Опасения Кэтлин подтвердились: жилище тетки оказалось сущим кошмаром. Настоящая берлога барахольщицы, заваленная горами хлама, по большей части насквозь пропитанного сыростью и плесенью. С самого утра Кэтлин перебирала коробки со своими старыми детскими книжками. Вода их безнадежно испортила: страницы покоробились и намертво слиплись. И так со всем в этом доме — куда ни глянь, всюду царили запустение и тлен. Но Кэтлин приходилось разгребать эти завалы. Кроме нее, делать это было некому.

Беспросветная тоска этой работы наваливалась на плечи, въедалась в кожу так же плотно, как пляшущая в воздухе пыль. Сколько же боли и печали таило в себе старое тряпье и отдающие затхлостью фолианты! Возникало чувство, словно тело покрылось липкой коркой грязи, которую не смыть ни под каким душем.

Стоило Кэтлин попытаться сдвинуть с места очередную стопку, как в пояснице предостерегающе стрельнуло. Пришлось прерваться и хорошенько размяться, чтобы спину окончательно не заклинило. В этот миг ей нестерпимо захотелось всё бросить и уйти. Хватило бы смелости — она бы просто спалила эту вонючую халупу дотла в слабой надежде, что никто ничего не узнает, да и всем будет плевать. Но на подобную браваду ее бы не хватило. К тому же оставался призрачный шанс привести дом в мало-мальски божеский вид, продать его и получить от тетки хоть какое-то наследство, помимо этих каторжных трудов и душевной боли.

Бросив на время возню с книгами, Кэтлин поплелась по лестнице на чердак, болезненно морщась при каждом шаге из-за ноющего колена. И стоило ей переступить порог, как возникло странное чувство. Помещение точно так же утопало в гниющих кучах хлама, однако здесь оказалось теплее, а воздух отчего-то казался удивительно чистым и свежим. Откуда-то снаружи доносились птичьи трели и…

Нет. Вовсе не снаружи. Нахмурившись, Кэтлин пошла на звук. Она ожидала обнаружить среди стропил гнездо, но трели, судя по всему, раздавались из-под тяжелого чехла, наброшенного на нечто, напоминающее высокое напольное зеркало.

Когда она сдернула ткань, волоски на руках встали дыбом. Кэтлин уставилась в стекло. Она судорожно ахнула, и дыхание болезненно перехватило где-то в груди.

Это оказалось вовсе не зеркало. Да и как иначе, если, глядя прямо перед собой, своего отражения она не видела. Вместо этого по ту сторону сиял теплый летний день. Под легким ветерком покачивались зеленые кроны деревьев. Голубое небо и какие-то диковинные, невероятно яркие цветы, которых она отродясь не видывала — высотой почти с нее саму. Картина в раме выглядела нереально живописной и абсолютно чужой.

Ее ботинки после утренней вылазки в строительный магазин все еще покрывала снежная корка, а в доме стояла невыносимая стужа. Так было весь день. А значит, стоящая перед ней штука зеркалом не являлась. Никак не могла.

Дрожащей рукой она потянулась к поверхности. Ладонь обдало жаром, и когда Кэтлин попыталась дотронуться до зеркала, ее рука прошла прямо сквозь раму — туда, где по идее находилось стекло. В ушах вновь зазвучали птичьи трели, а из зазеркалья потянуло с такой силой, словно кто-то невидимый схватил ее за запястье. «Идем. Ты нужна нам», — донесся легкий, как дуновение ветра, шепот.

Портал. Сжав кулак, она резко отдернула руку и отшатнулась, едва не потеряв равновесие. Внутри все сжалось от внезапной, пробирающей до дрожи ярости.

— Как ты смеешь? Как… как, мать твою, ты смеешь?!

Обхватив себя руками за плечи, она отвернулась от зеркала. Казалось, пыльный хлам чердака и весь этот проклятый дом давят на нее со всех сторон, оглушая воспоминаниями о проведенном здесь детстве. Как же одиноко ей было расти вдвоем с престарелой теткой! Никаких друзей. Одни лишь книги. И мечты.

И вот теперь оно стояло здесь, это зеркало. То единственное, о чем она так мечтала в детстве: выход в другой мир.

Но эта штука соизволила появиться, когда стало слишком поздно. Когда она уже постарела и выбилась из сил. Кэтлин вцепилась в позолоченный край рамы, да так крепко, что резной орнамент впился в ладонь.

— Я ведь умоляла, я молилась, я плакала навзрыд, чтобы хоть кто-то пришел и увез меня отсюда! Куда угодно! В Нарнию. В Страну Чудес. В мир Оз. Да черт возьми, подростком я мечтала, чтобы меня телепортировало хотя бы на Татуин! И ты заявляешься только сейчас?!

Она давно перешагнула порог среднего возраста. Ноги болят, колени ни к черту, в запястье — тендинит. Какой от неё теперь прок в приключениях? Как ей спасать королевство, если она едва может обойти собственный квартал, не запыхавшись? Или как она остановит злую ведьму? Если даже от руки написать список покупок — и то сущая мука, то как, скажите на милость, она удержит меч?

На глаза навернулись жгучие слезы, но она заставила себя обернуться. Заставила себя посмотреть в зеркало — на мир, который маняще ждал по ту сторону, словно протянутая рука. Кто знает, что она там найдет? И что из этого выйдет?

Кэтлин потерла лицо; на ладонях осталась серая пыль вперемешку с паутиной. А что здесь? В этом «сейчас»? Что ее ждет? Изъеденное молью тряпье. Разбухшие от влаги книги. Завалы хлама, оставшиеся от барахольщицы, да целая жизнь, полная тягостных воспоминаний, в которых ей еще предстоит копаться.

Шагнув к зеркалу, она вновь протянула руку.

Может, этому зеркалу и его миру вовсе не нужен юный идеалист-спаситель? Вдруг тамошней Летней Стране нужна как раз женщина с больными ногами и ни к черту не годным запястьем? И, возможно, для приключений еще остается место, даже когда ты давно уже повзрослел.

Кэтлин нервно облизнула пересохшие губы.

— А может, я просто никогда себе не прощу, если не попытаюсь.

Она сделала глубокий вдох… и шагнула прямо в стекло.