То, что Вознесения удостоились лишь немногие из персонала, никого не удивило. В конце концов, приют для неимущих «Мизериа Ностра»[1] перебивался с копейки на копейку и лучших кадров не привлекал. И всё же некоторые вкладывали душу в заботу о своих «детках» и друг о друге: в ход шло всё, от ярких гирлянд из цветной бумаги до домашних тамале[2], лишь бы создать хоть подобие семьи посреди этого бездушного конвейера скорби. Старшая медсестра, две сиделки и юный посудомойщик-латиноамериканец внезапно взмыли в воздух, и их испуганные крики сменились ликованием, ибо зазвучали трубы, а небеса разверзлись в сиянии божественного золотого света.

И уж тем более не стало сюрпризом то, что случилось с остальными — от медсестер и уборщиков до самой Директрисы. Землетрясение раскололо потертый линолеум, и они рухнули в зияющую пасть огненной Бездны. Их полные ужаса вопли обрывались один за другим, а пламя ярко вспыхивало, принимая добычу. Особенно эффектно сгинула Директриса — та самая, что при скромном окладе умудрялась менять «Лексус» раз в два года, пока здание осыпалось на головы подопечных, а осмелевшие мыши уже никого не боялись. Падая в провал, она вызвала гигантский, похожий на выброс лавы, столп огня.

Пожилого охранника, всегда столь приветливого со всеми (особенно с теми немногими семьями, что приходили навестить родных), подхватили в самый последний момент. Пышногрудая блондинка в доспехах втащила его на крылатого коня, усадив позади себя. Потертая синяя униформа старика обернулась сверкающей кольчугой, а мятая фуражка — рогатым шлемом. Старенький перочинный ножик, с которым он никогда не расставался и которым он годами вырезал для постояльцев сотни игрушек и головоломок, превратился в настоящий меч викинга и тяжело лег на бедро, а его радостное «Йуху!» гулко прокатилось по уцелевшим коридорам.

Но вот когда земля наконец перестала дрожать, обнаружилось нечто действительно поразительное: все подопечные приюта остались на своих местах. Никого не забрали — ни туда, ни сюда. Те из постояльцев, кто мог передвигаться, сбились в испуганную кучку посреди руин единственного дома, среди единственных друзей, которые у них были.

Небо заволокло тучами, адский провал сомкнулся, а крылатый конь умчался за горы. На мгновение воцарилась тишина.

А затем раздался голос:

— Идите ко мне.

Прихрамывая, шаркая, катясь на колясках или просто ползком, они двинулись к парадным дверям, замки на которых сорвало от дыхания конца света. У одних не хватало конечностей, у других же они были лишними; чьи-то позвоночники скрутило уродливой дугой, а мышцы иных свело параличом. Они брели навстречу голосу, и к ним присоединялись те обитатели приюта, чьи глаза всегда смотрели в пустоту — те, кто слышал этот голос всю свою жизнь.

Спотыкаясь, они собрались снаружи, в гигантской тени нетопыриных крыльев.

Зрячие подняли головы, вглядываясь в исполинскую фигуру, заслонившую собой умирающее солнце. Слепые и безглазые склонили головы, прислушиваясь и принюхиваясь, силясь понять, отчего ахнули остальные. Кто-то плакал, многие стонали, и абсолютно всех сковал страх.

Голос прозвучал вновь:

— Вы не были рождены для этого мира.

— Вы — осколки моих грез; сновидений, что я видел, ожидая своего часа в обиталище Р'льех.

— Ныне я пробудился.

— И я пришел забрать вас домой.

Исполинские щупальца, теплые и нежные, потянулись вниз, собирая постояльцев. Другие проникли сквозь проломленную крышу и бережно подняли тех, кто не мог передвигаться самостоятельно. Одно огромное бархатистое крыло, пульсирующее, словно материнское сердце, изогнулось, превратившись в колыбель. Когда все подопечные приюта оказались внутри, оно мягко сомкнулось, укрывая их от невзгод.

— Идите ко мне, малыши.

— В эту ночь вы отправитесь в путь вместе со мной.

— А завтра будете танцевать среди звезд.

— Каждый из вас — мое дитя.

— И я очень, очень сильно вас люблю.