В неосвященной межконфессиональной часовне не было ни души. Зато для обитателей окружавшего ее кладбища она служила оживленным центром досуга. По мере того как дневной свет мерк, под сводами собирались те, кто сумел пережить собственную смерть.

— Салли к нам не присоединится, Джон. Она распылилась, — эктоплазма Агнес, обычно светло-желтая, теперь потускнела до серости.

Бесплотный силуэт Джона завихрился от ярости:

— Что? Нет! Кто посмел? Небось ее слащавый сыночек?

— Он самый. Она еле смогла выйти на связь после того, как он забрал прах из колумбария. Ощущение было такое, будто глотаешь сухое молоко, не запивая водой. В общем, она сказала, что сын собирается развеять ее прах над океаном. И, должно быть, так и сделал — с тех пор я не могу до нее достучаться. Теперь она — рыбий помет.

— Проклятые живые! И почему им не живется, а нам — не лежится? Итак, Агнес, мы готовы к встрече с этим типом, Фишером?

От тяжелого вздоха Агнес у алтаря взметнулся легкий вихрь пыли.

— Думаю, да. Хотя жаль, что Салли больше нет и она не сможет вести собрание. У нее так здорово получалось улаживать разногласия между католическим и еврейским кладбищами.

Аура Джона ощетинилась колючими искрами, утратив былое ровное мерцание.

— Я всё равно не одобряю то, что мы лезем к живым. Говорю же: оставили бы мы их в покое. Так всем будет только лучше.

— Ерунда. Ты же знаешь, как виртуозно обе эти религии умеют навязывать чувство вины. Кому станет хуже, если мы надавим на них ровно настолько, чтобы нам облагородили ландшафт и починили дренаж? Неужели тебе хочется целую вечность преть в грунтовых водах с червями?

— Нет, но сейчас такие времена, что они сразу полезут в Фейсбук и Твиттер хвастаться своей заботой и любовью. Если их наберется достаточно, кто-нибудь обязательно что-то заподозрит неладное, и, чего доброго, закажет экзорцизм или освящение земли. А это уже проблема. Мы и так застряли здесь, потому что нас не позвали в лифт на верхний этаж. Ты действительно хочешь рискнуть? Вдруг нас обнаружат, или, того хуже, скинут по желобу в кочегарку?

— Глупости. Раз уж нам приходится дожидаться конца света, можно хотя бы проводить эти ночи с комфортом. Тсс, веди себя прилично, вон вплывает эктоплазма Фишера.

— Здравствуй, Айра, — мысленно поприветствовала она. — Рада тебя сегодня чувствовать.

Ее аура вновь засветилась теплым янтарным светом.

В очертаниях тени Айры угадывались черный сюртук и шляпа — точь-в-точь как те, что он носил при жизни.

— Грюсс дих[1], Агнес. А вот я не так уж и рад.

— Что стряслось?

Он вздохнул:

— Как ты и предлагала, мы выступили в роли беспристрастных посредников и использовали твою дочь в качестве площадки для альфа-тестирования.

— Она милая, заботливая девочка. Уверена, она оказалась весьма внушаемой.

— Я бы подобрал другие эпитеты. Мы заполонили ее сны воспоминаниями обо всем, что ты для нее сделала, а затем напомнили, что она не навещала тебя целых два года. Мы даже транслировали меланхоличное соло на виолончели — у нас и самих-то эктоплазма затуманилась от слез.

— И на сколько она раскошелится?

— Ни на сколько. Проснувшись, первым делом она подумала: «Мы же чуть по миру не пошли, оплачивая этот дом престарелых».

Агнес стоило немалых усилий сохранить свое янтарное свечение.

— Ох… Но я уверена, она одумается, если мы не отступим.

— Сомневаюсь. Второй ее мыслью было: «Интересно, существует ли вторичный рынок могильных участков и подержанных гробов? В конце концов, прах всегда можно развеять над морем».