражалось ничего — ни сочувствия, ни злорадства, только холодное исполнение приказа.
Я отчаянно дёрнулась, попыталась вырваться, укусить руку, зажимавшую рот, закричать сквозь пальцы, но он держал крепко, как железные тиски.
Попыталась ударить, оттолкнуть, но тело металось в его хватке, как птица в силках, бесполезно, безнадёжно.
— Тише, миледи, — прошептал он без эмоций. — Приказ короля. Не усложняйте.
Я дёрнулась ещё сильнее, отчаяннее, и он вздохнул почти с сожалением.
— Прошу прощения.
Магия хлестнула волной — холодной, липкой, она обвилась вокруг тела невидимыми путами, и я мгновенно застыла, не в силах пошевелить даже пальцем.
Путы неподвижности.
Руки намертво прижаты вдоль тела, ноги не сгибаются, даже грудь почти не движется при дыхании, только поверхностные вдохи, не дающие задохнуться.
Талвинор развернул меня осторожно — магией, не касаясь больше, — так что я оказалась лицом к узкой щели между стеной и краем гобелена, откуда открывался вид на коридор.
И не могла отвести взгляд.
Не могла закрыть глаза.
Не могла даже моргнуть.
Могла только смотреть, скованная леденящим ужасом, заполнявшим всё — лёгкие, сердце, разум.
Морикай выбежал на звук борьбы — быстро, настороженно, рука инстинктивно потянулась к клинку, который висел на поясе.
— Верена? — позвал он, и голос был полон тревоги.
И из-за противоположного поворота, навстречу ему, выбежала... я.
Вторая Верена.
В том же чёрном платье с серебряной вышивкой, что развевалось за спиной. Волосы растрепаны так же, несколько прядей выбились из заколки, падали на лицо. Щёки мокрые от слёз, губы дрожат, и вся она была воплощением отчаяния.
Морикай не заметил подмены. Он видел только меня — ту, что бежала к нему с протянутыми руками, плакала, и в каждом движении читалось раскаяние.
— Прости! — голос двойника был моим — надломленным, полным слёз и отчаяния. — Я солгала! Прости меня, прости! Я не хотела... не могла...
Лицо Морикая мгновенно преобразилось — боль смыло волной облегчения, такого яркого, что он буквально засветился изнутри.
— Я знал, — прошептал он хрипло, и голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Знал, что ты вернёшься. Ты не можешь не любить. Я видел это. Всегда видел.
Руки раскрылись, готовые подхватить, обнять, принять и простить.
Двойник бросился к нему — спотыкаясь, всхлипывая, — и Морикай подхватил, обнял крепко, отчаянно, одна рука обвилась вокруг талии, вторая легла на затылок, зарылась в волосы.
Лицо его уткнулось в волосы двойника, и я видела, как закрылись глаза, как всё тело расслабилось, отпустило напряжение, державшее последние минуты.
— Всё хорошо, — прошептал он в мои волосы, в волосы той, что была не я. — Всё хорошо теперь. Что бы ни заставлял тебя сказать Дориан — не важно. Я знаю правду. Знаю, что в твоём сердце.
Но через мгновение что-то изменилось.
Тело в его руках было правильным — знакомый вес, знакомые изгибы, — но что-то... не то. Запах. Слишком сладкий, цветочный, не её запах лаванды и книжной пыли. Дыхание. Слишком ровное, контролируемое, без того надрыва, что должен был быть после слёз.
Морикай замер.
Глаза распахнулись — резко, настороженно, — и я увидела, как что-то дрогнуло в его взгляде. Сомнение, тень недоверия, понимание, что что-то не так.
Он начал отстраняться — медленно, неуверенно, руки ослабили хватку, — и губы раскрылись, чтобы произнести вопрос:
— Верена?
Но было уже поздно.
Рука двойника скользнула за спину, вытащила нож — тонкий, длинный, лезвие блеснуло в лунном свете, льющемся из окна.
Морикай увидел движение краем глаза, попытался отпрыгнуть, оттолкнуть двойника, но тот вцепился мертвой хваткой, не дал отстраниться.
И нож вошёл в грудь — между рёбер, с тихим звуком разрываемой ткани и плоти, что отдался в тишине коридора громче любого крика.
Желудок скрутило болезненным узлом. Холод разлился по телу волной, заморозил всё изнутри — сердце, лёгкие, мысли. Мир поплыл перед глазами, превратился в размытое пятно боли и ужаса.
Время остановилось, растянулось в бесконечный момент кошмара, где каждая секунда длилась вечность.
Морикай замер в объятьях двойника, и каждая деталь впечаталась в память с ужасающей чёткостью: серебряные глаза расширились от шока, губы дрогнули и приоткрылись. Пальцы, что секунду назад держали двойника так бережно, сжались в кулаки, вцепились в ткань платья.
Медленно, мучительно медленно он опустил взгляд вниз — на рукоять, торчавшую из груди, на пальцы двойника, всё ещё сжимавшие её, на кровь, расползавшуюся тёмным пятном по чёрной рубашке, пропитывавшую ткань, просачивавшуюся между волокон, капавшую на каменный пол — одна за другой, методично, как отсчёт времени.
Запах крови ударил в нос — металлический, сладковатый, удушливый, — и меня затошнило, желчь поднялась к горлу, но я не могла даже согнуться, не могла отвести взгляд, только смотрела, скованная магией и собственным ужасом.
Он медленно поднял взгляд на двойника — на моё лицо, мои глаза, мои губы, улыбавшиеся так знакомо, — и в серебряных глазах плескалось непонимание, чистое, детское, как у того, кто не может поверить, что самый близкий человек вонзил нож.
— Зачем? — прошептал он, и голос надломился, сорвался на последнем слоге, превратился в хрип. — Верена... зачем ты...
— Зачем? — прошептал он, и голос надломился, сорвался на последнем слоге, превратился в хрип. — Верена... зачем ты...
Двойник отступил на шаг назад — плавно, неспешно, словно исполнял танец, отрепетированный до мелочей, — и руки разжались, отпустили его, дали покачнуться, как подрубленному дереву, и рухнуть на колени с глухим стуком, отозвавшимся болью в моей собственной груди.
На лице двойника расползлась улыбка — медленно, как трещина на льду, триумфально, полная наслаждения и торжества, что заставило желудок скрутиться ещё сильнее.
Это была не моя улыбка.
Никогда, ни при каких обстоятельствах не была моей.
— Потому что я ненавижу тебя, — прошептал мой голос, и каждое слово капало ядом, растекалось в воздухе, отравляло всё вокруг. — Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждую ночь, что я терпела рядом с тобой.
Двойник склонил голову набок, разглядывая его сверху вниз, как интересный экспонат, как сломанную игрушку.
— Ты правда думал, что я могу полюбить такое чудовище, как ты? — голос стал тише, интимнее, что делало эти слова ещё жесточе. — Монстра. Карателя, чьи руки по локоть в крови невинных.
Пауза, и улыбка стала шире, обнажила зубы.
— Я считала дни, Морикай. До твоей смерти. И вот он — мой последний день с тобой. Наконец-то.
Нет. Нет, это не я. Не мои слова. Не моя улыбка. Не мои руки держали нож.
Скажи ему! Закричи! Пусть знает правду!
Я рвалась из пут отчаянно, безумно, дёргалась всем телом, пыталась вырваться, и магия врезалась в кожу огнём, жгла, резала, но мне было всё равно — я дёргалась снова и снова, пытаясь хоть пошевелить пальцем, хоть издать звук, любой, чтобы он услышал, обернулся, увидел меня, настоящую.
Пусть хоть метка скажет! Пусть почувствует, что это ложь!
Но метка молчала — она не могла дотянуться до него сквозь камень, уже начинавший забирать его.
Он смотрел на двойника — на меня, как думал до последнего вдоха, — и я видела, как гаснет всё, секунда за секундой: надежда умерла первой, любовь боролась дольше, но и она затрепетала, задрожала, начала меркнуть.
Остался только ужас. И боль — такая боль, что я чувствовала её всем телом, каждой клеткой, словно нож вонзили не в его грудь, а в мою.
— За... что... — выдавил он, и кровь хлынула из горла, залила губы, подбородок, капала на пол, смешивалась с той, что текла из раны. — Я... я любил тебя... всем, что было... всем, что осталось...
Двойник рассмеялся — мой смех, лёгкий, мелодичный, но искажённый чем-то чужим, жестоким, что превращало его в издёвку.
— Я знаю, — сказал он равнодушно, словно обсуждал погоду. — Жаль, что это не взаимно. Ты был ошибкой, Морикай. Слабостью. Глупым, отчаянным выбором, который я сделала, чтобы выжить.
Пауза, и голос стал холоднее льда.
— И я рада, что это заканчивается. Наконец-то свободна от тебя.
Проклятие запустилось.
Я увидела, как камень начал ползти от сердца — серая кора расползалась по груди медленно, неумолимо, и я слышала звук — тихий, скрежещущий, как будто тысячи крошечных кристаллов врастали в плоть, превращая её в мёртвый камень, дюйм за дюймом.
Морикай попытался вдохнуть, но грудь не поднялась — лёгкие каменели изнутри, сжимались, твердели, и только хриплый, булькающий звук вырвался из горла, и кровь брызнула, окрасила губы ещё больше красным.
Его руки дрогнули, поднялись — слабо, дрожаще, — потянулись к двойнику умоляюще, как последняя попытка дотянуться до той, кого любил.
Но двойник смотрел на протянутые руки, и на лице читалось холодное и абсолютное отвращение.
— Не нужно мне твоё «всё», — сказал мой голос презрительно. — Не нужен ты.
Камень пополз выше — рёбра, плечи, шея, — с тем же скрежещущим звуком, царапавшим по нервам, заставлявшим хотеть закричать, только чтобы не слышать его больше.
Он пытался говорить, но губы уже не слушались, каменели, застывали, и только один звук вырвался — надломленный, полный невыносимой боли:
— Ве...ре...на...
Моё имя. Последнее слово, что он произнёс в жизни.
С любовью. Вопреки всему. Вопреки ножу, этим словам, предательству.
Камень дошёл до челюсти, и губы застыли, замерли навсегда.
Последнее, что осталось живым — глаза.
Серебряные, широко распахнутые, они смотрели на двойника — на меня, как он думал до последней секунды, — и в них я увидела всё, что он чувствовал перед тем, как тьма забрала его навсегда:
Боль. Не от ножа, не от камня — от слов, пронзивших сердце изнутри.
Непонимание. Как та, что шептала «люблю» час назад, могла говорить «ненавижу» сейчас?
Предательство, абсолютное, окончательное. Оно заполняло глаза и затмило всё остальное.
Что-то внутри меня разорвалось окончательно, рассыпалось на осколки, резавшие изнутри, не дававшие дышать.
Он умер, думая, что я его убила. Что всё было ложью. Что я ненавижу. И я никогда, никогда не смогу сказать ему правду.
***
Двойник отряхнул платье от пыли — мой жест, моё движение, украденное и извращённое, — и посмотрел на статую долго, с головы до ног, словно оценивая завершённую работу.
На губах играла довольная, удовлетворённая улыбка.
Потом развернулся к нише, где стояла я, и взгляд встретился с моим сквозь узкую щель в гобелене.
Серебристо-зелёные глаза смотрели с триумфом, и в них плескалось что-то тёмное, хищное, что заставило холод разлиться по спине новой волной.
Форма начала таять.
Лицо поплыло, черты смазались, как акварель под дождём, контуры расплылись, и тело вытянулось, стало выше, шире, плечи расправились, и через несколько мучительных секунд передо мной — перед статуей Морикая — стоял Дориан в своём настоящем обличье.
В костюме из изумрудного бархата, расшитом золотом, переливавшемся в лунном свете. Корона из живых ветвей и цветов венчала голову, и на лице играла та же довольная усмешка.
Он посмотрел на статую, склонил голову набок, словно любуясь.
— Как давно я хотел это сделать, — произнёс он негромко, и голос дышал глубоким удовлетворением, почти негой. — Сотни лет ждал момента. Двести лет планировал, искал способ. Сотни лет он был занозой в моём боку, камнем в сапоге, что натирает, не позволяя забыть о себе ни на секунду.
Он обошёл статую медленно, провёл длинными пальцами по застывшей щеке, по серым губам, навечно замершим в последнем слове.
— Во времена старых войн он погубил не одну мою армию, — продолжил он задумчиво, словно рассказывал старую сказку. — Резал без разбора, без жалости, как и положено Карателю Двора Тьмы. Тысячи моих воинов пали от его руки. Целые батальоны стирались в пыль, когда он выходил на поле боя.
Усмехнулся, и звук вышел довольным.
— Но времена изменились. Войны кончились. А он... он остался прежним. Опасным и непредсказуемым даже под гнётом проклятия.
Дориан наклонился ближе к застывшему лицу, посмотрел в каменные глаза.
— И слабым. Потому что полюбил. — Голос стал мягче, почти нежным. — Любовь делает всех слабыми, предсказуемыми и лёгкими.
Он выпрямился, развернулся к нише, где стояла я, и подал небрежный, властный знак рукой.
— Выводи её, Талвинор. Пусть полюбуется на свою работу.
Путы ослабли мгновенно, растаяли, как дым, и я рухнула на колени, не в силах стоять. Руки Талвинора подхватили под локти — жёстко, без церемоний, — вывели из ниши за гобелен, поставили на ноги перед статуей.
Перед Морикаем.
Ноги дрожали так сильно, что я едва стояла, и Талвинор держал меня, удерживая прямо, и я смотрела на него — на серое лицо, на застывшие глаза, что устремились в небо, полные боли и любви, — и не могла дышать, не могла думать, мир сузился до этого образа, выжег всё остальное.
Он думает, это я убила его. Умер в уверенности, что я вонзила нож. Что я ненавижу.
Что всё — каждый поцелуй, каждое невысказанное «люблю», каждая ночь — было ложью.
И я не могу ему сказать правду. Никогда.
Крик вырвался из груди — долгий, надломленный, животный, полный такого ужаса и боли, что голос сорвался, превратился в хрип, но я кричала снова и снова, пока горло не разодрало, пока не осталось воздуха, и звук не превратился в беззвучный вой.
Дориан смотрел на меня с интересом, словно изучал результаты опыта.
— Кричи, дорогая, — сказал он мягко, почти сочувственно. — Это ничего не изменит.
Он шагнул ко мне, обошёл статую, остановился перед моим лицом, и рука поднялась, взяла за подбородок, заставила отвести взгляд от Морикая, посмотреть на него.
Серебристо-зелёные глаза горели довольством, с чем-то похожим на нежность.
— Теперь ты моя, Верена, — голос был почти ласковым. — Полностью моя. Некому больше встать между нами. Некому защитить тебя.
Рука скользнула вниз, по шее, по ключице, легла на живот — плоско, ладонь накрыла полностью, пальцы раздвинулись, словно обнимая, и он потянул меня за собой по коридору, прочь от статуи, прочь от серых глаз, застывших с мольбой.
Я шла за ним не думая, ноги двигались сами, безвольно, машинально, и мир вокруг был размытым, нереальным, словно я смотрела на всё сквозь толщу воды.
Морикай мёртв.
Он думает, я убила.
Ничего больше не важно.
Он тянул меня за собой быстро, уверенно, шаги отдавались эхом в пустом коридоре, и я смотрела на его спину, на изумрудный бархат, на корону из живых ветвей, покачивавшуюся при каждом шаге, и не чувствовала ничего.
Пустота.
Мы свернули за угол, начали подниматься по витой лестнице. Ступени были крутыми, узкими. Рука Дориана перехватила моё запястье, сжала так сильно, что кости заныли, но я не чувствовала боли.
Ушёл из жизни, думая...
И тогда что-то щёлкнуло глубоко внутри. Как печать, сорванная одним рывком. Пустота отхлынула волной, и на её месте хлынуло что-то горячее, яростное, обжёгшее изнутри, вернувшее чувства, мысли, осознание.
Он убил его.
Дориан убил Морикая.
Обманом. Подло. Моими руками.
И теперь тащит меня, как добычу.
Ярость взорвалась — белая, ослепляющая, она залила всё, выжгла страх, боль, отчаяние, оставив только одно жгучее желание:
Убить.
Я дёрнулась резко, вырвала руку из его хватки с такой силой, что он споткнулся, обернулся с удивлением, не ждавший сопротивления.
И я набросилась на него.
Без мыслей, без плана, только ярость и руки, тянувшиеся к его горлу.
Пальцы впились в шею, сжали, давили на кадык, пытаясь перекрыть воздух, раздавить, сломать, и я слышала, как он задохнулся, как вырвался хриплый звук.
— Ты убил его! — крик вырвался хриплым, надломленным. — Убил! Ублюдок! Я убью тебя! Слышишь?! УБЬЮ!
Вторая рука вцепилась в волосы, дёрнула так сильно, что корона из ветвей слетела, покатилась по ступеням, и я тянула, рвала, царапала ногтями кожу, лицо, всё, до чего могла дотянуться.
Он попятился, потерял равновесие на ступени, и мы рухнули вместе — он назад, я на него, — покатились вниз по ступеням, ударяясь о камень, и боль взрывалась в плече, в боку, но мне было всё равно.
Я продолжала цепляться, бить, царапать. За Морикая, за его глаза, за любовь, что с ним умерла.
Мы остановились на площадке, и Дориан схватил мои руки, оттолкнул с силой, перевернулся, прижал меня к полу, навис сверху.
На лице его расползалась довольная улыбка, исказив черты.
— Вот она, — прошептал он, и в голосе звучало восхищение. — Вот моя яростная богиня. Наконец-то проснулась.
Я попыталась укусить, достать до его горла зубами, но он отстранился, и смех вырвался — лёгкий, почти радостный.
— Да, — выдохнул он. — Вот такой я тебя и хотел. Живой и яростной.
Рука поднялась, и я не успела увернуться.
Резкий, хлёсткий удар пришёлся по щеке — моя голова резко качнулась в сторону, мир вспыхнул белым, и во рту появился металлический привкус крови.
— Но непокорных, — добавил он холодно, — нужно учить.
Второй удар — сильнее, в ту же щеку, и на этот раз я почувствовала, как что-то треснуло внутри, как боль взорвалась огнём, разлилась по лицу.
Он поднялся, схватил меня за волосы, дёрнул вверх, и я вскрикнула, когда кожа головы натянулась, угрожая разорваться.
— Встань, — скомандовал он.
Я плюнула ему в лицо — кровью, заполнившей рот.
Удар пришёлся в живот — жёсткий, выбивающий воздух, — и я согнулась пополам, задыхаясь, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались.
Дориан развернул меня, подхватил одним движением и закинул на плечо, как безвольную куклу.
— Нет! — крик вырвался хриплым. — Отпусти! Отпусти, ублюдок!
Я била его кулаками по спине, по рёбрам, царапала, дёргалась, пытаясь вырваться, соскользнуть, но его рука держала крепко, сжимала бёдра так сильно, что заныли кости.
Он пошёл дальше по коридору — быстро, уверенно, словно не замечая моих ударов, моих криков, — и каждый его шаг отдавался болью в животе, где впивалось его плечо.
— Кричи, дорогая, — сказал он весело. — Мне нравится. Покажи всю ярость. Всю ненависть. Хочу услышать.
— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — крик разорвал горло. — НЕНАВИЖУ! ТЫ УБИЛ ЕГО! УБИЛ!
— Знаю, — ответил он мягко. — И это прекрасно.
Дверь распахнулась — я услышала скрип петель, — и нас окутал тёплый воздух, тяжёлый от запаха роз и чего-то сладкого, дурманящего.
Комната.
Его комната.
Ужас залил холодной волной, выжег ярость, оставил только первобытный страх.
Нет. Не здесь. Не с ним.
— НЕТ! — крик стал отчаяннее. — ОТПУСТИ! НЕ СМЕЙ!
Дориан бросил меня на кровать — я упала на спину, на мягкие подушки, на шёлк, — и попыталась вскочить, убежать, но он навис надо мной мгновенно, прижал к кровати весом своего тела.
Руки схватили мои запястья, прижали над головой к подушкам — одной рукой, крепко, и я дёргалась, вырывалась, но не могла освободиться.
— Тише, — прошептал он, и лицо его было в дюйме от моего. — Не трать силы. Сохрани их. Понадобятся.
— Я УБЬЮ ТЕБЯ! — крик сорвался на рыдание. — УБЬЮ! КОГДА-НИБУДЬ! СЛЫШИШЬ?!
— Слышу, — усмехнулся он. — И жду не дождусь, когда ты попытаешься.
Свободная рука скользнула вниз, к шнуровке платья, начала развязывать — медленно, методично, и каждое прикосновение обжигало отвращением.
— Знаешь, — начал он задумчиво, — я ждал этого момента с того самого дня, как привёл тебя в свой Двор.
Шнуровка ослабла, платье сползло с плеч.
— Я хотел тебя тогда. Сразу. — Голос стал тише. — Но Морикай встал между нами. Забрал то, что должно было быть моим.
Я попыталась укусить его, дотянуться зубами до шеи, но он отстранился, и смех вырвался довольный.
— Но теперь его нет. — Пауза. — Теперь ничто не мешает мне закончить то, что мы начали в день твоего прихода.
— НЕТ! — я дёрнулась отчаянно, всем телом, пыталась скинуть его, оттолкнуть, но он был тяжелее, сильнее. — НЕ СМЕЙ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!
Дориан наклонился ближе, губы коснулись моего уха.
— Ты моя, Верена, — прошептал он. — И я возьму то, что принадлежит мне.
И началось то, от чего не было спасения.
Я кричала, билась, царапалась, кусалась — делала всё, на что хватало сил. Но его руки были везде: крепкие, неумолимые, они рвали ткань, прижимали, держали.
Нет. Нет. Боги, нет.
Морикай. Морикай, помоги.
Но он не мог помочь.
Он был мёртв.
Мёртв, уверенный в моём предательстве.
И это осознание сломало последнее, что держало меня.
Крик оборвался, превратился в беззвучные рыдания, и тело обмякло, перестало сопротивляться.
Нет смысла. Больше нет смысла.
Дориан почувствовал, как я сдалась, и голос его стал мягче, почти нежным:
— Вот так, дорогая. Не борись. Так будет легче.
И я закрыла глаза, отстранилась от того, что происходило с телом, ушла глубоко внутрь, туда, где была только тьма и пустота.
Я перестала бороться.
— Вот так, — прошептал он, и руки скользнули по моим рёбрам вниз, к бёдрам, сжали, оставляя следы пальцев на коже. — Намного проще, когда не сопротивляешься.
Остатки платья он сорвал резко, ткань треснула, разошлась по шву, и холодный воздух ударил по обнажённой коже, заставил непроизвольно вздрогнуть.
Я зажмурилась сильнее, попыталась уйти, но тело предавало — дрожало под его руками, реагировало на холод, на прикосновения, бывшие везде, навязчивые, владеющие.
Не здесь, уйди. Морикай, вспомни его.
Бал. Момент, когда он дарил метку.
— Я хочу провести это время с тобой, — шептал он, и пальцы касались руки нежно, благоговейно.
Серебряные искры, тепло, любовь в его глазах...
Боль пришла резкая — Дориан не был нежным, не собирался быть, — и я прикусила губу до крови, чтобы не закричать, не дать ему удовлетворения.
Вкус металла разлился по рту.
Вернись к нему.
Морикай улыбался, держал мою руку, целовал метку сквозь перчатку.
Но реальность врывалась снова и снова: руки Дориана на моих бёдрах, разводившие, удерживавшие. Вес его тела давил, не позволял двигаться. Горячее дыхание на шее, губы, оставлявшие влажные следы, кусавшие и метившие.
— Моя, — шептал он между укусами. — Теперь полностью моя.
Я попыталась уйти глубже в воспоминания, но боль не давала — острая, разрывающая, она тянулась изнутри наружу, жгла, и слёзы текли из-под закрытых век, хотя я не хотела плакать, не хотела показывать слабость.
Дориан продолжал двигаться, и каждое движение отдавалось болью, и я чувствовала, как тело разрывается, как что-то внутри ломается, не только физически.
Время перестало существовать — была только боль, холод, отвращение, от которого во рту стояла горечь.
— Смотри на меня, — скомандовал он вдруг, и рука схватила моё лицо, сжала щёки, заставляя повернуться. — Открой глаза, Верена. Хочу видеть.
Я не открыла.
Удар пришёлся по щеке вновь, не сильный, скорее предупреждение.
— Сказал, открой.
Я открыла — медленно, через силу, и мир был размытым от слёз.
Дориан навис надо мной, смотрел в лицо, и в серебристо-зелёных глазах плескалось торжество, удовлетворение, что-то тёмное и плотоядное.
— Вот так, — прошептал он. — Хочу видеть, как ломаешься.
И продолжил, не отрывая взгляда, заставляя смотреть, не давая уйти в себя, и это было хуже всего — видеть его лицо, его довольную улыбку, знать, что он наслаждается моей болью.
Я закрыла глаза снова — не в силах больше смотреть, — и на этот раз он не заставлял открывать, только тихо рассмеялся.
— Беги в свои воспоминания, дорогая. Всё равно не поможет. Ты здесь, со мной. Теперь это твоя реальность.
***
Когда всё закончилось, я поняла не сразу.
Только почувствовала, как вес с тела исчез, как холод его кожи сменился холодом воздуха на обнажённых плечах, как дыхание стало свободнее.
Открыла глаза медленно, с трудом, веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом.
Потолок, резные балки из тёмного дерева. Тени от свечей плясали, превращая узоры в живых существ.
Тело не было моим — оно лежало где-то далеко, отдельно от меня, и я смотрела на него со стороны, как на чужую вещь, сломанную и выброшенную.
Не чувствовала боли. Не чувствовала холода. Не чувствовала ничего.
Оцепенение вернулось, заполнило всё пространство внутри, вытеснило последние осколки того, кем я была раньше.
Дориан лежал рядом на спине, дыхание его было ровным и размеренным, и одна рука небрежно лежала на покрывале между нами.
Он повернулся на бок, оперся на локоть, посмотрел на меня долго, изучающе, и на губах играла довольная улыбка.
Рука поднялась, коснулась моего лица — нежно, почти ласково, — отвела белую прядь волос, прилипшую к влажной щеке, убрала за ухо.
— Знаешь, о чём я думал, — начал он задумчиво, и голос был мягким, почти интимным, — пока был в тебе?
Пауза, и пальцы скользнули вниз, провели по моей шее медленно.
— О том, что с тобой можно создать нечто идеальное. Не наследника — у меня уже есть Элсоран и Азриан, они унаследуют двор. Но они фейри. А значит, связаны договорами, традициями, старыми законами.
Рука скользнула ещё ниже, к ключице.
— А бастард от смертной некромантки, — голос потеплел, словно он смаковал мысль, — не будет связан ничем. Ни клятвами. Ни правилами дворов. Он станет чистым инструментом. Идеальным оружием.
Я смотрела в потолок, не слыша, не понимая, слова доходили приглушённо.
— Командир твоей армии мёртвых, — продолжал он мечтательно. — Обученный с рождения, послушный и безжалостный. Он не будет знать любви — только долг. Не будет знать жалости — только приказы.
Рука легла на живот — плоско, ладонь накрыла полностью.
— Но для этого нам сначала нужно избавиться от ублюдка, что уже занимает место в твоём прекрасном чреве.
Мир дрогнул.
Слова дошли с задержкой, словно им пришлось пробиваться сквозь толщу пустоты, окутывавшей разум, — и в груди что-то шевельнулось, ожило, пробилось сквозь онемение.
Бледное лицо. Широко распахнутые глаза. Губы приоткрылись беззвучно, пытаясь сформировать слово, вопрос.
— Что? — голос вышел хриплым, надломленным, едва слышным.
Дориан усмехнулся, увидев, что я наконец-то вернулась, вышла из оцепенения, обратила на него внимание.
— О, милая, — протянул он почти ласково, и в голосе слышалась насмешка, смешанная с чем-то похожим на нежность, — ты же ещё не почувствовала, конечно. Как могла бы? Срок слишком мал. Несколько дней, не больше.
Его рука на моём животе сжалась чуть сильнее, погладила — медленно, круговым движением, словно он уже чувствовал там что-то, что я не могла ощутить.
— Но в тебе зародилась искра. От него. — Пауза, и голос стал тише, задумчивее. — Совсем крохотная. Едва заметная. Как тлеющий уголёк в пепле.
Глаза прикрылись, и на лице отразилось что-то похожее на сосредоточенность, словно он прислушивался к чему-то, что я не могла слышать, к музыке, что играла только для него.
— Но я король весны. — Взгляд открылся, встретился с моим, и глаза светились уверенностью. — Я чувствую зарождение новой жизни. Первый трепет, что ещё не стал биением сердца, но уже готовится. Это моя природа, моя суть, я не могу ошибаться в таких вещах.
Он наклонился ближе, так что наши лица оказались в дюйме друг от друга.
— Ты беременна, Верена. От Карателя.
Три слова упали как камни в стоячую воду, разошлись кругами, разрастались, заполняли всё.
Пустота треснула, рассыпалась на осколки, и на её месте хлынуло что-то живое, горячее, что обожгло изнутри, вернуло чувства, мысли, осознание.
Моя рука дрогнула, потянулась к животу инстинктивно — медленно, дрожаще, словно прикасаясь к чему-то священному, хрупкому, что могло разбиться от одного неосторожного движения.
Морикай.
Его ребёнок.
Последнее, что осталось от него на этом свете.
Дориан перехватил мою руку за запястье, сжал, не дав коснуться живота.
— Но, как я уже сказал, — голос стал жёстче, холоднее, потерял всю мягкость, превратился в лезвие, резавшее без жалости, — это досадное недоразумение. Ошибка, которую легко исправить.
Он отпустил мою руку и поднялся с кровати — плавно, неспешно, каждое движение было отточенным, элегантным. Натянул штаны, застегнул рубашку, поправил воротник.
— Нельзя такой прекрасный сосуд, — продолжил он, застёгивая манжеты, — марать семенем мёртвого изгнанника. Это было бы... неправильно. Расточительно.
В голове мучительно медленно начали поворачиваться шестерёнки, складывать картину из осколков, что он раскидал передо мной.
Беременна от Морикая. Крохотная искра, тлеющий уголёк. Последний кусочек его, что ещё жив.
И Дориан хочет...
Осознание хлынуло ледяной волной, захлестнуло с головой, не давая дышать.
Убить.
Он хочет убить ребёнка. Уничтожить последнее, что связывает меня с Морикаем.
Дориан поправил последнюю пуговицу на жилете, оглядел себя в зеркале с довольной усмешкой, словно готовился к обычному приёму, а не к убийству.
— Не волнуйся, дорогая. Будет быстро. Мои сыновья знают, что делают. Они... опытные в таких делах.
Дориан хлопнул в ладоши — звук резкий, отрывистый, заставивший меня вздрогнуть.
— Элсоран! Азриан!
Дверь мгновенно открылась, словно они ждали за ней всё это время, и два фейри вошли — беззвучно, плавно, как тени.
— Она в вашем распоряжении, — сказал Дориан равнодушно. — Уберите недостаток, аккуратно. Не хочу, чтобы она умерла, ещё пригодится.
Один из близнецов — невозможно было различить, кто именно — расстегнул пряжку своего ремня медленно, методично, и кожа со скрипом выскользнула из петель на штанах.
Он провёл ремнём между пальцев, проверяя вес и гибкость. Штаны сползли чуть ниже на бёдрах, но он не обратил внимания — только смотрел на меня, наслаждаясь страхом на моём лице.
Второй близнец шагнул ближе к кровати, схватил меня за горло резко — жёстко, безжалостно, — и я задохнулась, когда пальцы впились в кожу, перекрыли воздух на мучительную секунду.
— Тише, — сказал он спокойно, почти ласково, удерживая хватку. — Не вырывайся. Так будет только больнее.
В его другой руке материализовалась плеть — кожаная, с несколькими хвостами и металлическими наконечниками.
Меня накрыла новая волна ужаса: холодная, липкая, парализующая.
Я дёрнулась, попыталась отползти, но спина уже упиралась в изголовье, деваться было некуда, и руки схватили покрывало инстинктивно, потянули его к подбородку, бессмысленно, как будто тонкая ткань могла защитить от того, что идёт.
Нет, пожалуйста, нет. Только не это, только не снова.
Близнецы переглянулись, посмотрели на меня сверху вниз, и улыбки стали шире.
Один поднял ремень, медленно провёл пряжкой по ладони.
Второй взмахнул плетью, и хвосты свистнули в воздухе — тихо, но угрожающе.
— Начнём? — спросил один.
— Начнём, — согласился второй.
Дориан отошёл к двери, небрежно поправил воротник и обернулся через плечо.
— Когда закончите — приведите её в порядок. Вымойте, оденьте во что-нибудь приличное. — Усмехнулся. — Завтра хочу видеть её свежей. У нас впереди долгая и счастливая жизнь вместе.
***
Первым был тот, что с плетью.
Он сорвал покрывало одним резким движением, швырнул на пол, и я осталась голой, беззащитной под двумя парами чёрных пустых глаз.
— Красивая, — протянул он, проводя кончиками пальцев по моей ключице, шее, опускаясь ниже. — Отец всегда умел выбирать.
Рука сжалась на груди — грубо, болезненно, ногти впились в кожу, оставили полумесяцы крови.
Я дёрнулась, попыталась оттолкнуть его, но второй близнец схватил мои запястья, заломил их над головой, прижал к изголовью с такой силой, что заскрипели кости.
— Сопротивляйся, — прошептал он мне в ухо, и дыхание обожгло кожу. — Нам нравится, когда сопротивляются.
Плеть обвилась вокруг моей шеи — кожа грубая, холодная, она затянулась, перекрыла воздух почти полностью, оставив только тонкую щель, через которую я хрипло хватала воздух.
— Вот так, — довольно сказал первый, туже затягивая петлю. — Дыши для нас, шлюха. Покажи, как сильно хочешь жить.
Он дёрнул плеть резко, заставляя меня выгнуться, запрокинуть голову, и второй воспользовался моментом — опустился ниже, зубы впились в мою грудь, кусали, рвали кожу, метили.
Я закричала — или попыталась, но плеть на горле превратила крик в хрип, жалкий и беспомощный.
Они засмеялись — синхронно, словно один организм в двух телах.
— Нравится звук, — сказал один.
— Надо услышать больше, — добавил второй.
Первый отпустил плеть на мгновение, и я жадно глотнула воздух, но облегчение длилось секунду.
Ремень свистнул в воздухе и опустился на мои бёдра — кожа разорвалась под ударом, пряжка впилась в плоть, содрала кожу полосой.
Боль взорвалась белой вспышкой.
Я закричала — по-настоящему, во весь голос, и крик разорвал горло, эхом отразился от стен.
— Вот так лучше, — довольно кивнул он, поднимая ремень снова.
Второй удар пришёлся по животу — там, где теплилась крошечная искра жизни.
Нет. Нет, пожалуйста, только не туда.
Третий удар, четвёртый, пятый.
Ремень опускался методично, целенаправленно — каждый удар приходился по животу, по бёдрам, по рёбрам, разрывал кожу, оставлял кровавые полосы, синяки, что мгновенно темнели.
Брат, что всё ещё держал мои запястья одной рукой, опустил другую ниже — скользнул по животу, по бёдрам, грубо и насильно раздвинул ноги.
— Посмотрим, что там прячется, — прошептал он, и голос был полон предвкушения.
Пальцы вторглись — резко, жестоко, разрывая и растягивая.
Я завыла от боли, дёрнулась, попыталась сжать ноги, закрыться, но он был сильнее — колено вдавило моё бедро в матрас, развело ноги шире, держало намертво.
— Тесная, — сказал он брату, двигая пальцами глубже, игнорируя мои крики. — Каратель, видать, был аккуратным. Или она быстро заживает.
— Не важно, — откликнулся первый, опуская ремень снова. — Мы это исправим.
Боль была везде — снаружи, где ремень разрывал кожу до крови, внутри, где пальцы рвали, растягивали, искали то, что хотели уничтожить.
Он резко вытащил пальцы, и я почувствовала, как твёрдое и горячее прижалось между моих ног.
Нет. Боги, нет. Пожалуйста.
— Держи её крепче, — бросил один брату.
— Всегда держу, — откликнулся второй, заламывая мои руки выше, и что-то хрустнуло в плече, боль взорвалась новой волной.
Он вошёл — одним резким, безжалостным толчком, разрывая, заполняя, не давая времени, не оставляя выбора.
Я закричала так громко, что голос сорвался, превратился в хрип.
Боль, жжение, разрыв.
Он двигался — грубо, жестоко, каждый толчок сотрясал тело, заставлял биться головой об изголовье, царапать израненными запястьями дерево.
— Нравится? — прошептал он мне в лицо, и на губах играла улыбка. — Чувствуешь, как мы убиваем твоего ублюдка?
Нет. Нет. Пожалуйста.
Но с каждым толчком боль внизу живота росла — не та боль, что снаружи, а другая, глубже, страшнее.
Что-то внутри... рвалось.
Второй отпустил мои запястья наконец, но облегчения не было — он схватил плеть, что валялась рядом, обвил вокруг моей шеи снова, затянул так туго, что мир поплыл перед глазами.
— Дыши, сука, — прошипел он, дёргая петлю. — Дыши, пока можешь.
Не было воздуха. Мир темнел по краям, лёгкие горели.
Первый продолжал двигаться — быстрее, жёстче, руки впились в мои бёдра, ногти прорвали кожу, оставили кровавые борозды.
Потом резко остановился, содрогнулся, и я почувствовала, как что-то горячее, мерзкое разлилось внутри.
Вышел так же грубо, как вошёл, и я почувствовала, как кровь — моя кровь — хлынула вслед, смешалась с его семенем, залила бёдра.
— Моя очередь, — сказал второй, и они поменялись местами — синхронно, без слов, как будто репетировали это сотни раз.
Он вошёл, даже не дав мне перевести дух. Так же жестоко. Так же безжалостно. И всё повторилось.
Боль, толчки, плеть на шее, что душила, отпускала, душила снова. Руки, что хватали, царапали, щипали, оставляли синяки на каждом дюйме кожи. Зубы, что впивались в плечи, грудь, шею, рвали кожу, метили меня как животное.
Кровь текла между ног всё сильнее — тёплая, липкая, слишком много крови.
А потом тот, что теперь душил меня плетью, вдруг остановился и на мгновение ослабил хватку.
Я жадно вдохнула, закашлялась, но он уже потянулся к поясу, вытащил что-то, что блеснуло в свете свечей.
Кинжал.
Длинный, узкий, лезвие изогнутое и отполированное до зеркального блеска.
Он повернул его перед моим лицом — медленно, любуясь, как отражается пламя на стали.
— Знаешь, — сказал он задумчиво, и голос был почти мечтательным, — я хочу попробовать твою кровь. Говорят, она... особенная, сладкая. Не то что у наших рабов.
Второй, что всё ещё был внутри меня, замер, посмотрел на брата и усмехнулся.
— С первого дня хотел её отведать, — добавил он.
— Да, — кивнул брат, проводя кончиком лезвия по моей ключице — лёгким, почти ласковым движением.
— Не двигайся, — прошептал он мне в лицо. — Иначе порежу что-нибудь важное.
И надавил.
Кожа разорвалась под лезвием — тонкая красная линия проступила на боку, от ребра вниз, к бедру. Не глубоко, но достаточно, чтобы кровь выступила каплями, потекла тонкой струйкой.
Боль пришла мгновенно — острая, жгучая, другая, не похожая на боль от ударов или разрывов внутри. Это была чистая, холодная боль разреза.
Я дёрнулась инстинктивно, попыталась отстраниться, но второй схватил мои бёдра железной хваткой, прижал к матрасу, не давая двигаться.
— Держи её, — бросил первый. — Не хочу, чтобы дрожала.
Он наклонился ниже — так близко, что я чувствовала его дыхание на коже — и лизнул.
Медленно, тщательно. Провёл языком по всей длине разреза, с наслаждением слизывая кровь.
Закрыл глаза, словно смакуя вкус.
— Боги, — выдохнул он, и голос дрожал от удовольствия. — Брат, ты должен попробовать. Она сладкая как мёд, как вино.
Второй, что всё ещё был внутри меня, усмехнулся.
— Потом. Сначала я хочу закончить здесь.
И начал двигаться снова — жёстче, быстрее, каждый толчок заставлял тело скользить по простыне, а разрез на боку — гореть сильнее.
Первый провёл лезвием ещё раз — параллельно первой линии, чуть ниже.
Снова разрез. Снова кровь. Снова язык, что слизывал, смаковал, наслаждался.
— Больше, — прошептал он, словно в трансе. — Хочу больше.
Третий разрез — поперёк первых двух, создавая кровавую решётку на моём боку.
Четвёртый — вниз, к бедру, где кожа тонкая и чувствительная.
Кровь текла свободнее теперь, пропитывала простыню, смешивалась с той, что текла между ног.
Он слизывал каждую каплю — методично, жадно, стонал от удовольствия, словно это был лучший пир в его жизни.
— Человеческая кровь, — бормотал он между вдохами, — такая живая, тёплая. Полная жизни.
Провёл лезвием выше — к груди, вокруг соска, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала холод стали.
Ещё один разрез — через живот, где под кожей билась искра.
Нет. Пожалуйста. Не туда. Не к нему.
Но он не слушал. Резал дальше — тонкие линии, что пересекались, создавали узор из крови и боли на моей коже.
И после каждого разреза — язык, горячий и мокрый, что слизывал кровь, оставлял липкие следы слюны.
— Я мог бы пить её вечно, — прошептал он, и в голосе была одержимость. — Резать и пить. Резать и пить. Пока не опустеет.
Второй, что всё ещё двигался внутри меня, вдруг остановился, замер.
Положил ладонь на мой живот — там, где кровь текла из свежих разрезов. Надавил слегка, словно прислушиваясь к чему-то.
Лицо исказилось — недовольство, раздражение.
— Но всё это недостаточно, ублюдок Карателя цепляется за жизнь. Надо помочь ему... отпустить.
Они переглянулись — быстро, понимающе, и улыбнулись зеркально.
Нет. Нет, пожалуйста, не надо.
Один из них ударил меня кулаком в живот — резко, целенаправленно, прямо туда, где...
Что-то внутри... лопнуло.
Боль была другой — глубокой, ледяной, окончательной. Потом ещё раз и ещё.
Мне не нужно было чувствовать, чтобы понять. Искра... погасла. Просто исчезла, словно её никогда и не было.
На её месте зияла пустота — холодная, абсолютная, непоправимая.
Ушёл.
Морикай ушёл окончательно.
Я больше не кричала, не сопротивлялась. Просто лежала, пока они продолжали — минуты, часы, вечность.
Меняясь снова и снова. Пока не насытились. Пока не осквернили моё тело окончательно.
Когда они наконец закончили, один из них вытер пот со лба, посмотрел на меня сверху вниз — на окровавленное, израненное тело, на пустые глаза, что больше не видели ничего.
Плюнул мне в лицо.
— Бесполезная шлюха, — сказал он равнодушно, застёгивая штаны. — Даже не интересно стало. Слишком быстро сломалась.
Второй засмеялся, поправляя ремень.
— Отцу понравится. Теперь она идеальна — пустая кукла, что не сопротивляется.
Один из них схватил меня за волосы, дёрнул, заставил посмотреть на себя.
— Слышишь меня, шлюха? — голос был насмешливым. — Ублюдка Карателя больше нет. Мы вырвали его из твоего нутра. Теперь ты только наша. Отца. Наша.
***
Боль вернула меня в сознание.
Не сразу — медленно, волнами, что накатывали и отступали, каждая сильнее предыдущей, пока не стало невозможно игнорировать, пока мир не сфокусировался обратно в нечто реальное.
Я открыла глаза с трудом, веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом.
Холодный камень под щекой — шершавый, неровный, впивался в кожу острыми краями. Запах крови заполнял нос и рот, густой, металлический. Моя кровь растекалась лужей вокруг, липла к коже и волосам.
Попыталась пошевелиться, и тело откликнулось взрывом боли: в рёбрах, где что-то треснуло; в спине, где кожа была разорвана плетью; между ног, где всё горело огнём; в запястьях, где ремень содрал кожу до мяса.
Живу. Почему-то всё ещё живу, хотя не должна.
Что-то внутри меня треснуло — тихо, почти беззвучно, как лёд на замёрзшем озере. Трещина пошла глубже, расползлась паутиной, и всё, что держало меня человеком, рассыпалось в прах.
Я постепенно, мучительно подняла голову. Посмотрела на свои руки — кровь, ссадины, синяки, что уже темнели. Следы зубов на запястье — их зубов, когда кусали, метили, заставляли кричать. И порезы, вся кожа напоминала карту боли.
Музыка доносилась откуда-то далеко. Арфы, флейты, смех, что звенел как хрусталь.
Они празднуют. Празднуют его смерть и мою боль.
Ярость поднималась неспешно, как лава из вулкана, что копилась тысячелетия и наконец вырвалась наружу. Белая, ослепляющая, абсолютная.
Я поползла к двери, к музыке. Руки скребли по камню, ногти ломались, оставляя кровавые полосы. Ноги не слушались и волочились, но я ползла, потому что боль больше не имела значения.
Они заплатят. Все. Каждый.
Я добралась до стены, уцепилась за неё, подтянулась. Встала на ноги и пошатнулась, но устояла. Кровь текла по ногам тёплой липкой струёй, капала на пол, оставляла за мной следы.
На теле не было живого места, всё было одной сплошной раной, но я шла по коридору вдоль стены, оставляя кровавые отпечатки ладоней на камне.
Дошла до массивных двойных дверей тронного зала, распахнутых настежь. Остановилась на пороге и увидела.
Зал заливал свет тысячи свечей, что горели в люстрах и на столах, отражались в зеркалах, превращая всё в золотую клетку. Фейри кружились в танце — яркие платья, смех, бокалы вина. Столы ломились от еды.
И в центре зала, на возвышении из белого мрамора, стояла серая каменная фигура — Морикай на коленях с клинком в груди. Руки протянуты вперёд. Лицо застыло в боли, а каменные глаза смотрели прямо на меня.
Он думал, это я убила.
Вокруг статуи фейри танцевали, смеялись, пировали. Как вокруг трофея.
Дориан сидел на троне из переплетённых ветвей и роз с бокалом вина в руке. Когда увидел меня, широко улыбнулся.
— А вот и наша героиня! — голос разнёсся над залом. Музыка мгновенно стихла. — Верена, дорогая, как вовремя! Мы как раз пили за твоё здоровье!
Фейри обернулись. Кто-то засмеялся, кто-то поморщился от отвращения.
Солдаты у стен дёрнулись, руки потянулись к оружию, но властный жест Дориана их остановил.
— Нет, — сказал он весело. — Пусть подойдёт. Хочу посмотреть на моё творение вблизи.
Он откинулся на троне, довольно улыбаясь.
— К тому же, что она может сделать? Одна, истекающая кровью, сломленная смертная шлюха.
Шагнула в зал, фейри расступались, шарахались в стороны, словно от прокажённой.
Я шла к центру, к возвышению.
Дошла до каменных ног Морикая и остановилась. Положила ладонь на холодный камень, почувствовала шершавость под пальцами.
— За тебя, — прошептала я так тихо, что никто, кроме мёртвых, не услышал. — Всё за тебя.
Что-то внутри меня взорвалось.
Не треснуло, не надломилось. Взорвалось — как стеклянный сосуд, переполненный до краёв, что наконец не выдержал давления и разлетелся на тысячу осколков, резавших изнутри, разрывавших то, что когда-то было человеком по имени Верена О'Киф.
И вместе с яростью, что горела белым пламенем в груди, нахлынуло другое.
Холодное, древнее, тёмное.
Власть поднималась из глубин моей крови — из той части, что спала веками, закованная страхом, сомнениями, отчаянными попытками матери разбудить то, что не хотело просыпаться.
Некромантия рода О'Киф.
Магия над мёртвыми, что передавалась из поколения в поколение, копилась, крепла, ждала того, кто будет достаточно сломлен, чтобы её принять.
И я была сломлена.
До основания. До пустоты. До той точки, где не осталось ничего человеческого, что могло бы сопротивляться тьме.
Боль разбудила её. Ярость направила. А кровь — моя кровь, что пролилась этой ночью, смешалась с семенем чудовищ и останками ребёнка, что никогда не родится, — запечатала сделку.
Мощь хлынула в меня, заполнила пустоту там, где должно было быть сердце, разлилась по венам ледяной волной, что заставила кожу светиться призрачным серебром.
И я почувствовала их.
Мёртвых.
Боги, их было так много.
Они ждали везде — под землёй, в склепах под дворцом, в могилах за стенами, в земле, что впитала кровь тысячелетий войн и предательств. Тысячи тел. Десятки тысяч. Солдаты, казнённые, убитые, забытые, погребённые в земле, что принадлежала весне, но помнила смерть.
Целая армия, что ждала призыва.
Я подняла руку — не торопясь, дрожа от усилия, потому что тело всё ещё пылало от боли, но боль теперь была просто фоном, чем-то далёким и неважным.
И увидела их.
Нити.
Чёрные, тонкие, невидимые для других, они протянулись от моей ладони вниз — сквозь воздух, сквозь камень пола, сквозь метры земли и праха — к каждому мёртвому телу, что лежало под дворцом.
Тысячи нитей. Как паутина, что я сплела одним движением. Как кукловодные струны, что ждали только одного.
Дёрнуть.
Я сжала кулак и позвала.
Не словами, не заклинанием. Просто... открылась, выпустила силу наружу одной тёмной волной, что пронеслась по нитям, достигла каждого мёртвого тела под землёй и прошептала:
Поднимайтесь.
Пол треснул.
Сначала тихо — едва слышный звук, как первый намёк на землетрясение, тонкая трещина пробежала по белому мрамору под моими босыми ногами.
Потом громче — оглушительный грохот, что заставил фейри в зале замереть, обернуться, посмотреть вниз в ужасе.
Камень раскололся.
Плиты вздыбились, поднялись, разошлись в стороны, обнажая тьму под ними — и из этой тьмы полезли руки.
Костлявые, гниющие, покрытые лохмотьями истлевшей плоти и остатками доспехов.
Руки мертвецов, что цеплялись за края трещин, подтягивались, выползали наружу — размеренно, неумолимо, как приливная волна, что нельзя остановить.
Они поднимались по всему залу.
Скелеты в ржавых доспехах, что громыхали при каждом движении. Трупы с провалившейся кожей, что обтягивала кости, с пустыми глазницами, светящимися призрачным серебром. Призраки, что материализовались из тумана, принимая смутные очертания людей, какими они были при жизни.
Десятки. Сотни. Тысячи.
Они вставали, выпрямлялись, поворачивались ко мне — все как один, синхронно, словно одно гигантское существо в тысяче тел.
И ждали.
Приказа. Направления. Цели для своей мёртвой ярости.
Высокие, пронзительные крики ужаса разнеслись эхом по стенам, бокалы вина разбились о пол, и началась паника.
Фейри бросились к выходам — толкались, давили друг друга, рвались к дверям, но двери захлопнулись сами, с грохотом, что прозвучал как приговор.
Запечатались невидимой магией — моей магией, что я не знала, как призвала, но она подчинялась, текла из меня, как дыхание, как сердцебиение. Естественно и неизбежно.
Дориан вскочил с трона — резко, яростно, и лицо, что всегда было таким совершенным, исказилось гневом.
— Убить их! — рявкнул он солдатам, и голос гремел над залом, перекрывая крики. — Немедленно! Уничтожить всех мертвецов! Рубите их на куски, пока они не перестанут двигаться!
Солдаты ринулись в бой — сотни воинов в сверкающих доспехах, мечи взметнулись вверх, опустились, рубили мертвецов, что двигались навстречу неторопливо, неуклюже.
Кости разлетались. Гнилая плоть разрывалась. Призраки рассеивались под клинками, превращались в туман.
Близнецы тоже вступили в сражение — Элсоран и Азриан двигались синхронно, смертоносно, как единое целое, лезвия пели в воздухе, рубили головы, конечности, оставляя за собой груды костей и разорванной плоти.
Я стояла у каменных ног того, кого любила, кого потеряла, — и просто наблюдала.
Дёрнула рукой — едва заметное движение, но нити откликнулись мгновенно. Мертвецы двинулись волной. Целенаправленно — окружали солдат, отсекали от остальных, тащили вниз, рвали доспехи мёртвыми руками, что не чувствовали боли.
Первый солдат упал — меч мертвеца пробил щель в доспехе, вошёл в грудь между рёбер, вышел с другой стороны, и солдат захрипел, упал на спину.
Кровь хлынула — яркая, красная, она залила мрамор, растеклась лужей вокруг тела.
Дориан даже не дрогнул, не посмотрел в сторону павшего. Потери в бою. Норма для войны. Солдат можно заменить. Но через секунду тело дёрнулось. Не конвульсия смерти. Не последний вздох. Что-то другое.
Солдат встал, развернулся к своим товарищам. Поднял меч, что всё ещё был зажат в руке, окрашенный собственной кровью и атаковал.
Лезвие вонзилось в спину ближайшего солдата, пробило доспех, и тот рухнул с криком.
— Что... — Дориан замер на троне, бокал вина выпал из руки, разбился о пол, красное вино растеклось, смешалось с кровью. — Нет. Это невозможно. Она не может...
Второй солдат пал под мечом мертвеца. Потом поднялся. Обернул меч против своих.
Третий, четвёртый, пятый.
С каждой смертью армия Дориана слабела, а моя росла. Неостановимо. Каждый павший солдат вставал через секунду, присоединялся к мертвецам, атаковал тех, с кем сражался плечом к плечу минуту назад.
— Боги, — прошептал Дориан, и голос — тот самый голос, что всегда звучал уверенно, властно, триумфально, — дрогнул. — Я был прав. Мёртвые не кончаются. Они никогда не кончаются.
Он понял.
Понял, что это не битва, которую можно выиграть мечами. Понял, что каждый удар, каждая смерть только усиливает меня. Понял, что создал нечто, что нельзя остановить.
Он вскочил с трона — резко, отчаянно, — руки вскинул вверх, и магия взорвалась.
Изумрудный свет залил зал, ослепил, яркий как солнце в зените, жгучий как кислота на коже.
Из пола вырвались чудовищные лозы, толстые как стволы деревьев, покрытые шипами длиной в ладонь.
Они рвались ко мне — через зал, через трупы, через мертвецов, оплетали их, пронзали, разрывали на куски, но не останавливались, потому что цель была одна.
Я.
Шипы блестели в свете свечей, обещая боль, смерть, конец.
Я подняла руку — размеренно, почти лениво. И тьма хлынула навстречу.
Чёрная волна некромантии взорвалась из моей ладони, разлилась по залу холодным туманом, что пожирал свет, высасывал тепло, превращал живое в мёртвое одним прикосновением.
Две силы столкнулись посреди зала. Зелёная весна и чёрная смерть. Жизнь и тьма.
Они схлестнулись с грохотом, что сотряс стены, заставил люстры звенеть, свечи — погаснуть десятками.
Боролись.
Ни одна не могла взять верх — лозы пробивались сквозь тьму, прорастали, тянулись ко мне, но тьма пожирала их, превращала в прах, в пепел, что оседал на пол серым снегом.
Воздух между нами искрил, потрескивал от напряжения, что не должно было существовать в одном пространстве.
Стены задрожали, посыпалась пыль с потолка, куски штукатурки падали вниз, разбивались о пол.
Зал разрушался вокруг нас, не выдерживая противостояния двух сил, что были слишком велики, слишком древни, чтобы поместиться в одних стенах.
Дориан улыбался.
Даже сейчас. Даже когда пот блестел на лбу, когда руки дрожали от усилия, когда власть жгла его изнутри, требуя слишком много.
Улыбался — уверенно, торжествующе, словно уже выиграл.
— Ты сильна, дорогая! — прокричал он над грохотом магии, и голос звенел безумной гордостью. — Но я король три тысячи лет! Ты думаешь, что какая-то жалкая...
Он не договорил, потому что почувствовал это.
Мертвецы — моя армия, моё проклятое воинство — при каждом прикосновении, случайном или намеренном, при каждом мимолётном контакте костлявых рук со смертной плотью высасывали нечто большее, чем кровь.
Жизнь.
Она текла из тел солдат тонкими серебряными нитями — такими яркими, что я видела их сквозь дым и хаос битвы. Видела, как они тянутся от умирающих к моим мертвецам, а оттуда — ко мне, прямо в грудь, где вместо сердца зияла пустота.
И боги, какой это был вкус.
Сладкий, как первый глоток вина после недель жажды. Пьянящий, как запах крови на морозном воздухе. Живой — настолько живой, что каждая капля чужой магии, что вливалась в меня, заставляла разум пылать ярче, тело пульсировать сильнее, а мощь расти.
Десятки источников, сотни. Каждый солдат, что падал под мечами моих мертвецов, каждый фейри, что истекал кровью на мраморе, становился топливом для чудовища, которым я стала.
А Слёзы Весны — та проклятая магия, что я выпила, когда всё ещё было целым, когда я всё ещё была собой, — откликнулись на чужую власть как на призыв.
Они множили её.
Разгоняли, усиливали. Превращали каждую каплю украденной жизни в реку, каждую искру — в пожар, что разрастался, пожирал всё на своём пути, грозил сжечь меня изнутри, но я не останавливалась.
Не могла остановиться.
Потому что чем больше я пила, тем сильнее становилась, а чем сильнее становилась — тем больше хотела.
Бездонный колодец. Пустота, что никогда не наполнится.
И на другом конце нашего магического противостояния — Дориан слабел.
Моя чёрная волна некромантии набухла, выросла вдвое, поглотила его изумрудную весну, раздавила, словно та была не силой трёхтысячелетнего короля, а жалким огоньком свечи под ураганом.
Дориан пошатнулся.
Ноги подогнулись — едва заметно, но я видела, потому что я видела теперь всё: каждую трещину в его силе, каждую секунду, что его магия утекала сквозь руки, как вода сквозь решето.
— Как... — выдохнул он, и лицо, что всегда было таким совершенным, таким уверенным, побледнело до синевы, — как ты... это невозможно...
Руки задрожали. Изумрудные искры, что вспыхивали вокруг него секунду назад, погасли.
А я росла.
Власть разрасталась внутри, заполняла каждую клетку, каждый нерв, пульсировала в такт сердцебиению — бум-бум, бум-бум — ритм войны, ритм смерти, ритм мести, что наконец-то пришла.
Боль, что терзала меня часами — пустота в животе, где должна была биться крошечная искра; память о руках близнецов, что резали, насиловали, разрушали; каменные глаза Морикая, что смотрели на меня сквозь зал, полные обвинения, — всё это пылало.
Превратилось в топливо. В чистое, безжалостное пламя, что питало мощь лучше любой украденной магии.
Я была разрушением.
Ментально, физически, абсолютно.
И Дориан наконец-то это понял.
— Нет, — прошептал он, и голос — тот самый голос, что приказывал, насмехался, владел всем и всеми, — надломился. — Это невозможно... я король... я правил тысячелетиями... я...
Колени подогнулись окончательно.
Он рухнул на четвереньки с глухим стуком, ладони ударились о мрамор, голова опустилась, волосы упали на лицо, скрывая выражение, но неважно, что там было.
Потому что я уже знала.
Страх.
Я дёрнула ладонью, и мертвецы развернулись к своему истинному врагу.
Первый схватил Дориана за лодыжку, потянул вниз. Второй — за вторую ногу.
Дориан покачнулся, попытался призвать магию, но третий и четвёртый мертвецы схватили руки, дёрнули в стороны — распинали.
Он рухнул на спину. Голова ударилась о мрамор с мокрым стуком.
— Нет! — закричал он впервые, и в голосе была настоящая паника.
Они набросились стаей — десятки рук цеплялись за конечности, плечи, горло, распинали на полу, растягивали, пока он дёргался и кричал.
Власть вспыхивала слабыми искрами — последняя попытка. Но мертвецов было слишком много.
Я подошла не спеша. Каждый шаг отдавался болью в израненном теле, в разорванной спине, в сломанных рёбрах, в кровоточащих разрезах, что покрывали кожу, но боль больше не имела значения.
Боль была просто фоном.
Остановилась над ним, посмотрела сверху вниз на короля, что три тысячелетия правил этим двором железной рукой, а теперь лежал распятый на полу, беспомощный, как жертва в собственной игре.
Дориан посмотрел на меня снизу вверх, и в серебристо-зелёных глазах, что когда-то смотрели на меня с насмешкой, с владением, я увидела нечто, чего совсем не ожидала увидеть.
Восхищение.
Даже сейчас. Даже распятый на полу, окружённый мертвецами, истекающий силой. Даже в последние секунды жизни — он восхищался.
Своим творением.
Я опустилась на колени рядом с ним, не обращая внимания на острую боль в разбитых рёбрах. Приблизила лицо к его горлу, где быстро, отчаянно, как крылья пойманной птицы пульсировала артерия.
— Прощай, король, — прошептала я в его кожу и резко, жестоко, без колебаний вонзила зубы в его плоть.
Рвала, как зверь, как хищник. Кожа лопнула под давлением, мышцы сопротивлялись, но я пробиралась глубже, хрящи хрустели под зубами.
На языке вспыхнул вкус крови: горячий, сладкий, с сильным привкусом древней магии, что пульсировала в каждой капле.
Артерия разорвалась, и кровь хлынула потоком — залила рот, горло, подбородок, грудь, тёплая, живая, пульсирующая в такт затухающему сердцу.
Я пила.
И с первым глотком — мир изменился. Его власть, что я уже надкусила ранее, начала вливаться в меня не потоком — цунами, что смыло всё на своём пути.
Магия весны, сила над жизнью и ростом, что копилась тысячелетия в его роду, передавалась от короля к королю, росла и крепла с каждым поколением.
Она пылала.
Жгла изнутри невыносимым огнём, кипятила кровь в венах, заставляла кожу светиться изумрудным светом.
Но вместе с мощью хлынули и воспоминания.
Его воспоминания.
Они обрушились лавиной, разрозненные, яркие, живые, заполняли разум образами, что не были моими:
Коронация. Отец протягивает корону из шипов и роз. «Весна требует крови, сын мой. Помни это». Шипы впиваются в кожу лба, кровь стекает по вискам, но боли нет — только власть, пьянящая и абсолютная.
***
Первая казнь. Предатель на коленях. Лозы обвивают тело, прорастают изнутри. Крики. Такие сладкие крики. Возбуждение смешивается с властью, создаёт опьяняющий коктейль.
***
Женщина в его постели красивая, но скучная. Слёзы не возбуждают, мольбы не радуют. Отсылает прочь. «Приведите мне ту, что сопротивляется».
***
Близнецы — маленькие, ещё дети. Учит их держать плеть правильно. «Боль — это искусство, мальчики. Надо знать, где ударить, чтобы сломать дух, но не тело».
***
Тысячи лиц. Тысячи жертв. Боль, страх, унижение, что он причинял веками, складывались в мозаику чудовищности.
***
И под всем этим — пустота. Абсолютная, леденящая. Он не чувствовал ничего и никогда. Только во время чужих страданий что-то внутри оживало на короткие мгновения.
***
Воспоминания резали сознание, оставляли шрамы, что никогда не заживут.
Я видела, каким монстром он был. Чувствовала его удовольствие от чужих мук. Понимала, что сама стала продолжением его наследия.
Цена силы.
Магия весны смешивалась с некромантией в моих венах — два противоположных начала, что не должны были существовать вместе, сливались в нечто новое, чудовищное.
Жизнь и смерть.
Весна и тьма.
Рождение и конец.
Они боролись за господство, разрывали изнутри, и каждая клетка тела кричала от боли, но я продолжала пить.
Потому что сила — единственное, что может вернуть Морикая.
Даже если она превратит меня в монстра. Даже если я стану тем, что ненавижу. За него — я заплачу любую цену.
Зал вновь содрогнулся, словно от землетрясения. Стены трескались с оглушительным грохотом, новые трещины побежали по камню паутиной.
Потолок начал рушиться — куски старой кладки падали вниз, разбивались о пол с грохотом.
Земля под дворцом откликнулась на призыв новой силы — корни вырывались наружу, обвивали фундамент, взламывали камень.
Дориан дёрнулся подо мной слабо, в последний раз. Руки толкнули мои плечи без силы, попытка была жалкой, бесполезной. Захрипел, звук вышел булькающим, полным крови и агонии.
Я подняла голову, посмотрела ему в лицо.
В серебристо-зелёных глазах, что тускнели с каждой секундой, я увидела последнюю эмоцию.
Гордость.
Губы дрогнули, попытались сформировать слово.
«Ш-шедевр...»
Потом руки обмякли окончательно и упали безвольно на пол. Сердце остановилось — я почувствовала, как оборвался пульс под моими губами, как тело под моими руками стало просто мясом.
Я продолжала пить, пока не осталось ничего.
Пока вены не опустели. Пока тело не стало холодным, пустой оболочкой, что когда-то правила этим двором.
Наконец отстранилась, тяжело дыша.
Посмотрела на свои руки — они светились изумрудным светом, переплетённым с чёрными нитями некромантии. Под кожей двигались тени и лозы, боролись, сплетались, создавали новый узор власти.
***
Я поднялась медленно и с трудом. Мир качнулся перед глазами, но устояла.
Зал лежал в руинах. Тела везде — на полу, под обломками, в объятиях мертвецов. Кровь залила пол, текла между плитами реками. Запах смерти, крови и разложения заполнял воздух.
Но битва ещё не закончилась.
Близнецы.
Элсоран и Азриан стояли у дальней стены, окружённые грудой тел — мертвецов, что они успели порубить. Оба израненные, одежды разорваны, кровь текла из десятков ран. Один хромал, опирался на меч. У второго рука висела под неестественным углом.
Но они стояли. И смотрели на меня чёрными пустыми глазами, полными ненависти.
— За отца, — прошептал один.
— За короля, — добавил второй.
Они двинулись на меня — медленно, прихрамывая, но решительно. Мечи подняли, лезвия блестели в свете догорающих свечей.
Я посмотрела на них, и вторая сила — весна, магия Дориана, что теперь текла в моих венах, — откликнулась на призыв.
Подняла руку, и земля под ногами близнецов взорвалась.
Лозы вырвались наружу — толстые, колючие, они росли с невероятной скоростью, оплели лодыжки обоих, дёрнули вниз с такой силой, что кости хрустнули.
Близнецы упали, рухнули на колени с криками боли. Попытались вырваться, рубить лозы мечами, но растения росли быстрее — оплетали руки, ноги, шею, обвивали, сжимали, душили.
Я шагнула ближе, остановилась перед ними. Посмотрела в чёрные пустые глаза, что когда-то наблюдали за моей болью с наслаждением.
— За каждую боль, — прошептала я, и голос вышел чужим, полным силы двух энергий. — За каждый удар. За каждую слезу. За каждый крик, что вы вырвали из меня. За каждую каплю крови. За искру, что вы убили.
Сжала пальцы в кулак, и лозы откликнулись.
Вонзились в их тела — сквозь кожу, что разорвалась, сквозь мышцы, что сопротивлялись, сквозь кости, что трещали под давлением. Начали расти изнутри, пускать корни, превращая живую плоть в почву, в питательную среду для нового роста.
Близнецы закричали — долго, пронзительно, надрывно, голоса слились в один нечеловеческий вой агонии. Но крики оборвались внезапно, когда изо ртов полезли стебли роз.
Они прорастали сквозь язык, горло, пробивались между зубов. Толстые стебли, покрытые шипами, обвивали кости изнутри, укореняли их на месте, превращали скелет в опору для роста.
Кожа лопалась, и сквозь разрывы пробивались новые побеги — листья, бутоны, шипы. Кровь смешивалась с соком растений, окрашивала лепестки в кроваво-красный цвет.
Через несколько мучительных секунд вместо двух фейри стояли две живые статуи из переплетённых лоз, шипов и роз, что продолжали расти, цвести, превращая их тела в вечную тюрьму, в живой памятник их преступлениям.
Только глаза остались живыми — чёрные, широко распахнутые, полные невыносимого ужаса и боли. Они не могли двигаться, не могли кричать, не могли даже моргнуть. Только чувствовать, как розы растут изнутри, прорастают сквозь каждую частичку, каждый слой, медленно и мучительно.
Навечно.
— Вот ваша награда, — прошептала я им в лица. — За то, что вы сделали со мной. За то, что забрали у меня.
Развернулась и пошла прочь, оставив их стоять среди руин, вечными стражами мёртвого зала.
Из всех, кто был здесь живым, остался только один.
Талвинор.
Он стоял у дальней стены среди руин и трупов, одежда забрызгана кровью, но на бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. Смотрел на меня спокойно, без страха, без осуждения.
Я остановилась, посмотрела на него, и ярость поднялась снова — тупая, тяжёлая. Он помог, он держал меня, пока Дориан...
Но Талвинор поднял руку медленно, ладонью вперёд, в древнем жесте мира.
— Я служил дому, — сказал он ровно, и голос был полон достоинства. — Не королю. Весеннему Двору, а не тому, кто сидит на троне. Такова традиция моего рода — дворецкие О'Дарли служат земле, корням, самой сути этого места. Короли приходят и уходят. Дом остаётся.
Пауза, и он посмотрел на меня долго, оценивающе, словно видел что-то, что я сама в себе не видела.
— Ты убила тирана. Освободила двор от гнёта, что длился три тысячи лет. От короля, что правил кровью, страхом и болью. Ты принесла смерть тому, кто смертью же и сеял.
Медленно, с величественным достоинством, опустился на одно колено среди крови и обломков. Склонил голову, и рука легла на сердце — древний ритуал признания нового правителя.
— Приветствую тебя, моя новая королева, — голос прозвучал торжественно, полным древнего обряда, что видел смену десятков правителей. — Верена О'Киф, Королева Шипов. Королева Весны и Возрождения. Повелительница Жизни и Смерти.
Ирония в титуле резала острее любого клинка. Весна и возрождение посреди моря крови, среди сотен трупов, в руинах рухнувшего дворца. Но в словах была правда, горькая и абсолютная.
Старое умерло. Что-то новое родилось из пепла и крови.
Я шагнула к трону медленно, каждый шаг оставлял кровавый след на разбитом мраморе. Поднялась по ступеням, скользким от крови Дориана, что ещё не успела высохнуть. Развернулась и села на трон — не спеша, с достоинством, что не соответствовало израненному телу, которое благодаря магии весны начало исцеляться.
Древесина впилась в разорванную спину, шипы на подлокотниках царапнули ладони, но я не чувствовала боли.
Тело Дориана лежало у подножия трона — бледное, опустошённое, с разорванным горлом.
Я лениво, почти равнодушно пнула его ногой, и оно скатилось вниз, рухнуло в лужу собственной крови с глухим мокрым всплеском.
Смех вырвался неожиданно. Сначала тихий, потом громче, истеричнее, граничащий с рыданиями.
Я сидела на троне голая, в крови — своей и чужой, — и смеялась, потому что смеяться было легче, чем осознавать.
Я королева. Королева руин и трупов.
Что-то тяжёлое легло на голову, царапнуло кожу шипами. Я слабо подняла руку, коснулась пальцами.
Ветви, розы, шипы. Они переплелись, выросли сами из магии весны, что бушевала внутри неконтролируемо, искала выход.
Корона.
Живая корона из шипов и кроваво-красных роз венчала мою голову.
Я была коронована собственной силой посреди моря крови.
Смех перешёл в рыдания, рыдания — обратно в смех, и я не могла остановиться, не могла...
Грохот распахнутых дверей ударил по ушам, оборвал истерику.
Смех застыл на губах. Тишина упала абсолютная, давящая.
Я медленно подняла взгляд.
И увидела их.
***
Процессия вошла в зал строем — чётким, военным, безупречным.
Двадцать воинов в чёрных доспехах, что поглощали свет свечей. Плащи развевались за спинами бесшумно. Шлемы закрывали лица полностью, оставляя видны только глаза — холодные, как зимняя ночь.
Они шли синхронно, сапоги стучали по разбитому мрамору в едином ритме, и звук разносился эхом по мёртвому залу.
Остановились у входа. Замерли, как статуи.
И тогда он вошёл.
Король Тьмы.
Высокий — на голову выше воинов. Широкоплечий. В доспехах из чёрного металла, что переливался тёмно-синим отливом в свете догорающих свечей. Плащ из тяжёлого бархата волочился по полу, собирал пыль, пепел и кровь. Корона из чёрного металла с острыми шипами венчала голову.
Лицо было жёстким, словно высеченным из гранита. Острые скулы, тонкие губы, сжатые в суровую линию. Глаза — серебряные, точь-в-точь как у Морикая, но холодные, пустые, в них не плескалось ничего живого.
Без крыльев. Спина ровная, прямая, закованная в чёрные пластины доспехов.
Он остановился на пороге. Посмотрел на зал.
Молчание.
Ни один воин не пошевелился. Никто не вздохнул.
Я не дышала, вцепившись в подлокотники трона так сильно, что шипы впились в ладони, оставили новые порезы.
Взгляд короля скользнул по руинам медленно, методично, оценивающе — профессионал, что читает поле боя.
По трещинам в стенах и потолке, откуда осыпалась штукатурка.
По телам, что усеивали пол — сотни трупов фейри, солдат, слуг.
По лужам крови, что залили мрамор, текли между плитами тёмными реками.
По близнецам-статуям из роз и шипов, что стояли у дальней стены с широко распахнутыми живыми глазами, полными вечного ужаса.
По телу Дориана у подножия трона — бледному, опустошённому, с разорванным горлом.
По мне — голой, в крови с головы до ног, с короной из живых шипов и роз, сидящей на троне Весеннего Двора среди всего этого кошмара. По армии мертвецов всё ещё стоящих по периметру.
Выражение его лица не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Но я видела, как на секунду сузились глаза. Как напряглись плечи под доспехами.
Взгляд короля двинулся дальше — к центру зала, к возвышению из белого мрамора, окрашенного кровью, к серой фигуре, что стояла на коленях с протянутыми руками.
К статуе.
Я видела, как что-то дрогнуло в серебряных глазах — что-то живое пробилось сквозь ледяную кору на секунду, прежде чем он снова взял себя в руки.
Боль.
Потом медленно, словно каждое движение давалось с усилием, он шагнул вперёд через кровь и тела, через обломки рухнувшего зала. Воины остались на месте — никто не последовал за королём.
Сапоги оставляли следы в крови, плащ волочился по мрамору, собирая красные пятна, но он не смотрел по сторонам. Только вперёд на сына.
Когда дошёл до возвышения, остановился у подножия и посмотрел вверх на серую фигуру. Молчание тянулось вечность — тяжёлое, наполненное непроизнесёнными словами, что никогда уже не будут сказаны.
Потом поднялся по ступеням, словно поднимался не на три ступени из мрамора, а на гору, что давила на плечи невыносимым грузом.
Встал перед статуей и протянул руку — медленно, почти неуверенно, что было странно видеть у такого могущественного существа. Пальцы коснулись каменной щеки, скользнули вниз к застывшим губам.
Холодный камень. Мёртвый.
Рука дрогнула, пальцы сжались в кулак, потом медленно разжались.
Он обошёл статую, изучая каждую деталь — протянутые руки, клинок в груди, лицо, застывшее в боли, — остановился сзади и посмотрел на каменные крылья.
На проклятие, что он сам наложил когда-то в гневе.
Рука поднялась, легла на мёртвый камень и замерла там в безмолвном признании вины.
Потом обошёл обратно, встал перед лицом сына и посмотрел в каменные глаза, что смотрели мимо него — на трон, на меня, на того, кого он любил в последние мгновения жизни.
Наклонился ближе, прижал лоб к холодному камню лба статуи и закрыл глаза. Губы шевельнулись беззвучно — слова, что никто не услышал, молитва или прощание, что пришло слишком поздно.
Постоял так долгую минуту, потом отстранился, выпрямился, и лицо снова стало каменной маской.
Сошёл с возвышения, развернулся и посмотрел на меня через зал — серебро в серебро, холод в пустоту.
Он изучал меня долго и молча: смертную девушку, сломленную и истекающую кровью, коронованную шипами, сидящую на троне среди моря трупов. Убийцу Дориана. Новую королеву. Или, может быть, просто ту, кого любил его сын.
Медленно кивнул — один раз, едва заметно, и жест был полон уважения, признания, понимания того, что здесь произошло.
Потом развернулся и размеренно пошёл к выходу держа спину неестественно прямо. У порога остановился, обернулся через плечо и посмотрел на статую в последний раз.
— Я не желал ему смерти, — голос прозвучал тихо, но разнёсся по залу гулким эхом. — Ехал вернуть. Не убить. Вернуть домой.
Пауза, и что-то в голосе надломилось — едва заметно, но я услышала.
— Опоздал.
Он шагнул за порог, и воины двинулись за ним синхронно — развернулись строем, и сапоги застучали по камню в едином ритме. Процессия покинула зал так же бесшумно, как вошла, и двери закрылись с глухим стуком.
Тишина вернулась, тяжёлая и абсолютная.
Я сидела на троне, смотрела на закрытые двери, и слёзы текли сами — беззвучные, горячие, за всех нас, кто опоздал спасти тех, кого любили.
Затем медленно протянула руку вперёд — через пространство зала, через реку крови, что разделяла нас. Зеркально его жесту. Словно наши пальцы могли соприкоснуться сквозь воздух и смерть.
— Прости, — прошептала я, и голос надломился впервые за всю эту ночь. — Я не смогла спасти тебя. Не смогла сказать правду, когда это было важно. Не смогла защитить то, что ты оставил во мне.
Слеза упала на мою руку и смыла каплю крови Дориана, оставив чистое пятнышко кожи у сгиба локтя.
И там, где она коснулась, вспыхнула серебряная искра — яркая, живая, пульсирующая.
Метка.
Я посмотрела на руку. Под слоем запёкшейся грязи и крови светились тонкие линии — кружева тьмы и серебра, узор, что он нарисовал своей магией в последнюю ночь, когда мир ещё был целым.
Защитная метка.
Она всё ещё жива, пульсирует в такт моему сердцу, светится мягким светом в темноте разрушенного зала.
Связь не умерла.
Даже когда он стал камнем. Даже когда его сердце остановилось. Даже когда он думал, что я предала.
Метка живёт.
А значит... где-то в этом камне... он тоже ещё жив.
Я подняла окровавленную руку выше — медленно, с усилием, — пальцы дрожали от усталости и боли, но я держала её твёрдо.
Голос вырвался из груди — хриплый, надломленный, но полный такой силы, что стены зала содрогнулись.
— Клянусь своей кровью, что пролилась этой ночью.
Кровь, что текла по руке, вспыхнула — изумрудным и чёрным, жизнь и смерть слились в одно пламя.
— Клянусь своей силой, что родилась из боли и ярости.
Земля под троном затряслась, лозы вырвались из трещин в полу, обвили подножие, словно закрепляя клятву в самой сути этого места.
— Клянусь своим троном, что взяла кровью и местью.
Мертвецы в зале опустились на колени — все, как один, в знак признания новой королевы и её слов.
— Я верну тебя, Морикай. Принц Тьмы. Каратель. Мой любимый.
Голос сорвался на последнем слове, но я продолжала, выплёвывая каждое слово как проклятие, как обещание, как молитву:
— Даже если придётся разорвать завесу между мирами. Даже если придётся поднять всех мёртвых этой земли. Даже если придётся отдать то, что от меня осталось.
Серебряная метка на запястье вспыхнула ярче — так ярко, что свет разлился по залу, отразился в каменных глазах статуи.
И на секунду — всего одно мгновение — мне показалось, что каменные пальцы дрогнули, потянулись ко мне навстречу.
Он слышит.
— Я найду способ, — прошептала я, и слёзы текли свободно теперь, смывали кровь с лица. — Клянусь тебе. Клянусь нам. Клянусь тому, что мы потеряли.
Ладонь сжалась в кулак, прижалась к груди — там, где должно было биться сердце, но теперь была только зияющая рана и ярость.
— Жди меня. Где бы ты ни был — в камне, за завесой, в царстве мёртвых — жди. Я приду за тобой.
Последние силы покинули меня разом. Ноги подкосились, руки обмякли, и мир поплыл перед глазами, потерял фокус, превратился в размытое пятно серых камней, красной крови и мёртвых лиц.
Темнота накрыла меня волной — мягкой, убаюкивающей, обещающей покой и забвение после бесконечной боли.
Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в небытие — серая статуя в центре разрушенного зала, окружённая морем крови и тел, с протянутой ко мне рукой.
И серебряная искра на моей коже, что продолжала светиться в темноте, пульсировать, жить.
Связь не разорвана.
Клятва дана.
Начинается охота за способом вернуть мёртвого.
Темнота поглотила всё.
Зуд начался как шёпот смерти.
Тихий, настойчивый, будто костлявые пальцы скользнули по внутренней стороне запястья — там, где кожа тонкая, где вены просвечивают зелёными нитями под бледностью, где когда-то жила метка, а потом десять тысяч лет была мёртвой.
Я повернулась на бок, сбрасывая руку с подушки. Шёлк простыни был прохладным под щекой, пах лавандой и чем-то более тяжёлым — мускусом, потом, остатками ночных утех, что не приносили ничего, кроме забвения на несколько часов.
Зуд усилился, стал жгучим, требовал внимания, и пустота внутри меня — там, где когда-то билось сердце, — дрогнула.
Глаза распахнулись.
Потолок, резные балки из тёмного дерева. Утренний свет, пробивающийся сквозь тяжёлые изумрудные занавеси, превращал комнату в подводное царство — зелёное, мерцающее, холодное, как моя душа.
На сгибе локтя горело.
Я неспешно подняла руку, точно боялась, что движение разрушит иллюзию, поднесла к лицу, и дыхание оборвалось. Тонкие линии светились под кожей — яркие, пульсирующие, живые. Кружева тьмы и света переплетались в узор, что я помнила наизусть, видела каждую ночь последние десять тысячелетий в кошмарах.
Метка.
Его метка.
Защитный узор, нарисованный Морикаем на моей коже в последнюю ночь, когда мир ещё был целым, когда я ещё была способна любить, когда во мне ещё жило что-то кроме пустоты и ярости.
Печать, что погасла в тот день, когда Двор Тьмы пал.
Почему она вернулась сейчас?
Осторожно, боясь спугнуть призрак, я провела пальцами по узору. Кожа под ним была горячей, почти обжигающей, и прикосновение отдалось волной тепла, прокатившейся от запястья к локтю, к плечу, и осевшей в груди тяжёлым камнем.
Живая.
Метка была живой.
В груди вспыхнула надежда — нет, я похоронила надежду тысячелетия назад в подземелье рядом с его статуей, — но нечто похожее, опасное, разрушительное
прорастало. То, что могло сломать меня снова, если я позволю.
Я отрицательно качнула головой сама себе — движение механическое, привычное, как тысячи раз за эти годы в разговорах с пустотой. Но кожа зудела невыносимо, будто тысячи муравьёв кусали изнутри. Я отчаянно царапала её ногтями, оставляя красные полосы, но зуд шёл из самой магии.
— Верена? — слева раздался обеспокоенный голос.
Золотоволосый фейри приподнялся на локте, протянул руку к моему плечу, и одновременно, с другой стороны, темноволосый сонно прижался ближе, ладонь скользнула по моей обнажённой груди собственнически, его бедро накрыло моё под шёлковой простынёй.
Тепло окружало с обеих сторон — две фигуры, две пары рук, прикосновения, что должны были успокаивать, дарить близость.
Но я чувствовала только холод.
Холодную, абсолютную пустоту там, где когда-то жило что-то живое.
— Моя королева, что случилось? — золотоволосый склонился ближе, и его дыхание коснулось моей шеи.
— ВОН! — крик вырвался прежде, чем я успела сдержаться, и слово эхом отразилось от высоких потолков спальни. — Оба! Сейчас же! ВОН!
Я не ждала, пока они поймут, не давала времени на вопросы.
Из ладони взорвалась сила — изумрудная волна магии весны хлынула по простыням, и из воздуха мгновенно вырвались лозы, обвили их лодыжки крепко и жёстко швырнули обоих с кровати на пол.
Испуганные вздохи, стук тел о мрамор, топот босых ног, спешащих к двери.
Хлопок и тишина.
Я же сорвалась с места, на бегу схватила халат, набросила на плечи, даже не завязывая, и босиком побежала через комнату к стене. К гобелену с вышитыми оленями.
Рванула ткань в сторону, прижала ладонь к камню. Магия откликнулась, разлилась под стеной, и камень растаял, открывая тёмный проход. Крутые ступени вели вниз. Босые ноги находили их автоматически — я проходила этот путь каждый день за всё это время.
Воздух становился холоднее, сырой, давящий, он оседал в лёгких тяжестью, застревал в горле комом. Пах старой землёй и чем-то сладковатым, тошнотворным — ладаном, горевшим здесь столетиями, кровью, въевшейся в белый мрамор намертво, и временем, застывшим в этих стенах, где само понятие движения потеряло смысл.
Внизу вспыхнул свет — не от факелов, а от самой магии, что я вплела в руны когда-то давно.
Предо мной раскрылось святилище: круглый зал, вырубленный в скале глубоко под дворцом. Белый мрамор пола был покрыт рунами, что я нанесла своей кровью, своей болью, своими молитвами, которые никто никогда не услышал.
И в центре стояла статуя.
Серая, каменная, мёртвая. Морикай на коленях, руки протянуты вперёд. Лицо его застыло в агонии — губы приоткрыты в беззвучном крике, а глаза, даже каменные, смотрели прямо на вход, на меня, всегда только на меня.
Я замерла на пороге, тяжело дыша, и воздух вырывался хрипло, царапал горло изнутри.
Посмотрела на руку — узор пульсировал под кожей ритмично, раз, два, три, как сердце, больше не бившееся в его груди.
Потом перевела взгляд на статую.
— Нет, — прошептала я, и речь эхом отразилась от каменных стен, вернулась ко мне насмешкой. — Это не может быть правдой.
Шагнула вперёд неуверенно, боясь приблизиться и разрушить то, что могло оказаться всего лишь иллюзией, жестокой насмешкой разума.
Ещё шаг, и мрамор был холодным под босыми ногами, каждое прикосновение отдавалось ледяным уколом.
Ещё один, и тишина звенела в ушах так громко, что я слышала собственное сердцебиение.
Дошла до статуи, и колени подогнулись сами — я не решала упасть, просто вдруг оказалась на полу перед ним, как тысячу раз до этого, как каждый день последние десять тысячелетий.
Протянула руку, дрожа всем телом, точно боялась, что одно неверное движение погасит печать, вернёт всё обратно в мёртвое молчание, длившееся так долго.
Пальцы предательски дрожали, но я заставила их двигаться, заставила преодолеть последние дюймы.
Коснулась каменной ладони.
Холод ударил мгновенно — пронзил от кончиков пальцев до самого сердца, разлился по венам ледяной волной, заставившей содрогнуться. Абсолютный, мёртвый, безжизненный холод, известный мне наизусть.
Как всегда.
Ничего не изменилось, камень оставался камнем — твёрдым, неподвижным, равнодушным к моим прикосновениям, к моим слезам, к моей боли.
Но метка вспыхнула при прикосновении так ярко, что я зажмурилась.
Узор разлился по коже ослепительно, жёг, пульсировал, живой и яростный, будто бы пробудился после долгого сна. Тонкие нити потянулись от моего запястья к его каменным пальцам, переплетались в воздухе, пытаясь дотянуться, соединиться сквозь смерть и время.
Слёзы хлынули сами: горячие, они обожгли щёки, размыли мир вокруг в бесформенное пятно серого и белого, и я не пыталась их остановить, не вытирала.
Какой смысл притворяться сильной здесь, в этом месте, где никто не видел меня настоящую?
Только он, только этот бездушный камень — когда-то мужчина, которого я любила больше жизни.
— Прекрасное место для свиданий, — речь разорвала тишину, как удар хлыста по коже — язвительная, насмешливая, до боли знакомая. — Или для сокрытия трупов. Хотя, учитывая твою репутацию, Верена, второе кажется гораздо более вероятным.
Я замерла, всё ещё прижимая каменную руку к груди, и сердце пропустило удар.
Обернулась, не отпуская статую, словно она могла исчезнуть, если я перестану держать.
У входа в святилище стоял Лис — высокий силуэт в мерцающем свете магических рун, рыжие волосы рассыпались по плечам, ловили свет и превращали его в жидкий огонь.
Но не тот Лис, которого я держала на цепи перед всем двором когда-то.
Сейчас корона Света не сверкала на его голове — он редко носил её вне церемоний, — но власть читалась в каждой линии его тела, в том, как он стоял у входа в святилище, как смотрел на меня сверху вниз.
Больше не пленник.
Король.
Равный.
Опасный.
Серебристые глаза смотрели на меня с той самой насмешкой, знакомой слишком хорошо, но под ней читалось что-то ещё — понимание, может быть даже сочувствие, хотя он никогда бы не признал это вслух.
Ярость вспыхнула мгновенно — горячая, спасительная, она заглушила панику и страх на несколько драгоценных секунд.
Я вскочила на ноги так резко, что мир качнулся, но устояла.
— ЛИС! — слово вырвалось как рык, эхом прокатилось по залу. — Какого демона ты тут делаешь?!
Он усмехнулся, с той дьявольской искрой в глазах, что всегда предвещала неприятности. Усмешка, которую я ненавидела и по которой скучала одновременно — парадокс, необъяснимый даже для себя.
Взгляд скользнул по моей фигуре в халате — оценивающе, но без намёка на желание.
— О, да ладно, Верена. — Тон был лёгким, почти игривым, но в нём читалась сталь, способная разрезать насквозь. — Ты же прекрасно знаешь — я умею находить секреты. Особенно твои. Всегда находил, даже когда ты так старательно их прятала.
Он щёлкнул пальцами небрежно, и воздух вокруг него вспыхнул белым светом на мгновение, осветил лицо снизу, придал чертам что-то жутковатое.
— Ты выглядишь ужасно, — констатировал он, и в речи не было осуждения.
Я фыркнула:
— А ты выглядишь раздражающе довольным собой. Корона Света тебе к лицу. Почти скрывает, каким жалким ты был, когда я держала тебя на цепи.
Улыбка не дрогнула. Стала шире, обнажая белые зубы.
— О, милая Верена. — Лис продолжил, делая шаг внутрь святилища, и звук его босых ног по мрамору был до жути громким в мёртвой тишине. — Мы оба знаем, что происходило за закрытой дверью. И кто из нас действительно держал цепь.
Что-то внутри меня дёрнулось — острое, болезненное, как крючок, зацепившийся за ребро и потянувший.
Воспоминание вспыхнуло быстро, яркое: его руки на моих запястьях за закрытой дверью моих покоев, когда цепь падала на пол. Крепкие, тёплые, как кандалы из плоти. Мой голос, молящий — не о пощаде, о чём-то другом, не названном вслух. Слёзы, вытираемые его большими пальцами так нежно — будто верил, что могут стереть боль, накопившуюся за тысячелетия, и сделать меня снова чистой.
Я оттолкнула воспоминание силой воли, выпрямила спину.
— Зачем пришёл, Алистор? — Слова вышли ровнее, чем я ожидала, холоднее. — Говори быстрее, пока я не сделала из тебя удобрение для моего сада.
Лис усмехнулся — коротко, но усмешка не коснулась глаз.
— Скучал и я по тебе, дорогая. — Он сделал ещё шаг, и выражение лица изменилось, стало серьёзнее. — Но я пришёл не для того, чтобы вспоминать старые времена.
Взор скользнул на печать на моей руке, всё ещё светившуюся в полумраке святилища.
— Я почувствовал сегодня ночью, — произнёс он, и шутливость исчезла из речи полностью. — Сдвиг в балансе между Светом и Тьмой. Что-то огромное, древнее... активировалось. Проснулось впервые за три долгих года.
Он посмотрел на меня прямо, и в серебристых глазах плескалось понимание.
— Двор Тьмы. Магия вернулась по-настоящему. Не как тень прошлого, а как живая сила. — Пауза. — И твоя метка ожила. Впервые за всё это время. Впервые с того дня, как Двор Тьмы пал в великой войне.
Он остановился в нескольких шагах, наклонил голову, изучая моё лицо с тем вниманием, что всегда заставляло чувствовать себя обнажённой.
— Три года, Верена. Три года ты проверяла её каждый день, приходила в это святилище, ждала хоть какого-то знака. — Пауза. — И вот сейчас она проснулась.
В глазах плескалось любопытство.
— Почему именно сейчас? Почему не тогда, когда Морфрост умер за Элизу и воскрес Королём Тьмы? Когда Двор вернулся, и магия хлынула в мир?
Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони.
— Ты знаешь, — прошептала я наконец, и речь вырвалась хрипло. — Скажи мне. Ты же не просто так пришёл сюда, не просто чтобы посмеяться надо мной. У тебя есть ответ?
Лис усмехнулся, но в усмешке не было злорадства, только какое-то странное уважение.
— У меня есть теория, — произнёс он, скрещивая руки на груди. Тон понизился до заговорщицкого шёпота.
— Тьма — это не просто корона на голове и титул перед именем, — продолжил он, и речь стала похожа на лекцию древнего мудреца. — Это магия, которая должна прорасти сквозь душу, как корни дерева сквозь землю. Стать частью самой сущности короля. Открыть врата не только в мир мёртвых, но и внутри самого носителя короны — врата между его смертной душой и бездной Тьмы.
Он остановился напротив меня, по другую сторону статуи, и наши взгляды встретились над каменной головой Морикая.
— Три года Морфрост боролся с этой силой. Отказывался принять её полностью, боялся того, во что она может превратить его, что она сделает с его душой, с его любовью к Элизе. Он пытался остаться собой, держал Тьму на расстоянии, использовал её только когда абсолютно необходимо. — Усмешка стала шире, в ней появилось что-то хищное. — Но этой ночью что-то изменилось. Что-то заставило его наконец открыться полностью, впустить Тьму без остатка, позволить ей течь свободно.
Его взор вновь упал на печать на моей руке, светившуюся всё ярче.
— И когда он это сделал, когда врата внутри него распахнулись настежь... магия, хлынула наружу мощным потоком. Достигла всех уголков мира, где когда-либо существовали связи с Двором Тьмы. Всех древних артефактов, всех забытых ритуалов, всех меток, нанесённых силой предыдущих королей.
Он кивнул с чем-то похожим на торжество.
— Включая твою метку, Верена. Знак, нанесённый принцем Тьмы десять тысячелетий назад, когда этот мир был совсем другим.
Мир остановился.
Я смотрела на Лиса, и дыхание вырвалось из груди резким, болезненным вздохом.
— Он принял силу, — прошептала я, и слова с трудом проходили сквозь сжатое горло. — Полностью? Морфрост наконец впустил Тьму без остатка?
Лис кивнул.
— Этой ночью, всего несколько часов назад. Я почувствовал это. Сдвиг в балансе был настолько мощным, что разбудил меня среди ночи. Тьма вернулась в мир по-настоящему, не как призрак прошлого, а как живая, дышащая сила.
Он посмотрел на статую, потом обратно на меня, и в серебристых глазах плескалось понимание.
— А это значит, Верена, что теперь... врата могут открыться. Настоящие врата между миром живых и царством неупокоенных душ.
Сердце ударило так сильно, что я почувствовала боль в рёбрах.
— Врата, — выдохнула я, и слово прозвучало как молитва, как проклятие, как надежда одновременно. — В царство мёртвых. Туда, где...
Я не договорила, но Лис понял и без слов.
Он усмехнулся, и в усмешке была смесь восхищения и беспокойства.
— Именно, — подтвердил он мягко. — Туда, где его душа ждёт уже столько лет. Если ждёт, конечно. Если не растворилась в бесконечности мёртвых.
Он сделал паузу, давая словам осесть, потом продолжил более деловым тоном.
— И у меня есть кое-что, что тебя очень заинтересует, Верена.
Я шагнула к нему быстро, обогнув статую, и остановилась в дюйме от его лица.
— Что? — выдохнула я. — Говори, сейчас.
Лис достал из-за пояса свиток — старый, пожелтевший от времени, края обтрёпаны, исписанный древними рунами, светившимися тускло в полумраке.
— Последние три года я не сидел сложа руки, — произнёс Лис, разворачивая свиток частично, чтобы я могла видеть письмена. — Копался в руинах под Двором Света. В катакомбах, погребённых под завалами тысячелетиями. Старые хранилища, куда обвал запечатал доступ.
Он провёл пальцем по краю свитка, и я увидела обугленные края, пятна от воды, места, где текст почти стёрся.
— Архивы были почти уничтожены, — продолжил он тише. — Пожары, наводнения, время. Большая часть рассыпалась в прах, когда я коснулся. Но кое-что сохранилось. Фрагменты, обрывки знаний, считавшихся утерянными навсегда.
Он замолчал, давая мне взять свиток.
Я схватила его дрожащими руками, развернула полностью.
И увидела заголовок, выведенный жирными чёткими линиями:
«О проклятии Каменной Тюрьмы. Механика заключения тела в камень с сохранением души»
— Это... — прошептала я, и пальцы задрожали на краях свитка.
— Ритуал, — подтвердил Лис тихо, наблюдая, как я жадно читаю текст. — Тот самый, превративший Морикая в статую. И там же ответ как обратить проклятие вспять. Нашёл я его довольно давно, просто ждал подходящего случая что бы отдать.
Мой взор метался по строкам, впитывая каждое слово.
Сердце ухнуло вниз.
— Нет, — выдохнула я. — Нет, это не может быть...
Я смотрела на свиток, и слёзы снова выступили на глазах — но на этот раз не от отчаяния, а от чего-то похожего на надежду, которую я боялась называть вслух.
— Морфрост, — прошептала я. — Мне нужен Кейлан!
Лис качнул головой, и выражение его лица стало серьёзным.
— Он тебя ненавидит, Верена. После игры, устроенной тобой для Элизы три года назад. После того, как ты пыталась разлучить их, манипулировала, лгала. После твоей стрелы... — Он не договорил, но я знала, что он хотел сказать.
Что-то в груди кольнуло — острое, болезненное воспоминание о том моменте, когда я поняла, что натворила.
Но я оттолкнула боль силой воли.
— Неважно, — произнесла я, и речь вышла холодной и твёрдой. — Он откроет врата, чего бы мне это ни стоило, и после проведёт ритуал.
Я подняла руку, показала печать.
— Метка жива, Лис. После столетий молчания она вернулась, — голос стал жёстче, наполнился решимостью, двигавшей мной тысячелетия. — Это знак. Морикай где-то там, в царстве мёртвых. Его душа ждёт меня. Я чувствую это каждой клеткой того, что осталось от моего сердца.
Сжала свиток так сильно, что края затрещали.
— Я спущусь за ним. Пройду через врата, через царство неупокоенных, через миллионы потерянных душ. Найду его среди всех мёртвых этого мира. — Речь надломилась на секунду, потом снова окрепла. — Любой ценой.
Лис смотрел на меня долго молча, и в серебристых глазах плескалась смесь эмоций — уважение, беспокойство, печаль, понимание.
Потом он кивнул.
— Тогда собирайся, — произнёс он деловито. — Я помогу тебе добраться до Морфроста и проконтролирую, чтобы он тебя не убил на месте.
Он развернулся к выходу, сделал несколько шагов, потом остановился и обернулся через плечо.
— И Верена... — Тон стал серьёзнее, почти предостерегающим. — Морфрост, которого ты помнишь, больше не существует. Три года Тьмы изменили его. Сделали жёстче, холоднее, опаснее. Он не тот Ледяной Король, с которым ты когда-то играла в любовь. — Пауза. — Будь готова встретить чудовище. Возможно, такое же, каким стала ты сама.
Он растворился в белом свете, исчез так же внезапно, как появился. И в святилище я осталась одна.
Последний раз посмотрела на статую, на протянутые каменные руки, на лицо, застывшее в вечной агонии. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони и пошла к выходу.
Маска Королевы Шипов легла на лицо обратно: холодная, твёрдая, непроницаемая, как ледяной панцирь.
Чудовище в короне из шипов и роз проснулось окончательно. Вот и пришло время нам встретиться. И боги пощады Кейлана, если он посмеет мне отказать.
Потому что я пройду через него, через его ненависть, через его презрение, через любые препятствия, поставленные на моём пути, но получу то что мне нужно!
***
Мир взорвался белым светом, и на секунду я перестала существовать — растворилась в потоке магии, что нёс меня сквозь пространство со скоростью мысли.
Потом реальность вернулась резким ударом.
Ноги коснулись холодного камня, мир сфокусировался обратно, и я оказалась в длинном коридоре из чёрного обсидиана, освещённом факелами с пламенем цвета полуночи — не синим, не фиолетовым, а абсолютно тёмным огнём, что поглощал свет вокруг себя.
Обсидиановая Крепость. Сердце Двора Тьмы.
Место, что не существовало десять тысяч лет, пока Кейлан Морфрост не воскрес и не вернул его к жизни своей жертвой.
Лис материализовался рядом со мной через мгновение — рыжие волосы всё ещё искрились остатками магии телепортации, и он поморщился, оглядываясь.
— Забыл, как здесь мрачно, — пробормотал он. — Кейлан хотя бы свечи зажигал иногда.
Я поправила тёмно-зелёное платье, расправила плечи.
— Готова? — спросил Лис тихо, и в серебристых глазах плескалось беспокойство.
— Родилась готовой, — ответила я ровно.
Впереди, в конце коридора, возвышались массивные двойные двери из металла цвета ночи, покрытые рунами, что пульсировали тусклым серебром. Тронный зал.
Я двинулась вперёд уверенным шагом — каблуки отбивали чёткий ритм по обсидиану, эхо разносилось по стенам, множилось, превращалось в зловещую какофонию.
Лис шёл рядом, чуть позади — королевский эскорт, прикрытие, свидетель.
Когда мы приблизились, двери вдруг с грохотом распахнулись, что заставил сумрачные факелы затрепетать, выбросили искры мрака. И из проёма выбежали стражники.
Шестеро воинов Двора Тьмы в доспехах из металла, что поглощал свет, мечи обнажены, лица скрыты под шлемами с прорезями для глаз, из которых сочился тёмный туман.
Они выстроились стеной между нами и входом в зал.
— Стоять! — рявкнул командир, выставив меч вперёд, и голос звучал как скрежет камня о камень. — Королева Весны не имеет права входить без...
Он не договорил.
Я даже не остановилась, не замедлила шаг, просто подняла руку небрежным движением, и сила взорвалась из ладони мгновенно, изумрудная волна магии весны хлынула вперёд и ударила в пол перед стражниками с такой мощью, что обсидиан треснул с оглушительным грохотом.
Из трещин вырвались толстые лозы, покрытые шипами, они росли с невероятной скоростью, обвили лодыжки воинов, взметнулись выше, оплели руки и шеи, обезоружили их в считанные секунды так, что мечи с лязгом упали на пол.
Стражники дёрнулись, попытались вырваться, но лозы в ответ сжались сильнее, и шипы впились в доспехи, нашли щели в металле, царапнули под ними кожу, оставили тонкие красные линии на обнажённой плоти.
— Тихо, — сказала я холодно, проходя мимо них не останавливаясь. — Я не пришла убивать. Сегодня.
Лозы удерживали их крепко, но не душили, не ранили серьёзно — просто обездвиживали.
Лис рядом усмехнулся, но ничего не сказал — просто шёл следом, руки сложены за спиной, вид абсолютно расслабленный.
Мы вошли в тронный зал Двора Тьмы. И я на секунду замерла на пороге, потому что то, что я увидела, было... неожиданным.
Зал был огромен — обсидиановый пол отражал тусклый свет факелов, стены из тёмного камня поглощали звук, колонны высокие уходили в сумрачный потолок, откуда свисали люстры из костей и металла. Факелы горели вдоль стен с тем же пламенем, что не давало света, а высасывало его.
Воздух был тяжёлым, давящим, пах озоном и чем-то сладковатым — смертью, может быть, или просто отсутствием жизни.
И в самом конце зала, на возвышении из камня цвета ночи, стоял трон.
Массивный, вырезанный из цельного куска обсидиана. Украшенный черепами по подлокотникам, рунами смерти, что пульсировали мертвенным светом. Мрак клубился вокруг него живыми существами, полз по ступеням, растекался по полу.
А на троне сидел Король Тьмы.
Кейлан Морфрост.
Но не тот Кейлан, что я помнила три года назад.
Он сидел ссутулившись — спина согнута под невидимой тяжестью, локти на коленях, голова опущена низко, волосы цвета воронова крыла — когда-то идеально уложенные — упали на лицо беспорядочными грязными прядями, скрывали черты. Одежда была тёмной — туника, штаны, но смята, небрежно наброшена, расстёгнута у горла, словно он не обращал внимания на внешний вид уже давно.
Руки свисали безвольно — бледные, тонкие, вены проступали тёмными нитями под кожей, на пальцах не было перстней.
Корона Тьмы венчала голову — металл цвета ночи, переплетённый с живыми щупальцами мрака, что клубились вокруг неё змеями, шипели, тянулись вниз, оплетали шею, плечи, словно пытались задушить. И корона выглядела слишком тяжёлой, давящей, словно он с трудом держал её на голове.
Он не поднял взгляда, когда мы вошли. Не пошевелился. Просто сидел, как разбитая кукла на троне слишком большом для него.
Я шла неспешно, каблуки отбивали чёткий ритм в мёртвой тишине зала. Лис следовал за мной, но я чувствовала его напряжение, он тоже видел, что что-то не так.
Дошла до подножия возвышения и остановилась.
Посмотрела на фигуру на троне.
— Кейлан Морфрост, — произнесла я громко, и слова эхом прокатились по залу, утонули в собственном отзвуке. — Король Тьмы. Повелитель Теней и Смерти. Как трогательно видеть тебя снова.
Он, не торопясь, словно каждое движение давалось с нечеловеческим усилием, поднял голову. Пряди скользнули в стороны, открыли лицо.
Дыхание перехватило.
Он был бледен — не просто бледен, а белым, как мертвец, кожа натянулась на скулах, под глазами залегли круги глубиной в пропасть. Губы потрескались, кровоточили по углам. Лицо осунулось, словно он не ел неделями, скулы торчали острыми углами.
Но самым страшным были глаза. Полностью иссиня-чёрные. Без зрачков, без радужки, без белков.
Просто бездонная тьма, что заливала пустые очи, клубилась, переливалась, как живая субстанция. Словно корона не просто венчала его голову — она пожирала его изнутри, заменяла всё живое мёртвым.
Он смотрел на меня, но не видел — взгляд скользил сквозь, фокусировался на чём-то далёком, невидимом для других.
На царстве мёртвых, может быть. На миллионах душ, что кричали по ту сторону завесы.
Потом что-то изменилось в тёмных глазницах — мрак завихрился быстрее, сгустился.
Узнавание.
Губы дрогнули, приоткрылись, и слова вырвались хрипло, надломленно, как будто он не говорил неделями.
— Верена... — выдохнул он, и в имени была смесь удивления и чего-то ещё, тёмного. — Королева Шипов. Воплоти.
Он с трудом выпрямился на троне, и я услышала, как хрустнули кости, словно тело затекло от долгого неподвижного сидения.
Щупальца мрака вокруг короны зашипели громче, потянулись вниз, оплели шею теснее.
— Какая... неожиданность, — продолжил он, и тон чуть окреп, стал похож на того Кейлана, что я помнила, но с примесью чего-то чуждого и мёртвого. — Ты в моём дворце, в моём зале, без приглашения, без предупреждения.
Взгляд скользнул на оплетённых лозами стражников у входа.
— И, судя по всему, без намерения соблюдать элементарную дипломатию.
Я поднялась на первую ступень возвышения, каблуки отбивали чёткий ритм по камню, вторую, третью. Наклонила голову, изучая его с откровенным любопытством, и на губах играла холодная усмешка.
— О, вижу, корона давит, — произнесла я язвительно, и речь эхом прокатилась по залу. — Отвратительно выглядишь, дорогой Кейлан. Бледный, измождённый, словно мертвец, что забыл умереть. Тьма пожирает тебя изнутри? Как печально.
Пауза, я прошлась вдоль возвышения, словно рассматривая экспонат в музее.
— Кстати, как поживает Элиза? — Тон стал ещё слаще, ядовитее. — Надеюсь, справляется в новой роли Королевы Зимы? До меня доходят... интересные слухи. Говорят, магия капризничает в её неумелых руках. Что она больше разрушает, чем созидает. Не справляется с эмоциями, и как итог...
Я остановилась, повернулась к нему лицом.
— ...заморозила и разрушила целое крыло дворца вместе с оранжереей. — Театрально вздохнула. — Ой, как жаль. А мне так нравились твои зимние фиалки. Изысканные такие, нежные. Теперь, полагаю, от них остался только лёд и пепел?
Усмехнулась шире, и в усмешке не было ни капли тепла.
— А недавно, говорят, она чуть не превратила в ледяные статуи целую группу слуг. Только за то, что посмели чем-то её расстроить. — Качнула головой с притворным сочувствием. — Как предсказуемо. Смертная девочка получила силу, с которой не умеет обращаться, и теперь крушит всё вокруг себя в истериках. Как мне это знакомо. Видела подобное столько раз за тысячелетия.
Я сделала шаг ближе, и слова стали тише, опаснее.
— Кстати, как вы справляетесь с разлукой? — Наклонила голову. — Ведь часто и надолго не получится покидать свой двор, правда? Вы слабеете, когда отрываетесь от своих земель. Магия начинает пожирать изнутри, если король слишком долго находится вне своего источника силы.
Пауза, дала словам осесть.
— Это как с Аурелией, помнишь? Ей пришлось построить целый уголок Лета в твоих прошлых землях, чтобы быть рядом, чтобы её собственная магия не съедала её заживо от разлуки с домом. — Усмехнулась холодно. — Так что теперь, Кейлан? Ты здесь, в Обсидиановой Крепости, в Дворе Тьмы. А твоя драгоценная Элиза — там, в Ледяном Дворце, в Зимних землях. Разные дворы. Разные источники силы. Вы заперты в разных клетках, видитесь урывками, слабеете от разлуки, а она тем временем крушит всё, что построил твой род столетиями, потому что не может справиться с силой, которую получила.
Речь стала жёстче, резче.
— Какая трогательная история любви, правда? Ты умер за неё. Воскрес. Стал Королём Тьмы. А теперь сидишь здесь один, разваливаешься на части под тяжестью короны, пока она разрушает твой дом в истериках на расстоянии тысячи миль от тебя.
Я остановилась прямо перед ним, посмотрела сверху вниз на опущенную голову.
— Поздравляю, Морфрост. Ты получил именно то счастье, за которое заплатил.
И тогда он пришёл в себя. Поднял голову, и пряди скользнули в стороны, открыли лицо. Тёмные глазницы уставились на меня, и внутри мрака вспыхнули искры света.
Гнев.
Он поднялся с трона резко — так резко, что я даже не успела отступить.
— Ты, — прошипел он, и слова стали жёстче, опаснее, в них зазвучала сила, что заставила воздух сгуститься вокруг, давить на грудь. — Ты посмела прийти сюда. После всего, что сделала. После игр. После того...
Он не договорил, но я знала, что он хотел сказать.
После того, как выпустила в неё стрелу.
После того, как чуть не убила её на руинах.
Вокруг него взорвались щупальца тьмы — хлынули из-под ног, закружились вихрем, множились.
— Да, — сказала я ровно. — Если бы не я, где бы сейчас была твоя драгоценная Элиза, Кейлан? Подумай хорошенько.
Я шагнула ближе.
— Она зачахла бы в человеческом мире, со стёртыми воспоминаниями, с пустотой в душе, что не могла бы объяснить. — Речь стала жёстче. — Ты сам прекрасно знаешь: если человек однажды переступит наши земли, они его уже не отпустят. Её преследовали бы кошмары. Тревожные расстройства. Невыносимая тоска по тебе, которую она не смогла бы понять, не смогла бы назвать. Её душа болела бы и страдала, медленно разрушаясь, пока она не сошла бы с ума или не покончила с собой.
Я наклонилась, и наши лица оказались в дюйме друг от друга.
— А ты, — прошипела я, — хоть и выглядишь паршиво, но в противном случае сдох бы от тоски ещё раньше. Я видела твою одержимость ею. Видела, как ты разваливался на части от её отсутствия. Второй раз потерять любовь ты бы не выдержал, Морфрост. Умер бы окончательно, без воскрешения.
Кейлан смотрел на меня, и тёмные глазницы бурлили яростью.
— И ты решила подарить мне услугу, убив её? — слова вышли ледяными, каждое резало как бритва. — Это твоё милосердие? Это твоя забота о нас? Выпустить стрелу в её сердце?
Я рассмеялась — коротко, без юмора.
— Ну, — произнесла я, и в речи зазвучала боль, что я не пыталась скрыть, — ты очень сильно ранил меня тогда, Кейлан. Хоть мы в прошлом и играли с тобой в любовь, флиртовали, развлекались... меня оскорбило то, что ты решил использовать меня таким низким способом.
Тон стал тише, опаснее.
— Клятвы любви. Страстные слова преданности. Поцелуй, что казался настоящим. — Горько усмехнулась. — Конечно, я всё прекрасно понимала. Видела насквозь твою ложь. И подыграла тебе, позволила отвлечь себя, дала Элизе время сбежать.
— Но боль от твоего предательства была не меньше реальной. Оскорбление — не меньше глубоким. Ты использовал меня, Морфрост. И этого не отменить.
Отступила на шаг, и маска холода вернулась на лицо.
— А второе... — Речь стала деловой, почти равнодушной. — Тебе очень хорошо известны законы мироздания. Чтобы что-то обрести великое, нужно потерять не в меньшей степени. Эквивалентный обмен. Баланс должен быть соблюдён.
Подняла руку, и пальцы сложились в жест, словно я держала невидимую стрелу.
— Моя стрела стала тем источником, что дал тебе возможность не просто умереть за неё. Она стала жертвой, достаточно весомой, чтобы древние силы обратили на тебя внимание. — Слова окрепли. — Она отмыла твои прошлые грехи. Дала тебе шанс на воскрешение. Преподнесла корону Тьмы, силу. Возможность быть с ней вечно.
Тон на секунду надломился.
— Лишь я осталась ни с чем. Как всегда.
Тишина повисла тяжёлая, давящая, звенела в ушах.
Кейлан смотрел на меня, и во взгляде бурлила смесь ярости, непонимания, боли.
Потом он резко шагнул вперёд, и темнота взорвалась.
Она хлынула из-под его ног волной, закружилась вихрем вокруг тела, росла, множилась, материализовывалась в когти, в клыки, в щупальца из чистого мрака.
Воздух сгустился мгновенно — давил на грудь, не давал вдохнуть, и я почувствовала, как температура в зале упала на десятки градусов. Дыхание вырвалось паром.
Факелы вдоль стен погасли разом — пламя втянулось обратно в камень, оставив только абсолютную тьму.
Единственный свет исходил от самого Кейлана — от короны на его голове, что вспыхнула ослепительным сиянием, от мрака, что клубился вокруг него живыми существами.
Он рванулся ко мне — настолько быстро, что я даже моргнуть не успела.
Но Лис был стремительнее.
Между нами взорвалась белая вспышка света — ослепительная, она разорвала темноту на мгновение, и Король Света материализовался прямо передо мной, с выставленными вперёд руками, что создали барьер из чистого мерцающего сияния.
Кейлан врезался в него на полной скорости.
Удар был чудовищным — звук, как лопнувшее стекло, прокатился по залу, барьер затрещал, покрылся паутиной трещин, но устоял.
Кейлан отшатнулся, и мрак вокруг него завыл — буквально, звук вышел нечеловеческим, похожим на вой тысячи голодных волков.
— Остынь, Морфрост, — сказал Лис спокойно, но я слышала напряжение в его тоне. — Она пришла не драться. Пришла говорить. Дай ей сказать, чего хочет, и мы уйдём.
Кейлан не слушал.
Пустые очи уставились на меня сквозь белый барьер, и в них не было ничего человеческого — только голодная, первобытная ярость.
— Уйдёте? — слова вышли искажёнными, словно несколько голосов говорили одновременно — его собственный и что-то ещё, более древнее, мёртвое. — Нет. Она не уйдёт, никогда!
Щупальца тьмы сгустились вокруг его рук, и длинные, изогнутые, острые когти из чистого мрака ударили по барьеру снова — и снова, и снова, методично, безжалостно, каждый удар сопровождался треском, искрами белого и тёмного света.
Барьер трещал всё сильнее.
Лис выругался сквозь зубы.
— Морфрост, слушай меня! — крикнул он, вливая больше силы в защиту, и белое сияние вспыхнуло ярче. — Это Тьма говорит через тебя! Не ты! Возьми себя в руки!
— Я И ЕСТЬ ТЬМА! — рявкнул Кейлан, и речь прогремела так громко, что стены задрожали.
Он ударил обеими руками разом, и барьер наконец треснул — разлетелся на тысячу осколков хрустальными искрами, что рассыпались в воздухе и исчезли.
Лис выставил руки вперёд, и цепи из белого света материализовались из воздуха, метнулись к Кейлану, обвили запястья, лодыжки, шею.
Но мрак пожрал их мгновенно — растворил, словно их никогда не было.
Кейлан шагнул вперёд, и взор не отрывался от меня.
— Ты, — прошипел он, и темнота клубилась вокруг рта, вырывалась с каждым словом. — Ты причинила ей боль. Заставила её плакать. Заставила страдать. Чуть не убила!
Ещё шаг, и когти из мрака скребли по полу, оставляли глубокие борозды в обсидиане.
— А я обещал ей... обещал, что защищу. Что никто никогда больше не причинит ей боль. — Речь надломилась, стала почти человеческой на секунду. — И я не сдержал обещание. Потому что был слаб. Потому что играл по твоим правилам.
Он остановился в шаге от меня, и я увидела, как тёмные глазницы клубятся яростнее.
— Но я больше не слаб, Верена. — Тон стал тише, опаснее. — Теперь я Тьма, смерть, конец всего живого. И ты заплатишь за каждую слезу, что пролила моя жена.
Когти поднялись — неспешно, целясь прямо в моё горло, и мрак клубился вокруг них живыми змеями.
Я не отступила.
Подняла подбородок выше, встретила взгляд прямо.
— Знаешь, почему мои волосы зелёные? — спросила я тихо.
Кейлан замер. Когти застыли в дюйме от моего горла, темнота дрогнула, замедлилась. Пустые очи уставились на меня — непонимание прорвалось сквозь ярость.
— Что? — слова вырвались хрипло и сбито.
Я посмотрела на него долго, и на губах появилась странная, почти нежная улыбка полная боли.
— Это цвет бури, — произнесла я, отчётливо, словно цитируя что-то священное. — В краю Крылатых Пиков, когда приходят большие грозы... небо, окрашивается именно в такой оттенок. Редкий, дикий, невероятный.
Пауза, и речь стала тише.
— Этот цвет считается знаком силы. Обещанием ветра, что поднимет выше облаков.
Кейлан медленно моргнул, темнота вокруг него дрогнула.
— Какого... — Он покачал головой, словно пытаясь понять, не сошла ли я с ума.
Тон стал резче, подозрительнее.
— Ты пытаешься отвлечь меня? Это какая-то игра? Манипуляция?
Мрак начал сгущаться снова, когти материализовались ярче. Лис рядом приготовился вновь отражать атаку.
— Не пытайся...
Я потянула рукав вверх, оголяя кожу на сгибе локтя.
Метка Морикая вспыхнула ярче — линии тьмы и серебра пульсировали под кожей, светились так интенсивно, что отбрасывали сияние на лицо Кейлана, на мгновение превращая тьму в его глазницах в свет.
— Видишь? — слова вышли твёрдыми, без колебаний. — Защитная метка. Древняя магия Двора Тьмы. Нанесена десять тысяч лет назад.
Я шагнула к нему, держа руку на уровне его лица, чтобы он видел каждую линию, каждый завиток узора.
— Этот узор, — продолжила я, и пальцем свободной руки провела по светящимся линиям, — создан не просто силой Тьмы. Он создан принцем. Наследником престола. Эта метка любви и признания.
Кейлан застыл, и темнота вокруг него дрогнула.
Глаза уставились на метку, и я увидела, как в них сквозь недоумение пробилось узнавание.
Потом он вздрогнул — всем телом, резко, словно его ударило током.
— Это... — тон вышел хрипло, искажённо. — Я чувствую...
Он схватился за голову, и корона Тьмы вспыхнула ярче. Мрак закружился быстрее, но на этот раз не агрессивно — он тянулся к метке на моей руке, словно узнавая родственную силу.
— Это... — речь вырвалась хрипло. — Эта метка... на тебе метка, Верена?
Он шагнул ближе, словно против воли, и рука постепенно поднялась. Длинные пальцы зависли в дюйме от моей кожи, не касаясь, но я чувствовала жар, что от них исходил.
Похоже, его мир перевернулся. Ну конечно, Верена, Королева Шипов, и кем-то помечена — это настолько нереально в его сознании, что погасило и гнев, и тьму.
— Почему я раньше её не видел?
— Потому что она была мёртвой, и я её скрывала.
Пауза.
— Морикай, — произнесла я, и имя вырвалось с болью, что я не пыталась скрыть. — Принц Тьмы. Сын Азарота.
Глаза Кейлана расширились.
— Раньше мои волосы были белыми, Кейлан. Как снег. Но после того, как он умер... после того, как превратился в камень... я их изменила.
Речь надломилась.
— В цвет, что он любил. В цвет бури из Крылатых Пиков. И десять тысяч лет каждый месяц я поддерживаю этот оттенок магией. Чтобы помнить. Чтобы носить цвет его родины на своей голове как корону памяти.
Я посмотрела в тёмные глазницы прямо, и слёзы выступили сами.
— Так что не говори мне про пустоту внутри. Не говори, что я не способна любить. Что я просто чудовище в короне из шипов, что использует всех вокруг.
Моя ладонь легла на его щёку.
— Я люблю мёртвого мужчину десять тысяч лет. Превратилась в монстра, пытаясь найти способ его вернуть. Разрушила себя, свою душу, всё, чем была, ради призрачной надежды, что однажды смогу дотянуться до него снова.
Слезы скользили по щекам, но я их не вытерла.
— Ты спрашиваешь, что я знаю о любви? — прошептала я. — Я знаю о ней всё, Кейлан Морфрост. Знаю, как она разрушает. Как превращает в чудовище. Как заставляет делать невозможное, невыносимое, непростительное.
Я отпустила его лицо.
— Так же, как ты знаешь. Потому что ты умер за Элизу, воскрес, стал Королём Тьмы. Разваливаешься на части под тяжестью короны, но продолжаешь держаться, потому что она ждёт тебя где-то там, в Зимнем Дворце.
Речь стала тише, почти шёпотом.
— Мы с тобой одинаковые, Кейлан. Два чудовища, что любят так сильно, что это разрушает нас изнутри. Два короля, что носят короны слишком тяжёлые для их душ. Два сломленных существа, что цепляются за последнюю надежду.
Я опустила рукав пряча метку.
— Разница только в одном. Твоя любовь жива. А моя... — Тон надломился окончательно. — Моя любовь в камне. В царстве мёртвых. И только ты можешь открыть врата, чтобы я до него дотянулась. А потом разрушить проклятие камня и освободить его плоть.
Тишина повисла тяжёлая, абсолютная.
Кейлан стоял, и темнота вокруг него постепенно рассеивалась, втягивалась обратно в тело.
Когти исчезли полностью, растворились в воздухе.
Он смотрел на меня, и во взгляде было что-то новое.
Понимание.
— Морикай, — прошептал он хрипло. — Принц Тьмы. Сын моего предшественника.
Неспешно, словно под невыносимой тяжестью, он опустился на пол.
Руки повисли безвольно, голова склонилась.
— Он был... легендой, — слова вырвались надломленно. — Даже спустя тысячелетия я слышал истории о карателе. О крылатом, что был жесточе самой смерти. О принце, что проклял собственный отец, но никогда о тебе, что ты была рядом с ним.
— Потому что я позаботилась о памяти прошлого, чтобы никто никогда не узнал, кем я была до того, как стала королевой, — речь вырвалась холодно. — Переписала историю: шантажом, магией, подкупами. Вся моя история, происхождение из благородного дома фейри, замужество на Дориане, его скоропостижная кончина вместе с сыновьями на очередной стычке на границе, а после о возлюбленном из Двора Света. Всё ложь, кроме чудовища, которым я стала.
Он поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх.
— Ты любила его, по-настоящему?
— Да, — ответила я просто. — Больше жизни, больше себя, больше всего в мире.
Кейлан закрыл глаза, и я увидела, как что-то в нём сломалось окончательно.
— Я помогу тебе, — сказала я тихо. — Научу контролировать Тьму. Покажу, как держать баланс. Я изучала это десять тысяч лет, Кейлан. Читала каждый свиток, каждую книгу о силе твоих предшественников.
Протянула руку, положила ладонь поверх его руки.
— Открой врата. Дай мне спуститься. А взамен... — Речь окрепла. — Я сделаю тебя настоящим Королём Тьмы. Не разрушенным, не сломленным. Сильным и контролирующим. Способным вернуться к Элизе целым.
Кейлан смотрел на меня долго.
Потом медленно кивнул.
— Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо, Верена. Я открою врата.
Тон надломился.
— Но если ты не вернёшься... если потеряешься там... я не приду за тобой.
Я усмехнулась — слабо, но искренне.
— Не волнуйся, — прошептала я. — Я вернусь, с ним или без него, но я вернусь.
Встала, протянула ему руку.
— А теперь вставай, Король Тьмы. У нас есть работа.
Катакомбы под Обсидиановой Крепостью пахли смертью и временем — древним, застывшим, словно само понятие движения здесь потеряло смысл. Воздух был холодным, влажным, оседал в лёгких тяжестью, и каждый вдох отдавался привкусом земли и чего-то сладковато-гнилостного.
Стены из чёрного камня поглощали свет факелов, которые нёс Лис, и тени плясали вокруг нас, словно живые существа, радующиеся приближению ритуала.
Кейлан стоял в центре круглого зала перед массивными воротами, вырезанными прямо в скале — чёрный металл, покрытый рунами, светился тускло-серебристым, пульсировал в такт чему-то невидимому, древнему. Врата в царство мёртвых.
Сегодня они откроются.
Я стояла у края ритуального круга, начертанного на камне кровью Кейлана, и сжимала в руках улавливатель душ — жезл из тёмного дерева, почти чёрного, с крюком на конце, изогнутым, как коготь хищной птицы. На крюке на тонкой серебряной цепи раскачивался ладан — резной цилиндр, покрытый рунами. Из отверстий в нём сочился дым, пах миррой и чем-то горьким, от чего слезились глаза.
— Готова? — голос Лиса прозвучал тихо за моим плечом, и я ощутила успокаивающее, надёжное тепло его присутствия.
Я кивнула, не отрывая взгляда от врат.
— Родилась готовой.
Лис усмехнулся, но в его усмешке не было веселья, только напряжение, которое чувствовали мы все.
— Тогда смотри.
Он отошёл к противоположному краю зала, поднял руки, и воздух вокруг него вспыхнул белым светом — ослепительным, тёплым. Свет разлился по стенам, осветил каждую трещину в камне, сгустился, материализовался, и в центре вспышки возникла статуя.
Морикай.
Сердце ударило болезненно. Я зажмурилась на мгновение, отгоняя слёзы.
Не сейчас. Не здесь.
Лис опустил руки, свет погас, оставив статую посреди зала — она застыла в нескольких шагах от врат, готовая к ритуалу воскрешения сразу после моего возвращения.
Если я вернусь.
— Умно, — пробормотала я.
Лис пожал плечами.
— Зачем тратить время на перемещение? Всё сделаем здесь.
Кейлан повернулся к нам, и я увидела его лицо — бледное, изможденное, под глазами залегли тёмные круги, но во взгляде читалась решимость. Три года Тьмы изменили его, сделали жёстче, старше, но он всё ещё боролся. Всё ещё держался.
— Верена, — позвал он, и я подошла к краю круга. — Слушай внимательно. Царство мёртвых не отпускает живых. Если задержишься слишком долго, если потеряешь связь с этим миром... останешься там навечно. Врата останутся открыты, пока я удерживаю их силой, но я не смогу делать это бесконечно. У тебя есть час. Может, чуть больше, если Тьма не сожрёт меня раньше.
Я кивнула, сжимая улавливатель крепче.
— Достаточно.
Кейлан долго смотрел на меня, словно пытаясь прочитать что-то в моём лице, затем кивнул.
— Тогда начнём.
Он опустился на колени в центре круга, достал клинок из чёрного металла, рукоять украшена черепами — и приложил лезвие к ладони. Кровь потекла мгновенно, тёмная, почти чёрная. Она капала на пол, попадала на руны, и те вспыхивали одна за другой, разгорались серебряным пламенем.
Кейлан начал говорить — голос низкий, гулкий, слова на языке, что чувствовался кожей. Древний язык мёртвых. Каждое слово отдавалось эхом в груди, вибрировало в костях, заставляло воздух сгущаться, давить на плечи невидимой тяжестью.
Руны разгорались всё ярче, свет пополз по полу, достиг врат, и металл задрожал, загудел низко и протяжно, словно где-то глубоко под землёй проснулось нечто огромное и голодное.
Врата начали открываться.
Медленно, со скрежетом, режущим по ушам и заставлявшим зубы ныть. Чёрный металл раздвигался, и из щели хлынула тьма — не просто отсутствие света, а живая, клубящаяся субстанция. Она ползла по полу, тянулась ко мне щупальцами.
Вместе с тьмой пришёл запах — сладковатый, тошнотворный, забивавший нос, оседавший на языке горечью. Запах смерти, разложения и забвения.
И звуки.
Вой. Тысячи голосов, кричавших, стонавших, молящих одновременно — они сливались в какофонию, разрывавшую уши и вгрызавшуюся в мозг, требовавшую внимания, тянувшую за собой.
Я зажмурилась на мгновение, сжала челюсти, заставила себя дышать ровно.
Это только начало.
Врата распахнулись полностью, и передо мной открылась бездна — портал в царство мёртвых, чёрный, как провал в ничто. Внутри него клубился серый туман, мелькали тени, двигавшиеся, словно живые.
Кейлан поднял голову, посмотрел на меня, и я увидела, как по его лицу стекают капли пота, как дрожат руки от напряжения.
— Иди, — выдохнул он. — Быстро. Я долго не продержусь.
Я кивнула, шагнула к порталу, но Лис меня окликнул:
— Верена.
Я обернулась.
Он стоял, скрестив руки на груди, но в серебристых глазах плескалось беспокойство.
— Вернись, — сказал он тихо. — Или я сам приду за тобой.
Я слабо усмехнулась.
— Не сомневаюсь.
Развернулась к вратам, сжала улавливатель, вдохнула глубоко — последний вдох воздуха мира живых — и шагнула в портал.
***
Холод ударил мгновенно. Пронзил от кончиков пальцев до самого сердца, разлился по венам ледяной волной, заставил содрогнуться всё тело. Не просто холод, а отсутствие тепла, жизни, надежды — абсолютное, всепоглощающее.
Я открыла глаза.
Царство мёртвых.
Серое, бесконечно серое небо, если это можно было назвать небом, затянутое густым, клубящимся туманом, что висел так низко, что казалось: протяни руку — коснёшься. Земля под ногами была мягкой, пепельной, оседала под каждым шагом, мои ноги оставляли следы, исчезавшие через мгновение.
Воздух был тяжёлым, влажным, оседал в лёгких грузом, и каждый вдох давался с трудом, словно я дышала не воздухом, а самой смертью.
Вокруг меня кружились души.
Миллионы. Может быть, миллиарды. Они были везде — серые, полупрозрачные фигуры, дрейфовавшие в тумане, шептавшие, стонавшие, плакавшие. Некоторые были почти бесформенными — просто облака света, мелькавшие и исчезавшие. Другие сохраняли очертания людей, фейри, существ, которых я не могла узнать.
Поначалу они меня не замечали, просто кружили в бесконечном танце без музыки, без цели.
Я сжала улавливатель крепче, и дым, сочившийся из жезла, светился здесь чуть ярче, словно ладан чувствовал близость своих — мёртвых.
Метка на запястье вспыхнула.
Я вздрогнула, посмотрела на руку. Узор светился ярче, чем когда-либо — серебро пульсировало под кожей, тянулось в одном направлении, словно стрелка компаса.
К Морикаю.
— Туда, — прошептала я и шагнула вперёд.
Души начали меня замечать.
Сначала одна, потом вторая, третья — они поворачивались, фокусировались на мне, и шёпот усиливался, множился, превращался в гул.
— Живая...
— Она живая...
— Как... как она здесь?..
— Некромантка...
Последнее слово прокатилось эхом, и я замерла.
Владычица мёртвых
Они узнали меня. Почувствовали мою силу.
Одна из душ подплыла ко мне ближе других — старик, лицо изборождено морщинами, глаза пустые, но в них читалась мольба.
— Некромантка, — прошептал он. — Ты... ты можешь нас слышать?
Я осторожно кивнула.
— Слышу.
По толпе душ прокатился вздох облегчения.
— Освободи нас, — взмолился старик. — Мы застряли здесь... не можем уйти дальше... не можем раствориться... пожалуйста...
Я сжала кулаки, и что-то внутри меня дрогнуло — жалость, которую я думала, похоронила тысячелетия назад.
— Я не могу, — сказала я тихо. — Прости, я здесь не за вами.
Старик отпрянул, и в пустых глазах мелькнуло разочарование.
Другие души тоже начали приближаться, окружать меня, и шёпот нарастал, становился требовательнее.
— Помоги...
— Освободи...
— Куда ты идёшь?..
Я подняла руку, и сила взорвалась из ладони мгновенно — изумрудная волна магии весны, но здесь, в царстве мёртвых, она переплелась с серебром, с чем-то холодным, потянула мою врождённую силу, похороненную глубоко внутри. Я давно ею не пользовалась, и меня удивило, что она сама рвалась наружу — чувствовала смерть, близость мёртвых и неупокоенных душ.
Души отшатнулись, расступились, образовав круг вокруг меня.
— Я ищу принца Тьмы, — сказала я громко, и голос эхом прокатился по серому миру. — Морикая. Сына Азарота. Где он?
Тишина.
Потом один голос — женский, мягкий — ответил откуда-то из тумана:
— Принц... на востоке... за рекой забвения...
Другой голос, старый, надломленный:
— Осторожно... Страж охраняет древних... принцев и королей... он не отпустит его просто так...
Третий, ещё тише:
— Ты умрёшь там, Верена... Страж не знает пощады...
Я усмехнулась — холодно, без юмора.
— Тогда он встретит чудовище, которое тоже не знает пощады.
Развернулась на восток, туда, куда указывала метка, и пошла, раздвигая толпу душ силой воли.
Они расступались, шептали вслед, но не мешали.
Я шла через серый мир, пейзаж не менялся — тот же туман, те же души, тот же пепел под ногами.
Но с каждым шагом метка светилась ярче. Жгла. Кожа под узором покраснела, но я стиснула зубы. Боль была компасом. Чем ближе к Морикаю, тем сильнее.
Я приближалась.
Потом впереди что-то изменилось — туман стал гуще, темнее, и я услышала новый звук.
Шум воды.
Я вышла на берег реки.
Чёрная вода текла медленно, вязко, её поверхность не отражала ничего — ни тумана, ни душ, кружащих вокруг. Просто движущаяся чёрная пустота. Запах от неё шёл сладковато-гнилостный, забивал нос, заставлял желудок сжаться.
Река забвения.
Я знала легенды. Те, кто переходит эту реку, забывают всё — имена, лица, жизни. Становятся пустыми оболочками, дрейфующими в царстве мёртвых вечно.
Но мне нужно было на другой берег.
Я посмотрела на противоположную сторону — там, сквозь туман, виднелись очертания чего-то массивного, тёмного. Храм или крепость.
Морикай там.
Я подняла руку, почувствовала, как сила кипит под кожей, требует выхода.
— Ко мне, — позвала я мёртвых, и голос прозвучал как команда, как приказ, не терпящий возражений.
Души замерли, повернулись ко мне. Подплыли ближе, окружили меня плотным кольцом, и я почувствовала их сущности — холодные, безжизненные, но готовые служить.
— Скажите, как мне перебраться через реку? — спросила я, и голос вышел тише, почти умоляющим. — Пожалуйста. Мне нужно на другой берег.
Тишина.
Потом одна из душ — старая женщина, — подплыла ближе и прошептала:
— Мы... можем показать путь. Проявить то, что скрыто.
Другие души закивали, заметались вокруг меня, и я почувствовала их согласие — тихое, печальное, но искреннее.
Они хотели помочь.
Серебряные фигуры метнулись к реке, начали метаться над водой — хаотично, отчаянно, словно разгоняли невидимый воздух, раздвигали саму ткань этого мира. Они проносились туда-сюда над чёрной поверхностью, оставляя за собой мерцающий след.
И там, где души проплывали, проявлялся мост.
На мгновение — едва заметный, призрачный, он вспыхивал серебром, застывал на секунду, потом таял. Но когда следующая душа проносилась по тому же пути, он проявлялся снова — чуть ярче, чуть плотнее.
Снова и снова души проплывали над рекой, и с каждым их движением мост становился реальнее — сначала контур, потом очертания камней, потом твёрдая поверхность, мерцающая серебром.
Словно они ткали его из самой сути царства мёртвых, из памяти о том, что когда-то здесь был путь.
Последняя душа пронеслась к противоположному берегу, и мост засветился целиком — шаткий, полупрозрачный, но твёрдый.
Достаточно твёрдый, чтобы выдержать живую.
Я глубоко вдохнула, сжала улавливатель крепче шагнула на первый камень и мир взорвался светом: тёплым, живым, он разлился вокруг ослепительной волной, и я инстинктивно зажмурилась, защищаясь от яркости.
Камень под ногами исчез. Вместо него — что-то мягкое, тёплое. Дерево?
Когда открыла глаза, моста не было. А я стояла в доме.
***
Стены из светлого дерева, окна распахнуты настежь, солнечный свет льётся внутрь золотыми потоками, играет на полу и мебели. Запах хлеба — свежего, только что из печи — смешивается с ароматом трав: мяты, лаванды, ромашки, которые сушатся в связках под потолком.
Я замерла, и дыхание перехватило.
Нет. Этого не может быть...
— Верена! — голос из глубины дома, такой знакомый, такой любимый, он ударил по сердцу сильнее любого оружия. — Верена, где ты ходишь, непоседа? Иди сюда, руки вымой!
Мама? Живая?
Из кухни вышла женщина — тёмные волосы, собранные в косу, несколько прядей выбились, падали на лицо. Голубые глаза, тёплые, полные той самой нежности, которую я помнила из детства. Простое платье, передник испачкан мукой, в руках полотенце.
Она улыбалась и шла прямо ко мне.
Я хотела что-то сказать, спросить, как она здесь, почему, но слова застряли в горле, и вместо них вырвался только всхлип.
Мать подошла ближе, нахмурилась, присела на корточки передо мной, и взяла меня за плечи.
— Господи, Верена, что случилось? — Она заглянула мне в глаза. — Ты напугана. Тебя кто-то обидел? Мальчишки из соседнего дома опять дразнились?
Я растерянно моргнула, и только сейчас поняла — она смотрит на меня сверху вниз.
Я посмотрела на свои руки.
Маленькие, детские. Пальцы тонкие, короткие, ладони крошечные. На руке — никакой метки, никаких шрамов, никаких следов десяти тысяч лет боли.
Чистая кожа ребёнка.
Сердце ухнуло вниз.
Нет.
Я резко отшатнулась от матери, и взгляд метнулся по комнате отчаянно, ища хоть что-то знакомое, хоть что-то, что объяснит происходящее.
На стене висело зеркало — старое, в деревянной раме, потрескавшееся по краям.
Я подбежала к нему, встала на цыпочки и замерла.
На меня смотрела девочка.
Семь лет. Может, восемь. Белые волосы, растрёпанные, падали на плечи. Широко распахнутые голубые глаза, полные вопросов. Круглое лицо, щёки розовые, губы дрожат. Простое платьице, испачканное землёй, босые ноги.
Ребёнок.
Я, но не я.
Я подняла руку к зеркалу, коснулась стекла дрожащими пальцами, и отражение повторило движение — та же маленькая рука, те же короткие пальцы.
— Что... — голос вышел высоким, детским, он не принадлежал мне, но исходил из моего горла. — Что происходит...
— Верена, милая, — мать подошла сзади, положила руки на мои плечи, и я видела её отражение в зеркале — она стояла над малышкой, глядела с беспокойством. — Ты так странно себя ведёшь сегодня. У тебя жар? Дай-ка проверю.
Она приложила ладонь к моему лбу, и прикосновение было тёплым, живым, осязаемым.
Я попыталась отстраниться, но она уже схватила меня за руку — крепко, но нежно, как хватают расшалившихся детей, — и потащила к столу.
— Садись, — скомандовала она мягко, усаживая меня на стул. — Сейчас умою тебя, и поешь. Небось голодна как стая волков.
Она взяла полотенце, смочила конец в миске с водой, и прежде чем я успела что-то сказать, принялась вытирать мне лицо — методично, тщательно, как делают матери с маленькими детьми, которые не умеют за собой следить.
— Ну и грязнуля, — причитала она, вытирая щёки, нос, подбородок. — Где ты так измазалась? Опять в саду копалась? Сколько раз говорить — травы собирать нужно аккуратно, а не рыться в земле как поросёнок.
Я сидела неподвижно, и мир плыл перед глазами.
Это не может быть правдой.
Мать закончила умывать меня, отбросила полотенце, взяла за подбородок и повернула голову к себе, внимательно осматривая.
— Вот так лучше, — кивнула она удовлетворённо. — Теперь ешь. Я испекла твой любимый пирог.
Она поставила передо мной тарелку — на ней лежал кусок пирога, золотистый, ещё тёплый, от которго шёл сладкий аромат корицы и печёных яблок.
Точно, мой любимый. Но я об этом давно забыла.
Я смотрела на пирог, и глаза увлажнились.
Мама облокотилась на стол, подперла подбородок рукой и улыбнулась той самой улыбкой — нежной, любящей, безусловной от которой сердце стало разваливаться на части.
— Ешь, доченька, — повторила она. — Не грусти. Что бы ни случилось, мама всё исправит.
Я взяла вилку — пальцы едва удерживали её, — отрезала кусок пирога, поднесла ко рту.
Вкус тут же взорвался на языке непрошенной памятью: сладкий, тёплый, такой знакомым. Именно таким, каким я помнила из детства. Тем самым вкусом, что ни разу не смогли повторить великие повара Подгорья. Сколько бы я ни просила.
Я жевала медленно, и слёзы падали в тарелку, смешивались с крошками.
Мать встала, обошла стол, обняла меня сзади — крепко, тепло, её подбородок лёг на мою макушку.
— Тише, милая, — шептала она, покачивая из стороны в сторону. — Всё хорошо. Мама здесь. Мама никуда не уйдёт.
Что-то внутри меня сломалось окончательно.
Я развернулась резко, обхватила её руками — маленькими, детскими, но с отчаянной силой, — вцепилась в её платье, уткнулась лицом в живот и зарыдала в голос.
— Прости! — слова вырывались бессвязно, захлёбываясь рыданиями. — Прости, мама, прости! Я не знала! Я была глупой, я была ребёнком, я не понимала!
Мать прижала меня крепче, гладила по голове, по спине, и голос её был таким мягким, успокаивающим.
— Тише, милая, тише. О чём ты? Что случилось?
Я не могла остановиться, слова лились потоком, и каждое разрывало горло изнутри.
— Это из-за меня! Из-за меня тебя нашли! — голос срывался на вопль, я сжимала её платье так сильно, что ткань трещала в руках. — Я не знала, кто такой Маркус! Когда он появился на той дороге и спросил, знаю ли я тебя, я сказала, что да! Я провела его в наш дом!
Мать замерла на секунду, но руки продолжали гладить меня успокаивающе.
— Верена...
— Ты всегда учила меня! — я рыдала сильнее, слова выходили невнятно. — Ты говорила: не доверяй незнакомцам! Прячься, как только увидишь мужчин с оружием! Но он... он показался мне добрым! Он улыбался! Он сказал, что хочет подарить тебе подарок за то, что ты когда-то вылечила его от страшного недуга!
Я уткнулась лицом в её живот ещё сильнее, и рыдания сотрясали всё тело.
— Я думала... я думала, он друг... я привела его к нам... а потом пришли другие... с факелами... с верёвками... они схватили тебя, а я не могла ничего сделать! Я была слишком маленькой! Я звала, но они не слушали! Они сказали, что ты ведьма, что ты монстр...
Голос оборвался, перешёл во всхлипы, и я просто плакала, держась за неё изо всех сил, боясь, что если отпущу — она исчезнет.
— Прости, — шептала я снова и снова. — Прости, мама, прости...
Мать опустилась передо мной на колени, и взяла моё лицо в ладони. Голубые глаза смотрели с нежностью.
— Глупая моя девочка, — прошептала она, вытирая влагу с моих щёк большими пальцами. — О чём ты говоришь? Не было никакого Маркуса. Никого. Посмотри на меня — я живая, я здесь, всё хорошо.
Она улыбнулась, и улыбка была такой искренней, такой любящей.
— Это просто твои фантазии, милая. Опять приснился страшный сон? — Она поцеловала меня в лоб. — Не бойся, никто и никогда нас не разлучит. Я всегда буду с тобой, обещаю.
Я смотрела на неё сквозь пелену влаги, и всё внутри кричало — верь ей, верь, останься.
— Обещаешь? — голос вырвался жалко, по-детски.
— Обещаю, — кивнула она уверенно, снова обняла меня, прижала к себе. — А теперь давай завтракать. А потом пойдём вместе в лес, собирать травы и ягоды. Я уже приготовила корзины. Будем вдвоём, как всегда. Хочешь?
Я кивнула, уткнувшись лицом в её плечо, и цеплялась за неё, как тонущий за обломок корабля.
Хочу! Боже, как я хочу! Но…
Я медленно подняла взгляд на мать, и сердце перестало биться.
— Ты не настоящая, — прошептала я, и по щекам снова потекли слёзы. — Правда?
Мать замерла, улыбка не дрогнула, но в глазах что-то изменилось — стало пустым, механическим.
— Разве это важно? — спросила она мягко. — Разве ты не хочешь быть здесь? Со мной? Навсегда?
Я покачала головой, отступила на шаг.
— Хочу, — призналась я, и голос надломился. — Но если останусь... он останется там. В клетке, навечно.
Я направилась к двери, но женщина бросилась вперёд и схватила меня за руку — крепко, отчаянно.
— Верена, пожалуйста! Не уходи! Не оставляй меня снова одну! Я так долго тебя ждала!
Я обернулась, посмотрела на неё в последний раз, и что-то внутри меня сломалось окончательно — но не болью, а с облегчением.
— Прости, мама, — прошептала я, и слёзы полились снова. — Я тебя люблю. Всегда любила.
Я мягко выдернула руку, как отпускают то, что больше не нужно держать.
— Я простила себя, — сказала я тихо, и голос окреп. — Давно простила. Я была ребёнком. Не знала, не понимала.
Шагнула к порогу.
— И сейчас я отпускаю эту вину навсегда.
Переступила порог.
Мать закричала — долго, отчаянно, и её вопль разрывал душу на части.
Мир вспыхнул белым светом, ослепительным, он поглотил всё — дом, мать, тепло, любовь.
И когда свет погас, я снова стояла на мосту одна. В сером тумане, над чёрной рекой.
Тело снова было моим — взрослым, высоким, сильным. Руки — с метками, шрамами, следами десяти тысяч лет.
Но на щеках всё ещё оставалась влага.
***
Я яростно смахнула капли со щёк тыльной стороной ладони, и посмотрела вперёд.
Мост тянулся дальше. Метка на запястье пульсировала, указывала путь.
Ловушка, пронеслась мысль холодно, ясно. Это была ловушка. Мост — или Страж, что его охраняет — показал мне то, за что я цепляюсь. То, что может меня сломать.
Я сжала кулаки.
Но, сколько бы вины ни грызло изнутри, это в далёком прошлом, и оно точно не заставит меня потеряться.
Я глубоко вдохнула и сделала шаг. Потом ещё один. Камни под ногами были твёрдыми, холодными, реальными. Я шла дальше, и с каждым шагом храм на том берегу становился ближе, очертания его проступали сквозь туман чётче.
Середина моста. Почти там. Я прибавила шагу, сжимая улавливатель крепче. Метка жгла запястье, тянула вперёд. Морикай так близко. Ещё немного, и...
Реальность вновь дрогнула, задрожала, как жаркий воздух над раскалённым камнем. Туман сгустился и закрутился спиралью.
Когда я моргнула, моста снова не было. Я стояла перед домом. Не моим. Не тем, где выросла с матерью.
Другим.
Двухэтажный, из тёмного дерева, с покатой крышей и узкими окнами, ставни выкрашены в зелёный. Сад вокруг — запущенный, но живой, высокие травы, дикие цветы, они росли где хотели, без порядка, но с какой-то своей, буйной красотой.
И этот дом я знала. Сердце ухнуло вниз. Нет, только не это.
Дверь распахнулась, и из неё вышла она.
Тамсин.
Высокая, стройная, светлые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей падали на лицо. В ушах медные серьги. Янтарные глаза, яркие, полные жизни. Простое платье, тёмно-синие, на плечах накинут платок.
В руках у неё была корзина, набитая вещами — одежда, свёртки, что-то ещё, я не могла разглядеть.
Она увидела меня, и лицо осветилось широкой, радостной улыбкой.
— Верена! — крикнула она, поставила корзину на крыльцо и побежала ко мне. — Наконец-то! Я уже думала, ты передумала!
Она крепко, тепло меня обняла и я почувствовала запах её волос: мёд и полевые цветы, такой знакомый, что на секунду забыла что это иллюзия.
— Тамсин, — голос вырвался хрипло, и я прижала её к себе в ответ, ещё крепче, отчаяннее, боясь, что она исчезнет, если отпущу.
Она отстранилась, взяла меня за плечи, посмотрела в глаза с беспокойством.
— Ты плакала? — нахмурилась она. — Что случилось? Опять кошмары? Или...
Она осеклась, взгляд метнулся через плечо, будто проверяя, нет ли кого-то за моей спиной.
— Они не следили за тобой? Инквизиция? Ты уверена, что никто не знает?
В глазах помутнело, и только сейчас поняла — я снова другая.
Посмотрела на свои руки. Взрослые, кожа чистая, без шрамов, без меток. Пальцы тонкие, ногти короткие, под ними — следы земли, будто я недавно копалась в саду.
На мне было простое платье — серое, потрёпанное, заплатка на локте.
Я подняла руку к лицу, коснулась щеки. Гладкая, тёплая. Живая.
Сколько мне здесь? Семнадцать?
— Верена? — Тамсин тряхнула меня за плечо. — Ты меня слышишь?
Я кивнула быстро, заставила себя сфокусироваться.
— Да, да, слышу. Прости, я... просто устала.
Тамсин усмехнулась, притянула меня за плечи и повела к дому.
— Устала? Ещё бы! Ты всю неделю собирала травы на продажу, почти не спала. Но это того стоило, правда? — Она повернулась ко мне, и в янтарных глазах плескалось возбуждение. — Мы собрали достаточно денег! Больше, чем планировали! Достаточно, чтобы уехать!
Сердце ударило сильнее.
— Уехать? — повторила я тихо.
— Да! — Тамсин рассмеялась, подтолкнула меня к крыльцу, где стояли корзины, набитые вещами. — Я всё приготовила! Посмотри!
Она начала выкладывать вещи из корзин — одежду, свёртки с едой, фляги с водой, карты, свёрнутые в трубочки, мешочки с монетами.
— Хватит на дорогу и ещё останется, — говорила она быстро, взволнованно. — Мы уедем далеко, Верена. За море. Туда, где инквизиция не достанет. Где тебе не нужно будет прятать свои навыки.
Она повернулась ко мне, взяла за руки, и в глазах светилась надежда, яркая, живая.
— Ты станешь лекарем, как мечтала! Откроешь свою мастерскую, будешь лечить людей, не боясь, что тебя назовут ведьмой. А я... — Она усмехнулась. — Я буду тебе помогать.
Голос стал тише и мягче.
— Твои навыки будут уважаемы там, Верена. Ты сможешь быть собой. Мы обе сможем.
Она сжала мои руки и достала кинжал. Лезвие блеснуло на солнце.
— Давай снова, как в детстве, — Тамсин провела лезвием по ладони, и кровь выступила яркой полоской. Она протянула руку. — Кровные сёстры навсегда, останься.
Я глядела на её ладонь, и что-то внутри меня дрогнуло.
Мы делали это когда-то. Много лет назад. Клялись быть вместе всегда.
И это было прекрасное время.
Воспоминания нахлынули волной — тёплые, светлые, они окутали меня коконом. Тамсин и я, девчонками, сидим у ручья за деревней, режем ладони её старым ножом, что она стащила у отца. Смешиваем кровь, смеёмся сквозь боль, клянёмся никогда не расставаться.
Тамсин учит меня плести венки из полевых цветов. Я учу её распознавать целебные травы.
Мы прячемся от инквизиции в подвале её дома, дрожим в темноте, держась за руки, шепчем друг другу: «Всё будет хорошо. Мы вместе.»
Тамсин приносит мне еду, когда я больна. Я залечиваю её раны, когда отец бьёт её за дружбу со мной.
Кровные сёстры, навсегда.
Я любила её. Как единственного человека, кто не боялся меня, кто видел не странную девочку с проклятой фамилией, а просто Верену.
Губы сами изогнулись в улыбку — непроизвольную, печальную, но настоящую.
— Да, — прошептала я, глядя на её протянутую руку. — Я помню.
Но улыбка сползла с моего лица, и я спрятала руку за спину.
— Нет.
— Нет?
Тамсин замерла, нахмурилась.
— Пошли, всё готово. Повозка ждёт за лесом. Если выдвинемся сейчас, к вечеру будем уже далеко отсюда. Они не найдут нас. Никогда, — продолжила она, словно ничего не произошло, будто не заметив моего отказа.
Она снова протянула руку.
Я уставилась на неё, и что-то внутри меня одновременно ломалось и срасталось.
Это то, чего я хотела когда-то давно. Жизнь, где мы обе свободны. Где я лекарь, а не чудовище. Где Тамсин моя помощница. Где мы вместе, в безопасности.
Жизнь, которой никогда не было.
— Верена? — Тамсин наклонила голову, посмотрела с беспокойством. — Ты не согласна, правда? Мы же планировали это месяцами. Ты передумала?
— Ты предала меня, — вырвалось тихо, но отчётливо, и каждое слово резало горло изнутри.
Тамсин отпустила руку, отступила на шаг.
— Что? — непонимание исказило лицо. — Какие глупости ты говоришь? Я никогда... Верена, мы же как сёстры!
Её глаза увлажнились: горячие капли обожгли щёки, размыли мир вокруг.
— Позже, — продолжила я, и голос дрожал, срывался на каждом слове. — Много позже. Когда я стала Королевой Шипов. Я приходила за тобой, Тамсин.
Я отступила на шаг, и руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
— Думала забрать тебя в мой Двор. Дать кров и убежище, как мы мечтали. Как обещали друг другу — если одна из нас выживет, спасёт другую.
Тон стал жёстче, холоднее.
— Но убежище тебе было не нужно.
Тамсин открыла рот, чтобы возразить, но я не дала ей, слова лились потоком, и остановить их было невозможно.
— Я видела, — выдохнула я, и по щекам потекли слёзы. — Стояла у окна нашего дома ночью, в тени, и видела всё. Как ты смеялась с тем стражником. Как стол ломился от яств — мясо, вино, сладости, всё, что мы не могли себе позволить, когда голодали вместе. Как новые платья были разбросаны по комнате, шёлковые, дорогие, будто ты только что примеряла их перед зеркалом и выбирала, какое надеть завтра.
Я сделала ещё шаг назад, и голос надломился.
— Видела, как ты целовала его, как обнимала. Как шептала ему на ухо, смеясь, что лучшее решение в твоей жизни было рассказать им обо мне.
Тамсин побледнела, резко, отрицательно закачала головой.
— Нет, я... это не...
— Ты говорила ему, — продолжила я, не останавливаясь, и каждое слово было как удар, — что ненавидела меня. Боялась меня. Что я была странной, жуткой, что мои руки всегда пахли травами и кровью, что ты подозревала, будто я не совсем человек. Что ты просто хотела жить спокойно, без страха, а я... я тянула тебя на дно.
Я провела рукой по лицу, но влага всё текла и текла, не останавливаясь.
— И за информацию о моём местонахождении, о том, где я прячусь, тебе дали всё это. Деньги, защиту, новую жизнь. Ты продала меня, Тамсин. Продала за тёплый дом и сытый стол.
Голос сорвался на вопль.
— А я пришла спасти тебя! Думала, ты страдаешь! Думала, ты ждёшь меня!
Тамсин стояла неподвижно, и на лице читалось потрясение, ужас, отрицание.
— Верена, это... это неправда! Я бы никогда... мы же...
Я покачала головой, и влага медленно высыхала на щеках, уступая место пустоте.
— В тот день я окончательно разочаровалась в людях, Тамсин, — сказала я тихо, и тон стал ровным и холодным. — В их искренность. В их словах о дружбе и верности. Дружба для меня стала просто красивым звоном — пустым, ничего не значащим. С тех пор я не верю в неё. Никого не подпускаю к себе близко. Не позволяю доверять.
Тамсин двинулась ко мне, протянула руки, и в глазах блеснула влага.
— Верена, пожалуйста, это не... я не хотела... я...
Я подняла руку, останавливая её.
— Но, — почти нежно, — я прощаю тебя. Давно простила. Десять тысяч лет смывают всё, Тамсин. Даже предательство. Даже боль.
Я посмотрела на неё в последний раз, и на губах появилась слабая, грустная улыбка.
— Ты просто хотела жить. Это всё, чего хотят люди. Выжить, быть в безопасности. Я не виню тебя за это. Не теперь. Не после стольких лет.
Развернулась к калитке.
Тамсин бросилась вперёд, схватила меня за руку — отчаянно, не отпуская.
— Верена, нет! Не уходи! Это не так! Я не предавала! Мы можем уехать! Всё будет хорошо! Не уходи!
Я остановилась, не оборачиваясь, и прошептала тихо:
— Прощай, Тамсин. Упокойся с миром, я тебя прощаю.
Переступила за калитку.
Мир вспыхнул ослепительным белым светом, что поглотил её вопль, сад, всё вокруг.
И когда свет погас, я снова стояла на мосту. В сером тумане, над чёрной рекой.
На этот раз я не упала на колени. Просто стояла, устремила взгляд вперёд, и пустота внутри была такой абсолютной, что влаги больше не было.
Я простила, но шрам остался навсегда. Я выпрямила спину, смахнула последние следы с лица и побежала.
Хватит. Хватит иллюзий. Хватит боли.
Ноги стучали по камням, жезл бился о грудь, ладан раскачивался на цепи, позвякивал. Метка на запястье жгла — яростно, отчаянно, она тянула меня вперёд, словно сам Морикай кричал: Быстрее. Беги быстрее.
Сколько прошло времени? Минуты? Часы? Кейлан не продержится вечно. Врата закроются, и я застряну здесь навсегда.
Храм впереди — ближе, ближе, массивный силуэт проступал сквозь туман.
Почти. Ещё немного. Конец моста.
Я видела край — там, где мост заканчивался, где начиналась твёрдая земля.
Один, два, три!
Нога коснулась последнего камня, и я споткнулась.
Неожиданно, резко — словно камень дёрнулся под ногой, ушёл в сторону. Я взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но мир уже проваливался.
Свет вновь взорвался вокруг — золотой, тёплый, он поглотил всё за мгновение. И когда я открыла глаза, мост исчез, а я оказалась в доме.
***
Маленький, уютный, деревянные стены из светлого дерева, потолок с толстыми балками, из которых свисали связки сушёных трав. Их запах смешивался с ароматом чего-то вкусного, варившегося в котле над очагом — тушёное мясо с овощами и травами.
Окно было распахнуто настежь, лёгкий ветерок шевелил занавески, и сквозь проём лился мягкий, золотистый свет, он играл на деревянном полу, ложился на мебель тёплыми квадратами. За окном виднелись горы — высокие, величественные, их вершины терялись в облаках, а склоны поросли густым лесом, шумевшим на ветру.
Тишина, спокойствие, мир.
Я посмотрела на свои руки. Они были чистыми. Пальцы держали тонкую, серебряную иглу и я поняла, что вышиваю.
Передо мной на коленях лежала ткань, натянутая на деревянные пяльцы, и на ней был почти законченный узор — цветы, переплетённые изящными лозами, изумрудные и серебряные нити сплетались в сложный, красивый рисунок, который я не помнила, как начала, но который казался знакомым.
Я сидела в кресле у окна, мягком, удобном, с потёртыми подлокотниками. На мне было простое платье — серое, из мягкой ткани, без украшений, но чистое, уютное. Волосы распущены, падали на плечи волнами.
Зелёные. Всё ещё зелёные.
Цвет бури из Крылатых Пиков.
Я растерянно огляделась, пытаясь понять, где нахожусь, что происходит. Дверь распахнулась с лёгким скрипом петель, и в дом вошёл юноша.
Шестнадцать лет, может, семнадцать. Высокий на голову выше меня, стройный, с широкими плечами, но всё ещё с той угловатостью подростка, который ещё не до конца вырос в своё тело, не набрал мышечной массы взрослого мужчины. За спиной — крылья. Огромные, чёрные, как сама ночь, перья блестели на солнечном свету, отливали синим и фиолетовым, крылья фейри.
Крылья, как у Морикая.
Его волосы были белые, как первый снег, как мои когда-то, они падали на лоб беспорядочными прядями, немного растрёпанные от ветра и леса. Глаза — голубые, яркие, как летнее небо в полдень, они глядели на меня с теплом, с радостью, с той безусловной любовью, которая бывает только у детей к родителям.
В руках у юноши была добыча: два крупных кролика, подвешенных за лапы, и связка серебристой и ещё свежей рыбы.
— Матушка! — звонко, весело. — Сегодня был славный улов! Посмотри, какие кролики попались! И рыбу поймал в ручье за восточным склоном — она там прямо кишит, представляешь? Думаю, завтра снова схожу.
Он закрыл дверь ногой, прошёл к столу лёгкой, уверенной походкой, положил добычу на деревянную поверхность, и крылья за спиной шевельнулись, чуть расправились, словно от гордости за свой улов.
Развернулся ко мне, и улыбка стала ещё шире, глаза сияли.
— Хватит на неделю, если засолим и закоптим. Что скажешь, мам?
Мам.
Слово ударило в грудь с силой молота.
Я не могла дышать, пошевелиться.
Просто сидела в кресле, и игла выпала из пальцев, упала на пол с тихим звоном, покатилась к его ногам.
Это не может быть правдой.
Юноша нахмурился, подошёл ближе, и я услышала, как скрипят половицы под его шагами, услышала шелест крыльев. Он присел на корточки рядом с креслом, устремил на меня взгляд с беспокойством, и я увидела, как брови сдвинулись, как в голубых глазах мелькнула тревога.
— Матушка? — тон стал тише, мягче. — Ты в порядке?
Он положил тёплую, мозолистую ладонь на моё колено.
— Опять голова болит? — он наклонил голову, изучая моё лицо. — Я же говорил тебе, не нужно так много вышивать. Устаёшь. Пойдём, я заварю тебе чай из ромашки, как ты любишь.
Я глядела на него — на лицо молодое, полное жизни и заботы, на глаза, глядевшие на меня так, будто я была центром его мира.
На сына.
Моего сына.
Того, кого убили в моей утробе, когда близнецы разорвали меня на части в покоях Дориана.
Того, кто никогда не родился.
Влага, которой я думала уже не осталось, хлынула сама — горячая, неудержимая, она полилась по щекам потоками, и я не могла её остановить.
— Матушка! — юноша вскочил на ноги, схватил меня за плечи, и в его словах зазвучала паника. — Что случилось?! Ты плачешь! Тебе больно?! Где?!
Он оглянулся через плечо, к двери, повысив тон.
— Сейчас, я позову отца, он...
— Отца? — слово вырвалось хрипло, надломлено, сквозь рыдания.
Юноша кивнул быстро, и белые волосы упали на лоб.
— Да! Он в мастерской, чинит крышу амбара. Сейчас приведу!
Он развернулся, побежал к двери, распахнул её настежь, и крикнул в сторону леса:
— Отец! Отец, иди скорее! С матушкой что-то не так!
Я слышала ответный крик — далёкий, обеспокоенный, мужской, знакомый, от которого внутри всё сжалось ещё сильнее.
Потом — шаги. Быстрые, тяжёлые, приближающиеся.
И в дверь вошёл он.
Время остановилось.
Морикай.
Высокий, широкоплечий, мощный, каким я помнила его. Чёрные крылья сложены за спиной, перья блестели на солнце. Волосы — тёмные, почти чёрные, — растрёпаны ветром и работой, несколько прядей прилипли ко лбу от пота. На нём была простая рубашка, расстёгнутая у горла, рукава закатаны до локтей, открывая мускулистые предплечья, на руках — следы работы, пыль от дерева, мозоли на ладонях.
Серебряные глаза — те самые, которые я видела последний раз десять тысяч лет назад перед тем, как он превратился в камень, — устремились на меня с беспокойством, с любовью, с той нежностью, которую я думала забыла.
— Верена? — знакомый, любимый тон обволок меня теплом. — Что случилось?
Он пересёк комнату тремя быстрыми шагами, опустился на колени передо мной — так же, как наш сын секунду назад, — и взял моё лицо в ладони.
Большие пальцы смахнули влагу с щёк, и прикосновение было нежным, от которого я закрыла глаза, и меня захлестнула новая волна рыданий.
— Любимая, — выдохнул он дрожащим шёпотом. — Скажи мне. Что болит? Где?
Я открыла глаза, посмотрела на него сквозь пелену капель.
Лицо, которое любила больше жизни. Глаза, в которых тонула. Руки, державшие меня так, будто я была самым драгоценным, что у него было.
— Ты... — срыв, и я не могла продолжить.
Морикай нахмурился, обернулся к сыну, стоявшему рядом с растерянным и испуганным видом.
— Эйрон, принеси воды. И ромашку.
Эйрон.
Имя пронзило.
Я назвала бы его так. Если бы он родился. Если бы прожил.
Юноша кивнул быстро и побежал к очагу, где висела фляга с водой.
Морикай повернулся обратно ко мне, обнял за плечи, притянул к себе, и я уткнулась лицом в его грудь, в тёплую рубашку, пахнувшую деревом и ветром, и его запахом — тем самым, который я помнила десять тысяч лет.
— Тише, — шептал он, гладя по спине, по волосам. — Тише, любимая. Всё хорошо. Я здесь. Мы оба здесь.
Эйрон вернулся с кружкой воды, присел рядом, протянул мне.
— Выпей, мам, — сказал он тихо, и в словах была забота, разрывавшая душу на части. — Тебе станет легче.
Я взяла кружку дрожащими руками, сделала глоток. Вода была холодной, чистой, она обожгла горло, но помогла немного успокоиться.
Морикай слегка отпустил меня, устремил взгляд в мои глаза, и на лице читалось беспокойство.
— Кошмар? — спросил он тихо. — Опять привиделось что-то плохое?
Я кивнула, не в силах говорить.
Он вздохнул, поцеловал меня в лоб — долго, нежно, — потом обнял снова.
— Всё позади, — едва слышно. — Мы в безопасности. Здесь, в горах, нас никто не найдёт. Инквизиция далеко. Дворам Подгорья мы больше не интересны. Войны закончились. Мы вместе. Все трое.
Эйрон положил руку на моё плечо, осторожно сжал.
— Мам, может, тебе отдохнуть? Сегодня я приготовлю ужин. Ты слишком много работаешь.
Я посмотрела на него сквозь пелену влаги, и он улыбнулся — светло и добро.
— Знаешь, — продолжил он задумчиво, — я тут подумал... может, мне пойти учиться к целителям? В деревню за горой. Ты же говорила, что когда-то мечтала лечить людей. Я бы хотел... продолжить твою мечту. Что скажешь?
Он хотел стать целителем как я. Мечта, отнятая у меня, когда назвали ведьмой. Мечта, унаследованная им, если бы он жил.
Я устремила на него взгляд, и что-то внутри ломалось окончательно, рассыпалось в пыль.
— Я... — дрожь в словах. — Я бы хотела этого. Очень.
Эйрон просиял.
— Тогда решено! Завтра схожу и поговорю со старым Бенедиктом. Он согласится взять меня в ученики, я уверен!
Он встал, поцеловал меня в макушку — естественно, привычно, словно делал это каждый день, — и пошёл к столу, начал разливать чай в глиняные кружки, насвистывая какую-то весёлую мелодию.
Морикай помог мне подняться из кресла, обнял за талию, и мы просто стояли так у окна, глядели на горы за стеклом, на то, как солнце золотило их вершины, на облака, плывшие медленно, будто у них была вечность впереди.
— Я люблю тебя, — выдохнул он мне на ухо, и дыхание коснулось кожи, тёплое и родное. — Каждый день благодарю богов, что ты со мной. Что мы смогли сбежать от всех войн и ужасов. Что у нас есть Эйрон.
Он улыбнулся — я чувствовала, как губы изогнулись в улыбке у моей макушки, — и руки его скользнули ниже, легли на живот бережно, словно прикасались к чему-то драгоценному и хрупкому.
— Хотя не всё ещё, — продолжил он с невероятной нежностью. — Вот когда появится малышка Лира, тогда моя жизнь станет по-настоящему полной.
Лира.
Моё дыхание оборвалось на полувдохе.
Руки легли поверх его — медленно, неуверенно, будто боясь того, что обнаружат, — и под ладонями я почувствовала слабую округлость. Едва заметную. Нежную, невероятную.
Жизнь.
Внутри меня растёт новая жизнь.
— Малышка? — слово вырвалось тихо, осторожно, словно я боялась спугнуть что-то хрупкое и неуловимое.
Морикай обнял меня сильнее, и я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается за моей спиной в ровном, спокойном ритме.
— Да, любимая, — ответил он мягко. — Дочь. Та, которую мы с тобой так долго ждали после всего, что пережили.
Он повернул меня к себе осторожно, взял за подбородок, заставил посмотреть в глаза, и серебряный взгляд был тёплым, полным любви, от которого мир вокруг размылся.
— Лира, — повторил он, и имя прозвучало как молитва, как обещание. — Наша маленькая звёздочка. Помнишь, как мы выбирали имя прошлой ночью? Ты сказала, что если девочка, то хочешь назвать её в честь звезды, светящей над Крылатыми Пиками.
Большой палец погладил мою щёку, смахнул каплю, скатившуюся сама.
— Ещё пять месяцев, и она будет здесь, — едва слышно, и взгляд скользнул вниз, к животу, потом обратно на моё лицо. — С нами. Эйрон так ждёт сестрёнку. Он уже мастерит ей колыбель.
Он наклонился, поцеловал меня — медленно, нежно, и я чувствовала тепло его губ, вкус его дыхания, чувствовала, как его ладонь снова легла на живот, прикрыла то маленькое чудо, растущее там.
— У нас будет дочь, Верена, — выдохнул он мне в губы. — Мы будем полной семьёй. Ты, я, Эйрон и Лира. Всё, о чём я когда-либо мечтал, здесь, в этом доме, в безопасности.
Я устремила на него взгляд, и всё внутри разрывалось на части, потому что это было идеально, правильно, настоящее, что хотелось верить, хотелось остаться, хотелось никогда не отпускать этот момент.
Дочь.
У меня будет дочь.
Лира.
Та, которая никогда не родится в реальном мире, потому что моё тело сломано, разорвано, неспособно больше дать жизнь после того, что со мной сделали в прошлом.
Но здесь она могла бы быть.
Здесь я могла бы родить её, держать на руках, смотреть, как она растёт рядом с братом, как учится ходить, говорить, смеяться.
Морикай чуть отпустил меня, устремил взгляд в мои глаза, и улыбка на его лице была счастливой и беззаботной.
— Что скажешь, любимая? Может, сегодня вечером выберем ей ещё и второе имя? Эйрон предлагал Лира Анор, в честь света, который она принесёт в нашу жизнь.
По щекам текли потоки, и я не могла остановить их, не пыталась, просто стояла в его объятиях и плакала — от счастья, от боли, от того, что это было близко к идеалу, что невозможно было дышать.
И в этот момент я почувствовала зуд.
Тихий, настойчивый, он вспыхнул на сгибе локтя, там, где когда-то жила метка, и начал разливаться вверх по руке медленно, неумолимо, как приливная волна, которую невозможно остановить.
Я посмотрела вниз, и под кожей проступали серебряные линии — тонкие, как нити паутины, они светились всё ярче, переплетались в знакомый узор, носимый мною десять тысяч лет.
Метка.
Она не исчезла, просто пряталась под иллюзией, ждала своего момента, чтобы напомнить. Подлинный Морикай в клетке, в царстве мёртвых, ждёт меня.
Эйрон не подлинный. Лира не подлинная. Этот дом, эта жизнь, это счастье — всё ложь, красивая и идеальная, но ложь.
Я подняла взгляд на Морикая, и мир вокруг вдруг стал резче и холоднее.
Солнце над горами застыло в одном положении, тени не двигались, даже пыль в луче света повисла неподвижно, словно время остановилось и забыло, как течь дальше.
Морикай устремил на меня взгляд, и улыбка всё ещё была на его губах, но глаза... глаза стали чуть тусклее.
— Ты — моя жизнь, Верена.
Поцеловал меня вновь, мягко, нежно, и всё внутри кричало — останься, останься, останься.
Это рай. Это всё, чего я хотела. Разве это не то, ради чего я боролась десять тысяч лет?
Но я отпрянула, метка тянула меня прочь к мосту. К живому Морикаю. К тому, кто в клетке, в камне, ждёт меня.
— Верена? Что не так? — Спросил Морикай.
Эйрон тоже повернулся и нахмурился.
— Мам?
Я устремила на них обоих взгляд, и грудь разрывалась на миллион осколков.
— Вы не подлинные, — выдохнула я дрожащим шёпотом. — Правда?
Морикай замер, и что-то в его лице изменилось.
— Разве это важно? — спросил он мягко, и шагнул ко мне. — Разве ты не хочешь быть здесь? С нами? С семьёй?
Эйрон подошёл с другой стороны, взял меня за руку.
— Мам, останься, — сказал он тихо, и в голубых глазах заблестела влага. — Пожалуйста. Разве ты не хочешь, чтобы я жил? Чтобы мы были вместе?
Я устремила на него взгляд, и слёзы текли так сильно, что не могла видеть.
— Хочу, — призналась я надломлено. — Боже, как я хочу.
Я коснулась его щеки дрожащей рукой.
— Ты был бы добрым, сильным, заботливым. Именно таким.
Эйрон накрыл мою руку своей, прижал к щеке.
— Тогда останься. Мы будем счастливы, обещаю.
Морикай обнял меня сзади, прижал к себе, и губы коснулись моего виска, тёплые, осязаемые.
— Останься, любимая, — едва слышно, убаюкивающе. — Скажи мне, какая разница, в каком мире мы существуем, если этот неотличим от того, что наверху? Если я здесь такой же, как там — люблю тебя так же сильно, дышу, говорю, обнимаю? Если Эйрон здесь настоящий для тебя — его смех, его руки, его сердце?
Он повернул меня к себе осторожно, взял за плечи, и серебряные глаза смотрели прямо в душу.
— Там, наверху, в том мире, который ты называешь реальным, тебя ждёт только боль, Верена. Войны, страхи, потери. Одиночество, пожирающее изнутри тысячелетиями. Там я камень. Эйрон — несбывшаяся мечта. Лира — то, что никогда не родится.
Тон стал тише, нежнее, будто он уговаривал ребёнка не бояться темноты.
— А здесь? Здесь у нас есть всё. Дом, семья, покой. Счастье, которое никогда не кончится, потому что здесь время не властно над нами. Здесь мы можем быть вместе вечно, без боли, без страха, без смерти.
Он провёл большим пальцем по моей щёке.
— Реальность — это то, что ты чувствуешь, любимая. То, что ты видишь. То, что касается твоего сердца. И если здесь твоё сердце полно, если здесь ты счастлива... разве это не и есть настоящая жизнь? Разве счастье становится меньше от того, что мир вокруг другой?
Эйрон мягко сжал руку на моём плече.
— Мама, — сказал он тихо, и в голубых глазах заблестела влага, — я здесь. Я живой для тебя. Разве этого недостаточно? Разве ты не заслужила быть счастливой хоть раз за все эти тысячелетия?
Морикай обнял меня снова, прижал к груди, и я слышала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, живо.
— Останься, — повторил он шёпотом. — Отпусти тот мир. Отпусти боль. Останься здесь, где тебя любят. Где ты нужна. Где ты дома.
Я закрыла глаза, вдохнула глубоко его запах — дерево, ветер, дом — и выдохнула медленно, отпуская.
— Прости, — выдохнула я дрожащим шёпотом, срывающимся на каждом слове.
Отступила от него, сделала шаг назад.
Морикай устремил на меня взгляд, и в серебряных глазах мелькнуло понимание, печаль.
— Ты выбираешь его, — сказал он тихо. — Того, кто ждёт тебя.
Я кивнула, и по щекам снова потекли слёзы.
— Да.
— Прости, малышка, — прошептала я, и рука легла на живот, бережно погладила. — Прости, что не смогу подарить тебе жизнь. Что не увижу твоих глаз. Не услышу, как ты назовёшь меня мамой.
Под ладонью что-то шевельнулось — слабо, почти неуловимо, как трепет крыльев бабочки.
Толчок, она толкнулась, Лира, моя дочь.
Я зажмурилась, и рыдание вырвалось — долгое, надрывное.
— Я бы любила тебя, — выдохнула я сквозь рыдания. — Так сильно. Ты была бы красивой, умной, доброй, я знаю.
Открыла глаза. Живот под рукой был плоским и пустым.
Боль пронзила острее любого оружия, и я согнулась пополам, обхватила себя руками, словно это могло остановить кровотечение из раны, которую не залечить.
— Мама, — тихо, надломленно. — Ты должна идти, — сказал он грустно, и слабо улыбнулся. — Я понимаю.
Я двинулась к нему, подняла руку, погладила по щеке — тёплой, осязаемой, реальной.
— Я так хотела, чтобы ты жил, — едва слышно, и пальцы скользнули в белые волосы, мягкие, похожие на мои. — Каждый день последние десять тысяч лет я думала о тебе. О том, каким бы ты был. О том, как бы гордилась тобой.
Провела рукой по его волосам, запоминая текстуру, цвет, то, как они падали на лоб.
— Ты был бы лучшим, что случилось со мной, — надлом. — Моим светом. Моей надеждой, моим сыном.
Эйрон накрыл мою руку на своей щеке, прижал сильнее, и слеза скатились по его лицу.
— Я люблю тебя, мама, — выдохнул он. — Даже если меня никогда не было... я всё равно люблю тебя.
Наклонился, поцеловал меня в лоб — нежно, по-детски.
— Иди, спаси его, он ждёт.
Я обняла его — последний раз, крепко, отчаянно, словно это могло остановить неизбежное.
Но под руками он начал таять.
Тело становилось легче, прозрачнее, словно сотканное из тумана и света.
— Нет, — выдохнула я. — Нет, подожди, пожалуйста...
Но он уже растворялся, исчезал в воздухе, как дым на ветру.
Последнее, что я увидела, — его улыбку.
Я стояла с протянутыми руками, обнимая пустоту, и рыдала в голос.
— Прости, — повторяла я снова и снова. — Прости, мой мальчик, прости...
Морикай осторожно потянул на себя.
— Ты всё сделала правильно, — сказал он тихо, и взял моё лицо в ладони. — Тот, кто ждёт тебя, нуждается в тебе. Иди к нему.
Я устремила на него взгляд.
— Я не хочу отпускать тебя, — едва слышно. — Не снова.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я помнила десять тысяч лет.
— Ты не отпускаешь меня, любимая, ты спасаешь.
Он наклонился и его губы коснулись моих медленно и нежно.
— Я люблю тебя в любом мире, в любой жизни, помни это.
Отпустил меня, и я увидела, как его тело начинает светиться, становиться прозрачным.
— Морикай, — вырвался вопль.
— Иди, Верена. Спаси меня. Того, кто ждёт.
Последнее, что я увидела, — серебряные глаза, полные любви.
Потом он исчез.
Дом вокруг меня задрожал, стены начали таять, растворяться в тумане. Исчезли окна, потолок, пол под ногами.
— МОРИКАЙ! — закричала я в никуда. — ЭЙРОН!
Но ответа не было.
Мир вспыхнул белым светом, ослепительным, он поглотил всё — дом, горы, семью, счастье.
И когда свет погас, я снова стояла на мосту, одна, в сером тумане, над чёрной рекой.
Я упала на колени и завыла — долго, надрывно, как раненый зверь, потерявший всё.
Руки обхватили живот — пустой, плоский, мёртвый.
Лира. Эйрон. Морикай.
Всё, что у меня могло бы быть.
Всё, что я потеряла.
Я рыдала так сильно, что не чувствовала ничего, кроме боли — абсолютной, всепоглощающей, она разрывала меня на части изнутри, и я не хотела вставать, не хотела двигаться дальше, хотела просто лечь здесь, на этих холодных камнях, и позволить серому туману поглотить меня.
Не знаю, сколько времени провела так — минуты, часы, может быть, вечность. Здесь, в царстве мёртвых, время текло иначе, оно растягивалось и сжималось, пульсировало в ритме несуществующего сердца мира, и секунда могла длиться годами, а годы проходить за мгновение.
Но боль не утихала.
Она просто была, огромная и тяжёлая, она сидела на груди, давила, не давала вдохнуть.
И тогда я услышала голос.
Далёкий, искажённый, как доносился сквозь толщу воды или несколько слоёв ткани.
— Верена!
Я не пошевелилась, просто продолжала сидеть, обхватив себя руками.
— ВЕРЕНА!
Громче, ближе, отчаяннее.
Я медленно подняла голову, посмотрела в сторону, откуда пришла — туда, где далеко-далеко мерцал портал обратно в мир живых. Он начал сужаться — края затягивались серым туманом, становились меньше, меньше, словно врата закрывались.
У меня осталось совсем мало времени.
— ВЕРЕНА, БОГИ ТЕБЯ РАЗДЕРИ!
Кейлан.
Его голос прорвался сквозь туман, сквозь пелену боли, и в нём звучала ярость, отчаяние, усталость.
— Я НЕ МОГУ ДЕРЖАТЬ ПРОХОД ВЕЧНО! СЛЫШИШЬ?! ВРЕМЯ УХОДИТ!
Реальность начала возвращаться медленно, по крупицам.
Кейлан, врата, Морикай.
Живой Морикай.
— ВЕРЕНА! — крик стал громче, надрывнее. — Я НЕ ПРОДЕРЖУСЬ! ТЬМА ПОЖИРАЕТ МЕНЯ! ЕСЛИ НЕ ВЕРНЁШЬСЯ СЕЙЧАС — ОСТАНЕШЬСЯ ТАМ НАВСЕГДА! ВРАТА ЗАХЛОПНУТСЯ!
Я поднялась на ноги — тело болело, колени подгибались, но я заставила себя встать.
Побежала.
Сначала неуверенно, потом быстрее. Решимость вернулась — горячая, яростная, она прогоняла боль и давала силы.
Я прошла через ад, потеряла всё. Но не сдамся! Не сейчас! Не когда он так близко!
Храм впереди становился чётче — массивный, вырезанный из костей. Двери открыты, из чёрного провала тянуло холодом.
Метка на запястье вспыхнула так ярко, что я зажмурилась на мгновение.
Он там. Морикай.
Я вбежала в храм и замерла.
***
Внутри царила тишина, наполненная чем-то тревожным. Звуки доносились откуда-то издалека, приглушённые, словно сквозь толщу воды: стоны, всхлипы, крики, затихавшие и начинавшиеся вновь, вновь, вновь, в бесконечном цикле.
Стены из костей светились тускло, колонны тянулись вверх, терялись в темноте потолка, и на них были вырезаны руны — древние, пульсирующие красным светом, словно вены, несущие кровь проклятия сквозь весь храм.
Я шла по центральному проходу, и с каждым шагом шумы становились громче, отчётливее — плач, молитвы на незнакомых языках, мольбы о пощаде.
Проход расширился, открылся в огромный круглый зал, и я остановилась на пороге, потому что то, что я увидела, заставило содрогнуться.
Клетки.
Сотни темниц висели с потолка на массивных цепях, они раскачивались неспешно, беззвучно, и внутри каждой — душа.
Я видела, как они дёргались, как пытались вырваться, как беззвучно кричали, рты открыты в вопле, но ни шороха не было, только эхо их агонии разливалось по залу приглушённым гулом.
Некоторые души горели — призрачное пламя пожирало их вновь и вновь, но они не сгорали до конца, просто возрождались и вспыхивали заново. Другие были разорваны на части невидимыми когтями, кровь — серебряная, призрачная — лилась в воздухе, а потом тела срастались и всё повторялось с начала.
Я шла между ловушками медленно, и каждая душа проживала свой худший момент бесконечно. Одних прокляли враги, предатели, те, кто владел достаточной силой, чтобы заключить дух в вечную петлю страдания. Другие сами себя заперли. Те, кто не смог отпустить горе, кто отказался идти дальше, перерождаться, раствориться в вечном цикле. Они застряли здесь, в своей боли, в своём страхе, в своей вине, и время заперло их в темницах, обрекло проживать один и тот же момент опять и опять, пока не отпустят то, за что цепляются.
Но отпустить — значит исчезнуть.
И они не могли.
Не хотели.
Предпочитали вечную агонию небытию.
Одна клетка висела ближе остальных, раскачивалась прямо передо мной на уровне глаз. Внутри — бледно-жёлтый сгусток дыма. Пленник.
Я остановилась, не собираясь касаться, но клетка качнулась сильнее от порыва холодного ветра, гулявшего по залу, и прутья коснулись моей руки.
Мир взорвался.
Видение хлынуло в меня в тот же миг — яркое, живое, болезненное.
Я больше не была собой.
Я стала им — мужчиной в тюрьме, и я стоял в тёмном переулке, нож в руке, и передо мной — женщина, старая, она умоляла, протягивала руки, предлагала кошелёк, кольца, всё, что у неё было, только бы я не причинил ей боль.
Но я не слушал, я был пьян, зол, мне нужны были деньги, и нож вонзился в её грудь раз, два, три, четыре, и она завопила, завопила, завопила, а потом замолкла, упала, и кровь растеклась по камням.
Я забрал кошелёк, побежал прочь. А потом — темнота.
И я снова в переулке, нож в руке, и женщина умоляет, и я убиваю её вновь, слышу вопль, вижу кровь, чувствую вину, пожирающую изнутри, но не могу остановиться.
Опять. И опять. И опять. Бесконечно повторяя.
Я отдёрнула руку с воплем, и видение оборвалось и меня отпустило.
Я упала на колени, тяжело дыша, и руки дрожали так сильно, что не могла сжать их в кулаки.
— Боги, — выдохнула я. — Это... Чистилище.
Это было настоящее чистилище.
Я поднялась, вытерла холодный пот со лба, и заставила себя идти дальше, не касаясь больше темниц, не глядя на страдания внутри.
Метка на запястье пульсировала всё ярче, тянула меня вперёд, в центр зала пока я увидела его.
Тюрьма висела выше остальных, цепи, державшие её, были толще, темнее, оплетены рунами, пульсировавшими красным.
Внутри — серебряное облако.
Эфемерное, клубящееся, оно металось из стороны в сторону, ударялось в прутья, отскакивало, замирало на мгновение, а потом возобновляло бесконечный цикл.
Я устремила на него взгляд, и метка на запястье вспыхнула так ярко, что боль пронзила руку от кончиков пальцев до плеча.
Откликнулась.
— Морикай, — прошептала я дрожащим, надламывающимся шёпотом.
Это он.
Десять тысяч лет ждала этого момента. Десять тысяч лет искала способ добраться сюда, до этого проклятого места, чтобы забрать его обратно.
Руки дрожали, когда я достала кинжал — клинок поймал тусклый свет факелов, отразил его холодным блеском.
Боль вспыхнула острая, но я едва почувствовала её — всё внимание было приковано к крови, потёкшей из раны алой струйкой, живой, тёплой. Она капала на холодный каменный пол, и там, где падала, камень дымился, шипел, будто отторгал прикосновение жизни в этом мёртвом месте.
Я подняла окровавленную руку высоко над головой, и магия откликнулась немедленно — изумрудная волна силы подхватила кровь, направила её вверх, к клетке, к цепям, державшим его душу в плену.
Результат был мгновенным.
Цепи задымились, зашипели так громко, что грохот прокатился по залу эхом, и руны на них вспыхнули — сначала красным, потом белым, а затем взорвались тысячами искр, рассыпавшихся в воздухе и погасших, не долетев до пола.
Серебряный свет внутри темницы дрогнул всем своим эфемерным телом, заметался сильнее, отчаяннее, будто почувствовал, что что-то меняется.
Цепи лопнули одна за другой с грохотом, заставившим стены задрожать, и рассыпались серой, мёртвой пылью, что повисла в воздухе облаком и медленно осела на пол, как прах забытых веков.
Дверца распахнулась с таким грохотом, что я инстинктивно зажмурилась, защищаясь от звука, прокатившегося по залу и множившегося, отражаясь от костяных стен.
Серебряный призрак тотчас рванулся к выходу, словно в нём проснулся инстинкт бегства, спавший тысячелетия. Он метнулся из тюрьмы, хаотично закружился в воздухе, и я видела, как он пульсирует, дрожит, пытается понять, где верх, где низ, где свобода.
— Нет! — вскрикнула я, и голос эхом ударился о стены. — Не туда!
Я высоко над головой подняла улавливатель душ, и дым выходящий из курильницы почувствовал душу.
Потянулся к ней, словно живые щупальца, обвил серебряный свет со всех сторон, и я принялась читать заклинание — слова на древнем языке, связывавшие живых и мёртвых, слова, выученные мною наизусть за тысячелетия поисков.
Мой голос вырывался ровно, твёрдо, хотя внутри всё дрожало от страха — что не успею, что он вырвется, что потеряю его снова.
Серебряный свет заметался отчаяннее, бился в дымовых путах, и на секунду мне показалось, что внутри его мелькнуло что-то похожее на лицо — резкие черты, глаза, распахнутые в ужасе.
— Прости, — выдохнула я, не прерывая заклинания. — Прости, любимый. Это единственный способ.
Дым сжался сильнее, неумолимо, и начал втягивать душу к ладану — плавно, спиралью.
Серебряный свет уменьшался с каждой секундой, таял, исчезал в резных отверстиях цилиндра, словно всасываемый внутрь жадным ртом.
Я видела, как он сжимается, как последние проблески отчаянно цепляются за воздух, не желая отпускать свободу, но дым был сильнее, безжалостнее.
Последняя частица серебра исчезла в отверстии с едва различимым вздохом — почти неслышным, но таким явственным в мёртвой тишине зала, что я услышала его всей кожей.
Я неспешно опустила жезл, прижала к груди обеими руками так крепко, что костяшки пальцев побелели, и ладан раскачивался на цепочке, позвякивал еле слышно, как колокольчик, звонящий по умершим.
Облегчение разлилось по телу волной — тёплой, головокружительной, оно подкосило колени, и я едва удержалась на ногах.
Сделала.
Теперь осталось только одно — выбежать отсюда, вернуться к вратам, к Кейлану, державшему проход изо всех сил, и всё закончится.
Я развернулась к выходу, ступила вперёд, и на губах появилась слабая улыбка — измученная, но настоящая.
Почти.
Почти свободна.
И в этот момент воздух в зале изменился.
Стал тяжелее, плотнее, будто весь кислород испарился, заменённый чем-то вязким, оседавшим в лёгких и не дававшим вдохнуть.
Холод пополз по коже — не от царства мёртвых, а другой, живой, осознанный. Тяжесть чужого взгляда уперлась мне в лицо, давила невидимым грузом.
Я замерла на полушаге. У входа в зал стояла фигура.
Высокая. Облачённая в доспехи из чёрного металла, поглощавшего свет вокруг. Шлем скрывал лицо, но сквозь прорези виднелись глаза — зелёные, яркие. Что устремились на меня с насмешкой.
Фигура двинулась в зал. Сапоги ударили по камню с гулким звуком.
Свет факелов высветил герб на нагруднике — два переплетённых шипа, обвивающих розу.
Мой герб.
Руки поднялись к шлему, сняли его плавно, почти лениво.
Лицо открылось — резкое, красивое, с глазами, которые я знала слишком хорошо.
Дориан.
Холодный ток прошёл вдоль позвоночника.
— Так-так-так, — голос разлился по залу неспешно, тягуче, как мёд, сладкий и ядовитый. — И кто это у нас тут такой?
Он сделал шаг ближе, и в руке материализовался меч — чёрный, лезвие светилось красным.
— Человеческая потаскуха, узурпировавшая мой трон и моё королевство, — продолжил он, и на губах играла холодная, хищная улыбка. — Пришла за мёртвым любовником? Как трогательно.
Взгляд скользнул на жезл в моих руках.
— Отдай его мне, Верена, — сказал он едва слышно. — И я позволю тебе уйти.
Я сжала жезл крепче.
— Никогда.
Дориан вздохнул.
— Жаль. Значит, ты тоже умрёшь.
Дориан шагнул ближе, и его фигура дрогнула, размылась по краям, как изображение на воде, в которую бросили камень. И материализовалась в трёх шагах от меня.
Я отшатнулась, прижимая жезл к груди, но он не атаковал — просто стоял и смотрел серебристо-зелёными глазами, в которых плескалось что-то тёмное и жаждущее.
— Знаешь, что держит меня здесь, Верена? — голос вышел тихим, почти задумчивым, но под ним слышалась сталь. — Месть. Незавершённая месть. Я не мог уйти дальше, не мог переродиться, потому что ты осталась жива. Ты убила меня, выпила мою кровь, забрала мою силу — и продолжала существовать, процветать, править моим двором.
В глазах вспыхнуло безумие. Он щёлкнул пальцами.
За его спиной начали материализовываться фигуры — призрачные воины в истлевших доспехах, с пустыми глазницами, из которых сочился серый туман. В руках оружие из костей.
Армия мёртвых.
— Десять тысяч лет я ждал этого момента, — продолжил Дориан, и в голосе зазвучало торжество. — Учился, собирал силу, поднимал мёртвых. И теперь...
Он усмехнулся.
— Теперь я заберу у тебя всё, как ты забрала у меня. Твою жизнь, его душу, твою надежду.
Наклонил голову, и зелёные глаза сверкнули.
— А когда вы оба умрёте, когда месть свершится — я буду свободен.
Мертвецы двинулись вперёд — медленно, синхронно.
— Так что готовься, любимая, — прошептал Дориан. — Это конец. Для вас обоих.
Я сжала жезл так крепко, что пальцы онемели.
Больно.
Но боль напоминала — я жива.
И пока жива — не сдамся.
Посмотрела на Дориана, на армию за его спиной. Магия закипела под кожей — изумрудная сила весны переплелась с чернотой некромантии, две стихии слились воедино, требуя выхода. Я чувствовала, как они пульсируют в венах, как кровь разогревается до предела, как воздух вокруг начинает вибрировать от едва сдерживаемой силы.
Энергия кипела, накалялась и серый туман завихрился спиралями, отступая от меня.
Вот-вот. Ещё секунда — и грянет битва.
Призрачные воины двинулись вперёд, эфемерные фигуры заколыхались, потянулись ко мне длинными искажёнными руками. Запах гнили и забвения ударил в нос.
Дориан усмехнулся, и зелёные глаза вспыхнули торжеством.
— Убейте их!
И в этот момент мир взорвался белым.
Ослепительным, жгучим, невыносимым — он разорвал серость, хлынул потоком чистой силы. Я зажмурилась, прикрыла лицо рукой, но свет пробивался сквозь веки, обжигал кожу теплом, что не существовало в этом мёртвом месте.
Запах грозы, озона, жизни.
Армия духов даже не успела завыть.
Просто исчезла — рассеялась, растворилась в воздухе мгновенно.
Дориан резко обернулся, вскинул руки, серая магия вспыхнула перед ним защитным куполом, но...
Слишком поздно.
Белый меч, сотканный из чистого света, прорезал воздух. Я услышала тихий, почти нежный свист. И голова Дориана отлетела.
Одним ударом.
Чисто.
Эффектно.
Время замедлилось. Я видела, как призрачная голова вращается в воздухе, как зелёные глаза расширяются в шоке, как губы растягиваются в беззвучном крике. Она упала на пол, покатилась, остановилась у моих ног.
Глаза всё ещё мигали. Губы шевелились, пытаясь что-то сказать — проклятие, мольбу, угрозу. Но звука не было.
Только тишина.
А потом лицо исказилось в последней гримасе ярости — и начало таять.
Тело без головы пошатнулось, замерло и тоже начало испаряться.
Ничего не осталось.
Ни праха, ни следа.
— Не сегодня, дорогой.
Насмешливый, живой знакомый голос, прорезал тишину, как нож масло.
Лис материализовался из света, как феникс из пламени — рыжие волосы развевались, хотя ветра не было, белый меч пылал в руке ослепительным огнём, и на губах играла довольная усмешка.
Он пнул серый туман у своих ног и презрительно фыркнул.
— Или вообще никогда, — добавил с иронией.
Потом повернулся ко мне, и серебристые глаза сверкнули весельем, совершенно неуместным в этом месте смерти.
— Знаешь, Верена, — сказал он задумчиво, — я так люблю рубить головы всякой мерзости. Целебное занятие. Прямо душу согревает.
Я моргнула.
Потом ещё раз.
Мозг отказывался работать.
— Лис... — голос вырвался хрипло. — Ты... как... откуда...
Но он уже схватил меня за запястье и рванул к выходу так резко, что я едва не споткнулась.
— БЕЖИМ! — рявкнул он, и вся насмешка испарилась. — СЕЙЧАС ЖЕ!
Мир задрожал.
Нет. Не просто задрожал, а взревел.
Стены из костей затряслись, заходили ходуном, пыль посыпалась сверху тучами, забилась в горло. Пол под ногами треснул с оглушительным грохотом, трещины побежали во все стороны, расползлись по камню паутиной.
И я почувствовала это.
Что-то невидимое потянуло меня назад — цепкое, холодное, жадное. Оно обвило лодыжки призрачными путами, впилось в плечи невидимыми когтями.
Храм не хотел отпускать.
Воздух сгустился, стал вязким — каждый шаг давался с усилием.
Лис тащил меня вперёд, не отпуская руки, меч в другой руке прорубал путь сквозь сгущающуюся тьму — белое пламя резало воздух, оставляло светящиеся шрамы, что мгновенно затягивались.
— КЕЙЛАН! — крикнул он, и голос эхом разнёсся по коридорам. — МЫ ПОЧТИ!
— БЫСТРЕЕ! — голос Кейлана прорвался сквозь грохот, искажённый и отчаянный. — ВРАТА ЗАКРЫВАЮТСЯ! У ВАС СЕКУНДЫ!
Впереди, через мост, мерцал слабый, умирающий портал.
Он сужался с каждым мгновением, края затягивались серым туманом, как рана затягивается плотью — медленно, неумолимо, безжалостно.
Нет. Нет, нет, нет!
Лис обернулся, посмотрел на меня. В серебристых глазах я увидела решимость — яростную и безрассудную.
— Держись.
И резко, одним движением подхватил меня на руки, крепко прижал к груди, что хрустнули рёбра. И белый свет взорвался вокруг нас.
Мир исчез. Растворился в ослепительной вспышке. Я почувствовала, как тело разлетается на искры, как каждая клетка разрывается и собирается заново, как реальность складывается в невозможные углы. И через мгновение, что длилось вечность, мы материализовались.
Прямо перед порталом, в трёх шагах, где щель сузилась до метра.
До полуметра.
— ПРЫГАЙ! — крик Лиса разорвал воздух.
Белое пламя окутало нас коконом, толкнуло вперёд — сквозь сужающуюся щель, сквозь последний метр, сквозь врата.
Реальность взорвалась.
Мы вывалились из портала, как рыба, выброшенная волной на берег, упали на холодный камень катакомб — твёрдый, настоящий, живой мир — и покатились по полу. Руки и ноги переплелись, жезл впился мне в рёбра.
За спиной врата взорвались грохотом — таким оглушительным, что я закричала, зажала уши, но не помогло. Звук прошёл сквозь кости, сквозь череп, заставил зубы звенеть.
Стены задрожали, пыль посыпалась тучами, факелы погасли разом, и тьма накрыла катакомбы.
Потом — тишина.
Абсолютная, но живая.
Кейлан упал рядом с глухим стуком, и тьма стекала с него — чёрными, густыми каплями. Они падали на пол, шипели, впитывались в камень.
Глаза возвращались к нормальному цвету — медленно, мучительно медленно. Чернота отступала по краям, открывая стальной цвет радужки.
Я лежала на холодном камне всего несколько секунд — столько, сколько понадобилось лёгким, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха — и уже заставила себя подняться.
Медлить нельзя.
Душа в улавливателе, но она не может оставаться там долго — слишком хрупкая, слишком слабая после тысячелетий в клетке. Если затяну, она рассеется, и всё будет зря.
Я села рывком, мир качнулся, поплыл перед глазами, но я сжала зубы, заставила себя сфокусироваться.
— Кейлан! — крикнула я. — Время уходит.
Он уже поднимался — медленно, с трудом. Оперся на колено, потом выпрямился. Я видела, как он пошатнулся, едва удержался на ногах. Лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, губы потрескались, но взгляд был твёрдым.
— Я здесь, — хрипло бросил он и шагнул ко мне, к статуе, что стояла в нескольких шагах от врат. — Начинаем сейчас.
Кейлан встал напротив меня, по другую сторону статуи, и вытянул руки вперёд, ладонями к каменной груди.
— Слушай внимательно, — голос вышел усталым, но твёрдым. — У нас одна попытка. Я сниму проклятие с камня — разрушу его изнутри силой Тьмы. Когда камень начнёт трескаться, ты должна вернуть душу в тело немедленно. Понимаешь? Немедленно. Если опоздаешь хоть на секунду — тело рассыплется в пыль вместе с камнем, и душе некуда будет вернуться.
Я сглотнула, кивнула.
— Понимаю.
Он посмотрел на меня долго.
— Ещё одно, — добавил он тише. — Под камнем — нож в сердце. Когда камень спадёт, нож останется. Его нужно вытащить и залечить рану сразу же, иначе он умрёт снова.
Я обернулась через плечо, посмотрела на Лиса, что уже поднимался на ноги, шатаясь.
— Лис, — позвала я. — Ты сможешь?
Он кивнул, подошёл ближе. В руке материализовался белый свет — мягкий, тёплый, пульсирующий в такт его дыханию.
— Смогу. Исцеление — моя новая специальность. Будь готова.
Я развернулась обратно к статуе, подняла жезл, держа его обеими руками.
— Готова, — сказала я твёрдо. — Кейлан, начинай.
Он кивнул, глубоко вдохнул, и его руки вспыхнули чёрным светом — тьма полилась из ладоней, потекла к статуе, обвила её со всех сторон.
— Морикай, — прошептал Кейлан на древнем языке, и слова эхом прокатились по катакомбам. — Принц Тьмы. Сын Азарота. Каратель. Я, Кейлан Морфрост, Король Тьмы, повелитель мёртвых, разрываю твои цепи. Освобождаю твою плоть. Возвращаю тебе право дышать.
Тьма хлынула сильнее, потекла в трещины статуи, впиталась в камень. Я услышала, как что-то изнутри затрещало — тихо, почти неслышно.
Проклятие ломалось.
Кейлан закрыл глаза, и из носа потекла кровь, но он не остановился, продолжал читать слова силы, вливать тьму в камень.
Статуя задрожала.
Трещина появилась на груди — тонкая, едва заметная. Она побежала вверх, к плечу, вниз, к животу.
Потом ещё одна.
И ещё.
Камень начал трескаться.
— СЕЙЧАС! — крикнул Кейлан. — ВЕРЕНА, СЕЙЧАС!
Я высоко подняла жезл, одним движением открыла ладан, и серебряный свет вырвался наружу — облако, что клубилось, заметалось, искало выход.
— Морикай! — крикнула я. — Вернись! В тело! СЕЙЧАС!
Начала читать заклинание — слова, что связывали душу и плоть, мёртвое и живое, прошлое и настоящее.
Серебряное облако дрогнуло, рванулось к статуе. Я направила его магией, заставила течь к трещинам в камне.
Душа хлынула внутрь.
Статуя вспыхнула изнутри серебряным светом — ярким, ослепительным. Он пробивался сквозь трещины тысячами лучей, и камень начал стремительнее трескаться, как лёд под весенним солнцем.
Потом куски камня начали отваливаться.
Сначала мелкие — с пальцев, с локтей. Они падали на пол с тихим стуком, рассыпались в пыль, что поднималась облаком и медленно оседала на мои плечи, на волосы, на губы, оставляя привкус праха.
Потом крупнее — с плеч, с бёдер. Целые пласты откалывались и падали, обнажая под собой кожу.
Бледную, почти прозрачную. Она проступала из-под серого камня, и я видела, как она дышит — едва заметно.
Это работает, пронеслась мысль. Боги, это действительно работает!
Крылья за спиной освободились следующими — огромные, чёрные, перья блестели на свету вспыхнувших факелов, отливая тёмно-синим и фиолетовым. Они дрогнули, попытались распрямиться, но были слишком слабы.
Голова всё ещё была опущена, длинные чёрные волосы падали на лицо беспорядочными прядями, скрывали черты. Я отчаянно хотела увидеть его лицо, убедиться, что это правда он. Но не смела.
В груди всё ещё торчал нож.
Чёрный клинок из металла, что поглощал свет, рукоять с рунами, что тускло пульсировали красным. Он был вонзён по самую гарду между рёбер, и вокруг раны кожа темнела, синела, расползалась пятнами.
Этот нож убил его. И если не вытащить правильно — убьёт снова.
Последние куски камня осыпались с ног, с живота, с шеи, и серая пыль повисла в воздухе облаком, медленно оседая, превращая факельный свет в призрачное сияние.
И тело, что держалось только силой проклятия, потеряло опору.
Морикай начал заваливаться вперёд.
Я видела каждую секунду с ужасающей чёткостью — сначала голова наклонилась ниже, подбородок коснулся груди, потом плечи подались вперёд, руки безвольно упали вниз, кисти безжизненно повисли, колени подогнулись.
Он падал.
— ЛИС! — крикнул Кейлан, и голос сорвался на панический вопль. — ЛОВИ ЕГО!
Лис метнулся вперёд — быстрее, чем я успела моргнуть — и подхватил падающее тело под мышки, удержал, не дал рухнуть лицом на пол.
— Держу! — бросил он, и руки задрожали под весом, мышцы напряглись. — Кейлан, помоги!
Кейлан бросился вперёд, обхватил Морикая за талию, и вместе они осторожно, бережно опустили его на спину.
Я сделала шаг вперёд, и руки потянулись к нему сами — отчаянно, инстинктивно. Я хотела коснуться, убедиться, что это реально.
— Не трогай! — голос Кейлана остановил меня резко. Он схватил меня за запястье, удержал. — Верена, не сейчас!
Я замерла, рука зависла в воздухе в дюйме от его щеки. Всё внутри кричало — коснись его, убедись, что он настоящий.
Но я отдёрнула руку, сжала в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь, оставили кровавые полумесяцы.
Руки Кейлана легли на его грудь — по бокам от ножа, осторожно. Ладони вспыхнули чёрным светом.
— Я довершу снятие проклятия, — голос был напряжённым, сосредоточенным, каждое слово выговаривалось с усилием. — Выжгу последние остатки из костей, из крови, из самой сути. Лис, как вытащу нож — ты исцеляешь. Мгновенно. Секунда промедления — потеряем его навсегда.
Лис кивнул.
— Готов, — голос твёрдый, уверенный, хотя я видела, как дрожат пальцы. — На счёт три.
Кейлан вдохнул глубоко, закрыл глаза на мгновение, потом открыл, и тьма вновь хлынула из его ладоней густой волной, влилась в тело Морикая.
Я видела, как под бледной кожей забегали чёрные нити. Они переплелись с серыми остатками проклятия, что цеплялись за кости, за сердце, за саму душу. Сожрали их. Превратили в дым, что рассеялась внутри тела и исчезла.
— Раз, — Кейлан обхватил рукоять ножа правой рукой, пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели.
Я перестала дышать.
— Два.
Пожалуйста. Пожалуйста, боги, если вы есть — дайте ему ещё один шанс. Я отдам всё. Только верните его мне.
— ТРИ!
Кейлан выдернул нож одним резким, жестоким движением.
Клинок вышел с мокрым чавкающим звуком, что разнёсся эхом по катакомбам, и на секунду мир замер.
Потом тело Морикая взорвалось движением.
Спина выгнулась дугой, оторвалась от пола так высоко, что между лопатками и камнем можно было просунуть руку. Крылья забились отчаянно, хаотично, перья скребли по полу, поднимали пыль.
И из горла вырвался крик.
Громкий, надрывный, полный такой боли, такой абсолютной агонии, что я зажмурилась, зажала уши руками, но не помогло. Крик разрывал воздух, множился эхом от стен, заставлял их дрожать. Он пронзал насквозь, резал по нервам, заставлял каждую клетку тела содрогнуться.
Боги, что мы с ним делаем?
Кровь хлынула из раны потоком — алая, живая, слишком много крови. Она залила грудь широкой лужей, потекла по рёбрам вниз, к животу, к бокам, капала на пол, растекалась тёплыми струями. Следом ударил запах — металлический, сладковатый, густой. Он забил нос, оседал на языке, заставлял желудок сжаться.
Его кровь.
Первая живая кровь за десять тысяч лет.
— СЕЙЧАС! — рявкнул Кейлан, и Лис не медлил.
Белый свет взорвался из его ладони, залил рану ослепительной вспышкой. Я видела, как края плоти начинают двигаться — медленно, мучительно медленно. Они тянулись друг к другу, срастались по дюйму, по волокну, мышцы переплетались, кожа затягивалась.
Морикай кричал — долго, надрывно, голос срывался, становился хриплым, но не стихал. Тело билось в конвульсиях, пыталось вырваться, уползти от боли, но бежать было некуда.
Кейлан навалился на него всем весом, прижал плечи к полу, удерживая.
— Держись! — кричал он, и в голосе была отчаянная мольба. — Почти! Ещё немного! Не сдавайся!
Кровь текла всё меньше, рана затягивалась быстрее. Я видела, как пот катится по лицу Лиса ручьями, смешивается с кровью на руках, как губы беззвучно шевелятся.
Крики стихли.
Перешли в стоны — глухие, надломленные. Потом во всхлипы. Потом в тихое, почти неслышное поскуливание.
Потом в ничего. Тело обмякло.
Упало обратно на пол безвольно, и голова откинулась в сторону, волосы разметались по камню чёрным веером.
Кейлан резко отстранился, посмотрел на грудь — рана затянулась полностью, не осталось даже шрама, только бледная кожа с розоватым пятном в разрыве рубашки.
Но грудь не двигалась. Не поднималась, не опускалась. Застыла неподвижно.
Морикай не дышал.
— Нет, — слово вырвалось из меня хрипло и надломленно. — Нет, нет, нет...
— НЕТ! — Кейлан закричал, и в голосе прозвучала такая паника, что я вздрогнула. — Не сейчас! Не после всего! Чёрт тебя раздери, Морикай, НЕ СМЕЙ!
Лис не остановился, продолжал вливать свет — в грудь, в сердце, в саму душу, заставляя его биться, приказывая жить.
— Давай, — прошептал он сквозь стиснутые зубы, и голос дрожал. — Дыши. ДЫШИ!
Тишина.
Абсолютная, давящая. Она заполнила катакомбы, заставила мир сжаться до одной точки — до его груди, что не двигалась.
Не после всего этого. Не после десяти тысяч лет. Не после того, как я держала его душу в руках и вырвала из царства мёртвых.
Я рухнула рядом, и руки сами потянулись к его груди, легли поверх ладоней Лиса. Что-то внутри меня дёрнулось — рванулось наружу с такой силой, что перехватило дыхание.
Не некромантия. Не холодное серебро смерти.
Что-то тёплое, живое, забытое.
Из моих ладоней пробился зелёный свет — цвета первых побегов сквозь талый снег, распускающихся бутонов, сока в стволах деревьев по весне. Магия жизни, возрождения, та самая сила, что текла в жилах каждого правителя Весеннего Двора. Сила, которой я не пользовалась целую вечность.
Когда-то, в той жизни, что казалась теперь чужим сном, я была целителем. Я дарила жизнь, а не отнимала её. Весна пела во мне, и я знала каждую ноту этой песни.
Но та девушка умерла. Я похоронила её под кровью и троном, под короной из шипов и бесчисленными смертями.
— Верена? — голос Лиса прозвучал удивлённо.
Я не ответила. Магия вырывалась потоком — неуверенным, дрожащим, как забытая мелодия, которую пытаешься напеть спустя века. Я не помнила, как её направлять, но она сама текла туда, где её отчаянно ждали — в остановившееся сердце, в лёгкие, что больше не дышали.
Зелёный свет сплёлся с золотым сиянием Лиса, два потока магии слились воедино — жизнь и свет, весна и солнце, надежда в царстве мёртвых.
— Живи, — прошептала я, и слёзы катились по щекам, капали на его неподвижное лицо. — Я отдам всё. Корону, силу, последний вдох. Только вернись ко мне.
Его грудь вздрогнула.
Вдох.
Хриплый, судорожный, рваный — как утопающий, что вырвался на поверхность после бесконечных секунд под водой и жадно хватал воздух, не веря, что снова может дышать.
Звук разнёсся по катакомбам эхом — самый прекрасный звук, что я слышала за десять тысяч лет.
Он дышит.
Боги. Боги. Он дышит.
Слёзы полились потоками, размывали мир вокруг, капали на пол, на руки, смешивались с его кровью.
Кейлан выдохнул с таким облегчением, что звук вышел почти как всхлип, и упал на спину, раскинув руки. Грудь судорожно вздымалась.
— Жив, — выдохнул он в потолок. — Боги... он жив.
Лис убрал руку, и свет мгновенно погас. Он рухнул рядом на бок, тяжело дыша, закрыл глаза.
— Едва... — прошептал он хрипло. — Ещё секунда... и потеряли бы навсегда.
Я не слышала их, не видела никого, кроме него.
Наклонилась ниже, и дрожащие руки потянулись осторожно, будто прикасались к чему-то невероятно хрупкому.
Коснулась щеки — тёплой, живой, влажной от пота.
Провела пальцами по волосам — мягким, спутанным, они скользили между пальцев, как шёлк.
Вернула ладонь на грудь — там, где секунду назад была рана — и почувствовала под кожей толчок.
Сердцебиение.
Слабое, неровное, но живое и настоящее.
Бум-бум. Пауза. Бум-бум. Пауза. Бум-бум.
Ритм жизни, что я не слышала, не чувствовала десять тысяч лет.
Новая волна рыданий захлестнула с головой. Я склонилась к нему, сплела пальцы с его — холодными, безжизненными, но я держала крепко, отчаянно, не давая миру забрать его снова.
— Морикай, — прошептала я сквозь слёзы, и голос дрожал так сильно, что слова едва различались. — Вернись. Пожалуйста. Я здесь. Я не предавала тебя. Это был не я. Клянусь тебе. Клянусь всем, что у меня есть.
Губы нежно, отчаянно коснулись его лба. Я целовала холодную кожу снова и снова.
— Я прошла через ад, чтобы найти тебя, — продолжала я, и слёзы капали на его лицо, скатывались по вискам. — Я больше никогда тебя не потеряю.
Голос надломился окончательно.
— Всё ради тебя. Очнись, прошу тебя, пожалуйста.
Я провела рукой по его щеке, по губам, по подбородку, запоминая каждую линию, каждый изгиб.
Поцеловала его в губы — долго, нежно, вливая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами: десять тысяч лет любви, боли, надежды, верности.
Отстранилась, села рядом, не выпуская его руки, и просто смотрела на него — на то, как грудь медленно поднимается и опускается, как сердце бьётся под моей ладонью.
Живой. Наконец-то живой.
И всё, что мне оставалось — это ждать. Ждать, пока он найдёт путь сквозь тьму. Обратно ко мне.
***
Не знаю, сколько прошло времени.
Могла быть минута, мог быть час — время в катакомбах текло странно, будто само понятие его здесь не имело смысла. Факелы на стенах догорали, бросая всё более тусклый свет, тени становились длиннее, гуще, ползли по полу.
Я сидела на холодном камне рядом с Морикаем, не выпуская его руки, и просто смотрела на него — на то, как грудь поднимается и опускается медленно, размеренно, на то, как ресницы иногда дрожат, будто он видит сны за закрытыми веками.
Лис поднялся первым — медленно, с трудом. Оперся на стену и тяжело вздохнул. Лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, руки всё ещё дрожали от усталости.
— Мне нужно выйти, — бросил он хрипло. — Восстановить силы.
Он посмотрел на меня, и в серебристых глазах плескалось облегчение.
— Он будет жить, Верена. Тело исцелено. Сердце бьётся. Остальное... — Пауза. — Остальное зависит от него. От того, захочет ли вернуться.
Я кивнула, не в силах говорить. Горло сдавило так, что слова застряли комом.
Лис толкнул Кейлана ногой в бок.
— Вставай, пойдём. Дадим им время.
Кейлан застонал, поднялся с пола, пошатываясь. Лицо было таким измождённым, что на секунду я испугалась — он упадёт в обморок.
Но он устоял, выпрямился. И в стальных глазах мелькнуло удовлетворение.
— Я выполнил свою часть сделки, — сказал он тихо. — Он жив. Теперь ты выполнишь свою.
Память о сделке вернулась — помочь ему контролировать Тьму, научить справляться с чудовищем внутри.
— Выполню, — пообещала я. — Клянусь.
Кейлан кивнул и пошёл к выходу. Лис последовал за ним.
Их шаги затихли в коридоре, и я осталась одна. С ним.
Я провела рукой по чёрным волосам, убрала пряди с лица. Пальцы задержались на щеке — тёплой, живой.
— Где ты, любимый? — прошептала я. — В какой тьме застрял?
Я закрыла глаза на мгновение, прислушиваясь к его дыханию. Он пах грозой и кедром — живым запахом, тем самым, что я помнила, не холодом камня и смерти, который преследовал меня в кошмарах. Я вдыхала этот аромат глубоко, будто могла сделать его доказательством того, что это не сон, не иллюзия, не очередная жестокая шутка богов.
Усталость навалилась разом — тяжёлая, всепоглощающая. Она тянула вниз, в темноту, обещая покой и забвение.
Может, просто немного отдохну. Всего несколько минут. Он здесь, рядом, дышит, его сердце бьётся. Этого достаточно.
И тогда я почувствовала движение.
Едва заметное — пальцы в моей руке дрогнули, слабо сжались, проверяя, что ладонь в их ладони настоящая.
Метка на запястье вспыхнула внезапно, ярко, и это не было больно — скорее вспышка тепла, волна узнавания, что прокатилась по коже и нырнула глубже, в самое сердце.
Я замерла, перестала дышать, боясь спугнуть момент.
Пальцы сжали мою ладонь чуть сильнее, неуверенно, медленно, будто заново учились чувствовать.
Сердце екнуло. Я резко подняла голову, не отрывая взгляда от его лица.
Ресницы дрогнули, затрепетали, как крылья бабочки. И медленно, мучительно медленно начали подниматься, открывая глаза, что были закрыты так долго.
Серебряные, живые. Они смотрели в потолок сначала без фокуса, не понимая, где находятся, что произошло.
Потом зрачки резко сузились, и в серебре вспыхнуло что-то дикое, первобытное.
Узнавание пришло мгновенно, как удар молнии.
Но не то, на которое я надеялась.
Он узнал не меня.
Узнал момент.
Предательство. Нож. Смерть. Боль. Холод. Пустоту.
Тело дёрнулось всем разом, каждый мускул напрягся одновременно. Спина выгнулась дугой, оторвалась от пола, и руки метнулись к груди судорожно, пальцы скребли по коже, оставляя красные полосы.
Он искал то, что убило его.
Из горла вырвался звук, который разрывал сердце на части. Это был не крик, не слово — это был вой загнанного зверя, что проснулся в капкане и не понимает, как спастись.
Метка на моём запястье обожгла кожу внезапно, и я ахнула. Через связь между нами хлынула его боль — острая, режущая, невыносимая. Я почувствовала его агонию, как свою собственную.
— Морикай... — прошептала я, протягивая руку, но не решаясь коснуться.
Глаза сфокусировались. Повернулись на меня.
И я увидела в них ужас.
Абсолютный и безграничный. Он затопил серебро, превратил его в зеркало кошмара.
— Ты.
Слово вырвалось хриплое, надломленное, полное обвинения.
Он попытался отползти, оттолкнуться от меня, как будто я была воплощением того предательства, что убило его. Но мышцы не слушались — атрофированные после тысячелетий неподвижности, они дрожали, отказывались работать. Тело было слабым, руки подгибались.
Попытка встать была жалкой. Он перевернулся на бок, попытался подняться на четвереньки, но ноги не работали, безвольно волочились по камню.
И тогда крылья взорвались движением.
Огромные, чёрные, они распростёрлись во всю ширину катакомб и забились с такой яростью, что воздух завыл. Перья скребли по полу, ударялись о стены, ломались с сухим хрустом. Они закружились в воздухе, как пепел после пожара.
Порыв ветра от взмахов заставил факелы затрепетать. По коже побежали мурашки — не от холода, а от чистой, необузданной ярости, что исходила от него волнами.
Связь между нами пульсировала и металась.
— Почему?!
Голос сломался на крике, полном такой боли, что стены задрожали.
— Ты меня предала! Говорила, что любишь! А потом нож! Холодная сталь! Прямо в сердце!
Рука метнулась вперёд резко, пальцы сжались вокруг пустого воздуха.
Тьма взорвалась вокруг него — чёрные щупальца закружились, заскользили по стенам, залезли в углы. Температура упала так резко, что дыхание превратилось в пар.
Но вдруг он замер. Тело застыло на четвереньках. Голова резко дёрнулась влево — туда, где всегда была тяжесть.
Каменное крыло.
Проклятое, мёртвое. То, что тянуло вниз каждую секунду последние столетия его жизни, превращало полёт в пытку.
Но сейчас тяжести не было. Крыло двигалось легко, свободно, живо.
Морикай медленно, очень медленно повернул голову ещё сильнее.
Левое крыло раскрывалось. Чёрные перья блестели в свете факелов, переливались, как отполированная сталь. Мышцы под кожей двигались плавно, без скрежета, без боли.
Живое.
Абсолютно, невозможно, чудесно живое.
— Что...
Голос оборвался, не в силах закончить мысль.
Рука метнулась назад. Дрожащие пальцы коснулись основания крыла — там, где раньше камень врастал в плоть.
Под пальцами была тёплая кожа. Мягкие перья. Живая плоть.
Крыло дрогнуло под прикосновением. Откликнулось. Чуть сложилось, потом инстинктивно распахнулось снова.
Морикай ахнул. Звук вырвался сам — нечто среднее между смехом и рыданием.
Он развернулся. Резко сел на пол. Неловко вытянул левое крыло вперёд, обхватил его обеими руками.
Пальцы скользили по перьям — проверяя, ощупывая, не веря.
— Это невозможно...
Голос дрожал.
— Столетия камень. Мёртвое. Проклятое. Я чувствовал, как оно умирает каждый день. Как холод поднимается выше, захватывает плечо, спину. Я знал, что скоро... как Кориан... стану статуей...
Крыло распахнулось на полную ширину. Взмахнуло — один раз, мощно. Порыв ветра прокатился по катакомбам, заставив факелы едва не погаснуть.
Второй взмах.
Третий.
Идеальная симметрия. Оба крыла двигались в унисон, как и должно было быть, как было когда-то, тысячи лет назад.
Морикай застыл, глядя на них.
И слёзы потекли по щекам беззвучно и неудержимо.
— Как... кто...
Голос сломался.
Он поднял взгляд на меня, и в серебряных глазах была растерянность, боль, надежда — всё одновременно.
— Ты? Это ты сделала?
Я не успела ответить.
Морикай рухнул обратно на четвереньки. Тело затряслось — не от ярости, а от чего-то другого. Облегчение, шок, боль, что наконец может вырваться наружу.
— Я был мёртв, — голос был надломленным, полным ужаса. — Знаю, что был. Чувствовал, как нож входит, как холодная сталь разрезает плоть, пронзает сердце. Видел твоё лицо, слышал твои слова. Потом темнота. Абсолютная, бесконечная, холодная. Я думал, это ад, загробный мир, что я проснулся там, где ты убиваешь меня снова и снова, вечно, без конца...
Голос надломился ещё сильнее, превратился почти в шёпот.
— Думал, это моё наказание за то, что любил слишком сильно, за то, что поверил.
Он посмотрел на крыло, потом на меня.
— Но крыло... оно живое, исцелённое, совершенное. Это... это невозможно в аду. В аду не бывает чудес. В аду не бывает исцеления.
Руки безвольно опустились. Он сел на пол тяжело, обхватил голову ладонями, зарылся пальцами в волосы.
— Я не понимаю. Не понимаю, что происходит, где я, что реально, а что иллюзия. Может, я всё ещё в клетке? Может, это новая пытка? Показать мне то, чего больше всего хочу, а потом забрать снова?
Слёзы не останавливались, стекали между пальцев, капали на пол. Он плакал, будто внутри прорвало плотину, что держалась тысячелетия, сдерживала океан боли.
Связь между нами металась, дёргалась, вибрировала от эмоций. Я чувствовала каждую — страх, надежду, боль, любовь, ненависть, всё перемешалось в хаотичный водоворот.
Я сделала шаг вперёд медленно, осторожно, как подходят к раненому животному.
— Морикай...
Он вздрогнул, отшатнулся, но не встал. Смотрел на меня снизу вверх, и в глазах была такая боль, что сердце разрывалось.
— Не подходи, — голос был полон отчаяния. — Пожалуйста, не подходи ближе. Я не... не могу. Не знаю, что реально, а что нет. Ты выглядишь как она, как та, что я любил больше жизни. Говоришь как она, двигаешься как она. Но она убила меня. Вонзила нож в сердце, когда я был беззащитен, когда опустил все стены, когда отдал ей всё.
Голос сломался окончательно, превратился в хрип.
— Обняла. Сказала, что любит. Поцеловала так нежно, будто я — весь её мир. Я поверил. Отдал ей всё. Опустил защиту. А потом холодная сталь. Прямо в сердце. Я смотрел ей в глаза и видел... ничего. Пустоту.
Он закрыл лицо руками.
— Я любил так сильно, что готов был умереть за неё без колебаний, без сожалений. И умер от её руки. Это самая жестокая шутка богов, какую только можно придумать. Самое идеальное наказание за гордыню, за то, что посмел поверить в счастье.
Я больше не выдержала.
Сорвалась с места, бросилась вперёд, не думая о последствиях. Упала на колени рядом с ним, обхватила за шею обеими руками, прижалась всем телом.
— Это была не я!
Крик вырвался сам — отчаянный, надломленный.
— Клянусь всем, что есть во мне, всем, что свято, клянусь на душе — это была не я! Дориан! Король Шипов! Он принял мой облик, использовал свою магию, чтобы обмануть тебя! Я никогда... боги, я никогда не подняла бы на тебя руку! Никогда не предала бы!
Рыдания хлынули безудержно, из самой глубины души. Я не могла остановиться, не хотела останавливаться.
— Люблю тебя! Всегда любила! С того самого момента, как увидела впервые! Даже когда думала, что ты мёртв, превратился в камень навечно, не переставала! Десять тысяч лет искала способ вернуть тебя, не сдавалась ни на секунду, даже когда все говорили, что это безнадёжно!
Губы нашли его лицо сами — щёки, лоб, виски, губы, всё подряд, беспорядочно. Я целовала отчаянно, жадно.
Морикай попытался слабо, неуверенно отстраниться, но я не отпустила. Вцепилась в него, зарылась лицом в его шею, вдыхая запах грозы и кедра — живой, настоящий.
— Не уходи! Не отталкивай меня! Прошу тебя!
Целовала шею, плечи, линию челюсти, снова губы, не переставая.
— Я здесь! Настоящая! Живая! Я вернула тебя из царства мёртвых! Освободила твою душу из клетки! Отдала бы всё, чтобы ты жил!
Его руки поднялись медленно, дрожа. Неуверенно легли на мою спину.
Сжались слабо.
Потом сильнее.
Потом до боли.
Он зарылся лицом в мои волосы, вдохнул глубоко, и плечи затряслись от новых рыданий, которые больше нельзя было сдерживать.
Он плакал беззвучно, потом наружу вырвались всхлипы — грубые, надломленные.
— Я думал... — голос сломался на полуслове, — думал, ты меня предала, что всё было ложью. Что любовь, которую я чувствовал, была иллюзией, красивой сказкой. Что всё, что мы пережили вместе — обман, манипуляция, игра, в которой я был просто пешкой...
Обнял крепче, так сильно, что рёбра заныли, но мне было всё равно.
— В клетке, в царстве мёртвых, где время не существует... я проживал этот момент снова и снова, бесконечно. Каждую секунду. Твои слова «Я люблю тебя» звучали в ушах, твой поцелуй жёг губы, а потом нож, холод, боль, предательство. И снова. И снова. Вечность, состоящая из одного момента, растянутого до бесконечности. Я ненавидел себя за то, что был слаб. Тебя за то, что предала. Мир за то, что позволил этому случиться. Но...
Голос упал до шёпота, полного стыда.
— Но не мог перестать любить. Даже в ненависти — любил. Даже проклиная тебя — вспоминал, как ты смеялась. Даже желая забыть — цеплялся за каждую деталь. Это было хуже любой пытки, хуже камня, хуже смерти. Любить того, кто убил тебя. Это ад в чистом виде.
Метка на моём запястье вспыхнула так ярко, что я вскрикнула. Волна эмоций прокатилась через связь между нами мощной волной — его боль смешалась с моей, его любовь с моей любовью, и границы между нами растворились. Мы были одним целым, двумя половинами одной души, что наконец воссоединились.
Я отстранилась, ровно настолько, чтобы взять его лицо в ладони. Заставила посмотреть в глаза.
— Я люблю тебя, — сказала медленно, отчётливо, вкладывая в каждое слово всю силу, всю убеждённость.
Я прижала его руку к груди, туда, где бешено билось сердце.
— Чувствуешь, как оно трепещет? Только для тебя. Только ради тебя. Каждый удар — твоё имя. Каждый вдох — надежда увидеть тебя снова. Без тебя нет жизни. Нет смысла. Нет ничего, кроме пустоты.
Он смотрел долго, не отрываясь, серебряные глаза изучали каждую черту лица, заново запоминали.
Потом взгляд стал острее, сфокусировался на чём-то, что заметил только сейчас.
— Подожди...
Рука потянулась медленно, неуверенно. Коснулась моей щеки осторожно. Провела вниз — к шее, к плечу.
— Ты... ты изменилась...
Пальцы метнулись к волосам, запутались в прядях.
— Твои волосы. Они зелёные.
Потом к лицу.
— Кожа. Она будто пронизана магией изнутри. Как будто ты сама — живое воплощение силы.
Взгляд опустился — на уши.
Замер.
Дыхание перехватило.
— Твои уши...
Голос оборвался.
Пальцы дрожали, когда коснулись кончика — заострённого, изящного, длинного.
— Ты... ты фейри.
Я медленно кивнула.
— Это не самая приятная история.
Молчание.
Долгое.
Тяжёлое.
Он смотрел на меня, и в глазах мелькали тысячи эмоций.
— Ты отдала человечность ради меня?
— Я отдала душу! — выдохнула я. — И отдала бы снова. Тысячу раз. Миллион. Без колебаний.
Рука потянулась снова — к короне на моей голове.
Корона из шипов и живых роз, что выросла из моей силы.
Пальцы провели по лепесткам, по шипам, осторожно.
— Корона Весны.
Голос дрогнул.
— Ты — королева?
— Я убила Дориана. Талвинор присягнул мне. Весна склонилась. Я — Королева Шипов и Возрождения.
Усмехнулась сквозь слёзы.
— Правда, репутация у меня не самая лучшая. Подняла армию мертвецов, превратила близнецов в вечно умирающие розовые кусты, выпила кровь короля... Знаешь, стандартный вторник.
Его губы дрогнули. Почти улыбка.
— Моя яростная богиня, — прошептал он, и в голосе была гордость, смешанная с нежностью.
Потом что-то изменилось в его взгляде резко и мгновенно.
Серебро потемнело, превратилось в цвет расплавленного металла. Стало первобытным, диким, хищным.
Он смотрел на корону, на меня, и в глазах вспыхнуло что-то опасное и обжигающее. Не просто признание факта.
Обладание.
Моя королева. Моя женщина. Моя половина. Моя.
— Скажи это ещё раз, — голос стал хриплым, низким, опасным. От него по коже побежали мурашки и что-то жаркое разлилось внизу живота.
Он притянул меня ближе резко, властно, одной рукой обхватив затылок.
— Что ты королева. Моя королева.
Я сглотнула, чувствуя, как дыхание сбивается, как сердце начинает биться быстрее.
— Я королева, — прошептала я, наклоняясь ближе, пока губы почти не коснулись его губ. — Твоя королева. Только твоя. Навсегда.
Что-то внутри него сорвалось окончательно.
Он притянул меня резко, жёстко, почти грубо. Поцеловал так, будто хотел поглотить, растворить, сделать частью себя. Губы были требовательными, жадными, зубы прикусили нижнюю губу, заставив ахнуть и открыть рот.
Метка на запястье полыхнула так ярко, что стало больно, и я вскрикнула в поцелуй. Волна желания, голода, любви, обладания прокатилась через связь между нами мощной волной — его чувства хлынули в меня, смешались с моими, и стало невозможно понять, где заканчиваюсь я и начинается он.
Когда он оторвался, давая нам обоим возможность вдохнуть, дыхание сбилось полностью. Глаза горели серебряным огнём, диким и прекрасным одновременно.
— Десять тысяч лет, — прошептал он хрипло, прижавшись лбом к моему лбу, — десять тысяч лет я был мёртв, застыл в камне, пока мир продолжал жить без меня. А ты прошла через ад, через боль и кошмары, чтобы вернуть меня. Отдала человечность, душу, всё, что имела.
Руки скользнули вниз медленно, по спине, к талии, сжались там сильно, притянули ближе, пока между нами не осталось пространства.
— Как мне отблагодарить мою королеву за такой дар? — голос был чистым соблазном, тёмным обещанием. — За то, что вернула мне жизнь, крылья, свободу? За то, что не оставила, даже когда все говорили, что это безнадёжно?
Я рассмеялась сквозь слёзы — звук вышел дрожащим, надломленным, полным облегчения.
— Можешь начать с того, чтобы никогда больше не умирать, — сказала я, проводя пальцами по его щеке. — Это будет лучшей благодарностью. Обещай мне. Обещай, что больше никогда не оставишь меня одну.
— Обещаю, — бросил он серьёзно, и в голосе звучала клятва, нерушимая как сталь. — Клянусь на своих крыльях, на своей жизни. Больше никогда.
Он медленно, очень медленно встал на одно колено передо мной, не отпуская моих рук. Движение было плавным, преднамеренным, полным значения.
— Морикай, что ты делаешь?!
Схватила его за плечи, попыталась поднять, но он не двигался.
Взял мою руку. Поднёс к губам. Поцеловал метку на запястье — долго, нежно. От прикосновения губ метка вспыхнула тёплым светом.
— Я присягаю на верность моей королеве.
Голос был торжественным, но дрожал.
— Я не достоин. Но клянусь — буду. Стану твоей тенью. Твоим мечом. Твоим щитом. Твоим стражем. Буду защищать тебя от любой угрозы, от любого врага. Даже от самой смерти, навечно.
Слёзы хлынули снова неудержимо.
— Мне не нужен страж, — прошептала я сквозь слёзы, сжимая его руки. — Не нужен меч или щит. Мне нужен просто ты. Рядом, живой, дышащий. Любящий меня так же сильно, как я люблю тебя. Это всё. Это единственное, что мне нужно в этом мире.
Его руки обвились вокруг меня мгновенно, сильно. Крылья распахнулись плавно и обернули нас обоих, создавая кокон из чёрных перьев, мягких и тёплых, отсекая остальной мир, делая нас единственной реальностью, что имела значение.
— Тогда это ты получишь, — прошептал он в мои волосы, и голос дрожал. — До конца вечности и дальше. Обещаю. Клянусь на всём, что есть во мне. Ты и я. Против всего мира, если понадобится.
Мы сидели на холодном полу катакомб, обнявшись так крепко, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Плакали и смеялись одновременно, слёзы смешивались на наших лицах. Метка на моём запястье пульсировала ярко, в такт двум сердцебиениям, что стали одним, двум душам, что наконец воссоединились после невозможно долгой разлуки.
Исцеляя друг друга просто фактом существования.
Начало долгого, трудного, но прекрасного пути вместе.
Пути, который мы пройдём бок о бок, что бы ни случилось.
***
Тронный зал встретил нас тишиной.
Огромный, с высокими сводчатыми потолками, откуда свисали массивные люстры из чёрного металла и костей. Колонны из тёмного обсидиана тянулись вверх, терялись в полумраке. Пол из полированного чёрного камня отражал свет факелов с тёмным пламенем, делал зал ещё больше, таинственнее, мрачнее.
В центре, на возвышении из камня цвета ночи, стоял трон — массивный, вырезанный из цельной глыбы обсидиана, усыпанный рунами смерти, что тускло светились синим. Черепа украшали подлокотники, мрак клубился вокруг живыми щупальцами.
Трон Короля Тьмы.
Морикай замер на пороге. Рука, что держала мою, сжалась до боли, пальцы впились в кожу, но я не возражала.
— Боги, — выдохнул он, и в голосе было столько эмоций, что сердце екнуло. — Тронный зал. Я... я не был здесь...
Голос оборвался, не смог закончить мысль.
Взгляд скользнул по залу жадно, голодно, будто пытался впитать каждую деталь — по колоннам, по стенам, увешанным древними знамёнами Двора Тьмы, по витражным окнам, сквозь которые пробивался лунный свет.
— Всё так же, — прошептал он с благоговением. — Ничего не изменилось. Всё так, как я помнил.
На ступенях перед троном сидели двое.
Лис — рыжие волосы растрёпаны, лицо усталое, но на губах играла лёгкая улыбка. Он поднял голову, когда мы вошли, и серые глаза сверкнули весельем.
— О, наконец-то! — протянул он насмешливо. — А мы уж думали, вы там навечно застряли в обнимку.
Кейлан сидел рядом, откинувшись на ступень. Лицо было бледным, измождённым, но когда услышал голос Лиса, открыл глаза — стальные, что вернулись к нормальному цвету из бездонной черноты.
Взгляд скользнул по мне, потом остановился на Морикае.
Морикай замер, и я почувствовала, как его рука сжала мою ещё сильнее, до боли.
Смотрел на Кейлана долго, молча. Я видела, как в серебряных глазах проносятся эмоции — недоумение, осторожность, попытка понять.
— Ты, — слово вырвалось тихо. — Ты сидишь на ступенях трона. Трона моего отца.
Пауза, и тон стал тверже, в нём прозвучала сталь.
— Кто ты?
Кейлан медленно поднялся, выпрямился, встал в полный рост.
Высокий, широкоплечий, в чёрных одеждах. Волосы цвета воронова крыла падали на плечи, обрамляли лицо с резкими чертами. На голове корона из чёрного металла с живыми щупальцами тьмы.
— Кейлан Морфрост, — представился спокойно, и голос был ровным и властным. — Король Тьмы. Правитель этого двора.
Морикай моргнул, переваривая информацию.
— Король? — переспросил он медленно, и в голосе прозвучало недоверие. — Что случилось с моим отцом? С Азаротом? Ты его потомок?
Кейлан посмотрел на него долго, и в серых глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, смешанное с жёсткостью.
— Твой отец мёртв, Морикай, — бросил он ровно, но в голосе слышалась сталь. — Пал в битве десять тысяч лет назад. Как и Двор Света. Они уничтожили друг друга буквально после того, как ты стал камнем. Война, что длилась тысячелетия, наконец закончилась взаимным уничтожением.
Пауза, и тон стал жёстче.
— Здесь были руины и мёртвые земли десять тысячелетий. Корону, как и магию двора, я получил недавно. Но это не отменяет того факта, что я истинный Король Тьмы. Корона признала меня. Двор возродился под моей властью.
Взгляд стал прямым, твёрдым. В нём не было вызова, но была непреклонность.
— И если по праву крови ты захочешь оспорить этот порядок, — продолжил Кейлан спокойно, будто говорил о погоде, — я буду ждать. Но должен предупредить: только смерть сможет нас рассудить. Корона не признаёт двух королей. Один из нас умрёт.
Тишина упала тяжёлая, натянутая как струна.
Морикай смотрел на него долго. Я чувствовала, как напряжение нарастает в воздухе, как два хищника оценивают друг друга, взвешивают силы.
Потом что-то в серебряных глазах изменилось — жёсткость сменилась усталостью.
— Нет, — выдохнул он наконец, и голос вышел измождённым. — Я не буду оспаривать. Мне... мне всё равно.
Рука сжала мою сильнее.
— Я не хочу короны. Никогда не хотел. Отец знал это. Это одна из причин почему проклял меня, когда я отказался стать таким, как он.
Голос надломился на последних словах.
— Так что правь, Король Тьмы. Этот трон твой по праву. Я не претендую.
Пауза, и на губах появилась слабая усмешка.
— Тем более моё место рядом с моей королевой.
Он развернулся ко мне полностью, и рука скользнула с моей ладони на талию, притянула ближе.
— И, если честно, — продолжил он, и тон стал чуть легче, почти игривым, — столько времени потеряно. Десять тысяч лет. Мне есть что наверстать.
Взгляд скользнул по мне медленно, обжигающе — по лицу, по губам, по шее, ниже. Я почувствовала, как тепло разливается по щекам.
— И я не хочу, чтобы нас что-то отвлекало. По крайней мере ближайшие десять тысяч лет.
Рука на талии сжалась чуть сильнее, большой палец провёл по изгибу бедра через ткань платья — лёгкое, почти невинное прикосновение, но обещание в нём было совсем не невинным.
Потом он наклонился ближе, губы почти коснулись моего уха, и прошептал так тихо, что только я услышала:
— Особенно сейчас, когда я наконец могу снова тебя касаться.
И шутливо щипнул меня за бедро.
— Морикай! — выдохнула я сквозь смех, и щёки загорелись. — Мы... мы не одни!
Но он просто усмехнулся шире, довольный реакцией, и притянул меня ещё ближе.
— Знаю, — бросил он, и в серебряных глазах плясали искорки веселья. — Но мне всё равно.
Я рассмеялась тихо, уткнувшись лицом ему в грудь, пытаясь скрыть смущение. Чувствовала себя как девчонка, которую впервые поцеловал возлюбленный.
Тишина в зале стала абсолютной.
Я подняла взгляд и увидела Кейлана и Лиса, застывших на месте.
Кейлан стоял, приоткрыв рот, и на лице читалось полное недоумение. Брови поднялись так высоко, что почти скрылись под волосами.
Лис моргнул раз, два, три, будто пытаясь убедиться, что не спит.
— Я... — начал он медленно, показывая пальцем на меня. — Это... это правда Верена? Королева Шипов? Чудовище, что боится половина Подгорья?
Перевёл взгляд на Морикая, потом обратно на меня.
— Она только что... засмеялась? Я за триста лет ни разу не слышал, чтобы Верена вот так смеялась, — голос вышел ошеломлённым. — Ни разу. Даже улыбки настоящей не видел.
Посмотрел на Морикая с чем-то похожим на уважение, смешанное с опаской.
— Кто ты такой, принц? Что ты с ней сделал?
Морикай усмехнулся, не отпуская меня.
— Просто напомнил, кем она была до того, как стала королевой, — ответил он просто. — Девушкой, что умела смеяться.
Лис фыркнул, но на губах появилась улыбка.
— Ну что ж, — протянул он. — Похоже, мёртвый принц творит чудеса.
Развернулся к выходу.
— Точно пойду поем. И выпью. Много выпью. Потому что то, что я только что увидел, требует алкоголя для осмысления.
Он не успел закончить.
Двери тронного зала распахнулись с оглушительным грохотом, что прокатился эхом по обсидиану и заставил факелы с тёмным пламенем затрепетать, выбросить искры мрака.
И в проём ворвалась зима.
Холод хлынул волной, ударил по коже ледяными иглами. Воздух кристаллизовался в тысячи мерцающих снежинок, что закружились живым вихрем. Температура в зале мгновенно рухнула — дыхание превратилось в пар, обсидиановый пол покрылся тонкой коркой инея, что расползалась от порога узорами морозных цветов.
И сквозь эту завесу холода вошла женщина.
Нет. Не женщина.
Богиня.
Высокая, стройная, она двигалась с грацией хищника и величием королевы. Платиновые волосы — цвета первого снега под лунным светом — падали свободно по плечам и спине длинными волнами, искрились в свете факелов. Несколько тонких кос обрамляли лицо, переплетались на затылке, украшенные мелкими ледяными кристаллами, что мерцали как бриллианты.
Лицо было идеальным — точёные скулы, тонкий прямой нос, губы полные, но сейчас сжатые в тонкую линию. Кожа бледная, почти прозрачная, с лёгким голубоватым отливом.
Голову венчала изящная диадема, сплетённая из ледяных шипов и кристаллов, что росли прямо из волос. Она искрилась, отбрасывала призрачный свет на лицо, делала её ещё более неземной.
Это была не та смертная девушка, что бежала от Кейлана три года назад, испуганная и отчаянная.
Это была Королева Зимы во всей своей холодной, разрушительной красоте.
За ней, у порога, застыли стражники — шестеро воинов в доспехах изо льда и стали, с мечами за спинами, лица скрыты под шлемами. Они не вошли, просто встали стеной у входа.
Элиза шагнула вперёд, и с каждым её движением холод сгущался.
Магия.
Бесконтрольная, дикая, она вырывалась из неё волнами — холодная сила Зимнего Двора, что не признаёт преград. Элиза плохо справлялась с эмоциями, а когда эмоции брали верх, магия вырывалась наружу.
Сейчас это был кошмар.
— Кейлан! — крик разорвал тишину, разнёсся эхом по залу. В нём была такая боль, такое отчаяние, что я невольно вздрогнула.
Голос был похож на треск ломающегося льда — красивый и разрушительный одновременно.
— Кейлан Морфрост, ты не смеешь игнорировать меня! Сбегать среди ночи! Мы должны поговорить! Сейчас!
Она сделала ещё шаг вперёд, и лёд под ногами затрещал громче, пополз по стенам, начал покрывать колонны тонкой коркой.
И только тогда заметила, что Кейлан не один.
Взгляд скользнул по Лису, застыл на мгновение, потом метнулся на меня.
Магия вокруг неё мгновенно застыла. Лёд перестал расползаться, даже воздух перестал двигаться, будто само время остановилось в ожидании.
Рот приоткрылся, и на лице отразилось столько эмоций — шок, недоумение, боль, что-то ещё, тёмное и сложное.
— Верена, — имя вырвалось тихо, почти беззвучно, но в нём был весь мир.
Она моргнула раз, два, три, пытаясь убедиться, что я не видение.
— Ты... — голос дрогнул, надломился на полуслове. — Ты здесь. В Обсидиановой Крепости.
Я почувствовала, как рука Морикая сжала мою сильнее инстинктивно, защитно. Через связь хлынула волна беспокойства — он чувствовал моё напряжение, мою боль, которую я пыталась скрыть за маской спокойствия.
Элиза стояла в нескольких шагах от трона. Она изменилась за три года — не внешне, нет, лицо осталось таким же юным, красивым. Но что-то в глазах стало другим. В ледяных радужках плескалась древняя усталость, та, что не уходит со сном, та, что оседает в душе и остаётся навсегда. Серебристые волосы были растрёпаны, платье смято. Синяки под глазами говорили о бессонных ночах.
И магия вокруг неё была нестабильной — снежинки то появлялись, то исчезали, лёд то полз вперёд, то отступал. Сила внутри металась, не находя баланса.
Я медленно отпустила руку Морикая, и он вздрогнул, посмотрел на меня с тревогой.
— Верена... — начал он тихо, но я покачала головой, останавливая.
— Мне нужно, — прошептала я так, чтобы только он слышал. — Пожалуйста. Дай мне это сделать.
Он смотрел долго, серебряные глаза изучали моё лицо. Я видела внутреннюю борьбу — желание защитить меня и понимание того, что некоторые раны можно залечить только самому.
Наконец он медленно кивнул, но взгляд остался настороженным, готовым вмешаться в любую секунду.
Я сделала шаг вперёд, потом ещё один. Каблуки отбивали чёткий ритм по обсидиановому полу — гулко, громко в тишине зала. Остановилась в нескольких шагах от Элизы. Мы смотрели друг на друга долго, две женщины, между которыми лежала история боли, предательства, крови.
Элиза напряглась всем телом, руки по бокам сжались в кулаки. Я увидела, как на кончиках пальцев появились острые ледяные когти, готовые к защите.
Но я не собиралась нападать.
Я опустилась на одно колено медленно и плавно. Движение было настолько неожиданным, что Элиза тихо ахнула и инстинктивно отступила.
— Что ты... — начала она, но голос оборвался, застрял где-то в горле.
Я склонила голову низко, не отрывая взгляда от пола. Корона из шипов и роз на моей голове тяжело накренилась, но я не исправила её.
— Элиза Торн, — произнесла я чётко, отчётливо, и слова эхом прокатились по залу. — Королева Зимы. Та, кому я причинила непростительную боль.
Пауза. Я позволила словам осесть, позволила тишине стать свидетелем моего признания.
— Я пришла просить прощения.
Молчание было оглушающим. Я чувствовала взгляды на себе — Кейлана, полного шока, Лиса, удивлённого и настороженного одновременно, Морикая, чья тревога пульсировала через связь тёплой волной.
Но больше всего я чувствовала взгляд Элизы — тяжёлый, пронзающий, полный недоверия и растерянности.
— Ты... просишь прощения? — голос вырвался хрипло, надломленно, будто она не верила собственным ушам. — Ты, Верена, Королева Шипов, чудовище, что чуть не убило меня на руинах... стоишь на коленях и просишь прощения?
Я подняла взгляд медленно, встретила её глаза прямо. Позволила ей увидеть всю боль, всю искренность, что была внутри.
— Да, — сказала я просто, без украшательств, без оправданий. — Потому что то, что я сделала, было неправильно, жестоко, непростительно. Но я всё равно прошу.
Элиза смотрела на меня, и на лице отражалась буря эмоций — гнев, боль, недоверие, что-то похожее на любопытство.
— Ты выпустила стрелу в моё сердце, — слова вышли тихо, но каждое резало как лезвие. — Целилась убить. Я чувствовала, как магия на наконечнике жгла кожу, как холод смерти полз по венам. Если бы не Кейлан, если бы он не пожертвовал собой... я бы умерла там, на этих проклятых руинах.
Голос надломился, и слёзы заблестели на ресницах.
— А потом я смотрела, как он умирает у меня на руках. Как свет уходит из его глаз. Как он превращается в пепел, который я не могла удержать. Всё из-за тебя.
Магия вокруг неё резко вспыхнула. Температура упала так внезапно, что дыхание превратилось в пар.
И я почувствовала, как за моей спиной поднялся Морикай.
Воздух сдвинулся, наполнился запахом грозы и кедра. Тень его крыльев легла на пол передо мной, огромная, тёмная, защитная. Крылья распахнулись во всю ширину медленно, величественно, создавая барьер между мной и любой угрозой.
Он не сказал ни слова, но присутствие его было красноречивее любых слов — молчаливое предупреждение, обещание защиты, готовность вмешаться, если понадобится.
Связь между нами пульсировала яростно. Через неё хлынула волна эмоций — его беспокойство, решимость, абсолютная готовность защитить.
Элиза дрогнула, взгляд метнулся на Морикая, и магия вокруг неё заколебалась.
Но потом я увидела, как Кейлан резко поднялся.
Тьма взорвалась вокруг него мгновенно — чёрные щупальца хлынули из-под ног, закружились живыми существами, но не агрессивно. Они двигались защитно, инстинктивно, создавая барьер вокруг Элизы, оберегая её так же, как крылья Морикая оберегали меня.
Он пересёк расстояние между троном и ней несколькими быстрыми шагами. Руки обвились вокруг Элизы сзади, притянули её спиной к его груди крепко. Голова опустилась, губы коснулись её виска нежно и успокаивающе.
— Тише, любимая, — прошептал он хрипло, и голос был полон такой нежности, что моё сердце болезненно сжалось. — Я здесь, я с тобой. Ничего не случится, обещаю.
Тьма вокруг них клубилась плотнее, щупальца оплели её талию, руки, плечи мягко, защитно. Стальные глазницы Кейлана уставились на меня через её плечо, и в них читалось предупреждение — не навреди ей, или я забуду о сделке.
Напряжение в зале стало осязаемым, густым, как туман перед грозой. Два короля, два древних существа, стоящие за спинами своих женщин, готовые разорвать мир на части ради их защиты.
Боль в её словах была настоящей, живой. Она резала меня изнутри острее любого клинка, но я не отвела взгляд, не попыталась защититься.
Я заслужила это. Каждое слово. Каждое обвинение.
— Ты права, — сказала я, и голос дрогнул впервые за долгое время. — Во всём права. Я целилась убить. Использовала магию смерти на наконечнике, чтобы удар был наверняка смертельным.
Сглотнула комок в горле.
— Но знаешь, что самое ужасное? — продолжила я тише, и слова стали почти шёпотом. — В тот момент, когда я выпустила тетиву, я не думала о последствиях. Не думала о том, что это разрушит тебя, что заставит страдать. Я думала только о собственной боли. О том, как Кейлан использовал меня, манипулировал мной, заставил поверить в слова любви, которые были ложью.
Рука легла на грудь, туда, где под тканью билось сердце.
— Я была оскорблена, унижена. Разозлена настолько, что магия кипела под кожей, требовала выхода, требовала крови. И я дала ей то, чего она хотела. Направила всю ярость, всю боль в тебя, потому что ты была причиной его предательства, потому что ради тебя он пошёл на всё.
Голос надломился окончательно.
— Но это не оправдание. Ничто не оправдывает того, что я сделала. Я — древняя фейри, прожившая тысячелетия, я должна была быть мудрее, сдержаннее. А вместо этого поступила как избалованный ребёнок, что ломает игрушки, когда не получает желаемого.
Я опустила голову снова, и корона накренилась ещё сильнее, но я не исправила её, позволяя ей быть тяжёлой, неудобной, напоминанием о том бремени, что несу.
— Я не прошу тебя простить меня здесь и сейчас, — продолжила я тише. — Не жду, что ты обнимешь меня и скажешь, что всё в порядке. Потому что это не так. Не будет в порядке, может быть, никогда.
Подняла взгляд снова, и в глазах стояли слёзы, которые я больше не пыталась скрыть.
— Но ты должна знать правду. Всю правду, без прикрас и манипуляций. Моя стрела не была просто актом жестокости. Она была жертвой. Эквивалентным обменом, который требуется для великого чуда.
Элиза замерла в объятиях Кейлана. Я увидела, как тело напряглось, брови сошлись на переносице в непонимании.
— Что? — выдохнула она. — О чём ты говоришь?
Руки Кейлана сжали её сильнее инстинктивно, и тьма вокруг них закружилась быстрее, но он не прерывал, позволяя мне говорить.
— Законы мироздания, — объяснила я, и голос окреп, стал более уверенным. — Чтобы что-то обрести великое, нужно потерять не в меньшей степени. Баланс должен быть соблюдён всегда. Кейлан умер за тебя, принес высшую жертву, и древние силы обратили на него внимание, дали шанс на воскрешение.
Я медленно встала, и движение было плавным, полным достоинства, несмотря на слёзы на щеках. Крылья Морикая сдвинулись за моей спиной, следуя за моим движением, оставаясь защитным барьером.
— Но простая смерть от стрелы не была бы достаточной жертвой. Тысячи воинов умирают каждый день за своих любимых, и никто из них не воскресает. Нужно было что-то большее. Что-то, что отмоет прошлые грехи, что уравновесит чашу весов.
Шагнула ближе, и наши лица оказались в футе друг от друга. Только тьма Кейлана и крылья Морикая разделяли нас, два барьера, две защиты, что могли взорваться в любую секунду.
— Моя стрела, пропитанная магией смерти, выпущенная из ненависти и боли древней фейри, стала тем катализатором, что превратил его смерть из обычной в священную. Она отмыла его грехи. Дала древним силам причину обратить внимание. Преподнесла на блюдечке возможность стать Королём Тьмы, получить силу, корону, бессмертие.
Голос стал тише, полон горечи.
— Без моей стрелы он бы просто умер. И всё. Никакого воскрешения. Никакой короны. Никакой вечности с тобой. Так что в каком-то извращённом смысле... я дала вам обоим то, чего вы хотели больше всего. Друг друга. Навсегда.
Тишина повисла тяжёлая, давящая. Я видела, как Элиза обрабатывает информацию, как в глазах отражается борьба эмоций. Тело в объятиях Кейлана дрожало мелко, и он прижимал её сильнее, губы шептали что-то успокаивающее в волосы, тьма оплетала нежнее.
— А ты? — спросила она наконец тихо, и в голосе было что-то новое, похожее на сочувствие. — Ты сказала Кейлану, что осталась ни с чем. Что это значит?
Усмехнулась горько, и звук вышел надломленным.
— Это значит, что я отдала часть себя для вашего счастья, сама того не желая. Моя магия, моя боль, моя ярость — всё это стало топливом для чуда, которое вернуло его к тебе. А взамен... — Пауза. — Взамен я получила ещё один шрам на душе. Ещё одно воспоминание, которое будет преследовать меня вечность. Ещё один грех, который невозможно смыть.
Опустила взгляд на руки, и пальцы дрожали едва заметно.
— Но я не жалуюсь. Не прошу сочувствия. Потому что в итоге... в итоге баланс был соблюдён. Вы получили друг друга. Я получила Морикая обратно. Мир продолжил вращаться. Просто цена была высока для всех нас.
Я шагнула ближе.
— Элиза, — произнесла я, и имя вырвалось мягче, чем я ожидала. — Я не прошу тебя полюбить меня. Не прошу дружбы или доверия. Но прошу принять моё извинение. Признать, что я была неправа, жестока, что причинила тебе боль, которую ты не заслуживала.
Протянула руку вперёд ладонью вверх — древний жест мира, покорности, тот, что использовался тысячелетиями между фейри, когда нужно было показать, что не несёшь угрозы.
— И если когда-нибудь, спустя годы, столетия, тысячелетия, ты сможешь простить меня... — Голос надломился. — Я буду ждать. Терпеливо и смиренно. Потому что ты заслуживаешь эту власть надо мной. Заслуживаешь право решать, достойна ли я прощения.
Элиза смотрела на протянутую руку долго. Лицо было бледным, глаза блестели от слёз. Магия вокруг неё колебалась, отражая внутреннюю бурю.
Кейлан не отпускал её, но я видела, как что-то изменилось в его объятиях — они стали мягче, менее защитными, больше поддерживающими. Тьма начала медленно отступать, щупальца распустились, отползли назад, давая ей пространство для собственного решения. Он склонился, прошептал что-то на ухо, и она кивнула едва заметно.
Потом медленно, очень медленно она шагнула вперёд, выходя из его объятий, но его рука осталась на её талии — лёгкое прикосновение, напоминание, что он рядом, что она не одна.
Протянула свою руку неуверенно, и пальцы дрожали так сильно, что казалось, сейчас сломаются.
И коснулась моей ладони.
Прикосновение было лёгким, едва заметным, но я почувствовала холод её кожи, магию зимы, что пульсировала под поверхностью, и что-то ещё — хрупкое, тёплое, похожее на надежду.
— Я не могу простить тебя сейчас, — сказала она тихо, и голос дрожал. — Боль всё ещё слишком свежая. Воспоминания слишком яркие. Я всё ещё просыпаюсь ночами и вижу, как он рассыпается в пепел у меня на руках. Всё ещё чувствую, как стрела пронзает грудь.
Слёзы потекли по щекам, но она не вытерла их.
— Но... — Пауза, и пальцы сжали мою руку чуть сильнее. — Я слышу тебя. Я вижу, что ты пришла не с пустыми словами. Что боль твоя настоящая. И может быть, спустя время... спустя долгое, долгое время... я смогу отпустить ненависть.
Она отпустила мою руку и отступила на шаг, возвращаясь в объятия Кейлана, которые обвились вокруг неё мгновенно, прижимая крепко.
— Но не сегодня. И не завтра. Просто... — Голос надломился. — Просто дай мне время.
Я медленно кивнула. На лице была печальная, но искренняя улыбка. За моей спиной крылья Морикая медленно сложились, напряжение спало, но он остался стоять близко, его присутствие — молчаливая поддержка.
— У нас есть вечность, — сказала я тихо. — Я подожду столько, сколько нужно.
Элиза смотрела на меня ещё мгновение, прижимаясь спиной к груди Кейлана, его руки оплели её талию, подбородок лёг на её макушку. В потемневших глазах я увидела благодарность — немую, сложную, но настоящую.
Потом она медленно кивнула и развернулась в его объятиях, зарываясь лицом в его грудь. Плечи затряслись от рыданий, которые она больше не могла сдерживать.
Кейлан обнял её крепче, одна рука погладила по волосам нежно, губы прижались к макушке. Тьма обернула их обоих мягким коконом, уводя от посторонних глаз, давая момент приватности в этом публичном пространстве.
Я стояла, глядя на них. Чувствовала, как что-то тяжёлое, что давило на сердце месяцами, медленно отпускало, растворялось, уходило.
Тёплая рука легла на моё плечо сзади, и я обернулась, встретив серебряный взгляд Морикая, полный гордости, нежности и поддержки.
— Ты справилась, — прошептал он тихо, склоняясь ближе. — Моя храбрая, прекрасная королева. Ты сделала то, на что мало кто способен.
Я прислонилась к нему, позволяя его теплу окутать меня, его крыльям обернуть нас обоих, создавая наш собственный кокон, где были только мы.
Гештальт не был закрыт полностью. Но первый шаг был сделан.
И этого пока было достаточно.
Эпилог
Прошло три месяца с того дня, как Морикай вернулся к жизни в катакомбах. Три месяца, что казались одновременно вечностью и мгновением.
Я стояла у окна своих покоев в Весеннем Дворце, глядя на сады внизу, что расцвели так бурно, будто сама земля радовалась моему счастью. Розы вились по колоннам живыми лентами, их шипы блестели на солнце острыми, как клинки, но цветы были нежными — алыми, белыми, цвета заката. Магия весны пульсировала в воздухе сладким ароматом, тёплым ветром, что играл с занавесками, заставляя их развеваться призрачными крыльями.
Метка на моём запястье пульсировала ровно, спокойно. Через связь я чувствовала его — где-то в глубине дворца, вероятно, на тренировочном дворе с воинами или в библиотеке с Корианом. Его эмоции были стабильными, спокойными, с лёгкой примесью удовлетворения. Это чувство, эта постоянная связь между нами, стала чем-то естественным за эти месяцы, как дыхание, как биение сердца — я уже не представляла, как жила без неё десять тысяч лет.
Дверь распахнулась резко, без стука, и я даже не вздрогнула. Знала его шаги, узнала бы их среди тысячи других — уверенные, лёгкие, почти бесшумные, но с той долей веса, что давали огромные крылья за спиной.
— Ты снова сбежала с утреннего совета, — голос Морикая был полон притворного осуждения, но я слышала усмешку, что пряталась в глубине тона. — Талвинор в отчаянии. Говорит, что королева просто испарилась посреди обсуждения новых торговых соглашений с Летним Двором. Морвейна пыталась сгладить твоё отсутствие, но ты знаешь, как она прямолинейна — сказала совету, что их торговые споры о пошлинах на шёлк могут подождать, пока королева занимается более важными делами.
Я усмехнулась, представляя сцену — младшая сестра Морикая никогда не отличалась дипломатичностью, зато была невероятно хватка и умна. За три месяца она стала моей правой рукой в совете, той, чьё мнение уважали даже самые закостенелые советники.
— Напомни мне поблагодарить Морвейну, — протянула я лениво, наслаждаясь тем, как его присутствие заполнило комнату и вытеснило одиночество. — Торговые соглашения невыносимо скучны.
Шаги приблизились, и тепло его тела коснулось моей спины, когда он остановился прямо позади, не прикасаясь, но так близко, что я чувствовала каждый его вдох и выдох.
— Ты королева, — напомнил он тихо, и руки скользнули вперёд, обвились вокруг моей талии, притянули спиной к его груди. — Кивать в нужных местах — часть работы. Хотя я рад, что Морвейн наконец ожила. Три месяца назад я боялся, что проклятие слишком глубоко вошло в неё, что она останется холодной статуей навсегда.
Тон стал тише, задумчивее.
— Это было вторым величайшим чудом того дня.
Я накрыла его руки своими и нежно сжала.
— Связь крови работает в обе стороны, — напомнила я тихо. — Когда проклятие сошло с тебя, оно должно было сойти со всех, кто был связан с тобой. Морвейн, Кориан, твои друзья, что были преданы тебе до последнего вдоха и разделили твою участь. Все теперь свободны и живы.
— Как, кстати, прошла утренняя тренировка? — спросила я, меняя тему на более лёгкую. — Парни приходят в себя?
Морикай усмехнулся, и я почувствовала вибрацию в его груди.
— Лучше, чем я ожидал, — ответил он с гордостью. — Крылатые фейри — упрямый народ. Они тренируются каждый день до изнеможения, восстанавливая то, что потеряли. Сегодня Кориан наконец смог пролететь полный круг над дворцом без остановки. Ты бы видела его лицо — он сиял, как мальчишка.
Тон стал теплее, полон искренней радости.
— А Каэрон — помнишь, мой старший лейтенант? — уже может драться на мечах почти так же хорошо, как раньше. Ещё месяц, и вся гвардия будет в полной боевой готовности. Сорок воинов, верных до смерти — готовых защищать тебя и меня.
Я рассмеялась тихо, откинула голову назад, позволяя ей упасть на его плечо, и посмотрела на него снизу вверх.
— Значит, скоро у меня будет личная армия крылатых убийц? — спросила я с притворной задумчивостью. — Может, мне стоило остаться простой некроманткой, которая живёт в заброшенном соборе и читает пыльные книги? Никаких советов, никаких соглашений, никакой короны, что весит как проклятие, и уж точно никаких сорока воинов, которые смотрят на меня, будто я богиня, спасшая их от вечности в камне.
Его губы коснулись моего виска нежно, задержались там на мгновение. Он вдохнул аромат моих волос — смесь весенних цветов и чего-то более древнего, что навсегда пропитала мою кожу.
— Поздно, — прошептал он, и в голосе слышалась тёплая усмешка. — Ты выбрала корону, армию мертвецов и трон из шипов. А потом спасла сорок воинов и двоих членов моей семьи от проклятия. Теперь придётся терпеть последствия — их преданность, их благодарность, их готовность умереть за тебя без колебаний.
Я повернулась в его объятиях медленно, обвила руками его шею, и наши лица оказались в дюймах друг от друга. Серебряные глаза смотрели на меня с такой нежностью, что дыхание перехватило. За три месяца кошмары почти исчезли из его снов, тени предательства рассеялись под светом правды, и тот Морикай, которого я любила тысячи лет назад, вернулся ко мне — целым, живым, свободным.
— Я бы выбрала эту корону снова, — сказала я серьёзно, поднимая руку, чтобы провести пальцами по его щеке, по линии челюсти. — Тысячу раз. Потому что она привела меня к тебе. Потому что без неё я бы никогда не смогла тебя вернуть.
Его рука поймала мою, прижала к его лицу сильнее, и он повернул голову, поцеловал ладонь долго, нежно.
— Ты спасла меня, — бросил он тихо, и в словах слышалась дрожь. — Не только вернула к жизни. Ты спасла меня от тьмы, в которой я застрял, от ненависти, что пожирала изнутри. Дала мне причину верить снова.
Он притянул меня ближе, и крылья обернули нас обоих, отсекая мир, делая нас единственной реальностью, что имела значение.
— Полетишь со мной? — спросил он внезапно, и в серебряных глазах вспыхнуло что-то дикое, свободное, то, что я не видела уже давно. — Прямо сейчас. Забудь про советы, про соглашения, про обязанности на несколько часов. Просто ты и я, небо и ветер.
Моё сердце отозвалось на его слова мгновенно, забилось быстрее от предвкушения. Через связь хлынула его радость — чистая, незамутнённая, почти детская. Он мечтал об этом, я знала, мечтал с того самого момента, как понял, что левое крыло живо, что проклятие навсегда снято. Но в первые недели после воскрешения тело было слишком слабым, мышцы атрофированными после тысячелетий в камне. Он тренировался каждый день упорно, терпеливо, восстанавливая силу, гибкость, учась летать заново, как учатся ходить после долгой болезни.
А теперь он был готов. И хотел разделить этот момент со мной.
— Да, — выдохнула я, и улыбка стала шире, превратилась в сияние. — Боги, да. Полечу с тобой.
Радость вспыхнула в его глазах ярче солнца, и он подхватил меня резко, без предупреждения — одной рукой под колени, второй под спину, прижал к груди крепко.
— Держись, моя яростная богиня, — прошептал он с ухмылкой, полной обещаний и озорства. — Держись крепко.
Шагнул к балкону быстро, распахнул двери ударом ноги, и тёплый весенний ветер хлынул внутрь, принося запах роз и свежескошенной травы.
Я послушно обвила его шею руками, прижалась ближе. Сердце колотилось так бешено от предвкушения, что казалось, сейчас вырвется из груди.
Он забрался на балюстраду одним плавным движением, балансируя идеально, и крылья распахнулись за его спиной во всю ширину — огромные, величественные, абсолютно симметричные. Чёрные перья блестели на солнце, переливались, и левое крыло двигалось так же свободно, как правое, без малейшего намёка на скованность или боль.
Он посмотрел на меня, и в серебряных глазах плескался восторг, дикая радость, свобода.
— Готова? — спросил он, и в голосе дрожало едва сдерживаемое возбуждение.
— Всегда, — ответила я просто. — С тобой — всегда.
И он прыгнул.
Мир перевернулся мгновенно — земля исчезла из-под ног, желудок подскочил к горлу, ветер взревел в ушах оглушительно. Мы падали вниз стремительно, сады приближались с пугающей скоростью, и на секунду инстинкты в панике закричали.
Но потом крылья раскрылись полностью, поймали воздух мощным взмахом, и падение превратилось в полёт.
Мы взмыли вверх резко, так быстро, что дыхание перехватило, и дворец остался внизу, уменьшился до размеров игрушки. Ещё взмах, и мы поднялись выше крыш, выше башен, выше облаков почти, туда, где воздух был чистым, холодным, где ничего не было, кроме бесконечного неба.
Я вскрикнула от восторга, и звук затерялся в рёве ветра, смешался со смехом Морикая, что вырвался свободным, радостным, таким живым, что слёзы выступили сами.
— Боги! — крикнул он в ветер, и в голосе было столько счастья, что грудь переполнилась. — Я забыл! Забыл, каково это — лететь по-настоящему! Чувствовать ветер под крыльями! Не бороться с весом камня, не компенсировать дисбаланс! Просто лететь!
Он перевернулся в воздухе резко, виртуозно, и мы полетели вверх ногами на мгновение, прежде чем выровняться снова. Я засмеялась, вцепившись в него крепче. Чувствовала, как через связь хлещет его радость, смешивается с моей, превращается в водоворот эмоций, что грозил захлестнуть нас обоих.
— Ты безумный! — крикнула я сквозь смех, но в словах не было ни капли осуждения, только восторг. — Совершенно, абсолютно безумный!
— Возможно! — согласился он, и ухмылка была дикой, свободной, той, что я помнила из нашего прошлого. — Но ты любишь это!
И он был прав. Боги, как же он был прав.
Мы летели долго, то поднимаясь выше, к самым облакам, то пикируя вниз, к верхушкам деревьев, что мелькали зелёным пятном внизу. Морикай показывал трюки один за другим, будто тысячелетия в камне были просто плохим сном.
В какой-то момент он приземлился на вершине холма, что возвышался над лесом. Там росло одинокое дерево с раскидистой кроной. Опустил меня осторожно на траву, но не отпустил сразу, продолжая держать за талию.
***
Мы стояли, тяжело дыша. Щёки горели от ветра, волосы растрепались полностью, но глаза сияли так ярко, что казалось, мы светились изнутри.
— Спасибо, — сказал он внезапно, и серьёзность в голосе контрастировала с недавним весельем. — За это. За всё. За то, что не сдалась. За то, что прошла через ад. За то, что вернула мне не только жизнь, но и свободу.
Он взял мою руку, поднёс к губам, поцеловал метку на запястье долго, благоговейно. От прикосновения губ она вспыхнула тёплым светом, пульсируя в такт нашим сердцебиениям.
— Я люблю тебя, — прошептал он в кожу. — Больше жизни. Больше неба. Больше свободы, которую ты мне вернула. Ты — мой мир, Верена. Весь мой мир.
Слёзы выступили сами, размыли очертания его лица, и я притянула его ближе резко, поцеловала отчаянно, вкладывая в поцелуй всё — десять тысяч лет тоски, боли, надежды, что никогда не умирала. Губы слились жадно, зубы прикусили, языки сплелись, и мир исчез, сжался до этого момента, до нас двоих на вершине холма под бесконечным небом.
Поцелуй углубился, стал жарче, требовательнее.
Его руки скользнули по моей спине, притянули ближе — не с той осторожностью, что была в первые дни после его возвращения, а с уверенной властностью мужчины, который знает: она его, и он её, и между ними больше нет барьеров.
Три месяца.
Три месяца мы были ненасытными.
Первые недели он восстанавливался медленно — тело училось заново двигаться, мышцы обретали силу, раны души затягивались под теплом моей любви. Но как только он почувствовал себя достаточно сильным, что-то в нём проснулось — первобытное, дикое, голодное.
Мы не могли насытиться друг другом.
Утром, когда первые лучи солнца пробивались сквозь занавески. Днём, когда он находил меня в библиотеке и запирал дверь. Вечером, в наших покоях, где мы теряли счёт времени. Ночью, когда мир спал, а мы снова и снова находили друг друга в темноте.
Каждый раз было как первый — отчаянно, страстно, жадно. Будто мы пытались наверстать десять тысяч лет разлуки за несколько месяцев.
И сейчас, здесь, на вершине холма под открытым небом, где был только мы и бесконечная свобода — это желание вспыхнуло снова.
Когда мы оторвались друг от друга наконец, дыхание полностью сбилось, щёки горели, губы распухли от поцелуев.
— Я тоже люблю тебя, — прошептала я хрипло, проводя пальцами по его щеке. — Так сильно, что это пугает. Так сильно, что готова на всё, лишь бы видеть тебя счастливым.
Его рука скользнула вверх, накрыла мою, прижала к его лицу сильнее.
— Знаешь, что я понял за эти три месяца? — спросил он тихо. — Что счастье — не в короне. Не в силе. Не в титуле или землях. Счастье — это ты. Рядом, живая, смеющаяся. Это просыпаться и видеть твоё лицо первым. Это засыпать, чувствуя твоё тепло. Это знать, что что бы ни случилось, мы пройдём через это вместе.
Он притянул меня ближе, и крылья снова обернули нас, создавая защитный кокон.
— Обещай мне, — тон стал серьёзным, — что никогда не оставишь меня снова. Что мы будем вместе, что бы ни послала судьба. До конца времён.
Я прижалась лбом к его лбу, закрыла глаза, и дыхание смешалось.
— Обещаю, — прошептала я торжественно, как клятву. — Клянусь на своей душе, на своей силе, на связи между нами. Ты и я. Против всего мира, если понадобится. Навсегда.
Метка на запястье вспыхнула так ярко, что стало больно, обожгла кожу, и волна магии прокатилась между нами мощной волной — наши силы сплелись, скрепляя клятву чем-то большим, чем просто слова.
Поцелуй, который последовал, был другим.
Медленным, глубоким, обещающим.
Его губы двигались по моим неторопливо, изучающе, будто он пробовал редкое вино и хотел запомнить каждую ноту вкуса. Язык скользнул в мой рот вкрадчиво, соблазняюще, сплёлся с моим в медленном, чувственном танце.
Я застонала тихо, притянула его ближе, и почувствовала, как его губы изогнулись в улыбке против моих.
— Ты так отзывчива, — прошептал он, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть в глаза. — Три месяца, а я всё ещё не могу поверить, как легко ты загораешься от одного моего прикосновения.
Руки скользнули по моей спине — медленно, почти лениво, будто у нас была целая вечность. Пальцы нашли шнуровку платья, начали развязывать — не торопясь, наслаждаясь каждым моментом.
— Каждый раз, — продолжил он, губы переместились на мою шею, нашли пульсирующую вену, — как будто первый.
Зубы задели кожу, и я выдохнула его имя — тихо, нуждающе.
Платье соскользнуло с плеч, упало к моим ногам шелестом ткани. Прохладный ветер коснулся обнажённой кожи, и я вздрогнула — не от холода, а от того, как он смотрел.
Серебряные глаза потемнели, зрачки расширились, превратились в чёрные провалы. Взгляд скользил медленно — по плечам, по груди, по животу, по бёдрам — впитывая каждую деталь, каждый изгиб.
— Прекрасна, — выдохнул он благоговейно. — Боги, Верена, ты так прекрасна, что больно смотреть.
Я потянулась к его тунике, распахнула. Мои пальцы скользнули по его груди, обвели руны, что вились чёрными линиями по коже. Он вздрогнул под моим прикосновением, мышцы задрожали.
— Ты тоже, — прошептала я, наклоняясь, чтобы поцеловать невидимый шрам над сердцем. — Живой, сильный, мой.
Его руки схватили меня за талию — крепко, властно — и опустили на мягкую траву. Я легла на спину, он навис надо мной, и крылья распахнулись, создавая балдахин из чёрных перьев, что отсекал весь мир.
Здесь были только мы.
Морикай склонился, поцеловал меня снова — долго, глубоко, пока не закружилась голова. Потом губы начали путешествие.
По подбородку, по шее, по ключицам.
Каждый поцелуй был преднамеренным, каждое касание — обещанием.
Он опустился ниже, губы нашли грудь. Язык обвёл сосок медленно, лениво, и я выгнулась с тихим стоном. Пальцы впились в его плечи, ногти оставили красные полумесяцы.
— Морикай, — выдохнула я, и имя сорвалось со стоном.
— Люблю, как ты произносишь моё имя, — пробормотал он в кожу. — Особенно вот так. Как молитву, как проклятие.
Зубы нежно прикусили сосок, и я вскрикнула от острого наслаждения, что прострелило до самого низа живота.
Он продолжал спускаться ниже — целовал каждый дюйм кожи, языком обводил пупок, зубами задевал выступающие косточки бёдер.
Руки легли на мои колени, мягко развели их в стороны.
Я знала, что он увидит. Что я уже влажная, пульсирующая от нужды. Три месяца вместе научили моё тело откликаться на него мгновенно.
Морикай посмотрел и что-то хищное вспыхнуло в серебряных глазах.
— Уже так готова для меня, — прошептал он с тёмной усмешкой и хрипотцой. — А я даже не начал по-настоящему.
Он наклонился ниже, и я почувствовала его дыхание — горячее и обещающее.
— Хочу попробовать тебя, — выдохнул он. — Хочу услышать, как ты кричишь моё имя.
И он коснулся.
Язык скользнул по моему самому чувствительному месту медленно, изучающе.
Я вскрикнула, бёдра инстинктивно дёрнулись, но его руки легли на них, прижали к земле — крепко, не давая двигаться.
— Лежи смирно, — приказал он, и голос был полон тёмного обещания. — Я хочу насладиться этим.
Язык двигался снова — кругами, медленно, лениво. Он лизал, посасывал, зубами задевал то место, что заставляло меня видеть звёзды.
Я задыхалась, извивалась, пыталась прижаться ближе к его рту, но он не торопился. Наслаждался, изучал, доводил до грани и отступал, не давая сорваться.
— Морикай, пожалуйста, — простонала я, и голос оборвался на всхлипе. — Пожалуйста...
— Пожалуйста, что? — спросил он, отрываясь на мгновение, и я увидела его губы — влажные, блестящие от меня. — Скажи мне, что ты хочешь, любимая. Я хочу услышать.
— Хочу кончить, — выдохнула я, и стыд утонул в отчаянной нужде. — Пожалуйста, дай мне кончить.
Его улыбка стала хищной.
— Как скажешь, моя королева.
Язык вернулся — но теперь быстрее, жёстче. Он не дразнил больше, не отступал. Лизал, посасывал, вбирал в рот, и пальцы присоединились к языку — скользнули внутрь, нашли то место, что заставило меня закричать.
Удовольствие накатывало волнами — всё выше, всё сильнее, пока не стало невыносимым.
— Морикай! — вскрикнула я, и тело взорвалось.
Оргазм прокатился волной, ослепляющей, всепоглощающей. Я сжалась вокруг его пальцев, спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в траву.
Метки на руках вспыхнули ярким светом, магия хлынула неконтролируемо. Вокруг нас распустились цветы — мгновенно, сотни бутонов раскрылись, заполняя воздух сладким ароматом.
Морикай продолжал ласкать языком, продлевая удовольствие, пока я не задрожала от избытка ощущений.
Он поднялся, навис надо мной. Губы блестели, глаза горели триумфом.
— Прекрасна, — прошептал он, наклоняясь для поцелуя. — Особенно когда разлетаешься на части подо мной.
Я попробовала себя на его губах и застонала в поцелуй.
Руки потянулись к его поясу, расстегнули пряжку, стянули брюки вниз. Он помог избавиться от остатков одежды, и я увидела его — твёрдого, готового, пульсирующего.
Три месяца вместе не притупили желание. Наоборот. Каждый раз, когда я видела его обнажённым, что-то голодное просыпалось внутри.
Он устроился между моих бёдер, и я почувствовала его твёрдость.
— Смотри на меня, — приказал он тихо. — Хочу видеть твои глаза, когда войду.
Я подняла взгляд, встретилась с серебряными глазами — полными любви, желания, обожания.
И он вошёл.
Медленно, дюйм за дюймом. Растягивая, заполняя, давая мне почувствовать каждый момент.
Я выдохнула его имя, обхватила ногами его талию, притянула глубже.
— Боги, — прохрипел он, и мышцы задрожали от напряжения. — Ты так идеально сжимаешь меня. Каждый раз. Как будто создана для меня.
Он начал двигаться — не торопясь, размеренно. Каждый толчок был глубоким, точным, задевал то место внутри, что заставляло меня задыхаться.
Я двигалась навстречу, ловила ритм, и наши тела нашли ту идеальную синхронность, что приходит только с временем и доверием.
— Быстрее, — простонала я, царапая его спину. — Пожалуйста, быстрее.
— Нет, — выдохнул он, и темп не изменился. — Хочу растянуть это. Хочу чувствовать тебя как можно дольше.
Руки скользнули под мои бёдра, приподняли, изменили угол.
Следующий толчок был таким глубоким, что я вскрикнула.
— Вот так, — прошептал он с тёмным удовлетворением. — Чувствуешь? Как глубоко я внутри? Как заполняю тебя полностью?
— Да, — задохнулась я. — Боги, да...
Темп ускорился постепенно. Толчки стали жёстче, глубже, отчаяннее.
Звуки наполнили воздух — стоны, прерывистое дыхание, влажные хлопки плоти о плоть, шелест перьев.
— Моя, — прорычал он, и в голосе была первобытная власть. — Скажи это. Скажи, что ты моя.
— Твоя, — выдохнула я. — Всегда твоя. Только твоя.
Его рука скользнула между нами, пальцы нашли то место, что пульсировало от нужды, начали двигаться кругами — быстро, жёстко, требовательно.
Второй оргазм накатил быстрее, мощнее. Я закричала, сжалась вокруг него так сильно, что он застонал.
— Верена, — прохрипел он, и движения стали отчаянными, хаотичными. — Я... не могу... долго...
— Тогда не сдерживайся, — прошептала я, притягивая его ближе, целуя отчаянно. — Излейся в меня. Хочу почувствовать.
Слова сломали последний барьер.
Он вошёл глубоко — до упора — и замер, содрогаясь. Я почувствовала, как он пульсирует внутри, как тепло разливается и заполняет.
Магия взорвалась вспышкой света и тьмы. Небо над нами потемнело, молния сверкнула, гром прогремел вдалеке. Трава вокруг зацвела лавиной — розы, лилии, тысячи новых цветов распустились мгновенно, окружили нас благоухающим ковром.
Метки горели так ярко, что стало больно, но это была сладкая боль — боль близости, единения, любви, что превосходила физическое.
Морикай обмяк на мне, лицо зарылось в изгиб моей шеи. Дыхание рваное, сердце колотится так сильно, что я чувствовала через его грудь.
Мы лежали так долго — переплетённые, всё ещё соединённые, окружённые цветами и защищённые его крыльями от всего мира.
Наконец он приподнялся на локтях, посмотрел на меня. Волосы растрепались, губы распухли, в глазах плескалась нежность, что заставила горло сжаться.
— Я люблю тебя, — прошептал он, целуя нежно. — Больше, чем могу выразить словами.
— Тогда показывай мне, — прошептала я в ответ, притягивая для ещё одного поцелуя. — Каждый день. Снова и снова. У нас есть вечность.
Его глаза загорелись, и знакомая усмешка тронула губы.
— Вечность, — повторил он, и я почувствовала, как он снова твердеет внутри меня. — Думаю, этого хватит. Может быть.
Я засмеялась — звук вышел радостным, свободным.
— Может быть, — согласилась я.
И он начал двигаться снова.
***
Позже — намного позже — когда страсть утихла, и мы лежали обнявшись на траве, укрытые его крыльями от мира, я повернулась в его объятиях.
Он лежал на спине, одна рука под головой, другая обнимала меня. Глаза закрыты, на губах играла довольная улыбка. Грудь размеренно поднималась и опускалась.
Я устроилась у него на груди, слушая биение его сердца — ровное, сильное, живое. Пальцы скользили по узорам на коже — чёрным рунам, что вились по груди и рукам.
— Морикай, — позвала я тихо.
— Мм? — отозвался он, не открывая глаз, и рука на моей спине скользнула выше, зарылась в волосы.
Я сделала глубокий вдох. Сердце забилось быстрее — не от страсти на этот раз, а от волнения, радости, страха и надежды одновременно.
— Мне нужно тебе кое-что сказать.
Что-то в моём голосе заставило его открыть глаза. Он повернул голову, посмотрел на меня внимательно. Серебряные глаза изучали моё лицо, читали эмоции.
— Что случилось? — спросил он тихо, и рука сжала мою талию чуть сильнее. — Ты в порядке?
Я засмеялась тихо — звук вышел полным радости и слёз одновременно.
— Больше чем в порядке, — выдохнула я.
Взяла его руку — большую, сильную, покрытую шрамами — и медленно, осторожно приложила к своему животу.
— Я беременна.
Мир замер.
Ветер перестал шелестеть травой. Птицы перестали петь. Даже дыхание застыло в груди, ожидая его реакции.
Морикай застыл абсолютно. Рука под моей дрожала так сильно, что я чувствовала каждый спазм мышц. Глаза расширились, зрачки превратились в тонкие чёрные линии, и по лицу прокатилась волна эмоций — шок, недоверие, надежда, радость, страх, всё одновременно.
— Что? — слово вырвалось хрипло, едва слышно. — Ты... ты уверена?
Я кивнула, и слёзы потекли по щекам сами, неудержимые, прекрасные.
— Да, — прошептала я. — Совершенно уверена. Чувствую маленькую искру жизни внутри уже несколько дней. Магия весны подтвердила. Ты будешь отцом, Морикай.
Его дыхание вырвалось резко, прерывисто, будто кто-то ударил в грудь. Рука на моём животе прижалась сильнее, ладонь распласталась, пытаясь почувствовать то крошечное существо, что росло внутри.
— Ребёнок, — выдохнул он, и в голосе слышался надрыв. — Наш ребёнок.
Он резко сел, так быстро, что я ахнула от неожиданности. Обе руки обвились вокруг моей талии бережно, невероятно нежно, будто я была сделана из самого хрупкого стекла.
Лоб прижался к моему животу, и плечи затряслись.
— Я думал... — вырвалось надломлено, полно боли и радости одновременно. — После того, что случилось с тобой в прошлой жизни, после всех этих веков... я думал, что никогда не получу этого шанса. Что дети — это то, чего у нас не будет.
Я провела пальцами по его волосам нежно, успокаивающе.
— А я всегда знала, что получим, — прошептала я. — Потому что некоторые души слишком упрямы, чтобы оставаться в пустоте. Они ждут своего времени. И наш первенец ждал долго, любимый. Его душа истомилась в ожидании.
Морикай резко поднял голову.
— Ты... ты знаешь? — спросил он хрипло. — Кто он? Мальчик? Девочка?
Улыбка стала шире, и я села, взяла его лицо в ладони.
— Мальчик, — сказала я мягко. — Я чувствую его. Его силу, его упрямство, его нетерпение родиться. Он такой же, каким был в иллюзии — крылатый, прекрасный, сильный.
Тон стал тише, полным эмоций.
— И я уже знаю, как назову его. Как назовём, если ты согласен.
— Как? — прошептал он, и руки дрожали, когда потянулись, чтобы накрыть мои на его лице.
— Эйрон, — выдохнула я, и имя повисло в воздухе священным обещанием. — Эйрон, чья душа ждала десять тысяч лет, чтобы воплотиться. Эйрон, который должен был родиться тогда, но не смог. Эйрон, который вернётся к нам теперь, когда мы оба живы, свободны, счастливы.
Морикай обнял меня так крепко, что перехватило дыхание. Лицо зарылось в мои волосы.
— Эйрон, — повторил он, как молитву, как клятву. — Наш сын Эйрон.
Крылья распахнулись инстинктивно, обернули нас обоих, создавая кокон из чёрных перьев и тепла, где были только мы — двое родителей и крошечная искра жизни между нами.
— Скоро он будет с нами, — прошептала я в его плечо, обнимая так же крепко. — Скоро мы услышим его первый крик, увидим его первую улыбку, почувствуем, как маленькие крылышки впервые раскрываются. Наша семья, Морикай. Настоящая, живая, полная любви.
Он отстранился чуть, взял моё лицо в ладони, и взгляд был таким интенсивным, таким полным обожания, что дыхание перехватило.
— Обещаю тебе, — прошептал он хрипло, — что буду лучшим отцом, каким только могу быть. Что защищу вас обоих от любой угрозы. Что дам Эйрону детство, полное любви, смеха, счастья, а не боли и проклятий, как было у меня.
Я прижалась лбом к его лбу, закрыла глаза.
— Знаю, — прошептала я. — Всегда знала. Ты будешь невероятным отцом. И Эйрон будет счастливее любого ребёнка в мире, потому что у него будешь ты.
Мы сидели, обнявшись, на вершине холма, пока солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в оттенки алого, золотого, фиолетового. Крылья оставались распахнутыми, оберегая нас от мира, создавая пространство только для нашей маленькой семьи — двух родителей и одной крошечной души, что скоро к нам придёт.
И впереди была целая вечность.
Но теперь не просто вдвоём.
Теперь — втроём.
Семья, за которую мы оба заплатили невозможную цену и которую больше никогда не отпустим.
КОНЕЦ